Роберт Говард

Чёрные колдуны

(Конан. Классическая сага — 31)

Смерть Мехараджуба

Город бросал широкую тень, прорезаясь в гаснущем небе силуэтами куполов и высоких башен. Когда взошла луна, в душном воздухе поплыл звон гонгов и неровный протяжный рев раковин. Их слабые отзвуки проникали в залу дворца с золотыми сводами, где, на устланном бархатом ложе метался властитель Вендии, Мехараджуб Бунда Чанд. Смуглая кожа блестела от пота, пальцы судорожно впились в расшитое золотом одеяло. На висках набухли пульсирующий синие вены, глаза застилала мутная пелена.

Мехараджуб Вендии умирал.

Коленопреклоненные невольницы, вздрагивая от каждого стона своего повелителя, застыли у основания подиума. В изголовье ложа стояла сестра Мехараджуба Деви Жазмина. С глубокой тревогой вглядывалась она в лицо брата. С нею был вазам, пожилой вельможа, давно состоявший на царской службе.

Когда звуки удары гонгов и рев раковин достигли ее слуха, Жазмина резко вскинула голову.

— Ничтожные жрецы! — воскликнула она с гневом и отчаянием. — Они столь же беспомощны, как и лекари! Повелитель умирает, и никто не может назвать причину. А я, одного жеста которой хватило бы, чтобы сжечь весь этот город и залить его улицы потоками крови, стою здесь беспомощная… О Ашура! Как спасти его?

— Готов поклясться, — откликнулся вазам, приложив руку к сердцу, — нет в Айодхьи человека, не желающего умереть вместо своего властелина! Если бы это было возможно, Деви, если бы не проклятый яд…

— Я уже говорила тебе: не кинжал и не яд сразили брата! — топнула ногой Жазмина. — С младенчества его охраняют так, что самые искусные отправители Востока бессильны. Вспомни о пяти черепах, белеющих на Башне Бумажных Змеев. Они — лучшее предостережение тем, кто задумал бы погубить Мехараджуба Вендии. Ты знаешь, что мы держим при дворе десять мужчин и десять женщин, которые пробуют его вино и пищу, а эти покои и сейчас стерегут пятьдесят стражей. Нет, это не яд, вазам, это колдовство! Страшное проклятие…

Она умолкала. Сдавленный крик вырвался из груди Мехараджуба. Посиневшие губы не шелохнулись, в остекленевших глазах не появилось и проблеска мысли, а голос, словно донесшийся из бездонных, исхлестанных ветром глубин, заставил Деви и вазама содрогнуться.

— Жазмина! Жазмина! Сестра моя, где я? Я не могу тебя найти, всюду тьма… вой ветра…

— Брат! — вскричала Жазмина, опускаясь на колени и схватив безвольную ладонь умирающего. — Я здесь! Ты не узнаешь меня?

Она замолкла, видя полное безучастие на лице Мехараджуба. Слабый стон вырвался из его груди. Невольницы у подиума заскулили от страха, а Деви в отчаянии закрыла лицо руками.

В другом конце города широкоплечий человек наблюдал из-за ажурной решетки балкона за толпой, освещенной тусклым светом дымящих факелов. Темные лица, глаза, устремленные к звездному небу — из тысяч уст неслись жалобные причитания. Мужчины и женщины медленно двигались к центру города.

Человек вернулся в комнату, стены которой покрывал замысловатый орнамент.

— Мехараджуб еще не умер, но вендийцы уже голосят отходную, — насмешливо произнес вошедший. Дорогое одеяние и гордая осанка выдавали в нем знатную особу.

Второй мужчина, к которому были обращены эти слова, сидел, поджав ноги, на циновке в углу комнаты. Одетый в коричневую тогу из верблюжьей шерсти, сандалии и зеленый тюрбан, он равнодушно посмотрел на говорящего.

— Просто народ знает, что их повелитель не доживет до рассвета, — вяло проговорил он, погруженный в свои мысли.

Человек в дорогих одеяниях посмотрел на него пристальным, испытующим взглядом.

— Не пойму, — сказал он, — зачем я так долго ждал. Если твоим хозяевам удалось убить Мехараджуба теперь, почему они не могли это сделать раньше?

— То, что ты называешь колдовством — великое искусство, которым управляют вселенские законы, — пояснил человек в зеленом тюрбане. — Положение звезд предопределяет земные дела. Даже мои господа не в силах пренебречь этим. Пока звезды не пожелали, чары не действовали.

Длинным грязным ногтем он что-то чертил на мраморных плитах пола.

— Взгляни, вот созвездия небес. Положение Луны сулит несчастье повелителю Вендии. Змея в Доме Слона. Смятение среди звезд. В столь благостный для нас час незримые стражи оставляют душу Бунды Чанда, открывая дорогу в невидимые королевства… Лишь теперь, когда удалось найти точку соприкосновения, той дорогой посланы могучие силы.

— Точка соприкосновения? — переспросил его собеседник. — Ты говоришь о той самой пряди волос Чанда?

— Я сказал — ты понял. Все связано в этом мире, и отторгнутые части тела продолжают воздействовать на целое. Жрецы Ашура давно это поняли. Потому-то срезанные ногти, волосы и все остальное, принадлежащее членам царской семьи, сжигалось, а пепел тщательно прятался. И лишь раз Мехараджуб нарушил запрет жрецов. Он подарил прядь своих длинных черных волос безумно влюбленной в него княжне Косаль. Что ж поделать, сердце мужчины бессильно пред мольбами прекрасной женщины… Княжна бережно хранила символ страсти в золотом, украшенном драгоценностями ларце. Она не расставалась с ним даже ночью, прятала перед сном под подушкой. Вряд ли самый ловкий вор мог бы выкрасть бесценный дар Мехараджуба Вендии. Но моим господам подвластно многое: решая судьбу Бунды Чанда, они похитили прядь, заменив ее похожей, так что Косаль не заметила подмены. А настоящая прядь отправилась с караваном верблюдов до Пешкаури и дальше, через перевал Забар. И, наконец, попала в руки к тем, к кому и должна была попасть.

— Ничтожная прядка волос, — задумчиво произнес вельможа.

— Благодаря которой удалось завладеть душой Мехараджуба и отправить ее в бездонные пропасти мрака, — назидательно произнес сидевший на циновке.

Вельможа с интересом приглядывался к своему бедно одетому собеседнику.

— Не знаю, человек ты или демон, Хемса, — заговорил он наконец, — мало кто из нас не носит чужую личину. Меня, например, кшатрии знают как Керим Шаха, принца Иранистана, хотя я всего лишь подставное лицо. Так или иначе — все предатели, а добрая половина даже толком не знает, на кого работает. Ну, мне это, по крайней мере, не свойственно. Я по доброй воле служу повелителю Турана Ездигерду.

— А я — Черным Колдунам с Имша, — гордо выпрямился Хемса, — и твой господин — не чета моим магистрам. Со всем своим войском и могуществом он не может и толики того, что подвластно искусству моих повелителей.

Жалобные стоны и причитания айодийцев неслись к звездному небу, вторимые тягостными завываниями раковин, разрывавшими парную тишину ночи.

Свет факелов зловеще играл на блестящих шлемах и золотых нагрудниках, на украшенных драгоценными камнями рукоятях мечей воинов благородной крови, которые собрались во дворце и в огромных окружавших его парках. Возле каждой двери встало по пятьдесят лучников со стрелами на тетиве, по дворцовым покоям и садовым дорожкам шествовали вооруженные патрули гвардии, но Смерть шагала по залам дворца владыки Вендии, и никто не мог сдержать ее страшную беззвучную поступь.

В опочивальне с золочеными сводами, мучимый приступами нескончаемой боли, Бунда Чанд снова вскрикнул далеким и слабым голосом. Дрожа от ужаса, вызванного чем-то иным, нежели страх перед близкой смертью брата, Деви склонилась над ним.

— Жазмина! — донесся этот странный, полный боли крик из бездны, хотя губы Мехараджуба оставались плотно сжатыми. — Помоги мне! Я так далеко от дома! Колдуны увлекают мою душу в бездну, ее уносит вихрь, готовый порвать серебряную нить, связующую с телом… О, они здесь, их тени клубятся вокруг, глаза тлеют, словно угли во мраке, вместо рук — чудовищные когти. Их прикосновения жгут нестерпимым огнем. Спаси меня, сестра! Они сожгут мое тело и уничтожат душу! За что, почему? О-о!

Безграничный ужас в голосе брата заставил девушку затрепетать. В отчаянии от собственной беспомощности, она со стоном бросилась на грудь умирающего. Тело Мехараджуба свела судорога, на губах выступила пена, пальцы судорожно вцепились в плечо сестры. Потом глаза его прояснились, словно ветер на мгновение развеял подернувшую их мглу.

— Брат! — зарыдала Жазмина, заметив устремленный на нее взгляд. — Брат… Чем я могу помочь тебе?..

— Поспеши! — слабо выдохнул Бунда Чанд, но голос его звучал вполне осмысленно. — Я уже знаю причину мой погибели. Проделав долгий путь во мраке, я многое узрел, многое… Это колдуны из Химелии навели на меня свои зловещие чары. Они вырвали мою душу из тела и бросили в темную бездну, где пытаются порвать серебряную нить жизни и заточить мою душу в тело жуткого чудища, вызванного ими из преисподней. Они сильны, очень сильны, но твой плач и теплота твоих рук смогли вернуть меня… Правда, совсем не надолго. Связь моей души с телом слабеет с каждым мгновением. Убей же меня, сестра, прежде чем они навсегда заточат меня в эту мерзкую тварь!

— Я не смею, брат, — рыдала Жазмина, ломая пальцы.

— Приказываю тебе! Скорее! — в слабеющем шепоте послышались прежние повелительные нотки. — Ты всегда была покорной сестрой, так исполни же последнюю волю Мехараджуба. Отправь мою незапятнанную душу в лоно Ашура! Спеши, иначе будешь виновна в моем вечном томлении внутри ужасного чудовища. Приказываю, убей меня! Убей!

Ужасный крик Жазмины эхом заметался под золочеными сводами. Невольницы упали ниц, а вазам отпрянул и закрыл лицо руками, когда украшенный драгоценными камнями стилет, вырванный из-за шелкового пояса женщины, по самую рукоять вошел в грудь ее брата. Тело повелителя Вендии вздрогнуло и ослабло, печальная улыбка застыла на помертвевших губах. Жазмина упала на застланные камышом каменные плиты опочивальни, молотя по ним маленькими кулачками.

За окном хрипло рокотали раковины и гремели гонги. Народ оплакивал своего повелителя, а жрецы в храмах, отдавая дань скорби, наносили себе порезы медными сверкающими ножами.

Варвар с гор

Отложив золотое перо, наместник Пешкаури, наиб Чундер Шан внимательно перечитывал письмо, которое только что закончил выводить на пергаменте, скрепленном печатью своего ведомства. Наиб привык взвешивать каждое слово, прежде чем молвить его или изложить письменно, и это помогало ему вот уже многие годы удерживать свое высокое положение. Лишь осторожные люди долго жили в этом диком крае на границе Вендии, по соседству с мрачными скалами Химелии. Час езды на север или запад — и путник оказывался в местах, где признают единственное право: право кулака и ножа. Опасность порождает осмотрительность, так считал наиб Пешкаури, так полагали и его подданные.

Сидя в полном одиночестве за искусно сделанным столиком красного дерева, Чундер Шан беззвучно шевелил губами, склонившись над письмом. Время от времени он отрывался от пергамента и поглядывал в окно, открытое для прохлады. На фоне темно-синего неба едва видимой полосой темнели зубцы крепостной стены, доходящей до окна. Сквозь бойницы и амбразуры ярко светили крупные звезды. Крепость наиба стояла вне стен города, охраняя ведущие к нему дороги. Ветерок, шевелящий гобелены на стенах комнаты, доносил слабые отзвуки жизни. Чундер Шан слышал топот конских копыт за сторожевой башней, резкий голос стражника, спрашивавшего пароль. С улиц Пешкаури долетали обрывки песен и тихий звон ситары.

Занятый чтением, наиб не придавал этим звукам значения. Заслоняя ладонью глаза от света латунного светильника, он пробегал по строкам, адресованным вазаму Вендии при королевском дворе в Айодхьи.

После традиционно длинных приветствий и восхвалений в адрес вазама, шло следующее:

«Да будет известно Вашей милости, что я в точности исполнил приказ Вашей милости. Тех семерых горцев запер в денно и нощно охраняемой темнице, непрестанно шлю вести в горы и теперь жду, что вождь их самолично прибудет договариваться об их освобождении. Однако тот сидит в горах и ничего не делает, кроме как грозится, как доносят, сжечь Пешкаури, если не выпустят его людей, и — да простит Ваша милость за то, что передаю речи нечестивца, — покроет свое седло моей кожей. От этого дикаря всего возможно ожидать, посему я устроил стражу на стенах. Сей вождь не гулистанского происхождения. Я не могу ручаться, что он предпримет. Но, поскольку все же это повеление самой Деви Вендии…»

Наиб вдруг отбросил письмо, сорвался с кресла и в мигом оказался у сводчатого проема двери, успев подхватить кривой меч в изукрашенных ножнах, лежавший на столе. Обнажив клинок, он воздел его в приветствии и застыл в почтительной позе.

Такая поспешность почтенного вельможи была вызвана неожиданным появлением в его комнате особы в муслиновых одеяниях, не скрывающих ни богатых украшений, ни гибкости прекрасного стана. Это была женщина, чье лицо прикрывала полупрозрачная вуаль, приколотая золотой булавкой в виде полумесяца к пышной прическе, охваченной тройной косичкой. Вуаль падала ниже груди, женщина прикрывала лицо ладонью, но наиб узнал ее по черным глазам, смотревшим сквозь трепещущую под вечерним ветром тонкую ткань.

— Деви!

Чундер Шан преклонил колено, но сделал это неловко, пребывая в полном замешательстве. Величественным жестом гостья приказала ему подняться. Беспрерывно кланяясь, он почтительно подвел ее к креслу из слоновой кости. Однако его первыми словами были слова упрека:

— Какое безрассудство, ваше высочество! На границах неспокойно, повсюду шайки разбойников, беспрестанные нападения с гор… Надеюсь, ваша охрана достаточно велика и надежна?

— Свита сопровождала меня до Пешкаури, — отвечала сестра Мехараджуба Вендии. — Там я оставила своих людей и отправилась в твою крепость со своей высокородной прислужницей, хаджибой Джитарой.

— Сумасшествие! — возопил наиб, забыв о всякой почтительности к особе царской крови. — Здесь опасно, о Деви, очень опасно! Всего лишь в часе езды в горах полно варваров, которые грабят, режут мужчин, похищают женщин… Такое не раз случалось и на дороге между городом и крепостью. Нет, это не место для прогулок двух одиноких дам!

— И все же я здесь, цела и невредима, — нетерпеливо прервала Жазмина излияния старого вельможи. — Твоя стража пропустила меня, увидев перстень с печатью короля. Они даже позволили мне войти без доклада, полагая, что я — тайный посланник из Айодхьи. Но не будем терять время. Какие известия от вождя горцев?

— Увы, он шлет лишь угрозы и проклятия. Этот человек осторожен и подозрителен. Видимо, считает, что его хотят заманить в ловушку. Пожалуй, трудно его в том винить: кшатрии не всегда держали слово, данное людям с гор.

— Я хочу немедленно его видеть! — непререкаемым тоном заявила Деви, сжав кулаки так, что побелели пальцы.

— Все это слишком для моего слабого разумения, — горестно покачал головой наиб. — Когда мои люди схватили семерых горцев, я, как положено, отправил донесение вазаму, полагая, что получу приказ повесить пленников. Вместо этого гонец привез ваше распоряжение не торопиться с казнью и вступить в переговоры с их вождем. Так я и поступил, но он, как уже было сказано, вовсе не торопится спуститься со своих скал. Пленники принадлежат к племени афгулов, а вот их вождь, насколько мне известно, явился с Запада. Зовут его Конан. Я передал ему, что завтра на рассвете повешу его людей, если он не придет.

— Хорошо задумано! — воскликнула Деви. — А теперь слушай внимательно и поймешь, почему я отдала такой приказ. Мой брат… — Голос ее прервался сдерживаемыми рыданиями, а наиб скорбно склонил голову, отдавая дань уважения покойному повелителю Вендии. — … Мехараджуб пал жертвой черного колдовства. Я поклялась, что отомщу убийцам, даже если это будет стоить мне жизни. Умирая, брат успел мне кое-что сказать, сейчас я иду по следу, который он указал. Я прочла Книгу и разговаривала с отшельниками из пещеры Йелай, старцами, которые не носят имен. Мне открылось, кто убил брата. Это сделали Черные Колдуны с горы Имш.

— О Ашура! — побледнев, прошептал Чундер Шан.

Сестра Мехараджуба окинула его презрительным взглядом.

— Боишься их?

— Кто же не опасается порождений Тьмы? — прошептал наиб, робко оглядываясь, словно опасаясь увидеть в своей комнате черного колдуна. — Многие слышали об этих демонах, живущих за пределами Забар. Однако предания утверждают, что они редко вмешиваются в дела простых смертных.

— И все же они убили моего брата, — голос Жазмины зазвенел в вечерней тишине. — Я поклялась на алтаре Ашура, что уничтожу их. Сейчас мне нужна помощь горцев. Без них армия кшатриев не пройдет на Имш.

— Истинная правда, — подтвердил Чундер Шан. — Нам пришлось бы сражаться за каждую пядь земли под градом камней, которые дикие горцы так любят швырять со своих скал. И в каждой долине нам рвали бы глотки эти волосатые парни. Когда-то туранцы пробились через Химелии, но много ли их вернулось в Хурусан? Лишь горстка из тех, кто избегнул кшатрийского меча, когда ваш брат разгромил их конницу у реки Юмда, вновь узрели Секундерам.

— Вот я и хочу договориться с приграничными племенами, — сказала Деви. — Их люди знают дорогу на Имш…

— Но они тоже боятся Черных Колдунов и сторонятся той проклятой горы, — поспешно вставил наиб.

— А этот Конан, их вождь, он тоже боится магов? — насмешливо спросила девушка.

— Ходят слухи, — опасливо сказал вельможа, — что это настоящий демон во плоти, который не ведает, что такое страх.

— Я тоже об этом слышала. Значит, он тот, кто мне нужен. Вождь хочет освободить семерых своих людей? Прекрасно, но платой за свободу будут головы Черных Колдунов!

Деви выпрямилась в кресле, глаза ее пылали ненавистью, тонкие пальцы сжимались в кулаки. Наиб почтительно преклонил колено. Его богатый опыт подсказывал, что женщина, которой владеет такая буря чувств, не менее опасна, чем разъяренная кобра.

— Да свершится все так, как пожелает ваше высочество, — смиренно произнес он.

Однако Чундер Шан знал, что Жазмина не только прекрасна, но и умна, и помимо слепой преданности умеет ценить дельный совет. Поэтому, заметив, что Деви несколько остыла, наиб поднялся с колен и попытался предостеречь сестру покойного Мехараджуба.

— Не могу ручаться, как поведет себя этот Конан. Горцы всегда доставляли нам много хлопот, и у меня есть все основания подозревать, что лазутчики туранцев подбивают их нападать на наши земли. Ездигерд издавна жадно поглядывает на юг. Вам известно, что он основал на севере своей страны Секундерам и другие города, хотя и не смог подчинить себе горские племена. Однако он хитер и не всегда действует грубой силой. Мне пришло в голову, что, может быть, Конан — один из его шпионов, призванных склонить горцев на сторону туранцев…

— Кто бы он ни был, — отрезала Деви, — если ему дороги его люди, вождь появится на рассвете у городских ворот, чтобы вести переговоры. Я заночую в твоей крепости. В Пешкаури я прибыла переодетой, своих людей устроила на постоялом дворе, а не во дворце, так что кроме них и тебя никто не знает о моем присутствии.

— Я провожу ваше высочество в покои, — поклонился наиб, поняв, что разговор окончен.

Оказавшись в коридоре, он сделал знак стражнику, который, обнажив меч, двинулся вслед за ними. К ним присоединилась хаджиба, тоже в вуали, как и ее госпожа. Все четверо двинулись по широкому извилистому коридору, освещенному колеблющимся пламенем факелов. Чундер Шан мучился мыслью, что покои, которые он может предложить, не совсем подходят столь высокородной особе. Доселе ему приходилось — принимать в своей резиденции лишь высокопоставленных вельмож и военачальников. И хотя Деви ничем не выказывала свое неудовольствие, наиб почувствовал огромное облегчение, когда, оставшись в роскошной спальне, она его отпустила. Низко кланяясь, Чундер Шан вышел и отправился отдавать распоряжения слугам. Он приказал им позаботиться о гостях, хотя и не сказал, кто те такие, возле дверей опочивальни поставил отряд копьеносцев, среди которых был и воин, ранее охранявший его собственную комнату. Замороченный неожиданными событиями, наиб забыл заменить его другим солдатом.

После ухода наиба Жазмина вспомнила, что забыла кое о чем его расспросить. С некоторых пор ее интересовал человек по имени Керим Шах, вельможа из Иранистана, который, прежде чем прибыть в Айодхью, некоторое время жил в Пешкаури. Сегодня она столкнулась с ним на улице города. Была ли то случайность, или Керим Шах следил за ней? Она решила немедленно продолжить разговор с Чундер Шаном и, вместо того, чтобы послать за ним, сама вышла в коридор и направилась к комнате наиба.

Тем временем Чундер Шан вернулся к себе, закрыл дверь и подошел к столу. И тут же замер, услышав тихий шорох, доносившийся с парапета за окном. Не успел вельможа перевести дыхание, как на фоне звездного неба возникла темная фигура, и в комнату ловко спрыгнул какой-то человек. В слабом свете настольной лампы зловеще блеснуло лезвие.

— Ша! — остерег собравшегося было схватить меч вельможу негромкий голос. — Поднимешь шум — отправлю к праотцам!

Наиб покорно опустил руку, потянувшуюся к оружию. Он отлично знал стремительность горцев и то неподражаемое мастерство, с которым каждый из них владел забарскими кинжалами.

Впрочем, пришелец не был исконным обитателем Химелийских гор. Могучий, сильный и ловкий, словно барс, он был одет в традиционную горскую одежду, но по суровым чертам лица и пронзительным голубым глазам Чундер Шан признал, что тот не принадлежит ни к одной из восточных рас. Скорее всего незнакомец был выходцем с далекого севера. Его манеры выдавали натуру дикую и необузданную, такую же, как у длинноволосых обитателей вершин Гулистана, чью одежду он сейчас носил.

— Ты пришел ночью, словно вор, — почти спокойно произнес наиб, хотя и помнил, что ни один стражник не успеет услышать его крика, позови он на помощь. И все же он не был бы наибом Пешкаури, если бы позволил себе поддаться панике даже при столь невыгодных для себя обстоятельствах.

— Я взобрался на стену крепости, — насмешливо проговорил чужак. — Твой страж вовремя подставил голову и получил заслуженный удар рукояткой кинжала.

— Ты Конан?

— Какой догадливый! Ты ведь сам пригласил меня поболтать, а встречаешь неласково. Убери-ка руки от своей железки в ножнах, иначе, клянусь Кромом, она тебе больше никогда не понадобится!

— Я только хочу сесть, — сказал наиб, осторожно опускаясь в кресло из слоновой кости, которое отодвинул от стола.

Конан, словно огромная настороженная кошка, мягко и бесшумно обошел комнату, подозрительно оглядел дверь и потыкал в гобелены своим полуметровым кинжалом. Двигался он иначе, чем афгулы, а когда заговорил, в голосе не было и тени восточной учтивости:

— Ты захватил семерых моих людей. Ты отказался принять выкуп. Чего тебе, старый павлин, надо?

— Что ж, поговорим об условиях, — осторожно ответил наиб.

— Об условиях? — В голосе варвара зазвучала угроза. — Разве я не предлагал тебе золота?

Чундер Шан рассмеялся.

— Оставь его себе! В Пешкаури столько золота, сколько тебе и не снилось. А это только капля в море богатства Вендии.

