Том Вулф

Новая журналистика и Антология новой журналистики

ПРЕДИСЛОВИЕ

Во времена, когда художественная проза сдалась на милость победителю — репортажу, вы встали на защиту жизненно важной традиции…

Первые шестнадцать слов из приветствия Солу Беллоу [1] на церемонии присуждения ему в Йельском университете степени почетного доктора литературы.

Июнь 1972 года

Когда Э. У. Джонсон впервые подкинул мне мыслишку совместно создать антологию новой журналистики, фантазия нас обоих не шла дальше того, чтобы объединить десяток-другой образчиков этого жанра под одной обложкой, снабдив их пяти-шести страничным предисловием, только и всего. Наверняка получился бы неплохой учебник. И вот как-то вечером решил я набросать эти пять-шесть страничек — но скоро почувствовал, что в двух словах здесь ничего не скажешь и впереди меня ждет долгая дорога.

А и правда, что же именно — какие такие хитрости — делает новую журналистику «захватывающей» и «берущей за душу», как хороший роман или рассказ и даже еще сильнее? В конце концов я совершил два открытия, которые, по-моему, заинтересуют всякого пишущего. Первое: есть четыре основных приема, все реалистические, которые эмоционально окрашивают любую настоящую литературу — будь то художественная или нехудожественная проза, нон-фикшн. Второе: реализм — это не просто особый литературный метод или позиция. Наступление по всему фронту реализма в английской литературе XVIII века подобно наступлению электричества в технике и промышленности. В итоге значение искусства неизмеримо выросло. И каждый автор — будь то писатель или журналист, — который оттачивает свое перо, не прибегая к общепринятым приемам реализма, подобен инженеру, который силится усовершенствовать некую машину без помощи электричества. Сравнение отнюдь не хромает, потому что в литературе все основано на элементарных приемах письма.

Положа руку на сердце, я совсем не жду, что кто-то из когорты нынешних беллетристов примет мои слова во внимание. Сам подозреваю, что насочинял невесть что. Современная изящная словесность, завывая и причитая, крутится-вертится на бегониевом листике, который я называю неомифологизмом. (Я проанализировал его в приложении.) Признаюсь, деградация современного писательства сильно облегчает мою задачу — показать, что лучшей литературой сегодняшней Америки стала нехудожественная проза, в форме, которую, хотя и не слишком оригинально, называют новой журналистикой.

Том Вулф

Часть первая

Том Вулф

Новая журналистика

1. «Гвоздь номера» и его творцы

Сомневаюсь, что профи, которых я буду расхваливать в этой книге, пришли в свои редакции с намерениями создать новую журналистику, или улучшенную журналистику, или даже слегка поднять планку. Не мечтали они, что их газетно-журнальная писанина разрушительным смерчем пронесется над миром большой литературы… посеет панику, низвергнет с трона роман как жанр номер один и на полвека задаст новое направление всей американской литературе… Тем не менее именно так и произошло. Беллоу, Барт, Апдайк — и даже лучший из всех, Филип Рот, — эти романисты роются в литературных кладовых, но так ничего не находят и совсем теряют голову от происходящего вокруг. Черт побери, Сол, гунны наступают!..

Бог свидетель: когда я впервые устроился работать в газету, у меня в голове не было никаких новых идей, тем более литературных. Меня страстно, неодолимо влекло нечто совершенно другое. В своих мечтах я видел Чикаго 1928 года… Подвыпившие репортеры стоят у входа в «Ньюс» и всматриваются в реку Чикаго у самого ее истока… В полумраке бара звучит песня «На задворках скотобоен», и баритон принадлежит всего лишь слепой лесбиянке с матовыми очками-стеклами на глазах. В отделе криминальной хроники темновато — почему-то в моих грезах о газетной жизни дело всегда происходило в сумерках. Днем репортеры не работали. Мне хотелось увидеть все в подробностях, ничего не пропуская…

Я хорошо понимал, отчего меня так тянет в эту Страну-Допившихся-До-Чертиков-Писак. Тем не менее совладать с собой не мог. Я пять лет парился в магистратуре, а кто этих каторжных работ не отбывал — не поймет, в чем тут дело. Вот и все объяснение. Сомневаюсь, что смогу дать вам хоть малейшее представление о магистратурах. Пока ни у кого не получалось. Миллионы американцев в них учатся, но если сказать слово «магистратура» — какая картина предстанет перед вашим взором? Да не только никакой картины, но даже легкого эскиза. И ни один из магистрантов не сподобился сочинить о своей учебе романчик. И я в том числе. Насколько мне известно, никто такой книги не написал. А каждый там сначала принюхивается. Ну и болото! Да еще попахивает! Другого такого не сыщешь! К тому же предмет изображения всегда берет верх над писателем. Попытки что-то олитературить обречены на провал. Так что этот роман о магистратуре был бы исследованием разочарования, причем разочарования полного, иссушающего, неописуемого. Представьте самый занудный фрагмент самого занудного фильма Антониони, который вам только приходилось видеть. Или что вам надлежит прочитать за один присест «Планету мистера Саммлера», или что вы просто читаете этот роман Беллоу. Или вообразите, что вас заперли в купе поезда Прибрежной линии, в шестнадцати милях от Гейнсвилла, штат Флорида, на пути из Майами в Нью-Йорк, без капли воды и с разогретым докрасна обогревателем, который включил какой-то псих, и что Джордж Макговерн [2] расположился рядом и подробно излагает вам свои политические теории. Примерно такая атмосфера царит в магистратуре.

Так или иначе, но к моменту получения в 1957 году докторской степени по американистике меня скрутила в бараний рог распространенная в мое время болезнь. Ее основной симптом — неудержимое желание окунуться в «реальный мир». И я начал работать в газетах: в одной выпил чашечку кофе, потом в другой… Наконец в 1962 году меня занесло в «Нью-Йорк геральд трибюн». Местечко оказалось что надо! Я стоял на пороге отдела местных городских новостей «Геральд трибюн», всего в сотне ярдов от Таймс-сквер, млея от благоговения, что приобщился к богеме… Или это и есть настоящая жизнь, Том, или ее вообще нигде нет. Происходящее напоминало благотворительную раздачу подарков… склад всякой рухляди… пейзаж после битвы… Если у какого-нибудь редактора имелось вращающееся кресло, то вся его механика никуда не годилась: оно немедленно раскладывалось пополам, как от удара, стоило его хозяину встать. Инженерная начинка здания свисала отовсюду, как вывалившиеся кишки: электрика, батареи водопроводные и канализационные трубы, кондиционеры — все это торчало, выпирало из потолка, со стен и из колонн. Цветовая гамма больше подходила для заводского цеха. Среди оттенков властвовали свинцовый-серый и мертвенно-зеленый или убийственный тускло-багровый — все мрачноватое и грязноватое, неловко сработанное и аляповато покрашенное. Под потолком приютились лампы дневного света, изливая едкий свет и бросая голубоватые отблески на макушки приросших к своим креслам сотрудников. Фабричный цех во время аврала. Мечта газетного магната — все словно языки проглотили, так заняты… Никаких внутренних перегородок. Служебной иерархии нет и в помине. Редактор отдела может ютиться за таким же видавшим виды столом, что и простой репортер. Подобные порядки царили в большинстве газет. Их установили много десятилетий назад из практических соображений. А продлить им жизнь помогало некое курьезное обстоятельство. Дело в том, что нижние чины в газетах — то есть репортеры — вовсе не горели желанием подсидеть главных, старших, ответственных редакторов или еще какое-то начальство. Редакторы не чувствовали никакой угрозы и не нуждались в перегородках. Репортеры мечтали всего-навсего… стать звездами! И желательно немедленно.

Есть одна штуковина, о которой никогда не пишут в книгах о журналистике или в тех игривых воспоминаниях, что сочиняют вышедшие в тираж лесбиянки, правившие бал в барах времен «сухого закона»… я хочу сказать, что все умалчивают о весьма своеобразной конкуренции за тепленькое местечко в газете… Например, за столом позади меня в отделе новостей «Геральд трибюн» окопался Чарлз Портис. Молчун — слова из него не вытянешь. И как-то его вместе с Малькольмом Х. пригласили на какую-то передачу в прямом эфире, что-то вроде «Встречи с прессой», а Малькольм Х. сделал большую ошибку: прочитал еще в редакции целую лекцию о том, что его не следует звать Малькольмом, потому что он не какой-то официантишка в вагоне-ресторане, поэтому надо его величать Малькольмом Х. В конце той передачи он кипел от ярости. Буквально на стенку лез. Тихоня Портис то и дело, со всевозможными интонациями на все лады, называл его мистер Х… «А теперь, мистер Х., позвольте мне вас спросить…» Так или иначе, Портис сидел позади меня.

В самом конце нашей комнаты, в каком-то закутке, расположился Джимми Бреслин [3]. А с другой стороны восседал Дик Чап. И все мы были вовлечены в соперничество, о котором прилюдно никто никогда не говорил. Однако Чап был редактором отдела новостей «Нью-Йорк геральд трибюн» — должность легендарная, от него очень многое зависело, и он играл ключевую роль в подковерной борьбе.

Всем известна одна форма конкуренции среди газетчиков — так называемая погоня за сенсациями. Такие репортеры — охотники за сенсациями — соревнуются со своими соперниками из других газет или радиостанций. Они стремятся быстрее узнать горячую новость и первыми описать ее. И чем громче происшествие, то есть чем больше там важных обстоятельств, и чем ужаснее катастрофа — тем лучше. Короче, они считаются в газете самыми важными фигурами. Но была и другая категория журналистов. «Гвоздь номера» — вот к чему они стремились. В общем, все они рассматривали свои газеты как мотели, в которых останавливаются каждый вечер на пути к будущему триумфу. Эти люди рассуждали приблизительно так: надо устроиться в газету, поднапрячься душой и телом, отбарабанить положенное, узнать получше «этот мир», накопить опыта, возможно, отточить перо — а потом, в один прекрасный момент, сделать всем ручкой, распрощаться с журналистикой, поселиться в какой-нибудь лачуге, на полгода погрузиться в бумагомарательство, в конце которого их ждет полный триумф. А имя этого триумфа — Роман.

О, это будет знаменательный день, вы же понимаете… Между тем подобные мечтатели работают на износ повсюду в Америке, где только есть газеты, соревнуясь за крошечную корону, о которой весь остальной мир не имеет представления, — за титул Лучший Творец «Гвоздя Номера» в Городе. «Гвоздь номера» — специфический газетный термин для материала, который возвышается над простыми горячими новостями. Источником его может быть светская жизнь, нечто забавное, часто журналист черпает сведения у полиции. Например, какой-то приезжий остановился вечером в отеле Сан-Франциско, решил покончить с собой и однако пролетел только девять футов и вывихнул ногу. А все дело в том, что отель располагался на склоне холма и он об этом не знал… Популярны «истории об интересных людях», в которых многословно и ужасно сентиментально рассказывается о никому дотоле неведомых личностях, попавших в беду или навыдумывавших себе какие-то невероятные хобби… И все это яйца выеденного не стоит… В любом случае творцу «гвоздей номера» предоставляется в газете немало места — есть где порезвиться.

В отличие от репортеров из отдела новостей, такие писаки вроде бы знать не знают ни о какой конкуренции, даже между ними самими. И никто их достижения не фиксирует. Однако каждый из участников этой игры прекрасно понимает, что происходит; их тоже захлестывают волны зависти, даже жгучей обиды, или же они впадают в эйфорию, смотря как идут дела. На словах никто ни в чем не признается, но все это чувствуют, ежедневно. Деятельность «гвоздевых» журналистов отличается от работы обычных репортеров еще в одном отношении. Вовсе не обязательно идет борьба за новую громкую публикацию. Автор соревнуется прежде всего с самим собой, поэтому и распространяться здесь особенно не о чем.

В общем, именно там, в отделе новостей, где я тогда работал, разворачивалась большая часть конкурентной борьбы между творцами «гвоздевых» материалов, потому что «Трибюн» была для таких журналистов чем-то вроде арены для боя быков в Тихуане, на северо-западе Мексики… Портис, Бреслин, Чап… Чап и Бреслин вели колонки, что давало им больше свободы. Но я полагал, что могу превзойти любого из них. Надо только верить в себя. В «Таймс» царили Гэй Талес и Роберт Липсайт. В «Дейли ньюс» работал Майкл Мок. (Были соперники и в других газетах, и в «Геральд трибюн» тоже. Упоминаю только тех, кого хорошо запомнил.) С Моком мы сталкивались еще раньше, когда я работал в «Вашингтон пост», а он — в «Вашингтон стар». Мок был серьезным соперником, потому что отличался тогда отчаянной храбростью, как, впрочем, и позднее, когда он готовил статьи для «Лайф» о Вьетнаме и арабо-израильской войне. Мок иногда вытворял невесть что… Например, «Ньюс» посылает Мока и фотографа сделать материал об одном толстяке, который, чтобы сбросить лишний вес, обосновался на лодке, стоящей на якоре в заливе Лонг-Айленд. («У меня хватит духу, — заявил он, — там я буду голодать, дышать свежим воздухом и стану стройным как кипарис».) У катера, который наняли газетчики, в миле от цели заглох мотор. А времени у них было в обрез. Дело происходило в марте месяце, но Мок бросился в воду температурой 42 градуса по Фаренгейту [4] и плыл, пока совсем не окоченел. Толстяку пришлось вытаскивать его с помощью весла. Но зато Мок все-таки сделал этот материал, сдал его в последний момент. В «Ньюс» появились фотографии репортера, лихо плывущего по заливу Лонг-Айленд, только чтобы вовремя написать душещипательную диетическую сагу, которую прочитают два миллиона человек. А если бы он пошел ко дну, если бы нашел свой конец в тине среди придонных устриц, никто бы о нем и не вспомнил. Редакторы берегут свои запасы слез для военных корреспондентов. А что касается репортеров, которые делают «гвоздь номера», — то чем меньше о них говорить, тем лучше. (Как-то в «Нью-Йорк таймс» местная шишка отреагировал на похвалу одного из лучших перьев его газеты, Израиля Шенкера, следующими словами: «Но он же „гвозди номера“ готовит!») Нет, если бы Мок тогда ушел на дно к устрицам, его бы не удостоили даже маленькой журналистской награды — тридцатисекундного молчания за обедом в Прибрежном пресс-клубе. Тем не менее он прыгнул в залив в марте! Такая яростная конкуренция существовала в нашей странной и крошечной группе.

В то же время каждого из нас порой одолевали мрачные мысли. Тогда совсем опускались руки и оставалось только сказать: «Ты сам себя водишь за нос, приятель. Это всего лишь один из способов оттянуть неизбежное… Рано или поздно тебе придется поселиться в хижине… и писать роман». Твой Роман! Теперь, отчасти благодаря самой новой журналистике, уже трудно объяснить, что это была за американская мечта — написать роман — в 1940-е, 1950-е годы и вплоть до начала 1960-х. Роман тогда стал не просто литературным жанром, а психологическим феноменом. Умственным расстройством. Слово «роман» входило в глоссарий «Общего введения в психоанализ» наряду с нарциссизмом и навязчивыми неврозами. В 1969 году известный американский писатель, редактор и литературный критик Сеймор Крим сделал для «Плейбоя» странное признание, которое начиналось словами: «В середине-конце 1930-х годов я был буквально порабощен, опьянен, вывернут наизнанку и истощен идеей написать реалистический роман. С четырнадцати и до семнадцати лет я глотал романы Томаса Вулфа (начиная с „О времени и о реке“, потом с головой окунулся во „Взгляни на дом свой, ангел“ и продолжал до самого ужасного конца Большого Тома), Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера, Джеймса Т. Фаррела, Джона Стейнбека, Джона О’Хары, Джеймса Кейна, Ричарда Райта, Джона Дос Пассоса, Эрскина Колдуэлла, Джерома Вейдмана и Уильяма Сарояна, и мое сердце выскакивало из груди, так мне хотелось стать романистом». Далее Крим сказал, что хотя идея стать романистом была самым страстным желанием всей его жизни, его духовным зовом и, между прочим, стимулятором, охранявшим его от всех ничтожных соблазнов молодости, но однажды он обнаружил, что ему уже скоро сорок, а никакого романа он так и не написал и, скорее всего, уже не напишет. Лично меня это признание тронуло до глубины души, хотя и непонятно, почему «Плейбой» опубликовал подобный материал, если только это не была обязательная ежемесячная десятипроцентная доза пенициллина… для истребления гонококков и спирохет… Тогда я не представлял, что кому-то, кроме писателей, могут быть интересны комплексы Крима. Мнение это, однако, впоследствии оказалось ошибочным.

Пораскинув мозгами, я решил, что писатели составляют всего лишь часть американцев, которые подверглись такой своеобразной осаде со стороны Крима. Еще совсем недавно я готов был держать пари, что половина претендентов на работу в издательствах свято верят в свое предназначение стать романистами. Среди так называемых креативщиков рекламы, которые сочиняют рекламные тексты, подобных «романистов» — девяносто процентов. В 1955 году в «Бывших горожанах» покойный Август К. Спекторский, бывший в 1950-е годы редактором «Плейбоя», изобразил хорошо зарабатывающего гения рекламы с Медисон-авеню как человека, который не начнет читать роман прежде, чем ознакомится с аннотациями и портретом автора на обложке… и если романистом вдруг окажется какой-нибудь самовлюбленный пижон в расстегнутой рубахе, с развевающимися на ветру кудрями, да еще моложе самого этого рекламщика, то ничтожная книжонка останется даже не открытой. Полагаю, подобных взглядов также придерживались и телевизионщики, спецы по связям с общественностью, киношники, преподаватели английской словесности в колледжах и университетах, продавцы, заключенные в тюрьмах, неженатые маменькины сыночки… целый рой воображал, коими изобилует плодородная американская почва.

И Роман казался людям одним из последних оплотов, своего рода месторождением золота или нефти, благодаря которому простой американец мог — за одну ночь, в мгновение ока — в корне изменить свою судьбу. Имеется немало тому подтверждений. В 1930-е годы романисты выходили на авансцену, словно попадая с корабля на бал. Ребята были еще те, не промах. Их биографии на суперобложках просто ужасают. Сплошь и рядом сообщается, что автор раньше работал разнорабочим на стройке (Стейнбек), экспедитором (Кейн), коридорным (Райт), посыльным на телеграфе (Сароян), мыл посуду в греческом ресторане в Нью-Йорке (Фолкнер)… а также — водителем грузовика, лесорубом, сборщиком ягод, смазчиком, пилотом сельскохозяйственной авиации… Список бесконечен… Некоторые романисты отдали дань каждой профессии из этого перечня… Прежде чем взяться за перо, ребята прошли огонь, воду и медные трубы, потому им так и доверяли.

К 1950-м годам Роман стал чем-то вроде общенационального рыцарского турнира. Все это чванливые выдумки, что конец Второй мировой войны в 1945 году означал закат «золотого века» американского романа, подобно тому как после Первой мировой войны ничего не закончилось, а наступила эра Хемингуэя — Дос Пассоса — Фицджеральда. В Нью-Йорке даже возник своего рода Клуб Олимпийцев, где собирались каждое воскресенье новые «золотые мальчики», — то есть таверна «Белая лошадь» на Хадсон-стрит… «О! Это же Джонс! Это же Мейлер! Это же Стайрон! Это же Болдуин! Это же Уиллингэм! Во плоти и крови — в этой самой зале!» Все прямо создано для романистов и их почитателей — для людей, которые пишут романы, и для тех, кто от этих романов приходит в экстаз. Журналистам там места не было — разве что присядет в укромном уголке «как бы романист» или оруженосец какого-то Великого Создателя Романов. Такого явления, как журналист-литератор, пишущий для популярных газет и журналов, еще просто не существовало. Если у журналиста хватало духу заявить претензии на статус литератора — ему следовало набраться смелости и здравого смысла и оставить популярную прессу, чтобы перейти в высшую лигу.

А что касается низшей лиги — то есть лучших журналистов, — то два соперника, Портис и Бреслин, и правда решили претворить в жизнь все эти фантазии. Она написали романы. Причем у Портиса все сложилось как нельзя лучше. В один прекрасный день он вынырнул в Лондоне в качестве корреспондента «Геральд трибюн». В журналистских кругах такая работа считается большой удачей. Но скоро Портис сделал всем ручкой, даже не предупредив о своем уходе. Он вернулся в Штаты и поселился в рыбацкой хижине в Арканзасе. А через полгода накатал неплохой романчик под названием «Норвуд». А потом написал «Истинного радикала», который стал бестселлером. Лавина впечатляющих рецензий… Он продал обе книги киношникам… Он поймал за хвост удачу… Рыбацкая хижина! В Арканзасе! Все слишком хорошо, чтобы быть правдой, но тем не менее — правда. И еще одно подтверждение тому, что старый добрый Роман никогда не умрет.

Однако в начале 1960-х дотоле спокойная среда лучших журналистов всколыхнулась. Подкинутая кем-то для хохмы мыслишка вдруг начала распалять прежде спокойных честолюбцев. Казалось, сделано важное открытие. Совсем крохотное открытие, скромное и знающее свое место. А заключалось оно в том, что газетно-журнальные статьи можно писать так, чтобы… они читались как роман. КАК РОМАН, улавливаете?! Это было данью глубочайшего уважения Роману и его великим творцам, то есть романистам, конечно. И первыми ступившие на эту дорогу журналисты ничуть не ставили под сомнение верховенство романистов как непревзойденных художников слова, каковыми те были и останутся. Они всего-навсего попросили себе кое-что из их гардероба… пока сами не наберутся духа… не поселятся в какой-нибудь хижине и, засучив рукава, не возьмутся решительно… Все они были мечтателями, но об одном эти люди не мечтали никогда, даже в шутку. Они не сомневались, что даже десять лет такой их журналистской работы нимало не повредят роману и он останется главным литературным жанром.

2. Как в романе

Господи, когда же начались все эти страсти-мордасти? Где-то осенью 1962 года мне на глаза попалась статья в «Эсквайре»: «Джо Луис — Король в расцвете лет». И она заметно отличалась от других подобных материалов. Тональность и настроение больше подходили для короткого рассказа, господствовали прочувствованные сцены — или прочувствованные по меркам журналистики того времени.

Например:

«— Привет, дорогая, — поздоровался Джо Луис с женой, увидев ее среди встречающих в аэропорту Лос-Анджелеса.

Она улыбнулась, подошла к нему и почти встала на цыпочки, чтобы его поцеловать, — но вдруг отпрянула:

— Джо, где твой галстук?

— О, дорогая, — замялся он, — всю ночь в Нью-Йорке глаз не сомкнул и не нашел даже минутки…

— „Всю ночь“! — перебила его она. — Стоит тебе куда-то уехать отсюда, как ты там спишь, спишь, спишь.

— Дорогая, — с легкой досадой промолвил Джо Луис, — я уже далеко не юноша.

— Да, — согласилась она, — но когда попадаешь в Нью-Йорк, ведешь себя как мальчишка».

В материале было несколько таких фрагментов. Показывалась личная жизнь стареющей, лысеющей и увядающей звезды. Венчал рассказ эпизод со второй женой Луиса, Розой Морган. Она показывает собравшимся гостям, включая ее нынешнего мужа, фильм о первом поединке Джо Луиса с Билли Конном.

«Судя по всему, Роза разволновалась, увидев Джо на пике его спортивной формы, и при каждом его удачном ударе с ее губ срывалось: „Мамммм“ (глухой стук), „Мамммм“ (глухой стук), „Мамммм“».

«После нескольких раундов Билли Конн уже еле держался на ногах, а когда на экране мелькнула надпись „13-й раунд“, кто-то сказал:

— Вот теперь ясно, Конн сделал большую ошибку. Лучше бы вообще не связывался с Джо Луисом.

Муж Розы хранил молчание, потягивая виски».

«Когда Луис нанес нокаутирующий удар, Роза пробормотала: „Мамммм, мамммм“, — и тут же бледное тело Конна рухнуло на брезент ринга».

«Билли Конн силился подняться. Рефери открыл счет. Конн оперся на одну ногу, потом на другую, затем начал вставать — но рефери преградил ему дорогу. Было слишком поздно.

…И тогда впервые из глубины комнаты, с диванных подушек, прозвучал голос нынешнего мужа Розы:

— Опять этот Джо Луис не чисто выиграл. По-моему, Конн вовремя поднялся, а судья его остановил.

Роза Морган ничего не сказала — только допила свою рюмку».

Что же, черт возьми, получается? Если статью чуть-чуть переработать, из нее получится хороший рассказ. Связки между фрагментами, пояснения даны вполне по-журналистски, как было принято в 1950-х годах, но все это можно быстро изменить. Раз-два — и готов невыдуманный рассказик. Но удивительнее всего событийная канва. Просто непостижимо. Я, правда, не мог взять в толк, как кто-то решился описать этот довольно интимный разговор между мужчиной и его четвертой женой в аэропорту, а потом сделать восхитительный пируэт и перейти к сцене в гостиной его второй жены. Первой моей инстинктивной, защитной реакцией было неприятие. Мне казалось, что все это сочинено, приукрашено, диалоги выдуманы. Господи, может, и целые сцены не имеют ничего общего с действительностью. Автор — чокнутый, неразборчивый в средствах писака… Забавно, что именно такой была реакция у многих журналистов и прочих искушенных в литературе личностей в следующие девять лет, когда новая журналистика завоевывала все новые позиции. «Парни все это выдумывают! Говорю вам, все из пальца высосано…» Никто не знал, что такое выдержанная в подобном стиле журналистика и с чем ее едят. Эстетика? Да какая в журналистике может быть эстетика?!

Журналы вроде «Эсквайра» я тогда почти не читал. И вряд ли бы ознакомился с материалом Гэя Талеса о Джо Луисе. Помимо всего прочего, этот человек, носивший прозвище «Элегантный Эрудит», работал в «Таймс». То есть — как автор самых броских материалов — был моим соперником. Но его очерк для «Эсквайра» оказался намного лучше того, что он делал — или ему позволяли делать — для «Таймс». И я призадумался.

Вскоре замечательную колонку местных новостей в моей газете, в «Геральд трибюн», начал вести Джимми Бреслин. Он пришел к нам ниоткуда, то есть написал около сотни статеек для таких журналов, как «Тру», «Лайф» и «Спортс иллюстрейтед». Но по-настоящему его еще не знали. Тогда фрилансеров, кропавших статейки для разных журналов, ни во что не ставили. Но издатель «Геральд трибюн», Джон Уитни, заприметил Бреслина благодаря его книге о бейсбольной команде «Нью-Йорк Мете» под названием «А еще кто-то может так играть?». В «Геральд трибюн» его взяли вести «блестящую» колонку в противовес тяжеловесным опусам таких монстров, как Уолтер Липман и Джозеф Алсоп. Говорят, что благодаря таким поощрениям узнается потолок человека, выше которого ему не прыгнуть. И эту теорию как нельзя лучше иллюстрируют газетные колонки. Обычно колонку давали репортеру в качестве награды за резвость и усердие. В результате терялись хорошие репортеры и получались плохие редакционные писаки. Типичным и древнейшим ведущим колонки был Липман. Казалось, он целых тридцать пять лет только тем и занимался, что читал «Таймс», потом все это несколько дней пережевывал и затем изрыгал получившееся месиво на головы нескольких сот тысяч читателей других газет. На моей памяти Липман один-единственный раз соизволил выступить в качестве репортера — когда ему выпала возможность потоптать своими башмаками ковровые дорожки в офисе губернатора штата и благодаря этому услышать собственными ушами то, что он обычно читал в «Таймс». Конечно, не в одном Липмане дело. Он просто выдавал то, что от него ждали…

Так или иначе, Бреслин стал настоящим революционером. Он открыл, что автору колонки надо не отсиживаться в редакции, а самому искать материал, то есть бегать по городу. Бреслин узнавал у редактора отдела, какие материалы намечаются, выбирал один, выходил из редакции, шел в город, собирал материал и потом делал колонку. Если материал был слишком большим, начало его помещалось на первую страницу, а не в середине номера. Насколько можно судить, ни в местных, ни вообще в американских газетах больше никто так тогда колонки не готовил. Хотя патетики везде было хоть отбавляй. Обычно авторы колонок начинали очень живо, по-свойски и игриво, излагая на бумаге все слухи и анекдоты, которые звучали из их уст в последние несколько лет. Однако через восемь или десять недель этот источник иссякал. Наши акулы пера начинали путаться в словах и позевывать. Изнывали от жажды. Ходили вокруг да около. А из-под их пера выходили забавненькие статейки о вчерашних происшествиях рядом с их домом, о шутках, услышанных от их жен и распространительниц косметики, или об интересных статьях и книгах, которые заставили их задуматься, или о том, что они увидели по телевизору. Слава тебе, Господи, что у нас есть телевидение! Без его помощи эти журналисты не знали бы, что им делать. Читая их статьи, так и видишь двадцатитрехдюймовый голубой экран. Имейте в виду: ведущий колонки, который черпает материал из других статей, книг или собирает его вокруг своего дома, — просто исписался. И все его творения следует выбросить в мусорную корзину…

Но Бреслин работал как проклятый. Целый день носился по городу, возвращался примерно к четырем часам и усаживался за свой стол в отделе новостей. Шоу было еще то! Ирландец по происхождению, с густой темной шевелюрой, он походил на борца, довольно симпатичного. Когда он садился за свою пишущую машинку и принимал любимую позу, то напоминал шар для боулинга. Пил кофе чашку за чашкой и курил одну за другой сигареты, пока от него не начинал идти пар. Шар для боулинга, заполненный жидким кислородом. Вспышка — и машинка застучала как пулемет. Никто другой в последние минуты перед сдачей номера так хорошо не писал. Вспоминаю, как он готовил материал об одном преступнике, обвиненном в вымогательстве, боссе водителей грузовиков по имени Энтони Провензано. Сначала Бреслин образно написал о солнечных лучах, проникающих через старые окна Федерального суда и поблескивающих на кольце с бриллиантом на мизинце Провензано:

«Денек выдался славный. Босс, Тони Провензано, одна из самых крупных фигур в Союзе грузоперевозчиков, прохаживался по коридору Федерального суда в Ньюарке. На лице его играла улыбка, и он пощелкивал белым сигаретным мундштуком.

— Хороший день для рыбалки, — сказал Тони. — Сейчас бы в море, за палтусом.

После этих слов он немного размял ноги и подошел к парню по имени Джек, в сером костюме. Тони согнул левую руку так, будто вот-вот сделает хук этому Джеку. Кольцо с крупным бриллиантом на мизинце Тони сверкнуло в лучах солнца, проникавших через высокие окна в коридоре. Потом Тони изменил свои планы и хлопнул Джека правой рукой по плечу.

— Всегда по плечу, — хохотнул один из парней в коридоре. — Тони всегда бьет Джека по плечу.

Подручные Провензано продолжали перед ним заискивать, а солнечные лучи играли на его кольце. Однако в зале судебных заседаний Тони получил свое. Судья начал выступление, и над верхней губой Провензано выступили капли пота. Его приговорили к семи годам, и Провензано начал вертеть правой рукой кольцо на своем мизинце».

Затем Бреслин переходит к сцене в кафе, где на столе у молодого прокурора, который вел это дело, стоят блюдо с жареным эскалопом и фруктовый салат.

«Ничто на его руке не поблескивало. У парня, который только что утопил Тони Про, не было даже маленького колечка на мизинце».

Вот так! Пиши, ни на кого не оглядываясь! Это был настоящий художественный рассказ, полный символики и в то же время глубоко правдивый. Так сказать, о нашей повседневной жизни, и купить его можно в любом газетном киоске всего за несколько центов…

Деятельность Бреслина в первые год-два его работы слегка раздражала как журналистов, так и склонных считать себя литераторами личностей. Слегка — потому что они никогда вполне не понимали, что он делает… Полагали, что Бреслин всего-навсего неким подлым способом олитературивает разное дерьмо. Интеллектуалы называли его «копом, который взялся за перо» или «Руньоном на пенсии» [5]. Однако для таких нападок не было никаких оснований, все эти критиканы напоминали таксиста, который ведет машину в надвинутой на один глаз шляпе. Большая часть рассказов Бреслина оставалась для них непонятной: то есть его репортерская работа. Бреслин взял за правило прибывать на место действия задолго до начала основных событий, чтобы ко всему спокойно присмотреться, увидеть, как накладывают грим актеры предстоящего спектакля. И ему удавалось правильно выписать характеры. Это было его modus operandi, образом действия. Так он собирал «новеллистические детали», узнавал все об окружающей обстановке, кто чем дышит и кто что носит, и делал это искуснее многих писателей, создающих рассказы.

Литераторы забывали об этой стороне новой журналистики. Современная критика считала само собой разумеющимся, что журналисту незачем беспокоиться о сырье для его статей. Что все необходимое ему и так приносят на блюдечке. Дается ему некий материал, болванка для будущей публикации, и что художник слова с ним делает? Большая часть по сути репортерской работы писателя-рассказчика, как и при создании фильмов, романов, нон-фикшн, никем по-настоящему не замечается и не осознается. На искусство принято смотреть как на религию или нечто магическое, а художник видится простому человеку неким священным чудищем, у которого в голове что-то вспыхивает, ярко или не очень, и такие озарения называются вдохновением. А материал для него — просто глина, палитра с красками… Даже об очевидной репортерской подоплеке многих известных романов — стоит только вспомнить Бальзака, Диккенса, Гоголя, Толстого, Достоевского и, конечно, Джойса — историки литературы вспоминают только как о фактах биографии писателей. А вот новая журналистика такую необычную репортерскую работу взяла на вооружение и сделала своим правилом.

Но обо всем этом заговорили позже. Не помню ни одного человека, который бы в то время задумался над этими вопросами. Мне, во всяком случае, ничего подобного в голову не приходило. Весной 1963 года я тоже делал первые шаги как такой репортер, сам того не осознавая. Я уже описал (в предисловии к «Электропрохладительному кислотному тесту»), при каких своеобразных обстоятельствах готовил свою первую журнальную статью «Конфетнораскрашенная, Апельсиннолепестковая Обтекаемая Малютка» — «Перед нами (рев двигателя — р-р-р-р-р) эта Конфетнораскрашенная (О-ф-ф-ф-ф-ф-ф!), Апельсиннолепестковая Обтекаемая Малютка (У-у-х-х-х-х) Рвет С Места (Б-р-р-р-р-р-ум-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м)…». Это стало своего рода меморандумом для выпускающего редактора «Эсквайра». Статья, вне всякого сомнения, читалась как рассказ, несмотря на списанные из жизни сцены и диалоги. Меня такие вопросы не волновали. Трудно было сказать, на что это походило. Какая-то срочная распродажа — случайный отрывок… виньетки, ученичество, яркие воспоминания, краткие социологические экскурсы, риторические фигуры, эпитеты, стенания и словесные выбросы, неожиданные озарения — и все это смешалось самым причудливым и неожиданным образом. В этом-то и таилась сила статьи. Мне открылись новые возможности журналистики. Мне не просто открылись возможности работать в нон-фикшн с помощью приемов письма, традиционно используемых романистами и новеллистами. Это тоже, но и кое-что еще. Открытие состояло в том, чтобы в журналистике и нехудожественной прозе использовать весь беллетристический арсенал — от обычных диалогов до потока сознания — и применять эти разные приемы одновременно или один за другим… чтобы зажечь читателя и заставить его задуматься. Конечно, все эти гладиолусы не расцвели в первой же моей статье. Я говорю только о возможностях, которые мне открылись.

Скоро я получил шанс проверить свои догадки на практике. В «Геральд трибюн» моя работа делилась на две части, как распределяют по разным контейнерам мусор. Обычно два дня в неделю я работал в редакции как обычный репортер. А три дня готовил материал на полторы тысячи слов для воскресного приложения под названием «Нью-Йорк». В то же время благодаря успеху «Конфетнораскрашенной, Апельсиннолепестковой Обтекаемой Малютки» — «Перед нами (рев двигателя — р-р-р-р-р) эта Конфетнораскрашенная (О-ф-ф-ф-ф-ф-ф!), Апельсиннолепестковая Обтекаемая Малютка (У-ух-х-х-х) Рвет С Места (Б-р-р-р-р-р-ум-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м)…» — я выполнят задания «Эсквайра». Сумасшедший дом, в буквальном смысле слова. Помню, как-то в свои законные выходные летал в Лас-Вегас, чтобы подготовить очерк для «Эсквайра» — «Лас-Вегас!!!!» — и весь взвинченный сидел на белом покрывале койки в номере на Стрип [6], стиль которого можно назвать свиноподобным барокко, с четырехсотфунтовыми хрустальными люстрами в ванной… Я звонил по телефону и диктовал машинисткам в отделе новостей нашей «Триб» последнюю треть статьи о дерби на выживание [7] на Лонг-Айленде в Нью-Йорке — «Веселенькие дела на Ривердейл», надеясь закончить ее вовремя, чтобы отловить психиатра в черном блестящем костюме с медными пуговицами и воротником шалькой, без лацканов, — одного из двух тогдашних психиатров в округе Лас-Вегас — и с его помощью поглазеть на тронувшихся рассудком на Стрип несчастных, которых содержали в психиатрической лечебнице около Чарльстон-бульвар. Добавляло сумасшествия всему этому то, что материал о гонках на выживание был последним, когда я уложился в полторы тысячи слов. Вскоре цифры увеличились до трех, четырех, пяти и шести тысяч. Подобно Паскалю, я очень об этом сожалел, но у меня не было времени писать короче. За последние девять месяцев 1963-го и первую половину 1964 года я написал еще три больших очерка для «Эсквайра» и двадцать для «Нью-Йорка». И все это — вдобавок к обычной репортерской работе в «Геральд трибюн», два дня в неделю. Порой меня слегка заносило. Помню, как взъярился в понедельник, 25 ноября 1963 года, потому что люди, с которыми мне край как надо было поговорить в связи с какими-то моими материалами, оказались недоступны — все, буквально все учреждения в Нью-Йорке не работали. Это был день похорон президента Кеннеди. Я пялился в экран телевизора… мрачно, но совсем по другим причинам, чем все остальные американцы.

Однако место для всех этих экспериментов оказалось не совсем удачным. Больше всего я писал для «Нью-Йорка», то есть для воскресного приложения. А тогда, в 1963—1964 годах, такие приложения считались едва ли не самой низкопробной периодикой. Их статус был даже ниже, чем у обычных ежедневных газет, и лишь немногим выше бульварщины, например «Нэшнл энквайр», где печатались опусы вроде «Я оставила своих детей в морозильнике». У воскресных приложений не было ни традиций, ни особых притязаний, ни планов подняться повыше, ни даже каких-то излюбленных тем. Потчевали публику сладеньким сиропчиком, и все. Читатель мог купить воскресное приложение, прочитать полстраницы и выбросить его в мусорное ведро. Или же на эти издания просто не обращали внимания. И я без малейших колебаний прибегал к разным хитростям, чтобы хоть на несколько лишних секунд задержать внимание читателя. Я словно кричал ему прямо в ухо: «Подожди!» В воскресных приложениях мне некогда было ходить вокруг да около. Так я стал использовать один интересный прием — становиться на чью-то точку зрения.

Например, однажды я писал очерк о девицах из изолятора временного содержания в Гринвич-Виледже, на Гринвич-авеню и Авеню-Америка, на перекрестке, известном как Нат-Хевен. Девицы дразнили всех симпатичных ребят, проходивших внизу. Выкрикивали первые попавшиеся имена, которые только приходили им в головы: Боб! Билл! Джо! Джек! Джимми! Вилли! Бенни! — пока случайно не угадывали и какой-нибудь простофиля не останавливался и не задирал голову. Затем ему, под общий гомерический смех, предлагалось заняться нехитрыми анатомическими манипуляциями. Как-то вечером я там стоял, и они подцепили парня примерно двадцати одного года по имени Гарри. И я начал свой очерк с их криков:

«Э-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-ээээээээээээээээээээээээээ!»

Я наблюдал за ними со стороны. И мне нравилось. Я решил доставить себе удовольствие и тоже покричать. И начал подначивать парня:

— О, дорогой Гарри, стриженный как французский гангстер, в водолазке из спортивного магазина и летчицкой голубой рубашке поверх нее, в бриджах из Блумзбери [8], которые ты как-то увидел в попавшем в Америку выпуске «Манчестер Гардиан», и с твоей скрытой, как у настоящего интеллектуала, чувственностью, так и кричащей на всю Гринвич-Виледж, — не к тебе ли обращен этот зов?

Меня сменили девицы-заключенные:

— Э-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй-ээээээээээ!

Потом снова взял слово я, и так далее.

В газете я представал этаким задирой — по-моему, ничего особенного. Скорее наоборот. Работа доставляла удовольствие. Мне нравилось сразу дать возможность читателю, через рассказчика, поговорить с персонажами, зацепить их, обидеть, подначить иронией, снисходительностью или еще чем-нибудь подобным. Неужели все наши читатели — тугодумы, а их примитивные мозги пропускают информацию только по порядку, как турникет в метро? Вряд ли… Мой взгляд на этот вопрос был вполне демократичным. Иногда я сам появлялся в своих очерках и включался в игру. Мог быть «Человеком В Темной Фетровой Шляпе» — именно такой итальянский головной убор я носил одно время. Или «Человеком С Большим Вечерним Галстуком». Писал о себе как о третьем лице, обычно как об озадаченном наблюдателе или случайном свидетеле происшествия. Однажды даже начал писать о свойственных мне самому привычках — о шитой по мерке одежде, словно кто-то другой задиристо мой наряд комментирует… особенно со мной не церемонясь: «Настоящие петли. Еще те петли! Человек может расстегнуть своим большим и указательным пальцами рукав у запястья, потому что у этого костюма здесь имеются настоящие петли для пуговиц. Том, приятель, это нечто. Глаз не оторвать. Ни на секунду!»… и дальше в том же духе… без обычной монотонности, но по-свойски перескакивая с одного на другое, как радиокомментатор на теннисном турнире.

Голос рассказчика и правда самая большая проблема в нон-фикшн. Большинство авторов, сами того не осознавая, придерживаются старой британской традиции, согласно которой рассказчик должен говорить спокойным, интеллигентным и вежливым голосом. По их представлениям, собственный голос рассказчика должен быть чем-то вроде белого цвета стен, которые так любила использовать Сири Моэм [9] для внутренней отделки помещений… «нейтральным фоном», на котором лучше выделялись другие цвета. Умеренность всячески приветствовалась. Вы не представляете, каким популярным десять лет назад было слово «сдержанность» среди журналистов и литераторов! Имелись кое-какие нюансы, конечно, но в целом в начале 1960-х сдержанность превалировала надо всем. У читателей просто челюсти сводило от скуки. С ними говорили суконным языком, и они понимали, что их «развлекает» очередной мастер наводить тоску, как-бы-журналист с узеньким кругозором, флегматичный рохля, и что впереди их ждет одно нескончаемое занудство. Что этот писака не способен поиграть с объективностью-субъективностью, сменить ракурс, так как все это — свойства личности, ее энергетики, мобильности, отваги… одним словом, стиль… Голос обычного очеркиста походил на речитатив вокзального диктора… усыпляющий, монотонный…

Для борьбы с такой косностью особых усилий не потребовалось. Например, я писал о Малыше Джонсоне, автогонщике из Ингл-Холлоу, Северная Каролина, который учился водить машину, развозя дешевое виски по окрестностям города Шарлота. «Нет ничего противнее, чем иметь дело с виски, — говорил Малыш. — Не знаю другого бизнеса, который заставляет вас вскакивать с койки среди ночи и нестись незнамо куда в снегопад и бурю и вкалывать. Это самый трудный способ добывать себе хлеб насущный, и никто, если как следует не прижмет, за такую работу не возьмется». Когда Малыш Джонсон поведал обо всех прелестях работы с кукурузным виски, особых проблем у меня не осталось, потому что: а) диалоги стали по-настоящему интересными, даже захватывающими для читателя; б) язык Ингл-Холлоу, которым изъяснялся Джонсон, был необычным. Но затем мне тоже пришлось взять слово и в нескольких абзацах изложить то, что я узнал в нескольких интервью. Итак… Я решил, что лучше и мне говорить с местным акцентом. По какому такому закону рассказчик должен изъясняться безликим языком или даже традиционным для журналистов Нью-Йорка? И я написал примерно так: «Выдернуть могут в любой момент. Вдруг им ударило в голову, и ты летишь на всех парах куда велено — в лес, в кусты, в ежевичные заросли, в грязь, в снег. Или надо скоренько все из кузова вытаскивать и запихивать в какую-то старую сараюгу, крытую рифленым железом, причем упирайся как хочешь, но дело сделай. Или везешь шито-крыто сахаришко, или бабки, или еще что-то в самую глушь. Ты медник, и паяльщик, и бондарь, и плотник, и вьючная кобыла, и еще черт-те кто, сам Господь не ведает, и все это сразу».

«Обычное дело — Малыш и его братья часа в два ночи едут к тайнику, где спрятано только что сделанное виски…»

Я имитировал интонацию торговца виски из Ингл-Холлоу, чтобы создать иллюзию, будто видел все собственными глазами, был на месте событий и участвовал в них, а не просто пересказываю услышанное. Я часто прибегал к этому приему — когда рассказчик говорил голосами персонажей очерка.

То же самое я стал делать с описаниями. Вместо того чтобы показывать все последовательно, я старался как можно скорее встать на точку зрения участников событий. Иногда менял ракурс в середине абзаца или даже предложения. Очерк о Джейн Хольцер под названием «Девушка года» начинался так:

«Копны волос густые челки битловские кепочки накрашенные личики тушь на ресницах глазки как у куколок пушистые свитера французские выпирающие бюстгальтеры выделанная кожа голубые джинсы брюки в обтяжку джинсы в обтяжку аппетитные попки коленки как пирожные сапожки как у феи балетные туфельки; их сотни, этих ярких бутончиков, порхающих и взвизгивающих, бегающих по Академии музыкального театра под этими бесчисленными старыми резными херувимами на потолке — разве они не супервосхитительны!

— Разве они не супервосхитительны! — сказала Крошка Джейн и продолжила: — Привет, Изабелла! Изабелла! Хочешь сесть на сцене — рядом со Стоунами?

Представление еще не началось. „Роллинг Стоунз“ еще не вышли на сцену, вокруг толпились серенько одетые дамы не первой молодости и эти яркие бутончики.

Девочки крутились там и сям в зале, и их большие кукольные глазки, с нависшими над ними ресницами типа Лизну-Тигриным-Языком, накрашенными тушью и удлиненными, похожими на рождественские елочки, — все они не отрываясь смотрели на нее — стоявшую в проходе Малышку Джейн».

Абзац начинается со стремительного описания модных одеяний и заканчивается фразой: «Разве они не супервосхитительны!» После этой фразы точка зрения перемещается к Малышке Джейн, и читатель ее глазами смотрит на девушек, на эти «яркие бутончики», порхающие по театру. Все описывается так, как это видит Джейн, до фразы «они не отрываясь смотрели на нее — стоявшую в проходе Малышку Джейн», где угол зрения вновь меняется, и читатель вдруг смотрит на Малышку Джейн глазами молоденьких девушек: «Что же это, черт возьми? Она возмутительно эффектна. Волосы вздымаются над ее головой подобно огромной короне, огромная шапка вокруг узкого лица и двух распахнутых глаз — ба! — словно зонтиков, со всеми этими ниспадающими на платье локонами… настоящая зебра! Эти полоски неизвестно зачем! О, проклятье! Она здесь со своими дружками, посматривает на всех порхающих по залу красоток, как пчелиная матка».

По сути, в этом небольшом отрывке три точки зрения: точка зрения героини (Малышка Джейн), точка зрения смотрящих на нее девушек («яркие бутончики») и моя собственная. Я постоянно менял угол зрения — часто внезапно — во многих своих материалах, которые готовил в 1963,1964 и 1965 годах. Один из рецензентов даже обозвал меня хамелеоном, который все время меняет свою окраску на окраску того, о ком пишет. Это было сказано неодобрительно. Но я расценил критику как комплимент. Хамелеон… но очень точный!

Иногда я использовал чужую точку зрения в сложном и изысканном смысле Генри Джеймса — как это понимают писатели, то есть входя в сознание персонажа, осмысляя мир через его центральную нервную систему, воспринимающую ту или иную ситуацию. Статью о Филе Спекторе («Первый магнат-тинейджер») [10] я начал с погружения не только в его мысли, но фактически в поток его сознания. Один из журналов расценил мою статью о Спекторе как настоящий подвиг, потому что, когда его спросили, не является ли эта публикация просто вымыслом, Спектор сказал, что все, напротив, написано очень точно. И это неудивительно, потому что каждая деталь моей статьи взята из длинного интервью со Спектором, где он рассказывал, что чувствовал в то время.

«Все эти дождевые капли — нечто особое. Они не просто скатываются по иллюминатору, они упрямо движутся вниз, подрагивая, как снежки, которые некий мистер Крутой расшвыривает по матрацам. Самолет катит по взлетно-посадочной полосе, чтобы взлететь, и эти дурацкие инфарктные водяные капли ползут по стеклам. Фил Спектор, двадцати трех лет от роду, рок-энд-ролльный магнат, продюсер „Филлер Рекордз“, первый американский магнат-тинейджер, смотрит… на эту водяную патологию… что-то есть в ней болезненное, роковое. Он затягивает ремень безопасности вокруг живота… В самолете нарастает гул; из вентилятора над сиденьем дунуло воздухом; какая-то задница включила треугольник сигнальных огней; это знак конца взлетной полосы, безумная, зашифрованная, абсурдная инструкция для пилота — взлетно-посадочная полоса № 4. „Закрылки выпущены?“ А вокруг — море голубых огней, как на крыше фабрики зубной пасты в Нью-Джерси, только здесь это ряды огней округа Лос-Анджелес. Голова кругом… Шизоидные капли. На взлете самолет разламывается на две части, и все, кто впереди, валятся на Фила Спектора кучей тел… оранжевым шаром — напалм. Нет, это произошло уже на высоте: по борту самолета зияющая дыра, это просто дыры, над головой, обшивка загибается назад, как скорлупа на яйцах Дали, и Фил Спектор выбирается через дыру, в темноту, в холод. А двигатель кашляет…

— Мисс!

Стюардесса проходит на свое место в хвосте, чтобы пристегнуться на взлете. Самолет катит по полосе, двигатели ревут. Ее соблазнительные ножки под фирменной голубой юбкой будят тревожно-невозможные фантазии…»

Мною овладело ощущение, правильное или нет, что я делаю в журналистике нечто совершенно новое. Мне все время хотелось представить, какие чувства вызывают у читателей воскресного приложения мои рубленые фразы и длинные пассажи. И я получал удовольствие от своей работы. Быть обычным журналистом и литератором. Позднее я как-то прочитал сетования английского критика Джона Барли, который жалел об ушедшем веке пушкинской «свежести восприятия», когда все делается впервые и не надо оглядываться на литераторов-предшественников. В середине 1960-х я как раз чувствовал, что мне не надо ни на кого оглядываться.

Убежден, что другие журналисты-экспериментаторы, например Талес, испытывали нечто подобное. Традиционные рамки журналистики расширялись, и дело было не только в приемах письма. Сама репортерская работа будила новые амбиции. Она стала более интенсивной, дотошной, поглощающей все время без остатка, сильно отличаясь от той, к которой привыкли газетные и журнальные репортеры, включая репортеров-исследователей. Теперь они взяли за правило проводить с персонажами своих будущих очерков вместе дни, а то и недели. Они собирали по крохам весь материал, которым раньше пренебрегали, — и шли на место событий. Крайне важным считалось видеть собственными глазами все происходящее, жесты, выражения лиц, слышать диалоги, познакомиться со всей окружающей обстановкой. Идея состояла в том, чтобы дать правдивое описание плюс еще то, что обычно читатели находят в романах и рассказах, а именно — показать личную или духовную жизнь персонажей. Забавно, что старая журналистская и литературная гвардия встретила новые веяния в штыки. Новую журналистику обвиняли в импрессионистичности. Но если говорить о технике письма, то для нас важнее всего была глубина проработки информации. Ее обеспечивали только самые дотошные изыскания — детально описывалось место действия, подробно воспроизводились диалоги и внутренние монологи, показывались разные точки зрения. Меня и моих друзей даже обвинили во «вторжении во внутренний мир человека»… Только и всего! И я понимал, что у репортеров есть еще одна не использованная возможность.

Большинство моих критиков, однако, делали акцент на подчеркнутой вычурности, свободном использовании точек, тире, восклицательных знаков, курсива и порой вовсе неожиданной пунктуации (например,:::::::::) и использовании междометий, восклицаний, бессмысленных слов, звукоподражаний, плеоназмов — многословия, настоящего времени в описании прошлых событий и тому подобное. Неудивительно, что это бросалось в глаза в первую очередь, потому что многие из этих приемов можно заметить, не прочитав ни единого слова. Полиграфическое оформление статей и правда было своеобразное. Ссылаясь на постоянное использование автором курсива и восклицательных знаков, один критик скептически заметил, что мои очерки напоминают детские дневники королевы Виктории. Но детские дневники королевы Виктории на самом деле вполне читабельны, даже очаровательны. Достаточно только сравнить их с ее официальными посланиями Палмерстону, Веллингтону, Гладстону и обращенными к подданным декларациями, чтобы понять точку отсчета и мерило оценки для моих творений. Я обнаружил, что многие пунктуационные и шрифтовые резервы остаются невостребованными, и должен сказать, что выбрал самый подходящий момент для их использования. Думаю, это было душноватое времечко, Оруэлл называл ту эпоху «Женевской конвенцией по разуму»… Журналисты и публицисты (а отчасти и романисты) как в тюрьме сидели — никакой свободы. Я увидел, что восклицательные знаки, курсив, резкие переключения (тире) и синкопы (точки) создают иллюзию не только человека говорящего, но и человека думающего. Я просто наслаждался, ставя точки в неожиданных местах — не только в конце предложения, но и в середине, создавая эффект… пропущенного удара сердца. Мне казалось, что человек в первую очередь реагирует на… точки, тире и восклицательные знаки — воспринимает их душой. И только после паузы, на рациональном уровне, — уже абзацы целиком.

Скоро нашлись любители пародировать мой стиль. В 1966 году хохмачей развелось несметное количество. Признаюсь, я все их опусы читал. Потому что в каждой такой пародии таилась золотая крупица правды. И даже самые язвительные пародисты соглашались, что их мишенью был мой ни на кого не похожий голос.

Новые стили придумываются не так уж часто. А если новый стиль возникает не в романе, не в рассказах, не в поэзии, а в журналистике — полагаю, это нечто вообще из ряда вон выходящее. Возможно, что сама идея — больше чем необычные приемы письма, вроде описаний и диалогов в «романическом» ключе — заставила под иным углом посмотреть на всю новую журналистику. По-моему, если новый стиль зародился в журналистике, то он вполне заслуживает быть чем-то большим, чем просто соперником замшелых монстров — романистов.

3. Набираемся сил

Не имею понятия, ни кто первым употребил словосочетание «новая журналистика», ни даже когда это случилось. Сеймор Крим говорил мне, что впервые услышал в 1965 году, когда он был редактором «Наггет»: Пит Хемилл сказал ему, что хочет написать статью под названием «Новая журналистика» — о людях вроде Джимми Бреслина и Гэя Талеса. Если мне не изменяет память, то о новой журналистике все заговорили в конце 1966 года. Хотя точно не знаю… Если честно, сам термин мне никогда не нравился. Любое движение, группа, партия, программа, философия или теория, которые норовят назваться «новыми», всегда только навлекают на себя всевозможные беды. На свалке истории их полным-полно: Новый гуманизм, Новая поэзия, Новый критицизм, Новый консерватизм, «Новые рубежи» [11], Il stile novo (то есть по новому стилю календаря)… «Завтрашний мир» [12]… Тем не менее термин «новая журналистика» вошел в речь американцев. Это не было движением. Не было манифестов, клубов, салонов, группировок… даже кафешки для собраний верующих, потому что не было ни веры, ни кредо. Тогда, в середине 1960-х, просто вдруг показалось, что в среде журналистов возникло некое возмущение, а это само по себе было неожиданным.

Предыстории не ведаю, да она меня и не интересует. Знаю только, что несколько таких авторов работали в «Эсквайре» — Томас Б. Морган, Брок Брауэр, Терри Саутерн и, самый лучший из всех, Гэй Талес… еще была парочка романистов — Норман Мейлер и Джеймс Болдуин. Они делали очерки для «Эсквайра»… и, конечно, не забыть журналистов, которые писали для моего родного воскресного приложения, «Нью-Йорк», — прежде всего Бреслина, а также Роберта Кристгау, Дун Арбус, Гейла Шихи, Тома Галлахера, Роберта Бентона и Дэвида Ньюмена. Я строчил статьи как можно быстрее и просматривал работы всех этих ребят — что там они еще придумали? Всеобщий ажиотаж заразил и меня. Образовался своеобразный союз, и мы осознавали себя его членами.

Мы работали засучив рукава. Мне и в голову не приходило, что наша деятельность вызывает раздражение у литературного мира или еще у кого-то не из круга лучших журналистов. А призадуматься мне бы следовало. К 1966 году новая журналистика уже пожинала плоды во вполне осязаемой форме: ее окружали обиды, зависть и язвительность.

Ситуация накалилась после одного курьезного эпизода, известного как «дело „Нью-Йоркера“». В апреле 1965 года в воскресном выпуске «Геральд трибюн» — его приложении «Нью-Йорк» — я позволил себе слегка пошутить над состоявшей из двух частей опубликованной в журнале «Нью-Йоркер» статьей под названием «Крошечные мумии. Правдивая история о Властителе 43-й улицы, где поселились зомби». Как вы догадываетесь, эта статья была самым обычным розыгрышем. Не вдаваясь в подробности, скажу однако, что многим вполне порядочным людям она не показалась ни забавной, ни добродушной. Но тогда я словно разворошил муравейник. И кентуккийские полковники [13] — как от журналистики, так и от литературы — пошли в первую атаку на дешевых фраеров из подворотни, на всех этих журнальных писак, выдумавших новые формы…

Особенно яростные атаки предприняли два сравнительно новых, но очень консервативных издания. Одно почитало себя за столп традиционной газетной журналистики в Соединенных Штатах — «Колумбийское журналистское обозрение». Второе было главным органом старых американских эссеистов и вообще «людей пишущих» — «Нью-Йоркское книжное обозрение». Они опубликовали «список ошибок» в моем материале о «Нью-Йоркере» (как я узнал впоследствии, подготовленный его штатными сотрудниками) — очаровательный список, загадочный и мистический, как счет из автомастерской. Корреспонденты обоих изданий писали о проклятом новом жанре, новой «ублюдочной форме», этой «паражурналистике» (то есть инвалидно-параличной журналистике). Этот ярлык навесили не только на меня, но и на мой журнал «Нью-Йорк» и все его материалы, а также на Бреслина, Талеса, Дика Чапа, а когда критиканы совсем вошли в раж, то и на «Эсквайр» [14]. Обратил ли кто-то внимание на этот список — не важно, общая стратегия прояснилась. Моя статья о «Нью-Йоркере» даже не была образчиком нового жанра; не использовались ни репортерские, ни литературные приемы; а за всем краснобайством этой самой настоящей «Полицейской газеты» [15] стояли обыкновенное злопыхательство, раздражение, наскоки консерваторов и устаревшая эссеистика. С написанным мною раньше уже ничего было не поделать. Как и с работами других «паражурналистов». Однако, думаю, ярость тех журналистов и литераторов была искренней. Они всматривались в творчество дюжины или около того авторов — Бреслина, Талеса и меня в том числе, которые писали для «Нью-Йорка» и «Эсквайра», — и, сбитые с толку, совсем теряли рассудок… «Так нельзя писать! — верещали они. — Этим сочинениям не хватает благозвучия и вдохновения, а диалоги приукрашены… А может, эти ребята выдумывают целые сцены, эти чокнутые ведь не имеют никаких моральных убеждений („Говорю тебе, дружище, все пережевано и выплюнуто“)… Им следует понять, что эти новации не имеют права на жизнь… это ублюдочные новации».

Причина такого негодования ни для кого не была тайной. Наши оппоненты сопротивлялись всему новому упрямее, чем железнодорожники. Самым значимым нововведением для среднего редактора в ту пору была головоломка — касса слов [16]. Однако литературная оппозиция не была такой однородной. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать: неожиданное, ниоткуда, появление этого нового стиля журналистики подняло настоящую панику и в литературном сообществе. Весь XX век литературный мир отличали стабильность, а также раз и навсегда установившаяся иерархия. Что-то вроде классового общества XVIII века, когда человек мог соперничать только с представителем того же социального слоя, что и он сам. Высшим литературным классом считались романисты, в чью среду мог затесаться один-другой драматург или поэт. Но романисты составляли большинство. Только их считали истинными творцами, настоящими художниками. Им принадлежало эксклюзивное право исследовать душу человека, его самые сильные чувства, сокровенные тайны, и так далее, и тому подобное… Средний класс составляли «литераторы», эссеисты, самые авторитетные критики, иногда биографы, историки или сочинители космогонических научных трактатов, но прежде всего — литераторы. Им позволялись аналитичность, проникновение в суть проблем и легкое интеллектуальное трюкачество. Они не входили в тот же класс, что романисты, и знали свое место, но царили в нехудожественной прозе… Последний класс составляли журналисты, но отведенное им место в означенной иерархии было столь низким, что их едва замечали. Их считали поденщиками, которые копаются в кучах хлама и добывают материал для авторов более высокой «чувствительности», чтобы те могли должным образом его использовать. А что касается авторов популярных (глянцевых) журналов и воскресных приложений, так называемых фрилансеров, свободных художников, исключая некоторых сотрудников «Нью-Йоркера», — то их вообще в расчет не принимали. Люмпены, и ничего больше.

И вдруг ни с того ни с сего в середине 1960-х годов вылезла на поверхность кучка этих люмпенов, этих писак из глянцевых журналов и воскресных приложений, не имеющих абсолютно никакого литературного авторитета — только что взяли на вооружение приемы письма романистов, причем даже довольно сложные — больше того, решили, что обладают проницательностью литераторов — и в то же время занимаются прежней беготней, рыскают по стране, расталкивают друг друга, чего стоит только их проклятый жанр «раздевания» — и все эти роли они играют одновременно — другими словами, игнорируют литературную иерархию, которая формировалась целое столетие.

Сначала паника охватила литераторов. Ведь если эти люмпены-писаки выиграют свою борьбу, если их новые приемы письма обретут литературную респектабельность, если их признают творцами — то литераторы утратят свои царские позиции в нон-фикшн прозе. Их понизят в ранге (см. Приложение, § 4). И этот процесс уже начался. Первым знаком стала статья Дана Вейкфилда в июньском 1966 года номере под названием «Собственный голос и не собственный взгляд». В ней утверждалось, что впервые на нашей памяти в литературном мире стали говорить о художественности прозы нон-фикшн. Норман Подхорец в «Харпер» в 1958 году также говорил о «беспорядочной прозе» конца 1950-х, об эссе таких авторов, как Джеймс Болдуин и Айзек Розенфельд. Но Вейкфилд считал, что с эссеистикой и традиционной прозой нон-фикшн уже ничего не сделать. И напротив, он заявил о высоком уровне двух подобных книг совершенно разного рода: «Не дрогнув» Трумэна Капоте и сборнике журнальных статей с аллитерирующим хореическим пентаметром в названии, которое я обязательно вспомню, если постараюсь.

Повествование Капоте о жизни и смерти двух бродяг, которые перерезали богатую фермерскую семью в Канзасе, печаталось в «Нью-Йоркере» осенью 1965 года как повесть с продолжением и было издано отдельной книгой в феврале 1966-го. Это стало сенсацией и нанесло сильный удар по тем, кто ждал, что новая журналистика, или паражурналистика, сама собой завянет и уйдет в небытие. Причем автор был даже не «этим несчастным журналистишкой», не писателем-фрилансером, а самым настоящим романистом… чья работа осуществлялась в весьма своеобразных условиях… и он вдруг, одним лишь этим сочинением, обращением к новым приемам журналистики, не только восстановил уважение к себе, но поднял его до невиданного раньше уровня… и приобрел известность как автор самой раскупаемой книги. «Не дрогнув» читали разные люди, с разными вкусами. Книга увлекала всех. Сам Капоте не называл ее журналистикой, ничего подобного; он говорил, что хотел создать новый жанр — «роман нон-фикшн». Тем не менее благодаря ему новая журналистика, как ее скоро назвали, получила очередной сильнейший импульс.

Капоте пять лет собирал материал для своей книги, дотошно опрашивая убийц в тюрьме и тому подобное, — провел впечатляющую работу. Но в 1966 году журналистские подвиги начинали восприниматься как нечто выдающееся, неординарное (см. Приложение, § 6). Утвердилось поколение журналистов, которые прокладывали себе дорогу в любой обстановке, проникали даже в замкнутые сообщества, не щадя себя. Так, один весьма симпатичный безумец уговорил армейское начальство зачислить его в пехотную часть в Форте Диксе, роту «М», в Первую учебную пехотную бригаду — не рекрутом, а репортером, — и прошел всю муштру, а потом отправился во Вьетнам и участвовал в боях. В результате появилась книга «М» (впервые опубликована в «Эсквайр») — настоящая «Уловка-22», только документальная, и, по-моему, самое замечательное сочинение этого жанра о войне. Джордж Плимптон тренировался с профессиональной футбольной командой, «Детройтские львы», и даже выступал в роли разыгрывающего в американском футболе, жил вместе с игроками, проводил вместе с ними свободное время и, наконец, участвовал как защитник в одном матче во время предсезонной подготовки, и все для того, чтобы написать книгу «Бумажный лев». Как и книгу Капоте, «Бумажного льва» читали люди самых разных вкусов, и она стала наиболее впечатляющим произведением о спорте со времен рассказов Ринга Ларднера. Но самых почетных лавров среди фрилансеров удостоился дотоле никому неведомый журналистишка из Калифорнии по имени Хантер Томпсон, который полтора года «таскался» с «ангелами ада» — как репортер, а не как член группы, что было и безопаснее, — чтобы написать «Странную и ужасную сагу о безбашенной банде мотоциклистов». Последняя глава писалась при их активном участии — «ангелы» избили его до полусмерти в мотеле в пятидесяти милях от Санта-Розы. Работая над книгой, Томпсон искал психологическую и социологическую подоплеку происходящего, пытался сделать единственно верное золотое резюме; и когда он лежал распростертый на полу, кашляя кровью и выплевывая зубы, ему увиделась словно вспыхнувшая бриллиантовым сиянием в темноте строчка: «Искоренить всю жестокость!»

Примерно в то же время, в 1966 или 1967 году, Джоан Дидион писала свои странные грубоватые статьи о Калифорнии, вышедшие отдельной книгой под названием «Тяжелая поступь идущих к Вифлеему». Рекс Рид готовил свои замечательные интервью — старый журналистский жанр, конечно, но никто, кроме него, не умел так хорошо задавать вопросы: «Как же сие удобнее всего именовать?» (Насколько я помню, у Симоны Синьоре были шея, плечи и торс полузащитника в американском футболе.) Джеймс Миллс по собственной инициативе подготовил для «Лайф» несколько великолепных материалов — таких как «Паника в Нидл-парк», «Детектив», «Прокурор». Соавторы писатель и репортер Гарри Виллис и Овид Демарис опубликовали серию блестящих статей в «Эсквайре», лучшей из которых стала «Вы все меня знаете — я Джек Руби!»

А потом, в начале 1968-го, еще один романист занялся нон-фикшн, и ему в некотором отношении сопутствовал такой же успех, как Капоте двумя годами раньше: Норман Мейлер написал воспоминания об антивоенной демонстрации, в которой ему довелось принять участие, — «Шаги Пентагона». Воспоминания или автобиография (см. Приложение, § 3) — конечно, старые жанры нон-фикшн, но этот материал был опубликован после весьма значимых для журналистов событий. Он занял весь номер «Харперс мэгазин» и через несколько месяцев вышел отдельной книгой под названием «Армии ночи». В отличие от Капоте, Мейлер не произвел общенациональный фурор, однако в литературном сообществе, и особенно среди интеллектуалов, ничто не пользовалось таким succès d’estime [17]. К тому времени авторитет Мейлера упал после публикации двух неудачных романов — «Американская мечта» (1965) и «Почему мы во Вьетнаме?» (1967). Его все чаще снисходительно называли журналистом, потому что лучше всего ему удавались очерки, особенно в «Эсквайре». «Армии ночи» в мгновение ока все изменили. Как и Капоте, Мейлеру пришлось не по душе, когда на него навесили ярлык журналиста, и поэтому он снабдил свой роман «Армии ночи» подзаголовком «История как роман, роман как история». Но суть дела не в этом. Главное, что еще один романист занялся презренной журналистикой, как бы ни назывались его сочинения, и тем самым не только возродил свой авторитет, но вознес его на невиданную прежде высоту.

К 1969 году никто в литературном мире уже не считал новое течение всего лишь жанром журналистики. Ситуация походила на ту, что в 1850-е годы сложилась вокруг романа в Англии. Но те события были канонизированы, освящены и вошли во все учебники, а теперь писатели сами чувствовали свежие веяния.

Первые годы становления английского романа и новой журналистики не просто походили друг на друга (см. Приложение, § 1). В обоих случаях мы видим одинаковые процессы. Появлялась группа творческих личностей, которая начинала развивать жанр, считавшийся ранее низким (роман до 1850-х годов и статьи в глянцевых журналах до 1960-х). Усилиями этих людей и открылись вся прелесть дотошного реализма и его необыкновенная сила. Многие из подвижников влюбились в реализм ради него самого, а «священный зов» литературы здесь ни при чем. Кажется, они могли бы сказать: «Эй! Смотрите! Вот так сейчас живут люди — именно так, как я вам показываю! Это может поразить вас, вызвать отвращение, восхищение или презрение, рассмешить… Тем не менее это то, что есть на самом деле! Все до последней точки! Вам не будет скучно! Взгляните!»

Как я уже упомянул, наши знающие себе цену романисты смотрят на свои задачи совсем по-другому. В 1970-е годы отмечается столетие канонизации этого высокодуховного жанра. Нынешние романисты полюбили такие слова, как «миф», «легенда» и «магический» (см. Приложение, § 2). Состояние души, именуемое «неприкосновенной творческой кухней романиста», привилось в Европе в 1870-е годы и не получало распространения в американской литературе до конца Второй мировой войны. Но ему не суждена была долгая жизнь. Что за романы должны писаться благодаря «неприкосновенной творческой кухне»? В 1948 году Лайонел Триллинг представил на суд публики теорию, что роман социального реализма (расцвет этого жанра в Америке относится к 1930-м годам) прекратил свое существование, поскольку локомотив истории уже миновал эту станцию. Аргументация состояла в следующем: этот роман появился в связи с ростом буржуазии в конце XIX века, в эпоху расцвета капитализма. Но сейчас буржуазное общество разделено, распалось на части. И сегодня романист не в силах запечатлеть часть этого общества и надеяться при этом уловить дух времени, потому что он будет иметь дело лишь с осколком. Остается уповать на новый роман (в качестве кандидата назывался роман идей). Эта теория прочно завладела умами молодых романистов. Изменились целые судьбы. Все эти писатели, которые зависали в литературных барах в Нью-Йорке вроде таверны «Белая лошадь», бросились писать романы настолько разные, насколько можно вообразить, лишь бы это не были эпопеи об обществе и его нравах. Все только тем и занимались, что создавали романы идей, фрейдистские, сюрреалистические («черная комедия») и кафкианские романы. Совсем недавно появился бессознательный роман, или роман неподвижности, который вполне может начинаться такими словами: «Чтобы приступить к делу, он уединился на острове и выстрелил в себя». (Это первые строки рассказа Роберта Кувера.)

В итоге к шестидесятым годам, к тому примерно времени, когда я приехал в Нью-Йорк, самые серьезные, амбициозные и, по-видимому, талантливые романисты отвыкли от многообещающих тем: то есть общества, его живописных картин, нравов и морали, всего того, что мы называем «нашим образом жизни», говоря словами Троллопа (см. Приложение, § 2). Не было такого романиста, который бы понял и описал Америку шестидесятых или хотя бы Нью-Йорк так, как это сделал Теккерей в отношении Лондона 1840-х или как Бальзак описал Францию после падения Империи. Бальзак гордился своим званием «секретаря французского общества». А самые авторитетные американские романисты скорее дали бы отрубить себе руку, чем согласились бы именоваться «секретарями американского общества», и не только по идеологическим соображениям. Когда в голове одни мифы, легенды и «неприкосновенная творческая кухня» — кто согласится играть такую лакейскую роль?

Тем больше чести для журналистов — говорю вам это со всей уверенностью. В том, что касается нравов и морали, шестидесятые годы XX века стали самым необыкновенным десятилетием в американской истории. Лет через сто, когда будущие историки возьмутся писать об Америке 1960-х (с учетом того, перефразируя французского писателя Селина, что китайцам по-прежнему не будет наплевать на американскую историю), они вспомнят об этом десятилетии не как о времени войны во Вьетнаме, эпохе освоения космоса или политических убийств… но как о времени, когда мораль и нравы, стиль жизни, отношение к миру изменили страну сильнее, чем любые политические события… вспомнят о явлениях, которые, хотя и не очень удачно, названы: «конфликт поколений», «контркультура», «черное самосознание», «сексуальная вседозволенность», «безбожие»… «непристойность и непочтение к старшим», «побочный эффект от деятельности активных фондов» [18], «быстрые деньги», «симпатяшки свингеры-хиппи», «школа побоку», «попса», «Битлз», Энди [19], «послевоенные поколения» [20], Джейн [21], Берни, Хью [22], Элдридж [23], «галлюциноген ЛСД», «марафон», «столкновения на улицах», «роллинги», «андеграунд», «уличная преступность»… Все это появилось в американской жизни, когда в результате послевоенного изобилия наконец джинн вырвался из бутылки — а наши романисты просто отвернулись от жизни и остались не у дел. Как следствие, в американской литературе образовалась большая прореха — настолько большая, что в нее без труда въехал такой неуклюжий тарантас, как новая журналистика.

Когда я в начале шестидесятых приехал в Нью-Йорк, представшая глазам картина повергла меня в изумление. Город выглядел как обитель ухмылявшихся демонов. Для людей с деньгами — а они размножались, как селедки — это было самое варварское, самое безумное время после 1920-х годов… Толпы лощеных сорокапятилетних увальней с грецкими орехами глаз и тройными подбородками, в длинных шортах… и мини-юбки, и «Маленькие египетские глазки», и бакенбарды, и сапожки, и брюки-клеш, и хипповские бусы из бисера, и похожий на твист ватуси, и сводящий с ума Бродвей, и танцы, и смех, и пот, и пот, и смех, и танцы до утра или до полной потери сил, смотря что настанет раньше.

Настоящее светопреставление. Самое поразительное, что все это я как журналист тотчас же взял на карандаш. Я со всей возможной скоростью строчил статьи об этом красочном спектакле — его актеры кричали и приплясывали прямо перед моими широко распахнутыми глазами-в Нью-Йорке! — и все это время в моей голове занозой сидела мысль, что вот-вот явится какой-нибудь ловкий романист и несколькими размашистыми росчерками пера запечатлеет окружающее многоцветье. Как спелое яблоко, оно манило и взывало, но романа о нем так и не появилось. К моему несказанному удивлению, Нью-Йорк оставался во владениях одних журналистов. Казалось, романисты в крупных городах больше не водились. Мегаполисы страшили их, приводили в трепет и лишали веры в собственные силы. Вдобавок ко всему здесь пришлось бы прибегнуть к приемам презренного социального реализма.

Но еще удивительнее, что с той же ситуацией я столкнулся в конце 1960-х в Калифорнии. Это был настоящий инкубатор новых стилей жизни, они просто лезли в глаза-и опять лишь несколько изумленных журналистов искали новые приемы письма; возникло психоделическое движение, волны которого все еще прокатываются по стране, захлестывая, как межгалактическое излучение, даже обычные школы. Я написал «Электропрохладительный кислотный тест» и ждал появления романов, рожденных благодаря психоделическим опытам и увлечению галлюциногенами… однако их так никто и не увидел. Позже выяснилось, что издатели тоже замерли в ожидании. Они буквально кричали, зазывая новых писателей, которые накатали бы многостраничные романы о жизни хиппи в их лагерях, или о радикальных политических движениях, или о войне во Вьетнаме, или о наркоманах, или о сексе, или об агрессивности негров, или о хулиганских группировках, или обо всем этом тайфуне в целом. Издатели ждали, но увидели только занятого лишь самим собой гордеца в пропахшей нафталином шляпе, который уплывает от них в своей утлой посудине на далекий одинокий остров.

Просто нет слов! Но раз такая ценность буквально валяется на дороге — почему бы ее не поднять? И новые журналисты — паражурналисты — прибрали к рукам все эти сумасшедшие, непристойные, крикливые, тонущие в роскоши, пропитанные наркотиками, пугающие, млеющие от вожделения американские шестидесятые.

Итак, романисты оказались столь добры, что отмахнулись от лакомого кусочка, уступив его — целое американское общество — нашим ребятам. Оставалось только выработать в журналистике приемы письма, подобные тем, что вознесли на вершину социальный роман. Забавная возникла ситуация. Сторонясь социального реализма, романисты сторонились и жизненно важных для них приемов письма. В результате всем к 1969 году стало ясно, что авторы глянцевых журналов — эти литературные люмпены — овладели техникой на уровне романистов. Прекрасно! Журналисты увели технику у романистов: чем-то это мне напомнило призывы Эдмунда Вильсона в начале 1930-х — заберем коммунизм у коммунистов.

Если вы проследите за развитием новой журналистики в 1960-е годы, то наверняка заметите одну интересную деталь. Журналисты тщательнейшим образом изучали писательскую технику реализма — особенно Филдинга, Смоллетта, Бальзака, Диккенса и Гоголя. Путем проб и ошибок, больше по наитию, чем специально, журналисты начали осваивать приемы, благодаря которым реалистический роман обрел свою мощь, — такие его качества, как прямоту, точность деталей, эмоциональность, способность увлечь и захватить читателя.

Эффективнее всего оказались четыре открытых журналистами приема. Первый, и самый главный, — выстраивание материала сцена-за-сценой, когда рассказ немедленно переходит от одного эпизода к другому, без долгих исторических экскурсов. Прием номер два — экстраординарные репортерские подвиги, которые порой совершали новые журналисты: им удавалось стать непосредственными свидетелями тех или иных событий в жизни их персонажей и записывать диалоги полностью. Журнальные авторы, как и романисты в начале пути, путем проб и ошибок узнавали то, о чем говорится в литературоведческих трудах: что реалистические диалоги увлекают читателя гораздо сильнее любых монологов. Они также полнее и быстрее любого описания представляют персонажей. (Диккенс умел так подать своего героя, что читателю казалось, будто он прочитал детальное описание внешности, хотя на самом деле это были две-три брошенные фразы, а львиная доля в формировании образа отдавалась диалогам.) У журналистов диалоги получались предельно насыщенными и откровенными, в то время как романисты старались их ужать, напустить туману, наполнить разными чудачествами и вообще полной невнятицей.

Еще одним важным приемом была так называемая точка зрения от третьего лица — каждый эпизод подавался в ракурсе некоего персонажа, с которым читатель легко мог себя отождествить и благодаря этому прочувствовать происходящее так, словно он все видит собственными глазами. Журналисты часто писали от первого лица — «Я там был», — как это делается в автобиографиях, воспоминаниях и некоторых романах (см. Приложение, § 3). Однако порой здесь возникала щекотливая ситуация. Читателю предлагалось смотреть на происходящее глазами персонажа — самого журналиста, — однако такой ракурс иногда оказывался неуместным и вызывал раздражение. Но как же мог журналист, автор нехудожественной прозы, так глубоко проникнуть в мысли другого человека?

Ответ на удивление прост: как следует расспросить человека, узнать его мысли, чувства и все остальное. Именно так я писал свой «Электропрохладительный кислотный тест», Джон Сак готовил книгу «Рота М», а Гэй Талес — «Чти отца своего», книгу о мафиозном клане.

Четвертый прием всегда был самым малопонятным. Он заключается в описании свойственной человеку жестикуляции, его привычек, манер, склада характера, мебели в доме, одежды, всей обстановки, путешествий, того, что он ест, как содержит свое жилье, как относится к детям, слугам, начальству, подчиненным, равным по положению, плюс в описании различных его взглядов, предпочтений, любимых поз, походки и других деталей как символов той или иной сцены. Символы — чего? Да символы человеческого статуса, в самом широком смысле слова. Символы поведения человека и его жизненного багажа, которым соответствуют определенное социальное положение, образ мыслей, надежды и упования. Текст насыщается такими деталями вовсе не для красного словца. Они придают реализму такую же силу, как и другие приемы письма. Например, ими объясняется умение Бальзака создать ощущение сопричастности читателя происходящему. У Бальзака редко встречается такая манера рассказчика, какая впоследствии преобладала у Генри Джеймса. Однако читатель его романов ощущает еще большую близость к персонажам, чем у Джеймса. Почему? Бальзак повторял этот прием раз за разом. До того как представить собственно месье или мадам Марнеф (в «Кузине Бетте»), он знакомит читателей с их гостиной и производит социальное вскрытие: «Покрытая тусклым бархатом мебель, гипсовые статуэтки, отделанные под флорентийскую бронзу, грубо выточенный крашеный канделябр с подсвечниками из прессованного стекла, ковер, еще какая-то вещь, купленная по дешевке, судя по закрывающему ее простенькому холсту, который хорошо виден даже невооруженным глазом, — все в этой комнате, вплоть до занавесок (по которым вы могли бы узнать, что шерстяной дамаск выглядит как новый не больше трех лет)», — благодаря такому описанию вы словно собственными глазами видите, как живут месье и мадам Марнеф, оказавшиеся в самом низу социальной лестницы. Бальзак нагромождает эти детали так безжалостно и выписывает их столь тщательно — у позднего Бальзака любая деталь говорит о статусе персонажа, — что читатель задумывается о своем положении в обществе, собственных амбициях и опасениях, победах и неудачах плюс о тысяче и одном унижении и постоянных щелчках по носу. Бальзак так завладевает вниманием читателя и создает такое напряжение, какое создавал рассказчик Джойса.

Поразительны эксперименты психологов на человеческом мозге, который все еще остается для ученых terra incognita [24], и выводы, что наше сознание или психика существуют не изолированно. Их вместилище — отнюдь не только череп. Наше сознание незримыми нитями связано с нашим социальным статусом — в социальном, а не только в физическом смысле, и не может развиваться или просто существовать в отрыве от него. А если так, то можно объяснить, как романисты вроде Бальзака, Гоголя, Диккенса и Достоевского создавали эффект сопереживания, хотя образ рассказчика в их произведениях вовсе не был таким изощренно сложным, как у Флобера, Джеймса или Джойса (см. Приложение, § 5).

Мне ни разу не довелось услышать, чтобы журналист, говорил о своих описаниях статуса как о каких-то особых приемах письма. Просто журналистов новой волны тянуло к такому стилю изложения. Сам себя начинаешь больше уважать, когда показываешь читателю реальную жизнь: «Слушайте! Смотрите! Вот так сейчас живут люди! Вот об этом они думают!» Наконец, это просто приятно. Так или иначе, суть дела не меняется. В то время как романисты упорно пренебрегают этим — причем их диалоги теряют две трети своей выразительности, — журналисты продолжают экспериментировать с реалистическими приемами письма, совершенствуя их, используя при первой возможности, со всей страстью и наивностью первооткрывателей.

Их простодушие развязывает им руки. Даже романисты, которые пытаются овладеть новыми формами… вдруг решают отбросить все неписаные законы и сорвать запретные, но такие сладкие плоды! Если их неудержимо влечет викторианская словесная вязь или хамфри-клинкеризм [25] с такими, например, фразами: «И в этот момент внимательный читатель непременно поразится, как наш герой счел возможным…» — журналисты не терзаются сомнениями и пишут, как им нравится. Именно так поступил Мейлер в книге «Армии ночи», и получилось замечательно. Незыблемых догматов в новой журналистике нет, совсем никаких… Если журналист ведет рассказ от третьего лица и в той же сцене вдруг хочет переключиться на рассказ от первого лица, или от лиц нескольких разных персонажей… или даже перейти к потоку сознания — как в «Электропрохладительном кислотном тесте», — он так и делает. Для этих ненасытных вестготов есть только один высший закон: бери, используй, импровизируй. В результате появился особый жанр. Он впитывает приемы, которые сначала появились в романах, и смешивает их с приемами других прозаических жанров. И при этом все время, какими бы ни были приемы письма, остается преимущество столь очевидное и постоянно, что порой забываешь, как оно важно, а читатель просто знает — все действительно так происходило. Без всяких оговорок и экивоков. И автор еще на шаг приблизился к полному вовлечению читателя в происходящее, о чем так мечтали Генри Джеймс и Джеймс Джойс и чего они так никогда и не достигли.

В этот момент, как я заметил, начинающий литератор норовит съязвить: «Пусть все это так, но как же величайшие творения выдающихся писателей? Вы даже не упомянули о формировании образа, ни слова не сказали о психологической глубине, чувстве истории, борьбе идей, нравственных принципах — короче, обо всех главных темах англоязычной литературы».

На это можно ответить: я говорил лишь о приемах письма, что до остального — от образа до нравственных принципов (какими бы они ни были), — то здесь все зависит от опыта пишущего и его интеллекта, проницательности, умения сопереживать, способности видеть мир глазами других людей, его, говоря привычным языком, гениальности — будь то писатель или журналист. Суть в том, что любой гений — работает ли он в художественной или нехудожественной литературе — много потеряет, если будет упрямо избегать приемов реалистического письма. Психологизм, философичность, богатый духовный мир, эмоциональность и возвышенность, сила воображения (список можно продолжить) Диккенса, Достоевского, Джойса, Манна, Фолкнера стали возможными только потому, что эти писатели связали свое творчество с главным источником их силы — с реализмом.

В последние двадцать лет суждения романистов о природе реализма содержали одну фатальную ошибку. Характерно высказывание Уильяма Филипса, редактора «Партизан ревью»: «По сути, реализм — всего лишь еще один формальный прием, а не метод для постоянного использования опытными авторами». По-моему, верно, как говорится, с точностью до наоборот. Если наши дорогие приверженцы когнитивной психологии когда-либо достигнут уверенности в своих знаниях, думаю, они скажут примерно так: время первых писателей-реалистов — Ричардсона, Филдинга и Смоллетта — похоже на время, когда в машинах только начали использовать электричество. Это отнюдь не еще один прием. Благодаря ему авторитет искусства вознесся на невиданную высоту. Эмоциональное воздействие реализма было необыкновенно сильным. Никто не плакал, читая о несчастных судьбах героев и героинь Гомера, Софокла, Мольера, Расина, Сиднея [26], Спенсера [27] или Шекспира. Но даже чопорный лорд Джеффри, редактор «Эдинбургского обозрения», не мог сдержать слез, когда читал о кончине диккенсовской малютки Нелл в романе «Лавка древностей».

Нет смысла для пущей убедительности расхваливать Диккенса и других писателей за их художественные открытия. Потому что писатели, которые не используют уникальные возможности реализма, а заняты поисками каких-то сложных форм, подобны инженеру, решившему сразу разработать какую-то сверхсложную технологию, не используя электричества. В любом случае нынешним журналистам можно только позавидовать. Все под рукой — выбирай на вкус. Правда, они не используют все свои возможности по максимуму. Однако сделанное ими за последние десять лет затмевает даже то, что сделано в художественной прозе, но это не самое главное. Я всего лишь хочу сказать, что сейчас есть о чем писать и известно, как писать, а конъюнктура — самая благоприятная для творчества.

Трудные времена настали для среднего писательского класса — эссеистов и «литераторов», а вскоре пошатнулись позиции и романистов. Некоторые из них перешли в нон-фикшн. Некоторые, как, например. Гор Видал, Герберт Голд, Уильям Стайрон и Рональд Сакеник, пробуют себя в формах, которые зиждутся на весьма странном основании — частично художественная и частично нехудожественная проза. Другие отдают дань новой журналистике и вводят в вымышленные произведения реальных людей, с реальными именами… Все трудятся в поте лица… И не подумайте, будто я утверждаю, что роман умер. Я лишь кое-что прокомментировал, и ничего больше. Просто была такая мода среди романистов, — была и кончилась. Думаю, блестящее будущее ждет вид романа, который можно назвать журналистским романом, или документальным, или это будут романы насыщенного социального реализма, замешанного на дотошном репортерстве, присущем новой журналистике. Не понимаю, почему бы романистам, которые посматривают свысока на Артура Хейли, самим не сварганить что-нибудь такое же жизненное и впечатляющее — и сварганить лучше, если, конечно, силенок хватит. Есть потаенные уголки жизни, в которые журналистике пока проникнуть трудно, отчасти по причине неприкосновенности частной жизни, и именно в этой сфере роман ждет большое будущее.

Когда мы говорим о возвышении или гибели литературных жанров, мы в основном имеем в виду их статус. Роману больше не принадлежит пальма первенства, как было в течение девяноста лет (1875—1965), но она не перешла и к новой журналистике. Статус новой журналистики не определился. В некоторых кругах презрение к ней не знает границ… она вызывает оторопь… Без небольшой удачи ей не достичь канонизации, не грозит быть возвеличенной, войти в учебники. Возможно, мне даже больше никогда не суждено обсуждать ее так, как в этой книге. Я всего лишь хотел сказать, что художественность новой журналистики нельзя больше игнорировать. Остальное не так важно… Черт с ним… Пусть воцарится хаос… громыхает музыка, реками льется вино… Черт с ней, с репутацией… Кто на виду — по тем и целятся. От прежних традиций ничего не осталось, а новые пока не завелись. Все стоит вверх дном! Перемешалось! Кто-то играет со всеми нами, как с марионетками!.. Все до последней кошки и собаки сидят на игле… вены стекленеют от уколов… И из этого распрекрасного хаоса могут неизвестно откуда в самый неожиданный момент взлететь новые космолеты, и они зажгутся звездочками в небе.

ПРИЛОЖЕНИЕ

§ 1. Статус романа на первых порах

Когда Трумэн Капоте заявил, что «Не дрогнув» — не журналистика, а изобретенный им новый жанр, меня осенило. «Ага!» — воскликнул я, подразумевая: «Ага! Еще один Филдинг выискался!» Когда Генри Филдинг опубликовал свой первый роман, «История приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абраама Адамса», то он, помнится, из кожи вон лез, доказывая, что это вовсе даже не роман, а изобретенный им новый жанр — «комическая эпическая поэма в прозе». То же самое он говорил и о «Томе Джонсе». Сравнивал свои книги с «Маргит», которую считали последней комической эпической поэмой Древней Греции (приписываемой Гомеру). Получается, что и Филдинг, и Капоте двести двадцать три года спустя беспокоились об одном и том же. Хотели, чтобы их творения считали высшим для своего времени литературным жанром, надеясь тем самым снискать больше уважения в писательских кругах. В эпоху Филдинга высшими литературными жанрами считались эпическая поэзия и классицистическая драма в стихах. А статус романа был очень низким — таким же низким, как статус глянцевых журналов в 1965 году, когда Капоте начал публиковать «Не дрогнув» в «Нью-Йоркере».

Одним «Ага!» дело не ограничилось. Скоро я сделал еще несколько забавных наблюдений. Первые шаги новой журналистики сильно напоминали первые шаги реалистического романа в Англии. Фрагмент истории литературы повторялся еще раз. Я не имею в виду отдаленное сходство, согласно сентенции «Ничто не ново под Луной». Нет, повторение было очень точным, вплоть до мельчайших деталей… Настоящее дежавю. Новая журналистика встретилась с теми же препятствиями, что и роман в XVIII и XIX веках. В обоих случаях недавно появившийся жанр считали поверхностным, чисто развлекательным… якобы он не отстаивает должным образом нравственные ценности и ему не суждена долгая жизнь. Обвинения отличались поразительным сходством. Например, как-то я разговорился с нашим оппонентом Паулиной Каель, и она посетовала, что новой журналистике сильно недостает «критического пафоса». Дескать, «читатель просто приходит в возбуждение, не зная, что думать по сути дела», а молодые люди при этом не извлекают надлежащих нравственных уроков, «потому что и в кино они ходят, чтобы получить встряску и пощекотать себе нервишки, и читают тоже исключительно ради такой же встряски и щекотания нервов. Но задуматься им не над чем, и поэтому журналистика должна обзавестись совсем иным пафосом». Я слушал ее… и мне казалось, что эти же слова уже звучали лет сто назад, из уст самого Джона Рескина [28]. Он, помниться, утверждал, что роман нравственно несостоятелен, бесполезен — особенно для молодых людей, из-за своего «возбуждающего действия». «Страшит не развращающее влияние романа, — говорил он, — а его переходящая всякие пределы завлекательность… вызываемое им возбуждение», которое «вызывает неутолимую жажду» по возбуждению еще более сильному.

Из подобных теорий следует, что серьезной литературе не обойтись без нравственных поучений. Эти идеи господствовали в XVII веке. Тогда литературу рассматривали не просто как искусство, а как часть религии или этической философии, которая, в отличие от их заповедей, учит на жизненных примерах. Литература должна «требовать напряжения мысли», утверждал Колридж [29], выступая с нападками на роман. Она должна быть глубокой, считал он, высоконравственной, величественной и не слишком легкой для восприятия. Ей следует иметь дело с высшими истинами, а ее герои должны обладать такой душой и таким обликом, чтобы все содержание их жизни звало к великим деяниям, просветляло души и помогало выяснить сокровенный смысл бытия. Как и представителей новой журналистики сегодня, создателей романов — и особенно писателей-реалистов вроде Филдинга, Стерна и Смоллетта (а позже Диккенса и Бальзака) — обвиняли во всех смертных грехах. Отсутствие высоких целей («просто развлечение»). Акцент на внешних действиях человека (малозначимых), а не на высших истинах и душе. И пишут-то они о всякой шушере… проявляют патологический интерес к жизни бродяг, сельских проституток, владельцев мелких гостиниц, свихнувшихся священников, лакеев, кузнецов, чиновной мелкоты, мошенников, служителей варьете, развратников и их подружек и прочих людишек, которые не впечатляют ни внешностью, ни положением в обществе. Доктор Джонсон развенчивал романы Филдинга, утверждая, что их персонажи так ничтожны, что в самом авторе невольно начинаешь видеть конюха с постоялого двора. То есть самого завалящего конюха, который чистит конюшни.

Я невольно вспоминал эти забавные инвективы двухсотлетней давности, когда слышал современных критиков. По их мнению, новая журналистика — это «проза в костюме „зут“» [30] (Джон Леонард, редактор «Книжного обозрения Нью-Йорк таймс») и «шустрая писанина о мелких людишках» (Рената Адлер). Имеются в виду простые чиновники, мафиози, солдаты во Вьетнаме, сутенеры, жулики, привратники, члены всяких шаек и их адвокаты, завсегдатаи баров, байкеры, хиппи и другая Богом проклятая молодежь, сектанты, спортсмены, «выскочки-евреи» (снова Рената Адлер) — то есть опять же люди, которые не впечатляют ни внешностью, ни положением в обществе.

Ничего не имею против, когда новую журналистику называют прозой «шустрой» или «в костюме „зут“». Советую злопыхателям представить нечто противоположное. Но вряд ли хоть кто-то согласится, что новая журналистика избегает оценивать происходящее. Явная напраслина. Все новые журналисты, которых я упоминал выше, обычно тщательно, иногда даже слишком дотошно исследовали свой материал, хотя обычно и без стремления к морализаторству. Никакой фактографии. И персонажи — вовсе не одни только «мелкие людишки». Подобные обвинения в любом случае не имеют под собой никакой почвы, а чтобы окончательно их развеять, достаточно вспомнить книгу Талеса о «Нью-Йорк таймс» («Королевство и власть»), книги Мейлера о партийных съездах и полете на Луну, книгу Джо Макгинниса об избирательной кампании Никсона в 1968 году («Как продать президента»), книгу Адама Смита (псевдоним Джорджа Гудмана) об Уолл-стрит («Игра на деньги»), статьи Сака, Бреслина и Майкла Герра о войне во Вьетнаме («Кесан»), книгу Гейла Шихи о «Черных пантерах» («Пантеромания»), книгу о конфронтации белого и черного цветов под названием «Высшая элегантность, или Пугало для рекламных агентов», сочинение Гарри Уиллиса о Южной конференции христианского руководства… Честное слово, я просто не могу вспомнить ни одной важной темы или события (возможно, за исключением науки), которые обошли бы своим вниманием так называемые «новые» авторы.

§ 2. Миф против реализма в романе

Идея об особом духовном предназначении романа, о том, что он должен прививать людям мифологическое сознание, так же популярна в нашем литературном мире, как и идея о поэтичности в XVII и XVIII веках в Англии. В 1972 году романист Чандлер Броссард написал, что «подлинная самобытная художественная проза — это игра воображения, а настоящие писатели — провидцы. Это миф и магия, а писатели — маги и шаманы, сочинители мифов и специалисты по ним». Марк Мирский сочинил целый манифест в честь новой периодики под названием «Художественная проза», посвятив его возрождению этого вида искусства в 1970-е годы, и, в частности, отметил: «Мы просто не можем поверить, что люди устали от рассказов, что это чуткое ухо Америки навсегда оглохло и не способно слышать мифа, легенды, загадки, парадокса». «В мифе, — цитирует он Торо [31], — сверхчеловеческий разум использует бессознательные мысли людей как тайные знаки, адресованные будущим поколениям».

Куда как далеки эти сентенции от находок реалистов, которые больше ста лет назад сделали роман высшим литературным жанром. На самом деле это возвращение назад, и без самодовольства здесь явно не обошлось. Это возвращение к идее мифа и легенды, которую так лелеяли в классической поэзии и во французской и итальянской придворной литературе. Сегодня трудно представить, насколько реалистичными были первые романы — realisme pour le realisme! [32] — все жизненно правдиво! Дефо представил своего «Робинзона Крузо» как настоящие воспоминания потерпевшего кораблекрушение моряка. Ричардсон предложил в своей «Памеле» вниманию читателей подлинные письма юной леди, попавшей в зависимость от человека, который хочет сделать девушку своей любовницей, вместо того чтобы жениться на ней. В английском городе Слау жители собирались у местного кузнеца, он читал им вслух «Памелу», а когда героиня наконец добилась цели и с помощью всевозможных ухищрений дипломатии принудила своего преследователя на ней жениться, эти провинциалы закричали от восторга и принялись звонить в колокола. В середине XIX века критики дотошно проверяли романы на фактическую точность, словно ее обещали рекламные проспекты, а автор должен был кровь из носу описать все правдиво. Сильно смахивает на недавних, да и современных зрителей, которые смотрят фильмы только для того, чтобы найти там какие-то анахронизмы, а потом строчат письма на киностудии: «Если в фильме показана жизнь гангстеров 30-х годов, то почему в сцене, где человеку выстрелили в голову из охотничьей винтовки, рядом был припаркован „плимут“ 1941 года выпуска, который здесь смотрится как на корове седло…» Романисты терпеливо несли свою ношу — рыскали по городу, как репортеры, рылись во всяких отбросах, только чтобы все получилось «как в жизни». Такая беготня стала неотъемлемой составной частью написания романа. Диккенс под чужим именем побывал в трех йоркширских городах — якобы искал подходящее учебное заведение для сына овдовевшего друга, — только чтобы попасть в школы-интернаты и собрать материал для «Николаса Никльби».

Социальные реалисты вроде Диккенса и Бальзака, судя по всему, так ценили простейший чистый реализм, что всю жизнь терпели из-за этого всевозможные неприятности. При жизни никто их художниками слова не считал — Бальзака даже не приняли во Французскую Академию наук. Начиная с 1860-х годов в литературном мире начали муссировать следующую теорию (следует заметить, что это сделали как романисты, так и критики): реализм — мощный художественный прием, но весьма примитивный, если только не используется для проповеди неких высших истин… решения вселенских вопросов… утверждения непреходящих ценностей… высоких нравственных принципов… И пойди литература таким путем, она быстренько вернулась бы к классицистическим традициям, к идее о ее духовной миссии, о том, что надо непременно говорить с будущими поколениями, что она — магия, легенда, миф, мифология. К 1920-м годам роман социального реализма и во Франции, и в Англии, казалось, уже вышел из моды.

Отчасти благодаря Великой депрессии, способствовавшей расцвету социального реализма в американском романе, для европейской «мифологической» невнятицы дорога в американскую литературу была закрыта вплоть до конца Второй мировой войны. Сегодня, однако, дела плохи. Почти все наши «серьезные» романисты закончили университеты, где их пичкали сочинениями Беккета, Пинтера, Кафки, Гессе, Борхеса, а в последнее время — еще и Замятина (по крайней мере его роман «Мы» они изучали в любом случае). В результате возникла некая загадочная проза — загадочная для всех, кроме узкого круга ее создателей, — в которой персонажи выныривают ниоткуда, у них нет прошлого, они не принадлежат ни к какому классу или социальной группе, не имеют даже национальности, а свои судьбы они творят в местах без названия, часто в непонятные времена и на территориях, коротко обозначенных, — лес, болото, пустыня, горы или море. Порой они говорят — если говорят вообще — рублеными фразами, опять же непонятно почему, или бормочут что-то на старинный манер. Ими движут неведомые силы, они страшатся непонятно чего и часто демонстрируют фантастическую физическую силу. Типичные художественные приемы — чего? Ну… мифа, легенды, притчи,сказки.

Стратегию этих неомифологистов один из их адептов мог бы описать так: «Реализмом завладели новые журналисты, тягаться с которыми мне не по силам. Кроме того, реализм вышел из моды. Что мне остается делать? Не вернуться ли к самым простым формам повествования — формам, из которых и возникла литература, — то есть к мифу, легенде, притче и сказке?»

Некоторые неомифологисты именно так и действуют. Пишут языком мифа, сказки и старой эпопеи, соблюдая их ритмы: Джон Барт («Дуньязадиада») [33], Борхес, Джон Гарднер, Джеймс Пурди, Джеймс Рейнбольд («Семейный портрет»), Алан В. Хьюит и Габриэль Гарсиа Маркес. Воздадим должное неомифологизму за его последовательность: никаких предыстории, место действия не называется, диалоги минимизированы, и вообще — побольше тумана.

Однако в наше время у неомифологизма возникают особые проблемы. Во-первых, самые известные мифы прошлого не записывались, люди передавали их из уст в уста. Миф «первобытен» только в том смысле, что он предшествовал изобретению печатного станка. Миф никогда не мог конкурировать с отпечатанным типографским способом сочинением, да и сейчас не может. Избегая приемов реалистического письма — таких, как реалистический диалог, подробная характеристика статуса персонажа и его точка зрения, — неомифологизм уподобляется инженеру, который решил не использовать электричество, потому что «с ним и так все ясно».

Мифу, легенде и тому подобным жанрам никогда не представится шанс открыть более сложные приемы, чем те, что уже получили развитие в письменной литературе.

§ 3. Так ли уж нов новый реализм?

Обычно этот вопрос воспринимают как чисто риторический и отвечают: конечно нет. На моей памяти никто над этим даже не задумывался. Тем не менее я хочу кое-что по этому поводу заметить.

Подобные вопросы частенько обсуждают студенты. Например: можно ли сказать, что реалистический роман появился в XVIII веке? Имеются в виду Ричардсон, Филдинг (или Дефо, Ричардсон и Филдинг). Многое говорит в пользу того, что названные авторы кое-что позаимствовали у Сервантеса, Рабле, вообще у французских романистов, у «Невезучего путешественника» Томаса Наше [34] и даже у малоизвестных авторов вроде Томаса Делони [35], Франсиса Киркмана [36], Мари де ла Ривери Манли [37] и Элизы Хейвуд [38]. Однако если внимательно почитать этих романистов, то можно увидеть, что их творчество сильно отличается от творчества Ричардсона и Филдинга. Персонажи и их язык, обстановка и манеры описаны далеко не так тщательно, как в «приземленном» реалистическом романе.

Примерно так же обстоит дело и с новой журналистикой. Те, кто спрашивает, правда ли нова новая журналистика, частенько ссылаются на писателей, которые, как им кажется, делали то же самое много лет, десятилетий и даже столетий тому назад. Но если присмотреться к этим авторам повнимательнее, то можно обнаружить, что: 1) они вообще не писали нехудожественной прозы — как Дефо или Аддисон и Стил [39] с их «Записками сэра Роджера де Каверли»; 2) они были традиционными эссеистами, никогда не занимались репортерской работой и использовали лишь немногие из приемов новой журналистики — Мюррей Кемптон [40], И. Ф. Стоун [41] и Болдуин и его часто по такому поводу вспоминаемое «Пламя будущего времени»; 3) они создавали автобиографии; 4) были восседающими на троне литературными мэтрами. Последние две категории требуют пояснений.

ИТАК, СОЗДАТЕЛИ АВТОБИОГРАФИЙ. Слово «автобиография» появилось в конце XVIII века. Это жанр нехудожественной, нон-фикшн, прозы с самыми сильными сторонами романа. Рассказчик — сам автор, поэтому само собой, что никаких проблем с выбором точки зрения нет. В лучших автобиографиях это обстоятельство идет на пользу делу, потому что главный герой — сам автор — оказывается в центре событий. Он — не репортер, а сам лично все пережил и, как считается, обо всем прекрасно осведомлен; естественно, автобиографу дозволяется приводить прошлые диалоги во всех деталях, потому что он в них участвовал и хорошо помнит. Начало жанру автобиографии положила «Исповедь англичанина-опиомана» Де Квинси (1822), потом были «Жизнь на Миссисипи» Марка Твена… «Памяти Каталонии» Оруэлла… «Детство в земле обетованной» Клода Брауна. Сегодня, как и раньше, автобиография остается таким же популярным жанром.

Многие новые журналисты пытались использовать приемы автобиографического письма — дескать, я там был и расскажу вам, как это на меня подействовало. Казалось, так можно разрешить многие чисто технические проблемы. Новую журналистику в связи с этим даже называли «субъективной» журналистикой. К примеру, Ричард Чикель в своих «Комментариях» определил ее как «жанр, в котором очевидно, что автор все время находится где-то рядом». Действительно, в лучших произведениях этого направления рассказ ведется от третьего лица и автор остается невидимым, как в сочинениях Капоте, Талеса, раннего Бреслина, Сака, Джона Грегори Дунна, Джо Макгинниса.

В конце 1960-х годов настал черед субъективности совсем другого рода. Новую журналистику стали смешивать с «пропагандистской» журналистикой. Когда начали набирать силу новые левые, к представителям новой журналистики все чаще стали причислять себя авторы, работающие в весьма старомодной манере, — например, Джек Ньюфилд из «Виледж войс». Думаю, все дело здесь в эпитете «новая». «Если я журналист новых левых изданий — стало быть, я, само собой, принадлежу к новой журналистике». К счастью, вскоре настали другие времена, и даже Ньюфилд изменил свою позицию. Правда, настоящий конец этой неразберихе пришел уже после того, как Ньюфилд во всеуслышание заявил, что он и Бреслин — два новых журналиста. Бреслин, наверное, со стола упал, когда об этом узнал.

А ЧТО ЖЕ СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ОБЩЕПРИЗНАННЫЙ литературный джентльмен — мэтр? Это старый тип весьма достопочтенных эссеистов, а их методы репортерской работы в корне отличаются от свойственных новой 9 журналистике. Мэтр обычно особо себя не утруждает, да и ведет поиски совсем не так, как принято у представителей новой волны.

Об Уильяме Хазлитте [42], например, часто говорят как о «новом» журналисте стопятидесятилетней давности, а его главным шедевром этого жанра объявляется «Бой», где описана яростная схватка боксеров — Билла Нита и его соперника по прозвищу Газовщик. В этом эссе и правда живописуются мощные удары, гримасы бойцов, и так далее, и тому подобное. Но разве все это трудно увидеть (описать, возможно, немного сложнее) любому общепризнанному мэтру и даже простому зрителю, оказавшемуся рядом с рингом? Никакого джентльменства Хаззлита, да и его уверенности в себе наверняка не хватило бы, чтобы показать поединок не с точки зрения зрителя, а с точки зрения самих боксеров, то есть разузнать все об их жизни, побывать на тренировках, напроситься в гости, поговорить с их детьми, женами, друзьями, как, например, делал Гэй Талес, готовя материал о Флойде Паттерсоне [43].

Какой-нибудь наш ученый муж мог бы запросто состряпать монографию на тему «Кодекс джентльмена XVII века как неотъемлемая часть литературы Англии и Соединенных Штатов последующих эпох». В основу будет положена гипотеза о том, что благодаря литераторам XVII века, загостившимся — в буквальном смысле — у аристократии, создались некие социальные стереотипы в литературе, причем они сохранились до наших дней, пережили революции, войны, депрессии, прошли через времена моды на брюки клеш и вязаные жилеты, их не смогли погубить богема и катаклизмы разного рода, поэтому вышеназванный социальный этикет по-прежнему остается в силе.

Лучше всего джентльмен-традицию в нон-фикшн обозначить фразой «благовоспитанное эссе». Но хорошенько побегать, дотошно во всем покопаться, написать репортаж, особенно репортаж в жанре «из гардеробной»… хорошо для любого журналиста, вне зависимости от его ранга. Однако легко автору не отделаться. Он не только вторгается в сферу компетенции своего героя, но и попадает в рабство его планов. Репортерская работа — нудная, утомительная, суматошная, иногда опасная. Но хуже всего другое. Джентльмену-журналисту постоянно приходится терпеть унижения. Репортеру не обойтись без вторжения в чужую частную жизнь. Он задает не вполне тактичные вопросы. Не успеет он и глазом моргнуть, как оказывается в роли униженного просителя, выуживающего нужную информацию или поджидающего важного события. Он уповает лишь на свои крепкие нервы, всячески приспосабливается к ситуации, старается снискать расположение, делает одолжения, выступает в роли мальчика на побегушках, терпит насмешки и оскорбления, ему советуют умерить прыть — вообще он превращается не то в раба, не то в побирушку.

Общепризнанный Литературный Джентльмен не склонен ни притворяться, ни о чем-то просить, ни даже вытащить нашу традиционную «кружку для сбора подаяния» — то есть блокнот. Он восседает в своем кресле — как романисты, которые отдали дань нехудожественной прозе в 1930-е годы, например Дос Пассос, написавший свою «Анакостию-флэтс» [44]. Они не используют какую-то особенную точку зрения или диалоги, разве что случайно и небрежно. Зато любят «животрепещущие» описания и сантименты. Рассказ Д. Г. Лоуренса [45] о змеиных танцах индейцев племени хопи не отличается высоким художественным уровнем, несмотря на проявленную автором для сбора материала предприимчивость. Журналистика явно казалась Лоуренсу чем-то второстепенным, и он не утруждал себя сложными приемами письма, которые постоянно использовал в своих рассказах.

Восторги критиков по поводу сочинения Джеймса Аги «Позвольте восславить знаменитостей» — о жизни аппалачских бедняков в годы Великой депрессии — подвигли и меня прочитать эту книгу. Увы, я испытал большое разочарование. Автор проявил инициативу, поехал в горы и провел некоторое время среди их обитателей. Однако между строк книги просвечивает одна его проблема, которую я бы назвал внутренней робостью. Он увлекается «поэтичными» описаниями и очень лаконичен в диалогах. Не использует смену ракурсов, повсюду придерживаясь лишь своей собственной точки зрения. Присмотревшись повнимательнее, вы увидите высокообразованного, но очень стеснительного человека… слишком вежливого, слишком робкого, чтобы задавать каверзные вопросы этим бедолагам или пытаться их разговорить. Даже Мейлеру свойственны подобные странности — лень вытащить блокнот, отбросить лишнее джентльменство и распахнуть двери с надписью «Посторонним вход воспрещен». Мало что в его документальных репортажах «Майами и осада Чикаго» или «Огонь по Луне» вызовет скепсис у Общепризнанного Литературного Джентльмена. Но пожалуй, скромняга из скромняг — Мюррей Кемптон. Опуститься хоть на дюйм с Общепризнанных Высот он не в силах. Парит в них и по сей день, кропая эссе в викторианском стиле, с витиеватыми безразмерными пассажами вроде такого:

«Миссис Джесси Макнаб Деннис — ассистент хранителя западноевропейского искусства — присутствовала на слушаниях в качестве эксперта, и впоследствии не только ее мнение о запланированных мероприятиях, но и сама манера доклада означенной леди оказались весьма далеки от тех правил, которыми, по мнению директора, следовало в данном случае руководствоваться».

ОДНАКО НЕ ТАК УЖ ВСЁ ПЛОХО.

Как бы то ни было, у писателей прошлого можно найти примеры нехудожественной прозы, в лучшем смысле слова репортерской, причем это будут не автобиографии или опусы Общепризнанных Литературных Джентльменов, а сочинения со многими чертами новой журналистики. Возьмем для начала Босвелла [46]. Только представьте — писатель всячески старается подложить своему герою — Джонсону — свинью, чтобы тот разоткровенничался и показал себя во всей красе. С этой целью биограф как-то даже заманил Джонсона на обед к его литературному противнику, Джону Уилксу… Или взять «Очерки Боза» Диккенса; описания повседневной жизни обычных лондонцев, клерков, посыльных, кучеров и тому подобное, подготовленные для «Морнинг Кроникл» и других подобных газетенок — с использованием приемов, свойственных современной новой журналистике… А «Труженики и бедняки Лондона» Генри Мейхью [47] особенно замечательны тем, что писатель вдоль и поперек исходил трущобы лондонского Ист-Энда и выучился изъясняться на языке его обитателей. …В «Простаках за границей», как и в автобиографической «Жизни на Миссисипи», Марк Твен выступает как репортер, там множество живых сценок и диалогов. …Удивительна книга Чехова «Остров Сахалин». Автор замечательных пьес и рассказов в зените своей славы отправился в русскую колонию для преступников на побережье Тихого океана, чтобы описать тамошнюю жизнь — без прикрас, перемежая свой рассказ нравоучениями, эссе и статистическими выкладками, но со многими великолепно выписанными сценами (особенно хорош рассказ о полицейских). …Или взять очерки Стивена Крейна [48] о трущобах Бовери для «Нью-Йорк пресс»: очень яркие описания, однако без глубокого проникновения в жизнь персонажей; всего лишь разминка перед романами. …Хороши и «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида, во всяком случае некоторые фрагменты, особенно сцена, где пролетарии бросают вызов власти морского офицера. …«Фунты лиха в Париже и Лондоне» — если не ошибаюсь, Оруэлл специально окунулся в гущу жизни, чтобы потом все описать (то есть исследовал ее как репортер). …«Репортажная» школа 1930-х годов, центром которой стал журнал «Нью массес»; ее апологеты вроде Джозефа Норта понимали новую журналистику как нечто всеобъемлющее, как тему для разговоров, но большинство их работ не шли дальше обычной пропаганды, причем отнюдь не многоплановой. Меня умиляют жалобы Норта на то, что в литературном мире опусы его ребят называли «ублюдочным жанром». …Некоторые (но немногие) репортажи Хемингуэя того же времени. Кое-какие статьи Джона Херси [49], сделанные в начале 1940-х годов, как, например, очерк под названием «Джо сейчас дома» («Лайф», 3 июля 1944 года); и здесь мы подходим к непосредственным предшественникам современной новой журналистики… Возьмем «Хиросиму» того же Херси; в ней много черт, присущих роману. Она была опубликована целиком в «Нью-Йоркере» в 1946 году и оказала большое влияние на таких его авторов, как Трумэн Капоте и Лилиан Росс [50]… Сочинение Капоте о Марлоне Брандо и его рассказ о поездке в Россию в порядке культурного обмена. …Колонка Э. Дж. Либлинга [51] в старом «Нэшнл энквайре» под названием «Полковник Стинго»; самое дотошное исследование Лилиан Росс о Хемингуэе («А как вам это понравится теперь, джентльмены?») [52]… Многочисленные авторы «Тру», особенно Ал Стамп, опубликовавший замечательную хронику последних дней Тая Кобба [53]… (И, как мне подсказывают Джон Ф. Швед и Кэрол Анне Парсинен из университета Пенсильвании, некоторые статьи и очерки Лафкадио Херна [54] для газет Цинциннати в 1870-е годы, например, «Медленное голодание» — «Цинциннати энквайер», 15 февраля 1874 года.)

Новая журналистика уже была присуща авторам 1950-х годов, и, возможно, она выросла из публикаций в «Нью-Йоркере» или «Тру», или из материалов обоих изданий. Заметим только, что в 1950-е годы роман еще оставался святая святых литературы, это были самые лучшие для него времена. В означенное десятилетие поклонение роману как божественному жанру достигло пика, а потом вдруг пошло на спад, и стало ясно, что «золотой послевоенный» период в его истории больше не повторится. В начале 1960-х годов самые впечатляющие публикации новой журналистики — самые впечатляющие, если говорить об их стиле, — появились в «Эсквайре» и, почти одновременно, в «Нью-Йоркере». Однако я не соглашусь, если мне скажут, что традиции современного журнализма зародились в «Нью-Йоркере» или в «Тру». С ними сотрудничали только несколько авторов-фрилансеров, такие как Ричард Герман в конце его творческого пути; вот он пару раз использовал в 1950-е годы приемы письма, о которых я говорил.

§ 4. Литераторы

Многие пишущие люди в Америке на самом деле надеялись в середине 1960-х стать членами привилегированного литературного класса, по крайней мере вровень с романистами, — утверждение, которое, возможно, вызовет сегодня недоумение даже у весьма искушенной читательской публики. Она оценивает «литераторов» примерно так, как Т. С. Элиот, назвавший их «умами второго ряда» (и подлил масла в огонь, сказав, что мы нуждаемся в умах второго ряда для ведения бухгалтерии и помощи в распространении идей других людей), или как Бальзак, который однажды заметил, что «целью литераторов является нанесение жесточайших ударов писателям» (а их статус больше определяется связями в литературном мире, чем талантом). Литератор — это часто критик, иногда историк или теоретик литературы и неизменно лекарь, врачующий гомеопатическими дозами своих мыслей, а сочинительство дает ему возможность поговорить о морали и обществе. Тем не менее именно таким авторам удалось примерно двадцать лет продержаться на литературном Олимпе.

Вспомним Англию 1820—1840-х годов, когда после низвержения с трона поэзии ее статус упал так же, как у современного «гибнущего» романа. Это произошло в период расцвета знаменитых британских обозрений, начало которым положило в 1802 году «Эдинбург ревью». В тогдашних обозрениях зародились традиции, которые живут и по сей день. Сочинители играют особую роль как критики и оппоненты власть предержащих, обращаясь к жанру, известному как статья-обозрение, когда автор использует заявленную тему своей публикации как затравку для разговора о более острых проблемах. Обозрения оказывали влияние на политику, а их редакторы купались в лучах славы. В 1831 году Томас Карлейль [55] заявил, что сам великий Байрон якобы сказал ему: «Поэт перестал быть непререкаемым королем литературы и должен разделить трон с обозревателем». К 1840 году Карлейль решил, что литераторы стали полновластными властителями дум. Он прочитал несколько лекций о Герое и в пятой из них назвал «самой важной персоной, Героем — литератора». По иронии судьбы, именно в это десятилетие, то есть в 1840—1850 годах, откуда ни возьмись появилась банда литературных вестготов и свергла с трона обозревателей так же быстро, как они его прежде заняли, — это были романисты-реалисты.

В Нью-Йорке начала 1960-х годов, когда вокруг все громче поговаривали о «гибели романа», литераторы тоже вознамерились занять освободившийся трон. Все громче звучали призывы к созданию в США «культурной элиты», которая якобы уже существовала в Лондоне. Конечно, эти надежды так и остались надеждами, а помешала им осуществиться очередная орда вестготов — новые журналисты.

§ 5. Физиология реализма (футурологический прогноз)

На сей раз речь пойдет не об истории, а о недалеком будущем. Я уже упоминал здесь о физиологии мозга. В ближайшие десятилетия эксперименты в этой области будут нацелены на скрытый процесс, который большинство писателей и художников почитают священным; я имею в виду творчество, созидание. Предсказываю, что частично открытый учеными секрет силы писательского слова будет заключаться в следующем.

Публикация (в отличие от фильма или театральной постановки) не столько создает образы и вызывает эмоции, сколько пробуждает воспоминания читателя. Например, описывая возлияния, авторы редко стараются рассказать о состоянии самих выпивох. Они полагаются на питейный опыт читателя. Они как бы говорят: «Такой-то был пьян — ну а вы сами понимаете, что это значит». По поводу более сильных дурманов, например ЛСД или метамфетаминов, у писателя может не быть подобных предположений — что многим из них мешает. Исходя из этого писателям непросто даже изобразить человеческое лицо. Детальные описания работают сами против себя, потому что они скорее разрушают лицо, чем создают его образ. Гораздо удобнее нарисовать что-то вроде мультяшного контура. В повести «Один день из жизни Ивана Денисовича» Александра Солженицына есть «Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий. Первый раз глянешь — прямо страшно…». Или: «На безволосом мятом лице Татарина ничего не выражалось». Вот и все описание лица. Читательской памяти (если в ней имеется какая-то информация о таких личностях) предлагается дополнить остальное.

Однако у этого основного действия — пробуждения читательской памяти — есть уникальные и замечательные преимущества. Если исследователи мозга будут объективны, то они увидят, что человеческая память содержит блоки весьма значимых данных — а отнюдь не только набор бит случайных или бессмысленных данных, которые потом соединяются и обретают смысл в человеческом мозге. В этих блоках памяти часто заключены целые образы или эмоции. Хорошо известно, как всего одна строчка рассказа или песни способна вызвать целый фонтан чувств. Я всегда наслаждаюсь первыми строками песни в стиле вестерн-кантри Роджера Миллера «Король дороги». «Трейлеры в аренду или на продажу, — начинается она. — Сдача комнат по полдоллара». Больше всего мне здесь нравится словосочетание «сдача комнат». Такие немного неуклюжие фразы, судя по моему опыту, встречаются только на окнах зданий в самых старых и захолустных районах города. И в моей памяти немедленно возникает конкретный вид конкретной улицы рядом с Ворчестер-стрит в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. А этот образ навевает ощущения одиночества и утраты, но довольно романтического толка (богема). Очевидно, человеческая память состоит из миллионов таких блоков, которые соединяются по принципу фоторобота. Самые одаренные писатели управляют блоками читательской памяти так умело, что в человеческом мозге создается целый мир, который взаимодействует с собственными реальными эмоциями читателя. Вроде бы события происходят только на странице, в опубликованном тексте, но эмоции — вполне реальны. Следовательно, когда человек увлечен книгой, его собственные неповторимые чувства «растворяются» в ней.

