Бондарь Дмитрий Владимирович

Замена

ЧАСТЬ 1. ДЕЙСТВИЯ

Глава 1. Бродерик, Гровель и Хорст

Утренний туман, такой густой, что многие слабодушные искренне посчитали его наведенным черными колдунами, надежно укрывал от взгляда противоположный берег реки, на котором уже второй день собиралась армия Самозванца. Появившийся ещё вчера утром авангард мятежников, состоявший по большей части из толпы пьяной черни, вызвал на лицах бывалых воинов маршала Бродерика снисходительные усмешки, уже к полудню сменившиеся недоумением, а к вечеру и вовсе переросшие в напряженные гримасы. Вопреки настоятельным просьбам своих помощников маршал отказался от немедленной атаки, побоявшись увязнуть в многочисленных и постоянно пополняющихся рядах противника. Руководствуясь древним как все войны, но и столь же надежным принципом — «стратегическое наступление, тактическая оборона» — он оставил войска на левом, подготовленном к отражению натиска, берегу.

А восставшие подходили весь день и со всех сторон: больше всего их пришло с Заката, но и юг с севером, казалось, прислали всех, кто мог держать в руках какое-либо оружие — от суковатой палки до редкого в этих краях составного лука. К полуночи высланная загодя разведка принесла удручающие вести: Самозванец собрал под свои желто-красные знамена не меньше двенадцати тысяч человек из мелкопоместного дворянства. Сколько под этими знаменами собралось голодранцев — никто просто не считал. Потому что сосчитать эту тьму снующего туда-сюда отребья не взялся бы и королевский астролог, да и какая разница — сколько их?! Тридцать тысяч, пятьдесят, сто? Да пусть хоть тысяча тысяч! Все равно это не более, чем досадная помеха под копытами рыцарских скакунов.

Маршал Бродерик, герцог Лана, в этот ранний час сидел в старомодном седле на спине спокойной кобылки южных кровей и напряженно пытался думать о плане будущего сражения. Он был стар, так дьявольски стар, что уже не осталось никого вокруг, с кем он мог вспомнить молодые годы. Порой дворяне шептались за его спиной о давнем проклятии, обрёкшем почтенного маршала на вечную жизнь. И только ему одному было видно, как неспешно, но неотвратимо приближается смерть. Её поступь виделась ему в скрюченных узловатых пальцах, которыми он даже не пытался уже взяться за привычную рукоять меча, в перекошенной спине, разогнуть которую не брались и самые искушенные придворные лекари. Не помогали ни настойки, ни кровопускания, ни мази, ни притирания. И лишь разум и память герцога оставались остры, как будто Господь Всемогущий решил поставить новый опыт и не отнимать у немощного тела последние инструменты, связывающие его с миром живых. И тем хуже было маршалу, единственному, кто понимал, что как бы ни был светел разум, но если тело отказывается служить ему, то цена такому разуму — не больше чем снегу в северных пределах.

И вот сейчас, мучительно превозмогая подступившую к перетруженному сердцу боль, Бродерик Ланский все больше думал не о том, как расположить вверенные ему войска. Все его мысли занимало теперь только одно желание. Если бы в свите нашелся некто настолько бесцеремонный, что смог бы набраться наглости и послушать, что шепчут бескровные губы маршала, он бы услышал:

— Господи, дай мне молодости, сил прежних! Ненадолго — покуда отпущен мне срок, о большем не прошу. Дай одолеть банду Самозванца! Дай силы отделить его голову от тела! А потом делай со мной что хочешь! Господи!

Но свита маршала, приученная им за годы службы к суровой дисциплине, оставалась на своих местах и ждала решения убеленного сединами военачальника. Лишь редкое похрапывание великолепных лошадей, да тихое бряцанье металлических частей доспехов нарушали покой раннего утра.

Туман рассеивался, подгоняемый невесть откуда взявшимся порывом ветра, и взгляду присутствующих постепенно открывался лагерь Самозванца. За прошедшую ночь его армия, по меньшей мере, удвоилась — среди красно-желтых стягов появились небесно-голубые флаги герцога Намюрского, о присоединении которого к восстанию ходили смутные слухи, но никто в них не хотел верить. Теперь становилось очевидно: герцог все-таки решился выступить, и сейчас против восьмитысячной королевской армии за рекой стояли тысяч двадцать бывалых солдат Намюра и Самозванца и еще бог знает сколько оборванцев из простонародья. Противостоять такой ораве казалось немыслимым и в окружении маршала стали появляться недовольные лица.

Без всякой команды свита приняла равнение на своего предводителя, пытаясь разглядеть в глубоких морщинах на его лбу план будущего сражения. Ещё ночью бесконечно уверенные в своем превосходстве над собранным кое-как войском Самозванца, теперь рыцари понимали, что исход предстоящей битвы может быть не так очевиден, как виделось им совсем недавно. И сейчас все их надежды на победу были связаны только с Бродериком Триумфатором, Бродериком из Лана, Бродериком никогда не знавшим поражений. А маршал все так же неотрывно смотрел подслеповатыми глазами за реку и что-то неразборчиво и неслышно бормотал.

В то же самое утро, даже в тот же самый предрассветный час, по узкой улице Сапожников, что ломаным полукругом охватывала левую четверть столицы, возведенную в последние полсотни лет на месте старинной городской стены, рва и старой ярморочной площади, брел богато одетый купец. Город еще спал, и никому не было видно горя, перекосившего благообразный лик негоцианта. Почтенный Ганс Гровель не пытался скрывать свои чувства, благо в этот ранний час никто ещё не появился на улицах великого города. Да и окажись улица Сапожников нынче местом проведения турнира королевских рыцарей, Гровель не заметил бы и этого.

Следом за ним по улице шествовали четыре молчаливых носильщика, тащившие в загорелых руках пустой паланкин. Их простые, слегка заспанные лица были сосредоточены на желании понять, что же произошло этой ночью, почему прежде словоохотливый и веселый хозяин молчит? Они переглядывались, но никому из них в голову не приходила светлая мысль, и, поочередно пожимая плечами, они продолжали безмолвно следовать за купцом.

А Гровель брел по еще спящей улице, держась руками за стены, не замечая, как кровоточат сорванные ногти, не обращая внимания на измазанный известью кафтан, приобретенный лишь вчера за полсотни золотых лотридоров. Он не был пьян. Отнюдь. Но в том, как он перебирал по стене грязными руками, унизанными золотыми перстнями и кольцами, в том, как неуверенно переставлял ноги, обутые в туфли, за изготовление которых королевский сапожник взял с него помимо денег обязательство добыть в этом году двадцать шкур болотных ящеров, что, говорят, водились на далеком Юге — во всем этом виделось полное смятение ума! Его неуверенная походка и отрешенный взгляд могли бы вызвать у случайного прохожего гнусную мыслишку о поживе за счет перебравшего торговца. Но даже начни этот гипотетический грабитель снимать кольца с Гровеля прямо на ходу, негоциант все так же бездумно продолжал бы переставлять свои пухлые ноги, наступая то в лошадиный навоз, то в застарелую кучу кухонного мусора, выброшенного на мостовую.

А все мысли обезумевшего от горя купца крутились вокруг недавнего ночного разговора, к которому он готовился целый месяц. Четыре седьмицы Гровель суетился, уговаривал, покупал, продавал и снова покупал. Наклевывавшаяся сделка обещала ему невероятную прибыль! И в подготовку к ней купец вложил все свои свободные деньги, и еще столько же занял у очень непростых людей, чтобы тоже вложить туда же! А теперь все повернулось совсем не так, как предполагали даже самые плохие расчеты.

Месяц назад по столице поползли слухи о начавшемся вторжении Самозванца, и Ганс Гровель одним из первых смекнул, что наибольшим спросом в ближайшее время будут пользоваться боевые и тягловые кони! Ведь войне не нужны декоративные лошадки, на которых у благородных принято гонять по полям зайцев и лис! Войне совсем без надобности стада молочных кобылиц, которых не запряжешь в телегу и не поставишь под седло кнехту! Он продал имевшиеся у него табуны породистых, но не годных к войне лошадей почти за бесценок, взяв едва ли восемь десятых от их настоящей цены, он обошёл все столичные меняльные лавки, в которых набрал займов под сумасшедшие проценты! Он скупил все лошадиное поголовье в стране, которое годилось под седло и в хомут!

И вчера вечером Гровель отправился на разговор к самому коннетаблю — герцогу Борне, надеясь разом пристроить свои новейшие приобретения. Тем более были светлы его надежды, что сам коннетабль две недели назад, когда операция была в самом разгаре, принес Гансу две тысячи лотридоров, ещё старой, полновесной чеканки, и уговорил взять себя в долю. И тем сильнее оказался удар, сверкнувший подобно молнии в небе, ударивший в самое темечко! Армия короля не будет приобретать свирепых дистроеров и могучих тяжеловозов!

По нескольким обмолвкам коннетабля Гровель понял, что ни кто иной, как сам сиятельный герцог и главный конюший королевства стоял за теми, кто распускал слухи о массовой закупке лошадей! Это де Борне подстегнул интерес купца, подбросив ему немного денег, а сам тем временем избавлялся от своих табунов, обращая их в звонкую монету Гровеля! Затратив всего две тысячи, этот лицемерный придворный продал товара на двести тысяч, и цены при этом все росли и росли! А теперь еще в Королевском Совете бродит идея реквизировать у населения королевства любую конягу, на которую можно положить седло! Без всякой оплаты! Под расписки, с которыми можно сходить… Да и там они не сильно пригодятся!

Гровель в одночасье оказался разорен! Его скромных резервов не хватило бы даже на недельное содержание всего поголовья приобретенных лошадей! А ведь предстояло ещё выплачивать образовавшиеся долги перед менялами…..

И потому сейчас, оставляя на стене кровавые дорожки из-под унизанных перстнями пальцев, Гровель шептал:

— Господи, дай мне власти покарать мошенников! Господи, дай мне не королевской, хотя бы маршальской власти! На три дня, чтобы увидеть головы этих обманщиков на плахе! Больше ничего не прошу, господи! А потом делай со мной что хочешь!

Никто не слышал его речей, даже угрюмые носильщики, идущие следом, не пытались разобрать слова в уже порядком надоевших им всхлипах хозяина.

В деревне Брюннервельде рекрутеры герцога Намюрского появились день назад и, не спрашивая особо ничьего согласия, стали пинками и тычками копий сгонять на сельскую площадь все мужское население в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет. Попался и Хорст. Он, конечно, пытался воспротивиться спросонья, благо кулаки, в которых гнулись и ломались подковы, и восемь пудов веса вполне позволяли одолеть не только четверых, явившихся за ним, но справиться и с гораздо более многочисленным противником, не будь тот так тяжело вооружен и хорошо обучен. Стычка закончилась рассеченной наконечником копья щекой, огромной шишкой на полголовы и разодранной кнутами спиной Хорста. Впрочем, противник пострадал не меньше — два кнехта остались лежать в сарае, баюкая переломанные конечности.

А Хорста привели на двор дома старосты, где перед собранной толпой с крыльца выступил важный господин. Раздувая щеки, он прогундосил:

— Крестьяне! В своей бесконечной милости ваш господин, герцог Намюрский, разрешил вам, голодранцы, присоединиться к его войскам, идущим на битву с бандой узурпатора, подло захватившего трехвековой трон Лотерингов! В содружестве с победоносной армией восставшего из небытия принца Лотаря мы отправимся громить сброд ублюдка Бродерика!

Из толпы закричали:

— Самозванец!

— Герцог не наш господин!

Вельможа молча кивнул головой и те же голоса заорали:

— Куда вы меня тащите, скоты! Не бейте по яйцам…. А-а-а!!!

Хорст попытался вытянуть шею, чтобы рассмотреть, кому там из его односельчан перепало от щедрот герцогских кнехтов, но стоявший рядом копейщик резко махнул своим оружием, и по шее стеганула резкая боль, сопровождаемая треском сломавшегося древка. Подобно черепахе Хорст попробовал втянуть голову под панцирь, но никакого панциря на спине не оказалось, а в шее что-то звучно щелкнуло.

Вельможа на крыльце продолжал вещать:

— Повелением принца Лотаря вы и ваша деревня отданы под власть герцога Намюрского, и теперь он ваш господин и хозяин! Всякому, кто присоединится к армии герцога и принца, обещано ежедневное двухразовое питание, доля в добыче, трехмесячное освобождение от податей по завершении похода, и много чего еще, о чем вам, тупоголовые землекопы, знать вовсе не к чему! Кто готов идти за мной, вставайте по правую руку!

Кнехты, услышав этот приказ, погнали пинками и тумаками уже послушное людское стадо к указанному месту. Лишь Хорст, всё еще не пришедший в себя, остался на месте, но и этот протест продолжался недолго — ровно столько времени, сколько потребуется трем хорошо обученным солдатам на отбивание боков строптивцу.

Им не дали взять с собой съестного и запасную одежду — выгнали в поле и направили толпу вслед за хвостом кобылы, на которой неподвижно застыл вельможа, не удостоивший народ после произнесения памятной речи на крыльце и единым взглядом.

Всю ночь их гнали через поля быстрым шагом — почти бегом. Колонна, в которую выстроились спешащие люди, много раз пополнялась толпами таких же несчастных и растерянных крестьян, а ближе к утру их вывели к окутанному туманом берегу какой-то реки, за которой, по пронесшемуся слуху, соединенной армии герцога и Самозванца преградили дорогу войска верного королю маршала Бродерика.

Несколько человек, среди которых затесались и два земляка Хорста, пытались бежать, но их глупая попытка послужила лишь очередным уроком остальным: теперь они волочились по земле, безвольными кулями на прочных веревках следуя за всадниками.

Толпу подвели к огромной куче ржавого хлама, и тот же важный господин, что вещал с крыльца дома старосты, предложил крестьянам вооружаться. Хорст, поковырявшись в свалке, нашел некогда приличный боевой серп, неизвестно сколько времени провалявшийся в сырых подвалах господских замков, плохо сколоченный щит, для верности оплетенный пересохшим ивовым прутом, и кривое копье с едва заостренным обугленным жалом. Правду сказать, даже в Брюннервельде ходили охотиться на волков с бронзовыми наконечниками для копий, а где герцог с Самозванцем нашли такую древность — не взялся предположить даже деревенский всезнайка Вальд, копавшийся тут же — с правого боку.

И сейчас, стоя в кривом крестьянском строю, в первой линии соединенного войска, видя как за рекой колышатся под слабым ветерком черно-белые флаги короля и черно-синие маршала Бродерика, Хорст отчетливо понял, что жить ему осталось лишь до тех пор, пока не будет отдан приказ на переправу. И тогда, не очень понимая, что делает, Хорст опустился на колени, трижды склонил голову в земном поклоне и отчетливо прошептал:

— Господь-вседержитель, забери меня отсюда! Хоть куда, лишь бы подальше! Я отслужу, как посчитаешь нужным! Молиться буду о славе твоей сто раз на дню, нет, двести раз буду молиться, только забери меня отсюда, Господь великий, милостивый! Поставлю свечку размером с ляжку самого сильного быка! Забери!

Где-то в небесных эмпиреях…..

Трое в блистающих одеждах, которым и названия-то подобрать невозможно, сидели в круглой беседке у прохладного фонтана, вкушали райские яблоки и вели неспешный разговор:

— Люди такие скоты, — говорил Первый, прислушиваясь, как шелестит ветер в его сложенных на спине крыльях, — даже просьбу к Господу толком оформить не могут!

— Верно замечено, коллега! — поддержал его Второй, — мечтают о всякой бестолковщине! Эх, моя бы воля — я б исполнял все их молитвы…

Все трое громко рассмеялись. Не от того, что не могли исполнить человеческие мечтания, но от того, что знали, как могут быть исполнены эти желания.

— Точно говорю, — продолжил Второй, — исполнил бы всё! Пусть бы задумались — о чем просят!

— Полагаешь, это будет для них достойным уроком? — Первый вкусил яблоко, и по подбородку потекла светлая дорожка сладкого сока.

— Да чего там! — отмахнулся Второй. — Какой там урок! Для этих короткоживущих ничто никогда не служит уроком. Пока башку не разобьют, так и будут стучать дурными лбами в пол, выпрашивая исполнения своих сиюминутных желаний. Нет, я так просто говорю, с точки зрения нашего развлечения: выполнить десяток молитв, да и посмеяться хорошенько, а то с тех пор как Господь занялся геномодифицированными птеродактилями — в саду нашем стало отчаянно скучно. Вы не находите?

— Ну, десяток, не десяток, — вмешался Третий, расправляя крылья, и вглядываясь в волнующуюся поверхность бассейна, — а трех человечков, молящих Господа об одном и том же, я вижу. Все три просьбы, конечно же, дурацкие. Исполняем?

— Ну-ка, ну-ка, — Первый и Второй тоже склонились над фонтаном. — Точно, то, что надо! Исполняем!

Все трое взмахнули крыльями и еще ниже склонились над подернутым рябью водяным зеркалом.

Маршал Бродерик Ланский нелепо взмахнул руками и свалился на землю. Испуганные его внезапным падением кони свиты прянули в стороны.

Ганс Гровель сполз по стене, оставляя на серой поверхности кровяные дорожки, и затих. Носильщики остановились поодаль, не смея приближаться к строгому хозяину.

Хорст, не имевший ни фамилии, ни родового прозвища, ни захудалого двора, не удержавшись в неловкой позе на коленях, неуклюже завалился на правый бок. Строй, и без того выровненный отнюдь не идеально, раздался в стороны, освобождая место тяжелому телу.

Глава 2. Хорст

— Хозяин…. Хозяин! — голос, пробившийся сквозь звон в ушах, был незнаком. — Хозяин!

— Дышит? — второй спрашивал почему-то шепотом.

— Дышит. Вон, смотри, веки дергаются! Живой ещё. Хозяин!

Хорст открыл глаза. Вместо утреннего неба с клочьями расходящегося тумана над ним нависла неровная каменная стена какого-то дома. И две незнакомые рожи: одна рыжая, с упитанными бледными щеками в веснушках, вторая — чернявая, почти цыганская.

— А-г-ххх, — язык ворочался еле-еле, и вместо привычного ругательства из-за стиснутых зубов прорвалось что-то уж вовсе непонятное.

— Сказать что-то хочет? — Рыжий повернулся к Хорсту лепёшкоподобным ухом. — Хозяин, ты говори, говори, мы твою последнюю волю в точности передадим!

Хорст уперся руками в землю, попробовал подтянуть ноги и опереться спиной на шершавую поверхность стены. По мере того, как он поднимался над мостовой, его глаза распахивались всё шире и шире: сначала он увидел ноги, чудом втиснутые в странного вида башмаки, совсем не похожие на те деревянные колодки, к которым он привык. Затем стали видны полы богатой одежки, потом его взгляд упал на окровавленные ладони в золотых? — золотых!!! кольцах… Он медленно огляделся вокруг.

От поворота до поворота узкой улочки виднелось глубокое ущелье, образованное двумя сплошными стенами каменных домов, вдоль каждой из них вилась замусоренная канава, наполненная всяким дерьмом: от лошадиного навоза до яичной скорлупы. Пошевелив носом, Хорст принюхался сквозь пышные соломенные усы: в Брюннервельде так воняло лишь зимой, когда в особо сильные морозы отощавшую скотину крестьяне загоняли в дома — пережидать природную напасть. Похоже, что здесь давненько не было дождя — канавы стояли сухие.

Где-то недалеко со скрипом открылось окно, и прямо на середину улицы хлынул водопад нечистот, разбрасывая брызги на ближайшие стены и низкие двери. Звякнуло железом и хлопнули створки ставен.

— Хозяин! Так чего передать-то? — Рыжий все ещё надеялся получить указания.

— Ты кто? — едва ворочая распухшим языком, спросил Хорст.

— Ну как же, хозяин, я это! Хавьер Рыжий. Помнишь? А этот вот, — он показал пальцем на чернявого, — Якоб из Бреста! Узнаешь? А вон, — перед носом Хорста метнулась нечесаная грива криво обрезанных волос, — Бриан и Рольф с па-лан-ки-ном!

Последнее слово он выговорил по слогам, синхронно загибая пальцы, словно боялся что-то упустить.

— Ну, вспомнил?

Хорст закрыл глаза, устало откинул голову на стенку, больно ударившись затылком, но даже не почесался. Почему-то очень сильно болели глаза, норовя выпасть из орбит. Хорст, болезненно скривившись, задумался.

Что же случилось? Последнее, что он помнил — это прикосновение лбом к холодной, чуть влажной земле и ещё…. Что-то он там говорил. Кому? И о чём? Не вспоминалось. Однако, хорошо уже то, что на войну идти, похоже, не придется! Или война уже кончилась, иначе с чего бы он так оброс? Хорст потер пальцами окладистую бороду и усы. Кольца непривычно мешались, он машинально потянул за одно из них — на указательном пальце, и понял, что снять не получится — желтоватый обруч врос в фалангу навсегда, он даже не поворачивался! Что же случилось? Может быть, сон приснился?

— Хозяин! — Вновь затянул свою волынку рыжий Хавьер, — хозяин….

— Заткнись, а? Домой хочу, — пробормотал Хорст и решил подняться — оперся рукой на плечо чернявого. С другой стороны под плечо метнулся Хавьер и болезного хозяина быстро поволокли к носилкам. Его привычно-умело усадили в мягкое сиденье, спустя мгновение пол под ним качнулся, и паланкин взмыл вверх, вызвав у Хорста короткий приступ тошноты. — Э-э-э!

Качнулись занавески, закрывая обзор, и носилки плавно двинулись вперед.

Хорст сидел, почти не дыша, боясь неосторожным движением опрокинуть ненадежную опору и свалиться на грязную мостовую. Через пару минут, приноровившись к легкому раскачиванию, он стащил правую туфлю и внимательно её оглядел: чудная обувка не перестала выглядеть таковой и при более близком рассмотрении. Точеный деревянный каблук, обтянутый тонкой кожей, прочная и легкая подошва, вместо обычных двух боковин — целых шесть деталей верха, пряжка с двумя крохотными прозрачными камешками на обшитом золотой канителью ремешке, хитрые узоры той же драгоценной ниткой по носку… Сколько ж стоит-то такое? И как в таком-то по дерьму лошадьему ходить? Он снял с ноги вторую туфлю и положил обе себе на колени.

После туфель настал черед пояса, на котором обнаружился вместительный кошель, полупустой правда, но все равно очень тяжёлый! Развязав тесемки, Хорст высыпал в полу кафтана три десятка монет с профилем короля. Лотридоры! Он никогда раньше не видел такого богатства! Да чего уж там, он и одного-то лотридора не видел ближе, чем могли дотянуться его руки — так, пару раз на ярмарке блистало желтым между пальцев у благородных господ. Он богат! Чертовски богат! Прав был отец Амвросий из уездного прихода — искренняя молитва чудеса творит! И сразу вспомнилось утро, земные поклоны и слова, сорвавшиеся с языка! Исполнилось…

И что теперь? А теперь его везут «домой». И даже не лошади, а люди… «Насколько ж я богат теперь?» — подумал Хорст.

Остановились. Хорст туфлей отодвинул в сторону тяжелую шторку и увидел аккуратное каменное крыльцо, на котором в этот ранний час торчала толстая краснощекая тетка лет пятидесяти. Стоило Хорсту высунуть наружу нос, как толстуха разразилась длинной тирадой:

— И где ж это тебя ночами носит, аспид ты подколодный! Нянька старая извелася вся, думала сдохну тут, а он вона что! Взял себе привычку ночами по городу шастать, как разбойник-душегуб какой! Или ты нечисть кладбищенская? Много кровушки выпил, негодник? Я тут не сплю, окна ставнями не закрываю, наружу выскакиваю на каждый стук, траву-успокойку как лошадь жру! А этот! Вы посмотрите на него — вырядился, что твой жених! А ты, рыжая сволочь, — это, похоже, уже Хавьеру, — зубы-то свои конячьи не скаль! Совсем хотите няньку со свету сжить? Не выйдет! Иди жрать, жених!

Она развернулась к Хорсту объемной кормой и, войдя в дом, громко хлопнула обитой железными полосами дверью.

Хорст выбрался наружу и осмотрелся: его привезли во двор, вымощенный ровными рядами деревянных плашек, огороженный каменным забором в человеческий рост, просторный и чистый. Над забором из окон соседнего дома высунулись разбуженные криком толстухи заспанные лица любопытствующих соседей.

Хорст не спеша, как ему казалось, надел на ноги чудные туфли и степенно прошествовал в дом. На пороге остановился, не зная — куда идти дальше? Голос краснолицей няньки раздавался откуда-то слева и Хорст направил свои стопы на эти звуки. В темном неосвещенном коридоре он наступил на хвост какой-то кошке, тварь рассержено вякнула и метнулась прочь, сметая по пути стоявшие вдоль стен метлы. На шум снова выскочила та же толстуха и снова заорала:

— Да куда же ты прешься, пьянь?! Совсем ополоумел? Чего тебе здесь нужно? Топай в столовую! — Она вытянула вперед мощную длань с сосископодобным указательным пальцем. — Такую бородищу отрастил, а мозгов так и не нажил! Дубина.

Хорст намерено покачнулся и сел на пол:

— Заболел я, тетка… Не ори так громко.

— Чии-и-во? Какая я тебе тетка, Иуда?! Совсем мозги пропил?

— Головой стукнулся, — объяснил Хорст, двумя руками обхватывая макушку, — не помню ничего.

— Ой, — сказала толстуха, падая на колени, — ой! — она подползла ближе, распихивая коленями упавшие метлы, — Как же так, Гансушка? Совсем ничего?

— Не-а, — Хорст качнул головой и всхлипнул, — даже имени своего не помню.

— Ой, напасть-то какая! — Толстуха схватила пухлыми руками его за щеки и, поворачивая голову в стороны, принялась искать видимые повреждения. — Темно здесь, не видно ничего. Пойдем-ка на кухню, на свет, там посмотрю.

— Тетка, ты лекарь что ли? Чего ты там увидишь? Как мозги наружу вылезли? Нет этого.

— Ой, неужто наружу вылезли? — Толстуха закатила глаза и грузно повалилась на пол.

— Тьфу-ты! — Сплюнул Хорст, — ну что за дура!

Он осторожно похлопал няньку по щекам и, когда та стала приходить в себя, помог ей сесть, прислонив её к стенке. Дождавшись осмысленности во взгляде, тяжело поднялся на ноги и сказал:

— Вот что сделаем: ты меня сейчас отведи куда-нито, где мешаться нам никто не будет, еды принеси, попить чего, и будем вместе вспоминать всё, что из головы вылетело. Понятно?

Толстуха часто-часто закивала головой, хотела что-то сказать, но понятливо закрыла ладошкой распахнувшийся было рот и резво вскочила, схватив Хорста за руку. С неожиданной силой она потащила его через полутемные комнаты на второй этаж, впихнула в одну из дверей, а сама всё так же безмолвно унеслась прочь.

Хорст оказался в маленькой комнатушке, с одним подслеповатым оконцем, с высокой кроватью, на которой под кружевной накидкой громоздилась пирамида подушек. В углу стоял маленький столик, и два кособоких табурета замерли под подоконником. Он устало опустился на один из них и стал ждать.

Тётка бегала недолго: уже очень скоро открылась дверь и в комнатенку ввалился какой-то мальчишка, увешанный с ног до головы колбасными кольцами, жирными окороками, пучками зелени и с тремя головами сыра в руках. Следом вплыла нянька, несущая в руках кувшин и несколько мисок, сноровисто освободила помощника от груза и мощным подзатыльником выпроводила его за дверь.

Говорили они долго. Хорст успел и позавтракать, и пообедать, и поужинать; нянька Эльза выпила целое ведро воды, успокаивая свое воображение, несколько раз отлучалась приглядеть за делами по дому, в котором оказалась при вдовом хозяине за главную. Однако свои плоды эта беседа принесла — теперь Хорст знал, что зовут его Ганс Гровель, что он очень богатый купец, занимается торговлей лошадьми и сопутствующим товаром — упряжь, корм, лекарства, не брезгует и строительными подрядами, если речь идет о каменных конюшнях. Впрочем, всех профессиональных тайн Эльза раскрыть не смогла, несмотря на наводящие вопросы — многого просто не знала. Делами занимались два приказчика, которые сейчас были где-то за городом. Зато о личной жизни Гровеля Хорст «вспомнил» всё: от одолевавшего того в пятилетнем возрасте недержания до похорон любимой жены. Несколько десятков имен, прозвучавших из уст Эльзы, он даже не пытался запомнить, резонно рассудив, что если человек на самом деле для него важен, то рано или поздно имя запомнится, а неважных и не значимых хранить в памяти незачем.

Мальчишку, помогавшего няньке по дому, звали Рене и приходился он Гровелю каким-то дальним родственником из провинции. С четырьмя носильщиками, состоявшими при торговом доме «Гровель и Гровель» грузчиками, а в быту выполнявшими всякие вспомогательные работы, он уже познакомился. Из прочих названных при доме околачивались приходящая кухарка Клотильда и работница Флора, с которой у Гровеля в прошлом — еще при живой жене — был короткий, но бурный период взаимной влюбленности, окончившийся женитьбой на Флоре одного из носильщиков — Якоба.

После обеда Хорст — теперь уже Ганс Гровель — счел нужным послать Рене за приказчиками, которых, соответственно звали Карлом и Жакомом, наказав тем явиться в город завтра к полудню. Карл, старший из них, согласно рекомендации, выданной болтливой Эльзой, был изворотлив, вороват, но дело свое знал. Жаком же был молод, жесток, скор на принятие необдуманных решений, за что не раз был бит хозяином суковатой палкой, но вместе с тем был исключительно предан, как бывают преданы псы. Работники его так меж собой и звали — Жаком Собака.

К вечеру Хорст притворился, что у него сильно разболелась голова, но от посылки кого-нибудь за лекарем отказался, был проведен в свою спальню и, переодевшись в ночное, уснул беспокойным сном. Ночью часто просыпался, помногу пил воду из объемного ковша, заботливо оставленного Эльзой перед кроватью. Крепкий сон пришел под утро.

Глава 3. Бродерик

В спину чем-то стукнули — твердым и тупым. Бродерик открыл глаза и увидел под носом зеленую траву, неприятно щекотавшую верхнюю губу. Он чихнул, и сразу пришло понимание, что что-то вокруг изменилось: уже очень давно он не мог отчетливо различать ничего, что было перед ним ближе, чем позволяли предельно вытянутые руки, а сейчас вдруг узрел ползущую по травинке букашку. Дышалось ровно, без привычной ломоты в груди. Бродерик перевернулся на спину, что снова получилось неожиданно просто, и рывком сел.

Перед ним стояла длинная шеренга крестьян, вооруженных всяким хламом, который оружием мог назвать только тот человек, что никогда прежде оружия не видел. Все лица — совсем молодые, с едва пробившимися усами, и тронутые сединой, смотрели на него, вернее, поверх него. Бродерик обернулся и встретился взглядом с верховым сержантом, облаченным в цвета баронов Сегюров — верных сторонников Намюрского герцога. Тот ухмыльнулся и еще раз стукнул тупым концом копья по плечу. Бродерик вскочил — тело повиновалось легко, но той абсолютной послушности, которую он помнил из своей молодости — не было. Зато явно чувствовалась мощь, не приобретенная многочасовыми тренировками, какая-то другая, непривычная. Молодость!

Исполнилось!

Сержант, направив коня на Бродерика, заставил его встать в строй. На земле остался валяться ржавый серп и сломанное при падении копье.

— Ты как, Хорст? — Из-за спины послышался торопливый шепот, и на плечо осторожно опустилась четырехпалая — без мизинца — рука.

— Отлично! — Обернувшись, рыкнул Бродерик. — Что здесь происходит?

— Так ведь сражение сейчас будет, — пожал плечами крестьянин, шепеляво коверкая слова. — Нас вот согнали с маршальскими войсками драться. Говорят, он сущий мерзавец и упырь! Не знаю, доживем ли до заката?

— Кто такое говорит? — Характеристика вызвала неожиданный прилив злобы, чего не случалось с маршалом уже четверть века.

— Вон, — четырехпалый вытянул свою изувеченную лапу, — тот важный господин.

Бродерик повернулся в указанном направлении и в полусотне шагов слева увидел тумбообразного человека, сидевшего на рыжей кобыле в окружении жидкой свиты конных оруженосцев и сержантов. Толстяк самозабвенно вещал:

— … мы покажем этим кровопийцам, что такое народная ярость! Мы сметем банду узурпатора вместе с проклятым Бродериком! Не бойтесь его, эта старая развалина уже ни на что не способна. И вам надлежит встать в передовых линиях нашей победоносной армии, чтобы первыми обагрить своё оружие в крови королевских… нет, в крови маршальских ублюдков!

В вислых складках жирной кожи на лице оратора угадывались фамильные черты баронов Сен-Санс — сенешалей дома Намюров.

Бродерик бросил взгляд за реку, до которой было всего ничего — половина полета стрелы. На противоположном берегу пестрели королевские и его собственные значки и знамена, против которых ему вскоре предстояло выступить в битве. Давно позабытая ярость вскипела в крови, Бродерик двумя мощными прыжками оказался перед конем сегюрского сержанта, дернул левой рукой за древко опущенного копья, и, когда сержант чуть наклонился, резко двинул правой бедняге в ухо. Усатую рожу перекосило, всадник стал сползать с коня. Бродерик, не ожидая его падения, дернул вояку за руку и, сильно оттолкнувшись ногой от земли, влетел в освободившееся седло. Сержантское копье так и осталось в левой руке.

Коняга было рыпнулась, но опытный наездник, каким был когда-то давно Бродерик, легко успокоил жеребца. Он оглянулся на Сен-Санса, удивленно разинувшего свою жабью пасть, привычно подбодрил плясавшего жеребца пятками, и направил его на сенешаля. Коняга оказалась резвой и спустя пару мгновений в жирное пузо барона воткнулись двенадцать дюймов хорошо заточенной стали. Сенешаль, сверзнутый наземь, заверещал что-то неразборчивое, а оруженосцы с опозданием бросились в атаку. Но что могли противопоставить эти юнцы умудренному семью десятками лет непрерывных сражений Бродерику, обретшему силу, о которой и не мечтал ранее? И хотя тело все еще казалось неповоротливым, а реакции заторможенными, с пятью неопытными бойцами он покончил так быстро, что никто из них даже не успел подумать о ретираде.

Сжав в окровавленной руке отобранный у кого-то меч, он воздел его над собой и заорал так громко, что слышать его должны были и с другой стороны реки:

— Братья! До каких пор мы будем позволять этим золоченым павлинам помыкать нашими жизнями? Доколе мы будем лить кровь, зарабатывая для Самозванца корону? Им мало податей, которые мы платим, мало нашего пота, которым мы ежедневно поливаем их землю! Теперь им понадобились наши жизни? Нет!! Уж лучше я сам пощекочу вот этой иголкой, — он потряс мечом, с которого на крестьянские лица полетели красные капли, — их жирные животы. Я такой же крестьянин как вы. Меня зовут Хорст! И я говорю вам, братья, лучше я сам попробую взять добычу в богатом шатре Намюра! Какая разница с кем драться? Те, за рекой, далеко, а эти здесь, рядом! Вперед!!!

Он направил коня сквозь расступившуюся толпу, видя, как загораются яростью глаза на землистых лицах. Сначала немногие, те, кто был рядом, а потом и остальные, увлеченные людской волной, бросились за ним: без всякого порядка и плана обезумевшая толпа врубилась в ряды лучников Намюра, просто втоптав их в сочную траву.

Сражение началось. Бродерик впервые полез в битву без тщательного продумывания своих действий, без детального анализа слабых и сильных сторон врага, без предварительной рекогносцировки. Впрочем, все это было сделано еще вчера, а сегодня у него лишь оказалась под рукой новая армия — победим — хорошо, а не получится… Что ж, зато Самозванцу и Намюру придется потом во сто крат тяжелее!

Пробившись сквозь ряды растерявшихся лучников, толпа крестьян оказалась перед разноцветными шеренгами латников. От значков, гербов и флагов зарябило в глазах. Кого здесь только не было: и длинноносые горцы, чьи мискообразные шлемы украшены звериными лапами, и выходцы с морского побережья, чьим излюбленным оружием, которым они умели пользоваться с невероятной ловкостью, были разнообразные багры, и Сегюр со всеми своими двумя сотнями, и целый табор раскольников во главе с закованными в железо старцами… Над головами «пограничных» жандармов реяло знамя Намюра. Его-то и избрал своей ближайшей целью Бродерик. Он что-то кричал, пока непривычное и перетружденное горло было в состоянии издавать громкие звуки, хрипел, пока надеялся, что в окружившем его лязге кто-то может расслышать его слова, потом просто сипел, но с каждым выдохом отобранный у оруженосцев Сен-Санса меч забирал чью-то жизнь. Уже очень давно не видел Бродерик чужой смерти настолько близко, уже давно остывшая кровь прежнего тела не пробуждала в нем безумного неистовства! И теперь, наслаждаясь молодостью нового здорового тела, находясь в самой гуще мясорубки, его душа запела! Почти забытая радость рвала его изнутри, глаза налились кровью, делая его похожим на порождение ночных кошмаров, губы, перекошенные в теперь уже немом крике, открывали перед врагами пасть дорвавшегося до легкой добычи зверя — крупные зубы, забрызганные чужой кровью, казалось, готовы были выгрызть сердце из любого врага, невзирая на защищавшие его доспехи.

Как-то вдруг оказалось, что вокруг Бродерика остановилось всякое движение. Он пару раз заставил жеребца крутануться на месте и лишь после этого стал приходить в себя. Он влез на седло ногами и огляделся вокруг. Лучников уже можно было вычеркнуть из рядов мятежных войск, но в остальном положение оказалось не таким хорошим, каким могло бы быть, окажись на месте толпы оборванцев его закаленные в боях ветераны.

Крестьяне, хоть поначалу и вызвавшие в рядах армии Самозванца некоторую панику, долго биться с подготовленными бойцами не смогли: и справа и слева закованные в латы ряды умелых вояк теснили разношерстную ораву, и стало очевидно, что огромный численный перевес в лучшем случае лишь утомит врага, но победы не принесет.

Бродерик бросил взгляд на противоположный берег: ах, если бы Де Лэй и Монтро с бароном Сирром догадались ударить именно сейчас!

Глава 4. Ганс Гровель. На поле близ городка Тевье

— Похоже всё, пора по домам, — безразлично сказал лейтенант Де Лэй, командовавший правым крылом королевского войска.

Стоявший справа от него барон Сирр задумчиво почесал затылок, глядя, как оруженосцы и герольды пытаются привести в чувство престарелого маршала.

— Как не вовремя! — Посетовал Де Лэй. — Оказаться в день генерального сражения без командира, это, скажу я вам…

— Что уж тут говорить? — Присоединившийся к ним второй лейтенант Монтро похлопал свою кобылу по лоснящейся шее, сгоняя с её белоснежной шкуры жирную муху. — Надо что-то решать. Если маршал в ближайший час не придет в себя, придется вам, барон, возглавить войско.

— Как вы себе это представляете? — Барон скрестил руки на груди и пошевелил усами. — Если сейчас станет известно о состоянии маршала, боюсь, наша армия очень быстро станет похожа на тот сброд, что стоит за бродом. Каламбур получился, — он невесело усмехнулся.

— Не будем никому говорить! — Монтро сверкнул глазами в прорези шлема. — Пусть все думают, что маршал в своем шатре!

— Вы полагаете?

— А вы видите иной выход? Мы почти три дня готовились к обороне этого брода, копали землю, валили деревья, развалили все мосты в округе, — Монтро принялся загибать пальцы на латной рукавице, — понаставили столько ловушек, что их хватит на пять таких банд, что собрал Самозванец. Мы ничем не рискуем. С маршалом или без него. Он выбрал время и место сражения, нам осталось лишь устоять. Как говорил прадедушка нашего короля — «делай, что должно, и пусть будет, как будет»!

— Ну да, ну да… Что-то мне ваш оптимизм, Монтро, не нравится. — На лице барона Сирра, номинально оставшегося за старшего, явственно читалось сомнение.

Вдруг глаза его, прежде беспрестанно следящие за всем сразу, остановились на лежащем маршале.

— Посмотрите-ка, господа! Кажется, он приходит в себя!

Они соскочили с лошадей и бросились к маршалу, лежавшему на руках молодого оруженосца.

По лицу Бродерика пробежала судорога, разгладившая морщины, видневшиеся под бородой и на лбу, вдруг резко открылись глаза и из горла вырвался бессмысленный хрип.

— Маршал! — Громко позвал Де Лэй. — Что нам делать?

Но маршал уже смежил веки и тяжело засипел.

Гровель, очнувшись, почувствовал в теле необычную ломоту и слабость, хотел позвать Хавьера, но смог произнести лишь:

— Х-х-ха-вв-р, — голос изменил ему, и пришлось открывать глаза.

Всё вокруг выглядело размытым и нечетким, а на его зов вдруг выскочила какая-то рожа в железном шлеме, что вошли в моду при дворе лишь пару лет назад — с остроконечной макушкой, с поднятым забралом, инкрустированным искусной чеканкой — надвинулась и что-то проскрежетала. Гровель испуганно попытался отмахнуться — рука отозвалась вялым движением, а рожа переспросила, и теперь Ганс разобрал:

— Вперед?

Гровель еще раз махнул уже двумя руками. Рожа пропала, а сбоку, куда так хотелось повернуть голову, но никак не удавалось, раздалось то же резкое скрежетанье:

— Господа, маршал приказывает начать атаку!

— Атаку?

— Атаку?! А зачем тогда три дня мои люди рыли здесь землю?

— Вы видели всё сами, господа! Маршал приказал атаковать! А приказы не обсуждаются, тем более, приказы нашего маршала.

Гровель собрался, насколько мог — собираясь возразить, с ужасом понимая, к чему привело его нечаянное движение, но из непослушного рта снова послышалось лишь бессмысленное рычание.

— Господа, вы видите, маршал волнуется и требует немедленной атаки!

— Сир, смотрите! — Теперь возбужденный голос слева пытался привлечь внимание. — В лагере мятежников что-то происходит!

Гровель, окончательно пришедший в себя, не на шутку испугался: сначала какой-то дурацкий приказ об атаке, теперь еще рядом, оказывается, бродят мятежники, а какие-то незнакомые люди пытаются добиться от него непонятно чего! «Я же сплю!» — внезапная догадка все поставила на свои места. «Я сплю, и мне снится кошмар! Вот почему я не могу толком пошевелиться, вот почему все так плохо видно и вот почему я сам не могу говорить!» — поняв, в чем дело, он расслабился и обвис на придерживающих его руках.

— Ну что ж, — барон Сирр, взялся за луку седла, мощным движением закинул тело вверх, и уже сидя на коне и надевая на голову шлем, закончил: — маршал не раз и не два принимал странные решения, и всегда оказывался победителем. Последуем его приказу и возьмем эту изменчивую девку — Победу — еще раз! Тем более, что сражение кто-то начал ещё до нас. — Последнюю фразу он пробормотал в забрало шлема, глядя сквозь прорези в нем на начавшееся действо в стане врага.

Спустя десять минут армия короля, изготовившаяся к обороне, пришла в движение и, быстро форсировав брод, обрушилась на фланги мятежников. Ещё одна победа зрела для того, чтобы упасть спелым плодом к ногам Бродерика Ланского — Триумфатора.

А самого будущего победителя, мирно спящего, в это самое мгновение четверо дюжих оруженосцев укладывали на походную кровать в маршальском шатре. Вот так рождалась последняя легенда о Великом Бродерике, который даже спящий может одолеть любого супостата.

Битва, несмотря на очевидный исход, длилась долго: мятежники хорошо понимали, что от короля, которого они поносили «узурпатором и тираном» пощады ждать бессмысленно, поэтому сопротивлялись отчаянно. Лишь герцог Намюр, приходившийся юному королю Хильдерику двоюродным дядюшкой, понадеявшись, что удастся по-родственному договориться, скрылся вместе с тремя десятками своих личных телохранителей. Да Самозванец, увязавшийся за ними, сумел уйти от справедливого возмездия за свои деяния. Остальные бунтовщики были либо убиты, либо взяты в плен. А если кто-то и убежал, то теперь забьются в норы как мыши и будут отрицать свое участие в метяже до тех пор, пока сами в это не поверят.

Сражение прекратилось внезапно — столь же резко, как и началось: просто вдруг стало некого убивать! Мятежники оказались либо мертвы, либо испуганными безоружными группами стояли на коленях, воздев руки к небу, окруженные монахами ордена кессольцев. В мозолистых руках святых братьев покоились суковатые дубины, украшенные металлическими штырями, должные служить лишним напоминанием и пленным и победителям, что со смиренными служителями Всеблагого лучше не связываться. Ибо выйдет стократ себе дороже.

Де Лэй и барон Сирр встретились у брошенного шатра Намюра, и остановились перед ним, поджидая, когда герольды найдут Монтро. Вокруг крутилась обычная суета, какая случается после большой битвы: с кого-то стаскивали дорогие доспехи, кому-то пытались оказать помощь, несколько групп крестьян провели мимо командиров колонну плененных кнехтов.

— Хорошая битва, — разглядывая вмятины на шлеме барона, заметил Де Лэй. — Представить только — «Атака»! Наш маршал совсем не так беспомощен, как старается выглядеть. И чтобы не говорили злые языки, вряд ли найдется в королевстве, да и в сопредельных доменах второй такой же! Мы же с вами, барон, утром уже почти похоронили себя!

— Вряд ли у нас что-то получилось, не начнись здесь заваруха с крестьянами, — ответил Сирр. — Мне доложили, что какой-то грязный землепашец набросился на сенешаля Сен-Санса, остальные его поддержали, началась драка, а здесь и мы подоспели.

— Это, конечно, так, барон, — согласился с ним лейтенант. — Но ведь ни вы, ни я не увидели открывающейся возможности? А наш старик словно на неё и надеялся. И атаку он скомандовал раньше, чем стало понятно, что происходит у мятежников. Не удивлюсь, если окажется, что этот неизвестный пейзанин, проткнувший сенешаля, на самом деле — человек маршала. Надо бы его найти, если он ещё жив.

— Да, — поддержал его барон, — найти этого человека нужно. Половина нашей победы — его заслуга. Вон, смотрите, — он показал снятой рукавицей за спину де Лэя, — Монтро какого-то здоровяка тащит. Уж не наш ли это помощник?

Де Лэй оглянулся и увидел, как Монтро, ведущий под уздцы свою ставшую розовой кобылу, сопровождает какого-то деревенского увальня, бредущего без доспехов, без щита, со сломанным мечом в громадном кулаке. На голове громилы сосульки слипшихся от крови волос образовали затейливый головной убор больше всего напоминавший птичье гнездо… Барон помахал ему рукой.

— Господа! — Увидев их, просиял второй лейтенант, — посмотрите, кого я нашел! Этого юношу зовут Хорст. Это он начал здесь резать герцогских прихвостней…

— Здравствуйте, господа, — в интонациях парня, подошедшего с Монтро, не было ни грамма почтения, обычного для любого крестьянина, глаза смотрели на всех прямо, точно так, словно был их владелец, по меньшей мере, наследным графом. Только голос, надсаженный, с сипением и хрипами, выдавал его неблагородное происхождение. — Поздравляю всех с одержанной победой, вы пришли вовремя. Что с маршалом?

Три командира недоуменно переглянулись. Они не привыкли в таком тоне разговаривать с простонародьем, но не до конца прошедшая горячка боя, безмерное удивление и смутная догадка Де Лэя о том, что этот человек не так прост, как это должно выглядеть, не позволили им сразу указать нахалу его настоящее место. Вместо этого барон Сирр ответил:

— В своем шатре. Спит, наверное. У него был очень тяжелый день. Что ты хотел от маршала?

— Мне нужно с ним встретиться, — Хорст недобро усмехнулся. — Разговор есть.

Сирр, остановив легким движением руки выступившего вперед лейтенанта, на лице которого была написана решимость осадить зарвавшегося оборванца, на правах старшего из присутствующих задумался, оценивающе разглядывая выскочку.

— Что, стоять будем или дело делать? — Нагло поинтересовался тот.

— Пошли, — наконец решился барон. — Господа, вы здесь без нас присмотрите, чтоб ценности мятежников не разбрелись по торбам. Каждый получит свою долю. Хорст, за мной!

Крестьянин, усмехнувшись своим мыслям, последовал за бароном.

Но только спустя почти час Сирр и отмытый от крови в водах реки Хорст стояли перед маршальским шатром. Стража, застывшая перед пологом, скрестила алебарды, замерший слева воин коротко бросил:

— Не велено!

Барон Сирр, пожав плечами, развернулся и, ожидая, что загадочный крестьянин пойдет за ним, направился к своему коню, которого проворные служки уже привязали к коновязи. Каково же было его удивление, когда за спиной послышался голос Хорста:

— Рональдо, пароль всё еще утренний?

Сирр оглянулся и решил остаться, предполагая уже увидеть все, что угодно — явления Спасителя в сверкающей колеснице или трубящих ангелов.

— Что?! — В вопросе стражника определенно скользнуло изумление. Не тем, что его спрашивают про пароль, а скорее тем, что неотёсанная образина, стоявшая перед шатром, вдруг заговорила. И назвала имя телохранителя.

— Пароль, говорю, не сменили? — Хорст сказал это громче и отчетливей. Повисла тяжелая пауза.

— Нет, — наконец ответил второй воин, стоявший перед входом.

— Спасибо, Эмиль, — поблагодарил его Хорст и, оглянувшись по сторонам, добавил, — тогда «Корона и клепсидра».

Телохранители молча расступились, и с подозрением косясь на странного крестьянина, освободили проход. Хорст, приняв их действия как нечто само собой разумеющееся, шагнул под полог. Барон хотел последовать за ним, но Хорст властно махнул рукой, приказывая! Сирру! остаться снаружи. Впрочем, удивлялся барон недолго, ведь крестьянин, переступая порог, успел отдать приказ и страже:

— Никого не пускать! Пока маршал не отменит. — И, нисколько не сомневаясь, что его требование будет исполнено, скрылся за опустившейся шторой.

Против воли растерявшийся барон застыл прямо перед скрестившимися у его носа алебардами. Очень скоро из шатра выскочили три испуганных человека, в которых барон признал лекарей, изводивших обозного старшину постоянными требованиями остановок на марше, чтобы пополнить запас травяных сборов. Коновалы серыми птицами скользнули мимо него и растворились в лагерной суете. Сирр как вкопанный простоял на одном месте довольно долго, ожидая, что вот-вот из шатра донесутся призывы маршала о помощи, но все было удивительно спокойно, ни одного звука не доносилось с той стороны. Телохранители, выпучив глаза от своего усердия и значимости порученного им задания, уставились на него. Он разглядывал их здоровые румяные рожи — и ничего не происходило! Устав стоять, Сирр осмотрелся вокруг в поисках чего-нибудь подходящего, заметил походный барабан, на который и уселся, ожидая, чем завершится так странно начавшийся день. К нему пару раз пытались сунуться герольды и сотники с какими-то мелкими вопросами, но барон, не вникая особо в детали отсылал всех к Де Лэю.

Глава 5. Бродерик, Гровель. Встреча

Бродерик, ступив под тень маршальских чертогов, потянул носом воздух, расслабляясь от присутствия знакомых запахов. От удовольствия он даже прикрыл веки, блаженная улыбка засияла на его лице. За то время, что он отсутствовал, ничего не изменилось, лишь у походной кровати, на которой лежало тщедушное тело военного гения, скорбно клевали носами три королевских лекаря, навязанных маршалу заботливым монархом.

— Пошли вон! — В его голосе прорезалась такая властность, что бедных медикусов как ветром сдуло с насиженных мест.

Бродерик, неторопливо ступая, подошел к своей кровати, на которой под одеялом лежало его старое тело и пристально щурилось на него полуслепыми глазками. Бродерик уселся на табуретку, оставшуюся от лекаря, и сказал:

— Ну, здравствуй, маршал… или как тебя там?

— Ты кто такой, с-с-мерд? — Стуча зубами, ответило тело.

Бродерик ухмыльнулся:

— Разве важно, кто такой еще один неумытый землепашец? Нет, гораздо важнее, кто скрывается в теле прославленного маршала!

— Откуда… — Незаданный вопрос прервался догадкой, метнувшейся в глазах Гровеля, из-под одеяла выпросталась тонкая рука, ладонь сложилась в указующем жесте, и тот, кто был в теле маршала, прошипел: — сгинь, Нечистый! Сгинь!

— Да ладно тебе задуряться, милейший! Какой Нечистый?! — Бродерик легко перехватил сухую руку и уложил на кровать. — Разве непонятно, что мы с тобой в одинаковом положении? Ты в моем теле, я — в твоем…

— Нет! Нет-нет-нет-нет, — яростно зашептал Гровель, — это, — он снова показал на Бродерика пальцем, — не мое тело!

— Вот как! — Бродерик потер ладони, — всё интереснее и интереснее! Так кто же ты?

— Я уважаемый негоциант, конезаводчик, поставщик королевского двора, Ганс Гровель! Ты знаешь, что с нами случилось?

— Что с тобой случилось — понятия не имею. — Бродерик поднялся, подошел к столу, на котором ещё стояли остатки утренней трапезы, налил в кубок вина, и, запрокинув голову, осушил его до дна. Наполнил ёмкость ещё раз, но пить не стал. — Даже вкус теперь другой! Не знаю, что с тобой случилось, — повторил он, — а я молился Вседержителю о молодости. Получил вот, — он похлопал ладонями по своим мощным плечам. — Какие руки! В моем прежнем теле даже в молодости ноги не были такими сильными, как эти руки! А на свои ноги я никогда не жаловался: мог при случае лигу в полном вооружении пробежать. Представляешь, меч сломался, так я какому-то кнехту по каске кулаком! Всмятку! И каска и голова! Но особенно нравится то, что оказалось в штанах. Такой, я тебе скажу, инструмент! Инструментище! Слушай, чудно-то как: смотрю на тебя как в зеркало — вижу отражение, живущее своей жизнью. Голова кругом идет.

Гровель сел на кровати, обхватил руками колени и попросил:

— Дай и мне вина, что ли?

Получив желаемое, он сделал несколько коротких глотков и, поставив кубок на комод в изголовье, сказал:

— Я тоже молился. О власти.

— Тебе мало богатства?

— У меня уже нет денег, — Гровель уныло осмотрелся вокруг. — А теперь, кажется, и власти нет. Есть лишь старость и скорая могила…

— Да будет тебе, — добродушно прервал его Бродерик. — Могила! Мы ещё столько курочек перетопчем!

— Ты перетопчешь, — грустно согласился Ганс. — А мне надо что-то быстро с коннетаблем делать. Ведь у меня всего три дня.

— Три? Почему три?

— Так ведь я о трех днях власти молился. Как теперь успеть — не представляю. До ночного горшка еле добираюсь. И зубов почти нет, — пожаловался Гровель.

— А чем тебе Борне не угодил? — Бродерик расположился за столом и принялся поглощать фрукты. С плохо скрываемым удовольствием он вгрызался в крепкую мякоть яблок, звучно чавкал, смакуя давно забытые ощущения.

— Обманул он меня. Провел как недоросля. Разорил. — Гровель протяжно вздохнул. — Когда Самозванец на границе появился, я бросился скупать боевых коней. Так ведь уже не раз бывало — только враг на порог, жди подорожания оружия, телег, лошадей, железа. Всего, что вам, воякам, понадобится. Я так уже делал несколько раз и всегда оказывался с хорошей прибылью. Мы ж, люди торговые, знаем, что пока маршал Бродерик стоит во главе королевской армии — врагу нипочем не завоевать нашей земли! — Лесть купца, бесхитростная и открытая, была приятна Бродерику, и он ещё раз наполнил кубок. — Вот и сейчас всё что у меня было — я вложил в коней. А Борне отказался от закупок. Цены на лошадей после сегодняшней победы непременно упадут, и придется мне наниматься куда-нибудь конюхом. Или приказчиком.

— Как это — Борне отказался?

— А вот так — взял и отказался. Да ещё выяснилось, что это он втридорога продал мне всё поголовье с королевских конюшен. Теперь я с конями и без единого лотридора. А их надо содержать, кормить, лечить. Это ж не деревенские кобылы, которые при случае и листьев с дерева пожрут!

— Значит, пока я здесь кровью землю поливаю, этот прыщ на моем имени и моих заслугах себе состояние устраивает?

— Точно, — Гровель свесил с кровати тощие ноги. — Двести тысяч золотом!

— Богато…, - протянул Бродерик. — Постой, да вы там с Борне собрались со всем миром воевать?

— Почему?

— Коняга стоит два золотых. Хорошо, с удорожанием и особой породой — поднимем цену до четырех! Пятьдесят тысяч коней! С такой армией я пройду весь мир от берега к берегу и ни одна собака не посмеет тявкнуть!

— Четыре?! Хе-хе-хе, — дряблый смешок Гровеля неприятно резанул по ушам. — Последний табун я покупал по двадцать два с четвертью лотридора за голову!

— Ого! — Бродерик от удивления присвистнул. — И надеялся получить прибыль? При такой цене?

— Так ведь дело такое — купеческое: не покупай то, что дешевеет, покупай то, что дорожает. И не важна цена, важно, что товар есть только у меня! Дорожающий товар! Всё поголовье, а я собрал почти двадцать четыре тысячи голов, я бы уступил коннетаблю по двадцать монет, с оптовой скидкой от цены на рынке — вот она и прибыль!

— Полмиллиона золотом? Ну вы мошенники, уважаемый купец! А я-то думаю — почему мне воевать не дают? Только схлестнешься с врагом, прижмешь его — приказ о мирных переговорах, потому что нет денег! Я-то, дурень, думал, что такие решения принимаются по политическим мотивам, а выходит, все так просто — нет денег, потому что есть в некоторых людях запредельная жадность? И контрибуции взыскиваем и грабим, а денег все одно нет! И оружейники так же поступают?

— А то! — Удивился такой наивности Гровель. — Они это и придумали лет двести назад. А если год неурожайный, то и торговцы зерном то же самое делают. А Борне на всех наживается. Ему ведь с каждой сотни монет приходится пять отдавать…

Бродерик молчал, осмысливая услышанное, а Гровель, спеша высказаться, продолжал:

— И ни при чем здесь жадность! Это просто работа такая. Ты льешь кровь, я зарабатываю деньги. Я же не пропиваю их в кабаках. Хотя, и такое случается иногда, — он отвернулся чуть в сторону, когда произносил эти слова. — Я вкладываю эти накопления в расширение своего дела, я много жертвую на храмы, я…

— Ну нет! — вскипел Бродерик, — Я понимаю, когда купец покупает задешево оптом, а продает задорого в розницу — он содержит товар, работников, распределяет товар по лавкам, чтобы покупателям не носиться за нужной вещью за тридевять земель. Я понимаю, когда ремесленные цеха делают что-то и продают с наценкой — им нужно что-то кушать, нужно обновлять инструмент, мастерские… Но то, что делаете вы с Борне — это просто мошенничество! Понятно, почему вы жертвуете на храмы — с такими грехами прямая дорога в ад! И много вас таких?

Почувствовав изменившееся настроение Бродерика, Гровель снова забрался под одеяло и теперь наружу торчал лишь острый нос.

— Так почитай вся Первая Гильдия только этим и занимается — друг у друга перекупаем, да у тех, кто попроще. Тридцать девять человек нас на все королевство. А на оптово-розничной разнице не заработаешь: накладных расходов больно много, а прибыль невелика. Вот им — из Второй и Третьей гильдии — и приходится постоянно расширяться, чтобы оправдать вложения. И получается: взял денег, купил товар, развез по лавкам, поторговал, выплатил работникам, налоги, себе чего-то и всё — денег стало меньше, чем было. Взял у менял займ, чтобы покрыть убытки, поднял розничные цены — оказался вне рынка, товар не продается, опять убытки, а лихва на занятое капает, мытари за налогами шастают, прево так и рыщет вокруг — надеется на подачку! И платишь! А кому охота увидеть сожженную лавку? Снизил цены, распродался, все, что положено, выплатил — а денег совсем уж нет! Что делать? Опять к менялам, строишь еще десяток лавок, надеясь добрать свое на обороте, и всё опять сначала. Так и крутятся люди. А риски?! Там разбойники, здесь наводнение, тут приказчик нерадивый, гнилую пеньку закупил! Поэтому и не платят работникам, и обманывают покупателей, и утаивают деньги от казначейства. А как они радуются, когда начинается большая игра в Первой Гильдии, и мы скупаем у них всё! В ноги кланяются! Это часто единственный для них законный способ поправить свои дела. Нет, уж лучше как я. Два месяца суеты, нужные знакомства, тонкий расчет….

— И вот ты уже молишься о власти? — Закончил Бродерик. — Не был бы ты в моем теле — прибил бы прямо здесь, не задумываясь!

— И так бывает, — согласился Гровель. — Просто пойми, что наш купеческий хлеб ничуть не более вкусен, чем твой. Бывают славные победы, но большей частью — безвыходная суета. Вот менялы — это да, особая статья. Вот кто настоящие мошенники! Соберет на большой дороге с помощью топора мешок монет, поселится в городе и начинает в рост давать. Ему нет дела до твоих трудностей, ему важно, чтобы ты принес больше, чем взял. А если за свои долги не смог расплатиться — отдавай свои лавки, мастерские, конюшни и земли. Да и теми они не занимаются — сразу же продают другому ослу, желающему залезть в их беличью карусель. А последнее время чего удумали — расписки давать! Не монеты, а расписки!

— И что в этом плохого? — спросил Бродерик. — Удобнее же, чем мешки с золотом и серебром с собой таскать? Да и грабителям с именными расписками сложнее. Очень хорошая мысль с расписками кому-то в голову пришла.

Гровель вылез из-под одеяла и назидательно задрал палец вверх:

— Видит Всеблагой, что за этими расписками стоит сам нечистый! Это такие как ты думают, что расписки придуманы для их удобства! А на самом деле расписки нужны только менялам!

— Почему это?

— Сколько монет максимально может одолжить тебе ростовщик? — Хитро прищурившись, вопросом на вопрос ответил Гровель.

— Столько, сколько в сундуке хранится?

— Правильно! А теперь подумай и скажи, сколько монет можно написать в расписке, если никто, кроме тебя, не знает — сколько монет лежит в сундуке?

— Да столько же!

— Если ты дурак, то, конечно, ты выпишешь свою бумажку на столько же. А если подумаешь?

Бродерик поскреб пятерней лоб, выпил залпом полный кубок.

— Других менял в городе нет?

— Это не важно. Так вот, выписать ты можешь любую сумму — сколько позволит тебе твоя наглость! Никто же не знает, сколько монет в твоих сундуках!

— Как это? А если придут за выплатой по этой расписке?

— Перепишешь её на нового владельца. Выдашь звонкой монетой десятую часть. Ему же это удобнее, чем носить с собой мешок? А тем временем первый осел, которому ты нарисовал свою бумажку, начнет платить тебе долги с денег, которые лежат в твоих сундуках!

— То есть, ты хочешь сказать, что имея сто тысяч, я могу написать бумажек на миллион, и получать проценты не со ста тысяч, а с миллиона? Даже никому не давая не единого гроша? Под сколько сейчас дают в рост?

— Под треть. Со ста тысяч, если бы ты был честным человеком, разводил коров и сеял рожь — ты бы получил доход в десять тысяч в год. Будучи ростовщиком лет десять назад, ты бы заработал тридцать. А введя расписки, ты за год получаешь триста тысяч на сто имеющихся! Главное, чтоб никто не догадался, сколько монет у тебя на самом деле, но все бы при этом знали, что деньги у тебя есть! Вот так ведут теперь свои дела менялы. Единственное, что их страшит — это что никто не придет у них одалживаться, потому что в таком случае им придется тратить на свою жизнь настоящие деньги из своего сундука. А не расписки! Вот кто настоящие мошенники!

— И король с казначеем спокойно на это смотрят?

— Королям тоже нужны деньги, а где их взять? У Гровеля, все деньги которого — в конях и арендованных пастбищах? Не выйдет. У маршала Бродерика, у которого кроме фамильного замка и пяти деревень — только конь и честная репутация? Ерунда! Вот и получается, что есть только два способа — изготовить новую монету, но для этого требуется золото, взять которое в нужных количествах просто негде, или обратиться к ростовщикам, готовым ссудить кого угодно и на сколько угодно, лишь бы им позволили обстряпывать свои грязные делишки. Любой купец торгует реальным товаром — зерном, железом, конями, тканями. Любой ремесленник производит реальные товары, и получает за них прибыль. И только менялы торгуют тем, чего нет! Своим несуществующим богатством!

Бродерик почесал непривычно короткую бороденку и сказал:

— Всё это очень занятно. И как-нибудь позже мы продолжим эту беседу, а сейчас нужно решить, что нам делать дальше?

