Гор Видал

1876

ПРЕДИСЛОВИЕ

В двухсотлетний юбилей Соединенных Штатов, необычайно пышно отмеченный в этой стране в 1976 году, внес свой вклад и известный американский писатель Гор Видал (р. 1925). Он опубликовал роман «1876» — второй по хронологии событий том трилогии, открытой «Вице-президентом Бэрром» и завершенной «Вашингтоном, округ Колумбия». Обе книги переведены на русский язык вслед за их выходом в США соответственно в 1973 и 1967 годах. Теперь трилогия превратилась в тетралогию: в 1984 году издан роман «Линкольн», а пока советский читатель может познакомиться с романом «1876». В послесловии Видал заметил: «1876 год был, вероятно, самой низкой точкой в истории нашей республики; знать кое-что о происходившем тогда, думаю я, нам очень полезно сейчас, потому что времена становятся снова не слишком утешительными».

Стоило писателю отправить героев своего романа на сто лет назад, как они оказались на вековом юбилее США, что, однако, не столь существенно. Много важнее и поучительнее, по замыслу писателя, другое: они столкнулись как с жившими тогда американцами, так и с вымышленными персонажами, которыми населили те самые семидесятые годы предшественники Видала по перу, в первую очередь современники событий, ныне описанных во всеоружии опыта, накопленного за столетие. Роман «1876» как бы обрамляют два политических романа — вышедший в 1874 году «Позолоченный век» Марка Твена и Чарльза Уорнера и «Демократия» Генри Адамса (1880 год). «Позолоченный век», самим названием которого интеллигентные американцы именуют этот период отечественной истории в пику самодовольной буржуазии, называющей его «Золотым веком», и «Демократия» принадлежат к классике американской литературы.

Видал, адепт парадоксов, просто не мог избежать соблазна столкнуть своих героев с Марком Твеном, которого писатель заставил разговориться о Позолоченном веке. Есть, наверное, смысл напомнить, какой представлялась Марку Твену столица США и ее сановные обитатели. Он начал с Белого дома: «Большой белый сарай, расположенный на обширном, но весьма неприглядном участке. Здесь живет президент. Сарай и снаружи достаточно уродлив, но это пустяки по сравнению с его внутренним убранством. Единственное, что глаз ваш отметит внутри этого дома, если он и сейчас остался таким, каким был всегда, — это доведенную до математического совершенства безвкусицу и унылое однообразие». Примерно таким же предстает Белый дом в романе Видала, причем простое «математическое совершенство» поднято до уровня высшей математики.

Что до должностных лиц заокеанской республики, то описанного Марком Твеном некоего О’Рейли поймали на крупном воровстве. Он тут же спрятался, сумев избраться вместе с сообщником в законодательное собрание штата Нью-Йорк, а когда их все же привлекли к судебной ответственности, «наша восхитительная система суда присяжных дала возможность обоим преследуемым чиновникам в отставке обеспечить себе присяжных в составе девяти пациентов ближайшего сумасшедшего дома и трех ученых джентльменов, прошедших полный курс наук в тюрьме Синг-Синг, — и вот их репутация полностью восстановлена. К законодательному собранию взывали, чтоб оно изгнало их из своей среды, но оно не вняло призывам. Ведь это было все равно, что просить детей отречься от родного отца. То было вполне современное законодательное собрание».

Читатель без труда обнаружит в «1876» твеновские интонации, хотя иной раз может сложиться впечатление, будто Видал несколько критически относится к своему предшественнику. Впрочем, колкости в адрес Твена не должны никого вводить в заблуждение. Видал движется, в общем, по проторенной дороге, но там, где сатирик-Твен не оставляет камня на камне, исторический романист Видал предпочитает иронию. Что же до Генри Адамса, то в «1876» воскрешен вымышленный барон Якоби из «Демократии». На то — особое внимание к Адамсу — есть веские причины.

Нашумевший в 1880 году роман «Демократия» вышел анонимно. Авторство приписали кружку Генри Адамса, Джона Хэя и Кларенса Кинга, лиц весьма приметных в высшем американском обществе. Г. Адамс — маститый историк, правнук и внук двух президентов Адамсов; Дж. Хэй — бывший помощник президента Линкольна, литератор и дипломат, на склоне лет, уже в XX веке, в течение восьми лет государственный секретарь; К. Кинг — публицист. Все они тогда «открестились» от «Демократии». Загадка разрешилась только в 1918 году после смерти Г. Адамса. Выяснилось, что историк, автор многих книг (в том числе девятитомной истории США в эпоху Джефферсона и Мэдисона), написал еще и этот роман. Отнюдь не из любви к изящной словесности, а по повелительной необходимости, как представлялось дело в его кружке. Адамс, Хэй и Кинг — зрелые сорокалетние люди, пресловутые американские прагматисты — сочли нужным глава за главой читать и обсуждать роман, править его, в общем, тратить время. Чего ради?

Они, плоть от плоти высшего класса Америки, были безмерно обеспокоены — страна стояла на распутье. Прошло полтора десятка лет после победы Севера над Югом в Гражданской войне. Драгоценная Свобода, за которую пролили море крови, обернулась торжеством «грубого индивидуализма», оргией разнузданной наживы; богатые становились богаче, бедняки беднели, хотя у них-то и без того мало что было. На глазах происходила резкая поляризация общества. Не надо было обладать острым зрением, чтобы увидеть: все это было чревато громадным социальным взрывом. Бизнес угрожающе вторгался в политику в том государстве, которое, по американской мифологии, было достаточно отлажено — демократия с весьма широким, по критериям века, избирательным правом и прочими атрибутами, введенными еще «отцами-основателями» как раз для предотвращения социальных потрясений. Если так, рассудил Г. Адамс с друзьями, то каковы перспективы демократии, способна ли она оказаться надежной дамбой против «опасных классов», как именовал американский пролетариат Дж. Хэй.

Гарвардский историк Г. Эйкен, подготовивший переиздание «Демократии» в 1961 году, напомнил: книга «заставляет нас заняться двумя вопросами, которые большинство американцев игнорирует. Первый — старый вопрос Платона, может ли народное правительство последовательно работать в интересах народа. И второй, тесно связанный с первым, — не таит ли идея демократии, как давным-давно подметил Гоббс, в себе противоречие. При демократии люди голосуют, но они не правят и не могут править. А тогда кто же правит и в каких целях? Адамс, достаточно внимательно, хотя и по-своему читавший Маркса, был убежден лишь в одном: государство, как природа, не терпит пустоты, и теми, кто не может или не хочет править, будут править, по всей вероятности, люди еще более неразборчивые и невежественные, чем они сами. Ведь как и его блистательные предки, Генри Адамс был реалистом» [1]. Вот это поучение своему классу и высказали Г. Адамс и К° в «Демократии».

Реалисты до мозга костей, они прекрасно понимали, что те, кому в первую голову адресована книга, умеют и любят считать, но не читать и отложат в сторону философский трактат. Посему они и облекли свои идеи в форму романа с не очень замысловатой, а попросту говоря, банальной интригой: влиятельный сенатор Ретклиф, вероятный будущий президент, по-деловому и без памяти влюбляется в Мадлен Ли, старшую из двух сестер-красавиц, приехавших в Вашингтон провести зимний сезон и доискаться до сути американской политики. Коль скоро, как доподлинно было известно уже в XIX веке, лучшие слушательницы — женщины, самые отработанные сентенции вкладываются в уста вымышленных героев в их обществе. Польза для читателя, натурально, не меньше, чем для любознательных дам, подстегивавших своим вниманием красноречие ораторствовавших американских политиков.

Мадлен «приперла к стене» конгрессмена Гора коварным вопросом: «Неужели вы считаете демократию самой лучшей формой правления, а всеобщее избирательное право — успехом?» Взяв с собеседницы слово, что она никогда не перескажет услышанного, Гор с «энергией отчаяния» объяснил ей и читателям: «Я допускаю, что демократия всего-навсего эксперимент, но ведь это единственный путь, по которому стоит следовать обществу; единственная концепция долга общества, достаточно широкая, чтобы удовлетворить его потребности; единственный результат, стоящий усилий или риска. Любой иной возможный шаг есть шаг назад, а я не желаю повторения прошлого. Я рад, что общество схватилось со спорными проблемами так, что никто не может позволить себе остаться нейтральным».

«Предположим, ваш эксперимент не удастся, — сказала миссис Ли, — предположим, общество уничтожит себя всеобщим голосованием, коррупцией и коммунизмом».

Гор в ответ предложил Мадлен жить верой. «Если нашему веку суждено поражение, мы должны принять смерть в строю. Если же нам уготована победа, мы возглавим шествие. В любом случае нельзя стоять в стороне или быть нытиком». С этими энергичными суждениями Гор и удалился, повторив на прощание: нужно забыть о том, что он сказал. В противном случае его «репутация погибла»[2].

Вот где причина анонимности романа «Демократия», когда книга впервые увидела свет! Проницательный американский историк В. Паррингтон в двадцатые годы нашего века нашел: в лице Гора «Адамс явно изобразил самого себя», ибо в его уста вложил «свои политические убеждения»[3]. Находку эту Паррингтон обнародовал в своем трехтомном труде «Основные течения американской мысли» не из профессорского любомудрия, а по иной, весьма существенной причине — он исследовал развитие либерализма в Соединенных; Штатах.

Уже в семидесятых-восьмидесятых годах минувшего столетия люди, причислявшие себя к политическим мыслителям правящего класса, задумались о том, как встретить на дальних подступах «коммунизм». У них стала выкристаллизовываться доктрина буржуазного либерализма как комплекса очень сложных и внешне противоречивых мер, которые обеспечат долголетие американского капитализма. Они принялись — пока в духовной сфере — спасать капитализм от тех капиталистов, которые не видели дальше своего носа.

Адамс разобрал доводы сторонников возвращения к истинам времен Джорджа Вашингтона, но, если бы и «было восстановлено старое общество… даже сам генерал Вашингтон не смог бы спасти его. Еще до смерти он потерял свое влияние даже в Виргинии», то есть на собственной родине. Так что же делать? Помнить: «судьба этой благородной партии (республиканской. — Н. Я.), записавшей в свой актив немеркнущие достижения, зависела от того, расстанется ли она с принципами. Единственный принцип — не иметь принципов». Но ведь отсюда следует коррупция, смертельно опасная для существующего порядка. Нужно, говорят иные, очистить правительство, но эти люди забывают испанскую пословицу: «берущийся отмыть голову осла потратит зря время и мыло». Таково очередное поучение Гора — Адамса. Все это излишне эмоционально, а потому не всегда понятно.

Писатель, вероятно, почувствовал, что не сможет развязать завязанные сюжетные узлы. И призвал на помощь вымышленных персонажей — блиставшего в высшем свете русского дипломата князя Попова, который, оторвавшись от служения музам, приводит в вашингтонские салоны болгарского посланника барона Якоби. Адамса мало заботит, что в описываемое им время — начало семидесятых годов — Болгария еще не была освобождена Россией и, следовательно, не могла иметь посланников, один из которых, по воле Адамса, представлял эту страну за пределами Балкан уже не менее полувека! Историческая достоверность, впрочем, не нужна, ибо барон Якоби приглашен в книгу на роль адвоката дьявола, чтобы придать остроту пресным американским спорам о демократии. Тому свидетельство — филиппика Якоби в адрес сенатора Ретклифа:

«Вы, американцы, считаете себя свободными от действия всеобщих законов. Вам безразлично прошлое. Я прожил семьдесят пять лет, и всегда — среди коррупции. Я коррумпирован сам, но только у меня есть смелость признаться в этом, а у других ее нет. Рим, Париж, Вена, Петербург, Лондон — все коррумпированы, а Вашингтон, видите ли, чист! Ну, должен сказать вам, за всю свою жизнь я не видел такой коррумпированной страны, как Соединенные Штаты… Везде у вас идет надувательство как государства, так и частных лиц, деньги воруют, скрываются с похищенным из государственной казны. Вы, господа сенаторы, любите декларировать, что вашим великим США, возглавляющим цивилизованный мир, нечему учиться у остального мира. Вы правы, совершенно правы! Великим Соединенным Штатам в этом отношении примера не нужно. Я бесконечно сожалею, что не могу прожить еще сто лет. Если бы тогда я вернулся в Вашингтон, я был бы куда более доволен, чем сейчас. Клянусь честью, — горячо вскричал, жестикулируя, старик, — Соединенные Штаты тогда будут куда более коррумпированы, чем Рим при Калигуле, церковь при папе Льве X и Франция при Регентстве»

Барон Якоби даже не подозревал, насколько пророческие слова он произносит.

* * *

Когда мы вместе с героями Видала, включая взятого напрокат у Генри Адамса барона Якоби, возвращаемся в Вашингтон 1876 года, происходившее тогда в США переосмысливается с учетом случившегося в последующее столетие. Прогулка на машине времени дает возможность обстоятельно ответить на вопросы, поставленные, но далеко не решенные в кружке Адамса. Что же обнаружили персонажи Видала, отправившиеся по тропинкам, истоптанным героями Марка Твена и Генри Адамса?

Литературный прием Видала в романе «1876» аналогичен тому, к которому прибег Адамс в «Демократии», — в Вашингтон направляется главный герой (героиня) книги. Видаловские американский публицист Ч. Скайлер с дочерью Эммой наделены большим, чем миссис Ли, опытом; они приехали из Европы. У Видала барон Якоби возвышен до дуайена дипломатического корпуса в Вашингтоне. Тут невольно приходит на ум отнюдь не праздная мысль: творящие в «демократических» США художники слова как XIX, так и XX века самые бойкие сентенции насчет все той же «демократии» склонны вкладывать в уста иностранных визитеров…

Вернувшись в Соединенные Штаты в самой середине семидесятых годов, Скайлер обнаруживает, что обстановка в стране напоминает виденное им во Франции. Ему довелось в Париже в 1871 году быть свидетелем рождения и гибели Парижской Коммуны и даже написать об этом книгу. На родине Скайлер выясняет, что его книгу газеты замолчали, хотя при встрече коллеги-журналисты и издатели к месту и не к месту поминают ее, неизменно перевирая название. Однако дело не в названии. Скайлер оказался свидетелем, как на американской земле пробились первые ростки чертополоха — антикоммунизма, в дебрях которого и поныне живет правящий класс США.

Уже на первых страницах романа Скайлер размышляет: «Парижское восстание сильно напугало нью-йоркских бюргеров… Впрочем, мировая революция, начавшаяся в 1848 году, еще не кончилась». Поближе познакомившись с Нью-Йорком, Скайлер заключает: «Это очень жестокий город, не тот, что был во времена моей юности, когда преступность и бедность, конечно, существовали, но концентрировались только в одном районе… Теперь половина города кишит беднотой, главным образом иммигрантами из Европы… У богатых горожан есть все основания бояться коммунизма. Здесь дела обстоят похуже, чем в Париже в 1871 году».

По всему роману рассыпаны зарисовки, чаще беглые, нищеты и отчаяния простых американцев и рецепты исцеления социальных язв, предлагаемые сытыми. Дочь Скайлера, проведшая немало лет при дворе Наполеона III, делится мудростью, видимо там и почерпнутой: коль скоро в стране изобилуют «нищие», неплохо устроить войну, да поскорее. Видал заставляет Скайлера усмотреть основное — «ужасающую бедность, мрачно контрастирующую с невероятной роскошью». В этом отношении Видал-литератор языком художественной прозы совершенно точно передает сухую научную оценку того периода в истории США. Прогрессивный американский историк Ф. Фонер вынес в заголовок раздела об этих годах слова: «Контраст между богатством и бедностью углубляется».

Отправляясь от этой генеральной констатации, Видал создает яркую ткань незаурядного политического романа, посильно решая задачу показать, как и в какую сторону удалось направить жизнь в США, чтобы избежать, казалось, неизбежного в те годы гигантского социального взрыва. Исследуя политические нравы в США в 1876 году, Скайлер, по ясно выраженной воле Видала, видит исторический парадокс: несчастья стране принесла победа в Гражданской войне, ибо она утвердила у власти республиканскую» партию. В Белом доме с 1861 года живут только президенты-республиканцы. Вслед за героями Адамса персонажи Видала скорбят о том, что «республиканская партия сделала свое дело и умерла». К выборам 1876 года достаточно прояснилось, что скопище политических проходимцев и жуликов лишь прикрывается названием партии, выигравшей войну и отменившей рабство. Коль скоро республиканцам нет противовеса на политической арене, коррупция захлестнула страну. Разоблачения мошенников из администрации президента Гранта, чем была отмечена избирательная кампания 1876 года, «свалили бы любое парламентское правительство». Администрация Гранта, однако, устояла, следовательно, непоколебим «этот сильный, уродливый, клокочущий мир, посвятивший себя заколачиванию денег любой ценой».

Как же ликвидировать жутковатое положение, когда, например, недавно созданная секретная служба вместо поддержания законности покровительствует взлому сейфов! По мере приближения повествования к кульминационной точке — президентским выборам 1876 года — и сразу после них множатся планы и советы, как именно вернуть течение государственных дел в более или менее нормальное русло, во всяком случае, обуздать самых наглых мошенников и казнокрадов. Планы и советы эти, однако, нередко клонятся к достижению законных целей незаконными средствами: либо прибегнуть к оружию, закаленному в годы администрации Гранта, — взяткам и подкупам, либо употребить даже вооруженную силу, ввергнув страну в кровопролитие.

Всего этого не случилось, ибо, на взгляд Видала, кандидат в президенты от демократической партии Тилден оказался государственным мужем, наделенным завидными качествами политика. Он сумел остановить самых ретивых своих сторонников у роковой черты, за которой следовало обращение к голой силе. Мораль романа — появление на выборах 1876 года как равноправной политической силы демократической партии (ответственной за недавнюю Гражданскую войну!) восстановило баланс в политической жизни США. Двухпартийная система, подорванная многолетним доминированием республиканской партии, вновь начала функционировать. Гальванизация ее, достаточно скромная в исторических рамках, очерченных в романе, сулила постепенное притупление опаснейших классовых антагонизмов, за которыми иным в США уже мерещилась Коммуна 1871 года. Если этого не случилось, если Новый Свет оказался избавленным от того, что потрясло Старый Свет, то за это нужно восхвалить принципы «американизма», и больше всего — двухпартийную систему.

На первый взгляд эта аргументация представляется довольно убедительной, что лишний раз свидетельствует о литературном даровании Видала и большой силе приемов, к которым он прибегает, воссоздавая прошлое своей страны. В «1876» основные герои как-то затеяли оживленный спор об истории. Скайлер и барон Якоби высказали в ходе его милые сердцу Видала истины. Барон Якоби нашел: «То, что мы принимаем за историю, есть не что иное, как беллетристика». Скайлер воскликнул:

«— Согласен, барон. Абсолютно точной истории не существует. Когда я пытался писать о парижских коммунарах — а я сам был очевидцем событий, — я редко мог точно установить даже то, кто и кем был убит…

— Но как же тогда постичь прошлое?

— С помощью Данте, Шекспира, Скотта и других писателей.

— Но история Шекспира не всегда точна.

— Зато характеры его всегда правдивы».

Вероятно, руководствуясь этим принципом, Видал рисует определенно контрастные портреты претендентов на президентское кресло — Тилдена и Хейса. Здесь не место подробно рассматривать их личные качества, достаточно удовлетвориться сказанным в книге. Необходимо, однако, подчеркнуть: оба политических деятеля неотделимы от выдвинувших их кандидатуры партий. А демократическая партия, бросавшая увесистые и меткие обвинения республиканцам в коррупции, отнюдь не была образцом морали и прочих высоких гражданских доблестей. Конечно, Видал не прошел совсем мимо этого, но упомянул о неблаговидных делах демократов, чтобы оттенить прекрасные качества Тилдена. В целом оказалась описанной лишь вершина айсберга.

Яростный спор между демократами и республиканцами по поводу выборов 1876 года не угасал во время администрации Хейса. Он проходил на фоне невиданного обострения классовой борьбы в США. Всеобщая стачка железнодорожников летом 1877 года свидетельствовала о том, что терпение масс истощилось. Они пошли на штурм цитаделей капитализма — железнодорожных компаний. Стачка была буквально потоплена в крови федеральными войсками, национальной гвардией и охранниками компаний.

Но и это не принесло мира, что понимали власти предержащие в США. А. Невинс, из числа благонамереннейших американских историков, заметил в одном из выпусков 12-томной истории США: «Страна (то есть правящие классы. — Н. Я.), до тех пор самодовольно убежденная, что американское общество слишком мирно и состоятельно, чтобы опасаться таких конвульсий, какие только что испытала Франция в Коммуне, пребывала в глубоком потрясении» Бурный взрыв рабочего и фермерского движения на глазах размывал устои двухпартийной системы; создавалось впечатление, что эксплуатируемые быстро выстраиваются против эксплуататоров. Тогда в Вашингтоне и поторопились, помимо прочего, заняться укреплением основ этой самой двухпартийной системы.

В мае 1878 года по настоянию демократов, причем Тилден сыграл здесь не последнюю роль, палата представителей учредила комиссию под председательством конгрессмена К. Поттера для расследования злоупотреблений при подсчете голосов на минувших президентских выборах в штатах Луизиана и Флорида. Ожидались жуткие разоблачения; о характере их, впрочем, можно было догадаться еще до выводов комиссии по тому, что за необходимость проведения расследования демократы куда энергичнее бились вне стен конгресса, чем в нем.

Комиссия Поттера, естественно, подтвердила, что республиканцы добивались своих целей на выборах отнюдь не в белых перчатках. Сенсацию вызвало не это, а неожиданный успех в искусстве дешифровки. В распоряжении комиссии оказалось около семисот зашифрованных телеграмм, истребованных у телеграфной компании «Вестерн юнион». Они были отправлены во время избирательной компании Тилдена в 1876 году. Когда телеграммы были расшифрованы и рассмотрены в комиссии Поттера, выяснилось, что речь шла о попытках подкупить выборщиков в пользу Тилдена. Приглашенный в комиссию Тилден поклялся, что он не знал и не ведал об усердии своих ревностных сторонников. Тем дело и кончилось.

По горячим следам этих событий Дж. Блейн в 1884 году выпустил монументальную двухтомную монографию «Двадцать лет конгресса. От Линкольна до Гарфилда». Современник событий, красочно описанных на страницах «1876», Блейн откомментировал: «Во время расследования в центре внимания был мистер Тилден и все связанное с ним. Засим последовало общее обсуждение — яростные обвинения и горячая защита. Ничто из собранных доказательств не противоречило клятве мистера Тилдена, и не было проявлено никакого желания объявить его виновным. Однако дело просто — президентская кампания (демократов. — Н. Я.), начатая с трескучего манифеста с призывом провести «реформы» решительно во всех сферах правления и обвинениями всех, кому в течение шестнадцати лет была доверена власть, во всяческих мошенничествах и коррупции, завершилась настойчивыми и бесстыдными потугами подкупить выборщиков в трех штатах!» [4]

Дж. Блейн, государственный секретарь в восьмидесятые годы, многократный неудачливый претендент на пост президента от республиканской партии, был весьма компетентен в делах, о которых писал. Он был среди тех, кого обвиняли в коррупции во времена администрации Гранта.

Мы привели точку зрения республиканцев, а как насчет демократов? Обратимся к другому современнику событий, бывшему президенту Конфедерации во времена Гражданской войны Джефферсону Дэвису. 24 декабря 1876 года в частном письме он выразил надежду, что «дела мирно разрешаются и следующим президентом станет Тилден. То, что страна испытывает, смехотворно и в какой-то степени трагично. Это может побудить тех, кто сомневается в способности людей управлять самими собой, вскричать: мы это знали!» [5] Вероятно, от подобных констатаций и отправлялся Видал, строя свою аргументацию по поводу политической системы США.

Несомненно, Видал использовал ретроспективные оценки современников схватки за Белый дом на выборах 1876 года. Во всяком случае, следы расследования комиссии Поттера кое-где просматриваются на страницах романа.

Читая роман, неизбежно снова и снова задаешься вопросом о его исторической достоверности. Ответ однозначен: эпоха передана правдиво. Одно из многих доказательств — внимание мыслящих американцев в изображении Видала к России и русской культуре. Достаточно иметь в виду отзывы Скайлера — Видала о Тургеневе, которого, впрочем, сумел оценить лишь некий молодой американский писатель (в нем определенно угадывается Генри Джеймс), ибо «кому еще может быть интересен. Тургенев в этот ужасный век и в этой ужасной стране», то есть в Соединенных Штатах.

Эрозию культуры, которую с сокрушенным сердцем наблюдал Скайлер, едва ли могла компенсировать американская разновидность религии, которая так же правдиво описана в романе. Впечатляет сцена: на церемонии празднования 100-летнего юбилея США поднимается епископ и, как подобает «святому человеку», после длинной речи «благославляет мир, коммерцию и бога — именно в таком порядке». Видалу ненавистно господствующее в США религиозное ханжество, поэтому он даже не берет на себя труд разобраться в американском религиозном плюрализме. Во всяком случае, он «открывает» в США в середине семидесятых годов «фундаменталистскую церковь». Отличительный признак ее, по Видалу, в том, что прихожане собираются для «песнопений», то есть «молитвы, произносимой вслух хныкающими гнусавыми голосами». Надо думать, во многих американских храмах звучат такие голоса, но фундаментализм в современном понимании возник через двадцать лет после событий, явившихся предметом романа Видала. В 1895 году на Библейской конференции в Ниагаре религиозные ультраконсерваторы сформулировали пять основных («фундаментальных») доктрин: безгрешность Священного писания, возвращение Христа во плоти и второе пришествие и т. д. Вслед за этим в 1909–1915 годах двое калифорнийских миллионеров-святош напечатали двенадцать томов «Основ» со статьями, разъясняющими значение этих доктрин.

Исповедывающие их и называются в США «фундаменталистами», верящими буквально во все, сказанное в Ветхом и Новом завете. В общем, Видал экстраполировал нынешний взлет фундаменталистов в США на прошлое. Можно высказать предположение по поводу причин, почему писатель безразличен к тонкостям богословских дел: политиканствующие фундаменталисты до смерти надоели мыслящим американцам, к которым, конечно, принадлежит Гор Видал.

* * *

Роман «1876» удивительно современен. Литературный критик лондонской «Таймс» подчеркнул, что «параллели» между описанным в книге и «Уотергейтом и Вьетнамом настолько сильны, что их нет необходимости подчеркивать. Даже самому мистеру Видалу». Да, это так. Историк без труда проведет параллель между администрациями У. Гранта и Р. Никсона. Как в первом, так и во втором случае произошла определенная деформация американской системы правления. Никсон, во всяком случае, попытался превратить исполнительные органы правительства в послушное орудие личной политики.

В обстановке политического кризиса, вызванного долголетней войной во Вьетнаме, эти поползновения Белого дома были пресечены. Уотергейт по большому счету свелся к восстановлению принципов двухпартийной политики. Никсону пришлось уйти под угрозой импичмента. Суд так и не состоялся, больше того, президент Дж. Форд простил деяния Никсона за все время пребывания на посту президента. Осталось впечатление незавершенного процесса. Примерно об этом же написал литературный критик «Таймс» применительно к роману «1876»: «Неполностью, что нехарактерно (для Видала. — Н. #.), набросан образ реформиста Тилдена. Честность губернатора, его отказ потребовать, если нужно, силой то, что дало ему всеобщее одобрение, близки к политическому высокомерию. Мистер Видал счел за благо не анализировать в книге такую возможность».

Мораль проста: во внутренних распрях правящего класса США применение силы исключается. Незачем даже фантазировать по поводу такой возможности, которой, впрочем, и не существует.

Создается впечатление, что Гор Видал в романе «1876» вновь блистательно подтвердил тонкое понимание отмеченной давным-давно историком Р. Хофштадтером «американской политической традиции», а именно: «Главное в ведущих политических традициях в США — вера в право собственности, в философию экономического индивидуализма, ценность конкуренции, в то, что экономические добродетели капиталистической культуры неотъемлемые свойства людей… Святость частной собственности… гранитная основа символа веры в американскую политическую идеологию».

Видал поставил перед собой задачу показать очередной политический кризис этой системы и многократно проверенную безобидность ее либеральных критиков и «разоблачителей», пекущихся в конечном счете о ее незыблемости. Сделал он это в свойственной ему искрометной прозе, отвечающей его репутации проницательнейшего американского писателя и гражданина.

Я. Я Яковлев

Глава первая

1

— Вот он, Нью-Йорк. — Я показал дочери раскинувшийся перед нами порт, словно это был мой город. Корабли, баржи, паромы, четырехмачтовые шхуны, точно детские игрушки, суетились на фоне хаотического скопища зданий, совершенно неузнаваемых: смешение красного кирпича и песчаника, крашеного дерева и унылого гранита, церковных шпилей, которых не было раньше, и причудливых луковиц — цементных, что ли? Они годились бы скорее для украшения Золотого Рога, нежели моего родного города.

— По крайней мере мне кажется, что это Нью-Йорк. А может быть, Бруклин. Говорят, будто нынешний Бруклин с его тысячью церквей на редкость экзотичен.

Чайки за кормой с криками ныряли в воду, когда стюарды с нижней палубы выбрасывали за борт остатки обильного завтрака, поданного нам на рассвете.

— Нет, — сказала Эмма. — Я только что от капитана. Это самый настоящий Нью-Йорк. И каким же старым, дряхлым он выглядит! — Меня радовало возбуждение Эммы. В последнее время у нас было не много поводов для веселья, и вот она снова — любопытная девочка, в темных глазах светится всевидящий и вопрошающий взгляд, всегда означавший: я должна понять, что это такое и как это лучше использовать. Новизна и полезность ей ближе, чем красота. Я — полная противоположность Эмме, мы с дочерью дополняем друг друга.

В серых облаках просвечивали полоски ярко-голубого неба; с северо-запада — налетали стремительные порывы ветра; солнце светило прямо в глаза: значит, мы повернули на восток от Норт-ривер, и перед нами лежал Манхэттен, остров, где я родился, а не Бруклин, находящийся южнее, и не Джерси-сити, оставшийся за спиной.

Я глубоко вдохнул соленый морской воздух, смешанный с дымами города, отапливаемого антрацитом, и с запахом только что выловленной рыбы, грудой серебряных слитков заполнившей проходящую мимо баржу.

— Старым? — До меня только сейчас долетел смысл ее слов.

— Но да. — Эмма говорит по-английски почти без акцента, но иногда дословно переводит с французского, выдавая свое иностранное происхождение. Впрочем, иностранец я — американец, большую часть жизни проживший в Европе, а Эмма до сих пор ни разу не покидала Старый Свет, где она родилась тридцать пять лет тому назад, в Италии, во время бури, вырвавшей с корнем половину деревьев в саду нашей виллы и так перепугавшей акушерку, что она чуть не задушила пуповиной новорожденную. Всякий раз, когда я вижу поваленные ветром деревья, слышу гром и смотрю на бушующее море, я вспоминаю тот декабрьский день, бледное лицо жены, столь контрастирующее с ярко-красным цветом ее крови.

(Мне кажется, что воспоминания в этаком непринужденном лирическом стиле отлично подойдут для «Атлантик мансли».)

— Да, старым. Закопченным. — Эмма поежилась от ветра. — Как Ливерпуль.

— Все порты одинаковы. И все же здесь нет ничего старого. Я ничего не узнаю. Даже муниципалитет — он должен быть там, где виднеется вон та мраморная гробница. Видишь? Вся в колоннах…

— Ты, наверное, просто забыл. Это было так давно.

— Я как Рип Ван Винкль. — Я уже представлял себе начало моего первого очерка для «Нью-Йорк геральд» (если, конечно, мне не удастся заинтересовать мистера Боннера из «Нью-Йорк леджер», который, я слышал, платит тысячу долларов за статью). «Новый Рип Ван Винкль, или Рассказ о том, как Чарлз Скермерхорн Скайлер отплыл в Европу почти полстолетия тому назад…» И жил там (в спячке?). Теперь он вернулся, чтобы отчитаться перед президентом Мартином Ван Бюреном, пославшим его за границу с дипломатической миссией, показать свои путевые заметки другу юности Вашингтону Ирвингу (который, в конце концов, его и выдумал), пообедать с поэтом Фицгрин Халлеком — увы, вернулся, чтобы с удивлением узнать, что все они давным-давно умерли.

Здесь пора остановиться.

Эти страницы — наброски, не более того. Повседневные впечатления от моей новой старой родины.

Заголовки: «Соединенные Штаты в год столетия». «Возвращение странника». «Старый Нью-Йорк: мемуары никербокера». «Воспоминания об эпохе Джексона и Ван Бюрена…» Попробую заинтересовать ими издателей и лекционных агентов…

В данный момент — сейчас полночь 4 декабря 1875 года — меня несколько смущает проблема: как воплотить в слове этот Новый Свет, с которым я пока знаком лишь на расстоянии. Разумеется, я могу до бесконечности писать о днях минувших, и, к счастью, если верить моему издателю мистеру Э. П. Даттону, такая продукция, предайся я воспоминаниям, будет иметь хороший сбыт. Однако подлинная задача — проникнуть в суть этой страны, какой она стала сегодня, с населением, в два, три или даже четыре раза превышающим то, что было в год моего отъезда— 1837-й. И только сейчас, обливаясь потом в гостиной нашего номера, куда внезапными порывами, напоминающими африканский сирокко, через металлические трубы вторгается сухой, раскаленный воздух, и размышляя над тем, что я успел увидеть сегодня в Нью-Йорке, я начинаю понимать масштаб того, что мне предстоит.

Никто из американцев, с которыми я встречался в Европе на протяжении последних сорока лет, не счел нужным подготовить меня к величию и вульгарности, изобилию и нищете, элегантности и чудовищному скоплению людей в этом городе, который остался в моей памяти небольшим морским портом со столь скромными претензиями, что дом, которым владела мадам Джумел на Гарлемских — то есть уже давно не Гарлемских, а Вашингтонских холмах, считался особняком, а теперь целиком поместился бы в танцевальном зале одного из тех дворцов, которые строят себе богачи на улице, называющейся ныне Пятой авеню, а в мое время — проселочной дороге, петлявшей между фермами к северу от Поттерс-филд, позже переименованной в Пэрэйд-граунд, а еще позже — в Вашингтон-сквер, застроенную «старыми» домами наследников нью-йоркской знати времен моей юности.

В те дни горожане жили в южной части острова Манхэттен, между Батареей и Бродвеем, где теперь властвует коммерция или кое-что похуже. Я вспоминаю, что площадь Св. Марка была крайней северной точкой, жить дальше которой никому и в голову не пришло бы. Теперь, рассказывают, некая богатая особа построила себе кремовый дворец во французском стиле на Пятьдесят седьмой (!) улице напротив только что законченного Центрального парка (как, спрашивается, можно «закончить» парк?).

К Эмме подбежал запыхавшийся стюард.

— C’est un monsieur; il est arrivé, pour Madame la Princesse[6].

Все в один голос уверяли нас, что из судов, пересекающих Атлантику, самые комфортабельные — французские; «Перейра» не обманула наших ожиданий, несмотря на зимние штормы, сопровождавшие нас половину пути от Гавра. Капитан был сама любезность; он находился под впечатлением высокого титула Эммы, вопреки тому, что титул этот наполеоновский, а вторая французская империя сменилась третьей французской республикой. Тем не менее капитан предоставил нам поистине королевские каюты всего за 150 долларов (обычная цена двух билетов первого класса — 200 долларов).

Наши попутчики были столь угрюмы и ненавязчивы, что я сумел за восемь с половиной дней путешествия закончить статью для «Харпере мансли». «Императрица Евгения в ссылке» слеплена из фактов, сообщенных мне моей обожаемой подругой принцессой Матильдой, разумеется ненавидящей свою кузину — императрицу. В соответствии с современным американским вкусом статья исполнена патетики, по большей части ложной.

Императрица всегда была очень добра к Эмме и ко мне, хотя и позволила себе однажды бестактность в моем присутствии, сказав, что в обществе литераторов ей так же скучно, как в обществе первооткрывателей! Что ж, писатель — тот же первооткрыватель. Мы тоже заняты поисками забытых городов, редкостных животных и никем не написанных фраз.

Посетителем Эммы оказался Джон Дэй Эпгар. Он ждал нас в главном салоне. С несколько потерянным видом он стоял в толпе пассажиров первого класса, озабоченных поисками детей, гувернанток, сумок и чемоданов.

Несколько мужчин возле бара с мраморной стойкой поглощали коктейль, который американцы колоритно нарекли «продирателем глаз».

— Княгиня! — Эпгар низко склонился над ее рукой; для американца у него неплохие манеры. Все-таки недаром Джон, как я его зову, провел год в нашем посольстве в Париже. Теперь у него в Нью-Йорке адвокатская практика.

— Мистер Эпгар, вы верны своему слову. — Эмма обратила на него прямой взгляд своих темных глаз, быть может, не столь пронзительный, что был брошен на город Нью-Йорк, но ведь Джон в отличие от города ей довольно хорошо знаком.

— Карета ждет вас у пятидесятого причала. С носильщиками. Простите, мистер Скайлер. — Джон поклонился мне, мы пожали друг другу руки.

— Как вы попали на борт? — полюбопытствовал я. — Разве мы уже причалили?

— На специальном катере. С целой оравой, которая вас встречает.

— Меня? — я был искренне удивлен. Я телеграфировал Джейми Беннету в редакцию «Геральд», что прибываю четвертого, но я вовсе не рассчитывал, что этот лентяй явится ко мне с визитом на середину Гудзона. Кто же еще узнал о моем призде?

Капитан все нам объяснил.

— Американская пресса поднялась на борт, чтобы проинтервьюировать мистера Шулэ. — Я никак не могу привыкнуть к французскому произношению моего имени. Может быть, поэтому я чувствую себя во Франции совсем другим человеком, чем был в Америке. Спрашивается: изменился ли я? В конце концов, именно слова выражают нашу суть.

— Невероятно! — Эмма невысокого мнения о журналистах, несмотря на то что наши средства к существованию отныне мне предстоит зарабатывать пером, писанием для газет, журналов, для кого и чего угодно. Паника 1873 года уничтожила весь мой капитал. Но что еще хуже, муж Эммы оставил ее в сходной ситуации, он не нашел ничего лучшего, как умереть пять лет назад, пытаясь проглотить кусок Tournedos Rossini[7] в ресторане «Лукас Картон».

Был ли это сердечный приступ или кусок говядины, попавший в дыхательное горло, мы никогда не узнаем, потому что нас обоих не было рядом, когда князь д’Агрижентский столь скоропалительно оставил этот мир во время позднего ужина с любовницей. Это был настоящий скандал в течение трех дней накануне войны с Пруссией. Вскоре у парижан появилась другая тема для разговоров. У нас — нет. До сих пор мы не в силах понять, как случилось, что князь умер, задолжав состояние, которым, казалось нам, он владел.

С несколько сомнительной помпезностью придворного камергера капитан провел нас через салон в небольшую гостиную, обставленную позолоченными креслами à la Louis Quinze[8], где меня поджидал цвет юной нью-йоркской прессы. Иными словами, молодые неопытные журналисты, чья функция — встречать на борту знаменитостей и в мучениях и ошибках (второго, как правило, больше, чем первого) осваивать искусство интервьюирования, или бойкого лжеописания этой особой людской породы.

Двадцать или тридцать лиц смотрели на меня из скопища длинных и весьма потрепанных пальто; одни распахнутые из-за тепла в гостиной, другие наглухо застегнутые от морозного ветра в это утро. Сегодня нам чуть ли не сто раз сказали, что такой холодной зимы старожилы не помнят. Но разве не так говорят про любую зиму?

Капитан представил меня журналистам — он явно доволен тем, как быстро и, пожалуй, даже драматично окупается сделанная нам скидка. Я воспел пароходную кухню и пышно восславил удобства французской пароходной компании.

Пока на меня сыпались вопросы, некий близорукий художник набрасывал мой портрет. Я успел кинуть взгляд на одно из своих воплощений, когда он переворачивал страницу блокнота: невысокий, тучный, похожий на голубя мужчина с тремя подбородками, уложенными поверх неестественно высокого воротника (у меня нормальный воротник), со вздернутым, разумеется, носом и квадратной челюстью уже немолодого голландца. Боже! К чему иносказания? Старик шестидесяти двух лет.

Худышка из «Нью-Йорк геральд». Вялый юнец из «Нью-Йорк грэфик». Мрачный карлик из «Нью-Йорк тайме». «Сан», «Мэйл», «Уорлд», «Ивнинг пост», «Трибьюн» тоже здесь, но пока не представились. И еще полдюжины молокососов из еженедельников, двухнедельников, ежемесячников, двухмесячников… О, Нью-Йорк, Соединенные Штаты — эта Валгалла журналистики, если только Валгалла — верное слово. В Соединенных Штатах больше процветающих газет и журналов, чем во всей Европе. Вот и получилось, что писатели выходят из мира журналистики, так никогда его полностью не покидая… В мое время они весьма неохотно писали для прессы — только чтобы заработать на скудное пропитание (моя нынешняя участь).

— Мистер Скайлер, каковы ваши впечатления о Соединенных Штатах? — Карлик из «Нью-Йорк тайме» держал свой блокнот перед глазами, как требник, и смотрел в него, а не на меня.

— Я узнаю это, когда сойду на берег. — Довольные смешки из скопища пальто, начавших издавать специфический запах грязной и сырой шерсти.

Эмма стояла у двери, прижав к лицу носовой платок, в любую минуту готовая обратиться в бегство. А вот Джон Эпгар был, похоже, зачарован четвертым сословием во всем его неопрятном великолепии.

— Когда вы в последний раз были в Америке? — «Уорлд» бросила нечто вроде вызова: разве это дело — жить не в богоизбранной стране?

— Я уехал в 1837 году. В тот год все обанкротились. Вот я вернулся, и все снова обанкротились. Не находите ли вы, что тут есть какая-то симметрия?

Это сошло довольно хорошо. Но почему я уехал?

— Потому что президент Ван Бюрен назначил меня вице-консулом в Антверпене…

Мне казалось, что это произведет впечатление, но я ошибался. Не уверен, какие именно слова их озадачили: «вице-консул» или «президент Ван Бюрен». Но ведь американцы всегда жили настоящим, и нынешнее поколение ничем не отличается от моего, если не считать, что теперь у них больше прошлого для забвения.

Когда я уехал, наша республика (вскоре она отметит свой столетний юбилей) была в жизнерадостном шестидесятилетием возрасте; теперь это мой возраст.

Хотя моя жизнь охватывает почти две трети истории Соединенных Штатов, она представляется мне мгновением. В этой связи любопытны первые впечатления Эммы от Нью-Йорка: каким старым он выглядит, сказала она. А ведь, пожалуй, со времен моей юности тут ни одного дома не уцелело. Отвечая на вопросы репортеров, я узнал в иллюминаторе — скорее, амбразуре — знакомый шпиль церкви св. Троицы. Хотя бы одну достопримечательность старого города пощадили многочисленные пожары!

(Более поздняя приписка: мой «знакомый шпиль», если верить Джону Эпгару, был снесен в 1839 году. Новый, незнакомый, относится к началу сороковых.)

Вопросы сыпались один за другим. Ответы мои были в меру колкими — приходилось учитывать, что человеку, уезжавшему столь надолго, надлежало тактично оправдываться. И если газетные отчеты о моем возвращении будут благожелательными, я с легкостью, надеюсь, найду лекционных агентов, не говоря уже о журнальных заказах — лишь бы только платили!

— Где вы жили все это время, сэр?

— Последние несколько лет — в Париже. Я приехал туда…

— Вы были в Париже во время войны и германского нашествия?

Я старался держаться скромно, любезно, но свободно.

— О да. Знаете, я даже написал об этом книгу. Быть может, вы о ней слышали. «Париж под Коммуной».

Или мои издатели преувеличили успех книги, или же репортеры не читают ни книг, ни рецензий. А ведь «Харпере уикли» охарактеризовал «Париж под Коммуной» как «великолепный, леденящий душу рассказ очевидца об осаде Парижа и рождении Коммуны, отмеченный редким даром наблюдательности, столь свойственным всему, что выходит из-под пера Чарлза Скермерхорна Скайлера». Я запомнил эту тираду дословно, потому что до тех пор мне казалось, что из-под моего пера не выходит ничего, кроме скрипа.

Человек из «Сан» с явным самодовольством спросил:

— А вы сами, сэр, не коммунист?

— О нет, мой мальчик. — В моем голосе появилась вдруг хрипотца; я намеренно подражал манере Вашингтона Ирвинга, когда он хотел очаровать собеседника. — Я простой американец.

— Тогда почему же вы так долго жили за границей? — вопрос газеты «Грэфик».

— Когда я был американским консулом в Италии, я женился на уроженке Швейцарии…

— Это она? — карлик метнул поверх требника взгляд на Эмму, точнее, направил сей предмет на нее, будто чертенок, вручающий грешнику судебную повестку в ад.

— Моя жена умерла. Она скончалась в Париже несколько лет назад. Она…

— Как вас зовут, мисс? — вопрос «Уорлд», обращенный к Эмме.

— Je ne comprends pas, monsieur [9].— Ее лицо побледнело, a губы вытянулись в прямую раздраженную линию. Французские слова прозвучали, как удар хлыста.

— Моя дочь — княгиня д’Агрижентская. — Это вызвало настоящее замешательство репортеров, пытавшихся точно записать титул. В конце концов был достигнут компромисс. По-английски он звучал «княгиня д’Агриженто». — Она вдова… — принялся я объяснять.

— А чем занимался князь? — полюбопытствовала «Экспресс».

Эмма перешла ка английский и явно собиралась надерзить, но я успел жестом остановить ее. Джон смотрел на нас завороженно: спектакль становился забавным.

— У князя были широкие интересы. Его отец, вы это, конечно, знаете, был маршалом Франции, он служил при Наполеоне I. Титул ему пожаловали в Италии. После Ватерлоо, когда Наполеон потерпел поражение… — Слишком много подробностей сразу. Репортеры нетерпеливо дали понять, что они знают о битве при Ватерлоо.

— У вас есть дети, княгиня?

— Двое, — ответил я быстро. — В Париже. С бабушкой. Вдовствующей княгиней. — Эта титулованная стерва сдирает с нас ежегодно пять тысяч франков, почти тысячу долларов, на их содержание; это весь доход, какой Эмма получает с того, что осталось от состояния мужа. Нужно ли говорить — да, я не могу удержаться, хотя эти записки не имеют к ней никакого отношения, — что такой ужасной особы, как свекровь Эммы, я в жизни своей не встречал. Согласно легенде, она была проституткой, когда на нее обратил внимание лейтенант Дюпон, будущий маршал и князь д’Агрижентский. Однако я не могу поверить, что этой особой можно было увлечься, так как убежден, что и тогда она была столь же отвратительна, как скотобойня в августовский день.

— Собираетесь ли вы писать о том, как изменился Нью-Йорк с того времени, когда вы здесь жили? — Этот вопрос задал милый худощавый человек из «Геральд», который знает меня как «ценного автора».

— Конечно. Я мечтаю поездить по Штатам. На восток и на запад, на юг и на север. Я хочу побывать на филадельфийской выставке, посвященной Столетию, и написать о ней…

— Для «Геральд»? — снова этот милейший молодой человек.

— Разумеется. — Я отвечаю ему любезностью, но не искренностью, потому что собираюсь писать туда, где больше платят.

— Вы не родственник миссис Астор?

Это был на удивление странный вопрос.

— Конечно, нет! — Боюсь, что я ответил на него с излишней горячностью.

Загадка быстро разрешилась: оказывается, девичья фамилия миссис Астор та же, что у моей матери, — Скермерхорн, а я об этом ничего не знал, хотя еще в Париже очарованные и зачарованные странники рассказывали нам о пышности ее приемов, об изумительном великолепии светского общества, которым она верховодит, затмив свою невестку, супругу Джона Джекоба Астора-третьего, которая стоит выше ее хотя бы по праву первородства, поскольку Дж. Дж. Астор-третий старший сын, а следовательно, и глава семьи.

Однажды, полстолетия тому назад, я видел первого Дж. Дж. Астора, когда он едва полз по Бродвею в шубе на горностаевой подкладке, сопровождаемый моим старым другом и своим секретарем поэтом Фицгрин Халлеком. Никого из них уже нет в живых.

Вопросы о моих книгах, немногочисленные. Судя по прессе, я известный в Америке писатель, но эта неопрятная братия не очень уверена в том, чем именно я известен. С другой стороны, они все знают мою журналистику, не только то, что я писал для «Геральд» Джейми Беннета, но и для «Ивнинг пост», где началась моя литературная карьера. Я — неувядаемый авторитет нью-йоркской прессы по европейским делам.

Политика. Когда имеешь дело с американцами, она всегда вылезает наружу.

Что я думаю о недавнем аресте и тюремном заключении «босса» Твида, укравшего у города Нью-Йорка миллионы долларов во время строительства нового роскошного здания городского суда? Я благочестиво осудил коррупцию.

Что я думаю о генерале Гранте, чей второй срок на посту президента заканчивается через год?

Я отвечал осторожно. Коррупция, поразившая администрацию генерала Гранта, больно задела меня лично. Моим капиталом распоряжался банкирский дом Джея Кука, обанкротившийся осенью 1873 года, это вызвало панику, последствия которой до сих пор при нас — в отличие от моего капитала.

Несколько уолл-стритовских бандитов, и среди них Джей Гулд и Джим Фиск — как хорошо я запомнил их имена! — в попытке скупить золото вызвали тысячи банкротств. Был ли в этом замешан сам генерал Грант — спорный вопрос. Известно, конечно, что он принимал щедрые подарки от людей типа Гулда и Фиска. Если Грант и не преступник, то уж болван наверняка. Но республиканская партия его выгораживает, превозносит и страшится его ухода даже теперь, после двух сроков в Белом доме.

— Полагаете ли вы, что генерал Грант выставит свою кандидатуру на третий срок? — спросила «Таймс», газета, особо преданная администрации Гранта.

— Мне трудно сказать, я никогда не встречался с генералом. Но… — Тут я намеренно приступил к созиданию если не богатства, то по крайней мере местечка для себя, где я смогу прожить оставшиеся мне несколько лет без страха перед нуждой. — Но,— повторил я, — вы, наверное, знаете, что я демократ старой закваски, сторонник Джексона и Ван Бюрена… — Это пробудило некоторый интерес. Я ощутил явную холодность со стороны репортеров, представляющих прессу республиканцев (пожалуй, их большинство), и нескрываемую симпатию остальных.

— Вы сторонник выдвижения кандидатуры губернатора Тилдена от демократической партии?

Сторонник! Все мои надежды покоятся на том, что этот хрупкий человечек в будущем году станет президентом.

— Разумеется. Хотя au courant…[10] — Конечно, это ошибка — говорить с ними по-французски, но сказанного не воротишь.

Странно. Во Франции я думаю только по-французски. А сейчас, сидя в этом гостиничном номере, — на каком языке я думаю? По-английски? Нет, à mélange[11].

— Едва ли мне известно о нью-йоркских делах столько, сколько вам, джентльмены, но я знаю, что, разоблачив шайку Твида, Тилден завоевал симпатии честных людей штата Нью-Йорк и они в прошлом году выбрали его губернатором. Он положил конец обиранию бедных богатыми…

— В ваших словах ощущается коммунистический привкус, сэр. — Это, конечно, «Таймс».

— Так, значит, честность и коммунизм одно и то же? — Этим я заслужил аплодисменты. Удивительно, до чего забеспокоились мокрые пальто при одном только упоминании коммунизма. Очевидно, парижское восстание сильно напугало нью-йоркских бюргеров; конечно, напугало оно и нас, парижан, когда после ухода немцев городом завладели коммунары; однако еще страшнее оказалась месть бюргеров, которые истребили многие тысячи коммунаров. На моих глазах на улице Мон-Руж убили пятилетнего ребенка. Впрочем, мировая революция, начавшаяся в 1848 году, еще не кончилась.

В этот момент я поднял свой штандарт:

— Когда я в позапрошлом году последний раз видел Тилдена в Женеве…

Возбуждение, которое я хотел вызвать, стало вполне ощутимым: мокрые пальто ну просто исходили паром. Невнятное интервью с возвратившимся автором нашумевших, хотя и неведомых газетчикам книг заметно оживилось.

— Вы друг губернатора?

— Едва ли это точное слово. Но мы с ним переписываемся. Нас познакомил мистер Галлатин, который живет в Женеве.

Я терпеливо произнес фамилию по буквам, объяснил, что отец Галлатина был министром финансов при президенте Джефферсоне.

— Я нахожусь под огромным впечатлением от личности губернатора Тилдена, его способности проникать в существо любой проблемы, с которой ему приходится сталкиваться.

Это достаточно близко к истине. Сэмюэл Дж. Тилден и в самом деле необычайно умный, хотя в чем-то ограниченный человек, и, будучи натурой холодной и суховатой, отнюдь не лишен обаяния.

В течение недели мы обедали почти каждый день на террасе, откуда открывается вид на озеро Леман. Иногда к нам присоединялся Галлатин, чей сочный европейский реализм зачастую оказывался чересчур экстравагантным для суровой пуританской натуры С. Дж. Тилдена.

Однажды Тилден вдруг стал нам рассказывать в деталях, как он изобличил Твида и его банду, в составе которой были губернаторы, судьи, мэры, олдермены. Когда Тилден заговорил, его бледное лицо старичка-ребенка раскраснелось, а в серых унылых глазах внезапно отразилась голубизна озера; на какое-то мгновение возбуждение сделало его почти красивым.

Галлатин и я (и еще несколько слушателей) с изумлением внимали его слабому, но завораживающему голосу. Ведь в его словах нас, европейцев (да, я стал одним из них за эти годы), задела нотка специфического американского лицемерия. «Подумать только, — сказал он Галлатину, — во что превратилась наша страна со времен вашего отца! Со времен Джефферсона!» Галлатин изумился: «Но ведь все изменилось к лучшему, мистер Тилден. Страна стала такой большой и богатой… — Это было за несколько недель до биржевой паники. — Страну пересекли железные дороги. Построены колоссальные фабрики. Из бедной старой Европы хлынула дешевая рабочая сила. Америка превратилась в Эльдорадо, а ведь во времена моего отца это была страна фермеров, кстати, не очень умелых». — «Вы меня неправильно поняли, мистер Галлатин. — На болезненно-бледных щеках Тилдена проступили кирпичные пятна. — Я имею в виду коррупцию. Продажных судей. Выборных лиц, делящих между собой народные деньги. Газеты, которые покупаются, — покупаются политическими боссами. Даже «Пост». — Тилден мрачно кивнул в мою сторону, зная, что я часто писал для этой газеты. — Даже «Пост» получила кругленькую сумму от Твида. Вот что я имею в виду, говоря о переменах в нашей стране, — культ золотого тельца, всемогущего доллара, всю эту ужасающую продажность».

Я знал тогда Тилдена всего неделю, и в его словах мне слышалась едва ли не страсть. А вообще-то он был, как говорится, холоден как рыба.

Черные брови Галлатина взметнулись в ненатуральном изумлении: «Знаете, мистер Тилден, я много говорил с отцом о ранних днях республики… и я не хотел бы вам противоречить, но то, что вы описали, всегда было нашим правилом. И уж конечно, в Нью-Йорке мы всегда давали друг другу взятки и, когда подвертывалась возможность, прирваивали общественные деньги».

Был Тилден шокирован? Как опытный адвокат, он умел вовремя приостановить защиту, когда противная сторона предъявляла неожиданные улики. Красные пятна исчезли с его щек. Он добавил немного воды в бокал с превосходным рейнским вином. Я заметил, что у него, точно как у меня, дрожат руки.

«Но согласитесь, мистер Галлатин, все это изменилось, когда президентом был избран основатель нашей партии Томас Джефферсон». — «Ничего никогда не меняется, мистер Тилден. Люди остаются людьми».

Если мне не изменяет память, именно в этот момент Тилдену принесли письмо, в котором сообщалось о выдвижении его кандидатуры в губернаторы штата Нью-Йорк. Быть может, однако, я мысленно передвинул события. Во всяком случае, сообщение пришло в дни швейцарских каникул — первой поездки Тилдена в Европу.

«У меня нет намерения баллотироваться в губернаторы», — решительно повторял Тилден, стоя у подъезда гостиницы среди чемоданов, в окружении своих спутников, носильщиков и кучеров. «Вы обязаны! — сказал я. — Если не для народа, то хотя бы ради нашего друга Джона Биглоу».

Эти слова вызвали на его лице некое подобие улыбки. Джон Биглоу, вероятно, единственный друг Тилдена. В тридцатые годы мы все трое были начинающими нью-йоркскими адвокатами. Оба они на несколько лет младше меня. Тилдена я в те годы не знал, но часто встречал Джона Биглоу в «Кафе франсэз», обычно в обществе моего друга Фицгрин Халлека. Мне вспоминается что-то осуждающее в глазах Биглоу — красивого высокого юноши из северной части штата Нью-Йорк, — когда он смотрел, как мы с Халлеком играли на бильярде. Однажды Биглоу смущенно попросил меня помочь ему: он хотел заняться журналистикой. Я кое-что для него сделал.

Ультрареспубликанская «Таймс» стремилась узнать побольше о моих связях с Тилденом.

— Пока и говорить-то не о чем, — ответил я честно. Но я молю бога, чтобы в ближайшее время нынешние непрочные связи превратились в самые крепкие узы. — По его просьбе я время от времени писал ему о международных делах. — Это вполне соответствует истине. Не могу сказать, чтобы он определенно просил меня об этом, но проявлял к моим докладам неизменный интерес, особенно в последние шесть месяцев, когда всем стало ясно, что он будет не только кандидатом в президенты от демократической партии в 1876 году, но и президентом — конечно, если Грант не станет добиваться переизбрания на третий срок.

Неожиданный глухой удар, подобный толчку землетрясения, прервал мои разглагольствования: «Перейра» причалила. Демисезонные пальто мигом куда-то улетучились. Отвращение Эммы было столь же очевидным, как и благоговение Джона Эпгара.

Я взял Эмму за руку.

— C’est nécessaire, petite.

— Comme tu veux, Papa [12].

Из эстетических соображений я с Эммой не вполне откровенен. У нее нет подлинного опыта борьбы за существование, которую приходится вести почти всем людям, и я хотел бы оставить ее в счастливом неведении. У моей жены было небольшое состояние и фамильный Schloss[13] в Унтервальдене в Швейцарии. Когда то и другое после ее смерти стало для нас недоступным, Эмма благополучно (как мне казалось) вышла замуж за Анри д’Агрижентского, и в течение десятка с лишним лет они благоденствовали, обрастая долгами в доме князя на Бульвар-де-Курсель.

Я тем временем неплохо зарабатывал своим пером и мог обеспечить некоторый комфорт для полутора человек (половина — стоимость любовницы с квартирой в приличном районе). Затем посыпались удары: падение Парижа, смерть Анри, банкротство Джея Кука и мое разорение.

Теперь мне придется кое-как изворачиваться. Но Эмму, насколько это возможно, следует оградить от печального зрелища старого отца, некогда литературной курочки, несшей золотые яйца, бегающего в поисках заказов по улицам, по которым он раньше триумфально разъезжал в каретах.

Ну, довольно жалости к самому себе. Жизнь штука нелегкая. Печально лишь то, что я немолод. В тридцать лет я бы не испытывал страха. Я завоевал бы Нью-Йорк за неделю, как Тамбурлен — Персеполис!

2

Экипаж Джона Дэя Эпгара, а также причудливый вагончик с золотой эмблемой отеля «Пятая авеню» ждали нас на набережной. «Для вашего багажа, сэр», — объяснил возница, пожилой ирландец.

Среди самой разнообразной информации, полученной мною за последние несколько часов, есть такие факты: более половины миллионного населения города составляют инородцы. Большинство из Ирландии (как и в мое время) и Германии. Непрерывно растет число выходцев из других стран» Целые районы центральной части острова заселены итальянцами, поляками, евреями, греками, а некогда прелестные улицы Мотт и Пелл теперь целиком оккупированы китайцами! Мне не терпится начать исследование Нового Света, похожего скорее на город из сказок «Тысяча и одной ночи», чем на степенный англо-голландский городок или даже деревню времен моей юности.

Когда экипаж свернул с набережной на Ортон-стрит, Джон Эпгар обратил наше внимание на нищих в лохмотьях, стоящих с протянутой рукой.

— Мы стали чем-то вроде европейской богадельни, — сказал он с заученной горечью, повторяя, кажется мне, не раз слышанную и произнесенную фразу.

Я думаю, что коренных ньюйоркцев должны раздражать эти вновь прибывающие толпы, тем более теперь, когда после паники 1873 года стало нелегко находить работу и люди вынуждены заняться — чем же еще? — уголовщиной. И все же для старых ньюйоркцев с деньгами постоянный приток дешевой рабочей силы — редкая удача. Отличного повара можно нанять за восемнадцать долларов в месяц, гувернантку — за двенадцать. Мы с Эммой даже поспорили о том, не следует ли нанять ей служанку. Вероятно, мы единственные обитатели отеля «Пятая авеню», не имеющие личной прислуги.

Во время поездки от набережной до гостиницы я чувствовал себя Рипом Ван Винклем. Мне уже не хватает эпитетов, и надо держать себя в руках, чтобы не злоупотреблять этим затасканным сравнением.

Я попросил возницу провезти нас на знаменитую Пятую авеню через Вашингтон-сквер.

— Без сомнения, вы поразитесь, как изменилась эта улица. — Джон отменно вежлив, но способность говорить банальности делает его не лучшим собеседником. А зятем? Что же, возможно;

Юридическая контора братьев Эпгар на Чемберс-стрит процветает. Но я не был в восторге, узнав еще прошлым летом в Париже, что их девять и что Джон всего лишь третий сын третьего брата. Мне кажется, что Эмма относится к нему так же, как и я, но ведь мы почти всегда одинаково смотрим на вещи, а следовательно, нам нет нужды о многом говорить вслух, тем более на столь деликатную тему, как ее будущий муж.

— Откровенно говоря, в мое время Пятой авеню как таковой не было. Несколько смельчаков начали строить дома к северу от Пэрэйд-граунд, как называлась раньше Вашингтон-сквер. Их считали чудаками, которых чересчур пугали летние вспышки холеры или оспы в нижней части острова. — Я не вкладывал особого смысла в эти слова и смотрел по сторонам, силясь вобрать как можно больше впечатлений.

Яркое солнце выявляло мельчайшие детали нового города, но не приносило тепла. Эмма дрожала даже под меховой накидкой, столь же завороженная зрелищем.

Повсюду бесчисленные экипажи — ландо, двухместные коляски, повозки, ярко раскрашенные вагончики на конной тяге, не говоря уже о других, еще более ужасных видах транспорта: когда мы пересекали Шестую авеню по Корнелия-стрит, я едва не испустил дух, а Эмма вскрикнула — над нашими головами со скоростью тридцать миль в час с оглушительным грохотом промчались вагончики, приводимые в движение паровым двигателем!

Лошади шарахнулись в сторону, заржали, возница выругался. Сверху, с воздушной железной дороги, дождем сыпалась сажа. Эмма сидела с перепачканной щекой. Счастье еще, что нас не подожгли яркие угольки, точно миниатюрные кометы посыпавшиеся из трубы локомотива.

Вагончики скрылись из виду. Ошалевших лошадей кое-как удалось успокоить и заставить пересечь авеню в направлении тихой Вашингтон-сквер.

— Господи боже! — Эмма поднесла к щеке платок, даже не попытавшись выразиться более изысканно в присутствии Джона Дэя Эпгара, которого происшествие изрядно смутило.

— Простите, я должен был вас предупредить. Такого ведь нет нигде в мире?

— К счастью. — Эмма разрумянилась и выглядела очень молодо — испуг и холодный ветер пошли ей на пользу.

Я не повторил ставший уже обычным для меня рефрен: как все изменилось. Ведь в мое время (а было ли время когда-нибудь моим?) Шестая авеню служила названием для сельской дороги, соединявшей отдельные фермы и пересекавшей глухие болота, где однажды мы с отцом охотились на уток.

Когда мы повернули к парку, я поклялся, что не буду больше поминать прошлое — разве что в печати, за деньги. Главное здесь в том, что никогда не знаешь, развлекаешь ты или повергаешь в скуку молодых, которые из вежливости внимательно тебя слушают. Мне бы следовало это знать. В юности я пробивал себе дорогу, беззастенчиво эксплуатируя прошлое. Ожидает ли теперь меня воздаяние? В виде молодого слушателя, едва сдерживающего предательскую улыбку во время моих разглагольствований.

Тут надо поставить точку. Нечего столько задерживаться на прошлом. Современность столь интригующа, а времени у меня осталось так мало, что его надлежит использовать с толком ради воссоздания благополучия Эммы. В данный момент, мне кажется, ничто не сможет нас остановить, если только я не умру от жары.

Жар пышет из труб, от горящих углей в облицованном мрамором камине. Я безуспешно попытался открыть окно в гостиной: просто задыхаюсь без воздуха. Но я уже в пижаме и не хочу вызывать коридорного. Эмма спит в своей комнате.

Две спальни, гостиная и — заметьте — личная ванная стоят тридцать долларов в день. Сюда же, разумеется, включена трехразовая еда, а четвертую, ужин, можно получить еще за два с половиной доллара. Но даже при таких расходах у нас через три месяца не останется ни цента. Все же игра стоит свеч. Гостиница — крупнейшая в Нью-Йорке; многочисленные холлы, бары: здесь можно встретить всех, кто хоть что-нибудь значит в этом городе. Это наше Эльдорадо, и разрабатывать его надо со всей тщательностью.

Любопытно, что при одной мысли о деньгах — или их отсутствии — у меня удваивается частота пульса.

Я только что принял опиат, сильное снотворное, приготовленное для меня в Париже. И теперь, засыпая, я пишу или грежу, не зная уже, что реально, а что — нет.

Вашингтон-сквер по-своему красива, как и лондонский Грин-парк; по краям удобные дома, одинаковые и невдохновляющие, как новые американские романы. Вообще к монотонности архитектуры даже лучших районов города привыкаешь не сразу. Хотя многие новейшие здания построены в другом, помпезном и, скажу откровенно, более приятном цдя меня стиле.

Парк остался позади, и мы начали подниматься по Пятой авеню, бульвару, не столь широкому и величественному, как Елисейские поля, но весьма приятному, обсаженному через равные интервалы высоким китайским ясенем. И почти вдоль всей улицы те же мрачные дома из унылого песчаника.

— Скажите, все ваши дома похожи один на другой? — Эмма отнюдь не была очарована знаменитой Пятой авеню.

— Они. ужасны, правда? — Год, проведенный Джоном в Париже, научил его воспринимать критически то, чем он гордился, когда мы с ним только познакомились. «Вы уже не узнаете Нью-Йорк, — говорил он мне. — Он стал прекрасен, как Париж». — Но верхняя часть города меняется на глазах, — добавил он.

— Просто ваши дома не слишком… привлекательны, — улыбнулась Эмма. — Хотя они наверняка очень удобны.

— О, конечно. А здесь… — Джон показал на квартал между Вашингтон-сквер и Мэдисон-сквер, прорезанный Двадцать третьей улицей, — здесь живут старожилы.

— Например, Эпгары? — съязвила Эмма.

Джон покраснел; его длинное лицо напоминало мне гуанако с перуанских плоскогорий.

— Мы не принадлежим к старым фамилиям Нью-Йорка. Вообще-то мы из Филадельфии. Братья Эпгар перебрались сюда незадолго до моего рождения.

— Но вы живете в этом квартале?

— Дальше. — Джон показал на восток, в сторону Десятой улицы. — Там дом моего отца. Я живу в нем, конечно, временно — пока не подыщу себе собственное жилище.

Поскольку разговор начал принимать деликатный оборот, я поспешил переменить тему и спросил о нескольких достопримечательностях времен моей юности. Нет, он никогда не слышал о гостинице «Сити»; значит, этот когда-то знаменитый центр городской жизни давно уже снесен. Я сказал ему, что эта гостиница была для Нью-Йорка тем, чем является ныне «Пятая авеню».

— А я думал — «Астор-хаус».

Услышав название, я внезапно вспомнил, как однажды, в жаркий летний день, когда возводились стены «Астор-хаус», сверху свалилась каменная глыба, едва не прибившая прохожего.

«Астор-хаус», некогда главный отель Нью-Йорка, по словам Эпгара, «теперь совсем уже не тот, что раньше. Удобен для деловых людей, но слишком далек от центра города для знатных постояльцев».

Центром города ныне стала Мэдисон-сквер, и, должен признаться, вид ее приносит заметное облегчение после целой мили унылого песчаника Пятой авеню, которую мы только что оставили позади. Должен также отметить, что уличное движение в северной части острова столь же беспорядочно, каким оно было когда-то в центре, на Бродвее.

На площадь выезжаешь в том месте, где Бродвей пересекает Пятую авеню, и в эту же минуту бросается в глаза отель «Пятая авеню», шестиэтажный беломраморный дворец, занимающий целый квартал между Двадцать третьей и Двадцать четвертой улицами. Полуколонны мраморного фасада смотрят на парк в центре Мэдисон-сквер; парк, вероятно, очень красив летом, а сейчас голые деревья похожи на вилы, воткнутые черенками в землю и устремленные в серо-стальное небо.

Но… вечно это «но», когда речь идет об американской жизни. Между отелем и парком протянулась широкая, ничем не примечательная улица. Предпринимались кое-какие попытки замостить отдельные ее участки. Асфальт, булыжник, брусчатка сменяют друг друга без всякого плана, и повсюду, через неравные интервалы, подавляя все вокруг, торчат высокие телеграфные столбы с натянутыми между ними проводами; непрерывно передаваемые по медной проволоке сообщения правят этим миром чистогана: покупайте хлопок, продавайте золото, делайте деньги. Впрочем, я не из тех, кого это коробит. Иначе зачем я здесь?

Джон заверил нас, что дальше, к северу от Мэдисон-сквер, на Пятьдесят второй улице, возводятся особняки в европейском стиле.

— А еще дальше, на Пятьдесят седьмой улице, миссис Мери Мэйсон Джонс построила себе французскую виллу. Совершенно необычайное зрелище! Стоит себе одиноко посреди пустыря, а вокруг ничего, кроме нескольких салунов, хижин поселенцев и коз.

Несмотря на строгие запреты, козы — повсюду, они вторгаются даже в пределы элегантной Мэдисон-сквер. Эмма зачарованно смотрела, как полицейский атаковал полдюжины грязных коз в северном конце площади: они поселились прямо перед перестраивающимся зданием нового ресторана семьи Дельмонико, который скоро должен открыться.

У входа в отель нас встретил директор, двоюродный брат покойного Пэрэна Стивенса; вдова Стивенса знаменита своими воскресными приемами, на которых бывают все, кроме вышеупомянутой Мери Мэйсон Джонс. Не знаю почему, но мне доставляет удовольствие писать это имя.

Опиат начинает действовать. Я зеваю. Меня охватывает дремота. Чувствую, что сердце стучит не столь часто, а барабанный гул в ушах стихает.

Двоюродный брат Стивенса был сама любезность: «Великая честь, сэр, принять вас и прекрасную княгиню».

Нас церемонно провели в холл отеля, громадный зал, уставленный кадушками с высокими пальмами и мясистыми каучуковыми деревьями — джунгли, вместившиеся между мраморными стенами и тяжелыми красными портьерами, пропитанными адским запахом сигарного дыма, антрацита и тяжелых духов (ими пользуются многочисленные дамы, не вполне, полагаю, ухоженные, они прогуливаются здесь парочками или под руку с джентльменами — только что встреченными?). То, что я не могу больше отличить проститутку от утонченной дамы, есть первый признак долгого отсутствия. Юношей я всегда знал это точно.

Я зарегистрировался, не без удовольствия ощущая, что мы оказались в центре внимания. Очевидно, я более известен, чем об этом можно было судить по реакции демисезонных пальто. Всеобщее возбуждение вызывает и то, что меня сопровождает bona fide [14] княгиня. Американцев безумно волнуют титулы, любые признаки исключительности. И в самом деле, после войны между северными и южными штатами я не встретил еще ни одного американца соответствующего возраста, который не представился бы как полковник или коммодор. Я беспрестанно повышаю их в звании, величая генералами и адмиралами; они пыжатся и не поправляют меня.

Двоюродный брат Стивенса… но простите, он тоже титулован. Полковник сказал, что хочет лично проводить нас в наш номер на шестом этаже. «Мы воспользуемся, — сказал он, — вертикальной железной дорогой».

Я решил, что это какая-то несуразица, и не придал его словам значения. Мы по-королевски прошествовали через холл. Джентльмены почтительно кланялись директору; это красивый мужчина с окладистой бородой — бороду носят теперь почти все, кроме меня. Я отпускаю баки несмотря на то, что мои шелковистые светлые волосы давно уже сменились седой и жесткой старческой щетиной и я стал отчаянно похож на покойного президента Ван Бюрена.

Когда мы достигли середины холла, с нами церемонно раскланялся франтоватый человек лет пятидесяти с надушенными (и крашеными?) бакенбардами.

— Позвольте представиться, княгиня. Мы встречались с вами на крещении prince Imperial![15]

Он говорил с южным акцентом, смягченным специфическими интонациями английского произношения; по-французски он говорил чудовищно, но уверенно.

Эмма держалась любезно, я тоже. Он назвал свое имя, ни она, ни я не расслышали. После этого он исчез. Полковник, разговорившийся тем временем с тучным господином с бриллиантом в галстуке, обернулся; брови его удивленно выгнулись, когда он смотрел вслед удаляющейся фигуре.

— Вы знакомы?

— Париж, — снисходительно ответила Эмма. — Крещение наследного принца.

— Ах вот как. — Я не мог понять, произвело ли это впечатление на полковника. Так или иначе, нас в этот момент остановил нервный молодой человек; покосившись на полковника, бросившего на него неодобрительный взгляд, он всучил мне свою карточку.

— Я от Рицмана, сэр. Мы хотели бы сделать вас, сэр. И княгиню тоже, сэр. Если вы не возражаете, сэр. — И сразу исчез.

— Что хочет сделать с нами мистер Рицман? — весело спросила Эмма.

— Сфотографировать. — Полковник остановился у загадочной железной решетчатой двери, похоже, запертой. Мы тоже остановились. — У него ателье на другой стороне площади. Рицман фотографирует всех значительных лиц.

— А что он делает с фотографиями? — поинтересовалась Эмма.

— Он ими торгует. Огромный спрос на портреты княгинь… и знаменитых писателей, — добавил он быстро, и в этот момент решетчатая дверь распахнулась. Перед нами оказалось небольшое, обшитое деревом помещение, человек в форменной одежде манипулировал загадочными рычагами и колесами. По настоянию полковника мы вошли в этот стенной шкаф. Дверь закрылась за нами, и мы поднялись в воздух.

Эмма была в восторге, а меня, сознаюсь, немного мутило, не столько от подъема, сколько от того, что в соответствии с законом притяжения тело стремится вниз, а желудок в это время почему-то движется в прямо противоположном направлении.

Наш номер просторный, элегантно меблированный, повсюду цветы — их столько, что большую часть вечера у меня раскалывалась голова как от жары, так и аромата тубероз. Отдельная ванная — роскошь, неизвестная в гостиницах Европы, но это и в Нью-Йорке тоже редкость.

На столике перед мраморным камином — пачка писем и телеграмм. Мне не терпелось их распечатать, но вежливость требовала, чтобы я дал возможность полковнику продемонстрировать многочисленные удобства номера, в том числе кальциевые лампы, делающие все вокруг мертвенно-бледным, но весьма облегчающие чтение таким, как я, у кого зреет катаракта.

— Миссис Пэрен Стивенс приглашает вас в следующее воскресенье. — Полковник показал один из конвертов. — Музыкальные вечера. Обычно бывает кто-нибудь из оперы. Она надеется, что вы придете.

— Вы так любезны, — пробормотала Эмма, снимая свои меха (скорее, своей матери).

— Она надеется, что вы тоже придете, мистер Эпгар. — Джон покраснел и сказал, что сочтет это за честь.

Продемонстрировав мистические говорящие трубы, соединяющие номер с недрами отеля, где находятся слуги и горничные, полковник удалился.

— Ну, вот мы и приехали. — Эмма подошла к окну и посмотрела на площадь, кишащую омнибусами, экипажами, телеграфными столбами и козами (сейчас их прогнали на Восточную Двадцать четвертую улицу).

Огромная надпись на доме напротив призывает всех до единого пить сарсапариллу «Старина Джекоб Томпсон».

Чувствуя себя по-прежнему как на палубе — пол, казалось, ходил подо мной самым невероятным образом, — я сел у камина и начал читать телеграммы, а Джон тем временем комментировал Эмме вид, открывающийся из наших окон.

— Вон там виднеется «Юнион-клуб». Очень приятное здание. Мы все состоим его членами, — сказал Джон. Очевидно, Эпгары ходят стадом по этому острову во всех направлениях.

Однако Эмму гораздо более заинтересовали нищие.

— Почему вы не предпримете что-нибудь?

— Например?

— Ну, император начал бы войну, — засмеялась Эмма, хотя вовсе не собиралась шутить.

— Но ведь у нас только недавно была война.

— Что ж, вам понадобится еще одна. И очень скоро.

Я нашел приглашение на воскресенье от миссис Пзрен Стивенс послушать тенора Марио. Также приглашение быть почетным гостем клуба «Лотос» в любую субботу по моему выбору и сказать несколько слов. Записку от мистера Хартмана, который хотел бы узнать, не заинтересует ли меня лекционное турне. Записку от Уильяма Каллена Брайанта (имя полностью) о том, что он был бы счастлив позавтракать со мной в любой день до 8.30 утра.

Я только что подсчитал на пальцах: старому редактору «Ивнинг пост»— а он до сих пор редактор этой газеты — восемьдесят один год. Все остальные спутники моей нью-йоркской юности уже умерли, остался один Брайант, который еще тогда был самым старым из моих знакомых.

Нашел приветствие моего издателя Даттона, собственноручную записку Ричарда Уотсона Гилдера, редактора «Скрибнере мансли»— в нем я печатаюсь, когда мне нигде не предлагают гонорара повыше; он приглашает встретиться как можно скорее и тоже просит выступить в клубе «Лотос». Не нашел, однако, ничего от Боннера из «Леджер» или от Фрэнка Лэсли, чей ежемесячник платит столько, сколько не платит ни один журнал; я написал обоим, что буду в Нью-Йорке четвертого.

Я был также разочарован, не найдя ничего от главного источника моих доходов в течение многих лет — «Нью-Йорк геральд». Правда, молодой Джеймс Гордон Беннет — бледная (и вечно пьяная) копия своего отца. Но даже если так, он все равно мог прислать хотя бы свою карточку.

Однако я нашел то, что хотел найти больше всего остального, — приглашение на завтра на чашку чая к Джону Биглоу. Это ключик к моему благосостоянию… если оно будет благим, мое состояние.

Слова на странице начинают причудливо расплываться. Опиат наконец подействовал. Несмотря на приближение ночи, я полон оптимизма. Чувствую себя молодым. Нет, не столько молодым, сколько смирившимся со своей старческой оболочкой, и я пытаюсь настроить себя так, чтобы закат казался мне лучшим часом долгого дня и звездным часом моей дочери.

3

Полдень, а я уже без сил.

Опиат действовал великолепно до четырех утра. Тут я проснулся и больше уже не сомкнул глаз.

Я оделся. Полюбовался восходом солнца. Поработал немного над «Императрицей Евгенией», заказал чаю, проследил, чтобы горничная не шумела, потому что сон у Эммы неглубокий, а ей надо хорошенько отдохнуть. Ей предстоит осада нью-йоркской крепости. А может быть, триумфальный въезд.

Если Джон Дэй Эпгар сумеет обеспечить ей достойную жизнь, я буду рад заполучить его в качестве зятя. Правда, он на год или два младше Эммы, но вряд ли это имеет значение, поскольку Эмма долго будет красивой, а он красотой не блещет.

Эмме предстоит провести день с сестрой Джона, пройтись по магазинам, универсальным магазинам, как их здесь называют. Всегда ли так было? Или я просто забыл? Разумеется, я давно уже не принадлежу к ньюйоркцам. Хотя, конечно, и Нью-Йорк тоже уже не тот.

Закончив статью, запечатав ее в конверт, адресованный в «Харпере мансли», я, не зная чем заняться, решил поймать Брайанта на слове и прийти к нему на завтрак. Он живет теперь в доме 24 на Западной Шестнадцатой улице.

Без удовольствия я доверился вертикальной железной дороге.

— Доброе утро, сэр. На улице подмораживает, — сказал оператор подъемника, выглядевший по меньшей мере коммодором в парадной форме.

Холл был почти пуст. Я передал конверт посыльному для доставки в «Харпере», прошествовал мимо зеленых зарослей и бронзовых плевательниц к парадной двери, где меня ожидала, по всей видимости, дежурная фраза ливрейного швейцара, тоже предупредившего, что — на дворе ясно, но морозно.

Я совсем позабыл колючий, бодрящий холод нью-йоркской зимы. От сырых парижских морозов у меня болят уши. Промозглый лондонский холод пробирается в легкие. Нью-йоркский же воздух, несмотря на угольный дым, обдает полярной свежестью. Все вокруг дышит новизной, даже солнце, которое в это утро, поднимаясь над островом, кажется только что отчеканенной золотой монетой с двуглавым орлом.

Уже в этот ранний час город весьма оживлен; по Пятой авеню гремят повозки, а пешеходы — главным образом бедный люд, спешащий на работу, — шагают, вобрав головы в плечи и выдыхая облака пара. Большинство нищих — ветераны Гражданской войны в заношенной до дыр форме; безрукие, безногие, безглазые, они торгуют карандашами, шнурками. «Я потерял руку под Чикамога, сэр». И помятая оловянная кружка укоризненно суется вам под нос. Итальянцы играют на шарманках, дрожащие обезьянки танцуют на жутком холоде. Бездомные дети в лохмотьях жмутся в подъездах.

Я сел в вагончик на конной тяге. Плата — пять центов, но у меня в кармане не нашлось мелких денег — какие-то грязные бумажки достоинством в десять, двадцать пять центов и даже доллар. В моем кошельке несколько полуорлянок — золотых десятидолларовых монет (их следует поберечь!). У меня пока нет двадцатидолларовых монет с двуглавым орлом (моя удачная метафора утреннего солнца). Но ведь если нью-йоркское солнце нельзя уподобить американской валюте, то, значит, вся эта великая страна не Эльдорадо, а сплошной блеф.

Вагончик раскачивался и подпрыгивал по Пятой авеню. Пузатая печка в центре вагончика не столько согревала, сколько отравляла воздух. Пол — наверное, для утепления — устлан соломой. Пассажиры — главным образом мужчины, почти все с бородами и пузатые, как печка. Кстати, если не считать совсем уж бедных, все ньюйоркцы отличаются тучностью; похоже, что это модно. А ведь когда я был молод (впрочем, пора бы перестать служить летописцем для одного себя, надо приберечь эти воспоминания для лекторской кафедры и газетных полос), американцы были стройны, долговязы, нередко сутулы, а их лица обветрены и, конечно, безбороды. На смену янки пришла некая новая порода — тучные сластолюбцы, расплодившиеся под золотым солнцем.

Все пассажиры читали газеты. Это значит, что газетный бизнес, мой бизнес, процветает. Аршинные заголовки кричат о побеге из тюрьмы босса Твида.

Я сошел на углу Пятой авеню и Шестнадцатой улицы, проклиная свой возраст, потому что каждый шаг давался мне с неимоверным трудом. Как и мои соотечественники, я тоже изрядно тучен, но меня по крайней мере извиняет преклонный возраст и французская кухня.

Я шел по Шестнадцатой улице мимо бесконечных одинаковых домов, сложенных из песчаника. Служанки-ирландки подметали лестницы, слуги (в том числе негры) выносили помойные ведра, точильщик, звеня в колокольчик, двигался от дома к дому. Струйки белого дыма взвивались над трубами; респектабельная улица медленно просыпалась.

Я застал Уильяма Каллена Брайанта в кабинете; в выцветшем халате он упражнялся с гантелями. Он не прекратил этого занятия и, думаю, не узнал меня, пока служанка не назвала мое имя.

— Скайлер! Молодец, что пришли. Садитесь, я сейчас.

Сидя в темном кабинете (его освещали лишь два крохотных уголька в камине), я наблюдал, как Брайант занимается гимнастикой. Он такой же высокий и худощавый, каким я его запомнил, но внешность его полностью преображает окладистая борода, обрамляющая лицо наподобие мандалы или магического куста, в любой момент готового воспламениться и исторгнуть из себя глас божий; кстати, мне всегда казалось, что голос Брайанта не должен слишком уж отличаться от голоса божества в один из редких спокойных дней Создателя.

— Вам следует каждое утро делать гимнастику, Скайлер…

— Я почти каждый день думаю об этом.

— Кровь надо приводить в движение, в движение! — Отложив гантели в сторону и извинившись, Брайант удалился. Через несколько закрытых дверей я слышал, как он плещется в воде, и знал, что она наверняка ледяная.

Вскоре Брайант вернулся, полностью одетый; пышущий здоровьем, сказали бы англичане. Вместе мы спустились в столовую, продуваемую сквозняками и обставленную неподдельной истлейковской мебелью.

Завтракали мы вдвоем. Жена Брайанта умерла десять лет назад.

— Дочь Джулия в отъезде. Так что я холостяк.

Служанка подала нам мамалыгу с молоком и хлеб грубого помола с маслом. Напрасно я ждал кофе или чая.

Побег Твида из тюрьмы произвел на Брайанта сильнейшее впечатление.

— Конечно, он подкупил тюремщиков. Все они одинаковы.

Кто «они», он не уточнил, но я думаю, что он имел в виду «чернь» — демократов, ирландцев, всех врагов республиканской «Ивнинг пост», которая, несмотря на скандал, поддерживает администрацию Гранта. Радикальный гражданский дух газеты давным-давно мертв. Да ведь и сам Брайант далеко не молод.

Я мрачно жевал черный хлеб, внимая пространным рассуждениям Брайанта о безнадежной продажности, царящей в Нью-Йорке; наконец, устав от них, я спросил его об истории Соединенных Штатов, которую он собирался написать.

Я был осчастливлен редкой для него улыбкой.

— Увы, сделано очень мало. Но мой соавтор трудится вовсю. А пока у меня готов к изданию новый сборник стихов.

Брайант испробовал на мне несколько вариантов заглавия. Мы решили, что лучше всего подходит «Поток лет».

Этот труд восьмидесятилетнего старца, по словам Брайанта, является ответом на его юношеское стихотворение «Танатопсис»[16].

— Трудно поверить, что в семнадцатилетнем возрасте я и в самом деле сомневался в бессмертии души. Однако теперь, Скайлер, я готов признать наше бессмертие!

В этот момент Брайант был похож на Моисея, несмотря на прилипшие к бороде кусочки мамалыги. Я почтительно кивнул, снова почувствовал себя молодым, зеленым юнцом, не решающимся раскрыть рта в присутствии первого поэта Америки, самого выдающегося газетного редактора Нью-Йорка, самого старого человека, какой когда-нибудь упражнялся с гантелями в морозное зимнее утро.

— Но и ваши труды принесли нам немало радости. — Глубоко посаженные глаза, казалось, только сейчас меня заметили. Если кровь в моих застывших жилах была бы способна ринуться в какую-либо часть моего тела, я, наверное, покраснел бы от удовольствия — похвалы единственного человека на земле, который все еще считает меня молодым.

— Мне особенно понравился «Париж под Коммуной». Какое время! Какие столкнулись принципы! — К моему удивлению, коммунары — или коммунисты — не повергли Брайанта в панический ужас, он задал мне несколько умных вопросов. Поразился я и тому, что он правильно запомнил название книги; обычно все говорят «Париж под коммунистами».

Затем мы заговорили о нашем дорогом коллеге-редакторе Уильяме Леггете. Я пишу «коллеге», зная, что Брайант питает к этому слову отвращение. Он написал небольшую книжицу о словах и фразах, которые никогда не печатаются в «Ивнинг пост». Не «коллега», а «сослуживец». Не «инаугурация», а «вступление в должность». Он недолюбливает слова, заимствованные из латыни или греческого (хотя и назвал свое самое знаменитое стихотворение греческим словом).

Любопытно, что, несмотря на тонкое чувство языка, проза Брайанта настолько ординарна, что даже самая живая тема падает замертво от одного прикосновения его (последнего в Нью-Йорке) гусиного пера.

Раскрыв «Геральд», Брайант нашел сообщение обо мне на третьей странице. С довольной ухмылкой он прочитал вслух отчет о прибытии в Нью-Йорк знаменитого писателя Чарлза Скермерхорна Скайлера с дочерью, княгиней Дэй Риджентской.

— В этом титуле слышится нечто турецкое.

— Скорее, боснийское.

Чувство юмора у Брайанта, как и раньше, прячется за застывшей маской, которой он пытается гипнотизировать мир. Как журналисты-профессионалы, мы позабавились самоуверенной некомпетентностью интервьюера, осудили низкий уровень современной журналистики.

— И все же…

Тут нас прервала служанка; она принесла отнюдь не чай или кофе, как я надеялся, а пальто и касторовую шляпу Брайанта.

— …немалая заслуга в разоблачении Твида в 1873 году принадлежит газетам.

Я с грустью отметил, что служанка далее не попыталась помочь мне надеть пальто; учитывая ревматические боли в плече, мне гораздо труднее одеваться и раздеваться, чем Брайанту.

— …А также губернатору Тилдену.

— Прекрасный человек. Вы знакомы?

— Да, немного.

Мы вышли на улицу. Дети спешили в школу с неизменными ранцами на спинах, какой-то мужчина в лохмотьях тащил за собой что-то вроде тележки, на которой было установлено большое цинковое ведро с кипящей водой, подогреваемой снизу керосиновой горелкой. Его пронзительные выкрики до сих пор стоят у меня в ушах: «Покупайте вареную кукурузу! Горячие початки необычайно сладки!» Когда-то я коллекционировал такие уличные «песенки».

— Откуда кукуруза в декабре месяце? — спросил я, когда мы свернули на Пятую авеню.

— Из Флориды. Железные дороги, Скайлер, железные дороги. Они изменили всю нашу жизнь. К лучшему и к худшему. — Он взял меня за руку. — Зайдите, посмотрите наш новый дворец. Прошлым летом мы переехали на угол Бродвея и Фултон-стрит, в десятиэтажное здание, страшно дорогое, говоря откровенно, но удобное. Печатные станки упрятаны в подвал, у нас есть даже вертикальная железная дорога, куда не ступала и не ступит моя нога. Нужно все время ходить. Ходить пешком, взбираться вверх пешком, ходить и ходить!

Прикасаясь пальцами к шляпе при встрече со знакомыми, Брайант быстро шагал в направлении Вашингтон-сквер. Я едва поспевал за ним. Каждое утро он совершает трехмильную прогулку от дома до редакции. Как последний кретин, я согласился составить ему компанию.

Сейчас, несколько часов спустя, я сижу в гостиной нашего номера; вечером мне предстоит чай у Джона Биглоу, а сейчас у меня кровь стучит в висках, мои ногти утратили свой обычный здоровый розовый цвет и приобрели отвратительный лиловый оттенок.

Я пью чай с ромом и молю бога о том, чтобы не умереть до вечера.

Если же мне удастся остаться в живых после этого галопа по Бродвею, то, вероятно, я поступил правильно, потому что Брайант не только редактор, которому я многим обязан, но и человек, знающий о нью-йоркской политике больше любого другого по эту сторону тюремной решетки — кроме босса Твида, конечно.

Газетные тумбы на каждом углу сообщают подлинную историю побега Твида из тюрьмы на Ладлоу-стрит. По-видимому, боссу разрешалась ежедневная прогулка в экипаже в сопровождении двух охранников. Вчера, после поездки в северную часть острова, он получил разрешение навестить жену в своем особняке на углу Сорок третьей улицы и Пятой авеню.

Сегодня кучер показал мне этот зловещий дворец — все тот же песчаник! — построенный на ворованные деньги. Вчера Твид поднялся на второй этаж… и исчез. По всей видимости, этот отъявленный негодяй пользуется немалой популярностью, по крайней мере среди черни, которой он время от времени подкидывал небольшие комиссионные с тех, выясняется, колоссальных сумм, которые он и его шайка постоянно крали у публики.

Во время прогулки Брайант показал мне новое здание суда.

— По моим подсчетам, денег, которые украл Твид и его люди при возведении этого храма Мамоны, хватило бы на уплату нашего национального долга.

— Но как же это могло случиться? — искренне удивился я. Большинство должностных лиц города всегда были умеренно продажны, уверял молодой Галлатин губернатора Тилдена, необычно, однако, что одна и та же группа людей год за годом стояла у власти и присваивала миллионы на глазах всего народа.

Я так и не получил объяснения, потому что в эту самую минуту, шагая по парку муниципалитета, мы столкнулись с тем, что сначала показалось нам огромным зеленым зонтиком, который вроде бы двигался сам по себе. Однако зонтик приподнялся, и принадлежность его обнаружилась — к моему изумлению и растерянности Брайанта.

Человек представился довольно-таки пронзительным голосом:

— Гражданин Трейн, мистер Брайант. Ваша Немезида! И ваша, сэр. — Он вежливо мне поклонился; на нем было что-то вроде французской шинели с широкой красной лентой поперек груди.

Неужели гражданин Трейн? Мы в Париже хорошо знали историю Джорджа Френсиса Трейна. Уроженец Новой Англии, он еще в юности сколотил миллионное состояние морскими перевозками. Позже он принял участие в строительстве железной дороги «Юнион Пасифик»; для финансирования этого проекта он создал бесславную страховую компанию, известную как «Crédit Mobilier», которая занималась неслыханным подкупом чуть ли не всех членов конгресса подряд, в том числе и первого грантовского вице-президента Скайлера Колфакса.

К счастью для Трейна, он сошел с ума еще до того, как давались все эти взятки, — семь или восемь лет назад. Вынужденный оставить «Юнион Пасифик», он отправился в Ирландию, откуда пытался изгнать англичан, за что те на время упрятали его за решетку. Затем в 1870 году он перебрался во Францию и примкнул к коммунарам; он был свидетелем тех ужасов, которые унесли столько жизней, — обо всем этом я когда-то обстоятельно написал.

Зачем я пишу эти журналистские заметки? Очень скоро я начну все вам подробно объяснять, дорогой читатель; то, что я пишу сейчас, не предназначено для чьих-либо глаз. Эти заметки представляются мне как некая каменная глыба, из которой я надеюсь изваять парочку монументов в честь столетия нашей республики, а также для того, чтобы отметить мой собственный американский год, столь беспорядочно и захватывающе начинающийся: у меня и в самом деле дух захватывает, я еле дышу, несмотря на выпитый чай с ромом.

Так или иначе, перед нами посреди парка на ледяном ветру стоял рехнувшийся богач Трейн с красной лентой поперек груди, зеленым зонтиком, одержимый неизбывной мечтой стать президентом Соединенных Штатов! Да, после расправы над парижскими коммунарами Трейн возвратился в Штаты и в 1872 году баллотировался в президенты в качестве независимого кандидата — иными словами, коммуниста. Его избирательная кампания была эксцентрична и немало позабавила всех. Позабавились зрелищем коммуниста-миллионера и рабочие, а пресса, как всегда охотно и пространно, писала о таких его безумных прожектах, как право голоса для женщин, право рабочих на забастовки и незаконность поднятия цены на почтовую марку выше одного цента.

— Дорогой мистер Трейн. — Уклоняясь от угрожающе нацеленного зонтика, Брайант заметно нервничал, что было ему не свойственно.

Трейн внезапно повернулся ко мне и с неожиданной улыбкой сказал:

— Простите меня, гражданин, за то, что я не подаю вам руки, но я почитаю за правило не обмениваться рукопожатием ни с кем старше двенадцати лет. Тесный физический контакт подобного рода вызывает утечку физической энергии. А жизненную энергию, гражданин, в наше смутное время следует беречь. А теперь, мистер Брайант, я требую объяснений.

Моисееподобный Брайант стал и в самом деле похож на патриарха, увидевшего куст, объятый невероятно сильным и неистовым пламенем.

— Объясниться? — Обычно самоуверенный, он начал даже заикаться. — В чем, сэр?

— Твид! — Трейн пришел в возбуждение. Нянечки с колясками поспешили удалиться в дальний конец парка. — Я говорил, что его следует повесить! Я писал вам об этом в «Пост». Но было ли напечатано мое письмо?

— Так много приходит писем, сэр… я хотел сказать, гражданин Трейн. — Брайант до некоторой степени совладал с собой и стремительным па в сторону, сделавшим бы честь молодому танцору, оказался сзади богатого коммуниста, бросавшего на него злобные взгляды из-под зеленого зонтика (служащего ему, как говорят, для защиты от губительного звездного излучения).

— Теперь вы знаете, что бывает, когда мои письма не публикуют, а моим разумным советам не внемлют…

Но в этот момент Брайант уже скакал (не подберу другого глагола) к выходу из парка, я едва за ним поспевал, и скоро мы достигли безопасного Бродвея.

— Ох уж этот… — Брайант запнулся в поисках слова. — Страшный зануда. Обычно он сидит в парке на Мэдисон-сквер, и я обхожу его стороной. Само провидение, видимо, направило его на встречу со мной в этом общественном форуме. — Античный образ доставил удовольствие самому Брайанту, а мне дал повод не вполне искренне поздравить его с недавно опубликованными переводами из Гомера. Честно говоря, я не мог через них продраться, но переводом восхищаются все, кто не знает греческого и неважно — английский.

Для себя: написать о Джордже Френсисе Трейне. Это явно заинтересует французские газеты. Но они так мало платят. Может быть, английские? Надо узнать.

Две громадные новые гостиницы возвышаются над Бродвеем рядом с муниципалитетом — «Св. Николас» и «Метрополитен». На углу Барклай-стрит я настоял на маленькой паузе в нашем марафоне, чтобы полюбоваться фасадом «Астор-хаус».

— Я уехал, когда он еще строился.

— Показуха. — Брайанта, как и меня, отталкивают претензии Нью-Йорка на монументальность: его — потому, что он думает, будто город в них преуспел, меня — потому, что провалился, судя по крайней мере по тому, что я успел увидеть. Но мне весьма приятен твидовский городской суд, который не выглядел бы неуместным и в Париже.

Я искал глазами и не находил «Парк-тиэтр».

— Где же он?

— Дорогой Скайлер, он сгорел до основания! Все здесь сгорает рано или поздно. Вы сами это знаете.

Я почувствовал настоящую боль.

— Я ведь писал театральные рецензии…

— Для меня. Помню. Какой псевдоним мы вам придумали?

— «Мышь с галерки».

— Ну что ж, к услугам «Мыши с галерки» широкий выбор новых театров. — Он скосил глаза в мою сторону. — Но вы вряд ли захотите писать о нашем театре.

— Ни в коем случае.

— Я восхищен вашими европейскими корреспонденциями. Вы глубоко проникли в этот порочный Старый Свет.

Не знаю почему, но мне был глубоко противен чопорный пуританский тон Брайанта. В конце концов, в нашем порочном старом Париже никогда еще не было жулика твидовского размаха.

— Я подумываю, пожалуй, о серии американских очерков. Знаете: как это выглядит после стольких лет отсутствия.

— Рип Ван Винкль наших дней?

Сравнение, которым я злоупотребляю два последних дня, в его устах совсем уж очевидно и невыносимо скучно.

— Да. Видимо, этого сравнения не избежать.

— И наши газеты не избегают…

— …ничего, кроме правды. — К моему ужасу, оскорбление бездумно сорвалось с языка, но Брайант воспринял его вполне спокойно.

— Боюсь, что полуправда — самое большее, что мы можем себе позволить. В какой-то момент ваши слова напомнили мне нашего покойного друга Леггета.

— Это я понимаю как комплимент. — Неистовый Леггет сгорел ради правды — или ради того, что не слишком отличается от этого ускользающего абсолюта.

Наконец мы остановились у нового здания «Ивнинг пост».

— Скайлер, вы молодцом одолели три мили.

Хотя лицо у меня закоченело от холода, я весь взмок от пота.

— Вы должны зайти к нам, познакомиться с сотрудниками.

Я доверил себя кабинке вертикальной железной дороги, а Брайант побежал вверх по лестнице.

Чернокожий оператор расплылся в улыбке:

— Во всем Нью-Йорке не сыщешь второго такого старика. Он будет наверху раньше нас.

Так оно и оказалось. Когда я вышел на площадку, я увидел, как Брайант висит на косяке двери своего кабинета. Очень медленно он подтянулся и спрыгнул на пол.

— Из-за вас у меня будет сердечный приступ, — решительно сказал я. — Мне вредно даже смотреть на вас.

Он воспринял это как лесть и в лучшем расположении духа ввел меня в свой кабинет, оказавшийся увеличенной копией прежнего — тот же стол, стулья, открытые книжные полки, уставленные книгами, главным образом его собственного сочинения; мой острый авторский глаз выхватил и две мои книги.

Вызвали заведующего литературным отделом. Джордж Кэри Иглстон — приятный молодой человек.

— Я был в таком восторге от «Парижа и (sic!) Коммуны», что у меня уже нет слов, мистер Скайлер.

— Хорошо, если бы вы их оставили на газетной полосе, мистер Иглстон. — Я редко упускаю столь очевидный благоприятный случай. — Тщетно искал я в «Пост» упоминания о моей книге.

— Это верно? — За своим столом Брайант был теперь как Иегова на вершине горы.

— Должен признаться… не помню… быть может… я посмотрю.

Так было покончено с Иглстоном. Затем меня представили Гендерсону, коммерческому директору газеты. Они заговорили о делах. Я поднялся, чтобы уйти.

— Нет, мистер Скайлер. Это я ухожу. — С этими словами Гендерсон удалился.

— Не напишете ли вы нам что-нибудь о выставке Столетия?

Я уже забыл, как быстро Брайант умеет переходить к делу, сидя за своим редакторским столом.

— Почему бы и нет?

— Она открывается в Филадельфии. В мае или июне, не помню точно. У вас будет время подготовиться, подумать о переменах, какие вы заметили…

— Надеюсь, что не последняя среди них — гонорары «Ивнинг пост». — У молодого Чарлза Скермерхорна Скайлера язык бы не повернулся заговорить о деньгах с Уильямом Калленом Брайантом. Но я стар, и мне нужны деньги, в кармане у меня звенят медяки, а не золотые монеты. Мне удалось выторговать у него пятьсот долларов за статью в десять тысяч слов; отличный гонорар для «Пост», хотя до «леджеровского» ему, увы, далеко.

Я снова поднялся.

— Иду сегодня на чай к нашему старому другу Джону Биглоу.

— Я не видел его, — оживился Брайант, — со дня выборов и его… возвышения.

— Чем занимается секретарь штата Нью-Йорк? — Биглоу был месяц назад избран на этот пост.

— Что бы это ни было, скажем так: некоторые занимаются этим меньше других. Полагаю, что нынешний секретарь будет занят выше головы, стараясь сделать губернатора Тилдена президентом…

— Я того же мнения. Я полагаю, что вы поддержите кандидатуру Тилдена.

Когда Брайант повернулся ко мне, оторвав взгляд от окна, его глубоко посаженные глаза практически не были видны под благородными густыми бровями.

— «Пост»— республиканская газета. Губернатор Тилден — демократ… — и так далее. Но Брайант был задумчиво-уклончив. Это значит, что он еще не принял решения; надо сказать об этом Биглоу.

Брайант проводил меня до двери, на которой он только что подтягивался.

— Знаете, Тилден — мой адвокат. Прекрасный человек. Но, пожалуй, он не настолько силен, чтобы занять высший пост. Я имею в виду его физическое состояние, а не умственное, конечно. А потом, он ведь не женат. Это может встревожить избирателей.

— Но Джексон, Ван Бюрен, Бьюкенен — сколько угодно холостяков сидело в Белом доме.

— У всех них когда-то были жены. Кроме несуразного Бьюкенена, все они были вдовцами, а Сэмюел Тилден никогда не был женат и даже, кажется, не собирался жениться. Если его выберут, он будет наш первый… наш… наш первый…

— Президент-девственник?

Брайант остолбенел. Затем, чуть ли не смущенно, расхохотался в громадную, похожую на водопад, бороду, которая сама по себе была достойна оды.

— Дорогой Скайлер, вы слишком долго прожили в Париже! Мы здесь, в этой республике, скромные провинциалы.

После этого милого разговора мы расстались.

Утренняя прогулка настолько выбила меня из сил, что я ощущал невиданный прилив энергии — явление, которое постоянно упоминал свекор Эммы, в тысячный раз рассказывая нам об отступлении французов из Москвы.

Меня неудержимо влекло в «Астор-хаус», вопреки его кажущемуся упадку — относительному, конечно, заметному лишь в сравнении с величественными новыми гостиницами.

В холлах полно людей; большинство, скорее всего, бизнесмены с Уолл-стрит, что неподалеку, и разных бирж.

Я остановился у входа в огромный обеденный зал, и передо мной открылось зрелище полтысячи людей, поглощающих завтрак. Нигде не было видно ни единой женщины — только бородатые тучные местные бюргеры в сюртуках, уничтожающие яичницу с ветчиной, громадные бифштексы и котлеты. Как я ни был голоден после прогулки с Брайантом, я не мог вынести соседства стольких плотоядных красных рож в этот ранний утренний час.

Поэтому я направился в бар с кафельным полом, тихое сумрачное помещение с самой длинной стойкой, какую мне когда-либо доводилось видеть. Бронзовые Венеры и Дианы вперемежку с бесчисленными сверкающими плевательницами украшали бар.

Любители крепких напитков уже заняли места за стойкой, глотая свои стаканчики «опохмеловки», а на мой взгляд, «сногсшибаловки»: с утра я не пью крепкого.

В углу возле стеллажа с утренними газетами я отыскал маленький столик, почти скрытый от глаз каким-то колючим растением в кадушке, которое имело столь плотоядный вид, что, казалось, готово было проглотить целого бизнесмена. И лишь присев, я понял, как устал: правая нога, избавившись от моего нешуточного веса, начала непроизвольно подрагивать.

— Что будем пить? — любезно спросил официант.

— Теплое пиво, — сказал я, — и, если можно, чашечку кофе. — Здесь все было возможно, в том числе и любая еда — я смотрел, как ее выкладывали на длинный стол, справа от стойки бара.

Официанты сновали с тарелками холодного мяса, крабов, салатов, сыра и еще каких-то блюд, загадочно прикрытых крышками. Это и есть так называемый «бесплатный завтрак», о котором я много слышал, специальность нескольких нью-йоркских баров. За стакан пива ценой двадцать пять центов вы можете бесплатно наесться до отвала.

Возможная тема для парижской газеты: насколько еда здесь дешевле, чем в Европе. Только что я прошел мимо приличного ресторана, рекламирующего жаркое из вырезки, хлеб, соленья и картофель — всего за семьдесят пять центов. В магазинах говядина стоит тридцать пять центов за фунт. Джон Эпгар уверяет, что в собственном доме с тремя слугами можно безбедно прожить на шесть тысяч долларов в год. К несчастью, у нас с Эммой денег вдвое меньше.

Устроившись с комфортом, я прочитал дюжину утренних газет, как будто специально для меня подобранных в уютном баре асторовского отеля. Крупным шрифтом первые полосы кричали о побеге Твида. Поскольку меня не очень огорчает привычная коррупция моего родного и (признаюсь только этим страницам) все еще безнадежно провинциального города, я, пожалуй, склонен принять сторону этого крупного, медведеподобного человека с маленькими глазками и густой бородой и надеюсь, что мистер Твид благополучно улизнет со своей добычей. Я вообще склонен симпатизировать преступникам. Хотя официально мои французские симпатии принадлежат республиканцам, истинную радость моему сердцу доставляют Бонапарты; особенно первый из них, чьи преступления достигли таких масштабов, что стали не предметом морализирования, а просто историей.

Внутренние полосы всех газет сообщили о прибытии Чарлза Скермерхорна Скайлера и его прекрасной дочери княгини Даг Риджентской, Дегреженской, Дагрижунтской, вдовы знаменитого наполеоновского маршала, невестки Наполеона III, подруги императрицы Евгении… одним словом, массу информации, по большей части ложной.

Я доволен, однако, тем, что· мои симпатии к губернатору Тилдену отмечены всеми. Меньшую радость доставило мне описание «напыщенного, осанистого романиста, слава которого в Европе значительно затмевает его известность здесь, в стране, некогда бывшей ему родиной». Это «Сан».

Хотя я никогда не писал романов, моя «слава» здесь должна была бы перевесить французскую, где я печатаюсь редко, в отличие от Англии, где печатаюсь часто. Теперь я знаю, как чувствовали себя мои старые знакомые Вашингтон Ирвинг и Фенимор Купер при возвращении в Штаты после многолетнего пребывания за границей. «Добро пожаловать, изменник» — эта интонация ощущалась тогда, слышится она и теперь.

Почувствовав позывы голода (мамалыга с молоком далека от моего представления о порядочном завтраке), я проследовал к буфетному столику, или «стойке бесплатного завтрака», как назвал его официант, бросив на меня оценивающий взгляд, казалось говоривший: «не пустышка ли это (термин для меня новый, он означает человека, едущего по железной дороге по пропуску или идущему в театр по контрамарке), готовый за кружку пива проглотить три порции?» Боюсь, что состояние моего кошелька делает меня чересчур чувствительным.

Я скромно показал на блюдо с жареным мясом. Официант наполнил мою тарелку.

— В таком плане?

Еще одно новое выражение. Следует завести словарь.

— Да, именно в таком. — Боюсь, что я ответил не слишком правильно.

На обратном пути к благословенному столику возле стеллажа с газетами меня остановили двое мужчин, которые до этого сидели в противоположном конце длинного полутемного бара.

— Мистер Скайлер? — спросил тот, что помоложе, элегантный молодой человек с пышными усами и черной орхидеей в петлице.

— Сэр? — Я чувствовал себя неловко, потому что мой большой палец то и дело окунался в подливку.

— Вы меня не узнаёте? — Ив самом деле, я не мог узнать единственного человека в Нью-Йорке, которого мне следовало бы навсегда запомнить, потому что это был не кто иной, как красавец-атлет, яхтсмен, наездник и издатель-миллионер — мой издатель Джеймс Гордон Беннет-младший из «Нью-Йорк геральд», на страницах которой чуть ли не в течение сорока лет печатались мои европейские репортажи.

— Извините, Джейми. Простите меня. Я ведь как обалдевший иммигрант, только что ступивший на берег. — Я играл роль старого дурака Фальстафа по отношению к принцу Хелу-Джейми, с той только разницей, что Джейми теперь полновластный король, потому что его мрачный отец-шотландец, основавший в 1835 году дешевый бульварный листок «Геральд», умер три года назад, оставив Джейми в полное владение газету с самым большим тиражом (хотя и не лучшей репутацией, заметил бы, безусловно, Брайант) среди всех газет Соединенных Штатов.

Успех «Геральд» в значительной степени основывается на рекламных объявлениях «Персональной колонки», являющейся не чем иным, как откровенным путеводителем по Содому, что лежит за Бликер-стрит, и Гоморре — Шестой авеню, справочником, в котором значится каждая проститутка, желающая за несколько долларов увидеть свое имя в печати. Порядочные люди негодуют по поводу рекламы «Геральд», но читают ее все.

Джейми представил меня своему спутнику, пожилому человеку, этакому фермеру с печальным лицом, имя которого ничего мне не говорило.

— Я знал Скайлера с… сколько мне было лет?

— Еще до рождения, пожалуй. Когда ваша матушка приезжала к нам в Париж. Это было за месяц до вашего рождения.

Не пробив себе дорогу среди заносчивой и замкнутой нью-йоркской аристократии, Беннет-старший поклялся, что в один прекрасный день его сын затмит никербокеровскую знать, и еще ребенком послал его воспитываться в Париж.

Мы с женой часто общались с Джейми и его матерью. Мальчик был одного возраста с Эммой, они много времени проводили вместе, и мне всегда казалось, что он питает к ней определенный интерес; но в те времена Эмма не была расположена к соплеменникам своего отца. Джейми вернулся в Штаты и с легкостью занял место в нью-йоркском обществе, как того и хотел его отец. Все были очарованы парижской элегантностью Джейми, его спортивной фигурой и, разумеется, его неожиданным и совершенно особым талантом к газетному делу.

В год смерти старика Беннета Джейми послал некоего Генри Стенли на поиски некоего Дэвида Ливингстона, по слухам, потерявшегося в Африке. Щедро оплаченная Джейми, эта занудная сага в течение десятилетия заполняла мили газетных полос, обеспечив «Геральд» всеамериканскую славу, не в пример моим мрачным репортажам на такие тривиальные темы, как Бисмарк, Гарибальди или Наполеон III.

— Я должен вас покинуть, мистер Беннет. — Печальный фермер сжал руку молодого человека, затем схватил меня за локоть и мрачно удалился.