Однако так сильно пробудить или включить память можно только особыми приемами — их четыре, и я их уже упоминал: выстраивание материала сцена-за-сценой, диалог, точка зрения и детализация статуса человека. Первые два — сцена-за-сценой и диалог — удобнее применять в фильмах, чем в публикациях. А два других — точка зрения и детализация статуса — наоборот, лучше подходят для публикации, чем для кино. Ни одному режиссеру еще не удалось успешно показать зрителям мозг или центральную нервную систему персонажа — хотя даже для средненьких романистов это обычное дело. Что только не пробовали киношники. Придумали голос за кадром. Старались сделать камеру «глазом» героя, и вы видели его, только когда он стоял перед зеркалом. Последний писк моды — «вспышки памяти», короткие вставки, иногда в другой цветовой тональности, для воспоминаний о прошлом. Ни один из этих приемов не принес успеха и не помог зрителю проникнуть в череп персонажа. (По-моему, самым удачным было использование Майклом Кейном в «Альфи» замечаний в адрес зрителя; сначала они комические, на манер фильма «Том Джонс», но в конце становятся гораздо более острыми, впечатляющими, необычными по сравнению с репликами, которые произносят актеры в театральных постановках в сторону зала.) Настоящие реалистические романы всегда получаются удачными, потому что погружение в духовную жизнь и эмоции каждого персонажа в них эффективно и реалистично. А их экранизации почти часто оказываются провальными: взять хотя бы «Тропик Рака» и «Случай портного». Создатели таких фильмов фактически выбрасывают белый флаг, когда заставляют чей-либо голос в кадре или за кадром повторять добрые куски самого романа, надеясь, что хотя бы так смогут позаимствовать толику книжной мощи. Но эта мощь, к несчастью для них, связана только с неповторимыми физиологическими отношениями между письменным языком и человеческой памятью.

Почти так же плохо складываются у кино отношения со статусом персонажей. В опубликованном тексте писатель рассказывает о статусе во всех деталях, а затем делает прозрачные намеки, чтобы читатель точно понял уровень этого статуса, причем все происходит совершенно естественно. В начале романа «Мадам Бовари» Флобер представляет Шарля Бовари как пятнадцатилетнего подростка, впервые переступившего порог школы-интерната. «Волосы его подстрижены ровной линией надо лбом, как у певгего в сельской церкви…» (курсив мой). Здесь и дальше Флобер подбрасывает всё новые и новые детали, стремясь добавить новые характерные черты к образу неотесанного сельского паренька, над которым посмеиваются его учителя. В кино, конечно, тоже можно показать все эти детали, но указать на их значимость помогает только диалог, выстроить который — задача непростая. Поэтому в кино о статусе сообщается очень сложными средствами: особняк, лакеи, роллс-ройсы, всякая всячина, слуга-механик, говорящий с акцентом уроженца Бронкса… Так как режиссер не может делать подсказки зрителю, он часто слишком старается показать статус визуально… особняк оказывается слишком большим, слуги разодетыми как на парад…

Первый же режиссер, который научится успешно работать со статусом и точкой зрения, на голову опередит всех своих коллег. Однако, как ни печально, исследователи когнитивных способностей человека наверняка придут к выводу, что в кино эта проблема неразрешима.

§ 6. Репортерская работа

У репортеров нет своей истории. Сомневаюсь, что кто-нибудь даже в журналистских школах хоть раз задумался о такой истории. Предтечами репортеров — представителей новой журналистики — были писатели-путешественники конца XVIII и начала XIX века (вместе с Босвеллом, как я уже говорил). Многих писателей-путешественников, похоже, вдохновил успех автобиографий. Идея состояла в том, чтобы насытить будущую автобиографию красками и событиями, а для этого отправиться в дальние страны. Карьера Мелвилла [56], например, началась в полных приключений путешествиях, среди пиратов и полинезийских дикарей.

Любопытный исторический казус: такая по сути репортерская работа проводилась авторами, писавшими в жанре нон-фикшн, только для создания автобиографий. Я имею в виду дотошную репортерскую проработку материала для последующего показа живых сцен, статуса человека и изображения его эмоциональной жизни, включения в текст пространных диалогов — в дополнение к обычному рассказу. В XIX веке романисты занимались такой репортерской работой даже больше журналистов. Я уже приводил в качестве примера Бальзака и Диккенса. Примерно так же создавался Достоевским роман «Бесы». Скорее всего, авторы нехудожественной прозы не спешили использовать такие возможности потому, что эта проза, за исключением автобиографий, считалась назидательной, по крайней мере в своих лучших образчиках. Писатель стремился преподать урок и обычно не нуждался в каких-то фактах, кроме тех, что добавляли его аргументации убедительности. В «Острове Сахалин» Чехов, как мы видим, борется, и местами небезуспешно, с этим негласным правилом.

Большая заслуга нового поколения журналистов состоит в том, что они изменили это соотношение: писательское мастерство выдвинулось на первое место, а морализаторство отошло на задний план. Такой страсти к художественному совершенству сопутствовала довольно странная объективность, иногда с оттенком самолюбования, но в любом случае правдивая.

Когда газетчик переходит от обычной репортерской работы к новой журналистике, как это случилось со мной и многими другими, он обнаруживает, что прежние приемы здесь не котируются, добытая с их помощью информация ничего не стоит, а главными становятся место действия и ход событий, поскольку именно от них зависит изощренная стратегия выстраивания материала. А значит, репортер должен как можно дольше оставаться вместе с тем, о ком он пишет, так долго, чтобы все увидеть собственными глазами. Причем здесь не помогут никакие профессиональные секреты или правила — все зависит от самого журналиста. Репортерская работа не становится легче оттого, что вы уже давно ею занимаетесь. Всегда нужно установить контакт с людьми, каким-то способом войти к ним в доверие, задавать вопросы, на которые вы не вправе ждать ответа, стараться увидеть то, что видеть не положено, и так далее. Многие журналисты находят все это настолько неджентльменским, настолько неподобающим, даже настолько ужасным, что так и не решаются сделать первого шага. Мюррей Кемптон и Джек Ньюфилд — примеры двух репортеров, преодолевших свой страх. Ньюфилда хлебом не корми, только дай ему поработать с человеком месяца — самым крутым революционером столетия, которого предварительно заверили, что этот репортер настроен к нему дружелюбно.

Сами журналисты склонны сильно преувеличивать собственные трудности, когда им нужно приблизиться к своим героям и потом оставаться вместе с ними. Социолог Нед Польски обычно объяснял это тем, что, например, преступников изучают только в тюрьмах — где они выглядят смирными, как ягнята, в надежде на досрочное освобождение, — и предполагается, что в их родной среде к ним не подобраться. Польски спорил и доказывал своей работой, что преступники походят совсем не на преступников, а на обычных людей, пробивающих себе дорогу в жизни, и что приблизиться к ним очень просто. Больше того, они полагают, что их деяния заслуживают внимания литературы. Гэй Талес лишний раз подтвердил эту теорию, приникнув в мафиозную семью и написав книгу «Чти отца своего» (хотя он и не затронул один ключевой вопрос — о самой их преступной деятельности).

Большая часть хороших журналистов, которые надеются проникнуть в чей-то мир и подзадержаться там, приступают к делу очень осторожно и не бомбардируют собеседников вопросами. Для своих выдающихся репортажей из мира спорта Джордж Плимтон выбрал стратегию держаться в тени — изображал из себя заблудившегося пушистого котеночка, а когда его наконец спрашивали, какого черта он тут ошивается, то с этого вопроса обычно и завязывалась беседа. Но опять же, что и как делать — каждый решает сам. Если журналист долго остается рядом с каким-то человеком или с группой людей, то между ними — журналистом и его подопечным — возникают определенные личные отношения, иногда неприязненные. Хотя чаще они все-таки в той или иной степени дружеские. Некоторым журналистам гораздо труднее установить хороший контакт с человеком, чем перед этим проникнуть на место действия. Их подавляет чувство вины, долга и ответственности. «Я держал репутацию этого человека, его будущее в своих руках» — такие мысли берут их в плен и не отпускают. Может, они чувствуют себя как вуайеристы: «Я настиг этого человека, поедаю его глазами, не связан никакими обязательствами и так далее». Людям с повышенной чувствительностью к таким вопросам дорога в новую журналистику закрыта. Все равно ничего путного у них не получится, если они стесняются даже тех людей, которых, как им кажется, защищают. Журналист должен иметь достаточно самолюбия и верить, что его работа так же важна, как и работа тех, о ком он пишет, и поэтому ему следует дорожить своей профессиональной репутацией. А если он не верит, что его творческая работа — один из самых важных видов деятельности в современном мире, то лучше такому журналисту заняться чем-нибудь другим… устроиться в социальную службу или стать советником по инвестициям унитарной церкви, или наблюдателем от комиссии по снижению шума…

Надеюсь, я не перегнул палку. По-моему, увлекательнее хорошей репортерской работы ничего в мире нет. Часто чувствуешь, будто вся твоя центральная нервная система поднята по боевой тревоге и переведена в режим приема информации, в голове крутятся живописные картины, как на экране радара, и ты приговариваешь: «Входи, мир», — потому что ты всего лишь хочешь… всё на свете… Самое сладостное — когда нарастает опасность, в кровь выбрасывается адреналин, вокруг бушует карнавал, начинается извержение вулкана — и ты чувствуешь, что все это тебе подвластно! В воцарившемся хаосе ты различаешь все детали!.. Буквально снимаешь сливки!.. О, это исчадье ада, только что бросившее бомбу прямо под ноги балетмейстеру, — у него на шее косынка или галстук? А куда подевался тот невысокий крепыш, который до этого стоял рядом, с лицом без подбородка, — наверняка татарин, и… «Держите белого! Держите белого! Держите белого!» — они опять взялись за свое и бегут прямо сюда — неужели ты не видишь ту монголку, которая кричит громче всех, да и крупнее их? — огромная, жирная и ужасная, как игрок «Грин Бей Пакерс» [57], настоящий носорог… а эта, которая бежит прямо на меня — «Держите белого!» — глаза вот-вот вылезут из орбит — ходячий кусок мяса в двести фунтов — что за чертовщина у нее в волосах? — резак для торта «пища ангелов»… и если все рушится, если вот-вот мне каюк, если резаком для торта «пища ангелов» пробьют висок моей собственной башки — короткое замыкание… но как это восхитительно… ты едва вынырнул из захлестнувшей тебя волны страха и уже несешь этому жаждущему твоего слова миру весть: Друзья! Граждане! Читатели журнала! Что за дела вот-вот начнутся! Только немного помогите мне, люди именно так сейчас живут! Это — (дурь)))))))))

Часть вторая

Антология новой журналистики

Под редакцией Тома Вулфа и Э. У. Джонсона

Несколько слов об авторах

Мы с Э. У. Джонсоном выбрали эти двадцать три публикации, чтобы показать, какие приемы письма используют авторы новой журналистики. И только позже мы поняли, что в отобранных нами сочинениях охвачен широкий круг тем: яркие личности, расовые и молодежные проблемы, война, политика, финансы, преступность, искусство, шоу-бизнес, спорт и показанные с разных сторон перемены, произошедшие в стиле жизни Америки за прошедшее десятилетие. Мы взяли как работы, созданные во время становления новой журналистики (Гэй Талес и Терри Саусерн), так и «Апокалипсис Чарли Симпсона» Терри Эстерхаза, опубликованный лишь за несколько недель до сдачи этой книги в типографию.

Многим из представленных публикаций свойственны «крупные мазки», их авторы то и дело демонстрируют приверженность к старым и даже банальным газетно-журнальным традициям, но меня это мало волнует. Новая журналистика не скована канонами, чем и объясняется ее жизненность.

Когда я окинул взором эти публикации, мне пришла в голову еще одна мысль: как и многие другие направления в американской литературе последних пятидесяти лет, новая журналистика создавалась преимущественно тридцатилетними. В нашей антологии представлены и двадцатилетние (Кристгау, Голд-стейн, Эстерхаз и Томпсон), но большинство — тридцатилетние (а двое, Капоте и Мейлер, уже справили сорокалетие). Чаще всего те, кто приходил в новую журналистику, уже имели кое-какой творческий опыт. Правда, сейчас уже появились молодые авторы, которые сразу начинают писать, используя приемы новой журналистики.

Том Вулф

Рекс Рид

«Вы спите в голом виде?»

(отрывок)

Рекс Рид, говорю с уверенностью, благодаря своей прямоте и хорошему социальному чутью поднял жанр интервью со знаменитостью на новый уровень. Он также хорошо овладел искусством выстраивания интервью — например, в данном случае, изобразив Аву Гарднер [58] как кинозвезду в возрасте, но требующую обращения с собой как со звездой. Рид иногда ведет рассказ от первого лица, но не навязчиво; больше на манер Ника Карравея из «Великого Гэтсби», причем даже тогда, когда, как в нижеприведенном отрывке, интервьюер — он сам — становится важным действующим лицом. А еще Рид превосходно записывает и использует диалог.

Т.В.

Ава: Дневная жизнь

Она у себя в номере, и нет никакого толку от светофильтров в этой зале, среди этих лимонного цвета диванов, бледно-лиловых стен и кремово-бархатисто-элегантных-для-кинозвезд кресел, внутри первоклассного, как торт для именинника, пятизвездного отеля под названием «Ридженси», со сводчатыми потолками и купидонами вверху. У меня нет плана действий. И нет Миннелли [59], чтобы настроить широкоугольную оптику. Холодно-голубой дождь колотит по окнам и вздымает фонтанчики на Парк-авеню, внизу, а Ава крадется по своей молочно-розовой клетке как элегантный гепард. На ней нежно-голубой кашемировый с высоким воротником свитер, рукава подняты до ее знаменитых локотков, и мини-юбочка, и огромные темные очки в роговой оправе, и самое изумительное, божественное, что она — босиком.

Прокладывая себе локтями дорогу среди охотников за автографами и любителей острых ощущений, собравшихся в вестибюле, и в лифте с позолоченной инкрустацией, пресс-агент киностудии «Двадцатый век Фокс» слышит, как рядом приговаривают: «Вы же знаете, она никого не хочет видеть» и «Вам повезло, она только вас позвала». Вспоминается, как она в последний раз прилетела в Нью-Йорк, оставив свою недоступную для посторонних виллу в Испании ради разрекламированного фильма «Ночь игуаны», и шокировала прессу — никто не успел и двух слов сказать, как она отправилась в джаз-клуб «Бирд-ленд». Весь на нервах, еле передвигая ноги, я вспоминаю тех фотографов, под ноги которым она бросала фужеры для шампанского (даже прошел слушок, что одного «представителя четвертой власти» она столкнула с балкона), и — разве такое можно забыть, приятель? — побоище, которое она устроила, когда обнаружила спрятанный в рукаве у Джо Хаймса магнитофончик.

Оказавшись в клетке для ягуара без хлыста и трепеща, как испуганная птица, пресс-агент что-то бормочет по-испански служанке-испанке.

— Черт, торчу там уже десять лет и до сих пор не умею говорить на этом проклятом языке, — сказала актриса, преграждая ему дорогу своими длинными фарфоровыми Авиными руками. — Вон! Не нужны мне никакие пресс-агенты. — Ее брови над очками превращаются в два выразительных вопросительных знака. — Ему можно доверять? — спрашивает она, усмехаясь своей убийственной усмешкой и показывая на меня.

Пресс-агент кивает и по пути к двери говорит:

— Мы можем еще что-нибудь для вас сделать, пока вы в городе?

— Только забрать меня из города, беби. Всего лишь забрать меня отсюда.

Пресс-агент медленно пятится, ступая по ковру словно в балетных туфлях по битому стеклу. Служанка-испанка (Ава настояла, чтобы она была благородных кровей: «Она меня любит и ни на шаг не отходит») закрывает двери и скрывается в соседней комнате.

— Ты же выпьешь, беби? Последний пидор, который ко мне приезжал, болел подагрой и не мог выпить и рюмашки. — Она рыкает, как гепард — подозрительно похоже на то, как это делала Джеральдина Пейдж в роли Александры дель Лаго [60], открывает бар и готовит напитки: мне шотландское виски с содовой, а себе берет рюмку коньяка и фужер шампанского «Дом Перигнон», который тут же выпивает, наполняет снова и начинает потягивать шампанское через соломинку, как сироп. Ноги Авы перекинуты через подлокотник ее шикарного кресла, а шея Авы, бледная и длинная, как горлышко вазы для цветов, вытянута вверх, как у плантатора-южанина, озирающего свое хлопковое поле. В свои сорок четыре года она остается одной из самых прекрасных женщин на земле.

— Не пялься на меня. Я встала в четыре утра перед этой проклятой премьерой «Библии». Премьеры! Своими руками убью этого Джона Хастона, если он еще раз потащит смотреть такое фуфло. Там десять тысяч человек лезли ко мне. В толпе у меня развивается клаустрофобия и мне трудно дышать. Боже, они сразу направили на меня телекамеру и начали орать: «Скажи что-нибудь, Ава!» В перерыве я заблудилась и потеряла свое проклятое кресло, уже погас свет, и мне пришлось просить помочь этих девчонок со взбитыми прическами и фонариками: «Я с Джоном Хадсоном», — а они говорили: «Мы не знаем никакого мистера Хадсона, он откуда?» Я бродила в темноте по проходам, а когда наконец нашла свое место, там уже сидел какой-то тип. Я ему такое устроила! Должна тебе сказать, беби, киношники из «Метро» много потеряли, что все не засняли. В довершение всего оказалось, что я забыла в лимузине мантилью. Это же не подарок на память, это мантилья. Другой такой мне никогда не найти. Потом Джонни Хастон потащил меня на эту вечеринку, мы там стояли и улыбались Арти Шоу, за которым я, блин, была замужем, беби, и его жене, Эвелин Кейс, на которой Джонни Хастон был женат, блин. И что я после всего этого могу иметь? Самая сильная головная боль в этом городе. Черт, там никому ни до кого не было дела. Только представь себе: Ава Гарднер торчала там у всех на виду, и какие потом об этом буду россказни! Боже, ты представляешь? Черт, я все это перенесла только для того, чтобы сегодня утром Босли Кроутер написал, будто я выглядела, словно позировала для памятника. Я всю дорогу дергала Джонни за руку: «Боже, ну и подлянку ты мне устроил». Да там всем было наплевать, во что я одета и что сказала. Им другое надо: «Ава пьяная!», «Ава еле на ногах держится!». Но этот цирк последний. Я им не игрушка. И не двужильная. Мне страшно, беби. Я испугалась. Ты можешь понять, что это такое — испытать испуг?

Она закатывает рукава выше локтей и еще раз наполняет рюмку. В облике актрисы нет ничего, что бы говорило о ее образе жизни: пресс-конференции в полумраке и под звуки оркестра; тореадоры, которые посвящают ей стихи и публикуют их в газетах; вазелин во впадине между грудями, чтобы лучше их подчеркнуть; а еще она без устали рыскает по Европе, как женщина без родины, настоящая Пандора, с ящиками-чемоданами, полными коньяка и походных баров («чтобы быстро войти в тонус»). Ни одной предательской виноградного цвета полоски на лице, позволяющей предположить происшествия или скандалы, из-за которых в середине ночи приезжает полиция, или танцы до рассвета в барах Мадрида.

Звякает звонок входной двери, и входит прыщеватый юноша с прической под битлов. Он привез на лимузине с Кони-Айленд дюжину смачных хот-догов.

— Угощайся, — говорит Ава, устроившись по-турецки на полу, и вонзает зубы в полупрожаренный лук. — Ты все время на меня смотришь! — неуверенно произносит она, заправляя девчоночьи локоны за уши.

Я замечаю, что она в своей мини-юбочке выглядит как студентка колледжа Вассара.

— Вассар? — вскидывается Ава. — Это не у них все время какие-то неприятности?

— Это у Радклиффа.

Она издает легкий стон. Снова — Александра дель Лаго.

— Я увидела себя в «Библии» и сегодня утром сходила к парикмахеру и укоротила волосы. Именно так я выглядела, когда снималась у МГМ [61]. Сколько лет прошло. Это еще что? — Она прищуривает глаза, пронзая гостя, прожигая дыры в моем блокноте. — Только не говори, что ты из тех, кому надо все время что-то записывать на разных листках. Убери. Ничего не записывай. И не проси, а то я ни на один твой вопрос не отвечу. Не мешай мамочке говорить. Мамочка сама все знает лучше всех. Хочешь что-то спросить? Я тебе расскажу. Спрашивай.

Я спрашиваю, так ли она ненавидит все свои фильмы, как «Библию».

— Боже, да что я такого великого сделала, чтобы об этом говорить? Шагу мне не давали ступить. Вот почему мне стыдно, что я двадцать пять лет была кинозвездой и ничего особенного не сделала, мне не о чем говорить. Все, что у меня есть, так это три моих бывших мужа, и, кстати, надо позвонить Арти [62] и спросить, когда у него день рождения. Я не помню даже, когда у кого день рождения в моей семье. А свой помню только потому, что он пришелся на Рождество. Ну, почти. На Рождество двадцать второго года. Я родилась под знаком Козерога, а значит, вся жизнь черт-те какая, беби. В любом случае мне нужно узнать, когда день рождения Арти, потому что я получаю новый паспорт. Путешествую по Европе, но не собираюсь отказываться от своего гражданства, беби, ни для кого. Ты не пытался когда-нибудь, живя в Европе, выправить новый паспорт? С тобой обращаются, будто ты этот чертов коммунист или еще кто-нибудь в этом роде. Дьявол, из-за этого мне пришлось сматываться из Испании, потому что я ненавижу Франко и ненавижу коммунистов. А сейчас у меня требуют список всех моих разводов, и я их послала к черту, то есть в «Нью-Йорк таймс» — там обо мне знают больше, чем я сама!

И что, за все годы в МГМ не было ничего забавного?

— Боже, после семнадцати лет этого рабства — и ты мне задаешь такой вопрос? Я все там ненавижу, дорогой. Я не совсем дура и не бесчувственная, а они пытались продать меня как собаку-медалистку. Они делали из меня то, чем я никогда не была и не могу быть. Все время писали в моей студийной биографии, что я дочка фермера-хлопковода из Грабтауна. Чтоб ему… этому Граб… Грабтауну, Северная Каролина. Он и выглядит, как называется. Надо было мне там и оставаться. Дома и на нормальный ночной горшок не заработаешь, но будешь счастлива. А я… ты только посмотри на меня. Что я от всего этого получила? — Она допивает свой коньяк и наливает себе еще. — Я счастлива только тогда, когда абсолютно ничего не делаю. А если за что-то берусь, у меня все из рук валится. Я ничего не умею и поэтому взяла за правило доверять режиссеру и отдавать ему свое сердце и душу. Но ничего больше. — (Снова легкий рык гепарда.) — У меня куча денег, могу бездельничать сколько хочу. Никому особенно не доверяю, поэтому сейчас работаю только с Хастоном. Всегда доверяла Джо Манкевичу [63], но однажды во время съемок «Босоногой графини» [64] он сделал то, чего я ему никогда не прощу. Он оскорбил меня. Он сказал: «Большего тупизма, чем у тебя, еще не видел». И после этого я в нем разочаровалась. Чего я по-настоящему хочу, так это еще раз выйти замуж. Давай-давай, смейся, все смеются, но как же потрясающе было бы бегать босиком по дому и готовить ужин для какого-нибудь сукиного сына, который будет тебя любить всю оставшуюся жизнь. Никогда у меня не было хорошего мужа.

— А как насчет Микки Руни?

(Пронзительный вскрик.)

— «Любовь приходит к Энди Харди» [65].

А Синатра?

— Без комментариев. — Она уставилась в свой фужер.

Я медленно считаю про себя до десяти, пока Ава потягивает свой коктейль.

— Миа Фарроу?.. [66]

В глазах Авы вспыхнули тускло-зеленые огоньки. Ответ звучит так, словно несколько кошек одновременно шлепнули лапами по блюдцам со сметаной:

— Ха! Всегда знала, что Фрэнк закончит в постели с девчонкой.

Как музыкальный автомат в баре меняет пластинку, так и она спешит переменить тему:

— Я всего лишь хочу делать то, что не приносит мне страданий. Мои друзья для меня важнее всего на свете. Я знакома с разными людьми — бродягами, навязчивыми поклонниками, интеллектуалами, есть несколько жуликов. А завтра собираюсь встретиться с однокурсником по колледжу, и мы будем играть в мяч. Писатели. Я люблю писателей. Генри Миллер посылает мне книги для моего развития. Черт, ты читал его роман «Плексус»? Я не смогла одолеть. Я не интеллектуалка, хотя, когда вышла замуж за Арти Шоу, ходила на курсы в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и узнала там азы психологии и литературы. У меня совсем не пусто в голове, но ни в одной долбаной роли в этом долбаном «Метро» у меня не было и шанса показать, что я что-то соображаю. Только море чувств. Боже, двадцать пять лет там потеряла. Моя сестра Ди-Ди не понимает, почему я после всего этого не могу видеть камеры. Но я никогда туда особо не рвалась и не слишком уважаю актеров. Может, если бы я немного поучилась, все было бы по-другому. А так мне нечем гордиться. Кроме всех этих фильмов, что я такого сделала?

— «Могамбо», «Рекламисты»…

— Черт возьми, беби, если после двадцати пяти лет работы тебе не стыдно вспомнить только о «Могамбо» и «Рекламистах», дальше ехать некуда. Назови мне хоть одну актрису, которая бы не тронулась рассудком в этом дурдоме МГМ. Может, Лана Тернер [67]. Конечно, Лиз Тейлор. Но все они ненавидят съемки так же, как и я. Все, кроме Элизабет. Она часто приходит ко мне на съемки и говорит: «Если бы я только знала, как сделать все лучше…» — но, слава Богу, она это знает. Ни разу не видела «Вирджинию Вульф» [68] — черт, никогда не хожу в кино, — но слышала, что фильм хороший. Я никогда особо о себе не заботилась. Не накручивала себя перед съемками и вообще ненавижу весь этот эксгибиционизм. И, черт их всех побери, кто-нибудь хоть раз помог мне чему-нибудь научиться? Я, правда, очень старалась в «Плавучем театре», но получилась обычная эмгээмовская поделка. И сейчас они ко мне пристают с тем же самым. Если я хочу петь какие-то песни — черт, у меня все еще сохранился акцент южанки, — и, по-моему, голос Джулии должен звучать немножко по-негритянски, потому что предполагается, что в ее жилах течет немного негритянской крови… Боже, эти песни вроде «Билла» звучат совсем не как в опере. Ну и что они мне говорят? «Ава, беби, ты не умеешь петь, ты берешь не те ноты, ты вступаешь в противоречие с главными героями фильма, так что не обманывай саму себя». Главные герои! Говард Кил? И Кэтрин Грейсон с ее самыми большими сиськами в Голливуде? То есть мне нравится Грейсон, она такая милашка, но с ее формами даже не нужна особая подсветка для эффекта объемности. Лена Хорн сказала, чтобы я пошла к Филу Муру, который был ее пианистом и учил петь Дороти Дандридж, и он дал мне несколько уроков. Я чертовски хорошо пропела эти песни, а они сказали: «Ава, у тебя все в порядке с головой?» А потом они позвали Эйлин Уилсон, эту девчонку, которая все время поет за меня на экране, и она записала всю звуковую дорожку с фоновым аккомпанементом, который они взяли из моей записи. Они заменили мой голос на ее, и теперь в фильме, как только мой южный говорок стихает, начинает звучать ее сопрано — чудовищная смесь. Они потратили бог знает сколько тысяч долларов, и получилась такая чушь. Я все еще получаю гонорары за эти чертовы записи, которые тогда делала.

Раздается звонок, и вбегает человечек по имени Ларри. У Ларри седые волосы, седые брови, и он постоянно улыбается. Ларри работает в нью-йоркском фотомагазине.

— Ларри женат на моей сестре Би. Если ты думаешь, что я чего-то стою, то тебе надо посмотреть на Би. В восемнадцать лет я приехала к ним в Нью-Йорк, Ларри меня сфотографировал, и после этого началась вся эта история. Настоящий сукин сын, но я его люблю.

— Ава, ты мне так понравилась в «Библии». Выглядишь потрясающе, дорогая.

— Чушь! — Ава налила себе еще коньячку. — Даже слова этого, «Библия», слышать больше не хочу. Я в это не верю и сомневаюсь, что Сара, которую я сыграла, поверила хоть на минуту. Как это можно быть сто лет замужем за Авраамом — самым гнусным ублюдком на земле?

— О, дорогуша, она была прелестная женщина, эта Сара.

— Настоящая дура!

— О, дорогая, не надо так говорить. Господь все слышит. Ты что, не веришь в Бога? — Ларри уселся рядом с нами на полу и так вцепился зубами в хот-дог, что горчица брызнула ему на галстук.

— Нет, черт возьми. — В глазах Авы вспыхнули искорки.

— Я молюсь ему каждый вечер, дорогая. Иногда он мне отвечает.

— А мне никогда не отвечает, беби. И когда он мне нужен, его никогда не бывает рядом. Он ничего не делает, только пакостит мне всю жизнь, с самого рождения. Не говори мне о Боге! И так все знаю об этом мошеннике!

Снова слышится звонок. На этот раз вошедший имеет вид типичного шпиона: в сером плаще, с семнадцатью фунтами волос и выглядит так, будто его всю жизнь кормили искусственными овощами. Говорит, что он студент юрфака Нью-Йоркского городского университета. Еще говорит, что ему двадцать шесть лет.

— Что? — Ава сняла очки, чтобы посмотреть на него вблизи. — Твой отец сказал, что тебе двадцать семь. Кто-то из вас врет! — Глаза Авы сужаются; а ладони покрываются потом. — Надо нам подышать свежим воздухом. — Ава идет в спальню и возвращатеся одетая в морской бушлат и с шарфом от Вулворта на голове. Снова студенточка Вассара.

— Ты нас сегодня покормишь, дорогая? — спрашивает Ларри, пытаясь попасть кулаком в рукав пальто.

— Я хочу спагетти. Давай пойдем в Главную макаронную компанию. Туда можно попасть с черного хода, и никто никого не узнает. Спагетти, беби. Я страшно проголодалась. — Ава захлопывает дверь, а все лампочки остались включенными. — «Фокс» за все заплатит, беби.

Мы беремся за руки и идем за своим вожаком. Ава шагает впереди, как Дороти на пути к львам, тиграм и медведям в стране Оз. Мы двигаемся по этому коридору «Ридженси», такому приторно-розовому, как по женскому лону.

— Эти доставалы все еще внизу? — спрашивает она. — Идите за мной.

Она знает все входы и выходы. Мы спускаемся на служебном лифте. В вестибюле толпятся человек двадцать охотников за автографами. Силия, королева всех этих помешанных, которая покидает свое место у дверей «Сарди» только в неотложных ситуациях, ради такого случая оставила свой пост. «Ава на этой неделе будет в городе!» Силия сидит у пальмы в горшке, одетая в пурпурное пальто и зеленый берет, и в руках у нее пачки адресованных ей самой почтовых карточек.

Круто.

Ава хихикает, поправляет свои очки в роговой оправе и ведет нас через вестибюль. Никто ее не узнал.

— В это время все норовят пропустить рюмашку, беби! — шепчет она, подталкивая меня к небольшой лесенке, которая ведет в бар «Ридженси».

— Вы знаете, кто это? — спрашивает ирландского вида женщина с перекинутой через руку норкой, когда Ада направляется в бар. Мы думаем, что делать с пальто и зонтиками, как вдруг слышим чье-то замечание.

— Ах ты, сукин сын! Да я тебя со всеми потрохами куплю, продам и еще раз куплю. Как ты посмел оскорбить моих друзей? Быстро позови управляющего.

Ларри встал на ее сторону. Два официанта успокаивают Аву и проводят нас в угловую кабинку. Потайную. Гораздо темнее, чем в баре «Поло» [69]. Чтобы там спряталась звезда! Это Нью-Йорк, а не Беверли-Хиллс.

— Эта все твоя водолазка, — шепчет Ларри, а официант сажает меня спиной к залу.

— Они меня здесь не любят, эти ублюдки. Никогда у них в отеле не останавливаюсь, но «Фокс» платит, так какого черта? Иначе бы вообще не приехала. Блин, у них тут даже музыкального автомата нет. — Ада слегка по-метроголдвински улыбается и заказывает большой стакан текилы. — Только без соли на стенке. Не нужно ее.

— Простите за мой свитер… — начинаю я.

— Ты выглядишь прелестно. Гр-р-р! — Она смеется своим Авиным смешком, откидывает назад голову, и небольшая голубая жилка пульсирует на ее шее, как тонкая линия от цветного карандаша.

Потом еще две текилы («Я же сказала: без соли»), она важно кивает, осматривает бар, как китайская императрица на официальном приеме. Вокруг нее как птички колибри летают чьи-то голоса, но она ничего не слышит. Ларри вспоминает, как его арестовали в Мадриде и Ава вызволила его из каталажки, а студент рассказывает мне о юрфаке Нью-Йоркского универа, и Ава говорит парнишке, что не верит, будто ему двадцать шесть лет, и пусть он докажет, и вдруг он смотрит на часы и замечает, что Сэнди Коуфакс [70] в это время как раз играет в Сент-Луисе.

— Шутишь! — Глаза Авы вспыхивают, как ягоды на торте. — Пойдемте отсюда! Проклятье, мы едем в Сент-Луис.

— Ава, дорогуша, мне завтра утром на работу. — Ларри делает большой глоток из своего стаканища.

— Заткнись, жулье. Раз я плачу за билеты для всех нас — значит, мы едем в Сент-Луис! Мне могут принести сюда телефон? Кто-нибудь позвонит в аэропорт Кеннеди и узнает, когда следующий рейс на Сент-Луис? Я люблю Сэнди Коуфакса. Я люблю евреев! Боже, иногда мне кажется, что я сама еврейка. Испанская еврейка из Северной Каролины. Официант!

Студент говорит, что, пока мы долетим до Сент-Луиса, там уже будут заканчивать последнюю подачу. Лицо Авы тускнеет, и она снова принимается за свою неразбавленную текилу.

— Посмотри на них, Ларри. Они такие хорошие ребята. Не ездите во Вьетнам. — Ее лицо бледнеет. Сцена из ее фильма… Джулия оставляет плавучий театр с Уильямом Варфилдом, поющим в тумане на пристани песню о своей Миссисипи.

— Ты о чем, дорогая? — Ларри бросает взгляд на студента-юриста, который убеждает Аву, что вовсе не собирается во Вьетнам.

— …Не надо ничего у них просить, эти жулики все время заставляют нас… — По ее лбу текут капли пота, и она встает из-за стола. — Боже, мне душно! Хоть немного воздуха! — Ава переворачивает стакан с текилой, и три официанта бросаются к нам как летучие мыши, шумя и громко дыша.

Представление начинается!

Студент нью-йоркского юрфака, выступающий в роли Чанса Уэйна для Александры дель Лаго, хлопочет как опытная нянька. Пальто вылетают из гардероба. Счета и двадцатицентовые монеты катятся по мокрой скатерти. Ава уже рядом со стойкой бара и направляется к двери. В разгар спектакля другие посетители, которые только что рассыпались в извинениях, пропуская нас к ванной, вдруг хором выдыхают: «Ава!» — но мы уже выскакиваем за дверь под дождь.

Затем все заканчивается так же быстро, как началось. Ава стоит посередине Парк-авеню, шарф болтается на ее шее, а волосы дико бьют по Авиным глазам. Леди Бретт [71] посреди улицы, с городским автобусом в роли быка. Три такси останавливаются, хотя горит зеленый, и все таксисты на Парк-авеню начинают вопить. Охотники за автографами выскакивают из полированных дверей «Ридженси» и тоже начинают кричать. Внутри все еще упорно ждет своего часа за пальмой в горшке Силия, не замечающая шума, она упорно вглядывается в двери лифтов, сжимает в руках свои карточки. Силия не пойдет на риск пропустить Аву из-за какой-то шумихи на улице. Может, это Джек Леонард или Эдди Адамс? Их можно будет поймать через неделю «У Дании».

А снаружи Ава уже сидит в такси, между студентом-юристом и Ларри, и посылает воздушные поцелуи своему новому приятелю, которому не суждено стать приятелем старым. Они уже поворачивают за угол Пятьдесят седьмой улицы, скрываются в полумраке цвета томатного сока от автомобильных огней, как бывает в Нью-Йорке, только когда идет дождь.

— Кто это был? — спрашивает женщина с пуделем.

— Джеки Кеннеди, — отвечает ей мужчина из окна автобуса.

Гэй Талес

Хитрецы

(отрывок)

Это первая публикация Гэя Талеса в жанре рассказа. Он всегда зачитывался рассказами Ирвина Шоу и Джона О’Хары и подумывал использовать их приемы в нон-фикшн. Обычно он готовил большой черновик, в котором сцена шла за сценой, и смотрел, может ли сказать все, что хочет, через эти сцены, а не обычным описанием событий. Талес почти всегда делал рассказчика — то есть самого репортера — невидимым, как к тому стремились О’Хара и Шоу. Однако до конца 1960-х годов Талес не использовал в полной мере смену точки зрения. Потом, как в этом рассказе, он будет часто использовать и этот сильный прием; но техника его письма замечательна уже здесь.

Т.В.

Нежная душа Джошуа Логана [72]

Огни в театральном зале начали гаснуть, и драгоценности зрителей заблестели, как городские огни, если смотреть с самолета; зазвучала музыка, занавес поднялся, и ряд за рядом галстуки-бабочки, как трепещущие черные мотыльки, уселись на свои места. Начиналась премьера «Мистера президента», и хотя первые рецензии оказались ужасными и для показа на Бродвее никаких улучшений сделано не было, когда занавес опустился в последний раз, публика, тряся мехами и радостно-премьерными лицами, рванула за кулисы, чтобы поприветствовать режиссера, Джошуа Логана, словами: «Да-арагой! Это великолепно!», «Джошуа, наши поздравления!», «Прекрасно, Джошуа, прекрасно!».

Он понимал, что на уме у них совсем другое, да и они знали, что на самом деле думают иначе, но на премьерах за кулисами не принято откровенничать; критики и так разбабахали шоу, а один, Джон Макклейн, из «Джорнал америкен», даже спросил: «Что стало с твоей рукой мастера, мистер Логан?»

Мистер Логан, с его «рукой мастера», не прочь был достойно ответить, ведь во время репетицией помощники оттеснили его на заданий план, но признаться в таком казусе и тем самым уронить себя было никак невозможно. Поэтому осенью 1962 года его непрерывно жалили своими стрелами три шайки критиков (двумя другими были команды популярных мюзиклов «Вся Америка» и «То была маленькая девочка»). И Логан намеревался в лепешку расшибиться, но сделать лучше свое следующее бродвейское шоу, премьера которого должна была состояться через восемь недель. Вокруг все громче поговаривали о том, что директорату «Сарди» [73] изменяет хороший вкус, все их премьеры — сплошная вульгарщина, и многие друзья Логана с нарастающей тревогой замечали, как он накручивает себя в ожидании премьеры шоу «Тигр, тигр, жгучий страх» [74]. Ведь в 1941 и 1953 годах он уже лечился в психиатрических клиниках.

С первых же репетиций «Тигра» в театре «Бут» на Сорок четвертой улице возникли напряжение и неуверенность; там происходили странные вещи, а актеры — все, кроме одного, негры — казалось, не доверяли Логану и ревновали друг к другу, считая, что им дали не те роли. Клаудиа Макнейл [75], звезда «Тигра», монументальная негритянка, каждый день всматривалась в Логана, так и сяк примеривалась, словно выискивая его слабые места, чтобы одолеть режиссера; и Джошуа Логан, сорокачетырехлетний светловолосый и светлоусый широкоплечий здоровяк, хотя и немного мягкосердечный и уступчивый, стоял перед своей командой негров как их мамаша, которая наставляет собственных детей в созданном ею в Луизиане мирке, и эта воображаемая картина постепенно, по мере того как шли репетиции, все больше и больше поглощала Логана: он вспоминал о далеких годах в Мэнсфилде, в Луизиане, о хлопковых плантациях его деда, где в детских мечтах он видел себя сильным мужчиной, который едет по улицам Мэнсфилда верхом на лошади, скрестив на груди руки. В реальной жизни молодой Логан нисколько на такого воображаемого молодца не походил.

Он видел себя доверчивым и затурканным мальчишкой, который после преждевременной смерти отца оказался на плантации деда под почти клаустрофобическим женским присмотром. О нем неусыпно пеклась его сестра, Мэри Ли. О нем заботилась его нянька-негритянка Эмми Лейн. Она часто его ругала и всегда следила за ним через окно кухни и приговаривала: «Мэрри, он ходит ну прям как старый судья Логан». А еще была его мать, Сьюзен, которая донимала сына одеваниями, чтением стихов и вообще очень старалась оградить мальчика от всего грубого и вульгарного. Как-то они смотрели кино на библейскую тему, и когда там в кадре Юдифь отсекала голову Олоферну, Сьюзен Логан, чтобы сын не видел ужасного зрелища, встала перед его стулом и закрыла от мальчика экран, а потом громко прошептала: «Думай о поле с желтыми маргаритками… думай о поле с желтыми маргаритками!»

Сьюзен Логан была элегантной благовоспитанной леди, выросшей в старой семье южан (как и ее первый муж — Джошуа Локвуд Логан), которая осела в Южной Каролине. Первый Джошуа Локвуд прибыл в Америку из графства Кент, Англия, и умер в шестнадцати милях от Чарльстона в середине 1700-х годов. Когда его останки перевозили в Чарльстон, на траурный кортеж напала стая волков, и покойного пришлось похоронить у обочины, в девяти милях от Чарльстона, а шокированная вдова скоренько вернулась обратно в Англию. Но через несколько лет один из ее сыновей, тоже Джошуа, объявился в Чарльстоне, и скоро его семья сблизилась с двумя другими местными семьями, Логанами и Ли. Браки заключались между дальними родственниками, и Сьюзен, урожденная Ли, была не первой женщиной в их роду, вышедшей замуж за Джошуа Локвуда.

К 1830-м годам потомки нескольких ветвей Локвудов, Ли и Логанов перебрались из Южной Каролины в Алабаму, а следующее поколение обосновалось на северо-западе Луизианы. Отец Сьюзен приобрел там хлопковую плантацию, куда она вернулась после смерти мужа со своим трехлетним сыном Джошуа, маленькой дочкой Мэри Ли и упомянутой домоправительницей Эмми Лейн.

Сьюзен презирала Мэнсфилд, это был город первооткрывателей Запада, город дикарей и пьяниц, без традиций старого доброго Юга. В Мэнсфилде жили одни мужланы с грубыми манерами и неприятным акцентом в речи — совсем не Чарльстон ее мечты. И Сьюзен по мере сил следила, чтобы ее Джошуа не заразился окружающей грубостью, и преуспела в этом, хотя однажды, возможно, это случилось: когда в город приехал цирк, в сознании мальчика поселился образ мужчины, стоящего на спине лошади, — отважного красавца, ловко балансирующего на скаку, свободного человека, над которым никто не властен.

Когда Джошуа Локвуд Логан стал превращаться из маленького мальчика в подростка, его дед посетовал, что Сьюзен делает из парня маменькиного сынка. Джошуа обожал деда («Я клал в молоко приправу из острого перца, чтобы доставить ему удовольствие») и скоро стал отличным пловцом, подписался на журнал «Чарльз атлас бодибилдинг» и — в Кулверовской военной академии в Индиане, которую посещал после того, как в 1917 году его мать во второй раз вышла замуж за полковника Говарда Ф. Нобле, офицера этой академии, — занимался боксом. Поощряемый полковником Нобле, которому Джошуа позже посвятил свою пьесу «Глициния», он упорно тренировался на ринге, стал чемпионом взвода, потом роты, потом батальона и, наконец, полка. Но после каждого успеха, когда рефери поднимал его руку в знак победы, он стонал про себя: «О, Боже!» — ведь победа означала, что надо будет драться с кем-то еще, а Джошуа ненавидел бокс.

После Кулвера был Принстон, университет, который выбрала его мать, потому что место было «приятное» и «там, должно быть, меньше пьяниц», а после Принстона, где Джошуа стал президентом знаменитого Треугольного клуба [76], и после путешествия в Москву, где он шесть месяцев учился у Станиславского, Логан осел в Нью-Йорке и начал карьеру театрального режиссера. Когда полковник Нобле умер, мать Джошуа перебралась в Нью-Йорк и поселилась с сыном, а позже, когда он ставил две пьесы одновременно — одну в Нью-Джерси вечером, а другую в Нью-Йорке днем, — мать встречала его каждое утро на вокзале Пенсильвания с пинтой фруктового сока. «Единственным способом освободиться от матери, — говорил о Джошуа один его хороший друг, — было спрятаться в психиатрической больнице, закрытой для посторонних».

После своего первого психического расстройства, в 1941 году, изнуренный работой и впавший в депрессию, он приходил в себя в филадельфийском санатории, а в 1942-м вернулся на Бродвей и успешно поставил шоу «С помощью Юпитера». В 1953 году, когда шли репетиции «Доброго сэра» и разворачивались баталии с агентами и юристами за права на постановку по роману Мичинера «Сайонара», у Логана снова случился срыв; через год он пришел в себя, и появился еще один хит — «Фанни».

Сегодня, спустя девять лет, в ходе ежедневных репетиций шоу «Тигр, тигр, жгучий страх», для которого Питер С. Фейблеман переработал свой роман «Здесь не бывает сумерек», Джошуа Логан обнаружил, что так эмоционально поглощен работой и так сопереживает персонажам — и в то же время запуган актерами, особенно Клаудией Макнейл, которая действует на него как Эмми Лейн, — что словно бы снова перенесся в Мэнсфилд — источник старых ран и мальчишеских комплексов; путешествие, которое приносило ему весьма болезненные ощущения. Режиссер крайне нуждался в успехе этой постановки, у него имелось множество обязательств, как личных, так и финансовых; у него и его жены, Недды, было двое детей, которые посещали частную школу; их дорогая квартира на Ист-Ривер требовала ремонта и ухода; ждали денег помощники режиссера и вся театральная команда, его водитель, повар, психиатр, которому Логан наносил визиты пять раз в неделю; я уж молчу о его коннектикутском особняке с большим участком земли и великолепными, ухоженными садами. Хотя Логан зарабатывал 500 000 долларов в год, этих денег ему едва хватало, и однажды вечером, после напряженной репетиции шоу «Тигр, тигр, жгучий страх», он вышел из театра и устало промолвил: «Я работаю на сады и психиатров».

С актерами он обращался мягко. Терпел, когда они мямлили текст. Демонстрировал преимущества своей «юго-западной» дикции — там произносят «Лу-из-иана», а не «Лу-и-зи-ана» — и всегда снимал напряжение (или хотя бы пытался), рассказывал анекдоты о своих прошлых бродвейских постановках, о Мэри Мартин в «Тихоокеанской истории», о «Мистере Робертсе», говорил с теплом в голосе и признавался, что не вполне понимает, как ставить «Тигра», и предлагал всем актерам в любое время вносить свои предложения. «Я не кукловод, — то и дело повторял Логан. — Я просто редактор, вроде зрителя, и ваш друг, как бы вдохновитель, которого не нужно бояться — или злиться на него».

На второй неделе репетиций дела не заладились. Часть первого действия пришлось переписать, актерам надо было выучить новые тексты и забыть старые, и они распереживались, узнав, что роль главного героя, праздношатающегося юноши, который должен был символизировать тигра, отдали Альвину Айли, известному негритянскому танцору и хореографу. Даже самые преданные друзья Логана, которые каждый день сидели в глубине зала и наблюдали за происходящим, забеспокоились.

— Черт возьми, Джош, этот Альвин двигается совсем не как тигр!

— Конечно, — парировал Логан. — Он как Нижинский.

— На эту роль нужен черный Брандо.

— Да, — соглашался Логан.

— Премьера через три недели.

— Боже! — воскликнул Фейблеман.

— О, не беспокойтесь, — сказал Оливер Смит, сопродюсер.

— Я и сам беспокоюсь, — признался Логан.

На следующий день, после того как Айли отыграл эпизод с покачивающей бедрами милашкой Дианой Сэндс, он вдруг пересек сцену и у самого занавеса вдруг закрыл лицо руками. На секунду воцарилась тишина. Потом по залу медленно пронеслось эхо не то смеха, не то рыданий, которое тут же перешло в неконтролируемые, почти истеричные всхлипывания. Все замерли, никто не двигался — ни на сцене, ни среди музыкантов.

Наконец Питер Фейблеман, который сидел в глубине зала, подошел по проходу к Логану, сидевшему в седьмом ряду.

— Джош, — прошептал Фейблеман, — надо бы что-то сделать.

— А что я могу? — Логан пробежался рукой по своим светлым волосам. — Ему просто надо было это выплеснуть.

— Может, дадите карт-бланш мне? — осведомился Джо Куртис, один из помощников Логана, сидевший в кресле через проход.

— Дело в том, что отвечать за все буду я, — заметил Логан. Потом покачал головой, в то время как Айли продолжал всхлипывать, а Клаудиа Макнейл его утешала, и сказал Куртису: — Испытываю от всего этого какое-то странное удовольствие. Альвин делает все именно так, как я хочу, — лежит пластом и плачет!

Логан, Фейблеман и Оливер Смит все еще думали, что Айли справится. Он хорошо смотрелся в этой роли, соглашались они; у него было более мускулистое тело, чем у Сонни Листора; да и вообще поздновато было уже искать нового тигра. Логан почувствовал, что, если сценарий будет почетче, актерам станет легче, поэтому они с Фейблеманом на три дня закрылись в комнатушке за кулисами и переработали сценарий — убрали кое-какую фейблемановскую литературщину в тех местах, где, как считал Логан, зритель будет ждать действия.

— Куда, черт возьми, подевался Логан? — проухала Клаудиа Макнейл на третий день репетиций под руководством помрежа Дэвида Грея. Клаудиа все еще злилась на Логана за то, что он в начале недели куда-то исчез и не счел нужным поставить ее в известность о своих планах, а теперь, когда Логан где-то работал над сценарием и бросил всех на произвол судьбы, негритянка просто кипела от злости. Она стояла вместе с другими актерами за кулисами, как в семейной сцене самого спектакля, и причитала:

— Логан должен быть здесь! Мы остались без режиссера.

— И наша репутация под угрозой, — добавила Диана Сэндс.

— И его тоже! — рыкнула Клаудиа; — Только он этого не понимает, но если думает, что всю вину свалит на меня, то глубоко ошибается. Я сейчас пойду к телефону и позвоню Салли Хаммонт в «Пост» или этому парню из «Трибюн»… как там его? Он еще женился на той актрисе, Моргенштерн, вот как, — и я все им расскажу, как он заманил нас сюда и как мы до ночи слушали его шуточки об этой Лу-и-зи-ане, а потом он три дня носу на репетиции не кажет!

Все закивали, и она продолжила:

— Все эти переписывания надо делать по ночам! Чем он, черт возьми, занимается ночью? Безобразие! Люди смотрят на меня и думают, что после «Изюма на солнце» я разучилась играть, что мне нечего им предложить; нет, так не честно… Меня все здесь достало. Хватит водить нас за нос, хватит все валить на мою расу, я уже тридцать лет в театре, а этот Логан не желает даже показаться. Нахал!

Через несколько минут двери открылись, и вслед за Питером Фейблеманом вошел Логан. В руке он держал переписанные страницы первого акта. Когда Логан спускался по небольшой лестнице на сцену, Клаудиа наблюдала за ним из прохода в зале. Потом она десять минут дожидалась, когда подвернется удобный случай.

В середине своего монолога Клаудиа краем уха услышала, как Логан что-то шепчет Фейблеману. Словно Эмми Лейн поймала его за руку, когда мальчик потянулся к коробке с печеньем. Вся вспыхнув, Клаудиа закричала Оливеру Смиту, сопродюсеру, который сидел в девятом ряду:

— Мистер Логан разговаривает! Я не могу продолжать!

— Я не разговариваю, — зло возопил Логан со своего места.

— Нет, вы разговариваете, — настаивала Клаудиа. — Я слышала, что вы говорите!

— Я не разговариваю, — стоял на своем он. — Кто-то другой разговаривает. Это был не я!

— Это вы разговариваете! — закричала она, тряся мощными плечами и пожирая его своими огромными глазами. — И вы сбили меня с ритма!

— Слушай! — Логан подошел к месту, где сидел Оливер Смит. — Мне надоели ее выходки.

— Это у вас вечно выходки, а не у меня! — сказала она.

— Это невыносимо!

— Хотите, чтобы я ушла? — с вызовом спросила Клаудиа.

— Слушай, — режиссер сбавил тон, — все здесь стараются как могут. И такие поступки я терпеть не могу. Чего ты хочешь — чтобы мы отказались от постановки?

Клаудиа повернулась, снова затрясла плечами и принялась мерить шагами сцену.

— А теперь, — сказал Логан, стараясь сдвинуть дело с мертвой точки, когда вся труппа застыла в ожидании, — а теперь не будешь ли ты так любезна, чтобы начать все сначала?

— Я не могу начать, — виновато промолвила она. — Вы сбили меня с ритма.

— О-о-х-х-х, Оливер, — простонал Логан, приложив руку ко лбу, — это невыносимо!

— Ну, это ваши проблемы, — вставила Клаудиа свое словечко.

— Ты — моя проблема! — вскричал режиссер.

После этого все в театре беспокойно задвигались. К счастью, Клаудиа ему не ответила, она переступила с ноги на ногу, как борец сумо в ожидании решения судьи. Повисла тишина, и все понемногу начали успокаиваться. Клаудиа дочитала свой монолог, а Дэвид Грей скомандовал «Занавес», и все вздохнули. Перерыв.

Стоя у входа в театр «Бут», засунув руки в карманы и обдуваемый свежим осенним ветерком, раздувающим его длинные светлые волосы, Джошуа Логан сказал:

— Я позволяю Клаудии Макнейл так много потому, что доверяю ей и наслаждаюсь ее талантливой игрой, не хочу связывать по рукам и ногам ее талант, понимаю, что мы с ней как единое целое.

Как сейчас помню, — добавил он, — Эмми Лейн частенько словно сходила с ума, а ее лицо при этом становилось пепельным. Когда Эмми радовалась, ее лицо казалось коричневым, иногда пурпурным, но иногда она пугала меня, когда выходила из себя, а довольная всегда помогала мне, одевала, завязывала шнурки и застегивала пуговицы, и теперь перед мною разворачивается это шоу, и снова некая Эмми Лейн то и дело становится пепельной. Но я хочу помочь ей — должен помочь — разобраться с ее творческими шнурками и пуговицами. Не знаю только, хватит ли мне сил.

Он походил немного взад-вперед, глубоко вдыхая воздух Шуберт-аллеи рядом с театром.

— Забавно, — сказал наконец он, — но почему-то я сейчас все время счастлив. Может, из-за всех моих негров. Иногда мне как бы передается, как они сами ощущают себя в этом мире. Даже не знаю. Но что-то делает меня счастливым. Помню, в детстве мне хотелось стать негром. Помню их свежесть, их бархатные голоса, а больше всего их свободу — они могли сколько угодно бегать босиком, раздетые, им не нужно было то и дело мыться, ходить в церковь три раза в неделю. Выражаясь современным языком, у них не было конформизма. В каком-то смысле, — медленно проговорил он, — они правили нами — держа-. ли нас на нашем месте, они были сильнее силою слабости, только они не были слабыми, они обладали силой служить нам.

Он вернулся в театр, где по залитой огнями сцене в саду среди луизианских лачуг ходили актеры; голос Клаудии Макнейл смягчился, потому что несколькими днями раньше у нее побаливало горло. Но в конце сцены ее голос зазвучал на полную мощь, и Логан весьма благожелательным тоном заметил:

— Не напрягай свой голос, Клаудиа.

Она ничего не ответила, только что-то шепнула другому актеру.

— Не напрягай голос, Клаудиа, — повторил Логан.

Она опять его проигнорировала.

— КЛАУДИА! — крикнул Логан. — Оставь свою актерскую мстительность! Слышишь?

— Да, мистер Логан, — отозвалась она покорно, но не без сарказма.

— На сегодня мне уже достаточно, Клаудиа.

— Да, мистер Логан.

— И перестань повторять без конца: да-мистер-логан.

— Да, мистер Логан.

— Ты отвратительная грубиянка.

— Да, мистер Логан.

— Ты — чудовище.

— Да, мистер Логан.

— Да, мисс чудовище.

— Да, мистер Логан.

— Да, МИСС ЧУДОВИЩЕ.

Неожиданно Клаудиа Макнейл замолчала. До нее дошло, что режиссер именует ее чудовищем; ее лицо сделалось пепельным, взгляд стал ледяным, и она почти официальным голосом сказала:

— Вы… назвали… меня… не… моим… именем!

— О, Боже! — Логан хлопнул себя ладонью по лбу.

— Вы… назвали… меня… не… моим… именем!

Негритянка стояла на сцене как каменная глыба, дожидаясь от него каких-то действий.

— Оливер! — позвал Логан сопродюсера, который всем своим длинным худым телом вжался в кресло, как в окоп на фронте. Ему очень не хотелось говорить что-то ни против своего старого друга Логана, ни против Клаудии Макнейл, которая вот-вот ринется на них по проходу между креслами и, возможно, нанесет непоправимый урон его тщедушному телу.

— Оливер, — продолжил Логан, — я просто не могу понять, что мне с ней делать. Строит из себя королеву или невесть что…

— Это вы у нас королева! — парировала она.

— Хорошо, хорошо, это я королева. — У Логана не осталось сил спорить. — Так что мы будем теперь делать?

— Возьмите другую актрису, — сказала Клаудиа.

— Хорошо, согласен, — произнес Логан. — Хорошо, — повторил он. — Мы можем прекратить репетиции, мы можем… — Теперь он ходил по залу, и казалось, что режиссер вот-вот покинет театр.

— Послушайте, — быстро сказала Клаудиа.

Он остановился.

— Послушайте, — начала она снова, понимая, что если репетиции прекратятся, то из-за нее другие актеры станут безработными. — Я… тоже человек, и меня тоже немного заносит… и я на сцене уже тридцать лет… и никто еще не указывал мне пальцем… не выгонял меня из спектакля… и…

Она продолжала и дальше в том же духе, и Логан понимал, что актриса в его руках, он мог бы еще поиграть с ней, дать ей выплеснуть все наружу, но не стал ждать. Вместо этого он подошел к сцене, взобрался на нее, а потом немедля приблизился к Клаудии и заключил ее в объятия, прижался своими светлыми усами к ее щеке… А затем — спектакль, да и только! — ее черные руки легли на его белую рубашку и обняли Логана.

Они чуть не плакали, обнявшись, эти два больших добрых человека, стоявшие в ярком свете рампы, они словно выбились из сил, а вся труппа собралась вокруг и свистела, улюлюкала, хлопала в ладоши.

Потом Клаудиа мягко отстранилась и, глядя на свой кулак, усмехаясь сказала:

— Когда все закончится, получишь от меня та-а-акой славный удар в челюсть!

— Когда все закончится, — хохотнул он в ответ, — ты меня не поймаешь!

— Поймаю, — пообещала она.

— Придется побегать, потому что я буду уже далеко.

После этого эпизода дела в последние две недели пошли на лад. Никто не надеялся, что это будет хит сезона, но говорили, что хотя бы премьера состоится. Клаудиа подозревала, что следующей ее выходки Логан не потерпит, и притихла. Логан, конечно, тоже не хотел неприятностей. Когда Клаудиа репетировала на сцене, а ему не хватало свежего воздуха, он не решался пройти мимо нее, а выходил через неосвещенную дверь в глубине зала, при этом отпирал четыре засова и открывал замок как можно тише, словно выскальзывал из своего дома в Мэнсфилде, надеясь, что Эмми Лейн не услышит. Возвращался он так же осторожно: Клаудиа была на сцене и ничего не слышала, а значит, опасность ему больше не угрожала.

Вдобавок к потеплению отношений между Логаном и Клаудией сценарий стал намного лучше, и Алвин Айли хорошо играл сложную роль тигра, потому что прекрасно владел своим телом, отчасти благодаря помощи Логана. Ал Фриман [77], исполнявший роль младшего брата героя Айли, отлично сыграл несколько комических сцен, и спектакль усилили два дополнения: Роско Ли Браун сыграл зловещего священника, который шантажирует Айли, а Пол Барри, единственный белый актер в шоу, получил роль бедного луизианского батрака, выиграв конкурс у пяти других актеров, в числе коих был и старый знакомый Джошуа Логана, с которым они вместе делали еще «Мистера Робертса». Логан поначалу тепло принял своего приятеля, но скоро понял, что батрак в его исполнении напоминает военно-морского офицера, и разочарованно покачал головой:

— Спасибо, Боб, но я думаю, с учетом фактуры и возраста, ты не годишься на эту роль. — А потом сказал Фейблеману: — Ты не можешь сделать все на старый лад, Питер?

— Конечно, не могу, ты и сам знаешь, — тихо ответил Фейблеман.

Но если бы сам Логан мог повернуть все на старый лад, несомненно, вернулись бы дни, когда шла работа над «Мистером Робертсом». Ту пору он описывал как «славные, счастливые времена» сотрудничества с молодым талантливым романистом Томасом Хеггеном [78], судьба которого сложилась столь трагически. Они тогда успешно работали над пьесой как соавторы, поскольку, как сказал Логан, у него «была сильная маниакальная депрессия, а у Хеггена — слабая маниакальная депрессия». Устроившись как-то ночью на красно-желто-голубом ковре, который Недда купила в бриджпортской лавке старьевщика, Логан и Хегген в один прием накатали целый второй акт пьесы. Шоу выдержало на Бродвее 1157 представлений.

Это были дни, когда Говард Линдсей объявил Логана гением и когда престарелый Оскар Хаммерштейн II [79] благословил Джошуа на то, чтобы стать великим режиссером, потому что он точно видел сценическую композицию и движение, чутко слышал диалоги и дикцию актеров, ему хватало шарма для объединения компании актеров в счастливое братство, он был наделен талантом анализировать, улучшать и дорабатывать сценарий и прислушиваться к критике. Драматург Пол Осборн тогда сказал, что Логан «идя по улице, не пропустит ни одного мальчишки, который подбирает окурки, чтобы не подозвать его и не попросить подобрать окурок более артистично».

Тогда, в мае 1949-го, Хегген уже не мог сам снова что-то написать. Он трагически погиб, утонув в ванне. Ему было всего двадцать девять лет. Но Логан помнил о тех замечательных днях, когда создавался «Мистер Робертс». Он назвал своего сына Томасом Хеггеном Логаном и хранил на почетном месте в своем коннектикутском доме купленный у старьевщика красно-желто-голубой ковер.

После этого Логана ждал не один триумф — «Тихоокеанская история», «Глициния», «Пикник», — но он продолжал считать «Мистера Робертса» своей высшей точкой и по-прежнему печально и медленно говорил: «Это было лучшее время в моей жизни».

В 1953 году Логан вернулся в Луизиану, чтобы сделать в Нью-Орлеане «Доброго сэра», одновременно сражаясь за права на постановку «Сайонары», а потом, сам не зная, как это произошло, вдруг оказался в Мэнсфилде. Осматривал старую плантацию. Увидел глицинию, которую еще его дед не сумел срубить. Потом, не вполне осознавая, что делает, Джошуа Логан заехал в «Джолли Ден» — игрушечный домик, который его дед давным-давно построил для Джошуа и Мэри Ли. Затем Логан вернулся в Новый Орлеан. И сам лег в больницу «Де Пол».

— Вы спрашиваете, перестану ли я когда-нибудь ходить к психиатрам, — сказал он однажды вечером, за неделю до премьеры шоу «Тигр, тигр, жгучий страх», по дороге к своему дому на Третьей авеню. — Ну, право, не знаю. Вы спрашиваете, что со мной такое происходит, что не дает мне почувствовать себя удовлетворенным и абсолютно счастливым, или умиротворенным, или вполне довольным своей жизнью, и я думаю, корни здесь уходят в детство, когда для меня установили столь высокую планку, что я с тех пор никак не могу ее достичь. Никогда не стану таким хорошим, каким хочу быть, — никогда не проеду по Мэнсфилду, стоя на спине лошади со скрещенными на груди руками.

Это не значит, что мира в душе Логана в последующие годы не было; одним своим достижением он гордился. Он как-то сказал:

— Я наконец перестал быть неуклюжим простофилей. Знаете, кого я имею в виду? Этакого застенчивого увальня. Он такой якобы неловкий, такой весь из себя простачок. — И режиссер сунул руки в карманы, опустил голову и прошелся, шаркая ногами. — Нет, я, конечно, остался застенчивым, — добавил Логан, — хотя матери это и не нравилось, и однажды, когда я напомнил ей о своей Пулитцеровской премии (за «Тихоокеанскую историю»), она сказала, что пьеса написана в соавторстве, — и тем самым дала понять, что видит разницу между человеком, который способен получить такую премию, и человеком, который может скакать на лошади В ОДИНОЧКУ.

В любом случае, — продолжил Логан, — я знаю, что могу сделать. Из-за меня может случиться какое-то происшествие. Могу вдохнуть в людей веру. Могу развеять чьи-то сомнения. Знаю, что каждый артист находится на грани отчаяния, и если позволить этому отчаянию усилиться, все надежды рухнут, поэтому я стараюсь дать людям надежду и взбодрить их. Если безысходность растет, я гоню ее прочь, когда могу — а могу не всегда, — но знаю, что, если в разгар репетиций поднимется паника, вся работа пойдет насмарку. Я руковожу людьми, которыми, как они считают, никто не может руководить, вроде Мэрилин Монро, и я знаю, что им нужны восхищение, уважение, любовь и забота, их я им и даю, и какую бы форму ни приняла паника той или иной звезды, я не дам себя разозлить или вывести из равновесия.

Но, — продолжил он задумчиво, — думаю, если бы у меня была свобода от всего… свобоода… думаю, я бы мог написать… написать больше Марселя Пруста… я писал бы без остановки. Но сейчас меня словно переполняют слова. — Он провел левой рукой по горлу. — И у меня есть теория — всего лишь теория, — что, если бы я начал писать, это бы очень понравилось моей матери. Это стало бы именно тем, чего она хотела. И может быть… может быть, я бы стал походить на своего отца. И умер бы.

После этого Логан до самого дома шел молча. Потом, на четырнадцатом этаже, в шикарной квартире с видом на Ист-Ривер, его поприветствовал лакей. В следующей комнате мужа встретила Недда, стройная, улыбчивая, симпатичная женщина, которая играла главную роль в его первом бродвейском хите, «Тетушка Чарли», и оставалась с ним во времена успехов и неудач. Когда Логан ненадолго отлучился, Недда принялась рассказывать о семнадцати годах своего супружества, начиная с 8 декабря 1945 года, когда состоялась гражданская церемония заключения брака в Гринвиче, штат Коннектикут. Потом они вернулись в Нью-Йорк, чтобы поставить в известность Сьюзен, и свекровь сказала, взглянув на Недду: «Что же, разве это не мило? Давайте пропустим по рюмочке шерри».

Тогда Недда жила в отеле «Ломбардия», в доме 111 на Восточной Пятьдесят шестой улице, а матушка Джошуа в доме 102 на той же улице. А сейчас, сказала Недда, ее адрес — 435-й дом на Восточной Пятьдесят второй улице, а мать Джошуа живет в доме 424 на Восточной Пятьдесят второй улице. «Нас с достопочтенной миссис разделяет то же расстояние, что и прежде», — заметила Недда, улыбаясь так, как это умеют только хорошие актрисы.

Когда Джошуа вернулся в комнату и понял, что разговор идет о его матери, то начал вместе с Неддой рассказывать их любимые истории. Джошуа вспомнил, что однажды получил от Сьюзен письмо с сообщением, что одного из их родственников призвали на воинскую службу и посылают в Форт Брагг,что в штате Северная Каролина. До чего же это прекрасно, писала мать, что его призвали во «время рододендронов», то есть в мае-июне, когда цветут рододендроны.

А Недда вспомнила их совместную поездку несколько лет назад в Чарльстон, когда они решили посетить кладбище, где похоронены многие Локвуды, Ли и Логаны. Видя знакомые имена на могильных камнях, имена людей, которых она боготворила, Сьюзен вдруг стала грациозной, как юная балерина, весело скакала и прыгала; наконец, заметив у Недды фотоаппарат, Сьюзен притянула к себе Джоша и попросила невестку снять их у могилы очень важной особы. «Встань сюда, Джош… вот сюда, — потребовала Сьюзен, потому что сын находился далековато от могилы. — Сюда, к Дороти… она очень была замечательным человеком, благодаря ей мы с твоим отцом и встретились!»

Супруги рассказали мне еще несколько историй о Сьюзен, а Джош заключил:

— О, она бы тебя очаровала!

— Ей семьдесят шесть, — добавила Недда, — но она живее всех нас.

— Вам надо познакомиться, — сказал Логан.

Через несколько дней, а в тот год в Нью-Йорке стояла необычайно теплая осень, Сьюзен Нобле открыла мне дверь своей квартиры. За ее спиной полыхал в камине огонь.

— До-обрый день, — улыбнулась она. — Надеюсь, я живу не слишком далеко?

Она выглядела замечательно, никак не старше пятидесяти лет: серо-голубые глаза, отличная фигура и все еще черные, тронутые сединой волосы, зачесанные назад; лицо доброе, спокойное и живое. В прихожей висел портрет полковника Нобле, подтянутого красавца в парадном военном мундире; на другой стене фотография Уильяма Блейка, а в гостиной стояла мебель с Юга, из родного плантаторского дома; кое-что хранилось в семье уже несколько поколений. Приготовив кофе с печеньем, хозяйка показала по моей просьбе главную свою ценность — семейный альбом; и в ее глазах ни разу не вспыхнули беспокойные искорки, рука мягко двигалась по страницам, пояснения были исполнены драматизма.

— Смотрите, — улыбнулась она фотографии малыша Джошуа, одетого в военную форму, — это розовый атлас. Смотрите! Я сшила пальто… А это маленькая Мэ-эри… А это учительница пения моей матушки… Правда хорошенькая?.. А это… это мой двоюродный дедушка… Посмотрите на этого красавца! О, я его просто обожаю, это один из моих кузенов, Генри Ли!.. А это дедушка Ли, Джон Бэчман Ли, его назвали в честь старого доктора Джона Бэчмана, вы знаете, друга Аудубона [80], он еще открыл стольких птиц, которых назвал Бэчманами… А это, сидит рядом с Джоном Макгенри Найборсом, Нимрод, пес, названный по имени величайшего охотника Библии… — А потом, упомянув своего отца, Сьюзен сделала паузу. — Он думал, что мне будет тяжело, но Джош рос хорошим мальчиком. Мой отец боялся, что я сделаю Джоша маменькиным сынком, но все вышло по-другому. Он был настоящим мужчиной — мужчиной своего времени, еще когда был ребенком. И я как могла старалась сделать из него мужчину. Старалась как могла. Я не умею играть в бейсбол. Но, — сказала она, — думаю, что у мужчины есть право делать то, что ему нравится.

Сьюзен еще раз посмотрела на альбом.

— А это — Каролина Дороти Логан, прапрабабушка Джоша… А здесь, здесь снова Джош!.. А это, кажется, Недда…

В субботу 22 декабря они стояли у входа в театр «Бут», все одетые как на фотографиях в альбоме, — пришли на премьеру шоу «Тигр, тигр, жгучий страх». Сьюзен Нобле приехала первой… за ней Недда в меховой шапке и красном бархатном платье… и помощник Логана, Джо Кур-тис… и Оливер Смит… и Питер Фейблеман с белой гвоздикой, украшавшей его нарядный, сшитый на заказ смокинг… там были Ричард Роджерс и Карсон Маккуллерс, и Джеффри Холдер, и Санта Рама Pay…

— А где Джош? — спросил Недду сопродюсер Роджер Стивенс.

— У него высокая температура, — ответила она.

Джошуа лежал в постели у себя дома, один, если не считать детей; он впервые за все время заболел в день премьеры. Логан был очень бледен и спокоен и говорил о путешествии в Акапулько, которое он, Недда и двое их детей собирались совершить после Рождества. А чем он займется после этого, режиссер не знал. Да, разумеется, были всякие фильмы. Были другие шоу. Но он не знал. Год выдался трудный. Так он продолжал тихо разговаривать со мной до одиннадцати часов, когда зазвонил телефон.

— Дорогой, — сказала Недда под звук бокалов у «Сарди», — дорогой. С тобой хочет поговорить Дик Роджерс.

— Привет, Джош.

— Привет, Дик.

— Слушай, Джош, эта твоя штука, которую мы посмотрели сегодня вечером, все отлично, Джош, просто замечательно!

Логан, казалось, проглотил язык.

— Правда! — продолжал Роджерс. — Думаю, лучшее из того, что ты сделал за много лет, Джош. Блеск! Не могу передать, как мне понравилось!

— О, Дик. — Логан чуть не плакал от счастья. — Спасибо тебе, Дик, спасибо…

Потом трубку снова взяла Недда, потом Фейблеман, потом Оливер Смит и другие — и все говорили, что премьера «Тигра» прошла прекрасно и публика в восторге.

Так как газетчики в Нью-Йорке бастовали, Логан, сидя в постели, посмотрел отзывы по телевизору: Вальтеру Керру из «Геральд трибюн» что-то понравилось, а что-то нет; Говард Таубман из «Таймс» рассыпался в восторгах, дав самый теплый отзыв за год; а вообще мнения разделились, один из телеобозревателей назвал их «в целом уважительными».

На большее Логан и не надеялся. Вежливые похвалы. Он и не ждал оглушительного успеха; их у него и так было достаточно. А того, чего он действительно хотел, ему все равно не достичь. По крайней мере он избавился от провинциализма, а дальше — как знать? Может, скоро появится молодой гений, с новым «Мистером Робертсом». И Логан лег в кровать и стал дожидаться Недды. И через три дня он, Недда и их дети отбыли в Акапулько.

А спектакль выдержал тридцать три представления и был снят с репертуара.

Ричард Голдстейн

Прикид

«Прикид» — одна из серии статей в «Вилледж войс», на которых Ричард Голдстейн сразу после окончания в 1966 году журналистской школы в Колумбийском университете сделал себе имя. В 1960-е годы многих журналистов привлекал жанр скетча, или очерка. Диккенс («Очерки Боза»), Теккерей («Записки Желтоплюша», «Романы знаменитостей»), Стивен Крейн и многие другие романисты XIX века писали журналистские скетчи — обычно их считают разминкой перед романами. На самом деле трудно отличить скетч от рассказа, если только автор не имел изначально журналистских намерений в первую очередь реалистично показать своего персонажа, а не создать рассказ. Скетчи обычно написаны легким языком, а их сила — в детализации статуса человека и умении автора понять, схватить типичные черты его героя. Скетч — особый жанр, и его относят к журналистике только потому, что ставится цель показать тип человека, а не его индивидуальные черты. Ну а если наполнение превышает эти пределы, то о журналистике речь уже не идет.

Т.В.

Вставать еще рано, тем более в субботу. Солнце поднялось выше подоконника. Редкие шаги на улице. Кому-то и по субботам приходится вкалывать. Эй, парень! Так и будут тебя звать всю жизнь, если ты бросишь школу. Сорок пять определений, две главы из романа Джорджа Элиота «Сайлес Марнер» и три лабораторные по химии.

А в воскресенье вечером он будет сидеть в своей комнате с включенным приемником, покачиваясь взад-вперед на кровати, открывая пошире окно и потом снова его закрывая, делая перерывы, чтобы перекусить, причесаться, потанцевать, послушать «роллингов» — да на что угодно. Наконец, дико выругавшись и состроив самому себе рожу в зеркале, он забросит «Сайлес Марнер» под кровать и будет добрый час смотреть, как его черепаха поедает салат.

В ванной он выдавил три больших угря. Зубочисткой выковырял четыре кусочка пищи из своих пластин для исправления прикуса, стараясь не прикасаться к торчащим остриям и недельной давности скрепам. Бруклинский мост, грузовой — так его дразнят. Железоротый. Говорят, он улыбается так, словно кто-то его заставляет. Согнутые пальцы с грязными ногтями. Вогнутая грудь с восемью свисающими волосками. Лицо как кусок арбуза, и курчавые волосы — не как у роллингов и совсем не как у Брайана Джонса — грязноватые кудри падают ему на лоб и на уши. И шишка. После сильного удара палкой. Когда ему было восемь лет. Горбун Квазимодо — самый настоящий урод — Родан на голове [81]. Шишка. Ни у кого из классных ребят нет шишки или ортодонтических скоб. Или волос как в фильме о Франкенштейне. Он лизнул свои скобы и попробовал улыбнуться.

Волосы прямые и жесткие. Сопливый нос. Губы как вареные сосиски. Сутулая фигура. Расклешенные брюки и тупорылые черные ботинки. Он попытался придать своему лицу выражение Брайана Джонса. Прижал кулак к челюсти. Готов к прыжку, готов к выпаду. Дьявол! Верхняя пластина для исправления прикуса зацепилась за губу.

Он проходит через комнату родителей, где мать спит с сеточкой на волосах; одеяло натянуто на подбородок, а детские ноги покрыты желтыми мозолями. Ее рука ткнется к ночному столику, на котором лежат пипетки и стоят стаканы. Он про себя ругает ее. Накануне вечером они сцепились — как обычно сцепились, и маман кричала: «Я даю тебе деньги! Понимаешь, мерзавец! Я тебя одеваю, а ты швыряешь все это на пол — а ведь эти проклятые штаны, черт возьми, стоят денег!» А он как обычно гу-гу-гу-ху-ху-хукнул ей в ответ. А она: «Не ори на меня, и нет — вы только послушайте — (ни к кому не обращаясь). — Вы слышите, как этот мальчишка?..» А он хлопнул дверью — этот серый барьер между ними — и услышал приглушенное: «Не уважать свою мать… обращается со мной как с грязью под ногами!.. И еще хочет, чтобы я покупала ему… он меня в гроб вгонит…» И наконец послышались шаркающие шаги отца и его бормотание: «Ронни, не смей повышать голос на мать». А он прошептал тихо, про себя: «Долбаная сучка. Стерва. Стерва».

А сейчас она улыбается. Как крокодилица. Он любит ее. Он не понимает, почему ругается с матерью, разве что ей назло. Так легко заставить ее плакать, и он ежится, представив, как она лежит поперек кровати и хнычет, уткнувшись лицом в подушку; ее халат задрался, и видны варикозные ноги — как легко добиться, чтобы мать заскулила!

На столе он видит брюки, которые она купила ему накануне. Ее деньги лежат в кармане, он сел в автобус до Фордхам-роуд и зашел там в модный магазинчик. С трясущимися руками, мечтая о сигарете, он выбрал себе брюки. Маленький размер, но пока такие ему подходили. Купил их, отвез домой, сжимая в объятиях, и расхаживал в них перед матерью, когда показывали космосериал «Стар трек».

— Уйди, я ничего не вижу. Ч-черт-тя-дери, у тебя что, отец стекольщик и тебя прозрачным сделал?

А когда он вылез из брюк и попросил ее, как обычно, сделать внизу штанин отвороты (во время этого ритуала он будет стоять на лестнице, а она, с полным ртом иголок, сделает пометки мелом и заставит его вытащить старую швейную машинку), началась борьба — и закончилась через час. Подшитые во время «Мэри Гриффин шоу» штаны стали последним делом прошедшего вечера и теперь лежали на освещенном солнцем столе. Штаны за 8 долларов 95 центов.

Они мерцают. Этот кусок ткани словно светится на покрытом пластиком столе. Они серые, но с коричневыми и зелеными отблесками. Он скребет щеткой ткань, и ворс поднимается. Он возится с ними, застегивает двухдюймовую ширинку и сперва думает, что молния сломалась, но потом понимает, что на таких брюках в обтяжку с поясом ниже талии молния и должна быть крошечной. Они плотно облегают его бедра и вдруг расширяются ниже колен. Он подбегает к зеркалу и усмехается.

Вдруг его ноги становятся крепкими и мускулистыми. У него тонкая талия, а бедра округлые и выпуклые. Важнее всего, что в брюках он выглядит как настоящий жеребец. Как те ребята в парке. У них прокуренная одежда, под рубахами блестят медальоны. Видны пряжки ремней. Классные ребята. Они говорят: «Зацени этот байк». И всматриваются в «Джипси». Пишут на стенах номера патрульных полицейских машин. Называют себя РОТ [82]. Это их царство. В парке они нюхают клей, наполняют бумажные пакеты и глубоко вдыхают, а потом сидят на траве, смотрят на машины. Смеются. Балдеют. Полный кайф.

Иногда они дают ему подержать модели, которые делают с помощью своего клея. Или он рыскает неподалеку от их компании, среди старых пакетов и скользких труб, пока не находит лежащий на траве, словно после крушения, «мессершмит» или «конвэр».

Он снимает штаны и вешает их на дверь, чтобы было видно из гостиной. Берет на кухне пачку «Ореос» и строит из печений на ковре башню. Выпивает чашку молока и включает телевизор. Мультяшный фермер Грей нервно бегает по экрану, а рядом удобно устроилась свинья. В штанах у Грея полно шершней. В облаках пыли он бежит к озеру, которое то дразняще появляется, то исчезает из виду, и фермеру остается только кататься по песку. Ништяк!

Он кладет в рот сразу три «ореоса» и раздвигает ноги так, что фермер Грей виден между его колен. Детская привычка. Поедание печенья сидя на полу и просмотр мультиков субботним утром. Все равно что сосать большой палец. Его дразнили этим, пока он не бросил им в лица воображаемый стул. У него на большом пальце левой руки после многих лет сосания вырос мягкий нарост — пластинки для исправления прикуса теперь мешают. Врезаются в этот бугорок.

Он вырубает телик и включает тихонько приемник, потому что не хочет будить папаню, который спит посередине спальни в своей кровати, зарывшись в одеяло; на лице мечтательное выражение, руки словно вцепились в живот. Папаня тихонько похрапывает.

Он кладет стопку «ореосов» под телевизор и втирает в ковер пролитое молоко. Подремать и похрапеть в койке его не тянет. Он чувствует себя легко, как маленькая Бо-Пип из детского стишка — биип-биип-биип-биип.

Теперь ничто не мешает ему спуститься по лестнице. Парни уже на улице, шляются между машин и фонарей. Девчонки тоже выползают. Пасмурно, но он знает, что, пока нет дождя, они будут тусоваться у того фонарного столба, болтать на улице, шляться где-то рядом, цепляться друг к другу, петь. Он приканчивает четыре печенья и кладет кусок яблока на свой шоколадного цвета язык.

Мэри Джованни совсем достала его из-за этих пластинок для исправления прикуса. Когда она смеется, сиськи у нее трясутся. У нее розовое лицо, а на голове пышная прическа. Иногда в укромном месте она позволяет Ронни себя потрогать. А вчера опустила его, назвала железоротым.

Он выключает приемник, снимает с вешалки брюки и втискивается в них. Находит в куче одежды (одевают его как старьевщика) черную водолазку и вытирает слюной ботинки. У них стоптаны с внешней стороны каблуки, и они прохудились, но делают его на дюйм выше, поэтому он надевает их когда только можно.

Он причесывается у зеркала. Убирает волосы за уши, назад, чтобы спрятать свои кудри. И пусть они нависают на глаза, чтобы не было видно шишки. А сзади падают на шею и лежат на воротнике. Он посмотрел, как растет плешь на голове и сколько волос осталось на расческе. Если дело и дальше так пойдет, через пару лет спереди у него будет лысина, а шишка у него на лбу станет похожа на булыжник.

Он сел на кровать и включил приемник. Вытаскивает из-за проигрывателя старый журнал с ярко-красной надписью «Поп»: Зэл Яновски толкает первое «П», и Пол Маккартни согнулся над другим, а Нэнси Синатра обняла ногами «О». Он открывает разворот с «роллингами» и листает страницы, пока не видит картину: Мик Джаггер и Марианна Фейтфулл. Мик хмурится, дожидаясь, когда фотограф сделает снимок. А Марианна… Марианна — глаза как омуты (лампа-вспышка испугала ее), чуть приоткрыла губы, мини-юбка с разрезом, груди под свитером как два совершенных конуса. Неделю бы на нее смотрел не отрываясь.

Он перевернул страницу и бросил взгляд на фотографии Брайана Джонса, а потом его глаза расширились — Брайан на снимке в углу был в штанах Ронни. Тот же ярлычок. Те же линии и расцветка. Брайан прислонился к стене, руки положил на свои магические бедра. Чудеса!

Он отбрасывает журнал в сторону и становится боком к зеркалу. Смотрит, как ведут себя брюки, когда он движется. Берет из цветочного горшка немного земли и мажет ей кожу над верхней губой. Осматривает волосы, нос, скобы, ноги и брюки. Они ему нравятся. В них он походит на тех ребят. Он открывает верхний ящик стола и достает из него белый носовой платок. Расстегивает ширинку, запихивает внутрь тряпичный комок и снова застегивает молнию. Настоящий вожак. Не хухры-мухры какое-нибудь.

В лифте Ронни достает сигарету из купленной три дня назад пачки и держит ее незажженной во рту. Мэри Джованни посмотрит на его брюки и хихикнет. Тони завопит: «Смотрите, какие у него брюки!» — и все будут любоваться ими. А днем его возьмут с собой в парк как своего, и он будет говорить о том, о чем они всегда болтают, а машины будет лететь мимо, как искры.

Его мысли вертятся вокруг Брайана Джонса. Конкретные мысли. Он наклонится над машиной, прихватив сигарету большим и указательным пальцами, — так круче. И когда он так поднимется, от него перестанут отворачиваться. Даже на Фордхэм-роуд, где мальчишки-ирландцы лопаются от смеха, когда он проходит мимо… даже в химической лаборатории и спортивном зале, — везде будут знать, кто он такой, и кивать ему, говорить вежливо «привет», когда он проходит мимо. И у него будет своя девчонка.

Потому что прикид так важен. Особенно если у тебя скобы на зубах, костлявые пальцы и эта проклятая шишка размером с кокосовый орех на голове.

И особенно если тебе четырнадцать лет. Спроси любого. Четырнадцать лет — это нечто.

Майкл Герр

Кесан

[83]

Майкл Герр был неприметным обозревателем «Нью лидера» [84], когда ему предложили поехать во Вьетнам и делать для «Эсквайра» колонку об американизации Сайгона. Подразумевалось, что его материалы будут легкими и циничными. Но вьетнамцы предприняли после Нового года, который у них называется «Тет», в начале 1968-го, наступление, спутавшее американцам все карты. Герр понял: с «легкостью» и «циничностью» придется подождать. Он полетел в Кесан во время знаменитой блокады этой базы. Казалось, началась решающая схватка между войсками Соединенных Штатов и Северного Вьетнама.

Первый самолет, который должен был доставить Герра в Кесан, расстреляли в воздухе. Майкл в последний момент замешкался в Хюэ и не полетел этим рейсом. Он взял себя в руки и побывал в Кесане три раза в самый разгар сражения — сначала прожил там три дня, потом — четыре, а потом — пять. Журналист, как и любой человек в Кесане, имел шанс выжить, только прячась в узком окопе. «Там быстренько забываешь о своем гражданском статусе, — рассказал мне Герр, — потому что никто вокруг особо не надеется выбраться оттуда живым. Сначала я не чувствовал, что освещаю какие-то события. Мне просто казалось, что я никому здесь не нужен».

Если говорить о приемах письма, то примечательно, что в «Кесане» Майкла Герра не соблазнила автобиографическая манера изложения «Я Такой Маленький В Этом Бесчеловечном Мире». Он пошел гораздо более трудным путем — исследуя психологию, описывая происходящее с точки зрения солдат, от третьего, а не от первого лица. Тем не менее вряд ли кому-то еще удалось так правдиво рассказать обо всех ужасах войны во Вьетнаме. Романистам так это точно не удалось. То, что сказано об этой войне «новыми» журналистами и в автобиографиях (таких, как «Буря в горах» полковника Джека Броутона), не сравнить ни с чем.

1

В самые тяжелые дни конца зимы 1968 года был во Вьетнаме один морской пехотинец, который служил там последние дни. Почти пять месяцев из здешних тринадцати он провел на военной базе Кесан с 26-м подразделением морских пехотинцев, которое постепенно пополнялось и наконец стало прошлой весной настоящим полком. Он помнил время, когда в 26-м считали, что им повезло оказаться здесь, ребята говорили о нынешней службе как о награде за то, что им пришлось пережить раньше. Как полагал и этот морпех, они получили награду за прошлую осень, когда попали в засаду на дороге Контьен и их подразделение потеряло до сорока процентов личного состава, а самого его ранило шрапнелью в грудь и руки. (О, он вам порасскажет всякого, столько дерьма видел на этой войне.) Тогда слово «Контьен» было у всех на устах, задолго до того как пришел черед блокады Кесана и бои шли на территории базы, задолго до того, как один-единственный металлический кругляк упал рядом, разметав в клочья его друзей, после чего сон его мало чем отличался от яви. Он помнил время, когда они купались в ручьях у основания холма, где располагалась база, и когда все их разговоры сводились к шести оттенкам зеленого цвета на окружающих холмах, когда он и его друзья жили как люди, ходили по земле при свете, а не прятались, как животные; бедняги дошли до того, что начали глотать пилюли под названием «От поноса», чтобы пореже ходить в уборную и тем самым себя обнаруживать. И в это последнее утро своей службы он мог сказать, что прошел через все это и остался жив.

Он был высоким блондином из Мичигана, лет двадцати, хотя тогда возраст морпехов в Кесане определить было непросто, так как ничто на их лицах об юных годах не говорило. Были только глаза: или напряженные, или потухшие, или вообще пустые; они отличались от других частей лица, и во взглядах сквозили покорность судьбе или даже безумие. (Как сто лет назад. Если взять фотографию времен Гражданской войны и закрыть на ней все, кроме глаз, никакой разницы между пятидесятилетним мужчиной и тринадцатилетним мальчиком не будет.) Наш морской пехотинец, например, все время улыбался. Это была улыбка, которая вот-вот перерастет в хихиканье, но глаза его не говорили ни о веселье, ни о замешательстве, ни о нервозности. Через несколько месяцев службы в 1-м корпусе морские пехотинцы в возрасте до двадцати пяти лет уходили в себя, и было в этом что-то безумное, скорее даже — эзотерическое. На этом юном, не поддающемся описанию лице улыбку, казалось, вызывало какое-то воспоминание: «Я расскажу вам, почему я улыбаюсь, но это сведет вас с ума».

У него на руке выше локтя было вытатуировано имя Марлен, а на каске написано другое имя — Джуди, и он сказал: «Да, Джуди все знает о Марлен. Это круто, не о чем беспокоиться». На спине его бронежилета была надпись: «Раз я иду по Долине смерти, то дьявола больше не боюсь, потому что я в этой Долине на хер никому не нужен». Позже парень пытался, без особого успеха, соскрести эту надпись, потому что, как он объяснил, такая же есть у каждого чувака в демилитаризованной зоне. И он улыбнулся.

Он все время улыбался в это последнее утро своей службы. Его форма была в порядке, все бумаги оформлены, одежда упакована, и он доделывал разные мелкие дела перед отправкой домой; его хлопали по спине и толкали, он перешучивался со старым приятелем («Давай улепетывай, раз собрался сделать отсюда ноги». — «Слушаюсь, сэр! О, вау!»); обменивался адресами; иногда в напряженной тишине кто-то что-то вспоминал. У него осталось несколько косяков с марихуаной, в пластиковом пакетике (сам он их не выкурил, потому что, как и большинство морпехов в Кесане, ожидал в любую минуту вражеской атаки и не хотел оказаться в решающий момент в коматозном состоянии), и он отдал их своему лучшему другу или, вернее, своему лучшему из оставшихся в живых друзей. А его старого друга убили в январе, когда снаряд попал в склад боеприпасов. Он часто задумывался, знает ли Ганни, сержант их артиллерийской батареи, что все они покуривают. Возможно, после трех крупных сражений Ганни уже все было по барабану, кроме того, они знали, что сержант и сам баловался травкой.

Когда он спустился в бункер, с ним попрощались, и больше ему этим утром делать было нечего, кроме как выглядывать из бункера и смотреть на небо, а по возвращении каждый раз говорить, что к десяти часам должно проясниться и тогда погода будет летная. К полудню, когда все до-свиданья, берегите-себя и черкани-пару-строк были сказаны, сквозь туман начало проглядывать солнце. Он взял свой вещмешок и небольшую, опоясанную ремнями сумку и направился к взлетно-посадочной полосе и к глубокому узкому окопчику у ее края.

Кесан тогда был гиблым местом, а его взлетно-посадочная полоса — самым худшим местом на земле. Он не прятался в ложбине, а совсем наоборот, был прекрасной мишенью для минометов и ракетных установок, затаившихся в окрестных горах, и для русских и китайских дальнобойных орудий на склонах хребта Корок в одиннадцати километрах отсюда, рядом с лаосской границей. Стрельба по базе велась отнюдь не наугад, и попадать под обстрел никому не хотелось. Если ветер дул справа, можно было слышать выстрелы северовьетнамских пулеметов 50 калибра из ближней долины, как только самолет приближался к взлетно-посадочной полосе, а первые снаряды падали за несколько секунд до посадки. Если вы собирались улететь, то вам оставалось только сидеть, сжавшись в комок, в окопе, а на борту самолета от вас уже ничего не зависело, вообще ничего.

Рядом с полосой там и сям валялись обломки самолетов, а иногда ее на несколько часов закрывали, и ребята из 11-го военно-строительного батальона ее расчищали и приводили в порядок. Полоса пришла в такое состояние, что авиационное командование запретило летать сюда вместительным С-130, заменив их небольшими, более маневренными С-123. По возможности грузы сбрасывались с высоты 1500 футов на желто-голубых парашютах, которые красиво опускались на территорию базы. Но пассажиров приходилось высаживать и забирать прямо на земле. Чаще всего это была замена личного состава: привозили разных спецов, иногда начальство (генералы от дивизионного и выше летали в Кесан на специальных самолетах) и немало корреспондентов. Пока вспотевшие пассажиры в самолете ждали мгновения, когда откроется грузовой люк и они кинутся к окопу, десять или пятнадцать морпехов и корреспондентов сидели в окопе, облизывая пересохшие губы, и ждали того же мгновения, когда они понесутся толпой к самолету, чтобы занять места вновь прибывших. При сильном заградительном огне лица искажались от страха, а глаза расширялись, как у лошадей, застигнутых пожаром. Но вы едва замечаете происходящее, видите только смазанное пятно, как на сделанной наспех фотографии карнавала, — мелькнувшее лицо, белые искры от взрыва снаряда, разбросанная по самолету амуниция, полоса дыма, экипаж возится с крепко привязанным грузом, стоят дрессированные боевые собаки, рядом с полосой лежат покрытые мухами мешки для перевозки трупов. И люди все еще выпрыгивают из самолета и залезают в него, когда он медленно поворачивается, чтобы вырулить на полосу, а двигатели уже начинают реветь перед взлетом. Если вы на борту — это первое движение приводит вас в экстаз. Люди сидят, устало улыбаясь, покрытые неправдоподобно красной латеритовой пылью, словно пленкой, чувствуя восторг от того, что все страхи остались позади и они теперь в относительной безопасности. Вылет из Кесана дарит ни с чем не сравнимые ощущения.

В это свое последнее утро молодому морпеху надо было пройти от позиции его подразделения в пятидесяти метрах от взлетно-посадочной полосы. Сделав первые шаги, он услышал звук приближающегося С-123, и это было все, что он слышал. Ему предстояло преодолеть не больше сотни опасных, страшных футов. Кроме двигателей приближающегося самолета, ничего не было слышно. Наверное, если бы послышался звук летящего снаряда, он бы почувствовал себя лучше, но топот собственных ног в тишине совсем вывел парня из равновесия. Позже он объяснял, что именно поэтому остановился. Он бросил свой вещмешок и встал как вкопанный. Увидел самолет, его самолет, который коснулся земли колесами, и бросился прочь через сваленные у дороги мешки с песком. Он упал на землю и слушал, как самолет взревел двигателями и взлетел, слушал, пока все не стихло. Наступила тишина.

В бункере удивились его возвращению, но никто не сказал ни слова. Любой может пропустить самолет. Ганни хлопнул его по спине и пожелал удачного вылета в следующий раз. Днем его отвезли на джипе к «Чарли-мед» — медсанчасти, которая в Кесане располагалась ужасно близко от взлетной полосы, но он так никогда и не перешел барьера из мешков с песком вокруг помещения для оказания помощи раненым.

— Да что ты за сраный долбаный ублюдок! — сказал Ганни, когда он вернулся в свою часть. И на этот раз смерил его долгим взглядом.

— Ну, — ответил морпех. — Ну-у…

На следующее утро двое друзей отвели его к полосе и оставили там в окопе. («Прощай, — напутствовал парня Ганни. — Извини, но так положено».) И все решили, что на этот раз он наверняка улетит. Но через час он снова шел к ним и улыбался. Он был все еще там, когда я в первый раз покидал Кесан, и, может, до сих пор не улетел.

Такие странности случались в конце службы. Синдром остановившихся часов. Солдатам, которые пробыли на реальной войне год, казалось, что их сменяют слишком рано. От тех, кто пробыл на базе неделю-две, никаких фортелей не ждали. Они немного чудили, всюду им мерещились дурные предзнаменования. При богатом воображении или боевом опыте эти ребята тысячу раз на дню предчувствовали свою гибель, но на одно им всегда хватало рассудка — улететь прочь.

У молодого морпеха крыша поехала чуть сильнее, и Ганни понял, в чем дело. На той войне это называли «обостренным восприятием окружающего», но во Вьетнаме выработали такой особый деликатный жаргон потому, что объяснить происходящее человеку постороннему все равно невозможно. Лучше рассказать каким-нибудь американским папе-маме, что у их сына развилось «обостренное восприятие окружающего», чем говорить, что у него военный невроз, потому что они так же не способны понять суть военного невроза, как не способны осознать, во что превратили их сына пять месяцев пребывания в Кесане.

У морпеха словно отказали ноги. Стало ясно, что без медицинской помощи не обойтись, и сержант намеревался передать беднягу специалистам. Но когда я улетал, этот парень все еще оставался там — сидел на своем вещмешке, улыбался и говорил: «Если я полечу домой, это для меня плохо кончится».

2

Территорию II корпуса, вдоль лаосской границы и в демилитаризованной зоне, американцы редко называли горами. Только по соображениям военной целесообразности было решено чуть-чуть скорректировать старые вьетнамские карты, и сначала для этого хватало одной дивизии одной страны, потом понадобилась еще одна, затем — такова здесь логика развития событий — к ним присоединились дивизии Южного Вьетнама, и наконец здесь развернули четыре боевых корпуса. Это было всего лишь одно из требований войны, и если даже очевидные географические реалии не принимались в расчет — то сие делалось лишь для удобства в обмене мнениями между членами дипломатической миссии и среди представителей легендарного Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму. В реальности, географически, дельта реки Меконг и прилегающие к Сайгону земли представляют собой заросшую тростником равнину, однако на картах и в головах некоторых умников эта равнина простирается до линии, разделяющей III и IV корпуса. Считается, что горы — зона ответственности II корпуса, и они кончаются сразу за линией, проведенной ниже прибрежного города Куангма. Все, что выше, — зона I корпуса. На всех совещаниях внутри страны, на любом уровне, звучат условные наименования частей Вьетнама, это делается с целью приукрасить действительность, но вся красота благодаря такому языку только блекнет. А так как большинство журналистов, освещающих боевые действия, пользуются теми же терминами, узнать что-то определенное из газет так же трудно, как и почувствовать здешний запах. Горы вовсе не заканчиваются на границе расположения корпуса, а тянутся дальше, в Северный Вьетнам, и летчики называют их здесь Клоакой. Горная цепь называется прелестно — Аннанские Кордильеры — и заканчивается лишь на тысячу семьсот миль южнее Клоаки, ниже города Плейку. А на севере горы прорезают демилитаризованную зону, тянутся вдоль укрепленной неприятелем долины А Шау. Они переходят в предгорья, где когда-то располагалась база морских пехотинцев Кесан. А так как страна, по которой они проходят, весьма своеобразная, мои настойчивые просьбы доставить меня в Кесан объяснялись далеко не одним лишь стремлением добавить несколько своих строк к истории этого печального места и рассказать, какую чашу страданий испили здесь американцы.

Все дело в том, что горы во Вьетнаме — жуткие, неописуемо жуткие, жуткие до такой степени, что в это невозможно поверить. Громоздятся безо всякого порядка вершины, их разрезают извилистые ущелья, а в джунглях долин и крохотных высокогорных террас стоят деревни монтаньяров, и чем круче склон, тем меньше на нем хижин. Монтаньяры, со всеми их племенными обычаями, составляют самую примитивную и загадочную часть населения Вьетнама — а ведь даже наиболее европеизированная часть этого населения неизменно приводила американцев в недоумение. Строго говоря, монтаньяры — никакие не вьетнамцы, а потомки полудиких аннанских аборигенов; они частенько всю жизнь ходят голышом и соблюдают в своих деревнях тишину. И вьетнамцы к монтаньярам, и монтаньяры к вьетнамцам относятся свысока, и хотя многие монтаньяры поступают на службу в американские части особого назначения, но застарелая вражда между этими народами снижает эффективность наших усилий. Многие американцы считают горцев кочевниками, но такими их сделала война, а не природный темперамент. Мы сжигаем напалмом их посевы и сравниваем с землей деревни, а потом восхищаемся их неукротимым духом. Их нагота, разрисованные тела, непокорность, молчаливое спокойствие перед чужеземцами, незлая дикость и невозможно безобразная внешность — все вместе — создавали у американцев, которым приходилось с ними общаться, чувство некоторого дискомфорта. Кажется вполне резонным, предопределенным свыше, что эти люди живут в горах, в треугольных лачугах, где они тонут в сползающих с вершин густых туманах, где изнуряющую дневную жару сменяет пронизывающий ночной холод, где тишину нарушают только вздохи коров и рокот вертолета — единственный известный мне одновременно резкий и глухой звук. Пуританская вера в сатану вполне могла родиться здесь, где на самых холодных и чистых вершинах пахнет джунглями, в которых все время что-то гниет, а что-то рождается к жизни. Это совершенно неправдоподобная страна, и американских солдат тут ждут самые неприятные сюрпризы. И наихудшим из них стала битва на реке Дранг. Впервые в боевых действиях на Юге участвовали регулярные войска Северного Вьетнама, и никто из побывавших там наших солдат никогда не забудет ни охватившего его ужаса, ни боевого духа и воинского искусства вражеских батальонов, пробравшихся туда для вовлечения Америки в войну. Несколько корреспондентов и солдат второго и третьего срока службы непроизвольно вздрагивали при одном лишь воспоминании о том времени: северовьетнамцы держали до последнего человека самые неподготовленные позиции, а потом снова их отвоевывали; американцы и их противники сжимали друг друга в смертельных объятиях — с выпученными глазами, оскаленными зубами или полными вражеской плоти ртами; множество сбитых вертолетов (спасательная миссия, которую спасает другая миссия, а ее спасет следующая…); трофейное снаряжение, включая первые смертоносные АК-47 и реактивные снаряды РПГ-7, сотни алюминиевых могильных меток. Нет, большинство участников тех событий, даже самые стойкие из них, не любят вспоминать о прошедших боях. Самая лучшая наша дивизия — 1-я кавалерийская [85] — была обескровлена той осенью на реке Дранг, и хотя по официальным данным погибло около трехсот человек, я не встречал человека, включая и офицеров 1-й кавалерийской, который бы не считал эту цифру заниженной в 3—4 раза [86].

Есть точка зрения, что Соединенные Штаты якобы ввязались в ненужную им войну только из-за своих шапкозакидательских настроений. Но после сражения на реке Дранг эта заносчивость стала с каждым днем таять, хотя высшее командование так от нее и не избавилось. После битвы на Дранге партизанская война не велась, разве что в дельте, и старая задумка северовьетнамского генерала Зиапа — овладеть Югом через горы, разделив страну на две части, — стала восприниматься вполне серьезно даже самыми влиятельными американцами.

Ну и местечко! Противник не считался ни с какими потерями. Когда закончился страшный бой за высоту 875 в Дакто, мы заявили, что уничтожено 4000 вьетнамцев, настоящая бойня: мы тоже понесли потери, но ни у кого не возникало сомнений в том, что американцы победили. Но когда мы добрались до вершины горы, то увидели там лишь четырех убитых северовьетнамцев. Четырех! Конечно, их погибло больше, на несколько сотен больше, но подсчитанных, сфотографированных и официально захороненных трупов оказалось лишь четыре. А где же их командир? Куда все подевались? Земля призраков. Там вообще все призрачно, и война тут ни при чем. Это место, где вы не владеете ситуацией. Что-то где-то мелькнуло — и вам придется за это дорого заплатить. Или, наоборот, не мелькнуло — и в этом случае вас тоже ждет расплата. Здесь с вами никто не станет играть в кошки-мышки, вас просто убьют за то, что вы сюда вторглись. Города носят имена, которые вызывают оторопь и холодок в костях: Контум, Дак-Мот-Лоп, Дак-Роман-Пен, Полей-Клен, Буон-Блех, Плейку, Плей-Ме, Плеа-Ви-Дрин. Даже двигаться через эти города или расположиться лагерем где-то рядом означает лишиться рассудка, и если я когда-то и лежал пластом, позабыв обо всем на свете, — то это было там, в горах. Вполне достаточно, чтобы американский командир рухнул на колени и взмолился: «О Боже! Сделай все по-нашему, хоть раз! У нас есть сила, так дай нам приемлемые условия!» Даже доблестная 1-я кавалерийская, хорошо вооруженная и мобильная, не добилась успеха в горах. Убили много их коммунистов — и это все, что удалось сделать, потому что большое число убитых коммунистов еще ничего не значит и ничего не меняет.

Син Флинн — фотограф, который знает о вьетнамской войне не понаслышке, рассказал мне, что однажды он стоял на огневой позиции с командиром батальона. Смеркалось, из долин полз туман, и вместе с ним наступала ночь. Полковник, прищурившись, долго смотрел вдаль. Потом повел рукой в сторону покрытых лесами холмов и горных хребтов, тянущихся в Камбоджу («Священную!»). «Флинн, — сказал он, — где-то там… целая 1-я северовьетнамская дивизия».

О Боже! Сделай по-нашему! Всего только один раз!

3

Где-то поблизости, в пределах дальности стрельбы от военной базы Кесан, не дальше двадцати километров, на расстоянии одного дневного перехода, в готовности для атаки, скрытно, тихо и зловеще, расположились пять дивизий северовьетнамской регулярной армии. В последние недели 1967 года сложилась следующая ситуация.

Где-то на юго-западе стояла 304-я северовьетнамская дивизия. Восточнее (точно неизвестно, где именно) находилась 325-я. 325-я «С!» была развернута в опять же неизвестном нам точно месте к северо-западу, а 324-я «В!» (самый опасный ударный кулак из всех) находилась где-то к северо-востоку. Еще имелась какая-то неизвестная дивизия по ту сторону лаосской границы, и ее пушки были так глубоко спрятаны в склонах гор, что даже наши В-52 не могли причинить им вреда. Все эта территория, с горными хребтами, крутыми склонами и теснинами, с трижды замаскированными укрытиями, тонула в густых муссонных туманах. И целые дивизии оставались там невидимыми.

Авиация помогала разведке морских пехотинцев (я видел много следов, ведущих на базу, и ни одного, который бы шел с базы), и летчики с тревогой замечали усиление активности противника. Кесан всегда находился рядом с тайными тропами — «оседлал их», как говорили в штабах. Это узкое, но хорошо видное отовсюду плато царило над холмистой местностью неподалеку от лаосской границы, и во всех войнах, которые вели вьетнамцы, играло важную роль. По тропам, которые теперь использовали северовьетнамцы, двадцать лет назад передвигались вьетнамские коммунисты 1940-х годов. О ценности этой позиции можно судить по тому, что она несколько лет удерживалась лишь небольшой спецгруппой, в составе которой было меньше дюжины американцев и примерно четыре сотни туземцев — вьетнамцев и монтаньяров. Когда спецгруппа впервые прибыла сюда в 1962 году, она построила казарму, служебные помещения, клуб и сделала навесы над оставшимися от французов бункерами. А северовьетнамцы просто проложили новые тропы в километре от Кесана. «Зеленые береты» патрулировали окружающие леса, но очень осторожно, потому что почти всегда находились в окружении вражеских лазутчиков. Службу в Кесане нельзя было назвать самой комфортабельной во Вьетнаме, но ничего опаснее засад для патрулей или редких минометных обстрелов здесь не было, а без них в этой стране не обходится нигде. Северовьетнамская армия рассматривала Кесан как важную и даже ключевую позицию и в любой момент могла попытаться им завладеть. Но если мы хотели иметь здесь не просто символический аванпост — нельзя же без конца терпеть, что вражеские лазутчики безнаказанно рыскают вокруг, — следовало сделать базу получше. Никто не строит базы так, как американцы.

Весной 1966 года, после обычного патрулирования, наша спецгруппа сообщила о заметном росте численности вражеских войск в непосредственной близости от Кесана, и на подмогу прислали батальон морских пехотинцев. Через год, в апреле и мае 1967 года, во время крупной, но обычной операции «поиск и уничтожение», морпехи обнаружили примерно батальон северовьетнамцев, занявших северную и южную высоты 881, и вступили в бой. Тогда обе стороны понесли большие потери. Бои становились все ожесточеннее. Высоты мы взяли, но через несколько недель вновь оставили. Морпехов, которые могли бы удерживать высоты (откуда еще наблюдать за передвижениями лазутчиков, как не с господствующей высоты 881 метр?), отозвали обратно в Кесан, где место 1-го батальона 26-го полка морской пехоты занял 3-й батальон, которому было поручено заняться северо-вьетнамцами вплотную и если не изгнать их из этого района, то хотя бы вытеснить в удобные для контроля места. 26-й смешанный полк был сформирован в тактическом районе ответственности 5-й дивизии морской пехоты, и эта нумерация осталась в бумагах даже после того, как полк оказался в подчинении командования 3-й дивизии морской пехоты, со штабом в Донг Ха, около демилитаризованной зоны.

К лету стало ясно, что овладение северной и южной высотами 881 составляло только малую толику вражеских планов. Патрулирование усилилось (и оно считалось самым опасным в зоне I корпуса), а на военную базу Кесан — так она теперь называлась — прибыли подкрепления из 26-го полка. Саперы построили 600-метровую бетонную взлетно-посадочную полосу, пивной бар и офицерский клуб с кондиционерами, а штаб полка разместили в пустом французском бункере. Однако проблемы Кесана до поры интересовали лишь самих морпехов. Только несколько опытных журналистов что-то слышали об этой базе и небольшом городке с тысячей монтаньяров в четырех километрах к югу. И только в ноябре, когда противник скопил вокруг невероятно большие силы, а полк был полностью укомплектован (6000 человек, не считая прикомандированных подразделений 9-го полка морской пехоты, плюс 600 вьетнамских рейнджеров, два отряда саперов, эскадрилья вертолетов и подразделение спецназа), морпехи «проговорились», что целью их является не просто строительство базы, а нечто более существенное. Примерно в это же время среди журналистской братии стало распространяться британское издание в мягкой обложке книги Жюля Руа «Битва при Дьенбьенфу». Книгу обсуждали на террасе бара в отеле «Континенталь», в ресторанах «Адмирал» и «Атерби», на 8-й авиабазе в Тан Сон Нхат, в пресс-центре при штабе морской пехоты в Дананге и в большом конференц-зале Объединенного управления США по связям с общественностью в Сайгоне, где ежедневно в 16.45 устраивали брифинг. На него все смотрели как на веселый файф-о-клок, и почерпнутые сведения и взгляд командования (твердо заявленный) на произошедшие события по-оруэлловски переосмысляли. Те, кому удавалось найти книгу Бернарда Фолла о Дьенбьенфу «Ад в крохотном месте», читали ее. Многие отдавали предпочтение этому сочинению как более серьезному, там лучше описывалась тактика, а не просто обсасывались штабные сплетни, что с таким надрывом делал в своей книге Руа. Во время первых брифингов в штабах морской пехоты в Дананге или Донг-Ха само упоминание о Дьенбьенфу расценивалось как бестактность, присущая охотникам за жареными новостями. Военные, которых обязали общаться с прессой, раздражались даже при ссылках на давний разгром французов. Многие из них ничего толком не знали, а остальные терялись и не могли двух слов толком связать. Но чем сильнее они злились, тем сильнее наседали на них журналисты. Первое время казалось, что ничего такого ужасного и зловещего, как в Дьенбьенфу, не происходит. Но все соглашались, что кое-какие параллели с Кесаном явно просматривались.

Ну во-первых, соотношение сил атакующих и защитников было одинаковым — восемь к одному. Схожая местность, хотя площадь базы в Кесане составляла только две квадратные мили — намного меньше, чем в Дьенбьенфу. Одинаковые погодные условия и муссоны помогали атаке, так как затрудняли действия американской авиации. Кесан был окружен, как и Дьенбьенфу, где в марте 1954 года вьетнамцы атаковали из окопов, как в Кесане, где северовьетнамцы вырыли целую сеть траншей, иногда отстоявших всего на сотню ярдов от позиций морпехов. В Дьенбьенфу сработал блестящий план генерала Во Нгуен Зиапа, а по слухам, исходившим от американской разведки, Зиап лично руководил кесанской операцией из своего штаба за демилитаризованной зоной. Многие морпехи не понимали, что они вообще делают в Кесане, и как в связи с этим не вспомнить Дьенбьенфу? Но имелась и существенная разница — «оборотная сторона медали», как любили говорить военные пресс-атташе.

База в Кесане доминировала над окружающей местностью, что давало очевидное преимущество для ведения огня. У морпехов имелись мощные резервы, на которые они рассчитывали или хотя бы надеялись. Считается, что помощь могли оказать 1-я кавалерийская дивизия и части 101-й воздушно-десантной, но на самом деле наготове было полмиллиона человек — на военных базах вдоль демилитаризованной зоны, штабисты в Сайгоне (и в Вашингтоне) и, самое главное, летчики и командование на дальних Удорне, Гуаме, Окинаве — все они внимательно следили за Кесаном и искали способа прийти на выручку. Многое решала поддержка с воздуха — краеугольный камень наших надежд, и мы знали, что, как только муссонные туманы развеются, авиации не составит труда набросать десятки и тысячи тонн мощных бомб и напалма вокруг базы, помогать ее защитникам без особых усилий, прикрывать морпехов и доставлять подкрепление.

Вся эта мощь, продуманность и хорошее снаряжение сильно согревали душу. Воодушевляли тысячи людей — от морпехов в Кесане до штабистов в Пентагоне. Благодаря ощутимой поддержке мы лучше спали, все мы — от младшего капрала до генерала Уэстморленда, от меня и до президента Соединенных Штатов, от военмедиков и до родителей всех наших парней. А беспокоило нас, что мы окружены численно превосходящим нас противником, что все пути отхода, включая жизненно важную дорогу номер 9, перекрыты частями северовьетнамской армии и что сезон муссонов продолжится еще по крайней мере шесть недель.

У нас шутили: «Какая разница между морскими пехотинцами и бойскаутами? Бойскаутами руководят взрослые люди». — «Так и есть!» — скажут морпехи и будут соглашаться с таким утверждением, пока не услышат его от кого-то из «второстепенного персонала», вроде пехотинцев или авиаторов. По их мнению, такая шутка хороша только тогда, когда прибавляет славы их братству. И что это за братство! Работа в частях I корпуса стала для корреспондентов непростой, но отнюдь не из-за ожесточенных боевых действий, а по причине неприязни к ним морпехов, которая была невыносимой и порой принимала криминальный характер. (Была одна неделя, всего одна, когда потери сухопутных сил оказались больше, чем в морской пехоте, и, помню, представителя первых тогда просто распирало от гордости, он весь сиял.) Если вспомнить самые разные катастрофы, которые случились с морской пехотой, то дюжину-другую по-настоящему хороших офицеров среди них можно в расчет не принимать. Почти всегда что-то у них не ладилось. Происходило что-то неуловимое, необъяснимое, словно бы над ними довлел какой-то рок, а в результате всякий раз получалось одно и то же — еще один погибший морпех. Считалось, что один морпех сильнее десяти узкоглазых, и отделение морпехов вступало в бой с взводом противника, взвод — с ротой, рота — с целым полчищем, и так далее, пока целые батальоны не попадали в хорошенькую переделку и не гибли. Это самомнение оказалось очень живучим, в отличие от самих морпехов, поэтому части морской пехоты можно назвать лучшим в истории инструментом для уничтожения молодых американцев. Известно множество историй о гибели целых взводов (изуродованные тела погибших приводили в ярость их товарищей, и в джунгли отправлялись «патрули мстителей», которых часто ждала та же участь), в некоторых ротах потери составляли до 75 процентов личного состава. Морпехи устраивали засады морпехам, вызывали огонь артиллерии и бомбардировщики на собственные позиции, и все это в ходе рутинных операций «поиск и уничтожение». И можете быть уверены, если вы пробудете с ними слишком долго — с вами тоже случится нечто подобное.

Сами морпехи умели только одно: сводить с ума, приносить горечь, наводить страх и убивать. Во всем этом они знали толк и, больше того, получали от своих действий наслаждение. Безумие? Не больше, чем все происходящее, безумной была вся их искаженная философия жизни. «Бери от жизни все и посылай подальше командиров», — могли бы они сказать, и примерно такие слова писали ребята на своих касках и бронежилетах, чтобы офицеры хорошенько все видели. (Один парень даже сделал такую татуировку на плече.) Но иногда они смотрели на вас и смеялись долго и беззвучно, смеялись над самими собой и над вами — за то, что вы прилетели сюда, хотя вовсе не обязаны. Да и чему мог научиться восемнадцатилетний пацан за месяц патрулирования своей зоны? Такие шутки были неотъемлемой частью сильнейшего страха, чтобы можно было умереть с улыбкой на устах. Они даже писали песни, письма матерям погибших товарищей с такими примерно словами: «Не повезло, не повезло, вашего парня убили, ну и хер с ним, он был всего лишь морпех…» Они были дикарями и добряками одновременно, их естество делало их жестокими, лишало рассудка, но часто необычайно украшало. Морпех не знал жалости ни к кому, не знал независимо от его возраста, образования и времени года.

И они были убийцами. Конечно; а чего еще от них можно было ждать? Дух убийства поселился в них, овладел ими, наделил их жертвеннической силой, наполнил жаждой одновременно Мира и Смерти, изменил их так, что они больше никогда уже не могли спокойно говорить о Худшем Деянии на Земле. И если вы хорошенько с ними познакомитесь, то уже не будете счастливы (в самом убогом смысле — что перед вами открывается вся картина войны) ни в каких других воинских частях. И, само собой, этих несчастных придурков знал весь Вьетнам. Если вы проведете среди них несколько недель, а потом попадете в обычную армейскую часть, скажем в 4-ю или 25-ю дивизию, то возможен такой разговор:

— Куда ты пропал? Давненько тебя не видели.

— Торчал в Первом корпусе.

— С морпехами?

— А с кем же еще?

— Да уж, парень, тебе крупно повезло! Морпехи. Мать их…

— Кесан — западный рубеж нашей обороны, — сделал предположение командующий.

— Кто вам это сказал? — поинтересовался проверяющий из Вашингтона.

— Ну… все так говорят!

Сами морпехи Кесан так никогда не называли, даже их офицеры, которые тактически смотрели на ситуацию именно таким образом. Морпехи даже не именовали происходившее там в течение семидесяти шести дней осадой. Все это — выражения Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму, да еще журналистов, которые тем самым только выводили из себя морпехов. Пока один из батальонов 26-го полка морской пехоты находился за пределами базы (из Кесанвилля гарнизон убрали, и город бомбили, но морпехи все еще патрулировали его окрестности и занимали позиции на ближайших холмах), пока самолеты доставляли снаряжение и боеприпасы, это не была осада. Морпехов можно окружить, но не взять в осаду. Но как бы это ни называли, ко времени наступления «Тет», через неделю после начала артобстрелов Кесана, обеим сторонам стало ясно, что сражение неизбежно. Никто вокруг меня не сомневался, что предстоит отражать наземные атаки и что это будет яростная и жестокая схватка.

Командование придавало этому сражению такое большое значение, что генерал Уэстморленд назвал наступление «Тет» второй фазой блестящей стратегии Зиапа. Первая фаза началась осенью, с небольших перестрелок между Локнином и Дакто. Третьей фазой (генерал именовал ее «замковым камнем свода») должно было стать сражение за Кесан. Невозможно представить, чтобы кто-то тогда, в хаосе «Тета», назвал бы столь важным (и решающим?) такое наступление в Кесане, которое больше походило на простые диверсионные вылазки, но все эти высказывания записаны на бумаге.

Однако со временем название этого места, одного из немногих во Вьетнаме, стало известно широкой американской публике. Говорили об «осаде» Кесана, об «окруженных морских пехотинцах» и «героических защитниках». Газетные публикации навевали мысли о Славе, Великой Битве и Героической Гибели. Возможно, такая шумиха имела какой-то смысл. Веселенькие дела начинались. Главнокомандующий наверняка места себе не находил. Линдон Джонсон прямо сказал, что не хочет «второго проклятого Дьенбьенфу» и совершит то, чего история войн еще не знала. Собрался Объединенный комитет начальников штабов и сделал заявление для «успокоения общественности», что Кесан удержат любой ценой. (Очевидно, власти не вспоминали в эти драматические дни бессмертного Шекспира, писавшего о неблагодарности толпы. У сержантов и даже простых морпехов, лишенных каких-либо карьерных амбиций, выступление президента вызвало лишь кривые усмешки, о нем говорили как о чем-то постыдном.) Может, Кесан удержат, а может — нет, президент сделал недвусмысленное заявление. Если Кесан выстоит — заметим с улыбкой, что победа ковалась и с нашей помощью тоже. Если падет — выкинем его из головы.

Защитники Кесана стали заложниками еще в большей степени, чем остальные американцы во Вьетнаме. Почти восемь тысяч американцев и вьетнамцев получали приказы от полкового командования, из его штабного бункера (который один мой знакомый разведчик назвал «бизнесцентром»), а не от генерала Кашмэна в Дананге и не от генерала Уэстморленда в Сайгоне. Командиры сидели и ждали, а морпехи дрались, как враги христианства при чтении вечерней молитвы. Конечно, проще было бы вырыть побольше окопов и сидеть в них, но бой из укрытия подобен бою на коленях. («Сидеть в окопах, — заметил Кашмэн, — не в правилах морских пехотинцев».) Большинство укрытий были построены или существенно укреплены после первых сильных артобстрелов, когда из-за наступления «Тет» снабжение по воздуху сократилось и Кесан оказался в еще большей изоляции. Они были построены на скорую руку и так неуклюже, что ходили ходуном от положенных на них мешков с песком, там было пыльно и сыро, а в просачивающемся туда тусклом свете силуэты людей были почти не видны. Если убрать всю колючую проволоку и мешки с песком, Кесан стал бы похож на убогую деревеньку в горах Колумбии, чья нищета настолько безнадежна, а поселившееся в ней отчаяние так осязаемо, что даже через несколько дней после визита туда ощущаешь стыд за бедность, с которой недавно пришлось столкнуться. В Кесане убежища представляли собой самые настоящие сараи со слабеньким настилом вверху, трудно было поверить, что здесь могут жить американцы, даже в разгар боевых действий. О защитниках базы ходили разные слухи, и везде во Вьетнаме они представали в неприглядном свете. И если они не способны были учиться на собственном горьком опыте Контьена, после которого прошло всего три месяца, то что для них значил Дьенбьенфу?

