Неизвестно

Марамзин

ВЛАДИМИР МАРАМЗИН

ИСТОРИЯ ЖЕНИТЬБЫ ИВАНА ПЕТРОВИЧА

Повесть

«Двое несчастных, находящихся в дружбе, подобны двум слабым деревцам, ко- торые, одно на другое опершись, легче могут противиться бурям и всяким неистовым ветрам».

Козьма Прутков

Часть I

ЧУЖИХ СУТЕЙ

— ...однако ты ее не круши, пусть она будет моих сутей, а об остальном уговоримся.

— Ладно... пусть она будет твоих сутей, а моих статей.

Саамские сказки

Глава первая

ИВАН ПЕТРОВИЧ

1

Иван Петрович смотрел на свои фотографии детства. В возрасте двенадцати лет он понравился сам себе больше всего. Это был мальчик с состриженными коротко волосами, не кидающийся чужому взгляду и без особого даже на это желания, с лицом, исходящим вовсю чистотой. Эта чистота >— как в чужом совершенно ему человеке — показалась Ивану Петровичу удивительной. Это была не вялая чистота мечтателя, не любителя жить, оттого, что это трудно; и не от желания казаться чище, чем он есть, — просто в этом возрасте представлялся ему натуральный человек, не умеющий жить по-другому, как в чистоте, а она за то и платила лицу тем, что ровно светилась в нем, привлекая других. Эту чистоту очень скоро разрушили — лет за десять, и всю основную вину полагал он на женщин, к которым вскоре он начал тянуться, думать о них, обжигаться на искренном к ним отношении, на своей горячности, получая взамен очень точное знание правил игры.

— Так никогда же им этого не прощу! — думал Иван Петрович в запальчивости, — но как-то всё забывал не прощать.

2

Вообще Иван Петрович был человеком на редкость правдивым, и это часто ему шло во вред. Сначала он учился на инженера-электрика, дошел до третьего курса, но никак не мог себе представить электрон. Понимание электрона все усложнялось, и немногие представляли его себе в полной мере, какой он такой? -— и волна и частица.

— Да вы бы поверили, и дело с концом, — говорили Ивану Петровичу все.

— Нет, — отвечал Иван Петрович печально.

— Как же поверить, если я не представляю? Я не могу, значит, быть инженером, если я не представляю себе электрона.

— Да примите же его как аксиому! — говорили ему и смеялись над ним.

— В это надо поверить однажды, и всё, — убеждал Ивана Петровича замдекана.

— Да чего там ломаться-то, надо поверить! — говорили ему ассистенты, студенты, профорг, комсорг, парторг, инженеры, гардеробщица, мать, лаборантки, буфетчица тетя Наташа, вахтер в проходной и кондуктор в трамвае.

— Нет, не могу, — отвечал виновато Иван Петрович. — Я уж должен представить. Ведь электрон же, — на нем все основано, все электричество!

Так он и ушел с инженерного факультета. Стал экономистом.

Глава вторая

ССОРА

Иван Петрович поссорился со своей знакомой женщиной, про которую все порывался сказать сам себе: моя любимая женщина, да все не выговаривалось почему-то никак.

Чего-то она от него каждый раз добивалась >— непонятно чего, и была недовольна. Отчего недовольна? «— Иван Петрович не знал, а разбираться подробно ему не хотелось.

В ссоре он взял и ушел от нее. Возмущения он не испытывал, просто надо было уйти в тот момент и легче всего это сделать, вызвав в себе возмущение -— он и вызвал. Стукнув дверь, он пустил свои ноги по лестнице, перешел быстро двор и остановился перед улицей.

Ах, глубоко построенная ссора >— это счастье! Это такая на полном дыхании жизнь, только трудно, должно быть, всем в этом признаться, и такое признание несет в себе практически не пользу, ибо могут быть люди, которые, в это поверив, начнут еще ссориться слишком уж часто — но пусть они помнят, что ничего не следует делать себе специально, к тому же подобное мелкое опасение не должно быть помехой (к сожалению, все-таки часто бывает) искренним признаниям о себе человека.

Вот и опять он был на улице, вернее, ощущал, что он на улице, было у него такое острое понятие об этом.

Прощальное солнце уходило на закат. Все кругом потянулось к легкому, синему цвету.

Иван Петрович почувствовал в теле какую-то грусть, постоял немного и сел на скамейку.

В это время на улице с ее освещением и теплым воздухом легко получить настроение на грустной основе.

Но он удержался, он встал и пошел своими томными ногами по асфальту. Рядом такими же томными ногами шли другие, переходили улицу не по углам, а вольно; свободный автобус, натыкаясь на них, тормозил, шел толчками, и от этих толчков два стоявших пассажира гуляли по автобусу вдоль и поперек.

Солнца не было больше, но было тепло, он пошел очень быстро, чтобы воздухом сбить с себя это тепло, почему-то быстрее пошли и другие, но воздух легко нагревался об них и ничуть никого не холодил, а даже хуже.

На углу, где Иван Петрович всегда поворачивал, он заметил окно. Он и раньше всегда обращал на него внимание, потому что оно было очень большое и закрытое всегда заметно плотно.

Первая рама была теперь раскрыта на три створки, и вторая рама тоже, и в каждой раме отворены форточки, которые входили одна в другую. Столько створок обнаружилось вдруг у окна, и вот их все распахнули для воздуха, который нисколько не отличался по теплоте от домашнего, от родного, и все же был чем-то лучше его, может, шире.

А за окном, в освещенной только с улицы комнате, жила на виду, не скрываясь, не ссорясь, небольшая оживленная семья молодых людей. Муж за столом занимался, листал что-то толстое, но не слишком педантично. Женщина вела себя живо, развязанно. Он понял, что, видно, ей было веселее, когда рядом с ней находился такой мужчина — этот муж — которого она могла с полным правом хлопать по спине, хватать за плечи, в шутку бить по шее, не зная, что дальше еще бы такое с ним сделать, — а он бы снисходительно все это сносил.

Женщины (думал Иван Петрович) имеют дело с самыми мягкими существами — малыми детьми, но в то же время они должны быть на уровне понимания своих мужей, которые в большинстве огрубели от возраста, от работы или от неправильных представлений о жизни — ив этом двойственность женщин, в них всегда существуют и те и другие качества рядом, то есть мягкость и грубость, переходя одно в другое и сливаясь, и часто проглядывают в ненужное время, пугая Ивана Петровича.

«Когда они говорят что-то нежными голосами, откликаясь ребенку, даже, бывает, слегка и сентиментально, я жду, — думал он, — что сейчас же они обернутся и ответят, если сзади сказать им какую-то грубость, как муж. Должны же они понимать очень многое в жизни (и иметь удовольствие от своего понимания), а ведь в жизни мы очень должны по природе быть не брезгливы».

«Вот они ходят кругом, все куда-то имеют в ходьбе направление, по двое ходят, с мужчинами и одни. Сколько было когда-то у меня их в знакомых! Не то что теперь. И всегда они очень меня привлекали. Так мне многие ласково улыбались, так приветливо разговаривали, что я всякий раз тут же весь разгорался и только всё думал: вот я выберу время и займусь, эта будет моей, а потом и другая. Но ведь времени все не случалось, время быстро катилось: «сегодня» — и вот уже стало «вчера», эти девушки всё степенели по одной и устраивали себе свою жизнь и уже не нуждались улыбаться мне при встрече — и так это было жалко, навсегда оставалась досада на себя и жадность до этих, недополученных мною женщин — никогда себе этого мне не простить!»

И как они ходят! Шаг натягивает узкую юбку на длинном бедре, слегка отпускает, перебросив морщины, и опять натягивает ее на другом. Нога, поставленная плоской ступней на асфальт, долго волнуется вся, от конца до колена; колени, шурша, задевают друг друга, ни один из шагов не похож на другой, то короче, то шире, то вбок — не по нитке. Это живая ходьба, живого человека, и смотреть на нее волнительно.

— А я на каждую взгляну, — думает Иван Петрович, расстроясь от ссоры, — мне это вроде как потрогал, даже лучше, больше можно представить, и кто может что мне на это сказать? — ничего; ни один из мужчин, что ведет свою девушку, даже если догадался (зная это за собой) — да он ничего мне не сделает, нё за что, нет ему на это причины.

Он никогда б не открыл себе это, если не был бы в ссоре, потому что это стыдно, потому что такое скрывается глубоко и подавленно. Так нельзя даже думать, уж он это знает. Но если в ссоре, и сам на себе ставишь крест, и идешь по улице, и руки болтаются, ноги идут хорошо и томно по синему асфальту — тогда всё же можно.

Глава третья

ЗНАКОМСТВО

Возле Ивана Петровича, перед красным огнем светофора, встал троллейбус, и он по привычке его оглядел. В троллейбусе никто не стоял, так как было свободно, и троллейбус был словно населен головами. Головы смотрели все в окна, а рядом, близко к Ивану Петровичу, сидела девушка и глазела на него сквозь стекло. Он недолго подержал ее в глазу, потом отпустил и стал глядеть на других. Но другие были люди как люди, девушкино же лицо враз запомнилось Ивану Петровичу, какое-то просторное это было лицо, и линии у него такие, что по каждой хочется пройтись до конца. Он вернулся к девушке и долго гулял у нее по лицу глазами. Девушке это не было неприятно.

Неожиданно Ивану Петровичу не захотелось, чтобы девушка эта взяла и уехала. Троллейбус стоял и мог тронуться в любую минуту.

Он заулыбался ей слегка виновато, потому что решил познакомиться, будь что будет.

— Выходите! — сказал он губами и жестами.

— Я (показал на себя) буду здесь, поджидать, а вы (показал на нее) — приходите сюда. Хорошо? (Он кивнул, вызывая ее на кивок).

— Нет, — покачала она не спеша головой, но не отвернулась — а ведь если бы рассердилась, должна отвернуться.

— Ну хорошо, хорошо! -— он пошел за троллейбусом, который отпустил тормоза и готовился ехать. — Тогда по-другому (он зачеркнул первый свой вариант двумя руками). Вы, вот вы (он махнул на нее ладошкой) -— там сойдете, а я побегу (он показал ногами, как он побежит). Хорошо? Только вы подождите! Ну что, хорошо?

Как уж он выразил все, он не знал, но она поняла и почувствовала, что это ей можно, — то есть что Иван Петрович такой человек, к которому можно, не опасно сойти, если хочется, потому что он правильно это поймет. И она ему слегка улыбнулась и покивала.

Иван Петрович пустился бежать, обгоняя троллейбус, но потом троллейбус его обошел, и девушка опять помахала ему из окна.

И снова обида на женщин, желающих вечного ближнего боя, требующих себе в утешение игры по всем правилам, которые кто-то им когда-то внушил, разыгралась в Иване Петровиче и вдруг появилась уверенность (а точнее — надежда), что сейчас будет все по-другому, не так. Давняя мечта о том, что когда-нибудь будет знакомство, встретится женщина, не похожая на других только в этом, только в том, что она не потребует боя -— ни в начале знакомства, ни после не будет борьбы за господство, за то, кто главней, что и как сделал ты по ее и что нет — эта мечта разыгралась в Иване Петровиче, вызванная улицей и ссорой и таким необычным согласием девушки.

Вот он бежит, не очень хорошо бежит, не красиво и не быстро, не так, как когда-то, в девятнадцать-двадцатъ лет (а теперь ему уже исполнилось тридцать), и там она едет впереди троллейбусом, красивая девушка с необычным, просторным лицом, и уже доверяет Ивану Петровичу больше, чем доверяли другие.

Он даже не стал приготавливаться к первым словам разговора, а возможно, что и не успел, размечтавшись, но девушка оказалась умницей. Она придумала, что нужно сказать, чтобы им не сделалось при начале неловко.

— Вы жили когда-нибудь в Павловске? Лет шесть тому назад? -— спросила она Ивана Петровича с понимающей улыбкой.

— Нет, — отвечал он с такой же улыбкой. — Никогда!

— Жалко, — сказала она. — Значит, мне показалось.

— Показалось, — подтвердил Иван Петрович быстро и весело, потому что теперь это было неважно. Можно было теперь познакомиться, раз начало пошло хорошо.

Иван Петрович сразу же стал говорить о себе, где он жил, что он любит, и чего он не любит, а она отвечала ему о себе, не стараясь дождаться, пока ее спросят.

И у них произошел настоящий разговор двух людей, когда каждый говорит о себе, а другому это как раз интересно.

-— Я, может, сразу и не понимаю... — говорила, к примеру, девушка.

— Да! — подтверждал Иван Петрович, удивляясь. — Ия тоже сразу!

— А как приду домой, подумаю — и все-таки пойму. И мне становится стыдно.

— Стыдно! — говорил Иван Петрович. — Нет, а мне, пожалуй, совестно, пожалуй что да.

— А ей и потом не становится стыдно, она и потом ничего не поймет — вот в чем у нас основная с ней разница!

— Да! — подтверждал эту разницу Иван Петрович и радовался разнице. — А вот взять, к примеру, меня... Если я...