Джейми повернулся ко мне:

— Зайдите в нашу редакцию. Мы расположились как раз напротив, где когда-то был музей Барнума. — Но на сегодня с меня было достаточно.

— В другой раз. Мое мясо стынет.

Джейми брезгливо покосился на мою тарелку.

— Тогда я выпью с вами. — Он сел рядом со мной в уютном углу в тени пальмы и сразу угадал, почему я пристроился к стеллажу с газетами. — Решили бесплатно почитать, что пишут о вашем блистательном прибытии? Адскую смесь! — Последние его слова относились явно не к моему приезду: он заказал ужаснейший коктейль, состоящий из равных частей коньяка, абсента и имбирного пива. Здорово пьют нынешние нью-йоркские джентльмены. — Как поживает Эмма?

— Она будет вам рада.

— Как всегда, красива?

— На отцовский взгляд — да.

— Я что-нибудь придумаю. Театр, например? Что она пожелает. Мистер Скайлер, а каковы ваши политические взгляды?

— Из вашей собственной сегодняшней газеты вы могли бы узнать, что я сторонник губернатора Тилдена.

— Холодный как рыба. Но это хорошо.

Официант принес Джейми его адскую смесь в запотевшем холодном бокале и расплылся в почтительной улыбке, когда молодой господин залпом его осушил и потребовал еще один. Очевидно, Джейми хорошо знают в асторовском баре; впрочем, его, должно быть, знают повсюду, потому что в Нью-Йорке он в полном смысле слова у себя дома.

— Хорошо, что губернатор Тилден холодная рыба?

— Нет, — Джейми вытер усы надушенным платком. — Хорошо, что вы демократ. Хорошо, что вы не принадлежите к тем самодовольным республиканцам, которые ради священной памяти Честного Хама готовы терпеть любое воровство в Вашингтоне. — Хама вместо Абрахама. Все-таки ньюйоркцы никогда не симпатизировали президенту Линкольну. Во время последней войны многие знатные жители Нью-Йорка мечтали о выходе города из союза штатов.

Я смотрел на Джейми с неодобрением — не из-за его слов о Линкольне, а просто потому, что не следует пить абсент в девять часов утра. Но он не из тех молодых людей, которые станут серьезно выслушивать чьи-то замечания. Он осушил второй бокал адской смеси: Джейми никогда не знал, что такое умеренность.

— Как вы относитесь к тому, чтобы взять для «Геральд» интервью у генерала Гранта?

— Трудно придумать менее заманчивое предложение.

— Я знаю, что он зануда, но…

— Зануда или нет, но я ваш европейский корреспондент.

— В ближайшие недели, а может быть, даже дни это будет чрезвычайно забавно.

— Ему же конец, не так ли? Еще один год в Белом доме…

— Если он не решит баллотироваться в третий раз.

— Даже я читал в Париже, что у него нет такого намерения.

— Даже вы в Париже до сих пор верите газетам?

— Только вашей!

— И зря! — Джейми расхохотался. Затем мгновенно стал мрачно^серьезным, каким был его отец, объявляя о снижении зарплаты своим сотрудникам. — Тип, которого вы сейчас видели со мной, — Эйбел Корбин.

— Как я должен реагировать?

— Я забыл, вы жили далеко от нас. Эйбел женат на сестре Гранта Дженни. Это колоритнейший негодяй. Помните…

Я вспомнил. В 1869 году Эйбел Корбин участвовал вместе с Джеем Гулдом и Джимом Фиском в скупке золота. Корбин впутал, или попытался впутать, в эту аферу своего шурина-президента. Разразившаяся в 1873 году паника многим обязана этому хитрому мошенничеству, которое разорило массу людей; крах того же года прикончил остальных, не считая, конечно, самых богатых.

— Так вот. У Эйбела есть интересные новости из Вашингтона. Скоро разразится новый скандал.

— Даже если Грант окажется самим дьяволом, я не мыслю, как можно это подать.

— Вы отлично умеете подавать свои сюжеты, мистер Скайлер. — Джейми льстил, как угодливый сын — впрочем, именно эту роль он и играл большую часть своей жизни. — Довольно с нас обычной писанины. Я не хочу сказать, что Нордхофф — наш человек в столице — плохой журналист. Но слишком много набивших оскомину слов из набивших оскомину кулуаров. Если вы с Эммой осчастливите своим визитом Вашингтон, встретитесь с президентом и его шайкой — а это такая деревенщина, что они с ума сойдут из-за вас с Эммой, — то ваши впечатления о последних днях Улисса Гранта на страницах «Геральд» станут сенсацией.

— А что это сулит мне?

— Неужели вам не надоели все эти Бонапарты и Бисмарки?

Пока Джейми говорил, я попытался себе представить, что можно сделать из Гранта. Тема заманчивая, но обоюдоострая. Я деликатно дал Джейми понять, что меня можно убедить за крупное вознаграждение съездить через несколько недель в Вашингтон и посмотреть, что к чему; вместе с тем, юля и осторожно уступая, я не мог не увидеть: вот он наконец, нежданный счастливый шанс принести пользу 1убернатору Тилдену.

— Очень рад! — Джейми вскочил на ноги. — Я навещу Эмму завтра. Мы что-нибудь придумаем. А вы пока собирайтесь. Если этот старый черт Корбин говорит правду, на этой неделе нас ждут потрясающие новости!

— Какого рода? Еще одна «Crédit Mobilier»?

— Гораздо хуже. — Джейми заговорил потише. — Есть данные, что сам президент замешан в скандале наподобие твидовского. Корбин говорит, что дело плохо, а это значит, что для нас с вами дело обстоит как нельзя лучше.

Я оказываюсь в гуще событий в гораздо большей степени, чем мне того бы хотелось, но, принимая во внимание мои личные планы, это действительно к лучшему. Не могу сказать, что мое сердце радостно выпрыгивает из груди при мысли о портрете генерала Гранта, человека, прославившегося как своим молчанием, так и победами на полях сражений. Но Вашингтон — неплохая площадка для Эммы: город кишит дипломатами и политиками всех мастей, и время будет потрачено не даром. И все же, боюсь, мы погибнем от скуки «придворной» жизни, от всех этих сенаторов, что под покровом ночи берут деньги у железнодорожных магнатов. Но в конце концов, таковы нравы этой страны, а я отнюдь не реформатор. Уверен, я найду кое-что интересное для своего пера, пусть это будет всего лишь знаменитое косоглазие госпожи Грант.

Так или иначе, я не потратил это утро впустую. Получил заказ на репортажи о выставке Столетия для «Ивнинг пост»; увы, открывается она в мае или июне, а к тому времени, если мне не удастся выбить аванс, мы останемся без гроша. Далее, в феврале или марте — Джейми пока не уточнил — я начну исследование «Вашингтон в эпоху Коррупции», как мелодраматично подают эту тему газеты.

Мы с Джейми еще не договорились о гонораре. Он известен своей щедростью; меня это пока не коснулось, но ведь и я не соприкасался с ним со времени кончины старого Беннета, если не считать моих не слишком регулярных корреспонденций. Надо бы выторговать пять тысяч долларов за пять очерков. Нет, об этом можно только мечтать. А вдруг десять — за пять?..

Здесь надо поставить точку, а то я скоро начну на полях этой рукописи умильно складывать цифры, которые мне следовало бы с грустью вычитать.

На обратном пути в гостиницу я зашел в книжный магазин Брентано на Юнион-сквер. Продавцы узнали меня и показали множество моих книг, но только подержанных. У них не осталось ни единого экземпляра «Парижа под Коммуной», который вышел лишь два года назад. Стоит поговорить с Даттоном о новом издании.

Только что получил от него письмо; он спрашивает, когда может прийти. А также записку от кого-то из «Харпере нью мансли» (подпись неразборчива), извещающую о том, что статья об императрице Евгении получена и в настоящий момент изучается с тем удовольствием, которое неизменно доставляет мое перо, й т. д. В конверт вложен декабрьский номер «Харперса», содержащий довольно-таки поверхностную дискуссию о Дарвине, забавную заметку популярного драматурга Дайона Бусико, утверждающего, что его интересуют деньги и слава теперь, а потомки пусть хоть вешаются. В регулярной рубрике «Сидя в кресле»— любопытный рассказ о гостинице Уинанта на Статен-айленд; в рассказе упоминается, что именно здесь умер полковник Аарон Бэрр.

Сегодня я много думал о полковнике Бэрре. Особенно когда проходил по Рид-стрит, где помещалась его контора. Даже дом этот не сохранился. Но говорил же он мне: «Никогда не грусти по прошлому, Чарли!» Я тогда весьма неумело притворялся, что помогаю ему в его адвокатских делах. «Думай только о будущем, о том, что все будет гораздо хуже!»

Вероятно, я задремал в кресле у камина. Неслышно вошел коридорный, задернул шторы. Сейчас почти пять часов· Пора отправляться на чай к Биглоу.

Ногти мои уже не лиловые, но бледность не исчезла. Надо поосторожнее двигаться, а то еще развалюсь на части.

4

Я медленно отшагал несколько кварталов от гостиницы до Грамерси-парк, маленькой уютной площади наподобие Ганновер-сквер в Лондоне, с крошечным унылым садиком посредине, обнесенным незатейливой чугунной оградой, и домами обычного вида, окрашенными в коричневые тона. Видимо, люди, претендующие на респектабельность, не мыслят себе жизни за стенами другого цвета; на боковых улочках — ярко-красные кирпичные дома и редкие деревянные лачуги бедноты желтушного или ядовито-зеленого цвета.

Джон Биглоу ждал меня в роскошном кабинете на втором этаже. Возле прелестного камина все уже было накрыто к чаю. Из глубины дома доносились голоса домочадцев.

— Как вы поживаете, Чарли? — Биглоу один из немногих живых, кто называет меня по имени.

— А вы, Джон? Ваше превосходительство? Как надлежит обращаться к секретарю штата Нью-Йорк?

— Увы, не знаю.

— Не вы один носите этот титул.

— Судя по газетам, я один. Вы читали сегодняшнюю «Таймс»?

— Только то, что написано о моем приезде.

— Значит, вы пропустили очень неприятную заметку о своем старом друге.

Биглоу налил чай. Я обратил внимание, что на столике два блюда с французскими пирожными; дань моей второй родине?

— Такая же ложь, как обо мне?

Мы устроились перед камином лицом друг к другу. Должен признаться, что эти небольшие дома из песчаника очень удобны зимой, несмотря на свое внешнее уродство. Летом здесь, однако, должно быть очень темно.

Биглоу был вне себя, но старался сдерживаться.

— По словам «Таймс», я, как крыса, сбежал с тонущего корабля. Я дезертировал из добродетельнейшей республиканской партии и примкнул к нечестивым демократам и Тилдену.

— Ну, если быть точным, именно это вы и сделали. Ведь вы один из основателей республиканской партии…

— Та республиканская партия сделала свое дело и умерла. Мы отменили рабство. Мы сохранили Соединенные Штаты. А теперь машина коррупции присвоила себе наше имя — с помощью и благословения «Нью-Йорк тайме».

Мой друг яростно обрушился на газету, главного виновника его страданий. Я думаю, ему вдвойне горько оттого, что он сам в течение нескольких месяцев был редактором «Нью-Йорк тайме».

— Я с трудом переношу эти бесконечные личные выпады. Послушайте. — Из груды газет он выбрал одну, помеченную жирным восклицательным знаком на первой полосе. — Они пишут — нет, вы только послушайте! — что, будучи нашим посланником во Франции, я причинил своей стране массу неприятностей.

— Я могу засвидетельствовать обратное в печати. — У меня до сих пор перед глазами высокая фигура убеленного сединами Биглоу и его жены во время их визита в Тюильри и загадочно прячущая за веером улыбку императрица-парвеню, не понимающая истинного достоинства держащихся подчеркнуто просто республиканцев из Америки.

Биглоу был отличным посланником во Франции в том смысле, что работал он добросовестно и научился прекрасно говорить по-французски. Хотя его политическая проницательность оставляла желать много лучшего. К счастью, он не причинил вреда своей стране, а это уже само по себе было значительным достижением в те трудные времена — он служил консулом, когда Франция пыталась создать марионеточную империю в Мексике, и посланником во время войны между штатами.

Биглоу обрушился на всю прессу, и особенно на «Нью-Йорк таймс».

— «Таймс» никогда не бывает объективной. Они все переводят на личности. Уверяют, что я ушел из республиканской партии из соображений карьеры. Совсем наоборот…

— Но ведь если наш друг станет президентом…

Биглоу сделал вид, что не заметил моего очевидного намека.

— Не знаю, почему я не могу жить, как все. Почему я не мог, пересилив себя, счастливо пребывать в партии генерала Гранта?

И так далее. Я съел несколько крошечных пирожных, и теперь они отдаются тяжестью в желудке. Придется принять слабительное.

Когда Биглоу закруглил свою тираду, я рассказал ему о завтраке с нашим общим другом Брайантом. Разговор тут же заметно оживился.

— Удивительный человек! В его возрасте…

— И с его диетой, что годится разве лошадям, — если, конечно, меню было обычным.

— Но он и силен, как лошадь. Когда я баллотировался в секретари штата, он лично вел себя, как джентльмен. — Эти выборы прямо-таки пунктик у моего старого друга; впрочем, они состоялись всего несколько недель назад. — Конечно, «Пост» поддержала список республиканцев, потому что эта сволочь Гендерсон фактически руководит газетой, а он неразлучен с Грантом.

— Руководит Брайантом?

— До некоторой степени. Но Брайант написал немало лестных слов обо мне и о том, как я председательствовал весной в комиссии, которая разоблачила преступную шайку. Вы знаете об этом?

— О да, да, — едва ли не закричал я, потому что я знаю все, что хотел бы знать — то есть желательно как можно меньше, — о банде взяточников, которую Тилден и Биглоу будут теперь громить до конца дней, чтобы самим забраться на вершину.

Но, может быть, я чересчур циничен в своих суждениях о Биглоу. Несмотря на безграничное честолюбие, он всегда был скрупулезно честен. Он в свое время способствовал финансовому процветанию «Ивнинг пост». Потом помог основать республиканскую партию, занимал дипломатические посты, писал книги.

Если Биглоу будут помнить, то главным образом за воскрешение Бенджамина Франклина. До него никому и в голову не приходило спасти этого злобного старикашку от нашествия фальсификаторов. Издав в прошлом году оригинальные тексты Франклина, а также 'его биографию, он заработал целое состояние. Вот бы мне найти такую золотую жилу.

— Вам придется жить в Олбани? — прервал я его воспоминания о сокрушении тысячи драконов во имя честного правительства.

— Предполагается, что секретарь должен проводить там часть своего времени.

— Как именно?

— Узнаю через месяц. — Биглоу улыбнулся, пригладил густые седые бакенбарды, такие же, как мои собственные: он, как и Тилден, в отличие от большинства американцев предпочитает не отращивать бороду.

— А что случилось, — спросил я, потому что эта проблема занимает меня уже второй день, — с американским голосом?

— Голосом? — Биглоу удивил вопрос; у него речь звучная, чистая, как и у Брайанта.

— Да, да. С американской манерой говорить.

— Вы имеете в виду иммигрантов? Что ж, требуется время…

— Нет, я говорю об американцах. Таких, как мы. Когда я здесь жил, люди говорили, как вы, как я…

— Но ведь у вас, Чарли, был голландский акцент, от которого вы избавились, удрав в Европу.

Не знаю почему, но я залился краской стыда. В мои юные годы голландское происхождение было моим мучением и поводом для всеобщих насмешек.

— Я же никогда… мы никогда не гнусавили. И не издавали этих странных протяжных хныкающих звуков. Теперь их слышишь повсюду. А женщины! Может ли быть что-то более отвратительное, чем смех американки?

Биглоу развеселился. Подумав, он согласился с тем, что в манере речи его сограждан произошли перемены. Он полагает, что тут не исключено влияние фундаменталистской церкви, прихожане которой собираются для «песнопений»— они употребляют это слово в смысле молитвы, произносимой вслух хныкающими гнусавыми голосами.

Я подумал, что из этого может получиться любопытная статья для «Харпере», но Биглоу другого мнения.

— Никому не позволено критиковать американские манеры, разве что на безопасном расстоянии, из Парижа, например. Когда вы собираетесь назад?

— Через год. — Я услышал, как гулко застучало мое сердце, а кровь загудела в ушах. Я никогда не умел просить о чем-либо существенном. — Я собираюсь написать о выборах. И еще — как раз сегодня — я подвизался написать для «Геральд» о последних днях генерала Гранта в Белом доме.

Несколько минут мы говорили о «Геральд». Легко было предугадать, что Биглоу не в восторге от «Персональной колонки», ее грязных сплетен и грубых оскорблений в адрес тех, кого можно заподозрить в лицемерии, иными словами, всех. Но он согласен, что в конце концов Джейми, поставленный перед выбором, поддержит честное правительство.

— Конечно, если такой достойный человек, как вы, напишет о вашингтонском болоте, это прежде всего повлияет на самого Джейми, не говоря уже о читателях.

Я сидел с таким видом, будто власть есть нечто такое, что исходит от меня обыденно, как лучи от солнца. Затем сказал, очень осторожно подбирая слова:

— Одна из причин моего вторжения на столь враждебную территорию — желание помочь губернатору Тилдену.

Биглоу поставил чашку, вздохнул, некоторое время смотрел на огонь в камине.

— Должен сказать вам, Чарли, со всей доверительностью, что губернатор меня сильно тревожит.

— В политическом смысле?

— Никоим образом. Политически он неуязвим. Нет, я боюсь за его здоровье. В феврале у него был… — Биглоу внезапно осекся. По движению его губ догадываюсь, что он собирался сказать «удар». Но он мгновенно переменил направление. — Он трудится без передышки.

— Разве это не американская добродетель?

— Только не так. Он сидит часами напролет, пока у него голова не падает на грудь и не слипаются глаза. Как маньяк.

— В Олбани столько работы?

— Не настолько много, чтобы нельзя было большую часть поручить другим, а не проверять самому каждую цифру каждого счета, точно это…

Биглоу снова замолк, опасаясь, видимо, что наговорил мне лишнего про своего шефа.

Я как мог постарался его успокоить:

— Такой у него характер. Вот почему он стал крупнейшим юристом.

Биглоу наконец решился, рассказал все:

— Дело в том, что ему шестьюдесят один год, а он никогда не отличался крепким здоровьем. Даже молодым человеком. Когда мы познакомились…

— Вы — да. Я тогда не был с ним знаком.

— У него дрожат руки.

— У кого не дрожат, в наши-το годы?

— Он почти ничего не может есть. Постоянное несварение желудка. Приступы слабости… Все от переутомления. Мы должны были вместе сочинить послание легислатуре в январе. Так вот, он пишет его сам…

— У него хорошо получается?

— Неплохо.

— По мне, уж лучше сверхусердие, чем то, к чему мы привыкли у высших должностных лиц.

— Но вынесет ли он физически президентские выборы?

— Говорят, что власть — лучшее тонизирующее средство. Он намерен баллотироваться?

Биглоу кивнул, на мгновение поколебавшись.

— Но я ничего вам не говорил, Чарли.

— Конечно, нет. — Я вручил ему пакет, который принес с собой. — Мне известно, что вы его главный советник по иностранным делам; все же несколько месяцев назад он спрашивал мое мнение об отношениях с Францией, Италией, Англией. — Я не упомянул Германию, поскольку Биглоу — поклонник всего прусского, в отличие от меня.

— Вы так любезны. Вы очень любезны. Я захвачу это завтра в Олбани.

Я спросил, когда губернатор ожидается в Нью-Йорке.

— Наверняка приедет на рождество. Он живет здесь рядом, дом номер пятнадцать. — Жест Биглоу обнимал весь Грамерси-парк. — Я дам вам знать. Он встретится с вами, чтобы лично поблагодарить.

— Я готов сделать все, чтобы помочь его избранию.

Я сказал ему это, когда мы встретились в Женеве.

Мне кажется, что мы с Биглоу пришли к взаимопониманию, и, как любое взаимопонимание между политиками, оно не было выражено словами.

Если я сыграю свою роль, найду нужную информацию, разоблачу коррупцию генерала Гранта и того, кто сменит его на посту лидера республиканской партии, то желание моего сердца осуществится; Биглоу знает о нем, потому что сам добился того же десятилетие назад — должности посланника в Париже. Я не мыслю лучшего способа провести оставшиеся мне годы, чем в качестве посланника в стране, где я прожил столь счастливо более трети века.

Мы с грустью заговорили о Париже. Я вспомнил прием, который устроил Биглоу в честь Четвертого июля, через три месяца после убийства президента Линкольна. Хотя я и моя жена нечасто общались с моими соотечественниками, на сей раз мы энергично ему помогали, сняв ресторан «Каталонский луг» в Булонском лесу.

Приглашены были все американцы, живущие в Париже, — около пятисот человек с женами и детьми. Это был прекрасный вечер с музыкой, танцами, фокусником для детей, звездно-полосатым флагом — для патриотов, затем был устроен фейерверк, как это умеют делать только французы. В завершение праздника в небо взвился лозунг «Союз отныне и навсегда, единый и неделимый» и американский орел (подозрительно смахивавший на наполеоновского).

— Какой это был прекрасный день! — У Биглоу затуманились глаза. — Я так благодарен вам и Эмме. Госпожа Биглоу скоро ее навестит… Но такое печальное время… Линкольн убит и… — Он замолчал. Через две недели после праздника умер от лихорадки его младший сын Эрнест.

Пора было уходить. У двери Биглоу помог мне влезть в пальто.

— А что… кто такие Эпгары? — спросил я.

Биглоу ответил уклончиво:

— Их очень много в городе. Лояльные республиканцы. Главным образом адвокаты.

— Есть такой молодой человек по имени Джон Дэй Эпгар.

Биглоу сразу понял.

— Его интересует ваша Эмма?

— У меня такое впечатление. В прошлом году он служил в нашем посольстве в Париже. Часто бывал у нас. С тех пор писал ей письма.

— Мне кажется, это тот, который избежал участия в войне. Откупился.

— Вам это кажется мудрым?

Биглоу засмеялся.

— Это зависит от глубины чувств к Соединенным Штатам.

Я не сказал моему другу, что сам я бы воздержался от участия в этой чудовищно кровопролитной и ненужной войне, если бы был призывного возраста. Так же думало большинство ньюйоркцев: свидетельство тому многочисленные вооруженные бунты тех лет.

— Стоит ли мне поощрять такую партию?

Биглоу ответил самым естественным образом: какие чувства питает Эмма к молодому человеку? Я не знаю. Джон Дэй Эпгар известен как способный адвокат, а его семья тесно связана со старой, не заплывшей жиром знатью, что обитает в утонченной скуке доходных домов на улицах, идущих вниз от Мэдисон-сквер. И все же…

— Я не могу себе представить блистательную княгиню д’Агрижентскую, доживающую свой век на Западной Десятой улице.

— Да, — сказал я вполне искренне. — Я тоже не могу этого себе представить.

— Слишком уж длинная дистанция от Тюильри и императорского блеска, каким бы постыдным он ни был. Ваша Эмма — европейская женщина, она не наша.

— Я знаю. Но она настолько стала частью меня самого, что я все время забываю: ведь ее не было с нами в старые дни, когда Нью-Йорк был другим, а мы молоды — и вы еще моложе меня.

— Вы настоящий дипломат, Чарли!

Я вышел из подъезда в холод и темноту Грамерси-парк. Газовые фонари горели, и их знакомое шипение подействовало на меня успокаивающе в этом холодном незнакомом городе, где я внезапно почувствовал себя совершенно чужим, абсолютно не ко времени и не к месту.

Есть ли у Эпгаров деньги? Конкретнее: есть ли деньги у Джона Дэя Эпгара? Или хотя бы денежные перспективы?

Я заметил, что когда начинаешь думать о деньгах, то никакие другие мысли в голову уже не лезут. Еще немножко беспокойства на этот счет, и я стану настоящим ньюйоркцем — снова почувствую себя как дома и вовсе не чужим.

Глава вторая

1

Самая сумасшедшая неделя в моей жизни (сумею ли я выдержать еще одну такую?) осталась позади. Постоянные визиты и визитеры. Поток телеграмм. Бесконечные букеты цветов и конфеты для Эммы, которая вот-вот утонет в необъятном лоне семейства Джона.

Эпгары хотя и не принадлежат к старожилам Нью-Йорка, но сумели соединиться брачными узами едва ли не со всей старой нью-йоркской аристократией. Присосавшись к старым патрициям, от Стайвезентов до Ливингстонов, они, по словам Джейми Беннета, всегда умудрялись привиться чуть ли не к самой верхней ветви каждого знатного фамильного древа.

Я был очень расстроен, когда мне из «Харперса» с вежливым отказом вернули воспоминания об императрице Евгении и предложили написать для них о Столетии. Я холодно ответил, что об этом у меня есть договоренность с другим журналом. Воспоминания через коллегу (расе [17] Брайант) переданы Роберту Боннеру. Если «Леджер» их купит, мне не придется проводить ночь без сна — уже далеко не первую, — вынашивая различные планы и с грустью отмечая резкое сокращение ото дня ко дню моего и без того мизерного капитала. По мере сил я стараюсь не посвящать Эмму в свои тревоги. Она столь прямолинейна и решительна, в ней настолько силен бонапартистский дух, что она может ограбить банк (или выйти замуж за Джона Дэя Эпгара), дабы спасти меня от нищеты.

— Ты все, что у меня осталось, — сказала она мне вдруг вчера. Когда я напомнил, что она мать двух сыновей, Эмма отрезала — Они скоро станут мужчинами. И найдут свою дорогу в Париже. Сейчас главное — ты.

Я был глубоко растроган; я не имею права ее разочаровывать. Я должен найти ей здесь отличного мужа. А если это не удастся, то по крайней мере заполучить для нас американское посольство в Париже.

Сегодня — в воскресенье — у нас был необыкновенный гость. Эмма до сих пор не знает, как это понимать.

Началось все еще вчера с дюжины восхитительных роз и записки, в которой некто Уорд Макаллистер спрашивал, доставим ли мы ему удовольствие — если будет хорошая погода, — совершив вместе с ним прогулку в его экипаже по Центральному парку, сразу после воскресной службы.

— В котором это часу? — спросила Эмма в восторге от роз, но заинтригованная или даже растерянная, а может быть, и покоробленная тем, как нахально навязывается этот незнакомец. — И кстати: кто такой Макаллистер?

Джон Дэй Эпгар, поднявшийся к нам в номер на чашку чая, ответил на оба вопроса. Служба в церкви Благоволения (куда ходят все) закончится в одиннадцать тридцать, если преподобный д-р Поттер не будет многоречив.

— Хотите пойти в церковь? У нас там есть скамья. — Джон задал вопрос мне, хотя предназначался он Эмме.

— Вы не забыли, что я католичка? — Эмма застенчиво покачала головой.

— Ах да. А вы, мистер Скайлер?

— Я принял католичество, когда женился на матери Эммы. В этом обращении заключался скорее практический, чем какой-либо иной смысл: я был убежден, что моя жена стоит мессы!

Намек не достиг цели. Но Эмма поспешила успокоить молодого человека: она сказала, что строгостью в этом вопросе не отличается — как и люди ее парижского круга, которые являются католиками лишь формально. Иными словами, если кто-либо из женихов-Эпгаров захочет, подобно плющу, обвить наше благородное (со стороны Эммы) древо, глубоко уходящее корнями в почву Унтервальдена, то религия не будет служить препятствием и она обвенчается с ним в епископальной церкви без угрызений совести. Фактически же неудачная схватка моей жены с иезуитами по поводу земельной собственности в Фелдкирхе обратила ее, а заодно в какой-то степени и Эмму, в неистовую противницу церкви. Сам я деист наподобие Томаса Джефферсона, иными словами — атеист.

— Теперь, когда известно, в котором часу за нами заедет мистер Макаллистер, неплохо было бы узнать, кто он такой. — Эмма прикоснулась к лепестку розоватосеребристой розы. Они прекрасны, особенно в холодный зимний день, когда нью-йоркское небо затянуто многоярусными свинцовыми тучами.

— О, это знаменитость! — В интонации Джона слышалась ирония, которую он вовсе не имел в виду. Эпгары очень сдержанны (за эту неделю мы познакомились с одиннадцатью Эпгарами и вдвое большим количеством их дальних родственников). — Странно, что вы не встречались с ним в Европе. Он много времени провел в Париже. Во Флоренции…

— Не можем же мы знать всех, дорогой Джон. — Когда я держусь с ним покровительственно, я напоминаю себе кого-то, кого знал много лет назад, и презираю себя за эти фальшивые интонации, булькающие в моей гортани.

— Уорд Макаллистер — предводитель нашего общества. — У Джона расширились зрачки; точно такие же глаза были у старого князя д’Агрижентского, когда он рассказывал о Наполеоне I.

— Но тогда, — сказал я, — мы должны были бы встретить его в вашем доме. — Ложка уксуса, добавленная к масленому покровительственному тону.

— О, мы с ним не знакомы. То есть, конечно, знакомы, но мы люди другого круга. Разумеется, он бывает у кузины Элис и у дядюшки Реджинальда… — Был вызван дух самых значительных эпгаровских родственников; тем не менее стало ясно, что gens[18] Эпгаров не вхож в высший круг, к которому принадлежит Макаллистер, потому что он ближайший друг миссис Уильям Астор. — А она — это все в Нью-Йорке, в ее собственных глазах, разумеется. — Бунтарская, тут же подавленная нотка. — Но конечно, кузина Элис Ченлер находит ее очаровательной.

— Чем же занимается лучший друг очаровательной миссис Астор? — язвительно спросила Эмма. Она все еще не принимает нью-йоркское общество всерьез.

— Он богат. Южанин, кажется. Очень молодым уехал на Запад и сколотил состояние во время золотой лихорадки. Потом жил в Европе. Вернувшись, решил осчастливить нас аристократизмом, или «асторократизмом», как сострил отец. Это было очень умно с его стороны, поскольку Макаллистеры сами по себе — ничто и ни с кем, кроме Сэма Уорда, в родстве не состоят. — Эпгаровская озабоченность семейными связями утверждается даже через отрицание. — Так или иначе, миссис Астор его «обожает», как принято говорить в этом кругу, а он помогает ей устраивать приемы, обеды, балы. Сезон — их сезон — начинается ежегодно в третий понедельник января балом у миссис Астор. Гостей отбирает Макаллистер. Три года назад он основал нечто, именуемое «патриаршеством». Каждый понедельник во время сезона двадцать пять семей устраивают для своих гостей ужин с танцами в ресторане Дельмонико, как правило, после оперы.

— Вы там бываете? — Эмма смотрела на него с насмешкой, но я увидел и нечто другое в ее темных глазах: так, должно быть, выглядят под черной повязкой глаза правосудия.

— Один или два раза, когда был зван. Меня приглашала кузина Элис. Матушка воспринимает все это как шутку дурного тона. К тому же патриархи отнюдь не самые приятные люди. Просто самые богатые, самые кичливые… — Как хорошо мне знакомы эти пуританские обличения. Те, чья жизнь всецело посвящена деланию денег, первыми готовы публично бросить камень в золотого тельца, предмет своего отнюдь не тайного поклонения.

Пришла сестра Джона — девица лет тридцати с нездоровым цветом лица и на редкость уместным именем Вера; она принесла большую коробку от «Лорда и Тейлора». В ней оказалась очень дорогая шаль для Эммы, подарок самой Веры (не Джона — что было бы неприлично). После длительных пререканий шаль была принята, Эмма на французский манер заключила Веру в объятия и та облегченно вздохнула.

Верный своему слову и не получив отказа, Макаллистер появился перед нами в одном из небольших холлов гостиницы, душной комнате, известной под загадочным названием «Угол таинств». Я сразу же узнал в нем человека, представившегося нам в холле гостиницы в день нашего приезда, — полный, франтоватый, затянутый в корсет денди лет пятидесяти с плохим французским произношением и, увы, нескончаемым потоком французских слов.

— Enchanté, Madame la Princesse! [19]— Он поцеловал руку Эммы и слабо пожал мою, назвав меня «мистер Скермерхорн Скайлер», точно это двойная фамилия. Но об этом позже. — Так любезно с вашей стороны позволить мне показать вам воскресные виды нашего города, такого crue[20], но с каждым днем приобретающего только ему присущий стил. — Слово «стиль» он произносит «стил», теперь это наше с Эммой любимое словечко.

У Макаллистера неброская, но красивая четырехместная коляска. Возница и лакей в ливреях. Утро пасмурное, но не холодное; тем не менее поднялась целая суматоха, пока нас с Эммой тщательно укутывали меховым пологом.

Первые полчаса Макаллистер не умолкал ни на минуту; при этом он ни разу не повернулся к нам: глаза его были прикованы к пассажирам других экипажей, совершающих воскресную passaggiata[21] по большому Нью-Йорку. Мы увидели сотни элегантных карет и бесчисленных прекрасных лошадей, выдыхающих облачка пара, подобно железнодорожным локомотивам: в современную индустриальную эпоху писателю приходится пользоваться эпитетами механического мира для выражения даже самых старомодных понятий.

Неподалеку от нашей гостиницы на Мэдисон-сквер находится гостиница «Хоффман-хаус», а напротив нее еще одна — «Брунсвик», предмет восхищения нашего чичероне.

— Лично я думаю, что Madame la Princesse, вероятно, нашла бы роскошь этой гостиницы более agréable[22] чем то, что может ей предложить ваша, слишком большая гостиница. Я хочу сказать, что большинство европейцев, которых мы знаем, останавливаются в «Брунсвике».

Это «мы» было брошено через плечо, когда он приподнимал шляпу, приветствуя каких-то дам во встречном экипаже.

— Резерфорды, — сказал он, точно продавец дичи, предлагающий перепелку. — И с ними старая миссис Трейси. — А это что за птица? Фазан?

Северная часть Пятой авеню производит более приятное впечатление, нежели южная. Хотя и здесь по-прежнему царствует песчаник, но время от времени попадаются обнадеживающие исключения. На Тридцать третьей улице наше внимание было почтительно обращено на дома-близнецы Асторов: два высоких и тонких куска шоколадного торта, соединенных низкой стеной. В одном живет та миссис Астор (так неизменно называет Макаллистер свою богиню), известная в интимном кругу под именем Таинственной Розы.

В другом доме живет подлинный глава клана Джон Джекоб Астор-третий; его супруга, по мнению всех, очаровательна, она интересуется всеми видами искусства, в том числе не в последнюю очередь искусством беседы, в то время как та миссис Астор не интересуется ничем, кроме итальянской оперы, в которую она ходит по понедельникам и пятницам в течение всего сезона. Уезжая неизменно после второго антракта, она, рассказывают, не прослушала до конца ни одной оперы. Что ни говори, после утренней прогулки мне многое известно про миссис Астор.

Все же Макаллистеру не удался непрерывный поток сплетен, к которому он, видимо, привык. Эмма внезапно перебила его на полуслове:

— А это что такое?

Громадный беломраморный дворец на Тридцать четвертой улице мгновенно превратил соседние дома-близнецы Асторов в квинтэссенцию нью-йоркской безвкусицы.

В маленьких глазках Макаллистера промелькнул если не стальной блеск, то уж тогда отсвет медяшки.

— Здесь живет некий Стюарт, торговец…

— Тот Стюарт, которому принадлежит универсальный магазин? — Насмешка Эммы была безукоризненна: она произнесла фамилию Стюарта с тем же священным трепетом, с каким Макаллистер называл только свою миссис Астор.

Но Макаллистер глух к иронии, как и большинство тех, кто тянется к купающейся в золоте знати (снова металл!).

— Именно тот. Но, разумеется, его никто не знает. У него никто не бывает.

— А я его знаю! По крайней мере мне кажется, что я видела его в этом замечательном универсальном магазине. — На днях Эмма объяснила мне, что универсальный магазин — новое для меня понятие — представляет собой огромный торговый дом, в котором множество разных товаров продается в специальных отделах или секциях, отведенных одному виду изделий, — вероятно, это нововведение Стюарта.

Меня начинает беспокоить (замечу как бы в скобках) легкость, с которой Эмма позволяет женщинам эпгаровского клана осыпать себя подарками. Во-первых, это не принято до официальной помолвки. Во-вторых, я бы не хотел, чтобы они заподозрили, что все эти вещи нужны Эмме, а мы не в состоянии за них заплатить.

Пока мы катались и дышали прохладным воздухом серого утра, Макаллистер поведал нам историю Стюарта. Увы, она совсем не интересна. Хотя, конечно, это чисто американская история. Бедный юноша приезжает из Шотландии. Открывает лавку. Процветает. Становится самым богатым или почти самым богатым в городе. Строит себе дворец, но никто к нему не ходит, потому что он торгует! Как будто весь Нью-Йорк не торгует, или не торговал в обозримой памяти, или не занимался кое-чем похуже — к этой категории я отношу владельцев трущоб вроде Асторов, железнодорожных манипуляторов вроде Вандербильтов, не говоря уже о тех, кто (подобно Эпгарам) избрал своим поприщем истинно низменную профессию адвоката. Это я знаю точно. Сам чуть было им не стал.

— Говорят, что его коллекция живописи не столь вульгарна, как прочая обстановка в доме, но позвольте вас спросить, княгиня, кому это может быть известно?

— Очевидно, тем, кто к нему ходит.

Макаллистер поджал губы, пряча (так мне показалось) гнилой зуб.

— Мало кто из джентльменов с ним обедает. И уж конечно, без дам.

Мы были теперь на Сорок второй улице и отдали должное громадной стене резервуара, тянущейся на целый квартал по западной стороне Пятой авеню. Это воистину замечательное зрелище — нечто вроде храмовых стен на горном склоне, как в Луксоре на Ниле* Над стеной самый настоящий крепостной вал, откуда открывается прекрасный вид на город. По мере продвижения к северу острова экипажей и домоэ становилось все меньше. Время от времени нас поджидали архитектурные сюрпризы, в том числе громадная недостроенная церковь сразу за резервуаром, на противоположной стороне Пятой авеню. У Макаллистера был несчастный вид, когда он нам показал эту точную копию страсбургского собора (хотя, для разнообразия, не коричневого цвета).

— Столько новых иммигрантов-католиков, — сказал он и тут же осекся, подумав о религии Эммы. — Еще предстоит достроить шпили. Знаете ли, мои предки по материнской линии были французами. — Началась исповедь. — Моя мать — прямой потомок Шарлотты Корде, убившей это чудовище, революционера Марата.

— Но разве у мадемуазель Корде были дети? И разве ее не казнили?

Но Эмме не удалось его обескуражить.

— В душе я чувствую себя французом. Приехав в Париж в конце пятидесятых, я сказал себе: «Уорд, vous êtes chez vous enfin![23]» Я остановился в отеле «Мерис» и видел всех. И не в последнюю очередь среди tout Paris[24] я встретил вас, княгиня, на крещении Prince Impérial. Помните? И конечно же, время от времени я видел вас в Тюильри, когда вы были фрейлиной императрицы…

— Но… — Под меховым пологом моя рука подтолкнула Эммину коленку. Эмма не была флейлиной до 1868 года, а тогда наш верный гид по нью-йоркскому paradise[25] жил еще где-то; он сам сказал об этом.

Тем не менее, если Макаллистеру угодно — а ему, очевидно, угодно, — чтобы все полагали, будто некогда мы были близкими друзьями, я счастлив оказать ему эту услугу. Меня нисколько не волнует абсурдность всех этих Асторов. Но меня не может не волновать одна вещь, которая никогда не бывает абсурдной, — их деньги. Я близок к отчаянию и готов продать Эмму тому, кто больше заплатит. Конечно, это преувеличение. Результат выпитого сегодня вечером шампанского, слишком многих новых лиц и старых как мир, скучных разговоров.

— А это Центральный парк. — Макаллистер обратил наше внимание на лесистую местность, радующую глаз чуточку больше того, что ее окружает: хижины поселенцев, небольшие фермы, невозделанные поля и дворец Мери Мэйсон Джонс на Пятьдесят седьмой улице.

— Необыкновенно! — Эмма замерла. Я тоже. Миссис Джонс возвела себе настоящий парижский особняк в кремовых тонах буквально посреди пустоты.

Макаллистер одарил нас вдруг обворожительной улыбкой, и я понял, что этот не очень приятный на первый взгляд покоритель светских Альп просто маленький мальчик и что его страсть к аристократии сродни самозабвенной мальчишеской игре.

— А я вас обманул! Миссис Джонс ждет вас к завтраку. Сама она никуда не выходит, написать, видимо, не успела и поручила мне похитить вас обоих и доставить сюда.

— Но мы договорились завтракать в гостинице. — Эмма была настолько возмущена, что готова была солгать — или, точнее, сказать правду. Мы обычно завтракаем в гостиной нашего номера, поскольку еда оплачена — она входит, как это принято в американских гостиницах, в стоимость номера.

У Макаллистера был вид растерянного мальчишки: мячик затерялся в кустах.

— О, княгиня, извините, я полагал…

Я поспешил ему на выручку. Завтрак в гостинице не столь обязателен; мы ждем родственников, которые могут и не прийти. Эмма раскраснелась от негодования, но Макаллистер — ему нетрудно угодить — расплылся в счастливой улыбке. Так мы попали на завтрак к Мери Мэйсон Джонс.

Дом похож на парижский hôtel particulier[26], но только весьма странный. Во всем что-то не то — в крашеных потолках с нимфами, облаками и сатирами, в золотых листьях, обрамляющих практически все, кроме необыкновенно полной и жизнерадостной хозяйки.

— Я так рада, что вы пришли. — Мадам приблизилась к нам, переваливаясь всем телом; ожерелье из очень крупного розового жемчуга едва было видно среди розовых складок жира на ее шее.

За столом была еще целая дюжина гостей. Я не запомнил их имена (разумеется, сплошь генералы и адмиралы), как мне показалось, все родственники хозяйки. Мы попали за стол en famiilie[27], и Эмму это еще больше вывело из себя. Я думаю, что подобная ловушка оскорбительна для фрейлины императрицы, тем более княгини, которая и сама по праву является высочеством, как на этом всегда настаивали князья д’Агрижентские (имея в виду какие-то связи с орденом госпитальеров). Старый князь один или два сезона владел княжеством в Сицилии, этой глубокой провинции, знаменитой своими бандитами и греческими храмами. Но все великолепие кончилось с падением Наполеона I.

Только недавно я начал понимать, как далека моя дочь даже от своего отца. Меня, к примеру, до сих пор раздражает простота нравов, свойственная моему поколению американцев; теперь, вполне очевидно, ее вытесняет новая чопорность и помпезность, которая меня изрядно бы повеселила, если бы эти марионетки не были столь богаты, а я столь беден.

Весь день я старательно заискивал перед Эммой, и сейчас к ней вернулось хорошее настроение; она понимает полезность знакомств с хозяйкой театра марионеток нью-йоркского высшего света, чьи ниточки, я надеюсь, нам тоже удастся подергать.

— Я видела вас обоих несчетное число раз в Париже, но меня никто не решался вам представить: уж слишком вы были недостижимы для таких, как я! — этим приветствием Мери Мэйсон Джонс мило расположила нас к себе и значительно подняла наше реноме в глазах небольшой компании, наверняка входящей в круг «избранных» Макаллистера. Он сам был похож на кота, которому удалось притащить в дом и положить на самое видное место здоровенную крысу.

Завтрак был столь же обилен, как и сама хозяйка, и мы, должен признаться, воздали ему должное. Гостиничное меню надоедает, а когда мы обедаем в городе, обычно это дом кого-нибудь из Эпгаров, где еда, как здесь говорят, прилипает к ребрам, не доставляя никакого удовольствия.

Дама, сидевшая за завтраком слева от меня, заявила, что я являюсь одним из ее любимых авторов и что она часто в поисках утешения обращается к моей «Песне бедуина», исполняя ее на фортепьяно. Я вежливо поблагодарил и из вежливости скрыл, что я не Байард Тейлор. С годами становишься если не более мудрым, то более снисходительным, более забывчивым, а чаще — забытым.

По другую руку сидел весьма солидный господин, двоюродный брат нашей хозяйки. Я спросил его, что он думает о новом вашингтонском скандале. Кстати, Джейми оказался прав. Вскоре после нашей встречи в баре асторовской гостиницы личному секретарю президента Гранта генералу Орвиллу Э. Бэбкоку большое жюри в Сент-Луисе предъявило обвинение в незаконной торговле виски. Слушания жюри обещают стать сенсацией, так как есть основания полагать, что Бэбкок незаконно получал деньги от производителей виски не только для себя, но и для президента.

— Я об этом ничего не знаю. — Сначала я подумал, что мой собеседник, вероятно, каким-то образом связан с правительством и поэтому мой вопрос оказался бестактным. Но нет, он и на самом деле ничего об этом не знает. — Потому что, мистер Скермерхорн Скайлер, — из-за макаллистеровской претенциозности у меня в этом высшем свете теперь до конца дней двойная фамилия, — мы ничего не желаем знать об этих грязных делах.

— Я понимаю. — Видимо, нью-йоркские джентльмены за завтраком не говорят о политике. На самом же деле, как объяснил Макаллистер, когда отвозил нас домой по почти уже темным улицам, настоящие джентльмены никогда не позволяют себе опуститься до такой темы, как политические деятели и политика.

— И все же все они — добрые республиканцы, не так ли?

— Мы никогда не обсуждаем, как мы голосуем и голосуем ли вообще. Просто это не принято, понимаете?

Создается впечатление, что аристократия отстранилась от политики; интересно, сохранила ли она в своих руках ключик от казны? Или же эта функция отдана ею таким презренным торговцам, как коммодор Вандербильт?

— У него, дорогой мистер Скермерхорн Скайлер, никто никогда не бывает, потому что он sauvage[28]! Он дома ходит в шляпе!

Мы с Эммой дружно выразили свое возмущение. Наш похититель пришел в восхитительное настроение.

— Вы произвели потрясающее впечатление на миссис Мери Мэйсон, она очарована вами обоими.

— Она сама производит колоссальное впечатление. — Эмма вновь обрела свое обычное чувство юмора. Ей была приятна бесхитростная лесть хозяйки дома, а также довольно сдержанное одобрение со стороны остальных гостей, которые в отличие от миссис Джонс и Макаллистера невысокого мнения об иностранцах. Только те американцы, которые много бывали за границей, откликаются на звучные имена, символизирующие великие подвиги, историю.

Когда мы проезжали мимо еврейской синагоги (Макаллистер мрачно показал нам ее, пока мы ехали на завтрак), Эмма вдруг повернулась ко мне:

— Знаешь, почему она построила свой дом так далеко от города?

— Чтобы жить в дачной местности?

— Нет, — сказала Эмма, — чтобы миссис Пэрен Стивенс не смогла бы являться к ней с визитами.

Макаллистер негромко рассмеялся в меховой воротник.

— Это совсем в духе Мери Мэйсон. Что же касается миссис Пэрен Стивенс, то она с радостью пробежала бы босиком по снегу всю дорогу от Батареи, если бы знала, что ее примут. Но этого никогда не случится. Надеюсь, — вдруг в его маленьких глазах вспыхнул страх, — что вы не примете приглашения на ее так называемые воскресные вечера.

Я заговорил прежде, чем Эмма успела бы сказать, что мы именно в этот вечер приглашены послушать в доме Стивенсов итальянского тенора Марио.

— Почему? Неужели у нее такая дурная репутация?

— Да! Потому что она навязчива. А кто она такая? Никто — всего лишь жена управляющего гостиницы и дочь бакалейщика, вы только подумайте — из какого-то там Лоуэлла, штат Массачусетс. — Макаллистер перешел чуть ли не на шепот. — А до приезда сюда они жили в Вашингтоне.

— О боже, — выдавил я из себя. — Это так ужасно?

— Конечно, и в столице попадаются приятные люди, но общий стил\.. Я не открою большого секрета, если скажу, что никто не бывает в Вашингтоне без крайней необходимости.

Сколько еще мне предстоит узнать об этих забавнейших людях! Не удивительно, что страна оказалась в руках бандитов, если люди достойные настолько привередливы и глупы. За весь день я слова умного не услышал — ни во дворце мадам Джонс, ни в особняке Стивенсов, куда, разумеется, мы с Эммой отправились ради музыки, общества — и ужина.

Миссис Пэрен Стивенс — женщина довольно вульгарного вида, но с приятными манерами и озабоченная желанием выглядеть забавной, что забавно уже само по себе.

— Мы видели вашу фотографию в витрине у Рицмана! — так она встретила Эмму, на что та отозвалась довольно сдержанно, поскольку мы оба не знали, хорошо это или плохо. Должна ли дама фотографироваться и выставляться напоказ наподобие Дженни Линд? Думаю, что нет.

Тем не менее появление Эммы в гостиной Стивенсов было поистине королевским. Эмма иногда бывает очень похожа на императрицу в ее юные годы; тот же взгляд темных испанских глаз, хотя волосы у нее светлее и причесаны по современной моде с пробором посередине. Как и императрица, Эмма умеет парить — и она парила среди этого многолюдного сборища по залам, отнюдь не изысканным, но показушно-богатым, загроможденным многими неуместными objets[29], не говоря уже о sujets[30]. Когда я теперь пишу эти строки, я нахожусь под явным впечатлением манер Уорда Макаллистера.

Сейчас за полночь. Я сижу возле камина в нашей гостиной. Из спальни доносится ровное дыхание Эммы, запах ее духов. На столике букет бледно-розовых камелий, которые она перед сном поставила в вазу. Кто их приедал? Я не спросил. Здесь она примадонна, а я держусь в тени как антрепренер, заказывающий билеты на поезда и номера в гостиницах, манипулирующий прессой, охлаждающий пыл не в меру горячих джентльменов и подыскивающий ей мужа.

Муж, которого мы, возможно, нашли (или, скорее, взяли на испытательный срок), ждал нас у миссис Стивенс, стоя под портретом хозяйки, на котором она выглядит как мадам Сан-Жен, каковой, очевидно, себя считает.

Эмма, улыбнувшись, прикоснулась к руке Джона Дэя Эпгара и позволила мадам Стивенс провести себя по комнатам, где около сотни самых элегантных нью-йоркских франтов с нетерпением ждали, когда их ей представят. Женщин меньше, чем мужчин, я заметил; да и те, что были, отличались каким-то чрезмерным блеском глаз, точно они не жены, или, во всяком случае, не жены тех мужчин, с которыми оживленно беседовали.

— Она выглядит потрясающе! — Джон впился взглядом в удаляющуюся спину Эммы.

— О да. А ведь не решалась появиться в том же платье, в котором фотографировалась у Рицмана.

— О ней говорит весь Нью-Йорк. — Я не мог понять, хорошо это, с его точки зрения, или плохо. Его речь абсолютно невыразительна. — Моя семья от нее в восторге. Особенно отец. И сестра Вера.

Мысль о папаше Эпгаре и сестре Вере, как всегда, привела меня в легкое уныние. Я схватил серебряный фужер шампанского с подноса в руках лакея. Двумя внушительными глотками мне удалось отогнать видение последнего обеда у Эпгаров, мрачных, тучных родителей Джона, самодовольных в своей посредственности, сестры Веры, невесты Христовой, протестантки, не противящейся, однако, своей ужасной судьбе. Всякий раз, когда сестра Вера спрашивала о Париже, папаша Эпгар кашлял, а мамаша Эпгар старалась переменить тему. Париж — не тема для разговора приличных людей, особенно в присутствии порядочных девушек вроде Веры. Достойные темы в этом доме — недостатки большинства слуг, летние дачи (когда открывать и когда закрывать сезон), еда (ее цена, а не приготовление), а время от времени упоминания о простолюдинах, которые пытаются втереться в нью-йоркское общество, потому что у них есть деньги, Пэрены Стивенсы, к примеру, или вульгарный коммодор Вандербильт, или Асторы.

В этот момент я прервал хозяйку, сказав ей, что в моей юности, еще до ее рождения (мне кажется, ей это понравилось, если ей вообще что-то может нравиться, кроме эпгаризма, выдуманного мною словечка для обозначения социальной значимости), общества первого Астора весьма домогались Ливингстоны и Стайвезенты. По правде говоря, я не уверен, что это было так (первый Астор был затворник и скрытен, как Медичи). Но мне кажется странным, что адвокатская практика в течение двух или трех поколений дает повод такому семейству среднего класса, как Эпгары, считать себя более изысканными, исключительными и порядочными, чем великая знать Нью-Йорка; именно ею, нравится это кому-нибудь или нет (мне — нет), и являются Асторы; третье поколение этой семьи ныне правит городом, не подозревая даже о неодобрении девяти братьев Эпгар, чья единственная исключительность состоит в многочисленных связях с сотней подобных же семей адвокатов, купцов или жуликов.

Но здесь еще не место для моего будущего очерка об эпгаризме. Он подождет своего часа, когда я снова буду дома и в безопасности. Приведу только лишь высказывание старшего Эпгара о губернаторе Тилдене: «Он так сильно пьет, что по утрам не может подняться с постели». Заявление это было сделано, когда мы задымили сигарами, а дамы удалились в холодную сумеречную гостиную. «Но мне рассказали, что генерал Грант тоже очень сильно пьет». — Я попытался сравнять счет. «Никогда не слышал об этом», — ответил Эпгар-старший.

Вернусь, однако, к одному из местных развлечений — воскресному музыкальному вечеру у мадам Стивенс.

Мы сидели в золоченых креслах и внимали мощному итальянскому тенору. Когда он закончил свой репертуар очень громкой, с надрывом, арией из «Марты», в глазах многих дам были слезы. Мои глаза оставались сухими, но я ощущал непрекращающийся звон в ушах. Это часто бывает, когда моя кровь перегрета шампанским, музыкой и обществом очень красивых женщин.

Когда с музыкой было покончено, мы * отправились ужинать. Горные хребты довольно посредственного салата из цыплят были главным блюдом. Нас усадили за многочисленные маленькие столики. Я очутился между очаровательной миниатюрной женщиной Эмминого возраста и невысоким блондином лет сорока.

Я обратился к даме. Мы представились друг другу, но ни один из нас не расслышал имени другого. Пальчиком в дорогих бриллиантах она показала в сторону Эммы, сидевшей в другой части зала, и спросила:

— Вы уже познакомились с княгиней?

— Более того. Я ее родил.

Наградой мне был взрыв искреннего смеха, замечу с удовольствием, ничуть не похожего на эпгаровский. Это очаровательное создание зовут миссис Уильям Сэнфорд. Она показала мне своего мужа, который сидел по правую руку от Эммы.

— Должна признаться, что она даже прекраснее, чем на фотографии. А как она движется!

Я выслушал от мадам Сэнфорд множество комплиментов, попутно узнав, что они с мужем строят себе дом на Пятой авеню, что у них есть вилла в Ньюпорте, штат Род-Айленд (очевидно, это самый модный летний курорт, поскольку Эпгары упрямо предпочитают Мэн), и что мистер Сэнфорд увлекается яхтами, держит скаковых лошадей и, как принято здесь говорить, ничего не делает, если судить по рассказу его жены.

Мы затронули многие темы. О да, она знает Мери Мэйсон Джонс! Это особое явление! И этот милый глупый старикашка Уорд Макаллистер! — со всеми его ужимками. Мы славно поболтали, перебрасываясь именами с целью установить наше взаимное положение в общественной иерархии. Я от нее в восторге; до сих пор, однако, мне неясен источник богатства Сэнфорда — чье оно, его или ее?

После нескольких неважных блюд, в том числе жареных устриц, от которых я когда-нибудь благополучно отправлюсь на тот свет, я повернулся к другому моему соседу, который представился мне (как будто он нуждался в представлении коллеге-писателю). Хотя прославленный Эдмонд Стедман по профессии уолл-стритовский маклер, его истинная страсть — более или менее вознагражденная — литература и утверждение вкусов, он своего рода простецкий Сент-Бёв (имени этого он, похоже, не знает — к этим культурным расхождениям я вернусь позже). В прошлом году Стедман издал два тома викторианской (а может быть, о викторианской) поэзии, а также томик собственных стихов; я сказал ему — да, здесь следует признаваться во всех грехах, — что от них в восторге. На самом деле я только подержал книгу в руках у Брентано и выслушал рассказ продавца о поэте, который регулярно заходит в магазин, очевидно, чтобы способствовать распродаже.

За свою ложь я был вознагражден еще одним приглашением выступить в клубе «Лотос», а также уверением, что я единственный из живущих историков современности (sic?) сумел объяснить американцам сущность междоусобиц старой аморальной Европы. Сознаюсь, что сей панегирик делает меня в собственных глазах чем-то вроде уличного фокусника, готового за пенни проглотить шпагу, стакан или огонь.

Поскольку Стедман знает Биглоу, я попытался завязать с ним разговор о политике и последнем скандале, и снова наткнулся на странную нью-йоркскую стену — безразличия? Нет, не могу представить, чтобы повсеместная коррупция оставляла их равнодушными:

Я могу понять, что люди благородные предпочитают не признавать тот ад, в который обратилось их пуританское общество, где даже дьяволы продолжают благочестиво изрекать пуританские заклинания. Но чтобы такой человек, как Стедман, стыдливо уклонялся от любого разговора про администрацию Гранта, кажется мне весьма странным. Все-таки Стедман был известным сторонником Линкольна. Я условно объясняю это нежелание замешательством при виде того, во что они — не могу уже писать «мы» — превратились. Болеее того, новая славная партия, которая освободила рабов и сохранила союз штатов, — это та же самая партия, что состоит в сговоре с железнодорожными магнатами и мошенниками с Уолл-стрит, скупающими все, что попадается им под руку; вот почему благородным людям типа Биглоу (и Стедмана?) нелегко признаться в крушении того, что еще десять лет назад казалось последней или новейшей, лучшей или даже самой лучшей мечтой или надеждой на честную систему правления.

— Я восхищен статьями Биглоу о Германии. Конечно, им далеко до ваших…

Я держался скромно. Но продолжал гнуть свою линию:

— Биглоу теперь уезжает в Олбани. Хорошо ли это?

Стедман задумчиво, как прорицатель, ковырял вилкой сложное заливное блюдо.

— Странно, знаете ли. В конце концов, все мы республиканцы. А вот губернатор Тилден, конечно, человек достойнейший. Не так давно у меня был с ним очень интересный разговор о воздушных кораблях.

Я не сразу уловил смысл последних слов. А когда это произошло, я понял, что нахожусь в обществе весьма симпатичного фанатика.

— Человек должен летать по воздуху так же, как он теперь передвигается по суше или по морю со скоростью тридцать или сорок миль в час. Есть несколько практических методов.

— Воздушные шары? — Больше ничем я не мог поддержать разговор, потому что Стедман продолжал свои рассуждения о воздушных путешествиях, пока некоторые гости не начали уходить. Он пригласил меня позавтракать или поужинать с ним в одном из тех клубов, двери которых открыты для богемы.

— Литературный Нью-Йорк горячо ждет встречи с вами.

— Вряд ли они знают, что Рип Ван… — но я осекся в то мгновение, когда это отвратительное имя снова готово было сорваться с кончика моего языка. К счастью, Стедман меня не слушал.

— Вам должен понравиться Байард Тейлор. Он читает немецкую литературу в Корнельском университете. А сейчас он в Нью-Йорке. Хотя, быть может, вы уже встречались с ним в Европе?

— Нет, кажется. — Я много слышал все эти годы о моих литературных соплеменниках, которые едва ли не ордами приезжают в старую Европу и задерживаются там, как правило, дольше, чем собирались. По мере возможности я старался держаться от них на расстоянии. Как-то уж очень они не вписывались в наш парижский образ жизни; это относится и к Брайанту, хотя с ним мы не раз за эти годы встречались в Европе, обычно в Италии. Я однажды пытался его уговорить (безуспешно) пойти со мной к принцессе Матильде, повидать людей ее круга, в том числе моего друга Тэна, а также таких занятных романистов, как Готье, братья Гонкур и русский Тургенев. Все же я никак не мог представить себе Уильяма Каллена Брайанта в этом обществе (где даже меня через сорок лет все еще зовут «диким белокурым индейцем»). Боюсь, что этот блестящий кружок скорее зажарит водяную птицу, чем напишет ей оду.

В последнее время молодые американские писатели и журналисты накинулись на Европу, как термиты на старый деревянный дом, и Лондон принял их весьма близко к сердцу. Англичан завораживает все гротескное; высшее удовольствие доставляют им те американцы, которых они считают истинными представителями новой нации, особенно люди с длинными волосами и специфическим выговором Запада, жующие табак и рассказывающие всякие байки о диких индейцах, пьяных медведях и прыгающих лягушках. Η. П. Уиллис, Джоакин Миллер, Марк Твен и, как рассказывают, самый занятный среди них, которого, кажется, зовут Пирс. Я его не читал, но его язвительная манера речи произвела впечатление на императрицу, живущую в Чизлхерсте; она рассказала о нем принцессе Матильде. Быть может, нашей императрице докучают литераторы и первооткрыватели, но, похоже, сын американского Запада сумел скрасить ее изгнание. Нечего и говорить: все, что лежит к западу от Сены и Уазы, нисколько не занимает парижан, в том числе и их бывшая императрица.

Стедман назвал несколько литературных имен, с которыми я должен познакомиться, и я ему пообещал это сделать, хотя и недолюбливаю общество профессиональных писателей. К тому же романов я больше не читаю, а современная поэзия действует мне на нервы, потому что кажется мне не чем иным, как тщательно разрушенной прозой.

Моя сфера — история и политика, и, пожалуй, в Нью-Йорке не слишком много историков и настоящих политических писателей, несмотря на неизменный интерес, который вызывают усилия потомка Адамсов, издающего в Бостоне «Норт Америкэн ревью». Но я несправедлив к своим согражданам. Мне еще слишком рано судить. Тем более, что я пытаюсь сравнивать американскую доморощенную продукцию с парижской в то время, когда Париж стал наконец тем, чем он всегда себя мнил в своей неизменной гордыне, — городом истинного света; озаренный Тэном и Ренаном, он бурлит, взбудораженный тысячью идей.

Мне кажется забавным (чтобы не сказать — обескураживающим), что, когда в разговоре со Стедманом я упомянул французских писателей, он, похоже, их просто не знал. Конечно, он слышал о Флобере, о том, что «Госпожа Бовари» — аморальный роман, который хотели запретить даже французы; по его мнению, гораздо лучше «их всех и еще более откровенен» американский поэт, которого недолюбливают чопорные американские рецензенты. Я пообещал почитать этого поэта; зовут его Уитмен, живет он в Камдене, штат Нью-Джерси; по-видимому, его неплохо покупают в Америке и хвалят даже в Англии. Счастливец! Если бы было наоборот, он бы умер с голоду.

Наконец Стедман куда-то ушел. Я спросил мадам Сэнфорд, не хотела бы она навестить Эмму.

— С радостью! Знаете ли, я тоже француженка. Я родилась в Новом Орлеане. Я дочь генерала Делакруа, мы креолы. Это вовсе не то же самое, что негры, как все здесь думают. — Она засмеялась, и мы вместе пересекли комнату. — Не в том дело, что меня это хоть чуточку волнует. Но это было бы неприятно моему мужу.

Уильям Сэнфорд — высокий, худой (по нью-йоркским меркам) мужчина, которому еще нет сорока, с чересчур маленькой при его росте головой, тонким орлиным носом и лоснящейся бородой, в центре, которой прячется непропорционально миниатюрный рот с сочными, как у девушки, губами. Я потому столь подробно его описываю, что среди моих знакомых это первый настоящий миллионер. У него бриллиант в галстуке и тяжелый золотой перстень со звездным рубином; в свете люстры его темный фрак тоже казался выточенным из какого-то драгоценного материала вроде оникса или черного дерева.

Я представил Эмме миссис Сэнфорд.

— Я с таким удовольствием смотрела на вас весь вечер, — без всякого жеманства сказала миссис Сэнфорд.

Эмма не осталась в долгу по части лести:

— А я с удовольствием смотрела на вас и слушала мистера Сэнфорда.

Миллионер крепко сжал мою руку и посмотрел мне в глаза, точно ища в них отражение своих светло-серых глаз. По всей видимости, он чувствовал себя как дома в этом специфическом нью-йоркском обществе, и я невольно подумал, что он, как и его жена, представляет старые деньги и, пожалуй, склонен к эпгаризму. Но он полная противоположность своей жене; у него грубый сельский акцент Новой Англии.

— Я пришел к заключению, мистер Скайлер, что ваша дочь — самая красивая женщина в этой комнате. — Он слегка склонил ко мне свою маленькую голову, но все равно остался выше меня ростом.

— Мне казалось, что эта честь принадлежит вашей жене, — ответил я церемонно.

Миссис Сэнфорд рассмеялась без всякого смущения.

— Мой муж — ужасный дамский угодник. Уж кому это знать, как не мне. Но он прав, говоря о вашей дочери.

Я возразил. Посыпались новые комплименты. Потом Сэнфорд обнял меня за плечи (я этого терпеть не могу), подвел к маленькому диванчику на двоих и усадил рядом с собой. Достал роскошные сигары.

— Их делает для меня собственная фирма на Кубе.

Он поднес мне спичку, чтобы прикурить, после целого ритуала обрезки сигары ножичком, украшенным драгоценностями.

— Вы хотели узнать про Орвилла? Что ж, я именно тот, кто может вам рассказать.

Только когда Сэнфорд разговорился, а голубой дым сигар начал свое дурманящее действие, я понял: Эмма сообщила ему о моих планах написать об администрации Гранта и о трудностях, с которыми я столкнулся, пытаясь вызвать у людей, не принадлежащих к миру политики, хотя бы отклик на столь известное имя, как генерал Орвилл Э. Бэбкок.

Орвилл и Сэнфорд — старые друзья. Некогда они вместе занимались железнодорожными спекуляциями.

Боюсь, что сегодня вечером я выпил слишком много шампанского, выкурил слишком много тонких сигар, переел жареных устриц, и теперь не в состоянии припомнить все детали, охотно сообщенные Сэнфордом, но я запомнил его обещание представить меня Бэбкоку и даже Г ранту.

— Отличный человек, скажу я вам. Кстати, я служил в его штабе. — Сердце мое упало: майор, полковник, генерал Сэнфорд? Однако, в каком бы звании он ни был, он им не пользуется, и, чем бы он ни занимался во время войны, он старается тактично об этом не упоминать.

— Вот что следует помнить, мистер Скайлер. Эта страна не похожа ни на какую другую. О, быть может, ваши первые римляне были такими, как мы, но я в этом сомневаюсь. Нет, сэр. Мы sui generis — единственные в своем роде. — Он любезно перевел латинское выражение.

Я кивал ему в ответ, глаза мои слезились от окутавшего нас едкого дыма; казалось, что лицо его стало крупнее, если такое возможно, а серые глаза пристально смотрели на меня через дымовую завесу. «Миллионер в аду», — мелькнуло в голове название статьи.

— Вот что я хочу вам сказать: да, мы срезали кое-какие углы, когда строили железные дороги, — так делал я, так делал мой отец, когда одевал в джинсы жителей Запада или обжигал кирпич для жителей Востока; по чести говоря, это был настоящий старый разбойник! — Чего я ждал? Развязного, извиняющегося или смущенного смешка? Но ничего подобного не последовало. Сэнфорд не находил ничего плохого в разбое, если в результате прокладывались новые мили рельсов, строчились тысячи джинсов и обжигался кирпич.

— Конечно, старина Орвилл влип по самую рукоятку. Это вне сомнения. Я предупреждал его. «Ты слишком круто берешь по ветру», — говорил я ему, наверное, год назад. Я лично ничего не знаю про эту историю с виски в Сент-Луисе. Курам на смех, скорее всего, но Орвилл жаден, а если вы хотите сколотить настоящее богатство, никогда не следует жадничать.

— А вы, сэр? Вы жадный или просто счастливчик? — Мой собственный голос казался мне потусторонним.

— Ну что же, скажем так: я всегда знал, когда надо встать из-за стола. Так любил говорить мой отец. Мы из Лоуэлла, штат Массачусетс. Как и миссис Стивенс, хотя не думаю, что она теперь в этом признается. У нас был большой дом, а ее семья жила ближе к реке, где стояла наша фабрика. Дарвин все-таки прав, скажу я вам.

Эта неожиданная ремарка, кажется мне, очень характерна для Сэнфорда. Я не был удивлен, узнав, что он учился в Йельском университете, хотя и не закончил его. Манера речи — поразительная смесь утонченности с грубоватым простецким выговором. Начинаешь подозревать, что образ, который он решительно навязывает обществу, стоил ему немалых усилий.

— Так или иначе, мы первая страна в мире. Мы на много ступенек выше следующего отряда обезьян, и им нас никогда не догнать. А добились мы этого вот почему: ничто не могло помешать нам заполучить то, к чему мы стремились.

— Например, вторую порцию десерта? — съязвил я, и маленький, довольно изящный рот одарил меня улыбкой.

— Нет, сэр. Вы встаете из-за стола, чтобы прийти завтра и съесть новый полный обед.

Я заметил, что гости стали расходиться. Краешком глаза увидел, что Эмма скрылась в комнате, где одевались женщины. Я прервал сэнфордовскую проповедь — весьма поучительную как квинтэссенция философии этой страны — и перевел разговор в более конкретное русло, заговорив о губернаторе Тилдене.

— Эта ханжеская лиса не вызывает у меня никаких симпатий. Он сделал состояние, этого у него не отнимешь. Он самый богатый адвокат во всей стране, а таким нельзя стать, не замарав свой элегантный костюм. Так вот, если он будет баллотироваться в президенты, кое-кто из нас расскажет миру о нескольких железнодорожных сделках, в которых он замешан. О, мы его, пешком в Делавер за сорок миль отправим, будьте уверены.

Я постарался не выдать своей озабоченности.

— Мистер Сэнфорд, вы находите полезной коррупцию, которая нас поразила?

— Да, — ответил он не задумываясь. — Кому какое дело, если несколько конгрессменов получили деньги за услуги? Именно так здесь делаются дела. Я думаю, что мы в разное время заплатили каждому из них.

— В том числе и президенту?

Однако грубая откровенность Сэнфорда имеет пределы.

— Я не могу выносить всех этих Тилденов, Биглоу, Брайантов, это сборище старых слезливых баб, которые полагают, что мы имели бы все это богатство, эти железные дороги и фабрики, исправно посещая церковь! Черт возьми, мы получили все это, перерезая друг другу глотки и воруя все, что не было намертво прибито. Мистер Скайлер, сильный всегда пожирает слабого, так устроен этот мир, и закон — это вещь, которую вы покупаете, если есть возможность — не всякому человеку с долларами в кармане удается найти себе ловкого адвоката вроде Тилдена, — а вместе с законом и судью, если сумеете.

— Вы рисуете мрачную картину, мистер Сэнфорд.

— Для меня она полна света, мистер Скайлер.

Я с трудом поднялся. Эмма была уже одета. Сэнфорд стремительно встал, он двигается с ловкостью хищника, каковым себя и считает.

— Позвольте отвезти вас домой.

— Мы здесь на попечении мистера Эпгара.

— А-а… — Это междометие выдало не столь осуждение, сколь равнодушие, которое испытывает сытая пантера при виде костлявого кролика.

Мы прощались в мраморном вестибюле. Сэнфорды предложили нам все, что только можно пожелать в Нью-Йорке, ложу в Академии музыки, к примеру. А миссис Стивенс обрекла Эмму на какие-то развлечения в ее обществе.

Миссис Сэнфорд сжала мою руку в своих ладонях.

— Я никогда не получала такого удовольствия, как от беседы с вами. — Конечно, она столь же умна, сколь и очаровательна. — И я не могу даже выразить, как…

Она оглянулась, как будто желая удостовериться, что ее не слышат. Мы стояли возле двери, распахнутой в морозную ночь. Неподалеку от нас Сэнфорд что-то говорил Эмме прямо в лицо, а Джон Дэй Эпгар пытался ее увести. Привратник уже объявил о прибытии эпгаровской коляски.

У миссис Сэнфорд еще было время, чтобы поделиться своим секретом.

— Как ужасно скучны эти нью-йоркские приемы! Слова интересного не услышишь, а джентльмены являются к обеду уже изрядно выпивши.

Я выпрямился, сделав все, чтобы скрыть собственное опьянение.

— Но сегодняшний вечер показался мне на редкость блистательным.

— О, наверное, из-за меня! — рассмеялась она. — Сэнфорд, — позвала она мужа. — Отпусти княгиню. Их экипаж ждет, и это задерживает всех! — Она наблюдательна.

Мы поклялись видеться ежедневно, тем более что живут они на другой стороне площади в отеле «Брунсвик», пока не готов их дом.

Мы вышли на улицу и направились к экипажу Джона, стоявшему первым в длинной веренице еще более роскошных карет. Шел снег. Мне преградил дорогу вездесущий ветеран Гражданской войны; однорукий, он протянул мне лоток со шнурками. Я бросил на лоток монету, с чувством вины посмотрел на мгновение в его глаза — и увидел тот же самый взгляд, каким смотрел на меня Сэнфорд: серый, холодный, твердый как алмаз, буквально пронзивший меня. Лицо ветерана отливало синевой в отсвете кальциевых ламп из окон стивенсовского особняка.

Я, промерзший до костей и полностью протрезвевший, поспешил забраться в экипаж.

По пути в гостиницу Джон рассказал про Сэнфордов:

— Она из новоорлеанской семьи. Урожденная Делакруа, Дениз и здесь имеет отличную родословную. По-моему, ее бабка из Ливингстонов. Ее все обожают, и она бывала у нас в доме. — Джон всегда говорит о тех, кто принят в доме его отца, в той манере, в какой Сен-Сймон упоминает пэров Франции.

— Он кажется несколько грубоватым. — Эмма на удивление заинтригована: ведь она провела почти все свои зрелые годы в Париже, успешно избегая общения именно с этим типом американцев.

— Это все напускное. — Джон не скрывал своей неприязни — а может быть, ревности? — Его отец был настоящим диким янки, который сколотил состояние и приехал в Нью-Йорк, где никто не желал с ним даже разговаривать.

— Бедняга! Какое наказание! — Я знал, что Эмма улыбается под покровом темноты.

— Я думаю, что это было жестоко по отношению к нему. — Джон — добрый молодой человек. — Но потом его сын женился на Дениз Делакруа, и это создало семье положение в Нью-Йорке. То есть это она дала ему положение…

— А он ей — деньги? — спросил я.

— О нет. В основном это ее деньги.

Этого я не ожидал.

— Так, значит, он вовсе не выбившийся из низов пьянчуга и безжалостный железнодорожный магнат, раздающий взятки членам конгресса?

Джон засмеялся.

— Конечно, нет. Потому-то это так забавно. То, как он держится. Даже матушка находит его забавным. — Высшее признание в стране Эпгарии.

— Он очень правдоподобен, этот актер. — Эмма была удивлена не меньше моего.

— О, он сумел себя поставить, — вынужденно согласился Джон. — Он здорово заработал на одной из западных железных дорог, удачно вложив деньги жены, а может быть, отцовские. Но все полагают, что это была чистая случайность.

— Как легко ошибиться в людях! — мудро подвел я итог.

А сейчас, в баре гостиницы, куда мы с Джоном, отпустив Эмму спать, зашли выпить на прощание, он сказал:

Я хотел бы жениться на вашей дочери, сэр.

Наконец-то! Он изрядно нервничал, но знал все слова, какие надлежало произнести. Я был не столь уверен в себе, поскольку не прочитал тех романов и не видел тех пьес, из которых он почерпнул свои чисто эпгаровские интонации.

— Мой мальчик! — Я знал, что это нужная фраза, сочетающая в себе симпатию, изумление — и угрозу? — А она… — но даже я не мог выдавить из себя ожидаемое «любит?» и заменил «любит» на —…знает?

— Да, сэр. Она знает, что я хотел бы видеть ее своей женой. Я сказал ей, как рады мои родители.

— Должно быть, она польщена. — Я представил себе, как это восприняла бы Эмма. — Но позвольте мне с ней переговорить, — сказал я. Как бы мы ни нуждались в деньгах, неприличная спешка ни к чему.

— Но вы не против, сэр? — Мальчик в самом деле нервничал; так, запутавшись в паутине, муха пытается умилостивить паука.

— Конечно, нет. Я желаю только… — О, я уже изрядно освоился. Жорж Санд как-то сказала мне, что нет ничего проще сочинения романов. «Стоит только открыть кран», — сказала она. Вероятно, роман течет сам по себе с большой легкостью, потому что в нашем буржуазном мире ничто никогда и никого — в разговоре меньше всего — не может удивить. — Я желаю ей только счастья.

Быть может, сказать мистеру Даттону, что я не прочь попробовать написать роман? Нет. Потому что тогда мне самому пришлось бы прочитать несколько, а для этого требуется желудок покрепче. Единственный в наше время романист, чьи книги я читаю с удовольствием, — это очаровательный русский парижанин Тургенев. С необычайной страстностью пишет он о политике, а потому умеет воссоздавать живых мужчин и женщин, в отличие от прочих романистов, старательно пытающихся нарисовать словами людей, которых, как им кажется, они знают или о которых читали; в результате же получается та самая невразумительная болтовня, от которой мы страдаем каждодневно всю нашу жизнь.

«Я желаю ей только счастья». — «Я сделаю все, что в моих силах, сэр». — «Какие у вас перспективы на будущее?» — «Четвертая часть доли моего отца в нашей конторе». — «Достаточно, чтобы обеспечить мою Эмму?»— «О да, сэр! Я уже подыскал дом. Напротив родителей». — «Как удобно!»

Так мы трещали до конца неизбежной сцены. Я не решался вставить хоть одно интеллигентное или необычное слово, он не был на это способен.

Какова доля отца в конторе девяти Эпгаров? И что такое четвертая от этого часть? Если Тилден не станет президентом, новобрачным придется позаботиться о стареющем литературном родственнике.

2

«Леджер» охотно принял мою статью про императрицу Евгению. Я получу 750 долларов. Мистер Боннер лично написал мне, что он в восторге от статьи. «Если вы согласитесь, мы, конечно, сократим ваш текст и слегка его перестроим…» Мне все равно, пусть печатают хоть сзаду наперед. Еще до завтрака я телеграммой подтвердил свое согласие.

В хорошем настроении я отправился с Эммой по магазинам. И у «Альтмана», и у «Лорда и Тейлора» княгиню уже хорошо знают и она пользуется неограниченным кредитом. Меня очень забавляют эти громадные дворцы, в которых торговля идет по отделам. Они расположились вдоль Бродвея от светлого металлического здания Стюарта на Девятой улице (на этом месте во времена моей юности располагался отель «Вашингтон-холл», где постоянно обедали Ирвинг и Халлек) до Двадцать третьей улицы. Этот отрезок Бродвея называют здесь «женской милей», и даже в сырое зимнее утро элегантные дамы накидываются на магазины, как победоносная армия.

И все же эта богатая миля обнаруживает повсеместно признаки экономического кризиса. Не счесть нищих, проституток и «уличных крыс». «Уличные крысы» — это истощенные дети в лохмотьях, роющиеся в помойных баках, собирающие кости и тряпье. Согласно подсчетам «Геральд», по улицам бродит более тридцати тысяч бездомных детей; они живут в подвалах, ночуют в бочках, упаковочных ящиках. Те немногие из них, кто ухитряется выжить, занимается потом проституцией и уголовщиной.

Должен сказать, что это очень жестокий город, не тот, что был во времена моей юности, когда преступность и бедность, конечно, существовали, но концентрировались в одном только районе, столицей которого является знаменитая площадь Пяти углов. (Нужно сходить туда поскорее, посмотреть, изменилось ли что-нибудь. Когда-то я знал там каждый бордель.) Теперь половина города кишит беднотой, главным образом иммигрантами из Европы. В морозные ночи им разрешают ночевать в полицейских участках. У богатых горожан есть все основания бояться коммунизма. Здесь дела обстоят похуже, чем в Париже в 1871 году.

Эмма в ужасе, как и я. Но ее вывод чересчур решителен:

— Если не будет новой войны, то всех бедняков надо отправить на запад. Там ведь сколько угодно места?

— Да, но эти люди ничего не умеют делать.

— Тогда пусть помирают.

— Но это жестоко, среди них дети.

— Это ужасно. — При всем сочувствии Эмма держится твердой линии. — Настолько ужасно, что для них лучше было бы умереть.

— Может быть, лучше, чтобы о них позаботились?

— Твои соотечественники не отличаются добротой, папа.

На эти суровые слова мне нечего возразить.

Везенье мое продолжается. В гостинице нас ждала телеграмма от губернатора Тилдена. Не пообедаю ли я с ним в канун рождества в доме 15 на Грамерси-парк? Я телеграфировал согласие. Было еще приглашение для меня и Эммы пойти в театр с Джейми Беннетом. Принято.

Пока Эмма переодевалась к дамскому завтраку у Мери Мэйсон Джонс, у двери появился посыльный с причудливым сооружением из орхидей.

Я поставил цветы на круглый мраморный столик в центре гостиной и бездумно открыл приложенный к букету конверт. «Бледная тень истинной красоты» — таково было вдохновенное послание, причудливо выведенное петляющей рукой. Подпись привела меня в изумление: «Уильям Сэнфорд».

В эту минуту Эмма появилась в гостиной, укутанная в купленный утром шарф.

— C’est beau, n’est-ce pas, Papa?[31] — Она взглянула на букет; я протянул ей карточку.

— Извини, я открыл.

Эмма даже не посмотрела на послание.

— Ужасно вульгарно… орхидеи. Вульгарно, как и сам Сэнфорд.

— Ты знала, что это от него? — Я почему-то почувствовал облегчение.

— От кого же еще? — Не глядя, она швырнула карточку в огонь.

— Он очень самоуверен. Знает ведь, что ты практически обручена с Джоном. Я сказал ему об этом.

— Я… обручена? — Я знаю свою дочь: иногда она судит о вещах, пользуясь совершенно иной, необычной, для меня недоступной шкалой морали.

Я еще не рассказал ей о вчерашнем разговоре в баре. Теперь было самое время. Она внимательно выслушала. И расхохоталась.

— Бедный папочка! И подумать только, что тебе пришлось произносить все эти слова!

Я тоже рассмеялся: чувство абсурдности нас объединяет. Согласился, что в этой ситуации достоин сожаления именно я. Я провел свою жизнь, овладевая тонкостями французской расхожей морали, а теперь иду на дно под всей тяжестью американской.

— Я никак не могу представить себе эту страну твоей. — Эмма разглядывала орхидеи; она знает толк в цветах — до войны ей не раз приходилось советовать принцессе Матильде, что выращивать в ее оранжереях… До войны — в этих словах заключается наш Эдем, мир, навсегда сгинувший всего только пять лет тому назад.

— Тебе не нравится родной город твоего папочки?

— Если он нравится тебе, то и мне тоже. — Злой ответ.

— Не сердись. Это ненадолго.

— Пока я не выйду замуж? — Трудно понять, что стоит за этими словами. Наверное, потому, что теперь мы говорим друг с другом только по-английски, а говоря по-английски, она становится совсем другим человеком, впрочем, как и я сам. Языки морально подчиняют людей своей грамматической логике.

— Пока я не получу пост посланника во Франции, если я вообще его получу. — Я перешел на французский, чем сразу восстановил взаимопонимание. — Ты хочешь выйти замуж за Джона?

— Если ты этого хочешь.

— Нет. Не говори так. Ты сама должна решать.

— Но ты бы этого хотел?

— Он приемлем.

— Приемлем! — Наконец-то Эмма оживилась. Разговаривая по-французски, она становится женщиной латинского мира, и тогда мне с ней легко; все-таки я ее отец.

— Эпгары…

— Великолепны! Знаю. Они твердят мне это каждодневно. А сестра Вера! Она чувствует себя равной Жанне Д’Арк!

— Деньги. — Я держался сути.

— Но сколько? — Она тоже.

— Со временем, полагаю, немало.

— Ты представляешь меня жительницей Нью-Йорка?

На моих глазах появились непрошеные слезы.

— Я не хочу, чтобы ты была от меня далеко. — Мне не нужно ей ничего объяснять. Из всех живых существ только писатели точно знают, что они смертны.

— Джон хотел бы объявить о помолвке под Новый год.

Натягивая лиловые перчатки, Эмма посмотрелась в трюмо орехового дерева, витиеватая роскошь которого портит вид нашей гостиной; оно было бы уместней в одной из спален. — Надо попросить прислугу его переставить.

— Помолвку всегда можно отменить… — начал я, даже мысленно не имея представления, чем закончу эту фразу. Поскольку я сам действительно решения еще не принял, я ее и не закончил. Вместо этого я взял конверт, где лежала сэнфордовская карточка, и по привычке попробовал его на ощупь. Как на самых дорогих конвертах, на нем тисненые буквы.

— Это не так просто. Особенно здесь, в стране Эпгаров. — Похоже, Эмма понимает эту страну глубже, чем я. Ей бы следовало запечатлеть этот мир на бумаге: она и в самом деле его видит, тогда как у меня перед глазами только мы двое, барахтающиеся, чтобы не опуститься на дно.

— Он не исключал возможности поселиться когда-нибудь во Франции. — Слабый аргумент, я это сам знал.

— Они никогда ему не позволят. Ну что же. — Эмма накинула все еще роскошную соболиную шубку своей матери. — Пусть помолвка состоится под Новый год. Думаю, так будет лучше всего.

— А свадьба в июне?

— В церкви Благоволения. Где же еще? — Эмма улыбнулась, и ее темные глаза газели остро напомнили мне вдруг прекрасные, искрящиеся, всевидящие глаза Аарона Бэрра. — От Нового года до июня уйма времени.

— Слава богу. А что ты о нем думаешь? — Я еще держал в руках конверт Уильяма Сэнфорда.

— Я думаю, что это необыкновенно грубый дикарь, — сказала она по-французски, — к тому же слишком самоуверенный.

Я не понял.

— На Джона это непохоже.

На лице Эммы в зеркале отразилось изумление.

— Я думала, что ты имеешь в виду непристойного мистера Сэнфорда.

— Нет. Нет. У него манеры, недопустимые даже для американского миллионера. Я говорил про Джона.

— О, Джон… — сказала она, вздохнув. — Думаю, он именно такой, каким кажется. А это уже кое-что. Конечно, после Анри…

— Он не слишком плох?

— Не слишком.

— И не слишком хорош?

— Папа, мне тридцать пять, и у меня нет выбора, да и времени у меня тоже не осталось.

Вот так-то. Меня всегда восхищала суровая французская практичность, хотя от нее до костей пробирает холод. Эмма поцеловала меня в щеку и ушла. Ее фиалковый запах до сих пор витает в комнате.

3

Дни бегут в постоянной и утомительной череде светских встреч. Если верить популярной прессе — а такой здесь явный переизбыток, — блистательная княгиня д’Агрижентская является сенсацией нью-йоркского сезона; встречаются иной раз туманные намеки на то, что она, возможно, вскоре выйдет замуж здесь, в «Старом Готаме», за кое-кого из никербокеров. Все это пишется в ужасном, подражательном стиле.

Отнюдь не туманно Эпгарам было объявлено, что миссия Эммы на этой планете будет выполнена в июне. Покоренная их добротой, она выразила готовность расстаться с мишурой своего старосветского высокого титула ради не столь блестящего, но отмеченного истинной исключительностью и значимостью положения миссис Джон Дэй Эпгар.

Сестра Вера, казалось, вот-вот лишится чувств от восторга при мысли о своей новой родственнице, а третий брат Эпгар удовлетворенно объявил мне с глазу на глаз, дымя своей зловонной сигарой, что по положению на сегодняшний день предстоящий брак одобряют две трети из девяти Эпгаров. Остальных беспокоит религия Эммы, а также Париж. «Но они присоединятся к большинству в первый день Нового года, когда мы объявим о помолвке». А пока в течение одной или двух недель новость не будет обсуждаться, хотя это уже не секрет.

После того как я получил деньги от Боннера, я больше не просыпаюсь посреди ночи, терзаемый страхами. Но, даже учитывая гонорар из «Леджера», доллары в этом городе тают, как вчерашний снег.

Уже решено, что мы отправляемся в Вашингтон пятнадцатого февраля и я начну для «Геральд» свои «наблюдения» (подходящее словечко для того, чем я буду заниматься; Джейми оно тоже нравится).

Миссис Пэрен Стивенс вручила нам письма двадцати ее близким друзьям, с которыми нам предстоит познакомиться. Мы еще не решили, снять ли нам дом на те два или три месяца, что мы проведем в столице, или остановиться в гостинице. Я склоняюсь к гостинице, потому что это дает нам возможность не отвечать приглашением многим, кого нам придется посетить.

Сегодняшний день был заполнен, как и все остальные. В полдень я отдаю Эмму в распоряжение Эпгаров. Затем я завтракаю, как правило, в устричном баре. Эти милые заведения располагаются в подвалах; с улицы их замечаешь по полосатым, белое с красным, столбикам с большим шаром наверху.

Однако сегодня от устричного бара пришлось отказаться и позавтракать в ресторане с Ричардом Уотсоном Гилдером. Я решительно отказался от обеда в его доме из страха перед его сестрой. Мужеподобная девица, Дженетт предана литературе; у нее на все своя точка зрения, и, задав вам вопрос, она тут же сама на него отвечает. Жена его очаровательна, но в часы завтрака она обычно рисует в своей студии. Я отказался также от нового визита в клуб «Столетие» или «Лотос». В подобных местах встречаешь слишком много писателей и, увы, совсем мало издателей.

В прошлую субботу состоялось мое обещанное выступление в «Лотосе». Всем понравились мои рассказы о Франции после падения империи, но никакого интереса не вызвали французские писатели.

Я встретил Гилдера во французском ресторане с хорошей репутацией; он расположен на Четырнадцатой улице точно напротив роскошного зала «Стейнвей», где играют оркестры и болтают лекторы. Если не ошибаюсь, в один из своих приездов в Нью-Йорк его открыл Чарльз Диккенс.

«У матушки Лино» — вполне сносный ресторан, хотя и чересчур откровенно богемный (клиенты, разумеется, а не повара и официанты), и я получил от завтрака удовольствие. Я даже получил удовольствие от общества Гилдера; это весьма приятный человек, несмотря на свои неустанные усилия чего-то добиться в литературном мире, отчего я испытываю некую неловкость. Я встретился с ним, потому что он редактор «Скрибнере мансли» и охотно меня печатает. Он же воспылал страстью к моей… экзотичности, что ли?

— Вы такой чисто американский писатель и в то же время такой иностранный! — Лицо его сияло довольством в клубах пара от превосходного фасолевого супа.

К счастью, у мадам Л и но есть маленькие столики наряду с длинными столами, которым так преданы американцы. Даже в гостинице «Пятая авеню» приходится обедать за столом на тридцать персон, за которым зачастую сидит именно столько совершенно чужих вам людей. Ничего не поделаешь. Демократия.

Я сказал щедрому Боннеру, что могу написать для него очерк о нью-йоркских ресторанах. «Пусть это будут парижские рестораны, и я его покупаю!» Кто-то сказал мне в клубе «Лотос», что Боннер заплатил Брайанту 5000 долларов за довольно-таки неуклюжие стихи на смерть Линкольна. За такую сумму даже я готов превратиться в поэта и сочинять стихи на любую тему.

— Я вовсе не чувствую себя иностранцем, — солгал я Гилдеру, смакуя фасолевый суп, в который я щедро добавил уксуса. — Все как в старые времена. Мы могли так сидеть в таверне «Шекспир». — У Гилдера недоумение на лице. Я рассказал ему, как в этом милом заведении в тридцатые годы любил собираться литературный и театральный Нью-Йорк; увы, оно давно снесено и забыто. Гилдер млеет от воспоминаний об Ирвинге, Халлеке, Купере. Я из кожи вон лезу, чтобы его усладить.

— Думаю, что в те дни литераторы были ближе друг к другу, чем в наше время. — Мне вдруг пришло в голову, что Гилдер моложе Эммы.

— Вообще-то мы не считали себя «литераторами». Сочинительством ради собственного развлечения или чтобы позабавить друзей мог заняться любой образованный человек. Если он был беден — как я или Брайант, — что ж, мы писали для газет, чаще всего под псевдонимом, чтобы не поставить никого в неловкое положение.

— Наша литература стала теперь театром военных действий, мистер Скайлер. — У Гилдера был убитый вид. — Идет война не на жизнь, а на смерть между реалистами, как они любят себя называть, и писателями хорошего вкуса, как вы, как Брайант.

Мне не доставил радости столь льстиво предложенный общий венок, но я промолчал. В конце концов, меня лично мало интересуют текущие литературные дела. Пока мне нет необходимости самому читать всех этих новых великих писателей, я могу их превозносить или хулить, смотря по обстоятельствам.

Цитаделью реализма стал «Атлантик мансли», журнал, издающийся в Бостоне выходцем со Среднего Запада по имени Хоуэлле; он обаятельный человек, но слишком литературный, я видел его несколько лет назад в Венеции, где он еще совсем молодым человеком занимал пост американского консула — то была награда ему за восторженную предвыборную биографию президента Линкольна.

Для себя: намекнуть Даттону, что я готов написать такую же биографию губернатора Тилдена. Мы с Биглоу переписывались на этот предмет, и, хотя логичнее было бы выбрать его, он будет слишком занят предвыборной кампанией и к тому же считает, что я сумею «лучше других представить губернатора той небольшой части избирателей, которая умеет читать».

Хоуэлле пишет реалистические рассказы во французской манере, а также очень живые истории о Дальнем Западе — жанр, теперь наиболее популярный. В самом деле, если вы не с Запада (или не умеете писать, как люди Запада), дорога к настоящему успеху для вас в лучшем случае только едва приоткрыта. На противоположной стороне литературного мира находятся изящные журналы, для которых пишу я, в том числе журнал, издаваемый Гилдером.

— Мы никогда не должны забывать, — громко сказал Гилдер, подозревая, вероятно, что я забуду то, что он хочет мне сказать, пока он будет это говорить, — что наша аудитория почти целиком состоит из женщин. Да благословит их господь!

Я благословил их, жуя отличную французскую булку.

— Вот почему Хоуэлле и «Атлантик» теряют подписчиков, — продолжал он. — Потому что он постоянно шокирует дам или, что еще хуже, повергает их в скуку.

— Значит, наших дам очень легко шокировать, а скуки им не занимать. — Я сказал то, что думал, вернее, то, что только думал сказать.

Но как и большинство людей, Гилдер слышал лишь то, что хотел услышать.

— Я не всегда соглашаюсь со Стедманом или другими нашими друзьями относительно того, что именуется чувством меры. При всем том, что Марк Твен шокирует и бывает грубым, я считаю его высокоморальным человеком, оказывающим благотворное влияние на публику.

— А я считаю его самым презренным балагуром, дурачащим аудиторию, состоящую из невежественной деревенщины. — Я терпеть не могу Марка Твена, и несколько недель вынужденного молчания о нем вызвали эту нехарактерную для меня вспышку.

Гилдер не так этим изумлен, как я мог ожидать.

— Конечно, Твен здесь своего рода божество, — заметил он сдержанно.

— Особенно среди тех, кто не умеет читать. — На меня нашло. — Да ему и притворяться ни к чему, не так ли? — В течение нескольких лет Твен объездил с лекциями весь мир, рассказывая байки и анекдоты наподобие Дэйви Крокетта. К несчастью, я вряд ли доживу до твеновского Аламо.

— Но согласитесь, Скайлер, сила его рассказов…

— Он прекрасный комедиант, и я с удовольствием посмотрел бы на него на сцене. Но если бы я мог, я сжег бы весь тираж «Простаков за границей».

Моя неприязнь к Твену вполне объяснима. Профессиональный балагур, прогуливающийся среди руин блистательной Европы, презрительно отпускающий шуточки в адрес цивилизации, и все это для того, чтобы уверить своих оставшихся дома земляков в том, что они богоподобны при всем своем невежестве, фанатизме и низости, а если им придется (упаси боже!) оглянуться вокруг себя и заметить уродство своих городов и убожество своей жизни, то что ж, на этот случай есть старый добряк Марк, который объяснит им, что они — лучшие люди из всех, что когда-либо жили, да еще и в лучшей стране мира, а потому спешите покупать его книги! Скажу только одно в его пользу: его читают люди, которые обычно вообще книг не читают. А это уже кое-что. Всем известно, что любимая книга (единственная?) нашего президента — «Простаки за границей».

Гилдер изо всех сил постарался меня успокоить, заметив, что попытка Твена написать роман о политике совместно с Чарлзом Дадли Уорнером закончилась провалом, хотя пьеса, созданная на основе романа «Позолоченный век», все еще не сходит со сцены.

— А теперь он снова, кажется, провалился. — Несмотря на любовь Гилдера к Твену, он слишком литературный человек, чтобы не испытывать радости от провала другого писателя. — В этом месяце вышла его новая книга, на этот раз детская. У Брентано мне рассказали, что ее никто не покупает.

После завтрака я предложил ему прогуляться до площади Пяти углов. Он был шокирован.

— Вы шутите, мистер Скайлер?

— Должны же мы пойти на какие-то уступки реалистам? Тем более, что во Франции писатели — завсегдатаи подобных мест.

Гилдер помрачнел.

— Знаю я этих писателей. Сплошная грязь.

Он все же согласился, доверившись мне. Мы сели на Бродвее в яркий вагончик «Желтая птица» на конной тяге, направляющийся в городской парк.

На улице было не холодно, как раз то, что нужно для прогулки на свежем воздухе — хотя воздух в центральной части города отнюдь не свеж — и обозрения достопримечательностей, тоже довольно неприглядных, как выяснилось.

На первый взгляд у Пяти углов почти ничего не изменилось. Столько же улиц, как и раньше, вливается в мрачный пустырь немощеной земли. Снег растаял, и то, что обитателями с горечью именуется Райской площадью, теперь — сплошное месиво грязи и человеческих экскрементов. Вокруг покосившийся забор, призванный защитить два тоненьких деревца — единственное местное украшение. Продавцы орехов лениво занимаются своей торговлей, а старухи-иностранки, сидя на ступеньках своих жилищ, грязными руками трут хрен. В дверях дома подозрительная парочка молодых бродяг в лохмотьях по очереди прикладываются к длинной черной бутылке джина. Кое-где, несмотря на зимнее время, картежники прямо на тротуарах режутся в карты. Сдают по три карты — название игры забыл.

Когда я был молод, мне нравилось чувство опасности, совращения, даже насилия, связанное с этим кварталом. Но сейчас все иначе. Нет, оно не исчезло, — просто изменилось, скорее даже расцвело благодаря иммигрантам, которые заполнили чердаки, подвалы и крошечные комнатки ветхих лачуг, образующих треугольник площади. Самое крупное здание, некогда винокурня, недавно превращено богомольными дамами в миссию. С обеих сторон кривобокого дома узкие проходы: один из них известен как «Аллея убийц».

— Увидев все это, Диккенс пришел в ужас. — Гилдер кивнул в сторону аллеи, по которой торопливо шагали две зловещие темные фигуры.

Нас окружили нищие. К счастью, рядом были полицейские. После наступления темноты полиция благоразумно куда-то исчезает, и тогда на Пяти углах вместо закона правят кулак, нож и револьвер.

На углу Уорт-стрит нам преградила дорогу черная, в буквальном смысле слова, фигура — одежда, лицо, руки (хотя и не чернокожий).

— Господа, хотите посмотреть собак? Как раз сейчас начало. Здесь рядом, на аллее.

Гилдер сказал, что нас это не интересует, хотя, должен признаться, мне бы очень хотелось посмотреть этот новый, ужасный, нелегальный вид азартной игры. Специально натренированного терьера пускают в небольшой оцинкованный ящик, полный крыс. Терьер убивает их всех, но и сам выходит из схватки изрядно потрепанный. А тем временем делают ставки: сколько крыс он загрызет и сколько это займет времени? Иногда в одном сеансе участвует до сотни крыс.

— Очень популярная игра, — неодобрительно отозвался Гилдер.

— Среди бедноты?

— И среди богатых тоже. Позор.

Несколько проституток попытались нас соблазнить, но они могли бы заинтересовать разве что до бесчувствия пьяного моряка, потому что были не только непривлекательны и грязны сами, но, казалось, даже их лохмотья пропитаны заразой. И даже я, всегда питавший нечто вроде пристрастия к платной любви, едва ли не бежал от них без оглядки, как и утонченный Гилдер; казалось, один взгляд этих несчастных созданий способен вызвать жжение в течение целого года, и тут даже добрый бог Меркурий не поможет.

Когда мы шли по Томас-стрит (обсуждая, как покупаются книги, — обычная тема разговоров нью-йоркских бумагомарателей), я увидел публичный дом, где я когда-то растрачивал себя регулярно во всех смыслах этого слова. Дом не изменился. Теперь он, однако, от подвала до чердака набит итальянскими иммигрантами.

Когда мы шли мимо, дети хлынули из дома, как лава (сравнение кажется мне подходящим, поскольку все они неаполитанцы), и окружили нас, требуя денег. Я швырнул им несколько медяков, заговорив с ними на их языке, что их сильно поразило. Кстати, я чаще говорю на нью-йоркских улицах и в ресторанах по-французски, по-немецки и по-итальянски, нежели по-английски. Весь рабочий люд, не считая ирландцев, по-английски не говорит, а язык, на котором говорят ирландцы, можно назвать английским с большой натяжкой.

И все же после двух месяцев общения с литературным миром во мне снова пробудился интерес к жизни дна. Сегодня я отдался ему безраздельно.

Хотя сейчас уже поздний час, я чувствую себя превосходно, несмотря на усилия, которые в моем возрасте, скорее всего, могут привести к скоропалительной кончине по причине чувственного перенапряжения.

Джейми заехал за нами по дороге в театр, далее должен был последовать ужин у Дельмонико. Я думал, что он приедет со своей невестой, красавицей из Балтиморы, но он был один и не совсем трезв. К счастью, за многие годы знакомства Эмма научилась быть к нему по-сестрински снисходительной (двадцать лет назад, когда Джейми таскал ее за волосы, она ловко ставила ему подножки). У нас получился прямо-таки выезд en famille, когда мы втроем устроились в его карете.

— Сегодня вас ждет редкостное удовольствие, — все повторял Джейми, и, хотя он пытался сохранить свой сюрприз в секрете, мы оба знали, что это будет, ибо газеты вот уже несколько дней ни о чем другом не пишут.

Театр находится лишь в одном или двух кварталах от гостиницы, и все же прошло не менее получаса, пока каждая из длинной вереницы карет останавливалась и выпускала своих пассажиров у входа в новый «Парк-тиэтр» (бледная тень старого, несмотря на яркие кальциевые лампы и увеличенную авансцену).

— Ну конечно, это Оуки Холл! — сказал я, когда мы присоединились к очереди у театрального подъезда. — Ведь сегодня его премьера.

— В газетах я читаю только о нем, но до сих пор не знаю, кто же такой Оуки Холл. — Эмма быстро пробегает глазами наши газеты, но часто мало что в них понимает.

— Необычайно яркая личность, не правда ли, Скайлер? — С тех пор как Джейми стал единственным владельцем «Геральд», а я — его специальным вашингтонским корреспондентом, он перестал обращаться ко мне с неизменным уважительным «мистер» или «сэр». Что ж, времена меняются.

— Мне не приходилось с ним сталкиваться. — Я повернулся к Эмме. — Он был мэром Нью-Йорка. Членом твидовской шайки. Его тоже не раз пытались посадить за решетку. — Кстати, Твид, по слухам, обосновался в Мексике, где ему ничто не грозит.

— Оуки избежал тюрьмы, потому что крал умеренно. — Джейми весьма расположен к Холлу, которого все находят очаровательным и считают к тому же самым элегантно одевающимся мужчиной Нью-Йорка (что бы это ни значило). Будучи мэром, он не только крал деньги, но и удостоился титула «короля богемы». Адвокат по профессии, он питает страсть к сочинительству; журналисты обожают его и видят в нем своего выдающегося собрата.

— Он сочинил пьесу. Я читал об этом в газетах. — Через запотевшее стекло кареты видна освещенная яркими огнями афиша: «Суровое испытание», пьеса, как утверждают газеты, «предоставленная театру и поставленная» (хотя на самом деле еще и написанная) Оуки Холлом, который, к радости ньюйоркцев, также и исполнитель главной роли.

Оказавшись в фойе американского театра впервые после 1837 года, я испытал прежнее возбуждение. Тогда в Нью-Йорке совершенно другой «Парк-тиэтр» играл для совершенно другой публики, ныне почти целиком исчезнувшей и присоединившейся к большинству.

Я удовлетворенно отметил, что даже в резком свете кальциевых ламп Эмма, когда она шла по фойе под руку с Джейми, выглядела десятью годами моложе своих лет; с нее буквально не сводили глаз, хотя в театре в тот вечер были едва ли не все ведущие актрисы города, не говоря уже о бесчисленных нью-йоркских модницах.

Джейми радостно приветствовали разные важные особы; среди них человек средних лет, наследник коммодора Вандербильта, к которому Джейми относится с явным почтением. Правда, мистер Вандербильт умом не блещет, и поговаривают, что его папаша (который, по-видимому, умирать не собирается) не слишком-то верит в способность «молодого» Уильяма взять на себя руководство нью-йоркской Центральной железной дорогой, как и всей прочей краденой империей старика.

Почему я так восхищаюсь Бонапартами, но презираю этих жуликов? Дело в масштабах, наверное. Бонапарты стремились к славе. А эта порода людей жаждет только денег. Лишь совсем недавно начали они — весьма нервозно — тратить деньги на благородные, с их точки зрения, цели: собирать произведения искусства и возводить дворцы. Интересно, обнаружится ли среди них новый Август, который, заполучив Нью-Йорк, сложенный из песчаника, оставит после себя город мраморных дворцов?

Перед самым поднятием занавеса меня остановил человек, которого я принял за актера. Волосы этого самоуверенного типа ниспадали на спину, а роскошные усы — под стать какому-нибудь мексиканскому генералу; на нем была кожаная куртка жителя западной границы вроде Дэйви Крокетта, а в руке мексиканская ковбойская шляпа-сомбреро.

— Мистер Скайлер, я ваш почитатель, сэр! Мы встречались в Лондоне, помните?

У него был зычный голос стопроцентного жителя Дикого Запада.

— Вряд ли я забыл бы вас, если мы действительно встречались, — ответил я не менее зычно.

Разумеется, мы никогда не встречались, но это не имело никакого значения. Это был не кто иной, как Джоакин Миллер, представитель той орды писателей границы, которых восторженно демонстрируют друг другу англичане. Несколько лет назад Миллер стал гвоздем лондонского сезона. Говорили, что однажды он курил три сигары одновременно, уверяя всех, что так принято среди настоящих калифорнийцев. На каком-то званом приеме он ползал на четвереньках и щипал за лодыжки обезумевших от восторга молодых девиц. Время от времени он издает томики своих мужественных стихов.

Я был вежлив, даже польщен, что он обратил внимание на собрата-«актера», который не только намного старше его, но и приписан к труппе (разовью метафору) театра совсем иного толка. Эмму он просто заворожил, а Джейми добродушно отпустил на его счет несколько шуточек. Очевидно, Миллер привык служить мишенью для шуток.

Нам представились несколько человек. Приятнейшее впечатление на меня произвел высокий мужчина средних лет с кирпичным цветом лица, элегантно одетый и с хорошими манерами.

— Нас мимолетно познакомили в клубе «Сенчури», мистер Скайлер. Но вы, конечно, меня не помните. Вы были с мистером Стедманом. Я чрезвычайно рад снова встретиться с вами.

Я притворился, что помню его, был поражен его утонченными манерами. Когда мы заняли свои места (спектакль задержался на целый час), Джейми мне рассказал, что мой почитатель — главный таможенный инспектор нью-йоркского порта, обладатель необычайно влиятельного и вьь годного поста, на котором мой давным-давно умерший друг, превратившийся ныне в легенду, Сэм Свартвут, украл более миллиона долларов. Будем надеяться, что генерал — да, это еще один генерал — Честер Артур будет либо смелее, либо осторожнее.

Генерал Артур сказал мне, что еще в колледже он зачитывался моей маленькой книжкой «Макиавелли и последний сеньор». Я был поражен. В старые времена таможенники нью-йоркского порта книг не читали: они знали только, как складывать и вычитать — в основном последнее.

Пьеса доставила мне истинное удовльствие. Бывший мэр Нью-Йорка — щеголь в пенсне, забавно сползающем на нос, то есть сползавшем на нос, лод которым красуются пышные усы, то есть красовались пышные усы. Я пишу в разных временах, потому что к концу этого необыкновенного зрелища бывший мэр в интересах абсолютной правдивости сцены в тюрьме сбрил свои усы и оказался без пенсне.

Результат получился ошеломляющий. В первых актах Оуки Холл держался уверенно и играл вполне убедительно. Теперь он близоруко метался по сцене, натыкаясь на мебель, а голос его стал еле слышным, когда язык, пытаясь воспроизвести звучные согласные, тщетно ожидал содействия пышных усов, столь долгое время способствовавших его красноречию.

Я смеялся до слез, когда этот несчастный человек, одетый в тюремную одежду Синг-Синга, которая оказалась ему непомерно велика, плакал от жалости к самому себе. Нечего и говорить, что отважный автор-актер удостоился бурной овации вскочивших на ноги зрителей, и, будь я по-прежнему «Мышью с галерки» из «Пост», я написал бы в завтрашний номер потрясающую рецензию!

У Дельмонико было полным-полно народу. Многие из тех, кто присутствовал в театре, зарезервировали себе столики для ужина. Мы оказались у входа вместе с управляющим Чарлзом Дельмонико, который почтительно нам поклонился.

— Ну, Чарлз, что скажешь? — спросил у него Джейми, собираясь, очевидно, заставить нас стоять на ледяном ветру, завывавшем на Юнион-сквер. Эмма дрожала от холода. Вежливый молодой Дельмонико поспешил провести ее внутрь, бросив на ходу:

— Я лично думаю, что Оуки следовало бы оставаться мэром.

Из трех ресторанов Дельмонико самый модный, конечно, тот, что на углу Юнион-сквер и Четырнадцатой улицы. Пол устлан толстыми коврами. Светильники в дорогих абажурах. Такое удовольствие — отлично видеть еду и не лицезреть своих сотрапезников, быть скрытым от их назойливых глаз! Шелковые занавески сохраняют приятное тепло, но не создают духоты, какая нередко бывает в переполненных и плохо проветриваемых ресторанах.

Я обедал бы у Дельмонико каждый день, если бы мог себе это позволить. Но здесь не поешь дешевле, чем за пять долларов (четыре блюда и бутылка кларета).

Дельмонико — выходцы из Тисино в Швейцарии; теперь я близко познакомился с главой династии Лоренцо (дядей Чарлза), человеком моих лет, постоянно кашляющим и страдающим одышкой, чему немало способствует вечно торчащая изо рта сигара — даже когда он галантно провожает дам к столу.

Когда мы пересекали главный обеденный зал, направляясь в облюбованный Джейми угол, навстречу нам поднялся из-за своего столика Уорд Макаллистер и церемонно поздоровался с нами.

Джейми подвел Эмму к нашему столу, а Макаллистер нашептывал мне в ухо; от него изрядно разило портвейном:

— Она ждет вас в среду. К обеду! Вас и княгиню.

— Кто? — Иногда голос мой звучит чересчур громко. Хотя слух у меня нормальный, я склонен к громогласию, характерному для глухих; причиной тому отвратительный оглушающий гул крови, ударяющей в барабанные перепонки.

— Таинственная Роза! — Он просвистел эти магические слова мне в ухо. — Могу ли я передать ей, что вы согласны? Тогда она разошлет приглашения. Вы, наверное, знаете, что я ее лазутчик.

— С удовольствием, разумеется. Вы так добры. И она тоже. Я хотел сказать: она, — пробормотал я, удаляясь.

Джейми и Эмма цитировали реплики из пьесы и смеялись. Когда я сел, Джейми посмотрел на меня с любопытством.

— Не знал, что вы знакомы с этим старым котом.

— С ним трудно не быть знакомым, — ответила за меня Эмма.

Я повернулся к ней:

— Похоже, что Таинственная Роза ждет нас на обед в среду.

— Надеюсь, ты сказал «нет», — безукоризненно откликнулась Эмма.

— Конечно, я сказал «нет», но получилось «да».

— Отвратительный старик, — скривился Джейми. — На вашем месте я бы держался от него подальше. Зануда из зануд. А вот Билл Астор — другое дело. Но его на приеме не будет. Он вечно пьян.

— Остановись, Джейми. — Эмма снова была парижской школьницей, пытающейся научить хорошим манерам молодого нью-йоркского варвара.

— Эмма, ты чересчур строга. Я даже не успел начать.