Ни одного снаряда не упало на территорию базы. Склоны гор вокруг нее не вспыхивают огнем, и не повисает над ними дым, как полог над детской колыбелью. Шесть оттенков зеленого, мать их, показывают, что ничего экстраординарного не происходит. Нет у дверей медсанчасти только что вышедших из джунглей окровавленных, в изодранной форме солдат, и не поскрипывает колючая проволока вместе с лежащими на ней трупами. Ничего этого не было, когда Кесан потерял стратегическое значение. Когда точно это случилось и почему — понять невозможно. Одно ясно — Кесан поселился в генеральских сердцах, стал предметом их как бы страстной любви. Точно определить источник этой страсти затруднительно. Родилась ли она в каком-то грязном окопчике и, покинув его, перенеслась по зоне ответственности I корпуса в Сайгон и дальше (вместе со всеми прелестями кесанской жизни) перелетела неведомым образом в Пентагон? Или родилась в тех самых кабинетах Пентагона, где после шести лет неудач царила атмосфера уныния, где забыли, что такое оптимизм, но вот появилась она, понеслась в Сайгон, и там ее упаковали и отвезли на север и передали солдатам, и они поняли, почему избежали неминуемой печальной участи? Если коротко, то ее можно назвать одним прекрасным словом: Победа! Зрелище того, как 40 тысяч из них воюют открыто, воюют как люди, знающие, ради чего они это делают. Это будет сражение, детально спланированное сражение, где их будут убивать размеренно, убивать оптом и в розницу, но когда их убьют достаточно, то кто-нибудь все-таки, возможно, отправится домой. А раз так — то ни о каком поражении вообще не может быть и речи. Также не имеет для военных смысла, даже абсурдно, после «Тет», обсуждение вопроса о будущем Кесана. Когда все встало на свои места, он начал играть роль банки в стихотворении Уоллеса Стивенса [87]. Он властвовал надо всем.

4

Когда я впоследствии вспоминал о Кесане, просто увидев где-то его название, или меня спрашивали, на что он похож, я видел ровную серовато-коричневую площадку, уходящую вдаль и постепенно сливающуюся с покрывающими горы джунглями. Когда я смотрел на эти горы и думал об их гибельности и о тайнах, которые они хранят, передо мной словно возникал очень странный, приводящий в трепет мираж. Я как бы видел то, что, как мне было ясно, видел на самом деле: базу на земле рядом со мной, двигающихся по ней людей, взлетающие с площадки у взлетно-посадочной полосы вертолеты и горы вокруг. Но в то же время я видел все по-другому: ту же базу, войска и даже себя самого, но все это с позиции в горах. Это двойное зрение открывалось у меня там не один раз. И в моей голове снова и снова звучали зловещие слова песни, которую мы все услышали несколькими днями раньше:

Тебя волшебный, дивный край

Ждет на твоем пути.

И жаждем мы тебе помочь —

Скорей туда уйти.

Как нам тогда казалось, да и сейчас мне так кажется, это была песня о Кесане. Один из морпехов в укрытии, задремав, бормотал ужасные вещи, улыбался дурной улыбкой, а потом затих так, как человек не затихает даже в самом глубоком сне, и потом снова забормотал, и ничего страшнее я в своей жизни не слышал. Помню, я тогда встал и вышел — куда угодно, только уйти отсюда — и курил в темноте сигарету, посматривая на горы и надеясь, что ничего там не замечу, потому что, черт возьми, любое движение вдали означало для меня только новый страх. Было три утра, и я дрожал от холода, хотя и хотел освежиться. Из центра Земли исходили толчки, от которых тряслось все вокруг, дрожь охватила мои ноги и тело, потом голову, но никто в укрытии не проснулся. Мы называли подобное «светлячками небесными» и «раскатами грома», и это продолжалось всю ночь. Бомбы сбросят на высоте 18 000 футов, самолеты повернутся и полетят обратно в Удорн в Таиланде или на Гуам. До рассвета оставалось еще много времени, только в четыре утра тьму сменит полумрак. Я видел лишь взрывы за пеленой дыма и огонь, сплошной огонь. Не имеет значения, что образы прошлого искажаются в памяти; все картины, все звуки приходили ко мне из дыма, и всегда пахло пожаром.

Кое-что, например шлейф дыма после взрыва, видно очень хорошо, как с близкого расстояния. Горят мусорные контейнеры, подожженные с помощью мазута, и дым от них висит, висит, лезет в горло, хотя вроде бы вы к нему уже привыкли. Неподалеку на взлетно-посадочной полосе снаряд попал в топливозаправщик, и все, кто это слышал, целый час не могут унять дрожь. («Что не спишь? Что не спишь?») Перед моими глазами возникает картина, сначала неподвижная, а потом оживающая: горят таблетки сухого горючего, уложенные в покрытую копотью жестяную печечку, — ее сделал для меня двумя неделями раньше морпех в Хюэ, сделал из консервной банки, входившей в состав его продовольственного пайка. В этом зыбком свете я вижу контуры нескольких морпехов, все мы в укрытии окутаны едким дымом от сухого горючего, но весьма довольны своим положением, потому что можем подогреть себе ужин, довольны, потому что знаем, как безопасно здесь, в укрытии, и потому что мы вместе и в то же время каждый предоставлен самому себе, и нам есть над чем посмеяться. Я принес таблетки с собой, стащил их у адъютанта полковника в Донгхое — самодовольного придурка, а у этих ребят сухого горючего не было уже несколько дней, а то и недель. И еще у меня с собой бутылка. («О, дружище, мы так тебе рады. Определенно рады. Давай только подождем Ганни».) Говядина и картошка, фрикадельки и бобы, ветчина и матушка лимская фасоль — все это к ужину будет подогрето, а кто поставит хоть один долбаный цент на то, что будет завтра? А где-то наверху, при ярком дневном свете, стоит четырехфутовый контейнер с боевыми пайками, картон прогорел, и осталась только проволочная обвязка, банки и ножи-ложки разбросаны поблизости, и рядом лежит тело молодого рейнджера южновьетнамской армии, который только что пришел в разведбат выпросить несколько банок американских консервов. Если бы ему сопутствовал успех — его бы встретили с распростертыми объятиями, но парнишке не повезло. Три снаряда упали почти одновременно, не ранив и не убив никого из морпехов, и сейчас между двумя младшими капралами завязался спор. Один предлагает положить мертвого рейнджера в зеленый мешок для перевозки трупов, а другой — прикрыть его чем-нибудь и отнести в лагерь к узкоглазым. Он очень горячится. «Сколько раз говорили этим долбакам, чтобы сидели в своих норах», — все время повторяет он. Все вокруг горит. Ночью видно, как горят леса на окрестных склонах, окутанных дымом. Попозже утром стало пригревать солнышко, туман рассеялся, и территория базы оставалась хорошо видной до сумерек, когда снова похолодало и сгустился туман. И опять наступила ночь, а небо на западе озаряют яркие всполохи. Горят кучи снаряжения, пугающе огромные, как зазубренные горные вершины. Горит разное старье, вроде хвоста самолета С-130, и пламя вздымается в небо, а сквозь грязно-серые клочья дыма виднеется покореженный металл. «Боже, если ты делаешь такое с металлом,то что же будет со мной?» А потом что-то начало тлеть над моей головой — влажный брезент, покрывающий мешки с песком вдоль окопа. Это был маленький окопчик, и многие из нас быстренько в него попрыгали. В противоположном его конце сидел молодой парень, которого ранило в горло, и он издавал звуки как ребенок, который глубоко дышит, чтобы как следует закричать. Мы были на поверхности, когда упали эти снаряды, и одного морпеха рядом с окопом сильно залило ниже пояса грязью. Я оказался в окопе рядом с ним и из-за тесноты невольно навалился на него, а он ругался:

— Ты, мать твою, пидор…

Наконец кто-то сказал ему, что я журналист, а не морпех. Тогда он очень спокойно посоветовал:

— Поосторожнее тут, мистер. Пожалуйста, осторожнее.

Недавно его ранили, и он знал, как это больно в первые минуты. Человека взрывом может просто разорвать в клочья, а под обстрелом находится все на территории базы. Дальше на дороге, огибающей штабное укрытие, находилась свалка, где сжигали ненужное снаряжение и форму. Там я увидел такой разодранный бронежилет, что его уже никто больше не наденет. На спине его владелец писал, сколько месяцев прослужил во Вьетнаме. «Март, апрель, май (название каждого месяца накарябано наспех, как попало), июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль» — и всё, список закончился, как часы, остановленные пулей. К свалке подкатил джип, из машины выскочил морпех со скомканной униформой в руках. Он выглядел очень серьезным и испуганным. Какого-то парня из их подразделения, которого он даже почти не знал, убило у него на глазах. Он поднял униформу, и мне казалось, что я его понимаю.

— Ее ведь не отстирать, да? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, как будто вот-вот заплачет, и бросил форму в кучу мусора.

— Слушай, — сказал он, — ты можешь взять ее, отчистить и носить после этого миллион лет, и ничего с тобой не случится.

Я вижу дорогу. На ней глубокие колеи от колес грузовиков и джипов, но из-за постоянных дождей они не затвердевают, а у дороги лежит дешевенькая тряпка — накидка, которой только что закрывали тело убитого морпеха. Она пропиталась кровью вперемешку с грязью и затвердела на ветру. Лежит на обочине как отвратительный полосатый мяч. Ветер не сдувает ее, только гонит рябь по лужицам крови и грязи в ее впадинках. Я иду мимо с двумя чернокожими морпехами, и один из них пинает ногой этот отвратительный беззащитный ком тряпья.

— Полегче, паря, — говорит другой невозмутимо, даже не оглянувшись. — Это ты американский флаг топчешь.

Ранним утром седьмого февраля в Кесане происходило нечто столь кошмарное, что, когда весть об этом долетела до Хюэ, мы ненадолго позабыли обо всех«своих страхах и тревогах. Словно самые страшные предчувствия любого из нас сбылись; это предвещало ночные кошмары столь страшные, что человек вздрагивает во сне. Никто из услышавших эту новость не в силах был даже улыбнуться той горькой, загадочной улыбкой оставшегося в живых счастливца, которую всегда вызывали дурные вести. Даже для такой улыбки происходящее оказалось слишком ужасным.

В пяти километрах к юго-западу от военной базы Кесан, поблизости от реки, составляющей границу с Лаосом, располагался лагерь спецназа. Свое название — Лангвей — он получил от монтаньярской деревушки, которую годом ранее наши самолеты по ошибке разбомбили. Лагерь был больше других таких лагерей и намного лучше обустроен. Он стоял на двух холмах, отстоявших на 700 метров друг от друга, и жилые бункеры с большей частью людей находились на ближнем к реке холме. Там служили двадцать четыре американца и больше четырехсот вьетнамцев. Укрытия были глубокими, прочными, с трехфутовыми бетонными подушками сверху, и казались неприступными. И как-то ночью на этот лагерь вдруг напали северовьетнамцы и взяли его. Взяли ловко, как это им удалось до того лишь раз, у реки Дранг, атаковав расчетливо и с неожиданно хорошим оружием. Девять легких советских танков — Т-34 и Т-76 — двинулись с востока и запада и внезапно подошли к лагерю. Американцы даже сначала приняли звук их двигателей за забарахливший лагерный генератор. В бойницы и вентиляционные отверстия бункера полетели противотанковые пакеты, удлиненные подрывные заряды для проделывания проходов в проволочных заграждениях и минных полях, полился слезоточивый газ и — самое страшное — напалм. Скоро все было кончено. Американского полковника, прибывшего инспектировать Лангвей, видели с гранатами в руках. Потом его ранило. (Он выжил. Здесь даже слово «чудо» не подходит.) Погибло от десяти до пятнадцати американцев и около трехсот солдат из числа местных жителей. Немногие уцелевшие шли всю ночь, просочились через северовьетнамские позиции (кое-кого потом подобрали вертолеты) и добрались до Кесана уже после рассвета, и говорят, что они совсем обезумели. И в то самое время, когда шел бой в Лангвее, Кесан подвергся самому сильному артобстрелу за всю войну: за ночь упало полторы тысячи снарядов, то есть по шесть в минуту, а сосчитать эти минуты вряд ли кто смог.

Морпехи в Кесане видели, как пришли уцелевшие защитники Лангвея. Видели их и слышали, как они подошли к подразделению спецназа, где этих ребят сначала держали на мушке, видели их лица и расфокусированные взгляды и тихонько все это между собой обсуждали. Боже, их атаковали танки! Танки! И теперь, после Лангвея, всем мерещился лязг гусениц. А ночным патрулям чудились летающие над нами, как привидения, вражеские вертолеты. А следы в долине реки Шау, слишком большие для грузовиков? И как не вспомнить о слепом фанатизме атакующих, их безумно выпученных глазах (точно обкурились травкой), северовьетнамцы прикрывались, как щитом, гражданским населением, приковывали себя к пулеметам, легко жертвовали собой и ни в грош не ставили человеческую жизнь! Официально морпехи не видели никакой связи между взятием Лангвея и Кесаном. А между собой ужасались, что Лангвей оказался для противника таким лакомым куском — куском, которым овладели отчаявшиеся ничтожества, причем все произошло именно так, как мы и предполагали. Все всё прекрасно понимали, а штабных полковников и майоров журналисты на брифингах встречали смущенным молчанием. Кто-то не любил нагнетать страсти, кому-то нечего было сказать, но после Лангвея в воздухе витал один жизненно важный для Кесана вопрос. Он вертелся на языке и у меня, я несколько месяцев буквально сходил с ума, так мне хотелось его задать. Полковник (хотел я поинтересоваться), это всё чисто гипотетические рассуждения, но хотелось бы понять: что, если все эти азиаты, которые, по вашему мнению, где-то далеко, на самом деле гораздо ближе? И если они вдруг предпримут атаку еще до того, как муссоны переместятся на юг, какой-нибудь туманной ночью, когда наши самолеты просто не смогут подняться в воздух? Что, если им действительно нужен Кесан, нужен позарез, и они готовы преодолеть три ряда колючей проволоки, и у них есть немецкие ножницы, чтобы ее разрезать, если они побегут, ступая по трупам своих солдат, как по помосту (вы ведь помните, полковник, азиаты с успехом применяли эту тактику в Корее), покатятся волнами, человеческими волнами, и в таком количестве, что стволы наших пулеметов пятидесятого калибра раскалятся докрасна и расплавятся, а все винтовки М-16 заклинит, и все они пройдут через минные поля? Что, если они уже сейчас движутся к центру базы под прикрытием своей артиллерии и благодаря обстрелу наши несчастные окопчики и бункеры, которые ваши морпехи наполовину не доделали, окажутся бесполезными? Что, если уже приближаются первые на этой войне МиГи и Ил-28 и бомбят командный бункер и взлетно-посадочную полосу, медсанчасть и наблюдательную вышку? (У них же народная армия, черт побери, так, полковник?) И если их тысяч двадцати или даже сорок? И если они преодолеют любую преграду, которую мы создадим на их пути… и будут убивать все живое — обороняющихся или отступающих людей? И возьмут Кесан?

А потом начали твориться странные вещи. Однажды утром, в разгар сезона муссонов, на рассвете засияло солнышко и светило весь день. Небо было чистым, ярко-голубым, такого в апреле еще никто в Кесане не видел, и вместо того, чтобы вылезать из укрытий, поеживаясь от холода, морпехи скинули сапоги, брюки и бронежилеты и перед завтраком выставили напоказ свои бицепсы, трицепсы и татуировки. Очевидно, опасаясь американских бомбардировок, северовьетнамцы почти прекратили артобстрелы, и все знали, что могут какое-то время ничего не опасаться. На несколько часов наступила передышка. Помню, на дороге стоял капеллан по имени Стуббе и с нескрываемым удовольствием от произошедшего чуда осматривал базу. Горы вовсе не походили на те горы, которые таили в себе столько опасности прошлым вечером, и накануне днем, и во все предыдущие ночи. В утреннем свете они выглядели вполне мирно, словно можно было пойти туда погулять после обеда, прихватив с собой кулек яблок и какую-нибудь книжку.

Сам я прогуливался по территории 1-го батальона. Еще не было и восьми часов, и я слышал, как позади меня кто-то что-то напевает. Сначала до меня долетала только одна фраза, повторявшаяся через короткие промежутки времени, и каждый раз при этом кто-то смеялся и просил поющего заткнуться. Я замедлил шаг и позволил им нагнать меня.

— Ну почему я не сосиска венская? От Майера от Оскара? [88] — пропел голос рядом со мной. Он звучал очень грустно и одиноко.

Конечно, я обернулся. Их было двое: один — верзила негр, с пышными усами, которые падали на углы его рта, с великолепными грозными усами, которыми, однако, вряд ли можно было кого-то испугать, потому что в целом лицо здоровяка выглядело вполне миролюбиво. Парень был ростом не меньше шести футов и трех дюймов и смахивал на разыгрывающего в американском футболе. Его вооружение составлял АК-47. Другой морпех был белым, а если бы я увидел его со спины, то подумал бы, что ему лет одиннадцать. Все-таки морпехам полагается быть не ниже определенного роста; я уж не знаю, какая там у них планка, но он явно ей не соответствовал. Возраст еще можно себе прибавить, но как быть с ростом? Это он упорно напевал свою песенку, а теперь засмеялся, увидев, что вынудил меня обернуться. Его звали Мейхи — имя было выведено большими красными буквами на его каске: МЕЙХИ — лучше не переспрашивать! Я шел с расстегнутым бронежилетом — напрасная бравада даже в такое утро, и они могли видеть прикрепленную к моему левому грудному карману табличку с моим именем и журналом, для которого я пишу.

— Корреспондент? — спросил негр.

Мейхи только хохотнул.

— Ну почему-у я не сосиска венская?.. От Майера… — пропел он. — Можешь записать, приятель, расскажи им там все, что я выдаю.

— Не обращай на него внимания, — сказал негр. — Это же Мейхи. У него все время крыша едет. А, Мейхи?

— Наверное, едет, — согласился Мейхи. — Ну почему я не сосиска венская?..

Он был молод, девятнадцати лет, как позже рассказал мне, и очень хотел отпустить усы. Однако наградой за все усилия стали лишь несколько редких светлых волосков над верхней губой, да и то их можно было увидеть, только если свет падал справа. Негр носил прозвище Экскурсант, судя по надписи на его каске, рядом были также выведены слова «ДЕТРОЙТ-СИТИ». А на спине, где обычно отмечаются месяцы прошедшей службы, он нарисовал целый календарь, причем каждый оставшийся позади день был аккуратно перечеркнут. Оба они состояли в хозвзводе 2-го батальона, который окопался в северо-западной части базы, но сейчас, воспользовавшись затишьем, решили навестить приятеля — минометчика из 1-го батальона 26-го полка.

— Если лейтенант услышит, он тебя в два счета обломает, — сказал Экскурсант.

— Пошел он куда подальше, этот лейтенант, — ответил Мейхи. — Кишка тонка у него для таких дел, сам знаешь.

— Тонка-то тонка, а тебе вторую дырку в заднице быстро провернет.

— Да что он мне сделает? Во Вьетнам пошлет?

Мы миновали батальонный командный пункт, окруженный пятифутовым барьером из мешков с песком, подошли к большому кольцу из мешков с песком с минометным окопом в центре и спустились в него. Там стоял миномет на четырехточечной подвеске, а рядом от земли до самых мешков с песком были сложены мины. В пыли лежал морпех с комичным для военного времени выражением лица.

— Привет, а где Эванс? — спросил Мейхи. — Ты знаешь Эванса?

Морпех вмиг посерьезнел и посмотрел на нас. Судя по всему, мы его разбудили.

— Черт, — сказал он. — Я уже подумал, это кэп. Прошу прощения.

— Мы Эванса ищем, — сказал Мейхи. — Знаешь его?

— Я… э-э… нет. Вроде нет. Недавно сюда прибыл.

Настоящий салага. Он походил на мальчишку, который один пришел в университетский спортзал, чтобы полчасика побросать мяч в корзину, пока не собрались все баскетболисты. Но в команду его все равно не возьмут, как он ни старается.

— Остальные должны вот-вот подойти. Можете их подождать. — Парень посмотрел по сторонам и добавил: — Вроде не очень холодно. — Он улыбнулся. — Так что можете подождать.

Мейхи откнопил один из карманов на своих штанах и достал из него банку крекеров и ломтик сыра чеддер. Затем вытащил из-за ленты на своей каске армейскую открывашку для консервных банок и сел.

— Сейчас попробуем, что они тут наложили. Голодать мы не привыкли. Еще бы баночку чего-нибудь фруктового… Все бы за нее отдал.

Я всегда норовил прихватить в тылу какие-нибудь фруктовые консервы, и сейчас у меня в вещмешке было несколько банок.

— А чего бы ты хотел? — спросил я.

— Да чего угодно. Фруктовый коктейль хорошо бы.

— Нет, дружище, — вступил в разговор Экскурсант. — Персиков, беби, персиков. Знаешь, в таком сиропе? Вот их бы сейчас в самый раз.

— Это тебе, Мейхи. — Я бросил ему банку фруктового коктейля. А банку с персиками отдал Экскурсанту и еще одну оставил себе.

Мы закусывали и разговаривали. Мейхи поведал мне о своем отце, который «месил грязь» в Корее, и о своей матери — продавщице в Канзас-Сити. Потом он начал рассказывать об Экскурсанте, которого прозвали так потому, что он боялся ночи — не темноты, а именно ночи — и не выносил тех, кто это знал. Днем он с готовностью брался за любое задание и старался выполнить его поскорее, чтобы ночью забиться поглубже в укрытие и сидеть там до рассвета. Он охотно соглашался на самое опасное дневное патрулирование — лишь бы оно заканчивалось до сумерек. (В Кесане и так почти все патрулирование было дневным, а скоро и оно прекратилось.) Многие на базе, особенно светлокожие офицеры, изображали из себя крутых. Они смеялись над Экскурсантом и называли его родной город Мотауном [89] или Додж-Сити [90]. («Что такого особенного в Детройте? — удивлялся он. — Город как город, ничего в нем нет смешного».) Экскурсант был настоящим темнокожим амбалом и, что бы ни случилось, старался всегда держаться с достоинством. Он рассказал мне о ребятах из Детройта, которые разбирали минометы: каждый брал в свою сумку по одной части, чтобы потом можно было их собрать на новом месте.

— Видишь эту четырехногую штуковину? — спросил он. — Скоро с их помощью сделают вам укорот. Меня пока все эти разборки не интересуют. А через год, может, тоже займусь [91].

Как и всех американце во Вьетнаме, его не оставляла навязчивая идея — сколько он уже успел отслужить? (Никто там не спрашивал: «Когда эта долбаная война кончится?» — а лишь: «Сколько ты здесь?») В отличие от других солдат, Экскурсант время своей службы отмечал на каске. Ни один философ не станет так вдохновенно наблюдать за всеми гранями и ходом времени, секунда за секундой. Пространственно-временной континуум, время как материя, время по Августину Блаженному Аврелию, — любая концепция времени была для Экскурсанта лакомым кусочком, а его мозговые клетки словно служили винтиками в точнейшем хронометре. Он полагал, что журналисты во Вьетнаме отбывают воинскую повинность, а когда узнал, что я попросился сюда сам, то чуть не потерял дар речи:

— Зна-а-а… зна-ачит… — Последовала минутная пауза. — То есть ты не обязан был сюда лететь? И ты — здесь?

Я кивнул.

— Тебе за это должны отстегнуть хорошие бабки.

— Если скажу сколько, ты разочаруешься.

Он покачал головой:

— То есть мне-то никто бы ничего не отстегнул, если бы я сам сюда напросился.

— Дерьмо собачье, — сказал Мейхи. — Только и думает, где чего урвать. Сейчас у него с деньжатами туго, но если вернется домой… Ты вернешься домой, а, Экскурсант?

— Хрена с два я вернусь. Скорее моя матушка сюда приедет погостить, чем я вернусь.

В окопчик спрыгнули еще четверо морпехов.

— А где Эванс? — спросил Мейхи. — Вы знаете Эванса?

Один из минометчиков посмотрел на него:

— Эванс в Дананге. Его маленько зацепило вчера вечером.

— Правда? Эванса ранило?

— Сильно ранило? — спросил Экскурсант.

— Несколько осколков в ногу попало. Ничего серьезного. Вернется дней через десять.

— Тогда ничего страшного, — сказал Экскурсант.

— Да, — согласился Мейхи. — А десять дней, черт возьми, все-таки лучше чем ничего.

На взлетно-посадочную полосу у медсанчасти сел сорокафутовый вертолет «Чинок». Он походил на огромное грязное чудище, и два его винта поднимали тучи пыли, а камни и мусор отлетали на сотни ярдов. Все, кто был поблизости, согнулись и повернулись к нему спиной. Ветром от его винтов вполне могло опрокинуть человека на землю, вырвать у него из рук бумаги или поднять в воздух стофунтовую плитку взлетной полосы. При посадке вертолета в разные стороны летели зазубренные куски высохшей земли, мокрые комья грязи, и вы инстинктивно отворачивались, подставляя всему этому спину и каску. «Чинок» сел с открытым задним люком, а внутри, всматриваясь в джунгли, лежал на животе стрелок с пулеметом пятидесятого калибра. Ни он, ни стрелки у входной двери не расслаблялись до того момента, когда вертолет коснулся колесами взлетной полосы. Только после этого все успокоились, и стволы пулеметов, висевших в петлях-креплениях, опустились вниз под собственной тяжестью. У края полосы нарисовалась группа морпехов, и они бросились к вертолету, через барьер отбрасываемого винтами воздуха, к относительно спокойному центру круга. В двухстах метрах от полосы с секундным интервалом разорвались три мины. Никто из морпехов не сбавил шага. Шум двигателей поглотил звук взрывов, но мы видели, как клубы дыма понесло ветром от полосы, а люди все еще бежали к вертолету. Из него вытащили четыре пары носилок с лежащими на них ранеными и понесли их к медсанчасти. Туда же направились и ходячие раненые, некоторые шли медленно, но без посторонней помощи, другие еле брели, а одного поддерживали два морпеха. Пустые носилки отнесли обратно в вертолет, куда также забрались четыре парня в непромокаемых накидках, которые до этого сидели у мешков с песком рядом с медсанчастью. После этого «Чинок», взревев двигателями, быстро поднялся в воздух, развернулся и полетел на северо-запад, к горам.

— Из первого-девятого, — сказал Мейхи. — Готов поставить что угодно.

В четырех километрах в северо-западу от Кесана находилась высота 861 с важнейшим после Лангвея аванпостом, и естественно, что защищать ее поручили 1-му батальону 9-го полка морской пехоты. Кое-кто даже считал, что если бы туда не послали ребят из первого-девятого, то нам бы сроду не взять ту высоту. Местечко было самое что ни на есть горячее, и говорят, что там погибло много народа еще во время операций «поиск и уничтожение», когда мы часто попадали в засады, когда царила неразбериха и число жертв было выше, чем во время любых других операций. Обреченностью прониклись сами защитники высоты, и там вас неминуемо охватывал благоговейный трепет, причем не потому, что удача отвернулась ото всех, кто был рядом, а из-за чего-то еще более ужасного. От всех наших преимуществ там ничего не осталось, а шансы выжить у каждого сильно уменьшались. Несколько часов, проведенных на высоте 861 вместе с первым-девятым, выбивали человека из колеи на много дней вперед, потому что десяти минут хватало, чтобы увидеть все прелести этого места: ноги деревенеют, идешь, спотыкаясь на каждом шагу, во рту пересыхает сразу, как только попьешь, на лице блуждает отсутствующая улыбка. На высоте 861 взгляд расфокусируется, и я молил Бога, чтобы меня поскорее забрал оттуда вертолет, перенес через изрыгающие огонь леса и мы приземлились в середине защищенной мешками с песком вертолетной площадки в Кесане — да куда угодно! Потому что хуже высоты 861 ничего не свете не было.

На следующую ночь после падения Лангвея целый взвод первого-девятого попал во время патрулирования в засаду и был уничтожен. Высоту 861 постоянно обстреливали, однажды три дня подряд снаряды падали по всей территории, и это переросло в осаду — настоящую осаду. По каким-то непонятным причинам вертолеты туда летать перестали, и первый-девятый остался без снабжения боеприпасами и возможности вывезти раненых. Дело приняло скверный оборот, и ребята могли рассчитывать только на самих себя. (О том времени рассказывали страшные истории — что один морпех застрелил раненого товарища из пистолета, потому что медицинской помощи не было; что они там якобы сотворили что-то с пленным северовьетнамцем, зацепившимся за колючую проволоку, и тому подобное. И не все тут выдумки.) А неприязнь морпехов к авиаторам перешла на высоте 861 все пределы: когда самое страшное осталось позади и над холмом показался первый «Морской конек» УХ-34, его бортового стрелка поразили вражеские выстрелы с земли. Он упал с высоты двести футов, и морпехи радостно смеялись, когда летчик рухнул на землю.

Мейхи, Экскурсант и я проходили мимо треугольной палатки медсанчасти. Несмотря на то что ее осыпало шрапнелью, никто не позаботился о том, чтобы хоть как-то ее обезопасить. Мешки с песком вокруг поднимались не выше чем на пять футов, и вся верхняя часть палатки оставалась незащищенной. Вот почему морпехи так боялись, что даже самое легкое ранение окажется в итоге смертельным. Один из них побывал там и сфотографировал четырех покойников. Ветер от «Чинока» сдул с двух несчастных покрывала, и оказалось, что у одного вообще нет лица. Капеллан-католик приехал на велосипеде к палатке медиков и вошел внутрь. А один морпех вышел, постоял немного с незажженной сигаретой во рту. На нем не было ни бронежилета, ни каски. Сигарета выпала у него изо рта, он сделал несколько шагов к мешкам с песком и сел, раздвинув ноги и уронив голову между коленей. Парень вяло поднял руку и начал бить ею себя по затылку, вертеть головой из стороны в сторону, как в агонии. Он не был ранен.

Мы оказались там потому, что иначе мне было не пройти к своему укрытию, где я хотел взять кое-что и отнести в хозчасть. Экскурсанту наш маршрут не понравился. Он посмотрел на покойников и потом на меня. Его взгляд говорил: «Видишь? Видишь, что творится?» Я столько раз за последние месяцы видел подобные взгляды, что наверняка и у меня самого был такой же. Но никто из нас ничего не сказал. Мейхи вообще старался никуда не смотреть. Он словно шел сам по себе, не с нами, а потому тихонько запел: «В Сан-Франциско ты приедешь с розой в темных волосах».

Мы прошли мимо вышки наблюдения. Это была самая заманчивая цель для противника и столь уязвимая, что забраться на нее было еще хуже, чем прогуливаться прямо перед пулеметом. Двух наблюдателей уже убили, а мешки с песком на вышке казались очень слабой защитой.

Мы миновали грязные дома и укрытия начальства, ряд пустых «книжек» с разрушенной металлической крышей, командный пункт, командный сортир и почтовый бункер. Рядом находились полуразрушенный пивной бар почти без крыши и брошенный офицерский клуб.

Дальше по дороге располагался бункер военных строителей. Он отличался от других укрытий: был глубже, безопаснее, чище, с шестифутовой защитой сверху из бревен, стальных листов и мешков с песком, а внутри горел яркий свет. Морпехи называли его отель «Аламо-Хилтон» — дескать, у строителей очко играет, вот и сделали две крыши, а все журналисты в Кесане норовили заполучить местечко именно там. Чтобы попасть туда на несколько дней, хватало бутылки виски или ящика пива, а если уж вы стали другом этого дома, то такие подарки воспринимались как нечто само собой разумеющееся и весьма желанное. Морпехи устроили «корпункт» близко, очень близко от полосы, и был он такой плохой, что некоторым репортерам казалось, будто это сделано нарочно, чтобы кого-то из них убили. Это была всего лишь небольшая, слегка прикрытая, кишащая крысами нора, и однажды, когда она пустовала, ее частично разрушил снаряд сто пятьдесят второго калибра.

Я спустился в бункер строителей, взял бутылку шотландского виски, надел полевую куртку и сказал, чтобы мою койку отдали этой ночью тому, кому она понадобится.

— Мы тебя достали или еще что-то случилось?

— Ничего подобного. Увидимся завтра.

— О’кей, — сказал один из строителей, когда я выходил. — Дело твое.

Когда мы втроем вернулись на позиции 2-го батальона 26-го полка, две батареи открыли огонь из орудий сто пятого и сто пятьдесят пятого калибра. При каждом выстреле я вздрагивал, а Мейхи, глядя на меня, посмеивался.

— Это наши стреляют, — заметил он.

Свист от другого снаряда первым услышал Экскурсант.

— Ничего не наши, — сказал он, и мы рванули к ближайшему окопчику.

— Да, это не наш, — согласился Мейхи.

— А я что говорю? — воскликнул Экскурсант.

Мы добежали до окопа, когда первый снаряд разорвался между лагерем 37-го батальона рейнджеров и свалкой амуниции. Обстрел продолжался, в том числе из минометов, но мы не считали выстрелов.

— Хорошенькое выдалось утречко, — сказал Экскурсант. — Слушай, приятель, почему они не оставят нас в покое? Хоть на денек?

— Пот-тому что им никто за это ничего не отстегнет, — улыбнулся Мейхи. — А еще пот-тому, что они знают, как ты дергаешься.

— Сейчас поговоришь у меня, трус сраный!

— Но-но, ты еще пока что не видел, чтобы я боялся, мать твою.

— Как это не видел? Три дня назад свою мамочку звал, когда они били по нашей колючке.

— Да плевать я хотел. Меня никогда не убьют во Вьетнаме.

— Да неужели, мать твою, и почему, интересно?

— Да потому, что никакого Вьетнама на самом деле нет.

Старая шутка, но сейчас он не смеялся.

Линия окопов почти полностью окружала лагерь. На севере позиции занимал 2-й батальон 26-го полка морской пехоты, там же, чуть западнее, располагались хозподразделения. В трехстах метрах от них находились окопы северовьетнамцев. К востоку от 2-го батальона текла узенькая речка, а за ней, в трех километрах к северу, находилась высота 950, занятая частями северовьетнамской армии, ее гребень шел почти параллельно взлетно-посадочной полосе Кесана. Укрытия и окопы тянулись вверх от ближнего берега реки, а горы начинались в двухстах метрах от противоположного. Там, в двухстах метрах от базы, сидел северовьетнамский снайпер с пулеметом пятидесятого калибра и стрелял по морпехам из своей замаскированной паучьей щели. Днем он палил по всему, что поднималось над мешками с песком, а ночью — по любому огоньку. Его можно было увидеть из окопа, а если взять снайперскую винтовку с оптическим прицелом, можно было разглядеть и его лицо. Его обстреливали из минометов и безоткатных орудий, а он падал в свою щель и выжидал. Вертолеты запускали в него ракеты, но скоро он снова начинал стрельбу. Наконец применили напалм, и минут десять после взрыва над щелью поднимался черно-оранжевый дым, а на земле вокруг не осталось ничего живого. Когда дым рассеялся, снайпер сделал единственный выстрел, и морпехи в окопах зааплодировали. Его прозвали Лука Полсучка, и никто не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось.

У Мейхи был приятель по имени Оррин, откуда-то из Теннесси. Там, в горах, его семья владела тремя большими машинами, которые возили грузы на небольшие расстояния. А утром, когда Мейхи и Экскурсант отправились в 1-й батальон 26-го полка к Эвансу, Оррин получил письмо от жены. Она прямо написала, что ее беременности только пять месяцев, а не семь, как он думал. Всего-то два месяца, но из-за них весь мир для Оррина перевернулся вверх тормашками. Жена писала, что все это время чувствовала себя отвратно и даже пошла к священнику, и священник в конце концов убедил ее, что «един Господь ей судия». Она не хотела бы говорить мужу, кто отец (и, дорогая, никогда, никогда не пытайся мне этого рассказать), кроме того, что это хороший знакомый Оррина.

Когда мы вернулись, Оррин сидел на мешках с песком, один и не маскируясь. Он посматривал на горы и паучью щель, где прятался Лука Полсучка. У него были полноватое хмурое юношеское лицо, глаз с легкой косинкой и губастый рот, то и дело растягивающийся в глуповатой улыбке, переходящей в невеселый беззвучный смех. Словно парень ждал-ждал зимы, чтобы сохранить свое мясо замороженным, а вдруг наступило лето, и все его запасы протухли. Он сидел там, играя затвором вычищенной винтовки сорок пятого калибра. Никто в окопе к нему не приближался и никто с ним не разговаривал. Только иногда кричали ему:

— Спускайся, Оррин. Намажься салом для верности, мать твою.

Наконец сержант-артиллерист подошел и сказал:

— Если ты не спустишь свою жопу с этого мешка, я сам тебя пристрелю.

— Слушай, — предложил Мейхи, — может, тебе сходить к капеллану?

— Хорошая мысль, — ответил Оррин. — Ну и что этот минетчик мне сделает?

— Может, выбьет тебе отпуск по семейным обстоятельствам.

— Нет, — сказал другой парень. — Для этого нужно, чтобы кто-то из родных умер.

— Не беспокойся, — ответил Оррин. — Кое-кто у меня в семье обязательно умрет. Как только я вернусь домой. — И он рассмеялся.

Это был ужасный смех, тихий и неудержимый, и все поняли, что Оррин не шутит. После этого он превратился в Сумасшедшую Хрюшку [92], стремившуюся во что бы то ни стало выжить, чтобы дома прикончить свою Старуху. И отношение к нему изменилось. Солдаты поверили в его счастливую звезду и жались к Оррину в бою. Я тоже что-то такое чувствовал. Во всяком случае, в бункере рядом с ним жилось спокойнее. К моему удивлению, позже мне рассказали, что с Оррином что-то случилось. Такое нечасто слышишь после того, как оставил какую-то часть, и стараешься по возможности не слышать. Не то парня убили, не то он сошел с ума, хотя лично я в этом сомневаюсь. Оррин вспоминается мне только как человек, который хотел устроить стрельбу в Теннесси.

Как-то на исходе двухдневного отпуска в Дананг Мейхи ходил по «черному рынку» и искал травки и надувной матрац. До этого он никогда не покупал травку и дрожал от страха, но наконец все-таки купил матрац. Он рассказывал мне, что даже в Кесане никогда так не боялся, как в тот день. Не знаю, что бы парень наплел военной полиции, если бы его поймали на рынке, но, по его словам, это было самое захватывающее приключение с тех пор, как двумя годами раньше лесник на вертолете вывез его с приятелем из леса после охоты на оленей. Мы сидели в крохотном сыром укрытии на восемь человек, а Мейхи и Экскурсант спали. Мейхи пытался всучить мне на ночь свой матрац, но я отказался. Он сказал, что тогда выбросит матрац в окоп и оставит его там до утра. А я ответил, что, если бы мне был нужен надувной матрац, я бы привез его с собой из Дананга, а до военной полиции мне дела нет. Сказал, что люблю спать на земле, потому что это полезно. Мейхи возразил, что там одно дерьмо (он был прав), и поклялся Богом, что матрац будет лежать здесь всю ночь вместе с разным мусором. Затем он принял таинственный вид и предложил задуматься над всем этим, пока его не будет. Экскурсант пытался выяснить, куда он направляется, но Мейхи ничего ему не рассказал.

В те короткие минуты, когда земля вокруг не вздымается, когда самолеты не бомбят окрестные горы, когда ни мы, ни по нам не ведут огонь и нет перестрелки у колючей проволоки — можно услышать крысиный топоток по полу бункера. Превеликое множество этих тварей было отравлено, застрелено, поймано в ловушки или убито удачным ударом солдатского ботинка, но все равно их здесь, в бункере, хватало. Пахло мочой, плесенью, пропотевшей одеждой, гниющими продуктами, перепрелым брезентом и грязным телом — эта смесь всегда сопутствует зонам боевых действий. Многие здесь полагали, что усталость и страх тоже как-то пахнут и у определенных снов есть свой запах. (В каком-то смысле мы были настоящие хемингуэевские цыгане. Какой бы ветер ни поднимал севший вертолет, всегда можно было учуять, что в зоне приземления находятся мешки для перевозки трупов, а палатки, где размещались разведывательные патрули с их сухим пайком, пахли как никакие другие палатки во Вьетнаме.) Этот бункер был по крайней мере таким же плохим, как все другие, в которых я жил, и меня разок вырвало, впервые. В полумраке можно было только воображать, что это так воняет — веселенькое занятие. Только в бункере я понял, что это за парень — Экскурсант.

— Чтой-то здесь попахивает, — сказал он. — Мне бы какой ху… ох… дезодоранта, да пошибче. — Он сделал паузу. — Если ночью начнется заварушка — держись поближе ко мне. Мейхи может голову оторвать, если что не так. Иногда у него совсем крыша едет.

— Думаешь, нам от него достанется?

Экскурсант поежился:

— Может попробовать. Уже проделал три дня назад этот номер и уделал одного парня. Дружбана нашего. — Он улыбнулся. — Просто так от него не отвяжешься. А бункер у нас что надо. Мы наверху навалили всякого дерьма. Грязюка падает за шиворот, но зато сидим здесь и не дергаемся.

— Ребята прямо в бронежилетах спят?

— Кое-кто да. А я не. Мейхи, долбак шизанутый, вообще с голой задницей спит. Такой он упертый, дружище. Колотун хороший, а он с голой задницей.

— Как это — колотун?

— Это когда яйца к жопе примерзают.

Мейхи не было уже больше часа, и когда мы с Экскурсантом приподнялись на деревянных брусочках, составлявших пол бункера, то увидели его снаружи беседующим с какими-то морпехами. Он с улыбкой двинулся к нам, похожий на мальчишку во взрослой боевой амуниции, утопающий в своем бронежилете, а морпехи пропели ему вслед: «Мейхи парень что надо… И пруха ему».

— Привет, Экскурсант! — крикнул он. — Слышишь ты, гондон штопаный? Тебе говорят: привет.

— Слышу — что?

— Начинаю готовиться к дембелю.

Улыбка слетела с лица Экскурсанта. Секунду он стоял ошарашенный, а потом посмотрел на приятеля зло, даже вызывающе:

— Чего-чего?

— Ничего. Сейчас сходил к кэпу насчет этого дела.

— У-ух. Ну и сколько тебе осталось?

— Всего четыре месяца.

— Всего четыре. Неплохо, Джим.

— Слушай, приятель…

— Отвали, Джим.

— Да ладно тебе, Экскурсант. Не лезь в бутылку. Отваливаю из корпуса морской пехоты на три месяца раньше срока.

— Посмотрим-посмотрим, Джим.

— Слушай, не зови меня так. — Он посмотрел на меня. — Всякий раз, когда ему надо выпустить пар, так меня зовет. Слушай, придурок, я улетаю раньше срока. И качу домой. Кэп сказал, что, может, уеду даже в следующем месяце.

— Хватит мне впаривать. Уши отваливаются, что несешь. Ни хрена не слышу, ни одного слова, Джим.

— У-у…

— Хрюша ты тупая. Что я тебе говорил? Ничего же не слушаешь, что тебе втолковывают. Ни слова. Я знаю… о, дружище, знаю, что у тебя уже все на мази.

Мейхи не сказал ни слова. Трудно было поверить, что они одного возраста.

— Ну что с тобой сделать, заморыш долбаный? Почему… почему бы тебе не пойти к колючке? Пусть тебя продырявят, а потом повисишь там. Слушай — граната! Давай возьми ее, пойди в сортир, ляг там на нее животом и выдерни чеку, а?

— Нет, ты представляешь! Всего четыре месяца.

— Четыре месяца? Беби, да четырех секунд в этом бардаке хватит, чтобы тебя пришили. И сразу полетишь. Дурья твоя башка. Ты самый жалкий, жалкий хрюкало, мать твою, которого я видел. Не человек, а хрюкало! Долбаный Мейхи. Прямо жалко тебя.

— Экскурсант? Да ладно тебе, все будет о’кей. Просекаешь?

— Еще бы, беби. Хватит меня грузить. Иди почисти винтовку. Напиши мамане. Еще чего сделай. А потом расскажешь.

— Дай курнуть косячок.

— О’кей, беби. Потом поговорим.

Экскурсант вернулся в бункер и лег. А Мейхи снял каску и нацарапал что-то сбоку. Надпись гласила: «20 апреля — ДЕЛАЮ НОГИ».

Трумэн Капоте

Не дрогнув

(отрывок)

Судя по этому отрывку из «Не дрогнув», Трумэн Капоте твердо решил позаимствовать у романистов их технические приемы, например любимые Джоном Стейнбеком два плана повествования. Предлагаем вниманию читателя отрывок из конца книги Капоте. Два уголовника, Перри и Дик, убили канзасского фермера Клаттера и трех членов его семьи, после чего пустились в бега по стране [93]. Новый год они встретили в третьеразрядном отеле в Майами-Бич. Происходящее показывается в двух ракурсах: с одной стороны, это история двух убийц, а с другой — добропорядочных канзасцев, и Капоте сначала рассказывает о тревожном Рождестве, которое его герои встречают в убогой казенной обстановке в Майами, на берегу моря, а потом, по контрасту, о Холкомбе, где в канун Нового года за окнами метет метель, а в домах пахнет яблочным сидром и хлопочет у плиты добрая бабушка.

Капоте нравится техника романистов, но он манипулирует с переменой ракурса далеко не так изощренно, как в своей художественной прозе. Порой кажется, что автор и правда отождествляет себя со своими персонажами. Иногда мы видим причудливую смесь обычного повествования и рассказа от третьего лица. Вообще, Капоте достаточно мастеровит, чтобы менять точку зрения самым причудливым образом, но в нон-фикшн он проявляет сдержанность. Другое его затруднение связано с присущей всякому детективному журналистскому расследованию лаконичностью диалогов, то есть они редко бывают столь длинными, чтобы с их помощью можно было раскрыть характер человека. Причина ясна. Журналист в данном случае не может присутствовать на месте события и вынужден реконструировать диалоги по воспоминаниям своих подопечных, которые стремятся подать самих себя в выгодном свете. С другой стороны, Капоте точными штрихами показывает статус своих персонажей — например, когда они покидают отель «Сомерсет» или когда Дика обуревает алчность в «Иден Рок».

Т.В.

В Майами-Бич, на Оушн-драйв, 335, в приземистом здании, выкрашенном в грязно-белый цвет с лиловым оттенком, располагался небольшой отель. Сиреневой была и вывеска: «Есть свободные номера. Самые низкие цены. Все для отдыха на пляже. Всегда легкий бриз».

Один из многих типичных отелей на улице с одинаковыми белыми домами. В декабре 1959 года «все для отдыха на пляже» означало два солнцезащитных зонта среди песка позади отеля. Надпись на одном из зонтов, розоватом, гласила: «У нас есть мороженое „Валентайн“». Под ним в тот день накануне Рождества слушали транзистор четыре женщины. Под вторым зонтом, голубым, с надписью «Загорай вместе с „Коппертон“», расположились Дик и Перри. Они уже пять дней торчали в Сомерсете, жили в двухкомнатном номере стоимостью восемнадцать долларов в неделю.

— Ты еще не поздравил меня с наступающим Рождеством, — посетовал Перри.

— Хорошего тебе Рождества, дорогой. И с наступающим Новым годом.

Дик был в плавках, а Перри снова, как в Акапулько, застеснялся израненных ног — боялся напугать ими других отдыхающих на пляже — и сидел одетый, даже носки, и ботинки не снял. Однако он ничуть по этому поводу не переживал, и когда Дик занялся гимнастикой — чуть походил на руках, надеясь произвести впечатление на красоток под розовым зонтом, — углубился в чтение «Майами геральд». Одна из статей на развороте особенно его заинтересовала. В ней говорилось об убийстве во Флориде мистера и миссис Клиффорд Уокер. Хотя рты им не затыкали, руки не связывали, а просто прострелили головы из револьвера двадцать второго калибра. Это бессмысленное загадочное преступление было совершено накануне, субботним вечером, 19 декабря, в доме Уокеров, на ранчо близ Таллахасси, где супруги держали коров.

Перри окликнул Дика, чтобы прочитать ему статью, а когда тот снова встал на ноги, сказал:

— Где мы с тобой были в субботу вечером?

— Думаешь, в Таллахасси?

— Я тебя спрашиваю.

Дик задумался. В четверг вечером они ехали из Канзаса, сменяя друг друга за рулем, пересекли Миссури и оказались в Арканзасе, а потом поднялись на плато Озаркс, в Луизиану. На рассвете у них полетел генератор, и пришлось купить бэушный, за двадцать два с половиной доллара. Спали они прямо в машине, на обочине дороги, близ границы между Алабамой и Флоридой. На следующий день друзья позволили себе немного расслабиться — заехали на ферму, где разводили крокодилов, покатались на лодке со стеклянным дном по озеру с кристально чистой водой и в довершение всего полакомились дорогим жареным омаром в придорожной кафешке. Денек получился что надо! Но они так устали, что на ночь решили остановиться в Таллахасси.

— В Таллахасси, конечно, — сказал Дик.

— Ну, ты даешь! — Перри еще раз глянул в газету. — Знаешь, чему бы я не удивился? Если бы это сделал какой-то чокнутый, только что узнавший о канзасском деле.

Дику пришлось не по душе, что Перри опять взялся мусолить эту тему, поэтому он пожал плечами, усмехнулся и отправился бродить вдоль кромки прибоя, иногда поднимая с песка ракушки. В детстве он воспылал завистью к мальчишке-соседу, который летом побывал на море и привез оттуда целый короб ракушек. Дик так распереживался, что стибрил эти ракушки и расколотил их молотком. Зависть всегда мешала ему жить: если кто-то рядом добивался того, о чем мечтал Дик, он тут же начинал этого счастливца ненавидеть.

Взять хоть того парня у бассейна в Фонтенбло. В нескольких милях от них, тающие в летней знойной дымке, виднелись корпуса роскошных отелей — «Фонтенбло», «Иден Рок» и «Ронни Плаза». Не успели приятели прожить в Майами и двух дней, как Дика неудержимо туда потянуло. Он предложил Перри проникнуть в запретное для них райское местечко: «Вдруг подцепим каких-нибудь телок побогаче?» Перри его энтузиазма не разделял — наверняка все будут глазеть на их дешевенькие футболки и брюки цвета хаки. Однако сначала им в этом царстве роскоши сопутствовала удача — мужчины в бермудах из натурального шелка и дамы в купальниках и норковых накидках усиленно их не замечали. Незваные гости поболтались по вестибюлю, прошлись по саду, постояли у бассейна. И там Дик заметил этого парня, почти его возраста, лет под тридцать. Он походил «или на игрока, или на адвоката, или на чикагского гангстера». Как бы то ни было, парень явно привык наслаждаться властью и деньгами. Похожая на Мэрилин Монро блондинка натирала его кремом для загара, а он изредка лениво протягивал руку с перстнями, украшенными драгоценными камнями, за стаканом с апельсиновым соком. Ни дать ни взять — хозяин жизни, подумал Дик. Но с какой стати этот сукин сын имеет все, а у него ничего нет? Почему этой дылде так везет? Вообще-то стоит Дику взять нож… Тогда такому уроду лучше держаться от него подальше, а то он может и выпустить ему кишки. Настроение у Дика испортилось. А все эта блондинка с кремом для загара. Он сказал Перри:

— Пойдем отсюда к чертовой матери.

Девочка лет двенадцати рисовала на песке щепочкой, которую прибило волнами, большие, с крупными чертами, человеческие лица. Дик решил к юной художнице подольститься и предложил ей ракушки.

— Из них получатся хорошие глазки, — сказал он.

Девочка от подарка не отказалась, а Дик осклабился и подмигнул ей. Он чувствовал себя неловко, потому что стыдился тяги к таким малышкам и побаивался, что его тайну узнают (Перри уже явно что-то заподозрил) и сочтут ненормальным. Сам-то он считал себя вполне нормальным. За последние годы Дик восемь или девять раз совращал таких девчушек, но не очень переживал, потому что такое влечение, как известно, свойственно даже солидным господам. Он взял девочку за руку и сказал:

— Ты моя крошка. Самая хорошая.

Но она вдруг насторожилась, ее рука задергалась, как рыба на крючке, а в глазах появилось испуганное выражение, которое он уже встречал раньше. Дик отпустил девчушку, хохотнул и добавил:

— Это всего лишь игра. Разве ты не любишь играть?

Перри сидел под голубым зонтом и наблюдал за маневрами приятеля. Дик вызывал у него презрение — что это за мужик, который не может держать себя в руках, особенно если это приводит к извращениям, если он пристает к детям, позволяет себе черт-те что, может даже изнасиловать ребенка. Как-то он объяснил Дику свою позицию, они даже чуть не подрались, когда тот вознамерился изнасиловать одну перепуганную девчонку. Однако устраивать еще один поединок Перри не хотелось. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда Дик оставил девочку в покое.

До них доносилась рождественская музыка — гимны звучали из приемника четырех женщин и диссонировали с залитым солнцем Майами и крикливыми, никогда не умолкающими чайками. «О, возлюбим Господа. О, да возлюбит Он нас», — пел церковный хор. От этой возвышенной музыки Перри всегда хотелось плакать, и слезы капали у него из глаз, даже когда она смолкала. И сейчас его мысли потекли по привычному руслу — он думал о самоубийстве. Еще ребенком Перри тянуло покончить с собой, но это были просто сентиментальные грезы — он хотел наказать отца с матерью и других своих обидчиков. Но с годами мечты лишить себя жизни утратили прежний фантастический флер. Ведь именно так решил поступить Джимми, да и Ферн тоже [94]. А потом самоубийство стало нависать над Перри, как уготованный именно ему конец.

В любом случае, все это до смерти ему надоело. Мечты о тропических островах с зарытыми на них кладами давно растаяли как дым. Не надеялся он больше и стать «Перри о’Парсонсом» — такой звучный псевдоним придумал он для себя как будущей кинозвезды. Перри о’Парсонс умер, не родившись. И что впереди? Они с Диком затеяли гонки без финишной черты. Не пробыли в Майами и недели, а уже надо отсюда убираться. Дик пошел было работать в автомастерскую, за шестьдесят пять центов в час, но выдержал лишь один день и заявил:

— Майами хуже Мексики. Шестьдесят пять центов! Не для меня это. Я все-таки белый.

И утром с двадцатью семью долларами наличности — все, что осталось от канзасской добычи, — они двинут дальше, на запад, в Техас или Неваду, «куда попало».

Дик выкупался в прибое и вышел на берег. Весь мокрый и запыхавшийся, он упал лицом вниз на липучий песок.

— Как водичка?

— Нет слов.

День рождения Нэнси Клаттер был вскоре после Нового года. И поэтому приближение сразу трех праздников всегда приводило в замешательство ее дружка, Бобби Рапа. У парня просто голова кругом шла — надо было почти одновременно сделать два подарка. Но каждый год он рождественским утром спешил в дом Клаттеров, надеясь удивить и обрадовать Нэнси приобретенным на деньги, заработанные на ферме отца — они выращивали сахарную свеклу, — самым лучшим подарком, красиво упаковать который ему неизменно помогали сестры. В прошлом году Бобби подарил своей девушке медальончик в форме сердечка. А в этом году, рано как никогда, встал перед выбором — заморские духи, что продаются в аптеке Норриса, или пара сапожек для верховой езды. Но Нэнси погибла.

И теперь рождественским утром он остался дома, а не побежал на ферму «Речная долина». Потом они всей семьей долго сидели за столом — мать Бобби целую неделю готовила праздничный обед. И родители, и братья с сестрами как могли утешали его после случившейся трагедии, то и дело предлагали что-то отведать. Близкие не понимали, что горе сломило Бобби, очертило вокруг него круг, в который больше никто проникнуть не мог, за исключением разве что Сью. Раньше они не ладили, на людях он даже ее стеснялся. Настоящая чудачка: увлечения такие, что даже девчонкам не к лицу — интересуется живописью, любит стихи, игру на пианино. И конечно, Бобби ревновал к ней свою возлюбленную: ведь Сью была так же дорога Нэнси, как и он сам. Но зато теперь она как никто близко к сердцу приняла его утрату. Именно Сью искренне поддерживала Бобби в трудные дни, когда удары сыпались на него один за другим: сперва случилась сама трагедия, потом парня допрашивал мистер Дьюи — по иронии судьбы сначала считавший его главным подозреваемым.

Примерно через месяц они начали понемногу отдаляться друг от друга. Бобби уже не так часто приходил в уютный домик Кидвеллов, а если появлялся там, Сью, казалось, не очень-то ему и радовалась. Просто вдвоем они волей-неволей вспоминали то, о чем вообще-то хотели забыть. Правда, Бобби иногда удавалось отвлечься — когда он играл в баскетбол, гонял по сельским дорогам на скорости восемьдесят миль в час или часами бегал трусцой по ровным желтым полям (Рап собирался стать преподавателем гимнастики в школе). Вот и сейчас он помог убрать со стола, надел футболку и отправился побегать.

Денек выдался погожий. Даже для западного Канзаса, известного тем, что золотая осень здесь длится очень долго, день казался необыкновенным — сухой воздух, яркое солнце, лазурно-голубое небо. Фермеры-оптимисты надеялись на мягкую зиму, чтобы можно было все время пасти скот. Такие зимы выдавались не часто, Бобби помнил только одну — как раз тогда он начал ухаживать за Нэнси. Им только исполнилось по двенадцать лет, и после школы Бобби провожал ее до дома и нес портфель — целую милю от холкомбской школы до фермы ее отца. Когда погода стояла хорошая, солнечная, они останавливались на полпути передохнуть и сидели на берегу извилистого Арканзаса, медленно несущего свои темные воды.

Как-то Нэнси сказала ему:

— Однажды летом я была в Колорадо и видела, откуда течет Арканзас. Стояла у самых истоков, хотя трудно поверить, что это та самая река. Даже вода другого цвета, но чистая, можно пить. И течение быстрое. На дне много камней. Бурлит. Папа ловил там форель.

Бобби на всю жизнь запомнил эти слова Нэнси. А теперь, после ее гибели… Арканзас казался ему не мутной рекой, текущей по равнинам Канзаса, а холодным, прозрачным горным ручьем в Колорадо. Нэнси и сама была такой: как ручеек — подвижная, радостная.

Впрочем, обычно зимой в западном Канзасе жизнь замирает: реки скованы льдом, поля лежат под снегом, и пронизывающие ветры дуют, не переставая. Перед Рождеством погода часто портится. Несколько лет назад вообще навалило снегу, он падал и падал, а когда Бобби утром в Сочельник собрался к Клаттерам, они жили в трех милях от его дома, ему пришлось пробираться по глубоким сугробам. Однако эти усилия не пропали даром: его по дороге продуло, он совсем замерз, но встретили его приветливо, обогрели и накормили. Нэнси пришла в восторг и гордилась своим приятелем, а ее мать, которой прежде было не видно и не слышно, обняла Бобби, расцеловала и предложила ему закутаться в одеяло и сесть поближе к очагу. Пока женщины хлопотали на кухне, он, Кеньон и мистер Клаттер сидели у камина, кололи грецкие орехи и пекан, а мистер Клаттер вспоминал другое Рождество, когда он был молод, как теперь Кеньон:

— Нас было семеро: мать, отец, три сына и две дочери. Мы жили на ферме, далеко от города. И поэтому всегда старались закупить все к Рождеству за один раз. И только мы собрались ехать в город, как навалило снега, даже больше, чем сейчас, и он всё шел и шел — снежинки большие, как блюдца. Получалось, что не будет нам на Рождество под елкой никаких подарков. Мать и девочки очень переживали. И тогда у меня появилась идея.

Он решил запрячь самую крепкую лошадку, поехать в город один и там закупить всё что надо. Остальные с ним согласились, дали ему свои сбережения и список покупок: четыре ярда набивного ситца, футбольный мяч, подушечка для булавок, патроны для ружья — столько всего, что он едва управился до вечера. Возвращаясь домой с покупками в парусиновом рюкзаке, он радовался, что отец заставил его взять фонарь, что к сбруе лошади прикреплены колокольчики, потому что их веселый перезвон и неровное пламя фонаря поднимали настроение.

— В город я и сам не заметил, как доехал. А на обратном пути дорогу замело, ничего не видно. На земле и в воздухе — один снег. Лошадь проваливается по самое брюхо, идет как-то боком. Я чуть фонарь не потерял. И мы заблудились. Когда заснем и замерзнем — вопрос только времени. Я не на шутку перепугался. Но молился. Чувствовал, что Господь меня не оставит…

Где-то забрехали собаки. Он двинулся на их лай и скоро увидел светящиеся окна соседней фермы.

— Я мог там остановиться, — сказал он. — Но подумал о своих — представил мать всю в слезах. А отец и братья наверняка отправились меня искать. И я поехал дальше. А когда увидел, что дома окна не светятся, даже расстроился. Все спали, и обо мне никто не беспокоился. Отец сказал: «Мы были уверены, что ты заночевал в городе. Боже, мальчик мой, ты совсем с ума сошел! Кто же мог подумать, что ты потащишься домой в такую бурю?»

Запах сидра из подгнивших яблок. Яблони и груши, вишни и персиковые деревья: сад мистера Клаттера; все вырастил он сам, настоящая сокровищница. Бобби бегал-бегал по полям и вдруг почему-то очутился на ферме «Речная долина». Он сам ничего не мог понять и собрался было уйти, но потом подошел к дому — такому светлому, большому и прочному. Дом всегда Бобби впечатлял, к тому же здесь жила его подруга. Но без хозяйского пригляда все быстро приходило в запустение, рушилось. Валялись, ржавея, грабли, трава на газоне засохла. В то страшное воскресенье шериф вызвал «скорую», чтобы она отвезла трупы; санитарные машины проехали по траве, и следы от их колес еще были видны.

Пустовал и дом наемного работника — он нашел пристанище для себя и своей семьи рядом с Холкомбом, и никто этому не удивился. И теперь, несмотря на солнечный день, ферма Клаттеров выглядела уныло и мрачно, словно в ней таилась какая-то угроза. Но когда Бобби шел мимо амбара и конюшни, то услышал, как машет хвостом лошадь. Это была Нэнсина Кроха, старая и покорная крапчатая кобыла с желтоватой гривой и большими темно-пурпурными глазами, напоминавшими цветки анютиных глазок. Бобби взял лошадь за гриву и прижался щекой к ее шее — обычно так делала раньше Нэнси. И Кроха заржала. В прошлое воскресенье, когда он в последний раз был на ферме Кидвеллов, про Кроху вспомнила мать Сью. Миссис Кидвелл — женщина со странностями, она стояла у окна и смотрела, как на прерию опускается ночь. И из темно-синего полумрака вдруг спросила:

— Сьюзен? Знаешь, что мне все время мерещится? Нэнси. На Крохе. Скачет там.

Перри заметил их первым — старик с мальчишкой голосовали, стоя на обочине, оба с самодельными рюкзачками и, несмотря на мерзкую погоду — дул жгучий, с песочком, техасский ветер, — на них были только тонкие рубашки и комбинезоны.

— Давай их возьмем, — сказал Перри.

Дик стал возражать: что толку подбирать тех, кто даже за пару галлонов бензина не заплатит. Перри, старый добрячок Перри, всегда предлагал ему подвезти какую-нибудь шушеру. Однако на этот раз Дик поддался на уговоры и притормозил.

Мальчишка лет двенадцати — коренастый, быстроглазый говорун — начал горячо их благодарить, а желтолицый морщинистый старик еле-еле заполз на заднее сиденье и сидел молча, как воды в рот набрал.

Мальчишка сказал:

— Как хорошо, что вы нас взяли! Джонни чуть живой. От самого Галвестона пехаем.

Перри и Дик выехали из этого города на берегу Мексиканского залива часом раньше, после безуспешных попыток наняться на какое-нибудь судно матросами. Один раз им предложили сразу приступить к работе на танкере, который шел в Бразилию. Но скоро выяснилось, что у них нет ни паспортов, ни вообще каких-либо других документов, и наниматель им отказал. Почему-то Дик расстроился сильнее Перри: «Бразилия! Они там строят совсем новую столицу. На пустом месте. Любой дурак там сразу выбьется в люди. Надо только приткнуть свой офис где-нибудь в бизнес-центре, на первом этаже».

— Куда топаем? — спросил мальчишку Перри.

— В Свитуотер.

— А где этот Свитуотер?

— Ну, там, впереди. В Техасе. А Джонни — мой дедуля. В Свитуотере у него сестра живет. Боже, хоть бы она была там! Мы думали, что она живет в Джаспере, в Техасе. Но в Джаспере нам сказали, что она с семьей переехала в Галвестон. Но ее и в Галвестоне не оказалось — одна леди нам объяснила, что она уехала в Свитуотер. Только и надеюсь, что Господь нам поможет. Джонни, — позвал он старика и начал растирать ему замерзшие руки, — Джонии, ты меня слышишь? Мы едем в отличном теплом «шевроле» — пятьдесят шестой модели.

Старик прокашлялся, слегка повернул голову, открыл и снова закрыл глаза и опять принялся кашлять.

Дик спросил:

— Слушай, что это с ним?

— Это он с непривычки, что в новые места попал, — пояснил мальчишка. — И от ходьбы. Мы вышли перед Рождеством. Кажется, больше половины Техаса прошли. — И мальчик, продолжая растирать старику руки, как о чем-то обыкновенном, рассказал им, как они с дедом отправились в путь, а раньше жили вместе с теткой на ферме около Шривпорта, что в штате Луизиана. А недавно тетка умерла. — Джонни год проболел, и тетушка все работу по дому делала сама. Правда, я немного помогал. Мы с ней дрова вместе кололи. И вот как-то раз попался один здоровый чурбан. И не успели мы его расколоть, как тетушка говорит, что сильно устала. Видели, как лошадь ложится и больше уже не подымается? Я видел. Вот так и тетушка умерла. — Через несколько дней после Нового года их выгнали с фермы, которую арендовал дед. — Вот почему мы пошли в Техас. Ищем миссис Джексон. Я ее ни разу не видел, но она родная сестра Джонни. Хорошо, что вы нас подобрали. Главное — дедушку. Он уже еле ноги передвигает. А вчера вечером пошел дождь и мы вымокли до нитки.

Они остановились. Перри спросил Дика, что случилось.

— Этот старик совсем плохой.

— Ну и что ты хочешь сделать? Выбросить их вон?

— Подумай хоть раз своей дурьей башкой.

— Ну ты и урод.

— А вдруг он прямо у нас в машине дуба даст?

Мальчишка сказал:

— Он не умрет. Раз уж мы так далеко зашли, он потерпит.

Но Дик стоял на своем:

— А если все-таки загнется? Прикинь последствия. По-разному может повернуться.

— Честно говоря, мне по барабану. Хочешь их высадить? Ну и высаживай. — Перри посмотрел на старика, по-прежнему дремавшего, равнодушного ко всему, глухого, а потом на мальчишку, который в ответ глянул на него спокойно — ни о чем не умоляя, ни к чему не взывая. И Перри вспомнил себя в этом возрасте, как он сам бродяжничал с одним стариком. — Давай высаживай их. Но я тоже выйду.

— О’кей, о’кей, о’кей. Только имей в виду — это тебе втемяшилось в башку их оставить.

Дик включил первую передачу. Но не успела машина тронуться, как мальчишка заорал: «Подождите!» Он выскочил, пробежал по обочине, остановился и подобрал одну, потому другую, третью и четвертую пустые бутылки из-под кока-колы. После этого он бегом вернулся назад, залез внутрь и счастливо улыбнулся.

— На этих бутылках можно хорошо заработать, — сказал он Дику. — Знаете, мистер, если мы поедем чуть помедленнее, даю слово, найдем их достаточно. Мы с Джонни все время их собираем, только на эти деньги и живем.

Дик усмехнулся, но тоже заинтересовался и, когда мальчишка в следующий раз попросил остановиться, безропотно повиновался. Дальше команды притормозить следовали одна за другой так часто, что следующие пять миль они ехали добрый час, но ничуть об этом не пожалели. У парнишки был божий дар замечать в придорожных камнях и среди покрытых травой валунов изумрудные стекляшки, которые оказывались бутылками из-под «Севен-ап» или «Канада-драй». У Перри обнаружились похожие способности искать бутылки. Сначала он просто указывал на них мальчишке, считая ниже своего достоинства выходить из машины. «Чушь все это, — думал он, — какие-то детские игры». Но потом в нем пробудился азарт искателя сокровищ, и скоро он тоже, вроде бы в шутку, занялся сбором возвратной тары. И Дик увлекся — но тому было не до шуток. Вроде ерунда, но кое-какие деньжата намечались — хотя бы несколько баксов. Бог его знает, как дальше дела пойдут, а на тот момент их совместный с Перри капитал составлял меньше пяти долларов.

Теперь все трое — Дик, мальчишка и Перри — то и дело выскакивали из машины и азартно, хотя и беззлобно, соревновались друг с другом — кто отыщет больше бутылок. Однажды Дик нашел в ложбинке целую кучу бутылок из-под вина и виски, но с большим огорчением узнал, что от них не будет никакого толку.

— Винные и из-под виски почти нигде не принимают, — объяснил ему мальчишка. — Даже некоторые пивные не берут. Я с ними обычно не связываюсь. Беру только проверенные: «Доктор Пеппер», «Пепси», «Кола», «Белая скала», «Нэхи».

— А как тебя зовут? — спросил Дик.

— Билл.

— Молодчина, Билл. Научил меня уму-разуму.

Смеркалось, и охоту пришлось прекратить, тем более что машина уже была забита бутылками. Багажник переполнен, а на заднем сиденье образовался целый склад. Старик, о котором даже внук забыл, сидел чуть живой и полузаваленный перекатывающимися и грозно звякающими стекляшками.

— Вот умора будет, если сейчас куда-нибудь впилимся, — сказал Дик.

Показались огни — они приближались к мотелю, который оказался целым городком из нескольких бунгало, гаража, ресторана и коктейль-бара. Мальчишка заерзал и попросил Дика:

— Встань там. Может, провернем дельце. Только я чур буду говорить. У меня опыт. А то бывает иногда кидалово.

Позже Перри сказал, что просто не представлял, как кто-то мог кинуть такого ловкого мальчугана. «А он спокойненько пошел сдавать бутылки. Я бы ни за что не смог. Умер бы со стыда. Но в отеле к такому привыкли, только улыбнулись. И бутылки принесли нам двенадцать долларов и шестьдесят центов».

Мальчишка разделил деньги поровну и сказал:

— Знаете, мы с Джонни с удовольствием бы сейчас перекусили. А вы что, не проголодались?

Чего-чего, а поесть Дик хотел всегда. После напряженного дня и Перри был не прочь заморить червячка. Позже он рассказывал:

— Старика мы затащили в ресторан и посадили за стол. Он все еще был чуть живой. И молчал как рыба. Но ел так, что за ушами трещало! Парнишка взял ему жареных оладьев — сказал, что Джонни до них сам не свой. Клянусь, старикан слопал штук тридцать. И еще два фунта масла, да кварту сиропа. Мальчишка тоже не терялся. Набрал себе чипсов и мороженого — как только в него влезло и потом плохо не стало?!

Во время ужина Дик, посмотрев карту, заметил, что Свитуотер находится в ста милях к западу, а им надо ехать через Нью-Мексико и Аризону в Неваду, в Лас-Вегас. Он ничего не выдумывал, но Перри почувствовал, что Дику просто хочется как-то освободиться от старика с мальчишкой. Билл тоже все понял, но не стал возражать, а вежливо сказал:

— О нас не беспокойтесь. Тут народу полно, кто-нибудь нас да возьмет.

Мальчишка проводил их до машины, оставив старика со свежей порцией оладьев. Он пожал руки Дику и Перри, поздравил их с наступающим Новым годом и еще долго махал на прощанье уехавшему в темноту «шевроле».

Джо Эстерхаз

Апокалипсис Чарли Симпсона

За последние три года не было ни одного периодического издания, исповедующего принципы новой журналистики, которому бы сопутствовал такой оглушительный успех, как журналу «Роллинг Стоунз» Яна Веннера. Его как редактора выгодно отличало хорошее знание предмета — рок-и поп-музыки, мира хиппи и андеграунда, — в то время как другим редакторам приходилось мириться с верхоглядством своих репортеров. Веннер открыл и выпестовал многих молодых писателей, включая Джо Эстерхаза. И опубликованный на страницах журнала «Апокалипсис Чарли Симпсона» тут же привлек к его автору внимание редакторов, издателей и других писателей.

Композиция этого очерка так же проста, как и в произведении Капоте: сначала короткая сцена из жизни небольшого городка, потом быстрый переход к описанию убийства и затем тщательное исследование характера преступника и мотивов преступления — и все это подается от лица невидимого рассказчика. Но, в отличие от Капоте, твердо придерживающегося в своей документальной прозе канонов романа XIX века, Эстерхаз демонстрирует качества, которые, по-моему, свидетельствуют о гибкости новой журналистики. Вдруг раз, и он сам — репортер — становится одним из персонажей очерка. Описывает, как приехал в этот городок, как он одевался, собираясь на встречу с влиятельными местными жителями, и как — намереваясь пообщаться с бродягами. Другими словами, автор сразу начинает рассказывать, как он работал над своим очерком. И благодаря этому задолго до развязки или эпилога добивается расположения читателя.

Т.В.

Сразу после восхода солнца в Харрисонвилле, что в штате Миссури, принято пойти на конюшню и проверить, на месте ли кобыла. Конокрады на тракторах с прицепами только и ждут, чтобы обчистить какого-нибудь раззяву. А потом из конины делают консервы для собак. Так уж устроен мир — спокойной жизни нет нигде, даже в родных местах.

Харрисонвилль находится в сорока милях к юго-востоку от Канзас-Сити, если ехать по щебенке от фермы из красного кирпича, где родился Гарри С. Трумэн — галантерейщик и президент. В городке растут плакучие ивы, люцерна и пасутся длиннорогие коровы с черно-белыми мордами. Тихое местечко с пасторальными пейзажами, о жизни в котором любой посетитель барбекю-бара «У Скотта», заказавший обед из полосатой зубатки стоимостью в три доллара, наверняка сказал бы: «Как в старые добрые времена». Но в действительности все было по-другому. В последнее время местных жителей здесь постоянно что-то тревожило — если не конокрады или жучки-вредители на соевых полях, то странствующие торнадо.

Сами обитатели этих мест называли свои плодородные земли Аллеей Смерчей. Харрисонвилль и прилепившиеся к нему поселки, в каждом из которых имелось не больше одной заправки — Пекьюлиер, Лоун-Джек и Ганн-Сити, — почему-то привлекали больше грозовых туч и вихрей (скорость ветра достигала 90 миль в час), чем любое другое забытое Богом местечко в Америке. Смерчи проносились над зеленеющими пшеничными и кукурузными полями, разметывали в клочья стога сухого сена — два или три раза за лето тут начинался просто ад кромешный, а фермерам, после того как дядя Сэм собирал все налоги, оставались лишь жалкие крохи страховых выплат. Что-то притягивало сюда шторма, и, начиная с теплых и ясных весенних вечеров, люди сидели у своих амбаров с намалеванной на них рекламой жевательного табака и ждали молний на небе, от которых вдруг вспыхивают, словно неоновые лампы, плети глицинии и кусты штокрозы.

Если не считать смерчей, конокрадов и червей-вредителей, это был обычный южный городишко. Дыра дырой, но со своим норовом и предрассудками. Харрисонвилль чтил традиции Юга, от которых, по сути, уже ничего не осталось, гордился принадлежностью к конфедератам, хотя и располагался совсем недалеко от того города на границе Канзаса, где сто лет назад Джон Браун [95] — герой-революционер — устроил кровавую баню. Самым знаменитым местным жителем в Харрисонвилле считался слесарь Джерри Биндер, которому компания «Транс Уорлд Эйрлайнс» с большой помпой вручила пять тысяч долларов за усовершенствование реактивного двигателя. Однажды, еще в Гражданскую войну, в Харрисонвилль нагрянули мародеры Билли Квантрилла, они грабили и насиловали местных жителей, а в XX веке, вскоре после атомных бомбардировок, сюда нанес визит Гарри Трумэн, по прозвищу Гаррикула, или просто Гарри С. (как его звали в барбекю-баре «У Скотта»). Гарри С. поедал на ступеньках суда цыплячьи крылышки в соусе и втолковывал землякам, что Белый дом — самая настоящая белая тюрьма.

Харрисонвилль, с его населением в 4700 человек, — главный город округа Кэсс. Он находится в самом сердце американской глубинки, что всегда согревало патриотическую душу местного мэра доктора М. О. Рейна — замухрыжки-дантиста с водянистыми глазами.

Той весной снег в последний раз выпал на День смеха, 1 апреля, после чего все местные жители начали готовиться к лету: харрисонвилльская пожарная команда проверила, как действуют шесть сирен, предоставленных ей службой гражданской обороны на случай приближения торнадо, а в местном отеле, пережившем за 89 лет своего существования не один смерч, сделали косметический ремонт, вымыли и почистили щелястые кирпичи фасада. В Миссури открылся сезон охоты на индеек; в помещении Американского легиона (дом 303 по Перл-стрит) — мавзолее сигарных окурков — по вечерам кипели страсти вокруг евангельского вопроса: «Ты действительно ищешь спасения?»; а «Пекьюлиерские пантеры» обыграли местных баскетболистов со счетом 66:55. Торговая палата объявила «по-настоящему важную, по-настоящему хорошую» новость — наконец-то куплена элегантная, с малиновым верхом, машина «скорой помощи» 1972 года выпуска.

Меньше чем через месяц, теплым дождливым днем, в пятницу, 21 апреля, без пяти шесть вечера, полдюжины сирен гражданской обороны разом взвыли, и их рев разнесся над пшеничными полями на много миль вокруг. Жители поспешили к своим радиоприемникам, чтобы получить необходимые наставления.

Все решили, что приближается очередной проклятый торнадо.

И не сразу поняли, что, задыхаясь и заикаясь, говорит своим волонтерам в белых касках, собравшимся из окрестных поселков и городков, Дж. М. Аллен — городской банкир и глава местной пожарной команды.

— Что он, черт возьми, несет?

— Хиппи… убили двух полицейских… Насмерть… из карабина М-1… Все залито кровью… Молодой человек по имени Симпсон… Приезжайте в город… Возьмите свое оружие… Их несколько… Да, это бунт.

1 Чарли Симпсон и его танец бешеной собаки

В пятницу, 21 апреля, произошли следующие события.

Астронавт Джон В. Янг подпрыгнул на лунной пыли и делано отсалютовал американскому флагу. В университете Северной Каролины тысяча студентов приплясывали вокруг самодельного плаката с надписью: «Никсону и его команде — конец». У здания местной администрации в Лоуренсе, штат Канзас, шестьсот человек собрались, чтобы принять участие в антивоенном марше.

Без пяти шесть на городской площади в Харрисонвилле, штат Миссури, Чарлз Симпсон, двадцати четырех лет от роду, ростом 6 футов и 3 дюйма, 180 фунтов весом, с блестящими темными волосами до плеч, известный среди своих друзей как Оутни, выскочил из красного «фольксвагена». Этот астматик с острым, как лезвие бритвы, взглядом был горячим поклонником Генри Дейвида Торо [96]. Машину вел друг Чарли, Райс Риснер, двадцати шести лет, ветеран войны во Вьетнаме, бледный в голубых джинсах и с живописной фетровой шляпой-котелком на голове. К ветровому стеклу машины был прикреплен символ мира.

Чарли Симпсон выскочил из машины на Индепенденс-авеню, меньше чем в тысяче футов от банка «Аллен» и траст-компании — они располагались в современном, обильно остекленном здании напротив суда. До конца рабочего дня оставались считанные минуты. Симпсон вырос на обычной ферме в двадцати четырех милях от Холдена и был сыном немощного инвалида — участника Второй мировой войны. Он двинулся на юг по Индепенденс-авеню. На нем были брюки клеш с пузырями на коленях, короткая армейская куртка и новенькие желтые ботинки, выпачканные грязью и навозом. Чарли отличали скуластое загорелое лицо, кривоватый приплюснутый нос, неровные сероватые зубы и угольно-черные раскосые глаза. Несмотря на крепкое сложение, он выглядел немного забавно, когда пересек улицу и перешел на бег.

Повернув с Индепенденс-авеню на Перл-стрит, он достал из-под своей армейской куртки полуавтоматический карабин М-1 с прикрепленным к нему магазином и примерно ста сорока запасными патронами. Именно из такого оружия национальная гвардия в студенческом городке Кентского университета застрелила четверых студентов и ранила девятерых [97]. Он уже научился обращению с этим боевым оружием, стреляя в полях вместе со своим другом Райсом Риснером по откормленным белкам, ночным крысам и бутылкам из-под пива «Будвайзер», которые нельзя сдать и получить за них деньги.

А в эту пятницу, вытащив из-под куртки М-1, Чарли Симпсон увидел двух харрисонвилльских полицейских в темной униформе — Дональда Марлера, двадцати шести лет, и Фрэнсиса Вирта, двадцати четырех лет, ветерана Вьетнама, вернувшегося с войны четыре месяца назад и служившего в полиции меньше месяца. Оба входили в состав патрульной команды, которая по настоянию местных бизнесменов присматривала за городской площадью. У обоих в кобурах имелись штатные револьверы тридцать восьмого калибра. И оба полицейских знали Симпсона.

В это время машин не площади почти не было — магазины уже закрывались, а на въездах на площадь горел красный свет, — Чарли Симпсон чуть пригнулся и направил свой полуавтоматический карабин в грудь полицейским. От них его отделяло примерно тридцать футов. Он дал короткую очередь. Оба полицейских рухнули на землю. Женщина за рулем автомобиля в двадцати футах от них чуть не лишилась чувств, и ее машина врезалась в грузовик, на борту которого красовалась надпись: «Счастье — это когда у вас есть наши замороженные продукты».

Симпсон подбежал к лежащим на земле полицейским. Оба стонали, истекая кровью, и не могли открыть ответный огонь. Он встал над ними, направил ствол карабина вниз и сделал еще несколько выстрелов. Пули, предназначенные для настоящей войны, вонзились в их тела. Патрульному Марлеру дважды пробило грудь, дважды живот и один раз руку. Вирту пули два раза попали в живот и три раза — в правую руку. Локоть ему словно разорвало.

Симпсон повернулся, направился к зданию банка «Аллен» и трастовой компании и вошел внутрь. Он ничего не говорил. И ни в кого не целился. Словно нехотя, парень направил ствол карабина на стену с рекламными слоганами — «Инвестируйте в Америку. Покупайте сберегательные облигации Соединенных Штатов» — и снова выстрелил. Пули срикошетировали от пола и стены и ранили двух кассиров. Симпсон повернулся, вышел наружу и, держа карабин перед собой, зашагал на запад, направляясь к городской водонапорной башне с надписью «Приветик! Здесь были выпускники 69 года» — и к конторе местного шерифа. Он искал, кого бы еще прикончить. Лицо парня искажала дьявольская ухмылка.

Контора шерифа находилась примерно в тысяче футов по Перл-стрит от банка «Аллен». Напротив располагалась «Капитолийская химчистка»; ей принадлежали все прачечные города, и там предлагали стирку с накрахмаливанием.

Когда Симпсон шел по узкой улице от банка к конторе шерифа, из старого грузовика у химчистки вышел пятидесятивосьмилетний Орвилл Т. Аллен, мужчина с фурункулами на шее. Он вот уже двадцать семь лет владел химчисткой в соседнем Гарден-сити и приехал за очередной партией заказов.

Чарли Симпсон увидел на другой стороне улицы Орвилла Аллена в выцветших брюках цвета хаки, которого никогда прежде не встречал, и прицелился в него из карабина. Пули попали Аллену в грудь. Он упал на мостовую, крутанулся на земле, повернулся окровавленной грудью к небу и молитвенно сложил руки. «Боже», — простонал Аллен. Ручеек крови потек от его тела прямо к конторе шерифа.

Местный шериф Билл Гаух, сорока шести лет, невысокий крепыш, только что положил на стол свой револьвер тридцать восьмого калибра и просматривал еженедельный бюллетень демократов Миссури. Газету ему принесли недавно, и он как раз читал статью на первой странице-о восемнадцатилетнем канзасском парне, которого помощник Гауха арестовал за хранение марихуаны. Краем уха шериф услышал какое-то та-та-таканье на улице, но не догадался, что это стрельба. Решил, что кто-то от нечего делать колотит палкой по консервной банке. И все же он вышел на улицу, даже не взяв револьвера — просто глянуть, что происходит.

В дверях Гаух увидел приближающегося Симпсона с поднятым карабином. Шериф попытался уклониться от выстрела, но чуть-чуть опоздал (хотя, возможно, инстинктивное движение большого тела спасло ему жизнь). Шерифа ранило в правое плечо и левую ногу, но он ввалился в свою контору. Его жена, сидящая за столом, вскрикнула. Гаух столкнул ее на пол, схватил револьвер и оперся о стол с такой силой, что его локти потом еще несколько недель оставались красными. Залитый собственной кровью, Гаух направил ствол револьвера на дверь и ждал, когда Симпсон ее откроет. Руки шерифа тряслись. Он боялся, что не сумеет совладать с собой и нажмет на спусковой крючок до того, как покажется голова преступника.

Но, выстрелив в Гауха, Симпсон повернулся и, взмахнув карабином, дал очередь в сторону площади. Тело Аллена лежало в нескольких футах от него. Внезапно парень остановился у харрисонвилльского дома для престарелых — убогой серой коробки напротив истекающего кровью Аллена. Симпсон наклонился и вставил ствол карабина себе в рот. И дал последнюю очередь. Ему оторвало верхнюю часть головы. Его танец бешеной собаки закончился.

Всего Симпсон сделал больше сорока выстрелов. Четыре человека погибли и трое получили ранения. Недавно купленная Торговой палатой блестящая машина «скорой помощи» ездила по площади и подбирала пострадавших. Выли сирены гражданской обороны, волонтеры-пожарные Дж. М. Аллена вытирали пятна крови, вооруженные помощники шерифа и другие полицейские арестовывали всех волосатиков вокруг площади и сажали их в камеры в полицейском участке.

2 Хиппи и Дж. М. Аллен

«Все дороги ведут к площади, — так с пафосом говорилось в одной из статей издаваемого Дж. В. Брауном еженедельника — печатного органа демократов Миссури, публиковавшего рекламу и новости. — По крайней мере, так представляется любому гостю города. Площадь — часть нашего прошлого, сохранившаяся в первозданном виде. Мощенные булыжником улицы, старый отель и суд горожане воспринимают как бесценную реликвию». А побоище, которое устроил на площади Чарли Оутни Симпсон, стало кульминацией давней партизанской войны — войны нервов и ледяных взглядов. Борьба развернулась за, казалось бы, малозначимую территорию: ступеньки здания суда, окружающие его кусты и близлежащие тротуары Уолли Перл-стрит. Остроту местного противостояния можно понять только с учетом уникальной архитектурной клаустрофобии площади и связанных с ней откровенно шизоидных харрисонвилльских традиций.

Здание суда главенствует на площади. С ним контрастируют соседние деревянные, с окраской под кирпич, дома. Суд, здание, украшенное изображениями бабочек и пчел, нависает над тесным прямоугольником площади. Булыжные мостовые четырех близлежащих улиц — Уолл на юге, Лексингтон на востоке, Перл на севере, Индепенденс на западе — невозможно узкие. От суда до любого из ближайших домов — не больше тридцати футов. Эти улицы когда-то хорошо подходили для всадников и легких колясок, но неудобны для больших грузовиков. Движение на ближайших улицах одностороннее и, чтобы попасть на Индепенденс, надо проехать по Лексингтон и Перл. Так как улицы очень узкие, ближайшие магазины — «По рецептам Юга», «Краски» Феликса Хакера, галантерея Баллуна и Дом обуви Райта — находятся буквально в двух шагах от суда. Если кто-то сядет на его ступени и что-то выкрикнет — к примеру: «Бей свиней! Бей копов!» — его призыв прозвучит во всех окрестных лавках, где до того много лет раздавался только стук кассовых аппаратов.

Суд построили в начале XX века. Здание из красного кирпича, трехэтажное, с башней-колокольней под небольшим куполом и флагштоком. Колокола звонят раз в год — 4 июля. На флагштоке ничего нет, зато на другом, торчащем из травы у памятника ветеранам войны, флаг развевается двадцать четыре часа в сутки. Здание стоит на небольшом возвышении, и к его дверям от тротуара ведут шестнадцать ступенек. Небольшой портик поддерживается четырьмя колоннами из серого камня, а внизу между ними установлено металлическое ограждение. Узкая площадка посреди лестницы похожа на театральную сцену. И если, например, Старый Ллойд Фостер выглянет из окна дорогой его сердцу лавки «По рецептам Юга», то упрется взглядом в нависающее над ним здание суда. Оно буквально повиснет у него на носу.

Со стороны Уолл-стрит рядом с судом стоит металлический указатель со словами: «Научитесь командовать! Школа армейских сержантов». Похожий красно-голубой указатель со стороны Индепенденс-стрит гласит: «2735 „В“ строительный батальон корпуса морской пехоты». Здание суда окружает аккуратно подстриженный газон в шесть футов шириной. Часы на башне стоят. Они сломались десять лет назад. По некоей загадочной причине стрелки на циферблатах с трех сторон показывают разное время: южный 2.20, восточный 6.25, западный 1.20. С северной стороны циферблата нет, и там порхают голуби. Вырезанные из камня буквы на фронтоне складываются в надпись: «Государство служит народу».

Ступеньки суда и вся площадь служили многим поколениям харрисонвилльцев для посиделок и тому подобного. По субботам здесь устраивались вечеринки с танцами, а прилегающие четыре улицы заполнялись людьми с разноцветными фонариками. Три раза в год на площади устраивали карнавал. И мало-помалу отцы города — то есть банкиры, члены совета округа и чиновники Торговой палаты (к ним, по бесхарактерности, присоединился и мэр) — свыклись с тем, что ступеньки суда и кусты рядом превратились в распивочную, где разные непрезентабельные личности лакали кукурузное виски местного розлива. Во всяком городке есть свои пьяницы, но обычно их не видно и не слышно, и они даже приносят какую-то пользу, потому что, глядя на них, добропорядочные граждане проникаются к самим себе еще большим уважением. Здесь старые шаромыжники радовались уже тому, что их никто не трогает. Они дышали перегаром, о чем-то судачили друг с другом, ни к кому не приставали, а судьи и их помощники проскакивали, опустив глаза, мимо, в свои отделанные деревом кабинеты, откуда не было видно никаких бутылок с дешевым бурбоном.

В конце лета 1971 года выпивохи покинули ступеньки суда, заявив, что их оттуда выгоняют. Теперь они кучковались в кустах и укромных уголках, а торчащие оттуда и ритмично подергивающиеся в такт занятиям сексом ноги стали новым, весьма смущающим публику явлением, с которым надо было что-то делать, но никто не знал что. Проблема состояла в том, что эти ребята выросли в округе Кэсс, играли за «Харрисонвилльских диких котов», и первые пинты спиртного им продал уважаемый Старый Ллойд Фостер. Но теперь эти местные ребята его пугали. Они стали другими. Изменились. Вроде по-прежнему свои… но почему-то они больше не казались Фостеру родными. Отрастили длинные волосы, носили длинные неподстриженные усы и большие бороды. Ходили в мятых шляпах и грязной одежде — вечно в голубых джинсах, многие в армейских куртках, сапогах с коротким голенищем и туфлях за два доллара, которые сын Старого Ллойда, Дон, продавал им в магазинчике, торгующем по каталогам. Они играли в летающие тарелки посреди улицы, подбирали увядшие цветы на помойке у цветочного магазина Ванна и украшали себя засохшими розами и гвоздиками. Они носили «кресты любви», с которых тело Христа было святотатственно сорвано.

Посетительницы салона красоты Кони жаловались, что их оскорбляют и пытаются лапать. Полицейские говорили, что с глазу на глаз волосатики называют их свиньями и всегда болтают о дарованных им всемогущим Господом «гражданских свободах». Некоторые бизнесмены утверждали, что на площади с утра и до самого конца рабочего дня звучало одно неприличное слово, которое они не решаются произнести вслух в присутствии женщин и детей.

«С ними все ясно, — сказал шестидесятилетний Дж. В. Браун, редактор и издатель бюллетеня демократов Миссури, самодовольный провинциальный джентльмен с неизменной сигарой в зубах. — У нас завелись хиппи, которые устроили в городе настоящий сумасшедший дом: оскорбляют наших женщин, пьянствуют и курят что-то вроде марихуаны. Я даже слышал, что они занимаются сексом прямо здесь, в кустах, причем всеми видами секса. Да, именно так. Прежние алкаши ничего подобного себе не позволяли».

Однако новых обитателей лестницы у входа в суд привлекала не возможность позаниматься «всеми видами секса» на одной из шестнадцати ступенек, под носом у добропорядочных торгашей. Вовсе нет. Они торчали здесь, потому что больше им некуда было податься. Куда еще пойти в Харрисонвилле? Здесь все только читают проповеди, говорят пошлости и несут всякую чушь. В пиццерию Гвидо? Ну, вообще-то можно, но долго там не просидишь. И со временем Вин Аллен — закоперщик, Райс Риснер, Оутни Симпсон, Джордж Руссел, Гарри Миллер и братья Томпсоны облюбовали для своих вызывающих игрищ площадь. Они дарили свободу миссурийскому городишке Харрисонвиллю, показывая его жителям свои задницы. Вели революционную борьбу с людьми, которых прежде, будучи тинейджерами, вынужденно называли «сэр».

Райс Риснер с его пивным животом и худосочный тихоня Гэри Хейл, слегка похожий на певца Джеймса Тейлора, ушли служить на флот вихрастыми деревенскими парнями, а вернулись совсем другими людьми, которые плевать на все хотели. Они были дома, но дом этот стал для них чертовски чужим.

Дарить свободу Харрисонвиллю означало по-всякому его шокировать. Скоро они почувствовали себя романтическими героями, идолами местных школьников. Устраивали шумные диспуты перед памятником ветеранам войны, а их поклонники в остроконечных капюшонах стояли вокруг на тротуаре и называли это «излечением слепцов». Они зычными голосами читали отрывки из Эбби Хофмана [98], Тимоти Лири [99] и Бобби Сейла [100], громоподобно произнося фразы вроде «Долой свиней копов!» или «К стенке, урод!».

Эти ребята держали у себя в машинах записи Дилана и Джимми Хендрикса и включали по ночам на полную громкость композиции «Stone Free» и «Lay Lady Lay». Большие любители травки, постоянно ходили обкуренные. Еще во время Второй мировой войны стоявшие здесь армейские части выращивали марихуану, а теперь ее пятифутовые стебли заслоняли солнце пшенице на полях.

Студенты начали подражать этим змеям-искусителям: заимствовали у них словечки вроде «ублюдок долбаный» и творили у себя в классах невесть что. Директор колледжа, бывший морской пехотинец, сам немного с прибабахом, когда на городском совете обсуждался бюджет его учебного заведения и подсчитывался ущерб от вандализма, посылал проклятья новым злодеям. А годом раньше он вызвал на ковер преподавательницу английского за популяризацию «Чужака в чужой стране» [101]. Для жителей города не осталось никаких табу; одну дочку уважаемых родителей видели в магазине спиртных напитков, а потом авторитетные ребята утверждали, что она якобы одарила ласками и минетами всех старшекурсников.

Итак, эти сельские хиппи — которые, как кое-кто считал, возможно опираясь на собственный опыт, трахали своих коров, когда им приспичит позаниматься сексом, — завладели умами горожан и оккупировали площадь. Однако из всех новоиспеченных революционеров выделялись Симпсон, который поглаживал свой член, когда мимо проходила какая-нибудь женщина, и Ниггер — один из шести местных темнокожих хиппи. Настоящее имя Ниггера было Вин Аллен, и этот двадцатичетырехлетний парень, хилый, как птенец, с налитыми кровью глазами и привычкой глотать слова, не делал секрета из того, что обманул армию дядюшки Сэма, самовольно покинул часть и добыл себе позорное свидетельство об увольнении со службы. Он был Плохим Ниггером, в отличие от своего младшего брата, семнадцатилетнего Бача, который в каждой игре за «Харрисонвилльских диких котов» приносил своей команде 15 очков. Вот Бач был Хорошим Ниггером. А Вин (сокращенное от Эдвин) носил пышную африканскую прическу и весь день сидел на ступеньках суда, хватал за руки белых девушек, нашептывал им что-то о Любви и размахивал книженциями вроде «В следующий раз пожар» Джеймса Болдуина или «Сделай это!» Джерри Рубина.

Появление на площади полицейских Билла Дэвиса или помощников Билла Гауха Вин Аллен воспринимал как маленький подарок судьбы и кричал: «Эй, свиньи топают!» Он выработал свой черт-те какой язык, и скоро половина студентов колледжа уже пользовалась этими его сленговыми вывертами — даже не привычными хипповскими выражениями, которые все горожане слышали в телефильмах, а совершенно необычными словами. Например, он говорил «бро» и «скрипануть зубами» (поесть), «стойло» и «рухнуть» (занятие сексом), «гонишь» (выражение несогласия). Но особенно всей молодежи полюбилось одно бессмысленное присловие, изобретенное Вином. Если что-то нравилось ему в такой же степени, как «рухнуть», он говорил: «Рики-тиково» [102]. Это рики-тиково звучало повсюду в городе. Один авторитетный преподаватель колледжа даже употребил сие слово в своей статье «Перспективы брака». Горожане целый день торчали в суде, где им всячески морочили голову, а вечером дома дети говорили им «гонишь», «рухнуть» и, особенно часто, «рики-тиково».

Надо было срочно что-то делать. Дж. М. Аллен, начальник городской пожарной команды, пришел на специальное заседание Торговой палаты и по-пожарницки красноречиво заявил:

— Я, черт возьми, американец, и горжусь, что американец, и не потерплю, чтобы и дальше все тут с ног на голову ставили.

У Дж. М. Аллена имелась и другая причина для решительных действий — прямо скажем, весьма и весьма существенная. Райс Риснер, Чарли Симпсон, Вин Аллен и остальные возмутители спокойствия создавали угрозу для экономики. Весь городской бизнес — от универмага Капота до бакалеи Скавуццо — терпел убытки. Люди приходили в банк Дж. М. Аллена вносить ежемесячные взносы по кредитам и жаловались ему, что боятся выходить в город. Их пугали хиппи. Волосатики мешали бизнесу. Дж. М. Аллен сказал, что нельзя больше сидеть сложа руки и ждать, когда все утрясется само собой.

Совет округа согласился, что надо переходить к решительным действиям, хотя один из его членов, облизнув зубы, усомнился: «Нечего лезть в бутылку», — по-своему объяснив причины финансовых затруднений. Всю страну поразил экономический кризис, заработная плата давно не поднималась, а на одиннадцатой миле Автострады № 71 только что открылся современный, щедро остекленный, с хромированной фурнитурой торговый центр под названием «Уголок Трумэна». Может, покупатели поедут туда?

— Может быть, — ответил облизывателю зубов Дж. М. Аллен, — но все равно они будут оставлять здесь, свои денежки, только если их перестанут доставать хиппи.

И началось весеннее наступление Торговой палаты с целью вернуть городскую площадь старым алкашам.

3 Битва за городскую площадь

Собственно, члены совета округа предприняли под руководством Дж. М. Аллена одновременно два наступления: операцию «Хиппи» и операцию «Торнадо».

Для противодействия торнадо Дж. М. Аллен решил собрать в Харрисонвилле ежегодную конференцию Ассоциации борьбы с пожарами в Миссури — то есть пригласить наблюдателей за торнадо со всего штата. Совет округа, позарившись на доходы, которые принесут городу пятьсот пожарных и их жены, одобрил инициативу Дж. М. Аллена. Конференцию назначали на пятницу, 21 апреля. В субботу утром планировалось обсудить связанные с торнадо проблемы, а днем устроить парад пожарных команд. Салон красоты Дорис объявил о распродаже шампуня для придания женским прическам особой пышности. Дж. М. Аллен отпечатал в типографии несколько сот листовок на случай ЧП и распределил их по магазинчикам на площади. В этих листовках он предупреждал: «О приближении к Харрисонвиллю торнадо оповестят трехминутным воем шесть сирен. Эта воздушная тревога будет характеризоваться короткими завываниями, в отличие от непрерывного воя при обычном штормовом предупреждении. Будьте наготове. Дж. М. Аллен, начальник пожарной команды».

Для успешной борьбы с хиппи, по мнению Дж. М. Аллена, все жители города должны были осознать опасность создавшегося положения. С помощью Киванис-клуба [103] он выписал в город «специалиста по борьбе с наркотиками». «Специалистом» был Роберт Уильяме, начальник полиции Грандвью. О наркотиках и хиппи этот видавший виды малый знал от своих друзей-полицейских из Канзас-Сити.

«Положение критическое, — убеждал киванис-клубменов Дж. М. Аллен. — Полиция не в силах даже приостановить распространение заразы. Мы все должны пробудиться от спячки и занять жесткую позицию. Нам следует активно отстаивать наши нравственные ценности, пока молодежь города не стала добычей этих мерзавцев». И Харрисонвилльский общественный совет учредил Комитет по борьбе с наркотиками.

А еще вечером 23 марта в принадлежащем Аллену Гражданском национальном банке на Уолл-стрит сам Дж. М. Аллен, делегация городских бизнесменов и члены муниципального совета встретились с руководством полиции. Полицейским представили список преступлений хиппи. Накануне ночью кто-то через окно залез в здание суда и поднялся по трем пролетам лестницы на башню. Ничто не пропало и не было повреждено, но на полу валялись три марихуановых окурка. Некоторым торговцам угрожали по телефону. Звонившие всегда употребляли слово «пидор» и грозили поджогом. В соседнем городке Арчи видели машину с тремя хиппи — Риснером, Симпсоном и Вином Алленом. И в тот же день поступили угрозы — якобы готовятся взрывы бомб в Государственном банке Арчи и местной средней школе. И всем известно, с горечью заключил Дж. М. Аллен, что по площади теперь не пройти и не проехать.

Было решено незамедлительно принять меры: кусты вокруг суда коротко подстричь, чтобы они перестали служить пристанищем для занятий сексом. Вокруг площади поставить столбы с яркими фонарями, как это делается в криминализированных районах. Начальник полиции Дэвис пообещал усилить пешее патрулирование, чтобы двое из девяти его подчиненных ходили кругами по площади весь день. На утверждение городского совета представили Указ о правилах поведения в городе. «Указ, ребята, — сказал Дж. М. Аллен. — Улавливаете?»

Употребление непристойных или грубых выражений в общественном месте наказывалось штрафом в размере 500 долларов, или 60-дневным заключением в тюрьме округа, или тем и другим вместе. Пикетирование или демонстрации допускались только с разрешения городского прокурора или начальника полиции Дэвиса. И самое главное — настоящее объявление военного положения — запрещалось собираться вместе на площади в количестве трех или более человек — под угрозой штрафа в 1000 долларов.

Дж. М. Аллен — человечек в бифокальных очках, и Альфред Е. Ньюмен — стриженный так коротко, что линия волос проходила на дюйм выше его ушей с красными прожилками, радостно потирали руки. На Дж. М. Аллене лежала ответственность как на начальнике городской пожарной команды и руководителе местной гражданской обороны, и он взялся за дело засучив рукава. «Все смотрят телевизор, — говорил он. — Раньше там показывали фильмы про ковбоев и индейцев, а сейчас только и слышно: „Мочи копов!“» Он был ветераном Второй мировой войны, вырастил четырех законопослушных детей, и, несмотря даже на то что его младшая дочка училась вместе с Риснером и Вином Алленом и симпатизировала им (отец признавал, что девочка совсем «зациклилась на этих гражданских правах»), Дж. М. Аллен твердо верил, что принятые ими тем вечером в банке решения принесут пользу не только Харрисонвиллю, но и всей Америке. «А кто не верит в Америку, — заявил он на собрании, — пусть убирается ко всем чертям».

Спустя несколько часов после окончания анти-хиппи-и-против-сексуальной-распущенности собрания кто-то разбил тридцатифунтовым бетонным брусом в банке Дж. М. Аллена большое окно стоимостью 495 долларов. Он побежал за полквартала в редакцию бюллетеня демократов Миссури и заказал Дж. В. Брауну объявление — жирным шрифтом и в рамке. Банкир просто кипел от негодования. Гражданский национальный банк обещал награду в 500 долларов за «информацию, которая приведет к аресту и осуждению лица или лиц, умышленно разбивших окно».

Что касается Райса Риснера, Гэри Хейла, Вина Аллена и Оутни Симпсона, то «посыпавшееся с неба дерьмо» в этой «дыре дырой» ничуть их не удивило.

Однажды в середине апреля, когда полицейские патрули на десять минут заглянули на площадь, туда пришел и Вин Аллен, который, как он сказал Чарли Симпсону, «весь загорелся» кое-что устроить. В следующую субботу, 22 апреля, по всей стране планировалось провести акции протеста против войны во Вьетнаме. И Вин Аллен решил устроить в Харрисонвилле собственный антивоенный марш — крошечный парадик пропахших навозом сельских ребят, которые будут выкрикивать антивоенные лозунги прямо перед носом у харрисонвилльских чернорубашечников-полицейских. В среду, 19 апреля, Вин Аллен и Оутни Симпсон, посмеиваясь и приободряя друг друга, вошли в кабинет городского прокурора и попросили выдать им разрешение на проведение марша. Им ответили, что в этом нет необходимости.

— У нас будут кое-какие плакаты, не абы что, — сказал Вин.

— Идите и маршируйте, — улыбнулся прокурор. Но никакой бумаги им не дал.

Чарли Симпсон почуял неладное и, когда они вышли, сказал:

— Эти говнюки нас арестуют.

Но Вин размечтался: будем протестовать не только против войны, но и против нового городского устава. Вин собирался нести плакат «Долой войну Никсона!», а Оутни — «Долой войну Дж. М. Алена!».

— Будет рики-тиково, — сказал Аллен.

— Долбаный, чокнутый Ниггер, — хохотнул Симпсон.

Об антивоенном марше прослышал Дж. М. Аллен. Узнал о планах Ниггера и хиппи и обсудил всё это о них с начальником полиции Дэвисом. Ему не хотелось, чтобы хоть что-то омрачило ближайший уикенд. Ассоциация пожарных Миссури проведет в городе собрание, и в Харрисонвилль приедет по одной пожарной машине от каждой из сорока команд. А в два часа дня субботы, после обсуждения связанных с торнадо проблем, все эти распрекрасные пожарные машины съедутся к площади и включат сирены.

Местные фермеры будут глазеть с тротуаров на пожарных в боевой форме, и к тому же каждый потратит в городе несколько долларов. Это будет самое яркое зрелище после соревнований «Кто быстрее подкует лошадь». Как же низко пал Дж. М. Аллен! Решил стравить пожарных на мощных машинах с городской мелкотой — этими якобы отбросами общества, мерзавцами и изменниками!

На следующий день после неудачного визита к городскому прокурору организаторы антивоенного марша собрались, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Вин Аллен и Оутни Симпсон поделились сомнениями с Райсом, Гэри Хейлом и другими — и почти все согласились, что их хотят подставить по-крупному, а шериф Гаух наверняка упрячет их в тюрьму. Но отступать никто не хотел. Ребята размечтались. Марш состоится в любом случае. Мать их всех… Слишком соблазнительно было устроить представление, слишком рики-тиково, чтобы бояться чернорубашечников с их новыми японскими дубинками. Хиппи промаршируют по Уолл-стрит и выйдут к пиццерии Гвидо за несколько минут до того, как кортеж машин приблизится к офису Ассоциации фермеров Миссури. Площадь будет заполнена людьми, фермеры на тротуарах будут ждать появления пожарных машин с сиренами, а в это время на красно-бело-голубую арену выйдут ведомые Вином Алленом, по прозвищу Ниггер, бунтари, все сметая на своем пути, с поднятыми кверху кулаками и крича во весь голос: «Раз-два-три-четыре-пять — не хотим мы воевать!», «Раз-два-три-четыре — свиньям жить в сортире!».

Во вторник в местном колледже тихие и спокойные члены общества «Братья тинейджеры» услышали интересную новость. Желающим попасть в тюрьму за свои антивоенные убеждения предлагалось после занятий прийти на площадь, где Вин, Райс или Оутни дадут им указания, что делать дальше. Пришло много ребят, потому что сами «Братья тинейджеры» собирались начать свою собственную партизанскую войну, устроить небольшой митинг протеста против Барбекю-Ветчины и Бутербродов с Сыром, против Жареных Цыплят в Густом Соусе и против Дурацких Чизбургеров. «Братья тинейджеры» и правда грозились выйти на улицу с большими плакатами «Долой барбекю-ветчину» и помахать ими у окон кабинета директора колледжа.

В ту субботу «Братья тинейджеры» стали съезжаться в город, они боязливо поглядывали на полицейские патрули и собирались в группы. Перво- и второкурсники — «сопляки» — приготовили плакаты. Эти сопляки трясущимися руками выводили слова вроде «Нет войне» и ужасно боялись продемонстрировать свою агрессивность. В решающий момент, когда полицейские доложили своему начальнику Дэвису о скоплении в городе потенциально опасных лиц, многие из этих ребят вдруг резко почувствовали усталость и стали расходиться по домам, в то время как другие «преступники-до-вечера-субботы» слонялись по городу, а наиболее проинформированные «Братья тинейджеры» рассказывали всем о замысле, которым «загорелся» Вин. Чарли Симпсон отправился домой, на свою ферму Холден, около четырех часов дня, вяло вспоминая о фантазиях Вина и иронически думая о возможных двух демонстрациях. Пожарным все поаплодируют, потому что они едут в шикарных машинах, а его друзей посадят в тюрьму, потому что они мечтают о мире без войны. «Мать их, устроят на нас полицейскую облаву, — снова сказал Оутни Аллену. — Вокруг одно дерьмо, уже в зубах навязло говорить». Оутни устал. Он собирался вернуться домой и пострелять из своего карабина белок.

Гарри Миллер был одним из тех, кто приехал в город из любопытства и теперь, когда Оутни отправился домой стрелять белок, просто слонялся по улицам. Гарри Миллер пришел на площадь, уважительно кивая полицейским, и затем поздоровался с Райсом, Вином и их друзьями. Все выглядели страшно серьезными, а Вин охотился за стрекозами.

Гарри Миллеру было двадцать четыре года, и его джинсы еле застегивались из-за небольшого брюшка. Грубые черты полноватого, с гримасой легкого раздражения, лица делали парня похожим на Брандо. Гарри не отличался разговорчивостью и, судя по его виду, занимался культуризмом — этакий ветеран армейского клуба бодибилдинга. Он смахивал на молодого Билла Хэйли [104]. Его разделенные пробором не очень длинные патлы лежали на ушах, но несколько колечек волос свисало надо лбом.

Было полшестого. Погода стояла жаркая, и всем хотелось пить. Вин, Райс, Гэри Хейл, Гарри Миллер, Джордж Руссел и Джон Томпсон, болтая и перешучиваясь, направились через дорогу в аптеку Ллойда Фостера. Они послали одного из «Братьев тинейджеров», которому мать дала деньжат на карманные расходы, купить упаковку пепси-колы.

— Мы там просто стояли, — рассказывал Гарри Миллер, — не у самой аптеки, а рядом, у магазина Сирса, который держит Дон, сын Старого Ллойда. И ждали того парнишку, которого отправили за колой. Мы стояли рядом со стойкой с почтовыми ящиками, а это общественная собственность. О’кей, и тут откуда ни возьмись нарисовался Дон Фостер. Уже по тому, как он подъехал на машине, было видно, что он задумал. У него все на лице было написано. О’кей, а когда он подъехал, на другой стороне площади припарковалась полицейская машина, и мы ее не видели. Дон Фостер выскочил и сразу начал орать. Он такой здоровый, в ковбойских сапогах, с бачками, за ухом карандаш, думает, что все как его увидят, так и попадают со страху. Ну и он подскочил и сразу начал кричать: «Убирайтесь прочь от моего магазина». А Вину сказал: «Вали отсюда, черножопый». И еще ругался, так что Джон Томпсон ему заметил: «Слушай, приятель, мы тоже платим налоги, и я отсюда уходить не собираюсь». Тогда он толкнул Джона обеими руками, просто оттолкнул его подальше. Джон весит фунтов на сорок меньше этого амбала, да и то большая часть веса приходится на голову и шевелюру. Ну и в этот момент до меня дошло, что происходит. О’кей, а тут этот старик, Старый Ллойд, тоже выскочил и начал поливать нас почем зря. Не помню точно слов, он просто кричал. А Дон Фостер как-то высвободился из захвата Джона и снова его толкнул.

Ну я и встал между ними. И говорю Фостеру: «Слушай, отстань, решил нас зацепить, чтобы мы попали в тюрьму? А ну отвали, мы не хотим из-за тебя за решетку». А он говорит: «Убери свою вонючую жопу, пока я тебя не уделал». Ну, я отошел, а они снова схватились и начали толкаться. А потом он вернулся к своему магазину, но даже не успел подняться на четыре ступеньки и позвонить, как обернулся и снова спустился, из-за угла уже показалась полиция, а из здания суда побежал народ. О’кей, когда полицейские вышли из-за угла и были в пятидесяти футах, началась настоящая драка — Джон и Дон Фостер возились на земле.

Фостер был сверху и бил Джона по голове. А Джон внизу старался высвободиться и дергал его за ухо и шею. И к ним побежали сержант Джим Харрис из полиции, а с ним еще двое этих свиней. О’кей, Харрис уже издали начал махать своей дубинкой. А Джон был внизу, и Фостер сидел на нем верхом. И тут подскочил Харрис и наклонился, так что изловчился ударить Джона, хотя тот был снизу. И он ударил Джона по плечу и сбоку по лицу. Фостер встал, а полицейские подняли и подали ему куртку. Фостер взял куртку и встал рядом со своим стариком, и Старый Ллойд начал показывать на нас и говорить: «Вот он, и он, и он», — а потом показывает на Вина и говорит: «Ниггер, Ниггер, Ниггер», снова и снова. И эти свиньи нас арестовали за нарушение общественного порядка и повели в тюрьму к шерифу. Меня, Райса, Вина, Гэри Хейла, Джона Томпсона, Джорджа Руссела и еще кого-то — всего было восемь человек.

Когда мы шли, один из этих свиней решил немного пошутить над Вином и изо всей силы ударил его по спине. А когда Вин повернулся, эта свинья заорала: «Вин оказывает сопротивление». Когда нас привели к шерифу, мы сказали: «Требуем объяснений, почему Фостер избил Джона», потому что если они с нами так, то и мы можем так с ними. Начальник полиции Дэвис был там, и шериф тоже, и сержант Харрис, и все они сказали, что в их обязанности не входит давать нам объяснения.

И нам оставалось только кричать: «Проклятье! Требуем объяснений! Мы будем жаловаться!» Мы кричали минут пятнадцать или двадцать. Наконец они привели городского прокурора, и он дал нам два чистых листка бумаги, на которых были только надписи сверху «Муниципальный суд» — слушай, приятель, если ты пишешь заявление, то там должна быть какая-то форма, то есть уже что-то напечатано. О’кей, они просто хотели заткнуть нам рот. Бросили нас в камеры, а мы узнали, что можем выйти под залог, только тогда придется заплатить по 110 долларов за каждого. И последним вошел Ниггер. И Мы крикнули ему в его камеру: «Эй, Вин, как бы нам отсюда выйти?» А он отвечает: «Даже не знаю, мне надо заплатить 1100 долларов залога».

А в этих камерах внутри как в унитазе после поноса, понимаешь? Повсюду дерьмо, нам пришлось разорвать журнал «Лук» и вытереть лавки, такие они были грязные. Просто сесть некуда. Там еще было несколько пьяниц, но они с нами не говорили ни слова.

Потом вышли из своей конуры несколько полицейских, и мы ждали от них какой-нибудь подлянки. Нас ведь было восемь, верно? А их — шесть патрульных с хайвея, пятеро из городской полиции, пятеро от местного шерифа и человек семь из ближайших городков.

Гарри Миллер сказал: «Да, сэ-эр». Начальник пожарной команды Дж. М. Аллен пришел в сильное возбуждение. Надел красную пожарную каску, номер четыре. И говорит: «Вы их всех взяли? Никто не пострадал?» Дж. М. подошел, посмотрел на нас, на наши волосы и спрашивает: «А где Ниггер? Мне надо Ниггера на пару слов».

Вин Аллен нам потом рассказал: «Я сидел в камере, под арестом. И вдруг этот тип подваливает ко мне, и я думал, он что-то скажет насчет происходящего. Ну и он подходит и так вполне по-дружески шепчет: „Вин, приходи ко мне завтра, мы поговорим насчет вашего долга мне“. Этому долбоебу хватило наглости зайти ко мне в камеру и завести разговор о деньгах, которые должна ему моя семья».

Шестнадцатилетняя Робин Армстронг, бросившая колледж невзрачная и молчаливая сельская девочка с ямочками на щеках, чей отец помешался двумя годами ранее, сказала: «Меня совсем достали: все вокруг совсем оборзели». Она тогда стояла у пожарной машины. Всех ее друзей посадили в тюрьму, и она начала кричать: «Вы, долбаные свиньи!» — и пожарные демонстративно вытащили свои блестящие топорики.

Потом подъехала ее мать, а Робин Армстронг, дрожа от страха и ярости, бросилась бежать, как испуганный заяц, вдоль по улице.

— Я увидел ее в окошко, — сказал Гарри Миллер. — Робин рванула между тюрьмой и соседним домом, хотела убежать по этой старой дороге, чтобы мать ее не засекла. А в каждой пожарной машине есть бак с водой, под давлением двести фунтов, и у них там такие большие брандспойты, ну пожарники и открыли один кран и из брандспойта ударили водой в спину Робин и сбили ее на землю. Она упала лицом в гравий.

Миссис Армстронг, женщина лет сорока, но одевающаяся так, словно до сих не чужда земным радостям, подошла к своей хныкающей дочери, изо рта которой текла кровь, и взяла ее за руку. Она назвала дочь «поблядушкой», притащила ее обратно к пожарному, который все еще держал в руке брандспойт, и поблагодарила его.

Нарушители спокойствия провели ночь на тюремных нарах, вытирая свои задницы страницами журнала «Лук», обсуждая предстоящую в субботу демонстрацию и прикидывая, как внести залог. А один из их друзей той ночью не спал, все телефоны оборвал, обзванивая родителей и умоляя их выручить детей, но нигде не встретил понимания. Никто не хотел тратить своих денег.

После восхода солнца Оутни Симпсон, глаза которого покраснели от бессонницы, понял, что вызволить своих друзей из тюрьмы он может только одним способом. И в пятницу, в одиннадцать часов утра, Оутни Симпсон, в заношенной до дыр одежде, глупо улыбаясь, вошел в кабинет шерифа. Он посмотрел шерифу в глаза и выложил на стойку 1500 долларов. Это были накопления всей его жизни — деньги на участок земли, который парень мечтал купить. И все его мечты теперь растаяли как дым. Лицо его от усталости покрылось потом.

— Симпсон — мое имя, — сказал мечтатель, — а революция — мой род занятий. Свободу народу!

4 Мечта Оутни Симпсона

Друзья звали его Оутни, и прозвище это появилось благодаря старому чудаку Джимбобу Джонсу, владельцу кафешки на хайвее номер семь, в четырех милях от города. Джимбоб Джонс почему-то испытывал расположение к Чарли Симпсону и всегда, когда тот с друзьями заявлялся к нему за парой бутылок земляничной настойки или упаковкой пива, приговаривал хриплым голосом: «О, путник-распутник пожаловал, заходи-заходи, мистер Симпсон». Райс и Вин стали звать его «о-путником-распутником», потом «о-путни» и, наконец, Оутни.

Райс и Вин не удивились, когда утром в пятницу Оутни пришел в тюрьму с пачкой стодолларовых купюр, чтобы освободить друзей под залог. Если что-то нужно было сделать — Оутни всегда приходил и делал. Как сказал его отец: «Он всю жизнь провел в лугах, ни от какой работы не отказывался».

Парень действительно вырос и возмужал в лугах и в амбаре, он любил эту жизнь. Чарли жил в Холдене, захолустном городке, настоящей дыре — кладбище там все еще называли погостом, полицейский участок — кутузкой, а сумасшедших — дурачками.

Отец Оутни, Чарлз Б. Симпсон, в свои пятьдесят три года выглядел на все семьдесят пять. Казалось, старик вот-вот отдаст концы, и так он выглядел уже много лет. Его рост составлял 5 футов 9 дюймов, вес 102 фунта, он носил усики как у Гитлера, красную кепку-бейсболку и траченный молью свитер. При ходьбе его лицо искажалось гримасой боли, он опирался на вересковую палку с наконечником из пенистой резины — во Вторую мировую войну его ногу искалечило шрапнелью на африканском фронте. Мистер Симпсон вырастил троих детей, помогал жене, делал всю работу по дому. За четыре года до трагедии жена его бросила, а два других сына переженились и тоже уехали. Они с Чарли еле сводили концы с концами, жили на пособие по инвалидности, питались хот-догами и бобами.

Ветеран войны с лицом покойника и его сын никогда особо не дружили и только в последний год много разговаривали. Старик передвигался с трудом и все время проводил в кресле-качалке, в комнате с хлопчатобумажным ковром на полу и большим календарем с изображением зимних пейзажей на стене. Он сидел в кресле-качалке, надвинув на серые глаза бейсболку, прислонив к ноге палку, и разглядывал стены и даты на календаре. Сын хиппи, с длинными волосами, заходил в комнату, садился на ковер, и они начинали разговаривать. Беседовали об урожае и войне, о полицейских, оружии и машинах, о Генри Дей-виде Торо, Эбби Хофмане и генерале Дугласе Макартуре. «Мальчик выражал свои чувства очень просто, — вспоминал старик. — У вас так не получится».

Оутни частенько рассказывал отцу о Торо, и хотя старик мало что о нем знал, но слушал внимательно. Торо жил у моря, и его друзьями были растения и животные. Он не платил налогов в знак протеста против существования рабства в США.

Не в силах поддержать разговор о Генри Дейвиде Торо, отец, чтобы беседа не заглохла, рассказывал сыну о генерале Дугласе Макартуре. Старик боготворил этого человека так же, как Оутни — Генри Дейвида Торо. И рассказывал сыну, как генерал Макартур выиграл у японцев битву за Филиппины. Как он наверняка бы прогнал китайцев за реку Амноккан, не останови его Гарри С. Трумэн. Как Гарри С. Трумэн когда-то хотел стать пианистом в борделе, и надо было [105]. Старик придерживался мнения, что генералу Дугласу Макартуру следовало стать президентом, и тогда в стране все было бы о’кей.

Мистер Симпсон не знал точно, чем его сын занимается в Харрисонвилле. Однажды Ал Вейкман, шериф полиции Холдена, пришел к нему и сказал, что Чарли нарывается на неприятности. Что он носится по улицам на ревущем мотоцикле и «нарушает общественный порядок».

Еще мальчиком Оутни страдал от астмы. Во время приступов у него разбухало горло и закладывало нос, он еле дышал. Поэтому его не взяли в армию. «Хватит нам в семье, черт возьми, одного ветерана, — сказал старик. — Чарли поступал в колледж, но его не приняли — последний год в школе он провалял дурака». А Райс Риснер добавил: «Ладно хоть школу окончил. Без конца говорил, что там одно вранье, а то, что нужно, не узнаешь. Учителям он был поперек горла, потому что твердо стоял на своем. А по сути — умница, глаз хваткий. Всегда говорил правду, даже неприятную. „Слушай, дубина, — любил повторять он, — ты хоть самому себе лапшу на уши не вешай“».

Получив отлуп в колледже, Оутни Симпсон пошел работать в литейный цех в Кингсвилле. Уставал как собака, но отпахал там целый год. Говорил, откладывает деньги, чтобы купить крутую тачку и стать чемпионом в автогонках. «Он немного накопил, — сказал Райс, — но его уволили, потому что однажды он уехал на уикенд. И сказал своему начальнику, что его несколько дней не будет. А когда вернулся, ему говорят: „Раз ты не предупредил, что свалишь на несколько дней, ты уволен“. Ну, он этого так не оставил. Устроил скандал. Пришел в отдел персонала и заявил: „Вы, козлы, я же предупредил вас. Так что не держите меня за болвана. Все равно у вас не останусь, но хочу, чтобы все знали, что я вас предупредил и вы меня отпустили“. А после этого он стал настоящим безработным».