— Не знаю, — развел руками Гровель. — Хотел с коннетаблем поквитаться, только теперь не знаю, как это сделать. Все утро думал, что с таким огромным войском Самозванца война еще продлится долго. Я, будучи в твоем теле, затребую у коннетабля лошадей, их, разумеется, не окажется, будет скандал, я успею кое о чем рассказать королю, и Борне окажется на плахе. А теперь, после того разгрома, что ты устроил Самозванцу, даже не знаю, как быть. Лошади мои уже точно не понадобятся королевскому войску.

— Значит, маршал, возглавляющий армию, мечтал о поражении? — Усмехнулся Бродерик. — А чего ж тогда на помощь мне войско послал?

— Случайно вышло, я в себя еще не пришел, а эти твои помощники: «что делать? Что делать?» Я просто рукой махнул, чтоб отстали, а эти недоумки решили, что я приказал атаковать…

— Атаковать? И как же мне расценивать теперь свою победу? — Пробормотал Бродерик. — Как результат ошибки? Забавно, стоит ли мне благодарить тебя или лучше славить Де Лэя с Сирром за их тупоголовость и исполнительность? Разберемся. Значит, делать будем вот что: сейчас оденешься и выйдешь к солдатам, произнесешь речь, назначишь меня своим советником. Назовешь внебрачным сыном — я по молодости тот еще ходок был, так что никто не удивится.

— А потом?

— Третьего будем искать. Он сейчас в твоем теле. И он обычный крестьянин. Представляешь, что он может начудить?

— Почему в моем?

— Подумай сам: ты в моем теле, я в теле крестьянина Хорста, где сейчас Хорст? Простая задача.

— Зачем его искать? Через три дня все вернется на свои места. Мы даже до столицы добраться не успеем.

— Я в этом вовсе не уверен, — заметил Бродерик, собирая разбросанные по полу детали маршальского костюма. — Я не о каких трех днях не молился. Лишь до конца отпущенного мне срока. Может быть, это и три дня, а может быть, и нет. И это значит, что все останется так как есть до момента, когда умрет мое прежнее тело. То есть ты. Вот так мы теперь связаны. И поэтому, я считаю, что неизвестного третьего, который сейчас выступает под личиной купца Первой Гильдии, лучше держать под рукой. Бог знает, что он там загадал?!

С помощью Бродерика Гровель обрядился в нарядный костюм, по случаю победы украшенный пятью пушистыми белоснежными перьями, и, опираясь на подставленную будущим советником руку, вышел из шатра.

На площадке перед ними собралась уже приличная толпа — человек в пятьсот, возглавляемая Сирром, Де Лэем, Монтро и парой звероватого вида незнакомых мужиков, державшихся со своими людьми особняком. Стоило маршалу показаться в проеме, как воздух наполнился торжествующими выкриками:

— Слава Бродерику!

— Да здравствует король Хильдерик!

— Победа!

Гровель повернулся к Бродерику, в его округлевших глазах застыл неподдельный страх, он еле слышно промямлил:

— Не могу говорить. Помогай.

Бродерик прокашлялся, поднял руки над головой, призывая толпу к спокойствию и начал:

— Герои! Сегодня мы с помощью Всеблагого и Всемогущего одолели банду Самозванца! Их было много, но с нами были непобедимый маршал Бродерик и наш народ, вставший на защиту всего королевства от бандитов и негодяев, собравшихся под знаменами мятежников! И силу эту никогда не превозмочь сброду ублюдков, еще сегодня утром собиравшихся править нами! Ура героям!

Толпа зазвенела железом, раздались громкие выкрики, но Бродерик снова призвал людей к тишине.

— Многие из вас были свидетелями того, как утром маршалу нездоровилось. Но, несмотря на недуг, он нашел в себе силы отдать приказ на атаку неприятеля в самый подходящий момент. И тем спас всё королевство от порабощения! Ура Бродерику!

На этот раз он не стал успокаивать разошедшуюся толпу и с удовольствием выслушал похвалы себе. Самые ближние ветераны, стоявшие в первых рядах, обратили внимание, что сам маршал почему-то хмурится, а вот неизвестно откуда взявшийся здоровяк, дотоле никому незнакомый, прямо-таки лучится от удовольствия.

Дождавшись тишины, Бродерик обвел внимающую ему армию довольным взглядом и закончил:

— Но жизнь этой победой не кончается, нас снова ждет служба, а потому слушайте последний на сегодня приказ маршала Бродерика! Всем раненым и больным выдать по дополнительной кружке эля! Захваченные трофеи делить, включив в равную долю наших сегодняшних помощников, первыми вставших на пути мятежников, — лица двух суровых мужиков разгладились, а за их спинами показались щербатые улыбки крестьян. — Это будет справедливо! Командиров прошу явиться на совет к маршалу, остальным отдыхать!

Взяв Гровеля под локоток, Бродерик деликатно развернул его вокруг оси и впихнул в шатер.

Следом вошли лейтенанты и барон. Все трое были изрядно удивлены тем, что вместо маршала всем распоряжается напористый здоровяк, но пока держали свои мысли при себе.

Гровель, на правах хозяина, попросил всех садиться. Бродерик подозрительно покосился на купца, ожидая, что тот опять не сможет говорить, но негоциант понимающе кивнул маршалу и указал подбородком на один из свободных стульев. Герцог поднял брови, а купец еще раз настойчиво указал на стул. Маршалу ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться этой короткой пантомиме. Купец кивнул в третий раз и прокашлялся в кулак.

Встав во главе стола, он собрался с немногими мыслями и, глубоко вздохнув, начал говорить:

— Господа, ещё раз благодарю за службу. Но поговорить с вами сейчас я хотел бы о другом. Вы все были свидетелями моего сегодняшнего приступа. Поверьте, мне очень тяжело дался нынешний день и, слава Всевышнему, что сегодня он был с нами. Обдумав тщательно свое нынешнее положение, я пришел к выводу, что мне нужен отдых. А может быть и отставка. Короче, господа, я еду к королю, — увидев, что Монтро собирается его прервать, повысил голос, останавливая порыв лейтенанта: — и не надо меня перебивать! Уважайте мою старость. Решение есть и теперь его нужно выполнять! С войском останетесь вы. Старшим будет барон Сирр. А я в сопровождении вот этого молодца, — он показал пальцем на Бродерика, — навещу нашего монарха. Вам, Сирр, надлежит организовать преследование остатков армии Самозванца и дружины Намюра. Надеюсь, вы справитесь?

— Да, сир, — барон теперь выглядел озадаченным.

— Вот и чудесно. Другого ответа я не ожидал.

— Сир, — поспешил вклиниться Де Лэй, почувствовав, что в монологе маршала наступила пауза, — но кто этот человек, которому вы так доверяете?

Гровель сделал вид что задумался: пожевал что-то губами и, словно приняв какое-то тяжелое решение, глубоко вздохнул, склонился над столом и громким заговорщицким шепотом возвестил:

— Я вам скажу, господа. Но предупреждаю — это не та новость, которую я хотел бы слышать на всех перекрестках королевства. Понятно?

— Да, — все трое синхронно кивнули.

— Тогда познакомьтесь. Этого молодца зовут…. Э…

— Хорст, — подсказал ему Бродерик.

— Да, верно, Хорст, — согласился с ним Гровель. — Один из моих бастардов. Чья мать… э…

— Мария, — еще раз подсказал Бродерик.

— Точно, Мария, — «вспомнил» Гровель, — была очень мила со мной лет так двадцать…

— Двадцать два, сир, — поправил его Бродерик.

— Двадцать два? Как время летит! Значит, двадцать два года назад. Но это, господа, должно остаться между нами! Я не желаю, чтобы мальчика травили при дворе его незаконным происхождением. Да, не желаю. Мы с Хорстом завтра поутру отправляемся в Мерид, надеюсь первым доложить Его Величеству о славной битве. Если вопросов больше нет, господа, то я хотел бы остаться с моим… э… сыном. Нам есть о чем поговорить. Более никого не задерживаю.

Лейтенанты и барон поднялись из-за стола и, коротко попрощавшись, вышли наружу. Отойдя недалеко, не сговариваясь, остановились. Монтро сплюнул на землю тягучую слюну, вытер тыльной стороной ладони рот, и спросил:

— Вы так же как я не верите той ахинее, что нес наш уважаемый маршал?

— Бред какой-то! — Поддержал его Де Лэй. — Совсем на старика не похоже. И вот это вот: «не желаю, чтобы мальчика травили…» Он этого мальчика вообще видел? Кто рискнет травить такого облома? От нас что-то скрывают, господа!

— Сколько лет маршалу? — Спросил Монтро, и, не дожидаясь друзей, сам и ответил: — около девяноста, по меньшей мере. Он, конечно, еще и в седле посидит, и вина выпьет, но как-то не приходилось мне слышать, чтобы семидесятилетние старики производили на свет таких вот «мальчиков». Что-то здесь нечисто.

— Безусловно, вы это верно подметили, лейтенант, — согласился с ним Сирр, — но, право слово, мне совсем не хотелось бы влезать в придворные интриги. Не моё это. А интригой здесь даже не пахнет — смердит прегадостно! Посему предлагаю заняться текущими делами. Их тоже кто-то должен выполнять.

Ранним утром, пока изрядно опустевший лагерь ещё спал — Сирр разослал-таки отряды на перехват беглых мятежников — через заставу проехал маршал Бродерик Ланский в сопровождении конвоя. Троих его спутников из числа сопровождающих страже удалось опознать. Одним из этих троих, судя по описанию дежурного сотника, был загадочный крестьянин Хорст, двое других были хорошо знакомы всему войску как телохранители маршала — Эмиль Горец и Рональдо Быстрый. Остальные были из числа личных оруженосцев маршала.

Глава 6. Хорст

По старой крестьянской привычке Хорст проснулся ещё до первых петухов. Собственно, как таковых петухов-то в городе почти и не было, но если бы они здесь водились, они были бы очень удивлены ранним пробуждением почтенного негоцианта.

Хорст неспеша, так, как казалось ему подобает поступать солидному купцу, вылез из теплой постели, отворил окно и долго смотрел поверх городских крыш, наблюдая за невероятной красоты восходом. В родном Брюннервельде такое зрелище выпадало узреть нечасто: мешали окружавшие деревню перелески, да и хозяйские заботы — корову выгнать, топор подправить, да много чего! — совсем не располагали к пустому любованию встающим светилом. Солнце окрасило оранжево-желтыми оттенками стены и крыши столичных домов, контрастно выделило черным глухие закоулки, тупики и теневые стороны зданий. Где-то далеко — на стене, опоясывающей город, вяло перекликивались часовые. Теплый луч сорвался сверху и упал на нос Хорста, даря первое тепло наступающего дня.

Хорст потянулся, растягивая слегка занемевшие за ночь мышцы, и протяжно зевнул. Спать он больше не собирался, но и чем себя занять — придумать сразу не мог. Когда вчера под причитания расчувствовавшейся Эльзы он укладывался на просторное ложе, ему казалось, что уж теперь-то, обзаведясь немыслимым прежде состоянием, он сумеет пожить! Пожить так, как ему хочется! Но вот пришел новый день, вчерашнее возбуждение улеглось, и вдруг пришло понимание, что он совершенно не представляет себе — что делать дальше? Мысли крутились вокруг «королевской» жратвы, какой-нибудь цыпочки благородных кровей и покупки вороного коня (от этой мысли по его лицу расползлась улыбка: зачем еще один конь тому, у кого и так их столько, что сосчитать невозможно?), но больше в голову ничего не лезло. Чем ещё занимаются купцы, у которых есть приказчики, выполняющие всё, что надобно для торговли, Хорст не представлял.

Прошлым вечером придумалось одно толковое, как ему тогда показалось, утреннее занятие — проверить, как распоряжаются хозяйством Карл и Жаком, но теперь он отчетливо понимал, что сделать этого просто не сумеет. Ведь ни читать, ни писать он так и не научился, а бывая на ярмарке, видел, что каждый раз, отпуская или принимая товар, приказчики в лавках царапают что-то на восковых дощечках или мажут какие-то значки на гладких досках специальной краской и тонкой кисточкой. И как ему с подобными записями — а Карл и Жаком просто обязаны были их вести — разбираться?

Он ещё раз зевнул и замер, озаренный внезапной догадкой о своем первейшем занятии в новом облике! Как просто! Нужно учиться грамоте! И время убьется, и польза будет. Согласно кивнув удачной находке, он стянул с себя ночную рубаху и переоделся в домашние порты, теплую сорочку, поверх неё накинул шерстяную безрукавку, влез в непривычно мягкие тапки, и отправился на кухню, предполагая поживиться чем-нибудь вкусным.

Здесь, помимо уже проснувшейся Эльзы, допивающей молоко из пивной кружки, обнаружилась кухарка Клотильда, ещё более толстая, чем нянька, с заправленными под платок прядями черных кудрявых волос и необъятным бюстом, звенящая чем-то в прокопченом котле над очагом. Услышав дверной скрип, они обе, как по команде, посмотрели на вошедшего Хорста. Взгляды их, сердобольные и нежные, были полны неподдельного сочувствия к тяготам заболевшего хозяина.

— Утро доброе, — осторожно поприветствовал женщин Хорст.

— Ганс, ты чего так рано поднялся? — Нянька отставила в сторону кружку и начала подниматься из-за стола.

— Сиди, Эльза, — поморщился Хорст, — не спится мне. Голова болит. Найдете, чем накормить? Хозяина?

Последнее слово он произнес с особым смаком.

— Конечно, конечно, — захлопотала нянька, выставляя на стол голову сыра, творог в крынке, несколько яблок и половину ржаного хлеба. Последней на стол попала целая копна разнообразной зелени.

— Эльза! Я тебе лошадь, что ли? Сама эту траву ешь! — Хорст скорчил недовольную гримасу. — Мяса давай! И побольше!

Нянькино лицо приобрело удивленное выражение, но перечить она не стала и очень быстро вместо обычного завтрака Гровеля на столе возникла маленькая копия мясной лавки.

— Вот это дело, — одобрил Хорст и принялся за еду. — Вина еще налей!

Клотильда так и стояла перед котлом, прижав к своей могучей груди массивную поварешку. Эльза поставила перед хозяином небольшой кувшинчик, встала рядом с кухаркой, и обе с умилением стали наблюдать за работой челюстей Хорста.

— Уф, — насытившись, Хорст отодвинулся и вытянул вперед ноги, одновременно ослабляя завязки на портках. — Хорошо! Когда Жаком с Карлом приедут?

— Рене вернулся вчера уже за полночь, — доложила Эльза, — Видел обоих упырей твоих, всё передал в точности. Обещали сегодня поутру быть. У них и дело к тебе какое-то есть. — Она на мгновение замолчала, и вдруг, решившись, выпалила: — Жаком-то опять какую-то девку обрюхатил! Конюхи смеются. А девкины братовья подловили твоего Собаку и оглоблями приголубили! И ещё грозились господину прево нажаловаться. А у того на Жакома ещё с прошлого года злоба не прошла — когда этот жеребец его служанку опозорил! Помнишь? Сколько ты тогда за него заплатил, а? Гнал бы ты от себя этого паразита, Ганс?

В Брюннервельде за такие дела полагалась показательная порка с последующей женитьбой, а вот что говорилось о подобном в столичных законах — Хорст не знал. Вряд ли что-то хорошее. Но остаться один на один с вороватым Карлом ему не хотелось. Поэтому он почесал сначала бороду, потом затылок и важно изрёк:

— Посмотрим. Может, и выгоню. Ты, как эти двое появятся — сразу ко мне отсылай. И с обедом не задерживайте.

С этими словами он поднялся и прошел в свой приёмный покой, где ещё час сидел, разглядывая в открытое окно начинавшуюся городскую суету. А еще час ловил проворных мух, докучавших своим постоянным жужжанием.

Первыми явились вовсе не приказчики.

Хорст как раз подкрался к особенно надоедливой мухе, спрятавшейся от него на боковой стенке бюро, встал на четвереньки, готовясь нанести решающий удар, когда дверь распахнулась, и влетевший Рене испуганно затараторил, вспугнув осторожное насекомое:

— Господин! Там пришли эти двое из лавки менялы Езефа, требуют подать им тебя!

— Нешто я окорок? — Выпрямляясь, поинтересовался Хорст. — Что значит — подать?

— Не знаю, господин! Только очень злые они!

— Злые? С чего бы это? Ладно, — Хорст уселся в кресло, — зови этих… злых.

Рене опрометью выскочил за дверь, спустя минуту послышались незнакомые голоса и перед Хорстом предстали два человека, с ног до головы одетые в черное. У одного из них на перечеркнутой шрамом морде красовалась черная же повязка, прикрывающая левый глаз, второй, обладающий незапоминающимся лицом, заметно хромал, припадая сразу на обе ноги.

— Гровель? Ганс Гровель? Глава торгового дома «Гровель и Гровель»? — Хрипло поинтересовался кривой.

— Ага, — согласился с ним Хорст. — Чего вам?

— Мы по поручению господина Езефа, — вступил в разговор хромой.

— Чего ему?

— Господин Езеф прислал нас напомнить уважаемому господину Гровелю, что срок погашения займа, полученного тобой, истек три дня назад. — Хромой бесцеремонно уселся на край стола.

— И что? — Хорст честно пытался понять, о чем идет речь, но пока что безуспешно.

— Согласно вашей с господином Езефом договоренности, три дня назад тебе надлежало погасить свой долг в размере пятидесяти тысяч лотридоров …

— Сколько?! — Хорст вскочил из-за стола и выпучил глаза. Никогда прежде ему не приходилось слышать, что подобные суммы могут быть еще у кого-то кроме короля.

— Пятьдесят тысяч и три тысячи двести монет лихвы на сегодняшний день.

— Так пятьдесят или три? — Слова сами вырывались из горла, а Хорст понимал происходящее всё меньше и меньше.

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров. В случае неоплаты этой суммы сегодня — господин Езеф будет вынужден обратиться в королевский суд.

— Но сначала, — зловеще прошипел одноглазый, — к тебе снова придем мы! И мы не будем столь вежливы как сейчас! Подумай об этом!

— Да, — подтвердил угрозу товарища хромой, слез со стола и парочка не простившись удалилась.

Как громом пораженный сидел Хорст, беззвучно повторяя:

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров, пятьдесят три тысячи двести лотридоров, пятьдесят три тысячи двести лотридоров….

Еще будучи мальчишкой, вместе с друзьями он как-то забрался на чердак дома старосты Брюннервельде и подслушал интересный разговор с управляющим из баронского поместья. Большая часть сказанного стерлась из памяти, но сумма годового дохода с деревни в двадцать шесть с четвертью лотридоров прочно засела в голове. Хорст честно пытался понять — на что можно потратить названную людьми в черном сумму — и не находил ответа.

Дверь снова распахнулась и Рене проорал:

— Хозяин! Карл и Жаком приехали!

Хорст не обратил на него внимания, продолжая бубнить скороговорку:

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров, пятьдесят три тысячи двести лотридоров, пятьдесят три тысячи двести лотридоров….

Рене разочарованно пожал плечами и с независимым видом вышел, а на пороге нарисовались ещё два посетителя. Старший был тощ, высок, благообразен, с чистым, почти детским взглядом глаз бывалого мошенника; младший, лысый, тумбообразный, баюкал левую руку в перевязи, сооруженной из цветастого платка. Оба степенно поклонились, вразнобой поздоровались и, услышав в ответ:

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров! — Недоуменно переглянулись.

— Хозяин! — Настороженно позвал старший.

— А! Кто здесь? — Хорст словно вынырнул из холодной полыньи.

— Мы это. Я — Карл, а это — Жаком, — на всякий случай представился тощий. — Ты велел нам явиться сегодня?

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров! Да! Чего там у вас?

— Ничего страшного, — бодро начал доклад Жаком. — Десяток кобыл ожеребилось. Конюхи говорят — добрые коньки будут! Цыгане табором хотели на дальнем выгоне встать, но я не разрешил. А то еще вздумают лошадей воровать. Кузнец, как и было оговорено, подковы менять начал у коннетаблевских жеребцов. Табун тяжеловозов всю траву вокруг сожрал, я велел его перегнать за реку. Что ещё? — Он задумался, прищурив один глаз и устремив второй — левый — куда-то вверх. — А! Как же это я? Дырявая голова! Пригоняли ещё двадцать голов из восточной марки, Карл брать отказался! Говорит, денег у него больше нет! По двенадцать монет предлагают! Так я договорился, что коногоны лошадок в наш табун пустят, а деньги мы им завтра отдадим. Я правильно сделал? — Он преданно уставился на Хорста.

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров!

Приказчики ещё раз переглянулись, и теперь заговорил Карл:

— На закуп сена я потратил шесть десятков монет и двадцать два гроша. Изготовление ограды на Берёзовском выгоне обошлось в четыре десятка и двенадцать грошей. Лекарю за осмотр последней партии — пять. Овес еще не привезли, но аванс я тоже выплатил — два десятка и сорок шесть грошей. За подковы кузнец обещал скидку, если железо наше будет. Так что я распорядился старые ему отдать. Там на три лотридора меньше платить придется против оговоренного. Еще конюхи оплату требовали. По тому, как срядились с ними — надо было три сотни заплатить, но я им штрафы насчитал, отдал двести десять. Грозились бросить всё и уйти, но остались! Я их породу знаю! Работы-то кроме нас сейчас и не даст никто! Граф Дельи приезжал, требовал убрать табуны от границ его поместья. Пустое — уехал пьяный. Но тридцать монет отдать пришлось. Конюшню для жеребых кобыл возвели под кровлю, завтра уже стойла ставить будем и крышу крыть. Дерево дорожает. В этот раз за каждый воз пришлось на тридцать грошей больше отдавать. — Приказчик достал из поясной сумки табличку и, прочитав её, объявил: — Итого израсходовано две тысячи двенадцать монет и семьдесят один грош.

Он помолчал мгновение и, собравшись с силами, закончил:

— Жаком вот девку ещё в кустах повалял, я не стал разбираться. Вроде всё, — Карл выжидательно замер.

— Пятьдесят три тысячи двести лотридоров! — Всё сказанное прошло мимо Хорста.

В установившейся тишине стало слышно, как жужжит последняя недобитая муха. Этот назойливый звук вырвал Хорста из плена магии больших чисел, и он наконец-то обратил внимание на озадаченных приказчиков:

— Вам я тоже денег должен? — Набычившись, спросил он.

— Ну, за прошлый месяц расчета еще не было, — неосторожно напомнил Карл.

— Пошли вон!!!! — Заорал Хорст и, задрав на стол ногу, принялся стаскивать с неё неподатливый тапок.

Первым за дверь выскочил Жаком, а Карл слегка замешкался и получил-таки тапком по загривку. Хорст заметался по комнате, подобный голодному льву в клетке. После восьмого круга заметил, что шагать в одном тапке неудобно и, прыгая на босой ноге, добрался до двери, под которой валялся второй. Натягивая его на ногу, вспомнил о проворном мальчишке, высунулся в коридор, и крикнул:

— Рене! Рене, поди сюда!!!

Малец не заставил себя долго ждать — он мгновенно появился перед Хорстом, и, глядя на хозяина взглядом затравленного зайца, застыл на пороге.

— Рене, ты умеешь читать?

— Да, господин.

— Писать, считать?

— Да, господин, — не понимая, чего хочет он него Гровель, мальчишка совсем стушевался.

— Иди сюда, — ласково, насколько мог, попросил Хорст, и для пущей убедительности поманил Рене пальцем. — У меня есть для тебя работа. Вот, смотри… Ты же помнишь, что я вчера очень больно ударился головой?

— Да, хозяин, — поняв, что прямо сейчас его никто бить не собирается, мальчишка немного осмелел, а Хорсту показалось, что он даже услышал расслабленный выдох.

— Молодец, Рене! Что бы я без тебя делал?! Что-то с глазами у меня сегодня, и голова болит. Вот, видишь здесь несколько толстых книг? — Он показал на полку бюро. — Где-то здесь должны быть мои записи о торговых делах последнего месяца. Ты, пожалуйста, все это прочти, посчитай, а после обеда я должен услышать от тебя доклад обо всех расходах и доходах за последний месяц. Нет! Лучше — за три! Понятно?

— Понятно, хозяин, — Рене уже сообразил, что заняться своими важными делами: перезахоронить крысу, пойманную дворовым псом Караем; рассказать другу Жаку о том как противному Карлу попало сегодня по шее; сгонять на городской фонтан посмотреть на важных карпов, меденно шевелящих прозрачными плавниками — не получится, и потому принимал поручение с поистине монашеским смирением.

— А я потом дам тебе за это монету, — Хорст достал из кошеля, с которым не рискнул расстаться даже во сне, сверкающий золотом лотридор. Пару мгновений покрутил его в пальцах, прикусил, и, словно задумавшись о чем-то, положил монету обратно. — Не эту. Другую дам. Настоящее серебро!

— Хорошо, господин. Только…

— Что, Рене?

— Я так быстро не управлюсь. Может, лучше Карла позвать?

— Нет, Рене, — Хорст сделал вид, что задумался, но на самом деле ему уже давно стало понятно, что с приказчиками в любом случае придется проститься. Не может же господин быть глупее слуг? А в том, что эти два пройдохи очень быстро разберутся, насколько их хозяин несведущ в своем ремесле, Хорст не сомневался ни капли. — Нет, Рене. Ни Карл, ни, тем более, Жакоб, не должны знать об этом поручении! И Эльзе не говори! Это будет наш с тобой маленький секрет. Ты же хотел стать умелым купцом?

— Нет, хозяин, — честно хлопая глазенками, признался Рене, — я хотел стать королевским лейтенантом!

— Вот как? Ну, все равно, такое упражнение тебе очень пригодится! Поверь моему опыту. А насчет срока не беспокойся — до вечера я тебя трогать не буду. Сейчас сбегай на кухню, прихвати там себе чего поесть на весь день, и возвращайся. Дело спешное. А я пойду, поболею.

Устроив таким образом дела, Хорст поднялся в спальню, не раздеваясь повалился на постель, закрыл глаза и принялся представлять себе кучу из пятидесяти трех тысяч двухсот лотридоров. Когда счел получившуюся сверкающую пирамиду достигшей достаточной высоты, стал пересчитывать каждую монету в ней, но, поскольку более чем до сотни никогда раньше не считал, сломался и уснул на восемьдесят второй дюжине.

Глава 7. Бродерик и Гровель

Дорога в столицу содержалась в очень приличном состоянии и конские подковы, звонко цокая по гладким камням, невольно задавали темп течения беседы. Телохранители следовали в почтенном отдалении и, даже если бы захотели, ничего услышать не могли. Бродерик, бодрый и энергичный, рассказывал Гровелю какую-то давнюю запутанную историю о неочевидных правах на престол правящей династии соседнего королевства Герулии. Ганс, вяло со всем соглашавшийся, вдруг улыбнулся и невпопад сказал:

— Знаешь, всю жизнь много чем торговал, в том числе и недвижимостью, а теперь, в твоем теле, чувствую, как сам превращаюсь в недвижимость. — Он невесело рассмеялся.

— Брось, Ганс. Приедем в столицу, найдем Хорста и что-нибудь придумаем!

— Что мы можем придумать? Ты знаешь какого-то колдуна, который может вернуть всё обратно? Нет, мне не хочется обратно. У бедного Гровеля столько долгов, что лучше бы ему сгинуть бесследно.

Бродерик расхохотался:

— Вот так свинью ты подложил этому молодцу Хорсту!

— Да, нелегко парню, — согласился Гровель. — Сегодня наверняка придут от Езефа. За выплатой. Представляю, что с ним будет.

— Посмотрим. А насчет колдуна надо подумать. Но сначала сходим к епископу. Все же дар свой мы получили не колдовскими способами, а искренней молитвой. Может быть, церковники знают, как вернуть всё назад? Хотя ты прав — мне назад тоже не хочется. И пускай пожил я достаточно долго, и сделать сумел много, но скажи мне, кто откажется от второго шанса? Я молод, полон сил и весь мой опыт со мной! Я могу перевернуть горы!

— К епископу? Не очень удачная мысль, по-моему. Подумай сам: церковники устраивают многомесячные диспуты, отыскивая в мироздании следы проявления силы Господа, с тем, чтобы найти реальные доказательства его существования. Но стоит случиться настоящему чуду — они тут же объявляют его кознями дьявола. Где логика? И вот являемся к ним мы трое! Самое, что ни на есть веское доказательство! Вопрос: что с нами будет?

— Костер. — Бродерик поежился.

— Однозначно. А перед костром долгие пытки и признания в сговоре с Нечистым. Так что, несмотря на то, что вера моя после недавних событий укрепилась стократно, к епископу ты иди без меня. Можно поискать святого подвижника или отшельника, но что-то подсказывает мне, что это напрасная трата времени и сил. Колдун представляется мне лучшим решением. И не наш, человеческий, потому что этих мошенников развелось — плюнуть некуда, а чудес все меньше и меньше. И ведь даже костры этих жуликов не смущают. Нет, ехать нужно либо к оркам в степи, либо в леса к эльфам.

— Далековато.

— Далековато? Всего-то месяц пути. Ерунда. Меня в молодости с папашиными караванами в такие места заносило, рассказать кому — не поверят. — Гровель закрыл глаза, вспоминая былые годы и приключения. — Разок даже у пиратов в плену побывал. Полгода под палубой. Отчаянные были ребята, ничего не боялись. Ходили на север, грабили тамошних аборигенов. Пушнина, золотишка немного. Ночь месяцами стоит. Рыба мороженная и ворвань вонючая. Эх, были времена!

Бродерик неопределенно хмыкнул, но ничего не сказал, прислушиваясь к еле слышному гулу, доносившемуся из небольшой рощи справа от дороги. По движению его поднятой руки отряд остановился, и гул стал слышен отчетливо всем.

— Пчелы? — Растерянным шепотом спросил Гровель.

— Не думаю, — еле слышно ответил Бродерик, и жестом подозвал телохранителей. — Эмиль, Рональдо, посмотрите, что там такое. В лоб лезть не нужно, попробуйте обойти. Мы проедем вперед, подождем вас. Если что-то опасное — в драку не суйтесь!

Телохранители молча уставились на Гровеля, ожидая подтверждения приказа. Ганс машинально кивнул, не понимая, что вызвало тревогу спутника. Оба телохранителя синхронно развернули коней и, расходясь в стороны, направились к роще. Оставшиеся воины окружили охраняемых персон, взяли в руки щиты, отчего отряд стал сразу похож на корабль северных варваров, невесть какими путями оказавшийся вдали от рек и морей, на земле великого королевства. Постепенно ускоряясь, отряд двинулся прочь от подозрительного места.

Остановились по знаку Бродерика в четверти лье от рощи, посреди широкой и плоской, как королевский обеденный стол, равнины. Гровель, тяжело дыша, привстал в стременах, и, дотянувшись до уха Бродерика, шепнул:

— Что случилось?

— Не знаю пока, — маршал вглядывался вдаль, приставив ко лбу ладонь. — Какое-то место нехорошее. И это точно не пчелы, — он улыбнулся, оглянувшись на Гровеля. — Запах из этой рощи — как после хорошей драки. Сейчас Эмиль вернется, расскажет. Не будь я марша… льским сыном, если парни не найдут там хотя бы десяток разделанных трупов!

Оговорку Бродерика никто не заметил. Воины внимательно всматривались в шевеление придорожных кустов, Гровель испуганно вертел головой во все стороны. Спустя сотню ударов сердца из рощи выползли две неразличимые фигурки, и бодрым аллюром пустились по следам отряда. Кнехты на всякий случай опустили копья, готовясь к отражению возможной атаки, но вскоре стало понятно, что это скачут отряженные на разведку телохранители. Эмиль, вырвавшийся чуть вперед, нес в отставленной руке приличных размеров двухцветный мешок — сверху светлый, внизу совсем черный. Рональдо, скачущий следом, часто оглядывался назад, но особой тревоги не выказывал.

Остановившись перед расступившимся строем, Эмиль спрыгнул с коня, и, подойдя к Гровелю, молча развязал мешок, перевернул его и отступил на пару шагов назад. Из мешка на булыжники дороги высыпались гулко загремевшие шары, в которых Гровель с ужасом признал человеческие головы.

— Что это? — Прогундосил Ганс, зажимая рукой нос, стараясь не вдыхать распространившийся смрад.

Бродерик наклонился, всматриваясь в искаженные смертью лица, а подоспевший Рональдо, не говоря ни слова, носком сапога подтолкнул одну из голов так, чтобы лицо оказалось повернутым вверх и придержал её в таком положении ногой. Гровель, увидев выбитый глаз, свисавший из глазницы на тонком жгуте нерва, отвернулся, подавляя рвотные позывы.

— Намю-ю-юр! — Восторженно протянул Бродерик. — Вот это встреча! Кто ж тебя так? Эмиль?

Телохранитель выступил вперед и доложил:

— Мы заехали в рощу с разных концов, как ты велел. Очень много следов. Там была хорошая драка. В самой роще какое-то капище. Валун, измазанный кровью, в круге камней поменьше. Вокруг валуна нашли вот это, — он кивнул на валяющиеся на дороге головы. — Тела висят на деревьях, животы вспороты, все собственными кишками прикручены к веткам. Рональдо снял с валуна вот это, — он порылся в седельной суме и вынул из неё железный обруч, украшенный золотыми зубцами с парой голубоватых жемчужин на каждом. — Живых никого не видели.

Воины, вытянув шеи, уставились на мерцающее бликами сокровище в руках телохранителя. Гровель заинтересованно прищурил глаз, пытаясь оценить его примерную стоимость. Корона, а это была именно она, даже с такого расстояния выглядела очень старой, если не сказать древней. И все же в её простой, лаконичной красоте присутствовало некое совершенство, давно утраченное нынешними ювелирами. Двенадцать зубцов, двадцать четыре жемчужины — достоинство короны не меньше чем герцогская. А если в библиотеках и архивах сохранилось её описание, да ещё и со списком бывших обладателей, то цена её могла быть почти бесконечно высокой. Только вот ни о чем подобном Гровель никогда не слышал. Зато, похоже, слышал Бродерик, молниеносно выхвативший предмет из рук Эмиля.

Он поднял обруч над головой, подставляя его солнечным лучам, некоторое время счастливо жмурился под отраженными лучами, потом, вспомнив что-то, расхохотался:

— Двести пятьдесят лет полстраны искало эту вещицу! С того самого поражения Дагобера Третьего на болотах Сьенда. Походная корона Лотерингов! Разорви меня пополам, если это не она! Ох, и везет же тебе, маршал, — он подмигнул Гровелю, — бунтовщиков одолел, башку Намюра в мешке приволок, корону добыл. Достойное завершение карьеры! Уж теперь-то бедняге Борне от плахи не отвертеться никак!

Кнехты конвоя непонимающе уставились на странного здоровяка, запросто болтающего с великим маршалом. И уж совсем им было непонятно, какое отношение имеет древняя корона к плахе и коннетаблю королевства. Но, увидев улыбку на лице маршала, довольно осклабились и они, привычно считая, что то, что хорошо для Бродерика — хорошо и для них.

— Эмиль, — распорядился Бродерик, — головы в мешок, они еще пригодятся.

Уже привыкнув к тому, что в отряде всем заправляет этот странный крестьянин, телохранитель, не дожидаясь подтверждения приказа от маршала, стал укладывать трофеи обратно.

— Ну-ка, посмотрим, — Бродерик водрузил обруч на свою голову и серьёзно спросил Гровеля — Ничего не изменилось?

Ганс посмотрел на него очень внимательно, и, не найдя в знакомом облике ничего особенного, развел руками.

— Жаль, — пробормотал маршал, стягивая корону с головы. — Очень жаль. А ведь бабушка говорила, что мы в родстве со старым королевским домом. Видать, в очень отдаленном. Не желаешь примерить? — Он протянул обруч Гровелю.

— Нет, — купец даже выставил перед собой руки, — упаси Всемогущий!

— Что же это за капище? И что там произошло? Хотел бы я знать! — прошептал себе под нос Бродерик.

— А пчелы? — Очень тихо спросил Ганс.

— Мухи. Всего лишь трупные мухи, — так же еле слышно ответил маршал.

Дождавшись, когда Рональдо и Эмиль заняли свои места в строю, Бродерик развернул коня и, подбодрив его пятками, воскликнул:

— Вперед, Гровель! Нас ждут при дворе! Они еще не знают, как сильно они нас ждут! Не будем растягивать это ожидание.

Никто, кроме Гровеля не понял, при чем здесь какой-то Гровель, но весь отряд послушно направился вслед за удаляющимся Бродериком.

Легкая скачка, продолжавшаяся меньше часа, когда мимо успели промелькнуть пара деревень с любопытными крестьянами и их детьми. Так же мимо проплыли с десяток полей с испуганными работниками на них, и один, сильно потрепанный замок, хлипкие ворота которого стали закрываться, едва отряд показался из-за недалекого холма, завершилась во дворе небольшого придорожного трактира, удачно расположенном на перекрестке трех дорог. Название его — «Свинья в ландышах» — почудилось Гровелю смутно знакомым, и, повертев его на языке, Ганс вспомнил, что точно так же называлась довольно популярная харчевня в квартале кожевенников Мерида. Это показалось ему странным, но развивать мысль купец не спешил: когда болит всё тело — не до заумных рассуждений.

Сойдя с помощью вездесущего Эмиля с коня, Гровель долго растирал затекшие члены, кряхтел, распрямляя спину, вслушивался в крики, доносившиеся из внутреннего помещения, куда, едва спешившись, заскочил Бродерик.

— Яго! Приготовь господам стол над ручьем! Хелен! Тащи ещё табуреты. — Мужской высокий голос громко отдавал распоряжения. — Не знаю, где взять! Из своей конуры притащи! Пьер, чего ты там ковыряешься? Сколько ещё раз я должен тебе сказать, чтоб ты понял, что замок в подвал должен быть смазан всегда? Вы хотите, чтоб господа уехали от нас голодными и злыми? Нет?! Тогда шевелимся, шевелимся! Хелен, молодец, теперь тащи подушки, среди гостей есть пожилые люди, Пьер, а за тобой еще вино, не забудь. Магда, дура! Куда ты прешься со своими дровами?!

Дверь, за которой скрылись Бродерик и Рональдо, распахнулась настежь, и на крыльце возник пухлый человек в сером переднике, чья обширная лысина светилась в лучах солнца подобно лучшему герулийскому фонарю. Он открыл рот, собираясь поприветствовать гостей, но, увидев, кто стоит перед ним, моментально побледнел и, так и не произнеся ни единого звука, в смятении скрылся в темноте помещения. И тотчас опять раздались команды:

— Пьер! Выбрось этот кувшин! Тащи савантейское! Я знаю, что осталось всего два! А маршал в стране вообще один! Ты же не хочешь напоить его этой кислой бурдой? Быстро! Яго, чего ты там копаешься, готовь таз с водой, капни туда лимона, только быстро, быстро! Хелен, вот тебе ключ, открой мой шкаф, там кубки синего стекла — на стол тащи! Да поживей, красавица!

Дверь снова распахнулась, и толстячок, склонившись в глубоком поклоне, залепетал:

— Такая честь для нас, Ваша Светлость, такая честь! — Теперь в его голосе отсутствовала та уверенная властность, что подстегивала слуг. — Проходите, — он хотел взять Гровеля под руку, но Эмилю хватило одного взгляда, чтобы пресечь эту неуверенную попытку. — У меня все только самое лучшее! — Пятясь, он придерживал жирным задом норовящую закрыться дверь.

Гровель, сопровождаемый телохранителем, вошел внутрь «Свиньи в ландышах», а её хозяин бесплотной тенью в шесть пудов весом успел просочиться мимо них — только половицы жалобно скрипнули, и, указывая дорогу, устремился между массивных столов:

— Сюда, Ваша Светлость, я проведу вас на лучшее место в этом заведении, вы останетесь довольны. Можно, Ваша Светлость, я приколочу под вывеской памятную доску о том, что Вы посещали мой трактир? Нет, если Вы не желаете этого, никакой доски не будет, конечно, но как могли бы гордиться своим отцом мои дети!

— Тогда сегодняшний обед бесплатно, — в Гровеле вдруг проснулся купец Первой Гильдии, и устыдившись этого, глядя в расширившиеся глаза лысого хозяина, он неискренне улыбнулся, добавив: — Шучу, любезный, шучу. Накорми нас хорошо, а потом хоть статую конную ставь. Чем это у тебя воняет здесь?

— Так ведь ландышами, Ваша Светлость. Мы ж «Свинья в ландышах», вот и соответствуем.

— А меридская «свинья» твоей не мамкой приходится?

— Вы и это знаете, Ваша Светлость! Верно, там мой папаша до смерти заправлял, теперь брат старший, ещё два младшеньких есть, они своими «свиньями» в Бресте и Золле заправляют.

— Забавно, — усмехнулся Гровель, выходя вслед за хозяином во внутренний дворик, — эдак вы скоро все королевство своими «свиньями» покроете?

Хозяин подобострастно хихикнул, но ничего не ответил.

— А чего она «в ландышах»?

— Матушке очень уж цветы эти нравились, вот папаша и назвался так. Вот, проходите, Ваша Светлость, сейчас все сделаем.

Внутренний двор трактира оказался густо засажен старыми чинарами, в плотной тени которых тихо журчал прохладный родник. Прямо над его руслом на сваях возвышалась сколоченная из корабельных досок площадка, огороженная невысокими перилами, а в центре этой площадки стоял резной столик с парой стульев, на одном из которых уже восседал Бродерик.

Для кнехтов чуть поодаль, возле каменной стены, был установлен отдельный стол.

Тишина и прохладная свежесть, царившие в этом уголке, разительно контрастировали с той невыразимой духотой и шумом, что сопровождали отряд всю дорогу. Гровель поднялся по скрипнувшим ступеням и сел напротив Бродерика.

— Хорошо здесь, — задумчиво обронил маршал, ковыряясь в зубах какой-то щепкой. — Спокойно.

Глава 8. Хорст ищет выход

Если вас никогда не назначали вдруг самым главным генералом при разбитой в пух и прах армии, то вам нипочем не понять той растерянности, что овладела Хорстом. Вчерашнему крестьянину, после того, как миновал первый приступ эйфории, вызванный исполнением его молитвы, пришлось быстро понимать, что дела его вовсе не так безоблачны, как выглядели на первый взгляд. Малолетний негодник Рене, нацарапавший все-таки к вечеру свой отчет, по мальчишескому максимализму не стал разбавлять суровую действительность водой и разводить долги по разным счетам, как непременно поступил бы любой квалифицированный счетовод. Нет, в отчете Рене было всего три графы — «дебит», «кридит», «примичания». В первой графе за последние три месяца все доступные места без боя завоевала армия прочерков, зато во второй, после длинного столбика корявых чисел, выведенных неумелой мальчишеской рукой, красовалась такая сумма, что Хорст даже не отважился произнести её вслух, боясь что-то напутать. Но хуже всего ему пришлось, когда он ознакомился с «примичаниями». В эту графу смышленый пацаненок внес еженедельные проценты, которые предстояло выплачивать Езефу и его коллегам. Напротив каждого числа дотошный Рене проставил по три ближайших даты выплат, что делало отчет очень наглядным. И по всему выходило, что уже очень скоро вслед за первыми людьми в черном должны были явиться другие — от Сальвиари и Ротсвордов.

Повторная встреча с приказчиками, всё еще ошивающимися во дворе, дала Хорсту понятие о том, что сейчас он является владельцем — почти единственным во всей стране — огромного табуна лошадей, предназначенных для военных нужд. Вот только покупать их никто почему-то не спешит. А содержание требует громадных расходов.

Хорст с досады несколько раз привычно стукнул кулаком в стену, как поступал у себя в Брюннервельде, когда был не на шутку рассержен. Вот только здесь стены оказались каменными, пальцы, ещё толком не зажившие, вспыхнули острой болью, а в голове вдруг прояснилось. Хорст уже знал, что в городах все трудности с законом улаживает не староста или графский судья, но специально предназначенные для такого дела люди — нотариусы и адвокаты. И у каждого уважающего себя горожанина, а Ганс Гровель безусловно принадлежал к этим достойнейшим людям, обязаны были быть на содержании толковые судейские. А как иначе он мог обделывать свои дела?

Тот же Рене, окончательно переведенный Хорстом в категорию доверенных лиц, несколько тяготившийся этим, но исправно выполняющий все поручения, притащил обоих — и адвоката и нотариуса. Последнего — господина Иеремию Флодда — пришлось вынимать из постели, но угроза смышленого мальчишки обратиться за помощью к его соседу враз освободила нотариуса от оков сна, и заставила нестись через ночь к самому состоятельному клиенту.

Весь город уже давно спал, а в кабинете Гровеля, освещенном масляными лампами, кипел спор о том, как предотвратить нападки кредиторов.

Сам Хорст твердо помнил, что в селе, в дни визитов мытарей, крестьяне вывозили своё имущество и вновь народившуюся скотину далеко в лес, представляясь совершенно разоренными. А староста покрывал своих людей, за что на следующий день все поголовно тащили ему приличные дары, от которых он избавлялся на ближайшей ярмарке, обращая всё в звонкую монету. Хорст предлагал и здесь провернуть что-то подобное: все, что возможно — спрятать подальше, а самому пуститься в бега, потому что в отличие от деревенских обычаев, в городе ему грозила долговая клетка. Но зато сохранялось имущество! Ведь, как пояснил Пти, пока его не нашли и не прошло десять лет — никакой суд не был вправе рассматривать претензии заемщиков. А по прошествии десяти лет, если долговые претензии оставались — имущество делилось поровну между казной и истцами. Этот древний закон, введенный в правление Хильперика Второго против крупных землевладельцев, разорявших мелкопоместное дворянство, действовал неукоснительно. А за десять лет многое изменится! И если на хозяйстве останется толковый и честный приказчик, глядишь, и возвратиться можно будет не на пепелище.

Но адвокат — господин Аарон Пти — без воодушевления воспринял эту идею, а Флодд его поддержал — им вовсе не хотелось работать на беглого преступника, ведь при оформлении банкротства Гровеля им в любом случае перепадал немалый куш. Так зачем ждать десять лет?

Так ни до чего и не договорившись, юристы покинули Хорста, несмотря на все его угрозы «сгноить и закопать». А вчерашний крестьянин принялся метаться по кабинету, в поисках выхода из положения.

Впрочем, определенную пользу из состоявшегося разговора Хорст вынес. Теперь он знал, что в ликвидных активах — эти мудреные слова, оброненные нотариусом, Хорст проговаривал по слогам и шепотом — у него числится лишь дом, в котором он проживает, стоивший чуть больше пяти сотен лотридоров, да всякая мелочевка, скопом тянувшая на столько же. А это значило, что основные претензии менял будут обращены на его деньги, которых уже нет, и его табуны, за содержание которых ни один меняла не возьмется! Такое положение давало определенные надежды, и Хорст решил сам обратиться к ростовщикам, не дожидаясь визита вчерашних громил — кривого и хромого.

Под протестующие вопли няньки он велел снарядить паланкин, прихватил с собой Рене, и снова — в ночь — отправился на несколько очень важных разговоров.

Вернулся он лишь к утру, усталый и довольный. Сопровождавший его Рене уснул прямо в носилках и был перенесен на кровать рыжим Хавьером. А ещё через час город забурлил — менялы потребовали со своих должников досрочной уплаты займов. Со всех, кроме Ганса Гровеля.

Глава 9. Бродерик и Гровель

Савантейское оказалось на редкость удачным. А может быть, так показалось после скачки под палящим солнцем, но теперь, попивая из стеклянного кубка небесно-голубого цвета благословенную жидкость, Гровель чувствовал, как по венам начинает быстрее течь кровь, как маленькие бодрящие пузырьки, лопаясь где-то глубоко в горле, поднимают настроение. Он блаженно улыбнулся и расслабленно произнес:

— Вот выпутаюсь из этой истории, обязательно заведу себе такой дворик.

Бродерик улыбнулся одними лишь губами и внес поправку:

— Если крестьянин к тому времени оставит от твоего состояния хоть что-нибудь.

— Ух, — Ганс передернул плечами, возвращаясь в реальность, — умеешь ты портить людям настроение!

Бродерик, загадочно ухмыляясь, налил вина в свою оловянную кружку и, осушив её буквально залпом, сказал:

— Никак мне не дает покоя та роща. Не надо было бы искать нашего парня, ей-богу, развернул бы отряд!

— Зачем? — Гровель отщипнул от стоящего на столе окорока и бросил нежное мясо в рот. — Намюра мы взяли, корона у нас. Что ещё нужно?

— Как он там оказался? Откуда взялась эта корона? То, что там произошло — загадка, требующая ответов. И лучше бы нам найти их как можно быстрее. Я прожил очень долгую жизнь, и очень не люблю всё непонятное. Оно имеет обыкновение копиться, превращаясь в неподъемную тяжесть, и чем дальше ты относишь решение этих загадок в будущее, тем больше имеешь шансов, что, в конце концов, они тебя похоронят под своим грузом.

Гровель задумался, долго жевал оставшимися зубами кусочек окорока, потом мелко покивал головой.

— Я вот подумал, — произнес он, медленно проговаривая слова, — нужно хозяина «Свиньи» расспросить. Он же местный? Что-то он должен знать.

— Эй! — От крика Бродерика задрожали листья на деревьях.

Дверь, ведущая во внутренний дворик, распахнулась, и в тень вкатился лысый толстячок, испуганно озирающийся вокруг. Увидев улыбающегося и призывно машущего рукой Бродерика, он облегченно выдохнул. Изображая собой ожившее изваяние самого Радушия, трактирщик просеменил к столу.

— Что угодно Вашей светлости? — Обратился он к Гровелю.

— Возьми себе что-нибудь, на чем можно сидеть, и садись сюда, — Ганс властно указал ладонью на свободный край стола. — У нас есть к тебе пара вопросов.

Толстячок метнулся за дверь, и не успел Гровель в очередной раз наполнить свой кубок, как лысая макушка возникла за столом, устроившись на колченогом табурете.

— Я весь внимание, — смиренно доложил хозяин «Свиньи».

Гровель, величественным жестом указал на Бродерика, отдавая ему право задавать все вопросы, и присосался к своему кубку.

— Скажи, любезный, как мне тебя называть? — Поинтересовался Бродерик.

— Ян. Так уж меня назвали батюшка с матушкой. Знаете, в нашей семье есть старинная традиция — называть первого сына Жаном, а второго Яном. Вот и папашу моего звали Яном. Потому что его старший братец, наслушавшись пьяных менестрелей, отправился в Священный поход за освобождение Святого Храма, но с тех пор от него — ни слуху, ни духу. А дело дедово перешло к папаше, который придумал его расширить, чтобы в каждом городе королевства была своя «Свинья в ландышах». Чтобы любой, кому вздумается ездить по землям короля, знал, что в «Свинье» всегда можно вкусно и недорого перекусить и отдохнуть.

Сбитые с толку потоком красноречия, Бродерик с Гровелем смотрели на толстяка, открыв рты, не видя возможности прервать его пространный монолог, они внимали.

— А сам папаша научил нас всех готовить несколько семейных блюд, вот вроде этого окорока, — Ян показал пальцем на блюдо, занимавшее добрую четверть стола. — Никаких особых секретов тут нет, вся тонкость в дозировке болотного корня при замачивании, но ещё никому…

— Довольно! — Гровель наконец нашел в себе силы оборвать словоохотливого хозяина. — Он спросил тебя только об имени!

— Ваша светлость, я же ответил, что меня зовут Ян. Потому что папаша нипочем не стал бы давать другого имени второму сыну, уж такая у нас традиция. Матушка, правду сказать, хотела назвать меня Флорианом, но папаша с дедом тут встали на дыбы! О, какой был скандал! Едва первую «Свинью» не спалили. Тогда она еще называлась не «Свинья в ландышах», а «Приют странника», но позже на семейном совете решили, что такое название совершенно не запоминается, и с матушкиной легкой руки придумали новое. Нам показалось….

— Хватит! — Взревел уже Бродерик. — Мне нет никакого дела до твоих папаш и мамаш! Ответь мне на мои вопросы и иди занимайся своими делами!

— Так я и отвечаю, Ваша Светлость, — пожаловался Ян Гровелю, лицо его сморщилось, словно трактирщик всерьёз собирался расплакаться.

— Отвечай коротко и по существу, — успокаиваясь, строго сказал Бродерик. — Только на тот вопрос, который я задал. Понятно?

— Конечно, Ваша светлость, чего уж тут непонятного. Я ж не такой тупой, чтобы вообще ничего не понимать. Еще в детстве все соседи соглашались, что я самый смышленый среди братьев. Вот и папаша, бывало, говорил: «Ян, внимательно слушай»…

Что советовал трактирщику папаша — так и осталось лишь его воспоминанием, потому что Бродерик, рванувшись со своего места, схватил толстяка за плечи и, вознеся его над собой, проорал, брызжа слюной в пухлое лицо:

— Да ты заткнешься когда-нибудь?! Просто заткнись и всё! И слушай меня!

Гровель, расслабившись в своем кресле, прикрывая ладонями слезящиеся глаза, беззвучно смеялся, мелко потрясывая седою бородой.

За столом, где расположилась охрана, утихли всякие звуки и в установившейся тишине раздался протяжный всхлип трактирщика:

— Молчу, Ваша Светлость, молчу.

— Уф, — усадив толстяка на место, Бродерик вытер вспотевший лоб и, махнув привставшему со скамьи Эмилю, опустился на свой стул. — Вот так-то лучше.

Он налил себе и компаньону ещё савантейского, прополоскал вином рот и, радуясь в душе, что толстяк все-таки нашел в себе силы помолчать, сказал:

— Здесь недалеко, примерно в четырех лье по западной дороге, стоит роща. А в ней мы видели языческое капище со свежими жертвами. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Трактирщик двумя руками закрыл себе рот, выпучил свои поросячьи глазки и отрицательно помотал головой.

— Не знаешь или не хочешь говорить? — уточнил Гровель. — Подумай хорошенько, а то ведь, здесь есть люди, которые очень неплохо умеют развязывать языки, — движением глаз он указал на Эмиля.

— Ваша светлость, да разве бы я посмел утаить от вас хоть что-то? — в высоком голосе Яна послышался укор. — Да никогда! Вот и папаша мой, бывало… — он заметил наливающееся краснотой лицо Бродерика и осекся.

— Тогда рассказывай, — коротко предложил Гровель.

Трактирщик немного помялся, отчего табурет под ним заскрипел, как не смазанная ось в телеге, потом тяжело вздохнул и начал:

 Сам-то я не местный. Я бы и не знал об этой роще ничего, но ведь понимаете — работа такая: люди ходят по дороге туда-сюда, заходят в «Свинью», друг другу о своих приключениях рассказывают. Только не подумайте, что я подслушиваю чужие разговоры! Просто люди иногда немного перебирают — ведь не каждому дано оценить вкус савантейского — поэтому и пьют такое, что… — Он зажмурился и живо изобразил лицом как может выглядеть человек, съевший полную корзину лимонов. — Словом, гадость всякую пьют. А потом очень громко разговаривают. Даже если к каждому уху привязать по подушке и спрятаться в подвале — все одно слышать будешь, как если бы напротив говоруна сидел. Ну вот, стало быть, первый раз об этой роще я услышал шесть лет назад, когда всего этого, — он обвел рукой внутренний дворик, — еще не было. Мы со старшим братом приехали сюда присмотреть место, привезли с собой работников и только-только начали строиться, когда к нам забрел слепой нищеброд с мальчишкой-поводырем. Он выпросил у наших каменщиков горбушку хлеба, и в благодарность за это рассказал давнишнюю историю о последнем колдуне орков, жившем на земле людей и творившем здесь свои безобразные обряды. Тому капищу, что вы видели, лет больше чем любому из людских городов. И с самого первого дня, что оно стоит, кровь над ним лилась рекою — и тягучая, как древесный сок, кровь эльфов, и жидкая, словно родниковая вода, кровь орков. А когда пришли сюда люди, то и людская. И этой-то, красной крови, было пролито более всего, потому что пришлась она по вкусу тому, кому было посвящено это место. Да и мучения людей, чувствующих боль гораздо острее любой другой расы, тоже доставляли этому демону несказанное удовольствие.

Колдуну не нужно было ни денег, ни власти, ни женщин, ни славы, ни знаний. Он был приставлен к капищу только с одной целью — правильно выполнять все положенные обряды, истязать жертвы перед умерщвлением во славу своего вечно голодного демона. И обречен он был жить вечно, пока стоит идолище в окружении камней. Вечно убивать разумных, причиняя им адские муки, а сердца и головы складывать к ногам своего хозяина.

Не знаю, да и нищий тот не знал, а то бы обязательно поведал, сколько времени проводил колдун свои нечистые обряды, но двести пятьдесят лет назад началась война между нашим добрым королем Дагобером Третьим и Советом Шаманов племени орков. Поначалу, казалось, что люди берут верх: наш добрый король согнал ненавистное племя со своих кочевий, лишил их стада пастбищ, захватил несколько храмов. Но потом, когда уже вроде бы все уверились, что всё решено, в ход войны вмешался Колдун из Рощи. Нищий говорил, что орки и сами не рады были этой помощи, потому что расплатой за неё были и их жизни, много жизней. Да только показал колдун Совету Шаманов в стоячей луже ближайшее будущее их мохнорылого племени и орки вынуждены были согласиться.

Трактирщик Ян замолчал, переводя дух, а Бродерик, щедро плеснув в свою кружку вина, поставил её перед трактирщиком. Тот залпом выпил, вытер тонкую струйку в уголке пухлых губ, благодарно кивнул, и продолжил:

— Ну и сошлись в последней битве на болотах Сьенда армия короля с союзниками и вассалами и орда орков, ведомая Колдуном из Рощи. Люди потерпели страшное поражение, Дагобер был убит, из его союзников в живых остался только Намюр. Герцогу удалось вывести из сражения едва ли десятую часть воинов, пришедших с королем. Но и колдовскому воинству пришлось несладко — из трясин Сьенда выбрались немногие. Колдуну тогда противостояли святые подвижники, собранные из шестнадцати монастырей. Неизвестно, удалось ли им убить мерзавца, потому что никто из них не вернулся, а только в роще с тех пор было тихо. Орки, подсчитав потери, откочевали в степи и никогда больше не претендовали на свои прежние земли.

Несколько раз монахи пытались разорить капище, но всегда наутро оно появлялось вновь, даже если камни успевали отвезти за десяток лье.

А сейчас, если вы видели новое жертвоприношение, то… Даже не знаю, что мне теперь делать!

— Боишься? — Хищно раздувая крылья носа, спросил Бродерик.

— Вот вы ругаетесь, Ваша Светлость, а папаша мой всегда говорил, что лучше от язычников держаться подальше. Ведь его старший братец Жан так и сгинул, отправившись освобождать от них Святой Храм. Теперь, наверное, придется мне «Свинью» закрывать и искать место поспокойнее. А я ведь уже привык к этому перекрестку. Жену себе сосватал недадеко с приданым хорошим. Пойду я, с вашего позволения, благородные господа, — задумчивый Ян встал, и, забыв про табурет, поковылял к двери. На полпути остановился, оглянулся, шмыгнул носом и добавил: — Кушайте, господа, кушайте.

Гровель сидел, левой рукой задумчиво пощипывая бороду, а правой вертя кубок за тонкую ножку, оруженосцы и телохранители, слышавшие рассказ трактирщика, прекратили бренчать посудой, один лишь Бродерик, чему-то улыбаясь, наполнил кружку савантейским и единым глотком осушил её. Звук звякнувшей посудины, поставленной на стол, послужил чем-то вроде сигнальной трубы герольда: сразу несколько человек захотели что-то друг другу сказать и во дворе загудели приглушенные голоса.

— Однако, пора ехать дальше, — заметил Бродерик, отрезая ножом от окорока здоровенный кусок.

— Да, нужно засветло убраться отсюда подальше, — Ганс отставил в сторону кубок, — после таких сказок кусок в горло не лезет. Слышал много разных историй и не все из них оказывались выдумкой. Как бы… — он многозначительно замолчал.

— А мне вся эта история видится по-другому, — сообщил Бродерик, пережёвывая мясо. — Не могу ничего сказать про шаманов и колдунов — никогда не встречался. Да нет, конечно, я знаю, что есть такие среди эльфов и орков, слышал — и среди людей встречаются. Но за почти сотню лет, что живу на этом свете, я ни разу не видел злодейства, совершенного с помощью магии: церковники не зря едят свой хлеб. А вот мерзостей, сделанных обычными человеческими руками — сколько угодно! Банальная измена — вот и всё объяснение поражения на болотах Сьенда! Ведь если верить старинным хроникам, то Дагобер обладал войском раз в пять большим, чем у дикарей. Я уж не говорю о выучке и разнице в вооружении. Зато теперь мне понятно, кто владел короной все эти годы. Понятно, почему Намюры вели себя всегда так, словно равны королю. А вот почему же они полезли в драку только сейчас? Герцоги известны своей фамильной одержимостью всем потусторонним, верой в древние пророчества и предсказания. Что-то, по их мнению, должно было произойти.

— Какая теперь-то разница? Голова Намюра в мешке, вряд ли он что-то сможет рассказать.

— Сын его старший, которому скоро шестнадцать, и которого не было при армии Самозванца, расскажет. — Бродерик ухмыльнулся. — А не захочет сын — потревожим отца, он всё еще пыхтит где-то в монастыре касаэлитов. Так и будет. Скомандуй Эмилю, что пора выезжать, а то меня твои телохранители уже подозревают в бесовщине.

Спустя немного времени из ворот «Свиньи в ландышах» выехал передохнувший отряд. На перекрестке кавалькада свернула на дорогу, ведущую к столице, в которой Бродерик надеялся оказаться уже к вечеру следующего дня.

Глава 10. Путешествие Хорста

Утро застало Хорста невыспавшимся, но полным отчаянного веселья и решимости довести начатое до конца. Едва он появился на кухне, как вездесущий Рене, заикаясь, сообщил:

— Хозяин, они опять пришли. Эти, в черном. С дубинками. И с ними еще люди от Ротсвордов, Сальвиари и от других тоже. Мешки какие-то принесли.

Громко чавкая, роняя изо рта куски овечьего сыра, Хорст протянул мальчишке половину окорока:

— Поди, отнеси им, пусть перекусят. Да не бойся, они теперь нас охранять будут. А мешки пускай в мой кабинет тащат, там пересчитывать буду. И пусть напишут чем-нибудь на мешках — сколько и от кого.

— Что пересчитывать? — любопытный Рене не спешил в этот раз исполнять поручение.

Хорст насупил брови, скорчил страшную физиономию и рыкнул:

— Брысь!

Рене исчез, а довольный собой Хорст ласково огладил ладонями свой новый круглый живот, и уселся на скамью, размышляя, чем бы занять столь славно начавшийся день. Как-то так получалось, что, будучи в столице, он её еще толком не видел. Не считать же осмотром бешеную гонку в закрытом паланкине по ночным улицам спящего города? А раз так, то день можно было посвятить знакомству с окрестностями, в которых теперь ему предстояло жить. И непременно пешком, чтобы прочувствовать каждый камень на мостовых, рассмотреть воспетую в песнях красоту Мерида, степенно прогуляться вокруг королевского дворца и поглазеть на горожанок, на счет которых у новоявленного купца Первой гильдии уже сложились определенные планы.

Не сказав ничего домашним, Хорст быстро переоделся в приличное и, как ему показалось, никем не замеченный, выбрался на улицу. Но он и сам не заметил, как чуть позади, шагах в двадцати, следом за ним скользнули на мостовую четыре неприметных человека. Если бы с ним был Рене, мальчишка сразу бы признал в них некоторых из тех, что явились поутру к дому Гровеля, груженые мешками и вооруженные дубинами.

Первые шаги дались непросто — Хорст помнил рассказы бывавших в Мериде односельчан о толпах уличных воришек, норовящих обокрасть любого встречного до исподнего. Но постепенно напряженное ожидание неприятностей спало, и идти сразу стало веселей. А ещё через час, пройдя насквозь квартал, образованный четырьмя богатыми дворцами, Хорст уже вовсю раскланивался с каждым встречным, улыбался спешащим по своим делам женщинам, и, раскрыв рот, глазел по сторонам.

А столица, поначалу хмурая и неприветливая, всё шире раскрывалась перед вчерашним крестьянином, являя ему виды один краше другого. Её соборы, храмы, дворцы, площади, доходные дома, рынки, цеховые кварталы пестрели красками и завораживали формами, оглушали гомоном многоголосого населения. Дороги и улицы пересекались, сплетались, превращались в горбатые каменные мосты и обрывались тенистыми, слегка запущенными парками.