— В море, — проворчал варвар, усаживаясь на край стола и смахивая на пол письменный прибор и листы пергамента, — ты лжешь, как все восточные краснобаи…

— Не веришь? Что ж, вам, дикарям, не свойственно образное мышление.

Конан в сердцах выругался, его бронзовые мускулы напряглись, словно корабельные канаты, поднимающие тяжелую рею, а палец прошелся по отточенному лезвию.

— У меня достаточно воображения, чтобы представить, как твоя голова, словно перезрелая дыня, покатится по полу!

Наиб только пожал плечами, хотя и не отрывал глаз от сверкающего острия кинжала.

— Что ж, ты без труда можешь это сделать. Возможно, тебе даже удастся скрыться. Но семерым пленникам от этого не станет легче: на заре их повесят. А ведь они — вожди афгулов.

Конан яростно сверкнул глазами.

— Знаю! — рявкнул он. — Все племя грызет меня, точно стая голодных волков. Говорят, я мало забочусь об освобождении пленников. Скажи прямо, чего ты хочешь, иначе, клянусь задницей Нергала, я приведу всю орду к воротам Пешкаури!

Видя гневный блеск в глазах варвара, Чундер Шан нисколько не сомневался в реальности подобной угрозы. Конечно, даже самая многочисленная орда не сможет взять город, но наиб вовсе не желал разорения своей провинции.

— Есть одно поручение, которое тебе надлежит исполнить, — заговорил он осторожно, словно пробуя лезвие бритвы. — Ты должен…

Рот Конана вдруг оскалился в волчьей гримасе, варвар легко соскочил со стола и одним прыжком оказался возле двери. Его острый слух уловил шорох приближающихся шагов. В тот же миг дверь распахнулась, и в комнату вошла стройная женщина в легком платье. Не успела она прикрыть дверь, как замерла, увидев горца.

— Деви! — крикнул наиб, на мгновение потеряв голову и вскакивая с кресла.

— Деви! — эхом откликнулся варвар.

Чундер Шан, сразу поняв намерения пришельца, успел схватить со стола меч, но горец двигался со стремительностью налетевшего урагана: подскочив к наибу, он ударом рукояти кинжала по голове свалил вельможу на пол, потом метнулся к онемевшей Жазмине и сгреб ее могучей рукой. Очнувшийся Чундер Шан, безуспешно пытаясь подняться, успел увидеть темный силуэт на фоне окна, трепещущие одежды девушки, отчаянные жесты ее рук…

— Попробуй теперь повесить моих людей! — победно пророкотал похититель, спрыгнул на зубцы крепостной стены и растворился во мраке ночи. Раздался и смолк пронзительный женский крик.

Зажимая разбитый лоб, наиб поднялся и, шатаясь, побрел к двери. Он пытался позвать на помощь, но из груди вырывались лишь сдавленные хрипы. И только оказавшись в коридоре, Чундер Шан смог кликнуть стражу. Его крик эхом разнесся по коридорам, созывая солдат, которые удивленно таращили глаза при виде своего начальника с разбитой, окровавленной головой.

— В седло, воины! — командовал наиб. — В погоню! Похищение!

Ему хватило ума не вдаваться в подробные объяснения происшедшего. Только услышав с улицы удалявшийся стук копыт, мольбы о помощи и торжествующее гиканье варвара, погонявшего коня, Чундер Шан осознал весь ужас своего положения. Шатаясь, он устремился вниз по лестнице, за ним бежали ошеломленные стражники.

Во дворе крепости всегда располагалась сотня конников, державших лошадей оседланными и готовых по первому приказу пуститься в погоню. Наиб сам возглавил отряд, объяснив, что дворянку, носящую королевский перстень, похитил вождь афгулов и посулил каждому, кто схватит злодея, мешок золота.

Хотя варвар уже скрылся из виду, унося свою жертву, наиб отлично знал, куда тот направляется. Отряд понесся по дороге, ведущей прямо к ущелью Забар. Чундер Шан едва держался в седле, придерживаясь обеими руками за золоченую луку, но упорно гнал коня сквозь душную ночь, отлично понимая, что от исхода погони зависит его жизнь.

Ночь была безлунная, слабый свет звезд падал на стоящие вдоль дороги домики селян. Крепостные бастионы и башни Пешкаури остались далеко за спиной мчащихся во весь опор всадников. Впереди вздымалась черная стена гор Химелии.

Хемса прибегает к чародейству

В суматохе, воцарившейся в крепости после того, как наиб призвал стражников к оружию, никто не приметил, как хаджиба, сопровождавшая Деви, выскользнула за ворота и растворилась в темноте. Она пустилась к городу напрямик: через поле и пригорки, огибая заборы и ловко перепрыгивая через оросительные канавы, так, словно бегать ночью по незнакомым местам было для нее делом привычным. Она была уже возле стен Пешкаури, когда вдали за холмом затих стук копыт погони, возглавленной Чундер Шаном. Беглянка не пошла к главным воротам, возле которых, опершись на копья, стояли стражники, напряженно вглядываясь в темноту и прислушиваясь к звукам, доносившимся от крепости: они тщетно пытались понять причину возникшей суматохи. Девушка скользнула вдоль стены и вскоре оказалась возле вздымавшейся меж зубцов башни. Тогда она приложила ладонь к губам и издала негромкий, странный, похожий на крик ночной птицы звук.

Сейчас же в амбразуре на верху башни показалась чья-то голова и вдоль стены упала длинная веревка. Девушка вставила ногу в петлю на ее концу, покрепче ухватилась за веревку и помахала рукой. Быстро и плавно ее подняли на отвесную каменную стену. Вскоре она оказалась на плоской крыше прилегавшего к городской стене дома. Возле открытых ставень чердачного окна человек в тоге из верблюжьей шерсти спокойно сматывал веревку, словно ему было раз плюнуть втащить взрослую женщину на башню высотой не менее пятидесяти футов.

— Где Керим Шах? — отдышавшись, спросила беглянка.

— Спит внизу. Какую весть ты принесла?

— Конан выкрал Деви из крепости и умчал ее в горы! — выпалила девушка, глотая от волнения слова.

Ничего не отразилось на бесстрастном лице Хемсы. Он лишь кивнул головой в зеленом тюрбане и равнодушно произнес:

— Керим Шах будет доволен, услышав об этом.

Он шагнул к окну, но девушка придержала его за руку.

— Подожди! — Она обняла его за шею. Грудь ее часто вздымалась, и не только от недавнего бега. Глаза, словно черные алмазы, пылали в полумраке жаркой южной ночи. Он приблизила губы к губам Хемсы, который, приняв ее объятия, оставался все так же безучастен к происходившему.

— Ничего не говори пока туранцу, — шепнула девушка. — Мы сами воспользуемся тем, что знаем. Наиб и его люди помчались к горам, но с таким же успехом они могли бы преследовать бесплотного духа. Чундер Шан никому не сказал, что похищенная — сестра короля, об этом в Пешкаури и крепости никто, кроме нас, не знает.

— И что толку? — спросил Хемса. — Какая в том для нас польза? Мои господа приказали помогать Керим Шаху…

— Да помоги ты себе! — яростно крикнула девушка, отстраняясь от мужчины. — Пора сбросить ярмо!

— Ты хочешь… чтобы я оказал неповиновение своим господам?!

Впервые она увидела на всегда бесстрастном лице Хемсы неподдельный ужас.

— Ну и что? — Она зло тряхнула его за плечи. — Ты тоже колдун! Почему ты хочешь остаться невольником? Пора уже самому воспользоваться могуществом, а не употреблять все силы и искусство для возвеличивания других!

— Никогда! — Хемса задрожал, словно порывы ледяного ветра вдруг долетели до южных земель с холодных просторов покрытого вечными льдами севера. — Я не принадлежу к Черному Кругу. Без приказа моих хозяев я не смею пользовать знаниями, которыми они меня наделили.

— Они задурили тебе голову, — продолжала настаивать девушка. — Послушай меня, и сделай то, о чем я прошу. Конан похитил Деви конечно же для того, чтобы держать ее как заложницу и обменять на семерых пленных вождей. Ты должен убить их, прежде чем Чундер Шан успеет использовать их для выкупа. Потом подадимся в горы и отнимем Деви у афгулов. Ножи горцев бессильны против твоего колдовства. За сестру короля мы получим огромный выкуп, сокровища Вендии станут нашими. Потом мы обманем кшатриев и продадим Деви королю Турана. О, мы станем самыми богатыми людьми на свете! Мы сможем нанять воинов, занять Корбул, выбить туранцев с гор и отправить наши войска на юг. Мы станем властителями огромной империи!

Она дрожала от возбуждения, порожденного горячечными фантазиями и мужчиной, которого она снова обняла, прижавшись к нему всем телом. Ее трепет передался Хемсе, он тяжело дышал, крупные капли пота стекали по его побледневшему лицу.

— Люблю тебя больше жизни! — страстно шептала женщина, и тонкий ее аромат кружил голову слуге чародеев, заставляя забыть обо всем на свете. — Хочу, чтобы ты стал властелином мира! Ради тебя я изменила своей госпоже, так предай же ради нашей любви своих повелителей! Чего тебя боятся Черных Колдунов? Ты уже нарушил один из их запретов, полюбив меня, и что они тебе сделали? Так нарушь же и остальные! Ты столь же могущественный маг, как и твои господа!

Даже ледяного Имира растопил бы огонь страсти и ярости, звучащий в ее словах. С тихим стоном Хемса прижал к себе девушку и осыпал ее лицо горячими поцелуями.

— Я сделаю это для тебя! — проговорил он охрипшим, пьяным голосом. — Сила, которой наделили меня магистры ордена, отныне будет служить не им, а мне! Весь мир ляжет к нашим ногам! Весь мир…

— Так идем же! — выскользнув из его объятий, она подвела Хемсу к открытому окну. — Надо успеть, пока наиб не обменяет семерых афгулов на Деви.

Мужчина последовал за ней, словно в забытье. Они спустились по лестнице и оказались в небольшой комнате. На высоком ложе, прикрыв лицо согнутой в локте рукой, словно ему мешал неяркий свет медной лампы, спал Керим Шах. Девушка кивнула на лежащего, потом глянула на Хемсу и выразительно провела ладонью по шее. Тот шагнул было вперед, но застыл, помертвев лицом и отрицательно мотнув головой.

— Я ел его соль, — шепнул он. — Да и вряд ли он нам помешает.

Взявшись за руки, мужчина и женщина вышли через дверь на узкую крутую лестницу. Когда затихли их осторожные шаги, Керим Шах поднялся с постели, утирая со лба холодный пот. Он не так боялся удара кинжалом, как чародейства проклятого Хемсы, который всегда напоминал ему осторожного ядовитого гада.

«Однако на этот раз ублюдок оплошал, — подумал Керим Шах, усаживаясь за стол. — Заговорщики, болтающие о своих делишках на крышах, должны помнить об открытых окнах и говорить тише. Ну что ж, Хемса восстал против своих господ, а ведь только через него я мог с ними общаться. Придется отныне действовать на свой страх и риск».

Он достал из-за пояса перо и пергамент, разложил его на столе и начертал несколько коротких строк:

«Косар Хану, наибу Секундерама. Киммериец Конан похитил Деви Жазмину и увез ее в афгульское селение. Появилась возможность схватить сестру вендийского владыки, чего так давно жаждет наш повелитель. Немедля пошли три тысячи верховых. Буду ждать их с проводником в долине Гурашах».

Внизу он поставил подпись, ничего общего не имеющую с именем Керим Шаха.

Весьма довольный собой, танцующей походкой он подошел к золотой клетке и достал из нее почтового голубя. Прикрепив к его ноге свернутый в маленькую трубочку пергамент, подошел к окну и выпустил птицу в душный ночной воздух. Взмахнув крыльями, голубь взмыл в темное небо.

Подхватив плащ, шлем и меч, Керим Шах быстро покинул комнату и резво сбежал вниз по крутой лестнице.

Пешкаурская тюрьма была окружена массивной стеной, в которой были лишь одни, обитые железом и расположенные в полукруглом портале ворота. Смоляные щепки, горевшие в медном светильнике, неярко освещали сидевшего на корточках возле входа стражника. Он позевывал, клюя носом и время от времени стукаясь лбом о край своего щита.

И вдруг воин резво вскочил на ноги, выставив вперед копье. Он дал бы голову на отсечение, что вовсе не спал. И все же перед ним стоял человек, появления которого страж не заметил. На чужаке была тога из верблюжьей шерсти, на ногах — потертые сандалии, голову украшал зеленый тюрбан. В тусклом свете лампы странно поблескивали пронзительные глаза незнакомца.

— Кто ты? — охрипшим голосом спросил стражник. — Что тебе надо?

Пришелец не выказал и тени беспокойства, хотя наконечник копья касался его груди. Он неотрывно глядел в лицо солдата.

— В чем состоит твоя служба? — спросил он вдруг низким голосом.

— Охранять ворота! — не задумываясь, выпалил стражник и вдруг застыл, словно изваяние. Глаза его остекленели, на окаменевшем лице застыла удивленная гримаса.

— Чушь! Как только ты глянул в мои глаза, твоя душа стала моей, а тело обязано выполнять все мои приказы. Открой дверь!

Все с тем же выражением удивления, но не противясь чужой воле, стражник вынул из-за пояса большой ключ, повернул его в огромном замке и широко распахнул ворота. Потом застыл поодаль, глядя перед собой невидящим взором.

Из тени кустов выскользнула женщина и нетерпеливо тронула за плечо чародея.

— Вели ему дать нам коней, Хемса, — шепнула она.

— Зачем? — ответил мужчина и, чуть повысив голос, приказал стражнику: — Ты исполнил мою волю. Молодец. Теперь убей себя.

Солдат безропотно упер древко копья в землю у стены, приставив острие к животу чуть пониже ребер. Неторопливо, не испытывая, по-видимому, никакого страха, он налег на наконечник всей тяжестью тела. Копье прошло сквозь тело и окровавленный наконечник показался из спины стражника. Мертвец скользнул вниз по древку и спокойно лег лицом в высокую траву. Копье торчало у него между лопаток, словно ствол какого-то страшного дерева.

Девушка глядела на эту картину с мрачным торжеством, пока Хемса не увлек ее за собой. Они оказались в узком пространстве между внешней и внутренней стенами тюрьмы, освещенном коптящими факелами. Внутренняя стена была пониже, в ней было множество дверей, расположенных, казалось, без какого-либо продуманного плана. Охранявший проход между стенами солдат медленным шагом приближался к открывшимся воротам, чувствуя себя в полной безопасности. Он отпрянул, увидев появившихся мужчину и женщину, но было слишком поздно. Хемса не стал тратить время, чтобы подчинить жертву своей воле, но его спутнице показалось, что она снова стала свидетельницей колдовства. Воин грозно взмахнул копьем и уже открыл было рот, чтобы криком созвать стражников из караульного помещения, но его противник левой рукой легко, словно соломинку, отбил древко, а ребро правой ладони, описав короткий полукруг, словно невзначай коснулось шеи солдата. Хрустнули позвонки, и стражник рухнул на булыжную мостовую, не успев издать ни звука.

Не обращая внимания на упавшего, Хемса подошел к первой же двери и прижал раскрытую ладонь к массивному бронзовому замку. Раздался треск, и девушка увидела, как по крепчайшему тиковому дереву створок побежали глубокие трещины, замок с глухим стуком упал на камни, а засов погнулся, на глазах вылезая из кованых гнезд. Даже сорок воинов, орудующих тысячефунтовым тараном, не смогли бы так легко совладать с массивной дверью темницы. Словно опьянев от свободы, Хемса играл своей чудесной силой, подобно молодому гиганту, не опасавшемуся гнева богов за свои рискованные выходки.

За выломанной дверью оказалась железная решетка, окружавшая небольшой дворик, озаренный неясным светом выглянувшей луны. Чья-то волосатая рука сжимала прутья, в полумраке поблескивали белки неведомых глаз.

Некоторое время Хемса вглядывался в эти пылающие глаза, потом сунул руку за пазуху и высыпал на каменные плиты горсть искрящейся пыли. Вспыхнул зеленоватый огонь, осветив решетку и семерых стоявших за нею людей, их потрепанную афгульскую одежду и орлиные черты заросших лиц. Люди стояли недвижно, но в глазах их читался ужас, волосатые пальцы судорожно сжимали железные прутья. Огонь погас, но остался дрожащий отблеск зеленого шара, пульсирующего и трепещущего на камнях возле ног Хемсы. Узники не могли отвести от него взгляды. Шар вытянулся, превращаясь в спираль из ярко светящегося зеленого дыма, который скручивался, точно огромная змея напрягала сверкающие кольца своего могучего тела. Потом эти нити сплелись и стали облаком, медленно двигающимся по мостовой прямо к клетке. Узники с ужасом следили за его приближением, все так же храня молчание, но тела их вздрагивали так, что крепкая ограда шаталась: казалось, еще миг, и она рухнет. Облако достигло решетки и скрыло ее зеленым туманом от глаз девушки. Густые клубы проникли внутрь клетки, окутали горцев… Из неясной мглы долетели глухие стоны, и все смолкло.

Хемса тронул за плечо свою окаменевшую от удивления спутницу и пошел к выходу. Она последовала за мужчиной, все время оглядываясь через плечо. Туман рассеялся, открыв смутные очертания семи неподвижно лежащих тел. Возле самой решетки стояла пара обутых в сандалии ног, срезанных ниже колена — словно чудовищный серп скосил человека, как ничтожный колос.

— А сейчас оседлаем скакуна, более резвого, чем любой, взращенный в конюшнях смертных, — сказал Хемса. — Он домчит нас в Афгулистан еще до рассвета.

Встреча на перевале

Похищение казалось Деви Жазмине страшным сном. Только во сне все происходит столь быстро: объятия могучих рук, горящие глаза могучего горца, его горячее дыхание, обжигающее шею, головокружительный прыжок через окно на зубцы стены, бешеный бег по крышам… Ее сковал страх высоты, когда похититель ловко спускался по канату, привязанному к ангулу, перекинув свою жертву через плечо. Все это всплывало в памяти, словно смутный кошмар, вызванный тяжелой болезнью. Немногим лучше помнился стремительный бег человека, несущего ее на руках, словно ребенка, тень деревьев, запах кожаного седла и дикое ржание горячего балканского жеребца. Потом была бешеная скачка под стук копыт, высекавших искры из каменистой, ведущей через предгорья дороги.

Когда ясность мыслей вновь вернулась к Деви, первыми ее чувствами была всепоглощающая ярость и жгучий стыд. Она, Деви Вендии, где монархи почитались почти как боги, перекинута через луку варварского седла, словно обычная девка, купленная на торжище! Гнев победил страх, и она стала вырываться, осыпая горца проклятиями.

Конан легко подхватил девушку и усадил лицом к себе на перекинутый через холку лошади меховой плащ. В свете звезд сверкали его белые зубы, голубыми искрами горели глаза, а могучая рука придерживала пленницу. Впервые в жизни Жазмина подчинялась силе. Голова кружилась от стремительной скачки, и девушка с ужасом заметила, что горец отпустил поводья, доверив коню во весь опор мчаться по усеянной валунами дороге. Варвар небрежно держался в седле, словно был частью своего скакуна. Он сидел так близко к дочери короля, что его дыхание обжигало ее щеку.

— Пес! — выкрикнула Жазмина, содрогаясь от гнева, стыда и бессилия. — Ты осмелился… О боги, за это поплатишься головой! Куда меня везешь?

— В деревню афгулов, — бросил похититель и оглянулся через плечо.

За холмом, который они только что миновали, на стенах крепости мелькали огни факелов. Варвар заметил отблеск, падавший из открытых главных ворот. Конан громко рассмеялся — Жазмине показалось, что горный поток перекатывает по дну камни.

— Наиб выслал в погоню конников, — насмешливо сказал ее похититель. — Что ж, им не вредно немного прогуляться при свете звезд и поупражняться в верховой езде. Как мыслишь, Деви, стоишь ты семерых горских вождей?

— За мной пришлют армию, а тебя вздернут вместе с твоими прихвостнями, — убежденно пообещала Деви.

Варвар снова расхохотался, прижимая ее к себе и усаживая поудобнее. Но Жазмина сочла это новым оскорблением и принялась колотить кулачками в могучую грудь горского вождя, пока не убедилась, что ее атака только смешит его. Кроме того, от всей этой возни ее легкое одеяние пришло в страшный беспорядок. Решив, что особе голубой крови более пристало хранить надменное спокойствие, Деви Вендии погрузилась в молчание, прерываемое лишь гневными восклицаниями, когда рука варвара слишком сильно сжимала ее плечо.

Гнев ее сменился изумлением возле проезда в долину Забар, зияющего, словно огромная брешь в отвесной черной скале, преградившей им дорогу. Казалось, секира гиганта прорубила этот проход в глухой стене. По обе стороны громоздились каменные кручи, скрывая ущелье густой тенью. Даже зоркие глаза Конана не видели больше дороги, но, зная, что погоня не станет медлить, он не придержал коня, доверившись его чутью. Сильное животное не выказывало признаков усталости. Они стремительно промчались дорогой, лежащей на дне ущелья. Дорога вела вверх, и вскоре они миновали перевал, по обе стороны которого предательский щебень подстерегал неосторожный шаг, готовый увлечь стремительным оползнем неосторожного путника.

В густой тени скал Конан не заметил горской засады. Они с Жазминой как раз проезжали возле боковой расщелины, когда оттуда вылетело копье и вонзилось в круп мчавшегося коня. Огромный жеребец жалобно заржал, споткнулся и на всем скаку рухнул на землю, грозя придавить всадников.

Но киммериец оказался быстрее: он успел подхватить девушку и соскочить с падающего коня, с ловкостью кошки приземлиться на ноги и толкнуть девушку за большой валун, темневший возле дороги. Жазмина не успела испугаться, а Конан уже держал в руке обнаженный кинжал, пристально вглядываясь в темноту.

Немного придя в себя, Деви выглянула из-за камня и увидела неясную тень, приближающуюся со стороны расщелины, услышала шарканье босых ног по гравию, шорох ветхой одежды… Затем блеснула сталь, кто-то коротко вскрикнул, тело глухо ударилось о землю. Разделавшись с противником, появился киммериец и притаился за валуном.

Кто-то завозился в темноте расщелины, потом зычный голос проревел:

— Что такое, псы? Хотите, чтобы они улизнули? Вперед, канальи! Взять их!

Конан вдруг хмыкнул и закричал в темноту:

— Да никак это ты, Яр Афзал?!

Раздался удивленный возглас и встречный вопрос:

— Ты, Конан?

— Я! — рассмеялся киммериец. — Иди сюда, старый бандюга. Не держи зла, но я прикончил одного из твоих людей.

Между скал раздались голоса, кто-то чиркнул огнивом, зажигая факел. Свет его приблизился, и вскоре хорошо стал виден бородатый человек, державший в одной руке горящую ветку, а в другой — кривую саблю. Человек вытягивал шею, силясь увидеть людей, скрывавшихся за валуном. Конан вышел на свет, пряча кинжал, а бородач, завидев его, радостно пробасил:

— Точно Конан! Вылезайте, трусливые шакалы, это Конан!

В круге света появились остальные: дикого вида обросшие мужчины с угрюмыми лицами и длинными ножами в руках. Жазмину они не заметили — девушка все еще укрывалась за валуном. Выглядывая из-за этого убежища, Деви ощутила страх, несравнимый с тем, который внушал ей похититель. Разбойники были похожи скорее на свирепых волков, чем на людей.

— За кем охотишься нынешней ночью, Яр Афзал? — спросил Конан предводителя, который щерил зубы, словно бородатый вампир.

— Кто знает, какая добыча попадется в темноте? Мы, вазулы, — ночные хищники. А как твои дела, Конан?

— У меня пленница, — ответил киммериец. Он шагнул к валуну и вытолкнул на свет дрожащую вендийку.

Деви потеряла всю свою надменность и величавую осанку. Она с испугом глядела на бородатые лица страшных людей, чувствуя что-то вроде благодарности к своему голубоглазому похитителю, который обнял ее жестом властелина. Вожак вазулов приблизил к ее лицу факел, его люди шумно засопели и придвинулись. Добыча киммерийца и впрямь была хороша.

