Эйкен Конрад

Пух чертополоха

Парашютик одуванчика не знает, куда занесет его ветер: пролетит он многие мили над лугами, проплывет над сосновым лесом, опустится в горное ущелье, застрянет на денёк-другой в паутине и, наконец, пустит росток в самом нелепом месте: старом башмаке, пустой консервной банке или трещине стены, ничего не помня о растеньице, от которого начал свой путь... Вот такой предстает в моей памяти Каролина, прелестнейшее из существ, когда я пытаюсь рассказать ее историю.

Конрад АЙКЕН

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

Conrad Aiken. Thistledown

ПУХ ЧЕРТОПОЛОХА

I

Парашютик одуванчика не знает, куда занесет его ветер: пролетит он многие мили над лугами, проплывет над сосновым лесом, опустится в горное ущелье, застрянет на денёк–другой в паутине и, наконец, пустит росток в самом нелепом месте: старом башмаке, пустой консервной банке или трещине стены, ничего не помня о растеньице, от которого начал свой путь. Есть в этом какая‑то сентиментальность и красота. Вот такой предстает в моей памяти Каролина, прелестнейшее из существ, когда я пытаюсь рассказать ее историю. А по правде, нет здесь никакой истории: лишь материал для рассказа, в лучшем случае. Жизнь редко строится по какому‑то жанру. Она может удивить и часто удивляет, даже потрясает нас быстрым переходом от мелодрамы к комедии, от скучной банальности — к трагедии. Но как редки жизни, в которых можно ощутить «форму» или столь излюбленный авторами романов «сюжет». А история Каролины — всего лишь хроника, да и то навряд ли. Неровное движение во времени, несколько эпизодов, случайных, как полет семени одуванчика, и почти столь же бесцельных. Оглядываясь на них по прошествии пяти или шести лет, я даже иногда думаю, что Каролина помнила, откуда она прилетела или куда летит, не больше пушинки чертополоха. Это, конечно, преувеличение: время от времени она вспоминала, о чем свидетельствуют странные приступы отчаяния, внезапно овладевавшие ею и столь же внезапно проходившие. Вдруг веселость, легкомыслие, мальчишеская резвость и шалости отлетали прочь, она погружалась на полчаса в отчаянные рыдания, и я совершенно не знал, что делать в такие минуты. Может быть, она тогда вспоминала прошлое или прозревала грядущее? Она мне никогда об этом не рассказывала, а когда я пытался утешить ее, лишь повторяла, наполняя мое сердце ужасом: «Мне страшно! Мне страшно!»

Чего она боялась? Может быть, самой жизни? В обычном смысле, конечно, нет. Она была смелой девушкой, ясноглазой, светлоголовой и, за немногими исключениями, очень прямодушной. Я не знал никого, кто готов был столь решительно, даже отчаянно, брать жизнь в собственные руки. Может быть, как раз этого она и боялась. Может быть, она угадала яснее и точнее, чем мы, бродившие в ней темные силы, и к какому концу они ее приведут. На этот счет Каролина не обманывалась. Если она когда и не договаривала нам или мне всей правды о себе, я уверен, что сама смотрела правде в глаза там, где это всего важнее: в собственной совести и сознании. А если ей случалось кривить душой, она прекрасно понимала, что делает.

Один такой случай произошел в самом начале. Она нанялась секретаршей к моей жене, которая занималась писательством. Мейбл разыскала ее через местную биржу труда. Что Каролина делала в Нью–Хейвене, где мы тогда жили, мы так и не смогли выяснить. На этот счет она ничего определенного не говорила, упомянув лишь, что закончила университет на западе, сама происходит из старой виргинской семьи, все ее родственники, кроме двоюродного брата, умерли, а приехала она на восток просто из убеждения, что здесь, в Новой Англии, больше возможностей для окололитературных занятий. Бог знает, откуда у нее взялось это убеждение и почему изо всех мест она выбрала именно Нью–Хейвен. Может быть, потому что здесь был университет. Помнится, мы тогда именно так и думали. Как бы то ни было, она нам обоим понравилась и вызвала доверие. Она была очаровательной, тихой, мягкой, утонченной, приятной внешности, хоть и не писаная красавица, очень умна и никогда не навязывалась. Было ей тогда, думаю, около двадцати двух. Достаточно было раз увидеть ее, чтобы понять, что она совсем не обычная секретарша. Одевалась она красиво и со вкусом и, что меня удивило, в ней совершенно не было мелкой вульгарности, которая в таком возрасте часто считается обязательным признаком сложной натуры. Если она и пользовалась румянами, об этом невозможно было догадаться. Поражала она больше всего светлым лбом, серыми глазами, прямой осанкой, трогательной простотой речи и какой‑то пугающей, не от мира сего, невинностью. Теперь я знаю, конечно, что эта внешность не была вполне правдивым отражением ее сути, или правдива лишь в выбранной ею роли. А может быть, именно эта правда как раз очень важна? Она старалась избежать чего‑то, в ее не очень ясных представлениях, постыдного, и отважно ваяла себя по своему идеалу или, по крайней мере, старалась делать это.

Полагаю, что тут она была вполне откровенна сама с собой, и, пожалуй, говорила себе: «Слушай, дурочка, сейчас твой шанс, и выбрось из головы всякую романтическую чушь! От того, что Уатсоны узнают о тебе то, чего им знать не следует, им лучше не станет, и тебе тоже. Держи, ради Бога, язык за зубами, будь утонченной леди или учись ею быть и сделай хоть один ощутимый шаг вверх или вперед к жизни, которую ты хочешь вести.

Вперед к литературе и Нью–Йорку, а, может быть, и удачному браку!.. В любом случае у тебя появятся хорошие связи».

И она безупречно играла свою роль. Мейбл, простодушная, говорила, что лучшей секретарши у нее в жизни не было. Она не только справлялась со всякой рутиной, но и — по мере того, как две женщины ближе узнавали друг друга и сходились — Мейбл всё чаще спрашивала у нее критическое мнение. Я сам для этой роли подходил мало. Моя жена писала бестселлеры — исторические романы и всякое такое — и мои собственные вкусы здесь совсем не годились. Мое пристрастие к Троллопу приводило Мейбл в отчаяние. Но Каролина, мало–помалу выползавшая из своей раковины или побуждаемая к этому Мейбл, и, переходя постепенно из наемных сотрудниц в подруги, стала, как часто говорила сама Мейбл, незаменима. У нее было отличное понимание того, что «нужно публике», а, кроме того, обостренное чувство деталей и стиля. Возвращаясь с работы, я к концу зимы всё чаще заставал Каролину в гостиной с Мейбл, обсуждающих за чаем или коктейлем новый роман. Теперь она очень легко стала самой душевной подругой Мейбл, в той, конечно, степени, в какой, бедняжка, никогда в дружбе не преуспевавшая, вообще могла иметь душевную подругу. Она уже оставляла Каролину не только на чай, но и на ужин, не только на ужин, но и на всю ночь. Каролина проводила с нами субботы и воскресенья, а иногда, когда мы отлучались в Нью–Йорк, занималась хозяйством, заменяла нас в бридже, помогала готовить вечеринки, короче, всего за несколько месяцев стала почти членом нашей семьи. Как я понимаю теперь, это было именно то, к чему она стремилась.