А горожанки! Они шли ему навстречу целыми толпами: оживленно о чем-то болтающие между собой и другие — сосредоточенно-спешащие; совсем молоденькие, опускающие взгляд в землю, едва только он пересекался с глазами Хорста, и умудренные жизнью, смотревшие на встречных мужчин с определенным вызовом. И все они были так прекрасны, что кружилась голова и хотелось заорать в полный голос какую-нибудь весёлую хулиганскую песню. Пару раз он даже надолго останавливался, разворачивался на месте, и провожал понравившуюся красотку долгим восторженным взглядом, но очень быстро на глаза ему попадалась другая — не менее хорошенькая, и Хорст спешил уже за ней.

Целых четыре квартала он прошагал за юной чаровницей, поминутно оглядывающейся, прикрывающей смазливое личико кружевной накидкой и часто смеющейся высоким дробным смехом, к которому так хотелось присоединиться! Она скрылась за дверью цирюльни, а усатая рожа с уродливым шрамом от правого виска к середине подбородка, мелькнувшая в темном проеме, заставила Хорста забыть о своем желании войти следом. А потом по улице прогарцевали на тонконогих лошадях несколько королевских пажей (во всяком случае, Хорст счёл, что так богато могут быть разряжены только королевские слуги), и их великолепие оставило образ симпатичной хохотушки где-то в далеком прошлом. Хорст прошел за ними до железных ворот, пропустивших всадников и закрывшихся перед его носом.

Пришлось повернуть налево, и, пройдя полсотни шагов, Хорст оказался перед пустырем, через который пролегала мощеная булыжниками дорога, а с обеих её сторон возносились в небо редкие колья. На нескольких из них были нанизаны подобно страшным бусам человеческие головы. А в синей выси пронзительно каркала стая ворон, кружащаяся над зловещим местом. Хорст сообразил, что случайно забрел на знаменитую на всю страну Аллею Одиноких Голов, где государственным преступникам давали последнюю возможность посмотреть на страну, которую они предали. Не испытывая никакого желания знакомиться с достопримечательностями печальной аллеи, Хорст кругом обошел смердящий мертвечиной пустырь и почти бегом заскочил в первый попавшийся переулок.

Перемещаясь таким затейливым образом по древним извилистым путям великого города, Хорст не заметил, как заблудился. Впрочем, это наблюдение его не сильно расстроило — ведь вряд ли был в Мериде человек, не знающий как пройти к новому дому купца Гровеля, что стоял на пересечении улицы Сапожников и Тевьенского тракта, а стало быть — и волноваться не о чем! И Хорст с новыми силами свернул в очередной переулок.

Остановиться пришлось на Старой Каменной дороге, пропуская перед собой длинную вереницу телег, везущих говяжьи и бараньи туши. Увидев проплывающие перед ним груды свежего мяса, Хорст вспомнил, что уже давно ничего не ел и живот недовольным урчанием тотчас подтвердил эти смутные подозрения. На противоположной стороне дороги, чуть правее перекрестка, над высокими дверями с резными ручками обнаружилась большая красочная вывеска «Свинья в ландышах» — вчерашнему крестьянину пришлось изрядно напрячь свою память, но прочитать надпись он сумел. Ароматы, доносившиеся с той стороны, оказались посильнее, чем затхлая вонь городских улиц: чуткий нос Хорста почуял жареные грибы, сыр, что-то копченое, и ещё несколько странных, незнакомых прежде запахов, каждый из которых мог свести с ума любого, кто не ел хотя бы пару часов. Довольная свинья, толково изображенная вместе с цветами в перекрестье двузубой вилки и изогнутого ножа, призывно улыбалась, сжимая копытами сочный окорок, и ноги сами, не дожидаясь решения Хорста, понесли его голодный живот и одуревшую от запахов голову под манящую вывеску.

Переступая через порог, Хорст на мгновение замешкался: он попросту испугался, что не сможет вести себя здесь как подобает обладателю столь круглого пуза и такого количества золотых колец. Но грузное тело и почуявший еще больше запахов нос перевесили — проголодавшийся бедняга буквально вкатился внутрь, запнувшись о порог.

В неожиданно просторном зале «Свиньи» навстречу гостю устремился юный служка, на голове которого колыхался веселый ободок с поросячьими ушками. Под густыми, почти сросшимися бровями бегали темные глазки, четко и быстро оценивавшие платежеспособность клиента. Остановившись на туфлях посетителя, они замерли на мгновение, лицо озарилось искренним радушием, на миг даже показалось, что парень лопнет от счастья лицезреть перед собой столь долгожданного гостя. Не дойдя до Хорста пары шагов, свинские ушки склонились в глубоком приветственном поклоне, и ломающийся басок нарушил тишину заведения:

— Добрый день, уважаемый! Желаете отобедать?

— Ага, — не стал отказываться Хорст. — Желаю. Отобедать. Только где-нибудь, где мне мешаться никто не будет. Найдется такое местечко?

— Вы у нас прежде не бывали, уважаемый?

— Не-а, — честно ответил Хорст, вертя головой по сторонам.

— Тогда я могу предложить вам уютный столик в беседке над ручьем.

— Чего? — Как Хорст не смотрел по сторонам, а никакого ручья, и тем более беседки, разглядеть не мог.

— Пройдемте, уважаемый господин, — приторная улыбка показала Хорсту приличных размеров щербину между крепкими крупными зубами, а рука бровастого мягко и настойчиво потянула Хорста куда-то в глубину помещения.

В этот полуденный час большинство столов ещё пустовали, лишь за одним из них негромко чавкали два пожилых дядьки, судя по виду — из цеховой старшины. Какой-то толстозадый мужичок в видавшем виды платье, явно с чужого плеча, подливал масло в светильники на прокопченных стенах и что-то бормотал вполголоса себе под нос, медленно перемещаясь между столами. Сквозь узкие окна, кое-где ещё прикрытые ставнями, на соломенный пол падали пыльные лучи света. У большого очага суетились два юнца, выгребавшие золу, и сосредоточенная дородная тетка протирала белой скрипящей тряпкой дубовые перила, ведущие на верхние этажи заведения.

Бровастый служка протащил Хорста к неприметной двери под галереей второго этажа, отточенным движением сумел открыть её перед клиентом, придержать, и сам при этом умудрился оказаться позади Хорста.

— Проходите, уважаемый господин, сейчас всё сделаем так, как ещё ни для кого и никогда в «Свинье» не делали. — Басок нашёптывал в самое ухо, вернее в оба: бровастый заходил то слева, то справа, вытянутой рукой показывая дорогу через хитрое переплетение каменных дорожек внутреннего двора. — Вот здесь наше особенное место для самых благородных посетителей!

Хорсту польстило подобное отношение и, преисполнившись достоинства, он важно оттопырил нижнюю губу, чуть прикрыл глаза веками и лениво осмотрелся. Над журчащим ручьем высилась резная беседка с одиноким столом, всё вокруг утопало в плотной тени от могучих, но невысоких деревьев, с улицы не доносилось ни единого звука.

Хорст не заметил, как оказался сидящим на мягком стуле — почти таком же, какой стоял в кабинете Гровеля. Приятная прохлада успокаивала, и, пока обладатель свиных ушей рассыпался в любезностях, Хорст успел незаметно разуться под столом и блаженно расслабился: всё-таки драгоценные туфли не очень подходили для продолжительных пеших прогулок.

— К моему великому сожалению, уважаемый господин, мы не сможем показать вам всё великолепие изысканной кухни «Свиньи в ландышах» прямо сейчас — очаг ещё не разожжен, а на кухне принимают продукты и приступят к готовке ещё нескоро. Но кувшинчик савантейского, легкие закуски из рыбы, мяса, фруктов, овощей и грибов могут скрасить ваше ожидание.

— Тащи всё самое вкусное, — распорядился Хорст, — и кувшинчик этого… — он щелкнул пальцами, не рискуя выговорить незнакомое слово, опасаясь, что расторопный служка раскусит его недостойное происхождение.

— Савантейского? Конечно, сей миг! Меня, кстати, все называют Огюст. Так что, если надумаете изменить заказ или чего-то добавить — просто громко произнесите моё имя, хорошо?

— Ступай, Огюст, я запомнил.

Кувшинчик появился на столе очень быстро и к тому времени, когда бровастый Огюст подал закуски, вина в нем оставалась ровно половина. Поэтому был заказан ещё один, а распробовав напиток на вкус, Хорст попросил поставить на стол сразу ещё два — «чтобы зря не бегать».

Он вышел из «Свиньи» два часа спустя, с трудом расставшись с лучшим другом Огюстом, изрядно навеселе, осмелевший до непотребства и довольный жизнью как никогда прежде. Оказавшись на перекрестке, Хорст широко расставил ноги — чтоб не качало, упер руки в бока и по-хозяйски оглядел окрестности. Пара бедно одетых девиц, несущих в руках корзину с яблоками, не вызвали в его душе никакого отклика, кроме короткой брезгливой гримасы, на миг исказившей благообразный лик успешного негоцианта. Демонстративно отвернувшись от простушек, Хорст заметил мелькнувший за углом край приличного платья под кружевной накидкой и устремился следом, надеясь на приятное знакомство.

Сворачивая за угол, он уже почти бежал, и, не успев вовремя повернуть, выскочил прямо под копыта лошади какого-то дворянина, проезжавшего в этот час по Старой Каменной дороге, был сбит и, погружаясь в беспамятство, успел заметить склоняющийся над ним ангельский лик в обрамлении каштановых волос на фоне снежно-белых облаков. Прекрасные карие глаза заполнили собою всё видимое пространство, и Хорст, восхищенный как прозревший слепец, утонул в глубокой черноте мерцающих странным светом зрачков.

Глава 11. Гровель и Бродерик

Гровель уже несколько раз успел пожаловаться (правда, едва слышно, но зато очень красноречиво), что еще одного лье этой «бешеной» скачки он не вынесет. Бродерик, чувствуя необыкновенный прилив сил, поначалу только отмахивался, но вспомнив о том, как трудно ему самому давались в последнее время конные прогулки, решил пожалеть своё прежнее тело и стал озираться по сторонам, выискивая в чередовании полей и околков подходящее место для короткой остановки.

Такое местечко было найдено близ невзрачной безымянной речушки на солнечной полянке, окаймленной с одной из сторон плотной стеной деревьев, поросшей слегка подсохшей, но ещё не полостью утратившей сочный цвет невысокой травой. Дурманящий запах полевых цветов разносился далеко вокруг и щекотал ноздри.

Пока оруженосцы устраивали коней и разводили костер под руководством Эмиля, Рональдо успел выставить пару часовых, а Бродерик, придерживая Гровеля под локоть, вывел беспрестанно кряхтящего купца на берег.

— Однако, чувствую я, что к вечеру нам не успеть, — сказал маршал, по-мальчишески запуская камень вдоль течения, — один, два, три, четыре, пять. Всё. Утонул. А лет семьдесят назад, помнится, по семнадцать раз над водой подпрыгивали! Эх, были времена! Ну-ка вот этот камешек попробую. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… А, чтоб тебя! То ли вода стала жиже, то ли камни кривее?

Гровель, поддавшись овладевшему им азарту, тоже бросил «блин», но тот, звучно булькнув, сразу утонул. А рука, неосторожно вывернутая, противно заныла, протестуя против подобных упражнений. Ганс охнул, и, растирая плечо, опустился на крупный валун, одиноко стоявший на берегу.

— Э, друг мой, ты поосторожнее с моим телом, — предупредил неосмотрительного купца Бродерик, — мне в него, может оказаться, ещё возвращаться придется.

— Не буду, — буркнул Гровель.

— Устал?

— Нет, не устал. Надоело быть старым, как сама земля. — Гровель с ненавистью потыкал скрюченными пальцами в темные пятна, украшавшие кисти обеих рук. — Но не это главное. Чем ближе подъезжаем к столице, тем неспокойнее на душе: чего там этот крестьянин с моим хозяйством наворотил?

Бродерик весело расхохотался.

— Что я такого смешного сказал? — Сварливо полюбопытствовал Гровель.

Маршал, подавляя рвущийся наружу смех, запустил еще один камень и лишь после этого ответил:

— Да уж после твоего хозяйствования даже пожар показался бы мелким происшествием. Чего он мог наворотить на пустом месте? Да и твоё ли это ещё хозяйство?

— Всё равно как-то не по себе.

— Просто ты очень старый, — Бродерику было весело, и скрыть этого он не пытался. — Найди в себе силы признаться.

Маршал поднял ещё один камешек, размахнулся, но бросить не успел: его тяжелое тело выгнулось дугой, руки изломанными ветками завернулись за спину, напрягшиеся ноги неестественно приподнялись на носки, из горла вырвался сдавленный хрип, а по лицу пробежала складка кожи — как будто некто огромный с нечеловеческой силой провел ладонью от правого уха к левому. Из открытого рта запрокинутой головы вырвался ярчайший луч света и рассыпался на отдельные блестки, окружившие его трясущееся тело. Бродерик повернулся несколько раз вокруг себя, подобный гигантскому волчку, и обессилено упал на четвереньки к ногам купца, воя от боли. Над рекой поплыл резкий запах серы.

Гровель, безмятежно сидевший на камне, испуганно поджал ноги, и не в силах произнести ни слова, беззвучно открывал и закрывал рот. Он не заметил, как бросившиеся к нему телохранители подхватили его под руки и потащили прочь — ближе к костру, у которого, ощетинившись остриями копий, уже выстроились оруженосцы. Гровель не мог понять — отчего вдруг Бродерик стал удаляться? И это наблюдение испугало купца еще больше. Старческим дребезжащим голосом он тоже заорал нечто нечленораздельное во всю оставшуюся силу легких — высоко и жалобно, как совсем не подобает маршалу, не один десяток раз водившему королевские войска в кровавую карусель битвы.

Эмиль и Рональдо занесли его в середину кольца кнехтов, а сами, выставив перед собой клинки, неслышным крадущимся шагом направились к корчащемуся на прибрежной гальке здоровяку.

Когда часто озираясь вокруг, ожидая нападения со всех сторон сразу, они добрались до Бродерика, он уже нашел в себе силы приподняться на руках и громко кашлял, выхаркивая из груди водянистые сгустки. Эмиль всё так же продолжал вертеться на месте, угрожая своим мечом непонятно кому, а Рональдо, подхватив под плечо приходящего в себя Бродерика, потащил его к костру. Эмиль, отстав от них на пару шагов, заспешил следом.

Оруженосцы простояли в полной боевой готовности еще долго — пока Бродерик, полулежащий на войлочной подстилке у костра, не скомандовал отбой:

— Всё, господа, больше сегодня ничего не будет, — слова, сопровождавшиеся присвистом, раздались в полнейшей тишине, нарушаемой лишь стуком немногих оставшихся зубов Гровеля.

— Что это было? — Не дождавшись, когда вопрос задаст Гровель, спросил Рональдо.

— Колдун чертов, — ответил Бродерик, — он есть и он жив. Требует отдать ему корону. Зря я напялил эту железяку на свою неумную голову! Теперь колдун думает, что я завладел этой проклятой короной. Кого бы уговорить покрасоваться в ней чуть-чуть, а?

— И что? — Справившись с дрожью, поинтересовался купец.

— Алебарду ему в дупло! — Зло выругался маршал. — До завтра можно не беспокоиться. А вот потом нужно будет что-то делать: настроен он решительно. Как же больно! До сих пор больно!

— А может…

— Я же сказал: ничего, кроме алебарды в дупло он не получит! — Рявкнул Бродерик, приподнимаясь на локтях.

Кнехты делали вид, что ничего не слышат, а телохранители выглядели ошеломленными — они не могли представить себе, кем может быть этот крестьянин, позволяющий себе орать на Непобедимого Бродерика! Даже король, будучи в ярости, чему они были неоднократными свидетелями, предпочитал срывать свои чувства на других, оставляя маршалу спокойный, уважительный тон.

Но сам престарелый маршал никак не отреагировал на выходку этого… Хорста, и Эмиль с Рональдо, синхронно пожав плечами, принялись за заточку клинков.

— Нужно в Мерид торопиться, — отчетливо произнес Бродерик. — Только когда корона попадет к законному владельцу, колдун окажется бессильным. Тогда-то я и использую алебарду.

— Он тебе сам об этом сказал? — Гровель недоверчиво прищурился.

— Он влез в мою башку! Я почувствовал его черные когти, перебирающие немногие мои мыслишки! Но и свою пропащую душонку он открыл передо мной. Теперь я знаю о нем всё, вот только вспоминать об этой гадости очень больно, — поморщился Бродерик. — Ничего, ещё повоюем! Эмиль, Рональдо, давайте сворачиваться, время дорого.

Воины, привыкшие уже к тому, что большинство распоряжений в этом походе они получают не от маршала, а от немытого крестьянина, послушно упрятали точильные камни и стали седлать коней.

— И кто же законный владелец? — Гровель тоже поднялся, но лезть в седло не спешил. — И как мы узнаем, что корона у законного владельца?

— Король, я полагаю. Точно не я, — просто ответил маршал. — А узнаем по огненному узору — на правильной голове он проявится на железном обруче. Ладно, пора в дорогу. Скоро будем проезжать через земли Бешенного Радульфа из Вороньего замка. Не думаю, что этот негодяй решится выступить против ме… нас, но нужно быть осторожнее. Можно было бы проехать через феод герцога Роберта… Только с тем связываться — ещё хуже.

Гровель, объездивший в своё время всё королевство вдоль и поперек, согласно кивнул, влез в седло, и отряд выбрался на мост.

Глава 12. Вороний замок

Для славного хозяина Вороньего замка год выдался веселым и прибыльным. Все дело в том, что сосед — престарелый герцог Роберт — на старости потерявший те последние крохи разума, которыми так и не научился пользоваться за всю свою бурную жизнь, всерьез озлобился на человечество. И установил в своем немаленьком владении по-настоящему свирепый порядок: любого, пересекшего границу, заставлял принести вассальную присягу (о черни и говорить нечего — просто вешал на ближайшем дереве — да и вся недолга). Либо, в случае упрямства заезжего гостя, отправлял незадачливого нарушителя в свою замковую тюрьму, где финал был тот же, что и для черни, только сопровождался предварительными пытками. Но если клятва все же приносилась, новоиспеченный вассал обязывался передать все свое имущество доброму сеньору и после этого мог рассчитывать на снисхождение: герцог великодушно разрешал уже своему слуге отправиться в Святую Землю замолить хозяйские грехи. А чтобы путешествие оказалось быстрым — годилось то же дерево, где уже висели несколько паломников, имевших неосторожность беседовать с герцогом чуть раньше. Прежний король смотрел на развлечения драгоценного кузена сквозь пальцы и даже иногда одобрительно усмехался, когда при дворе появлялась очередная байка о каком-нибудь несчастном, случайно или намерено попавшем на землю Роберта. Нынешний сюзерен — Хильдерик, молодой и не обладающий столь изысканным чувством юмора, частенько грозился обуздать свирепого дядю, но постоянно откладывал свои угрозы на потом. И герцог, совершенно уверившись в своем праве, уже вообще ни на кого не оглядывался.

Нетрудно предсказать, что при таком способе хозяйствования контакты герцогства с внешним миром стремительно сокращались, и вот уже новая дорога для торговых и не очень торговых людей стала проходить через Вороний замок. Вот здесь-то и появилась у почти нищего хозяина обветшавшего замка нежданная прибыль, тем паче, что барон поступил по-настоящему мудро: пяток обозов пропускал за вполне умеренную плату и лишь шестой (ну, бывают такие неудачливые путешественники) обчищал до последнего гвоздя, не забывая, что живые свидетели гораздо вреднее мертвых.

И все бы ничего, только вот тупица-король никак не желал смириться с обуявшей барона предприимчивостью. Это на дядю-герцога у него сил не хватало, а что королю какой-то барон? То соглядатая пришлет под видом заезжего менестреля, а то и того хуже — священника, разным премудростям обученного. Одни вынюхивают во всех углах, другие что-то высчитывают и пишут, пишут, пишут… Но пропадали людишки-то, пропадали. А что, места-то ведь гиблые: болото на болоте и буреломы такие, что медведи сплошь со сломанными лапами бродят. Только и видно как на трех ногах ковыляют.

Королевские войска были отвлечены поднявшимся в стране мятежом и поэтому в ближайшее время замку могли серьёзно угрожать лишь те самые трехногие медведи. И этой негаданной отсрочкой нужно было воспользоваться в полной мере, что барон и сделал, с математической точностью подсчитав, что отпускать пять караванов из шести — слишком уж накладно для его кармана. Вот один из трех — самое правильное решение! И уже вторую неделю его слуги носились по дороге, наводя милый сердцу хозяина порядок.

Барон, названный в честь основателя рода Радульфом (впрочем, все прежние владельцы Вороньего замка носили это же славное имя), отсчитал с помощью капеллана — сам-то он считать такие мелочи, понятно, не удосужился — уже двадцать восьмой год со дня своего явления миру. Но лишь в последние полгода почувствовал вкус к жизни.

И вот вышло так, что барон Радульф напился. Нажрался, как распоследняя скотина. Нет, хуже, потому что никакая скотина так нажраться неспособна. Само собой, случалось доброму барону и раньше вкушать соки виноградной лозы до умопомрачения, но в этот раз веселящий нектар оказался наособицу вкусным и легким в питии, а остановить Радульфа было некому — его благочестивая супруга уже третий год согревала своим телом землю под могильным камнем.

Некоторые люди, перебрав, становятся добрыми и покладистыми, другие быстро засыпают, барон же принадлежал к третьей категории. Выпив больше, чем требовалось для поднятия настроения и снятия усталости, Радульф становился без меры свиреп и энергичен. Слуги в такие часы предпочитали не показываться на глаза хозяину, находили себе совершенно срочные дела где-нибудь подальше, а барон носился по пустым залам замка, разыскивая нерадивых «собачьих детей, прячущих от него свои ублюдочные хари»!

В этот раз кипящие в крови винные пары занесли Радульфа на верхнюю площадку донжона, с которого открывался красивый вид на чередование лесов и трясин, пересекаемых единственной в баронстве приличной дорогой. Барон был далек от желания обозревать окрестности, но, когда он, не обнаружив на площадке дозорного и оттого придя в неописуемую ярость, уже собрался перевешать «ослиных скотоложцев», взгляд его наткнулся на небольшой, явно вооруженный отряд, передвигавшийся в этот несчастливый час по дороге. Радульфу очень захотелось настоящей драки, и в появлении этих людей он увидел ни много ни мало, как промысел Господний и знак особой любви Всевышнего к своему рабу! Медлить было нельзя ни мгновения и Радульф, звеня кольчугой, скатился по лестнице во двор, мощным пинком снес хлипкую дверь в караульное помещение и, увидев перед собой испуганное лицо сержанта, залепил тому в нос кулаком в кольчужной перчатке.

— Все сюда, ур-р-роды! — Заорал Радульф. — Я вас даже из преисподней повытаскиваю! Бегом, ослиные выгузки! Последнего, кто придет, сам провожу до виселицы!

Обычно такая угроза помогала, потому что пару раз была исполнена со всем возможным прилежанием. Сработала и на этот раз. Барон ещё продолжал разоряться, выкрикивая угрозы в темный провал подвала, а за его спиной уже сложился разношерстый строй его подручных, свободных от несения службы на дорогах баронства. Сообразив, что больше на его зов никто не явится, Радульф раздраженно засопел, развернулся на каблуках и, сложив руки в замок за спиной, прошелся вдоль ряда побледневших лиц.

— Кто назначен быть сегодня на донжоне? — Он не смотрел ни на кого, но каждому показалось, что злобный взгляд барона направлен именно на него. А трезвый голос вкупе с непередаваемым амбре из перекошенного рта создавали для челяди картину какого-то неправдоподобного кошмара.

Из толпы, после короткого замешательства выпихнули пухловатого парня, растянувшегося во весь рост на каменном полу. Радульф наступил ему на спину, вытянул в сторону правую руку, в которую сержант с расквашенным носом вложил свой меч. Сверкнула блестящая дуга стали и раздался дикий вой смертельно раненного человека. Если бы барон был трезв, то, может быть, ему и удалось бы отсечь виноватому голову с первого раза, но, увы, парню не повезло — хозяин едва держался на ногах, а в глазах его всё двоилось, и потому первый удар оставил на шее несчастного лишь глубокую кровоточащую рану, сквозь которую сверкнули белым обнажившиеся позвонки. Но Радульф не был бы бароном, если бы еще в детстве не научился доводить начатое до конца. Он снова замахнулся, но и в этот раз тоже ничего не вышло: меч, звякнув о каменный пол, выскочил из его крепкой руки, а наклоняться за ним на глазах у слуг Радульф не стал.

— Добейте кто-нибудь эту скотину, — потирая отбитую ладонь, прошипел Радульф, и отступил в сторону.

Его услышали, несмотря на громкие крики казнимого, сразу несколько человек: как стая гиен они бросились на беднягу, обнажая по пути свои поясные ножи. Несколько чавкающих звуков, невнятное мычание, последний хрип, и к ногам барона выкатилась круглощекая голова с выпученными глазами.

— Так я поступаю с теми, кто плохо несет мою службу. Понятно?

Никто не рискнул отвечать, но многие судорожно кивнули.

— А теперь по коням! На дороге чужие! — громко выкрикнул Радульф. — И мне нужны их головы!

Под веселящий сердце звон доспехов люди пестрой толпой понеслись к конюшне. Последним поспешал сам барон.

Глава 13. Гровель и Бродерик

— Так неужели на самом деле так плохи дела у нормальных купцов? — Возвращаясь к недавнему разговору, спросил Бродерик.

— Отчего же? Я и не говорил, что они плохи, — усмехнулся в бороду Гровель. — Здесь очень важно понимать, когда стоит выскочить из карусели. Если ты все время расширяешь и расширяешь дело, то рано или поздно наступает момент, когда оно становится таким неповоротливым, таким громоздким, что просто на его содержание начинает уходить вся возможная прибыль. Толпы приказчиков обретаются по твоим лавкам, кораблям, обозам, их становится так много, что уследить за ними нет никакой возможности, начинается воровство и разгильдяйство. Каждый из этих умников норовит отщипнуть немного от общего дела в свой кошель, рассуждая, что от хозяина не убудет. Они сговариваются друг с другом за спиной хозяина, делят его деньги, предают ежедневно помногу раз.

— Судить и вешать! — Выдал привычную рекомендацию маршал. — Или на галеры.

— В войске твоем, где всё на виду, где ты вправе судить и вешать не откладывая, такой фокус, может быть, и пройдет, — согласился купец, — но, я ведь не зря назвал их умниками: иной так всё обстряпает, что не прикопаешься. Всё делается красиво и законно. Но чаще — просто и без затей. Вот скажем, я приказчик у такого купца. Веду караван с… — Гровель ненадолго задумался, — да хоть с ворванью! С охраной, конечно! Из порта на Заливе к порту на Внутреннем море. Две недели пути, есть время посчитать и подумать, и даже успеть договориться с охраной. Жалование мое — двадцать лотридоров в год, — посмотрев на удивленное лицо Бродерика, Ганс усмехнулся, — ну да, я же толковый приказчик, на хорошем счету у хозяина. А в порту ярмарка, на которой я могу продать груз за шесть сотен. Вопрос — зачем мне, такому умному и деловитому, отдавать эти деньги кому-то? Ведь я в порту, все дороги передо мной открыты, в поясной сумке шесть сотен золотых монет, за которые я должен горбатиться тридцать лет! Не лучше ли будет прибрать золотишко в свои умелые руки? А от хозяина не убудет — ну сгоняет еще три-четыре обоза, выкрутится! И я принимаю решение — а! гори оно всё синим пламенем! Сажусь на первый попавшийся корабль и только меня и видели. Сейчас, конечно, таких случаев поменьше. Научились бороться: семья приказчика держится под рукой, крупные сделки закрываются расписками менял, которые можно обратить в монету только при подтверждающей подписи хозяина…

— Ага, все-таки есть от этих мерзавцев польза! — Заключил Бродерик.

— Польза? Есть, конечно. Но эта польза примерно как польза от наводнения — неважно, что деревни затонули и города смыты, зато посмотрите, как замечательно удобрены пашни! Взгляни, что дальше будет с твоими деньгами и поймешь, что придуманная тобою польза — не более чем отблеск лесного пожара, пожирающего твои угодья, но при этом отлично освещающего тебе дорогу в ночной темноте. Деньги-то твои он учел как пополнение своих хранилищ, пока ты не стребуешь их обратно, и начал раздавать их в долг. Да раздал не шесть сотен, а шесть тысяч, под приличные проценты. Но золота от этого больше не стало? Нет. А на шесть тысяч, которыми он пользовался две недели — пока возвращался пустой обоз, пока ты решил забрать эти лотридоры из его лавки, худо бедно, а набежало семьдесят монет. Которые кто-то должен ему отдать за использование твоих денег. Ты заработал на сделке дай бог две сотни, а он почти ничего не делая — треть от твоего!

— Семь десятков за две недели?! — Бродерик вспомнил скудные доходы от своего поместья, в самые урожайные годы едва переваливавшие за две сотни в год. — На шести сотнях?! Разве так бывает?

— Так есть, — отрезал Гровель. — Но давай проследим за жизнью денег дальше. Представь, что в стране ходит некоторое количество монет — пусть будет десять миллионов. И четверть из них проходит через подобные операции по два десятка раз в год. Значит, из двух с половиной миллионов настоящих монет Сальвиари и им подобные могут сделать двадцать пять придуманных и получить на них прибыль в семь с половиной. Не все, конечно, так гладко — ведь кто-то не возвращает долги, кто-то переносит их на следующий год, какая-то часть теряется безвозвратно, не все деньги удается пристроить по заёмщикам, риск присутствует, но даже, если оценить реальный доход в четверть от идеального, получается чуть меньше двух миллионов. Сколько понадобится времени, чтобы всё золото в стране оказалось в их руках? Пять лет.

— Но ведь золото поступает и от заграничной торговли? И налоги!

— В хорошем государстве поступает, — снова согласился Гровель. — И только поэтому страна принадлежит до сих пор не Ротсвордам, Сальвиари и Езефам, а королю. Хотя здесь я могу заблуждаться. Но если этого не остановить, то, поверь мне, мы все скоро будем ходить в кабале у этих предприимчивых господ. Ведь запасы золота в соседних странах тоже не безграничны? И когда-то всё оно соберётся в одних руках. Как снежный ком — начинаешь катать по снегу небольшой снежок, а к нему липнет, липнет, и вот уже двор чистый, а в руках — огромный шар. А налоги? Ну что налоги? Самыми большими послаблениями от казначея как раз и пользуются те, кому эти преференции на самом деле и вовсе не нужны — те же Ротсворды и Езефы.

— Странно слышать подобные речи от человека, который совсем недавно собирался ограбить казну, а другого слова я подобрать не могу, на полмиллиона лотридоров. И почему ты сам не делаешь того же, что и они?

— Есть разница, — насупившись, буркнул Гровель. — Тебе же не приходит в голову податься в наёмники к Галисийскому королю? А уж тот рад бы был такому приобретению. Так что давай не будем об этом, а закончим с ростовщиками.

— Хорошо бы закончить. На самом деле. И навсегда — огнем и железом.

— Ну да, ну да, — покивал головой Гровель, — всё бы вам, благородным воинам, жечь, да резать. А мозгами пошевелить? Не для голубых кровей занятие? Потому и происходит всё это безобразие, что те, кто должен править ни на мгновение не задумываются о том — что это значит «править».

— И только на благословенное чело безвестного торговца снизошло божественное откровение… — в тон ему продолжил смеющийся маршал.

— Давай, смейся, — Ганс нахмурился и отвернулся, — посмотрим, как лет через двести будут смеяться твои потомки.

Так переговариваясь, Бродерик и Гровель, занявшие место во главе кавалькады, выехали к первому болоту, встретившемуся им на земле разбойного барона. Насколько хватало глаз — всюду простиралась совершенно плоская местность, украшенная редкими островками растущей на болотных кочках зелени. Вокруг стояла такая густая тишина, что казалось, будто в местах этих ни людей, ни зверей никогда не было. Только ложащаяся под копыта коней дорога свидетельствовала об обратном.

Над равниной висел неприятный запах тины и гнилья, а потуги слабого ветерка разогнать его оказывались тщетными.

Собеседники не заметили, как оказались ввиду Вороньего замка, зато, похоже, их увидели в самом замке: перед воротами его заклубилась пыль, и в сторону дороги направился отряд копий в сорок.

— Занятно, — пробормотал Бродерик, всматриваясь в далекий силуэт Вороньего замка, — кажется, Радульф проснулся и жаждет схватки! Потом закончим нашу беседу, а сейчас пора командовать «к бою!» Не думаю, что этот живодер несется к нам поболтать о погоде.

Гровель посмотрел в указанном направлении, но ничего не увидел: слабое зрение не позволило. Зато обнаружившуюся опасность увидели Эмиль и Рональдо — их кони выдвинулись вперед, прикрывая Гровеля, а остальные оруженосцы сомкнули строй и выставили перед собой копья.

— Занятно, — повторил Бродерик, в задумчивости теребя подбородок. — Чего это ему не сидится в своей дыре? На торговый караван мы вроде бы не похожи? Захотелось подраться? Их там рыл сорок, а нас дюжина. Ну что ж, сделаем ещё одно доброе дело: привезем Хильдерику этого разбойника, пусть сам разбирается. Эмиль, Рональдо, Гро…маршала за спины, сами на фланги, а я встречу их в центре. Режьте всех, но главного надо взять живым.

И в этот раз телохранители подчинились ему.

Громко орущая толпа навалилась, сотрясая землю копытами лошадей, гремя обнаженными мечами и топорами и, будь на месте кнехтов маршала любой другой отряд, все тут же и должно было закончиться. Но в этот день удача покинула барона Радульфа — ему противостоял хорошо обученный, очень хорошо вооруженный и никого не боящийся противник. Строй оруженосцев устоял, почти не прогнувшись. А в центре закрутилась кровавая карусель, из которой то и дело начали выпадать отрубленные руки и головы. Справа и слева от основного строя в толпу врубились два маршальских телохранителя.

Барон, последним неспешно подъезжающий к месту схватки, сначала ничего не понял — вино, без меры залитое в баронскую глотку, мешало сосредоточить взгляд на схватке, а численное превосходство его людей не вызывало сомнений в исходе боя, но чем ближе он оказывался, тем все большие сомнения начинали рождаться в его душе. Его людей явно теснили! Даже, скорее, просто вырезали, как каких-то бешеных собак. Первым порывом барона было немедленное желание ввязаться в самую гущу, но ощупав бок, он не обнаружил на месте привычной рукояти меча! А здесь и люди его стали разворачивать коней, спеша выскользнуть из устроенной им ловушки. Сразу целый десяток трусов пронесся мимо него обратно в замок, барон нетрезво посмотрел им вслед, стараясь запомнить каждого, чтобы позже примерно наказать, а когда развернулся лицом к противнику, увидел перед собой, буквально в паре десятков шагов, шеренгу черно-синих маршальских оруженосцев! А в самой её середине сидел на вороном жеребце какой-то перемазанный кровью вурдалак! Именно вурдалак, потому что люди такими страшными и большими не бывают! Упырь вскинул над головой окровавленный меч и указал им точнехонько на Радульфа!

Наверное, конь барона испугался нечисти не меньше хозяина, потому что высоко подпрыгнув на месте, он развернулся и встал на четыре ноги, готовый мчаться в спасительный двор замка, что и подтвердил в тот же миг, сорвавшись в безудержный галоп. Барон безвольной куклой болтался в седле, проклиная своё пьянство и костеря понесшего жеребца. Пару раз ему удалось оглянуться, и то, что он увидел, заставило Радульфа смотреть лишь прямо перед собой: кровосос висел на хвосте, не давая выиграть ни одного шага! Он тянул к Радульфу свои бревноподобные лапы, рычал и ругался, но не отставал.

Погоня закончилась перед раскрытыми воротами конюшни: здесь чудовищная длань вурдалака всетаки ухватила барона за шиворот и выдернула из седла, но удержать на весу не смогла, и несчастный хозяин Вороньего замка пребольно ударился о стену конюшни. Здесь-то его и поджидало спасительное беспамятство, не позволившее Радульфу стать свидетелем своего пленения.

А по замку разбегались его бывшие бойцы, вспоминая самые потаённые места, где случалось оказываться за годы службы Радульфу. И, поскольку прятавшиеся по норам тросы знали таких местечек неисчислимое количество, очень многим в этот день посчастливилось уйти от справедливого возмездия. Впрочем, ни Бродерика, ни его людей эти несчастные не беспокоили.

Остановившись на площади с колодцем, маршал спрыгнул с разгоряченного коня и с помощью подоспевшего Рональдо вылил на себя пару ведер ледяной воды, смывая с лица и одежды следы недавней схватки.

Въехавший в это время на площадь Гровель таким его и увидел — мокрым, растирающим огромными ладонями довольное лицо.

— О! — Воскликнул Бродерик, смахнув с ресниц и бровей остатки влаги, — а вот и маршал! Поздравляю с очередной победой! Не бог весть, какая заслуга — успокоить разбойника, но Хильдерик будет доволен! Этот барончик несколько раз вызывал высочайшее неудовольствие! И, кстати, вот и голова нашлась для нашей короны, — он довольно захохотал. — Славно я придумал?

— Славно, — Гровель подозрительно осматривался вокруг, ожидая от баронских людей какой-нибудь каверзы. — Нас здесь не подстрелят?

— Кто? — Искренне удивился Бродерик, — эти шакальи ублюдки? Да они сейчас сидят по подвалам и боятся нечаянно ветры пустить! Барон у нас, и ни одна сволочь не посмеет подвергнуть опасности своего хозяина!

С этими словами он вынул из седельной сумы древнюю корону и расплывшись в благодушной улыбке подошел ко всё ещё не пришедшему в себя Радульфу.

— Ну-ка, любезный друг, — Бродерик одной рукой поднял с земли бесчувственное тело, а другой надел на безвольно склоненную голову железный обруч. Чуть отстранил от себя барона и поцокав языком, закончил, — ну вылитый король! Красив, мерзавец!

На площади послышались новые голоса, оживленно обсуждавшие размеры добычи.

— Эмиль! Где тебя носит? — Бродерик отпустил Радульфа, тот выскользнул из придержанной маршалом короны и с металлическим звоном повалился на прежнее место.

— Осмотрелись в замке, — скованно доложил телохранитель, не вполне понимая, как титуловать самозваного командира. — Нашли в подвалах вот это.

По его знаку двое оруженосцев бросили на камни несколько тяжело звякнувших мешков.

— Что там?

— Золото. Лотридоры, марки, браслеты, много всего. Фунтов на двести.

— Богато, — восхитился маршал. — Эмиль, каждый раз, когда ты приносишь какой-нибудь мешок, он оказывается битком набит какими-нибудь сокровищами! Я уже начинаю бояться. Что ты принесёшь в следующий раз? Ключи от гарема восточного эмира? Ритуальную золотую чашу годдских королей? Колючий венец с головы Спасителя? А?

— В подвалах ещё ткани, посуда. — Спокойно продолжал Эмиль. — Даже стеклянная есть, два зеркала в мой рост, много хорошего оружия и доспехов.

— Пойду-ка я посмотрю, — оживился Гровель и, не дожидаясь ничьей помощи, сполз с лошади. — Показывай!

В сопровождении Эмиля он растворился в темном проёме высоких дверей. Рональдо, разрываясь между маршалом и купцом в облике маршала, задержался на мгновение, но быстро приняв сторону долга, поспешил вслед за Гровелем.

Вернулся Гровель, задумчивый и одновременно довольный, когда Радульф был надёжно связан и погружен на одну из ставших бесхозными лошадей, золото перегружено, а Бродерик и оставшиеся с ним оруженосцы уже сидели в сёдлах.

— Тысяч на сорок-пятьдесят, — деловито сообщил Ганс. — Оставлять здесь это без присмотра нельзя! Растащат. Рональдо, возьми пяток людей, вычистите здесь всё! Если нужно будет кого-то повесить — не стесняйся. Составите опись имущества и будете охранять замок. До Мерида недалеко, я думаю, с моей охраной Эмиль и один справится. К тому же со мной… э… Хорст. А его ты в деле видел. Он один десятка умелых бойцов стоит.

Бродерик согласно кивнул и добавил:

— Как только старый герцог Роберт узнает, что барон отправился на аудиенцию к королю — он постарается наложить свою лапу на это вшивое баронство. Ворота перед его людьми не открывать! Даже если ангелы небесные будут тебя об этом упрашивать! Замок принадлежит теперь маршалу! Если герцог захочет оспорить такое положение вещей — пусть обращается к Хильдерику.

— Всё понял? — Уже скрючившись в седле, спросил Гровель.

Рональдо согласно кивнул.

Поредевший отряд выехал из ворот Вороньего замка, когда солнце уже готовилось спускаться с небосклона, а ветер, дувший с болот, утратил утреннюю прохладу и более ничего, кроме вони застоявшейся тины и гнили не доносил до бывшего разбойного гнезда.

Глава 14. Хорст и …

Если бы не зудящая боль в левом боку, Хорст ни за что не поверил бы, что не оказался на том свете. Ведь, стоило ему открыть глаза, как он снова увидел над собою лик ангела, что мелькнул перед ним на Старой Каменной дороге. А над ликом — нимб, точно такой, какие изображались в святых книгах — ослепительный, яркий, волшебный! И как он шёл к доброму лицу ангела!

Хорст хотел что-то спросить, набрал в грудь воздуха, но в боку опять что-то кольнуло и видение пропало, сменившись пониманием, что нимб — это заходящее солнце, висящее точно за головой прелестной незнакомки. Но как она была похожа на ангела! Чудесная, гладкая, чуть бледноватая кожа; идеально чистый лоб, небольшим куполком вознесшийся над разлетевшимися в стороны бровями; чудесный прямой носик с трепетными крыльями ноздрей; чуть вздернутая верхняя губа приоткрытого рта, обнажившая идеально белые зубки; круглые щечки. Волосы, прелестные каштановые волосы, стянутые золотой сеткой! И, конечно, глаза — карие, бархатные, живые, глубокие и внимательные. Такие, что хотелось остаться больным навечно, только бы эти глаза были рядом. Да разве можно словами описать ту небесную красоту, что открылась взору вчерашнего крестьянина?!

Он смотрел, боясь моргнуть, запоминая малейшее движение, каждую тень на прекрасном лице. Вдыхал её запах, не в силах остановиться. И внезапно понял, что более не сможет жить как прежде — без этого лица, без этих глаз.

— Вам больно, сударь? — Где-то в вышине пропел ангел.

Блаженная улыбка расползлась по лицу Хорста, он часто заморгал, соображая, что должен ответить, но мучения его оказались бесполезны, и вместо ответа он лишь глубоко втянул в себя воздух. И не стал выдыхать, боясь спугнуть видение запахом недавнего возлияния.

— Анна, посмотри за углом, где-то там я видела вывеску лекаря, — скомандовала в сторону прекрасная незнакомка. — А вы, сударь, лежите. И не надо так ворочать глазищами, а то выпадут. И выдохните, выдохните, в конце концов!

Покрасневший Хорст выпустил из груди воздух и сразу стало гораздо легче.

Красавица чуть отодвинулась, смешно наморщив носик, несколько раз махнула перед ним точеной ладошкой. Теперь она стала видна вся, и Хорст снова удивился, до чего совершенные лица иногда удается создавать Господу. На вид ей было лет восемнадцать, может быть, чуть больше.

— А вы чего застыли? — Обратилась прекрасная незнакомка к четверке людей в черном, топтавшихся чуть поодаль на Старой Каменной дороге. — Вы знаете этого человека?

Немного подумав, самый смелый из четырех, тот, кто ещё вчера, сидя на столе Гровеля, обещал купцу вернуться, ответил:

— Да, госпожа. Это Ганс Гровель, купец.

— Вот как? Может быть, вы знаете, где он живет?

— Да, госпожа. Его новый дом на Тевьенском тракте.

— Чудесно! — Красавица отступила от Хорста на шаг, достала из рукава серебряную монету, бросила её к ногам хромого. — Тогда дождитесь лекаря и когда он осмотрит беднягу, отнесите этого…

— Гровеля, госпожа.

— Да, верно, Гровеля. Так вот, отнесите его домой. А я помолюсь за его здоровье. Потом. — Она повернулась и стала удаляться от Хорста.

Он замычал что-то невыразимо-тоскливое, протестуя против такого исхода случайной встречи, попытался подняться на ноги, но не удержался и снова рухнул на булыжную мостовую. А красавица, ни разу не оглянувшись, продолжила свой путь. Хорст ещё видел, как она встретилась с отосланной за лекарем Анной, о чем-то спросила служанку, та стала что-то рассказывать, энергично жестикулируя, как обычно делают уроженцы Оша, и вскоре они обе скрылись за поворотом.

И вот теперь на Хорста по-настоящему навалилась тоска, смешанная с перебродившим соком виноградной лозы и болью от многочисленных ушибов. Он по-мальчишески обиженно несколько раз шмыгнул носом и злобно стукнул кулаком о каменную дорогу, отчего стало ещё больнее, но и как-то спокойнее.

Спустя недолгое время появился вызванный Анной лекарь. Был он стар — но, впрочем, кто и когда видел молодого врачевателя, да ещё и в столице? На лице его красовался длинный острый нос, а оттопыренные в стороны мохнатые уши красноречиво свидетельствовали о немалой мудрости их обладателя. В больших голубых глазах плескалось не утраченное с годами неуёмное любопытство. Первым делом он удостоверился, что болезный жив и помирать в ближайшее время не собирается. Перебросившись парой фраз с хромым соглядатаем, лекарь выяснил, кого ему предстоит лечить, и где живет сей достойный господин. Потом представился купцу мэтром Бурвилем, быстро осмотрел стонущего Хорста, пару раз больно сдавил своими тонкими и сильными пальцами бока бедняги и, поднявшись, обратился к слугам менял:

— Домой его отнесите. И пусть пару дней полежит. К синякам стоит прикладывать что-то холодное. Медом хорошо помазать — там, где болит. Пиявок поставить — тоже не повредит. Пусть попьет настойку ореховую. Только не много. И покой, покой, покой. Побольше питья, можно даже пива. Я зайду на днях, посмотрю его ещё раз, да кровь пущу. И плату взять нужно будет.

С этими словами он откланялся присутствующим, а их к этому времени собралась приличных размеров толпа, и отбыл по своим делам. Поняв, что никого в этот раз не убили и ничего интересного более не произойдет, зеваки потянулись вслед за мэтром Бурвилем.

Когда хромец склонился над Хорстом, собираясь поднять того с дороги, Хорст неожиданно сильно притянул к себе его голову и жарко зашептал в ухо:

— Узнай! Узнай, кто она такая! Отблагодарю.

Хромец оттолкнул от себя купца, и расхохотался — сухим, почти беззвучным смехом, больше напоминавшим кашель, отчего Хорсту сделалось как-то нехорошо.

Стряхнув с черного рукава прилипшую к ткани соломинку, хромой опять наклонился над Хорстом и, заглядывая, казалось, в самую душу своими выпуклыми блестящими черными глазами, зло прошептал:

— Зачем узнавать? Я тебе и так всё скажу. И даже денег не попрошу. Должен же я тебя как-то отблагодарить, за то, что вместо того чтобы сейчас крушить твой дом, я вынужден бродить за тобой по всему городу на солнцепеке? — Он гадко улыбнулся. — Это была Екатерина Борне, дочь королевского коннетабля. Что, дружок, не про тебя невеста, да?

Он снова еле слышно захохотал, уподобившись обликом Нечистому — весь в черном, с искаженным злорадной гримасой лицом, на котором наливались красным блестящие антрацитовые глаза.

Хорст ничего не понял — он не знал кто такой коннетабль Борне, и чему так радуется этот бандит. Теперь он знал главное — её имя, а всё остальное казалось ему совершенно незначимым. Негоциант мечтательно улыбнулся и снова провалился в темноту забытья.

Как он попал домой — Хорст не помнил — сказалась усталость, опьянение и мечты о скором свидании с запавшей в сердце красавицей. А в том, что оно будет скорым — Хорст не сомневался ни капли. И лишь квохтанье Эльзы вернуло его к действительности.

— Да что же это такое? — Размахивая руками, как озерная лебедь крыльями, голосила нянька, — среди бела дня людей убивают! Как ты, Гансушка? Второй раз за два дня! Ты, наверное, совсем убиться хочешь? Да чем же тебе жизнь надоела-то, а? А обо мне твоя дурная головушка подумала? Под ноги коняке бросаться решил? А нянька пусть от голода и горя потом помирает? Рене, неси с ледника льда. Вон ведро стоит, в него наколоти. Лекарь прописал к ушибам прикладывать. И сбегай потом к аптекарю за ореховой настойкой. А за медом я Флору на рынок отправлю.

Хорст огляделся: он лежал в уже знакомой ему кровати, переодетый в ночную рубашку, упершись спиной в гору белоснежных подушек. Помимо Эльзы в спальне топтались Карл и Жаком, всё ещё надеявшиеся улучить момент для разговора с хозяином. На их виноватых лицах было написано такое неподдельное сострадание, что Хорст поневоле умилился и пожалел, что не смог раньше толком поговорить с этими достойными людьми. Он тут же дал себе слово исправить ошибку в ближайшее время и сразу же забыл об этой клятве, считая её делом уже решённым.

Он тяжело вздохнул и слабым голосом попросил:

— Эльза, пусть все уйдут. А ты останься, поговорить с тобой нужно.

— Слышали, остолопы, — накинулась нянька на приказчиков, — хозяин даже видеть вас не желает! Ступайте вниз, живо! Там ждите.

Карл и Жаком, понурили удрученно головы, гуськом друг за другом вышли наружу, оставив Хорста на попечение Эльзе.

Хорст рывком сел на постели, отчего кровать недовольно скрипнула, а нянька, испуганно вздрогнув, застыла с открытым ртом.

— Эльза, послушай меня, — спеша выговориться, пока нянька пребывает в ступоре, протараторил Хорст. — Сегодня я встретил девушку, которая…

— Чево-о? — Эльзе никогда не удавалось долго хранить молчание, а заявление воспитанника и вовсе вывело женщину из шаткого равновесия. — Какую девушку-у, старый ты кобель! Тебе мало Магды, которую ты своими фокусами в могилу свёл?! А Флора, бедняжка? До сих пор в темных углах слёзы по щекам размазывает! Девушку он встретил! Да лучше б ты под той конякой лежать остался, петух похотливый!

— Цыц, старая, — одернул Хорст няньку, — не твоего ума дело обсуждать мои сердечные дела!

— А чьего? — Воткнув кулаки в свои круглые бока, невинно поинтересовалась Эльза. — Может быть, это не ты мою титьку сосал? Передники мне дерьмом своим зеленым пачкал?

Хорст не знал, что ответить женщине, а та продолжала:

— Или скажешь, что за те сорок лет, что я за тобой сопли подтираю, я стала тебе чужой? Вот такая, значит, твоя благодарность? Ну что ж, хозяюшко, спасибо тебе за стол, спасибо за доброе слово. Не ждала… Вот оно как обернулось.

Она сорвала с себя пресловутый передник, швырнула его в лицо Хорсту, и, всхлипнув, вышла за дверь, громко ею хлопнув — так, что закачались стены.

Хорст сидел на постели, растерянно глядя ей вслед. Вдруг дверь открылась, в щели появилась Эльза и выкрикнув напоследок:

— Ноги моей в этом доме больше не будет! — Еще раз громыхнула дверью, даже, показалось Хорсту, ещё сильнее, чем в первый раз.

Хорст растерянно мял в руках край одеяла, не очень понимая, что могло вызвать в Эльзе такую обиду. Так продолжалось довольно долго — до тех пор, пока многострадальная дверь не открылась, и на пороге возник Рене, тянущий в обеих руках ведро с наколотым льдом.

— Вот, — поставив лед перед кроватью, мальчишка вытер вспотевший лоб, — Эльза велела к ушибам прикладывать.

— Где она? — Хорст вскочил на ноги.

— Там, на кухне, — беспечно махнул рукой Рене, — с Клотильдой ругается. И еще это, письмо пришло…

Хорст, как был в ночной рубашке до пят, так и скатился белым приведением по лестнице вниз, в очередной раз сбил в темном коридоре метлы со швабрами, и, оказавшись на кухне, сжал Эльзу в объятиях.

— Прости, нянька, — смог он проговорить, борясь с комком, распиравшим горло.

Эльза молчала.

— Ну прости меня, дурака и пьяницу! Язык мелет что попало. Хочешь, я его отрежу? Чтоб не обижать тебя больше? — Он потянулся к лежавшему на столе разделочному тесаку.

— Точно, дурак и пьяница, — Эльза погрузила пальцы в растрепанную шевелюру воспитанника. — Иди уже, горе моё. Сейчас поднимусь, расскажешь мне про свою находку.

Поднялась она не скоро: видимо, хотела дать почувствовать воспитаннику свою значимость, но когда вошла, уселась на табурет возле постели больного и… не произнесла ни звука.

— Ну вот, стало быть, — начал свой рассказ Хорст, — встретил я девушку, такую красивую, такую… такую… Знаешь, даже если бы я был трубадуром, то и тогда не нашел бы слов, чтобы передать тебе какая она! Только чувствую, что если не увижу больше её лица — то всё!

— Что всё? — Эльза была сама невозмутимость.

— Тогда точно умру, — мрачно пообещал Хорст и глубоко вздохнул, словно прощаясь с жизнью.

— Как зовут-то её, узнал?

— Конечно, узнал. Только…

— Что — «только»?

— Ну, в общем, имя её Екатерина Борне, она дочь коннетабля. — Хорст замолчал, ождая какой-то реакции, но нянька молчала. — Не знаешь, кто это такой?

— Дочь коннетабля. — Нянька поднялась с табурета и, заложив руки за спину, прошлась по комнате. — Дочь коннетабля Борне. И ты, старый дурень, не придумал ничего лучше, чем влюбиться в неё?

— А что не так?

— Да-а-а, видать крепко ты головой приложился, Ганс, — Эльза села на табурет. — Ты забыл кто такой коннетабль Борне?

Хорст пожал плечами, всем своим видом выражая полнейшее незнание вопроса.

— Лучше б ты королеву-мать полюбил. Не так безнадежно. Нет, ну надо же! Он не знает, кто такая Екатерина Борне!

— Да кто она такая? — Раздражаясь от постоянных недомолвок, проревел Хорст.

— Она? Да так, всего лишь герцогиня, невеста короля, дочь одного из самых богатых людей королевства, первая красавица при дворе… Что я еще забыла? Пожалуй, этого достаточно.

Хорст сидел в неудобной позе, в которой застало его последнее откровение Эльзы, не в силах пошевелиться, сгорбленный под грузом обрушившегося на него понимания.

— Чего застыл-то, Ганс? Все ещё хочешь её увидеть?

Хорст упрямо мотнул головой, как делал в детстве, когда случалось получать по сопатке от сверстников из соседней деревни, и надо было продолжать драку:

— Не только хочу, но и увижу!

— Как знаешь, Ганс, как знаешь. Не стану тебя отговаривать, потому что знаю, какой ты бываешь упрямый, как стадо ослов! Только не сверни себе шею в погоне за нею. А то Аллея Одиноких Голов давненько не обновлялась. — Нянька поднялась. — Вот еще что! Пока ты гонялся по всему городу за невестами, тебе письмо пришло из самого Зельдистана! Принести?

Хорст не хотел ничего читать, да и не умел, если честно, но сказать ничего не успел. Нянька колобком выкатилась прочь из спальни, раздался традиционный крик:

— Рене, где тебя носит, несносный сопляк! Рене!

Хорст отвернулся к окну, раздумывая над словами Эльзы. В чем-то она, конечно, была права: невеста короля, первая красавица двора вряд ли согласиться выйти замуж за пусть и состоятельного, но всего лишь купца. Однако крестьянское упрямство, вбитое в него отцом и дядьями, не позволяло Хорсту сдаться сразу. Ведь еще несколько дней назад он гонял поросят по Брюннервельде и думать не думал ни о столице, ни о торговых операциях, ни о табунах лошадей. В этом мире волею Всеблагого возможно все, нужно только правильно подойти к делу! Он мучительно пытался найти выход, но раскалывавшаяся от боли голова воспротивилась его бессильным потугам, и, поскрежетав зубами от бессилия, он откинулся на подушки. Так и застала его вернувшаяся нянька — злого, упрямого и сосредоточенного.

— Вот, Ганс, нашлось письмо. Будешь читать? Здесь написано «Срочно в руки»!

Хорст сжался, пытаясь быстро найти объяснение своему неумению читать, но Эльза шлепнула сама себя ладошкой по лбу и сказала:

— Вот уж дуреха-то старая! Ты ж еле дышишь! Да и голова, поди, кружится? Ладно, Ганс, я сама тебе почитаю! Уж больно хочется узнать, что от тебя этим людоедам нужно?!

Она аккуратно вскрыла сургучную плашку, запечатывавшую свернутый лист и, вытянув руку далеко перед собой, принялась читать, вставляя иногда шепотом свои мысли:

— «До-ро-гой друг!» Вот когда ты только успел там друзей завести? — сама себя спросила Эльза. Не дождавшись ответа от Хорста, продолжила чтение.

— «Я миссис Сесе Секо, вдова покойного королевского советника Мобуту Сесе Секо Зельдистан. Я переехал в ваша чудесный страна, чтобы написать вам этот письмо. Этот знак было в доверие учитывая мое нынешнее обстоятельства и ситуации. Я бежал вместе с покойным мужем и казной короля Мгебе Зай Третий и двое наших сыновей и доверенный приказучник Альфред Башер из Зельдистана в Абиджанерис, короля Котого, где моя семья и я остановился, а мой муж умер от страшных болезнев от королевский шамана, который хотели убить и моя сынов. Потома мы потом переехали…» Ничего не пойму, какая-то ужасная история, — посетовала Эльза и продолжила:

— «А поселились в Керокко, где я сдал на хранение сумму полтора миллиона золотой денурган!» Сколько это? А вот пояснения! — Эльза прочитала по слогам: — «Триста шестьдесят семь тысяч лотридоров!»

— Сколько?? — Хорст сел в кровати и выпучил глаза.

— Здесь написано «Триста шестьдесят семь тысяч лотридоров», пробормотала нянька.

— Немало, — веско заметил Хорст и снова улегся. — Читай дальше.

— Где это я остановилась? А вот, нашла! Значит так: «Сохранной компанией на хранение. То, что я хочу, чтобы указать ваш интерес, который вы можете помочь нам в получении денег от нашего имени, так что я могу представить вам моего сына Гогондо, который имеет определение путей претензии указанных средств. Мне нельзя этот дело делать самому, потому что король Зельдистан Мгебе Зай Третий может узнать про этот денурган и убить моя дети, чтоб забирать этот мой честный денурган себе. Я хочу, чтобы помочь этих денег в развитие ваш новый предприятие, но я не хочу, чтобы моя личность выявлялось. Я также хотел бы приобрести хороший земельной собственности и несколько дом в столица ваш страна. И вместе тем участвовать в других безопасных делах, как советуют моя сын ваши друзья. Все мои текущие предложено можно детально познать в известной меняльной лавка господина Езеф. Обратиться нужно к его младший сын брата господина. С уважением, госпожа Мариам Сесе-Секо.» О чем это, Ганс?

Нянька опустила руки, и внимательно посмотрела в глаза своему воспитаннику. Хорст важно выпятил губы и, облизав их, задумчиво произнес:

— Однако, желает вдова королевского советника, чтоб я распорядился ее деньгами! И сумма хорошая! Сколько там?

— «Триста шестьдесят семь тысяч лотридоров». — Еще раз прочитала Эльза.

— Вот! — Хорст обличающее поднял указательный палец вверх. — Это очень много! Скажи Рене, пусть сбегает к этому племяннику Езефа, узнает подробности об этой несчастной вдове. А я подумаю, чем ей помочь!

— Хорошо, Ганс, — Эльза тяжело поднялась, и, свернув на ходу письмо, подошла к двери. — Вижу, тебе уже лучше. Поспи.

Как ни старался Хорст воспользоваться советом Эльзы, а уснуть не получалось, пока восточную сторону неба не осветил рассвет: только он закрывал глаза, как сразу вспоминалась Екатерина Борне, герцогиня, красавица и невеста короля. А когда она отворачивалась, тогда перед взором громоздились горы золотых лотридоров, закрывая все вокруг до самого далекого моря. И только с первыми лучами солнца он скользнул в так ему нужный сон.

Глава 15. Хорст и Гровель. Дорога

Отряд, предводительствуемый Бродериком, уже давно покинул владения плененного барона и теперь передвигался по коронным землям.

Радульф, пришедший в себя ровно в тот момент, когда всадники покидали замок, скулил что-то, свесившись с крупа лошади. Что-то жалобное, временами переходящее в нестрашные угрозы или в разнообразные обещания. На него никто не обращал внимания, лишь прикрепленный для его сопровождения оруженосец — молодой сьер Брюлли иногда подъезжал к своему подопечному и поправлял сползающее с лошади тело.

Бродерик и Гровель по-прежнему ехали впереди. В нескольких словах обсудив прошедшую битву оба замолчали, не находя, что ещё можно обсудить.

— Давай вернемся к нашему приказчику, — предложил Бродерик.

— К какому? — Гровель сразу вспомнил Карла и Жакома, и никак не мог взять в толк, чем они могли заинтересовать Бродерика.

— К тому, что украл деньги у купца, распродав обоз с ворванью, — напомнил маршал.

— А чего к нему возвращаться? Он уже за далекими морями меняльную лавку открыл.

— Сильно не любишь ты этих людей. Пожалуй, даже больше, чем коннетабля Борне, а?

— А за что их любить? Попомни моё слово — если их не остановить сейчас, то лет через сто мы все поголовно станем их рабами. И ещё радоваться будем этому обстоятельству. Не понимая, что добровольное рабство, в которое нас загнали посредством доступных денег, стократно хуже самого грязного рабского ошейника. У раба на рудниках есть хотя бы мечта — оказаться снова свободным, а что будет у нас? Ведь мы искренне будем считать, что свободны. Но это заблуждение! Обычного раба нужно одевать, чтоб не замерз, его нужно кормить, чтоб не сдох, его нужно лечить. А мы, будучи рабами добровольными, должны будем сами заботиться о себе, не забывая вовремя пополнять кассу безликого хозяина. Мы станем рабами их денег, рабами их законов, в которых не будет места состраданию и справедливости. Ведь, свободно распоряжаясь всем золотом, что есть в мире, они будут вольны диктовать свои требования любому номинальному светскому властителю. А если он окажется несогласен, то всегда найдется несколько других, готовых покарать отступника за небольшую подачку. Так что то, чем они занимаются, нельзя назвать коммерцией, это уже какая-то страшная химера негоции и политики, и поэтому цели у меня и у них очень разные. И про Борне ты прав.

Ты говорил о пользе ростовщиков. Так я вижу только одну. В том, что раньше, будь ты хоть самым умным и изворотливым, чтобы открыть своё дело, тебе нужно было сначала накопить средства. Иногда на это уходил труд нескольких поколений. Теперь же не надо иметь этих средств. Ты можешь обратиться к Сальвиари или Езефу, и если у тебя есть, что им предложить в обеспечение своего займа — долю в деле, имущество, нужный им закон, то считай, что деньги тебе дадут.

— И в чем здесь польза?

— В том, что люди начинают двигаться быстрее, начинают думать, открываются новые цеха, мастерские, торговые конторы, которые без денежного обеспечения не открылись бы никогда. Они ещё не понимают, что рано или поздно всё это окажется в руках ростовщиков, люди сами добровольно влезут в приготовленное им ярмо. А потом наступит день, когда всё в мире будет принадлежать нескольким семьям вроде Ротсвордов и Сальвиари… мне даже страшно представить, что тогда случится.

— А что может произойти? На мой взгляд, так ничего особо и не изменится. А! Народ взбунтуется! — догадался Бродерик.

Гровель, залез рукой в седельную сумку, вынул оттуда увесистую флягу, заботливо приготовленную для него трактирщиком Яном, отхлебнул из неё, и ответил:

— Если все золото лежит в твоих подвалах, если всё в мире принадлежит тебе, как сделать так, чтобы люди этого не заметили, не устроили кровавый бунт и продолжали гнуть на тебя спину?

— Не знаю, — честно пожал плечами маршал.