— Но-но! — предостерег Конан, многозначительно глянув на убитого им вазула. — Это моя добыча. Я вез ее в Афгулистан, а вы, недоумки, убили моего коня. Учтите, наиб Пешкаури выслал за нами погоню, и стражники не побоятся сунуться в ущелье.

— Поехали в нашу деревню, — предложил Яр Афзал. — В расщелине спрятаны лошади, а в темноте нас никто не выследит. Так, говоришь, погоня недалеко?

— Так близко, что я уже слышу топот их копыт по камням, — значительно произнес варвар.

Вазулы не стали больше медлить: встречаться с пешкаурскими стражниками им вовсе не хотелось. Факел погас, и оборванцы растворились во мраке. Конан подхватил Деви на руки, она не сопротивлялась, чувствуя себя слабой и беззащитной в зловещей тьме, окутавшей ущелье. Да и идти по острым камням девушка не смогла бы: ее изнеженные ноги были обуты лишь в мягкие туфельки.

Почувствовав, что его пленница дрожит от холода, киммериец снял с павшего коня свернутый плащ и закутал девушку. «И не вздумай позвать на помощь!» — зловеще шепнул он при этом. По правде, она не слышала стука приближающихся копыт, о котором говорил вазулам Конан, да и была слишком напугана и измучена, чтобы надеяться на спасение.

Глядя вверх, она заметила, как исчезли звезды, и поняла, что они углубились в расщелину, где недавно прятались разбойники. Услышала фырканье и приглушенное ржание коней, голоса предводителя и киммерийца, что-то обсуждавших. Конан оседлал коня убитого им вазула и усадил девушку перед собой. Бесшумно, словно приведения, вся банда выехала из расщелины на дорогу. Мертвый конь и убитый остались позади. Полчаса спустя на них наткнулись всадники из крепости, и Чундер Шан сделал для себя соответствующие умозаключения.

Пригревшись на груди своего похитителя, обнимавшего ее сильной рукой, Жазмина не могла одолеть сон. Тропа, на которую свернул отряд, то поднималась в гору, то спускалась в низину, неторопливая езда убаюкивала, потрясения последних часов и усталость наливали веки свинцовой тяжестью. Жазмина потеряла счет времени. Всадники бесшумно двигались в темноте, иногда над кромкой скал мелькало звездное небо, словно свод зала, опирающийся на стены горных круч. Из невидимых провалов долетали порывы холодного ветра, вендийка зябко куталась в плащ, плотнее прижимаясь к могучему всаднику, забыв, что еще недавно бессильно колотила его в грудь, пытаясь освободиться. Понемногу дрема поглотила ее: стук копыт, скрип упряжи, стук ножен о седла — все казалось нереальным отзвуком сонного бреда…

Жазмина с трудом осознала, что кто-то снимает ее с коня и несет куда-то вверх по ступеням. Потом ее опустили на что-то мягкое, под головой оказался свернутый плащ, а сверху — теплое одеяло, пахнущее зверем. Словно сквозь плотный полог она услышала смех Яр Афзала.

— Ценная добыча, Конан! Достойная вождя афгулов.

— Я взял ее не для себя, — послышался ворчливый ответ. — За эту девчонку я выкуплю из плена семерых моих вождей, Нергал их задери!

Это было последнее, что слышала Деви, погружаясь в глубокий сон.

Она спала и не знала, что в эту ночь среди гор решается судьба Вендии. В мрачных ущельях и на горных тропах звенели по камням подковы, свет звезд отражался на шлемах и кривых саблях: всадники прочесывали каменные лабиринты, овраги и долины.

Настороженные глаза следили за ними из-за обломков скал на дне глубокого оврага, ожидая, пока стук копыт затихнет вдали. Странные люди на исхудавших конях молча таились во тьме. Когда стражники удалились, их предводитель, крепкий мужчина в шлеме и плаще, расшитом золотом, тихо рассмеялся.

— Ищейки наиба потеряли след! Или сообразили, что Конан уже в афгульском селении. Много воинов нужно, чтобы выкурить зверя из его норы. На рассвете Чундер Шан приведет большое войско.

— Будет схватка, будет и добыча, — сказал кто-то за его плечом на иракзайском наречии.

— Будет добыча, — отвечал человек в шлеме. — Но сначала мы должны попасть в долину Гурашах и дождаться конницу, которая уже вышла из Секундерама.

С этими словами он пришпорил коня и выехал из оврага. Его люди двинулись следом — словно тридцать призраков в развевающихся лохмотьях.

Черный жеребец

Когда Жазмина проснулась, солнце уже поднялось высоко над скалами. Девушка продолжала лежать, припоминая вчерашние события: похищение, долгую скачку, встречу с разбойниками. Кости ломило, тело все еще ощущало крепкие объятия сильных рук голубоглазого мужчины, который увез ее так далеко от дома.

Ложем ей служила подстилка из листьев, покрытая овечьей шкурой, под головой был свернутый плащ Конана, меховое одеяло сползло на утоптанный глиняный пол. Деви поспешно натянула его до самой шеи и огляделась. Неровные стены дома были сложены из огромных валунов, скрепленных высохшей на солнце болотной глиной. Мощные балки поддерживали крепкие доски потолка, в которых она заметила прикрытый крышкой лаз. Вместо привычных окон в толстых стенах были прорублены узкие бойницы. Дверь, ведущая из помещения, представляла собой огромную бронзовую плиту, несомненно украденную с какой-нибудь вендийской башни. Напротив виднелся каменный загон, отделенный от жилого помещения деревянной решеткой. Пофыркивая и жуя сено, там топтался великолепный черный жеребец. Дом служил обитателям и крепостью, и жилищем, и конюшней.

В другом конце комнаты возле небольшого очага на корточках сидела горянка в широкой кофте и мешковатых штанах. Она обжаривала ломти мяса на железной решетке, укрепленной на камнях. Дым костра частью уходил в закопченное отверстие в потолке, частью — стелился по комнате голубоватыми прядями.

Горянка мельком взглянула на Жазмину, обратив к ней красивое лицо со смелыми чертами, потом вновь вернулась к своему занятию. Снаружи послышались мужские голоса и, отворив дверь ударом ноги, в комнату вошел Конан. Утренний свет осветил его могучую фигуру, и Жазмина заметила то, что не видела в ночной темноте. Одежда варвара был чистой и незаношенной, широкого бакарийского пояса, за которым торчала рукоять кинжала, украшенная серебряной инкрустацией, не постыдился бы и князь, а в расстегнутом вороте рубашки поблескивала сталь туранской кольчуги.

— Твоя пленница проснулась, Конан, — сказала вазулка.

Киммериец что-то проворчал себе под нос, подошел к огню и смахнул скворчащие ломти мяса на глиняное блюдо. Сидевшая на корточках горянка улыбнулась ему и отпустила какую-то шутку, на что он ощерил зубы и, легонько поддав девушке под зад носком сапога, опрокинул ее на земляной пол. Похоже, это грубоватое обращение очень понравилось вазулке, но Конан уже не обращал на нее внимания. Достав с полки краюху хлеба и медный жбан с вином, киммериец отнес все это Жазмине, которая, сев на своем ложе, настороженно разглядывала варвара.

— Не слишком подходящий харч для Деви, детка, но лучшего нет, — буркнул он, ставя еду и питье на землю возле постели. — По крайней мере, голодной не останешься.

Деви вдруг поняла, что готова сейчас съесть хоть дюжину лягушек, которыми, как она слышала, питаются кхитайцы. Без лишних слов она подхватила блюдо, поставила на колени и принялась хватать пальцами горячее мясо, не надеясь, что здесь ей подадут столовый прибор. Немного насытившись, она вспомнила о своем высоком происхождении и стала есть помедленнее, отщипывая кусочки хлеба и вытирая ими лоснящиеся губки. Конан возвышался над ней, заложив руки за пояс и насмешливо глядя на эту трапезу особы голубой крови.

Покончив с мясом, Деви обратилась к своему похитителю:

— Может, ты скажешь, где я?

— В доме Яр Афзала, вождя Курум Вазулов, — ответил киммериец. — До Афгулистана отсюда добрые две мили. Мы отсидимся у вазулов, пока кшатрии прочесывают горы. Они ищут тебя. Горцы уже вырезали пару отрядов. Хочу, чтобы Чундер Шан…

— Что ты еще задумал?

— Наиб должен отпустить моих конокрадов. Вазулки уже выжимают черный сок из листьев шоки, и вскоре ты сможешь написать ему письмо.

После еды к Жазмине вернулись силы, а вместе с ними — и вчерашний гнев. Мысль о том, что она стала пленницей человека, которого намеревалась использовать в своих целях, была непереносима. Отшвырнув блюдо с остатками еды, Деви вскочила на ноги, яростно сжимая кулачки.

— Никакого письма не будет! Если ты не отвезешь меня назад в крепость, кшатрии повесят тех семерых, а вмести с ними еще тысячу!

Вазулка поперхнулась, пытаясь сдержать смех, Конан грозно нахмурился. Открылась дверь, и в комнату вошел Яр Афзал. Вождь вазулов был не ниже киммерийца и также широк в плечах, но рядом с жилистым северянином казался неуклюжим увальнем. Солидно огладив рыжую бороду, он взглядом отослал горянку и, когда та вышла, обратился к приятелю:

— Мои людишки ропщут, Конан. Крови им подавай… Хотят, чтобы я тебя убил, а за девку взял выкуп. Говорят, она из благородных, по одежде видно. Спрашивают, чего это афгульские собаки должны получить все, когда мы прячем ее у себя, рискуя шкурами?

— Одолжи мне коня, — сказал Конан. — Я заберу ее, и мы исчезнем.

Яр Афзал фыркнул:

— Ты что, думаешь, я не могу держать своих обормотов в узде? Когда я зол, они танцуют передо мной без порток! Они не любят тебя, как и любого чужака, это правда, но Яр Афзал помнит, что Конан когда-то спас ему жизнь! Пошли к людям, друг. Только что вернулся разведчик.

Конан потуже затянул пояс и вслед за вождем вышел на улицу. Дверь закрылась. Жазмина подошла к бойнице и выглянула наружу. Вокруг утоптанной площадки теснились строения, сложенные из огромных валунов, голые дети играли в пыли, стройные горянки в грязных кофтах и широких штанах занимались своими будничными делами.

Тут же, возле дома вождя, скрестив ноги, полукругом сидели на земле мрачные ободранные мужчины, длинноволосые и бородатые. В нескольких шагах перед ними стояли Конан с Яр Афзалом и слушали одного из сидящих. Воин хриплым голосом говорил с вождем на вазульском наречии, которое Деви с трудом, но понимала: во дворце Айодхьи она изучала иранистанский язык и родственные ему гулистанские диалекты.

— Я говорил с дагозанцем, который прошлой ночью видел большой конный отряд, — рассказывал лазутчик. — Человек сидел ночью возле того места, где Конан наткнулся на вашу засаду. Дагозанец слышал, что говорили всадники, которых привел сам Чундер Шан. Они нашли убитого коня, один солдат признал в нем коня Конана. И еще они нашли труп вазула. Наиб ругался, а потом сказал, что, видно, вазулы убили Конана и похитили девушку, а потому приказал прекратить погоню по дороге на Афгулистан. Они хотели искать девушку по горным селениям, но не знали, из какого именно был убитый воин. Поэтому двинулись к Югре, ближайшему селению, сожгли ее и убили много людей. Месть не заставила ждать: воины Каюра в темноте напали на кшатриев, нанесли им большой урон и ранили наиба. Оставшиеся в живых улизнули в свою крепость, но еще до рассвета вернулись с подкреплением. С самого утра в горах звенят мечи. Говорят, вендийцы намерены очистить горы вокруг долины Забар. Только это им вряд ли удастся. Воины всех племен острят ножи и устраивают засады на каждом перевале до самой долины Гурашах. И еще. Дагозанец видел в ущелье Керим Шаха.

Раздались сдержанные восклицания, и Жазмина почти высунулась из бойницы, услышав имя человека, давно возбуждавшего ее подозрения.

— Куда он направился? — спросил Яр Афзал.

— Дагозанец не знал. С ним тридцать иракзаев из равнинных деревень. Поехали куда-то в горы.

— Иракзаи! — сердито воскликнул вождь вазулов. — Шакалы, подбирающие куски, оставленные настоящими хищниками! Падки на деньги, которые Керим Шах пригоршнями рассыпает среди пограничных племен, покупая воинов, словно лошадей. Не лежит у меня к нему душа, хотя он иранистанец, близкий нам по крови.

— Ты ошибаешься, — возразил Конан. — Я давно знаю этого ублюдка. Он туранец, шпион Ездигерда. Поймаю — живьем спущу шкуру и повешу сушиться на тамариске.

— Оставь Керим Шаху его шкуру! — выкрикнул худой воин с рваной ноздрей длинного горбатого носа. — Кшатрии ищут твою девку! Мы что, должны сидеть по дворам и ждать, пока они явятся? Рано или поздно они узнают, в каком селении прячут их женщину. Забарцы нас не любят, они помогут кшатриям.

— Пусть только сунутся, — зловеще пробасил Яр Афзал. — Никакая конница не пройдет через ущелье.

Худой вскочил на ноги, грозя Конану грязным кулаком.

— Почему мы должны за него сражаться?! Шкуры наши, а добыча его!

Конан шагнул вперед, нависая над вазулом, словно скала над кривым деревом. Левой рукой он поглаживал рукоять кинжала.

— Разве я просил кого-нибудь драться за меня? — сказал он с угрозой. — Ты считаешь меня трусом? Обнажи оружие, пес, если чего-нибудь стоишь!

Фыркнув, словно рассерженный кот, вазул отпрянул и крикнул:

— Только попробуй меня тронуть, и все эти люди разорвут тебя на куски!

— Что-о?! — заревел Яр Афзал, багровея от гнева, ощетинив усы и выпятив мощный живот. — Это кто здесь вождь Карума? Ты, паршивый ублюдок, взялся командовать вместо Яр Афзала?

Длинноносый побледнел, а грозный вождь схватил его за горло и так сжал свои волосатые пальцы, что лицо несчастного посинело, а на губах выступила пена. Швырнув выскочку на землю, сопя и отплевываясь, Яр Афзал встал над ним с саблей в руке.

— Кто еще в чем-то сомневается? — зарычал он и воинственным взором окинул притихших соплеменников, уставившихся в землю.

Вождь удовлетворенно крякнул и бросил саблю в ножны жестом, полным снисходительного презрения. Потом пнул лежащего у его ног подстрекателя, отчего тот застонал и заворочался в пыли.

— Поднимайся, ленивый пес, — приказал Яр Афзал. — Проверишь посты на скалах и узнаешь, не заметили ли чего наши соколы.

Постанывая и потирая шею, худосочный вазул удалился выполнять поручение своего грозного начальника.

Яр Афзал уселся на камень, что-то недовольно бормоча себе под нос. Конан стоял рядом, широко расставив ноги, сунув пальцы за широкий бакарийский пояс и насмешливо глядя на безмолвно сидевших вазулов. Они угрюмо поглядывали на киммерийца, не смея снова вызвать гнев Яр Афзала неосторожным словом, но Конан знал, что нажил себе кровных врагов, которые умеют ненавидеть так, как умеют ненавидеть только горцы.

Под смех и злые шутки женщин, видевших его позорное поражение, длинноносый вазул обогнул строения и быстро пошел вверх по дороге, петлявшей между валунов и скал.

Едва он миновал первый поворот, как остановился, словно налетел на невидимую стену. Никто не мог проскользнуть в долину Курум незамеченным мимо притаившихся на вершинах дозорных, и все же на уступе скалы возле дороги спокойно сидел незнакомец в тоге из верблюжьей шерсти и зеленом тюрбане.

Длинноносый разинул от изумления рот. Он собрался было крикнуть, а ладонь уже легла на рукоять ножа, но тут его взгляд встретился с глазами чужака. Крик застрял в горле, рука, метнувшаяся к оружию, безвольно опустилась. Вазул застыл, словно кусок скалы, глядя перед собой невидящими, остекленевшими глазами.

Несколько мгновений человек в зеленом тюрбане сидел неподвижно, потом начертил пальцем на камне какой-то таинственный знак. Застывший вазул не видел, что положил незнакомец рядом с неведомым символом, но у ног его вдруг возник сверкающий черный шар, похожий на отшлифованный кусок каменного угля. Незнакомец поднял его и бросил длинноносому, который невольно подхватил этот странный предмет.

— Отнесешь Яр Афзалу, — повелительно сказал чужак.

Вазульский воин молча повернулся и зашагал назад к селению, держа шар в вытянутой руке. Он не видел, как из-за уступа скалы появилась девушка и подошла к человеку в зеленом тюрбане.

— Зачем ты это сделал, Хемса? — спросила она, и в голосе ее прозвучал страх.

Тот, кого назвали Хемсой, ласково погладил ее черные волосы.

— Видно, ты еще не отошла от полета на воздушном скакуне, раз сомневаешься в моей мудрости, — рассмеялся он. — Пока Яр Афзал жив, Конану ничто не грозит в селении вазулов. Я задумал кое-то получше, чем просто отнять у горцев девушку. Вазулы свирепы, и ножи их остры… Как думаешь, что они сделают с Конаном, когда мой безмозглый посланник подаст их вождю шар Езуда?

Яр Афзал все еще сидел на камне перед своим домом, беседуя с Конаном. Вдруг он умолк на полуслове, с удивлением заметив, что человек, которого он послал проверить дозоры, возвращается неуверенной походкой.

— Я же приказал тебе обойти посты! — зарычал вождь, вскакивая. — У тебя что, выросли крылья, и ты уже облетел скалы?

Длинноносый приблизился к вождю и молча застыл, протягивая ему руку с зажатым в кулаке таинственным шаром. Конан заметил черный блеск между волосатыми пальцами вазула и хотел схватить Яр Афзала за руку, но, прежде чем он успел это сделать, вождь в порыве гнева двинул воина пудовым кулаком в челюсть, и тот без звука повалился в пыль. Черный шар выпал из его ладони и подкатился под ноги вождя, который только теперь заметил этот странный предмет. Он быстро наклонился и поднял его с земли. Остальные воины недоуменно переглядывались, не разглядев шар и не поняв, зачем нагибался их вожак.

Яр Афзал выпрямился, глянул на свою находку, собираясь сунуть непонятную вещицу за пояс.

— Отнесите этого болвана в его дом, — кивнул он на лежащего без чувств длинноносого. — Я давно подозревал, что он тайком жует сушеную белену. Ну я ему вторую ноздрю вырву… А-а-у-у!

Изумленные воины вдруг увидели, что глаза Яр Афзала вылезли из орбит, а кровь отхлынула от всегда красного лица. Он глядел прямо перед собой, боясь бросить взор на то, что держал в правой руке. Его пальцы больше не сжимали гладкий, блестящий шар, они словно приросли к нему. Последнее, что ощутил вождь вазулов — странное шевеление в немеющих пальцах: что-то страшное возникало там, двигалось, оживало…

Он широко разинул рот, зияющий в рыжей бороде, словно каменный провал посреди осеннего кустарника, и издал душераздирающий, полный боли и ужаса вопль. Выпростав вперед правую руку, вождь рухнул вниз лицом, как сраженное молнией кряжистое дерево. Из разжавшихся пальцев выползал жирный паук — жуткое черное существо с волосатыми конечностями и телом, поблескивающим, словно шлифованный кусок угля. Вазулы в ужасе отшатнулись. Паук проворно подбежал к трещине и скрылся в недрах скалы.

Пораженные горцы нерешительно переглядывались И вдруг откуда-то раздался громкий повелительный голос:

— Яр Афзал мертв! Его убил Конан! Смерть чужаку!

Впоследствии оставшиеся в живых воины клялись, что никто из них не произносил этих слов. Тем не менее, призыв сплотил горцев в едином порыве мести. Сомнения и страх умерли вместе с вождем, уступив место необузданной жажде крови. Среди скал заметалось эхо, вторящее свирепым крикам. Размахивая ножами и кривыми саблями, вазулы бросились на киммерийца.

Конан стремительно метнулся к двери дома Яр Афзала, но горцы были слишком близко, и, оказавшись уже на пороге, варвар вынужден был повернуться к ним лицом, чтобы отбить удар полуметрового ножа. Проломив нападавшему голову рукоятью своего кинжала, он успел уклониться от удара еще одного горца, который покатился со ступеней с распоротым брюхом. Левым кулаком Конан сбил подбиравшегося сбоку вазула, а правой рукой вонзил кинжал в глаз свирепо оскалившегося воина. После чего изо всех сил ударил спиной в дверь. Брошенный нож вонзился в деревянный косяк в двух пядях от его щеки, но дверь поддалась мощному напору, и киммериец задом ввалился в дом. Не ожидавший такого стремительного отступления противника, бородатый горец, готовившийся нанести удар ножом в грудь Конана, споткнулся о порог и растянулся на полу. Варвар стремительно схватил его за ветхий ворот рубахи и одним движением швырнул в глубь комнаты. После чего толкнул тяжелую дверь в лицо наступавшим. Раздались вопли, проклятия, хруст ломаемых челюстей, а Конан уже задвинул засовы и обернулся, чтобы успеть отразить нападение вазула, который уже вскочил с земляного пола и как бешеный бросился на него.

Жазмина забилась в угол, с ужасом глядя на сцепившихся мужчин, которые катались по комнате, опрокидывая колченогие табуреты и разбивая в мелкие черепки глиняные кувшины. Оба рычали и изрыгали проклятия, а за дверью бесновалась толпа горцев, разъяренных тем, что противник ускользнул от их ножей. В створки колотили рукоятями и камнями, потом послышались глухие мощные удары: очевидно, кто-то из вазулов сообразил притащить бревно и использовать его в качестве тарана.

Деви зажимала уши ладошками, не в силах слышать этот шум, сводивший ее с ума. Конан и его противник вскочили на ноги и теперь кружили друг перед другом, выставив вперед тускло поблескивающие лезвия. Жеребец в загоне дико ржал и бил подковами о стены своей загородки. Киммериец сделал выпад, и его противник отпрянул к деревянной решетке. Как раз в этот момент жеребец ударил между ее прутьями задними копытами. Удар пришелся в хребет вазула, его позвонки хрустнули, ломаясь в нескольких местах, горец зашатался и рухнул на Конана, сбив его с ног.

Жазмина не слышала своего крика и не помнила, как оказалась возле лежащих на глиняном полу мужчин. Ей показалось, что оба мертвы. Но вот тело вазула откатилось в сторону, и ее голубоглазый похититель поднялся на ноги. Дрожа всем телом, девушка схватила его за руку.

— Ты жив, жив! Я думала… думала, он тебя убил!

— Надо же! — проворчал Конан, высвобождаясь из ее цепких пальцев. — Деви Вендии печется о жизни какого-то варвара! Или боится остаться без его защиты?

На лице Жазмины сразу же мелькнула тень надменной гримасы, она отстранилась, сделав жалкую попытку казаться прежней величественной Деви.

— Уж лучше ты, чем стая вонючих волков, воющих снаружи, — гордо произнесла она, указывая на дверь, косяк которой уже дал трещины под натиском тарана.

— Долго не выдержит, — спокойно заключил киммериец и направился к загону, где все еще тревожно взбрыкивал вороной жеребец.

Стискивая пальцы, Жазмина следила, как похититель легко сломал треснувшие деревянные прутья и приблизился к буйствующему животному. Жеребец поднялся на дыбы, ощерил зубы и пронзительно заржал, раздувая ноздри. Однако Конан решительно ухватил его за пышную гриву и заставил стоять смирно. Конь возмущенно фыркал, его била нервная дрожь, но он позволил надеть на себя упряжь и украшенное золотом седло с широкими серебряными стременами, которые киммериец снял с гвоздя на стене.