Мы отменно, хотя и невоздержанно, поужинали. Салат из омаров — специальность этого заведения, он столь же великолепен, как и тот, что готовят в Париже (только перец не такой). За ним последовала утка-нырок в необыкновенно вкусном соусе. Птицу эту подают на званых обедах так часто, что для элиты она равнозначна теперь американскому орлу. Черепаха — еще одна специальность Дельмонико, которую я успешно осваиваю. Но мне, очевидно, так и не суждено оценить коронный номер шеф-повара — мороженое с трюфелями. Еще у Дельмонико подают охлажденный кофе, его я могу выпить сколько угодно; половина кофе и половина мороженого, эта сладкая смесь почти замораживается и подается в запотевших от холода стаканах.

Сейчас два часа ночи, и черепаха все еще сражается с уткой-нырком, чей орлиный клюв вгрызается в мою прометееву печень. Но пульс нормальный, и никакого гула в ушах. Очевидно, рецепт здоровья и долголетия полковника Бэрра и в самом деле хорош: как можно чаще предаваться чувственным удовольствиям. Сегодня я добавил по меньшей мере месяц к моему жизненному сроку.

Эмму отправили домой, а я отправился дальше. Сначала я упирался:

— Я слишком стар для таких развлечений.

— Откуда вы знаете, что я имею в виду? Поехали. Будьте спортсменом, Чарли. — Этот мальчик теперь обращается со мной, как со своим сверстником. Наверное, я должен этому радоваться. Конечно, после вчерашнего соглашения с «Геральд» я должен разрешить ему по отношению к себе некоторую фамильярность: тысяча долларов за статью в течение четырех месяцев, которые остаются до съезда республиканской партии. Одна большая статья в неделю — значит, по контракту я должен получить шестнадцать тысяч долларов. Неплохо!

Кстати, «леджеровская» версия моей императрицы Евгении будет напечатана в субботу. Гранки привели меня в некоторое замешательство. Они там все перекроили, пытаясь «улучшить» мое скромное сочинение подробным описанием нарядов императрицы, выдержанным, как им кажется, в моем стиле. Результат получился чудовищный и глубоко унизительный.

Когда я предложил написать еще одну статью, о принцессе Матильде, мне было сказано, что никто в Америке о ней понятия не имеет. Однако «Последние дни Наполеона III» приняты. Единственная проблема в том, что я ничего не знаю о последних днях бедняги, кроме того, что у него были мучения с предстательной железой и мочевым пузырем. Но я надеюсь испечь что-нибудь «леджероугодное». Я достаточно часто видел императора в течение многих лет, чтобы с надрывом описать его мучительный конец.

Не могу сказать, что самая холодная в памяти ньюйоркцев ночь — лучшее время для похождений в обществе молодого человека, который годится мне в сыновья, но все же достаточно зрелого, чтобы не напиться, хотя это так ему свойственно. К несчастью, мой аппетит не на шутку разыгрался после визита на площадь Пяти углов. Меня привлекают проститутки, мрачные комнаты, бренчание расстроенного рояля, сапожки с красными кисточками «танцующих официанток», как они рекламируются в «Геральд». Из своей собственной газеты Джейми может получить точные сведения о том, кто, где и что делает.

Возница Джейми отлично знает своего хозяина. Без единого слова он повез нас на запад по Пятой авеню; улица была сплошной каток. Но даже в столь поздний час нам навстречу попалось несколько саней.

— Мы отправляемся, — объявил Джейми, слегка протрезвев, — в китайскую пагоду, где такие красотки, каких вы отродясь не видели. Меня там знают, — добавил он, как будто мне нужны были какие-то гарантии.

Мы выехали на Шестую авеню, которая теперь играет в Нью-Йорке роль прежней площади Пяти углов. Днем на всем протяжении от Четырнадцатой до Двадцать третьей улицы Шестая авеню прячется в тени воздушной железной дороги. Ночью эта тень повергает авеню в кромешную тьму или превращает в джунгли — слово, облюбованное бойкими газетчиками. Должен сказать, что опоры надземки, зловещий лес столбов, предоставляют прекрасное укрытие для картежников и шлюх, жуликов и убийц, а также для тех, кто готов с ними играть или, точнее, быть ими обыгранным; жертвы зачастую находят конец в кучах хлама, разрубленные на куски «уличными крысами», которые продают останки тем, кто знает применение жиру, костям или волосам.

Улица была пустынна. Стоял лютый мороз. Лошади с перестуком копыт везли нас под умолкшей надземной железной дорогой. В некоторых окнах горел свет, виднелись фонари красного или синего стекла с именем хозяйки, выведенным белой краской: «Флора», «Жемчужина», «Амазонка». Это вывески проституток.

Мы остановились у какого-то дома. В окнах не было света, вообще никаких признаков жизни. Мы вылезли. Возница спросил у Джейми:

— Ваш пистолет при вас, сэр?

Джейми кивнул и похлопал себя по карману пальто.

— А твой?

— Да, сэр. Я подожду здесь. Как обычно.

Тревожный обмен репликами.

Джейми постучался. Забранное чугунной решеткой окно приоткрылось. Невнятный разговор, после которого нас впустили в шумный, залитый ярким светом, прокуренный зал, где оркестр играл Оффенбаха и танцевали девушки з костюмах для канкана; на каждой были сапожки с красными кисточками. По какой-то причине такие сапожки de rigueur [32] в подобных местах. Отличительный знак? Или просто порочный вкус владельца?

Крупный, хорошо одетый человек-горилла тепло с нами поздоровался и сказал Джейми нечто загадочное:

— Жемчуг, но не бриллианты. Есть рубины. Сюда, пожалуйста, джентльмены.

Он провел нас к простой деревянной лестнице. Мне было не по себе, когда я поднялся за ними в длинный коридор с множеством дверей через равные промежутки одна от другой по обеим сторонам.

Наш проводник открыл одну из дверей и провел нас в ложу, откуда, скрытые пыльной бархатной портьерой, мы могли видеть все, что происходило внизу.

— Дайте мне знать, мистер Беннет, я буду внизу. — Человек показал на угол возле сцены, где танцевали девушки, и покинул нас.

— Ну, что вы об этом думаете, Чарли? — Опьянение набегает на Джейми волнами; как только его язык начинает заплетаться, речь становится невразумительной, а тело оседает и теряет координацию, он внезапно весь подтягивается, каким-то образом изгоняет из головы хмель и на время трезвеет. Конечно, поездка по морозной улице прочистила ему мозги, теперь он снова принялся оглушать их шампанским, поданным в ведерке со льдом.

— Забавно, — сказал я нейтрально. — В дни моей молодости ничего подобного здесь не было. — Пора мне уже перестать поминать мой преклонный возраст и те далекие времена, в которые я умудрился жить. Ведь я должен убеждать издателей в том, что я еще в состоянии твердо водить пером по бумаге.

Я начал разглядывать танцующих. Не девушек на сцене, а тех молоденьких женщин, что танцевали с какими-то подозрительными типами, очень свеженьких, несмотря на их крашеные лица.

В конце зала в противоположной стороне от сцены тянулся длинный бар; возле него толпились люди.

— Дорогое местечко, эта китайская пагода. Конечно, ничего китайского здесь нет. И не всякого сюда пускают. Нужно быть таким повесой, как я, или удачливым наемным убийцей, как вон та Железная маска. — Джейми показал на толпившихся у бара клиентов, среди которых было не менее двадцати кандидатов на эту роль.

— Если найдете что-нибудь по вкусу, я плачу. — Джейми грациозно помахал рукой в сторону танцующих.

— Боюсь… — Меня охватил страх прятавшегося за занавеской Полония. Вообще-то, несмотря на тяжелый обед, я постепенно заражался атмосферой заведения. Впервые, позвольте признаться со стыдом (эти слова неизменно употребляют, чтобы угодить читательницам, но мужчины — если они что-нибудь читают — могут заменить «со стыдом» на «с удовольствием»), я снова ощутил, что нахожусь в своем Нью-Йорке, на площади Пяти углов сорокалетней давности, когда мы с Леггетом бродили, как персонажи «Тысячи и одной ночи», и знали как свои пять пальцев все приличные бордели района; теперь мне надлежит так же хорошо знать кабинет министров генерала Гранта и разбираться в тонкостях юридических побед губернатора Тилдена.

К нам подошла официантка — спросить, не нужно ли нам чего-нибудь. Блондинка с голубыми глазами, совсем недавно приехавшая из деревни, она выглядела испуганной (может быть, Джейми нравится этот тип «пугливых девственниц»?).

— Еще одну бутылку, Полли. Тебя зовут Полли?

— Долли, сэр.

— Это то же самое! И еще бутылку того Же самого. — Она взяла пустую бутылку. — И мой привет Полли, Долли!

Джейми разразился хохотом над собственным остроумием, а затем сказал вдруг совершенно серьезно:

— Знаете, там был сейф, битком набитый уличающими документами. Они его взломали.

— О чем ты, мой мальчик?

— Генерал Бэбкок. Завтра я пришлю вам ыои записки. Но все это полнейшая тайна. Даже большое жюри не знает того, что известно мне.

— Бэбкок сам пытался вскрыть сейф?

— Он и его дружки из этой банды торговцев виски украли почти десять миллионов долларов. Конечно, он получил свою долю. Да, влип, можно сказать, по уши. — Но на Джейми вновь накатила волна опьянения: четкость первых фраз сменилась теперь невразумительным потоком слов или мыслей.

— Ну и что же с этим сейфом?

— А-а… — Это слегка привело его в чувство. — Бэбкок использовал для взлома сейфа секретную службу.

— Но это же незаконно! — весьма глупо откомментировал я. Оркестр наигрывал мексиканские мелодии.

— Конечно! Еще как незаконно! Именно это мы и должны обыграть. Личный секретарь президента использует секретную службу Белого дома для взлома сейфа. Если уж это не свалит Гранта, значит, он вообще неуязвим.

Прямо под нами на столе танцевала темноволосая девушка. Джейми одобрительно присвистнул.

— Нравится, Чарли?

Я больше был не в состоянии прятаться за портьерой.

— Да, — сказал я. — Еще как.

— Будет сделано.

И действительно это было сделано. Каждая из дверей на противоположной стороне коридора вела в небольшую спальню. Я не только нервничал как мальчик, но и был смущен, как впрочем, и положено тучному, усталому мужчине шестидесяти с лишним лет, когда перед ним оказывается жизнерадостная темноволосая ирландка с васильковыми глазами и весьма пышными формами.

— Вы, погляжу я, внушительный джент. — Улыбнувшись, она начала расстегивать блузку. — В таком случае закажите шампанского, ладно? Нет, не для меня, но мистер Хорнер прямо-таки из себя выходит, если мы не выставим клиента хоть на бутылочку шипучки его собственного изготовления. Звонок здесь. О, эти сапоги меня когда-нибудь угробят!

Я позвонил, попросил шампанского, которое принесли минутой позже. Старый негр-официант ловко откупорил бутылку. Я дал ему пятьдесят центов чаевых (Джейми проинструктировал меня относительно цен, да и всего протокола. Девушка должна получить двадцать долларов, за которые «она сделает все, что угодно Чарли!»).

«Все, что угодно» — это совсем не так уж много, тем более что в моем возрасте элементарный ритуал должен совершаться с той неспешностью, какая была бы немыслима в мои юные годы. К счастью, у меня нет ни малейшего намерения грустить об ушедшей юности, поскольку молодой Чарли Скайлер благополучно скончался и погребен под этой тяжелой, стремящейся к земле плотью, которую мне еще кое-как удается оживлять, отчаянно сопротивляясь силе тяжести, влекущей ее вниз, в могилу.

Пока Кэтлин — так зовут девушку — помогала мне одеваться, мы приятно поболтали о том о сем. Как и большинство девушек ее положения, она мечтает однажды открыть собственное дело (молодой Чарли пытался когда-то сделать из такой девушки портниху и с треском провалился).

— Приходится быть очень бережливой, потому что с деньгами теперь туго. У меня сейчас и цента не наберется сходить поглазеть на слона. — (Что она имеет в виду?..

Зоологический сад?) — Я накопила, представляете, больше тысячи, да все потеряла, когда Джей Кук лопнул в семьдесят третьем.

Я расхохотался, и, как ни странно, дышалось мне на удивление легко.

— Что ты говоришь! Я ведь тоже влип и разорился вчистую, как и ты, и в тот же самый год.

— Бедняга! — Мы посочувствовали друг другу. Оказалось, она отлично разбирается в финансовых проблемах. Получше меня, уж точно. И немудрено: она регулярно принимает банкира, который полон энтузиазма в отношении акций железнодорожной компании Огайо.

Она похвалила меня за мои неугасшие силы.

— …Добрая половина джентльменов еще не оправилась от биржевой паники.

— Ты хочешь сказать, что это… отразилось на их достоинствах?

— Прямо трагедия. Они стараются. Я стараюсь. Мы стараемся. Но все впустую, если плакали ваши денежки. Я иногда жалею мужчин.

Джейми был уже внизу и поджидал меня у бара. Необычайно довольный собой и тем, что я ничуть не задыхаюсь, я начал спускаться по узкой лестнице и тут же столкнулся лицом к лицу с отвратительным персонажем прошлого — Уильямом де ла Туш Клэнси. Он безобразен, как и в прежние времена, на лице экзема, скорее всего — сифилитическая. С ним был несчастный смуглокожий юноша, турок или еврей, мускулистый и жаждущий заработать, потому что только умирающий от голода может продать себя такому человеку, как Клэнси, обезображенному явными признаками болезни.

Мне выпала редкая удача: он меня не узнал. Неужели я так сильно изменился? Что-то гнусаво бормоча в ухо молодому человеку, Клэнси поднялся мимо меня по ступенькам.

Джейми стоял у бара в обществе нескольких важных особ. Мне показалось, что они были в ресторане или в театре. Кого-то я даже принял за одного из Эпгаров (четвертого или пятого из девяти братьев). Если бы это было так! Но я обознался. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из этого самодовольного братства показался в таком месте, где даже мне, своего рода богеме, не место в мои-то… нет, хватит. Сегодня я снова молод.

Впрочем, джентльмены самого разного толка регулярно посещают тихое и дорогое заведение некоей Джози Вудс, где царствуют скрытность, покой, анонимность — и очень высокие цены. Самым забавным из трех тысяч трехсот борделей города (подсчеты Джейми, почерпнутые из досье «Геральд») является или являлось заведение священника унитарной церкви по имени Аллен; расположенное на Уолтер-стрйт, оно не только соперничает в роскоши с заведением мисс Вудс, но и может похвастать Библией, красующейся на самом видном месте в каждой из комфортабельных, обставленных по-домашнему спален. Мой опыт подсказывает, что религиозные американцы нередко с успехом занимаются этим видом бизнеса; но ведь большинство провинциальных американцев одурманены — во всяком случае, так было в тридцатые и сороковые годы — евангелической набожностью, поддерживаемой странствующими проповедниками, напоминающими каждодневно о крови агнца.

Джейми хватило такта не представить меня своим друзьям, хотя, подозреваю, меня узнали. Впрочем, никому еще не повредило реноме человека… все еще полного сил.

Сознаюсь, я подошел к бару с несколько чванливым видом (надеюсь, не вразвалку) и заказал коньяку, чтобы взбодрить сердце и отбить вкус сомнительного шампанского во рту.

— Вы довольны, Чарли? — Джейми сиял, как испорченный племянник, шляющийся со своим испорченным дядюшкой.

— Еще как, Джейми. Меня особенно вдохновил танец на столе. В нем было что-то одухотворяющее, — импровизировал я на ходу, к радости важных друзей Джейми. — Мне даже показалось, что каблучки ее сапог отбивали некое сообщение из мира духов.

Все засмеялись.

— И что же вам сообщили? — спросил кто-то.

— Покупайте акции железнодорожной компании Огайо, которые продаются пока по номинальной стоимости.

Это заявление было встречено с большим восторгом, чем оно того заслуживало. Однако какой-то грузный мужчина с бриллиантом в галстучной булавке величиной с птичье яйцо пояснил, что коммодор Вандербильт регулярно советуется с духом покойного Джимма Фиска и других финансистов через двух сестер, которых он пристроил к маклерскому бизнесу.

Я тихо спросил у Джейми про Клэнси:

— А что, этот дом поставляет и мальчиков тоже?

— Это открытый дом. Но я уверен, что они заставляют Клэнси как следует раскошелиться. — Джейми передернуло. — Отвратительный старик. Ты знаешь, что один из его сыновей старше меня? И член Юнион-клуба?

— Кажется, Клэнси все еще издает на деньги жены свой еженедельник.

— Иногда там печатаются смешные вещи. Клэнси уверен, что лучше Твида мэра в Нью-Йорке не было; впрочем, твой друг Брайант того же мнения.

— Это неправда.

— Спроси Краута. Спроси Нордхоффа, когда встретишься с ним в Вашингтоне. Он наш столичный корреспондент. Отличный человек. И неподкупный, в чем пришлось убедиться Брайанту. Видишь ли, «Пост» получала от Твида денежные подачки, а этот мошенник Гендерсон, который фактически руководит газетой, всегда высоко отзывался о Твиде, и, когда Нордхофф отказался прекратить нападки на муниципалитет, старик Брайант его уволил. А мы его наняли.

Не думаю, чтобы это была правда. Худшее, что мог Брайант сделать, — это не противиться вмешательству force majeure[33].

Впрочем, не исключено, что чувственное умиротворение делает меня нереалистичным и сентиментальным. Иначе почему, собственно, я верю, что если уж и Брайант не совсем честен, то, значит, честных людей в Америке нет вовсе? Очевидно, острота критического восприятия притуплена сегодняшними неслыханными удовольствиями. Я просто хочу, чтобы Брайант был тем, кем ему надлежит быть, — подобием нашего старого друга, борца за справедливость Уильяма Леггета. Именно благодаря Леггету я всегда верил, что где-то в этом продажном и лицемерном американском обществе хотя бы в немногих людях вопреки всему еще живы понятия о честности и благородстве.

Наверное, я пьян. Слезы текут ручьем, а лауданум все никак меня не берет.

Глава третья

1

Сегодня первый день, когда я сумел принять сидячее положение в постели. Целая вереница докторов не может прийти к согласию относительно того, что же именно заставило меня потерять сознание наутро после посещения китайской пагоды.

Говорят о перегрузке сердца. Но какое же сердце не испытывает каждодневно подобных перегрузок? В конце концов, с течением времени оно настолько изматывается, что ему не остается ничего иного, как остановиться. К счастью, мое продолжает свою работу. И сегодня утром, когда я сижу в постели среди беспорядочно раскиданных по одеялу газет и журналов, а яркое солнце заливает гостиничный номер, я чувствую себя абсолютно здоровым и способным на многое.

Но Эмма все еще обеспокоена.

— Тебе пока не следовало бы вставать.

— Когда же еще, если не сейчас? — Мясной бульон на завтрак необычайно подкрепляет, и, наверное, стоит немножко поболеть только ради такого усиленного питания. — У меня впереди целый день. А у нас — целый вечер.

— Я не думаю, что сегодня нам нужно выходить. Во всяком случае, не вечером.

— Если нас не будет сегодня на обеде у миссис Астор, на нее станут показывать пальцем на улицах, а Уорд Макаллистер будет с позором изгнан в свою Калифорнию. Мы обязаны поддержать стил. — Ожидая прихода Джона, который ведет Эмму в музей Метрополитен, а затем на завтрак к очередному из девяти братьев, мы внимательно изучили «леджеровскую» версию моей статьи про императрицу Евгению.

— Неузнаваемо! — воскликнула наконец Эмма.

— Что ты имеешь в виду: мою статью или императрицу?

— И то и другое. Ничего, кроме фасонов и причесок.

— Меня предупредили, что в этой стране читают только женщины; по-видимому, их не интересует ничего, кроме причесок и фасонов.

— Но даже это они напечатали шиворот-навыворот. К тому же наряды никогда особенно не волновали императрицу. Она будет вне себя.

— Сомневаюсь, чтобы «Леджер» проникал в такую дыру, как Чизлхерст.

— Можешь не сомневаться. Ты знаешь императрицу. Она не пропускает о себе ни строчки.

— Не отчаивайся. И будем надеяться, что, пока я жив, то есть в ближайшие несколько недель, реставрации монархии не произойдет.

— Не надо таких шуток, папа, — в голосе моей дочери звучала неподдельная тревога.

Хотя я не так уж сильно страдал от необъяснимого недуга, внезапно приковавшего меня к постели, я теперь знаю, как это легко — не вернуться из сонного небытия, и потому решил как можно скорее выдать Эмму замуж.

Явился Джон, его заботливость умиляет. Если бы только он не повергал меня в такое уныние.

— Вы в отличной форме, сэр.

— В ней я и намерен пребывать.

— Все читают вашу статью в «Леджере».

— С неодобрением? Я ведь знаю, какого мнения о Париже ваша матушка.

— Но есть еще сестра Вера. Она просто упивается всеми подробностями парижской жизни.

Разговор некоторое время был чисто эпгаровским, затем Джон и Эмма ушли, а я принялся за работу над Кавуром — это эссе заказано мне Годкином из «Нейшн». Платит он очень мало, но после довольно-таки — почему довольно-таки? чрезвычайно! — вульгарной чепухи про императрицу я должен напомнить себе (и нескольким серьезным читателям в этой стране, которые восторгались «Парижем под Коммуной»), что у меня еще сохранились кое-какие мозги.

Я напряженно трудился в постели, пока мне не подали легкий завтрак, а также очередную почту, в том числе пакет политической информации от Джейми. Никто не знает, что я в самом деле болен. Эмма говорит всем, будто на меня действует погода — туманная фраза, без сомнения из лексикона морских путешествий.

Гилдер прислал мне несколько книг, которые, на его взгляд, я должен прочитать. Новый роман Марка Твена о мальчике из маленького городка на Миссисипи. Не думаю, чтобы приключения какого-то мальчика могли привлечь мое внимание. Скорее, книга эта должна заинтересовать Уильяма де ла Туш Клэнси. Полистав ее, я наткнулся на множество милых шуток, без сомнения опробованных автором по время публичных выступлений. Если уж говорить о грубой речи западной границы, то я предпочитаю романы Эдварда Иглстона, особенно «Гусыню-учительницу». Хотя Иглстон и священник, но он, по-видимому, недолюбливает христианство, по крайней мере в его евангелических проявлениях, приспособленных к нравам Дикого Запада; его я читаю так же легко, как и Бальзака. Меня восхитил еще один автор, по имени Дефорест; издательский же мир, конечно, считает его романы отвратительными. Гилдер не отказывает ему в таланте, но, говорит он, «романы пишутся для дам, а его книги чересчур грубы, слишком приближены к убожеству жизни, в них слишком много политики». Иными словами, они чересчур подлинны и занимательны.

Любопытная вещь, эти нынешние «эстетические» споры между писателями-романтиками, с одной стороны, и реалистами — с другой. Обе школы не производят ничего, кроме романтических лжеэффектов. Американские реалисты полагают, что, описывая, скажем, фабрику, надо быть правдивым и близким к жизни, и они, разумеется, правы. Но когда дело доходит до изображения мужчин и женщин на этих фабриках, до их взаимоотношений, особенно во время работы, в семейной жизни, наши реалисты сразу же превращаются в стопроцентных романтиков, неотличимых от бесчисленных и бойких популярных писательниц, в том числе, если обратить свой взор на высочайшую вершину — эту таинственную литературную даму из Новой Англии, скрытую вуалью, — Натаниела Готорна, который, столкнувшись лицом к лицу с любой правдой о нашей жизни, срочно вызывает привидения, которые бродят по домам в ночи, когда серебристые облака скрывают восхитительную, похожую на череп, но, увы, абсолютно выдуманную луну.

При случае я мог бы написать что-нибудь о французских реалистах, которых тут почти совсем не знают. Хоуэлле из «Атлантик» готов это печатать, он сам писал о Тургеневе. Но когда читаешь его собственную легкую дамоугодную прозу, то поражаешься, как при всем своем уме он умудряется быть полной противоположностью тому, что вызывает его восхищение. Я несколько раз упоминал «Воспитание чувств» Флобера как пример идеального изображения человеческой жизни во всей ее неподдельности — этого чаще всего неразличимого потока времени, в котором автор умеет высветить каждый водоворот, — в отличие от дурацких шуточек Марка Твена или мелодраматической романтики Готорна. Я имею в виду, в частности, последнюю книгу Готорна, где некое существо на римских катакомбах встречает современного фавна, которого, конечно, следует уничтожить, поскольку дух Новой Англии требует, чтобы все естественное было изломано, изгнано — даже в озаренных лунным светом сновидениях.

Но для одного утра литературной критики более чем достаточно. У меня нет ни малейшего желания наставлять гордых американских писателей на путь истинный; каждый из них убежден, что их национальная литература выше всяких похвал, однако с нетерпением ждет, когда из Лондона прибудет очередная партия книжных новинок.

А теперь — за Кавура. Иногда надо и потрудиться.

2

В гостиничной конюшне мы наняли изящную карету с ливрейным возницей — отвезти нас к Асторам и забрать обратно в полночь.

— В это время вы должны будете уйти от миссис Астор, — объяснил нам привратник, устраивающий подобные услуги; он старался не выдать своих чувств, отправляя двух постояльцев отеля на самую вершину Парнаса (не уверен, что я выбрал для сравнения нужную гору). Не без удовольствия он продемонстрировал нам свою причастность к сильным мира сего: он точно знал, кто будет, а кого не будет на вершине, точное время, когда мы сядем за обеденный стол (восемь часов вечера), и кого позовут на помощь шеф-повару, если гостей окажется слишком много.

Эмма выглядела так, словно мгновение назад сошла с портрета Винтергальтера в Шёнбруне: скорее императрица Виттельсбах, чем графиня Монтихо. На ней были д’агрижентские бриллианты, копия, столь искусно выполненная из страза, что лишь ювелир с увеличительным стеклом мог определить, что они не настоящие. Я не без удовольствия заметил, что в результате загадочной болезни я несколько похудел, и в общем мы представляли собой выдающуюся пару.

Сначала я опасался, что мы не узнаем, какой из двух совершенно одинаковых асторовских домов принадлежит нашей мадам Астор, но, как сказала Эмма, если бы сводные сестры решили устроить прием в один и тот же вечер, Пятая авеню оказалась бы полностью запруженной. Кстати, когда я выразил надежду, что она не будет скучать от провинциализма американского высшего общества, Эмма решительно замотала головой.

— Какая там скука, папа. О чем ты? Большие деньги… они похожи на яркие лучи электрического света в этих ужасных залах и безумно меня волнуют. Я просто трепещу! Эти твои богачи светятся, точно северное сияние. — Иногда Эмма выражается удивительно беллетристично, несмотря на свой довольно-таки вульгарный литературный вкус.

Когда асторовский лакей — темно-зеленая плюшевая накидка, золотые гербовые пуговицы, красная куртка, бриджи и черные шелковые чулки — помогал нам вылезти из кареты, за нами наблюдала небольшая толпа, несмотря на то что на улице шел снег. От ступенек парадной двери дома номер триста пятьдесят по Пятой авеню через тротуар был небрежно переброшен исчезающий в сточной канаве красный ковер. Мы поспешили войти.

Некто, похожий на придворного церемониймейстера, указывал дамам, как пройти в комнату, чтобы привести в порядок себя и свои туалеты, мужчинам — в гардеробную. Затем, завершив положенные приготовления, мы с Эммой торжественно направились по длинному коридору к широкой лестнице. Внутри дом кажется крупнее и внушительнее, чем можно предположить по его уличному фасаду, похожему на тонкий ломтик шоколадного торта.

Мы прошли через анфиладу гостиных (две голубые и одна гранатовая) — совсем как в Тюильри. Я был поражен богатством, да и неплохим вкусом меблировки, хотя картины не слишком хороши, а скульптуры невыразительны. Свет, исходивший от роскошных хрустальных люстр, таинственно отражался в многочисленных серебряных зеркалах, и всюду были свежие цветы — розы, орхидеи и еще какие-то экзотические, названий которых я не знаю, — не говоря уже о целой оранжерее сразу за третьей гостиной. Вот истинная роскошь — собственные тропические джунгли посреди морозной нью-йоркской зимы.

Миссис Уильям Бэкхаус Астор, née[34] Каролина Скермерхорн, она же Таинственная Роза, стояла под огромным и весьма неважным собственным портретом и встречала гостей. Рядом с ней, и, уж конечно, в своей стихии, пребывал Уорд Макаллистер, рабски преданный таинствам своей изрядно-таки распустившейся розы. Миссис Астор немолода (сорок, сорок пять?), и ее неживые черные волосы не вполне ее собственные, в то время как прочие части тела, украшенные искрящимися алмазными подвесками, жемчугами, сияющими лунным светом, изумрудными кулонами, которым позавидовал бы сам Великий Могол, без сомнения, принадлежат ей самой («принадлежат» — этот глагол относится к частям тела, поясняю для тех, кто запутался в длиннющих эпитетах к драгоценным камням, которые сами собой вьются на кончике пера; эти драгоценные камни висят, ниспадают, раскачиваются и сверкают не только на высокой и неестественно прямой фигуре миссис Астор, но и на всех других присутствующих дамах).

На обед, прошептал мне на ухо Макаллистер, приглашены пятьдесят джентльментов и дам; при этом он дохнул на меня ароматом фиалок, которые он жевал явно для того, чтобы отбить обычный запах портвейна.

— Здесь сегодня весь Нью-Йорк.

Таинственная Роза пристально оглядела Эмму, затем глаза ее впились прямо в поддельные бриллианты князей д’Агрижентских. На мгновение меня обуял страх, что миссис Астор поднесет сейчас к своим глазам не лорнет, а увеличительное стекло ювелира, разоблачит Эммины стекляшки и покажет нам на дверь.

Но под придирчивым взглядом хозяйки Эмма прошествовала с высоко поднятым знаменем: так несут штандарты на параде победы.

— Мы столько о вас слышали, княгиня. Мы так рады, что вы смогли прийти к нам сегодня.

— Вы были очень добры, пригласив нас, мадам, — ответила Эмма с недвусмыленным (и нарочитым?) французским акцентом.

— Мистер Скермерхорн Скайлер. — Миссис Астор предоставила мне возможность склониться над ее довольно толстыми пальцами в многочисленных кольцах. — Макаллистер убежден, что вы мой кузен. Видите ли, я урожденная Скермерхорн. — Сказано с таким благоговением, точно она была урожденная Плантагенет.

Меня до глубины души раздражает превращение моей фамилии в двойную, изобретенное Макаллистером. В своих социальных амбициях, которые он переносит на мою скромную особу, он сумел навязать мне ложную индивидуальность, поскольку я не имею никакого отношения ни к великим Скермерхорнам, ни к великим Скайлерам. Моя матушка Скермерхорн родилась на бедной ферме в северной части штата Нью-Йорк, в числе одиннадцати детей, ничем не примечательных, кроме того, что все они умудрились выжить, а мой отец Скайлер держал таверну в Гринич-Виллидже — в те дни, когда то была именно деревня, а не название одного из районов этого нескончаемого города.

Но я был готов подчиниться правилам предложенной игры и держался вполне почтительно.

— Да, моя матушка была Скермерхорн. Из графства Колумбия. — Все чистая правда. — Они жили в Клавераке. — Ни слова вранья.

— Ив самом деле наш род велик. — Миссис Астор кивнула с такой грациозностью, словно она была королева Виктория, а я один из тысячи ее немецких кузенов княжеских кровей, которого она соблаговолила узнать.

Затем мы прошествовали в следующую гостиную, отделанную сине-зеленой узорчатой тканью и дорогим малахитом. Макаллистер остался возле своей Розы, представляя ей гостей, которых она, по всей видимости, знала не хуже его, но таковы уж функции королевского мажордома.

Эмма вызвала своим появлением заметное волнение.

О ней все знали. Некоторые из дам встречались с ней на одном из обедов у Мери Мэйсон Джонс, поэтому теперь она не испытывала недостатка в сопровождающих своего пола. Мужчины смотрели на нее с восхищением — краснолицые, тучные мужчины с остекленевшими от бесконечных попоек глазами. Они с гордостью носят великие нью-йоркские имена, и это повергает меня в уныние. Но я здесь нищий, и не мне принадлежит право выбора.

— А вы невежливы! — раздался за моей спиной женский голос. Я обернулся и увидел миссис Уильям Сэнфорд, как всегда приветливую и оживленную.

— В чем моя вина?

— Вы не явились к нам на обед в «Брунсвик».

— Мне нездоровилось. А если говорить честно, я просто воздал более, чем должное, прекрасной еде у Дельмонико.

— Княгиня нам сказала, но мне показалось, что вы нас избегаете.

В таком духе лилась наша беседа. Я удивился: Эмма не рассказывала, что она приняла приглашение Сэнфордов на второй день моей болезни. Я думал, что она, как всегда, отправилась в страну Эпгарию.

— Мы замечательно провели время. И княгиня, надеюсь, тоже. У нас были Бельмонты; они от нее без ума, как, впрочем, и все остальные.

Вот чем объясняется таинственное приглашение от миссис Огюст Бельмонт на обед в канун Нового года.

«Мне не довелось познакомиться с ними», — сказал я Эмме, увидев приглашение. «А я с ними знакома, — ответила она. — Так что не удивляйся. Они очаровательны.

А он — с нашей стороны Атлантики». Бельмонт — «красивая горная вершина» — г родился с этой фамилией, правда в ее немецком варианте. Он еврей, а потому его положение в нью-йоркской иерархии несколько двусмысленно. Этот крупнейший магнат является представителем Ротшильдов в Америке, а поскольку он обладает тем, что Макаллистер именует словечком «стил», то его дворец и его приемы едва ли не конкурируют с теми, что устраивает Таинственная Роза.

— Но Каролина не желает их принимать у себя. Это так глупо, по-моему. — Миссис Сэнфорд позволила себе прямой выпад против нашей хозяйки. Она нравилась мне все больше и больше.

— Видимо, она хочет провести где-то разграничительную линию, — сказал я.

— Да. А получилось вот что: ее «круг» включает в себя наивозможно большое количество зануд, какое только может поместиться э этой обеденной зале. — Нет, ее прямота просто поразительна.

— Знаете, миссис Сэнфорд, вы кажетесь мне революционеркой.

— И вы таким станете, если задержитесь в этом городе надолго и будете бесконечно вращаться по одной и той же орбите. Вы только посмотрите на мужчин, прошу вас!

Я сказал, что уже обратил на них внимание.

— Уже полупьяные. Они выходят из своих контор, заглядывают в бар к Гофману или в собственный клуб, выпивают, затем приходят домой, снова пьют и ругаются с женами. Потом — вот они здесь, вожделеющие еды и выпивки, как буйволы водопоя.

В ее манере появилось нечто странное: она все время оглядывалась по сторонам; оживленность вдруг как рукой сняло.

— Нет, нет, Билл обычно воздержан. Но он обожает выходы, а я нет.

— В том числе и сегодняший?

— Вы как свежий атлантический бриз в теплице, мистер Скайлер.

Я был очень польщен и отвечал любезностями, пока нас на пригласили к столу.

Уорд Макаллистер, in loco Astoris[35] первой пригласил Эмму. Я шел последним, сопровождая повисшую на моей руке миссис Астор (Макаллистер передал мне устно, через дворецкого, все инструкции, касающиеся ритуала).

— А где мистер Астор? — спросил я, когда величественная особа мелкими шажками медленно вела меня через длиннющую обеденную залу.

— Во Флориде. — Название штата в ее устах прозвучало как место весьма подозрительное и не вполне пристойное. — Он там катается на лодке. И держит лошадей. Вы любите лошадей, мистер Скермерхорн Скайлер?

Я как мог изощрялся на эту тему. Впрочем, я старался изо всех сил и во время нескончаемо долгого роскошного обеда, поскольку оказался по правую руку от миссис Астор — эта честь была оказана мне, очевидно, как иностранцу.

Обеденная зала отделана чистейшим, тяжелейшим и невообразимо дорого выделанным золотом. Подсвечники, épergnes[36], посуда — все было из золота; даже розы (таинственные?), которые украшали стол, казались золотыми.

Но право забраться так высоко и поглощать такой великолепный обед следовало отработать. Поддерживать разговор с миссис Астор нелегко, потому что она наотмашь отвергает многие темы. Я, конечно, помалкивал о литературе. Пусть этим занимаются те, кому этот предмет по вкусу. Ей это явно не по душе. Она сочла своим долгом заявить, что в наши дни нет ничего такого, что стоило бы читать. Однако крайне любезно призналась, что ей понравились иллюстрации к моей статье про императрицу Евгению. В музыке она чувствует себя увереннее. Она видела и иногда даже слушала вторые акты всех великих опер. Живопись и скульптура? Только похвалы вещам, что украшают ее дворец.

Я отважно перешел к темам более серьезным. Я сказал, что вскоре собираюсь в Вашингтон. Хочу встретиться с президентом. Эта попытка произвести на нее впечатление была решительно пресечена.

— Я сама никогда не была в Вашингтоне.

— Да и зачем вам отсюда уезжать, — глупо сболтнул я, подразумевая, что нет ничего лучше, чем вечно сидеть за этим обеденным столом, пока лакеи подливают в золотые бокалы «Шато Марго».

— Я езжу в Фернклифф, — заявила она. Так называется дом, который ее супруг воздвиг в Рейнбеке на Гудзоне. — И еще я бываю в Ньюпорте. У меня там коттедж. Вы и княгиня должны нас там навестить. Туда едут сначала поездом до Бостона. Затем пересаживаются в поезд, идущий на Фолл-ривер.

Вот, пожалуй, суть нашего разговора. В один из моментов она крепко меня прижала на тему нашего скермерхорновского родства; к счастью, ни разу не солгав, я сумел ее убедить в том, что мы и в самом деле кузен и кузина.

Поскольку обед длился три часа, я могу сказать, что знаю теперь миссис Астор настолько хорошо, насколько меня это вообще может интересовать. Справа от меня сидела миссис Сэнфорд; разговаривая с ней, хотя и урывками, я испытывал большое облегчение. Она точно знала, какому испытанию я подвергался, хотя ни разу не упомянула нашу хозяйку. Должен сказать, что она (видимо, по контрасту?) кажется мне ангелом здравого смысла и доброты; к тому же она мгновенно, а быть может, даже чересчур стремительно постигает суть — этим она удивительно похожа на Эмму.

Примерно в одиннадцать часов миссис Астор встала из-за стола посредине обращенной к# мне фразы о том, как трудно теперь найти слуг, которые не имели бы привычки допивать то, что осталось в бутылках. С восхитительным шелковым шуршанием и ювелирным позвякиванием дамы последовали за миссис Астор в громадную галерею, которая тянется параллельно обеденной зале и вся увешана картинами. За обеденным столом остались одни мужчины, они придвинулись поближе друг к другу и навалились на портвейн и мадеру.

Рядом со мной оказался заботливый Макаллистер.

— Она очарована вами. Я умею читать настроение нашей Розы.

С другой стороны от меня был Уильям Сэнфорд, еще более очаровательный, чем обычно; он уже задымил сигарой.

— Ну, как ваша старая железная топка, мистер Скайлер? — Подразумевалось, видимо, что это игривое замечание.

Я ответил со реей асторовской помпезностью:

— Если бы у меня была железная топка, мистер Сэнфорд, я надеюсь, она работала бы исправно.

— Вы уж извините старого железнодорожного дельца. Таков наш профессиональный жаргон. — Он развивал эту тему, стараясь предстать передо мной в новом обличье — своего рода неограненным алмазом наподобие дикаря Вандербильта, прямодушным, но опасным, как гремучка. Эти попытки показались мне утомительными; к счастью, он достаточно быстро понимает, какое производит впечатление, вот и сейчас сразу же заговорил в другой манере:

— Мы насладились за обедом обществом княгини. Как и Бельмонты.

— Мне рассказала об этом миссис Сэнфорд, — ответил я нарочито безучастно, не испытывая ни малейшего желания поощрять эту странную дружбу.

— Надеюсь, княгиня осталась довольна?

— Она мне ничего не сказала о том, что это было целое празднество.

— Да. — Его серые глаза округлились и смотрели на меня как бы оценивающе — интересно, что именно его интересовало? Как покорить меня? Но вряд ли я стою таких усилий. — Мы надеемся, что вы оба приедете к нам в Ньюпорт, штат Род-Айленд, в июне.

— Июнь еще далеко. Кроме того, — добавил я, осененный внезапным вдохновением, — мы связаны обещанием остановиться у Асторов.

— Бичвуд не слишком удобен. — Видимо, так называется асторовское имение.

— Кроме того, я, возможно, буду на предвыборных съездах. Эмме не терпится побывать в Сент-Луисе и Цинциннати, увидеть наконец великого бога Демоса в действии. — Если Сэнфорд поверил хоть слову, он, как здесь выражаются, поверит и в черта. Но я решил не уступать.

— Конечно, — мягко ответил он, — победит Конклинг, вы наверняка знаете.

— Будет выдвинут кандидатом в президенты?

Сэнфорд кивнул, медленно, важно, как будто именно он был создателем президентов.

— Все уже решено «стойкими» республиканцами, и, несмотря на всех этих реформаторов вроде Бристоу и Шурца, только Чет Артур и Том Мэрфи решают, кто будет кандидатом в президенты. Шума, конечно, не избежать.

— Верно ли, что теперь Грант хотел бы остаться на третий срок?

— Миссис Грант очень бы этого желала, да и он, видимо, тоже. Но эта история с Бэбкоком… — Сэнфорд покачал головой, что должно было выражать печаль. — Не говоря уже о мышиной возне всех этих ваших реформаторов, этих взбесившихся дураков, помешанных на реформе гражданской службы.

Я согласился, что нет ничего глупее, чем реформировать гражданскую службу, поскольку это просто невозможно при нынешней партийной системе, которая требует, чтобы партия, приходящая к власти, заменяла всех служащих правительственных департаментов своими сторонниками, а эти последние столь же некомпетентны и недостойны, как и их предшественники. Но именно так все и происходит, сколько я себя помню. Недавно учредили экзамены для претендентов на государственную службу, обернувшиеся сплошным фарсом. Все рассказывают, как ответил один из ставлеников таможенного инспектора Артура на вопрос экзаменатора: «Каков процесс установления статута Соединенных Штатов?» На это добрый республиканец изрек: «Никогда не видел, как статуи устанавливают, и этот процесс мне незнаком».

— Вы встречали сенатора Конклинга?

Я ответил, что видел его мельком прошлым летом.

— Внушительная фигура, отличный оратор, безмерно тщеславный, конечно. Дамы от него без ума.

— Да, да. Особенно наша знакомая миссис Спрейг.

Я был удостоен взгляда, в котором мелькнул неподдельный интерес, — очевидно, в качестве приза за хорошее поведение.

— Что вы говорите!

— То, что вы слышите. Миссис Спрейг живет в Париже, вам это известно. У нее квартира на улице Дюфо, возле церкви Мадлен. — Я сообщил некоторые детали.

— Удивительно красивая женщина.

— О да.

— Я полагаю, что Кейт Чейз-Спрейг была истинной королевой этой страны. — Сэнфорд заговорил потише. — Не хочу, чтобы слышал Макаллистер, а то он ткнет меня шипом своей Таинственной Розы. Но миссис Астор — это всего лишь Нью-Йорк, а Кейт была королевой Вашингтона, королевой политики до семьдесят третьего года. Потом все кончилось. Смешно. Я предупреждал Спрейга, что паника на носу, но с ним говорить было бесполезно. А сейчас тем более. Когда он не пьян — а это случается редко, — он просто невменяем. Из них двоих по-настоящему умна Кейт.

— Но этот ум теперь, по всей вероятности, служит сенатору Конклингу, а не сенатору Спрейгу. — Предмет нескончаемых вашингтонских сплетен — роман Роско Конклинга, красавца-сенатора от штата Нью-Йорк и хозяина комитета республиканской партии штата, и Кейт Чейз-Спрейг, красавицы-дочери покойного председателя Верховного суда и несостоявшегося президента, красотой отнюдь не блиставшего Сэлмона П. Чейза, а также несчастной супруги сумасшедшего второсортного сенатора от штата Род-Айленд Уильяма Спрейга. Эмма проводила в Париже массу времени в обществе Кейт Спрейг; по ее мнению, это весьма ожесточившаяся особа, крайне недовольная своей ссылкой, что роднит ее с нашей императрицей, но все-таки ей выпало счастье поселиться в Париже, а не в Чизлхерсте. Из всех американцев, с которыми пересекались наши пути в Париже, Эмма привязалась только к одной Кейт, как она ее называет, и должен признаться, что, несмотря на свое мрачное пристанище на улице Дюфо, женщина эта излучает удивительное сияние, какое исходит лишь от тех, кто не только находился в центре мира, но был в фокусе пристального внимания этого мира.

Кейт уже два года живет в Париже; от мужа ее отделяют океан — и тысяча бутылок, от ее возлюбленного Конклинга — общественное мнение, не говоря уже об амбициях этого молодого человека, поскольку он, по словам Сэнфорда, претендует в будущем году на пост президента.

Внезапная мысль: все это ставит меня в щекотливое положение. Если Конклинг будет выдвинут кандидатом в президенты, а я буду работать на Тилдена, то какую позицию мне следует занять, когда эта скандальная связь станет частью, как всегда, грязной предвыборной борьбы?

Скорее всего, мне лучше не занимать никакой позиции, а уповать на то, что республиканцы выдвинут заклятого врага Конклинга, всесильного спикера палаты представителей Джеймса Г. Блейна.

Разумеется, я сохраню в тайне, что прошлым летом я случайно встретил сенатора Конклинга у дверей мадам Спрейг. Он стоял там как раз перед вечерним чаем и прощался с ней. Она познакомила нас так поспешно и суетливо, что если бы я не узнал знакомую мне по карикатурам высокую и весьма внушительную фигуру Адониса республиканской политики, то мог принять его за какого-нибудь чересчур элегантного специалиста, вроде друга и дантиста нашей императрицы доктора Эванса.

— Это увлекательная игра. — Сэнфорд затянулся сигарой. — Иной раз я подумываю, не включиться ли мне самому.

— В политику?

— Да. Если у вас есть деньги и соответствующее чутье, то это, право же, совсем просто. Место в сенате обошлось бы мне в пару сотен тысяч долларов. Конкглинг за свое заплатил чуть больше, но ведь Нью-Йорк — это не Род-Айленд.

— Не пойму, зачем это вам. Люди стремятся в сенат, чтобы получить деньги, которые у вас и без того есть.

Сэнфорд расхохотался.

— Хорошо сказано! Думаю — убедиться, что тебе доступен главный приз. Стать президентом. А это уже ценно само по себе, не правда ли?

— Не знаю, не уверен. На мой взгляд, нашим президентам практически нечего делать, разве что во время войны.

— Но быть там! Неужели не понимаете? Если вас беспокоит коррупция…

— Мистер Сэнфорд, уверяю вас, что мысль о врученной или полученной взятке не лишила меня ни минуты сна.

— Но я читал ваши статьи. Я знаю, кто ваши друзья. Все это вас шокирует. Но как еще можно управлять страной, половина населения которой даже не говорит по-английски и все перегрызлись друг с другом за свою долю пирога? Я скажу вам кое-что: лично я такой же, как вы. Меня отвращает вся эта так называемая демократия. Я предпочитаю хорошо управляемую страну, с честными людьми в правительстве, как в Пруссии…

— Тиранию?

— Если это единственный способ вычистить авгиевы конюшни, навести порядок, то, пожалуй, я согласен…

— На роль тирана, конечно?

— Я принял бы ее на задумываясь! — Он засмеялся, показывая, что вовсе не шутит.

— Миссис Спрейг — это подлинный стил. — В мое второе ухо проник голос Макаллистера; он услышал, как мы упомянули магическое имя, и откликнулся в своем духе. — Всякий раз, когда я слышу уверения ньюйоркцев, что в Вашингтоне нет общества, я говорю: «О, вы просто никогда не были у миссис Спрейг на Новый год, никогда не видели, как она входит в комнату, в любую комнату, и ее заплетенные в косы волосы, уложенные короной, и ее удивительные бриллианты». Теперь, думаю, их уже нет. Вчистую разорились, знаете ли, Спрейги.

Последнее замечание было добавлено, как очаровательная деталь туалета этой несчастной женщины.

Затем Макаллистер поделился со мной рецептом жаркого из черепахи, который ему открыл «чернокожий из Мериленда», — очень много сливок и масла. Еще он спросил, заметил ли я, что американцы равного общественного положения обращаются друг к другу «сэр», в то время как в Англии это обращение употребляют только слуги.

— Но мы говорим «сэр» в Англии. Обращаясь к коронованным особам, — благодушно сказал я.

На глазах Макаллистера выступили слезы.

— Несколько лет назад меня представили принцу Уэльскому, и в тот момент, когда он услышал приставку «Мак» к моей фамилии, он отвернулся.

Я как мог утешал Макаллистера, пока прием не подошел к концу в таинственно-розовый полуночный час.

Миссис Астор стояла в гранатовой гостиной сумеречнонадменная. Проходя мимо, гости прикасались к ее руке, точно к идолу, приносящему счастье.

Я и Эмма тоже удостоились прикосновения.

— Мы надеемся часто видеть вас, пока вы в Нью-Йорке. — Это было не столько сказано, сколько молвлено.

— Следующий бал Патриархов? — немедленно предложил Макаллистер.

— Да. — Так королева Елизавета могла возвысить из ничтожества до графского блеска простого виллана Сесила или Людовик XIV кивком своего парика приказать придворному погостить у него в Марли, что было равнозначно стремительному продвижению по службе.

Сэнфорды простились с нами в вестибюле. Она удивительно мне симпатична, но я никак не могу расположиться к нему. Если бы еще он играл одну, раз навсегда взятую роль, я выносил бы его с большей легкостью. Но эти вечные переходы от неотесанного человека из народа, сотворившего себя самым отвратительным образом, до вдумчивого дарвиниста и социального историка довольно-таки трудно переносимы.

Когда мы добрались домой, я сказал Эмме:

— Не знал, что ты обедала у Сэнфордов.

— Я должна была тебе сказать, — покаялась она.

Я был уже в ночной рубашке, усаживаясь возле камина, чтобы, как обычно, записать события дня. Эмма еще не сменила вечернее платье, она по-прежнему выглядела как на портрете Винтергальтера, хотя усталое лицо посерело, и я заметил — глазом писателя-реалиста (увы!), а не любящего отца, — что на ее утомленном лице по обеим сторонам нижней губы углубляются складки, таящие в себе угрозу когда-нибудь обрисовать мешки, как у ее матери, как у меня. — В последний момент я не смогла вынести очередного посещения Эпгарии и телеграфировала Сэнфордам «да», ранее уже сказав «нет».

— Было весело?

— Бельмонты очень приятны. Они совсем не американцы. — Затем Эмма проанализировала сегодняшних асторовских гостей. Я ждал, что она упомянет Сэнфорда, но напрасно.

— Мне нравится миссис Сэнфорд, — вступил я.

— Мне тоже, — оживленно откликнулась Эмма. Затухшие угли в камине внезапно осели, и в краткой вспышке пламени лицо Эммы порозовело и снова стало молодым. — Но мне кажется, что все это дается ей нелегко.

— Нелегко с ним?

Эмма кивнула, глядя на разгоревшиеся угли, и начала медленно снимать фальшивые бриллианты.

— У меня такое впечатление, что он ее подавляет. Заставляет делать вещи, для нее неприятные.

— Например, ходить к миссис Астор?

— Думаю, похуже.

— Похуже? Что именно? — Я был заинтригован, но Эмма не была расположена играть в нашу обычную игру — пытаться приподнять маску, за которой прячутся люди. — Он ей изменяет?

Самоочевидный наводящий вопрос, которым я хотел расшевелить ее, но Эмма только улыбнулась.

— Не думаю, что он настолько энергичен.

— Ты говоришь странные вещи! Уж в этом-то почти все мужчины энергичны. А Сэнфорду еще нет сорока.

— Не знаю, папа. — Эмма перешла на французский. — Я просто сказала первое, что пришло в голову. Быть может, у него сто любовниц. Желаю ему успеха.

Эмма поцеловала меня в щеку. Я поцеловал ей руку: наш неизменный ритуал.

— Он извинился за цветы?

— Он об этом словом не обмолвился. У вульгарных людей собственное представление о такте, папа. — С этими словами она ушла к себе.

Не могу взять в толк, почему Сэнфорд так меня раздражает. Наверное, потому, что он довольно ясно обнаружил свое намерение соблазнить Эмму. Слава богу, у него нет ни малейших шансов, пока ее мысли устремлены в другом направлении — как мне хочется думать, в сторону Эпгарии. К тому же я подозреваю, что Эмма по природе своей не влюбчива. Она слишком холодна, слишком осторожна, слишком наделена чувством юмора, чтобы дать себе волю. Я могу представить, что она бросает спившегося сумасшедшего мужа вроде Спрейга ради могущественного Конклинга, но только не связь с таким малопривлекательным человеком, как Уильям Сэнфорд, женатый мужчина, лишенный подлинного блеска и наделенный только деньгами. Это было бы не в ее характере. Но все же почему я так встревожен? Не верю же я, в самом деле, в наследственность в той же мере, в какой верю в обыкновенные обстоятельства, формирующие нашу жизнь; хотя, несомненно, в наших жилах течет весьма примечательная кровь. Я незаконный сын Аарона Бэрра, и, хотя внешностью или характером не очень сильно похож на этого загадочного, блистательного и аморального человека, я иной раз вижу, как из-под прекрасных ровных бровей Эммы на меня смотрят глаза Аарона Бэрра, пристально и решительно смотрят глаза покорителя мира. В такие минуты она становится чужой и таинственной, каким он был при жизни, каким остался в памяти.

3

Этот великий день начался со снежной бури, а также телеграммы от губернатора Тилдена: он приглашает меня к пяти часам, чтобы успеть приватно побеседовать до обеда.

Мы с Эммой внимательно изучили послание и пришли к выводу, что приглашение к беседе на нее не распространяется.

— Я приеду к обеду одна. — Альтернативы не было, потому что взять ее с собой могли только супруги Биглоу, а им, чтобы попасть к губернатору, достаточно лишь повернуть за угол — их дом тоже на площади Грамерси-парк.

Точно в пять часов я прибыл на Грамерси-парк; шел мелкий снежок, и северный ветер с абсолютно неамериканской справедливостью пытался уложить его на все вокруг ровным слоем. Газовые фонари уже горели (может быть, потому, что губернатор находился в своей резиденции?) и, точно ангельские лики, светились бледными ореолами.

Слуга проводил меня в кабинет на втором этаже, типичное убежище книжника, какое и должно быть у богатого адвоката — ценителя литературы. Возле дровяного камина — что в Нью-Йорке большая редкость (как мутит меня от запаха горящего антрацита!) — возвышалась внушительная фигура человека лет пятидесяти с коротко подстриженными темными волосами и довольно-таки агрессивным выражением лица. Когда я вошел в комнату, он был всецело поглощен чтением бумаг, кипой сваленных на письменном столе.

Обнаружив мое присутствие, человек вскочил на ноги, взял мою руку в свою и начал медленно ее сдавливать.

— Я инспектор Грин, мистер Скайлер. Губернатор сейчас отдыхает* Хотите чаю? Или чего-нибудь покрепче?

Мне принесли «чего-нибудь покрепче». Грин не стал пить ничего.

— Мы еще работаем над речью губернатора в законодательном собрании, с которой он выступит на следующей неделе. — Он стукнул кулаком по кипе бумаг. — Он заставит их себя слушать.

Я не спросил, кого он заставит слушать, но предполо-^ жил, что он имеет в виду республиканцев. Я отхлебнул шотландского виски и вежливо сказал:

— Ну разумеется, вся страна будет слушать губернатора.

— Именно это я и твержу его сотрудникам! О, они… — Но тут Грин решил, что он не настолько со мной знаком, чтобы высказывать свое мнение о штате помощников губернатора.

— Вы инспектор… города Нью-Йорка? — Глупый вопрос (хотя он прозвучал скорее как утверждение), потому что такие люди убеждены в том, что их знают все.

Грин мрачно кивнул.

— Несомненно, кара за мои прошлые грехи. Это последняя должность в мире, какую я хотел бы занять. Но губернатор настоял. Вот я и оказался наследником бедлама, оставшегося после Твида.

Мои замусоренные мозги хранят всевозможные — как нелепые, так и полезные — факты, которыми я их пичкаю ежедневно, проглатывая тысячи газетных строк. «Эндрю X. Грин» — это имя, набранное крупным шрифтом, всплыло перед глазами. «Сан»? Нет, «Геральд». Вслух я произнес газетную фразу, засевшую у меня в голове: «И разумеется, все мы надеемся, что, начав с должности инспектора, вы, мистер Грин, станете мэром-реформатором». Слова редакционной статьи так гладко текли из моих уст, как будто я ни на один день не уезжал из Манхэттена и не порывал связей с его жизнью.

Польщенный, Грин залился краской.

— Что ж, не скрою, такие разговоры велись, но я не думаю, что честный инспектор городских финансов способен снискать расположение районных боссов.

— Тогда будем надеяться, что вы вместе с губернатором вскоре переберетесь в Вашингтон.

— Так много надежд, но, увы, так мало организационных усилий.

— Но наш друг Биглоу…

— Он делает все, что в его силах. — Легкое раздражение в голосе, и я снова почувствовал себя как дома, то есть при дворе. Все это похоже на жалкую, провинциальную разновидность Тюильри, где взрослые мужчины и женщины дни и ночи напролет пытались подстроить как бы случайное пятиминутное свидание с императором на лестнице, в саду, в любом месте, где можно установить силки, — и все для того, чтобы возвыситься в этом мире.

Грин был партнером губернатора по адвокатской практике и его близким другом на протяжении, как он сам мне сказал, тридцати трех лет.

— Долгий срок, не правда ли? — Он покачал головой, подумав, наверное, что это треть столетия. — Я был юношей двадцати одного года, когда переступил порог его адвокатской конторы. Я считал его самым блестящим человеком, с каким мне только доводилось сталкиваться. Я и сейчас того же мнения. Он мне как старший брат.

Я был приятно изумлен, что холодный и даже чем-то отталкивающий Тилден способен вызвать такое обожание. Наверняка Тилден гораздо более сложный человек, чем он показался мне в те приятные дни в Женеве, когда я просто увидел в нем безупречного юриста, безжалостного политика, мономаньяка — словечко, которое я слышал уже не один раз в разговорах о нем. Уж если он за что-то берется, то не отступается до тех пор, пока не обгложет все до косточки, как тот терьер, которого я видел на так называемой арене позади муниципалитета, что рвал зубами на части крыс.

Одна из дверей кабинета открылась, и вошел высокий молодой человек с небольшим саквояжем.

— Губернатор отдыхает, мистер Грин. Ему удалось расслабиться.

— Спасибо, Бен. Ты найдешь сам дорогу?

— Да, сэр. — Молодой человек вежливо мне поклонился, как бы отдавая должное джентльмену и подчеркивая свое гораздо более низкое положение на высоченной американской социальной лестнице.

Когда молодой человек ушел, Грин объяснил, что это отличный массажист.

— Видите ли, губернатору необходимы физические упражнения. Он не признает ничего, кроме верховой езды, а можно ли этим заниматься в такую погоду? Вот и получается, что кровь застаивается в его венах, а это крайне вредно. Я твержу, что массаж необходим ему каждый день, но знаю абсолютно точно, что в Олбани он ни на минуту не встает из-за письменного стола. Я совсем не хочу этим сказать, что он не вполне здоров для человека его лет, — внезапно добавил Грин, точно вспомнив, что здоровье кандидата в президенты куда важнее его ума, если об этом вообще может идти речь.

— Энди! — знакомый слабый голос донесся из соседней комнаты. Грин извинился и отправился к шефу. Я огляделся. Семейные портреты, юридические справочники, скульптурная группа, изображающая солдата, павшего на прошлой войне, голова которого покоится на коленях опечаленного друга. Я вдруг подумал от нечего делать: интересно, где губернатор хранит коллекцию эротической литературы; о ней я узнал совершенно случайно от одного лондонского книготорговца; очевидно, губернатор в течение многих лет втайне собирал непристойные книжки. Так развлекаются холостяки.

Грин вернулся в комнату настолько бесшумно, что я вздрогнул, как будто меня застигли за чем-то предосудительным, хотя я без всякой задней мысли рассматривал удивительно живую скульптурную группу работы знаменитого Джона Роджерса.

— Это я подарил губернатору. Если хотите, вы можете войти. Но он еще отдыхает.

Единственная лампа на столике возле кровати освещала то, что на первый взгляд показалось мне живым трупом — по крайней мере нижняя половина тела практически отсутствовала, — такое впечатление создавали его худые журавлиные ноги, едва обрисованные тонким покрывалом. Верхняя половина более или менее обычных пропорций. Хотя Тилден на год моложе меня, выглядел он куда старше.

Осторожно я приблизился к кровати; губернатор плашмя лежал на спине, вытянув по бокам руки. Его седые волосы, как у Грина, коротко подстрижены. Он не носит усов, бороды или бакенбардов. Я надеюсь, что даже только из-за такой воздержанности он станет президентом и законодателем нового стиля для этой страны. После Гражданской войны никому еще не удалось как следует рассмотреть лицо американца — настолько фантастические бороды и баки отпускаются в подражание главным образом генералу Гранту.

В сумеречном свете керосиновой лампы Тилден был мертвецки бледен. Позже, за обедом, когда зажглись все огни, лицо его оставалось таким же серым и мертвым, каким оно было у этой прикрытой одеялом мумии, и я смотрел сверху вниз на бледное лицо с крупным носом и причудливо изогнутой верхней губой (плохо подогнанная вставная челюсть?).

Глаза его приоткрылись. Мне хотелось бы сообщить, что это произвело ошеломляющий эффект, такой же, какой, по словам моих парижских знакомых, производил неожиданный взгляд первого Бонапарта, брошенный равно на врага или друга. Но о губернаторе Тилдене ничего подобного сказать нельзя. Ну точно раскрылись две крупные серые устрицы и уставились на меня из глубины своих раковин. Будь у меня под рукой лимон, я выжал бы его на них.

— Мистер Скайлер, — прозвучал слабый голос. — Пожалуйста, придвиньте стул. И простите меня, что принимаю вас в таком положении. Вы так добры, что терпите это.

— О, нисколько, — оживленно откликнулся я, ставя стул возле кровати. Губернатор снова закрыл глаза. Веки его выдаются вперед, и, даже разомкнутые, они придают его серым, унылым глазам какое-то тайное, скрытное выражение. Я обратил внимание на легкое подрагивание левого века — следствие несильного удара, который он перенес в прошлом феврале (и пока сумел скрыть от публики). Я сел, чувствуя себя весьма нелепо, как доктор у постели покойного. Какое-то мгновение в комнате не было ни звука, кроме регулярной и негромкой отрыжки губернатора. Он мучается несварением желудка, и массаж, похоже, не снимает вздутия живота.

— Каково ваше отношение, мистер Скайлер, к ордену серых монахинь?

— Самое благосклонное. — Мне приходилось импровизировать, пока я не понял, что он имеет в виду. Очевидно, губернатор подписал закон, разрешающий монахиням преподавать в муниципальных школах. Результатом явились многочисленные нападки на католиков. «Трибьюн» зовет к оружию, а «Ивнинг пост» требует отменить закон на следующей сессии законодательного собрания штата.

— Я должен определить свою позицию на этой неделе. Все это очень запутано. Католики — значительная часть избирателей, поддерживающих демократическую партию. Но есть еще в партии все эти баптисты и пресвитерианцы. И они поднимают такой шум… — Тилден вздохнул.

Ненависть к католикам по-прежнему очень сильна в Нью-Йорке, особенно среди либералов, сплотившихся вокруг «Харпере уикли», на страницах которого знаменитый карикатурист Томас Насх, сам иммигрант немецкого происхождения, ведет настоящую войну с папой римским.

— Если у вас есть сомнения, то постарайтесь не определять свою позицию, — мудро посоветовал я.

— У меня нет сомнений, и я определил позицию. — Это прозвучало неожиданно резко и даже, я бы сказал, по-президентски.

Пульс мой забился быстрее при мысли, что беспечные потуги к остроумию могут закрыть передо мной источник будущего благополучия.

— Если этот закон исходил от законодательного собрания, — сказал я быстро, — то пусть оно и несет за него ответственность.

— Совет настоящего адвоката. — Приподнявшаяся шатром верхняя губа изобразила некое подобие улыбки. — Должен сказать, мистер Скайлер, что я внимательно читаю ваши доклады о положении в Европе и меня поражает в них мастерская интерпретация фактов. Вы заставили меня по-новому взглянуть на отношения между Францией и Пруссией.

— Вы мне льстите…

Нас прервала серия или glissade[37] негромких отрыжек. Тилден настолько к ним привычен, что, похоже, даже не замечает. Когда они прекратились, он сказал:

— Вы же знаете, что Биглоу настоящий пруссак.

— Мы с ним не раз спорили об этом. — Я отстаивал позицию. — Я нахожу чрезмерной господствующую здесь тенденцию восхищаться немецкой работоспособностью в ущерб, скажем так, человечности и творческой энергии французов.

— Да. Я читал ваши доклады, — сухо откликнулся Тилден. Как и я, он не любит выслушивать то, что уже знает. — Мне нужны ваши мысли, чтобы переубедить Биглоу. Он уверен, что в следующем столетии будут только три великие державы — Германия, Россия и Соединенные Штаты.

— Я не обладаю пророческим даром, губернатор. Но в этом столетии я к вашим услугам, сейчас и в будущем. — Высказать просьбу яснее я не решился.

— Если этому «будущему» суждено состояться, я, разумеется, не смогу обойтись без вашего ума.

Обещание твердое, как документ. Нет, еще лучше! Такой изощренный юрист, как Тилден, никогда не подпишет никакого соглашения, не оставив себе лазейки среди многочисленных подпунктов. Слово политического деятеля, как правило, более надежно, чем его письменное обязательство.

Мы поговорили еще о международных делах. Затем я сообщил ему о заказе, который получил от «Геральд».

— Не скажу, чтобы это была моя любимая газета. — Серая губа выгнулась, тускло мелькнули серые зубы. — Но влиятельная.

— Думаю, что смогу принести пользу партии. Не тем, что напишу о генерале Гранте, который, похоже, уже практически отставная фигура, а о его наследниках, особенно о вашем будущем сопернике.

— Блейн. — Сказано ровно, без эмоций.

— Конклинг?

Седая голова повернулась в одну, потом в другую сторону, сначала чтобы выразить несогласие, а затем продолжала это маятниковое движение, получая, видимо, удовольствие от разминки застывших шейных мускулов.

— Думаю, Конклинг не составит для нас проблемы. Блейн — другое дело. К счастью, он продажен.

— Разве публику это возмущает?

— Я заставлю ее возмутиться, как заставил возмутиться уже дважды. — Слабый голос странно противоречил цезареву тону. — Нет, мистер Скайлер, нам приходится опасаться только добропорядочных людей, вроде министра финансов Бристоу. Но такого человека республиканцы никогда не выдвинут кандидатом в президенты. Никогда. Поэтому — Блейн.

В тусклом свете я разглядел, как его губы складываются в самую неподдельную улыбку.

Вошли Грин и слуга.

— Пора одеваться, губернатор. Гости явятся с минуты на минуту. Супруги Биглоу уже здесь.

— Благодарю вас, мистер Скайлер. — На мгновение Тилден довольно сильно сжал мою руку. — Вы тот человек, которого нам недостает в общественной жизни. Человек, способный оживить теорию практикой. — Послышался негромкий звук задержанного дыхания: Тилден пытался унять сильный приступ отрыжки. — И в то же время облагородить практику теорией. — На этой высокой ноте я присоединился к супругам Биглоу в главной гостиной.

В целом очень успешный вечер. Эмма вовсю работала на меня. За обедом она сидела по правую руку от Тилдена и, думаю, сумела, если это вообще возможно, его очаровать. Присутствовали полдюжины родственников Тилдена, наслаждаясь в канун рождества обществом самого богатого и знаменитого члена семьи.

Тилдены родом из графства Колумбия, неподалеку от тех мест, где жила семья моей матери, где жил Мартин Ван Бюрен. Старый президент был другом отца Тилдена и покровителем самого Тилдена в его юные годы, так же как и моим. Но ведь у меня и Ван Бюрена общий отец. Мы оба незаконные сыновья Аарона Бэрра; излишне объяснять, что мы так и не признались друг другу в том, что нас объединяет общая кровь. И тем не менее близость к Ван Бюрену сильнее всего остального связывает нас с Тилденом. Сегодня, когда губернатор обратил внимание на мое внешнее сходство с этим великим человеком, я ответил точной копией ванбюреновской загадочной усмешки, рядом с которой даже застывшие в камне черты египетского сфинкса определенно кажутся бесхитростными и простодушными.

Биглоу был в приподнятом настроении, но выглядел утомленным.

— Мы дни и ночи работали над речью губернатора в законодательном собрании. Не понимаю, как он это выдерживает. — Биглоу кивнул в сторону Тилдена, который теперь держался довольно бодро; отрыжка сдерживалась постоянным жеванием сухих бисквитов. — Он живет на одном чае. Я называю его наркоманом.

— Лучше уж чай, чем виски.

— И до вас дошли эти слухи? — Биглоу ничем не выдал беспокойства.

— Об этом говорят только в домах республиканцев.

— Вроде Эпгаров? — Биглоу хитро улыбнулся и наполнил мой бокал мадерой. Дамы удалились. Тилден пил чай, жевал бисквиты, слушал Грина, который нашептывал что-то в одно его ухо, и своего советника по экономическим вопросам Уэллса, шептавшего в другое.

— Как может губернатор слушать их одновременно?

— О, у него еще отличная хватка, — восхищенно сказал Биглоу.

— Вы волновались за его здоровье…

— Я и сейчас волнуюсь. Но я вынужден смириться с тем, что нездоровье доставляет ему удовольствие — в буквальном смысле слова. Он не желает отвлекаться от работы. Пусть все будет как есть. После Гранта, который на посту президента не желал ударить пальцем о палец, даже если бы понимал свои обязанности, губернатор будет как дуновение свежего ветра. А сейчас все мы в изнеможении — кроме него. Но, конечно, надо учитывать, что в его жизни нет ничего, кроме юриспруденции и политики.

— Он женится, если станет президентом?

Биглоу постучал пальцем по стакану с содовой водой, что стоял перед ним (воздержание — вот характерная черта тилденовской команды).

— Я полагаю, да. Жена облегчила бы его дни в Белом доме.

— Человек страстной натуры. — После двух бокалов мадеры и прекрасного рейнского вина я чувствовал себя весьма отважным.

— Странно, не правда ли? — Биглоу благосклонно принял мою иронию.

— Он когда-нибудь проявлял интерес к женщинам?

Биглоу покачал головой.

— Никогда. Смешно. Но, с другой точки зрения, достойно восхищения. Я хочу сказать, что он как святой, абсолютно огражденный от искушений.

— Святые, милый Биглоу, не ограждены, а оградились от искушений.

— Тогда он просто призван быть тем, кто он есть, — неустанным поборником общественных интересов. Как и Грин.

— Грин никогда не был женат?

— Никогда. Он тоже живет ради работы.

— Еще один полусвятой? — Думаю, что пуританин Биглоу действительно восхищается этими ущербными людьми. Не в том дело, что я нахожу холостяков людьми ущербными, скорее наоборот. Но, очевидно, ни Тилден, ни Грин вообще не имели никаких дел с женщинами, с той половиной рода человеческого, которая дала мне не только наслаждение, но и необходимую меру нормальной человечности. Если бы у меня не было Эммы, я родил бы другую. Или, принимая во внимание мой преклонный возраст, удочерил, похитил, соблазнил или каким-либо иным способом приобрел то женское общество, без которого я просто не могу дышать. Нью-йоркский мир мужских клубов, спортивных залов и баров, политиканства за закрытыми дверьми — это не мой мир. Я изнеженный парижанин, расцветающий только в обществе женщин.

Кстати (почему «кстати»? Это же важнее всего!), Биглоу сказал:

— Губернатор назначит вас посланником в любую страну по вашему выбору, за одним исключением — Сент-Джеймс.

— Вы не представляете, что это для меня значит. — От возбуждения голос мой задрожал. Для меня это все, не считая замужества Эммы, конечно.

— Вы одна из самых ярких наших звезд в иностранных делах, если закрыть глаза на ваше нелепое пристрастие к французам, — добавил Биглоу, и на душе у меня стало необыкновенно легко.

— В таком случае вас должна была порадовать чепуха, напечатанная под моим именем в «Леджере» за прошлую субботу.

— Мне показалось, что это не ваш стиль. И почему вы ни разу не упомянули доктора Эванса, неизменного дантиста императрицы? Что с ним стало?

— По-прежнему рвет зубы, наверное. — Мы оживленно посплетничали о старых добрых парижских временах, которые никогда больше не вернутся.

Со всей деликатностью я попытался убедить Биглоу в значении Тьера и вообще Третьей, то есть нынешней Французской Республики, но у него необъяснимо сильное предубеждение против Франции. Я отношу это за счет его искреннего пуританизма. Биглоу ненавидит римскую церковь со страстью настоящего республиканца, кем он и был до того, как стал секретарем штата Нью-Йорк и демократом. Десятилетиями он утверждал, что папство — это самая злобная и отвратительная сила в мире и что в один прекрасный день оно сойдется в истинном Армагеддоне с добродетельным протестантством, развязав новую, еще более кровавую гражданскую войну здесь, в Соединенных Штатах, причем форт Самтер будет расположен в Шестом избирательном округе, где царит мрак ирландских кварталов.

Сознаюсь, я некогда разделял эти предрассудки, особенно в отношении ирландцев, которых считал напастью, эпидемией, обрушившейся на мой Нью-Йорк. Разумеется, они и более поздние иммигранты и в самом деле уничтожили эту старую голландско-английскую деревню моей юности, но жалеть тут не о чем. Проведя большую часть своей жизни в странах, где господствует римская католическая церковь, я не только стал более терпимым, чем Биглоу, но и пришел к выводу, что в таком обществе, поскольку оно ни в коей мере не является христианским, жить гораздо приятнее, чем в протестантском.

К концу вечера Тилден выглядел очень усталым; несмотря на выпитый чай и несколько таинственных таблеток.

— Надеюсь, вы навестите нас в Олбани, как только покончите с генералом Грантом.

Я ответил, что ничто не доставит мне большего удовольствия. Внезапно рядом с губернатором оказался Грин. Красивый, крепко сбитый, он затмевает тщедушного Тилдена.

— Губернатор, вы не сказали мистеру Скаилеру о наших планах открыть рекламное бюро?

— Пока нет. Пока нет. — Голос Тилдена прозвучал глухо, казалось, губернатор раздражен. Но Грин не желал умолкать. Он повернулся ко мне:

— Через несколько недель мы откроем бюро, в котором писатели и художники будут готовить материалы для газет…

— Мистер Скайлер слишком утонченный литератор, чтобы заниматься такими вещами. — Глаза Тилдена широко раскрылись: он сдержал мощнейшую отрыжку, которая медленно и, без сомнения, болезненно искала выход через раздувшиеся ноздри.

— Но, губернатор, вы знаете не хуже меня, что нам понадобятся любые авторы, каких мы только сумеем найти, и, имея мистера Скайлера в «Леджере»…

— Мистер Скайлер не в «Леджере». Они просто его печатают.

— Но, губернатор…

Я прервал эту перепалку, заметив:

— Кстати, я предложил моему издателю написать вашу предвыборную биографию. Его это заинтересовало. Биглоу обещал снабдить меня материалами. Поэтому, как только вашу кандидатуру выдвинут…

И Тилден, и Грин просияли; мы расстались, пожелав друг другу веселого рождества и счастливого Нового года. Последние слова губернатора, обращенные ко мне, были:

— Увидимся позже. — Эта забавная фраза часто у него на устах.

_ Что ты думаешь о Тилдене? — Мне не терпелось задать Эмме этот вопрос.

— Не самый легкий собеседник.

— Холодноватый?

— Нет. Страстная натура, по-моему.

— Я не вынес такого впечатления, да и никто другой тоже.

— Есть ведь разные страсти, правда? Ну, например, страсть моей свекрови к деньгам…

— Не упоминай ее! Я чувствую, как кровь начинает стучать в барабанные перепонки.

— Или страсть очаровательного сенатора Конклинга к Кейт Спрейг.

— Он тебе понравился?

— Я видела его только один раз, мы перебросились всего десятком слов.

— Помню. И ты сказала, что он кажется тебе тщеславным.

— О, как павлин! С этим смешным завитком посреди лба…

— Локон Гиацинта. Мне кажется, он подражает Дизраэли…

— Но когда он смотрел на Кейт, можно было почувствовать, что это страстный мужчина.

— Чтобы увидеть ее, он пересек полмира — инкогнито, как он надеялся. Вряд ли он предполагал столкнуться с нами. Так или иначе, теперь ты видела лидеров обеих партий. Кто из них победит? Кто будет президентом — Тилден или Конклинг?

— Какая разница? Это все игра, папа. Это неважно.

Я почувствовал в ее голосе отзвук, вариацию сэнфордской темы.

— Игра или нет, но результат имеет значение.

— Все равно это совсем не то что император, не правда ли? — Эмма все еще рассматривает Соединенные Штаты как увеличенную Мексику.

— Согласен, нашим президентам почти нечего делать. Правит конгресс; в основном он и ворует. Но президент предоставляет должности, в частности старым, заслуженным писателям.

— Тогда vive Тилден! — Эмма развеселилась. — А что касается его страсти…

— Как же тебе удалось обнаружить то, чего никто не заметил?

— Я слышала, как он говорил о каналах.

— Каналах?

— И железных дорогах. И… о да, еще о правосудии. — Эмма была как школьница, вспоминающая урок. — Он сказал, что его приводит в ужас несправедливость американской судебной системы. Суды служат богатым, сказал он.

— Уж он-то должен это знать. Сколотил состояние, защищая интересы железнодорожных магнатов.

— Значит, он хочет искупить свои грехи. Он добрый человек, папа, хотя и какой-то нелепый.

— Не нахожу его нелепым и сомневаюсь, чтобы он был добрым.

— Потому что ты мужчина. И американец. Я бы только предпочла, чтобы он был менее напыщенным.

— Гремел, как князь Меттерних?

Мы посмеялись старой шутке. Я сказал, что его истинной и единственной страстью является плохое здоровье.

— Все равно я убеждена, что он будет очень забавным президентом, если такое возможно. У него есть любовница?

— А как думаешь ты?

— Думаю, нет. Он похож на старого каплуна. — Так мы обсуждали следующего президента, которому предстоит восстановить наше (мое) благополучие.

Эмма легла, а я немножко поработал над Кавуром. Нелегкая тема. Меня страшит перспектива писать предвыборную биографию, но, если надо, я напишу. Кроме того, я уверен, что какой-нибудь честолюбивый юнец из издательства Даттона проделает всю черновую работу, а я добавлю один-другой изящный штрих.

Глава четвертая

1

День Нового, 1876 года. Год Столетия, кричат все газеты без исключения. Должен сказать, что если темп последнего месяца прошлого года сохранится, то до 1877 года я просто не дотяну.

Мы с Эммой по-прежнему движемся по кругу, а может быть, взбираемся вверх по спирали. Были на балу Патриархов у Дельмонико, в Голубой бальной зале. «Так трудно ее украсить», — пожаловался Макаллистер, который правит обществом, пока миссис Астор царствует. В тот же вечер перед балом мы сидели с Таинственной Розой в ее ложе в Музыкальной академии и в самом деле услышали немножко Верди в те редкие минуты, когда знать молчала. Сам бал не представлял никакого интереса.

Прием у Бельмонтов был куда более живой, чем у миссис Астор, и в каком-то отношении более грандиозный: присутствовало куда больше европейцев, да и красивых женщин. Очевидно, Уорд Макаллистер тщится стать нью-йоркским принцем Альбертом, создающим для своей Виктории утопающий в роскоши, но донельзя унылый и самодовольный двор. Соперничающий с ним двор Бельмонтов по контрасту — своего рода Тюильри в сравнении с асторовским Виндзорским замком: блистательный, живой, слегка вульгарный и удивительно приятный. С места в карьер, стоя рядом с миссис Бельмонт, Огюст Бельмонт выразил свое восхищение Эммой, и супруга только вздохнула. «Теперь, — сказала она Эмме, — он от вас не отстанет. Я-то знаю, как это скучно».

Сегодня настал звездный час страны Эпгарии: в холодных и унылых гостиных Третьего брата все девять братьев и сотни их родственников поздравили Эмму с помолвкой, с вознесением из низин французского вдовства в истинное эпгаровское величие.

Джон был очаровательно неловок и, на мой взгляд, немного жалок. Подозреваю, что Эмма не слишком им увлечена, но, как и все представители ее класса, она приучена красиво и не жалуясь делать то, что необходимо. Поскольку альтернативы этому браку не существует, Эмма играла свою роль со всеми внешними проявлениями восторга.

Сестра Вера разрумянилась от удовольствия, она не отходила от Эммы, потеряв дар речи от нового родства. Эмма успокаивала Веру и очаровывала всех остальных.

В столовой за завтраком были подняты тосты. Я держался тактично. Девять Эпгаров давили своей тяжестью. Родственники были в восторге от нового и весьма славного пополнения.

Конечно, я забыл (почему «конечно»? У меня все еще очень хорошая память) старый голландский обычай Нью-Йорка — наносить новогодние визиты. К моему удивлению, он соблюдается до сих пор. Поэтому мы наслаждались не только официальным сборищем всего эпгаровского клана, но и принимали поздравления всех «достойных» людей города, которые соблаговолили прийти, потому что, если верить миссис Эпгар, дома остались только прикованные к постели.

— Вот почему мы выбрали день Нового года для объявления помолвки, — сказала она мне, когда мы, стоя рядом, встречали нескончаемую вереницу посетителей; от большинства из них разило виски. — Видите ли, они все равно бы пришли, так что мы убиваем сразу двух зайцев.

Среди зайцев, явившихся для заклания, был Джейми Беннет. Большинство из девяти братьев встретили владельца скандальной «Геральд» с нескрываемым холодком, но Джейми сделал вид, что этого не заметил: он был только слегка пьян.

— Бедняжка Эмма! — прошептал он ей на ухо. К счастью, никто, кроме меня и Эммы, этого не услышал. Она посмотрела на него взглядом Медузы, и, чтобы не превратиться в камень, Джейми поклонился мне.

— Мистер Скайлер. — По крайней мере он вспомнил кое-какие манеры в этой удручающей гостиной, обшитол темным орехом; некогда яркие розы на коврах поблекли, приобретя достойный Эпгаров ржавый оттенок.

— Мистер Беннет. — Я до конца выдержал роль счастливого папочки будущей невесты. — Такой приятный сюрприз.

— Тем не менее сюрприз? — Джейми хитро подмигнул мне. — Конечно, это не из тех домов, какие я обычно посещаю в день Нового года, но сегодня из-за Эммы у меня не было выбора.

— Ваш благородный жест полностью оценен.

— Когда свадьба?

Вопрос этот еще не вполне ясен. Было много разговоров о венчании в церкви Благоволения в июне (я, кажется, высказался за это), но мы только что узнали, что дом, который Джон купил на Одиннадцатой улице (или это Третий брат купил для него? Надо выяснить), не будет готов до октября. Поэтому в семье возникли некоторые разногласия. Эмма молчит, а Джон не хочет ни на чем настаивать, пока она сама не выскажется. На прошлой неделе он предложил, если они обвенчаются в июне, уехать на лето на семейную дачу в Мэн… Москиты, кусты можжевельника, песчаные блохи. Таков в моем представлении штат Мэн.

Думаю, что Эмма предпочтет октябрь. Она инстинктивно отдаляет конец того, что некогда составляло блеск ее существования. Раньше, когда мы ехали в дом Третьего брата, она сказала:

— Нам предстоят похороны княгини д’Агрижентской.

Я ее не сразу понял:

— Увы, это счастье нас еще не посетило. Старуха переживет нас всех. — Эта ведьма, кстати, только что потребовала больше денег на воспитание Эмминых детей, чем было ранее оговорено.

— Нет, я имела в виду собственные похороны. Когда я превращусь в миссис Эпгар.

— Отложи! — горячо откликнулся я, пожалуй даже с излишней горячностью. Я вообще был перевозбужден сегодняшним днем и теперь расплачиваюсь за это: мне очень не по себе. Сейчас я пишу в постели.

— Вряд ли я решусь.

— Но ты не расположена?..

— Мне нравится Джон. — Она ответила в своей манере, и мне нечего было на это возразить.

После семейных тостов Джон отвел меня в сторону, и мы стояли в узком алькове, где, кроме нас, был еще бронзовый олень в натуральную величину.

— Я хочу заверить вас, сэр: я сделаю все, что в моих силах, ради счастья Эммы.

— Не сомневаюсь, мой дорогой. — Из моих глаз едва не хлынули слезы, но не оттого, что я расчувствовался; это был один из зловещих сигналов приближающегося удара. Мне нужно больше отдыхать. Меньше видеть людей. Согнать вес.

— Просто поразительно, как она вписалась в наше общество! Как будто прожила здесь всю жизнь! — Это была высшая похвала в устах Джона.

Глаза мои остались сухими.

— Все-таки она не первый день в обществе.

Джон не слышал, он восхищенно смотрел на Эмму.

— Я подумал, не провести ли нам медовый месяц в Канаде, если мы обвенчаемся в июне, разумеется. — Москиты величиной с куропатку замелькали перед моими глазами, не говоря уже о комарах размером с грача, кружащего над падалью — если грачи ею питаются. Бедняжка Эмма. Но теперь все это уплыло из моих рук. Теперь я просто наблюдатель.

Мною овладела вдруг такая апатия, что я позволил Джейми — он непонятным образом протрезвел у эпгаровского буфета — взять меня под руку и увести.

— Мы, — сказал он, — нанесем совершенно особый новогодний визит.

Поскольку Эмма теперь до конца дня, включая ужин, потеряна в стане Эпгаров, я мог позволить себе откланяться, сославшись на усталость и преклонные годы.

— И отменную скуку, папа, — прошептала Эмма по-французски, целуя меня в щеку, когда мы с Джейми уходили.

На Пятой авеню полным-полно экипажей. Несмотря на истинно арктический холод, весь город наносит визиты.

— Куда мы направляемся? — спросил я, когда наш экипаж с трудом продвигался по запруженной Мэдисон-сквер.

— Не торопитесь. У меня для вас свежие новости из Вашингтона.

— Относительно Бэбкока?

— О человеке из ближайшего окружения президента, который торговал должностями государственной службы. Когда вы отправляетесь в Вашингтон?

— Пятнадцатого февраля.

— Вовремя. Фейерверк, скажу я вам. Как вы выносите всех этих Эпгаров?

— Точно так же, как выносил семью моей жены. — Некоторое преувеличение, поскольку Тракслеры, хотя и славились высокой нравственностью, были очаровательны.

Наш экипаж замедлил ход возле недостроенного, без шпиля, собора св. Патрика.

— Мы отправляемся к мессе, Джейми? Я знаю, что ваш отец умер в лоне матери-церкви, но…

— Нас ждет иное лоно, Чарли. Самое забавное в Нью-Йорке.

К некоторому моему ужасу, хотя и к тайной радости, экипаж остановился у коричневого здания, отделанного розовым паросским мрамором, — дома мадам Рестел, самой порочной женщины Нью-Йорка.

Дом этот я, конечно, знал. Ни один возница не забыл показать мне жилище, в котором в течение двадцати лет обитает в роскоши самая известная в городе акушерка. Говорят, что дом посещают знатнейшие дамы Нью-Йорка, пользуясь боковым подъездом на Пятьдесят второй улице. Однако большинство клиентов обслуживаются мадам Рестел в ее клинике на Чемберс-стрит. Целых тридцать лет с амвонов и газетных полос обрушиваются проклятия на это зло, но она пока умудряется пережить все и вся при помощи обычного средства — подкупа полицейских и политических деятелей. Тех, кого она не может купить, она, как правило, умеет припугнуть, поскольку рано или поздно в большинстве нью-йоркских семей возникает потребность в услугах мадам как акушерки, или «повитухи», как она называет себя в рекламных объявлениях «Геральд», и фактически она именно повитуха, тайно способствующая появлению на свет нежеланных младенцев, которых она продает бездетным семьям.

— Никогда не думал, что вы бываете в этом доме, Джейми.

— Отец всегда говорил: поддерживай добрые отношения с рекламодателями. Помимо всего прочего, это удивительная женщина.

Мадам Рестел и в самом деле оказалась женщиной редкостной. Она одних лет со мной, обильно украшена бриллиантами и черным кружевом. Ее гостиная столь же претенциозна, как и у миссис Астор; разница лишь в том, что картины у нее получше, а мебель похуже. Гости практически одни и те же. Я хочу этим сказать, что двадцать или тридцать джентльменов, которых я здесь встретил, ничем не отличаются от избранных Макаллистера — та же смесь железнодорожных магнатов, богатых адвокатов и праздных клубных завсегдатаев. Что касается женщин, то они, правда, держатся куда смелее и одеты куда пышнее, чем те, кому суждено служить папоротником или чертополохом для Таинственной Розы.

Мадам тепло меня встретила.

— Как это мило, что Джейми догадался вас привести. Кстати, я знала его еще ребенком.

— Она была замужем за одним из верстальщиков «Геральд». — Этим Джейми хотел поставить ее на место, однако она всегда умеет быть на месте, иными словами — на высоте.

— Мой муж боготворил твоего драгоценного батюшку. И когда мистера Беннета отхлестал кнутом тот политик, как бишь его? — Она повернулась ко мне. — Это было так давно, мистер Скайлер. Мой Чарли первым кинулся на помощь старому Беннету.

Браво, мадам Рестел, подумал я про себя. Джейми сердито насупился и вскоре удалился в маленькую гостиную, где несколько мужчин сидели за карточным столом. Дом мадам Рестел скорее напоминает отличный мужской клуб.

Я заговорил с ней по-французски. Она засмеялась.

— Я такая же француженка, мистер Скайлер, как вы француз. Фамилия моей матери Рестел, я взяла ее, открыв собственный бизнес. Взяла, чтобы никого не компрометировать. А вообще-то я и родом и по воспитанию простая женщина из Глостершира. — У нее до сих пор сохранился деревенский акцент, акцент класса, к которому она принадлежала, — столь же низкого, сколь теперь возвышенного. Однако ей чужда всякая претенциозность.

— Давайте посидим. Я целый день на ногах.

Я уселся с ней рядом на диване и взял бокал с пуншем, предложенный мне слугой в черном фраке и белом галстуке, похожим скорее на шафера. В голове у меня сегодня роятся образы, связанные скорее с Гименеем, нежели с Венерой.

— Вы довольны, мистер Скайлер, что ваша дочь выходит замуж за Джона Эпгара? — Она посмотрела на меня пристально из-под своих блестящих, крашеных черных локонов.

— Помолвка состоялась час назад. Должно быть, вы получили телеграмму.

— Мне не нужны телеграммы, — сказала она весело, — я и без них знаю, что происходит в Нью-Йорке. Мне сообщают всё.

— Ваши… клиенты?

— И друзья тоже. Знаете ли, кто только у меня не бывает. Конечно, не ваша подруга миссис Астор, хотя я знакома кое с кем из ее семьи. — Наглости ей не занимать; ясно, почему она процветает: она имеет возможность шантажировать половину великих семейств города. — Кого здесь только не встретишь! Я истинная демократка. Есть лишь одно исключение из этого правила — священнослужители. — Внезапно хорошее настроение ее покинуло. — Они преследуют меня всю мою Жизнь. Как будто есть что-нибудь ниже их морали. Старые лицемерные козлы! — И она разразилась краткой тирадой против некоего Генри Уорда Бичера, бруклинского богослова, который прошлым летом оказался на скамье подсудимых по обвинению в соблазнении жены своего коллеги. Поскольку присяжные не смогли или не захотели признать его виновным, преподобный Бичер продолжает, по словам мадам Рестел, читать воскресные проповеди в присутствии двадцати бывших любовниц.

— Какая силища! — Недавно мне попалась на глаза газетная реклама, на которой был изображен преподобный Бичер, прославляющий достоинства нового бандажа. Пожалуй, мне стоит приобрести такой.

— Вы, конечно, отдали должное местонахождению моего дома. — Мадам Рестел усмехнулась скорее как школьница, нежели как женщина, посвятившая себя Греху и Смерти. — Я могу заглядывать в окна собора. А они — в мои. — Она рассказала мне со злорадством, как ее недремлющий враг архиепископ безуспешно пытался купить участок земли, на котором она построила свой особняк. — Просто назло этим проклятым попам и епископам. Так мы и живем бок о бок — собор святого Патрика и я!

В целом она показалась мне на редкость занимательной особой. Она похожа на весьма осведомленную парижскую консьержку: разговаривать с ней одно удовольствие, пока вам не расскажут, что она говорит за вашей спиной о вас самом.

Появились новые гости и потребовали ее внимания. Я зашел в гостиную, где Джейми играл в карты. Он проигрывал, пил и пребывал в дурном настроении.

Я прошел в следующую комнату, это оказался крохотный кабинет. Какая-то парочка была увлечена разговором возле камина. Узнав мужчину, я хотел было ретироваться, но опоздал. Уильям Сэнфорд успел меня увидеть. Если он был растерян — если! он был весьма-таки растерян, — то моментально сыграл роль галантного повесы, позаимствованную бог знает из какого водевиля.

— Мистер Скайлер! Какой сюрприз. Я не знал, что вы знакомы с нашей хозяйкой.

— Нас только что познакомили. Но извините…

— Нет, нет. Это миссис Гилрей. Вы видели ее на сцене, конечно. Она сейчас выступает в театре Уолле ка. В этой новой комедии…

Но миссис Гилрей (весьма известная местная актриса) была слишком профессиональна, чтобы позволить себе участие в любительском спектакле Сэнфорда.

— Я должна проследить, как мои друзья обходятся без меня за карточным столом, мистер Скайлер. — С королевским кивком она выпорхнула из комнаты; любовница на сцене и наверняка сэнфордовская возлюбленная.

— Такое облегчение — после всех этих Асторов и Бельмонтов. — Сэнфорд взял этакий запанибратский мужской тон. Он предложил мне сигару. Я надменно отказался.

— Конечно, это тяжко — все время быть в обществе одних и тех же людей. — Я сам подивился эпгаровским интонациям собственной речи. По-видимому, ужасающая добропорядочность этой семейки — болезнь столь же заразительная, сколь и изнурительная.

— Вы были бы поражены, узнав, как часто здесь бывают одни и те же люди. А мадам Рестел славная женщина. И на редкость скрытная, что могли бы подтвердить многие наши знакомые дамы — чего они, разумеется, никогда не сделают.

— Следовательно, мы никогда ничего не узнаем?

Но моя ирония нисколько его не задела.

— Моя жена и я намеревались присутствовать на помолвке. Но ей нездоровится еще с рождества, и она не встает с постели. Поэтому я, так сказать, холостяк.

— Ничего серьезного, надеюсь?

— Нет, конечно. Она вполне здорова. Слишком много светских развлечений. Все мы еле ноги таскаем между рождеством и пасхой. Вы собираетесь на юг?

— Да, если вы подразумеваете Вашингтон. В следующем месяце.

— Я имел в виду места, что лежат южнее. Мы ездим в Саванну. Неподалеку от этого города есть плантация, принадлежащая семье жены. Там отличная охота. Совсем как в довоенные времена. Почему бы вам с княгиней. не навестить нас?

— Я буду очень занят. А дочь моя, как вам известно, обручена. — Последнее я произнес нарочито медленно; так суфлер подает реплику забывчивому актеру.

Примите мои поздравления, — быстро ответил он. И попробовал зайти с другого бока: — Хотя, конечно, по-настоящему достоин поздравления мистер Эпгар.

— У вас есть еще возможность послать телеграмму. — Я направился к двери. Я пытаюсь со всей наглядностью продемонстрировать свою неприязнь, чтобы отвадить его.

— Я это уже сделал. И цветы княгине. Они ждут вас в гостинице.

Я остановился у двери; впервые мною овладел настоящий гнев.

— Снова цветы?

— Да. От моей жены и от меня.

— Значит, не так, как в тот, первый раз?

— Я был бестактен, да? — Все его поведение возле камина было каким-то мальчишеским: то он подталкивал башмаком полено, то вытирал рукой свой маленький рот, точно пытаясь уничтожить предательские следы съеденного тайком варенья.

— Моя дочь обручена. Вот так-то, мистер Сэнфорд.

— О да, это кое-что значит, мистер Скайлер, — отпарировал он, думаю, не слишком удачно.

Сейчас я сижу в гостиной нашего номера, едва не задыхаясь от запаха цветов, которые нам сегодня несут целый день.

Эмма вернулась рано и сразу легла. Когда я спросил, как прошел вечер, она только вздохнула:

— Как всегда, папа, только в больших размерах. Но бедняга Джон мне симпатичен, и — быть может — мы сумеем убедить его уехать с нами за океан.

— Будем уповать на то, что я буду американским посланником. Тогда я сумею дать ему его прежнее место.

— Как было бы прекрасно! — Но усталое лицо никак не отразило энтузиазма, что слышался в ее словах.

Я в некотором недоумении. Правильно ли я поступал, поощряя ее замужество? Конечно, ей нужно выйти замуж, и, если Эмме суждено выйти за американца, это должен быть кто-то вроде Джона. Могло ведь быть гораздо хуже. А лучше? Вот в чем вопрос. Если бы у нас было время, мы могли бы подыскать более блестящую партию, какого-нибудь молодого Вандербильта, к примеру. Хотя Вандербильтам незнакомо словечко стил, новое их поколение отличается не только богатством, но и красотой. Однако трагедия в том, что времени у нас нет, поэтому Эпгар сегодня значит для нас все; мы не можем себе позволить ждать, пока в наши сети попадет дичь покрупнее.

Если бы у меня хватило мужества, я убедил бы Эмму отменить помолвку и попытать счастья в Вашингтоне или Ньюпорте. Но я просто не имею права брать на себя такую ответственность. Тилден может проиграть, а Эмма — не найти другого мужа. Две жизни будут разрушены. Джону нет пока замены, кроме Сэнфорда, который женат и, следовательно, отпадает. Во всяком случае, он действует на нервы и мне, и Эмме.

У меня кончился лауданум. Предстоит бессонная ночь. Не слишком обещающее начало нового года.

2

Не могу поверить, что первую запись в этой тетради я сделал уже шесть недель тому назад.

Один за другим, величественной чередой братья Эпгар устраивают в нашу честь обеды. Принимая во внимание количество братьев, мы исчерпаем их список лишь ко второму столетию Штатов. Наш нынешний темп — один брат в неделю. Вчера был пятый по счету, впереди еще четверо.

Эмма держится молодцом. Ни я, ни кто другой не услышал от нее и слова жалобы. Вне страны Эпгарии у нее только один друг — миссис Сэнфорд. Откровенно говоря, я был бы встревожен подобной дружбой, хорошо зная Сэнфорда или полагая, что хорошо его знаю. Однако Эммина неприязнь к нему может соперничать с моей, особенно по мере того, как углубляется ее дружба с Дениз, как она ее называет.

— Мистер Сэнфорд требует к себе уйму внимания. Поэтому мы с Дениз вынуждены встречаться, как тайные влюбленные, — за завтраком или чаем. Однажды мы даже встречались в диораме и за десять центов любовались пожаром Москвы.

— Как в старые времена? — Благодаря сбивчивым рассказам покойного Эмминого свекра у нас обоих такое ощущение, что мы сами лицезрели это знаменитое пожарище.

— Она нездорова. — Эмма нахмурилась. — Не знаю, что с ней такое, кроме того, что у нее постоянные выкидыши, а она очень хочет ребенка.

— На ее месте…

— Согласна. Не от этого мужчины. — Нам с Эммой редко нужно договаривать до конца, и уж, конечно, не когда разговор касается Сэнфорда. К счастью, он, как и обещал, уехал на юг. В последний раз мы видели его на новогоднем балу у миссис Астор, который она регулярно устраивает в третий понедельник января — что-то вроде регламентированных конституцией выборов.

Несмотря на всю эпгаровскую неприязнь к «асторократии», эта семья явно была польщена тем, что Джон Дэй Эпгар в качестве жениха Эммы оказался в числе приглашенных, став, таким образом, первым носителем славной фамилии, попавшим в этот список, хотя, как обычно, эпгаровские родственники были повсюду; с гордостью они носят другие, великие нью-йоркские имена, несмотря на то что их право на эти имена чаще всего опирается на хрупкую ветвь или случайный побег какого-нибудь старого, знаменитого, сучковатого фамильного древа.

Макаллистер был подчеркнуто внимателен к Джону. К моему удивлению, рядом с ним была миссис Макаллистер и одна или две мисс Макаллистер. В знак особого отличия Джон удостоился чести проводить миссис Макаллистер к столу.

Бал был великолепен. Сейчас я поневоле буду повторяться. Один светский прием в Нью-Йорке неотличим от другого. Тот же повар Пинар поставляет те же сложные и богатые блюда, тот же оркестр под руководством мистера Ландера исполняет те же мелодии Оффенбаха и Штрауса тем же самым гостям, которые говорят друг другу те же самые слова, предаваясь обыденному питью и обжорству. Мы в Париже особым изяществом фигуры не отличаемся, но среди нас немного таких толстяков, как эти знатные ньюйоркцы. Особенно печальное зрелище — расширяющиеся от жадности глаза дам, когда им подают фазанов и омаров, шербет и десерт. Даже те из них, кто в состоянии не выдать глазами свой волчий аппетит и кто продолжает вести оживленную беседу на другую тему, выдают себя, когда вежливое или изысканное восклицание вдруг тонет в обильной слюне. И все же только уж вовсе безрассудная особа решается отведать более одного тонюсенького ломтика любимого блюда, потому что если она поест вволю, то просто упадет замертво: корсеты этого сезона, изготовляемые из крепкого китового уса, особенно прочны.

Как рассказывает Эмма, многие дамы, приходя на прием, демонстрируют свои относительно тонкие талии, а затем отправляются в дамскую комнату, где с помощью трудящихся в поте лица служанок высвобождаются из тугих корсетов в неистовом шуршании нижних и верхних юбок. Эти отважные, здравомыслящие, широкие в талии особы всегда самые приятные соседки по столу.

В так называемой гранатовой гостиной мы с Эммой мельком видели Сэнфордов, но, когда миссис Сэнфорд нас заметила, она тотчас отвернулась, так же поступила Эмма, словно уловив некий заранее оговоренный сигнал. Больше мы с ними не столкнулись.

Через несколько дней Сэнфорд отправился в Саванну в своем собственном железнодорожном вагоне, сопровождаемый несколькими приятелями. Кстати, едва ли не половина джентльменов, с которыми разговариваешь в Нью-Йорке, неизменно заботливо осведомляется, не собираетесь ли вы «воспользоваться их вагоном» — так в Париже вам предлагают взять на день семейную карету.

Дениз лишь через несколько недель думает присоединиться к мужу. Я столь часто слышу от Эммы имя «Дениз», что и сам уже мысленно так ее называю, хотя мы обращаемся друг к другу самым формальным образом.

Должен упомянуть — то есть, конечно, я не должен об этом упоминать, но не могу удержаться, — что я видел или, точнее, слышал Сэнфорда накануне его отъезда на юг.

Один из новых (по крайней мере для меня) аттракционов этого города — бордели в табачных лавках. Снаружи все выглядит вполне заурядно: неизменный деревянный индеец-хранитель у входной двери и коробки с сигарами на витрине.

В первой комнате тоже выставлены сигары, но выбор меньший, чем в bona fide табачных лавках. Единственное, что выдает это заведение, — чересчур уж очаровательная продавщица. Если вы заглянули сюда впервые, она деликатно вас проверит и, обнаружив, что вы ни о чем не имеете понятия, продаст вам сигару и проводит к выходу. Иной раз она осведомится относительно ваших вкусов и связей. Чтобы растопить лед, следует назвать имя девушки этого заведения или же клиента (разумеется, скрывшегося под псевдонимом). Если хозяйка сигарных развлечений сочтет вас достаточно серьезными и респектабельным, она проводит вас в заднюю комнату, где в гостиной, неотличимой от тысяч гостиных в домах городских бюргеров, сидят девушки; sotto voce [38] вы говорите сигарной даме, какая девушка вас интересует, и отправляетесь в указанную вам комнату наверху, через минуту раздается стук в дверь — и вы счастливы.

Один или два раза — да уж ладно, три или четыре — я воспользовался этим несомненным и умеренным по цене удобством. Потому удобством, что достаточно выйти из гостиницы и перейти Мэдисон-сквер, чтобы тут же, на Двадцать четвертой улице, предаться удовольствиям в верхних покоях Компании королевских гаванских сигар.

Возраст и состояние здоровья исключают подвиги, на которые был способен юный Чарли Скайлер, но всякому времени свои радости; мне даже кажется, что нынешние усилия приносят мне больше, чем упомянутые юношеские дерзания.

Должен сказать, что половина респектабельного мужского населения Нью-Йорка пользуется сигарными лавками из-за их доступности и дешевизны. Бизнесмен может развлечься перед завтраком в своем клубе, семьянин — перед ужином в обществе драгоценной семьи, а адвокат — избавиться от излишнего напряжения и при этом поспеть к открытию судебного заседания.

Так или иначе, когда я сидел в гостиной и пил чай с хозяйкой за китайской ширмой (клиенты ни в коем случае не должны сталкиватся друг с другом), я услышал голос Сэнфорда: «Если Ниобе свободна, то я ее жду».

Женский голос заверил Сэнфорда, что Ниобе сейчас будет к его услугам. Я слышал у себя над головой тяжелую поступь его сапог по устланной ковром лестнице.

— Это мой друг мистер Сэнфорд, — мстительно сказал я хозяйке, очаровательной женщине с пикантным лицом, слегка испорченным заячьей губой.

— Я не знаю, как его зовут. — Она солгала, скорее чтобы продемонстрировать мне анонимность заведения, чем оградить Сэнфорда.

— Он первый рассказал мне про ваш магазин.

— Кто бы он ни был, это хороший клиент. Девочки его любят.

— Когда он спустится, скажите ему, что Томас Эпгар навечно перед ним в долгу.

— Хорошо, сэр. — Да, я воспользовался именем Третьего брата как nom de guerre или, скорее, d’amour[39]. Поскольку хозяйка — жадная читательница популярных газет, она необычайно взволнована тем, что среди ее клиентов есть пожилой джентльмен, чей сын скоро женится на прекрасной французской княгине. — От ее фотографии, что выставлена у Рицмана, просто дух захватывает!

— Я твердо убежден, — сказал я вполне по-эпгаровски, — что, несмотря на французскую кровь, она будет моему сыну хорошей женой.

Сейчас ночь 14 февраля, нет, скорее утро 15 февраля, и наши чемоданы уже отправлены в отель «Уиллард» в Вашингтоне.

Сегодня днем, получив счет отеля «Пятая авеню», я едва не расстался с этой жизнью. С 5 января, когда я оплатил первый месяц нашего здесь пребывания, и до 14 февраля с нас причитается 1800 долларов! Это чуть больше половины моих нынешних ресурсов, потому что от Джейми я получил только небольшой аванс и пока совсем ничего — от «Леджера» за «Последние дни Наполеона III». «Нейшн» заплатит мне сущие гроши за Кавура лишь после публикации. Поэтому меня охватила настоящая паника. К счастью, полковник — родственник Стивенса — при сем присутствовал. Он показал счет управляющему, который нашел несколько ошибок в сложении. В конце концов счет милостиво сократился почти на треть.

— О, это мы должны были бы заплатить вам и княгине за ту рекламу, какую вы нам сделали своим пребыванием! — Полковник был сама любезность, и я сердечно его поблагодарил. Все-таки отель «Пятая авеню» — место, где останавливаются президенты ц короли. — Миссис Стивенс без ума от вас. Зайдите на минутку. Давайте выпьем по утреннему стаканчику. — Добрый полковник проводил меня в Угол таинств.

— Только на одну минуту. Мы спешим на чай к мистеру Питеру Марье.

— Ну, вы и в самом деле перезнакомились со всей честной компанией! — воскликнул полковник.

Элегантный мистер Марье является нью-йоркским Сен-Симоном. Нет, это не совсем так. Исторические параллели волнуют разве что Макаллистера. Утонченный мистер Марье — чуть более мужественная, то есть абсолютно мужественная, мадам Рекамье — пытается собственными усилиями насаждать на острове Манхэттен искусство беседы. Ежегодно в день св. Валентина он пишет в стихах приглашения и ждет, что ему ответят тоже стихами. За лучшее стихотворение, подтверждающее принятие приглашения, как и за иные сочинения, выдается приз. Это весьма галантный, но и чрезвычайно нелепый старик.

Те, кто не допущен на эти специфические социальные Альпы, видят только абсурдную сторону.

— Надеюсь, что вам и княгине будет не слишком скучно, — сказал полковник.

— Мы настолько утомлены, что нам уже не до скуки — Это абсолютная правда. Каждый из нас более всего хотел бы проспать целый месяц кряду. Меня страшит прыжок в вашингтонское общество, которое, полагаю, столь же утомительно, как и нью-йоркское, только куда более грубое.

В этот момент в Угол таинств заглянул Брайант в сопровождении нескольких мужчин, одним из которых оказался очаровательный таможенный инспектор нью-йоркского порта, а другим — сенатор Роско Конклинг; при виде его громадного туловища мне всегда кажется, что элегантный обтягивающий костюм (он предпочитает именно такие) вот-вот лопнет по швам. Он возвышался над всеми, кроме инспектора. У сенатора львиная (излюбленное словечко литературных дам) голова, редеющие рыжевато-серые волосы зачесаны строго назад с широкого лба, в центре которого оставлено колечко правильной формы, знаменитый локон Гиацинта. Из-под олимпийских бровей и греческой прически на вас настороженно смотрят маленькие светлые глаза какого-то дикого кота джунглей.

— Прошу прощения! — Полковник вскочил на ноги, чтобы поздороваться с великими людьми.

Я попытался улизнуть, прячась за спинами, но меня остановил как всегда педантичный Брайант:

— Дорогой Скайлер.

Брайант одного за другим представил мне своих спутников. По случайности, когда я здоровался за руку с Конклингом, я оказался почти вплотную к нему и мое лицо едва не уткнулось в элегантный твидовый изгиб верхней части сенаторского живота или нижней части груди: точнее сказать не могу, поскольку они давным-давно уже слились в монолит республиканского колосса. К счастью для меня, от него исходил аппетитнейший запах фиалковой воды и дорогих сигар.

Остальные были лидеры республиканцев в штате Нью-Йорк. Известные как «стойкие», эти люди — враги любых реформ, а потому фанатичные сторонники генерала Гранта и системы политических трофеев. Я полагаю, что Брайанту приходится терпеть всякую публику, а публике ничего не остается, как терпеть или примириться с ним и его газетой.

— Мистер Скайлер — мой старый коллега.

«Стойкие» закивали, давая понять, что им обо мне все известно, но Конклинг, похоже, не расслышал моего имени и в упор меня не замечал. Он смотрел куда-то поверх моей головы, погруженный в олимпийское созерцание.

Брайант был отменно вежлив.

— Мистер Скайлер будет писать для нас о выставке Столетия. Она открывается десятого мая, — добавил он специально для меня.

Добродушный таможенный инспектор поинтересовался:

— Когда вы собираетесь обратно в Париж, мистер Скайлер?

— Сразу после выборов. И свадьбы моей дочери… — Говоря это, я не без злорадства заметил, что при слове «Париж» голова Конклинга опустилась с высот к подножию горы, то есть ко мне.

— Извините меня, мистер Скайлер. — Обычно громкий, звучный голос оказался вдруг тихим и вкрадчивым. — Я настолько погрузился в размышление, что не расслышал как следует ваше имя.

— Наша встреча прошлым летом была такой мимолетной. — Я высказался достаточно туманно и самоуничижительно. — А ведь вам приходится встречать стольких людей.

— Но не таких, как вы, мистер Скайлер. И как ваша ослепительная дочь…

— Я слышал, что она собирается замуж за человека из добропорядочной республиканской семьи. — Брайант вмешался в потенциально опасный диалог. Пока наш наиславнейший поэт говорил о политике и Эпгарах, я ощущал почти электрическую энергию, исходящую от Конклинга; в ней было предупреждение. Животная сила этого человека впечатляет, хотя и раздражает.

Однако что касается меня, то Конклинг может быть спокоен за свой секрет, хотя, впрочем, это отнюдь не секрет, потому что все причастные к политической жизни знают про его связь с Кейт, в том числе и ее муж. К счастью, с точки зрения любовников, недавнее банкротство Спрейга настолько усугубило его пристрастие к бутылке, что он практически нигде не показывается, как и многострадальная супруга Конклинга, живущая затворницей в Утике, штат Нью-Йорк.

Чай и обед у старика Марье явились достойным завершающим аккордом нашего пребывания в Нью-Йорке.