— А все просто. Во-первых, морочить людям голову, раздувая ничего не значимые события и ничего не сообщать о действительно важном. Проплати на ярмарке пятерым болтунам важное известие, что жена мэра родила сразу семерых мальчиков — и для восьми из десяти людей, пришедших на рынок по своим делам, других событий не останется! Они будут обсуждать только героическую женщину и её мужа, и наплюют на введение нового закона о правилах торговли. Во-вторых, коли уж всё золото лежит в твоих подвалах, когда тебе принадлежит всё серебро и любые другие ценности, зачем сохранять видимость обеспеченных им расписок? Отменим эту глупость! И вот уже полновесным золотом становятся наши каракули на долговых расписках. А этого добра мы можем нарисовать столько, сколько позволят нам наши не знающие усталости руки. И народ — наши рабы — будет стоять в очередь за этими бумажками, потому что ничего другого не останется. А в обмен за бумажки мы будем брать их лояльность, их труд, их время, их жизни и души — ведь это тоже ценность. Ну, и в-третьих, конечно — никому не показывать своего богатства. И для этого мы создадим группу широко известных богатеев, в которых все будут тыкать пальцами, в которых будут плеваться, а иные и боготворить, но про настоящих хозяев уже никто не задумается. Пусть ненависть черни сосредоточится на этих счастливчиках, зато истинным кукловодам достанется всё остальное. Все будут не разгибая спин работать на наших ростовщиков. Подобные тебе — обеспечивать сохранность их кошельков, такие как я — следить за их наполнением, а Хорсты будут кормить эту шайку. Будут богатые рабы и нищие рабы, но все они будут рабы. И все мы, вкладывая в свою работу и службу наши силы и души, будем искренне недоумевать, почему, сколько мы не гробимся на их полях, а наша жизнь лучше не становится?

— Чего-то уж совсем мрачно получается, — заметил Бродерик. — Но это же ещё не скоро?

— Мрачно?! — Удивился Гровель. — Боюсь, на самом деле всё будет ещё хуже. И ещё быстрее. Я же не учел в своих размышлениях фантазию наших менял. Сегодня они придумали расписки, завтра придумают ещё что-нибудь. Вот Езеф, когда я брал у него последний займ, всерьёз предложил мне за четверть прибыли от моей торговли вложить в моё дело пятьдесят тысяч. А часом позже Сальвиари предложил шестьдесят за то же самое.

— Так нужно было брать! — Бродерик был впечатлен легкостью, с которой в мире Гровеля распоряжались целыми состояниями.

— Едва не взял, — подтвердил кивком головы пожелание маршала Ганс. — Только по привычке задумался. Вот о чем: фактически мне предлагали деньги за четвертую долю моей конторы. А доля — вещь такая, которую руками не пощупаешь — это и лошади, это и труд людей, и взаимные долги, и взаимоотношения с клиентами и партнерами. А теперь представь, что способ пощупать всё же найден? Да взять хоть их же расписки! И вот сегодня единичная часть моего предприятия в виде такой расписки стоит десять лотридоров, завтра, если дела пошли хорошо — пятнадцать, двадцать, пятьдесят. Дела идут все лучше и лучше, под обеспечение этих долей те же Сальвиари начинают давать займы. Стоимость торгового дома «Гровель и Гровель» растет как на дрожжах. Любой, кто захочет быстро разбогатеть, предпочтет не вкалывать в поле от зари до зари, а пойти и купить долю в торговом доме — ведь всем известно, что стоимость её постоянно растет, да?

— Я бы пошел, — согласился Бродерик.

— И я бы пошел, — поддержал его Гровель. — Но так мы создаем товар, на который есть постоянный спрос по любой цене. И чтобы товар не начал дешеветь, мы должны ограничить его количество. Их, эти доли, начинают перепродавать друг другу. Наступает ажиотаж вокруг этого товара — он нужен всем! И стоимость долей растет лавинообразно. Если сегодня у меня двадцать долей по двадцать монет, то, стало быть, я могу рассчитывать на четыреста лотридоров. Но завтра эти доли будут оцениваться уже по тридцать монет. И состояние мое вырастет до шестисот. Я стал богаче на треть, а вот как изменилось состояние самого предприятия? За один день — никак. Так какое отношение моя доля имеет к самому предприятию? Никакого! И стоимость её фиктивна! В конце концов, цена не может расти бесконечно, и у людей наступает отрезвление — а не слишком ли дорого мы оценили эти доли? И люди начинают от них избавляться, а наш товар начинает дешеветь. Почти с той же скоростью, с которой дорожал. А может, и ещё быстрее, потому что держателей долей охватывает паника!

Но мы-то для обеспечения деятельности торгового дома набрали займов у тех же Сальвиари под залог своих долей, за живые деньги закупили товары, построили склады, произвели множество трат, в этих тратах ориентируясь на стоимость нашего торгового дома, исчисленную на основании текущей цены единичной доли, а она стала падать. Как возвращать долг? Продавать те доли, что оставались в наших руках! Но, чем больше ты их продаешь, тем дешевле они становятся! А кто же скупает эти никому не нужные расписки? Не тот, кто надеялся быстро разбогатеть! А всё те же ростовщики. И не заметишь, как хозяином нашего торгового дома стали Ротсворд и Езеф. А тебя вышвыривают за ненадобностью. Я в такую игру играть не желаю. Жалко только, что свои мысли я успел раскрыть перед Сальвиари.

— Но ведь найдутся другие?

— Мир не без дураков, обязательно найдутся. Но это их забота.

— Получается, что если механизм запущен, противостоять ему уже невозможно?

— Никак, — Гровель сделал ещё один глоток из фляжки, — ведь любой человек желает разбогатеть, и когда ему предложат реальный способ это сделать быстро и без особых усилий, не многие найдут в себе силы отказаться. Помяни моё слово, Езеф и Сальвиари никогда не забудут столь плодотворной идеи. Уже в этом году найдут какого-нибудь купчишку, который польстится на их предложения.

— А что там про карусель, с которой нужно вовремя соскочить? — очередной вопрос Бродерика вызвал замешательство Гровеля, но, вспомнив начало разговора среди болот, он хмыкнул и ответил:

— Нужно понять, что в твоем деле наступил качественный перелом — оно перестало приносить доход, оно потребляет всё больше средств, чтобы просто существовать. И вот тогда нужно либо отсечь и продать его наименее работоспособные части, либо избавится от него целиком. Но понимающих этот важный момент очень немного — всегда кажется, что наступили временные трудности, что стоит чуть-чуть поднажать и всё станет как было. Но так не станет! Если построить слишком большой корабль, он будет неповоротлив, тяжел и неуправляем, в конце концов, он просто сломается пополам на волне, и никакие дополнительные мачты и весла, равно как и смена команды во главе со шкипером ему не помогут: он просто слишком велик. И когда…

Гровель замер на полуслове, отвлеченный громкой суетой за спиной. Собеседники одновременно повернулись в седлах, и взорам их предстала уже знакомая картина: барон Радульф, прямо на крупе испуганной лошади отплясывал тот же танец, который пытался освоить Бродерик на берегу безымянной речки. С совершенно теми же внешними эффектами: и яркий свет, рассыпающийся на отдельные блестки, и удушливый запах серы, и нечеловеческой силы вой, от которого закладывало уши.

Гровель раздраженно отвернулся, прикрывая глаза костлявой ладонью, а Бродерик, напротив, весь подался вперед, глаза его заблестели, и губы растянулись в хищной усмешке.

Вокруг Радульфа образовался круг пустоты — оруженосцы, уже имевшие возможность видеть подобное представление, чуть отъехав в стороны, невозмутимо сидели в сёдлах, оружие обнажил лишь Эмиль, да и то больше по привычке, чем ожидая реальной опасности.

— Эмиль, — Бродерик пружинисто спрыгнул на землю, — помоги мне!

Вдвоём они стащили бьющееся в конвульсиях тело несчастного барона с лошади, вынесли его с дороги и опустили в густую траву.

— Сработало, — довольно осклабился Бродерик, поднимаясь с колен. — Теперь главное — успеть показать Бешенного королю, пока колдун не явился за ним во второй раз. Отдохнем немного, пока этот несчастный в себя приходит. До столицы уже недалеко, и если Хильдерик не отправился на очередную охоту, мы должны успеть это сделать.

Когда Радульф пришел в себя, все уже успели перекусить, а некоторые, особенно расторопные, в числе которых оказались Бродерик и Эмиль, даже немного вздремнуть. Гровель всё это время хмуро просидел на одном месте.

— Ну что, Радульф, тяжело? — Ядовито спросил Бродерик, вынимая кляп из баронского рта. — Не шипи, меня этим не испугаешь. Яблоко хочешь?

Барон молчал. По его подбородку текла нитка жидкой слюны, он всё ещё тяжело дышал, а тело его сотрясала крупная дрожь.

— На вот, — по-крестьянски обтерев плод полой рубахи, Бродерик протянул обещанное яблоко пленнику. — Не мучь себя голодом. Сегодня к ночи уже в Мериде будем. Кушай, Радульф.

Глава 16. Гровель, Бродерик, Хорст

Хорст вторую ночь сидел перед открытым настежь окном и пялился в усыпанное звездами небо, тщетно силясь отыскать в их замысловатых узорах ответы на терзавшие его мысли. Собственно, мыслей было немного: всего две — что делать дальше со свалившимся на него торговым домом «Гровель и Гровель», и как вновь увидеть прекрасную дочь коннетабля? Эти мысли причудливо переплетались, иногда затмевая друг друга, иногда отступая на задний план, испуганные каким-нибудь ночным звуком вроде колотушки уличного обходчика, но неминуемо возвращались, не позволяя Хорсту ни на минуту сомкнуть покрасневших глаз. Да еще эта вдова Сесе-Секо из Зельдистана! Что с ней делать — Хорст совсем не знал! Рене притащил от племянника Езефа второе письмо, в котором вдова называла Гровеля «благодетелем» и «надеждой» и просила «не оставлять ее в беде». Ей, видите ли, для того чтобы перевезти деньги из Керокко требовалось снарядить караван с охраной! А это как не крути, ведь путь неблизкий и опасностей полно, выходит сотен на пять лотридоров нужно раскошелиться. Бедняжка прибыла сюда с одним из сыновей и без единой монеты! Как только добралась? Все-таки Езефы оказались не такими мерзкими, какими выглядели при первом знакомстве: приютили несчастную, дали кров и какой-никакой, но стол. Пятьсот монет — это, конечно, дороговато, но зато потом, овладев вдувушкиными «денурганами» можно будет такой шорох на всю страну навести! Рене говорил, страшна она, темна как ночь и губы что у того упыря — толстые, надутые! Кольцо в носу с палец толщиной! Но деньги! Деньги! Такие деньги любую дурнушку сделают красоткой! Хотя, конечно, до дочери коннетабля этой вдовушке далеко. Да и стара она. Два сына опять же. Однако, нужно будет караван собрать! Ну и что, что с деньгами поедет старший ее сын? Как там его? Гогондо? Даст же Всеблагой имечко! Пусть едет, сама-то она с младшеньким здесь останется. Нужно будет ее к себе перевезти. Хоть и говорил Рене, что она человеческого языка совсем не разумеет — старший сын за нее говорит, как-нибудь справимся с содержанием высокой гостьи! Размыслив таким образом, Хорст задумался: к кому из караванщиков обратиться? Наверное, нужно будет узнать у тех же самых Езефов, кто из караванщиков самый надежный? Деньги-деньги-денежки! Везде только о них и говорят! Может быть, зря он сразу отдал целых полторы сотни монет на обустройство вдове? Ладно, Всеблагой отметит это как жест сострадания, нужно только не забыть, чтобы, когда ее сынок вернется с «денурганами», вдовушка все возместила!

Внезапный шум в ночи прогнал назойливые думы, тем более, что, кажется, в этот раз он раздался во дворе купеческого дома. Послышались голоса — еле внятный бубнеж разбуженного Хавьера, и ровный, требовательный, уверенный в своем праве рык, показавшийся Хорсту очень знакомым. Он меланхолично выслушал короткий диалог, в котором не разобрал ни слова, пропустил мимо ушей звук смачной оплеухи и последовавшие за ней топот и скрип ворот, поглощенный образом юной герцогини, и вновь обратил внимание на происходящие в доме события только тогда, когда за дверью заскрипели половые доски, поддаваясь чьей-то мощной поступи.

Кто-то постучал в дверь, и Хорст, тяжело выныривая из своих грёз, мрачно посоветовал посетителю:

— Пошли вон!

— Ага, сейчас, — из-за двери донесся смешок, а следом за ним произошло сразу несколько событий: во-первых, дверь непостижимым образом открылась. Как-то вся сразу, так, чтобы уже не закрываться — она упала на пол у противоположной от проема стены комнаты. Во-вторых, вынесший дверь удар, от которого дрогнули стены — от кровли до фундамента, оказался оглушающее громок: скорее всего, он разбудил всех вокруг — не только домочадцев, но и соседей, вызвав в Хорсте мгновенную вспышку яростного раздражения. А в-третьих, и именно это не позволило Хорсту броситься по привычке на нарушителя спокойствия с кулаками — на пороге возникла ухмыляющаяся рожа… самого Хорста!

— Будь здоров, купчина! — Весело прорычал вошедший, бесцеремонно усаживаясь на расстеленную кровать.

Хорст беззвучно открыл рот — он, прежде владевший этим телом, вольготно расположившимся на белой перине, никогда не представлял себе насколько оно большое. Если бы в детстве, наслушавшись бабкиных сказок, он встретил на дороге человека таких размеров, то никто и никогда не смог бы его переубедить, что он узрел не великана. Он, никогда не видевший себя прежнего со стороны, всякий раз удивлялся, почему незнакомые ему люди предпочитают убираться прочь с его пути. Теперь ему стала понятна причина их поспешного бегства, потому что человек таких габаритов, несмотря на трогательную улыбку и добрый взгляд внимательных глаз, вызывал в других суеверный ужас.

Следом за великаном в комнату вошел согбенный годами старец, стрельнувший острыми, как коса, глазками по сторонам. Дед застыл каменным идолом перед Хорстом — тем, который всё ещё сидел у окна, придирчиво оглядел его неряшливый наряд, презрительно поджав нижнюю губу.

С первого этажа донесся возмущенный голос Эльзы:

— Я пожалуюсь прево! Уж он-то на вас управу найдет!

Кто-то в ответ мрачно посоветовал няньке заткнуться.

— Рене, — не обратив внимания на совет, заливалась Эльза, — Рене! Где этот гадкий мальчишка? Хавьер, тогда ты! Беги к господину прево, скажи, что на нас напали, пусть высылает сюда стражу! И где эти чертовы оглоеды, которые весь день слонялись по дому и жрали наши припасы? Они же обещали нас охранять!

— Во дворе лежат, — ответил кто-то, чей голос было не разобрать. — Стонут. Жалобно так.

Хорст, все еще сидевший перед окном, медленно начал подниматься.

— Сидеть! — Старик устало и вместе с тем властно махнул рукой.

— Ну, вы пока знакомьтесь, а я порядок наведу, — второй Хорст, Хорст-большой, деловито вскочил с кровати, выглянул к лестнице и гаркнул: — Эмиль! Если хоть одна сволочь поднимется выше первой ступени, или покинет стены этого дома, я лично повышибаю мозги всем, кто мешает нам разговаривать! И сделай так, чтобы бабы заткнулись! Можешь зарезать парочку, этого племени не жалко.

Он вернулся к помятой постели и, не снимая сапог, вытянулся на ней во весь свой немалый рост:

— Мягко, — прокомментировал здоровяк свои ощущения окружающим. — Ладно, наверное уже пора объяснить происходящее уважаемому купцу Первой гильдии Гровелю? Или все-таки крестьянину Хорсту? Конечно же, Хорсту! Ну да, Хорсту. Пора объяснить, кто мы такие и почему ворвались к нему среди ночи, да, Ганс?

Старик медленно кивнул.

— Желание на берегу реки загадывал? — Просто спросил здоровяк, устраиваясь на перине.

— Какое желание? — Хорст сидел на своём стуле недвижимо, пораженный напором и хозяйской уверенностью обладателя его прежнего тела.

— Это уж тебе виднее — какое. — Хохотнул громила и подмигнул, — Не стесняйся! Загадывал, значит. И стал купцом Гансом Гровелем.

Хорст растерялся: тщательно оберегаемая им тайна стала известна ещё кому-то! Видимо, он изменился в лице, потому что громила улыбнулся так, словно нашел подтверждение своим заявлениям.

— Не бойся, мы все трое теперь в одной лодке. Я тоже не всегда имел такое… такое большое тело. А дедушка, перед тобою стоящий, вот он и есть настоящий Ганс Гровель. Запутанно как-то звучит, да, Гансы? Давайте начнем с представления. Итак, я — крестьянин Хорст, ранее известный в миру как маршал Бродерик. Вот этот достойный человек, — он показал пальцем на старика, чтобы было понятно всем, — маршал Бродерик, до недавнего времени отзывавшийся на имя Ганс Гровель. Ну и оставшийся участник нашего приключения — Ганс Гровель, несколько дней назад крутивший хвосты быкам. И звали его тогда Хорстом. Вроде ничего не напутал?

— Правильно, — старик, устав стоять, величественно прошествовал к стоявшему в углу креслу.

— Бродерик? — Переспросил Хорст. — Тот самый? Маршал Бродерик, герцог Лана? Непобедимый?

— Он и есть, — просто ответил Бродерик. — Маршал, герцог, Непобедимый. Можно продолжать?

— Маршал Бродерик! — Глаза восхищенного Хорста стали напоминать оловянные плошки: стали огромными и тускло засветились. — Мы же ещё детьми играли «в Бродерика и кочевников», «в Бродерика и нечестивых», «в Бродерика и…»

— Хватит, — оборвал его помолодевший маршал. — Потом расскажешь, как ты ждал этой встречи. Теперь, давайте продолжим наши дела. Ганс, ты не против?

— Нет, — старик, удобно расположившийся в своем любимом кресле, расслабленно кивнул.

— Вот и отлично! — Потер руки Бродерик. — Вот что думаю: чтобы впредь не путаться между собой, и нечаянно не напугать посторонних, предлагаю закрепить имена за носящими их телами. Я буду Хорстом, ты Гровелем, а дед останется Бродериком. Согласны?

Ответом ему было молчание, прерываемое сиплым дыханием маршала. Потом из угла раздалось недовольное:

— Я не дед! Но пусть будет так.

— Вот и славно! Итак, Хор…, тьфу, Ганс, тебя, наверное, мучают догадки — уж не хотим ли мы отобрать твое нынешнее тело, дом, деньги, если они ещё остались, и остальные преимущества, полученные тобой?

— Ага, — нынешнему Гровелю (а теперь, чтобы и нам не запутаться, мы тоже будем называть наших героев соответственно предложению Хорста-Бродерика) стало на самом деле интересно, зачем явились эти люди.

— Наверное, я тебя расстрою, но ответа на этот вопрос нет. И чтобы его получить, мы были вынуждены три дня натирать задницы о сёдла. К тебе, уважаемый, ехали.

— А я ничего не знаю, — развел руками Гровель. — Ничего не докажете!

— Давай-ка сначала. Итак: берег реки, два войска готовятся к сражению. Я молю Всевышнего о даровании мне ненадолго молодости. Потому что твердо рассчитывал погибнуть в том сражении. Дальше — Мерид: купец Первой гильдии Ганс Гровель, разоренный своим нечистым на руку партнером, желает власти, чтобы покарать обидчика. Всего лишь дня на три. Что в итоге? Я молод, и не сложил голову, он стал маршалом, и прошло уже четыре дня. Что там с твоим желанием?

Гровель наморщил лоб, тщательно вспоминая слова, сорвавшиеся тогда с губ и после некоторого усилия начал бормотать:

— Господь-вседержитель, забери меня отсюда! Хоть куда, лишь бы подальше! Я отслужу, как посчитаешь нужным! Молиться буду о славе твоей, только забери меня отсюда, Господь великий, милостивый! — Он на мгновение замолчал, припоминая, что еще что-то говорил о количестве молитв, но здесь память отказала ему в своих услугах, и лже-купец виновато добавил, — вот что-то такое говорил.

Хорст, присевший на кровати, и Бродерик, поднявшийся из кресла, смотрели друг на друга, осмысливая сказанное, и на лицах их проступало недоумение.

— И всё? — Спросили они в один голос.

— Ну да. Даже не выругался. — Гровель пожал плечами.

Повисла непродолжительная пауза, пока двое гостей придумывали толкование его словам, а Гровель соображал, чем ему это грозит.

— Однако, — первым раскрыл рот нынешний Бродерик. — Сумасшествие какое-то! Почему?

Хорст сначала левой рукой почесал свой затылок, потом, когда это не помогло — правой. Рук оказалось недостаточно, чтобы решить задачу, и он изрек:

— Недоступны пониманию дороги, которыми ходят боги. И все же, — вновь возвращаясь к образу деловитого парня, заметил он, — нам, любому из нас, нужно быть уверенным, что обратное превращение, если оно возможно, не окажется столь же внезапным. Согласны?

Гровель быстро кивнул, соглашаясь, а Бродерик, оглаживая бороду о чем-то напряженно размышлял: на его лбу, и без того похожем на кору столетнего дуба, морщины собрались волнами. Наконец и он согласился:

— Да, это так. Значит, старый план в силе?

— Какой план? — Проявил любопытство Гровель.

Хорст недоуменно посмотрел на купца, вспомнил, что тот ещё ничего не знает о принятом решении искать колдуна и терпеливо объяснил:

— Мы с Бродериком немного поразмыслили и сошлись в том, что ответ на наш вопрос могут дать только эльфийские мудрецы или орочьи шаманы. К ним нам и предстоит вскоре отправиться.

— А-а-а, — понимающе протянул Гровель, — вон как! Я-то чем могу помочь? Коней вам дать?

Хорст несколько долгих мгновений непонимающе смотрел на Гровеля, потом почти беззвучно расхохотался. К нему присоединился Бродерик — из темного угла раздались звуки, напоминающие те, что издает собака, поперхнувшаяся сладкой костью. Гровель молчал, искренне недоумевая, что могло вызвать такое веселье.

— Молодец! Ну вот молодец! — Сквозь смех заявил Хорст. — Держу пари, что дела у этого барышника в полном порядке!

— Да, кстати! — Встрепенулся в своем кресле нынешний Бродерик. — Я во дворе видел людей Езефа. Что здесь происходит с моим хозяйством? Менялы уже, поди, всё описали?

Гровель поерзал на табурете, соображая, стоит ли отчитываться перед бывшим хозяином, но под вопросительным взглядом Хорста не смог удержаться и похвалился:

— Дела в порядке. У меня не забалуешь. Думаю вот ещё воловьими шкурами заняться. Говорят, зольно-дубильные мастерские теперь на подъёме.

— Чего? Как это в порядке? — Опешил старик. — Что ты сделал?! Как это дела могут быть в порядке, если ещё два дня назад нужно было отдавать лихву по займам!! Где ты взял деньги?! А! Понимаю-понимаю-понимаю… Продался Езефу и Сальвиари? Точно! — Он схватился за голову. — Молчи, молчи, землекопская рожа! Всё, что собирали Гровели четыре поколения! Всё! Он всё отдал этим негодяям!

— Не отдавал я ничего! — Пробился сквозь его причитания Гровель. — Сами принесли и ещё спрашивали — не мало ли?

Довольный Хорст следил за диалогом купцов — прежнего и нынешнего — с нескрываемым удовольствием. Он уже понял, что крестьянин совсем не так прост, как ему представлялось ранее, и это открытие почему-то наполнило его сердце радостью — такой же, какая много лет назад возникла в нем, когда его старший сын победил на своем первом турнире.

— Кто принесли? Сальвиари? Езеф? — Распалялся Бродерик. — Где это видано, чтобы эти падальщики несли деньги своим жертвам? Что ты несешь!

— Спокойно! — Хорст решил вмешаться в спор. — Спокойно, господа негоцианты! Сейчас Ганс сам, толково и по порядку расскажет, как так случилось, что менялы пошли ему навстречу. Да, Ганс? Отлично! А уважаемый Бродерик будет при этом молчать, пока Ганс не закончит. Да, господин маршал? Ну вот и славно. Начинай, Ганс.

— Ну, в общем, сначала так всё и было, — шмыгнув носом, заговорил Гровель. — Пришли эти люди, стали угрожать, требовать возврата долгов. Шумели. Потом я попросил Рене всё посчитать. Или сначала я попросил, а потом пришли эти люди? А, неважно! Словом, когда я сообразил, что очень скоро у меня могут отобрать всё — Рене пришлось хорошенько побегать. Он вообще молодец, всё сделал правильно. А самое главное, именно он объяснил мне, каким образом я получил займы у менял! Н-да, чтобы я без него делал? Так вот, перво-наперво я поговорил с Аароном Пти и Иеремией Флоддом.

— Кто это? — Спросил Хорст.

— Нотариус с адвокатом, — пояснил Бродерик, внимая откровениям недавнего крестьянина.

А тот продолжал:

— Не знаю, зачем ты платил им деньги? Эти прощелыги не дали мне никакого толкового совета — только грозили долговой клеткой, вякали что-то о том, что они много раз предупреждали. Словом, когда они уехали, я понял, что дела-то совсем плохи! И тогда я вспомнил опись моего имущества, которой тыкал мне в нос пройдоха Флодд. Вот здесь в голове что-то щелкнуло, и я понял, как мне выйти из положения!

— И как же? — Хорст довольно улыбался, глядя на Гровеля.

— Я поехал к менялам и предложил им новую сделку! — Видя, как затихли слушатели, Гровель выдержал паузу, затягивая интригу. — Я сказал им: господа, если вы желаете получить назад взятые у вас деньги, вы должны дать мне ещё столько же!

— Что?! — Хорст приложил к уху ладошку, думая, что ослышался.

— Бред какой-то! — Хлопнул себя по тощим коленям руками Бродерик. — Никогда не поверю, что Сальвиари вот так просто взяли и дали тебе еще пятьдесят тысяч!

— А я и не говорил, что это было просто! — Возмутился Гровель. — Совсем непросто! Сначала они смеялись надо мной! Опять грозили долговой клеткой, распродажей имущества, королевскими галерами… Как же они выли всего через час!

— Не тяни, — поморщился Хорст.

— Не буду, — Гровель встал со своего табурета, потянулся, расправляя занемевшие руки и ноги. — Ты же помнишь, как брались займы? — Спросил он у Бродерика.

— Конечно, — кивнул тот, — сначала под залог моих монет, потом, когда золото было истрачено, залогом выступили имеющиеся табуны, потом те табуны, что были выкуплены на займы…

— Ну да, Рене мне это все объяснил. И я объяснил это Сальвиари. Но он, что-то быстро посчитав, отмахнулся от предупреждения, сказав мне, что этот риск учтен в ставках. Не знаете, что это такое?

— Потом. Рассказывай. — Бродерик весь подался вперед, прислушиваясь к словам хитрого крестьянина.

— Ладно, потом, так потом. Ну так вот, я, сидя напротив хохочущего мне в лицо Джузи Сальвиари, вызвал Хавьера и велел передать Карлу и Жакому, чтобы начинали кормить лошадей желтой волчанкой.

— Они же сдохнут! — В один голос воскликнули Бродерик и Хорст, оба считавшие себя знатоками в коневодстве.

— Конечно сдохнут, — согласился Гровель. — Да не просто сдохнут, а их мясо будет отравлено, а шкуры высохнут и полопаются. Ни для мясников товара, ни для кожевенников. Словом, если бы это случилось, то уже к полудню от табунов остались бы только копыта. Зато очень много копыт! Ну, само собой, Хавьер-то знал, что я отдам такой приказ и сделал вид, что исполнен решимости привести его в действие. А бедняга Джузи всё еще смеялся… До тех пор, пока я не начал рассказывать ему в самых точных подробностях, что происходит со скотом, обожравшимся волчанкой. Вот тут-то его ослиная морда вытянулась и смеяться пришлось мне. Он быстро сообразил, что пока лошади живы — есть надежда на возврат монет, а когда они сдохнут, никакой надежды не останется. Мне даже не пришлось сообщать ему, что дом я решил сжечь.

— И он поверил тебе?

— А как ему было не поверить, когда я стал рассказывать, что с детства ненавижу этих животных! В их навозе мне пришлось ковыряться чуть не с самого рождения! А как они меня кусали и лягали! А папенька, старый Готфрид, вместо того, чтобы наказывать скотину, давал мне подзатыльники! Я долго терпел этих четырехногих — пока они кормили меня — но теперь, когда наконец-то выпала возможность поквитаться с ними, я нипочем не упущу случай! Ведь всё равно очень скоро они перестанут быть моими. Так зачем мне страдать одному?

— И ты бы на самом деле сделал это? — Спросил Бродерик.

— Когда говорил с Сальвиари, я был просто уверен в этом!

— Силен, — покачал головой Хорст. — а дальше что было?

— Он ползал передо мной на коленях, пока я не согласился на ещё один, он назвал его «льготным», займ. Не знаете, что это значит? Потом я послал Бриана в догонку за Хавьером отменить свой приказ — Джузи даже дал ему какого-то мула для быстроты. Потом был Езеф. Этот долго не хотел верить. Пришлось скормить его ослу целую четверть волчанки — чтобы убедился, что в моих словах только правда.

— И что?

— Как и должно было быть. Сдох осел, — печально вздохнув, сообщил Гровель. — Единственная скотина, пострадавшая от отравы, и та не моя. Потом были Ротсворды, но те согласились сразу, едва услышали, что Сальвиари уже разослали людей собирать долги. Даже не пришлось перед ними Хавьера с Брианом гонять взад-вперед. А на утро пришли их люди, принесли деньги. Я даже посчитать ещё не успел, сколько там.

— Ну, как тебе новый хозяин? — Спросил Хорст у Бродерика.

— Да какой это хозяин? — Огрызнулся тот. — Мошенник это! Почище Сальвиари и Езефа! Что он теперь с деньгами делать будет? И с лошадями? А лихва представляешь какая? И где бы он столько волчанки набрал, чтобы всех перетравить?

— Да будет тебе, — улыбнулся Хорст. — Не ревнуй. Твое же добро парень спасал! И спас! А ты собирался Борне на плаху отправлять. И займ новый — льготный. Сколько там сверху положено вернуть?

— Пятую часть, — ответил Гровель. — Через полтора года.

— Не верю, — упрямо замотал головой Бродерик. — Таких чудес не бывает. Скорее бараны научатся вышивать золотой канителью, чем ростовщик умерит свою жадность!

— Однако, стоит поискать в округе таких баранов, можно здорово разбогатеть, — пошутил Хорст. — Это все?

— Ага. Почти.

— Ладно, история эта весьма занятна и поучительна, но она совсем не отменяет нашего основного дела. Так вот, Ганс, вынужден тебя огорчить: ты поедешь с нами!

— К колдунам? К эльфам и оркам?

— Да.

— Нет, я не могу, — Гровель снова уселся на табурет и напустил на себя траурный вид.

— Почему это? С хозяйством вместе с Бродериком, — Хорст кивнул головой на кресло, — разберетесь, назначите кому из приказчиков что делать, и в путь! Коняг твоих всё одно ещё долго не продать — до новой войны. Её-то я вам устрою, но после. Или мы ещё чего-то не знаем?

— Я не могу, — тоскливо повторил Гровель.

— Да почему?!

— Я… Я, кажется, влюбился, — нехотя признался Ганс. — Даже подумать не смею, что оставлю её одну в этом городе! Вокруг столько опасностей!

— Сердечные дела-а-а, — понимающе протянул Хорст. — И кто же твоя избранница?

— Вам-то что за дело?

— Да устроим тебе свадьбу в три дня, всего забот-то! Если сватом выступит сам маршал Бродерик Ланский, кто посмеет ему отказать, а? — Хорст победно посмотрел на Гровеля.

— Посмеют… — Купец по-детски шмыгнул носом и сгорбился на табурете, живо теперь напоминая персонажа постановок уличных театров с намалеванными на щеках слезами — вечную жертву неразделенной любви.

— Это кто же? Уж не в королеву-мать ты влюбился, а?

— Нет, не в неё.

— Ну, не томи, — Хорсту на самом деле стало любопытно, что за недоступную красотку сумел отыскать Гровель. — Я уже весь сгораю от нетерпения. Как её зовут?

— Екатерина Борне. — Признался купец, испуская ещё один печальный выдох.

— Что?! — Опять одновременно вскричали Хорст и Бродерик.

— Она же пигалица ещё! Ребёнок! — Возмутился Хорст. — На коленях у меня кукол спать укладывала недавно…

— Она дочь моего злейшего врага! Её отец почти разорил меня! — вторым голосом поддержал его Бродерик.

— Ну и что? Мне-то он ничего не сделал. — Резонно возразил Гровель. — И не ребёнок она уже. Когда они были-то, эти куклы?

— Да недавно совсем, лет… В тот год, когда Хильдерику королевским указом было велено стать совершеннолетним. Еще, помнится, Большая королевская охота по этому случаю была, и там мы с Борне так навкушались молодого солтерийского, что наутро проснулись в каком-то овраге. А когда в себя пришли, то поехали к нему в теткин замок. Теткин, потому что достался их роду от брака брата его прадеда с баронессой Д' Эрвинь. Помню эту красотку… Вот там с юной Екатериной я и встретился. Да, получается — лет девять-десять назад, — машинально подсчитал Хорст. — Тьфу, старый пень! Действительно ведь — не ребенок. Ей сейчас должно быть лет восемнадцать, да?

— Ага, наверное, около того, — Гровель думал о чем-то другом. — Так что не могу я с вами ехать, пока не придумаю, что мне с этим делать. Зачем вам в дороге вечно ноющий спутник, больше смотрящий назад, чем вперед? Ведь не станете же вы меня связывать?

Молчание, повисшее в комнате, послужило ему ответом. Так продолжалось довольно долго: Бродерик указательным пальцем рисовал в воздухе замысловатые узоры, Хорст двумя руками чесал то лоб, то затылок, а Гровель лишь протяжно вздыхал.

— Ладно, — вдруг сказал Бродерик. — Утром мы с Хорстом навестим её папашу. Может, чего нового для себя узнаем. Жаден он как десяток Сальвиари. Но, боюсь, даже это нам не поможет. И, Хорст, давай переночуем здесь — всё же это мой родной дом. Уважь старика.

— Хорошо, — задумчиво отозвался здоровяк. — Только нужно Эмиля предупредить, чтоб людей там не покрошил почем зря. И с Радульфом что-то придумать. Здесь подвал глубокий есть? Там наш барон будет недоступен для колдуна.

— Есть, — ответил Бродерик. — Там рыжий такой среди прислуги бродит. Хавьером зовут. Он покажет.

— Какая странная штука жизнь, — размышляя вслух, Хорст вышел из комнаты. — Заслуженный маршал, гроза врагов и надежда трона, бегает на побегушках у двух зажравшихся купчиков! Даже хуже — у купчика и влюбленного в герцогиню крестьянина! Рассказать кому — ни за что не поверят!

— Но это еще не все причины, по которым я не могу ехать. — Заявил Гровель.

— Мы еще что-то упустили? — Уже переступивший порог Хорст вернулся.

— Ну да. Здесь это…

— Что? — Нарочито спокойно поинтересовался Бродерик, на самом деле начиная уже закипать от буйной деятельности своего нового товарища.

— Ну это… Вдова Сосо-Секи. Или Секи-Сосо… Мариам.

— Какая еще Мариам Сосо?! Секи? Тебе одной невесты мало, ты еще какую-то вдову нашел?!! — Вскричал Бродерик.

— Давай-ка подробнее, — снова устраиваясь на кровати, попросил Хорст.

Гровель опять тяжело вздохнул и, как не хотелось удержать ему при себе столь интересное предложение вдовы министра из далекой варварской страны, но желание показаться значительным перевесило. Купец поведал друзьям печальную историю побега вдовы королевского министра вместе с казной самого короля Зельдистана Мгебе Зая Третьего. И о ее позавчерашнем неожиданном предложении самому, без сомнения, известному и успешному купцу Мерида заняться размещением этих столь солидных средств.

— Полтора миллиона денурганов? — По окончании повествования переспросил улыбающийся Бродерик, держась за живот.

— Много, да? — Довольно ухмыльнулся негоциант. — Одни комиссионные на тридцать тысяч золотом потянут!!

Бродерик ничего не ответил, но откинувшись в кресле, расхохотался так, будто только что услышал самую смешную шутку на свете.

Хорст и Гровель недоуменно переглядывались. Им была непонятна причина внезапного веселья, но останавливать маршала они не спешили. Впрочем, смеялся он недолго. Внезапно замолчал и, почти нежно глядя на Гровеля, спросил:

— А чтоб привезти сюда всю эту золотую гору, вдову нужно немножко поддержать, да? Сотни на три лотридоров, ага?

— На пять, — машинально уточнил Гровель. — А откуда ты знаешь?

— Мне ли не знать?! Ух, насмешил, — борода герцога победно встопорщилась. — Хорошо, что мы приехали, а то бы..

— Да что не так-то? Что за загадки? — Возмутился купец.

— Я тоже не понимаю, — присоединился к нему Хорст. — Разве не велит нам Всеблагой оказывать помощь всем нуждающимся? Ее покойный муж, конечно, преступник, но если то, что я слышал о короле Мгебе Третьем правда хотябы на четверть, то поделом ему! Я бы помог.

— Нуждающимся, да? — Уточнил маршал. Голос его был почти ласков.

— Ну да. А разве нет?

— Мошенничество это!! — Победно проорал Бродерик, брызжа слюной во все стороны. — Нет никаких миллионов короля Мгебе Зая Третьего! Зельдистан самая нищая страна на свете! А такие письма еще сто лет назад получали всякие алчные недоумки! Некоторые верили! И оставались без кровью заработанных денег! Денурганы, надо же! Уф… разволновался что-то я. Позавчера, говоришь, предложение поступило?

— Да, — все еще ничего не понимая, ответил Гровель. — Почему мошенничество?

— Ты же не успел ничего еще сделать? — В интонациях Бродерика было больше утверждения, чем надежды.

Гровель немного замялся, но посмотрев на внимающего Хорста, сознался:

— Полторы сотни я ей передал.

— Этого и следовало ожидать, когда деревенщина начинает воображать себя негоциантом, — сварливо заявил Бродерик. — А кто дела этой вдовы ведет?

— Племянник Езефа, Радзел. Ему я деньги передавал.

Бродерик обхватил руками свою седую голову и заскрипел:

— И здесь Езефы!

— Да в чем дело-то? — Хорст уже окончательно запутался и хотел ответов.

— Это старинное мошенничество, — начал объяснения маршал. — Вот такому негоцианту приходит письмо с предложением гор золотых. Но только чтобы их получить, нужно кое-что потратить. Конечно, суммы затрат несравнимы с получаемым капиталом, и легковерный идиот соглашается. А обещанные богатства на поверку оказываются небесными облаками, пустотой, бабкиными сказками! И денежки пропадают в далеких далях! Некоторые идиоты еще едут во всякие Зельдистаны, выяснять судьбу золотых гор. Хе!

— И что?

— Их хватают и требуют выкуп! И приходится балбесам еще раз оплачивать свою глупость! Но я этого так не оставлю! Завтра же едем к этим мошенникам. Я им устрою и Сосо и Секе, тварям!

Посмеиваясь злорадно (любой, увидавший его в эту минуту, несомненно решил бы, что герцога обуял Нечистый), он вышел из комнаты, вслед за ним направился Хорст, а оставшийся Гровель чесал затылок и соображал — как можно было так легко попасться на такую простую побасенку?

Глава 17. Аудиенция

Утро выдалось пасмурным — редкое для летнего Мерида явление природы. Сквозь тяжелые тучи пробивались редкие солнечные лучи и, вышедший на крыльцо в одной ночной рубахе Хорст оказался в одном из них, насквозь просветившем его незамысловатое одеяние. Он лениво потянулся, вызвав где-то в глубине кухни восхищенный всхлип Клотильды, а следом — испуганный писк проснувшегося Рене.

Мальчишка крепко спал всю ночь на чердаке и не видел позднего вторжения незваных гостей. А сейчас, выйдя во двор умыться, он вдруг увидел перед собой настоящего великана! Который, с трудом протиснувшись в дверной проем, где спокойно расходились два нормальных человека, замер на крыльце, подставляя лицо свету. Рене застыл на месте, судорожно соображая — куда бежать и где прятаться от этого чудовища? И кого в доме оно успело сожрать?

А великан вдруг одним прыжком оказался около мальчишки, спокойно взял из его рук полупустое ведро, хмыкнул и опрокинул над своей головой. В стороны полетели брызги, но чудовище лишь довольно фыркнуло, а потом произнесло на человеческом языке:

— Доброе утро, Рене. Как спалось?

Рене, окончательно перестав понимать, что происходит, открыл рот, чтобы что-нибудь ответить, но язык отказался повиноваться, и мальчишка, совершенно смутившись, попытался спастись бегством. Только как он ни был проворен, а великан оказался быстрей — его огромная волосатая лапа (на самом деле она не была столь уж волосатой, но тогда она показалась Рене заросшей медвежьей густоты шерстью) перехватила его поперек тела! И потащила куда-то наверх, туда, где щерилась в диком оскале белозубая пасть чудовища!

«Вот и всё, — подумалось Рене, — сейчас сожмет покрепче, чтобы из меня сок потек, и откусит голову. И никогда я уже не стану королевским лейтенантом. Нужно хоть других предупредить, чтоб разбегались».

И он завизжал! Так отчаянно и громко, будто и в самом деле пришел его смертный час. Великан не разжимал руки, а Рене не мог остановиться — ведь пока он орет, у других есть время сбежать от чудища!

— Чего орешь-то, блаженный? — Раздался от крыльца недовольный голос Эльзы. — Сейчас всю улицу перебудишь!

Мальчишка мигом заткнулся, но, поймав безумным взглядом глаза няньки, вытянул вперед ручонку с обличающе оттопыренным указательным пальцем и пискнул:

— Спасайтесь! В город пробрался великан!

В этот момент лапа чудовища разжалась, мальчишка шлепнулся на землю.

— Вот как? — Печально сказал великан. — А храбрец Рене, стало быть, решил спасти горожан своим диким визгом? Достойный поступок.

— Не серчайте на него, господин Хорст, — попросила подошедшая Эльза. — Не разобрался мальчишка спросонья. Да и то сказать, что и мне, когда я вас ночью увидела, чуть плохо не стало. Хотел, видно, господь вашей матушке тройню подарить, да в последний момент передумал. Вот и вышли вы таким, что детки, завидев вас, бабкины сказки про великанов вспоминают и визжат, как поросята.

— Неужели все так плохо? — Спросил Хорст.

— Да отчего же плохо-то? — Нянька подняла сидевшего на земле Рене, повернула его к Хорсту и скрестила свои руки на груди мальчишки, как бы забирая его под свою защиту. — Вон Клотильда, уже вся слюной изошлась. Нравятся ей большие мужчины. А вы, господин Хорст, самый большой, какого она видела. Просто огромный!

— Ну и славно, хоть Клотильда меня не боится. Когда завтракать-то будем?

— Почему ж не боится? Ещё как боится! Прям трепещет вся от страха. Но слюни пускает исправно. А завтракать сейчас уже будем. Ганс с господином Бродериком спустятся, и будем кушать. А ты, Рене, не бойся господина Хорста. Он только выглядит как великан, а на самом деле — очень хороший и добрый человек. Знаешь, как он вчера этих негодяев в черном, которые мой мясной погребок разорить хотели, поколотил? Так отдубасил, что они еле-еле к утру в себя пришли!

Дальше Хорст уже не слушал, он развернулся и отправился одеваться к столу и готовиться к утренним визитам.

За столом, который по просьбе Бродерика накрыли им в кабинете Гровеля, маршал был задумчив, вяло ковырялся в своем твороге, а потом вдруг сказал:

— Насколько я знаю эту породу, они обязательно попытаются убить тебя, Ганс.

— Кто? — Стук ложек прекратился и Хорст с Гровелем недоуменно уставились на Бродерика.

— Сальвиари и Езеф. Ты создал ситуацию, в которой выставил их дураками, а такое не прощается. Не знаю, станут ли они ждать, пока ты вернешь им деньги. Думаю — нет. Покушения стоит ждать уже на днях, пока те средства, что ты взял у них обманом, не истрачены, а лошади живы. Не знаю, будет ли это яд или арбалетный болт, опасаться нужно всего. Еще эта вдова вдруг взялась!

— Тогда тем более, ему нужно ехать с нами! — Обрадовался Хорст.

— Я не могу, — в который раз промямлил Гровель.

— И вот в этой ситуации твое сватовство к Борне может оказаться весьма на руку. — Продолжал свою мысль Бродерик. — При дворе, кроме ярости и смеха оно ничего не вызовет, но заставит очень многих присмотреться к тебе внимательней. А чужое внимание к твоей персоне для менял ныне вообще ни к чему. Пока ты в центре скандала, ты будешь жить. А поскольку наши жизни теперь неразрывно связаны, нам не остается ничего другого, как очень быстро организовать небольшой переполох в этом сонном городишке. Поэтому, друг мой Хорст, мы едем свататься к дочери коннетабля сразу после визита к королю. Только вот никак не пойму, что мне теперь делать с сиятельным Борне? А так хотелось увидеть, как его голова катится по ступеням эшафота! Но теперь, вроде как и нельзя?

— Почему нельзя? — Удивился Хорст. — Мы ж не на красотку королю жаловаться будем, а на её папашу! Это даже хорошо — семейка попадет в немилость к Хильдерику, невестой его она точно быть перестанет, а там и у нашего Ганса шансы появляются. Король в ярости, это, скажу я вам, то ещё зрелище! Конфискация однозначно будет, а что она такое без отцовского покровительства и богатства? Просто ещё одна девица! Жаль, конечно, девчонку. Она была хорошим ребенком. Но для Ганса ничего не жалко! А вот торопиться не следует. Сначала расскажешь самому Борне, что знаешь о его делишках. Ведь если он вернет всё назад, да ещё и приплатит сверху — это же будет лучше, чем безголовый труп на монастырском кладбище? И только если герцог заупрямится…

— Если вынудить Борне вернуть все деньги, тогда мне точно не видать его дочери, — всхлипнул Гровель.

— Ерунда, — отмахнулся Хорст. — денег у тебя теперь навалом, а наш алчный Борне вполне может пойти на обмен «дочка-на-деньги». И ещё вот что: королю ни слова о железной короне!

— Почему? — Бродерик почесал переносицу, соображая, по какой причине нельзя передавать королю главный приз.

— Молодой он, порывистый, — объяснил Хорст. — Увидит, непременно на голову взгромоздит. А что за этим может последовать, мы знаем. Я не уверен, что корона признает его хозяином — слишком дальнее родство с Лотерингами. Так что оставляем её здесь.

На улице Сапожников в это утро собралась целая толпа: ведь не каждый же день можно воочию увидеть живую легенду — Бродерика Ланского! Слухи вообще расходятся быстро, а уж если Эльза отправила на рынок с самого утра говорливую Флору, можно было быть спокойным: еще до полудня о нежданном появлении герцога Лана будет знать каждая тварь в округе, включая собак, ослов и вездесущих крыс. Зеваки гадали, что могло понадобиться в доме купца Гровеля прославленному маршалу. Кто-то настаивал на том, что негоциант был в числе поддержавших восстание Самозванца и теперь понесет заслуженное наказание. Другие, выпучив глаза, орали, что уж им-то доподлинно известно, что причиной визита маршала стали передохшие в войсках кони. Третьи шепотом пересказывали друг другу новость о смене руководства одного тайного общества, главой которого прежде был Бродерик, а теперь стал Гровель. Что это было за общество — умалчивалось с самым многозначительным видом, но все, рассуждавшие о нем, были убеждены в том, что именно они, управители этой невидимой организации и есть носители настоящей власти над миром. И последняя, самая немногочисленная группа, всерьёз обсуждала несвоевременность появления маршала в Мериде. Ведь он должен был сейчас гонять банду Самозванца по полям в окрестностях Тевье. И коль уж он появился здесь один, без остатков войска, да не поехал сразу к королю докладывать о победе… Ответов пока не было.

И когда ворота нового дома Гровеля открылись и на улицу (на самом деле!) выехал известный многим телохранитель маршала Эмиль, толпа зачарованно замолкла. Следом за Эмилем показались оруженосцы, за ними в одиночестве проехал здоровенный детина, и без оружия с доспехами выглядевший столь внушительно, что публика в благоговении подалась в стороны. Всякому хотелось разглядеть его как следует — стоя рядом можно было увидеть лишь его небольшую часть — ногу, или фрагмент необъятной груди.

Но и он ненадолго привлек внимание зевак, ведь за его спиной уже маячила борода всенародного любимца. И он не расстроил своих почитателей!

Остановившись на мгновение, Бродерик Ланский воздел длани вверх, насколько позволили скрипнувшие суставы, и, продолжив неспешное движение, воскликнул:

— Радуйтесь, горожане Мерида! Самозванец повержен!

— Намюр! — Закричали из толпы. — Где Намюр?

— Вероломный герцог ныне нам недоступен, — горестно прокричал маршал.

— Ушел, изменник?! — Сразу десяток голосов раздался отовсюду.

— Да, — успокаивая толпу легким движением руки, ответствовал Бродерик. — Герцог нам недоступен, — повторил он. — Но вот голова его! Она лежит в мешке Эмиля!

Под радостный рев толпы телохранитель поднял повыше двуцветный мешок.

Сопровождаемый свистом и довольным хохотом маленький отряд выбрался на перекресток и взял направление к королевскому дворцу. Чем ближе они подъезжали к отстроенному всего лишь десяток лет назад зданию, тем большее количество бездельников устраивалось им в хвост. А у самых ворот дворца Хорст был готов поручиться, что армия, с которой он выступил против Самозванца, была раза в три меньше той голосящей банды, что запрудила сейчас узкие улицы города.

За ворота сумрачные стражи пропустили лишь их группу, успев захлопнуть створки перед простонародьем.

Король принял прославленного маршала в летнем домике, уютно расположившемся в вековом парке позади основного дворцового комплекса, куда его величество частенько сбегал от государственных дел. Здесь, в тени необъятных крон исполинских деревьев было тихо и покойно. В мутном пруду скользили по воде несколько крупных птиц, совершенно не боявшиеся людей.

В продуваемой насквозь комнате король был один, если, конечно, не считать спрятавшихся за портьерами телохранителей. Белая ночная рубаха, широкие, давно немодные при дворе штаны отвратительного серо-желтого цвета, неубранные после сна волосы — всё говорило о том, что аудиенция готовилась в спешке: Хильдерику не терпелось узнать новости из первых рук.

Был король молод — едва ли старше Хорста. Его немного вытянутое вниз лицо, сплошь усыпанное веснушками, местами покрывал юношеский пушок, которого ещё ни разу не касались инструменты брадобрея. Нос, по молодости лет уже довольно крупный, а с годами наверняка должный превратиться в подобие орлиного клюва (уж такова была фамильная черта монаршьей семьи), был слегка свернут влево — память о детских забавах с деревянным мечом. Глаза, почти круглые, прозрачно-голубые, постоянно прятались за падающей на них прядью волнистых каштановых волос. На осененном властью челе, в этот ранний час оказавшемся без убора, уже наметились контуры выдающейся плеши. Слыл Хильдерик среди подданных монархом веселым, добродушным, но вспыльчивым.

— Ага! — Увидев вошедших Бродерика и Хорста, радостно закричал король. — Вот и ты, мой драгоценный герцог Лана! Рассказывай скорее, я просто умираю от нетерпения! Что там произошло? Правда, что этот гадкий изменник Намюр привел с собой неисчислимое войско? И ещё я слышал, колдуны укрывали его банду магическим туманом? А этот, Самозванец, он и в самом деле так похож на моего деда, как об этом говорят на каждом углу?

С этими словами он бросился обнимать Бродерика. Бедный купец обмер.

— Ну что же ты молчишь? Или в битве язык потерял? — Допытывался король. — Или я настолько красив и велик, что все в моём присутствии немеют? Признаться, замечал подобное за молоденькими служанками, но чтобы мой лучший маршал вел себя, словно… М-да.

Несмотря на заверения купца, что именно он — лучший в мире переговорщик, и с любой ролью справится лучше настоящего актера, Бродерик оказался почему-то бессилен произнести что-либо внятное перед лицом короля.

— Ваше Величество, — Хорст решил взять дело в свои руки, чувствуя, что ещё чуть-чуть монаршего нажима, и бывший купец окончательно «поплывет». — Ваше Величество! Отец буквально только что с дороги, мы неслись к Вам не покидая сёдел от самого Тевье. Он очень устал.

— У-у-у, — заинтересованно прогудел в нос Хильдерик, отстраняясь от почти сомлевшего от монаршьего внимания Бродерика, — а это ещё что за человек? Такой большой! Эркю-ю-юль! Эркюль!

На зов из-за портьеры вышел королевский телохранитель, габаритами почти не уступавший Хорсту — так казалось до тех пор, пока он не оказались рядом. Хильдерик заинтересованно переводил взгляд с одного на другого. Сравнение вышло явно не в пользу Эркюля. Телохранитель был ниже, толще, но не казался при этом мощнее. Его Величество разочарованно поджал губы.

— Выходит, друг наш Эркюль, теперь не ты самый большой и сильный человек в нашей стране? Мой добрый друг и слуга — герцог Ланский нашёл кое-кого посильнее. Тебя как зовут? — Спросил он, обращаясь к Хорсту.

— Хорст, Ваше Величество! Я незаконнорожденный сын маршала.

— Вот оно как? — Глаза короля снова спрятались за непослушной прядью.

Он недолго о чем-то раздумывал, коротко усмехнулся, заправил своевольную прядь за ухо и произнес:

— Эркюля побить сможешь?

Хорст хорошо знал, на что способен королевский телохранитель — приходилось видеть его в работе и с оружием и невооруженным. И если бы когда-нибудь маршалу Бродерику предложили побороться с этой горой мышц, то даже в те времена, когда он был ещё молод в своем прежнем теле — согласиться на такое значило бы навсегда записать себя в калеки или покойники. Но нынешний Хорст так уверился в своих силах, что стой сейчас перед ним хоть десяток Эркюлей — в своей победе он не усомнился бы ни на миг.

— Конечно, Ваше Величество. Что ему оторвать? Или сломать?

Телохранитель недобро ухмыльнулся, из-под массивных надбровных дуг блеснули холодной серой сталью глаза.

— Нет, что ты! — Король, похоже, испугался подобной резвости. — Ничего не надо отрывать! По крайней мере — не здесь. Ступай, Эркюль. Если понадобишься, мы позовем. А ты, ….м?

— Хорст, Ваше Величество!

— Наградил же Всемогущий имечком! Постой тут, пока мы с герцогом обсудим дела государственные. Позже я с тобой поговорю. Идем, герцог, — Хильдерик мягко потянул маршала за собой.

Бывший купец уже взял себя в руки и оправился от первоначального потрясения встречи с королем — это чувствовалось в той простоте, с которой он позволил себя увлечь Хильдерику.

Они устроились в креслах за столиком, усыпанным свежими фруктами — безо всякой посуды, навалом. Хильдерик собственноручно наполнил два стеклянных кубка родниковой водой и кивком разрешил начинать рассказ.

— Утро, мой друг, — начал повествование Бродерик (Хорст по дороге успел подсказать ему некоторые особенности своих взаимоотношений с Хильдериком и заодно посоветовал не смотреть в глаза королю, чтоб не сбиваться), — и в самом деле выдалось туманным. Но колдовство оказалось ни при чем. Езжайте в те края на охоту и, если повезет, сможете наблюдать это явление воочию. А началось всё, конечно, не в то утро. Ещё за два дня до сражения мне пришла в голову мысль, что неплохо было бы иметь во вражеском лагере своего человека. Разумеется, у меня были там несколько верных людей, но ни один из них не смог бы воплотить мою мысль так хорошо, как это проделал Хорст.

— А что он сделал? Убил Намюра? — Хильдерик мечтательно улыбнулся, вытирая и без того чистое яблоко о свою рубашку.

— По порядку, мой друг, по порядку, — Бродерик глотнул из ближайшего к нему кубка. — Мысль была простая. Если бы вам приходилось так же часто бывать на полях сражений, как мне, вы бы знали, что движет в бой армию, собранную кое-как и черт знает из кого.

— И фто ве? — Полюбопытствовал король, откусывая половину яблока.

— Желание жить и жажда легкой наживы. И я послал Хорста, тайно, разумеется, в стан Самозванца, чтобы в нужный час он поиграл на этих чувствах толпы и поднял мятеж!

— Мятев у мятевников? — Яблоко оказалось твердым и прожевываться не желало.

— Точно, мой друг! Я всегда говорил, что вы умеете видеть самую суть вещей!

— Это да, я — такой!

— Ну вот, мы и добрались, собственно, до самой битвы.

— Рассказывай, герцог, вавкавывай, — крепкие королевские зубы принялись за остаток яблока.

— Я не буду утомлять вас, мой друг, излишними деталями вроде состава войска Самозванца или количества телег в моем обозе.

— Пфавийно, не надо. Я могу утомиться и упустить самое главное. Я ведь такой впечатлительный!

— Однако, позволю себе заметить, что их превосходство было, по самой скромной оценке, пятикратным!

— Ого! И как же вы победили? — Король сиял, как начищенный рукомойник.

— Хорст, как я уже говорил, поднял мятеж. Именно там, где нужно было, и в тот момент, который только и подходил для этого. Чернь, раззадоренная моим сыном, буквально снесла с нашей дороги ряды лучников Намюра, и не успей де Лэй вовремя скомандовать наступление, победа целиком принадлежала бы одному Хорсту.

— Ишь ты! Расторопный! А с виду — просто страшилище какое-то!

— Он себя ещё покажет, мой друг.

— Ну-ну, — не то согласился, не то усомнился Хильдерик, — а ты, мой маршал, что делал в это время? Ведь, если я не ослышался, приказ о наступлении отдал барон?

— Опять вы правы, мой друг. Именно так. Барон вообще проявил себя в этом походе так хорошо, что я с легким сердцем доверил ему вашу армию. Лучшего командующего для неё и не сыскать.

— А как же ты, мой герцог? Опять будешь просить отставку?

— Вы спросили, Ваше Величество, где я был. Отвечу. В то время, когда де Лэй и Хорст громили армию Самозванца, ваш старый слуга мирно себе почивал в своей походной палатке под присмотром двух лекарей.

— Вот как?

— Да, мой друг, годы берут свое и старый Лан уже совсем не тот орел, что прежде. Пора мне на покой.

— Ах, Лан-Лан, сначала Самозванец, потом этот негодник Намюр, а теперь и ты хочешь отречься от меня?

— Я бы не стал ровнять меня, Ваше Величество, с государственными преступниками и изменниками.

— Прости, мой герцог, сорвалось. Чувства, что здесь поделаешь? Я же ведь очень впечатлительный! — Хильдерик сделал несколько глотков из кубка. — И кого же ты видишь на своем месте?

— Это вам решать, мой друг. Назначьте кого-нибудь. Командовать всё равно будет де Лэй.

— Спасибо за совет. Занимательный был рассказ. Только вот конец мне совсем не понравился. Ладно, видно, на самом деле, иногда приходится расставаться и с лучшими друзьями. Что ты хочешь за свой последний подвиг? Кроме, отставки, разумеется, которая уже принята.

— У меня есть кое-какие дела к моей родне по линии матери — урожденной Ле Симме. На восточных рубежах королевства, мой друг. И я хотел просить вас разрешить мне забрать с собою моих оруженосцев.

— Да возьми хоть ещё столько же!

— Благодарю, Ваше Величество! Однако, это не всё.

— Что же ещё? — Поднявшийся было на ноги Хильдерик снова опустился в кресло.

— Ещё несколько сюрпризов, если позволите, мой друг.

— Вот как? Надеюсь, приятных?

— Я бы не стал огорчать моего друга.

— Тогда показывай.

Бродерик махнул рукой Хорсту и тот, ненадолго скрывшись с глаз, вернулся, неся на плече какой-то сверток, а в руке — двуцветный мешок. Всё он сложил к ногам короля, поклонился и отступил на шаг.

— Что это? — Король выглядел озадаченным.

— Военные призы, мой друг! — Улыбнулся Бродерик и развязал сверток.

— Что это? Вернее, кто это, — спросил Хильдерик, вглядываясь в искаженное болью лицо человека, оказавшееся под тканью.

— Барон Радульф Бешенный, мой друг. Не узнаете?

— Как же я его узнаю, если никогда раньше не видел? — Брови на лице короля поднялись забавными домиками. — Но коли уж ты, мой герцог, говоришь мне, что это Радульф, значит, так оно и есть. И что мне с ним делать?

— Запамятовали, мой друг? Не далее, как пару месяцев назад, вы обещали сделать из него чучело и повесить над Тевьенским трактом.

— А-а-а, — вспоминая, протянул Хильдерик, и довольная усмешка растянула его губы, — это тот разбойник, что грабил купцов на болотах? Занятно. Где же вы его прихватили?

— Не поверите, мой друг — на болотах! Этот сумасшедший напал со своим отребьем на мой отряд. Пришлось забрать у него замок.

— Действительно — Бешенный. Ещё и дурак. Замок-то приличный?

— В нем можно жить. Я оставил там Рональдо с людьми. Рядом земли вашего дядюшки, а герцог Роберт очень… э… расчетлив в оценке чужого добра.

— Правильно, маршал, правильно, — задумчиво пробормотал Хильдерик. — С дядей тоже что-то надо делать, совсем из ума выжил старый хрыч. Ладно, мы с Советом подумаем, как наказать этого разбойника, чтоб другим неповадно было совершать подобные… хм, подвиги, да! А что там в мешке? Воняет сильно. Судя по запаху и стуку — чьи-то головы? И чьи же?

— Намюра, Ваше Величество.

— Ну как же так, Лан? — Король изобразил легкое недовольство. — Он ведь тоже доводится мне… каким-то родственником, а ты его голову в мешке возишь, словно овощ?

— Он преступник, Ваше Величество. Изменник и мятежник. И, кроме того, его голова нашлась в роще с языческим капищем. Ни я, ни Хорст не отделяли её от тела.

— Тогда зачем же, Лан, ты притащил ко мне эту мертвечину? Я же король, не могильщик. И я очень впечатлительный. Сейчас мое хорошее настроение начнет портиться. Знаешь, что? Забирай-ка её себе! Больше ничего нет?

— Нет, Ваше Величество, — вставая, Бродерик обозначил поклон.

— Тогда ступай, мой Лан. И помни, здесь, во дворце, у тебя всегда есть друг. И молодец твой тоже пусть заходит. Придумаем ему занятие. А пока за храбрость и преданность я жалую этому… м-м-м-м… детине маркграфа Стеруанского!

— Но Ваше Величество, эта марка принадлежит твоему кузену, королю Арлора Фавиле? — Наморщив лоб, припомнил маршал.

— Вот твой бастард её для меня и отвоюет! — Король непринужденно рассмеялся над собственной шуткой. — Почему бы нет?

— Но разве мы в состоянии войны с Фавилой?

— Ещё нет, пока что нет, но очень может быть, что очень скоро все изменится. И тогда мне очень будет нужен свой человек в Стеруанской марке. — Загадочно пробормотал король. — Но это не скоро! Через полгода, представляется мне. Ты согласен стать маркграфом, Х… э-э-э?

— Хорст, Ваше Величество!

— Да, правильно! Так что скажешь маркграф? Добудешь для меня Стеруан и Перре?

— И еще Мелзу впридачу? — Маршал нахмурился.

— Что, Лан? Мелзу? Нет, мой старый друг! Зачем мне столица Фавилы? Пусть сам чистит эту конюшню! Так как, маркграф? Когда выступаем? Следующая весна мне кажется подходящей. Но не торопись, не торопись… подумай, маркграф Х-э… э-э-э?

— Хорст, Ваше Величество!

— Да, правильно, я помню.

— Ваше Величество, мне хотелось, чтобы Хорст сопровождал меня в моём пути к пограничью.

— Как хочешь, Лан, как хочешь. А по возвращении пусть заглядывает. Мне очень нужна будет Стеруанская марка. И Перре тоже. Прощайте.

— Ваше величество, я …

— Что-то ещё?

— Да, Ваше Величество. Радульф, — Бродерик легонько пнул пленника в бок носком сапога, — немного не в себе. Хорст говорит, что в него вселились бесы, а мне кажется, что барон сильно болен. Иногда он ведет себя странно.

— В моей тюрьме его быстро приведут в порядок.

— Не думаю, мой друг, не думаю. Болезнь зашла настолько далеко, что он может быть опасен для окружающих.

— До суда посадим в каменный мешок. Там даже пошевелиться трудно, не говоря уже о том, чтобы причинить вред окружающим.

— И всё-таки, Ваше Величество, не лучше ли было бы отдать его церковникам? Вдруг Хорст прав, и в бароне действительно нашли пристанище бесы?

— Делай с ним что хочешь, — Хильдерик раздраженно махнул рукой, — хоть эльфам продай. А теперь прощайте, мне пора заниматься государственными делами. И помни, Лан, я тебе должен выполнить одну на самом деле важную просьбу! Да-да, не спорь! И не затягивай с этим, потому что если я вдруг позабуду об этом… Не затягивай! А тебя, маркграф, я жду по весне здесь. Прощайте.