Разноцветно одетые люди шли и шли им навстречу по проспекту, гуляли. Было все еще довольно тепло, и ребята помоложе, не держа своих девушек, словно в них не нуждаясь, шли свободно, руки в боки, запустив пиджаки от тепла за плечи.

А кондуктору жарко и тесно в вагоне — вот проехал трамвай, и кондуктор стоит на площадке, у двери, высунув пожилую голову в город.

Иван Петрович попробовал взять ее под руку — очень легко, чтобы можно сейчас сделать вид, что случайно — но она ничего, не возражала и устроила локоть у него на ладони.

«Хоть бы выйти на прямую, — думал Иван Петрович. — Хоть бы выйти на прямую в разговоре».

Но Иван Петрович еще не решался.

Женщины чем-то таким обладают, словно каким-то особым продуктом, который стараются все получить, — женским обаянием, мягкостью что ли, всем, что есть женщина. При этом в женщинах есть все другие человеческие свойства, как и в мужчине, — и вот им всем кажется, что какой- нибудь такой Иван Петрович ищет в них то, только то, что есть женщина, то есть словно бы некий опять же продукт. И женщины, им не обладающие, получают от этого горе и злобу, а женщины, у которых он есть и в избытке, имеют от этого тоже обиду, потому что им кажется: это в них ущемляет зато человека.

Неизвестно сколько они уже гуляли, когда Иван Петрович вдруг решился.

— Свернем? — предложил Иван Петрович осторожно. И они свернули в тихую улицу.

— У меня на каждой улице есть любимая сторона, — говорила девушка. — А на этой нет. Пускай будет правая? — Нет, не любимая. Пусть будет левая? — Нет, и не левая. Которая же любимая? Никоторая.

— Поцелуемся? — попросился Иван Петрович вдруг, без подхода, и остановился у какого-то дома.

— Что? — сказала девушка, удивившись. — Чего вы сказали?

— Очень хочется целоваться, -— сказал Иван Петрович виновато.

— Мало ли чего мне захочется, — сказала девушка. — Надо взять себя в руки.

«Так она уже проникнута своим необычным поступком '— знакомством на улице, — думал Иван Петрович, — и так сознает в себе эту необычность, так гордится, что уже не хватает ее продолжать эту линию такими же искренними поступками, как и первый.»

«Игра, — сказал он себе со вздохом. — Всем им нужно от нас, чтобы мы не говорили им прямо, чтобы мы подчинялись бы правилам этой игры. А я не хочу. Я хочу быть искренним! Как же тогда?»

Иван Петрович знал, но не хотел себе в этом признаться: просто нужно, чтобы в нем была такая игра, которая обнимала бы ее игру, да и все — как и бывает у всех молодых мужчин. Но у него эта игра прекратилась.

— Вот я и пришла. До свиданья, — сказала девушка, когда они еще раз повернули.

— Уже? — воскликнул Иван Петрович. — Ну, хорошо, хорошо, я вас еще провожу!

— А я уже дома. Дальше меня провожать не надо. Дальше меня никогда не провожают: я не разрешаю.

— Да нет, мне же нужно записать телефон? — сказал Иван Петрович, хитря, как и полагалось по этой игре, но с досадой.

— Здесь неудобно, зайдемте в подъезд.

— Ну, записывайте, — сказала девушка, заходя.

— А вы на каком этаже? — спросил Иван Петрович, как и полагалось спросить в этом случае.

— А зачем вам знать? — сказала девушка (и это полагалось)

— Так. Интересно, — сказал Иван Петрович, понемногу подымаясь с этажа на этаж. Девушка между тем поднималась за ним.

На третьем этаже Иван Петрович взял ее за руку и потянул к себе.

— За кого вы меня принимаете? — быстро сказала девушка, будто только и ожидала, чтобы он потянул.

— Да нет, да я что? да я ничего, — сказал Иван Петрович, обнимая ее за плечо.

— Не трогайте меня, я никому не разрешаю трогать!

— Ну, конечно, конечно, я верю, ясно, никому... но я же ничего? я не трогаю.

— Мы еще с вами три часа как знакомы. Ну хотя бы три дня, — а три часа это мало.

— Но это же условность! — закричал Иван Петрович. — Так условились люди, то есть так договорились, а мы же можем условиться по-другому.

-— Нет, — сказала девушка. — Мы не будем по-другому.

— Почему? -— сказал Иван Петрович в отчаянии и схватил ее руки. — Конечно, я ждал, что вы скажете что-то такое. Но давайте попробуем?

А? Попробуем со мной? Я уверен, что после у нас и начнется. Пусть их, все... как хотят, а мы по- другому...

— Нет! — сказала она и отняла свои руки обратно. — Ничего у нас не начнется. Не троньте! Вы, конечно, симпатичный, но что вы говорите? За кого вы меня принимаете? Я не такая!

— Нет, нет, — сказал с волнением Иван Петрович, — конечно, не такая... ну, я не буду говорить... я ни за кого... вот... сейчас...

Он осторожно расстегнул у нее на пальто две верхние пуговицы. Она схватила его за пальцы и другой рукой застегнулась. Но Иван Петрович заметил: она застегнулась на одну только пуговицу, на вторую. Тогда он враз расстегнул все четыре, девушка оттолкнула Ивана Петровича, но застегнула опять только две.

Он вылущил по одной из петель эти две последние пуговицы и остался один на один с гладеньким, открытым фиолетовым платьем, но тут же наткнулся на жесткий, выставленный вперед, ему под ребро, край ладони.

— Нет! — сказал Иван Петрович убежденно.— Нет. Не надо.

— Вот и я говорю, что не надо, — ответила девушка.

— Нет же... нет, нет... право, не надо! — сказал Иван Петрович еще убежденней. — Со мной так не надо, правда же не надо, правда!

— А почему я должна уступать как по-вашему? Я ведь тоже сказала не надо. Вот вы мне и уступите!

— Я... да, я уступлю... я вообще... — говорил Иван Петрович, запуская ладони все дальше между ней и пальто, отделяя ее от пальто.

— Я не такой... то есть я такой... не в этом смысле... но со мной это можно... со мной только так...

— Зачем же вы это! — крикнул вдруг он с обидой, почувствовав, что рука ощутимо толкает его под ребро.

Девушка удивилась и пока что толкать перестала.

Он, наконец, обхватил под пальто ее руками, изогнул к себе — и она изогнулась, вся пришлась вдоль него, и вот уже жесткая, упертая рука послабела, подалась и вдруг провалилась вниз между ними.

Иван Петрович зашелся от нежности и доверия.

Так они стояли у окошка, прижавшись, вернее, девушка позволила ему к ней прижаться; немного дольше, чем нужно, был он уже в этом состоянии нежности, и девушка опять удивилась, потому что приготовилась к продолжению боя. Когда наконец он пустил свои ладони гладить везде, где бы им захотелось, девушкины руки крепко их хватали, как жандармы, на окраинах платья — хотя и не прежде — и тут же опять отсылали их к центру, то есть к середине платья, на талию.

Долго продолжался этот бой, с постепенными уступками и отвоеваниями, Иван Петрович всего не упомнил, он был только уверен в своей правоте, он честно знал: это так все и нужно — все, что он делал, и даже досада одолевала не очень, потому что девушка постепенно сдавалась. И каждый раз, когда рука добиралась до теплой, живой кожи тела, Иван Петрович от волнения вздрагивал, словно добирался до голой, живой, человеческой сущности этой девушки, уже не закрытой от него в скорлупу.

Вдруг по лестнице, снизу, кто-то стал подниматься, девушка выскочила из его ладоней, быстро застегнула пальто и отвернулась к окну.

Иван Петрович почувствовал настоящее горе.

По лестнице поднималась старуха с батоном, поднималась медленно, с одышкой, отдыхала, опершись на колено рукой. Ее голова постепенно вращалась вокруг проема, добираясь до них. Иван Петрович тоже стал смотреть в окно. Так они стояли молча, он и девушка, и глядели в окно, будто там было что-нибудь интересное. Две мухи ползали по стеклу с двух сторон, одна по другой, и согласно сворачивали в сторону, ни на шаг не расставаясь, как подруги.

Пройдя их площадку, старуха часто останавливалась, глядела на них из-под мышки, ждала. Долго возилась с ключами на шестом этаже, наконец, захлопнула дверь и затихла.

Иван Петрович сразу же кинулся к девушке. Надо было опять начинать все сначала.

— Нет, — заговорила девушка. — Хватит, не надо!.. На сегодня хватит... здесь нельзя.

— А где? — спросил Иван Петрович с выдохом, принимаясь опять за пальто.

— Нигде, — отвечала она, но не очень твердо. — На сегодня хватит.

— Нет! — вскричал Иван Петрович. — Как раз сегодня не хватит! Так нельзя!

— Можно, — сказала девушка быстро.

— Нет, нельзя, — сказал Иван Петрович, раскрывая пальто.

— Можно... — еще раз сказала девушка и замолкла.

Под пальто было все, как он оставил: все, что расстегнуто, было расстегнуто; все, что отогнуто, оставалось отогнутым. И от этого Иван Петрович опять зашелся и ринулся целовать и гладить девушке тело, а она отступала немного быстрее, чем прежде.

Они уже так перепутались, что иногда, целуя вниз, куда-то в тело, Иван Петрович попадал на себя и целовал по ошибке свое плечо или руку и только тогда замечал.

Неожиданно девушка по локоть закинула руки Ивану Петровичу за плечо, привстала и крепко прижалась к нему. Ей было некуда уже отступать.

Иван Петрович слабо, но настойчиво толкал ее переступить слегка назад, она подалась, они согласно сделали вдруг этот шаг, прикоснулись к стене...

И вот, наконец, было все.

Потом они недолго постояли, прижавшись; девушка, ошеломленная, ушла к себе в квартиру, а Иван Петрович с ее телефоном спустился по лестнице к выходу, вниз.

Он вышел из парадной, словно весь изнутри и снаружи промытый, добрый, свежий. На улице стало темно и просторно. Целый день его обидной зависимости был окончен. Ближний бой, который ему навязали, он выиграл.

Но вот он думает: а кто победил? Пусть он выиграл бой, но ведь бой состоялся? Не того ли и добивались все те, кто желали ему такого ближнего боя? Ясно, что так или иначе, а победа должна быть его, он мужчина, это все совпадает с законами, так по природе. И он, очень слабый, чтоб все изменить, только и смог, что ускорить победу, уменьшить длительность боя — и то было трудно, целый день на это ушел у него. Правда, мог бы и месяц, и год, даже больше. Значит, всё же хоть слегка победил? Только очень слегка, очень мало.

Эта игра, по законам, с приемами, к этому женщины сами его приучили (зачем это им?), и вот что хуже всего: ведь он знает, если он искренен с ними при этом — так и искренность входит прекрасно в игру, игра получается — лучше не надо, какой не придумаешь так ни за что.

Значит, надо ему сторониться всех женщин, очень выверить какую-то, отыскав среди прочих. Но ведь как отыскать? Да и вдруг не найдешь?

Нет, сказал себе Иван Петрович неожиданно с силой, возмутившись. Все же нельзя относиться мужчине ко всему этому так нестерпимо осторожно, словно некоторая часть его организма не находится вблизи от свободы, слегка застегнутая на четыре пуговки, меж которых может разгуливать ветер, — а расположена в дальней конторе, где она выдается по счету, заёмно, под строгим контролем всего государства.

— Господи! — сказал Иван Петрович, обращаясь не к Богу, которого не знал, а просто привыкнув к такому короткому слову, как всхлип. — Какое счастье людям дано между ног! И что они с ним делают! Как непростительно плохо они с ним обращаются!

И вот что еще вдруг открылось Ивану Петровичу: женщины всё это придумали не сами — весь ближний бой, все приемы игры! Это им руководство приказало так делать, через них, через женщин, на мужчину влияет его руководство, когда, наконец, отпускает его по звонку. Через женщину оно командует своими мужчинами, оно подсылает к ним женщину, уже воспитанную так, как ему нужно, уже обученную, с малых лет обученную, в животе у матери обученную, поколениями обученную, веками -— как же тебе против них устоять?

Женщине, конечно, кажется, что это сама она делает так, как захочет. А на самом-то деле ничуть не бывало — даже когда она тебя целует, это ей разрешили тебя целовать, кинули ее к тебе на поцелуи, отпустили — то есть как бы тебя за ее губами нехотя целует разрешившее руководство.

В общем, снова Иван Петрович ощущал себя обиженным какой-то высшей властью.

Часть II

ДУСЯ

«Два человека приткнутся друг к другу — вот уже и Бог; и только так.»

Из старого дневника

Глава первая

ДУСИНЫ ДЕНЬГИ

1

Этот раз у Дуси был отпуск зимой. Она не поехала к матери -— далеко, нужно денег, а она не отложила. Не с чего было откладывать, заработала мало, к тому же матери начала посылать, потому что знала из писем, что той это кстати. Повидаться же успеют не раз.

Дуся договорилась под городом с одной пен- сионеркой-старушкой и там у нее задешево прожила отпуск, свои две недели.

Чисел старушка не наблюдала, ей все равно было, что за число, тем более пенсию приносили домой, а до следующей ждать все равно не хватало -— так что нечего числа и считать до нее.