Конан взял коня под уздцы и позвал Жазмину. Она осторожно подошла, стараясь держаться подальше от копыт жеребца. Конан орудовал возле задней каменной стены загона, объясняя девушке:

— Здесь есть потайная дверь, о которой даже вазулы ничего не знают. Раз мы с Яр Афзалом крепко напились, и он показал мне ее. Дверь выходит прямо в ущелье за домом. Да поможет нам Ашура, Мардук и кто там еще…

Он треснул кулаком по выступу на стене, и огромный валун со скрежетом провалился вниз, открывая проход. За дверью начиналась расщелина, темнеющая в скале, отвесно вздымающейся на несколько сот футов прямо за задней стеной дома. Конан вскочил в седло, поднял девушку и усадил перед собой. Он дал коню шпоры в тот момент, когда тяжелая дверь с грохотом рухнула внутрь дома, подняв тучи древесной трухи развалившегося косяка и пропустив орду дико вопящих, размахивающих ножами вазулов.

Могучий жеребец вылетел через проем, словно ядро из баллисты. Вихрем помчался он по ущелью, вытянувшись в струну, с мордой, покрытой хлопьями пены.

Те, кто крался к дому по дну расщелины, не успели отскочить в сторону. Конан мельком увидел покатившегося по камням человека в зеленом тюрбане и женщину в шелковых шароварах и расшитой золотом кофте. Вороной мчал беглецов между отвесных скал, унося киммерийца и его пленницу навстречу новым приключениям. Вопли ярости, изумления и отчаяния вазулов, обнаруживших тайный проход в доме своего вождя, вскоре затихли далеко позади.

Гора черных колдунов

— И куда теперь? — Жазмина старалась держаться в седле прямо, пробуя как можно дальше отстраниться от широкой груди Конана. Но конь шел широким наметом, и ей пришлось смириться с объятиями варвара. Она злилась на него, но больше — на себя, с легким стыдом сознавая, что прикосновения его мускулистых рук не так уж ей неприятны.

— В Афгулистан, — ответил киммериец. — Это кружная дорога, но на таком скакуне мы без труда туда доберемся, конечно, если не повстречаем твоих друзей или моих врагов. Странно, я не слышу шума погони. С гибелью Яр Афзала вазулы не оставят нас в покое и будут преследовать, как стая голодных волков.

— Может, они задержались, чтобы помочь тому человеку, которого ты сбил?

— Станут они останавливаться ради пустяков, — хмыкнул Конан. — Тем более, что этот недотепа явно не гулистанец. Что он делал в этой расщелине, да еще с девицей?

— Я ее тоже заметила, — сказала Жазмина, — и, кажется, узнала. Она похожа на мою хаджибу Джитару. О Ашура! Неужели она пробралась в горы, чтобы помочь мне? А человек в зеленом тюрбане, видимо, ее друг. Вазулы схватят их!

— Хочешь вернуться? — спросил Конан. — Что ж, вазулы с удовольствием сдерут с нас кожу и повесят сушиться на тамариск. Твоя хаджиба поступила опрометчиво. Не могу понять, как ей вообще удалось забраться так далеко в горы, да еще в сопровождении лишь одного спутника. И похож он не на воина, а скорее на книжника… Что-то тут не так.

Киммериец немного подумал, потом продолжал:

— Тот вазул, которого Яр Афзал придушил, а потом отправил проверять посты, вернулся какой-то странный. Вождь приписал это действию дурман-травы, но те, кто ею пользуется, впадают в радостное возбуждение, а этот несчастный двигался, словно оживший мертвец, и в глазах его не было жизни. Я видел нечто подобное в Заморе. Тамошние жрецы совершают ужасные обряды в тайных святилищах Езуда — у их жертв точно такой же взгляд. Жрецу достаточно глянуть человеку в глаза, и тот готов выполнить любую его волю.

И еще я видел, что принес длинноносый и что поднял с земли Яр Афзал. Шар, похожий на большую черную жемчужину, какие носят танцовщицы Храма Езуда, пляшущие вокруг огромного каменного паука, олицетворяющего их бога. Когда Яр Афзал упал замертво, из его пальцев выскользнул черный паук, уменьшенная копия того, которому приносят жертвы в Храме Езуда. И еще я уверен, что ни воины, толпившиеся вокруг своего вождя, ни женщины, стоявшие поодаль, не раскрывали ртов, когда раздался крик: «Смерть чужаку!» Похоже, он долетел из-за дома Яр Афзала.

Жазмина молчала. Утесы бесконечной грядой уходили вдаль, касаясь скалистыми зубцами облаков. Громады гор бросали на дно ущелья глубокие тени. Мрачный пейзаж наполнял отчаянием душу уроженки жарких равнин богатого Юга. Здесь, в этом диком краю, где в каменных расщелинах гнездился древний ужас, могло случиться все что угодно. Вендийка дрожала, плотнее прижимаясь к груди похитителя, который теперь казался ей могучим и бесстрашным защитником, способным одолеть любые опасности.

Солнце стояло в зените. Отражая его лучи, скалы дышали жаром, который сменялся внезапными порывами ледяного ветра, долетавшего из каменных провалов. Утомительный шорох гравия под копытами коня навевал сон. И вдруг сверху раздался негромкий свист, не похожий на шум ветра. Жазмина подняла голову, Конан сделал то же самое, насторожившись и привычным жестом проверив, легко ли выходит кинжал из ножен. На фоне голубого неба мелькнула неясная тень и скрылась за вершиной скалы. Все произошло так быстро, что ни вендийка, ни киммериец не могли бы с уверенность сказать, было ли то на самом деле или пригрезилось после долгой утомительной езды. Молча они поехали дальше.

Тропа уходила все выше, Конан доверился жеребцу и отпустил поводья. Умное животное осторожно, но твердо ступало на осыпающиеся под копытами камни. В некоторых местах киммерийцу приходилось спешиваться и идти, прижимаясь широкими плечами к скале, нависавшей над скальным выступом, по которому они двигались. Деви с замиранием сердца судорожно цеплялась за луку седла, боясь глянуть туда, где тропа обрывалась в бездонную пропасть, окутанную непроницаемой мглой.

Наконец тропа вывела в узкую лощину. Начались бесконечные повороты, подъемы и спуски. Голубоватый туман уже застилал низины, солнце клонилось к закату, когда Конан круто свернул на отходившую от главного тракта тропинку. Где-то рядом журчал ручей.

— Неподалеку селение галзаев, — сказал киммериец. — Их женщины ходят сюда по воду. Тебе нужна новая одежда.

Жазмина грустно взглянула на остатки своего легкого одеяния. Парчовые туфельки изодраны, муслиновое платье и шелковое белье превратились в лохмотья и мало что прикрывали. Варвар был прав: изысканный наряд, уместный на улицах Пешкаури или Айодхьи не очень-то годился для путешествия верхом среди камней и скал Химелии.

Свернув за выступ скалы, Конан спешился и помог девушке покинуть седло. Они ждали довольно долго. Наконец киммериец поднял руку, хотя Деви ничего не слышала.

— Идет женщина, — сказал Конан.

— Ты ведь не убьешь ее? — вдруг испугалась вендийка. — Я не хочу получить тряпки такой ценой!

— Обычно я женщин не убиваю, — ответил варвар, — хотя некоторых следовало бы. Среди горянок есть сущие волчицы.

И он рассмеялся своей удачной шутке.

— Да не дрожи ты так, — добавил он, заметив, что пленница не слишком ему поверила. — Клянусь Кромом, я даже заплачу ей за вещи. Как тебе нравится это?

Он достал из кошеля на поясе пригоршню золотых монет, полюбовался их блеском и спрятал обратно, оставив в руке самую увесистую.

Деви облегченно вздохнула. Она считала в порядке вещей, что мужчины убивают друг друга: их судьба, их право. Но мысль, что из-за нее может погибнуть беззащитная женщина, была непереносима для гордой вендийки.

Наконец из-за скалы показалась долгожданная путница: долговязая галзайка, несущая на голове пустой кожаный бурдюк для воды. Завидев высокого мужчину, преградившего ей дорогу, она отпрянула, намереваясь бежать, но тут же поняла, что незнакомец стоит слишком близко и успеет схватить ее, прежде чем она сделает несколько шагов. Отбросив бурдюк, женщина застыла с видом дикой кошки, готовой вцепиться противнику в глаза. Рука ее метнулась к темным волосам, стянутым лентой, за которой, как знал Конан, горянки носили длинную острую булавку, не уступавшую иному стилету.

— Спокойно, женщина! — сказал киммериец, показывая ей золотую монету. — Я не собираюсь тебя грабить. Хочу купить твою одежду. Этого достаточно?

Настороженность горянки тут же сменилась радостным изумлением. Этот странный воин предлагает ей плату, достаточную, чтобы купить самый большой дом в их селении! Женщина тут же принялась раздеваться, демонстрируя типично горское презрение к условностям. Сбросила вышитую безрукавку, сняла пышную юбку, широкие шаровары, рубашку с просторными рукавами и кожаные сандалии. Свернув все и нисколько не смущаясь своей наготы, подала узел Конану. Тот передал одежду изумленно взиравшей на все происходящее Жазмине.

— Ступай за скалу и переоденься, — велел он Деви, еще раз доказав этой неожиданной учтивостью, что жил не только среди химелийских дикарей. — Свое тряпье принесешь мне.

— Деньги! — сварливо потребовала горянка, когда девушка удалилась. — Ты обещал мне золото, мужчина.

— А не многовато будет? — спросил Конан, который не любил, когда у него что-нибудь требовали. Тем более женщины.

— Ладно, — добавил он, заметив, как исказилось лицо горянки. — Добавь-ка свою заколку, и мы квиты.

Немного подумав, галзайка вытащила из волос булавку-стилет с перламутровой ручкой, которую легко было принять за невинное украшение, и бросила Конану.

Киммериец, подхватив стилет, швырнул ей монету. Галзайка ловко ее поймала, попробовала на зуб, удовлетворенно хмыкнула и сунула деньгу за щеку. Не говоря больше ни слова, подняла бурдюк и пошла к ручью, лишенная всяческого стыда, как и одежды.

Конан присел на камень, ожидая появления Жазмины. Деви Вендии впервые облачалась сама, без помощи своих услужливых хаджиб, путаясь в непривычной одежде, готовая отдать полцарства за самое маленькое зеркальце. Но когда она появилась из-за скалы, лицо варвара лучше всех зеркал подсказало, что горский наряд ей к лицу. Она испытала странное волнение, заметив его восхищение и странный блеск голубых глаз. Доселе ни один мужчина не смел так смотреть на сестру вендийского владыки. Конан поднялся, положил тяжелую ладонь на ее плечо, поворачивая Деви и оглядывая ее со всех сторон.

— О Кром! — проговорил он. — В своих ниспадающих муслиновых одеяниях ты казалась ослепительной, но далекой и холодной, словно звезда в ночном небе. Сейчас ты женщина из плоти и крови. За скалу удалилась Деви Вендии, а вышла горянка, но в тысячу раз более прекрасная. Была богиней, стала — женщиной!

И он неожиданно шлепнул Жазмину пониже спины, завершив таким образом давшуюся с большим трудом возвышенную речь.

Странно, но Деви сразу поняла, что этот жест, за который любой мужчина Вендии поплатился бы головой, — своеобразный знак уважения, свойственный простодушному варвару. Сменив одежду, она словно изменилась сама, как будто вместе с некогда роскошным платьем сбросила груз условностей и предубеждений. Сдерживаемые до сих пор чувства и желания овладели Жазминой и, вместо того, чтобы рассердиться, она улыбнулась Конану…

Но лицо варвара уже снова приняло озабоченное выражение. Он ни на миг не забывал о грозящей опасности. Кшатрии навряд ли рискнут удаляться так далеко от крепости, но Конан все время прислушивался, стараясь различить отдаленный топот копыт, свидетельствующий, что мстительные вазулы из Курума идут по их следу.

Ступив на ладонь киммерийца, крепостью не уступающую камню, Деви легко вскочила в седло. Конан устроился сзади и направил коня на запад. Сверток с остатками одежды вендийки он зашвырнул в бездонную пропасть.

— Почему ты не отдал мое платье горянке? — спросила Жазмина. — От него, конечно, мало что осталось, но все же это лучше, чем ничего.

— Кшатрии прочесывают горы и могут добраться даже сюда, — ответил варвар. — Горцы нападают на воинов пешкаурского наиба, а те в отместку жгут селения. Что если в одном из них они найдут женщину в твоей одежде? Чундер Шан знает толк в пытках и может заставить ее навести на наш след.

— Как же она появится среди своих в таком виде? — не унималась Деви.

— Думаю, она расцарапает себе лицо и, вернувшись, расскажет о разбойниках, укравших ее одежду. Но сначала наберет воды: разбойники разбойниками, а горцы строги со своими женами. Вернется с пустым бурдюком — получит палок. Это дает нам время. Галзаи, конечно, снарядят за нами погоню, но будет поздно: еще до заката мы пересечем границу Афгулистана. Кстати, вот тебе еще подарок…

И он подал девушке галзийский стилет с перламутровой ручкой.

— Укрась им прическу, — посоветовал Конан, — пригодится. Только не для того, чтобы убить меня. Ты ведь не настолько глупа, чтобы остаться одна в этих диких местах?

Это был второй жест доверия после шлепка по заднице, которым он наградил ее недавно.

Лучи заходящего солнца окрашивали багрянцем и золотом скалы, на камнях слезами выступила появившаяся в вечерней прохладе роса. Деви вскрикнула от восторга: поднимаясь по уступам, они проехали сквозь облачко, белым туманом расступившееся перед ними и растаявшее под копытами черного жеребца. Воздух был настолько чист и прозрачен, что, казалось, звенел мириадами маленьких серебряных колокольчиков.

— Какая пустынная местность! — заметила немного погодя Жазмина. — Ни одного селения. Даже для Химелии слишком безлюдно. Мы не видели ни одной тропы с тех пор, как свернули с дороги, возле которой встретили галзайку.

Конан молча указал рукой на северо-запад, где, окруженная мрачными остроконечными скалами, высилась огромная гора.

— Это Имш, — сказал Конан. — Горцы строят свои селения как можно дальше от этого места.

Жазмина вздрогнула.

— Имш, — прошептала она, — Гора Черных Колдунов!

— Так говорят, — ответил киммериец. — Навряд ли мы здесь кого-нибудь встретим. Торный путь из Курума в Афгулистан лежит южнее, но я специально поехал заброшенной северной тропой: вряд ли кшатрии осмелятся сунутся сюда.

Жазмина пристально вглядывалась в далекую вершину. Она сжала руку Конана, держащую поводья, так, что ее ноготки впились в его кожу. — Как долго надо ехать отсюда до Имша?

— Остаток дня и всю ночь, — улыбаясь отвечал варвар. — Никак собралась в гости к колдунам? Хочешь расскажу, что болтают о них горцы?

— Почему они не соберутся и не уничтожат нечисть, которая оскверняет эти прекрасные места? — гневно спросила девушка.

— Мечи против колдовства? Чего это ты так раздухарилась? Чародеи не вмешиваются в людские дела, разве что кто-нибудь по глупости станет вставлять им палки в колеса. Я никогда не видел ни одного из них, хотя и говорил с людьми, которые клялись, что встречали на заходе или рассвете жителей Имша — высоких молчаливых людей в черных тогах.

— Все их боятся! Ты тоже? Смог бы напасть на них?

— Я? — Вопрос девушки был столь неожидан, что киммериец не сразу нашелся, что ответить. Праздное хвастовство было не свойственно его прямой натуре, и потому он ответил сдержанно: — Ну, если они перейдут мне дорогу, то разговор короткий: кто кого. Хотя у меня пока нет повода с ними ссориться. Я отправился в горы, чтобы собрать людей, а не воевать с колдунами.

Жазмина едва сумела скрыть разочарование. Она неотрывно смотрела на гору, чувствуя гнев и скорбь по умершему брату. Там, на вершине, гнездо тех, кто заставил ее собственной рукой оборвать жизнь близкого человека. Клятва мести, принесенная на алтаре Ашуры, должна быть исполнена. И помочь в ее осуществлении может только ее похититель.

Живя среди дворцовых интриг, Деви привыкла к тому, что за все в этом мире приходится платить. Так что же предложить варвару, который сулил золото за головы ничтожных конокрадов богатейшему наибу Пешкаури? Она вспомнила о странном блеске его голубых глаз, когда он смотрел на нее, выходящую из-за скалы в одежде горянки. Женское чутье подсказывало выход: не одно царство пало, когда тонкие девичьи пальцы уверенно брались за нити судьбы…

И тут ее размышления прервались: над далекой вершиной Имша девушка заметила матово-алое облачко, переливающееся золотыми искрами.

— Смотри! — воскликнула Деви, указывая на него Конану.

Облако двигалось, пульсировало, меняло форму, по нему пробегали желтоватые тени, миг — и оно превратилось во вращающийся конус, сверкающий в лучах заходящего солнца. Вдруг он оторвался от заснеженной вершины горы, похожий на яркое перо павлина, проплыл по небу и исчез в его голубых просторах.

— Что это? — спросила Деви. — Красиво, но мне почему-то страшно.

— Здешние зовут эту штуку Ковром Имша, но я не знаю, что это, — сказал Конан. — Когда-то я видел, как сотен пять местных, завидев красную тучу, во все лопатки удирали, прячась по расщелинам и пещерам, словно за ними гнались демоны. Дерьмо Нергала…

Он осекся, покачнувшись в седле: вороной встал как вкопанный.

Они ехали по широкому каменному выступу, обрывавшемуся слева крутым растрескавшимся скатом. Справа почти отвесно вздымалась горная круча. По этому уступу проходила заброшенная дорога, плавно спускавшаяся вниз и исчезавшая за недалеким хребтом. Здесь-то и встал жеребец, словно налетев на невидимую преграду. Конан пришпорил коня, но тот только фыркал, мотая головой и напрягая мускулы, не в силах двинуться с места.

Ругнувшись, киммериец спешился и подхватил на руки Жазмину. Он осторожно двинулся вперед, готовый в любой момент натолкнуться на невидимую стену, однако путь был свободен. Когда же, поставив Деви на дороги, Конан попытался потянуть за собой коня, тот пронзительно заржал и рванул назад так, что киммериец едва устоял на ногах. Он услышал изумленный возглас Жазмины и резко крутанулся на пятках, готовый выхватить кинжал и отразить нападение.

Только что дорога впереди была пуста, а сейчас на ней стоял человек в тоге из верблюжьей шерсти и зеленом тюрбане. Конан озадаченно хмыкнул, признав в незнакомце, спокойно стоявшем перед ним со скрещенными на груди руками, «недотепу», которого сбил в ущелье за домом Яр Афзала.

— Кто ты, Нергал тебя задери? — рявкнул киммериец.

Незнакомец молчал, пристально глядя в глаза Конана.

Зрачки его глаз были неподвижны и притягивали, готовые увлечь в бездонную пропасть забытья…

Колдовство Хемсы, как и большая часть восточной магии, зиждилось на силе внушения. Люди Востока шепотом передавали друг другу страшные истории о чародеях, способных заставить простого смертного выполнить любую свою прихоть. Этот страх передавался от отца к сыну, от матери к дочери, многие поколения впитывали ужас перед чародеями с младых ногтей, и человек, столкнувшийся с превосходящей волей мага, действительно оказывался беспомощным.

Но Конан не был уроженцем Востока. Побывав во многих землях и многое повидав, он ни во что не ставил никакие традиции, быстро уразумев, что единственный способ выжить в этом мире — не бояться никого и ничего. Для сына киммерийского кузнеца, рожденного на бранном поле, страшные рассказы о силе восточных магов были всего лишь забавными байками, которых он вдосталь наслушался возле костров на привалах.

Варвар отлично понимал, что пытается сделать Хемса, но его воля оказалась сильнее, и чары колдуна рассеялись, словно легкий дымок над дотлевающими углями. И все же Конан пришел в ярость, ощутив это незримое нападение. Он выхватил кинжал и стремительно бросился на Хемсу.

Однако его противник владел не только силой внушения. С ужасом наблюдая за этой стремительной схваткой, Жазмина не успела заметить хитрой увертки, благодаря которой человек в зеленом тюрбане уклонился от удара кинжала, нацеленного ему в живот. Лезвие лишь слегка задело его одежду, а ребро ладони Хемсы опустилось на шею Конана. Вендийке показалось, что колдун лишь слегка коснулся мощной шеи варвара, но тот рухнул, как подкошенный.

Удар, нанесенный по всем правилам боевого искусства, зародившегося задолго до того, как Атлантида погрузилась в пучины океана, сломал бы позвонки любого человека, словно сухую ветку. Однако варвар его выдержал. Упав на руки, он извернулся, пытаясь дать Хемсе подножку. Тот поспешно отскочил, будто мальчишка, а не уверенный в своих силах чародей. Самодовольство, не покидавшее его с того момента, когда он с легкостью расправился с разъяренной ордой вазулов возле селения Курум, уступило место сомнениям. Киммериец оказался крепким орешком, а сила любой магии — в победах, а не в поражениях.

Конан уже поднимался, когда Жазмина радостно вскрикнула, увидев вышедшую из-за уступа женщину и узнав в ней свою хаджибу Джитару. Но тут же поняла, что радоваться нечему: девушка подошла к человеку в зеленом тюрбане и встала рядом, с ненавистью глядя на свою бывшую госпожу.

Хемса двинулся вперед, поднял руку… и вдруг замер, глядя вверх широко открытыми глазами. Конан тоже невольно посмотрел в том направлении, как и две женщины: сжавшаяся возле дрожащего коня Жазмина и сообщница Хемсы.

По склону горы Имш стремительно скатывался алый искрящийся конус смерча, стремительно увеличиваясь в размерах. Лицо Хемсы стало пепельно-серым, рука безвольно упала. Джитара, отступив в сторону, испытующе смотрела на него.

Алый конус оторвался от склона горы и, описав широкую дугу, опустился на уступ скалы между Конаном и Хемсой, который отпрянул со сдавленным криком, увлекая за собой свою спутницу, в плечо которой судорожно вцепился побелевшими пальцами.

Смерч некоторое время бешено вращался, зависнув в двух пядях от земли и сверкая ослепительными искрами. Потом вдруг бесшумно исчез, словно лопнувший мыльный пузырь. На его месте стояли четверо. Не духи, не приведения, а четверо высоких крепких мужчин с выбритыми головами, в длинных черных тогах, скрывавших их руки и ноги. Они молча по-птичьи кивали головами, и хотя смотрели только на Хемсу, Конан ощутил, как стынет кровь в жилах. Он осторожно попятился, пока не уперся спиной в бок дрожащего жеребца, а рукой смог обнять перепуганную Деви. Никто не проронил ни звука.

На своем веку Конан повидал сотни битв и безошибочным чутьем опытного воина понял, что ему и Деви предстоит стать свидетелями смертельной схватки. Он испытал невольное уважение к человеку, который только что хотел лишить его жизни, когда тот шагнул навстречу Черным Колдунам и дерзко бросил им в лицо:

— Слетелись, вороны? Забыли, что вы всего лишь ничтожные слуги властелина, а я его ученик…

Он не договорил, и Конан понял, что самая удивительная из виденных им битв началась.

Четверо продолжали смотреть на Хемсу молча, на их лицах ничего не отразилось, но под их неподвижно-сосредоточенными взглядами человек в зеленом тюрбане отступил к скале. Тело его содрогалось, пот градом катил по мертвенно-бледному лицу. Он заслонил спиной девушку, напрягая мускулы, чтобы не сделать больше ни шагу назад. Правой рукой он что-то судорожно сжимал под верблюжьей тогой так, что набухли синие вены. Застыв, Конан смотрел, как учетверенная сила колдунов пытается одолеть силу одного мага.

Хемса застыл, широко расставив ноги, словно врос в скалу. Побелевшие губы раздвинулись, и гнетущую тишину нарушил странный ритм то ли древней песни, то ли заклинания.

— Ум, ум, ум! — неслось в беспредельность неба.

Бой бронзового колокола и рокот водопада, вой ветра и трубный рев боевого рога слились в этом звуке. Хемса боролся за жизнь, пустив в ход все свои ужасные знания, приобретенные за долгие годы мрачного послушничества. Четверо колдунов, противостоявших ему, были не менее искушены: это была битва извращенных душ, проникнувших в самые мрачные тайны мироздания. Их противник шатался под напором четырех пар глаз, гримаса боли исказила его лицо, но он не уступал поля битвы. Хемса оказался сильнее, чем они ожидали, чем он сам думал.