Король порывисто поднялся из кресла и в несколько шагов скрылся за одной из тяжёлых портьер. Пару мгновений было тихо, а потом оттуда раздался заливистый женский смех. Спустя мгновение к нему присоединился еще один звонкий голос, а потом донеслось довольное похрюкивание Хильдерика.

Бродерик удивленно посмотрел на Хорста, но тот лишь пожал плечами и загадочно ухмыльнулся. Взвалив барона на плечо, Хорст вышел, и Бродерику не оставалось ничего другого как, подхватив мешок с головами, последовать за ним.

— Не успели про дочку Борне ни слова сказать, — тихонько напомнил Хорст, догнав маршала.

— К нему сначала заедем, — сурово отрезал Бродерик. — Потом с королем сговариваться станем.

Глава 18. Сватовство

Дворец герцога Борне лишь немногим уступал королевскому. Обоим Бродерикам — и прежнему и нынешнему — приходилось здесь бывать неоднократно. Но если у настоящего маршала этот визит не вызывал никаких чувств (лишь ожидание весёлого развлечения — хотелось посмотреть на самодовольную рожу коннетабля, когда он узнает о том, за кого приехал сватать его дочь герцог Лан), то у воплощенного едва не случилось помутнение рассудка. Настолько живо он вспомнил свое последнее посещение своего недавнего партнера по торговым делам, что сухие ладони сами собой сжались в кулаки, под морщинистой кожей на лице вздулись желваки, а борода мелко-мелко затряслась.

Он недобро зыркнул из-под кустистых бровей на слугу, отворившему ворота, плюнул под ноги лошади и замер в седле каменным изваянием, ожидая, когда кто-нибудь соизволит помочь ему спешиться.

Хорст не без удовольствия наблюдал за Бродериком, предчувствуя, что встреча с Борне выйдет содержательной.

По случаю утра — уже не раннего, но все-таки утра — Великий Коннетабль ещё нежился в постели. Весь вечер минувшего дня ему пришлось принимать дары от вассалов — близилось восемнадцатилетие дочери и подвластные ему бароны спешили выразить герцогу свои верноподданнические чувства. Не сказать, что было их — баронов — особенно много, но, будто сговорившись, они прислали свои подношения в один день. В подарках для герцога не нашлось ничего особенно ценного: дюжина охотничьих псов и сук, не претендующих на особые стати, пара десятков золотых чаш и блюд (одно даже украшено тусклыми камешками), пяток жеребцов и четыре тонких жемчужных нити. Еще какая-то рухлядь в мешках, Борне даже смотреть не стал.

Но с вассалами следовало вести себя осторожно, и коннетабль был вынужден отписать несколько писем, превозносящих ценность даров и уверяющих баронов в искренней радости сюзерена. Поэтому спать он лег поздно, но, когда утром ему сообщили, что перед воротами ожидает его пробуждения Сам Великий Бродерик, герцог не стал срывать на слугах свою досаду от случившегося недосыпа. Он полежал ещё немного на ложе, пока старый Сальвадор подбирал ему подходящую к приему прославленного гостя одежду. А когда одетый и бодрый коннетабль смог таки спуститься к гостям, визитеры уже хлебали вино, предложенное им расторопным Сальвадором.

К сорока годам герцог Борне обрел обильную седину на всю голову, обзавелся плотным телосложением, не позволявшим ещё называть его толстяком, но со стройностью, отличавшей весь род Борне, покончившим навсегда. На его почти круглом лице, которое придворные дамы считали образцом мужественности, приветливо и открыто блестели ярко-голубые глаза. Словом, любой, кому хоть раз посчастливилось увидеться с коннетаблем, искренне начинал считать его своим самым лучшим другом — настолько благообразно и великодушно выглядел этот вельможа. А свисавший на широкую грудь Орден Жалящей Пчелы недвусмысленно намекал на немалые военные заслуги своего обладателя. Эта деталь образа заставляла окружающих ещё больше доверять герцогу. И как-то забывалось, что никакими особыми подвигами на полях сражений он прославиться не успел.

— Какая честь, маршал, какая честь! — Гийом Борне раскинул руки, сбегая по ступенькам вниз. Он всегда побаивался старого вояку, ему казалось, что этот древний сморчок насквозь видит несчастного коннетабля. Вот и сейчас угадать настроение Бродерика не получилось.

Маршал так и остался сидеть на стуле с высокой спинкой, откинувшись на неё и прикрыв глаза, а вместо него со скамьи резко поднялся… В первое мгновение коннетаблю показалось, что это жеребец широкоизвестной гиэльской породы тяжеловозов, вставший на дыбы — он разом перекрыл падающие из окон пыльные столбы света. Борне остановился так резво, что едва не упал, и лишь разглядев во вставшем существе человека, смог выдохнуть плотный ком воздуха, застрявший где-то между грудью и горлом.

— Здравствуй, Гийом. — Послышался скрипучий голос маршала. — Как твои дела?

Коннетабль, оправившись от первого потрясения, обошел кругом человека-гору, и, опасливо оглядываясь, остановился перед Бродериком.

— Это твой новый телохранитель? — Коннетабль кивнул на замершего за спиной гиганта. — Уступи, а? Знаешь, сколько у меня врагов? Так и рыщут, снуют вокруг, завидуют. Ты-то известный воин, тебе некого бояться, любой знает, что связываться с тобой не стоит — только горе выйдет из дурных замыслов! А меня каждый второй в Мериде желает в могилу свести! Уступи, Лан?

Сзади послышался сдавленный смешок, а маршал, внезапно открыв глаза, вперился расширившимися в темноте помещения зрачками в круглое лицо герцога и отчетливо, почти по слогам, произнес:

— Это мой сын. Уступить тебе его?

— Сын?! Всемогущий! Я же не знал! Прости меня, Лан, я же не знал! Но… разве у тебя есть дети? Ведь, помнится, лет двадцать назад ты похоронил своего младшего? Жиля?

— Хорст рожден вне брака.

— Баста-а-а-рд, — понимающе протянул коннетабль.

— Оставим это. Знаешь, Гийом, зачем я приехал?

— Откуда же? Может что-то с обозом? Мука гнилая? Так я разберусь! Я их всех перевешаю! Я из них все кишки повытаскиваю!

— Не сомневаюсь, — Бродерик встал на ноги и подтолкнул своей костлявой ладошкой коннетабля к освободившемуся стулу. — Посиди, послушай.

Маршал медленно пошел по залу, приволакивая левую ногу, и от этого ритмичного шороха коннетаблю стало совсем плохо.

— Сегодня утром, — медленно заговорил Бродерик, — я доложил королю о победе над Самозванцем. Да, Гийом, я опять победил. Король, узнав об этом, приказал готовить Великий Поход для освобождения наших юго-восточных провинций. Помнишь, лет восемьдесят назад короли Арлора и Тауба оттяпали их у нас? Хотя нет, откуда тебе помнить? Впрочем, это неважно, дело не в твоей памяти, но вот задам я тебе вопрос: что нужно, чтобы я вернул короне эти провинции?

— Войско? — Высказал свое предположение Борне.

— Нет, коннетабль. Неверно, но направление мысли правильное. Для этого нужно очень большое войско. Понимаешь разницу?

— Да! Но на юго-востоке нам негде создать опорные пункты снабжения — там степь.

— Ты хороший коннетабль, если сразу думаешь о деле. Мы с Его Величеством решили не разводить долгую компанию с организацией снабжения. Наше войско будет конным. Всё — поголовно.

— Конным? — На холеном лице Борне застыл ужас и даже его аккуратно подстриженная борода, казалось, встала дыбом.

— Конным, — подтвердил свои слова маршал. — Для быстроты. Разумеется, то, что мы с тобой сейчас обсуждаем, не должно пока уходить дальше этих стен. Людей я наберу сам, а вот лошадьми придется заняться тебе. Мне нужно около двадцати пяти тысяч голов. Как только слухи о разгроме Самозванца дойдут до Арлора и Тауба, я обрушусь на них. У тебя срок — две недели. Начиная с сегодняшнего дня. В конце этого срока под каждым из моих воинов должно быть по две лошади. Всё понятно?

Коннетабль побледнел и стал похож на привидение, что, говорят, по ночам частенько бродило по переходам его дворца. Он вскочил на ноги, и, подбежав к Бродерику, схватил старика за плечи, развернул его к себе и взволнованно затараторил, брызжа слюной герцогу в лицо:

— Нет! Я не успею за две недели! Мне придется собирать скотину по всей стране и за её пределами! Гнать табуны к лагерю! Я никак не успею за две недели!

— Хорст? — Не оборачиваясь, не то спросил, не то позвал Бродерик.

Чудовищная сила оторвала коннетабля от маршала, перенесла по воздуху, и он вновь оказался на жестком сиденье стула.

— Мне донесли, что большая часть необходимого мне поголовья уже находится в прилегающих к Мериду областях. Больше двадцати тысяч голов. Купи этих. Остальных я заберу у де Лэя. Две недели, — повторил герцог Лан. — Иначе Хильдерик будет очень недоволен. Да!

— Лан! Я знаю, о каких лошадях ты говоришь! Их скупил Гровель. Мерзкий купчишка! Он как будто знал все заранее! Перекупать табуны у него сейчас? Когда он поднял цены так высоко, куда даже птицы не залетают? Казначей этого не позволит. Ты знаешь де Брина, он, скорее, съест свои счеты и абаки, чем разрешит такую сделку!

— Меня это не волнует, — холодно сказал маршал. — О чем ты думал, когда продавал коней этому самому… а-а-а? — Он повернулся к Хорсту, словно ища подсказки.

— Гровелю, отец, — подсказал Хорст.

— Верно, Хорст. Ты, Гийом, радовался высокой цене и рассчитывал на пополнение своей мошны, вольно распоряжаясь имуществом короля. За всё надо платить, мой друг. За всё.

— Я понял! — Громко прошептал Борне. — Я всё понял! Сколько он вам заплатил? Сколько Гровель заплатил за то, чтобы королю была предложена эта авантюра с южными провинциями?

— Гровель? Заплатил?! Мне?! Ты в своем уме, герцог?! — Заорал теперь Бродерик.

— А как?! А как объяснить по-другому этот внезапный интерес короля к южным провинциям?

Повисла тяжелая тишина, раздавалось лишь тяжелое сопение споривших.

— Победы, — вдруг произнес Хорст. — Победы отца и его преклонный возраст заставляют короля торопиться. Пока все вокруг боятся Бродерика — можно рассчитывать на удачу. Когда отца не станет… Второго такого маршала у Хильдерика нет. И неизвестно, появится ли он когда-нибудь? Но в одном ты прав, герцог. Мы действительно виделись и даже разговаривали с Гровелем. Он искренне считает, что это ты обманул его. А отцу незачем разбираться в ваших сделках. Нам нужны лошади. Гровель сказал нам, как совместить его обиды и наши желания с тугостью твоего кошеля. Ты делаешь, то, что нужно нам и твои сокровища остаются с тобой. Или ты не делаешь этого и тогда о твоих делишках узнаёт король, и ты очень быстро становишься новым украшением Аллеи Одиноких Голов. Твоё имущество опишут, а родню сошлют в такую даль, где солнце всходит два раза за год — и то не всегда.

Хорст замолчал и отошел к окну, как бы давая коннетаблю возможность хорошенько обдумать сказанное.

— Что придумал этот пройдоха? — Не отрываясь от игры в «гляделки» с Бродериком, хрипло спросил коннетабль.

Никто, кроме Хорста, не заметил, как по той же лестнице, с которой сошел Борне, теперь спустилась его дочь. Она теперь была мало похожа на ту смешливую и любопытную девчонку, что помнил бывший маршал. Нет, сейчас пред ним стояло ожившее воплощение красоты. Екатерина расширившимися глазами смотрела на вызревающий скандал и не решалась произнести ни слова. А Хорст смотрел на первую красавицу королевства и постепенно приходил к мысли, что никакой Гровель не достоин стать её опорой. Да и королю, известному вертопраху и ловеласу эта девочка тоже не нужна: всё равно очень скоро Хильдерик забудет о супружеских клятвах. Он не раз говорил, что ему всё равно, кто будет согревать ложе в его королевской спальне — королевское величие не позволит ему отдать свою любовь одной женщине, лишив остальных подданных этого счастья.

— Ты выдашь свою дочь замуж! — Жестко сказал маршал.

— За короля? Она и так…

— Нет, не за короля, — оборвал коннетабля Бродерик.

— А за кого? За Гровеля?! — Лицо герцога Борне налилось красным, он вскочил с места и навис над маршалом — страшный и злой. — Да никогда! Ты слышишь, старый пень?!! Никогда и никто из рода Борне не станет опускаться столь низко!

— Нет, — вмешался Хорст. — За меня.

— Чего-о-о?! — В один голос возопили маршал и коннетабль.

— Но, как же король? — Продолжил коннетабль. — И причем здесь ты?!

— А что ты скажешь Гровелю? — Вторил ему Бродерик. — И где мы возьмем лошадей для Великого похода?

— Поверь, отец, когда я поговорю с Гровелем, задача собрать лошадей отпадет сама собой — я умею быть убедительным. А про короля я вам вот что скажу, герцог: вы знаете его ничуть не хуже, чем я. Скорее, даже лучше. Разве будет ваша дочь счастлива с ним? Стать королевой — это высокая честь! Но стать несчастной королевой — это страшное наказание. Достойна ли его Екатерина?

— Они помолвлены уже десять лет! — Возразил Борне. — Что скажет король? Что скажут при дворе? Что я скажу королю?

— Королю мы… найдем, что сказать. Допустим, пусть он думает, что бедняжка бесплодна. Зачем стране бесплодная королева? Гораздо важнее — как к этому отнесется невеста?

— Да! Надо позвать Екатерину! — Всполошился коннетабль и принялся оглядываться в поисках слуг. — О! А вот и она! Екатерина, ты слышала наш разговор?

— Отец, я…

Что хотела сказать девушка — осталось неизвестным, потому что в этот самый миг снаружи донесся жуткий вой и в унисон завопили десяток испуганных людей из числа дворни.

— Свинячий колдун! — Выкрикнул Хорст и, едва протиснувшись в окно, ринулся на конюшню, где должны были находиться лошади с несчастным бароном Радульфом Бешенным.

От ворот конюшни в страхе разбегались слуги коннетабля. Заскочив внутрь, Хорст увидел, как освободившийся от веревок Радульф раскидывает в стороны оруженосцев маршала. Эмиль сидел возле ближайшего к месту стычки стойла и баюкал окровавленную правую руку. Сквозь прореху в рукаве виднелась торчащая из-под кожи молочно-белая кость. В зловещей полутьме Эмиль сверкнул белками глаз и упрямо поднялся, сжимая свой меч уже в левой ладони.

— Оставь, Эмиль! — Успел крикнуть Хорст перед тем, как Радульф, лениво отмахнувшись от падающего на его голову меча, растопыренной пятерней ударил Эмиля в грудь. Послышался треск ломающихся ребер, и телохранитель маршала отлетел к каменной стене, сметя по пути хлипкую перегородку между стойлами.

— Иди сюда, орочья мразь, — прошептал Хорст, срывая со стены багор.

Радульф, словно услышав это, развернулся к нему, глаза его блеснули желтым, рот исказился в зловещем оскале, явив миру кривой ряд треугольных зубов, и он прыгнул вперед, сразу шагов на восемь, возносясь над Хорстом под самую крышу. Хорст махнул багром, но каким-то чудом не задел тварь, в тот же миг обрушившуюся на него сверху. Было в этом существе весу не меньше десяти пудов — Хорсту показалось на мгновение, что на его плечи упала вся конюшня.

Мерзкая тварь, в которую превратился барон, радостно заверещала, её ноги тисками сжали грудь Хорста, а когтистые лапы вцепились в голову, норовя выдавить глаза. Отбросив ненужный теперь багор, Хорст схватился за узловатые пальцы существа и, не мудрствуя долго, стал их выламывать. Такой оборот не понравился бывшему барону, после второго сломанного пальца он ослабил хватку, оттолкнулся от Хорста и приземлился на четвереньки на другом конце конюшни. Хорст огляделся вокруг, разыскивая багор.

В проеме ворот мелькнули лица Борне, Бродерика и … Екатерины! Тварь тоже увидела их и, не глядя, что между ней и людьми всё еще стоит Хорст, бросилась на любопытных! Она оттолкнулась от пола, оказалась под потолком на стене и, живо перебирая всеми конечностями, понеслась прямо на людей!

Багор Хорста настиг чудовище, когда оно уже было готово прыгнуть со стены на голову Борне. Удар был такой силы, что крепкое древко лопнуло посередине, разлетаясь брызгами щепы в строны! Но та часть, что пронзила тело твари, уже надежно пришпилила её к стене. Для верности Хорст проткнул её ещё одним багром, закрепляя достигнутый успех. Он навалился на второй багор всем телом, всё глубже вгоняя его в щель между камнями кладки. Мерзкое существо извивалось подобно червяку на крючке, но освободиться теперь не могло. Оно было живо, и подыхать вроде бы ещё не собиралось.

— Уходите в дом, — яростно крикнул Хорст семейству Борне. — Бродерик, посмотри, что там с Эмилем и остальными! И, ради всего святого, дайте мне ещё что-нибудь!

О чем он просит первым догадался старый Сальвадор, во все глаза наблюдавший за развернувшейся в конюшне битвой. Он ужом протиснулся между стеной конюшни и замершим на пороге Гийомом Борне, подскочил к стонавшему Эмилю, подобрал выпавший из ладони телохранителя меч и бросил его Хорсту.

Двумя точными ударами, высекшими из камней искры, Хорст отрубил твари ноги, ещё три удара ушло на руки, после чего он устало оттолкнулся от багра и упал спиной в кучу соломы. Бывший барон рычал и подвывал, но все ещё был жив — пришпиленный к стене, лишенный конечностей, он уже не мог никому навредить, а боль и злобу свою выплескивал в змеином шипении. Кровь из ужасных ран пролилась на пол и образовала несколько черных луж, между островками соломы.

— Как ты? — Раздался над головой Хорста встревоженный голос Бродерика.

— Ребра болят, — сквозь зубы пожаловался Хорст. — Силен колдун. Зачем мы его сюда притащили?

— Было бы лучше, если бы он обратился в доме Гровеля? Или в тюрьме короля? — Бродерик опустился рядом, наблюдая за пришпиленной к стене тварью.

— Пожалуй, хуже, — согласился Хорст.

— Ты на него надел эту проклятую корону, тебе за него и отвечать. И, знаешь, я вот смотрел на то, что здесь происходило, и радовался как ребенок.

— Чему? — От удивления Хорст даже привстал на локтях.

— Что обратился не ты, а всего лишь этот бедняга Радульф. С тобой не справилась бы и сотня бойцов.

— Хм, я как-то об этом не думал, — Хорст снова растянулся на сене и счастливо улыбнулся. — Но ты прав. Сотня точно не справилась бы!

— Сальвадор! — От ворот раздался вопль Борне. — Ради всего святого — она ещё жива?

— Жива, господин, — отозвался слуга, с безопасного расстояния наблюдавший за тем, что осталось от Радульфа.

— Катерина! Быстро в дом! Сальвадор вылезай оттуда немедленно! Жан, Пьер, закрывайте ворота и сожгите к бесам эту конюшню вместе с поганой тварью!

— Я тебе сожгу! — Одним движением Хорст оказался на ногах и бросился наружу, спеша предупредить раздачу глупых распоряжений. — Я тебе сейчас и конюшню, и дом и еще полгорода сожгу! Так-то ты о будущем зяте заботишься?

— Я не…, я… мне показалось, — мямлил коннетабль. — Тварь не опасна?

— Нет, — Хорст на мгновение задумался: — Только для трусов.

— Слава Всеблагому!

— Что мы не они?

— Что тварь неопасна, — поджав губы, объяснил свои слова герцог. — Что думаете с ней делать?

— Пригодится ещё.

Хорст не нашел нужным объяснять, для чего может понадобиться ему оборотень, а Борне посчитал ниже своего достоинства ещё раз задавать вопрос. Некоторое время они пристально смотрели друг другу в глаза — герцог негодующе, а Хорст насмешливо. Потом коннетабль развернулся на каблуках и, привычно задрав голову и выпрямив спину насколько мог, гордо прошествовал через двор, подобный великим триумфаторам древности. Хорст осмотрел свое потрепанное в схватке платье, смахнул на землю несколько соломинок, прилипших к ткани, очистил подвернувшейся под руку щепкой левый сапог от раздавленного подошвой навоза, и таким образом приведя себя в порядок, прошел через разоренную конюшню — посмотреть, что там с охраной маршала.

Эмилю было совсем плохо. Каждый вдох, казалось, причиняет ему невыносимую боль. Сломанная рука при падении оказалась под ним и, похоже, теперь была сломана в двух местах. Он был в сознании, но глаза его бессмысленно вращались, не останавливаясь ни на чем, а изо рта стекала тонкая струйка розоватой слюны. Хорсту случалось видеть ранения и пострашней, но Эмиля было особенно жалко — все-таки уже десять лет вместе. Он присел перед Эмилем и, взяв его левую ладонь в обе руки, замер.

К телу телохранителя постепенно собирались разбросанные чудовищем по конюшне оруженосцы. Некоторые хромали, другие скрипели зубами, двоих товарищи притащили на руках и положили рядом с Эмилем. Эти двое были мертвы — у первого, имени его Хорст никак не мог вспомнить, отсутствовало горло, вырванное оборотнем, а у виконта Бри на месте затылка обнаружилась жутковатая дыра, из которой, пока его несли, вывалилось несколько сгустков, похожих на комки манной каши, испачканной в каком-то варенье.

Но в глазах уцелевших и раненых Хорст читал явное восхищение своим недавним подвигом.

Сзади подошел Бродерик — Хорст догадался об этом по изменившимся позам воинов.

— Я приказал привести сюда лекарей и священников, — донеслось из-за спины. — Радульфа нужно убрать до их прихода. Боюсь, слухи пойдут по городу некрасивые.

— Эмиль совсем плох, — поднимаясь, сказал Хорст. — Придется оставить его в Мериде. Виконт Сардо, побудешь пока старшим. Радульфа спрячьте в мешок… После того, как я с ним закончу. Дай-ка, виконт, твою рукавицу.

Получив желаемое, Хорст попытался всунуть правую руку в кольчужную перчатку оруженосца, но, едва её не порвав пополам, вернул виконту со словами:

— Маловата рукавичка… Так хотелось его рукой пощупать… Жаль, мала рукавичка! Дай-ка мне шестопер!

Получив оружие, Хорст в несколько быстрых шагов оказался перед висящим на стене телом оборотня. Существо перестало шипеть и извиваться, маленькие желтые глазки настороженно следили за каждым движением человека.

Левой рукой Хорст крепко ухватился за остатки волос на уродливом черепе, оттянул мерзкую голову на себя и несколько раз мощно воткнул шестопер в ощерившуюся пасть, выбивая и кроша острые зубы. Оборотень взвыл, разбрызгивая по сторонам кровавые капли. За что сразу же и поплатился разбитыми ушными хрящами.

— Пожалуй, вот так! — Хорст бросил оружие на грязный, залитый вязкой кровью, пол. — Приберитесь тут за мной, скоро поедем. Гадину в мешок, Эмиля и раненых — лекарям, а покойных нужно передать родне. Идем, маршал, мы здесь больше не нужны.

В зал они вернулись вместе. Борне одиноко ждал их и, как только они появились, тотчас велел Сальвадору привести дочь. Пока старый слуга бегал по дворцу, разыскивая невесту, все трое напряженно молчали. Наконец, коннетабль не выдержал:

— Откуда это в моём доме?! — Зло выкрикнул он.

— Мы привезли, — равнодушно ответил Хорст, задумчиво глядя в окно.

— Зачем?! В мой дом?! Господь Всеблагой, зачем?! В мой дом! — Герцог вскочил со своего места и подбежал к Бродерику. — Это ты придумал, старый… Зачем?

— Король не захотел оставить его себе, — просто объяснил маршал.

— Причем здесь король?!

Маршал загадочно пожал плечами, показывая, что более на эту тему говорить не желает. Хорст хмыкнул.

— Отец! Ты звал меня? — Со стороны лестницы послышался голос Екатерины.

Она уже стояла на самой нижней ступени, но не отваживалась сойти на пол.

— А, дочка, — моментально успокаиваясь, пробормотал коннетабль. — Да, да, я звал тебя.

Он подошел к Екатерине, прижал её голову к груди и, бережно оглаживая её волосы, спросил:

— Скажи, солнце моё, ты пойдешь замуж за этого вот? — Он мотнул подбородком, указывая на улыбающегося Хорста. — Он сын герцога Лана. Внебрачный.

Екатерина отстранилась от отца, их с Хорстом взгляды пересеклись, несколько мгновений казалось, что между ними натягивается какая-то незримая нить, потом наваждение спало, дочь герцога утвердительно кивнула и, порывисто развернувшись, побежала по лестнице вверх, туда, где виднелось любопытное лицо служанки Анны.

— Чудненько, — прокомментировал сцену Бродерик. — Пожалуй, за это стоит выпить!

Со двора герцога Борне отряд выезжал в сильно поредевшем составе. Настроение у всех было неважным: Хорст соображал, что следует говорить королю, оруженосцы переглядывались, вспоминая недавнюю битву с Демоном. И лишь один маршал выглядел деревянной статуей языческого божка, спокойно взирающим на мир с высоты своего возвышенного положения. На улице Рыбников Бродерик остановился и заявил:

— На сегодня осталось еще одно дельце. Думаю, стоит навестить господ Езефов, познакомиться со скорбящей вдовой казначея Мгебе Зая Третьего.

— Я и забыл уже, — усмехнулся Хорст. — Давай заедем, нужно как-то привести дух в порядок. — Он посмотрел, куда направил свою лошадку маршал, и добавил: — Хоть пособачимся вволю.

Отряд свернул на кривую улицу Собачьих Забав, названую так за пристрастие жителей к собачьим боям и ставкам на псов, и, пробравшись по ее загаженной нечистотами мостовой, оказался на Дороге Вечной Веры. Здесь, в самом ее конце, за Святоместным Круглопамятным Собором, посвященным Святому Липернуарию-Гонителю, нашелся короткий переулок Чистых Уличных Дев, где третий от начала дом и был жилищем и конторой местных менял из обширного семейства Езефа. Время было уже позднее и ворота, обычно распахнутые настежь, были уже закрыты.

Один из оруженосцев, младший брат Эмиля — Ксанф, повинуясь знаку герцога, проворно соскользнул с кобылы и громко постучал в калитку в воротах навершием своего фальшиона. Во дворе послышалась возня, пару раз тявкнула собака, и до слуха Хорста донесся хрип:

— Кого ночная нечисть несет?

— Герцог Лан со свитой! — Ответил Ксанф, убирая меч в ножны. — Открывай, старый пень!

— Пусть герцог завтра приезжает, — ответствовал непочтительный страж ворот. — Ныне господин Езеф уже ко сну собрался. Не велел никого пускать.

Ксанф оглянулся, ища поддержки, и Хорст взревел:

— Эй ты, болезный! Я тебе обещаю, что если ворота не откроются сей миг, я подожгу эту развалюху, и твой снолюбивый хозяин будет всю ночь бегать к реке и обратно, таская воду на своем горбу. Считаю до десяти, а потом мое терпение иссякнет. Раз! Два!..

Хорст успел досчитать до семи. На счет «восемь» ворота распахнулись и под ноги лошадям, едва не сбив спешившегося Ксанфа, выкатился плешивый коротышка на толстых ножках:

— Господин герцог, — объяснения полились из полногубого рта быстрым потоком, — господин герцог, не держите недоброго на моего не в меру исполнительного слугу! Он только лишь хотел быть мне полезным и никак не рассчитывал на приезд столь высокопоставленной и почтенной персоны, как наш знаменитый маршал, победитель всяких плохих гадских негодяев и изменников! Я, со своей стороны, обязуюсь научить этого проходимца должному почтению к столь знаменитым гостям, и готов лично принять вас со свитой в сей же момент! Прошу, прошу, господа!

Схватив под узцы Бродерикову лошадку, услужливый меняла потащил ее во двор.

— Это Езеф? — вполголоса спросил Хорст Бродерика.

— Он, — шепотом подтвердил маршал. — Он, чтоб его приподнял Всеблагой и о стену треснул!

— Проходите, проходите, господа! — Ужом извивался вокруг важных гостей хозяин, провожая их в приемную залу. — Если уж вы приехали так поздно, я подумал, что дело не терпит отлагательств и велел приготовить все для приема столь высоких посетителей тотчас!

— Итак, — заняв место за здоровенным столом, приступил к делам Езеф, — Я готов оказать вам посильную помощь в… Словом, сделаю все, что от меня зависит!

— Я приехал к тебе, Езеф, вот по какому делу, — неторопливо начал герцог. — Недавно один мой знакомый получил вот такое письмо.

На стол менялы из руки Лана скользнула бумага.

— Что это?

— Посмотри.

— Если вы настаиваете. — Толстячок вцепился в письмо двумя руками и принялся читать. — Так, так, вдова, значит? Сколько? Что еще за денурганы? Триста шестьдесят семь тысяч, значит. Хорошо, хорошо. Караван? Хе-хе…

Он отложил письмо в сторону, и, поочереди внимательно посмотрев на Хорста и Бродерика, спросил:

— И каким же образом в этом деле могу оказаться полезным я, несчастный, измученный непосильным тяглом, меняла? Я не меняю денурганы на лотридоры, господа.

— То есть, Езеф, это письмо вам не знакомо?

— Почему же незнакомо? Конечно, оно мне знакомо! Такими письмами мошенники забрасывают честных людей, вводя их в соблазн сиюминутной наживы. Но это личное дело каждого — принимать изложенное вот в этой бумажке, — Езеф подцепил лист пальцем, заставив его затрепетать на столе, — на веру или выбросить ее в очаг.

— Это так, почтенный Езеф, — задумчиво произнес Хорст. — То есть ты не имеешь отношения к этому письму?

— Нет. Я его не писал и соответственно, я за него не отвечаю. Что ж, господа, герцог, мне очень жаль, что я не смог помочь вам в этом деле и настоятельно прошу, если у вас нет ко мне иных вопросов, покинуть мой дом.

Меняла поднялся из-за стола.

— Нет, Езеф, не все так просто! — Хорст даже не подумал пошевелиться. — Там в конце письма ясно написано, что дела этой госпожи здесь ведет контора господина Езефа! Ваша, любезный! Объяснитесь?

Езеф хотел что-то крикнуть, и открыл уже было рот, когда его взгляд наткнулся на руку Хорста, невзначай легшую на рукоять кацбальгера. Сроду не имевшего никакого интереса к военному делу Езефа обуял страх перед этим небольшим, по меркам Хорста, клинком. Меняла тяжело опустился в кресло.

— Может быть, стоит кликнуть племянника? — Участливо осведомился Бродерик.

— Не нужно, — отказался Езеф. — Что вы хотите?

Бродерик победно посмотрел на Хорста. Тот пожал плечами.

— Когда между двумя людьми заходит разговор на любую тему, — начал маршал, — он обязательно скатится к деньгам. Не так ли, уважаемый Езеф?

Дождавшись согласного кивка, он продолжил:

— Это письмо получил мой хороший друг Ганс Гровель. Ты же знаешь этого достойного человека?

— Достойного?! — Вскричал меняла. — Это мошенник, обобравший меня как разбойник с большой дороги!

— Ваши дела меня не интересуют, — заметил маршал, обрывая возмущение толстяка. — Однако, мне нужны деньги, а тебе, предприимчивый ты мой, наверняка не нужна огласка. Так?

— Сколько? — Зло бросил Езеф.

— Думаю, пяти сотен хватит, чтобы гарантировать твое будущее неучастие в подобных начинаниях. — Улыбка на лице Бродерика была столь дружелюбна, что можно было подумать, что это он собирается пожертвовать на нужды дома Езефа такую значительную сумму. — И торговаться я не намерен!

— Это совершенно неприемлемо, господин герцог. Совершенно! Да у меня просто нет и никогда не было таких денег!

Езеф скрестил руки на груди, всем видом показывая, что на шантаж не поддастся и платить не станет. По крайней мере, так много — не станет.

— Пр «нет и никогда не было» расскажешь в ближайшем храме, когда речь зайдет о приношениях. Мне не ври. Один лишь Гровель отдал на нужды бедняжки-вдовы полторы сотни монет. Сколько их еще таких гровелей было, старина Езеф?

— Пять сотен и более никто не станет мне докучать?

— Точно, пять сотен, прекращение этого мошенничества и выдача нам вдовы несчастного казначея. Она сама-то хоть знает, насколько она важная персона?

— Очень дорого мне обходится инициатива Редзела. Нет, эта старая ведьма ничего не знает. Она даже не говорит на человеческом языке. Курлык-курлык — ничего не разберешь. Этот засранец — мой племянник — купил ее на рынке в Бангалоре вместе с двумя мальчишками. И уже семь лет выдает ее за настрадавшуюся вдову. Маленькое дело маленького Езефа. Разве плохо, что так он учит дураков? По-моему, не слишком высокая цена за мудрость и осмотрительность. И все равно, господа, пять сотен монет золотом — это очень много, — попытался отыграть назад меняла. — После того разорения, что мне учинил Гровель? Боюсь, мне будет проще закрыть мое дело. Возьмете вексель? Или, может быть, оформим это как ваш вклад на сохранение капитала?

— Понимаете, любезный, — Бродерик поднялся и подошел к окну. — Мы с моим сыном, маркграфом Стеруанским, — он кивнул на Хорста, — на днях отбываем из столицы. И вернемся очень нескоро. Кому как не вам знать, насколько необходимы средства в далеком путешествии? Наличные. Только наличные, уважаемый Езеф.

— Э-э-эх… — вздох Езефа был столь тяжел, что на миг показалось, что именно он один из тех слонов, на спинах которых держится земля. — Мне нужно три дня, чтобы собрать эти деньги.

— Через три дня мы заедем, — поднимаясь, сказал Хорст. — До свидания, любезный Езеф.

Маршал не стал прощаться, и скрывать злорадную усмешку не счел нужным.

Никуда теперь уже не сворачивая, Бродерик и его свита проследовали к городской резиденции герцога Лана, где и остановился на ближайшие несколько дней.

Спустя пару часов в ворота резиденции вошла ведомая рыжим Хавьером уже знакомая нам четверка носильщиков, груженая закрытым паланкином с Гровелем внутри, тоскующим по дочери коннетабля.

Глава 19. Бродерик, Хорст и Гровель. Планы на будущее. И немножко воспоминаний

В главной зале дворца Ланов в дрожащем пламени свечей на столе едва были видны напряженные лица участников вечернего разговора.

— Но как же так, — ныл Гровель, — вы же обещали мне, что она будет моею! Разве можно так? Хорст! Разве можно? Я же люблю её! Я помру от тоски, зная, что ты! Ты! Тот, кому я доверился! Сжимает её в своих объятьях! Маршал, зачем вы так поступаете со мной? Чем я виноват перед вами? А, может быть, ещё не поздно вернуть всё назад? Сколько надо заплатить, скажите! Я всё сделаю, я всё отдам, я…

— Уймись, дурак! Зачем ты будешь ей нужен, когда всё отдашь? — Насмешливо спросил Бродерик. — Никогда ещё не видел женщин, которым были бы нужны нищие.

— Я не знаю, не знаю, что мне делать! Скажи, Хорст, ради всего святого, скажи! — Гровель упал на колени перед сидящим на скамье Хорстом. И вдруг, стремительно распрямившись, кинулся на обидчика, занося вверх руку с зажатым в ней ножом. — Я убью тебя! Я-а-а-а….

Не ожидавший такого Хорст успел только упасть со скамьи на спину, и купец, заходясь в радостном крике, пролетел над ним и неуклюже шлепнулся на крепкий деревянный пол, потеряв при падении своё оружие. Над местом приземления поднялась небольшая тучка пыли, на время скрывшая собой барахтанье неудачливого убийцы.

— Надо же! — Потирая ушибленный локоть, Хорст поднялся на ноги. — Какие страсти! Впрочем, неудивительно. Он же самый молодой из нас.

Из-под кучи пыльного тряпья, в которую превратился наряд Гровеля, послышались жалобные всхлипы.

— И это человек, не побоявшийся обмануть три дома самых отпетых ростовщиков! Это человек, при одном упоминании имени которого у любого менялы начинается медвежья болезнь, а половина купечества завидует ему самой черной завистью! — Бормотал Бродерик. — Подумать только!

— Любовь делает человека слепым и глупым, — Хорст уже стоял над купцом и примеривался, как ловчее поставить его на ноги. — Помню, лет шестьдесят… нет, семьдесят тому назад я тоже влюбился. Безоглядно, восторженно, словом, как дурак. Ух, и попила же она моей кровушки.

— Кто? — Сквозь рыдания спросил Гровель.

— Возлюбленная моя, — терпеливо пояснил Хорст. — Так, знаешь ли изощренно, что никаким вампирам с вурдалаками такого искусства не достичь никогда! Это умеют делать только женщины! Тоже была первая красавица в королевстве. Такая красивая, что вечно можно было смотреть на неё и не отрываться — как на пламень, как на текущую воду. Десять лет жили с ней душа в душу. Сказать правду, я такой стал дурной от той любви. Только в ней и видел свою жизнь. Ей плохо — мне ещё хуже, ей хорошо и я свечусь, как доспех новенький. Всё, всё, что было в моей жизни прежде — всё растворилось в этой любви. День проходил за днем, год за годом, а я любил, и казалось мне, что будет так вечно. Мне стало не до службы, ведь служба отрывала меня от моей любимой, я удалился от двора и день за днем проводил в своем доме, любуясь ею. Я тонул в ней, в её глазах, в её смехе, в её любви. Тонул, как в болотной трясине, тонул с радостной песней в сердце, с улыбкой на устах. Вот такая была любовь. До неба, не меньше!

— А что потом? — Гровель без посторонней помощи уселся на пол у ног задумчивого Хорста.

— Потом? Не знаю. До сих пор не знаю. Но как-то раз, когда мне уже казалось, что наши жизни не сможет разъединить ничто,… Теплым летним вечером вернувшись в нашу спальню от сына, которому тогда было лет пять, она заявила, что желает уйти в монастырь. Это было для меня как удар сзади в незащищенную спину от лучшего друга или брата. Я валялся у неё в ногах, я просил одуматься, я требовал прислушаться, я говорил, говорил, говорил. Я дарил подарки, засыпал её цветами и писал рифмованные вирши… Всё тщетно. Через два месяца она убедила меня, что стоит прислушаться к зову её сердца и не сопротивляться её желанию. И я послушался, ведь я любил её и не хотел и не желал сделать ей больно. Я отпустил её. Барон Мейси, с которым мы были тогда очень дружны, сказал что-то вроде того, что, мол, когда любишь — отпусти, если твоё, оно к тебе вернется. Не вернулось. Наверное, не моё. Барон, тонкий знаток человеческой натуры, учил меня забвению, но выходило плохо. Я выдирал её из своего сердца как репей из конской гривы — тяжело, долго и больно. Мне повезло: тогдашний король — Сигиберт Бородатый вел сразу две войны, затянувшиеся на шесть лет. Только эти войны, ставшие тяжелейшим бедствием для нескольких королевств, позволили мне очнуться от моей любви, ставшей за десять лет настоящей одержимостью. И проснувшись однажды, я вдруг осознал, что совсем не помню её лица, не помню её рук и дыхания, я вдруг понял, что избавился от любви, я стал свободным! И это новое чувство оказалось ничуть не слабее того, прежнего, которое мешало мне жить, которое едва не сожрало меня! Но как же было тяжело!

— А что она?

— Она? Не знаю. Я больше не видел её никогда. После войны монастырь, в котором она должна была пребывать, оказался сожжен. Я не стал искать следы. Тогда мне это было уже не нужно. От любви осталась лишь легкая печаль в сердце и несколько теплых воспоминаний. И всё. Я в чем-то даже благодарен ей: сломайся она тогда, оставь всё как есть и никогда герцог Лан не стал бы маршалом Бродериком. Не было бы всех этих побед. Не знаю, стал ли я более счастливым, чем мог быть, оставшись с нею, но то, что мне удалось сделать оставшись в одиночестве — я бы никогда не сделал, имея её рядом! Будучи с нею, я бы никогда не отважился на очень многие поступки, которые мне пришлось совершить. Но и совершил я их, втайне надеясь, что она услышит обо мне, и каждый раз, когда до её слуха донесется звук моего имени, она будет жалеть о принятом когда-то глупом решении. И поэтому я старался, чтобы обо мне говорили как можно чаще: я дрался, я спасал, я нападал, я богател, я раздаривал замки, пленил королей и отпускал на свободу целые полчища рабов, разрушал города и строил крепости! Я был щедр, великодушен, некоторые даже утверждали — велик! Я жил счастливо! Такая странная месть. Не знаю, удалась ли она, да и не важно это стало. Это один из тех случаев, когда цель гораздо менее важна, чем действия по её достижению. Я не заметил, увлекшись своей местью, как изменился сам, как месть стала мне безразлична, так же безразлична как и моя давняя любовь. Вот так-то.

Гровель поднялся на ноги, умостился на скамью, на которой прежде восседал Хорст и уже почти спокойно спросил:

— Так зачем ты придумал жениться на Екатерине? Если боишься любви, если желаешь оставаться свободным?

— Просто, мой юный друг, я смотрю чуть дальше, чем ты.

— Это как?

— Задумайся на мгновение, что произойдет, когда все вернется в прежнее положение, когда мы вновь окажемся каждый в своем теле?

Гровель наморщил лоб, представляя, что может случиться, а Бродерик вдруг расхохотался:

— То есть, если бы наша первоначальная затея удалась, спустя некоторое время я обнаружил бы себя зятем Борне?

— Видишь, Ганс, как быстро соображает человек, мозги которого не свернуты любовью? — Хорст тоже улыбался, но как-то вымученно. — Так что, предложив такую женитьбу, я лишь увеличил твои шансы на обретение несравненной Екатерины. Борне никогда не согласился бы отдать её за купца — даже под страхом разорения и гибели семьи. А отдать дочь за сына другого герцога, пусть даже внебрачного сына — в этом нет урона фамильной чести. И даже, если мне предстоит провести с ней пару ночей, тело-то, которое будет с нею, на самом деле твоё. Тебе даже ревновать её будет не к кому.

— Хитро, — Гровель почесал в затылке растопыренной пятернёй, тщательно соображая, что не так в мудрых построениях Хорста. Не найдя очевидного ответа, он промычал нечто одобрительное.

— А если возврата к прежнему состоянию не случится? — Маршал привычно взвешивал достоинства и недостатки предполагаемой сделки.

— Значит — судьба, — просто ответил Хорст. — Зато теперь единственный сопротивлявшийся нашему плану, — его указательный палец почти уткнулся в нос Гровелю, — побежит к эльфам впереди нас с тобой.

— Почему это? — Купец искренне удивился.

— Просто поверь мне, что так будет, — улыбнувшись, произнес Хорст. — Едва ты сообразишь, какой приз ждет тебя в конце пути. И как можно приблизить момент его получения.

Гровель ненадолго задумался, потом вдруг резко подскочил со скамьи и, судорожно подсчитывая что-то на пальцах, понесся к выходу.

— Смотри, как его разобрало! — Хорст пытался вернуть себе образ весельчака, из которого выбился, вспоминая молодость. — Как бы один не уехал!

— Выезжать нужно в ближайшие дни, иначе его убьют. — Заметил Бродерик, задумчиво глядя в спину купцу. — Неправильно он себя ведет. Не понимает еще, что всё очень серьезно. Эти люди …

Ещё не смолкло эхо от шагов убежавшего Ганса, а он каким-то непостижимым образом вернулся, застыл на пороге и, недоуменно оглядев присутствующих, спросил:

— Чего сидите-то? Мы что, уже никуда не едем? Давайте-ка собирайтесь скорей, нам до свадьбы обернуться нужно!

— Остынь, Гровель. Мы не успеем вернуться до свадьбы, — возразил Бродерик, имевший большой опыт далеких путешествий. — Путь далекий, а свадьба уже через неделю. Но ты все равно езжай домой — перед отъездом было бы совсем неплохо привести твои дела в порядок. Только помни про Езефа и Сальвиари, хорошо? Не подставляйся. Ступай, мне нужно подумать, что делать с табунами, деньгами…

— А я пойду, гляну, что там с Эмилем, — вспомнил о недавних событиях Хорст. — Лекарь уже должен был всех осмотреть.

По городу уже бродили неясные слухи о «битве в конюшне», но подробностей никто не знал — оруженосцы Лана молчали, а дворня Борне ничего толком рассказать не могла — никто, кроме старого Сальвадора, самого коннетабля и его дочери, не видел разделанного Хорстом чудовища, а эти трое молчали. Некстати засуетились церковники — в другое время Хорст был бы рад их помощи, но сейчас их внимание могло только повредить. И Хорст, и Бродерик, и Гровель прекрасно понимали, что пристрастного допроса Священных Дознавателей никто из них троих не выдержит — на какой-нибудь мелочи их обязательно поймают и начнут пытать всерьез. И когда доверенные слуги Церкви поймут, что демон в городе не один, а, возможно — трое… Исход следствия представлялся всем троим однозначным и совершенно неприемлемым. И это тоже заставляло торопиться.

— И на Радульфа нужно взглянуть, — задумчиво добавил Хорст. — Как бы демон себе новые ноги не отрастил..

Хорст вышел из освещенного настенными светильниками пространства и исчез где-то в одном из боковых проходов. Гровель, сообразивший, что на сегодня все разговоры кончились, поплелся докладывать няньке, что скоро уезжает. Маршал остался один.

Он сидел в привычном телу кресле, смотрел на незнакомую обстановку чужого, но такого удобного дома и, подобно Хорсту, тоже предавался воспоминаниям. И пусть не случилось в его жизни любви, о которой могли бы спеть менестрели — и без неё всего было так много, что вспоминая прошлое, бывший купец отчетливо почувствовал себя глубоким стариком. Событий в прошедшей жизни произошло бессчетно! Да взять хоть последнее — обмен телами — кто ещё может рассказать или вспомнить о таком? Сказать правду, и без того жизнь опытного негоцианта нельзя было назвать пресной — до подвигов настоящего Бродерика, конечно далеко, но есть, есть о чем поведать собеседнику на привале.

Или вспомнить вот о Четвертом Освободительном Походе за Чашей Святителя? Кто знает, что на самом деле не было никакой чаши? И тот золоченый горшок, что уже лет пять стерегут в великокняжеском дворце Мезинского владыки — не более, чем декорация к действию. А понадобился поход для того, чтобы навсегда отбить у эльфов охоту к сомнительным денежным операциям, оставив это право лишь за несколькими человеческими семьями. Молодой Гровель в то время ещё искренне верил в чистоту святых подвижников, ведущих людскую толпу на приступ очередного дерева-дома. Только как-то так получалось, что известные на весь мир своими искусными мастерами эльфы оказались беднее степняков-орков — ни единой золотой или серебряной вещицы! Никто из простых смертных, против обыкновения, не вернулся из того похода хоть сколько-нибудь разбогатевшим, зато больше никто и никогда не услышит ничего о богатейших эльфийских родах, вырезанных подчистую самими же эльфами в обмен на обещание не трогать остальных. Обещание легко произнесенное и так же легко забытое.

Гровелю удалось проследить за одним из таких обозов, скрывшихся за воротами крепкого замка, принадлежавшего ордену мавриканцев, известных своим тайным покровительством ростовщикам и менялам. Уже тогда молодой Ганс знал, что отношения ростовщиков и мавриканцев — это как раз пример ситуации, когда хвост машет собакой. И все, что въезжает в ворота орденского замка, никогда не достанется ни Святой Церкви Всеблагого, ни больным, ни нищим — никому из той огромной толпы, что волнующимся морем окружает каждое из домов-деревьев, встречающихся на пути Освободительного Похода.

Но толпа была счастлива — ведь ей разрешили убивать инородцев, убивать много и любым способом. Убивать, насиловать, истязать и не нести за это никакой ответственности — что может быть слаще для постоянно пьяной, обезумевшей толпы?! И наплевать на сокровища десятитысячелетнего возраста, тайно вывозимые перед самым штурмом из каждого дерево-дома! Возбужденной толпе была безразлична судьба хранимых веками песен, сказаний и обрядов — ведь всё это было чужое, а, значит, не стоило ничего!

Поначалу чернь ещё немного боялась легендарных эльфийских колдунов, но посадив полдюжины таких на свежеструганные колья, утратила и этот страх. Тем более, что ничего особенного эти жалкие маги противопоставить толпе тогда не могли — настолько велика была сила и вера перевозбужденной орды.

Остановился Четвертый Освободительный только на берегу моря, голодный и злой — кончились западные эльфы, кончилось и их вино, кончились и их так весело горящие дома-деревья. И тогда пришлось поворачивать и по первым заморозкам плестись обратно — по выжженному следу, через разоренную страну. Очень скоро стало понятно, что никто не собирается кормить такую ораву бандитов. Ели зверей и червей, потом траву и листья, ели одежду и обувь, в конце концов ели друг друга: сильные — слабых, а слабые — мертвых.

Вернулись немногие, молодой Гровель оказался тогда в числе счастливчиков и во всеуслышание поклялся никогда более не пересекать по доброй воле границу эльфийских лесов. Теперь клятву предстояло нарушить, и воплощенный маршал Бродерик никак не мог найти достойного оправдания готовящемуся проступку. Пообещав себе, что непременно по завершении дел отправится в первый же Храм на исповедь и поставит две сотни свечей толщиной с руку Хорста во искупление вынужденного греха, маршал успокоился. А для пущей уверенности плеснул в костяную чашу, вырезанную неведомыми мастерами из бивня морского единорога, полпинты савантейского, к которому с легкой руки Хорста за последнее время очень привык.

Глава 20. Степь. Неспящий и ведьма

Еукам Ниррам никогда не выбирался из своего шатра. Во всяком случае, так думали все, кто населял становище. Оорги частенько заходили под кожаный полог к дымящему очагу, смотрели на неподвижную фигуру Еукама, замершую над углями, оставляли дары, иногда меняли под ним вонючую подстилку, а раз в год — в день солнцестояния — даже протирали шамана мокрыми тряпками и травили вшей. Но никто никогда не видел его вне шатра! Кроме старой ведьмы Жалыдын Туурдек, обитавшей в землянке на другом конце поселения. Эта древняя горбунья, от одного вида которой у самого бесстрашного сына Оорга-Небесного Праотца отнимался язык и останавливалась в венах кровь, помнила молодым ещё предыдущего Неспящего — Жерчира Вечного. Вечный-то он, конечно, вечный, но старая жаба пережила и его.

И сегодня, ровно в полночь мерзавка принесла весть, ради которой и были придуманы Неспящие. Их было всего четверо — по одному на десять дневных переходов вдоль границы с лысомордыми уродами. Конечно, любой оорг знал, что лысомордые тоже обрастают бородой — по крайней мере, самцы, но вот мерзкая голая полоса между бровями и волосами на голове не зарастала никогда! И отвратительные розовые уши… бе-э-хг… как у свиньи! Недаром их называют уродами! Уродливее них только зеленомордые, но те сидят в своих дуплах и не лезут наружу! А лысомордые снуют всюду — задолбали!! Ну да Небесный Праотец-Владыка найдет со временем способ расправиться с этим позором на спине Мирового Кита. Кто такой Мировой Кит — сейчас среди ооргов знали немногие, и Неспящие были в числе помнивших о том, что когда-то народ Оорги владел всей землей и даже морем!

Четверых Неспящих выделили из младших шаманов три поколения тому назад, во время последней Большой Охоты на Лысомордых. Та охота не задалась, да и само название — «Охота на Лысомордых» не совсем соответствовало течению событий, ведь охотились тогда больше лысомордые на ооргов, а не наоборот. Но с помощью Балтара Назерила дети Оорга выстояли в той Охоте, принеся домой немало шкур лысомордых. Правда, Балтар усилился при этом настолько, что объединенный Шестнадцатисторонник Больших Шаманов едва-едва смог противостоять колдуну и его Повелевающему Слуге-Демону. Их изгнали из мира Живых, заключив между Бранами Бытия и ЗАбытия, окропили Алтарь Обращения мочой столетнего песчаного вепря, засушив единственную струну, связывавшую события в Бытии и в Междубранье. И Назерил-мозгоед навсегда должен был оставаться в своем Узилище, не способный ни умереть, ни воскреснуть! А сторожить его назначены были Неспящие, коих сначала было ровно шесть — для надзора за каждой гранью Браны, но постепенно Шестнадцатисторонник Великих уменьшил их число до четырех, видя, что со стороны двух отсохших Струн не приходится ожидать прорыва Браны.

Еукам был самым молодым из последнего поколения Неспящих и иногда позволял себе выныривать из ЗАбытия на поверхность, прерывая ненадолго свой Не-сон, чтобы посмотреть сквозь дыру в шатре на многочисленные Глаза Оорга, глядящие по ночам с его Высокого Черного Лица на Живущих. Ведь там, где Еукам был Неспящим, около чуть колеблющихся Бран, было невозможно скучно — оказывается, нельзя смотреть вечно ни на пламя, ни на струящуюся воду! Даже эти зрелища со временем приедаются. Случались, конечно, и там вещи очень необычные… Да вот взять хотя бы недавнее Перемещение! Слуги Сильного побаловались, а троим лысомордым теперь предстоит много жизней подряд исправлять свои Назначения. Еукам хохотал вместе с остальными Неспящими, видевшими эту выходку молодых Слуг — правду говорили Большие Шаманы: нельзя наделять великой Силой тех, кто не может чувствовать и не способен думать чуть дальше, чем видит его глаз.

А сам Сильный в это время свернулся где-то между бранами шестнадцатого слоя нереальности, и ничего не видел — учился работать со временем. На то он и Сильный, чтобы испытывать свою силу в битве с Текущей Вечностью. Никому из прежних — даже Ооргу Праотцу не удавалось с ней справиться, но Сильного не зря назвали именно так. У него должно было, наконец, достать сил для перенаправления течений внутри Вечности, их разделения, петлевания и прочих приемов, названия которым Знающие придумали ещё в те годы, когда не существовало ни Оорга, ни его Шестнадцатисторонника Больших. Но придумать название — не значит понять и осилить! Это только глупые лысомордые думают: повесил на предмет бирку со словом, и сразу стала понятна его сущность! Должна была Вечность дождаться Сильного, чтобы стать послушной своему Создателю, бесконечное количество раз воплощавшемуся в разных Знающих для понимания созданного им. И только став Сильным, он смог надеяться на победу в почти вечном состязании со временем, сотворенным, но непонятым.

Некоторые племена оорги делают самовозвращающиеся топоры — и ни один из мастеров не в состоянии объяснить, почему топор, в случае промаха, возвращается к бросавшему. Так и Сильный, ещё будучи Первым, создал из своего Сна Сущее и То, что внутри Бран. А вместе с тем, что внутри Бран, вдруг появилась Текучая Вечность, и как ни бился над нею Первый, но шанс понять и приручить её появился лишь недавно, когда он стал Сильным.

Еукам часто размышлял об этом, сторожа свою грань, и иногда, когда размышления заходили в тупик, позволял себе проснуться от Не-Сна, выныривая в Бытие на некоторое время. Остальные Неспящие придерживались старых заповедей и никогда не позволяли себе прервать свой Не-Сон, который стороннему ооргу, непосвященному в таинства Шаманских Обращений, показался бы самым праздным сном из всех, доступных Живущим.

Шаман глядел в глаза Оорга-Праотца уже вторую закладку кизячного угля, когда под полог без разрешения вползла старая ведьма. Еукам хотел притвориться Наблюдающим, однако Жалыдын Туурдек не зря была ведьмой: поквохтав по-перепелочьи, что должно было означать смех, она подползла к шаману и больно стукнула его берцовой костью шакала по носу! Как раз в то место, где уже третий день собирался соскочить сезонный чиряк!

Еукам взвыл от боли, чего никогда не сделал бы, будь в это время Неспящим, а карга, устраиваясь удобнее над очагом и опорожняя в него свой мочевой пузырь, запела пробуждающую Сагу.

Шатер окутался смрадным паром, Жалыдын недовольно заурчала и принялась раскидывать почти затушенные угли по сторонам.

— Что ты делаешь, старая дрянь?! — Уговорив чиряк не болеть, возмутился Еукам. — Кто теперь разожжет мне очаг? Кто будет настолько смел, что позовет одного из Шестнадцати?

— Дурак, — проскрипела ведьма, — неужели ты не понял, почему тебе теперь не нужен очаг? И такого барана назвали Неспящим! Лучше бы твою никчемную жизнь передали Журчиру, как просила я! Оборотов на тридцать её хватило бы, а Он бы — не проспал! И не надо никого звать, я уже здесь!

— О чем ты говоришь, Ооргова Задница? — На всякий случай спросил Еукам, но понимание уже вошло в его сознание, и от этого тело неопытного шамана предательски задрожало часто-часто, и Разбуженный, а теперь его следовало называть только так, возопил: — Он вырвался?! Балтар Назерил?!

— Да, Еукам Ниррам! И Демон вырвался с ним! Они пьют силу из своего прежнего источника, и даже обладают ключом Затвора. Так что теперь справиться с ними будет очень трудно. Если Сильный не вмешается, нам всем будет очень плохо!

— Где, с какой стороны он вырвался?! — Шаману уже стало понятно, что ошибку исправить не удастся, но наказания, которое должно последовать вскоре, избежать очень хотелось. — Неужели, пока я отвернулся, он успел…

— Отвернулся? — Гнусно осклабившись, переспросила ведьма. — Ты, отродье ленивой полевой мыши, ты, испражнение скорпиона, ты!! Ты оставил свою Грань! Ты делал это и раньше! Много раз!

Шаман молчал, не понимая, откуда старая Жалыдын может об этом знать, а старуха прыгала вокруг него и орала в торчащие над макушкой уши:

— Теперь ты узнаешь, что такое — Гнев Шестнадцати! Тебя выпотрошат, снимут с тебя твою вонючую шкуру, бросят её в ручей, чтобы вымокла, а когда размякнет — набьют её ракушками и скорпионами! Набивать будут до тех пор, пока она не начнет лопаться! К тому мигу она станет размером с ханскую юрту! И тогда это чучело бросят в шерстяное кольцо посреди песков. А ты все это будешь видеть! Твою бестолковую жизнь будут поддерживать четверо из Шестнадцати. И я буду в их числе! Ты будешь жить ровно до тех пор, пока внутри твоей высыхающей шкуры не останется один скорпион — самый злой, самый сильный, самый большой и самый голодный! Он вылезет наружу из твоей шкуры, он остановит цепь перерождений твоих сущностей — Живых и Неживых! Он откусит твою тупую башку! И навсегда отправит тебя в нижние поля событий, где никогда не происходит ничего, где ты станешь неопределенностью. Там тебе и место!

От полагающегося ему наказания Еукам забыл как говорить — он только хрипел и клацал клыками, один из которых несвоевременно разболелся. Под штанами что-то полилось. Шаману было не впервой ходить под себя, но ещё никогда он не делал этого, находясь в сознании, и было в этом что-то постыдно-гадкое, хотя и не без удовольствия — как с удивлением отметил последний из Ниррамов.

Он упал на спину, как предписывал ритуал, и, раскинув в стороны конечности, заорал, обращаясь к тысячеглазому лику Оорга:

— Отец Оорг! Убей меня сам! Сейчас! Убей, потому что я подвел народ Оорги! Даруй мне…

— Заткнись, Еукам, — спокойно ответил темный лик Тысячеглазого Праотца голосом старухи Жалыдын. — Нет твоей вины в том, что Балтар вырвался на свободу. Он вышел по высохшей струне, когда кто-то совершил обряд омовения на алтаре в Круге. Тебе повезло, остальные Неспящие уже не смогут проснуться — он пожрал их души, как пожрал души совершивших обряд. Но своей невоздержанностью он загнал себя в ловушку — он сожрал того единственного, кто должен был принять его новое Назначение. Теперь, пока Ключом не завладел кто-нибудь из Недостойных лысомордых, он будет привязан к своей роще, он не сможет покинуть круг своих камней!

Шаман перевернулся на живот, встал на четвереньки и, злобно ощеряясь, прорычал:

— Зачем же тогда ты меня так напугала, старая сушеная баранья лопатка? Смерти моей захотела, мерзкая ведьма? Я тебя сейчас…

Он приподнялся, нашаривая на полу головню поувесистей.

— Остановись, — снова сказало ночное небо, — ты должен знать, чего вы все заслуживаете за то, что Балтар оказался на свободе. Ты остался единственный из живых, кто видел рисунок Балтара, кто знает его мерзкую сущность. Поэтому утром ты сожжешь свой шатер и вдвоем с Двенадцатой Жалыдын отправишься на земли гололицых. Вы будете идти ночами, пока не доберетесь до Рощи Демона. Никто из Оорги, кроме тебя, не сможет быстро найти путь в эту рощу, никто не знает, где она. А ты будешь её искать по рисунку Балтара. Когда доберетесь до места — Двенадцатая проведет обряд призвания Пятнадцати, а ты ей в этом поможешь! И будете ждать нас.

Когтистая лапа, схватившая обугленную дубину, разжалась — деревяшка, упав, стукнула шамана по большому пальцу на ноге, но он этого не почувствовал. Еукаму вдруг открылось, что теперь, пока ведьма не проведет обряд призыва Пятнадцати — все надежды Живущих ложатся на его костлявые плечи. От этой чести спина его распрямилась, а подбородок задрожал мелко-мелко, из правого глаза выкатилась непрошенная слезинка, шаман смешно чвыркнул носом и заорал на ведьму срывающимся на визг голосом:

— Чего расселась, дур-р-ра! Собирайся давай! Нам ещё шатер жечь!

Ведьма подчинилась, признавая за Еукамом право командовать до тех пор, пока они не окажутся в Роще.

Стойбище было разбужено перед самым рассветом треском прогоревшего и обрушившегося каркаса уничтоженного огнем шатра Неспящего. Напуганные оорги, плохо соображая спросонья, бросились тушить опавшую кучу пепла и углей, но наткнулись на вставших на их пути Неспящего и поддержавшую шамана Жалыдын-ведьму. Убоявшись уронить стариков в догорающий костер, народ Оорги остановился, и постепенно приходя в себя и просыпаясь, стал понимать, что произошло нечто значительное, если Неспящий проснулся и сжег свою юрту. Все молчали, прислушиваясь к глухому треску горящего дерева, а когда Небесный Огонь раскрасил далекий край степи в оранжево-розовый цвет, народ Оорги вдруг осознал, что шаман и ведьма пропали из стойбища, унеся с собой тайну произошедших ночью событий.

Глава 21. Лес. Новые горизонты

Ладиэль справил свое четырехсотлетие в прошлом году. Хотя, сказать «справил» — было бы неправильно. Эльфы, в отличие от эльфин, живущих намного дольше, никогда не справляют эту дату, считающуюся ровно половиной отмерянной эльфу жизни. Просто делается еще одна зарубка на своей ветке дерева-дома — без праздника, без положенной лесу жертвы.

Послезавтра ветви предстояло украситься четыреста первой отметиной. Ладиэль уже представлял себе, как возьмет в руку ритуальный обсидиановый нож, как оросит место надреза коры своей кровью, и как, попросив прощения у дерево-дома, сильным и точным движением вскроет небольшой участок на ветке. Затем надрежет ножом руку от указательного пальца до сгиба в локте, перемешает натекшую кровь со смолкой дерева, аккуратно, стараясь не ронять капли, замажет получившейся массой рубец на правой руке. Остаток массы нужно будет высушить, разрезать на четыреста одну часть, и вкопать их вокруг ствола дерева, там, где узловатые корни вылезают на поверхность.

Ритуал, некогда несущий какой-то вполне определенный смысл, давно утратил начальное значение, превратившись в ещё одну хореографически безупречную красивую традицию, коих вокруг эльфов было несметное множество. Подчас Ладиэлю казалось, что вся жизнь его народа — выполнение какого-то сложного ритуала, протяженного, жестокого, ибо любое отклонение от древних традиций и расписаний наказывалось очень строго. Запущенная тысячи лет назад система жила своей жизнью, в которой менялись части, отмирали старые ветки и отрастали новые, но сама система оставалась неизменной — как чередование восхода и захода солнца. Каждому шагу, жесту и слову положено было свое место, время и обстоятельство. И никакой возможности забыть или попутать — таких слов и в языке у эльфов не было. Приходилось использовать чужие слова, приноравливая их корни к эльфийскому произношению. Не очень часто и только в отношении наказываемых эльфов. Хотя, старики (тоже человеческое слово: после двухсот весен по лицу эльфа не определишь — триста лет ему или восемьсот, а опыт у тех и других — одинаков) говорят, что тысячу лет назад и наказывать-то некого было — настолько все блюли правила.