В ту пору он много времени проводил со своим младшим братом, двадцатитрехлетним Эдвином, по кличке Пацан. Тот походил на Оутни, только малость растолстевшего, — те же угольно-черные глаза и длинные волосы, разделенные пробором посередине. Пацан тоже работал в литейке, и они вместе мечтали о хорошей гоночной тачке и почти все деньги вбухивали в разные хромированные сокровища.

Вин Аллен рассказал: «Они с Пацаном постоянно таскались в Канзас-Сити, ремонтировали там машины и несколько раз участвовали в гонках, но однажды Пацан сказал: „Мы только дурака валяем, а люди получают наши деньги“, — и они бросили гонки».

Райс добавил: «Они решили вложить десять тысяч долларов в машину своей мечты. Оутни как раз тогда болтался без дела, искал, чем бы заняться, а ради этой машины он готов был в лепешку разбиться. И вот они договорились вложить в нее десять кусков, а Пацан как раз женился, и его жена сказала: „Давай-ка бросай свои гонки“. Нет, только прикинь, Оутни и Пацан хотели купить машину на паях, а он вдруг своей жене: „О’кей, дорогая, брошу ради тебя гонки“. А у них тогда была всего одна тысяча долларов. Считай, девять сразу сэкономили. А после этого у них начались нелады, типа жена Пацана недолюбливала Чарли. Пацан начал работать на этих типа трейлерах и грузовых пикапчиках. Типа он вкалывал шестнадцать часов в день в двух конторах. Сначала в Харрисонвилле, там он заканчивал в полчетвертого, а к четырем ему уже надо было быть в другом месте. Чтобы жена была довольна».

У Оутни тогда уже немного крыша поехала. Деньги для него ничего не стоили, и он понял, что как ни крутись, а гонок ему все равно не видать как своих ушей. Вот тогда он и начал тусоваться на площади и пристрастился к чтению.

«Скоро он начал рассказывать нам про Торо, — сказал Райс, — но от Торо его отличало только отношение к женщинам. Оутни был сам не свой до баб. То есть не влюблялся, не бегал за ними, а просто любил трахаться, засунуть какой-нибудь телке. Ему это нравилось. Мог трахаться всю ночь, и то ему было мало. Как с ума сходил. Говорил, что без баб не может, в отличие от Торо, потому что тот написал в одной из своих книг: „Женщины были бы помехой в моих делах“, и Оутни сказал: „Должно быть, старина Генри Дейвид не очень любил трахаться“.

А если Оутни хотел раздеться, то ему было по хрену, есть кто рядом с ним или нет, он скидывал одежку, прыгал в реку и плавал. И ничего его не смущало, он считал это вполне естественным. А до баб был охоч. Любую телку норовил затащить в койку. Да и сам был парень что надо, симпатичный. Такие длинные черные волосы, одно время отпустил большую бороду, прямо от глаз начиналась, весь волосатый, поджарый. Глаза блестят, белки большие, нос с горбинкой, настоящий хиппи, хиппи во всем. Когда он отрастил бороду, на его лице остались только глаза — огромные белки, и больше ничего не видно. Иногда он надевал большие мешковатые армейские штаны. Настоящий убийца, приятель.

У него была куча заскоков. Телефоны ненавидел. Мог сорок миль проехать к какому-нибудь долбаку, чтобы сказать ему пару слов, вместо того чтобы просто позвонить. Ужасно ненавидел телефоны. Сказал как-то: „Если не смотришь человеку в глаза, когда с ним говоришь, то все твои слова ничего не стоят“. И еще: „Если хочешь поделиться с человеком чем-то сокровенным — посмотри ему в глаза, почувствуй еще и душу“».

Гарри Миллер добавил: «Он был полон жизни, стоило на него посмотреть, чтобы сразу захотелось с ним заговорить. Достаточно было взглянуть на его лицо, и сразу становилось ясно: да, этот парень — он всегда отдаст последний доллар, если тебе есть нечего. Если у кого-то начинался депресняк, Оутни сразу приходил на помощь. Очень ранимый был, боже упаси его обругать, и сам никого из друзей не обижал. Он мог стоять в пятидесяти футах, а если кто-то на тебя наедет, то Оутни его на таком расстоянии запросто опрокинет своей энергетикой. А если у нас случались неприятности в городе, то энергетика Оутни и за тридцать миль помогала».

«Кое-какие его проделки просто невозможно забыть, — продолжил Гарри. — Однажды приехал к нам бывший морской пехотинец, из Вьетнама, три месяца пробыл дома. Пришел в бар к Эрни и выпил пятнадцать бутылок пива, а один парень из колледжа притащил его к дому Райса, мы его называли домом хиппи, и там был Оутни. Они входят, и морпех с порога начинает орать: „Сосунки проклятые, не хотите родину защищать, я вас проучу“. Сам я спал, а Оутни все услышал. А этот чувак хотел наброситься на Райса. Оутни выскочил голый, подбежал к ним и конкретно так выступил, как Джерри Рубин на суде в Чикаго, против всех этих свиней. И наскочил на морпеха. Тот от одного его взгляда на три шага отпрянул. А Оутни вытащил свой член и начал трясти им перед морпехом, а потом повернулся к нему голой жопой и показал фак пальцем. Слушай, приятель, только мы этого чувака и видели».

Райс рассказал: «Но иногда Оутни начинало клинить. Словно помрачение какое вдруг на него находило, и куда бы он ни дернулся — выходило ему это боком. Даже когда ничего не делал, а просто сидел и слушал рок-н-ролл. Ему нравились „Black Sabbath“. И они обошлись ему в сто пятьдесят баксов. Поехал в Канзас-Сити на их концерт и сначала потерял билет, так что пришлось купить новый, а еще встретил одного нашего чувака без денег и без билета. Ну Оутни и ему купил билет. Ну и еще всякого дерьма напокупал в тот день. А после концерта решил, по привычке, помочиться прямо на улице, и его оштрафовали на сто долларов.

А в другой раз он ехал с одним чуваком через Кингсвилль, где раньше работал в литейке, а свиньи-копы задержали их не то за сильные выхлопные газы, не то еще за что. И они сидели в патрульной машине и ждали, пока приедут копы из полиции округа и выпишут штраф, потому что у тех копов не было такой власти или еще что. И Оутни говорит копу: „Я что, под арестом?“ А коп отвечает: „Нет, не под арестом“.

Тогда Оутни выхватил ключи у своего приятеля, запрыгнул в машину, рванул с места, развернулся, показал свиньям фигу и помчался от них со скоростью сто миль в час. И он все время так гнал, а свиньи бросили свой дорожный КПП и понеслись за ним, потому что он взбудоражил всю округу. А он поехал в Холден и взял у своего брата, Пацана, мотоциклетный шлем и перчатки и вернулся в Кингсвилль, так как знал, что свиньи от него не отстанут. И он с ревом на скорости сто миль в час подъехал к тому КПП и остановился у патрульной машины, в которой сидел его приятель. Один коп вытащил револьвер, прицелился, весь трясется и говорит: „Не дергайся, Симпсон, и иди сюда“. А Оутни был в шлеме и перчатках, и все равно он только что сделал этих свиней. А следующую ночь провел в тюрьме».

Вин Аллен рассказал: «Мы тогда были в Холдене, и меня обвинили в оскорблении суда, надо было все это видеть. Типа Райс, Оутни, я и его брат Пацан туда приехали, и Пацан нарушил правила движения, ему предъявили обвинение, хотя ничего он неправильного не сделал. И судья уже говорит ему, что он виноват, а я и говорю: „Дерьмо“, — а судья меня оштрафовал. А потом судья вызывает меня и говорит: „Ты знаешь предыдущего обвиняемого?“ А я говорю: „Да, знаю, он американский гражданин“. А потом один из копов говорит: „Мальчик, пошли-ка со мной“. Просекаешь — „мальчик“?! Ну и я уже собираюсь с ним идти. А Оутни говорит: „Кончаем базар. Я заплачу за негра штраф“. Они так и сели. Словно языки проглотили. И улыбнулись. А Оутни говорит: „Мы сами ниггера проучим — посадим его в клетку“. Бля-а, мы всю дорогу до города смеялись. Судья, верно, подумал, что Оутни собирается мне член отхватить, или горло перерезать, или еще что».

Все последние месяцы Чарли Симпсон расписывал своим друзьям, какой он хочет купить участок земли. «Буду жить как Торо, — говорил он. — Точно так, как старина Генри Дейвид. — И смеялся: — И в гробу я видел всех этих патлатых чуваков хиппи».

«Он только и думал, как купить двенадцать акров земли, — рассказал Райс. — О, черт, два месяца одним этим занимался — мечтал и планировал, что будет там делать. Только землю и хотел, а этот долбаный фермер, настоящая деревня, говорит ему: „Ладно, продам тебе землю“. Дерьмовый участок, но Оутни он нравился, одни камни и пустошь, ничего там не растет. А деревня говорит ему: „Надо только взять кое-какие бумаги в столице, заполнить формы, и все“. А у Чарли были деньги, он все приготовил, осталось только отдать деньги этой деревне, и дело с концом. И это была бы его земля. Он бы нас туда привез, мы бы посидели на камнях, выкурили пару косяков, а Оутни сказал бы: „Всегда рад гостям. Это моя земля“. Ну а потом что-то там такое случилось, и фермер заартачился: „Э, черт, не буду я землю продавать, много волокиты, и в любом случае не продам ее хиппи“».

В среду, 19 апреля, мечты Чарли Симпсона о каменистой пустоши рухнули. А в пятницу, 21-го, он отдал полицейским деньги на эту мечту, заплатив залог за своих друзей.

После этого он поехал домой и сообщил отцу, что забрал деньги из банка, и полуживой, с землистым лицом старик спросил:

— А как же покупка земли?

— Теперь не важно.

Он открыл шкаф и достал оттуда полуавтоматический карабин М-1, который купил у приятеля, пояснив отцу, что едет в Харрисонвилль освобождать друзей из тюрьмы.

— А зачем тебе карабин? — спросил старик.

— На всякий случай, — ответил Оутни.

5 Помрачение

«Симпсон — мое имя, а революция — мой род занятий» — эти слова не понравились шерифу Биллу Гауху, но он промолчал. Волосатики шумели все утро и совсем его достали. Надо было выкинуть их поскорее из тюрьмы и наконец-то вздохнуть спокойно. То-то было бы наслаждение! А старые алкаши для его камер всегда найдутся. Веселенький получился уикенд: сначала приехали пожарные, а потом эти помешанные волосатики все твердили — даже в камерах — об акции протеста на следующий день.

Так Гаух не сделал Симпсону ничего плохого, даже когда тот сказал «Свободу народу!» таким громким голосом, какого шериф не привык слышать в своем офисе. Он пересчитал купюры, прикинул, сколько продлился арест, и приказал помощникам начать освобождать волосатиков из камер. Симпсон широко улыбался, но казалось, что он не спал неделю. Белки его глаз стали совсем красными, а руки непрерывно двигались. Когда вошел Андерсон, Симпсон посмотрел на него так, словно хотел убить. Шериф не успел и глазом моргнуть, как Оутни схватил Андерсона за грудки. «Слушайте, — сказал шериф, — если устроите здесь драку, посажу обоих в камеры. Сколько бы денег у вас ни было».

Когда Джон Андерсон входил в дверь, Райс Риснер только что вышел из камеры и подошел к стойке. «Андерсон работал в «Трансуорлд Эр Лайнз», что-то связанное с электроникой, но всегда называл себя нашим другом, хотя и поругивал за наркотики. Андерсон был там накануне вечером, во вторник, когда нас упекли в тюрьму. Денег, чтобы нас оттуда вытащить, у него хватало, но он ничего не сделал. Не хотел тратить свои баксики. Оутни все понял и, когда увидел Андерсона, сказал: «Ты, долбоеб, говоришь, что дружишь с нами. Больше не пудри мне мозги».

Все видели, что Оутни не в своей тарелке. «Да, он устал, — рассказывает Вин Аллен, — но не только. Он был не в себе. Думаю, дело в деньгах, он их копил на эту землю, только о ней и думал, а пришлось оставить их в тюрьме. Ну и я его тоже вывел из себя. То есть Чарли по-настоящему меня любил. И когда узнал, что мое освобождение так дорого стоит — на тысячу долларов дороже, чем остальных, на него это сильно подействовало. Заявил мне, уже после того как нас вытащил: „Ниггер, если бы твоя жопа была такой же белой, как мое лицо, ты бы в это дерьмо не вляпался“. И еще: „Эти долбоебы однажды ночью привяжут тебя к дереву и линчуют“. И он рассмеялся. Оутни всегда был такой. Шутил и смеялся, хотя внутри у него все клокотало, словно бомба сидела в голове».

Возле водонапорной башни рядом с тюрьмой они все обсудили и твердо настроились провести антивоенный марш. Пошли домой к Джорджу Русселу, и Оутни там прислонился к стене и в таком положении едва не заснул.

— Из-за вас, дубины, всю ночь не спал, — сказал он.

— Оутни подремать не дали, — засмеялись остальные.

Райс рассказывает: «Мы и правда думали на следующий день пройти по площади с плакатами и скандируя призывы. А чувствовали себя как никогда погано. Все понимали: вышел из своей лавки Старый Ллойд, показал пальцем: „Вот он и он“, — и этого хватило, чтобы нас побросали в камеры.

Вин Аллен решил, что надо будет всем взять в субботу на марш листовки, чтобы „можно было приклеить Правду на стены“. Надо было написать о войне, репрессиях, расизме и новых городских порядках.

— Давай, Оутни, — сказал Вин, — помоги нам сочинять эту хреновинку.

— О’кей, — сказал Симпсон. — Напишу, как я люблю трахаться.

На него презрительно зафукали, выразительно зачмокали губами, а Райс сказал:

— Давайте оставим старину Оутни одного, а то он притомился.

Но Симпсон ненадолго оживился и предложил свою помощь. У одного его приятеля в Холдене был мимеограф, и он взялся отвезти ему текст листовки, чтобы напечатать нужное количество экземпляров.

— Оутни — наш менеджер по производству, — воскликнул Райс, а Симпсон, под общий смех, вскочил и, по-боксерски пританцовывая, замахал кулаками, имитируя удары в живот Райсу.

— Ну, идите сюда, идите, — кричал он. — Сейчас Чарли Симпсон всех вас сделает».

Райс рассказывает: «Вскоре мы разделились, а Оутни взял текст, который мы сочинили, и собрался отвезти его в Холден, своему приятелю, у которого был мимеограф. Он предложил мне поехать с ним, и я согласился. Мы сели в его „шевроле“ пятьдесят второго года выпуска. Для Оутни он был роднее новенького „кадиллака“. Старая, трескучая колымага. Но Симпсону она нравилась. Говорил, что это настоящая хипповская тачка. Ну и мы поехали, а у местечка под названием Страсбург эта проклятая колымага сломалась. Мы сидели в ней и поверить не могли, что там торчим — только вышли из тюрьмы, Оутни всю ночь не спал, а проклятая машина сломалась. Правда не могли поверить. У нас просто руки опустились, только сидели там, мемекали, ругались и смеялись.

Ну и мы решили добраться до Холдена на попутках и тоже на попутках вернуться в Харрисонвилль. У Оутни были в рюкзаке за спиной спальный мешок и М-1, но я ничего не заподозрил, потому что мы часто с ним из него стреляли. Он положил карабин в спальный мешок, и мы стояли у обочины, но никто не останавливался. Потом нас подобрал один знакомый чувак из Харрисонвилля. Он возвращался в Харрисонвилль и привез нас туда, а там мы взяли мою машину. Мы поехали в Холден, напечатали эти чертовы листовки на мимеографе, и больше делать было нечего. Тогда Оутни говорит: „Давай возьмем карабин и постреляем немного“. Ну и мы решили вечером сходить в лес».

В пятницу днем, по пути из Холдена в Харрисонвилль, Чарли Симпсон и Райс Риснер мирно беседовали. Из приемника лилась громкая музыка, и Райс половины слов Оутни не слышал. Словно сто человек говорили одновременно. «Ничего такого не обсуждали, — рассказывает Райс. — Так, трепались обо всем понемногу. Может, он и хотел мне что-то такое сказать, но я особо не слушал».

Они говорили об астрологии. Когда друзья мчались мимо пшеничных полей и начинающих зеленеть лугов, Оутни сказал, что его знак — Рыбы, и рассказал Райсу, что это значит — родиться под знаком Рыб, он прочитал об этом в одной книге, и там говорилось, что он — всего лишь мечтатель и больших денег ему не видать. А еще в этой книге сказано, что Рыбы — саморазрушители.

— А что это значит? — спросил Райс.

— Не знаю, — усмехнулся Оутни. — Может, что я сам себя уделываю.

— Точно, это значит, что ты себя уделаешь до смерти, — согласился Райс.

Потом они поговорили о травке. Оутни сказал, что уже давно ею не баловался и не хочет, «потому что всякий раз, когда я забиваю косячок, то думаю о том, что все нас имеют, и от этого у меня портится настроение и наступает депресняк».

Когда Райс въехал в город, Чарли Симпсон сказал ему несколько тихих фраз, которые он запомнил на всю жизнь:

— Ничего у меня не ладится, за что бы ни взялся. Отец умирает, и мать сбежала, а свиньи все время меня цепляют. Черт, даже землю не купить, когда есть деньги. Тачка вечно ломается в самый неподходящий момент. Всюду одна непруха. Когда-нибудь это кончится?

«Когда мы въехали в город, — рассказывает Райс, — на перекрестке перед нами загорелся красный свет, а по радио передавали последнюю песню „роллингов“. От резкой остановки я ударился и сказал: „Трах-тарарах“, — а Чарли вдруг выскочил из машины и побежал по улице. Я не успел ничего сообразить, а он уже был далеко. И такое меня зло взяло. Что он, черт возьми, делает? У него этот проклятый карабин. И куда он, к чертям собачьим, понесся по улице с этим долбаным карабином под курткой?»

Райс чуть в штаны не наложил со страха. Он развернулся дал газу и рванул из Харрисонвилля куда подальше.

Когда Симпсон выскочил из машины, его увидел Чарли Хейл, младший брат Гэри, и подбежал к нему. Спросил Симпсона, не видел ли тот Гэри.

«Он только потряс головой, — рассказывает Чарли Хейл, — я запомнил широкую улыбку у него на лице».

Гэри Хейл стоял на другой стороне площади, вместе с Вином Алленом и другими. «И вдруг, — рассказывает Вин, — мы услышали тра-та-та-та-та. И я сказал: „Слушай, Гэри, звучит как капсюли, словно кто-то бьет по капсюлям“. А он ответил: „Мне тоже так показалось“. Мы посмотрели друг на друга, и вдруг до нас дошло, что происходит. „Куда это они рванули?“ — удивились мы. И мы увидели, что все побежали, и мы тоже бросились за всеми и услышали, что застрелили двух свиней. А потом мы услышали: „Там лежит грязный хиппи, мертвый“, и мы все — мы увидели тело Чарли — но мы к этому кровопролитию отношения не имеем».

Райс немного поездил, весь перепуганный, а потом вернулся обратно на площадь. «К тому времени, как я подъехал, — рассказывает он, — двух мертвых копов уже убрали с улицы, а Чарли все еще лежал там, где застрелился, закрытый тряпкой. Я увидел только его ботинки, торчавшие из пластикового мешка. У меня просто колени подогнулись, и я упал где стоял. И несколько секунд пролежал на тротуаре. А там ходила одна женщина, которая убирает улицу, я ее всю жизнь знал, и она сказала:

— Он и меня хотел застрелить, Джонни. — А я ничего не ответил. — Зачем он хотел меня застрелить, Джонни? Я ему ничего худого не сделала.

И тогда я закричал:

— Заткнись, дура, заткнись сейчас же!»

Дж. М. Аллен как раз собирался выйти из банка после окончания рабочего дня, когда увидел бегущих людей и услышал вой полицейских сирен. Он перебежал на другую сторону площади, увидел толпу перед Аллен-банком и трастовой компанией, услышал о двух убитых полицейских и что Симпсон лежит на улице с простреленной головой. Он не удивился. Давно уже ждал чего-то в этом роде. Печенками чувствовал. Он повернулся и поспешил к себе в офис. Надо было включить сирены гражданской обороны и по рации вызвать в город волонтеров. Гэри Хейл увидел его бегущим через площадь и подошел к нему.

— Теперь ты доволен? — спросил Гэри Хейл. — Видел, что ты натворил?

— Прочь с дороги, щенок, — сказал Дж. М. Аллен.

Он зашел к себе в офис, нажал кнопку и, когда завыли сирены, с наслаждением обдумал сложившуюся ситуацию.

Было шесть часов вечера, и пожарных, которые приехали на свою конференцию, можно будет легко найти в мотелях. Людских ресурсов вполне достаточно, чтобы обеспечить порядок в Харрисонвилле. Пятьсот пожарных со всего штата Миссури скоро будут здесь.

Дж. М. Аллен прочитал молитву. Он благодарил Господа за то, что тот надоумил его созвать конференцию в нужное время — «когда хиппи начали убивать».

6 То в жар, то в холод

Той ночью на перекрестках стояли пожарные с топориками и дробовиками в руках. Площадь закрыли для посторонних, а полицейские машины патрулировали ведущие в город улицы. Стрелки с карабинами, очень похожими на симпсоновский, заняли позицию на башне суда, с которой было хорошо видно каждый камешек на площади. В одиннадцать вечера началась гроза, засверкали ветвистые молнии, и стрелки попрятались в свои машины.

Примерно через час после побоища Вин Аллен шел через, площадь, а к нему приблизился полицейский и сказал: «Вы убили двоих наших, а теперь мы будем вас мочить». Когда той ночью объявили комендантский час, Вин, Райс и их друзья уехали из города и решили пока не возвращаться.

«У них глаза были налиты кровью, — рассказывает Райс. — Словно это мы нажимали на спусковой крючок, а не Оутни. Самому Чарли они уже ничего не могли сделать, потому что ему хватило ума прострелить себе голову, а мы оставались там. Я не на шутку перепугался. Они как с ума сошли. Свиньи искали только повода, чтобы нажать на спусковые крючки. Мы все понимали, что стоит сделать одно неосторожное движение — и ты покойник, а они чего-нибудь навыдумывают, чтобы спрятать концы в воду».

Дж. М. Аллен рассказывает: «К счастью, в Харрисонвилле было много наших людей. Добавились еще полицейские из городов в радиусе пятидесяти миль. Мы не знали, чего можно ожидать, но готовились к худшему. Боялись, что хиппи начнут стрелять в полицейских или невинных людей. Вроде незачем им это делать, никакого смысла… Но если все было запланировано заранее и Симпсон пошел на убийство полицейских во имя их революции?»

В субботу, 22 апреля, был национальный день протеста против войны во Вьетнаме, и чрезвычайное положение отменили, но только до шести вечера. Некоторым пожарным и полицейским дали отдохнуть, но вооруженные люди все еще патрулировали площадь, стрелки занимали позиции на башне и в бинокли осматривали городские улицы и крыши домов. Первая харрисонвилльская антивоенная акция не состоялась, и, после коротких дебатов, пожарные решили отменить свой парад.

— Вы хотите сказать, что мы зря гнали сюда машины? — спросил Дж. М. Аллена один пожарный.

— Да, нехорошо получилось, — ответил тот. — Но все ведь испуганы. Кто сюда поедет после вчерашней заварушки?

Он ошибался. В Харрисонвилль поехали жители всех городов, отстоящих от него не дальше чем на сто миль. Исключение составляли только хиппи. Дорога была забита машинами на полмили, до самой автозаправки «ФИНА», и люди стояли кучками там, где накануне пролилась кровь.

По городу поползли слухи, которые все более обрастали подробностями. Якобы Симпсон находился под воздействием ЛСД. А оружие ему дали «Черные пантеры» из Чикаго. Симпсон принадлежал к коммунистической группке из Канзас-Сити. В город едут фэбээровцы. Хиппи решили убить всех жителей Харрисонвилля, как Чарли Мэнсон убивал в Калифорнии [106]. Якобы в одном амбаре нашли ящик динамита. Здание суда собирались ночью поджечь. Хиппи подготовили список потенциальных жертв. В город вот-вот войдет Национальная гвардия.

В прежде никому не нужный Харрисонвилль ехали все, от мала до велика. Пикапчики были битком набиты людьми. Рядом с серой стеной дома для престарелых стояли взволнованные мальчики и спрашивали: «Мама, это здесь дядя застрелился?»

Вечером в субботу стрелок на башне заметил подозрительное движение на крыше харрисонвилльского отеля. Он поднял на ноги пожарных, и здание отеля в течение нескольких минут окружили люди со всеми видами оружия — от кольтов сорок пятого калибра до заказанной по почте винтовки с оптическим прицелом, наподобие той, из которой Ли Харви Освальд убил президента Кеннеди.

— Сдавайся, — проревел в мегафон помощник шерифа. — Ты окружен.

Что-то стукнулось о тротуар, и чей-то голос жалобно прокричал: «Не стреляйте, не стреляйте, я выхожу». Это пьяный бродяга нашел себе на крыше местечко для ночевки. Каким-то чудом обошлось без стрельбы. Старый выпивоха маленько описался со страха и бросил вниз свою бутылку виски, а полицейским пришлось потом собирать осколки с мостовой.

Похороны назначили на понедельник. Первым хоронили патрульного Дональда Ли Марлера. Проводить его в последний путь пришло больше пятидесяти полицейских, даже из Канзас-Сити приехали. Открытый гроб выставили в вестибюле церкви, но закрыли за несколько минут до того, как прибыли вдова и другие члены семьи погибшего. Священник сказал:

— То, что все мы умираем, доказывает, что все мы грешники. Но Господь говорит, что конец земного пути не означает гибели души. Наш друг всего лишь раньше других обрел вечный покой.

Накануне траурной церемонии собрался городской совет и постановил возместить семьям Марлера и Вирта расходы на похороны. Репортер спросил мэра М. О. Райна — дантиста, который однажды вырвал зуб Чарли Симпсону, надолго ли введено чрезвычайное положение. Тот ответил:

— Это черный день, и я не хочу принимать никаких ответственных решений, когда люди так потрясены случившимся, так что пока ничего сказать не могу.

Чарли Симпсона похоронили последним — в Чилхови, маленьком городке недалеко от Холдена, где раньше упокоились его дед и бабка. Райс Риснер был одним из тех, кто нес гроб. Он вспоминал: «Собралось много народу. Наверное, немало было копов, потому что многие снимали происходящее на пленку. А этот говнюк, священник, судя по всему, не очень хотел участвовать в похоронах Оутни. Шел там так, словно его заставили нести мешок дерьма. У него на лице было все написано, и наши это заметили. Священник говорил, как умер Иисус, и всю эту чушь, а о Чарли слова не сказал. И никто о нем ничего не сказал, ничего о его жизни. Совсем ничего. Священник нес околесицу о том, как похоронили Христа и как тот „восстал“, и тому подобную ерунду. Я сначала подумал, что он говорит о Чарли, и только потом до меня дошло, о чем на самом деле идет речь. Джон Томпсон затянул песню Боба Дилана „На крыльях ветра“, и мы начали ему подпевать».

После траурной церемонии люди, которые перед объективами телекамер и под вспышками фоторепортеров выносили из церкви гроб, подняли к небу сжатые кулаки, а другой рукой каждый из них поддерживал деревянный ящик, в котором лежало тело Чарли Симпсона. «Мы подняли сжатые кулаки, — рассказывает Райс, — чтобы показать всем, что он был нашим братом. Как бы его теперь ни поливали грязью. Он был одним из нас. Мы сделали это потому, что любили Оутни».

В городе и окрестностях прослышали о том, что друзья Симпсона поднимали к небу кулаки, но сначала это никого не обеспокоило. Но потом Дж. М. Аллен сказал мэру Райну, что, раз так, видно, хиппи собираются еще кого-то убить, мэр Райн поделился своими тревогами с членами городского совета, и скоро весь город гудел, как потревоженный улей: хиппи хотят убить еще одного полицейского. Чрезвычайное положение продлили на сутки, а на башне по-прежнему дежурили стрелки.

Через день чрезвычайное положение наконец отменили, но Вин Аллен, Райс Риснер, Гэри Хейл и другие побаивались появляться в городе. Они уехали в парк в миле от Харрисонвилля, но уже через несколько минут их окружили там вооруженные люди.

— Валите отсюда, пока целы, уроды, — сказал им полицейский.

Вин, Райс и их друзья уехали и разбили лагерь в шести милях от города, в очень неудобном месте. «Я боялся, — рассказывает Райс, — что они придут к одному из наших домов, заберут и линчуют, как показывают по телевизору. Мы замерзли и вымокли под дождем, но остались живы».

К пятнице обстановка настолько накалилась, что преподобный В. Т. Неймейер, который читал молитву на похоронах патрульного Марлера, обратился через бюллетень демократов Миссури к землякам: «Пусть все в нашей общине услышат слово Божье. Господь никогда не вознаградит того, кто злом отвечает на зло. Живите в мире со всеми людьми. Возлюбленные братья мои, не дайте мстительным чувствам овладеть вами. Не дайте увлечь себя толпе, охваченной злобой».

Вышедший в этот день бюллетень сообщил в разделе новостей о стрельбе, но без каких-либо подробностей. Знаете, мне не хотелось много писать о Симпсоне, — сказал Дж. В. Браун, редактор, — да и обо всех бедствиях, которые из-за него на нас обрушились. Думаю, люди не захотят ничего о нем читать, а если они не хотят чего-то читать, то я и не буду это печатать». В тот же день Ассоциация прессы Миссури в шестнадцатый раз наградила эту газету за «выдающиеся достижения в журналистике».

Следующий номер вышел с двумя рекламными колонками. Столько рекламы набралось благодаря участию Дж. В. Брауна в прошедших похоронах. Он побеседовал с директорами похоронных бюро и убедил их давать больше рекламы. Появлению новых рекламодателей газета, по злой иронии судьбы, была обязана Чарли Симпсону. Набранное жирным шрифтом, заключенное в черную рамку, объявление гласило:

ДОМ БЕЗ ЖЕНЩИНЫ —

словно тело без души. Бенджамин Франклин мудро заметил, что здание становится уютным, полным тепла домом лишь благодаря прикосновению женской руки. Точно так же мы верим, что директор похоронного бюро — не просто бизнесмен, потому что его первейшая обязанность заключается в том, чтобы служить тем людям, которые в нем нуждаются. И мы не можем не гордиться тем, что помогаем жителям нашего города.

В следующую пятницу, через неделю после трагедии, Дж. М. Аллен обсуждал с одним из своих друзей предполагаемый список будущих жертв хиппи, в котором он, судя по всему, значится под первым номером. «Скорее всего, это ерунда, — сказал Дж. М. Аллен, — и вообще никакого списка нет, но если Господь допустил появление такого списка, то не мешает его авторам знать, что я на войне был пехотинцем».

Еще через несколько дней Лука Скавуццо, владелец бакалейной лавки и член городского совета, участвовал в передаче радио Канзас-Сити и сказал: «Кое-кому у нас уже пора успокоиться». Однако людская молва переиначила его слова. Некоторые горожане решили, что он призывал их уступить хиппи. И в последующие несколько дней больше двадцати человек заявили Луке Скавуццо, что после таких слов ноги их в его лавке не будет.

Пришлось торговцу целую неделю ходить по городу и убеждать всех, что ничего такого он не говорил. «Это ему хороший урок, — заявил Дж. М. Аллен. — Никто из нас не собирается ни „успокаиваться“, ни „уступать“. Что, неужели нам сидеть сложа руки и ждать, когда нас всех перестреляют?»

Спустя несколько недель после того, как Оутни Симпсон открыл огонь из карабина М-1, в городе вновь завыли сирены гражданской обороны. Жители бросились к приемникам, думая, что худшие их опасения подтвердились. Что опять что-то стряслось. Еще кого-то убили. Дж. М. Аллен говорил таким же прерывистым и взволнованным голосом, как и в прошлый раз. Однако вскоре все вздохнули с облегчением. Беда нагрянула с востока, в результате опрокинулся фургончик и пострадали несколько сараев. На этом все и кончилось.

Очередной проклятый торнадо.

Я приехал в Харрисонвилль примерно через две недели после трагедии. И почти сразу увидел Вина Аллена. Он лежал плашмя на ступенях суда, вжавшись лицом в цемент. Парень не шевелился, оставался недвижимым, как одноцентовые монеты на глазах умершего человека. Вин, Райс и их друзья решили, что можно без особого риска вернуться в город. Ироикомическая борьба за площадь продолжалась. Четырех жертв городу было мало.

Я вышел из машины и заглянул в аптеку, чтобы купить пачку «Лакис». Старик за прилавком смотрел в окно на Вина Аллена. Он, видел, как мы вышли из машины, и, должно быть, заприметил номерные знаки Миссури, потому что, когда я вошел, его голос звучал таинственно и доверительно.

— Видите вон того негра? — спросил Ллойд Фостер. — Он уже четыре дня поднимается на те ступеньки и ложится там. Поднимается, оглядывается и вскидывает вверх сжатый кулак, а потом слова ложится лицом вниз. Изображает мертвого. Говорят, он таким образом хочет напомнить о том сумасшедшем хиппи, которые убил наших полицейских.

Я был в галстуке и голубом пиджаке-блейзере и так одевался следующие несколько дней, а для пущего эффекта не выпускал изо рта толстую сигару «Корона-77». Я ходил по самым респектабельным городским барам, угощал народ пивом и тому подобным местным варевом, чтобы завязать разговор. Я зачесал волосы назад и купил пузырек клейкого масла для волос — вдобавок к сигаре, пиджаку и галстуку — и выглядел достаточно респектабельно, чтобы мне вскоре тоже начали покупать пиво. Я представлялся корреспондентом сан-францисского журнала, но забывал сказать, какого именно. Думаю, галстука и напомаженных волос хватало. Как-то, вернувшись вечером в отель и посмотрев в зеркало, я увидел парня, которого где-то встречал, но не мог точно вспомнить где.

Пообщавшись с горожанами, я вернулся в свой мотель, вымыл волосы и сменил облик. Надел джинсы, волосы сбросил на уши, натянул кожаную куртку и вернулся в город. А сигары мне и так надоели до смерти. Я отыскал Вина Аллена и сказал ему, что я из журнала «Роллинг Стоунз» и хочу поговорить о Чарли Симпсоне. Вин Аллен чуть не прослезился от счастья.

— Дружище, — сказал он, — мы просекли, что ты нас пасешь, и думали — ты из ФБР. Да еще эта твоя сигара.

Вечером мы встретились на площади — причем один из моих недавних собеседников, полицейский, заметил меня и смерил недобрым взглядом — и уехали на десять миль из города, в пшеничные поля. Нашли подходящее местечко и разожгли костер. Ночь выдалась холодной и сырой, около 70 градусов по Фаренгейту, а на востоке посверкивали молнии. Нас было человек двенадцать, и мы прихватили с собой восемь или девять бутылок красного вина и дюжину шестибаночных упаковок пива. Еще у нас имелся мешочек хорошей миссурийской травки.

Пламя костра шумело, а из «фольксвагена» Райса Риснера, в котором мы еле уместились, неслись мелодии Дилана, Хендрикса и, черт возьми, Хосе Фелисиано. Собрались лучшие друзья Чарли Симпсона. Мы говорили о хладнокровном убийстве трех ни в чем не повинных человек. Друзья называли его братом, рассказывали, как он любил людей и как боролся за их общее дело.

— Иногда Оутни говорил, что считает насилие единственным способом совершить здесь революцию, — сказал Райс.

— Заметь, — добавил Вин, — раз революция насильственная — то в любой момент кто-то способен меня уделать, поиметь, и можно с ума сойти от такой жизни, и Чарли тоже так думал.

— Тут много разных дешевых фраеров ошивается, еще их увидишь, — заметил Райс. — Строят из себя хиппи, а чуть запахнет жареным — сразу в кусты. Но мы не такие. Настоящей сельской закваски. И если какие-то пидоры на нас бочку катят — то и получат от нас по полной. Оутни молодчина. Собой пожертвовал, чтобы эти свиньи не радовались победе, когда убьют его или засадят в тюрьму. Очень он увлекался разными высокими материями. Просто сам не свой, как религия все это для него было. А ведь в некоторых религиях самым богоугодным делом считается пожертвовать собой. Вот почему кое-кто даже сжигает себя. И Оутни был точно таким же.

— Однажды он оказался среди темнокожих, — сказал Вин. — И кто-то спросил насчет Иисуса, как на него смотрит Оутни. А он и говорит: «Меня отличает от Иисуса только то, что он был готов умереть за тех, кто рядом с ним, а я пока еще не готов».

— По-моему, он и сам был Иисусом, — заметил Райс. — Насколько я могу судить, он был Иисусом.

— Оутни готов был умереть за правду, — сказал Вин. — А раз так, каждое произнесенное им слово было правдой, и, наверное, Иисус действовал бы точно так же. И Чарли, по его примеру, решил умереть за наше общее дело. Он был свой в доску парень, внимательный и очень ранимый, сочувствовал людям, переживал по разным поводам.

За несколько дней я узнал много любопытных деталей происшедшей трагедии, и в голове у меня образовалась настоящая каша — Иисус Симпсон, душегуб, хладнокровный убийца и полный сострадания, чувствительный, ранимый парень. Может, подействовали миссурийская травка или пиво с вином, но мне казалось, что в пламени костра скачут чудовищные, гротескные фигуры.

— По моему мнению, — рассудил Райс, — Чарли не умер. Он просто кое-что задумал, а если он что-то задумал, то я об этом ничего сказать не могу.

— Да, — сказал я, — но как же насчет трех убитых людей, их жен и детей? До них тебе дела нет?

— Ну, знаешь, не мне об этом судить. Чарли сам все решил. Дело-то было не простое.

Мы сидели у костра весенней миссурийской ночью — 4 мая 1972 года. А 4 мая мне никогда не везло. В 1971 году я в этот день стоял на зеленом лугу неподалеку от Кентского университета штата Огайо и слушал реквиемы и погребальные речи. А в 1970 году носился по таким же зеленым полям, высматривал лужи крови и спрашивал национальных гвардейцев, почему они убили четырех невинных парней.

А теперь я разговаривал с точно такими же парнями и спрашивал, почему один из их лучших друзей убил троих ни в чем не повинных человек из такого же оружия, которым пользовалась Национальная гвардия. А мне только и сказали:

— Дело-то было не простое.

Я рассказал, как проводил в последнее время день 4 мая, и Вин Аллен заметил:

— Да, приятель, уже в третий раз у тебя такое четвертое число.

— Точно, — подтвердил Райс.

— Старина Оутни, — сказал Вин. — Старина Оутни. Этот его карабин был для него не простым оружием. Когда я в первый раз пришел к нему в хибару и увидел автомат, то спросил: «Оутни, это твой?» А он отвечает: «Да, один приятель мне одолжил». А я говорю: «Вау, может, когда пойдем с тобой на рыбалку или в лес, я его тоже опробую». У Чарли еще был и охотничий нож в ножнах и отличный спиннинг, и он говорил: «Как только вернусь домой — сразу их возьму, поглажу, подержу в руках».

— Да, — подтвердил Райс, — Оутни любил такие вещицы.

Терри Саузерн

Красная грязная марихуана и другая травка

(отрывок)

Когда Терри Саузерн написал «Жонглирование жезлами в Оле Мисс [107]», он был редактором в «Эсквайре» и малоизвестным романистом. Раньше я никогда не встретил журналиста, который бы так погрузился в материал («Поехал в Миссисипи и собственными глазами увидел, что такое честная конкурентная борьба между пятьюстами полными сил претендентками шагать с жезлом впереди оркестра»), а потом изложил все в форме автобиографии. Это не была автобиография в привычном смысле слова, потому что автор занялся проблемой только для того, чтобы кое-что написать. Предполагаемые героини (то есть девушки, жонглирующие жезлами) отошли на второй план, и если автор пишет о своих впечатлениях остроумно — остальное читателя не волнует. Настоящим маэстро этого жанра стал Хантер Томпсон; он, кстати, назвал его гонзожурналистикой [108].

Т.В.

Жонглирование жезлами в Оле Мисс

Во времена усталости от всемогущей бюрократии, от технократического словоблудия, от всё новых и новых теорий, каждая из которых претендует на исключительность — вдруг накатывает тоска по свободе и чистоте, когда сбрасываются все оковы, а человек становится мерой всех вещей — тоска по драгоценному, но почти забытому I’art pour l’art — искусству для искусства. Именно это кредо исповедовали в Национальной южной школе жонглирования жезлами, рядом со студенческим городком Оле Мисс, — там вообще было чем поживиться, особенно если проявить чуть-чуть смекалки.

Сам я на Юге не бывал уже давненько и слегка мандражировал. С одной стороны, школа располагалась поблизости от Оксфорда, штат Миссисипи, — и, по странному стечению обстоятельств, всего за день до моего прибытия там похоронили Фолкнера, в силу чего вся моя поездка обрела сюрреалистическую ауру… то есть эти мои поползновения написать о Школе жонглирования жезлами. Я очень надеялся, что меня выручат мой родной техасский выговор да грубоватая манера общения.

Приехав в Оксфорд тем жарким июльским днем, после трехчасовой тряски в автобусе из Мемфиса, я наконец вышел из него напротив «Старого колониального отеля» и побрел по сонной площади к единственному оазису жизни — живописной группе местных жителей в рубашках с коротким рукавом, сидевших на скамейках перед зданием суда округа наподобие некоего постоянно заседающего жюри присяжных.

Я принял непринужденную позу и по-свойски поздоровался:

— Привет! Где тут у вас школа?

Ближайший заседатель глянул на меня с легким подозрением. Чужака здесь вычисляли моментально и долго держались с ним настороже. Один из оксфордцев повернулся к другому:

— О чем это он, Эд?

Толстое тело Эда дрогнуло, он смачно сплюнул в пыль, внимательно рассмотрел свой плевок и лишь после этого удостоил меня взгляда своих поблескивающих голубых глаз:

— Изъясняйся точнее. Что, трудно сказать: «Где тут у вас такая-то школа?»

Рядом со скамейками, на расстоянии трех футов друг от друга, располагались два фонтанчика для питья, и я заметил, что на один из них, с надписью крупными буквами: «Для цветных», падает тень от олицетворяющей справедливость скульптуры на фасаде здания. Потом я сделал об этом следующую запись в своем блокноте: «Скульптура, социохренотень, забавное».

Узнав дорогу (пехать надо было порядочно, мне казалось, что школа ближе, а может, и навыдумывали они малость; на секунду-другую мне почему-то вспомнилось «дело Тилла» [109]), я решил взять такси, благо на противоположной стороне площади стояла одна машина.

— Что ближе, — спросил я водителя, — дом Фолкнера или его могила?

— Ну-у, — сказал он, не оборачиваясь, — надо малость подумать. Тебе, значит, надо на могиле потоптаться, да в дом поскорее туда попасть? Вот что я тебе скажу: и туда, и туда — одинаково, и тебе станет в пятьдесят центов. Только они в противоположных направлениях.

Странновато будет ехать от любого из этих мест в Школу, подумалось мне, и я решил двинуть сразу туда и заняться там делом.

— Между прочим, — спросил я в машине, — а где тут можно пропустить стаканчик виски? — Мне вдруг показалось, что в штате Миссисипи — «сухой закон».

— Лучше выехать за границу округа, — ответил водитель. — Восемнадцать миль. Дорога станет в четыре доллара, а на бутылке сэкономишь восемь.

— Понятненько.

Он чуть повернулся и вопросительно на меня посмотрел:

— А может, попробуешь «Ниггер-пиппер»?

— Ниггер-пиппер? Боже, со всей охотой, приятель, — сказал я, сам ничего не поняв. — Едем!

Разумеется, скоро выяснилось, что речь шла о мутноватом кукурузном пойле, которое делали в этих местах на скорую руку. Это так называемое виски именовали также «белой молнией». Меня одолели сомнения, но мы уже ехали в глубь цветного района, так что я решил идти избранной дорогой до конца. Почему бы приезжему и не начать с настоящего южного напитка — старого доброго кукурузного виски?

Вискодел и его жена были в поле, а в доме — или, точнее, в хибаре — нас принял негритенок лет девяти.

— Виски — что надо, — сказал он, пошарил руками в картонной коробке и достал оттуда несколько бутылок без этикеток.

Водитель такси, который вошел в лачугу вместе со мной, выразительно повел головой и улыбнулся, словно намекая, что не очень верит словам мальчишки.

— Слушай, мальчик, — сказал он, — только не говори мне, что и сам выпиваешь.

— Да не-е, я не пью, но мне ведь надо попробовать, а то дома никого нет, а ведь надо узнать, что там, то есть настоящее ли. А то продам что-нибудь не то… Ну, попробуйте сами. — Он взял одну из бутылок и сунул ее чуть ли не в мое довольное лицо. — Увидите: виски — что надо.

Зелье и правда оказалось хорошим на вкус — горьковатое, но жгучее и крепкое. И вообще мальчишка меня очаровал. Знает свое дело, а такое в наше время встретишь нечасто, особенно если парнишке всего девять лет. И я купил две бутылки, а еще одну взял таксист, после чего мы наконец поехали в Школу.

Занятия в Национальной южной школе жонглирования жезлами проводились на окруженном деревьями травянистом склоне в студенческом городке Оле Мисс, и казалось, что все происходит в каком-то другом веке. Когда я вышел из такси, занятия уже начались, и от развернувшейся передо мной картины у меня быстрее забегала кровь по жилам и слегка закружилась голова: около семисот девочек, нимф и нимфочек в легких одеждах, махали под широколистыми вязами своими палками. Облачиться бы мне самому в одеяние сатира да ворваться прямо в их гущу! Увы, передо мной стояли совсем другие задачи — подготовить сухой, основанный на фактах репортаж — если честно, дурацкая работа. Я решил сначала получить ответы на самые общие вопросы и с этой целью отыскал Дона Сартелла, директора Школы. Этот «Мистер Жезл» оказался весьма симпатичным, хорошо сложенным молодым человеком, который ранее проживал севернее линии Мэйсона-Диксона [110]. Довольно интеллигентный с виду, он хорошо гармонировал со своими юными ученицами, и нет необходимости говорить, что пальцы его были необыкновенно проворными. (Чтобы продемонстрировать их ловкость, Сартелл однажды за шесть часов выучился прилично печатать на машинке, хотя курс обучения был рассчитан на год. Или ему понадобилось шесть дней, точно не помню, но достижение было просто феноменальное, чему есть свидетели.)

— Жонглирование жезлами, — прямо сказал он мне, — второе по значимости увлечение юных американок. Оно уступает только движению девочек-скаутов. — (Так оно и есть. Я потом узнал, что директор успел поработать репортером.) — Популярность жонглирования жезлами, — объяснил он, — имеет три составляющие. Во-первых, это спорт, которым можно заниматься в одиночку. Во-вторых, в отличие от других одиночных видов спорта (рыбалка, охота, лыжи и тому подобное), дорогостоящего снаряжения здесь не требуется. И в третьих — вышеупомянутые виды спорта связаны с дальними поездками, а с нашими жезлами можно тренироваться дома или во дворе.

— Отлично, — сказал я. Это все хорошо, Мистер Жезл, — но как насчет изюминки? То есть какая ставится цель?

— Цель — если не считать удовлетворения от овладения сложным искусством, в котором нет предела совершенству, — обретение уверенности в себе, закалка характера, развитие обеих рук, координации и так далее.

Я предложил ему виски, которое мы купили у негров. Он вежливо отказался: не пьет и не курит. Пора мне отправляться, решил я, на пасторальную полянку, к пасторальным девочкам — и, прихватив с собой шестьсот страничный фолиант под названием «Кто есть кто в жонглировании жезлами», оставил этого замечательного директора Школы и, набравшись духу, потрусил вниз.

Искусство жонглирования жезлами развивалось в Америке почти параллельно с женской эмансипацией. Конечно, увеличенная версия нынешних жезлов (с металлическим набалдашником) раньше использовалась тамбурмажорами марширующих военных оркестров. Еще раньше что-то подобное выделывали барабанщики — жезлом они оперировали на свой манер: трам-тарарам, вверх-вниз. Идея о вращении — а в конце концов и бросании — очевидно, принадлежала прекрасному полу.

Изо всех этих мастериц самые интересные — девушки, марширующие в военной форме впереди оркестров, из университетов и колледжей Юга и Среднего Запада, — а в каждом учебном заведении имелись такие жонглерши, выступающие в перерывах футбольных матчей. На Юге, где уровень образования повыше, их обучение и сопутствующие расходы были почти такими же, как в самих футбольных командах, а тренировки самых способных и мастеровитых исполнительниц отличались такой же интенсивностью. Девочки, вознамерившиеся стать жонглершами — то есть достичь некогда самого высокого статуса в студенческом городке Юга, — приходили в Школу для первоначального обучения. А уже сложившиеся жонглерши оттачивали свое мастерство. Многие небольшие школы посылали в эту Школу своих воспитанниц для освоения последних новинок техники, чтобы они потом поделились обретенным опытом с сокурсницами. Другие стремились стать профессионалками или намеревались впоследствии сами учить других этому искусству. Многие из девушек наведывались в Школу каждый год — я познакомился с одной из них — родом из Хани Пасс, штат Арканзас, настоящей красоткой, которая приезжала сюда восьмой год подряд, начиная с девятилетнего возраста. Когда я предложил ей хлебнуть из бутылки, она делано протянула: «Нннн… ееее-т — Н-Е-Т!» Такие девушки метят в чемпионки, мечтают маршировать с оркестром в столице.

Национальная ассоциация жонглирования жезлами постоянно проводит квалификационные соревнования в разных категориях: Продвинутое Соло, Соло Среднего Уровня, Соло Начинающей, Вращение На Ходу, Вращение На Ходу Для Начинающих, Военная Маршировка, Флаг, Два Жезла, Зажженный Жезл, Дуэт, Трио, Команда, Строй, Юноши, Оригинальный Жанр и другие. Каждая из этих категорий в свою очередь подразделяется на группы по возрасту: до 6 лет, 7—8, 9—10, 11—12, 13—14, 15—16, 17 и старше. Победительница в каждой категории получает приз, а первые пятеро награждаются медалями. Борьба на этих соревнованиях идет нешуточная, потому что без наград сделать карьеру невозможно, а характеристика самой успешной девушки в справочнике «Кто есть кто…» (8 чемпионских призов, 73 медали) наверняка у многих вызывала черную зависть, как у военных — появление при полном параде Ауди Мёрфи [111].

Правила соревнований, однако, весьма строгие. Каждая девушка выступает в одиночку перед судьей и секретарем, который подсчитывает набранные очки. Причем девушка, исполняющая свою программу, должна уложиться точно в отведенное время. Например, в Продвинутом Соло выступление продолжается не меньше двух минут двадцати секунд и не больше двух тридцати. Участница получает очки за исполнительское мастерство, включая шоу-артистизм, и скорость, а если роняет жезл, то очки с нее снимаются, хотя и не так много, как можно предположить. Плата за участие — два доллара с каждой девушки, так что некоторым вполне хватает карманных денег.

На учебной поляне Школы — совсем не как в легендарной Аркадии — расположились между деревьями разные группы занимающихся девушек. Самое большое и подвижное сообщество составляли те, что учились жонглированию на ходу — вышагиванию. Как сами упражнения, так и объяснения преподавателя проходили под необычно громкое музыкальное сопровождение: из больших динамиков звучал зажигательный рок-н-ролл с интонациями буги-вуги. Чаще всего включали три композиции: «Дикси», «Стриптизерша» и «Картофельная кожура», причем сначала медленно, а затем в самом быстром темпе. Честно, жонглирование жезлами на ходу — самый фантастический танец на свете. Даже у испанского фламенко нет такой отточенности движений и напора. Суперстильное (или тотальное) вышагивание можно увидеть только на Юге, и больше всего оно напоминает самые современные эстрадные номера — с короткими выпадами вперед и немедленными отступлениями. У многих такой танец ассоциируется с развязными, разукрашенными, не первой свежести блондинками, но Оле Мисс, как хорошо известно, — обиталище симпатичных девушек, отсюда вышли две Мисс Америки и множество призерок, и видеть сразу сотню занимающихся вышагиванием девушек в купальниках, шортиках и тому подобных нарядиках — настоящее пиршество для глаз, с которым не сравнится никакой твист. Между прочим, говорят, что лучше всего вышагиванию учат в школах для цветных на Юге, а самая из самых находится в Государственном педагогическом колледже Алабамы. Влияние джаза в последние годы становится все заметнее, что все видят и признают.

В Школе инструкторша, вместе с двумя помощницами, стоит на небольшом возвышении, лицом к своим ученицам. На ней темные очки, шорты в обтяжку, и выглядит она как настоящая фотомодель. Она — современная женщина, из Пенсаколы, штат Флорида, бывшая чемпионка Америки в старшей группе и Мисс Жонглерша Америки, теперь сменившая амплуа. Когда в Школе университета Миссисипи или еще в каком-то подобном учебном заведении нет занятий, она дает частные уроки в своей собственной студии, по четыре доллара за час, благодаря чему ездит на «кадиллаке» последней модели.

Что касается других аспектов жонглирования жезлами, техники исполнительниц, то вечером состоялось представление, в котором участвовали лучшие из лучших — все чемпионки и большие мастерицы. Что они вытворяли своими жезлами — не поддается описанию, а ваш корреспондент изумлялся больше всех. Казалось, девушки имитируют удары жезлами по каждому дюйму своего тела, но при этом никогда его не касаясь. Особенно впечатляющим зрелище становится ночью, когда используются «горящие жезлы», с небольшими факелами на обоих концах.

Обучение такому скоростному манипулированию требует крепких нервов и большого терпения. Просто в голове не укладывается, какие неимоверные усилия нужны для достижения даже среднего уровня мастерства, и тренировки по четыре часа в день здесь — обычное дело. Конечно, кое-кто относится ко всему этому с иронией, но только до того, как увидит по-настоящему высокое и поражающее воображение мастерство, которое встречается не часто. Хотя и здесь при желании можно сказать, что виртуозность усиливает ощущение бессмыслицы, доходящей едва ли не до абсурда. Действительно, в экзистенциалистском смысле все это можно рассматривать как абсурд в крайнем его выражении: где-то в Индии люди умирают от голода, а здесь по четыре часа в день забавляются с металлическими палками, Ça alors! [112] Так или иначе, сейчас вращение жезлами превратилось в настоящее искусство и высокоорганизованное движение — причем отнюдь не достигшее своего расцвета. Хотя бы потому, что пока нет перечня приемов и терминологии, без которых нельзя говорить о зрелости какого-либо вида искусства. Правда, теоретически, конечно, должно существовать некое определенное, ограниченное число различных манипуляций — то есть набор движений, который будет долго оставаться неизменным. Однако искусство жонглирования жезлами такого уровня развития еще не достигло, и новинки здесь появляются так часто, что на сегодняшний день нет никаких всеми признанных пособий или книг. Бесспорно, это в значительной степени связано с относительной молодостью данного искусства, занятия которым отнимают много времени и усилий, — например, Национальная южная школа жонглирования жезлами основана совсем недавно, в 1951 году. Постоянному развитию этого искусства сопутствуют изменения в названиях разных манипуляций. Наряду со старыми (или классическими) обозначениями — такими как арабеска, выброс, рамка, — встречаются более экзотические или звучащие на современный лад: летучая мышь, финт, крендель и тому подобное… и любые эти приемы, и старые и новые, требуют многочасовых тренировок.

Во время представления я разговорился с двумя аспирантами-юристами, и после его окончания мы пошли в кафе студгородка, под названием «Дьяволы Юга» или что-то в этом роде — слово «Юг» там у них постоянно мелькает, — и у нас завязался интересный разговор. Помимо всего прочего, в Оле Мисс гордятся своим единственным юридическим факультетом в штате, признанным Ассоциацией американских юристов, — так что эти два аспиранта-юриста имели основания посматривать на местных студентов свысока. Это были приятные молодые люди лет двадцати пяти, в модненьких летних костюмчиках. Мы легко нашли общий язык и поговорили о конституции — правда, через десять минут выяснилось, что они говорят о законах их штата. Но, поняв, что я имею в виду, ребята сразу взяли быка за рога.

— Негры нас здесь совсем не достают, — с сожалением покачал головой один из них, серьезный молодой человек в очках, с виду — типичный студент-теолог Гарварда. — Никаких проблем с ними нет — их а-ги-та-то-ров здесь никто и не видел.

Они слегка беспокоились по поводу возможного «беспокойства», то есть реального беспокойства — накануне поступления на учебу студента-негра (Джеймса Мередита), которое должно было произойти в самое ближайшее время, то есть этим летом. Кстати, когда это случилось, местные власти приложили все усилия, чтобы дать делу задний ход, мне же довелось стать свидетелем прелюдии к будущим событиям.

— В первый же вечер начнут искать здесь наркоту, — сказал другой аспирант. — Наркоту, оружие или еще что-то такое. Обязательно устроят какую-нибудь бодягу. Ну и быстренько вылетят отсюда.

Оба заверили меня, что сами не собираются участвовать ни в каких насильственных действиях и лишь высказывают свое взвешенное мнение:

— Но здесь же есть молодые горячие ребята. А им каково будет? Что они скажут?

Затем аспиранты-юристы вдруг запели на мотив песни «Тело Джона Брауна»: «Всех мы негров в Миссисипи похороним…» — как мне показалось, слишком громко, то есть громко для подтверждения своей Точки зрения в приватной беседе, — а может, ребята просто слегка потеряли голову, так сказать. В любом случае, и несмотря на все усилия сохранять дзен-буддистскую отстраненность, я впал в легкую депрессию и скоренько ретировался в свою уютную комнатку в корпусе для студентов-старшекурсников, где открыл бутылочку виски и сел у телевизора. Но выйти из игры мне не удалось, потому что на экране появился сам старый губернатор Фаубус — он разглагольствовал как во время избирательной кампании, лицо его в шести разных направлениях дергал тик, и весь он походил на старателя, рехнувшегося от долгой работы в одиночестве. Сначала он показался мне неудачной и безвкусной пародией на губернатора. Не может он быть настоящим Фаубусом, подумалось мне, потому что зачем бы в Миссисипи стали показывать по телевизору первичные выборы в Арканзасе. Конечно нет, просто хохма. Позже я узнал, что как о событиях национального масштаба телевидение рассказывает всей стране, так и здесь события «южного масштаба» имеют возможность видеть телезрители нескольких соседних штатов.

Я добыл отпечатанный на мимеографе Школы экземпляр распорядка дня. В нем значилось:

7.30 Подъем — и вперед [113].

8.00—9.00 Завтрак (кафетерий университета).

9.00—9.30 Собрание, разминка, осмотр (поляна для занятий).

9.30—10.45 Занятие № 4.

10.45—11.30 Отдых — сделайте пометки.

11.30—12.45 Занятие № 5.

13.00—14.30 Обед (кафетерий университета).

14.30—16.00 Занятие № 6.

16.00—17.30 Час плавания.

18.30—19.30 Ужин (кафетерий университета).

19.30 Танцы (теннисный корт).

23.00 Проверка в комнатах.

23.30 Свет выключается (БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ).

Фраза «Подъем — и вперед» выглядела вдохновляюще, как и набранное большими буквами «БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ», но остальное не показалось мне заманчивым, поэтому после утреннего кофе я отправился в библиотеку — чтобы убедиться, правда ли там имеются какие-то книги, то есть еще что-то, кроме конституции. Оказалось, что книги действительно есть, и вообще там все было устроено вполне по-современному и уютно — кондиционеры (как, на счастье, и в моей комнате в корпусе для старшекурсников) и хорошее освещение. Чуть осмотревшись, я обнаружил бесценное первое издание фолкнеровского «Света в августе». Осторожно открыв книгу, я увидел на титульном листе накарябанную надпись: «Жополиз у негров». Я решил, что мне просто не повезло, но через несколько минут, на лестнице библиотеки, получил еще одну маленькую душевную травму. Ирония судьбы, невероятное совпадение, которое может случиться только в жизни, а в художественной литературе выглядит неуместным, — я уже выкинул из головы казус с титульным листом и просто сидел на ступеньках и курил, когда рядом остановился добропорядочный с виду джентльмен средних лет, посетовал на погоду (жара, действительно, стояла страшная), а потом, как бы между прочим, очень вежливо осведомился о цели моего визита. Розовощекий мужчина, в костюме с иголочки, с пенсне на серебряной цепочке, прикрепленной к лацкану, с отполированными ногтями, держал в руках красивый кожаный портфель и пару учебников по английской литературе, которые он положил на балюстраду, продолжая улыбаться мне сверху вниз, словно был неописуемо рад встрече.

— Да уж, жарковато сегодня, вне всякого сомнения, — сказал он, достал из кармана белоснежный носовой платок и приложил его ко лбу. — А вам всем… с Севера, — он подмигнул мне, — это особенно хорошо заметно! — Затем он вдруг завел речь о «природной толерантности» жителей Миссисипи, причем вошел в такой раж, словно это было, по крайней мере для него, неисчерпаемым источником радости и некоей будоражащей воображение тайной.

— Здесь у нас никто не в свои дела не лезет! — заявил он, лучезарно улыбаясь и кивая — и мне на секунду почудилась в его улыбке нешуточная угроза, но нет, он и правда был душа нараспашку. — Живите и давайте жить другим! Так считают в Миссисипи — и здесь всегда было так! Возьмите хотя бы Фолкнера, со всеми его идейками, ведь он жил прямо здесь, в Оксфорде, и никто его не беспокоил — пусть себе живет как знает, а однажды даже разрешили ему целый год преподавать у нас в университете! И правильно! Я, например, только за! Живите и давайте жить другим — что тут можно возразить?! Мы ведь еще встретимся, да?

По-прежнему излучая радость, он помахал мне рукой в знак прощания и быстренько удалился. Кто был этот чудаковатый весельчак-преподаватель? Не он ли замарал титульный лист книги Фолкнера? Его рассуждения о толерантности и безудержное веселье в равной степени заставляли призадуматься. Я пошел на поляну, надеясь вновь обрести душевное равновесие. Судя по всему, дела там шли так же замечательно, как и прежде.

— Вы не находите, что для ваших выступлений очень важны костюмы? — спросил я первую встретившуюся мне семнадцатилетнюю девушку, симпатичную, как персик из Джорджии, одеяние которой с расцветками флага конфедератов было не больше носового платка.

— О-о да, — согласилась она, оправила свою кофточку и, отвечая, засыпала меня вопросами, как это почему-то принято у южанок: — Я ведь из-под Макона… Макона, Джорджия? Из колледжа Роберта Ли Хая? Мы еще кисточки приделываем. А юбочки? Золотисто-красные?.. Они так вспыхивают? Совершенно потрясные, коротенькие конечно, и все такое, но я сказала: буду выступать только в такой!

До конца дня ничего выдающегося не произошло, я понаблюдал с возвышения за вышагиванием, потом уделил внимание танцам, а на телеэкране мне снова встретился Фаубус.

Танцы устраивались на огражденном сеткой теннисном корте, и господствовал на них свинг. Самый популярный танцевальный стиль белого Юга обычно покоряет всю белую Америку; а все, что происходит в Гарлеме, обязательно превращается в наш национальный стиль. Я размышлял над этим казусом, стоя у корта, и (с учетом всех событий прошедшего дня) пришел к неожиданным выводам: возможно, все еще сохранившиеся добродетели, или, если позволите, положительные качества белых южан — народные песни, выразительная речь и часто добродушие и безыскусственность, — почерпнуты из культуры цветных. В силу своего журналистского статуса я не мог прямо тут же, на танцах, поделиться с кем-нибудь своими открытиями и счел за благо оставить их при себе и заняться подготовкой репортажа, а потому немного потанцевал и задал девушкам несколько вопросов. Их взгляд на мир меня поразил. Нью-Йорк казался им другой страной — подозрительной, далекой и малозначимой в их мироустройстве. Некоторые девушки жаждали попасть на телеэкраны, но всегда оказывалось, что их упования простираются не дальше телестудии Мемфиса. Этот город поистине был для них Меккой, верхом мечтаний и summum bonum [114]. До конца вечера меня, однако, не хватило. Несмотря на множество милейших созданий вокруг, я заскучал и решил ретироваться. Ко всему прочему бросалось в глаза, что девушки находятся под неусыпным присмотром.

На следующий день я совершил свою последнюю вылазку, на сей раз уделив особое внимание самым сложным приемам: одно-, двух- и трехкратное вращение жезла вокруг пальца, вокруг запястья, вокруг талии, вокруг шеи и тому подобное. Симпатичная девочка лет двенадцати бросала жезл на шесть футов вверх, его серебристый прутик сверкал на солнце Миссисипи, а она крутилась под ним, как фигуристка, ловила его у себя за спиной, не двинувшись в сторону ни на дюйм. Девчушка сказала, что училась этой технике по часу в день в течение шести лет и надеется стать «лучшей в бросании с вращением» и уже сейчас успевает сделать семь оборотов, прежде чем поймать жезл.

— А есть ли какой-то предел высоты бросания и числа оборотов? — спросил я.

— Нет — ответила она.

После ужина я собрал вещи, сказал «прощай» Национальной южной школе жонглирования жезлами и сел в автобус до Мемфиса. Когда мы ехали по городской площади мимо здания суда, я увидел, что на фонтанчик все еще падает тень, хотя было на два часа позже, чем в день моего приезда. Возможно, он всегда в тени — и утолить жажду его прохладной водицей не дано никому.

Хантер С. Томпсон

Дерби в Кентукки упадочно и порочно

Карьера Хантера Томпсона как гонзожурналиста [115] началась после того, как он написал свою первую книгу, «Ангелы ада», — причудливую и жутковатую сагу. Придя в ярость от того, что «Плейбой» отклонил заказанную ему статью о Жане-Клоде Килли [116] как успешном продавце «шевроле», Томпсон переделал ее для ежемесячника Уоррена Хинкли «Сканланс» [117], вставив в материал фрагмент о конфликте с «Плейбоем». В окончательной версии статьи доминируют эмоции самого журналиста, рассказ ведется от первого лица, с маниакальной, вскипающей от усиленного выброса адреналина страстью. Томпсон, как обычно, умудряется не вызвать раздражения читателя; несмотря на показную свирепость, этот человек сам себя считал страшным пофигистом, не приспособленным к жизни полубезумцем, то есть кем-то вроде Селине [118]. В статье о дерби в Кентукки Томпсон хохмит еще сильнее, чем в материале о Килли, и готовит почву для крупнейшего своего гонзосочинения — книги «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». Все три эти произведения — статейка о Килли, книга «Страх и отвращение» и предлагаемый вашему вниманию материал о дерби — начинались с обычной репортерской работы, а в итоге получалось нечто совсем другое. И только дочитав до конца «Дерби в Кентукки упадочно и порочно», понимаешь, как сильно описания скачек у Томпсона походят на фантазии Селине, которые он упоминал в разговоре с художником Ральфом Стедманом.

Т.В.

Добро пожаловать в Дерби-таун

Самолет приземлился около полуночи, и мой прилет остался в здании аэропорта незамеченным. Воздух был горячий и тяжелый, как в ванной комнате, где ванна наполнена горячей водой. В аэропорту стояла суматоха, все пожимали друг другу руки… Повсюду широкие улыбки и восклицания: «Боже! Старый хрыч! Рад видеть тебя, дружище! Вот сюрприз… правда!»

В гостиной, оснащенной кондиционерами, я познакомился с человеком из Хьюстона, он как-то себя назвал, прибавив, чтобы я звал его «просто Джимбо», и объяснил, что сам он сюда недавно приехал:

— Боже, здесь что-нибудь непременно случится. Ну и хорошо. Слушай, давай выпьем? — Я заказал «Маргариту» со льдом, но он слышать об этом не хотел: — Не, не-е… лакать это пойло во время дерби в Кентукки? Ты что, с головкой не дружишь? — Он усмехнулся и подмигнул бармену. — Сейчас мы поучим этого парня. Дай-ка ему хорошего виски…

Мне оставалось только согласно пожать плечами:

— Лады, двойной «Старый Фитц» со льдом.

Джимбо одобрительно кивнул.

— Слушай. — Он шлепнул меня по руке, чтобы убедиться, что я слушаю. — Я знаю эту публику, что приезжает на дерби, каждый год здесь торчу, и хочу тебе кое-что сказать — это не тот город, где можно изображать из себя мажора. Быстренько тебя прижмут к ногтю, да еще по башке настучат и оставят без цента. — Я поблагодарил его и вставил в свой мундштук мальборину. — Слушай, ты, похоже, скачками не первый год занимаешься. Я прав?

— Нет. Я фотограф.

— Да ну? — Он с интересом оглядел мою кожаную сумку. — У тебя там эта… камера? А на кого работаешь?

— На «Плейбой».

Он рассмеялся:

— Чертовски интересно! Ну и что ты будешь снимать — лошадок обнаженных? Ха-ха! Когда начнутся скачки для трехлетних кобыл, тебе работенка найдется. Это дерби не для старых кляч. — Он широко улыбнулся. — Черт возьми! И они все голенькие!

Я качнул головой и ничего не ответил, просто глянул на него, силясь улыбнуться, а потом сказал:

— Тут заваривается кое-какая каша. А мне надо поснимать эту заварушку.

— Какую такую заварушку?

Я помешал лед в стакане, помолчал и наконец сообщил:

— На беговой дорожке. В день открытия. «Черные пантеры». — Я пристально на него посмотрел. — Газеты читаешь?

Улыбка слетела с его лица.

— О чем ты, черт возьми?

— Ну может, и не следовало тебе говорить… — Я пожал плечами. — Но, дьявол, все же об этом знают. Копы и Национальная гвардия уже шесть недель в боевой готовности. В Форт-Ноксе двадцать тысяч человек готовы в любой момент подняться по тревоге. Они нас предупредили — прессу и фотографов, — посоветовали ходить в шлемах и специальных толстых куртках. Сказали, что без стрельбы не обойдется…

— Не может быть! — вскрикнул он и выбросил вперед руки, словно выставляя защитный барьер против моих слов. А потом ударил кулаком по стойке. — Сукины дети! Боже всемогущий! И это на дерби в Кентукки! — Джимбо не переставая тряс головой. — Нет! Господи Иисусе! Слишком плохо, чтобы в это можно было поверить. — Он сидел как на иголках, а когда встал, глаза его заволокло дымкой гнева. — Ну почему? Почему именно здесь? Ничего святого для них нет.

Я снова пожал плечами:

— Дело не только в «Черных пантерах». ФБР говорит, что автобусы будут битком набиты белыми, которые съедутся со всей страны, чтобы смешаться с толпой и атаковать черных со всех сторон. Они будут одеты как все. Сам знаешь — костюмы, галстуки и все такое. Но когда начнется заварушка… вот почему копы так встревожились.

Он на минуту замолчал, как обиженный ребенок, который даже не может понять, что происходит, а потом крикнул:

— О… Боже! Господи, да что такое творится в этой стране? Есть тут хоть одно спокойное местечко?

Я взял сумку.

— Только не здесь. Спасибо за угощение… и — удачи.

Джимбо схватил меня за руку, чтобы удержать, но я сказал, что меня ждут в пресс-центре, и отправился играть свою роль в начинающемся отвратительном спектакле. В киоске аэропорта я купил «Курьер» и пробежался по заголовкам на первой странице: «Никсон послал войска в Камбоджу для ударов по красным»… «В-52 отбомбились, и наши войска продвинулись на 20 миль»… «4000 солдат заняли позиции у Йельского университета в связи с акциями протеста „Черных пантер“». Внизу красовался снимок Дианы Крамп, которой предстояло вскоре стать первой женщиной-жокеем в истории местных дерби. Фотограф запечатлел ее в стойле, когда она «остановилась, чтобы похлопать свою лошадь, Фатому». Весь номер переполняли новости из Вьетнама и сообщения о студенческих волнениях. И ни одного упоминания об акциях протеста в небольшом Кентском университете в Огайо [119].

Я собрался взять напрокат машину, но мордастый молодец за стойкой заявил, что автомобилей сейчас нет.

— Сейчас машину не взять, — сказал он. — За шесть недель до начала дерби все забронировали.

Я объяснил, что мой агент обещал заказать мне белый «крайслер» сегодня к полудню, но парень сокрушенно покачал головой:

— Боюсь, мы ему отказали. Где ты остановился?

Я пожал плечами:

— А где останавливаются техасцы? Хочу пожить рядом со своими земляками.

— Плохи твои дела, дружище, — вздохнул он. — Везде под завязку. Так всегда во время дерби.

Я пододвинулся к нему поплотнее и почти прошептал:

— Слушай, я из «Плейбоя». Нет желания подработать?

Он подскочил на месте:

— Что? Как же не хотеть? А что за работенка?

— Да ничего особенного. Ладно, выбрось из головы.

Я схватил сумку и пошел ловить такси. Сумка у меня была еще та — вся в наклейках. Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Лима, Рим, Бангкок и тому подобное — а самая важная наклейка выглядела вполне официально, в пластиковой обертке: «Журнал „Плейбой“. Фотограф». Я купил ее у одного сутенера в Вейле, штат Колорадо. Он поучал меня:

— Никогда сам не говори о «Плейбое», пока эту наклейку не увидят. А когда поймешь, что ее заметили, можно переходить в наступление. Люди в таких случаях всегда на уши становятся. Действует на всех волшебным образом, говорю тебе. Самое настоящее волшебство.

Что ж… может быть, и так. Я частенько забавлялся таким образом в барах и теперь, мчась в желтом такси к городу, чувствовал себя немного виноватым, что запудрил мозги этому бедолаге. А какого черта? Если скажешь где-то: «Я из Техаса», — того и гляди, что-то с тобой стрясется. Особенно если начнешь выделываться, будто ты сам весь из XIX века, а попал к каким-то обожравшимся уродам, хотя у самого за душой ничего, кроме пресловутых «традиций». В аэропорту Джимбо признался мне, что не пропускал ни одного дерби с 1954 года.

— Моей старушке больше сюда не доехать, — сказал он. — Только зубами скрипела, но дала мне на этот раз свободу. А если я говорю «свободу» — то это и значит свобода! Я сорю десятидолларовыми купюрами, словно у меня денег куры не клюют. Лошади, виски, женщины… черт, в этот городишке есть телки, которые за бабки сделают все, что хочешь.

А почему бы и нет? В наши времена, когда все стоит вверх дном, деньги никому не помешают. Даже Ричард Никсон норовит срубить деньжат. За несколько дней до дерби он признался: «Были бы у меня деньги — поиграл бы на бирже». А на бирже тем временем дела по-прежнему шли ни шатко ни валко.

В ожидании Стедмана

На следующий день мне пришлось несладко. До начала скачек оставалось чуть больше суток, а у меня все еще не было журналистской аккредитации — и, как говорит редактор спортивного отдела газеты «Курьер» из Луисвилля, ноль шансов ее получить. Хуже того, требовались целых две аккредитации — одна для меня и одна для Ральфа Стедмана, английского художника, который должен был вот-вот прилететь из Лондона, чтобы порисовать лошадок. В Штатах он прежде не бывал. И чем больше я размышлял над этим обстоятельством — тем сильнее тревожился. Как парень переживет неизбежный шок, когда после своего Лондона окажется в этой пьяной толпе на дерби в Кентукки? Черт его знает. Прилетел бы хоть на пару дней раньше, чтобы я помог ему акклиматизироваться. Погуляли бы с ним где-нибудь в живописных окрестностях Лексингтона… Я планировал встретить Стедмана в аэропорту на арендованном мною у полковника Квика шикарном «понтиаке» и сразу отвезти куда-нибудь в спокойное местечко, напоминающее его родную Англию.

Полковник Квик привел машину в работоспособное состояние, и я снял (за четырехкратную цену) две комнаты в задрипанном отелишке на окраине города. Оставалось только убедить выпендрял на ипподроме «Черчилль Дауне», что «Сканланс» — популярнейший спортивный журнал и они просто обязаны немедленно выделить нам два билета на лучшие места в ложе для прессы. Но не тут-то было. Первый мой звонок в оргкомитет ни к чему хорошему не привел. Клерк на другом конце провода выразил крайнее недоумение, что его просят об аккредитации за два дня до начала дерби.

— Вы это серьезно? — спросил он. — Прием заявок закончен два месяца назад. Все места в ложе для прессы заняты, больше билетов нет… да и что это за ежемесячник такой — «Сканланс», черт возьми?

Я буквально взвыл:

— Вам что, не звонили из Лондона? Сегодня прилетает английский художник, мистер Стедман. Он, кажется, ирландец. И очень известен у себя на родине. А я сам только что прилетел с Восточного побережья. В Сан-Франциско меня заверили, что все будет в порядке.

После моей тирады голос чиновника немного потеплел, но помочь он все равно ничем не мог. Я уламывал его как мог, и в конце концов он предложил компромисс: выдать нам два пропуска во внутренние помещения клуба.

— Чушь какая, — сказал я. — Никуда не годится. Мы должны иметь доступ всюду. Везде. Церемония открытия, зрители и сами скачки, конечно. Вы что думаете — мы тащились в такую даль, чтобы смотреть все по телевизору? Так или иначе, но мы должны быть на самом ипподроме. Может, нам придется подкупить охрану — или даже прыснем в кого-нибудь из «Мейса». (Я купил в аптеке за 5 долларов 98 центов баллончик со слезоточивым газом «Мейс», и вдруг, прямо посреди телефонного разговора, меня стукнула сумасшедшая идея — поработать им на скачках. Сначала прыснуть в лицо охраннику у входа в vip-аппартаменты клуба, потом, как только начнутся заезды, пустить струю в губернаторскую ложу. Или попрыскать из баллончика на безобидных выпивох в клубном баре — скорее в чувство придут…)

Днем в пятницу у меня все еще не было аккредитации и местоположение Стедмана оставалось мне неизвестным. Я даже подумал, что он вернулся в Лондон. Наконец, отчаявшись найти художника в пресс-клубе или еще где-нибудь поблизости, я решил отправиться прямо на ипподром, без предупреждения явиться там в офис и потребовать себе один пропуск вместо двух, причем говорить прерывистым голосом, как человек, который еле сдерживает переполняющие его эмоции. В вестибюле отеля я остановился у стойки, чтобы обналичить чек. И, безо всякой надежды, осведомился о мистере Стедмане, не появлялся ли он здесь.

Служащая отеля за стойкой — дама лет пятидесяти с экстравагантной внешностью — при упоминании Стедмана кивнула, не поднимая глаз от своих бумаг, и сказала низким голосом:

— Можете быть уверены, приехал. — После этого она одарила меня улыбкой. — Да, правда. Мистер Стедман только что отправился на скачки. Он ваш друг?

Я кивнул:

— Мы должны вместе с ним работать, но я даже не знаю, как он выглядит. Теперь, черт возьми, придется искать его на ипподроме.

Женщина хихикнула:

— Вам не составит труда его найти. Его ни с кем не спутаешь.

— Почему? Что в нем такого? Как он выглядит?

— Ну… — она продолжала улыбаться, — это самый респектабельный человек, которого я видела в последнее время. У него такое… э-э… удлиненное лицо. Да и вся голова такая. — Она кивнула. — Вы узнаете его сразу, как только увидите, не беспокойтесь.

Господи, неисповедимы пути твои, подумал я. Ситуация с аккредитацией осложнилась. Я как наяву увидел помещение для прессы на ипподроме и замотанного делами, нечесаного, опутанного проводами секретаря, который требует показать ему хоть несколько экземпляров «Сканланс». Что ж… и черт с ним. Всегда можно послать всех подальше и просто поболтаться по городу с большими мольбертами, громко смеясь над местными чуваками и прихлебывая мятный коктейль, так что местные копы скоро сочтут нас за ненормальных. Можно даже подзаработать: установить этюдник с большой надписью: «Зарубежный художник напишет ваш портрет. Цена $10. Не опоздайте!»

Большой-пребольшой дурдом

Я поспешил на ипподром, причем ехал быстро, виляя змейкой между разными сараями на колесах. В одной руке я держал банку пива, а в голове у меня была такая каша, что, выворачивая направо, я чуть не врезался в полный монахинь «фольксваген». Шансов поймать этого англичанишку до того, как он получит аккредитацию и отвалит, почти не оставалось.

Но Стедман, когда я вошел, все еще торчал в пресс-центре. Он оказался молодым бородачом в твидовом пиджаке и темных очках фирмы «ХАФ». Обычный англичанин, ничего примечательного. Ни прожилок на лице, ни шевелюры, ни бородавок с торчащими из них волосиками. Мой рассказ о том, как его описали в отеле, Стедмана слегка озадачил.

— Ладно, не беспокойся, — сказал я. — Только помни в ближайшие дни, что ты в Луисвилле, штат Кентукки. А не в Лондоне. И даже не в Нью-Йорке. Тут черт-те что творится. Еще хорошо, что какой-нибудь помешанный детектив в отеле не выхватил пистолет и не продырявил тебя. — Я хохотнул, но англичанину явно было не до смеху. — Представь, что ты попал в сумасшедший дом. А если кто-то начнет буянить — мы их живо успокоим «Мейсом». — Я показал ему баллончик «Билли-химика», подавляя в себе желание прыснуть в сторону крысинолицего журналюги в закутке «Ассошиэйтед пресс», с важным видом печатающего на машинке.

Мы стояли в баре, потягивали дармовое виски и на пару радовались нежданной удаче — что получили две аккредитации. Девушка за стойкой кокетливо улыбалась Стедману. Он объяснил мне:

— Я только назвал ей свое имя, и она сразу вся расцвела.

К полудню у нас все было на мази. Мы заняли места напротив финишного створа, телекамер цветного ТВ и рядом с баром для прессы. Вдобавок отсюда можно было попасть в комнаты жокеев. Не удалось только проникнуть в vip-ложи с табличками «F» и «G», а я чувствовал, что надо бы нам туда попасть, чтобы собственными глазами посмотреть на чудачества местных шишек… Губернатор, судя по всему, сидел в ложе «G». Барри Голдуотер [120] наверняка находился в «G», где он мог расслабиться, потягивать коктейли, наслаждаться зрелищем и неповторимой атмосферой дерби.

В ложах для привилегированных гостей имелись бар и кафе, а бары на ипподроме во время дерби вообще являют собой нечто. Каждый политик, деляга и красавица, каждая шишка на ровном месте, которая живет в радиусе пятисот миль от Луисвилля, считает своим долгом нализаться на скачках, швырять направо и налево баксы и вообще оттянуться по полной. Нет лучшего места, чтобы наблюдать за местной публикой, чем бар на ипподроме. Никого твои взгляды не шокируют, все сюда затем и пришли, чтобы показать себя во всей красе. Некоторые вообще не вылезают из баров, сидят в удобных креслах за деревянными столами и наблюдают за меняющимися циферками на световом табло за окном. Темнокожие официанты в белых костюмах ходят с подносами и предлагают зрителям напитки, спецы размышляют над списками заездов, кто-то делает ставки на счастливые номера или ищет нужные имена жокеев. Люди то и дело подходят к окошкам тотализатора в отделанных деревом коридорчиках. А когда начало скачек приближается, толпа редеет и все занимают свои места.

Все-таки маловато мы в этот день сделали, работы на завтра осталось предостаточно. В vip-ложи нас пустили только на полчаса, очевидно, чтобы газетчики успели сфотографировать и взять короткое интервью, но чтобы мелкота вроде меня и Стедмана не торчала там весь день, смущая почтенную публику, да не сперла между делом сумку-другую. Вроде у нас было достаточно времени в ту пятницу, но из-за скачек везде было ни проехать ни пройти. Если требовалось десять минут, чтобы добраться из помещения для прессы до бара, и столько же, чтобы вернуться обратно, то наблюдать за народом уже было некогда. И, в отличие от других газетчиков, мы не орали дикими голосами, глядя на скаковые дорожки. Перед нами выступали другие чудища, и зрелище разворачивалось поинтереснее скачек.

Ракурс Томпсона

Ближе к вечеру мы вышли на балкон пресс-центра — я хотел запомнить, что происходит сегодня, чтобы сравнить увиденное с картиной завтрашнего дня и все это описать. Я приехал на дерби после десятилетнего перерыва, а раньше, когда жил в Луисвилле, бывал на них каждый год. Теперь, наблюдая за всем из пресс-центра, я увидел травянистый газон, ограниченный скаковыми дорожками.

— Скоро все затопчут, — сказал я, — народу собралось тысяч пятьдесят, и почти все пьяные. Фантастическая картина: тысячи еле стоящих на ногах, кричащих, обнимающихся, лезущих друг на друга и дерущихся разбитыми бутылками из-под виски зрителей. Надо бы отсюда ненадолго выйти, но через это столпотворение не пробраться.

— А там не опасно? Сможем потом вернуться обратно?

— Конечно. Надо только соблюдать осторожность и ни на кого не наступать, а то начнется драка. — Я поежился. — Черт, здесь, на трибунах под нами, скоро будет повеселее, чем на скаковых дорожках. Тысячи пьяным-пьянющих бедолаг, которые все сильнее злятся, теряя все больше и больше денег. К вечеру они будут держать банки с мятным джулепом в обеих руках и блевать на головы другим. Зрители будут стоять плечом к плечу. Никому никуда не выйти. Проходы станут скользкими от блевотины, люди будут скользить, падать и хватать за ноги других, чтобы их не затоптали. Пьяные будут мочиться прямо в очередях к окошкам тотализатора. Начнут ронять деньги и драться, чтобы поднять их первыми.

Стедман посмотрел на меня с таким беспокойством, что я рассмеялся:

— Шучу. Не беспокойся. Как только запахнет жареным, прысну «Мейсом» в первого, кто сунется.

Англичанин сделал несколько хороших набросков, но нужное лицо, которое просилось бы на карандаш, находилось слишком далеко. Раньше я тысячу раз видел на скачках такие лица. У меня перед глазами стояла эта типичная местная шишка — претенциозный пьяница, давно поставивший крест на всех юношеских надеждах, окончательно деградировавшая личность — неизбежный результат межродственных скрещиваний и царящего вокруг бескультурья. Одно из ключевых правил при разведении собак, лошадей или других животных заключается в том, что межродственное скрещивание усиливает отрицательные качества генеалогической ветви так же, как и положительные. Например, при разведении лошадей рискованно спаривать двух резвых, но норовистых скакунов. Их потомство наверняка будет очень быстроногим и бешеным. А хитрость заключается в том, чтобы получить нужные качества и отфильтровать плохие. Но за размножением людей никто так хорошо не присматривает, особенно в замкнутом сообществе Юга, где браки между близкими родственниками не только привычны и приемлемы, но считаются удобными — для родителей, — чтобы их чада не искали себе пары самостоятельно, ведь еще неизвестно, что они там найдут. («Боже, милочка, ты слышала о дочке Смитти? Она совсем с ума сошла. Поехала на прошлой неделе в Бостон и вышла там замуж за негра!»)

Так что лицо, которое я искал в этот уикенд в «Черчилль Дауне», было символом, который сложился у меня в голове, — символом всей этой обреченной атавистической культуры, которая и делает дерби в Кентукки таким, какое оно есть.

В пятницу возвращаясь в отель после скачек, я предупредил Стедмана и о других возможных проблемах. Сами мы никаким изысканным и запрещенным зельем не запаслись, поэтому придется пообщаться с местными выпивохами.

— Имей в виду, — сказал я, — что почти каждый, с кем ты заговоришь, будет пьяным. Вроде приятный человек, но он в любую секунду может на тебя без всякой причины наброситься.

Стедман кивнул, напряженно смотря вперед. Казалось, бедняга совсем пал духом, и чтобы его приободрить, я предложил прихватить моего брата и сходить втроем поужинать.

А при чем тут «Мейс»?

В отеле мы немного поговорили об Америке, о Юге, об Англии и малость передохнули перед ужином. Ни один из нас не знал, что это была наша последняя нормальная беседа. С этого момента уикенд превратился в один дикий, пьяный кошмар. Нас буквально разрывали на части. Главной проблемой стало то, что я раньше жил в Луисвилле — встречи со старыми друзьями, родственниками и тому подобное: многие из них к тому времени перессорились, рехнулись, мужья и жены разводились, люди залезали в страшные долги или оправлялись от несчастных случаев. Как раз посередине бешеных скачек перед нами нарисовался один мой родственник. Это слегка накалило атмосферу, а бедняге Стедману ничего не оставалось, кроме как смиренно принимать следующие одно за другим шокирующие события.

Еще одной проблемой стала его привычка делать наброски всех моих знакомых, к которым я его таскал, и дарить им эти свои работы. Результаты всегда оказывались плачевными. Я несколько раз предупреждал англичанина о последствиях, но он из вредности продолжал все делать по-своему. Наконец почти все, кто видел работы Стедмана или хотя бы слышал о них, стали его побаиваться и избегать. Художник ничего не понимал. «Это же шутка, — говорил он. — В Англии подобное считается вполне нормальным. Люди не возражают. Они понимают, что я всего лишь немного усиливаю кое-какие черты их внешности».

— Пошел ты со своей Англией, — сказал я. — Мы здесь в самом сердце Америки. И то, что ты с ними творишь, люди здесь воспринимают как жестокое оскорбление. Что ты наделал прошлым вечером? Мой брат чуть тебя не убил.

Стедман печально покачал головой:

— Но он мне понравился. Он показался мне очень прямым и порядочным человеком.

— Слушай, Ральф. Хватит дурака валять. Ты же ему подарил ужасный рисунок. Лицо монстра. Это вывело его из себя. — Я пожал плечами. — Как по-твоему — какого черта мы так быстро ушли из ресторана?

— Я думал, это из-за «Мейса».

— А при чем тут «Мейс»?

Он усмехнулся:

— Ну ты же прыснул им в официанта, не помнишь?

— Черт, это ерунда, — замялся я. — Я промахнулся… а мы все равно ушли.

— Но там все были против нас. Зал наполнился газом. Твой брат чихал, а его жена заплакала. У меня два часа была резь в глазах. Даже рисовать не мог, когда мы вернулись в отель.

— Точно. И его жена еще что-то уронила себе на ногу, правда?

— Она была вне себя.

— Да… ладно, о’кей… Будем считать, что на этот раз мы оба виноваты. Но впредь будь осторожнее с моими знакомыми. Не надо их рисовать, а я больше не стану прыскать в них «Мейсом». Будем просто отдыхать под выпивку.

— Хорошо, — согласился он. — Будем как все здесь.

Утро скачек

Утром в субботу, в день Больших скачек, мы позавтракали в летнем кафе под названием «Птомаин Вилледж». Жили мы напротив, через дорогу, в убогом «Пригородном отеле». В отеле имелся буфет, в котором готовили так плохо, что наше терпение наконец лопнуло. У официанток там словно ноги были загипсованы — двигались еле-еле, все время ныли и ругали «черных» на кухне.

Стедману нравился «Птомаин Вилледж», потому что там подавали рыбу и чипсы. Я предпочитал французские тостики — самые настоящие блины, толстые, хорошо прожаренные и затем располосованные каким-то кухонным резаком на мелкие части.

Кроме выпивки и недосыпа в то время нашей единственной настоящей проблемой был доступ в клуб. Наконец мы решили просто пойти и, если будет необходимо, украсть два пропуска, но только не пропустить предстоящее зрелище. В последующие двое суток нам больше не удалось принять хоть одно разумное решение — с момента, когда мы двинули на ипподром, контроль над ситуацией был утерян и оставшееся до конца уикенда время нас носило и бросало по волнам пьяного моря. Мои заметки и воспоминания о самих скачках довольно сумбурны.

Однако сейчас, просматривая записи в большом красном блокноте, я более или менее представляю, что тогда происходило. Сам блокнот сильно помят, некоторые страницы вырваны, другие съежились и покрыты пятнами, видимо от виски, но если взять мои записи в целом, с добавлением вспышек памяти, то получается довольно связная история. Так что читайте.

Расшифровка. Первый день скачек Стедман побаивается пожара

Дождь всю ночь до рассвета. Бессонница. Боже, куда мы попали, сумасшедший дом, вокруг одна грязь… Пьяные в грязи. Блюют, дерутся за место у стойки… Но нет. К полудню выглянуло солнышко, погожий денек, даже без сырости.

Стедман теперь боится пожара. Ему кто-то сказал, что клуб горел два года назад. Не повторится ли? Было бы ужасно. Заперты в пресс-центре. Холокост. Сто тысяч человек рвутся наружу. Пьяные крики среди языков пламени и грязи, носятся обезумевшие лошади. В дыму ничего не видно. Клуб вот-вот обрушится вместе с нами на крыше. Бедняга Ральф близок к помешательству. Лакает виски «Хейг».

В такси по дороге на скачки избегали этих ужасных парковок во дворах перед жилыми домами, по 25 долларов место, у обочины стояли беззубые старики с большими плакатами: «Охраняемая парковка». «Все будет отлично, приятель, не бойся». Взъерошенные волосы на голове, торчат как заросли камыша.

По тротуарам, все в одном направлении, идут к «Черчилль Дауне» люди. Парни тащат сумки-холодильники и одеяла, девушки-хиппи в узких розовых шортах, много темнокожих… черные чуваки в белых фетровых шляпах с полосатыми лентами, копы регулируют движение.

Все забито машинами на несколько кварталов от ипподрома; еле-еле пробираемся сквозь толпу, очень жарко. По пути в пресс-центр, у лифта, уже в клубе, стоит шеренга солдат, все с белыми дубинками. Примерно два взвода, в касках. Мужчина рядом с нами говорит, что ждут губернатора и его компанию. Стедман посматривает на них боязливо: «Зачем им дубинки?»

«Черные пантеры», — говорю я. Потом вспоминаю старого Джимбо в аэропорту и гадаю, о чем он думает в этот момент. Может, тоже мандражирует: вокруг полно копов и солдат. Мы продираемся сквозь толпу, через несколько кордонов, проходим мимо падока, из которого жокеи выводят лошадей и разминаются немного перед каждым заездом, так что с лучших мест их хорошо видно. Ставки сегодня составят 5 миллионов долларов. Много выигравших, много проигравших. Что за черт? Дверь в пресс-центр осаждают люди, которые хотят в него войти, кричат на охранников, машут разными журналистскими беджами: «Чикаго спортинг таймс», «Питсбургская полицейская атлетическая лига»… Они расступаются. «В сторону, приятель, дай дорогу аккредитованным журналистам». Мы проходим через толпу к лифту и быстро поднимаемся в общедоступный бар. А почему нет? Пусть будет как будет. Сегодня очень жарко, самочувствие не ахти, во всем виноват этот мерзкий климат. В пресс-центре прохладно и свежо, хватает места, чтобы пройтись, места на балконе, чтобы смотреть на скачки или на зрителей внизу. Мы берем лист с перечнем ставок и выходим.

Расшифровка. Второй день скачек Клуб/падок-бар

Румяные, по-южному породистые лица, стиль старой Лиги Плюща [121], пиджаки из индийской льняной ткани и застегивающиеся на пуговицы воротнички. «Старички-первоцветики» — фраза Стедмана.

…Рано перегоревшие или, может, нечему там было и гореть. Не много энергии в этих лицах, не много любопытства. Молчаливые страдания, после тридцати в здешних местах некуда податься, остается только ждать непонятно чего да детей баловать. Пусть молодежь наслаждается жизнью, пока может. А почему нет? Старуха с косой здесь приходит рано… ночью привидения на лужайке завывают, предвещая смерть, рядом с тем железным негритенком в костюме жокея. Может, и он подвывает. Неудачный день, и слишком много возгласов досады в бридж-клубе. Проигрыш на бирже. О, Боже, парень разбил новую машину, разбил о тот большой каменный столб в конце дороги. Сломана нога? Выбит глаз? Пошлем его в Йельский универ, там всех лечат.

Йель? Видели сегодняшнюю газету? Нью-Хейвен в осаде. В Йеле толпы «черных пантер»… Уверяю вас, полковник, мир сошел с ума, окончательно. Иначе зачем мне говорят об этой проклятой женщине-жокее, которая будет участвовать в сегодняшних скачках.

Я оставил Стедмана делать наброски в падок-баре, а сам пошел сделать ставки на шесть заездов. Когда я вернулся, он пристально смотрел на группу молодых людей за столом неподалеку.

— Господи, ты только глянь на их лица! — прошептал англичанин. — Искажены от жадности, страха, почти сумасшедшие!

Я посмотрел и быстро повернулся спиной к столу, за которым он рисовал. Человек, портрет которого Стедман писал, был моим старым приятелем и считался звездой школьной футбольной команды в старые добрые времена, когда он ездил на блестящем красном «шевроле» последней модели и, по его словам, очень быстро расстегивал женские лифчики любого размера. Его звали «котярой».

Но сейчас, спустя двенадцать лет, я бы не узнал парня в любом другом месте, кроме падок-бара, где ожидал его встретить… Маслянистые заплывшие глазки и улыбочка сутенера, голубой шелковый костюм и дружки, напоминающие сгорбленных банковских кассиров на попойке…

Стедман хотел увидеть каких-нибудь кентуккийских полковников [122], но не знал, как они выглядят. Я предложил ему пойти в мужской туалет клуба и взглянуть на мужчин в белых парусиновых костюмах, которые блюют в унитазы.

— У них на костюмах спереди обычно темные пятна от виски, — сказал я. — И обрати внимание на туфли, они их выдают. С костюмов блевотину еще вытирают, а про ботинки забывают.

В кабинке неподалеку от нас сидел полковник Анна Фридман Голдман, Председатель и Хранитель Большой Печати Почетного Ордена Кентуккийских Полковников. Не все 76 миллионов или около того кентуккийских полковников изыскали возможность посетить в этом году дерби, но многие, в знак преданности друзьям, за несколько дней до скачек собрались на традиционный ежегодный обед в отеле «Силбач».

Настоящее дерби начиналось ближе к вечеру, и я предложил Стедману до наступления магического часа выйти прогуляться, побыть в кипящем людском море напротив клуба. Он слегка занервничал, но так как пока никаких ужасов, о которых я его предупреждал — столкновений на расовой почве, пожаров или страшных пьяных выходок, — не было, пожал плечами и согласился:

— Ладно, пошли.

Чтобы добраться до цели, нам пришлось миновать несколько кордонов (после каждого статус места снижался), а потом пройти по туннелю под скаковыми дорожками. Зрелище после выхода из туннеля повергло нас в шок, от которого мы не сразу отошли.

— Боже всемогущий! — пробормотал Стедман. — Это же… Господи!

И он решительно пошел вперед, со своей маленькой фотокамерой, переступая через тела, а я последовал за ним, стараясь делать заметки.

Расшифровка. Третий день скачек На трибунах

Всеобщий хаос, заездов не увидеть, даже дорожек… и это никого не волнует. Огромные очереди к окошкам тотализатора, а потом люди стоят и следят за цифрами, мелькающими на большом, как поле для гигантского бинго, табло.

Два старика-негра обсуждают ставки:

— Ставь на нее, я точно знаю. — В одной руке стакан с виски, в другой — пачка банкнот.

Девушка управляет фургончиком, на футболке надпись: «Украдено в тюрьме „Форт Лаудердейл“».Тысячи тинейджеров, группа подростков поет «Let the Sun Shine In». Десять солдат охраняют американский флаг, а пьяный толстяк в голубой футболке (80-го размера) покачивается рядом с кружкой пива в руке.

Никакое спиртное здесь не продается, слишком опасно… Туалетов тоже нет… «Маскл-бич» [123]… Вудсток [124]… множество полицейских с дубинками, но никаких столкновений. Клуб отсюда выглядит как на почтовой открытке с изображением дерби в Кентукки.

Расшифровка. Четвертый день скачек В старом добром Кентукки

Мы вернулись в клуб, чтобы посмотреть на главные заезды. Когда все встали, чтобы увидеть подъем флага и пропеть «В старом добром Кентукки», Стедман повернулся лицом к толпе и лихорадочно рисовал. Откуда-то сверху ему крикнули:

— Повернись, ты, волосатик!

Сам заезд продолжался две минуты, но даже с наших элитных мест и через 12-кратные бинокли невозможно было разглядеть, что на самом деле происходит. Позже, смотря по телевизору в пресс-центре повтор, мы увидели, что лошадь, на которую поставил Ральф, на последнем повороте сбросила жокея. Моя Тихоня долго шла первой, но на финише оказалась только пятой. А победил номер 16-1 — знаменитая скаковая лошадка по кличке Повелительница бурь.

В первые минуты после окончания скачек толпа штурмовала выходы, такси и автобусы. На следующий день «Курьер» рассказал о том, какой кавардак творился на парковке: люди били и пинали друг друга, рвали одежду, теряли детей, в воздухе летали бутылки. Но мы всего этого не увидели, потому что пошли в пресс-центр — пропустить по рюмашке после скачек. К этому времени мы оба наполовину сошли с ума от виски, палящего солнца, шока от увиденного, недосыпа и общего беспорядка. Мы достаточно долго пробыли в пресс-центре, чтобы увидеть, как берут многочисленные интервью у жокея-победителя — щеголеватого человечка по имени Лехманн, который сказал, что только сегодня утром прилетел в Луисвилль из Непала, где он «добыл рекордного тигра». Журналисты что-то восхищенно пробормотали, а официант наполнил стакан Лехманна виски «Чивас Регал». Он только что выиграл $ 127 000 на лошади, которая двумя годами раньше обошлась ему в $ 6500. О своем роде занятий он сказал: «Отошедший от дел подрядчик, — а потом добавил с саркастической усмешкой: — Только что точно отошел от дел».

Остаток дня стал полным безумием. Вечер — тоже. И весь следующий день и вечер. Происходили такие ужасные вещи, что сейчас даже не хочу о них вспоминать и тем более излагать на бумаге. Стедману повезло, что он отбыл из Луисвилля без серьезных травм, а мне повезло, что я вообще оттуда выбрался. Одно из самых ярких воспоминаний — в субботу вечером в бильярдной Пенденнис-клуба на Стедмана наскакивает один из моих старых дружков. Он разорвал рубаху у себя на груди, прежде чем сообразил, что англичанин вовсе не приударяет за его женой. Обошлось без драки, но эмоции перехлестывали через край. Потом, в довершение всего ужаса, Стедман решил поработать карандашом и вознамерился написать портретик девушки, которая обвинила его в том, что он ее толкнул. В итоге нам пришлось убраться из Пенденниса.

Примерно в 10.30 утра я проснулся оттого, что кто-то скребся в мою дверь. Я вытянулся на кровати и отодвинул штору ровно настолько, чтобы увидеть в коридоре Стедмана.

— Какого черта тебе нужно? — крикнул я.

— Как насчет завтрака? — спросил он.

Я встал с кровати и попытался открыть дверь, но она была закрыта на цепочку и щеколду. И я не мог справиться с цепочкой! Она застряла в гнезде, и мне пришлось вырвать ее из крепления в стене. Ральф смотрел на меня не моргая.

— Плохи дела, — сказал он.

Я едва его видел. Мои веки распухли, глаза почти закрылись, и солнечный свет из распахнувшейся двери ослепил меня и сделал беспомощным, как больного крота. Стедман бормотал, как ему плохо и какая стоит жара. Я снова упал на кровать и пытался поймать англичанина в фокус, пока он несколько мгновений, качаясь, двигался по комнате, а потом вдруг сунул руку в коробку из-под пива и достал из него банку «Кольт 45».

— Боже, — сказал я. — Совсем рехнулся.

Художник кивнул, открыл пробку и сделал большой глоток.

— Слушай, а ведь правда дела никудышные, — сказал он наконец. — Надо мне отсюда убираться. — Он сокрушенно покачал головой. — Вылет в половине четвертого, но не представляю, как успею.

Я едва его слышал. Глаза мои наконец открылись достаточно, чтобы посмотреть в зеркало, и увиденное отражение повергло меня в шок. В первое мгновение я решил, что Ральф привел кого-то с собой и я вижу этого бедолагу в зеркале. Боже — опухший, страдающий от похмелья уродец… как мультяшная версия снимка из некогда вызывавшего гордость семейного фотоальбома. Это было лицо, которое я силился узнать, — мое собственное лицо. Ужас, ужас…

— Надо бы мне еще поспать, — сказал я. — Почему бы тебе не пойти в «Птомаин Вилледж» и не поесть этой мерзкой рыбы с чипсами? А ко мне возвращайся после полудня. А сейчас — если выйду на улицу, то сразу сдохну.

Стедман покачал головой:

— Не-е… не-е… Наверное, поднимусь к себе и немного поработаю с теми рисунками… — Он достал из коробки еще две банки пива. — Уже пробовал поработать, но руки трясутся… уж-жасно… уж-жасно.

— Надо тебе с выпивкой заканчивать, — сказал я.

Он кивнул:

— Знаю. Нехорошо, все нехорошо. Но, думаю, по ряду причин мне от этого будет лучше…

— Ненадолго. А вечером у тебя начнется что-то вроде истерики — как раз в то время, когда ты должен будешь выходить из самолета в аэропорту «Кеннеди». На тебя наденут смирительную рубашку и потащат в психушку, а потом будут бить тебе по почкам большими дубинками, пока ты не войдешь в разум.

Он поежился, вышел и закрыл за собой дверь. Я лег в кровать, чтобы вздремнуть часок-другой, а потом — после ежедневного привоза грейпфрутового сока в гипермаркет «Ночная сова» — мы снова пошли в «Птомаин Вилледж» и полакомились жаренными в масле блинчиками с мясом.

К тому времени Ральф не хотел даже кофе, а пил только воду.

— Это единственное, что у них есть для больного организма, — объяснил он.

Чтобы убить время до вылета, мы разложили на столе рисунки Стедмана и некоторое время их рассматривали, удивляясь, как ему удалось схватить суть происходящего… но сами никак не могли прийти в себя. Руки англичанина так тряслись, что он едва мог держать бумагу, а у меня перед глазами все расплывалось, и я едва видел, что он рисует.

— Черт, — сказал я, — мы оба выглядим еще хуже тех, кого ты изобразил.

Стедман улыбнулся:

— Знаешь, я обо всем этом много думал… Мы здесь увидели отвратительные сцены: люди при всех мочились и блевали друг на друга, и все такое… а теперь, знаешь что? Мы и сами такие…

Большой «понтиак» несся в аэропорт, пренебрегая всеми правилами дорожного движения. За рулем сидел журналист, не обращавший никакого внимания на своего пассажира, почти голого после того, как он снял свою одежду и держал ее в руке за окошком, чтобы из ткани ветром выдуло запах «Мейс». Его глаза покраснели, а лицо и грудь были мокрыми от пива, которым бедолага пытался смыть с тела едкие химикалии. Перед его брюк пропитался рвотой, а тело сгибалось от кашля и непроизвольных всхлипываний. «Понтиак» разрезал поток машин и подъехал к зданию аэропорта. Журналист выскочил, открыл дверцу со стороны пассажира и вытащил англичанина, прорычав:

— Вылезай, педрила несчастный! Слышишь, свиноеб? — (Дикий смех.) — Не будь я сам с бодуна — дал бы тебе поджопника, чтобы летел до самого Огайо, ты, минетчик иностранный. «Мейса» на тебя жалко… Мы здесь, в Кентукки, и без тебя со всем справимся.

Норман Мейлер

Армии ночи

(отрывок)

Всякий раз, когда нон-фикшн пишется в автобиографическом ключе, автор становится главным героем своего повествования. Это дает преимущества, если он и правда находился в гуще событий. Но если он играл второстепенную роль — автобиографическая манера изложения не приведет ни к чему хорошему. Сочинения Нормана Мейлера наглядно иллюстрируют оба этих правила.

«Армии ночи» — самая настоящая автобиография (и один из лучших ее отрывков включен в эту книгу, по причинам, о которых мы скажем чуть позже). О марше 1967 года в Пентагон Мейлер писал не как репортер. Он был одним из главных участников этой демонстрации и — как часто бывает с сочинителями автобиографий — только потом решил взяться за перо (по настоятельной просьбе Вилли Морриса — тогдашнего редактора «Харперса»). А так как он был активным действующим лицом происходящих событий, его взгляд на них — это взгляд изнутри, а его эмоции и реакции помогают понять господствовавшие на марше эмоции.

Мейлер попытался использовать эти же приемы, когда писал о первой высадке человека на Луну («Огонь по Луне»). Почему же он потерпел неудачу. Да потому, что на сей раз не был главным действующим лицом происходящего и его автобиографическая манера письма стала лишь скучной и неловкой попыткой отвлечь внимание на второстепенную фигуру — то есть на него самого. А главными фигурами в полете на Луну были все-таки астронавты. Из-за автобиографичности Мейлера читатель так и не почувствовал атмосферу внутри космического корабля, ему остались неведомы точка зрения и переживания астронавтов. «Огонь по Луне» — это неудача не только в выборе жанра, но и чисто репортерская. Мейлер как журналист ведет себя пассивно, не спешит покидать уютного кресла Признанного Литературного Мэтра.

Что же касается «Армий ночи» — то эта книга просто замечательная. Она снабжена подзаголовком «История как роман, роман как история», и на нижеследующих страницах можно увидеть, как мастерски Мейлер, подобно Капоте, добивается того, чтобы о его сочинении сказали: «Как в романе». Его всеведущий повествователь погружает читателя в необычную, берущую за душу и в то же время приятную атмосферу. Книгу также выгодно отличает автобиографическое изложение событий от третьего лица, впервые опробованное Генри Адамсом в его «Воспитании Генри Адамса». Главный герой становится не просто «Я», но Мейлером, и благодаря этому приему никакого эгоцентризма автора не чувствуется. Наоборот, Мейлер вызывает симпатии. Этот прием, однако, не работает, если автор увлекается описанием собственной персоны в ущерб другим персонажам.

Кстати, участие в марше в Пентагон принесло Мейлеру неожиданные дивиденды. До этого диалоги у него не получались, что мешало ему как романисту. В книге «Армии ночи» он, однако, удачно использовал свои магнитофонные записи и киноматериалы.

Т.В.

Противостояние у реки

Ситуация сложилась предельно ясная. Полицейские стояли двумя длинными рядами. Первый ряд находился в десяти ярдах за тросом ограждения, и военных полицейских отделяло друг от друга двадцать футов. Второй ряд, с такими же промежутками между полицейскими, располагался в десяти ярдах позади первого, а примерно в пятидесяти ярдах за ним стояли два или три полицейских начальника в белых шлемах и темно-голубых костюмах. Все ждали. Два разных мироощущения противостояли друг другу, и даже молчали люди по-разному.

Так чувствует себя мальчишка, который вот-вот спрыгнет с одного гаража на крышу соседнего. Ожидание сделалось нестерпимым. Мейлер посмотрел на Макдональда и Лоуэлла.

— Пошли, — сказал он.

Не оглядываясь на них и не сделав паузы, чтобы собраться с мыслями или дать задний ход, он решительно перелез через трос. После чего пошел по траве к ближайшему полицейскому.

Словно воздух стал другим или свет изменился: Мейлер немедленно почувствовал себе живее, чем когда-либо, — словно плыл в воздухе — освободился от своей телесной оболочки, как будто смотрел на самого себя в каком-то фильме. Он спиной чувствовал взгляды людей, стоявших за тросом, чувствовал, что их нервы напряжены, как струны. Мейлер и полицейский смотрели друг на друга с такой нескрываемой болью, которая возникает только тогда, когда два прежде незнакомых человека вдруг оказываются неразрывно связанными вместе.

Полицейский приложил к груди дубинку, словно прикрываясь ею. Мейлер удивился — он втайне надеялся, что его противники окажутся невозмутимыми силачами. А как же иначе — ведь они хорошо вооружены. Но полицейский весь дрожал. Это был молодой негр, явно с примесью белой крови, и он «походил на жителя небольшого городка, где почти нет негров, не выглядел он обитателем Гарлема, не было в нем ни надменности, ни по-настоящему темной кожи, ни свойственной неграм мощи — просто мальчишка в военной форме с застывшим в глазах ужасом. «Ну почему, почему именно я стою здесь?» — казалось, вопило его бледное окаменевшее лицо.

— Назад, — прохрипел он Мейлеру.

— Если ты меня не задержишь, я пойду к Пентагону.

— Нет. Назад.

Мысль о возвращении — «Если они не задержат меня, что тогда делать?» — после пройденных десяти ярдов казалась совершенно неприемлемой.

Когда полицейский говорил, он поднял дрожащей рукой дубинку. Мейлер не знал, дрожит ли дубинка от желания полицейского нанести удар или у него самого появилась некая агрессивность, которая вызвала дрожь в руках молодого солдата. Какая-то странная и неодолимая сила, как у вращающегося гироскопа или медленного водоворота, заключалась в этой дрожащей дубинке, и принуждаемый ею полицейский начал медленно отворачиваться от троса, а писатель отвернулся от него; они продолжали смотреть друг на друга, пока линия, проходящая через их плечи, не стала перпендикулярной тросу; они поворачивались, не соприкасаясь, дубинка продолжала дрожать, и вот уже Мейлер оказался позади полицейского, обошел его, прибавил шагу и почти побежал к следующей линии полицейских и, повинуясь внезапному инстинктивному решению, быстро обогнул ближайшего полицейского второй линии, пересек эту вторую линию, как защитник в американском футболе вырывается на простор, — очень точное сравнение, и он сам удивился, как легко прорвался через ряды полицейских. Они пришли в оцепенение. Удивленные лица, когда Мейлер шел мимо. Они не знали, что им делать. В своем темном костюме в полоску, жилете, малиново-голубом галстуке, с пробором в волосах, выпуклой грудью и небольшим животиком — он наверняка походил на банкира, помешанного банкира! А потом Мейлер увидел справа Пентагон, не дальше чем в ста ярдах, а чуть слева — полицейских начальников, и он потрусил к ним, приблизился вплотную, и они закричали:

— Назад!

Он словно наткнулся на этих суроволицых мужчин с испепеляющими его серыми глазами и сказал:

— Я не уйду. Если вы не задержите меня, я пойду к Пентагону.

И он знал, что так и сделает, он обрел уверенность, и они набросились на него с кровожадной яростью, как все полицейские в момент атаки — хотя все полицейские в эти мгновения тайно желают быть поверженными за свои грехи, — и его голос обрел небывалую силу, и он закричал, немного сам наслаждаясь этим своим новым достижением и властью:

— Уберите от меня свои руки! Вы что, не видите, я не сопротивляюсь аресту?

И тут же один полицейский отпрянул, а другой перестал заламывать Мейлеру руку, они подхватили его с обеих сторон под мышки и с бешеной скоростью повели по полю, параллельно стене Пентагона, который в последний раз был виден ему справа, и его арестовали, как он того и хотел; обошлось без ударов дубинкой по голове, воздух в его легких был по-горному разреженным и едким, как дым, да, обжигающий воздух баталии обещал ему нечто гораздо более интересное, чем скучное ожидание освобождения; он был не просто гостем, он находился на вражеской территории, лицом к лицу со своими противниками.

«Полицейский налет 80», или «За рамками закона»

Романисты любят сделать паузу на самом интересном месте (некоторые считают этот прием нечестным), довести читателя до белого каления, чтобы он, независимо от уровня культуры, опустился до обыкновенного животного и, задыхаясь от нетерпения, вопрошал: «Ну а дальше? Что случилось дальше?» И в этот момент писатель — законченный садист — делает отступление, полагая, что после этого читатель станет в его руках послушной марионеткой.

Подобное успешно практиковалось в викторианскую эпоху. Сейчас такой номер не пройдет. Читатель при первых же признаках писательского выпендрежа просто отложит книгу в сторону и включит телевизор. Поэтому романист вынужден извиняться, даже рассыпаться в извинениях, когда вдруг приходится отвлечься от основной сюжетной линии, ему необходимо снять с себя ответственность за использование этого приема, доказать его необходимость.

Так что романист сегодня оправдывается. Например, если ему нужно на какое-то время отвлечься — правда, по необходимости, — чтобы завязать узелки новых сюжетных линий, которые будут сопровождать повествование до самого конца. И надо признать, читатель справедливо ждет чего-то впечатляющего — главное действующее лицо должно быть не только свидетелем и участником происходящих событий, но и само постоянно подвергаться нелицеприятной оценке. Норман согласился — и сам счел это непростительной слабостью — с просьбой молодого английского кинопродюсера по имени Дик Фонтейн сняться в документальном фильме для британского телевидения. Однако первые пробы не доставили ему большого удовольствия, потому что приходилось сидеть в кресле и говорить что-то умное перед камерой. А Мейлер, попросту говоря, был далеко не Арнольдом Тойнби и не Бертраном Расселом (возможно, даже не Эриком Голдманом), к тому же Мейлера как интеллектуала постоянно подводил голос — при его звуках всем почему-то становилось ясно, что обладатель этого голоса знает намного меньше, чем хочет изобразить. Увидев первые снятые кадры, он остался собой недоволен. Для воителя, будущего полководца, чуть не ставшего политиком, задиристого enfant terrible [125] литературного мира, заботливого отца шестерых детей, циничного интеллектуала, философа-экзистенциалиста, плодовитого автора, непревзойденного матерщинника, мужа четырех сварливых женушек, завсегдатая баров, знаменитого уличного бойца, устроителя вечеринок и завзятого отельного скандалиста — на экране он выглядел слишком бледно, одно только не вызывало сомнения: что он симпатичный еврейчик из Бруклина. И как-то Мейлер печенками почувствовал, что не нужно ему все это, — а вырастила его любящая мамочка. И решил он покончить с такой документалистикой. К нему подкатывались талантливые киношники вроде братьев Майслесов — но он остался неприступен. Однако Фонтейн, которого ему рекомендовала юная английская леди, проникнувшаяся симпатией к романисту, благодаря своему бычьему британскому упрямству вытянул из Мейлера обещание сделать его вместе с командой участниками нескольких самых многообещающих проектов писателя. И все дела.

И теперь надо было что-то делать во исполнение обещания. Шел первый день съемок второго фильма Мейлера (который предварительно назвали «Полицейский налет 80», а потом переименовали в «За рамками закона») — о детективах и подозрительных личностях в одном городском районе. И у Мейлера имелась своя теория, как надо снимать фильмы. Мейлер любил брать людей, у которых что-то накипело, и так раззадоривать их во время съемок, что те забывали о камере. И его не волновало, есть ли у них артистический опыт. Именно в этом и заключалась его теория — наверное, не слишком оригинальная, — что многие люди, никогда не снимавшиеся в кино и не умевшие что-либо сыграть без предварительного обучения, на самом деле обладали выдающимися артистическими способностями, которые могли обогатить фильм, надо только, чтобы они сами, без всякого сценария, находили, что сказать. Очень жизненная теория, которая давала простор режиссеру и одновременно сковывала его; Мейлер в первый день съемок внес в них свою лепту, когда привлек к работе три операторские бригады и раскручивал своих подопечных в разных помещениях одновременно, так что вопли и стенания одних мешали мирным беседам других. Все это светопреставление с разными камерами, актерами и мизансценами происходило на одном и том же этаже (как в полицейском участке в самые горячие часы), и на актеров общая суматоха действовала магически — а Мейлеру после первых отснятых эпизодов вдруг пришло в голову, что, вполне возможно, он по наитию или случайно принимает участие в создании лучшего американского фильма о полиции. И конечно, это был первый фильм на тему преступления и наказания, который не следовал голливудским канонам. В фильме происходило нечто неслыханное — то есть экзистенциальное — дело принимало нехороший оборот при любых взаимоотношениях полицейских и преступников: и его полиция была самой интересной полицией, которую он видел в кино, а его криминальные личности ни в чем не уступали самым симпатичным гражданам на наших улицах.

Но в первый день на съемках царил хаос, который грозил перерасти в катастрофу. Режиссер привел толпу своих дружков с решительными лицами, чтобы они играли полицейских; а самые неприятные исполняли роли мошенников — вообще-то обычное протежирование; стоял настоящий кавардак: операторы, звукорежиссеры и фотографы все время что-то не могли поделить, актеры одной операторской группы попадали в объективы совсем другой. Добавляла беспорядка четвертая камера — команда Би-би-си работала на Фонтейна, и режиссер не один раз за день порывался выгнать эту четвертую команду прочь, чтобы они не путались под ногами. Наконец, в самый ответственный момент съемок первая камера вышла из строя.

— Возьмите другую камеру, — проревел Мейлер.

Но во вторую камеру как раз заряжали пленку, в третью тоже.

— Есть тут хоть кто-нибудь с готовой камерой? — взревел режиссер.

— Да, есть, — послышался ответ, — Би-би-си.

Техники резво шевелились только до тех пор, пока не случился первый казус. «Да, есть, Би-би-си», — прозвучало тем вечером, и у Мейлера сохранилось воспоминание об операторе, который заряжает пленку в камеру так быстро, что кажется, будто он снимает двадцать четыре часа в сутки. В следующий раз Мейлер встретил этого оператора в гримерной телестудии в Нью-Йорке, когда его самого гримировали и он увидел в зеркале объектив камеры. Тогда Мейлер распорядился выдворить оператора звукорежиссера вон:

— Вы что, думаете, что я дожил до сорока четырех лет только для того, чтобы киношники меня снимали, когда я гримируюсь?

Потом он встретил их в Вашингтоне. Мейлер сошел со цены театра «Амбассадор» и увидел сияющих от счастья Фонтейна и его оператора, Лейтермана.

— Сегодня ты произвел на нас потрясающее впечатение, — сказал Фонтейн.

На следующий день он увидел их в Министерстве юстиции и получил возможность понаблюдать за работой Лейтермана. Не происходило ничего заслуживающего быть запечатленным на пленку, но оператор ни на секунду не опустил камеру объективом вниз, хотя она весила двадцать фунтов. Весь день Лейтерман держал камеру наготове, он в любой момент мог начать снимать. На следующий день, во время марша, когда они спускались с Арлингтонского мемориального моста на площадь, Лейтерман запечатлел на пленку знаменитостей. Всякий раз, заметив Мейлера, он улыбался. Похоже, это было его любимым приемом — ободряюще улыбаться тем, кого он снимает. После этого ему радовались, даже слушая группу «Фугс» [126]. Мейлер все время чувствовал, что камера Лейтермана направлена на него. Когда Лоуэлл, Макдональд и Мейлер приблизились к тросу ограждения и перелезли через него, чтобы их арестовали, Лейтерман и Фонтейн были рядом с ними.

А теперь, идя мимо Пентагона в первые десять секунд после ареста, чувствуя, как его сжимают трясущиеся руки полицейских, Мейлер был так рад увидеть вдруг впереди Лейтермана, который широко ему улыбнулся — а как это важно в такой момент! — и, глядя в видоискатель камеры, начал снимать его и полицейских. Лейтерман пятился с той же скоростью, с какой они шли вперед, поэтому ему пришлось немного позаниматься легкой атлетикой, ибо дорога была отнюдь не прямой и ровной: они поднялись по склону, потом спустились, прошли по бетонной дорожке, затем по траве, не сбавляя шагу поднялись по наклонному съезду для машин, и все это время в пяти-десяти футах от них, не задумываясь, что находится у него за спиной, быстро двигался задом наперед Лейтерман, иногда спотыкаясь, но не теряя равновесия, со своей тяжелой камерой на плече, казалось, ни на секунду не теряя в видоискателе тех, кого он снимает, постоянно блаженно улыбаясь, словно говоря: «Вперед, парень, ты войдешь в историю».