Жазмина лучше, чем Конан, понимала, почему Хемса смог выдержать натиск четверых колдунов, каждый из которых способен был легко превратить в пыль скалу у него под ногами. Возлюбленная, которую он прикрывал со всей решимостью обреченного, была тем источником, который питал его волю. Силой Хемсы была его слабость. Любовь, запретная для всякого мага, которой он поддался вопреки наставлениям магистров, утверждавших, что земные чувства уничтожают всякое могущество, на поверку оказалась прочной броней, которую не могли одолеть враги.

Возможно, Хемса и не сознавал этого, но его бывшие господа оказались умнее. Один из колдунов перевел свой пронзительный взгляд на Джитару. Никакого сопротивления он не встретил. Поникнув, словно увядший цветок, девушка покорно выскользнула из-за спины своего защитника и стала отступать к краю откоса, не сводя пустых глаз со своих страшных повелителей. Хемса бросился было за ней и тут же угодил в расставленную для него ловушку. Думая только о спасении возлюбленной, он не успел собраться с мыслями и отбить невидимую атаку: черная воля колдунов проникла в его мозг, как воры проникают сквозь окна, не прикрытые ставнями. Уже поняв, что проиграл, он все же, шатаясь, брел вперед, стремясь удержать Джитару. Та отступала к пропасти, движения ее были неловки, словно у ожившего трупа.

Она замерла у края откоса, раскачиваясь, как хрупкое деревце под порывами ветра. Хемса, сжав зубы в бессильной ярости так, что из уголка губ сочилась кровь, полз, протягивая к ней руки, все еще надеясь удержать ее от рокового падения. Его пальцы уже почти коснулись руки Джитары, когда один из колдунов рассмеялся гулким, словно доносящимся из глубин преисподней, смехом. Девушка подалась назад, готовая сорваться в бездну и — о верх жестокости! — сознание на мгновение вернулось к ней. Смертельный страх мелькнул в широко открытых глазах, она протянула руку, успела коснуться кончиками пальцев ладони Хемсы — и с отчаянным криком упала в пропасть.

Добравшийся до края откоса Хемса безумным взглядом проводил ее тело, стремительно катившееся по почти отвесному склону навстречу острым камням на дне ущелья. Он беззвучно шевелил губами, что-то шепча про себя. Потом с трудом поднялся и окинул своих победителей взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. Очевидно, он прошептал какое-то заклинание, придавшее ему остаток сил: крикнув так, что по скале побежали трещины, он выхватил из-за пазухи нож и бросился на колдунов.

Это был жест отчаяния: что могла поделать ничтожная сталь против колдовских чар? Один из магов шагнул вперед и топнул ногой. Раздался глухой треск, скалы затряслись: под ногой чародея раскрылась и стала стремительно увеличиваться глубокая расщелина. С оглушительным грохотом часть уступа рухнул в пропасть. Среди летящих камней мелькнула фигурка Хамсы, отчаянно размахивающая руками, потом все поглотила лавина, стремительно несущаяся вниз по откосу.

Некоторое время черные колдуны сосредоточенно разглядывали рваный край обвала, как бы желая убедиться, что дело сделано. Потом разом обернулись.

Конан, сбитый мощным толчком, сопровождавшим обвал, поднимался с земли, помогая встать Жазмине. Он понимал, что надо вскочить в седло, подхватить девушку и во весь опор гнать коня прочь от страшного места. Или сначала гнать коня, а потом вскочить в седло? Мысли путались, а тело двигалось медленно, словно угодило в вязкий кисель…

Маги смотрели на него, подняв руки, и к своему ужасу Конан заметил, что фигуры их колеблются, расплываются, становятся клубами красноватого тумана, который вдруг закружился вихрем, превращаясь в уже виденный прежде смерч. И вдруг Конан сообразил, что этот алый вихрь окружает и его… Страшная сила вырвала девушку из его объятий, швырнув киммерийца на камни. Он тут же вскочил, разя наугад кинжалом, но лишь услышал жалобный крик Жазмины и дикое ржание перепуганного жеребца. Полуоглушенный, он стоял и смотрел, как алый смерч возносится над скалами и быстро удаляется в сторону горы Имш.

Деви Вендии исчезла вместе с четырьмя колдунами в черных одеяниях. На дороге остались лишь Конан и испуганно бьющий копытами вороной жеребец.

Дорога на Имш

Туман в голове Конана развеялся, словно его унес алый смерч, поглотивший Жазмину. Яростно поминая всех темных богов скопом, Конан вскочил в седло и изо всех сил вонзил шпоры в бока лошади. Вороной заржал и одним махом перемахнул провал, оставшийся посреди дороги после битвы Черных Колдунов с их непокорным слугой. На какое-то мгновение далеко внизу Конан увидел место, куда сползла лавина: огромную груду камней, треснувших валунов, выдранные с корнем деревья на дне глубокого ущелья. Никто не мог бы уцелеть под этой массой: ни человек, ни колдун.

Киммериец гнал коня в том же направлении, куда ехал до встречи с Хемсой. Вытянув шею и раздувая ноздри, вороной стрелой летел по извилистой дороге, петляющей вдоль края скалистого уступа, словно ужасные тени все еще гнались за ним. Уступ постепенно понижался, но до дна ущелья было все еще далеко, когда Конан свернул на узкую перемычку, соединяющую уступ с противоположным склоном, словно неровный каменный мост. Киммериец видел, что тропа впереди делает широкую петлю, спускаясь на дно долины, и вдоль русла высохшей реки возвращается под скалу, по гребню которой он сейчас ехал. Варвар снова помянул задницу Нергала, проклиная необходимость делать такой большой крюк, но иного пути не было. Спускаться вниз напрямик по крутому каменистому склону было бы подобно самоубийству. Разве что обретя птичьи крылья, путник мог отважиться на такое, не рискуя сломать себе шею.

Киммериец понукал измученного коня, когда услышал откуда-то снизу стук подков. Натянув поводья, он осторожно подъехал к краю пропасти и заглянул в ущелье, пробитое в скалах водами древней реки. Далеко внизу, по сухому руслу, двигался большой отряд всадников человек в пятьсот: вооруженные до зубов крепкие бородатые мужчины в тюрбанах на низкорослых полудиких лошадках. Склонившись над кромкой пропасти и приставив ладонь ко рту, Конан громко крикнул:

— Эй, орлы! Каким ветром занесло вас сюда?

Он узнал афгульских воинов. Заслышав его окрик, они придержали коней и задрали вверх бороды, разглядывая фигуру человека на кромке скалы. Не сомневаясь, что афгулы признают его, Конан не стал терять времени:

— Гоните ваших кляч за мной, быстро, как только можете! Мы идем на Имш!

Его действительно узнали. Но вместо ожидаемого приветствия из сотен глоток вырвалось лишь одно слово, усиленное эхом:

— Предатель!

От этого вопля Конан похолодел, словно его окатили ушатом холодной воды. Он видел искаженные ненавистью лица людей, еще недавно признававших его своим вождем, обнаженные сабли, которыми они яростно размахивали… И ничего не мог понять.

— Вы что, белены объелись?! — рявкнул киммериец, перекрывая рев афгулов.

Дикие вопли были ему ответом, косматые воины поднимали коней на дыбы, выкрикивая страшные проклятия и грозя киммерийцу оружием. Да заткнитесь, хвост Нергала вам в глотку! — снова проревел варвар. — Пусть кто-нибудь один объяснит, в чем дело.

Вперед выехал худощавый старшина и, придерживая расходившуюся лошадь, презрительно сплюнул.

— Что ты хочешь знать, предатель? Это мы тебя спрашиваем: где семеро наших вождей, плененных в Пешкаури?

— В тюрьме наиба, где же еще, — растерянно отвечал Конан.

Старик погрозил ему обнаженной саблей.

— Врешь! Они были бы живы и здоровы, если бы мы не поверили твоим лживым речам, шакалье дерьмо, что ты сторгуешься с наибом и выкупишь наших товарищей. Ты не дал нам напасть на Пешкаури и отбить наших братьев!

— Я говорил тогда и говорю сейчас, глупцы, — сердито отвечал киммериец, — их повесили бы прежде, чем вы успели бы подойти к стенам…

Их не повесили! — вскричал старый афгул. — Вазул в соседней клетке видел, как они погибли. Наиб прислал чернокнижника, и тот умертвил наших братьев своим страшным колдовством!

От неожиданности Конан чуть не свалился с коня. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Это ложь! — крикнул он, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Наиб никогда бы не осмелился прибегнуть к помощи колдуна. Когда я говорил с ним прошлой ночью…

Он тут же понял, что зря сказал об этом. Яростные вопли и дикий вой афгулов заглушили его слова.

Старшина завертел над головой саблей, требуя тишины. Потом вновь обратился к Конану:

— Да! Ты поехал к нему один, чтобы предать нас! Наиб купил тебя! Мы послали разведчиков искать тебя, когда ты не вернулся вовремя, но они наткнулись на вазула, который бежал из тюрьмы через дверь, которую разломал маг. Он все рассказал нашим людям, встретившим его в Забаре. Когда они вернулись в Гхор, мы оседлали коней и пристегнули сабли…

— И намереваетесь пустить их вход? — спросил Конан. — Учтите, Чундер Шан привел в горы много своих воинов.

— Они не уйдут от мщения! За каждого нашего брата — по сотне кшатриев! Но сначала мы разберемся с тобой! Убейте предателя! — приказал он своим людям, бешено сверкая глазами.

Снова послышались воинственные крики, в скалу под ногами Конана ударилось несколько стрел. Он поднялся в стременах, пытаясь перекричать шум, но только махнул рукой, поворотил коня и, злобно выругавшись, поскакал прочь. Разъяренные, изрыгающие проклятия афгулы погнали лошадей вдоль подножия скалистого гребня, не сразу сообразив, что смогут подняться на него лишь по тропе, ведущей вдоль высохшего русла и делающей большой крюк. Поняв ошибку, старшина направил отряд на тропу с тем, чтобы перехватить киммерийца. Часть своих людей он послал назад, приказав спешиться у откоса, попытаться взобраться на него и отрезать Конану путь к отступлению.

Впрочем, варвар сразу разгадал их маневр. Добравшись до противоположного края ущелья, свернул влево по узкому карнизу, усыпанному мелким щебнем, зловеще похрустывающим под копытами коня. Любой неосторожный шаг легко мог увлечь всадника в бездну. Мало кто отважился бы ехать этим путем, но для Конана это был единственный способ избегнуть встречи со своими бывшими товарищами. Сейчас он двигался в обратном направлении и вскоре поравнялся с провалом, оставленном колдунами на дороге, идущей по уступу на противоположной стороне ущелья.

Конь испуганно заржал, и киммериец еле удержал его, балансируя в седле и стараясь не смотреть в зияющую слева пропасть. Впереди на карнизе что-то темнело. Осторожно приблизившись, Конан разглядел искалеченное тело человека: сквозь лохмотья виднелись страшные глубокие раны, лицо превратилось в кровавую маску, и все же он узнал Хемсу.

Лишь темные боги, ведающие судьбами чернокнижников, знали, каким образом Хемса смог выбраться из-под обвала и взобраться по почти отвесным скалам на узкий карниз. Или они сами перенесли его сюда? Со смешанным чувством страха и любопытства киммериец спешился и склонился над телом.

И вдруг разбитые губы калеки приоткрылись, обнажив остатки зубов, веки дрогнули, и на Конана глянули подернутые мутью приближающейся смерти глаза, в которых все еще бился огонек сознания.

— Где они? — прохрипел маг, и на губах его выступила кровавая пена.

На своем веку киммериец повидал немало раненых. Ему случалось наблюдать, как воин с отрубленной рукой или расколотым черепом продолжал сражаться, пока не падал замертво, одолев врагов. Но этот человек просто не мог быть живым. Его грудная клетка была раздавлена, сквозь лохмотья коричневой тоги торчали раздробленные кости, и все тело имело такой вид, будто его пропустили сквозь жернова чудовищной мельницы. И все же он не сдавался, желая знать о своих врагах.

— Вороны улетели в гнездо на горе Имш, — ответил киммериец, вновь испытав уважение к силе поверженного мага. — И забрали с собой Деви.

— Я дойду! — хрипел чернокнижник. — Дойду и прикончу ублюдков Черного Круга! Отомщу им за смерть Джитары… Убью самого властелина, всех, всех…

Но даже его железная воля не могла больше двигать искалеченное тело, в котором не осталось ни одного целого сухожилия, ни единого мускула, не изодранного в клочья. Речь его стала невнятной, изо рта потекла струйка темной крови.

— Ступай туда, — бормотал Хемса, — убей всех…

— Туда и направляюсь, — отвечал Конан. — Хотел прихватить своих афгулов, но они обратились против меня, так что придется действовать в одиночку. Вырву из когтей демонов девчонку, даже если придется разнести их гору по камням. Не думал, что наиб осмелится убить моих людей после того, как я захватил саму Деви Вендии, но, видимо, ошибался. Он поплатится головой. Жазмина уже не нужна мне как заложница, и все же…

— Да падет на них проклятие Изиля! — выдохнул Хемса окровавленным ртом. — Иди, я умираю… Подожди… возьми это…

Невероятным усилием слабеющей воли он приподнял искалеченную руку и стал что-то искать под лохмотьями. Конан склонился над умирающим и помог ему снять с окровавленного тела странно поблескивающий пояс.

— В пути держись золотой жилы, — бормотал Хемса едва слышно, так что киммерийцу пришлось присесть рядом, чтобы не пропустить ни слова. — Носи мой подарок. Я получил пояс от стигийского жреца… Он должен помочь, хотя меня и подвел… Шар с четырьмя плодами…

Голос мага прервался, и киммериец потряс его за плечи. Хемса широко открыл глаза и сказал внятно:

— Разбей хрустальный шар с четырьмя плодами граната. Берегись превращений владыки. Прощай, ухожу к Джитаре… айе, йа Скелос йар!

И с этими непонятными словами на устах он умер.

Сняв с плеча плащ, Конан накрыл им мертвеца. Потом взглянул на подарок Хемсы. Киммериец повидал немало поясов, сплетенных из конских волос, но этот был сделан явно из черных женских прядей. В плотных сплетениях поблескивали необычные драгоценные камешки, неизвестные варвару. Пряжка была сделана в форме клиновидной змеиной головы, покрытой мелкими золотыми чешуйками.

Странная то была вещь, странная и жуткая. Конан замахнулся было, намереваясь швырнуть ее подальше в пропасть, но, немного подумав, решительно застегнул на бедрах, пряча странный дар Хемсы под широким бакарийским поясом, с которым никогда не расставался. Потом вскочил в седло и осторожно поехал дальше.

Карниз, по которому ступал вороной, круто забирал вверх. Солнце уже коснулось дальних вершин, и длинные тени гор опустились на ущелье, словно крылья гигантской птицы. Небо над скалами потемнело, камни, нагретые за день, быстро остывали, от них веяло теперь холодом.

Конан уже приближался к вершине скалы, когда впереди за поворотом тропы раздался стук множества подков. При всем желании киммериец не смог бы развернуть жеребца на узком карнизе, поэтому он решительно двинул коня вперед, обогнул выступ и оказался на широкой каменистой площадке, на которую, одновременно с ним, выезжал отряд всадников. Раздались их предостерегающие крики, но мощный жеребец киммерийца уже прижал к скале испуганного коня, на котором ехал впереди своих людей человек в богатых одеждах. Он выхватил кинжал, но Конан легко перехватил его руку, пристально вглядываясь в лицо наездника.

— Керим Шах! — удивленно воскликнул он.

Туранец не сопротивлялся. Его конь жалобно пофыркивал, прижатый к скале мощным крупом вороного жеребца, а рука киммерийца крепко сжимала запястье вельможи. За спиной Керим Шаха Конан разглядел отряд иракзаев на тощих лошадках, место которым было скорее на живодерне, чем на горных кручах. Иракзаи держали в руках луки, но стрелять не спешили, опасаясь задеть своего господина.

— Где Деви? — спросил Керим Шах.

— А тебе что за дело, туранский прихвостень? — мрачно отвечал Конан. — Вопросы буду задавать я. Как ты попал сюда?

— Я в твоих руках, — сказал Керим Шах примирительно. — Можешь отпустить мою руку.

Он убрал в ножны оружие, в то время как Конан держал ладонь на рукояти засунутого за пояс кинжала, готовый в любой момент пустить его в ход. Он знал, что пока предводитель иракзаев находится на расстоянии удара, его люди предпочтут вести себя спокойно.

— Я ехал с горцами на север, когда мы попали в засаду на перевале Шализах, — принялся рассказывать вельможа. — Многие мои воины были убиты, остальных преследовали, словно диких зверей. Когда мы оторвались от погони, свернули на запад, к перевалу Амир Жехун, а сегодня утром наткнулись на едва бредущего невесть куда вазула. Я дал ему глоток вина, намереваясь расспросить, но вскоре понял, что этот человек совсем спятил. Впрочем, из его невнятного бреда удалось кое-что узнать. Он сказал, что один уцелел из всей банды, пустившейся в погоню за афгулом, убившим их вождя в селении Курум. Еще он сказал, что с афгулом была пленная вендийка. Потом понес какую-то ахинею о сбитом конем беглецов незнакомце в зеленом тюрбане, который восстал и уничтожил его соплеменников. Как именно, я не понял. Вазул бормотал что-то насчет мошкары, сгоревшей в пламени костра. Как сам уцелел, не помнит. Да это и не важно — он прожил совсем недолго. И все же сказал достаточно, чтобы я смог понять, что Конан из Гхора был в Куруме со своей высокородной пленницей. Позже в горах мы встретили голую галзайку с бурдюком воды. Воистину, эти горянки не знают стыда! Ее разглядывали двадцать мужчин, а она спокойно рассказывала, что одежду у нее забрал здоровяк-афгул и отдал ее некой вендийке. Бесстыдница утверждала, что ты поехал на запад.

Керим Шах не счел нужным упомянуть, что когда враждебно настроенные горцы перекрыли ему дорогу, он ехал на условленную встречу с отрядом туранской конницы. Путь, ведущий в долину Гурашах через перевал Шализах, был длиннее, чем дорога через перевал Амир Жехун, но эта последняя пересекала земли афгулов, которых Керим Шах предпочитал избегать, во всяком случае до подхода туранской армии. Он знал, что перевал Шализах охраняется горцами и все же предпочел возможную стычку с ними встрече с воинственными афгулами, которые всегда передвигались многочисленными отрядами. Пробившись через засаду и уйдя от погони, Керим Шах продолжал двигаться к долине Гурашах, пока весть о том, что Конан со своей пленницей еще не достигли Афгулистана, не склонила его к мысли повернуть на юг и предпринять дерзкий поход в глубь гор в надежде найти киммерийца.

— Может быть, все же скажешь, где Деви? — завершил вопросом свой рассказ Керим Шах, многозначительно оглядываясь через плечо. — У меня все же военное преимущество…

— Пусть только хоть один из твоих псов дотронется до колчана, и я швырну тебя в пропасть, — пообещал Конан. — А если они все же будут настолько глупы, чтобы убить меня, то проживут недолго. За мной гонятся пятьсот афгулов, и если они лишатся удовольствия поймать меня, то изрежут твоих людей на куски, а с тебя, мертвого или живого, сдерут кожу и повесят сушиться на тамариск.

Конан расхохотался над своей удачной шуткой, представив эту картину. Потом, посерьезнев, добавил:

— Деви со мной нет. Она попала в руки Черных Колдунов Имша.

— О Турум! — негромко воскликнул Керим Шах, впервые теряя свою невозмутимость. — Хемса…

— Хемса подох, — сказал Конан. — Его прежние господа прокатили его на каменной лавине прямиком в преисподнюю. Откуда он неведомо как выбрался. Похож был на отбивную котлету и умер на моих глазах. Знаешь, я с радостью прикончил бы и тебя, но сейчас нет времени. Извини, спешу добраться до вороньего гнезда на вершине Имша.

— Вороньего гнезда? — непонимающе переспросил Керим Шах. Потом решительно произнес: — Я еду с тобой.

Конан снова рассмеялся.

— Какое приятное предложение! Дорогой поболтаем о том, о сем… Ты что, всерьез набиваешься мне в друзья, туранский прохвост?

— Мы оба умные люди и отлично понимаем, что в основе всякой дружбы лежит корысть, — заметил Керим Шах. — В данном случае это Деви. Я не скрываю своих побуждений: владыка Ездигерд, которому я служу, жаждет присоединить ее страну к своей империи, а в качестве награды позволит отправить гордую Деви Вендии в мой сераль. Тебя я помню с тех времен, когда ты был вождем степных разбойников, и знаю, что Конану всего милее грабежи на большой дороге и блеск золота. Ты жаждешь опустошить казну Вендии, потребовав за Жазмину огромный выкуп. Что ж, твое право. Но, может быть, на время, не клянясь друг другу в вечной дружбе, мы объединимся и попробуем сообща вырвать Деви из лап колдунов? А если это удастся и оба останемся живы, решим в поединке, кому она достанется.

Киммериец пристально разглядывал туранца. Он не питал к нему теплых чувств, но сейчас этот человек мог оказаться полезен. Конан убрал руку с рукояти кинжала и кивнул.

— Согласен. А как насчет твоих вояк?

Керим Шах повернулся к молчащим иракзаям и сказал на их языке:

— Этот человек и я намерены подняться на Имш, чтобы сразиться с чернокнижниками. Едете с нами или подождете афгулов, которые живьем сдерут с вас кожу?

— И повесят на двадцать тамарисков, — хохотнул Конан.

Иракзаи смотрели на своего предводителя с мрачной покорностью обреченных. Здесь, в горах, жители долины Забар были окружены врагами. Они уже попрощались с жизнью, когда стрелы дагозаев на перевале Шализах навсегда успокоили десять их соплеменников. Отряд был слишком мал, чтобы без помощи хитрого туранца хоть кто-то из них мог рассчитывать добраться живым до своего селения на равнине. Поэтому старшина воинов отвечал за всех голосом, в котором звучало полное равнодушие к будущему:

— Мы отправимся с тобой, чтобы умереть на Имше.

— Отлично сказано! — воскликнул киммериец, понимавший все местные наречия. — Вперед, бесстрашные оборванцы, во имя Крома! Надо спешить, а то мы потеряли слишком много времени на разговоры. Афгулы могли заметить, куда я поехал.

Керим Шах развернул коня, и все двинулись вверх по тропе так быстро, как это было возможно. Наконец они достигли гребня скалы напротив того места дороги, откуда вендийка и киммериец впервые увидели алое облако на вершине Имша. Уступ, по которому они тогда ехали, едва виднелся на противоположном склоне ущелья в вечерних сумерках. Он был гораздо шире тропы, по которой поднимался сейчас отряд, и давеча Конан предпочел направить коня путем, где поджидал их Хемса. Киммериец не рискнул отправиться с девушкой по узкому карнизу, опасному даже для горцев. Керим Шах перехитрил самого себя: считая, что Конан выберет более безлюдный путь, он со своими людьми поехал этой стороной ущелья. Если бы они не повернули назад в том месте, где тропа расширялась, коварный карниз оказался бы непреодолимым препятствием для его отряда, состоящего из жителей равнин.

С гребня скалы тропа вела вниз, петляя между обломками камней и невысокими деревьями. Даже Конан вздохнул с облегчением, когда пропасть осталась по ту сторону перевала. В сгущающихся сумерках они медленно ехали по каменистой дороге, словно череда призраков, двигающихся по Серым Равнинам. Было тихо, только поскрипывала упряжь, пофыркивали лошади, да изредка бряцала о стремя иракзайская сабля.

Впереди, за лесистыми отрогами, на фоне темнеющего неба возвышалась зловещая гора Имш.