Эмма и Джон приехали вместе в сопровождении одной из знатнейших эпгаровских родственниц. Я приехал один, не собираясь задерживаться после чая и чтения стихов. Однако, когда я предупредил, что, вероятно, не останусь к обеду, Марье принялся настаивать:

— Здесь будут многие из ваших литературных confrères[40], с нетерпением ждущих встречи с вами! Или, как говорил Расин… — И он произнес нечто, что Расин и в самом деле написал и, вероятно, сумел бы понять, учитывая акцент мистера Марье.

Я был удивлен, что среди гостей не оказалось ни Макаллистера, законодателя того, что он именует словечком стил, ни его Таинственной Розы. Поскольку большинство среди нелитературных гостей составляли в точности те же самые люди, каких я встречал ежевечерне, я спросил Дениз Сэнфорд, почему отсутствует Королева Нью-Йорка.

— Потому что здесь другая, — сказала Дениз. — Настоящая. И он тоже здесь.

Затем она представила меня мистеру и миссис Джон Джейкоб Астор III. Мистер Астор немного моложе меня и совсем непохож на своего деда. Это меланхоличный, но приятный человек с чересчур красным лицом.

Миссис Астор родом из Южной Каролины; она не лишена чувства юмора.

— Мы каждодневно следим за вами, мистер Скайлер. По газетам. Нас весьма порадовала помолвка вашей дочери, потому что теперь она останется с нами, а нам так нужны красота и благородство. Конечно, мы с мужем мечтали встретиться с вами, но это было немыслимо.

— Ничто не могло быть проще, миссис Астор…

— Ничто не могло быть труднее, мистер Скайлер. В Нью-Йорке все достается тому, кто оказался первым. А Лина, — семейное уменьшительное грозной Каролины Скермерхорн Астор! — завладела вами первая. Поэтому нам пришлось встать в очередь. — Она кажется мне весьма забавной, и я даже жалею, что нами так быстро завладел Макаллистер, потому что дом других Асторов наверняка привлекательнее, чем Таинственной Розы.

Я говорил со Стедманом и его женой, с Гилдерами (мужеподобной сестрой и похожей на девочку женой). Я встретил Байарда Тейлора, человека широких интересов и писателя-профессионала, чьи стихи, посвященные этому приему, были очаровательны и удостоились главного приза. Мой собственный стишок был продекламирован мистером Марье, его встретили аплодисментами, несмотря на то что чтец делал ударения в самых неподходящих местах.

Брайант явился к чаю и вскоре ушел. Будучи самым высокооплачиваемым поэтом Америки, он мог себе позволить ничего не написать к этому вечеру. Я не стану его винить.

Самое приятное время я провел с Дениз; мы устроились рядом на широченных кожаных турецких подушках. Миниатюрная, приветливая, все схватывающая на лету, — конечно, я ценю ее выше всех наших новых знакомых.

— Как вы находите свою одинокую гостиничную жизнь? — спросил я.

— Как в раю! — Ни нотки сожаления по поводу расставания с мужем. — Не надо думать ни о слугах, ни о меню, ни о рассылке приглашений. Я весь день просто лежу в постели и читаю или смотрю в окно, как снег ложится на деревья в парке. И жду, когда придет Эмма.

— Она бывает у вас каждый день, полагаю.

— Если бы это было так! Мы очень привязались друг к другу. Она действует на меня лучше любых докторов. Вчера она изображала Таинственную Розу; я так хохотала, что мой врач не на шутку на нее рассердился: он считает, что мне вредно перевозбуждение.

Я хотел спросить о ее болезни, но не решился, а Эмма отказалась меня просветить, сказала только, что Дениз мучает какой-то безымянный, но не слишком серьезный женский недуг.

— Не знаю, что бы я делала без Эммы. И без вас. — Она относится ко мне как к любимому дядюшке, и поэтому я чувствую себя старым, но я и в самом деле стар, и лучше уж быть ей любимым дядюшкой, чем никем вообще.

— Когда вы поедете на юг, ваш путь будет пролегать через Вашингтон?

Дениз покачала головой.

— Когда я поеду на юг, Билл пришлет за мной яхту. Морской воздух, уверяют доктора, пойдет мне на пользу. Но я ненавижу морской воздух. Я убеждена, что он вреден для здоровья. Посмотрите на местных, кто круглый год живет в Ньюпорте. Они вечно больны. В том случае, конечно, если им посчастливилось не умереть при родах.

— Вы имеете в виду и мужчин тоже, не только матерей с младенцами?

Дениз расхохоталась, смеется она громко, непринужденно.

— То, что я говорю, вряд ли отвечает высоким требованиям мистера Марье. Но дети вечно в моей бедной бестолковой голове. Дело в том, что я не могу иметь детей.

— А вы хотите?

— О да! В этом-то вся проблема.

— Я рад, что у меня есть Эмма, но мне просто повезло. Большинство родителей так же мало любят своих детей, как дети — родителей.

— Это все в вашей злой старушке Европе.

— Я-то подумал о Вандербильтах.

— А это злые новые богачи! — быстро ответила она. — Так или иначе, у меня, похоже, детей не будет. Если я еще раз попробую, то, скорее всего, расстанусь с жизнью. — Это было сказано самым невозмутимым тоном.

— Вы верите докторам?

— Я доверяю своему прошлому опыту: он ужасен. — Она вздрогнула, затем осознала неуместность этого разговора даже между старым дядюшкой и любимой племянницей. — Кроме того, — сказала она, — насчет моего фатального изъяна я узнала от ведущего авторитета в этой области и одновременно вашей подруги.

— Кто бы это мог быть?

— О, мадам Рестел. Билл мне рассказал, что видел вас у нее третьего дня в сопровождении молодого повесы Беннета.

Я изумился. Неужели Сэнфорд все ей рассказывает? И о сигарных лавках тоже?

— Я полагал, что мужья не рассказывают женам о визитах к мадам Рестел.

— С этим все обстоит как раз наоборот. — Дениз опять была весела и остроумна. — Билл всегда рассказывает мне, когда там бывает. К тому же мы с мадам Рестел старые друзья.

— Не надо так пугать старого человека. — Я отстранился от нее в притворном ужасе и чуть не свалился с кожаной подушки.

— Мой дорогой! — Дениз одарила меня ослепительной улыбкой и поддержала своей нежной рукой. — Это совсем не так страшно. Мадам и в самом деле очень хороший врач…

— С дипломом?

— Откуда я знаю? И кому до этого дело? Важно, что она посвятила всю жизнь своей специфической работе и выполняет ее отлично. Многие дамы пользуются ее услугами, не я одна.

— Чтобы производить младенцев, а не избавляться от них?

— В моем случае — да. — Дениз нахмурилась. — Она добрая и откровенная женщина. Я не должна больше être enceinte[41]. Таков ее приказ.

— Это так тяжело? — Я затронул, боюсь, чересчур интимную тему.

— Но уж, конечно, не для моего супруга, который вечно где-то путешествует, — резко сказала она. — Что ж, я приучила себя к мысли, что мне не суждено иметь детей. В каком-то смысле это даже облегчение: тем меньше у меня поводов докучать людям. — Она засмеялась, я тоже. Одна из наших постоянных шуток состоит в том, что нью-йоркские дамы оживают (хотя бы до некоторой степени), только когда разговор касается их выводка.

Достойно удивления, насколько остраненно Дениз говорит о своих самых интимных проблемах. Не могу только сказать, так ли уж она холодна и безучастна, как хочет показаться. Я подозреваю, что она обладает тем естественным и совершенным актерским даром, которого так недостает ее мужу, несмотря на его отчаянные потуги.

— И тем не менее мне живется лучше всех, кого я только знаю. У меня есть друзья, старые и… — она коснулась моей руки, — новые. У меня тысяча разных интересов, да если бы их и не было, то строительства и отделки дома триста шестьдесят два по Пятой авеню хватило бы на всю мою жизнь. Нет, — сказала она, когда лакей предложил ей шампанского. Я взял бокал. — Но иногда я переживаю из-за Билла. Он не находит себе должного применения.

— Вы бы хотели, чтобы он сидел в конторе, приумножая свое состояние?

— О нет! Это происходит само собой, и Биллу нет необходимости присоединяться к волчьей стае. Денег у нас больше чем нужно. Просто я бы хотела, чтобы он на самом деле что-нибудь делал. Используя преимущества нашего и своего положения.

— Лодки, охота…

— Умному мужчине этого мало. А он умен. Я знаю, что вы со мной не согласитесь.

— Откуда вам это известно? — глупо ответил я, застигнутый врасплох. — Я хочу сказать, что вовсе не нахожу его глупым. — Я запнулся и пролил шампанское. Дрожание правой руки возникает у меня периодически. Интересно, что бы это значило?

— Еще как находите! Я-то знаю. И Эмма того же мнения. Это все его манеры. Видите ли, не так уж много умных людей попадалось на его пути. И на моем тоже, — добавила она быстро. — Но мне кажется, что я более свободно чувствую себя в обществе тех, кто умнее меня. И стремлюсь как можно дольше находиться в их обществе; Билл же застенчив, ему кажется, что он должен изображать из себя того, кем он является в глазах других людей, то есть прежде всего железнодорожного магната. Меня от этого иной раз просто коробит. Особенно когда он с вами и с Эммой.

— Но мы его любим. Не так, — добавил я решительно, — как мы любим вас, разумеется.

— Я рада, что вы это сказали! — просияла она. — Мне кажется, что я знала вас обоих всю свою жизнь. Если бы так было! А это, — Дениз окинула взглядом очаровательные при всей их вычурности комнаты мистера Марье, наполненные тихими писателями и художниками и совсем не такими тихими магнатами и их женами, — лучшее, что Нью-Йорк может вам предложить. Совсем не то что у принцессы Матильды, конечно?

— В Париже тоже бывает longueurs[42].

— Но не так, как здесь, где отсутствуют courteurs[43]. Есть такое слово?

— Теперь есть. Вы его изобрели!

— Я бы так хотела, чтобы вы и Эмма провели лето в Ньюпорте, и дни будут лететь, подобно минутам, когда мы будем наслаждаться своими courteurs.

— Но мистер Сэнфорд?..

— Надеюсь… он займется политикой.

— О боже!

— Я одна из тех немногих женщин, кого не пугает перспектива иметь соседом за обеденным столом сенатора Конклинга.

— А мне-то казалось, что на это громадное красивое сооружение огромный спрос.

— Только не среди нам подобных, которые ничего не хотят и слышать о Вашингтоне. К тому же этот гусак чрезмерно тщеславен.

— И вы хотите, чтобы ваш муж стал похож на сенатора Конклинга?

— До некоторой степени да. Конечно, считается немодным, чтобы люди, подобные Биллу, занимались политикой. Зачем ему это? Или любому из нас? В конце концов, мы покупаем сенаторов, а сенаторы покупают голоса на выборах. И все же мне кажется, что для Билла это подходящее занятие. Оно даст ему интерес к жизни.

— А вы бы хотели жить в Вашингтоне?

— О боже, нет, конечно! Я была бы тогда как миссис Конклинг и занималась бы садоводством, как она, — где ж это? В У тике?

Эмма и я признались друг другу в том, что нам до некоторой степени жаль уезжать из Нью-Йорка.

— И все же поездка в Вашингтон — само по себе приключение. — У Эммы отличнейшее настроение.

— Для меня — безусловно. — Я не сказал, как меня страшит предстоящая работа. Каждый день я получаю меморандум от Джейми. Списки людей, с которыми я должен встретиться, а также ключи от бесчисленных сейфов, где запрятаны политические секреты.

К счастью, я полностью поглощен другой работой. Отвратительнейшее эссе о смерти императора готово. Длинный и, вероятно, чересчур усложненный анализ Кавура и Савойского дома передан Годкину в «Нейшн». Предвыборная биография губернатора Тилдена подождет, пока съезд не выдвинет его кандидатуру: на этом настоял мой издатель мистер Даттон. А пока Биглоу и Грин усадили за работу свою рекламную команду: собирают сырье, которое потом превратится в книгу.

Было у меня также несколько безрезультатных встреч с лекционным агентом, который регулярно мне напоминает, что я не Марк Твен. Я ему отвечаю, что это меня несказанно радует, но такие тонкости ему недоступны. Он считает, что я добьюсь успеха на лекторской кафедре только в том случае, если буду рассказывать о нарядах и прическах императрицы и ее фрейлин. Когда я в конце концов отклонил это предложение и гордо заявил: «В таком случае вам следовало бы иметь дело не со мной, политическим писателем и историком, а с моей дочерью княгиней д’Агрижентской», лекционный агент пришел в неистовый восторг. «А она согласится? За тридцать выступлений я заплачу ей двенадцать тысяч долларов!»

Эмма тоже в восторге.

— В крайнем случае я, выходит, смогу прокормить нас обоих. Может, стоило согласиться? Бедный папочка, ты слишком много работаешь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, вошла Эмма, чтобы пожелать доброй ночи. Как всегда, она поцеловала меня в щеку. Я поцеловал ей руку.

— В октябре, — прошептала она. — Не в июне. Джон согласен.

— Хорошо, — прошептал я тоже; мы оба ведем себя как заговорщики. Теперь, когда она остановилась в нерешительности на границе Эпгарии, я хочу, чтобы она оставалась со мной как можно дольше. До конца, едва не написал я, и в конце концов все-таки написал.

Глава пятая

1

На рассвете гостиничная карета отвезла нас через весь город до Норт-ривер, к парому на Кортленд-стрит, который переправил нас в Джерси-сити, и доставила на Пенсильванский вокзал. Во время переправы мы сидели в карете и через запотевшие окна смотрели на исчезающий вдали нью-йоркский берег.

— Я когда-то жил вон там. Видишь? То большое здание. Возле гавани. — Здание это было раньше и осталось поныне Вашингтонским рынком. Когда-то я жил неподалеку с де-* вушкой, которая давным-давно умерла.

Конечно, это довольно странно, но Эмма почти ничего не знает о моей жизни до того, как я встретил ее мать. Когда она была маленькая, она проявляла любопытство к Америке, но я рассказал ей столько вымышленных историй про индейцев и все прочее, что она начала в них верить, и до сих пор моя жизнь в двадцатые и тридцатые годы кажется ей волшебной сказкой. Соответствующее воспитание привило ей представление об отце как существе экзотическом. Принцесса Матильда окрестила меня «белокурым индейцем», и имя это ко мне прилипло. Эмма с восторгом рассказывала своим школьным друзьям, что ее отец — настоящий американский индеец из светловолосого племени.

Вашингтонский поезд оказался роскошным; мы отправились вовремя. Меня поразил размах торговой деятельности. Сначала нас искушали жареными пирожками. Затем появился мальчишка с огромной кипой журналов, дешевых романов и мешком арахиса. Без единого слова он бросил Эмме на колени дамский журнал, а мне — роман о Диком Западе. И исчез.

— Это подарок? — удивилась Эмма.

— Сомневаюсь.

Когда поезд тронулся, неоплаченное чтиво так и осталось у нас. Потом явилось новое искушение в белом халате — продавец жареных устриц; только суровый взгляд Эммы заставил меня воздержаться от любимого блюда, единственного американского блюда, о котором я мечтал во Франции и так и не смог найти повара, какой сумел бы воссоздать эту удивительную смесь запахов Атлантики и старого сала.

В Европе таких роскошных вагонов я не видел — зеленые плюшевые занавески, мягкие поворачивающиеся сиденья, газовые лампы с красивыми абажурами из резного стекла на подставках красного дерева и… всепроникающий запах угля и жареных устриц.

Не спеша пообедав в вагоне-ресторане, мы вернулись на свои места, где над поджидал юный книготорговец. Одна его рука показывала на романчик и журнал, другая была протянута к нам, требуя платы.

— С вас один доллар двадцать центов, сэр, — за то и другое.

В последующую перепалку в конце концов включился кондуктор, который дал молодому предпринимателю пинка, а я вручил ему двадцать центов, что, как он заявил, является «минимальной платой за прокат его публикаций». Он исчез, издав вопль от боли и восторга одновременно.

— Оки всякий раз пробираются в вагоны. — Кондуктор говорил, словно о пыли или мухах. — Ничего нельзя поделать.

Когда в Балтиморе меняли локомотив, мы вышли из вагона прогуляться по перрону. Внезапно над моей головой раздался какой-то звук. Я поднял голову и увидел дюжину бродяг, устроившихся на крыше нашего вагона.

Перехватив мой взгляд, один из них с обезьяньей ловкостью спрыгнул на перрон.

— Мэ-эм. — Он подошел к Эмме, которая была ближе к нему, и с хищным оскалом лица протянул грязную руку. — Не подадите ли монетку бедному старому ветерану?

Прежде чем кто-то из нас успел ответить, к первому оборванцу присоединились еще трое. Гримасничая, хватая нас руками, эти жуткие, дерепачканные сажей типы образовали вокруг нас угрожающее кольцо. Я поднял стек, Эмма закричала.

Тут же двое вооруженных охранников железной дороги бросились к нам из ближайшего депо, и оборванцы моментально скрылись среди вагонов и складов.

Это тревожное приключение показалось нам еще более опасным, когда кондуктор безучастно пояснил:

— От них нет никакого спасения. Как только поезд выйдет со станции, они снова будут на крышах вагонов. И если вы неосторожно окажетесь рядом, они сбросят вас с поезда.

Интересное и зловещее наблюдение: насколько я могу судить, ни один из оборванцев не был иммигрантом. На вид все они коренные американцы, раненые или растленные войной, разоренные биржевой паникой.

Тридцать лет назад я не мог даже вообразить, что в этой стране возникнет обширный и неистребимый преступный класс, так же как и ужасающая бедность, мрачно контрастирующая с невероятной роскошью тех людей, с которыми мы общались в Нью-Йорке. Мне жаль Тилдена. При всем своем уме и честолюбии вряд ли он обладает способностью или необходимой волей сделать что-нибудь с этими измазанными сажей типами, которые, точно в кошмарном сне, внезапно возникают в самый неподходящий момент, чтобы напомнить нам о существовании преисподней. Эмма все еще не может прийти в себя, да и я тоже.

Мы прибыли в Вашингтон поздним вечером настоящего — к нашему изумлению — весеннего дня. В середине февраля дует теплый, томный ветерок, сады и пустыри покрыты яркими не по сезону цветами — нарциссами и гиацинтами.

Перед зданием Пенсильванского вокзала вытянулась длинная вереница обшарпанных наемных экипажей с чернокожим возницей в каждом из них. Я всегда с трудом понимал южан, поэтому договариваться о поездке в отель «Уиллард» пришлось Эмме.

— Почему ты мне никогда не рассказывал про этот город? Ведь это же город?

Мы как раз выехали на Пенсильвания-авеню, и Эмма разглядывала все вокруг с любопытством и изумлением.

— Я был здесь только один раз. В течение двух дней в тысяча восемьсот тридцать шестом году. И мало что помню, кроме того, что и запоминать-то было нечего. Теперь по крайней мере они возвели город.

— Где?

— Слева и справа. Великая столица мира. — Шикарным жестом я обвел пансионы и бары, рестораны и отели, выстроившиеся вдоль Пенсильвания-авеню, лишь недавно, как объяснил кучер, замощенной асфальтом. Здания выцветшего красного кирпича с белыми рамами кажутся меньше, чем они есть на самом деле, из-за необычайной ширины улицы, которая тянется от Капитолия до Белого дома, то есть так было раньше.

Со времени моего первого приезда в этот город направление улицы изменилось: теперь она идет совершенно прямо от Капитолия до здания министерства финансов и затем резко сворачивает вправо, через один-два квартала снова поворачивает налево, разрезая пополам лужайку перед Белым домом, какой я ее помню. Часть лужайки, отделенная от Белого дома этим новым отрезком Пенсильвания-авеню, называется теперь парком Лафайета; в центре его установлена статуя не Лафайета — что было бы слишком логично, — а Эндрю Джексона верхом на лошади. Меня порадовало, что Капитолий наконец достроен.

— Здесь было отвратительное временное здание… кажется, коричневое.

— Красивое здание. — Эмма дала высокую оценку Капитолию. — Но эта улица вроде бы ведет в никуда? — Она перевела взгляд на Пенсильвания-авеню. — Там же ничего нет!

Мы выехали на Шестую улицу напротив отеля «Метрополитен», весьма потрепанной копии гостиницы «Индиан куин», в которой я когда-то останавливался в чудовищно жаркий вашингтонский летний день и мучался всю ночь напролет, объевшись за роскошным обедом в Белом доме Эндрю Джексона; то был мой единственный визит в обитель, о которой мечтает столько наших соотечественников.

— Ты только посмотри на чернокожих!

— Негры всегда составляли здесь большинство. Надо же кому-то работать.

— Самая настоящая Африка! Это так чудесно. Почему никто нас не предупредил?

Я думаю, что Эмма более права, чем подозревает, потому что Вашингтон — это в самом деле тропический полуколониальный город. Чувствуешь, что под его поверхностью кипит туземная жизнь, совершенно не соприкасающаяся с существованием белых визитеров, категории людей, состоящей не только из сменяющих друг друга правительственных чиновников, но и тех местных белых, гордо именующих себя Старожилами и имеющих такое же отношение к периодически меняющимся политическим деятелям, как старые ньюйоркцы, живущие возле Мэдисон-сквер, к тем тучным пришельцам, которые живут севернее.

Отель «Уиллард» расположен на том углу, где Пенсильвания-авеню поворачивает направо у министерства финансов, здания в стиле неоклассицизма, которое напомнило Эмме церковь Мадлен в Париже.

— Столь же неприглядно, — сказала она.

Отель — шестиэтажное здание. Снаружи оно довольно непрезентабельно, а внутри тщательно отделано в причудливой американской версии стиля Второй французской империи, который многие находят вульгарным, а лично я люблю — эти тесные, сверкающие позолотой и готической роскошью частные дома многих американцев и общественные здания.

Когда мы вошли под навес у входа, приятные, но не слишком расторопные черные слуги забрали наш багаж.

У входа в главный вестибюль стоял директор, молодая копия Уорда Макаллистера.

— Добро пожаловать в столицу, княгиня, мистер Скайлер. — Он низко поклонился. Мы пробормотали, как мы счастливы быть гостями отеля. Точно на параде, мы прошествовали через полутемный, украшенный фресками главный вестибюль, старательно обходя во время этого торжественного шествия бесчисленные Ьронзовые плевательницы.

— Ваши друзья уже здесь, княгиня. Они ждут вас в ротонде. — Он сказал это, когда я регистрировался (всего десять долларов в день за номер с двумя спальнями и трехразовую еду). В общей сумятице никто из нас не обратил внимания на слова директора. Эмма и в самом деле с любопытством разглядывала все вокруг, а я читал записку Чарлза Нордхоффа, вашингтонского корреспондента «Геральд»: если мы не слишком утомлены, он хотел бы пригласить нас сегодня вечером пообедать.

Директор провел нас не в наш номер, а в еще большую гостиную с высоким куполом, опирающимся на позолоченные колонны. На выложенном мозаикой полу многочисленные диваны и кресла, на которых восседали, по-моему, политики со своими избирателями — сборище, по-своему столь же опасное и тревожное, как и бродяги на балтиморском вокзале.

Прямо под куполом стояла высокая, крупная дама с большим бюстом.

— Вот она! — воскликнул директор, обращаясь к даме. — То есть вот они. Ваши друзья, мистер Скайлер и княгиня.

Мы с Эммой остановились перед этой абсолютно незнакомой дамой, которая наклонила голову с величественностью Таинственной Розы.

— Я, — заявила она голосом, который, отразившись эхом от купола, звучал как голос кумской сибиллы, возвещающей недобрую весть, — миссис Фэйет Снед.

Директор оставил нас на милость сибиллы.

— Не думаю, что мы имели честь… — начал я. Эмма просто смотрела на нее, как в зоопарке.

— Вы, несомненно, знаете меня как Фэй. — У нее был глубокий южный акцент, но при этом легко понятный, поскольку каждый слог произносился с равным ударением.

— Фэй? — глупо переспросил я.

— Под этим именем я пишу. Для «Вашингтон ивнинг стар». А это моя дочь. — Чуть более крупная копия Фэй надвигалась на нас из зверинца политиканов и избирателей (которые, слава богу, не обращали на нас никакого внимания, потому что политическое лицедейство важнее обычного театра). — Вы, без сомнения, знаете ее по псевдониму Мисс Гранди. А в жизни она мисс Огастин Снед. Она тоже регулярно пишет в «Стар». А теперь пожалуйте сюда.

Слепо и послушно мы проследовали за этой опасной парочкой в дальний конец ротонды, где за стеклянной дверью виднелось благословенное содержимое бара.

— Вы можете пропустить стаканчик, мистер Скайлер, — снисходительно сказала миссис Снед. — Я сама терпимость, как и все Снеды. Вон тот черный нас обслужит. А вы, княгиня, выпьете чаю.

— Да, да, — охотно согласилась Эмма, когда мы уселись в кружок неподалеку от бара, откуда официант принес мне мятный джулеп (отличный коктейль, который нахваливает Макаллистер, но не угощает им) и чай трем дамам.

— Большинство европейских коронованных особ останавливается в отеле «Уормли». Почему вы там не остановились, княгиня? — прищурившись, спросила мисс Огастин Снед, коварная молодая особа.

— Я хочу быть настоящей американкой, как мой отец, — сказала Эмма. — «Уиллард» более демократичен.

Это сошло довольно хорошо.

— Мы бы хотели узнать, в свое время, конечно, ваши впечатления от Вашингтона, княгиня, — сказала миссис Фэйет Снед.

— И ваши тоже, мистер Скайлер, — добавила Огастин Снед. Затем мать и дочь извлекли маленькие записные книжки и принялись нас интервьюировать. Они были весьма обстоятельны. Мы с блеском рассказывали о наших похождениях, особенно Эмма, которая наконец ухватила суть наших газет и теперь с места в карьер дает удивительные, мгновение назад изобретенные, смелые и простые рецепты несъедобных блюд, не говоря уже о тайных способах поддержания молодости и красоты.

— Раз в неделю, миссис Снед, я мою волосы керосином. — Глаза Эммы сияли, и я, чтобы не расхохотаться, должен был отвернуться.

— Керосином? — Карандаш миссис Снед замер.

— Керосином, мамочка! — Мисс Огастин Снед почуяла, что ей в руки плывет редкостная удача. — Мы слышали, что в Париже так делают.

— Первой это открыла сама императрица. — Эмма перешла ла заговорщический шепот. — Через час после мытья волосы приобретают удивительный блеск. Вы обе должны попробовать. Не в том дело, — поспешно добавила она, видя перед собой довольно-таки тусклые волосы, — что вам это так уж…

— О да, да, нужно, — решительно сказала Огастин Снед. — Честно, уж если говорить всю правду, то мамочка начала немного лысеть на макушке.

— Давай придержим всю правду при — себе, дорогая Гюсси. — Фэйет вспыхнула и спросила: — Но скажите, княгиня, нет ли опасности вспыхнуть, если сесть, ну, например, около лампы?

— Да нет, что вы. Тем более, что первый час вы должны сидеть совершенно спокойно, откинув голову как можно дальше назад, чтобы распущенные волосы свободно дышали.

С другими темами Эмма справилась с легкостью завзятого лектора. Я ей-богу не уверен что ей не следует отправиться в лекционное турне. Если бы она не была помолвлена, я без зазрения совести отправил бы ее в турне по тридцати городам Америки, а сам был бы ее менеджером и рекламным агентом.

Дамы знали о помолвке Эммы.

— Не будете ли вы скучать по титулу княгини? — спросила коварная мисс Огастин.

Впервые я увидел, что Эмма раздражена. Но дамы этого не заметили.

— Нет такого европейского титула, мисс Снед, который был бы выше простого звания американки.

— Слушайте, слушайте! — торжественно возгласил я, допив отстатки коктейля. Через несколько минут мы ока^ зались в нашем номере и наконец-то дали волю смеху. Мысль о матери и дочери Снед с горящими волосами (нечто вроде нессовских париков) доставила нам неизъяснимую радость.

Приняв ванну и отдохнув (к сожалению, в ванную приходится идти через холл; удобства здесь далеко не такие, как в отеле «Пятая авеню», но, к счастью, и цена тоже), мы в семь часов встретились в вестибюле с Чарлзом Нордхоффом.

Признаюсь, сначала я был несколько запуган этим суровым сорокалетним мужчиной прусского происхождения, чьи профессиональные обязанности заключаются в том, чтобы писать в «Геральд» о вашингтонской политике. Я опасался, что он справедливо увидит во мне самонадеянного дилетанта, знаменитость, свалившуюся на его шею по прихоти легкомысленного издателя; двенадцать недель по меньшей мере ему самому придется оставаться в тени.

Наша первая встреча у конторки портье в вестибюле была мало обнадеживающей. Это крепко сбитый мужчина с врожденной, как мне кажется, матросской походкой; во всяком случае, движется он, слегка раскачиваясь, впрочем, он недаром провел столько лет в море. Как и у моего старого друга из «Пост» Леггета, карьера Нордхоффа началась на море, сначала в нашем флоте, затем на множестве самых разнообразных парусных судов. Он автор популярной некогда книги, которую я не читал, под названием «Девять лет в море». Нордхофф работал в «Пост» у Брайанта, пока его не выжили оттуда из-за (так утверждают все, кроме Брайанта) нападок на твидовскую шайку (надо спросить у него, правда ли это). Тогда Джейми взял его в «Геральд». В прошлом году Нордхофф нашел время написать очень интересную книгу, которую мне довелось прочитать: «Коммунистические общества в Америке». Тема книги в некотором смысле нас сближает.

Щелкнув каблуками, Нордхофф поклонился Эмме и поцеловал ей руку. Зная от меня о его немецком происхождении, она тихо заговорила с ним по-немёцки. Удивленный и обрадованный, он тоже заговорил по-немецки. Затем взял мою руку в свою, пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

— «Париж под коммунарами» — лучшая и серьезнейшая работа из всех, какие мне довелось прочитать о коммунизме.

Мне кажется, я покраснел. Конечно, у меня закружилась голова от нежданной похвалы, поэтому я не сразу сообразил, что он, как и все прочие, переврал название. Но с названиями мне вообще не везет. Следует, очевидно, уподобиться мастерам и придумывать нечто выразительное, сильное, запоминающееся. «Госпожа Бовари», «Хижина дяди Тома», «Холодный дом» — один раз услышав или увидев, эти заглавия уже не перепутаешь.

Мы были уже у парадной двери, когда Нордхофф сказал:

— Вы должны познакомиться с мистером Рузом. Он человек редкой осведомленности. Если вы нас извините… — он повернулся к Эмме; она ответила ему извиняющей улыбкой.

Тогда Нордхофф провел меня в маленький табачный магазин, вход в который был тут же, внутри, справа от парадной двери. Здесь можно купить не только сигары, сигареты и плитки жевательного табака, но также газеты и журналы со всей Америки. Мистер Руз — фигура, полная сенаторского достоинства; торжественно Поздравив меня с прибытием в Вашингтон, он вручил Нордхоффу конверт (его лавка еще и своего рода почтовая контора).

— Наш специальный телеграф вон там, если он вам вдруг понадобится, мистер Скайлер. — В следующей комнате и в самом деле помещалось это современное удобство, предоставленное компанией «Вестерн юнион». Руз пообещал также оставлять для меня ежедневно экземпляр «нашей» газеты, «Нью-Йорк геральд».

Длинная вереница карет постоянно дежурит возле гостиницы, но Нордхофф предложил — «если Эмма не возражает» — пройтись пешком до ресторана под названием «Уэлчер».

— Это недалеко отсюда, и почти на всем пути есть тротуар.

Эмма не возражала.

— Это Африка! — шепнула она мне по-французски, когда мы передвигались по неровному кирпичному тротуару, на котором удобно расположились — как у себя дома — десятки чернокожих. Одни выпивали, другие играли в кости, третьи извлекали печальные звуки из самодельных дудок, а в отдалении, возвышаясь надо всем вокруг, плыл, как мечта, изваянная из белоснежного мыла, Капитолий, окруженный постоялыми дворами.

Хотя солйце j село, вечер был неестественно теплым. Движение йо широкой улице почти совсем прекратилось, если не считать трамваев, которые с неимоверным грохотом носились взад и вперед. Когда мы повернули за угол точно напротив министерства финансов, Нордхофф показал высокий вяз, названный по имени художника и изобретателя Морзе. Очевидно, некая ужасная догадка вроде земного тяготения посетила его под сенью этого дерева.

— Как мило, — сказала Эмма.

Нордхофф издал какой-то странный лающий звук, в котором я со временем научился распознавать смех.

— Единственные добрые слова, которых этот город заслуживает, такие: он был еще хуже пять лет назад, пока мы не заполучили в мэры нашего собственного босса Твида, местного преступника, который грабит город напропалую, но одновременно хотя бы мостит улицы.

— Никто не жалуется?

— На мостовые? Конечно, да! Земляные работы проведены так неумело, что во время дождя чуть ли не весь город превращается в Венецию.

— Да нет, я имела в виду воровство.

— Боже мой, нет, конечно! В конце концов, это американский образ действий. Кое-что все-таки улучшается. Как бы этот город ни был ужасен, это все равно рай земной для большинства членов конгресса. В сравнении с тем^ откуда они приехали, это город неслыханных удобств и поразительной архитектуры. А вот Белый дом.

В темноте за высокими деревьями показалось большое, похожее на пустую коробку белое здание.

— Очаровательно, — сказала Эмма. Со времени моего приезда в Вашингтон к зданию пристроили стеклянные оранжереи; они нисколько не улучшают его нежилой вид.

— Внутри он еще хуже, — сказал Нордхофф. Затем он повел нас на Пятнадцатую улицу, в ресторан, который помещается в обычном кирпичном доме типа тех, что в Нью-Йорке строятся из песчаника. Как прекрасно, кстати, что в этом городе нет ничего коричневого, если не считать негров, конечно. Большая часть вашингтонских домов сложена из темно-красного кирпича, этот цвет радует мне душу, но Эмме напоминает запекшуюся кровь.

Нордхофф повел нас вверх по лестнице в главный обеденный зал; черный метрдотель, плюшевые портьеры, старомодные турецкие ковры. Свет только от свечей, это большое облегчение после вездесущих нью-йоркских кальциевых ламп.

Эмма села, как бы совершенно не замечая, что публика с нее не сводит глаз.

По всей зале губы округлились, точно застыв раз и навсегда на последней букве слова «кто?».

— Завтра меня замучают расспросами, — ухмыльнулся Нордхофф. — Все захотят узнать, кто были мои гости.

— Гостья, — поправил я. — Все пялятся на Эмму.

— Это всё сенаторы? — взгляд Эммы стремительно обежал комнату, точно театральную сцену или экран диорамы.

— Сенаторы этажом выше, княгиня. В маленьких обеденных комнатах, где столы ломятся от бутылок, где дымятся длиннющие сигары…

— С дамами?

— Иногда. Но обычно они предпочитают обедать с другими сенаторами и плести заговоры с целью опустошения казны.

— Как заманчиво! Значит, эти люди… — Она снова обвела взглядом наших сотрапезников.

— Это лоббисты. Они встречаются с сенаторами только в темных аллеях, где деньги переходят из рук в руки.

— Создается впечатление, — сказала Эмма, — что правительство здесь существует только для того, чтобы давать и забирать деньги.

— Аминь! — крикнул Нордхофф, чем изрядно напугал людей за соседним столиком. И принялся, «за счет Джейми, разумеется», заказывать нам отличную еду (снова черепаха, снова маленькие восхитительные крабы из Мэриленда). Карта вин выше всяких похвал.

Я с легкостью полюбил бы Вашингтон, если бы мне не нужно было о нем писать. Нордхофф чрезвычайно любезно предоставил в мое распоряжение свои заметки о деле Бэбкока, и теперь у меня в голове уже почти сложилась первая корреспонденция: общие впечатления от города после сорокалетнего отсутствия, а также разрозненные мысли о коррупции, «спиртной афере» и О. Э. Бэбкоке.

— Советую вам встретиться с Бристоу, министром финансов. Это он наносит смертельные удары Гранту.

— Своему собственному президенту? — Эмма начинает проявлять неожиданный интерес к политике. А я начинаю подумывать, не обманывался ли я в ней всю жизнь. В течение многих лет я всегда брал Эмму с собой, когда отправлялся в Сент-Гратиен к принцессе Матильде, где разговоры касались искусства, тогда как она была бы куда счастливее в политическом салоне или даже в Тюильри, пытаясь завязать разговор с беднягой императором, который был пропитан политикой-с головы до ног и в такой степени являл собою политического гения, что стал со всей неизбежностью одним из самых больших зануд во всей Франции: он не мог уже ни с кем ни о чем существенном говорить откровенно. К счастью, Эмма один год пробыла фрейлиной императрицы и, подозреваю, наслушалась политических разговоров. В отличие от Наполеона III императрица ни о чем другом вообще не говорила; она тоже была политиком, но весьма скверным, и из-за нее мы («мы» или «они»? «Мы». Это моя страна, то есть была моя страна) ввязались в войну с Пруссией и нашему миру пришел конец.

На заметку: неподкупный Бенджамин X. Бристоу из Кентукки стал министром финансов в июне 1874 года. К всеобщему изумлению, он оказался честным человеком. Обнаружив, что его министерство напичкано жуликами, он постарался выгнать их вон.

Так называемая «спиртная афера» началась в 1870 году, когда Грант назначил своего закадычного дружка генерала (разумеется!) Джона Макдональда начальником налогового управления в Сент-Луисе. Как и Бэбкок, Макдональд служил у Гранта при Виксбурге, а всякий, кто служил ÿ великого полководца во время этой выдающейся кампании, мог, если того желал, получить ключ от монетного двора. Так или иначе, налог на виски шел из западных штатов не в казну, а в карман Макдональда, его друзей, а также Бэбкока и, вероятно, самого президента. На сегодняшний день украдено около десяти миллионов долларов.

— Неужели замешан сам президент? — Я просто умирал от любопытства.

Нордхофф пожал плечами.

— Подозреваю, что да. Уж конечно, его не раз предупреждали о махинациях Бэбкока; теперь же он делает все возможное, чтобы приостановить следствие.

— Но это ведь так естественно — пытаться спасти свою администрацию. — Эмма, как всегда, высказалась весьма практично.

— Точно так же рассуждают «стойкие». Но все же суд в Сент-Луисе идет своим чередом, и Грант выразил готовность лично дать показания в пользу Бэбкока.

— Так может рассуждать человек честный, но недалекий, — сказала Эмма.

— Или хитрый обманщик, — сказал Нордхофф. — Во всяком случае, кабинет министров отговорил его от поездки в Сент-Луис.

— На это он и рассчитывал, разумеется. — Каким-то сверхъестественным чутьем Эмма постигает суть этих негодяев. Она уже призналась, что предпочитает Африку стране Эпгарии.

— Действия генерального прокурора укрепляют меня в мысли о виновности Гранта. Во-первых, прокурор, расследовавший «спиртную аферу», был смещен. Перед самым началом суда над Бэбкоком генеральный прокурор отдал распоряжение, запрещающее обвинению получать свидетельские показания обещанием неприкосновенности или снисхождения любому из потенциальных обвиняемых — свидетелей. Разумеется, это связало следствие по рукам и ногам.

— Грант знал об этом распоряжении?

— Грант сам его отдал, чтобы спасти Бэбкока.

— И самого себя? — Эмму эта ситуация восхищает.

— Конечно. Ну что ж, скоро мы узнаем приговор. Суд кончается на этой неделе.

— Вы полагаете, что Бэбкок выйдет сухим из воды?

Нордхофф кивнул.

— Но не остальные. Те пойдут в тюрьму.

— Почему все так боятся президента? — Мой вопрос прозвучал более наивно, чем это есть на самом деле; ответила на него Эмма:

— Потому что он президент.

— Но у него же не больше власти, чем у конгресса. Или у суда. Его самого относительно легко можно предать суду импичмента. Смотрите, что они сделали несколько лет назад с президентом Джонсоном, который не совершил никакого преступления.

Нордхофф предложил взглянуть на это иначе:

— Большинство из нас здесь уверены, что Грант замешан во многих темных делишках. Но мы не можем, не должны так говорить.

— Вас обвинят в клевете? — Африканские нравы завораживают Эмму.

— Нет. Г рант — национальный герой, и люди просто не могут, не желают верить, что он продажен. Хотя, подозреваю, большинство в глубине души в этом убеждено. Они, конечно, знают все про его семью и его друзей. Но он по-прежнему остается Улиссом Симпсоном Грантом, который спас Союз штатов; величайший из живущих в мире генералов, храбрый и молчаливый герой, не открывающий рта, который делает вид, будто ничего не понимает в политике…

— Хотя понимает все. — Эмма кивнула в мою сторону. — Как император.

— Эти вашингтонские репортажи следовало писать моей дочери.

Эмма засмеялась.

— Я не думаю… — Но в этот момент ее прервал не кто иной, как спикер палаты представителей (то есть спикер до победы демократов в прошлом ноябре) Джеймс Г. Блейн из штата Мэн, единственный серьезный соперник Конклинга в борьбе за выдвижение кандидатом в президенты от республиканской партии.

Мы с Эммой разошлись во мнениях. В Конклинге, на мой взгляд, больше силы, чем в Блейне, хотя он мне антипатичен. Она придерживается противоположного мнения:

— Блейн изумителен! Это замечательный актер… Он похож на Коклена в роли будущего президента.

— Но как ему далеко до прекрасного Конклинга! А ведь именно ты должна была бы оценить мужскую красоту.

— Мужская красота, папа, — это прежде всего мужественность. Тут мистер Блейн с его черными индейскими глазами вне конкуренции.

— Каких это индейцев ты видела, кроме своего отца — «белокурого индейца»?

— На картинках. Но все равно Блейн меня просто очаровал. В сравнении с ним твой Конклинг — jeune premier[44] провинциального театра.

Великий политик собирался подняться наверх на ужин с друзьями, когда, как он выразился, «заметил моего старого друга Нордхоффа в обществе самой прекрасной женщины, какую я когда-либо видел, и вот я с вами».

— Да, да, я подсяду к вам на минутку. Да, официант, я выпью чуточку этого вина. За здоровье прекрасной княгини из прекрасного далека, и также за ваше здоровье, мистер Скайлер.

Вероятно, он тоже читал в школе мою книжку «Макиавелли и последний сеньор». Если бы тридцать лет назад я знал, что буду способствовать просвещению целого поколения американских политиков, я бы потрудился приписать к этому сочинению мораль. Похоже, что моего Макиавелли они поняли слишком хорошо, упустив из виду судьбу сеньора.

Блейн пришел, уже изрядно выпивши, но пьян не был. Думаю, что ему еще нет пятидесяти. У него красное лицо, маленькие глазки похожи на отполированные ониксы, они смотрят на вас, излучая такое сияние, что приходится отводить взгляд. Слоновьи уши то бледнее, то краснее лица — в зависимости от настроения, наверное. Нос слегка напоминает картофелину, но в целом лицо (или та его часть над подстриженной грантовской бородой, которая открыта взору) довольно приятное, как и голос — первейшее необходимое качество американского политика в наши дни (хотя мне рассказывали, что у покойного достопочтенного президента Линкольна был слабый, тонкий, унылый голос).

— Моя жена завтра зайдет к вам с визитом, княгиня.

— Пожалуйста, не слишком рано. Мы только с поезда.

— Я позабочусь, чтобы она наведывалась ежечасно, пока вы ее не примете. Кроме того, это совсем близко. Мы живем чуть дальше на Пятнадцатой улице, на «дороге», как мы здесь говорим. Какой подарок Вашингтону, не правда ли, Нордхофф?

— Это не моя заслуга. Благодарите Скайлера и Беннета. — К моему неудовольствию, Нордхофф объяснил Блейну, что я делаю в Вашингтоне, и Блейн сразу же стал сдержанным, и хотя не сделался от этого менее очаровательным, но опьянение, еще минуту назад придававшее ему блеск, внезапно сразу улетучилось.

— Раз так, буду ждать с нетерпением, как вы изобразите наш город.

— Может быть, вы скажете несколько слов о генерале Бэбкоке, мистер спикер? — Этот учтивый вопрос Нордхофф сопроводил похрюкиванием, равнозначным у него смеху.

Блейн комично возвел глаза к потолку.

— Я предан президенту и каждому члену нашей Великой старой партии…

— За исключением Роско Конклинга.

— В моем сердце найдется местечко даже для этого индюка. — Блейн допил свое вино, поднялся; то же самое сделали Нордхофф и я (все в зале более и менее открыто следили за нами и пытались подслушать, о чем идет речь).

— Не будьте слишком жестоки к нам, мистер Скайлер. Мы всего лишь ватага бедных деревенских парней, попавших в большой порочный город.

— Я не забуду ваш совет.

— Княгиня, я надеюсь, что скоро вы осчастливите наш дом своим присутствием.

С забавной суматошностью великий человек удалился. Нордхофф был доволен собой и нами.

— Я знал, что он будет здесь сегодня вечером, и он вел себя точно так, как я и предполагал.

— А если бы он не подошел к нам? — с вызовом спросила Эмма.

— Ну что ж, я послал бы официанта в кабинет наверху и попросил бы его спуститься.

— Он вам нравится?

— Он не может не нравиться, — сказал Нордхофф.

— Он тоже продажен? — осведомился я.

— О, папа! Неужели ты до сих пор не понял?

Нордхофф сначала немножко полаял, а затем сказал:

— Да, но он умеет при этом сохранить стиль. Я думаю, что это самый интересный человек в столице.

Остаток вечера — а осталось совсем немного, потому что Эмма и я падали от изнеможения, — мы обсуждали проблемы протокола. Даме, приезжающей в этот город, надлежит оставаться дома и ждать, когда дамы ее положения нанесут ей визиты; чаще всего это даже не визит, а ритуальная визитная карточка. Нордхофф считает, что Эмме, как особо знатной персоне, нанесут визит жены членов кабинета министров и дипломатического корпуса. Остается вопрос, как быть с госпожой Грант. Нордхофф обещал выяснить и сообщить, должна ли Эмма первой посетить ее или ждать, когда ее осчастливят.

Наш гостиничный номер не идет ни в какое сравнение с тем, что мы имели в «Пятой авеню», но мы слишком устали, чтобы даже думать об этом. С тревогой я обратил внимание на москитную сетку над нашими кроватями, а Эмма — с облегчением — не железную сетку на окнах. Она легла, с трудом выдавив из себя «спокойной ночи».

Я же заставил себя еще довольно долго бодрствовать, чтобы все это записать.

Сколько впереди работы!

2

Я наконец отправил свою первую статью в «Геральд»; Нордхофф по-прежнему сама любезность, он мне очень помог. Президент тоже в значительной степени способствовал моему дебюту в качестве вашингтонского корреспондента: вчера опубликованы его письменные показания суду в Сент-Луисе. Многословная и путаная защита Бэбкока вызвала здесь сильнейшее замешательство администрации и с нескрываемой радостью встречена оппозицией. Президент, очевидно под присягой, вновь и вновь повторяет: «Я всегда глубоко верил в его честность… Я никогда не слышал ничего такого, что могло бы эту веру поколебать; разумеется, мне известно, что в настоящее время он находится под судом».

Президент знает куда больше, чем говорит. Во-первых, утверждает Нордхофф, Грант принял по крайней мере один подарок от спиртных жуликов. Два года назад предводитель шайки генерал Макдональд преподнес ему пару чистокровных лошадей с двухместной линейной коляской и позолоченную сбрую. Президент заплатил за это Макдональду три доллара, а Макдональд вручил президенту расписку на тысячу семьсот. Таков один из способов обогащения наших лидеров. Однако Грант считает, что Союз, который он спас, ему недоплатил, и часто говорит о деньгах и недвижимости, которыми благодарная Англия одарила Мальборо и Веллингтона за их военные подвиги. Озлобленный тем, что он не получил свой Бленхеймский замок, Грант ныне полагает лишь справедливым принимать все, что ему преподносят, невзирая на личность дарителя.

Я отправил эту статью в Нью-Йорк утренним поездом и только что получил от Джейми телеграмму, которую мне лично вручил Руз. «Отличная работа», — гласил текст. Поэтому теперь я более уверенно чувствую себя в Вашингтоне, в этих пышных африканских джунглях, что столь милы сердцу моей дочери.

Однако я совсем не уверен в том, как отразятся мои очерки на нашей социальной жизни в этом городе. По настоянию Нордхоффа Эмма нанесла вчера визит госпоже Грант, которая держалась весьма надменно, хотя, по оценке Эммы, это типичная жена богатого фермера, да к тому же косоглазая.

— Она милостиво «разрешила» нам наслаждаться Вашингтоном и обещала, что пригласит нас на следующий большой обед.

— Если президент прочитал, что я о нем написал, нас не пустят на порог Белого дома.

— Но ты был так тактичен, папа. — Эмма внимательнейшим образом прочитала все, не пропустив ни строчки. Мы оба решили, что мои размышления будут более сильными, если я опишу эти круги коррупции простым, неприхотливым стилем, как это делается в поваренных книгах. Я думаю, быть может нескромно, что все получилось очень интересно; конечно, это ничуть не похоже на тот евангелический стиль, каким пишет большинство американских журналистов, с такой крикливостью обнаруживая свои партийные пристрастия, что, даже когда пишут правду, кажется, что они лгут или, того хуже, куплены с потрохами.

Эмма имеет немалый успех. Ей нанесла визит сама госпожа Гамильтон Фиш. Как жена государственного секретаря, она возглавляет здесь светское общество. Она к тому же еще и нью-йоркская grande dame [45] и связана сложными родственными узами — с кем бы вы думали? — с Эпгарами. После того как госпожа Фиш оставила свою визитную карточку, ее примеру последовали жены остальных членов кабинета. А что касается юной, прекрасной госпожи Уильям У. Белнэп, то она посетила Эмму лично, поскольку, кажется, четыре года назад встречалась с нею в Париже. Белнэп — военный министр, он когда-то был женат на сестре госпожи Белнэп. Когда та умерла, он женился на очаровательной «Киске», как называют госпожу Белнэп даже те, кто с ней не знаком. Эмма припоминает, что в Париже она произвела впечатление несколько вульгарное. «Очень gamine[46], но такое забавное существо в стиле Дальнего Запада».

Так или иначе, сегодня вечером знаменитая Киска заехала за нами и повезла обедать в свой дом на Джи-стрит. Кстати, Эмма постоянно обращает внимание на то, что у этих великих людей совсем крошечные дома.

— Это столица в миниатюре.

— Но столица очень большой страны.

— Тем более странно, что они живут в таких маленьких, тесных, лишенных воздуха домах. — Эмма скорчила гримасу. — Эти знаменитые правители твоей великой страны к тому же очень редко моются. А мужчины, похоже, никогда как следует не чистят свои сюртуки и брюки. — Должен сказать, я тоже обратил внимание на тяжелый запах, который сопутствует шумным вашингтонским сборищам. Дамы разумеется, изрядно пропитаны французскими духами, а некоторые мужчины, но далеко не все, пользуются eau de Cologne. Мыло, однако, здесь не в чести. Я заметил, что у Блейна черные ногти, а часть шеи Нордхоффа, видимая над безукоризненным воротничком, испещрена тонкими серыми полосками, похожими на штрихи серебряного карандаша Леонардо.

Киска Белнэп, однако, благоухает, как сиреневый сад; большая часть дам за сегодняшним обедом были очень хороши собой, хотя и несколько простоваты. Дом буквально напичкан французской мебелью, и хозяйка очень этим довольна. Эмма бесстыдно ей льстила и ничем не выдала, что, как она мне только что сказала, «все в этих комнатах выглядит неуместным. Но какая уйма денег в них вложена! Правда, одевается она хорошо». Высший комплимент в устах Эммы.

Военный министр — коротышка, грудь колесом, кучерявая рыжая борода; манера держаться самая располагающая.

— Я слышал, вы пишете о бедняге Орвилле. Не решаюсь спросить, что именно вы написали.

Я не был готов к этому заданному в лоб вопросу.

— Ничего особенно страшного. Я лишь пытался разобраться в том, что происходит. С юридической точки зрения в деле много неясного.

— Орвилл жаден. — Второй раз я слышу это слово применительно к секретарю президента. — Но это отличный парень. Он вам понравится. Кстати, он живет рядом с нами.

— Вы полагаете, что его оправдают?

— Думаю, лучше спросить генерального прокурора. — Сей государственный муж оказался в этот момент рядом со мной. Мистер Г. X. Уильямс (или генерал Уильямс, как принято величать генерального прокурора) не склонен был ничего мне рассказывать.

— Вряд ли, сэр, я имею право комментировать дело, в настоящий момент разбираемое судом.

— Я просто заинтересовался вашим распоряжением, запрещающим суду проявлять снисхождение к обвиняемым, которые пожелали бы…

— Сэр, это оружие обвинения я никогда не одобрял. Оно попахивает шантажом, взяткой.

— Очень справедливо. Однако, отстранив от должности прокурора… — Я всеми силами старался заставить его что-либо выболтать, но Уильямс отменно хитер.

— Гендерсон был смещен из-за своих откровенно партийных пристрастий. Его нисколько не интересовало следствие по делу так называемой «спиртной аферы». Его занимало только одно: опорочить личного секретаря президента и тем самым лишить Гранта возможности выставить свою кандидатуру на третий срок. Низкое, отвратительное политическое интриганство, сэр.

— Я расскажу вам, кто во всем виноват. — Киска Белнэп увела меня от генерального прокурора. — Я во всем виню Бристоу. С той минуты, как этот человек стал министром финансов, он начал рваться к президентскому креслу. Но генерал Грант — святой, чего только ему не пришлось вытерпеть от этого ужасного интригана, все время твердящего о реформах, как… как Карл Шурц! — Она произнесла имя, хуже которого не в состоянии была придумать (Шурц — немец по рождению, журналист и реформатор).

— Или губернатор Тилден.

— О, я слышала, что он сильно пьет, и кое-что похуже! Если вы знаете, что я имею в виду.

Я не знал, но Киска настоящая кентуккская дама, чтобы позволить себе распространяться на такие деликатные темы.

— А теперь у меня для вас настоящий сюрприз, мистер Скайлер. Я пригласила специально ради вас самую популярную романистку нашей страны, эту маленькую женщину, что стоит сейчас прямо перед вами, которая прожила всю свою жизнь здесь, в Вашингтоне. Это наша собственная и ни с кем не сравнимая литературная львица, миссис Саутворт!

Маленькой женщине было далеко за сорок, у нее простое лицо и печальная осанка. Да, Киска права: Саутворт, вполне вероятно, самая популярная романистка Америки. И разумеется, самая богатая, потому что Боннер печатает в «Леджере» все, что она ни напишет. Год или два назад публике предложили — и она радостно проглотила — полное собрание ее сочинений в сорока двух томах! Я видел все эти сорок два тома в гостиной Белнэпов, каждый с автографом.

— Я следила за вашими статьями в «Леджере». — Миссис Саутворт произнесла это любезно-снисходительно, как и подобало королеве беллетристики в присутствии простого политического обозревателя.

— Вы так добры.

— Вы, кажется, никогда не писали романов, мистер Скайлер?

— Упаси бог, нет, — моментально ответил я. — Я главным образом историк.

— Ваше описание аморального двора французской императрицы убедило меня в том, что вы, пожалуй, обладаете даром волновать своим воображением сердца и умы женщин, где бы они ни жили, в роскошных дворцах или скромных хижинах.

— Вы мне льстите…

Но на уме у романистки было совсем иное:

— Пожалуйста, представьте меня своей дочери. В настоящий момент я пишу о благородной женщине из Европы, и мне бы очень хотелось кое о чем ее расспросить.

— Эмма будет счастлива. — Я представил их друг другу, к смущению Эммы, а также генерального прокурора, который произвел на мою дочь столь же благоприятное впечатление, сколь на меня отталкивающее.

Затем я познакомился с напыщенным конгрессменом с весьма подходящим именем Клаймер \ Это председатель одной из комиссий конгресса, а значит, местный колосс.

— Мы с Белнэпом делили одну комнату, когда учились в Принстоне, — сказал он. — Я о нем необычайно высокого мнения.

Однако наш очаровательный хозяин меня не интересовал. Я по-прежнему шел по следу Бэбкока. Клаймер мало что мне сообщил.

— Я думаю, что генерал Грант иной раз слишком предан своим старым военным друзьям, — сказал он.

— Мне интересно, насколько президент отдает себе отчет в происходящем.

— Он совсем не дурак. Что бы ни думали он нем в Нью-Йорке.

— Но почему же он выгораживает Бэбкока, который совершенно очевидно виновен?

— Я полагаю, сэр, надо дождаться приговора суда. — Меня жестко поставили на место.

— У меня есть информация из первых рук, — довольно сердито отпарировал я, — о грантовских назначениях на заграничную службу. Я знаю мистера Скенка. — Честно говоря, я видел Скенка один раз, да и то издали, вскоре после его назначения посланником при дворе св. Джеймса. Но я хотел заставить своего собеседника разговориться, и это мне удалось.

1 Созвучно слову «карьерист», «честолюбец».

— Я согласен с тем, что сей джентельмен в определенной степени скомпрометировал администрацию.

— Пытаясь преподать англичанам урок игры в покер? — Я уже понял, что любая фривольность или ирония не в чести у правителей этой страны (когда они ее понимают, конечно).

— Мне ничего не известно о его развлечениях. Я имел в виду спекуляцию.

— Продажу англичанам акций несуществующих шахт?

— Я полагаю, что президент чувствует себя глубоко обманутым генералом Скенком.

— Генералом или коммодором? — Еще один военный титул, и я совсем опозорюсь.

— Генерал Скенк был с ним в битве…

— При Виксбурге.

— Кажется, при Геттисберге. — Клаймер счел своим долгом и тут поставить меня на место.

— Так много генералов, — ответил я, — и каждый высоко оценен благодарной нацией.

— Не более, чем они это заслужили. — Боюсь, что Клаймер не уловил мою иронию.

Затем мы отправились обедать; я сидел по левую руку от Киски. Протокол здесь нечто самодовлеющее, кто где сидит — не только видимое воплощение славы, но и абсолютное проявление земной власти. Рассказывают, что, когда старая милая женщина, вдова президента Тайлера, не так давно приезжала в столицу, она долгое время пребывала в полном одиночестве, потому что министерские жены считали, что она первая должна нанести им визит. Наконец госпожа Грант сжалилась над ней и пригласила ее к обеду.

Увы, с другой стороны от меня сидела миссис Саутворт, которая рассказала мне сюжет своего нового романа.

— Действие его происходит в заграничной европейской стране, где имеются горы и бесчисленные замки. Ваша дочь очень мне помогла. Но скажите откровенно, что произошло между вами и моей старой подругой Фэйет Снед, известной преданным читателям «Ивнинг стар» как Фэй?..

— Ровным счетом ничего. Просто она нас интервьюировала. Вместе с дочерью. Мы были ими очарованы. — Должным образом обе дамы написали о нас (в разные номера «Стар»), и стиль их статей ничем не отличался от обычного стиля таких авторов: тысяча прилагательных, мало глаголов и множество слабых каламбуров, которые обожают вашингтонцы.

— Видите ли, миссис Фэйет Снед из-за княгини пребывает в ужасном настроении. Позволю себе намек: это как-то касается волос.

— Несчастный случай? — В голосе моем звучали сожаление и неподдельная тревога.

Саутворт была очень довольна своей хитростью.

— Да, мистер Скайлер. По совету княгини миссис Фэйет Снед вымыла свои не самые прекрасные волосы в керосине и…

— Они вспыхнули?

— Нет. Хуже, если только это возможно. У нее выпали волосы, мистер Скайлер.

— Великий боже! Но… но каким керосином она пользовалась? — имровизировал я на ходу.

— Она поступила в точном соответствии с инструкциями княгини.

— Но ведь княгиня говорила о французском керосине, он не такой едкий, как… о, неужели миссис Фэйет Снед употребила обыкновенный американский керосин?

— Боюсь, что да. Недоразумение…

— Конечно. О, нам нужно ей написать. Послать цветы.

— Парик был бы куда уместней, хотя это не совсем деликатный подарок.

— Представить себе не могу, как она допустила подобную оплошность. Эмма всегда дает очень точные советы. — Надеюсь, я кое-как залатал пробоину. Если же нет, то возмездие в печати от мисис Фэйет Снед, она же Фэй, несомненно, будет ужасным.

Эмма говорит, что сегодня она, конечно, не заснет от хохота. Я же с некоторым любопытством отмечаю, что в этом городе пульс у меня нормальный и что я сплю без лауданума. Очевидно, Африка нам обоим идет на пользу.

где продаются отнюдь не только патентованные лекарства, но и мороженое, а также оригинальная смесь под названием «нектар крем-сода» (холодная содовая вода с персиковым либо миндальным экстрактом). Если продавцы вас знают, то они также примут от вас ставки на скачках. Великая столица и провинциальный городок уживаются бок о бок под крышей отеля «Уиллард».

— Я слышал, вы были в гостях у Белнэпов.

— Да. Похоже, что Эмма знала прелестную Киску еще в Париже. Она очаровательна. А он не так занудлив, как прочие политические деятели.

— Хорошо. Что вы с ними знакомы, я хотел сказать.

Я сразу не понял значения этой ремарки.

— Эмма отправилась с ней покататься.

— Интересно, знает ли миссис Белнэп…

— Знает — что?

— Что топор вот-вот опустится на ее прелестную шейку.

— За что?

— Как и ее сестра, Киска торговала гарнизонными магазинами в различных военных поселениях по всей стране.

Хотя я и привыкаю уже к местному образу жизни, я еще не был готов включить эту милейшую молодую женщину в число тысячи и одного высокопоставленного жулика.

— Что такое гарнизонный магазин?

— Речь идет об исключительном праве держать магазин в расположении воинской части или военного учреждения. На этом гребут хорошие деньги. Много лет назад Кискина сестра, еще более прекрасная, чем сама Киска, приобрела для некоего Марша право торговать в Форт-Силле на индейской территории. Дело в том, что на этом месте уже был магазин, и прежний коммерсант, естественно, не хотел его уступать. Но что он мог поделать против приказа, подписанного военным министром? К счастью для него, Марш оказался покладистым человеком. Он разрешил упомянутому коммерсанту оставаться на своем месте при условии, что тот будет платить ему двенадцать тысяч долларов в год. Тот счел это условие разумным. Белнэпы — тоже, потому что они получают ежегодно половину этой суммы. Вот почему утонченная Киска имеет возможность покупать французскую мебель и заказывать платья в Париже.

— Ну и ну, — выдавил я из себя.

— Вчера я послал статью об этом в «Геральд».

— И что будет?

— Комиссия конгресса собрала уже почти все доказательства. Они вот-вот вызовут Марша для дачи показаний.

— Он скажет правду?

— Думаю, у него нет выбора.

— А что будет с военным министром?

— Похоже, сядет за решетку. — Нордхофф испытывал мрачное удовлетворение при мысли о том, что хоть одному злодею придется пострадать.

— Трагическая история, — неуместно прокомментировал я. — Бедная девочка!

— Умнейшая девочка, если не считать того, что в конце концов она попалась. Я вижу, вы расстроены, Скайлер. Она и вам вскружила голову?

— Да нет, что вы. Но я все думаю, как бы я поступил на ее или его месте. Взял бы я деньги? — Вопрос этот я задаю себе все чаще и чаще — по мере погружения в пучины африканской морали.

— Я бы не взял. — Законченный пруссак Нордхофф не задумался ни на мгновение.

— А я бы мог, — честно ответил я. — Потому что я слабый, как и они. А потом — это обычай страны.

— Мы с вами, Скайлер, должны попытаться изменить если не страну, то по крайней мере ее обычаи.

Был приятный весенний день, и мы с Нордхоффом отправились пешком в так называемый Газетный ряд, отрезок тротуара неподалеку от Пенсильвания-авеню, на Четырнадцатой улице, где вашингтонские журналисты сидят со своими друзьями на складных стульях под тенью высоких раскидистых деревьев, а мальчишки-курьеры снуют между ними и редакциями с гранками в руках. Здесь обхаживают прессу члены конгресса, жаждущие увидеть свое имя в печати, а негры-официанты из баров по соседству приносят мятный джулеп, а заодно отгоняют коров, которые иной раз забредают сюда и ходят по тротуарам, мудро уклоняясь от своего злейшего врага — трамвая.

Журналисты тепло приветствовали Нордхоффа. Он весьма уважаемый корреспондент, и мне это не кажется удивительным. Ко мне они относятся дружески, но всерьез не принимают. Это не та публика, что читает книги, и тот вид журналистики, которому отдаю предпочтение я, не производит на них никакого впечатления. Кроме всего прочего, через несколько недель я уеду. Они могут позволить себе относиться ко мне сниходительно.

— Марк Твен любил сиживать здесь целыми днями, когда писал «Позолоченный век», — сказал Нордхофф, заказывая нам обоим холодную содовую воду. — Все время уверял нас, что писать об этом городе просто невозможно.

— Что он и доказал. — На мой взгляд, «Позолоченный век» абсолютно никуда не годится: полдюжины удачных шуток, вплетенных в чисто саутвортовский сюжет. Я предпочитаю роман Дефореста «Честный Джон Вэйн», где материал, по сути, тот же, но подается куда более остро. Но никто из тех, с кем я здесь говорил, даже не слышал об этой книге, за исключением Нордхоффа, который, как и я, восхищен Дефорестом.

Разумеется, в Газетном ряду только и разговоров что об оправдании Бэбкока. Болтовня любого журналиста всегда гораздо интереснее его статей. Ясное дело: каждый из них скован предрассудками владельца газеты, для которой пишет, и все же мне кажется, что, даже если предоставить журналисту полную свободу писать о том, что он знает, все равно он умудрится изложить это неинтересно и не очень точно просто потому, что слишком связан с политическими деятелями, о которых пишет. У меня такое впечатление, что сегодня я встретил здесь половину членов конгресса; большая часть сих государственных мужей отнюдь не тайно распространялась о деньгах, которые они получают от лоббистов для того, чтобы нанимать в целях саморекламы постоянных обитателей Газетного ряда. Видимо, у каждого своя цена.

Я выслушал дюжину прелестных рассказов про Бэбкока. Жадность этого человека стала легендой. Когда спиртные мошенники подарили ему булавку для галстука с бриллиантом ценою несколько тысяч долларов, он нашел в камне небольшой изъян и потребовал заменить его более крупным и чистым — и получил его. Завтра он должен вернуться в Белый дом; полагают, что Грант оставит его своим личным секретарем. Много было разговоров и про Белнэпов, хотя по большей части путаных. Нордхофф (который обскакал всех своих коллег) делал вид, что ему ничего не известно.

— Мистер Скайлер! — послышался голос, который мне полагалось узнать, но я сплоховал, так как он нисколько не соответствовал месту. Я обернулся. Прямо ко мне шествовал Джон Дэй Эпгар.

Я покинул Нордхоффа и встретил Джона в начале Газетного ряда.

— Я приехал по юридическим делам Дэя, моего дядюшки, вы, конечно, помните его? На новогоднем приеме?

Я не помнил, но солгал. Дэи — семья коммерсантов, которая живет в Вашингтоне со времен президента Монро.

— Настоящий Реликт, как здесь выражаются. — В голосе Джона слышалась легко понятная нотка гордыни. — Я уже был у миссис Фиш, которая приходится кузиной жене Хайрама Эпгара. Она сказала, что вскоре устроит обед в честь вас с Эммой.

— Очень любезно с ее стороны. — Пока мы не получили от нее ничего, кроме визитной карточки, на что Эмма в ответ послала свою.

Мы с Джоном направились к гостинице.

— Приятный сюрприз для Эммы. Вы ее не предупредили?

— Нет. Я и рассчитывал на сюрприз.

Так оно и было. Эмма отменно проявила радость, узнав новость, когда вернулась к чаю и застала меня за тяжкими трудами в нашей гостиной.

— Джон хочет пригласить нас пообедать к Чемберлену. — Это самый изысканный из столичных ресторанов; скорее клуб, чем ресторан, ибо мистер Чемберлен пускает к себе играть в карты и обедать только тех, кто ему угоден. Здание, которое до недавнего времени было английской миссией, расположено на сельской дороге с гордым названием Коннектикут-авеню.

Эмма сказала; что она пойдет с удовольствием. Затем она налила нам обоим чаю и скорее объявила, чем спросила:

— Tы знаешь про Киску?

— Нордхофф кое-что мне рассказал.

— Бедная девочка. Она выплакала все глаза.

— Она сама тебе призналась?

— Надо же было ей с кем-то поговорить, а я, к счастью, посторонняя. И тоже женщина. Да ведь завтра это перестанет быть секретом. Она сказала, что журналисты уже все раскопали.

— Она невиновна?

Эмма задумалась.

— Скажем так: она противоречит сама себе. Во всем винит миссис Марш, жену человека, который, видимо, делился с ней деньгами. Они когда-то были близкими подругами. Даже в Европу ездили вместе. Потом, как я подозреваю, Киска стала чересчур знатной для своей старой подруги, и они поссорились. Супруги Марш в городе. Завтра он будет давать показания перед комиссией конгресса. Миссис Марш требует, чтобы муж сказал правду, а Киска умоляла его отрицать все напропалую.

— Значит, она признает свою вину.

— И да и нет. Она говорит, что все это недоразумение. Уверяет, будто представления не имела, какую сделку заключила с Маршем ее сестра, и так далее.

— Но деньги она брала?

Эмма кивнула.

— Пожалуй, брала. Марш собирается показать, что он платил Белнэпам в течение нескольких лет по шесть тысяч долларов в год. Не слишком много, не правда ли, папа?

— Для нас сейчас это целое состояние.

— Но не для военного министра.

— Конечно. Поразительно, на какие маленькие деньги клюют эти люди.

— С их точки зрения, проще и менее опасно брать много мелких взяток, чем одну крупную.

Эмма, как всегда, сделала очевидный вывод, который, как всегда, мне не пришел в голову. Если известно, что Белнэпы продали один гарнизонный магазин, то, вероятно, они продали дюжину других, о которых никто никогда не узнает.

— Мы с тобой вращаемся среди лучших людей города. Теперь я в этом не сомневаюсь.

Но Эмма даже не улыбнулась.

Боюсь, я совсем не понимаю твоих американцев, папа. Почему это плохо — получать таким образом деньги? Кто от этого страдает?

— Страдает прежний владелец магазина…

— Чепуха! Он заработал огромные деньги. А чтобы получить это место, он уже когда-то дал кому-то взятку. И весь этот шум о подарках, которые принимает генерал Грант…

— Дело не в подарках, а в том, что он за это делает. Ну, например, сейчас он пытается — причем весьма успешно — помешать отправлению правосудия в Сент-Луисе. Бэбкок был оправдан потому, что Грант в разгар судебного процесса сместил прокурора и отказался проявить снисхождение к свидетелям обвинения, а потом в довершение всего солгал суду под присягой. Глава исполнительной власти этой страны — преступник.

— Но ведь и в Европе все крадут?

— Мы же не европейцы. Мы протестанты, верим в грех и воздаяние и в абсолютную необходимость добра.

— Я никогда не смогу стать американкой, — твердо сказала моя дочь.

— Тогда будем надеяться, что ты сумеешь превратить Джона во француза.

— Похоже, у меня не будет другого выбора? — Какое-то мгновение мы балансировали на грани опасной откровенности. Эта перспектива не устраивала ни одного из нас, а потому мы стали переодеваться к обеду. Мне Джон симпатичен, и Эмме, полагаю, тоже. Но все это неверно в принципе — соединение двух абсолютно несхожих культур. Ладно, Эмма восторжествует, какое бы решение она ни приняла. Я глубоко верю в силу ее воли, в тонкость ее ума. Ока ни перед чем не остановится, чтобы преуспеть. Это своего рода Бонапарт.

Джон Чемберлен тепло с нами поздоровался. Джона, он, пожалуй, не вспомнил, но фамилия Эпгар вызвала соответствующие ассоциации, в то время как мы с Эммой — благодаря матери и дочери Снед — местные знаменитости.

Нас провели в самую элегантную обеденную залу: довольно-таки сумрачная комната, которая кажется еще более темной из-за черных панелей орехового дерева; мои соотечественники питают к ним особое пристрастие, меня же эта мрачная отделка настраивает на похоронный лад.

Джон был напичкан новостями из страны Эпгарии. Эмма раскраснелась, что должно было выражать неподдельный интерес.

— Ваша первая статья в «Геральд» принята очень хорошо, мистер Скайлер. Даже отец нашел ее здравой, хотя он и слышать не желает ничего дурного о республиканской партии.

— Тогда я посоветовал бы ему, подобно Одиссею, заткнуть уши, потому что мы заплыли в страну сирен и республиканская барка несется прямо на рифы.

— О, — откликнулся он на мою вдохновенную арию. — Вы уже были в Белом доме? — Джона интересовало впечатление, которое произвело на Эмму американское величие.

— Я лишь нанесла визит госпоже Грант, — сдержанно сказала Эмма. — Нас пригласят, сказала она, на следующий «большой» обед. Она так и сказала: «большой». Если, конечно, папа не слишком обидит президента своими корреспонденциями.

— Так, значит, вы еще не видели президента, мистер Скайлер?

— О, я его видел, но пока не был ему представлен.

Мне следовало, наверно, еще раньше рассказать на этих страницах, что два дня назад около десяти часов вечера президент появился в ротонде отеля «Уиллард». Меня предупреждали, что он любит, прогуливаясь, заглянуть туда, молча посидеть в холле, выкурить сигару и затем ретироваться в Белый дом. Служащие отеля уважают его инкогнито, если так можно сказать. Но гости иной раз его узнают; узнали и мы с Нордхоффом.

Нордхофф первый заметил его. Мы сидели в дальнем конце ротонды, просматривая наброски моей второй статьи.

— Вот он. Не смотрите.

Я бросил мимолетный взгляд на парадную дверь; там стоял генерал Грант. Никто из гостей его не узнал, но ведь он, мягко выражаясь, не отличается особо запоминающейся внешностью. Во-первых, он гораздо меньше ростом, чем я ожидал; человек крепкого сложения, он выглядит удивительно хрупким из-за манеры двигаться: верхняя часть тела при ходьбе подается вперед, а голова слегка склоняется набок. Напрашивается мысль, что он косолап; или одна нога короче другой, как у моей матери: у нее была точно такая же походка. Волосы короткие, седеющие, с пробором слева (говорят, что он испытывает крайнюю неприязнь к людям с пробором посередине). Знаменитая борода аккуратно подстрижена и закрывает, или, скорее, маскирует, всю нижнюю часть лица. Длинная черная сигара зажата в зубах, он так и не раскурил ее, пока сидел в холле, скорее он ее пожевывал, чем курил. За спинкой его стула стоял детектив, который охраняет президента во время прогулок. Уши, нос, глаза Гранта ничем не примечательны, но лицо, когда он отдыхает, весьма любопытно. В нем есть что-то ущемленное, уязвленное, изумленное.

— Он всегда выглядит таким несчастным? — спросил я.

— Довольно часто. Он редко смеется, того реже улыбается. Для военного человека он чересчур стыдлив. Он выходит из комнаты, если кому-нибудь вздумается рассказать что-то непристойное.

— Он пьет?

— Попивал раньше. Перед войной и во время войны он часто напивался. Но теперь довольно воздержан. Почти все свое время проводит с лошадьми. Разговаривает только о войне и лошадях. И раздражается при любом упоминании о политике.

— Его можно понять.

— Он не интересуется искусством. Активно не любит музыку. Но что любопытно: обожает цветы.

— Человека трудно постичь.

— Героя — особенно. — Так мы полчаса глазели на генерала Гранта, пока он отдыхал, жевал свою сигару, посматривал на публику, как любой другой ветеран, вернувшийся домой — стареть и, посиживая вечерами на ступеньках крыльца, смотреть, как живут другие.

Наконец президента узнали. Два политикана (лоббисты, не члены конгресса: я научился их различать с первого взгляда) появились из бара и, подвыпившие, представились Гранту. Лицо героя ни на мгновение не изменило своего изумленного выражения, а голубые глаза никоим образом, мягко говоря, не приглашали незнакомцев к общению.

Когда Грант встал, один из них схватил его за руку. Президент позволил ему мгновение подержать свою руку. Затем выдернул ее и отступил. Лоббисты внезапно оказались лицом к лицу не с президентом, а с высоченным детективом, который стоял между ними и удаляющейся скромной фигурой. Еще через секунду все кончилось.

— Он глуп? — Я и в самом деле сгорал от любопытства.

— Нет. Ограничен. Нелюбопытен. И все же знает о правительственных делах больше, чем полагают многие люди. Но он явно лишен дара президентствовать в этой стране.

Я засмеялся над этим странным выражением Нордхоффа: оно показалось мне переводом с немецкого.

— А кто бы смог здесь управлять?

— Наверное, Тидден.

— А не Блейн?

— Чересчур продажен.

— Конклинг?

— Чересчур горд и неуступчив.

— Кто же остается?

— Сотня ничем не примечательных кандидатов. У меня личное пристрастие к конгрессмену Гарфилду. Он ученый, образованный человек. Но слабохарактерный. Как и почти все остальные члены конгресса, он получал деньги от «Crédit Mobilier», банка, что владел железной дорогой «Юнион пасифик».

Генерал (разумеется) Джеймс Гарфилд — член палаты представителей от штата Огайо. Он относительно не жаден.

— Он получил от этой компании всего триста двадцать девять долларов. Наверное, он считал их доходом с акций, которых, говоря по правде, и не было. Кстати, я видел его сегодня утром, и он сказал, что хотел бы встретиться с вами.

— Передайте ему, что за триста двадцать девять долларов я согласен работать на него и прославить его в печати.

Однако Нордхоффу чужд легкомысленный тон, когда предмет разговора — его специальность, а именно политика Соединенных Штатов. Гарфилд — человек классического образования. Он может одновременно писать левой рукой по-гречески, а правой — по латыни, хотя мне это кажется чудовищным. Он принадлежит к самому интеллектуальному литературному клубу Вашингтона; особенно восхищается сочинениями Вашингтона Ирвинга и хочет видеть меня, наверное, главным образом потому, что я принадлежу той эпохе.

Не знаю почему, но час, проведенный в обществе любого из Эпгаров, содержит не шестьдесят драгоценных уходящих минут, которыми так дорожат старики, а скорее девяносто минут отсчитанного, но не прожитого времени. Утомительный день.

Завтра Эмма посвятит все свое время семье Дэев и, вероятно, будет приглашена на чай к миссис Фиш. Я пойду на заседание комиссии конгресса по ассигнованиям на нужды военного ведомства — послушать показания Марша.

Глава шестая

1

Нордхофф представил меня конгрессмену генералу Гарфилду в громадной мрачной ротонде Капитолия, где предприимчивые бизнесмены установили жалкого вида ларьки, торгующие всем, начиная от бутербродов и кончая патриотическими безделушками.

Должен сказать, что златобородый голубоглазый Г арфилд произвел на меня самое приятное впечатление. Он примерно шести футов ростом и, что удивительно, не слишком толст, принимая во внимание его возраст (сорок пять?) и положение в обществе.

— Теперь, после того как мы познакомились, мистер Скайлер, я надеюсь, что вы окажете нам честь, посетив мой дом… — Обычная формула вежливости, на которую я соответственно откликнулся. А тем временем Гарфилд вел нас с Нордхоффом по украшенному фресками коридору мимо толпящихся конгрессменов, лоббистов и простых граждан. Наконец мы остановились перед дверью в комнату комиссии, которая сегодня в течение нескольких часов является центром политической жизни страны.

Караульные у входа оборонялись от наседающих журналистов. «Мест нет, джентльмены. Все заполнено!» Однако после того, как Гарфилд что-то шепнул им, мы с Нордхоффом сумели проскользнуть в переполненную комнату и захватить места в последнем ряду, за скамьей, где, тесно прижавшись друг к дружке, сидели модные дамы.

За длинным столом восседали члены комиссии, возглавляемой, к моему изумлению, членом палаты представителей Клаймером. Я рассказал Нордхоффу, что познакомился с ним в доме Белнэпов. Нордхофф оживился.

— Он в самом деле сказал, что делил с Белнэпом комнату в Принстоне?

— Да. Он назвал его своим старым другом.

Нордхофф присвистнул.

— Должно быть, они во время того обеда пытались о чем-то договориться, потому что Клаймеру уже несколько недель назад сообщили про Марша.

В целом разыгравшаяся драма казалась мне еще менее реальной, чем, скажем, пьеса' Оуки Холла. Члены конгресса (по крайней мере те из них, что присутствовали здесь сегодня) вели себя как самые ничтожные актеры, пытающиеся изображать римских сенаторов, при этом они орали, как сельские янки.

Героем, точнее, героиней дня оказалась миссис Марш, привлекательная женщина, которая шумно плакала, смело смотрела в глаза конгрессменам, демонстрируя свои изящные лодыжки, когда намеренно скрещивала и распрямляла ножки во время показаний своего мужа.

Мне кажется, что Марш произвел хорошее впечатление на комиссию, потому что он говорил как будто всю правду, чем выносил смертный приговор Белнэпам. Он описал даже недавний вечер, проведенный с этой отчаянной супружеской парой, рассказал, как миссис Белнэп умоляла его дать ложные показания, но он не может, не хочет и не сделает этого.

Во время всего представления я наблюдал за Клаймером. Искаженное болью — других слов не подберешь, чтобы описать выражение его лица. Он ни разу не задал свидетелю ни одного серьезного вопроса. Но, с другой стороны, даже не попытался спасти своего друга. Он просто сидел и слушал, как уничтожают Белнэпов.

Когда заседание кончилось, Нордхофф и другие корреспонденты ежедневных газет побежали на капитолийский телеграф передать отчет в свои газеты.

Предоставленный самому себе, я в течение часа задумчиво изучал сенат и палату представителей. Обе палаты недавно обновлены, старые красные шторы и перепачканные табачной жвачкой ковры заменены изящной серой тканью с проблесками имперской позолоты. Хотя сегодня уже реже жуют табак, плевательниц не меньше, чем было в старое время.

Я попал в сенат, избежав, так сказать, утомительной избирательной процедуры. Увидев толпу лоббистов, спешащих через вращающуюся дверь матового стекла в длинную узкую палату, я из любопытства последовал за ними.

Сначала я не мог понять, что это была за комната — мрачная, причудливой формы. Вдоль одной темной стены стояли вперемежку черные кожаные диваны и черные письменные столы орехового дерева. На противоположной стороне несколько вращающихся дверей вели, как я вскоре понял, в зал заседаний сената.

Когда двери приоткрывались, из зала доносился приглушенный голос, но слов, к счастью, нельзя было разобрать. Сенаторы входили и выходили в гардероб — так называлось помещение, где я находился. Гардероб этот служит не только одним сенаторам. Я увидел, что в нем полно лоббистов, журналистов, а также отдельных простых граждан.

В общем, я был несколько поражен отсутствием формальностей, принимая во внимание ужасающее самомнение американского сенатора. Однако, поставленный перед выбором между гордой сдержанностью, достойной избранника в высшее законодательное собрание величайшей страны, которую когда-либо знал мир, и доступностью для тех, кто хочет вручить ему деньги, народный трибун из практических соображений предпочитает последнее.

Сегодня, конечно, был особенный день. Обычный обмен взаимными услугами уступил место разговорам о белнэповском скандале и его возможных последствиях.

Некий журналист завладел вниманием группы сенаторов, излагая им показания Марша. Поскольку я сам видел и слышал то, что он оказался не в состоянии точно записать (журналистику, а не правосудие следует изображать с завязанными глазами и весами в руках), я подошел к одной из вращающихся дверей, желая бросить взгляд на зал заседаний сената.

Внезапно меня толкнул сзади какой-то сенатор, и я, спотыкаясь, вылетел на возвышение, сидя на котором вице-президент, согласно конституции, председательствует в сенате. Поскольку вице-президент несколько месяцев тому назад скончался, место его по очереди занимают разные выдающиеся сенаторы. Сегодня в председательском кресле сидел крупный мрачный мужчина, который, похоже, читал какой-то роман. Он был так поглощен этим занятием, что даже не поднял глаз в мою сторону, несмотря на шум, которым сопровождалось мое вторжение в политику.

К счастью, у меня нашелся добрый покровитель, и я тут же очутился в объятиях сенатора Роско Конклинга. Тот, кто меня толкнул, сделал это в тот момент, когда Конклинг, кончив говорить, сходил с трибуны; так я очутился в его мощных руках.

Я посмотрел на него вверх; он на меня — вниз. Величественное лицо не сразу расплылось в улыбке.

— Похоже, вы очень спешите, сенатор Скайлер!

— Меня толкнули, сэр. Я споткнулся. Я так благодарен, что вы меня поймали.

— У меня не было выбора. — Теперь нас уже разделяло некоторое расстояние, потому что, оказавшись рядом с высоким человеком, я, как всегда, начал пятиться назад, чтобы дистанция свела к минимуму разницу в росте. Конклинг был великолепен в парчовом жилете и в белых фланелевых брюках (это в феврале!).

— Шумные ребята, эти наши лоббисты.

— Похоже, они чувствуют себя здесь как дома.

— Даже чересчур. — Конклинг мрачно покачал головой, как бы осуждая этим всеобщую коррупцию. — Но теперь, раз вы тоже сенатор, посмотрите на ваш новый дом. — Конклинг взял меня за руку.

— Разве это не запрещено? — колебался я.

— Конечно. Все запрещено. Иначе бы не было удовольствия. — С этими словами он ввел меня в зал заседаний: полукружие кресел, обращенных к возвышению, где сидит председатель. Идущий с потолка дневной свет холодно отражался в серых стенах и портьерах. На галерее прессы я увидел несколько знакомых лиц. Галереи для публики были почти пусты. Те немногие, что пришли поглазеть на демократию в действии, были, похоже, сплошной деревенщиной, которые вели себя так — вполне справедливо, впрочем, — как если бы попали в цирк: они жевали табак, грызли орехи, жареную кукурузу — новоизобретенный деликатес, своей консистенцией и, на мой взгляд, вкусом напоминающий новые ассигнации.

Примерно дюжина сенаторов восседала за своими конторками, читая газеты, жуя табак, переговариваясь друг с другом, пока некий южанин с благородным изгибом бровей произносил бесстрастную речь на тему продолжающегося и чреватого опасностями присутствия федеральных войск в некоторых штатах Юга через десять лет после того, что он не назвал Гражданской войной.

Конклинг пригласил меня сесть в пустое кресло. Затем сел передо мной, грациозно повернув ко мне величественную голову и торс.

— Вы сидите сейчас на том месте, где едва не убили тростью покойного сенатора Чарлза Самнера от Массачусетса.

— Чего мне ждать? Его духа или трости?

Конклинг улыбнулся, обнажив темные зубы.

— Эти духи давно уже изгнаны. Самнер был человек превосходный, но непомерно заносчивый. — Смешно, как мы всегда подмечаем (и осуждаем) в других наши собственные недостатки. — Когда кто-то сказал генералу Гранту, что сенатор Самнер не признает Библию, генерал Грант ответил: «Только потому, что не он ее написал».

Я расхохотался — в том числе и от удивления.

— Никогда не думал, что генерал Грант остроумен.

— О, он хитрый, тихий, странный маленький человек. А сегодня, — Конклинг глубоко вздохнул, — он был сражен наповал.

— Маршем?

Конклинг кивнул.

— Всякая надежда на третий срок в Белом доме была порушена в зале заседаний комиссии конгресса. — Он махнул рукой в ту сторону, где свершилось это неслыханное оскорбление, подобно знаменитому Эдвину Форресту в роли Отелло.

— Вы были на слушании?

Конклинг покачал головой.

— Мы знали уже несколько дней назад все, что будет сказано и сделано.

— Белнэп будет смещен?

— Думаю, что хоть этого удастся избежать.

— Но ведь он — или они — виновны? Кажется, за несколько лет Марш передал Белнэпам около сорока тысяч долларов.

— Да. — Это не было утверждением, скорее знаком препинания. — Столько всего продается, мистер Скайлер.

— Справедливо. Мне рассказывали: чтобы устроить юношу в Вест-Пойнт, вы должны заплатить своему конгрессмену пять тысяч долларов.

— Думаю, что цена выше, если юноша из штата Нью-Йорк. — Конклинг был оживлен и мрачен одновременно. — Место в сенате тоже стоит недешево. Мои поклонники, говорят, истратили четверть миллиона долларов, чтобы предоставить мне это простое кресло. — Он постучал по спинке кресла.

Я был шокирован; этого он, по всей видимости, и добивался.

— Но уж вам-το зачем деньги, вас и без того выберут.

— Сенаторов выбирают законодательные собрания штатов, в Нью-Йорке же оно состоит из продажных продавцов. — Он улыбнулся своему каламбуру, я тоже улыбнулся, но едва-едва, не понимая еще, куда он клонит.

— Цена слишком высока? — задал я наводящий вопрос.

— В наши дни все продается за деньги, мистер Скайлер, за очень большие деньги. Однако я верю в свою партию. — Столь искренним был взгляд этих светлых глаз, что я понял: рядом со мной искуснейший лжец. — Я все еще верю в Гранта, хотя, видит бог, он доставил нам столько затруднений со своими дружками военных лет…

— Знает ли он, что они воруют?

Конклинг снова одарил меня своей внезапной, чарующей, хотя и темнозубой улыбкой.

— О, мистер Скайлер! Я же знаю, что все мои слова вы напечатаете в «Геральд» Джейми Беннета, дабы помочь своему — а также и моему — другу, старине Сэму Тилдену, который все пустит в дело ради победы на выборах. Однако он не победит, уверяю вас. В конечном счете.

— Раз дело обстоит таким образом, сенатор, и если вы будете его соперником, то страна попадет в хорошие руки, каким бы ни был результат голосования. — Я был столь же бесчестен, как и Конклинг, который вдруг сильно меня озадачил:

— Слова настоящего посланника во Франции, мистер Скайлер. И могу ли я добавить, что, если я когда-нибудь стану президентом, я сам крепко задумаюсь, не назначить ли вас на этот пост?

Я не мог себе даже представить, каким образом моя мечта стала известна Роско Конклингу, поскольку знают о ней только три человека, и я абсолютно уверен, что Эмма, Биглоу и Тилден не проронили ни слова. Я ответил ему, надеюсь, достаточно прохладно, но, увы, не блестяще!

— То немногое, чем я помогаю губернатору Тилдену, делается просто pro bono public.

— Это ясно без слов, как говорят французы. Знаете ли, когда генерал Грант два года назад хотел назначить меня председателем Верховного суда, я сказал ему те же самые, в общем, слова. Что в интересах общества я должен остаться на своем месте и делать все, что в моих силах, для его администрации.

— А затем, в подходящий момент, занять его место, которое, конечно, куда более почетно, чем кресло покойного судьи Чейза.

Я безжалостно вонзил в него нож. Он считает меня простачком. Узнав каким-то образом о моих планах, он подумал, что, предложив мне то, что обещал Тилден, он заставит меня молчать относительно его связи с дочерью покойного верховного судьи. Но я не могу себе представить, как я или кто-то другой использует в политических целях этот роман. Только потерпевшая сторона, безумный сенатор Спрейг, может поднять шум — если захочет объединить свои усилия с Блейном или Тилденом, чтобы низвергнуть любовника своей жены… Все это следует обсудить с Биглоу.

Я никогда не узнаю, как собирался мне ответить Конклинг, потому что именно в этот момент подошел служитель и сказал, что сенату предстоит какая-то важная акция и посторонние должны удалиться.

Мы пожали друг другу руки со всей внешней обходительностью.

— Надеюсь вскоре вас увидеть, и княгиню, разумеется, тоже.

Несколько минут назад я спросил Эмму, говорила ли она кому-нибудь о моем желании получить пост посланника во Франции.

— Никогда, папа! Тем более в этой стране волков, или, поскольку мы в Африке, шакалов.

Но когда я передал ей, что сказал Конклинг, она сразу все поняла и смутилась.

— Извини, папа. Я проговорилась. Я обсуждала это с Кейт Спрейг.

— Боже мой!

— Это не так страшно. — Эмма попыталась меня утешить, поцеловала в щеку (меня слегка знобит, першит в горле). — Конечно, я не должна была никому говорить, но Кейт, вся в слезах, столько рассказала мне о своих делах, что мне показалось справедливым кое-что сообщить ей взамен. — Эмма перешла на французский. — Она мне сказала, что Конклинг женится на ней, если она каким-либо законным образом избавится от мужа. Я не знаю, как это точно делается, но…

— Однако ведь есть еще живая и здоровая миссис Конклинг, возделывающая свой сад в У тике.

— Знаешь, я ей сказала то же самое, и Кейт ответила крайне невразумительно на сей счет. А ведь она всегда выражается очень ясно и твердо. Она что-то сказала о разводе…

— …который положит конец карьере Конклинга.

— Я тоже так подумала, хотя, ничего в этом не понимаю. Должно быть, Кейт рассказала Конклингу, что была со мной чересчур откровенна.

Не могу сказать, что я возлюбил Конклинга за его попытку сделать из меня союзника или разоружить, однако его безудержная смелость, конечно, вполне президентская — нет, скорее королевская, а потому не вполне уместная в данное время и в данном месте.

Вечер, проведенный у родственников Джона, в семье Дэев, оказался чисто эпгаровским, но в конфедератском стиле. Хотя дом их сложен из кирпича, он показался мне подозрительно коричневым к концу вечера.

Как и великие ньюйоркцы, Дэи и прочие Реликты редко говорят о политике, по мере возможности игнорируя временных обитателей города — политических деятелей. Однако сегодня даже эти доподлинные — со знаком плюс — Реликты вынуждены были признать, что они заинтригованы скандальной историей Белнэпов. Они знали первую миссис Белнэп, вторую считали несколько безвкусной и, разумеется, осуждали коррупцию.

— В нынешней администрации не с кем поддерживать знакомство, кроме разве бедной кузины Джулии; ей, кажется, удается просто не замечать все неприятное. — Бедная кузина Джулия — это супруга Гамильтона Фиша, официальный обед в нашу честь в его доме нам еще предстоит.

— Презренное занятие — политика, — объявил мистер Дэй, коренастый мужчина с повязкой на одном глазу, которая делала его похожим на пирата. — Занятие на любителя. — На что шестилетний племянник, представляющий какую-то южную ветвь фамильного древа, пропищал:

— А я хочу быть сенатором!

Это вызвало всеобщий смех; мальчика немедленно удалили из гостиной, которая оказалась — несмотря на африканский антураж — точной копией любой из девяти нью-йоркских гостиных достопочтенных братьев.

Внешность миссис Дэй, несомненно, выиграла бы от повязки на одном, а то, пожалуй, и на обоих глазах, потому что эта несчастная страдает от какой-то странной глазной инфекции; она задала мне знакомый вопрос: «Почему вы не остановились в «Уормли»? Это единственное приличное место. Я всегда говорю: останавливаться в «Уилларде» столь же непристойно, как и служить в Капитолии — кругом все эти низкие людишки, которых видишь в общественных местах».

Я взмолился о снисхождении. Эмма не переставала улыбаться. Она вся просто сияла и улыбалась, когда Джон предложил тост в ее честь (я не сумел рассмотреть бутылочную этикетку, но, боюсь, вино было домашнего приготовления. Не от него ли меня лихорадит?).

— За мою будущую супругу! — Джон был пунцового цвета и застенчив, предлагая тост, чем, пожалуй, завоевал мою симпатию. Конечно, он влюблен в Эмму, а сильное чувство (даже в браке) достойно похвалы.

Когда дамы встали из-за стола, Джона и меня принялись развлекать десять вашингтонских джентльменов, все до единого Реликты, абсолютные южане по своим манерам и акценту, не говоря уже о политических убеждениях.

— Я проголосовал бы за шелудивого пса, если бы он баллотировался по списку демократов, — заявил один из них (не слишком лестное объяснение поддержки, которую он оказывает губернатору Тилдену). Хотя политика их не очень занимает, они гневно поносят Блейна, который в недавней речи высказался за лишение гражданских прав Джефферсона Дэвиса, бывшего президента бывшей Конфедерации. Что же касается республиканской партии, то она будет вызывать в этих людях отвращение до тех пор, «пока хоть один солдат федерального правительства будет стоять со штыком у Капитолия любого из южных штатов», — прогремел некий Реликт.

Любопытно, что и десять лет спустя этот конфликт так их волнует. Но ведь следы войны видны повсюду. Город окружают заброшенные форты; и временные уродливые здания, возведенные в качестве казарм, госпиталей и государственных учреждений, так и стоят по сей день. Кроме того, Дэи и их друзья — южане, а Вашингтон является олицетворением южного города, африканского по своей сути; весьма странное место для ведения войны против остального Юга. Достойно восхищения, что Линкольну так долго удавалось избежать покушения. И все же мне кажется странным, что даже теперь федеральные войска по-прежнему находятся в штатах Луизиана, Флорида и Южная Каролина.

— Этим летом я приглашен в Ньюпорт, — сказал мне Джон, пока остальные говорили о недвижимости, единственном предмете, который волнует кровь истинных Реликтов, поскольку многие из них живут продажей или сдачей в аренду домов презренным «проезжим» политикам.

— К Сэнфордам?

— Да. Они — она сказала, что вы с Эммой будете там в июле. Это правда?

— Полагаю, да. — На самом деле я еще не принял решения. Хотя мы с Эммой хотели бы погостить у Дениз, ни одного из нас не прельщает перспектива играть роль публики во время каждодневных непереносимых представлений Уильяма Сэнфорда. Я предпочел бы остановиться у миссис Астор и посещать Дениз как можно чаще. Увы, если не считать туманных намеков, приглашения от Таинственной Розы или ее верного дворецкого так и не последовало. Я сказал Джону, что наши планы еще не определились.

— Мои родители нервничают, — сказал Джон, нервно рассмеявшись. — Они находят, что Ньюпорт столь же отвратительное место, как и Лонг-Бранч, куда ездит президент.

— Высокие стандарты! — воскликнул я. (Уверен, что все дело в вине: у меня боли в желудке, и слабительное было бы весьма кстати.)

Когда мы присоединились к дамам, Дэй одарил нас образцами реликтового остроумия, призванного, вероятно, щекотать нервы и возбуждать смешанное общество.

— Почему, — спросил Дэй у Эммы, — черт так никогда и не научился кататься на коньках?

— Не научился чему? — Эмма овладела еще не всеми глаголами нашего языка.

— Кататься на коньках. Ну знаете, по льду.

— А! Ему хотелось покататься?

— Нет, не в том дело. Но предположим, что ему захотелось бы попробовать. Так почему же он так и не научился?

— Я озадачена, — ответила Эмма.

— Откуда ж, черт возьми, в аду лед?! — Дэй и реликтовые джентльмены гоготали над этим старым, я бы сказал, реликтовым анекдотом, а дамы неодобрительно кудахтали по поводу того, что в их присутствии в такой лукавой форме было допущено богохульство.

Эмма бесхитростно улыбалась. Сент-Гратиен, кажется, принадлежит совсем другому миру, для нас, скорее всего, окончательно потерянному.

2

События последних дней свалили бы любое парламентское правительство. На сегодняшний день администрация Гранта представляет собой сплошные руины, и поговаривают даже о том, что президент, возможно, подаст в отставку.

События разворачиваются с такой быстротой, что я превратился в своего рода пищущую машину, в которую Нордхофф закладывает нужную информацию. Он необыкновенно щедр. Но все-таки он пишет ежедневно, а я, слава богу, один раз в неделю.

Первого марта Бэбкок ушел в отставку с поста личного секретаря президента. Как всегда следуя неумному совету, президент только что назначил на место Бэбкока своего собственного сына. Видимо, Грант хотел сохранить Бэбкока, но Фиш заявил, что в таком случае президенту придется подыскивать себе нового государственного секретаря. Нищета, однако, Бэбкоку не грозит. Президент вознаградил его должностью главного инспектора общественных зданий Вашингтона, на которой Бэбкок сможет наворовать себе еще одно состояние. К счастью, правда, Бэбкока собираются привлечь к суду за взлом знаменитого сейфа в СенТг Луисе, и потому еще есть надежда упрятать его за решетку.

Нордхофф все эти дни ходит мрачнее тучи, хотя и доволен ходом событий. Коль скоро публика имеет возможность увидеть истинное положение вещей, авгиевы конюшни американской политики еще могут быть вычищены. Бедняга Тилден. Ему предстоит роль Геркулеса.

Второго марта Белнэп ушел в отставку с поста военного министра. Я сегодня был у них, а потому могу изложить их версию случившегося. Она значительно отличается от того, что, по мнению Нордхоффа, было на самом деле.

В ужасе от перспективы импичмента в конгрессе, Белнэп утром второго марта отправился в Белый дом. С ним был министр внутренних дел Захария Чендлер, близкий к президенту политик из Мичигана. О том, как развивались события, мне рассказал Нордхофф; все это довольно правдоподобно.

Если верить сторонникам генерала Гранта, президент был настолько поглощен делом Бэбкока, что ничего не знал об обвинениях, выдвинутых против Белнэпа… Даже воспроизведение этих слов на бумаге укрепляет меня в мысли о том, что если Грант не знал, то он и в самом деле деревенский идиот. Понимаю, что найдется немало людей, которые охотно зачислят его в эту категорию, но я сам к ним не принадлежу. Никакой идиот не мог продолжительное время командовать громадной армией, не говоря уже о том, чтобы победить сильного и изобретательного противника. Но изложу всю историю по порядку, как она сообщена мне Нордхоффом.

Незадолго до прихода Белнэпа и Чендлера министр финансов Бристоу (президентская Немезида!) прервал завтрак генерала Гранта, попросив его принять в полдень одного нью-йоркского конгрессмена, который хочет изложить президенту подробности белнэповского скандала. Генерал Грант согласился его принять.

Спрашивается: упомянул ли Бристоу, зачем конгрессмен хотел видеть президента? И если да, то президент, выходит, знал, что Белнэпу грозит импичмент. Это ключевой вопрос.

Бристоу уходит. Президент просит подать экипаж, чтобы ехать в студию художника, который пишет его портрет. Как раз в тот момент, когда генерал Грант спускается из жилых комнат Белого дома, посыльный говорит ему, что военный министр и министр внутренних дел срочно хотят его видеть. Они ждут в Красной гостиной. Президент направляется к ним.

Белнэп заявляет, что хочет немедленно уйти в отставку с поста военного министра, бормочет при этом нечто нечленораздельное. Чендлер говорит все в открытую, хотя и не совсем честно. От его слов у Гранта складывается впечатление, что Белнэп вынужден уйти в отставку, дабы огородить свою жену, которая замешана в чем-то не вполне законном. Не возвращаясь в свой кабинет, Грант посылает за своим сыном Улиссом и просит его написать письмо о принятии отставки Белнэпа, затем рвет его в клочки (письмо вышло чересчур холодным), пишет сам новое письмо и подписывает его. Белнэп и Чендлер уходят.

Когда президент собрался было уже сесть в экипаж, появляются два сенатора-республиканца, которые впервые (!) объясняют ему сущность дела Белнэпа. Сенаторы шокированы. Президент тоже шокирован и, полагаю, встревожен, потому что, позволив военному министру уйти в отставку, Грант ненамеренно (как утверждают его сторонники) сделал невозможным импичмент Белнэпа, так как, по мнению многих конституционных авторитетов, должностное лицо не может быть подвергнуто импичменту, а тем более осуждено за преступления, совершенные во время пребывания в должности, если Оно эту должность более не занимает.

Узнав сию обескураживающую новость, президент уехал позировать художнику, который позднее рассказал, что Грант был, как всегда, безмятежен. Мне кажется любопытным, что обычно весьма подозрительный Нордхофф склонен поверить в неведение президента относительно белнэповского скандала до прихода двух сенаторов. Мне же столь быстрое принятие отставки старого друга только ради того, чтобы, находясь вне должности, Белнэп мог оградить интересы своей жены, кажется необъяснимым, самым настоящим non sequitur[47], поскольку высокое должностное лицо всегда имеет больше возможностей помешать отправлению правосудия, чем простой гражданин. Думаю, генерал Грант отлично знал, что делает. Но я полагаю, что даже самые ревностные сторонники демократов предпочтут верить в обратное, потому что иначе он виновен в обструкции правосудия и, следовательно, такой же преступник, как и Белнэп.

А теперь о генерале и Киске Белнэпах, осажденных в доме номер 2022 по Джи-стрит, прелестном доме, как сказала бы миссис Фэйет Снед, напичканном французской мебелью; нет, не осажденных, но содержащихся под домашним арестом, дабы они не удрали в Европу. Мы приехали к чаю, откликнувшись на настоятельную просьбу в письме Киски «не покидать» ее.

— Разрешите войти? — спросил я полицейского. Я чувствовал себя несколько неуверенно, не зная, каковы правила в подобных ситуациях.

— Сколько угодно, — добродушно ответил полицейский.

Сцена в нижней гостиной чем-то напоминает роды.

Тяжелые занавеси задернуты в разгар ясного дня. Большие похоронные свечи, расположенные в стратегических пунктах комнаты, создают сумеречный, но привлекательный фон для ее главного украшения — синего плюшевого шезлонга, в котором возлежит Киска, облаченная в заманчивые кружева, бледная и необычайно хорошенькая. Возле нее на столике из папье-маше бокал портвейна и нюхательная соль.

Чернокожий слуга ввел нас в гостиную.

— Дай им чаю, — прошелестел еле слышно шепот из вороха кружев, — и скажи генералу, что пришли наши друзья. Наши единственные друзья!

Слуга удалился в то самое мгновение, когда из Кискиных глаз хлынули слезы. Я подозреваю, что этот диалог и эти слезы повторялись в неизменности много раз за эти последние^ дни.

Киска театрально раскинула руки, чтобы заключить Эмму в объятия, и Эмма покорно в них заключилась, давая возможность потоку слез излиться на свое плечо. Я неловко стоял сбоку, как и положено мужчинам в подобных случаях, и мне ужасно хотелось провалиться сквозь землю.

Принесли чай. Киска нам налила. Мы покорно сели у одра и выслушали ее версию случившегося.

— Не могу понять, неужели кто-нибудь на этой земле мог поверить хоть слову мистера Марша, и еще менее — слову этой… этой женщины, на которой он женат, этой гадюки, а ведь я как последняя дура некогда с нею дружила!? Сахару? Молока?

Мы что-то отвечали. Киска уже вполне овладела собой. Она протянула нам наполненные чашки недрогнувшей рукой.

— На самом деле моя покойная сестра, истинный ангел, когда-либо пребывавший на этой ужасной земле, была знакома с Маршами и вступила с ними в деловые отношения, о которых я и понятия не имела; сама я два и два не в состоянии сложить, и еще меньше — сделать то, что по наущению этой отвратительной особы наговорил ее глупый муж.

— Так, значит, Марш вам никогда ничего не платил?

— Конечно, платил — то, что был нам должен\ — мгновенно ответила она. Свою роль Киска знает назубок. — А я по невежеству поручила ему позаботиться о некоторых делах моей покойной сестры и верила на слово всему, что бы он ни говорил, так как ничего в этом не понимала. Меня, наверное, убить мало за мою доверчивость, из-за которой мой бедный муж вынужден был уйти в отставку…

— Но мистер Марш утверждает, что он платил и вам, и вашему мужу.

— Во всем виноват этот негодяй Бристоу! О, скажу вам, мистер Скайлер, если этого человека не уберут, он самого генерала Гранта прогонит из Белого дома. Он запрячет в тюрьму президента Соединенных Штатов, величайшего героя нашего времени…

— За что?

Хотя путаные комментарии Киски ни разу не оказались точным ответом на поставленные вопросы, они преследовали вполне определенную цель.

— Всякий раз, когда я беру в руки «Нью-Йорк геральд», когда читаю, что пишет о нас, будто мы какие-то преступники, ваш друг Нордхофф, я вся дрожу! Известно ли вам, что они явились сюда и арестовали моего мужа, потому что Нордхофф выдумал, будто мы собираемся бежать в Бельгию, которая не имеет с нами договора о выдаче преступников…

— Не думаю, что Нордхофф хотел…

— Это какая-то несуразица! Никуда мы не собираемся. Если бы мы могли! После ареста моего мужа и после того, как ему разрешили вернуться домой, они поставили перед домом полицейского, и, когда я попросила его по крайней мере войти в дом и сидеть в вестибюле, где он был бы не так заметен, он расхохотался мне в лицо. Надеюсь, теперь Нордхофф удовлетворен. Я надеюсь, что по крайней мере вы изложите миру нашу версию; кроме вас, на это не отважится никто.

Вот почему нас пригласили на чай. Должен сказать, мое положение весьма деликатное. Я не могу противоречить тому, что написал Нордхофф, написал остро и блестяще; да и вообще я уверен, что он прав. Я абсолютно убежден, что Киска виновна. Но загадочная фигура во всем этом — генерал Грант. Я должен его увидеть, увидеть своими глазами и с близкого расстояния. Однако я не смогу его увидеть, если в моей следующей статье для «Геральд» будут подозрения… нет, моя убежденность, что президент замешан «по самую рукоятку», как сказал бы Уильям Сэнфорд в роли грубого железнодорожного магната. Пока я решил проблему своего репортажа этой недели. Я бесхитростно опишу слушания в комиссии конгресса, поведение Марша, а также его супруги (это порадует Киску), и пусть читатель сам делает выводы о виновности Белнэпов.

Вскоре к нам присоединились сам Белнэп и гладко выбритый человек примерно моих лет с квадратной челюстью — министр внутренних дел Захария (или Зах, как его зовут все) Чендлер. Белнэп был убит горем. Чендлер, напротив, держался очень спокойно, сдержанно.

— Княгиня, мистер Скайлер, — раздался дрожащий голос Белнэпа, — вы представить себе не можете, что значит для нас ваше общество в этот ужасный момент нашей истории.

Я был немало изумлен тем обстоятельством, что старое как мир крупное мошенничество внезапно обрело значение кризиса великой страны. Но по-своему Белнэп прав. Как сказал Конклинг, всякая надежда на третий срок Гранта в Белом доме была убита делом Белнэпа; что же касается перспектив Конклинга или любого другого кандидата, которого республиканцы выставят против Тилдена, то они едва ли станут более обнадеживающими в результате последних разоблачений.

Белнэп повернулся к Чендлеру.

— Скажи ей ты, — прошептал он, уставившись в пустой камин и опустив голову, словно в молитве; сзади он был похож на пузатый бочонок, обтянутый черной материей.

— Клаймер начал процесс импичмента. Час назад он выступил с речью на заседании палаты представителей.

— Спаси нас боже! — Киска больше не играла: она была сама настороженность и хитрый ум. Лиса, попавшая в западню, готовая в случае необходимости отгрызть собственную лапу.

Чендлер, насколько это было мыслимо в данной ситуации, пытался их утешить.

— Должен сказать, речь потребовала от него крайнего напряжения, если учесть, что он ваш добрый друг. В один из моментов мне показалось, что он вот-вот рухнет.

— Жаль, что не рухнул. Что будет дальше? — Киска посмотрела на мужа, но черный бочонок безмолвствовал.

— Теперь будет суд, — сказал Чендлер. — Мы не можем этого избежать. Но у них не хватит голосов, чтобы осудить нас. — Это «нас» было просто восхитительно. — Требуются голоса двух третей сената. К тому же немало сенаторов полагают, что нельзя предать импичменту и осудить человека, уже не занимающего должность.

— Господин министр, как все это отразится на предстоящих выборах? — Я исправно играл свою роль серьезного, но дружественно настроенного журналиста.

— Вполне возможно, что республиканская партия потерпит поражение, — безучастно отозвался Зах Чендлер.

Бочонок повернулся вокруг своей оси.

— И все из-за негодяя Марша — извините, княгиня, — и его чертовки-жены.

— Зло извечно сопутствует делам человеческим, — нараспев сказал Чендлер.

Они просто неподражаемы. Вина переложена на Маршей, и, таким образом, эта никому не ведомая чета будет ответственна на вечные времена не только за крушение надежд на третий срок генерала Гранта, но и за возможный финал шестнадцатилетнего безмятежного правления республиканцев.

Я посмотрел на Эмму, опасаясь, как бы она çç расхохоталась, но она сидела мрачная, как на похоронах. Я чувствовал себя в этой комнате предателем, потому что с каждым словом Заха Чендлера я представлял со все большей определенностью — и радостью — факт президентства Тилдена.

Но Зах Чендлер думает иначе.

— Человек, которому это больше всех пойдет на пользу, — Бристоу.

— Ваша партия выдвинет его кандидатуру? — Мне не следовало говорить «ваша», но Чендлер, кажется, ничего не заметил и продолжал относиться ко мне как к одному из «своих».

— Если такое случится, я убью его! Клянусь! — Эти слова донеслись с синего плюшевого шезлонга.

— Его ждут нелегкие времена, — вкрадчиво сказал Чендлер. — Я не думаю, что «стойкие» пойдут за человеком, который покрыл грязью генерала Гранта.