Запястья Мейлера по-прежнему сжимала дрожащая рука полицейского — полицейские всегда так трепещут, когда кого-то задерживают. По крайней мере, Мейлер сделал такой вывод после четырех своих арестов — эти ребята просто не могли сдержать дрожь. То ли их волнение объяснялось быстротой их действий, то ли — вспомним, что писал Фрейд Флиссу, — «неуправляемой скрытой гомосексуальностью», то ли страхом перед наказанием Господним за то, что они взяли на себя смелость лишить свободы другого человека, то ли банальной трусостью, а может, наоборот, они едва сдерживали желание расправиться с пленником — Мейлер не мог решить и иногда даже задумывался, уж не в его ли неординарной личности тут дело, не сам ли он так сильно действовал на полицию, но, так или иначе, суть дела не менялась — полицейские трепетали, едва к нему прикоснувшись. Это наблюдение получило подтверждение в первые же секунды нынешнего ареста, и, к его удивлению и удовольствию — а он чувствовал себя сначала всеми покинутым, — рядом оказался Лейтерман.

К их процессии сбоку подкатился репортер, чтобы обратиться к Мейлеру с вопросом, причем парень явно надеялся подольститься к нему так, чтобы услышать какую-нибудь фразу века, достойную быть запечатленной то ли на скрижалях, то ли на заднице истории:

— За что вас арестовали, мистер Мейлер?

А мистер Мейлер тоже слегка нервничал. И его беспокойство усиливали дрожащие руки полицейского — ощущение, что он дышит разреженным горным воздухом, не ослабевало; казалось, в его легкие попадает колкий кислород, обжигая горло. Но голос оставался на удивление спокойным, как ему самому и хотелось, и он ответил:

— Я арестован за трансгрессию, за то, что прошел сквозь полицейские ряды.

(«Конечно, он запамятовал, — вспоминала позже его сестра. — Слова „трансгрессия“ он не произносил». Она считала, что людям в военной форме, которые сопровождали ее брата, такое слово неизвестно.)

— Я виновен, — продолжил Мейлер. — Но я сделал это в знак протеста против войны во Вьетнаме.

— Вам причинили боль? — спросил репортер.

— Нет. Арест произведен корректно.

Наконец-то ему воздали должное. (После двадцати лет радикализма хоть раз арестовали не без повода.) Мейлер всегда считал, что чувствует важность или незначительность происходящего подобно другим людям, но теперь его восприятие мира преобразилось. Он ощущал свои сорок четыре года как совершенно определенный возраст, а не несколько разных, ощущал свою телесность, то есть что он состоит из костей, мускулов, тканей и кожного покрова, а не из воли, души, сознания и сентиментальных переживаний, словно этот пустячный арест стал его Рубиконом. Мейлер втайне был вполне доволен собой и тем, как все произошло — никаких ударов по голове и дурацких сцен, — и сам бы себя презирал за напыщенные речи, они бы только все испортили, в отличие от исполненных достоинства лаконичных реплик. (Конечно, Мейлер не знал, что в двух первых репортажах с места событий приведены его слова: «Я обвинен в трансгрессии полицейских рядов», поэтому в следующих публикациях утверждалось, что его арестовали случайно. Но тут он сам малость оплошал — на самом деле он прошел сквозь ряды ВОЕННЫХ ПОЛИЦЕЙСКИХ.)

Они шли по дорожке почти параллельно стене Пентагона, как он узнал позже, со входом у реки, и слева он увидел воду и подумал, что это Потомак, хотя на самом деле это был связанный с Потомаком водоем под названием Пограничный канал, в котором на якоре стояли прогулочные катера.

Полицейский уже сжимал руку Мейлера не так сильно, как сначала. Возможно, сказалось внимание репортеров, но выражение липа полицейского изменилось. Гнев и смятение куда-то делись, и теперь это было интеллигентное лицо типичного американца, возьмем на себя смелость сказать — столь же милое и приятное, как лицо мистера Франа Таркентона, разыгрывающего команды «Титаны Нью-Йорка». Мейлер и полицейский словно спускались с горных вершин, где им приходилось дышать разреженным воздухом. Примерно в этот момент человек в штатском остановил Лейтермана.

— Вам нельзя дальше с нами, — сказал он.

Лейтерману оставалось только вздохнуть и улыбнуться, а Мейлер снова почувствовал в глубине души одиночество. Они прошли по эстакаде над автострадой и оказались на асфальтовой площадке перед Пентагоном. Теперь Мейлер смотрел на мир как через задымленные стекла, словно человек под воздействием сильных лекарств — все ему виделось с худших сторон, и он утратил способность испытывать симпатию, влечение или любовь даже к самым дорогим его сердцу людям. Они зашли на асфальтированную площадку перед входом, здесь даже воздух казался серым, а солдаты и полицейские разглядывали его как букашку, с такой профессиональной холодностью Мейлер не сталкивался вот уже двадцать три года, с тех пор как прибыл на остров Лейте на Филиппинах — тогда ветераны и кавалеристы из Техаса, проторчавшие там тридцать месяцев и больше, смотрели сквозь него. У здешних солдат были такие же взгляды. Далее на лицах пассажиров нью-йоркского метро встретишь больше отклика. Словно сам воздух у этой нависающей над ними стены Пентагона был пропитан одурманивающим новокаином. Везде царила тяжелая, гнетущая атмосфера.

Николас Томалин

Генерал идет в атаку на Чарли Конга

[127]

[128]

Редакторов газет просто хлебом не корми, только дай покритиковать новую журналистику. Якобы она не годится для повседневной репортерской работы — не то потому, что имеет дело с незначительными событиями, «мелочовкой», не то ей спутывают все карты сжатые сроки подготовки материала. В 1966 году Николас Томалин был одним из лучших английских репортеров-исследователей, пользовался репутацией поставщика «горячих политических новостей» и использовал при этом приемы новой журналистики. Он сопровождал в боевой миссии генерала и за один день подготовил об этой поездке очерк. Английские читатели были потрясены, они как наяву почувствовали атмосферу войны, которая привела их в ужас и по-своему очаровала. Томалин работал в еженедельнике «Санди таймс», с которым и должен разделить свои лавры, потому что репортеры ежедневных газет, как бы ни старались, достичь такого эффекта, по моему убеждению, не способны. Нечто похожее нередко создавал Джимми Бреслин. Но не каждый газетчик обладает талантом и отвагой Томалина или Бреслина. А что хуже всего, некоторые редакторы о такой манере письма и слышать не хотят.

Т.В.

В среду, после легкого ужина, генерал Джеймс Ф. Холлингворт из знаменитой 1-й пехотной дивизии [129] отправился в полет на персональном вертолете и уничтожил больше вьетнамцев, чем все войска, находившиеся под его командованием.

История генеральского подвига начинается в штабе дивизии, в Ки-На, в двадцати милях к северу от Сайгона, где, как рассказал мне один полковник медицинской службы, на каждого раненого вьетконговца приходится четверо гражданских — что никуда не годится для такой войны.

Генерал важно вошел и прикрепил две медали за выдающиеся заслуги к груди одного из врачей — помощников полковника. Затем он так же важно вышел, сел в вертолет и развернул непромокаемую карту, чтобы показать, куда он этим днем собирается лететь.

У генерала было настоящее крупное американское лицо, как у многих киношных генералов. Техасец, сорок восемь лет. Его нынешнее звание — бригадный генерал, заместитель командира дивизии — 1-й пехотной дивизии сухопутных сил Соединенных Штатов Америки (об этом говорил большой красный рисунок на его нарукавной нашивке).

— Сегодня перед нами стоит задача, — сказал генерал, — вышибить этих проклятых вьетконговцев с дорог номер тринадцать и шестнадцать. Вы видите, что дороги тринадцать и шестнадцать проходят к северу от Сайгона и ведут к городу Фуок Вин, где занимает позиции наша артиллерия. И прежде всего нам надо разобраться с этими дорогами, очистить их от узкоглазых, чтобы мы могли доставлять нашим войскам боеприпасы. Мы уже отбросили их сюда и дальше, а теперь они хотят вернуться обратно. Грозятся перерезать эти дороги. Поэтому сегодня мы зададим им жару, и еще раз зададим жару, и выкинем их туда, откуда они пришли. Так-то, сэр. Вперед.

Генеральским вертолетом УХ-18 управляли два пилота, вооружение составляли два пулемета шестидесятого калибра, и еще там был его адъютант Денис Гиллман — щекастый младший офицер из Калифорнии. У генерала был собственный карабин М-16 (закрепленный в подвеске), еще имелись две дюжины дымовых бомб и пара противопехотных бомб — каждая размером с небольшую урну для мусора. Рядом с генералом стояла рация, и он слышал, как командир батальона в летящем под ним вертолете отдает приказания командирам рот, находившимся в вертолетах, которые летели еще ниже.

Под этим сложным строем вертолетов лежала земля с вполне мирными пейзажами, а вдоль дорог тринадцать и шестнадцать стояли деревни и на рисовых полях работали крестьяне с мотыгами.

Дела шли хорошо. Роты десантников «Альфа», «Браво» и «Чарли» атаковали предполагаемый штаб Вьетконга и нашли несколько туннелей, но не обнаружили там людей.

Генерал сидел у открытой дверцы вертолета, раздвинув колени, его начищенные черные ботинки болтались в воздухе, он перекидывал из одного угла рта в другой сигарету с фильтром и думал.

— Высади меня в штабе батальона, — приказал он пилоту.

— Господин генерал, но говорят, там за вертолетами охотится снайпер.

— В гробу я видел снайпера, высади меня там.

Штаб батальона располагался на поляне площадью в четыре акра. Там стояли палатки, бронетранспортеры, вертолеты и толпились солдаты. Нас встретил запах свежесрезанной травы. Генерал выпрыгнул из вертолета и пошел к солдатам.

— Простите, господин генерал, но мы не ждали вас здесь, — сказал вспотевший майор.

— Уже убили хоть одного вьетконговца?

— Пока нет, господин генерал. Полагаю, они слишком напуганы. Дальше по дороге случились неприятности, бульдозер сломал мост, а грузовики ехали через деревню и снесли крышу с буддийской пагоды. Из Сайгона приказали отремонтировать этот храм до начала боевых действий — то есть поработать как гражданским строителям, господин генерал. Это задержало нас на час…

— Да-да. Хорошо, господин майор, теперь надо немного расширить территорию вашего лагеря, а потом займемся вьетконговцами. Так?

И он прошел по траве к вертолету.

— Не знаю, что ты думаешь о войне, — сказал он. — А я смотрю на дело именно так и поставил бы сюда любого другого командира, чтобы он все время подгонял ребят, ну и я здесь не ради денег. Я просто убиваю врагов и спасаю жизни наших солдат.

В воздухе генерал изжевал еще две сигареты, и настроение у него все больше портилось. На дороге номер шестнадцать ничего не происходило, и вот-вот мог прилететь на вертолете другой генерал с большими красными нашивками, чтобы проинспектировать разрушенный до нашего прибытия мост.

— Возвращайся назад, — приказал он пилоту.

— Поступило донесение об огне по вертолетам впереди. Около места посадки виден дым от выстрелов. Стрельба усиливается.

— Посмотрим на этот дым.

Из густого тропического леса поднялся белый пушистый шарик и полетел к самолету-разведчику. Дорога номер шестнадцать находилась справа, а рядом с ней виднелось несколько домов с крышами из красной черепицы.

— Стрельба усиливается, сэр.

Из-за горизонта показались два реактивных Ф-105, они разделились; один пролетел над стелющимся дымком и сбросил несколько серебристых, в форме рыб, баллонов. Через четыре секунды тишины на полосе шириной в пятьдесят ярдов и длиной в три четверти мили взметнулось оранжевое пламя. Напалм.

Деревья и кусты загорелись, в небо взлетели клубы черного дыма. Второй самолет отбомбился, и вспыхнула еще одна полоса леса.

— О-о-о-о-о! — закричал генерал. — Отлично! Отлично! Замечательно! Снижайся, посмотрим, кто там внизу остался!

— А откуда вы узнали, что вьетконговские снайперы засели на той полосе, что сожгли самолеты?

— А мы и не знали. Это их предположительная позиция. Поэтому мы и сожгли весь лес.

— А что, если там кто-то проходил, мирные жители?

— Слушай, сынок, ты думаешь, что тут кто-то гуляет и нюхает тропические цветочки? Когда такая каша заварилась? Если там кто-то и был — то только узкоглазые Чарли.

Я показал на рисовое поле в полумиле от нас.

— Большая разница, сынок. Мы знаем, что они ни в чем не виноваты.

Пилот крикнул:

— Господин генерал, там справа два человека бегут к кустам.

— Вижу. Снижайся, черт тебя подери.

Он одним движением выхватил из подвески М-16, вставил обойму, вытянулся справа от дверцы, удерживаемый ремнями сиденья, и дал очередь в направлении кустов.

— Господин генерал, там какая-то дыра, может бункер.

— Дымовые бомбы, по кругу, сбрасывай.

— Но, господин генерал, вы не думаете, что это могут быть испуганные крестьяне?

— Эти? Которые так бегут? Не зли меня. Патроны! Патроны! Где тут, черт возьми, обоймы с патронами?

Его помощник сбросил дымовую бомбу, генерал нашел патроны и повел стрельбу по кустам из бортового пулемета, и пули взметывали землю вокруг них.

Мы делали круги по часовой стрелке, все ниже и ниже, и стреляли. Теплые стреляные гильзы от генеральского карабина ударяли мне в руку.

— ДАВАЙ… ТЫ… СТРЕЛЯЙ… ПРАВЕЕ… ВЫШЕ… В… ЭТУ… ДЫРУ… В… ЗАДНИЦЕ… СТРЕЛЯЙ!

Четвертая очередь попала прямо в небольшое отверстие, окруженное мешками с песком, разрывая их, взметывая песок и дым.

Генерал вдруг расслабленно упал на сиденье, и на лице его заиграла странная, по-женски мягкая улыбка.

— Готово, — сказал он, повернулся ко мне и сжал большой и указательный пальцы так, как это делают, приходя в экстаз, французы. — Тра-та-та-та! — кричал генерал. Он перешел на полуавтоматическую стрельбу, и карабин вырывался у него из рук.

— Пау, пay, пау! — гремели выстрелы. Почему-то все звуки на этой войне имели техасское происхождение.

— Газовую бомбу.

Лейтенант Гиллман подтащил к дверям баллон и по команде пилота сбросил его вниз. Белое облако пара отнесло ветром на добрую сотню ярдов от места взрыва.

— Черт, лейт, плохо получилось.

Лейтенант Гиллман немедленно притащил вторую газовую бомбу, попутно толкнув меня на свое сиденье. Вертолет накренился на пятьдесят градусов, и я, совершенно естественно, запаниковал и судорожно вцепился в чужие ремни безопасности. Вторая бомба взорвалась в нужном месте, рядом с домом, накрыв его паром.

— Там никого живого не осталось, — сказал генерал. — Или они только что улизнули. Ну и ну!

Тут и я увидел бегущего человека: он, подпрыгивая, несся через двор к деревьям, и на нем было что-то вроде черной пижамы. Без шляпы, босиком.

— А теперь бьем вон по тому дереву.

Мы сделали пять кругов. От дерева отламывались ветви, падали листья, от ствола летели щепки и язычки пламени. Теперь Гиллман и генерал стояли плечом к плечу и вели огонь из карабинов. Гиллман предложил и мне пострелять.

— Нет, спасибо, — сказал я.

Потом из-за дерева вышел человек и стал отчаянно махать двумя красными флагами.

— Стоп, стоп, он сдается! — закричал генерал и вскинул ствол карабина, так что пули ушли в небо. — Надо спуститься и забрать его. Теперь смотрите внимательно и стреляйте вокруг. Здесь может быть засада.

Мы плавно сели на поле рядом с деревом, стреляя по ближайшим кустам. Человек двинулся к нам.

— Точно вьетконговец! — триумфально крикнул генерал, одним ловким движением схватил человека за черные волосы и втащил его на борт. Пленник пролетел мимо лейтенанта Гиллмана и упал на сиденье рядом со мной.

Он все еще держал в окровавленных руках красные флаги. Его штаны и рубаха тоже были в крови.

Мы снова поднялись в воздух, где опасность нам почти не угрожала. Нашему пленнику было не больше шестнадцати лет, а его голова, когда он стоял, находилась вровень с надписью «Холлингворт» на груди генерала. Парень был в шоке, ничего не соображал. Его глаза невидяще посмотрели сначала на генерала, потом на лейтенанта, потом на меня. Он походил на небольшого, хрупкого дикого зверька. Мне пришлось поддерживать вьетнамца за плечо, чтобы он не упал. Парнишка всхлипывал. Иногда его левая нога непроизвольно ударялась о борт вертолета. Лейтенант наложил ему на правую руку жгут.

— Передай по радио на базу, чтобы прислали врача. И путь придет штабной офицер с фотоаппаратом. Только бы этот ублюдок-коммуняка не отдал концы, пока мы не вернемся… так что побудешь с нами, беби, пока мы с тобой не поговорим.

Генерал ткнул пленника карабином сначала в щеку, чтобы тот держал голову прямо, а потом в рубаху.

— Посмотри на него теперь, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Все еще думаешь, что это мирные крестьяне? Видишь оружие?

Талию пленника охватывал ремешок с четырьмя обоймами патронов, флягой воды (без пробки), рулончиком бинта и пропагандистской листовкой с текстами вьетконговских песен, как позже оказалось, и завернутой в нее купюрой в 20 пиастров (примерно 1 шиллинг 6 пенсов).

Лейтенант Гиллман засуетился.

— Все о’кей, ты — о’кей, — приговаривал он пленнику, который в этот момент повернулся ко мне и удивительно энергичным жестом показал на мое сиденье. Он хотел лечь.

К тому времени, когда я пересел на другое сиденье и застегнул ремни, мы уже подлетели к посадочной площадке. Врачи поднялись на борт, вкололи пленнику морфий и разорвали ему рубаху. Очевидно, пуля попала парню в предплечье. В разрезе рубашки теперь виднелась рваная рана с белыми жилами и кусками кости (как только он смог махать этой рукой, когда сдавался?!).

Когда врачи уехали, генерал поставил нас у носа вертолета для групповой фотографии, как компанию удачливых рыбаков, а потом, по моей просьбе, снова забрался на борт, чтобы показать, как он стрелял в этого вьетконговца. Его захлестывала эйфория.

— Я так рад, что ты был с нами, до чего же все удачно получилось. Сколько ведь писал в Штаты, чтобы поснимали вьетконговцев, но раньше таких, как ты, ни разу не присылали.

Мы даже обнаружили в одной лопасти вертолета пулевое отверстие.

— Вот доказательство, что они все время по нам стреляют. Причем открывают огонь первыми, приятель. Многовато для твоих дружков, которые там цветочки нюхают.

Он подарил мне в качестве доказательства и сувенира вьетконговскую флягу для воды.

— Хорошая фляжка. Тут все из Пекина.

Позже, вечером, генерал пригласил меня в штаб и сообщил, что руку пленнику пришлось ампутировать и его передали вьетнамским властям, как положено. Перед отправкой он рассказал переводчикам генерала, что входил в состав северовьетнамского подразделения, которому поручили заминировать дорогу номер шестнадцать, взорвать ее и стрелять по вертолетам.

Одержанная победа подняла генералу настроение, и он лишь слегка пожурил меня за мои причитания во время боя:

— Знаешь, сынок, я тогда сразу увидел у тех двоих винтовки. Просто тебе сразу не сказал. И не думай, что в том доме была простая ферма. Если бы ты прослужил столько, сколько я, ты бы инстинктивно почувствовал неладное. Куры там, конечно, были, выскакивали из дыры. А ничего крупнее — коровы или свиньи — ты не заметил? Ну и ладно.

Генерал сомневался, стоит ли этой же ночью посылать на ту ферму солдат, чтобы они проверили, сколько человек там убито, хотя патрули находились поблизости.

Ночью движение по дороге номер шестнадцать становилось опасным, поэтому масштабную операцию перенесли на следующий день. Первая пехотная не знала отдыха.

— А когда вьетконговцы снова сунутся на дорогу номер шестнадцать, мы опять зададим им жару. А если вернутся снова — получат еще раз.

— А не лучше ли оставаться там все время?

— Ну, сынок, для этого у нас не хватит войск.

— В Корее хватало.

— Да, но там надо было защищать территорию поменьше. Поэтому Первая пехотная и выдвинулась туда — то есть к камбоджийской границе. Нет на карте такого места, где бы мы не побывали. Я так скажу: вашим английским генералам моя манера ведения войны вряд ли подойдет, не правда ли? Но это другая война, мобильная, с быстрыми передвижениями. А нам, генералам, надо быть на месте боевых действий, чтобы руководить своими войсками. И вертолеты добавляют бою новое измерение. Нет лучшей драки, чем просто пойти и пострелять вьетконговцев. Больше всего на свете люблю их убивать. Так-то, сэр.

Том Вулф

Электропрохладительный кислотный тест

(отрывок)

В этой главе книги я чувствовал себя вправе экспериментировать с потоком сознания, а также манипулировать точкой зрения. Здесь выводится Кен Кизи [130], скрывающийся в Мексике после второго ареста в Калифорнии за нарушение законов о наркотиках (у него нашли марихуану). В США Кизи ожидает неизбежное пятилетнее тюремное заключение без каких-либо шансов на смягчение приговора. Он трясется в своей норе от параноидального ужаса, ожидая, что вот-вот вломятся мексиканские «федералес», что его выследят отдыхающие в Мексике фэбээровцы штата Калифорния, ибо «даже у параноиков есть противники».

Мысли и ощущения Кизи в этот период изложены им в письмах к его другу Ларри Макмёртри, а также в записях на магнитофонной ленте, которые он наговаривал даже в джунглях. Об этом я беседовал с товарищами Кизи по бегству — Торчком и Черной Марией, а также с ним самим. Мысленный монолог Кизи взят по большей части из писем к Макмёртри.

Т.В.

Беглец

Задом шевели, Кизи. Живей! Вали отсюда! Мотай, прячься, исчезни, дезинтегрируйся, де-ма-терь-ялизуйся. Типа сгинь.

Рррррррррррр, рррычит моторр, моторрррррр, скоррррость, оборрррроты, оборррроты, оборрроты — оборрмот, опять? В Мексике как в Сан-Франциско? Сиди себе, посиживай на крыше, мотор на холостом ходу, жди с нетерпеньицем, когда ж копы влезут и сцапают тебя за ж…

ОНИ ОТКРОЮТ ДВЕРЬ ВНИЗУ — РРОТОР-КОРРЧЕВАТЕЛЬ — У ТЕБЯ АЖ ЦЕЛЫХ 45 СЕКУНД — КОЛИ ОНИ… НИ-НИ… НЕ РЕШАЮТСЯ… НЕ ТОРОПЯТСЯ… НЕ СОМНЕВАЮТСЯ…

Кизи скорчился в верхней комнатке последней халупы на пляже, 80 $ в месяц. Небесно-голубой рай бухты Бандариас в Пуэрто-Вальярта, западный берег Мексики, штат Халиско. Лишь шаг до ленивых листьев зеленых джунглей, где пышным цветом распустились обезьяньи прелести паранойи — Кизи скрючился в шатком шалаше, в верхней комнатке за столом. Локоть Кизи прижат к столу, рука от локтя задрана вверх, в ладони зеркальце; рука от локтя, ладонь и зеркальце — как зеркало заднего вида грузовика. Кизи увидит их с помощью зеркальца сквозь окно, а они-то его не увидят…

ЭЙ, ПАРЕНЬ, ТЕБЕ НЕ НУЖЕН ЭКЗЕМПЛЯР СЦЕНАРИЯ? ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ЧТО ТАМ В ЭТОЙ КИНОШКЕ ДАЛЬШЕ? МОЖЕТ, У ТЕБЯ ЕЩЕ ЦЕЛЫХ 40 СЕКУНД, ПОКА ТЕБЯ СЦАПАЮТ…

…да, «фольксваген», взад-вперед по улице — а за каким резоном? И липовый телефонист насвистывает под окошком…

ВОН ОНИ СНОВА…

…свистит лениво, не спеша, поденщик-сандальщик, смуглянщик-мексиканщик, а за каким хрр… резоном? Одна цель, один план, и «фольксваген» с ними заодно. А вон коричневый седан, без номера седан, нет номерной таблички, нету, а номер — номер по трафарету, как в тюрьме, тюремный трафарет — внутри полиция и двое в белых рубашках, не зэки, нет…

ОН ОГЛЯНУЛСЯ!

ЕЖЕЛИ Б ВСЕ ЭТО НА ЭКРАНЕ — ТРЕТИЙ РЯД — ЖУЕШЬ ПОПКОРН — ТВОЯ РЕАКЦИЯ? — РРРВИ ОТСЮДА! ЧЕГО ЖДЕШЬ, КРЕТИН!

…но он как раз заглотил пять колес — старый мотор крутит надежно, бодро — бросать отличную хибару за 80 баксов в уютной бухте на небесном берегу? Поток прохладный, ровный по сосудам. И зеркальце всю правду говорит. Чуть повернул — и вот она, собственная знакомая морда… напряженная — обратно — о! воробей… здоровенький парнишка, упитанный… шмыг! Нырк домой… Домой! Знамение!

ОПЯТЬ ГРУЗОВИКИ ТЕЛЕФОНИСТОВ! ДВА ПРОДОЛЖИ-И-ИТЕЛЬНЫХ СВИСТКА НА ЭТОТ РАЗ — ПРИЧИНА? ДА ОНИ Ж ПО ТВОЮ ДУШУ! НУ, 35 СЕКУНД-ТО У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ…

…спасательный прикид Корнеля Уайлда повис на стенке наготове: вельветовая куртка, а в ней удильная леска, бабки, колеса, ДДТ, фонарик, стержень-шарик, травка… Время выверено; через окно, вниз сквозь дыру в крыше, по стояку, по стоку, перемахнуть через забор — и в чащу. 45 секунд… Но осталось-то 35! Ладно, рывок, элемент неожиданности — и готово… Зато кайф какой, сидеть здесь, в субастральной проекции, прохладный ток по венам, по сосудам… синхронизировать мозги, циркулировать по собственным капиллярам и протокам, притокам и оттокам, в сотый раз за доли секунды модифицируя ситуацию, вот эдак: их уже куча копошится, телефонисты хлуевы… копы коричневый седан оседлали, копы в «фольксвагене»… чего им еще? Какого дрына тянут? Да дуй сквозь дверь этого жухлого крысятника, и вся… Но он чует ответ, еще не завершив вопроса:

СИДИ, СКОТИНА! ОНИ ВООБРАЗИЛИ, ЧТО ТЫ У НИХ В КАРМАНЕ, УЖЕ НЕДЕЛЮ УВЕРЕНЫ. А ЕЩЕ ВООБРАЖАЮТ, ЧТО ТЫ СВЯЗАН СО ВСЕЙ КОНТРАБАНДОЙ ЛСД ИЗ МЕКСИКИ, И ВЫЖИДАЮТ… ЧТОБ СЛОВИТЬ, ТАК СЛОВИТЬ!.. КАК ЛИРИ. СКОЛЬКО ОНИ ЕГО ПАСЛИ? КУЧУ ВРЕМЕНИ, ЛЕТ ТРИДЦАТЬ. ТАКОЙ УЛОВ! ДОКТОР ГАРВАРДА ПРИ ТРАВКЕ! ВО КАК ИМ ХОЧЕТСЯ ВСЮ ЛАВОЧКУ ПРИКРЫТЬ… ТАКУЮ СТРАШНУЮ ОПАСНОСТЬ ЧУЮТ… ДА ВЕРНО, ВЕРНО, ЕСТЬ ОПАСНОСТЬ. ПРАВЫ ОНИ, ХОТЬ САМИ ТОГО НЕ ВЕДАЮТ. ВООБРАЖАЮТ ЧУШЬ, А СУТИ ПСИХОДЕЛИЧЕСКОЙ УГРОЗЫ НЕ ЧУЮТ.

ШУМ ВНИЗУ!

ОНИ?

30 СЕКУНД?

…а может, Черная Мария… чего-нибудь пожевать, еще чего для маскировки… Стив Лэм, сладкоречивый репортер ползучий…

БЕГИ, ДУБИНА!

…ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… тихая тайна, размытая улыбка на лице Черной Марии…

Ррррррррррррреви, моторр… рррви отсюда… А как бы могло быть тихо-мирно в этой восьмидесятибаксовой лачуге… он да Торчок, да Черная Мария млеет. Небесно-голубой рай бухты Бандариас в Пуэрто-Вальярта, западный берег Мексики, штат Халиско. Вот бы сработала эта тряхомудия с самоубийством да остальное с планом сорвать когти не подкачало!

Ну, до Мексики-то добраться — раз плюнуть. С Бойзом все было просто. Бойз уже был в курсе. В Лос-Анджелесе подхватили Торчка да Джима Фиша и на границу, в Тихуану. Таможня — фигня, не проблема. Здоровый козырек бетонный… козырище! Десяток будок рядком, а то и больше даже. И машины, машины, очередь железа из Сан-Диего и севернее дуют к югу. Зеленый пластик да бетон, как пригородные шоссе в Штатах. Кизи затихарился в старом фургоне Бойза, и проскочили границу, даже пульс почти не ускорился. Настроение взлетело в космос, пошли деньгами сорить, купили автостерео да всякую дрянь к нему, рекордер и кассеты.

Следующая морока с визами. Задержка немалая. В Тихуану лучше за визой для Кизи не соваться, Тихуана ведь, почитай, огузок Калифорнии, окраинные трущобы Сан-Диего. Они там очень даже могут в курсе оказаться.

— Дуем до Сонойты, ребята, — решает Бойз. — Уж там-то им начхать. Пара зеленых бумажек — и они на все глаза закроют.

Сонойта — к востоку от Тихуаны, южнее Аризоны. Кизи сует свое липовое удостоверение — и ничего, сошло. Сбежал! Надолго и всерьез.

Потом к югу по так называемому «шоссе 2» и так называемому «шоссе 15», подпрыгивая и пробуксовывая в рыжей пылище, мимо тощих куриц и засохших куч дерьма, вздымая рыжий хвост, по Западной Мексике, через кучу городов и городков. Койотс, Каборка, Санта-Ана, Керобаби, Корнелио, Эль-Оазис, х-ха, Гермосильо, х-хо, Поситос-Касас, Сьенегито, Гуаимус, Камакстли, Миксоатль, Тлацольтеотль, Кецалькоатль, Кучачленсоватль, Какопосовокль, Уицлипоцли, Титькасикапока… Через шоссе Молочной Царицы на проселок Крысьей Королевы. В нарядах крысьих. Пополуактли, Тецкотль, Йаотль — рабья мелочь Титлакахуана; Очпаниицль, мрачный ангел-жрец на черном мотоцикле, белые подонки, серая групповуха… Конфетти из черепов и масок смерти, Западная Мексика — крысья сторонка… И ни граммульки живописных ишачков (четвероногих), платков цветастых, сомбреро, экранных арбузов рекламных, кувшинок громадных, перьев золотых, ресниц длиннющих, гребней фигурных, никаких тортильи-тако-батата-перца, уличных торговцев, тореро-мулета-оле-марьячи… ни тебе кувшинок здоровенных, ни крови далии, ни жести кан-тин, ни серапес, ни киношных черных мэрий с блестящими черными волосами и маленькими жаркими попками. Ничегошеньки от знакомой, старой и любимой нами по трехнедельной ходке экскурсионной Мексики. Одна дерьмово-коричневая пыль да вздувшиеся дохлые крысы вдоль обочины; козлы, коровы, ко-ко-курицы, задрав все четыре к солнцу и черепу Тецкатлипокана.

Кизи направлялся в блохастую безнадегу пустыни. Но Бойз смягчал обстановку. Бойз всегда все знает лучше. Сухой, узколицый, с ужаснейшим высоким голосом и акцентом Новой Англии, оказался на месте: здесь, сейчас и все знал.

Колымага сдохла в четырнадцатый раз.

— Спокойно, парень. Упремся в этот булыганчик… Так, парень… Снимаем колесо и латаем покрышку.

Еще прокол. Еще блохи, крысы, комары, впереди полнейшее ничто, как перспектива на картине сюрреалиста, но Бойз дает тебе понять, что эт-то все равно, здесь ли, где ли еще… Бойз похотливым взглядом раздевает улочки дохлого мексиканского захолустья с дохлыми цыплятами, как будто дует вдоль Бродвея и Норт-Бич; строит глазки смазливой мучаче, погоняющей десяток гладеньких телят…

25 СЕКУНД ОСТАЛОСЬ, КРЕТИН!

…и тянет: «Может, прихватить ее да трахнуть меж делом, парень?» — противным своим новоанглийским тенорком обыденно так, как будто предлагает: «Хотите колы, ребята?» Кизи смотрит на морщинистую физиономию и тонкие губы этого янки, сам выглядит ископаемым, только глаза блестят уверенно и живо. А Бойз в этот момент — истинный Проказник-Профи, квинтэссенция понятия, суть сангхи отныне и во веки веков, аминь.

В Гуаимусе, на берегу, Джим Фиш соскочил. Ранний приступ паранойи, Фишка? Влез в автобус и покатил обратно, в Штаты, оставив Кизи, Бойза, Торчка и весь инвентарь. Не впервой… Или ты в автобусе, или не в автобусе. Кизи духом не упал. Бойз сцементирует любую трещину. Этот чокнутый как дома здесь, в краях крысиных крысьих.

— Во, парень! — Бойз кивает на стройплощадку. — Видал? — Как будто хочет сказать: «Ну, чего еще от них ожидать?»

Куча народу пытается оштукатурить потолок помещения. Один пузан толчет лопатой в стиральном корыте кучу раствора. Другой тощий зачерпывает раствор мастерком и швыряет вверх, на потолок. Что-то прилипает к потолку, и трое или четверо трудолюбцев, примостившихся на корточках на козлах из досок, размазывают прилипшее по поверхности. Большей частью, однако, раствор плюхается на пол, и еще трое или четверо — тоже на корточках — соскребают его с пола и возвращают в корыто. И опять тощий парень тащит тощей лопаткой и швыряет раствор вверх, и нижние с сонным интересом и кучею терпения следят, прилипнет или не прилипнет, сколько прилипнет и сколько отвалится по воле судьбы. И все заняты делом. Вся компания в гуарачах, паршивых плетеных мексиканских сандалиях крысьей долины.

И тут вся Мексика и вся мексиканская наша экспедиция.

— У них такая присказка: «Hay tiem… — Бойз резко выворачивает баранку, огибая внезапно возникшего посреди дороги продавца мороженого, — …po». Время терпит.

20 СЕКУНД, ИДИОТ! ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ!

Гуарача — воистину крысья обувка. Все путем. Мексика — крысиный рай. И не какая-ндь пародия — само совершенство! Перфекциум перфекциорум! Как если все крысьи прелести всех крысьих краев Америки, все заезжайки [131], все парковки домиков-прицепов, все Королевы-Молочницы, все маркеты, супермаркеты, сукермаркеты, хипермаркеты, автомаркеты, все «Сансет-Стрипс», гигиенические фекальные баки, лавки сувениров, закусочные, придорожные мебельные сало-о-оны, монетные щели музыкальных автоматов в забегаловках, бетонные сортиры станций техобслуживания с пенной шапкой мочи в умывальниках, клозеты в дальних автобусах с брызгами блевотины на черной резине облицовки, военные лавки и в них членопротезные плавки, магазины для великанов с зелеными твиловыми рубахами и парными к ним штанами с баллоными задницами для чес-сных труженюков, восьмитысячные бунгало с раздвижными пластиковыми перегородками и сосунками, сопящими в складных пластиковых колыбельках, пластиковые пикниковые столы с присобаченными к ним сиденьями в столовых, сэндвичи-барбекю «Джонни Трот» в алюминиевой фольге с «фруктовой» газировкой в фольгированной картонке, алюминиевые шторы, алюминиевая обшивка фасадов, теплый кофе «включая…» в чашке при коричневатой лужице и сигаретном пепле в блюдечке, и черный повар, отскребающий добела свой горелый гриль, и никакого заказа, пока не закончит, и живые очереди в приемных страховых врачей с прилипшими к пластиковым стульям скромными уборщицами, боящимися встать, чтобы вы не узрели их пропревшего платья, клетчатые дорожные куртки от Сирса и парусиновые кепки с козырьками, пластиковые платья официанток, напоминающие молочные пакеты, крысьи кульки, крысья кола, крысьи сально-свинячьи сэндвичи с салатом, крысячьи сырбургеры, крысо-мотные крысбургеры — как будто вся эта крысятина со всех крысьих просторов Америки искала свой Ханаан, свой Край Обетованный, свой Из-ра-иль, и нашла его в Мексике. Здесь своя крысоидная эстетика. Па-адавляющая прелесть!

Наконец Мацатлан, Масятланчик, первый нормальный туристский крысятник на западном берегу Мексики, ежели пилить из Штатов. Тут все рыбаки-рыболовы — Хемингуэи при море. Старушка Авенида-дель-Мар и бульвар Клауссен обсажены по белым стенам крысьими картинами крысьей рыбной охоты. Высокохудожественными. Над входами в гостиницы крысуются синие марлини. Гринго с непременными длинными утконосыми козырьками над самоварными мордами прибывают сюда толпами. Чтобы изловить своего непременного марлиня. Марьячи жарят вовсю, взахлеб, трубы чуть не лопаются. У Торчка возникает гениальная идея посетить пляжный бар «О’Брайен», откуда его однажды с треском вышибли тринадцать мексикосов. У Торчка ностальгическая страсть к посещению локусов давнишних дебошей. Еще он способен часами распространяться на тему своего страха перед акулами… и вот кровь струится из изуродованных обрубков ног, прекрасный подводный мир мутнеет… Наковырявшись в засохших коричневых корочках блошиных укусов до реальной красной крови, он встает и направляется в лазурную воду.

Влияние О’Брайена на паранойю — особая тема. Антракт в крысьем сценарии. Темно, как у… в…, мексиканский оркестр навостряет крысью экономность крысотуристов. Крысьи души побаиваются темного живописного кабака, чуя крысьим инстинктом, что антураж им дорого обойдется. Доллар за бульку, а то и поболе. Народу навалом. Головы, головы, головы… Стриженные под Иисуса Христа, «колокольные» и «ослиные», пончо серапе, платки серапе, нажопники серапе, тут мандала, там мандала… Из Штатов головы, Торчок сразу распознал. Если б просто из Штатов. Они из Сан-Хосе, иные прошли сквозь кислотный тест. Как раз то, что надо, чтобы прикончить басню о самоубийстве: «Знаешь, кого я встретил в Мексике…» Конечно, Торчок сразу лезет общаться, окликает знакомых. Кизи представляют как Джо, никто на него не обращает особого внимания, кроме маленькой длинноволосой брюнетки, похожей на мексиканку.

— Ты когда родился? — спрашивает она Кизи. Выговор не мексиканский. На слух она как Лорен Бакол по телефону — голос низкий, хрипловатый.

— Я — Дева. — Нет смысла лупить по шарику трижды, если видишь, что одного раза хватит, сам катится. Чуток выжди.

— Я почему-то так и подумала. Я — Скорпион.

— Прекрасно.

Черный Скорпион хорошо знает Торчка. Знает, когда тот родился. Но возраст Торчка… возраст или не возраст, Торчок или не Торчок, а ночка темная застала ее и Кизи на пирсе крысьего Мацатланского пляжа, в меру загаженного за день. Волны, ветер и портовые огни существенно улучшают пейзаж, луна при помощи бетонного столба затеняет ее и высвечивает его, как будто проведя меж их телами разделительную линию. «Черная Мария», — решает он.

И вот Черная Мария кооптирована в банду беглецов. Курс на Пуэрто-Вальярту. Пуэрто-Вальярта вне крысьего края. Но Мексика здесь образцово-показательная, как на рекламе турфирмы. Райская синяя бухта Бандариас, чистенький беленький пляж, чистенькие беленькие хижины аборигенов на фоне чистеньких зеленых джунглей. Глубокая темная зелень сразу за пляжем. Орут какие-то, похоже, попугаи. Таинственные ядовитые орхидеи, ветерок покачивает пестрые стебельки-лепестки-тычинки-пестики. Романтические «девственные» джунгли. Торчок базарит с жирным коротышкой и снимает крайний домишко за 80 $ в месяц. Это дешево, потому что вплотную к джунглям, к мексиканским пацанятам, козлятам-цыплятам и всякому неизбежному сельскому дерьму. Бойз отправляется назад, в Штаты, а Кизи, Торчок и Черная Мария вселяются в дом. В их распоряжении его верхняя половина, этаж и винтовая лестница на крышу, где устроено что-то вроде соломенной хижины. Отличный наблюдательный пункт и уютное прибежище. Кизи решается брякнуть в Штаты, дать знать Фэй и остальным, что у него все в порядке. Он идет в город и звонит Питеру Демме в магазин карманных книжек в Санта-Крус. Металлические щелчки телефонных сеньорит… и вот:

— Питер?

И за много крысьих миль:

— Кен!

Удивился, конечно.

И вот Кизи гробит время, скукожившись в уютной «гасиенде» на окраине Пуэрто-Вальярты, потягивая пиво, забивая «косяки» и время от времени марая блокнот. Собирается попозже отослать все записанное Ларри Макмёртри.

«Ларри,

звонки в Штаты по 8 баксов штука, кроме того, из меня часто струей хлещет моя вшивая проза, так что…»

Вот, к примеру, о Черной Марии. Она во многих отношениях незаменима. Тихие повадки, тихая, спокойная сексапильность… Готовит неплохо. Выглядит как мексиканка, говорит как мексиканка. Даже базар базарит по-мексикански. Она выведала у мэра, насколько спокойно может чувствовать себя Кизи в Пуэрто-Вальярте. «Hay tiempo», — успокоил он. Экстрадиция длится годами. Очень утешительно.

Конечно, Черная Мария не стопроцентная Проказница-Профи. Она старается, хочет быть с нами заодно, но нет в ней огонька, внутренней веры. Мексиканская натура сказывается. Много в ней от Мексики. Внешность, говор, да и дед ее мексиканец. Сама-то она не мексиканка. Каролин Ханна из Сан-Хосе, Калифорния. И он записал в блокноте: чахнет темное тело индейца, оторванное

10 СЕКУНД ОСТАЛОСЬ, ИДДЬ-ЙЙЙЙЙОТТТО!!!!!!!

от индейской земли, кровь индейскую разжижают пресный цыплячий бульон с пресными клецками. А сколько огня скрыто темной дремлющей красой! Нет в делах ее веры…

Черт, как здесь уютно, в этом кукушнике на крыше крайней халупы. Колымага внизу — Торчок и Черная Мария возвращаются домой. Он всматривается в подгоняемый клубами пыли автомобиль. Снова пишет: отменный обзор! Я их вижу, они меня — нет. Все в лад, все в такт, все путем… Синхро, синхро, синхро…

Торчок и Черная Мария едут по дороге, за ними — пыль столбом, куры и мелкие мексиканчата. Черная Мария показывает рукой на крышу и говорит Торчку:

— Смотри, вон Кизи. — Она поворачивается к джунглям. — Спорим, он воображает, что мы его не видим.

Приглашаем поплясать! Торчок доставил телеграмму от Пола Робертсона. В ней не предупреждение, в ней

5 СЕКУНД — ОСТАЛОСЬ 5 СЕКУНД. ТАК И НЕ СОИЗВОЛИШЬ ЗАДНИЦУ ПОДНЯТЬ?

результат, готовое решение. Танцы начались. Бодяга с самоубийством накрылась, копы знают, что он в Пуэрто-Вальярте. Липовая трагедия обернулась водевилем, реальным фарсом. Для начала Д. обделался, как и опасалась Альпинистка. Д. колесил по местности, выискивая подходящий утес вблизи бухты Гумбольдта, милях в 250 к северу от Сан-Франциско, у границы с Орегоном, в красных лесах. Последний подъем оказался слишком крут, фургон не потянул. Что делает дурень Дэ? Он вызывает тягач! Тягач цепляет фургон тросом и буксирует его наверх. Самоубийца нанимает тягач, расплачивается, раскланивается, расплывается в улыбке, спасибо — пожалуйста, оч-ч, о-оч-ч мило! Затем Д. сбрасывает приметные небесно-голубые башмаки Кизи вниз, на берег — мажет, естественно; башмаки врезаются в воду и, булькнув, идут ко дну. Дальше. Романтический уединенный утес самоубийцы оказался столь уединенным, что на фургон никто не обратил внимания в течение двух недель, несмотря на наклейку на заднем бампере «Айра Сэндперл — Президент!». Возможно, люди просто считали, что этот хлам кто-то бросил догнивать. Полиция округа Гумбольдт обнаружила машину лишь 11 февраля. Предсмертная записка, казавшаяся столь несокрушимо убедительной воспарившим (после нескольких «косяков») в пассажах шеллиевского «Вельтшмерца» Кизи и Альпинистке, даже немудрящим копам из Гумбольдта сразу показалась сомнительной. Куча нестыковок. С разбитой машиной. К сожалению, Дэ не мог обратиться к водителю тягача с просьбой: «Ну, раз уж вы втащили машину вверх, то врежьте ее, пожалуйста, в дерево ради моих красивых глаз!» А чего стоил звонок Питеру Демме! Тот, конечно, вскипел от восторга. Куча народу скорбела о Кизи. А тут он — живой! — звонит и просит передать Фэй… и так далее. Это в субботу. А в воскресенье, 13 февраля, Демма встречает в мексиканском ресторане Мануэля в Санта-Крусе своего старого друга Боба Леви. Леви возьми да и спроси: «Что-нибудь слышал о Кене?» А Демма возьми да и ляпни: «Да он мне тут звонил из Пуэрто-Вальярты»…

Интересно получается?

Леви — репортер ватсонвильской «Реджистер-Паджарониан». Ватсонвиль — городишко под Санта-Крусом. На следующий день, в понедельник, «Реджистер-Паджарониан» преподнесла читателям заголовок на пять колонок, гласивший:

ИСЧЕЗНУВШИЙ ПИСАТЕЛЬ ОБЪЯВИЛСЯ В МЕКСИКЕ

Во вторник «Меркурий», газетенка из Сан-Хосе, раскрутила тему своим аншлагом:

ТРУП КИЗИ ПРАВИТ БАЛ В ПУЭРТО-ВАЛЬЯРТЕ

2 СЕКУНДЫ, ТРУП ТЫ МОЙ!!!!!

НЕТ-НЕТ-НЕТ, ЭТО НЕ ЧЕРНАЯ МАРИЯ КРАДЕТСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ

ШШШШШШ ПОТИХОНЬКУ…

ДЬЯБЛОВЫ ТЕЛЕФОНИСТАС СНОВА НАСВИСТАС

«ФОЛЬКСВАГЕН» ОСАЖИВАЕТ НА ОБОЧИНУ

ВОТ ОНО, ВОТ ОНО, ВОТ ОНО

ХВАТАЙ ХЛАМИДУ, ТУПИЦА! ШЕВЕЛИ МОЗГАМИ, ДВИГАЙ ЗАДОМ!

ДАВАЙДАВАЙДАВАЙДУЙ… ДУЙ… ДУЙ! ОБОРРРРРОТЫОБОРРРРРОТЫ

ГИГАНТСКИЕ ПИРАМИДАЛЬНЫЕ КЛЕТКИ БЕЦА ПРЕЦЕНТРАЛЬНОГО ЦЕРЕБРАЛЬНОГО КОРТЕКСА, ПОДЪЕМ И СДВИГ, ГАНГЛИОЗНЫЕ СЛОИ, ДРОЖЬ И СУДОРОГИ, СИНАПСЫ, ВСПЫШКИ, ЦВЕТНЫЕ ВСПЫШКИ РАМПЫ, УХХХ, ВСПЫШКУ ПРОЗЯПАЛ, МОТОР-ГОМУНКУЛУС, ВЕЛИКИЙ ЖЕВАТЕЛЬ, СЛЮНАТЕЛЬ, ГОВОРИТЕЛЬ, ГЛОТАТЕЛЬ, ЛИЗАТЕЛЬ, КУСАТЕЛЬ, СОСАТЕЛЬ, СОПЛЯТЕЛЬ, БРОВЕСДВИГАТЕЛЬ, МОРГАТЕЛЬ, ГЛЯДЕТЕЛЬ, РЕПОЧЕСАТЕЛЬ, ПАЛЬЦЕУКАЗАТЕЛЬ, КОЛЬЦЕНОСИТЕЛЬ, НОСОКОВЫРЯТЕЛЬ, РУКОПОДНИМАТЕЛЬ, ТЕЛОНАГИБАТЕЛЬ, ЗАДОВЕРТЕТЕЛЬ, КОЛЕНОПОДНИМАТЕЛЬ, УБЕГАТЕЛЬ

НОЛЬ:::::::000000000000:::::::УГРЕБЫВАЙ!

ССУЧИЙ СЫНН! Сцепление схватило, он вскакивает, наконец хватает спасательный жилет Корнеля Уайлда, прыгает к заднему окну, вниз в дыру, по стоку, через забор, твою мать, в джунгли…

ОООООРРРРРРРРРАММММАНННННН

ШШШШТОТТТАМММ?

Головою вниз — все равно все видно.

ШШШШТОТТТАМММ?

Вон, в окне, из которого только что выпрыгнул. Кто там?

ЧТО-ТО КОРИЧНЕВОЕ

чует! Вибрация парасимпатических волокон эфферентных за яблоком глазным и бурчание:

РРРРРРРРРАММММАНННННН

Двое. Один — приземистый мекс, пушка с золоченой рукоятью, другой — штатовец из ФБР. Зрители. Наблюдали его полет через забор. Мекс вцепился в свою золотую пушку, бравый пистольеро, но мозг в его смуглой черепушке ворочается слишком лениво, чтобы приказать пальцу надавить на спуск. Да ему и в присевшую посикать суку не попасть.

РЫВОК — НЫРОК

Орхидеи, лепестки-тычинки-пестики растительной Мексики сомкнулись за спиной….

Черная Мария вошла в квартиру. Кизи нет, нет и Корнеля Уайлда. Опять. Что ж, устанет — вернется, на некоторое время успокоится. Он, конечно, здорово психует, но главное не это. Втянулся в игру. Зароется в джунглях, насосется «косяков», дня три прокукует и вернется. Начались эти кошки-мышки еще до телеграммы. Они даже разработали систему. Он сам и разработал. Придумал сигнал. Если горизонт чист, она вывешивает в заднем окне желтую «пидорскую» футболку Торчка, передом к джунглям. На спине футболки черно-коричневые загогулины. Увидев желтый флаг, Кизи проберется домой, до полусмерти набегавшись по джунглям и пляжу.

Что ж, пусть побесится. Идиотизм, конечно, да ладно. Таких, как Кизи, она еще не встречала. От него исходило что-то покоряющее. Его мысли, слова — сплошная метафизика, заумный бред какой-то, а поведение — провинциальное, чуть ли не примитивное. Даже в панике он сохранял уверенность. Непостижимо. С ним она чувствовала себя частью чего-то очень… Он даже окрестил ее заново. Ее имя теперь — Черная Мария. Она теперь Черная Мария.

Девушка из Сан-Хосе, Калифорния, чувствовала, что суть ее погребена под наслоениями условностей, от нее не зависящих. Внешне все выглядело вполне пристойно. Родители — преподаватели, жизнь в Сан-Хосе приличная и спокойная, местечковая атмосфера пригорода. Но если попытаться вникнуть в условия взросления в этой атмосфере… Архипелаг Пингвиновых островов, где малышня играет в Повелителя Мух, мир карликовых клик, невидимый инертному исфаганскому взору взрослых, мир мелких дьяволов, населенный нюнями и непоседами, лентяями и латинос, ябедами и бедокурами и невоспринимаемой, аморфной массой окружения. Безнадега. Пока не дошло до психоделиков. Главным образом травка да кислота. Открылись новые горизонты, распахнулись души, откуда-то из непонятного многоголосья расцвели Прекрасные Люди, с превосходными качествами, до тех пор скрытыми и задавленными вечными социальными играми, масками, условностями. И эти люди нашли друг друга.

Однажды вечером она испытала неведомое ранее ощущение подъема, вселенского единства. Источник света, находившийся за нею, залил лучами помещение, свет подталкивал ее в спину, падал потоками на пол и стены, оставляя затененные ее фигурой участки. Комната распалась и растворилась в вибрирующих потоках света. Ей стало ясно, как устроена эта комната, из каких частей она состоит и как эти части стыкуются; она вдруг поняла, как устроен мир, как стыкуются его составляющие, как устроена жизнь, как устроена вся Вселенная, не зависящая от дурацких игр и стереотипов. Существовал ключ к мирозданию, существовали Прекрасные Люди, знавшие, как этим ключом пользоваться, и готовые поделиться своим знанием.

Мать дала ей деньги на второй семестр университета в Сан-Хосе. Ей не хотелось обижать мать, но она знала, что делать с этими деньгами. Она взяла у матери деньги и отправилась в Мексику с отличными ребятами. У нее уже были подготовительные «наработки» в Сан-Хосе. Она познакомилась с Торчком в университете штата и знала, что тот собирается в Мексику, в Мацатлан, хотя о штучках Кизи еще ничего не слышала. Торчок собирался в Мексику, а он был одним из тех самых Прекрасных Людей, за которыми она готова была последовать на край света.

Мацатлан оказался на пике популярности у кислотных голов. Массовый турист еще не успел изгадить это местечко, поток из Штатов следовал дальше на юг, в направлении Акапулько. И в то же время Мацатлан не был слишком уж невыносимо… печален, что ли, по-мексикански, как глубинка, кислотная Центральная Мексика, как Ахихик на озере Чапала. Печать печали придавила бедные деревни на умирающем озере Чапала. Ахихик, Чапала, Хокотепек; кувшинки в тине и неудавшиеся эстеты из Штатов, с умным видом шлепающие по берегу в разболтанных сандалиях, сорокавосьмилетние бого [132] убогие, присосавшиеся к новому поколению хипников. Печаль безбрежная. Американский бого кладет на свою крысью цивилизацию и кафельный клозет, кладет кучучлен и переселяется в Кучучтичлен к «настоящему народу», к честным заземленным трудягам и оседает, застревает здесь, и некуда ему больше бежать от себя, стареющему законченному придурку… тупик.

А Мацатлан… совсем другое дело. И вот она осела в Мацатлане и написала матери письмо Прекрасного Народа.

Она отыскала Торчка, неожиданно наткнулась на знаменитого Кена Кизи. Прекрасные Люди и все прекрасно! Но не обошлось-таки без заковыки. Эти Хохмо-Хари, Хохмачи-Художники, Проказники-Профи. Она слышала байки о Проказниках-Профи еще в Сан-Хосе. Кизи и Торчок, конечно же, тоже частенько о них вспоминали. Легендарный Баббс, сказочная Альпинистка, неподражаемый Касседи, баснословные Отшельник, Зануда… Кличку ей уже дали: Черная Мария. Но до Профи ей еще далеко. Контуры мира Кизи она ощущала, понимала, что рано или поздно он вернется к своим Проказникам…

Ладно… вывесить футболку Торчка, «когда горизонт очистится». Желтую футболку с «голубым» акцентом. Ладно… Пусть побегает в джунглях. Не надо лишать его удовольствия.

КРРРРАХХ!

Кизи выламывается из джунглей на дорогу.

МОТОР? МЕКС И ШТАТОВЕЦ В СВЕТЛО-ПОНОСНОМ «ФОЛЬКСВАГЕНЕ»?

Не-а, никаких машин, никаких моторов, можешь шлепать через дорогу к береговым валунам под стук собственного сердца. Запахнув спасательный прикид Корнеля Уайлда, он опускается на камни, внимательно вслушиваясь.

БУБУХХХ!

Волны лупят в скалы. Пикничок на побережье, празднуем победу, прибой салютует, сумерки сгущаются. Он вслушивается в прибой, но сердце не успокаивается, трясет тахикардия — прибой работает в такт, синхро, синх-о — но не с сердцем, а с чем-то иным, тревожным…

БАБАНГГ!

Так лупит жестянка дверцы по жестянке четырехколесной развалюхи. На дороге? На дороге смуглый мекс и бледный штатовец шарят глазами, ищут, ищут… взгляд мексиканца с примесью послеполуденного нытья: мне-вообще-то-давно-домой-пора-сеньор… Кизи поворачивается к морю, вытаскивает блокнот. Выставляет обложку на обозрение прибою, демонстрирует ее невидимому художнику, сидящему на берегу, внимательным взглядом Леонардо — да… Леонардо — светлая голова… следящему за гребнями и гребешками волн в попытках уловить и перенести на бумагу бучу белых барашков, бегущих к берегу, уловить кучу мелочей, деталей, подробностей, библейская башка, божественный бурун… Прибой, прибой — и вдруг

БАБАХХ!

Стреляют! В него! СТРЕЛЯЮТ!

ПОПАЛСЯ!

У нас пушки и право пристрелить тебя, вот бумага с печатью, выбить мозги из твоей дурной башки, как только шевельнешься, а ты уже шевельнулся, Кизи, итого…

ПОПАЛСЯ!

ВЛИП!

БАБАХХ!

И ничего. Только прибой.

НЕ СИКАЙ КИПЯТКОМ, ПСИХ…

Куда как нужны им твои мозги на камнях. Нормальные взрывные работы. Да, на дороге рабочие, закладывают взрывчатку и взрывают, закладывают и взрывают… потные, уставшие, капает с них, как с листьев в джунглях, можно посидеть спокойно, поглазеть…

НННУУУ…

…а гринговозы заворачивают в объезд, и мощная марципановая матрона с мороженым из страны Баскин-Роббинс тычет в него мизинцем: «Глянь, золотко, это тот самый Кен Кии-Зииии…»

Опять в джунглях с Корнелем Уайлдом, во влажных, тенистых роскошных джунглях; сердце все еще молотит на грани фибрилляции. Йесссэр, вот оно! Хижина-трехстенка, топор дровосека, в ней койка и манго-папайя на столе-сундуке, мелкий бледный фрукт. Бух на койку, расстегнул ширинку, проветривает свои вспотевшие яйййй… Из кармана куртки вытягивает трех «тараканов» [133], заворачивает их в листок, как в кулек, поджигает… Разрезает фрукт и наблюдает за влажной белой мякотью. Кладет обратно.

ЛОВУШКА ДЛЯ ДУРАКОВ, УДРАВШИХ В ДЖУНГЛИ

Этот милый уголок тебя всосет… Дуо-о-омикьх… х-хи! Коечка-фигоечка! Фрукт… фрук… фук… ф-фу! О, страна Баскин-Роббинс, о, еще хоть разочек увидеть бесконечные ряды бежевых конусов, тубочек и трубочек, 31 аромат по выбору, острый конус или чашечка…

!ПСИХО!

настоящие джунгли, никакой подделки, сэр, двукрылые мухи, узорные анофелес, кулекс тарсалис, бородавочники-флеботомусы, гарантирующие восемь дней лихорадки, и всякие восточные дряни, туляремические зеленоглавые оводы и лоа-лоа, личинки цеце, мексиканские блохи, клопы, клещи, чинчи и чиггеры, бархатные муравьи, крабьи вши всползают по ногам к мошонке, к пузу, в подмышки, подбираются к векам с подарком-тифом; гусеницы, жуки-кантариды; рахит, чесотка, паралич… самка тихоокеанского берегового клеща всосется в затылок и засосет тебя насмерть, раздувшись в жирную кровавую сосиску с множеством шевелящихся волосков-ложноножек…

ДДТ!

Вытаскивает жестянку и начинает посыпать пол порошком, вытягивая оборонительный периметр вокруг койки — смешная война, на четвереньках, подражая членистоногому, против ползучих микрогадов макроджунглей, а

ОНИ

тем временем стягивают кольцо, чтобы захлопнуть тебя на пять, восемь, двадцать лет, сбить с позиций и лишить веры. Ты верил, что человек должен покинуть центр и двинуться к своим внешним границам, что преступник даже в большей мере, чем художник, испытывает пределы жизненных возможностей…

…кино :::: полностью погрузись в текущий момент и сосредоточь все внимание, достигни слитности, синхронности, цельности — и джунгли подчинятся твоей воле в целом и в мелких частностях…

А СО СЛЕДУЮЩЕГО КОСЯКА И ВСЯ МЕКСИКА

Вытаскивает из кармана, щелкает зажигалкой. Может, задвинуть травку на время… М-м-мда.

И ВЕРЬ ВСЕЙ ЭТОЙ ФИГНЕ НАСЧЕТ «ПРИНИМАЯ — ИЗМЕНЯЕШЬ». ПОВЕРЬ! И ТЫ ПОКОЙНИК. МЕРТВЯК ХОДЯЧИЙ С ЭТИХ ПОР, ЗАТУХАЮЩИЙ ДО НЕСЛЫШИМОСТИ, КАК ГОЛОСА ПРОШЛОГО В СОБОРЕ.

Смотрите, смотрите! Он замер, кровь не грохочет более в ушах, он сосредоточился, сфокусировал внимание… мир течет, течет, течет, перетекает в момент текущий, и никаких прошедших страхов, ни ожидания грядущих, одно только ЩЯС, один только текущий, равномерно летящий, скользящий МИГ, кино, вибрирующие параллельные, и все вовлечено в этот поток, комары и блохи, вши и крабы, каждый чинч и каждый чиггер, каждая ящерка, кошка, пальма, мощь древнейшей пальмы-прародительницы, все в его воле, и ничто ему не страшно….

Барбара Л. Голдсмит

La Dolce Viva

[134]

«La Dolce Viva» — интервью, поражающее открытостью, даже по современным стандартам. Открытость эта чуть не послужила причиной кончины журнала «Нью-Йорк», опубликовавшего материал весной 1968 года в сопровождении фото «ощипанной курицы» (собственное выражение модели) — обнаженной Вивы, возлежащей на кушетке-развалюхе на фоне мятых молотых пакетов и недокуренных сигарет с марихуаной. Рассудив, что статья эта определяет программу издания, рекламодатели отвернулись от журнала. На меня же эта статья произвела совершенно иное впечатление.

Редактор «Нью-Йорка» Клэй Фелкер вполне сознавал, как велик коммерческий риск публикации. Его отдел объявлений был в ужасе. Но слишком уж хорош оказался материал, чтоб не увидеть свет. Фелкер рискнул, заварилась буча, но я чувствовал, что «Нью-Йорк» выживет.

«La Dolce Viva» — не только ошеломляющий материал для чтения. Здесь впервые отрылась миру новая ветвь древа искусств, воплощенная Энди Уорхоллом и его компанией. Материал Барбары Голдсмит предварил выстрел некоей Валерии Соланас, примерно через два месяца после публикации пытавшейся убить — и чуть не убившей — Уорхолла в его «Фабрике».

Методы новой журналистики наглядно проявляются в интервью Барбары Голдсмит, ибо автор статьи весьма искренне пытается ответить на вопрос: «Итак, что же представляет собой этот персонаж?» Освещается социальная среда обитания объекта; интервью по возможности подается в виде повествования. В данном случае повествование развертывается вокруг отдельных моментов общения Вивы с «Кон Эдисон» и с самим Уорхоллом.

Барбара Голдсмит использовала привившуюся теперь технику постоянного сопровождения объекта, чтобы не пропустить наиболее интересные моменты.

Т.В.

Вива замерла у выбеленной стены в новом чердачном ателье «Фабрики» Энди Уорхолла, ее донельзя осветленные волосы сверкают в лучах юпитеров. Тонкие черты лица и оттененная фигура смахивает на старые ретушированные фотоснимки, обнаруженные на чердаке. Сейчас Вива очень напоминает актрис начала тридцатых годов. На ней ностальгическая бархатная накидка времен королей Эдуардов, стеганая белая блузка и зауженные черные слаксы.

— Какова? — спрашивает она Пола Морисси, технического директора Уорхолла.

— Звезда! — с жаром заверяет ее Морисси.

Подпольные фильмы с чердаков Деревни уже рассыпались по множеству кинотеатров сотых улиц. Естественно, появились и подпольные кинозвезды. Вива, блиставшая в фильмах «Велосипедист», «Раздетый ресторан», «Дива из ванной», уже вовсю обсуждается и освещается на страницах периодики, представляющей ее веселой, бесшабашной и эффектной особой.

«Ежедневка женской моды» сообщает: «…Внешность Вивы — это и есть мода. Она постоянно, ежедневно влияет на женскую моду. Она вся в настоящем. К жизни… к одежде… ко всему на свете ее подход индивидуален». Ее сравнивают с Гарбо и с Дитрих («Вилидж войс»), с Люсиль Болл («Вог»), называют американской Ритой Ташингем («Нью-Йорк таймс»).

Лифт вываливает прессу, друзей и знакомых, приглашенных на просмотр последнего фильма — «Одинокий ковбой». Темноволосая малышка с восторгом обращается к Виве:

— Вива, тебя сегодня по телику показывали. Я в восторге!

— Спасибо, спасибо! — Вива целует воздух, на манер голливудской королевы экрана. — Рассаживаемся и смотрим.

Фильм (около 200 минут) снят по стандартной формуле Уорхолла. Сначала винегрет из гомосексуальных сцен, диалогов, бесед, изнасилования, затем трансвеститы, немножко трепа, гомосексуальный инцест, диалоги, мастурбация, гетеросексуальное совращение, разговоры, разговоры, разговоры и оргия. Вива — единственный женский персонаж, отвечающий, естественно, за гетеросексуальную сцену и представляющий жертву изнасилования.

Во время сцены изнасилования Вива ткнула локтем соседку и заметила:

— Эту сцену смотрели около сорока детей. Студенты соседних университетов приперлись на просмотр с детьми. Я им кричу: «Детей испугаете!» — через минуту услышишь. — Вива пожала плечами. — А они хоть бы что. Они ведь артисты… и воображают, что это искусство.

Энди Уорхолл — бизнесмен, но принято считать его художником. Под влиянием этого ярлыка зритель склонен считать то, чем его кормят с экрана, искусством, или же, что случается чаще, извиняет свою склонность к «клубничке» стремлением к художественному познанию и осмыслению мира. Студия Уорхолла совершенно справедливо называется «Фабрикой», так как производит массовый компот из шоу замочной скважины и возбуждающего зрива. Первый его продукт, «Девушки из Челси», обошелся в производстве приблизительно что-то около десяти тысяч, а принес порядка полумиллиона, что дало сдержанному на изъявление эмоций Энди повод для комментария: «Новое искусство — это бизнес».

— Я совершенно измотана, — пробормотала Вива в конце просмотра, проглотив таблетку и запив ее стаканом красного вина. — Энди и Пол загоняли меня с этими интервью. Как насчет зайти ко мне завтра, когда проснусь, около часу дня?

Вива открыла дверь своей квартиры на Восточной 83-й улице после третьего звонка. Дом из обычного коричневого песчаника, квартира занимает целый этаж. Лицо без грима, без макияжа, глаза зеленые, светлых бровей и ресниц почти не заметно. На ней красные слаксы и незастегнутая хлопчатобумажная блузка. Волосы стянуты в пучок на затылке. Из нее сразу же посыпались слова:

— О, Бог мой, не смотрите вокруг. Не убиралась целую вечность. Каждый вечер думаю, что задохнусь: пылища и порошок от тараканов. Гляньте только на окна. Везде грязюка. Пылесоса нет, да и купить не на что. Сижу без гроша! За квартиру платит знакомый…

Вива грациозно перешагивает через разбросанное нижнее белье, платья, мешки для стирки, утюг, тарелки, журналы, газеты. Нагибается и вытягивает из-под мешка с бельем для стирки вчерашнюю бархатную накидку. В ткани прожжена громадная дыра.

— Вы только гляньте — выкинуть, больше ничего не остается. А сколько времени я убила в самолете, пришивая подкладку… Кто-то уронил спичку, а я не заметила. Так устала, приняла два мидола, транквилизатор и запила вином… сама на Пасху делала. Потом две затяжки травки — и все. И ничего не вижу. Мой любимый наряд. Мне еще одно платье нравится, в стиле двадцатых годов, Энди купил. Но оно потом провоняло, не наденешь. Да тьфу на все.

Вива проходит мимо золоченого кресла, из сиденья которого лезет набивка, мимо стены, испещренной телефонными номерами.

Она ведет меня в спальню. Почти всю комнату занимает двуспальная кровать без белья. На кровати недоеденные блинчики в одноразовой тарелочке из фольги, пакет из-под апельсинового сока, несколько пуловеров, гримировальное зеркало, косметика, «Маленький принц» и куча фотоснимков.

— Для вас приготовила. Семейные фото. — Первый снимок — собор, цветы. Много цветов. — Свадьба моей сестры Джинни. Ей двадцать четыре. Младше меня на год. Нас девять человек детей, а меня на самом деле зовут Сьюзан Хофман. Вот мой отец играет на скрипке. У него семьдесят четыре скрипки. А еще у него четыре катера, два дома: один в Сиракузах, другой в Канаде, на острове Велели на реке Святого Лаврентия. И ферма в Гусиной бухте. Все сам заработал. Он юрист в Сиракузах. Характер у него сложный, знаете ли… Все время на мне отыгрывался. И вечно все выглядело не так, как было на самом деле. Он разводил лошадей. Ему нравилось, как они смотрелись на траве в его усадьбе, но нам на них покататься не довелось, потому что их никто никогда не объезжал.

Вива взяла еще одно фото.

— Первое причастие. Мы росли в абсурдной атмосфере. С одной стороны, родители у меня очень гостеприимные. Летом всегда человек тридцать в доме. И в то же время жесткие. Мать — поклонница Джо Маккарти. От нее только и слышишь: «Закрой рот!» да «Положи ногу на ногу!».

Над моей кроватью висел крест. Здоровенный. У отца была пятифутовая статуя Девы Марии Благословенной. На Рождество он присобачивал ей нимб и два светильника для подсветки. До двадцати я росла с монашками. Девственность хранила до двадцати одного. Следующие два года наверстывала. Теперь терпеть не могу духовенство, начиная с папы. Епископы, попы, монашки, воздержание, вся эта авторитарность… В общем, католики. Но Христос мне нравится.

После школы поступила в Мэримаунт-колледж в Территауне. Католический. Сестры говорили, что я по искусству шла лучше всех. Хотела стать модным художником — дизайнером одежды. Потом отправилась в Сорбонну и в Юлианскую академию, в Париж. Жила в монастыре в Нейи. В последний сорбоннский семестр меня одолела такая депрессия, что я в университет не ходила. Бродила по улицам да сидела в «Дё маго», потягивала подогретый вермут.

Вива потянулась, зевнула, растирая глаза.

— Вымоталась на съемках в Таксоне. Недосыпаю постоянно. Первые две ночи спала с Джоном Чемберленом. Это мой старый любовник. Спала с ним для безопасности. А потом каждую ночь менялись. Однажды завалились Аллен Миджет и этот, как его… Том Хом… Хомперц, вдвоем. Энди заглянул в окно и разозлился. Эй, говорит, что за безобразие! Береги энергию для камеры!.. Потом Малыш Джо (Джо д’Алессандро), очень милый парень… А Эрик (Эрик Эмерсон) грубиян…

Она исподлобья глянула на меня.

— Не верите? Все правда. Я никогда не вру. Народ часто не верит, думает, я притворяюсь. А я не умею притворяться. Я, конечно, такая же, как и все, но слишком уж откровенная.

В общем-то, мне плевать… нет, правда. Пол Морисси считает меня нимфоманкой, но это не так. Я просто не люблю спать одна, поэтому мне нравится спать с кем-нибудь. Мне кошмары снятся и хочется к кому-то прижаться. Мужчины этого чаще всего не понимают, не чувствуют. Я от них вообще больше ничего не ожидаю. Уже полгода меня ни один мужчина не тронул за душу.

У Энди в фильмах женщины всегда сильные, всегда красивые и всегда всем заправляют. А мужики — животные какие-то, пустышки тупые. Ну, разве что для «голубых» он иной раз делает исключение. Да они и вправду обращаются со мной лучше, чем любой настоящий мужик. Мне одна девушка нравилась, мы с ней все еще дружим, но мужчины все-таки лучше. Даже когда мы с ней занимались этим, хотелось, чтобы рядом был мужчина, смотрел хотя бы, и вообще… Если мужик по-настоящему стоящий, он меня заводит.

Мужики — создания жалкие, как мне кажется, они всегда нуждаются в помощи. Мне теперь нравятся не слишком толковые — наивнячки, вроде Марко [135]. Я не возражаю, чтоб кто-то меня учил, только не найти такого. Ну и ладно, и не больно-то хотелось. Дурацкая плейбоевская философия этого Хью Хефнера: лучше секс без любви, чем вообще жизнь без секса. Чушь собачья, лучше онанизмом заниматься. А когда с кем-то, кто тебе безразличен… смешно себя чувствуешь…

В молодости я могла с ума сходить по кому-нибудь. Сразу после школы у меня с отцом целая война разгорелась. Два месяца воевали. Я нашла себе работу в Бостоне, потом уехала в Нью-Йорк. С фотографом. Он и был моим первым любовником. Вдвое старше меня, классическая ситуация. Замена отца. Я с ним с первым могла о чем-то говорить, рассказывать ему все, чего никому раньше не рассказывала. Он был мне другом. Женатик, но с женой не жил. Но он меня никуда не отпускал. Чертовски ревнивый. Он даже сжег всю мою одежду. Мы ужинали, читали журналы, смотрели телик, разговаривали в постели. Он меня красил каждый вечер. Через год я от него сбежала.

Денег не было ни цента, отец мне ни гроша не давал, и я подрабатывала моделью. Снималась в трех агентствах, но была слишком безалаберной, поэтому прослыла ненадежной. Вообще-то это правда. Я возвращалась к своему первому, фотографу, и каждый раз — скандал. Он не хотел, чтобы меня еще кто-то снимал. Кошмар, если вспомнить. Пожалуй, худший период в моей жизни.

Полная депрессия, упадок сил, безнадега. Не потому, что никому до меня дела нет, депрессия может наступить без всякой причины. И я попросила сестру свезти меня в Милбрук, Нью-Йорк, к Тимоти Лири. Он дал мне попробовать наркотики. Посоветовал псилоцибин, гриб-галлюциноген. Попробовала из любопытства. С тех пор все перепробовала, кроме героина и опиума. ЛСД только три раза, больше не хочу, боюсь последствий. Не знаю, что там с хромосомами… Первый раз, когда я его попробовала, показалось, что у меня ключ от Вселенной… только вот не очень понятно, как он выглядит и куда потом подевался… Последний раз я приняла ЛСД с парнем, который не захотел меня трахнуть; я стукнула его и разбила телевизор, а он меня поколотил. Вообще, лучше пейоте, мескалин, чем вся эта синтетическая наркота. Всегда лучше то, что само растет на земле. Но пейоте на вкус такая тошнотворная гадость, что боюсь, не смогу в рот взять. Собственно, я ничего регулярно не принимала. Слишком неорганизованная. У нас на «Фабрике» половина народа торчит. Мы и при съемках чаще используем торчков, их интересней снимать.

Когда торчишь, ответ на все — секс и постоянный оргазм. Только подавай. В небо воспаряешь. Вся религия — сексуальная сублимация. Я видела черно-белые фильмы о Египте на стенках. Не могу понять, то ли там слишком много монашек, то ли слишком много психиатрии. Или еще чего.

Телефонный звонок. Вива снимает трубку.

— Да-да, я уже отправила чек по почте. Не надо, не отключайте, я была в отъезде. Все в порядке, все улажено. — Она кладет трубку. — Надо позвонить Энди, чтобы он оплатил счет за электричество. Он мне дает сотню-другую долларов, когда деньги нужны, я слишком много не прошу. Скоро, говорят, будет регулярная зарплата, но пока Энди говорит, что компания — банкрот.

Так вот, Тим Лири. Я с ним была неделю, но он мне не дал ничего, кроме метедрина — нюхнуть с ногтя. Я расписала стену, ходила с парнями в лесок — но лучше не стало, и я вернулась к родителям.

Сказала матери, что согласна лечиться, и она отвезла меня в Оберн, штат Нью-Йорк. Когда мы туда вошли, мне сразу защелкнули на руке браслет с именем и закрыли за нами дверь. Я разрыдалась и упросила мать забрать меня домой. Всю следующую неделю я лежала в постели, не отпускала мать от себя, меня трясло. Потом мне показалось, что я возвращаюсь в материнскую утробу. Решила, что пора убираться. И улетела в Нью-Йорк, к сестре Джинни.

Потом работала: утром — дизайнером моды, вечером снималась в порностудиях. На такси зарабатывала. Депрессия прошла через восемь месяцев. Однажды увидела фильм Энди «Я, мужчина». Он меня поразил. Если бы я увидела этот фильм в детстве, то не была бы такой робкой и отчужденной. Честный фильм, откровенный. В жизни народ мнется, девушка прикрывается, чтобы грудь не показать. А у Энди все в открытую. Но в жизни большинство людей совсем другие. Как мои родители. Вся жизнь диктуется религией да политикой, да общественными отношениями, а что не так, то от лукавого. У этой пуританской атмосферы есть и хорошая сторона: видишь, как жизнь улучшилась, когда все это отбросишь. Но я родителей не обвиняю. У них девять детей, и все дети против того, за что стоят родители. Так что родители все правильно сделали. Если б не так, то дети получились бы такие же, как и они, как под копирку.

Вива встает, спотыкается о чашку, лупит по ней ногой и сердится.

— Терпеть не могу эту дыру. Думаете, я бы за город не хотела уехать? Еще как хотела бы. Но — никак. С кем там общаться? Все мои друзья трутся вокруг «Фабрики». Лучше жить здесь и разъезжать по колледжам с лекциями вместе с Энди. На это много времени уходит. И народ вербуется. Том Хомперц оттуда. Показываем кусок нашего двадцатипятичасового фильма и толкуем с ребятами. Говорим им, что не верим в цели: ни целей, ни предназначения, ни искусства. Мы не верим в искусство. Все вокруг — искусство. Цель фильма — развлечение.

Я снимаюсь голой, потому что, как говорит Энди, народ платит за это деньги. С трудом верится. Мне кажется, я выгляжу пародией, карикатурой на обнаженность. Курица ощипанная. С тех пор как я вставила внутриматочную пружинку и перестала принимать противозачаточные пилюли, у меня даже грудь уменьшилась. Но сейчас все мной заинтересовались. Один написал: «Вива покончила с крысьей гонкой за популярностью». Понимал бы он что! Я только начала крысью гонку. Мне нужны деньги, карьера. Меня донимают мысли о будущем, просто выбивают из колеи. Я могу сказать, что делаю сейчас, а вот что будет завтра… Это Энди думает, планирует и решает. Я делаю то, что он прикажет. Он как-то мистически влияет на людей. — Вива поднимает пустые, безо всякого выражения, глаза. — Иногда мне кажется, он вроде Сатаны. Сцапает твою душу, и тебе уже не вырваться. Раньше я поступала так, как мне хотелось. Теперь без него не могу принять даже самого простого решения. Он всех вокруг себя держит мертвой хваткой. Но мне нравится, когда говорят об Энди и Виве.

Эта парная связка имен заставила меня вспомнить о временах, когда говорили: «Энди и Эди», и я спросила: «А что случилось со „сверхзвездой“ Эди Седжвик?» Вива с нервной манерностью обвела обе губы кончиком языка.

— О, Эди прекрасно выглядит. Я была у нее в больнице. Она там уже довольно давно. Я ей отнесла такой причудливый кактус. Сестра с нас просто глаз не сводила, потому что кто-то до меня притащил ей амфетамин.

Вива встала и стянула с себя брюки. Она опустилась передо мною на оба колена, голая ниже пояса, нагнулась и принялась рыться в куче белья на полу.

— Пора идти. Вот только найду что-нибудь надеть. Журнал «Глаз» пригласил для официального группового снимка.

Ресторан «У Макса», Канзас-Сити. После фотосъемок Вива, Уорхолл, Ингрид Суперстар и Бриджид Полк, тоже снимавшиеся в фильмах Уорхолла, сидят за большим круглым столом в углу зала. Они вовсю пользуются своим статусом знаменитостей: Вива отослала обратно на кухню сначала рыбу, потом бифштекс. Сейчас она сидит и нюхает с ложки метедрин.

— Я его нюхаю каждые три часа, — говорит Бриджид. — И пусть не брешут, что он убивает. Я на нем уже сколько лет…

— Только из больниц — и готова к бою, — провозглашает Ингрид, потрясая пачкой презервативов.

— Прошу прощения, я на минуточку, — извиняется Бриджид, поднимаясь и направляясь в женский туалет. — Пора проснуться.

Вива опускает голову на стол.

— Ох, как я устала. Это место на меня давит. — Она тоже поднимается, подхватывает сумочку и исчезает.

По прошествии некоторого времени Вива возвращается к «Фабрике», студии на чердаке многоэтажного бизнесцентра. Дверь внизу заперта. Вива оглядывается в поисках телефона. Первые пять будок разорены, телефоны поломаны. Из шестой она рычит в трубку:

— Слушай, подонок, это Вива. Спустись и открой дверь, да поживее. — Актриса недоверчиво смотрит на трубку. — Повесил, — удивляется она и набирает домашний номер Уорхолла.

Дежурный портье спрашивает, не хочет ли она оставить сообщение.

— Д-да, — и она продолжает говорить, но портье кладет трубку.

Вива швыряет трубку в стену будки, подходит к запертой двери и пытается отпереть ее с помощью десятицентовой монетки и заколки для волос.

— Я им покажу, — ворчит она. — Они меня заперли снаружи, так я их запру внутри.

За этой операцией и застает ее Уорхолл.

— Почему у меня нет ключа? — кричит Вива. — Что за свинство!

Бледный, как крахмал, Уорхолл смотрит на нее, а она с размаху бьет его сумочкой по физиономии.

— Ты с ума сошла, Вива, — бесстрастно замечает Уорхолл. — Соображаешь, что делаешь?

Джо Макгиннис

Как продать президента

(отрывок)

Предлагаем вашему вниманию самую первую, вступительную главу книги. Следует отметить, что Макгиннис использует подход, требующий от читателей определенного присутствия духа. Основываясь на стенограмме, он демонстрирует нам, как Ричард Никсон в полном объеме повторяет подряд пять дублей одного предвыборного рекламного ролика, пять дублей другого и два дубля третьего. Как мне кажется, большинство авторов, боясь, что монотонность повествования отпугнет читателя, представили бы два-три дубля, сообщив после этого, что Никсон повторил эту скучную процедуру еще девять или десять раз. Подход Макгинниса, передающего всю процедуру от первого и до последнего слова, напомнил мне уловку, применявшуюся Марком Твеном во время публичных выступлений. Если какая-либо его шутка не вызывала желаемой реакции аудитории, он повторял ее еще раз, и еще, и так до полудюжины, пока публика не разражалась смехом уже не над шуткой, а над абсурдностью ее многократного повторения. Нечто подобное происходит и здесь. Макгиннис рискует потерять интерес читателя при первом повторении, но прием срабатывает, и автор добивается обратного эффекта: повествование захватывает. Соль эпизода в самом процессе производства политической рекламы, в целесообразности повторения, а не просто в иллюстративной анекдотичности. «Как продать президента» — триумф репортажа, особенно что касается передачи диалогов. Макгиннису удалось проникнуть в рекламно-пиаровский штат Никсона — не как шпиону, а в качестве репортера — и остаться там на протяжении всей предвыборной кампании, записав события от первого лица. «Как продать президента», как отметали многие наблюдатели — книга тенденциозная, но этот грех искупается достоверностью и тщательностью проработки материала.

Т.В.

Утром в понедельник, 21 октября, Ричард Никсон записал в отеле «Пьер» несколько роликов продолжительностью в одну и в пять минут. Но Фрэнка Шекспира они не удовлетворили. «Кандидат был обеспокоен, — решил он. — Утомлен и обеспокоен».

На пятницу, 25 октября, Шекспир заполучил закулисное пространство театра на Западной 44-й улице, где шло шоу Мерва Гриффина, и Ричард Никсон согласился эти ролики перезаписать.

Дизайн декораций для записи был поручен Майку Станиславскому, режиссеру киностудии «Телетэйп». Он предложил обычный набор: книжный шкаф, массивный письменный стол, но добавил еще одну деталь: окно. Оно должно было разместиться между двумя битком забитыми книгами книжными шкафами. «Окно добавит света, — утверждал он. — Не физически, но психологически».

Гарри Треливен прибыл в театр в 10.10. Агенты секретной службы уже заняли свои места. День выдался сумрачный и холодный, но все уже привыкли к тому, что погода давно не радовала. Треливен сразу направился к дальнему столу, на котором рядом с кофейником белели стопки бумажных стаканчиков. Без двадцати одиннадцать секретная служба получила сигнал: едет.

Кандидат появился в 10.50 и сразу прошел в гримировочный Зеленый кабинет, где его уже поджидал со своими пудрами и гримами Рэй Видж — спокойный, сдержанный блондин. Из гримерной Никсон вышел ровно в одиннадцать. Он не заметил небольшого, дюйма в четыре, уступа возле двери и споткнулся на нем. Усмехнулся и проследовал за Фрэнком Шекспиром к месту съемки.

Никсон остановился перед тяжелым коричневым столом. Он предпочитал во время съемки опереться на столешницу или даже полуприсесть на нее, чтобы выглядеть неформально, раскованно. Всего присутствовало около двадцати человек — консультантов и техников, сосредоточившихся полукругом за камерами.

Никсон оглядел присутствующих и нахмурился.

— Когда начнем, — сказал он, — пусть в поле зрения у меня не будет никого, кто не участвует в съемке. Чтобы взгляд не метался.

— Ясно, сэр. Все со сцены! Просьба всем, не занятым в съемке, покинуть сцену!

В углу сверкала фотовспышка. Работал фотограф, нанятый избирательным штабом Никсона для составления неофициальной хроники кампании.

— Фотосъемка? — спросил Никсон. — Наша съемка? Не надо, у нас уже и так до черта снимков. — И он махнул рукой фотографу.

После этого Никсон повернулся к камерам.

— Пятнадцатисекундную готовность дайте прямо от камеры, чтобы мне не косить глазами.

— Хорошо, сэр.

Подошел Лен Гармент с данными о преступности в Буффало. В этом городе Никсон отставал, и возникло опасение, что это отставание от Хэмфри может стоить ему штата Нью-Йорк. Лен Гармент объяснил, что неплохо бы снять одноминутный ролик специально для Буффало, сделав упор на росте преступности. Он показал Никсону цифры.

— Получается, что там все показатели выше? — спросил Никсон. Гармент ответил, что да, причем значительно. Никсон просмотрел бумаги и возвратил их Гарменту. — Ладно, — сказал он.

Когда все приготовились, Никсон присел на край стола, сложил руки перед собой и уставился в объектив камеры.

— За секунду до начала дайте сигнал, чтобы не поймать меня замороженным. — Он скроил выразительную гримасу, поясняя, что имеет в виду.

— Хорошо, сэр. Мы готовы.

— Начинаем?

— Да, сэр. Поехали! — Красная лампа на камере загорелась, а потом зажужжала; звукозапись выдала тройной писк, означающий начало пуска.

— Сейчас, когда мы вступаем в завершающий этап напряженной предвыборной гонки, — начал Никсон, — необходимо отметить, что наибольшие расхождения между кандидатами касаются правопорядка в Соединенных Штатах. Мистер Хэмфри доволен достижениями последних четырех лет. Он защищает генерального прокурора и его политику. В этом вопросе я с ним абсолютно не согласен. Я настаиваю на том, что в обстановке, когда рост преступности в девять раз опережает прирост населения, когда беспорядки в трехстах городах унесли двести жизней при семи тысячах раненых, когда сорок три процента американцев опасаются выходить из дому после наступления темноты, необходимы срочные и чрезвычайные меры. Необходимо сменить генерального прокурора, необходимо объявить войну преступности в Соединенных Штатах. Я настаиваю на этом. Я хочу, чтобы американские граждане без страха могли выходить на улицы городов.

Сказав это, Никсон сразу же повернулся к техникам.

— Надо еще раз. Длинновато.

Фрэнк Шекспир что-то ответил с другого конца сцены.

— Нет, это не пойдет, — заявил Никсон. — У меня есть еще мысль. Немножко урежем начало.

Фрэнк Шекспир сказал что-то еще. Звукозаписывающий блок трижды пискнул.

— Да, конечно, но я хочу чуть-чуть изменить, — возразил Никсон.

Майк Станиславский вышел из-за камеры.

— Когда соберетесь говорить, немножко поднимите голову и на секунду гляньте в объектив…

— Угу, — кивнул Никсон.

— И начинайте говорить,..

— Готово, Майк? — спросил один из техников.

Майк Станиславский повернулся в его сторону.

— На сцене прошу соблюдать тишину. Во время последнего дубля я слышал какое-то шарканье. Приготовились! — Он повернулся к Никсону. — Если вы готовы, начинаем.

— Сейчас, когда мы вступаем в завершающий этап напряженной предвыборной гонки, — начал Никсон, — необходимо отметить одно важное расхождение между кандидатами. Оно заключается в их отношении к состоянию правопорядка в Соединенных Штатах. Мистер Хэмфри доволен достижениями последних четырех лет. Он защищает генерального прокурора и его политику. — Никсон неодобрительно покачал головой. — Я с ним абсолютно не согласен. Я настаиваю на том, что в обстановке, когда рост преступности в девять раз опережает прирост населения, когда беспорядки в трехстах городах унесли двести жизней при семи тысячах раненых, когда сорок три процента американцев опасаются выходить из дому после наступления темноты, необходимы срочные и чрезвычайные меры. Необходимо сменить генерального прокурора, необходимо… — Никсон запнулся о свои срочные меры и замолчал.

— Придется повторить еще раз, — проронил кандидат. — Вы готовы?

Тройной писк звукозаписи.

— Тишина на сцене. Начинаем! — Это Майк Станиславский. — Если вы готовы.

Из режиссерской будки под сценой за происходящим наблюдали Ал Скотт и Гарри Треливен.

— Надо было бы телеподсказку применить, — буркнул Треливен.

— Я давно об этом думаю, — проворчал Скотт. — Все равно народ уверен, что он читает по бумажке.

Никсон никогда не прибегал к помощи телеподсказки. Все цифры в голове: преступность в 9 раз… 300 городов… 200 убитых… 7000 раненых… 43 процента боятся… всё в голове, как дата битвы при Гастингсе.

Никсон начал в очередной раз:

— Сейчас, когда предвыборная кампания одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года вступила в завершающий этап, нельзя не заметить существенного расхождения во взглядах кандидатов на систему правопорядка в Соединенных Штатах. Мистер Хэмфри желает продолжения политики последних… — Он замолчал. — Нет, не то. Давайте… Вот здесь изменим.

Снова пищит звукоблок. Никсон присел на столешницу, смотрит в пол. Подпер кулаком подбородок.

— Сейчас я обдумаю время… — Он помолчал, затем кивнул. — Так, — принял решение.

— Готово? — спросил Майк Станиславский. — Отлично. Приготовились! Прошу тишины! Начали!

— Сейчас, когда предвыборная кампания одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года вступила в завершающий этап, я хочу отметить полное несходство взглядов кандидатов на проблему правопорядка в Соединенных Штатах. Мистер Хэмфри доволен достижениями последних четырех лет. Он защищает генерального прокурора и его политику. Я решительно не согласен с ним. Я настаиваю на том, что в обстановке, когда рост преступности в девять раз опережает прирост населения, когда беспорядки в трехстах городах унесли двести жизней при семи тысячах раненых, когда сорок три процента американцев опасаются выходить из дому после наступления темноты, нужна иная политика. Я требую смены генерального прокурора. Я за тотальную войну против организованной преступности. Я выступаю за политику, которая восстановит порядок на улицах городов Америки, во всей нашей великой стране.

Камера замолкла.

— Хорошо, хотя надо бы немножко подлиннее, — заметил Никсон.

— А по-моему, просто отлично.

— Попробуем еще раз, — решил Никсон. — Чтобы у вас была возможность… — Он махнул в сторону камер. — Давайте, а потом — Буффало.

Тройной писк. Фрэнк Шекспир подходит поближе, как бы не вполне понимая.

— Да-да, еще разок, — кивает ему Никсон.

— Мы готовы, Майк, — сообщает техник.

— Прошу тишины, начали! Прошу вас, сэр.

Теперь Никсон полностью собран, все фразы выстроились в его мозгу по порядку. В этом дубле он сделает упор на статистике.

— Сейчас, когда предвыборная кампания одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года вступила в завершающий этап, нельзя не заметить, что кое в чем позиции двух кандидатов в президенты принципиально расходятся. А именно, по вопросу правопорядка. Мистер Хэмфри доволен достижениями последних четырех лет. Он защищает генерального прокурора и его политику. Я решительно не согласен с ним. — Никсон энергично тряхнул головой. — Я настаиваю на том, что в обстановке, когда рост преступности в девять раз опережает прирост населения, когда беспорядки в трехстах городах унесли двести жизней при семи тысячах раненых, когда сорок три процента американцев опасаются выходить из дому после наступления темноты, нужна полная перестановка в Вашингтоне. Я требую смены генерального прокурора. Я требую объявления тотальной войны против организованной преступности в нашей стране. Я требую, чтобы первейшее гражданское право каждого американца, право не бояться преступников, было снова признано и защищено в нашей великой стране.

Закончил.

— Отлично. Теперь у вас есть два варианта, можете комбинировать. Переходим к Буффало.

Тройной писк.

— Здесь одна минута? — уточнил Никсон.

— Готово, Майк? — спросил техник.

— Да, одна минута. Тишина! Поехали! Можно начинать, сэр.

Ричард Никсон посмотрел в камеру с озабоченным видом.

— Получается, что там все показатели выше? — спросил он. — Читая последний отчет ФБР, я заметил, что Буффало и округ Эри выделяются на фоне остальной территории Соединенных Штатов ужасающим ростом преступности. Я полагаю, что здесь нужны решительные меры. Но мы не можем принять решительных мер, продолжая старую политику. Мистер Хэмфри настаивает на продолжении старой политики. Он доволен генеральным прокурором и его политикой. Я требую замены генерального прокурора. Мы должны объявить организованной преступности тотальную войну по всей стране. Мы должны освободить от преступности улицы наших городов, освободить граждан от страха. С вашей помощью пятого ноября первейшее гражданское право каждого американца, право не бояться преступников, будет возвращено нашим гражданам.

«Первейшее гражданское право» пришло Никсону в голову перед последним дублем предыдущего ролика и настолько приглянулось, что он не пожелал с ним расставаться. Как будто вдруг встретил старого друга в это пасмурное утро.

— Еще разок попробуем.

— Чертовски хорошо получилось, — заметил Фрэнк Шекспир.

Три раза пискнула железная коробка.

— Да, неплохо, но все же стоит еще разок…

Шекспир подступил ближе.

— Тогда добавьте в конце: «…Право граждан Буффало», сделайте ударение на Буффало.

— Угу, верно, — кивнул Никсон.

— Мы готовы, Майк, — доложил из-за камер техник.

— Все готовы? Тишина, поехали! Прошу вас, сэр!

— Читая последний отчет ФБР, я заметил, что Буффало и округ Эри выделяются на фоне остальной территории Соединенных Штатов ужасающим ростом преступности за последние несколько лет. Это недопустимо. Для того чтобы с этим бороться, нам нужно новое руководство, начиная с высшего государственного уровня. Губерт Хэмфри призывает к сохранению прежней линии. Он защищает генерального прокурора. Он защищает политику этого генерального прокурора. Я решительно возражаю. Я настаиваю на том, что нам нужен новый генеральный прокурор, что мы должны объявить тотальную войну организованной преступности в Соединенных Штатах Америки. Я заверяю своих избирателей, что при новом руководстве мы освободимся от страха и вернем каждому американскому гражданину его первейшее гражданское право, право не бояться преступников.

Камера замолкла.

— Кажется, хорошо, — сказал Никсон. — Сколько времени заняло?

— Сорок восемь секунд.

И все бы неплохо, если бы не одно непредвиденное обстоятельство: в звукозапись проник вой сирены полицейского автомобиля, пробивавшегося сквозь пробки на улице возле театра.

— Кинематографическая жизненность, — усмехнулся кто-то.

Но Гарри Треливен отнесся к этому вмешательству как к изъяну. Из режиссерской будки пришло указание переснять ролик.

— Спросите его почему? — это Никсон.

— Скажите ему, по техническим причинам, — это Гармент.

— Не хотелось бы переснимать, разве что в самом крайнем случае, — это Фрэнк Шекспир. Он видел, что настроение Никсона, поначалу безоблачное, начинает ухудшаться.

— Это абсолютно необходимо, — настаивал Гармент.

— Почему? — Шекспир.

— Сходи растолкуй им, Лен, — попросил Гарри Треливен.

Лен Гармент поднялся на сцену. В это время Никсон говорил Шекспиру:

— Выясни, что их там не устраивает, чтобы я впредь учел. Тон изменить или что…

— Ума не приложу, что им не нравится… — гадал Шекспир.

— Ладно, сделаем, — успокоил его Никсон.

Лен Гармент поведал о сирене, заверил кандидата, что все интонации превосходны, и направился вниз, а Никсон вернулся обратно. Снова запищала звукозапись.

— Мы готовы, Майк.

— Отлично. Тишина, повторяем. Прошу, сэр.

— Согласно последнему отчету ФБР, округ Эри и город Буффало представляют собой… Нет, придется повторить…

Тройной писк.

— Готов, — сказал техник.

— Готов, — откликнулся Никсон.

— Начали, — провозгласил Майк Станиславский.

Никсон начал:

— Читая последний… — Он закрыл глаза и поморщился. — Нет.

Пищит три раза.

Кандидат начинает снова:

— Ладно. Читая последний отчет ФБР, я ужаснулся резкому росту преступности… О-о нет!

И снова он недоволен, снова пищит звукозапись. Никсон, склонив голову, сосредоточенно смотрит в пол.

— Сейчас.

— Приготовились! Тишина! Поехали! Прошу, сэр.

— Читая последний отчет ФБР, резкий рост преступности в округе Эри и городе Буффало имел место за последние годы. — Никсон явно нервничал, поэтому продолжил, несмотря на речевой ляп: — Необходимо что-то предпринять. Но Губерт Хэмфри ратует за продолжение политики последних лет. Он защищает генерального прокурора и деятельность Министерства юстиции. Я совершенно не согласен с ним. Я требую нового генерального прокурора. Мы должны объявить тотальную войну организованной преступности в нашей стране. Мы должны гарантировать первейшее гражданское право каждого американца, право не бояться преступников. И я обращаюсь ко всем своим друзьям в Буффало, я заверяю их, что они могут помочь вернуть это право себе и своим соседям, отдав голос на выборах пятого ноября. Голосуйте за новую администрацию, за удаление тех, кто не смог защитить это право, право не бояться преступников.

Он закончил, довольный, что отделался от статистики ФБР, от населения города Буффало и округа Эри и резкого роста преступности в тех местах.

— Так, — сказал Никсон. — Не столь важно, конечно, но с этим покончено. Последнее… — Он замолчал и после паузы сменил тему: — Теперь Юг.

— Скажете, когда приготовитесь, — попросил Майк Станиславский.

Троекратный писк.

— Еще один минутный текст, — сказал Никсон, роясь в карманах. Потом он начал озираться, искать что-то на столе. — Дуайт, ты их не брал? Маленькие бумажки с заметками.

Дуайт Чапин заверил, что ничего не брал.

— Они были здесь, на столе.

Шестьдесят секунд ушло на поиски бумажек. Но вот они обнаружены, снова писк.

— Готовы?

— Готов, — откликается Никсон. — Возможно, придется записать дважды, но время… голову сломаешь. Давайте!

— Приготовились! Полная тишина! Прошу вас, сэр.

— На Юге много и по-разному рассуждают насчет выборов шестьдесят восьмого года, поэтому я хочу внести ясность. Если бы на голосование ставился вопрос, хотят ли южане, чтобы люди, руководившие страной, остались у власти еще на четыре года, хотят ли они послать Губерта Хэмфри в Белый дом, против него проголосовало бы три четверти избирателей. Лишь нерешительность избирателей может привести Губерта Хэмфри на пост президента Соединенных Штатов. Поэтому я призываю вас проявить решимость пятого ноября. Голосуйте за новое руководство, за нашу новую команду, за восстановление закона и порядка, за мир в стране и мир во всем мире, за прогресс без инфляции и процветание без войны. И пусть ваш голос станет решающим.

Никсон повернулся к Майку Станиславскому:

— Сколько, пятьдесят две?

— Точно.

— Вот это да! — Ал Скотт восхищенно покачал головой в режиссерской будке. — Вот это чувство времени! Не глядя на часы — и с точностью до секунды.

— Эту пленку можете использовать самостоятельно целиком, — сказал Никсон, — а можете, если хотите, комбинировать.

— Конечно. Запишете еще один дубль? — спросил Шекспир.

— Да, еще один.

Тройной сигнал.

— Это очень важный текст.

— Да, сэр.

— И кстати… Ладно, давайте.

— Тишины прошу! — вступил Станиславский. — Начали! Прошу, сэр.

— Много и по-разному говорят о роли Юга в избирательной кампании шестьдесят восьмого года, поэтому я хочу внести ясность. Если бы на голосование ставился вопрос, хотят ли южане, чтобы люди, руководившие страной, остались у власти еще на четыре года, иными словами, хотят ли они, чтобы Губерт Хэмфри стал президентом Соединенных Штатов, против него проголосовало бы три четверти избирателей. Лишь нерешительность избирателей может дать Губерту Хэмфри хоть какой-то шанс быть выбранным на пост президента. И я призываю вас не играть в их игру. Проявите решимость, голосуйте за команду Никсона-Эгнью, за команду, которая одна только сможет восстановить законность и порядок в нашей стране, сможет восстановить мир и уважение к Америке во всем мире. Мы обеспечим процветание без войны и прогресс без инфляции, которых жаждут все американцы.

— Этот вариант даже лучше, — похвалил Фрэнк Шекспир. — Оба хороши.

— Да, используйте оба.

Никсон оторвался от стола.

— Я отойду в сторонку, минуту отдохну от света перед следующим дублем.

Он отошел к краю сцены и пробормотал:

— Потею сильно.

Вернулся Никсон с сообщением, что хочет записать еще одно минутное выступление по поводу забастовки нью-йоркских учителей. Эта внеплановая инициатива кандидата обеспокоила Гарри Треливена и Лена Гармента. Никсон вернулся из поездки по стране лишь прошлой ночью. Сразу по приезде выступать на местную — и весьма щекотливую — тему… А вдруг это скажется на ситуации и на репутации Никсона как сдержанного и бесстрастного лидера?

Кандидат занял место на краю стола.

— Минута для города Нью-Йорка. А потом…

— Прямо сейчас? — перебил его Фрэнк Шекспир.

— Да, немедленно.

Шекспир сказал еще что-то.

— Для города Нью-Йорка, — повторил Никсон.

— Еще минутная запись для города Нью-Йорка, — продублировал Майк Станиславский для своей команды.

— Понятно, Майк, — отреагировал техник.

— Приготовились! Прошу тишины! Запись! — Он кивнул Никсону: — Прошу.

Никсон кивнул:

— Угу.

Заурчала камера.

— Во время своей поездки по стране я внимательно и озабоченно следил за забастовкой учителей Нью-Йорка. Конечно, я не собираюсь принимать сторону… Нет, так не пойдет. Начну снова.

В этот раз звуковой ящик пискнул лишь дважды.

— Прошу вас, сэр.

— Во время предвыборной поездки я озабоченно следил за забастовкой учителей Нью-Йорка. Не вдаваясь в детали этого противостояния, я хочу подчеркнуть, что мало внимания уделялось коренной проблеме, проблеме порядка в наших школах. Я не думаю, что учитель должен входить в класс, если в классе не соблюдается дисциплина и если он не пользуется поддержкой школьного совета. Если мы просим учителя обучать наших детей, то мы обязаны обеспечить этому учителю должную поддержку. Без дисциплины в классе дети не смогут чему-нибудь научиться. Без дисциплины в классе учитель не сможет их чему-нибудь научить. Давайте позаботимся, чтобы в школах Америки восстановилась дисциплина в должном значении этого слова. Только так мы сможем улучшить нашу систему образования.

Система звукозаписи пискнула дважды. Внизу, в режиссерской, Лен Гармент и Гарри Треливен обменялись взглядами. Гармент нервно покачал головой.

— Все нормально, — сказал Треливен. — В эфир это не пойдет.

Наверху Фрэнк Шекспир подошел к Ричарду Никсону.

— Да-да, прямо в лоб. Опять о правопорядке и обо всех этих бандах черных и пуэрториканцев.

Шекспир исподлобья глянул на Никсона.

— Мне плевать, белые они или еще какие, — продолжил тот. — Тому, кто бьет учителя по голове, нечего делать в школе. Это совершенно очевидно. Ладно, давайте теперь пятиминутный ролик.

Никсон покинул театр уже после полудня. Его сопровождал Пол Кейз из Комик-шоу. Вместе с Никсоном к выходу направились Дуайт Чапин и группа подтянутых молодых людей в темных костюмах и с короткими стрижками, которые теперь везде следовали за кандидатом в президенты.

Когда кандидат проходил через фойе, к нему подошел актер из шоу Мерва Гриффина, известный Никсону по представлениям, и пожелал ему успеха. Никсон пожал ему руку и улыбнулся. Актер открыл и придержал выходную дверь. Снаружи другой мужчина предупредительно держал открытой дверцу автомобиля Никсона. Полиция расчистила проход сквозь толпу уже скопившихся любопытных.

— Передавайте от меня привет всем артистам, — сказал Никсон.

Актер заверил, что обязательно передаст.

— А та смешная женщина все еще выступает? — поинтересовался кандидат в президенты.

Собеседник Никсона не понял, о ком идет речь, и попросил уточнить.

— Ну, у нее еще такой смешной писклявый голос.

Человек из театра недоумевал, не зная, что и сказать. Улыбка осталась только на лице Никсона. Остальные выглядели озадаченно.

— Да знаете вы ее, знаете, — настаивал Никсон. — Такая… смешная леди.

Актер огляделся вокруг, желая получить от кого-нибудь подсказку.

Вперед выступил Пол Кейз — большой, высокий, седоватый, в очках без оправы. Тип республиканца, считающего Джона Уэйна опорой партии.

— Да это ведь Крошка Том, — сообразил Кейз.

Все, включая и Никсона, засмеялись, а Кейз кивнул артисту из шоу Гриффина, чтобы тот распахнул дверь пошире. Ричард Никсон вышел из театра и направился к машине.

Джордж Плимптон

Бумажный лев

(отрывок)

Джордж Плимптон жил вместе с футболистами из команды «Детройтские львы», тренировался с ними и слышал от них то, чего они не доверили бы обычному спортивному репортеру. Весьма посредственный игрок защитной линии, Плимптон стал членом братства, потому что разделял все заботы и огорчения игроков. Знаменитый Алекс Каррас поведал Плимптону, как он воодушевлял себя во время игры, воображая, что его противник на поле — наиболее ненавидимый им тип «яйцеголового» из Новой Англии: этакий непьющий, некурящий чистюля-интеллигент с противным, занудливым голосом. Джон Гордон, блокировавший проходных нападающих, рассказал о другом психологическом допинге: он представлял себе, что противник — это его шестимесячный сын, заснувший в тазике во время купания, и что его надо немедленно спасти от толпы ужасных чудовищ.

Плимптон всегда начинает репортаж скромно, со стороны, из укромного уголка, не докучая вопросами. Его присутствие раздражает лишь второстепенных игроков. Пишет Плимптон при любом удобном случае, блокнот всегда при нем — в защитном шлеме, потому что в футбольной форме нет карманов. Многие думали, что в блокноте записи игр, что у Плимптона хромает память. Память — действительно слабое звено в работе, в этом суждено убедиться каждому журналисту. Поэтому Плимптон заставлял себя делать записи ночью, если по какой-либо причине не успевал закончить их днем.

Сочиняя «Бумажного льва», Плимптон хранил в памяти слова Э. М. Форстера (из интервью журналу «Пэрисривью», сотрудником которого он сам был) о том, что автору необходима горная вершина, к которой он ведет персонажей своего произведения. Для Плимптона такой горой стало его выступление в показательном матче, обернувшееся полным его провалом в качестве защитника. Сначала он полагал, что книга безнадежно испорчена, но вышло наоборот: его фиаско подкрепило миф, что в профи есть нечто особое, недоступное простым смертным.

Предлагаем вниманию читателя описание выступления Плимптона и следующую главу, технически весьма сложную для написания. Автор стремился не только передать здесь свое подавленное состояние, но и объяснить, чем же особенным, недоступным простым смертным обладают профессионалы. Это Плимптону удалось. Объяснение содержится в словах тренера Джорджа Уилсона, так что Плимптон, образно говоря, пересекает «центр тяжести» книги, ни на миг не пожертвовав ощущением присутствия, которое сам журналист очень ценил.

«Бумажный лев» — произведение весьма интересное и своеобразное, однако, по моему мнению, в 1966 году как саму книгу, так и ее автора явно недооценили. В начале пятидесятых, когда «Пэрис ривью» входил в силу, Плимптона рассматривали в Париже как импресарио и администратора. А на мой взгляд, он проявил себя ярким литератором, которого следовало бы запомнить.

Т.В.

Я оторвался от скамьи и медленно поднялся, просовывая пальцы под шлем, чтобы дотянуться до ушей. Пересекая боковую линию, осознал, что попал в фокус внимания не только толпы на трибунах, но и двух команд, ждущих на поле. Иные из защитников уже уперлись коленями в линию, повернув ко мне головы, так что казались под защитными шлемами какими-то странными гигантскими насекомыми, обеспокоенными моим появлением. Удивительно, что я не могу узнать никого из них. Прожекторы ярко светят с вышек, затеняя подшлемное пространство, лица искажены бликами и светотенью. Рысью приближаюсь к мячу, уставившемуся на меня брендом фирмы-изготовителя: «Дьюк». Рядом с мячом судья, с шеи свисает свисток на шнурке. Атакующая команда в синем примерно в десяти ярдах на своей двадцатиярдовой линии группируется, ожидая моего приближения. Замедляю шаг, пытаюсь успокоиться, сообразить, что мне следует сделать.

Джек Бенни любил повторять, что, когда он стоит на сцене с белой «бабочкой» на шее, в хвостатом фраке и поднимает над скрипкой смычок — готовясь проскрипеть «Любовь в цвету», — он чувствует себя гением скрипки. В этом есть резон: если он не гений, то с чего ж ему торчать во фраке перед застывшей в ожидании аудиторией?

В автобусе я тоже чувствовал себя настоящим футбольным защитником, а не каким-нибудь дилетантом. В голове сформирован план, функции разложены по полочкам. И с нервами все в порядке. Но уже на скамье нервы вели себя не столь образцово. Тем не менее, подбегая к мячу, я четко представлял себе, что происходит вокруг.

Я слышал журчание голоса Бада Эриксона в громкоговорителях. Он объяснял толпе, кто вышел на поле. Он сообщал, что появившийся перед зрителями нулевой номер не новичок команды, а любитель, писатель, три недели тренировавшийся с основным составом. Почтеннейшему зрителю Эриксон предлагал представить себе, как его, комфортно потягивающего пивко из бумажного стаканчика, вдруг отрывают от милой подруги, перегнувшейся в проход попросить продавца хот-догов добавить горчички, и ведут мимо строя мрачной охраны в раздевалку, где напяливают на него форму, нахлобучивают ему на голову серебристый шлем с торчащим вперед намордником и выпихивают на поле — защищать честь любимой команды. Такова была суть предлагаемой Эриксоном зрителю трактовки моего состояния. Слова его разносились над переполненным стадионом Визнера, порывистый ветер подхватывал их, дробил и разбрасывал в закатных лучах. Толпа заинтересовалась, в ее непрерывном гудении появился оттенок одобрения.

Головы игроков команды повернуты в моем направлении, меня ждут. И вот я среди них. Головы опускаются в ожидании сигнала.

— Двадцать шесть! — восклицаю я, и голос из глубины одного из шлемов урезонивает:

— Тише, тише, не на всю округу.

— Двадцать шесть, — теперь я издаю шипение. — Двадцать шесть у щипка, на три. Брек!

Подтверждающий хлопок рукавиц — и я поворачиваюсь, направляясь к линии за ними.

Меня переполняет уверенность. Приближаюсь к склонившемуся над мячом Уитлоу и опираюсь на его спину как на подоконник — небрежный, уверенный жест, которым я всегда восхищался. Глядя поверх его спины, оцениваю обстановку.

Проходит около дюжины секунд, и все это время я владею обстановкой. Десять профессионалов внимательно слушают меня. Мой голос должен вырвать их из оцепенения, двинуть в будущее, восстановить связь прервавшегося течения времени. В этом одна из многочисленных прелестей спорта. Застывший в ожидании бейсбольный подающий, замерший на вершине горнолыжник, баскетболист, перекатывающий пальцами шероховатый мяч перед финтом, теннисист, напрягшийся перед подачей — все они ощущают этот разрыв времени при переходе к действию.

Передо мною как будто грохнулась решетка. По другую сторону ее прутьев — линейные в сверкающих шлемах, как раз напротив меня упруго шагает Джо Шмидт, на белой футболке номер 56.

— Синий, синий, синий! — кричит Шмидт. В моем шлеме раздается тихое бормотанье старого учителя: «Ничего, сынок, ничего…»

Нагибаюсь над центром, очередной раз прокручивая в уме программу действий. Схватить мяч, с мячом два шага назад и пас второму номеру, проходящему мимо справа налево. Второй номер срезает в шестую дыру. Таинственное заклинание «у щипка» относится к блокировке линии, я так и не усвоил его значения. Главное — не упустить мяч и передать его идущему сбоку второму номеру.

Я прокашлялся.

— Сет! — крикнул я громко и сам удивился звучанию своего голоса. Как будто кто-то другой заорал прямо мне в уши. — Шестнадцать, шестьдесят пять, сорок четыре… Х-х-раз, х-х-два, х-х-три! — И на счете «три!» мяч влетел в мои ладони, а мощный корпус Уитлоу, не разгибаясь, рванулся в сторону противника.

Линии столкнулись под вопль игроков и треск снаряжения. Меня окатил вал быстрого тяжкого движения, мгновенно развернувший мой корпус. Что-то сильно толкнуло сбоку, и я потерял мяч. Утраченный мяч взлетел, ударился о поле, подпрыгнул… Я споткнулся, рванулся за ним под аккомпанемент тяжелого топанья и воплей — своих и чужих, под гул толпы на трибунах. Мяч я догнал, но тут всю какофонию перекрыл свисток судьи, и я вздохнул с облегчением.

Первая мысль — при передаче мяча правый фланг рухнул и кто-то из блокирующих полузащитников команды противника, Браун или Флойд Питерс, прорвался ко мне. Кто-то, подумал я, взломал позиции у таинственного щипка. Позже, однако, выяснилось, что меня снес свой, защитник атакующего состава Джон Горди. Одна-единственная секунда, на которую я замешкался с мячом, поставила меня преградой на его пути. Засечь собственного квортербека поперек дороги оказалось для Горди тем же, что для спешащего водителя грузовой фуры увидеть за поворотом лося на осевой линии; Горди зацепил меня, а я потерял мяч.

Свои сбивали меня и раньше. В Кранбруке меня постоянно сносили нападающие. Темп игры не терпит затяжек; если что-то где-то зацепилось, споткнулось, не заладилось, то сложная последовательность взаимосвязанных действий, составляющих это слитное, неделимое единство, срывается. Память подсовывает мне фрагменты фильмов, в которых фарфоровая ваза, скинутая на пол каким-нибудь увальнем и разлетевшаяся вдребезги, на прокручиваемой в обратную сторону пленке складывается из осколков, каждый из которых проходит точно определенный путь по точно определенной траектории, и в результате из хаоса вновь создается единое, гармоничное целое. Иногда лишний или недостающий дюйм может опрокинуть всю игру. Однажды на тренировке этот злосчастный дюйм пришелся на мой подбородок, выставленный вперед чуть дальше, чем необходимо. Плечо летящего мимо Пьетросанте сбило его, как валун каменной лавины сбивает травинку, и я, последовав за своим подбородком, свалился на поле, схватившись за челюсть. Бреттшнайдер сказал после той тренировки: «Тебя точно сметут блокеры, если только собственная команда даст тебе дождаться этого. Они к тебе — а ты уже лежишь, готовенький».

Я поднялся, не потеряв присутствия духа. Судья вынул мяч из моих рук. Ему пришлось потянуть мяч к себе, я заметил легкий налет удивления на его лице. Внутренний голос уверял, что я не виноват, что меня подставили. Но главная причина моей уверенности — следующая комбинация в моем перечне, пас девяносто три, который я успешно проверил в Кранбруке. Я приосанился и с энтузиазмом воскликнул:

— Все в порядке!

— Умерь пыл! — услышал я шепот. — А то смотри, так выболтаешь всю игру.

Я прижался к своим и шепнул:

— Зелень вправо, три вправо… — «Зелень» означала пас, «вправо» — правый фланг. Третий номер защиты я отводил вправо. — Девяносто три… — это означало двух первичных принимающих: девятку правого фланга и третьего номера защиты, — …на три… Брек! — Хлопок, команда обтекает меня, следуя к линии, я упругим шагом следую за Уитлоу.

Я снова четко представляю развитие игры. Назад, в «карман» обороны, пока Пьетросанте, третий номер защиты, отлетит на десяток ярдов назад и срежет к центру. Тут-то я его и достану.

— Сет!.. Шестнадцать!.. Восемьдесят восемь… Пятьдесят пять… Х-ха-раз, х-ха-два… х-ха-а-три!

При счете «три» мяч оказался в моих ладонях. Я развернулся и устремился назад, но тут же почувствовал, что теряю равновесие и… лицом вниз, плашмя проехался по травке. Как будто кто-то натянул у меня под ногами проволоку. Никто ко мне даже не прикоснулся. Что происходит? Комок грязи в траве? Роса? Рот сам собою приоткрылся от удивления. «Ч… что? Как?» — в смятении бормотал внутренний голос. Свисток. Я торопливо поднимаюсь на колени и вижу серебристые шлемы товарищей по команде с синими геральдическими львами. Выставленные для моей защиты барьеры рассасываются. Головы повернуты ко мне. Лиц не видно, но в позах читается явное раздражение. Они шагают назад. Голос старого учителя ворчит в шлеме: «Боров неуклюжий».

Я бегу к толпе.

— Извините, ребята.

— Давай игру.

— Не понимаю, как это случилось…

— Давай!

Третьим номером в моем перечне — вариант сорок второй, один из простейших в футболе. Квортербек получает мяч, во вращении ввинчивает его в живот четвертого защитника, рвущегося прямо вперед ко второй дыре, в центре слева. Простая силовая игра.

И опять ничего не вышло. Снова мне не угнаться за молниеносными профессионалами. Четвертый — Дэнни Льюис — просвистел мимо меня, прежде чем я начал разворот. Мне осталось лишь вжать мяч в собственный желудок и нестись к линии за Льюисом в надежде, что он прорубит хоть крохотную дыру.

Я уже прищуривался, готовясь к столкновению, но не успел даже разогнаться, как врезался в препятствие. Меня схватил Роджер Браун.

Он принял меня на свой гигантский корпус и встряхнул, как тряпичную куклу. До меня дошло, что нужен ему не я, а мяч. И вцепился он не в меня, а в мяч. Шлемы наши почти столкнулись. Я увидел его лицо — первый игрок, которого я узнал в этот вечер. Маленькие карие глаза смотрят на диво мирно, но нос и щеки блестят от пота, он натужно пыхтит. «Это Браун, Браун!» — шепчет внутренний голос. Вырвав мяч, Браун меня уронил, и я шлепнулся на колено, провожая его взглядом в последнюю зону.

Судья не засчитал гол и поставил мяч на десятиярдовую линию. Он сказал, что Браун отобрал мяч в положении вне игры. Браун кипятился: «Как это — вне игры?! Законный мяч!»

За три подачи я потерял двадцать ярдов. А что еще будет!..

Ветераны медленно подтягивались к новому рубежу.

Я застыл в стороне, прислушиваясь, как Браун торгуется с судьей. «Мой гол, все законно. Вы отобрали мой кровный гол», — бубнил Браун. Он озирался на шумящие трибуны и возмущенно воздевал длани. Если бы судья подарил ему этот гол, я даже не смог бы протестовать. Голос школьного учителя исчез, сменился немым отчаянием. Больше всего мне хотелось исчезнуть с поля.

Случайно взгляд мой упал на Бреттшнайдера, откатившегося на свою позицию углового защитника. Бреттшнайдер широко ухмылялся. Я снова почувствовал прилив энергии. Еще не все потеряно. У меня в запасе есть подходящий вариант: «барсучья территория», косой пас на крайнего, Джима Гиббонса.

Шагаю к медленно концентрирующейся «куче».

— Барсук спит. Старый, жирный, ленивый…

Все как будто не слышали. Смотрят под ноги. Я вдруг обращаю внимание на их ноги. Наши ноги. Двадцать две ноги, немалых, по большей части — очень большие. Овал из двадцати двух ног полностью овладел моим вниманием, и я забыл про сигнал подачи. Я автоматически выпалил:

— Зелень, вправо девять, косой, брек!

Жидко хлопнули перчатки, куча рассыпалась, и я услышал чье-то шипение:

— Черт, сигнал, сигнал!

Я забыл «два».

Следовало бы вернуть игроков в кучу, но вместо этого я громким сценическим шепотом просипел:

— Два! — сначала в одну сторону, потом в другую. — Два! Два!

Для тех, кто не услышал, я выставил перед собой два пальца, стараясь показывать так, чтобы не увидел противник.

Получив пас, я сделал два быстрых шага назад (короткий вариант без «защитного кармана») и увидел, что Гиббонс остановился. Его рука — моя цель — поднялась над головой, но мяч почему-то пролетел намного выше. Трибуны взревели. Первая подача, не прерванная судьей — но мяч вылетает за пределы поля.

— Последняя подача! — кричит Джордж Уилсон, стоящий возле судьи с блокнотом в руке. — Бодрее, ребятишки!

Последняя попытка представляла собой вбрасывание, некоторые называют его флипом. Длинная боковая передача четвертому защитнику, бегущему поперек поля. За длинную передачу я не опасался. Надо только не останавливаться, отдав мяч, чтобы не снесли блокеры противника.

Я смог передать мяч и спастись от опекающего брокера, но мою игру разгадали. Мой нехитрый репертуар не составил секрета для противника, и кто-то из линейных сказал мне позже, что Флойд Питерс, стоявший напротив него, уверенно предрек: «Ну, сейчас будет сорок восемь». Так и произошло, и они блокировали четвертого защитника, Пьетросанте, получившего мяч, и снесли его.

Я потрусил к скамье, как только увидел лежащего Пьетросанте. Долгий путь до центровой линии, откуда я увел свою команду. Бежал, едва поднимая ноги, совершенно измотанный.

Трибуны взорвались аплодисментами, и я удивленно поднял голову. Люди вставали, хлопали в ладоши. Никакого презрения на лицах. Как будто за мной медленно ползет открытая машина с мэром, приветствующим своих избирателей. Зрители аплодировали мне, глядя на меня и следя взглядами за моими перемещениями.

Много размышлял я впоследствии над этой овацией. Некоторые, вероятно, приветствовали безумство безнадежной храбрости. Но большинство — хотя бы подсознательно — ощущало облегчение. Мой провал подтвердил, что среднему человеку, любителю, нечего соваться в жесткий мир профессионального футбола. Если бы мне вдруг удалось «распечатать» голевую передачу, они бы бурно приветствовали мой успех, но потом ощущали бы дискомфорт, их беспокоила бы неестественность ситуации.