Так получилось, что Дуся опоздала на работу из отпуска, потому что перепутала дни.

«Я опоздала на работу на два дня, — писала Дуся в объяснительной записке, — потому что в отпуске не следила за отрывом календаря и перепутала, которое сегодня число. Прошу наказать меня по всей строгости советского закона.»

Ее наказали, но не как она боялась, не по всей законной строгости: просто дали выговор в приказе по заводу. Одно только плохо — за выговор обязательно снимали премию, и в следующем месяце она получила только свой тариф, то есть меньше на двадцать рублей, чем всегда.

«Ничего, -— думала Дуся. — Как-нибудь исправлюсь постепенно.»

Но пока что никак с этих пор не выправлялась, даже хуже. Потому что, кроме всего, Дусю очень стыдила за опоздание мастер, всё считала, что Дуся ей нагло врала, и Дусе стало постепенно вправду стыдно, она стыдилась иногда и не выполняла полную норму, несмотря на плакат, который висел у нее перед носом: «Наш девиз —- норма доступна каждому!»

2

В тот день Дуся будто бы вдруг повзрослела, и перед самым окончанием смены у нее отпала последняя бородавка на пальце.

— А я опять сегодня норму не выполнила, -— сказала Дуся, придя с работы к себе в общежитие. — Опять чего заработаю? — смех! И мастер ругается. Разве я виновата?

— Я два года норму не вырабатывала, а потом только стала, — откликнулась Люба.

— Дуся, тебе от мамы посылка, — сказала Нина. — Смотри.

— Ну-ка, дай-ка, — сказала Дуся. — Ага. Это, наверно, яички. Куры как раз сейчас много несут.

Дуся, не откладывая, спустилась на улицу и сходила на почту.

В посылке, и верно, оказались внутри два с половиной десятка яиц.

«И друга своего угости, я не против, — писала Дусе мать в письме, положенном тоже в посылку, чтобы не платить отдельно. — Есть же у тебя какой наверно друг, хотя и не напишешь матери. А половодье в этот раз было сильное, вода дошла до сирени и по-за кустами протекла в задний подпол. В огороде остались три здоровые льдины и лежали все лето, особенно одна, пока не сделалась вся длинными иголками и не стаяла. Сараюшко наклонился, надо его починять, а берут нынче дорого, не знаю что делать. Приходил Илья Магьюнов, и говорит: ты, бабушка, никого не проси, я тебе, бабушка, сделаю разом. Это он все бабушка да бабушка, а сдерет за милую душу, ты Илью того знаешь.»

«Здравствуй, дорогая мама! — писала Дуся в ответ. — Спасибо за яички. Дошли они хорошо, только два по дороге треснули, но я их сразу же пустила на сковородку, они и вытечь совсем не успели, разве самую малость белок. Сараюшку ты починить позови, посылаю тебе переводом отдельно сколько могу. А Илье Магьюнову ты поставь четвертинку, больше сразу не ставь, а потом, скажи, еще обещаю поллитру. Он тогда не сдерет и быстрее починит, потому что сколько сдерет — все жене, он соврать ей не может, не сумеет, я знаю. Побоится, что люди соврать не дадут. Живая поллитра ему интересней. А друга у меня пока что нет и не надо, ни к чему он мне сейчас. Так что яички съем сама с девчатами. Они меня тоже всегда угощают, если есть. На этом целую тебя крепко-крепко. Твоя дочка Дуся.»

Дуся заклеила письмо языком и снесла его в ящик, напротив от дома.

Возле ящика, на скамейке, сидел мужчина в пиджаке, очень сильно раздутом на месте карманов. Он поманил к себе Дусю длинным пальцем.

— Простите на минуточку, — сказал без запятых человек.

Так он и сидел — раздут, плечо с зацепом, из которого виден лоскутик холста.

«И чего ему надо?» — подумала Дуся, но ей было любопытно, и она подошла.

— Гражданочка! — обратился он к ней, и это обращение было Дусе приятно.

— Мне очень и очень и очень и очень — СТЫДНО! — сказал он громко, но совсем не стыдливо. Дуся хотела засмеяться, но не стала.

— Если бы профсоюз оплатил бюллетень, я бы никогда не осмелился вам предложить... вот... он начал вытаскивать из карманов блестящие банки, — одна... три... четыре... если бы профсоюз оплатил бюллетень... вот, смотрите, гражданочка, свиная тушенка... я предлагаю вам дешево, запасы лучшей жизни, по полтиннику штука. Повторяю: мне очень и очень и очень и очень СТЫДНО!

Последним словом он грозно выстреливал, продолжая вытаскивать банку за банкой, и было неясно, как они там у него помещались.

«Мужчина! — подумала Дуся с участием к этому слову. — Не на что выпить. Да и мне пригодилось бы. Маме пошлю. Там у них с мясом теперь очень худо. Денег нет — ну, да ладно, займу. И себе оставлю две банки, да теперь яйца есть, картошки наварю, чай-заварка еще оставалась в коробке, — вот и завтрак и обед на три дня. А тушенка в магазине почти в два раза дороже. Сколько сразу выгоды! А потом видно будет.»

Ничего не будет видно, но это неважно.

— Погодите, дяденька, -— сказала Дуся. — Я схожу за деньгами. Но вы не уйдете?

— Я не могу долго ждать, — отвечал мужчина. — Но вас подожду. Идите, гражданка, за своими деньгами.

Он сел, растопырив колени, согнувшись спиною по спинке скамейки и раскинувшись руками в ширину, сколько мог — в этой неудобной позе он ощущал, видно, большую степень свободы.

Но скоро устал от своей свободы, от своей автономности, от своей независимости от изгибов скамейки. Сел нормально.

— Девочки, дайте мне пять рублей. У кого занять до аванса? — сказала Дуся, вбегая в комнату.

— У меня больше нет, — ответила Люба.

— А зачем тебе? — спросила Нина.

Тут бы ей рассказать, но она не рассказала.

— Нужно. Потом объясню. Неужели же нет ни у кого? Очень нужно!

— Погоди, — сказала Нина. — Я сейчас соображу.

Она посмотрела в кошельке, сперва только сверху, а потом глубоко; посидела, держа его распахнутым в руках перед собой, пошептала; вынула пятерку, опять запихала; что-то прикинула и вдруг сообразила.

— Ладно, бери, я уж как-нибудь выживу.

— Вот спасибо! — обрадовалась Дуся и схватила пятерку.

— Я отдам! Может, даже и раньше! — крикнула она из дверей и умчалась.

Мужчина, действительно, все еще ждал. Банки он составил на скамейку и прикрыл полой пиджака — как наседка.

— Вот видите, из-под полы, — сказал он, встрепенувшись. — Все как полагается.

— Мне очень и очень и очень... — начал он опять, но задумался и кончить забыл.

Дуся вежливо согнула вдоль пятерку и тактично подала ее щепотью. Собрав в сетку банки, она убежала домой.

Никому не сказав, она вскрыла одну из банок на кухне. Из дырки брызнул обильный жидкий сок.

«Сочная, — подумала Дуся. — Это хорошо, что сочная».

В банке была не свинина, а зеленый горошек.

— Перепутал! — испугалась Дуся за того мужчину. — Вот ведь дурачок, перепутал же банку!

Она представила его >— чего ему делать когда обнаружит? — и даже захотела, пускай он этого никогда не заметит.

Но оказалось — нет, не перепутал, не ошибся. Все банки были с зеленым горошком.

— А ведь обманул, пожалуй! — догадалась вдруг Дуся с непонятной радостью. — И как хорошо обманул, культурно! Ну и я сама виновата.

— Ну и что, ну и ничего, — успокаивала Дуся себя, как чужую. — Горошек тоже есть можно, заместо завтрака. Я даже, честно, горошек люблю. Это ничего, а могло быть и хуже.

Хуже быть не могло, потому что денег теперь не достать ни за что, больше негде, а скоро надо уже отдавать. У каждой в комнате Дуся уже одолжила, у них у самих больше нет и не будет. «Всё, -— говорят, — есть, ну а денег, извините, нету. Где их взять? Не растут где попало. Оттого их и нет.»

— А ведь в общем-то мне их не надо, — подумала Дуся. — Только бы выкрутиться, а так-то зачем? Да ведь не выкрутишься же теперь. Ни за что!

Дуся посидела одна в темной кухне, а потом пришла к себе в комнату получить сочувствие. В комнате были только Катя и Нина.

— Дура! Ой, какая ты дура! — сказала Катя со всей сердитостью, какая в ней набралась.

— Ты бы хоть у нас-то спросила, хоть бы намекнула, — расстроилась Нина.

— Катя, Нина, — сказала вдруг Дуся отчетливо. — Я сегодня соль просыпала.

-— Ну, — сказала Катя, удивленная.

— Катя, не будем ссориться. Мы ссоримся и думаем, что это мы сами, — а это соль. Давайте не будем делать ей удовольствие.

Тут она села на кровать, отвернулась и недолго плакала, — мокро, но без голоса.

Вернулась Любаша и включила репродуктор.

— Сообщение о погоде, — сказало радио.

Только это оно и успело сказать. Дуся кинулась и выключила его и не стала слушать дальше. Ничего хорошего не ждала она от погоды.

— Что это ты? — удивилась Любаша. Ей рассказали.

— Нет, придется мне, видимо, сходить на проспект, — сказала с силой неожиданно Дуся, начисто утираясь от плача.

Эти слова не ушли, как обычно, куда-то, куда они уходят всегда. Они остались висеть в этой комнате, где-то под лампой с сиреневым абажуром.

— Да что ты, Дуся, да ты подумай, — сказала Катя, очень быстро сказала, как будто думала об этом сама.

— А чего и беречь-то? — сказала Любаша. — Вот бережем, бережем, а на что? Хорошему человеку на это плевать, а худому и беречь не хочу.

— Да тебе-то нечего уже беречь, — сказала Нина строго. — Утащили.

— Я сама отдала. Ни за так, — сказала Любаша громче, чем надо, и вышла на кухню.

Остальные затихли.

— Да, — сказала вдруг Нина серьезно. — Видно, надо разок тебе съездить на проспект. У меня если б были, я сразу тебе отдала, хоть десятку. А и у меня теперь долго не будет.

— Это надо выбиться разок из долгов, а потом оно само пойдет, — согласилась и Катя.

— Вот Маруся Лопухова. Знаешь ты Марусю Лопухову?

— Нет, — ответила Дуся.

— Да как же, да ты знаешь Марусю, у нас в цеху, такая еще... ну, ты знаешь.

Нина кругло почертила в воздухе двумя руками, разводя их все дальше.

— А, — сказала Дуся. — Ну, знаю.

— Вот она ходила однажды. Враз всё поправила и еще на пальто начала набирать. Год уже набирает, скоро, видимо, купит. Но она, правда, видная из себя, не как ты.

— А тебе не страшно? — спросила Катя с интересом.

— Нет, не страшно, — отвечала Дуся. — А мне ничего, я же только на раз. Ничего не поделаешь, если это так надо.

— Да, — сказала Катя. — Ничего тебе не сделать. Заработать бы сразу — так где заработать.

— Нет, и не заработать теперь сразу много, — подтвердила со знанием Нина. — Нет, не заработать. Все шабашки сейчас поприкрыли или плотют мало.

И Дуся поехала на главный проспект.

Глава вторая

СТЫДНО

Целый день Иван Петрович не думал о женщинах.

К вечеру все же он больше не смог и подумал.

Сначала он вспомнил про вчерашнюю девушку, но тут же его захлестнула обида.

Конечно, девушка ждет, что он ей позвонит. Она считает, что он теперь должен ей уже позвонить. У нее уже прочно живет убеждение, будто она поступила с ним жертвенно, необычно. Чем же, чем она пожертвовала для Ивана Петровича? Что она может вообще ему отдать? Одну-единственную женщину, что в ней содержится и не больше, а это очень мало, — но сколько при этом на это настроено, сколько обидной зависимости должен он ощутить у нее на глазах, как должен он уступать, даже если не хочется ему уступать, как нападать — если даже в жизни не любил нападать.

— Нет, — сказал себе Иван Петрович, испугавшись. — Я не буду сегодня звонить этой девушке. Я не буду сегодня звонить никому.

«Женщины? — подумал Иван Петрович, стараясь вызвать в себе равнодушие. — Не нужно, достаточно, я уже знаю вперед все, что будет.»

«То есть не нужно куда-то их звать, уводить, уговаривать на что-то, обнимать их руками, -— тут же поправился он, чтобы быть все же честным. — Я и так всех, меня окружающих женщин, всех проходящих, всех встречных, живущих со мной почему-либо рядом — имею немедленно в сердце своем!»

Думая так, он точил свою острую обиду на женщин, хорошо отточил, а потом собрался, спустился по лестнице, вышел из дома, прошелся у выхода взад и вперед, повернул в переулок, миновал переулок, вышел на большую улицу, потом на проспект, ухватил себя пальцами за края рукавов и неспешно двинулся блудить кругом глазами.

Со всех сторон на проспект съезжались люди. Они торопились, бежали, давились в трамвае, вскакивали на автобус, пересаживались, а потом доезжали наконец до проспекта, сразу же затихали, расправлялись и пускались в прогулку: руки вдоль тела, нога за ногой, не спеша.