Белнэп сел в кресло напротив нас. Мне было его искренне жаль. Он принял деньги за оказанные услуги, но у меня язык не поворачивается назвать его дурным человеком. Он просто жертва этого места, и я имею в виду не столько милую сердцу Эммы Африку, как мы окрестили столицу этой страны, но саму страну — этот сильный, уродливый, клокочущий мир, посвятивший себя заколачиванию денег любой ценой. Конечно, если бы правосудие распространялось на всех и каждого беспристрастно, то большая часть конгрессменов оказалась бы в тюрьме, а гостей на приемах миссис Астор заметно поубавилось.

Что же до самого Гранта, то для меня это глубокая загадка, которую Белнэп усугубил, сказав:

— В последний раз, когда я разговаривал с генералом Грантом — все это уже началось, — я сказал ему: «Какой длинный и странный путь мы прошли, вы и я, от битвы при Шайло и Виксбурга», а он ответил: «И конца ему пока не видно» — что бы это ни значило.

3

Полночь. Эмма легла, она совсем выбилась из сил, а я должен еще попытаться осмыслить вечер, проведенный в Белом доме.

Долгожданное приглашение наконец-то поступило, «большой» обед был дан в честь дуайена дипломатического корпуса барона Якоби, болгарского посланника. Из сотни гостей примерно половину составляли дипломаты и иностранные гости, категория людей, к которой, по мнению советников Белого дома по приемам, относимся мы с Эммой.

— Любопытно, — заметил Нордхофф; мы пили с ним персиковый нектар с крем-содой в аптеке на первом этаже отеля. — Не спускайте глаз с госпожи Грант.

— Почему? Может стащить бумажник? — Вот так мы говорим о наших правителях.

— Мне просто кажется, что сегодня она будет не в духе. Днем она без приглашения явилась на заседание кабинета министров и, ко всеобщему замешательству, стала превозносить доброту своей подруги Киски и честность генерала Белнэпа.

— Не знал, что она причастна к политике.

— Конечно, нет, о чем и говорит ее поступок. Так или иначе, была предпринята, хотя и безрезультатная, попытка спасения личных друзей. Суд продолжается.

Точно в семь часов наемная карета доставила нас с Эммой к Белому дому, где мы пристроились к длинной веренице экипажей, по очереди подъезжавших к портику, или «пиацца», как называет его госпожа Грант. Эмма снова была в платье королевы Елизаветы с картины Винтергальтера, с длинным газовым шлейфом, заполнившим все заднее сиденье. Мы изо всех сил старались его не перепачкать.

— Как мне следует называть президента? — спросила Эмма.

— Мистер президент, полагаю, или, может быть, генерал.

— Не величество, не высочество?

— Нет, нет! Это неуместно. Здесь мы все равны.

— Прелестный дом, — сказала Эмма, когда мы вышли из кареты. Чернокожий привратник ввел нас в вестибюль, где собрались уже почти все гости — нехарактерное для Вашингтона сборище ввиду явного преобладания иностранцев.

Барон Якоби — приятнейший и умнейший маленький человечек, который лучше говорит по-французски, нежели по-английски; он представился Эмме:

— Какое счастье! Изо дня в день я слежу по газетам за вашим шествием по залитым золотым сиянием салонам столицы. Я не терял надежды, я молил бога, чтобы мы наконец встретились.

Эмма им очарована. Барон — холостяк, и, поскольку, пока не явился президент, протокол не действует, он, взяв Эмму под руку, ввел ее в Восточную комнату.

Я следовал за ними, выискивая среди гостей знакомые лица. (Здесь Блейн, но Конклинга не видно; я раскланялся с Захом Чендлером и генералом Гарфилдом.) Еще я глазел по сторонам, пытаясь определить, какие произошли перемены со времени моего единственного посещения Белого дома сорок лет назад. Одного взгляда достаточно, чтобы убедиться: ничто не осталось нетронутым. Рука госпожи Грант чувствуется во всем, и это тяжелая рука. То, что раньше было светлым и воздушным (хотя довольно пыльным и запущенным), теперь стало темным, приземленным, оделось позолотой.

Восточная комната с ее готикой, так сказать, в стиле Яыо-Галина, штат Иллинойс, неузнаваема. Ряды приземистых деревянных колонн делят на три небольшие части некогда прекрасную, просторную залу. Обои темные, с тускло-золотым узором. Мебель черного дерева отделана золотом. Все это вместе создает атмосферу гнетущую, даже тревожащую. Надеюсь, Тилден пройдется топором по грантовским новшествам.

Из гостей, собравшихся в Восточной комнате, только дипломаты чувствовали себя непринужденно, но ведь это и есть тот минимум, который от них требуется. Меня радовало, что все стремятся познакомиться с Эммой; она стояла, опираясь на руку барона Якоби. Несмотря на мрачную обстановку, Эмма выглядела блистательно.

— Великолепная женщина — ваше дитя. — Рядом со мной стоял Блейн; его лицо было красным от вина, в глазах поблескивали отраженные огни свечей. Мы оба остановились в дверях, обозревая комнату.

— Одного у француженок не отнимешь: они умеют себя подать. — Не знаю, что на меня нашло, но я преглупо подчеркнул иностранное происхождение своей дочери, а это, разумеется, лишь бросает тень сомнения на мою собственную принадлежность к этой стране. Очевидно, меня смутила комната, люди, сам факт пребывания в Белом доме; желание впитать как можно больше, чтобы потом обратить в слова, — тяжкое бремя писателя, из-за которого он, увы, находится в вечном разладе с реальностью.

— Я так и не знаю, навестила ли моя дочь вашу супругу? — Эмма, как всегда, ничего мне не рассказала.

— О да. Они пили чай, нарочно выбрав такое время, когда я восседал на Капитолийском холме. Я надеюсь, что вы окажете нам честь… — Еще одно приглашение.

— Вы, вероятно, очень заняты, мистер Блейн? Нынешняя сессия конгресса перегружена делами. — Я не забывал свой долг журналиста.

— Занят? Только не я! — засмеялся Блейн. — У меня никогда не было столько свободного времени. Когда прошлой осенью мы, республиканцы, потеряли большинство в палате, я сказал себе: «Теперь я словно вышел из тюрьмы. Мне больше не нужно быть спикером». — С некоторыми подробностями он принялся объяснять, как он счастлив, избавившись от этого поста. — Вы представить себе не можете, до чего скучно слушать всю эту галиматью. Боже, что я говорю! Но ведь вы не станете меня цитировать? Полагаюсь на ваше великодушие.

— Можете быть спокойны, ваша ужасная тайна умрет со мной.

Блейн хитро улыбнулся.

— Что ж, быть может, вы процитируете меня следующим образом: красноречие иной палаты Капитолия не чрезмерно меня восхищает. Достаточно пять минут послушать чарующий голос сенатора Конклинга, и я, словно узник, прикованный цепями к медленной кляче Морфея, переношусь в страну грез.

— Я вставлю это в свой следующий репортаж для «Геральд». — Пока мы говорили, Блейн то и дело ослепительно улыбался, пожимал кому-то руки, с кем-то здоровался.

— Я рад, что вы не столь к нам жестоки, как Чарли Нордхофф. Он, как я люблю повторять, неистов.

— Дело в том, что я зевака, а Нордхофф — забияка. Я смотрю со стороны, он — изнутри. — Очень мило получилось, подумал я (и тороплюсь записать, чтобы при случае использовать).

— С тех пор как демократы отвоевали у нас палату представителей, они жаждут крови. Они следуют за нами по пятам. А в ноябре всеми силами попытаются наложить руки и на этот милый, старый дом. — Размашисто жестикулируя, Блейн несильно стукнул по плечу генерала Гранта.

Почувствовав, что рука его на что-то наткнулась, Блейн повернулся, намереваясь извиниться; глаза его широко раскрылись, когда он увидел, что ударил президента. Гранты стояли сейчас в дверях, собираясь войти в комнату.

— Мой бог! То есть я хотел сказать: мой генерал. Я вас не заметил.

— Ничего, мистер Блейн. Последнее время стало модно нападать на президента без предупреждения. — Лицо Гранта не потеряло своего ущемленно-изумленного выражения, но его шутка была мила и моментальна. Как я и думал, он вовсе не глуп. Однако я не был готов к его голосу, низкому и музыкальному, вовсе неожиданному у военного. Покойный князь д’Агрижентский, маршал Франции, кричал по-журавлиному, и его было слышно, думаю, от Москвы до самого Санкт-Петербурга (что он кричал? «Все назад!», наверное).

Гранты бок о бок прошествовали (в его случае точнее было бы сказать — проковыляли) в другой конец Восточной комнаты. Затем мы выстроились в очередь, чтобы представиться. За спиной президента стоял кто-то вроде церемониймейстера, который, когда мы проходили, шептал ему наши имена. Я с удовлетворением отметил, что Эмму представили первой из дам, поскольку маленький барон Якоби не имел намерения ее от себя отпускать, а он, как почетный гость, шел первым. Не имея ни титула, ни должности, я в числе последних удостоился прикосновения к президентской руке: кроме рукопожатий, эта церемония не сопровождалась более ничем.

Глядя на него вблизи, замечаешь, что у него по-прежнему настороженный взгляд, хотя острые голубые глаза ранних портретов затуманились от возраста. Волосы, должно быть, были когда-то ржаво-рыжими, теперь он почти совсем седой. Крупная бородавка на щеке — последнее, что замечаешь, проходя вперед, поскольку рот и подбородок полностью скрыты знаменитой, тщательно подстриженной бородой.

Отмечу, что президент был в смокинге. Не знаю почему, но я ожидал увидеть его в форме, украшенным доброй сотней медалей. Когда было названо мое имя, я понял, что ему отлично известно, кто я такой. Он нахмурился. Быть может, он одновременно и улыбнулся; трудно сказать — рта не видно. Он пробормотал нечто нечленораздельное. Скорее всего, это было «добрый вечер».

Я подошел к госпоже Грант. Небольшая, коренастая, Джулия Дент Грант — женщина простая с виду, глаза ее косятся друг на дружку, придавая лицу слегка озадаченное выражение, как будто один глаз недоумевающе вопрошает, почему второй смотрит на него так пристально. Точно такие же косящие глаза были у Джеймса Гордона Беннета-старшего, с той только разницей, что они были устремлены в небо.

— Я уже имела удовольствие познакомиться с вашей дочерью, княгиней, мистер Скайлер. — Она говорит слегка в нос и с довольно заметным южным акцентом (вообще-то она из Миссури), держится непринужденно.

— Вы были так добры, пригласив нас… — отвечал я учтиво и даже как бы слегка смущенно, чувствуя себя в этой комнате едва ли не предателем.

— Я также знаю, что вы оба более чем добры к моим друзьям генералу и госпоже Белнэп. — Это было сказано твердо и громче, чем следовало. Я посмотрел на президента. Он услышал и остался недоволен. Жестом всадника, передающего вожжи лакею, он направил гостя, который его приветствовал, к госпоже Грант, заставляя меня уступить ему место.

— Ты помнишь полковника Клейпула? — громко сказал президент, и полковник быстро оттеснил меня; госпожа Грант его помнила.

Вот и все о моей первой встрече с самым знаменитым генералом в мире. Должен сразу же сказать, что Грант произвел на меня не такое сильное впечатление, как Эндрю Джексон, чью руку я пожимал когда-то в этой же самой комнате. Я обнаружил в Гранте весьма странное, глубоко укоренившееся качество (да, я помню, что сказал Готорн о своем старом друге президенте Пирсе: он «глубок, глубок, глубок», хотя, конечно, Пирс был трижды поверхностен). Если Джексон был блистательный аристократ прерий, необычайно довольный собой и своим местом в истории, то Грант не глубок, но загадочен. Его мрачное, обиженное лицо резко противоречит уверенному голосу, быстрым умным глазам, которые одновременно привлекают и гонят прочь — печать военного гения, который почему-то не трансформировался в политический, как должно было произойти, потому что генералы вопреки легенде просто по характеру своей профессии отлично разбираются в политике.

Нас повели к столу. Государственная обеденная зала отражает вкус госпожи Грант: кошмарно богатая, витиеватая, сумеречная.

Мы сидели за огромным подковообразным столом. Мне досталось место более чем скромное. Справа от меня была жена французского дипломата (знамение судьбы?), слева — госпожа Гарфилд. У нее звучное имя Лукреция; эта властная женщина весьма привлекательна, рыжие волосы высоко взбиты вопреки преобладающей моде.

— Я уже встречала княгиню, — призналась она, когда нас медленно обносили громадными блюдами из кованого золота и чеканного серебра; всего было двадцать пять блюд и шесть марок хорошего вина. — В доме бедной Киски Белнэп.

— О да, Эмма мне рассказывала, — солгал я. Удивительно, насколько скрытна моя дочь. Хотя мы разговариваем обо всем и вся вполне откровенно, я то и дело с изумлением обнаруживаю, что она тайком от меня обедала у Бельмонтов или, скажем, болтала с Лукрецией Гарфилд у Белнэлов. Эмма легко хранит секреты, я этим даром обделен. Она сама секрет, а я весь как на ладони.

— Конечно, я спросила ее, знакома ли она с бедняжкой Кейт Спрейг. — У гордой Лукреции, похоже, все женщины — бедняжки.

— Да, Эмма часто виделась с Кейт в Париже. Я же с ней едва знаком.

— Какое падение для нее. — Госпожа Гарфилд не могла скрыть своей радости по этому поводу; она совсем оживилась (тут я ее понимаю), когда подали мои излюбленные мэрилендские крабы. Она тоже питает к ним слабость.

— Потребовались годы, чтобы я решилась взять в рот первого краба. В Огайо не знают, что это такое. — Она съела краба целиком, с панцирем и клешнями, и продолжала: — Я всегда так ревновала Кейт, что просто не могла находиться в одной с ней комнате.

Редкостное признание. Ревность — чувство, в котором не признаются обитатели политических и социальных вершин.

— Знаете ли, генерал Гарфилд был протеже ее отца, председателя Верховного суда Чейза. Мы все из Огайо, и, разумеется, не секрет, что до того, как мой муж на мне женился, он сходил с ума по Кейт, такая она была в те дни хорошенькая, хотя генерал и говорил мне, что нос у нее чересчур курнос. Наверкое, он просто хотел меня утешить. Она была самой настоящей королевой Вашингтона от линкольновских времен до паники; потеряв всё, она вынуждена была уехать в Европу. — Радость от того, что кто-то другой разорился, очевидно, имеет всеобщий характер. Аарон Бэрр весь просто сиял, когда узнавал, что очередной основатель Соединенных Штатов вчистую разорился.

— Не всё. — Я коснулся существа дела. — Она приобрела сенатора Конклинга.

От этой реплики паруса Лукреции слегка обвисли, но уже вскоре снова наполнились ветром.

— Верно. Но я даже представить себе не могу, что это может дать любому из них. Скорее всего, ничего, поскольку оба пребывают в законном браке.

— Развод?

— У нее есть повод. Бедняжка. Никто ее не осудит. Я имею в виду, что Билл Спрейг невменяем, он пьет как сапожник и просто опасен. Но госпожа Конклинг — истинная леди.

— Значит, в январе будущего года в этой комнате будет принимать госпожа Конклинг. — Я кивнул в сторону госпожи Грант, чьи глаза сверхдипломатично следили за всеми гостями сразу.

— Я в этом вовсе не убеждена. — Лукреция Гарфилд отказалась от кларета, которому я воздал должное (и, боюсь переусердствовал, рука снова дрожит, хотя лихорадка, тревожившая меня последние дни, прошла). — Я бы сказала, что во главе этого стола будет сидеть госпожа Блейн, бедняжка. У нее такой светлый ум. Но шестеро детей! Я хочу сказать, что она не знает покоя.

— Но мистер Блейн не генерал, а насколько мне известно, теперь выбирают только генералов.

— Сенатор Конклинг тоже не генерал, но на него пал личный выбор президента. — Первое указание на то, что Грант отдает кому-то предпочтение. — Я не хочу этим сказать, что генерал Грант думает вмешаться в отбор кандидата, — продолжала Лукреция. — это не в его стиле. Но он хочет, чтобы выдвинули кандидатуру сенатора Конклинга. Если же Конклинга не выдвинут — а его, конечно, не выдвинут, и тому немало причин, в том числе и бедняжка Кейт, — то Грант хотел бы видеть президентом государственного секретаря Фиша, но его тоже не выдвинут. Поэтому кандидатом будет Блейн, так думает мой муж, — добавила она, впервые перестав выступать в роли независимого эксперта и признав, что она вращается на орбите вокруг солнца-Г арфилда.

Жена французского дипломата больше смеялась, чем смешила. Хотя и вполне тактично, она подтрунивала над лидерами нашей великой республики; должен признаться, что, глядя на мрачного маленького президента, сосредоточенно жующего жареную говядину (самое замечательное из услышанного мною о Гранте то, что он не выносит вида крови и не ест «ничего, что ходит, — как он выражается, — на двух ногах», исключая, таким образом, из своей диеты дичь и людей), на тучных мрачных государственных мужей, облаченных в старомодные черные сюртуки (Эмма совершенно права: запах от плохо вымытых и нечищеных вашингтонских политиков отменно тяжелый), на перенаряженных прихорашивающихся дам, точь-в-точь фермерских жен на маскараде, — я не мог не согласиться с тем, что нашей светской сцене определенно не хватает того, что Макаллистер именует словечком стил. Но если для себя я нахожу вполне естественным отпускать на сей счет едкие замечания, то слушать то же самое из уст безусловно второразрядной французской дамы для меня совершенно непереносимо.

— Сила этой республики, — наставительно вещал я переливающимися французскими периодами в духе Шатобриана, — в том, что она находит вождей во всех классах общества, особенно в военное время. Естественно, вы скажете, — бедняжка ничего не собиралась говорить, — постоянно меняя лидеров, мы лишаемся возможности упрочить собственное величие и установить должную иерархию, но — никогда об этом не забывайте, — поступая таким образом, мы избегаем тиранического правления. — По-французски я могу говорить такие вещи часами. И в самом деле, однажды я даже состязался в Сент-Гратиене с романистом Флобером, к которому прилипло ласковое прозвище l’idiot. Послушав нас обоих в течение часа, меня — в роли глупенького добрячка Панглоса, и Флобера — в роли дурачка, с его восторженными тирадами, в которых не найти ни одной оригинальной мысли («Обожаю готику! Она так возвышает!») и которые произносятся с пугающим подергиванием лица и непроизвольными судорогами тела, принцесса Матильда приходила от нас обоих в неподдельный ужас. Когда кончился обед, французская дама исчезла — к вящему моему облегчению.

Дамы удалились, мужчины встали из-за стола. Меня разыскал барон Якоби.

— Я прихожу в отчаяние при мысли, что ваша дочь и вы, сэр, не намерены навсегда остаться в этом городе.

— Я тоже опечален. Нас здесь так восхитительно принимают. — Барон говорил по-немецки, я на этом языке объясняюсь не вполне свободно.

— Я, конечно, прочитал ваше эссе о последних днях императора Наполеона… — Уловив злые огоньки в глазах барона, я поспешил столкнуть его с этой дорожки.

— Абсолютная дребедень, — сказал я. — Но одним журналом «Нейшн» сыт не будешь.

— Я восхищен вашим «Кавуром». Я был знаком с ним. — Этот миниатюрный человечек удивительно начитан; он со знанием дела заговорил о Кавуре, упомянул старую мою статью в «Норт америкэн ревью», спросил, знаю ли я нынешнего редактора этого журнала. Я с ним не знаком.

— Блистательная личность, замечательный ученый-историк…

Нас прервал добродушный Блейн:

— Что это за странный язык я слышу?

Барон Якоби перешел на английский, сказал Блейну о нашем восхищении редактором «Норт америкэн ревью».

— Знаете ли, я слышал, что о его отце Чарлзе Френсисе Адамсе поговаривают как о возможном лидере вашей партии. В том случае, разумеется, если вас, мистер Блейн, не выберут в преемники генерала Гранта. — Для дипломата, подумал я, это довольно дерзкое замечание, но дерзость, очевидно, вполне в стиле барона Якоби.

— Мой дорогой барон, я понятия не имею, как и все прочие, за исключением всемогущего, достанется ли мне чаша сия и отопью ли я из нее. — Блейн умеет говорить в забавном комическом тоне, искусно пародируя витиеватую манеру речи американских государственных деятелей, напоминающую тирады торговцев снадобьями от змеиного яда на карнавалах и ярмарках. — Скажу вам кое-что. Если еще одного Адамса когда-нибудь выберут президентом, то он нанесет своей партии столь же смертельный удар, какой нанесли два предыдущих. Покажите мне президента Адамса, и я скажу вам, кто погубит любую партию.

Барона позвали, и на мгновение мы с Блейном остались вдвоем.

— Как, на ваш взгляд, будет вестись борьба на выборах? Вокруг каких проблем… генерал?

Блейн состроил комическую гримасу.

— Что вы, мистер Скайлер, какой я генерал! Во время последнего конфликта я всеми силами служил моей стране, издавая газету «Кеннебек джорнэл», поддерживая зажигательными передовыми статьями дело Союза штатов, а также наших бравых парней в синих мундирах.

Кеннебек вдруг напомнил мне экспедицию Бенедикта Арнольда в Канаду во время революции. Я сказал об этом Блейну. Он был заинтригован.

— В наших краях столько легенд ходит о генерале Арнольде. И об Аароне Бэрре, который был с ним рядом. Вы ведь, кажется, протеже полковника Бэрра? — Вежливый эвфемизм, часто употребляемый в печати. Я утвердительно’ кивнул и быстро переменил тему, заговорив о выборах.

— Разумеется, ваш дружок Тилден поднимет большой шум по поводу коррупции в Вашингтоне, и, должен сказать, после Бэбкока, Скенка, Белнэпа, разоблаченных подряд за такое короткое время, он сумеет набрать несколько очень важных очков. Но я не думаю, чтобы коррупция по-настоящему волновала наших избирателей.

— Что же их волнует?

Блейн кивнул в сторону коренастой фигуры президента, пленника гостей, жаждущих общения с ним, пленника своего высокого поста.

— Южане боятся северян. Северяне питают отвращение к южанам.

— Но ведь война кончилась десять лет назад. Есть и другие проблемы. Реформа гражданской службы…

Меня прервали вежливо, но решительно:

— Наши люди голосуют только против того, что вызывает их страх, что они недолюбливают. И поскольку больше людей отвергает Юг, нежели боится Севера, мы победим, как обычно, — конечно, если все слегка поостынет.

— Скандалов больше не будет?

— Не слишком много. — Блейн улыбнулся, но его черные сверкающие глаза смотрели настороженно. — Кроме того, если вашего друга губернатора Тилдена выдвинут, я боюсь, ему большую часть времени придется давать объяснения по очень многим поводам. Он же был адвокатом железнодорожных компаний, а не учителем воскресной школы.

Однако это интервью с вероятным следующим президентом вызвало ревность; Блейна увели. Я оказался лицом к лицу с конгрессменом откуда-то с Запада, который сказал мне:

— У меня есть тема, достойная вашего литературного таланта, мистер Скайлер. Я предлагаю сотрудничество, поскольку сам не располагаю временем писать. Доход мы, разумеется, поделим. Как насчет того, чтобы мне шесть-десять процентов, а вам сорок?

У меня даже все помутилось перед глазами: что я ему, уличная девчонка, jeune poule, которой назначают цену?

— Боюсь, что я не пишу в соавторстве…

— Когда вы узнаете, какой у меня материал, вы наверняка согласитесь. — Человек (до сих пор не выяснил его имени) опасливо оглянулся — убедиться, что нас не подслушивают. Ему не нужно было беспокоиться. Люди толпились вокруг нескольких могущественных политиков. Больше всего гостей сгрудилось вокруг Блейна, вероятного будущего президента. Следующая по размеру толпа окружала Гранта (хотя он президент, но меньше чем через год его здесь не будет, а потому и обхаживать его особой нужды уже нет). Гарфилд, Чендлер и другие, которых я не знал, стояли под коптящими люстрами в центре еще меньших групп.

— Я знаю, кто убил Авраама Линкольна.

— Я тоже, — брякнул я. — Актер Бут.

Человек посмотрел на меня с сожалением.

— Вы тоже этому поверили?

— Ну, люди видели, что Бут после убийства вел себя в высшей степени подозрительно, он прыгнул на сцену театра Форда, осыпая президента бранью…

— Но, мистер Скайлер, cui bono? Кому это выгодно?

— Бут потешил свое актерское самолюбие.

— Нет, но в конечном счете кому это было выгодно?

— Вице-президенту, наверное, который занял место Линкольна, Эндрю Джонсону.

— Совершенно точно.

— Но он тоже мертв. Поэтому…

— Другие живы, мистер Скайлер. И некоторые из тех, кто ответствен за убийство Линкольна, находятся сейчас в этой комнате.

Я бежал от этого одержимого и присоединился к Гарфилду, который пробирался к президенту. Когда я поздоровался с ним, красивое лицо Гарфилда просияло и он сжал мою руку. У него искривленная рука, отсюда и странная привычка — здороваясь, медленно, но сильно тянуть человека на себя, слегка его при этом поворачивая.

— Лукреция очень довольна беседой с вами, она хочет пригласить вас и княгиню.

Кстати (вот уж сам не знаю, почему «кстати»), я забыл, что сегодня мне исполнилось шестьдесят три года. Эмма тоже не вспомнила. По положению на час ночи двадцать седьмого марта мне нечего сказать о старости или смерти, кроме одного: мне очень не по себе при мысли, что я намного старше лидеров этой страны. Гарфилду, Блейну и Конклингу за сорок, каждый из них годится мне в сыновья. Всемирный герой генерал Грант десятью годами меня моложе, и все же в его мрачном обществе я чувствую себя по-мальчишески ничтожным.

Время, которое было мне милостиво отведено для беседы, оказалось недолгим. Гарфилд принялся любезно меня представлять, но президент не грубо, но твердо его оборвал:

— Мы уже имели честь.

Прекрасный голос, никак не гармонирующий с унылым и довольно-таки глуповатым лицом, снова поверг меня в изумление.

— Быть может, вы читали в «Леджере» статью Скайлера о Наполеоне III… — Гарфилд старался изо всех сил, но, видимо, это было лишнее.

— Величайшим человеком в Европе я считаю канцлера Бисмарка. Я бы хотел с ним встретиться. — Поверхностное, но многозначительное заявление: Бисмарк сокрушил императора и империю.

— Канцлер, конечно, отлично разбирается в целях и средствах власти. — Я позволил себе иронию; этот стиль журнала «Норт америкэн ревью», как правило, хорош для любого спора.

— Значит, он одинок. — В центре бороды что-то шевельнулось; быть может, то была улыбка.

— Одинок, потому что ему известно то, что недоступно другим?

— Да, сэр. — На мгновение воцарилась тишина. Генерал Грант просто замолк. Рассказывают, что это его обычная тактика, имеющая целью поставить собеседника в положение обороняющейся стороны, а себя самого избавить как от скучного разговора, так и от риска сболтнуть лишнее. Однако вдруг президент — что совершенно нехарактерно для него, как позже заметил Гарфилд, — начал говорить, и притом весьма гладко:

— Для меня смысл обладания властью заключается просто в том, чтобы выполнить возложенную на меня миссию — любой ценой сохранить Союз штатов.

— Итак, используя власть, вы достигли намеченной цели.

— Да, но когда война кончилась, наступила своеобразная пауза; трудно сказать, конец ли это. Борьба продолжается другими средствами. Не правда ли, генерал? — Он повернулся к Гарфилду, который стал отвечать президенту столь красноречиво и оживленно, что я не запомнил ни одного его слова; я был всецело поглощен Грантом и пристально смотрел на него, точно надеялся увидеть некую внешнюю черту, магическую бородавку, что ли, которая помогла бы мне постичь этого человека.

— …как в случае с Санто-Доминго. — Эти слова я услышал, потому что они были более чем неуместны в разговоре с Грантом.

Президент нахмурился.

— Сэр, у нас было полное право интервенции в Санто-Доминго. И если бы меня не остановил конгресс, сегодня этот остров принадлежал бы нам и наслаждался процветанием. В конце концов, их собственный президент просил нас вмешаться.

Для сведения (приписка задним числом): как говорит Нордхофф, в начале правления грантовской администрации вездесущий Бэбкок совместно с продажным президентом Санто-Доминго разработал план аннексии этой страны Соединенными Штатами за кругленькую сумму, которая предназначалась президенту Санто-Доминго, Бэбкоку и (как уверяют политические противники) самому Гранту. Конгресс отказался платить, что привело Гранта в бешенство.

— Тогда возникло столько недоразумений, — примирительно сказал Гарфилд.

Осмелев от вина (и шестидесятитрехлетия: чего мне бояться кого бы то ни было? Особенно президента, который вот-вот станет бывшим), я сказал:

— Я всегда удивлялся, сэр, изменению вашей собственной позиции. Вы осудили войну сорок седьмого года с Мексикой, которая завершилась присоединением к Штатам мексиканских земель к северу от Рио-Гранде. А двадцать лет спустя вы хотели аннексировать Санто-Доминго, не спросив согласия народа этой страны.

Больше во время грантовской администрации меня в Белый дом не пригласят. Однако я полагаю, что мой невежливый, но в высшей степени уместный вызов вполне оправдан. По крайней мере я избежал обычных и утомительных рассуждений о лошадях: большинство людей вынуждены выслушивать их от этого хитрого, нарочито скучного маленького человека, который, на мой взгляд, подобно первому Бонапарту, абсолютно аморален, но в отличие от императора отягощен пуританским представлением о грехе и воздаянии. Эта комбинация способна кого угодно ввести в заблуждение.

Я удостоился пристального взгляда президента: глаза его внезапно прояснились, в них вспыхнул гнев. Гарфилд был явно обескуражен этим ièse-majesté[48].

Грант наконец ответил в характерной для него манере:

— Президент Мексики не просил нас вторгнуться в его страну и присоединить часть ее к Соединенным Штатам. Президент Санто-Доминго предложил мне свою страну за справедливую цену. Желая купить этот остров, я сделал то же самое, что Джефферсон, когда он согласился купить Луизиану, или Джонсон, когда согласился купить Аляску.

Аудиенция закончилась. Президент прошествовал в Красную гостиную, где царствовала миссис Грант.

— Ну и ну. — Гарфилд сокрушенно покачал головой. — Вот уж не думал, что кто-нибудь скажет такое генералу Гранту, да еще в Белом доме.

— Мои манеры оставляют желать лучшего, конечно. — Я уже говорил, что мое безрассудство объяснялось шестидесятитрехлетием; но ведь администрация Гранта неизбежно станет главной мишенью губернатора Тилдена, и я должен по мере сил содействовать подготовке обвинительного заключения. — Мне было любопытно. Да и он первый в некотором смысле затронул эту тему, упомянув о Бисмарке.

Мы проследовали за остальными гостями в Красную гостиную.

— Никогда не слышал, чтобы его заставили оправдываться.

— Это привилегия, генерал, историка и человека преклонных лет.

К счастью, пока я наглухо закрывал для себя двери Белого дома, Эмма — для себя — распахивала их настежь. Миссис Грант восхищена ею, и скоро Эмма будет приглашена на дневной раут для дам.

— Она рассказала мне, как ей удалось узнать, что Г рант не станет добиваться переизбрания на третий срок.

Мы собирались ложиться, вечер подошел к концу.

— Из газет?

— Почти. Она вошла к президенту в воскресенье днем. Гранта не было, зато присутствовали все члены кабинета; это показалось ей странным, потому что кабинет никогда не собирался по воскресеньям. Она спросила министров, зачем они здесь, те ответили, что это простое совпадение. Когда вошел президент, она спросила: «Улисс, — так она его называет, — что происходит?» — и он ответил: «Подожди, пока я закурю эту сигару». Закурив, он сказал, что созвал кабинет и зачитал письмо об отказе быть кандидатом в президенты. Пока она говорила с министрами, он отправил письмо. Она была в бешенстве. «Почему ты не прочитал его мне?» И он ответил: «Если бы я так сделал, ты никогда не позволила бы его отправить, а я не хочу оставаться здесь еще на четыре года».

Госпожа Грант безумно сердита, она намеревалась до конца своих дней жить в этих ужасных комнатах.

Уже поздно. Я в изнеможении. Что касается генерала Гранта, то я понимаю его не лучше, чем до встречи с ним. Подозреваю, что он столь же продажен, как и люди его окружения, иначе он не держал бы их возле себя. Конечно, я никогда не поверю обычному объяснению «стойких»: что Грант простак, не разбирающийся в людях и политике. Он отлично разбирается и в том и в другом, но, подозреваю, не любит ни то ни другое.

Поздно. Я устал. Мне — возможно ли это? — шестьдесят три.

Глава седьмая

1

Сегодня утром Нордхофф принес мне в номер длинную телеграмму от Джейми, требующую больше огонька в моих очерках, «потому что вы чересчур холодны, ну прямо ангел-хроникер».

— Вот именно, — сказал я Нордхоффу. — Им я и пытаюсь быть. Писать с огоньком я предоставляю вам.

— Не обращайте на него внимания, — посоветовал Нордхофф. Я не видел его целую неделю после приема в Белом доме. Моя стычка с президентом его. повеселила.

— Подозреваю, что это первое политическое заявление, которое из него удалось выудить. Обычно он разглагольствует о войне — кто был где, когда и почему — или же о лошадях. Знаете ли, несколько лет назад Грант сказал генералу Шерману, что он намеренно хочет заинтересоваться лошадьми, потому что, «если вы сами не изобретете себе хобби, журналисты выдумают его для вас, и вы окажетесь в безвыходном положении».

— Скажем, насчет алкоголя?

— Или женского пола. — Нордхофф, подобно многим бывшим морякам, осуждает распущенность.

— Кое-кто отрицает, что Грант когда-либо напивался.

Нордхофф покачал головой.

— Я точно знаю, что во время войны бывали времена, когда он не просыхал. Однако теперь с этим все в порядке, хотя несколько лет тому назад во время обеда в Нью-Йорке с Джимом Фиском и прочими своими подозрительными дружками Грант так напился, что сунул в рот сигару обратным концом и опалил бороду.

Пока я ожидал возвращения Эммы, которая отправилась с визитом к госпоже Фиш (они уже знакомы, мне же встреча с государственным секретарем и его супругой еще предстоит), Нордхофф сообщил мне подробности очередного скандала.

— Младший брат президента Орвилл замешан в деле Бэбкока. Его вызывают в комиссию Клаймера для дачи показаний…

— Он будет лгать?

— А как же! — Радость по поводу каждодневного разоблачения зла сменяется у Нордхоффа мрачностью при виде низости разоблаченного зла. Вот почему его стиль гораздо более живой, журналистский, что ли, чем мой. Я ищу равновесия, пытаюсь понять истинную природу этих джунглей, он же смело ныряет в заросли, и их экзотическая флора и небезопасная фауна его одновременно поражают, ужасают и приводят в бешенство.

Гарфилды пригласили нас на пикник, если сегодня, в воскресенье, погода будет благоприятна. День оказался отменным, и мы отправились на Рок-крик, очаровательную речку, извивающуюся среди лесов и поросших лавром холмов на окране Вашингтона.

Гарфилды пригласили также барона Якоби и мадам Хосе Гарсиа. Эта необычайная особа — жена дипломата из Перу, дочь или племянница какого-то южноамериканского диктатора и вместе с тем автор бесчисленных романов, в том числе книжки «Любовь в пампасах», скверного, помпезного сочинения, которым восхищалась Эмма, когда оно появилось несколько лет назад. Мадам Гарсиа очень богата, расточительна в развлечениях и очень, очень полна, даже по снисходительным меркам этого тучного общества.

Экипажи доставили нас на поросший мхом берег реки, где под стройными деревьями, одевшимися новой зеленью, Лукреция Гарфилд и Эмма распаковали большущую корзину с припасами. Усевшись на поваленное дерево, мадам Гарсиа дозволила своим многочисленным бриллиантам (малый набор для пикника) подышать воздухом, посверкать в лучах апрельского солнца, пока их нешуточных размеров владелица нахваливала природу:

— Воздух! Так свеж. И эти забавные цветы! Посмотрите, барон, это примулы?

— Нет, дорогая. Это маки.

— Внемлите журчанию воды среди камней.

— Вы говорите «журчанию»? — Барон Якоби бросил на меня быстрый взгляд хитрой ящерицы. — Никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь произнес это слово.

— Мы должны это отпраздновать. — Гарфилд был очарователен. Он откупорил бутылку вина, и мы все выпили за «журчание».

Ну право же, обычное слово. — Черные глаза мадам Гарсиа блестели. — Я встречаю его каждодневно — в поэзии, разумеется. Больше я ничего не читаю. Мне кажется, что поэзия вдыхает в меня жизнь, учит ловить ускользающее мгновение! Извлекать из него наслаждение, одухотворенное божественным искусством.

Тонкий юмор барона Якоби в сочетании с очевидным излишеством фигуры мадам Гарсиа и ее слов доставил нам с Эммой истинное развлечение, как на то и рассчитывали Гарфилды. Позднее барон вздремнул под теплыми лучами солнца, а мадам Гарсиа начала клевать носом над томиком стихов (отнюдь не тонким, а столь же объемным, как и она сама). Эмма и госпожа Гарфилд тихо обсуждали что-то, несомненно, очень важное. Я выжидающе посматривал на Гарфилда. Ничто здесь не делается просто так, даже пикник.

— Не прогуляться ли нам? — Гарфилд в отличие от меня человек очень подвижный, неусидчивый. Я ответил: ничто не доставит мне большего удовольствия. Сердце мое гулко стучало и заходилось в груди, когда я поспевал за ним по лесной тропинке. Я безразличен к природе, убежден, что цветам подобает стоять в вазе, а не расти в беспорядке и неухоженности на земле.

Однако благодаря прогулке я чувствую себя лучше; закрывая глаза, я все еще вижу на сочной зелени яркие дрожащие блики от лучей солнца, просвечивающих молодую листву и оттеняющих темную зелень низкорослого лавра. Я начинаю писать в стиле мадам Гарсиа. «Я упиваюсь всеми прелестями природы!» — призналась она мне, методично давя маленьким камушком муравьев.

Мы остановились на вершине небольшого холма. Вид, открывавшийся оттуда, не был особо примечателен: те же холмы, так же поросшие лесом. За живой изгородью кустов сирени виднелась крошечная заброшенная хижина.

— Там поселился бывший раб. Отличный старик, который, говорят, гонит превосходное виски.

— Странный этот институт — рабство. — Не знаю почему, но вид хижины раба заставил меня задуматься над фактом существования рабства; размышление не из легких, поскольку это слово (как и само рабство) уже давно потеряло всякий смысл из-за не в меру неистовой прозы, написанной как за, так и против, не говоря уже о бесчисленных убийствах, во имя него совершенных. Когда слишком часто о чем-нибудь слышишь, перестаешь понимать это вовсе.

— К счастью, с рабством покончено. Теперь нам следует побеспокоиться по поводу китайцев, прибывающих тысячами и отнимающих работу у американцев.

Было высказано еще несколько замечаний о китайцах, затем мы уселись на торчавшие рядышком пни. Когда мы задымили сигарами, мой спутник начал медленно приближаться к своей цели:

— Я читал вашу последнюю статью…

— Нашли, наверное, массу ошибок?

— Только одну, которая могла бы и не быть ошибкой, если бы… — Последовала пауза. Затем новый заход. — Вы, кажется, абсолютно убеждены, что наша партия выдвинет Блейна кандидатом в президенты.

— Я полагал, что вы придерживаетесь того же мнения.

— Безусловно, я желаю этого. Но… должен вам сообщить, что назревает еще один скандал.

— Связанный с Блейном?

Гарфилд кивнул.

— Не везет нам в эти последние месяцы, не правда ли?

— Быть может, ваша партия слишком долго находится у власти.

— Быть может. Хотя я не думаю, что вашему другу Тилдену удастся улучшить положение.

— Но согласитесь, что между, скажем, Бэбкоком и Биглоу пролегает целая пропасть.

Однако Гарфилда не слишком занимает то, что сторонники реформ называют «хорошим правительством». Он лояльный член своей партии, его единственная отличительная черта — репутация честного человека. Если не считать малюсенькой промашки с «Crédit Mobilier», он не запятнан пока ни одним скандалом (ради протокола я вынужден добавить это существеннейшее словечко — «пока»), Гарфилд наконец перешел к делу.

— Примерно семь лет тому назад, когда Блейн был спикером палаты представителей, он связался с неким Уорреном Фишером, бостонским подрядчиком, который должен был строить железную дорогу Литтл-Рок — Форт-Смит. — У Гарфилда на редкость упорядоченный ум; он сумел очень сложную историю изложить так просто, что даже я сумел ее понять… до определенного предела (до намеченного им предела?). — Блейн был очень высокого мнения о Фишере и этой железной дороге. Поэтому он продал некоторое количество закладных листов дороги своим друзьям.

— Блейн продал их до того, как был избран в конгресс, или после? — Эта маленькая шуточка с моей стороны ничуть не развеселила моего собеседника, который отчаянно дымил сигарой и смотрел куда-то поверх моей головы, точно выискивая грозовую тучу в безоблачном небе.

— Блейн слишком добросердечен. — Ответ Г арфилда разминулся с моим вопросом. — К тому же он небрежен в делах. Конечно, ему ни в коем случае не следовало спутываться с Фишером. Так или иначе, вскоре после того, как закладные были проданы, железная дорога практически обанкротилась.

— И закладные, которые он продал своим друзьям, обесценились.

— До того момента, пока железную дорогу не купили три другие железнодорожные компании, одной из которых была «Юнион пасифик». — С видимым отвращением Гарфилд произнес имя своего единственного совратителя. — В результате закладные железной дороги мистера Фишера восстановили свою стоимость. Однако нашлись, то есть находятся, люди, которые полагают, что Блейн убедил три железнодорожные компании помочь Фишеру, чтобы спасти своих друзей.

— Не вижу в этом большого греха, — сказал я, начиная различать смутные очертания знакомого вида коррупции.

— Я тоже. Скорее обратное. Блейн очутился в затруднительном положении. Ему казалось, что он подвел своих друзей. Поэтому и вознамерился спасти железную дорогу Фишера, в чем и преуспел.

— С другой стороны, — я уже видел не смутные очертания, а очень ясные контуры, — найдутся люди, которые подумают, что Блейн оказал кое-какие услуги трем компаниям-спасительницам. Иначе ведь не стали бы они выкупать никудышную железную дорогу.

— Отнюдь не никудышную, мистер Скайлер. Мне сказали, что компания «Литтл-Рок» крепка, как любая другая железная дорога в этой стране. — Гарфилд медленно выпустил голубое облако дыма, и сквозь эту дымку я увидел на ветке красную птичку, которую здесь называют кардиналом. Я решил, что это доброе знамение.

— Итак, вы полагаете, что сделку используют, чтобы опорочить Блейна?

Гарфилд бросил недокуренную сигару и вдавил ее каблуком в податливую влажную землю.

— Да. Используют к тому же самым дьявольским способом. Накануне конвента республиканской партии в июне… враги опубликуют эти обвинения, рассчитав время таким образом, что, пока Блейн будет доказывать свою невиновность, конвент выдвинет другую кандидатуру.

— Сенатора Конклинга?

— Вероятно. Уж конечно, мы никогда не выдвинем Бристоу. — Обычно медоточивый голос стал внезапно вялым, гнусавым, но жестким.

— Вы думаете, что за этими обвинениями стоит Бристоу?

— Кто же еще? Он отчаянно рвется к президентскому креслу. Одержимый безумием, он полагает, что, уничтожив одного за другим лидеров нашей партии, он сможет быть выдвинут на волйе реформ. Что ж, он будет сильно разочарован. А пока… — Гарфилд запнулся.

Наступила моя очередь. Я не заставил себя ждать и сделал именно то, чего от меня ждали.

— Вы считаете, что если я напишу об этой истории в «Геральд» и опубликую ее, скажем, на следующей неделе, то в распоряжении Блейна окажется почти три месяца, чтобы разрядить, если мне будет позволено использовать военный термин, скандал?

— Не вижу, с какой стати вы должны нам помогать, мистер Скайлер. — Ясные апрельско-голубые глаза увлажнились, они смотрели на меня искренне и почти неотразимо. На мгновение я представил, что передо мной стоит красивый юноша, который приходится мне сыном (сына я, кстати говоря, не хотел). — Я знаю, что вы демократ и друг губернатора Тилдена. Однако я верю также, что вы справедливый историк и что вы не захотите безучастно наблюдать… как великого человека — а я считаю Блейна великим — не только ложно обвиняют, но и не дают ему возможности оправдаться, пока это оправдание не окажется запоздалым и для него, и для страны. — Гарфилд и в самом деле был настолько неотразим, что я им покорен; впрочем, не до конца.

Мы прогулялись обратно к речке Рок-крик. Мадам Гарсиа декламировала стихи, ее мощный голос эхом отражался от скал и холмов. Вспугнутые птицы в листве деревьев встревоженно щебетали. Солнце внезапно скрылось за холмом, и голубые тени принесли прохладу.

— Пора уезжать! — Лукреция Гарфилд, увидев нас, встала. — Мне кажется, что я замерзаю.

Барон Якоби помог Эмме подняться, пока мы с Гарфилдом объединенными усилиями переводили мадам Гарсиа в вертикальное положение.

— Какой чудный пикник! — воскликнул Якоби. Он пристально посмотрел на нас с Гарфилдом. — Мне мерещится заговор, джентльмены.

— Сегодня, — сказал Гарфилд, — * атлантический кабель помчит шифрованное сообщение болгарскому правительству о самых зловещих предзнаменованиях.

— Не беспокойтесь, мой секретарь потерял шифр, и уже месяц я не посылал никаких сообщений. Так что ваш заговор останется тайной. К тому же то, чего Балканы не знают, не может им повредить.

Затем мы разделились, мужчины сели в первый экипаж, дамы устроились во втором. Если бы мадам Гарсиа не была столь тучна, мы вполне разместились бы все в одной карете. Лукреция настояла на том, чтобы мужчины ехали отдельно, потому что «они будут дымить, как паровоз».

Однако мы не курили. Вместо этого мы говорили об истории. Гарфилд — страстный почитатель классиков. Барон Якоби классиков тоже читал, но рассматривает их не как историю, а лишь как беллетристику.

— Кто, скажите мне, верит хоть слову, написанному Юлием Цезарем? Эта «историйка» была просто-напросто трамплином в его политической карьере.

— Но если мы не доверяем тем классическим авторам, сочинения которых до нас дошли, то откуда мы вообще можем постичь историю? — Тема эта глубоко волнует Гарфилда.

— Я полагаю, генерал, что на это можно ответить очень просто. Мы не в состоянии по-настоящему постичь историю. Наверное, где-нибудь в небесах существует некая платоническая история мира, абсолютно точная версия. Но то, что мы принимаем за историю, есть не что иное, как беллетристика. Не так ли, мистер Скайлер? Я обращаюсь к вам вопреки здравому смыслу, ведь вы же сами историк.

— Иными словами, романист?

— Malgré vous[49].

— Согласен, барон. Абсолютно точной истории не существует. Когда я пытался писать о парижских коммунарах — а я сам был очевидцем событий, — я редко мог точно установить даже то, кто и кем был убит.

— Но согласитесь, джентльмены, происходит процесс просеивания. История выуживается из множества противоречивых свидетельств. Мы знаем, что президент Линкольн был убит, а генерал Грант командовал армией Соединенных Штатов.

— Однако никто не знает, ни под каким именем Ахилл прятался среди девушек, ни слов песен, какие пели сирены. Если простит меня Скайлер, я истории предпочитаю литературу, особенно если действующие лица и в самом деле некогда существовали, ну, скажем, Александр Великий.

— Не могу согласиться, — сказал я, подумав о романах Дюма: я их не переношу. — Мне всегда хочется знать правду, если она кому-то доступна.

— Но правды никто не знает, кроме самой исторической личности, которая чаще всего склонна ко лжи.

— Но, — сказал Гарфилд, — у нас есть письма, дневники, газетные вырезки…

— Дорогой генерал, есть ли в Соединенных Штатах газета — кроме «Нью-Йорк тайме», разумеется, — чьим сообщениям вы верите?

Гарфилд оценил иронию и засмеялся:

— Ну, если будущие историки станут читать только «Таймс»…

— У них создастся впечатление, как, впрочем, и у болгарского посланника, — быстро добавил барон Якоби, — что администрация Г ранта была выше всяких похвал и не знала даже такого слова, как «коррупция». А что касается писем и дневников, то разве кто-нибудь говорит о себе правду?

— Для меня вы чересчур циничны, барон, — сказал Гарфилд, человек не менее циничный, но в открытой и приятной американской манере.

— Я бы всех историков бросил в костер, кроме Скайлера и древнего баснописца Ливия…

— Но как же тогда постичь прошлое?

— С помощью Данте, Шекспира, Скотта и других писателей.

— Но история Шекспира не всегда точна.

— Зато характеры его всегда правдивы. Впрочем, если вы хотите знать, какими на самом деле были Юлий Цезарь, Джеймс Блейн или наш очаровательный Джеймс Гарфилд, посмотритесь в зеркало и внимательнейшим образом изучите то, что в нем отражается.

После ужина я сидел с Нордхоффом в фойе «Уилларда» и рассказывал ему то, что услышал про Блейна от Гарфилда.

— Очень умно, — был его приговор, который послышался мне среди довольного тявканья.

— Значит, Блейн оказал трем железнодорожным компаниям какие-то услуги?

— Услуги! Да он у них в кармане. И у Фишера в кармане. Когда Блейн продал своим друзьям все эти закладные на дорогу Литтл-Рок — Форт-Смит, Фишер преподнес ему в подарок закладные на отчуждение земель стоимостью сто двадцать пять тысяч долларов и упомянутые закладные дороги Литтл-Рок — Форт-Смит на пять тысяч долларов.

Еще я узнал, что Блейн использовал свое влияние спикера палаты представителей для того, чтобы железная дорога Фишера получила от конгресса дарственную на важнейший участок земли.

— Он глубоко в этом замешан, — подытожил я.

— По самую макушку. Впрочем, в Вашингтоне ничего нельзя знать заранее.

— Гарфилд полагает, что за этим стоит Бристоу.

— «Стойкие» считают, что Бристоу — виновник всех неприятностей. Но если Блейн будет уничтожен, то отнюдь не из-за Бристоу. Дело в том, что впервые за много лет в палате представителей демократы располагают большинством, и они жаждут крови.

Кровь. Красная кровь. Я вспомнил о красной птичке на зеленой ветке, мое доброе знамение.

— Следовательно, Гарфилд хитрит, он хочет, чтобы я обнародовал сейчас эту историю, притом в его изложении.

— Да. Потому что тогда скандал разразится и утихнет до республиканского конвента в июне.

— Наверное, я все равно должен это написать.

Нордхофф задумался.

— Конечно, это пойдет нам на пользу — заручиться расположением Гарфилда. Да и вам тоже.

— Значит, я должен написать так, чтобы ублажить и Гарфилда, и Блейна.

— Да. А дальше вступаю я и день за днем буду сообщать убийственные подробности.

— Выходит, Блейну конец?

— Так должно быть, но он очень коварен и умен и пользуется здесь всеобщими симпатиями.

— Что же, позволить ему стать президентом?

Нордхофф находит ситуацию забавной.

— Увы, я не думаю, чтобы это зависело от нас с вами. Демократы выжмут из этого все возможное, желательно — накануне конвента. Вы несколько облегчаете его участь, публикуя статью сейчас. А насчет того, что он будет президентом… ну, знаете ли, Скайлер…

— Да, да, знаю. Он чересчур продажен.

— Разве этого недостаточно?

— Для американцев, видимо, нет.

— Вы слишком жестоки к нам. Я хочу, чтобы эти выборы стали утренним горном. Чтобы все пробудились от спячки. И мы можем это сделать — вы, я и еще кое-кто.

— Что сделать? Историю? Но ведь истории нет, — сказал я, провозглашая теорию барона Якоби, — есть только беллетристика разной степени достоверности.

— О чем это вы?

— Я хотел вам рассказать о забавном споре относительно истории, какой мы вели с Гарфилдом. Он уверял меня, что правду можно найти в старых газетах, письмах, дневниках. Затем он предложил мне написать историю Блейна, опубликовав в «Геральд» лживую версию, приготовленную им для печати.

— Но теперь вы знаете правду. А правда всегда выходит наружу.

— Дорогой Нордхофф, в данном случае я знаю только то, что вы называете правдой. Но вы можете ошибаться. А насчет правды, выходящей наружу, вы, думаю, заблуждаетесь. Впрочем, если вы и правы, кто может это проверить?

2

Джейми Беннет телеграфировал мне: «Ваша статья о Блейне обеспечивает выдвижение Конклинга и избрание Тилдена. Об этом говорит весь Нью-Йорк. Поздравляю». Пришло также весьма приятное длинное письмо от Джона Биглоу: «Час назад я был у губернатора, и он читал вслух нескольким друзьям ваши удивительные и сокрушительные разоблачения Блейна. Губернатор доволен и очень вас хвалил. В душе мы немного опечалены, потому что рассматривали Блейна в качестве кандидата в президенты, которого будет легко победить. Конклинга — несколько труднее, а труднее всего — Бристоу. К счастью, «стойкие» ненавидят Бристоу; Чет Артур даже позволил себе заявить, что Бристоу никогда больше не получит поста в качестве республиканца. Губернатор сказал: «Не думал, что ваш друг Скайлер станет создателем президентов!» Конечно, надо послушать еще, что ответит мистер Блейн».

Когда Биглоу писал это письмо, мир еще не слышал ответа Блейна. Но сегодня — 24 апреля — затравленный колосс республиканской партии поднялся в палате представителей и, попросив слова в порядке личной любезности, произнес одну из самых ярких речей в истории конгресса. Таково всеобщее мнение. Собственного у меня нет, потому что мне пришлось посетить дантиста и удалить коренной зуб. У меня все еще кружится голова от закиси азота, и правая щека, которая и без того уже многие годы не соответствует тому, что миссис Саутворт назвала бы «впалой», чудовищно распухла.

Эмма была на Капитолийском холме с Нордхоффом; после речи Блейна они пришли проведать меня. Я сидел, скорее возлежал в кресле-качалке. Нордхофф сразу же устроился за письменным столом, чтобы написать отчет в завтрашний номер «Геральд», а Эмма под аккомпанемент эпизодического лая Нордхоффа описала мне апофеоз Блейна.

— Он был неподражаем, папа! — Эмма возбуждена специфическим театральным действом Вашингтона.

— Ну и словечко! — сказал Нордхофф, продолжая строчить свою корреспонденцию.

— Он и в самом деле был неподражаем! Публика просто обезумела. Там были все.

— Кроме меня, — прошамкал я, еле ворочая языком.

— Бедный папочка! Я так и не спросила про зуб. Было больно? — Мы быстро исчерпали эту тему и вернулись к блейновскому спектаклю.

— Его голос дрожал. В один из моментов он даже разрыдался…

— Как актер, — заметил Нордхофф, продолжая писать фразу, которую, я уверен, он произносил. — Плохой актер.

— Меня он убедил, — сказала Эмма и задумалась. — Ну, скорее не убедил, а победил* не только меня, но всех нас. Люди на галерее для прессы восторженно кричали; на галерее для женщин никогда еще так не размахивали платками и не кричали «ура». — Эмма воспроизвела гнусавый, резкий звук, каким мои соотечественницы выражают свой восторг.

— Верю, он был великолепен, — сказал я плаксиво, потому что рот мой все еще полон слюны и крови и я то и дело вытираю губы хлопчатобумажной салфеткой. Я повернулся к Нордхоффу: — Но что он все-таки сказал?

Нордхофф отложил перо.

— Очень мало. Уверял, что его третирует пресса…

— Он упомянул «Геральд»? — Мне н<е терпелось узнать, ссылался ли Блейн на мою статью, но, хотя она была первой, он не назвал никаких имен. Боюсь, что меня это задело. Речь была посвящена людям, которые превыше всего ставят свои партийные интересы и потому беззастенчиво нападают на хорошее правительство и республиканскую партию, которая спасла Союз штатов и освободила рабов, а также на славного Джеймса Г. Блейна.

— А что же насчет обвинений, которые я… мы выдвинули? — Мне хотелось бы приписать всю заслугу за смелое разоблачение Блейна себе, но, сделав над собой усилие, я признал соучастие Нордхоффа. — Почему три железно^ дорожные компании выкупили акции никудышной дороги Литтл-Рок — Форт-Смит?

— Он зачитал письмо, — ухмыльнувшись, ответил Нордхофф.

— Он отменно прочитал это письмо, — добавила Эмма.

— От кого?

— От казначея «Юнион пасифик». — Нордхофф сверился со своими заметками. — Датированное тридцать первым марта. Он утверждает, что компания никогда ничего не платила Блейну.

— Как будто этот казначей мог написать что-то другое. — Ничего не скажешь, Блейн смел, а публика доверчива.

Нордхофф полаял, а Эмма запротестовала:

— Были и другие письма. Но главное в другом. Он так прямолинеен. Так честен. Так… очарователен, хотя и на африканский вкус, — добавила она, понизив голос, чтобы Нордхофф не услышал, но он был поглощен сочинительством.

Боюсь, что ни Эмма, ни Нордхофф не сумели мне объяснить, что же все-таки сказал Блейн, но то, ка́к он это сказал (что бы это ни было), доставило такое удовольствие слушателям, что он обратил поражение хотя бы во временную победу.

Нордхофф закончил свой репортаж, вызвал посыльного и отправил его к мистеру Рузу, чтобы передать материал по телеграфу в «Геральд». Затем он вынес свой приговор:

— На сей раз Блейн улизнул.

— А я поступил опрометчиво? С нашей точки зрения? — Должен сказать, я (что мне несвойственно) бесстыдно купаюсь в лучах внезапной славы. Вот уже две недели я известен всей стране как отважный и бесстрашный журналист, который осмелился разоблачить темные махинации бывшего спикера палаты представителей. Куда бы я ни пошел в Вашингтоне, вокруг меня собираются самые знаменитые люди и уважительно внемлют каждому моему слову. Мне уже не хочется слышать больше никаких других разговоров, кроме как о себе самом. Но после сегодняшнего яркого исторического спектакля главная роль досталась Блейну, а я заслонен, в лучшем случае превратился в бледный дух луны, еле видимой в лучах восходящего солнца.

— Это только начало. — Лицо Нордхоффа приняло то особое загадочное выражение, которое я научился распознавать как прелюдию к новому убийственному разоблачению.

— Последует продолжение? — Эмма сгорала от любопытства.

— О да. — Я тоже изо всех сил постарался изобразить на своем лице нечто таинственное, невзирая на распухшую щеку. — Еще как последует.

— О, дорогой! — Эмма теперь преданная сторонница Блейна. Она посмотрела на Нордхоффа, на меня, снова на него, но мы не удовлетворили ее любопытства. Затем в номере появился еще один посыльный и вручил мне экземпляр вашингтонской «Ивнинг стар».

— Это вам, сэр.

— От кого? — Я дал ему монетку.

— Не знаю, сэр. Велено передать вам. И все.

Месть Фэйет Снед, известной как Фэй, оказалась подобной ужасному острому мечу, столь дикарски прославленному в кровожадном «гимне» некой Джулии Уорд Хау, жительнице «вечерних рос и туманов» Бикон-хилла.

С многочисленными звездочками вместо имен и чудовищными намеками к***д’А*** уличалась в романтической связи с б*** Я***, в то время как в далеком Нью-Йорке юный американский поклонник даже не подозревает, что он обманут этой ветреной француженкой.

Нордхофф удивлен, как легко мы с Эммой отнеслись к мщению Фэй. Мы ему все объяснили про керосин. Эмма вовсе не каялась.

— Откуда я знала, что у нее выпадут волосы? Очевидно, они не слишком крепко держались. Я пошлю ей шляпку.

Эмма ушла переодеваться к обеду. Я проводил Нордхоффа до двери.

— Что дальше? — спросил я.

— Собираем новые улики. — Снова этот загадочный взгляд.

— Где вы их берете?

Не спрашивайте! — Он начинает меня раздражать.

— От Бристоу?

— Бристоу честный человек. Это факт.

— Но вряд ли его можно назвать лояльным по отношению к своему президенту, партии…

— Он лоялен по отношению к своим принципам.

— Вот вы о чем. — Меня мутит от принципов, действительных или надуманных.

— Так или иначе, в свое время я все расскажу. А сегодня вечером вам будет прелюбопытно посетить стан врага.

— Мне трудно думать о Гарфилдах как о врагах. В конце концов, он мой преданный читатель.

— Не говоря уже о том, что он ваш соавтор.

Я вдруг оказался в затруднительном положении. Мне нравится Гарфилд, и мне не по душе его обманывать. Однако он мне лгал, вынудил меня дать Блейну время ответить на выдвинутые против него обвинения. И все же я чувствую себя неловко, когда обедаю в доме Гарфилда и он сообщает мне что-то доверительное… но ведь я ему не доверяю. Хватит сентиментальничать. Я среди хищников. Это Африка.

Мы с Эммой опоздали к обеду; нас задержала тропическая гроза, внезапно разразившаяся над городом в час заката. Громы и молнии, порывы ветра и ливень превратили немощеные улицы в вязкое болото; лошади спотыкались, кареты скользили, зонтики выворачивались.

Наконец наша карета остановилась на углу Тринадцатой улицы, и мы отважно ринулись в грозу, которая подхватила нас, как тряпичных кукол, швырнула к стене очаровательного красно-кирпичного дома Гарфилдов, похожего на все другие красно-кирпичные дома этого города. Порывом ветра нас внесло в чуть приоткрытую ухмыляющимся слугой парадную дверь.

Внутренность дома точно такая же, как и в других домах, которые мы посетили. Слева от вестибюля гостиная с неизменным пианино и выложенный изразцами камин. Справа — семейная гостиная, и дальше за ней — столовая.

Гости были в левой гостиной; ее единственная отличительная черта — пара китайских ваз, которые, как сказала Эмма, «восхитительны»; Лукреция Гарфилд была явно польщена, что ее вкус одобрен Эммой, признанным авторитетом в области всех видов того, что я теперь тоже обозначаю словом стил.

Собралась уже дюжина гостей, среди них в. нушающая мне благоговейный ужас мадам Гарсиа, которая принялась флиртовать со мной самым пугающим образом, оглушая французскими словами с тяжелым акцентом, при этом выставляя напоказ нечто необьятное, не вмещающееся в пурпурные муслиновые шатры, едва удерживаемые хрупким каркасом из китового уса, и потому воспринятое мной как вдвое большее количество грудей, чем полагается нормальной женщине.

Описывая ее откровенные заигрывания, я вдруг подумал, что за все время, проведенное в Вашингтоне, у меня не было ни единого любовного приключения. Пуританин Нордхофф мне тут не помощник. И действительно, когда я осведомился разок-другой, он обратил мои слова в шутку. Видимо, он считает меня слишком старым для подобных развлечений. Официант в баре «Уилларда» предложил как-то сводить меня в заведения на Девятой улице, но я в тот день не был расположен. С тех пор мой гипотетический чичероне куда-то исчез. Достопримечательностью города являются мулатки— «ярко-желтые» девицы, и, должен признаться, раз или два я встречал на улице поистине восхитительных полукровок, которые видятся в томительных грезах даже во время слушаний в конгрессе. Ах, если бы Джейми Беннет оказался здесь и поруководил своим старым дядющкой!

Гарфилд представил меня гостям. В десятый раз я встретился с обходительным Хорейшо Кингом, устроителем литературных вечеров, на которых блистает Гарфилд. Пока мне удалось избежать этих парнасских развлечений, однако…

— Скоро, мистер Скайлер, вы окажете нам честь. Я в этом не сомневаюсь.

Мадам Гарсиа обожгла меня взглядом своих черных глаз.

— Я приведу его, мистер Кинг! Он вполне разделяет нашу страсть к Искусству и Жизни с большой буквы!

Взрывные звуки, которыми она произнесла слово «страсть», швырнули меня в объятия барона Якоби; он взял мои руки в свои и воскликнул:

— Подумать только, мистер Скайлер, скоро я буду звать вас «папочка»!

Лукреция Гарфилд сочла эту шутку безвкусной. Однако мы с Эммой остались довольны. Нечего и говорить: заметку Фэй прочитали все.

Эмма сохраняет невозмутимое спокойствие.

— Вот уж не мечтала, что месть миссис Фэйет Снед окажется столь очаровательной и лестной для меня, — сказала она барону.

Я оставил Эмму на попечение Якоби и подошел к английскому посланнику сэру Эдварду Торнтону и его супруге, парочке, какие в изрядных количествах плодит британское министерство иностранных дел. Был также и Зах Чендлер; когда мы пожимали друг другу руки, Гарфилда позвали встретить новых гостей, тоже застигнутых грозой, которая по-прежнему завывала и гремела за стенами дома.

— Сэр, как вам понравился сегодняшний ответ Блейна?

— Увы, не слышал. Мне в это время удаляли зуб. — Я поднес к губам платок, который сегодня постоянно сжимаю в руке. — Ответ? — Анестезирующий газ затормозил мои реакции; весь этот грозовой день и вечер всплывают, точно сон, в моей памяти. — Вы хотите сказать, что он отвечал мне?

— О сэр, не будьте так скромны. Вы вызвали настоящее смятение. — Чендлер улыбнулся; у него крупное серое лицо, изборожденное морщинами, с акульим ртом и безжизненными глазами. Вот уж не скажу, что министр внутренних дел мне симпатичен.

— По крайней мере наши друзья Белнэпы хоть на время исчезли с первых газетных полос.

Чендлер кивнул.

— Небольшое, но все же утешение. Мы это ценим.

— Импичмент продолжается?

— Поскольку демократы контролируют палату представителей, импичмента не избежать. Конечно, все это незаконно. Как можно отстранить от должности и предать суду члена кабинета, который уже не является членом кабинета?

Я ничего не добавил к этому тонкому конституционному спору, поскольку с очередным порывом ветра и раскатом грома в комнату, подобно дьяволу, ворвался Джеймс Г. Блейн и замер в дверях. Гарфилд мгновенно заключил его в свои специфические объятия; потянув Блейна куда-то вбок, он совершенно закрыл собою миссис Блейн.

Раздались аплодисменты; аплодировали все, кроме иностранцев — и меня. Великий человек медленно шествовал по гостиной, торжествующе улыбаясь, принимая поздравления, пока не подошел ко мне; тогда улыбка его стала веселой и заговорщической.

— Мистер Скайлер, теперь вы знаете, что сегодня утром я говорил исключительно для вас. Да, сэр, я обращался прямо к вам. В тот момент, когда я увидел вас на галерее для прессы, я сказал себе: если мне не удастся убедить Скайлера, который сидит там и скептически смотрит на меня, то мне лучше бросить политику и вернуться в Кеннебек. Поэтому… — он сделал драматическую паузу, — каков будет ваш приговор? Откройте мне всю правду, какой бы страшной она ни была!

— Страшная правда, сэр, состоит в том, что я был не на галерее, а у дантиста.

— Так это были не вы? — Пойманный на своей великолепной лжи, Блейн отреагировал не менее великолепно: — Значит, я от всей души обращался к вашему двойнику, поддельному Чарлзу Скермерхорну Скайлеру!

— Но все рассказывают мне, что ваша речь была из чистого, отнюдь не фальшивого золота!

Впервые Блейн взглянул на меня с неподдельным интересом; вполне очевидно, что этот спектакль — пусть не вполне правдоподобный — доставляет ему удовольствие и ему приятно сознавать, что его игра оценена. Вполне вероятно, именно Блейн и есть тот человек, который нужен стране (и которого она заслуживает?). Во всяком случае, по положению на сегодняшний день, похоже, именно его страна и получит — хотя бы в качестве республиканского кандидата в президенты.

Гарфилд пребывает в эйфории. Он отвел меня в сторону и, обратив ко мне свои прекрасные голубые глаза, тихо произнес:

— Вы нас спасли.

— Вы преувеличиваете, генерал. — Я испытывал некоторую неловкость и не хотел, чтобы кто-нибудь еще услышал этот незаслуженный и опасный (для меня) комплимент.

— Нисколько. Ваша статья была отменно сбалансирована. Вы обнародовали обвинения, о которых ходит столько слухов, и Блейн сумел ответить своим врагам и оправдаться.

— Сумел ли? — Я был раздражен и потому упрям. Те, кто используют других, не любят, когда используют их самих.

— Все довольны. Твердолобые, вероятно, не убеждены, однако мне сейчас сказали, что «Нейшн» собирается поддержать Блейна — и все только из-за его сегодняшней речи. — Видимо, Гарфилд полагал, что упоминание этого журнала произведет на меня должное впечатление, однако даже серьезный и интеллигентнейший «Нейшн» способен время от времени ошибаться.

— Вы считаете, что вопрос исчерпан? — Мне и в самом деле было любопытно, к тому же я представил себе загадочное лицо Нордхоффа. — Новых разоблачений связи Блейна с железными дорогами не будет?

— Дело умерло, — выразительно прокомментировал Гарфилд. — Правда, демократы в палате что-то говорят о расследовании, но они ничего не добьются. Это я вам гарантирую. Да и вообще чутье мне подсказывает, что весь этот шум скоро утихнет.

За обедом я сидел рядом с миссис Блейн. Понятно, она держалась этакой колючкой, но я постарался убедить ее в моей объективности. Не думаю, что она посвящена в заговор. А если посвящена, то, значит, она такая же отменная актриса, как и ее муж. Так или иначе, мы не упоминали l’affaire[50] Блейна. Нас занимали другие темы. Хотя она и признавалась в пространных выражениях в своей любви к Грантам, в ее рассказах неизменно звучали насмешливые нотки. Все же не надо забывать, что Грант почти открыто поддерживает соперника и заклятого врага Блейна — сенатора Конклинга.

— Я знаю, что люди недовольны молчаливостью генерала Гранта, но должна сказать: его молчание куда предпочтительнее разговоров. Третьего дня я сидела рядом с ним за обеденным столом, и этот человек три часа кряду говорил о себе самом. О том, как неблагодарна к нему страна, и как его считают ответственным за все, что идет кувырком, и как газеты всегда к нему враждебны — даже во время войны они вели себя предательски, поддерживая Юг, — и как англичане вознаградили герцога Мальборо и Веллингтона деньгами и недвижимостью за спасение своей страны, а он от нас, американцев, не получил ничего, кроме должности, к которой никогда не стремился. Это было настоящее словоизвержение.

Еще миссис Блейн рассказала мне о своей недавней встрече с Эммой. Они провели целый день вместе. Я притворился, что знаю об этом, но Эмма снова меня удивила. Видимо, она дважды встречалась с госпожой Грант после нашего обеда в Белом доме. О первой встрече я получил лаконичный отчет: «Представь себе, что все дамы города собрались на чашку чая. Это невыразимо скучно».

А позавчера Эмма видела супругу президента в доме государственного секретаря Фиша. Госпожа Блейн там была тоже; она в восторге от Эммы.

— Конечно, это самая красивая женщина, какую видел Вашингтон за многие годы. Какое умение держаться! Госпожа Грант задавала ей все эти бессчетные вопросы про Париж и другие места, где они с ее Улиссом должны побывать, когда, покинув Белый дом, отправятся путешествовать по свету.

Я только что спросил у Эммы о чае у госпожи Фиш. Эмма удивленно на меня посмотрела:

— Я же тебе об этом говорила, разве нет?

— Даже не обмолвилась. А ведь ты знаешь, как я жду приглашения в дом кузины жены Хайрама Эпгара!

Эмма заверила меня, что я ничего не потерял. Джулия Фиш, по ее словам, любезна, тускла, эпгарообразна. Самого государственного секретаря не было. Что касается госпожи Грант…

— Она отвела меня в сторону, пристально посмотрела мне в глаза, левым глазом в мой левый и правым — в правый, и сказала: «Моя мать однажды провела ночь в хижине с подразделением армии полковника Аарона Бэрра где-то на Западе, и она сказала мне, что эти люди вели себя как настоящие джентльмены». Не знаю, почему она решила, что я должна это знать. Конечно, ты работал у полковника Бэрра, но даже в этом случае…

Очевидно, мы с Эммой не вполне откровенны друг с другом. Не могу понять, почему мне так обидно, если она не посвящает меня во все подробности своей жизни, даже самые незначительные; впрочем, я так и не открыл ей самую пикантную подробность моей биографии: что я, как и покойный президент Мартин Ван Бюрен, незаконнорожденный сын полковника Бэрра. Хотя я опубликовал книжку «Разговоры с Аароном Бэрром», я ни разу публично не признался, что нас с ним связывает что-либо, кроме моей работы в его юридической конторе.

Разговор после обеда: американские джентльмены неистово восхваляли Блейна в его присутствии, английский посланник не знал, куда деваться, а барон Якоби все время был настороже. Подозреваю, что в поздний час, когда я пишу эти строки, атлантический кабель гудит от зашифрованного балканского остроумия.

Вспоминая возмущение Реликтов, я спросил Блейна, почему он столь неколебимо враждебен к Джефферсону Дэвису, в то время как гражданские права других офицеров армии конфедератов давно уже восстановлены.

— Андерсонвилль, мистер Скайлер. — Его черные глаза сузились. — В этом лагере только из-за Джефферсона Дэвиса умерли тысячи наших людей. Он знал, в каком положении находятся пленные. И ничего не предпринял.

— Другие ответственны в еще большей мере.

— Дэвис как президент Конфедерации распоряжался жизнью и смертью людей. И он выбрал для наших смельчаков смерть. — В легкой хрипотце блейновсйой гортани, в глухом клокотании его груди я услышал первые звуки главной темы его президентской избирательской компании: сыграть на враждебности северян к южанам, высоко размахивая так называемой «кровавой рубашкой», то есть разжигая ненависть, возрождая страсти военного времени.

Блейн сказал мне также, что демократов в конгрессе обвинят в отказе выделить ассигнования на нужды военного министерства; от этого особенно страдает армия на западной границе, которая защищает западных поселенцев от враждебных индейских племен.

Когда мы присоединились к дамам, Блейн сразу направился к Эмме.

— Но хотя бы вас я воочию видел на галерее!

— И наверняка слышали меня, когда я приветствовала вас в полный голос! — Эмма даже зарделась в обществе своего любимого африканского вождя.

— Он мне очень нравится, папа, — сказала она мне только что.

— Но это прожженный негодяй.

— Но ведь ими были и первый, и третий Наполеон. Все-таки мир создан для негодяев, не так ли? И они всегда обращаются с ним, как им заблагорассудится.

— Боюсь, мы застряли здесь дольше, чем следовало. Ты прямо на глазах превращаешься в африканку.

— Я урожденная африканка, папа. А скоро я продерну кость через ноздри и начну есть человеческое мясо. — На этой патетической ноте Эмма отправилась спать.

Моя распухшая щека уже не сильно меня беспокоит, но во рту все еще неприятный привкус крови. Старое тело выздоравливает ужасно медленно.

Глава восьмая

1

Филадельфия, ночь с десятого на одиннадцатое мая. Я так устал, что вряд ли сумею написать хотя бы несколько слов. Эмма тоже в полном изнеможении, она ушла в свою комнату в противоположной стороне гостиницы. Достать двухкомнатный номер оказалось невозможно. По правде говоря, только поток настойчивых телеграмм от Брайанта, требующих предоставить гостиничный номер для меня с Эммой во имя «Ивнинг пост», избавил нас от перспективы ночевки под открытым небом. Выставка Столетия открылась сегодня утром, и в городе не найти ни одной свободной комнаты. Я теперь понимаю, что слишком стар для журналистики подобного рода, но я нищий и не имею возможности выбирать, куда ехать и что делать. Чувствую я себя прескверно.

Хотя это мой первый приезд в Филадельфию, я не стану сейчас фиксировать первые впечатления от старой столицы республики — скажу только, что если город чем-либо и замечателен, то эти достоинства полностью скрыты сотнями тысяч визитеров, которые превратили город в настоящий бедлам — запруженные телегами и экипажами улицы, толпы на тротуарах, переполненные рестораны.

После бессонной ночи (стены нашей гостиницы с таким же успехом могли быть из бумаги, как японские павильоны на выставке) мы проснулись на заре под звуки кашля, харканья, стонов и зевков, не говоря уже о шумных семейных скандалах.

Мы встретились с Эммой в ресторане гостиницы и обнаружили, что его уже оккупировала вся эта кашляющая, стонущая, плюющая и зевающая публика. Пришлось нам на пустой желудок и с натянутыми нервами отправиться под теплым моросящим дождем на вокзал одной из трех новых железных дорог, соединяющих Филадельфию с Фермаунт-парком, где на двухстах акрах возведен целый город. Тридцать восемь зарубежных стран, а также все штаты Союза построили здесь здания в своем характерном стиле. Особая железная дорога проложена кольцом вокруг выставки. Она… Нет, оставлю все эти подробности для «Ивнинг пост».

Примерно в восемь утра облака рассеялись, засверкало солнце, и нам удалось найти места в специальном вагоне, зарезервированном для «почетных гостей». Я был снабжен всеми необходимыми документами, гарантирующими нам с Эммой лучшие места повсюду, как это подобает представителю самой влиятельной газеты страны.

— Похоже на Парижскую выставку. — Эмма в восторге от множества новых экзотических зданий. Многие из них действительно экзотические: японские, турецкие, тунисские; другие экзотичны лишь постольку, поскольку демонстрируют последнюю архитектурную моду.

Почетным гостям позволили пройти мимо тысячных толп, которые ждали очереди у турникетов. Мы, немногие избранные (числом около четырех тысяч), были впущены в южный вход главного здания. Здесь каждому вручили карту трибун, устроенных перед залом Мемориала с противоположной стороны Гранд-плаза. Наши с Эммой места оказались точно позади президентской трибуны — все благодаря Брайанту.

Главное здание занимает двадцать три акра (не могу удержаться от статистики, которая целый день вбивалась мне в голову); оно построено из стекла с центральным нефом длиною почти в две тысячи футов. Впечатление такое, будто находишься на крупнейшем железнодорожном вокзале в мире, — если бы не громадные имперские орлы на постаментах и, конечно, экспонаты.

Вместе с четырьмя тысячами почетных гостей мы вышли из главного здания через Северные ворота. Прямо над нашими головами оказалась временная платформа, на которой разместился огромный оркестр и хор. За тенью, отбрасываемой платформой, лежала Гранд-плаза — море вязкой глины, завершаемое Мемориалом. Деревянные трибуны, обтянутые милями красной, белой и синей материи, были предназначены для знатных особ.

Весь вид портят две колоссальные статуи, установленные в центре площади (для «Пост» я выскажусь тактичнее). Одна — Пегас, другая — Амазонка, стоящая рядом с конем чуть меньших размеров, чем она сама. Эмма сказала, что это не лошадь, а скорее большая собака.

Как только мы разыскали свои места, заиграл оркестр и впустили публику. Примерно двести тысяч человек заполнили Гранд-плаза. Это была внушительная толпа. С радостью отмечаю, что две отвратительные статуи вскоре скрылись из вида: дюжина мальчишек взгромоздилась на спину и крылья Пегаса, на широкие плечи и непомерно большую голову Амазонки.

Сотня почетных гостей, среди которых находились мы с Эммой, оказались настолько выдающимися личностями, что даже мы битый час глазели на них, точно провинциалы, впервые попавшие в столичный город. Здесь присутствует целиком дипломатический корпус, прибывший из Вашингтона, сверкающий золотыми лентами и орденами. Барон Якоби был облачен Ь мундир, в котором я вижу нечто мадьярское; он помахал Эмме отороченной мехом фуражкой. Мы решили, что он сам изобрел этот наряд и выдает его теперь за болгарский.

Члены Верховного суда, лидеры конгресса, генералы и адмиралы стояли на трибунах. Самые значительные персоны явились с запозданием, когда мы уже заняли свои места, а публика более или менее притихла в ожидании.

— Это как театр! — Эмма была в восторге. Особенно когда под звуки какого-то военного марша (разумеется не «Маршируя через Джорджию») появилась прямая фигура генерала Уильяма Текумсе Шермана. Под свист и крики генерал прошествовал к пустой президентской трибуне. Как и многие наши воины и государственные деятели (особенно в ранние дни республики), Шерман рыжеволос. Раздались аплодисменты в честь генерала Филипа Шеридана, и тут же следом — в честь приветливого человека в сюртуке. Я спросил своего соседа (члена Верховного суда штата Пенсильвания), кто этот штатский. «Министр финансов Бристоу». Сосед мой, очевидно, принадлежал к «стойким» республиканцам: он не аплодировал.

Аплодисменты в честь Бристоу начались неохотно (внешне он не производит особого впечатления, хотя держится хорошо, точно уверенный в своей великой судьбе). Зная, что он гораздо менее узнаваем для публики, чем знаменитые военачальники, Бристоу остановился перед нашей трибуной и ждал, пока по огромной глиняной площади будут из уст в уста передавать его имя; площадь была до отказа заполнена мужчинами в черных парадных сюртуках и женщинами в ярких шляпках.

Раздался шелестящий звук многократно повторенного имени «Бристоу», он все усиливался, пока бурные аплодисменты в честь министра — хлопали те, кто находился с ним рядом, — не были подхвачены и не начали разбегаться концентрическими человеческими кругами, и вот в их высшей точке он повернулся к народу — своему будущему народу? — снял шляпу, поклонился и занял свое место рядом с другими членами кабинета министров. Это зрелище повеселило Эмму.

— Похоже, что другие члены кабинета вовсе не рады. Посмотри на Фиша. Он, кажется, спит.

— В год выборов все политики видят сладкие сны.

Затем на Гранд-плаза появился Джеймс Г. Блейн, ôh точно оседлал громы оваций, как необъезженного мустанга. Размахивая шляпой, поворачиваясь налево и направо, он раскланивался и усмехался. Нет никакого сомнения в том, что его связывают с публикой крепчайшие узы.

— Он мог бы продать Белый дом какому-нибудь спекулянту, — услышал я вдруг собственный голос, — положить в карман выручку, и люди все равно стали бы ему аплодировать. — Наглость этого человека действительно восхищает.

— Потому что он один из них. Они поступили бы точно так же, если бы у них хватило смелости, но они боятся, потому что знают, что их поймают, а его никогда не поймают!

— Эмма, затаив дыхание, не спускала глаз с Блейна. Барон Якоби весело на нее посматривал, а также и на меня; мы с дочерью были всецело поглощёны этим необыкновенным зрелищем.

Когда Блейн направился к трибуне, его едва не поглотила толпа, но солдаты в синих мундирах быстро образовали кордон и оттеснили зрителей.

Затем появился Дон Педру, император Бразилии, со своей императрицей. Этот эксцентричный джентльмен некоторое время пребывал в Вашингтоне инкогнито; хотя он приходит в неистовство, когда на него обращают внимание, он еще более неистовствует, если его не принимают, как того требует его титул правителя самых обширных джунглей в мире.

Сегодня Дон Педру был более чем узнан и пребывал в восторге от производимой им сенсации. Кланяясь, улыбаясь, размахивая руками, он с его белыми усами и эспаньолкой напоминал постаревшего Наполеона III. Дон Педру — единственный глава зарубежной страны, поэтому толпа одобрительно гудела, приветствуя его величество, осчастливившее выставку своим посещением. А император оказался в своей стихии — он обожает науки — большую часть дня испытывал новое изобретение, именуемое телефоном, благодаря которому люди могут переговариваться между собой, разделенные многими милями. «Он говорит!» — не переставая кричал Дон Педру.

Оркестр, под управлением Теодора Томаса исполнил национальные гимны зарубежных стран. Он играл так громко, что я был вынужден прослушать за одно утро не только аргентинский «Marcha de la Repûblica»[51], но и австрийский «Gott erhalte Franz der Kaiser» К Измученные чрезмерным патриотическим пылом, мы оказались не готовы к следующему экстраординарному усилию маэстро Томаса — «Инаугурационному маршу», специально для этого случая написанному Рихардом Вагнером.

— Поразительно! — воскликнула Эмма. — А что, американских композиторов не существует вовсе?

— Приличных, видимо, нет. — Как человек, предпочитающий новую музыку, я нахожу, что комитет по проведению Столетия поступил умно и довольно-таки смело, заказав музыку Вагнеру, а не какому-нибудь местному сочинителю религиозных гимнов. Эмма предпочитает Оффенбаха.

С первыми тактами вагнеровского марша под звуки французских рожков показалась президентская чета. Две крошечные фигурки и сопровождающие их лица заняли свои места в центральной ложе прямо под нами. Я несколько удивлен, что президент появился под звуки марша и потому не удостоился оваций, которыми встречали великих людей. Скоро я понял: тот, кто спланировал весь этот парад, отлично знал, что делает.

Когда оркестр замолк, президент и его сопровождающие уселись, поднялся епископ и начал говорить — длинно, как и подобало епископу. Этот святой человек благословил мир, коммерцию и бога — именно в таком порядке. Когда он сел, хор громко исполнил оду, слова которой специально по этому поводу сочинил американский поэт Дж. Г. Уитьер; он благочестиво выразил надежду на то, что Америку ждет светлое будущее.

Затем произнес речь глава организационного комитета по празднованию Столетия; как мне показалось, он сложил с себя полномочия и передал бразды правления правитель* ству; они были приняты в пространной речи, которую произнес неизвестный мне генерал. Затем нам пришлось выслушать длиннющую поэму Сиднея Ланира под названием «Кантата». Читали ее ужасно, и, кроме меня, нйкто, наверное, не понял ни единого слова. Благодаря какой-то причуде акустики я слышал все. Разумеется, поэт превозносил Соединенные Штаты. Он тоже выражал надежду на лучшее будущее.

— По крайней мере в Америке есть поэты, — сказал я Эмме; она вздохнула.

Время близилось к полудню. Под жарким солнцем, от запаха чрезмерного количества знатных особ, плотно стиснутых на трибунах, от назойливой музыки, поэзии и красноречия мы все стали потихоньку сникать.

Затем тот же генерал (надо выяснить его фамилию, дело в том, что я куда-то задевал программу) начал говорить — тоже очень долго; он закончил, представив собравшимся президента.

Генерал Грант поднялся. С наших мест над президентской ложей мы отлично видели его спину. Он медленно шел к трибуне. Вот момент, подумал я, когда все прошлые проявления восторга померкнут.

Теперь Грант был отлично виден толпе, он сжимал в руке текст речи. Он остановился. Глаза его были устремлены прямо в толпу. Он ждал. Но ничего не последовало, толпа никак не реагировала. Тишина, мертвая тишина встретила героя Виксбурга и Шайло, спасителя Союза, дважды избранного президентом Соединенных Штатов.

Я увидел, как госпожа Грант повернулась к своему соседу; даже в профиль на почтительном расстоянии было заметно, что она растеряна.

Во время этой затянувшейся паузы президент просто стоял, сжимая в руке листки с речью. Наконец кто-то выкрикнул приветствие, затем послышалось еще одно; это ничуть не спасло положения, может быть, даже усугубило его: опять воцарилась тишина.

Наконец Грант начал читать речь своим звучным благородным голосом; речь была изящная и милостиво краткая. Он был очень скромен, что абсолютно нехарактерно для этой самовлюбленной страны. «Гордясь тем, что мы сделали, мы сожалеем, что не достигли большего». Думаю, что эти разумные слова огорчили аудиторию (она привыкла, что правители возносят ей хвалы); когда президент кончил говорить, тишина, которой его встретили, сменилась неодобрительными криками, свистом и гиканьем.

Эмма удивленно на меня посмотрела.

— Они им недовольны?

— Похоже на то.

— Но ведь он их герой!

— Здесь никто долго не остается героем. Будем надеяться, что следующим будет губернатор Тилден.

Переговариваясь с Эммой, я бросил взгляд на генерала Гранта, когда он повернулся к толпе спиной и собирался занять свое место. Знатные гости ему аплодировали. Император Бразилии, точно ковбой, размахивал своей шляпой. Суровое лицо Гранта, однако, не изменилось от аплодисментов друзей. Ему только что жестко продемонстрировали, что он потерял поддержку народа, который некогда его боготворил, и всякую надежду, если таковая еще оставалась, задержаться в Белом доме еще на один срок. Его время явно истекло.

Загремел салют из тысячи орудий, и громадный американский флаг взмыл на шесте, установленном в центре площади. Оркестр и хор оглушительно громко исполнили «Аллилуйю». На этом все кончилось.

Вслед за президентской группой мы направились в зал машиностроения, который, как выяснилось, не уступал размерами главному зданию. В центре его — нечто громадное, именуемое двигателем Корлисса. Я пока еще не выяснил назначения этой машины (распорядители выставки предусмотрительно снабдили журналистов подробными описаниями экспонатов), но размеры этого спаренного двигателя производят внушительное впечатление: он в шесть раз выше человеческого роста и сделан из какого-то темного, тускло поблескивающего металла.

Генерал Грант занял почетное место на платформе у основания машины, бразильская императрица опиралась на его руку. Госпожа Грант стояла под руку с императором. Лицо ее было очень мрачно. На лице генерала Гранта, как всегда, было изумление и равнодушие.

Бразильский император довольно глупо и, уж во всяком случае, бестактно махал в воздухе своей шляпой. Делал он это чаще, чем было необходимо, подчеркивая тем самым неловкость ситуации: публика приветствовала его, а не президента.

По сигналу служащего выставки президент и императрица направились к… Как это описать? То было нечто механическое и миниатюрное. Президент вежливо повернулся к императрице^ что-то сказал ей, и она весьма решительно нажала кнопку. Громадный двигатель заработал, правда без видимой практической цели. Это послужило поводом для новых приветственных возгласов, новых взмахов императорской шляпы, новых гримас госпожи Грант.

Затем, подобно морю, отхлынувшему от некоего механического или «автоматического» (неологизм!) берега, мы, почетные гости, вышли из павильона, оставив в его стенах всю свою исключительность, и присоединились к простому народу; среди этого последнего неожиданно оказались супруги Сэнфорд, которые со скучающим видом осматривали павильон штата Пенсильвания.

Дениз и Эмма обнялись как сестры после многолетней разлуки. Мы с Сэнфордом пожали друг другу руки, наша взаимная неприязнь временно забыта — ради дам. Видимо, Сэнфорды тоже были на нашей трибуне.

— Мы видели вас и махали вам, но вы ни разу даже не посмотрели в нашу сторону! — Дениз взяла меня и Эмму за руки. Сэнфорд повел нас в заведение «Les Trois Frères» — парижский ресторан, сооруженный на выставке.

— Мне говорили, что здесь первоклассная провансальская кухня. — Сэнфорду известно все лучшее, где бы он ни находился.

— Значит, с чесноком, а я это обожаю, — сказала Дениз без всяких светских условностей.

— И трюфеля, которые обожаю я, — сказал я весьма алчно, но ведь мы сегодня не завтракали.

— А трюфеля-то из Дордони, — сказал Сэнфорд, чтобы позлить меня, в чем преуспел.

Ресторан уже был переполнен, но после того, как Сэнфорд шепнул несколько слов метрдотелю, тот тут же подбежал к Эмме. Стремительным потоком французских слов со средиземноморским акцентом он объяснил, как счастлив принять ее, свою соотечественницу, которой он давно восхищен. Эмма была сама любезность. Остальные были голодны; еда оказалась отличная, но непомерно дорогая.

Я спросил Сэнфорда, где они остановились.

— В нашем вагоне, — сказал он таким тоном, точно я должен был это знать. Я даже не сразу понял, что он имеет в виду. Как и многие другие магнаты, не сумевшие найти себе приличное жилье в переполненном городе, Сэнфорды предпочли ночевать в собственном железнодорожном вагоне.

— Наш адрес: вокзал на Брод-стрит, — сказала Дениз. — Рядом с почтой.

Мы несколько смущенно отправились на вокзал в вечерних туалетах («Я даю обед в честь сенатора Конклинга, — сказал Сэнфорд. — Вы оба должны прийти»). На боковой ветке мы нашли сверкающий, богато отделанный вагон Сэнфордов.

— Как это странно — обедать на вокзале. — Эмма была в отличном настроении, она радовалась новой встрече с Дениз. Я тоже. Дениз показалась нам обоим необычайно жизнерадостной и счастливой.

Чуствуя себя несколько скованно, мы вошли в узкий и длинный салон железнодорожного вагона (как будто он мог иметь иную форму). Уже собралась дюжина гостей. Сенатора Конклинга среди них не было.

— Он нас покинул, — холодно заметил Сэнфорд. — Сегодня прием в честь президента, и он посчитал себя обязанным быть там.

— Мы переживем. — Дениз представила Эмму гостям. То же сделал Сэнфорд в отношении меня. Джентльмены были очень похожи на тех, что я видел у мадам Рестел. Дамы — на тех, что были на приеме у мадам Пэрен Стивенс, иными словами, они красивее, чем у мадам Астор, но не столь блистательны, как у Бельмонтов.

Нас прекрасно обслуживали два чернокожих лакея, и маленькая кухня, или камбуз, приготовила утонченный обед. Если бы не периодическое подергивание вагона, могло показаться, что вы находитесь в нью-йоркской обеденной зале причудливой формы.

Рядом со мной сидела пожилая дама внушительной комплекции, простая с виду, с добрыми глазами и удивительно приятным голосом, который показался мне отдаленно знакомым. Она с удовольствием болтала о выставке.

— Два года назад я купила пишущую машину Шолса и научилась ею пользоваться. — Эту изящную пишущую машину мы сегодня видели среди множества экспонатов. — Вы пользуетесь пишущей машиной, мистер Скайлер?

— Нет. Техника приводит меня в ужас.

— Я обожаю машины. Они куда надежнее, чем люди. — Весь вечер я гадал, кто бы это мог быть. Писательница? Еще одна Саутворт? Иначе зачем ей пишущая машина? Со знанием дела эта дама говорила о политике.

— Должна сказать, я удивлена, что генерал Грант рискнул появиться сегодня на выставке. Он был уместен во время войны, конечно.

Она решительно настроена против рабства. Рассказала, что перед войной жила на Юге; она и в самом деле говорит с английским акцентом. Я все никак не мог понять, кто она. И только когда мы уходили, Дениз мне открыла, что я разговаривал с Фанни Кембл.

— Идол моей юности! — Вот этого я не ожидал. — Я видел ее сорок лет назад, когда она впервые появилась на нью-йоркской сцене.

Мы ходили смотреть на нее с полковником Бэрром, и оба восхищались ею. На протяжении по крайней мере двух поколений это была самая выдающаяся актриса Америки. Еще очень молодой она прервала свою сценическую карьеру, выйдя замуж за рабовладельца с Юга. Этот специфический институт привел ее в такой ужас, что она из актрисы превратилась в неистовую писательницу. Теперь она живет в Филадельфии. Не узнав ее, я лишился возможности поговорить с ней о днях минувших.

Зато после обеда я наговорился о днях нынешних с Дениз (в этой крошечной столовой мужчины не засиживались за столом). Мы устроились на маленьком диванчике. Остальные гости предпочитали стоять. Вообще было такое ощущение, что сейчас войдет кондуктор и потребует билеты.

— Эмма сказала, что она приедет в Ньюпорт в июне, если вы не станете возражать. Значит, я просто обязана заставить вас сказать «да». Я пущу в ход любое оружие.

Такой стремительной атаки я не ожидал.

— Ноя тогда буду в Вашингтоне, а потом, видимо, отправлюсь в Цинциннати на конвент…

— Вы же не потащите Эмму с собой в Цинциннати? Вы не можете быть столь жестоки. К тому же Вашингтон в июне все равно что Каир в августе.

— Нет, нет. — Вообще-то я рассчитывал, что в следующем месяце Эмму пригласит погостить у себя миссис Астор, пока я с головой окунусь в предвыборные дела. Но на сегодняшний день таинственный розарий помалкивает.

Дениз в таких делах умеет быть деликатной, она хорошо понимает, что меня беспокоит.

— На следующей неделе вы оба возвращаетесь в Нью-Йорк. Почему бы Эмме не остановиться у меня в «Брунсвике»? Вы поедете в Вашингтон, а она останется со мной, пока не определятся ваши дальнейшие планы.

— Если она захочет, то почему бы…

— Она захочет, конечно, захочет! — Дениз просияла от счастья, настояв на своем. Я поискал глазами Эмму, чтобы получить ее согласие. Однако в салоне ее не было.

Дениз увидела, что я озадачен, положила свою руку на мою.

— Эмма с Биллом. В кабинете. — Она показала мне на дверь, обтянутую красным бархатом. — Не волнуйтесь. Мы знаем, что делаем.

— Хотел бы я знать, что вы обе затеяли.

— Ничего страшного, уверяю вас. Не могу дождаться, когда мы вместе окажемся в Ньюпорте! Это будет рай на земле — для меня.

— И для него тоже?

Дениз улыбнулась.

— Должна сказать, мы… Билл и я… у нас все хорошо, как никогда. Не знаю почему. Впрочем, ни одна женщина не понимает своего мужа.

— Думаю, все обстоит как раз наоборот.

Дениз предложила мне заглянуть в кабинет.

— Как бы случайно, конечно. Посмотрите, как вершится заговор.

Несколько озадаченный, я подошел к красной двери, стараясь в тесноте не отдавить кому-нибудь ногу.

За красным занавесом оказался крошечный кабинет, этакий кубик, почти целиком заполненный столом красного дерева, за которым, точно президент корпорации, восседала Эмма; она смотрела на Сэнфорда серьезно, нахмурившись. Он сидел напротив Эммы, спиной ко мне.

— Вы уверены, что это сработает? — В голосе Сэнфорда слышалось сомнение.

— Абсолютно. — Голос Эммы звучал твердо. Затем она подняла глаза, увидела меня и улыбнулась. — Папа, мы создаем президентов. — Сэнфорд вскочил на ноги. Он казался возбужденным. — И кандидатов в президенты, добавила она.

— Ваша дочь хочет, чтобы я занялся политикой.

— Только потому, что сама не имею такой возможности! — Эмма встала. — Это так несправедливо — отстранение женщин. — Говорила она вполне серьезно; к моему удивлению, Эмма заразилась африканской лихорадкой, как Блейн и все прочие.

По дороге в нашу жалкую гостиницу Эмма посвятила меня в детали заговора, который они замыслили с Дениз.

— Сэнфорд знает, что он мне не нравится, а ты его презираешь.

— Это слишком сильно сказано. — Мы говорили долго, уличные пробки задержали нас на целый час. Ночью было светло, как днем, тысячи людей высыпали на улицы. Почти все были пьяны. Праздник.

— Так или иначе, Дениз хочет, чтобы я его очаровала.

— Думаю, ты давно это сделала.

— Ты имеешь в виду цветы? Те чары улетучились, когда мы с Дениз подружились и он почувствовал, что мы его избегаем.

— А сегодня?

— Дениз хочет подготовить его к летнему сезону. Чтобы oh проникся ко мне расположением.

— Я не часто говорю с тобой по-отцовски, Эмма, но ваша заговорщическая деятельность меня пугает.

— Пугает? — В тусклом свете газовых фонарей, освещающих рекламу «ИЛ.Бейкер, знаменитая машина для переработки сахарной кукурузы на выставке Столетия», я не видел ее лица. Эмма перешла на французский. — С какой стати? Конечно, мы с Дениз сумеем держать его в руках. Мне кажется, я была очень убедительна.

— Предложив ему заняться политикой?

— Более того. Я сказала, что он должен работать на Блейна. Я сказала ему, что, если потребуется, я помогу устранить из борьбы сенатора Конклинга.

— Историей с Кейт?

— Да. Она немало мне рассказала на улице Дюфо.

Я был шокирован и не скрыл этого.

— Пайа, — твердо сказала Эмма. — Тебе сенатор Конклинг не нравится. Кейт не моя подруга. А я ничего не могу поделать со своей страстью к Блейну. Так почему же не впутать в это Сэнфорда? Сработает ли это, спросил он. Я ответила, что абсолютно уверена. Вообще-то мне все это безразлично. Важно удалить его из Ньюпорта на июнь, пока я там буду.

— А ты коварна,· Эмма.

На ее лицо упал свет ярких огней летнего театра; она улыбнулась и сжала мне руку.

— Не волнуйся, папа. Твой губернатор Тилден должен побить моего месье Блейна.

— Молю бога, чтоб так было. Конечно, я не думаю, что твой заговор что-нибудь даст в политическом смысле. Не могу себе представить Сэнфорда в роли политического интригана. Но если ты устранишь его из Ньюпорта на то время, пока мы там будем, то прими мои благословения.

Эмма спросила, одобряю ли я ее намерение остановиться в «Брунсвике» у Дениз.

— Я никогда ничего не одобряю и не осуждаю, если это касается тебя. Ты взрослая женщина. Делай как хочешь.

— Это сэкономит наши расходы.

— А он будет там?

— Нет, если уедет к Блейну. Мне кажется, он клюнул.

— Жаль, что ты не можешь заняться политикой.

Эмма засмеялась.

— Я, наверное, была бы такой же идиоткой, как наша императрица.

— А что же Джон?

Ответ последовал мгновенно:

— Он с такой же легкостью сможет навещать меня в «Брунсвике», как и в «Пятой авеню».

— Ив Ньюпорте?

— Дениз пригласит его. «Я буду твоей дуэньей», — сказала она мне. Это удивительная женщина, папа. Нам так повезло.

2

Мой очерк о выставке Столетия наконец закончен и набран. Сделать это было нелегко, потому что Брайант до сих пор остается таким же упрямым редактором, каким был в годы моей юности. Нескончаемые споры относительно отдельных слов, грамматики, юмора; это последнее качество он не слишком жалует, даже в тех случаях, когда распознает.

— Но, Скайлер, конечно же, Клеопатру нельзя назвать самым прекрасным экспонатом выставки. Все кругом говорят, что это безвкусица.

Я воспел поразительную восковую Клеопатру, выполненную в натуральную величину. Популярнейший экспонат изображает знаменитую особу, возлежащую в лодке; на одной восковой руке чучело попугая, который хлопает крыльями через равные промежутки времени. Нил изображен в виде змеи, головы розовых купидонов поворачиваются слева направо, а их возлюбленная моргает глазами, как это бывает на ранней стадии глаукомы, а вовсе не от страсти.

Брайант заставил меня выкинуть несколько звучных определений и всю иронию. С другой стороны, ему показался очень интересным мой рассказ о том, как толпа встретила появление Гранта, Бристоу и Блейна. Он слушал меня внимательно, очень прямо сидя за своим столом; голова пророка казалась объятой пламенем заката, что горел в окне точно за его спиной.

— Мы встречаемся завтра в вашей гостинице, — сказал он, почесывая ухо кончиком гусиного пера. — Несколько… достойнейших либеральных республиканцев. Мы хотим спасти репутацию нашей бедной страны.

— Это легко сделать, проголосовав за другую партию.

Брайант вздохнул и, немного помолчав, сказал:

— Я был в Олбани сразу же после вступления Тилдена в должность губернатора. Он очень любезно представил меня законодательному собранию. Вы знаете, он один из моих самых дорогих и старейших друзей.

— Однако вы не можете отдать ему свой голос.

Он сердито вскинул свою величественную голову пророка.

— Что значит «не могу»? Я просто не доверяю его партии. И хотел бы вдохнуть жизнь в партию республиканцев.

— При помощи Бристоу?

— Многие из нас предпочитают его другим кандидатам. Но Бристоу согласен баллотироваться только от республиканской партии. Он никогда не выдвинет свою кандидатуру в качестве независимого, как это сделал Грили. Бристоу из Кентукки, а в этом штате, говорит он, живут лояльные республиканцы.

— Честные республиканцы?

— Какой это ужас, Скайлер! Подумать только, мы требуем от президента лишь одного: чтобы он не крал денег.

— Как же мы дошли до жизни такой? — Мне и в самом деле было интересно, чем это объяснит Брайант.

— Война. — Он ответил быстро, как будто давно все продумал. — Кучу денег пришлось добывать и тратить, чтобы подавить бунт. А где тратится много денег, там неизбежно возникает коррупция. Да и железные дороги внесли свою лепту. Драчка за государственные субсидии, за отчуждение земель для прокладки дорог, за голоса конгрессменов. Только сильная личность способна противостоять искушению.

— Вы, например, отказали Твиду. — Не знаю, с чего это я заговорил с ним так бестактно, даже жестоко. Может быть, я до сих пор сердит на него за надругательство над моей Клеопатрой?

— Я не вступал в сделку с Твидом. — Он отвечал гладко, но туманно. Но Брайант недаром вот уже полвека пребывает на общественном поприще, его на испуг не возьмешь. — Кажется, один раз «Пост» получила какие-то деньги от муниципалитета. Но когда ваш друг Нордхофф обрушился в нашей газете на шайку Твида, я нисколько ему не мешал. Вы же читали его заявление от двадцать первого апреля.

— Да, он показывал мне перед тем, как опубликовать.

— Значит, вам известно, что он категорически отрицает, будто я уволил его из-за нападок на твидовскую шайку.

— Но почему же вы его уволили?

— Совсем по иным причинам. Он превосходный журналист, и я восхищаюсь вами обоими за все, что вы сделали для изобличения Блейна. Вообще-то… — И так далее.

Другой мой редактор больше мне по вкусу. В пять часов я встретился с Джейми в «Хофман-хаус», самом большом баре Нью-Йорка, излюбленном месте встреч элегантных политиканов и франтоватых магнатов.

На задней стене бара висит огромная, в коричневых тонах картина француза Бугеро: пышнотелые обнаженные дамы, едва скрытые кустарником. Сам бар посверкивает позолотой, гербами; ни один дюйм потолка или стен не обделен зеркалами или иными украшениями. Мне это очень нравится.

До прихода Джейми я наведался к длинному столу, на котором выставлены самые изысканные в этом городе закуски, входящие в меню бесплатного завтрака. Положив себе салата из омаров, ничуть не хуже того, что подают у Дельмонико, я в отличном настроении устроился за маленьким столиком и, попивая мятный джулеп, смотрел, как зал постепенно заполняется тучными бюргерами.

Я пребывал в состоянии, близком к эйфории (хотя я снова еле дышу), благодаря успешному посещению магазина королевских гаванских сигар сразу после встречи с Брайантом. Не знаю, может все дело в прекрасной весенней погоде, но я снова чувствую себя молодым репортером и не обращаю внимания на явную затрудненность дыхания; здравый смысл мне подсказывает, что однажды эта проблема исчезнет сама собой, как и прочие монотонные и, в общем-то, тщетные усилия.

Джейми был относительно трезв и необычайно доволен собою и мной. Пока он тряс мою руку, подобострастный официант поставил перед ним бокал «адской смеси». Видимо, с появлением Джейми в любом баре Нью-Йорка бокалы сами собой наполняются «адской смесью», оспаривая друг у друга привилегию опрокинуться в его молодую глотку.

— Вот уж не думал, Чарли, что вы окажетесь таким триумфатором!

— Вы мне льстите, — сказал я нерадостно.

— Отнюдь нет. Вы всегда писали чересчур серьезно. Как… историк. — Он произносит это слово с явной неприязнью. — А историкам вечно не хватает огонька. Вы не такой. Вы выкурили Блейна из норы, как опоссума. Теперь он у всех на виду.

— До некоторой степени.

Джейми хмуро посмотрел на бокал, который только что был полон до краев, а теперь самым загадочным образом оказался предательски пуст.

— В Вашингтоне вы оказались на месте. Скажите, скоро собираетесь туда возвращаться?

— Джейми, мы же договорились о шести очерках…

— Чарли, я удваиваю гонорар, хотя он и без того непомерно высок.

—, Мальчик, от твоих слов у меня голова идет кругом. — И я повернул голову, увидев, как в бар входят инспектор нью-йоркского порта и его дружки.

— Вы должны вернуться туда до конца месяца. А потом я хочу, чтобы вы освещали республиканский конвент в Цинциннати.

— Я слишком стар для Цинциннати. Пошлите Нордхоффа.

— Не могу. Я отправляю его на Юг. Он будет писать о хлопковых штатах и…

— Не уверен, стоит ли мне вступать с вами в беседу, — сказал инспектор Артур, высокий, улыбчивый человек, от которого исходит грубое обаяние; его карие глаза посверкивали отраженными огнями газовых ламп (бар в «Хофмане» вызывающе залит огнями целый день и большую часть ночи). Мы пожали друг другу руки. Его «стойкие» дружки бросали на нас неодобрительные взгляды.

— Чет, вы человек Конклинга, не так ли? — Джейми обожает политических деятелей. Но ведь он, как и Эмма, в душе африканец. — Так радуйтесь же, что Чарли загнал Блейна в деревянный ящик и отправил его домой в штат Мэн.

— Я бы не поручился, Джейми. — Артур просто весь светился, точно встретил закадычных друзей. Манеры у него блейновские, хотя ему недостает ироничности учителя, его озорной самоуничижительности. — В Цинциннати мы собираемся учинить изрядное выбивание пыли. Вы будете там, мистер Скайлер?

— Конечно, будет! — ответил за меня Джейми. — Чарли просто мечтает увидеть настоящую Америку! Запад. Холмы и равнины. Широченную… Миссури, я не вру?

— Понятия не имею. — Инспектор шутливо пожал плечами. — Для меня, все что лежит к западу от Джерси-сити, — сплошные индейцы.

— Все равно передайте Конклингу, что «Геральд» выдвигает его кандидатуру в президенты.

— Вот уж он порадуется!

— И еще скажите ему, что Тилден побьет его в ноябре.

— Вот уж он повеселится! До встречи в Цинциннати, мистер Скайлер.

Инспектор присоединился к своим друзьям.

— Он хороший человек, даром что «стойкий». Не думаю, что он уж так сильно ворует в таможне. Но вот что он умеет делать отлично, это собирать деньги для избирательных кампаний. Чарли, я говорю совершенно серьезно. Я хочу, чтобы вы написали об индейцах.

Я кивнул, потому что ослышался: мне показалось — об африканцах, но тут я понял, что Джейми не знает нашу с Эммой шутку и, значит, он сказал: «об индейцах».

— Да разве о них можно что-нибудь написать?

— Они там, Чарли. — Джейми показал куда-то в сторону Мэдисон-сквер. — Дикие и жестокие. Они ненавидят белого человека. Цивилизацию. После Цинциннати вы поедете поездом в Чикаго, а оттуда…

— Дорогой Джейми, ты поедешь поездом. У меня нет ни малейшего желания видеть индейцев, как и твой Запад.

— Но в Цинциннати вы едете. Решено. — Кое-как ему удалось уговорить меня в конце месяца вернуться в Вашингтон, а затем, во вторую неделю июня, отправиться в Цинциннати на конвент республиканской партии.

— А потом я уезжаю в Ньюпорт. Довольно с меня журналистики.

— Но вы ведь, конечно, захотите посмотреть, как будут выдвигать кандидатуру вашего друга губернатора Тилдена в конце июня. И конечно, вы будете писать о выборах в ноябре. Вы абсолютно уверены, что не хотите для разнообразия поглазеть на индейцев?

— Я еще ни в чем не был так уверен.

Но Джейми уже меня не слушал; он смотрел поверх моей головы на стойку бара. Я обернулся и увидел, что импозантный инспектор Артур поглощен беседой с каким-то мрачным бородатым гномом. Он наклонялся к нему, точно пытаясь укоротить свой рост и тем самым возвысить своего собеседника.

— Это, — сказал Джейми, — Джей Гулд.

Скупив золото в шестьдесят девятом году, Джей вызвал панику семьдесят третьего, которая стольких из нас оставила без гроша. С удовлетворением я отметил, что этот злодей являет собою в физическом смысле самое жалкое зрелище.

— Могу рассказать, о чем они толкуют. — Джейми подал знак, чтобы ему принесли еще один ужасный коктейль. — Чет выбивает из него деньги для Конклинга.

— Гулд даст деньги?

— Конечно. Вы знали, что палата представителей расследует дело Блейна? — Джейми стремительно перескакивает с одной темы на другую. С ним надо быть настороже.

— Слышал. Демократы…

— Сегодня у них секретное заседание. Будет расследование, как и по делу Белнэпа.

— У них есть серьезные доказательства?

Джейми кивнул.

— Если бы Марк Твен не был так богат, я бы послал на Запад его. Об индейцах он написал бы отменно. Показал бы всю их дикарскую сущность. Жестокость. — Джейми уже был пьян. — Но он поселился в Хартфорде. Вы можете это себе представить? Марк Твен, джентльмен из Коннектикута. Это уже слишком. С другой стороны, его последняя книжка не очень-то раскупается. Черт побери, попробую его уломать. А вдруг?

В самом лучшем расположении духа я дошел до отеля «Пятая авеню» (практически это соседний дом). Наступил приятнейший вечер, яркие звезды одна за другой зажигались над Мэдисон-парк. В этот час вдоль Пятой авеню фланируют самые красивые и дорогие проститутки, одетые по последней моде (кстати, здесь их называют «крейсерами», а дальше, в нижней части города, «крючками» — из-за манеры девушек цеплять намеченного субъекта). Но я был немозмутимо спокоен после сегодняшних табачных развлечений. Я поднялся в свой номер, и он показался мне пустым, покинутым. Эмма поселилась с Дениз в сэнфордском номере «Брунсвика». Она считает, что Сэнфорд заглотнул наживку и сейчас в Вашингтоне заключает союз с Блейном. Будем надеяться. Я не слишком верю в ее способность манипулировать Сэнфордом. Но что бы он сейчас ни делал, его по крайней мере нет в Нью-Йорке, и Эмма с Дениз, как школьные подруги, обосновались в роскошном гостиничном номере, где Сэнфорды держат трех личных слуг.