Многие просто-напросто наслаждались мною как комиком, этаким футбольным Чарли Чаплиной, «рыжим» на цирковом манеже. Бад Эриксон рассказал мне потом о реакции одного своего знакомого. «Бог мой, ничего смешнее в жизни не видывал! — сообщил тот, давясь от смеха. — Молодец парень!»

Я рухнул на скамью, не снимая шлема. Не было сил, да и к тому же хотелось спрятаться, исчезнуть. Нуль на моей футболке, обращенный к зрителям, жег спину. Кто успокаивающе потрепал меня по макушке. Бреттшнайдер наклонился ко мне:

— Ничего-ничего, осилил все-таки… Большое дело!

Я некоторое время следил за полем, на котором сменились составы, повторяя про себя: «Ничего-ничего я не осилил. Позор!.. Завалил, испортил, сорвал…»

После первого тайма Уилсон собрал игроков в оркестровой раковине у конца поля. Я остался на скамье и следил издали, как он, с блокнотом в руке, жестикулируя, объяснял и давал указания. С противоположного торца стадиона взлетали ракеты фейерверка, обращенные вверх лица зрителей окрашивались в разные цвета — красный, зеленый, желтый… Гремела музыка, гудели голоса дикторов, дети зажимали уши. Женский голос выкрикнул мое имя. Я обернулся и увидел девушку, знакомую по Дирборну. На ней были мохеровый свитер, похожий на клок розовой сахарной ваты, и обтягивающие брюки. В одной руке моя знакомая сжимала сумочку и солнечные очки, в другой — флаг со львом. «Так держать!» — возбужденно кричала девушка. Фейерверк отбрасывал серебристый отсвет на ее совсем еще детскую мордашку; я неуверенно поднял руку и помахал ей.

После игры я чувствовал себя полностью уничтоженным. В автобусе все молчали, утомленные матчем. За Понтиаком засели в пробке. Впереди стояла машина полиции, бросавшая в темный автобус проблески своего вращающегося маячка. Я сидел один. Подошел Джордж Уилсон, сел рядом, принялся подбадривать.

— Бог мой, Джордж, ну что тут говорить! — отмахнулся я. — Опозорился, чего уж там… Как будто сел за руль, повернул ключ, а двигатель вывалился на мостовую.

— Что поделаешь, футболистом надо родиться. — И он принялся разбирать характер футболиста на примере Бобби Лэйна, детройтского квортербека. Бобби жесткий, невозмутимый, но при этом сообразительный. Игра его всегда мотивированна. И при этом футболист не боится контакта. Уилсон вспомнил, как тренер Джо Стайдахар, по прозвищу Джамбо, крикнул как-то своим проигрывающим подопечным: «Где ж вам выиграть, ведь у вас у всех зубы целы!» У самого Джо во рту не осталось ни одного.

Уилсон описывает этого человека следующим образом:

— Здоровенный был, и едок отменный; как-то раз лос-анджелесские «Тараны» его хотели после выигрыша чемпионата на плечах пронести — в пятьдесят первом это было, да — уронили!

Сам Уилсон, когда играл, славился своим беспощадным блоком, во второй игре чикагских «Медведей» против вашингтонских «Краснокожих» снес Чага Джастиса и Джимми Джонсгона, выпустив Османски на гол. Тот матч закончился с разгромным счетом — 73:0. Уилсон был членом наиболее грандиозного состава всех времен — команды Джорджа Халаса из Мидуэя, чикагских «Медведей» начала сороковых годов: кроме Уилсона там еще играли Норм Стэндли из Станфорда, Сид Лакман, квортербек из Колумбии, Билл Османски из Холи-Кросс, Джордж Мак-Эфииз из Дьюка, Рэй Нолтинг из Цинциннати и Скутер Маклин, который с ним и остался, как и Альдо Форте. В линии центра блистал Клайд Тернер, по прозвищу Бульдог, привлекший внимание прессы, когда его родной техасский колледж распространил фото этого спортсмена с коровой на плечах. Ред Грейндж любил рассказывать, как Тернер однажды вывалился из окна четвертого этажа, гулко грохнувшись оземь, а когда подбежавший полисмен спросил, в чем дело, ответил, отряхиваясь: «Кабы я знал… Я сам тут только что оказался». В той же команде играли Хэмптон Пул из Станфорда, Джо Стайдахар, Кен Кевеноф из Луизианского университета, Дэнни Фортман из Колгейта, Эд Колман из Темпла, а также Эд Спринкл, чрезвычайно жесткий игрок, известный под прозвищем Ледышка. Эти игроки держали марку Чикаго целое десятилетие, вплоть до самой войны. Через год после победы 73:0 над Вашингтоном они разгромили «Гигантов» из Нью-Йорка со счетом 37:9. Это было через две недели после Пёрл-Харбора, на трибунах собралось чуть больше 13 тысяч человек, победители получили всего по 430 долларов на брата.

Сид Лакман как-то сказал, что наиболее значительным за все эти годы считает блок Уилсона. После той игры жена Уилсона поинтересовалась, кто же это из игроков их команды так жестоко снес двух «Краснокожих». В тоне ее ясно читалось осуждение. «Ну-у… вообще-то, это был я», — скромно ответил тогда Уилсон.

Сейчас он засмеялся, вспомнив этот эпизод.

— Может быть, я ошибаюсь? Может, ты рвешься к физическому контакту? Ведь Арчи Мура ты снес, да и другие моменты можно вспомнить.

— Дело в том, что у меня специфические слезные железы, реагирующие на удар, — объяснил я. — Безусловный рефлекс, неосознанная реакция. Противник удивляется, видя перед собой плачущего квортербека. Поэтому мне не нравится контакт. Это не значит, что я убегаю…

— Конечно, конечно, — согласился Уилсон. — Но футболисту требуется склонность к физическому контакту. Если пацан в детстве был покладистым и предпочитал уладить конфликт миром, не лезть в драку, то и на поле он подсознательно постарается избежать контакта, поскорее избавиться от мяча. Такие не годятся в футболисты. Они могут стать теннисистами, лыжниками, прыгунами. Я не хочу сказать, что у них не хватает смелости или воли к победе. Но футбол требует парней, рвущихся в драку, живущих ею… У тебя к чему тяга?

— Ну, к краю. Я высокий, тощий, мне крайним как-то удобнее…

— Пожалуй…

— Может, во мне еще проклюнется тяга к контакту до игры с Кливлендом?

Уилсон засмеялся.

— Ты быстро теряешь стартовый запал. Вот, к примеру, возьмем Бобби Лэйна. В свои лучшие годы, если блокер пропустил противника и его снесли, Бобби после игры только ухмылялся да утешал: «Ладно, не горюй, наверстаешь». И парень думал: «Вот молодец!» И в следующий раз из кожи вон лез, стараясь ради такого покладистого квортербека. Но со временем Бобби изменился и стал орать: «Ты что, сучья лапа, заснул?» Стали поговаривать, что Бобби дрогнул. Это не так, он просто потерял вкус к контакту. И это бы еще ничего, не будь он непогрешимым. Но у каждого квортербека есть свои слабости. И народ стал терять к Бобби уважение. И его игровые качества стали затухать. Все взаимосвязано. — Уилсон прищурился, глядя в окно автобуса. — И тут уже надо думать, чем заняться вместо игры.

Он заговорил о тренерской работе, о ее сложностях, как будто сожалея, что лишен возможности «контакта», обречен на роль наблюдателя из-за боковой линии. Отметил втягивающий, засасывающий характер этого занятия.

— И что, эта работа со временем накладывает отпечаток на тренера, меняет его? — поинтересовался я. — И как именно изменился Бобби Лэйн?

Он кивнул.

— Скоро тренер перестает обвинять себя и валит все на игроков. Он забывает, что его игроки — люди. Забывает, что сам играл. Джо Стайдахар, с которым я играл за «Медведей», когда тренировал «Таранов», заполз однажды за пальмы в вестибюле гостиницы — а ему трудно прятаться, здоровый лось — и следил, кто из его команды запоздал с возвращением. «Слушай, — сказал я ему потом — он не из обидчивых, с ним так можно, — ты что, забыл, каким сам был, когда играл?» А он, надо сказать, завзятый нарушитель всех режимов.

— О Винсе Ломбарди из «Мясников» тоже такое рассказывают, — кивнул я. — Что сначала он был свойским тренером, а потом переродился в администратора.

— Трудности, трудности, — вздохнул Уилсон.

Автобус наконец выпутался из пробки и понесся по темной дороге.

Бейсбольный тренер может размышлять несколько минут, сменить ему подающего или нет, а у футбольного на раздумья чаще всего не остается времени. Ошибка, если учесть, что в сезоне всего 14 игр, может стоить ему работы. Часто что-то непредвиденное — пенальти, травма, сбой — превращает тренера в наблюдателя, влияющего на игру не больше, чем билетер на входе или продавец попкорна. С тем только различием, что тренер несет ответственность за все происходящее на поле.

В свете всего сказанного собственные невзгоды показались мне легковесными, чего, очевидно, и добивался Уилсон. Не зря он известен среди игроков как «свойский тренер».

Я с благодарностью впитывал его слова и, когда автобус свернул с шоссе и завилял по местным дорогам, чувствовал себя уже намного лучше.

Игроки тоже обо мне позаботились. Когда мы подъехали к школе и переоделись после душа, они устроили мне долгую, утомительную ночную экскурсию по дискотекам Дирборна. При этом ребята все время похлопывали меня по спине и передразнивали мой акцент, гундося: «Сорок четыре, сорок два». По виду их можно было заключить, что они восхищаются моими подвигами на поле, и я даже начал смущенно откликаться: «Да ладно вам… ничего особенного».

Пожалуй, больше всех обо мне волновался Харли Сьюэлл, вот уже одиннадцать лет выступавший за команды НФЛ. Редеющие светлые волосы, походка вразвалочку, как у моряка, невысокий для линейного рост. Если верить справочникам, вес его составлял фунтов 230, но по виду этого никак не скажешь — кажется, что Харли легче. Во всем он отличался настойчивостью, как на игровом поле, так и в быту. В раздевалку Сьюэлл всегда возвращался первым, первым переодевался, а на поле постоянно передвигался с места на место, поддерживая темп. В команде любили пошутить, крикнув ему: «Замри, Харли!» И всегда он как будто не слышал, продолжал заниматься своим делом. Если кто-то говорил, что «опять Харли всех задерживает» или «Харли спит на ходу», свои понимали, что это тоже шутка. Родом он из Техаса, из местечка под названием Сент-Джо. Харли Сьюэлл почему-то вбил себе в голову, что мне совершенно необходимо отправиться в его родные места и насладиться там верховой ездой на необъезженных мустангах.

— Так когда поедем?

— Ну, Харли, не могу же я так, сразу…

— Незабываемое впечатление! И главное, проще простого. Вышел из дому, а они рядом. Несешься молнией — ах-х, красота!

— Харли…

— Проще простого! Когда едем?

— Но, Харли, сезон ведь еще в разгаре.

Джон Горди рассказывал, что, когда он появился в команде, Харли почему-то взбрело в голову, что у новичка хороший голос. Он время от времени хватался за гитару и напирал на Горди: «Выступаем. Я играю, ты поешь. Поехали!» — «Харли, да какой из меня певец…» — «Давай, давай». — «Но, Харли…» — «Пой, тебе говорят!»

И Горди пел.

После возвращения в школу Сьюэлл, полагая, что я до сих пор еще переживаю, опять явился по мою душу. Почему-то он решил, что лучшим утешением послужит пицца. Он купил где-то здоровенное колесо с сыром и ветчиной и прибыл в школу, положив покупку на заднее сиденье. Два-три игрока оживленно обсуждали в спальне прошедшую игру, когда в дверях вдруг возник Харли, выставив перед собой пиццу.

— Где новенький? — спросил Харли.

Ему объяснили, что я с остальными направился в «Гэй хэйвен» на танцульки. Он подождал немного. За это время пицца стараниями ребят стала значительно меньше, но Харли сберег для меня большой кусок.

Я появился лишь в шесть утра. Два часа проторчал в полиции, чтобы вернуть автомобиль, который я, видите ли, оказывается, припарковал слишком близко к перекрестку. В Дирборне за любое, самое мелкое нарушение правил парковки машину немедленно эвакуируют. Я этого не знал и очень удивился, не обнаружив ее на месте. Усевшись на поребрик, я обхватил руками голову и попытался вспомнить, где же парковался. Рядом остановился таксомотор, водитель понял, в чем дело, и доставил меня в полицию. За зданием полицейского участка торчали желтые тягачи-эвакуаторы и виднелись целые ряды автомобилей-нарушителей. Мой оказался там же. Не чувствуя за собой вины, я заплатил штраф, а затем два часа просидел в необычайно чистой, как в больнице, приемной, ожидая завершения формальностей. Уехал я, дико рванув с места, чтобы продемонстрировать свое негодование.

Когда я вернулся в Кранбрук, солнце уже поднялось. Надвигалась дневная жара. Наверняка у меня в комнате тоже будет душно, но постель манила, и я рухнул в нее, как подкошенный. Но уже в следующую минуту, как мне показалось, услышал:

— Подъем, салага. Некогда разлеживаться.

С трудом разлепив веки, я увидел Харли. Спросонья мне в первый момент померещилось, что за ним стучат копытами и трясут гривами дикие мустанги. Но нет, из-за его плотной фигуры высовывались двое ребятишек.

— Пора вставать.

— Сколько времени?

— Восемь.

— Харли, но я только что уснул. Двух часов не спал.

— Пустая трата времени. Поехали.

— Харли, я был в полиции…

Ребята исчезли, но тотчас вернулись с кофе и булочками.

— Это тебе поможет, — заверил Харли.

— Лучше всего мне помог бы сон.

— Да, и после него ты проснешься с тяжелой головой.

Он повел свой «универсал» мимо зеленых полей. Дети затихли на заднем сиденье рядом с газонокосилкой, которую Сьюэлл у кого-то взял напрокат и теперь вез возвращать. Жара усиливалась, даже продувавший машину ветер не давал прохлады. Харли рассказывал, как трудно ему дался вчерашний матч, какие крутые ему попались блокеры и защитники, как они его донимали, изматывали и унижали. Он явно старался, чтобы я не чувствовал себя одиноким после вчерашнего провала. Потом он помянул Большого Папу-Липскома — вот кто измывался над ним больше всех! Конечно, Лерой Смит, «Мясник» из Грин-Бэй, в удачный день был быстрее и жестче, чем Папа-Липском в день обычный. Но иной раз на Липскома накатывала волна удачи, и тогда он бывал неудержим. Болтал на поле много, орал, что сейчас собирается делать. Самая тяжелая игра против него выпала на долю Харли в кубке профессионалов 1962 года. Он ничего не мог поделать, вышел кто-то еще — тоже никакого сладу. Прикрепили к Папе двоих — и тоже мало толку. Учил Папочку Арт Донован в Балтиморе, где Папа-Липском и играл сначала. На славу выучил.

Я спросил, почему Балтимор уступил такого игрока плимутской «Стали». Харли дернул челюстью и пояснил, что Папа славился заносчивостью и горячностью. Однажды, за год до его продажи «Стали», один из «Кольтов» устроил вечеринку, а Папу не пригласил. Обиженный заявился без приглашения и вышвырнул хозяина в окно. Поднялся большой шум, тем более что пострадавший порвал сухожилие на ноге. Большого Папу поспешили сбыть подальше. Харли говорил о Липскоме, как будто тот сидел на заднем сиденье, но мы оба знали о безвременной кончине грозы футбольных полей от передозировки наркотиков. Я спросил Харли о смерти Папы, но он промолчал. И еще некоторое время рулил молча.

— Я представляю его сидящим в кресле дантиста, — проронил я сонно.

— То есть как? — живо заинтересовался Харли.

— Я где-то читал, что он не мог переносить боль. И к зубному в кресло Папочка усаживался, только если жена садилась к нему на колени и успокаивала при малейшем беспокойстве. Когда я слышу его имя, то всегда представляю, как он сидит в кресле, а дантист пытается залезть к нему в рот, протискиваясь мимо жены. И детский передничек у Папули на груди.

— Не-ет, я его не таким помню. Я вижу его перед собой на поле, рубаха у него выбилась, висит хвостом. И я должен его сдвинуть с места, как бетонную стену. У него вечно были на ногах какие-то странные башмаки из мягкой кожи. Мозоли, что ли, Папу мучили. И еще эта его привычка дурацкая хлопнуть по шлему сбоку, так что казалось, возле уха что-то взорвалось…

Харли помотал головой, как будто у него все еще звенело в ушах.

Но нашлась и у Папы слабинка, которую использовал Детройт. Нравилось ему догнать жертву на виду у публики, картинно снести ее у боковой, вне толпы, вне свалки, чтобы все видели, какой он молодец. Он воображал, что только за этим народ на стадион и ходит. Липском браво вздергивал упавшего на ноги и по-отечески поддавал ему ладошкой под зад. Приманкой служил Харли, имитировавший прорыв по краю и отсасывавший Папочку, в то время как Пьетросанте рвал к седьмой дыре с мячом. Конечно, если б Липском на этот финт не клюнул, плохо пришлось бы Пьетросанте, но поначалу прием срабатывал, и Липском, распустив хвост всегда выбивавшейся наружу рубахи, бросался за Харли.

— Да, бывали и у него дурные дни, — сказал Харли, глянув на меня.

— Как у меня? — ухмыльнулся я.

— Как у тебя. Каждый ведь знает, что против него крутые ребята, не вчера родились, и каждый ломает над этим голову, ломает голову над каждым движением. И все равно тянет на поле! — Он хлопнул ладонью по баранке. — Коль рванул — газуй на всю железку, чем ты быстрее, тем безопаснее. Это как в дорожном столкновении: у кого больше скорость, того труп целее останется. Ну, не одна только голая скорость, конечно. Еще сосредоточенность и напряженность.

— М-да, — сонно отозвался я.

— Надо собраться в комок, не то при столкновении разнесут. Это ведь не бег трусцой для сгонки веса.

— М-да… разнесут. Наверное, когда скачешь на мустангах, правила приблизительно такие же?

— Вот-вот, сам почувствуешь, — кивнул Харли.

— Он к нам приедет, па? — спросил сзади кто-то из ребятишек. — На лошадках кататься?

— А как же…

Я обернулся. Дети сидели по обе стороны от газонокосилки, серьезные и сосредоточенные. Казалось, прикидывали, смогу ли я совладать с необъезженными жеребцами. Харли свернул в лесок и подрулил к дачному домику, на веранде которого нас уже поджидали. Он не предупредил меня о предстоящем визите, и это было вполне в его духе. Меня представили присутствующим. Начались хлопоты с кофе, расспросы, как прошел вчерашний матч.

Я схватился за чашку как за спасательный круг и решительно объявил:

— Кошмарно. Хуже некуда.

Харли, вынырнувший из кухни с пирогом, безапелляционно возразил:

— Вот что, ты помолчи, мне лучше знать.

— Да брось, Харли, — криво улыбнулся я. — Я прозяпал тридцать ярдов за пять подач…. Слетел с копыт на ровном месте, подарил мяч Брауну и дал свечу над Гиббонсом — куда уж дальше-то?

— Нет-нет, ты был не так уж плох, если учесть все обстоятельства.

Он убеждал меня всерьез, стараясь вырвать из пропасти унижения и отчаяния.

— Ты, Харли, судья необъективный.

Присутствующие интересовались деталями, но он не дал мне продолжать.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Но, Харли! — взмолились остальные.

— Никаких но! — отрезал Харли. — Нет, я сказал!

Народ отступился, поддразнивая его, и тема разговора сменилась. Позже я нашел возможность поделиться с присутствующими деталями матча, когда Харли с детьми выбежал на лужайку.

Он доставил меня обратно в Кранбрук. Поездка действительно подбодрила меня, и я поблагодарил Харли. Он сидел за рулем, озабоченно глядя перед собой, все еще обеспокоенный моим настроем.

— Переживать-то не о чем, — сказал он. — Все дело в удаче и неудаче. Забудь о вчерашнем, думай о Кливленде.

— Попробую. Спасибо тебе, Харли.

— Выспишься — и все будет в порядке.

— Конечно.

Джеймс Миллз

Детектив

Джеймс Миллз впервые продемонстрировал свое репортерское мастерство, когда три месяца прожил с группой наркоманов, собирая материал для журнала «Лайф», а затем опубликовал статью «Паника в парке Иглы». Еще почти пять месяцев он провел с детективом Джорджем Барретом, работая над следующей статьей, тоже предназначавшейся для «Лайфа». «Паника в парке Иглы» написана в традиционном журнальном стиле, приемы новой журналистики прослеживаются здесь скорее в подходе к тематике, нежели в изложении. Следы традиционной журналистики сохраняет и статья «Детектив», особенно в начале.

Автор симпатизирует своему герою, но нарушает некоторые табу полицейской реальности. Своему персонажу Миллз сначала пообещал, что выведет его под псевдонимом. Редакторы, однако, решили, что без реального имени история потеряет всю силу. Миллз вернулся к Баррету, объяснил тому ситуацию и показал статью. Прочитав материал, Баррет понял, что в полиции ему после его опубликования не служить. Взвесив возможные последствия и обсудив ситуацию с женой, он сказал Миллзу: «Чему быть, того не миновать. Печатайте». Это решение соответствовало и профессиональному кодексу Баррета: не делать ни шагу, не будучи уверенным в правильности пути, но если уж шагнул, то идти до конца.

Вот как характеризует своего героя Миллз: «Баррет очень серьезно относится ко всему, что он делает, а этот шаг высвечивал его жизнь, выставляя ее на обозрение».

Мне кажется, что большинство репортеров недооценивают такого рода мотивы.

Т.В.

Каждый день Джордж Баррет целует на сон грядущий всех четверых сыновей, хотя старшим из них уже семнадцать и девятнадцать лет, и ребята этого стесняются. Он и сам признает, что эти поцелуи могут показаться несколько странными, так объясняя свои действия: «Мой образ жизни таков, что однажды я могу просто не вернуться домой, а я не хочу умереть на улице, лишившись последней возможности проститься с близкими. Каждый раз, когда я их целую, я прощаюсь с ними так, как будто вижу в последний раз».

Каждое прощание может оказаться последним для детектива Джорджа Баррета. Он охотится на людей. И никто из тех, на кого он охотится — воры, наркоторговцы, жулики, бандиты, грабители, — никто из них не хочет встретиться с Барретом на равных, один на один. Потому что, если Джордж Баррет охотится за кем-то, он всегда настигает свою дичь. И если даже найденный не всегда попадает в тюрьму, он никогда не остается безнаказанным. Джордж Баррет — крутой коп. В его холодные, как оружейная сталь, глаза можно заглянуть, но проникнуть сквозь них в его душу невозможно. Жесткие черты лица, челюсть — как кирпич, тонкие губы увлажняет язык, молниеносно очерчивающий контур его рта, и если вы слышите его смех, знайте, что смеется Баррет лишь голосом и лицом, внутрь его души веселье не проникает.

— Я одержим уверенностью, что просто не могу не победить, и эти животные чуют мою уверенность, — утверждает он. — Кто свяжется со мной, тот пропал. Это зверье на Бродвее? Я их проглочу. У меня отличное снаряжение, и я умею им пользоваться. Не кулак, так каблук, даже если противник сильнее физически; дубинка, нож, пистолет…

Для иных Джордж Баррет представляет собою изъян в нашей правоохранительной системе, для других он — воплощенное олицетворение того, что не дает ей развалиться окончательно.

Поздним вечером он стоит на Западной 52-й улице, на северной границе 16-го полицейского участка, лицом к Таймс-сквер. Бродвей, Большой Белый Путь, легендарная улица мечты… Баррет считает ее сточной канавой, канализационным-коллектором. По этой коммуникации течет худшее, что имеется в Америке: выродки, извращенцы, преступники. Баррет определяет их как «нечисть».

По Бродвею и Седьмой авеню уже прогуливаются проститутки — до 42-й улицы, южной границы 16-го участка, — фланируют сутенеры, проститутки, педерасты и «мерфинисты» — жулики, высматривающие любителей «клубнички» и смывающиеся, выманив деньги у одураченных клиентов. По тротуарам рыскают взломщики автомобилей, наклоняясь к каждой припаркованной машине, оценивая возможную добычу. Эти всегда двигаются навстречу движению транспорта, чтобы их не догнал «попутный» полицейский патруль. Основной улов у них от восьми вечера до полуночи: очистка автомобилей, принадлежащих театралам. Взломщики предпочитают машины из других штатов, чтобы водитель не пришел в суд в случае поимки вора. Они ловко орудуют отвертками, вскрывая мухоловки [136], или модифицированными фомками с загнутыми концами, чтобы отжать стекла и добраться до фиксатора замка.

«Мерфинисты» в это время суток толкутся возле танцзалов и дискотек, присматриваясь к захмелевшим посетителям. Тем же занимаются и уличные грабители. За стеклами витрин сидят цыганки-гадалки, время от времени подходя к дверям, чтобы пригласить выбранного опытным глазом прохожего проникнуть в захватывающие тайны задней комнаты. Рискнувшего войти оставят без бумажника: пальцы у цыганок настолько ловкие, что могут вытащить двадцатки из сердцевины свертка долларов, не потревожив наружные однодолларовые бумажки.

Вдоль Бродвея, между 43-й и 45-й улицами, продажных мужчин больше, чем продажных женщин на гамбургской Репербан: здесь количество предлагающих свои услуги нежноликих юнцов и жестких добрых молодцев в широких поясах и черных сапогах значительно превышает спрос. По затененной 43-й улице, между Бродвеем и Восьмой авеню, эмоционально переругиваясь, прогуливаются педерасты-эксгибиционисты. Дегенераты всех мастей вливаются в двери киношек, демонстрирующих шедевры под названиями: «Оргия в квартире Лил», «Потаскушки», «Изнасилование». И повсюду бродят наркоманы и мелкие уличные наркоторговцы.

Участок Джорджа Баррета невелик: 384 акра, 15,8 миль улиц — из конца в конец можно пройти за 20 минут. Но на этом участке, в его 70 квадратных кварталах, сосредоточены Рокфеллеровский центр, «Радио-сити», театральный район, «Бриллиантовый центр» [137] и Таймс-сквер. Каждый месяц здесь регистрируются 15 ограблений, 20 бандитских нападений, 20 взломов, 320 краж, два изнасилования, а уж актов вымогательства, проституции, извращений — просто не сосчитать. Каждый день сюда вливается миллионный людской поток. Многие вечером, после закрытия офисов, магазинов, театров, покидают эти улицы, но немало народу остается и на денек-другой в гостиницах: цены здесь колеблются от 3 долларов за комнатушку в «крысиных» номерах до 92 долларов за люкс в «Асторе».

Всматриваясь в хаос своего участка, Баррет объясняет:

— Здесь мешкать не приходится. Быстро не сообразишь — всё, поезд ушел. Если у тебя реакция как у старой бабки, то и засядешь на тихом предпенсионном бабулином участке где-нибудь в Квинзе. В детективы рвутся двадцать с лишним тысяч парней в форме. Для них «детектив» — звучит гордо. Им кажется, что работенка хоть куда. А уж «бродвейский детектив» — вообще предел мечтаний.

Баррет входит в состав команды из четырех детективов. Они попарно меняются, и сегодня двое его коллег остались в отделении, отвечая на звонки, регистрируя жалобы, выстукивая на пишущих машинках. Баррет, который печатает неплохо, но предпочитает улицу, вместе с напарником совершает патрулирование. Баррет говорит, что настроен по-боевому, но сегодня надо семь раз отмерить, прежде чем кого-то задержать, потому что завтра начинаются выходные. Сцапаешь кого-нибудь — и сиди завтра в суде в свое личное время. И помимо суда есть способы воздействия.

Баррет с напарником прошли меньше квартала и задержались возле парковки. Оба продолжают непринужденно обсуждать игру нью-йоркских «Гигантов», одновременно следя за высоким тощим субъектом, шныряющим по площадке между автомобилями. Вот он рванулся к пустой будке-сторожке, но заметил, что охранник засек его, и сменил курс. Резво проскочил мимо детективов, и они возобновили прогулку. Шагает быстро, пригибаясь к припаркованным автомобилям. На углу Бродвея и 47-й, заглянув в очередное окно, подозрительный тип распахнул дверцу и выхватил изнутри какой-то предмет. Фотокамера-игрушка. Он потряс добычей возле уха, прислушиваясь, и запустил камеру в мусорный контейнер.

— Статья. Воровство, не важно, сколько стоит украденное, — поясняет Баррет. — Посмотрим, что он еще выкинет.

Субъект оглядывается, ныряет в аптеку, потом в соседнюю дверь и появляется на тротуаре со связкой галстуков. Баррет хватает его без единого слова.

— Эй, парень, в чем дело? — отбивается злоумышленник. — Я за них заплачу, я как раз собираюсь платить.

Детективы заходят с добычей в магазин. Управляющий подтверждает факт кражи и заявляет, что, конечно же, обратится в суд. Вор поднимает шум, апеллируя к жалости покупателей:

— Я заплачу за них, ребята! Дайте мне только сходить домой за деньгами, и я заплачу, клянусь! Неужели вы думаете, что я вру?

— Ну что ты, нет, конечно, — успокаивает его Баррет. — А за игрушку тоже заплатишь?

— За какую игрушку?

— Которую из машины украл.

— Из какой машины?

Баррет с напарником ведут воришку в участок, поднимаются по древней винтовой лестнице. Пятиэтажное кирпичное здание, стоящее здесь еще со времен Гражданской войны, многие часто проклинают, но снова и снова посещают. С исцарапанных стен клочьями слезает многослойный пирог краски, толстые доски пола старчески кряхтят при каждом шаге. Проходим мимо жесткой деревянной скамьи для посетителей, через железный турникет со сломанной защелкой. Баррет усаживает задержанного и сам садится на деревянный стул со сломанной и подвязанной бечевкой ножкой. Пять столов, древних и исцарапанных, под ножку одного из них подсунута многократно сложенная бумажка. Мусор из переполненных урн вываливается на табачного цвета пол, на котором валяются обрывки каких-то заполненных формуляров, окурки, резиновые колечки и булавки, выполняющие здесь роль скрепок. Свет дают четыре потолочных светильника, три из них со стеклянными шарами, в четвертом стекло заменяет согнутый лист картона. На зеленых стенах — фотоснимки объявленных в розыск уголовников и меньшего размера снимки сбежавших из дому подростков, привлеченных сиянием Таймс-сквер. Некоторые из них вернутся домой, другие опустятся на дно, став проститутками и наркоманами.

В углу комнаты — проволочная клетка размером с одежный шкаф. В ней четверо: три наркомана, взламывавших машины, и дамский персонаж, демонстрирующий свое возмущение неподходящим обществом. Слепой парень сидит у стола и объясняет детективу, как кто-то на Пятой авеню выхватил у него из кармана бумажник и убежал. У другого стола некий мужчина, его жена и ее сестра объясняют другому детективу обстоятельства взлома, все трое говорят и жестикулируют одновременно.

Еще один детектив допрашивает двадцатипятилетнего молодого человека, который напал на прохожего с ножом на 48-й улице.

— Звать как?

— Кого, меня? — придуривается допрашиваемый.

— Да, вас. Имя, фамилия?

— Мое имя?

— Да, ваше имя.

— Меня зовут Сони.

— Фамилия?

— Что — фамилия?

— Ваша фамилия?

— Моя фамилия?

— Да, ваша. Имя и фамилия, полностью?

— Сони Дэвис.

— Где живете?

— Кто? Я, что ли?

Баррету это не нравится, но он не вмешивается. Баррет мастер допроса и знает, что от задержанного ничего не добьешься, если не устранишь барьер между его миром и своим. Ты опрятно одет, спокоен, имеешь образование, за тобой мощь аппарата, словом, ты — коп. Он ободранный, нервный, вызывающе настроенный, в общем — он задержанный. И между вами не будет контакта, пока пропасть что-нибудь не перекроет: слово, доброе или грубое, сигарета, удар по физиономии — в зависимости от обстоятельств.

На днях доставили в отделение проститутку с приятелем. Они ограбили и забили до смерти старика в дешевом вестсайдском отеле.

— Начали ее допрашивать, — рассказывает Баррет. — И каждый с нею как с леди. Ей это пришлось по вкусу, и ничего ребята из нее не выкачали. Я глянул в протокол, потом посмотрел на нее — шлюха шлюхой. Решил, что надо сменить тон. Я завел красотку в кабинет шефа, выключил свет — часто без света легче признаваться, — и сказал я ей: «Слушай, ты, дешевая б..дь, кончай вые..ваться и говори как на духу, понятно?» Через минуту она рыдала у меня на плече, хватала за руки и каялась, рассказывая, как шарила по карманам деда, а ее друг выбивал у него на черепе партию барабана наконечником пожарного рукава.

С лестницы доносится пронзительный женский визг. Шум шаркающих шагов, и в дверях появляются высокая эффектная проститутка-блондинка и двое полицейских в штатском. На щеках женщины слезы, смешанные с косметикой.

— Где ваш начальник? Я буду жаловаться! Я позвоню адвокату!

Задержал ее низенький толстячок — в жизни не подумаешь, что полицейский. Проститутка в ярости оттого, что не смогла распознать копа. Толстячок мирно роется на полках, подбирая необходимые формуляры, а она продолжает вопить:

— Ах ты, вонючий коп! Ничего я тебе не скажу! Ты не имеешь права!

Детектив, допрашивающий бандита, наконец не выдерживает:

— Заткнись! Мы все знаем, как тяжело порядочной шлюхе заработать на кусок хлеба, как нарушают ее права человека и гражданина, но лучше заткнись!

Ошеломленная проститутка сникает и сжимается в уголке, бормоча что-то сквозь слезы.

Полицейский вводит разодетого молодого адвоката с подругой. Оба навеселе. Они устроили шум на Бродвее, а когда полицейский сделал им замечание, адвокат, бахвалясь перед подругой, сунул ему 25 долларов, чтобы тот «испарился». Полицейский, опасаясь обвинений в получении взятки, задержал обоих.

— Я хочу позвонить своему адвокату, — заявляет парень, и ему дают телефон. Он набирает, ждет… — Привет, Чарли! Чарли, ты сидишь? Сейчас упадешь! Прикинь, меня сцапали… Чарли, брось шуточки, дело серьезное…

Адвоката запирают в клетке. Входят два детектива, и один из них спрашивает сослуживца, где тот был. Адвокат, приняв второго за задержанного, кричит ему:

— Не отвечайте! Вы имеете право не отвечать! Хотите нанять адвоката? Обращайтесь ко мне!

Детектив озадаченно выпячивает губы:

— Хорош адвокат! Вы, дорогуша, в клетке сидите, а я домой собираюсь…

— Неприятная ситуация, — качает головой Баррет, имея в виду задержанного. — Парень слегка перепил, ну и распустил хвост перед девицей — в общем-то, пустяк. А теперь — суд, унижение перед судьей, позор перед коллегами. Ничего серьезного ему не светит, но ведь могло бы и без суда обойтись, не предложи он копу деньги. А тот, естественно, опасаясь последствий, решил подстраховаться. Законник нарушил закон, а коп защищал себя.

Баррет уселся за пишущую машинку и принялся отстукивать протокол о задержании воришки, когда в дверях появился довольно приличный на вид человек средних лет. Баррет поднял глаза и прекратил печатать, но пальцы с клавиш не убрал.

— Слушаю вас, — сказал он.

Человек подошел к столу, уселся и рассказал, что шел по 47-й улице и обнаружил пропажу бумажника. В бумажнике было 250 долларов. Машина его сейчас в гараже, но у бедняги нет пяти долларов, чтобы получить ее оттуда. Он представился вице-президентом какой-то компании в Нью-Джерси и вел себя весьма вежливо.

Баррет выслушал посетителя молча. А когда тот закончил, заявил:

— Вы мне изложили свою версию. А теперь послушайте, я вам расскажу, как было на самом деле. Вам захотелось заглянуть к цыганке на 47-й улице, между Бродвеем и Восьмой. Вы чуток пропустили за галстук, она выглядела неплохо, вас заманили в ее притон и выудили кошель. Так?

Мужчина явно смутился, не зная, отрицать ему или соглашаться.

— Вы человек взрослый, но детство иногда играет, — продолжил Баррет. — Чем-то заинтересовался — вот и получай на свою шею, случается такое. Будьте мужчиной, подойдите к телефону и позвоните жене или знакомому, чтобы заехали за вами. И не рассказывайте мне сказок. Я ведь не вчера родился. — Он немножко помолчал. — Если хотите, чтобы я прошелся с вами туда и попытался вернуть ваши деньги, пожалуйста.

Мужчина поднялся и протянул Баррету руку.

— Спасибо. Вы правы. Вы очень хороший человек, честное слово.

Баррет глядел на клавиатуру пишущей машинки, не обращая внимания на протянутую ему руку, однако печатать тоже не печатал. Посетитель молча вышел. После паузы Баррет сказал, все еще не поднимая взгляда:

— Все, чего он хочет, это пять баксов, чтобы попасть домой. Он даже не подумал позвонить кому-нибудь, бросив в автомат тридцать центов. Он придумывает сказку и считает, что я дам ему пять баксов.

Снизу поднялся полисмен и сообщил, что мужчина передумал и просит Баррета сходить с ним к цыганке, попытаться вернуть деньги.

И Баррет отправился с ним. По дороге мужчина не переставал восторгаться детективом и спросил:

— Вы из какой школы, если не секрет? Я Дартмут окончил.

— Прекрасно, — ответил детектив. — Я ходил в среднюю школу номер двенадцать.

Прибыв на место, Баррет забарабанил в дверь, но никто не ответил. Света в окнах тоже не было. Он пояснил потерпевшему:

— После хорошего улова они часто меняют место. Если хотите, завтра можно вернуться сюда.

— Нет, спасибо, — отказался мужчина. — Зайдите без меня и, если что-нибудь получится, распорядитесь деньгами по своему усмотрению. — И с этими словами он ушел, из чего полицейский заключил:

— Он не рвется засадить того, кто нагрел его на двести пятьдесят долларов. Все, что ему надо — это пять баксов, чтобы вызволить машину.

Баррет вернулся в отделение, допечатал протокол, снял отпечатки пальцев задержанного. Чтобы не портить день походом в суд, он «подарил» мелкого воришку другому детективу, которому все равно нужно было в суд со своими «подопечными». В суде не требовалось приносить присягу, но все же явка с «чужим» задержанным считалась нарушением процедуры, поэтому коллега согласился не сразу, а долго колебался. Возвращаясь на маршрут патрулирования, напарник Баррета спросил:

— В чем у вас с ним проблема-то?

— Да ничего особенного, — ответил Баррет. — Просто он раньше никогда так не делал. И сегодня, можно сказать, потерял девственность. Ничего, из него выйдет нормальный коп.

Два часа ночи. Детективы сворачивают с ярко освещенного Бродвея в мрачную пещеру Западной 43-й улицы. Слева вдоль кирпичной стены театра ползет вверх пожарная лестница. Справа темноту рассеивает мерцание огней над погрузочной рампой типографии «Таймс». На рампе стоят несколько работников типографии в сделанных из газет пилотках и наблюдают за ссорой на улице. Двое «голубых» ругаются, отчаянно размахивая руками, еще несколько наблюдают. На всех женские парики, в ушах болтаются длинные подвески, все густо размалеваны и при накладных ресницах. Баррет останавливается возле рабочих типографии и наблюдает.

— Пошли отсюда, Джордж, на задержание они не тянут, — дергает его за рукав напарник. Баррет вовсе не рвется никого арестовывать, но опасается развития событий.

Внезапно один из ссорящихся, негр, сбивает противника наземь и бьет лежащего. Баррет бросается к ним под реплику одного из «типографов»:

— Смотри, у него нож!

Баррет вздернул верхнего из дерущихся за рубашку и припечатал его к стене театра. Парик негра свалился и отлетел в сторону.

Нижний поднялся, приводя себя в порядок. Левый глаз у него подбит. Остальные пытаются ретироваться, но после грозного окрика Баррета возвращаются. Негр замер у стены, но детектив на него не смотрит. Остальные бурно, но совершенно невразумительно что-то объясняют.

— Тихо, — приказывает Баррет. — Молчите, пока не спрошу. Этот тайм я выиграл, так что дальше играем по моим правилам. — Он записывает имена и адреса, потом спрашивает побитого, хочет ли тот дать делу ход.

— Нет, не надо, все в порядке.

После этого Баррет задает всем одинаковые вопросы и получает стереотипные ответы.

— Мужчина?

— Да.

— Гомосексуалист?

— Да.

— Пассивный?

— Нет.

Они отвечают «нет», потому что «да» влечет уголовную ответственность. Пока на них мужская одежда, арестовать их нельзя.

Негр отрывается от стены и поднимает с мостовой парик.

— Эй, нечисть! — кричит ему Баррет. — Ползи сюда!

Баррет задает ему те же вопросы, а негр отвечает и прилаживает парик.

— А теперь все проваливайте на Бродвей, и чтоб я вас здесь больше не видел.

Группа удаляется, остается один негр. Баррет ведет его за собой в сторону Восьмой авеню.

— Слушай, придурок, — обращается к нему Баррет. — Куча народу видела предостаточно, чтобы тебя запереть. Но я не буду.

— Не надо, пожалуйста. Эта сука назвала меня ниггером, а я такого не потерплю ни от нее, ни от кого другого.

— Ладно, ладно. Я сам большой друг цветного населения, но по улицам с ножами не бегаю. Слушай внимательно. Я тебя не запру. Я провожу тебя за угол до входа в подземку. И ты нырнешь в норку и больше не вынырнешь. Вынырнешь — сделаю дырку меж глаз, а это меня сильно расстроит. Так расстроит, что придется съесть большой бифштекс и лечь спать до десяти утра. Давай ныряй.

И негр исчез в туннеле метро.

Несколько позже, в баре на Таймс-сквер, Баррет объяснил мне смысл происшедшего:

— Против «голубых» я ничего не имею. Они больные люди, я понимаю, но это не дает им права носиться с ножами по улицам. Многие детективы прошли бы мимо, особенно учитывая, что тот парень негр. Они не захотели бы связываться, побоялись бы последствий. У меня теперь есть адреса и имена всей этой компании и их отказ от возбуждения дела. Так что, ежели завтра кто-нибудь заявится в управление и поинтересуется, по какому праву детектив такой-то мешает жить честным труженикам, я могу объясниться. Но большинство копов прошли бы мимо или дожидались трупа. Да, я «наехал» на негра — но зато он не получит пожизненного за убийство, а второй не стал покойником.

Юристы неделями изучают дело, судья может долго рассуждать и взвешивать «за» и «против», а я должен решать мгновенно. У него нож? Пистолет? Бить? Как бить? Если стукну слишком слабо, он меня убьет. Слишком сильно — как бы наоборот не вышло. Я не двигаюсь, пока не уверен, что прав, но если уж пошел, то иду до конца. Большинство теперешних копов прежде всего прокрутят в уме все возможные последствия, а тем временем кого-то уже прикончат. Поэтому я люблю работать с Сэмом Хаффом (прозвище здоровенного детектива по имени Боб Кенни, одного из напарников Баррета). Если стоишь с Сэмом перед дверью, за которой засел мерзавец, и говоришь ему: «Давай, Сэм!» — он рвется сквозь дверь, а не начинает прокручивать в голове, какие неприятности могут из этого проистечь.

Бар, в который зашел детектив, кишит криминальным элементом. Это тоже источник возможных неприятностей.

— Некоторые копы, увидев, как ты беседуешь с известным мерзавцем, сразу спрашивают: «Это что, твой друг?» Но как только случается какая-нибудь пакость, те же копы моментально начинают дергать тебя за рукав: «Джордж, ты не мог бы поговорить с тем-то и тем-то о том-то и о том-то?»

Низенький, коренастый парнишка подошел к Баррету и поздоровался с ним за руку. Баррет спросил, сколько ему дадут.

— Не знаю, Джордж. Может, год. Скорее всего, год. Но лучше бы, конечно, вообще без тюрьмы.

Когда собеседник отбыл, Баррет сказал:

— Вот этот парень, например. За штуку баксов он возьмется проломить башку кому угодно. Он и все эти остальные животные здесь знают, что Баррет понапрасну не пристанет, потому меня тут и терпят. Но как только будет за что — сразу сцапаю. Немало я их уже упрятал. Кстати, мне действительно нравится упрятать мерзавца за решетку. Народ меня иной раз спрашивает, даже копы: «Джордж, ну почему ты такой циничный?» Иные из моих «крестников» получили от двадцати лет до пожизненного заключения и с наслаждением вспороли бы мне брюхо. Но я сплю спокойно, как дитя. И угрызений совести не чувствую. Потому что я помню о жертвах. Однажды прокурор меня спрашивает: «Джордж, а, кстати, как его звали? Ну убитого, жертву?» Все так заняты процессом, что даже забыли, как пострадавшего зовут! Как только мне напоминают о жалости к этим животным, я думаю о жертвах — и никакой жалости. Но большинство копов в наши дни не думают ни о жертвах, ни о преступниках. Не все, конечно, разные встречаются, но очень многие думают лишь о том, как бы их не зацепило. «Только бы пронесло, — вот как эти ребята рассуждают. — Только бы пронесло».

Баррета впервые зацепило, когда ему исполнилось 12 лет. И их семья жила в Бруклине. Тогда мальчик почувствовал, что такое тяжкое преступление. Однажды его отец, работавший в типографии газеты, возвращался домой из церкви. На него напали, ограбили, избили и бросили в парадном, посчитав мертвым. Два часа бедняга лежал на полу, пока его не нашел сосед, вызвавший врача. Баррет вспоминает, что его тогда так избили, что врач попросил мальчика по дороге в больницу придерживать живот отца, чтобы не сместились сорванные внутренние органы.

Через год юный Баррет шел позади двух своих братьев и услышал, что парочка бандитов собирается на них напасть.

— Я заскочил в подъезд и схватил в каждую руку по пустой молочной бутылке. Когда эти двое направились к моим братьям, я обработал их черепа этими бутылками. Сделал то, что и следовало сделать. И с тех пор я продолжаю делать то, что следует делать.

Путь его как детектива начался в декабре 1954 года. Единственный раз в своей жизни он стрелял тогда на поражение. Он был простым полисменом, только что сменился и отправился навестить свою тетку, когда вдруг услышал крики и увидел шофера такси, дерущегося с тремя пассажирами. Баррет подбежал к машине, заметил в руке одного из пассажиров пистолет и сразу выстрелил. Полицейский промахнулся, бандиты выскочили. Он ударил одного пистолетом в рот, раздробив тому зубы. Двое убежали. В отвоеванном такси Баррет доставил задержанного в участок.

— Я вез его, придавив к полу, засунув ствол в рот, и он решил сообщить мне все о своих дружках. Эти трое признались в двадцати двух ограблениях. Один из них убил человека за день до задержания. — Всех троих осудили, а Баррета после этого перевели в детективы.

Толчком к следующему повышению послужил след от кольца на пальце убитого. Это произошло через три года после того случая с нападением на таксиста. Двадцатилетний рецидивист Генри Дюзаблон в паре с двадцативосьмилетним приятелем за пять дней убил и ограбил шестерых лавочников, причем четверых за одни сутки. Один из убитых торговал галантерейной мелочевкой на территории 16-го участка. Расследуя случай, Баррет заметил на пальце убитого след от перстня, предположил, что тот похищен убийцей, и получил от жены убитого подробное описание драгоценности. Полагая, что бандиты попытаются продать кольцо, Баррет и его коллеги обошли ломбарды. И нашли перстень, заложенный Дюзаблоном под собственным именем. Ростовщик сообщил, что Дюзаблон уже знал точный вес камня, то есть оценивал его еще где-то. Детективы продолжили поиск, и в одном из ломбардов клерк вспомнил человека, подходящего под описание Дюзаблона. Клерк предложил ему зайти еще раз, и тот упомянул ближний отель на Западной 48-й. В ходе проверки отелей преступников обнаружили и отдали под суд. Баррет стал детективом второй категории, в которой пребывает и поныне с окладом в 9714 долларов.

Детективы, стремящиеся себя обезопасить и избегающие активности, между прочим, поощряются к этому самой полицейской системой. Детектива как будто специально стремятся не пустить на улицу, принудить к бездействию в кабинете. Каждый день он часами корпит над заполнением всяческих формуляров, причем относящихся не только к серьезным случаям, но и ко всякой ерунде, включая утерянные цепочки для ключей и авторучки, составляя подробные отчеты, описывая явно «глухие» мелкие случаи воровства. При этом каждый считает себя вправе по какому угодно поводу потребовать внимания детектива и отнять у него уйму времени. Если производится серьезное задержание, число бумаг стремительно растет. На бумаге фиксируется все, начиная с кличек задержанного и кончая его детальным описанием: волосы, глаза, нос, рот, подбородок, уши, брови, телосложение, речь (голос грубый, мягкий, акцент, тембр, скорость речи, шепелявость, заикание…). Скажем, если задержали несовершеннолетнего наркомана, требуется заполнить 22 формы, и все это выполняется задержавшим детективом. Способный поймать два десятка нарушителей за ночь, детектив задерживает лишь одного-двух, так как знает, что остальное время уйдет на заполнение бумаг. А теперь добавьте к этому еще телефонные звонки и выполнение возложенных на детективов дополнительных обязанностей, таких, например, как снятие отпечатков пальцев у кандидатов на официальные должности… Тут можно почувствовать себя клерком.

— Мы не боремся с преступностью, — говорит Баррет. — Мы ее описываем.

Плюс к этому суд. Во многих крупных городах присутствие арестовавшего преступника офицера требуется лишь в случае необходимости дачи свидетельских показаний. В Нью-Йорке же настаивают на его обязательном присутствии. Преступники и их адвокаты, зная это, нарочно затягивают рассмотрение дел, ожидая, что однажды детектив не появится и на этом основании можно будет сорвать процесс. Каждое задержание стоит детективу часов, а то и дней, проведенных в суде, часто за счет личного времени.

И вот наконец детективу можно побыть детективом. Но только осторожно. В меру. Слишком увлекаться опасно. Это может стоить тебе карьеры. Иногда тебя ставят перед выбором: жизнь или карьера. И это заставляет забыть, что ты коп.

Это заставляет играть наверняка, не зарываясь. В последние годы решения Верховного суда относительно обыска, снятия показаний и изъятия улик, задержания, ареста, процедур допроса создали в полиции атмосферу неуверенности, приводя ее сотрудников в замешательство. Не понимая толком, что же им можно делать, полицейские зачастую не делают ничего. А если рискнут что-то сделать,.то должны быть готовы к тому, что на них обрушится критика и они подвергнутся преследованиям. Особенно если действия полицейского направлены против негра. Особенно показательны в этом отношении два недавних широко освещенных прессой случая, имевших сильнейшее влияние на полицию Нью-Йорка.

В июле 1964 года лейтенант Томас Джиллиган, находившийся в мастерской по ремонту радиоаппаратуры на Манхэттене, услышал доносившиеся снаружи крики и выбежал посмотреть, что случилось. Дворник одного из жилых домов облил из шланга нескольких подростков из летней школы, а они в ответ начали швырять в него бутылки и крышки от мусорных баков. Один из подростков, негр, закричал, что прирежет дворника, и понесся за ним в здание. Джиллиган продемонстрировал ему свой значок, сообщил, что он лейтенант полиции, вытащил пистолет и приказал парню бросить нож. Тот бросился на полицейского с ножом. Джиллиган произвел предупредительный выстрел в стену. Парень взмахнул ножом, ранил полицейского в правую руку и снова замахнулся. Джиллиган выстрелил еще раз, пуля прошла сквозь руку и грудную клетку нападавшего, но не остановила его. Хулиган продолжал размахивать ножом, и Джиллиган выстрелил ему в живот, убив противника.

Смерть эта послужила причиной шести ночей беспорядков на Манхэттене и в Бруклине. Повсюду можно было видеть массу плакатов с фотографией Джиллигана И надписью: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ УБИЙЦА — КОП ДЖИЛЛИГАН». Лидер Конгресса за расовое равенство Джеймс Фармер обвинил полицейского в хладнокровном убийстве ребенка. Дом Джиллигана окружили пикетчики, и он, в конце концов, вынужден был скрываться. Большое жюри [138] освободило Джиллигана от обвинений в неправомочных действиях. Один из двух негров-присяжных сообщил, что решение было единогласным, и заявил: «Я считаю, что поступил правильно, и так же считают остальные члены жюри». Но пикетчики по-прежнему осаждали дом Джиллигана, и лейтенанта пришлось перевести на другой участок. И по сей день в Нью-Йорке можно видеть плакаты со словами: «КОГДА ДЖИЛЛИГАН УБЬЕТ СНОВА?»

Через год после этого случая, тоже в июле, патрульный полицейский Шелдон Либовиц обходил участок в негритянской части Бруклина и увидел негра, ведущего себя «неприлично и вызывающе». Свидетели впоследствии рассказывали, что человек этот «боксировал с тенью», колотил по мостовой и с визгом и воплями ползал по кругу. Либовиц попытался утихомирить нарушителя. Как выяснилось позже, тот недавно вышел из тюрьмы, где сидел за два нападения, в том числе на полисмена. Негр (его звали Нельсон Эрби) развернулся и набросился на полицейского со стилетом. Либовиц выбил оружие у нападавшего и попытался защелкнуть на нем наручники, вывернув руки за спину, но Эрби перебросил блюстителя порядка через голову, выхватил у упавшего на мостовую полисмена пистолет и выстрелом раздробил ему левую руку. На помощь копу бросился водитель проезжавшего мимо грузовика, ударивший негра дубинкой. Либовиц отобрал у него обратно пистолет и в ходе продолжившейся драки застрелил Эрби.

Тем же вечером состоялась демонстрация протеста. Черные националисты устроили митинг на месте гибели Эрби; в госпитале, где лежал Либовиц, раздавались телефонные звонки с угрозами и оскорблениями. Пришлось выставить охрану возле госпиталя и пост у палаты Либовица. Позже его перевезли в другую больницу. На следующий день толпы протестующих прошли перед полицейским управлением с возгласами: «ДОЛОЙ УБИЙЦ В СИНЕМ!» и «СЛЕДУЮЩАЯ ПУЛЯ ПОПАДЕТ В ВАС!».

Большое жюри полностью оправдало Либовица, отметив, что он по сравнению с Эрби «просто дитя». Убитый обладал такой физической силой, что смог сломать наручники. Протесты тем не менее продолжались, — протесты, направленные не против жестокости, а против полиции. Этими двумя случаями дело не ограничилось, были и другие, получившие меньшую огласку; несколько копов были оправданы, несколько наказаны. Но то, что произошло с Джиллиганом и Либовицем, сильно подействовало на настроения полицейских Нью-Йорка — из-за явной невиновности преследуемых полицейских и яростной кампании, развернувшейся против них. Главное, однако, не то, что эти случаи задели чувства полицейских, а то, что они подорвали дело охраны правопорядка. Копы получили сигнал: то, чего вы не видите, вам не повредит. Оставайтесь себе в радиомастерской, и пусть этого дворника — или кого там — зарежут. В отличие от Либовица многие копы отвернутся и пройдут мимо.

Такая обстановка Баррета беспокоит.

— Полиция запугана, — говорит он. — Годами эти инициативные группы нас скребут и подтачивают, скребут и подтачивают, а улицы тем временем заполняет нечисть. «Гуляйте себе по улицам, а если натолкнетесь на труп — перешагните и идите дальше» — вот что говорят нам. Дорогу нечисти! А полиция смотрит в сторонку.

А кто не желает смотреть в сторону, может впутаться в неприятности даже со своими коллегами. Однажды утром, когда Баррет находился в участке, молодой полисмен в штатском в неслужебное время ввел задержанного. Полицейский рассказал, что направлялся домой, когда задержанный, мужчина лет двадцати пяти, остановил его на Восьмой авеню и потребовал денег. Получив отказ, он принялся угрожать полисмену. Тот нашел поблизости коллегу в форме, объяснил тому ситуацию и отправился дальше, домой. Обиженный тем, что о нем сообщили представителю власти, приставала снова подошел к первому полисмену и стал угрожать ножом.

— А тот, в форме, — рассказывал коллега Баррету, — ну которому я сообщил, подходит и интересуется, что тут у нас происходит. И ничего больше. Этот тип угрожает мне ножом, а коп стоит себе как зритель. «А что мне с ним сделать? — спрашивает он меня. — Задержать, что ли?» — «Да, — говорю, — задержать!» В общем, я сам отнял у него нож и приволок сюда. — И он вручил Баррету нож.

— Прихожу я сюда, — продолжил затем полисмен, — а здесь внизу лейтенант интересуется, успел этот тип кого-нибудь полоснуть или нет. Он знает, что я подал в отставку, и говорит мне: «Слушай, ты все равно уходишь. Охота тебе с ним возиться?» Значит, этот тип угрожает людям ножом, угрожает кого-то прирезать, угрожает меня прирезать, а я должен сохранять спокойствие! Они выпускают тебя на улицу и кастрируют. Я должен шагать по участку и чувствовать себя идиотом. — Полицейский распалялся все больше и, глянув на задержанного, просто взорвался. — Смотри мне в глаза, скотина! — закричал он, размахнулся… но задержанный уклонился, коп промахнулся и замахнулся еще раз. Полицейский был ниже нарушителя порядка и кулачный боец из него был, прямо скажем, не ахти. В итоге он все-таки влепил задержанному пару оплеух. После чего того засунули на отдых в клетку, а коп отправился в клинику, откуда вышел с рукой в петле: вывернул, «беседуя» с задержанным хулиганом.

Через несколько дней Баррет патрулирует улицы, сидя в такси (правонарушители легко распознают даже не маркированные полицейские автомобили), и видит, как пятеро полисменов в форме и двое в штатском пытаются загнать трех задержанных в патрульную машину. Один из задержанных, пассивный педераст, сжимает в руке зонт с острым наконечником. Баррет показывает на зонт полисмену. Ему пришлось трижды повторить, прежде чем коп послушался и изъял зонтик.

— Он запросто мог проткнуть кого-нибудь этой штукой. Но все боятся его тронуть — опасаются последствий. Как бы кто из толпы чего не подумал… Но разоружать их нам пока еще не запретили. До этого пока не дошло.

Баррет рассказывает знакомому о недавнем происшествии:

— Лежит на тротуаре женщина, на Бродвее. Передозировка. Рядом стоит этакий амбал, габаритами с автомат для продажи сигарет, и честит шестерых копов, которые его внимательно слушают. Вокруг толпа. Копы, конечно, боятся амбала не только пальцем тронуть, но и вопрос задать, потому что он орет о жестокости полиции и чувствует себя в центре внимания. Я не хочу на виду у всех изображать героя, поэтому прошу одного копа заманить этого типа ко мне в подворотню для легкого массажа. «Не надо, Джордж, с ним связываться, уж больно он мерзкий…» Прошу другого — то же самое. «А если она умрет? — говорю. — А если это он ей дал дозу? А вы ведь даже не знаете, кто он такой». И ведь, главное дело, не парня этого ребята боялись, его бы они сжевали в момент. Толпы боялись. — Тут рассказчику показалось, что слушатель не слишком внимателен. — Это не просто слова, то, что я тебе говорю. Это очень важно.

«Нечисть» — всегда важная тема для Джорджа Баррета. Особенное внимание уделяет он преступникам, сделавшим совершение тяжких преступлений образом жизни. Вооруженным грабителям, убийцам, профессиональным вымогателям — не подделывателям чеков и мелким воришкам. Его занимает идея искоренения преступности.

— Мне уже сорок пять, — говорит он. — Из них двадцать пять я в полиции. И все еще играю в казаки-разбойники,

Баррет определяет преступника так же быстро и уверенно, как врач одним взглядом выхватывает из толпы больного оспой. К мелкому воришке он относится, как того заслуживает мелкий воришка, не лучше и не хуже. Но если уголовная мелочь проявляет склонность к насилию, Баррет реагирует быстро, уверенно и неумолимо, реагирует умом и телом. Однажды он целых два часа следил за «мерфинистом». Чаще всего он не обращает внимания на разную мелочь, но по опыту знает, что такие мелкие жулики, раздраженные безуспешно растраченным вечером, могут прибегнуть к насилию, обычно они хватаются за нож. Понаблюдав, детектив задержал «мерфиниста» и, сидя рядом с задержанным на заднем сиденье патрульной машины, спросил, что у того в кармане плаща.

— Ничего, — ответил парень с видом наглым и вызывающим.

Баррет повторил вопрос — с тем же результатом. Тогда левая рука детектива молниеносно нырнула в карман и вытащила складной нож с фиксируемым лезвием, а кулак правой тут же врезался в зубы задержанного.

— Ничего? — повторил Баррет, презрительно скривив губы. — Ты хотел меня зарезать, подонок?

Задержанный вытер губы. Вся заносчивость его мигом исчезла.

— Не-е, начальник, не-е, я и не знал, что там нож. Я никого не режу, начальник. Я простой парень, мирный.

В другой раз Баррет с коллегой патрулировали район в такси и заметили «мерфиниста», высматривающего добычу. Они вышли на ближайшем перекрестке и прогулочным шагом проследовали мимо.

— Эй, мистер! — раздалось вдогонку. — Девушек не желаете?

«Мерфинист» догнал их и начал расписывать все прелести представляемого им заведения: дюжины девиц всех цветов кожи, со всего света, бар, ресторан, развлекательное шоу. Беседуя, они продолжали путь, пока жулик не заметил, что приближается к полицейскому участку. Тут он замолчал, а потом засомневался:

— Надеюсь, я не ошибся в вас, джентльмены?

Баррет защелкнул на нем наручники, ввел в помещение и спросил, задерживался ли тот ранее за нападения.

— Нет-нет, — заверил обманутый мошенник.

Это оказалось правдой, и Баррет отпустил его, чтобы не тратить время в суде. Но на прощание детектив посоветовал парню больше не попадаться. Он придавил мошенника тяжелым взглядом, который произвел на мелкого негодяя впечатление. «Мои глаза — достаточно сильное оружие, — заметил однажды Баррет. — Даже жена говорит, что у меня жуткий взгляд. А недавно моему сыну сказали, что у него тоже жуткий взгляд. Вот ведь как, у меня зубы что надо, нет бы в этом в отца пойти, а он умудрился взгляд унаследовать».

Баррет ненавидит мерзавцев, но очень беспокоится о простых согражданах. Вот он шагает по западной части своего участка, мимо густо заселенных жилых домов, и показывает на задние окна, затянутые колючей проволокой и закрытые решетками.

— Вы только посмотрите, — горюет он. — Люди превратили свои дома в тюрьмы, чтобы отгородиться от нечисти. Им приходится прятаться за решеткой.

Воскресенье. Он проходит мимо площадки, на которой гоняют мяч мужчины, по большей части молодые ирландцы, портовые грузчики. Баррет некоторое время наблюдает за игрой, перебрасывается с футболистами репликами и обещает попозже зайти в их клуб. Через три часа он входит в небольшое помещение, где собравшиеся приветствуют детектива возгласами и поднятыми пивными кружками. На заросшем сорняками заднем дворе жарят бифштексы, пьют пиво и слушают гитариста. С двух сторон двора возвышаются пятиэтажные жилые корпуса из коричневого песчаника, с двух других сторон — двадцатифутовые каменные стены, увенчанные битым стеклом и колючей проволокой.

— Старому Вест-Энду приходит конец, — печально констатирует Баррет. — Его жители здесь как в осаде, последние защитники крепости. Они пьют пиво и поют старые песни, но эти стены и колючая проволока красноречиво свидетельствуют, что пришел конец. Улицы завоевала нечисть.

Баррет беседует со своим коллегой. Тот спрашивает, что детективу всего нужнее, без какого качества ему не обойтись.

— Коммуникабельность, — отвечает Баррет, не задумываясь. — Детектив должен уметь общаться свободно с кем угодно. С бизнесменом на Пятой авеню, с дворником и с бандитом.

Вот пример его способности общаться. Собеседник — пожилой бригадир портовых грузчиков, не без грешков, не без связей с преступным миром, смотрит на Баррета ясным, добрым взглядом Санта-Клауса.

— А что слышно о Тони? — спрашивает Баррет.

— Тони? Ничего. Давненько не получал о нем никаких известий.

— Да ну? А тут болтают, что он Богу душу отдал.

— Разве? Да-да, верно. Точно, умер он.

— А когда?

— Да не знаю… Вроде вчера… Да, точно, вчера.

Все смеются, в том числе и Баррет. Он узнал, что хотел, хотя поначалу и не был уверен, что получит ответ.

Темнеет, все покидают двор и возвращаются в маленькую клубную комнату с баром. Почти все присутствующие — портовые грузчики, они обсуждают портовые дела и поют старые ирландские песни. Предлагают спеть и Баррету, который единственный здесь не ирландец, и он затягивает хрипловатым басом:

Да-да, я тот самый Макгайер,

И вовсе я не таю

Имени той, по которой вздыхаю.

Звать ее Китти Донахью…

Он закончил повесть о Китти Донахью, кружки вздымаются над головами, народ просит еще. Баррет набычивается, упирает руки в бока и изображает рассвирепевшего крутого уголовника. Все смеются. Здесь все понимают его. Так он общается.

Многие из тех, с кем общается Баррет, давно уже разочаровались в законе и в силах правопорядка и не доверяют судам. Они видят, что уголовники свободно разгуливают по улицам, что полиция не выполняет свою основную функцию: защитить общество от преступников. Поэтому когда они обращаются к полицейскому, то рассчитывают не на справедливость, а хоть на какую-то реальную помощь. Арест при этом нужен далеко не всегда. К Баррету обратился старик-югослав, владелец небольшого бара в Вест-Сайде. Долгие годы посетителями его заведения были югославы, проживавшие по соседству. Но в последнее время к нему зачастила вестсайдская шпана. Они засели в баре, используя телефон-автомат для передачи ставок на скачках, по сути превратив бар в букмекерскую явку. Старая клиентура перестала посещать югослава. На все его увещевания шпана ответила угрозами. А он боится потерять лицензию из-за того, что у него в заведении проворачивают букмекерские операции. С другой стороны, если этих ребят арестуют, то они мгновенно снова окажутся на свободе и разнесут его бар вдребезги.

— И мы с напарником хорошенько прижали этих парней — закоренелые гады, со стажем шушера, — прихватили их в тихом местечке у доков и побеседовали с ними по душам. Довели до их сведения информацию и добавили немного массажа, чтобы лучше усвоили. На следующий день один из мерзавцев заходит в бар к деду-югославу и спрашивает, сколько тот мне заплатил. Это меня взбесило, потому что мои мышцы не продаются. Пришлось еще разок прогуляться с придурком к докам, и теперь он меня называет не иначе как «мистер Баррет».

Иногда от ареста так мало проку, что ни Баррет, ни жертва преступников даже и не рассматривают этот вариант. Вот идет, скажем, детектив по Шестой авеню, навстречу ему торопится наркоманка. За ней несется мужик в переднике — мясник. Догнал, выхватил у девицы сумку, вытащил оттуда два куска бекона в целлофане и без единого слова повернул обратно.

— Мясник не хотел тратить время на суд, зная, что проку от этого не будет. Даже если бы рядом с его лавкой оказался коп в форме, он сделал бы все то же самое. Мелкие воришки вокруг него как мухи вьются. Вернул бекон — и ты победитель.

В другой раз Баррета занесло в больницу на 16-м участке, где он встретил коллегу, задержавшего двух наркоманов. Тот доставил добычу в больницу, чтобы вывести торчков из ступора. Вечером того же дня на Таймс-сквер Баррет звонит из автомата в участок и видит, что мимо проходят оба этих наркомана. Не прошло и десяти часов, как их задержали, а они уже «вылечились», побывали в участке, в суде, вышли на волю и успели вернуться обратно на Таймс-сквер. Баррет поинтересовался, чем занят задержавший их детектив. Оказалось, он все еще долбит на машинке протоколы их задержания.

Однажды Баррет летал в Неваду за каким-то уголовником и с тех пор иной раз, уж не знаю, в шутку или всерьез, говорит друзьям, что хотел бы служить шерифом в каком-нибудь тихом западном округе, где народ еще не так зачерствел. Когда он был совсем пацаном и жил в Бруклине, копы казались ему лучшими в мире людьми. В наше время в полицию идут, просто чтобы получить работу, чтобы без лишних хлопот, перешагивая через упавших, отбыть двадцать лет до пенсии. Попадается, конечно, иной раз среди копов и умный парень, но непрактичный, представляющий себе преступника как типа с бегающим взглядом и в шляпе, надвинутой на глаза. И пока он часами мусолит в уме варианты, труп остывает и все следы испаряются. Активный, сообразительный, быстро реагирующий детектив вскоре обнаруживает, что он проводит жизнь в суде, а преступники тем временем оккупируют улицы. И он перестает хватать кого попало, выбирает настоящих негодяев, не обращая внимания на остальных. И постепенно понимает, что суды судами, но криминальный мир по-прежнему в своем праве, а он, коп — все более и более неправ.

Потому Баррет и возвращается мыслями к тихим уголкам в Неваде, «где народ еще улавливает различие между копом и бандитом». Вот он в мотеле, беседует с местным охранником о взломе, имевшем место в номере. Кто-то навестил комнату, пока постоялец, бизнесмен из Вайоминга, с женой и сынишкой гуляли по городу. Взломщик унес ни много ни мало 2 доллара 17 центов.

Баррет и местный детектив выходят из номера и направляются к лифту.

— Тоже мне оригинал, — недовольно ворчит местный по адресу постояльца. — Два доллара хочет раздуть в федеральный процесс.

— Нет-нет, он полностью прав! — возражает Баррет. — Он из Вайоминга. Кто-то залез в его комнату, и парня это взбесило. Для нас это плевое дело: «Кто-то влез ко мне в дом? Подумаешь!» Как будто это в порядке вещей. Но такое не должно быть в порядке вещей. Я полностью с ним согласен. Он правильный парень. Только вот немного нас таких осталось.

Джон Грегори Данн

Студия

(отрывок)

Книга Джона Данна о киностудии «Двадцатый век Фокс» — одна из наиболее выдающихся, написанных когда-либо о кинобизнесе. И она тем более интересна, что была создана в период заката этого уникального явления, известного как «студия». Книга эта — триумф репортажа. Данну выпал счастливый жребий: он получил доступ во внутреннюю кухню этого учреждения. Конечно, помогло ему то, что он и его жена, Джоан Дидион, были хорошо известны в Голливуде, а брат его, Доминик Данн — известный кинопродюсер. Журналист с самого начала выдвинул весьма жесткие условия, заявив, что не напишет ни строчки, если не получит доступ ко всему, что захочет узнать и увидеть. Этот подход полностью окупился.

Целых четыре месяца подряд Данн в качестве репортера появлялся в студии ранним утром и покидал ее поздно ночью, когда двери запирались. Главным проектом студии был в то время сценарий фильма для детей «Доктор Дулитл» с бюджетом в восемнадцать миллионов долларов. В то время студия уже не могла позволить себе восемнадцатимиллионного фиаско. Но фильм ожидала катастрофа. Это студийные тузы поняли на просмотре в Миннеаполисе. Кульминационный момент предлагаемой главы — «У нас в Миннеаполисе по пятницам подбирается типичная заковыристая публика» — одновременно и кульминация всей насыщенной диалогами книги. Как повествователь Данн держится в тени, справедливо полагая, что выдвижение репортера в качестве действующего лица отвлекает от темы.

Т.В.

«И вот за этим мы приперлись в Миннеаполис», — буркнул Стэн Хок

Никто не сомневался, что первый просмотр состоится в Миннеаполисе. Фокс считал столицу Миннесоты счастливым местом. Ведь «Звуки музыки» Роберта Вайза впервые демонстрировались именно там, и после феноменального успеха этой картины студия с суеверной методичностью привозила туда всю последующую продукцию перед выпуском в прокат. На кон была поставлена просто громадная сумма — бюджет «Доктора Дулитла» приближался к восемнадцати миллионам, — и студия не хотела рисковать в каком-нибудь непредсказуемом Лос-Анджелесе, бросая фильм на растерзание закаленным Голливудом скептикам, рассчитывая на более благосклонный прием в глубинке. После назначенного на пятницу, 8 сентября, показа в Миннеаполисе планировался сеанс в Талсе на следующий вечер, но потом от него отказались. «Если рыбка клюнет, то Талса ни к чему, — рассуждал Ричард Флейшер, — а если не клюнет, то зачем нам нужен лишний пинок под задницу на следующий день? Сначала следует внести изменения».

Значимость мероприятия привлекла в Миннеаполис целых двадцать восемь сотрудников студии из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Почти все прибывшие из Лос-Анджелеса летели рейсом № 502 авиакомпании «Вестерн Эйрлайнз», вылет в половине девятого утра. Артур Джейкобс появился в международном аэропорту примерно за час до отлета — без галстука, в куртке и в сопровождении Натали Транди. Он маячил у эскалатора возле стоек регистрации, приветствуя всех членов команды «Фокс». Всем он говорил одно и то же: «Я совершенно спокоен. Я никуда не лечу. Я только с вами попрощаюсь».

— О, Артур, не переживай так, — успокаивала его Натали Транди.

— Не переживай, — передразнил ее Джейкобс. — Не переживай. Ты со мной как с пуделем. — Он повернулся к Флейшеру: — У нас дома живут пудели. Вот она и со мной решила так обращаться.

— Очень симпатичный из тебя получится пуделечек, Артур, — улыбнулся Флейшер.

Они толпились у турникета, ожидая, когда объявят посадку. Джейкобс, Натали Транди, Флейшер, Морт Абрамс, Герберт Росс, хореограф «Доктора Дулитла», и Уоррен Коуэн, бывший партнер Джейкобса, ныне отвечавший за рекламу. Компания, где он теперь работал — «Роджерс, Коуэн и Бреннер», занималась продвижением «Доктора Дулитла». По радио объявили рейс, народ зашевелился. Джейкобс повернулся к Флейшеру:

— К черту Миннеаполис. Летим лучше в Лас-Вегас.

— Там ставки ниже, — возразил Флейшер.

Джейкобс и Натали Транди уселись в заднем ряду салона первого класса. Толстячок Коуэн, коротышка с бегающими глазками, уселся перед ними и развернул газеты, купленные в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

— Приземлимся в полдень, — провозгласил он тоненьким голоском персонажа мультика, — в половине первого — посещение публичной библиотеки, в час — экскурсия в музей.

Никто не засмеялся, кроме Флейшера, который хотел расшевелить Джейкобса.

— В половине второго — текстильная фабрика, — добавил он.

— А после восьми вечера — тихий час, — желчно бросил Джейкобс. Как раз на это время и был назначен просмотр.

— Что мне в тебе нравится, Артур, так это твое нерушимое спокойствие, — заметил Флейшер.

— Ха! Было бы из-за чего переживать! Подумаешь, какие-то вшивые восемнадцать миллионов!

Полет протекал без происшествий. Все заснули, только Джейкобс слонялся по проходу, разыскивая, с кем бы поговорить. Ему хотелось обсудить последнюю новость. Пресса сообщила, что Рекс Харрисон не будет сниматься в музыкальной комедии «Гудбай, мистер Чипс!» в постановке Гауэра Чемпиона (продюсер Джейкобс) для «Метро Голдвин Майер». «Все было просчитано, все решено заранее, — печально качал головой Джейкобс. — Мы с Тауэром летим в Париж к Рексу. Подкатываем к его дому за городом. Он нас встречает как родных. „Ах, как я рад вас видеть! Давайте по коктейлю!“ И, вручив по „кровавой Мэри“, пускает кровь. Начинает объяснять, почему не может сниматься. Все размечено. Гауэр глянул на меня, схватил свой атташе-кейс и извинился. Смылся. Все было размечено. Все решено». Он смотрит в иллюминатор на клубящиеся под крылом облака.

В аэропорту всю компанию встречает Перри Либер из отдела рекламы, прилетевший из Лос-Анджелеса днем раньше, чтобы все устроить. Либер подошел к задаче так, как если бы ему поручили организовать ежегодный переезд королевской фамилии Великобритании из Букингемского дворца в замок Балморал. Никаких сопровождающих обычного пассажира хлопот с багажом, транспортом и устройством в гостинице. Либер забронировал всем двадцати восьми членам команды номера в отеле «Редиссон», собрал эскадру автомобилей и устроил доставку багажа из аэропорта в отель. Он отобрал у прибывших багажные номерки, тут же отдал их стоявшим наготове помощникам и вручил каждому конверт с ключом от номера и карточку с подробнейшей информацией касательно отбытия на следующий день в Нью-Йорк или Лос-Анджелес, включая время, когда к подъезду гостиницы за ними подкатит автомобиль.

Джейкобс сразу же передал свой конверт Натали Транди. Уставившись на украшавшую галстук Либера булавку — нотный стан со словами «Звуки музыки» посреди диезов и бемолей, — он пожевал губами и проронил:

— Не та картинка.

— Шутите! — шумно запротестовал Либер. — Это моя счастливая булавка. Вы же помните, что «Звуки музыки» здесь натворили!

— Самая суеверная кинокомпания в мире! — воскликнул Коуэн.

— В суевериях тоже нужна последовательность, — откликнулся Флейшер. — Надо было Боба Вайза режиссером ставить.

Снаружи, возле лимузина, стояла наготове Натали Транди с «кодаком». Белое платье, светло-желтые очки. Она сразу же защелкала затвором. Щелкнула и Коуэна, но вспышка не сработала. Она попросила его задержаться, чтобы повторить снимок.

— О, Бога ради, Натали, — взмолился Джейкобс. — Поехали!

Коуэн уселся на откидное сиденье и развернул «Миннеаполис трибьюн». Студия купила там несколько полос, где разместила свое объявление-загадку, не разглашая названия картины. Объявление было озаглавлено: «ПРОГНОЗ КРАСНОГО КОВРА ГОЛЛИВУДА».

— Два шестьдесят за билет, — поморщился Коуэн. — Крутенько. На просмотре нужна публика, а они заломили…

— Надо было пару билетов на два бакса, — согласился Джейкобс. Ему повсюду мерещились просчеты и невезение. — Заманить влюбленные парочки после трудовой недели.

— Крутенько, крутенько, — повторил Коуэн, укоризненно покачивая головой.

Лимузин несся по центру Миннеаполиса, и водитель решил упомянуть местные достопримечательности.

— В нашем городе пятьдесят восемь озер и парков, — отметил он.

Никто не прореагировал. Джейкобс раскурил еще одну маленькую коричневую сигаретку.

— На просмотре будешь стоять или сидеть? — спросил он Флейшера.

— Лягу, — ответил режиссер, глядя в окно на желтеющую листву. — Артур, успокойся, это всего лишь просмотр.

— Да. Просмотр восемнадцати миллионов.

Закусывали в Огненном зале «Редиссона». Был уже четвертый час, но кухня оставалась в состоянии боевой готовности. Кто-то еще не подошел, некоторые прилегли в своих комнатах отдохнуть. Переодетый в темный костюм, Джейкобс шнырял между столами.

— Не забудьте, в три тридцать у нас музей.

— Артур шутит, — напомнил себе Лайонел Ньюмэн, глава музыкального отдела студии. Он, как и Либер, прибыл за день до основного состава. Аранжировка, саундтрек, подготовка зала вместе со звукоинженером… — Артур, для комика ты несколько тяжеловат на задок.

Джейкобс оставался безутешен.

— Знаете, как я этот отель прозвал? — продолжал Ньюмэн. — «Менопауз-Мэнор». — Он улыбнулся официантке: — Извините, милая, я не о вас. Но иной раз нельзя не заметить здесь одного-двух старичков. А если вдруг услышишь тут что-нибудь о «проблемах шестидесятников», то скорее всего речь идет о проблемах шестидесятилетних — ну, там, повышенное давление или что-нибудь в этом роде.

И тут Джейкобс вдруг вскинул руки и воскликнул:

— Бринкманы! [139]

В дверях Огненного зала появилась пара. Высокий молодой человек в очках, англичанин Лесли Брикас, автор сценария, музыки и стихов «Доктора Дулитла», в сопровождении жены Ивонны, симпатичной брюнетки.

— Бринкманы пришли! — повторил Джейкобс, обращаясь к Флейшеру. Так он называл Брикасов. — Видишь?

— Трудно не увидеть, Артур, — ответил Ньюмэн. — Ты так реагируешь, как будто разразилась мировая война.

— Присаживайся, Лесли, — пригласил Джейкобс и щелкнул пальцами стоявшей за ним официантке: — Стулья, пожалуйста… Лесли, сэндвич, кофе, выпить что-нибудь?

Ошеломленные встречей, Брикасы промямлили свой заказ официантке. Ивонна скользнула на банкетку к Натали Транди, которая чмокнула ее в щеку. Ивонна налила себе полчашки кофе.

— Что наденешь на просмотр? — спросила Натали Транди.

— В Нью-Йорке? — уточнила Ивонна.

— Мм-м-м.

— О, есть у меня на примете одно небесное творение. Лесли купил. Осенние цвета, типа того. Жженая апельсиновая корочка. Здесь бант. — Она похлопала по груди.

— Божественно. А как насчет Лос-Анджелеса?

— Пока никак. — Ивонна Брикас поднесла чашечку к губам. — Думаю, куплю что-нибудь готовое. Какого ты мнения о Доне Фелде? — (Имелся в виду дизайнер по костюмам.) — Как тебе его работа?

— Божественно. — Натали Транди протянула вилку к тарелке Джейкобса и подцепила кусочек бифштекса. — Вот только перьев многовато.

— Мм-м-м… Понимаю. Что ж, ему перья по душе. — Она лениво пошевелила ложечкой в чашке. — А ты как поживаешь?

— Вся в работе. Эскизы. Нью-Йорк, Лондон, Лос-Анджелес, премьеры… — Она взмахнула руками, подражая балерине. — Я как будто воспаряю. Но о цветах еще речи не было. Сначала хочу посмотреть, как они выглядят на бумаге.

Вечером перед просмотром Ричард Занек устроил прием для группы «Фокс» в пресс-клубе Миннеаполиса на втором этаже «Редиссона». Занек только что вернулся из Европы. Сочетая деловую поездку с отдыхом, он побывал в Лондоне и Париже, заглянул на юг Франции в компании с Дэвидом и Хелен Герли Браун, загорел и поздоровел.

— Я все еще в Париже, — шутил он, обмакивая сосиску в горчицу. — Заскочил в Нью-Йорк сегодня утречком, просмотрел монтаж «Инцидента» и сюда.

— Завтра выспишься, — успокоил его Артур Джейкобс.

— Ни-ни. В шесть тридцать утра обратно в Лос-Анджелес.

— Зачем?

— Хочу «Таранов» посмотреть завтра вечером.

Джейкобс непонимающе покачал головой. Он медленно двинулся вдоль помещения, иногда ненадолго останавливаясь.

— Дик утром в шесть тридцать летит в Лос-Анджелес. Знаете зачем? Хочет посмотреть игру «Таранов».

В семь сорок пять Перри Либер постучал вилкой по бокалу и напомнил, что просмотр начинается ровно в восемь и что после просмотра Ричард Занек приглашает всех на ужин в свой номер на двенадцатом этаже. Просмотр состоится в двух шагах от отеля, в кинотеатре Манна, входящего в сеть зрелищных предприятий театрального магната Теда Манна. Фокс выкупил его на вечер, оттеснив «Совершенно современную Милли» «Юниверсал Пикчерс». Три ряда сидений отгорожены для группы «Фокс» и еще три места позади забронированы, для Джейкобса, Морта Абрамса и Натали Транди. Джейкобс особо оговорил эти места, чтобы иметь возможность расхаживать во время сеанса, не мешая другим. Входя в кинотеатр, Джейкобс остановился возле большой афишы «Камелота», мюзикла «Уорнер-Бразерс — Севен-Артс».

— Бог мой, — произнес он, оглядывая входящих в кинотеатр людей. — Они идут смотреть «Камелот». Бог ты мой.

В восемь тринадцать в зале гаснет свет. На просмотр пришли в основном новобрачные да публика среднего возраста. Детей очень мало. Занек сидит у прохода, рядом с ним Барбара Маклин, начальник отдела монтажа, с блокнотом в руках. Музыкальное вступление, и на экране появляется первый титр: «ЭКВАТОРИАЛЬНАЯ АФРИКА, 1845». Надпись сменяется Рексом Харрисоном. Во фраке и в цилиндре, он скачет по экрану на жирафе. Публика молчит, ожидаемый ропот узнавания отсутствует. Некоторые из студии начинают беспокойно ерзать по стульям. Пролог краткий. Харрисон — доктор Дулитл, знающий язык животных — соскользнул со спины жирафа, чтобы вылечить крокодила, страдающего зубной болью. Он привязал тому к больному зубу бечевку, другой конец который закрепил на хвосте слона. По сигналу доктора Дулитла слон дернул за веревочку, и зуб выскочил из пасти крокодила. Харрисон похлопал крокодила по морде, спрятал зубище в карман жилетки, вскочил на спину проходящего мимо носорога и удалился в джунгли. Народ безмолвствует. Когда на экране появилось название: «ДОКТОР ДУЛИТЛ», раздались аплодисменты. Это хлопали сотрудники студии, однако никто из заплативших за билет по 2 доллара 60 центов аплодисментов не подхватил.

Публика не реагировала на фильм в течение всей первой половины показа. Лишь к концу музыкальных номеров наметилось легкое оживление.

В антракте Дэвид Браун заспешил в фойе: «Надо послушать, что они говорят». В фойе народ прохаживался, люди о чем-то беседовали, у многих в руках были напитки. Представители группы «Фокс» внимательно ловили обрывки разговоров. Джейкобс застыл у одной из дверей, стреляя глазами во все стороны. Натали Транди стояла рядом с ним, готовая разрыдаться. В центре фойе несколько человек из студии окружили Ричарда Занека.

— Публика, конечно, подобралась — сплошь сонные задницы, — заявил тот. — Но в то же время и фильм, конечно, не «Звуки музыки» и не «Моя прекрасная леди». Публика не подготовлена к такому фильму и к его мелодиям.

— Музыка новая, — заметил Стэн Хок.

— Вот именно, — рьяно закивал Занек. Мышцы челюстей его напряглись и расслабились. — Оригинальная музыка, оригинальный сценарий. Народ даже не знал, что увидит. А тут мужик на жирафе катается.

— Это не «Звуки музыки», — повторил Стэн Хок.

— И не «Моя прекрасная леди», — отозвался Занек. — Те мелодии были на слуху задолго до съемок.

Вторая половина фильма прошла примерно так же. Лишь изредка вспышки смеха и аплодисменты нарушали тишину. Когда зажегся свет, аплодировали только три ряда, занятые группой студии.

В фойе стоят столы, разложены карандаши, зрителям раздают карточки-анкеты, более обстоятельные, чем обычно. «ПРОСИМ ВАС ОЦЕНИТЬ КАРТИНУ», — гласит надпись вверху. Далее шкала оценок: «ОТЛИЧНО — ХОРОШО — ПОСРЕДСТВЕННО». Ниже начинаются вопросы.

Как вы оцениваете игру актеров?

а) Рекса Харрисона

б) Саманты Эггар

в) Энтони Ньюли

г) Ричарда Аттенборо

Какие сцены вам понравились больше всего?

Если не понравились, то какие?

Мы не спрашиваем, как вас зовут, но просим сообщить о себе следующие сведения:

Пол: мужской/женский

Возраст:

12—17

18—30

31—45

старше 45

Благодарим вас за помощь!

Джейкобс медленно прошаркал через фойе. Натали Транди тащилась за ним. Она уже не плакала, но глаза были красными от слез.

— Говорят, семьдесят пять процентов зрителей оценили картину на «отлично», — бросает Джейкобс на ходу, ни к кому не обращаясь. Он подкрадывается к женщине, которая внимательно прочитала анкету, пожевала карандаш, что-то написала, зачеркнула, написала снова. Джейкобс пытается заглянуть ей через плечо, но она прикрывает написанное ладонью.

Том Эшли, глава агентства «Эшли — Знаменитости», представитель Рекса Харрисона, подошел и хлопнул Джейкобса по спине.

— Артур, ты сам по себе картина!

Джейкобс ждет продолжения, но Эшли ничего больше не говорит и, хлопнув его еще разок, уходит к Занеку.

— Аудитория замороженная какая-то, — говорит тот.

Тед Манн, владелец кинотеатра, угловатый здоровяк, проталкивается к Занеку.

— Год продержится, Дик. Минимум год, вот увидишь.

— Публика какая-то дохлая, — гнет свою линию Занек.

— Ну и что? Кино ведь для детей, а детей-то как раз сегодня и не было. В общем, типичная… — он порылся в памяти в поисках подходящего слова. — У нас, в Миннеаполисе, по пятницам подбирается типичная заковыристая публика.

Занек как будто не услышал.

— Они не были подготовлены к этому фильму, как к «Звукам музыки».

— Вот-вот, и я того же мнения! Но до выхода на экран они еще успеют наслушаться. До декабря время есть.

Джейкобс поискал глазами Занека.

— Больше половины — «отлично».

Кинотеатр опустел, группа «Фокс» медленно одолела полквартала до отеля. Поднялись в люкс к Занеку. Люкс «Вилла» занимает два этажа и имеет обширный балкон. Бар устроен на балконе. Угощение пока не подали, стоят только два больших подноса с попкорном, которые быстро пустеют. В помещении тихо, лишь негромко жужжат голоса студийцев. Джейкобс, Абрамс, Брикас, Натали Транди и Барбара Маклин сидят у кофейного столика и тасуют анкеты. Раскладывают их стопками. Всего 175. «Отлично» — 101, «хорошо» — 47 и 27 — «посредственно». Кто-то дал свою оценку: «Жалкое зрелище!» Еще кто-то написал, что Рекс Харрисон сильно смахивает на Мэри Поппинс в брюках. Двум женщинам не понравилась сцена с белыми мышами, и еще пятеро зрителей высказались против Энтони Ньюли, лакающего виски из бутылки.

— Всем недовольным небось за сорок пять? — спросил Джейкобс.

— Точно, все «посредственно» поставили старики, — подтвердил Абрамс.

Тед Манн посмотрел на анкеты.

— Имейте в виду, что у нас, в Миннеаполисе, по пятницам в зале подбирается типичная въедливая публика. Поднаторевшая.

— Нам нужны были дети, — вздохнула Натали Транди. Она промокнула глаза платочком и попросила кого-нибудь принести виски.

Было очевидно, что студийцы расстроены результатами просмотра. И разочаровывали не столько анкеты, хотя при восемнадцатимиллионном бюджете хотелось бы лучшего, главное беспокойство вызвала прохладная реакция публики во время демонстрации.

— Полагаю, глупо было проделать путь до Миннеаполиса и не сказать людям, что они увидят, — сказал Занек. — Такое имеет смысл в Лос-Анджелесе. Но вы проделали дальний путь, чтобы оторваться от инсайдеров. Так скажите же людям, что они увидят. Заманите на фильм детей.

Ричард Флейшер нянчил свой стакан, медленно помешивая в нем пальцем.

— Верно, Дик. Надо было дать анонс: «„Доктор Дулитл“ — история человека, любящего животных».

— Точно. — Занек передал стакан Линде Харрисон и попросил его наполнить. — В следующий раз, например в Сан-Франциско, дадим нормальную рекламу, никаких загадочных приманок.

— Я бы заинтересовался, если б пришел в кино, не зная, о чем фильм, и увидел бы человека верхом на жирафе, — покачал головой Флейшер, рассматривая палец.

— Все же просмотр дал плоды, — вступил в разговор Джонас Розенфилд, вице-президент студии по рекламе, прилетевший на просмотр из Нью-Йорка. — Мы теперь знаем, что надо сделать, чтобы добиться успеха, которого, как мы понимаем, фильм заслуживает.

— Для этого просмотры и устраивают, — сказал Оуэн Маклин.

— Совершенно верно, — поддакнул Стэн Хок. — Для этого мы и прибыли в Миннеаполис. И поняли, что теперь надо делать.

Тут подоспели официанты и принялись раскладывать ужин. Студийцы заказали телефонный разговор с Францией, решив позвонить Харрисону. Тот снимался там в очередной картине студии, «Блоха в ее ухе». Потом позвонили в Нью-Йорк, Дэррил Занек. Когда соединили с Нью-Йорком, Ричард Занек и Дэвид Браун вышли в спальню и закрыли за собой дверь. Остальные занялись едой. Джейкобс все возился с анкетами.

— Ни одного ребенка. Вообще никого моложе тридцати.

— Дети оценят картину, — уверенно сказал Гарри Соколов.

А в уголке Оуэн Маклин присел на диван рядом с Дэвидом Рейфелом, вице-президентом студии по зарубежным продажам.

— Что скажешь, Дэвид?

Рейфел, солидный мужчина среднего возраста, вытер губы.

— Картина требует особого внимания, чтобы принести успех, — произнес он с легким иностранным акцентом. — А успеха она заслуживает. Нельзя забывать о стариках. Ведь детей приведут дедушки и бабушки. Вспомните «Звуки музыки».

— Есть люди, которые «Звуки музыки» смотрели по сто раз, — сказал Маклин.

— Вот именно. Вот именно. Об этом я и говорю.

Народ начал расходиться. Был уже второй час ночи, а некоторые отбывали в Лос-Анджелес в шесть тридцать утра. В дверях Тед Эшли тряс руку Джейкобсу.

— Ты сделал себе картину, Артур. Она вся на экране.

— Она пойдет, — убежденно сказал Джейкобс. — Там подрежем, тут подправим…

— Все будет отлично, Артур, — заявил Розенфилд, похлопав Джейкобса по плечу. — Мы все в этом уверены.

«Вилла» Занека опустела в половине второго. В четыре он вызвонил Гарри Соколова и велел ему собрать Хока, Маклина и Дэвида Брауна. Без четверти пять они собрались в номере Занека и прошлись по фильму. Сидели до шести и решили эксперимента ради выкинуть пролог. И обдумать, что можно вырезать из музыкальных номеров. Артур Джейкобс на встрече не присутствовал.

Джон Сак

Рота М

(отрывок)

Джон Сак интересовался мыслями и ощущениями солдат роты М во время определенных событий, использовав затем полученные сведения при описании этих событий, иногда в форме внутренних монологов. Юристы «Эсквайра», в котором впервые появилась «Рота М», сначала воспротивились публикации, опасаясь исков со стороны военнослужащих на основании несанкционированного вторжения в их личную жизнь. Сак добился опубликования, получив письменное согласие от каждого из упоминаемых персонажей. Это обстоятельство иллюстрирует не только его упорство, но и дотошность и аккуратность, так как участники описываемых событий оказались разбросанными по всей территории США, а некоторые еще находились во Вьетнаме. Однако каждый из них получил от Сака рукопись и каждый подтвердил свое согласие на публикацию.

Т.В.

В четверг Вильямс, благодушный наблюдатель-перископист, можно сказать, обессмертил свое имя. Он вживую наблюдал коммуниста в натуральную величину — и в его сверхнатуральной храбрости. Такого еще ни с кем не случалось ни в роте М, ни во всем батальоне за все время операции. Этот конкретный коммунист следил за Вильямсом из куста, с расстояния не больше длины стола для пинг-понга. Наблюдал вдоль серого винтовочного ствола. «Хо…» — озадаченно начал Вильямс свой рассказ об этих событиях. Но давайте по порядку.

В четверг славный взвод Демирджяна расположился на отдых. Рота Вильямса и рота Мортона пробирались сквозь шервудскую тьму вьетнамских джунглей, сопровождаемые укусами и уколами всяческой летучей и ползучей дряни. Перед ними была поставлена задача уничтожить источник боевой мощи Чарли [140]: коммунистические припасы риса. Выходя черепашьим шагом к очередному складу — две-три тонны коричневатых гранул, — они взрывали или сжигали его содержимое и следовали дальше. Подразумеваемый смысл акции: ликвидировать запасы, на которых батальон Чарли может жить неделю. Юркий маленький солдат-вьетнамец следовал с ними и санкционировал каждый из этих взрывов или поджогов, убедившись сначала каким-то мистическим образом, что рис действительно коммунистический. Один раз, прорубившись сквозь кустарник, рота Вильямса обнаружила запас какой-то карамели, наподобие той, что варят из кленового сиропа в Вермонте, в кусках, по форме и размеру напоминающей хозяйственное мыло. Карамель хранилась в пещере и гореть не желала. Один изобретательный сержант начал швырять карамель муравьям — противным, кусачим красным муравьям — но нет, слишком долгая история. Ручные гранаты? Теперь получилась карамель с сырными дырками. Рвотный газ? Тоже нет: Женевская конвенция о неприменении… В конце концов сержант вызвал по радио саперов, и они разнесли кондитерский бункер тротилом. Бигалоу, поскольку он выступал в качестве пресс-агента обрадовался было теме, однако сержант из отдела по связям с общественностью охладил его пыл.

— Цензура не пропустит, — сообщил он и объяснил: — Вряд ли такая информация воодушевит вьетнамских крестьян.

Продираться сквозь эти джунгли даже с помощью мачете — все равно что рыться в большом чердачном шкафу воскресным утром. Старые влажные халаты хлопают по физиономии, ржавые вешалки цепляются за волосы, под ногами шуршат картонные коробки. Только в этом диком лесу, в отличие от чердака, есть еще снайперы, стреляющие в людей. Шелест листьев, щелк! — и все. Но гораздо сильнее снайперов солдатам рот Вильямса и Мортона досаждали муравьи! Мелкие красные муравьи, не видавшие сочных, сытных белых людей уже четверть века… да, пожалуй, и вообще никогда их не видавшие, потому что французы в такую глушь не забирались. Еще один! И Мортон расплющивал, скатывал в шарик мелкую нечисть, упавшую на шею, скользкими от пота пальцами, мгновенно умерщвляя ее. Другая рука в это время сжимала винтовку. Мортон чувствовал уколы совести: он ведь баптист и уверен, что Господь создал всякую тварь, руководствуясь каким-то высшим смыслом, а стало быть, и муравьи тоже на что-то нужны. Может быть, доктора откроют в них какую-нибудь целебную субстанцию, средство против рака, например… Оправдывал он свою беспрерывную бойню лишь тем, что их все равно так много… Мортон мог бы упрекнуть юного Руссо, отчаянного сорвиголову шестнадцати лет, который клялся, что ежели попадет однажды в кишащие паразитами леса (ну-ну, парень наверняка моментально отключился бы от духоты), то будет бить их беспощадно, выкрикивая «Сдохни!» каждой своей жертве и смеясь при этом мефистофельским смехом. Мортон заметил бы ему с отеческой улыбкой, что всех божьих тварей, в том числе и муравьев, следует убивать с любовью.

Бигалоу — он в первую очередь солдат, а потом уж пресс-агент — давил муравьев механически, стряхивая их мертвые тела в грязь под ногами. В голове у Бигалоу муравьями ползали мысли, не сочинить ли пособие «Как убивать муравьев». Первый способ — удушение. Забить ему в глотку здоровенную песчинку при помощи зубочистки. Второй — на кол его! На острие булавки… медленная, мучительная смерть… На практике Бигалоу убивал своих муравьев без всяких эмоций, не обращая внимания на их предсмертные судороги, не сочувствуя и не злорадствуя, механически шагая рядом с приятелем.

— Бигалоу, напомни Дубицки, что он мне должен пять баксов.

— Ладно, — сказал Бигалоу, казня очередного муравья и думая: «Тоже, нашел место…»

— И еще, я тебе завещаю свою форму.

— Угу. — И Бигалоу стряхнул труп муравья наземь.

— А если кэп нас отсюда не выведет, получишь и второй комплект.

Но Вильямс совсем другое дело — ему и в голову не приходило, что муравьев нужно убивать. Он смахивал мелких гадов, не думая о мести. Пребывая все в том же мирном расположении духа, он и столкнулся со своим коммунистом, черноволосым вьетнамцем в белой рубашке. Черные космы больше всего запомнились Вильямсу. Шагая мимо неглубокой ямки, он услышал хруст сучка, обернулся и встретился взглядом с косматым комми. «Хо!» — выдохнул американец, ныряя в свою ямку. Пуля обожгла ему лопатку, Вильямс выкрикнул продолжение: «Ох!» — и зарылся физиономией в грязь, а руку с винтовкой вскинул вверх, потрясая ею, как бушмен копьем, и паля напропалую в сторону противника. Одновременно он вопил:

— Сержант! Сержант! Сержант!

«…Коня, коня, коня… перископ! Полцарства за перископ…»

— Чего орешь? Чего палишь?

— Стреляй! — вопил Вильямс, сам только этим и занимаясь. — Я только что видел одного!

— Где?

— Вон там! Он в меня пальнул, — сообщил Вильямс, поднимая голову. Зелень джунглей — и ни следа коммунистов.

— Куда попал?

— Сюда, в плечо!

— Плечо — ничё. Нормальное плечо. Может, рикошетом дунуло мимо.

— Какой рикошет, я ранен, ранен!

— Спокойно, — урезонил его черствый сержант. — Ты не ранен, не волнуйся. Спокойно.

Вильямс поднялся на ноги и огляделся.

— Попробую.

— Идти можешь?

— Попробую.

И Вильямс продолжил путь сквозь заросли. Побеги по-прежнему цеплялись за плечи и ноги, по-прежнему падали на него всякие ползучие гады, но теперь за каждым кустом сидел его новый знакомый, в упор уставившись на американца из-под шапки черных волос колючими коммунистическими глазами. «Если выберусь — больше меня сюда не затащишь, — думал Вильямс, автоматически стряхивая муравьев. — Никогда!!!»

Его черноволосый враг — или еще кто-то — следовал за американцами. Щелк! Щелк! Двое убитых, куча раненых. К моменту выхода из лесу рядовой состав разогрелся чувством мести до взрывоопасного предела. Сквозь желтую вьетнамскую деревню пронеслись как визиготы, как армия Шермана, круша, ломая и сжигая все на пути. Рис сыпался в грязь желтым потоком. Кто-то щелкнул зажигалкой.

— Лейтенанту это не понравится.

— На х.. лейтенанта!

Черный дым повалил из-под крыши. Кто-то бухнул из гранатомета. Мало что осталось от деревни.

А назавтра, тихим утром, Вильямс направился вдоль окопов к сержанту, чтобы объявить себя невоюющей персоной. Молодой сержант с Востока заслужил славу терпеливого вождя, лидера мисочного патруля, после того как случилась эта история с мисками на резиновой плантации… на каучуковой. Каждому каучуковому дереву полагалась своя плошка. Поздно вечером специально выделенный для этого вьетнамец обходил посадки и играл с плошками. Если дождя не ожидалось, он переворачивал миски так, чтобы в них стекал сок. Если грозил дождь, миски опрокидывались. Но добросовестный вьетнамец на общественных началах проделывал еще одну операцию. Он наклонял миски определенным образом, чтобы показать снайперам, куда лучше стрелять, дабы укокошить больше американцев. Терпеливый сержант обходил плантацию еще раз, уже после вьетнамца-общественника, и возвращал миски в исходное лесотехническое положение. Более благодарного слушателя трудно себе представить. И Вильямс объявил сержанту:

— Ну, не хотелось бы, чтобы подумали, что я, так сказать, отказчик по этилическим воображениям.

— Должно быть, по… этническим соображениям… отказник?

— Нет-нет. Я все выполню, любой приказ, только убивать никого больше не могу. — Вильямс имел в виду не муравьев, хотя, кроме них, никого еще за всю кампанию жизни лишить не успел. Да и то с муравьями случайно вышло.

— Да-да, — сразу согласился сержант и несколько непоследовательно добавил: — Ты думаешь, все так просто?

— Нет-нет. Я думал, думал… Много думал. Вчера понял.

— Никто из нас никого убивать не хочет. Но если что-то надо сделать, то ведь кто-то должен этим заниматься.

— Все равно от меня не будет проку в джунглях, если я не могу никого убить. Не вернусь я в джунгли. Не пойду больше.

— Ну, кому-то надо идти в джунгли. Чарли сами оттуда к нам не выходят, — завершил беседу терпеливый сержант.

Не одна неделя прошла на каучуковой плантации роты М. Свет струится сквозь ветки, птицы в листве, обезьяна… в общем, прошли долгие недели, в течение которых сержант потчевал Вильямса мягкими увещеваниями, ротный сержант — свирепыми угрозами (трибунал, тяжкий труд, стыд и позор…), однако настрой его не изменили ни кнут, ни пряник. Убивай или будешь убит — Закон джунглей, а Вильямс не хотел жить по закону. «Бесхребетное чудо» — такое определение дал своему рядовому однажды в столовой расстроенный лейтенант, думая про себя: «Вильямс эгоист, не патриот, он говорит, что боится — а кто не боится?» Ну а капитан вспомнил Гете из школьного курса: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Аминь. Идет война, но этот тип не хочет нести свою долю лишений. Во вьетнамской армии — это обычное явление, но ведь Вильямс американец!

Вызвали «скорую», доставили его на посадочную площадку. Вертолет с красным крестом и вторая «скорая» доставили Вильямса в пыльную, нестерпимо жаркую, маленькую палатку, в которой аккуратно складывал носовой платок потный дивизионный психиатр. Вдвое, вчетверо… В восемь раз… в шестнадцать… в шестьдесят четыре.

— Рядовой Вильямс? В чем проблема? — поинтересовался психиатр, рыжеголовый капитан.

— Ну, я не могу убивать людей.

— И давно это началось?

Аутизм, ассоциативность, амбивалентность, аффект — четыре «А» шизофрении, выученные в Колорадо. Одно из этих «А» — что ж, кто из нас без греха… два «А» — гм… три — и вот для бедного психа Вильямса белый билет.

Вильямс сидит перед врачом у стола, очень похожего на стол в виргинской конторе, куда он пытался устроиться на доллар девяносто семь центов в час. Все, что он знает о психиатрах, почерпнуто с телеэкрана. Сейчас рыжий даст ему яркие кубики и потребует за две минуты сложить какой-нибудь узор. О шизофрении Вильямс представления не имеет, три из четырех капитановых «А» для него китайская грамота, а ассоциаций в Штатах пруд пруди, но он ни в одной не состоит. Отец Вильямса утонул, после этого у него с месяц голова раскалывалась. Жил он с матерью. Девушка? Да, девушка есть, звать ее Катернелл. Вильямс хотел на ней жениться и рано или поздно обязательно женится. Через десять минут рыжий капитан вписал в историю болезни Вильямса: «Отклонений от нормы не обнаружено» — и отправил парня обратно в родную стрелковую роту, где капитан засунул его на кухню и где рядовой Вильямс научился смешивать муку, воду, жир и темную основу-порошок для получения подливки.

А теперь — про пятницу.

Пятница отмечена давно ожидаемым событием — их батальон наконец кого-то убил. «Цель штыка?!» — вопил сержант-инструктор в учебном лагере в Америке. «Убить!!!» — орали ему в ответ во всю глотку обучаемые. «Враг перед нами убежденный и ожесточенный, он не отступит, не испугается, — инструктировал командир батальона Смок. — Ваша цель — уничтожить его». И в пятницу утром рота М пришла к этой цели. Со смешанными чувствами. Иных развезло, другие сохраняли полное спокойствие. Хофельдер в учебке представлял себе коммуниста, несущегося на него с выпученными дикими глазами, и спрашивал себя: «Смогу я его убить?» Но его приятель только засмеялся: «Чушь! Он — это он, а я — это я». Стало быть, если я его убью, это его забота, не моя — вот что имелось в виду.

Разумеется, как всегда, повезло взводу Демирджяна, погрузившемуся в раскаленные бронетранспортеры и загромыхавшему по кочкам и ухабам Шервудского леса сжигать желтые хижины. Первоначальный приказ, отданный подполковником бронекавалерийских войск пехотному капитану, предусматривал «однозначную идентификацию цели»: снайпер в доме — уничтожить дом; нет снайпера — оставить дом целым. Упирая на императивы и пренебрегая определениями, а также мудро полагая, что начальство шутит, до непосредственных исполнителей приказ довели в виде: «Уничтожай все и всех; бей все, что движется: коров, свиней, кур…» И в этом виде приказ и был ими воспринят.

— Но, сэр, все нельзя уничтожить, — сказал Гор мрачному лейтенанту.

— Не я же приказ выдумал, — без энтузиазма ответил тот.

— Не могу же я стрелять в женщин и детей! — возмутился Гор.

Но когда гусеницы их транспортеров заскрежетали по деревенской дороге, ни женщин, ни детей — вообще никого не было видно. Все сбежали. Суровые бронестрелки и взвод Демирджяна в пути с семи утра. «Злой рок!» — подумал Салливэн, поглядывая на небо. Железный ящик бронетранспортера все время поджаривают солнечные лучи, в то время как над головой предостаточно облаков — чисто вьетнамское погодное чудо. Но из всех чудес чудо — Демирджян. Черты лица его, осанка, оружие и снаряжение овеяны важностью момента, ответственностью за ход истории. Плакатный идеал бойца, вроде того, что не только украшал каждый свободный угол в учебке, но и красовался на донышках чашек в офицерской столовой. Вроде рычащего льва на старинном гербе. Среда напитала романтическую душу Демирджяна, упрочила его веру. Не важно, что он не в строю, а в железной бронекоробке, не важно, что сжимает винтовку не для салюта, а для боевой стрельбы — армия Штатов ведь не для парадов создана. Следуя духу полученных приказов, Демирджян метким выстрелом сразил вражеского буйвола, пустил трассирующую очередь по скирдам сена и поджег их. Ньюмэн, ротный философ и ловец аллигаторов, посконно-кондовый Ньюмэн вылез из транспортера, чтобы поджечь очередную хижину, но увидел убегающих от нее женщин с детьми и вдруг усомнился в целесообразности своей деятельности.

— Ну, сожгу я ее, а они завтра новую построят, — пробормотал он сержанту, думая при этом: «Ну, сожгу я ее — и они станут коммунистами, я сделаю их коммунистами». Что-то похожее и сам Смок говорил. Приказ он все же выполнил, использовав для этого стандартную армейскую спичечную «книжку», на обложке которой красовались слова Бенджамина Франклина: «Дом мой там, где свобода!» И вокруг заполыхало.

Вот тогда это и случилось. Сержант бронекавалерийских войск заметил бункер: сверху шалаш, под ним дыра. Крикнул Демирджяну:

— Кинь туда гранату!

Демирджян почему-то медлил, и с бронетранспортера спрыгнул какой-то солдат, знакомый внешне, но оставшийся безымянным, и запустил в дыру гранату. Граната влетела в дверь, мягко шмякнулась в какую-то кучу земли и взорвалась. Тут-то этот солдат и ахнул. Из двери с воплями посыпались женщины и дети в мятых вьетнамских пижамах. Крови на них не было, ран тоже вроде никаких. Солдат вспрыгнул на свой транспортер и отбыл. Следующий транспортер, в котором сидел Йошиока, остановился у бункера. Из него выпрыгнул негр — спец 4-го класса, осторожно, сжимая винтовку, заглянул в люк.

— О, Боже! — вырвалось у него непроизвольно.

— Что там? — спросил другой спец.

— Там девочка. Эти идиоты попали в девочку.

Негр-спец вынес на своих могучих руках маленькое тело. Девочка лет семи с длинными черными волосами и маленькими сережками в ушках. Глаза ее… эти глаза врезались в память всем из роты М, кто их видел. Глаза, казалось, целиком состояли из громадных черных зрачков. Как у черной золотой рыбки. Из носа у девочки текла кровь, осколок попал в затылок.

Понятное дело, Америка послала своих солдат в бой, предварительно преподав им основы первой медицинской помощи. Сержант-инструктор, прыгая как футбольный квортербек, обозначал страшные раны: «О’кей! Он ранен сюда, сюда и сюда». Волонтер в сценической агонии по методу Станиславского старательно закатывал глаза. На экзамене каждого солдата пытали: «Предположим, кровотечение. Какие четыре вещи надо проделать?» И мало кто из обучаемых не мог припомнить три или хотя бы две из этих чудодейственных «вещей»: а) поднять кровоточащую часть повыше; б) наложить сдавливающую повязку; в) прижать в точке давления; г) наложить жгут. Жгут в данном случае отпадал. В сердечной хирургии парни из роты М тоже мало что соображали. Правда, вдобавок к четырем стандартным армейским мерам иной раз предлагали свои: «Устроить его поудобнее… Я бы с ним поговорил… да, порасспросил бы его…» Провидение послало к люку бункера самого сострадательного солдата, но ранение было столь серьезным, что его таланты остались непримененными, а возможности — нереализованными. Даже ефрейтор-медик печально покачал головой:

— Тут уже ничего не сделаешь…

Сержант нажал клапан на гарнитуре и доложил капитану:

— Сэр, тут раненая девочка из местных, тяжело ранена. Можем отправить?

Сержант надеялся на вертолет, который перенес бы девочку во вьетнамскую больницу, где пациенты лежат по трое в одной кровати — без рук, без ног и иных частей тела.

— Понял, попробуем, — ответил капитан, но тут по телу девочки прошла судорога, и она умерла.

— Нет, все, — сообщил сержант. — Она умерла.

— Понял, — снова сказал капитан.

Бронетранспортеры двинулись дальше, подобрав второго спеца, раздававшего детям жвачку и пытавшегося утешить мать убитой девочки:

— Нам очень жаль…

Мать девочки трясла головой. Это могло случиться с каждым, как будто хотела она сказать. Женщина была ранена в плечо, и медик перевязал ей рану, прежде чем отбыть.

Без сомнения, в предстоящие месяцы роте М суждены более удачные, славные операции. А как же иначе, ведь чтобы покрыть всю территорию Чарли, нужно провести полторы тысячи таких операций — правда, на другой день Чарли снова займут очищенные территории… Но за оставшиеся полтора дня батальону, в который входила рота М, не было суждено убить, ранить или захватить больше ни одного вьетнамца, коммуниста либо иного противника — реального, вероятного либо воображаемого. На многих в роте М смерть девочки произвела тягостное впечатление. А Салливэн сердился на малышку: «Черт возьми, она должна была знать, что мы ей ничего не сделаем! Зачем она пряталась?» Многие с ним соглашались. «Неграмотный народ, невежественный», — думали они. Лейтенант бронекавалерийских войск не поддавался унынию: «Они все равно все против нас, чего я их буду жалеть?» Вьетнам обозначил для него границу, где кончается сострадание и начинается опасение.

Йошиока стоял рядом с бункером и видел, Как умирала девочка. Несмотря на свое азиатское происхождение, он не особенно сочувствовал бедам Азии. Мать его приехала в Штаты из Хиросимы. Но как американец он любил детей и потому сейчас отвернулся с застывшим лицом. Жизнь не обучила его риторике, но Йошиока пообещал себе думать о другом. К сожалению, это ему не удалось, так как через три пятницы, спрыгнув с пыльного армейского грузовика, сержант флегматично заметил: «Там мина» — и вытянул вперед руку, чтобы задержать своих солдат. Да, вытянул вперед руку… вытянул руку… вытянул… Через три пятницы при взрыве мины Йошиока получил точно такое же ранение в затылок, как и погибшая вьетнамская девочка. Сержант, задевший проволоку, погиб; негр-спец, который нашел девочку, погиб; изрешеченный осколками ловец аллигаторов Ньюмэн попал в госпиталь. «Йокосока покойник», — говорили солдаты на каучуковой плантации, перевирая его фамилию, не зная, что он еще лежит в Сайгоне на госпитальной койке: выбритый затылок стягивают грубые франкенштейновские стежки, угри на лице покрыты кровью, кровь пузырится на губах, подошвы ног желтовато-белые, голова мотается, как будто он что-то пытается отрицать, рука колотится о бедро, простыня придерживает его содрогающееся тело, в него вливается прозрачная жидкость из сосуда, висящего над койкой, из него капает коричневато-желтая жижа, ефрейтор-медик отгоняет мух и вакуум-насосом отсасывает из него жидкости, медсестра из племени навахо из скромности прикрывает его чресла простыней, врач наклонился к нему и шепчет в ухо: «Боб, ты в госпитале. Придется немного поваляться. Мы отправим тебя на самолете…»

Рядом с койкой Йошиоки стоит детская кроватка, а в ней щенок, мягкая тряпичная игрушка «в горошку» и двухлетняя девочка-вьетнамка, которую прооперировал тот же утешающий Йошиоку хирург. Он устранил у ребенка врожденный дефект, волчью пасть. Руки малышки сдерживают полоски пластыря, не давая ей трогать болезненный участок лица.

Суббота — по плану последний день операции, и пятьдесят дней минуло с того дня, когда Миллет сказал: «У меня дома жена и трое детей». Роте М нечем заняться. Народ прогоняет сквозь стволы винтовок небольшие ватные квадратики. Демирджян отмахнулся: «Я только вчера ее чистил». Он сидит со спецом на травке, повернувшись к подразумеваемым Чарли-коммунистам спиной. Они заняты решением кроссворда в «Старз энд страйпс».

— Прозвище Афины? Интересно, — бормочет Демирджян.

— Помещение в гареме? — парирует спец.

— Десять по вертикали?

— Девять по вертикали.

— Десять по вертикали — женское имя? Энн.

— Нет, девять по вертикали.

— Девять по вертикали — помещение в гареме?

— Вроде спальни?

— Девять по вертикали — что? — задает Демирджян вопрос в воздух.

Салливэн погружен в чтение. «Неразгаданные тайны убийства президента Кеннеди». Руссо растянулся на траве. Любимый охотничий нож его исчез в зарослях, как Экскалибур в озере. Его мучает горечь утраты, мучает жара. Лежа под кокосовой пальмой, он признается товарищам по оружию в своем допризывном возрасте, надеясь, что те выдадут его начальству. Мортон сидит в окопе, жует паек и вслух дивится поджигательскому усердию своих друзей. В пятницу утром, когда Мортон спросил у старшего группы: «Сержант, этот дом жечь?» — сержант снял с кухонной полки канистру с керосином и вручил ее Мортону: «На, это ускорит дело». Но потом сержант решил, что пора возвращаться. Непослушные друзья Мортона возвращались столь неторопливо, что успели сжечь всю деревню, устроив из нее маленькое Лидице. Теперь Мортон посмеивался над Геростратами и интересовался их мотивами. Друзья его, все сплошь ветераны, заверяли, что интерес Мортона притупится после того, как он переживет с десяток попыток этих вьетнамцев его укокошить. Если, конечно, переживет. Один из них сказал:

— У всех этих вьетконгов в селах остаются родные, которые, ясное дело, нас ненавидят.

Второй добавил:

— Ну подумай сам: ты сжег его дом. Если он раньше не был вьетконгом, то уж после этого точно станет. — Из этого он сделал вывод, что надо сжечь все их дома, что показалось Мортону совершенно нелогичным.

Третий мотивировал проще:

— Я жгу, потому что всё здесь ненавижу. Ненавижу, потому что я здесь. Ненавижу Вьетнам, ненавижу каждый дом и каждое дерево. Я бы все здесь сжег. — Этого бойца даже удивило, что у остальных есть какие-то другие резоны, кроме ненависти.

— Ладно, ладно, — засмеялся Мортон. — Согласен, через месяц-другой я тоже стану заправским поджигателем.

Но он не стал заправским поджигателем. Через две недели Мортон наступил на мину и умер на месте. Ноги его успокоились в грязи под какими-то неестественными углами к телу. Казалось, что у него три или четыре ноги. «Мы почтили его память заупокойной службой, — писал в Техас родителям Мортона капеллан, — и не одна слеза упала из глаз его товарищей, помнящих великую истину: „Неизмерима любовь того, кто отдал жизнь за ближних своих“. Может быть, вас утешит мысль, что Билли служил благородному делу, помогая добрым людям Вьетнама и всей планеты жить в свободном мире. Я буду молиться за вас». Так писал капеллан родителям Мортона, похоронившим сына в костюме с одной пуговицей.

— Местонахождение Тадж-Махала? — прочитал спец.

— Индия! — сразу откликнулся Демирджян.

— Не подходит. Слишком много букв.

Покончив с кроссвордом, они перешли к статьям и наткнулись на материал об Операции. В самом начале журнала.

— Иди ты! — удивился Демирджян. — Не думал, что об этом столько можно накропать.

— «Дивизия, — читал вслух спец, — оказалась в гуще решающей кампании Вьетнамской войны». Ух ты, а я и не знал. «Тысячи солдат продвигались по лесистой пересеченной местности…»

— Лесистой! — взвыл Салливэн.

— «Закаленная в сражениях дивизия…»

— Ка… Как?.. Зака… закаленная! Х-ха!

— «…Используя эффект внезапности, захватила врасплох значительные силы просочившегося в этот район противника. На рассвете в понедельник молниеносным броском бронепехота при поддержке танков и артиллерии выдвинулась в район с двух направлений, осуществляя маневр по охвату и окружению противника…»

— Как мы их обложили! Со всех сторон! — наслаждался Салливэн.

— Коль кто-то из Чарли пригнется, друг друга подстрелим.

Рота М продолжала веселиться, пока вернувшийся на периметр обороны сержант не вернул их к прозе повседневности.

— Демирджян! Наведи порядок, собери весь мусор.

Демирджян поднялся и шагнул на ничейную территорию, твердя себе, что армия — это армия… это армия… подбирая тут крышку от банки арахисового масла, там жестянку от курятины с лапшой, дальше — варварски разорванную картонную упаковку блока сигарет… А через полгода Демирджян…

Через полгода Салливэн лежал в госпитале в Вашингтоне — он как-то нечаянно отстрелил себе две фаланги указательного пальца. Йошиока лежал в Калифорнии под стальной табличкой в изголовье, а Мортон — в Техасе с почерневшей гвоздикой в петлице. Прохазка проводил отпуск на Ривьере, приставал к девицам в желтых купальниках. Ефрейтор Смит сидел в Панаме. Он пролетел на экзаменах в военном училище по причине «неспособности к психической адаптации»; Мэйсону тоже не довелось стать «зеленым беретом». Покаявшийся Руссо получил почетную отставку и вернулся в Йонкерс, штат Нью-Йорк. Маккарти, будучи в отпуске в своем Айлипе, заскочил к адвокату… далее не для печати! Нет больше Маккарти в Айлипе, слинял Маккарти и разыскивается военной полицией. Но Демирджян — Демирджян все еще во Вьетнаме. Ньюмэн крутит баранку джипа на резиновой плантации, он хромает и к строевой службе не пригоден; Вильямс все разводит свои подливки, соусы и ждет, ждет… почему Катернелл не пишет? Бигалоу продлил контракт до семидесятого года, бонус полтыщи баксов. Некоторые в роте М отмечены медалями, треть начального состава выбыла по причине смерти или ранения, некоторые переболели малярией, иные обожжены напалмом или украшены шрамами от осколков мин и ракет, кое-кто получил пулю в голову от сержантов, волны пополнений омывали роту М, а с ними и Хофельдер — вперед, в Южный Вьетнам! Но Демирджян…

Демирджян все еще в строю, в своем славном взводе, признанном лучшим самим генералом. Лихой солдат, жупел сержантов, и сам стал сержантом, боевым боссом пятерых крутых пехотинцев. Коммунистов увидеть ему так и не довелось, не встретил он за все время также ни одного вьетнамца, которому бы было дело до коммунистов или который интересовался бы его, Демирджяна, выдающимся вкладом в дело борьбы за освобождение Вьетнама от коммунистического ига. В ходе боевых операций Демирджян стреляет в коммунистических голубей и куриц, глазеет на желтые языки пламени и не имеет ничего против американской армии. «Дожечь бы весь этот долбаный Вьетнам да продолжить в Америке», — говорит он своим подчиненным. Половина срока у него уже за плечами.