Здесь я подхожу к первому важному моменту рассказа, в котором я сам и Каролина сыграли важную роль; постараюсь объясниться как можно проще. Меня ужасно тянуло к ней с самого начала. Так сильно, что я даже, как вспоминаю теперь, из какого‑то инстинктивного страха был к ней груб. К тому времени мы с Мейбл уже состояли в браке десять лет. Детей у нас не было, интересовались мы разными вещами и, хотя испытывали друг к другу не менее теплых чувств, чем обычная супружеская чета, пора страсти была, конечно, уже давно позади. Тем не менее, я тогда, как и всегда, относился к Мейбл с большой нежностью, восторгался ею и ни за что не позволил бы причинить ей страдание. У меня никогда не было особого стремления к внебрачным приключениям, и я отнюдь не Дон–Жуан. Всё это пришло мне на ум с появлением Каролины: едва мы взглянули друг на друга, как я испытал страх. Я понял, что понравился ей, и понимал, что если допущу в ней мысль, что и она мне нравится, возникнут сложности. Меня тянуло к ней, но я боялся осложнений, а, тем более, задеть чувства Мейбл. Поэтому, хотя я всегда говорил Мейбл, что считаю Каролину прекрасным человеком, сам, как упоминал уже, бывал с ней часто намеренно груб. Время от времени я совершенно явно избегал ее, и видел, что она бывала огорчена. Если она пыталась втянуть меня в разговор «Ю deux»*, я односложно отвечал или уходил в кабинет, притворившись занятым; там я курил сигарету за сигаретой и размышлял, что же будет дальше… Мог бы и догадаться.

Сейчас вполне ясно, что моя тактика была худшей из всех возможных. Какая еще уловка привлекла бы девушку вернее нарочитой неприступности с выраженной дистанцией и превосходством? Особенно, если помнить, что ее самоё влекло ко мне с самого начала, и что она в то время стремилась во что бы то ни стало побороть собственное чувство неполноценности. В результате я стал для нее неким символом, препятствием и, на тот момент, целью, потому что меня надо было преодолеть. Не знаю, сознавала ли она всё это четко и ясно и выделяла ли для себя разные элементы сложного чувства, но инстинктивно понимала, что находится здесь, в этом странном доме, просто чтобы быть рядом со мной и в надежде стать еще ближе. Много позже, годы спустя, она призналась, что я с первой минуты показался ей самым чудным из встреченных людей, и самым мудрым, добавила она, чтобы смягчить удар, потому что всегда считала меня отчасти простаком. Она, в общем‑то, не хотела влюбляться в меня: к чему она стремилась, так это перенять от меня науку, чтобы я стал ей чем‑то вроде отца или даже (уж не знаю, когда ей это пришло в голову) отца–любовника. Главным мотивом, в любом случае, было стремление к знанию: она просто считала, что я могу ей помочь… Я часто задумываюсь, а мог ли я в самом деле?

II.

Конечно же, не при первой вспышке нашего нелепого крохотного романа. Никогда в моей жизни не было более странной, сладкой, смешной, милой, трогательной и прекрасной неудачи. Случилось это ранней весной. Неожиданно мою жену пригласили телеграммой в Балтимор подменить куда‑то запропастившегося преподавателя. Совпало это с тем, что от нас сразу ушли обе служанки: довольно комичный случай, на котором я не хочу останавливаться. Мейбл была в панике: кто же будет смотреть за всем — за собакой, кошкой, канарейкой, не говоря уже о бедном Филиппе, ее супруге? Тогда‑то Каролина и вышла на передний план: это был тот самый сигнал, по которому ей надлежало появиться на сцене. Тот самый случай, которого она ждала и к которому мы оба — она сознательно, а я бессознательно — прилежно готовились. То, что мы почти не поддерживали отношений, так мало разговаривали и, казалось, даже избегали друг друга, имело определенный смысл. Не раз Мейбл упрекала меня за безразличие к Каролине. Поэтому в ней не было и крупицы подозрения. Она радостно приняла предложение Каролины и первым же поездом отправилась на три дня в Нью–Хейвен. Вот так — спаси нас Боже — мы и оказались вместе.

Случившееся было неизбежно, хотя бы потому, что мы ему так долго противились. Мы сблизились столь же естественно, как лист касается листа или трава клонится под ветром. Едва мы сели за обеденный стол и взглянули друг на друга при свете свеч, мы оба уже знали это, и весь наш разговор был лишь пустой условностью. Мы вышли в сад, когда уже вечерело, она протянула руку и коснулась почки сирени, но я знал, что на самом деле она протянула руку мне, и взял в свою. Когда я поцеловал ее, она рассмеялась прямо мне в рот и отвела лицо, а потом опять повернула его ко мне. После всё было сплошным безумием.

И еще безумнее был следующий день, но уже в ином роде. Впервые я узнал Каролину такой, какой она была в своей сути: сорванцом, мальчишкой в юбке, дикой кошкой, а вся ее мышиная благовоспитанность оказалась лишь маской. Она убеждала меня, что нисколько в меня не влюблена — с чего бы это вдруг? Она смеялась, какой же я чувствительный недотёпа: я уверял ее, что точно влюбился, и нисколько не кривил душой. Я сидел в саду на пеньке, а она курила сигарету. Я чувствовал себя жалким и несчастным.

— Ничего, ты скоро отойдешь, старичок, — ерошила она мои волосы. — Пора б тебе знать: нельзя давать волю чувствам, нельзя в них запутываться. Я сама когда‑то влюбилась, или мне так казалось тогда, а потом решила, что всё это «фигня». Знаешь такое слово? Или вы тут в Нью–Хейвене совсем по салонам замшели?

— В тебе черт сидит.

— Я — оборотень, во мне нет сердца.

— Когда‑нибудь ты обнаружишь, что оно в тебе всё‑таки есть. Дай Бог, чтоб не поздно.

— Отвяжись… Мне и так страшно. Ох, как мне страшно!..

— Чего ты боишься?

— Не надо! Сама не знаю. Сама хотела бы знать. Куда мы пойдем отсюда?

Тогда‑то она и рассказала мне о Майкле, своем ненаглядном, с которым была обручена два года. Он служил лейтенантом на флоте. Потом она вдруг обнаружила, что совсем его не любит.

— Всё‑таки я решила, что надо быть справедливой, чтобы он так не страдал, — сказала она, серьезно глядя на меня. — Я съездила в Ньюпорт повидаться с ним и рассказать обо всем. Была с ним целую неделю.

— Ты хочешь сказать, жила с ним?

— Ну да, а как же?.. Поэтому вы и нашли меня в Нью–Хейвене.

— А что же всё‑таки с Майклом?

Она пожала плечами, выгнула брови и легким жестом будто сощелкнула пылинку с пальца.

— Он хороший… Только зачем же жениться, чтобы портить друг другу жизнь?.. Не надо так! Не надо! Я его переросла. Взобралась выше. На том и конец.

— Ну, ну…

— Ну, ну… Пошли, прошвырнемся.

Мы пошли, гуляли, танцевали, забрели в картинную галерею (где я поцеловал ее в пустом зале перед ослепительной акварелью Доджа Мак–Найта), и всё время мы болтали без умолку, шутливо, нервно, пытаясь понять, чем кончится наша странная связь. Она была отчужденной, циничной, страстной и очень, очень далекой. А я — стыдно сознаться — воспылал. Это был мой первый загул, и я надеялся, что он не кончится так скоро.

Каролина насмехалась надо мной.

— Не смотри на меня так плотоядно… Тебя полиция остановит.

— Подумают, что мы — жених и невеста.

— Нет, подумают, что ты — мой папик… Люблю эту штучку… Как называется эта штучка?..

А была всё‑таки Мейбл. Догадается ли она? Будет ли задета? Будет ли задета, если догадается?