Сегодня Эмма совершила путешествие в Эпгарию, а я обедал с Джоном Биглоу в его доме на площади Грамерси-парк. Стол был накрыт на двоих в его кабинете. Семья находится в их загородном доме на Гудзоне.

— Когда я здесь, для моих домашних не остается места. Да и для меня тоже. Сплошной поток посетителей. — Он выглядел усталым, напряженным. — Сегодня впервые я целый день в одиночестве.

— Если не считать меня.

Биглоу был очень радушен, он даже достал для меня бутылку кларета, когда служанка ирландка подала нам обед. Роскошные пурпурные ирисы в вазе вызвали у меня приступ насморка, но хозяин даже не обратил на это внимание. Любопытно, что в отдельные годы пыльца некоторых цветов вызывает у меня насморк, а в другие годы не действует.

С новообретенной жадностью я выслушал уже ставшие привычными похвалы моих статей о Блейне. Скорчив загадочную нордхоффскую гримасу, я сказал ему:

— Скоро последует продолжение. Через две недели я возвращаюсь в Вашингтон.

— Буду ждать с нетерпением! Вот если бы то же самое вы написали про Бристоу…

— Боитесь честного соперника?

— Вообще-то мы никого не боимся. Кандидатуру губернатора выдвинут, и он победит в ноябре значительным большинством. Но… — Биглоу, нахмурившись, уткнулся в тарелку.

Я поднес к лицу платок и негромко высморкался. Он этого даже не заметил.

— У нас затруднения в штате Нью-Йорк. — Мне в это трудно было поверить, но после объяснения Биглоу я понимаю, что там губернатора и в самом деле подстерегает опасность, потому что его нападки на Таммани-холл не прибавили ему популярности среди воинов; особенно негодует лидер Таммани-холла, некий Джон Келли, по ошибке прозванный Честным Джоном. Келли поклялся устроить скандал на конвенте.

— И если он не остановит губернатора в Сент-Луисе — а это ему не удастся, — то он сделает все, что в его силах, чтобы в ноябре город проголосовал за республиканцев.

— Что можно сделать?

Он ответил мне так подробно и длинно, что я уже скоро стал понимать, что сторонникам Тилдена останется лишь уповать на победу в других штатах, чтобы предательство Таммани не могло повредить губернатору.

— Вне Нью-Йорка мы сильны. К тому же нападки со стороны Таммани многих настроят в нашу пользу. И еще за нами Юг. За нас Калифорния. И у нас есть отличное Бюро газетной рекламы.

— Я готов написать предвыборную биографию.

— То, что вы делаете сейчас, гораздо важнее. Мы наняли некоего Кука, который вовсю собирает материал для биографии. — Биглоу спросил меня о настроении Брайанта.

— Этот удивительный человек совершенно непредсказуем.

Он также проявил любопытство относительно собрания двухсот либеральных республиканцев, которое идет сейчас в отеле «Пятая авеню». Среди них есть литераторы; все они сторонники реформ — Адамс, Лодж, Годвин. Они готовят декларацию, отвергающую «грантизм».

— Однако они еще не готовы перейти на нашу сторону, — печально сказал Биглоу.

— Даже когда… если выдвинут кандидатуру Тилдена?

Биглоу кивнул.

— Они верят в республиканскую партию.

— Как когда-то верили вы.

— Но когда эта партия уклонилась от своих изначальных целей, я вышел из нее. Надеюсь, они сделают то же самое.

— Может быть, они выдвинут своего кандидата, как на прошлых выборах?

Биглоу так не думает; он напомнил, что, когда либеральные республиканцы вышли из партии в 1872 году и выдвинули своим кандидатом в президенты Хорейса Грили (которого также выдвинули и демократы), Грант одержал решительную победу над силами добра. Американские избиратели терпеть не могут реформ, порядочности на правительственных постах и воинствующей честности. Остается надеяться, что в этом году они увидят в Тилдене нечто зловещее, продажное, американское!

Когда наш обед подошел к концу, прибыл Грин с доброй дюжиной сотрудников и специалистов по рекламе. Через некоторое время, за которое каждый из них успел похвалить мои статьи о Блейне («Отличная работа!» — сказал Грин и так сильно сжал мою руку, что я чуть не закричал от боли), я удалился.

3

Восхитительный день отдохновения; он начался в полдень на Большом центральном вокзале на Сорок второй улице. Впервые я оказался внутри прижизненного памятника триумфальному мошенничеству коммодора Вандербильта; правда, в пользу старого разбойника следует сказать, что, пока он не создал с помощью воровства, насилия и обмана свою железнодорожную империю, пассажир, следующий из Нью-Йорка в Чикаго, совершал семнадцать пересадок, теперь же благодаря безжалостному устранению конкурентов публика обслуживается куда лучше.

Громадное здание с башенками на мансардной крыше сильно смахивает на Тюильри, изнутри же просторное помещение вокзала напоминает павильоны на выставке Столетия. И все же при всех своих грандиозных размерах здание переполнено спешащими людьми. В эти дни американцы, кажется, поголовно снялись с мест. Во времена моей юности мы, как правило, сидели по домам.

Не без труда я разыскал сэнфордский вагон, где меня поджидали девочки (мой багаж заранее отправили из гостиницы). Не знаю уж почему, я все время называю этих женщин, которым уже за тридцать, девочками, но они представляются мне, да и себе самим тоже, из-за вовсе не характерного (во всяком случае, для Эммы) хихиканья и шушуканья девочками, отпущенными на каникулы из школы — а скорее из монастыря — на дачу, где мы сейчас и находимся.

Можно сказать многое о преимуществах богатства, особенно в этой стране. Я начинаю постигать истинный смысл памятных слов моего старого друга Вашингтона Ирвинга: «Всемогущий доллар».

Заманчиво не только накопление (предпочтительно — незаконное, за счет всех прочих обитателей этой страны) громадных денег, но и тот ни с чем не сравнимый личный комфорт, какой это богатство предоставляет. Мы в Европе привычны к великолепным домам, слугам, у нас в изобилии так называемый стил, однако собственный железнодорожный вагон есть нечто такое, что доступно только императору. Здесь эта роскошь в порядке вещей — разумеется, в тех высоких сферах, где мы вращаемся!

Точно в полдень наш вагон резким толчком присоединили к поезду. Как только миновали северные пригороды, перед нами раскрылась непередаваемо прекрасная панорама Гудзона: река все время была перед нами, пока мы неторопливо обедали.

— Самая красивая река в мире, — искренне сказала Эмма, и я тоже, сознаюсь, был покорен видом моей родной реки, который раскрывался перед нами, подобно диораме, возле движущегося обеденного стола.

К тому времени, когда мы со всеми удобствами переварили обед, вагон прибыл на станцию Райнклиф. На перроне нас поджидал Уорд Макаллистер и двое слуг из асторовского поместья. В сюртуке и шелковой шляпе Макаллистер выглядел удивительно нелепо на фоне зеленого сельского пейзажа.

Как посол от одного монарха к другому, он вошел в наш вагон и рассыпался в комплиментах:

— Какая изящная отделка! Какой вкус, миссис Сэнфорд! Несравненный вкус!

Макаллистер одобрительно пощупал накидки из брюссельских кружев на мебели. Мне показалось даже, что сейчас он возьмет серебряный кофейник и начнет разглядывать пробу. Затем он заявил: миссис Астор очень обрадована тем, что мы рискнули предпринять изнурительное путешествие ради того, чтобы погостить у нее в Фернклифе.

— В доме сейчас несколько очаровательнейших гостей. Уверен, это все ваши друзья.

Вскоре мы уже карабкались по нескончаемым ступенькам (город Райнклиф расположен на горе); наверху нас поджидала асторовская карета.

Мы торжественно прокатились по милейшей сельской дороге, по обеим сторонам которой выстроились в ряд каменные дома наших голландских предков, а также каркасные дома их английских преемников. «Преемник» — слово не совсем точное, поскольку голландцы все еще составляют здесь большинство. Наши английские завоеватели — вот кто они были и кем остались, хотя их господству угрожают ныне ирландцы и итальянцы.

В конце подъездной аллеи, обсаженной великолепными вязами, стоял Фернклиф, громадный новый деревянный особняк. Нас с Эммой это удивило. Похоже, Асторы решили сэкономить: дерева вокруг сколько угодно. Но все равно это производит очень странное впечатление.

Когда мы приблизились к главному входу, внезапный порыв теплого ветерка донес запах ландышей. Впервые Эмма начинает чувствовать себя если не как дома, то в своей стихии в стране, которую она до сих пор считала в лучшем случае экзотической, в худшем — провинциальной.

Нам показали комфортабельные комнаты. Из окон, сквозь листву деревьев, открывался великолепный вид на поблескивавшую далеко внизу реку, но, увы, и на железную дорогу тоже. Грохот поездов оглушает, и все эти магнаты, которые построили свои виллы над обрывом, вынуждены мириться с ужасающим шумом, как и те простолюдины, что живут в Нью-Йорке на Шестой авеню под воздушной железной дорогой. К несчастью, поезда коммодора Вандербильта ходят не только днем, но и ночью и упрямо (уж не по его ли приказу?) дают протяжный гудок точно в тот момент, когда проезжают Фернклиф. Но если отвлечься от поездов, то это идиллический дом на фоне идиллического пейзажа. Гости несколько менее идилличны, и менее всего — наша хозяйка. (Мне следовало бы запирать эту записную книжку на замок, но я как-то не могу представить себе миссис Астор, листающую эти страницы в поисках упоминания о своей персоне.) В меру сил и способностей она держится любезной хозяйкой, хотя как человек вовсе не занимательна.

В доме еще добрая дюжина гостей. Я думаю, что мы уже встречали их всех, и я, конечно, знаю их имена, но соединять имена и лица — дело нешуточное. Стайвезент, который, как мне казалось, должен быть тучным, розовым и курносым, оказался худым старикашкой, похожим на итальянца, и так далее. Уорд Макаллистер лезет из кожи вон, чтобы все шло гладко, но у него, разумеется, ничего не выходит. Однако еда отменная; асторовские соседи, которые время от времени нас навещают (все сплошь Ченлеры и Ливингстоны), гораздо более забабны, чем гости Асторов и сама Таинственная Роза, по чью левую руку я сидел в первый вечер за ужином.

— Не могу понять, как все это началось, — начала она in médias res[52] — Мне нравится и всегда нравился Джеймс Ван Аллен. — Она пригвоздила меня пристальным взглядом поверх блюда бледной парниковой спаржи, которое лакей держал между намй. Я наполнил свою тарелку и выразил полное согласие с тем, что Джеймс Ван Аллен достойнейший человек, хотя и не понимал, что она имеет в виду.

— Люди так беспардонны.

— Вполне готов подтвердить.

— Обожают сплетни.

— Еще как!

— Они лгут, мистер Скермерхорн Скайлер.

— Конечно, лгут, к тому же без всякой на то причины.

Она нахмурилась; слова «без всякой на то причины»

ей явно не понравились, как бы по ассоциации с чрезмерными чаевыми.

— Между моим мужем и семьей Ван Аллена нет и не было никаких недоразумений.

— Полагаю, что нет.

— Мы одобряли этот брак.

— Естественно.

— Отнюдь не естественно! — Шея Таинственной Розы, увешанная крупными рубинами, вдруг необычайно порозовела. — Нашей Эмили следовало бы еще некоторое время побыть свободной.

— Ах вот оно что. — Газетное сообщение о недавней свадьбе дочери Асторов всплыло среди тысяч газетных строк, которые хранит моя бедная голова.

— Но она влюбилась. Знаете ли, мистер Скермерхорн Скайлер, девушки влюбчивы.

— Юноши тоже. — Я старался поддерживать этот разговор со всей живостью и остроумием, на какие был способен.

— Вот уж не думаю. Мужчины не такие. Но мы были рады, когда Джеймс Ван Аллен стал нашим зятем. А все остальное — сплошная ложь.

— Зависть, миссис Астор, — печально пробормотал я, преодолев искушение похлопать ее по крупной, в многочисленных бриллиантах руке.

— Мой муж никогда не говорил, что он против брака нашей дочери с сыном Ван Аллена.

— Конечно, он не мог такого сказать. Это же достойнейшая семья.

Это был новый просчет с моей стороны. Роза вонзила в меня шип:

— С этим кое-кто может и не согласиться. Но, — громадная рука, покоившаяся на тщательно отполированном столе красного дерева, сжалась в угрожающий кулак, — мистер Астор не только не позволил себе подобного замечания, но и старый генерал Ван Аллен не…

Но в этот момент драматической кульминации под домом прошел поезд; хрусталики в люстре зазвенели. Приезжие гости замолчали, местные же продолжали говорить как ни в чем не бывало, несмотря на протяжный, заунывный и оглушающий гудок; именно так поступила миссис Астор, оставив меня в полном неведении относительно того, что сделал или чего не сделал генерал Ван Аллен, потому что, когда поезд прошел, она уже говорила с другим своим соседом по столу.

После обеда Макаллистер (который, снова in loco Astoris, играл роль хозяина дома) объяснил мне, какой скандал разразился в марте месяце, когда генералу Ван Аллену передали слова, будто бы сказанные Астором: «Ни одна из моих дочерей не выйдет замуж в эту семью!»

Когда Макаллистер удалился на почтительное расстояние, некая дамочка с безумными глазами по имени Ченлер сказала мне:

— Конечно, Билл Астор это сказал. Он был пьян. Впрочем, как всегда. А генерал Ван Аллен вызвал его на дуэль. Но в последний момент дуэль отменили. Это уж было бы слишком!

Бракосочетание состоялось в церкви Благоволения и прошло без инцидентов. В разгар последующего торжества Астор куда-то исчез. Потому мы и развлекаемся в Фернклифе.

4

Неделя тяжкого переедания и, боюсь, еще более тяжкого общения, переносимая лишь благодаря прекрасной погоде и девочкам. Однако пора уезжать.

— Так скоро? — спросила Таинственная Роза. Она казалась искренне огорченной, когда я показал ей телеграмму от Джейми: «Блейн выступает перед комиссией сегодня у них есть товар вы должны поехать в Вашингтон».

— Кто такой Блейн? — спросила миссис Астор.

Я рассказал. И не смог понять, то ли она и в самом деле не знает, то ли не желает признать факт существования политических деятелей вообще. Должен отметить, ни один из асторовских гостей не признался, что читал мои статьи в «Геральд». Но, конечно, «Геральд» не назовешь респектабельной газетой, и, пожалуй, они из любезности не упоминают о моей постыдной связи с ней. Разговаривают о еде, об одежде, о лошадях, слугах, детях, приездах и отъездах. Искусство тоже не тема для разговоров, как и деньги. Но в отличие от денег об искусстве даже и не думают.

Миссис Астор привязалась к Эмме, и они подолгу мрачно беседуют под вязами. Но когда я спрашиваю Эмму, о чем они говорят, она только смеется в ответ: «Понятия не имею. Она что-то декларирует, а я подтверждаю ее декларации».

Хотя миссис Астор не выезжает с визитами к соседям иначе как по поводам государственного значения, нас всячески поощряли в поездках по округе. Мы посетили Ченлеров, Ливингстонов и прочую знать, чьи поместья примыкают друг к другу на лесистом обрыве над рекой и железной дорогой. Некоторые из этих сельских обителей восходят к восемнадцатому столетию и поистине восхитительны, например Клермонт, основное имение Ливингстонов. Большей частью, однако, это новые дома, возведенные в мрачном готическом стиле, который стал здесь популярным благодаря романам сэра Вальтера Скотта. Слава богу, Скотт неизвестен во Франции, и мы там не знаем готического возрождения, знаем лишь саму готику (что-то я заболтался, как флоберовский l’idiQt, дело, очевидно, в обществе, которое меня окружает).

После обеда Макаллистер, девочки и я отправились на север по идущей вдоль реки дороге в очаровательное поместье, которым владеют люди, чьи имена я так и не выяснил; их дом являет собой прекрасный образец греческого стиля, столь популярного в годы моей юности. Шесть высоких колонн образуют портик, который выходит на широкую лужайку, обрамленную склонившимися над Гудзоном ивами. Дом удивительных пропорций; северное крыло образует единственная восьмиугольная комната высотой в два этажа, полная света благодаря стеклянному куполу, но, вероятно, нестерпимо жаркая летом и несогреваемая зимой.

Однако хозяев это нисколько не волнует.

— Мы уносим отсюда ноги, — сказала хозяйка, крупная женщина средних лет, которая встретила нас у портика. — Здесь оставаться невозможно. Мы капитулировали. Какой толк… — Ее прервал шум, похожий на взрыв где-то совсем рядом, и пронзительный оглушающий гудок.

Мы оглянулись и сразу за домом увидели одно из чудищ коммодора Вандербильта: тридцать товарных вагонов гремели и лязгали, дым и горящие угли извергались из локомотива, черное облако закрыло половину неба.

Во время этого светопреставления молчали даже местные жители. Мы стояли в оцепенении, не шелохнувшись, а сажа падала вокруг нас хлопьями.

— Ну просто Везувий, — сказала Эмма, от удивления впервые забыв о такте.

— Если бы! — воскликнула хозяйка. — Тогда бы все покрылось лавой и нам нечего было бы тут делать. Все это из-за моего свекра. Когда собирались проводить дорогу, он говорил: «О, как прекрасно. Поезд будет останавливаться и забирать нас, когда это нам понадобится». И вот что из этого вышло.

Бедная женщина; еще одно прекрасное место отравлено нашей железнодорожной цивилизацией. Правда, в интервалах между поездами все вокруг казалось восхитительным, и мы мило прогуливались по лужайке в обществе впечатлительного, большеглазого и довольно полного юноши, кажется, из Бостона.

— Я ваш верный читатель, мистер Скайлер.

Мы стояли под ивой на берегу реки. Резкий запах речной глины смешивался с ароматом лилий. На другой стороне серебристой реки тонкая прерывистая линия бледно-голубого Кэтскилла была похожа на росчерк под автографом Вашингтона Ирвинга.

— Вы первый читатель, сэр, которого я встретил в этой долине. — Я не хотел произвести впечатление старого брюзги, но, пожалуй, именно так и вышло. Я быстро переменил тон: — С другой стороны, не приходится рассчитывать на то, чтобы знатные люди читали «Геральд».

— Боюсь, что «Геральд» далека от моих интересов тоже, если мне будет позволено такое замечание. — У молодого человека прекрасные манеры. — Я читал то, что вы писали о Тургеневе, о Флобере; признаюсь, я читал вас с жадностью.

— Я польщен… — начал я и осекся. Похвалы в мой адрес и в адрес европейских писателей совершенно покорили меня, я был поражен тонкостью его суждений. Ну конечно же, этот юноша — писатель! Кому еще может быть интересен Тургенев в этот ужасный век и в этой ужасной стране Марка Твена и миссис Саутворт? Мой юный поклонник пишет для «Атлантик мансли»; он обещал прислать мне свой первый роман до того, как он уедет в Париж.

— Чтобы жить той жизнью, какой жили вы, мистер Скайлер!

— Вряд ли я образец, достойный подражания.

Он принялся горячо со мной спорить; в экстазе взаимопонимания мы шагали по лужайке туда, где в окружении соседей стояла хозяйка (она приходится ему родственницей).

Все было очень непринужденно, и, как я вскоре убедился, наш визит не был скован никакими формальностями. На столике под навесом слуга расставил чайный прибор.

Когда хозяйка увела моего юного почитателя, мы с Эммой совершили прогулку среди акаций, это мое любимое дерево, особенно теперь, когда оно покрыто цветами и их белые лепестки повсюду, отчего я — в эту весну особенно — непрерывно чихаю. Высидеть за столом я могу лишь с помощью нюхательной соли. В перерывах между сморканием и вдыханием соли я не успеваю понять вкуса многочисленных блюд.

— Дениз хочет, чтобы я поехала отсюда в Ньюпорт.

— Мы становимся настоящими ньюйоркцами. Нас занимает стил, и говорим мы только о путешествиях.

Эмма задумалась.

— Вряд ли Джон одобрит эту идею.

— Но ведь он тоже приедет?

— Только в конце июня. Мне кажется, он предпочитает, чтобы я осталась в Нью-Йорке.

— Советов не даю. — Я часто повторяю и глубоко верю, что мой родительский успех покоится исключительно на этом принципе невмешательства.

— И потом еще вопрос с детьми. Должны ли они приехать до свадьбы или после нее? — Этой темы избегаем мы оба. Когда я в последний раз видел своего старшего внука, он оказался не только выше меня ростом, но и отнюдь не с детским пушком над верхней губой. В свои четырнадцать лет он выглядит взрослым мужчиной; счастье еще, что его восьмилетний брат будет прекрасно смотреться в роли возможного свадебного мальчика или херувима в церкви Благоволения. И все же я несколько тревожусь при мысли о том, как выстроенные рядами Эпгары уставятся на Эмму, ослепительную юную невесту, когда ее будет сопровождать молодой француз, годный в женихи. Очень деликатный момент.

— А захотят ли Сэнфорды принять детей?

— Конечно. Дениз даже настаивает на этом. Но ведь…

— Но ведь… — Как всегда, наши мысли движутся в одном направлении.

Мы очутились возле подпорной стенки на берегу реки. В тени ив оказалась беседка, разделенная на четыре части; парочка, укрывшаяся в одной из них, невидима из трех других. Мы медленно обогнули беседку. В той ее части, что была обращена к реке, увидели две сплетенные фигуры.

Эмма замерла. Фигуры мгновенно оторвались друг от друга. В секундном оцепенении мы смотрели на них, а они на нас и тут же разразились хохотом; Дениз и Сэнфорд вскочили на ноги, вид у них был смущенный, как у застигнутых врасплох любовников.

— Наверное, — сказала Дениз, — наше поведение в Париже сочли бы порочным.

— Совсем наоборот, — ответил я. — Вас бы выставили в зоологическом саду в качестве постоянного экспоната. Влюбленная супружеская пара! На вас приезжали бы смотреть со всего света.

Выяснилось, что Сэнфорд прибыл сегодня в своем вагоне. Не желая прерывать обед в Фернклифе, он решил сначала навестить своих старых друзей, а к миссис Астор явиться вечером. Дениз его увидела…

— Совершенно случайно. Я гуляла в саду, а он прыгнул на меня из-за кустов сирени, зажал рот рукой и сказал: «Я ветеран, мадам, я служил в федеральной армии, и сейчас я…» Остальное можете домыслить сами.

— Это так пикантно! — Эмма сияла от восторга, но, как только любящая чета оказалась впереди нас, она нахмурилась и впала в задумчивость.

— Ты знала, что он должен приехать?

— Нет. Я не… — она не закончила фразу. Мы остановились в нескольких шагах от чайного павильона, где добрая дюжина гостей окружила Сэнфорда, очевидно занимавшего их своим очередным представлением.

— Что «не»?

— Я ему не доверяю. — Между нами на землю медленно опускался белый лепесток акации.

— А это тебе так важно — доверять ему?

— Ради Дениз да, важно. — Эмма как бы очнулась. — Но меня это не касается. Как ты всегда говоришь, нам надо сохранять нейтралитет.

— Но редко сохраняю.

Сэнфорд показался мне на этот раз на редкость утомительным, даже учитывая печальный опыт общения с ним в прошлом. Однако он привез последние новости из Вашингтона.

— Мне не раз пришлось общаться с Блейном. — Он говорил с невероятным апломбом. Мы сидели в карете, которая отвозила нас в Фернклиф, закат пылал зеленым огнем сквозь листву деревьев, соединявшихся кронами над прибрежной дорогой.

— Что он рассказывает о тайном расследовании?

— Ничего, кроме того, что это секрет, — загоготал он, подобно солдату-ветерану и бродяге-насильнику. Но, прочитав неприязнь — или отвращение? — на моем лице, он снова заговорил мрачным тоном политика, что, в общем-то, еще хуже, чем насильник: — По словам Блейна, в их распоряжении всего лишь несколько писем, которые ничего не доказывают и могут быть истолкованы как угодно. Его кандидатуру выдвинут. Мы позаботились об этом.

Мы с Эммой быстро переглянулись. Дениз дремала, ее голова лежала на плече у мужа. Что же, Сэнфорд не сообщил ничего существенного.

Перед обедом мы' встретились с Эммой в просторной гостиной; другие гости еще не спустились. Обилие цветов облагораживает комнату, хотя щекочет мне ноздри. Нюхательная соль приостанавливает насморк, но чувствую я себя как-то странно, и мне кажется, что она вот-вот приостановит и мое сердце.

— Думаю, ты должна поехать с ними в Ньюпорт, — сказал я, давая совет, хотя знаменит тем, что не даю их.

— Я бы предпочла вместе с тобой вернуться в… в…

— В джунгли?

— В зоологический сад! Я чахну по Блейну. Хотя, конечно, лучше всего поехать с Дениз. — Эмма принялась бездумно перекладывать отлично составленный букет лилий «мадонна». — Ей нужен уход.

— Ты чего-то боишься?

— Если бы я знала, в чем дело, то смогла бы ей помочь. — Она ответила не задумываясь. — С ее ведома я только что написала Джону и попросила его поскорее приехать в Ньюпорт.

— Для прикрытия?

Эмма кивнула.

— В некотором смысле. И выглядеть будет приличнее. Иногда требуется что-то для равновесия…

— Пешка?

Эмма довольно зло взглянула на меня искоса.

— О нет, король. Пусть поборется за свою королеву.

По комнате в пышном вечернем облачении проплыл Уорд Макаллистер.

— Мои дорогие! Я одержал великую победу! У нас есть старое шампанское и шед! Многие годы я и Роза спорили друг с другом. Я говорю, что шампанское десятилетней выдержки отлично сочетается с рыбой, особенно когда выдохнется — я говорю о вине, не о рыбе; я тайно ввез сюда несколько ящиков, и сегодня Роза наконец капитулировала, и в одиннадцать часов его подадут! Разве не ужасно, что сделали с этим домом поезда! — Болтовня Макаллистера (в отличие от его Розы) не знает пауз.

Я снова сидел рядом с миссис Астор, и она заявила, что ей будет грустно меня отпускать.

— И вашу красавицу-дочь. Княгиня — очаровательное украшение нашего общества. И моя любимая дальняя кузина.

Я перевел разговор подальше от нашего сомнительного родства.

— Но ведь мы увидим вас через месяц в Ньюпорте. Мы приглашены к Сэнфордам.

— Вы обязаны остановиться у меня. — Укоризна в голосе, изумруды на груди.

— Может быть, в другой раз.

— Почему она выходит замуж… я забыла имя?

— За Эпгара.

Хотя миссис Астор отлично известно, что Эпгары породнились едва ли не со всеми ее знакомыми, она все же полагает, что они еще не заслужили признания. «Асторократия» сурова: Вандербильты слишком грубы, Бельмонты слишком блистательны, Эпгары слишком многочисленны и тусклы.

— Они любят друг друга. Вы же сами сказали, что девушки влюбчивы.

Впервые за время нашего знакомства я увидел на лице миссис Астор проблеск если и не ума, то хотя бы юмора.

— О да. Правильно. Я действительно это сказала. — Она отпила глоток из своего бокала и поморщилась. — Ненавижу старое шампанское. Ну как мне втолковать это Макаллистеру?

Я уже упаковался и готов утренним поездом выехать из Райнклифа (миновали золотые деньки частных вагонов). Я только что простился с Эммой, которая будет еще в постели, когда я уеду.

Мы поговорили о Сэнфордах, о том, как случилось, что они загадочным образом оказались в центре нашей жизни. К Сэнфорду Эмма относится открыто враждебно, и я могу это объяснить лишь бесхитростной ревностью. Она хочет владеть Дениз безраздельно. Мне это кажется правдоподобным, хотя и неожиданным, поскольку у Эммы никогда еще не было близкой подруги.

Я только что выбросил в окно пузырек с нюхательной солью. Я убежден, что именно в ней причина угрожающих перебоев в сердце, которые не оставляли меня все последние дни.

Глава девятая

1

На лице Нордхоффа ни тени удивления.

— Мы знали про Маллигана уже несколько месяцев тому назад.

Я сижу в битком набитой комнате, где заседает комиссия конгресса; приходится писать, держа блокнот на коленях. Маллиган дает показания, точнее только что давал показания. Я стиснут со всех сторон, писать мне очень трудно. У стены напротив сидят члены специальной комиссии, расследующей финансовые операции Блейна. Большинство комиссии составляют демократы; они чуют запах крови. Председательствует человек с суровым лицом по имени Проктор Нотт.

Блейн сидит прямо передо мной в первом ряду; около него Гарфилд. Нордхофф у меня за спиной, в нее впиваются его острые колени; отрывистый лай Нордхоффа время от времени расставляем знаки препинания в выступлениях защитников Блейна; их меньшинство, и им приходится туго.

Джеймс Маллиган — из Бостона. Так до сих пор и не знаю, кто его откопал Он производит впечатление человека порядочного и честного; это бухгалтер, который некогда вел счета Уоррена Фишера, подрядчика бесславной железной дороги Литтл-Рок — Форт-Смит. Несколько минут назад он сообщил комиссии, что директор «Юнион пасифик» Элайша Аткинс рассказал ему о том, как Блейн вручил 75 ООО долларов в акциях Литтл-Рок — Форт-Смит президенту железнодорожной компании «Тексас энд Пасифик» Тому Скотту, который обеспечил выплату Блейну 64 ООО долларов за эти обесценившиеся бумаги.

Надеюсь, что я записал все это точно. Его много раз прерывали. Республиканские члены комиссии изо всех сил пытаются ставить Маллигану палки в колеса. Блейн тоже все время вмешивается, о чем-то перешептывается с одним из членов комиссии.

Сейчас решается какой-то процедурный вопрос. Речи. Нордхофф шепчет мне в ухо:

— То ли еще будет.

— Пока все держится на словах Маллигана, — прошептал я в ответ.

— Подождите.

Ждать пришлось недолго. Член комиссии, демократ, только что спросил Маллигана, располагает ли он какими-нибудь документами, которые могли бы пролить свет на взаимоотношения Блейна с Фишером.

Блейн сидит очень прямо; его уши сегодня бледнее лица. Рядом с ним Гарфилд, он вскочил на ноги и тут же тяжело опустился на стул.

Члены комиссии не знают, чего ожидать. Один из них тщетно пытается гнилыми зубами надкусить большую плитку жевательного табака.

Маллиган откашливается. Растерянно смотрит по сторонам.

— Э-э… — произносит он наконец, уставившись на так и не надкушенную плитку. — Да, сэр. Так вышло, что у меня сохранилось… несколько писем от мистера Блейна к мистеру Фишеру…

Голос Маллигана тонет в неожиданном крике «лжец!». Раздаются одобрительные и осуждающие возгласы. Блейн вскакивает с места, говорит что-то члену комиссии, тот что-то шепчет на ухо председателю Нотту, который тем временем стучит молотком, пытаясь водворить тишину. Однако публика успокаивается лишь с появлением полиции.

Поднимается председатель комиссии: «Достойнейший член комиссии от партии меньшинства вносит предложение отложить заседание до завтра…» Снова крики публики: она чувствует себя обворованной. Так оно и есть.

Предложение поддержано и принято с небольшим перевесом голосов. Заседание закрывается. Блейн исчезает в боковую дверь. Сейчас я в «Уилларде» и поздним вечером пишу эти заметки. Сомневаться не приходится, сегодня был волнующий день, даже для неафриканца.

Я обедал у Гарфилдов, хотя и опасался, что среди гостей будет мадам Гарсиа, которая воспылала ко мне страстью под стать стихийному пожару в прериях экваториальных пампасов, если прерии и пампасы не одно и то же, конечно.

Мои опасения оправдались. Снова эта громадная грудь колыхалась почти в унисон взглядам, которые мадам то и дело бросала в мою сторону.

— Я молила богоматерь Сантьяго о вашем возвращении, и она услышала мои молитвы! — так мадам Гарсиа встретила мое появление.

— Чаша моего сердца тоже переполнена ожиданием, — ответил я, изо всех сил стараясь не ударить лицом в грязь. К счастью, Гарфилд увлек меня в сторону.

— Как дела у вашего друга Тилдена?

— Думаю, он победит.

Гарфилд нахмурился.

— Уверяю вас, это будет ужасно. Я не хочу сказать, будто губернатор Тилден непорядочный человек, — быстро добавил он. — Но если он победит, это произойдет благодаря дьявольскому союзу бывших конфедератов, католиков и производителей виски.

Искренний фанатизм Гарфилда меня позабавил. Он мне нравится отнюдь не меньше после этих открытых изъявлений предрассудков своего класса и своей партии.

За столом нас было восемь человек, и, к моему удивлению одним из гостей оказалась Киска Белнэп.

— Полагаю, что она достаточно настрадалась, — сказала Лукреция Гарфилд, наклонившись в мою сторону. — Бедняжка Киска, — добавила она, наверное, из принципа.

— Мне так не хватало вас и вашей обворожительной Эммы! — Киска пребывает в отличнейшей форме. — Я никогда, никогда не забуду, как вы оба поддержали меня в мой час испытаний, который, увы, еще не кончился.

— Состоится ли суд сената? — В последнее время я как-то упустил белнэповское дело из виду.

— О да! — зло ответила Киска. — Вы же знаете, что нынче год выборов. И демократы ни перед чем не остановятся, чтобы очернить нас; вот почему мой ангел в следующем месяце предстанет перед судом, хотя, как сказал на днях сам сенатор Конклинг, сенат неправомочен его судить, потому что мой ангел не является больше членом кабинета. О, они хотят, чтобы мы до дна испили чашу позора, вкусили горечь мученичества! — Несмотря на всю демагогию Киски, столь характерную для южан, она, похоже, наслаждается своей ролью; во всяком случае, вряд ли в сенате окажется нужное большинство в две трети голосов, чтобы осудить Белнэпа. — Ну а теперь этот демон зла из преисподней, этот Бристоу вцепился в Блейна, который не менее честен, чем любой другой человек, когда-либо служивший своей стране в стенах Капитолия.

— Не сомневаюсь. — Киска не заметила моей иронии. Все беды администрации Гранта она объясняет амбициями Бристоу, помноженными на дикарский нрав демократов.

— Разве истинный долг конгрессмена не состоит в том, чтобы помогать железным дорогам, которые превратили нашу страну в то, чем она стала сегодня? Конечно, Блейн был несколько небрежен кое-где и кое-когда, потому что он совершенно не приспособлен к бизнесу. И конечно, он совершил крупную ошибку, когда взял закладную на свой дом на Пятнадцатой улице — отличное, кстати говоря, вложение капитала — от Джея Кука.

Вот это новость; только что я рассказал о ней Нордхоффу, который хочет все основательно проверить; он воспринял эту новость мрачно, убежденный, что коррупции Блейна нет конца. Иногда мне хочется, подобно Нордхоффу, научиться принимать все это близко к сердцу. Но у меня ничего не выходит. Политическую жизнь этой страны я рассматриваю как бесконечную комедию, которая сегодня вечером вылилась в самый дичайший фарс.

После обеда, пока джентльмены еще сидели за столом и сражались с мадерой, к Гарфилду прибыл посыльный. Хозяин извинился и вышел. Из гостиной доносились звуки пианино, на котором бренчала мадам Гарсиа, не только наигрывая балладу о неразделенной аргентинской любви, но и подпевая себе бесстыдно-пронзительным голосом Судьбы, моей судьбы.

Гарфилд вернулся; его красивое лицо было задумчиво. Мы выжидающе смотрели на него.

— Какие новости? — спросил некий сенатор с Запада; его длинная белая бородка пожелтела от табачной жвачки.

— Завтра их узнают все. — Гарфилд мрачно опустился на стул. — Это записка от Блейна. Сегодня днем он был у Маллигана в его гостинице, и они пришли к какому-то соглашению. Так или иначе, Блейн сейчас изучает эти письма.

— Мистер Блейн заполучил письма? — Я был уверен, что ослышался.

Гарфилд кивнул.

— Да. Маллиган, видимо, оказался очень покладист. Конечно, он понимает значение этих писем как для Блейна, так и для руководства нашей партии и всей страны в целом.

Сенатор с Запада зааплодировал.

— Выдержке Блейна можно только позавидовать.

— Что ж, — сказал Гарфилд таким тоном, словно цитировал Цицерона, — удача сопутствует смелым. — Очевидно, он сказал то, что думал; не знаю, конечно, слышал ли он, что говорил.

Я не мог дождаться момента, чтобы рассказать это Нордхоффу. Он ждал меня в баре «Уилларда». Как всегда, оказалось, что ему известно больше, чем мне.

— Я только что от Маллигана. Свет не видел такого дурака. — Нордхофф был не вполне трезв, что случается с ним крайне редко, и вне себя от бешенства.

Складывается следующая картина:

— Маллиган стригся в «Риггс-хаус», когда туда явился Блейн. Мне не нужно объяснять, что их разговор подслушивали. — Нордхофф мастерски умеет заставить людей рассказать то, что ему нужно; недаром он часто уподобляет, себя детективу, идущему по следу похищенной наследницы; в данном случае наследница — это сама республика, а похитители — законно избранные народные представители. — Блейн сказал ему: «Значит, вы мой враг». Затем он напомнил, что Маллиган когда-то служил бухгалтером у блейновского шурина и в возникшем между ними конфликте Блейн принял сторону шурина. Он это недаром припомнил. Наверное, как следует подготовился. Получается, что Маллиганом двигало личное озлобление.

Чернокожий официант принес нам еще виски, и теперь у меня раскалывается голова. Кстати, забавно, что насморк у меня совсем прекратился. Здесь все поспевает раньше, чем в долине Гудзона, и сезон пыльцы — или что это там было — давно прошел.

— Затем Блейн говорил с Маллиганом без свидетелей. Вскоре после этого я разговаривал с Маллиганом: у нас оказались общие знакомые.

— Вымышленные?

Нордхофф тявкнул.

— Почти. Так или иначе, я заставил его разговориться. Правда, большого смысла в его словах не было. Он стоял в холле «Риггс-хаус» с таким видом, будто его стукнули по голове чем-то тяжелым; впрочем, именно это мне и хотелось сделать.

— Каким образом Блейн выманил у него письма?

— Слезы. Призыв к патриотическим чувствам. Не говоря уже о том, что он предложил эти письма купить.

— Почем?

— Такие вещи Блейн умеет обтяпывать весьма ловко — за казенный счет. Он предложил Маллигану пост консула.

— Великий боже! — воскликнул я и тут же ностальгически вспомнил мой старый пост, пожалованный мне президентом Ван Бюреном просто потому, что мы с ним были сводные братья. — Итак, Блейн получил письма, а Маллиган…

Нордхофф покачал головой.

— Ничего Маллиган не получил. Во всяком случае, божится, что ничего. Он получил от Блейна обещание вернуть письма после того, как Блейн и его адвокаты их изучат. Я спрашиваю вас, Скайлер, была ли когда-нибудь на свете — после змия в саду Эдема — такая лживая тварь, как Блейн?

— Конечно, Маллиган больше этих писем не увидит.

— Как, скажите, как он это делает? — Нордхофф со стуком опустил свой стакан на стойку, вспугнув черного официанта. К счастью, мы были в баре одни.

— Что ни говорите, он умен. И вероятно, намерен стать президентом.

— Нет! Никогда! Он обманул свое время.

2

Я сижу на галерее для прессы в зале заседаний палаты представителей. Несмотря на тесноту, я устроился вполне удобно и могу даже без особых затруднений, писать. Галереи переполнены. В зал палаты сегодня втиснулся весь сенат; сенаторы сидят, стоят в проходах, вдоль стен. Страна ждет речи Блейна.

Сегодня пятое июня. Через девять дней в Цинциннати открывается конвент республиканской партии. Если Блейн рассчитывает на выдвижение своей кандидатуры, то сегодняшняя его речь должна быть самой красноречивой и, разумеется, самой правдивой за всю его примечательную политическую карьеру. В воздухе такое ощущение, будто сегодня здесь творится История, но и театральное действо, конечно, тоже.

Я уже отправил одну корреспонденцию в «Геральд», рассказав, как Блейн выманил у Маллигана письма для «ознакомления». Ясное дело, Блейн не только отказался вернуть письма Маллигану, но и предоставить их комиссии конгресса. Есть опасность, что его теперь обвинят в неуважении к конгрессу, а среди наиболее рьяных демократов возникло даже движение за исключение его из палаты представителей. На все вопросы «почему?», «что?» и «каким образом?» он отвечал только одно: «Подождите до понедельника».

Что ж, сегодня понедельник… Блейн только что появился в зале заседаний. Его окружили республиканские члены обеих палат. Ему пожимали руку, его похлопывали по плечу, что-то шептали в большие и сегодня изрядно красные уши. Блейн спокоен и сдержан.

Он только что посмотрел на галерею для прессы. Увидев меня, он потрогал свою щеку и подмигнул мне, напомнив про удаленный зуб и его другую речь, которой я не слышал. Помахал рукой многочисленным друзьям. Сел на свое место. Когда он медленно извлек из бокового кармана сюртука толстый пакет, все глаза были устремлены на него. Раздался протяжный вздох: письма.

Блейн небрежно положил пакет на столик. Гул ожидания в зале (остальное я дописываю в «Уилларде»). Момент настал.

Блейн встал, и спикер, мистер Керр (болезненного вида человек, которого недавно обвинили в том, что он за деньги устраивал чьих-то сынков в Вест-Пойнт), в порядке личной привилегии предоставил слово достопочтенному джентльмену из штата Мэн.

Блейн начал пианиссимо. С печалью в голосе он говорил о партийных страстях, раздирающих палату представителей. Он счел своим долгом напомнить, что два члена комиссии, которая его преследует, во время Гражданской войны служили в армии мятежников. Это вызвало неодобрительный гул конгрессменов от южных штатов и более громкие, возмущенные выкрики республиканцев в адрес южан. Мистер Керр призвал конгрессменов к порядку.

Блейн разыгрывал свою обычную карту: ложные обвинения становятся возможными, коль скоро судороги ужасного конфликта до сих пор раздирают плоть американской политики. Из-за своей неколебимой любви к Союзу штатов он нажил себе врагов. Он знает это. Он их прощает.

Письма. Блейн благоговейно заговорил о священном и нерушимом праве неприкосновенности частной переписки между джентльменами. То, что предназначается для глаз одного человека, никоим образом не касается больше никого на свете. В его устах это сомнительное утверждение прозвучало так, будто оно — тот самый фундамент, на котором покоится американская конституция и право всего цивилизованного мира.

Но вот голос Блейна начал подниматься, его лицо стало красным, как уши. Черные глаза горели. Голос звучал как орган, у которого то и дело переключают регистры. «Я отвергаю право палаты представителей требовать от меня предоставления этих писем. Впрочем, я не боюсь показать их». Я пишу это по памяти и, быть может, несколько перефразирую. «Сдава всемогущему, мне нечего стыдиться. Я могу их показать. Вот они!»

Блейн поднял пакет над головой для всеобщего обозрения. «Это тот самый пакет. И с чувством унижения, с чувством обиды, которое я не собираюсь скрывать, с чувством… — голос его гремел, как труба, когда он произносил следующее слово, — возмущения, которое испытал бы любой человек на моем месте, я сейчас зачитаю эти письма с этой трибуны, вверяя свою судьбу сорока четырем миллионам моих сограждан».

Это был восхитительно-бесстыдный спектакль. Блейн читал что-то из одного письма, потом из другого, перескакивал с одного на другое, что-то объяснял; и все это в такой внешне искренней, такой доверительно-честной манере, что даже слушатели, убежденные в том, что Джеймс Г.Блейн — отъявленнейший американский злодей, были один за другим заворожены этим человеком.

Хотя даже девятилетний ребенок понимал, что Блейн читал лишь то, что сам выбрал, это не имело никакого значения. Его праведный и чарующий голос дожно было слушать часами. И мы слушали, пока я не почувствовал, что моя левая нога совершенно онемела, потому что я слишком долго сидел, стиснутый, в одной и той же позе. И именно в этот момент, точно находясь в сговоре с моей ногой и уловив мгновение, когда внимание аудитории начинает иссякать, Блейн швырнул пакет с письмами на стол, словно обессилев от всего этого действа.

«Довольно! Письма теперь войдут в анналы конгресса, и весь мир сможет их прочитать. Но продолжат ли мои преследователи свои низменные нападки? Продолжат ли?»

Блейн драматично повернулся к проходу, который отделяет демократов от республиканцев. Он показал пальцем на Проктора Нотта.

«Вы, сэр, достопочтенный председатель комиссии, которая проявила такой интерес к моим делам, к моей личной и доверительной корреспонденции. Надеюсь, вы удовлетворены». Очень умно: не задавать вопрос, а утверждать.

Затем Блейн сказал, что его невиновность покоится на показаниях некоего Джошуа Колдуэлла из Лондона. Блейн спросил председателя Нотта, получил ли он сообщение от мистера Колдуэлла.

Нотт поднялся; он явно был раздражен. Он ответил, что не располагает адресом Колдуэлла.

— Но вы получили от него сообщение?

— Я отвечу через некоторое время, — замялся Нотт.

— Я требую немедленного ответа.

Напряжение в зале достигло предела: все глаза были устремлены на этих двух людей.

— Я получил сообщение, предположительно исходящее от мистера Колдуэлла.

Блейн стремительно нанес завершающий удар. Когда поступила телеграмма? Почему она не была приобщена к делу? Нотт, заикаясь, пытался что-то сказать. Голос Блейна гремел:

— Вы получили в восемь часов вечера в прошлый четверг сообщение от Джошуа Колдуэлла, полностью и окончательно снимающее с меня всякое обвинение, и вы скрыли его!

В разгар всеобщего хаоса Блейн сел на свое место. Республиканцы вскочили на ноги, выкрикивая его имя. Мятежные вопли демократов-южан. Стук председательского молотка. Визг на галерее для женщин…

Мы с Нордхоффом медленно брели в «Уиллард». День был облачный, но жаркий. В конце Пенсильвания-авеню сверкнула молния. Нордхофф был в отчаянии. Я ощущал подъем, какой бывает обычно после грандиозного театрального зрелища.

— Все это полная чушь, — подытожил Нордхофф. — Колдуэлл — выдумка. Телеграмма наверняка подстроена. Те отрывки из писем, которые он зачитал, бессмысленны.

— Смысл не имеет никакого отношения к этой… музыке! Какой смысл в Вагнере?

— Рано или поздно письма напечатают. И выяснится, что он виновен, как последний жулик.

— Однако через девять дней съезд выдвинет его кандидатуру. Письмами его теперь не остановить. На это просто нет времени.

— Наверное. А это вы видели? — Нордхофф показал мне письмо в форме циркуляра, подписанное Тилденом как председателем комитета демократической партии штата Нью-Йорк, датированное 27 октября 1868 года. В тексте письма — запрос Тилдена окружным лидерам демократической партии с требованием немедленно сообщить по телеграфу, как они оценивают число голосов, которые будут поданы в их округах за Уильяма М.Твида из Таммани-холла. — Цель письма — дать знать Твиду, сколько фальшивых голосов он должен обеспечить, чтобы покрыть потери демократов в северной части штата.

— Мне понятна, дорогой Нордхофф, цель письма. Я подозреваю, что оно поддельное.

— То же утверждает ваш друг Тилден. Так или иначе, нам предстоит веселая избирательная кампания.

3

Я в Цинциннати. Сам не понимаю, как Джейми удалось уговорить меня сюда приехать. Тем более, что у Ассошиэйтед Пресс такой вид репортажа получается куда лучше, чем у меня. Но я здесь, после бессонной ночи в вагоне.

Мне был заказан номер в отеле «Гибсон», но, обнаружив, что делить его придется с тремя делегатами от штата Индиана (причем в номере только две постели), я с чемоданом в руке отправился бродить по крутым улицам (город построен на многочисленных холмах, возвышающихся над рекой Огайо), пока не наткнулся на солидный голубой каменный дом с «пиацца», как сказала бы госпожа Грант, и отдал себя на милость семейства, глава которого, мужчина моих лет, оказался уроженцем Висбадена в Германии.

— Немцы составляют половину населения города, — сказал он мне, обрадовавшись поводу поговорить на своем родном языке. Из окон моей спальни (три доллара в день) открывается прекрасный вид на канал Майами-Эри, который местные жители называют «Рейн»; район, где живет немецкое население, именуется «зарейнским».

Сегодня первый день съезда республиканской партии. Оснащенный многочисленными удостоверениями, я явился в Выставочный зал на углу Вязовой и Четырнадцатой улиц и смешался с толпой делегатов и корреспондентов, по возможности избегая речей в зале заседаний. Партия сейчас вырабатывает платформу, на которой официально выдвинутый съездом кандидат в президенты будет стоять, побеждать или проваливаться — что бы это ни было. Более всего меня занимает вопрос о моногамии для штата Юта. Достаточно здравомыслящие во всех прочих отношениях политики прямо-таки выходят из себя при одном только упоминании о мормонах, забавной секте, недавно созданной неким «пророком» и обосновавшейся главным образом в пустынях Юты, где мормонские женщины живут в гаремах и непрерывно умножают численность секты. С моей точки зрения, все это очень мило, хотя и чересчур целеустремленно.

Я только что узнал о группе «стойких» из Нью-Йорка во главе с Четом Артуром; они уже неделю находятся в городе и пытаются проложить дорогу Конклингу, которого поддерживает не только делегация штата Нью-Йорк, но и полторы тысячи активистов с голубой лентой поперек груди.

Перед отелем «Гибсон-хаус» под вывеской нью-йоркского Клуба реформы красуется плакат «Роско Конклинга — в президенты». Клуб реформы — группа из шестидесяти элегантных и надменных джентльменов, которые уже несколько дней элегантно и «надменно» работают в городе в пользу кандидатуры Бристоу.

«Однако, — говорит мне Нордхофф, которого я нашел сегодня вечером в баре «Гибсон-хаус», — пристально следить нужно за Оливером П.Мортоном». Сей джентльмен — сенатор от Индианы, он враг Конклинга и весьма популярен на Юге. Если Конклинг и Блейн остановят сначала Бристоу, а затем заблокируют друг друга, то может победить Мортон. Есть еще несколько малозначащих претендентов, загадочно именующихся «любимчиками», среди них губернаторы штатов Огайо и Пенсильвания.

4

Вопреки своим же благим намерениям я сильно возбужден. Мы в Выставочном зале. На возвышении сцены сидят партийные лидеры. Никого из кандидатов не видно. Очевидно, они так и не показываются во время конвента. Они остаются дома и ждут, когда народ их призовет.

Повсюду красуется имя и физиономия Конклинга. Нью-йоркская делегация завладела «Гранд-отелем», он украшен громадным и не слишком замысловатым лозунгом, который предупреждает делегатов: «Выдвижение Конклинга обеспечит голоса тридцати пяти выборщиков от штата Нью-Йорк». Лозунг этот дает всем повод цитировать недавнее высказывание Блейна: «Конклинг не в состоянии победить Тилдена даже в своем собственном штате. Его кандидатура — это абсурд». Все передают друг другу сплетни о сенаторе и Кейт Спрейг. Делегатам роздан даже памфлет на эту тему. Уж не Сэнфорда ли это рук дело?

Герой конвента — по положению на данный момент — Блейн. Я не слушал очень длинную речь в пользу кандидатуры бывшего министра почт Джуэлла. Красноречие оратора оставляло желать лучшего. В зале духота, но солнце идет к закату, и дышать становится немного легче.

Множатся всевозможные слухи. Последний из них такой: Блейна сразил смертельный недуг. В прошлое воскресенье он пошел в церковь в Вашингтоне и потерял сознание. Солнечный удар, говорят его сторонники. Кое-что посерьезнее, утверждают другие, называя всякие интересные болезни, разумеется в их последней стадии. Самый вероятный недуг — аллергия к комиссии, которая занимается его делами. Притворившись больным, Блейн вынудил комиссию палаты представителей отложить следствие до окончания конвента. Затем, обеспокоенный, что его сочтут не жильцом на этом свете, Блейн появился на публике накануне открытия конвента с государственным секретарем Фишем. Во время этого спектакля один из сыновей Блейна, по слухам, сказал: «Это произведет должный эффект в Цинциннати». Так оно и было.

Согласно сегодняшней программе, нам предстоит выслушать шестнадцать речей с выдвижением различных кандидатов. Я пью сарсапариллу бутылками и жую горстями кукурузные хлопья — новый деликатес, к которому я успел пристраститься.

Поздний вечер. Ни одна из речей не зажгла зал, как, впрочем, ни один из кандидатов. Нордхофф советует мне обратить пристальное внимание на молодого иллинойсского адвоката и политика по имени Ингерсолл. Он выдвинет кандидатуру Блейна, если оратор, который сейчас выступает, когда-нибудь сядет на место. По словам Нордхоффа, Ингерсолл — надменный безбожник; легко ли, согласитесь, такому человеку существовать в глуши богобоязненного Иллинойса.

Говорят, что Ингерсолл бросил такую фразу: «Кальвин был похож на ветхозаветного бога в той степени, в какой ему это позволяло состояние здоровья». Что ж, не могу ему не симпатизировать.

Симпатизировать? Это не то слово. Он зажег меня, зажег аудиторию. Уже полчаса, как он кончил говорить, а манифестация в честь Блейна все еще продолжается. Хотя я выработал в себе иммунитет — у меня аллергия к политической риторике, — я никогда ничего подобного не слышал, как, впрочем, и никто другой. Не могу вспомнить ни единой его фразы, помню только музыку его слов, его неистовую экзальтацию. Как мы все же примитивны даже в лучших своих проявлениях!

Сторонники Блейна требуют немедленно приступить к голосованию, однако председатель конвента только что объявил: «Меня поставили в известность, что газовые фонари в этом зале в таком состоянии, что безопасность не гарантируется». Заседание отложено по причине темноты. Сторонники Блейна неистовствуют. Они проклинают председателя. Сторонников Бристоу. Город Цинциннати.

15 июня. Только что состоялась первая баллотировка. Я скверно себя чувствую: всю ночь пришлось пить с делегацией нью-йоркских реформаторов; так сказать, элегантное и «надменное» пьянство в баре отеля «Гибсон». Хотя реформаторы жаждут победы Бристоу, они признают, что, если бы голосование состоялось вчера вечером, кандидатура Блейна прошла бы шутя; как сказал редактор «Харпере уикли», «никогда я не слышал лучшей речи в защиту худшего дела».

Все цитируют слова Ингерсолла о Блейне (кроме меня: я слушал, но ничего не слышал): «рыцарь без страха и упрека». Мое ухо не приемлет этот образ ввиду его полной абсурдности. Блейн кто угодно, только не рыцарь; если уж нужно что-нибудь сказочное, то он скорее дракон, чем бесстрашный (и безупречный?) рыцарь.

Для выдвижения кандидату нужно получить как минимум 378 голосов. Первый тур голосования ничего не решил; правда, он оказался роковым для Конклинга, который собрал всего 99 голосов и перестал быть серьезным претендентом. Лидирует Блейн, у него 285 голосов, за ним Бристоу — 213, Мортон — 124, Хейс, губернатор штата Огайо, — 61, Хартранфт, губеранатор Пенсильвании, — 58, Джуэлл, бывший грантовский министр почт, — 11, и некто Уилер из Нью-Йорка — 3.

Ходят слухи, что Конклинг вот-вот снимет свою кандидатуру. Кто получит его 99 голосов?

— Мортон, — предсказывает Нордхофф. — Только не Блейн. Никогда!

5

Кандидат в президенты США от республиканской партии — некто Резерфорд Бэрчард Хейс, три срока занимавший пост губернатора штата Огайо, ничем не прославивший себя генерал в годы минувшей войны, человек абсолютно неизвестный съезду, который только что утвердил его кандидатуру. Когда я вернулся домой и сообщил хозяину эту новость, он сказал: «Губернатор — человек честный, но фанатичный. Он непрерывно сражается с католиками». Мой хозяин принадлежит к римско-католической церкви. «Но что беспокоит меня лично, — сказал добрый человек из Висбадена, наполняя наши кружки пивом, — этот пуританин запретит алкогольные напитки».

Большую часть ночи я сочинял корреспонденцию в «Геральд». Трудно сказать, что именно произошло после провала Конклинга в первом туре голосования, однако насколько я могу судить, хотя это, быть может, и не совсем точно, Блейн не только сохранил свои позиции, но и расширил свою поддержку, получив к шестому туру 308 голосов. В это время ряды сторонников Мортона стали таять, а кандидатура Бристоу так и не воодушевила делегатов.

В какой-то момент между шестой и седьмой баллотировкой группа сторонников реформ и противников Блейна перестала поддерживать Мортона и Бристоу и решила поставить на невзрачного губернатора штата Огайо. В седьмом туре Нью-Йорк наконец бросил Конклинга и поддержал главным образом Блейна. Окончательные результаты таковы: Хейс — 384, Блейн — 351, Бристоу — 21. Противник Конклинга из штата Нью-Йорк Уилер был выдвинут затем кандидатом в вице-президенты. Роско Конклинг теперь политический труп, как и его приятель Улисс С. Грант.

Нордхофф уверяет меня, что одна из главных причин возникновения этой сколоченной в последнюю минуту коалиции в поддержку кандидатуры Хейса заключается в том, что Хейс хочет в отличие от Гранта вывести федеральные войска из южных штатов и тем самым обеспечить этому мятежному краю самоуправление.

6

Я буквально выбился из сил из-за чрезмерных разъездов по стране. Приходил доктор губернатора Тилдена, и, хотя он не прописал мне ничего целительного, я чувствую себя несколько лучше — явно вследствие вынужденного безделья здесь, в прекраснейшем номере отеля «Делаван-хаус» в Олбани.

Сегодня 27 июня; лежа в постели, я пописываю эти заметки. Съезд демократической партии открывается без меня в Сент-Луисе.

Джейми был очень расстроен, когда я заявил ему, что, во-первых, я не имею ни малейшего намерения ехать во Фремонт, штат Огайо, интервьюировать Резерфорда Б. Хейса, который, как сообщает сегодняшняя газета, пятидесяти трех лет от роду, ростом пять футов восемь дюймов и весит сто семьдесят фунтов; тут губернатор явно принимает желаемое за действительное: судя по фотографии, он должен весить не менее двухсот фунтов; у него длинная седая борода, орлиный нос и горящие глаза. У меня нет никакой охоты с ним встречаться, как нет и малейшего желания — об этом я твердо сказал Джейми в баре «Хофман-хаус» — ехать в Сент-Луис.

— Но, Чарли, вы так красочно описали Цинциннати.

— И не зря. А в Сент-Луисе будет сплошная тоска. Тилдена выдвинут при первой же баллотировке. — Я стал невероятно самоуверен в своих политических прогнозах — результат, как я понимаю, отличных оценок, каких удостоились мои корреспонденции из Вашингтона и Цинциннати; что же касается моего стиля, то, все время твержу я Джейми, он прямо зависит от гонорара, который мне платят. В последнее время мой стиль как бы обрел крылья.

— Я готов на компромисс, мой мальчик. Я поеду в Олбани и напишу, как губернатор Тилден воспринял выдвижение своей кандидатуры.

— Воспринял? Что может воспринимать дохлая рыба? — Джейми опрокинул в глотку третий бокал «адской смеси». — Вам нужно было писать об индейцах, Чарли. Мое чутье меня не обмануло.

— Я тоже не обманулся, вернувшись прямо в Нью-Йорк. Я не собираюсь терять скальп, даже во имя «Геральд». — Наш разговор состоялся в тот день, когда все газеты страны в жутких подробностях сообщили об уничтожении индейцами племени сиу почти двухсот американских солдат в местечке Литтл-Биг-Хорн на Дальнем Западе. Среди убитых — герой (со стороны северян) Гражданской войны генерал Джордж А. Кастер, чья книга «Моя жизнь в прериях» пользовалась год или два назад немалым успехом.

Как обычно, винят генерала Гранта — я чуть не написал «беднягу генерала Гранта» — за курс сокращения военных расходов, который проводил в военном министерстве Белнэп. Так или иначе, все разговоры только о победителе при Литл-Биг-Хорн, вожде племени сиу по имени Сидящий Бык, и его соратнике, вожде по имени Дождь-в-Лицо, которые вырезали сердце молодого солдата федеральных войск и съели его.

— Жаль, что ты не уговорил Марка Твена написать об индейцах.

— Я так и не попробовал. Черт возьми! А ведь стоило бы! И он бы поехал. Великий боже, какую историю я мог получить, если б он только согласился!

— А заодно стал бы главным героем этой истории. «Скальп Марка Твена» — я словно вижу этот заголовок перед глазами. От Сидящего Быка, специального корреспондента «Геральд». Какой истории ты лишил нас, Джейми!

В тот же день я отправился в Олбани; обедал с двумя помощниками Тилдена (Биглоу сейчас в Сент-Луисе); еще когда подавали первое, я начал задыхаться, мертвенно побледнел и был уложен в постель, где сейчас и нахожусь. Все ко мне удивительно внимательны. Завтра, когда в Сент-Луисе начнется голосование, я надеюсь быть рядом с губернатором, чтобы вместе с ним дожидаться известий.

7

Наступил и миновал нескончаемо долгий решающий день. Кажется, я чувствую себя нормально. Дышится по крайней мере легко. Правда, я нетвердо стою на ногах, а предметы иногда загадочно и отвратительно двоятся перед глазами. Тилден очень интересуется симптомами моих недугов; это весьма лестно, если учесть, что для него значил минувший день.

В полдень я приехал в резиденцию губернатора на Игл-стрит. Дом удобный, хотя и мрачный; его мог построить себе какой-нибудь удалившийся на покой торговец шерстью. С тех пор как я был здесь сорок лет назад, Олбани сильно изменился. Повсюду возводят новые дома в «готическом» стиле, а старые очаровательные голландские особняки постепенно сносят.

Меня провели в гостиную, хотя, думается мне, слово «салон» больше отвечало бы вкусам бывшего торговца шерстью. Со мной поздоровалась сестра губернатора, миссис Уильям Т. Пелтон, урожденная Мери Тилден. Они с мужем живут вместе с губернатором.

— Этот милый дом, — сказала она мне, — мой муж подыскал для брата, после того как его выбрали губернатором. Поверите ли, здесь так и не построили губернаторской резиденции. Поэтому бедные губернаторы вынуждены сами искать себе жилье. Это, конечно, недорого, — добавила она; очевидно, мой вопрос подразумевался, хотя я его и не задал. Миссис Пелтон — приятная женщина, лицом очень похожа на Тилдена, с той только разницей, что оно здоровое и румяное, а не болезненно-серое, как у брата. — Садитесь. Губернатор сейчас работает с мистером Картером; это известный в городе адвокат. Они себя не щадят, но скоро спустятся к обеду. Вы знакомы с мистером Грином?

Грин приблизился своей обычной решительной походкой. На сей раз моя протянутая для рукопожатия рука была такой вялой, что на его лице промелькнуло даже отвращение, зато мои хрупкие старые кости остались целы.

— Мистер Скайлер, ваши статьи в «Геральд» произвели на нас очень сильное впечатление.

— Вы очень добры. — Увы, его похвалы были прерваны появлением посыльного из Капитолия штата — первого из доброй сотни гонцов за этот день. Грин прочитал записку, поблагодарил мальчика и отправил его обратно.

— Из Сент-Луиса? — Попытки миссис Пелтон копировать хладнокровие своего брата с течением времени становились все менее и менее убедительными. Она была крайне возбуждена и не могла этого скрыть.

— Пока ничего интересного, — сказал Грин. Он повернулся ко мне: — Мы установили специальную телеграфную линию из Сент-Луиса прямо в Капитолий, в кабинет губернатора. Но, как видите, он проводит этот день дома.

— Как бы я хотела, чтобы он позволил мне дежурить у телеграфа. — Миссис Пелтон нервно вздрогнула: служанка разбила тарелку.

— Я удивлен, что в такой день губернатор занимается юриспруденцией.

Грин ответил мне очень медленно и торжественносерьезно, словно боялся, что я могу неправильно его понять:

— У него нет выбора, мистер Скайлер. Речь идет об очень сложном судебном иске, в котором фигурирует имя губернатора. Это гражданский иск технического характера, он восходит к тем дням, когда Тилден активно занимался адвокатской практикой. Дело ведет Картер, однако ему требуется помощь губернатора, его советы; нужно, чтобы губернатор припомнил детали. — Грин продолжал объяснять, и, пока он говорил, я тайком изучал свой пульс; он был слегка учащенным.

Появились Тилден и Картер. Губернатор выглядел не более усталым, чем обычно. Он держался легко и непринужденно и ничем не выдавал волнения, как это то и дело позволяли себе мы. Грин за столом покусывал костяшки пальцев, когда тарелка была пуста, миссис Пелтон объяснялась с прислугой, а Картер все восторгался:

— У губернатора просто поразительная память. Прошло столько лет, а он помнит все подробности дела. Это уму непостижимо!

Главное действующее лицо драмы вело себя по своему обыкновению. Тилден жевал печенье, пил чай, глотал таблетки, пытался изо всех сил сдерживать икоту и расспрашивал меня о здоровье. Однако на сей раз этот столь занимательный предмет меня не интересовал. Как и все, я хотел знать, что происходит в Сент-Луисе.

— Вчера, рассказывают, день прошел очень живо. — Тилден был в веселом расположении духа. — «Честный» Джон Келли прибыл туда со ста пятьюдесятью ребятами из Таммани с целью нанести мне поражение.

— Этот злодей просто сошел с ума, — откликнулся лояльный Грин.

— Сомневаюсь, чтобы он мог нам повредить. — Тилден только моргнул, когда за его спиной раздался звон очередной разбитой тарелки. Служанка сконфуженно убежала. Миссис Пелтон тяжело вздохнула.

— Но ведь вы и Келли, — вступил я в разговор, — когда-то были союзниками.

Холодные глаза рыбы за стеклом аквариума обратились в мою сторону.

— Верно, Келли поддерживал меня, когда я баллотировался в губернаторы, но…

— Но его требования! — Грин ответил вместо патрона. — Он хотел стольких людей пристроить к должности. Всяческих уголовников.

— Ну, вряд ли уголовников. По крайней мере, — причудливо изогнутая верхняя губа Тилдена изогнулась чуточку сильнее в едва заметной улыбке, — их следует считать невиновными, пока не доказано обратное. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что в один прекрасный день наши пути должны были разойтись. Но меня поражает его озлобленность.

— Вы знаете, что он прибыл в Сент-Луис со знаменем, на котором написано: «Тилден не сможет победить в штате Нью-Йорк!» — Грин куснул кулак, а потом булку.

— Я сумею победить в штате Нью-Йорк, — мягко ответил Тилден; лицо его было суровым. — Если мою кандидатуру выдвинут, разумеется, — добавил он, усмехнувшись. — Знаете ли, мистер Скайлер, наш общий друг президент Ван Бюрен любил повторять, что он не знал человека менее честолюбивого, чем я.

— Не зря его нарекли «маленьким волшебником».

— Вы хотите сказать, что его волшебная палочка коснулась меня и я стал тем, кем являюсь сегодня? — Он бросил на меня веселый взгляд. — Но расскажите нам про генерала Хейса, мистер Скайлер. Все-таки вы прибыли сюда прямо из логова республиканцев.

— Я знаю о нем не больше, чем написано в моих статьях, а это совсем немного.

— Мы бы предпочли отъявленного республиканского злодея вроде Блейна, — печально сказал Тилден. — Генерал Хейс производит впечатление честного человека.

— Но он не сторонник реформ, — с неизменной партийной лояльностью сказал Грин.

— Конечно. На выборах этого года будет только один кандидат, выступающий за реформы. — Тилден проглотил таблетку. — Очень любопытно, что Хейс вроде бы отрекается от генерала Гранта. Это очень умно, вы не находите? Он сказал, что ни в коем случае не будет добиваться переизбрания. Если его выберут, конечно.

— Уверена, этого не случится! — Миссис Пелтон более не могла сдерживаться. — А что сейчас происходит в Сент-Луисе?

Грин посмотрел на часы.

— Ничего. На съезде перерыв до двух. Затем, когда начнется голосование…

— Мы с мистером Картером побродим пока по юридическим лабиринтам, — сказал Тилден, вставая. Они с Картером удалились, а мы с Грином направились в отвратительное здание Капитолия и провели остаток дня в губернаторском кабинете, читая на непрерывно бегущей ленте строчки сообщений из Сент-Луиса.

Наконец вечером началось голосование. Чтобы победить, Тилдену нужно получить 492 голоса. В первом туре он набрал 404,5 голоса. Губернатор Иллинойса Хендрикс получил 140,5 голоса, еще около ста голосов распределились между пятью претендентами.

Я сидел рядом с Грином. В маленькой записной книжке он отмечал результаты голосования по штатам.

— Он победит? — В конце концов, Блейн тоже лидировал, пока голоса «любимчиков» не начали под него подкоп. То же самое могло случиться и с Тилденом.

Но Грин был спокоен.

— Он победит сейчас. Во втором туре. — Так мы просидели в изысканно обставленном кабинете до половины десятого вечера, уставившись на бумажную ленту с нескончаемым потоком цифр.

Все решилось во втором туре. Поступили первые итоги: Тилден — 508, Хендрикс — 75… И мы с Грином, вне себя от восторга, помчались на Игл-стрит, чтобы поздравить кандидата в президенты от демократической партии.

Грин хотел доставить новость первым, но кто-то уже известил губернатора. Тилден стоял в гостиной с чашкой чая в левой руке, а доброжелатели пожимали его правую руку.

Во время этой сцены я был рядом с адвокатом Картером, и он рассказал, что, когда в начале вечера они закончили работу, губернатор сказал ему: «Давайте покатаемся».

— Я спросил: «А вы не боитесь, что вас не будет дома, когда из Сент-Луиса поступят результаты?» И он ответил: «Мы узнаем результат точно в половине десятого». Это что-то сверхъестественное, не правда ли? Он сам повез меня кататься по городу, и должен сказать, я начал бояться за свою жизнь. Лощадь оказалась резвая, а губернатору хоть бы что. Он все говорил о том, что предстоит сделать следующему президенту, а я сидел, готовый в любой момент выпрыгнуть, если лощадь понесет. Когда мы вернулись и стало известно, что его кандидатуру выдвинули ровно в половине десятого, как он и предсказал, он проронил только: «Что вы говорите?!»

Комната наполнялась людьми; кто-то рассказал, что Капитолий штата сияет огнями иллюминации, играет духовой оркестр и что толпы народа хотят видеть «следующего президента». Поэтому Тилден и его окружение в нескольких экипажах отправились в Капитолий.

Я сидел напротив Тилдена, и впервые он произвел на меня внушительное впечатление. Еще за обедом я спросил его, почему он не вступил в республиканскую партию, коль скоро политически у него нет разногласий с людьми типа Брайанта и Адамса. Кто-то прервал наш разговор, и он так и не сумел мне ответить… или не захотел, подумалось мне тогда. Но сейчас, без напоминания с моей стороны, Тилден вернулся к этому предмету, хотя голос его слышался все хуже и хуже из-за нараставших звуков оркестра у входа в Капитолий.

— Я никогда не был республиканцем, мистер Скайлер, потому что джентльмены, которых вы только что упомянули, при всех своих достоинствах заинтересованы только в одном, а именно: в принятии специальных законов для сохранения своих состояний. Я знаю. Я когда-то работал на них в качестве адвоката. Я знаю также, что им неведомо сочувствие к народу этой страны, у которого нет денег и который благодаря генералу Гранту и его дружкам голоден и не имеет крыши над головой. Я всегда считал, что только как демократ, продолжающий дело Джефферсона и Джексона, а также нашего общего друга Ван Бюрена, я смогу восстановить попранную справедливость, потому что сейчас, в данный момент истории, только наша партия способна хотя бы в небольшой мере откликнуться на те идеи, которые витают в воздухе. Вот почему я хочу зажечь в большинстве нашего народа стремление к реформам. И надеюсь преуспеть в этом. Проиграть теперь было бы жестоко и просто немыслимо.

На меня сильное впечатление произвели не только его слова, но и ясность его мысли, и то, что он не забыл начатый разговор. Под звуки оркестра и приветственные крики толпы, под треск фейерверка он, только что выдвинутый кандидатом в президенты, счел возможным ответить мне, причем ответить обстоятельно и даже страстно, что было нехарактерно для этой холодной натуры.

Неужели, спрашивал я себя, в год Столетия Соединенные Штаты получили наконец великого лидера? Я почти убежден, что это так, и только если обитатели страны не окажутся еще глупее, чем они кажутся на первый взгляд, то я не вижу, каким образом Сэмюел Тилден не будет избран на волне реформ девятнадцатым президентом Соединенных Штатов Америки.

Глава десятая

1

В счастливом блаженстве я провел весь июль, растворившись без остатка в ослепительном сиянии моря. Мир маленьких человечков, стремящихся к власти, кажется мне удивительно далеким. Мне снятся совершенно другие сны, посещают иные грезы среди ароматов цветущих роз и пионов и запаха соленых морских брызг.

Праздные дни набегают чередой, как атлантические волны на ньюпортский пляж цвета львиной шкуры. О, дайте мне остаться здесь навсегда, на этих восхитительных влажно-зеленых лугах (в крайнем случае — даже под ними), в тени задумчивых старых деревьев, и пусть сладкий голос Уорда Макаллистера вечно нашептывает мне очередной рецепт черепахи, которую готовит на жаровне его чернокожий слуга — или по-балтиморски, или по-трентонски (с добавлением сливок и масла).

Джейми шлет мне срочные телеграммы. Полковник Пелтон хочет, чтобы я присоединился к тилденовскому «бюро ораторов» и воодушевлял публику в маленьких городах страны. Но я сослался на нездоровье, хотя никогда не чувствовал себя лучше — в духовном смысле, конечно, а не телесном, потому что ноги мои слабеют, я чересчур тучен, а легкие сигналят, что усилие, требующееся от них, скоро окажется чрезмерным, да и что греха таить, чересчур утомительно-монотонным. Однако, примирившись с мыслью о том, что я нахожусь в заключительной фазе моей жизни, я был вполне доволен, во всяком случае до тех пор, пока сегодня некое облачко не прикрыло слегка наше золотое ньюпортское солнце.

Макаллистер пригласил нас на пикник. Это событие, которого с нетерпением ждут ньюпортцы, потому что Макаллистер не жалеет усилий, и если бы мне пришло в голову подражать стилю Фэйет Снед, известной своим читателям как Фэй, то следовало бы добавить, что это мероприятие требует много усилий, жалости к которым он не знает.

Специальный поезд в полдень отбыл из города в Бейсайд-фарм, макаллистеровское поместье, и другой поезд в 4.45 доставил нас обратно в город. Путешествие занимает ровно шесть минут, кругом царит веселое оживление, когда дамы с картин Ватто превращаются в брейгелевских женщин: каждая везет с собой какое-то блюдо, приготовленное ее поваром для пикника.

Эмма, Дениз, Джон Эпгар и я присоединились к всеобщему веселью. Таинственная Роза, сославшись на нездоровье, отсутствовала, но здесь было немало других Асторов, так что стил нисколько не пострадал. Коттедж Макаллистера представляет собою всего-навсего обычный фермерский дом, и это делает его уникальным, потому что в Ньюпорте коттедж означает особняк вроде сэнфордского дворца (построенного отцом Дениз), беломраморной копии Большого Трианона, только вдвое уменьшенной. Нас обслуживали два десятка слуг, и в этом отношении скорее уж Сент-Гратиен всего лишь коттедж. Кстати, я только что получил очаровательную, но печальную записку от принцессы Матильды. Она жалуется, что слишком многие из наших общих друзей позволили себе такую безвкусицу, как умереть. Что ж, она гневается по праву.

Сэнфорд большую часть времени катается на яхте. Приезжая, он очень тепло говорит о своем старом друге генерале Хейсе; это значит, что он, видимо, познакомился наконец с республиканским кандидатом в президенты. Недавно он угрожал покатать нас на яхте, однако Дениз твердо сказала «нет».

Джон Эпгар провел в Ньюпорте десять дней и в понедельник возвращается в Нью-Йорк: «Работа. Вся семья уехала в Мэн, кроме меня». Если Джон и недоволен тем, как Эмма проводит лето, то он ей ничего не сказал, или, может быть, и сказал, но она от меня скрыла. Хотя время от времени я замечаю, что он смотрит с высоты своего эпгаровского носа на местное великолепие, которое выглядело бы неуместным к югу от Мэдисон-сквер, все же, думаю, богатство Сэнфордов не может оставить его равнодушным.

Как и все кругом, девочки были сегодня en fleur[53] по крайней мере в начале пикника. Макаллистер бурно приветствовал наше появление. «Займитесь рыбалкой с камней! Поймайте омара!» Кое-кто из гостей и в самом деле уселся с удочками на камнях, изображая рыбаков. Другие прогуливались по макаллистеровской ферме; то была настоящая ферма с настоящими арендаторами, которые ради сегодняшнего пикника изображали из себя добрых землепашцев, но, слава богу, хитрое и недовольное выражение лиц этих янки сводило на нет феодальные потуги Макаллистера.

Мы с Дениз сидели под высоким тенистым деревом и пили хорошо охлажденное шампанское — брют 1874 года. Эмма и Джон прогуливались под руку, небольшой оркестр играл вальсы, и кто-то из гостей танцевал на специальной площадке. Женщины из фермерских семей разложили на длинном складном столе под виноградными лозами различные угощения.

— Мне нравится Джон. — Дениз впервые упомянула в разговоре со мной своего… соперника? Нет, пожалуй, это скорее запутывает, чем проясняет странные и деликатные отношения двух женщин, ни одна из которых ранее не имела подруги.

Дениз рассказала мне про свою кузину из Нового Орлеана.

— Она была мне как родная сестра, ею сейчас для меня стала Эмма. Она умерла, когда ей было семнадцать. От флюкса — так называют на Юге дезинтерию. Это было ужасно! Я думала, что не переживу. Но, как видите я жива.

— Джон — преданный молодой человек, — сказал я. Пожалуй, это лучшее, что можно о нем сказать. — Мне он тоже симпатичен.

— Надеюсь, они будут счастливы.

— Что говорит вам Эмма? — полюбопытствовал я. Когда речь заходит о Джоне, моя дочь в последнее время высказывается крайне невнятно.

— Очень мало. — Дениз раскрыла старинный веер, и на меня повеяло запахами свежескошенной травы и коровьего выгона. — Жаль, что это не может длиться вечно.

— Мне еще более жаль, дорогая. — Я взял ее за руку. Я отношусь к ней как к дочери, хотя мог бы с легкостью быть ее любовником; впрочем, отнюдь не с легкостью. Все это для меня теперь совсем не так легко, а в мое время…

Нет! Я должен сосредоточиться на том, что происходит или не происходит сегодня, хотя, вполне очевидно, сегодняшний день мне больше не принадлежит.

— Это мне хотелось бы, чтобы время остановилось. Мне не нужно никакое будущее. Пусть настоящее застынет навсегда, как… — поскольку глаза мои были прикованы к столу с угощениями, боюсь, что я, вместо того чтобы сказать «янтарь», сказал: «заливное».

Дениз расхохоталась, и лицо ее раскраснелось. Затем мы выпили за наше будущее en gelée[54].

— Благодаря вам у Билла появился интерес в жизни.

— Вряд ли благодаря мне.

Дениз покачала головой.

— Этого добились вы. Уж не знаю как. Он хочет вам доказать, что он…

— Что именно?

— Чего-то стоит. Способен чего-то добиться. Дело, конечно, не в этом. Он легко может стать, кем захочет. И кстати говоря, станет. Теперь.

— И вдохновил его я?

Дениз кивнула.

— Он уважает вас. И немножко вас побаивается. И очень хочет произвести на вас впечатление. Как и я.

— Вы очень добры, говоря такое обо мне. — Глядя на нее в этой — какое слово мне употребить? — вакханалии света, сфокусированного в мгновении, которое уже безвозвратно исчезло сейчас, поздно вечером, когда я пишу эти строки, я испытал ужас при мысли, что никогда больше не буду столь счастлив ни с кем, кого я так… нет, слово «люблю» слишком связано с болью, да и с чем-то банальным — кто одаряет меня такой радостью. Она копия моей Эммы, но в отличие от Эммы не является частью меня, и это существенное различие превосходно смягчает остроту чувств.

Но, как всегда, всему приходит конец. Макаллистер увел Дениз. Эмма танцевала с каким-то отдаленным родственником Асторов, а я медленно прогуливался среди камней вдоль кромки моря под руку с Джоном — дело не столько в привязанности, сколько в том, что ноги у меня стали ужасно слабыми и я боюсь упасть.

— Вам нравится Ньюпорт, сэр? — Сам вопрос предполагал, что мягко выраженное отрицание прольет бальзам на эпгаровскую душу. Но я отвечал восторженно, благославлял море, погоду, коттеджи и даже Сэнфордов.

— О, она восхитительна, а ее отец…

— Состоит, конечно, с вами в родстве? — Пожалуй, я слишком стремительно оборвал тему родства. — Замечательно, что у Эммы появился такой друг. — Я замолчал, чтобы перевести дыхание, полюбоваться чайками и парусами. Какое-то мгновение я не мог отличить одно от другого. Причуды перспективы, яркое сияние моря и неба, уничтожив линию горизонта, сделали далекие паруса неотличимыми от чаек, превратив их в белые точки в свободном полете на фоне нестерпимой голубизны мироздания.

— Миссис Сэнфорд удивительно добра. — Джон откашлялся. Я осторожно присел на камень, сделал намеренно глубокий вдох, наполнив легкие морским воздухом, лучшим, на мой взгляд, тонизирующим средством. Джон расправил громадный белый носовой платок, расстелил его на мху и лишайниках возле моего камня, сел, скрестив ноги, и посмотрел на меня; при этом его адамово яблоко загадочно и равномерно задвигалось, как поршень парового двигателя Корлисса, и, кажется, столь же бесцельно.

— Но вы бы предпочли, чтобы Эмма поехала в Мэн.

— Моя родня, конечно, рассчитывала на ее приезд. Но я вижу, что здесь ей больше по вкусу. — Желая, видимо, мягко осудить, Джон сказал это с грустью. Хотя и представитель рода Эпгаров, он не может оставаться равнодушным к ослепительной роскоши Ньюпорта в отличие от наверняка довольно сдержанной обстановки курорта в штате Мэн.

— Эмма здесь чужая, и, хотя у нее есть отец, а также будущий муж, — я нежно улыбнулся своему будущему зятю, — у нее нет друзей, нет ощущения принадлежности к этой стране. Дениз, то есть миссис Сэнфорд, — с моей стороны такие оговорки неуместны, — дает ей это чувство, дарит дружбу, а женщины нужны друг другу, и мы, мужчины, никогда не можем этого понять.

Всю эту чепуху я произносил с бесстрастной серьезностью; нечто вроде изречения на камне, выкопанном у подножия Синая.

— Надеюсь, — сказал Джон, изрядно меня удивив, — что я не теряю Эмму.

— Вы видите такую опасность?

— Это не та жизнь… — Он повел рукой в сторону резвящейся знати, прогуливающейся среди камней и танцующей под деревьями. — Я хочу сказать: наша семья живет другой жизнью.

— Разве Эмма вам сказала, что ее не устраивает ваша семья?

— Нет, нет. Ваша Эмма ангел. Она удивительно тактична. Но и удивительно скрытна.

Не могу объяснить, почему у меня вошло в привычку считать Джона недалеким, хотя он вовсе не таков. Полагаю, меня ввели в заблуждение его социальная ограниченность и отсутствие воображения. Он внимательный наблюдатель всего, что касается его непосредственно (правда, такое можно сказать о ком угодно).

— Я не выдам секрета, Джон, если скажу: мы оба, Эмма и я, предпочли бы, чтобы вы подумали о возможности обосноваться когда-нибудь в Париже. — Наконец-то это было произнесено вслух.

Джон ответил мгновенно и многообещающе:

— Я сам только об этом и мечтаю. И я не раз говорил Эмме. — Забавно, что Эмма не сказала мне ни слова. Время от времени она говорит, что попробует как-нибудь намекнуть Джону о переезде в Европу, но она мне ничего не сказала о том, что он сам мечтает предпринять такой шаг.

— Но ваша семья… — Не было нужды договаривать.

— Семья с этим примирится. — Это прозвучало весьма сухо и даже нелояльно по отношению к клану Эпгаров. — Мне придется заново устраивать свои дела, отделить долю от братьев. И подыскать работу…

— Но ваша доля, конечно, достаточна… — Скоро я стану настоящим американцем и буду спрашивать у всех подряд, сколько они зарабатывают.

Джон слегка поморщился от моей бестактности.

— Я хочу сказать, сэр, что не смогу позволить себе бездельничать. Я должен заниматься юриспруденцией или чем-то еще полезным.

— Конечно, конечно, — одобрительно кивнул я и сказал ему о многочисленных английских и американских юридических фирмах, имеющих свои конторы в Париже.

Джон меня прервал:

— Я знаю, сэр. Я уже навел справки. Но когда я заговариваю об этом с Эммой конкретно, она не проявляет никакого интереса.

— Уверяю вас, это не так.

— У меня не создалось такого впечатления. Она… как бы это сказать… как говорится, ее уносит куда-то в открытое море.

И как бы физически подтверждая метофору, он швырнул в воду ветку можжевельника. Она скрылась в пене набежавшей волны.

Несколько встревоженный, я сказал и сделал все возможное, чтобы его успокоить. Думаю, мне это удалось. По крайней мере он был в более приподнятом настроении, когда мы возвращались к еде, музыке, шампанскому, восторженным рассказам Макаллистера про различных высоких особ, жизнь которых ему удалось подглядеть краешком глаза. Однажды ему даже позволили через щелку понаблюдать в Виндзоре, как сервируется обеденный стол королевы Виктории.

Я говорил с Эммой после обеда. Дениз с нами не было: она сказала, что утомилась от пикника и солнца. Поэтому мы обедали à trois [55] в столовой, отделанной в виде пещеры.

После обеда мы перешли в гостиную, Эмма играла Оффенбаха, а мы с Джоном курили сигары (нас снабжает ими Дениз). Джон рано простился и ушел спать. Завтра, хотя это воскресенье, он уезжает по делам в Провиденс, Эмма и Дениз, как обычно, пойдут к утренней мессе, а я по привычке проваляюсь до полудня в постели.

Когда Джон удалился, я передал Эмме наш разговор на прибрежных камнях. Она внимательно слушала, по-прежнему сидя за пианино. Наконец, вздохнув, спросила:

— Как ты думаешь, он прав? Меня уносит в открытое море?

— Это должна сказать ты.

Эмма сыграла гаммы. Я их терпеть не могу.

— Нет. — Она очень четко выразила свою мысль: — Я отношусь к этому браку точно так же, как относилась тогда, когда получила предложение.

— Пожалуй, именно это и не нравится Джону.

Эмма подняла на меня глаза и то ли улыбнулась, то ли нахмурилась.

— Я придерживаюсь соглашения, папа. — Она перешла на свой родной язык, на котором ей легко даются нюансы; изъясняться на нем мне тоже легко, но на этом языке я обречен на неторопливую, хотя и витиеватую педантичность, столь отличную от моей манеры говорить — как, впрочем, и вести себя — по-английски.

— Что ты такое сделала, из-за чего Джон расстроен?

Эмма взяла аккорд.

— Суть, вероятно, в том, чего я не сделала. В делах подобного рода с течением времени предполагается некое движение вперед. Джон сдвинулся с места, а я нет. Я осталась такой же, какой была с самого начала.

— Если вдуматься, его реакция вполне разумна. Он умнее, чем мы думали.

— О, папа! Конечно. А я совсем не умна, что ты должен был заметить за тридцать пять лет нашего знакомства.

— Тридцать два, chérie[56].— Этот возраст, решили мы, наиболее правдоподобен, учитывая предательски ранние усики моего старшего внука. — Ты столь же умна, как и твой любящий отец, который в свою очередь… — Я собирался сказать: был сыном любящего отца, подразумевая полковника Бэрра, но замолк, потому что Эмма до сих пор считает меня сыном Джеймса Скайлера, рогоносца и держателя таверны в Гринвич-виллидж.

Эмма начала снова наигрывать гаммы, когда вошла служанка Дениз, крупная, добросердечная женщина из Оверни. Она вся раскраснелась и еле дышала.

— Мадам зовет вас. Ей плохо.

Эмма поспешила за служанкой, и я остался один в сумеречной летней гостиной, размышляя, как и каким путем я пришел к тому, чем являюсь теперь: старая развалина, кажущаяся мне самому нереальной, жертва непостижимых превратностей жизни, неумолимо истекающего времени. Почему я есть я, а не кто-то другой? Молодой, например, а не старый. Или же неродившийся вовсе, а не (результат случайного сочетания) обретший плоть и выброшенный в этот жестокий мир, чтобы расцветать, спариваться и, наконец, умереть.

Этот мрачный ход мыслей стал отнюдь не более веселым после того, как полчаса назад ко мне зашла Эмма. Она рассказала, что приезжал и уже уехал доктор Дениз.

— В чем дело? — спросил я. — Что с ней?

Эмма устало посмотрела на меня. Она была с Дениз с обеда и до этой минуты, а сейчас уже полночь.

— Она беременна, папа.

Я ощутил, как у меня, точно от сочувствия Дениз, свело внутренности.

— Но она говорила, что ей нельзя иметь детей.

— Так думала она сама и все мы. Но мадам Рестел… ты знаешь, о ком я?

— Да, дорогая. Я встречался с этой бесславной особой.

— Так вот, мадам Рестел считает, что хороший отдых в сочетании с новым лекарством, которое надо принимать каждодневно и которое должно расслабить мышцы или что-то в этом роде, обеспечит Дениз нормальные роды.

— Тогда к чему все это беспокойство?

Эмма пожала плечами.

— Третий месяц. Нормальные симптомы. Ей нездоровится. Поташнивает… Нужно ли мне посвящать тебя во все тонкости нашего материнского искусства?

— Нет. Избавь меня от подробностей. Но если все нормально, зачем же доктор?

— Потому что она пуглива. А это более всего остального может затруднить ее положение. Но я верю мадам Рестел, и Дениз тоже.

— Странно, что она хочет ребенка. Она говорила мне в Нью-Йорке, как она рада хоть этим отличаться от прочих женщин.

— Говоря это, она делала хорошую мину. Она всегда хотела ребенка. Все-таки она истинная католичка, не то что мы с тобой. Плодитесь и размножайтесь. Она послушна и очень счастлива.

2

— Поло, — сказал Джейми, вытирая потное лицо полотенцем, — наверное, самая древняя игра на свете. И, как видите, благодаря мне она скоро станет самым популярным видом спорта в Америке.

— Популярным? — я показал на тридцать или сорок зрителей, в большинстве своем родственников молодых людей, играющих на зеленом лугу у границы Центрального парка.

— Не беспокойтесь. «Геральд» сделает ее популярной. — Джейми был, как всегда, легкомыслен. Мы сидели с ним под тенистым деревом. Сегодня стоит ужасная жара, и лошади и наездники выбились из сил. Два последних года по этой игре сходила с ума Англия. Чтобы не отставать от наших, точнее, от их британских кузенов, Джейми создал собственный клуб; несколько молодых людей привязались к поло. Верхом на лошадях игроки пытаются длинной клюшкой ударить по маленькому деревянному шарику. Как и большинство игр, поло гораздо интереснее для игроков, чем для зрителей.

В перерыве между матчами мы сумели поговорить о делах.

— Вас очень не хватает в «Геральд». — Джейми посмотрел на меня с укоризной. Я ответил ему невиннейшим взглядом, любуясь не без удивления его стройной фигурой, учитывая количество абсента, которое он в себя вливает ежедневно. — Ничего от Скайлера в июле. Ничего в августе. Через неделю сентябрь. Новый сезон.

— Но есть ли что-нибудь новое, о чем стоило бы писать? В политическом смысле, я имею в виду. Ни один из кандидатов не вызывает большого интереса. — Чистая правда, хотя я и не перестаю этому поражаться, если вспомнить, какие проблемы стоят перед страной. Однако все лето Америка полностью поглощена выставкой Столетия, швейными машинами, японскими вазами, кукурузными хлопьями, пишущими машинами и телефонами, не говоря уже о панегириках тем кудесникам, которые ровно сто лет назад создали это совершенное общество, этот вызывающий зависть Эдем.

— Страсти скоро накалятся, и вы тот человек, Чарли, который сумеет их разогреть.

— Нет, Джейми. Горшок разогревает Нордхофф, а я лишь время от времени помешиваю варево.

— Вот и прекрасно. — Он выставил мне проходной балл за это причудливое сравнение. — Зах Чендлер приказал министерству внутренних д£л расследовать уплату налогов Тилденом. В 1862 году, а это был худший год войны, Тилден заявил, что его доход составил семь тысяч долларов. На самом деле он заработал более ста тысяч.

— Я полагаю, что, не уплатив бесчестный налог на личный доход, Тилден должен был стать своего рода героем.

— Мальчики в синей форме, — сказал Джейми, поглаживая пальцами усы. — · Союз в опасности. Грядущее освобождение рабов. Каждый доллар на счету. Патриотический долг. Долой сторонников южан-демократов. О, «Нью-Йорк тайме» готова все это выплеснуть. Нет такого преступления, на которое не пошли бы редакторы этой газеты, чтобы помочь республиканской партии.

— Вряд ли я создам что-нибудь поэтичное на тему неуплаченных налогов.

— Собирается немало интересных фактов. И кое-какая клубничка насчет Хейса. — Счастливая улыбка вдруг озарила лицо Джейми. — Несколько лет назад он в припадке безумия стрелял в собственную мать из пистолета.

— Это не убавит ему популярности. — Я был уверен, что Джейми шутит. Но он, видимо, повторил последний слух, чтобы пустить его по Нью-Йорку.

В общем и целом я не думаю, чтобы демократия, как она осуществляется в этой стране, увенчалась успехом. Пока Тилден серьезно и старательно рассказывает народу о своих планах реформы, по-видимому, самого продажного общества в западном мире, пресса полна идиотских и бессмысленных домыслов об алкоголизме и нехорошей болезни Тилдена, его близости к Твиду — все эти обвинения положены на музыку и воплотились в милой песенке под названием «Хитрый Сэм, вагонный воришка».

Уплата налогов Хейсом тоже расследуется, потому что он тоже богатый адвокат, который в 1868–1869 годах вообще, по слухам, не заплатил ни одного цента. Недавно его обвинили в том, что он присвоил деньги, доверенные ему солдатом, погибшим на войне.

— Чарли, поезжайте на Юг. Пожалуйста. Я прошу вас. Уведи пони с солнцепека, ты, безмозглый ирландский выродок! — закричал Джейми своему жокею.

— Для меня даже ньюпортская жара невыносима. На Юге я просто умру. Тем более, что ты можешь по праву гордиться Нордхоффом. — Очерки Нордхоффа в «Геральд» о так называемых хлопковых штатах были написаны живо и сочувственно; похоже, автор попытался изменить устоявшиеся политические оценки.

— В Новом Орлеане всегда дует ветерок, а Флорида в это время года настоящий рай. Но именно там и случится беда.

— Откуда ты знаешь? — Хотя я не слишком высокого мнения об умственных способностях Джейми (он каким-то образом умудрился удержаться вне западной культуры и всех ее достижений), меня всегда поражает понимание им этой страны. Ну прямо барометр, способный раньше всех предсказать политический скандал или индейскую резню.

— Южная Каролина, Флорида и Луизиана контролируются федеральным правительством. Грант держит там войска.

— Менее трех тысяч солдат на весь Юг. — Я теперь тоже Эксперт.

Джейми оставил мою экспертизу без внимания.

— Итак, что же произойдет, если они проголосуют за демократов?

— Конечно, они проголосуют за демократов, и Тилден станет президентом.

— Это еще как сказать. — Джейми рассеянно огляделся вокруг. — Чарли, я готов еще раз удвоить ваш гонорар, и без того чрезмерный, если вы согласитесь поехать в Новый Орлеан, поговорить с местными лидерами…

Я держался твердо. Я отказался ехать на Юг. Но я согласился возобновить в сентябре мои еженедельные репортажи, поскольку последние восемь недель до президентских выборов имеют решающее значение. По крайней мере с точки зрения выяснения того, кто, что и у кого украл.

— Хейс на самом деле пристрелил свою мамашу? — Эта милая «деталь» задела меня за живое.

Джейми натянул на себя шлем. К нему подвели пони.

— Конечно.

— Насмерть?

— Нет. Он ранил эту старую стерву. Так и не научился стрелять. Промахнуться в свою собственную мамашу с шести футов! Какой же из него президент?

Джейми оседлал своего пони; я спросил его, в городе ли мадам Рестел.

— О, Чарли! Она потребовалась вам для подружки? Некая дамочка очутилась из-за вас в затруднительном положении?

— Нет, мой мальчик. Я хочу с ней поболтать о наших общих знакомых.

— Она уехала. В августе никого нет в городе, кроме первой американской сборной по игре в поло! — Он снова включился в игру, а я вернулся в отель «Пятая авеню».

Дениз в отличном расположении духа, она регулярно, дважды в день, принимает свои порошки, и паника больше не повторялась. Эмма с ней постоянно, а Сэнфорд все время в море на своей яхте. Я бы позволил себе осудить его поведение, если бы нам троим его отсутствие не было столь удобно.

Я надеялся в первый же вечер в Нью-Йорке зайти к мадам Рестел и доложить о состоянии ее пациентки, но вместо визита в это забавное ателье я провел нежданно прекрасный вечер с Джоном Эпгаром, который достал билеты на премьеру новой пьесы Брет Гарта «Двое из Сэнди-бара»; автор — один из многочисленных подражателей Марка Твена.

— Говорят, что пьеса не очень хороша, — извиняющимся тоном сказал Джон. — Однако в ней есть ужасно комичный персонаж — китаец.

Я начал рассказывать Джону о Китайском клубе в Париже, куда мы время от времени захаживали покурить опиум, но тут же осекся: в прессе в последнее время масса нападок на китайцев, чье пристрастие к опиуму всегда приводится как доказательство нежелательности предоставления им гражданства. Я всегда поражался, что нация, чье процветание всецело покоится на дешевом труде рабочих-иммигрантов, заражена непримиримой ксенофобией.

Ввиду неблагоприятных рецензий на пьесу Гарта публики было мало; к тому же конец августа не лучшее время для премьеры. В театре на Юнион-сквер такая духота, что получить удовольствие было бы трудно от любой пьесы, не говоря уже об этой. Джон рассказывает, что Гарт более всего известен своим стихотворением про язычника-китайца, он считает себя другом этой затравленной расы — пишет он скорее как ее враг.

Джон извинялся за пьесу, как будто сам ее написал. Я притворился, что нахожу ее занятной, да все это и было весьма забавно, особенно во время антракта, когда Джон показал мне Сэмюела JI. Клеменса, более известного под именем Марк Твен, в чьей небольшой жилистой фигуре сосредоточилось все, что я недолюбливаю в американской жизни; так я по крайней мере думал до сих пор.

— Хотите с ним познакомиться, сэр? — спросил Джон.

— Нет, — сказал я искренне. Я никогда особенно не любил общество профессиональных писателей; а то, что этот комедиант мюзик-холла и газетный фельетонист в высшей степени профессионален, не вызывает никакого сомнения. Однако мое «нет» совпало с появлением Марка Твена прямо перед нами, и его слова «никуда не годится» прозвучали эхом моего отридания. Он разговаривал с автором пьесы, который выглядел обескураженным, как и положено драматургу в такой ситуации.

— Добрый вечер, мистер Клеменс, — сказал Джон, когда Твен вдруг повернулся к нам, точно ища спасения от своего спутника.

— Добрый вечер, э-э…

— Эпгар, а это мистер Чарлз Скайлер…

— Чарлз Скермерхорн Скайлер?

Я поразился, обнаружив, что Твен разговаривает как стопроцентный коннектикутский янки.

Однако, входя «в роль», он начинает говорить как житель фронтира; делает он это искусно и правдоподобно, под стать профессиональному актеру.

— Ну что ж, охотно признаю, что это вроде бы как честь для меня, сэр, познакомиться с вами. — Твен тут же вошел в роль, радостно пожимая мне руку. Записываю для порядка, что у него жесткая шевелюра без проседи цвета рыжей лисы. Он невысок и нетучен. Выражение лица хитрого янки периода до Гражданской войны.

— Ваше признание меня радует, мистер Клеменс. — Как его называть, подумал я, Клеменс или Твен? Следуя безупречной манере Эпгара, я назвал его Клеменс.

— Давно мечтал увидеть вас и вашу прекрасную дочь в Париже, но, увы, безуспешно, хотя изрядно о вас наслышан. — Было очевидно, что он нащупывает верный тон.

Я держался любезно, как и подобало шестидесятитрехлетнему писателю скромной репутации в присутствии мировой знаменитости сорока одного года от роду.

Драматург шепнул что-то Твену и удалился.

— Не выпить ли нам у Дельмонико, — сказал Твен, явно обрадовавшись уходу Гарта, — как только кончится этот… несчастный случай. Старина Брет не сможет составить нам компанию. Говорит, что сразу после спектакля он снова будет репетировать с труппой. Это то же самое, что приглашать парикмахера к покойнику. Пользы никакой, а всем вроде бы от этого легче.

Когда пьеса наконец кончилась, мы прошлись пешком до Дельмонико, что совсем рядом. Джону и мне не давали ни на минуту забыть о свалившейся на нас чести, поскольку Марка Твена узнают все. Даже кучера, проезжая по Четырнадцатой улице, кричали: «Привет Марк!» А великий человек тем временем трещал без умолку.

Нас приветствовал Чарлз Дельмонико, который сообщил, что мы будем едва ли не самыми последними его клиентами, потому что они закрываются.

— Через месяц откроем ресторан на Мэдисон-сквер.

— Нет, вы только послушайте! — Твен театрально покачал головой. — Скажите, откуда возьмутся традиции в этой стране, если вы не успеваете еще привыкнуть к месту, где прилично кормят — несмотря на французские приправы, — как оно тут же закрывается?

Чарлз Дельмонико пропел гимн новому помещению ресторана и пригласил нас на торжественное открытие. Затем он подвел нас к столику неподалеку от входа.

— Мы сможем следить за всеми входящими и выходящими, а это, уверяю вас, будет поинтереснее любого спектакля. Ох уж эта пьеса! — вздохнул Твен.

Затем он выпил первый бокал виски «Олд фэшнд»[57] а мы с Джоном начали бутылку кларета. Я слушал внимательно, чтобы записать все, что говорил идол Америки, точнее, идол всего мира.

— Подумать только: эту вещь написал мой старый друг. Впрочем, с кем не бывает. Как корь. Полный провал. О чем я искренне сожалею. У старины Брета, бедняги, началась полоса невезения. Во-первых, он переехал в Нью-Йорк. Это фатальная ошибка — для некоторых. Затем подписал выгоднейший контракт — сочинять для «Атлантик мансли». И тут же забыл, как он писал раньше, то есть своим собственным стилем. А потом попробовал читать лекции.

Не мне осуждать это занятие, потому что сам знаю, тут можно заработать кучу денег, если только у вас есть сноровка. Но старина Брет, скажем прямо, не умеет вот так просто встать и начать болтать. И это весьма странно, если вдуматься, потому что он настоящий прирожденный враль. Потом пришла очередь театра, а это, доложу я вам, золотая жила в нашем деле.

Конечно, это не для вас, мистер Скайлер. О, я глубоко уважаю ваши э-э… исторические этюды. Но нам, журналистам, место в лекционном зале; еще можно, конечно, попробовать угождать дамочкам, почитывающим журнальчики, а это, уверяю вас, тяжкая христова ноша, если вы простите мне это выражение. Но скажу честно, самые большие и, уж конечно, самые легкие деньги, какие я заработал — а они текут до сих пор, — принесла пьеса, которую поставили по роману «Позолоченный век»…

— Я видел ее, мистер Клеменс. — Джон — страстный театрал. — Она мне очень понравилась, сэр. Особенно ваш полковник Селлерс.

— Рад, что понравилась, потому что, если бы вам и другим она не понравилась, я не получал бы раз в неделю кругленькую сумму, что так радует мою душу. Особенно после плохих рецензий на роман. «Чикаго трибьюн» — пусть эта газетенка снова сгорит дотла — назвала книгу чистым надувательство Му но это ничто в сравнении с тем, что написал обо мне подонок Уайтлоу Рид в «Трибьюн». Наверное, вы читали. Но я заставил его заткнуться, как в свое время заставил «Ивнинг пост» вдосталь нахлебаться водички. Знаете, конечно, что позволила себе «Пост». А может, вы в Европе это пропустили? Они написали, что я заплатил из своего кармана за обед, устроенный в мою честь! Я подал в суд и выиграл. Скажу вам прямо, старый Брайант — это лицемерная лиса, забравшаяся в курятник.

Он продолжал в том же духе. Твен очень серьезно воспринимает все, что пишут о нем в печати. Видимо, такова цена, которую приходится платить за популярность, а вообще-то в Соединенных Штатах нет ни одной газеты, к мнению которой умному человеку стоило бы прислушиваться.

Но Твен только разогрелся. Он снова вернулся к драматургии и заговорил о деньгах, которые можно заработать в театре.

— Я говорил Гарту, что помогу ему написать следующую пьесу. Мы хотим использовать его героя, язычника-китайца. Вот на что публика валом повалит, только покажи ей смешного китайца. А еще поговаривают, что хотят приспособить к сцене мою новую книгу.

— Тома Сойера? — К моему изумлению, Джон Эпгар ослеплен блистательной личностью за нашим столом; выясняется, что он отлично знает все детали жизни Твена.

— Да. Не скажу, что книга продается так, как я надеялся. С декабря продано чуть меньше двадцати пяти тысяч экземпляров… Это крохи по сравнению с тем, что принесли мне за первый год «Простаки за границей». Но если из книги сделать пьесу…

Твен начал второй «Олд фэшнд», а я, как обычно, заказал салат из омаров.

— Я сказал в театре, что вижу своих мальчиков, Тома и Гека, в исполнении двух хорошеньких девушек. Это всегда, знаете ли, имеет успех. — Том и Гек, видимо, герои его новой книги.

— Но будут ли девушки правдоподобны в этих ролях? — Да, Джон действительно прочитал книгу, которую я только видел издали. — Все-таки в вашей истории они настоящие мальчишки.

— Это в романе. А сцена — это нечто совсем иное. Золотая жила для тех, кого бог наделил даром, — не утверждаю, что я из их числа, но, впрочем, кому это точно известно?

До сих пор Твен — профессиональный писатель соответствовал моим самым мрачным ожиданиям. Но тут он перебрался на новую почву, что для меня явилось полным откровением:

— Скажу честно, я хотел бы все это послать к чертям и улизнуть с моей супругой в Европу. Как сделали вы, мистер Скайлер. Нет, только не в Париж. На этой земле нет ничего абсурднее французов. Но Англия — вот место, где вы можете в самом деле найти применение прошлому, которое у них есть… каким бы отвратительным оно ни было. А живя здесь, вы вынуждены растрачивать себя без остатка, пытаясь кое-как удержаться на плаву сейчас, сию минуту.

— Но ваша последняя книга, сэр, прекрасна. И ведь она о старых временах, не правда ли? О вашем детстве, — почтительно возразил Джон.

— Да, но это не то же самое, что история, которая есть у Европы. И ведь я уже говорил, что книга продается из рук вон плохо. Нет, теперь меня интересует настоящая историческая вещь.

Я допустил оплошность, спросив, читал ли он «Саламбо» Флобера.

— Аморальный писатель, наверное, — сурово ответил Твен.

— Но выдающийся стилист…

— Мистер Скайлер, если нужда заставит меня почитать выдающегося стилиста и испытать в связи с этим адовы муки, я обращусь к неисчерпаемым достоинствам нашего собственного автора — Чарлза Френсиса Адамса.

— Но с вашим великим сатирическим талантом, — продолжал я, — вам, думаю, нужно жить здесь, где чего-чего, а уж абсурда сколько душе угодно.

Ответ его последовал мгновенно:

— Мистер Скайлер, никто не в состоянии писать достойную сатиру, если сам не пребывает в хорошем настроении. Так вот, сэр, мое настроение ужасно. А это значит, что я не могу ничего высмеивать. — Серо-голубые глаза были холодны и прозрачны, как лед в третьем бокале «Олд фэшнд», который он крепко сжимал в руке, точно боясь, что его отнимут. — Я хочу взять палку, дубину, топор и разнести все это в клочья.

— Что разнести? — Вот уж не подозревал, что в сердце этого обожаемого публикой насмешника горит такая ненависть.

— Все подряд! Посмотрите на конгрессменов, о которых вы пишете. Все до единого жулики. Вы знаете их девиз? Сложение, деление и молчание. Все они мошенники… а почему? Из-за всеобщего избирательного права. Порочного и нечестивого всеобщего избирательного права!

Теперь слушайте меня внимательно, потому что я из себя выхожу, стоит мне лишь заговорить об этом. Как, спрашиваю я вас, можно жить в стране, где каждый идиот мужского пола двадцати одного года от роду имеет право голоса? И как, спрашиваю я вас, эти полоумные могут сделать равным то, что бог создал неравным? Уверяю вас, нет ничего отвратительнее.

— Так кто же должен голосовать?

— Богатый должен иметь голосов настолько больше бедняка, насколько больше он сумел нажить своим умом и прилежанием.

— Но я где-то прочитал, мистер Твен, то есть, извините, Клеменс, что вы, как и я, практически вылетели в трубу, когда лопнул банк Джея Кука. Как вы считаете, потеряв деньги, мы тут же лишаемся права голоса?

Твен вдруг расхохотался, всю его злость как рукой сняло.

— Что ж, коль скоро мы с вами — два безмозглых дурака, которых поймали со спущенными штанами, то я не думаю, что наши голоса следует принимать в расчет, по крайней мере в течение года.

Появление Брета Гарта в сопровождении нескольких спутников артистического вида прервало нашу милую беседу.

— Надеюсь, вам понравятся зверюшки, мистер Скайлер, — то были последние слова любимого автора и исполнителя этого зверинца.

Прелестный парадокс: хотя сам Твен — один из этих зверей (иначе они бы его не обожествляли, так как ничто истинно чуждое не может быть популярным), он вполне справедливо их ненавидит, а значит, ненавидит самого себя. Если бы у него хватило характера быть непопулярным, он мог бы стать более великим, чем Свифт, новым Вольтером, Рабле. (Может, я перебарщиваю, но Твен меня восхищает.) Как бы там ни было и кем бы он ни стал, сейчас это раненый Калибан, чудище, которое угораздило увидеть собственное отражение в собирательном зеркале — в миллионах своих обожателей-соплеменников. Искусно строя из себя глупца, Твен стал любимым и богатым; он, однако, возненавидел себя, но ему не хватает мужества разбить зеркало или изменить нарочито заурядное выражение лица, которое это зеркало точно отражает.

Хватит! Довольно о Марке Твене. Мне доставляет удовольствие испытывать к нему жалость.

3

Я превратился в пишущую машину. Джейми накрепко соединил меня с этим шумным и отвратительным механизмом; правда, сам я всего лишь пытаюсь перекричать моими звучными фразами ее стрекот, а управляющий машиной молодой человек воспроизводит мои слова нажатием клавиш.

Вообще-то это восхитительно — видеть, как ваши слова мгновенно превращаются в печатные строки. Но когда смотришь внимательно на страницу текста, тебя охватывает обычный кошмар, общий для всех авторов, каких я когда-либо знал: думаю, они были со мной откровенны. Новая книга поступает из типографии. Автор трясущимися руками открывает ее. Тут же разваливается переплет. Листы выпадают. И что самое страшное, слова напечатаны с ошибками, а строчки стоят не в том порядке. Хаос.

Поэтому я гоняю моего пишущего машиниста, заставляю перепечатывать страницы до тех пор, пока они не удовлетворяют меня полностью.

Я открыто высказываюсь за губернатора Тилдена, изо всех сил пытаюсь опровергнуть ярлыки, наклеенные на него газетой «Нью-Йорк тайме», исследую длинную, ничем не примечательную карьеру Резерфорда Б. Хейса.

Дениз через день аккуратно пишет мне из Ньюпорта; Эмма добавляет постскриптум (логичнее, если было бы наоборот). Беременность развивается нормально. Девочки считают, что сентябрь — самый идиллический месяц в Ньюпорте, потому что магнаты один за другим разъезжаются по домам; даже Макаллистер вернулся в Нью-Йорк с Таинственной Розой в петлице. Странно, что я не вижу ни его, ни Розу. Впрочем, я занят целые дни напролет: пишу, встречаюсь с политическими деятелями, с моим другом Биглоу.