Джоан Дидион

Из сборника статей

«И побрели в Вифлеем»

Джоан Дидион прослышала об описанном здесь убийстве, когда работала над романом. Ее заинтересовали скорее атмосфера и обстановка происшествия, нежели сам слугой. Пренебрегая прелестями местной природы, она окунулась в скуку и страхи, досаду и беспокойство, висящие в воздухе долины, как бы навеваемые ветрами Санта-Аны — словом, в ту атмосферу, которая позже придала ее роману «Играй по правилам» больший вес, нежели описываемые в нем события. Джоан Дидион не считает себя журналисткой, но изданный в 1968 году сборник ее статей «И побрели в Вифлеем» позволяет считать ее ярким представителем новой журналистики. Сама Дидион считает себя слишком робкой для деятельности репортера, но фотографы, которым довелось с ней работать, рассказывают, что эта ее «робость» иной раз вгоняла интервьюируемых в пот и в краску и заставляла их выбалтывать самые невероятные вещи — лишь бы только заполнить гнетущий вакуум общения.

Т.В.

Спящие сном золотым

Легенду о любви и смерти на земле златой начнем с описания окрестностей. Долина Сан-Бернардино прилепилась к одноименному шоссе всего в часе езды от Лос-Анджелеса, но все здесь не так, как в прибрежной Калифорнии с ее мягкими субтропическими пассатами. Здесь Калифорния грубая, жесткая, она ощущает дыхание пустыни Мохаве, ее овевают воющие ветры Санта-Аны, со скоростью в сотню миль в час врезающиеся в эвкалиптовые ветрозащитные полосы. Особенно в октябре, когда даже дышать трудно, когда периодически вспыхивают холмы. Сезон самоубийств, разводов и давящего страха, приносимого жаркими ветрами из-за высоких гор.

Когда-то в этот неуютный край пришли мормоны, но вскоре покинули его, успев вырастить первые померанцы. После мормонов появились люди, которых эти яркие фрукты примирили с сухим воздухом. Новые пришельцы принесли со Среднего Запада свою манеру строить дома, свои кулинарные пристрастия, свои обычаи и верования и постарались привить их в новом месте. Привой дал результаты разные, порою неожиданные. В этой Калифорнии можно за всю жизнь не попробовать артишока, не встретить ни католика, ни иудея. В этой Калифорнии услышать молитву по телефону легче, чем вызвать пожарную команду, но книгу купить — проблема. Вера в буквальное толкования Сотворения Мира здесь как-то сама собой переродилась в веру в автоматическую буквальность Двойной Страховой Премии. Девицы здесь сплошь в высоких начесах, в «Каприс» и в мечтах о длинном свадебном платье, о крошке Кимберли-Шерри-Дебби — с последующими разводом в Тихуане и возвращением в школу парикмахеров. «Экие мы были дурные сосунки», — констатируют они без особенных эмоций и с уверенной надеждой взирают в будущее. Будущее в солнечной стране всегда светлое и заманчивое, потому что прошлого никто не помнит. Дует жаркий ветер, сдувает прошедшие годы, вздувает статистику разводов — цифры вдвое выше средних по стране. Каждый тридцать восьмой среднестатистический житель обитает в автоприцепе. Этот край — последняя пристань для всех «обиженных-оскорбленных», для сбежавших от холода и от прошлого. Они надеются найти здесь иную жизнь. И ищут там же, где искали в иных местах: на экранах кинотеатров и на страницах газет. И Люсиль Мари Максвелл Миллер — таблоидный монумент этой новой жизни.

Представьте себе Баньян-стрит. На этой улице все и случилось. Если ехать к западу от Сан-Бернардино, от Футхилл-бульвара, по 66-му шоссе, мимо маневровой-сортировочной на Санта-Фе — там вас поджидает мотель «Прикорни!». При нем лозунг «Ваш вампум [141] — наш вигвам! Ночевка в настоящем индейском жилище!», за которым рядком выстроились девятнадцать оштукатуренных сараев. Мимо «Фонтана-Драг-Сити» и церкви Назаретской, станции техобслуживания «Гоу-гоу», мимо «Кайзерстил» через Кукамонгу, к ресторан-бару и кофейной «Капу-Кай», на углу 66-й и Карнелиан-авеню. Далее по Карнелиан-авеню от «Капу-Кай» (что означает «Озера Недоступные») ветер грубо треплет флаги и плакаты: «Ранчо 0,5 акра! Снек-бар! Травертиновый вход! 95 долларов и ниже!» Сумасшедшая суматоха, шелуха Новой Калифорнии. Еще дальше, однако, Карнелиан-авеню выглядит скромнее, толпа транспарантов редеет, рассеивается и исчезает, дома теряют яркую раскраску, вдоль дороги торчат блеклые бунгало, хозяева которых лелеют лозу виноградную да дюжину тощих куриц. Дорога карабкается в гору, бунгало остаются в долине. Карнелиан-авеню добирается наконец до окаймленной зарослями эвкалиптов и лимонов Баньян-стрит.

Как и многое иное в этом краю, Баньян-стрит отдает чем-то таинственным, неестественным. Чахлые лимоны поникли, склонившись к служащей в качестве подпоры трех-четырехфутовой стенке, подставляя макушки взглядам редких проезжающих. В опавшей коре эвкалиптов, сухой и пыльной, прохожему чудятся змеи. Естественные россыпи камня кажутся грудами обломков развалившего замка привидений. Кое-где валяются пустые банки от использованных дымовых шашек — следы войны с вредителями листвы; торчит толстое брюхо аккуратно закрытой цистерны. С одной стороны Баньян-стрит растянулась долина, с другой, сразу за лимонами, на десять тысяч футов вздымается необъятный скальный массив. Ночью здесь темень, если нет луны, и тишь, если не воет ветер в эвкалиптах и не лают собаки. Где-то, должно быть, спряталась конура или же эти собаки — койоты.

Вот по этой самой Баньян-стрит ночью 7 октября 1964 года Люсиль Миллер и направлялась домой из круглосуточного «Мэйфер-маркета». Луна спряталась, но ветер не утих. Отметим, что пакетов с молоком в руках у Люсиль не было, в ноль часов тридцать минут вспыхнул ее «фольксваген». На протяжении часа с четвертью Люсиль Миллер беспорядочно металась по Баньян-стрит, звала на помощь, но никто по улице не проезжал, никто на ее призывы не откликнулся. В три часа ночи, когда машина полностью выгорела и копы дорожного патруля домучивали протокол происшествия, Люсиль Миллер все еще всхлипывала и утирала слезы, потому что в сгоревшем автомобиле оставался ее спавший муж.

— Что я скажу детям, ведь там ничего не осталось, даже нечего в гроб положить… — бормотала бедняжка подруге, специально вызванной, чтобы ее утешить.

Но что-то все же осталось, и через неделю на постаменте в часовне Дрейперовского кладбища все оставшееся лежало в закрытом бронзовом гробу, усыпанном розовыми гвоздиками. Около двухсот присутствующих внимали преподобному Роберту Э. Дентону из церкви Адвентистов Седьмого дня Онтарио, сетовавшему на «неистовство, на нас напавшее». Покойному Гордону Миллеру он пообещал, что не будет для него более «ни смерти, ни сердечных приступов, ни отсутствия взаимопонимания». Преподобный Энсел Бристол отметил «специфический» характер скорби присутствующих. Преподобный Фред Йенсен поинтересовался, «что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою потеряет». Моросил легкий дождик, настоящее благословение в сухой сезон, женский голос прочувствованно выводил «Благословен во Иисусе». Для вдовы все записывали на пленку, она отсутствовала по уважительной причине: содержалась в заключении в тюрьме графства Сан-Бернардино по обвинению в убийстве при отягчающих обстоятельствах.

Как водится, прибыла Люсиль откуда-то извне, из прерий, прибыла в поисках чего-то увиденного в кино или услышанного по радио. Родилась она 17 января 1930 года в Виннипеге, Манитоба, и была единственной дочерью Гордона и Лили Максвелл. Родители ее работали преподавателями, оба принадлежали к церкви Адвентистов Седьмого дня — блюдущих субботу, верящих в апокалиптическое Второе Пришествие, склонных к миссионерству и, если они строгих правил, не пьющих, не курящих, не употребляющих мяса, не использующих косметику и не носящих украшений, включая и обручальные кольца. К восемнадцати годам, когда Люсиль Максвелл поступила в колледж Уолла-Уолла в Колледж-Плейс, штат Вашингтон, она обладала непритязательной привлекательностью и весьма примечательным энтузиазмом. «Люсиль стремилась увидеть мир, — заметил впоследствии ее отец. — И, похоже, она разобралась в себе».

На обучение и образование энтузиазм Люсиль не распространялся, и весной 1949 года она вышла замуж за Гордона Миллера, которого все называли Корк, двадцатичетырехлетнего выпускника Уолла-Уолла и университета штата Орегон, призванного в армию офицером мед-службы в Форт-Льюис.

— Пожалуй, можно говорить о любви с первого взгляда, — вспоминает мистер Максвелл. — Еще не будучи представленным Люсиль, он прислал ей полтора десятка роз с запиской, что если даже она и не придет на свидание с ним, то он надеется, что розы девушке понравятся. Свадьба у них была красивая, — прищуривается мистер Максвелл.

Все несчастливые браки настолько схожи, что нет нужды углубляться в детали. Нам неизвестно, как супруги ладили на Гуаме, где они жили, пока у Гордона Миллера не закончился срок военной службы. Мы также не знаем, ссорились ли они в маленьком орегонском городке, где у главы семейства была небольшая частная практика. Похоже, что некоторые трения вызвало переселение в Калифорнию. Корк Миллер делился с друзьями планами поступления в колледж медиков-евангелистов в Лома-Линда, в нескольких милях от Сан-Бернардино. Его тяготила работа дантиста, он хотел стать врачом иного профиля. Однако он купил зубоврачебную практику на западе округа Сан-Бернардино и поселился там в скромном домике на улочке с трехколесными велосипедами, автоматически возобновляемыми кредитами, в глубине души мечтая о других улицах и других домах. Это было в 1957 году. Летом 1964-го семья переехала в лучший дом на лучшей улице города. Доход их вырос до 30 тысяч в год, хороводы вокруг рождественской елочки водило уже трое детей, свет в гостиную падал сквозь витражное окно, а в газете появилось фото с подписью: «Миссис Гордон Миллер, председатель благотворительного фонда по поддержке больных, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями». Но за все надо было платить, для всего приходило свое время, приспело время и для развода.

Вообще-то на долю любого человека могло выпасть такое тяжелое лето: давящая жара, натянутые нервы, гудящая голова, финансовые трудности… Но это лето началось для них особенно нерадостно: 24 апреля внезапно скончалась старая подруга миссис Миллер, Илэн Хэйтон. Люсиль виделась с ней буквально накануне вечером. В мае Корку Миллеру пришлось лечь в больницу из-за обострения язвы. Его обычная мрачная сдержанность переросла в депрессию. Своему бухгалтеру он пожаловался, что его «тошнит от разинутых ртов», что он близок к самоубийству. К 8 июля традиционные трения завели супругов в традиционный тупик в новом доме с участком в 1 акр по адресу: Белла-Виста, 8488, и Люсиль Миллер подала на развод. Однако не прошло и месяца, как страсти улеглись. Супруги посетили консультанта по брачным конфликтам, рассматривалась возможность рождения четвертого ребенка. Казалось, брак подошел к традиционной фазе перемирия, когда партнеры закрывают глаза на потери и отказываются от надежд.

Но бедам Миллеров не пришел конец. День 7 октября начался как обычно, со скрежетом зубовным. Температура в Сан-Бернардино поднялась чуть ли не до +40°C, дети оставались дома по причине учительского дня. Глажку отменили. Выход за рецептом на нембутал, поход в химчистку самообслуживания. Под вечер неприятный инцидент с «фольксвагеном»: Корк Миллер задавил немецкую овчарку. Он жаловался, «что в голове как будто танки грохочут». Муж и раньше такое говорил. Долги его в тот вечер составляли 63 479 долларов, включая 29 637 долларов ипотечного кредита на новый дом. Долги всегда давили на мистера Миллера, и в последнее время он постоянно жаловался на головную боль.

Поужинал Корк один, с «телевизионного» подноса в гостиной. К вечеру супруги насладились Джоном Форсайтом и Сентой Бергер в «Смотри, как они бегут», а по окончании фильма, около одиннадцати вечера, Корк Миллер предложил смотаться за молоком. Ему захотелось горячего шоколада. Он прихватил с дивана одеяло и подушку и влез в пассажирское кресло «фольксвагена». Люсиль Миллер вспомнила, как она перегибалась через него, чтобы зафиксировать дверцу, когда задним ходом выбиралась на проезжую часть. Когда она вышла из магазина и всю дорогу домой, как ей казалось, Корк Миллер спал.

Весьма сбивчиво описывала Люсиль Миллер события, происшедшие от половины первого, когда начался пожар, до без десяти два, когда сообщение о пожаре поступило в полицию. Она сказала, что ехала на восток по Баньян-стрит на скорости около 35 миль в час, когда машину вдруг резко швырнуло вправо, на обочину, к самому ограждению. И сзади вспыхнуло пламя. Как она выскочила — не помнит, провал в памяти. Помнит, как схватила камень и разбила стекло возле мужа, после чего влезла на ограждение, чтобы найти палку.

— Сама не знаю, как я собиралась его выпихнуть, но я думала, что, если у меня будет палка, я его выпихну.

Ничего не получилось, и она побежала к перекрестку улиц Баньян и Карнелиан. Домов там нет, движения — почти тоже. Пронеслась лишь одна машина, но не остановилась, и Люсиль Миллер побежала обратно. Она не останавливалась, но замедлила бег, когда увидела, что муж ее «совсем черный». Тело ясно вырисовывалось в свете пламени.

В полумиле от горящего «фольксвагена», в первом доме Сапфировой авеню, Люсиль Миллер нашла наконец, к кому обратиться. Миссис Роберт Свенсон вызвала шерифа и по просьбе Люсиль позвонила Гарольду Лансу, адвокату и другу семьи Миллер. Гарольд Ланс отвез Люсиль к своей жене Джоан. Он дважды возвращался с нею на место происшествия, где беседовал с полицейскими. В третий раз он вернулся уже без нее, а когда вернулся домой, сказал Люсиль: «Молчи, не говори больше ничего».

На следующий вечер Люсиль Миллер арестовали. С ней была Сэнди Слэгл, молодая энергичная женщина, студентка медицинского колледжа. Она служила у Миллеров нянькой и прижилась в их семье, оставаясь с ними до окончания школы в 1959 году. Дома у Сэнди обстановка была очень сложная, и она охотно переселилась к Миллерам. Девушка не только считала Люсиль Миллер кем-то «вроде родной матери или сестры», но и высоко отзывалась о ее «потрясающем, просто замечательном характере». Ночь, в которую случилась трагедия, Сэнди провела в университетском городке Лома-Линда, но утром Люсиль позвонила ей и попросила приехать. Когда Сэнди Слэгл вошла в дом Миллеров, врач как раз вколол Люсиль нембутал.

— Она была совершенно сломлена и все время плакала, — вспоминает Сэнди Слэгл. — Беспрерывно повторяла: «Я пыталась его спасти, а они, что они хотят сделать со мной?»

В полвторого пополудни в дом номер 8488 по Белла-Виста прибыли сержант полиции Уильям Патерсон, детектив Чарлз Каллагэн и Джозеф Карр из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями.

— Один из них появился в двери спальни и сказал Люсиль, что у нее десять минут, чтобы одеться. Иначе они заберут ее в том виде, в каком она есть. А Люсиль была в ночной рубашке, поэтому я уговорила ее одеться. — Сэнди рассказывает механически, глядя перед собой застывшим взглядом. — Я подала ей трусики, застегнула бюстгальтер, и тут они снова открывают дверь. Я напялила на нее, что подвернулось под руку, накинула шарф, и они ее увели.

Люсиль Миллер арестовали через двенадцать часов после того, как в полицию поступило сообщение о происшествии на Баньян-стрит. Такая поспешность дала повод ее адвокату заявить, что все дело раздуто, чтобы оправдать необоснованный арест. В действительности же прибывших к сгоревшему автомобилю детективов насторожили некоторые явные несообразности. Так, Люсиль сообщила, что автомобиль двигался со скоростью 35 миль в час, а коробка передач оказалась на первой скорости. Включенными оказались не ходовые, а стояночные огни. Положение передних колес не соответствовало состоянию, описанному Люсиль Миллер, а правое заднее колесо глубоко врылось в землю, очевидно, от пробуксовки на месте. Детективам также бросилось в глаза, что толчок резкой остановки, вызвавший выплескивание горючего из канистры и последующее возгорание, не опрокинул два пакета с молоком, стоявших сзади на полу, и не скинул с заднего сиденья валявшуюся там фотокамеру.

Никто, однако, не брался точно описывать, что могло и чего не могло произойти в ходе трагедии, все эти нестыковки сами по себе еще не трактовались как доказательство преступного намерения. Но они заинтересовали помощников шерифа, равно как и еще два обстоятельства: Гордон Миллер во время происшествия находился без сознания, а Люсиль Миллер что-то подозрительно долго безуспешно пыталась вызвать помощь. Подозрительным показалось полиции и поведение Гарольда Ланса, когда он прибыл на Баньян-стрит в третий раз и обнаружил, что расследование все еще не завершено.

— Вел он себя странно, — вспоминал следователь прокуратуры. — Как будто нервничал.

И утром 8 октября, еще до того, как врач прибыл к Люсиль Миллер, чтобы сделать ей успокоительную инъекцию, в офисе шерифа округа Сан-Бернардино начали разрабатывать иную версию, рассматривая иной вариант событий, происшедших между 0.30 и 1.50 пополуночи. Новая гипотеза основывалась на несколько замысловатом предположении, что Люсиль Миллер предприняла неудачную попытку осуществления заранее задуманного плана, что первоначально она собиралась остановить машину на пустынной дороге, облить бензином своего находящегося под воздействием таблеток мужа, заклинить акселератор и мягко перевалить автомобиль через подпорную стенку вниз, в заросли лимонных деревьев, в результате чего он, упав с высоты четырех футов, почти наверняка бы взорвался. После чего Люсиль Миллер преодолела бы пешком две мили от Карнелиан до Белла-Виста и ко времени обнаружения аварии уже находилась бы дома. План этот, согласно предположению помощников шерифа, рухнул, когда машина не смогла перевалить через насыпь. После того как мотор заглох в третий или четвертый раз, Люсиль Миллер охватила паника.,На дороге темно, муж в машине облит бензином, лают собаки, воет ветер, в любой момент ее могут осветить фары проезжающего мимо автомобиля… она решилась и подожгла «фольксваген».

Хотя эта версия подкреплялась уликами (первая скорость, потому что пришлось заводиться с места; стояночные огни, потому что нужен был свет, чтобы проделать описанные манипуляции; молочные пакеты и камера, не тронутые в силу закона инерции…), она все же не казалась полиции более правдоподобной, чем рассказ Люсиль Миллер. Более того, некоторые обстоятельства подтверждали и ее собственный вариант; гвоздь в передней покрышке, девятифунтовый камень, найденный в автомобиле — очевидно, тот самый, которым женщина разбила стекло в попытке спасти мужа. Вскрытие определило, что Гордон Миллер сгорел живым, что в данном случае не слишком подтверждало точку зрения полиции, а также что в крови его содержалось достаточно нембутала и сандоптала, чтобы усыпить нормального человека. Правда, Гордон Миллер постоянно принимал нембутал и флоринал (содержащий сандоптал) — как средство от головной боли. Следовало также учитывать и его болезненное состояние.

Для придания версии, выдвинутой полицией, весомости следовало обнаружить мотив. Неудачное замужество, другой мужчина… Начались поиски мотива. Перерыли все финансовые и страховые документы, просмотрели регистрационные книги мотелей. Что могло заставить женщину, верящую в ценности среднего класса, председателя благотворительного фонда сердечников, женщину, посещающую «своих» портного и парикмахера, сидеть в новом доме на улице с поэтичным названием Белла-Виста [142] и обдумывать, как она живьем сожжет собственного мужа в своем автомобиле? Разгадка оказалась ближе, чем рассчитывали. Выяснилось, что в декабре 1963 года Люсиль Миллер вступила в связь с мужем одной из своих подруг, дочь которой звала ее «тетушка Люсиль». Этот человек отличался талантом очаровывать окружающих, был богат и жил на широкую ногу. Словом, Артвелл Хэйтон имел то, чем не обладал Гордон Миллер. Между прочим, этот известный в Сан-Бернардино адвокат одно время работал в прокуратуре округа.

Пожалуй, в определенном смысле эту тайную любовную связь можно считать типичной для места вроде Сан-Бернардино, для места, где мало яркого и привлекательного, где легко теряют веру в будущее и ищут ее в постели. Следствие по делу Люсиль Миллер тянулось более семи недель. Помощник окружного прокурора Дон А. Тернер и адвокат обвиняемой Эдвард П. Фоли вели игру согласно устоявшимся стереотипам. Обнаружились фальсифицированные записи в книгах мотелей, всплыли факты свиданий в дневное время, совместных поездок в красном «кадиллаке» Хэйтона. Вспомнились бесконечные беседы на темы несходства характеров, объявились и закадычные доверенные друзья. «Я знала абсолютно все, — с жаром утверждала впоследствии Сэнди Слэгл. — Время, место — все…» Сообщалось о многозначащих замечаниях («Не целуй меня, это чревато последствиями», — Люсиль Хэйтону на парковке у клуба в Фонтане однажды после ланча). Нашлись даже амурные записочки («Привет, Сладкая Булочка! Чашечка чаю ты моя! С днем рождения — тебе не дашь больше двадцати девяти!! Твой малыш Артвелл»). Поначалу любовники просто блаженствовали. Но 24 апреля умерла жена Артвелла, и после этого все пошло наперекосяк. В тот уикенд Хэйтон отбыл на своем «крейсере» — «Дама капитана» — в Каталину. В девять вечера он позвонил домой, но с женой не говорил, потому что трубку сняла Люсиль Миллер, сообщив, что Илэн принимает душ. На следующее утро дочь Хэйтонов, зайдя утром к матери, обнаружила ту мертвой. Газеты опубликовали сообщение о смерти в результате несчастного случая, возможно, причиной послужила острая аллергия на лак для волос. Хэйтон тут же прилетел из Каталины, в аэропорту его встретила Люсиль, но последняя глава романа уже была написана. Воркование голубков сменилось рычанием озлобленных хищников. Отношения их стали напоминать романы Джеймса М. Кэйна, фильмы 30-х годов, кошмарные сны, в которых характернейшими признаками среднего класса выступают насилие, угрозы, шантаж. Все наиболее примечательное в деле «штат Калифорния против Люсиль Миллер» лежит вне компетенции суда и не упоминается в аршинных заголовках вечерних выпусков. Сны преподносят спящим уроки, учат их жить. Однажды, ранним летом 1964 года, Хэйтон сообщил любовнице, что пастор настоятельно рекомендовал ему покончить с этой греховной связью. Вот как она отреагировала:

— Я сейчас же отправлюсь к твоему прелестному пастору и расскажу ему о тебе такое, что ты больше к церкви близко не подойдешь… Послушай, мальчик мой, твоя репутация рухнет, а без нее тебе грош цена.

А вот и не заставивший себя долго ждать ответ:

— Я загляну к шерифу Бланду, и ты пожалеешь, что узнала мое имя.

Не правда ли, весьма любопытный диалог жены дантиста и преуспевающего адвоката, образцовых адвентистов Седьмого дня?

— Да я им верчу, как хочу, — заявила Люсиль Миллер через несколько дней после этого Эрвину Спренглу, риверсайдскому подрядчику, деловому партнеру Хэйтона и доброму знакомому их обоих. Уж действительно он был добрым или нет, но чтобы записать то, что говорила тогда Люсиль, этот человек специально нацепил на шнур своего телефона катушку индуктивности. — И нет у него против меня ничего. Ничего конкретного, я имею в виду.

В том же разговоре, записанном Спренглом, Люсиль упомянула запись, которую она сама сделала однажды тайком в автомобиле Хэйтона. Вот как происходила их беседа с бдительным подрядчиком.

— «Артвелл, — сказала я ему, — ты пользуешься мной как вещью». Он пососал большой палец и ответил: «Я люблю тебя. Люблю не со вчерашнего дня, ты знаешь. Я бы женился на тебе, если бы мог. Я не люблю Илэн». Хотел бы он эту пленку послушать, как ты думаешь?

— М-да-а, — тягуче соглашается Спренгл. — Похоже, это и правда против него.

— Еще как против, — торжествует Люсиль Миллер.

Затем Спренгл интересуется, где Корк Миллер.

— Повел детей в церковь.

— А ты, выходит, дома осталась?

— Как видишь.

— Да ты шалунья! И не стыдно?

И все это «во имя любви»! Обратите внимание: какое магическое слово! Люсиль Миллер было очень важно, когда Артвелл Хэйтон говорил, что «любит» ее и не «любит» Илэн. Сам Хэйтон в суде отрицал, что вообще произносил это слово, настаивая, что просто шептал Люсиль на ухо разные ничего не значащие нежные пустяки (защита намекала, что мало ли в какие еще уши шептал он те же самые пустяки), но не помнит, чтобы употребил хоть раз этот термин — припечатывающий, сковывающий, закрепляющий. Однажды летним вечером Люсиль Миллер и Сэнди Слэгл проследовали с Артвеллом Хэйтоном на пляж в Ньюпорт-Бич, к его новому катеру. На борту остались Хэйтон и девушка, с которой, как допрашиваемый показал на суде, он пил горячий шоколад и смотрел передачи по телевизору.

— Я это сама устроила, — поведала Люсиль Миллер Спренглу, — чтобы не натворить каких-нибудь глупостей.

День 11 января в Южной Калифорнии выдался теплым и солнечным. В дымке тихоокеанского горизонта видна Каталина; воздух пропитывает аромат цветущих деревьев; сложный, блеклый, холодный Восток далеко-далеко; прошлое — еще дальше. В Голливуде какая-то женщина ночует на капоте своего автомобиля, чтобы помешать судебным исполнителям конфисковать его за долги. Семидесятилетний пенсионер на первой скорости проводит свой «универсал» мимо трех игорных салонов в Гарденс и разряжает в их витрины магазины трех своих пистолетов и винтовки двенадцатого калибра, ранив двадцать девять человек. «Многие девицы идут на панель, чтобы добыть деньги и спустить их в карты», — объясняет он в записке. Миссис Ник Адамс в «Ле-кран шоу» сообщает, что «не удивлена планами мужа подать на развод», а дальше к северу шестнадцатилетний подросток прыгает в воду с моста Голден Гейт, но остается в живых.

В суде округа Сан-Бернардино в этот день начался процесс Люсиль Миллер. Жаждущих попасть в зал оказалось так много, что толпа снесла двери суда. После этого первым сорока трем зрителям выдали идентификационные карточки. Очередь начала расти с шести утра, а девицы из колледжа ночевали у входа, хрустя крекерами и бескалорийными галетами.

Но суд до самого вечера занимался подбором присяжных, и не только в первый день. Процесс приобрел сенсационный характер еще раньше. Он начался в первых числах декабря и был тут же прерван, так как в день его открытия санбернардинская «Сан-Телеграм» опубликовала скандальный репортаж, процитировав помощника прокурора Дона Тернера, который якобы сказал: «Мы расследуем обстоятельства смерти миссис Хэйтон». Правда, в статье не сообщалось о подозрительных обстоятельствах — барбитуратах, обнаруженных в крови покойной, о беспорядке в ее спальне и о том, как странно женщина выглядела, когда ее обнаружили мертвой. Однако все это имело место, так почему же шериф не заинтересовался этим делом? «Кто-то не хотел раскачивать лодку, — комментировал позже Тернер. — Влиятельная публика замешана».

Процесс прекратили. Почти одновременно Артвелл Хэйтон устроил в своем офисе пресс-конференцию. В 11 утра в воскресенье там собрались репортеры, телеоператоры, сверкали фотовспышки.

— Как вы, без сомнения, знаете, господа, — начал мистер Хэйтон, подпустив в тон иронического благодушия, — случается иной раз, что пациентки влюбляются в докторов, а клиентки — в адвокатов. Но это вовсе не означает, что врачи или адвокаты отвечают им взаимностью.

— Вы отрицаете, что имели связь с миссис Миллер?

— Я заявляю, что не имел никаких романов с кем бы то ни было.

И он упрямо придерживался этой позиции в течение последующих утомительных недель.

Толпа, жужжавшая под пыльными пальмами перед подъездом суда, стянулась посмотреть на Хэйтона, а заодно и кинуть взгляд на Люсиль, на пороге своего тридцатипятилетия выглядевшую весьма привлекательно, побледневшую в отсутствии солнца. Черты лица ее заострились, в характере появилась мелочная педантичность. Несмотря на советы адвоката, Люсиль появлялась в зале суда с высокой копной опрысканных лаком волос. «Лучше бы они покаянными прядями свисали на плечи, так поди ж ты, уговори ее… — вздыхал ее защитник — Эдвард П. Фоли, низенький ирландский католик, раз-другой уронивший слезу в ходе процесса. — Она чрезвычайной честности женщина, но что касается наружности, эта честность работает против нее».

В отношении наружности Люсиль Миллер наблюдались изменения. В зале суда она появилась в свободном одеянии, так как медицинское освидетельствование 18 декабря показало, что подсудимая на четвертом месяце беременности. Это заставило суд проявить еще большую тщательность в подборе присяжных. Ведь Тернер требовал смертной казни. «Весьма прискорбно, но это так», — говорил он каждому присяжному, имея в виду беременность. Наконец состав жюри присяжных определился: семь женщин, младшей сорок один год, все из того слоя общества, от которого так стремилась оторваться Люсиль Миллер: домохозяйки, швея, заведующая продуктовым складом, клерк-регистратор.

Грех гордыни усугублял то, за что она села на скамью подсудимых, еще больше, чем супружеская измена. И для защиты, и для обвинения Люсиль Миллер была заблудшей душою, женщиной, которая возжелала слишком многого. Но обвинение видело в ней не просто женщину, которая хотела иметь новый дом, заводить новых друзей и постоянно принимать гостей, транжиру, которая безрассудно наговаривала по телефону на сумму 1152 доллара за десять месяцев, но женщину, способную убить мужа ради 80-тысячной страховки, вдобавок представив смерть его результатом несчастного случая, чтобы получить дополнительные 40 тысяч. Тернер видел в Люсиль женщину, которая не просто желала получить свободу и полагающуюся ей компенсацию (защита признала, что это она могла получить, если бы не отказалась от развода), а преступницу, пожелавшую заграбастать всё, манипулировавшую людьми, использовавшую их в своих корыстных целях.

Для Эдварда Фоли она была импульсивной натурой, которая «не умела управлять своим маленьким глупым сердцем». Тернер пытался обойти молчанием ее беременность, Фоли, напротив, делал на этом упор. Он даже позвонил матери покойного в Вашингтон и узнал, что сын сообщил ей, что они опять ждут ребенка и что «Люсиль надеется, что малыш вернет в дом добрые отношения, какие у нас были когда-то». Там, где обвинение видело холодный расчет, защита усматривала лишь «гнустую болтовню». И действительно, Люсиль Миллер любила поболтать. Накануне смерти мужа она болтала о своей связи с друзьями, а после его гибели — с арестовавшим ее сержантом.

— Корк знал об этом уже давно, — говорил ее голос, записанный на магнитофонную ленту наутро после ареста. — После смерти Илэн он страшно разволновался и надавил на меня… тогда-то для него все и открылось.

Сержант спросил, почему Люсиль вообще согласилась с ним беседовать, вопреки указаниям ее адвокатов, и она лишь легкомысленно отмахнулась:

— Знаете, я ведь по сути своей очень искренняя особа. Я могу беззаботно сунуть в шкаф шляпу и наврать, что она стоит на десять долларов меньше, но в главном я всегда иду по жизни прямо, нравится вам это или нет.

Обвинение вытащило на свет божий вслед за Артвеллом еще нескольких мужчин и даже умудрилось назвать имя одного из них, вопреки протесту Фоли. Защита напирала на суицидные настроения погибшего. Обвинение выставило свидетелей, показавших, что возгорание «фольксвагена» не могло оказаться случайностью. Фоли противопоставил свидетелей, которые доказывали, что машина запросто могла вспыхнуть случайно. Отец Люсиль, преподаватель средней школы в Орегоне, процитировал репортерам пророка Исайю:

— Каждый язык, возводящий на тебя хулу, прокляни.

— Нехорошо Люсиль себя вела, нехорошо, — осуждающе качала головой ее мать. — Но ею двигала любовь, тогда как других нередко толкает на преступление похоть.

Вызванная в качестве свидетельницы четырнадцатилетняя дочь Миллеров Дебби, не дрогнув, заявила, что она сопровождала мать, когда та за неделю до гибели отца покупала в супермаркете канистру для бензина. Сэнди Слэгл ежедневно присутствовала в зале суда. Она засвидетельствовала, что по меньшей мере однажды Люсиль Миллер предотвратила попытку самоубийства мужа, причем тот собирался обставить самоубийство как несчастный случай, чтобы его семья получила двойную выплату по страховке. Венч Берг, премиленькая двадцатисемилетняя норвежка, нянька детей Хэйтонов, сообщила, что Артвелл Хэйтон давал ей указания не допускать контакта детей с Люсиль Миллер.

За те два месяца, пока длился процесс, внимание прессы к нему не ослабло. Репортеры неделями безвыездно жили в Сан-Бернардино: Говард Хертел из «Таймс», Джим Беннет и Эдди Джо Бернал из «Геральд-экзаминер». За эти два месяца процесс Люсиль Миллер смогли временно потеснить с первой полосы лишь присуждение наград Академии да смерть Стана Лорела. Наконец 2 марта, после того как Тернер в очередной раз подчеркнул, что мотивами преступления были «похоть и жадность», а Фоли посетовал на то, что его подзащитную судят за супружескую измену, жюри присяжных удалилось на заседание.

Вечером 5 марта, в 4 часа 50 минут, присяжные вынесли вердикт: виновна в убийстве при отягчающих обстоятельствах.

— Неправда, неправда! — вскочив, закричала Дебби Миллер. — Она не виновата!

Сэнди Слэгл рухнула с диким воплем.

— Ради Бога, Сэнди, прекрати! — громко потребовала Люсиль Миллер, и Сэнди тотчас замолчала. Но когда присяжные покидали зал заседаний, она снова закричала: — Вы убийцы! Все до единого убийцы!

Помощники шерифа двинулись в зал, на каждом красовался галстук с надписью «Родео шерифов 1965 год». Отец Люсиль Миллер, скромный учитель средней школы, верящий в то, что созданный Христом мир полон опасных искушений, кончиками пальцев послал вослед дочери воздушный поцелуй.

Калифорнийская женская тюрьма Фронтера, где содержится Люсиль Миллер, находится у поворота Эвклид-авеню на загородную дорогу, недалеко от места, где эта женщина когда-то жила; сюда она ездила за покупками, здесь организовывала вечера благотворительного фонда. За обочиной дороги пасутся коровы, специальные машины поливают люцерну. Исправительное заведение имеет волейбольные площадки, теннисные корты. И его вполне можно было бы принять за колледж, вот только деревья недостаточно высоки, чтобы скрыть спираль колючей проволоки поверх забора. В часы впуска посетителей на стоянке у тюрьмы скапливаются огромные, похожие на крейсеры автомобили, большие «бьюики» и «кадиллаки», принадлежащие дедушкам, отцам и сестрам заключенных, намного реже — мужьям. На бамперах иных можно увидеть наклейки «ПОМОЖЕМ НАШЕЙ ПОЛИЦИИ!».

Немало калифорнийских убийц осело за этими стенами. Дон Тернер упрятал сюда Сандру Гарнер (а мужа ее отправил в газовую камеру в Сан-Квентине) после серии убийств в пустыне в 1959 году; репортеры называли их «газировочные убийства». Кэрол Трегофф тоже попала сюда за подготовку убийства жены доктора Финча в Вест-Ковине, недалеко от Сан-Бернардино. Кэрол Трегофф трудится помощницей медсестры в тюремном госпитале, так что вполне могла бы участвовать в родовспоможении — но Люсиль Миллер предпочла оплатить охрану и родить ребенка вне стен тюрьмы, в больнице Сан-Бернардино. Дебби Миллер прибыла туда в белом платье с розовыми лентами и забрала малыша. Она же и имя для него выбрала: Кими Кэй. Дети живут с Гарольдом и Джоан Ланс, а Люсиль Миллер суждено провести в тюрьме не меньше десяти лет. Дон Тернер не стал настаивать на смертной казни (по общему мнению, он требовал высшей меры лишь для того, чтобы, как выразился Эдвард Фоли, «убрать из жюри всех, у кого сохранились в сердце хоть какие-то признаки человеческой доброты»), удовлетворившись пожизненным заключением, которое может оказаться не пожизненным: надежда на освобождение все-таки есть. Люсиль Миллер во Фронтере не нравится, приживается она там с трудом.

— Ей придется научиться подчиняться, — сказал Тернер. — Пусть использует свои способности очаровывать и манипулировать.

Новый дом Миллеров пустует. На улице, где они жили, красуется указатель:

ЧАСТНАЯ ДОРОГА

БЕЛЛА-ВИСТА

ТУПИК

Миллеры не успели окультурить участок, поэтому сейчас перед домом буйные заросли сорняков. Телевизионная антенна на крыше покосилась, из мусорного контейнера торчат осколки семейного быта: сломанный чемодан, детская игра под названием «Детектор лжи». На несостоявшемся газоне табличка: «ПРОДАЕТСЯ». Эдвард Фоли пытается подать апелляцию, но без особого успеха.

— В судебном разбирательстве немалое значение имеет фактор симпатии, — устало вздыхает адвокат. — Мне не удалось использовать этот фактор, не удалось создать вокруг моей подзащитной атмосферу симпатии.

Во всех участниках этой истории чувствуются усталость и какая-то безнадежность. Но только не в Сэнди Слэгл. Она живет рядом с медицинским колледжем в Лома-Линда и занимается тем, что изучает, как дело Люсиль Миллер освещалось в «Тру полис кейзис» и «Оффишиэл детектив сториз».

— Я не хочу говорить о Хэйтоне, — ожесточенно заявляет она репортерам. — Я лучше расскажу вам о Люсиль, о том, какой она замечательный человек и как несправедливо с ней поступили.

Гарольд Ланс вообще никому ничего не рассказывает.

— Зачем отдавать даром то, что можно продать? — улыбается он. Он уже пытался продать историю Люсиль «Лайфу», но «Лайф» не захотел купить.

В управлении прокурора округа занимаются расследованиями очередных убийств и не понимают, почему именно это привлекает столько внимания. Дон Тернер лаконичен:

— Это отнюдь не самый интересный случай.

Смерть Илэн Хэйтон вообще не расследуется.

— Мы знаем все, что хотели узнать, — отрезает Тернер. Офис Артвелла Хэйтона находится сразу за конторой

Фоли. Кто-то в Сан-Бернардино считает, что Хэйтон в этой истории — пострадавшая сторона, другие утверждают, что с него все — как с гуся вода. Наверное, все-таки правы вторые, так как прошлое «в стране златой, где мир каждый день рождается вновь», не влияет на настоящее и будущее. Во всяком случае, 17 октября 1965 года Артвелл Хэйтон снова женился, сочетался браком с нянькой своих детей, Венч Берг. Венчание состоялось в капелле Роз в маленькой деревушке Розовый Сад возле Риверсайда. Новобрачные устроили прием на семьдесят пять персон. Жених был при черном галстуке и с белой гвоздикой в петлице. С плеч невесты ниспадало белое шелковое платье, украшенное гирляндами мелких розочек с лентами, а прозрачную вуаль придерживала жемчужная диадема.

«Адам Смит»

Денежные игры

(отрывок)

«Адам Смит» — псевдоним Джорджа Дж. В. Гудмана, которому недавно исполнилось 45 лет. Этот человек начал как романист, затем попробовал писать сценарии, после чего обратился к теме биржи. «Денежные игры» — его высшее, на мой взгляд, достижение. Приемам новой журналистики обучился у авторов журнала Клэя Фелкера «Нью-Йорк», где в виде статей и появилась основная частъ этой книги.

Статьи «Адама Смита» о рынке ценных бумаг — прекрасный пример обращения новой журналистики к проблемам технологий. Из всех отраслей хозяйства экономика всегда считалась самой скучной и наиболее запутанной для освещения в массмедиа. Однако книга «Адама Смита» «Денежные игры» оказалась не просто увлекательным чтением, не просто успешной «популяризацией» или «возвышенной вульгаризацией». Она признана интересной работой на теоретическом уровне, причем не кем-нибудь, а специалистами освещаемой отрасли. И все-таки успех книги объясняется не только этим. Помню, один финансист-аналитик сказал мне: «Я взял книгу домой и дал ее жене. „Прочитай, — посоветовал я ей. — И ты поймешь, чем я занимаюсь“». Его призыв к жене означал, по сути, следующее: «Ты уверена, что я трачу время на занудную, однообразную волокиту в компании таких же скучных, серых клерков. Теперь ты узнаешь, в какую яркую, увлекательную игру мы играем».

Пожалуй, ни одно произведение как художественной, так и нехудожественной литературы не сравниться с книгой «Денежные игры», столь ярко осветившей экономическую реальность и эмоциональную атмосферу Бума на Уолл-стрит. Умело сочетая описания и диалоги, «Адам Смит» погружает читателя в гущу событий, дает ему возможность проникнуть в мозг игроков и высвечивает тонкости финансовых отношений. Это в полной мере относится и к отрывку, который предлагается вашему вниманию.

Почему те же приемы не используют авторы-экономисты — для меня остается загадкой. Возможно, причина в том, что экономисты-профессионалы считают все хоть чуть-чуть «читабельное» легкомысленным и чуть ли не неприятным. Психолог Эрик Берн с сожалением констатировал это, когда писал «Игры, в которые играют взрослые». Книга Берна, серьезное исследование в области психологии, композиционно представляет собой набор сцен, снабженных весьма своеобразными смешными заголовками. И, несмотря на невероятную популярность в США — а возможно, вследствие этого, — она неизменно вызывает презрительные отклики коллег.

Т. В.

Какао играет на бирже

Я постоянно убеждаюсь, как прав был великий Джон Мэйнард Кейнз, описавший рынок как игру в «музыкальные стулья» [143]. Самый блестящий и обоснованный анализ повиснет в воздухе, если вы не найдете тех, кто в него поверит. Цель игры — не в обладании какими-либо фондами или капиталами, а в том, чтобы первым добежать до некоего клочка бумаги, подгоняемого ветром. Важна не ценность фондов как таковая. Чтобы добиться проку от этой ценности, важно, чтобы в нее поверили окружающие. Аналитики вроде Уайта и Уэлда не устают повторять: «Я всегда предпочту признание открытию», — не уточняя, кто из них изрек это первым.

Одно из неизбежных следствий этого стечения условий — необходимость поймать момент, и вы либо разовьете в себе ощущение времени, либо нет. Вы можете, сидя за столом, вызубрить кучу пособий по обучению плаванию, но, если кто-нибудь спихнет вас в воду, проку будет больше.

Данную проблему лучше всех осветил неизвестный древний аналитик, скрывавшийся под псевдонимом Проповедник. От писаний его уцелело немного, но достаточно, чтобы исчерпывающе охватить тему. Вы можете ощутить слабое биение ритма рок-н-ролла в приводимых ниже строках, так как Пит Сигер переложил их на струну, а фирма «Бердз» выпустила хитовую запись этого переложения. В последующих изданиях Ветхого Завета Проповедник выступает уже как Экклезиаст, так что протяните руку к своей книжной полке и достаньте лучшее пособие по развитию чувства времени.

Всему свое время, и время всякой вещи под небом:

Время рождаться, и время умирать;

Время насаждать, и время вырывать посаженное;

Время разрушать, и время строить;

Время сетовать, и время плясать;

Время разбрасывать камни, и время собирать камни;

Время сберегать, и время бросать;

Время раздирать, и время сшивать;

Время молчать, и время говорить…

И так далее.

Вот уж точно — не убавить, не прибавить. Лучше не скажешь. Есть рынки, склонные к цикличности фондов, другие живут на летучих контрапунктах к процентной ставке; иные из них склонны к флирту больше, чем девушки-продавщицы за прилавком универмага, попадаются одержимые верой в технический прогресс… наконец, есть и такие, которые ни во что не верят.

Долгонько придется вам ждать своего момента, если вы «правильный парень к неверному часу» — ваш поезд ушел! Вы вышли на танцплощадку, когда оркестранты уже закрывают футляры.

Если у вас ничего не получается, то, возможно, игра «не идет», хотя брокеры продолжают искриться рекомендациями, гуру лучатся оптимизмом, а клиенты полны уверенности.

Легко сказать: если игра не идет, не играйте. Но играющему трудно остановиться. Однажды основная игра не шла, я отвлекся на другую… что ж, по крайней мере, эта другая игра вовремя удержала меня от участия в основной. Случай этот несколько выходит за рамки нашего повествования, но поскольку в нем так много всего переплелось — международная интрига, страсть, жадность, пиратство, сила, доблесть, расизм, колдовство и общая психология, — то я, пожалуй, на нем задержусь.

В то время средний индекс Доу Джонса колебался возле отметки «тысяча», ребята на Уолл-стрит до крови стирали пальцы о телефон, призывая клиентов покупать, покупать, покупать. Я сидел в затхлом офисе Винфилда Великого. Из аппарата медленно выползала биржевая лента, мы лениво наблюдали за ней, как два алабамских шерифа в жаркий летний день, сидя в плоскодонке, следят за продвижением сома на мелководье.

— Нет, не дело это, — проворчал Винфилд Великий, закидывая один ковбойский сапог на второй ковбойский сапог. Давным-давно он, тогда еще энергичный молодой человек, осваивающий Уолл-стрит, носил костюмы от Пола Стюарта и Триплера. Но потом заработал деньжонок, приобрел ранчо, решил, что «истеблишмент» его не уважает, и ответил ему взаимностью. Он повесил свои «пары» и «тройки» в дальний шкаф и облачился в вельветовые штаны и ковбойские сапоги, преобразившись в ковбоя с рекламного плаката «Мальборо».

Великий Винфилд никогда не интересовался фактами. Факты только мешают воспринимать реальность. Он следит за лентой. Вот он замечает ее движение, впрыгивает как в автобус — и выпрыгивает, когда считает, что приехал. Такая тактика приносит ему миллион в год.

«Ленточные трейдеры», подобные Великому Винфилду, развили в себе чутье на движение символов биржи. «Прыгает» ли «Поляроид», собирается ли «КЛМ» ненадолго залечь в спячку — лента все это тебе расскажет и покажет, говорят они. Они принюхиваются к ленте и поступают так, как им подсказывает их чутье индейских следопытов.

— М-да-а, клев прошел, можно сворачиваться и идти домой.

Тогда эта реплика показалась мне странной. Рынок звенит от напряжения, все скупают, скупают, скупают… А Винфилд сворачивает удочки.

— Год можно отдыхать, пока они заездят рынок и он снова наберет обороты. Но год сложа руки не просидишь, а у меня есть кое-что, чтобы удесятерить вложение за полгода.

Прикидываю: тысяча баксов, вложенных в январе, даст мне десять тысяч в июле. Очень интересно.

— Какао, — изрекает Великий Винфилд. — Какао закончилось. Нет в мире больше какао.

О какао я знаю только, что это слово написано большими буквами на маленьких красных баночках, стоящих на полках магазинов. Насколько я мог заметить, полки всегда густо уставлены этими баночками.

Но Великий Винфилд весьма уверенным тоном сообщил, что какао больше не осталось. Причем во всем мире. Он при любом маленьком открытии гипнотизирует себя убедительными интонациями. И возбуждает в себе таким образом безграничный энтузиазм и жажду действия.

— А надо тебе сказать, что когда чего-то в мире не хватает, то цена на это «что-то» вздувается. На бирже какао сейчас царит настоящий хаос. Если цена какао увеличится только на три цента, твой капитал удвоиться. Красота! Скажешь, нет?

Цена на какао зависит от того, сколько его на рынке. Основной урожай идет с октября по март, так что в феврале-марте, когда продукт уже в мешках, начинается гаданье об урожае следующего года.

— Мои источники в Гане сообщают, что дела там плохи. — При этом вид у Винфилда такой, словно он дает очередные указания агенту 007. «Мои источники…» Обычно это какой-нибудь казначей какой-нибудь фирмы. Но сейчас, возможно, Великий имеет в виду какое-либо лицо международного уровня — политика или даже члена правительства.

— Их Спаситель-Искупитель, мистер Кваме Нкрума, понастроил дворцов и социализмов, а социализмы наплодили формуляры и бюрократов. Клерки отправляются на плантации вести строгий учет какао, чтобы Рыночный совет Ганы знал, как поступать. Но бюрократам не с руки идти на плантации и считать деревья. Они знают, что если впишут в бланки не те цифры, то сорвут пятилетний план и их поставят к стенке. Какие цифры нужно вписывать, они сообразят, не выходя из кабинетов. И никто из них не интересуется, сколько там на самом деле какао. А мои источники сообщают, что какао тю-тю.

Звучит складно. Международная интрига, реальное лицо социализма, возможность прокатиться на волне истории.

— Что мне надо сделать? — спрашиваю я.

— Заключить контракт на бирже какао. Продавец обязуется поставить, скажем, в сентябре тридцать тысяч фунтов какао по нынешней цене, двадцать три цента за фунт. Десять процентов маржа, один контракт — одна тысяча долларов. Какао подпрыгивает на три цента — и ты удваиваешь вложение. На шесть центов — утраиваешь.

— Какао падает на три цента — и я теряю все деньги.

— Ничего подобного! Это невозможно. Какао подпрыгнет до сорока центов. Как минимум. Значит — шестикратный рост вклада. А если повезет, то и до пятидесяти. Это девятикратный рост. Помню, в пятьдесят четвертом году стоимость какао дошла до семидесяти центов.

В Нью-Йорке каждый желающий может купить какао. Он может купить также лен, шкуры крупного рогатого скота, серебро, пшеницу — да почти все что угодно. Только дай деньги брокеру. Эти «фьючерсные» контракты дают возможность производителям и клиентам «хеджировать» свои операции и смазывают колеса коммерции.

Быстрый подсчет в уме показал мне, что повторение ситуации 1954 года принесет мне 15 тысяч на каждую вложенную тысячу. Я позвонил знакомому брокеру, который никогда не слышал о Великом Винфилде, просто чтобы продублировать каналы, и очень скоро за каких-то пять тысяч баксов некий продавец обязался поставить мне в сентябре 150 тысяч фунтов какао.

И вот я уже биржевой делец международного масштаба. Встречаюсь с людьми, о существовании которых раньше не подозревал. Сижу в баре с парнем, регулярно наезжающим в США из Западной Африки. Консультируюсь.

— Наши темнокожие друзья манипулируют цифрами. На бумаге показатели отличные, но какао под ними не чувствуется.

Через две недели Освободитель и Спаситель народа Ганы, товарищ Кваме Нкрума, посетил с визитом Китай. Оппозиция воспользовалась случаем и отобрала у него страну, отобрала все, кроме 25 миллионов долларов, которые он заблаговременно куда-то припрятал. Вечерние газеты пестрели аршинными заголовками: «РЕВОЛЮЦИЯ В ГАНЕ!»

У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Помощник Винфилда.

— Великий Винфилд просил напомнить вам о какао. У вас ведь есть контакты в СМИ. Позвоните кому-нибудь в Западной Африке и узнайте, кто там теперь у руля и чем это чревато для какао.

Великий набрал какао на три миллиона. Заманив меня в игру, он отвел мне роль разведслужбы. Конечно, я и сам теперь рвался разузнать обстановку и ближе к полуночи уже кричал в трубку, пытаясь поговорить со знакомым корреспондентом Си-би-эс в Аккре. Его голос плавал и тонул в треске помех, тонула в неразберихе и далекая Гана. Ситуация неопределенная, сообщал он. Я поинтересовался, есть ли у власти люди из «кофейных» племен. Мой собеседник точно ответить не смог, но некоторые из правящей верхушки, как он полагал, были родом из глубинки, где и произрастал интересующий меня образец тропической флоры.

На меня посыпались звонки людей, о которых я ранее не слыхивал.

— Вы меня не знаете, но что новенького из Ганы? Как относится новое правительство к какао?

Какао шло по 25 центов. Таким образом, без дополнительных затрат я смог бы купить еще два контракта.

Магнаты какао дали ужин, а представитель компании «Хершли» осыпал всех присутствующих улыбками и заверил, что какао сколько угодно и хватит всем желающим. Под впечатлением подобного изобилия биржа какао на следующий день обрушилась с таким грохотом (какао — нерегулируемый рынок), что пришлось остановить торги. «Хершли» вмешалась и скупила всё у паникеров. Это меня озадачило. Зачем им покупать какао, если его и так навалом, а будет еще больше?

И тут до меня вдруг дошло, что есть на свете львы, а есть и мыши. Есть «Хершли», «Нестле», «Эм-энд-Эм», и есть мы — мелочь, пытающаяся накинуть на львов сеть. «Хершли» стоит лишь чуть-чуть нажать на рынок — и мыши превратятся в мышиный паштет. Так или иначе, львы должны получить настоящее какао, а пока что они хеджируются жалкими миллионишками долларов, скупая и перепродавая мышиные кофейные контракты.

Заветная мечта мышей в этой игре — держать какао подальше от львиной пасти до тех пор, пока для львов не придет пора превратить сырой продукт в плитки шоколада. Тем временем лев ловит мышей и снимает с них шкурку — отбирает контракты и сует в карман. Пригодятся позже.

После речи «Хершли» мыши запаниковали, какао упало до 22 центов. Меня теперь беспокоили звонок от брокера по поводу поддержания маржи и боли в желудке. Пришлось глотать пилюли. К счастью, какао поднялось до 24 центов, и я почувствовал, что спасен.

Голос Великого Винфилда утешительно рокотал в телефонной трубке:

— «Хершли» и «Эм-энд-Эм» мутят воду, чтобы вызвать панику на бирже. А мы не паникуем. Они-то знают, что какао больше нет. Деревья опрыскивать некому. Крестьяне бегут с плантаций. Урожай — хуже некуда. Если так пойдет и дальше, в следующем году мы получим сорок центов за фунт, а то и все пятьдесят или шестьдесят. Шоколадники в голос взвоют!

Какао шло по 25, и брокеры сообщали, что скоро оно подорожает еще больше. Это должно было бы меня подготовить, но не подготовило. Позвонил помощник Винфилда:

— С прискорбием сообщаю о трагических событиях в Нигерии… — И тут Великий Винфилд, сняв трубку параллельного телефона, вмешался в разговор.

— Трагедия! — радостно провозгласил он. — Гражданская война! Хауса режут глотки ибо. Кто будет собирать урожай?

Я не знал кто. Конечно, посмотрев на карту, можно было бы установить, что народы ибо и хауса населяют восток и север страны, а какао растет на западе Нигерии, где живут йоруба, но до того ли было?

— Убит генерал Иронси, глава Нигерийского государства, — траурным голосом вещал секретарь Винфилда.

Какао подскочило до двадцати семи центов за фунт.

— С печалью в сердце сообщаю о взрыве на железной дороге в Нигерии, — долбил в трубку секретарь Винфилда. — Великий Винфилд не имеет к этому варварскому акту никакого отношения, что бы ни говорили в Лондоне. Мы ненавидим насилие. Мы любим истину. А истина заключается в том, что какао отсутствует, а «Хершли» его с руками оторвет по шестьдесят центов.

— По семьдесят! — зыкнул в свою запараллеленную трубку Винфилд. — Биржа вдребезги, а кому-то миллиончик-другой отколется. Неплохо, неплохо.

До моих ушей дошли слухи о том, что Винфилд зондировал почву у знакомых фармацевтов — интересовался возможностью заразить деревья какао болезнью под названием «черный стручок», грозой плантаций.

— Подождите минутку! — попросил я. — Я уже слышал, что какао не будет, что деревья пять лет не опрыскивались, что крестьяне бегут с плантаций… гражданская война, мятеж, хаос, какао больше нет. Так зачем же нам еще и эпидемия?

— А, ерунда! — отмахнулся Винфилд. — Урожай будет никудышный. Еще чуть-чуть дождичка — и пойдет «черный стручок», тогда все. Никогда не видел дерева какао, увешанного почерневшими стручками? Ужасно, ужасно… Семьдесят центов нам обеспечено.

Каких только слухов не ходило. Говорили, что якобы в Филадельфии на склад какао заявился санитарный врач и обнаружил крыс. Крысы! Врач в шоке. Склад опечатан. Врач случайно оказался знакомым Винфилда и сам купил пять контрактов. Через два часа на складе появился врач «Хершли», крыс не обнаружил и печати снял. Ну просто анекдот! Проверять эту байку у меня не было времени. Я озаботился другим. Нам нужен дождь, точнее — ливень, чтобы «черный стручок» мог процветать и здравствовать. Подумать только — шестьдесят центов за фунт! Эта тема меня так занимала, что на приеме я познакомился с ганским дипломатом.

— Скажите, сэр, — обратился я к нему. — У вас сейчас дожди?

— В августе у нас всегда дожди, — кивнул он.

— Да, конечно. Но… какие именно дожди? Грозовые, ливневые? Разрушительные?

Ганский дипломат покосился на меня, как на дурака, и отсел подальше.

Какао тем временем вело себя просто неприлично: цена за фунт колебалась около двадцати семи центов, и никто не знал, как оно поведет себя дальше. Великий Винфилд решил послать гонца в Западную Африку, чтобы получить известия о погоде, о распространении «черного стручка» и о видах на урожай из верного источника. Он присмотрел для этого некоего Марвина из Бруклина, бывшего трейдера какао. Марвин имел обыкновение купить несколько контрактов, затем продать их, снова купить, снова продать… так он заработал кучу денег, но впоследствии зарвался, прогорел и теперь перебивался случайной работой, высматривая шанс, чтобы вернуться в игру. Весил он 240 фунтов, носил очки и никогда не бывал западнее Аппалачей и севернее Коннектикута. Насколько я понимаю, этот человек не отличил бы дерева какао от куста крыжовника. Для него какао представляло собой листок бумаги, которым торговали на Уолл-стрит. И тем не менее Марвин стал Нашим Человеком в Западной Африке. Великий Винфилд, вложивший в какао 3 миллиона, выдал Марвину 500 долларов и обязался покрыть издержки. Я помог Марвину экипироваться в магазине «Аберкромби и Фич». Когда он облачился в свой африканский боевой наряд, меня стали одолевать сомнения. При покупке снаряжения я уже весь состоял из сомнений.

Марвин купил охотничий нож, компас, сумку-холодильник для мартини и герметичный чехол для карт. Мы долго беседовали с продавцом о достоинствах двустволки «Весли-Ричардс» калибра ноль четыреста семьдесят пять. Она явно предназначена для охоты на слонов или бегемотов. Однако Марвин вознамерился приобрести это оружие.

— Но вы же едете не слонов стрелять, а инспектировать плантации какао, — попытался я его урезонить.

— Никогда не знаешь заранее, что тебе может понадобиться, — наставительно объяснил мне Марвин, прицеливаясь в лифт универмага. Стволы подергивались и описывали замысловатые зигзаги.

Потом мы зашли в аптеку, где Марвин загрузился средствами от дизентерии, желтухи, укусов змей, желтой лихорадки, аллергии и запора. Он также запасся успокоительными. В аэропорту Кеннеди Марвин со своим багажом погрузился в самолет авиакомпании «Пан Америкэн» и отбыл, помахав мне рукой. Уже через сутки поступили первые разведданные:

ДОЖДЬ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ МАРВИН.

И сразу же в Гану полетела ответная телеграмма:

ЖДУ ПРОГНОЗ УРОЖАЯ НА ОСНОВЕ КОЛИЧЕСТВА ДЕРЕВЬЕВ КАКАЯ ПОГОДА СКОЛЬКО БОЛЬНЫХ ДЕРЕВЬЕВ КАКОВА ЦЕНА НА МЕСТЕ ВИНФИЛД.

И тут же ответ:

БРИТАНЕЦ В ОТЕЛЕ ГОВОРИТ СТОЛЬКО ЖЕ ДЕРЕВЬЕВ КАК В ПРОШЛОМ ГОДУ БОРЬБА С ВРЕДИТЕЛЯМИ ВЕДЕТСЯ МУХА МДУМГВЕ ПОД КОНТРОЛЕМ МАРВИН.

— My… Мду?.. Какая муха?

— Вредитель какао, деревья губит, — авторитетно пояснил секретарь Винфилда.

— Черт возьми, я его послал не в отеле сидеть! — рыкнул Великий. — Пусть поднимает зад и отправляется по складам и плантациям, на месте разузнает об урожае. Я вбухал в это дело три миллиона, а какао болтается на отметке двадцать шесть центов!

— Может, ему без винтовки боязно? — предположил я.

Какао сползло до 25,5. Кто-то наверняка знал нечто такое, чего не знали мы. Возможно, львы снова вышли на мышиную охоту. Неизвестность. И следующая телеграмма не внесла ясности.

БРИТАНЕЦ ГОВОРИТ ЧЕРНЫЙ СТРУЧОК В ОБЛАСТИ АШАНТИ ЗАВТРА ТУДА ОТПРАВЛЯЮСЬ ДОЖДИ ПРЕКРАТИЛИСЬ МАРВИН.

За следующие два дня какао упало до 24,5 центов за фунт. Брокеры снова пристают с поддержанием маржи, пришлось продать еще два контракта. Великий Винфилд — мрачнее тучи, ругает Марвина. Я представляю себе нашего лазутчика, входящего в ганский склад какао. «Есть какао?» — вопрошает Марвин. «Не-е, бвана, какао не-не, совсем не», — отвечает абориген. А после ухода американца абориген, пять лет назад окончивший с отличием Лондонскую школу экономики, надевает свой европейский костюм, снимает трубку и на оксфордском английском сообщает в соседний склад, что Марвин приближается.

От Марвина больше ничего не слышно. Я прекрасно представляю себе, что с ним произошло. Он нанял автомобиль с водителем. Дорогу развезло, автомобиль увяз, водитель отправился за помощью. Не дождавшись его возвращения, Марвин пошел вслед за ним и заблудился в джунглях. Вокруг дико хохочут обезьяны, Марвина жалят москиты, кусает мошкара, громадные шестидюймовые пиявки присасываются к ногам.

Через несколько ужасных часов ошалевший Марвин выползает на просеку и попадает в гущу ухмыляющихся граждан, нацеливших в него свои острые копья. Граждане хватают Марвина и сдирают с него одежду. Несчастная жертва испускает отчаянный вопль.

А на другой стороне глобуса какао тем временем все падает и падает в цене. Великий Винфилд шлет телеграмму:

ЖДУ НОВОСТЕЙ ЛОНДОН СООБЩАЕТ УРОЖАЙ КАК МИНИМУМ СРЕДНИЙ ВИНФИЛД.

Ухмыляющиеся граждане отложили копья, подняли Марвина и плюхнули его в чан с маслом, поставленный на огонь. Марвин мычит, как бык на бойне.

В Нью-Йорке паникеры избавляются от контрактов, какао падает до 20 центов за фунт. По этой цене джентльмены из «Хершли» и «Эм-энд-Эм» его скупают, скупают и скупают. Я в свое время покупал какао на три цента дороже, и теперь все мои контракты уплыли к «Эм-энд-Эм». Великий недосягаем. Мыслит, говорит его секретарь.

Ухмыляющиеся граждане с копьями оказались вполне добросердечными созданиями. Они знают, что обсосанный пиявками страдалец найдет успокоение в нагретом масле. Марвин перестает вопить, ощущает облегчение. Он весьма лакомый 240-фунтовый кусочек, но граждане обтирают его, кормят и отводят сначала в полицейский участок, а оттуда в контору плантации какао, где американца уже поджидает беглый водитель, рассчитывающий на гонорар.

Да, случилась революция в Гане, разразилась гражданская война в Нигерии, «черный стручок» напал на посадки, да и железную дорогу взорвали… Но что-нибудь этакое случается каждый год, и каждый год созревает какао.

Сняли урожай и в этом году. Не большой, не маленький. Так себе, средненький.

Но урожай не покрыл потребления, поэтому в следующем году…

Я пролетел на бирже, помощник Винфилда вылетел с работы. Сам Великий Винфилд потерял половину своих контрактов. «Ничего, мы свое получим, не мытьем, так катаньем», — отмахнулся он и бросился спекулировать акциями «КЛМ» и «Солитрон», чтобы наверстать упущенное.

А Марвин благополучно вернулся из Ганы. Подогретое масло полностью исцелило его, и теперь он снова рвется в бой, готов опять отправиться в Гану, в Нигерию, лишь бы это дало ему шанс вернуться в игру.

Иногда заглядываю в котировки какао. В Нигерии разразилась настоящая гражданская война, не игрушечная. Гана девальвировала валюту. Повсюду «черный стручок». Неурожай — и какао подскочит до пятидесяти центов. Каждый год мир потребляет больше какао, чем производит, но цена остается примерно одинаковой. Совершеннейшая бессмыслица. Да, в этой игре у львов солидная фора. Теперь я знаю свое место, и в следующий раз, когда какой-нибудь мудрец скажет, что на фондовой бирже застой, а на товарной складывается интересная ситуация, я отправлюсь прямым ходом на какой-нибудь мышиный пляж и пережду на солнышке, пока эту интересную ситуацию развеет ветер.

Роберт Крайстго

Бет Энн и макробиотика

Эта первая статья Роберта Крайстго, которую он опубликовал в журнале, весьма показательна и поучительна, поскольку демонстрирует, насколько легко оказывается иной раз получить информацию там, где априори рассчитываешь наткнуться на непреодолимые трудности. В 1965 году двадцатитрехлетний Крайстго работал репортером в агентстве «Дорффига сервис» в Ньюарке. Это учреждение, напоминавшее старое «Чикаго сити ньюс бюро», снабжало газеты местными новостями. Однажды вечером, когда Крайстго дежурил в агентстве, из «Нью-Йорк геральд трибюн» поступила заявка — написать статью о смерти Бет Энн Саймон, молодой женщины, скончавшейся фактически от голода в результате фанатической приверженности к «макробиотической диете дзен № 7». Крайстго пришлось звонить ее отцу в надежде что-нибудь выведать.

«Я чувствовал себя весьма неуютно, — вспоминает Крайстго. — Беспокоить близких умершего… сами понимаете. Вампирство какое-то! Но я преодолел себя, позвонил. И, как ни странно, отец говорил со мной целых сорок минут. Может, потому что я знал слово „макробиотика“».

Сложнее было с Чарли, мужем Бет Энн. Зато от него удалось узнать больше, чем от отца умершей. «Чарли сказал, что я вьюсь вокруг него, как муха. Но оба они, и муж, и отец покойной, хотели, чтобы история увидела свет в подробном изложении, а не в куцем пересказе большинства газет, уцепившихся за „несчастный слугой с диетой дзен“».

Статья написана автором «на одном дыхании», легко, как будто без усилий. Не заметаешь даже некоторой примитивности ее композиции, присущей классическому американскому короткому рассказу. Крайстго как будто с самого начала нацелился на финальный образ — каплю морковного сока — и пренебрегал всеми деталями, которые отвлекали его от рывка к этой цели. В статье полностью отсутствуют диалоги, так как репортер реконструирует события, а не участвует в них.

Т.В.

Однажды вечером, в феврале прошлого года, Чарли Саймон и его жена Бет Энн прогуливались в парке Вашингтон-сквер. Не часто они выбирались погулять, но каждый раз, когда это происходило, привлекали внимание прохожих. Чарли — стройный брюнет с буйной растительностью на лице и голове, волосы до плеч. Он выделялся внешностью даже в Гринич-Вилидж. Наружность Бет Энн была не просто привлекательная, но яркая и запоминающаяся: маленькая грудь, широкие бедра, блестящие черные волосы, смуглая кожа и громадные глаза.

Бет Энн и Чарли чувствовали себя превосходно. Радовала ясная мягкая погода. Радовала марихуана — и не в первый раз. Со времени поездки в Мексику в конце 1963 года супруги регулярно подбадривали себя этим зельем. Там они попробовали также гашиш, кокаин, героин, амфетамины, ЛСД и ДМТ (диметилтриптамин). А еще их радовали секс, еда, искусство и безграничные высоты духовного полета.

К несчастью, в последнее время оба все чаще чувствовали себя разбитыми по тем же самым причинам. Сексуальная свобода начинала пугать. Супруги подумывали, не стать ли им приверженцами вегетарианства, толком не понимая, в чем это учение заключается и для чего оно им нужно. Произведения искусства создавались ими с завидной регулярностью, но как-то судорожно, и оба подозревали, что эти художественные объекты — лишь защита собственного «я» от других, более возвышенных способов приложения своих талантов. Но именно эти способности, высвеченные галлюциногенами, заставляли Чарли и его жену страдать больше всего. Казалось, сам дьявол уносил их туда, куда они не хотели бы попасть.

Итак, Саймоны чувствовали себя плохо и знали, что дальше будет еще хуже. Пристрастия на физическом уровне — это еще полбеды. Хуже пристрастия психологического и социального характера. Отказ от наркотиков означал отказ от образа жизни. Они пытались завязать, хотя это и казалось невозможным. Прекратили курить и забыли про кофе. Мечтали уехать в деревню, родить и вырастить там ребенка. У них уже мог быть ребенок, но два года назад у Бет Энн случился выкидыш. Возможно, именно об этом они и мечтали в парке, любуясь обнаженными ветвями, небом, пейзажем. Думали о ферме, о работе, о развитии и самосовершенствовании, представляли себе, как заживут на природе. Но тут природа проявила свой норов и стукнула Чарли по голове.

Дело в том, что разбитость их проявлялась не только духовно, но и физически. Бет Энн страдала от болей в ногах, у Чарли все чаще болела голова. Мигрени случались почти ежедневно, иногда по нескольку раз в день. Голова болела иной раз по два часа подряд, а однажды боли не отпускали его в течение двух дней. Врачи и психоаналитики не могли ничем помочь. Иногда что-то приносило временное облегчение. ЛСД, например, снял боли почти на месяц. Но потом мигрени возобновились. И в тот прекрасный день, когда супруги гуляли по Вашингтон-сквер, внезапная боль обожгла голову Чарли.

Саймоны проживали по адресу: Гранд-стрит, 246, между Кристи и Боуэри. Там за сто долларов в месяц они снимали два этажа над закусочной. Но в тот день Чарли решил отправиться за помощью к приятелю на Бедфорд-стрит в Вест-Вилидж. И приятель этот сразу же предложил нечто новенькое.

Он сообщил об очередном мозговом вывихе своей жены, которая увлеклась «макробиотическим» режимом питания — своеобразной вегетарианской диетой на базе сырого зерна и без употребления сахара. Эта кухня преподносилась доморощенным «философом-ученым» Джорджем Осавой. Всеохватывающая книга его содержала также рецепты от всех недугов — начиная с перхоти и заканчивая проказой. А вот и раздел «МИГРЕНЬ»: «Диета № 7 с небольшим количеством гомасио [144]. За несколько дней как рукой снимет».

Чарли скептически усмехнулся. Как-то он заглянул в макробиотический ресторанчик «Парадокс», но остался недоволен как кухней, так и публикой. Однако до ложечки гомасио, красной нитью проходящего сквозь всю макробиотическую диету, он снизошел. Взял в рот, проглотил. Головная боль исчезла. Пришел конец старой жизни Чарли. И близился конец жизни Бет Энн.

Чарли и Бет Энн — друзья всегда упоминали их имена вместе — весьма примечательная пара. Обоим по 23 года, основной источник существования — еженедельный чек от папаши Чарли, хотя и не богатея, но преуспевающего дантиста из Клифтона, штат Нью-Джерси. Немало тунеядцев посчитали бы такую судьбу завидной, но в кругу знакомых Саймонов иждивенческий образ жизни не вызывал особых восторгов. Впрочем, приятели не задавали лишних вопросов. Не была среди них обычной и одержимость наркотиками. Основная часть их знакомых художников лишь изредка прибегала к марихуане, относясь к остальному ассортименту с крайней осторожностью.

Однако Чарли и Бет Энн сдержанностью не отличались, и эта их готовность увлечься чем-то, погрузиться во что-то новое с головой привлекала к ним симпатии молодых коллег больше, чем их художественная одаренность или блеск интеллекта. Чарли и Бет Энн слыли энтузиастами, экстремистами, евангелистами. Если доводилось испробовать что-нибудь новенькое, будь то джаз, машины Моргана, галлюциногены-психоделики или рецепт кулебяки, — они увлеченно ныряли в тему и растворялись в ней, шли до конца. А когда выныривали, охотно делились впечатлениями с окружающими.

И вот — новое евангелие: макробиотика. Жизнь Саймонов полностью преобразилась. Никаких наркотиков, никаких гостей-посетителей. Они отказались от секса — временно, на период адаптации к новой жизни. Бет Энн прекратила принимать противозачаточные таблетки. Чарли обрил физиономию и подстригся. Книги, акустическую систему и записи продали, с живописью покончили. Все свое время супруги посвящали изучению, обдумыванию и обсуждению философской системы макробиотики.

Кстати, с дзен макробиотика не имеет практически ничего общего. Ее основная концепция — инь-ян — заимствована из даосизма. Осава утверждает, что все недуги современного человека, как физические, так и духовные, вызываются излишним потреблением либо инь (главным образом — калий, хотя он присобачил сюда еще целый ряд элементов), либо ян (натрий), обычно, правда, виною всему инь. Зерно предлагается в качестве основного пищевого продукта, так как его калиево-натриевый баланс — пять к одному — тот же, что и в крови абсолютно здорового человека. Придерживающиеся диеты увеличивают потребление соли (ян) и ограничивают себя в питье (инь).

Большинства фруктов (инь) и мяса крупного скота (ян) надо остерегаться, следует избегать химических добавок, которые почти все инь, а главное — «неестественны». Необходимо отказаться также от западной медицины. Согласно Осаве, диета не только обеспечит человеку физическое здравие, но в сочетании с религиозными верованиями и смирением — также и духовное процветание и просветление, ибо источник всех благ макробиотики не в глубинах организма, а в «абсолютной справедливости и бесконечной мудрости Упорядоченной Вселенной». Весьма привлекательная перспектива для Саймонов, психоделические полеты которых обернулись кошмарами.

Большинство диетологов оценивают эту диету как нездоровую и опасную. Даже в самой легкой форме она лишает организм кальция и витамина C. А уж диету № 7, которой придерживались Саймоны, легкой никак не назовешь: она допускает исключительно злаки да чай. Именно из-за категоричности этой диеты Саймоны на ней и остановились. Осава пропагандирует ее как наиболее прямой и бескомпромиссный путь к здоровью. Как обычно, зачинщиком выступил Чарли, а Бет Энн хотя поначалу и проявила недоверчивость, но тем усерднее принялась наверстывать упущенное потом.

Жесткость диеты № 7 требовала сосредоточенности и силы воли. Для Чарли самым трудным был третий день, отказ от сахара. Он говорит, это было так же трудно, как и раньше отказаться от героина. Потом он привык. Осава не накладывает ограничений на количество пищи, но Саймоны ели мало. Да и попробуй съесть много, если каждый раз все надо пережевывать аж 50 раз! Оба теряли в весе по 20 фунтов в месяц, рассматривая похудание как признак оздоровления. Вес стабилизировался на отметке 110 для Бет Энн и 120 — для Чарли.

Чувствовали они себя намного лучше, чем раньше. Исчезли не только мигрень у Чарли и боли в ногах у Бет Энн, но и все мелкие недомогания, с которыми человек обычно привыкает жить. Спали супруги меньше шести часов в сутки, а бодрствуя, иногда ощущали вспышки духовного просветления, более яркие, чем вызванные приемами наркотиков в былые дни. Бет Энн, любившая хлопотать по дому, стала прекрасным «макробиотическим» кулинаром. Саймоны вместе выходили в свет, посещали знакомых и некоторых даже склонили к легким формам диеты. Лекарства они выкинули вместе с медицинским шкафчиком, а освободившийся двухдверный холодильник, прекрасный «Гибсон де люкс», стоимостью в 250 долларов, теперь использовали как «скульптурный кабинет», украсив дверцы и полки морскими раковинами и безделушками.

Однако, по меньшей мере, один человек не разделял их энтузиазма — Сесс Винер, отец Бет Энн, закоренелый прагматик, сумевший в свое время вырваться из когтей туберкулеза и бедности и дорасти до преуспевающего адвоката. Сесс Винер видел лишь неестественную худобу своей красавицы-дочери. К диете он отнесся гораздо непримиримее, чем раньше к наркотикам, так как в молодости испытал последствия голодания на собственном горьком опыте. Отец расценил новое увлечение Бет Энн как очередной ложный шаг, еще один из великого множества последовавших за первой ошибкой, когда она четыре года назад связала свою судьбу с этим наиболее выдающимся из всех молодых лоботрясов штата Нью-Джерси. Целительное действие диеты мистер Винер приписывал сочетанию самовнушения и народной медицины. И уж никак не связывал их с «абсолютной справедливостью и бесконечной мудростью Упорядоченной Вселенной».

Чарли тоже иной раз посещали крамольные мысли относительно мудрости Вселенной и Учителя Осавы, но Бет Энн проявляла твердость в убеждениях. Критически она относилась лишь к себе самой. Считала, например, что слишком уж она «санпаку», что в переводе с японского означает просвечивание белков глаз сквозь радужную оболочку, а в макробиотическом варианте — что она обречена, что ждет ее трагический конец. Молодая красавица стыдилась «янственности» своих бедер, все еще слишком мощных, мускулистых (ян — сила, мужское начало) и покрытых пушком. (Осава пишет, что, если японец обнаружит волосы на ногах женщины, «у него по коже просто мурашки поползут».) Бет Энн считала, что эти проблемы с ногами вызваны многолетним потреблением мяса, которое ей, кстати, никогда не нравилось. Долго еще им с мужем придется выводить из организма опасные яды. Слишком глубоко укоренился в них грех… Она все еще не чувствовала себя готовой возобновить сексуальные отношения.

Зато оба супруга почувствовали готовность к возобновлению художественной активности. До диеты пасторальные мотивы их творчества гармонировали с его народностью, а романтические порывы в работах Бет Энн сдерживались графичной бескомпромиссностью очертаний. Теперь ее подход стал мягче, из него исчезли «демонические аспекты», как она сама выражалась.

В последующие месяцы Саймоны изучали восточную философию, теорию реинкарнации, хара, упражнялись в правильном дыхании, занимались астрологией, алхимией, спиритуализмом и герметизмом, все более отчуждаясь от «западного образа мышления». Выезжали на природу, купались с Ирмой Пол, возглавлявшей фонд Осавы на Второй авеню, где большинство нью-йоркских приверженцев макробиотики покупало пишу. По просьбе Ирмы они приютили монаха дзен по имени Оки. С недоверием смотрела Бет Энн на этого монаха. Весь месяц он лакал пиво и откровенно смеялся над макробиотикой. В начале августа они вместе с Оки отправились в «Затерянный Парадокс», летний лагерь приверженцев макробиотики, неподалеку от дачи родителей Бет Энн. Супруги решили заодно навестить родственников. Но как оказалось, этого им делать не следовало.

Сесс Винер не встречался с дочерью три недели и теперь, увидев ее, он ужаснулся. Бет Энн исхудала до невозможности. На коже выступили красные пятна. Появились боли в бедрах, в спине, она с трудом передвигалась! Чарли жаловался на камни в почках и возобновившиеся головные боли. Увидев реакцию родителей, Саймоны переглянулись… и уехали, не желая выслушивать упреки и наставления.

Бет Энн чувствовала себя все хуже и хуже. Ноги стали опухать, а макробиотическое средство против этого, микстура на редиске, не дала результатов. (Когда у Чарли впоследствии распухли ноги, он плюнул на макробиотику и стал крамольно пить воду, по пинте в день — после чего опухоль спала.) Ирма Пол, якобы излечившаяся при помощи макробиотики от загадочной болезни под названием паралитический артрит, утешила Бет Энн тем, что она сама прошла когда-то через этот период. Она могла бы вместо этого рассказать о Монти Шейер, умершей у нее на глазах в Юнион-сити 18 апреля 1961 года. Или о Роз Коэн, скончавшейся в нью-йоркской больнице в начале октября того же года от солевого отравления и истощения организма после длительного курса занятий макробиотикой. Ирма Пол могла бы сказать, что у Бет Энн налицо все симптомы цинги. Но она лишь посоветовала добавить к диете № 7 немного сырых овощей.

Сам по себе совет неплохой. В своих книгах на английском Осава, рекомендуя диету № 7 чуть ли не от всех болезней, указывает, что это отнюдь не пожизненный режим питания. Сестра миссис Саймон Венди и ее муж Пол Клейн, оба попробовавшие более легкие режимы макробиотики, пытались внушить это Бет Энн. Пытался и Чарли. Но Бет Энн оставалась непреклонной [145]. Ирму она назвала трусихой, «опасающейся коренных изменений», которые влечет за собой диета № 7. Вместо дополнительного питания она почему-то внезапно избрала режим полного голодания — четыре раза за сентябрь, в общей сложности на протяжении четырнадцати дней, не принимала никакой пищи. Во время каждого такого голодания Бет Энн чувствовала себя лучше — но тем хуже ей становилось потом. К концу сентября она перестала подниматься с постели, домом занимался Чарли. Он никогда всерьез не пытался отговорить Бет Энн от соблюдения диеты, хотя несколько раз и касался этой темы в разговоре. Периодически Чарли проявлял себя даже большим фанатиком, чем его жена. Чувствовал он себя тоже неважно. О сексе у них теперь и речи не было.

Вечером 13 октября Сесс и Мин Винеры прибыли в Нью-Йорк, чтобы навестить дочь. Увидев ее лежащей в углу на матрасе, Сесс Винер изменился в лице. Молодая женщина походила на живой скелет. Ноги — кожа да кости, и уже никаких признаков ян. Глаза по-прежнему «санпаку», но запавшие и бесцветные. Бедняжка уже почти не могла сидеть. Весила не более 80 фунтов.

— Доченька, — сказал Сесс, — ты ведь умираешь. Неужели ты хочешь умереть?

Бет Энн медленно и спокойно объяснила отцу в очередной раз:

— Папа, я не умираю. Наоборот, я выздоравливаю, и когда выведу из тела все яды, мне будет так хорошо, как никогда не было.

В течение двух последующих часов Сесс Винер старался убедить дочь пригласить врача. Тщетно. Для Бет Энн это был лишь очередной спор с отцом, один из многих, ставших привычными с момента ее выхода замуж… да пожалуй, и еще раньше. Дочь полагала, что сейчас пришел момент, когда ей удастся ему доказать, что можно поступать иначе, но верно. Бет Энн никогда не понимала и не принимала ценностей отца, ценностей повседневности, насущности. Он с трудом преодолел препоны повседневного мира, но не отрешился от него. Перед ней же самой повседневный мир не ставил никаких преград, она не знала мирских проблем, а сейчас стояла на пороге мира гораздо большего — внутреннего мира. Она пришла к разрешению противоречия, к решению иной проблемы. Что лучше всего отрешит тебя от материального мира, чем разрушение собственного тела? Чем больше горячился отец, тем спокойнее и непреклоннее становилась Бет Энн. Обстановка накалилась, и Мин Винер припугнула Чарли, что убьет его, если ее дочь умрет. Чарли в ответ пригрозил вызвать полицию, а Сесс заявил, что именно полиция здесь как раз и необходима, чтобы положить конец этому безумию. Бет Энн заключила сцену, заявив, что больше не желает видеть родителей: слишком много эмоций.

Но Сесс Винер не собирался бросить дочь в беде. Он привлек на помощь Пола Клейна, который при поддержке Чарли уговорил Бет Энн переехать к родителям мужа в Клифтон. Она согласилась на двух условиях: ни в коем случае не приглашать врача и не разрешать приезжать ее собственным родителям.

Чарли почувствовал облегчение. Ему давно уже хотелось покинуть город, особенно Гранд-стрит, с которой было связано слишком много недобрых воспоминаний. И хотя Бет Энн ныла и причитала всю дорогу до Клифтона (ее везли в машине медицинской службы), там она почувствовала себя лучше и даже выполнила несколько акварельных набросков сада за окном — полулежа, так как сидеть больше не могла.

Бет Энн все еще соблюдала диету № 7, добавив соли, чтобы противодействовать «переизбытку инь». Она написала Осаве о своем случае и через несколько дней получила ответ: «Вы прекрасный человек; придерживайтесь и далее диеты № 7». Но Чарли обнаружил нечто совсем иное. В одной из многочисленных книг Осавы на французском языке черным по белому было напечатано предостережение: диета № 7 более двух месяцев недопустима, кроме как под личным наблюдением мэтра.

Но Бет Энн оставалась на диете № 7. Лучше ей не становилось. Почти каждый день звонили родители, и она считала, что их звонки негативно влияют на ее самочувствие. Негативные волны, по ее мнению, исходили также и от Дороти Саймон. Бет Энн снова написала Осаве.

Примерно через две недели после переезда в Клифтон Чарли получил от Оки телеграмму с просьбой встретить его в аэропорту Кеннеди. Отправляясь в аэропорт, Чарли вдруг ощутил близость кончины Бет Энн. Никогда ранее с ним такого не случалось. По дороге в город он попросил Оки, известного целителя, навестить Бет Энн. Тот пообещал, сказав, что постарается найти время. Но так и не нашел.

Еще через два дня Бет Энн села. Не сама, с помощью Дороти Саймон. У Чарли не было сил ей помочь, он наблюдал за агонией жены со стороны. В Бет Энн всегда было что-то непонятное людям, а уж после того, как она стала одержима макробиотикой, это непонятное проявлялось все более выпукло. Чарли тоже раньше не мог этого постичь, но сейчас он вдруг понял, что выражают глаза жены: ужас, безмерный ужас перед собственной слабостью и напряжение воли, чтобы этот ужас преодолеть. Затем ужас сменился смирением, и предчувствие конца вернулось к Чарли. Следующие пять дней он плавал в полузабытьи с высокой температурой.

Утром 9 ноября он проснулся в лихорадке. Напротив, возле кровати Бет Энн, сидели доктор Саймон и его жена. Он непонимающим взглядом посмотрел на них и снова забылся. Когда он очнулся снова, родители уже ушли, но Бет Энн рассказала мужу, что она уверена в том, что перебрала соли.

Несмотря на сдержанность Ирмы Пол в обсуждении щекотливых тем, почти каждый приверженец макробиотики слышал про двадцатичетырехлетнего парня из Бостона, умершего от морковного сока, принятого после передозировки соли. Чарли позвонил Полу Клейну, потом принялся готовить завтрак для жены. Из моркови. Прибыл Пол. Они решили, что надо пригласить Ирму. Пол поехал за нею в Нью-Йорк.

Чарли подсел к изголовью кровати жены. С утренней почтой пришло письмо от Осавы, в котором мэтр писал, что Бет Энн применяла диету совершенно неверно и теперь надо начать все сначала. «Без соли!» — подчеркнул Осава. Но сейчас Чарли просто собирался покормить жену морковью. Он приподнял голову Бет Энн и влил ей в рот жидкое пюре. На губе осталась капелька морковного сока.

— Вкусно, — улыбнулась она.

После этого голова Бет Энн скатилась с ладони Чарли, глаза ее стали очень-очень «санпаку», и она умерла. Чарли все еще пытался оживить жену дыханием «рот в рот», когда через полчаса прибыла полиция.

Хантер С. Томпсон

«Ангелы ада»: сага страшная и странная

(отрывок)

[146]

Одно из достоинств «Ангелов ада» в том, что Томпсон описывает не только среду самих «ангелов», но и людей, в жизнь которых «ангелы» вторгаются. Многие описывали уикенд «ангелов» на озере Басе в 1965 году, но только Томпсон уловил такие обертоны, как контртеррор сельских парней, вооруженных палками и готовых драться до смерти, или любопытство туристов, специально приехавших поглазеть на «ангелов». Мне особенно понравился диалог шерифа Крошки Бакстера с Сони Барджером, главарем «ангелов», завершенный словами Барджера: «Брось, шериф. Ты же прекрасно знаешь, что мы все раздолбаи, иначе бы нас здесь и не было».

В данном случае Томпсон ведет рассказ от первого лица, сделав повествователя-репортера участником действия. Позднее он также применял этот прием в своей так называемой гонзожурналистике, но там это было уже совершенно иначе. Здесь же репортер использует повествование от первого лица исключительно для выявления характеров «ангелов» и местных жителей.

Т.В.

Каждый знает, что наши всадники непобедимы.

Они дерутся, потому что хотят есть.

Мы окружены врагами.

История наша написана кровью, а не вином.

Вино мы пьем, празднуя победы.

Энтони Куш в роли Аттилы в фильме «Гунны»

Басс-Лейк — фактически не город, а курортная местность, цепочка мелких поселений, растянувшаяся вдоль берега узкого, как будто спрыгнувшего с почтовой открытки озера длиною в семь миль и шириной не более мили. Почта находится на северном его берегу, в гуще торговых и иных строений, принадлежащих человеку по фамилии Вильямс. Почту «ангелы» выбрали местом встречи, но местный шериф, гигант по прозвищу Крошка Бакстер, решил сдержать их при помощи второго блокпоста примерно в полумиле от центрального квартала, где и сконцентрировал все свое войско — трех копов, — усиленное полудюжиной лесников.

Я прибыл к месту конфронтации, когда силы хаоса уже облепили обе обочины, а Барджер широким шагом направлялся к блокпосту. Шериф поведал атаману и его «преторианской гвардии», что специально для них подготовлено живописное местечко на макушке горы, где «им никто не помешает». Бакстер — великан ростом под потолок и сложения идеального для футбольного защитника. Барджер на добрую голову ниже, однако никто из сопровождавшей его толпы не сомневался, что, если дело дойдет до рукопашной, их вожак не побоится разницы в весовых категориях. Думаю, и сам шериф тоже в этом не сомневался. В Барджере чувствовалась какая-то стальная неспешность, сдержанность, позволяющая разумно рассуждать, взвешивать, аргументировать, спорить. Но ощущались в этой сдержанности и угроза, эгоцентрический фанатизм, обостренный восемью годами пребывания во главе дикого легиона, опасного уже своей численностью, нависшего сейчас над шерифом и его крохотным отрядом. Не надо было гадать, кто победит, случись тут сражение, но Барджер должен был решить, нужна ли ему такая победа.

Он решил, что не нужна, и вся толпа загремела за ним в горы. Лесник-провожатый сказал, что по шоссе всего десять минут до поворота на грунтовую дорогу. Я проводил взглядом отбывающую армаду и подошел к двум парням шерифа — лесникам, стоявшим возле своего грузовика на блокпосту. В лицах их читалось напряжение, но когда я спросил, не боятся ли они, что хулиганы Барджера захватят город, лесники улыбнулись. В кабине лежали винтовки, к счастью не понадобившиеся. Я рассмотрел помощников шерифа. Обоим слегка за двадцать, оба в приподнятом настроении, под впечатлением успеха, маленькой победы, миновавшей угрозы. Их боевой настрой я приписал влиянию шерифа Бакстера, единственного копа, сумевшего осадить Сони Барджера.

Примерно полчетвертого пополудни я направился вверх по грунтовке, ведущей к лагерю «ангелов». Прошло полчаса, а я все еще полз по мотоциклетным следам, испещрившим полосу, вырезанную бульдозером в лесу, напоминавшем филиппинские джунгли. Подъем требовал первой скорости на всем протяжении просеки, вилявшей как олений след, а отведенное для лагеря место обнаружилось на такой высоте, что казалось, только густой, тяжелый туман мешал разглядеть Манхэттен на другом краю континента. На горе ни капли воды, а «ангелов» уже мучает жажда. Их заманили в безводную ловушку на высоте в десять тысяч футов. Черт с ним, с подъемом, но ребята чувствуют себя обманутыми и жаждут мести. Барджер тоже считает, что шериф его надул. Онилге верблюды и не горные козлы. Вид, конечно, превосходный, но лагерь в Калифорнии 4 июля без воды — все равно что пивная жестянка без пива.

Под воинственные вопли я направился вниз, чтобы позвонить в Вашингтон, в редакцию, сообщить о предстоящем репортаже с театра военных действий. Навстречу мне все еще попадались мотоциклы отставших, карабкающиеся вверх. Грузовик из Фриско, украшенный свастикой, вез в кузове два мотоцикла, третий тарахтел в густом облаке пыли сзади, на буксире. Мотоциклист в зеленых очках обвязал физиономию платком, закрыв нос и рот. Чуть позади следовал красный «плимут», приветствовавший меня воплями и гудками. Я остановился. В «плимуте» оказались Ларри, Пит и Паф, глава филиала во Фриско. Давненько я их не встречал. Пит увлекался мотогонками и работал курьером, Ларри пробавлялся вырезанием тотемных шестов для других «ангелов». Оба сломались на шоссе возле Модесто, но привлекли внимание трех девушек, которые остановились, чтобы им помочь. Девушки присоединились к компании; одна из них, полуодетая, сидела на коленях у Пита на заднем сиденье и рассеянно улыбалась, пока я объяснял ситуацию в горном лагере. Они решили продолжить подъем, и я пообещал увидеться с ними позже в городе… или еще где-нибудь. Возможно, в тюрьме, подумал я. Обстановка накалялась. Скоро «ангелы», не расположенные к долгим разговорам, посыплются с горы.

В Каролинах говорят, что «люди с холмов» отличаются от «людей из долин». Как уроженец Кентукки, с кровью скорее горца, нежели жителя равнин, я склонен с этим согласиться. Я обдумывал эту теорию, пока ехал из Сан-Франциско. В отличие от Портервиля или Холистера, Басс-Лейк — поселение горное. И если мыслить на старый аппалачский манер, люди здесь медленнее поддаются гневу или панике, но тем полнее отдаются эмоциям, если дело дойдет до взрыва. Как и «ангелы», они будут действовать без жалости и рассуждений, руководствуясь своим врожденным чувством справедливости, весьма слабо схожим с законодательными постановлениями. «Горцы», по моему мнению, больше вытерпят от буйных «ангелов», чем жители равнин, но реакция их на насилие или оскорбление будет гораздо более бурной и беспощадной.

Спускаясь, я услышал по радио, что «ангелы ада» в массовом порядке направляются в Басс-Лейк, дабы учинить там всяческие беспорядки. В новостях сообщалось также о лос-анджелесском детективе, который выстрелил в задержанного, подозреваемого в изнасиловании его дочери. Полицейский потерял над собой контроль, выхватил пистолет и уложил свою жертву, мирно шагавшую между двумя копами. Потерпевший, как сообщалось, принадлежит к братству «ангелов ада», и тем же вечером газетные заголовки на стендах в Басс-Лейк сообщили о подстреленном «ангеле»-насильнике. Раненый выжил и оказался бродягой двадцати одного года от роду, не имевшим отношения к «ангелам» и совершенно не причастным к насилию над дочерью детектива… которая продавала книги по кулинарии, курсируя от двери к двери, пока ее не заманили в некий дом с весьма дурной репутацией. Детектив покаялся, большое жюри Лос-Анджелеса оправдало его на основании временного помешательства, но все это произошло потом, а в тот вечер газетные заголовки лишь подлили масла в огонь. Дрязги в Лаконии, страсти, расписанные в газетах и по радио, а тут еще и пальба с изнасилованием — и как раз к 3 июля!

Поэтому я вовсе не считал себя раздувающим из мухи слона паникером, когда наконец соединился с Вашингтоном и начал обрисовывать ситуацию. Я звонил из стеклянной будки в центре Басс-Лейка. Крохотная почта, здоровенный супермаркет, бар, кафе, несколько других строений из местного дерева, с виду весьма легко воспламеняемых. Подкатил на мотоцикле Дон Мор, прорвавшийся сквозь блокпост при помощи своей пресс-карты. Он знаками дал мне понять, что срочно хочет позвонить в свою «Трибюн». Мой редактор из Вашингтона все еще поучал меня, как и когда «давать», хотя я его не слишком внимательно слушал. Я уже представлял, что и когда я выдам. Во-первых, не раньше, чем дойдет до решительных действий с заметными последствиями, ранениями и разрушениями, а во-вторых, лишь стандартный набор из «кто, что, когда, где, почему».

Я еще не повесил трубку, когда к Мору подошел рослый парень с пистолетом на поясе и предложил ему убираться из города. Из будки я не очень-то расслышал их беседу, но видел, как Мор с ловкостью карточного шулера извлек и развернул веером пачку своих журналистских удостоверений, пресс-карточек, доверенностей. Я видел, что ему срочно нужен телефон, поэтому быстренько отвязался от своего редактора и вышел. Мор немедленно впрыгнул в будку, предоставив мне продолжать переговоры с собравшейся толпой.

Облачение мое солидности не излучало. Джинсы, высокие сапоги и пастушья куртка «Монтана» поверх белой футболки-тенниски. Парень с пистолетом поинтересовался, кто я такой. Я вручил ему свою визитку и спросил, зачем ему пистолет.

— Сам знаешь зачем, — отчеканил он. — Первый сукин сын, который начнет возникать, получит пулю в пузо. Другого языка они не понимают. — Он мотнул головой в сторону Мора, стоявшего в будке с трубкой, прижатой к уху, не скрывая, что жест этот относится и ко мне. Украшал его пояс «смит-вессон» 0,375 «Магнум», достаточно мощный, чтобы пробить насквозь головку блока цилиндров моровского БСА. Убойную силу пуля его сохраняла далеко за сто ярдов. Висел этот убойный инструмент в кобуре полицейского типа поверх бедра, облаченного в армейское «хаки», но висел слишком высоко, неудобно для того, чтобы быстро выхватить оружие. Однако парня переполняло сознание обладания пистолетом, и я понимал, что зажатый в его пятерне ствол мог натворить немало бед.

Я спросил, не служит ли он помощником шерифа.

— Нет, я работаю на мистера Вильямса, — сообщил он, все еще изучая мою визитку. — А что вам нужно в этой толпе мотоциклистов?

Я объяснил ему, что в качестве журналиста выполняю свою обычную работу. Он кивнул, крутя мою карточку в руках. Я предложил ему оставить визитку у себя, и это ему понравилось. Парень сунул ее в карман рубашки цвета хаки, схватился обеими руками за широкий кожаный пояс и спросил, что конкретно меня интересует. По тону его можно было заключить, что в моем распоряжении шестьдесят секунд на ответ.

Я пожал плечами.

— И сам толком не знаю. Посмотреть, записать.

Парень самодовольно усмехнулся.

— Запишите, что мы готовы их принять. Получат по полной программе — все, что полагается.

На пыльной улице было столько туристов, что я сначала даже не заметил специфического облика окружавшей нас толпы. Меня окружили не туристы. Около сотни добровольцев скопилось вокруг. Человек пять-шесть были тоже облачены в хаки и при пистолетах. Остальные выглядели обычными парнями из замшелых деревушек, но в руках они сжимали деревянные дубинки, а на поясах у многих висели охотничьи ножи. Парни вовсе не выглядели громилами-уголовниками, но чувствовалось, что их хорошенько накачали и теперь они готовы к весьма решительным действиям, готовы проломить башку-другую-третью.

Все ясно, купец Вильямс принанял для своих прибрежных владений охрану и вооружил ее. Вокруг этого ядра сплотились местные добровольцы, морально готовые отделать «городских волосатиков», обвешанных цепями и скрипящих кожей. Я подумал о настроении «ангелов» и о том, что с минуты на минуту на шоссе появится первый мотоцикл.

Дверь будки открылась, и вышел Мор. Он на ходу щелкнул фотоаппаратом, запечатлев толпу. Сделал это машинально, автоматически, словно бы фотокорреспондент, снимающий пикник американского легиона. Мор тут же оседлал свой мотоцикл, дернул стартер и скрылся в направлении блокпоста.

Мой собеседник явно смутился. Я воспользовался моментом и направился к своей машине. Никто ничего не сказал. Я шел не оглядываясь, но невольно сжимался, опасаясь, как бы вдруг в почки не врезалась увесистая дубинка. Несмотря на наши журналистские удостоверения, мы с Мором оставались для местных чужаками, городскими. Нейтральными они считали туристов, которых легко можно было различить по облику. К сожалению, моя одежда ничем не напоминала пестрого облачения отдыхающей здесь публики.

У блокпоста все на удивление мирно. Опять выстроились по обочинам мотоциклы, Барджер беседует с шерифом. Рядом с ними — главный лесничий, бодро объясняющий прелести еще одного местечка. Ивовая бухта, в двух милях по шоссе, на самом берегу озера. Уж там-то воды хоть отбавляй. Похоже на чудо, но Барджер снова заворачивает свое моторизованное стадо, и все следуют за джипом лесничего.

На этот раз жаловаться не на что. Разве что на отсутствие автомата с бесплатным пивом. Дюжина «ангелов» спрыгивает с мотоциклов и бросается в озеро, не раздеваясь. Я останавливаюсь под деревом и выхожу осмотреться.

Мы на маленьком полуостровке, выступающем в озеро Басе и отделенном от шоссе полумилей соснового бора. Идиллический пейзаж, настраивающий на мирный лад. Однако мирная медитация вовсе не входит в планы нарушителей покоя, чувствующих себя как оккупационная армия. Шериф Бакстер и лесничий объяснили Баджеру, что к нему предъявляются всего два требования: 1) оставить место таким, как оно было до их прибытия, убрать весь мусор; 2) не беспокоить туристов на другом берегу озера, напротив. Сони согласно кивал головой, первый кризис миновал. Дикий клан, насчитывающий около двух сотен голов, откатился в отведенные владения, вполне удовлетворенный. А вожак теперь ломает голову — как сдержать своих подданных в определенных рамках приличия. Вместо того чтобы весь уикенд перебрасывать свой легион с одного участка вражеской территории на другой, отступая под натиском недружественных властей, трясущих перед носом пушками да бляхами, он обнаружил себя в золоченой клетке, в комфортном тупике, на равных с толстопузыми туристами, потревожить спокойствие которых можно было, лишь нарушив условия соглашения, освященные словом Вождя.

Переговоры велись как в голливудских вестернах про индейцев — с детской простотой и наивностью. Привожу диалог между Барджером и Бакстером.

— Вы с нами по-честному, и мы с вами по-честному, Сони. Мы не ищем неприятностей и знаем, что вы имеете такое же право отдохнуть на этом озере, как и все другие. Но если возникнут трения, нам придется взяться за вас всерьез.

Барджер согласно кивает.

— Нам как раз хлопот не надо, шериф. Говорят, это вы тут здорово хлопотали, поджидая нас.

— Пришлось похлопотать, — криво усмехается шериф, — вокруг вас такой шум поднялся, ну и мы, ясное дело, опасались… Но вы же нормальные ребята…

Барджер слегка, почти совсем незаметно улыбается. Вообще-то улыбается он очень редко. Видно, шериф здорово его развеселил.

— Брось, шериф. Ты же прекрасно знаешь, что мы все раздолбаи, иначе бы нас здесь и не было.

Шериф пожал плечами и направился к своей машине, но один из его помощников уловил настроение начальства и уже растолковывал группе «ангелов», какие они, в сущности, премиленькие ангелочки. Барджер тем временем воззвал к народу — жертвовать на пиво. Он вышел на середину просеки и призвал делать взносы. Тем временем мои собственные пивные запасы подверглись набегу и разграблению. Паф заметил в моей машине холодильник — и что я мог поделать? Хотя ни на какое давление или насилие со стороны «ангелов» я пожаловаться не мог, но выбора у меня не было. Никто из сообщества просто не мог предположить, что я собирался наслаждаться своим пивом в одиночку. В тот день случилось так, что денег у меня осталось в обрез — на бензин, чтобы вернуться в Сан-Франциско, так что даже на еще одну банку пива уже не хватало.

В ретроспективе это кажется мелочью, но тогда я аж взмок от переживаний. Уж очень неподходящий был момент «отправлять хлеб по водам». Я не представлял себе, как обойдусь без пива в такую жару.

Впоследствии я лишь посмеялся над своими дурацкими переживаниями. Для «ангелов» так же естественно было пить мое пиво, как и угощать меня своим, так что за описываемый уикенд я высосал этого напитка вчетверо больше, чем привез с собой. Однако у них иная система учета. Несмотря на свои свастики, они склонны, скорее, к коммунистическому принципу распределения: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Не отрицая ценностей системы свободного предпринимательства, «ангелы» не применяют их в своей среде. Их лозунг, скорее: «Имеющий да поделится!» Совершенно естественно, без всякой догматики.

Но тогда, в Басс-Лейк, я этого не ведал. Донельзя расстроенный, беседовал я с одним из оставшихся при «ангелах» помощников шерифа, когда ко мне подошел Барджер с деньгами в руках.

— Шериф сказал, что мы сможем запастись пивом в городишке, — сказал он. — Хорошо бы взять твою машину. Наши танки слишком приметны.

Я не имел ничего против. Помощник шерифа тоже одобрил эту идею. Мы пересчитали деньги, разложив их на капоте: 120 долларов бумажками и еще 15 мелочью. К моему удивлению, Сони вручил мне всю сумму и пожелал успеха.

— Постарайся побыстрее, — добавил он. — Народ пересыхает.

Я попросил, чтобы кто-нибудь поехал со мной, помог погрузиться. Но, честно говоря, дело было вовсе не в этом. Все «ангелы» — горожане, привыкшие платить за упаковку из шести банок от 75 центов до 1 доллара с четвертью. Но у лавчонок в провинции своя ценовая политика, и я хорошо запомнил случай, когда на границе Юты и Невады выложил 3 бакса за упаковку. В городе на 135 долларов можно получить три десятка упаковок, а Сьерра подарит вам за эти деньги два, а то и полтора. На этот случай лучше иметь надежного свидетеля. Например, Барджера. К тому же меня удивило доверие со стороны ребят: выпустить с пачкой денег голодранца, вроде меня — все равно что «поставить козла охранять капусту», как однажды Хрущев сказал Никсону.

Последний нюанс я и упомянул в разговоре с Барджером и Питом, поехавшими вместе со мной.

— Ну, ты, конечно же, не такой дурак, чтобы сорваться с нашими пивными бабками, — уверенно возразил Сони.

— Мы знаем, где ты живешь, — засмеялся Пит. — И что старушка у тебя — лакомый кусочек, тоже знаем.

Он, разумеется, шутил, но смысл этой шутки состоял в том, что за кражу денег они изнасиловали бы мою жену.

Барджер, искусный дипломат, сразу сменил тему:

— Читал я твою статью о нас. Нормальная статья.

Упомянутая статья появилась с месяц назад, и я хорошо помню вечер в своей квартире в Сан-Франциско и одного из тамошних «ангелов», с пьяной улыбкой пообещавшего мне выбить дверь, облить прихожую бензином и бросить спичку, если статья придется им не по вкусу. Мы все тогда шутили, и я, тоже улыбаясь, показал на стенку, где висела заряженная двустволка, и пообещал в свою Очередь уложить парочку незваных гостей. Но никаких недружественных актов не последовало, и я подумал, что «ангелы» либо не читали статью, либо на нее не обиделись. Услышав отклик Барджера, я насторожился. Тем более что мнение вожака автоматически становилось мнением всей его стаи. Не рассчитывал я вернуться к той же теме. «Неудачники» — вот, пожалуй, самое мягкое определение, которое я в той статье к ним применял. «Невежественные громилы», «сброд»… Не хотелось бы объясняться по поводу этой терминологии с двухсот головою толпой.

— А чем сейчас занят? Еще что-нибудь пишешь?

— Да, книгу готовлю.

— Что ж, — Барджер пожал плечами, — нам главное — чтобы правда. Ничего, кроме правды, нам не нужно [147]. Понимаю, хвалить-то нас особо не за что, но откуда берется вся та брехня, которую люди на нас вешают? Как будто правды бы не хватило…

Мы подъехали к принадлежащему мистеру Вильямсу торговому заведению, и я припарковал машину в тридцати ярдах от входа. Поскольку предстоящая трансакция уже была оговорена и одобрена, оставалось лишь войти в торговый центр, отовариться — у Сони деньги наготове, — погрузить жестянки и тихо-мирно отбыть. Себя я видел лишь в качестве водителя.

Через 15 секунд выяснилось, что не так все просто. Между нами и пивом вдруг возникла толпа бдительных местных дубинщиков. В раскаленном воздухе тишина, тонкая пыль оседает на пересохшие губы. Закрытый полицейский фургон округа Мадера замер на другом конце автостоянки. Два копа в кабине — как статуи. Толпа между нами и лавкой — очевидно, не в курсе нашей договоренности. Я замер возле уже открытого для погрузки товара багажника, почувствовав импульс нырнуть в него и захлопнуться внутри на замок. Потом можно будет отпихнуть спинку заднего дивана, пролезть в кабину и смыться.

Оба «ангела» замерли; поодаль неподвижно, выжидая и наблюдая, застыла толпа туристов. Немая сцена. Вообще-то я не против написать материал о мятеже и возмущении местных жителей, но в данном случае мой автомобиль в эпицентре, а мне отводится роль активного участника, а не стороннего наблюдателя. Выступивший вперед вильямсовский страж с пистолетом выслушал мою аргументацию и покачал головой.

— Видите ли, мистер Вильямс передумал.

— Передумал, мать его?.. А ведь и мы тоже можем передумать! — раздался за моей спиной голос Сони.

Он шагнул вперед, толпа с дубинами в предвкушении побоища тоже придвинулась поближе. Попасть в лапы толпе — сомнительная радость. Единственное, чем вы можете в такой ситуации заняться — это постараться как-нибудь выжить. Со мной подобное случалось уже дважды, в Нью-Йорке и в Сан-Хуане. А ведь, как известно, Бог троицу любит. Предотвратило побоище лишь подозрительно своевременное появление Крошки Бакстера. Толпа вдруг отпрянула, пропустив его большой автомобиль с крутящейся мигалкой на крыше.

— Вам же сказано — не соваться в город, — рявкнул выпрыгнувший на асфальт Бакстер.

— А пиво? — не слишком громко, но отчетливо парировал Сони.

— Вильямс говорит, что у него пиво закончилось, — покачал головой Бакстер. — Зато на том берегу пива — хоть залейся, свежий завоз.

Мы тут же отбыли. Как и с первым неудачным местом для лагеря — очень похоже на хорошо рассчитанный сбой. Казалось, события следуют тонко продуманному стратегическому плану. Бакстер редко появлялся на сцене, но каждый его выход происходил в критический момент и приносил решение. «Ангелы» вполне могли рассматривать его как «ангела-хранителя», как сочувствующего, а Барджер к ночи первого дня уже оказался ответственным за мир и покой в городишке. Эта тяжесть ответственности, необходимость сдерживать своих сорвиголов и конфронтировать с шерифом лишили Барджера сна и покоя. Ему оставалось утешаться тем, что у шерифа для сна и покоя осталось еще меньше времени.

Мы катили по дороге вокруг озера, гадая, что нас ждет у следующего супермаркета.

— Эти ублюдки хотят нас стоптать, — заметил Пит.

— Да уже чуть не стоптали, — согласился Сони. — До шерифа не доходит, что он на краешке пляшет.

Тогда я не слишком серьезно отнесся к этому замечанию. Но уже через день понял правоту Барджера. Если бы местная толпа расправилась с вождем, понадобилось бы не меньше роты вооруженной национальной гвардии, чтобы предотвратить нашествие «ангелов» на город. Тем более что это нападение на вождя сочеталось бы с нарушением договоренности, то есть фактически считалось бы предательством. «Ангелы» сделали бы с поселением именно то, чего от них и ожидали. Большинство из них оказалось бы за решеткой и на больничных койках, но разве это их остановит? Большинство местных добровольцев мгновенно потеряло бы боевой настрой, поняв, что противник беспощадно крушит все, до чего только может добраться. Например, Биг Фрэнк из Фриско, обладатель черного пояса карате-до, специализируется на вышибании глаз из орбит. Это традиционный и не слишком сложный — для мастера — прием, хотя ему и не обучают на курсах «самообороны» для домохозяек, бизнесменов и темпераментных клерков, озабоченных неприкосновенностью собственного достоинства. «Глаз, вообще-то, не выпрыгивает, а только слегка подпрыгивает, — объясняет Биг Фрэнк, — но боль такая, что почти все теряют сознание».

Славные американские парни не привыкли к таким дракам, к свистящим в воздухе цепям. Одно дело — кровь из носу, совсем другое — «выпрыгнувшие» глаза или зубы, рассеянные по мостовой после удара монтировкой. Так что, скорее всего, местные проиграли бы стартовую битву войны. И пока полиция подтягивала бы подкрепления для решающего сражения, окнам, пивным холодильникам и, вероятно, кассовой наличности торгового дома мистера Вильямса был бы нанесен существенный ущерб. Затем, при появлении основных сил противника, «ангелы» пустились бы наутек, последовали бы дикие гонки и аварии на дорогах… Большинству, конечно, удрать бы не удалось, слишком уж далеко в глушь забрался этот захолустный Басс-Лейк.

Барджер все это понимал, как понимал и то, что местные жители отнюдь не из чувства гостеприимства или социальной справедливости отвели «ангелам» место для пикника. У Барджера в руках бомба, он контролирует ситуацию взаимного устрашения, которую Джон Фостер Даллес назвал бы «балансом страха».

После стычки возле магазина Вильямса моему нейтралитету пришел конец. Барджер и Пит относились ко мне как к «своему в доску». Они даже попытались растолковать мне вопросы идеологии «ангелов».

— Вот таким вот, в общем, образом, — припевно приговаривал Пит.

Супермаркет «другого берега» располагался в центре туристического района. Здесь нас поджидала еще более густая толпа, с трудом нашлось место для парковки. На первый взгляд ситуация складывалась еще более сложная, чем та, из которой мы только что выпутались.

Но здесь нас караулили совсем другие люди. Они так долго ждали появления настоящих «ангелов», что встретили выход Барджера и Пита из машины восторженным ропотом. У магазина собрались туристы, городские жители с равнин и побережья. В супермаркете полно газет с изнасилованием и «ангелами ада» на первых полосах. Сборище любопытных пожирало глазами покупку пива, словно высадку инопланетян. Луноликий коротышка, уж не знаю, хозяин магазина или просто продавец, улыбался и приговаривал: «Конечно, ребята, конечно, прошу вас…» — проявлял агрессивную дружелюбность и даже обнял Пита за чумазое, все в смазке, плечо, провожая покупателя к холодильнику, где стояло пиво.

Купив газету, я отошел к бару и принялся за статью об изнасиловании. За спиной раздался тонкий детский голосок:

— Мамуля, ну где они? Ты же обещала мне показать…

Я обернулся. Увидел маленькую кривоногую феечку с беззубым ртом и в очередной раз возблагодарил небеса за то, что мой единственный отпрыск мужского пола. Глянул на мамашу и подвился менталитету общества изобилия. Безнадежные тридцать пять лет, короткая стрижка, шорты-«бермуды» с полузаправленной в них блузкой-безрукавкой. Пузатое поколение «пепси» в темных очках, болтающееся по супермаркету с ребенком на буксире в ожидании разрекламированного прессой бродячего бандитского цирка, как представил «ангелов» «Лайф».

Вспомнилось, как годом раньше по пути из Сан-Франциско в Биг-Сур я услышал по радио штормовое предупреждение. К берегу приближалась приливная волна. Прибыв около одиннадцати вечера в Хот-Спрингс-Лодж, расположенный на береговой скале, я собрался было поднять тревогу, но народ там уже обо всем знал. Несколько человек сидели за столиками, поджидая волну — зрелище, надо сказать, впечатляющее. Той же ночью, согласно тревожным сообщениям полиции, больше десяти тысяч человек скопилось на океанском пляже Сан-Франциско, устроив на береговом шоссе многочасовую пробку. Их пригнало любопытство. И неизбежно погубило бы, не затухни волна где-то между Гонолулу и западным побережьем.

За погрузкой пива следила толпа из полусотни зевак. Несколько подростков вызвалось помочь. Мужчина в мадрасских шортах увлеченно снимал процедуру любительской кинокамерой, донимая «актеров» просьбами повернуться и подвинуться. Другой мужчина в «бермудах» подсел ко мне и спросил:

— А скажите, вы и вправду наци?

— Только не я. Я из «Киванис» [148].

Он удовлетворенно кивнул.

— А как же тогда все это, что газеты пишут? Ну, свастики там…

Я крикнул Сони, руководившему добровольными помощниками:

— Сони, тут человек хочет узнать, правда ли мы фашисты!

Я думал, что Сони рассмеется, но ошибся. Он разразился обычным опровержением насчет того, что их эффектные побрякушки-безделушки на самом деле ничего не значат и куплены в грошовых лавчонках, но тут же привесил один из тех пассажей, которые обычно ожидали от него репортеры:

— Но многое нам в той Германии по душе. У фашистов была дисциплина. Идеи, конечно, у них довольно своеобразные, но зато они уважали своих вождей и могли положиться друг на друга.

Аудитория молча переваривала услышанное, а я потихоньку подталкивал спутников к машине. Не хватало только, чтобы кто-нибудь сейчас заорал про Дахау и Освенцим, а какой-нибудь рассвирепевший иудей опустил на голову Барджера пластиковый стул. Но изначальный настрой толпы оказался слишком благожелательным, и мы задержались в баре, жуя гамбургеры и потягивая разливное пиво. Я уж было поддался благодушию, но тут услышал снаружи рев мотоциклетных двигателей. Толпа повернулась к дверям, в которых возник Скип из Балтимора, сообщивший, что терпеть долее не в силах, и направившийся к стойке. За ним последовали еще несколько «ангелов». Хозяин — или продавец — рассыпал улыбки и лучился энтузиазмом.

— Утолите жажду, ребята, после долгой поездки…

Странно он себя вел. Когда мы отбывали, он вышел за нами и напутствовал приглашением заглядывать почаще. Должно быть, все же не хозяин. Хозяин, наверное, сбежал с семьей в Неваду, оставив вместо себя деревенского дурачка объясняться с кровожадными дикарями. Кем бы он ни был, он только что продал 88 шестибаночных упаковок по полтора доллара и гарантировал своему магазину посещаемость на весь уикенд. Не затратив ни цента, этот человек обеспечил пожаробезопасный фейерверк радушия, затмивший вечерние береговые фейерверки на озере. Единственно, чего он мог опасаться, это нежданного взрыва, ущерб от которого перекроет все прибыли и о котором на следующий день закричат газеты:

«ИЗНАСИЛОВАНИЕ В БАСС-ЛЕЙКЕ!

ПОЖАР И ПАНИКА НА ГОРНОМ КУРОРТЕ!

ПОЛИЦИЯ СРАЖАЕТСЯ С „АНГЕЛАМИ АДА“!

ЖИТЕЛИ СПАСАЮТСЯ БЕГСТВОМ!»

Местные этого опасались с самого начала, посему вооружились и приготовились. Того же опасалась и полиция. Басс-Лейк — первая вылазка после Монтеррея, и ее сопровождала шумиха, поднятая прессой. Ну и всякие там дорожные блокпосты и ограничительные распоряжения оказались в новинку обеим сторонам. Идею подготовленной стоянки опробовали ранее, но успех она имела лишь поздней ночью, когда баламуты уже валились с ног от усталости. Решающим оказался пивной козырь. «Ангелы» никогда не упускали возможности подчеркнуть, что вносят немалую толику в местные бюджеты, оставляя в кассах свои кровные доллары. Поэтому они не могли допустить мысли, что кто-то откажется продать им пиво. По крайней мере, могли бы хоть предупредить, чтобы они захватили с собой грузовик вожделенного напитка из города.

В Басс-Лейке получилось иначе. Неделю напрягались местные умы, придя, в частности, к заключению, что чем меньше приезжие негодяи выпьют, тем меньше гадостей натворят. С этим согласились даже сами торговцы. Тем более особой торговли не ожидалось в связи с негативной рекламой. Какой отец семейства потащит своих близких в лапы ужасных разбойников?

С этим трудно поспорить, но действительность оказалась иной. Именно в этот уикенд калифорнийцев прельстили красоты Басс-Лейка. Они переполнили мотели и ночевали в сараях и в машинах. В понедельник берег озера выглядел, как лужайка Белого дома после инаугурации Эндрю Джэксона.

Население Калифорнии известно своей склонностью к вылазкам «на природу». В 1964 году под Лос-Анджелесом пришлось барьерами и заслонами сдерживать тысячи туристов, рвавшихся разбить палатки на месте еще дотлевавшего, выгоревшего леса. Когда оцепление сняли, район быстро заполнился до предела. Люди устраивались буквально среди дымящихся пней. Один из палаточников объяснил, что «всего два дня отдыха, некогда искать другое место». Что ж, логичное объяснение. Но какая логика пригнала туристов в Басс-Лейк? Все, кому не нравилось дурное общество по соседству, имели в запасе достаточно времени, чтобы выбрать иное место отдыха.

Торговая палата Басс-Лейка с удивлением констатировала, что «ангелы» произвели просто взрывные вливания в прибыли предприятий туристской отрасли. Напрашивается идея пригласить на следующий год две соперничающие уличные банды для выяснения отношений на береговом пляже. С фейерверками и в сопровождении школьного оркестра, исполняющего «Болеро» и «Ветер по имени Мария».

Гэри Уиллз

Дело Мартина Лютера Кинга живет и побеждает

Перед вами пример вольного обращения новой журналистики со стилем. Уиллз начинает свой очерк с обрисовки похорон Мартина Лютера Кинга в старой «романической» традиции, но как только считает необходимым, меняет тон и пускается в рассуждения о проповеднической риторике негров Юга. Романисты проделывали такие вещи вплоть до середины XIX столетия, пока не утвердился Джеймсовский императив о точке зрения. Уиллз занимался исследованиями классической риторики, он автор многих трудов по ораторскому искусству Древней Греции. Позже в соавторстве с Овидом Демарисом он также написал несколько статей для «Эсквайра», одна из них, под названием «Меня все знают, я Джек Руби!», завоевала широкую известность.

Т.В.

Мейлер обладал талантом пропускать стоящие внимания выступления. В 1963 году во время марша на Вашингтон в защиту гражданских прав он вышел на прогулку как раз перед тем, как Мартин Лютер Кинг начал свою речь: «У меня есть мечта…» Так что Мейлер, не доверяющий никому, и меньше всего репортерам и комментаторам, так и не сможет понять, действительно ли преподобный Кинг произнес в этот день нечто великое или же просто «показал огузок».

Норман Мейлер, «Армии ночи»

— Территория ниггеров? — кисло ухмыльнулся таксист, покосившись на пистолет на правом переднем сиденье.

Он оглядел меня, мои пожитки и плащ. Тихая весенняя ночь, улицы пусты, но дышат какой-то призрачной жизнью. Закрытые торговые заведения ярко освещены изнутри — не для заманивания покупателей, а для отпугивания грабителей. Даже музыка, звучащая в аркаде между лавками, играет сама по себе, как будто сама себя подбадривает. Нервно подрагивают поднятые над мостовой неоновые стрелы рекламы. Комендантский час смел население с улиц, но нет-нет да и промелькнет машина с белым водителем.

— Что ж, влезайте! — Он шлепнул ладонью по фиксаторам замков всех четырех дверей, закрыл окна.

В удручающей атмосфере началась поездка по темному Мемфису. Медленно пробирается по улице бронетранспортер, над которым торчат стволы винтовок. Винтовки кажутся длинными, потому что люди, которым они принадлежат, спрятались за бортами, высовываются лишь макушки их стальных шлемов.