К своим четыремстам Ладиэль уже лет пятьдесят как пребывал в чине старшего сурового садовника, и занимался как раз наказаниями проштрафившихся эль-льойффу, поэтому знал о нарушениях традиций много больше других. Выполнять свои прямые обязанности ему приходилось нечасто — один, два раза в год: все же эль-льойффу народ законопослушный и дисциплинированный, так что службой Ладиэль не тяготился. Никогда ему ещё не представлялось случая открывать «Красную книгу наказаний» по делу — не было среди лесного народа таких безумцев, которые могли быть наказаны за проступок, описанный в этой книге. Большинство провинившихся подвергались экзекуциям, описанным в «Зеленой книге», да пару раз Ладиэлю пришлось воспользоваться «Желтой». Подчас в голову Ладиэля закрадывались подозрения, что написавший «Красную книгу» был либо сумасшедшим, либо не эль-льойффу — ведь один только перечень рассматриваемых в ней преступлений вызывал шевеление волос по всему телу. И Ладиэль благодарил Великих Духов, что такой чокнутый оказался среди народа Эль-Льойффу всего один, ведь применить придуманное наказание к придуманному преступлению из «Красной книги» у старшего сурового садовника никогда не хватило бы сил.

Всё остававшееся после присутствия на службе время Ладиэль посвящал написанию «Великой истории народа Эль-Льойффу от начала времен до эпохи царствования Великих королей-соправителей Глэдирдайля и Бекердейля, посадивших тысячу лесов». Писалось трудно, потому что значимых исторических событий в упорядоченной жизни королей Эль-Льойффу почти не бывало. А дотошное описание бытовых мелочей, продолжительных церемоний и обрядов, скрупулёзное занесение в текст «Истории» самых незначительных деталей жизни лесного народа уже порядком наскучили Ладиэлю. Последнее событие, которое могло быть названо «исторически важным», было устранение руками круглоголовых семейного клана Бекердейля, после которого король-соправитель, как говорят, стал гораздо сговорчивее.

Ладиэль знал об истинной подоплеке Четвертого Освободительного Похода круглоголовых не понаслышке — ведь, кроме прямых обязанностей, на суровых садовников возлагались сношения Эль-Льойффу с внешним миром. И Ладиэль тогда покинул родной лес впервые — чтобы убедить религиозных вождей человеческой расы зачистить участок леса, принадлежавшего клану Бекердейля. Зачем это понадобилось клану Глэдирдайля Ладиэль не знал ни тогда, ни теперь. Внешне отношения соправителей никак не изменились.

А со священниками людей вышло забавно — у Ладиэля очень быстро сложилось впечатление, что в духовенство круглоголовые специально набирают самых несговорчивых. Эти важные жрецы в сверкающих одеждах не могли договориться между собой ни до чего — даже солнце, если послушать их, всходило над одним деревом в разное время и с разных сторон. Месяц обновился на небе четыре раза, а толку от переговоров не было никакого. Ладиэлю уже становилось интересно каким образом им удалось провести предыдущие три Великих Похода и захватить столько земель — если каждый настолько дорожил своим мнением, единственное достоинство которого состояло в том, что оно было отличным от других, когда один из прислуживавших эльфийской делегации человечков не шепнул ему, что для организации религиозного похода нужно обращаться совсем к другим людям.

И оказался прав — человеческие менялы — хранители серебра и золота — разработали, подписали и реализовали подходящий договор в две седьмицы. Жрецы под влиянием менял удивительным образом сразу нашли друг с другом общую точку зрения на нечестивцев Бекердейля, коварно похитивших какое-то сокровище, воодушевили народные массы, собрали и возглавили Четвертый Поход. Было одно «но», которое не нравилось Ладиэлю: сокровища Бекердейлей, среди которых было немало общеэльфийских святынь, нужно было оставить алчным менялам, но король Глэдирдайль был не против такого условия, и пришлось уступить.

И теперь, накануне своего четыреста первого дня прорастания, Ладиэль, склонившись над текстом «Великой истории», поправлял описание узора на обшлаге правого рукава выходной тоги епископа Тьенского, с которым ему пришлось встретиться на пятьдесят шестой день выполнения Тайной миссии. Ладиэлю и раньше казалось, что в тексте есть какая-то неточность — он прочел эту страницу четыре раза, пока не сообразил в чем дело! Память наконец-то восстановила перед ним картину встречи, и Ладиэль с ужасом понял, в чем состояла его ошибка! На рукаве епископа каждый третий листок, шитый по краю серебряной нитью, был не стилизованным лавром, а пальмовым двоелистником! За такую неточность Ладиэль стукнул себя по голове ладонью и, вспомнив соответствующее наставление из «Зеленой книги», провел третье(!) в этом году наказание — отсек себе мизинец по второй сустав. Палец должен был отрасти спустя пару лун, а до тех пор предстояло накрепко запомнить свою ошибку и впредь не допускать такого! Успокоенный, он внес в текст «Великой истории» необходимые исправления и улыбнулся своим мыслям.

И в этот миг в дупло вошла Глодитроэль Старая — Великая эльфина, видевшая Прорастание любого из ныне живущих Эль-Льойффу. Она была такой древней, что могла рассказать о временах, когда по небу бродили три луны, или о том, откуда на самом деле взялись круглоголовые. Но с эльфинами время играет в какую-то свою игру — чем старше они становятся, тем моложе выглядят. И сейчас Глодитроэль, прекрасная, как никогда прежде, величественно прошла мимо Ладиэля и замерла у противоположного от входа дупла. В него было видно, как кончается Великий Лес.

Глодитроэль печально вздохнула и, обернувшись, подарила хозяину жилища одну из тех своих улыбок, ради которых некоторые особо впечатлительные эльфы были готовы ходить за ней неделями. Были у неё и другие улыбки: такие, от которых кровь останавливалась или закипала, были и такие, которые вызывали вокруг безудержное веселье, но в этот раз она почему-то решила одарить Ладиэля Улыбкой Чистой Веры!

— Здравствуй, старший садовник! — Прошелестела эльфина. — Как чувствуют себя твои корни? И легко ли тебе с новыми побегами?

Ладиэль никогда прежде не разговаривал с нею и не знал, как правильно ответить Великой на вопрос о родителях и детях. К счастью, эльфине и не требовались традиционные ответы, потому что, не дожидаясь их, она вдруг сказала:

— Мне кажется, это ты прошлый раз ездил к престолу круглоголовых решать задачу обрезания излишних побегов на древе Бекердейлей?

— Да, Великая, — Ладиэль поклонился.

— У тебя хорошо получилось. — Похвалила его Глодитроэль. — Быстро.

— Благодарю, Великая.

— Не стоит. Твои заслуги давно оценены. Именно поэтому я здесь. Садись, а я постою — возраст уже не тот, — она кокетливо улыбнулась, — суставы почти не гнутся. Я слышала, ты пишешь какую-то рукопись?

— Да, Великая. Если тебе интересно…

— Нет, не особенно, — эльфина еще раз улыбнулась, — что там может быть такого, чего я не видела или не слышала? Сто семь тысяч триста шестнадцать весен — это тебе не шутки! Вот так-то, мой юный друг. Но то, что тебя интересует прошлое — это мне на руку. Должно быть, ты читал о той заварушке, что произошла между дикими и круглоголовыми лет двести назад?

— Когда продажный герцог предал своего короля и ударил тому в спину?

— Что? — Глодитроэль задумалась, и снова — в третий раз! — улыбнулась! — Может быть, и предал. Но это ерунда. В той истории важно другое.

Она замолчала, водя пальцем по стене, повторяя замысловатый узор дерева. Эльфина долго собиралась с мыслями, а Ладиэль всё это время сидел — ни жив, ни мертв, понимая, что сейчас решается его будущее: станет ли он одним из доверенных лиц Великой и, следовательно, поднимется выше королей-соправителей, или же умрет в безвестности, как умирают почти все эльфы. Эльфина внезапно порывисто шагнула навстречу Ладиэлю и заговорила:

— Ту давнюю стычку двух рас спровоцировали мы, Эль-Льойффу, надеясь, что наши враги перебьют друг друга. Мы все рассчитали верно, и так бы все и случилось, если бы герцог Намюр не ударил в спину своему королю. Не зря говорят — «гаже людей только их младенцы»! Это неожиданное предательство позволило выбраться из ловушки большинству орков и людей! Мы просто не успели привести в действие подготовленное заклинание, которое должно было придать дополнительные силы Шестому Стражу Вечных ворот, которого глупые орки назвали Повелевающим Слугой-Демоном и даже устроили ему Алтарь с персональным колдуном! — Эльфина весело рассмеялась, но, увидев на лице Ладиэля растерянность, погрустнела.

— Увы, мой Ладиэль, не всегда удается делать хорошие дела чистыми руками. Тогда этот мужлан-герцог утащил из-под нашего носа Ключ Повелевающий Стражем, а Круг Шестнадцати Шаманов упек своего колдуна вместе со Стражем на энергетическое дно Сокрытого мира. Мы долго искали место его заточения, и лишь недавно нам посчастливилось отыскать Стража. Ты ведь понимаешь, что там, на этих уровнях, нельзя точно и одновременно определить местонахождение объекта и его энергетический рисунок. Либо то, либо другое. Мне пришлось выпустить в осязаемый мир много странных существ, прежде чем я наткнулась на заключенного в Бране Стража. А охраняли его четыре шамана. Слабенькие здесь, и очень сильные там. Там я бы с ними не справилась — это мог сделать только сам Страж! К счастью, я сумела направить потомка Намюра вместе с Ключом к основанию Вечных Врат и там глупые люди, рассчитывая обрести магическое могущество и поквитаться с обидчиками, провели обряд призвания, что и помогло освободиться Стражу самому. Но опять вмешался Сильный со своими шестикрылыми мутантами, которым вдруг вздумалось побаловаться! И опять мне приходится….

Познаний Ладиэля не хватало для понимания того, о чем говорила эльфина. Он никогда прежде не слышал ни о каких стражах, ни о Сильных с «мутантами», и война людей и орков, произошедшая двести пятьдесят лет назад, представлялась ему раньше совсем по-другому. Видимо, на лице его отразилось всё это, потому что Глодитроэль вдруг замолчала на полуслове.

Смотря прямо в глаза потрясенному Ладиэлю, Великая вздохнула, словно сетуя на прошлые ошибки.

— Ладно, всё это тебе не важно. Тебе нужно просто выполнить задание.

— Приказывай, Великая! — Ладиэль хоть ничего и не понял из её речей, но выполнить желание Великой! Для любого эльфа высочайшая честь.

— Ты поедешь к людям. Встретишься там с теми, кто помог тебе в прошлый раз.

— Великая, — позволил себе прервать её эльф. — Многие из них уже умерли!

— Значит, найдешь тех, кто ещё жив! Или их потомков. Или других, кто столь же падок на обещания и посулы. Обещай им что угодно, выполнять это не придется. Тебе нужно разыскать трех перевоплощенных. У них есть Ключ в виде металлического обруча, украшенного зубцами с жемчугом, раньше никакого обруча не было, но теперь Ключ выглядит примерно так. Этот Ключ призывает Стража. Когда-то в прошлом, тысячу лет назад этот Ключ хранился в роду Бекердейлей. Потом он был похищен грязными сынами Оорга. Мы не придали этому значения, потому что не было раньше разницы в том, где будет лежать Ключ! Главное, чтобы не нашелся тот, кто сможет воспользоваться им. И мы были уверены, что если уж мы не в силах оживить магию Ключа, то и никто не сможет сделать подобного в этом мире под обеими лунами! Но мы просчитались! Шаман мохнорылых пожирателей падали нашел путь, ведущий к иллюзии власти над Ключом — мы сами подтолкнули его к действию! Нашел, и сумел воспользоваться им. Но все сработало совсем не так, как виделось в мечтах прожорливому недоумку. Он думал, что получил Власть над Сокрытыми Сущностями, но в результате лишь призвал Стража в наш мир и показал ему, как легко достаются в этом мире жертвы, которые столь редки в мире Сокрытом! Теперь тебе предстоит найти сам Ключ! И не вздумай браться за него голой рукой или надевать на голову — если в тебе нет крови Изначального Племени — а в тебе её нет — Страж вселится в тебя и заберет твою душу. Ключ принесешь мне. Этих троих перевоплощенных лучше убить, потому что их существование закручивает реальность мира в спираль. И чем дольше они присутствуют в нашем мире, тем большие изменения вносят в ткань его. Это недопустимо. Все, что тебе понадобится для выполнения поручения — возьмешь завтра в канцелярии соправителей. И завтра ты уже должен быть далеко отсюда. Если справишься, Ладиэль, я определю тебя в свои доверенные. Тебе все понятно?

— Великая, — борясь с собой, осмелился спросить старший садовник, — как так вышло, что украденный Ключ оказался у перевоплощенных? И чем грозит нам, народу Эль- Льойфу провал моего задания?

— Предатель Намюр утащил его из Круга Шестнадцати в тот день, когда произошла драка на болотах Сьенда! В его роду ключ передавался из поколения в поколение, пока не дошел до наших дней. Это все неважно! А вот если ты не выполнишь моего задания и позволишь Стражу завладеть Ключом — нам всем придется туго! Потому что тогда сам Страж сможет открывать и закрывать пути между мирами. Сокрытому миру ничего не будет, а наш рухнет, потому что разом наполнится той неопределенностью, тем хаосом, что царят в том мире. Помни об этом!

— Великая, — еще раз осмелился на вопрос Ладиэль. — Зачем же теперь было разрешено человеку призвать Стража?

Эльфина тяжело вздохнула и, отвернувшись от Ладиэля, медленно проговорила:

— Это было одно из условий обретения власти над Ключом и Стражем. Если Страж находится в Сокрытом мире, никто, кроме Хранителя Ключа, не сможет увидеть этих жемчужин. Страж пришел в этот мир, и теперь Ключ может видеть всякий, кому он попадется на глаза. Но хватит об этом! Тебе еще многому предстоит научиться, старший садовник, прежде чем ты сможешь понимать, о чем я тебе толкую! Когда выполнишь поручение, сможешь просить меня о том, чтобы я рассказала тебе все. Но не раньше. Мы и так теряем время, которого очень мало. Выполни это поручение, Ладиэль, и ты станешь моим единственным близко-доверенным эль-льойфу под этими лунами!

Не дожидаясь благодарностей, эльфина быстро вышла наружу, оставив старшего сурового садовника в одиночку решать: что же на него свалилось — величайшая удача или же самое большое несчастье?

Так ничего и не решив, он собрал недописанные листы своей «Истории», превязал их тонким побегом вьюнка и забросил труд многих лет на дальние ветви своего жилища — туда, где не приходилось ему бывать еще ни разу за четыре сотни прожитых весен. Потому что понял он, что его «История» не имеет никакого отношения к тому, что происходило на самом деле, описывая лишь внешнюю, видимую самым тупоголовым идиотам сторону событий. А если, занимаясь историей, ты не пишешь правду, тогда ты пишешь сказку. Но сказочников и без Ладиэля полно — и в лесу, и в горах, и в степях и даже у бестолковых людей есть масса сказочников. И быть лишь одним из них — пусть и самым точным в описании ничего не значащих деталей? Увольте.

И поэтому, на следующий день, прихватив с собой некоторое количество Красного Обращающего Камня (ведь люди больше всего на свете любят золото, а Красный Камень обращает в золото любой металл, которого коснется), Ладиэль покинул тенистые аллеи Великого Леса.

Ступая на выжженную солнцем траву, он оглянулся. И потом долго шел, решая: привиделось ему или на самом деле прекрасная Глодитроэль помахала на прощанье рукой с вершины Священного дуба?

Глава 22. Королевские поручения

Хильдерик не спал. Уже вторые сутки.

Пусть глупые обыватели-подданные думают, что быть королем — синекура, не требующая ничего, кроме головы, на которую можно напялить корону и брюха, которое можно набивать чем угодно. На самом деле это совсем не так. Быть королем — это страсть, игра, наваждение, от которого невозможно отказаться и которое трудно нести. Оно поглощает всю жизнь, все существо человека без остатка и даже в отхожее место приходится ходить не так как все — немного стесняясь и сторонясь лишних глаз, а буквально как на турнир — с высоко поднятой головой, и едва ли не при полных королевских регалиях. Это непросто. Но что-то, живущее в глубине души, каждый день снова и снова заставляет впрягаться в этот воз и тащить на себе корону и страну.

Нет, не то чтобы это был настолько неподъемный груз, что от него хотелось бы отказаться — напротив, вместе с тяжелыми обязанностями присутствовали и немалые возможности. Хоть в делах, хоть в развлечениях. Охота с тремя сотнями егерей и пятью сотнями отборных псов? Пожалуйста! Турнир, на котором очень трудно не стать победителем, если все знают о том, что под маской инкогнито скрывается драгоценный и обожаемый сами знаете кто? Конечно! Самые красивые и недоступные (разумеется, для прочих) женщины? Само-собой! Яства, прежде никогда невиданные никем в этом углу обитаемого мира? Сколько угодно!

И все это лишь за то, чтобы заниматься самым интересным делом на свете?! Иногда не высыпаясь, часто совершая ошибки, которые сам же себе и прощаешь, нередко поступая не так как хочется, а ровно наоборот, потому что так нужно? Да сколько угодно!! Он бы с радостью был еще тысячу лет королем!

Все было бы хорошо, если бы не некоторые вещи, которые хоть и были редки, но все же, бывало, происходили: Хильдерик очень не любил когда в его расчетах появлялся кто-то неизвестный. Вот и теперь, вернувшись со свадьбы своей бывшей невесты — малютки Борне, он в задумчивости теребил прядь волос, болтая в другой руке остатки долерийского в прозрачном кубке.

Герцог очень быстро напомнил своему королю об опрометчиво данном обещании исполнить любую просьбу. Словно давно к этому готовился. А ведь ничего не поделаешь — ляпнул — выполняй! Иначе какой же ты король? Нет, конечно, за эту малютку Борне старый лошак пообещал-таки добыть Стеруан и Перре, и если бы Хильдерик был чуть-чуть настойчивее, глядишь и сам Фавила был бы обещан. Но король должен быть великодушным! Должен-должен-должен! Это слово каждый раз вызывало у Хильдерика приступ злости. Но контролировать себя он научился еще лет в десять, и с тех пор никто не мог сказать, что король часто поддается чувствам. Ни один смердящий пес!

Хорошо, что эта красотка Борне вроде как, если верить слухам, распространившимся среди дворни, оказалась бесплодной. Но все равно была она дьявольски хороша. Жалко, что не довелось увидеть ее прежде. То, что они виделись когда-то давно, в десятилетнем возрасте — это вообще не считается. Если бы не статус королевской невесты — она обязательно показалась бы при дворе. А так….

Впредь следует быть осторожнее с предоставлением такого статуса незнакомым девицам, а то есть опасность остатся до собственной женитьбы с пустым ложем!

Хильдерик улыбнулся и отпил из кубка.

Ладно, пусть порадуется Лан. Пригодится еще старый вояка. А жалеть не о чем. Нужно просто извлечь необходимый урок — касательно неосмотрительных обещаний.

Не нравился ему сынок Лана. Не нравился! Дает же Всеблагой столько здоровья в одни руки! И кому? Внебрачному сыну старой развалины? Какая злая ирония. Король не завидовал — ну чему тут завидовать? Невозможно быть всюду самым-самым! Только у великих героев древности такое получалось. Но Хильдерик не был бы королем, если бы верил этим сказкам, зачастую придуманных теми самыми «великими» героями, о которых в них шла речь.

За пологом раздалось осторожное покашливание, но король сделал вид, что страшно занят размышлениями. Он покрутил витую ножку кубка между пальцев, поставил сосуд на стол и плеснул в него остатки розового вина из полупрозрачного кувшинчика.

Что-то все же было неправильно в этом неожиданном появлении Хорста. Хильдерик всерьез рассчитывал прибрать к рукам лен Бродерика после смерти маршала, ведь наследников у того не было, а теперь подобное развитие событий выглядело несбыточным. И пусть земель у Лана не так много, но расположены были эти земли очень удачно — как раз в тех местах, что разрывали сплошную полосу королевского домена. Некстати появился этот здоровяк, некстати.

Король еще раз отхлебнул из кубка, подержал вино во рту и неспешно — в три приема — проглотил.

— Заходи, Ле Комб, хватит там шуршать своей сбруей, — вполголоса произнес Хильдерик.

Полог приоткрылся и в малый королевский кабинет скользнул неприметный человек, одетый в серый дублет с узкой полоской стоячего белоснежного ворота. Такие же серые шоссы обтягивали сухие мускулистые ноги, обутые в мягкие кожаные туфли — очень удобные и прочные. Сам Хильдерик носил такие же, когда требовалось незаметно прогуляться по городу, будучи при этом не истыканным указущими перстами. Лицо Ле Комба, несколько более широкое, чем положено иметь человеку такого сухощавого сложения, было оконтурено коротко стриженной бородкой, а на макушке примостилась куцая шапочка.

Он замер перед королем в почтительном поклоне.

— Итак, мой дорогой Ле Комб, что довелось тебе узнать?

— Немного, Ваше Величество. Немного и…, - дворянин замялся, подыскивая подходящее слово.

— Не то, на что рассчитывал?

— Да, Ваше Величество, Вы очень правильно выразились.

— Итак? Присаживайся, Ги, присаживайся. — Рука короля указала на небольшую скамейку, которую его фаворитки использовали как ложе для своих мерзких мелких собачек.

Ле Комб примостился на самый краешек, едва сохраняя равновесие, но с самым невозмутимым видом продолжил:

— Начнем с того, что до той самой битвы ни о каком внебрачном сыне Лана не знала ни одна живая душа. Казалось бы, он появился из воздуха, подобный тем ангелам или демонам, о которых так любит рассказывать наш любимый патриарх. Но дело в том, что некоторые из крестьян, которых согнали в войско Намюра и… Самозванца…

— Продолжай.

— Некоторые из крестьян с восторгом рассказывают о Хорсте из Брюннервельде. В частности некий Вальд из того же села в придорожном кабаке похвалялся, что лично знает и мать и отца этого парня. И якобы даже живут они в соседних дворах. А папаша Хорста лишь самую малость меньше своего сына. Я на всякий случай послал людей за стариками. На днях их должны привезти.

— Хорошо. Распросишь, сразу сообщи мне. Я хочу знать все. Что-то еще?

— Да, Ваше Величество. Я продолжу. Войско Лана, включая его лейтенантов, на самом деле не знало ничего ни о каком мятеже в рядах бандитов Намюра, пока он не начался. Такое впечатление, что это был сплошной экспромт.

— Это ничего не доказывает и не объясняет.

— Совершенно верно, Ваше Величество. Но мне удалось поговорить с докторами, пользовавшими нашего Лана.

— И что? — Хильдерик подался вперед, предчувствуя некую неожиданность.

— Все трое в один голос клянутся, что когда этот Хорст после сражения вошел в шатер маршала, тот был изрядно напуган! А двое из лекарей уверены, что до этой встречи Хорст и Бродерик друг друга не знали.

— Интересно, — пробормотал король, опять закручивая волосы вокруг пальца. — Продолжай, я подозреваю, это еще не все, так, Ле Комб?

— Не все, Ваше Величество. Лейтенанты хоть и восторженно отзывались о нашем громиле, но никто никогда о нем не слышал. А ведь тот же барон Сирр был очень близок к маршалу. Да он и был почти как сын Бродерику. И вот после битвы маршал разговаривает с ним так, словно барон всего лишь один из многих сотен, но начинает привечать безвестного дотоле крестьянина. Разве не странно такое?

— Ты хочешь сказать, что во всех этих событиях есть какая-то интрига? Я тебя правильно понимаю, Ле Комб? И Хорст совсем не тот, за кого его пытается выдать Лан?

— Совершенно верно, мой король!

— Тогда кто же он?

— Пока не могу точно сказать, Ваше Величество, еще очень мало сведений поступило. Но есть одна версия, которая прекрасно ложится на случившееся и объясняет если не все, то очень многое.

— Не тяни, Ле Комб! Что за дурацкая манера испытывать мое терпение? Говори уже!

— Самозванец.

— Что — Самозванец? — переспросил Хильдерик, в возбуждении вставая из уютного кресла.

— Наш проказник Хорст, — тоже приподнимаясь над собачьей скамьей, произнес Ле Комб, — Самозванец!

— Ты серьезно? — Король наклонил голову и прошелся по кабинету вперед-назад. — В самом деле, это бы объяснило многое: почему Лан испугался Хорста, почему вчерашний крестьянин ведет себя как граф. Это бы сделало понятным — почему они привезли голову Намюра и не привезли такой же подарок от Самозванца. Это бы … Нечистый! Да это было бы занятным! И это очень похоже на правду. Еще эта скороспелая женитьба и отъезд на границу. Зачем это все? Может быть, он что-то не поделил с Намюром и был вынужден договариваться с Бродериком? Как все необычно! Обожаю загадки! Я такой впечатлительный! Даже руки зачесались! Подожди-ка, но ведь у нас есть описание Самозванца, доставленное, кстати, твоими людьми!

— Возможно, обман, мой король? Я уже не удивлюсь ничему. Это еще один повод проверить правдивость моих людей.

— Хорошо, хорошо, Карл. Так и сделай. Выясни у сторонних очевидцев, как выглядел на самом деле Самозванец. Не должны мы на верных трону слуг наводить напраслину.

Король выглянул за полог, крикнул в темноту:

— Еще два кувшина долерийского, Эрни! Да яблок там нарежьте, что ли? И не заставляйте ждать своего короля!

— На чем мы остановились, Ле Комб? — Вновь усаживаясь в кресло, спросил король.

— На том, что этот Хорст, которому вы даровали маркграфство, на самом деле никто иной как Самозванец! Если только…

— Ну что еще, Ги?! Ты весь набит какими-то загадками и мучаешь мое любопытство! Я же очень впечатлительный. Со мной так играть нельзя! Говори скорей!

— Если только те люди, которых мне доставят из Брюннервельде, не окажутся на самом деле родителями нашего маркграфа. Вот в этом случае я даже не знаю, что и думать! Поневоле….

У входа нарочито громко звякнули посудой, и король сделал знак замолчать.

Пока слуги сервировали столик, Ле Комб не шелохнулся на своем насесте, а король нетерпеливо поигрывал носком левой туфли, мотавшейся на ноге короля, закинутой на другую ногу, едва ли не под носом у собеседника. Наконец слуги ушли и король громко выдохнул, словно боялся вместе с воздухом выпустить при слугах неосторожное слово.

— Ги, что же нам с тобой делать? — Король наполнил кубки и протянул один из них собеседнику.

— Вам пока ничего, Ваше Величество. Старый Ле Комб сумеет защитить своего господина!

— А-а! — Махнул рукой Хильдерик. — Все вы так говорите! Вон, на что Лан был верный служака и тот с мятежниками снюхался! А ведь я ему свою собственную невесту отдал. Такая была красотка!

— Это еще только версия, мой король!

— Эх, Ле Комб! Если бы ты побыл хоть немного на моем месте, ты бы знал, что в этой жизни только самые гадкие версии становятся реальностью! Вот только, если он Самозванец, то почему он не накинулся на меня, когда мы встречались?

— Возможно, мой король, он испугался Эркюля?

— Не знаю, Ле Комб. Думаю что-то другое. Если я умею разбираться в людях, а поверь мне, я умею это делать, хотя иногда и позволяю себя обманывать, то этому Хорсту было наплевать на десяток таких Эркюлей. Тут что-то другое, мой Ги. И тебе нужно очень постараться, чтоб выяснить все эти несуразности. Я на тебя надеюсь.

— Хорошо, мой король, я займусь этим со всем возможным тщанием. Но что сейчас делать с Ланом и его самозваным бастардом?

— Ни-че-го, — отчетливо, по слогам, произнес Хильдерик. — Ничего, Ги! Ничего, что может ему повредить! Оберегать, следить, докладывать мне! Ежедневно! Если обвинения окажутся ложными, но все-таки прозвучат, мы с тобой никогда не отмоемся от тех помоев, в которых нас искупают мои дорогие подданные. Все-таки Лан очень любим в стране. Да и этот… маркграф. Умеет нравиться публике. Да, вот еще что: нужно усилить охрану дворца. Потому что если все-таки ты прав, то… дай нам Всеблагой, чтобы ты ошибался! Всё, мой любезный Ле Комб, занимайся делом. Зайди к де Брину, возьми у него триста, нет пятьсот монет на это дело. И занимайся только им! Это сейчас самое важное! И интересное. Ступай!

— Спасибо, Ваше Величество, — поднимаясь, поблагодарил Ле Комб. — И последнее.

— Ну что еще, Ги?

— Наш Лан последнее время водит дружбу с неким Гровелем.

— А это еще кто?

— А это, Ваше Величество, тот человек, при упоминании о котором начинают трястись от злости Ротсворды, Сальвиари и Езефы. Обычно он занимался разведением лошадей, торговлей, немножко строил, а теперь о нем говорят, как о самом богатом человеке королевства, сумевшим облапошить этих, без сомнения, искушенных людей.

— Вот как? И что же вызывает подобную… дрожь?

— Я не особенно вдавался в детали, мой король, но ходят слухи о какой-то афере, которую провернул этот купчик. Что-то такое, что теперь наши менялы сидят не на мешках с золотом, а по уши в дерьме и ждут-недождутся следующей выплаты денег из казны в покрытие королевского долга перед их лавками.

— Подожди-ка! Если я правильно понял, от выплат моего казначея де Брина теперь зависит будущее этих мошенников?

— Очень на то похоже, Ваше Величество.

Король подскочил в кресле и вновь забегал по кабинету:

— Ты сегодня превзошел себя, Ги! Так много интересного происходит в моей стране, а король сидит как в… как в тюрьме! Нет, на тебя я это взваливать не буду. Но эта новость ничуть не хуже первой. И всюду мой Лан! Что же это творится? Де Брин ежемесячно тратит на выплаты этим душегубам до четверти моих доходов, а между тем, находится кто-то, кто заставляет их раскошелится! Зачем мне де Брин, если не он самый сведущий в финансовых вопросах подданный моей короны? Я хочу видеть этого человека! Как его?

— Гровель, Ваше Величество! Ганс Гровель.

— Пусть будет Гровель. Я все равно хочу его видеть! Но не сразу. Сначала мне все нужно о нем разузнать! Есть у тебя кто-нибудь смышленый, Ги, кому можно поручить такое дело?

— Конечно, Ваше величество и даже не один. Молодой Канэ рвется в бой. Неглупый, энергичный, он Вам понравится, мой король. Или Сорзон, тоже многообещающий юноша.

— Хорошо, Ги, очень хорошо! Поручи кому-нибудь из них. И жду уже завтра на доклад! Вас обоих. А сейчас, иди, мне нужно хорошенько подумать!

— До завтра, мой король!

Ле Комб бесшумно скрылся за портьерой, а король опять наполнил кубок.

Эрни еще дважды обновлял содержимое кувшинов, и к вечеру король уснул в кресле в совершенном изнемозжении. Но верный слуга готов был поклястся, что у короля было в тот день очень хорошее настроение, чего не случалось уже давно.

Глава 23. В путь!

Свадьба вышла пышной, но безрадостной. Оба герцога-отца сидели рядом с молодоженами мрачнее грозовых туч. Король, заехавший поздравить молодых, взглянув на невесту, явно что-то заподозрил — вместо ожидаемого подарка произнес длинную речь, в которой почему-то пообещал вывести всех неизвестных пока злоумышленников на чистую воду. Совсем не свадебное поздравление получилось.

Даже пять сотен монет, которые привезли люди Езефа, не особенно улучшили настроения. Может быть, потому что они же сказали, что мнимая вдова сбежала вместе с таким же мнимым сыном?

Один лишь Гровель, присутствовавший на свадьбе в числе гостей от городской старшины, напился до состояния райского счастья, и, целуясь с охотничьими собаками Борне, громогласно объявлял, что любит всех — и невесту, и жениха, и короля, а пуще других — Всеблагого Господа, даровавшего ему скорое счастье.

На вопросы, о каком счастье идет речь, Гровель самодовольно щурился, оглаживал округлое брюшко и молчал. Или нес такую околесицу, что и вникать-то в этот бред противно было.

Невеста, подобная мраморной статуе — так она была красива и неподвижна, сидела по правую сторону пиршественного стола, напротив жениха, занятого чем угодно, но только не оказанием своей супруге каких-либо знаков внимания. Он вел себя как мужлан на базаре — успел обсудить с десятком гостей виды на урожай, политику соседних королевств, и пуще того: не стесняясь расхваливал достоинства невесты — словно выставил корову на продажу! Екатерина уже много раз успела безмолвно высказать тысячу упрёков той поспешности, с которой согласилась на этот брак, и не разреветься ей удавалось лишь ценой неимоверного напряжения воли.

А Хорст, казалось, и не замечал вовсе настроений молодой жены. Он вел себя так, будто напротив и в самом деле сидело её каменное изваяние — бесчувственное и бессловесное. А когда речь на его конце стола зашла об охотничьих собаках из Арлора, он просто встал из-за стола и исчез куда-то вместе с десятком гостей на целый час! Видимо, судьба беременной суки на псарне заботила его куда больше, чем отчаяние супруги.

В конце концов, всё когда-нибудь заканчивается. Кончилась и эта пытка, по недоразумению названная кем-то свадьбой.

Хорст отправился провожать гостей, а новобрачную слуги проводили в покои, отведенные для первой брачной ночи.

Когда за служанками закрылась дверь, Екатерина едва не упала там, где они её оставили — словно от перенапряжения лопнул какой-то внутренний стержень, заставлявший весь день держать спину прямо и улыбаться всем встречным. К счастью, рядом оказалось глубокое кресло, в которое и опустилась герцогиня.

Теперь Екатерина осталась одна и здесь, не сдерживаемая больше ничем и никем, дала волю своим переживаниям: слезы хлынули из глаз, обильно орошая кружевную подушку, которую она машинально мяла в руках. Она ревела, ревела в полный голос, размазывая по щекам слезы, хлюпая носом и пришёптывая знакомые с раннего детства слова молитвы. Ей вдруг стало понятно, что от одного неприятного брака (а чего скрывать — меньше всего ей хотелось быть супругой ветреного бабника и лоботряса, каким был король) она спаслась тем, что попала в другой. И теперь её мужем оказался неотесанный вояка, превыше всего ценящий свою физическую силу, о которой, совсем не смущаясь, рассказывал всем — от тестя до последнего виночерпия, и свою же наглость, скрывать которую не считал нужным вообще! Ни о каких чувствах, нежности и любви речь не шла совершенно: дай Всеблагой, чтобы Хорст хоть от кого-нибудь, хоть когда-нибудь слышал о чем-то подобном.

Она ревела закрыв глаза, и не заметила, как вошедший Хорст, неслышно ступая, погасил светильники, развешанные на стенах. Как в темноте откинул покрывало с брачного ложа. Как долго стоял над ней, сотрясаемой рыданиями, и непонятно чему улыбался.

Она пришла в себя лишь на короткий миг — когда сильные руки подняли её из кресла и понесли сквозь темень ночи куда-то ввысь, а открывшиеся было в испуганном крике уста — губы Хорста запечатали долгим поцелуем…

Пришла в себя невеста, нет, не невеста — теперь уже молодая жена — только утром, проснувшись от того, что тихо скрипнула дверь и полуодетый Хорст, оглянувшись и увидев, как открылись её глаза, шепнул:

— Я скоро вернусь!

Он исчез за закрывшейся дверью, а она ещё долго лежала в постели, ожидая его возвращения, и лишь когда вставшее солнце поднялось высоко над горизонтом — это было видно в открытое окно — нашла в себе решимость подняться.

Но ни Хорста, ни его папаши — маршала Бродерика, в полупустом доме не оказалось. Всклокоченный слуга передал ей записку, прочитав которую, она ещё долго не могла поверить, что всё происходящее — не сон. А в записке было следующее:

«Дорогая моя супруга!

С болью в сердце должен сообщить, что покидаю Мерид по делам государственной важности и очень расстроен, что не могу сообщить о том лично. Надеюсь вернуться. А пока, до моего возвращения, ты, Екатерина, остаёшься полноправной хозяйкой в этом доме. Надеюсь, по приезду не разочаруюсь в тебе.

Твой муж, Хорст Ланский.»

В тот же самый час за Бретольские ворота, что располагались в том месте, где старый участок городской стены смыкался с новым (издалека была заметна разница в кладке: посмотришь от ворот направо — видишь мощь и несокрушимость древней твердыни, посмотришь налево и становится понятно, что в случае осады лучше бы находиться где-нибудь в другом месте), выезжал небольшой караван, провожаемый всхлипывающей толстухой.

Всякий, кто прожил в окрестностях улицы Сапожников хотя бы неделю — без труда узнал бы в пожилой расчувствовавшейся тетке Эльзу, хозяйку богатого купеческого дома, что стоял на пересечении этой улицы с Тевьенским трактом.

Она шла рядом с замыкавшим кавалькаду мулом, на котором восседал одетый в походный костюм известный всему королевству негоциант Ганс Гровель. Он выглядел до невозможности довольным тем, что наконец-то покидает пределы столицы, несколько раз порывался (и пару раз таки сделал это!) пнуть животину пятками в пузо, чтобы ускорить её неторопливый ход, но упрямая скотина лишь жалобно всхрюкивала и вовсе не желала ускоряться! Гровель решил, что здесь, на людях, не станет связываться с бестолковой тварью, но за городом воплотит в жизнь все свои самые черные помыслы в отношении несчастного животного!

И пока Гровель предавался мечтаниям о скорой и страшной мести, его распереживавшаяся нянька бубнила:

— Ну куда тебя несет-то, Ганс? Чего ты там забыл? То тебе герцогиню в жены подавай, теперь торговать с нелюдьми вздумал… Оставался бы дома, женился бы, в самом деле, что ли? Детишек бы завел. Уж я бы за ними ходила. И к доктору тебе надо: видать, правда, головой сильно ударился, коли потянуло тебя сразу во все стороны! Ганс, подумай пока не поздно, а? И хозяйство на кого оставляешь? На старуху глупую, да на мальца несмышленого? Оберут нас оглоеды твои — Жаком с Карлом. Обманут, вот тебе Святой Круг, обманут!

— Эльза, — важно отвечал Гровель, — не лезла бы ты со своими бабскими соплями в мужские дела? Что ты можешь в этом понимать, а? Да и вернусь я скоро — до снегов ещё вернусь. Ты, главное, следи, чтоб Рене учился, чтоб не ленился приказчиков каждую неделю проверять. И если жаловаться на них станет — рассуди. А в торговые дела не лезь — я им всё уже обсказал, как правильно сделать…

На крупе гровелева мула сидел упомянутый юнец и, выглядывая вперед из-за спины купца, деловито пересчитывал лошадиные хвосты, маячившие перед ними на дороге.

— Да, тетка Эльза, — подхватил он слова Ганса, — справимся! Не впервой, поди!

— Чего-о, молокосос мелкий? — Нянька остановилась и привычно уперла руки в круглые бока, собираясь устроить трепку мальчишке. — Чего это тебе не впервой?!

Рене быстро догадался, что ляпнул что-то не то, скользнул с мула на мостовую и без усилий затерялся где-то между стоявшими на обочине телегами, ожидавшими досмотра стражи.

Эльза сплюнула сквозь щербину, подхватила подол юбки, и, смешно переваливаясь, побежала догонять отъехавшего чуть вперед Гровеля, заводя на ходу свою нескончаемую песню:

— Ганс, постой, Ганс! Ты мне так и не ответил — куда тебя несет…

Маршал Бродерик, ехавший чуть впереди, часто оглядывался на Гровеля и его няньку, и в такие моменты под седой бородой угадывалась зарождающаяся улыбка.

Хорст, возглавлявший колонну, уже выехал за пределы города и, вдохнув полной грудью дрожащий маревом теплый воздух, съехал на обочину и остановился, показав рукой замешкавшемуся виконту Сардо продолжать движение.

С согласия короля Бродерик взял с собой полсотни оруженосцев из числа молодых дворян, ещё не получивших шпор, но уже готовых к этому. Во главе их встал Хорст, к которому за неделю пребывания в Мериде — пока готовилась скороспелая свадьба — привыкли и горожане и обретавшаяся в столице знать.

Вернувшийся из Вороньего замка Рональдо занял привычное место по левую руку маршала. А справа, на обычном месте второго телохранителя — Эмиля, сейчас гарцевал на вороном перигорце сьер Мерзен. Известный вертопрах и бретер, и при этом отчаянной смелости и великого искусства воин, неведомо какими путями прознавший о том, что Бродерик собирается навестить приграничные области, где у Мерзена нашлось какое-то неотложное дело. То ли он кого-то должен был вызвать на поединок, то ли его кто-то — из путаного рассказа было понятно лишь, что решение этого дела — вопрос родовой чести. Но, поскольку просил за него коннетабль, а отказать свату Бродерик не счел возможным — забияка временно занял место Эмиля.

Постепенно весь отряд выехал за ворота. Эльза, державшаяся за стремя Гровеля, проводила своего воспитанника за поросший бурьяном ров и здесь остановилась, неловко благословив купца на предстоящее путешествие. Хорст, наблюдавший со стороны за этой душещипательной сценой, едва не прослезился, впечатленный такой верностью и любовью. Чтобы сбросить наваждение, он вновь посмотрел в голову отряда.

Вид у колонны был внушительный. И даже замыкавший её Гровель, понукающий пятками упрямого мула, не особенно портил общее впечатление, изображая собой обязательный маленький обоз при небольшой армии.

Если бы Хорст задержался на своем месте еще на несколько мгновений, он бы, конечно, увидел, как из тех же городских ворот неспешно выехали два человека на вороных жеребцах. В одном из них бывший военачальник непременно узнал бы «третью руку» короля Хильдерика — Ле Комба, с которым его много раз сводила судьба в прежней жизни — и как союзников и как соперников. А вторым был молодой сьер, имени которого Хорст не знал, но непременно бы вспомнил, что такие длинные и тонкие носы, вынюхивающие все вокруг — наследственная черта тьенских Сорзонов, младшей ветви старой, но не очень влиятельной семьи графов Амбуаз.

Всадники остановились на дороге вне городских стен, недолго о чем-то переговаривались, а потом, дружно развернув коней, снова въехали в тень ворот.

Пропустив мимо себя основную часть отряда, Хорст присоединился к Бродерику. Он пристроился справа и сьерру Мерзену пришлось уступить ему свое место, тем более, что сам маршал, безмолвно посмотрев на новоявленного телохранителя, коротким жестом отправил сьера в голову кавалькады. Следующим жестом он определил место Рональдо в арьергарде — позади Гровеля.

Когда маршал и его «сын» остались вдвоем, Бродерик заявил:

— С этого момента принимай командование. Военным отрядом должен командовать воин, а не купец. Я скажусь больным.

— Добро, — согласился с «папашей» Хорст.

Все детали предстоящего путешествия были уже давно обсуждены и согласованы, но как это часто бывает — когда пришло время выполнять намеченный план, возникло множество обстоятельств, не учтенных никак, мешающих его исполнению. Взять хотя бы этого самого сьерра Мерзена! Был ли он «глазами» Борне при отряде? Или же в самом деле ехал на границу бросать кому-то вызов? В первом случае следовало держаться с ним осторожнее, а во втором о нем можно было забыть. А Бродерик вообще считал, что за спиной этого дворянина виднеются уши Ротсворда. В общем, сьер мешался. И с этим тоже что-то нужно было делать.

— Как молодая жена? — Спросил Бродерик. — Сильно расстроилась, узнав о твоем отъезде?

— Не знаю, — хохотнул Хорст. — Я написал ей записку. Когда вернемся, полагаю, наш друг, — он показал большим пальцем за спину, туда, где боролся с упрямым животным Гровель, — сумеет найти нужные слова, чтобы объяснить внезапное исчезновение молодожена. Не повезло девочке. Вместо череды балов и приемов, вместо бессонных ночей, полных страсти и неги, вместо красивых слов, ахов и вздохов, вместо песен менестрелей — полуразвалившееся хозяйство, одиночество, неизвестность… Не повезло. Но кобылка хороша-а-а-а! Если наше путешествие не удастся, то, можно считать, что подженился я удачно.

Бродерик понимающе хмыкнул:

— Ну-ну, сынок. Начало карьеры складывается как нужно.

— Сегодня мы должны добраться до Золле, — Хорсту надоел этот разговор, и поддерживать его он не стал. — Немножко в сторону от основной цели, но заехать нужно. Очень хочется поговорить с Намюром-старшим. Он ведь в тамошнем монастыре обитает. Места здесь спокойные, так что я возьму с собой несколько человек, попробуем поохотиться. Хильдерик, помнится, давал герцогу Лану позволение развлекаться в своих лесах. На любую дичь, за исключением серебристых лисиц, и не более четырех раз за год. Так что, если вдруг наткнемся на лесников, то это ты охотишься на землях короля.

— Давай, дело молодое, нужное и полезное. А я с… Гровелем немного поговорю.

Вскоре, когда справа по дороге, далеко за полями, наметились кроны деревьев королевского леса, от отряда отделилась группа в шесть человек, возглавляемая Хорстом. Съехав с дороги и подняв клубы пыли над землей, Хорст и подручные, коих он выбрал для этого развлечения, совершенно скрылись из вида. А когда пыль осела, охотники уже исчезли в темном лесу и ничто не напоминал.

Глава 24. Третья рука короля

За два дня до отъезда Бродерика и его попутчиков в левом крыле королевского дворца кипела работа.

Барон Ги Ле Комб многое повидал в своей жизни. Особенно занятными были последние двадцать лет, которые пришлось прожить, возглавляя тайную службу Их Величеств. И прежний король, и нынешний — Хильдерик, ценили время и умения Ле Комба, и поэтому ему и его людям поручали только ту работу, которая требовала непростого подхода. Проверить достоверность слухов или правдивость донесения, узнать тайные связи столичных интриганов, выяснить истинные интересы посланников сопредельных королевств, а по возможности привлечь их на свою сторону — все это приходилось делать неоднократно. Но когда король поручил присмотреться к Бродерику Лану — Ги был удивлен. Ему всегда казалось, что уж кто-кто, а бессменный королевский маршал лоялен королю настолько, насколько это вообще возможно! Но удивление — удивлением, а дело — делом! И барон взялся за работу с той основательностью и дотошностью, что когда-то давно позволила ему заявить о себе как о человеке, от которого не скроется ничто.

Ле Комб никогда не позволял себе иметь такой штат помощников, который бы не смог контролировать лично, и теперь этот принцип играл против своего создателя: рук — вернее ног и ушей — катастрофически не хватало. Времени было отпущено не много, а король прямо-таки загорелся желанием выяснить всю подноготную правду последних дней жизни маршала — приходилось крутиться как зеленой ящерице на сковородке у рыбака.

Но не зря в число его помощников входили самые умелые и расторопные люди королевства — недостаток количества они восполняли качеством добываемых сведений. А сведенья были такие, что у самого Ле Комба стали закрадываться сомнения в своем здравом рассудке.

Во-первых, выяснилось довольно быстро, что, собственно, Самозванца видели очень немногие. А те, кто видел наверняка — либо сгинули на языческом алтаре вместе с Намюром, либо бесследно пропали неизвестно где. Но то, что по крупицам удалось собрать — радости не вызывало. Большинство добытых описаний оказались из разряда «я сам слышал, как однажды в углу таверны один солдат рассказывал, что лично знал того человека, который как-то раз здоровался с тем, о ком идет речь…». И если им верить, то Самозванец был высок, силен и даже мог разорвать пополам живого волка, что якобы и проделывал неоднократно, шляясь по лесам вокруг своего лагеря. Зачем ему понадобилось разрывать пополам волков — источник умалчивал, а вот другой дополнял эту историю рассказом о том, что на завтрак Самозванец съедал целого барана. Словом, был это человек исполинской силы и гигантского сложения. Однако, в отличие от «внебрачного сына маршала», был он ярким брюнетом, что подтверждали все опрошенные. Конечно, для умелого человека стать сегодня брюнетом, чтобы завтра оказаться блондином — не бог весть какая сложная задача, но зачем такой фокус мог понадобиться Самозванцу? Ле Комб благоразумно решил, что потребуются дополнительные сведения, чобы вынести правильное суждение о тождественности Самозванца и Хорста, а их нужно было ждать.

Во-вторых, свидетелей Хорстова мятежа оказалось так много, что опросить хотя бы половину — для представления четкой картины событий — оказалось невозможно. А те, кто все-таки был опрошен, врали «как очевидцы». Почти каждый всячески преувеличивал свои заслуги (некоторые дошли до того, что стали утверждать, что это они практически в одиночку подняли мятеж) и старался получить под эти сказки немного деньжат от короны. И только уличенные во лжи и припугнутые возможностью «пристрастного допроса» люди начинали говорить что-то связное. И по всему выходило, что до определенного момента этот Хорст был ровно таким же как все остальные — еще один представитель туповатого народца, что испокон веков обрабатывал землю королевства. А потом вдруг все переменилось и из ничем не выдающегося (кроме, пожалуй что размеров) юноши он в одночасье превратился в грозного победителя войск Самозванца. И по пять врагов на копье нанизывал, и проявил выдающиеся способности фехтовальщика, и на полном скаку разрубал до седла баронов Намюра, словом — о нем уже начали слагать легенды. Но Ле Комб, наученный долгим опытом, знал, что не бывает так. А вот что действительно было — так это мгновенное перерождение землекопа в вельможу: походка, интонации, словесные обороты — и это подтверждали все опрошенные. И особенно много точной информации удалось получить от де Сирра и лейтенантов, оставшихся в войсках. Они ближе всех остальных оказались к Хорсту и были в полной уверенности, что если этот человек и не являлся внебрачным сыном герцога, то уж наверняка был его человеком, специально засланным в банду Самозванца для ее разложения. Правда, никогда прежде Бродерик не использовал подобного приема и это тоже говорило за то, что история с этим Хорстом — темная. И чтобы ее «просветлить» — требовалось приложить все имеющиеся силы.

Но не только Хорст занимал мысли барона. Сам Бродерик тоже вдруг сделался не таким, каким привыкли его видеть окружающие. А лейтенант Монтро прямо заявил, что если закрыть глаза и не обращать внимание на голос, то он готов поклястся, что устами Хорста говорит сам маршал, а вот кто говорит устами маршала — бравый лейтенант терялся в догадках. Но, как говорится — «ощущения к делу не пришьешь» и Ле Комб был вынужден ждать новых фактов.

Герцог Лан во время памятного сражения на самом деле был практически из него выключен. Он только и успел подать знак о начале атаки! Стоит признать, что знак был подан именно в тот момент, когда это было нужно — не раньше и не позже. Но этим и исчерпывались заслуги маршала. Дальше все вроде бы случилось само собой! И это тоже было необычно.

А потом он самоустранился от всего, предоставив право распоряжаться в войсках барону Сирру и лейтенантам — а сам будто бы уединился с Хорстом, а наутро, даже не дожидаясь докладов от командиров летучих отрядов, высланных на поимку разбредшихся по округе мятежников, покинул лагерь. Такого за славным маршалом тоже никогда не водилось.

Недоумение вызывала и якобы случайная находка вырезанного отряда Намюра. Что делал мятежный герцог на враждебных ему землях? Почему искал спасения в противоположной от своих владений стороне королевства? Никто не мог ответить Ле Комбу. И приходилось отрывать людей от других дел, чтобы бросить на выяснение этих странностей.

Но, как бы там ни было, герцог и его «внебрачный сын» добрались до Мерида. И вот тут — новая неожиданность! Вместо того чтобы отправиться в свой замок, или на доклад к королю, эти двое во главе своего отряда едут к какому-то купцу! Пусть и очень богатому, достаточно известному, важному и нужному. Но почему? Почему к нему? Мало того, они устраивают в его доме потасовку, выкидывают со двора охрану, любезно предоставленную менялами из трех уважаемых семейств, и вроде как берут Гровеля под свою опеку. Им понадобились деньги? На что? И опять вопросы-вопросы-вопросы. А ответы неизвестны.

Про Гровеля же известно, что он торговал лошадьми. Имел кое-какие дела с коннетаблем Борне, периодически предоставлял вельможе деньги и имел на этом знакомстве неплохие доходы. Но накануне известных событий он был на грани разорения — это показали многие из купеческого сословия. По их словам выходило, что все свои немалые средства, да и не только свои, а еще и занятые у тех же менял, Гровель вложил в одну единственную операцию, в которой очень рассчитывал на помощь коннетабля. Но Борне предпочел использовать алчность купца в своих интересах и элементарно обманул беднягу, посулив то, что не могло свершиться ни при каких обстоятельствах. Но это знал Борне и этого не знал Гровель. И потому поверил своему старому компаньону. Цены на лошадей взлетели до небес! В результате Борне должен был обогатиться, а Гровель пойти по миру, но…

Дальнейшее опять вызывало оторопь. Купец каким-то образом убедил Ротсвордов, Сальвиари и Езефа предоставить новый займ, да так убедил, что менялы вытрясли деньги из всех, кто им был должен — только бы угодить Гровелю. А на следующий день и появились в Мериде Бродерик и Хорст. И направились не куда-нибудь, а прямехонько к обладателю самых больших капиталов в стране. Что это? Очередное совпадение или чей-то далекоидущий план? Еще через день они вытрясли из Борне все, что он смог заработать на сделке с Гровелем, но этого им показалось мало и дочь Борне дала согласие выйти замуж за Хорста. Другой бы, менее сведущий, сказал бы, что здесь наверняка замешаны любовные чары, но Ле Комб заподозрил заговорщиков (да-да, именно заговорщиков, ибо в том, что зреет какой-то заговор, он уже не сомневался — странности вокруг этих трех людей громоздились одна на другую) в том, что им просто понадобился заложник. В знак того, что Борне не нарушит их планов. Значит, следовало приглядеться к коннетаблю пристальней.

А потом они убедили короля отказаться от невесты — дочки Борне. Было ли правдой ее бесплодие — конечно, следовало разобраться, только вот король как-то уж легко согласился уступить свою невесту другому. В дела короля соваться не следовало, и Ле Комб остановил дальнейшее расследование в этом направлении.

И теперь вся эта компания собралась в некое непонятное путешествие на восточную границу? Зачем?? Этот вопрос сопровождал любое действие троицы, ведь система в их действиях отсутствовала совершенно, и непонятно было, что они выкинут на следующий день?

Если выстроить все их свершения за последнюю седмицу, то выходила какая-то белиберда, лишенная малейшего смысла. Победа в сражении — одни сплошные белые пятна. Странная встреча с Намюром — одна сплошная невероятность. Расщедрившиеся менялы — ну это вообще из области сказок. Если, конечно, они не узнали про нечто, что позволило бы им вернуть отданные Гровелю деньги. И над этим тоже стоило поразмыслить. Ведь Гровель весь последний месяц был в Мериде! А, значит, то, что он узнал, знали и другие люди из тех, кто был в городе! А чего стоило заставить Борне расстаться с уже полученными деньгами? Ле Комб просто представить себе не мог степень убедительности аргументов, предъявленных коннетаблю! Этот мздоимец (нужно признать — иногда полезный, но все-таки воришка), еще никогда в жизни не возвращал ни одного медяка из украденных денег. Ле Комб знал о его делишках, но пока что не считал нужным искать для него наказания — всегда нужно иметь в рукаве нечто, что позволит перенаправить внимание короля с одного человека (нужного) на другого (ненужного). Борне был именно тем, ненужным, способным вызвать ярость Хильдерика в тот час, когда это понадобится Ле Комбу. Потом эта нелепая, невозможно быстрая женитьба на бывшей королевской невесте. Зачем? Зачем тогда понадобилось давить на Борне и возвращать деньги Гровелю? Правда, женился не Гровель, а Хорст, но барон уже был уверен, что все члены этой троицы прочно связаны между собой какой-то непонятной тайной.

И теперь — отъезд на восточную границу в сопровождении большого количества хорошо вооруженных и подготовленных оруженосцев. Все это смахивало на поиски какого-то клада. Но зачем клад тем, кто и так богаче всех в королевстве?

Словом, голова от догадок и сомнений шла кругом, и Ле Комб решил изложить все свои открытия королю. Вместе с Сорзоном он напросился на прием и спустя полчаса после прибытия во дворец был принят Хильдериком. Обычно аудиенцию испрашивали минимум за три дня. Или же король вызывал слугу сам — «немедленно»! Но сейчас он нашел время, чтобы отставить все свои занятия в сторону и принять Ле Комба. Уже одно это говорило о той важности, которую придавал король деятельности своей «третьей руки».

Хильдерик принял их, сидя в медной ванне, наполненной очень теплой — судя по поднимающемуся пару, водой и, по своему обыкновению, попивая из плоской чаши долерийское — своеобразный запах вина защекотал ноздри барона еще у входа. У единственного окна в комнате темной громадой возвышался Эркюль, подозрительно оглядевший входящих. Повинуясь взгляду короля, он остался на своем месте.

— Мой король, — начал Ле Комб, — позвольте рекомендовать моего помощника, молодого виконта Сорзона.

— Вот этот красавчик и есть Сорзон?

Виконт с достоинством склонился.

— Хорошо, Ги. Считай виконта представленным. Что удалось выяснить по нашему делу? Присаживайтесь вот здесь, — свободной рукой Хильдерик показал сначала на несколько низких резных табуретов, стоявших вдоль стены, а затем на место подле своей купальни. — Рассказывайте, рассказывайте!

— Итак, Ваше Величество, ведомый вашим приказом и своим долгом, я велел своим людям выяснить об интересующих нас персонах все, что возможно…

Барон говорил долго, часто приводя выдержки из бесед с посвященными и из допросов свидетелей, иногда прибегая к помощи Сорзона, если требовалось осветить ту часть поисков, что легла на плечи расторопного виконта. Эркюль два раза подливал в купальню горячую воду, и трижды наполнял чашу Хильдерика прохладным вином.

Когда барон замолчал, король нахмурил брови и капризно заметил:

— Теперь я понимаю все еще меньше, чем вчера. Зачем вы все запутываете, Ле Комб?

— Ваше Величество, — принялся объясняться Ле Комб, — поверьте моему двадцатилетнему опыту в таких делах! Ничего подобного я еще не встречал! Чем больше я вникаю в это дело, тем бессмысленней оно мне кажется. Я не могу пока объяснить ни одного их шага! Я пытался привязать их к мятежу Самозванца — безуспешно! Я искал связь с людьми Фавилы или Сигизмунда — ее нет! Я даже всерьез задумался о подготовке нового мятежа, но и здесь не просматривается никакой схемы. Мне трудно в этом признаться, но я теряюсь, мой король.

— Что же нужно тебе для успеха, мой верный Ги?

— Мне нужен человек в их непосредственном окружении, Ваше Величество!

— И как я должен тебе его обеспечить? — Брови Хильдерика поднялись так высоко, что почти достигли границы роста волос. — Попросить Бродерика, чтобы кто-то из его слуг докладывал о действиях своего хозяина тебе? Или обязать самого маршала?

— Ну что вы, Ваше Величество, — смутился барон. — Зачем такие крайности?

— Не знаю, это же вы ищите человека рядом с герцогом?

— Конечно, мой король. Но я предлагаю иное.

— Что же? Эркюль, еще вина мне.

Телохранитель привычно наполнил чашу и вновь отступил к окну.

— Наши друзья собрались отправиться в небольшое путешествие. — Ле Комб придал лицу задумчивое выражение.

— Я знаю об этом. И что?

— Едут они в сторону восточной границы королевства.

— Моего королевства! Моего, не забывай об этом, Ги!

— Конечно, мой король, вашего королевства и никак иначе!

— Зачем вы опять тянете кота за хвост, Ле Комб? Говорите уже!

— Я предлагаю навязать в их отряд нашего человека. Скажем, если бы кому-то требовалось ехать в ту же сторону, то почему бы маршалу не взять человека с собой? Если бы об этой услуге попросили маршала вы, либо, что еще лучше, кто-то со стороны, это было бы весьма кстати.

— Это может сработать, — согласился король, прихлебывая из чаши. — И кого же вы направите в путешествие? Вот этого достойного дворянина? — Он кивнул на виконта.

— Нет, Ваше Величество. Если направить с ними кого-то неизвестного широкой публике, то они сразу поймут, что дело нечисто. И, боюсь, будут гораздо тщательнее охранять свои тайны.

— Сомнительно, но, допустим, это так. И что же предлагаете вы?

— Я бы отправил с ними Мерзена.

— Этого забияку? Разве он станет что-то делать для вас? Он же неуправляем!

— Уже делает, Ваше Величество. Шесть лет беспорочной службы. Его стараниями мы избавились от некоторых… излишне беспокойных господ.

— Вот как? Занятно, — король улыбнулся. — А моего казначея вы, часом, не привлекли к себе на службу?

— Нет, Ваше Величество, я бы никогда даже подумать….

— Полно, полно, Ги. Итак, Мерзен? Кто, по-вашему, должен его рекомендовать маршалу?

— Кто-то из тех, кто ведет вокруг них свою игру. Чтобы маршал не принял его за нашего соглядатая.

— Хорошо, Ги, рекомендовать его будет Борне. Нас это устроит?

— Вполне, мой король.

— Тогда распорядсь, чтобы твой Мерзен был завтра у моего коннетабля. А я позабочусь о том, чтобы наш Борне озадачился судьбой Мерзена. Действуйте, действуйте, господа. Эркюль, еще вина!

На этом аудиенция закончилась, а Ле Комб и Сорзон, вернувшись к себе, занялись составлением инструкций для сьера Мерзена.

Глава 25. Проснувшийся и ведьма. Трудный путь

Идти днем через степь — та еще морока даже для закаленного ежедневными перегонами бараньих стад кочевника, так что же говорить о Неспящем, который повинуясь Шестнадцати, всю сознательную жизнь просидел в вонючем шатре? И ведьма, поначалу бодро семенившая следом за Проснувшимся, стала отставать, когда ещё — оглядываясь назад — Еукам замечал дым своего сгоревшего жилища, вставший расплывчатым столбом над стойбищем.

Так что ушли они недалеко: уже очень скоро за спиной послышалось многоголосое блеяние деревенского стада, а когда солнце поднялось над землей чуть выше посоха Еукама, пришлось им глотать поднятую глупыми животными пыль. Старуха Жылыдын сотворила короткий обряд и пастухи — младшие отпрыски колена Одренгыра — прошли стороной, не разглядев затаившихся жрецов.

Целый день Еукам вел старую ведьму петляющими тропами по землям народа Оорги, и лишь когда Великий Отец Оорг начал открывать свои мерцающие глаза, жрец сбросил сопящую старуху с уставшего плеча и сам грохнулся на землю рядом с нею.

Они долго молчали — говорить не было ни сил, ни желания.

«А ведь я еще совсем молодой, — думал Еукам, впервые без опаски смотря в глаза Великому Отцу, — мои сверстники проходят за день в пять раз больший путь и устают в семь раз меньше! Я помню, как с отцом ходил на малый Курултай. Мы тоже шли весь день. Но вечером я еще побежал добывать для костра сухие ветки, а отец — ему было тогда столько же, сколько мне сейчас — устроил охоту за пустынными крысами. Вкусные… Жаль мяса мало — пока одну добудешь — замучаешься. Но ничего, я хоть идти могу, а вот Журчир Вечный, тот, говорят, еще лет за двадцать до смерти ходить разучился. Но что-то я этому не верю? Как понять — может он ходить или нет, если он вообще никогда не встает? А Журчир никогда бы себе не позволил отвлечься от созерцания своей Грани. Не то, что я — железный был оорг».

 Эх, — послышался сипящий голос ведьмы, — нам бы с тобой осла какого-нибудь! Так мы далеко не уйдем.

Еукам повернулся на бок и подтянул колени, намереваясь встать, но ничего не вышло — он полностью обессилел. Зато стало видно уродливое лицо старой Жылыдын. Она лежала совсем рядом и в мутных ее зрачках отражались глаза Оорга — Небесного Отца.

— Устал, молодой Ниррам? — Бывший Неспящий никогда бы не поверил, что в голосе ведьмы можно услышать что-то теплое, но это было именно так, Ооргова задница! — В сумке, а я, кажется, на ней лежу — возьми несколько лепешек. Подкрепиться перед сном нужно обязательно.