«Какое у меня наслаждение все-таки от простых моих глаз! — удивился Иван Петрович и даже потрогал глаза свои пальцем. Они выпирали под веками и немного дрожали, торопились раскрыться, только снимется палец. <— Как они цепко хватаются за всё по пути! Больше всего мне, конечно, нравятся люди: как они ходят, как выглядят и одеты. А среди них все же мне интереснее женщины.»

Вот совсем молодые — едва только грудь. Как они вышагивают, шествуют строем, легко кидая ногами подолы от платьев!

Стоит у магазина спокойная, зрелая женщина, не защитив свои колени платьем, не нуждаясь, а он у ней в горсти, склонившись, пишет адрес.

Парни втроем уговаривают на что-то рыжую девушку, а рядом, немного в стороне, отойдя, стоят двё других, уже бесповоротно уговоренные, и спокойно ожидают, не вмешиваясь.

Очень высокая идет по городу вечером совершенно одна и ничего не боится. Кто же к ней пристанет? Не каждый. Не найдется такого, чтоб мог к ней пристать и хотя бы достигнуть плеча.

Иван Петрович смотрел, открыв рот. Как ее обнять, думал он. Как обнимают таких громадных женщин?

Патефон, поставленный не на свою, не под пластинку, слишком быструю скорость, орал в окне верещливым бесполым голосом.

Даже едучи в трамвае, Иван Петрович всегда найдет среди женщин такое лицо, которое может ему соответствовать, то есть с которым внутри у него могла бы установиться связь, и прислонится к этому лицу глазами, ничего не желая в ответ от него. «Почему бы это?» — думал он иногда.

Вдруг Иван Петрович встал на месте. Мимо него выступала красивая девушка в брючках. Он так и вцепился в нее глазами.

Нет, это были не те тонконогие девочки, вынутые из обычной одежды, пересаженные в брюки с мужского плеча, — это был гренадер в светлых, в серых лосинах, туго наполненных всем, что должно их наполнить; с обозначенными впадинами — там, где надо впасть; с нежными линиями зада, в красных модных сапожках, достигших утолщения икр.

— Ишь ты! — воскликнул про себя Иван Петрович. — Какие люди ходят тут в это время! Невиданные люди.

«Какое же наслаждение идет у меня через глаз! — удивился он снова и зажмурился на мгновенье. — Вот шагает обросший телом по бокам и с пуза, при ходьбе нажимает на правую ногу, — у меня и от него наслаждение, от того, что я вижу, как он мощно оброс, как старательно нажимает. Всё же я думаю, что это нечестно! Люди идут и не знают, что мой глаз получает и с них удовольствие. Может, если бы знали, они что-то сделали? Спрятали пузо, измяли костюмы, не шагали, не подмигивали, не писали в горсти.»

— Нет, это все-таки стыдно, — сказал Иван Петрович едва ли не громко, и ему действительно сделалось стыдно.

Глава третья

СОВСЕМ СТЫДНО

«Вот я иду по улице скромно, — думал Иван Петрович (и теперь, действительно, шел очень скромно), — никого не разглядываю больше из женщин, не пристаю к ним с нахальным знакомством, как другие, и это должны они все оценить; сами, сами! меня должны они за это любить, за такую скромность, не похожую на других, несмотря на мое желание с ними знакомиться, то есть с женщинами.»

«Но как бы только они оценили во мне мою сдержанность, как бы не подумали, что просто я занят, просто на них не хочу и смотреть, просто мне и сдерживать нечего к ним 1— они ведь этого не полюбят во мне!»

Иван Петрович заволновался, стал оглядываться и увидел еще одну девушку, которая медленно шла ему навстречу, как-то странно, как на уже совершившееся, на решенное, глядя на него распахнутыми глазами.

Она тоже вольно и, как показалось Ивану Петровичу, несколько грустно шла по асфальту прямыми ногами, одетая в текучую шелковую кофту

— не совсем по погоде; круглые руки болтались у тела вдоль ее хорошего, основательного роста; волосы скобкой повешены над ушами, временами сползают с ушей на лицо. На лице не видно привычки красоваться, а то оно было бы, может, красивым.

«Я бы ей убирал эти волосы от лица», — пронеслось у Ивана Петровича вдруг.

— Возьмите меня с собой! — сказал он неожиданно сам для себя, легко так сказал и пошел было дальше.

Девушка остановилась, обсмотрела его и, вздохнув, проговорила:

— Ну, ладно.

— Значит, что же... пойдем? — сказал растерявшийся Иван Петрович.

— Хорошо, — ответила Дуся. — Только мне нужно будет денег заплатить.

— А, вы такая... — сказал Иван Петрович, слегка испугавшись.

— Да, — подтвердила Дуся. — Я такая.

— А разве такие теперь бывают? — удивился Иван Петрович.

— А как же? — сказала Дуся. — Вот я и есть.

— Ну хорошо, — подумав, проговорил Иван Петрович. — Я согласен. Куда мы пойдем?

— А куда вы меня приглашали?

— Ну, я так... я не знал... ну, в кино или куда там сейчас в общем ходят. В ресторан.

— Нет, в ресторан я не хожу, — сказала Дуся, вскинувшись. — Я никогда и не была в ресторане. То есть меня ухажеры очень часто приглашали и даже тянули, только я не пошла. Я не хотела после рассчитываться с ними.

— Что это значит — рассчитываться? — спросил Иван Петрович.

— Я никогда не любила, чтобы я была должна. Даже в кино если купят билеты, я потом незаметно откуплю в другой раз. А в ресторан столько денег надо сразу, это сколько же нужно работать — неделю! — мне эти деньги зараз тратить жалко, и ему, я думаю, жалко, а все же он тратит? Ну так, наверно, он это с расчетом. Значит, я должна оплатить ему, но я не хочу. Так и не ходила, потому что еще не решила рассчитываться.

— Подождите, подождите, — сказал Иван Петрович и заморгал, не понимая. — Вам же и надо потом рассчитываться, раз вы такая? Или вы не такая? Не пойму.

— Нет, нет, — заверила Дуся. — Я такая. Только я за это ресторан не хочу.

— А вообще-то вам хотелось в ресторан? Интересно?

— Ну конечно, мне интересно, я же там не была. Интересно, но не очень. А меня очень часто приглашали, да я не пошла. Может, потому и приглашали, что не шла. Вон Валя просится, чтобы ее пригласили, а ее не зовут, потому что ей нравится. Я и то говорю: Валя с вами пойдет; ты иди с ними, Валя! — Они же меня не зовут, — отвечает Валя. — Они зовут тебя. -— И обижается. Они-то и правда ее не зовут, а меня приглашают, добиваются, чтобы мне пойти — а всё потому, что я туда не иду.

— А куда же еще? — затруднился Иван Петрович. — Я бы все-таки в ресторан. А?

— Да и чего же в ресторан-то? — удивилась Дуся и по-тихому оглядела Ивана Петровича. — Вы ведь, наверно, не того хотите?

— Не того, — подумав, ответил Иван Петрович.

— Как же мы «то» в ресторане сумеем?

— Не сумеем, — согласился Иван Петрович.

— А у вас разве дома нельзя? — спросила Дуся.

— У меня... — замялся Иван Петрович. — Нет. У меня нельзя.

На это Иван Петрович не мог решиться.

— Да я очень тихая, вы не подумайте. Я у вас и прибраться могу, если вы один проживаете. А если опасаетесь соседей, это ничего, вы меня так проведете, так тихо (я умею!), что никто не увидит. И потом я из комнаты никуда не уйду, даже в уборную могу не ходить. Я очень долго умею терпеть, верно-верно.

— Нет, — с трудом проговорил Иван Петрович, покрасневши. — Я не один.

Это была неправда.

— Ну, придется ко мне, -— с сожалением сказала Дуся. — Что же делать.

И они поехали в общежитие.

Глава четвертая

ОБЩЕЖИТИЕ

В комнате были четыре кровати, стол, стулья и шкаф. Комната как комната, как любая другая в любом общежитии, слегка приспособленная для неприхотливого общего житья.

И как всегда это водится, кровати, стол, стулья и шкаф, а особенно стены имели знаки внимания от девушек, проживающих среди них, носили следы их старания сделать кругом небольшую красоту, которая им по вкусу и по средствам.

Подушки стояли стоймя на одном углу посредине кровати. На столе накрыта вырезная бумажная скатерть. Между стенкой и шкафом набиты фанерные полки, на которые ставится лишняя обувь. Полки покрашены розовой краской, на верхней наклеены артисты кино.

Главное украшение на стенах — отрывной календарь, целых три календаря за разные годы. От календарей ничего не оторвано за все эти годы, но они хорошенько распухли и внизу расходятся в гармошку от стенки, — потому что, видимо, их нередко читают.

Это не просто календарь, это календарь, между прочим, специально для женщин, и здесь его любят ежедневно листать, а особенно Катя.

Каждое утро, просыпаясь со сна, она перевертывает прошлые страницы и находит новый сегодняшний день.

— Что сегодня? — говорит себе Катя. — А ну-ка посмотрим.

И смотрит.

— «Как поживаете, стальные земляки?»... — читает Катя. — Нет... это было вчера. А сегодня... Где же сегодня? Да вот: «В мире капитализма ежегодно голодает... (Подумать только, ужас какой! Голодают!) шестьдесят процентов населения».

— А где это, где? — спрашивает Нина.

— Дак в Америке же, говорю, в капитализме!

— Неужели сразу столько процентов? Вот так и написано?

— Ну да, — говорит Катя. — Как бы вы узнали, если бы не календарь?

И все соглашаются, что да уж, никак.

— А что было в прошлом году в этот день? Ну-ка взглянем, — говорит себе Катя.

И взглянет.

— «Комплекс гимнастики для женщин среднего возраста». Жалко, что я еще не в среднем возрасте. Но я в нем когда-нибудь буду. Значит, мне когда-нибудь этот комплекс сгодится.

— Я все теперь знаю, что надо знать человеку в наше время, — говорит часто Катя. — А все благодаря календарю.

И это верно.

Дверь изнутри, из комнаты, они покрасили белым, тогда как снаружи она оставалась зеленой.

Дуся сперва постучалась в эту дверь, как чужая, а потом уже ее отворила.

— Вот, — сказала Дуся, входя с Иваном Петровичем. — Познакомьтесь.

— Здрасьте, — сказал Иван Петрович смущенно и тряхнул головой на две стенки.

Девушки все поздоровались и сказали, как звать.

— Вот деньги, — сказал Иван Петрович. — Купите, пожалуйста, вина и закуски.

— Ну хорошо, — сказала Дуся, доставая кошелек. Она потрясла кошелек и пошарила в нем руками.

— Все же я не люблю свой кошелек, — подумав, сказала она. — Во-первых, за то, что он часто пустой.

— А во-вторых? — спросил Иван Петрович.

— Что? — переспросила Дуся. — Во-вторых?

Она подумала снова.

— И во-вторых потому же.

Дуся взяла у Ивана Петровича деньги и вышла.

— А вы не скучайте, -— сказала она, возвращаясь с дороги. — Девушки, вы не давайте ему соскучать, хорошо?

И ушла.

Иван Петрович сел и немного поулыбался для начала.

— Криворожье мое, Криворожье, — пело радио.

Девушки сидели у себя по кроватям и казались Ивану Петровичу немного похожими. Милые такие девушки, очевидно, веселые, а может, и нет.

— Криворожье, тебя нет дороже! — пело радио жизнерадостно.

Катя стояла коленями на постели и листала календарь.

— Что ты ищешь? — спросила Нина.

— А так, — ответила Катя.— Говорят, в Америке изобрели такую машину, которая уличает человека во лжи. Что-то там одевают, подключают, и сразу становится ясно, правду человек говорит или врет. Это верно?

— Да, — подтвердил Иван Петрович с удовольствием, что может не молчать. -— Есть такая машина, это верно.

-— Неужели есть? — удивилась Нина.

— Вот бы, — сказала Любаша с какой-то задней мыслью, — всех бы мужчин пропустить через эту машину.

— Да, — сказала Катя. — Вот бы узнать, что они думают на самом-то деле!

— Почему же мужчин? — слегка обиделся Иван Петрович. — Не все ли равно, если врет, так уж врет, все равно, мужчина или женщина.

— Женщина мужчине не врет, — сказала Нина строго. — Если даже и врет, потому что он этого хочет. А мужчина женщину все время обманывает.

— Даже в разговоре врет, — добавила Катя.

— Почему он с женщиной притворяется скромным, а с мужчинами как говорит? Вы же знаете. У мужчин могут быть только грубые разговоры.

— Да, — сказала Люба. — Я тоже, когда нахожусь в мужском обществе, я всегда боюсь, что они забудут и скажут что-нибудь липшее. Хоть я и сама бы могла им сказать, но их разговора почему-то боюсь.

-— Мы и вам не особенно верим, вы учтите, -— сказала Нина. -— Вы назвались по имени Ваней, а мы не очень поверили. Верно?

— Верно, — ответила Катя. — Может, вы и не Ваня.