— А чем тут, собственно, — промурлыкала Каролина, — быть задетой?

И на самом деле — чем? Каролина обо всем позаботилась. Она ломала комедию, была неистово страстной одно мгновенье и потешной — в следующее. Говоря проще, она поднимала на смех всё, что могло обернуться «великой страстью», и ей это чертовски удавалось. За сутки, как она выразилась, «она выбила из меня эту дурь». Я твердил, что она бессердечная, что она Бог знает что. Я злился. Я говорил, что ее ждет печальное будущее без дома, без друзей, без любви. Она расхохоталась и швырнула в меня шлепанцем. Она сказала, что мне бы надо появиться в шекспировской пьесе, навести красные брови и отрастить бороду (и тут же издала восхитительное козлиное блеянье), а потом целовала меня и говорила, что больше любит меня, когда я малость на взводе. (И видела‑то она меня на взводе всего один раз). Я не только был беззащитен — я обнаружил, что эта новая Каролина мне нравится, и я люблю эту новую дружбу больше, чем старую… К возвращению Мейбл новые отношения уже так отладились, что Мейбл ничего не заметила, ни о чем не подозревала, и три наши жизни покатились дальше, как и прежде, пока Каролина вдруг не объявила, что у нее наклюнулась работа в Нью–Йорке. Она уехала, и три месяца мы ничего о ней не слыхали.

А потом были чрезвычайно удивлены, узнав, что Каролина открыла собственное дело: литературное агентство, и взяла в партнеры молодого француза из Гринвич–Виллиджа, которого звали почему‑то Ривьером. Она предложила стать посредником моей жены. Мейбл вежливо отказала, но пригласила к нам на субботу–воскресенье. На это Каролина ответила, что слишком занята, но предложила, если мы окажемся в Нью–Йорке, заглянуть к ней. У нее была квартира, насколько я помню, на Ист 35–ой стрит. Так совпало, что как раз тогда я собирался в Нью–Йорк по делам и, садясь через две недели в поезд, послал Каролине телеграмму, чтобы мы встретились и поболтали, если возможно. Я, честно говоря, сам не знал, чего ждать, но думал, что у нашего романчика возможен рецидив: в каком‑то роде это и случилось. Когда мы встретились среди мраморных колонн вестибюля отеля «Бельмонт» и присели на красном плюшевом диване с золотом, я сразу же, как и в тот раз, оказался во власти ее острых и восхитительных чар. И она (как рассказала мне позднее) ощутила не только возрождение чувства, но и новую глубину. В общем, именно тогда она стала строить из меня своего отца, вернее отца–исповедника; конечно, к этому примешивались и все другие чувства. Что же до меня, то я снова влюбился, но странным и неподдающимся анализу образом. Было ли мне жаль ее? Возможно. Во всяком случае, я сразу же заметил в ней изменение, которое меня расстроило и огорчило! Она стала еще красивей, старше, нежнее, мягче, но при этом — может быть, я всё же ошибался? — каким‑то неопределимым образом дешевле.

Гринвич–Виллидж или Нью–Йорк уже отметили ее своей печатью.

— Ты стала сильно мазать губы, — заметил я.

— А на брови ты обратил внимание? Я их выщипала.

— Бога ради, зачем тебе эти туфли из змеиной кожи, настоящие пчелиные мокасины?

Она поиграла передо мной точеной ножкой и со смехом ткнула в голень.

Я был восхищен ее туфлями, платьем, шляпой, перчатками и воспользовался случаем ущипнуть ее за мизинчик. Внезапно нас одолело то же безумие, которое обрушилось в Нью–Хейвене, но всё же было отличие. Пока мы вели легкий трёп за обедом, за бутылкой плохого вина, во мне нарастала неотвязная меланхолия, нота отчаяния, даже трагедии. Ведь она, несомненно, была несчастлива и находилась в замешательстве, напоминая потерявшегося ребенка. Даже когда она смеялась — как всегда, часто — в ней была какая‑то уклончивость, зыбкость, будто она избегала чего‑то; она пристально смотрела мне в глаза и тут же отводила взгляд, шутила и через мгновенье напряженно сдерживала дыхание. Агентство ее, говорила она, процветало, а партнер — просто очаровашка, она повстречалась с ним на вечеринке.

— Ты его любишь?

— Да брось! Ты же знаешь, как я отношусь к любви — одно притворство.

— Но в кого‑то ты ведь влюблена. Я вижу.

— Что, я на красных крыльях летаю? Или глаза у меня, как звезды? Слушай, ты — ходячий анекдот. Где твоя рыжая борода?

— Сбрил. А всё‑таки ты несчастлива.

— Нет, но мне страшно!.. Возьмем такси.

Квартиру, оказывается, она снимала у Ривьера, который «ошивался где‑то в Виллидже». Всё еще валялись какие‑то его вещи: плащ, пара шляп, подставка с грязными курительными трубками, футляр от скрипки.

— Он зайдет забрать через пару дней. Хочешь его повидать?

— С какой стати?

— Интересно знать, что ты о нем думаешь. Он хочет на мне жениться.

— Черта с два!

— А я не знаю, я совсем не знаю…

Я обвил ее руками, а она уперлась ладонями мне в грудь и стала целовать, сперва легонько, быстро, часто–часто, со смешком, а потом вдруг в невероятном порыве, уступая и что‑то шепча прямо мне в рот.

— Ты хороший, Филипп.

— И ты, Каролина, только ты несчастлива.

— Правда.

— Расскажи мне.

— Расскажу, только не сейчас.

— Расскажи.

— Не нуди.

Она отстранилась от меня со смехом, всё еще упираясь ладонями в грудь, и я заметил на ее глазах слезы.

— Расскажу тебе за завтраком, а пока, ради Бога, будем счастливы!

И мы были счастливы самозабвенным восторгом, еще более острым, наверно, от того, что каждый миг, везде, вокруг, под и над этим счастьем витала тень трагедии. Может быть, подыгрывало нам чувство времени и чувство судьбы. Как бы то ни было, всё сходилось к тому, чтобы эти двадцать четыре часа были вершиной наслаждения, которое нам довелось познать в жизни. Шел дождь, и мы бродили под дождем весь день. Забрели в музей, где повергли в ужас его немногих посетителей, высмеивая всё и вся. Каролина, беспардонный мальчишка–зубоскал, превзошла самоё себя: полотна Тернера напоминали ей тарелки с объедками яичницы и клубники; она ржала перед Эль–Греко; ее тошнило от скульптур Родена, показавшихся ей «бледными недоношенными старичками из банок анатомического театра». Она целовала меня и за моделью Парфенона, и перед попугаем Мане, и в присутствии мумии, и — верх неприличия — прямо на глазах торжественно–строгой блюстительницы зала, неожиданно возникшей из‑за гипсовой лошади. Блюстительница заявила, что мне, с седыми волосами, должно быть стыдно, выхватила у меня из кармана платок и высморкалась в него.

— Ты старая калоша, Филипп!

— Помню, дорогая.

— Ты просто прелесть, Филипп!

— Спасибо, душечка.

— Тебе надо носить баки, берет с помпончиком и серый зонтик.

— А птичью клетку?

— Или шарманку с обезьянкой! Хочешь, я буду твоей обезьянкой?

Вдруг она стала обезьянкой и с уморительными ужимками бросилась искать блох у себя под мышками. Музейные старушки и студенты–художники недоуменно оглядывались, а я в полном восторге поскорее уводил ее в другую галерею.