Сказать, что перевернуть старуху было трудно — значит не выразить и сотой части тех усилий, того отчаяния, что овладевало Ееукамом, пока он надсадно хрипя, пытался добыть еду. Ведьма стала тяжелой, как та Железная гора, что запомнилась ему по сказкам, что любил рассказывать дед в старом стойбище. Но упорство и голод сделали свое дело: он смог добраться до вожделенной котомки, в которой на самом деле обнаружились четыре лепешки. Одну из них он съел сам, вторую, тщательно разжевав, скормил ведьме, а когда взялся за третью — провалился в сон, настолько глубокий и беспробудный, что даже не смог, погружаясь, удержаться за привычную Грань у знакомой Браны, и скользнул куда-то еще ниже, на тот слой нереальности, где, как говорили, обитает Сильный. Сначала он испугался, но оглянувшись вокруг, вдруг понял! Там не было ничего: ни привычного мельтешения слуг Сильного, ни мерцания Граней, ни пения Струн. Лишь чернота и покой. Осознав это, Еукам расслабился, растворился в непривычной темноте, лишенной даже вездесущих глаз Оорга и более уже ни о чем не вспоминал.

Сказать правду, если бы бывший Неспящий отправился бы в этот путь один, то из того слоя, в который он провалился во сне, ему не суждено было бы вынырнуть никогда. Но хитрая ведьма, отдышавшись и придя в себя, исполнила ранним утром Отворяющую Песнь и это помогло. На трехсотой строчке песни веки Еукама дрогнули, а еще через десяток строк он открыл глаза и сел — резко и упруго, так, как умеют делать лишь молодые охотники. Он подозрительно оглядел себя: сквозь прорехи в штанах виднелись перекатывающиеся упругие жгуты мышц, давно иссушенные, совсем недавно похожие на птичьи лапы ладони налились непонятной силой, в голове звенела непривычная пустота — ни одной, даже самой бестолковой мысли!

Он перевел взгляд на спутницу, но та сидела к нему спиной и, ритмично раскачиваясь, продолжала петь.

— Жылыдын, старая ведьма, — вкрадчиво заговорил Еукам, — что ты со мной сделала?

— Ой, — ведьма резво отскочила от него, разворачиваясь в прыжке лицом к Нирраму, — ты встал!

— От твоего воя и мертвый вста…, - закончить он не успел, потому что взгляд его наткнулся на лицо спутницы.

Еукам уже понял, что выглядит так, как должен был бы выглядеть, если бы никогда не стал Неспящим, а всю жизнь гонял бы по пастбищам бараньи отары — крепким и поджарым. Но то, что произошло за эту ночь с Жылыдын — повергло его в безмолвие на долгое время. И второй раз он пробудился от того, что ощутил, как где-то внизу живота появляются какие-то незнакомые ощущения.

Старуха помолодела на добрую сотню лет: сквозь грязные разводы на мордочке на Ниррама смотрели чистые глаза молодухи, да такой красотки, что если расчесать спутанные космы, смыть корку грязи, и нарядить во что-то пристойное, то сваты приехали бы даже из самых дальних стойбищ! А уж размер калыма Еукам даже не стал себе представлять.

О том, что перед ним на самом деле старая Жылыдын можно было догадаться лишь по пыльному и вонючему рубищу, в которое по доброй воле не влез бы и пустынный шакал, спасаясь от ночного холода.

— Что ты с нами сделала, старая задница Оорга?! — Вчера он, конечно, проорал бы эти слова в мерзкую рожу старухи, но теперь из горла вырвался только шелестящий шепот.

— Это не я, — старая…, нет, теперь совсем даже наоборот — очень молодая бесовка, важно собрала свои разметавшиеся лохмотья, и повторила: — это не я! Шестнадцатисторонник постановил вернуть нам силы и поддерживать их до тех пор, пока мы не одолеем Балтара с его демоном.

— А потом, что будет потом? — Подозревая самое худшее, вскричал Еукам. Еще ни один дар Шестнадцати на его памяти не был бесплатным.

— Потом мы умрем, — просто сообщила Жылыдын. — Сразу, как только запечатаем его в прежнюю Брану, мы с тобой умрем.

— Но…

— Перестань! Мне самой не хочется умирать! Но уж лучше так — молодой и полной сил, зная, что порученное мне дело выполнено, чем старой каргой посреди безмолвной пустыни! Но есть неприятный момент и здесь.

Ведьма поднялась и оказалась лишь чуть ниже тоже уже вставшего на ноги Ниррама. Таких высоких женщин народа Оорг Ниррам еще не видел. Он заинтересованно осматривал гладкие лодыжки, показавшиеся под рубищем, а Жылыдын, совсем не смутившись его наглого взгляда, продолжила:

— У нас с тобой лишь десять восходов и закатов. Мы должны успеть. И все это время мы будем с тобой стремительно стареть… А поэтому сейчас мы сделаем вот что…

Еукам успел подумать, что, наверное Шестнадцать все-таки правы, навязывая свой дар, как ведьма сбила его с ног, повалила на спину, с каким-то звериным урчанием взобралась сверху, и…

Дальнейшее Еукам помнил смутно — в памяти осталось ощущение постоянного падения и потом резко нахлынувшая усталость.

Некоторое время он просто лежал, приходя в себя, а когда перед затуманенным взором отчетливо проявились плывущие в синей выси облака, он вдруг с ужасом осознал, что произошло!

— Ты чего наделала, ведьма?! — Вскричал Ниррам, поднимаясь с земли. — Ты осквернила меня! Мне же теперь никогда не стать Неспящим!

Жылыдын, лежащая на спине, не стала собирать на себе лохмотья, еле прикрывающие наготу. Она расслабленно улыбнулась, довольно прищурилась и сказала:

— Перестань, Ниррам. Что ты как маленький? Тебе в любом случае уже никогда не стать Неспящим, а мне одной из Шестнадцати. Через десять дней нас не будет. Так почему, если нам дается возможность пожить немного как нормальные оорги, мы должны себе в этом отказывать? Это же никак не помешает нам? Скоро я должна была увидеть свой сто двенадцатый сезон. Но я никогда не была ни с одним ооргом. Может быть, поэтому я стала такой страшной и злой ведьмой? — Жылыдын рассмеялась.

Не найдя что возразить, Еукам стал преувеличенно внимательно собираться в дорогу, изредка бросая косые взгляды на лежащую ведьму. Но чем чаще его взгляд останавливался на ней, тем меньше ему хотелось куда-то спешить. И в конце концов, не выдержав искушения, он опустился перед ней на колени и, проведя ладонью по всему ее телу — от лодыжки до ямки между ключицами, зарычал и под веселый смешок ведьмы впился в ее рот долгим поцелуем.

— …. и больше никогда так не делай, — откуда-то донесся голос Жылыдын, он открыл глаза и увидел как она, стоя над ним, поправляет на себе лохмотья. — Иначе мы никогда не уйдем отсюда. Хорошо, Еукам?

Когда Первый Сын Оорга взобрался на небо, повис на нем прямо над головами и разогнал редкие облака, ведьма и шаман бежали по степи, подобные молодым волкам — легкие, неутомимые, сильные.

Остановились в пути лишь однажды, когда на пути оказался полузасыпанный песками колодец. Воды в нем оказалось немного, но им хватило, чтобы смочить пересохшие языки. А потом снова был нескончаемый бег, пока уже к закату дня не показались вдалеке синеющие верхушки настоящего леса — первого леса, что пришлось увидеть молодому Нирраму.

— Стой, — более опытная, ведьма остановилась первой. — Там, где начинается лес, там начинаются земли лысомордых. Если мы ступим на них сейчас, нас обязательно увидят. Давай дождемся ночи.

— Что они могут нам сделать? — Удивился Еукам, восхищенно оглядывая фигуру ведьмы. — Разве смогут они догнать нас? А если догонят, смогут ли бороться с нами? И даже если найдутся среди них такие смельчаки, ты же ведьма. Ты сможешь укрыть нас невидимым пологом и напустить на врагов какую-нибудь чесотку!

— Какой ты глупый, молодой Ниррам, — рассмеялась Жылыдын. — Что толку от того, что потрачу я свои силы на горстку недоумков? Чтобы восстановиться мне нужно будет открывать охоту, ждать полнолуния, чтобы очистилась в серебряном свете кровь…

— Какой ты глупый, молодой Ниррам, — повторила ведьма. — Если бы женщины народа Оорг во всем слушались своих глупых самоуверенных мужчин, мы бы давно вымерли.

— Почему ты так обидно говоришь, Жылыдын? — Еукам сел на землю — теперь это был уже не голый песок и не иссушенные куски глины, нет, под ногами уже давно приятно ласкала кожу невысокая светло-зеленая травка. — Разве мужчины народа Оорг не сильны как львы? Не быстры как укус скальной гадюки? Не выносливы как белый двугорбец?

— Все это так, Ниррам, — согласилась с ним ведьма и опустилась рядом. — Но еще и тупы как эти самые двугорбцы.

Жылыдын весело рассмеялась, а шаман нахмурился, ведь сколько он себя помнил ни одна женщина не позволяла себе так отзываться о его соплеменниках. А ведьма, тяжело вздохнув, продолжала:

— Ты думаешь, просто так нет ни одного самца среди Шестнадцати?

— Что?! — Еукаму напротив, эти могущественные Шестнадцать представлялись собранием умудренных годами старейшин, чьи знания о мире были способны перевернуть этот мир вверх ногами. — Но ведь каждый малец в любом становище знает их имена! Отарг, Дыргет, Осолуун, Пегракт, Скроон! Это все мужские имена!

— Конечно, мужские, — очень легко согласилась с ним Жылыдын. — Меня, например, знали как Дыргета.

— Но зачем? — Изумился шаман. — Зачем скрываться под чужими масками?

— Лет пятьсот назад, пока на наши земли не пришли лысомордые — никто и не прятался. Но, согласись, что хотя отдельный лысомордый слабее, медленнее и устает гораздо быстрее, чем самый невзрачный потомок Оорга, но при этом они злее, мстительнее, настойчивее и свирепей, чем самый кровожадный из нас. И они очень низко ценят ум своих женщин. Пожалуй, где-то между собаками и коровами. А теперь представь, что этому мерзкому племени вдруг стало известно, что народом их злейших врагов, которых они уже почти истребили, управляют женщины? Что будет с нами? И как скоро?

— И поэтому, — дальше догадался Еукам, — поэтому та, которая становится одной из Шестнадцати вместе с местом получает мужское имя, чтобы боялись лысомордые?

 Ну вот, Ниррам, я всегда говорила, что ты гораздо умнее, чем обычный оорг, — ведьма улеглась на траву и положила руки под голову. — Другой бы две тысячи вопросов задал, а тебе хватило одной. Завтра мы уже будем спать на земле лысомордых.

— Дай нам Оорг дотянуть до завтра, — отвернувшись, пробормотал Проснувшийся. — Женщина, а у тебя ничего поесть не осталось?

— Нет, — Жылыдын сорвала пучок травы и принялась тщательно ее пережевывать.

Еукам скривился, как будто это на его зубах вдруг растекся горьковатый привкус этой невзрачной травки. Да, конечно, народ оорг неприхотлив, вынослив и всеяден, но совсем не хотелось подтверждать эту истину прямо здесь и сейчас. «Как бы мочу пить не заставила, старая ведьма!» — успел подумать Еукам перед тем как сунуть и в свой рот полусухие стебли.

Трава оказалась на удивление вкусной. Гораздо лучше тех лепешек, что случалось проглатывать молодому Нирраму во время своего полусна-полубодрствования. И снова шаман надолго задумался, соображая из чего же пекли те лепешки, которыми его кормили прежде? Да и пекли ли вообще? А может, это были и не лепешки?!

Видимо его сомнения-размышления отразились на покатом лбу, потому что ведьма провела по нему своей легкой рукой, словно приглаживая встопорщившуюся шерсть и, заглянув в карие глаза Еукама, усмехнулась:

— Вспоминаешь лепешки, Ниррам?

— Откуда ты знаешь? — Он не испугался, что ведьма читает его мысли, но все равно почему-то по рукам пробежала легкая дрожь.

— Не забывай, — ведьма помедлила, давая возможность Проснувшемуся вспомнить, — я одна из Шестнадцати. Я могу … все!

Еукам опять не испугался, но опасливо отодвинулся: теперь ведьма казалась ему сошедшей с ума. А мерзавка, словно подтверждая эту внезапную догадку, мерзко захихикала:

— Кхе-кхе-кхе-кхе, — едва слышно и все равно очень мерзко смеялась Жылыдын — одна из Шестнадцати Великих Жриц, объединения которых опасался даже Сильный.

Глава 26 Лес. Тайная миссия

Если бы Ладиэлю еще совсем недавно кто-нибудь сказал, что вскоре ему придется выполнять поручение Великой, то удивлению эльфа не было бы никакого предела. Однако когда сама Великая пришла к нему с необычной просьбой, он воспринял это событие как само собой разумеющееся. А что тут такого? Ну Великая, ну Глодитроэль, ну Мать всех Эль-Льойффу… А к кому ей еще идти с таким хитрым поручением как не к старшему суровому садовнику, который уже бывал у круглоголовых и даже сумел их заставить делать то, что нужно было Лесу! Выбор-то у Великой тоже был невелик… Нет, ну справедливости ради, нужно сказать, что любой эльф, ознакомившись с отчетом той миссии, был бы готов выполнить любое задание на землях людей не хуже Ладиэля, не зря же он потратил на запись в Вечной книге половину года по возвращении? Все было изложено доступно, четко и подробно — чтобы не возникло разночтений, был объяснен каждый чих всех участвующих в тех событиях персон. Ладиэль не напрасно гордился тем трудом, ведь этот фрагмент по праву должен был стать одной из истинных жемчужин, украшающих его «Великую историю народа Эль-Льойффу»!

И однажды (конечно не сразу, ведь быстро только у людей дети родятся!) к нему должно прийти признание народа за этот без смущения сказать — беспримерный подвиг! И ведь никто не оспорит! Разве нет истинной смелости отправиться в самое сердце страны ненавистного врага, один вид которого способен довести иного Эль-Льойффу до настоящей истерики?! Настоящая насмешка над образом разумного существа! Не такое безобразное убожество как мохнорылые из степи, но тоже — не дайте Лесные Духи увидеть эти рожи в час упокоения! Не то придется все следующее воплощение быть морской водорослью, отмываясь от скверны, пронесенной через Врата …

Ладиэль улыбнулся, представив себе пучеглазое нечто, колышущееся на морском дне в поднятом рыбами песке, и ускорил и без того легкий шаг. Он бежал по веткам деревьев на высоте четырехэтажного дома и если бы кто-то из людей мог его видеть в это мгновение — родилась бы еще одна легенда о необычайных способностях эльфов. Но людей в эти пределы не пустили бы, даже заявись они кровожадной армией, собранной со всего света, куда только успело докатиться это бесконечно быстро размножающееся племя!

Он спустился на землю лишь перед последним Дозором; здесь стоило поставить ребят в известность — по какой надобности и на какой срок отлучается старший садовник из Леса. Не то, что бы так было заведено, но упускать последнюю возможность перекинуться словом с соплеменниками Ладиэль не хотел.

Никакой человеческий глаз — будь это хоть трижды прославленное в песнях око королевского лесничего, что умел читать следы птиц в небе — не способен опознать в трех замерших у тропы корягах разумные существа. Да и эльф, окажись он здесь случайно, успел бы получить на память несколько добрых стрел прежде, чем обнаружил бы своих соплеменников. Но Ладиэль во-первых еще в прошлый свой вояж был представлен начальнику Последнего поста и на правах старого знакомца вправебыл расчитывать на некоторое послабление. Во-вторых — встретился с начальником — Элториэлем — прошлой ночью и обговорил время своего появления. Ну а в третьих у эльфов никогда и ничего просто так не меняется! Если лежали у дороги три коряги, то будьте уверены, что пролежат они еще очень-очень долго — либо пока пост сменят, либо пока звери другую тропу проложат, а прежняя зарастет.

 Привет, Элториэль! — Вполголоса поздоровался старший садовник с Начальником дозора, присаживаясь на пень возле трухлявого бревна — свидетеля и жертвы столетней давности урагана.

Из-под бревна показалась сильная и гибкая рука, талантливо укрытая зеленой имитацией болотной тины, сдвинула бревно чуть в сторону и на Ладиэля уставились подозрительно сощуренные глаза начальника Последнего Дозора.

— Все-таки пошел? — Спросил Элториэль, вместе со словами выплевывая изо рта древесную труху. — Тьфу, тьфу, лесные духи! Совсем уже сгнила эта гадость! Что-то зачастил ты в земли круглоголовых. Второй раз за два десятка лет… Что-то я и не вспомню никого другого столь же часто ходившего к этим…

— Так и не было никого, — согласился с ним старший садовник, между делом стряхивая элториэлеву труху, попавшую на рукав камзола. — Но, видимо, меняются времена, меняемся и мы вместе с ними.

— Ерунда, — усаживаясь на расчищенный от хвои пенек, сказал начальник Дозора. — У нас ничего никогда не меняется. Мы с парнями почитай уже полторы сотни лет под этими корягами лежим. Толку-то?

— Мы тем и сильны, что каждый из нас может долго и кропотливо выполнять порученное дело. — Старший садовник поискал глазами какой-нибудь пень, но так ничего и не найдя, оперся спиной о ближайшее дерево и присел на корточки.

— Сильны, слабы… Знаешь, мы тут с ребятами обсудили все. Было время, — усмехнулся Элториэль. — Нам кажется, что до простого эльфа никому нет дела. Никому не интересны наши желания, возможности. Мы как бездушные механизмы — каждый тянет свою лямку, пока может, а потом … Последний обряд, друзья и если повезет — дети, стоящие у места погребения молчаливыми статуями, ты последний раз смотришь на мир глазами, последний раз ощущаешь его запахи и звуки и — раз-з-з! Становишься частью леса, еще одним опять же никому не нужным духом, а где-то там, в глубине этого проклятого леса, где обитает Глодитроэль с десятком таких же выживших из ума старух, народится новый эльф, а то и два — в зависимости от полноты обряда и ценности Ушедшего. Кого-то из эльфов назначат родителями и вот — новый виток спирали. Мы застыли со своими обрядами в каком-то вечном хороводе!

— От чего такие мысли лезут в твою голову? — Ладиэль несколько раз задумывался об этом, но всегда находил в себе силы уйти от подобных рассуждений, понимая, что изменить все одно ничего не сможет, а попусту думать он не желал.

— Да надоело! Надоело мне здесь! И ребята мои устали — полторы сотни лет лежать под всякими корягами!. Уйти хотим, только не знаем — как? Возьмешь нас с собой?

— Что-о? — Ладиэль вскочил на ноги, потрясенный такой просьбой.

— С тобой пойдем, — решившись, Элториэль негромко свистнул, имитируя желтую дроздовку — птицу, которая водилась лишь на противоположной — закатной стороне Великого леса. — К людям. Наймемся там к какому-нибудь королю егерями или лесниками. Все лучше, чем под бревнами и корягами столетиями сидеть.

Отовсюду стали появляться одетые в маскировочную одежду эльфы: один отлепился от дерева прямо над головой Ладиэля, второй нашелся под живописной кочкой с ярким мухомором, сразу двое отделились от берега пересохшего ручья и последний вышел из-за спины — Ладиэль не успел определить, где он прятался.

— А как же… — Старший садовник замялся и вполголоса добавил: — Не думаю, что Гладитроэль будет довольна.

— Хватит, — оборвал его уже бывший Начальник бывшего Дозора. — Теперь нам нет дела до этих сумасшедших еще тысячи лет назад старух! Знакомься с остальными — это Дерноэль, он умеет стрелять из лука, находясь в любом положении — хоть стоя на голове со связанными за спиной руками! Если ноги свободны — стрела найдет вражеское горло! Вот этот красавец — Миэль, и нет никого в этом лесу (кроме меня, конечно), кто мог бы с такой же легкостью как он читать следы на звериных тропах. Даже месячной давности! Вот этот молодчага — Стегортрондитринтэль, но мы зовем его просто — Тронди, потому что выговорить быстро его имя не сможет даже мохнорылый орк. А больше этот герой пока ничем не славен. Но это простительно — он самый молодой среди нас. И остались близнецы Озаэль и Позаэль — один из них почему-то не спит, если спит другой. Проверяли тысячью способов — все верно, если спит Озаэль, то Позаэль, даже опоенный сумеречным дремом — нипочем не заснет! И наоборот. Ну и я, лучший меч на этой стороне Великого леса! Говорят, что там, на закатной стороне есть еще какой-то Озериэлло или Бозориэлло. И вроде бы он тоже хорош, может быть, даже лучше меня, но я в это не верю.

— Я видел его. Отериэлло его зовут. Он очень хорош. Может быть, даже лучше тебя.

— Неважно, — махнул рукой Элториэль. — Мне с ним теперь из одного бочонка не пить! Берешь нас с собой?

Перед внутренним взором сурового старшего садовника промелькнули сначала страницы Зеленой Книги Наказаний, но там не нашлось ничего похожего на то, что хотел совершить начальник Дозора с подчиненными. Следом зашелестели листы Желтой Книги, но и в ней ничего не нашлось. Ладиэль успел облиться холодным потом и высохнуть, прежде чем перед ним закрылась последняя страница Красной Книги. Но и в ней ничего подходящего не было найдено! И лишь на последней странице в последней строчке он прочел: «А прочее, что может измыслить испорченный или больной разум отступника, подвластно лишь Суду Королей». Задуманное начальником Дозора преступление не могло привидиться даже в фантазиях самого буйно-помешанного эльфа. За всю историю Эль-Льойффу никто и никогда не делал подобного!

Но, если они — отъявленные преступники, то кем тогда будет он, разрешивший им сопровождать себя и не доложивший об этом в Светлую Канцелярию? Им-то понятно что грозит — мучительная смерть и упокоение без Обряда. Ведь Суд Королей, который только и мог решать дела, не описанные в Книгах Наказаний, не мог вынести другого решения. А Суд Королей, насколько помнил Ладиэль, не назначался еще никогда! Но он-то не собирался оставаться у круглоголовых! Ему предстояло вернуться! И не донести он тоже не мог, однако эльфина Глодитроэль почти открыто сказала, что исполнить ее поручение ему нужно с самой великой поспешностью! А быть пособником у преступников, дело которых может быть рассмотрено только на Суде Королей? Увольте… Уж лучше здесь сейчас самому выпить добрую кружку отвара корней кошачьей петрушки, чем решиться принять этих…

— Ты, если боишься гнева Светлого Двора, оставь здесь письмо для Канцелярии. Напиши: так, мол, и так — Дозор скрылся с места несения Службы, а ты никого не видел, не слышал. — Элториэль смотрел на него изучающе своими зелеными глазами.

— А как же отчет? Мне нужно будет описать ВСЕ! Вплоть до того, какие и где следы я обнаружил!

— Так и напиши правду. Миэль тебе сейчас такую картину изобразит, что ни один другой эльф не разберет, что тут на самом деле произошло. Да, Миэль? Сделаешь?

Эльф-следопыт сосредоточенно кивнул, не произнеся ни звука.

— Вот видишь, Ладиэль, все будет красиво! Ты пойми, мы бы и без тебя вскоре ушли бы. Но… Как-то боязно нам в одиночку по землям круглоголовых. А твой посольский статус — как раз то, что нам нужно! Чтобы оглядеться и не сгинуть там сразу. Поможешь?

— Лесной пожар! Элториель, ты понимаешь, о чем меня просишь? Ведь Светлая Канцелярия не успокоится обычной проверкой, событие-то не рядовое! Они будут копать, копать глубоко и со всем тщанием. И тогда мне несдобровать и даже статус доверенного Глодитроэль не будет защитой! А его еще заслужить нужно!

— Нет, Ладиэль, — весело тряхнув головой, возразил Элториэль. — Это ты не понимаешь, о чем идет речь! Случайно ли, что в твоих Книгах ни о чем подобном нет упоминаний? Ты ведь вспоминал сейчас Книги?

— Что ты хочешь сказать? — Какая-то мысль крутилась в голове, но уцепиться за нее старший садовник не мог.

— Случайно ли, что у нас, народа Эль-Льойфу, у народа, который живет одними обрядами, ритуалами, наставлениями и правилами не описано что-то? Ты на самом деле думаешь, что подобное тому, что придумали мы с братьями, — он обвел рукой полукруг следящих за беседой эльфов, — не оказалось в наших бесконечных Красных, Синих, Желтых, Фиолетовых и прочих Книгах? Думай, Ладиэль, думай — почему на самом деле об этом не пишется?

— Не знаю, голова идет кругом. Ты мне скажи!

— Все просто, Ладиэль! Подобное не расследуется, скрывается и замалчивается. Наше преступление настолько «ужасно», что никакой эльф и помыслить об этом не должен! А начни они расследование, и о таких же эльфах, как мы, узнают слишком многие, и некоторые обязательно задумаются — а почему мы пошли на это? Почему не забоялись и не устрашились? И тогда, может быть побегут очень многие. Ты ведь знаешь, что это так! Поэтому тебе бояться нужно только одного — если кому-то придет в голову мысль опросить круглоголовых, не видели ли они нас? Вот тогда может всплыть правда и о тебе. Но, можешь ли ты представить, что наша Светлая Канцелярия опустится до этого?

— Нет, Элториэль. И я тебя понял. Не сказать, что я поверил, но, может быть, ты прав. Хорошо, я возьму вас с собой. Я не стану указывать в отчетах о вас, но и ты должен поклясться, что если тебя и твоих… братьев… все-таки найдут, то…

— Да, Ладиэль, я тебе сейчас обещаю за всех нас, что о твоем участии в нашем поступке никто не узнает! Помоги нам и мы сможем оказаться полезными тебе! Не сейчас, пусть лет через сто, но это будет! Я почему-то это знаю.

— Ладно, пусть Миэль сделает здесь все как нужно и будем спешить. Я и так сильно отвлекся.

Солнце над головами не успело пройти и шестой части своего ежедневного пути, как Миэль, появившись перед Ладиэлем, беззвучно кивнул, показывая, что сделал все как надо и теперь можно идти дальше.

С усталым вздохом поднялся с земли отдохнувший старший садовник. Впереди предстоял длинный путь и много-много-много размышлений, встреч и событий.

Глава 27. Охота за…

Караван все также тащился по дороге, когда Хорст выехав с добычей из леса, остановился на плосковерхом кургане, дававшем прекрасный обзор окрест на многие лиги. Вид, открывшийся его взору, был давным давно знаком, но только сейчас воспринимался совершенно иначе, чем каких-то девять лет назад, когда маршал в последний раз поднимался на ровную как стол вершину кургана.

Теперь все далекое стало различимым, близкое — четким, а бесцветно-серое марево там, где должны сходиться вместе небо и земля — ярким цветастым полотном с тысячью разнообразных деталей.

Тонкая нитка дороги, скользящая меж невысоких холмов, пересекающая несколько мелких речушек по каменным и деревянным мостам, изгибалась в этих местах огромной дугой. Гровель и Бродерик с караваном были где-то в ее начале, а сам Хорст со спутниками по удачной охоте расположился в фокусе этой дуги. Заканчивался изгиб у ворот славного городка Золле — его посещение Хорст наметил давно, еще до прибытия в Мерид, ведь монастырь яковитов, где доживал свой век старый Намюр. Острый шпиль часовни этого почтенного заведения заметно выделялся среди невысоких построек провинциального городка.

Тронув пятками раздувающиеся бока коня, Хорст направил обученное животное прямо — к той точке на петляющей дороге, где наметил встречу с друзьями.

— А куда это Хорст запропастился? — Спросил Гровель маршала, пристраиваясь на своем муле справа от подремывающего в седле герцога.

Бродерик даже не оглянулся, размеренно, в такт шагам лошади, кивая головой. Гровель опасливо покосился на Рональдо, но телохранитель, перехватив его взгляд, пару мгновений пристально всматривался в его глаза, потом демонстративно отвернулся и едва не вслух принялся считать ворон.

Осмелевший купец тронул герцога за колено, укрытое складками толстого дорожного плаща, потом осторожно потряс. Лан покачнулся в седле спросонья, но ухватившись за луку седла, сумел удержаться, а увидев рядом Гровеля — даже улыбнулся в бороду.

— Что случилось, Ганс? — Спросил герцог.

— Да вроде бы ничего, — ответил купец. — Спрашиваю, куда сынка твоего понесло?

— А? — Рассеянно переспросил Бродерик и, подавив зевок, махнул рукой куда-то в поля, — на охоту поехал. Молодость играет, скучно ему плестись с нами.

Лан посмотрел вверх — на давно миновавшее зенит солнце и добавил:

— Да уж и вернуться бы пора.

— Не-е, — Гровель подозрительно огляделся, но Рональдо все так же считал ворон, вплотную приблизившись ко второй сотне, а все остальные были на почтенном расстоянии и слышать ничего не могли. — В Брюннервельде, помню, когда граф охотился, бывало что и по три дни по лесам со свитой носился. Чего уж они там делали? Не знаю… Соберутся толпой, с собаками, несутся по лесу, такой шум-гам поднимут на все графство — не только лисы с зайцами, там и самый глухой и глупый медведь схорониться успеет. А эти, знай себе — в дудки дудят! Может, они так драконов искали?

— Каких драконов? — Усмехнувшись, полюбопытствовал маршал.

— Ну как же! У нас, рядом с Брюннервельде, с самого основания мира стоит лес. Небольшой, но очень дремучий. Бывало, только по опушке пройдешь, а уже все ноги поисцарапаешь, а то и переломаешь… Ну так вот в том лесу, говорят, есть пещера в холме. А в ней, в незапамятные времена, когда еще здесь жили эльфы, или еще раньше, когда вообще никого не было… Ну, не важно! Вот тогда в этой пещере дракон прятал свои сокровища!

— Какие сокровища могут быть у дракона? — Безмятежно поинтересовался Бродерик и сам же себе ответил: — Баранья лопатка! Или четверть свиной туши?

— Не-е, — от возмущения Гровель даже замахал руками, но, почувствовав спиной пристальный взгляд Рональдо, мигом успокоился. — Нет, конечно! Скажешь тоже! Золото, настоящее золото, очень много золота! Слитки, браслеты, кольца, серьги, кубки, чаши, монеты! И жемчуг…

— И где же он все это брал?

— Известно, где берут свои сокровища драконы! Отбирал, конечно!

— Так ведь не было же еще никого — даже эльфов. А те-то и по тысяче лет живут! Значит, о совсем старых временах речь идет. Кто же ему браслеты и монеты из золота делал? Другие драконы?

— Драконы? — Гровель усомнился в таком нелепом предположении. — Да где им лапищами-то своими? Не-е-е, драконы сами только стеречь сокровища умеют!

— Тогда кто?

— Ну, не знаю. Может те, еще кто до эльфов здесь жил? Великаны какие-нибудь? Да это и не важно! Главное, народ зря врать не будет! Значит, были там какие-то сокровища! Вот и граф не просто так все возле того лесочка охотился!

— Граф-то? Нет, конечно… Графы они такие — без выгоды ничего делать не будут…

— Вот вы с Хорстом все смеетесь надо мной, а мне сдается, что это вы неправы. Это же не вы, а я придумал, как использовать жадность Ротсвордов и остальных менял, и это я нашел себе самую лучшую невесту в королевстве! Шутка сказать — у самого короля увел! И вот еще: помнишь, как ты хотел наказать наших менял? Так вот — я кое-что придумал, но коли уж вы все время насмехаетесь надо мной, я, пожалуй, придержу это при себе.

— И что же пришло в твою мудрую голову?

— Не, — Гровель начал рыться в седельной суме, выискивая какую-то важную мелочь, — от же ж! Запропастилась куда-то!

— Рассказывай, — Бродерик чуть склонился в седле и своим сухоньким кулачком уцепился за белый кружевной ворот негоцианта.

— Вот еще, — пробурчал Гровель, но, даже не сделав попытки освободиться, состроил заговорщицкую гримасу и, приподнявшись в стременах, горячечно зашептал в большое волосатое ухо герцога: — Когда вернемся, я пойду по всем купцам Первой и Второй гильдии, наведаюсь и к Ротсвордам, и к Сальвиари, и к прочим всем тоже зайду. Расскажу им, что в странствиях наткнулся на одно очень прибыльное дело, — он скорчил таинственную гримасу и еле слышно пробормотал: — я еще не придумал какое, но с твоей помощью мы что-нибудь сообразим. Потом пожалуюсь, что одному мне это дело не потянуть, а тем, кто вступит со мной в долю — пообещаю на каждый вложенный лотридор через полгода выплатить треть лихвы!

— Тебе придется отдавать свои деньги!! — Возмутился Лан.

— Чего это? Скажешь тоже! В том-то и прелесть моего плана, что моих денег вообще не нужно!

— Продолжай, — Бродерик отпустил воротник негоцианта и принялся задумчиво теребить свою бороду, как он делал каждый раз с недавних пор, когда стоило о чем-то хорошенько поразмыслить.

— Ну так я и говорю: сначала, конечно, желающих будет немного, но уже через неделю я начну выплаты!

— Зачем?! Как за неделю ты сможешь сделать прибыль? Ты сумасшедший!

— Вовсе нет, — Гровель наконец-то нашел то, что так долго искал. В его руках оказался свиток пергамента, на котором был изображен какой-то необычный рисунок. — В прошлом году к нам в Брюннервельде приехал человек, который представился графским приказчиком и пообещал платить любому по медной монете за каждую шкуру черного волка, что расплодились тогда по нашим лесам. Вроде как граф задумал для устрашения соседей вырядить свою дворню в плащи из этих шкур. Устроился человек в нашей корчме у Лысого Хью и стал цедить его вонючее пиво. А твари и вправду страшные были!

— Ты это к чему?

— Не надо меня перебивать, а то забуду. Так вот, сначала, конечно, добытчики еле собрались за шкурами, а у половины охотников дела поважнее нашлись, но когда приезжий вывалил за шкуры по монете, мужики начали почесывать в затылках. А приказчик этот возьми и скажи, что, мол, графу шкуры нужны быстро, поэтому велено будто ему не считаться с расходами. И тут же назначил цену в три монеты за шкуру!!!

— Странный граф какой-то. И приказчик у него совсем дурной! Кто так дела-то ведет?

— Ты, маршал, послушай, что дальше было.

— Ну?

— А на следующий день он исправно расплатился со всеми и, пересчитав шкуры, поднял цену до десяти монет!

— Больной какой-то! При скупке шкур — первейшее дело брак отыскивать, пересортицу, цены сбивать!

— Сам ты больной, — скривил губы Гровель. — Совсем даже и не больной он был. По десять монет за шкуру мы готовы были сами друг друга свежевать. Брюннервельде вмиг опустела: все бросились на охоту. Но, к сожалению, большинство окрестных волков расстались со своими шкурами еще прошлым днем по цене в три монеты, а оставшиеся были очень осторожны!

— Подожди-ка, подожди-ка, — герцог Лан усиленно потер лоб и громко расхохотался, чем вызвал очередной приступ настороженности у Рональдо. — Давай, я дальше сам закончу?

— Тебя ж там не было? — С сомнением в голосе заметил купец.

— Ерунда, — отмахнулся Бродерик. — Ваши охотники принесли пяток последних шкур, этот добрый человек со всеми честно расплатился и сказал, что нужно еще много шкур. И поднял цену до пятнадцати монет. А самые сметливые и жадные мужички решили подзаработать, да? Вечерком они навестили этого приказчика и уговорили его скупить уже купленные шкуры по пятнадцать монет? Они уговаривали его рассказать графу, что крестьяне меньше чем за пятнадцать медяков продавать шкурки отказываются! Он долго отнекивался, но, в конце концов, согласился. Только опасаясь проверки от графа или еще чего-то, попросил имеющиеся у него в корчме шкурки забрать, а деньги из расчета по десять монет за шкуру вернуть, чтоб было чем отчитаться перед проверяющим, который должен был приехать поутру, да? И получилось, что половина товара обошлась ему в одну монету, вторая половина — в три, малая часть по десять, и вернул он все шкуры обратно — по десять, да? Но ваши жадные мужички были согласны, ведь утром они должны были заработать на перепродаже половину затраченной суммы! И даже, наверное, что-то приплатили ему лично сверху! Однако, молодец!! — Бродерик восхищенно хихикнул. — Если таким образом была продана сотня шкур, то заработал он около, около, около… Семьсот — семьсот пятьдесят монет! Потому что на утро, когда пришла пора расплачиваться — никого в корчме не нашли! Так?

— Ну да, — нехотя сознался Гровель. — Почти так все и было. Только мужики во главе со старостой сразу предложили выкупить у него шкуры по одиннадцать монет, с тем, чтобы утром перепродать ему же по пятнадцать. Ну а утром его кровать нашли заправленной и холодной. Корчмаря — Лысого Хью чуть не повесили сдуру, да баба его отстояла. А ты это откуда знаешь?

— Да не знаю я этого! Просто, после того, как ты сказал, что волки в лесу кончились — стало понятно, зачем задирались цены! Молодец парень! Готов на пари, что десяток деревенских до сих пор ждут, когда появится «графский приказчик»!

— Ну да, — опять согласился негоциант, — вот и дядька мой тож с тремя десятками этих вонючих шкур застрял.

Бродерик восхищенно крутил головой и мерзко хихикал, потом резко замолчал, словно вспомнил нечто важное. Спустя десяток шагов раздался его голос, очень похожий на воронье карканье:

— Давай еще раз сыграем в эту игру!

— В какую?

— Я продолжу за тебя мысль о твоей задумке!

— Ты колдун, что ли?

— Нет, Гровель, я не колдун. Но, получив направление, теперь могу достоверно предполагать, что именно ты задумал!

— И что же это? — Невинно осведомился купец.

— Первые выплаты по взятым в оборот деньгам ты начнешь производить уже через неделю! Из средств вновь привлекаемых участников! И лихва будет сказочной — они должны биться в падучей, сотрясаемые алчностью и жадностью, они должны строиться в очередь и молить тебя, уговаривать, ползая пред тобой на коленях! Лишь бы ты согласился принять к себе их деньги! И никаких расписок! Только чистоган, только звонкое серебро и блестящее золото! Ты будешь привлекать все больше и больше золота! И выплаченные тобою деньги они снова потащат к тебе же, желая увеличить свой основной капитал, с которого будет считаться прибыль! Если ты сумеешь продержаться сколько-нибудь долго, то очень скоро сможешь овладеть всеми деньгами королевства! Каков размах для деревенского увальня!

— А что такого? — Гровель делано зевнул, выражая свое отношение к разоблаченной загадке. — Ну, подумаешь, решил немного подзаработать…

— Немного? — Возмущение маршала было неподдельным. — Да ты понимаешь, что ты придумал?!

Глаза Бродерика лихорадочно заблестели, скрюченные пальцы принялись выписывать в воздухе замысловатые вензеля, между бородой и усами образовался темный провал раскрытого в беззвучном хохоте рта. Попадись им сейчас на дороге священнослужитель — и костер герцогу был бы обеспечен: именно в таком виде в солидных руководствах по искоренению волшбы и колдовства изображают одержимых бесами. Гровель даже отодвинулся от спутника, всерьез опасаясь, как бы тот не кинулся кусать всех подряд.

— Только не пойму, как ты собираешься действовать потом? — Неожиданно спокойно и рассудительно спросил вдруг герцог, прервав свою пантомиму.

— Потом? — Гровель наложил на себя знак Святого Круга (на всякий случай — мало ли?), и подъехал ближе. — Это когда все деньги соберутся?

— Все не соберутся, это вряд ли, конечно. Но ведь должен наступить такой момент, когда вновь привлекаемых денег станет недостаточно, чтобы гасить обещанные прибыли! Просто потому, что золото в королевстве не бесконечно! И что тогда? Выход на сопредельные рынки? Или…

— Не-е-е-е, — замахал руками Гровель, — никуда никто не пойдет. Какие еще сопредельные рынки?? Когда в этих руках, — он покрутил над головой мула своими пухлыми ладошками, — соберутся все деньги, Ганс Гровель просто исчезнет. И вот здесь я надеюсь на вашу с Хорстом помощь! Но, скорее всего, вам придется включиться в дело немного раньше. Если бы речь шла о деревне Брюннервельде, я бы, наверное, справился и сам, но здесь на мои дела обязательно обратят внимание не только горожане — купцы и ремесленники, но и благородные, а то и сам король! И становиться врагом нашего Хильдерика я не хочу. Вот с его вкладом за обещание небольшого содействия я был бы очень аккуратен — вовремя выплатил бы все, до последнего медяка! Но кто-то должен замолвить за меня словечко перед королем?

— Хильдерик? Что ж это совсем не глупо, — согласился Лан. — Если станет известно, что свои средства он доверил тебе — в стране начнется настоящая истерика вокруг твоего предприятия, скорость сборов многократно увеличится… Хороший ход.

— А потом, после всего, — Гровель ненадолго замялся, но подбодренный кивком маршала, продолжил: — ну, было бы славно, если бы судейские стали бы искать Гровеля в заранее обговоренных местах… Ну, там, где меня уже точно не будет. Вон, кстати, и сынок твой с охоты несется.

Его рука вытянулась в сторону небольшого облачка пыли, катящегося по склону странного холма с плоской верхушкой. Бродерик, еще будучи негоциантом, бывал в этих местах несколько раз, но только теперь обратил внимание на необычную деталь пейзажа.

А пылевое облако на глазах увеличивалось, пару раз скрывалось в низинах, и вот уже раздался топот копыт, и спустя недолгое время перед караваном остановилась группа охотников, возглавляемая Хорстом.

— До Золле три четверти лиги! — Выкрикнул Хорст. — Остановимся там! Ищите «Свинью в ландышах» — как говорил наш знакомец с перекрестка, здесь должен быть кабак его младшего братца! Догоняйте!

С разбойничьим свистом и веселыми воплями охотники умчались вперед.

Бродерик завистливо поджал губы, а Гровель украдкой покрутил у виска пальцем, недвусмысленно выражая свое отношение к подобным молодецким забавам.

До Золле обоз добрался ближе к закату, когда стены городка окрасились розовым — от падающего за холмы солнца.

Глава 28. Первая встреча

— Тихо, — Жылыдын подняла палец с острым когтем вверх, прикрыла глаза и прислушалась.

Еукам на всякий случай зажмурился и затаил дыхание, и тоже замер, стараясь различить в окружающих его звуках что-то необычное. Вот шелестит листьями дерево на ветру, вот сломанная колючка катится куда-то по своим делам, где-то чуть дальше слышно, как пыхтит еж, окучивая ежиху. Еще дальше удалось различить слабые хлопки одежды лысомордых, развешанной для просушки над трещащим валежником в костре, и сразу же ветер донес до чувствительного носа Ниррама зловоние застарелого пота лысомордых, перемешанного с благовонием чистого пламени. Очень необычной и аппетитной показалась такая смесь запахов и рот тотчас наполнился тягучей слюной.

Ведьма провела своим фиолетовым языком по враз пересохшим губам, улыбнулась Нирраму и покачала головой:

— Нет, останавливаться не будем. Пусть живут. Еда у нас еще есть, а привлекать к себе внимание не стоит.

Ниррам хотел возмутиться и доказать глупой женщине, что запас спину не гнет, но столкнувшись с ее уверенным, чуть насмешливым взглядом, притих.

Они обошли стоянку безвестных лысомордых, которым так и не посчастливилось стать добычей двух шаманов — по широкой дуге, и чтобы великие Небесные Духи не допустили встречи — сразу за лагерем побежали во всю возможную прыть. Остановились лишь спустя пару лиг. Народ Оорги вообще чрезвычайно вынослив, но даже хорошему охотнику пришлось бы сделать пару остановок, чтобы пробежать это расстояние и не умереть в конце пробега. Сейчас же Ниррам и Жалыдын пронеслись по земле подобные молодым волкам — неутомимые, радостные, часто обгоняя друг друга, не чувствуя остающихся за спиной шагов. Но как бы ни было весело бежать друг за другом по полям и долам, но всё когда-нибудь заканчивается.

В этот раз первым замер на холме Еукам. Он благоразумно не стал влезать на самую вершину — чтобы не оказаться видимым со всех сторон. Он упал на корточки, привычно принюхался и проворно вполз-таки на вершину.

Впереди над большим поселением лысомордых встало в ночном небе светлое зарево. Большим полукругом оно нависло над пока еще далекими стенами. Оно начиналось там, куда спускались стройные ножки защитных башен-грибов, и растворялось в высоком небе, приглушая собой мерцание тысяч глаз Небесного Отца Оорги.

— Что это? — Еукам не то чтобы испугался, но насторожился: ведь не часто приходится иметь дело с необьяснимым. А то, что он видел сейчас перед собою — было куда загадочнее любых Бран и струн, их соединяющих!

— Это, мой шаман, — прошептала за его спиной Жалыдын, — памятник расточительству лысомордых.

— Памятник?! — Еукам ничего не понял, а подруга тоненько рассмеялась.

— Ну да, Ниррам. Памятник. Многие возы сожженного дерева, земляного масла, кизяков… Всего, что может гореть и освещать лысомордым стены их каменных жилищ. Такое зарево случается пока редко — только когда они устраивают какой-то праздник, но раньше не было и этого.

— Откуда ты все это знаешь? — Недоверчиво спросил Разбуженный.

— Те, кто имел счастье оказаться среди Шестнадцати — могут познать всё, до чего может дотянуться объединенный мысленный взор Шестнадцатисторонника.

— Как это, расскажи? — Еукам перевернулся на спину и встретился взором с Тысячеглазым Праотцом.

— Это трудно передать тому, кто не был внутри… Невозможно, наверное. Ты видел в ЗАбытие, как одна какая-нибудь брана раскрываясь, теряет свою сущность, становясь совершенно другой? У нее изменяется сила, границы, протяженности и напряженность в любом ее месте. И, полностью раскрывшись — она поглощает и свое предыдущее состояние и обзаводится десятком новых, становясь совсем другой сущностью. Чем-то неизмеримо бОльшим… Так и я, слившись с остальными Пятнадцатью, на краткий миг получаю силы и возможности познания почти равные могуществу Сильного. Я смогла бы повелевать самим Ооргом, не стань он Сильным!

— М-м-м? — Недоверчиво промычал Еукам. — Ооргом?

— Но… пока что, — прислушиваясь к чему-то, пробормотала Жалыдын, — мне и с собой справляться удается плохо. Там кто-то есть.

Ведьма вытянула тонкую руку в направлении шелестящей рощи у подножья холма, которую они миновали, пройдя по самому её краю.

— А! — Отмахнулся Еукам. — Опять несколько лысомордых на ночную стоянку остановились.

— Нет, — не очень уверенно спутница покачала косматой головой. — Это совсем не лысомордые. И не звери.

— Кто же? — Уши на голове Ниррама замерли.

И в этот миг в наступившей тишине вдруг раздался короткий тонкий свист и что-то больно клюнуло Ниррама в правую ляжку. От неожиданности он едва не закричал, а мгновением позже рассмотрел, как качается оперенье на конце пробившей ногу стрелы.

Нельзя сказать, чтобы шаман был большим знатоком вооружений, но уж стрелы-то еще в юности он видел всякие — и разных народов лысомордых, различающиеся в основном длиной и тщательностью выделки, и испещренные священными значками снаряды своих соплеменников. Разные наконечники для разных целей — ничего особенного.

Но то, что в этот раз пришпилило его к земле — не было похоже ни на что из того, что встречалось раньше частенько! Он был готов поклясться, что больше всего эта стрела похожа на… О, духи! Да ни на что она не была похожа!! Как будто так и выросла на дереве и никогда не знала рук заботливого мастера, сотворившего такое совершенство. И оперенье ее — не заботливо подогнанные перья, но какой-то жесткий лист, растущий идеально ровно в три стороны!

И снова раздался тонкий свист, но в этот раз проворная рука ведьмы выхватила еще одну стрелу прямо из воздуха перед лицом замершего на месте Еукама. А вторая рука Жалыдын Туурдек уже схватила Разбуженного за шею и бросила шамана на другую сторону холма.

Спустя мгновение, когда затих шорох скользнувшего по земле тела, ведьма приземлилась рядом с ним, а в локте над ними просвистела очередная стрела.

— Что это было? — Ниррам силился понять, кто осмелился открыть ночную охоту на двух из народа Оорги. Ведь люди в темноте почти не видят и это значит…

Он замер с открытым ртом. Зеленомордые!!! Больше некому! Тогда понятны и необычные стрелы и невероятная наглость, с которой эти… лесные твари напали на мирных оорги! Догадка заставила его обратить внимание на ногу — эти скоты, судя по слухам, не гнушались использовать для стрел яды! А если ядов не было под рукой — то просто втыкали их наконечниками в землю — чтобы раны, нанесенные врагу, заживали очень медленно, либо не заживали вовсе, принося жар, боль, мучения и смерть! Вот такие они были — безжалостные зеленомордые лесные ублюдки, не знающие ничего о чести и благородстве!

Если бы он не был силен теперь как молодой тигр — ему бы нипочем не удалось сломать проклятую стрелу и выдернуть ее из ноги. От усилия на лбу вздулись жилы, но проклятая деревяшка все-таки поддалась и лопнула именно там, где было нужно!

Он огляделся: ведьма лежала рядом, а из ее спины торчала еще одна такая же стрела! Бешенство наполнило Еукама. Бешенство и холодная первозданная ярость! Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного — это доступно лишь воинам-охотникам, а молодой Ниррам никогда им не был.

Он повернул спутницу на бок, заглянул в ее глаза и в блеснувших в зрачках звездах увидел неподдельную муку. Бледные губы что-то шептали, и Ниррам почувствовал, как вместе с толчками крови из раны на спине медленно и постепенно выползает стрела. Ведьма боролась за свою жизнь! Еукам глухо зарычал, бережно положил спутницу на землю и на четвереньках понесся к основанию холма.

Ночью любой оорги видит так же как днем — хвала тысяче тысяч глаз Небесного Праотца! Но вот запахи и звуки различает в сотню раз лучше, чем днем, потому что ночью нет ничего постороннего — только то, что не спит. А то, что не спит ночью — либо добыча, либо враг!

В рощу он вошел с противоположной от холма стороны — настолько бесшумно, насколько это вообще было возможно. И сразу почуял присутствие… Их было много! И если бы они все сидели в одном месте — Нирраму пришлось бы отступить, ведь зеленомордые тоже неплохие бойцы. Особенно когда семеро на одного.

Но эти твари воюют из засад, а в засаде нет места большим скоплениям. Они рассредоточились вдоль выходящего к холму края рощи — почти невидимые и неслышимые в ночи. Умело притворяющиеся корягами и пнями. Но запах… Еукам в последний раз принюхался, умело определяя места, где притаились враги.

Неопытность и ярость едва не сыграли с ним злую шутку — первый из эльфов что-то почуял и успел повернуться, заслоняясь своим луком, и, прежде чем горло, смятое в одно мгновение железной хваткой рассверипевшего орка, сломалось, даже успел что-то прохрипеть. Ниррам мягко опустил Стегортрондитринтэля, которого друзья звали просто — Тронди, и который уже никогда и ничем не прославится.

Следующим должен был умереть Озаэль, но он сидел слишком высоко на дереве, чтобы можно было с ним расправиться одним движением, и поэтопу вместо него умер Позаэль. Трудно жить, когда вдруг твоя голова оказывается у тебя же между лопаток, кожа, натянутая сверх всякой возможности, рвется на горле, и те голосовые связки, что прежде смущали дев золотым пением, начинают трепыхать на ветру совершенно бесшумно.

А мохнатый демон, мелькнувший в затухающих глазах, промчался дальше — к укрывшемуся в кустах Миэлю и, если бы у Ниррама в запасе была еще пара мгновений — умер бы и следопыт, но в этот миг раздался искаженный болью, но такой знакомый голос ведьмы:

— Ниррам, остановись!

Недовольно урча Еукам замер, раздраженно оглянулся вокруг. Носом втянул начинающий остывать воздух и уже уверенно уставился в прогалину между кустами.

За спиной шевельнулся Миэль, приходя в себя от обрушевшегося на него осознания избавления от неминуемой смерти, но Ниррама это несколько не встревожило — он продолжал вглядываться в непроглядную темноту. Как и должно было быть в такую черную ночь — сначала до слуха донеслись шорох шагов и приглушенные стоны, и лишь спустя два десятка ударов разгоряченного схваткой сердца на тропе показались плохоразличимые фигуры.

Ниррам рванулся вперед, и снова — он не успел сделать даже трех шагов — раздался окрик ведьмы:

— Нет!

Молодой оорги мгновенно остановился, но во всей его позе угадывалось стремление продолжить начатое движение. А навстречу ему уже вышли два зеленомордых. Вернее, в темноте они были такими же серомордыми как и представители остальных разумных рас этого мира — если не считать разумными тех углемордых созданий, что предки называют в своих свитках ракшасами, и которые, говорят давным-давно добровольно отказались от разума, заменив его знанием. Но в разрезе глаз, в нелепом строении костлявых фигур трудно было не признать злейших врагов народа оорги.

Проклятые эльфы тащили ведьму, безвольно обвисшую в их руках, а один из них — тот, что выглядел очень опасным — держал над ее шеей свой короткий меч. Даже не будучи ни охотником, ни воином, Еукам очень хорошо знал, как быстро способен такой меч выпить из Жалыдын жизнь.

Если бы у эльфов был бы такой же слух как у оорги, они бы без труда услышали то низкое рычание, что исходило от шамана, донося до окружающих обуявшую его злобу. Но зеленомордые слышать его не могли, и потому были беспечны.

— Эй, зверюга, твоей бы лучше спать до завтра! — Странно исковерканные чужим языком слова донеслись до разума шамана.

Говорил тот зеленомордый, что был без меча. Он вообще сильно отличался от остальных: вместо легкого боевого костюма на нем посверкивал безумными блестками невообразимый кафтан: с набитыми травой плечами, опускавшейся до колен длинной бахромой, обшитый по поясу какими-то тесемками, бусами и осколками морских раковин… Очень все это было бы смешно, если бы образованный Еукам не вспомнил, что именно так выглядит наряд посланника зеленомордых к другим расам. А нападение на посла у всех и всегда считалось недостойным деянием, заслуживающим очень быстрой смерти. Еукам тоскливо сморщился.

— Меня слышишь, ты, зверь? — Посол эльфов продолжал коверкать освященный тысячелетиями язык своим гнусным произношением. — Я же видел давно за спину в задницу — слышишь! Мы не сделаем беременного живота твоей подружке. Все, что мы будем — просто поговорить долго. Ты мня понимаешь?

Ниррам резко кивнул и сделал несколько медленных шагов навстречу трем фигурам. Эльфы разошлись в стороны, опустив Жалыдын на землю, разрешая посмотреть, что с ведьмой. Жалыдын лежала, свернувшись в клубок, крепко обхватив колени руками, и при его приближении открыла глаза.

— Все будет хорошо, Еукам! Поговори с зеленомордыми, — она прошептала это на древнем диалекте Служителей и шаман, хоть и обучался в свое время понимать и говорить на этом языке, еле разобрал смысл сказанного. — Мне кажется, мы с ними можем быть друг другу полезными. Со мной все будет хорошо, ведь время еще есть.

— Я поговорю, — пообещал шаман и повернулся к посланнику. — Кто в нас стрелял?

— Он наказание руками твоими взял себе, — эльф важно показал пальцем куда-то за спину Нирраму. — Умер плохо. Без церемонии. Насовсем. Будем другу друг другом теперь?

Зеленомордые, не мудрствуя излишне, сваливали вину на мертвецов и Еукаму предлагаемая дружба сразу не понравилась.

— Ты ищешь рощу, где стоял Камень для крови? Балтар Назерил нужно вернуть тебе, оорги? — Хоть и был плох язык зеленомордого посла, но смысл слов понимался легко, и это совсем не нравилось Нирраму. — Меня в мои лесах все называть Лради-Ээль. Ты мочь говорить так?

Еукам кивнул, покатав на языке непривычные звуки. А зеленомордый продолжил:

— Вот этот воин-меч-два мы называть Элло-Торри-Ээль, — дождавшись подтверждающего кивка шамана, посланник представил третьего, который уже выбрался из кустов и теперь стоял рядом с Элло-Торри-Ээлем. — Этот достойный лесной хозяин Ээль-Льойффу мы говорить Мие-Ээль. Его название легкий даже для твой синий язык.

Еукам засмеялся — ведь язык у него был вовсе не синий, а фиолетовый, даже скорее очень темно-розовый… Эльфы тоже засмеялись.

— Еще два нас нужно знать. Один Озьзо-Ээль, его брат ты оторвал башка зачем. Он хочет Последний обряд. Только дерева леса здесь нет, и никто не проведет. Да, так. И последний друг-попутчик Дерьнно-Ээль мой. Он хорошо стрела… Не важный ответ. А еще ты убил есть Стиег-Оуор-Трондит-Триандт-Ээль. Его было трудно говорить весь, мы звать его Тронди, он малый сам. Правильно убил. Я боялся и Элло-Торри-Ээль тоже боялся, мы все боялся сломать свой язык об его название. Теперь говорить его не надо — язык будет целый.

Эльф добродушно улыбнулся.

— Тебе какой твой имя дала мать-Оорги?

— Меня назвал отец, — поправил зеленомордого шаман. — Назвал Еукам Ниррам. А мою спутницу в нашем стойбище называли Жалыдын… Дыргет.

— О! Дыргет! — Проявил свои знания Лради-Ээль. — Она родственник ваш один из Шестнадцати князь?

Еукам усмехнулся, присаживаясь над заснувшей ведьмой, убрал с ее лица прядь волос и сказал:

— Ага. Тринадцатая настойка кобыльего молока на пару. — Поднял голову, пристально посмотрел в раскосые глаза зеленомордого и добавил: — Он о ее существовании даже не знает.

— Не такой важный оорги как князь? — На всякий случай уточнил посланник.

— Нет, — поднимаясь, ответил шаман. — Совсем неважный. Почему ты решил, что мы можем быть полезны друг другу?

— Ты и Жаал-ийд-дийнн искал Балтар Назерил и Камень для крови. Мы тоже пошел найти Назерил и Ключ. Нам-вам нужен Назерил. Где Назерил — там Ключ.

— Осталось уже мало времени. Мне не успеть в Каменный круг, если я понесу Жалыдын.

— Оставить здесь?

— Нет! Без нее в Роще Демона нам делать нечего.

— Ты?

— Я только показываю дорогу. Я знаю Назерила.

— Твоя есть Неспящий один!

— Был Неспящий, — вздохнул Еукам. — Что теперь делать-то? Мне нужно много мяса и крови. Жалыдын нужно лечить!

— Эй-о, Элло-Торри-Ээль! — Крикнул зеленомордый и затрещал какую-то скороговорку на своем полуптичьем языке. Второй ушастый стоял и в такт этой трели кивал. Тоже что-то прощебетал. Посол внимательно выслушал и заявил: — Еук-каам! Сотник сделать мясо-кровь много. Барашка, мумукалка, птица нелетная? Нужен какой мясо говорить нам?

— Лысомордых бы парочку… — мечтательно протянул шаман. — Утром уже бегала бы.

— Лысоморда? Это, — он стрекотнул что-то по своему, и показал рукой за холм, где был небольшой человеческий городок.

— Ну да, — согласился Еукам. — Этих.

— О-о! Сотник принесет здесь пять!

После небольшого совещания все эльфы бросились исполнять приказ посланника, оставив его на поляне одного — с орком и ведьмой.

Глава 29. Старые друзья

Золле в силу своего местоположения предпочитал расти в стороны, а не вверх и вширь: городок находился между двух хребтов и прикрывал от дикарей равнину, на которой, собственно, и располагалось королевство. И нет ничего удивительного в том, что какому-то умнику из окружения Хлотаря II пришла в голову удачная мысль перегородить высокой стеной этот узкий проход между двумя отрогами, обезопасив от набегов беспокойных соседей самое сердце страны. А в те далекие времена между изреченной мыслью и воплощением ее в камне проходило совсем мало времени. И вот уже в правление Хлотаря IV строительство стены длиной почти в полторы лиги было завершено, а рядом с четырьмя устроенными проходами в стене расположились небольшие поселения, которые разростались и однажды сомкнулись, образовав длинную ленту строений вдоль единственной улицы, тянущейся параллельно стене. Так и появился городок Золле — самый длинный из известных, и самый узкий из существующих. С тех пор прошло почти пять сотен лет, длинных улиц стало три, появилась еще одна — внутренняя — стена, отгородившая Золле от любопытных глаз из долины, а граница королевства ушла гораздо дальше, превратив прежде опасные места в тихое захолустье.

Золле когда-то давно серьезно претендовал на звание столицы королевства. Сотни три лет назад, когда страна оказалась разделена по реке Тежу на две неравных части между братьями-близнецами (будь неладна королева-мать!). В левобережной ее части, в королевском дворце Мерида утвердился Арилох Юный, а в правобережье устроился его братец — Роланд Мокрая Голова. Тогда им было уже под сорок лет, а Юным и Мокрой головой они стали гораздо позже. Прозвище «Юный» должно было непрозрачно намекать будущим поколениям о состоянии вечно молодого разума короля, а «Мокрая Голова» напоминала бы изучающим историю о легкой королевской страсти к неумеренному потреблению слабо-хмельных напитков. Вот именно в то время, когда страна оказалась во власти и дурака и пьяницы, Золле и оказался претендентом на столичный статус, поскольку именно по его ночным площадям и улицам бродил в стельку пьяный король Роланд, изображая участие к нуждам простых обывателей. А утром, мучаясь от терзавших чело страшных болей, король спешил написать очередной Указ о срочном строительстве королевского замка. Знающие люди говорят, что в архивах сохранилось около шести сотен подписанных им документов, в каждом из которых он объявлял строительство начатым. Но двор так и не сподобился приступить даже к поиску каменщиков — ибо все министры Роланда были такими же как он горькими пьяницами.

Однако строение, хотя бы отдаленно напоминавшее нечто достойное короля в Золле было! Величественное и монументальное, с толстыми стенами, с высокими башнями, с мостом через ров и барбаканом, выкрашенным в белый цвет — монастырь касаэлитов, монашеского ордена, известного тем, что вступать в него могли лишь люди из благородного сословия.

Ну, то есть, конечно, Устав Ордена не запрещал прямо всем остальным искать защиты под его чертогами, но, однако ж, почему-то так выходило, что послушники из простонародья не долго в нем задерживались — неделя-другая и из ворот монастыря выезжает телега, следующая на городское кладбище. То ли вода в колодце была приспособлена лишь для желудков благородных, то ли еще какая причина, но любой, кто не мог похвастаться четырьмя поколениями прославленных предков, очень сильно рисковал, подвая прошение аббату о зачислении в послушники. И со временем так установилось, что все братья, да святые отцы в ордене — сплошь бароны, графы и герцоги… А вот обслуживали их вольнонаемные из горожан так и не ставшего столичным Золле — и чудесным образом все они были здоровы и бодры, и жили лет по весемьдесят.

И где-то здесь под сводами монашеской кельи в глубине строений монастыря, в темно-синей рясе с огромным святым кругом на животе, обретался старший Намюр.

Был он лишь самую малость моложе Бродерика Ланского и всю свою сознательную жизнь прожил в тени великого полководца. Так и не став даже слабым подобием Лана, Намюр бросил королевскую службу и удалился в монастырь, оставив герцогство сыну, который совсем недавно лишился головы, сделав неправильную ставку в большой игре. И судьба одного из крупнейших владений оказалась в руках младшего Намюра — шестнадцатилетнего юнца, впрочем, по мнению знавших его близко, подававшему большие надежды.

А старший из семейства мятежных герцогов за пятнадцать лет дослужился до должности приора монастыря — он бы мог давно стать и аббатом, но за время своей светской жизни так привык быть вторым, что уже давно и не помышлял стать первым. Поэтому аббатом стал его внучатый племянник из рода Танкарвиллей — Хозе Иммануил Ракоч Мария Альфонсо (у сумасшедших южан всегда чудесно раскудрявленные имена, запомнить и выговорить которые может лишь человек, долгое время проживший вместе с ними). В монашестве — брат, а потом и святой отец Родемар. Был он тоже уже в преклонных годах, обладал сложением, напоминавшим отощавшего после голодной зимы борова — широкие кости и болезненная худоба, а сросшие над переносицей седые брови, подчеркивавшие глубину непередаваемо черных глаз, и вовсе придавали аббату вид самого строгого судьи на свете. Но характер у него оказался в полном соответствии с устоявшимися представлениями о повадках южан: легкий, открытый и добродушный.

И вот с этим достойным человеком уже второй час вели беседу Бродерик и Хорст. Уже были сказаны слова приветствия и рассказаны столичные новости, а так же в сто пятьдесят шестой раз поведана (с самыми мелкими подробностями) история чудесной победы над Самозванцем. Выяснено, что один из героев битвы — лейтенант Монтро приходится аббату ближайшим родственником: всего-то родной племянник мужа троюродной кузины его покойной супруги, когда Хорсту надоело кружить вокруг да около, и он прямо спросил:

— А что, святой отец, Намюр-старший в монастыре?