— Да зачем же мне врать-то? Не все ли равно? — улыбнулся Иван Петрович, как шутке, не показывая виду, что ему не по себе.

— Мало ли какая в этом выгода, — сказала строго Нина. — Мужчина женщине всегда немного врет.

— Ну, у нас все равны, — сказал Иван Петрович, не желая спорить.

— Что-что? Все равны? — переспросила Нина.

— А как же, — подтвердил Иван Петрович несерьезно.

— Вот вы и равны сам с собой, -— сказала Катя с укором, как маленькому. — Вы серьезно это думаете?

Иван Петрович задумался. Почему бы и нет, почему бы и не серьезно?

— Да, у нас все равны, — сказал он снова, улыбаясь и желая показать, что он не спорщик, а нормальный, славный человек без задних мыслей.

— Это вы про мужчину и женщин? — спросила Нина.

— Ну, и не только... Вообще все равны.

— Да, конечно, равны... — начала было Катя, но Нина сразу прервала ее:

— Дай я скажу.

Она немного помолчала, словно думая, как бы попроще объяснить Ивану Петровичу и раздельно сказала:

— Ну, ладно, ну действительно, теперь все равны. (Она притворно будто бы с ним согласилась.) Но почему же генерал все же толще, чем, к примеру, полковник?

— Да! — вскочила Катя. — Почему?

— А полковник всегда вдвое толще нормального лейтенанта?

— Почему, вы скажите-ка? — радовалась Катя.

— Это верно, у меня был когда-то ухажор лейтенант. Очень тощий, — подтвердила Любаша.

— И все они толще, чем прочие рядовые. И немало! — с убеждением закончила Нина.

— Ну, так почему? -— спросила Катя, так и глядя на Ивана Петровича.

— Ия тоже думаю иногда, почему? — вставила Любаша, как не столь серьезная, не в пример остальным.

Все ждали, что скажет Иван Петрович на это.

Тут отворилась дверь и вернулась в комнату Дуся с покупкой.

— Ну что, не скучали? -— спросила она совсем другим голосом, чем сейчас говорили все в комнате.

— Нет, — сказал Иван Петрович честно. — Не скучал.

И вздохнул.

Дуся была спокойная и даже веселая. В магазин она сходила быстро, несмотря на очередь, и от этого было у ней удовольствие. А от необильной еды за последнее время в животе было ясно и светло, и легко можно было представить себе, что там уложено одно на другое. От этого в голову шли тоже ясные мысли. Дуся даже слегка напевала дорогой.

— Давай никогда не ссориться...— пела Дуся. Эта песня ей нравилась по своей по идее.

— Да-вай никогда не ссориться! — дальше слов она не помнила и пела так: тя-ря-ря.

Она принесла в сумке маленькую водки, триста грамм колбасы и сто масла.

— Что так мало? -— спросил Иван Петрович.

А Дуся ответила:

— Хватит.

Она собрала в кошельке и в карманах сдачу и всё положила перед Иваном Петровичем. Иван Петрович удивился и сдачу убрал.

— Ну, что же, — сказал он нерешительно. -— Давайте... Катя, Нина... Любаша... Давайте, Дуся, выпьемте понемногу. Только что же тут пить? Нет, это мало, очень мало! Есть же деньги! У меня как раз получка сегодня.

— Я не хочу, — ответила Нина. — Спасибо

вам.

— Ия, — сказала Катя. — Я тоже... спасибо.

— Пейте вы, — сказала Дуся. — Это вам для настроения. А мы не нуждаемся, мы и так все веселые.

— Нет, а я бы глотнула, — сказала Любаша.

— Разок!

— Вот, вот, — обрадовался Иван Петрович. — И я говорю!

— Люба, — сказала Нина. — Ты что, не пила ни разу? Оставь!

— Ну ладно, — сказала Дуся, решившись, как главная.— Тогда сходи сама. Ладно, сходишь? Купи портвейного вина и булку хлеба, я забыла. А больше не трать ничего, не надо. У него они тоже не растут в кошельке.

— Я мигом! -— крикнула Люба и убежала.

Не успели снова начать говорить, а она уже

вернулась с вином.

Сдачу она ссыпала Дусе в ладонь, а Дуся пересчитала и вернула Ивану Петровичу.

Выпили все церемонно, по разу, за столом посидеть не захотели, не стали. Тут же все, кроме Дуси и Ивана Петровича, разошлись и сели у себя по кроватям.

«Что же я делаю? — вдруг подумал Иван Петрович и ясно поглядел на Дусю. — Теперь мне нужно отсюда уйти!»

— Ну ладно, — сказала Дуся Ивану Петровичу. — Выпили? Закусили?

— Да, — ответил Иван Петрович. — Закусил.

— Будем свет теперь гасить, — сказала Дуся.

— Девушки, я буду свет гасить?

— Гаси, — сказала Нина.

— Верно, спать пора, — согласилась с ней Катя.

Люба чего-то засмеялась сама про себя и сама себе рассказала смешное:

— Идешь иногда, а тебе кричат: ты что идешь, пятки сзади? Посмотришь, а они, и правда, сзади. То-то смеху.

Она еще посмеялась сама над собой и стала расстегивать кофточку на ночь.

«Уйти, так подумают, что я денег жалею», — сказал Иван Петрович про себя.

Свет между тем погасили.

«Я и выхода теперь не найду», — подумал Иван Петрович.

Ему ничего не оставалось, как лечь вместе с Дусей.

— Теперь уже нельзя по-другому, — думал он. — Ну, пускай, будь что будет!

«Но ведь ей же от этого хуже не станет! В этом нет ничего худого, само по себе это дело хорошее, — честно возникло у Ивана Петровича. — Может, с кем-то другим это было бы плохо, а со мной ей не может быть плохо, со мной никому не может быть плохо. Я ведь верно все это пойму, ну а это же самое главное. Мало ли с кем бы ей пришлось без меня, а со мной все же лучше, я такой человек...» — какой он человек, Иван Петрович не определил, но чувствовал в себе и старался передать это Дусе.

— Только имейте в виду, что я девушка, — сказала Дуся.

— К утру узнаем, всё узнаем, — торопливо закивал в темноту Иван Петрович.

— Нет, это правда, — сказала Дуся упрямо.

— Что же теперь делать? -— быстро откликнулся Иван Петрович, не давая себе испугаться.— Теперь уже это все равно — девушка или не девушка.

— Нет, я вам правду сказала, вы учтите. Люба, я правда ведь девушка?

— Да, — ответила Люба. — Она, правда, девушка, верьте.

— Катя, я девушка?

— Да, — ответила Катя. — Ты девушка.

— У нас все девушки, кроме Любаши, — сказала Нина, ощупью заводя будильник.

— Я знаю, с девушкой это труднее, но ничего, постарайтесь, вы просто учтите, — сказала Дуся.

Кругом все затихли.

Люба лежала, вспоминая своего лейтенанта.

-— Что же мне делать, когда я хочу? — говорил он ей несколько раз до того.

«А правда, чего же ему делать, когда ему хочется? — думала Люба. -— По другим ходить, что ли?»

И она уступила.

— Но ты мне что-нибудь пообещай, мне тогда и полегче это будет, — попросила она.

— Нет, я не могу ничего обещать. Не то сейчас время, чтобы вам обещать,—отвечал он прямо.

«Что же делать», — думала Люба ничуть не печально.

В общежитии все собирались уснуть, ходили, фыркали — умывались на ночь. Двери плакали, как маленькие дети.

— Сразу нельзя, — сильным шепотом сказала вдруг Дуся. — Даже голубь не станет топтать голубку, пока не нацелует, сколько надо, — а то голубка его не допустит.

«И верно же!» — изумился Иван Петрович.

Он долго и старательно укрывал, запутавшись, Дусю своим углом одеяла.

— Да не так, — сказала Дуся и поправила одеяло как надо.

— Ах да, ах да, — сказал Иван Петрович.

По лестнице ходили шаги вверх и вниз.

— Кровать скрипит, — тихо проговорил Иван Петрович через некоторое время.

— Ну и что? — спросила Дуся. — Вам противно?

— Нет, что вы, что вы, — отвечал Иван Петрович. — Просто это неудобно. Мы же девушкам мешаем засыпать.

— Девочки, я вам мешаю? У меня кровать скрипит, — сказала громко Дуся.

— Нет, не мешаешь, — ответила Катя.

— А скрипи, если нужно, -— сказала Любаша и перевернулась под своим одеялом.

Нина молчала: возможно, спала.

Всё реже плакали двери у комнат и тем всё заметней.

Глава пятая

УТРОМ

— Сколько это будет стоить? — спросил Иван Петрович, проснувшись наутро.

— Тридцать рублей, — сказала Дуся, не задумавшись.

— Почему же именно тридцать? — спросил Иван Петрович, удивленный, но с полной готовностью.

— Десять рублей я должна вот этой девушке, пять той, восемь рублей — вон, которая у окна, остальные семь рублей мне дожить до получки, — быстро ответила Дуся.

— Люба! — позвала она.

— Я, — сказала Люба, высунув голову на подушку.

— Я тебе должна десять рублей?

— Должна, — подтвердила Люба и спряталась.

— Катя! — позвала Дуся.

— Нет, зачем же, я верю, — сказал Иван Петрович. — Я просто.

— Катя, — сказала Дуся, не слушая Ивана Петровича. — Я должна тебе пять рублей?

— Да, должна, Дуся, правда, — ответила Катя, не поворачивая к ней лица.

— А тебе, Нина, восемь?

— Да, восемь, — ответила Нина, опуская ноги с постели, как будто Ивана Петровича не было в доме.

— Мне самой до получки семь рублей прожить надо?

— Надо, — сказала Нина. — Не меньше.

— Семь рублей — только-только, — подтвердила Любаша.

Катя встала в рубашке у себя на кровати и уже потянулась к своему календарю.

— Что сегодня? — сказала она. — Ну-ка взглянем.

И она полистала страницы.

— А сегодня африканская пословица: «Не отталкивай лодку, которая помогла переправиться тебе через реку».

Она подумала над этой пословицей.

— Да ведь это же как наша пословица: «Не плюй в колодец» и так далее. У них совсем одинаковый смысл! Значит, мы с этим африканцем как будто соседи, да ведь, Нина? Мы думаем с ними почти одинаково. Может, они и живут так, как мы? Просто, видимо, у них нет колодцев, а то б они тоже плевали туда.

— А я полжизни в реке провела, — сказала Дуся, одеваясь. — У меня поэтому все поговорки рыбные.

И правда, поговорки у нее были рыбные.

Люба посмеялась про себя на что-то, а потом рассказала:

— А в деревне еще, бывает, шутят так. Едет мужик, на лошади, а ему кричат от дороги: Эй ты, едешь! — лошадь-то у тебя в хомуте! Он слезает, посмотрит, а лошадь-то и правда в хомуте. То-то смеху.

Все смеялись, вставали, одевались, не обращая внимания на Ивана Петровича как на мужчину.

Иван Петрович стыдливо оделся.

— Вы, наверное, выйти хотите? — спросила Дуся.

— Нет, нет, — сказал Иван Петрович. — Ничего.

— Пусть уж потерпит, — заметила Нина. -— А умыться мы ему принесем. Люба, принеси ему помыться, пусть умоется. А выходить сейчас не надо, заметно.

Люба принесла в кружке воду и полила Ивану Петровичу над тарелкой. Он умыл лицо и руки.

— А теперь идите, — сказала Дуся. — Спасибо вам.

— Погодите, я выгляну, чтобы никто не видал, — удержала их Нина и пошла в коридор.

— Можно, идите, -— позвала она. -— Только быстро! На втором этаже можно медленно, там уже мужчины. До свиданья!

Иван Петрович в момент очутился на улице.

Глава шестая, глубоко символическая

Едва дождавшись, пока кончится сегодня работа, Иван Петрович помчался назад в общежитие.

Он дошел до остановки со всеми, но на ней не остался, а пошел через улицу и стал ждать трамвая в другом направлении, прямо стоя лицом против всех тех людей, с которыми вместе привык возвращаться и которые -— тоже привыкнув к нему — сегодня косились на него через рельсы.

Все люди, что ехали обычно с ним вместе, ехали сегодня ему навстречу.

Глава седьмая

ШАЛАШ

Он стоял возле двери общежития и немного похаживал, ожидая Дусю с работы.

— Здравствуйте, <— сказала Дуся, подходя к общежитию, хотя они и виделись сегодня с утра.

— А вы чего? У меня теперь до получки хватает. Мне теперь никогда больше будет не надо, я уже не буду залезать больше в долг.

— Да нет, я бы хотел с вами по-другому, то есть встретиться, как будто я вас жду и вы пришли, — сказал Иван Петрович необычно для себя, очень просто, хотя и несколько неловкими словами.

— Вам правда хочется, чтоб я пришла, а вы меня ждали? — спросила Дуся с пониманием, немного подумав.

— Да, — отвечал Иван Петрович.

Дуся снова подумала.

— Ну хорошо, а куда же мы тогда пойдем?

— А туда же, к вам, в общежитие, — ответил Иван Петрович.

— Нет, если так, то тогда в общежитие неприлично.

— Почему неприлично? Вчера же было прилично?