Потом мы пошли под дождем в парк и любовались мокрыми всадниками на мокрых лошадях, прудом, верблюдами, утками и лебедями. Я рассказал ей об итальянском эмигранте, который, только появившись в Америке, думал, что эти лебеди дикие, и подстрелил себе парочку на ужин. Мы пошли по Шестой авеню (самой моей любимой) на табльдот во французском ресторане. Всё было восхитительно: мы потягивали коктейли, пригубляли коньяк и кофе, развлекались, подслушивая разговоры за соседними столами, и всё время чувствовали, что не договариваем главного. Каролина веселилась. Она рассказывала о диких вечеринках здесь в Виллидже, обо всяких ошибках природы, которые там толкутся: грудастые мальчики и усатенькие девочки, богема, рафинированные обитатели чердаков и угольных ям. Она увяла, что мне это всё совсем не понравилось бы, и я охотно согласился. Однажды во время танца известный романист укусил ее за плечо, а какой‑то издатель прямо рвался к ней домой, надратый так, что лыка не вязал, и его стошнило прямо в такси. Подружилась с одним полисменом — тот показал ей одного типа с хорошим самогоном. Была там пару раз. И так далее, и так далее…

Я мог бы, конечно, догадаться, к чему она клонила, но, увы, не догадался, и в результате, как теперь понимаю, сделал всё еще труднее для нее. Ей нужно было сочувствие, понимание, наставление, а я, совсем ненамеренно, принялся читать ей поздним вечером скучную нотацию. Я чуть перебрал, и ее неисправимая задиристость стала меня раздражать. Я опять сказал, что в ней нет ни души, ни сердца, и что она потеряет себя. Говорил я это безо всякого гнева, но серьезно, и, что еще хуже, между поцелуями. Как мучительно это должно было уязвить ее! И каким дураком я представал в ее глазах. То что, при таких обстоятельствах, она восприняла всё безупречно — высшая похвала, какую я могу ей воздать. Она лишь прикрыла мне рот рукой и попросила: «Подожди», а потом со странным выражением отрешенной нежности провела пальцами по моим волосам, тут же убрала руку, рассмеялась и уснула.

За завтраком всё открылось.

— А сейчас, — сказала она, — я держу в руке это восхитительное румяное яблоко, освещенное радостным утренним светом, и, собираясь его надкусить, говорю тебе, что была плохой.

— Ты была плохой?

— Очень плохой! В Нью–Хейвене о таком и помыслить не могут.

— Опять надо мной потешаешься?

— С того времени, как я тебя видела в последний раз, у меня было шесть связей. Все потрясающие.

— Каролина!

— Хватит тебе, папик–попик! Ешь сливу.

— Не люблю их. Старые и сморщенные.

— Ты сам такой.

— Ладно, расскажи мне. Я даже не знаю, огорчаться мне за тебя или радоваться.

— А почему только то или другое? Природа шире. Я славно провела время.

— Неправда, мне кажется, один из них — Ривьер.

— Ну, разумеется, не будь ослом. И полисмен был. И романист. И издатель.

— Каролина, ты всё‑таки дура.

— Сама знаю, но хотела от тебя услышать.

Она улыбнулась мне с другого края пустого столика, а на глазах у нее блеснули слезы. Она не смаргивала их, и всё улыбалась, а они капали. Без малейшего изменения в голосе она вдруг сказала:

— Филипп, я боюсь! Как мне страшно!

Мы проговорили об этом всё утро. Она объясняла, что сама понять не может, но так вот случилось. Ей было скучно, одиноко, нужна была встряска, почувствовать, что мужчины к ней тянутся, так нравилось внимание мужчин, особенно литературных. А с полисменом: да, тут действительно сумасшедший, немножко пьяный опыт. А что в нем плохого? Совсем об этом не жалеет.

От рассказанного мне становилось тошно, и я почувствовал, что отвечаю ей сухо и односложно. Мне стало стыдно. Я честно признался, что всё это немного изменило мое отношение к ней. Она улыбнулась и сказала, что так и думала. Тогда, постоянно повторяя, что у меня нет никаких моральных возражений против такого образа жизни, я умолял ее поверить, как верил я сам, что это ее разрушит. Она духовно обеднеет. Всё покажется бессмысленным. Это ее не совсем убедило. Мы заспорили о слове «духовно». Что такое духовность? Я, естественно, обнаружил, что и сам не могу толком объяснить, что это такое, и поэтому мы перешли на вещи более материальные. Чем будет ее жизнь, если попытаться взглянуть на нее целиком? Допустим, когда‑нибудь позднее она захочет выйти замуж и т. д., и т. д., а мужчина, за которого она захочет выйти…

— Филипп, ты такой хороший, только я всё это знаю. Это учат в пятом классе вместе с родом существительных и спряжениями.

— И многим другим. Только истина есть истина, и никуда от нее не денешься.

— Направо — Запад, налево — Восток, но брата не встретит брат…

— О Боже, ты, Каролина, безнадежна. Какой смысл с тобой разговаривать?

— Никакого. Мне страшно! Мой путь лежит через это — разве не ужас?

— Ну, почему ты так решила? Не думай о себе такого, что бы там ни приходило в голову. (Вот мой единственный момент чахленького великодушия). Всё кончится нормально. Только, Бога ради, не рвись так хватать жизнь обеими руками: обе обожжешь!

— Она обожгла обе руки до жизненного пожара! — пусть это будет моей эпитафией.

Пока мы так препирались, я всё больше ощущал свою беспомощность. Что я мог поделать? Время моего визита подходило к концу: я знал, что должен оставить ее в двенадцать и что не увижу несколько месяцев, и становился от этого еще несчастнее. Что с ней теперь случится? Я ей нравился. Ей хотелось думать, что я уважал и даже любил ее, а сейчас я совершенно определенно создал у нее впечатление, будто ни того, ни другого нет. Я ходил взад и вперед по ее обтрепанной гостиной, зло поглядывал на бумаги, одежду и вещи Ривьера (что он за парень, в конце концов?) и тщетно пытался придумать какой‑то план.

Единственное, что мне пришло в голову, это убедить ее поскорее выйти замуж. Но зачем, возражала она, с такой беспутной природой, выходить замуж? Ведь несчастными в таком случае окажутся уже не она одна, а двое. Ей еще не встречался мужчина, с которым хотелось бы пробыть больше недели. Мужчин же вообще она считала противными, заносчивыми, скучными и вызывающими интерес, может быть, лишь степенью своей изворотливой бессовестности.

Что можно было на это ответить? Ничего. Я глянул на часы, смерил свирепым взглядом Каролину, хмуро уложил вещи, а она предложила мне лишь яблочный зефир и какую‑то безделушку для Мейбл! Да, Каролина, черт возьми, сумела выбрать для этого момент. И всё‑таки было между нами какое‑то необычно глубокое понимание, которого даже злое подтрунивание не могло скрыть. Мы оба были несчастливы, и расставание наше было несчастливым. От Каролины я добился лишь твердого обещания вскоре навестить нас в Нью–Хейвене… Впрочем, и тут она добавила, что приедет на пару дней, возможно, с молодым человеком, ее предполагаемым женихом, ради «моего августейшего смотра и одобрения». Еще раз расхохотавшись, она захлопнула между нами дверь.

III.

Вышло же, что я снова увидел Каролину даже не через несколько месяцев, а через полтора года. Я дважды написал ей, но не получил ответа. (Я предложил ей отвечать по служебному адресу). Примерно через семь месяцев после нашей Нью–йоркской встречи пришла открытка из Парижа, надписанная ее почерком, на которой ничего не было, кроме слов: «Вот так!» — зашифрованное послание, которого, сознаюсь, я так и не разгадал. Что она имела в виду? Мы с Мейбл вертели открытку (с Эйфелевой башней!) так и этак, но ни чего не могли придумать. Может, Каролина оказалась во Франции по делам?