Аббат поднялся из высокого кресла, в котором крутился всю беседу как беспокойный суслик и, поджав нижнюю губу, заявил:

— Отец за сына не в ответе!

— Разве не сказано: «..береги и рости плоды свои, как бережешь и ростишь злаки на поле, убирай скверну и…» еще что-то там дальше, не помню, совсем старый стал, — посетовал Бродерик.

— Сказано и другое: «…кто служит мне, не подсуден суду сынов человечьих!» — Черные глаза отца Родемара, казалось, готовы были воспламенить накидку на герцоге Ланском..

— Да позволь, святой отец, кто ж его судить-то собирается? — Огляделся вокруг Хорст. — Нет судей здесь! Только добрые друзья и братья!

— Так вы не казнить его приехали? — Неподдельное изумление едва не подняло кустистые брови аббата к самому затылку.

— Разве я похож на палача? — Удивился Хорст. И, критически осмотрев свои лопатообразные ладони, изрек: — М-да-а-а… нет, не казнить. Просто поговорить о давно минувших делах… Может быть, он что-то слышал о них от своего отца или деда?

— Что ж… коли так, я велю позвать брата Ференса, — усаживаясь в свое кресло, сказал аббат и тотчас створки дверей распахнулись, и на пороге возник послушник в глубоко надвинутом на лицо капюшоне.

— Брат Илия, спустись в келии, найди приора, он должен с братом каптенармусом составлять тратную ведомость за прошлый год. Позови святого отца ко мне, у нас гости.

— Слушаюсь, святой отец, — склонился в вежливом поклоне капюшон, монах скользнул за закрывающиеся створки дверей.

— Разговор с братом Ференсом будет проходить в моем присутствии. — Аббат посмотрел на гостей, ожидая возражений, но их не последовало.

— Как скажете, святой отец, — не раздумывая, согласился Бродерик.

В зале повисла тяжелая тишина, в которой отчетливо слышалось, как присвистывает, вдыхая воздух.

— Кстати, святой отец, — герцог незаметно подмигнул Хорсту. — Пару седьмиц назад в одной придорожной харчевне слышал занятную, можно даже сказать — чудесную, историю. Проезжий купчик утверждал, что все это случилось на самом деле, но мы с Хорстом, естественно, не поверили, и теперь, оказавшись на святой земле прославленного монастыря, я хотел бы узнать — как церковь смотрит на подобное?

— А в чем дело? — Отец Родемар выпрямился в своем кресле, предполагая услышать и осудить какую-нибудь восточную ересь, из тех, что в последнее время частенько смущала незрелые умы.

— Якобы произошло такое то ли сто, то ли сто пятьдесят лет назад, — неторопливо начал Бродерик под недоуменным взглядом Хорста. — Даже не знаю, как сказать-то… Ну, словом, жили-были давным давно три молодца. Первый был граф стареющий, второй был подмастерьем в цеху кожевенников, а третий вроде как подвизался в торговлишке…

— Очень занятно, — пробурчал аббат. — Сейчас-то нет ни графов, ни ремесленников, ни торгашей…

— Что ты, святой отец! — Открыто улыбнулся Бродерик, — этого добра во все времена хватало! Так это не история еще. А история началась, когда они, все трое, в какой-то час взмолились к Вездесущему о ниспослании кому молодости, кому богатства, кому почета… ну и прочей мишуры… Ты понимаешь, отец Родемар?

— И что? Сейчас-то, конечно, никто ни о чем подобном не молится, да?

— Что ты, святой отец! — Повторился герцог и снова улыбнулся, но теперь едва заметно. — Новизна этой истории в том, что их молитвы были услышаны и исполнены!

— В том чуда нет! — Твердо заявил аббат.

— В исполнении мольбы чуда нет, — согласился Лан. — Чудо в том, как это было исполнено!

— И как же?

— Старый граф стал молодым подмастерьем, торговец — графом, а ремесленник — торговцем!

— О нет!!! — Взревел аббат. — Я так и знал, что этим все кончится!! Опять эта восточная ересь о переселении душ! Не бывает такого — почитайте хоть писания, хоть комментаторов, хоть труды заслуженных отцов церкви!! Неотделима душа от тела до самой смерти! И не дано никому прожить чужую жизнь! Это не чудо, это ересь!

— Но почему, отец Родемар? — Хорст пришел навыручку Бродерику.

— Да потому что!

— И все же, господин аббат? Не оставляйте нас в наших заблуждениях!

— Вот как? Что ж, господа, извольте! Душа не вольна в перемещении куда вздумается. Мы все живем лишь единожды, и вторичное наше появление на белом свете состоится лишь в день Последнего Суда! Душа становится свободной от тела только в момент смерти и сразу следует в Преддверие дожидаться Последнего Дня человечества. Чтобы предстать перед очами Его на Суде и ответить вечностью за дела свои земные! Возможность прожить хоть мгновение за другого означает крах замыслов Всевышнего и величайшую победу Нечистого, ибо святой может испачкаться чужими деяниями в теле грешника, а грешник заменить пред людьми праведника!

— Это как? — Хорст запутался в умопостроениях святого отца.

— Если святой подвижник, всю жизнь просвящавший язычников Словом Господним окажется в момент переселения в теле, совершающем смертный грех? Много ли останется в нем святости? Или грешник, закоренелый преступник и убийца, вдруг возжелав очиститься от скверны, которую творил всю жизнь, вселяется в тело мессионера, несущего Слово диким язычникам, в тот момент, когда язычники начинают целовать Святой Круг? Чья заслуга в приведении грешников к Кругу? Первого или второго? Вы скажете — «не обязательно же все случится именно так»! Да! Но если существует такая вероятность, значит ВСЁ учение наше неверно в принципе! А этого не может быть, ибо только Церковь Единого знает о таинствах Верхнего бытия! Не чудо вы слышали, но ересь! Господь дал нам свободу волеопределения, а принцип переселения душ недвусмысленно указывает на возможность решать и делать за других! А это противоречит всем догматам

— Значит, если такое было, то за этим должны быть рога Нечистого?

— Нет!!! — Совсем уже взъярился аббат на непонятливых собеседников. Он вскочил и пошел быстрым шагом вокруг стола, за которым остались сидеть приезжие, вертя головами вслед перемещению отца Родемара. — Допущение метемпсихозы или перевоплощения душ несовместно с кончиной мира, которую ясно утверждает Слово Всевышнего! Ибо если предположим, что всякая душа в течение нынешнего порядка вещей от начала и до конца мира воплощается не более как два раза, спрашивается: зачем она воплощается во второй раз? Затем ли, чтобы понести наказание за грехи первой жизни во плоти? Но если нет другого способа наказания души кроме послания её в тело, то очевидно ей пришлось бы воплощаться не два или три, а бесконечное число раз, и тогда уверению святого Слова, что небо и земля мимо идут, нет никакой возможности получить свое исполнение. Но допустим и противное, то есть что души посредством воплощений будут все более и более усовершаться и очищаться, и что постепенно все более будет возрастать число душ, не нуждающихся уже больше в телах, чем само собой приблизится наконец то время, когда живущих во плоти душ или вовсе не будет, или будет очень мало; но в таком случае как же получат свое исполнение слова Всевышнего, которое говорит, что Последний Суд застанет в живых множество грешников, и что пред кончиной мира возрастет и переполнится мера беззаконий на земле? Затем, грехи тех, которых застанет кончина мира, будут наказаны по Слову, не перемещением из тела в тело, а совершенно иным образом. Итак, если защитники перевоплощения допускают кроме описываемых в Слове наказаний ещё и наказание переселением в новые тела, — то пусть покажут нам причины этого двойного наказания. Или же, что вернее, грешившие в телах будут нести наказание вне своих тел сами в себе в глубине собственной души своей!

Он остановился напротив гостей, победно посмотрел на них, сидевших с открытыми ртами.

— Ну, теперь-то ясно? Что это противное вере и гибельное учение, к коему хотели вас склонить проезжие еретики?!

— Святой отец, вы сейчас с кем разговаривали? — Невинно поинтересовался Хорст, хлопая глазами. — Так умно говорили… И ничегошеньки непонятно.

— Что-о? Неужели непонятно? Я же уже до самых основ все разжевал! — Отец Родемар, стоявший до этого в позе «Памятник Дагоберу III Победителю», правда — без обязательного коня, разом сник, пожевал губами и сокрушенно произнес: — Ладно, что с вами делать, попробуем еще раз. Итак, …

Но новый поток красноречия аббата остановила раскрывшаяся дверь. Возникший на пороге старец смиренно поклонился отцу Родемару, но едва он разглядел сидевшего за столом Бродерика, как благообразные черты лица исказила гримаса, более соответствующая раздраженному рыночному мяснику, чем монаху старинного ордена.

— Л-лан-н! — Такое слово трудно прошипеть, но отец Ференс его именно прошипел, уподобившись Врагу Всевышнего.

— Здравствуй, дорогой друг! — Маршал поднялся из-за стола и, сделав несколько шагов, обхватил широкие и костлявые плечи стремительно краснеющего Намюра-старшего. — Сколько лет, сколько… — Бродерик растроганно чвыркнул носом и, отстраняясь от монаха, провел рукой по лбу. — Как же я рад! А при дворе говорили, что вовсе ты старый стал. Лжецы! Как же я мог в такое поверить, дружище?

Старый Намюр, не ожидавший такого показного дружелюбия, попытался отпрыгнуть назад, но был заботливо подхвачен подоспевшим Хорстом. И со всей возможной вежливостью перенесен в одно из деревянных кресел за столом.

— Вот так вот, дядюшка, — весело подмигнув старому Намюру, Хорст уселся рядом.

— Спасибо, сынок, — поблагодарил маршал, располагаясь напротив отца Ференса. — Наверное, дорогой Намюр, тебя терзают вопросы? Зачем я здесь? Что мне от тебя нужно? И еще десяток других? Не буду долго рассусоливать и, конечно, ты получишь ответы! Но, во-первых, позволь мне представить тебе моего сына! Этого славного парня зовут Хорст, он мой бастард, но от этого, как мне кажется, только выиграл!

Настороженный взгляд монаха остановился на могучей фигуре Хорста, едва уместившейся в тесноватом пространстве немаленького кресла.

— Обилие силы освобождает человека от необходимости упражнять разум, — пробурчал Намюр.

— Эк ты, святой отец, завернул! — Рассмеялся Хорст. — Но злые языки говорят, что и ты в молодости был не в числе немощных любителей изящных дворцовых развлечений?

— Не врут, суки! — Самодовольно осклабился отец Ференс. — В моей молодости лишь два человека превосходили меня телесно — королевский палач был тяжелее на четверть, и еще один… но он был деревенский дурак и ни в чем, кроме кручения хвостов, не разбирался — ни в дворцовых развлечениях, ни в воинских делах. Поэтому не считается!

— А отец? — Усмехнулся Хорст, припоминая прежние свои стычки с этим Намюром.

— Бродерик? Этот выскочка никогда не был сильным бойцом, — ответил Намюр. — Но он всегда был чертовски хитер и удачлив! У меня… да, пожалуй, ни у кого не было еще никогда такой продолжительной полосы везения! В этом причина его успеха!

— Разве не мы сами создаем себе удачу?

— Сами? А для чего тогда молитва и Всеблагой?

— Никакая молитва не помогла бы вам с отцом в битве при Крозерете! Если бы не его воля и умение, и не твои одержимость и бесстрашие — быть нам всем сейчас рабами в Таубе!

— Откуда ты знаешь, что там было, под Крозеретом?

— Отец рассказывал, — Хорст кивнул на Бродерика, рисовавшего пальцем на столе витиеватые узоры. — Да и в хрониках написано немало о той давней битве.

— Да… — Отец Ференс откинулся в кресле и, улыбнувшись, посмотрел на маршала. — Славно тогда мы покрутились против четырех армий Тауба! И обозы, обозы, обозы! На одном поле за неполную седьмицу три сражения, после каждого из которых мы становились все слабее и богаче! А последнюю битву я уже и не видел: в самом ее начале меня ссадили с коня арбалетным болтом! В… смешно сказать — в правую ягодицу!! — Намюр расхохотался громогласно, но как-то резко осекся и, хмуро поглядев на Бродерика, спросил:

— Ты никому не говорил об этом?

— Я-а? — Удивленно протянул маршал. — Нет!

Сторонний наблюдатель сказал бы, что Бродерик был готов добавить «да я сам, забери меня Всеблагой, только что об этом услышал!». Но маршал только громко сглотнул.

— Ну а кроме нас двоих живых с той поры и не осталось! — Успокоился монах.

— Ну, полно, полно, — примирительно встал между ними Хорст. — Все это дела давно минувшие! Славные, веселые и далекие! Отец Ференс, мы здесь по другому поводу!

— И зачем же?

Хорст задумался. Бродерик, изображая возмущение и негодование несправедливым обвинением в излишней болтливости, замер перед окном. Его борода мелко подрагивала, казалось, что еще мгновение-другое, и он взорвется гневной тирадой.

Аббат, застывший в своем кресле безмолвным арбитром, зыркал черными глазами по сторонам и еле слышно сипел при каждом вдохе.

— Святой отец, — обратился к нему Хорст, — я даю тебе честное слово, что отцу Ференсу не будет причинено никакого ущерба. И очень прошу позволить нам обсудить вопрос… касающийся Его Королевского Величества.

Настоятель недовольно фыркнул, но, поймав тяжелый взгляд бывшего герцога — Намюр угрюмо и пристально смотрел из-под нависших над глазами седых бровей прямо в душу, уступил:

— Я схожу, проверю, как отбывают наложенные покаяния грешные братья. Надеюсь на твое благоразумие, герцог, — он кивнул Бродерику, — и на твое, брат Ференс.

Отец Родемар удалился с гордо поднятой головой, как совсем не пристало смиренному служителю Господа. Тяжелые створки дверей протяжно скрипнули, и над столом повисла тишина.

Хорст медленно наклонился к мешку, принесенному с собой, и так же неспешно положил на стол перед Намюром корону, найденную у тела его сына.

Бывший герцог мазнул взглядом по двум дюжинам жемчужин и мрачно спросил:

— Он умер достойно?

Компаньоны переглянулись и Хорст ответил:

— Не знаю, нас там не было. Мы нашли его и вот это, — его указательный палец скользнул по самой крупной жемчужине, — когда всё уже было кончено. Твой сын отдельно, его голова отдельно.

— Где это произошло?

— В какой-то безвестной роще, у древнего алтаря орков…

— На камне Балтара? — Старый Намюр приподнялся на мгновение в кресле и сразу же осел, безволно опустив руки. Впрочем, на лице его застыла суровая маска старого воина. — Он все же добрался до склепа!

— Кто такой Балтар? — почти хором спросили Лан и Хорст.

И снова под темным потолком повисла тишина, нарушаемая хрипловатым сопением отца Ференса.

— Намюр? — Позвал его Хорст.

— Балтар — это наше родовое проклятие. Но коли уж вы здесь и коль привезли мне эту железяку, то вам стоит о нем знать. — Глухо проронил старый монах. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и, глубоко вздохнув, начал рассказ: — Две с половиной сотни лет назад, когда мой предок привел свою дружину на болота Сьенда, чтобы вместе со своим сюзеренном Дагобером одолеть в последней битве воинство кровожадных орков, ему было отведено место на правом фланге объединенного войска. Битва началась не так, как планировал наш король. Орки не стали ждать утра, не стали ждать, пока соберутся все союзники Дагобера. Они обрушились на наших дедов из ночной тьмы, перемазанные болотной тиной, в полной тишине. Эти звери не вопили свои обычные боевые кличи. Они вели себя так, как не бывало ни до того, ни после. Сначала они вырезали охранение. Да так, что никто не успел проронить ни звука. Затем они обрушились на центр лагеря.

Старый Намюр открыл глаза и красноречивым жестом показал Хорсту, что не прочь прополоскать горло чем-нибудь жидким.

— Мой предок в этот момент осматривал местность перед позициями своего полка. — Продолжал монах. — И в ночной темноте он увидел странное мерцание, заворожившее его, заставившего забыть об осторожности, и, во главе отряда в пару десятков копий, он ворвался на небольшую поляну среди гнилых топей. На его пути появились эти гнусные пожиратели человечины, и моему предку пришлось принять бой! Орки пытались сопротивляться, но тот Намюр был на самом деле великим воином. Может быть, не таким большим как… Хорст, или я в молодости… Но нам обоим до него далеко. И это не пустые слова!

Как бы там ни было, но, прорвавшись с боем сквозь орочью цепь, он оказался посреди их знаменитого Камлания Шестнадцати! Дед утверждал, что эти Шестнадцать — самки!! Но в это трудно поверить. Я думаю, что там были древние орки, волосатые и уродливые. Не мудрено в такой обстановке, почти ночью, спутать пол орочьих шаманов. Смешно было бы, окажись на самом деле, что этим гнусным племенем управляют двуногие суки! Прости меня Всеблагой за слова мерзостные и дерзкие…

Он выпил воды из кубка, поднесенного ему Хорстом, перевел дыхание и закончил:

— Трудно сказать, что там произошло на самом деле, но дед вывез из этого шаманского круга вот эти жемчужины, — он еще раз погладил самую крупную из них, нависавшую над центральной передней частью короны.

— И что было дальше? — Спросил Бродерик.

— А дальше мой дед остался один, потому что весь его отряд к тому часу был уже мертв!! — Намюр грохнул кулаком по столу. — Он прихватил на коня одного из этих камлающих старцев и был таков! За ним, конечно, гнались, но его конь был свиреп и быстр и смог вывести герцога к горящему лагерю короля Дагобера! Однако уже было поздно: в короля к тому часу уже вселился демон, что был вызван орочьими шаманами. Этот самый Балтар Назерил. Таково было имя этого демона, бывшего когда-то давно одним из сильнейших шаманов орочьего племени. Король Дагобер, чье сознание было прочно подчинено демону, взбесился и приказал своим полкам напасть на левое крыло своего же войска, а сам носился среди рядов солдат и разил мечом направо и налево, не разбирая своих и чужих! И моему деду не оставалось ничего другого, как убить обезумевшего короля! Три стрелы, пробившие горло Дагобера не смогли остановить чудовище — он лишь упал с коня, но тут же вскочил и набросился на герцога. Не знаю как, но деду удалось сорвать с него корону, и лишь после этого из пробитого горла безумца хлынула черная кровь оборотня! Но без головы и оборотням живется плохо и недолго!

— И что было дальше? — Теперь уже Хорст проявил любопытство.

— Дальше? Дальше было кровавое побоище: все били и резали всех и никто не мог остановить эту бойню! Из этой адской мясорубки старый Намюр вырвался с жалкими остатками того полка, что привел с собою на болота! Но он смог вывезти с собой корону Лотерингов. Правда, теперь на ней совсем другие жемчужины. Не те, которые мог видеть умирающий Дагобер. Теперь на ней тот жемчуг, что достался деду в круге Шестнадцати! И она уже не совсем корона, она стала чем-то большим, чем просто древняя корона, вернее будет сказать, она уже совсем не корона.

— И что же это такое? — Снова спросил Хорст.

— Это… — начал было говорить отец Ференс, но был прерван громким стуком распахнувшехся дверей.

На пороге стоял разволновавшийся Гровель, с красным лицом в мелких бисеринках пота, часто дышащий, словно только что на своих двоих преодолел всю дорогу от Мерида до Золле. Он выпучил глаза и страшно проорал:

— Там!!

— Что там? — Хором спросили все трое.

— Там этот… оборотень… заговорил, вот!!

— Радульф? — Опять хором спросили Хорст и Бродерик, посмотрев друг на друга.

— Ну да! — Подтвердил их догадку Гровель, вытирая рукавом пот со лба. — Этот, Радульф-обрубок. Кстати, левая рука у него уже почти выросла! Новая!

— И чего же он хочет? — Теперь спросил один только Хорст.

— Тебя видеть хочет. И маршала!

— Кто такой Радульф, демоны меня раздери?! — Воскликнул отец Ференс и трижды истово наложил на себя Святой Круг. — Прости, Всеблагой, слова мои невоздержанные, в чертогах сей обители сорвавшиеся.

— Тот, на чьей голове побывала эта корона, — просто объяснил Бродерик и последовал за Хорстом, шаги которого уже слышались где-то на лестничных маршах.

Помедлив пару мгновений, отец Ференс бросился за ними.

Но догнать своих гостей он смог только в самом низу — у северного крыла общинного дома, предназначавшегося для гостей монастыря. Сгрудившись в дверном проеме подсобного помещения, приспособленного для хранения всякой дворовой утвари, они стояли перед каким-то тюком или седельной сумой, из которой на людей таращились вполне осмысленные глаза мерзостного чернокожего уродца.

Глава 30. Враги-союзники

Дикие орки, которых Ладиэль всегда считал недалекими животными, вели себя на удивление спокойно и рассудительно. Косматый шаман сел на землю, положил голову спутницы себе на колени и, приговаривая какую-то тарабарщину, в которой часто звучало имя самки, принялся оглаживать ее — от пупа до шеи, изредка слизывая с ее лба выступавшую испарину.

Ладиэль некоторое время понаблюдал за этими мерзкими существами, его несколько раз передернуло от гадливости, но комментировать их повадки вслух он не стал. Только острая необходимость и общая цель заставила его пойти на этот временный союз. Он посмотрел в звездное небо и в который раз: знакомые созвездия, подобные лесным светлякам, собранным в замысловатые узоры, висели на положенных местах; обе луны, поделившие между собой тень мира, лениво скользили в бездне.

В ночи тихо шелестела скудная листва, звенели десятки насекомых и в чистом воздухе витал запах сгоревшего дерева. Ладиэль не стал выискивать обугленные его останки, как сделал бы любой из Эль-льойффу. Вместо этого он подошел к своим новым союзникам и спросил:

— Сколько еще предстоит пройти до Рощи?

Косматый дикарь посмотрел на него своими звериными глазками и издал недовольный рык:

— Ты мне говори понятно!

Ладиэль закатил глаза под лоб и с трудом сдерживая в себе свою природную ненависть к этому племени, вежливо спросил:

— Сколько дней, собачья лопатка, нам еще переться к вашему камню?

Довольный орк осклабился, почесал чудовищным когтем подбородок и, лизнув в очередной раз лоб самки, показал два заросших темной шерстью пальца.

— Твои зеленомордый друзья будут как конь так за нами бежать — будет два восхода Первый Сына Оорга и мы придем камень у.

Лет сто пятьдесят назад, когда Ладиэль только принялся за изучение языка этих полуживотных, он казался ему просто нагромождением уродливых звуков. Прошло полтора столетия и ничего не изменилось. Все так же трудно было понимать их рокочущую речь, подобную шуму реки на каменистых перекатах.

Эльф отвернулся, отошел от парочки и, присев на корточки возле прогалины, с которой хорошо была видна дорога, задумался.

По всему выходило, что теперь ему предстоит некоторое время провести рядом с этими эльфообразными обезьянами! Но если того требовало дело — он был согласен и на это. Не зря же он считался одним из лучших дипломатов в своей стороне Великого Леса! Но как же от них воняет!!

Эти полуживотные должны были стать той нитью, что протянет в Рощу магическую власть Шестнадцати. И потом, когда Назерил вновь будет заперт в своем коконе на дне Странного мира — так ведь, кажется, говорила об этом Глодитроэль? — вот только тогда и можно будет убить этих животных, забрать Ключ Стража и вернуться к Великой с выполненным поручением!

Он оглянулся и сразу же встретился с твердым взглядом сидящего шамана, руки которого были измазаны подсыхающей кровью убитых эль-льойфу. Кровь застывала и уже начинали появляться блестки кристаллизирующихся участков, отражающие мертвенный свет первой луны.

Ладиэль отвернулся и облегченно выдохнул — ему удалось скрыть гримасу отвращения, но, все-таки неудержавшись, он украдкой сплюнул себе под ноги.

Несмотря на то, что два древнейших народа — эль-льойфу и оорг — жили тысячелетиями бок о бок в этом мире, они никогда не враждовали и никогда не ладили между собой. Жизнь текла своим чередом и интересы двух цивилизаций (ну, конечно, если становища этих обезьян-переростков можно назвать цивилизацией!) не пересекались нигде, за исключением Странного мира, и поэтому нужды в каких-то особенных контактах не возникало. А Странный мир был слишком велик для того, чтобы немногие, умевшие бывать в нем — Великая и ее помошницы, а так же члены Круга Шестнадцати и совсем уж немногие человеческие колдуны — могли всерьез строить в нем какие-то отношения, альянсы и союзы. Любой, побывавший там, мог годами блуждать внутри одной-единственной браны и никогда не встретить ничего похожего на то, что осталось позади, не встретить никого из тех, кто вместе с ним отправился в Странный мир. А браны собирались в сверхбраны, те, в свою очередь, объединялись в еще большие образования, которым-то и названия не было. Конечно, каждому из эль-льойфу преподавали в молодости устройство Того Мира, но очень немногие на самом деле понимали, о чем им толкуют помощницы Великой. Ладиэль понимал. И тем удивительнее казалось ему умение Великой Глодитроэли! Как она смогла отыскать там узилище Назерила? Это просто не укладывалось в голове.

Однако же сидящий за спиной молодой орк со своей подружкой (если верить ему — далекой родственницей одного из тех самых Шестнадцати, носящего ту же самую фамилию!) ежедневно погружались в небытиё Странного мира, ежедневно находили там других Неспящих, охраняющих покой Назерила — и это при том, что любому эльфу было известно, что в том мире не бывает двух одинаковых путей! И погрузившись в него единожды, ты никогда больше не сможешь оказаться в том же месте! И поэтому выходило, что либо эти животные, только лишь похожие на разумных, знают о мироустройстве нечто такое, о чем не догадываются Великая с помощницами, либо… Великая не так велика, как принято об этом думать…

Скользнувшая мысль заставила Ладиэля передернуть плечами, словно тело его сковал зимний мороз, и он вновь оглянулся на полудикого орка, баюкавшего свою, свернувшуюся калачиком, подружку. Ниррам что-то напевал ей на ухо, но слов было не разобрать, и не был уверен эльф, что слышит действительно слова, а не тот набор-звуков-настроений-чувств, что было принято называть у косматолобых песней.

Внезапно молодой оорги вскинул голову, остановившись взглядом на том проломе в кустах, что остался за ушедшими на охоту соплеменниками Ладиэля. А спустя пару мгновений и до чуткого слуха эльфа донесся неясный шорох, в котором он очень быстро признал шуршание подошв сапог возвращающегося Эльториэля и его команды.

— Ниррам? — Позвал Ладиэль.

— Что тебе, лысомордый? Друг мясо принесло?

К тому, как правильно строить фразы на языке этих полуживотных — Ладиэль не смог привыкнуть и за полторы сотни лет! А теперь и не пытался, надеясь, что произнесенные им слова сами сложатся в нечто осмысленное. Так же он воспринимал и речь Еукама — набором слов, которые нужно выстроить в простенькое предложение. И как-то так само собой получилось, что теперь по возможности оба старались говорить короткими фразами, чтобы не запутать друг друга окончательно в сложностях трансляции своих мыслей.

— Ниррам, да! Элториэль возвращается назад!

Орк усмехнулся и погладил когтистой лапой спутанные волосы на голове своей подружки. Она застонала и орк, прошептав ей что-то в ухо, сказал Ладиэлю:

— Пусть тащит его здесь мне. Буду кормить Жалыдын.

Шорох стал слышен отчетливее и спустя короткий промежуток времени — не больше пятнадцати ударов сердца — на поляну из кустов вывалились охотники, тащившие с собой пару брыкающихся свертков. Один большой — размером со взрослого эльфа, другой гораздо меньше, но судя по всему, он доставлял своим пленителям гораздо больше неудобства: свалив груз на землю, эльфы принялись избивать ногами вертящийся сверток, из которого тотчас послышался тонкий визг.

Элториэль в ответ на невысказанный вопрос Ладиэля довольно осклабился и, рывком подняв большого пленника, отточенным движением полоснул по мешку своим засапошным ножом. Дерюга, свалилась вниз, открыв перед Ладиэлем бледное лицо испуганного толстяка.

Человек, связанный накрепко добротной эльфийской веревкой, пучил глаза и пытался что-то сказать, но вбитый в рот кляп не позволял исторгнуть осмысленных слов. Только коровье мычание сопровождало его нелепые попытки освободиться.

Эльфы весело, но негромко рассмеялись:

— Ладиэль, тебе не кажется, что это пугало похоже на большую рыбу? — Спросил, держась за живот, Элториель.

— Точно! Как сом! — Поддакнул Миэль. — Только хвоста нет.

— Тащите этого сома к… нашим друзьям, — не поддержав всеобщего веселья, скомандовал эльфийский посол, и, освобождая дорогу, шагнул в сторону.

Когда извивающегося толстяка пронесли мимо него к насторожившимся оркам, Ладиэль отвернулся, избегая распространяющегося запаха фекалий и кабацкой вони, что растекалась вокруг человека. Ему пришлось даже достать ароматный порошок из лесных трав, что постоянно болтался в мешочке на поясе, чтобы натереть им внешнюю сторону ладони и прижать ее к носу — настолько омерзительным был этот сводящий с ума запах страха и немытого тела.

Орки напротив — вытянули свои плоские носы навстречу приближающемуся ужину. Сквозь неплотно сомкнутые губы видны были высунутые в предвкушении языки и блестели, отражая луну, желтые клыки. Похоже, у них эта вонь вызывала приступ бешеного аппетита.

Ладиэль отвернулся и мягкий звук упавшего тела известил, что толстяк доставлен на место своей мучительной смерти.

Эльф знал, что сейчас здоровенный орк когтем вскроет вену на шее человека и его лохматая подружка станет просто высасывать несчастного — как паук высасывает муху. И с каждой унцией крови ей будет становиться все лучше и лучше, а вот человек уже совсем скоро умрет. И как только он умрет, как только из него вырвется последний вздох — он станет бесполезен для орков и нужен будет следующий пленник.

Так все и произошло, но только гораздо быстрее, чем предполагал Ладиэль.

Остальные эльфы, с живостью наблюдавшие за насыщением лохматой самки, вовремя заметили, что несчастный уже не трепыхается и успели подтащить второго беднягу. Вторым человеком оказалась молоденькая девченка. Пока она была упакована в мешок — она пыталась освободиться, но узрев пленивших ее эльфов и орков, сразу сомлела и теперь тряпичной куклой висела на руках волокущих ее Озаэля и Миэля.

С нею было покончено еще быстрее, чем с первым пленником. Лишь влажный хруст возвестил миру о кончине еще одного живого существа.

Над поляной повисла тишина. Такая плотная, что Ладиэль услышал стук собственных сердец — всех четырех. Густейшая кровь эль-льойфу требовала больших усилий для перемещения по тонким сосудам — гораздо больших, чем могло бы обеспечить одно, пусть даже такое большое, как у человеков. А в минуты напряжения и сосредоточения требовалось очень много крови для работы мозга. И поэтому сейчас все сердца бухали синхронно, часто и громко, вызывая гудящий звон-галлюцинацию в обманувшемся слухе. А когда над поляной раздался голос молодого орка, на мгновение показалось, будто над головой прогремел гром, и Ладиэль даже невольно пригнулся, повинуясь древнему инстинкту.

— Он не в Роще, — произнес Еукам. — Он совсем рядом-здесь! Жалыдын, ты чувствуешь это?

Ведьма, уже окончательно пришедшая в себя, стояла на четвереньках и, подобная большой волчице, внюхивалась в тающую ночь.

— Да, Ниррам, ты видеть то, что есть. Балтар здесь-рядом! Нужно спешить до утра теперь!

До Ладиэля внезапно дошло, что говорят они именно о том самом шамане, что умудрился вызвать Стража, слиться с ним и на долгие годы оказался заточенным в Сокрытом Мире Кругом Шестнадцати! А если речь идет о нем, значит трое перевоплощенных и Ключ тоже где-то рядом!

— Ниррам, — позвал эльф. — Вам нужен только сам Назерил? Вы не возьмете Ключ?

— Ключ? Зачем оорги ключ? У нас нет замок на пологе! — Бывший Неспящий выглядел удивленным.

Но ведьма, видимо, имела свое мнение насчет Ключа. Она ощерилась и прошипела:

— Ключ есть вещь Десять-шесть-Круг Оорги!

Ладиэль вытянул перед собой руки в примиряющем жесте и заговорил:

— Подожди, достойная родственница достойного Дыргета! Ведь вам нужно только вернуть на место колдуна Балтара? Ведь за этим вы пришли на земли людей? Мы поможем вам в этом! Если нужно, мы будем охранять ваши ритуалы от всего, что может помешать вам. Но зачем вам Ключ? Вы же все равно не сможете с ним обращаться! Когда-то давно Балтар украл его у наших Королей. Теперь пришла пора вернуть все на место!

— Нет, — прошипела ведьма, — нет! Вы плохо сохранять его тогда смогли. Никто не знать, как вы делаете это снова! Ключ наш!

— Вы тоже, драгоценная моя Жаал-ийд-дийнн! Вы тоже плохо хранили Ключ!

Ведьма глухо зарычала, эльфы придвинулись плотнее к своему предводителю и их руки потянулись к оружию.

— Стойте! Стойте, — В наползающем на поляну рассветном тумане поднялся на ноги Еукам. — Мы-ты-вместе одно сделать! Потом искать свою долю.

Он встал между эльфами и ведьмой, расставив руки в разные стороны, словно хотел ладонями остановить стрелы эльфов и ярость одной из Шестнадцати:

— Если мы-вы здесь друга другу друг не найти мир, будет кровь много-река и не будет Ключ и Балтар!

Первым выпустил из себя воздух Ладиэль:

— Уберите оружие, мы должны доверять нашим друзьям, — сказал он, останавливая боевой порыв соплеменников.

— Я не хотеть здесь ваш кровь лить, — ведьма уселась на землю. — Говорить Ниррам, где искать Балтар?

— Он уже здесь, — успел произнести бывший Неспящий перед тем, как кусты раздвинулись, и на поляну бесшумно ступил огромный — гораздо больше Еукама! — человек.

Глава 31. Когда ничего непонятно

Старый Намюр, ставший уже давным-давно монахом-касаэлитом, даже не представлял, что подобные твари обретаются под этим небом! Пришлось еще и еще раз наложить на себя Святой Круг, но наваждение не проходило: мерзкая рожа все так же торчала из седельной торбы и ухмылялась.

— Ну что, дорогой барон, очухался? — Почти ласково спросил Хорст непонятное существо.

Из открывшейся пасти, усыпанной треугольными зубами, высунулся на мгновение мерзкий, похожий на пастуший хлыс, язык, скользнул по тонким губам и раздался скрипучий высокий голос, более подходящий колодезному журавлю, чем разумному существу:

— Зря смеешься, Перевоплощенный, и едешь не туда, куда стоит ехать, — язык существа еще раз пробежался по губам.

— Ты что-то знаешь обо мне? О нас? — Хорст без опаски подошел ближе к тому, что раньше было бароном Радульфом, а совсем уж давно — колдуном орков Балтаром Назерилом.

— Конечно, — уродец, подмигнул совсем по-человечески, если не считать неподвижных тонких губ. — Вряд ли еще кто-то под этими лунами знает о вас столько же, сколько знаю я.

Хорс переглянулся поочередно с Бродериком и Гровелем — купец уже успел прибежать и встал справа от здоровяка. Бродерик склонил голову чуть набок и спросил:

— Отчего же ты раньше молчал?

— Мы все в этом мире ищем выгоду. Никто не сможет меня осудить за то, что я хочу обменять свое знание на свою свободу.

— Но почему только сейчас тебе пришло это в голову?

— Потому что сейчас мне этого хочется.

— А раньше тебе не хотелось свободы?

— Раньше она была для меня не так важна. И мне нечего было предложить на обмен.

— Что изменилось?

— Теперь я знаю, кто вы такие, Перевоплощенные. И знаю, что с вами будет дальше! И я могу рассказать вам эту тайну. За маленькую услугу. Вернее, за две.

— Не сильно ли жирно? — Вмешался Гровель. — Одно знание менять на две услуги?

Радульф-Балтар снова прошелся зыком по губам и всему лицу, сплюнул на соломенный пол черный сгусток и заявил:

— Торговли не будет. Либо так, либо никак. Но уже сейчас я вам могу сказать совершенно точно, что кроме меня, ни одно разумное существо в этом мире, даже старуха Глодитроэль или весь Шестнадцатисторонник шаманов, нет, уже Пятнадцатисторонник, не смогут вам помочь ничем. Вам остается лишь воспользоваться мною, но не бесплатно, конечно, либо прожить остаток жизни в ежедневном ожидании развоплощения.

— Подумать только, — пробормотал Хорст, — а мы ведь ехали искать опытного орочьего шамана и везли с собой все это время самого значительного из их племени. Чего ты хочешь и что за это обещаешь?

— Чего я хочу… — Задумчиво протянул демон. — Чего же я хочу? Луну? Нет! Может быть, корону Хильдерика? Тоже нет! Чего же мне желать? Бессмертия? Есть оно у меня! Богатства? К чему бессмертному богатство?

— Не шути со мной, колдун! — Хорст требовательно вытянул руку в сторону и кто-то понятнливый вложил в нее увесистый шестопер. — Один раз мы уже повеселились. Продолжим наши развлечения?

Радульф-Балтар быстро-быстро замахал головой и испуганно выпучил глаза:

— Нет-нет, человек! Ты просто не понял моих рассуждений! Но разные способы думать не помешают двум разумным … существам найти что-то общее? Ведь так?

— А ты и впрямь разумный? — В разговор влез Гровель, прятавшийся до того за спиной Хорста, а теперь высунувший свое круглое лицо из-под руки товарища.

— Убери отсюда этого умника, Перевоплощенный, — жалобно потребовал демон. — Он действует на меня раздражающе. Я могу не сдержаться и натворить глупостей. Потом будем об этом жалеть.

— Начинай, — усмехнулся Хорст, похлопывая шестопером по ладони, затянутой в перчатку из грубой кожи. — Начинай творить глупости, о которых я потом пожалею.

— Ладно, человек, пусть он останется. — Не стал настаивать на удалении Гровеля колдун. — Итак, я хочу немногого. Примерно в лиге отсюда, на лесной поляне недалеко от развилки дорог, сейчас, в этот самый миг, сидят два орка. Принеси мне их головы, Перевоплощенный, и будем считать, что первое мое желание выполнено!

— Орки здесь? — Зашелестел разноголосый хор за спиной Хорста. — Откуда им здесь взяться? Не может этого быть!

— Еще как может, — по морде демона расползлась широкая ухмылка, обнажившая ряд зубов, холодно блеснувших в дрожащем свете факелов. — Они только что сожрали двух человек! Всю поляну залили кровью несчастных!

— А второе? — Невозмутимый Хорст продолжал мерно шлепать по ладони тяжелым орудием.

— А про второе я скажу, когда ты выполнишь первое!

— Нет, демон. Так дело не пойдет. — Теперь вмешался Бродерик. — Если нам не понравится твое второе условие, а первое уже будет выполнено, то мы окажемся в дураках. Так дела не делаются!

Радульф-Балтар понятливо хмыкнул и попросил Хорста:

— Почеши, человек, мне за правым ухом, очень тебя прошу! Когда приходится думать, очень уж чешется там, а рук ты мне не оставил.

— Это твое второе желание? — Уточнил Хорст.

— С ума сошел совсем, человек, да? — В голосе демона прорезались склочные интонации. — Почеши, а? Тебе ж не трудно?

— Отец Ференс, что говорит нам Писание о содействии и сочувствии демонам?

— Грех это! — Обронил бывший герцог Намюр.

— Слышал, мерзость? Не позволяет мне святой отец помогать тебе! Я бы со всем старанием, я ведь добряк на самом деле. Но боюсь за душу свою бессмертную, не желаю, понимаешь, обрекать ее на мучения в огне вечном по ту сторону жизни.

— Ой, сколько пафоса! — Умилился колдун. — Да нет там никакого огня! Был я там. Скучища. Но огня нет.

— Нет, так нет, я спорить с тобой не буду, — легко согласился Хорст. — Скажешь про второе условие или мне тебя по-своему попросить? Или, может быть, обойдемся вообще без условий?

Колдун зябко передернул плечами, косясь на мерно поднимающийся и падающий шестопер.

— Второе мое условие еще проще. — Сказал Радульф-Балтар и замолчал.

— Не тяни, колдун, — мрачно проговорил Хорст, мысленно отсчитав десятый вдох. — Не нужно испытывать мое терпение.

— Хорошо, Перевоплощенный, я скажу. Ты отпустишь меня на свободу!

— Что? Я похож на умалишенного? — Расхохотался Хорст. Он оглянулся назад: — Отец Ференс, сделка с нечистью — это смертный грех?

— Еще какой!

— Слышал, упырь? Не пристало праведному прихожанину, каким я без сомнения являюсь, идти на соглашение с таким мерзостным отродьем как ты! Я сделаю вот что: попрошу святую монастырскую братию денно и нощно отмаливать твои грехи пред Всевышним! Разумеется, в твоем присутствии и, разумеется, с применением доступного арсенала подручных средств — Святого Круга, Пречистой воды, елея, и всего остального. Как думаешь, отец Ференс, это поможет ему?

— Нет, — жестко отрезал монах.

— Тем лучше, — подмигнул демону Хорст. — Значит, будешь слушать эти благословенные песнопения и вкушать ароматы церковных благовоний до тех пор, пока стоит сей знаменитый монастырь. И начнем мы это богоугодное деяние с завтрашнего утра! Прощай, счастливчик!

С этими словами он повернулся, распростер руки, и всех, кто попался в его объятия, выставил во двор. Деловито запер за собой дверь и нарочито громко обратился к монахам, коих изрядное количество, несмотря на поздний час, собралось у гостевого крыла.

— Святые отцы, не откажите в милости, помолитесь за спасение души нераскаявшегося грешника Балтара Назерила!

— Это что за имя-то такое? Бесовское! — Раздалось из-под надвинутого на самый нос капюшона одного из монахов.

— Так и есть, святой отец, истинно — бесовское! — Легко согласился Хорст, легонько выталкивая людей подальше от того места, где оставался колдун. — Тем радостнее должно быть праведникам, которым выпала сия благословенная задача!

— Где развилка, о которой говорил этот упырь? — Переходя на шепот, спросил он у отца Ференса. — Впрочем, сдается мне, спешить нам некуда — тех несчастных, о которых упоминал Радульф, орки уже сожрали. Упокой, Всеблагой, их несчастные, мученические души! — Он наложил на свою грудь Святой Круг. — Пора и нам немного подкрепиться, а то как с ними дело иметь на голодный живот?

Едва дежурный монах на стене успел пробить четыре часа пополуночи, ворота монастыря распахнулись, выпуская из древних стен кавалькаду, состоящую из Хорста, Гровеля, Бродерика, старого Намюра, отца Родемара и Рональдо с десятком оруженосцев. Мерной рысью Хорст направил свою кобылку в указанном отцом Ференсом направлении, и остальные последовали за своим предводителем.

Лигу всадники преодолели за время не большее, чем требуется для приличного завтрака из трех-четырех блюд. Последнюю сотню шагов прошли спешившись, и, оставив коней у развилки под охраной пары оруженосцев, направились вслед за указующим перстом отца Родемара, лучше других знавшего окрестности Золле.

Чем глубже заходили они в лес, тем отчетливее слышались голоса, говорящие на странном языке, состоящем из мешанины щелчков, клекота и бульканья, больше всего похожего на кудахтанье испуганных куриц.

Хорст попридержал семенящего впереди аббата и, бережно передав отца Родемара в руки Рональдо, возглавил цепочку людей.

Придерживая руками низкие ветки деревьев и густые лапы кустарника, Хорст вышел на поляну и остановился, обнаружив не только искомых орков, но и стайку эльфов, настороженно прижавших свои мохнатые уши к идеальным черепам.

Следом за Хорстом на поляне появился Рональдо, а остальные их спутники уткнулись носами в две широкие, покрытые чешуей доспехов, спины, обойти которые не было никакой возможности.

— Однако, — пробормотал вполголоса Хорст, а вслух сказал: — Доброе утро, уважаемые! Кто-нибудь понимает, что я вам говорю?

На поляне стало тихо, только надоедливые мухи, облюбовавшие останки трапезы ведьмы, настойчиво жужжали, создавая жутковатый звуковой фон.

— Смотри-ка, — Хорст ткнул пальцем в направлении орков, — не соврал барон, точно — орки, и точно — сожрали кого-то недавно.

Один из орков, тот, что был самую чуточку поменьше, что-то выкрикнул и вся компания, допрежь выяснявшая что-то между собой, бросилась на Хорста и Рональдо: орки с диким, устрашающим ревом, а эльфы безмолвно, шелестя вынимаемыми на ходу мечами.

Прыгнувшему первым орку было не суждено в этот раз запустить свои когти в человеческую плоть — Хорст отступил на шаг назад, а когда Еукам Ниррам промахнувшись приземлился на четвереньки, мощно пробил подкованным сапогом по оскаленной морде орка, запуская дикаря в столь же стремительный полет, каким был его недавний прыжок. Бедняга Неспящий снес своим телом пару эльфов и замер, скрыв их под собою. Жалыдын, между тем, атаковала слева, норовя вцепиться в лицо Хорста, но там, где еще мгновение назад возвышался горой необычный человек, вдруг оказалось пусто, а снизу неведомая сила подхватила не успевшую испугаться ведьму, слегка закрутила и следующее, что запомнила Жалыдын, было быстроприблизившееся лицо эльфа-переводчика: растерянное, перекошенное, позеленевшее до сочно-зеленого цвета свежей весенней листвы. Лица ведьмы и посланника соприкоснулись, раздался громкий костяной стук, и они оба надолго выбыли из побоища.

Оставшиеся эльфы — Элториэль и Миэль скрестили свои мечи с Рональдо, заслонившим Хорста, не успевшего достать оружие, и стали теснить маршальского телохранителя. Над поляной стоял свист и звон от летящих и сталкивающихся клинков, тяжелое дыхание Рональдо, вынужденного отбиваться сразу от двух виртуозов знаменитой эльфийской школы «мерцающих мечей», делалось все отрывистей и глуше. Хорст некоторое время с интересом наблюдал за мельтешением свистящей стали перед лицом Рональдо, и даже пару раз одобрительно хмыкнул, отмечая особенно удачные выпады эльфов. Однако, когда на рукавах кольчуги телохранителя стали появляться порезы, Хорст расстегнул ремешки шлема, снял его с головы, оставшись в одном подшлемнике, и, примерившись, метнул его так сильно и точно, что Элториэль, никак не ожидавший такой подлости, не успел отвести мечом летящий в лицо предмет и, сраженный шлемом, упал на парящую землю. Растерявшийся Миэль — он оставался последним эльфом, стоявшим на ногах, недоуменно проводил взглядом падение своего начальника Дозора — ведь еще никто за последние сто лет не мог похвастаться тем, что одолел непобедимого Элториэля! Этим мгновением успел воспользоваться воспрявший духом Рональдо: слегка довернув падающий сверху клинок, он уронил его плашмя на защищенную лишь тонкой шапочкой голову несчастного эльфа, рухнувшего, словно трухлявое дерево, пробитое молнией.

Вся схватка вышла очень короткой, и когда Хорст посторонился, пропуская на поляну остальных спутников, некоторые из них удивленно разглядывали живописно раскиданные тела орков и эльфов, не понимая, что же произошло.

Повинуясь указаниям Хорста, оруженосцы связали орков и эльфов, затем тщательно обыскали и тех и других, опасаясь спрятанного в одежде оружия. Таковое нашлось у эльфов, а у орков не оказалось вообще ничего, если не считать оружием когти и зубы.

Бродерик утянул Гровеля к двум человеческим телам, обнаруженным на поляне:

— Посмотри-ка, Ганс, как издеваются над людским племенем наши древние враги!

— Кто это их так? Эльфы? — Купец удивленно выпучил глаза.

— Какая разница? — Пробасил за его спиной отец Ференс. — Нужно упокоить несчастных. Я знал эту девочку. Это дочка ночного сторожа. И этот толстяк мне тоже знаком! Вот только никак не могу вспомнить, где я его видел?

— Да, ты, прав, святой отец, — согласился Гровель и посторонился, давая пройти отцу Родемару. — Несчастным нужно отпевание и нормальная человеческая могила.

Аббат склонился над покойными и что-то в полголоса зашептал, истово и часто творя над телами Святой Круг. К нему присоединился отец Ференс и теперь их голоса почти слились в один торопливый речетатив.

Бродерик и Гровель отвернулись.

А Хорст прохаживался перед начинающими приходить в себя существами: пару раз легонько пнул под ребра здоровенного, но худого орка — не желая принести боль или увечье, а больше проверяя — не очухался ли уродец? Эльфы, возвращаясь в сознание, сначала пытались вырваться из крепких веревок, и только наткнувшись взглядом на сочувственно улыбающегося им гиганта, оставляли свои бесполезные попытки, смиряясь с неизбежным. Постепенно очухались все пленники, в одном из которых Рональдо признал самку орочьего народа, чем немало удивил Хорста.

Когда в разноцветных — золотистых и стальных у эльфов и черных у орков — глазах появилось осмысленное выражение, Хорст присел перед плененными и еще раз спросил:

— Кто-нибудь понимает человеческий язык? Или мне начать отрезать вам головы без разговоров?

По тому, как дернулся один из Лесного Народа, стало понятно, что хоть одному из эльфов человеческий язык понятен.

— Итак, господа, меня зовут Хорст. — Объявил гигант. — Переводи своим друзьям, зелененький, — он по-свойски подмигнул Ладиэлю.

Ободренный эльф прочирикал сначала что-то мелодичное, а потом произнес что-то на том кудахтающем языке, что слышался над поляной, когда люди к ней только приближались. Ему ответила что-то орочья самка, а орк недовольно рыкнул и отвернулся в сторону, показывая, что не желает разговаривать. Некоторое время орчиха и эльф о чем-то переговаривались, потом оба замолчали и выжидательно уставились на человека.

— Молодец, — одобрил действия эльфа Хорст, когда тот замолчал. — Итак, я хочу знать, что делает в землях людей столь милое собрание? Сами расскажете, или требуются какие-то дополнительные меры стимуляции откровенности? Обещаю, что тому, кто не станет играть со мной в молчанку, я не сделаю ничего плохого. А другим упрямцам — сделаю.

Чтобы никто не подумал, что слова его произносятся только для запугивания, Хорст выдернул из ряда лежащих эльфов Миэля и, улыбаясь ему приветливо прямо в лицо, сломал бедняге пару пальцев. Вообще-то он хотел сломать только один, но в руку попались два и Хорст решил не привередничать.

Надо отдать должное мужеству лесного следопыта — кроме глаз, расширившихся на один короткий миг от резкой боли, он ничем не выдал своего смятения. Противный хруст заставил остальных пленников нервно сглотнуть, и, глядя на ожидающего Хорста, предводитель эльфов решился начать диалог.

— Я расскажу, — произнес Ладиэль. — Я расскажу тебе, Измененный!

— Измененный? Эй, господа, маршал, Гровель, здесь есть кое-что интересное!! — Негромко позвал Хорст своих друзей, и они тотчас поспешили к нему. — У меня решительно складывается впечатление, что все эти зеленые человечки точно знают, что с нами произошло! Рональдо, отведи пока своих людей на помощь святым отцам. Им определенно нужно помочь перенести тела к лошадям. Шевелитесь! И пошли кого-нибудь за нашим другом Радульфом! Что-то подсказывает мне, что его присутствие не будет лишним! А вы, господин Всезнайка, начинайте!

Ладиэль многозначительно кашлянул, бросил взгляд на орков и сказал:

— Изменненный, мне нужен Ключ!

— Что тебе нужно?! — Удивился Хорст.

— Ключ! — Повторил эльф. — Великая Глодитроэль послала меня в ваши земли именно за ним. И если ты вернешь мне его, ты заслужишь благодарность моего народа.

Хорст оглянулся на друзей, пытаясь увидеть в их лицах хоть намек на понимание требования эльфа, но они оба пожали плечами.

— Какой еще Ключ? — Переспросил Гровель. — От сокровищницы короля?

— Нет, — усмехнулся Бродерик Ланский. — Думаю, от гарема какого-нибудь далекого восточного сатрапа.

— Что еще за Ключ? — Спросил Хорст у эльфа.

— Двенадцать жемчужин, повелевающих Стражем!

— Корону тебе нужно! — Первым догадался маршал и даже приствистнул. — А зачем?

— Да это понятно, — Гровель шмыгнул носом и пояснил: — ну, чтоб Стражем повелевать!

— Радульфом? Назерилом? — Одновременно переспросили Хорст и Бродерик.

— Да! Назерил! — Выкрикнула ведьма. — Дай его! Здесь!

— О! Еще одно чудовище заговорило! Сегодня день, богатый на чудеса, — сообщил друзьям Гровель. — Если так пойдет дальше, то я не удивлюсь, когда мой мул справится у твоей клячи, герцог, о ее драгоценном здоровье!

Хорст улыбнулся и хмыкнул, а Бродерик обронил:

— Ставлю клячу против твоего мула, что это еще не всё!

— Продолжай… эльф, — разрешил Хорст.

— Глодитроэль Великая отправила меня Посланником в королевство людей, дабы я мог вернуть этот Ключ моему народу. Потому что вырвавшийся в наш мир Страж несет с собой разрушение и гибель всему живому. Стоит ему овладеть Ключом и мир рухнет!

— Глоди… ну эта твоя Великая — она кто? Колдунья?

— Глодитроэль Великая — старейшая из Эль Льойфу! Она видела юность этого мира и ей очень не хочется увидеть вскоре его смерть.

— Понятно, — заключил Хорст. — А эти двое, — он указал на орков, — новая разновидность эльфов? Больно на орочье племя похожи.

— Нет, человек! — Ладиэль немного осмелел и даже немного обиделся, когда этот великан так нагло назвал грязных оорги эльфами. — Конечно, нет!

— Тогда не пойму никак — что связывает столь достойных обитателей густых лесов с этими грязными степными дикарями?

— Твоя много дикарь чем мне, однако-да! — Коверкая слова, выдохнула косматая колдунья. — Твоя не знать-видеть ничто! Твоя как большая крыса на степь: видеть только под свой длинный нос! Балтар Назерил послать твоя люди за нам? Демон сильна! И опасна! Не влезать — убъет!

— Кто-нибудь понял, о чем она лопочет? — Спросил Хорст, почесывая затылок.

— Я, кажется, понял, — сказал Бродерик. — Скажи мне… э-э-э… Как к ней обращаться-то?

— Моя имя Жалыдын говорить есть, однако-да!

— Скажи, Жалы-ыдын, как вы оказались с этими? — Лан показал подбородком в сторону связанных эльфов.

Колдунья спросила о чем-то тощего орка, он разразился в ответ длинной фразой, Жалыдын несколько раз кивнула и перевела, как сумела:

— Этот зеленоморда-пять искал Ключ на Алтарь. Тогда еще быть зеленоморда-семь! Нападать на я и он, и так больно длинный палка в меня втыкать-делать! Еукам, — она тронула пальцами плечо орка, — сердить быть! Он зеленоморда убивать-рвать, потом говорить нам-им стало много…

— Просто голова кругом идет! Ничегошеньки не понятно! — Пожаловался Гровель неизвестно кому. — А никто не может просто рассказать, что здесь произошло, и какого беса вам всем понадобилось во владениях нашего добрейшего короля Хильдерика? Только на человеческом языке, а то господа герцог и … его сын не больно-то понимают эти ваши «длинный палка в меня втыкать-делать»! А уж я — тем более!

— Достойная Жаал-ийд-дийнн Дыргет хотела сказать, что поначалу между нами возникло недоразумение, стоившее ей некоторого… эээ… ущерба здоровью, а нам — двоих товарищей. — Терпеливо пояснил эльф. — И еще мы все здесь собрались по одному поводу. Этот повод — вернувшийся в мир Балтар Назерил!!

— Обрубок? — Удивился Хорст. — Нужно позвать отца Ференса, он определенно в курсе этой истории. Намюр! Герцог, подойдите сюда! Рональдо, кто-нибудь поехал за Радульфом? Де Ги? Хорошо. Ладно, зелененький, расскажи мне, почему все крутится вокруг этого Назерила? Он на самом деле такой знаменитый колдун, как о том говорят?

— Даже больше! — Горячо откликнулся Ладиэль. — Сильнее Назерила нет колдуна! Только Круг Шестнадцати Шаманов может противостоять его силе! И Великая Глодитроэль с Помощницами! Наверное. Может быть.

— Правда? Ишь ты! — Настала очередь восхищаться Гровелю. — А кто такие эти Помощницы Шаманов?

Эльф выпучил свои золотистые глаза, пораженный крайним, а вернее будет сказать — бескрайним невежеством человека.

— Это самые главные мастера по части чародейства и колдовства во всем мире, — объяснил Бродерик. — Именно к ним мы и направлялись, но вот оказалось, что везем с собой еще более сведущего во всяких таких штуках колдуна. А вот, кстати, и он!

На поляне появился Де Ги, верхом на коне, к седлу которого была приторочена сума, в которой виднелось что-то бесформенное и шевелящееся.

— Сир, — сказал оруженосец, — вы приказывали привезти сюда этого…

— Да, воин, — задумчиво обронил маршал Бродерик, — оставь его здесь вместе с конем и помоги своим друзьям.

Хорст дождался, пока Де Ги покинет поляну, а потом, сняв с крюка суму, просто вытряхнул одним движением ее содержимое на землю рядом с пленными.

Первым понял кто перед ним тощий орк — он подскочил на месте и принялся отползать в сторону, извиваясь на опавших листьях, как диковинная змея. Его подружка громко завизжала, и звук больно стегнул по ушам всех, кто присутствовал на поляне. Эльфы, отвернувшись от пахнувшего на них из мешка смрада, слишком поздно осознали, что вслед за вонью рядом с ними появился еще кто-то. И поэтому парочка из них — если бы люди могли различать их лица, они бы с определенностью могли сказать, что это были многострадальный Миэль и Озоэль — сомлели от переживаний, лишившись сознания. Зато остальные заголосили за всех, перекрывая вопль испуганной колдуньи, и громче всех надрывался Ладиэль. Опять же, если бы люди понимали, о чем голосят эльфы, они бы — без сомнения — помогли беднягам, но, к сожалению, никто из людей не понимал ни слова на древнем языке Эль-Льойфу.

Поэтому Хорст сделал так, как умел делать только он — подхватив в каждую руку по связанному эльфу, он потряс их, что было сил, а когда крик захлебнулся, оттащил в сторону от обезображенного тела, бывшего когда-то бароном Радульфом.

— Ну вот, дружище, — весело сказал здоровяк, останавливаясь над колдуном, — видишь, как тебя все живое боится? Ума не приложу, чем же ты так страшен?

— Дай времени вернуть мне руки, и ты увидишь настоящую силу магии! — Пообещал Балтар-Радульф. — А ты, сучка, заткнись! — Прошипел он испуганной колдунье.

— Значит так, любезный! Вся эта веселая компания явилась на наши земли по твою душу. И если я правильно помню, то головы этих двух своих соплеменников ты выпрашивал у меня? — Хорст показал пальцем на орков. — Я тебя спрошу кое о чем, а ты или ответишь мне сейчас или сведешь очень близкое знакомство со всей этой разношерстной компанией. И отчего-то мне не кажется, что они не будут с тобой столь щепетильны и добры как я. Верно?

— Они всего лишь пыль на моем пути! — Важно изрек колдун.

— Тогда — приятного общества тебе, Назерил! Поехали, господа, нам еще к Великой эльфине добираться.

— Стой! Стой-стой-стой! — Выкрикнул Радульф-Балтар. — Если я отвечу на твой вопрос, ты защитишь меня от этих проходимцев?

— Я тебе не верю, — махнул рукой Хорст, взгромоздясь на оставленного оруженосцем коня. — У тебя был шанс сохранить свою шкуру и как ты с ним поступил? Ты растратил его своим упрямством! Эльфы, это колдун, которого так искали орки. Орки, это демон, который так сильно мешает вам жить! Ключей никто не получит — не обессудьте, а в остальном вы вольны делать с ним все, что вам заблагорассудится. Да! И не задерживайтесь здесь надолго — пока монахи не вспомнили, кто умертвил двух прихожан из их собора. Вот нож, — он бросил на листву перед Ладиэлем свой засапожный ножик, — он поможет вам обрести свободу.

— Сто-о-ой! — Бывший барон заорал так, как-будто от громкости этого крика зависела его жизнь. — Стой! Ты совсем шуток не понимаешь? Пошутил я!

— Вот и повеселись, шутник! А господа эльфы составят тебе компанию. Идем, господа, у нас дела серьезные. Нам шутить некогда.

Гровель и Бродерик, пожав плечами, направились к тропинке, что натоптали оруженосцы. Следом за ними потрусил отец Ференс, подняв руками полы длинной рясы, чтоб не цеплялась за ветки, торчащие у самой земли, а последним поехал Хорст.

— Желания должны исполниться до конца!

— Что? — Хорст, остановился, постоял несколько мгновений, повернул коня и подъехал к вертящемуся на земле Демону. — Что ты сказал? Чьи желания?

— Один из основных законов управления сущим из Странного мира говорит о том, что любое изменение не вечно, — прохрипел древний колдун, — оно должно чем-то компенсироваться и ничтожится при выполнении всех клятв.

— Ничего не понял, — из-за конского крупа показался любопытный Гровель. — Как это по простому-то будет?

— Вы не просто так обрели чужие тела. Они вам нужны были для чего-то, и вы обещали что-то исполнить. Как только исполнится то, ради чего вами была испрошена эта милость, как только свершится то, что вы обещали вышним силам, так в тот же срок все вернется на свои места. Молодой опять станет старым, богатый бедным, а карающий обиженным! Важно еще выполнить эти обещания одновременно, так же, как загадывали. А до тех пор вы бессильны умереть. Каждый раз, когда смерть будет рядом, обязательно случится что-нибудь, что помешает ей прибрать вас. Потому что умереть можно только будучи в том теле, в котором появился на свет. Но не думайте, что это награда. Смерть такого не прощает и будет все время стараться с вами покончить!

Гровель и Бродерик стояли на земле у стремян Хорста и морщили лбы, пытаясь понять, о чем им вещает изуродованный колдун.

— Господи Всеблагой, — догадавшись, прошептал Гровель. — Значит, пока я не поставлю свечу толщиной в воловью ляжку, я так и буду оставаться богатым купцом?

— А мне предстоит казнить своего свата? — Бродерик растерянно улыбался.

— И, стало быть, мне теперь нужно найти Самозванца и оторвать ему башку, — заключил Хорст. — Не самая простая задача! А с учетом того, что перед нами теперь вечность — это лишь значит, что до завершения нашего приключения еще очень далеко!

С другой стороны поляны, там, где невозможно было пробраться сквозь густые кусты, сидел на корточках известный всему Мериду забияка — сьер Мерзен. Нельзя сказать, что весь разговор был слышен идеально, но большая часть происходящего на поляне достигла его острого слуха. От обилия полученных сведений у него поднималось настроение, но он совершенно не мог представить — о чем идет речь? Ясно было только одно — Хорст и Самозванец — разные люди. Впрочем, резонно рассудил сьер Мерзен, это совершенно не его забота. Теперь обязательно нужно было наведаться в тратторию «У несчастного корчмаря» и передать состоявшийся разговор одному из конюхов. И это было важнее всего.

Content

Бондарь Дмитрий Владимирович Замена

ЧАСТЬ 1. ДЕЙСТВИЯ

Глава 1. Бродерик, Гровель и Хорст

Глава 2. Хорст

Глава 3. Бродерик

Глава 4. Ганс Гровель. На поле близ городка Тевье

Глава 5. Бродерик, Гровель. Встреча

Глава 6. Хорст

Глава 7. Бродерик и Гровель

Глава 8. Хорст ищет выход

Глава 9. Бродерик и Гровель

Глава 10. Путешествие Хорста

Глава 11. Гровель и Бродерик

Глава 12. Вороний замок

Глава 13. Гровель и Бродерик

Глава 14. Хорст и …

Глава 15. Хорст и Гровель. Дорога

Глава 16. Гровель, Бродерик, Хорст

Глава 17. Аудиенция

Глава 18. Сватовство

Глава 19. Бродерик, Хорст и Гровель. Планы на будущее. И немножко воспоминаний

Глава 20. Степь. Неспящий и ведьма

Глава 21. Лес. Новые горизонты

Глава 22. Королевские поручения

Глава 23. В путь!

Глава 24. Третья рука короля

Глава 25. Проснувшийся и ведьма. Трудный путь

Глава 26 Лес. Тайная миссия

Глава 27. Охота за…

Глава 28. Первая встреча

Глава 29. Старые друзья

Глава 30. Враги-союзники

Глава 31. Когда ничего непонятно