— Ну, вчера — другое дело, — отвечала Дуся твердо. — А если так, то нельзя. В общежитие приглашать не положено. Лучше мы пойдем в кино. Только я сама заплачу за билет.

— Почему же вы? Всегда за билет платит кавалер, — сказал Иван Петрович.

— У меня же теперь деньги есть, — возразила Дуся. — Я пойду, только буду сама покупать.

— Ну ладно, — согласился Иван Петрович. — Пусть будет по-вашему.

И они пошли в кино.

Но в кино они сегодня уже не попали.

И опять на мгновение Ивану Петровичу пришли обидные мысли по этому поводу.

«Город, он все время тебя соблазняет, — в момент распаляясь, подумал Иван Петрович, — и все время обманывает! Вот ровная зеленая трава в саду и в сквере, — а на ней полежать, поваляться, как тянет, нельзя; вот женщины, приодетые, никуда не спешат, — а обладать ими нельзя, в крайнем случае только одной, не всегда самой лучшей, и то с громадными трудами, с ближним боем; вот кино, реклама так и светится из конца в конец улицы, — а билеты все проданы еще в два часа!»

Уже он в полсилы распалил в себе обычную обиду, но Дуся спокойно сказала на это:

— Ну и хорошо. Я на этот фильм все равно бы не пошла.

— Почему? — спросил Иван Петрович и в момент успокоился, от чего — непонятно. — Вы его видали?

— Нет, я сама не смотрела, мне его передавали. Там все время говорят о справедливости, а я не люблю.

— Что же, вы не верите, что есть справедливость? — спросил Иван Петрович.

— Нет, справедливость, конечно, имеется, — отвечала Дуся спокойно. — Только не для всех одинаковая. Мне не нравится, когда меня упрашивают быть всегда справедливой, а со мной не обещают справедливо обращаться.

— Для кого же справедливость не такая, как для нас? — спросил Иван Петрович с интересом.

— Для нахальных более простая справедливость, — ответила Дуся. — Они ее себе выбивают, как могут.

«А они, в общем, могут», — пронеслось у Ивана Петровича со стыдом на прежнее его поведение и тут же исчезло.

— Вот что, — сказала Дуся решительно. — Ну его, кино, поехали в парк, погуляем? Я знаю парк один хороший.

И они поехали в парк.

Ехать надо было метро. В метро шла бойкая покупка лотерейных билетов.

— Сумма маленькая, а счастье больше! — кричал продавец, крутя за ручку лотерейное счастье с крупной надписью: «Завтра тираж!»

Иван Петрович замедлил ходьбу, выпустил Дусю и пошел немного боком, оглядываясь на вертушку с билетами и уже представляя, как он очумеет от этого дешевого лотерейного счастья.

Он уже потянулся в карман, уже собрался купить себе с Дусей билетов, но тут вдруг исполнилось шесть часов вечера. Продавцы враз окончили свою дневную работу. Подхватив в одну руку стул и вертушку, они побежали куда-то туда, где, видимо, оставляли их на ночь. Один из них, толстый и в каракулевом картузе, два раза бегал через толпу со столом под мышкой, возвращаясь за оставленными калошами.

Иван Петрович слегка огорчился, но тут же заметил, что Дуся за все это время не взглянула в сторону лотереи, не соблазнилась этим заманчивым счастьем. Он посмотрел на нее очень долго и с интересом.

Они с Дусей сели на поезд и скоро приехали.

У парка, у входа, стоял инвалид. От него шел крепкий, лошадиный запах.

— Будьте любезны! — говорил инвалид, приглашая помочь на его угощение, и протягивал руку.

— Здоровья и счастья! — благодарил он потом и немного кренился вперед в знак поклона.

Немолодой человек шел из парка с женой и все время интересно говорил с ней о погоде, то и дело называя жену Ирусей.

— А я, — говорила Ируся радостно, -— сегодня перед работой прошла пешком до самого завода!

— А я сегодня прогулялся во время обеда!

— Итак, сколько мы были сегодня на воздухе?

На кустах вдоль дорожки были понавязаны банты из розовой мягкой бумаги, отмечая пути для каких-то маршрутов. Банты были расположены по двое рядом: вот два, а через тридцать шагов снова два. Один из них был всегда на большой высоте, а второй, рядом с ним, был, напротив, повязан на нижние ветки. Видно, это ходили какие-то двое — и уже представлялось, что парень и женщина, и как им было хорошо тут ходить: нацепят по банту на куст, поцелуются, пройдут недолго и вяжут опять.

— А я устраиваю вас? — спросил неожиданно Иван Петрович, только и спросил он всего на эту тему и смолк.

— Да, — отвечала Дуся охотно. — Только вы очень взрослый, а так устраиваете.

— Что значит взрослый? — спросил Иван Петрович.

— А так, просто взрослый, и всё. Но это ничего. Это может пройти, если я постараюсь, — сказала Дуся, ничего не объясняя; только и сказала всего на эту тему и взяла его руку.

Волосы у нее разбрасывало ветром и под ними раздувалось нежное белое темечко, которое тихо гуляло вокруг головы.

— Думают, что я хуже других, а я и не хуже,

— сказала Дуся негромко. — Видишь ли, у меня лицо такое, не очень. А так я везде ничего и характер общительный.

Какая-то птица, ворочая головой, выкрикивала на дереве свое чириканье.

— Вот руки у меня плохие, — говорила Дуся. — Видишь ли, у меня такая работа...

Она подолгу рассматривала свои руки, круглый ноготь на мизинце и сустав большого пальца, переходящий в край ладони, как он ходит там внутри, в ладони, морщит кожу, -— начиная удивляться себе, словно в детстве.

Временами Дуся останавливалась, словно укушенная за ногу мошкой, и любовно и нежно, с задержкой на икрах, проводила подслюненным пальцем себе по ногам, поправляя чулок.

Навстречу попался одинокий бульдог без хозяина. Бульдог шел спокойно, виляя шелковым задом, как дама, и не удостоил посмотреть на проходящих.

Дорожка с бантами привела на аллею. Сразу стало понятно назначение розовых лент: на аллее в это время проводились бега; судя по оркестру в погонах и по сложенным в кустах гимнастеркам, бега проводились среди солдат или других каких военных, квартирующих в этом районе.

Много людей собралось возле финиша, зрителей. Все ждали убежавших.

Поперек аллеи висел транспарант: «Вперед, к победе коммунизма!»

Мальчишки стреляли из рогаток друг в друга устаревшими гривенниками, избежавшими обмена. Гривенники перелетывали через аллею, как птички.

А мы гаврики из Луги И танцуем буги-вуги, —

пели гаврики, пристукивая друг друга по спине, по лопаткам, но не танцевали ничего и никак.

Оркестранты соскучились сидеть в погонах без дела, они почесали за пазухой под зеленым мундиром и дружно взялись за свои духовые.

Оркестр заиграл сам собой, без команды. Вокруг оркестрантов стояли мальчишки и глядели, не мигая, им в трубы. Другие кривлялись, взявши палки в рот, будто трубы, надували щеки, тиская бока тонким палкам, кланяясь ими на две стороны, подгибая колени, выпирая вперед колесом животы; но без смеха.

Откуда-то из лесу пришел дирижер, дал оркестру две ноты чувствительным пальцем и опять отошел.

Один из мальчишек сейчас же изобразил из себя дирижера, а потом перестал, продолжая дуть в палку.

Дирижер походил, поиграл с ребятишками, посидел на корточках, погонялся за кем-то, сказал, не догнавши: «Сейчас же поймать!» — затем возвратился перед лицо оркестрантов и еще немного подирижировал ими, хоть они и совсем, видно, в том не нуждались.

— Бегут! — сказал кто-то рядом и оркестр задумчиво заиграл мазурку.На аллее появился усталый спортсмен, который небыстро бежал со всех ног.

Совсем нестрашный пьяный человек, прижавши висячий пиджак под рукой, стоял среди ожидавших у финиша: стоит, стоит и посунется на дорожку; после снова себя принимает назад. Вот и он заметил бегуна на аллее.

— Бегут! — закричал громким голосом пьяный человек.

Перед финишем бегущий слегка отклонился с пути, на ходу сплюнул в урну немного вкусной спортивной слюны, чтоб не пачкать дорожки и не заплевать целый парк, — а потом поднажал и финишировал первым.

Оркестр заиграл «На рыбалке у реки».

После первого потихоньку бежали другие. Рядом с ними, вдоль самой аллеи, по десятку раз финишировали все мальчишки.

Возле финиша со скрежетом затормозил мотоцикл. Из него вышли два генерала. Генералы были в лампасах и в пузе.

Уже одетого бегуна без веселья качали в стороне меж деревьев; он качался, не забыв придержать свой карман, потому что человек не рассчитан, чтобы его переворачивали вверх ногами — тогда у него из карманов начинают высыпаться различные вещи и часто пропадают безвозвратно.

Пробежали какие-то неспешные, штатские люди, одетые в тапки с шипами и в.безупречную новую форму, так красиво взяв финиш, словно были не последними, а самыми передовыми.

Двое медленно свернули финиш и унесли его на плече.

Свернули транспарант. Унесли вперед, вслед за финишем.

Уехали два генерала в машине, в которой уже находился полковник.

«И верно, — отметил Иван Петрович. — Генералы-то толще полковников. Почему?»

Мотоцикл заводил худощавый сержант.

Оркестр поиграл, поиграл и собрался.

Расходились.

Дуся с Иваном Петровичем пошли дальше в парк.

Парк утеривал свои аллеи, становился леском, чисто выкошенным кем-то с опушек и между кустами.

— А я, — сказал Иван Петрович грустно, — десять лет не ходил по траве без сандалий. Это зря?

— Ясно, что зря, — согласилась Дуся сразу. — Вы дайте и телу немного пожить, расправьте его, искупайте в воде. Надо и телу, не всё для себя.

— Да я купаю, — отвечал Иван Петрович. — Купаю, но мало.

Возле самой опушки был пруд. Вода в пруду лежала вровень с берегами. Как раз в ту минуту, что они проходили, рыбак поймал, наконец, свою рыбку.

Лодки ближнего военного санатория стояли строем на глади пруда, красиво выкрашенные в цвета офицерских мундиров.

Вдаль за прудом открывались поля, черно запаханные под озимые. На пашне бегали по черноте стаи чаек.

— Чего они там делают? — неподдельно удивился Иван Петрович на чаек.

— Они ищут червей, — отвечала Дуся.

— Что, червей? Для чего же им черви? Они рыбой питаются, как нам известно?

— А чтобы после ловить на них рыбу, — сказала Дуся без всякого смеха.

— Я полжизни в реке провела, — сказала Дуся снова. — Я про рыбу все знаю.

И верно, про рыбу она знала все.

Близко в овраге проходят пути. Паровозы везут длинный поезд вдвоем. Кудрявая стрелочница, высоко оголившись, протирает рельсы грязной тряпкой у себя на участке, чтоб они не стопорили на ходу поезда. В жидкой траве, на уклоне в овраг, стоит, сощурившись, молодой человек и крутит меж пальцами листик на сухом черенке. А по зеленой тропинке, шириной в одну неширокую ступню, бредет осторожная серая кошка.

В небе начинается ежедневная игра заката в разноцветные краски, которую мы наблюдаем обычно, только если настроены для глядения вдаль.

Вот и опять Иван Петрович был на улице, вернее, ощущал, что он на улице, было у него такое острое понятие об этом, было настроение, но уже не на грустной, а скорей на задумчивой, более прочной основе. Все, что не дом, называл для себя Иван Петрович улицей.

«Глядя на ближнее, на бумагу, на книгу, на людей, повстречавшихся в улице, — размышлял Иван Петрович очень остро, — можно нарочно так расфокусировать свой глаз, что не увидишь того, что перед тобой, или смутно увидишь, в двойных силуэтах. Но дальний взгляд невозможно искусственно затуманить, нельзя самому для себя исказить; дальние люди, явления мира (то есть те, что являются кругом, вдалеке), увидятся так, как мы можем их видеть, — возможно только отворотиться и не смотреть на них вовсе.»

Иван Петрович отворотился, стал смотреть на Дусю и повел ее вдаль.

За дорогой парк продолжался опять. Он стал еще диковатей и гуще. Попадались березы на белом колене; молодые, лохматые вдоль ствола тополя; круглые, масленые листья кустов, растущих зелеными из самой земли; небольшие поляны в малиновых цветиках — среди желтой, забытой, стоялой травы.

Они вышли в этот малиновый цвет и увидели в центре поляны шалаш. Составленный из разных повянувших веток, шалаш стоял прочно на теле земли. Он был брошен людьми, в нем давно никто не жил, но внутри сохранилась подстилка из трав. Две плетневые стены подпирали друг друга, не давая упасть шалашу под себя.

«Как же образуется шалаш? — пронеслось у Ивана Петровича. — Берут две стены и насильственно каждую нагибают к противной. Стены падают, но наткнувшись одна на другую, уперевшись друг в друга, они удерживаются на месте и дальше больше не упадут никогда, продолжая косо стоять опершись. И в этом шатком объеме вполне можно жить, даже и очень великому человеку, — как то и было однажды в недавнее время.»