Я подумал о ее партнере–французе, но промолчал. Может быть, они поженились? Или она просто проводила там отпуск? В таком случае, жест, конечно, нелепый…

Всё это стало мне ясно, когда она вновь случайно объявилась, но произошло это после (и вскоре после) другого странного эпизода.

Началось с телефонного звонка. Мужской голос, представившись другом Каролины, попросил меня отобедать с ним. Он не хотел встречаться со мной в конторе в рабочие часы — дело, сказал он, личное и довольно деликатное. Я был заинтригован, и мы договорились. Ну, конечно, это был Майкл: милый, простодушный, открытый парень, светловолосый и голубоглазый. К этому времени он уже дослужился до полного лейтенанта. Он мне сразу понравился, и я ему, полагаю, тоже. Я рассказал, что много слышал о нем от Каролины. Майкл покраснел, а потом стал как‑то сбивчиво извиняться, что навязывается мне таким способом, но, по словам Каролины, он понял, что я забочусь о ней, и он сам тоже заботился, и раньше, и всегда о ней будет думать, и поэтому ему очень хотелось бы поговорить со мной.

Дальше мы повели себя очень неординарно: открыли свои карты совершенно без ревности и в едином желании добра для Каролины. Он догадывался, что у Каролины со мной что‑то было. Впрочем, добавил он, он достаточно хорошо знает Каролину, чтобы не обращать внимания на такую мелочь. (Замечание, несколько покоробившее меня). Говорил он мягко, медленно, низким тихим голосом, не отводя застенчивого взгляда, и меня не оставляло чувство, что это именно тот человек, с которым Каролине следует быть. Почему же она его отвергла? Не хватало в нем воображения? Было слишком много от типичного парня из западного штата? Слишком молод?.. Я не мог найти ответа, а он, между тем, мне рассказывал, что, всё разобрав, понял, что я люблю Каролину, вот он и пришел ко мне. Я сказал, что, конечно, люблю ее, что она очень очаровательная и талантливая девушка. Потом, после некоторой паузы, он вдруг спросил, знаю ли я, что она катится в пропасть?

После этого хлынул потоп. Он знал гораздо больше меня, не только потому, что Каролина его навещала или позволяла с собой видеться, но прежде всего из собачьей преданности, не позволявшей упустить ее из поля зрения. Нанимал частных детективов? Вряд ли у него были на это средства, и, полагаю, он бы до этого не унизился. Как бы то ни было, он знал обо всём, и мог на память перечислять всяких Томов, Диков и Гарри, и все адреса, по которым она живала — ох, как много было адресов! И все места ее работы — то же самое. Одна за другой. Литературное агентство лопнуло с самого начала, не заработав ни цента: один блеф, а содержал ее всё время Ривьер. (С чувством боли я осознал, что ведь уже тогда догадывался об этом). Абажурная мастерская — как, я даже не слыхал об абажурной мастерской? Сдал ей эту мастерскую на время какой‑то — как бы назвать его помягче — гомик из газетных критиков по искусству. Она встретила его на вечеринке в Вашингтон–Сквер и чуть сразу не прибила на месте. Он таскал палку с золотым набалдашником, а из кармана у него торчал алый платочек. Понял ли я, чего он хотел? Прекрасно понял. Потом был издатель и еще какой‑то пророк социализма…

Мы поплакались друг другу, распили бокал–другой, расписали пульку, но что мы, спросил я его, можем тут поделать? Ни он, ни я ничего не предложили. Он опять стал рассказывать о ее прошлом. Выплыло, что она, мягко говоря, представила нам это прошлое несколько искаженно. Университета на западе она никогда не кончала, а проучилась год в маленьком частном колледже в Сен–Луисе. Не была она родом из вирджинской семьи — отнюдь. На самом деле, ее родня находилась в опасной близости (это он так выразился) к тому, что на юге называют «белым нищим сбродом». Мать ее, оказывается, была жива, очень даже жива и самым омерзительным образом. Она, рассказывал Майкл, натирая мелом кий, страшная женщина, наглая, грубая, горластая, злая и вообще заноза в груди бедной Каролины. Каролина относится к ней хорошо, не забывает посылать деньги, но при условии, что та оставит ее в покое и не будет мешать карьере. Ничего странного, что Каролина объявила своих родителей умершими. Самое страшное для нее, говорил Майкл, если мать вдруг приедет на север и прицепится к ней. А та постоянно грозится, что так и сделает. Если бы вы ее видели! Боже, такую бабищу еще поискать!

Мы с Мейбл, обсудив всё это вечером, полюбили Каролину еще больше: благородное создание всеми силами пытается вырвать корни из той грязи, где ей суждено было родиться, и это ей почти удается! Ну, кто бы в ее обстоятельствах немножко не приврал? Кто с такой биографией не выдумал бы романтическую историю или, что еще благороднее, не старался бы жить по ее канонам? А совершенно незаурядная утонченность, изысканность и тонкий ум, которые Каролина, не получив никакого воспитания, развила в себе? Что же до ее понимания ценностей, особенно нравственных, то я, естественно, в рассуждения об этом с Мейбл не пускался, и Мейбл ничего об этом не знала. Я не упомянул о выводе Майкла, что «она катится в пропасть», а только заметил, что он обеспокоен, потому что она, кажется, его бросила…

Мейбл, очарованная душа да еще с писательским воображением (определенного, разумеется, рода), расчувствовалась и тут же настрочила ей длиннющее письмо с сантиментами. Оно‑то и привело Каролину в Нью–Хейвен в последний раз. Ответ от нее пришел с нового, как обычно, адреса в Нью–Йорке (что, конечно, натолкнуло меня на размышления, кто бы это мог быть на сей раз). Пришел ответ, а через несколько недель и Каролина предстала перед нами собственной персоной.

Но не одна: она, как и грозилась, привезла с собой «подающего надежды» юнца, весело извиняясь за его присутствие и объясняя, что просто не могла — вы не против? — от него отделаться. А если мы против, то она тотчас отправит его обратно на Вэнк–стрит, где ему и место.

Юнец по имени Поуп, извивающийся, длинноволосый, испитой, женственный и томно–бледный, принял при ее словах решительную позу и, очевидно, не имел ни малейшего желания быть куда‑то отправленным. Столь же очевидно, что Каролина заранее накрутила его не поддаваться. Он и не поддался, и нам пришлось просить его стать нашим гостем, чем он охотно стал. В нем когда‑то проклёвывался росток литературного таланта, который, слава Богу, уже выпололи. Мгновенно и с видом превосходства, он проявил к Мейбл профессиональное внимание, чем привел меня в бешенство. Мейбл же совершенно ничего не замечала.

Каролина выглядела хуже. Она похудела, лицо ее стало старше и было бесстыдно намазано. Одета была дорого и чуть вызывающе, но оставалась оживленной и забавной. Я был раздражен всем происходящим и ничуть не скрывал этого от нее. За день до самого ужина мы едва ли перемолвились парой слов, и я (как и в первый период нашего знакомства) избегал ее под разными предлогами, конечно, с совершенно сознательным намерением ее уязвить. Мне это удалось. За ужином, хоть и не люблю таких выяснений, я прямо и не без сарказма высказал всё оказавшемуся напротив меня юному беспозвоночному.