По счастливому совпадению штаб-квартира республиканской партии помещается здесь же, в отеле «Пятая авеню», и я часто вижу в фойе или в Углу таинств председателя национального комитета партии непроницаемого Заха Чендлера. Мы раскланиваемся, но разговариваем редко.

Тилден почти все время в городе (он не ушел в отставку с поста губернатора, за что подвергся сильнейшим нападкам внутри своей партии). Время от времени он, как и Хейс, совершает поездки по стране. Вчера (21 сентября) Тилден удостоился шумной овации в Филадельфии, где на выставке Столетия проводился день штата Нью-Йорк.

Оба кандидата не вызьюают интереса у публики; виной тому, думается мне, газеты. К тому же бесконечные скандалы грантовской администрации подорвали доверие к политике вообще.

Несколько недель назад Белнэп предстал наконец перед судом в сенате, но был полностью оправдан чисто партийным голосованием, поскольку в сенате у республиканцев большинство; публика отнеслась к этому равнодушно. Газеты предпочитают (наверное, вполне разумно) сообщать о таких новшествах, как телефон, о таких леденящих душу ужасах, как последние часы генерала Кастера и его отважного воинства, истребленных индейцами.

Сегодня утром, пройдясь в последний раз по тексту моего очередного еженедельного репортажа, я отправился в «Эверетт-хаус»; в номерах, которые занимает национальный комитет демократической партии, полным-полно политических прихлебал. Телеграфные ленты приносят политические новости со всех концов страны. Суеты хватает, хотя, по словам скептика Биглоу, полезной работы делается не так уж много.

Новый председатель партии Абрам С. Хьюит — приятный человек, но как политический руководитель он совершенно неопытен и не умеет держать почтительную дистанцию между собой и теми соискателями должностей, что заполняют «Эверетт-хаус»; эту дистанцию отлично сохраняет сам Тилден.

Биглоу рассказал мне, как третьего дня Тилден допоздна засиделся с двумя влиятельными нью-йоркскими политиканами, требовавшими от него политических трофеев. Разомлев от превосходного рейнского вина из губернаторских запасов, один из них спросил: «А теперь скажите, губернатор, что мы получим, когда вы воцаритесь в Белом доме?»

«Вы же знаете, ребята, — сказал великий человек, улыбнувшись своей едва уловимой улыбкой и с трудом удерживая смежающиеся от усталости веки, — вам самим не нужны эти должности, потому что вам от них больше вреда, чем пользы. Вам нужно другое: возможность влиять на администрацию. Вот это кое-чего стоит».

Тилден мастерски владеет уклончивой демагогией, когда речь касается темной изнанки политической жизни, и удивительно прямолинеен, когда затрагиваются животрепещущие проблемы современности; этим он являет полную противоположность любому значительному политическому деятелю Америки.

Если верить Биглоу, он чувствует себя неплохо. Я не видел его со дня банкета, устроенного в ресторане Дельмонико, где богатые люди, поддерживающие реформы (уж не знаю, с какой стати), клялись ему в своей верности, пожирая жареных уток.

Когда я с несколько потерянным видом искал Биглоу в хаосе «Эверетт-хаус», я внезапно столкнулся с самим Хьюитом. «Биглоу на Либерти-стрит, — сказал он мне. — Там делается настоящая работа».

Прежде чем я успел выразить председателю национального комитета свое сочувствие, его увели какие-то подозрительные типы вида клубных завсегдатаев. Как и лидер партии, Хьюит мучается несварением желудка. Я только что выяснил, что он зять эксцентричного миллионера Питера Купера, кандидата в президенты от партии «гринбекеров». Бумажные деньги вместо твердой валюты — эта битва ведется и между разными партиями, и внутри их.

Я с трудом прокладывал себе дорогу сквозь толпу будущих почтмейстеров, консулов и таможенных инспекторов. В воздухе пахнет победой. Здесь теперь собрались все — преданные и вероломные.

В доме 59 по Либерти-стрит открыто оснащенное собственным печатным станком «литературное бюро», а также «бюро ораторов». Официально их возглавляет сводный брат Тилдена полковник Пелтон, однако, как уверяет Биглоу, практическое руководство избирательной кампанией осуществляет сам Тилден. Хьюит жалуется, что он не имеет свободного доступа к губернатору.

Я нашел Биглоу в крохотной, размером с гостиничный туалет, комнатке без окон; он сидел за столом, доверху заваленным газетами. В следующей комнате двадцать мужчин и несколько женщин, сидя за длинными столами, отвечали на бесчисленные письма, что высились возле них стопками. Печатных машин с машинистами для решения этой трудоемкой задачи явно не хватает.

— Но губернатор все равно требует, чтобы ни одно письмо не осталось без ответа.

Биглоу прикрыл дверь своего кабинета. Меня почему-то ужасно раздражал неподрезанный фитиль керосиновой лампы.

Биглоу был в приподнятом настроении.

— Вы читали про овацию, которой он удостоился в Филадельфии? — «Он», произносимое с особой интонацией, всегда относится к Тилдену.

— Я написал об этом в моей последней статье.

Биглоу улыбнулся.

— Ваши статьи в «Геральд» перепечатываются во всех крошечных городских газетах страны.

— Без разрешения? — спросил я с деланным возмущением.

— Они приносят нам колоссальную пользу. Похоже, что у нас все в порядке. — Биглоу хлопнул в ладоши, затем провел рукой по волосам, торчавшим седыми хохолками, наподобие острых вершин в Доломитовых Альпах. — Единственное, что нас тревожит, — это деньги.

— Кто бы мог подумать! — поразился я. — Ведь губернатор…

— …богатый человек. Ergo[58] говорят другие, зачем давать ему деньги, которые у него и так есть?

— Почему бы ему не оплатить кампанию самому?

— Proprium[59], вот почему. Он не желает, чтобы люди говорили, будто он купил выборы…

— И без того говорят. — «Харпере» превзошел себя, напечатав карикатуру, изображающую Тилдена, который сыплет деньги из бочки.

— Он и так вынужден оплачивать все эти расходы. — Перепачканной в чернилах рукой Биглоу махнул в сторону остальных комнат дома 59 по Либерти-стрит. — А ведь он надеялся победить не деньгами, а своей позицией по ключевым проблемам.

— Но люди не любят проблем. Они предпочитают скандалы…

— Скажем так: некоторые люди. Кстати, мы только что справились с проблемой тилденовских налогов.

Мне кажется, что Биглоу чересчур оптимистичен. Вот уже несколько недель республиканские газеты изощряются на эту тему. В прошлом месяце «Нью-Йорк тайме» предъявила Тилдену тринадцать обвинений, приписывая ему мошенничество при уплате налогов. Ценою огромных усилий губернатор сумел ответить столь искусно, что «Нейшн», которая до того писала об этом «ужасном пятне» на биографии кандидата, теперь его превозносит.

Брайант недоволен несправедливыми нападками на Тилдена и пообещал если не поддержать, то хотя бы защищать своего старого друга. А тем временем неугомонные редакторы «Нью-Йорк тайме» обещают обнародовать «новые подлости Тилдена»; что ж, газете не откажешь в изобретательности. Я уверен, что Тилден недоплатил налоги, но так поступают все богатые люди, в том числе Хейс.

День за днем политические ораторы колесят по стране.

— У нас намного лучше организация, — сказал Биглоу, — но у республиканцев лучше ораторы. Судите сами: Блейн (два месяца назад он перешел из членов палаты представителей в сенаторы от своего родного штата, что вынудило палату приостановить расследование его преступлений), Ингерсолл, Гарфилд, Марк Твен, генерал Шерман…

— А что же Конклинг?

— Помалкивает. Говорят, болен. Лежит в зашторенной комнате в своей Утике. — Биглоу, пожалуй, несколько чрезмерно радуется провалу славного воина.

— Эмма получила письмо от Кейт Спрейг. Она возвращается этой осенью.

— Когда они встретятся, я хотел бы… как говорят наши друзья-французы? — быть мухой на той стене.

Вошел полковник Пелтон. Я предложил ему мой стул, единственный в комнате кроме того, на котором сидел Биглоу, но он предпочел шагать из угла в угол.

— Нужно достать еще денег для Огайо и Индианы. Но у нас их нет. Бельмонт согласился, но другие… — Он покачал головой.

Они считают меня своим и говорят в моем присутствии о самых тайных делах. Индиана и Огайо имеют решающее значение; хотя выборы состоятся седьмого ноября, в этих двух штатах проводятся местные выборы десятого октября, и тот, кто победит в этих двух традиционно республиканских штатах, тот почти наверняка победит в масштабе страны.

Организация демократов в Огайо оказалась не слишком энергичной, и тем не менее…

— Еще несколько центов, — простонал Пелтон, — и мы смогли бы увести из-под носа Хейса его собственный штат.

— Несколько центов плюс организация. — Они перебирали важных политических деятелей, которых можно было бы туда послать. Биглер нездоров. Согласится ли Кернан? А что думает до мозга костей продажный, а потому чрезвычайно сладкоречивый сенатор Барнум из Коннектикута? Разве это не идеальный человек, способный убедить коварных индианцев?

Затем, как обычно, разговор коснулся проблем Юга.

— Мы победим во всех штатах к югу от линии Мейсона — Диксона, — с воодушевлением заявил Биглоу.

Пелтон тоже воодушевился, но он сильно нервничал. Восемь штатов бывшей Конфедерации получили самоуправление. В пяти из этих восьми белые имеют твердое большинство. Однако в трех самоуправляющихся штатах (мне кажется, что слово «самоуправляющихся» следует писать в кавычках) — Алабама, Джорджия и Миссисипи — большинство составляют негры.

— Грант всегда может оказать на них давление. Он может силой заставить негров проголосовать против нас.

— Негры столь же охотно поддержат нас, как и их, — уверенно возразил Биглоу. — Кроме того, белые все до единого проголосуют за нас против грантизма. О, мы, конечно, победим в этих штатах. Кстати, полковник, они хотят, чтобы губернатор приехал в Алабаму на ярмарку. Если вы сумеете это организовать…

Дым от сигары Пелтона окутал кабинет Биглоу, я еле дышал. Но не уходил, так как хотел узнать как можно больше. Все-таки мое будущее (Соединенные Штаты могут застрелиться!) зависит от победы Тилдена.

— Мы получили еще одно тревожное письмо из Луизианы.

— Оно касается знаменитой счетной комиссии?

Пелтон кивнул. Я постарался сделать умное лицо, но понятия не имел, о чем они говорят.

— Республиканцы полностью контролируют счетную комиссию, и, каким бы ни было демократическое большинство, они дадут сведения, что штат проголосовал за республиканцев; к тому же Верховный суд постановил: апелляции по поводу решения счетных комиссий приниматься не будут.

— Они не посмеют. Все-таки это не Мексика.

— Мой корреспондент пишет также, что в округе Батон-Руж республиканцы хотят заставить каждого негра проголосовать двадцать два раза, и никто не сумеет поймать их за руку.

— Но ведь существует общественное мнение…

— Но в Луизиане стоят федеральные войска… как и в Южной Каролине и во Флориде. Они прямо подчиняются верховному главнокомандующему. Президенту Гранту.

— Грант всегда становится жертвой плохих советов, но не думаю, что он решится разорвать конституцию.

Комната стала сизой от голубого дыма; у меня двоилось в глазах, я еле дышал. Голоса моих собеседников долетали как будто издалека. Наступил момент, за которым следует потеря сознания, как при наркозе закисью азота.

— Мне кажется, нужно послать наших людей в Луизиану и во Флориду. Чтобы не дать им украсть у нас выборы.

— Но кто поедет? И деньги…

Вечно все упирается в деньги. По подсчетам Джейми, Тилден на сегодня истратил на свою кампанию почти полмиллиона долларов. Республиканцы, наверное, истратили вдвое больше, недаром председатель партии Зах Чендлер и секретать Уильям Чендлер (они не родственники) прибегли ко всегда действенному методу, потребовав от всех республиканцев, занимающих государственные должности, пожертвовать деньги в пользу партии. Очевидно, пребывание у власти в течение целых шестнадцати лет кое-чего стоит.

Когда Пелтон ушел, я настоял на том, чтобы дверь оставалась открытой. Свежий воздух вернул меня к жизни. Биглоу сказал, что он не считает серьезной угрозу мошенничества на Юге.

— Если же все-таки они попытаются украсть выборы, их поймают in flagrante[60] и даже «Нью-Йорк таймс» вынуждена будет признать, что в условиях демократии так действовать недопустимо.

Биглоу заговорил о другом.

— Я бы хотел, чтобы губернатор устроил себе отпуск, уехал в Белые горы.

— Он предпочитает оставаться на Грамерси-парк?

— И вникать во все детали кампании. Он работает до изнеможения. Он истратил больше времени на отчет об уплате налогов, чем на что-либо иное. Это был кошмар. Я никогда не видел его таким раздраженным. Однако, — добавил быстро Биглоу, — он в отличной форме, как умственно, так и физически.

Я нетвердо поднялся.

— Можете ли вы что-нибудь сообщить мне о губернаторе Хейсе?

Биглоу кивнул.

— Странная вещь. Когда мы готовили доклад об уплате налогов Тилденом, мы потребовали от правительства такой же отчет об уплате налогов губернатором Хейсом. Правительство отказалось его обнародовать. Это любопытно.

— Налоги меня не вдохновляют. Что я действительно хотел бы знать, это стрелял ли Хейс в свою мать.

— Думаю, нет. — Биглоу вдруг повеселел. — Но вы могли бы поинтересоваться вслух, то есть в печати, действительно ли эта невероятная история имела место.

4

День выборов: седьмое ноября 1876 года.

В октябре в штате Огайо большинством в шесть тысяч голосов победили республиканцы. Биглоу и Пелтон оказались правы: чуть больше денег и старания, и штат мог проголосовать за демократов. С другой стороны, в октябре же штат Индиана отдал предпочтение демократам большинством в пять тысяч голосов.

Я был слишком занят и бросил свои записи. Пишу сейчас только потому, что нервничаю, не знаю, чем заняться; я больше ничем не могу помочь губернатору, судьба которого ныне в руках избирателей.

В эту минуту миллионы людей, которые даже краешком глаза не видели Тилдена или Хейса и не имеют представления о позициях, которые они занимают, делают выбор между ними, и я боюсь, что за Хейса будут голосовать, потому что считают его противником римско-католической церкви, а за Тилдена — по причине прямо противоположной. Хейс сам несет ответственность за то, что избирательная кампания задела вопросы религии. Он сказал своему близкому другу: «Тяжелые времена — наш злейший враг», а посему бейте католиков-иммигрантов. Однако фраза «Тилден и реформа», похоже, услышана. Доказательства? Президент Грант назначил 11501 заместителя начальников полицейских участков и 4813 испекторов избирательных участков, особенно в демократических округах северных городов и на Юге, где также преобладают демократы. Только что сообщили, что грантовские инспекторы в Филадельфии носят значки республиканской партии и чинят всяческие препятствия тем, кто хочет голосовать за демократов.

Эмма по-прежнему с Дениз в еще не законченном доме Сэнфордов на Пятой авеню. Сам Сэнфорд уехал на Запад работать в пользу Хейса. Если он будет прилежен, Запад наверняка проголосует за Тилдена.

С подозрительной покорностью Джон Эпгар согласился отложить назначенное на октябрь бракосочетание в церкви Благоволения. С виноватым видом мы совершаем периодические набеги в страну Эпгарию и ощущаем в ее атмосфере некоторый холодок; что это, предвестие суровой зимы?

Однако Эмма нашла довольно-таки благовидный предлог. Она сказала Джону, что обеспокоена состоянием здоровья Дениз (она вполне здорова) и своего любимого отца (его здоровье стремительно ухудшается, но я не позволяю себе сосредоточиваться на этих мыслях). Во всяком случае, Джон понимает, насколько важны для нас итоги выборов, и он не стал возражать. Я с ним не виделся с того вечера, который мы провели в обществе мистера Клеменса.

Как только кончится этот день — если он вообще кончится! — я должен серьезно и основательно поговорить с Джоном и Эммой об их браке, о будущем, о Франции, куда — если того пожелает господь и если Тилден будет приведен в марте к присяге в качестве президента — я поеду американским посланником.

Сейчас полдень. Я в своем одноместном номере отеля «Пятая авеню»; пишу в постели. Черная туча повисла над Медисон-сквер. Идет холодный дождь. По традиции плохая погода — доброе знамение для демократов, поскольку это значит, что республиканцы-фермеры в северной части штата Нью-Йорк останутся дома, а голосовать будут только верные члены партии в городе. Сейчас я отправлюсь в «Эверетт-хаус», где должен появиться Тилден. В городе делают ставки на победу Тилдена в отношении 100: 80.

Сегодня утром я видел Заха Чендлера, когда он с кем-то из «стойких» входил в Угол таинств.

— Какие перспективы? — не удержался я от вопроса.

— Просто ужасные, — искренне признался Чендлер. Теперь он может позволить себе любую откровенность, потому что никакая газетная статья — ни моя, ни чья угодно — не в состоянии уже ничего изменить. Избиратели голосуют.

Малосущественная, но все же новость: «босс» Твид арестован в Испании и будет возвращен в нью-йоркскую тюрьму. Наверное, это хорошее предзнаменование, оно напомнило стране первую победу Тилдена над силами тьмы.

Рука у меня дрожит, я едва разбираю собственные каракули. Впервые эту дрожь я отношу не за счет болезни, а совершенно нормального crise de nerfs[61].

Полночь. Седьмое… нет, уже восьмое ноября.

Вскоре после полудня губернатор Тилден, проголосовав, прибыл в «Эверетт-хаус». Я находился в толпе, которая встретила его овацией, когда он входил в бальную залу отеля.

Тилден казался спокойным и выглядел по-президентски; на нем был черный сюртук с красной гвоздикой в петлице. Я хотел подойти к нему с идиотским намерением пожать руку. Но сквозь такую толпу протиснуться было невозможно. К счастью, я нашел полковника Пелтона, который сказал мне: «Поедемте с нами на Грамерси-парк. Там установлен прямой телеграф. Очень скоро начнут поступать первые результаты».

Примерно в четыре часа пополудни я поехал в пелтоновском экипаже на Грамерси-парк, где небольшая толпа, несмотря на холод и дождь, ожидала губернатора.

В гостиных и кабинете толпились люди из ближайшего окружения Тилдена. Грин стиснул мою руку. У Биглоу кружилась голова от предвкушения победы. Миссис Пелтон, хотя и была крайне возбуждена, все же вежливо осведомилась об Эмме.

— Она играет роль сиделки миссис Сэнфорд.

Вообще-то Эмма как будто преодолела, хотя бы временно, свой африканский недуг. Она расстроена поражением ее любимого вождя Блейна. «Кроме всего прочего, — сказала она мне, — я не знакома с генералом Хейсом. А что касается твоего губернатора Тилдена… я всячески желаю ему победить». — «Однако он тебя не волнует». — «Ему недостает истинного дикарства, папа. Извини. Виновата, наверное, я сама. В Вашингтоне я слишком долго питалась сырым мясом».

Когда Тилден вошел в свою собственную гостиную, раздались аплодисменты; это показалось мне очень смешным, но мы все сгорали, то есть сгораем, от возбуждения.

Когда я пожимал руку губернатора, его опущенное левое веко слегка приподнялось и на лице мелькнула едва заметная улыбка.

— Мы пережили нескончаемо длинные лето и осень, не правда ли, мистер Скайлер?

— За ними последует зима без тревог и печалей.

— Надеюсь, вы не ошибаетесь. Но скажите мне, — его глуховатый голос перешел в шепот, — о ваших симптомах. В глазах двоится?

— Все прошло, — соврал я, но ведь никакой президент не согласится отправить во Францию посланника-инвалида. — Я помолодел.

— Ужасно забавно, но я тоже помолодел. Исчезли головные боли. — Он тоже лгал, и по той же причине: никакой республике не нужен немощный президент.

Хотя результаты еще не поступали, по телеграфу отовсюду идут поздравления новому президенту.

Одним из первых поздравил губернатора Макклелан, соперник Линкольна на выборах 1864 года. Поскольку с ним ассоциировалась политическая, да и военная катастрофа, я счел это плохим предзнаменованием. Однако Биглоу меня ободрил: «Мы убеждены, что Нью-Йорк за нами. А кто выигрывает в Нью-Йорке, тот побеждает в стране».

После обеда мы с губернатором во главе отправились обратно в «Эверетт-хаус», где толпы людей заполнили все фойе.

Тилден устроился в комнате, примыкающей к главной бальной зале; там был установлен телеграфный аппарат. Хьюит и Грин сели по обеим сторонам. Все мы, остальные, служили греческим хором великому главному эсхиловскому герою.

Первый результат: Тилден победил в Нью-Джерси. Из бальной залы, подобно волнам, ударяющим о берег, докатываются громкие приветственные крики. Мы тоже поздравляем губернатора.

Глаза Тилдена начинают слегка поблескивать, а на щеках вдруг появляется краснота, смахивающая на чумные пятна, или, скорее, стигмы. Нет. Не улыбайтесь. Сегодня я бесхитростный хроникер.

Новые результаты: Тилден победил в штате Коннектикут. Снова волны ударяют о берег в соседней комнате. Грин кричит: «Полная победа, губернатор!»

Но Тилден покачивает головой и что-то бормочет; я его не слышу.

— Все решит голосование в Нью-Йорке, — в сотый раз повторяет Биглоу. До половины двенадцатого вечера мы ждали результатов из Нью-Йорка. Наконец они поступили.

Тилден победил в городе, с большим отрывом лидирует по штату в целом.

Хьюит поворачивается к помощнику: «Пошлите телеграмму в «Нью-Йорк тайме», спросите редактора, с каким перевесом они признают нашу победу». Все смеются.

Дверь в бальную залу распахивается, энтузиазм берет верх. «Тилден! Тилден! Тилден!» — скандирует публика.

— Идемте, — сказал Хьюит, помогая встать отнюдь не упирающемуся Тилдену. — Они хотят вас видеть, мистер президент!

При этих словах мы тоже подключились к хору приветствий и в состоянии помешательства, близком, как я полагаю, к сексуальному экстазу, двинулись вслед за Тилденом в переполненную людьми и тусклую от табачного дыма бальную залу, где тысяча человек поздравляли друг друга до хрипоты, пока скромная фигура в черном сюртуке пробиралась среди них, создавая вокруг, точно по волшебству, свободное пространство. Никто не стремился прикоснуться к герою, как обычно стремится толпа, заполучившая, по крайней мере на четыре года, свое божество.

Я вернулся в гостиницу; в фойе было пусто. Ночной дежурный, подмигнув, сказал мне, что из штаб-квартиры республиканцев все куда-то исчезли, как только пришло сообщение о победе Тилдена в штате Нью-Йорк.

— Там никого не осталось, кроме клерка Кленси; он задержался, чтобы прибраться.

— А где оба Чендлера?

— Зах Чендлер пошел спать. — Дежурный перешел на шепот. — Он прихватил с собой бутылку виски.

Наш разговор прервал мощный голос, показавшийся мне зловеще знакомым:

— Как пройти в штаб-квартиру республиканской партии?

Я повернулся и увидел одноногого генерала Дэниела Э. Сиклса. Этот колоритный тип в бытность свою членом палаты представителей хладнокровно убил любовника своей жены и забрал ее обратно. Он потерял ногу в битве при Г еттисберге и прославился тем, что из-за него северяне чуть было не проиграли войну. В последние годы он служил американским посланником в Испании, совмещая эти обязанности с утолением невероятного сексуального аппетита ссыльной испанской королевы; ее дом на авеню Клебер в Париже мы всегда обходили стороной, как и дом le roi américain de l’Espagne[62].

Я поклонился Сиклсу, он ответил мне поклоном. У него деревянная нога, но он предпочитает ходить на костылях.

— Ваш Тилден идет неплохо, — покровительственно сказал генерал. Когда-то он сам принадлежал к обществу Таммани и был членом демократической партии; теперь же это лояльный республиканец, без сомнения мечтающий заполучить мой пост в Париже.

— Да, генерал. Президент Тилден победил значительным большинством.

Сикле хмыкнул в свои моржовые усы и двинулся к вертикальной железной дороге, куда направил его дежурный. Я заглянул в Угол таинств и увидел таможенного инспектора Артура. Он красиво признал поражение, и мы с ним выпили на прощание. Артур собирался домой, где его ждала больная жена.

Восьмое ноября. Утро.

Приняв накануне снотворное, я спал тяжелым сном; теперь все кажется мне нереальным.

Был ли в самом деле вчерашний вечер? Или же победа Тилдена просто один из многих странных и зловещих снов, какие я постоянно вижу в последнее время?

Утренние газеты меня успокоили: Тилден избран президентом. «Трибьюн» убеждена, что Тилден победил; «Ивнинг пост» подсчитала, что Тилден должен получить 209 голосов в коллегии выборщиков против 160 у Хейса. Характерно, что «Нью-Йорк таймс» отказывается признать поражение республиканцев.

Заголовок в «Таймс» гласит: «Сомнительный исход». Редактор вовсю рассуждает о том, что в Орегоне демократы победили большинством в 500 голосов; он также привлекает внимание к тому факту, что исход голосования в трех критических штатах — Луизиана, Флорида и Южная Каролина — оспаривается выборщиками Хейса; мы это предвидели.

Я был, однако, удивлен, прочитав заголовок в «Геральд»: «Итог: каков он? Произошло нечто такое, чего никто понять не в силах». (Ну и стилек, Джейми.) «Невозможно назвать имя следующего президента. Сомнительный исход». Однако затем автор статьи объявляет, что в штатах Луизиана, Флорида и Южная Каролина демократы действительно победили; похоже на то, что Тилден избран президентом.

Когда я торопливо завтракал в номере, принесли телеграмму с приглашением на обед к Сэнфордам; наконец-то я встречусь со своей дочерью. Ответной телеграммой я принял приглашение и отправился в редакцию «Геральд».

Восьмое ноября, четыре часа пополудни.

В редакции «Г еральд» кавардак. Даже печатники спорят о результатах выборов.

Я нашел Джейми в его роскошном кабинете; на нем шлем для игры в поло, в руках клюшка. На великолепном столе красного дерева хрустальный графин с утренней порцией абсента.

— Ну не кутерьма ли? — он встретил меня этими словами. Пока мы говорили, в кабинет то и дело забегали редакторы, мальчики-посыльные приносили телеграммы, которые Джейми быстро просматривал и швырял на пол.

— Что-нибудь не так? Ведь он же победил. Штат Нью-Йорк отдал свои голоса демократам…

— Нью-Йорк — это всего лишь Нью-Йорк. Происходит еще масса всяких событий.

— Но твоя собственная газета утверждает, что Тилден победил в Луизиане, Флориде, Орегоне…

— «Нью-Йорк тайме». — Джейми произнес название газеты с необычным ударением.

— Какое отношение имеет эта газета к «Геральд» и к итогам выборов?

— Они вывернули кое-что наизнанку, Чарли. О боже, как я устал. Я нахожусь здесь двое суток подряд. В этом кабинете. — Он хлебнул своего ужасающего напитка.

Среди неразберихи, толкотни редакторов и посыльных Джейми рассказал мне, что произошло.

Сегодня около четырех часов утра вечно настороженные редакторы «Таймс» узнали, что помощники Тилдена отправили телеграммы партийным лидерам всех штатов с просьбой подтвердить результаты выборов.

«Таймс» сделала из этого вывод, что демократы нервничают, а следовательно, итоги голосования им самим кажутся сомнительными. Хотя редакторам было отлично известно, что на Юге Тилден получил явное большинство и что газета сквозь зубы признала победу Тилдена в штате Нью-Йорк, они решили действовать так, будто демократическое большинство в Луизиане, Флориде и Южной Каролине уже ликвидировано республиканскими счетными комиссиями. Вот чем объясняется заголовок в первом утреннем выпуске «Нью-Йорк тайме».

В шесть часов вечера второй выпуск «Таймс» произвольно объявил о победе Хейса в двух из трех «сомнительных» штатов Юга, да еще вроде бы и в штате Орегон, признав, что итоги голосования во Флориде неясны. Условно «Таймс» дала Тилде ну 184 голоса выборщиков, а Хейсу — 181, указав, что если «неясная» Флорида проголосовала за республиканцев, то Хейс будет избран с перевесом в один голос.

— Но все это выдумка.

— Я знаю. Знаю. Тилден победил. Но вы спросили, почему «Геральд» написала о сомнительном исходе выборов. «Таймс», а теперь Зах и Уильям Чендлеры намеренно подвергают итоги сомнению. С помощью генерала Дэна Сиклса.

Мне стало нехорошо, я сел. Джейми предложил мне коньяку. В голове у меня мгновенно все затуманилось, и я почувствовал себя лучше, хотя, конечно, это был самообман.

Сегодня рано утром Уильям Чендлер вернулся из Нью-Гэмпшира, куда он ездил голосовать. Он полагал, что выборы проиграны. В штаб-квартире республиканской партии клерк Клэнси сказал ему, что генерал Сикле просмотрел последние данные о голосовании на столе Заха Чендлера и пришел к выводу, что перевес демократов настолько незначителен, что можно «кое-что предпринять». Сикле телеграфировал республиканским партийным лидерам Луизианы, Южной Каролины, Флориды и Орегона. Текст телеграмм гласил: «Если ваш штат проголосовал за Хейса, его избрание обеспечено. Удержите позиции». Сикле хотел отправить их за подписью Заха Чендлера. Клэнси отказался. В этот момент Чет Артур (который только перед этим разговаривал со мной) вошел в комнату и сказал, что берет ответственность на себя. Затем Артур отправился домой к больной жене, а зловещий Сикле остался на посту. В три часа из Южной Каролины пришел положительный ответ. В шесть часов то же самое ответил Орегон. Сикле отправил тогда еще несколько телеграмм и лег спать.

Нечего и говорить, такое развитие событий обрадовало Уильяма Чендлера. Он еще больше обрадовался, когда оголтелый республиканец, редактор «Нью-Йорк тайме» Джон С. Рид появился с невразумительной новостью о том, что в Орегоне и Флориде победил Хейс. И Рид и Чендлер были убеждены, что если удастся выиграть время, то, учитывая преобладание республиканцев в счетных комиссиях, результаты выборов могут быть изменены.

Не без труда они разыскали номер Заха Чендлера. Еще труднее оказалось разбудить его, так как он был мертвецки пьян. Он дал им carte blanche[63] и снова заснул. Заговорщики вернулись в штаб-квартиру и решили еще раз телеграфировать республиканским лидерам Луизианы, Южной Каролины, Флориды, Орегона, Калифорнии и Невады.

Суть этих экстренных депеш сводилась к следующему: «Хейс победил, если штаты Южная Каролина, Флорида и Луизиана за нами. Можете удержать свои позиции?»

— Откуда тебе все это известно, Джейми? Ведь все это случилось только три часа тому назад?

Джейми наподдал клюшкой корзинку для бумаг, она отлетела к стене, и на турецкий ковер высыпалась груда бумажного мусора.

— Людей выдают мелкие, незначительные с виду детали. Чендлер и Рид хотели воспользоваться телеграфом в вашей гостинице, но он был еще закрыт. Тогда они пошли на центральный телеграф компании «Вестерн юнион». Протянув клерку тексты телеграмм, Чендлер сказал: «Отнесите за счет национального комитета республиканской партии». Клерк оказался добрым демократом, он знал, что Тилден одержал победу. «Нет, сэр, я не могу этого сделать», — сказал он. Тогда Рид приказал отправить счет за телеграммы в редакцию «Нью-Йорк таймс».

— Телеграммы были отправлены?

— Да. Клерк сообщил нам их содержание. Теперь ждем результатов надувательства. — Джейми пошевелил клюшкой груду бумаг на полу возле моего стула. — Посмотрите-ка. Пришло несколько минут назад.

Я поднял телеграмму, подписанную национальным комитетом республиканской партии: «Сообщения, полученные штаб-квартирой, свидетельствуют, что в Луизиане, Флориде, Южной Каролине, Висконсине, Орегоне, Неваде и Калифорнии республиканцы получили большинство голосов. Нет оснований подвергать эти данные сомнению.

В случае подтверждения гарантировано избрание Хейса одним голосом в коллегии выборщиков».

— Все это неправда.

Джейми пожал плечами.

— Еще не факт. Кстати, сегодня утром старина Зах получил сообщения от своих представителей в Луизиане и Флориде о том, что в этих штатах победили демократы. Он пока держит плохие новости в секрете; он тянет время, пока там не получат его телеграммы.

— Телеграммы, которые недвусмысленно требуют: фальсифицируйте итоги голосования.

— Похоже на то, Чарли.

Меня вдруг охватила ужасная слабость, я почувствовал, что сейчас расстанусь с жизнью. Особенно когда Джейми сказал мне равнодушным голосом:

— Демократы утверждают, что их большинство в Луизиане составляет 20 ООО голосов. Республиканцы утверждают, что они победили с перевесом в 4000 голосов. Таким образом, итоги голосования в штате могут быть объявлены сомнительными; демократы получили большинство голосов, но республиканцы, контролирующие счетные комиссии, вывернут все наизнанку.

— Но это же мошенничество.

Джейми весело расхохотался; его интересует отнюдь не честное правительство, а острый драматический материал, способствующий успеху газеты. Что ж, он наткнулся на золотую жилу.

Вошел один из редакторов; сегодня здесь не соблюдаются никакие формальности.

— Президент отправил войска.

— Куда? — Джейми снял шлем, словно он мешал ему расслышать новость.

— Генерал Грант в Филадельфии, он остановился в доме мистера Чайлдса…

— Меня не интересует, где президент, — раздраженно крикнул Джейми. — Куда посланы войска? В какие штаты?

— Грант приказал генералу Шерману направить федеральные войска в Луизиану…

— Во Флориду и Южную Каролину, — закончил Джейми. — Так?

— Так точно, сэр.

— Навести порядок.

— Да, мистер Беннет.

— Откуда узнали?

— Президент воспользовался частной телеграфной линией Джея Гулда.

— Отличная работа.

— Спасибо, мистер Беннет. Мы узнали также, что лично президент считает, что Луизиана проголосовала за Тилдена и что Тилден избран президентом. — Редактор вышел из кабинета.

— Но если Грант думает, что Тилден победил, зачем он посылает войска?

— Именно поэтому, Чарли.

5

Полночь, восьмое-девятое ноября.

Перед тем как отправиться на обед к Сэнфордам, я заглянул на Грамерси-парк, где все еще дежурит восторженная толпа. С трудом я убедил полицейского, что я один из советников губернатора.

Тилден был в главной гостиной; он выглядел очень усталым и нервным; левое веко опустилось ниже обычного. Но говорил он со мной радушно.

— Я рад, что вы пришли.

Получилось неловко, потому что я не был в числе приглашенных на обед, дававшийся в честь победы для приближенных. Когда я разговаривал с ним, придворные начали съезжаться.

— Боюсь, я пришел не на обед, а…

— Ну конечно, вы приглашены. А если нет, то считайте, что я вас сейчас пригласил. — За спиной Тилдена я увидел нескольких будущих министров кабинета Тилдена, которые решительно двигались в нашу сторону; ясно, что аудиенция будет короткой.

— Нет, благодарю вас. Я сегодня приглашен к своей дочери. Но я хочу сообщить вам кое-что; вы должны это знать. — Я быстро рассказал ему все, что узнал в редакции «Геральд». Тилден слушал очень внимательно. Даже когда миссис Пелтон позвала его встретить гостей, он только отмахнулся и попросил оставить нас в покое.

— Я знал про Рида, — сказал он, когда я кончил. — Это абсолютный фанатик исключительной бесчестности. — Самые суровые слова, какие я услышал от Тилдена о его противниках. — Но я не думаю, что большинство, которое мы получили на Юге, можно ликвидировать. Однако, — добавил он, и морщины на его лбу обозначились глубокими траншеями, — я не знал, что Грант посылает войска.

— Они опоздали. Ведь все знают, что в Луизиане вы победили с перевесом в 20 000 голосов.

— Боюсь, немного меньше. Но у нас значительное большинство. К несчастью, все еще существует бюро регистрации избирателей и счетная комиссия, которая имеет право решать, каков исход голосования. Оба эти учреждения контролируются республиканцами. Добавьте к этому уравнению федеральные войска… — Тилден не закончил фразу.

Я попрощался, и Тилден тепло пожал мою руку.

— Вы добрый друг, мистер Скайлер. — Не скрою, это меня приободрило. Вообще-то я в хорошем настроении и убежден: ничто не может помешать Тилдену стать президентом, если только Грант не осуществит военный coup fêtât.

Дом Сэнфордов еще не готов, они устроили роскошный «бивуачный» прием, хотя, быть может, до полного комфорта еще далековато.

В гостиной собрались два десятка гостей; позолочено все, что не скрыто гобеленами.

Дениз на шестом месяце, хотя этого не скажешь по ее фигуре, замаскированной великолепным сооружением из розового бархата, расширяющимся спереди в соответствии с модой и завершающимся турнюром сзади.

— Расскажите нам все! Эмма говорит, что вы все время рядом с губернатором Тилденом.

— Я только что был на Грамерси-парк. — Наверное, я заставил их думать, будто я не только сегодня был рядом с героем дня, но и все дни с начала предвыборной кампании.

— Что он говорит? Он уже заказал билеты на поезд в Вашингтон? — Возле меня возник Сэнфорд. У остальных гостей, как обычно, были знакомые лица и знакомые имена, но я уже смирился с тем, что мне не дано освоиться среди нью-йоркской знати, и тот, кого я принял за Бикмана, оказался всего-навсего Фишем.

— Он уклончив. Хотя, конечно, он выиграл.

— Уклончив? — Эмма подошла к группе гостей, которая окружила меня перед гобеленным портретом Карла Великого. — Я только что читала «Уорлд». Тилден объясняет свою победу тем, что он привлек на свою сторону многих республиканцев.

— Во имя реформы, — добавил Сэнфорд. — Я был готов поклясться, что мы побьем его вчистую. Я, кстати, сказал генералу Хейсу по пути из Калифорнии: «Запад ваш, генерал, особенно Орегон, где я приложил особые усилия». Одному богу известно, какую прорву денег мы там истратили. Я все-таки надеюсь, что жалкое тилденовское большинство в 500 голосов улетучится.

— К счастью, нет, — сказал я твердо и авторитетно.

— Что ж, сэр, скоро вы будете во Франции. — Я повернулся и увидел Джона Эпгара. С моего ведома Эмма открыла ему мою тайную мечту.

— Не искушайте судьбу!

— О, Тилден победил. Вся моя семья убеждена в этом. Конечно, они расстроены.

— А вы?

— Ну, это зависит от Эммы, не правда ли? — сказал Джон с неожиданной печалью в голосе.

— Думаю, что теперь, когда все кончилось… — Я осекся, не желая ручаться за Эмму, которая смотрела на нас из другого угла комнаты; глаза ее глядели настороженно* Жизнь войдет в нормальную колею.

— Все равно я очень рад за вас, сэр.

Я не имею никакого представления о планах Эммы, не удается мне и от нее гГолучить сколько-нибудь определенней ответ. Она не назначает дату бракосочетания, однако не разрывает помолвку. «Я парализована» — вот последнее, что она сказала мне об этом.

Подозреваю, что, если Эмма действительно не хочет стать миссис Эпгар, она будет водить Джона за нос до тех пор, пока выяснится, получаю ли я пост посланника во Франции. Если назначение состоится, она вернется со мной в Париж в качестве официальной хозяйки дома. Должен сказать, что такая ситуация кажется мне идеальной. Однако мне жаль Джона; он забыт, и я не могу ему не сочувствовать.

Мысли Дениз устремлены к предстоящему материнству; она волнуется.

— В феврале. Что говорят о февральских детях?

— Ничего хорошего. Однако я отношусь к детям не лучше царя Ирода.

— Но только не к моему ребенку. Вы будете крестным отцом. А Эмма — крестной матерью.

— Вы говорите «к моему»?

— Да. Я чувствую.

— А что думает об этом мадам Рестел?

— Я ее не видела. С ней разговаривала Эмма. Мадам поручила наблюдать за мной одной из опытнейших своих помощниц, она считает, что все идет хорошо. Подержитесь за дерево. — Мы вместе вцепились в краешек стола.

— Вы никогда не выглядели прекраснее. — Это была правда.

— Значит, вам нравятся рубенсовские женщины. Я безумно располнела и боюсь даже смотреть на себя в ванной. Вы знаете, я его чувствую. Сейчас, во мне. Он ужасно беспокойный, он стучится и просится наружу.

— Бедный мальчик! В какой мир он готовится войти!

— Замечательный мир! Он увидит столько всего, чего мы никогда не узнаем. Я завидую ему.

— А если это девочка?

— Невозможно. Но если девочка, то я назову ее Эммой.

В своем гостиничном номере я нашел записку от Джейми: «Вы снова должны взяться за перо. Республиканцы отправляют на Юг своих лидеров — и деньги. Они хотят попробовать украсть у демократов победу. По числу голосов Тилден опередил Хейса на 250 ООО. Этого всегда было достаточно, чтобы стать президентом».

Сегодня вечером я чувствую себя спокойно. Никакими взятками, жульничеством или отправкой войск нельзя украсть президентский пост у человека, который победил таким большинством голосов.

Предположительно, что коллегией выборщиков — этим нелепым изобретением отцов-основателей — можно в известной степени манипулировать, но вряд ли настолько, чтобы украсть у людей то, за что они проголосовали таким большинством, то есть администрацию Тилдена.

На полу возле ножки стола я увидел газетную вырезку, которая, наверное, выпала из письма Джейми. Я с трудом ее поднял. Заявление губернатора Хейса газете «Нью-Йорк сан»: «Я придерживаюсь того мнения, что демократическая партия победила на выборах и что президентом избран Тилден…» У меня туманятся глаза. Мы победили.

Глава одиннадцатая

1

Соединенные Штаты находятся на грани гражданской войны.

В течение недели после избрания губернатора Тилдена президентом республиканская пресса, республиканская партия и федеральная армия под командованием республиканского президента открыто пытаются изменить результаты народного голосования. Это самый настоящий и вопиющий скандал, вызывающий тревожные мысли.

По положению на сегодняшнее утро Тилден может полагаться на 184 голоса выборщиков, а Хейс — всего на 166. Девятнадцать голосов «сомнительных», несмотря на очевидную подавляющую победу Тилдена у избирательных урн.

Каждый день новые сообщения со всех концов страны будоражат народ. Поговаривают о марше на Вашингтон. Говорят, что Юг вооружается. Лучшие люди из числа республиканцев в ужасе от того, что происходит, и демократическое большинство страны приобрело вдруг очень странных союзников; среди них сенатор Конклинг, который заявил, что Тилден избран законным президентом; он предупредил, что отчаянные республиканцы могут попытаться украсть то, что им не принадлежит. Конклинг говорит, что если Тилден незамедлительно заявит о своих правах, то он, Конклинг, и еще ряд влиятельных республиканцев его поддержат.

Но заявит ли Тилден о своих правах, к тому же незамедлительно?

Сегодня я снова пробрался сквозь толпу на Грамерси-парк. Показав значок полицейскому, который неотлучно дежурит возле дома новоизбранного президента, я был допущен внутрь. Комнаты внизу заполнены политическими лидерами со всех концов страны. Какие-то люди толкали меня со всех сторон, пока я не увидел на лестнице Биглоу. Он пригласил меня следовать за ним и провел в кабинет губернатора. На мой вопрос «Что происходит?» он ответил: «Ничего. И все, что угодно».

С Тилденом были Хьюит, Дорсхаймер (вице-губернатор штата Нью-Йорк) и какой-то южный политик из Луизианы. Тилден встал из-за стола и официально со мной поздоровался. Я заметил, что его левое веко опустилось еще ниже, из-за чего создается беспокойное чувство, будто губернатор подмигивает тем, кто хочет его обжулить. Он снова сел и сказал:

— Хьюит сообщит нам некоторые цифры.

Следует заметить, что Хьюит оказался подлинным бедствием на посту председателя партии. Тилден согласился на Хьюита, ибо намеревался сам руководить предвыборной кампанией, что он и проделал весьма успешно. Однако никто не предвидел, что в дальнейшем Тилдену придется опираться на председателя партии, избранного всего двумя годами ранее в палату представителей; до этого он занимался металлургией. Я подозреваю, что его и Тилдена связывает главным образом несварение желудка: он тоже постоянно икает, задерживает дыхание.

Читает Хьюит очень гладко.

— Джентльмены, народное голосование принесло следующие результаты: Тилден — 4 300 590 голосов, генерал Хейс — 4 036 298; это дает Тилдену общее большинство в 264 292 голоса. Мы победили подавляющим, неоспоримым большинством в штатах Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут. Мы также, что весьма неожиданно, но удачно, победили в штате Индиана. В результате в коллегии выборщиков Тилден имеет фактически 196 голосов, а Хейс — 173. Республиканцы же утверждают, что у Тилдена 184, у Хейса 166 и 19 голосов спорных…

— Но пока мы тут сидим, они забрались в курятник и воруют у нас цыплят… — начал южанин.

— Возможно, — прервал его Тилден. — Продолжайте, мистер Хьюит.

— Республиканцы надеются присвоить себе нашу победу во Флориде и Луизиане. Во Флориде мы победили с перевесом в 92 голоса. Но в штате Луизиана мы одержали внушительную победу, получив на 6549 голосов больше наших соперников. Счетные комиссии, которые будут подводить итоги голосования в этих штатах, заполнены республиканцами. Они состоят из послушных, неграмотных негров и приезжих северян…

— Вы их характеризуете чересчур вежливо, — мрачно сказал южанин. — На самом деле это проклятые саквояжники и их тупоголовые чернокожие дружки…

— Сэр, предоставим эмоции нашим соперникам, — сказал Тилден, пытаясь обратить слова южанина в шутку. — Мы можем себе это позволить, потому что у нас есть голоса.

— Пока есть, — сказал южанин, отхлебнув из пивной кружки виски.

— Пока, — эхом повторил Хьюит и снова заглянул в свои записи (из них я и переписал цифры). — Луизиана и Флорида дают двенадцать выборщиков. Если эти штаты отойдут к Хейсу, он будет избран президентом с перевесом в один голос в коллегии выборщиков. То есть 185 за Хейса и 184 за губернатора Тилдена.

— Я не допускаю возможности, что итоги голосования в Луизиане могут быть изменены, даже с помощью «послушных неграмотных негров и приезжих северян», — сказал Тилден. — Однако из этих штатов поступают тревожные вести. Взяточничество, запугивание… — Он замолчал и проглотил еще одну таблетку, запив ее минеральной водой. Хьюит таблеток не принимал и, шумно задержав дыхание, подавил очередной приступ икоты.

Тилден продолжал:

— Джентльмены, год назад республиканцами в сенате была уготована для нас ловушка. Я знал о том, что происходит, но, поскольку находился в Олбани, не имел возможности повлиять на ход событий. А наша партия в сенате позволила себя одурачить. — На какое-то мгновение холодный взгляд Тилдена задержался на конгрессмене Хьюите, который имел весьма жалкий вид.

— Наши прошлогодние успехи на промежуточных выборах в ряде штатов ясно показали республиканцам, что в этом году мы победим в Нью-Йорке и многих других штатах; именно это и произошло. Они знали также, что Юг — за нами; так оно и вышло. Как, спрашивается, могли они предотвратить нашу победу? Конечно, у них были… у них есть войска в трех южных штатах, где установился, — Тилден повернулся в сторону южанина и усмехнулся… — режим саквояжников. Вот они и рассчитывали, что, если дело примет самый неблагоприятный оборот, эти незаконные власти штатов просто-напросто выкинут бюллетени, поданные за нас, и подменят их таким числом поддельных, какое обеспечит победу республиканцам.

— Однако это невозможно, после того как итоги голосования обнародованы! — Невинность Биглоу в делах такого рода не перестает меня восхищать. Даже я отлично понимаю, в каком направлении развиваются события.

— Все-таки это возможно. Наше большинство поставлено под сомнение и оспорено. Будет организован «пересчет» голосов. Направо и налево будут вручаться взятки, и, уж конечно, свое большинство в 92 голоса в штате Флорида мы потеряем.

— Но вы не потеряете Луизиану, губернатор, если включитесь в борьбу незамедлительно! — Это был голос южного политика.

— В борьбу — сколько угодно. Но и в подкупы тоже? — с мягкой иронией спросил Тилден.

— Боюсь, что вам придется платить, губернатор. На нашем Юге все продается вне зависимости от партийной принадлежности.

— Теперь вы понимаете проблему. — Голос Тилдена вдруг стал жестким и печальным. — Я добился того, ради чего начал борьбу. Я избран президентом явным большинством нашего народа, которое, подобно мне, возмущено состоянием дел в стране. Однако теперь, если я хочу занять должность, на которую избран, я должен превзойти в расходах генерала Гранта и его друзей.

Мы все замолчали. У идеалиста Биглоу был совершенно несчастный вид. Тилден несколько минут молчал и смотрел на часы над камином. С каждым движением секундной стрелки мы приближаемся к шестому декабря, когда коллегия выборщиков должна будет решить не только судьбу тех, кто собрался в этой комнате, но и судьбу Соединенных Штатов.

С улицы доносились громкие голоса. «Ура дяде Сэму!» — так люди называют теперь Тилдена. Губернатор прикусил нижнюю губу. Какое-то чувство шевельнулось вдруг под этой бесстрастной оболочкой.

— Ах да, ловушка, — вспомнил Тилден. — Позвольте мне объяснить. В 1865 году конгресс, в котором доминировали республиканцы, принял так называемое Двадцать второе единое правило. Цель его — прояснить конституцию, которая гласит, что голоса коллегии выборщиков передаются председателю сената. Затем в присутствии обеих палат конгресса он объявляет итоги голосования по штатам и совершает окончательный подсчет голосов выборщиков. Однако в конституции ничего не говорится о том, как следует поступать, если итоги голосования в каком-либо штате оспариваются.

Погрузившись в пучину права, Тилден заметно оживился. Голос его звучал на редкость уверенно.

— Двадцать второе единое правило гласит, что если итоги выборов сомнительны, то вопрос подлежит рассмотрению на совместном заседании обеих палат конгресса. Мудрое решение, которое ликвидировало изначальную туманность конституции. — Часы над камином пробили пять часов; Тилден сделал паузу. Наверное, каждый из нас весьма глупо отсчитывал про себя удары.

— Итак, единое правило конгресса является законом, который могут отменить только обе его палаты. Однако в прошлрм январе наши коварные республиканские друзья в сенате, предчувствуя свое поражение на нынешних выборах и желая сохранить за собой не раз упоминавшиеся сегодня южные штаты, в одностороннем порядке отменили единое правило десятилетней давности и…

— Односторонне, следовательно, незаконно? — оживился Биглоу. Тилден кивнул.

— Это было сделано быстро, без обсуждения. Наша партия так ничего и не поняла, пока не было уже слишком поздно.

— Но должны же быть какие-то способы арбитража, даже без единого правила? — Хьюит изо всех сил старался выглядеть знатоком предмета, никак не связанного с металлургией.

— Надеюсь. Должен найтись какой-то механизм. И мы должны изыскать способ, которым он может быть честно приведен в действие.

— Вот что я скажу. Идите к тем, кто вас избрал, зовите их на улицы Нового Орлеана и Батон-Ружа! Затем поезжайте туда сами в качестве новоизбранного президента, которым вы являетесь; когда на улицах окажется пятьдесят тысяч демократов Луизианы, вооруженных до зубов, саквояжники не решатся украсть ваши бюллетени.

— Но там будет еще и пятьдесят тысяч солдат федеральной армии, готовых возобновить гражданскую войну. — Тилден сохранял внешнее спокойствие.

— Но что я скажу нашим людям, которые до сих пор ждут моего слова в здании телеграфа Нового Орлеана?

На этот вызов Тилден смог ответить лишь своей знаменитой присказкой: «Встретимся позже». Если суждено вспыхнуть гражданской войне, Тилден не хочет иметь славу человека, сделавшего первый выстрел. Его позиция меня восхищает и бесит одновременно.

— Что ж, сэр, я скажу вам, что случится, если вы не займете сию же минуту твердую позицию. — Луизианский политик (надо узнать его имя) говорил жестко. — Некоторое количество, а точнее, около сорока южных демократов — членов конгресса покинут вас и поддержат Хейса, если он пообещает вывести федеральные войска из тех штатов, где они сейчас находятся, и вернуть нам нашу утраченную свободу.

— Однако, сэр, вы избрали меня подавляющим большинством именно затем, чтобы это сделать, и я сделаю это, — так же жестко ответил Тилден. — Не поверю, что какой-нибудь южанин может довериться партии генерала Гранта.

В этот момент Тилдена позвали вниз встретить группу юристов — конституционных экспертов. Мы остались в кабинете, ничуть не успокоенные Тилденом. Луизианец пил виски, Хьюит просматривал свои бумаги.

Биглоу приглушенным голосом рассказал мне о последних событиях, взяв обещание, что я не напишу об этом в «Геральд».

— Мы можем получить голоса выборщиков от Южной Каролины за 80 ООО долларов.

— Разумно.

— Пелтон как раз сейчас ведет переговоры с членами счетной комиссии штата. Они требуют, чтобы деньги были доставлены в Балтимору к вечеру в воскресенье. Наличными. Купюрами по 1000 и 5000 долларов.

— Губернатор готов платить?

— Нет. В настоящий момент губернатор направляет на Юг всех честных и достойных людей, каких только может вспомнить, чтобы противодействовать республиканцам, которые уже послали туда половину руководства своей партии, в том числе вашего друга Гарфилда; он сейчас в Луизиане, обхаживает Дж. М. Уэллса, шефа счетной комиссии штата.

— Он дорого берет?

Биглоу пожал плечами; это был не показной жест, а настоящая судорога всего тела.

— Говорят, что Уэллс отдаст нам Луизиану за миллион долларов. Наличными.

— А губернатор?

— Не собирается платить за то, что он выиграл на выборах.

— А что Флорида?

— У. Е. Чендлер прибыл туда девятого ноября. На сегодняшний день ему переведено из Нью-Йорка 7000 долларов. А тем временем, на всякий случай, республиканский губернатор Флориды попросил Гранта направить в его штат войска. Мы туда тоже послали хороших людей…

— Вооруженных деньгами?

Биглоу ответил болезненной гримасой.

— Надеюсь, что нет. Однако Хьюит сказал мне, что Флорида будет стоить 200 000 долларов. Их нужно заплатить прямо членам комиссии по пересчету бюллетеней.

— Мне эти требования кажутся скромными.

— А я рассматриваю это как ужасное бесчестье!

— Джон, большую часть своей жизни вы провели в этом городе. Почему же вас так удивляет, что где-то еще политические деятели тоже стоят больших денег?

— Я всегда считал наш родной город уникальным из-за католической примеси. — Биглоу взгромоздился на любимую лошадку. — И все же я не представляю, как республиканцы могут украсть у нас Луизиану или Флориду…

— Если они заплатят деньги, которые отказывается платить Тилден, они получат оба штата, невзирая на итоги народного голосования. — Эта мрачная перспектива кажется мне теперь вполне реальной.

— Потому Пелтон и нырнул в подполье, — загадочно и печально сказал Биглоу.

Это меня обнадежило; пока Тилден рассуждает о законности и честности правительства, его зять скупает голоса, которые они и без того получили.

В настоящий момент Биглоу помогает Тилдену в написании трактата о подсчете голосов на президентских выборах со времен Джорджа Вашингтона. Они надеются, что сей ученый труд убедительно докажет конгрессу, что Тилден вышел победителем.

Если у губернатора Тилдена и есть роковой изъян, то это его забавное представление о том, что людей можно сделать честными с помощью убедительных аргументов, и тогда они проявят бескорыстие там, где властвуют личная выгода и алчность.

2

Тринадцатое декабря: идет заседание конгресса. В сенате большинство в семнадцать голосов у республиканцев. В палате представителей у демократов перевес в семьдесят четыре голоса.

После месяца неразберихи (уплаченные и полученные деньги, находящиеся в боевой готовности федеральные войска, отчаянные белые южане, вооружающиеся до пресловутых зубов) никакого решения кризиса пока не видно.

Шестого декабря выборщики собрались в различных штатах страны. Сюрпризов не было. Как мы уже знали, республиканские заправилы Луизианы, Флориды и Южной Каролины заставили свои штаты отправить в конгресс два противоположных списка; так же поступил и штат Орегон. Один список — за Тилдена, отражающий истинные итоги выборов; другой — за Хейса, мошеннический; У Тилдена по-прежнему 184 неоспоримых голоса в коллегии выборщиков, у Хейса — 165 (он потерял один голос), двадцать голосов спорных.

Сегодня утром Хьюит провозгласил Тилдена президентом. Хотя многие демократы хотят, чтобы губернатор немедленно принял президентскую присягу, с Грамерси-парк не последовало никакого ответа. Тилден готовит юридическое обоснование. Пелтон все еще в подполье; надеюсь, он тратит деньги щедрой рукой. Хейс помалкивает в своем Огайо, а в Вашингтоне президент Грант ведет себя еще более загадочно, чем обычно. По указанию Тилдена Хьюит на прошлой неделе побывал у президента. Как и все мы, Тилден встревожен открытыми разговорами о coup d’état.

Генерал Грант высказал Хьюиту свою точку зрения с несвойственной для него прямолинейностью. По мнению Гранта, Хейс победил в Южной Каролине (что возможно) и Флориде (это неправда); он соглашается, что Хейс вполне очевидно проиграл Тилдену Луизиану.

Затем президент принялся рассуждать о том, что раз, дескать, коррупция в Луизиане приняла такие размеры и раз обе стороны жалуются на нарушения в ходе голосования, то результаты этого голосования должны быть аннулированы, а исход выборов следует передать на усмотрение палаты представителей, как предписывает конституция. И поскольку в палате у демократов явное большинство, Грант фактически признает Тилдена своим преемником. Это нас весьма подбодрило.

И все же во всех уголках страны множатся признаки надвигающейся бури. «Тилден или кровь!» — этот призыв все чаще слышится теперь не только на Юге, но и здесь, в Нью-Йорке.

Хотя в моей последней статье в «Геральд» я утверждаю, что именно следование закону не дает нам превратиться в еще одну Мексику, я вовсе не убежден, что все это ужасное действо закончится благополучно.

А вот еще одна новость: сегодня утром рота «Д» 35-го батальона нью-йоркской национальной гвардии объявила о своей готовности идти маршем на Вашингтон. Юг вооружается. «Тилден или кровь». Я думаю о Париже, о коммунарах, о жертвах.

3

Сегодня вечером в Чикеринг-холле я выступал перед огромной аудиторией, состоящей из европейцев, приехавших посмотреть на наши выборы. Очевидно, в качестве оратора я устраиваю как демократов, так и республиканцев; я должен говорить перед иностранцами (все они до единого человека свободолюбцы), прибывшими в Нью-Йорк, чтобы воочию убедиться, как выглядит демократия в американской республике в год ее столетнего юбилея.

Со дня открытия выставки Столетия иностранная пресса пела дифирамбы Соединенным Штатам. Однако вот уже больше месяца весь мир с удивлением лицезреет полный крах нашей избирательной системы. Боюсь, что в моем мрачном выступлении были элементы чистой комедии.

Меня представил Огюст Бельмонт, чей дворец на углу Восемнадцатой улицы и Пятой авеню расположен точно напротив Чикеринг-холла. Хотя Бельмонт тоже сторонник Тилдена, было решено, что сегодня никто из нас не будет придерживаться своих партийных пристрастий, объясняя благожелателям этой страны суть ее конституционного кризиса.

Бельмонт выступил кратко и изысканно, он говорил по-французски и по-немецки. Я говорил только по-французски.

Когда я в огнях рампы шел по сцене, сердце мое гулко стучало в груди, заглушая вежливые аплодисменты публики.

Я написал текст речи по-французски. К несчастью, свет здесь устроен таким причудливым образом, что я был практически ослеплен и не мог читать. Поэтому мне пришлось импровизировать (получилось совсем неплохо), прибегнув к моей излюбленной звучной и нравоучительной манере, напоминающей флоберовского l’idiot, а потому вполне уместной для этого особого случая.

Я сдержанно затронул тему коррупции. Публика, однако, отлично все поняла.

— Удивительно, — говорил я, — какое множество злоупотреблений может быть обнаружено в процессе голосования. Казалось бы, чего проще: избиратель подчеркивает в своем бюллетене демократический или республиканский список. Но со времени выборов в ноябре прошлого года добрые флоридцы или по крайней мере их республиканские попечители обнаружили, что Тилден отнюдь не победил в этом томном тропическом штате 92 голосами, а проиграл Хейсу 992 голосами. Поскольку такой перевес незначителен, вполне возможно, что первый подсчет был неточен. Но теперь нам говорят, что Луизиана — ничуть не менее томная и тропическая, — дав Тилдену в ноябре большинство в 6549 голосов, сейчас, словно одумавшись, предпочла Хейса большинством в 4807 голосов.

К этому моменту публика начала посмеиваться и перешептываться. Скосив, насколько было возможно, глаза, я увидел Эмму вместе с Цельмонтами в центральной ложе.

— Эти забавные и запоздалые пересчеты голосов в двух штатах привели к тому, что коллегия выборщиков большинством в один голос шестого декабря избрала Хейса президентом. Однако, поскольку Хейс проиграл выборы Тилдену, получив на четверть миллиона голосов меньше, конгрессу предстоит теперь решить, какой из двух спорных списков от спорных штатов считать действительным. Первый, которым в ноябре президентом избран Тилден, или второй, которым в декабре избран Хейс.

Прямо подо мной в первом ряду какой-то сердитый француз вскочил со своего места. Это был член делегации тружеников, посланной для наблюдения за Демократией в действии; проезд делегации оплачен собранными по подписке деньгами. Когда делегация уезжала из Парижа, ее благословил не кто иной, как сам Виктор Гюго, чья проза еще более прозрачна и блистательна, чем моя, когда я перехожу на французский.

«Будущее, — воскликнул Гюго, — уже занимается зарей, и оно, конечно, принадлежит Демократии, сутью которой является пацифизм». Очевидно, великому человеку так никто и не рассказал о нападении Америки на Мексику в сороковых годах и на Канаду в 1812-м. Гюго уверенно говорил о грядущих Соединенных Штатах Европы и заклинал добрых тружеников идти вперед с высоко поднятым факелом (как все риторики обожают этот факел!), «факелом цивилизации, с земли, где родился Христос, на землю, где родился Джон Браун». Складывается впечатление, что, помимо всего прочего, гений не в ладах с элементарной географией.

— Объясните мне, сэр, — спросил рабочий, — чем эти выборы отличаются от той бесславной комедии, во время которой Луи Наполеон уничтожил Французскую Республику и провозгласил себя императором.

Одобрительные крики и алодисменты. Краешком глаза я увидел, как Бельмонт в манере, свойственной всем демагогам, кивает головой публике.

— Разница в том, — сказал я, когда аудитория несколько поутихла, — что в марте генерал Грант освободит Белый дом…

— Но партия Гранта…

— Но грантовский наследник…

— Но Хейс…

Со всех концов зала огорченные, нет — озлобленные поклонники демократии начали выкрикивать лозунги и проклятия.

Последним отчаянным усилием пытаясь совладать с аудиторией, я крикнул:

— В феврале конгресс провозгласит Сэмюеля Тилдена — избранного большинством в четверть миллиона голосов — нашим следующим президентом. И американская республика будет жить и процветать! — Мне удалось вызвать этим внушительную овацию, позволившую мне улизнуть. Я взмок от пота, меня бил озноб.

Мы с Эммой отправились в дом, то есть во дворец Бельмонтов, где нас ждал ужин на пятьдесят персон, из которых многие были в Чикеринг-холле. Меня поздравляли с выступлением. Но мне не суждено было долго купаться в лучах обожаемой мною славы. Не успел еще я выпить бокал шампанского, как Бельмонт пригласил меня в библиотеку; там на фоне нескончаемых сафьяновых переплетов, он произнес бесстрастную речь, и его гортанный голос был удивительно похож на бисмарковский, как и тема речи.

— Рабочий был прав. То, что происходит сейчас, ничем не отличается от того, что сделал Луи Наполеон, когда превратился в Наполеона III. Но я хочу, чтобы роль Луи Наполеона сыграл Тилден. Взял корону в свои руки. Она принадлежит ему по праву. Так пусть же берет ее. Если потребуется, силой!

— Но у него нет силы. Войска у них. — Я откинулся на спинку новомодного, очень глубокого кожаного кресла. Одежда моя неприятно прилипала к телу. Не хватает только подхватить воспаление легких.

— Они хуже якобинцев! — Бельмонт обрушился на руководителей республиканской партии, переместив историческую аналогию на еще более раннюю эпоху.

— Все будет решено, — сказал я успокоительно, — в какой-нибудь комиссии по итогам выборов.

— Но мы не знаем, какая это будет комиссия. Кто в нее войдет. Очевидно одно: с каждым днем наши позиции становятся слабее. В течение месяца страна считала Тилдена следующим президентом. Теперь люди начинают сомневаться. Они читают «Таймс»…

— И «Геральд» тоже, — мягко добавил я; все-таки у нас самый крупный тираж.

— Я хочу видеть Тилдена в Вашингтоне. Теперь же!

— Для принятия присяги?

— Нет. Это он сделает в марте, как того требует конституция. Но он должен возглавить свою партию в конгрессе. Он не должен все важные дела перепоручать Хьюиту, человеку честному, но… одним словом, Тилден — это мастер политической игры. На его стороне закон. А то и другое вместе… — И так далее.

Наконец я был освобожден и смог поужинать. Когда я выходил из бельмонтовского дворца, ко мне подошла просто одетая женщина средних лет; она поджидала меня на улице.

— Я двоюродная сестра вашей покойной жены, мистер Скайлер. — То была чистая правда (ее бабушка из Тракслеров, ее тоже зовут Эмма). Она живет в штате Висконсин, зарабатывает на жизнь себе и пяти ребятишкам тем, что пишет об Америке для иностранных газет. Ее муж, австриец, сбежал из дома; я обещал, дать ей интервью.

— Моя старшая дочь очень похожа на вашу Эмму, — сказала она грустно. Эмма была очень добра к своей несчастной родственнице и тезке.

Дочь довезла меня до отеля «Пятая авеню» по дороге в дом Сэнфордов, где она живет сейчас одна. Дениз в Южной Каролине. Сэнфорд в Вашингтоне, он всецело поглощен выборами. Он радушно пригласил меня переселиться в их опустевший дом, но я сказал, что предпочитаю отель: там частный телеграф и вечное столпотворение республиканских политиканов. За полчаса в Углу таинств я узнаю больше, чем из всех газет города.

— Ты был великолепен, папа! — утешала меня Эмма.

— Я сказал лишь то, что можно и нужно было сказать этой аудитории; кое о чем я был вынужден умолчать.

— Ты должен провести с нами рождество. На Юге. На этом настаивает Дениз. И я тоже.

— Да, я знаю. — Дениз пишет мне едва ли не каждодневно, сообщая о своем здоровье и настроении. И то и другое отменно. — Я должен быть здесь. С губернатором.

— Однако все это может затянуться.

— Надеюсь, нет. Четвертого марта новый президент должен вступить в должность. Так гласит закон.

— Значит, остается еще два месяца… беспорядков?

— Боюсь, что так.

— Будет революция? — В устах Эммы это отнюдь не отвлеченный вопрос. Мы в Париже пережили не один кровавый переворот.

— Никто не ведает, — ответил я. — Это зависит от губернатора. Говорят, что на Юге сейчас есть не менее ста тысяч вооруженных людей, готовых ринуться в бой.

— Теперь я понимаю, почему в Африку ездят, но не живут в ней.

Завтра Эмма уезжает на Юг. На плантации Сэнфорда она будет вне опасности. Дениз хочет пробыть там до февраля, когда она должна родить.

В письме, которое ожидало меня в номере, Дениз пишет: «Эмма находит, что здесь будет безопаснее. Конечно, это удобно. Она прислала ко мне «помощницу» мадам Рестел — так это называется? — столь же опытную, сколь и дорогую… Она должна будет принять accouchement!. Но вы ведь приедете к нам задолго до этого? Самое позднее — к Новому году, иначе я рассержусь и лишу вас титула крестного отца!»

Глава двенадцатая

1

Пишу в вагоне по пути из Олбани в Нью-Йорк. Салон-вагон почти пуст. Рядом со мной губернатор Тилден, с сегодняшнего дня больше не губернатор. В данный момент он сидя спит с выражением деликатного ожидания на лице. Биглоу через проход напротив. Неподалеку детектив, приставленный к Тилдену для охраны, читает роман в желтой обложке. Наши попутчики с некоторым любопытством посматривают на новоизбранного президента. Сегодня первый день нового, 1877 года.

Должен сказать, что никогда еще в своей жизни я не чувствовал такой усталости. По правде говоря, мы все трое начинаем сникать от непрекращающегося напряжения.

Сегодня утром уходящий с поста губернатора штата Нью-Йорк Сэмюел Тилден сопровождал своего преемника, некоего Люциуса Робинсона, в зал Ассамблеи Капитолия штата, чтобы принять у него губернаторскую присягу.

Мы с Биглоу сидели в дальнем конце зала, и боюсь, что Биглоу проспал большую часть очень милой речи Тилдена. Его извиняет лишь то, что он помогал ее написать.

В качестве официального хроникера Тилдена для «Геральд» я был весь внимание. Прочая всеамериканская пресса не представлена вовсе.

Биглоу сказал, что количество журналистов, присутствовавших на инаугурации губернатора штата Нью-Йорк, невелико. Этот факт кажется мне зловещим, учитывая, что сегодня Тилден произносит первую публичную речь после избрания его президентом.

С чрезмерной деликатностью Тилден упомянул нынешний «предмет разногласий», заметив, что на состоявшихся до сих пор двадцати двух президентских выборах конгресс просто регистрировал голоса выборщиков. Теперь же конгрессу предстоит сделать выбор между двумя диаметрально противоположными списками, поданными четырьмя штатами. Тилден напомнил аудитории о том, что три года назад конгресс объявил незаконным нынешнее правительство штата Луизиана, счетная комиссия которого сочла возможным отменить результаты народного голосования. Тилден также назвал незаконными подобные же комиссии Южной Каролины и Флориды. Однако вместо того, чтобы громоподобно заклеймить самую продажную и тираническую администрацию в истории Америки и высоко поднять свое знамя в качестве нашего законного лидера, он на протяжении всей речи говорил как эксперт до конституционному праву, а вовсе не гневный трибун, выразитель чаяний обманутого народа.

Тилден не упомянул две комиссии конгресса (одну сенатскую и другую — палаты представителей), которым поручено изыскать способ решения проблемы. Комиссия палаты по вопросам полномочий уже объявила, что решение должно быть выработано внутри конгресса. Тилден это одобряет, потому что, согласно конституции, спорные президентские выборы переносятся в палату представителей, как это случилось в 1800 году, когда полковник Бэрр и Томас Джефферсон получили равное число голосов в коллегии выборщиков. Палате пришлось выбирать между ними, и, на мой взгляд, она сделала не лучший выбор.

Другое решение состоит в том, чтобы образовать специальный орган вне конгресса и предоставить выбор ему. Тилден считает, что такой путь противоречит как конституции, так и традиции. Что ж, довольно скоро мы все узнаем, потому что объединенное заседание обеих комиссий назначено на 12 января. Джейми требует, чтобы я отправился в Вашингтон.

После вступления нового губернатора в должность мы с Биглоу проводили Тилрена на Игл-стрит, где уже стояли упакованные чемоданы и несколько доброжелателей (нового губернатора среди них не оказалось), а также представитель Нью-йоркской центральной железной дороги.

— Мы уезжаем пятичасовым поездом, — сказал Тилден.

— Багаж будет отправлен сразу, губернатор…

— Сразу в Вашингтон, в Белый дом, — услышал я собственный голос. Все, хотя и сдержанно, засмеялись; даже Тилден улыбнулся, но ничего не сказал.

Около пяти часов в этот серый, холодный день мы приехали на вокзал. К моему изумлению, никто не пришел нас проводить. Мы неловко стояли возле пузатой печки в почти пустом зале вокзала, не зная, о чем говорить.

Вдруг мне показалось нереальным, что эта одинокая скромная фигура — президент великой страны, центр национального кризиса. «Тилден или кровь!» Сейчас рядом со мной в салон-вагоне дремлет первая половина этого призывного клича. Наступит ли время второй половины?

Можно, конечно, объяснить отсутствие толпы. Сегодня первый день нового года, и все либо сидят дома, либо наносят визиты. Поезд почти пустой, и все же…

Мы прогромыхали через городок Гудзон. Между краснокирпичными домами виднеется скованная льдом река. Буер с голубым парусом скользит по льду к своре мальчишек, которые разожгли костер. Дым из труб Кэтскилла придает замерзшему ландшафту некое сходство с адом; не хватает медленных взмахов громадных крыльев дантовского Сатаны, чтобы моя аллегория стала полноценной.

Я пересел на свободное место рядом с Биглоу. Он не спит.

— Что вы об этом скажете?

Биглоу отлично понял, что я имел в виду. Он заговорил очень тихо, чтобы не потревожить Тилдена:

— Губернатор никогда не был популярен в Олбани. Они равнодушны к нему.

— Но он же президент…

— Да. Странно, не правда ли? Одержать такую победу и наблюдать, как ее уводят из-под носа.

— Ну, этого еще не случилось.

— Все теперь в руках конгресса. — В голосе Биглоу я слышу отчаяние. — И Хьюита. Представления не имею, что он предпримет завтра на заседании палаты представителей.

— Нельзя ли убедить губернатора взять руководство в свои руки?

— Он не хочет. «Разделение властей», говорит он.

— А тем временем южные демократы в конгрессе готовы перебежать на сторону Хейса?

— Пока нет. Пока Хейс и Грант не посулили им чего-либо.

Глаза Тилдена приоткрылись. Он смотрит на нас безучастно. Мы все трое смотрим друг на друга, а поезд несется на юг, рассекая морозный воздух. Никому из нас нечего сказать.

2

Четырнадцатое января 1877 года. Воскресенье. Я все еще в Нью-Йорке. Джейми был огорчен, что я не поехал в Вашингтон, но теперь он, думаю я, видит все преимущества того, что я нахожусь рядом с Тилденом.

Должен сообщить, что в разгар всей этой высокой политической драмы нашлось место и для комедии. В день Нового года, когда я был в Олбани, Джейми обходил с визитами дома, где его еще принимают.

Когда он добрался до дома своей невесты, мисс Мэй, он был уже настолько пьян, что помочился в камин в прихожей. На прошлой неделе родственник теперь уже бывшей невесты остановил Джейми у входа в «Юнион-клуб» и отхлестал его кнутом.

Я нашел Джейми в скверном настроении; он все еще покрыт синяками. Он ничего мне не рассказал о случившемся, да это и не нужно, потому что об этом сейчас говорит весь Нью-Йорк.

Два дня назад обе комиссии конгресса собрались на объединенное заседание, однако до сих пор из Вашингтона не слышно ничего нового. Члены обеих комиссий вершат свои дела в абсолютной тайне. Эта нехарактерная скрытность очень всех нас тревожит.

Вчера вечером из Вашингтона приехал Хьюит, он привез с собой проект резолюции, который комиссии собираются представить конгрессу. Вероятно, Тилден и Хьюит просидели над ним всю прошлую ночь, изучая проект по пунктам.

Незадолго до полудня Тилден и Хьюит спустились в гостиную, где собрались подлюжины советников (и ваш покорный слуга). Тилден выглядит на редкость невозмутимым. Я наконец научился понимать, что его невозмутимость не более чем маска, скрывающая крайнее раздражение.

— Джентльмены, объединенная комиссия конгресса приняла решение о создании избирательной комиссии. Хотя члены конгресса войдут в ее состав… это новшество будет функционировать вне конгресса, а следовательно, вне конституции.

— Но это же только проект, — быстро ответил Биглоу. — Конгресс может его отвергнуть.

— Мистер Хьюит сообщил мне, что демократы — члены сенатской комиссии уже одобрили в принципе создание такой комиссии…

— Но, губернатор, после консультации с вами палата представителей, которую мы контролируем, может отвергнуть это предложение, — сказал один из юридических советников Тилдена.

Тилден повернулся к Хьюиту:

— Не слишком ли поздно вы со мной консультируетесь?

У Хьюита был жалкий вид: весь день он страдал от нескончаемых приступов икоты. Подобно Наполеону, он держит руку под сюртуком, поглаживая свой диспепсический желудок.

— Губернатор, комиссия палаты представителей не консультируется с вами даже сейчас. Этим я хочу сказать, что конгрессмены осуществляют свое конституционное, независимое право. Я, безусловно, консультируюсь с вами.

Сидя за покрытым бязевой скатертью столом, мы тщательно рассмотрели план создания избирательной комиссии. Как всегда, губернатор вникает во все детали. За ночь он изучил проект до тонкостей.

— Лично я считаю этот проект абсолютно неконституционным.

— Тогда опротестуйте его! — Хотя Биглоу и юрист, у него совершенно не юридический темперамент. — Палата представителей вас поддержит…

— Джон, я не имею права открыто вторгаться в сферу законодательной власти Соединенных Штатов…

— Тогда сделайте это тайно! — воскликнул преданный поборник закона Биглоу.

На причудливо изогнутых сине-серых губах мелькнуло подобие улыбки.

— Мне кажется, что вы не вполне поняли мистера Хьюита. Поскольку демократы в сенате одобряют эту комиссию, он считает, что палата представителей должна последовать примеру сенаторов. Мы уже не можем остановить это…

— Но что вы советуете? — спросил Хьюит тоном человека, не выдержавшего экзамен; так оно, в сущности, и было.

— Конечно, я не могу посоветовать вам согласиться с этим проектом. Но я готов дать советы относительно ряда деталей.

Затем проект избирательной комиссии был тщательно рассмотрен еще раз. Она будет являть собою трибунал, состоящий из тринадцати достойных граждан. Девять будут отобраны из обеих палат конгресса. Четыре — члены Верховного суда. Каждая палата конгресса отберет по пяти представителей в комиссию, из которых один будет исключен по жребию.

Тилден считает этот последний образец конгрессовского остроумия абсолютным легкомыслием.

— Может быть, я потеряю пост президента, но я не собираюсь выигрывать его в лотерею, — сказал он твердо.

— Тогда как же следует отбирать членов комиссии? — спросил Хьюит.

— Только не жеребьевкой и не путем интриг. Я бы посоветовал вам действовать медленно и обдуманно. Все-таки в нашем распоряжении есть еще целый месяц.

Однако Хьюит удивительно малодушен.

— Есть опасность, губернатор, что… ну, словом, конфликта с генералом Грантом.

Тилдена это позабавило.

— Нарочно не придумаешь ничего более полезного для нашего дела, чем приказ президента ввести войска в Капитолий. Но он этого не сделает. Не понимаю, зачем нужно сдаваться до решающей схватки? Для этого у нас будет сколько угодно времени, если мы проиграем. Нет, мы должны добиться выполнения наилучших условий.

— Сегодня демократы — члены обеих комиссий хотят собраться в Вашингтоне. Они хотят знать ваше личное отношение к этому плану.

— Коль скоро вы ставите вопрос таким образом, я отвечу: я не одобряю этот план. — Тилден вдруг показал зубы. За благодушным невозмутимым фасадом пряталось глубокое возмущение. — Эта комиссия чрезвычайно вредна. Но если ее создание будет одобрено конгрессом, я приложу все силы, чтобы свести к минимуму опасность поспешных и глупых действий. А вы тем временем можете сказать, что лично я не желаю иметь с этим ничего общего и что я глубоко сожалею… — губернатор бросил на меня многозначительный взгляд, — о том, что конгресс в обстановке секретности выработал план, представляющий собой не что иное, как незаконные президентские выборы, противные любым обычаям этой страны.

— Я телеграфирую нашим лидерам, что вы возражаете против этого плана, — Хьюит выглядел абсолютно растерянным.

— Сообщите им также: я глубоко ценю тот факт, что они решили любезно посоветоваться со мной постфактум. — Холодные глаза тигра сверкнули над покрытым скатертью столом. — Я понимаю, почему им нужно мое благословение их недальновидных действий, однако увольте меня от этого. Лично я посоветовал бы передать дело в арбитраж. Я ведь юрист, а не революционер.

— Губернатор, если вы решительно против этого плана, он не будет одобрен, — испуганно сказал Хьюит.

Мы с Биглоу переглянулись. Вот он, шанс Тилдена. Однако тигр за нашим столом превратился вдруг в адвоката.

— Я не могу ставить себя в положение человека, отвергающего решение конгресса, когда стоящая перед нами дилемма требует именно этого. — Этот юридический аргумент, мрачно провозглашенный Тилденом, подорвал его собственную позицию.

Несколько позднее Биглоу попытался переубедить его, однако Тилден твердо придерживается своего принципа. Теоретически он согласится на создание избирательной комиссии, но будет настаивать на изменении способа отбора ее членов.

Незадолго до полуночи прибыл посыльный от славного Чарлза Френсиса Адамса. Этот великий человек предлагает, чтобы Тилден и Хейс совместно призвали к проведению новых выборов.

Тилден развеселился.

— Без репетиции республиканцы украли у нас три штата; теперь же, набив руку, они украдут целых шесть. Передайте мистеру Адамсу мою благодарность, — сказал он посыльному. — Мы увидимся с ним позднее.

— А что я могу обо всем этом написать в «Геральд»?

— Я был бы вам крайне признателен, если бы вы создали впечатление, что я в настоящее время занимаю нейтральную позицию.

— Но могу ли я написать, что вы готовы драться за пост, на который вас выбрали? — С каждой минутой мною овладевает все большая тревога. Тилден-адвокат активно работает против Тилдена-вождя, сумевшего увлечь большинство сограждан требованием реформ.

— Надо говорить не «драться», мистер Скайлер. Пока, во всяком случае. Следует сказать «оспаривать».

3

Двадцать пятое января. Отель «Уиллард», город Вашингтон.

Семнадцатого января был опубликован проект создания избирательной комиссии. В тот вечер я задал губернатору Тилдену очевидный вопрос: как он относится к проекту, который теперь должен быть утвержден конгрессом?

— Мое отношение к нему не изменилось. — Усталый голос; Тилден совсем потерял свою знаменитую «хватку». — Я придерживаюсь конституции, обычаев, сложившихся в ходе двадцати двух предыдущих президентских выборов. Если ни Хейс, ни я не имеем большинства в коллегии выборщиков, тогда конституция требует, чтобы президент был избран палатой представителей, а вице-президент — сенатом. Если палата представителей назовет меня президентом, как она намерена сделать, я немедленно поеду в Вашингтон и приму присягу президента, даже если через пять минут после этого я буду убит.

— А что же губернатор Хейс?

На тонких губах промелькнула улыбка.

— Единственное, что нас объединяет, — это отвращение к избирательной комиссии.

— Тогда почему бы вам обоим не отвергнуть ее?

— Во-первых, ни один из нас не в состоянии контролировать собственную партию в конгрессе. Особенно теперь. К тому же губернатор Хейс ощущает свою зависимость от сената: как-никак республиканец — председатель сената — подсчитывает голоса выборщиков. А вообще дело сделано.

— Но ведь конгресс может еще отвергнуть законопроект, представленный объединенной комиссией?

— Конгресс примет его. Самые громкие возражения будут не со стороны нашей партии, а со стороны «стойких» республиканцев. — Это меня поразило. Я попытался развить тему, однако Тилден лишь покачал головой и улыбнулся своей загадочной улыбкой. Несмотря на его официальные заявления, мне начинает казаться, что он даже доволен всем происходящим.

Когда мы прощались, Тилден непроизвольно (быть может, слово «автоматически» скоро станет неологизмом Столетия?) сказал: «Встретимся позже».

Вечером накануне отъезда из Нью-Йорка у меня состоялся длинный разговор с Джейми, который был необычайно мрачен и необычайно трезв.

Очевидно, новогоднее происшествие произвело на него глубочайшее впечатление. Я до сих пор не вполне точно знаю, что же все-таки произошло в этот злосчастный день; впрочем, этого не знает никто. Нью-Йорк разделился даже на две враждующие фракции. Большинство утверждает, что Джейми осквернил угольный камин гостиной дома полковника Мэя. Другая, и весьма значительная группа оспаривает эту версию, утверждая, что на самом деле речь идет не о камине, а о фарфоровой подставке для зонтиков, именно она удостоилась чести наполниться преображенной «адской смесью». Самая меньшая, но зато и самая посвященная секта не просто верит, но и, магическим образом, точно знает, что Джейми воспользовался синей делъфтской китайской вазой. Эти прилагательные неизменно повторяются именно в таком многозначительном порядке, как Ave Maria. Несколько твердых нонконформистов утверждают, что рояль тоже сыграл заметную роль в этой сакральной истории.

Во всяком случае, третьего января член семьи его бывшей невесты по имени Фред Мэй остановил Джейми возле «Юнион-клуба». Мэй был вооружен кнутом из коровьей кожи. В окна «Юнион-клуба» около десятка напуганных зрителей, подобно греческому хору, с жалостью и ужасом наблюдали за ужасной схваткой, которая завершилась тем, что оба свалились в сугроб.

Желая спасти свою честь, Джейми вызвал затем Мэя на дуэль. Седьмого января герои встретились в местности, называемой Овраг убийц, модной среди дуэлянтов из-за того, что один возможный убийца находится в штате Делавэр, а другой в Мэриленде, и, таким образом, даже в случае убийства возникает непреодолимый юридический тупик.

Однако до убийства дело не дошло. Мистер Мэй счел уместным выразить свое презрение к осквернителям ваз или каминов выстрелом в воздух. Джейми настолько нервничал, что не выстрелил вообще. Честь была спасена.

Джейми только однажды упомянул о дуэли. Я, разумеется, помалкивал. Я заметил, что он все время беспокойно ерзает и одергивает рубашку.

— Что с тобой? — спросил я наконец.

— Мэй! — воскликнул Джейми, разумно предполагая, что я знаю, о ком и о чем он говорит. Он расстегнул рубашку. — Смотрите! — И показал жилет из металлической сетки. — Абсолютно пуленепробиваем. Чистая сталь высшего качества. Но очень колется!

— Он собирается в тебя стрелять? — спросил я.

— Да. Он подстерегает меня. Крадется среди деревьев. Забирается на пожарные лестницы. Но я готов к встрече с ним. — Джейми вытащил из кармана сюртука маленький револьвер. — Я сплю теперь с открытыми глазами.

— Убери эту штуку. — Поскольку мне при виде огнестрельного оружия в лучшем случае становится не по себе, револьвер в руках Джейми Беннета кажется мне чересчур опасной игрушкой.

Джейми убрал револьвер и, абсолютно не меняя тона, сказал:

— Ему тоже следовало бы держать глаза открытыми. Твоему другу Тилдену.

— Я только что от него. Как это ни удивительно, он производит впечатление человека, довольного созданной комиссией.

— Следите за Дэвисом. Все дело в нем.

— Член Верховного суда?

Джейми кивнул. Затем вопреки своим новым правилам он закрыл оба глаза и заговорил:

— Комиссия будет состоять из пятнадцати членов. Пять человек из сената. Из пяти сенаторов трое за Хейса и два за Тилдена. Из пяти конгрессменов трое за Тилдена и двое за Хейса. Таким образом, палата представителей и сенат взаимно уничтожаются. В комиссию назначены четыре члена Верховного суда. Двое за Хейса. Двое за Тилдена. Эти четверо судей, согласно закону, установленному избирательной комиссией, должны выбрать пятого члена Верховного суда в качестве независимого судьи, и им будет Дэвис…

— Ты считаешь, что конгресс согласится с этим… новшеством?

— О да. Не сомневаюсь. И в том, что пятым членом от Верховного суда будет Дэвис. Он и решит исход выборов. Он из Иллинойса. Один из основателей республиканской партии, которого в Верховный суд назначил Честный Хам. Однако Дэвис чаще всего высказывается как демократ, потому что в один прекрасный день он сам хочет стать кандидатом в президенты от демократической партии…

— Значит, он отдаст свой голос за Тилдена.

— Не исключено. Так или иначе, следите за ним. Он хитер.

Нордхофф подтвердил оценку Дэвиса, данную Джейми.

— Однако еще рано говорить. Пока нет самой избирательной комиссии. — Это было вчера. Сегодня, двадцать пятого января, мы находимся на подпути к созданию этой комиссии.

47 голосами против 17 сегодня рано утром сенат одобрил законопроект. Я весьма приободрился, узнав, что 16 из 17 сенаторов, проголосовавших против законопроекта, — республиканцы, и среди них Блейн, который предупреждал свою партию, что избирательная комиссия отнимет у них главное оружие: тот факт, что, согласно конституции, председатель сената (ныне это республиканец Томас У. Ферри) производит подсчет голосов выборщиков. Однако Конклинг горячо поддержал законопроект, и это тоже добрый знак, поскольку он отнюдь не тайно поддерживает Тилдена. Выступая от имени самого Хейса, сенатор Шерман резко высказался против комиссии. Как я понимаю, это означает, что всемогущий пятый член Верховного суда поддержит Тилдена.

Во всяком случае, уныние республиканцев вполне объяснимо: остаются спорными двадцать голосов. Для избрания президентом Тилдену достаточно получить из них всего один голос. Кажется невероятным, чтобы он мог потерять все двадцать, тем более что они принадлежали ему с самого начала.

Сегодня около полудня я был в гардеробе палаты представителей и разговаривал с Хьюитом. Он очень доволен итогами утреннего голосования в сенате. Пока мы говорили, законопроект о создании избирательной комиссии передали в палату представителей.

— Завтра мы утвердим его двойным большинством!

Нас прервал посыльный, вручивший Хьюиту телеграмму.

Прочитав ее, он начал ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— О боже, — произнес он.

Один из стоявших рядом конгрессменов взял у него телеграмму. Он тоже пришел в ужас.

— Но они не могут. Это немыслимо.

— Они это сделали. Значит, это мыслимо. — Так я удостоился привилегии одним из первых в Вашингтоне узнать, что законодательное собрание штата Иллинойс сегодня утром избрало члена Верховного суда Дэвиса в сенат Соединенных Штатов; демократическая партия оказала ему полную поддержку.

— Но Дэвис все равно может остаться в комиссии, — воскликнул Хьюит. — Он ведь должен занять свое место в сенате лишь в марте.

«Однако захочет ли он остаться в комиссии?» — этот настоятельный вопрос мгновенно распространился по гардеробу, фойе, городу и стране.

Я обедал сегодня вечером у Гарфилдов с дюжиной республиканских лидеров. Единственной дамой была благородная Лукреция, нисколько не огорченная своей исключительностью.

Нечего и говорить, мы беседовали о комиссии и внезапном избрании Дэвиса в сенат.

— Мистер Скайлер — тилденовский лазутчик, — весело предупредил своих друзей Гарфилд. — Не будем плести заговор чересчур открыто. — Он помахал мне мокрым носовым платком: все эти дни он страдает от сильной простуды.

— А мы и не плетем никаких заговоров. Мы для этого слишком глупы, — кисло отозвался «стойкий» преклонных лет. — Этот ваш Тилден положил судью Дэвиса в карман, сделав его сенатором.

После обеда Гарфилд задымил сигарой, а Лукреция принялась за вышивание. Время от времени иглой своих замечаний она пронзала гнетущую атмосферу вечера. Сегодня здесь в воздухе пахнет поражением.

Мы сидели с Гарфилдом в углу семейной гостиной, на короткий миг оторвавшись от общего разговора. Он тихо сказал мне:

— Завтра мы проиграем в палате. Это будет конец Хейса.

— Но разве Тилден не заслуживает избрания? Я хочу сказать: разве это не обычное правило — тому, кто получил большинство голосов, гарантирована должность? Возможность игры слов «гарантировать» и «Грант» вдруг забрезжила в моих мыслях, но я тут же прогнал ее. Мы все настолько поглощены отчаянной борьбой за власть, что любая попытка остроумия будет сейчас воспринята как богохульство.

— Я не уверен, что он победил. Ей-богу. — Прекрасные голубые глаза, как всегда, излучали искренность, и я, как всегда, был ими заворожен.

— Но что вы скажете о Луизиане? Ведь Тилден победил значительным большинством.

Гарфилд покачал головой.

— Не думаю. Правда. Я же был там. Меня посылал президент. И я абсолютно убежден, что на справедливых выборах победил бы Хейс.

— Но ведь у Тилдена был перевес в 20 ООО голосов.

— Допускаю, что ошибки были с обеих сторон.

— Ошибки или преступления?

У Гарфилда сделался несчастный вид: он не любит слышать или произносить суровые, точные слова, если может найти им эвфемистическую замену.

— И преступления тоже. В конце концов, мы говорим о штате Луизиана, а я никогда еще ничего подобного не видел. Занете ли вы, что глава счетной комиссии… — Он осекся. — Я не должен рассказывать все это, поскольку мне предстоит служить в избирательной комиссии.

— Можете не рассказывать. Я и без того знаю, сколько этот человек стоит. Он просил четверть миллиона долларов, и я полагаю, что ваша партия их ему заплатила, коль скоро он отдал голоса вам.

— Что мне представляется несправедливым, — сказал Гарфилд, уходя со своей неизменной стремительной грацией от опасной темы, — это пресса, которая игнорирует действительные проблемы. Например, едва ли не в каждом округе Луизианы демократы не давали неграм приблизиться к избирательным участкам. Угрожали им. Избивали их. Терроризировали. Поэтому, если даже первые результаты выборов в Луизиане точны, они бесчестны и непредставительны, поскольку негры практически не приняли участия в голосовании.

Должен сказать, что Гарфилд, как всегда, очарователен и убедителен. Какое бы преступление ни совершила его партия, он всегда найдет тот или иной способ…

Слово «неожиданность» весьма забавляет Нордхоффа.

— Дэвис знал по крайней мере две недели назад, что будет избран в сенат. И конечно, он этого хотел.

— Но знал ли об этом две недели назад Тилден? Это его рук дело?

— Понятия не имею. Тилден ваш друг, спросите его. Я знаю только, что Хьюит бродил в потемках до вчерашнего дня.

Дэвис далее сообщил, что он «в течение двух лет собирался выйти в отставку». Я пишу это в углу переполненной телеграфной комнаты, ожидая, пока Нордхофф закончит свои дела. Сегодня вечером я начну писать свою статью.

Как предсказал Гарфилд, законопроект об избирательной комиссии был принят палатой представителей двадцать шестого января. 191 голос «за» и 86 «против», среди последних — сам Гарфилд.

Двадцать девятого января президент Грант подписал закон, и избирательная комиссия стала фактом. До вчерашней бомбы демократы пребывали в эйфории. Все их расчеты строились на том, что Дэвис подаст решающий голос в их пользу. Теперь Дэвис улетучился (загадочное ли это исчезновение?). Дэвис благочестиво всем говорит, что он не мог взять на себя ответственность за исход президентских выборов. С одной стороны, он весьма чувствительно переживает тот факт, что он уроженец Юга; с другой — в Верховном суде он занимал позицию, которой были недовольны многие республиканцы; наконец, он испытывает неловкость из-за того, что столь «неожиданно» сделался сенатором, причем усилиями не своих друзей-гринбекеров, а демократов штата Иллинойс.

Бегство Дэвиса вызвало настоящее замешательство. Ведь демократы в конгрессе поддержали создание избирательной комиссии только потому, что верили в решающее слово Дэвиса.

Нордхофф полагает, что республиканцам заранее было известно, что Дэвис не будет работать в комиссии, что Хьюит и демократы в конгрессе угодили в западню, которую подстроил себе сам Тилден, обеспечив место в сенате этому новому Макиавелли.

Если это правда, выходит, честные, лучистые и голубые глаза Гарфилда снова мне лгали?

Двадцать девятое января. Отель «Уиллард».

Сегодня утром я провел несколько минут с Хьюитом в гардеробе палаты представителей. У него все основания для того, чтобы выглядеть загнанной лошадью.

Мы стояли между двух письменных столов, втиснутые в этот промежуток толпой конгрессменов и лоббистов; я получил возможность пообщаться с ним, потому что, хотя желающих было чересчур много, ни одно из этой массы пропахших табаком (и кое-чем похуже) политических тел, облаченных в черные сюртуки, не решилось оттеснить меня с занятой позиции.

— Вы спросили у Дэвиса заранее, будет ли он служить?

— Конечно, нет, — твердо ответил Хьюит. — Это было бы неэтично. Кроме того, никому не пришло в голову, что он может отказаться. — Я ему верю.

И все же Нордхофф утверждает, что Тилден еще 13 января знал о предстоящем назначении Дэвиса в сенат. Почему Тилден не предупредил Хьюита? Может быть, Тилден втайне предпочитает не Дэвиса, а одного из четырех членов Верховного суда, остающихся свободными для назначения в комиссию?

С самого начала ведущие сенаторы-демократы официально поддерживали идею комиссии, потому что верили в беспристрастность всех членов Верховного суда вместе и каждого в отдельности на том основании, что эти джентльмены, столкнувшись с обманом, назовут его обманом. Я думаю, что это наивно, и не вижу никаких причин, чтобы исключить высшие юридические фигуры из всеобщей коррупции: они ведь тоже родом из этих джунглей. Нордхофф полагает, что сенаторы-демократы втайне недолюбливают Тилдена и желают его поражения.

Оставшиеся члены Верховного суда — сплошь республиканцы, по крайней мере номинально. В настоящий момент демократы хотят, чтобы пятым членом Верховного суда в комиссии стал некий Джозеф Б. Брэдли из Нью-Джерси. В Верховный суд его назначил Грант; позади у него длинная и несколько темноватая карьера адвоката железных дорог и судьи где-то на Западе. Изначально радикальный республиканец, Брэдли недавно председательствовал во время выездной сессии Верховного суда в южных штатах и был достаточно справедлив по отношению к белым.

Очевидно, Хьюит и Тилден уверены в Брэдли. Во всяком случае, так все говорят.

Двадцать девятое января. Отель «Уиллард».

Член Верховного суда Брэдли назначен пятнадцатым членом избирательной комиссии; его голос решит исход выборов, поскольку голоса четырнадцати других ее членов (Гарфилд в их числе) разделились, как все уже знают, поровну и они не изменят своей позиции, какие бы свидетельства ни были предъявлены им, этим благородным хранителям народной совести, которые под присягой обязались разоблачить мошенничество при подсчете голосов и избрать девятнадцатого президента Соединенных Штатов Америки.

Я так нервничаю, что сплю как убитый и не вижу никаких снов. И вообще я наслаждаюсь отменным здоровьем или же его видимостью.

Глава тринадцатая

1

Восьмое февраля, два часа ночи. В отеле «Уиллард».

Я только что от Хьюита. Мы победили!

Я снова чувствую себя юношей, хотя не знаю, почему принято считать, что любой юноша (по определению, что ли) хорошо себя чувствует. Лично я чувствовал себя неважно.

Тридцать первого января избирательная комиссия в более или менее торжественной обстановке собралась в зале Верховного суда Капитолия, небольшой, элегантной и довольно мрачной комнате.

На высоком помосте стоят пустые троны членов Верховного суда. Над помостом небольшая галерея, где обычно размещаются пресса и заинтересованные стороны. Ниже помоста — большой стол, за которым сидят пятнадцать членов избирательной комиссии; председательствует старейший член Верховного суда Клиффорд, который торжественно принимает адвокатов, представляющих Тилдена и Хейса; они вручают ему свои пространные резюме.

Главная цель адвокатов Тилдена состоит в установлении того факта, имеет ли комиссия право «пересматривать итоги голосования». Иными словами, выслушивать свидетелей и рассматривать свидетельства, доказывающие мошенничество республиканцев. Адвокаты Тилдена утверждают, что он одержал чистую победу в оспариваемых штатах и что позднее лишился победы благодаря мошенничеству.

Республиканцы отрицают какое-либо мошенничество и благочестиво напоминают, что «пересматривать итоги голосования» — значит посягать на суверенные права штатов! И это заявляет партия, которая вела одну из самых кровавых войн в истории ради того, чтобы доказать абсолютную власть федерального правительства над любым отдельным штатом!

Мы с Нордхоффом сидели на переполненной галерее и смотрели вниз на комиссию; ни один из нас не был в состоянии понять суть того, что разбиралось на первом заседании. Однако Нордхофф объяснил мне следующее:

— Сначала вся комиссия одобряла пересмотр итогов голосования. Собственно, ради этого она и была создана. К несчастью, наш друг Хьюит так и не сумел заставить республиканцев согласиться публично на то, о чем была достигнута договоренность на закрытом заседании.

— Хьюита не назовешь величайшим партийным лидером.

— Я думаю, — сказал Нордхофф, словно переводя с листа старонемецкий текст, — что этот человек ненормальный дурак.

Из глубины зала нам помахал рукой Гарфилд. Он выглядел куда более веселым, чем позавчера вечером. Мне кажется, что это очень нехороший признак.

Нордхофф показал мне судью Брэдли. Вершитель судеб страны (а также моей собственной) — человек невзрачной внешности с застывшей на губах полуулыбкой. Это мне кажется еще одним дурным знаком. Впрочем, я собираю их сегодня целый день.

И следующий день тоже.

Первого февраля обе палаты конгресса собрались в зале палаты представителей. Поскольку галерея прессы переполнена, Гарфилд зарезервировал для меня место на галерее почетных гостей, где, кроме меня, был едва ли не весь дипломатический корпус, в том числе барон Якоби; он сидел, стиснутый между мною и британским посланником сэром Эдвином Торнтоном.

— Какую страну вы представляете, дорогой Скайлер? — прошептал барон на своем бульварном французском.

— Королевство честного правительства, — шепнул я в ответ.

— Боюсь, что очень скоро вашу крохотную страну аннексирует эта блистательная и единственная в своем роде демократия.

Я тоже этого боюсь. И все же ловлю себя на том, что с восхищением смотрю, с каким неожиданным достоинством лидеры республики пытаются сейчас совладать с обрушившимся на них конституционным кризисом.

Перед лицом взволнованного мира… наконец-то я начал писать, как подобает настоящему журналисту! Однако разрешите мне высказаться поточнее. Перед лицом тех взволнованных, кто непосредственно выигрывает от избрания Тилдена или Хейса, в час дня началось торжественное драматическое действо, когда привратник палаты представителей возвестил громким дрожащим голосом о приближении сената Соединенных Штатов Америки.

Через центральный вход палаты — одни прогуливающимся или маршевым шагом, другие важной поступью — входили сенаторы. Все глаза были устремлены на двух вечных соперников: Блейна и Конклинга; оба они оказались на заднем плане этого последнего акта высокой трагедии, в первых актах которой им была отведена главная роль. Конклинг, как всегда, выглядел превосходно. Говорят, что Кейт Спрейг в Вашингтоне, но я ее не видел. Конклинг желает победы Тилдену; тогда он сможет прибрать республиканскую партию к рукам и либо сам четыре года спустя станет кандидатом в президенты, либо, если верить слухам, попытается создать еще одну администрацию генерала Гранта.

Блейн сегодня прежде всего лояльный член партии, он в отличных отношениях со всеми, кроме Конклинга. Если выберут Хейса, то, поговаривают, Блейн получит один из ключевых постов в его кабинете.

Целому ряду почетных гостей любезно предоставили возможность присутствовать в зале заседаний. Я увидел среди них генерала Шермана; к счастью, он был в штатском (люди все еще серьезно говорят о подготовке генералом Грантом coup d’état в случае избрания Тилдена). Я узнал также прославленного нью-йоркского юриста Чарлза О’Конора, красивого старого человека, который является главным оратором Тилдена перед комиссией. Барон Якоби показал мне историка Джорджа Бэнкрофта; этот мудрец мрачно слушал Гарфилда; не сомневаюсь, что тот пространно рассуждал, с какой легкостью истинная история может быть наконец написана в этот восхитительно честный век газет и телеграфа.

Как только сенаторы и гости уселись на дополнительные стулья, расставленные в проходах, председатель сената Томас У. Ферри взобрался на высокий трон, где обычно сидит спикер палаты представителей. Сегодня спикеру отведена подчиненная роль и он сидит слева от председателя. Кстати говоря, спикером является больше не конгрессмен, обвиненный прошлым летом в том, что он за деньги устраивал юношей курсантами военной школы Вест-Пойнт, а некто С. Дж. Рэндолл, демократ из Пенсильвании и друг Тилдена. Лицо Рэндолла украшают всего лишь скромные усики, в отличие от председателя сената, длиннющая борода которого начинается сразу же под нижней губой и раздваивается где-то на груди; издали кажется, что она из серого твида.

Начало церемонии ничем не отличалось от обычных, проводящихся каждые четыре года совместных заседаний обеих палат, на которых оглашаются результаты голосования в коллегии выборщиков, выбирающей президента в соответствии с народным голосованием.

С Алабамы началась алфавитная перекличка штатов. Итоги голосования в каждом штате передаются председателю сената, который в свою очередь передает их счетчику голосов, а тот объявляет их вслух и суммирует. Во время оглашения итогов голосования в Алабаме, Арканзасе, Калифорнии, Колорадо, Коннектикуте и Делавэре члены конгресса, почетные гости и журналисты болтали между собой, заглушая голос счетчика. Но как только было произнесено слово «Флорида», все замерли, и в палате воцарилась абсолютная тишина.

Сенатор Ферри подергал свою бороду и откашлялся.

— Председательствующий, — громко провозгласил Ферри, — вручает счетчику сертификат штата Флорида, переданный через посыльного, и еще один, доставленный по почте.

Счетчик вышел вперед и принял документы из рук председательствующего. Ровным громким голосом он объявил, что четыре голоса выборщиков Флориды за президента и вице-президента отданы Хейсу и Уилеру.

Сенатор-республиканец Ферри выглядел в это мгновение очень довольным. Палаты замерли в ожидании. Затем, уже явно с недовольным видом, Ферри вручил одному из счетчиков второй комплект документов, и мы услышали, что четыре голоса Флориды отданы Тилдену и Гендриксу.

Воцарившаяся тишина показалась нескончаемой. Затем Ферри, словно походя, спросил: «Есть ли возражения против этих сертификатов штата Флорида?»

В один миг нарастающий шум захлестнул зал заседаний, схватка началась. Члены обеих палат вскочили со своих мест. Наконец слово было предоставлено конгрессмену из Нью-Йорка. Он опротестовал список выборщиков Хейса. Конгрессмены из Калифорнии и Айовы опротестовали выборщиков Тилдена. Председатель сената спросил: «Есть еще возражения?» Таковых не оказалось, и сенатор Ферри объявил, что вопрос передается на рассмотрение избирательной комиссии, спустился со своего трона и во главе колонны сенаторов покинул зал заседаний. Акт первый. Занавес.

В течение недели после того, как в избирательную комиссию были переданы два (а фактически по техническим причинам даже три) разных документа с итогами голосования во Флориде, наши дела были не слишком хороши, несмотря на все искусство Чарлза О’Конора.

Во-первых, комиссия так и не попыталась серьезно рассмотреть вопрос о злоупотреблениях при голосовании во Флориде. Позиция республиканцев сводится к тому, что список выборщиков Хейса единственно подлинный, поскольку под ним стоит подпись саквояжника — республиканского губернатора штата, список же выборщиков Тилдена подписан всего лишь генеральным прокурором штата. В течение недели количество ангелов, способных уместиться на острие этой булавки, было многократно сосчитано и пересчитано. В общем и целом, это было мало обнадеживающее время — до сегодняшнего дня, среды, седьмого февраля, точнее, до утра восьмого февраля.

Я только что вернулся после позднего ужина в доме Хьюита. Завтра, то есть сегодня, комиссия в первый раз проголосует по вопросу о том, станет ли она пересматривать итоги голосования. Все зависит от Брэдли. Если он проголосует вместе с демократами за пересмотр итогов голосования, то Тилден — президент.

Два часа назад Хьюит послал к Брэдли их общего друга Стивенса.

Стивенс вернулся с доброй вестью.

— Брэдли прочитал мне свое заключение. Он считает, что комиссия обязана пересмотреть итоги голосования.

— А выборщики от Флориды? — спросил Хьюит, массируя желудок, от экстаза сжавшийся в диспепсической спазме.

— Тилденовские!

— Значит, мы победили. — Хьюит облегченно вздохнул, расслабился и велел открывать шампанское.

Сегодня я засну без снотворного.

2

Восьмое февраля.

Согласно Нордхоффу, сразу после того, как Стивенс уехал от Брэдли, к его дому подъехали сенатор-республиканец Фрелингайзен (член избирательной комиссии) и министр военно-морского флота Робсон. Оба они из Нью-Джерси, как и Брэдли, его близкие друзья. Были упомянуты интересы железных дорог, прозвучали призывы к флагу; миссис Брэдли, говорят, рыдала, умоляя мужа поддержать Хейса (как Нордхофф все это узнает — ума не приложу).

Во всяком случае, верна информация Нордхоффа или нет, факт тот, что сегодня Брэдли проголосовал против пересмотра итогов голосования.

Семь республиканцев, голосующих единой партийной фракцией, превратились теперь в республиканскую фракцию из восьми членов против семи демократов.

Хьюит обескуражен и растерян.

— Что-то или кто-то изменил образ мыслей Брэдли, — сказал он мне, — между полуночью и восходом солнца.

3

Десятое февраля.

Избирательная комиссия заседала при закрытых дверях большую часть дня. Только что объявлено, что они утвердили список хейсовских выборщиков от штата Флорида. Восемью голосами против семи. Брэдли продался.

Нордхоффа интересует, какую форму приняли тридцать сребреников.

— Я слышал, что ему заплатили за его голос 200 ООО долларов. Однако это, — признался он, — неподтвержденный слух.

Каждая газета специфически откликнулась на разыгравшийся скандал. «Нью-Йорк тайме» превозносит благородство Брэдли. «Сан» зловеще намекает, что тут не обошлось без денег, переходящих из рук в руки, и напоминает стране о другом случае продажности Брэдли: когда он был окружным судьей в Техасе, хозяева железных дорог купили его с потрохами. Пятый член Верховного суда не Брэдли, пишет «Сан», а железная дорога «Тексас — Пасифик», которая хочет посадить в президентское кресло Хейса. «Сан» утверждает, что возле дома Брэдаи после отъезда Стивенса останавливались семнадцать экипажей с лидерами республиканской партии и представителями «Тексас — Пасифик».

Шестнадцатое февраля.

Избирательная комиссия утвердила хейсовских выборщиков от штата Луизиана. Восемь против семи.

Несколько дней назад Брэдли подтвердил в разговоре с Хьюитом, что он действительно написал заключение в пользу тилденовских выборщиков от Флориды, но что это всего лишь его обычная практика в качестве судьи. Очевидно, Брэдли часто пишет два заключения, одно «за» и другое «против». Как он приходит к окончательному решению — это он считает своим личным делом.

Один из коллег Брэдли, член Верховного суда, входящий в состав избирательной комиссии, в частном порядке сказал Нордхоффу: «Брэдли говорит чепуху. Совершенно нет никакой необходимости писать два заключения. Все аргументы были изложены. Остается только действовать — честно или бесчестно».

«Тилден или кровь», — кричит кто-то под моим окном. Грамерси-парк молчит.

А тем временем Грант вызвал войска (защищать Капитолий?), и в городе повсюду попадаются на глаза солдаты. Некий чересчур нервный журналист написал, что если Хейсу удастся целым и невредимым добраться от Белого дома до Капитолия, где состоится инаугурация, то жители этой страны самые настоящие рабы. Сегодня утром этого журналиста арестовали. Ему предъявлено обвинение в подстрекательстве к мятежу.

«Тилден или кровь». Я сторонник второго — в том случае, если в результате заговора мы не получим первого.

Девятнадцатое февраля.

Рекомендация избирательной комиссии признать хейсовских выборщиков от штата Луизиана утверждена сегодня на бурном заседании конгресса.

Двое республиканских конгрессменов проголосовали против своей партии, осуществляющей подлог.

Перекличка штатов, следующих за Луизианой, продолжалась, пока не наступила очередь Орегона…

Глава четырнадцатая

1

У меня не хватило духу продолжать свои записи после того, как вечером девятнадцатого февраля я получил следующую телеграмму: «Дениз скончалась сегодня утром мы убиты горем ее сын жив похороны завтра здесь на плантации любящая тебя и разделяющая твою боль Эмма».

По-видимому, такова уж природа вещей: старея, мы вынуждены постепенно терять все, что было нам дорого, пока сами запоздало не приближаемся к тому, что ждет нас в конце, — столь же банальному, сколь и неизбежному для всех мраку.

Я послал соболезнующую телеграмму Сэнфорду и Эмме.

Я чувствую себя так, словно умерла моя дочь.

Я упрямо продолжаю работать на «Геральд», на Тилдена, на свое собственное… было бы глупо, однако, написать теперь — «будущее». Больше уже ничего не будет; осталось только то, что было.

Сегодня второе марта, письма от Эммы до сих пор нет. Пришла только вторая телеграмма: пятого марта она будет в Нью-Йорке в отеле «Пятая авеню».