Ему захотелось забраться в шалаш; он вспомнил одно из главных впечатлений от детства, одну из немногих поездок в деревню. Он сидел на сеновале один, и шел дождь, он накрылся желтым бабушкиным полушубком и смотрел в небольшое окошко на дождь. Сеновал протекал, через щель в потолке по одной то и дело стекали крупные капли. Капли стукали гулко в дубленую кожу и прибавляли Ивану Петровичу — а тогда просто Ване — чувства удовольствия от крепкой защиты.

«Дождь идет, но не может ничего со мной сделать!» — думал он непрерывно одну только мысль.

Пришла соседская девочка Таня, как ее все называли — Танюша, такого же возраста, что и он, лет тринадцати, а может быть, несколько больше. Танюша забрала у него четверть шубы, укрыла себя по плечам и затылку и тоже стала смотреть за окно. Сеновал был общий на целый их дом, в котором у бабушки было пол дома; на другой половине жил Танин отец.

Ване нравилась она, как впрочем нравились многие, с кем он учился и вырос. Но уезжая в город, он только ее вспоминал по-особому и чёрт знает что себе с ней представлял.

Он представлял, что, конечно, будет лето и не в городе, они с Танюшей разденутся где-нибудь в комнате, разденутся не так, как на пляже, а со значением, и останутся голые. Снаружи обязательно хлынет нестрашный им дождь, будет громко колотить по чему только можно. Он тронет ее неодетый тонкий бок, а она дотронется ему до плеча, потом до ребер. Так легко они будут касаться друг друга и вздрагивать кожей от холодного пальца. Это было все, что он тогда представлял, но уже тогда ему казалось самым главным, тем, что и решит, что он будет чувствовать при этом — как они придут к такому смелому решенью, какие скажут слова перед тем, которые могут их заставить устыдиться — не друг друга, а себя, внутри, за неловкость и поспешное стремление скорее, словно к делу; которые могут их сделать врагами и уже через вражду добиваться того, что рисовалось обоим; которые могут, наконец, оставить им для пущей их радости небольшое смущение, а вместе со смущением позволят им так много доверять друг другу, так преодолеть недоверие и страх перед реакцией другого, что интересность иного человека, понимаемая через открывшиеся очертания и нежность тела, касание холодных пальцев, вздрагивание, через замедленное течение суток, устроила бы им такой счастливый день, которого еще не достигали никакие люди.

Но так у него никогда не случилось с Танюшей. Так у него не случилось ни с кем и никогда, хотя уже многое с ним в общем случалось.

И сейчас ему очень захотелось в шалаш, только он не знал, как отнесется к этому Дуся.

И словно узнав, что он только что думал, Дуся нагнулась и села в шалаш. Иван Петрович поспешно забрался туда, сколько мог. Ноги ступнями вылезали наружу. Дуся немного нависала над ним. Он неуверенно взял ее горстью за шею, потихоньку приближая к себе ее большой, от природы малиновый рот. Сильная шея поддавалась не вдруг, и Иван Петрович уже приготовился к обычной досаде. Но Дуся сама забрала его рот к себе в губы и долго, хорошо поцеловалась с Иваном Петровичем, а потом засмеялась и утёрлась запястьем.

Иван Петрович тоже хохотнул на себя, на свою неуверенность, которая была и вся вышла. Он вдруг зашелся от нежности к Дусе за ее понимание; нежность хлынула в нем от ушей и до пяток, заходила, защемила, заискала, где выйти. Он почувствовал, что самое большое желание — повалиться Дусе головой на колени. И он позволил себе это желание и повалился ей головой на крутые колени, чего никогда не позволил бы прежде. Он вывернулся головою по этим коленям, обхватил их назад, через плечи, руками, стал глядеть на Дуси- но лицо снизу вверх, на ее округлый подбородок, губы, косо уходящие в рот, на ее подвешенные волосы, застилавшие глаз. Он потянулся и убрал их от глаза. Больше ничего, он чувствовал, ему не хотелось. Снизу поднимался запах прелой травы, какие-то веточки отделялись и сыпались вниз, на лицо, тонкая сухая шелуха струилась в воздухе от движений, колебавших шалаш.

Что-то чуть не попало в глаза, но глаза успели прикрыться; что-то втянуто в нос, и в носу запершило. К глазам подкатились, не пролившись, легкие слезы, грудь поднялась в непомерном, чудовищном вдохе, и Иван Петрович громко и счастливо чихнул на всю поляну раз и другой. Он остановился, зажмуренный, ожидая третьего раза, но третий раз всё не шел.

Дуся засмеялась.

— Вы такой же, как и я. Вам тоже не хватает одного чиха до счастья, — сказала она.

Наморщив щеки, подняв губы к носу, ждал Иван Петрович, но действительно не дождался и понемногу огорченно распустил опять лицо до гладкого.

— Да, — ответил он Дусе, удивленный. — Пожалуй.

И тут у них с Дусей произошел настоящий разговор двух людей, когда каждый говорит о себе, а другому это как раз интересно.

А потом у них этот разговор продолжался всю жизнь.

— А я... — говорила Дуся. — У меня...

— Нет, а я... — говорил Иван Петрович.

— А вот я, например, — говорила снова Дуся.

— Да, да! — подтверждал Иван Петрович. — И я!

По кустам кто-то шлялся и глухо шумел.

«Надо бы убраться из этого места», — тревожно подумалось Ивану Петровичу вдруг.

Он не решился сказать это Дусе, но Дуся сама, без него, точно в тот же момент, пришла к этой мысли и заторопилась из парка.

Им теперь не хотелось чужих лишних глаз.

Они выбрались из шалаша и немного оправились. Миновали поляну, потом дорогу со стрелкой. Уже подходили к переднему парку.

На дорожке, вдали, показался тот самый человек, с черенком. Он надвинулся на них очень быстро, как транспорт.

— Ну как, погуляли? — спросил он, сощу- рясь, и добавил прямое, гнусное словцо в виде вопроса — и тут же быстро прошагал мимо них.

Само словцо не вызвало у Ивана Петровича злобы, как у показного завзятого чистоплюя, никогда не слыхавшего, не читавшего по заборам. «Да таких же людей и совсем нет у нас, -— думал он иногда. — Или есть?» Но так, в упор произнесенное, обидно, при Дусе, оно заставило его метнутся внутренне за тем негодяем, которого, впрочем, и след по дорожке простыл, а потом метнуться обратно к Дусе, чтобы не позволить ей почувствовать, будто что-то случилось, чтобы затереть у нее внутри слуха другими словами это словцо сощуренного человека.

Но тут Дуся вдруг рассмеялась и сказала добродушно:

— Вот ведь гад, с картинками выражается!

Иван Петрович поначалу не понял.

— У нас в деревне тоже был один, Словантий Романыч, — сказала Дуся. -— Он пел. В деревне этого много, у нас не считается, если поёт, а в городе его бы ценили за голос. Я такого громкого голоса никогда не слыхала. Правда, мотив у него был плохой, но голос громкий. Словантий Романыч забирался на крышу или на стог и пел оттуда на всю деревню. Песни у него все такие, с картинками, — сильные картинки! Он поет, а мы смеемся.

-— Нахальный! — добавила она, хорошенько припомнив.

С картинками, понял Иван Петрович, это то есть с матюгами. И так ему спокойно сделалось с Дусей, они посмеялись да и напрочь позабыли сощуренного.

На опушке леса, в безлюдном начисто месте, почему-то вдруг стояла тележка и с нее продавщица в белом халате, не столько в общем-то белом, как удивительном среди зеленого, темного леса кустов и деревьев, продавала жареные рыжие пирожки.

— А вот хорошие пирожки, — говорила продавщица доверительно. -— Ешьте сами и другим расскажите. Девушка, всем скажите, что тут пирожки!

— Хорошо, — согласилась Дуся. — Скажу.

Сказать было некому, даже если как следует постараться.

— Тому, с картинками, скажем! — предложил Иван Петрович и долго смеялся.

Дуся тоже на это так и прыснула смехом.

Они долго смеялись, подгибая колени, приваливаясь в смехе друг к другу плечами и опять отпадая со смехом назад.

— Тому, этому самому, с прищуром! — говорила Дуся сквозь смех.

— С картинками! — хохотал Иван Петрович.

— С листиком!..

— Уж мы ему скажем!

Пронесли у земли, в длинной сетке арбуз, аккуратно завернутый в газету, со множеством складок, углов и подворотов. Как будто хотели скрыть, что внутри газеты положен арбуз, словно это когда-нибудь можно скрывать.

— Смотри, — зашептал Иван Петрович, придержав прежний смех. -— Знаешь, это что?

— Что? — спросила Дуся в слабости, ожидая нового смеха.

— Это арбуз! — закричал Иван Петрович на все окружение и опять зашелся в хохоте.

— Ах-ха-ха! — смеялась Дуся, выдыхая из себя весь воздух, аж до хрипа. — Это же арбуз! А я-то и не знала!

— Всем же, всем видно сразу, что это арбуз! — заливался Иван Петрович, как будто невзрослый. И Дусе было так сильно смешно, что самой даже делалось иногда страшновато.

Они посмеялись, а потом стали медленно утихать, выжали пальцами слезы из глаз, бросили их на дорогу и смолкли. Только временами они еще взбулышвали ненадолго остатками хохота, но уже старались не поддерживать в этом друг друга.

— Да, а чего же пирожки-то, забыли? — напомнила Дуся.

Они успокоились, стали есть пирожки.

-— Да он пустой, пирожок, — сказал Иван Петрович, откусив.

— Нет, — ответила Дуся серьезно. — Это пирожки с повидлой. Я знаю.

Он еще откусил:

— Нет, пустой.

— Это такие пирожки, — объяснила Дуся. — Ешь и думай: мри душа, скоро сладко будет!

И скоро, действительно, сделалось сладко.

Глава восьмая

СРЕДНИЕ ЦЕНЫ

Через месяц Дуся переехала к Ивану Петровичу.

В контору загса они не ходили. Он не мог сразу взять и пойти к руководству просить разрешения, а это, считал он, как раз было так. Всё же он должен был сначала смириться.

Ведь если бы всё было нормально, как надо, рассуждал Иван Петрович вначале, никто бы не спросил у женатого: хороший ли ты человек?

— Вот моя жена, вот эта женщина находит возможным любить меня все время, не переставая,

— вот как ответил бы он им тогда, то есть женатый. И этого было бы совершенно довольно.

— Ха-ха! -— скажут теперь на такие слова. — Ах-ха-ха! Каждого любят... любят! А потом и разлюбят... да мало ли что. Подумаешь, женщина любит! А сама она, женщина, какой человек? Да и любит ли, а может ей просто так надо; кто ее знает вообще.

— И она человек, такой человек, что я не стесняюсь любить ее перед всеми, -— так бы им можно очень твердо ответить.

-— Вот вы любите друг друга-то! Ха-ха! Оба, например, кривые, нагнулись и уперлись друг в друга... и держат. Мало ли! Нет, это ничего не доказывает. Это не то.

«И они в общем правы, — соглашался Иван Петрович. — Негодяи крутом тоже все ведь женатые — или же нет?»

Долго не ходил Иван Петрович из-за этого в контору, но потом все же несколько смирился и сходил.

Нельзя сказать, чтобы полный покой наступил для Ивана Петровича с Дусей.

Правда, он перестал волноваться на улице, видя людей; его удовольствие через глаза сократилось, замкнулось на Дусе и не беспокоило больше его так мучительно. Глаза, насыщенные видом одного, очень близкого им человека, теперь разглядывали чаще предметы.

Делая иногда себе завтрак, собираясь идти на работу, Иван Петрович засматривался в сковородку, наблюдая, как разламывается яйцо о ее чугунный бортик; сколько надо выливать его из каждой половины — бесконечно; глядел, как варятся пельмени в кипятке, — если прозевать, они станут почти все раздетые; смотрел на яблоко, которое Дуся любила съесть утром: как она обгрызает это яблочко с боков и из-под низу.

Нравилось Ивану Петровичу посмотреть на всё это в зеркало, но не на себя, а на комнату. Ему нравилось зеркало с жизнью наоборот, будто справа налево, и с чистым пространством, расположенным среди предметов. Даже грязь и беспорядок отражались в зеркале остановленными в своем продолжении, а значит, в виде какой-то картины, имеющей свою красоту и интересность.

Но временами темные, стихийные силы взаимного раздражения обрушивались на Ивана Петровича и на Дусю.

В одну из суббот Иван Петрович вышел с завода попозже, слегка задержавшись.

Проходная уже успокоилась и была без народа. Охранник доверчиво стоял в стороне, не имея подозрений к таким серьезным, ответственным людям, что и в субботу вовремя не уходят домой.

Совершив субботний выпуск людей за ограду, начальник охраны, счастливый и слабый, отправился сам в свой семейный, обычный, никем не охраняемый дом.

Проводив завод на отдых, уходил зам по кадрам, догонял свои поотставшие кадры и неспешно, но с силою их обходил, потому что устал всё же меньше от своих телефонов и трудных анкет. Зам спешил поскорей утверждать себя дома, в своей мужской, рыболовно-охотничьей жизни.