Результат вышел очень болезненный, и я до сих пор испытываю жгучий стыд. Потому что сразу после ужина, когда Мейбл и беспозвоночное обсуждали в саду на полном серьёзе формы романа, а их повышенные голоса, смешиваясь с ароматом прогретого солнцем флокса, вплывали в окно, Каролина незаметно вошла в мой кабинет. Лицо ее было невеселым, мягким, обиженным — я и раньше замечал это выражение, и оно всегда трогало меня. Но я, не начиная разговора, упрямо молчал и лишь смотрел на нее отчужденно, как если бы она была служанкой, пришедшей с извинениями. Она остановилась в полушаге, жалко уронив руки.

— Почему ты так плохо относишься ко мне, Филипп? — спросила она.

— Ты прекрасно знаешь, почему.

— Потому что я притащила сюда Хью?

— Конечно, ты должна была спросить у нас.

— Не было времени, и я думала, что вы не против. Мне очень жаль, если получилось бестактно.

— Еще как бестактно! Ты совершенно не вспоминала о нас два года и вдруг выкинула такое… Ты понимаешь не хуже меня.

Последовало молчание, она не шевельнулась, а потом сказала:

— Просто я тебе больше не нравлюсь.

— Каролина, радость моя…

— Только не называй меня «своей радостью», дорогой мой Филипп!

Она попыталась улыбнуться, но я остался жёсток.

— Каролина, честное слово, это не самые лучшие манеры.

— Знаю, я ведь уже извинилась. И вообще знаю, Филипп, что ты считаешь меня бесстыжей мерзавкой — такая я и есть. Но, ради Бога, тут голос ее дрогнул, разве вся жизнь — одни лишь манеры? Мне казалось, что мы нравимся друг другу.

Я подошел к окну и закрыл его. Мейбл и беспозвоночное были в другом конце сада.

— Я это знаю.

— Так будь же человеком, Бога ради.

— Я даже слишком человек. Я думаю, что это просто наглость. А твой младенец — меня от него тошнит.

Она быстро отвернулась, и я знал, что она заплакала: как всегда, беззвучно проронив одну–две слёзки, быстро коснулась глаз кончиками пальцев и повернулась ко мне, спокойная, как и прежде.

— Чем он тебе не нравится?

— Сам не знаю. Не нравится, и всё.

— Ты что, приревновал и тянешь из меня душу?

— Оставь, за кого ты меня принимаешь?.. У тебя что, совсем уже не осталось ни глаз, ни вкуса? Да он просто недоумок, Каролина, настоящий кретин! Лапша вареная, похотливый пескарик! Ох, сколько их водится повсюду, а особенно в Гринвич–Виллидже. Слабак с задранным носом: попользуется тобой и выбросит, когда надоест — только зачем тебе объяснять: ты не хуже меня знаешь.

Она стояла, прислонившись спиной к пустому камину и, показалось мне, вздрогнула.

— Да, вид у него не лучший, но он славный парень, если узнать его поближе.

— Может быть, — пожал я плечами, — только я совершенно не желаю его узнавать.

— Знаешь, Филипп, то, что ты говоришь, нехорошо, недостойно…

— Что тут недостойного?

— То, как ты говоришь… Ты ведь понимаешь, как мне хотелось узнать твое мнение о нем, чтобы ты хорошо отозвался. Ни с кем другим я б такого не сделала, ты тоже знаешь. И я на самом деле, ну, поверь, на самом деле надеялась, что он тебе понравится.

Она беззвучно уронила еще пару слёзок. Я зажег сигарету, пробили часы, целая галактика пылинок плясала в луче вечернего солнца между гардинами на окне.

— Ты ведь понял, что я в него влюбилась.

— Я понял, дорогая.

— Ты думаешь, мне нужно выйти за него замуж?

— Ни в коем случае.

— Он моложе меня, но старше, чем выглядит.

— И, вне всякого сомнения, очень сложная личность! Из него это так и прёт. Нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он носит в кармане омара или парочку похотливых мышек.

Она медленно присела в кресло у камина и сказала:

— Тебе не стоило этого говорить.

— Ну, прости меня, но ты же видишь…

Тут я вдруг вспомнил ее жизненный путь, о котором рассказал мне честный Майкл. Надо ли в это углубляться?

— Видишь ли, — сказал я, — я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Ко мне приезжал Майкл.

— Он был у тебя?

— Да… И если говорить начистоту, может быть, тебе лучше бросить всё это раз и навсегда. Ничего здесь нет хорошего. Майкл сказал — ты ведь не будешь обижаться, если я повторю — что ты катишься в пропасть… Боже правый, ну разве ты сама не видишь, когда глядишься в зеркало по утрам? Я даже знаю, что ты делала в Париже… (Тут я соврал).

Она вспыхнула, приоткрыла губы и посмотрела на меня, будто снова собираясь заплакать, но не заплакала, а упорно глядела с необычайной грустью и, наконец, сказала:

— Я это знаю, Филипп, я всё знаю, всё, всё — как я могу не знать! Боже, да о чем еще я могу думать с утра до вечера? Почему я хочу выйти за Хью? Даже если ничего не получится, будет какое‑то пристанище хоть на время. Отдохну…

— Нет, ты не отдохнешь. Чтобы отдохнуть, тебе надо бежать из Нью–Йорка и от такой жизни. Бежать навсегда. А если по честному, выходи за Майкла — он создан для тебя! Это и есть мое мнение.

Она вдруг рассмеялась совершенно искренне и неподдельно весело.

— Бедный Майкл! Ведь еще на прошлой неделе… Нет, он слишком хороший. Ягненочек, совсем ягненочек. Ради Бога, нет.

— Ну, тогда, дорогая Каролина, я, как говорится, умываю руки. Больше мне нечего тебе сказать, кроме того, что ты должна переделать себя…

— Пока еще есть время.

— Вот именно.

— Спасибо, сдачи не надо. Заходите еще. Всегда вам рады.

Разговор иссяк, и прежде, чем он возобновился, Мейбл с беспозвоночным вернулись из сада, и мы засели за неизбежный бридж. Никаких других разговоров с Каролиной у меня больше не было: она со своим тошнотворным червеобразным придатком вернулась в Нью–Йорк на следующее утро. Знать бы тогда, что это был мой последний благопристойный разговор с ней! С какой горечью я вспоминаю сейчас, как мало ей помог, как был недобр и бесчувственен. Если б я приложил чуть больше усилий: только что толку в запоздалых укорах?

Сейчас я подхожу к последнему эпизоду в моих отношениях с Каролиной, и писать мне об этом очень трудно, потому что это, пожалуй, самый омерзительный поступок в моей жизни.

IV.