Я стараюсь не думать о Дениз. К счастью, здесь слишком многое отвлекает меня от этих мыслей: на моих глазах претензии этой нелепой республики поочередно обращаются в руины.

Сначала казалось, что Тилден победил в штате Орегон. Однако, быть может вполне законным образом, его большинство в 500 голосов улетучилось, и три голоса выборщиков штата были отданы Хейсу. Но закон гласит, что выборщиком не может быть лицо, находящееся на государственной службе. Поскольку один из трех выборщиков Хейса оказался почтмейстером, он был дисквалифицирован. Губернатор штата — демократ — назначил на его место другого выборщика, обещавшего голосовать за Тилдена, и тем самым доказал, что демократы столь же склонны к мошенничеству, как и республиканцы.

Пока шло это неприглядное соперничество, южных демократов в конгрессе ежедневно обхаживали республиканские лидеры в тандеме с лоббистами железных дорог, и кое-кто из тех, кого обхаживали, сдался.

Южные демократы добиваются выполнения двух условий. Во-первых, согласия Хейса ввести двух южан в состав кабинета министров. Нордхофф считает это глубоко правильным; он признался мне, что переписывается с Хейсом с прошлого лета. «Слабый, но честный человек. Конечно, я голосовал против него, но все же…» Во-вторых, обещания республиканцев вывести все федеральные войска из тех южных штатов, которые остаются еще «нереконструированными».

Еще более назойливы, чем республиканские политиканы, лоббисты железных дорог; Капитолий кишит ими, как сыр личинками, они открыто покупают голоса южан в пользу Хейса (дело в том, что они боятся реформ; Тилден их пугает). Они хотят даже провести через конгресс какой-то свой особый законопроект, предназначенный, как здесь говорят, служить высокой цели избрания президента.

Начиная примерно с девятнадцатого февраля течение повернуло в сторону Хейса. Быть может, Тилден и победил на выборах, но партия, шестнадцать лет находящаяся у власти, не собирается уступать президентство. Помимо покупки Брэдли (только всевышнему, а также «Тексас — Пасифик» известно, сколько еще членов конгресса куплено), республиканцы все время размахивают кровавой рубашкой мятежа. Каждый день стране напоминают, что демократы, однажды уже поднявшие мятеж, могут сделать это еще раз.

В то же время республиканцы нахваливают тех «хороших» южных политиков, которые не хотят, чтобы драгоценный Союз штатов, на алтарь которого принесено столько жертв, был снова разодран на части новой гражданской войной. Даже Джейми поддался этой гнусной риторике. Несколько дней назад он похвалил южных конгрессменов за их «патриотическую покладистость».

Двадцать четвертого февраля спикер палаты представителей Рэндолл вместе с южными демократами переметнулся на сторону Хейса. Тогда взял слово Хьюит и объявил избирательную комиссию обманом; тем не менее он вынужден был признать, что затянувшийся политический кризис оказывает вредное воздействие на все аспекты американской жизни, и прежде всего на бизнес. Другими словами: лучше четыре года Хейса, чем четыре года гражданской войны.

Двадцать седьмого февраля несколько демократов-южан встретились с лидерами республиканцев в номере отеля «Уормли». На следующий день агентство Ассошиэйтед Пресс распространило официальный отчет о встрече, в котором среди прочего подчеркивалось, что Хейс поддержит притязания демократического кандидата на пост губернатора Луизианы!

Нордхофф сообщил мне, что Гарфилд присутствовал на встрече и что у него хватило порядочности этим возмутиться. В самом деле, он рано ушел из отеля «Уормли». Все же его ждет хорошая награда. При поддержке демократов-южан он будет избран спикером палаты представителей.

— И все равно, — говорит Нордхофф, — Гарфилд — член избирательной комиссии; запротоколированы его слова о том, что республиканцы победили в штате Луизиана. Теперь ради избрания Хейса он вынужден говорить, что все-таки в этом штате победили демократы. Ничего не скажешь, красивая сделка!

Двадцать восьмого февраля, когда огласили, что выборщики от штата Вермонт отдают свои голоса Хейсу, кто-то спросил (из чистого любопытства?), нет ли из этого штата альтернативного списка выборщиков.

Хьюит вскочил со своего места, в лучших блейновских традициях размахивая толстым конвертом. «Я держу в этой руке пакет, в котором находится список выборщиков от штата Вермонт. Этот пакет был доставлен мне срочной почтой в середине декабря прошлого года». Очевидно, точно такой же пакет был отправлен председателю сената, который отрицает факт его получения. «Тогда же я вручил ему этот пакет, с которого еще не были сорваны печати. Он отказался его принять!» Громкие крики и большая неразбериха в зале.

Нордхофф объяснил:

— Один из трех выборщиков Хейса — кто бы вы думали? — конечно, почтмейстер. Он должен быть дисквалифицирован. Список отправлен Хьюиту выборщиком-демократом, который не был избран, а теперь считает себя избранным, коль скоро его соперник дисквалифицирован.

— Значит, это ерунда?

— Нет, если бы хватило времени. Тилдену нужен только один из двадцати спорных голосов. Это вполне мог быть голос вермонтца. — Объединенная сессия прервала работу, чтобы на раздельных заседаниях палат рассмотреть вопрос об итогах голосования в штате Вермонт.

2

Первое марта. Объединенная сессия конгресса заседает уже восемнадцать часов подряд. Вне сомнения, это самая бурная и хаотическая сессия за всю историю страны. Галереи переполнены шумными партийными активистами. В зале такие толпы лоббистов, что временами члены конгресса тонут в море своих хозяев. Около полуночи открыто появились бутылки виски. Около часа ночи были замечены один или два револьвера.

Атмосфера сессии не стала лучше, когда обнаружилось, что вермонтский список Хьюита куда-то пропал. Не прекращающаяся несколько недель обструкция парализовала процесс выборов.

Наконец взял слово конгрессмен из Луизианы по фамилии Леви; он призвал своих коллег-южан согласиться на возобновление переклички штатов, потому что его «торжественно, серьезно и искренне заверили в том, что по отношению к южным штатам будет проводиться политика примирения… в случае избрания президентом Хейса». Вывод федеральных войск с Юга был гарантирован не только Хейсом, но вчера и самим Грантом. Сделка свершилась.

Я сидел с Нордхоффом до конца заседания в четыре десять утра в пятницу второго марта 1877 года.

Несколько раз за эти восемнадцать часов совместного заседания палаты расходились для раздельного голосования.

На последнем заседании палаты представителей спикер Рэндолл зачитал телеграмму от Тилдена, в которой он призвал к продолжению переклички штатов до ее завершения. Так Тилден покорился force majeure. Палата затем утвердила хейсовских выборщиков из Висконсина, и все было кончено.

В четыре часа сенаторы снова вошли в зал палаты представителей для возобновления совместного заседания. В последний раз сенатор Ферри занял кресло спикера.

Мы с Нордхоффом сидели рядом, облокотившись на перила галереи для прессы. Когда трагедия подошла к концу, мы клевали носом.

Сенатор Ферри встал. Он бросил взгляд на сонную и подвыпившую публику на галереях. И твердым голосом произнес: «Приступая к оглашению окончательных результатов подсчета голосов выборщиков, председательствующий выражает надежду, что все присутствующие, равно в зале заседания или на галереях, воздержатся от каких бы то ни было демонстраций…» Когда он говорил о сохранении достоинства, рядом со мной Нордхофф тихонько тявкнул разок-другой.

В наступившей тишине были оглашены и затем суммированы голоса выборщиков от каждого штата. Большинством в один голос Хейс избран президентом. Тишина не была нарушена, когда Ферри нараспев произнес: «Таким образом, я объявляю, что Резерфорд Б. Хейс из Огайо, получив большинство голосов в коллегии выборщиков, в соответствии с законом избран президентом Соединенных Штатов сроком на четыре года, начиная с четвертого марта 1877 года».

Аплодисментов не было. Только долгий усталый вздох завершил битву. И затем неожиданный глухой удар.

Прямо под нами рухнул Эбрам С. Хьюит. Подобно Гамлету в последнем акте шекспировской пьесы, его вынесли из зала. В общем и целом, Хьюит проявил примерно такую же сообразительность в политике, как и шекспировский принц, но произнес гораздо меньше хороших речей.

3

Третье марта. Все еще бунтующая палата представителей 137 голосами против 88 приняла сегодня резолюцию, провозглашающую Сэмюеля Дж. Тилдена законно избранным президентом Соединенных Штатов. Однако на палату представителей никто не обращает ни малейшего внимания; она, помимо всего прочего, контролируется железными дорогами, которые не желали избрания Тилдена. Решусь сказать, что бессмысленная резолюция облегчила совесть этих нечистоплотных фаустов.

Сегодня впервые со времени убийства Линкольна первая полоса «Нью-Йорк сан» украшена траурной рамкой. Ходят слухи, что генерал Макклелан собирает войска, чтобы обеспечить послезавтра инаугурацию Тилдена. Если Макклелан будет действовать с той расторопностью, которую он проявил во время Гражданской войны, можно рассчитывать, что он успеет как раз к инаугурации 1881 года.

4

Пятое марта. Сегодня мой последний вечер в Вашингтоне. Чемоданы уже упакованы. Завтра утренним поездом я уезжаю в Нью-Йорк.

Сегодня несколько часов назад Резерфорд (ныне широко известный под кличкой Резервор) Б. Хейс вступил в должность президента на церемонии, состоявшейся в Капитолии, перед толпой тысяч эдак в тридцать республиканцев ;— соискателей должностей государственной службы. Но кто я такой, чтобы осуждать тех, кто ищет службу? Я ведь тоже пытался, просто мой кандидат проиграл. Два члена Верховного суда отказались присутствовать на церемонии.

Устрашающего вида солдаты перекрыли все подступы к Капитолию. В воздухе пахнет бунтом; впрочем, только в воздухе. На земле все довольно мирно.

Новый президент похож на провинциального проповедника; он и говорит как проповедник. Хейс явно нервничал, и, когда рядом разорвалась хлопушка, он отчаянно заморгал, вероятно подумав о вооруженных и накачавшихся виски конгрессменах-южанах, ступивших на тропу войны.

Примирительная речь Хейса была обращена как к южанам, так и к реформаторам. Создается впечатление, что он собирается продолжить администрацию Гранта риторикой Тилдена.

Уходящий президент выглядел еще более изумленным и уязвленным, чем обычно. Госпожа Грант, казалось, только что заглянула в гроб и увидела там собственные останки. Sic transit gloria Grantium [64].

Мы с Нордхоффом обедали сегодня в «Уэлчере». Из сентиментальности мы сели за тот же столик, за которым познакомились год назад. Один год! Он кажется мне веком.

Обеденная зала была переполнена благодаря специфическому вашингтонскому явлению, наблюдаемому раз в четыре года: город наводнен соискателями должностей, более всего это напоминает мне нашествие саранчи. Сейчас алчная саранча пожирает обед в «Уэлчере».

Мы хорошо пообедали, невзирая на компанию; выпили, правда, многовато, но были в отличном расположении духа. Не знаю уж почему. Наверное, чем тяжелее испытание, тем радостнее его конец. Я помню, с каким облегчением смеялись мы с Эммой, когда нам удалось уцелеть после резни коммунаров.

Под первое блюдо (сложное кушанье из мэрилендских крабов с мидиями) мы с Нордхоффом выпили за здоровье друг друга рейнского вина, которое я заказал в честь Тилдена.

— За президента по ту сторону линии Мэйсона — Диксона, — сказал я.

— За честное правительство! — обычный лай Нордхоффа перешел в рык. Почему-то слова «честное правительство» показались нам настолько нелепыми, что мы хохотали над ними до слез.

После этого мы выпили за «Его Мошенничество», как Нордхофф называет Хейса. Он рассказал мне, что Хейс был в Вашингтоне со второго марта и прятался в доме генерала Шермана, дожидаясь часа своей проблематичной инаугурации.

— Собственно, особых сомнений не было. Неделю назад, вечером третьего марта, Грант пригласил Хейса на обед. Когда Хейс пробрался в Белый дом, он обнаружил, что приглашен еще и председатель Верховного суда. Грант, его сын и верховный судья провели Хейса в пустую гостиную, где верховный судья на всякий случай принял у Хейса президентскую присягу.

— Значит, сегодня был просто…

— Религиозный обряд. Настоящая гражданская свадьба состоялась в прошлую субботу вечером, когда республику воровски уложили в постель. Давайте выпьем за будущих деток этого брачного союза. За карлика — Реформу…

— За горбуна — Права штатов.

— За выродка — Твердую валюту.

— За близнецов Тексас — Пасифик.

— Ну и семейка!

Мы развлекались этим юмором висельников, когда в дверях вдруг возникла знакомая фигура. На какое-то мгновение Гарфилд заколебался. Но, увидев, что мы его заметили, он решил идти напролом. Улыбаясь, он подошел к нам.

— Я собирался наверх.

— В отдельный кабинет. Чтобы отпраздновать с республиканскими лидерами великую победу. И приступить к дележу трофеев… — Нордхофф был уже изрядно выпивши.

— Увы, все гораздо скучнее. — Гарфилд держался тепло, даже приветливо — по крайней мере ко мне. Но я при виде его начинаю глупо сиять, как престарелый отец рядом с красавчиком-сыном. — Я развлекаю своих избирателей. Чуть ли не все мои знакомые из Огайо сейчас в городе.

— Ищут работу? — Нордхофф хотя бы сумел выдавить из себя улыбку.

— Только pro bono publico. — Напускная серьезность Гарфилда была почти под стать блейновской. — Один или два из них открылись мне, что готовы взвалить на себя ценою громадных личных жертв бремя правительственной службы.

Нордхофф немножко оттаял. Я наслаждался обществом блистательного сына.

— Ужасные времена, — заметил Гарфилд. — Я знаю, что вас не радуют результаты выборов.

— А вас? — мгновенно отпарировал Нордхофф.

— Меня — да. Я уверен, что спорные штаты были бы наши, если бы неграм позволили голосовать…

Эта знакомая нам аргументация была оборвана Нордхоффом:

— Но вряд ли вы обрадованы тем, что демократа выбрали губернатором Луизианы…

Гарфилд посмотрел на нас невинными голубыми глазами.

— Но нас уверили, что он и в самом деле победил…

— В отеле «Уормли»?

— В отеле «Уормли». Вот мы и не стали оспаривать его избрание.

— Но как мог демократ победить, если, по свидетельству избирательной комиссии, и вашему свидительству как ее члену, штат подавляющим большинством проголосовал за республиканцев?

Лицо Гарфилда ни на мгновение не утратило своего ослепительно искреннего выражения.

— Мистер Нордхофф, когда карты розданы, вы ими играете. — Так мог ответить Цезарь, устранив республику.

Нордхофф не нашелся что ответить. Официант подлил нам троим кларета. Гарфилд поднял бокал; в его голубых глазах запрыгали отраженные огни свечей.

Нордхофф предложил тост:

— За честное правительство.

Гарфилд кивнул.

— Да, за честное правительство. И за президента Хейса. — Гарфилд выпил, я тоже.

Но Нордхофф не пил; он продолжил тост:

— Да, за президента Хейса. За Джеймса Г. Блейна. За Роско Конклинга. За генерала Гранта. За счетные комиссии Луизианы, Южной Каролины и Флориды. За Джея Гулда. За железную дорогу «Тексас — Пасифик». За федеральную армию. За генерала Шермана…

Гарфилд весело смеялся, не желая чувствовать себя оскорбленным.

— Так вы меня, того гляди, споите, мистер Нордхофф, с таким большим честным правительством. — Он поставил бокал и поднялся. Я тоже встал. Мы пожали друг другу руки.

— Я завтра уезжаю, — сказал я ему. — Попрощайтесь за меня с госпожой Гарфилд…

— Только если вы передадите мои нежные чувства своей дочери. — Искривленная рука медленно потянула меня к себе, и его прекрасные глаза посмотрели на меня сверху.

— С удовольствием. — Не знаю уж, какая клеточка памяти вдруг шевельнулась, но я не только вспомнил, но и произнес преследующую меня строчку: — Brevis hic est fructus HomuÛis[65]

Гарфилд нахмурился, выпустил мою руку.

— Гораций?

— Нет. Лукреций.

— Я должен ответить? Ну что ж… — Гарфилд замолчал, покачал головой. — Боюсь, вся моя латынь осталась дома, в библиотеке. Не могу ничего вспомнить, кроме Gaudeamus igitur[66]. Подойдет?

— Почему бы и нет? Это всегда уместно.

Когда Гарфилд ушел, мы с Нордхоффом так и не угомонились и продолжали пить.

Незадолго до полуночи я добрался до своего номера, взял vase de nuit[67] и освободился и от вина, и от обеда.

Я трезв, утомлен, встревожен. Как жить дальше? И зачем?

Глава пятнадцатая

1

Вопреки тому, что нередко драматически именуется «здравым смыслом», я разрешил Эмме остаться в доме Сэнфорда на Пятой авеню со мной в качестве своего рода компаньонки.

Думаю, что мы поступили правильно. И сделали, конечно, доброе дело. Сэнфорд едва не разрыдался, умоляя нас к нему переехать. Он совсем растерян. Столкнувшись внезапно с настоящим горем, подлинной трагедией, он больше не пытается ничего изображать. Его бросает из мрачной молчаливости в неестественную болтливость; того хуже, он то и дело отводит меня в сторону и говорит, как Дениз была мне предана, как звала меня умирая. Конечно, это повергает меня в ужасное состояние: у меня колотится сердце, повышается давление, слезы текут по лицу, хотя я вовсе не плачу, — явление явно возрастное, болезненное. Когда мы собираемся втроем, имя Дениз почему-то не упоминается. Но когда я остаюсь наедине с Эммой или Сэнфордом (с ним, к счастью, нечасто), мы не говорим ни о чем другом.

В первую ночь в сэнфордском доме Эмма пришла в мою спальню, которая отделена от ее спальни очаровательной крохотной гостиной с серыми шелковыми стенами à la Pompadour l.

Эмма бледна и апатична. Хотя я не хочу знать никаких подробностей, она пытается рассказать мне все.

— Я никогда не видела, как умирают люди, папа.

— Но твой свекор…

Эмма нетерпеливо отмахнулась.

— Он был стар. Кроме того, нас не было там… в комнате… как… — Она замолчала. Увидела свое отражение в зеркале напротив моей постели. Быстрым движением откинула упавшие на глаза волосы, и я впервые увидел в этой ослепительной золотисто-каштановой массе белые волоски. Я почувствовал себя так, словно совершил вероломство, заметив то, что нельзя было замечать.

— Все-таки мы оба там были. С ней рядом. Мне кажется, она не мучалась. Когда начались боли, перед самым концом, сестра дала ей хлороформ. Сэнфорд добр. Я думаю, он любит Дениз. То есть любил. По-своему, конечно. — Эмма говорила бессвязно, но решительно. Точно выступала в суде, где нужно говорить все, как бы ужасно это ни было.

Я нарочно перешел на французский, полагая, что это облегчит ее излияния, но она, точно отбывая наказание, продолжала говорить по-английски.

— Как она держалась… ну, перед этим? — спросил я.

— Прекрасно. Она никогда так восхитительно не выглядела. И хорошо себя чувствовала. Накануне того дня, когда начались схватки, мы поехали в Саванну. Она захотела купить цветы. Там есть оранжерея. Ты когда-нибудь видел азалию?

— Не помню, чтобы нас знакомили. Нет. — Неуместная шутка. Впрочем, уместными они уже не будут.

— Она любила азалии. Схватки начались рано утром. Она кричала. Разбудила нас всех. С ней была сиделка. Дениз запаздывала. На неделю. Может быть, даже на две. Вот тогда я начала волноваться. И Сэнфорд тоже. Но Дениз оставалась спокойной. Лишь однажды, говоря о ребенке, она вдруг сказала: «Мне кажется, он раздражен. Он уже такой взрослый». И все. Совсем не так, как в Ньюпорте. Никакой паники. Слава богу. Когда приехал доктор, она была без сознания. Он сделал операцию… спас ребенка., и вот…

Эмма очень прямо сидела на стуле возле моей постели, намеренно не поднимая глаз на свое отражение в зеркале.

— Что же будет теперь? — прервал я молчание.

— О… теперь. — Она покачала головой, как бы давая понять, что никакая жизнь теперь невозможна. — Не знаю. Ты видел Сэнфорда. Слышал его. Я должна остаться, чтобы помочь ему. Во имя Дениз. Он рухнул.

— Мужчины не так сильны, как женщины.

Эмма посмотрела на меня долгим задумчивым взглядом. Кивнула.

— Ты прав, папа. Поэтому мы останемся, пока он не придет в себя.

— А Джон?

Эмма почти улыбнулась.

— Нет никакого Джона. Похоронная служба по княгине д’Агрижентской откладывается на неопределенный срок.

— И что же, — сказал я, пожалуй, бестактно, — мы будем делать?

— Это очень плохо, да?

— Это очень плохо, — подтвердил я. — Тилден не стал президентом. А я — американским посланником во Франции.

— «Геральд»…

— Джейми покидает Америку. Навсегда.

— Из-за этой истории с кнутом? Очень забавно. — Эмма наконец улыбнулась; нормальная жизнь требует нас к себе.

Вот уже несколько недель кряду я предпринимаю настойчивые и отчаянные попытки вернуться к нормальной жизни.

— Все кончено, Чарли. Ничего не осталось. — Джейми повторял это, как рефрен, когда мы сидели за его постоянным столиком в баре «Хоффман-хаус». Даже появление неизменно элегантного таможенного инспектора нью-йоркского порта только на мгновение отвлекло Джейми от мрачных мыслей.

Артур похвалил мои статьи о выборах.

— Благодаря вам я словно сам присутствовал в Капитолии.

— Вы вполне могли быть там, Чет. Однако вы предпочли прятаться в отеле «Уормли». — К Джейми ненадолго вернулась его обычная манера говорить с издевкой.

Однако Артур вовсе не чувствовал себя оскорбленным.

— Боюсь, что вы меня переоцениваете. Я сидел здесь все это время, налегая главным образом на портвейн.

— Будьте осторожны, Чет. Хейс собирается снять с вас скальп.

Этот загадочный non sequitur Артур оставил без внимания.

— По слухам, в Вашингтоне воцарилась аскетическая администрация.

— Тем больше оснований бежать отсюда, — мрачно прокомментировал Джейми, смахивая тыльной стороной ладони жемчужинки абсента, всегда поблескивающие на его усах.

— Один мой приятель только что обедал в Белом доме; он рассказывает, что вода лилась как вино.

Мне было приятно услышать похвалу Артура моим статьям в присутствии Джейми. Однако все это уже бессмысленно. Я могу писать для «Геральд» из Парижа, как я писал для «Ивнинг пост», однако на эти гонорары не разгуляешься.

Я продолжаю свой обход Нью-Йорка.

На второй день я зашел к Брайанту в редакцию «Пост». Старик стал совершенно прозрачным от старости, но вся его хватка при нем. Я выслушал еще одну порцию похвал в адрес моих статей о выборах.

— Я полагаю, вы скоро отбываете в Европу? — спросил он.

— Да. Если не найду, чем заняться здесь.

Г олова библейского пророка повернулась ко мне с видимым любопытством.

— Вы хотите жить среди нас?

— Я хочу жить, дорогой Брайант. Для этого я должен писать.

— Но вы наш постоянный и высоко ценимый европейский корреспондент.

— Признателен. Однако у меня дочь и двое внуков, я должен их кормить. — Я высказался без обиняков.

— О, дорогой мой. Понимаю. Если бы только Тилдена выбрали…

— Его выбрали. Просто не сделали президентом. Вы, конечно, голосовали за него?

В центре синайского куста вспыхнула улыбка.

— Я никому не рассказываю, за кого голосую. Что же касается газеты…

— Она поддержала Хейса.

— Это достойный человек. Похоже, он создает отличный кабинет министров. Он взял Карла Щурца…

— А также мистера Ки. — Часть сделки в отеле «Уормли» состояла в том, что пост министра почт (наиболее обильный источник должностей в стране) достанется демократу. Хейс выбрал сенатора-демократа от штата Теннеси Дэвида Ки.

— Ну… — Брайант смотрел куда-то вдаль поверх моей головы.

Мы договорились, что, пока я в Нью-Йорке, я буду писать на различные темы, представляющие интерес для публики. Вернувшись в Париж, я возобновлю свои столь высоко ценимые корреспонденции, если, конечно, не умру от голода. Несмотря на очевидное неприличие нашего пребывания в доме Сэнфорда, оно, должен признаться, спасло нам жизнь, потому что, несмотря на год тяжких трудов, у меня сейчас ровно столько денег, сколько их было в тот момент, когда я сошел на нью-йоркский берег; нет только тех перспектив, какие были тогда.

На прошлой неделе я обедал на Грамерси-парк у Тилдена. Присутствовали Биглоу, Грин и Пелтоны; все остальные придворные, похоже, куда-то исчезли. У входа больше не дежурит полицейский.

Меня тепло встретил не девятнадцатый президент, а холостяк-адвокат, счастливый в лоне своей семьи, своих книг и бесчисленных долларов.

— Должно быть, вы изрядно повеселились в Вашингтоне, — сказал Тилден, сопровождая нас с Эммой в семейную гостиную, где собрались последние лоялисты. Почему-то я вспомнил беднягу императора и императрицу в Чизлхерсте.

Биглоу пожал мою руку. Он тяжелее всех переживает поражение. Не тяжелее меня, однако: из них всех я единственный без гроша в кармане и перспектив на будущее. Все же я изо всех сил постарался выглядеть спокойным, как они.

— Какие новости от вашей подруги принцессы Матильды? — Биглоу старается даже словом не упоминать о выборах.

— Она прислала мне свою первую книгу. Биография Диди, ее покойной собачки.

— Поучительный жизненный путь?

— Для собаки — конечно. Я дам вам почитать.

— Я почитаю ее вслух моим собакам.

Так мы изощрялись в остроумии. Эмма была в подавленном настроении, но все же нашла в себе силы развлечь миссис Пелтон. Все завидуют нам, потому что мы едем в Париж.

— Хотел бы я тоже поехать. Губернатор уезжает, — вздохнул Грин.

Тилден кивнул.

— Биглоу соглашается быть моим чичероне. Мы хотим отплыть в июле, когда в Атлантике не бывает штормов. — Биглоу мне рассказал, что они заказали билеты в тот день, когда избирательная комиссия утвердила хейсовских выборщиков от Флориды.

Мы строим всевозможные планы встречи в Париже (если я не окажусь в долговой тюрьме). Биглоу предложил мне написать книгу о выборах.

— Тем более, что она практически вами написана. Я имею в виду ваши статьи в «Геральд».

Сначала эта идея не слишком меня увлекла, но через несколько дней после обеда на Грамерси-парк я переменил свое мнение. Когда я предложил такую книгу моему издателю Даттону, он пришел в восторг. Вчера в клубе «Лотос» я сказал об этом Гилдеру, который обещал попытаться заинтересовать ею Скрибнера. Я хочу заставить их схлестнуться из-за меня друг с другом, как если бы я был Марком Твеном!

Когда я уходил, Тилден сказал мне:

— Я слышал, что предложил вам Биглоу. Такая книга была бы очень интересна.

— Вы мне поможете?

— О, — его верхняя губа выгнулась в печальнейшей улыбке, — у меня есть масса материала. Скажу больше: улик. К примеру, один из пятнадцати членов избирательной комиссии получил за свой голос 100 ООО долларов. Меня это несколько удивляет, потому что обычная цена на этих выборах была 200 ООО. Но может быть, он просто не знал?

— Как бы я хотел, чтобы ему заплатили вы\ — сказал я искренне.

— Слава богу, что я этого не сделал. А потом — четыре года — это не так уж долго. Да и Хейс утверждает, что будет служить только один срок.

Я не мог ему ответить, что четыре года для меня сейчас равнозначны вечности. Тилден может думать о следующих выборах. Я не в состоянии позволить себе такую роскошь.

Между тем я решил написать эту книгу. Биглоу обещает рассказать мне все. Последний инцидент: после того как палата представителей приняла резолюцию, провозгласившую Тилдена президентом, Хьюит попытался убедить губернатора издать прокламацию о том, что четвертого марта он явится в Капитолий для вступления в должность законно избранного президента США. Как уверял Хьюит, в пятнадцати штатах войска готовы выступить в поход на Вашингтон. В ответ Тилден попросил Хьюита подать в отставку с поста председателя национального комитета демократической партии, что тот и сделал.

2

Сегодняшний день оказался тревожным и прекрасным одновременно.

В полдень в гостиной дома Сэнфорда римско-католический епископ, как говорится, с картой Ирландии на физиономии, крестил Блэза Делакруа Сэнфорда.

Мы с Эммой присутствовали в качестве крестных отца и матери младенца, который очень мило попискивал. Сэнфорд был в приподнятом настроении; мне он показался чуточку отвратительнее, чем обычно, из-за его благоприобретенной религиозности. Он то и дело и в самые неподходящие моменты вскрикивал «Слава всевышнему». Хорошо еще, он не предложил нам рухнуть на колени и вместе с ним вознести молитву, но я думаю, что это только вопрос времени.

После церемонии около пятидесяти гостей были приглашены к обеду; среди них оказался Уорд Макаллистер.

— Она не смогла прийти, — дохнул он в мое ухо. — Но она прислала восхитительную чашку. Это такая трагедия, потеря прекрасной миссис Сэнфорд. Он тяжко переживает, не правда ли?

— Очень тяжело. Как и все мы.

— Это так любезно с вашей стороны, что вы с княгиней остались с ним. У него нет семьи. У нее, конечно, есть семья. Но они на Юге, вы это знаете?

По моему мягкому настоянию на крестины пригласили Гилдеров (жена, сестра и сам литератор). Боюсь, что я переусердствовал в общении с литературными кругами. Сегодня я в клубе «Лотос», завтра — в «Сенчури». Я без устали заигрываю с издателями.

Я получил, как говорит Гилдер, царское предложение от Скрибнера.

— Он заплатит вам 5000 долларов за права на вашу книгу о выборах. — Гилдер был рад за меня не меньше, чем я за себя самого. — Разумеется, вы разрешите мне напечатать в «Скрибнере мансли» столько, сколько поместится.

— Мы так возбуждены, — сказала Дженетт Гилдер, хотя я так и не понял, чем именно: то ли свалившимся на меня счастьем, то ли пребыванием в одной комнате с Огюстом Бельмонтом.

Я ежедневно тружусь над книгой. Биглоу снабжает меня всевозможной информацией, а Тилден обещает самым тщательным образом просмотреть готовую рукопись.

Я был уже на пути к тому, чтобы вернуться к жизни, но сегодня днем моя жизнь неожиданно круто изменилась.

После ухода гостей мы сидели с Сэнфордом и Эммой в библиотеке стиля, который я определил бы как псевдоренессанс, с видом на Пятую авеню, очень светлую и кажущуюся новехонькой в лучах апрельского солнца. Мы с Сэнфордом пили шампанское, а Эмма все подливала себе кофе из массивного кофейника георгианского серебра.

— Мне понравился прием, — сказал Сэнфорд, закуривая длинную сигару. — Слава всевышнему! — Это последнее восклицание было адресовано потолку, который, вероятно, отделяет Сэнфорда от столь обожаемого им неба.

— Надеюсь, что мои литературные confrères не слишком нарушили стиль.

— Они внесли разнообразие. Как было мило со стороны Лины послать нам эту чашку. — В последнее время Сэнфорд почему-то называет Таинственную Розу ее семейным уменьшительным именем; вероятна, чем реже он ее видит, тем больше у него оснований считать ее своей закадычной подругой.

Эмма поставила кофейную чашечку на стол и сказала:

— Папа, Уильям и я обвенчались сегодня утром.

— Слава всевышнему на небесах! — Это было адресовано на сей раз не потолку, а мне.

— О боже, — сказал я, заразившись бесчисленными призывами к всевышнему.

— Нас обвенчал епископ еще до прихода гостей. — Эмма нервничала… от чрезмерного количества кофе, подумал я глупо.

— Почему же вы мне не сказали? — услышал я собственный голос, как будто доносящийся откуда-то издалека; признаюсь, он показался мне старческим ворчаньем.

— Потому что… — Эмма запнулась.

— Потому что, — сказал Сэнфорд, — мы боялись, что вы будете против. Так… скоро… после…

— Да. Это слишком скоро после… — жестко сказал я. С одной стороны (к чему отрицать?), я рад, что Эмма спасла себя, а заодно и меня от бремени, которое грозило меня раздавить, и все же, с другой стороны, я не могу перестать думать о Дениз, которая умерла только три месяца тому назад. — Почему вы не могли подождать еще несколько месяцев?

— Из-за ребенка. Ему нужна мать, — сказал Сэнфорд. — А мне… — его маленький изящный рот неожиданно скривился в непроизвольной улыбке; мне она показалась по-девичьи кокетливой, — а мне нужна Эмма.

— Орхидеи, — сказал я бездумно. Но они меня не слышали. Они смотрели друг на друга.

— Мы сочли это правильным, папа. — Эмма перешла на французкую скороговорку, и Сэнфорд, наверное, нас не понимал. — Уильям хочет уехать. В Париж. Как можно скорее. С ребенком. Со мной. Разумеется, я не могла ехать с ним, не обвенчавшись. Поэтому на прошлой неделе мы спросили епископа… он был так любезен. И все устроил.

— Я не педант, но мне это кажется чересчур скоропалительным. И… оскорбительным для Дениз.

— Ты хочешь, чтобы я разрыдалась? — Глаза Эммы и впрямь наполнились слезами.

— Извини.

— Я думаю, что Дениз бы нас простила. Она любила нас обоих. Уильяма и меня. И тебя тоже, папа. Если бы ты был там, с нами, ты бы лучше понял мой шаг.

— Неважно. — Я заговорил по-английски. — Что ж, примите мои поздравления, Сэнфорд.

Мой зять вскочил на ноги.

— Слава… — кажется, закричал он, — всевышнему! — и бросился пожимать мою руку.

Я поцеловал Эмму. Она разрыдалась. Итак, в этот прелестный апрельский день мы наконец похоронили знаменитую княгиню д’Агрижентскую и присутствовали при accouchement миссис Сэнфорд-второй, которая на следующей неделе отбывает во Францию со своим супругом на борту его яхты.

Я остаюсь в доме — писать книгу и купаться в неслыханной роскоши. Впервые за много лет я свободен. Я чувствую себя как узник, приговоренный к пожизненному заключению, с которого неожиданно и необъяснимо спали тяжкие оковы.

3

Мы расстались сегодня утром. Мой зять крепко пожал мою руку и очень удивился, что мы с Эммой не обнялись. Эмма пристально на меня посмотрела, начала было что-то говорить, но замолчала. Села в поджидавший их экипаж. Для сэнфордских чемоданов потребовалось два фургона.

— Вы ведь скоро к нам приедете. Все договорено? — Счастье еще, что он не называет меня «папа».

— Да, я скоро приеду. Как только кончу книгу.

— Слава всевышнему.

Они уехали, а мы с дворецким стояли в серых, утренних сумерках; день обещал быть дождливым.

По натуре я не любопытен; я не читаю чужих писем, не подслушиваю. Так как я с легкостью умею представить худшее, мне не нужно о нем знать. Я избегаю признаний и ненавижу секреты. Я полагаю, что даже в жизни тех, кого любишь, есть некая темная сторона, и я не из тех, кто требует во что бы то ни стало выставлять ее на всеобщее обозрение.

Чем выше подъем, тем ниже падение. Да. Любая банальность — правдива; любая правда банальна. К несчастью, чтобы это понять, требуется целая жизнь; понимание приходит в конце.

Вчерашний вечер я провел с Джейми по его настоянию.

— Мне нужно общество, Чарли. Я ненавижу всех.

— Это нормально.

— Не дождусь, когда я уеду из этого города. Мне не повезло.

Мы обедали в крошечном французском ресторанчике позади «Стейнвэй-холла». Джейми не появляется там, где его могут узнать. Я втайне надеялся, что он позовет меня в китайскую пагоду; но, как большинство мизантропов, он отчаянно нуждается в обществе.

Он перестал бывать у Дельмонико, предпочитает заглядывать в неприметные заведения, где веселятся люди, и если ему суждено встретить там кого-то из нью-йоркской знати, то лишь только таких, как он, падших. Он представляется себе Люцифером: и все из-за школярской потасовки с юным мистером Мэем.

Мое перо медлит… останавливается. Зачем об этом писать? Зачем эта летопись? Отвечу: привычка. Превращать жизнь в слова — значит приручать эту жизнь, обращаться с нею по своему усмотрению, а не наоборот. Слова преобразуют и меняют грубую жизнь, позволяют вынести невыносимое. Итак, в конце, как и в начале, только Слово. Кажется, я начинаю писать максимы.

Джейми повел меня к мадам Рестел; в ее богатом уютном салоне, как обычно, были очаровательные женщины и энергичные мужчины.

Джейми тотчас же скрылся в карточной комнате, оставив меня с хозяйкой; мадам Рестел как будто была рада меня видеть. Уговорила взять с подноса у лакея рюмку коньяка, хотя он плохо действует мне на сердце.

— Мы теперь соседи, — усмехнулась мадам; ее лучистые всезнающие глаза похожи на прожорливых хищных птичек, занятых вечными поисками корма.

— Все-то вы знаете…

— Я вижу, как вы входите в дом Сэнфорда и выходите оттуда. Но, — она нахмурилась, — я знаю отнюдь не все. Например, про очаровательную миссис Сэнфорд. Она очень мне нравилась.

— Чего же вы не знаете?

— Ну… она ведь умерла.

— Увы. Это ужасно.

— Но почему она умерла?

— Это могли бы рассказать вы, — холодно ответил я. — Вы это знаете, я — нет. Я знаю, что Дениз хотела ребенка и что вы сказали ей, что она сможет родить, если будет скрупулезно следовать предписанному вами режиму. Она следовала ему — и умерла.

Несколько минут мадам Рестел молчала. За ее плечом мне была видна комната для карточной игры. Красивые женщины стояли за спинами сосредоточенных картежников, без сомнения, подавая сигналы своим партнерам.

Наконец мадам Рестел сказала:

— В последний раз я видела миссис Сэнфорд год назад, когда она пришла ко мне и спросила, сможет ли она когда-нибудь иметь детей, и я объяснила ей, что это невозможно. Я была откровеннее, чем обычно себе позволяю, потому что она мне нравилась.

Комната начала расплываться и сжиматься перед моими глазами. Я подумал, что сейчас потеряю сознание или, еще лучше, умру.

— Однако прошлым летом, когда вас навестила моя дочь, вы ей сказали…

— Я никогда не видела вашу дочь, мистер Скайлер.

Здесь мне следовало остановиться, потому что я увидел в этих старых лучистых птичьих глазах отблеск правды, которую никто не должен знать. Но я не мог остановиться:

— А специальная сиделка? Ее ведь послали вы?

— Я не посылала никакой сиделки. И я не имею никакого отношения к тому, что произошло.

Не помню, как я дошел до дома.

Я направился прямо в комнату Эммы. Она читала в постели. Она улыбнулась; была очаровательна.

— Я от мадам Рестел.

Эмма отложила книгу. Она посмотрела на меня; выражение ее лица не изменилось.

Я сел на стул, потому что ноги больше меня не держали. Я посмотрел на Эмму; увидел ее, какой она была в тот филадельфийский вечер, за столом в сэнфордском салон-вагоне. Увидел сплетенные фигуры в летней беседке. И понял все. Я знал, что сделала Эмма. Или так мне казалось.

Однако Эмма не ушла от ответа.

— Мадам Рестел не любит неудач, папа. Они плохо отражаются на бизнесе.

— Она мне солгала?

Эмма вздохнула, заложила гребнем страницу.

— Если бы только тебе, я бы это пережила. Ты знаешь правду. Ты знаешь, что я была предана Дениз и что, если бы мне дано было выбирать между ней и Сэнфордом… — Эмма замолчала, вынула гребень из книги и заложила страницу пальцем. — Чтобы оградить свою профессиональную репутацию, мадам Рестел готова растрезвонить на весь Нью-Йорк свою ужасную версию. Вот почему мы уезжаем во Францию.

— Так что же произошло?

— Ничего, кроме того, что ты уже знаешь. Мадам Рестел полагала, что при надлежащей осторожности Дениз имела шанс остаться в живых.

— Всего лишь шанс?

— Да. По настоянию Дениз мы сделали вид, будто нет никакого риска. Но риск был. Вот почему я умоляла ее не… Но она не послушалась.

— Мадам Рестел говорит, что она никогда никого не посылала к Дениз.

— Для женщины, которой не существует, эта сиделка от мадам Рестел потребовала слишком много денег. Ее можно было бы разыскать… хотя я не хотела бы увидеть ее еще раз.

— Мадам Рестел говорит, что она никогда с тобой не встречалась.

Эмма улыбнулась.

— Никогда не встречаться с людьми — это обычная форма такта мадам Рестел. Может быть, мне следует описать ужасы ее гостиной?

— Нет. Мне стало легче. — Я встал. Эмма послала мне воздушный поцелуй, и тут я увидел, как между нами в короткий, похожий на галлюцинацию миг, медленно кружась, точно легкая снежинка, опускался крохотный белый лепесток.

— Bonne nuit, cher Papa.

— Спи спокойно, — сказал я искренне. Эмма раскрыла книгу и возобновила чтение. Я вернулся в свою комнату. И только что принял двойную порцию лауданума.

4

Я переехал в приятный номер отеля «Букингем» (семнадцать долларов в день, включая отличную еду) напротив собора св. Патрика. Окна моей комнаты смотрят на громадный сад очень красивой фермы, раскинувшейся к западу от Пятой авеню.

Я тружусь над книгой. Биглоу мне помогает. Время от времени пишу в «Пост». Каждый вечер меня куда-нибудь приглашают обедать, но я чудесным образом сбавляю, а не прибавляю в весе и иногда чувствую себя почти молодым. Разумеется, избавление от избыточного веса способствует полноте и восторгу моих сигарных интерлюдий.

Боюсь, что Брайант протянет недолго, но ведь ему — восемьдесят два? Да нет, уже восемьдесят три. Меня беспокоит, что станет со мной, когда его не будет, потому что «Геральд» для меня больше не существует: Джейми, превратившись в Кориолана, удалился в изгнание, а молодые редакторы «Пост» со мной не знакомы.

Брайант попросил меня написать статью о нашем друге Фицгрин Халлеке.

— У меня самого нет на это времени. Кроме того, я уже воздал ему должное на вечере в Нью-йоркском историческом обществе.

1 Спокойной ночи, папочка (фр.).

Сегодня, утром прекрасного майского дня, я был одновременно и журналистом и мемуаристом, потому что меня пригласили сказать несколько слов на открытии памятника Халлеку в Центральном парке.

Говорили также Брайант и почетный гость, Его Мошенничество собственной персоной, президент Соединенных Штатов Резерфорд Б. Хейс, истинный ценитель, как он это прокламировал, наших доморощенных псаломщиков или сладкопевцев.

Мы сидели на деревянной платформе возле бронзовой статуи, которая ничуть не похожа на Халлека, каким я его знал, однако ведь лучшие статуи в отличие от лучших слов всегда лгут.

Я произнес очень короткую речь, вспомнил наш кружок в таверне «Шекспир», где Халлек был признанным гением. Я удивительно легко держался на ногах и почти убежден, что мне следует наконец отправиться в лекционное турне, как только будет закончена книга.

У меня не было возможности побеседовать с президентом. Брайант предусмотрительно устроился таким образом, что подойти к президенту было нельзя, не отдавив предварительно длинных ног Брайанта.

Хейс — довольно дородный человек внушительной комплекции с застывшей свирепой гримасой на лице. Я смотрел на него с восхищением, потому что он в конечном счете мое создание, главное действующее лицо книги, которую я пишу. Не часто писатели имеют возможность увидеть во плоти своих вымышленных героев.

Специальное сообщение для «Нью-Йорк ивнинг пост»

От Уильяма Каллена Брайанта

С невыразимой печалью я вынужден сообщить о внезапной кончине Чарлза Скермерхорна Скайлера, друга, коллеги, одного из последних — вместе со мной — свидетелей давних времен города Никербокеров.

Я видел моего старого друга утром в день его смерти, 16 мая 1877 года, в Центральном парке, где мы оба присутствовали на открытии статуи, увековечившей память нашего общего, давно умершего друга поэта Фицгрин Халлека. Кстати, мистер Скайлер в момент своей кончины писал для нашей газеты отчет об этой памятной церемонии.

Мне всегда особенно больно, когда уходит коллега, с которым нас связывает столь многолетнее сотрудничество. Я познакомился с мистером Скайлером пятьдесят лет назад, когда он впервые начал писать для «Ивнинг пост». Но истинная его слава прочно покоится на тех бесценных исторических сочинениях, которые он написал за годы своей жизни, проведенной главным образом в Европе. Быть может, самой замечательной его работой явилась захватывающая и колкая книга «Париж под коммунистами».

До самой своей смерти мистер Скайлер продолжал работать…

Как в романах «Бэрр» и «Вашингтон, округ Колумбия», я смешал реальных людей с вымышленными. Чарлз Скермерхорн Скайлер и его дочь Эмма вымышлены (хотя теперь Чарли кажется мне вполне реальным). Вымышлены также супруги Сэнфорд и омерзительный Уильям де ла Туш Клэнси. Читатели Генри Адамса, конечно, заметят воскрешение барона Якоби.

Все остальные персонажи существовали; они говорили и делали примерно то, что я заставил их говорить и делать. 1876 год был, вероятно, самой низкой точкой в истории нашей республики; знать кое-что о происходившем тогда, думаю я, нам очень полезно сейчас, потому что времена становятся снова не слишком утешительными.

Хотя я испытываю глубокое недоверие к авторам трилогий (к авторам тетралогий — тем более), я написал именно трилогию. «Бэрр», «1876» и «Вашингтон, округ Колумбия» запечатлели последовательно историю Соединенных Штатов от Революции до… так сказать, начала Камелота. Некоторые персонажи «Бэрра» появляются снова в «1876», в то время как «Вашингтон, округ Колумбия» рассказывает, среди прочего, о делах сына и внука супругов Сэнфорд.

Профессор Эрик Л. Маккитрик и Э. Маккитрик прочитали рукопись «1876», твердой рукой выправив неизбежные ошибки и анахронизмы. Я им очень признателен.

Гор Видал 15 августа 1975 года

КОММЕНТАРИЙ

К с. 19. Золотой Рог — бухта в проливе Босфор, на обоих берегах которой расположен город Стамбул.

К с. 20. Рип Ван Винкль — герой одноименной новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга. Проспав двадцать лет, Рип Ван Винкль поразился переменам в своей родной деревне.

Боннер, Роберт (1824–1899) — американский издатель. В 1850 г. купил за 900 долларов увядающий коммерческий вестник «Мерчанте леджер», который с 1855 г. превратил в процветающий литературный журнал «Леджер» с тиражом 500 тыс. экз., печатавший главным образом рассказы «для семейного чтения». Издание прекратилось со смертью Боннера.

Ван Бюрен, Мартин (1782–1862) — восьмой президент США (1837–1841).

Ирвингу Вашингтон (1783–1859) — американский писатель и дипломат.

Халлеку Фицгрин (1790–1867) — американский поэт.

Никербокер — голландец (устар. англ.) у особо — житель Нового Амстердама, голландского городка, переименованного в Нью-Йорк в 1664 г. Слово приобрело необычайную популярность благодаря блестящей литературной мистификации В. Ирвинга — «Истории Нью-Йорка» (1809), изданной как рукопись некоего Дидриха Никербокера. Любопытно, что в штате Нью-Йорк с 1674 г. действительно жила семья Никербокер — выходцев из Голландии. Здесь никербокер употреблено в смысле «старый, коренной ньюйоркец».

Джексону Эндрю (1767–1845) — седьмой президент США (1829–1837).

К с. 21. Даттону Эдвард Пейсон (1831–1923) — американский издатель, основатель издательства «Э. П. Даттон энд Ко», существующего поныне.

Мадам Джу мел (Джумел, Элиза Браун, 1775–1865) — вдова богатого виноторговца, вышедшая замуж за Аарона Бэрра (см. комм, к с. 60). Особняк Джумел, о котором идет речь, представляет собой историческую реликвию Нью-Йорка. Построенный в 1766 г. богатым купцом Моррисом, дом в годы Войны за независимость (1775–1783) служил попеременно штабом Джорджа Вашингтона и английского командующего генерала Клинтона. В 1903 г. особняк выкуплен городом у наследников, в 1945 г. отреставрирован и открыт для публики. См. также роман «Вице-президент Бэрр».

Поттерс-филд (Земля горшечника — англ.) — так назывался участок земли, купленный, согласно евангельской легенде, на тридцать сребреников Иуды; на нем было устроено кладбище для бедняков. Возможно, на месте нынешней Вашингтон-сквер столетия назад было такое же кладбище.

Батарея — парк на южной оконечности острова Манхэттен, где когда-то располагалась сначала голландская, а затем английская береговая артиллерия и замок Клинтон, впоследствии переименованный в Касл-гарден.

К с. 22. Императрица Евгения (1826–1920) — супруга Наполеона III. После капитуляции французов под Седаном (1870) и падении Второй империи (1852–1870) бежала в Англию, где жила в ссылке в городке Чизлхерст.

Принцесса Матильда (1820–1904) — дочь Жерома, младшего брата Наполеона Бонапарта. В ее салоне в годы Второй империи бывали выдающиеся деятели французской культуры.

К с. 23. Беннет, Джеймс (Джейми) Гордон (1841–1918) — американский газетный издатель. От своего отца, Джеймса Гордона Беннета-старшего (1795–1872), унаследовал газету «Нью-Йорк геральд», заложившую многие традиции американской журналистики. Беннет-старший первый широко пользовался телеграфом для передачи информации, послал шесть собственных корреспондентов в Европу, ввел рубрики полицейской хроники и финансовых новостей с Уолл-стрит, печатал иллюстрации. Погоня за сенсациями была главной газетной политикой «Геральд». Репутация газеты упрочилась в годы Гражданской войны (1861–1865); на передачу сообщений с фронта Беннет-старший истратил огромные по тем временам средства — 525 тыс. долларов, послав на фронты более шестидесяти корреспондентов. Беннет-младший поддержал репутацию газеты (об этом рассказано в романе); «Геральд» отличалась, наряду с низкопробной сенсационностью, обилием корреспонденций из-за рубежа. С 1877 г. Беннет-младший, после скандала, описанного в романе, поселился в Париже, руководил газетой по телеграфу, приступил к выпуску лондонского и парижского издания «Геральд».

К с. 24. Валгалла (Вальхалла) — чертог мёртвых; в скандинавской мифологии зал во дворце Одина, куда попадают после смерти павшие герои.

…был, похоже, зачарован четвертым сословием… — Четвертое сословие — ныне малоупотребительное образное название прессы, заключающее в себе слегка иронический оттенок, но одновременно подчеркивающее ее могущество. Английский политический деятель, историк и эссеист Т. Маколей был одним из первых, кто дал прессе такое определение: «Галерея, где сидят репортеры, представляет четвертое сословие этой страны» (1828). Еще раньше английский литератор У. Хэзлит сказал о журналисте У. Коббете: «Он являет собой нечто вроде четвертого сословия в политической жизни страны» (1821). В социальной структуре докапиталистической Европы первые два сословия составляли дворянство и духовенство, а третье, непривилегированное, — ремесленники, купцы, крестьяне.

К с. 27. Миссис Астор (Каролина Скермерхорн Астор) — жена Уильяма Астора (1829–1892), внука Джона Джекоба Астора I. Знаменита как предводительница нью-йоркского «высшего света».

Астор, Джон Джекоб III (1822–1890) — американский финансист, внук Джона Джекоба Астора I. Его сын стал основателем английской ветви клана Асторов, из которых наиболее известна реакционная политическая деятельница леди Астор (1879–1964).

Астор, Джон Джекоб I (1763–1848) — мультимиллионер, выходец из Вальдорфа (Германия). Начал с торговли мехами, при этом беззастенчиво грабил индейцев, основал Американскую меховую компанию, потом переключился на земельные спекуляции и создал крупнейшее личное состояние в США. Наследникам Астора до сих пор принадлежит крупная земельная собственность в Нью-Йорке.

К с. 28. «Босс» Твид (Твид, Уильям Марси, 1823–1878) — американский политический деятель, лидер Таммани-холла, организации демократической партии штата Нью-Йорк. В 50-е гг. стал полновластным хозяином «политической машины» Нью-Йорка. Шайка Твида украла из городской казны, по разным подсчетам, от 45 до 200 млн. долларов. Усилиями главным образом губернатора Тилдена (см. комм, к стр. 29), Твид был дважды судим и приговорен к двенадцати годам тюрьмы, однако срок ему был снижен до одного года. Арестованный снова, бежал сначала на Кубу, оттуда в Испанию; в 1976 г. был выда Соединенным Штатам. Умер в тюрьме. Имя Твид в истории США стало равнозначным понятию политической коррупции.

Генерал Грант (Грант, Улисс Симпсон, 1822–1885) — восемнадцатый президент США (1869–1877). Окончил военную академию Вест-Пойнт (1843). В 1864 г. президент Линкольн назначил его главнокомандующим федеральной армией в Гражданской войне против южных штатов. Республиканская партия, использовав его репутацию военного героя, дважды провела Гранта в Белый дом. Администрация Гранта была отмечена неслыханной политической коррупцией. После президентской службы совершил кругосветное путешествие, вернувшись в Нью-Йорк, попытался заняться банковским бизнесом, но пал жертвой мошенничества и разорился. Уже тяжело больной, написал два тома воспоминаний, которые закончил за несколько дней до смерти. Воспоминания были подготовлены к печати М. Твеном.

Кук, Джей (1821–1905) — американский финансист, основатель банка «Джей Кук и Ко», разбогатевший в годы Гражданской войны благодаря военным займам и продаже правительственных военных облигаций. После войны занялся железнодорожными спекуляциями; попытка финансировать стомиллионное строительство железной дороги «Юнион пасифик» привела его банк к краху и вызвала, в числе других причин, финансовый крах в США 1873 г.

Гулд, Джей (1836–1892) — американский финансист. Путем ловких спекуляций стал владельцем ряда железных дорог, надземной железной дороги Нью-Йорка и телеграфной компании «Вестерн юнион». Вместе с Дж. Фиском и Д. Дру участвовал в грандиозном мошенничестве — скупке золота в 1869 г. Авантюристы попытались привлечь к своим планам президента Гранта; когда последний понял, что ему грозит крупнейший скандал, он распорядился пустить в продажу большие партии золота из казначейства; это вызвало резкое падение цены золота и финансовый крах (так называемая «черная пятница» 24 сентября 1869 г.).

Фиск, Джеймс (1834–1872) — американский финансист-спекулянт. Разбогател в годы Гражданской войны на контрабандных поставках южного хлопка на Север и продаже облигаций южан в Англии. После войны занимался железнодорожными аферами (скандал с железной дорогой Эри) и участвовал в 1869 г. в скупке золота, что привело к биржевому краху. Мошенничества Фиска воссозданы в книге братьев Чарлза и Генри Адамсов (см. комм, к с. 84) «История Эри» (1871).

…генерал Грант выставит свою кандидатуру на третий срок… — XXII поправка к конституции США, ограничивающая срок пребывания на посту президента двумя четырехлетиями, была принята в 1951 г.

К с. 29. Тилден, Сэмюел Джонс (1814–1886) — американский политический деятель, юрист по профессии. В 1866–1874 гг. в качестве председателя комитета демократической партии штата Нью-Йорк вел борьбу с шайкой Твида. Губернатор штата (1875–1877). Попытка Тилдена стать президентом США подробно описана в романе. Состояние, которое Тилден приобрел в качестве адвоката железнодорожных компаний, после его смерти легло в основу создания Нью-йоркской публичной библиотеки.

Галлатин, Альберт (1761–1849) — американский политический деятель и финансист, уроженец Швейцарии, министр финансов в кабинете Джефферсона (1801–1809), проводил политику сокращения военных расходов в пользу экономического развития США.

Джефферсон, Томас (1743–1826) — третий президент США (1801–1809), автор Декларации независимости (1776).

К с. 31. Биглоу, Джон (1817–1911) — американский политический деятель и издатель, юрист по образованию. В 1848–1861 гг. вместе с Уильямом Брайантом (см. комм, к с. 41) издавал газету «Ивнинг пост». С 1861 по 1865 г. служил во Франции, сначала генеральным консулом в Париже, затем посланником. Сыграл на этом посту немалую роль, воспрепятствовав признанию Конфедерации Юга Францией. Нашел в Париже считавшуюся потерянной рукопись автобиографии Бенджамина Франклина и издал ее в 1868 г. Издал также сочинения Б. Франклина (10 тт. 1887–1888) и написал его биографию (1874). Автор биографии С. Тилдена (1895) и ряда книг по международной политике.

К с. 33 …как Тамбурлен — Персе полис. — Тамбурлен (Тамерлан, Тимур) — среднеазиатский военный и государственный деятель (1336–1405), персонаж драмы Кристофера Марло «Тамбурлен великий» (1587). Персеполис — древняя столица Персии.

К с. 34. …над нашими головами… промчались вагончики… — Первая нью-йоркская надземная железная дорога была построена в 1867 г.

К с. 38. Мы воспульзуемся… вертикальной железной дорогой. — Первые пассажирские лифты, приводимые в движение паровым двигателем, появились в США в 1850 г.

К с. 40. Сарсапарилла — растение, произрастающее в Центральной и Южной Америке. Ароматичные вещества, добываемые из его корня, идут на приготовление лекарств и прохладительного напитка того же названия.

Юнион-клуб — клубы Союзной лиги начали возникать на севере США в годы Гражданской войны, они ставили своей целью защиты союза штатов. Клубы распространяли литературу, собирали пожертвования, вербовали добровольцев. После войны отделения клуба на Юге трансформировались в форпосты республиканской партии, на Севере со временем превратились в консервативные политические организации.

К с. 41 Брайант, Уильям Каллен (1794–1878) — американский поэт и газетный издатель, юрист по образованию. С 1829 г. и до конца жизни был совладельцем и редактором газеты «Ивнинг пост». Переводчик «Илиады» (1870) и «Одиссеи» (1872). Известна биография Брайанта, написанная его бывшим коллегой, одним из персонажей романа, Джоном Биглоу (1889). Персонаж романа «Вице-президент Бэрр».

Гилдеру Ричард Уотсон (1844–1900) — американский поэт и издатель, редактор ведущих литературных журналов «Скрибнере мансли» и «Сенчури». Жена Гилдера была художницей, сестра — литературным и театральным критиком, их дом долгие годы был литературным салоном и превратился впоследствии в «Клуб писателей» (1882).

Лэсли, Фрэнк (1821–1880) — американский художник-гравер и издатель, долгие годы работал в Англии в редакции еженедельника «Иллюстрейтед Лондон ньюс». В 1848 г. эмигрировал в США, где основал газету «Фрэнк Леслиз иллюстрейтед ньюспейпер» (1855). Его газета была особо популярна в годы Гражданской войны, когда он широко использовал художников для зарисовок батальных сцен. Многие иллюстрации газеты имеют сегодня историческую ценность (две из них вопроизводятся на форзаце этой книги). Разорился в 1877 г. Его жена, ярая феминистка, издавала женский журнал «Фрэнк Леслиз ледиз джорнел», после смерти мужа сумела восстановить финансовое положение изданий.

К с. 42. Чикамога — городок в штате Джорджия, место кровопролитного сражения Гражданской войны (август— ноябрь 1863 г.).

К с. 44. Мандала — диск, круг, сакральный буддийский знак — символическое изображение космоса.

…наподобие… магического куста, в любой момент готового воспламениться… — образ, навеянный библейской легендой о Моисее, которому явился бог из горящего куста.

Истлейковская мебель — английский стиль в мебельном искусстве, характеризовавшийся сначала возрождением старых форм, впоследствии адаптировал готические и японские мотивы. Назван по имени Чарлза Истлейка (1796–1865), английского дизайнера и искусствоведа.

К с. 45 Леггет, Уильям (1801–1839) — американский журналист и редактор. Издавал еженедельник «Критик», где был единственным автором, затем стал совладельцем и соредактором газеты «Ивнинг пост» (совместно с У. К. Брайантом). Персонаж романа «Вице-президент Бэрр».

К с. 47. Мамона — бог богатства у древних иудеев; в христианстве — злой дух, олицетворение стяжательства.

К с. 48. Трейн, Джорж Фрэнсис (1829–2904) — владелец пароходной и акционер ряда железнодорожных компаний. Совершил четыре кругосветных путешествия, во время Парижской Коммуны находился во Франции. Оставил большое литературное наследие (путевые очерки, воспоминания).

«Crédit Mobilier» — подставная банковская компания, созданная в связи со строительством железной дороги «Юнион пасифик». О. Эймс, Т. Дьюрант и другие держатели акций «Юнион пасифик» заключали контракты с «Crédit Mobilier», т. е. фактически с самим собой. Присвоив 23 миллиона долларов, мошенники к 1869 г. оставили «Юнион пасифик» в тяжелейших долгах. Чтобы выпутаться из затруднений, Эймс по дешевке продал акции дороги конгрессменам, надеясь этим предотвратить расследование аферы конгрессом. В письме своему коллеге он сообщил, что «поместил акции в такие руки, которые принесут нам наибольшую пользу», и привел список облагодетельствованных членов конгресса. Письмо было опубликовано и вызвало политический скандал, в результате которого многие конгрессмены получили порицания, а вице-президент Скайлер Колфакс (1823–1885, вице-президент США в 1869–1873 гг.) расстался с политической карьерой. Впрочем, ни одного судебного преследования возбуждено не было. Название этой компании, наряду с именем Твид, стало в США синонимом политической коррупции.

К с. 51 Иглстон, Джордж Кэри (1839–1911) — американский писатель и редактор, брат писателя Эдварда Иглстона (см. комм, к с. 117). В 1875–1881 гг. — литературный редактор газеты «Ивнинг пост». Автор романов об американском Юге, двухтомной «Истории военных действий Конфедерации» (1910) и автобиографической книги «Воспоминания мятежника» (1874).

К с. 52 Бьюкенену Джеймс (1791–1868) — пятнадцатый президент США (1857–1861). Среди многих постов, которые он занимал до прихода в Белый дом, стоит отметить пост посланника в Петербурге (1832–1833), именно тогда был заключен первый торговый договор США с Россией. Президентство Бьюкенена отмечено целым рядом ошибок и компромиссов, приведших к Гражданской войне. После того как в юности умерла невеста Бьюкенена, он так и не женился и стал единственным в истории США холостяком в Белом доме. Роль хозяйки Белого дома исполняла его племянница.

К с. 55 Фальстаф и принц Хел (Генри) — персонажи драмы В. Шекспира «Генрих IV».

К с. 56 Стенлиу Генри Мортон (1841–1904) — английский журналист и путешественник. Сражался в годы Гражданской войны в США попеременно за Север и Юг. В 1868 г. был корреспондентом «Геральд» во время похода англичан на Абиссинию. Затем Дж. Беннет-младший послал его на поиски исследователя Африки Дэвида Ливингстона, которого Стенли нашел у озера Танганьика в 1871 г. Совершил еще несколько путешествий в Африку, способствовал колониальным захватам Англии и Бельгии. По возвращении в Англию был избран в парламент. Его книги «Как я нашел Ливингстона» и «В дебрях Африки» переведены на русский язык.

Ливингстону Дэвид (1813–1873) — английский ученый-путешественник, исследователь Африки. В 1866 г., отправившись на поиски истоков Нила, заболел, и о нем долго ничего не было известно в Европе. Умер в Африке. Несколько его книг переведено на русский язык.

К с. 57 Барнуму Финеас Тейлор (1810–1891) — зачинатель шоу-бизнеса в США. В 1842 г. создал музей в Нью-Йорке, где выставлялись всевозможные сенсационные экспонаты вроде сиамских близнецов. Организатор гастролей в США шведской певицы Дженни Линд (см. комм, к с. 79). В 1871 г. создал знаменитый Цирк Барнума (впоследствии — Барнума и Бейли). Автор нескольких книг, в т. ч. «Автобиографии» (1855).

К с. 58 Нордхоффу Чарлз (1831–1901) — американский журналист, выходец из Германии. Служил сначала на военном флоте, затем на китобойных и рыболовецких судах. Автор нескольких книг о морской жизни. В 1874–1890 гг. — вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк геральд», крупнейший политический обозреватель своего времени. Кроме упомянутой в романе книги о коммунистических обществах Америки, опубликовал в год выборов 1876 г. книгу «Хлопковые штаты летом 1875 г.».

К с. 60 Бэрру Аарон (1756–1836) — американский политический деятель, участник Войны за независимость в чине полковника, юрист по образованию. Покинув армию по состоянию здоровья, занялся адвокатской практикой и политической деятельностью в Нью-Йорке. Был членом законодательного собрания штата Нью-Йорк, сенатором США (1791–1797). Он первый использовал Общество Таммани в политических целях на выборах 1800 г., когда баллотировался в вице-президенты США, а Т. Джефферсон — в президенты. Умелым маневрированием Бэрр обеспечил победу республиканцам (не путать с нынешней республиканской партией) на выборах, но неожиданно для себя получил равное с Джефферсоном число голосов в коллегии выборщиков (см. комм, к с. 322). В соответствии с конституцией исход выборов был решен в палате представителей, лишь в 36-м туре голосования президентом был избран Джефферсон. Вице-президентство Бэрра, как и вся его дальнейшая политическая карьера, было омрачено дуэлью с его извечным политическим соперником Александром Гамильтоном, который погиб на дуэли (1804). В дальнейшем Бэрр попытался заняться колонизацией западных территорий, спровоцировав войну с Испанией. Точные его планы так и остались неизвестными, однако президент Джефферсон распорядился предать своего бывшего вице-президента суду за измену Соединенным Штатам. Оправданный в 1806 г. судом в Ричмонде, Бэрр, спасаясь от новых судебных преследований, уехал в Европу. Вернувшись через несколько лет в США, занимался до конца дней частной адвокатской практикой. Биография А. Бэрра легла в основу романа Гора Видала «Вице-президент Бэрр» (1973, русс. пер. 1977).

К с. 62 Тюильри — бывший королевский дворец в Париже.

К с. 65 Олбани — административный центр штата Нью-Йорк.

К с. 66 Четвертое июля — национальный праздник США, день принятия Декларации независимости (1776).

Лозунг «Союз отныне и навсегда…» — слова эти принадлежат американскому политическому деятелю Д. Уэбстеру (1782–1852) и взяты из его речи в сенате, т. н. «второго ответа Хейну» (1830); они стали фактически лозунгом Линкольна в борьбе против отделения южных штатов. Полностью фраза Уэбстера звучит: «Свобода и Союз, отныне и навсегда, единые и неделимые».

Американский орел — орел объявлен национальной эмблемой США указом конгресса в 1782 г. Изображение орла было также на знаменах римских легионов и наполеоновской армии.

К с. 68…ог Стайвезентов до Ливингстонов. — Старейшие фамилии Нью-Йорка. Петер Стайвезент (1610–1672) был генеральным директором голландской колонии Новые Нидерланды. При нем (в 1664 г.) колония отошла к Англии. Ливингстоны — семья адвокатов, политических деятелей и дипломатов раннего периода истории США.

Макаллистер, Сэмюел Уорд (1827–1895) — адвокат по профессии. Разбогатев на адвокатской практике в Калифорнии, в 1852 г. обосновался в Нью-Йорке и всецело отдался светской жизни, создавая, совместно с Каролиной Астор, нью-йоркское «высшее общество» — «патриархов», а впоследствии — «четыреста семейств». В 1892 г., увидев, что приглашенные гости не вмещаются в ее бальной зале, миссис Астор предложила У. Макаллистеру сократить их число до четырехсот. С тех пор слова «четыреста семейств» стали нарицательными, они обозначают социальную исключительность. Свой «светский опыт» У. Макаллистер воплотил в книге «Общество, каким я его знал» (1890).

К с. 71 Угол таинств (букв.: Угол, где говорят «аминь»). — Один из нью-йоркских политических боссов, Томас Платт (1833–1910), проводил по воскресеньям собрания своих сторонников в углу холла гостиницы «Пятая авеню». Когда он провозглашал политические лозунги или решения, его сторонники громко отзывались: «аминь». Хотя это название утвердилось в 90-е годы прошлого века, Видал относит его к несколько более раннему времени.

К с. 73 Стюарт, Александр Терней (1806–1876) — американский торговец, уроженец Ирландии, приехал в Нью-Йорк в 1820 г., начинал с торговли ирландскими кружевами. В 1862 г. открыл крупнейший магазин в мире. В 1869 г. президент Грант назначил его министром финансов, однако назначение не было утверждено конгрессом.

Вандербильт, Корнелиус (1794–1877) — американский железнодорожный магнат, разбогател на пароходных перевозках по Гудзону, отчего и заслужил иронический титул «коммодора». В 1851 г. во время «золотой лихорадки» упрочил свое состояние, организовав пароходную линию с Восточного побережья США в Калифорнию, включая сухопутный отрезок через Никарагуа. С началом Гражданской войны занялся железнодорожным бизнесом, прибрав к рукам Нью-йоркскую центральную железную дорогу, в 1873 г. соединил Нью-Йорк с Чикаго и в конце концов стал владельцем целой железнодорожной «империи».

К с. 74 Луксор — город на Ниле, знаменитый своими храмами.

К с. 77 Тейлор, Байард (1825–1878) — американский поэт, журналист и путешественник. Перевел на английский язык «Фауста» Гёте.

Бэбкок, Орвилл Э. (1835–1884) — офицер, окончил академию Вест-Пойнт (1861), участник Гражданской войны, с 1864 г. — адъютант генерала Гранта, с 1868 г. — личный секретарь президента Гранта. Обвинен большим жюри по делу о незаконной торговле виски, освобожден от судебного преследования благодаря вмешательству президента; вскоре вышел в отставку.

К с. 79 Линду Дженни (1820–1887) — шведская певица, с большим успехом гастролировала в США (1850–1852).

Мадам Сан-Жен (Бесцеремонная — фр.) — прозвище жены наполеоновского маршала Лефевра, бывшей прачки, шокировавшей двор своими манерами. В Версале есть ее портрет, о котором, видимо, и вспомнил рассказчик.

К с. 81 «Марта» («Марта, или Ярмарка в Ричмонде») — опера немецкого композитора Ф. Флотова (1847).

К с. &2 Стедману Эдмонд Кларенс (1833–1908) — американский банкир, поэт и критик. Автор книги «Викторианские поэты» (1876).

К с. 82 Сент-Бёву Шарль Огюстен (1804–1869) — французский критик.

К с. 84 Тэну Ипполит (1828–1893) — французский литературовед и философ.

Готье, Теофиль (1811–1872) — французский писатель и критик, пропагандист теории «искусства для искусства».

…скорее зажарит водяную птицу, чем напишет ей оду. — Намек на стихотворение У. К. Брайанта «Водяной птице».

Уиллис, Натаниел Паркер (1806–1867) — американский писатель, журналист и редактор, издатель ряда популярных журналов («Миррор», «Хоум джорнел» и др.). Оставил несколько сборников рассказов и публицистики. Несколько лет провел в Европе в качестве корреспондента.

Миллер, Джоакин (1839–1913) — американский поэт, юность которого прошла в Орегоне среди золотоискателей и индейцев.

…которого, кажется, зовут Пирс. — Имеется в виду Амброз Бирс (1842–1913), американский писатель и журналист. Большую часть жизни провел в Калифорнии, писал сатирические рассказы для газет и журналов. В 1872–1875 гг. жил в Лондоне. В 1913 г. уехал в Мексику, где бесследно исчез.

…потомка Адамсов, издающего в Бостоне «Норт Америкэн ревью». — Адамс, Генри Брукс (1838–1918) — американский историк и писатель, автор книг «История Соединенных Штатов в годы президентства Джефферсона и Мэдисона» (9 тт. 1889–1891), «Монт Сент-Мишель и Шартр» (1904). «Воспитание Генри Адамса» (1906), романа «Демократия» (1880) и множества других произведений. Г. Адамс был внуком и правнуком двух президентов Адамсов.

К с. 85 Ренан, Жозеф Эрнест (1823–1892) — французский писатель, историк, семитолог.

К с. 96 Старый Готам — шуточное название Нью-Йорка, которое можно перевести как «город дураков»; впервые использовано Вашингтоном Ирвингом в книге «Записки Салмагунди». Первоначально Готам — название английской деревни, жители которой прославились множеством смешных и глупых поступков (например, попыткой утопить угря). Эти истории собраны в книге XVI в. «Веселые сказки Готама».

К с. 99 Хоуэлле, Уильям Дин (1837–1920) — американский писатель, критик и редактор. Написав предвыборную биографию Линкольна, в 1861 г. получил пост консула в Венеции. Автор множества романов, рассказов, пьес, критических эссе, нескольких автобиографических книг. Многие годы — редактор ведущего литературного журнала «Атлантик мансли».

…вызвали эту нехарактерную для меня вспышку. — Отношение героя-рассказчика к Твену вполне объяснимо: Скайлер, приехавший из Парижа с его утонченной аристократической культурой, не приемлет прежде всего демократизма Твена, а его юмор находит грубым. Поэтому он и позволяет себе ряд довольно злых выпадов в его адрес, хотя в дальнейшем приходит к более справедливой оценке творчества американского сатирика.

К с. 100 Крокетт, Дэвид (1786–1936) — американский конгрессмен, участник многочисленных военных экспедиций против мексиканцев и индейцев. Эта колоритная личность возникает на страницах романа «Вице-президент Бэрр».

Аламо. — В сражении при Аламо (крепость на месте нынешнего города Сан-Антонио, штат Техас) во время американо-мексиканской войны погиб весь гарнизон американской армии, в том числе Д. Крокетт (1836).

К с. 102 Дельмонико, Лоренцо (1813–1881) — знаменитый ресторатор. Приехал в Нью-Йорк из Швейцарии в 1832 г. и вскоре открыл первый ресторан, где подавались европейские блюда. К 60-м гг. XIX в. рестораны Дельмонико приобрели широкую известность.

К с. 103 Холл, Абрам Оуки (1826–1898) — американский политический деятель и журналист, один из лидеров Таммани-холл, мэр Нью-Йорка, член твидовской шайки. «Элегантный Оуки», как его называли, служил нарядной ширмой, за которой осуществлялось опустошение городской казны. После разоблачения Твида был привлечен к суду, но убедил присяжных, что ничего не знал о преступлениях. После суда занялся журналистской и литературной деятельностью.

К с. 104 Август (Октавиан) — римский император (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.). При нем Рим был значительно перестроен.

К с. 105 Свартвут, Сэм (1783–1856) — персонаж романа «Вице-президент Бэрр», таможенный инспектор нью-йоркского порта, похитивший из кассы миллион долларов и бежавший в Европу.

Артур, Честер (Чет) Алан (1830–1886) — двадцать первый президент США (1881–1885). В 1871–1878 гг. занимал должность инспектора нью-йоркского порта. Избранный вице-президентом на выборах 1880 г., он стал президентом после убийства президента Дж. Гарфилда (см. комм, к с. 194).

К с. 111… использовал…секретную службу. — Секретная служба была создана в 1865 г. при министерстве финансов в связи с широко распространившейся в годы Гражданской войны подделкой валюты. На эту службу была возложена также охрана Белого дома, президента и высших правительственных чиновников.

К с. 112 …сходить поглазеть на слона. — Этот американизм означает «познакомиться с жизнью большого города».

К с. 114 …через двух сестер, которых он пристроил к маклерскому бизнесу. — Имеются в виду сестры Клафлин — Виктория (1838–1927) и Теннеси Селеста (1846–1923), пропагандистки спиритизма, которым покровительствовали некоторые финансисты и промышленники, в том числе К. Вандербильт. Витория Клафлин (Вудхалл) сама играла на бирже, издавала феминистский журнал «Вудхалл энд Клафлин уикли»; в 1872 г. стала первой женщиной, выдвинутой кандидатом в президенты США от одной из мелких партий. Именно она (в целях саморекламы) возбудила упомянутый в романе судебный процесс против Г. У. Бичера (см. комм, к с. 149).

К с. 117 Кавур, Камилло Бенсо (1810–1861) — итальянский политический деятель. После объединения Италии — глава правительства (1861).

ГодкиНу Эдвин Лоренс (1831–1902) — американский издатель. Основатель и редактор журнала «Нейшн» (1865–1900), после смерти У. К. Брайанта редактор газеты «Ивнинг пост» (1883–1900).

ИглстоНу Эдвард (1837–1902) — американский писатель, автор рассказов и романов из жизни фронтира, в том числе «Гусыня-учительница» (1871). Задумал написать историю американской жизни, успел выпустить два тома.

ДефоресТу Джон (1826–1906) — американский писатель, приобрел известность фронтовыми очерками о Гражданской войне. Автор романов «Мисс Равенел уходит к северянам» (1867) и «Честный Джон Вэйн» (1875) — о политической коррупции в Вашингтоне.

К с. 118 Готорн (Хоторн), Натаниел (1804–1864) — американский писатель. Здесь автор имеет в виду роман Готорна «Мраморный фавн» (1860).

К с. 119 Винтергальтеру Франц Ксавер (1806–1873) — немецкий живописец-портретист, автор множества портретов царствующих особ, в том числе королевы Виктории; известен его портрет императрицы Евгении, супруги Наполеона III, в окружении придворных дам.

Шёнбрун — бывший королевский дворец в Вене.

Виттелъсбах — германский княжеский род, ведущий начало с IX в.

Монтихо испанский графский род, из которого происходила императрица Евгения.

Страз хрусталь, из которого изготовляют искусственные драгоценности.

К с. 120 Великий Могол — династия Великих Моголов правила в Индии с XVI в. до завоевания страны английскими колонизаторами.

К стр. 121 Плантагенеты — королевская династия в Англии в XII–XIV вв.

К с. 122 Бельмонту Огюст (1816–1890) — американский финансист, дипломат, коллекционер. Представлял в США интересы банкирского дома Ротшильдов; благодаря своим связям сумел в годы Гражданской войны обеспечить поддержку Линкольну со стороны деловых кругов Европы.

К с. 126 Конклинг, Роско (1829–1888) — американский политический

деятель, юрист по образованию. Член палаты представителей (1859 1863

1865 1867), сенатор (1867–1881), лидер республиканской партии в штате

Нью-Йорк, долгие годы распоряжавшийся всеми назначениями на государственную службу в штате, на чем и основывалось его политическое влияние. Руководитель фракции так называемых «стойких» республиканцев (см. комм, к. с. 157). В 1880 г. Конклинг вел безуспешную кампанию за выдвижение кандидатуры У. Гранта на третий президентский срок. Вскоре после этого его политическая карьера подошла к концу, и он вернулся к частной адвокатской практике.

Бристоу у Бенджамин Хелм (1832–1896) — американский политический деятель, юрист по образованию. В 1874 г. президент Грант назначил его министром финансов; на этом посту он вел посильную борьбу с коррупцией, разоблачил т. н. «спиртную аферу», чем вызвал недовольство администрации и был вынужден выйти в отставку в 1876 г. После неудачной попытки добиться выдвижения своей кандидатуры в президенты в 1876 г. вернулся к частной адвокатской практике в Нью-Йорке.

Шурцу Карл (1829–1906) — американский политический деятель, выходец из Германии, где он принимал участие в революции 1848 г. Сторонник президента Линкольна, Шурц служил генералом в годы Гражданской войны. После войны занимался журналистикой, был избран в сенат (1869–1875). Боролся с коррупцией администрации Гранта, выступал за реформу государственной службы. В дальнейшем — министр внутренних дел в кабинете Хейса (1877–1881), издатель газеты «Ивнинг пост». Был противником территориальной экспансии США.

Спрейгу Уильям (1830–1915) — американский фабрикант и политический деятель. Сенатор, губернатор штата Род-Айленд. Жена У. Спрейга Кэйт Чейз-Спрейг (1840–1899), дочь Сэлмона Чейза (см. комм, к с. 127), была хозяйкой вашингтонского политического салона.

К с. 127 ЧейЗу Сэлмон Портленд (1808–1873) — американский политический деятель, юрист по образованию. Получил прозвище «адвоката беглых рабов». Сенатор (1849–1855), министр финансов в кабинете Линкольна. С 1864 г. — председатель Верховного суда. С 1860 г. безуспешно пытался добиться выдвижения своей кандидатуры на пост президента.

К с. 128 Блейну Джеймс Гилеспи (1830–1893) — американский политический деятель, юрист по образованию. Газетный издатель. В течение 20 лет член палаты представителей. Попытка Блейна добиться выдвижения кандидатом в президенты в 1876 г. воссоздана в романе. Сенатор в 1876–1881 гг. Неудачно пытался стать кандидатом в президенты в 1880 г., а в 1884 г., выдвинутый, наконец, республиканским конвентом, проиграл выборы демократу Кливленду. В конечном счете Блейн потерпел поражение из-за фразы его сторонника, преподобного Берчарда, о том, что партия демократов — это партия «рома, римской церкви и мятежа» (эти слова в несколько измененном виде вложены в романе в уста Гарфилда в 1876 г.). Не опротестовав этого заявления, сделанного в его присутствии, Блейн потерял голоса католиков-ирландцев и потерпел поражение в штате Нью-Йорк (ему не хватило тысячи голосов), что и решило исход выборов. Два срока служил государственным секретарем США.

К с. 129 Сесил, Уильям (1520–1598) — английский государственный деятель, главный политический советник королевы Елизаветы I, министр кабинета.

Марли — городок на Сене неподалеку от Версаля, где находился дворец Людовика XIV. Там в 1682 г. была установлена т. н. «Машина из Марли» — гигантский насос, снабжавший водой фонтаны Версаля.

К с. 131 Я незаконный сын Аарова Бэрра… — Одна из сюжетных линий романа «Вице-президент Бэрр» состоит в том, что Чарлз Скайлер и президент Мартин Ван Бюрен были незаконными детьми Аарона Бэрра.

К с. 132 Грин, Эндрю Хасуэлл (1820–1903) — американский политический и общественный деятель, юрист по образованию, партнер С. Тилдена. Занимал ряд постов на гражданской службе в Нью-Йорке, провел реформу городских финансов после разоблачения твидовской шайки, осуществлял парковое строительство. Был председателем комиссии, которая в 1897 г. разработала план объединения различных частей города в Большой Нью-Йорк, а. также инициатором создания Нью-йоркской публичной библиотеки (на базе частных фондов Тилдена, Астора и др.).

К с. 134 Роджерс, Джон (1829–1904) — американский скульптор. Известны его работы «Невольничий аукцион» и скульптуры на темы Гражданской войны.

К с. 136 Ненависть к католикам… — Религией относительно поздних иммигрантов в США (прежде всего ирландцев) был католицизм. Растущая численность ирландского населения, в основном в штатах Нью-Йорк и Массачусетс, и их политическое влияние вызвали резкое недовольство «коренных» американцев, которое нашло выход в многочисленных антикатолических выступлениях, (основанных, кроме экономических причин, на предположении о двойной лояльности католиков — папе римскому и США). Первым католиком — президентом США стал Джон Ф. Кеннеди, причем вопросы религии играли существенную роль в его избирательной кампании в 1960 г., почти через сто лет после описываемых событий. Победив на первичных выборах в штате Западная Виргиния, где соперники затронули вопрос о его принадлежности к католицизму и где число избирателей-католиков незначительно, Дж. Кеннеди обрел уверенность в благоприятном исходе президентских выборов.

Наст, Томас (1840–1902) — американский художник-карикатурист. Начал свой путь в изданиях Фрэнка Лэсли. Его политические карикатуры на сюжеты Гражданской войны, преступлений шайки Твида (Твид даже предложил ему 500 тыс. долларов, чтобы он перестал рисовать на него карикатуры) пользовались огромной популярностью. Именно Т. Насту принадлежит создание карикатур-символов: тигр (Таммани-холл), слон (республиканская партия), осел (демократическая партия).

К с. 140 Сент-Джеймс — бывший королевский дворец в Лондоне. Послы иностранных государств в Англии долгое время назывались послами при дворе Сент-Джеймса.

Тьер, Адольф (1797–1877) — французский государственный деятель, историк. Президент Франции после подавления Парижской Коммуны.

Третья республика — буржуазная республика во Франции в 1870–1940 гг.

…форт Самтер будет расположен в Шестом избирательном округе… — форт в штате Южная Каролина, осада которого южанами (1861) послужила поводом для Гражданской войны в США.

К с. 142 …он подражает Дизраэли. — Дизраэли, Бенджамин (1804–1881) — английский государственный деятель и писатель, премьер-министр Англии (1868, 1874–1880); на известном портрете Ф. Гранта (1852) изображен с локоном на лбу.

К с. 143 Гремел, как князь Меттерних. — Имеется в виду исторический анекдот, когда на Венском конгрессе 1813 г. Меттерних, сопровождая австрийскую императрицу, издал непристойный звук, что императрица восприняла как личное оскорбление.

К с. 144 Принц Альберт (1819–1861) — супруг королевы Виктории.

Виндзорский замок — королевский замок в Центральной Англии.

К с. 148 Глостершир — графство в западной Англии.

К с. 149 Бичер, Генри Уорд (1813–1887) — американский священнослужитель и общественный деятель — аболиционист, брат писательницы Г. Бичер-Стоу. Судебный процесс против него по обвинению в соблазнении прихожанки состоялся в 1875 г., присяжные не пришли ни к какому решению.

К с. 150 Театр Уоллека. — Уоллек, Джеймс (1795–1864), англо-американский актер. С 1852 г. жил в США, создал театр на Бродвее.

К с. 156 Мадам Рекамье, Жюльетта (1777–1849) — хозяйка знаменитого политического и литературного салона в Париже от времен Консульства до конца июльской монархии. Среди гостей ее салона были Шатобриан, госпожа де Сталь, Сент-Бёв, Бенжамен Констан.

К с. 157 «Стойкие» — фракция республиканской партии, ревностная сторонница «системы политических трофеев», т. е. узаконенной политической коррупции, и решительная противница любых реформ государственной службы. Возглавлял фракцию лидер республиканцев в штате Нью-Йорк сенатор Роско Конклинг. Своих противников внутри партии «стойкие» презрительно именовали «республиканцами-полукровками».

К с. 167 Лафайет, Мари Жозеф (1757–1834) — французский политический деятель, участник Войны за независимость в Северной Америке.

К с. 170 Мятный джулеп — коктейль из виски, сахара и мяты, подающийся со льдом.

Мисс Гранди. — Вероятно, этот псевдоним журналистки имеет тот же смысл, что и миссис Гранди, — символ добропорядочности («персонаж» пьесы английского драматурга Т. Мортона (1764? —1838) «Бог в помощь»; по ходу пьесы все интересуются, что скажет по тому или иному поводу миссис Гранди, хотя сама она на сцене так и не появляется).

К с. 171 …нечто вроде нессовских париков. — Согласно греческому мифу, кентавр Несс, умирая от стрелы Геракла, убедил жену Геракла, что она вернет любовь мужа, если смочит его одежду в крови Несса. Эта одежда причинила Гераклу невыносимые страдания, спасаясь от них, он взошел на костер и в пламени вознесся на небо.

К с. 173 Морзе, Сэмюел Финли Бриз (1791–1872) — американский художник, изобретатель телеграфного аппарата и кода.

К с. 175 Сент-Гратиен — летняя резиденция принцессы Матильды.

Сражение при Виксбурге. — Летом 1863 г. войска северян под командованием генерала Гранта заставили капитулировать армию южан, оборонявшую г. Виксбург (штат Миссисипи).

К с. 176 …прокурор… был смещен. — Читатели без труда увидят здесь аналогию с «уотергейтским делом», когда президент Никсон в 1973 г. сместил специального прокурора Арчибальда Кокса, энергично взявшегося за расследование противозаконных действий Белого дома.

К с. 176–177…что они сделали… с президентом Джонсоном… — Джонсон, Эндрю (1808–1875) — семнадцатый президент США (1865–1869), избранный вице-президентом в 1864 г., вступил в должность после гибели Линкольна. Разногласия с конгрессом по вопросу о т. н. Реконструкции Юга привели к тому, что конгресс в 1868 г. возбудил против него процесс импичмента — суда над президентом, вице-президентом или министрами, который вершит сенат под председательством верховного судьи, для осуждения (т. е. отстранения от должности) требуется две трети голосов; возбуждает импичмент палата представителей. Для отстранения Джонсона от должности президента не хватило одного голоса.

Коклену Бенуа Констан (1841–1909) — французский актер.

К с. 180 Бленхеймский замок — замок в Центральной Англии, пожалованный герцогу Мальборо королевой Анной за победу над французами в Войне за испанское наследство (1711).

К с. 181 Фиш, Гамильтон (1808–1893) — американский политический деятель, губернатор штата Нью-Йорк (1850–1851), сенатор (1851–1857), государственный секретарь (1869–1877).

Белнэп, Уильям Уорт (1829–1890) — американский политический деятель, юрист, генерал в годы Гражданской войны. Военный министр в кабинете Гранта. Описанный в романе скандал закончился импичментом в сенате, хотя для осуждения голосов не хватило: 35 сенаторов признали его виновным, 25 — невиновным, причем 22 из 25 проголосовали так только потому, что он к тому моменту подал в отставку, которая была принята президентом Грантом. После этого занялся частной адвокатской практикой.

К с. 182 Серебряный карандаш — художественная техника, распространенная в средние века до появления грифельного карандаша. Рисунок наносился заостренным серебряным или свинцовым стержнем по специальному грунту.

К с. 183 Саутворт, Эмма Дороти (1819–1899) — американская писательница, автор многочисленных сентиментальных романов.

К с. 184 Скенку Роберт Камминг (1809–1890) — американский дипломат, посланник США в Англии (1871–1876). Находясь на этом посту, позволил горнорудной компании «Эмма» за вознаграждение использовать свое имя для распространения акций, как выяснилось позднее, мошеннической фирмы. После расследования скандала в конгрессе был вынужден уйти в отставку и занялся частной адвокатской практикой.

К с. 185 Пытаясь преподать англичанам урок игры в покер. — Одним из элементов покера является «блеф», когда играющий делает вид, что имеет на руках крупную комбинацию. Скенк блефовал, рекламируя акции несуществующей компании.

Геттисберг — сражение (июль 1863), считающееся поворотным моментом Гражданской войны, когда армия южан под командованием генерала Ли вынуждена была отступить за реку Потомак. Погибшим в этом сражении, как и всем павшим за дело союза штатов, Авраам Линкольн посвятил т. н. Геттисбергскую речь, ставшую образцом американского ораторского искусства.

Тайлер, Джон (1790–1862) — десятый президент США (1841–1845), стал президентом после смерти У. Гаррисона, последовавшей через месяц после вступления его в должность.

К с. 189 Монро, Джеймс (1758–1831) — пятый президент США (1817–1825).

К с. 194 Гарфилд, Джеймс Абрам (1831–1881) — двадцатый президент США (1881). В юности сменил несколько занятий — был фермером, плотником, лодочником. Получил филологическое образование (1856) и стал преподавателем древних языков. Во время Гражданской войны служил генералом волонтеров. В 1863 г. избирается в палату представителей. Во время выборов президента в 1880 г. Гарфилд был менеджером избирательной кампании Джона Шермана (см. комм, к с. 352), брата знаменитого генерала Гражданской войны, но после тупика на конвенте был в 36-м туре голосования сам избран компромиссным кандидатом в президенты. В июле 1881 г. смертельно ранен одним из соискателей должности и умер 19 сентября того же года.

К с. 197 …поскольку вице-президент… скончался — Вице-президент

США Генри Уилсон (1812–1875).

К с. 198 …едва не убили тростью… сенатора Чарлза Самнера. — Самнер, Чарлз (1851–1874) — сенатор от штата Массачусетс (1851–1874). Ярый аболиционист, он отверг т. н. «закон Канзас — Небраска», принятый в интересах рабовладельцев, назвав его в знаменитой речи в сенате (1856) «преступлением против Канзаса», и обрушился особо на сенатора П. Брукса. Через два дня племянник Брукса избил Самнера в зале заседаний сената; от полученных травм он оправился только через три года. Был сторонником Линкольна; после войны занимал жесткую позицию по отношению к Югу, считая, что южные штаты отделением от союза совершили «политическое самоубийство» и потеряли все конституционные права. Один из организаторов импичмента президента Э. Джонсона.

К с. 199 Форресту Эдвин (1806–1872) — американский актер.

Вест-Пойнт — военная академия США (основана в 1802 г.), расположена на берегу р. Гудзон неподалеку от Нью-Йорка.

Сенаторов выбирают законодательные собрания штатов — Так было до принятия в 1913 г. XVII поправки к конституции США о выборах сенаторов прямым голосованием.

…состоит из продажных продавцов. — Здесь в оригинале непереводимая игра слов (spoiled spoilsmen), где слово spoil значит в первом случае «продажный», а во втором — «люди, получившие должности благодаря «системе политических трофеев», т. е. узаконенной коррупции при назначении на государственную службу.

К с. 203 Дэвису Джефферсон (1808–1889) — президент Конфедерации южных штатов. Конгрессмен-рабовладелец, он вышел в отставку, когда его штат Миссисипи объявил о выходе из союза штатов. После Гражданской войны два года провел в тюрьме, но так и не был предан суду за измену.

К с. 205 Чендлеру Захария (1813–1879) — сенатор от штата Мичиган, один из ведущих членов фракции радикальных республиканцев, сторонников жесткой линии по отношению к южным штатам.

К с. 211 Шаило — место одного из кровопролитнейших сражений Гражданской войны (1862).

Барон Якоби — «воскрешенный» Г. Видалом персонаж романа Г. Адамса «Демократия» (1880); как и в романе-первоисточнике, вымышленный болгарский посланник барон Якоби играет роль резонера в политических салонах столицы США.

К с. 212 …в стиле «Нью-Галина», штат Иллинойс. — Галина — провинциальный городок в штате Иллинойс, где Грант когда-то работал в магазине скобяных и кожевенных товаров у своего отца.

К с. 215 Пирс, Франклин (1804–1869) — четырнадцатый президент США (1853–1857).

К с. 218 Панглос — персонаж романа Вольтера «Кандид».

#Обожаю готику! Она так возвышает!» — В одной из биографий Г. Флобера есть рассказ о забавной игре юного писателя, с видом дурачка изображавшего самодовольных буржуа во время осмотра ими собора в Руане и произносившего именно эти слова. См.: Bart В. Flaubert. Syracuse, N. Y., 1967, p. 16.

К с. 219 Адамс, Чарлз Френсис (1807–1886) — американский государственный деятель, сын и внук двух президентов Адамсов, отец ученого-историка и писателя Генри Адамса. Посланник США в Англии (1861 1868)

в годы Гражданской войны; вопреки симпатиям Англии к южным штатам, сумел, несмотря на ряд инцидентов (с военными кораблями «Трент» и «Алабама», построенными в Англии для южан), обеспечить английский нейтралитет. Оставил обширное публицистическое наследие.

…экспедиция Бенедикта Арнольда в Канаду. — Подробно воссоздана в романе «Вице-президент Бэрр».

К с. 223 …право интервенции в Санто-Доминго. — В 1870 г. конгресс отверг предложение президента Гранта аннексировать республику Санто-Доминго (Доминиканскую республику), предмет притязаний Соединенных Штатов с конца XVIII в. и до наших дней.

…войну сорок седьмого года с Мексикой. — Американо-мексиканская война (1846–1848) вспыхнула в результате аннексии Техаса Соединенными Штатами (1845). Мексика отказалась вести переговоры о продаже США Калифорнии и Нью-Мексико; в ответ на это США развязали войну, завершившуюся в 1848 г. По мирному договору Мексика лишилась более половины своей территории. В своих мемуарах генерал Грант, участник этой войны в чине лейтенанта, назвал ее «самой несправедливой» в американской истории.

К с. 225 Шерману Уильям Текумсе (1820–1891) — американский генерал. Окончил Вест-Пойнт (1840). Участник сражений Гражданской войны при Шайло и Виксбурге. Под его командованием войска северян осуществили т. н. «марш к морю» через Джорджию (1864), проводя тактику «выжженной земли», что положило конец сопротивлению южан. Попытки выдвинуть Шермана в президенты после Гранта ни к чему не привели. Он ответил: «Если меня выдвинут, я откажусь быть кандидатом, если меня выберут, я откажусь служить». В дальнейшем эти слова стали формулой не вполне искреннего отказа американских политиков от перспективы выдвижения их кандидатур на пост президента.

К с. 232 Ливий, Тит (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.) — римский историк. Дошедшие до нас части его «Римской истории от основания города» недостаточно достоверны; это скорее художественное произведение, нежели исследование ученого, однако, ввиду почти полной утраты источников, значение труда Ливия огромно.

К с. 237 Хау> Джулия Уорд (1819–1910) — американская поэтесса и социальный реформатор, автор «Боевого гимна республики» (1862), военного марша федералистов.

К с. 239 Кинг, Хорейшо (1811–1897) — американский издатель и политический деятель.

К с. 243 Андерсонвилъ.·*— В этом городе находилась военная тюрьма Конфедерации, где в годы Гражданской войны в тяжелейших условиях содержались военнопленные северяне; 13 тыс. из них погибли. Начальник тюрьмы капитан Уирц был повешен в 1865 г., хотя историки полагают, что он явился лишь козлом отпущения.

Размахивать «кровавой рубашкой»… — есть мнение, что это выражение, означающее призыв к отмщению, возникло в Шотландии в начале XVII в., когда после подавления мятежа 220 вдов пришли к княжескому замку, размахивая окровавленной одеждой своих мужей. Однако в «Закате и падении Римской империи» Гиббона рассказывается о событиях VII в., когда кровавая рубашка убитого калифа была вывешена в Дамасской мечети как призыв к отмщению. Выражение это стало лозунгом радикальных республиканцев в их борьбе против демократов Юга во время президентских выборов 1872 и 1876 гг., оно служило напоминанием о мятеже южных штатов.

К с. 246 «Маршируя через Джорджию» — песня народного происхождения, воспевающая т. н. «марш к морю» армии северян под командованием генерала Уильяма Шермана. В одной из биографий бывшего президента Картера, уроженца штата Джорджия, есть многозначительный эпизод, свидетельствующий о неизжитой до конца и сегодня неприязни между северянами и южанами: в Военно-морской академии США в Аннаполисе, где учился Картер, курсанты-янки силой заставляли и Картера петь эту песню.

Шеридан, Филип Генри (1831–1888) — генерал армии северян в годы Гражданской войны. В решающем сражении при Аппоматоксе (1865) его войска отрезали пути отступления армии южан под командованием генерала Ли, что вынудило капитуляцию последнего. Действия войск Шеридана отличались особой жестокостью. Проводя тактику «выжженной земли» в долине Шенандоа, он сказал, что «даже ворону, которому вздумается перелететь через долину, придется брать провиант с собой». Жестокостью отличались и его действия после войны, в 1875 г. в Луизиане, где зрело возмущение правлением республиканцев.

К с. 247 Педру II (1825–1891) — бразильский император, свергнут в 1889 г., после чего Бразилия была провозглашена республикой.

Томас, Теодор (1835–1905) — американский дирижер, уроженец Германии. В 1862 г. создал свой оркестр, с которым совершал ежегодные турне по США. Помимо этого руководил Нью-йоркским симфоническим оркестром (1879—1891) и Чикагским симфоническим оркестром (1891–1905). Сыграл выдающуюся роль в становлении музыкальной культуры в Америке.

К с. 248 Уитьер, Джон Грилиф (1807–1892) — американский поэт и общественный деятель — аболиционист.

Ланир, Сидней (1842–1881) — американский поэт, прозаик и музыкант. Его роман «Тигровые лилии» воспроизводит события Гражданской войны, когда он служил в армии южан. Автор множества популярных в США песен.

К с. 250 Корлисс, Джордж (1817–1888) — американский изобретатель, автор ряда усовершенствований парового двигателя, в т. ч. клапанного распределительного механизма и автоматического выключения.

К с. 251 Дордонь — местность в Южной Франции, славящаяся трюфелями.

К с. 252 Шолс, Кристофер (1819–1890) — американский журналист и изобретатель. В 1868 г. вместе с Глидденом и Суле получил патент на пишущую машинку.

Кембл, Фанни (1809–1893) — американская актриса из прославленной английской актерской династии. В 1834 г. вышла замуж за рабовладельца и уехала с ним в Джорджию. Разведясь с мужем, поселилась в Англии, где писала статьи и памфлеты против рабства. Автор книги «Жизнь на плантации в Джорджии в 1838–1839 гг.» (1863).

К с. 256 …как это сделал Грили. — Американский политический деятель Хорейс Грили (1811–1872) в 1872 г. вышел из республиканской партии и выдвинул свою кандидатуру в президенты от партии либеральных республиканцев, но потерпел поражение.

К с. 261 …среди воинов. — В Таммани-холл, созданном как общество-братство имени индейского вождя Таммани, соблюдался индейский ритуал: помещение общества называлось вигвамом, его члены — воинами, руководители — вождями.

Келли, Джон (1822–1886) — американский политический деятель, босс Таммани-холл. После разоблачения босса Твида Келли, получивший ироническую кличку «Честного Джона», попытался реорганизовать политическую машину демократической партии Нью-Йорка. На выборах 1876 г. выступил против фракции губернатора Тилдена.

К с. 269 Кэтскилл — городок в штате Нью-Йорк на берегу р. Гудзон.

Ну конечно же, этот юноша — писатель! — Очевидно, что речь здесь идет о молодом Генри Джеймсе (1843–1916). Высказанное в романе намерение переселиться в Европу он осуществил в описываемом году (1876).

К с. 272 Шед — атлантическая сельдь, вылавливаемая у берегов Северной Америки.

К с. 273 Мы знали про Маллигана… — На основании писем, которые писал конгрессмен Блейн бостонскому подрядчику и которые оказались в руках Маллигана, Блейн был осужден конгрессом за использование своего положения для личной выгоды. Маллиган дал показания перед комиссией конгресса 31 мая 1876 г., что подорвало шансы Блейна на выдвижение его кандидатуры в президенты. Письма Маллигана были обнародованы лишь в 1884 г. и способствовали новому поражению Блейна на президентских выборах. По другой версии, письма так и не были опубликованы, но вся история с ними шумно обсуждалась во время избирательной кампании 1884 г.

К с. 283 Мортон, Оливер Перри (1823–1877) — американский политический деятель. Сенатор (1867–1877), член избирательной комиссии, описанной в романе.

«Любимчики» — букв.: «любимые сыны» — лица, выдвигаемые кандидатами в президенты на предвыборном конвенте делегацией штата; как правило, это губернаторы штатов. Кандидатуры «любимчиков» выдвигаются обычно с целью маневрирования, отвлечения голосов главных претендентов.

К с. 284 Ингерсолл, Роберт Грин (1833–1899) — американский адвокат и общественный деятель. В 1867–1869 гг. — генеральный прокурор штата Иллинойс. Антирелигиозные убеждения Ингерсолла воспрепятствовали его дальнейшей карьере. Прозванный «великим агностиком», он, ревностный сторонник учения Дарвина, в своих лекциях «Боги», «Ошибки Моисея», «Почему я агностик», «Предрассудки» остроумно высмеивал христианские догматы. Генри Уорд Бичер назвал его «самым блестящим оратором во всем англоязычном мире». Целое поколение американцев зачитывалось его лекциями. Речь, в которой он выдвинул Г. Блейна кандидатом в президенты США (1876), также вошла в американскую историю.

К с. 285 Хейс, Резерфорд Берчард (1822–1893) — девятнадцатый президент США (1877–1881).

К с. 307 …пусть эта газетенка снова сгорит дотла. — Очевидно, намек на знаменитый пожар 1871 г., уничтоживший большую часть Чикаго.

Рид, Уайтлоу (1837–1912) — американский журналист и дипломат, посланник США во Франции (1889–1892), издатель газеты «Трибьюн», преобразованной его наследниками в известную газету «Нью-Йорк геральд трибьюн».

К с. 310 Калибан — персонаж комедии В. Шекспира «Буря».

К с. 312 <гГринбек» — «зеленая спинка» (англ.), обратная сторона долларовой ассигнации; партия гринбекеров выступала за сохранение в обращении обесценившихся в годы Гражданской войны бумажных денег, против золотого обращения, выгодного крупной буржуазии и банкам.

К с. 315 Линия Мейсона — Диксона, — граница между Пенсильванией и Мерилендом, считавшаяся до отмены рабства границей рабовладельческих и свободных штатов.

К с. 320 Макклелан, Джордж (1826–1885) — американский генерал и политический деятель. Закончил академию Вест-Пойнт (1846). Президент Линкольн назначил его командующим войсками северян (1861), но после ряда неудач сместил его, главным образом за медлительность действий. Макклелан выдвинул свою кандидатуру в президенты от демократов против Линкольна на выборах 1864 г., но потерпел сокрушительное поражение.

К с. 321 Стигмы — кровавые язвы, появляющиеся на теле фанатика (по ассоциации с язвами распятого Христа).

Сикле, Дэниел Эдгар (1819–1914) — американский военный и политический деятель, генерал в годы Гражданской войны. Посланник в Испании (1869–1873), в разные годы — член палаты представителей.

К с. 322 Коллегия выборщиков. — В США избиратели голосуют не прямо за президента, а за список выборщиков от своего штата, число которых равняется количеству сенаторов и членов палаты представителей от штата. Выборщики от всех штатов и составляют коллегию (всего их 538), они и голосуют за президента (по почте). В начале января (через два месяца после выборов) результаты голосования коллегии выборщиков оглашаются и подсчитываются на объединенном заседании сената и палаты представителей, что является простой формальностью. Абсурдность этого института, благодаря которому президентом может стать кандидат, не получивший большинства голосов (так и произошло на выборах, описанных в романе. Всего было избрано 9 «президентов меньшинства»), очевидно, однако конгресс США не торопится его отменить. Коллегия выборщиков была задумана отцами-основателями США как барьер на пути свободного волеизъявления народа.

К с. 332 Саквояжники — так назывались северяне, наводнившие Юг после Гражданской войны и искавшие в условиях хаоса т. н. периода Реконструкции Юга выгодных должностей. Впоследствии так стали называть политических деятелей, выдвигающих свою кандидатуру в конгресс не по месту постоянного проживания.

К с. 341 …в марте, как того требует конституция. — Так было до 1932 г., когда была принята XX поправка к конституции, установившая 20 января датой вступления в должность президента, вице-президента и сенаторов США.

Я двоюродная сестра вашей покойной жены… — Любопытно, что, рассказывая о семье жены своего вымышленного героя Ч. Скайлера, Видал сообщает… свою родословную. Прадед писателя Юджин Фидель Видал был уроженцем Фелдкирха в Австрии потомков римских легионеров, обосновавшихся в римской провинции Ретия (ныне — Швейцария) в I в. н. э. Он женился на Эмме де Тракслер Хартманн из Люцерны, богатой наследнице, лишенной наследства из-за брака с Видалом. В 1848 г. чета Видалов переехала в США и поселилась в штате Висконсин, где Ф. Видал бросил жену с пятью детьми. Прабабка писателя, графиня Эмма, добывала средства к существованию переводами статей из американской прессы для газет Франции, Германии и Италии. Что касается римского происхождения Видалов, то сам писатель говорит об этом так: «Римские Видалы назывались Виталисы, и к северу от Триеста до Фриули и Форарберха римские надгробия свидетельствуют об их вездесущности» (См.: Vidal Gore, Matters of Fact and Fiction. N. Y., 1978, p. 193).

К с. 351 Дэвис, Дэвид (1815–1886) — американский юрист, был судьей в том же округе штата Иллинойс, где в качестве адвоката выступал Авраам Линкольн. Их связывала личная дружба; на конвенте 1860 г. Дэвис был менеджером избирательной кампании Линкольна, добившись выдвижения его кандидатуры в президенты. В 1862 г. Линкольн назначил Дэвиса членом верховного суда. В 1877 г. вышел в отставку и стал сенатором от штата Иллинойс.

К с. 352 Шерман, Джон (1823–1890) — американский политический деятель, брат генерала Уильяма Шермана. Член палаты представителей (1855–1861), сенатор (1861–1877, 1881–1897), министр финансов в кабинете Хейса (1877–1881), государственный секретарь в кабинете Маккинли (1897–1898). Автор т. н. антитрестовского закона Шермана (1890).

К с. 356 Брэдли, Джозеф Б. (1813–1892) — американский юрист, член Верховного суда с 1870 г.

К с. 359 Бэнкрофт, Джордж (1800–1891) — американский государственный деятель, дипломат и историк, автор «Истории США» (10 тт. 1834–1874, окончательная редакция— 1883–1885). Будучи министром военно-морского флота, создал Военно-морскую академию США в Аннаполисе (1845).

К с. 383 Кориолан — легендарный римский патриций V в. до н. э., изгнанный из Рима и осадивший его во главе иноземной армии.

К С 386 Камелот — место, где, согласно легенде, находился двор зидентства Джона Ф. Кеннеди (1961–1963).

A.A. Файнгар

Примечания

1

Марк Твен. Собрание сочинений в 12 томах. М., 1959, т. 3, с. 209, 291.

2

H. Adams. Op. cit., p. 50–51.

3

В. Паррингтон. Основные течения американской мысли. М., 1963, т. III, с. 226.

4

J. Blain. Twenty Years of Congress. From Lincoln to Garfield. Norwich, 1884, v. II, p. 594.

5

Jefferson Davis. Private Letters 1823–1889. Ed. by H. Strode. N. Y., 1966, p. 441.

6

Некий господин спрашивает княгиню (фр.).

7

Говяжья вырезка с гусиной печенкой и трюфелями.

8

В стиле Людовика XV (фр.).

9

Я не понимаю, месье {фр.).

10

На данный момент (фр.).

11

На смеси [языков] (фр.).

12

Тебе виднее, папа (фр.).

13

Замок (нем.).

14

Здесь: настоящая (лат.).

15

Императорского наследника (фр.).

16

«Созерцание смерти» (греч.).

17

. Здесь: прости (лат.).

18

Род (Фр·).

19

Я счастлив, княгиня (фр.).

20

Грубого (фр.).

21

Прогулку (итал.).

22

Приятной (фр.).

23

Наконец ты у себя дома (фр.).

24

Всего Парижа (фр.).

25

Раю (итал).

26

Особняк (фр.).

27

Семейный, в семейном кругу (фр.).

28

Дикарь (фр.).

29

Предметами (фр.).

30

Лицах (фр.).

31

Красиво, не правда ли, папа? (фр.).

32

Обязательная принадлежность (фр.).

Да здравствует (фр).

33

Здесь: грубой силы (фр.).

34

Урожденная (фр.).

35

На месте Астора, заменяющий Астора (лат.).

36

Канделябры (фр.).

37

Здесь: безудержный поток (фр.).

38

Тихим голосом, шепотом (итал.).

39

Псевдонимом для ратных [или, скорее] любовных подвигов (фр.). Это каламбур основан на средневековом рыцарском обычае брать вымышленное имя, отправляясь на войну.

40

Собратьев (фр.).

41

Беременеть (фр.).

42

Букв.: длинноты (фр.). Здесь: многословие.

43

«Лаконизмы», слово образованное от прилагательного court («краткий») по общему грамматическому правилу, но отсутствующее во французском языке.

44

Первый любовник (фр.).

45

Знатная дама (фр.).

46

Озорная, задорная (фр.).

47

Вывод, не соответствующий посылкам (лат.).

«Боже, храни Кайзера Франца» (нем.).

48

Оскорблением его величества (фр.).

49

Вопреки собственной воле (фр.).

50

Дело (фр.).

51

«Республиканский марш» (исп.).

52

С самой сути (лат.). Здесь: без предисловий.

53

В цвету (фр.).

54

Здесь: застывшее, как студень (фр.).

55

Втроем (фр.).

56

Дорогая (фр.).

57

«Old fashioned» (англ.) — коктейль «Старомодный», виски с водой, лимоном и сахаром.

58

Поэтому (лат.).

59

Личная собственность (лат.).

60

На месте преступления (лат.).

61

Нервного припадка (фр.).

62

Американского короля Испании (фр.) — это прозвище закрепилось за Д. Сиклсом.

63

Свободу действий (фр.).

64

Так проходит слава Грантов (лат.).

В стиле Помпадур (фр.).

65

Краток миг наслаждения (лат.).

66

Возликуем же! (лат.).

67

Ночной горшок (фр.).

Content

Гор Видал
1876

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

Глава пятая

1

2

Глава шестая

1

2

3

Глава седьмая

1

2

Глава восьмая

1

2

3

4

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава десятая

1

2

3

4

5

Глава одиннадцатая

1

2

3

Глава двенадцатая

1

2

3

Глава тринадцатая

1

2

3

Глава четырнадцатая

1

2

3

4

Глава пятнадцатая

1

2

3

4

КОММЕНТАРИЙ

Примечания