Жазмина на Дороге Воплощений

Деви судорожно цеплялась за руки Конана, когда чудовищный вихрь разжал ее онемевшие пальцы и вырвал из объятий киммерийца. Неведомая сила стремительно затягивала в алый омут, ослепив и оглушив вендийку. Она хотела закричать, но дыхание перехватило, голос пропал. Сквозь красноватый, искрящийся туман она успела увидеть стремительно удаляющуюся дорогу и стоящего на ней варвара. Казалось, прошло лишь мгновение, и вот уже навстречу стремительно понеслись склоны Имша. Жазмина вскинула руки, пытаясь защититься от казавшегося неминуемым падения, но тут сознание ее не выдержало перенесенных потрясений, и она погрузилось в спасительное беспамятство.

Когда девушка очнулась, ей показалось, что падение все еще продолжается. Она вскрикнула, но тут же осознала, что лежит на чем-то мягком: под пальцами был надушенный благовониями мех покрывала.

Оглядевшись, она поняла, что лежит на подиуме, покрытом шкурой черной пантеры. Углы ложа украшали искусно вырезанные из нефрита курильницы, изображавшие драконов с разверстыми пастями. Они матово поблескивали в неясном свете. У стен, украшенных темными гобеленами с таинственными знаками, перевитыми извивающимися змеиными телами, стояли низкие эбеновые столики, на которых размещались двенадцатирожковые канделябры. Вставленные в них темно-зеленые свечи горели странным холодным пламенем, почти не дающим света и не отбрасывающим тени. В этом мрачном помещении с темными углами не было ни дверей, ни окон, если только они не скрывались за гобеленами. Обитель тайн и неясного страха, который расползался отовсюду…

Повернув голову, Жазмина заметила фигуру человека, сидевшего со скрещенными ногами, казалось, прямо на сгустившемся воздухе. Мужчина задумчиво поглядывал на нее. Длинная тога из шитого золотом черного бархата окутывала его, руки скрывали длинные рукава нижнего одеяния, на выбритой голове надета была круглая бархатная шапочка. Лицо его было довольно привлекательным и могло бы показаться даже кротким, если бы не пронзительные и вместе с тем как бы подернутые дымкой глаза. Ничто не изменилось в этом лице, когда мужчина заметил, что Деви пришла в себя.

Чувствуя, как по ее телу бегут холодные мурашки, Жазмина приподнялась на локте и, стараясь скрыть дрожь, спросила:

— Кто ты?

— Я — властелин Имша, — отвечал мужчина глубоким звучным голосом, словно в тиши полей раздались спокойные удары бронзового колокола.

— Зачем я здесь? — спросила Деви, чувствуя, как жалко и беспомощно звучат ее слова.

— Разве ты не искала встречи со мной?

— Если ты — один из Черных Колдунов, то да! — дерзко бросила она, понимая, что он и так читает ее мысли.

Властелин Имша тихо, не разжимая губ, рассмеялся, и от смеха его по телу Деви вновь побежали мурашки страха.

— Ты собиралась послать детей гор против Колдунов Имша, — слегка улыбаясь, сказал человек в черном. — Я читаю это в твоих мыслях, княжна. Твой слабый человеческий рассудок полнится забавными мечтами о кровавой мести.

— Вы убили моего брата! — растущий в душе гнев победил страх Деви. — Зачем вы это сделали? Жрецы говорят, что Колдуны Имша выше человеческих дел, а Мехараджуб Вендии ничего вам не сделал. Так почему Бунда Чанд мертв?

— Простому смертному не дано понимать причины, побуждающие магов действовать так или иначе, — надменно отвечал властелин. — Скажу только, что мои аколиты, забравшие власть над жрецами Тарима в храмах Турана, настаивали, чтобы я оказал содействие Ездигерду. По некоторым соображениям я согласился. Ты все равно не способна понять всю глубину моих рассуждений, учитывающих длинную, запутанную цепь причин и следствий, поэтому для тебя достаточно знать, что я уже сказал.

— Я понимаю только, что мой брат мертв! — вскричала Деви с болью и ненавистью. Она встала на колени, напряженная, с яростно горящими глазами, словно зверь, чья шкура покрывала ложе, вдруг ожил и воплотился в теле женщины, готовой к смертельному броску.

— Так хотел Ездигерд, — словно не замечая перемен, происшедших с Деви, ровно отвечал ее собеседник. — Мой мимолетный каприз помог ему осуществить притязания.

— Ездигерд твой вассал? — Жазмина пробовала скрыть бурю чувств и казаться спокойной, даже кокетливой. Она словно невзначай поправила прическу — пальцы наткнулись на перламутровую рукоять галзайского стилета, выглядывающую из пышных волос, словно безобидное украшение.

— Разве шелудивый пес, которому храмовые послушники из милости швыряют объедки, достоин быть слугой бога? — холодно улыбнулся владыка Имша.

Казалось, он не обращал никакого внимания на движения девушки, которая осторожно переместилась к краю ложа, опустив голову, чтобы скрыть торжествующий блеск глаз.

— Но хватит с меня Ездигерда, — сказал властелин — Кажется, я нашел развлечение получше… О-у!

Этот возглас, в котором не слышалось ничего, кроме насмешки, он издал, когда Деви, выхватив из волос горский стилет, стремительно бросилась к нему, стремясь нанести роковой удар. Властелин Имша не шевельнулся, не сделал ни единого движения, но у Деви вдруг подкосились ноги, и она упала на мягкий ковер, устилавший пол комнаты. Она глянула на свою руку, только что сжимавшую длинный и узкий, как игла, клинок, и тут же с визгом разжала пальцы. По ворсу ковра стремительно скользнула зеленоватая змейка с красными, словно бусины, глазами.

Деви проворно вскочила и быстро вернулась к своему ложу, на которое забралась с ногами. Как ни была она напугана внезапным превращением стилета, но все же сумела сообразить, что особе царской крови более подобает сидеть на возвышении, чем валяться в ногах чернокнижника.

— Это совсем просто, — услышала она спокойный, чуть насмешливый голос мужчины в черном. — Материя, точно глина, в руках того, кто обладает ключами от тайн Мироздания. По его воле неживое может стать живым, а существа, полагающие себя разумными, обратиться в бесчувственный камень. Все это одно и то же, все переходит из одного состояния в другое, иногда медленно, иногда очень быстро…

— Ты демон! — беспомощно всхлипнула Жазмина.

— Ну нет! — засмеялся он. — Я человек, рожденный на этой планете давно, очень давно. Миновали многие века моего служения Черному Искусству, прежде чем я обрел власть, которой теперь обладаю: силу, позволяющую повелевать демонами. Если бы я сказал, откуда призвал тех четверых магистров Черного Круга, которых ты видела, кровь застыла бы в твоих жилах. С помощью моего кристалла и золотых змей я властвую над многими странными существами. Мой маленький Хемса мечтал о величии — бедный глупец, он научился только крушить ворота, переноситься по воздуху да гипнотизировать ничтожных людишек. Хотя он был способным учеником, и если бы я его не убил, пару сотен лет спустя мог бы превзойти своего учителя. Не дожил…

Властелин Имша снова рассмеялся.

— А ты, глупое сознание, строила козни, замышляя подбить своего варвара отправиться покорять Имш! Даже когда он похитил тебя, словно ничтожную девку, ты не отказалась от этих мыслей, намереваясь использовать свои женские штучки. Я читаю это, словно в открытой книге. Что ж, шутка была бы неплоха, если бы мне пришло это в голову раньше, я сам постарался бы, чтобы ты попала к нему в руки. Все же, если не принимать во внимание твою глупость, — ты женщина, на которую приятно смотреть не только похотливому варвару. Я намерен сделать тебя своей невольницей.

Кровь многих поколений гордых вендийских монархов ударила в голову Деви. Она гордо выпрямилась и бросила в лицо колдуну:

— Не посмеешь!

Его издевательский смех стегнул, словно удар бича.

— Ты — всего лишь ничтожный червь под пятой бога! Глупышка, ты еще не осознала, что твоя голубая кровь значит для меня не больше, чем обычная вода в стакане! Если захочу — выпью ее по капле, я, целовавший саму царицу Нижнего Мира! Ты уже видела, что случается с теми, кто становится у меня на дороге.

Пытаясь унять дрожь, Деви стояла на коленях на покрывале из шкуры пантеры.

— Никогда, — прошептала она немеющими губами, — никогда не покорюсь тебе!

Свет совсем померк, лицо властелина засияло в полумраке, черты его стали ужасны, а в голосе послышалась жестокая самоуверенность.

— Покоришься! — возгласил колдун. — Страх и боль принудят тебя подчиниться моей воле. Ужасом я испытаю пределы твоей выносливости, пока ты не станешь в моих руках податливым воском, рабыней, готовой исполнить любую прихоть господина. Ты изведаешь страдание, не выпадавшее на долю ни одной смертной, и тогда каждый мой каприз, сколь причудлив он не был бы, станет тебе наградой. А для начала, чтобы унизить твою гордость, я отправлю тебя назад по дороге твоих прежних воплощений. Айе, йил ла хоса!

Откуда-то долетел глубокий, зловещий удар гонга. Гобелены на стенах затрепетали под порывами неощутимого ветра, стены комнаты словно раздвинулись, отступив в темноту. Драконы-курильницы извергнули языки синего пламени, чешуйчатые тела ожили, извиваясь, и исчезли. Фигура властелина стала бесплотной, превратившись в сгусток мрака, и вскоре Жазмина уже не могла его разглядеть. Полумрак сменился густой, вязкой, почти осязаемой темнотой, только где-то далеко пульсировала неяркая точка света, словно светлячок на болоте.

Это мягкое пламя вдруг увеличилось, став шаром величиной с голову ребенка. Потом шар распался на мириады сверкающих искр, которые кружили вокруг Жазмины, не рассеивая тьмы. Лишь на полу комнаты лежал бледный отсвет, и там, где кончался ковер, Деви увидела черный росток, пробивающийся прямо из каменных плит. На глазах ошеломленной вендийки росток выпустил широкие листья, все увеличиваясь в размерах, еще миг — и на его вершине расцвел черный цветок, клонясь к сжавшейся на невидимом ложе девушке. Едва ощутимый, дурманящий аромат наполнил комнату. Черный лотос, порождение таинственных джунглей Кхитая, в мгновение ока вырос из каменной плиты.

Широкие листья колыхались со зловещим шелестом, лепестки тянулись к лицу Деви, словно разумное существа, стебель извивался, подобно гигантской змее, тускло полыхая во мраке призрачным светом. Дурманящий запах кружил голову, и Жазмине показалось, что над ней распускаются новые и новые черные цветы, словно крылья гигантских бабочек, трепещущие, готовые унести ее в страшную бездну. Она хотела сползти на пол, но лишь судорожно вцепилась в мех пантеры, прильнув к ложу: пол комнаты вздыбился под немыслимым углом, образовав склон, влекущий на дно неведомой пропасти. Жазмина пыталась удержаться на ложе, но страшная сила влекла ее вниз, оставив в сжатых пальцах лишь черный ворс покрывала. Ей показалось, что мир рассыпался до основания, а она превратилась в крохотную, летящую сквозь беспредельную тьму искру, готовую вот-вот погаснуть, словно свеча под порывами бури.

Потом эта искра слилась с мириадами других, несущихся в глубинах первобытного хаоса, рождающего новые и новые существования. Словно невидимые ладони подхватили ее, отделив от искрящегося вихря Единого, вновь превратив в мыслящее создание, несущееся по бесконечной спирали своего бытия.

И Дорога Воплощений открылась перед ней. Ее душа вновь и вновь сливалась с телами, в которых уже билась и трепетала в далеком прошлом. Одетая в звериные шкуры, она бежала через первобытные джунгли, преследуемая кровожадными существами с драконьими мордами и мощными чешуйчатыми лапами. Они настигали ее и рвали клыками, погружая во мрак небытия, но лишь на короткий миг. Она брела по колено в воде по рисовому полю, сражалась за спасительные зерна с гигантскими голенастыми птицами. Погоняла упряжку мулов, рыхля суковатым бревном каменистую землю. Бесконечно склонялась над ткацким станком в деревенской хижине под вой осеннего ветра и плач младенца…

Она видела пылающие города и с криком спасалась от убийц. Нагую и окровавленную, ее тащили на аркане по горячему песку ловцы рабов, она узнала жгучие прикосновения грубых рук к ее телу, стыд и огонь внезапного желания. Она стонала под ударами бича, корчилась, пронзенная колом, сходя с ума от ужаса, вырывалась из рук палача, неумолимо клонившего ее голову к окровавленной плахе.

Она узнала мимолетную радость любви и горечь измены, счастье материнства и скорбь по умершему ребенку, ненависть к сопернице, муки болезни, бессилие старости, страх одиночества… Слишком мало счастья было на длинной Дороге Воплощений, мимолетными были его мгновения, сменявшиеся новыми страданиями, словно Судьба не выпускала из рук жгучую плеть, оставляющую глубокие раны. Будучи всеми этими несчастными созданиями, чьи тела давно обратились в прах, Жазмина оставалась собой, и это было самой невыносимой мукой. Она была и нагой рабыней, вздрагивающей под ударами плети, и Деви Вендии одновременно. И страдала не только как рабыня, но и как Деви Жазмина, чья гордость была унижена и растоптана, а душа билась в тщетных попытках вернуться к своему истинному телу.

Одна жизнь перерастала в другую, лишь на миг исчезая в беспредельном хаосе, каждая следующая несла новое бремя несчастий, стыда, страданий, и, казалось, так будет длиться вечно. Но вот, словно сквозь толщу времен, донесся чей-то долгий отданный крик. Тогда Деви очнулась на своем ложе, покрытом шкурой черной пантеры, и поняла, что кричит она сама.

В зловещей полутьме комнаты она вновь увидела сидящую словно на воздухе фигуру в черном одеянии. Склоненное лицо скрывал широкий капюшон, а узкие плечи едва виднелись в царящем сумраке. Что-то изменилось в этой фигуре: капюшон вместо бархатной шапочки, острые плечи — от этого существа веяло холодом страха, и Деви, пристально вглядываясь в темный силуэт, поняла, что это не властелин Имша.

Существо вдруг поднялось и приблизилось к ее ложу, нависнув темным пятном. Наклонилось и обняло девушку длинными руками, скрытыми черными рукавами. Жазмина сопротивлялась с молчаливой яростью, пораженная худобой сжимавших ее рук и костлявостью цепких пальцев. Голова в капюшоне склонилась к самому ее лицу. Жазмина пронзительно вскрикнула, охваченная ужасом и отвращением. Под капюшоном она увидела воплощение смерти и разложения — ужасный череп, обтянутый истлевшей, словно древний пергамент, кожей.

Она забилась в костлявых руках жуткого существа и, когда лязгающие, ощеренные челюсти приблизились к ее устам, лишилась чувств.

Замок Черных Колдунов

Солнце поднялось над заснеженными вершинами Химелии. Группа всадников остановилась у подножия горы, глядя вверх, туда, где на склоне высилась каменная башня. Еще выше темнели мощные стены крепости, стоявшей у самой границы вечных снегов, покрывавших вершину Имша. Очертания стен подрагивали: словно прозрачные сполохи пробегали вдоль них, придавая картине оттенок нереальности. Склоны, усеянные красноватыми камнями, круто взбегали к замку, похожему снизу на детскую игрушку, а сверкающая белизна вершины за ним, казалось, вонзается в холодную голубизну неба.

— Оставим коней здесь, — распорядился Конан. — Подъем лучше преодолеть пешком. Тем более, что лошади валятся с ног от усталости.

Он соскочил с вороного жеребца, который стоял, тяжело вздымая бока и опустив голову. Всю ночь они гнали коней, на ходу подкрепляясь остатками запасов из седельных сумок, ненадолго останавливаясь лишь для того, чтобы дать отдых коням.

— В башне живут аколиты Черных Колдунов, — сказал киммериец Керим Шаху, который тоже спешился. — Их еще называют цепными псами магов. Эти не будут сидеть сложа руки, заметив нас на склоне.

Керим Шах оглянулся на дорогу, которой они приехали. Она спускалась со склона лесистого отрога, петляя между камней и деревьев. Дорога была пустынна: афгулы, скорее всего, так и не нашли след своего бывшего вождя.

— Что ж, идем, — сказал туранец.

Они стреножили уставших лошадей и без лишних слов зашагали в гору. Сверху весь отряд просматривался, как на ладони. Красноватые валуны на склоне были слишком малы, чтобы за ним мог укрыться человек, хотя там могли прятаться другие существа.

Они не сделали и полсотни шагов, когда из-за ближайшего камня с рычанием выскочил огромный пес с покрытой пеной мордой и налитыми кровью глазами. Он пролетел мимо шедшего впереди Конана и кинулся на Керим Шаха. Туранец успел увернуться, и зверь обрушился на идущего следом иракзая. Тот завопил, прикрывшись рукой и заваливаясь на спину. Пес терзал его руку, вырывая куски мяса, и даже когда дюжина сабель обрушилась на него, все еще пытался добраться до горла своей жертвы. Он издох, буквально изрубленный на куски.

Керим Шах приказал перевязать воина, внимательно осмотрел рану и молча отвернулся. Догнав Конана, он зашагал рядом.

Через некоторое время Керим Шах сказал:

— Странно, что чей-то пес забежал аж сюда. До ближайшего селения не близко.

— Да и жрать здесь нечего, — согласился киммериец.

Не сговариваясь, они обернулись и взглянули на раненого, тащившегося среди своих товарищей. Его темное лицо блестело от пота, а губы, искаженные гримасой боли, раздвинулись в страшной ухмылке, обнажив неровные желтоватые зубы. Конан и Керим Шах снова посмотрели на высящуюся впереди башню.

Сонная тишина царила вокруг. Ни на башне, ни на стенах стоявшего за ней строения, похожего на пирамиду, не было заметно ни малейшего движения. И все же, поднимаясь по откосу, люди испытывали напряжение, словно то был склон готового вот-вот проснуться вулкана. Керим Шах снял с плеча мощный лук, способный поразить врага на расстоянии пятидесяти шагов. Иракзаи потянулись к своим лукам — те были поменьше и стреляли не так далеко.

Но не успели они приблизиться к башне на расстояние полета стрелы, как что-то упало на них сверху, из безоблачного неба. Киммериец почувствовал прикосновение крыльев к своей щеке и тут же услышал истошный вопль одного из воинов. Обернувшись, он увидел, что иракзай корчится на земле, истекая кровью, хлеставшей из разорванной шеи, а вверх взмывает странная птица: сокол с матово поблескивающими, словно металлическими крыльями и длинным окровавленным клювом, похожим на клинок сабли. Он стремительно набирал высоту, но стрела Керим Шаха оказалась быстрее: пронзенная птица кувыркнулась в воздухе и рухнула вниз. Никто не заметил, куда именно она упала.

Конан склонился над раненым, но тот уже испустил дух. Все молчали, пораженные невиданным доселе явлением. Никогда сокол не нападал на человека. Иракзаи старались не выказывать страха, памятуя о том, что поклялись умереть на горе Имш, и все же, сжимая волосатыми пальцами свои луки, нет-нет да бросали опасливые взгляды в сторону башни, ожидая нового нападения.

И оно не заставило себя ждать. Из-за вершины башни поднялось белое шарообразное облачко и медленно поплыло вниз по склону навстречу людям. За ним появились другие облака. Они выглядели безобидно, словно шарики мутной пены, но Конан отпрыгнул в сторону, когда первое облако приблизилось к нему. Иракзай, идущий следом, что-то крикнул и рубанул туманный шар саблей. Раздался оглушительный грохот. Облако исчезло в ослепительной вспышке вместе с неосторожным воином, от которого осталась лишь кучка почерневших, обугленных костей. Обгоревшая кисть все еще сжимала рукоять сабли из слоновой кости, лезвие же расплавилось в страшном огне. Однако другие воины, даже шедшие в двух шагах от погибшего, остались целы и невредимы, лишь временно ослепленные и оглушенные яркой вспышкой.

— Взрывается от прикосновения металла, — заключил Конан. — Смотрите, они приближаются!

Склон над ними почти полностью был покрыт спускающимися туманными шарами. Керим Шах натянул тетиву и послал в их гущу стрелу. Как только железный наконечник коснулся первого облака, оно взорвалось, разбрызгивая фонтан огня. Остальные воины последовали примеру туранца, и вскоре на склоне забушевал огненный вихрь взрывов, сопровождаемый ужасным грохотом и вспышками молний. Когда туманные шары исчезли, в колчанах воинов осталось не так уж много стрел.

С яростными криками они ринулись вверх по обугленной и почерневшей земле, огибая те места, где раскаленные красные камни все еще дышали жаром, порожденным недавними взрывами.

Наконец они оказались в полете стрелы от башни и растянулись цепью, готовые пустить в ход луки или сабли, смотря по тому, что еще приготовили им защитники.

Но никто не спешил скрестить оружие с иракзаями, только на вершине башни появилась одинокая фигура в зеленой тоге. Человек что-то поднял к ясному небу, и стоявшие внизу смогли рассмотреть десятифутовый медный рог в его руках. Хриплый рев, вызывающий дрожь, прокатился над склоном. Сейчас же из подземных глубин ему отозвался глухой грохот и шум. Земля заходила ходуном под ногами иракзаев, и те, словно пьяные, с криками ужаса попадали на камни. Киммериец, устоявший среди этих мощных толчков, выхватил кинжал и, бешено сверкая глазами, словно вихрь ринулся к двери в основании башни аколитов. Сверху несся все нарастающий рев рога, толчки усиливались, камни градом катились на тщетно пытавшихся подняться воинов…

И вдруг рев оборвался. Сверху раздался пронзительный крик, и человек в зеленой тоге рухнул на камни в пяти шагах от Конана, превратившись в кровавую груду разбитых костей и разорванной плоти. Между искалеченных ребер торчала длинная туранская стрела с зазубренным наконечником.

Обернувшись, Конан заметил, что Керим Шах накладывает новую стрелу, целясь в кого-то на вершине башни. Глянув вверх, он увидел еще одного человека в зеленом, который пытался достать рог, застрявший между зубцов парапета. Зазвенела тетива, и вновь эхом отозвался ей предсмертный крик. Еще одно тело разбилось о камни. Падая, второй аколит задел локтем рог, и тот разлетелся на куски у подножия башни. Киммериец отдал должное искусству туранца: не всякий смог бы столь метко поразить врагов с такого расстояния.

Впрочем, ему некогда было предаваться размышлениям. Оказавшись возле дверей, Конан заметил два деревянных, покрытых таинственными знаками столба по обе ее стороны. Поднатужившись, он вырвал один их них и, действуя как тараном, ударил в дверь.

Он едва успел отскочить в сторону, когда сверху на него вылила кипящую смолу. В следующий момент он опять оказался возле створок, нанося удары с удвоенной силой. То, что защитники прибегли к такому обычному способу обороны, придало ему новые силы. Видимо, колдовская сила аколитов не была безграничной. Может, они уже исчерпали запасы своих чародейских фокусов?

По склону взбежал Керим Шах, за ним следом, шатаясь, поднимались иракзаи. Они пускали стрелы, которые со свистом перелетали через стену или ударялись о ее камни — стрелки из равнинных жителей были никудышные.

Крепкое тиковое дерево уступило ударам киммерийца, который осторожно заглянул внутрь, готовый к любой ловушке. Он увидел овальную комнату и ведущую наверх крутую лестницу. В противоположной стене помещения была широко распахнутая дверь, за ней виднелась каменистая площадка… и полдюжины спин одетых в зеленое людей, удирающих во все лопатки.

Поняв, что противник дал деру, Конан бросился было вперед, и только чутье опытного воина заставило его отпрянуть за миг до того, как сверху рухнула огромная каменная глыба — на то место, где нога варвара только что коснулась пола. Киммериец кинулся вдоль наружной стены, криком призывая остальных следовать за собой.

Аколиты отступили с первого оборонительного рубежа. Когда Конан обогнул башню, он увидел их зеленые спины далеко впереди. Войдя в боевой раж, варвар ринулся вслед за ними. Керим Шах со своими людьми наступали ему на пятки. Первая победа заставила иракзаев на время позабыть мрачные мысли о неминуемой смерти: они неслись вслед за своим предводителем, исторгая боевые вопли и размахивая оружием.