Снова свет, но не такой интенсивный, как в центре. Слегка подсвечивается промежуток между двумя зданиями. Одно из них современное, освещенное изнутри и снаружи, сквозь запертую стеклянную дверь виден охранник. Штаб-квартира одного из новых движений. Дом минимальной зарплаты. Сначала здесь занимались мирскими потребностями проповедников и клира Африканской методистской епископальной церкви, а потом перекинулись и на другие заинтересованные группы. Их шеф, преподобный Х. Ральф Джексон, был умереннейшим из умеренных, пока однажды, во время демонстрации бастующих ассенизаторов, не попал под полицейские дубинки. После этого просветляющего массажа преподобный Джексон превратил свое заведение в прибежище радикальных профсоюзов, «Южной конференции христианского руководства», различных правозащитных организаций.

Рядом — здание Клэйборн-храма — церкви, от которой в течение последних двух месяцев почти ежедневно стартуют гражданские марши. Сюда же участники маршей отступают после стычек с полицией, что и сорвало первую попытку доктора Кинга помочь протестующим. Одни говорят, слезоточивый газ в церковь пустили умышленно, другие утверждают, что он просочился туда с улицы. Так или иначе, газ в церковь попал, и возмущение осквернением убежища оставило следы в памяти. Церкви на Юге во все времена считались последним прибежищем негров, но та в последние недели пламенными проповедями призывала к защите попранных прав.

Расплачиваюсь с таксистом. Он умышленно не замечает хорошо одетую молодую парочку, отчаянно жестикулирующую на углу, и поспешно скрывается. Шагаю со своими нехитрыми пожитками к затемненному навесом-козырьком крыльцу. В вестибюле спотыкаюсь о звук множества голосов. Привыкшими к темноте глазами определяю путь между стульями говорящих. Их речь не складывается в беседу, медитативные отрывки воспаряют к невидимому своду и теряются во тьме. Продолжаю путь внутрь, сопровождаемый мягким дождем падающих слов.

В нефе около ста человек, сосредоточены и рассредоточены, группами и поодиночке. Семейные группы; вот несколько мужчин, а вот группа женщин, вот кучка старичков; там, подальше, подростки из какого-то центра, одежда на вешалках-плечиках, церковное пианино. Выходная одежда переброшена через спинки стульев. Отдельные фигуры застыли в церковных креслах-скамьях, будто манекены. Все молчат, прислушиваются; какой-то молодой человек подбирает мелодию на клавишах, словно размышляет пальцами. Мрачная атмосфера испорченного пикника: хлынул ливень, и все спрятались под крышу, где пережидают непогоду, подумывая, не рвануть ли сквозь струи дождя домой. Приглядевшись, однако, можно понять, что всех их объединяет какая-то цель. Здесь собрались мемфисские мусорщики, чтобы отправиться на похороны Кинга в Атланту. Десять вечера. Траурная церемония начнется через 12 часов в 398 милях отсюда.

Разное слышали эти люди от разных спикеров разных организаций. Они еще под впечатлением недавно закончившегося траурного марша. Некоторым велели прибыть в десять часов, другим назначили в одиннадцать. Одним сказали, что будет два автобуса, другим, что три. Отправление не то в одиннадцать, не то в двенадцать. Едут только рабочие, или рабочие и их жены, или рабочие и их ближайшие родственники… Бесцеремонный молодой негр покрикивал вчера после траурного марша: «Отправление не по СНВ (средненегритянскому времени), так что слушайте внимательно, если вообще хотите попасть в Атланту». Прыткий черный функционер твердо придерживался точки зрения большинства мемфисских белых: «С этим народом надо уметь разговаривать».

Они ждут. Некоторые прибыли еще засветло, опасаясь даже нос высунуть на улицу после комендантского часа. Многие не знают, сколько еще ждать, они помнят лишь, когда им велено прибыть. Большинству пришлось дожидаться три часа, некоторым четыре и даже пять. Интересно, какова была бы реакция группы белых, если б их столько времени промариновали в ожидании. Собравшиеся здесь меньше всего подходят на роль революционеров. Тут все с точностью до наоборот. Это как раз не те люди, как русский крестьянин оказался не тем человеком для воплощения в жизнь марксистской теории пролетарской революции.

Точно с такими же людьми я встретился четыре дня назад. Это были первые мемфисцы, которых я вообще увидел за всю свою жизнь. Впечатление то же самое: эти теннесийские негры не просто неправдоподобны, они невероятны, в их существование трудно поверить. Ходячие анахронизмы. Их лидеры горячо протестовали против карикатуры «Огузок» Дж. П. Элли в местной газете, совершенно справедливо утверждая, что рисунок представляет давно отживший образ негра. Но вот они передо мною, эти отжившие образы. История как-то перепрыгнула через них.

Сотня этих негров протянулась цепочкой мимо открытого гроба после того, как тело подготовили к похоронам, и перед его отправкой в мемфисский аэропорт. Я прибыл в Мемфис через несколько часов после смерти Кинга; отметился в отеле, в полиции, на месте убийства — уже светало. Вспышки репортерских фотоаппаратов еще сверкали время от времени под балконом комнаты № 306. Я направился в похоронное агентство, указанное полицией — ритуальный дом «Р. С. Льюис и сыновья».

Кларенс Льюис — один из «сыновей». Он всю ночь провел в хлопотах, однако все еще вежлив и профессионально сдержан.

— Доктора Кинга доставили к нам, потому что мы уже давно связаны с движением. Доктор Кинг пользовался нашими автомобилями и на прошлой неделе, во время сорванной демонстрации. Тело привезли из морга вчера в десять тридцать вечера. Мой брат сразу приступил к работе. Случай очень сложный. Здесь, — он прикасается раздвинутыми пальцами к правой щеке и шее, — все разворочено, челюстная кость просто болтается. Пришлось фиксировать ее с применением гипса.

Прохожу по старинному особняку, оставленному белыми, покинувшими этот район, захожу в новую пристройку. Часовня, оформленная с халтурным религиозным шиком, в фальшивом цветном витраже — оранжевый крест. В часовне сидят два журналиста, прислушиваются к голосам, доносящимся из соседнего помещения, «рабочей комнаты», как тактично обозначил Кларенс. Там включен радиоприемник, передают речь доктора Кинга. Люди, латающие мертвое тело, эмоциональными репликами соглашаются с живым голосом. Мы обсуждаем их вампирскую работу, сознавая, что наша задача не менее вампирского характера. Мы немедля рванулись бы туда со вспышками фотокамер и блокнотами, но приходится ждать окончания структурных и косметических процедур. Ресурс терпения у нас гораздо меньше, чем у мемфисских мусорщиков.

— Поганое место выбрал доктор Кинг, — досадует фотограф. — И из-за чего умер? Мелкая стачка мусорщиков!

В восемь утра тело выносят. Телевизионные прожекторы выхватывают гипсовое пятно, просвечивающее сквозь маскировочный грим. Несколько сот печальных фигур проплывают мимо, прощаясь с телом, покидающим город. И ни одного белого среди них. Пришедшие — как бы микрокосм старой негритянской коммуны Юга. Парни-подростки, приближаясь к телу, стаскивают с голов кепки и нейлоновые сеточки, одергивают одежду. Какой-то директор местной негритянской средней школы, сам негр, пригрозил исключить каждого, кто заявится в школу в прическе «афро». Статные матроны-мамочки оправляют меха, переговариваются полушепотом со знакомыми, формируют местную статистику сплетен и устную летопись. Они по нескольку раз проходят мимо гроба, всхлипывая и фотографируя, стараясь снять каждый раз в новом ракурсе. Одна из женщин наклоняется и целует покойного в правую щеку. Кларенс Льюис обеспокоен.

— Это испортит грим. Обычно мы прикрываем лицо вуалью, но здесь ее сразу же сорвали бы. Люди хотят видеть доктора Кинга. У нас был однажды случай, когда родственники вытащили труп из гроба, чтобы посмотреть место, где пуля вошла в спину.

Снаружи народ собирается в группы, слышны разговоры, дружеские беседы, проникнутые скорбью момента и уважением к погибшему. Здесь тоже чувствуется атмосфера испорченного пикника. Некоторые активисты называют покойного «Г’сподь». Его имя всегда употребляли с титулом («доктор Кинг» или даже «преподобный доктор Кинг»), хотя мне также довелось услышать и полное, записанное в метрике имя (одна из важных матрон в часовне, запинаясь, выговорила: «Лютер Мартин Кинг»). Этот всегдашний привесок «доктор», особенно подчеркиваемый белыми и употреблявшийся им самим, приобрел чуть ли не комический характер. Он был не просто «Г’сподь», но «Г’сподь Бог Великий и Всемогущий». Его движение строго соблюдало проповеднические традиции Юга, сплошь преподобный такой-то да епископ такой-то или доктор тот-то и тот-то… Не диво, что бунтари-радикалы поднимали его на смех. А теперь и кончил-то он как рыбешка на сковородке в рыбном ресторане Коннели [149], этакая рыбешка из «Зеленых пастбищ».

Коннели учился читать, листая страницы мемфисского «Коммерческого призыва». Выучился на славу, так что смог сотворить себе «огузочного» черного Бога по своему произвольному образу и подобию. «Да, Ной, разверзнутся хляби, Ной, и будет наводнение. Прорвет плотины, вся рыба расплывется, да…» Печальные мысли толклись в моей голове — о рыбе на сковородке, о грядущем потопе, предвестники которого уже с грохотом хлынули с разных сторон в день гибели Кинга. Но Ной казался неподходящим кандидатом. Как и Исаак, спросивший: «Тебе толковый нужен или святой?» — «Святой. Мозги я ему выправлю». Еще одна интересная нотка, прозвучавшая в ту ночь как эхо выстрела. Одна из вышедших из часовни негритянских «матушек» с горечью бросила стоявшим во дворе:

— Хотела бы я увидеть на его месте Генри Либа.

Симпатичный дружелюбный Генри Либ, мэр города, рассказывал мне позже в своем офисе, как он любит своих негров. Не соображая, что они не «его» негры. Негры Коннели не испытывают ненависти к белым, белых у него просто нет. Это подчеркивает убеждение, господствующее не Юге: «У них своя жизнь, у нас своя». Очень удобно для белых и, как утверждают белые, всех устраивает. У белых слуги, а у черных жареная рыба. Но гармонию разрушает эта фраза: «Хотела бы я увидеть на его месте Генри Либа». Масса Либ не лег в сырую землю. А она желает ему этого от всей души. Пусть они рульки, огузки, но не такие, как на карикатуре Дж. П. Элли. Восставшие огузки, открывшие глаза и рты. Они представляют собой парадокс, головоломку для белых властей Мемфиса. Даже камни вопят, возвещая конец того Юга, который еще жив в сознании Генри Либа.

Эти признаки видны и в мотеле «Лоррен», где смерть настигла Кинга. Мотель представляет собой как бы продолжение отеля с тем же названием, в котором когда-то размещался бордель для белых. Когда район начал «чернеть», отель продали черному покупателю, как старую одежду отдают фондам помощи неимущим. Его купил и отремонтировал человек по имени Уильям Бэйли. Кинг часто останавливался здесь во время визитов в Мемфис. Теперь здесь штаб-квартира проекта «Мемфис» «Южной конференции христианского руководства». Программа проекта должна «заставить Мемфис заплатить за смерть доктора Кинга», как сказал заместитель директора проекта. Хозяин мотеля, который мог бы послужить моделью для рекламы риса «Анкл Бенс», — бывший железнодорожный проводник, ныне администратор в «Холидей Инн». Он работает на белого и работает с удовольствием. В то же время он владеет мотелем для черных, в котором активисты вынашивают планы борьбы за права черных.

— Принадлежать к штату «Холидей Инн» для меня большая честь, — говорит он. — Хозяева всех уровней называют меня Билл Бэйли. — Именно таких негров всю свою жизнь наблюдал Генри Либ. Изнанка известного ему негра — друг доктора Кинга, владелец «Лоррена». Такие негры для Либа загадка.

Не следовало Кингу в свой предпоследний визит в Мемфис останавливаться в новой «Холидей Инн» — там, где Бэйли работник, а не там, где Бэйли хозяин. Мемфисская газета с жаром утверждала, что Кинг спокойно мог оставаться в «Инн» — «без демонстраций». Мол, «Инн» — гостиница «интегрированная». «Лоррен» — тоже отель «интегрированный», но только на бумаге. Как и «белая» ночлежка, в которой поджидал Кинга снайпер. Хорошо, что Кинг вернулся в реальный мир сегрегации, фактической сегрегации. Он умер в мире, разделенном на «черных» и «белых». Там, где его законное место. Мемфис научил его, показал ему, где его место. И взял с него плату. Теперь его место там, где планируются марши и бойкоты, акции негров, их история. Его место — командный пункт.

Эти мусорщики — новое явление. Восставшие огузки — и жарят они новую рыбу. Люди, прошедшие мимо гроба Кинга, сказали «нет!» всему Мемфису. Сказали вежливо, чуть ли не подобострастно, но окончательно. Каждый день они проходили мимо своих работодателей, бойкотировали центр, не забыли и фирмы: «Кока-Кола», «Вандер-бред», «Силтестмилк»; готовились к маршу на Вашингтон с Кингом во главе. Их терпение равносильно упреку. Возможно, именно поэтому белые не любят их скоплений, предпочитают воспринимать их в единственном числе: прислуга в доме, продавец в лавке, восьмичасовой рабочий день. Единичные негры — неподходящий материал для возмущений. Но подобные им уже восстали. Утомленная женщина из Бирмингема не кажется подходящим материалом для возмущения — но Роза Парке возмутилась. Кинг почти случайно втянулся в первую серию маршей. Да и в стачку мусорщиков он вмешался случайно. «Ох, с этими чудесами сплошная морока. Сотвори одно — тут же приходится возвращаться и творить следующее».

Автобусы запоздали. Ожидали их в 23.30 для погрузки багажа (каждому велели взять зубную щетку, смену белья, желающим — смену верхней одежды; большинство пожелало). Говорили об автобусе для молодежи, которая теперь толклась в вестибюле, хихикала и флиртовала. Джерри Фэньон, функционер «Южной региональной конференции», носился по городу, пытаясь раздобыть еще один автобус. Его то и дело задерживала полиция, как и всех негров. Полицейских предупредили, кто именно собирается принять участие в похоронах, они узнавали Фэньона лично, но все равно каждый раз заставляли его вылезать из машины и подробно объясняться. Автобуса он так и не нашел. Поездку для подростков организовали позже, на неделе.

Жены мусорщиков в церкви еще не знали, будут ли они сопровождать мужей. Около половины одиннадцатого прибыли Т. О. Джонс и П. Дж. Чампа. Джонс, президент местного отделения союза сантехников — человек в каких-то отношениях слишком большой, в других — слишком маленький. На нем просторные штаны и ветровка, хотя и с трудом застегивающаяся, но с рукавами слишком длинными и слишком широкая в плечах. Джонс (которого все называют Т. О.) — спокойный человек лет сорока с небольшим. Объявив забастовку, он отправился к кабинет к директору коммунального хозяйства и, когда тот напомнил ему об ответственности за забастовки в городском секторе, тут же, прямо в кабинете, переоделся в «тюремную одежку».

Чампа — экспансивный итальянец, профсоюзный функционер, прибывший в город для теледебатов с мэром Либом (Либ настоял, чтобы все переговоры транслировались по телевидению) и умышленно смешивший телезрителей своей аргументацией. Список отъезжавших Джонс и Чампа потеряли, а потому, сколько народу едет, не знали и тут же начали считать заново: рабочих, их жен, подростков. Учет затруднялся тем, что народ все время входил и выходил, сновал по помещению.

Через час неразберихи выяснилось, что в три автобуса поместятся все, если в проходы поставить стулья-раскладушки. Т. О. велел мне приберечь для него место, но проход оказался так заставлен, что я оказался рядом с каким-то сонным молодым человеком, который после отправления постоянно предсказывал маршрут и потом искренне удивлялся тому, что прогноз его всякий раз оказывался верным. Путь через Миссисипи и Алабаму каждый негр знает назубок. Чампа дал добро на отправление и отбыл в отель, Т.О. прыгнул в передний автобус, и мы отправились в путь.

Позади меня звучал взволнованный женский голос, это мать семейства беспокоилась о детях, оставшихся в церкви.

— Как они вернутся домой?

— Пешком, — буркнул ее муж.

— А комендантский час? Я бы так и осталась в церкви до утра, если б не поехала с тобой.

Когда мы проезжали через Мемфис, женщина обратила внимание на автомобили на улицах:

— Для них нет комендантского часа. Почему их не останавливают?

Разумеется, она знала почему, и муж ей ничего не ответил.

Наш автобус развлекает высокий развеселый мужчина с заднего сиденья. Еще в церкви я обратил внимание, как легко и непринужденно он передвигался от группы к группе. Он хотел было сесть рядом со мной, но я тогда еще берег место для Т. О. Потом пожалел, что не дал весельчаку сесть рядом. Когда утомленный народ потихоньку начал клевать носом, он умерил громкость, но по-прежнему не выказывал признаков усталости, хотя во время дневного марша выполнял функции распорядителя. Все меньше и меньше голосов отвечало ему, и он перешел от ядовитых шуток к более серьезной тематике.

— Доктор Кинг был за нас. — Согласные вздохи в ответ. — Не надо было ему приезжать. — Снова единодушное согласие.

Каждая его реплика вызывала одинаковую реакцию, как будто он выражал вслух их общие мысли. Это «участие публики» делает профессию проповедника на Юге видом искусства. Три дня назад я имел возможность в этом убедиться в зале профсоюза работников каучуковой промышленности на собрании все тех же мусорщиков. Это было на следующий день после убийства Кинга, и перед аудиторией выступил целый взвод проповедников. Все они развивали единую тему, напитанную ветхозаветной символикой: мэр Либ изображал Фараона, в роли Моисея выступал доктор Кинг. Потом поминался Иисус как Мститель, который раздаст «всем сестрам по серьгам». В стилевом отношении ораторы сильно различались, не давая скучать аудитории, и зал активно аккомпанировал солистам. Чем лучше солист, тем удачнее определял он, когда сбавить темп, когда лучше уступить, а когда надавить на массу, как балансировать на краю оргазма и выждать момент финального эмоционального взрыва в такт с аудиторией, «закончить» вместе.

Мемфис, если быть совершенно точным, вовсе не место рождения блюза, как и Хэнди не вполне отец его. Но здесь живет народ, в среде которого блюз зародился. Этот народ создал форму блюза, тройку повторяющихся вздыхающих строчек с паузами-передышками между ними, заполняемыми «брейком» или «джазом» аккомпаниаторов. Этим проверенным временем шаблоном с выверенным периодом кульминаций должен владеть каждый проповедник. Мусорщики — знатоки музыкальной формы проповеди. Когда выступил белый пастор из Бостона, выступил эмоционально и грамотно, он не добился реакции со стороны публики. Потому что не знал мелодию.

Да и у черных проповедников не всегда получалось гладко. Меня поразил последний выступивший. В конце мероприятия в зале появилась делегация «Южной конференции христианского руководства». Они выглядели как-то не вполне уместно среди разношерстной публики: все прилизанные и безупречные, с дикцией образованных белых.

Преподобный Джеймс Бевел выступал четырнадцатым. Казалось, что изъявления эмоций уже измотали присутствующих. Но Джим Бевел сумел «завести» публику, настроить ее и попасть с ней в унисон. (Этот термин стал универсально популярным.)

— Доктор Кинг умер «в унисон». Вы меня понимаете? — Они понимают. Все, кто не помогает стачке ассенизаторов, — не «в унисон». — Ходят ложные слухи, что наш вождь умер. Нет, он не умер. — Аудитория полностью согласна. Все уже не раз слышали от предыдущих выступающих, что дух и дело доктора Кинга живы. — Эти слухи безосновательны! — Да! Верно! Точно! — Мартин Лютер Кинг не… — Не умер, да, они это уже слышали — но искусный оратор не обойдет возможность рискованного поворота темы: — Мартин Лютер Кинг — не вождь… — Толпа нерешительно по инерции соглашается с оратором, но уже недоумевает. Что он хочет сказать? Уже нет уверенности, но еще не чувствуется вопросительных интонаций в реакции аудитории. — Наш вождь… — Кто? Кто наш вождь? Преподобный Абернети? Уже занял место доктора Кинга? — …Тот, кто вывел Моисея из Израиля… — О-о-о! Конец всем сомнениям! Вот теперь оратор полностью завладел аудиторией. — Наш вождь тот, кто вошел с Даниилом в логово льва… — Да, да! — Наш вождь тот, кто восстал из гроба в Пасхальное утро. Его никто не бросит в тюрьму. Он не проиграл ни одного сражения. Он не умер; погиб один из его пророков. Но это нас не остановит. Мы продолжаем путь.

Такой зажигательной речи я никогда ранее не слышал. С нетерпением я дожидался следующего выступления Бевела, перед громадной аудиторией в храме Мэйсона. Он и там был хорош, но речь была уже иная и такого эффекта не произвела. В какой-то мере эффект определялся размером и составом аудитории. Ведь нельзя сравнивать слаженность небольшого сыгранного ансамбля и сводного несрепетированного джаз-банда. Разнилась и структура собрания. В профсоюзном зале были почти одни мужчины. Мужчины поддерживают, а женщины сбивают проповедника. Они ведут себя не как джазовая группа, а как вокалистки, конкурирующие за первенство в хоре, стремясь «оторвать» себе долю Святого Духа побольше. В громадном мэйсоновском зале женщины как бы образовали по всему залу очаги сопротивления, вносящие свои вариации в гремящую из динамиков проповедь.

Но ночью в автобусе не было никакой конкуренции, никто не оказывал сопротивления бодрому голосу, размышлявшему вслух «о смерти доктора Кинга». Была реакция смешанная, но регулярная, в ритме дыхания, как будто дышал сам автобус. Похожая ритмика лежит в основе ораторского успеха Кинга: «У меня есть мечта… У меня есть мечта сегодня, что мои дети…» Он владел публикой и в закрытой церкви, и на городской площади. Лучше даже, чем Бевел, и намного лучше, чем Абернети. В понедельник перед похоронами Кинга я был свидетелем неудачной паузы последнего между неудачными фразами: «Я не знаю… Я не знаю…» Толпа одурачила его своей симпатией, он принял ее терпимость за призыв к нерешительности и медлительности. Не было в нем чутья Кинга, верно угадывавшего момент для порыва.

В тот уикенд я слышал три-четыре десятка проповедников, но ни один из них не поднялся до уровня Кинга в искусстве управления толпой. Кинг был лауреатом Нобелевской премии и баптистским проповедником с Юга США. Но в 1963 году в Вашингтоне этот лауреат в нем не конфликтовал с проповедником.

— Он был за нас, — повторял человек в автобусе.

— Да, да, — кивали головы со всех сторон.

— Он был с нами.

— Да, с нами…

Взаимопонимание Кинга с народом возникло не само собой, как это кажется теперь. Ему приходилось учиться и переучиваться. Тот мужчина в автобусе спросил:

— Знаете, что сказал доктор Кинг?

— Что, что?

— Он велел не упоминать о Нобелевской премии, когда он умрет.

— Да, вот как…

— Он сказал, что это ничего не значит.

— Ничего не значит, ничего…

— Он сказал, что главное для него — это нам помочь.

— Да, верно… он нам помог…

Кинг — разносторонний талант, человек легко обучаемый. Школу он окончил в пятнадцать лет. В восемнадцать был посвящен в сан, в девятнадцать окончил колледж. Началась блестящая карьера. Степень по теологии была присуждена Кингу в двадцать два года. В двадцать пять он уже пастор, в двадцать шесть защищает докторскую по философии в Бостонском университете. И вот он уже лидер национального масштаба. В тридцать пять лет Кинг становится самым молодым лауреатом Нобелевской премии. Умер он, не дожив до сорока, и даже после смерти выявлялись неожиданные детали, иллюстрирующие его молодость. Гари Белафонте, выступая в Мемфисе, отметил, что Кинг на год младше, чем он. Даже не верится, что «Г’сподь» был младше этого певца с младенческой физиономией.

Он отличался напряженной серьезностью мальчика среди взрослых. Неестественная весомость отличает и все его труды; он так стремится к сохранению достоинства, что напрягает грамматические рамки: «Президент Кеннеди — весьма контрастированная личность… пытавшаяся прочувствовать направление, в котором поведет страну его руководство». Или взять речь Кинга при получении Нобелевской премии: «…Преобразовать застывшую космическую элегию в творческий псалом… развернуть события, которые окружают… распрямить спираль милитаристической винтовой лестницы… потоки крови на улицах…»

В детстве Кинг хотел стать врачом. В качестве профилирующей дисциплины в Морхауз-колледже выбрал социологию. К профессии проповедника он относился с некоторым пренебрежением, хотя его отец, дед и прадед были проповедниками. Даже после рукоположения в сан он склонялся к роли теолога-преподавателя, а не проповедника. В свой первый приход в Монтгомери Кинг прибыл, чтобы набрать пасторский стаж перед переходом на профессорскую должность.

Но как ученый он неубедителен. Даже его собственный отчет о духовном самоусовершенствовании не выходит за рамки учебного плана колледжа: «Мой интеллектуальный вояж через новые, порой запутанные доктрины всегда стимулировал, высвечивал цели, побуждал к критическому анализу и вырывал из догматической дремоты». Он не слишком проницательный комментатор даже «отцов» доктрины гражданского неповиновения, Торо и Ганди. Выступив инициатором монтгомерийского бойкота, Кинг туманно ссылался на Гегеля как на пророка «креативного конфликта». Упоминать Ганди и его американских предшественников — в качестве святых — он начал, лишь когда кто-то намекнул на необходимость найти более подходящий эталон предтечи «ненасильственного возмущения». Философских вопросов гражданского неповиновения Кинг вовсе не касался. А в своем наиболее ярком призыве, в «Письме из Бирмингемской тюрьмы», написанном через восемь лет после монтгомерийского бойкота, он не упоминает ни Ганди, ни Торо. Вместо этого Кинг цитирует Блаженного Августина и Фому Аквинского, позиции которых едва ли назовешь антиавторитарными. Логика Кинга тоже не безупречна. В качестве образца гражданского неповиновения он приводит не Ганди, а Сократа — фигуру, действительно способную послужить эталоном во многих благороднейших аспектах, но в этом контексте несколько неожиданную. Ведь Платон в своих трудах цитирует его категорическое осуждение гражданского неповиновения Критона. В письме Кинга даются следующие характеристики акта гражданского неповиновения: 1) открытость; 2) ненасильственный, «любящий» характер; 3) участники с готовностью принимают наказание. И тут же приводит пример «Бостонское чаепитие, участники которого: 1) составили тайный заговор и замаскировались под индейцев; 2) применили вооруженное насилие, смели охрану и готовы были к вооруженному сопротивлению; 3) избежали наказания (Сэм Адамс и его «Комити оф Корреспонденс» вызывающе угрожали Англии, предостерегая от попыток наказать смутьянов). Да и другие примеры, приведенные Кингом в этом письме, что касается логики, явно прихрамывали.

Как и Моисей, Кинг был не из «самых мозговитых». Досконально изучил он только один источник: Библию. Все иные изречения лишь оттеняли и орнаментировали основные мысли. И он использовал их потому, что считал себя не просто проповедником, а больше, чем проповедником. Но это «больше» должно было придать ему вес в качестве именно проповедника. Пытаясь убежать от судьбы, Кинг лишь прочнее к ней привязывался. Как проповедник он лучше подготовлен, нежели любой белый шериф: образованный, поездивший по свету, опытный, уравновешенный. Этот «огузок» мог сказать «нет», и его «нет» звучало орудийным залпом.

Интересно сопоставить Мартина Лютера Кинга с другим выходцем из семьи проповедника, с Джеймсом Болдуином. Болдуин стал проповедником, чтобы вырваться в светский мир. Кинг же учился, чтобы войти в более широкий, всеобъемлющий мир религии, в котором слово «проповедник» не звучит упреком. Докторский титул придавал весомость его работе и ему лично. Он стремился к тому, чтобы его называли «Г’сподь». Он стремился к утверждению религии Юга. Он был в центре всего, он стремился к обретению достоинства как к конечной цели всех возмущений негров. Его талант, его сообразительность, обучаемость, универсальность, годы, посвященные философии и теологии (к которой он не питал особой склонности), были направлены на получение власти. Его книги и ученые степени — лишь инструменты, оружие. Приставка «доктор» перед его фамилией потребовалась Кингу для того, чтобы каждый негр Юга получил приставку «мистер» перед своей. И они это понимали. Они ощущали его достоинство как свое. Нобелевская премия имела вес лишь в той степени, в какой она помогала им. Как сказал Т. О. Джонс: «Никакой другой вождь не вызовет таких чувств, какие вызвал он».

Нашим автобусам предстоял долгий десятичасовой путь: всю ночь мы должны были ехать через Миссисипи, Алабаму, Джорджию. Автобусы не отличались удобством. Компания «Грейхаунд», все машины дальнего следования которой оказались заняты, прибегла к помощи мелких транспортников и арендовала автобусы у местной фирмы. И ноги в проход не высунешь, там тесно понатыканы раскладные стулья. Десять часов туда, десять обратно.

Вскоре после отправления голос за моей спиной произнес:

— Мы в Миссисипи.

У какой-то женщины вырвалось: «Ой!» Не надо забывать, что граждане наши опасаются некоторых штатов. И больше всех боится Т. О. Джонс. Уж он-то знает, какие опасности ожидают негра на Юге, если негр «высунет нос». Он скрывает свой адрес, а номер телефона меняет каждые полгода. Как только началась стачка, Т. О. переехал в отель, чтобы не подвергать опасности жену и двух дочек.

— Опасная страна! — говорит он. — И чем дальше на юг, тем опаснее. — Мы движемся на юг, в Миссисипи.

В первом автобусе туалета нет, в двух других к ним не добраться по заставленным стульями проходам. Автобусы время от времени вкатываются на темные стоянки, стулья складываются, к мужскому и женскому туалетам выстраиваются очереди. Во время первой остановки некоторые мужчины попытались было «ответвиться» в ближние кустики, но Т. О. Джонс сгоняет всех в кучу, беспокоится: «Не отходите от автобусов». Не отпустил он и желавших наведаться на автобусную станцию за «колой». Я спросил его, считает ли он опасность столь реальной.

— Мы в Миссисипи, — ответил Т. О. — Лучше держаться вместе. Вон кто-то маячит у заправки.

В автобусе после остановки оживленно. Голос сзади размышляет о шансах стачки:

— Замельтешил Генри Либ, засуетился… — Удовлетворенное хмыканье и смешки слушателей. — Не ожидал удара…

Страх и смятение на Юге не в новинку. Уверенность в настроениях — нечто новое. Маленький человечек, мусорщик с многолетним стажем и проповедник-любитель в Мемфисе, говорил мне о мэре:

— Мистер Либ туго соображает. Он не в состоянии ничего понять, бедняга. Больной…

«Больное общество», — говорил Кинг. И мусорщики часто употребляют это определение, можно назвать его эпитетом десятилетия. Дело уже не в смелости или страхе, не в силе белых, не в разуме или ресурсах. Вопрос жалости и разумения: в общении с больными следует проявлять терпение.

Нет, Генри Либ не выглядит больным. Он энергичен, атлетичен, симпатичен, смахивает на «крутых» ковбоев типажа Уильяма С. Харта и Рэндольфа Скотта. И ведет себя по-ковбойски: «Я в сделки не вступаю… Я не верю в репрессии… Я хочу вести дело принародно…» Это выпирающее «я» особенно заметно на фоне остальных уклончивых персонажей его салуна. Мэр по-ковбойски предан своей «лошадке»: на стене кабинета красуется картина, запечатлевшая торпедный катер, на котором он служил в годы войны. А в биографии его имеется ссылка на Джона Ф. Кеннеди.

В Либе странным образом смешиваются местные и космополитические черты. Он из семьи местных миллионеров, женился на Королеве Хлопкового карнавала. Будучи евреем, он не мог принадлежать к «Мемфисскому клубу» (к епископальной церкви он принадлежит со времени избрания на пост мэра); получать образование Либу пришлось на Востоке. Хорошо знающий мэра журналист ухмыльнулся;

— Спорим, что как только он узнает, из какого вы журнала, тут же упомянет о Брауне или Эндовере? Пяти минут не пройдет.

Когда я зашел в кабинет мэра, он первым делом попросил предъявить мои «верительные грамоты» — хотя любил заявлять, что к нему вхож каждый. Спросил, где я живу.

— В Балтиморе.

— О, а вы такого-то знаете?

— Нет.

— Я с ним в Эндовере учился.

Если бы журналист спорил на деньги, он бы мог неплохо зарабатывать.

О Брауне Либ не упомянул. Да и нужды не было. Еще пока я ждал в приемной, его секретарша вытащила из уха затычку диктофона и принялась рыться в словаре, пояснив: «Господин мэр был первым по английскому в университете Брауна, так что иной раз подпускает словечки, которые приходится в словаре искать». А позже заместитель Либа нашел возможность упомянуть об академических успехах своего шефа в том же университете.

Мэр печется о защите земляков от всяких настырных визитеров с Севера. Он сознательно не выключает громкоговорящую связь во время телефонных разговоров, так что находящиеся в кабинете могут слышать всю беседу. Как-то ему звонил репортер с ярко выраженным восточным акцентом, и Либ принялся веселить сидевших у него местных журналистов, передразнивая новоанглийские интонации собеседника-чужака. Когда к нему пришли пять белых женщин из пригорода, делегация в поддержку бастующих мусорщиков, мэр с хитрым видом выслушал их и спросил, откуда они родом. Слух его не обманул: ни одна из этих женщин не была коренной «мемфиянкой». Очень чуток Юг к классам, акцентам, к происхождению, к биографии. Либ не забыл поинтересоваться, какой колледж я окончил. Юг — территория весьма светская.

Но Либ глух к густому, тягучему акценту таких людей, как Т. О. Джонс. Ведь эти люди «университетов не кончали». Я спросил его, надеется ли он на восстановление добрых отношений с неграми после урегулирования конфликта с мусорщиками.

— Нам нечего восстанавливать. У нас полное взаимопонимание.

Я упомянул выступления в Мэйсон-храме, где ни один из ораторов не забыл заклеймить мэра Мемфиса при живейшей поддержке аудитории.

— Ну, это лишь небольшая часть негритянской общины — люди, чьи личные интересы оказались ущемленными. Каждый четверг у меня приемный день, и как раз вчера у меня было много негров по различным вопросам. — При этом подразумевается: «Вы только представьте себе! И масса Либ их принял и говорил с ними! Ведь их впустили! Через парадный вход!»

Мэр Мемфиса искренне убежден, что главный секрет Юга, который как-нибудь откроется всему миру, в глубокой преданности негров лично ему, Генри Либу. Ведь он так много для них сделал!

— Я взял на себя ответственность и выделил пятнадцать тысяч долларов из городского бюджета в дополнение к федеральным средствам, чтобы прокормить тех, кто участвует в стачке. — Да уж, как говорится, положение обязывает.

Странно, что так же думают и другие белые граждане Мемфиса: «Расовых трений нет». Южный фанатик — карикатура северного либерала. Журналист из «Пресс-симитар», газеты, слывущей «либеральной», сказал мне: «Мы ставим перед фамилиями негров „мистер“ и „миссис“ аж со времен Корейской войны». Действительно, ведь как-то неловко именовать родителей парня, погибшего в ходе боевых действий, просто Джоном и Джейн Джонсами. Однако Максина Смит, секретарь местного отделения Национальной ассоциации по содействию цветному населению, не нашла понимания у полицейских, когда отказалась отзываться на свое имя, произнесенное без титула «миссис». «Но ведь вас зовут Максиной?» — искренне недоумевал полицейский.

Миссис Смит горячо протестовала против «огузочной» карикатуры в утренней газете. Но понимания не находила. Ведь этот «огузок» — способ выражения любви белых к «своим» неграм. Начало было положено еще в 1916 году, когда Дж. П. Элли получил Пулитцеровскую премию за обличение Клана. Традиция поддерживалась семейством Элли, породнившимся с редактором газеты. Мемфисцы полагали, что благородная традиция прервется, если любимый «цветной» исчезнет из газеты, что и произошло через месяц после смерти Кинга.

Нигде на Юге так не печалятся о традициях, как в Мемфисе. Город этот основан в результате сделки, принесшей состояние Эндрю Джэксону. Индейцы уступили тогда права на эту территорию. Виднейший герой Гражданской войны, в честь которого назван здешний лесопарк, не мог состоять в тогдашнем эквиваленте Мемфисского клуба, так как был «не джентльмен». Он был не рабовладельцем, а всего лишь работорговцем. После войны Джэксон, однако, возглавил Ку-клукс-клан, облагородивший его и придавший ему общественную значимость. Мемфисский Клан по праву гордился своей заботой о неграх, потому что был куда как менее кровожаден, чем ирландская полиция, убившая однажды 46 негров в течение 46 часов — это случилось в 1866 году. Позже, когда желтая лихорадка заставила хлопководов покинуть эти места, их место прочно заняло ирландское отребье. Местечко захирело и почило на добрую дюжину лет. Впоследствии городишко возродился, вернул права самоуправления, а уже в XX столетии прибывший откуда-то из Миссисипи Эд Крамп создал главный мемфисский аттракцион — Хлопковый карнавал. Возник он в 1931 году как вызов, брошенный Великой депрессии. Как возник город на блефе, так и развивался потом, соблюдая преемственность традиций.

Во время второго марша, через четыре дня после смерти доктора Кинга, трибуну для выступления госпожи Кинг соорудили неестественно высокой, выше крыльца городской ратуши. Это означало вызов властям Мемфиса, но волей-неволей продолжало все те же вышеупомянутые традиции.

Вот так. А мэр города утверждает, что «отношения прекрасные». Если это так, то зачем, интересно, Генри Либу охрана, появившаяся у него с самого начала стачки? Один из телохранителей сидел в кабинете во время моего визита и неловко прятал под столом пистолет. Почему потеряли работу белые священники, поддержавшие требования бастующих? Почему черных проповедников в анонимных листовках обзывают коммунистами? Но мемфисская пресса наивно улыбается и возглашает из колонки редактора: «Негры-футболисты и баскетболисты — звезды команд наших колледжей!» Чего им еще надо?

На заре автобусы покатили по Джорджии. Рыжая глина, скудная растительность. Когда подъехали к Атланте, воздух уже раскалился. К началу заупокойной службы в церкви Эбенезера мы опоздали. Сонные пассажиры вылезли из автобуса возле здания суда, в котором за столом, символически подпертым ружейными стволами, спрятавшись за спинами телохранителей, заседал Лестер Мэддокс. Тем, кто привез сменные костюмы, переодеться негде. Особенно беспокоятся женщины, оправляя свои измятые платья. Мужчины начинают потихоньку разбредаться. Т. О. не знает, что предпринять, старается удержать всех вместе. Несколько человек идут к церкви с венком от профсоюза. Другие отходят к Морхауз-колледжу. Большинство терпеливо стоит с толпой возле Капитолия.

Долгим был путь сюда, но обратная дорога покажется еще длиннее. Автобусы покидают Атланту в половине девятого вечера, прибудут в Мемфис не раньше шести утра. Но никто не жалуется на тяготы пути. Т. О. считает, что поездка полностью оправданна.

— Мы очень беспокоились, когда доктор Кинг собирался в Мемфис к нам на помощь. Он прибыл только для того, чтобы нам помочь, только для этого. И это забыть просто невозможно.

Через неделю после похорон мэр Либ уступил давлению Белого дома, стачка закончилась победой бастующих. Т. О., не стесняясь, плакал перед телекамерами. Почти десять лет его безуспешных усилий наконец завершились победой. В 1959 году его уволили за попытку организовать отдел муниципальных работ. После победы я направился с ним на собрание Ассоциации по содействию цветному населению, где Джонса встретили бурной овацией. Джесси Тернер, глава местного отделения, представил его следующим образом:

— Наши городские отцы-радетели утверждают, что в ассоциации якобы заправляют жадные до денег пришлые воротилы. Вот перед вами такой «пришлый»…

Джонс чуть снова не прослезился.

— В Мемфисе я родился, здесь и школу закончил. За последние десять лет не припомню, чтобы хоть на неделю куда выезжал. Вот такой я пришлый.

Кто-то высказался из зала, прямо с места:

— Моя жена увидела по телевизору, как он плачет, и говорит: «Жаль мне этого толстячка, как он рыдает». А я ей говорю: «Нет, не надо его жалеть. Он долго бился, но теперь он победитель!»

В ходе стачки Генри Либ частенько вытаскивал из кармана бумажник и извлекал из него первую телеграмму национального профсоюза с девятью требованиями. Мэр помечал по каждому пункту, что он тут может и чего не может сделать. Пытаясь представить все пункты равноценными, Либ явно намеревался похоронить два основных вопроса: признание профсоюза и вычет членских взносов. Когда я пришел к нему после окончания стачки, потрепанная телеграмма была густо усеяна его закорючками. Мэр отметил пункт, по которому последнее слово в рассмотрении жалоб принадлежит ему, и заверил, что, как бы дело ни выглядело со стороны, он в сделки не вступал и ни на какие уступки не шел. Соглашение заключено на его условиях. Но разве вычет взносов не будет производиться? Нет. Город этого не делает, пока деньги не поступят к работнику. Вычет взносов — дело кредитного союза (как с самого начала и требовал профсоюз). А разве городские власти не признают профсоюз? Ничего подобного. Соглашения по этому поводу не существует. Только меморандум, подписанный администрацией. Но разве этот меморандум не имеет обязывающей силы? Нет, это всего лишь меморандум (как полезно быть отличником по родному языку!), хотя, конечно, мы своего слова не нарушим. Хорошо, значит, профсоюз получит прибавку, как пообещал мэр города? Но не от города. До 1 июля, когда намечено общее повышение заработной платы городским рабочим и служащим, эта прибавка будет обеспечиваться за счет взносов городских бизнесменов. Положение обязывает: вы только посмотрите, на что мы идем ради наших негров. Изменится ли что-либо в подходе мэра к требованиям работников просвещения и здравоохранения, которые тоже выражают возмущение? Ни в коем случае. Абсолютно ничего.

Но Генри Либ заблуждается. Все изменилось. Профсоюз здесь и останется здесь. Джесси Эппс, П. Дж. Чампа, Т. О. Джонс об этом позаботятся. И «Южная конференция христианского руководства» тоже здесь. Джим Бевел отвечает за проект «Мемфис». Коалиция местных проповедников, созданная в поддержку стачки, работает теперь на постоянной основе; священники вроде Джеймса Лоусона, образованные лучше иных выпускников университета Брауна, убеждены, что Божья Справедливость — не пустые слова, даже в Мемфисе. Более того, Мемфис теперь стал местом, в котором доктор Кинг произнес одну из своих самых значимых речей.

Чаще всего публикуется отрывок из этой речи, где говорится о горной вершине. Но те, кто слушал эту речь в храме Мэйсона накануне гибели Кинга, запомнили другую строчку.

Он не собирался идти на этот митинг. Устал. Погода не радовала, и он думал, что народу придет немного (его первый марш задержали весенние снегопады в Теннесси). Поэтому Кинг послал вместо себя Ральфа Абернети. Но те странные люди, которые двадцать часов провели в автобусах, чтобы постоять на тротуаре во время его похорон, не обратили внимания на ливень и 4 апреля ждали своего кумира в церкви. Абернети позвонил в «Лоррен» и сказал Кингу, что такую толпу нельзя разочаровать.

Абернети заполнил время до его прихода, рассказывая о жизненном пути Кинга. Около получаса он готовил почву для размышлений Кинга о подстерегавших его опасностях. Кинг говорил почти час, задержавшись на предыдущем покушении на его жизнь. Тогда женщина вонзила ему в грудь кинжал возле самого сердца. Врачи говорили, что ему достаточно было чихнуть — и он бы не выжил. «Если бы я чихнул…» — говорил он. Да чихни доктор Кинг тогда, и он не был бы в Бирмингеме, не был бы в Селме, не принял бы участие в большом марше на Вашингтон в марте 1963-го, не приехал бы в Осло. Ну и в Мемфис, конечно, тоже.

Мемфису Кинг придавал большое значение. Мемфис не вершина горы, скорее, долина его рождения. Какой-то инстинкт повлек его на Юг, укрепиться духом перед нажимом на Вашингтон — перед последней попыткой предотвратить насилие. Он учился и переучивался, узнавал новое и вспоминал старое. В каком мотеле остановиться, какой использовать стиль, где его корни. Первые неудачный марш научил доктора Кинга, что нельзя добиться успеха наскоком, однодневным энтузиазмом; что надо работать с общиной, что к неприменению насилия надо тщательно готовиться. Как это было в Монтгомери, в Бирмингеме и в Селме.

Интересно, что нелады с первым маршем начались на Бил-стрит, где узнавал о своих корнях В. К. Хэнди. Он не из Мемфиса, как Бесси Смит. И блюзы напевал не с детства. Его научил играть на трубе заезжий музыкант и дирижер Гарольд Хилл, настоящий профессор. Потом Хэнди направился на Север и дудел в Чикаго транскрипции Бетховена на вечерах «классического корнета». Лишь вернувшись на Юг и увидев, что публика лучше воспринимает местные мелодии и ритмы, он начал записывать и публиковать эти мелодии.

Кинг, потеряв время в Чикаго, вернулся в Мемфис — обретать утраченные корни. Вернулся, чтобы умереть дома. Чтобы узнать о собственном движении. Так «Г’сподь» Марка Коннели учится у сотворенных им созданий; «Да, Хездрел [150], тебя не собьешь…» Бевел сказал, что не Кинг их истинный вождь. Так-то оно так, однако не все так просто. Смотря как на это взглянуть. Ведь можно считать, что истинный вождь — Роза Парке. ИТ. О. Джонс — тоже истинный вождь. И все несбиваемые, несгибаемые Хездрелы. Ведь Кинг не распевал правозащитных блюзов в дни своей юности. Как и Хэнди, он отослал их в типографию. Он понимал, чего требует момент. Вопреки всем обвинениям воинствующего крыла «черного» движения, именно он добился наибольшего успеха. Он был лидером, собравшим несметное войско.

Он был истинным лидером. Его гений выражал то, что чувствовали Роза Парке и Т. О. Вот Мейлер гадает, велик ли Кинг, либо он все-таки «огузок»? Уникальность Кинга в том, что его величие не отрекается от «огузков». Поэтому кое-кто сейчас задается вопросом, не анахронично ли его величие. Даже за отведенную ему короткую жизнь Кинг пережил свою эру. Он снова направился на Север, на этот раз не для получения образования, а для распространения своих взглядов за пределы влияния баптистских проповедников. И потерпел неудачу. Движение за гражданские права, оставив Юг, переросло в драки и мятежи. Старые песни не поются на новых землях.

Однако преждевременно утверждать, что Юг уже сказал свое слово. Ведь два первых мятежа 1968 года случились в Южной Каролине и в Теннесси. Стачка мусорщиков открывает новые возможности для профсоюзно-расовой коалиции в отраслях хозяйства, отданных неграм. А северные негры, всегда относившиеся к Югу со смешанными чувствами, пропитанными одновременно любовью и ненавистью, все больше интересуются своими корнями. Интерес этот выражает их душа. Соул [151]. Soul food [152], soul music [153]…

Активисты бунтарей делают упор на традиции (Африка), на религию (магометанство, черное мессианство и т. д.), а также на общинное родство (братство). Как и молодой Кинг, многие негры чувствуют в старых баптистских проповедниках приниженность, отсутствие собственного достоинства. Лучше экзотическая прическа и вызывающий африканский наряд, чем ханжеская скромность проповедника. Но экзотика хороша лишь как фасад. Существуют более привившиеся традиции, в том числе религиозные и общественные. Черные выпускники колледжей возвращаются к мамалыге и жареным потрохам и смеются над всяким, кто смеется над ними. Духовный возврат к Югу — но с новым оснащением, с чувством собственного достоинства и способностью к сопротивлению. Религия, семья, прошлое теперь воспринимаются без унизительного оттенка. В этом отношении современный неф через два десятка лет повторяет блестящий маневр Кинга: уход и возвращение. Он впитал лучшее из обоих миров: достоинство, которое можно было усвоить лишь «снаружи», и традицию, облагороженную достоинством. Кинг был пионером.

Он всегда оставался убедительным проповедником. Другие активисты-правозащитники — юристы, учителя, писатели. Они хорошо усвоили язык белого человека, пожалуй, слишком хорошо. Кинг тоже изучил этот язык, но не до такой степени совершенства. Бэйярд Растин с высоким, профессионально поставленным голосом и грассирующим «р» не был бы столь убедителен во главе марша. То же самое можно сказать и о других «респектабельных» лидерах первого поколения. Тончайший ломтик арбуза застрял бы у них в горле. Это не относится к Адаму Пауэллу, но его шарм отмечен лихим, несколько хулиганским налетом, в то время как Кинг — «дядя Бен» с ученой степенью, Билл Бэйли, вернувшийся домой — и перевернувший дом вверх тормашками. Именно этим он взбесил южан больше, чем все Стокли и Рэпы вместе взятые. Они увидели новое лицо своего «ниггера», они ощутили его спокойную мощь.

Спокойное достоинство Кинга вовсе не означало пассивности. Его время не прошло, оно только начинается. Он умер на марше, по пути на негритянский пир, с доброй старой мамалыгой, жареной зубаткой, рульками да огузками. Биограф несколько нервно отмечает его склонность к «этническим лакомствам», к пище «соул». Он никогда не забывал, где его душа. Ему нечего было стыдиться. Его жизнь говорит о многом. О том, что Юг еще скажет свое слово. И о том, что негру не нужно искать самоутверждения где-то в далеких краях — можно оставаться на американской почве. И даже о том, что Бог баптистского проповедника может пока что не уступать позиций Аллаху. Бог не умер. Погиб один из его пророков.

Том Вулф

Радикальный шик и Как сломать громоотвод

Я совместил здесь два отрывка, чтобы проиллюстрировать прием, который можно обозначить как «рассказ очевидца». Первый фрагмент, «Радикальный шик», относится к социальной среде Парк-авеню [154], отсюда и соответствующая тональность. Во втором фрагменте, «Как сломать громоотвод», действуют совершенно иные персонажи — обитатели трущоб Сан-Франциско, «цветные» бунтари. Соответственно меняется интонация повествования, хотя я и отказался от чрезмерного расцвечивания лексики.

Обе истории опираются на детали социального статуса, облегчающие читателю проникновение во внутренний мир персонажей. Я умышленно противопоставил «верхи» общества «Радикального шика» «низам» «цветного» гетто Сан-Франциско. Занять нейтральную позицию представляется возможным, пожалуй, лишь в начале первого отрывка. Мне намекали, что эпизод бессонницы Леонарда Бернстайна [155] является плодом моей собственной фантазии. На самом же деле все детали этой сцены, включая замечания «негра за роялем», приводятся по книге «Частная жизнь Леонарда Бернстайна», написанной его другом Джоном Грузном.

И последнее. Меня обвиняли в том, что я якобы тайком пронес в дом Бернстайна магнитофон и записал диалоги, которыми переполнен «Радикальный шик». Спасибо за комплимент, но все происходило несколько иначе. Я пришел на вечеринку к Бернстайну с целью задокументировать это событие, открыто заявился с блокнотом и шариковой ручкой и весь вечер строчил на виду у присутствующих. Кстати, пронесенный контрабандой магнитофон не смог бы обеспечить такую точность, ибо при оживленном обмене репликами иной раз очень трудно разобрать с ленты, кто что произнес.

Т.В.

Радикальный шик (отрывок)

Два, три, четыре часа ночи — что-то в этом роде. 25 августа 1966 года. Его 48-й день рождения. Леонард Бернстайн проснулся в кромешной тьме и в дикой тревоге. Подобное случалось и прежде: в такой форме теперь проявлялась его бессонница. И он поступил точно так же, как обычно делал в подобных случаях. Встал, походил по комнате, испытывая головокружение. И вдруг — накатило видение. Он сам, Леонард Бернстайн, маэстро с мировой славой, во фраке с белой бабочкой, выходит на сцену. Там уже ждет его оркестр в полном составе. С одной стороны сцены рояль, с другой — стул с гитарой. Гитара! Один из «полуинструментов», как будто специально созданных для ускоренного курса обучения недалеких подростков из Левиттауна, хуже аккордеона. Но на все свой резон. Он, Ленни, сейчас обратится к этой накрахмаленной бело-рубашечной публике с антивоенным призывом. Он объявляет: «Я люблю». Вот так. Эффект ошеломляющий. Из-за рояля тут же появляется негр и произносит что-то вроде: «Публика в полном недоумении». Ленни еще раз пытается начать, берет несколько быстрых аккордов на фортепьяно, произносит: «Я люблю. Amo ergo sum [156]». Снова выскакивает негр: «Публика полагает, что вам следовало бы удалиться. Зрители ошеломлены: они даже не в состоянии повернуть голову к соседу». Но Ленни преподносит аудитории свою антивоенную филиппику и лишь после этого покидает сцену.

Темная ночь. Он застыл, обдумывая эту идею. Почему бы и нет? Сенсация! Заголовки: «БЕРНСТАЙН ПРЕПОДНЕС ПУБЛИКЕ АНТИВОЕННЫЙ ПРИЗЫВ!» Но вот энтузиазм Ленни сменяется сомнением… малодушием. Что за негр внезапно материализовался из-за фортепьяно и сообщил миру, что Бернстайн изобразил коверного рыжего? Это черное суперэго разрушило цельность концепции.

М-м-м-м-м-м-м-м-м-м… Восторг, чудо! Мелкая рокфорная крошка с тертым орехом. Восхитительно! Какой тонкий вкус! Сухая гигроскопичность ореха оттеняет терпкую пронзительность сыра. Настоящий деликатес! Интересно, что предпочитают на десерт «Черные пантеры» [157]? Нравится ли им рокфор в ореховой крошке? Или спаржа под майонезом? Или тефтельки petites au Coq Hardi [158]. Все это предлагают сейчас на серебряных подносах официантки в черных платьях и отутюженных белых передничках… Вот-вот подадут вино… Можно в этом не признаваться, но именно такие pensees metaphysiques [159] приходят в голову на радикальной вечеринке в Нью-Йорке. К примеру, тот рослый негр в черной коже и черных очках, которого как раз приветствует в холле хозяйка, Фелисия Бернстайн. Схватит деликатес с подноса и отправит в глотку под речевое сопровождение безупречного, совсем как у Мэри Астор, голоса хозяйки.

Фелисия бесподобна. Она прекрасна тою редкой яркой красотой, которая не увядает с годами. Светлые волосы, безупречная неброская прическа. Голос у нее «театральный». «Черных пантер» она приветствует совершенно так же, с той же мимикой, с тем же изящным поворотом запястья, что и Джейсона, Джона, Д. Д., Адольфа, Бетти, Джана Карло, Шайлера, Годдарда. Добро пожаловать на одну из тех «послеконцертных» вечеринок, которыми славятся Ленни и Фелиция. Хозяйка зажигает свечи на столе, и мерцание язычков пламени оживляет застывшую зеркальную поверхность стола. Бездонная тьма с тысячами звезд. Ленни обожает эти моменты. Звезды вверху, звезды внизу, звезды повсюду в двухэтажном пентхаусе, венчающем манхэттенскую башню… Чудесные люди как будто парят в небесах. Джейсон Робард, Джон и Д. Д. Райан, Джан Карло Менотти, Шайлер Чапин, Годдард Либерсон, Майк Николз, Лилиан Хеллман, Ларри Риверс, Аарон Копланд, Ричард Эйвдон, Милтон и Эми Грин, Лукас Фосс, Дженни Турел, Сэмюэл Барбер, Джером Роббинс, Стив Сондхейм, Адольф и Филлис Грин, Бетти Комден и Патрик О’Нилз…

… А сейчас, когда повеяло Радикальным Шиком, еще и «Черные пантеры». Вот, например, этот здоровенный, Роберт Бэй, которому Фелисия дарит свою «танцевальную» улыбку, сорок один час назад попал под арест из-за перепалки с полицией, возникшей из-за какого-то револьвера тридцать восьмого калибра. Где-то в Квинзе, на Северном бульваре и 104-й улице, в местах неведомых. Его забрали по странному обвинению в «способствовании преступлению». Выпущенный под залог, он добрался в тринадцатикомнатный пентхаус Бернстайнов пешком. Принуждение и насилие, дубинки и пистолеты, тюрьма и залог… Вот они, живые «Черные пантеры», рискующие жизнью и свободой. Пентхаус Ленни пропитывается революционным духом. Взгляды, брошенные украдкой, кто-то открыто глазеет, кто-то рискует улыбнуться и отводит взгляд в поисках контрапункта. Можно в этом не признаваться, но сравнения напрашиваются сами собой. Вот Отто Премингер в библиотеке, Джин ван ден Хейвел в холле, Питер и Шере Дюшен в гостиной. Вот Фрэнк и Донна Стентон, Гэйл Лумет, Шелдон Харник, Цинтия Фиппс, Бертон Лэйн, миссис Август Хекшер, Роджер Уилкинз, Барбара Уолтер, Боб Силверс, миссис Ричард Эйвдон, миссис Артур Пени, Жюли Беллафонте, Гарольд Тэйлор и еще, и еще, включая стройную женщину в черном, Шарлотту Кертис, редактора отдела новостей «Нью-Йорк таймс», лучшего репортера Штатов по социальным вопросам. Она стоит рядом с Фелисией и Робертом Бэем и беседует с Шере Дюшен.

Шере говорит:

— Никогда еще не встречалась с «Пантерами»… Сегодня впервые.

Она и не подозревает, что через двое суток о ее словах узнает сам президент США.

«Сегодня впервые…» То же самое могут сказать и многие другие гости. А «Черные пантеры» все прибывают в дом Бернстайнов. Роберт Бэй, Дон Кокс, «фельдмаршал» из Окленда, Генри Миллер, «капитан» из Гарлема. Женщины-«Пантеры»… Оригинальный облик. Обтягивающие брюки, тугие черные свитеры, кожаные куртки, темные очки-кубинки, прически «афро». Но не лакированное прилизанное «афро» из модного салона, а буйное, натуральное, дикое…

Негры-бунтари не носят серых костюмов на три номера больше фигуры.

Долой нудные банкеты Городской лига в гостиничных ресторанах, где ее руководители квадратно-гнездовым способом чередуют за столами черных и белых, как будто нанизывают индейские бусы.

Они живые люди!

Потасовки, пальба, революции, фото в «Лайфе», на которых полицейские ведут «Пантер» как пленных вьетнамцев — все это мелькает в голове, когда ты их видишь. Они прекрасны. Острые, как бритвы. Их женщины — три или четыре — тоже присутствуют у Бернстайнов, жены некоторых из двадцати одного обвиняемого — стройные, гибкие, в плотно прилегающих к телу брюках, с прическами «йоруба», смахивающими на тюрбаны. Кажется, будто они сошли со страниц «Вога». На самом-то деле «Вог» позаимствовал эти прически у негритянок. Все присутствующие дамы сразу же поняли, почему Аманда Берден заявила, что она теперь против всякой моды, так как «утонченность негритянских ребятишек» заставила ее переоценить позиции. Уж конечно, женщины «Пантер» не сидят часами у зеркала, запихивая в глаза контактные линзы, расписывая физиономии при помощи карандашей, губок, кисточек, выщипывая лишнее и добавляя недостающее, приклеивая фальшивые ресницы, накладывая и вновь стирая тени. Посмотрите: вот они, здесь, в желтом китайском пентхаусе Бернстайнов, среди канделябров, ваз с белыми и лавандовыми анемонами, среди наряженной в униформу прислуга, предлагающей гостям напитки и рокфорную крошку, закатанную в тертый орех…

Прислуга, конечно же, белая, не Клод и Мод, а белые латинос, южные американцы. У Ленни и Фелисии головы на плечах не для декора. О слугах они тоже подумали. О слугах никак нельзя забывать в период Радикального Шика. Ведь бесспорно, если вы даете прием в честь «Черных пантер», как Ленни и Фелисия сегодня, а Сидни и Гэйл на прошлой неделе, а Джон Саймон из «Рэндом Хаус» и издатель Ричард Бэрон еще раньше, или же устраиваете торжество в честь «Чикагской восьмерки», как Джин ван ден Хейвел, или для батраков с виноградников, или для Бернадетты Девлин, как Эндрю Стейн, или же для «Молодых лордов» — Элли Гуггенгеймер собирается устроить для них вечеринку на следующей неделе, или для индейцев, для СДС, для «Джи-Ай-кофи-шопс», да хоть и для «Друзей планеты» — никак нельзя допустить черной прислуги. Многие ломали голову над этой проблемой. Они представляли, как «Черные пантеры» — или кто там еще — заходят к ним в дом в своих очках-кубинках и с прическами из наэлектризованных волос, а темнокожие Клод и Мод подходят и спрашивают с улыбкой: «Не желаете ли выпить, сэр, мадам?» Хозяева закрывали глаза и представляли себе эту сцену. Таким образом нынешняя волна Радикального Шика вызвала отчаянную потребность в белой прислуге. У Картера и Аманды Берден, например, вся прислуга исключительно белая. У Сидни Лумета и его жены Гэйл, дочери Лины Хорн, трое белых слуг, включая няньку-шотландку. Да у всех теперь белые слуги! А Ленни и Фелисия решили эту проблему еще до того, как она возникла, еще до того, как накатила волна Радикального Шика. Отец Фелисии, инженер из Сан-Франциско Рой Элвуд Кон, работал в Сантьяго по контракту с американской горно-металлургической компанией. Под девичьей фамилией матери, Монтеалегре, Фелисия снималась в Нью-Йорке, и в 1949 году «Моушн пикча дейли» присудила ей приз как лучшей телевизионной актрисе года. Оттуда, из Южной Америки, и прибыли трое домашних слуг, включая повариху-чилийку. У Ленни водитель и камердинер англичане, тоже белые, естественно. Большое удобство, если учитывать современные веяния. Многие из друзей это понимают и потому частенько обращаются к Бернстайнам с просьбой уступить на вечерок южноамериканскую прислугу. Бернстайны люди щедрые и отзывчивые, так что народ отзывается о них весьма доброжелательно, с благодушным юмором, как о «бюро найма домашней прислуги».

Ну а если у вас нет темнокожей прислуги, то тогда единственная альтернатива — поступить как Элли Гуггенгеймер, которая как раз собирается устроить вечеринку в честь «Молодых лордов» в своем пентхаусе«на углу Парк-авеню и 89-й улицы, неподалеку от особняка Ленни и Фелисии. Она приглашает к себе гостей в воскресенье, когда у прислуги выходной. «Две мои подруги, — сообщила она по телефону, — обе… не белые… Черт, до чего же меня бесит эта путаница в определениях!.. Согласились мне помочь. И я тоже буду за служанку!»

Какая-нибудь добрая душа наверняка подскажет еще один выход из ситуации: а почему бы не обойтись вообще без прислуги? Особенно если эта тема причиняет тебе такое беспокойство и ты рьяный сторонник равенства. Однако такая постановка вопроса свидетельствует о полном непонимании жизни общества в Ист-Сайде в эпоху Радикального Шика. Бог ты мой, ведь прислуга — не вопрос удобства, это абсолютная психологическая необходимость. Если ты живешь этой жизнью, утром шлифуя фигуру у Куновски, затем повисая на телефоне, после чего отправляешься на ланч в «Бегущий курьер», который теперь предпочитают «Лягушке», «Лютеции», «Лафайету», «Ля-Каравель» и другим модным заведениям (он менее показушный, более в духе Дэвида Хикса и менее в стиле Пэриш-Хэдли), то без прислуги никак, ну просто никак не обойтись. Боюсь, вы все-таки не совсем меня поняли. Может показаться, что прислуга — вопрос удобства, но это не так. Просто жизненно необходимо иметь прислугу — это краеугольный камень всего существования в Нью-Йорке. Неужели это так трудно понять?

Бог мой, какая вереница табу проносится в голове на этих рандеву Радикального Шика! Но как божественно это щекочет нервы… Можно не признаваться, но каждый из присутствующих это ощущает. Со всех сторон на тебя наваливаются чудесные противоречия. Как будто ты пытаешься столкнуть магниты одноименными полюсами. Мы и они…

Со своими собственными слугами, даже с белыми, проблем не возникает. Они с полуслова понимают характер предстоящего званого вечера и ведут себя корректнейшим образом. Правда, и само это «полуслово» вызывает головную боль. Разговаривая со своими белыми слугами, не знаешь, как называть черных: черными, неграми или цветными. В общении с другими, м-м-м… развитыми, культурными людьми, конечно же, употребляешь термин «черные» — единственное в данный период времени слово, учитывающее расовое самосознание этих людей. Но почему-то язык не поворачивается произнести его в разговоре с прислугой. Почему? Скрытый комплекс взаимной вины? Это понимаешь, как только губы напрягаются, чтобы произнести слово «черные». Оно как лакмусовая бумажка. Оно отличает развитых от неразвитых, утонченных от грубых, интересных людей от пресных. Но ты знаешь, что, как только оно слетит с губ, твой обслуживающий персонал заклеймит тебя… как они там говорят, «лимузинным либералом», к примеру, натягивающим белые колготки на черное движение, либо «сахибом». Понимаю, что в это трудно поверить, но таковы маленькие издержки Радикального Шика. Надеешься, что великий бог Культуратус отложил свой кондуит и отвернулся, говоришь «негр»…

Во всяком случае, если не считать этого мелкого компромисса, с собственной прислугой ты всегда найдешь общий язык, но вот лифтер, консьерж… Эти лучатся ехидством, когда узнают о такого рода вечеринках. Конечно же, они из Квинза, со всеми вытекающими отсюда последствиями… Лифтер почему-то хуже консьержа.

А проблема гардероба! Что на такие приемы надеть, в чем появиться перед «Пантерами» или «Молодыми лордами»? Во что облачиться даме? Конечно, ни в коем случае ничего помпезного и легкомысленного, никаких вечерних туалетов от Пипара. Но и в брюки с раструбами тоже не влезешь, прикидываясь «крутой из народа». Джин ван ден Хейвел — вон она, в холле, раздаривает свои знаменитые узкоглазые улыбочки, — Джин этой «народностью» злоупотребляет. Дочка одного из знаменитых толстосумов разгуливает в замшевой юбчонке на кнопках. Такие юбки лондонские девицы-работницы «отрывают» в «повернутых» лондонских бутиках типа «Бас-Стоп» или «Биба» (в товарах, которыми там торгуют, сочетаются прижимистость и грубый жизненный размах). Фелисия Бернстайн — вот где толк и такт, вот само совершенство. На ней простенькое — проще не придумаешь — черное платье без малейших следов вышивки или орнамента, без единой бросающейся в глаза детали — и к нему простая золотая цепочка на шее. Воплощение достоинства без всякого намека на классовые различия, классовое неравенство и вообще на существование в обществе каких-либо классов и формаций.

Вы спросите: а как насчет хозяина? Ленни в гостиной, беседует с друзьями: Дюшены, Стэнтоны, Лэйнзы. На нем черный банлон, морской блейзер, брюки «Блэк Уотч» и на шее цепочка с подвеской, свисающей на грудь. Портной навещает его для примерок в удобное время. Ленни аккуратен, опрятен и хотя невысок, но кажется выше, чем есть. Все дело в голове. У Бернстайна благородная голова, лицо грубое и одновременно утонченное, копна седых волос с бачками, прекрасно оттеняемая китайской желтизной помещения. Глаза лучатся успехом, улыбка иллюстрирует фразу, брошенную лордом Джерси: «Вопреки поповской болтовне, деньги и успех благотворны для души». Ленни уже пятьдесят один год, но он по-прежнему «вундеркинд американской музыки». Эта фраза у всех на устах. Он не только один из выдающихся дирижеров современности, но и замечательный композитор и пианист. Леонард Бернстайн больше всех потрудился, чтобы разрушить стену между музыкой, которую предпочитает элита общества, и музыкой, которая по вкусу простому народу. Его главный вклад в это благородное дело — «Вестсайдская история» и детские телеконцерты. Как непринужденно он себя ведет, излучая доброжелательность и дружелюбие. Уж у него-то вожди угнетенных могут чувствовать себя как дома. И как иронична госпожа Фортуна! Уже через час знаменитый маэстро получит от нее увесистый щелчок. Он снова увидит негра за фортепьяно.

Звучит гонг, точнее колокол, а еще точнее — колокольчик, которым обычно вызывают повариху из кухни. Фелисия собирает, приглашает, заманивает собравшихся в гостиную.

— Ленни! — обращается она к Бернстайну. — Поторопи отстающих.

Ленни в дальнем конце гостиной, у входа в прихожую.

— Отстающие! — восклицает он, наклонившись к двери. — А ну поторопись!

Гости подтягиваются в гостиную, в которой вся мебель сдвинута к стенам, а середина заставлена тремя-четырьмя десятками раскладных стульев. Желтостенный китайский зал украшен белой лепниной, бра, простеночными зеркалами, портретом Фелисии, раскинувшейся в легком летнем кресле. У противоположной входу стены, где уже стоит хозяйка, — два рояля с опущенными крышками. Пара, сдвинутая валетом. Оба уставлены множеством фотоснимков в серебряных рамках, поддерживаемых бархатными подставочками в наклонном положении. Декораторы Нью-Йорка рекомендуют подобный элемент внутреннего дизайна в качестве придающего помещению легкий налет домашнего уюта. Вполне в духе Радикального Шика. Но Ленни и Фелиция додумались до этого сами, без советов декоратора, руководствуясь инстинктом. Наверняка, чтобы добиться подчеркнутой скромности интерьера, хозяевам пришлось выложить сотню-другую тысяч долларов. Впрочем, сумма эта для тринадцатикомнатного пентхауса вовсе не чрезмерна… Может, объяснить все это «Черным пантерам»?.. К примеру, черно-белая обивка диванов с «набрызгом» узора сделана в духе Билли Болдуина и Маргарет Оуэн, а черные лаковые кресла и трехногие чайные столики выдержаны уже в совершенно иной традиции… Gemütlich [160]. Старая Вена, когда еще дедушка был жив… Так это задумывалось…

Ленни согнал «отстающих», зал заполнился. Народ расселся на стульях, на диванах и в креслах вдоль стен. Ленни стоит сзади вместе с некоторыми из «отстающих». Отто Премингер устроился на диване возле роялей, где ожидались выступающие. Жен «Пантер» устроили впереди, рядом с Генри Митчеллом и Жюли Беллафонте, супругой Гарри Беллафонте. Жюли белая, но негритянки называют ее сестрой. Там же Барбара Уолтере, ведущая телевизионного шоу «Сегодня», в клетчатом брючном костюме с пушистым меховым воротником. Гарольд Тэйлор, в молодости «бой-президент» у Сары Лоренс [161], все еще свежий и упругий в свои полсотни лет, обнял и поцеловал в щеку Гэйл Лумет. Роберт Бэй неторопливо опустился на стул в центре зала. Джин ван ден Хейвел стоит с мужчинами сзади и фокусирует свою узкоглазую улыбку на роялях. Шарлотта Кертис возле дверей строчит в блокноте.

— Я от души благодарю всех присутствующих за то, что оказали высокую честь нашему дому, — донесся от фортепьяно роскошный голос Фелисии. — Очень рада вас видеть здесь сегодня. — Все прекрасно. Фелисия представляет Леона Квота, адвоката, одного из организаторов сбора средств в фонд двадцати одного члена организации «Пантер», арестованного за подготовку взрыва пяти универмагов в Нью-Йорке, железнодорожного вокзала в Нью-Хейвене, полицейского участка и ботанического сада в Бронксе.

Леону Квоту пятьдесят два года. С виду это типичный делец, заправляющий комбинацией адвокатской конторы, агентства недвижимости и страхового пункта на втором этаже двухэтажного домика где-то на Квинз-бульвар. Но видимость обманчива. Леон Квот украшен бачками. Существенными бакенбардами. Не какими-то еле заметными черточками возле уха, не зализанными вперед скаутскими конструкциями, как у нынешних свингеров, а настоящими котлетами, как-то незаметно превратившимися в символ Движения.

— Мы все благодарны миссис Бернстайн… — начал Леон Квот, расплывшись в улыбке. Вот только вторую половину фамилии он произнес как «стейн».

— Стайн! — громко бухнуло с другой стороны зала. Ленни. Леон Квот и «Черные пантеры» еще услышат о Ленни. Его черед еще придет. Всю жизнь Ленни настаивал на этом варианте произношения: «стайн» вместо «стейн», как бы подчеркивая, что он не из тех евреев образца двадцать первого года, которые маскируют свои корни корявой английской модификацией. Некоторым из присутствующих вспомнился курьезный случай с Ларри Риверсом. Говорят, что однажды кто-то его спросил: «Слушай, утверждают, что якобы ты и Бернстейн поссорились?» На это Ларри Риверс отрезал: «Стайн!»

— Мы благодарим ее, — продолжил Квот, отвесив поклон в адрес хозяйки и избегая дальнейших упражнений с трудной фамилией, — за прекрасный прием…

Затем он одарил своей ослепительной улыбкой аудиторию.

— Полагаю, все мы, здесь присутствующие — всего лишь шумное сборище праздных снобов, скучающих эстетов и заевшихся интеллигентов. Я цитирую слова вице-президента США Эгнью, который, к сожалению, лишен возможности участвовать в нашем сборище. Он отправился в вояж за океан разъяснять австралийцам доктрину Никсона. Ох уж этот мне комплекс вице-президентов. Бедняги вечно на втором плане, потому и стараются обратить на себя внимание. Генерал Ки, например, или Губерт Хэмфри…

Квот следит за публикой, но ожидаемых улыбок не замечает. Но его и не перебивают, не болтают. Молча слушают. И то ладно. Присутствующие собрались ради «Пантер» и Радикального Шика, а не слушать подкалывания в адрес Эгнью со стороны второразрядного адвоката. Но Квот уже увяз, сразу ему не выбраться, и он продолжает швырять в Хэмфри комками грязи из болота, в котором застрял.

— Как бы я ни уважал Лестера Мэддокса, но, увидев, как Хэмфри обнимает его за плечи…

Наконец он выбирается на ровную дорогу и увеличивает скорость. Квот живо описывает страдания двадцати одного арестованного «пантеровца». В тюрьме они со второго февраля шестьдесят девятого года, обвинение смешное. Надо же, взорвать ботанический сад! Залог требуют совершенно невообразимый — по сто тысяч долларов за каждого, что равносильно отказу. Заключенных держат порознь и постоянно переводят из тюрьмы в тюрьму. Не допускают к ним адвокатов, затрудняя тем самым подготовку защиты. Подвергают бесчеловечному обращению. Например, эпилептика Ли Берри схватили прямо на больничной койке и бросили в одиночную камеру с постоянно горящей над ним лампой. А пока что оставшиеся на свободе члены организации, такие как Фред Хэмптон, подвергаются постоянным преследованиям и придиркам со стороны полиции.

— Один из не арестованных пока вождей движения «Черных пантер», фельдмаршал партии Дон Кокс, сейчас здесь, с нами, — улыбается Квот.

— Все путем, — отвечает Леону Квоту неожиданно мягкий голос. И из-за рояля возникает высокий негр… Негр из-за фортепьяно!..

Как сломать громоотвод (отрывок)

С тех пор как родилась тема бедности, белые время от времени замечают людей, которых раньше вроде бы и на свете-то не было. Индейцев, например, или самоанцев. Ну, самоанцев-то не замечали не так уж долго. Самоанцы — активные персонажи сцены бедности. Они — древний ужас сцены бедности. Даже полтора ужаса.

Непонятно, почему большинство обитателей Сан-Франциско ничего не слышало о самоанцах. Если вы бросите хотя бы беглый взгляд на этакого добра молодца, прогуливающегося по миссии, то не скоро его забудете. Видели когда-нибудь футболистов вблизи? На улице, например, или в кафе. Бросается в глаза не то, что они большие, а то, что они такие большие, до ужаса. В них все преувеличенное, даже головы. Как арбуз голова. Но глаза маленькие. И рот невелик. А шеи вообще нет. От ушей вниз они как будто сварная конструкция какая-то, газовый котел, что ли. Кажется, что футболисты — это специально выведенная порода людей. Так вот, самоанцы еще больше. По сравнению с середнячком-самоанцем Буба Смит из «Кольтов» просто шмакодявка. Самоанцы начинаются от 300 фунтов и расширяются, расширяются. Просто невероятные здоровяки. Большие и гладкие. Лица вширь. А цвета темно-коричневого.

Как-то в миссии прослышали, что из программы помощи бедноте собираются выкинуть летние сезонные работы и народ останется на бобах. И вот набралась делегация, чтобы взять за глотку контору по бедности и качать права, пока поезд не ушел и бюрократы не приняли решения. Собрались черные, чиканос [162], филиппинос и с десяток самоанцев.

На первом этаже этой самой конторы — большущий зал, совсем пустой, только стулья деревянные. Вроде профсоюзного, но без плевательниц. Или еще похож на комнату, где новые граждане присягу приносят. Как будто эти, в конторе, хотят сказать: вот, мы столов с кожею не заводим, все денежки вам, дорогие нуждающиеся.

Ну в общем, пришли наши ребята, требуют главного. Ну, главного, говорят им, нету, уехал по делам бедноты. А полуглавный сейчас выйдет, подождите чуток.

Вышел к ним парень ирландского обличья, на Макмагона похож из телевизора, только нос подлиннее будет. Вообще, с точки зрения нормального человека, носы у белых, скажу я вам… ужас, просто ужас. Длинные, острые, как морковки, кривые, как стручковый перец, висячие, как огурцы, крюками, как не знаю что… У этого крюк чуть сам в себя не втыкался, да маленько не доставал.

— Прошу садиться, джентльмены, — и в стулья рукой тычет.

Мог бы и рта не разевать. Глянешь на него — и все сразу ясно. Протиратель штанов, пожизненный сиделец конторский. Ботиночки цвета топленого молока и рубашка с короткими рукавами и отложным воротничком. Такое чувство, будто всем конторским этим униформу выдают: все в одном и том же щеголяют. А ботиночки эти я знаю: дешевка… Стоит только пальцами шевельнуть, как шов лопается и верх моментально отскакивает от подошвы. Рубашка из немнущейся ткани, куплена на осенней распродаже. Два кармана-нагрудника, а в них — чего только не натыкано! Карандаши, ручки-шарики, фломастеры, маркеры… Обвесился с обеих сторон, словно пулеметными лентами.

Так вот, этот полуглавный подтащил к себе стул и тоже уселся. Только не как все люди, а задом наперед, верхом, и мордой уперся в руки, а локти на спинку. По-свойски, стало быть. Без церемоний, ребята!

— К сожалению, мистера Джонсона сегодня нет в офисе. Он в Вашингтоне, занят согласованием важных деталей наших проектов. Он, конечно, обязательно встретился бы с вами, но присутствие его в Вашингтоне совершенно необходимо.

Руки сидельца остаются при стуле, подпирают голову, но то и дело то одна, то другая отрывается от подбородка и чертит в воздухе загогулины, как будто он машет машинисткам. Динамичный пацан, уверенный такой, целеустремленный: пробьем канцелярскую волокиту!

— А сейчас я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Вы, конечно, понимаете, что я могу отвечать только от собственного лица, но я сделаю все, что в моих силах. Если не смогу ответить сразу, то постараюсь найти ответ по окончании нашей встречи.

Тут до тебя доходит, и удивляешься, как сразу до этого не допер. Этот парень у них тут служит громоотводом. Его задача — отводить дрязги от главного. Вроде профессионального плакальщика, которого можно нанять в Чайна-тауне. У них там есть поднаторевшие скорбящие, которые за пару монет покажут, какую потерю понесло человечество в лице вашего дорогого умершего. В любой конторе такой есть; не бедность, так экспорт-импорт, долинная лихорадка, инвалидность, ипотека, объезды на шоссе, бойкоты и локауты, алименты и дантисты для ветеранов… — не важно, чем вы недовольны, он примет огонь на себя. Работа такая. Мальчик для битья.

Ясно, что полная безнадега, но не вставать же, не уходить так сразу… Три с половиной десятка человек народу перлись в такую даль, от миссии до сотого номера по Макалистер-стрит… сидит, стало быть, народ, развлекается.

Один из чиканос напрямую спрашивает, сколько летних вакансий выделяется миссии. Вопрос четкий, правильный вопрос.

— Э-э, — мекает «громоотвод», изображает милую улыбку и плавно колышет ладошкой. — Видите ли, весьма сложно сформулировать ответ таким образом, как мне бы хотелось, и в таком виде, как вам хотелось бы его услышать. Дело в том, что как раз эта проблема явилась причиной поездки нашего руководства в Вашингтон, в вышестоящие инстанции. Но могу вас заверить, что лично я не вижу никаких причин для свертывания наших проектов в свете существующей ситуации, складывающейся в городском хозяйстве. Возможно даже некоторое дальнейшее развитие нашей программы при условии предоставления авансового финансирования из Вашингтона; общинные оздоровительные центры, например… Как только мы получим конкретные цифры, я не замедлю сообщить их вам.

Дальше он толчет ту же бодягу: мол, не знаю, ребята, но как только узнаю, дорогие мои, сразу к вам… Похоже, хочет, чтоб все оценили, какой он честный и как он открыто признается, что ни шиша не знает.

— Я был бы счастлив, если бы появилась возможность обеспечить работой всех. Ничего не желал бы больше как представитель службы и как частное лицо.

— Скалить зубы — это здорово, но вы нам уже полчаса толчете одно и то же, радуетесь, что ничего не знаете и что мы ничего не узнаем, — повел итог кто-то из толпы.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… Народ начал топать в такт. Как будто где-то неподалеку забивали сваи.

— Х-ха-ммм… — выдохнул «громоотвод».

Начал он, что ли, смехом, но тут же подавился, вроде как схлопотал пинок под пузечко. Первый пинок по мужскому достоинству. Снова выгнал улыбочку на физиономию. Вторая серия. С чего все эти бюрократы, попы, проповедники, профессора ученые давят из себя улыбку, когда на них поднажмешь? Если на тебя нажал какой крутой подонок, а ты скалишь зубы — ты ж признаешь, что ты курья какашка, вот что твоя улыбочка обозначает. Разве что ты сам крутой подонок и тебе плевать, и ты сейчас досчитаешь до десяти да вставишь ему фитиль.

— Н-ну-у… — мямлит «громоотвод», — не могу же я обещать вам работу, если еще ничего не решено. — До него вроде дошло, с кем общается. Заметил наконец три с половиной десятка жигарей из гетто, заметил, что влип. Шарит глазом. Черных и чиканос он и раньше видывал, не в новинку. А вот филиппинос… Их около десятка, все в ярких желто-зеленых рубахах и в лимонных штанах, в носках итальянских. Но главное — что у них на головах. На всех темные очки и русские казацкие папахи. Ох и видок у них! «Громоотвод» опасливо сморгнул и перекинул глаз на Самоа. Еще не легче! Самоанцев чуть больше десятка, но они заполняют ползала. На них островные рубахи в широкую полоску и с красными цветами, того красного цвета, в который красят полы в красильнях. И никаких очков! Чудовища повернули к нему широкие темные лица. Волосы у них курчавые, но длинные, напомаженные, зачесаны назад. На ножищах сандалии. Ремешки сандалий как будто срезаны с упряжи ломовых лошадей. Но хуже всего их тросточки. Этакие дубинки из тикового дерева, похожие на обрубленные бильярдные кии и сплошь изрезанные их диким полинезийским узором. Они сжимают эти свои тросточки в огромнейших кулаках, причем костяшка каждого пальца смахивает на грецкий орех. Концами тросточек самоанцы барабанят по полу. Некоторые, правда, упирают концы в подошвы сандалий, зажав их между пальцами. Берегут тросточки.

«Громоотвод» глядит тоскливо, улыбка его скисает на глазах. Похоже, ждет и боится продолжения… «Черт! — думает. — Этот… впереди… просто какой-то ананасово-кокосовый… монстр…» А вот и продолжение — дождался.

— Эй, брат! — гудит «ананасово-кокосовый» с жутким акцентом. — Брат, ты сколько зашибать?

— Э… я? — бормочет «громоотвод». — Сколько я получаю?

— Да, брат, да. Сколько зеленых денег получать?

«Громоотвод» мечет мысли во все стороны. Подштукатурил улыбку. Кинул ее чиканос с филиппинос, молча спрашивает: «Между нами, интеллигентными людьми, зачем вы прихватили с собой это несуразное чучело?» Те жуют его глазами, он мнет улыбку, и ты вдруг видишь, что вокруг рта у человека много-много маленьких мышц, которые у этого типа вдруг начинают дергаться и подпрыгивать. Он пытается сосредоточиться. Дохлое дело.

— Сколько, брат?

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Н-ну, одиннадцать сотен в месяц.

— Много, брат, много-много. Почему так?

— Н-ну-у… — Улыбка просит пощады. Глаза парня застыли, как пара крохотных сосулек, губы пересохли.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Почему так много? Мои отец-мать оба шесть сотен с половиной зашибать.

И вправду немало. Вдвое выше уровня бедности. Выше даже, чем прожиточный минимум для семьи из двенадцати человек. Парень это понимает и пытается придумать что-то, но громилы уже не дают ему раскрыть рот.

— Слышь, брат, отдать твои деньги нам, летние работы. Ты все равно ни черта не делать.

— К-как? — «Громоотвод» оторвался от спинки стула.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Да, брат, да, да! Отдать твои деньги нам!

Ну и… Жуть какая-то… Он даже взмок. Он представляет, как эти монстры с далеких островов регулярно в дни получки врываются в его контору… «Отдай, брат!..» Вырывают из рук, разгибают потные пальцы… Маленькие мышцы вокруг рта пляшут, стягиваются уздечкой…

— Я бы с удовольствием поделился с вами своей зарплатой, — рожает наконец «громоотвод». — С удовольствием. Если бы это принесло хоть какую-то пользу. Но, джентльмены, ведь это… это же ведь… капля в море! — Чувствуется, что эта «капля» освежила его пересохшее сердце. — Ну сами подумайте, как много нуждающихся только в этом городе… Капля в море!

Островитяне молчат, и «громоотвод» спешит заткнуть паузу:

— Если у кого-нибудь из вас есть идеи, я с удовольствием выслушаю. Мы хотим обеспечить работой каждого, и если вы знаете, как этого добиться, говорите, и мы сделаем все, что в наших силах.

— Если вы не знаете, что надо делать, то на кой вы нам нужны? — буркнул кто-то из филиппинос.

— Да, брат, на кой? На кой вы? — обрадовались подсказке самоанцы.

Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… гул, как будто сейчас начнется землетрясение.

— Сидите тут, место занимаете, убиваете время и получаете зарплату… — продолжает филиппино.

— Да, брат! Зарплату! Зарплату! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Если не знаете, то скажите своему боссу, чего нам надо.

— Да, брат! Этому человеку сказать! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Но я ведь уже объяснил вам, он в Вашингтоне, и как раз по интересующему вас вопросу.

— Пошлите ему телеграмму!

— Хорошо, пошлю…

— Черт, сними трубку да позвони!

— Да, брат! Трубку! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Но, джентльмены! Ведь в Вашингтоне уже шесть вечера, они закончили работу.

— Тогда позвоните ему завтра утром. А мы завтра с утра вернемся и послушаем. Подскажем, что сказать, в случае чего.

— Да, брат! Подскажем! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам…

— Хорошо, джентльмены, хорошо! — Громоотвод встает и хлопает себя ладонями по ляжкам. Сразу видать, да и не услышать сложно, что он пытается отряхнуть свое потоптанное мужское достоинство. Вот, мол, меня никто не унижал и мордой в песок не зарывал, а просто мы тут четверть часа обсуждали в деловом порядке назревшие проблемы, и я пришел к выводу, что вы кое в чем правы. — Если вы настаиваете, я позвоню завтра в Вашингтон.

— Мы не настаиваем. Нечего тут настаивать. Мы просто придем завтра утром и посмотрим. И послушаем.

— Да, брат! — Ба-ра-ба-ра-ба-ра-бам… — Послушаем!

И снова рот танцует, снова взмок громоотводный прутик. Самоанцы подхватили свои дубинки, все повалили наружу, довольные. Обделали мы этого проклятого белого, спел он нам прямой кишкой. На морду глянь, на что похож, слизняк, полные штаны… Вернется он вечером домой, в свою уютную квартиру, и рухнет в креслице: «Ох, дорогуша, дай мне выпить! Эти мерзавцы чуть меня не растерзали». Он уже примерял наши дубинки к своей дубовой башке…

Никто, понятное дело, на следующее утро в контору не поперся. Всегда так бывает. Переспали этот зехер — и все заглохло. Можно один разок собраться, рвануть, пугнуть, шугануть, шоу устроить — но на большее запала не хватит.

А пройдет еще денек-другой, и думаешь: а что, собственно, произошло? Ну, потерял «громоотводишко» свое мужское достоинство, да… Ну и что? У них таких громоотводов лес целый. Расходные запчасти. Одного выкинули, другого вставили. Нате, жрите. Стоптали — и довольны. Да не слишком-то много он и потерял. Никакого достоинства не терял, это точно. У него давно уж никакого достоинства не водится. Еще кто кого стоптал. Ты спел свою арию, он спел свою, скрипки даже смычков не опускали. Оркестр наяривает… Но… Видел его глаза? С-салага!..

ИСТОЧНИКИ

The Feature Game and Tike a Novel by Tom Wolfe. Copyright © 1972 by the NYM Соrp., under the titles The Birth of «The New Journalism»: An Eyewitness Report and The New Journalism: A la Recherche des Whichy Thickets. Reprinted with the permission of New York magazine.

«Seizing the Power» and «Appendix» by Tom Wolfe were first published in Esquire magazine under the title «Why They Aren’t Writing the Great American Novel Anymore».

«Khesanh» by Michael Herr. Copyright © 1969 by Michael Herr. Originally appeared in Esquire magazine, September 1969. Reprinted by permission of Robert Lantz-Candida Donadio literary Agency, Inc.

The Soft Psyche of Joshua Logan, from The Overreachers by Gay Talese. Copyright © 1961 by Gay Talese. Reprinted by permission of Candida Donadio Associates Inc.

Excerpt from In Cold Blood, by Truman Capote. Copyright © 1965 Truman Capote (Hannah Hamilton London). Originally appeared in The New Yorker in slightly different form.

«Charlie Simpson’s Apocalypse», by Joe Eszterhas. Copyright © 1972 by Joe Eszterhas. First appeared in Rolling Stone magazine, 6 July 1972. Reprinted by permission of International Famous Agency and Joe Eszterhas.

Twirling at Ole Miss from Red Dirt Marijuana and Other Tastes by Terry Southern. Copyright © 1955, 1956, 1957, 1959, 1960, 1962, 1963, 1964, 1967 by Terry Southern. Reprinted by permission of A. D. Peters and Company.

The Kentucky Derby is Decadent and Depraved, by Hunter S. Thompson. Copyright © 1970 by Hunter S. Thompson. First appeared in Scantan’s Monthly, June 1970. Reprinted by permission of International Famous Agency and Hunter S. Thompson.

Excerpt from Armies of the Night by Norman Mailer. Reprinted by permission of the Scott Meredith Literary Agency, Inc.

The General Goes Zapping Charlie Cong, by Nicholas Tomalin, appeared originally in The Times, 5 June 1966. Reprinted by permission of The Times.

Excerpt from M by John Sack. Copyright © 1966, 1967 by John Sack. Reprinted by permission of A. M. Heath and Company Ltd.

Excerpt from The Electric Kool-Aid Acid Test by Tom Wolfe. Copyright © 1968 by Tom Wolfe. Reprinted by permission of Farrar. Straus Giroux. Inc.

Ava: Life in the Afternoon, from Do you Sleep in the Nude? by Rex Reed, Copyright © 1968 by Rex Reed. Reprinted by permission of Ad Seha Therg Agency.

La Dolce Viva, by Barbara Goldsmith. Copyright © 1968 New York Magarina Company. Reprinted by permission of the author.

Excerpt from The Selling of the President by Joe McGinniss. Copyright © 1969 by Joemac Inc. Reprinted by permission of A. D. Peters and Company.

Excerpt from Paper Lion by George Plimpton. Copyright © 1964, 1965. 1966 by George Plimpton. Reprinted by permission of Andre Deutsch Ltd.

The Detective, by James Mills. Copyright © 1965 by Time Inc. First published in Life Magazine. Reprinted with permission of Time Inc.

That’s What We Come to Minneapolis For. Stan Hough Said, from The Studio by John Gregory Dunne. Copyright © 1969 by John Gregory Dunne. Reprinted by permission of International Famous Agency and John Gregory Dunne.

Gear by Richard Goldstein. Copyright © 1966 by The Village Voice, Inc. Reprinted by permission of the Village Voice.

Some Dreamers of the Golden Dream, from Slouching Towards Bethlehem, by Joan Didion. Copyright © 1966, 1968 by Joan Didion. Reprinted by permission of Andre Deutsch Ltd.

Timing and a Diversion: The Cocoa Game, from The Money Game by Adam Smith. Copyright © 1967, 1968 by Adam Smith. Copyright © 1966, 1967 by World Journal Tribune, Inc. Reprinted by permission of International Famous Agency.

«Beth Ann and Macrobioticism» by Robert Christgau. Copyright © 1966 by the New York Herald Tribune. Reprinted by permission of the New York Times.

Excerpt from The Hell’s Angels by Hunter S. Thompson. Copyright © 1966, 1967 by Hunter S. Thompson. Reprinted by permission of Penguin Books Ltd.

«Martin Luther King is Still on the Case», by Garry Wills. Copyright © 1968 by Garry Wills. First appeared in Esquire magazine, August 1968. and reprinted by permission of the Scott Meredith Literary Agency. Inc.

Excerpt from Radical Chic and Mau-Mauing the Flak Catchers by Tom Wolfe. Copyright © 1970 by Tom Wolfe. Reprinted by permission of Farrar. Straus Giroux, Inc.

Примечания

1

Сол Беллоу (1915—2005) — американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1976 года, а также нескольких престижных национальных премий. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Джордж Макговерн (р. 1922) — американский политик, был советником Джона Кеннеди. Выступал против войны во Вьетнаме. На президентских выборах 1972 года проиграл Ричарду Никсону. Во время предвыборной кампании Макговерну пеняли на отсутствие должного пафоса.

3

Джимми Бреслин (р. 1930) — известный американский журналист, автор почти двадцати книг.

4

То есть 6 градусов по Цельсию.

5

Деймон Руньон (1880—1946) — журналист и писатель-рассказчик. Много писал о бродвейской жизни, используя сленг и метафорический язык.

6

Стрип — четырехмильный отрезок бульвара Лас-Вегас, где расположены самые шикарные отели.

7

Вид гонок, в которых автомобили заведомо не жалеют и где разрешено почти все.

8

Район Лондона.

9

Сири Моэм (1879—1955), жена писателя Уильяма Сомерсета Моэма; популярный в свое время дизайнер, испытывавшая пристрастие к белому цвету.

10

Фил Спектор (р. 1940) уже в 21 год стал миллионером. Придумал «стену звука» — дорожка дублировалась и пускалась с небольшой задержкой для создания псевдообъемного звучания. Работал как продюсер с «Битлз», Элвисом Пресли и другими известными исполнителями.

11

«Новые рубежи» — «крылатые слова» из речи президента Дж. Кеннеди в 1960 году. Под «новыми рубежами» подразумевалось решение сложных международных и внутренних проблем: вопросы войны и мира, борьба с бедностью и расовыми предрассудками и т. п.

12

«Завтрашний мир» — получасовая религиозная радиопередача Всемирной церкви Бога, основанной в 1937 году в США Гербертом Армстронгом.

13

Полковник штата Кентукки — неофициальное почетное звание, которое власти Кентукки присваивают своим наиболее достойным гражданам. Превратилось в расхожее выражение, употребляемое и в ироническом смысле.

14

В первой из двух статей в «Нью-Йоркском книжном обозрении» (август 1965 года) говорилось: «Паражурналистика возникла в „Эсквайр“, но сейчас господствует в „Нью-Йорк геральд трибюн“… Дик Чам — один из паражурналистов „Трибюн“… Другой — Джимми Бреслин… крутой-парень-с-сентиментальным-сердцем — певец маленьких людей и больших знаменитостей…» Дальше идет фрагмент о Талесе: «Гэй Талес, выходец из „Эсквайр“, сейчас самый паражурналистский сотрудник в „Таймс“, слегка облагороженный, конечно»… Но король всех этих парней, разумеется, Том Вулф, выходец из «Эсквайр», который пишет больше для воскресного приложения к «Трибюн», редактируемого бывшим редактором «Эсквайр» Клеем Фелькером… Примеч. автора.

15

«Полицейская газета» («Роliсе Gazette») — разговорное название еженедельника «Национальная полицейская газета», выходившего в 1845—1937 годах и ставшего прообразом бульварной прессы.

16

Поле этой игры напоминает шахматную доску. На нем, примерно в половине клеток, выложены слова. Надо найти другие слова, используя уже имеющиеся буквы. Призы удачливым игрокам достигают нескольких сотен тысяч долларов.

17

Успех, обусловленный уважением к автору, а не достоинствами произведения (фр.).

18

Имеется в виду взаимный инвестиционный фонд, который часто меняет свой инвестиционный портфель для достижения максимально высокой прибыли и вкладывает средства акционеров в относительно рискованные и прибыльные ценные бумаги.

19

Имеется в виду Энди Уорхол (1931—1987), который считается в США самым выдающимся американским художником XX века.

20

Имеются в виду рожденные в Америке с 1946 по 1964 год, когда население страны благодаря послевоенному расцвету быстро росло.

21

Имеется в виду Джейн Фонда.

22

Имеется в виду Хью Ньютон (1942—1989), один из организаторов негритянской организации «Черные пантеры». Застрелен в Окленде.

23

Элдридж Кливер (1935—1998) — соратник Хью Ньютона.

24

Неизвестная земля (лат.).

25

Имеется в виду произведение Тобайаса Смоллетта (1721—1771) «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771) — эпистолярный роман, написанный в форме писем пяти разных персонажей.

26

Сидней Смит (1771—1845) — британский священник, эссеист и острослов.

27

Спенсер Эдмунд (1552—1599) — английский поэт. Его по-своему реалистичная поэзия полна аллегорий, а персонажи наделены чертами живых людей.

28

Джон Рескин (1819—1900) — английский искусствовед, критик, историк, публицист.

29

Колридж Сэмюэль Тейлор (1772—1834) — английский поэт и литературный критик.

30

Костюм, состоящий из длинного пиджака, мешковатых брюк и широкополой шляпы. Был популярен в США 1930—1940-е годы, особенно среди латиноамериканской и негритянской молодежи больших городов.

31

Торо Генри Дейвид (1817—1862) — американский писатель и мыслитель, представитель трансцендентализма. Наиболее известны его философская проза «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) — романтическая робинзонада о жизни человека среди природы как возможности спасения личности от современной цивилизации «потребления» — и памфлет «Гражданское неповиновение» (1849), включающий идею непротивления злу насилием.

32

Реализм ради реализма (фр.).

33

Джон Барт (р. 1930) — модернист, один из основателей литературы «черного юмора». «Дуньязадиада» — первая часть трилогии «Химера» (1972).

34

Томас Наше (1567—1601) — критиковал современных ему писателей за копирование классических авторов. «Невезучий путешественник» (1594) считается первым английским плутовским романом.

35

Томас Делони (ок. 1543—1600) — автор около 50 баллад на исторические сюжеты, а также произведений о жизни лондонских ремесленников с выразительными бытовыми зарисовками.

36

Франсис Киркман (1632—1680) — издатель, книготорговец, писатель, библиофил, во всех этих сферах действовавший с необыкновенным энтузиазмом. По отзыву одного из современников, «ходил по краю пропасти — жульничества».

37

Мари де ла Ривери Манли (1663 или 1672—1724) — романистка, драматург и автор политических сочинений. Весьма вольно для своего времени трактовала нравственные принципы.

38

Элиза Хейвуд (1693—1756, урожденная Элизабет Фаулер) — романистка, актриса, драматург, поэтесса, эссеистка и переводчица. Считается предшественницей Дефо и основоположницей женской прозы.

39

Джозеф Аддисон (1672—1719) — политик и писатель. Вместе со Стилом издавал популярный журнал «Спектейтор», известен также как драматург. Ричард Стил (1672—1729) — ирландский писатель и политик. «Записки сэра Роджера де Каверли» — сборник опубликованных в журнале «Спектейтор» статей, книга множество раз переиздавалась.

40

Мюррей Кемптон (1917—1997) — журналист, писатель, отличался левыми взглядами. Создал выразительные портреты политиков и других известных деятелей.

41

Исидор Ф. Стоун (1907—1989) — выходец из семьи российских евреев-иммигрантов. Известен своими небольшими, но оказавшими влияние на политиков статьями. Резко выступал против войны во Вьетнаме.

42

Уильям Хазлитт (1778—1830) — английский писатель, эссеист, критик. Был большим поклонником Наполеона, написал его биографию в четырех томах. Эссе «Бой» увидело свет в 1822 году.

43

Флойд Паттерсон (р. 1935) — знаменитый боксер, чемпион XV Олимпийских игр в Хельсинки и чемпион мира.

44

Анакостия-флэтс — район Вашингтона, где летом 1932 года собралось 15 тысяч ветеранов Мировой войны. Они требовали достойной пенсии и по приказу президента Гувера были силой разогнаны, что вызвало широкий общественный резонанс.

45

Дэвид Герберт Лоуренс (1885—1930) — английский писатель, поэт, путешественник, автор знаменитого романа «Любовник леди Чаттерлей».

46

Джеймс Босвелл (1740—1795) получил известность как биограф Сэмюеля Джонсона (1709—1784), известного лексикографа, поэта и критика.

47

Генри Мейхью (1812—1887), британский писатель, журналист, ученый-экономист, автор четырехтомного исследования «Труженики и бедняки Лондона» (1851) — книги, которая признана лучшим и самым исчерпывающим описанием викторианской Англии. Один из организаторов знаменитого юмористического журнала «Панч».

48

Стивен Крейн (1871—1900) — американский писатель, журналист. Бывал на Кубе во время восстаний 1895 и 1896 годов, очевидец греко-турецкой (1897) и испано-американской (1898) войн. В 1896 году, после кораблекрушения, несколько дней дрейфовал на небольшой лодке неподалеку от Кубы, пока его, вместе с несколькими товарищами по несчастью, не спасли. Проза Крейна правдива и местами натуралистична, что навлекало обвинения в вульгарности.

49

Джон Херси (1914—1933) — американский писатель и журналист. Родился в Китае, в семье миссионеров. В «Хиросиме» рассказывается о шести жертвах атомной бомбардировки, статья, первоначально написанная по заданию журнала, впоследствии была переработана и издана отдельной книгой.

50

Лилиан Росс (р. 1927) — американская журналистка и писательница. Получила известность благодаря книге «Портрет Хемингуэя». Отличалась большой скрытностью, в своих очерках старалась о самой себе не упоминать.

51

Эббот Джозеф Либлинг (1904—1963) — известный и почитаемый в Америке журналист. Во время Второй мировой войны был фронтовым корреспондентом, участвовал в июне 1944 года в высадке союзнических войск в Нормандии.

52

Сама фраза «А как вам это понравится теперь, джентльмены?» — любимый риторический вопрос Хемингуэя.

53

Легендарный бейсболист Тай Кобб (1886—1961), почувствовав приближение смерти, пригласил молодого журналиста Ала Стампа, чтобы тот написал его биографию. В результате появилась книга «Моя жизнь в бейсболе: правдивая запись»; по ней в 1994 году был поставлен фильм «Кобб».

54

Лафкадио Херн (1850—1904) родился в Греции, отец его был ирландцем, а мать гречанкой. Был журналистом в США, последние годы жил и работал в Японии.

55

Томас Карлейль (1795—1881) — английский публицист, историк и философ. Выдвинул концепцию «культа героев», единственных творцов истории.

56

Герман Мелвилл (1819—1891) — американский романист, путешественник. Был юнгой, матросом, за участие в бунте команды его высадили на Таити, где он некоторое время жил среди туземцев. На основе личных впечатлений создал автобиографические морские повести, через которые проходит тема неиспорченнности туземцев цивилизацией («Ому», 1847).

57

Команда по американскому футболу.

58

Ава Гарднер (1922—1990) выросла в небогатой семье, была типичной южанкой и ни о чем, кроме удачного замужества, не мечтала. Актрисой стала случайно — ее выставленную в витрине фотоателье фотографию заметили, пригласили на пробы, и Золушка стремительно превратилась Принцессу. Первоначально необыкновенно строгая к своим ухажерам, актриса несколько раз выходила замуж и разводилась. Настоящим избранником ее сердца стал Фрэнк Синатра. И хотя через несколько лет они развелись, но остались друзьями на всю жизнь, а когда Гарднер тяжело заболела, Синатра потратил больше миллиона долларов на ее лечение.

59

Винсенте Миннелли (1903—1986) — известный кинорежиссер, постановщик-экспериментатор.

60

Имеется в виду героиня пьесы Теннесси Уильямса (1911—1983) «Сладкоголосая песня юности» — актриса на закате своей карьеры.

61

Кинокомпания Метро-Голдвин-Майер.

62

Третий муж Авы Гарднер, свинг-музыкант.

63

Джо Манкевич (1909—1993) — голливудский сценарист, режиссер и продюсер. Самый известный фильм, поставленный по его сценарию, «Все о Еве».

64

Один из последних (1954 г.) фильмов легендарного Хэмфри Богарта. Героиня Авы Гарднер в этом фильме — испанская танцовщица Мария Варгас — не без помощи кинорежиссера Харри Дэйвза (X. Богарт) — делает головокружительную карьеру, но превратить себя в марионетку она никому не позволяет! Во время съемок, по утверждению Манкевича, на него оказывали давление, чтобы сексуальность Авы Гарднер в фильме не слишком бросалась в глаза.

65

Микки Руни (р. 1920) — первый муж Авы Гарднер. Будучи уже известным актером, он влюбился без памяти в начинающуюся актрису, даже глава МГМ Луис Майер противился такому «неравному» браку. «Любовь приходит к Энди Харди» — популярный киносериал конца 1937—1947-х гг., в котором Микки Руни играл главную роль.

66

Миа Фарроу (р. 1945) и Фрэнк Синатра поженились 19 июля 1966 года, когда ей был 21 год, а ему 50. Браку не была суждена долгая жизнь.

67

Лана Тернер (1921—1995) — известная актриса и секс-символ Америки. В кино была олицетворением обаяния и чувственности, в реальной жизни семь раз выходила замуж, сменила множество любовников и причастна к громким криминальным скандалам, в том числе с убийствами.

68

За роль в фильме «Кто боится Вирджинии Вульф» Элизабет Тейлор получила своего второго Оскара.

69

Знаменитый артистический бар в «Беверли-Хиллс».

70

Сэнди Коуфакс (р. 1935) — знаменитый бейсболист. Вырос в Бруклине, в еврейской семье.

71

Имеется в виду героиня романа Хемингуэя «Фиеста».

72

Джошуа Логан (1908—1988) — театральный и кинорежиссер, писатель.

73

Ресторан «Сарди» на Манхэттене, детище Винсента Сарди (1885—1969) и его жены Дженни, традиционное место премьер.

74

Название этого шоу — первая строка стихотворения У. Блейка (здесь дана в переводе К. Бальмонта).

75

Клаудиа Макнейл (1917—1993) — до появления на нью-йоркской театральной сцене 25 лет была певицей.

76

Треугольный клуб возник в 1883 году на основе Принстонского драматического кружка и фактически стал университетским театром.

77

Ал Фриман (р. 1934) впоследствии стал известным киноактером.

78

Томас Хегген (1918—1949) прославился после выхода романа «Мистер Робертс» и одноименного спектакля. Много пил, был наркоманом и трагически погиб.

79

Оскар Хаммерштейн II (1895—1960) — писатель, продюсер и режиссер мюзиклов. Хаммерштейн I — его дед, оперный импресарио.

80

Джон Аудубон (1785—1851) — американский художник и орнитолог.

81

Родан — монстр из одноименного фильма 1956 года.

82

От The Republic of Texas Biker Rally — популярная тусовка байкеров в Техасе.

83

Майкл Герр (р. 1940) — писатель и военный корреспондент. Его «Репортажи» (1977) признаны лучшим из всего написанного о вьетнамской войне. Эта книга легла в основу фильма Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979).

84

Основанный в 1924 году журнал, левой, хотя и антикоммунистической направленности; среди его авторов были И. Бродский и А. Солженицын.

85

Несмотря на название, в 1-й кавалерийской дивизии никакой конницы не имелось; она была выбрана для проверки концепции аэромобильности, т. е. оперативной доставки к месту боев на вертолетах и самолетах.

86

Сражение у реки Дранг проходило 14—18 ноября 1965 года. По официальным данным, потери американцев составили 234 человека убитыми и 242 ранеными, а потери северовьетнамцев — 837 убитыми и 1365 ранеными.

87

Уоллес Стивенс (1879—1955) — американский поэт, чьи стихи насыщены яркими метафорами и многоплановыми символами, «поэт для немногих». В одном из его стихотворений обыкновенная банка, водруженная на холм в штате Теннесси, царствует надо всей округой.

88

Оскар Майер — знаменитый чикагский производитель мясных изделий. Заканчивается песенка так: «…Будь я сосискою — и все б меня любили».

89

Прозвище Детройта образовано от Мотор-Сити и дано как в связи с развитой автопромышленностью, так и с музыкальностью местных жителей, преимущественно темнокожих, перебравшихся на берега Мичигана в 1940-е годы с недоброжелательного к ним Юга.

90

Додж-Сити — городок в штате Канзас. В 1864 году здесь был основан форт, который стал символом диких, необузданных нравов. На него постоянно нападали бандиты, а погибших хоронили прямо в сапогах, и местное кладбище называлось «Сапожный холм». Похождения местных стрелков легли в основу многих вестернов.

91

В этом эпизоде отражены отголоски волнений среди темнокожих в США после убийства 4 апреля 1968 года Мартина Лютера Кинга. По некоторым данным, больше половины темнокожих американских солдат, воевавших во Вьетнаме, были готовы с оружием в руках выступить против своего правительства.

92

Хрюшками во Вьетнаме звали солдат-фронтовиков.

93

Зверское убийство было совершено в 1959 году, преступники казнены лишь в 1965-м.

94

Брат и сестра Перри Эдварда Смита покончили с собой, будучи уже взрослыми.

95

Джон Браун (1800—1859) начиная с 1830-х годов выступал за отмену рабства, разработал проект обучения детей-темнокожих. В октябре 1859 года вместе с небольшой группой своих сторонников захватил арсенал с оружием в Харперс-Ферри и взял под контроль весь этот город. В завязавшемся бою многие его товарищи погибли, сам он был арестован, осужден и впоследствии повешен.

96

См. примечание 31.

97

Имеется в виду инцидент, случившийся 4 мая 1970 года в Огайо, когда студенты устроили массовые акции протеста против вторжения американских войск в Камбоджу. Позднее президентская комиссия признала действия Национальной гвардии незаконными и «непростительными».

98

Эббот Говард (Эбби) Хофман (1936—1989) — основатель Международной молодежной партии, необычайно популярная в США в 1960—1970-е годы фигура. После того как против него было выдвинуто обвинение в распространении кокаина, скрывался и жил под вымышленным именем.

99

Тимоти Фрэнсис Лири (1920—1996) — американский писатель, психолог и компьютерный дизайнер, защитник психоделических наркотиков, культовая фигура контркультуры 1960-х.

100

Роберт Сейл (р. 1936) — один из основателей движения «Черные пантеры». В 1969 году был обвинен в подстрекательстве к бунту, приговорен к 4 годам тюрьмы. Позже стал публицистом, писал книги.

101

Роман Роберта Хайнлайна (1907—1988), написанный в начале 1960-х, стал «библией» хиппи, видевших в нем призыв к сексуальной революции и пропаганду контркультуры.

102

Буквально «рики-тик» (ricky-tick) — джаз, подражающий стилю джаза 20-х годов.

103

Киванис Интернэшнл — международная организация «клубов на службе общества», до 1987 года исключительно мужских, для содействия развитию профессиональной и деловой этики; также занималась благотворительностью. В каждом местном отделении — Киванис-клубе — могли состоять только два представителя одной и то же профессии.

104

Билл Хэйли (1925—1981) — один из первых американских рок-н-ролльщиков, был особенно популярен в 1950-е годы.

105

Президент США Гарри Трумэн действительно страстно любил играть на пианино. Еще подростком он вставал в 5 утра и играл до 2 часов дня. В 15 лет Трумэн бросил занятия музыкой, рассудив, что не обладает достаточным талантом, чтобы стать профессионалом. Впоследствии он любил повторять в шутку: «В юности мне пришлось выбирать — стать пианистом в борделе или… президентом».

106

Чарли Мэнсон — гуру общины хиппи, в августе 1969 года убил жену кинорежиссера Романа Полански — актрису Ш. Тейт и шестерых ее друзей в Беверли-Хиллс. Вместе с тремя сообщниками был приговорен к смертной казни, которую заменили пожизненным заключением. Сейчас он находится в тюрьме Корколан, в Калифорнии, однако для многих и по сей день остается культовой фигурой.

107

Оле Мисс (Ole Miss) — университет Миссисипи, в городе Оксфорде, штат Миссисипи.

108

Более подробно о гонзожурналистике см. в примечании 115.

109

Четырнадцатилетний темнокожий Эммет Тилл приехал из Чикаго в гости к родным в штат Миссисипи и был зверски убит за то, что свистнул белой женщине. Его мать настояла, чтобы ее изуродованного сына хоронили в открытом гробу, дабы все видели, что с ним сделали. Белое жюри присяжных, однако, оправдало убийц, которые признались в совершенном преступлении только спустя много лет. Это дело всколыхнуло всю черную Америку и положило начало борьбе негров за гражданские права.

110

Южная граница Пенсильвании, проведенная в 1763—1767 годах английскими геодезистами Ч. Мэйсоном и И. Диксоном. Разрешила давний пограничный спор между семьями крупных землевладельцев Пенсильвании и Мэриленда. В 1779 году граница была продлена и разделила Виргинию и Пенсильванию. До начала Гражданской войны эта линия символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.

111

Ауди Леон Мёрфи (1924—1971) — во время Второй мировой войны 27 месяцев участвовал в боевых действиях и получил больше наград, чем кто-либо другой. Позже стал актером. Погиб в авиационной катастрофе.

112

Вот это да! (фр.)

113

Фронтовая команда, которую дают солдатам перед атакой.

114

Величайшее благо (лат.).

115

«Гонзо» в переводе с американского сленга означает «сумасшествие», так ирландские обитатели Бостона называют человека, который способен всех перепить. Томпсон писал свой репортаж в промежутках между выпивками, писал на салфетках, обертках, тем не менее его творение положило начало новому направлению — гонзожурналистике, когда жизнь и работа сливаются воедино, становятся неразличимыми. В настоящее время под гонзожурналистикой понимается особый стиль репортажа, сочетающий «факты и фикцию», под девизом: «Вымысел иной раз — лучший факт».

116

Жан-Клод Килли (р. 1943) — французский горнолыжник, завоевал на Олимпийских играх 1968 года в Гренобле 3 золотые медали. Также увлекался автогонками, принимал участие в ралли Париж-Дакар. С 1995 года член Международного олимпийского комитета.

117

Журнал просуществовал меньше года, его преследовало ФБР и третировали за «антиамериканизм» печатники.

118

Луис-Фердинанд Селине (наст. фамилия Детуш; 1894—1961) — французский писатель, участник Первой мировой войны. В годы Второй мировой войны поддерживал гитлеровцев. Как писатель разрушал все возможные нормы, широко использовал необычные ритмы, сленг и просторечные выражения.

119

Имеется в виду убийство 4 мая 1970 года бойцами Национальной гвардии четырех студентов Кентского университета, о чем уже говорилось в очерке Джо Эстерхаза «Апокалипсис Чарли Симпсона».

120

Барри Голдуотер (1909—1998) — политик, консерватор, сторонник применения силы во внешней политике. Во время Второй мировой войны служил в авиации. На президентских выборах 1964 года потерпел жестокое поражение, много лет был сенатором от штата Аризона.

121

В Лигу Плюща входят самые престижные и старинные университеты США.

122

См. примечание 13.

123

Имеется в виду знаменитый фильм 1965 года о гангстерах.

124

Вудсток — самый знаменитый рок-фестиваль, проходил 15—18 августа 1969 года неподалеку от Нью-Йорка, на нем присутствовало более 500 тыс. человек.

125

Букв, ужасный ребенок (фр.). О человеке, смущающем окружающих своей прямотой, необычностью взглядов, излишней откровенностью и т. п.

126

В октябре 1967 года члены группы «Фугс», участвовавшие в марше к Пентагону, опускали в стволы винтовок нервничавших военных полицейских цветы. Марш поначалу проходил мирно, ночью люди жгли костры и пели песни, к ним присоединялись и полицейские, которых потом сменили солдаты-десантники и жестоко разогнали демонстрацию, сотни человек были при этом избиты и арестованы.

127

Николас Томалин (1931—1973) — британский журналист и писатель, сын коммуниста Майлса Томалина, участника Гражданской войны в Испании. Ему принадлежит знаменитый афоризм: «Журналист должен выглядеть как свой в доску парень и обладать крысиной изобретательностью, а насколько хорошо он владеет пером — не важно». Погиб в октябре 1973 года на Голанских высотах, когда готовил материал об арабо-израильской войне. В списке 50 лучших журналистов современности, который опубликовала в 2005 году «Пресс-газета», Томалину отведено 35-е место.

128

Чарли — одно из американских прозвищ северовьетнамских солдат.

129

История легендарной 1-й пехотной дивизии началась в 1917 году, на полях Первой мировой войны. Дивизия отличилась во время вторжения союзнических войск в Нормандию, в июне 1944 года; участвовала во многих боевых кампаниях армии США, в том числе во Вьетнаме и Ираке.

130

Кизи Кен Элтон (р. 1935) — американский писатель, автор романа «Над кукушкиным гнездом». — Здесь и далее примечания переводчика.

131

Имеются в виду заведения, где не надо отрывать зад от сиденья авто: кафе, кинотеатры, отделения банков и т. д.

132

Сленговое сокращение от «богема».

133

Сленговое название окурков сигарет с «травкой».

134

Эта сладкая (нежная) Вива (ит.).

135

Этот материал сопровождало фото полового акта с участием Вивы, Марко и его жены Барбары.

136

Треугольные форточки в передних дверцах автомобилей.

137

Неофициальное название района ювелирных магазинов и мастерских, расположенных в самом центре фешенебельного района Нью-Йорка.

138

Коллегия из 12—23 присяжных, решающая вопрос о предании обвиняемого суду присяжных.

139

Букв. балансирущие на краю (англ.). В 1960-е годы у всех на слуху был мотив балансирования на грани третьей мировой войны. Часто употреблявшееся тогда слово brinkmanship было также синонимом агрессивной и авантюристической внешней политики.

140

См. примечание 128.

141

Здесь — деньги.

142

Прекрасный вид (ит.).

143

Детская игра: дети ходят под музыку вокруг стульев, а когда музыка прекращается, бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем играющих.

144

«Кунжутная соль» — специя из пережаренного кунжута, растертого с большим количеством соли.

145

Женщина могла также страдать невротической анорексией — болезненной неспособностью что-либо есть. — Примечание составителя книги.

146

«Ангелы ада» — банды мотоциклистов; одетые в черные кожаные куртки с дьявольской символикой, они в 1960-е гг. с шумом и грохотом носились на своих мотоциклах по городам и дорогам США.

147

Через несколько месяцев они, однако, решили, что кроме правды им нужны еще и деньги. Это привело к напряжению в отношениях с журналистами, расцветшему в негодование и вылившемуся в насилие. — Примечание автора.

148

Общественная организация, объединяющая в основном представителей среднего класса — бизнесменов и членов их семей — и имеющая клубы по всей стране (особенно в небольших городах). Организует лекции, экскурсии, поездки по стране и т. п.

149

Марк Коннели (1890—1980) — белый журналист и драматург, автор нашумевшей пьесы «Зеленые пастбища» на темы Ветхого Завета, в которой все персонажи — негры.

150

Персонаж упомянутой пьесы Коннели.

151

Soul — душа (англ.).

152

Блюда негритянской кухни (популярны у негров Юга США).

153

«Соул» разновидность популярной музыки, обычно исполняемой неграми и выражающей чувства сильно и откровенно. Зародилась в США, тесно связана с жанром «ритм-н-блюз».

154

Парк-авеню — улица в Нью-Йорке; проходит вдоль Центрального парка (отсюда название). Здесь живут нью-йоркские миллионеры, и Парк-авеню стала символом роскоши и богатства.

155

Бернстайн Леонард (1918—1980) — композитор и дирижер, в течение нескольких лет возглавлял Нью-Йоркский филармонический оркестр. Прославился как автор музыки к знаменитому мюзиклу «Вестсайдская история» (1957).

156

А, следовательно, я существую (лат.).

157

Имеются в виду члены леворадикальной негритянской организации «Черные пантеры», выступавшей в 1960—1970-х гг. за устранение расовой дискриминации, вплоть до применения методов так называемой «вооруженной самообороны». Многие из лидеров этой организации были убиты или отправлены в тюрьму.

158

Мелкие куриные (фр.).

159

Метафизические мысли (фр.).

160

Уютно (нем.).

161

Женский гуманитарно-художественный колледж, открывший впоследствии мужское отделение.

162

Американцы мексиканского происхождения (сокр. от исп. Mexicanos, что иногда произносят как Mechicanos).

Content

Том Вулф
Новая журналистика и Антология новой журналистики

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая

Том Вулф Новая журналистика

1. «Гвоздь номера» и его творцы

2. Как в романе

3. Набираемся сил

ПРИЛОЖЕНИЕ

Часть вторая

Антология новой журналистики Под редакцией Тома Вулфа и Э. У. Джонсона

Несколько слов об авторах

Рекс Рид «Вы спите в голом виде?» (отрывок)

Гэй Талес Хитрецы (отрывок)

Ричард Голдстейн Прикид

Майкл Герр Кесан

Трумэн Капоте Не дрогнув (отрывок)

Джо Эстерхаз Апокалипсис Чарли Симпсона

Терри Саузерн Красная грязная марихуана и другая травка (отрывок)

Хантер С. Томпсон Дерби в Кентукки упадочно и порочно

Норман Мейлер Армии ночи (отрывок)

Николас Томалин Генерал идет в атаку на Чарли Конга

Том Вулф Электропрохладительный кислотный тест (отрывок)

Барбара Л. Голдсмит La Dolce Viva

Джо Макгиннис Как продать президента (отрывок)

Джордж Плимптон Бумажный лев (отрывок)

Джеймс Миллз Детектив

Джон Грегори Данн Студия (отрывок)

Джон Сак Рота М (отрывок)

Джоан Дидион Из сборника статей «И побрели в Вифлеем»

«Адам Смит» Денежные игры (отрывок)

Роберт Крайстго Бет Энн и макробиотика

Хантер С. Томпсон «Ангелы ада»: сага страшная и странная (отрывок)

Гэри Уиллз Дело Мартина Лютера Кинга живет и побеждает

Том Вулф Радикальный шик и Как сломать громоотвод

ИСТОЧНИКИ

Примечания