Впрочем, немало воды утекло до этого. Стало ясно, что Каролина почти порвала с нами, точнее, порвала со мной. Было также ясно, что я больно уязвил ее: сказал слишком много правды и слишком глубоко заглянул ей в душу. В общем, мы совсем перестали с ней видеться. Мы получили от нее пару коротеньких писем (каждый раз с другого адреса), несколько открыток с курортов: то из Атлантик Сити, то из Луисвилля или Горячих Ключей, и это всё. Прошел год, принесший нам собственную трагедию: Мейбл заболела туберкулезом. Сперва думали, что ничего серьезного и между прочими делами решали, не поехать ли ей в горы, но не торопились с этими планами. Так вот, объединив добродетель с нуждою, мы решили отправиться на год в Европу, главным образом, в Швейцарию: первый наш отпуск за долгое время, из которого Мейбл уже не суждено было возвратиться. Как раз накануне нашего отъезда мы получили поистине потрясающее известие от Каролины: она сообщила, что выходит за Майкла. Очень характерная для нее озорная записочка с приписочкой: «Видишь, чудила Филипп, я воспользовалась твоим советом!» (Надо сказать, что Мейбл посмотрела на меня с некоторым удивлением и, быть может, о чем‑то догадалась). По моему служебному адресу пришло и письмо от Майкла. Очень характерное для моряка: краткое, путанное, честное. Можно было догадаться, что он женил на себе Каролину чуть ли не силком, как последний отчаянный шаг к ее спасению. Что‑то между строк — не могу уже сейчас вспомнить, что именно — заставило меня подумать, что дело оборачивается плохо. Почему‑то подумалось об обществе спасения животных или чем‑то таком. Что она, действительно, в конце концов, докатилась до собачьего состояния? И можно ли сейчас провести успешный курс реабилитации? Или она увлечет с собой бедного доброго Майкла — ягненочка — туда, куда ей самой предстоит скатиться? Что, если вопрос поставить так?

Мы послали им свадебный подарок и отправились в Давос. На этой части своей жизни с ее трагическим исходом я здесь останавливаться не стану: к истории Каролины это не имеет никакого отношения. Скажу лишь, что я вернулся в Америку через год, один. На этот раз я встретил Каролину совершенно случайно, и опять в холле «Бельмонта», где я остановился.

Выглядела она ужасно — в самом буквальном смысле: лицо стало безобразно белым, если не считать наведенных пятен румян. На ней было много поношенного тряпья, и держала она себя во время нашего минутного разговора с какой‑то настороженной опаской: всё время опускала глаза или отводила их, прерывая фразы коротким смехом, неискренним и, кажется, истеричным. Я спросил о Майкле. А, он потерял свое место на флоте, теперь они перебрались в пансион на Четырнадцатой стрит, пока туговато. Я спросил, не смогу ли навестить их перед отъездом в Нью–Хейвен, и сперва она ответила уклончиво, а затем, с очевидной неохотой, пригласила меня заглянуть после обеда. Только перед самым расставанием вспыхнула в ней прежняя Каролина: иначе я мог бы с полным основанием считать, что разговаривал с незнакомкой.

— Ну, это был твой лучший фокус, старый лис! — вдруг выпалила она. — Здесь ты самого себя превзошел.

— Прости, о чем ты?

— А что ты, гусак, выдал меня за Майкла!

— Я тебя выдал?..

— Да, да — это ты меня выдал, только в другом смысле! — она развернулась и быстро пошла прочь.

А потом был тот вечер — но чем меньше о нем рассказывать, тем лучше. Я скоро понял, почему Каролина не хотела моего визита. Пансионат был неописуемо запущен: темный, вонючий, грязный, с перилами без стоек, в общем, то, что показывают в кино о трущобах. А комнатка в конце дома, куда меня направили, была удручающе убогой. Открыла мне Каролина: при слабом газовом свете и в своем прежнем, (я еще помнил его), несколько поношенном, но идущем ей платье, она выглядела лучше. Неопределенным жестом и улыбкой она показала мне на диван, где спал Майкл — Майкл hors de combat**, — сказала она. — Ищет каждый день работу.

— Прости, может быть, я не вовремя?

— Ничего, садись.

Мы присели, но как‑то не о чем было говорить. С неловкостью я понял, что Майкл не столько спал, сколько был пьян. Он приоткрыл глаза и в упор посмотрел на меня:

— А, привет! — сказал он. — Рад тебя видеть. Поговори с Карри… Не обращай на меня внимания: сегодня я немного принял…Ничего, просплюсь. Рад тебя видеть.

На этом участие Майкла в разговоре закончилось: он действительно заснул с храпом, а мы с Каролиной делали вид (с большой неловкостью при таких обстоятельствах), что продолжаем беседовать. Она рассказала, что какое‑то время жила в Чикаго и сейчас подумывает туда вернуться. Еще они жили в Буффало, Бостоне и Перт Амбой. Почему вдруг Перт Амбой — этого я так и не узнал. Была масса приключений — она засмеялась и скосила на меня глаза, чтобы не оставалось сомнений в смысле намека — и, несмотря на всё — тут она поглядела на Майкла — неплохо проводила время. Она курила сигарету в длинном мундштуке, и я обратил внимание, что чулки ее откатаны ниже колен. Когда Майкл расхрапелся вовсю, она сказала:

— Думаю, ты еще не собрался уходить? Здесь за углом приличная забегаловка…

Я отказался, сам не знаю почему.

Наверное, почувствовал себя обиженным.

Она знала, что я обиделся. Она сама чувствовала себя уязвленной, и мгновенно — с детским выражением мягкости и невинности, которые она была способна принять в любую минуту, — сменила тему.

Я спросил между прочим, как Майкл потерял работу. Она усмехнулась странным коротким смешком и сказала, что лучше не вдаваться. А потом спокойно добавила, опустив глаза, понизив голос и осторожно стряхивая пепел в пепельницу, что они с Майклом решили развестись…

— Это я всё напортила.

— Так я и думаю, Каролина. Очень жаль.

— Ничего, пробьюсь. Я еще повеселюсь, не переживай. Вот только мой бедненький Майкл сильно поскользнулся. Да, Майкл?

Майкл не ответил.

— И для крошечки Каролины тоже маленькая неудача. Ну, ничего! Я теперь повидала виды, ты и половины не знаешь! Могу душу из тебя сейчас вывернуть, веришь, Филипп? Веришь, что могу?

— Нисколько не сомневаюсь, — сказал я с горечью. — Стыдно всё таки.

— Ах, идеалы, — щелкнула она пальчиками в воздухе. — Ах, я беспутная и бесприютная… Теперь каждая девка за себя, один черт за всех!

Вскоре после этого я ушел, и она проводила меня до дверей.

— Приходи опять, — сказала она на прощание, — когда я снова буду одна.

V.

Наш следующий — и на этот раз последний — разговор действительно состоялся примерно через год, когда она опять осталась «одна». Но произошел он после того гадкого случая, когда я решил потешиться над Каролиной, и этой выходки она мне так и не простила, а, может быть, правильнее всё же сказать — не простит. Не знаю. Не знаю я, и как дошло до такой мерзости. Наверно, просто какая‑то быстротечная химическая реакция (а, может быть, лучше сказать — психологическая?), рабами которых время от времени становимся мы все, даже не сознавая ясно, что творим. Конечно, я был сердит на Каролину, разочарован в ней, быть может, даже ревновал. Последняя наша встреча в пансионате очень огорчила меня и наполнила ядом. Мне было трудно простить ее. Может быть, я даже возненавидел ее на какое‑то время? Наверно, так и было. Мне хотелось отомстить. Почему и за что — ведь мне‑то самому она никакого зла не причинила — ответить не могу. Было ощущение, что она меня подвела и поступила бессовестно с бедным Майклом — уж здесь‑то у нее на нравственное чувство и намека не было — совершенно ясно, что это она разрушила его жизнь. У меня не было сомнений, что именно связь с ней обернулась потерей работы и довела беднягу до состояния, в котором я его застал. Хотя где‑то в самой дальней глубине во мне сохранилась жалость к Каролине, во время моего разговора с Томом Тэкстером она из этих глубин не всплыла.