Башня стояла на нижнем крае узкого плато, чуть заметно повышавшегося в сторону крепости. Достигнув того места, где плато, казалось, упиралось в круто вздымавшийся склон Имша, аколиты вдруг исчезли. Через несколько минут преследователи оказались там и застыли, пораженные открывшейся картиной.

Плато оканчивалось глубокой расщелиной шириной в несколько сот футов, шедшей, очевидно, вокруг всей горы, словно огромный крепостной ров. Он был до краев наполнен странным розоватым, искрящимся и переливающимся туманом.

— Куда они делись? — спросил запыхавшийся туранец. — Не могли же они спрыгнуть…

Он замолчал, заметив к своему изумлению на глубине пятисот футов, двигающихся по сверкающему, словно серебро, дну расщелины шестерых аколитов в зеленых тогах. Их силуэты были смазаны и плохо различимы, словно беглецов отделяла от преследователей толща воды. Аколиты шли друг за другом, направляясь к противоположной стене пропасти.

Ругнувшись, Керим Шах поднял лук и пустил вниз стрелу. Как уже успел убедиться киммериец, стрелок он был отменный. Но на этот раз стрела не достигла цели: попав в розовый туман, наполнявший расщелину, она словно замедлила полет и упала далеко в стороне от фигурок в зеленых тогах.

— Если они смогли спуститься туда, то и мы сможем! — сказал Конан стоящему рядом Керим Шаху, который с удивлением наблюдал за странным полетом своей стрелы. — Я что-то не видел у них крыльев…

Он напряженно вглядывался вниз и вдруг заметил, что аколиты держатся золотистой полоски, пересекающей дно каньона. «Держись золотой жилы!» — зазвучал в его памяти голос Хемсы, и киммериец наконец понял, что они означали. Перегнувшись через край обрыва, он заметил на стене расщелины тонкую полосу сверкающего золота: она начиналась прямо у них под ногами и тянулась через серебряное дно расщелины до противоположного края. И еще он увидел, что золотая жила идет вниз по стене вдоль крутой лестницы, выдолбленной в камнях и незаметной, если не заглянуть за край обрыва.

Керим Шах стоял рядом, нисколько не опасаясь высоты, и тоже рассматривал лестницу.

— Ты прав, — сказал он, — летать им не за чем. Давай спускаться…

Он вдруг с кошачьей ловкостью отпрыгнул в сторону: искусанный псом иракзай, оскалив зубы, с безумным воплем бросился на него. Промахнувшись, он головой вниз полетел в пропасть. Столпившиеся на ее краю воины с удивлением наблюдали, как тело безумца, вместо того, чтобы камнем кануть на дно, медленно плывет сквозь искрящуюся мглу, словно погружаясь в воду. Руки и ноги его судорожно подергивались, он перевернулся в воздухе, и стало видно лицо, искаженное скорее болью, чем гримасой безумия. Наконец несчастный достиг дна и остался лежать недвижим.

— В этой расщелине нас подстерегает смерть, — выговорил Керим Шах, отшатнувшись от искрящегося розового тумана, клубы которого почти касались его ног. — Что думаешь делать, Конан?

— Идти дальше, — мрачно ответил киммериец. — Эти аколиты — все же люди: если туман не убил их, значит не убьет и нас.

Он потуже затянул бакарийский пояс, наткнувшись рукой на спрятанный под ним подарок Хемсы. Он совсем забыл о нем и сейчас размышлял: не эта ли штука спасала его до сих пор, подставляя другие жертвы?

Аколиты уже достигли противоположной стены пропасти, и теперь ползли по ней вверх, как большие зеленые мухи. Конан опустил ноги на первое углубление лестницы и стал осторожно спускаться. Розовый туман окутал ноги, поднимаясь все выше по мере того, как киммериец, ощупывая выдолбленные в камне ступени, погружался в него, словно в воду реки. Туман достиг колен, бедер, пояса, плеч… Конан ощущал его, как моросящий дождь в осеннюю ночь. Он погрузился в эту странную взвесь по шею, минуту поколебался, потом нырнул в туман с головой. И тут же стал задыхаться, что-то сдавило ему ребра, не давая глотнуть воздуха. Отчаянным усилием он подтянулся на руках, словно выныривая из воды, и стал жадно глотать воздух широко открытым ртом.

Он услышал, как Керим Шах что-то говорит, склонившись над обрывом, но не стал отвечать, мысленно перебирая в памяти наставления умирающего Хемсы. Нащупал золотую жилу: она вилась в двух пядях слева от лестницы. Не снимая руки с золотой полоски, он снова погрузился в розовый туман. И понял, что, держась за нее, может дышать. Он глянул вверх, увидел, словно сквозь мутную воду, склонившиеся лица воинов, и кивком головы приказал следовать за собой. После чего стал проворно спускаться, цепляясь одной рукой за выдолбленные в скале углубления, а вторую не отрывая от спасительной золотой полоски.

Керим Шах решительно бросил саблю в ножны и последовал за Конаном, сообразив, что нужно делать, и отдав соответствующие распоряжения своим людям. Те поспешили за ним, более страшась потерять предводителя, чем опасаясь отвесного спуска и колдовских подвохов, ожидающих внизу. Иракзаям пришлось нелегко: равнинные жители не привыкли лазать по отвесным стенам, но, держась за золотую жилу, все благополучно достигли дна пропасти, где их уже нетерпеливо поджидал киммериец.

Отряд двинулся через серебряную равнину, осторожно ступая по золотой полосе, словно канатоходцы в цирке. Шли, как по невидимому тоннелю, понимая, что шаг в сторону означает верную смерть.

Сверкающая тропа привела к лестнице на противоположной стене каньона. Они беспрепятственно поднялись наверх, но здесь, среди обломков скал, усеивавших край провала, их ждали. Шестеро одетых в зеленые тоги людей бросились на них из-за укрытия с ножами в руках.

Возможно, аколиты достигли невидимой границы, через которую не смели переступить, быть может стигийский пояс Хемсы лишил силы их чары. Конан склонен был думать, что все гораздо проще: зная, что за поражение будут наказаны смертью, цепные псы Черных Колдунов решили использовать последнюю возможность и, как подобает мужчинам, победить или умереть.

Среди скалистых обломков началась кровавая схватка, оружием в которой было не искусство чернокнижников, а обычная сталь. Зазвенели клинки, сабли со свистом рассекали воздух, разя плоть, кулаки наносили удары, лилась кровь, а по телам поверженных топтались сражающиеся.

Аколиты дрались отчаянно, они были увертливы, словно змеи, и прыгали по камням, как гигантские зеленые кузнечики. Лишь четверо людей Керим Шаха вышли живыми из этой сечи, но слуги Черных Колдунов полегли все до одного. Убитых и раненых аколитов сбросили в пропасть, и они медленно опустились на сверкающее внизу серебристое дно. Погибших иракзаев стащили под обломок скалы и кое-как присыпали мелкими камнями и гравием.

Покончив с этим скорбным делом, победители, отерев с лиц пот и кровь, огляделись. Они стояли среди потрескавшихся скал, образовавших зубчатый край расщелины. Вьющаяся отсюда по невысокому склону тропа вела к широкой лестнице из зеленого нефрита, которая поднималась на длинную галерею, а за ней высился замок Черных Колдунов, вырубленный, казалось, из цельной скалы. Его стены вздымались высоко над головами, наполняя души людей мрачным восторгом: столь искусно было это творение сверхчеловеческого разума. Немногочисленные окна были прикрыты ставнями. Никаких признаков жизни: никто не встречал, но никто и не нападал на незваных гостей.

Молча они двинулись вверх по тропе, осторожно, словно люди, приближающиеся к змеиному логову. Иракзаи шагали угрюмо, помня, что противник, который ждет их впереди, не чета тем, с которыми до сих пор приходилось сражаться. Даже Керим Шах молчал. И только Конан, казалось, вовсе не думал о том, что своим появлением в этих запретных для всякого смертного местах нарушил одно из самых строгих табу людей Востока. Он был северянином, киммерийцем, и его народ не раз сражался с демонами и чернокнижниками так же ожесточенно и успешно, как и с прочими врагами.

Он первым взошел по широкой лестнице на галерею из зеленого нефрита, пересек ее и приблизился к обитой золотом двери из тикового дерева. Настороженно глянув на верхние этажи вздымающейся над ним огромной пирамиды замка, киммериец протянул было руку к медной ручке двери и вдруг застыл. Ручка была сделана в виде змейки с выгнутым телом и поднятой головой. Конан заподозрил, что металлический гад может вдруг ожить от прикосновения его руки.

Криво усмехнувшись, он рубанул кинжалом по шее змеи, и его подозрения тут же подтвердились: на пол галереи, извиваясь, упала рассеченная надвое живая змея. Острием кинжала варвар отбросил обрубок подальше и вновь обратился к двери.

Вокруг царила полная тишина. Розоватая мгла окутывала далекие вершины, покрытые вечными снегами, в которых отражались искрами солнечные лучи. Высоко в небе парил ястреб, похожий снизу на маленькую лодку в океанском просторе. Кроме него единственными живыми существами были иракзаи, туранец и киммериец, стоявшие перед входом в обитель Черных Колдунов. Их фигурки казались маленькими и беспомощными рядом с громадой замка. Холодный ветер, долетевший с ледников, трепал лохмотья четырех иракзайских воинов.

Конан снова и снова бил в дверь кинжалом, и эхо вторило его мощным ударам. Крепчайшая сталь пробила золотую пластину и в щепки разнесла тиковое дерево. Осторожно заглянув в образовавшееся отверстие, киммериец увидел комнату с голыми стенами из шлифованных камней и мозаичным полом. Единственной мебелью были низкие столики из резного эбенового дерева, напротив входа возвышался каменный подиум. В комнате не было ни единой живой души. В противоположном углу Конан заметил еще одну дверь, ведущую, по всей видимости, в глубь замка.

Киммериец просунул руку в пробитое отверстие и легко поднял бронзовый засов, запиравший дверь изнутри. Открыв тяжелые створки, он велел Керим Шаху оставить одного из воинов сторожить вход и вошел внутрь. За ним последовали туранец и три иракзая.

Когда они скрылись, страж, оставшийся снаружи, сплюнул себе под ноги и пробормотал какое-то ругательство. Ему вовсе не улыбалось остаться одному в этом жутком месте, но, помня о клятве умереть за своего господина, он подчинился его приказу. Зловещую тишину вдруг нарушил тихий издевательский смех, донесшийся откуда-то сверху. Подняв голову, иракзай увидел стоявшего на балконе второго этажа человека, одетого в черную тогу. Он по-птичьи кивал головой, презрительно глядя на воина, и тихо смеялся. Иракзай быстро натянул тетиву и пустил стрелу вверх. Расстояние было небольшим, и стрелок легко поразил цель: стрела пронзила грудь человека в черном. Однако тот даже не покачнулся. Продолжая смеяться, он легко вырвал стрелу из своего тела и швырнул ее обратно стражнику.

Иракзай машинально схватил кувыркающееся в воздухе древко и тут же в ужасе вскрикнул. Стрела в его руке ожила, обвивая руку воина холодными скользкими кольцами. Он попробовал отшвырнуть от себя это мерзкое существо, но было поздно. Клиновидная змеиная головка с красными, как уголья, глазами приблизилась к его лицу… Воин еще раз крикнул, лицо его налилось кровью, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Забившись в страшных судорогах, он сполз вдоль стены на землю и, дернувшись в последний раз, замер навсегда.

Услышав его крик, вошедшие в замок бросились назад. Конан первым подскочил к открытой двери и увидел иракзая, неподвижно лежащего на полу галереи, сжимая в руке стрелу. Киммериец хотел было подойти к нему, но натолкнулся на невидимую преграду, которая перекрыла выход. Он ощутил под пальцами холодную поверхность и принялся наносить по ней удары кинжалом. Его остолбеневшие товарищи увидели, как варвар яростно поражает воздух, а лезвие отскакивает со звоном, словно натыкаясь на твердое вещество.

Наконец Конан оставил бесплодные попытки, поняв, что даже легендарный меч Амир Курума не смог бы сокрушить невидимую стену. В нескольких словах он объяснил это Керим Шаху. Туранец пожал плечами:

— Что ж, путь к отступлению нам отрезан, придется поискать другую дорогу.

Конан кивнул и решительно направился к закрытой двери в углу комнаты, с каждым шагом ощущая возрастающую опасность. Подняв кинжал, киммериец собрался ударить в дверь, но та вдруг бесшумно распахнулась, словно обладала собственной волей. Конан перешагнул через порог и оказался в огромном зале. Купол поддерживали блестящие колонны, а в ста футах от входа начинались широкие ступени нефритовой лестницы, сужающейся кверху, точно пирамида. Чтобы достичь этой лестницы, Конану нужно было миновать черный, сверкающий алтарь в центре зала. Огромные золотые змеи вились по четырем углам монолита, подняв чешуйчатые головки, обращенные на четыре стороны света, — словно стражи легендарных сокровищ. Но ни золота, ни серебра не было на черном возвышении. На алтаре, который стерегли золотые стражи, покоился только хрустальный шар, внутри которого клубился розоватый туман и плавали четыре золотых плода граната.

Это зрелище что-то пробудило в памяти Конана, но он не успел вспомнить, что именно, потому что увидел на нижних ступенях лестницы четырех одетых в черное людей. Он не заметил, откуда взялись колдуны, они словно возникли из воздуха и стояли, согласно кивая птичьими головами, высокие, худые, в длинных одеяниях, скрывающих руки и ноги.

Некоторое время никто не двигался. Конан застыл, готовый отразить любую атаку. Один из колдунов поднял руку, и к своему ужасу киммериец понял, что это вовсе не человеческая рука… Он стремительно бросился вперед, но тут же остановился, наткнувшись на невидимую преграду, еще более мощную, чем та, что перекрыла выход из замка. На этот раз он ощутил воздействие воли, намного превосходящей волю Хемсы, и не мог двинуться вперед, хотя и понимал, что при желании может отступить назад. Его спутники застыли у него за спиной, еще более беспомощные, не в силах даже пошевелиться.

Чародей с воздетым рукавом кивнул одному из иракзаев, и тот, уставившись перед собой невидящими глазами, неуверенно двинулся вперед, держа бесполезную саблю в опущенной руке. Когда воин поравнялся с Конаном, тот вытянул руку, загораживая ему дорогу. Иракзай был худ, в других условиях киммериец мог бы с легкостью не только удержать его, но и отшвырнуть назад, словно сухую ветку, но сейчас воин легко оттолкнул его руку и побрел дальше, к лестнице. Достигнув ступеней, он опустился на колени и протянул свое оружие колдуну. Тот взял саблю и коротко ударил. Тускло блеснуло лезвие, голова иракзая покатилась по черному мраморному полу. Из обрубка шеи фонтаном хлынула кровь, тело дернулось и застыло с широко раскинутыми руками на плитах пола.

Нечеловеческая ладонь вновь взмыла вверх, подзывая следующую жертву. Жуткая расправа повторилась, и второе тело распростерлось рядом с первым.

Когда третий иракзай прошел мимо Конана навстречу своей погибели, киммериец, который напрасно напрягал мускулы в надежде преодолеть невидимый барьер, вдруг ощутил пробуждение новых, благотворных сил. Они возникли неожиданно, наполняя тело упругой мощью, и варвар своим звериным чутьем сразу понял их источник: левая рука киммерийца невольно дотронулась до стигийского пояса Хемсы. Он сжал его и тут же ощутил новые потоки силы, вливающиеся в онемевшие члены. И вместе с этим приливом Конан почувствовал, как пламенная жажда битвы и мести охватывает его, словно коваль погружает клинок в кузнечный горн…

Третий иракзай уже распрощался с жизнью, когда Конан почувствовал, что сдерживающей его преграды больше нет. Из его горла вырвался грозный крик, а накопившаяся ненависть нашла выход в яростной атаке. Словно буря, ринулся он на колдунов, крепко сжимая левой рукой подарок Хемсы, а в правой держа длинное, блестящее, как луч солнца, лезвие кинжала. Маги не шевельнулись. Даже если они были удивлены, это никак не отразилось на их птичьих лицах: они смотрели на несущегося огромными прыжками варвара холодно и равнодушно. Конан не знал, что сталь не может причинить вреда Черным Колдунам, он не видел, что случилось снаружи замка, когда иракзай послал стрелу в одного из них. Варвар мчался вперед, обуреваемый одной всепоглощающей страстью: вонзить острие в тела врагов, утопить их в крови…

Он поравнялся с алтарем из черного камня, когда, словно молния, промелькнуло воспоминание — умирающий Хемса и его странные слова: «Разбей хрустальный шар!» Решение пришло мгновенно: ни один самый искусный чернокнижник не успел бы прочесть его в мозгу варвара. Кошачьим движением он прыгнул в сторону и оказался на черном монолите, ощущая волны ужаса, накатывающиеся со стороны нефритовой лестницы. Золотые змеи ожили, шипя и норовя укусить дерзкого пришельца, но Конан стремительно обрубил их шеи кинжалом и обрушил удар стали на хрустальный шар. С громовым раскатом кристалл взорвался, осыпав огненными осколками черные плиты пола. Золотые плоды граната, словно мыльные пузыри, всплыли к потолку и исчезли.

Нечеловеческий рев, полный ужаса, эхом отразился от купола. На ступенях лестницы корчились четверо колдунов в черных тогах. На их губах выступила синяя пена, когтистые пальцы беспомощно скребли по зеленому камню. Еще миг — и страшные существа застыли в нелепых позах, распростершись на ступенях. Конан понял, что они мертвы. Четыре обезглавленные змеи по-прежнему обвивали углы алтаря, но теперь в их золотых телах не осталось и признака жизни.

Керим Шах, которого во время этой стремительной битвы отбросила неведомая сила, поднимался с колен. Он потряс головой, словно стараясь избавиться от попавшей в уши воды.

— Ты слышал этот звук, когда разбил шар? — спросил он Конана. — Точно вместе с ним по всему замку разбились тысячи зеркал. Похоже, что в этих плодах граната были заключены души чернокнижников… Но не всех!

Конан обернулся, глянув туда, куда указывал обнаженной саблей туранец.

По лестнице неторопливо спускался человек, тоже одетый в черную тогу, но бархатную, расшитую золотом. Бритую голову прикрывала круглая шапочка, лицо было невозмутимо спокойным.

— Во имя Крома, кто ты? — хрипло спросил киммериец, ощутив волну холода, исходящую от этого существа.

— Я — властелин Имша! — отвечал тот, и в голосе его звучало нескрываемое торжество. — Добро пожаловать, мои друзья!

— Где Жазмина? — Керим Шах сделал шаг к лестнице.

— Жазмина? Зачем нужна женщина мертвецу? Мой бедный глупый Керим, нося в сердце частицу силы, которой я когда-то с тобой поделился, ты возомнил, что можешь чего-то требовать от меня? Нехорошо. Тебе придется вернуть мой подарок.

С этими словами он протянул руку с открытой ладонью, словно ожидая, что в нее что-то упадет. Туранец пронзительно вскрикнул и зашатался, пытаясь устоять на ногах. Раздался треск костей и звон разрываемой кольчуги — из груди Керим Шаха хлынул поток крови, а сквозь страшную дыру с рваными краями вылетело что-то алое и опустилось прямо в подставленную ладонь властелина. Туранец рухнул навзничь и застыл, уставившись в потолок широко открытыми мертвыми глазами, а чародей со смехом бросил под ноги киммерийцу еще трепещущее человеческое сердце.

Яростно зарычав, варвар метнулся к лестнице. Соскочив с алтаря, он словно погрузился в болотную тину: вязкая мгла наполнила зал. Глаза защипало, стало трудно дышать. Прикрывая лицо локтем руки, в которой держал кинжал, а другой сжимая стигийский пояс, наполнявший тело волнами силы и ненависти, Конан упорно брел к лестнице, на середине которой маячила фигура властелина, неясная, словно видимая сквозь толщу воды. Киммерийца шатало и бросало из стороны в сторону, словно подводным течением, но подарок Хемсы помогал преодолеть колдовские чары, и вскоре варвар достиг лестницы и стал подниматься по ней, оставляя мглу внизу, словно волны прибоя.

Он увидел лицо властелина Имша вблизи, заметил страх, мелькнувший в его глазах, и прыгнул, стараясь поразить колдуна кинжалом. Тот отпрянул со сдавленным криком, лезвие лишь разорвало его черную бархатную тогу. И вдруг чернокнижник исчез, словно растворился в воздухе. Только какая-то длинная извивающаяся тень скользнула вверх по степеням и скрылась в узкой двери наверху лестницы.

Страх и отвращение вызывала эта тень, но ярость затмила все чувства, и киммериец бросился за ней. За дверью оказался широкий коридор с гладкими нефритовыми стенами. Варвар успел заметить, как тень скрылась за дверью, ведущей в какое-то помещение, и сразу же услышал отчаянный женский крик.

Этот вопль ужаса словно подстегнул Конана. В два прыжка он оказался возле двери и, откинув темный полог, влетел внутрь. Его глазам предстала страшная картина: на возвышении, покрытом шкурой черной пантеры, сжавшись и крича от страха, Жазмина пыталась прикрыться руками от нависшего над ней гигантского змея. Кольца огромного тела блестели золотой чешуей, клиновидная голова тянулась к девушке, в разинутой пасти сверкали клыки и трепетал раздвоенный язык. Не раздумывая, Конан метнул кинжал, целясь в шею чудовищного гада.

Змей молниеносно обернулся и бросился на киммерийца. Длинное лезвие застряло в его горле, пронзив его насквозь, но это, казалось, только усилило ярость чудовища. Он навис над человеком, осмелившимся ему противостоять, и сделал стремительное движение, норовя вонзить в него ядовитые зубы, но варвар оказался быстрее. Увернувшись, он быстро наклонился и выхватил из сапога длинный острый стилет. Точным движением ударил снизу: тонкое лезвие прошло сквозь нижнюю челюсть змея и вонзилось в нёбо, лишая гада возможности разинуть страшную пасть. Тотчас же огромное тело обвило киммерийца кольцами, стремясь раздавить дерзкого человека.

Левая рука Конана была прижала к телу, но правая осталась свободной. Широко расставив ноги и пытаясь удержать равновесие, он схватил рукоять кинжала, торчащую из шеи змея, и извлек окровавленную сталь. Чудовище давило все крепче, варвар чувствовал, как трещат его кости… Он не стал ждать: сильно и точно полоснув лезвием по шее гада, почти отделил его голову от туловища.

Смертельные объятия ослабли, и чудовище скользнуло по ковру, истекая кровью. Конан прыгнул за ним, готовясь нанести решающий удар, но не успел. Змей ударил головой в сандаловую панель внизу стены, та откинулась внутрь, и огромное извивающееся тело исчезло в проеме. Панель тут же вернулась на место. Подскочивший киммериец несколькими ударами проделал в ней дыру и заглянул внутрь. Он увидел низкий пустой коридор и кровавый след на полу. Но этот след оставило не змеиное тело, это были отпечатки босых человеческих ног…

— Конан!

Он обернулся как раз вовремя, чтобы подхватить Деви Вендии, которая, дрожа от страха и радости, пробежала через всю комнату и бросилась ему в объятия.

Горячая кровь играла в жилах киммерийца, еще не успевшего остыть после схватки. Он прижал к себе девушку так, что в других обстоятельствах она вскрикнула бы от боли, и запечатлел на ее устах неожиданный поцелуй. Жазмина не сопротивлялась. Побывав во многих телах на Дороге Воплощений, она сейчас ощущала себя просто женщиной, а не Деви Вендии. Закрыв глаза, она погрузилась в горячую волну страсти, вызванную крепкими объятиями и горячими губами варвара…

— Я знала, что ты придешь за мной, — шептала она, — ты не мог бросить меня в этом логове демонов…

Словно холодная волна окатила Конана, услышавшего эти слова, отрезвив и заставив вспомнить об опасности. Он поднял голову и прислушался. В замке царила тишина, но она была наполнена скрытой угрозой. Зло таилось в каждом углу, за каждой плитой и портьерой.

— Надо убираться отсюда, — сказал киммериец. — От ран, которые оставил мой кинжал на теле этой змеюки, подохло бы любое существо. Только не чернокнижник. Я их знаю, они могут оправиться и после худшего, напившись черного яда из какого-нибудь волшебного источника.

Он поднял девушку на руку и понес, словно ребенка, по нефритовому коридору в сторону лестницы, настороженно осматриваясь, готовый к любой неожиданности.

— Я говорила с властелином Имша, — шепотом рассказывала Деви, вновь переживая весь недавний ужас и крепче прижимаясь к груди своего спасителя. — Он наслал на меня чары, чтобы сломить мою волю. Самое страшное — гниющий труп, который хотел мною овладеть… Я потеряла сознание и лежала, как мертвая, не знаю сколь долго. Когда пришла в себя, услышала шум, потом появился этот змей… Я сразу поняла, что это не видение, а настоящее чудовище, которое хочет убить меня!

— Да уж, он-то не был видением, — уверенно ответил Конан. — Когда он понял, что проиграл, то предпочел убить тебя, лишь бы не отдавать мне.

— О ком ты говоришь «он»? — спросила Жазмина испуганно.

Она вдруг вскрикнула, прижимаясь к Конану и забыв о своем вопросе. Они спускались по нефритовой лестнице, и девушка увидела на нижних ступенях тела колдунов. Останки демонов съежились и почернели, распахнувшиеся одеяния обнажили их ноги и руки, которые не имели ничего общего с человеческими. Зрелище было ужасным, и Жазмина спрятала побледневшее лицо на широкой груди варвара.

Конан и Жазмина

Конан быстро пересек зал с черным алтарем, привратную комнату и добрался до дверей, ведущих на нефритовую галерею. Заметил, что пол усыпан сверкающими осколками: невидимая преграда, закрывавшая выход, рассыпалась кусками горного хрусталя. Киммериец припомнил оглушительный звон, раздавшийся по всему замку, когда он разбил хрустальный шар, и догадался, что в тот момент рассыпались все удивительные вещи колдунов, сделанные из прозрачного, словно воздух, материала. Чутье подсказывало ему, что не только творения магических чар прекратили свое существование: вместе с исчезнувшими золотистыми плодами граната погибли и те, кто творил здесь волшбу. Связь между шаром, плодами и жизнями Черных Колдунов стала для него очевидной. Холодный пот выступил на лбу варвара, и он постарался поскорее забыть обо всем, шагнув из замка на освещенную солнцем галерею.

Снаружи гулял свежий ветер, и Конан вдохнул полной грудью чистый горный воздух. Ему еще предстояло перебраться через зловещую расщелину, но прекрасный вид заснеженных горных вершин, искрящихся в солнечных лучах, вселял надежду на то, что все пройдет благополучно.

Рядом с дверью лежал иракзай, все так же сжимавший в мертвой руке стрелу. Спускаясь вниз по крутой тропинке, Конан с удивлением глянул на солнце, которое еще не миновало зенита, хотя ему казалось, что с момента, когда он вошел в замок Черных Колдунов, прошли долгие часы.

Опасность дышала в спину, она никуда не делась даже в ярком свете солнечного дня, и Конан невольно ускорил шаг, стараясь поскорее достигнуть края расщелины. Он ничего не сказал о своих ощущениях Жазмине. Девушка, казалось, полностью успокоилась, прильнув своей головкой к его широкой груди и чувствуя себя в безопасности в могучих объятиях варвара.

Конан замер на краю пропасти и глянул вниз, хмуря брови. Туман, наполнявший каньон, уже не был розовым и искрящимся. Он был мутным, серым и призрачным, как душа злодея. Киммериец подумал, что незримые цепи колдовства тянутся за ними из замка, словно нитки от пальцев кукольника, управляющего марионетками в ярмарочном балагане.

Однако дно расщелины по-прежнему блестело, как матовое серебро, а золотая полоса сверкала неугасимым блеском. Он велел девушке устроиться у него на спине, покрепче охватив его поясницу ногами, а шею — правой рукой. Левой она должна была держаться за золотую жилу. Жазмина молча подчинилась, ни о чем не спрашивая, и они начали спуск.

Достигнув дна, Конан поставил девушку на золотистую полоску и велел бежать точно по ней. «Если не хочешь задохнуться, не делай шага в сторону», — коротко бросил киммериец, и они припустили сквозь мутную пелену, видя только спасительную нить под ногами и слыша гулкое эхо своих шагов. Конан спешил, понимая, что властелин Имша не долго будет зализывать раны и, вновь обретя силу, постарается отомстить им любым способом-.

Только когда он взобрался на противоположную стену с Деви на спине и девушка встала рядом с ним у края обрыва, Конан немного перевел дух.

— Дальше можешь идти без опаски, — сказал он. — Здесь уже можно свободно дышать.

Девушка украдкой бросила взгляд на темную пирамиду возле кромки вечных снегов Имша: замок Черных Колдунов вздымался, словно мрачное олицетворение вселенского зла.

— Конан из Гхора, ты, наверное, сам чародей, раз победил демонов Имша, — сказала Жазмина, когда они двинулись по тропе прочь от зловещей пропасти.

— Никогда так не говори, — буркнул киммериец. — Ненавижу магов. Пояс Хемсы помог мне. Как он у меня оказался — расскажу потом. Волшебный стигийский пояс из черных женских волос со змеиной головой вместо пряжки. Я хотел было выбросить его, да вовремя раздумал. Полезная вещица, хотя против некоторых заклинаний ничего не стоит. А от других уберегла меня, хотя я все равно считаю, что самое лучшее заклятие — добрый кинжал или меч!

— Но если ты одолел властелина Имша с помощью этого пояса, почему он не спас Хемсу? — спросила Жазмина.

Конан пожал плечами.

— Кто знает! Хемса был учеником и слугой властелина и, по-видимому, долгое время полностью подчинялся его воле. Может, восстав, он не смог до конца избавиться от его влияния. Я-то никогда не был близок с этим ублюдком, поэтому властелин и не смог отправить меня вслед за Хемсой. Но я бы не сказал, что победил его. Хоть он и удрал, но, боюсь, мы с ним еще встретимся. Надо побыстрее уносить ноги: организованное отступление — вовсе не трусость…

Они миновали безмолвную башню аколитов и спустились по черным камням склона.

— Здесь был пожар? — спросила Деви, указывая на выгоревшую траву и расплавленные камни.

— Еще какой, — ответил киммериец, — тебе такой и не снился.

Он удовлетворенно хмыкнул, обнаружив стреноженных коней в целости и сохранности там, где их оставили. Быстро освободив животных, оседлал черного жеребца и усадил перед собой девушку. Пришпорил коня, и тот, отдохнувший и нащипавшийся травки, помчался во весь опор к лесистому отрогу. Остальные лошади последовали за ним.

— Куда теперь? — В голосе девушки больше не было страха. — В Афгулистан?

— Как бы не так! — зло отвечал варвар. — Моих семерых пленных вождей убили. Не знаю кто, но думаю, что не наиб. Все же ты в моих руках. А вот глупцы-афгулы думают, что я сговорился с Чундер Шаном, и, пока не убедятся в обратном, будут преследовать меня, точно дикого зверя.

— А как насчет меня? Теперь, когда пленники мертвы, я не нужна тебе в качестве заложницы. Наверное, ты убьешь меня?

Конан только рассмеялся, услышав столь нелепое предположение.

— Едем к нашей границе, — сказала Деви, — за ней афгулы тебя не достанут.

— Ты хочешь познакомить меня с пешкаурским палачом? Думаю, Чундер Шан обрадуется нашей встрече…

— Ты забываешь, что я Деви Вендии, а после смерти брата — властительница этой страны, — гордо молвила Жазмина. — Ты спас мне жизнь и должен быть вознагражден.

Это прозвучало совсем не так, как ей хотелось бы, и лишь рассердило Конана.

— Прибереги золотишко для придворных лизоблюдов, княжна. Если ты — госпожа равнин, то я — повелитель гор, не забывай об этом. И не пытайся заманить меня в свою Вендию.

— Ты был бы там в безопасности… — неуверенно проговорила Деви.

— А ты снова бы стала сиятельной Деви, — прервал ее варвар. — Может быть, тебе этого и хочется, но я предпочитаю обычную женщину из плоти и крови в своем седле, а не звезду в небе.

— Но ведь ты не можешь меня задерживать! — воскликнула она в отчаянии. — Не смеешь…

— Ха! Здесь я решаю, что делать.

— Но за меня заплатят огромный выкуп…

— В задницу Нергала твой выкуп, — сказал он грубо, крепче обнимая Деви за талию. — Во всей Вендии не найдется такого, чего желал бы я больше, чем тебя. Я украл тебя, рискуя жизнью, и если твоя дворня желает вернуть себе повелительницу, пусть едут в горы и отнимут Деви силой!

— Но ведь у тебя нет людей! — выкрикнула она. — Тебя преследуют. Как ты сможешь защитить себя, не говоря уже обо мне?

— Есть еще у меня друзья в горах, — ответил киммериец. — Вождь куракчаев спрячет тебя в надежном месте, пока я не договорюсь с афгулами. Если эти дураки так мне и не поверят, отправимся на север, к степным разбойникам. Прежде чем попасть на Восток, я был их вождем. Клянусь Кромом, я сделаю тебя королевой Вольной Степи!

— Не хочу, — чуть не плакала Жазмина, — не хочу быть королевой грязных оборванцев… Ты такой же дикарь, как и они!

— Если я тебе неприятен, отчего же ты так страстно отвечала на мои поцелуи? — пряча усмешку, спросил варвар.

— Даже Деви Вендии может быть всего лишь женщиной из плоти и крови, — отвечала она, покраснев. — Но я все же из рода монархов, и прежде всего должна жить интересами своей страны. Не увози меня в чужие края! Возвращайся со мной в Вендию…

— И ты сделаешь меня Мехараджубом? — насмешливо спросил Конан.

— Наши обычаи… — начала было Деви, но варвар прервал ее.

— Да, обычаи цивилизованных людей не позволяют тебе сделать то, что хотелось бы. Выйдешь замуж за какого-нибудь старикашку-короля, потому что так велят интересы государства. А я поеду себе дальше, оставив на память воспоминания о нескольких украденных поцелуях… Отличная перспектива!

— Но я могу сделать тебя вендийским вельможей, раджибом или рыцарем, как называется это на Западе, — не сдавалась Деви.

— Зачем? — зло бросил Конан. — Протирать задом золотой стул и слушать болтовню расфуфыренных выскочек? И что тебе это даст? Послушай, я родился среди гор Киммерии, жителей которой даже в странах к северу отсюда называют варварами. Был наемником, пиратом, вором, степным разбойником, совершал многое такое, от чего волосы у тебя на голове встали бы дыбом. И все же — кто из твоих толстых вельмож объездил столько стран, любил столько женщин, дрался в стольких битвах и получал такие трофеи, как я?

Не так давно я приехал в Гулистан, чтобы собрать орду свирепых воинов и опустошить южные края, в том числе и твою страну. То, что я стал вождем афгулов, — это так, для начала. Если мне удастся с ними примериться, не пройдет и года, как я объединю еще десяток племен. Если нет — возвращусь в степь, где вольный ветер, свобода и много богатых купеческих караванов. Уж мы погуляем по приграничьям Турана и другим местам! Едем со мной. К Нергалу твое царство жирных наибов и раджибов, они прекрасно обойдутся без тебя.

Чувствуя его крепкие руки на своей талии, сидя лицом к варвару, Деви невольно залюбовалась его мужественным смуглым лицом с горящими голубыми искрами глазами. Да, этот мужчина совсем не был похож на осторожных, ленивых царедворцев, опасающихся более всего лишнего слова и не смеющих поднять на нее взгляда. Изнеженные роскошью и изысканной обильной едой, с вечной льстивой улыбкой на жирных губах… Киммериец был совсем другим. Жазмина чувствовала, как таящаяся в груди страсть разгорается с новой силой. Скакать рядом с этим богатырем по вольной степи, подчиняясь лишь своим желаниям, отбросив все условности!..

Однако кровь множества поколений восточных монархов требовала от нее совсем иного.

— Я не могу, не могу… — бессильно шептала она.

— А у тебя нет выбора, — рассмеялся варвар. — Ты все еще моя пленница. Поедешь… Что там за собачье дерьмо?!

Он натянул поводья и приложил руку к глазам. Имш остался далеко позади, они ехали по скальному гребню горного отрога, где не росли деревья. Справа хорошо была видна широкая долина, ярко освещенная солнцем. Там шла отчаянная битва. Сильный ветер дул с гор, но даже сюда, на гребень отрога доносился звон стали, топот копыт и яростные крики сражавшихся.

Солнечные блики сверкали на остриях копий и остроконечных шлемах. Не менее трех тысяч закованных в броню всадников теснили орду потрепанных воинов в разноцветных тюрбанах. Еще миг — и они обратились в бегство, преследуемые, словно стая волков, огрызаясь выстрелами из луков.

— Туранцы! — воскликнул Конан, узнав значки на копьях. — Это войско из Секундерама. Что они здесь делают, демоны преисподней на их головы?!

— А кто эти люди в тюрбанах? — спросила Деви, — И почему они не сдаются? При таком численном перевесе туранцев им ничего другого не остается.

— Ты плохо знаешь афгулов, — проворчал киммериец. — Это пятьсот моих безумцев, готовых содрать шкуру со своего бывшего вождя. Они в ловушке и, кажется, уже это поняли.

Действительно, туранцы загнали афгулов в тупик. Долина постепенно сужалась, заканчиваясь глубоким оврагом и котловиной с крутыми, непреодолимыми стенами.

Наездники в тюрбанах отступали к расщелине. Поняв, что выхода из долины нет, они развернули коней в сторону нападавших и медленно пятились, прикрываясь круглыми щитами от града стрел и стреляя в туранцев из луков. Секундерамцы теснили их решительно, но не приближаясь близко и не вступая в сечу. Они знали ярость доведенных до отчаяния горцев, а признав в противнике афгулов, стали особенно осторожными. Была и другая причина медлить: их эмир нуждался в заложниках и намеревался принудить уцелевших афгулов сдаться на его милость.

Эмир был человеком дела. Когда он со своим войском достиг долины Гурашах и не обнаружил там Керим Шаха, он двинулся дальше, доверившись своему знанию гор. Его войско выдержало многочисленные стычки с горцами, и во многих горных селениях сейчас плакали над убитыми и лечили раненых. Эмир отлично понимал, что мало кто из его копьеносцев вернется живым в Секундерам: слишком многочисленны были местные племена, слишком враждебно настроены и слишком хорошо знали каждую тропинку. Но, преданный своему господину, эмир во что бы то ни стало стремился выполнить приказ Ездигерда: отнять у афгулов Деви и доставить ее владыке Тура на в качестве невольницы. А если ситуация сложится не в пользу эмира, отрубить ей голову и с честью погибнуть самому.

Конечно, ничего этого не знали ни Конан, ни Жазмина, наблюдавшие сверху за сражением.

— Похоже, охотники стали дичью, — саркастически рассмеялся киммериец. — Мои бывшие друзья охотились за мной, обшаривая каждый закоулок, и вот сами угодили в западню. Несчастные глупцы! Они долго не продержатся. Как только туранцы загонят их в котловину, с ними будет покончено.

Секундерамцы уже оттеснили афгулов в ущелье. Тут вышла заминка: закованные в броню всадники опасались атаковать в узкой горловине, а их противники сгрудились, прикрывшись щитами и не желая отступать ни на пядь.

Конан, мрачно нахмурив брови и поигрывая рукоятью кинжала, что-то обдумывал. Наконец сказал:

— Деви, я должен идти к ним. Найди какое-нибудь укрытие, где переждешь, пока я вернусь. Ты говорила, что должна жить интересами своей страны… Ну, не буду делать вид, что эти волосатые бестии мои дети, но они все еще мои люди. Вождь не должен покидать своих воинов, даже если они покидают его первыми. Им казалось, что они были правы, обвиняя меня… К Нергалу болтовню, я не буду стоять в стороне и смотреть, как они гибнут! Я все еще вождь афгулов и докажу это! Покинь седло.

Жазмина соскочила на землю.

— Ты бросаешь меня? — беспомощно спросила она. — Похитил, увез из моей страны, а теперь хочешь оставить одну среди скал?!

Конан, тронувший было коня, намереваясь спуститься в долину, натянул поводья.

— Ты тоже права, — сказал он растерянно, — только Кром знает, что я должен делать. Знает, да не скажет…

Жазмина вытянулась в струнку и даже приподнялась на цыпочки, к чему-то прислушиваясь.

— Слушай! — воскликнула она, и радость мелькнула в ее прекрасных глазах.

Ветер донес до них слабые отзвуки боевых труб. Глянув налево, они увидели далеко впереди, там, где кончались отроги, обрамлявшие долину, колонны всадников. Они ехали, сверкая на солнце сталью копий, шлемов и золотой оковкой щитов.

— Вендийская конница! — вырвалось у Деви.

— Их тысячи, — сказал Конан. — Давненько кшатрии не забирались так далеко в горы.

— Они ищут меня! — выкрикнула Жазмина. — Дай мне своего коня, Конан! Я поеду к своим воинам, впереди спуск не так крут, я справлюсь. Иди к своим, и попробуйте продержаться еще немного. Я направлю вендийскую конницу в тыл туранцам. Ударим с двух сторон! Быстрее! Неужели ты хочешь, чтобы твои люди погибли из-за медлительности своего вождя?

Конан смотрел на Жазмину и не узнавал ее. Не робкая пленница и не изнеженная девушка стояла перед ним. Пылающими глазами на него смотрела воительница, Деви Вендии, истинная властительница этой великой страны. Соскочив на землю, он бросил ей поводья.

— Я верю тебе, — сказал варвар. — Постарайся успеть.

Не оборачиваясь, он двинулся вниз по крутому откосу и услышал за спиной удаляющийся стук копыт.

Конан пробрался по краю скалистого обрыва к тому месту, где туранские всадники наседали на афгулов. Он нашел узкую трещину в скале и, упираясь в ее края ногами и руками, ловко спустился вниз.

Туранский сотник в изукрашенном богатой вышивкой плаще натягивал тетиву лука, когда какая-то тень метнулась к нему от темной выемки в стене оврага. Он не успел ничего понять, как кинжал киммерийца пронзил его шею, и воин покатился на камни, гремя кольчугой и обливаясь кровью. В следующий миг Конан уже был в седле, подхватив золоченные поводья и разворачивая коня навстречу ошеломленным воинам эмира. Он успел выхватить из рук убитого кривую саблю и сразить еще несколько туранцев, прежде чем афгулы узнали его.

— Вперед, канальи! — взревел киммериец, оглянувшись к своим людям. — Тому, кто ослушается вождя, сам снесу башку!

Видя, какое опустошение Конан произвел в рядах врагов, афгулы не стали возражать, вновь приняв его главенство. Они устремились вперед и сшиблись в отчаянной схватке с туранцами, пытаясь проложить дорогу сквозь их ряды.

Силы были неравны: все новые и новые всадники в остроконечных шлемах и позолоченных кольчугах въезжали в ущелье, узкая горловина была забита людьми и лошадьми; сражающиеся сшибались грудь в грудь, отбиваясь короткими ножами, нанося смертельные удары саблями, когда удавалось замахнуться в полную силу. Воины, упавшие с коней, уже не могли подняться, затоптанные сотнями копыт. В такой сече все решала грубая сила, а ее Конану было не занимать. Он вертелся в седле, нанося удары направо и налево, и многие отважные туранские бойцы полегли от руки варвара в этом сражении. Видя, как их вождь разит закованных в броню противников, афгулы воспрянули духом.

Но туранцев было слишком много. Задние ряды всадников теснили передних в глубь ущелья, под разящие сабли афгулов. Даже появление Конана не смогло сдержать натиск воинов эмира. Горцы медленно пятились к роковой котловине, оставляя за собой горы трупов. Отбивая удары и сам их нанося, Конан не переставал задавать себе один и тот же вопрос: сдержит ли слово Деви? Что мешает ей, присоединившись к своим, повернуть войско на юг, бросив киммерийца и его афгулов на верную смерть…

Но вот сквозь лязг стали, конский топот и вопли раненых откуда-то издалека донеслись звуки вендийских боевых труб. Ряды туранцев дрогнули и смешались, когда пять тысяч кшатриев ударили им в тыл.

Стремительный натиск рассеял войска Ездигерда, смял задние ряды и разметал туранцев по всей долине. Поняв, что подверглись нападению регулярного войска, воины эмира, бившиеся в ущелье, развернули коней, стремясь вырваться из теснины и помочь своим: новая опасность заставила их забыть об афгулах.

Секундерамцы еще пробовали сопротивляться, но когда их эмир, пронзенный копьем, рухнул на землю, воины в островерхих шлемах утратили боевой дух, мечтая лишь об одном: прорваться сквозь ряды вендийцев и унести ноги из этой проклятой долины. Загонщики сами превратились в попавших в ловушку зверей.

Часть туранцев погнала коней к отрогам, надеясь подняться по склонам и избежать гибели. Кшатрии преследовали их, разя стрелами и мечами. Оставшиеся в живых афгулы, вырвавшись из ущелья, присоединились к погоне, безропотно принимая неожиданный союз с вендийцами, как раньше они приняли возвращение отвергнутого вождя.

Солнце уже клонилось за вершины Химелии, когда израненный Конан в изодранной одежде и забрызганной кровью кольчуге взобрался на вершину горного отрога, где на краю каменистого обрыва, сидя на великолепном гнедом жеребце, в окружении свиты ждала его Деви Вендии. Она не успела сменить горскую одежду, и лишь легкая золотая накидка и гордая поза говорили варвару, что он видит перед собой властительницу великой страны.

— Ты вновь далекая небесная звезда, — сказал киммериец, не обращая внимания на окружавших Жазмину разодетых вельмож, которые с интересом и некоторым презрением разглядывали его, о чем-то перешептываясь. — Признаться, я подумал… Берегись!

Огромный ястреб камнем упал с вечереющего неба, сбив огромными крыльями двух ближайших раджибов и норовя ударить длинным, как сабля, клювом в беззащитную шею девушки. Конан прыгнул, точно тигр, выхватывая уже в полете кинжал, и сразил птицу, которая, издав жалобный человеческий крик, беспомощно взмахнула крыльями и канула за краем обрыва, на который приземлился киммериец. Он покрыл прыжком не менее пятнадцати футов, вызвав изумленные возгласы раджибов. И сам вскрикнул от удивления: падая, ястреб принял обличье человека в развевающейся черной тоге, чтобы через миг разбиться о камни.

Конан повернулся спиной к пропасти, лицом к Деви.

— Извини, — сказал он, — я не успел поблагодарить тебя за спасение моих бандитов, которые, кажется, убедились, что я не предавал их. Теперь я должен собрать племена, чтобы свершить то, что задумал.

— А я должна тебе выкуп, — сказала Деви, глядя на него блестящими глазами. — И двойной: ты спас меня от змея и от ястреба…

— Если это не одно и то же, — проворчал себе под нос Конан.

Потом гордо выпрямился и протестующе поднял руку.

— Я сам возьму выкуп, повелительница Вендии, — сказал он. — То, что пожелаю, и когда захочу. Я приеду в твой дворец в Айодхьи с пятьюдесятью тысячами воинов, чтобы быть уверенным, что получу все сполна.

Она засмеялась, придерживая коня.

— Тогда я встречу тебя на берегу Юмды со ста тысячами! А сейчас — ты отпускаешь меня, властелин гор?

Вельможи недоуменно переглянулись, а Конан, не отводя от своей бывшей пленницы восхищенного взгляда, шагнул в сторону и величественным жестом махнул рукой, показывая Жазмине, что путь свободен.

Content

Роберт Говард
Чёрные колдуны
(Конан. Классическая сага — 31)

Смерть Мехараджуба

Варвар с гор

Хемса прибегает к чародейству

Встреча на перевале

Черный жеребец

Гора черных колдунов

Дорога на Имш

Жазмина на Дороге Воплощений

Замок Черных Колдунов

Конан и Жазмина