Том, которого я увидел в первый раз за несколько лет на встрече выпускников, был одним из моих лучших друзей в колледже. Он имел громкую славу Дон–Жуана: от списка его сердечных побед Казанова перевернулся бы в гробу. Языкастый похабник, и не то чтоб очень красив, он производил впечатление фантастическим воображением, и был одним из интереснейших собеседников, которых я встречал. О чем бы с ним ни заговаривали, всё мгновенно скатывалось на женщин — тут никаких вариантов не было. Весь колледж над ним потешался: встретив, его хлопали по спине и спрашивали: «Ну, кто же последняя?», и Том начинал гениально расписывать свою последнюю победу. Еще он прославился непристойными застольными речами, а особенно одним случаем, когда в смешанной компании (были приглашены и жены) встал и пустился в красочную историю, которую он прежде рассказывал только мужчинам. Просто жуткую историю: за столом началась настоящая паника. Увещевания шепотом, вроде: «Да сядь ты, Том» или «Закрой хлебальник» пропадали втуне. Вотще дергали его за полы пиджака: он ухмылялся и продолжал, а мы просто окаменели на стульях. Когда же дошло до самого пикантного места, он вдруг закончил, как и прочие свои рассказы, вполне невинно и забавно! При всей забавности, дамы так, наверно, и не поняли, чем он вдруг заслужил такую бурю аплодисментов.

И вот, когда Том живописал свое последнее приключение, мне вдруг пришла в голову эта дьявольская идея: расскажу‑ка я ему о Каролине, опишу ее самыми яркими красками как чрезвычайно ловкую, остроумную и жадную до приключений особу, а потом заявлю на спор, что ему не удастся внести ее в свой список. Вот так ей и надо. Только так с ней и нужно обращаться. Ей это только на пользу. А еще, я испытывал огромное удовольствие слушая позднее рассказ Тома обо всех подробностях этой схватки. Мне представлялось, что я раз и навсегда поставил Каролину на место…

Нужно ли говорить, что Том пришел в восторг, и глаза у него загорелись. Мы поспорили на десять долларов, я дал ему адрес Каролины, а он обещал рассказать мне обо всем, что случится, и отвалил, облизываясь в предвкушении. Что до меня, то я всё довел до высшей точки, написав Каролине письмо. Я сообщил, что посылаю к ней своего друга Тома Тэкстера и игриво предупредил, что он очень «опасен». Я добавил, что считаю его весьма привлекательным мужчиной, что он богат, неженат, свиреп, привередлив, что его не ублажить и не перехитрить… Она не ответила.

О том, что случилось, я услышал от Тома через две недели, когда он заехал на ночь в Нью–Хейвен специально, чтобы мне рассказать. У них были три или четыре обалденные встречи, одна за другой, на танцах, в забегаловках и на ее квартире. Как он представил, борьба в открытую — из стойки в партер. Молот и клещи. Хитрющая девка и ловкая, как дьявол. На вторую ночь, когда она приняла лишнего и малость расслабла, они возвращались к ней на такси в два ночи. Там и случилась жаркая схватка: вот–вот одолел бы ее — только фигушки: выскользнула и с хохотом захлопнула дверь.

— Вот чертовка! — бормотал он, не отойдя от воспоминаний. — Дьявол в юбке.

Он потряс головой и продолжал. После этого она, кажется, стала осторожней, потешалась над ним, а, если он пытался ее поцеловать, щекотала и увертывалась.

Слегка намекнула, что его, должно быть, побудил на подвиги добрый друг Филипп.

(Я поморщился). Но когда он предложил ей приехать к нему в Филадельфию на три дня, она ошарашила его мгновенным согласием. И что еще удивительнее, действительно приехала! Послала ему телеграмму на адрес гостиницы и явилась.

Опять она удивила его, потому что явилась не одна, а с подругой, чье имя я забыл и прежде никогда не слышал. Они провели три дня в чрезвычайно дорогих развлечениях: точно скажу, что обошлось это ему в двести долларов, которые прокутили по ресторанам, а в результате — пшик!

— Так уж и пшик? — переспросил я.

— Ничего — даже поцелуйчика.

— Вот не думал, черт ее дери! Просто охотница погулять задарма?

— Погулять? Слушай до конца.

Конец был кратким и в самую точку. В последний вечер, когда он вновь попробовал взять над ней верх (какой очаровательной была она в тот вечер, по его словам), и предложил куда‑нибудь с ним поехать, она снова ошарашила его, сказав, что поедет при одном условии. Когда он спросил, что за условие, то услышал в ответ: «Тысячу долларов».

Он так и упал: просто ушам не поверил. Это было совсем не то, чего он, судя по моим словам, ждал. (Тут он странно взглянул на меня). Он переспросил, всерьез ли она, и она ответила, что вполне всерьез.

— Хочешь сказать, — опять глупо переспросил он, — что ты это за деньги?

— Ты что, оглох, парень? Я сказала, что дам тебе за штуку. Тут, по его словам, он, конечно, ушел. Это было, — я понимаю? — совсем не то. Немыслимо. Разрушало всё.

Я согласился. Наступила пауза, и он продолжил:

— Ты знаешь, мне кажется, у нее какая‑то беда. Может быть, я ошибаюсь, но мне так кажется. Я даже намек какой‑то сделал, но она только рассмеялась. Всё равно, может, ты знаешь?

Я ответил, что понятия не имею, (тут же прокляв себя за вранье и подлость). И еще безразлично порассуждав об этом странном случае, мы пошли спать. Но я долго не мог заснуть, размышляя, прав ли Том?..

Зачем ей вдруг понадобилась тысяча долларов?..

VI.

Я больше никогда не видел Каролину.

Через несколько недель я разговаривал с ней по телефону и тщетно пытался условиться о встрече: она отшучивалась, говорила обиняками, говорила, что занята, называла меня старым ослом и вдруг посреди длинной фразы со словами: «Пока, старикашка!» бросила трубку. Я так разозлился, что поклялся никогда больше не пытаться ее увидеть.

Я, конечно, попытался, но, как и можно было ожидать, тщетно: она исчезла. Через шесть месяцев я провел в Нью–Йорке в поисках целый день, который назвал бы днем несчастья. Меня направляли с одного адреса на другой пока, наконец, на Уэст 22–й стрит не пришлось подвести черту.

Смотритель дома сказал, что она уехала месяца два назад, не заплатив за квартиру и оставив вещи. За вещами она не обращалась. Ей приходили письма, но она не оставила на почте адреса для пересылки. Я ее друг? Может быть, я хочу посмотреть ее вещи и забрать?.. Мы спустились в подвал, в пыльную кладовую с белёными стенами, и под тусклым газовым светильником я осмотрел убогие пожитки: большой чемодан со всякой дешевой ерундой, несколько книжек, папка с газетными вырезками (главным образом кулинарные рецепты), пара японских шлепанцев, серое твидовое пальто, которое я столько раз видел на ней раньше, и картонка с письмами — их было совсем немного. Я взял какую‑то книжку и разрешил смотрителю поступить со всем прочим по собственному усмотрению. Еще я забрал письма и оставил свой адрес на случай, если Каролина вдруг объявится, хотя почему‑то чувствовал, что этому не бывать. Тогда, заплатив долг за квартиру — никогда прежде я за ее квартиры не платил — унес письма домой и запер в стол, не вскрывая.

Минуло пять лет. Жива ли еще Каролина? Или умерла? Что с нею стало?.. Почти без надежды я заставляю себя верить, что она жива, потому что хочу увидеть ее опять — а зачем? Неужели я всё еще влюблен? Но где‑то в глубине сердца чувствую, что для ее же блага, ей лучше быть мертвой.

* * *

* Ю deux - наедине (фр.)

** hors de combat - выведен из строя, побежден (фр.)

Content

Эйкен Конрад Пух чертополоха