К этой же жизни помчались и кадры.

Иван Петрович зашел в магазин, чтобы накупить много всякой еды и обрадовать Дусю. Ему постоянно хотелось теперь приносить Дусе все, что ей нравилось.

В магазине было много людей. Весь завод перешел в магазины напротив, желая купить по дороге еды, а дома наесться. А в другие магазины перешли другие заводы и институты.

Иван Петрович терпеливо стоял. Он стоял в общей сложности около часа. Он купил масла, сахару, сливки в бутылке, помидор, хлеб и булку. Он купил уже больше, чем мог унести. Сетки у Ивана Петровича не было.

И тут он увидел в продаже арбуз. «Я куплю ей арбуз, — подумал Иван Петрович, восхищаясь собой. — Ничего, донесу как-нибудь, неужели же не донесу?»

Покупка арбуза — это дело настолько неясное, темное, скрытое в себе, под зеленой корой, что очередь глухо шевелилась и шумела, требуя от арбузов чего-то невозможного. Кто-то хотел подавить, чтоб трещало; ему не давали подавить, чтоб трещало. Кто-то просил выбирать, но ему отказали. Кто-то пробовал выкатить сбоку — но ему никак не удавалось выкатывать.

— Следующий! -— кричала продавщица. — Вам чего?

— Арбуз! — просил следующий как какую-то новость, хотя тут и только продавали арбуз.

Продавщица сгибалась, ныряла в садок и вытаскивала наружу то, что она выловила там, в густоте. Покидав из ладони в ладонь перед ухом и для виду помяв с воображаемым треском, она приблизительно вешала и в момент кидала арбуз на прилавок.

Покупавшим открывал кошелек, закрывал; он сомневался, он был недоволен быстротой и боялся. Очередь была недовольна покупавшим, и все вместе были недовольны продавщицей, выражая глухое недовольство народа арбузами.

Стоило Ивану Петровичу заикнуться о чем-то, попросить что ли самый большой, самый лучший, как продавщица накричала на Ивана Петровича, очередь накричала на Ивана Петровича, Иван Петрович накричал на продавщицу и на очередь и крепко расстроился.

Отходя с небольшим арбузом под мышкой, держа перед грудью остальную еду, Иван Петрович вдруг ни от чего, а только от расстройства, послабел, покачнулся, выпустил из руки хлеб и сахар, выронил сливки в бутылке и помидоры. Арбуз почему-то задержался под мышкой.

Иван Петрович опустился на корточки, взял арбуз двумя руками и долго сидел. Вслед ему что- то кричала продавщица, что-то торжествующее против всех покупателей, бестолковых и наглых.

Песок порассыпался и бутылка разбилась. Сливки залили помидоры и булку. Кто-то взял у Ивана Петровича несчастный арбуз; подержал. Он собрал все, что можно, взял арбуз, не сказавши спасибо, и ушел в совершенной и горькой обиде.

Он вспомнил о Дусе, о своих покупках в ее интересах, и ему захотелось на нее обижаться, чтоб она посчитала себя виноватой.

Он издалека нес во рту к ней свое раздражение, плотно захлопывал губы, боясь растерять, а свернул, поднялся по лестнице, надавил лбом звонок и уже не донес, закричал через дверь:

— Никогда я больше не пойду в магазин!

Дуся выскочила поскорей открывать. Он свалил на столе все, что нес, и горько еще покричал обо всем — о торговле, о людях, что не могут как будто покупать не все враз, о том, что ей надо давать ему сетку.

Дуся заплакала и ушла на диван.

Иван Петрович тоже ушел на дован и лег там отворотившись, в обиде на Дусю, за то что она не сочла себя виноватой и легко не успокоила его от обиды.

Полежав, он вскочил и пошел на кухню раз- рёзать арбуз. Арбуз был розовый и, как видно, неспелый. Это вовсе расстроило Ивана Петровича, он вернулся и с ходу упал на диван.

Так они лежали на одном, на широком диване, отвернувшись каждый к своему раздражению.

Полежав в молчании с полчаса, Иван Петрович слегка отошел и вдруг понял про Дусю. Он понял, что ей бы хотелось об него ласкаться, как будто бы слабой, будто намного меньшей, не желающей знать про него, что он в чем-то нуждается, что он тоже может оказаться и слаб; ей хотелось, чтоб он бы над ней нависал, словно что-нибудь прочное, — а он и сам об кого-то хотел бы ласкаться (об нее), сам бы хотел, чтоб над ним нависали (хотя б не всегда, а когда очень надо), потому что он вовсе не тот покоритель над природой, мужчина» джеклондон, какого бы ей в нем хотелось иметь.

«Но тут я, конечно, допускаю ошибку, — размышлял Иван Петрович все мудрей и спокойней.

— Такая поддержка должна бы идти этажами: я ласкаюсь об кого-то, кто выше, а она об меня, — потому что нельзя сразу быть очень сильным и слабым в одну и ту же сторону, потолок не может быть полом для этой же комнаты, а для другой, расположенной выше — очень даже просто. Прежде все это было гораздо спокойней, прежде для этого была мужчине мать: жена утешалась об него, а он утешался о мать, она же получала поддержку и прикрытие от отца. А отец уже привык, проживя очень долго, быть сам себе защищающей крышей — или искал утешения от какого-то дела, которое он делал, пока только мог.»

«Теперь в большинстве наших отцов поубивали на фронте и рассеяли, или же они не вынесли специально обученных, государственных жен и ушли или умерли, не дождавшись до смерти, и матери сами остались теперь без прикрытия и уже не могут, хотя и желают, посылать книзу к нам, к сыновьям, свое прикрытие, свою поддержку, какие надобны выросшим людям, а не ребятишкам, и мы прижимаемся для этого к женам: «останься здесь и на плече повисни, на миг вдвоем посередине жизни», — пишет поэт.»

За этой мыслью прошло полчаса. Потом Иван Петрович устал и заснул.

Вдруг, во сне, Ивану Петровичу стало лучше жить. Он проснулся посмотреть снаружи, что случилось. Дуся лежала, обнимая его сонным локтем, словно не было между ними обиды. Она обнимала его своим сном, она уронила в сторону ногу и уперлась коленом в Ивана Петровича.

Ивану Петровичу было необычайно покойно. Все обиды и всё беспокойство за линию жизни в этом общем, едином и взаимном сне с женщиной куда-то ушли.

— Отчего же я в книгах не читал про такое? — подумал Иван Петрович с сожалением. — Я бы, может, тогда по-другому стал жить? Конечно, я что-то встречал в каких-то старых, классических книгах. Только я не поверил тогда ни на грош. Не то чтобы не поверил, почему бы и нет? -— просто я не узнал, что они про меня. Это были всё книги о трудной жизни людей, которым не надо ходить на работу.

«— Ну да, ну конечно, — понял он вдруг и нахмурился ненадолго. -— Нельзя написать про такое в искусстве, в нашем искусстве, чтобы наши враги никогда не узнали, как спит с женщиной простой советский человек. Мы уж как-нибудь проживем без таких нужных книг. Ничего.

На часах было около трех часов ночи. Несмотря на это, в комнате горел полный свет. Муха летала, ударяясь о стены, облетала вокруг лампы и ударялась опять. Муха тоже мучилась из-за них, не спала, думая, что просто вечер и что так оно и надо.

Иван Петрович выключил свет и собрался заснуть, но какое-то новое беспокойство развивалось в нем дальше. Он себе не прощал, что не мог догадаться о такой взаимной жизни, много раньше.

«Вот как делится жизнь, — проносилось у Ивана Петровича. — Очень долго идет установка понятий о счастье, о правде, а потом в соответствии с этим понятием начинаем мы что-то предпринимать. Но и тогда, когда устанавливаются эти понятия, мы что-то делаем параллельно, еще принимая на веру, потому что не может же человек жить без дела, потому что, наконец, обстоятельства, да и кажется часто, будто вот она, правда, будто вот оно, счастье; мы какие-то стадии установки, уступы, поскорее кидаемся принимать за вершину; потому, в конце концов, что у многих людей очень затягивается первый период, а то так почти не кончается ввек — что же делать тогда, и вообще не начать?»

«И часто оказывается, что когда мы всё знаем — как поступать, как нам жить по свободе, по правде, со счастьем, мы уже начали жить по-иному, начали другое, не свое вроде дело, начали отношения не с такими людьми, как хотелось — и вот ничего невозможно поделать, «так же невозможно, как отправиться гулять пешком по Французской Гвиане или переехать в Чикаго и там начать новую жизнь под новой фамилией». (Эти слова Иван Петрович прочел в одной книге и с тех пор не может о них позабыть.)

Ах, кабы знал человек, что все его слова и поступки сразу тут же входят в его составную судьбу, кабы можно заставить его это чувствовать и держать при себе и всегда вспоминать при каждом слове — он тогда ничего бы не сделал без пользы для своей судьбы и без опасения ей повредить, а значит, и всем бы тогда была польза. Неосмотрительные, нерасчетливые слова и наши действия резко уменьшились бы, что для жизни, работы и общественного порядка стало иметь замечательное значение.

Оттого и многие разные книги озабочены показом судьбы, чтобы на примерах показать, доказать, дать почувствовать, как наши действия, как разговоры тут же записываются в некую книгу жизни, от которой потом никуда не уйти.

— Но я же, — подумал Иван Петрович, высовывая голову из-под одеяла на подушку, — я же ничего еще не начал, пока не установился. Пока я не понял, я и не начал жить по-иному.

Он честно стал убеждать себя, что это только так, вспоминая как главное переход с факультета.

Убедив, он попробовал снова заснуть, но заснуть ему уже не позволило счастье.

«Как получается личное счастье? — пронеслась у Ивана Петровича еще одна мысль. — Ценой отказа от свободы вольной жизни, которая в итоге ведет к одиночеству (и я отказался). Ценой усиленной заботы о семье, о зарплате, о доме. Ценой смирения перед своим руководством. (Я и это сумел, я сходил всё же в загс?) Ценой подавления в себе ненужной тяги к неожиданному, ценой воспитания в себе спокойной, скромной жизни. Вот какие средние цены на личное наше, семейное счастье. Многие этого так и не могут достичь. Или, может быть, они не хотят?»

Иван Петрович приподнялся на локте, разглядел в темноте тихо спящую Дусю, вместе с ним согласно спящую в одном общем сне, и повертел сам себе в темноте головой:

— Нет, они просто не могут!

И в сознании того, что он сумел достичь, что сумел отыскать и сумел подавить, Иван Петрович нетрудно заснул.

Глава девятая

ПОТРЕБНОСТЬ БЫВАТЬ

— В забой ли ты спускаешься! -— пел Иван Петрович по утрам, направляясь на работу, хоть в забой и не спускался.

— В скалу ли ты врубаешься! — пел Иван Петрович, ускоряя шаги, хотя и в скалу не врубался он тоже; но неважно.

Ивану Петровичу нравилось идти на работу.

Конечно, и утром вставать неохота. Очень рано. Конечно, в автобусе едешь, -— толкают. А летом погода, летом хочешь на солнце.

«Но всё же я, честно, работать люблю», — признавался Иван Петрович себе. Он любил рассчитывать общую пользу, потому что он был экономист, и это было его делом.

Вот они проходят на заводе у фонтана. Из земли, из люка вырывается пар. В фонтане поставлена фигура спортсменки -— хорошая, крепкая девка, с веслом. Эту фигуру рабочие любят и всегда обсуждают ее, проходя.

— Что-то дева сегодня моросит на дорогу. Ей погода не нравится, ветер, вот она на прохожих и брызжет.

— Она уже тридцать лет назад разделась и с тех пор стоит раздетая.

— И как ей не холодно! А особенно в зиму.

Ее каждый год красят снова серебряной краской. Она с каждым годом от краски все толще. Отбитые пальцы нарастили цементом, и они врастают прямо в тело весла.

— А внутри она худая, — говорит Галя Морина из первого цеха. <— Правда, худая, я помню. Такая стройная даже.

Однажды в газете про завод написали: «На территории есть где отдохнуть во время обеда. Везде растут цветы и бьют свежие струи фонтанов». Ивану Петровичу это было смешно. Газетчики — народ такой: прошелся по заводу, увидел фонтан, записал и сочинил про свежие струи. Иван Петрович стал газетчиков слегка не уважать.Этот смешной, некрасивый фонтан, торжество дурного вкуса, был рассчитан совсем не для струй на обед. Иван Петрович знал, для чего тут фонтан, он считал, сколько пользы несет он заводу. В фонтане бьет круговая вода, идущая для охлаждения генераторов в цехи. Эта круговая вода, забираемая однажды, экономила многие мощности водопровода.

Иван Петрович любил некрасивый фонтан.

Своя работа, которую любишь и которая тебе по силам и по знаниям, это единственное место на свете (думал Иван Петрович), где тебе никто не страшен, где ты всегда точно знаешь, что и как тебе делать в любую минуту, где ты всегда уверен, что прав и что нужен. А это каждому человеку надо знать.

Конечно, бывает и на работе, что могут обидеть — не всегда тишь да гладь. Недавно Ивана Петровича обидел его начальник. «Но это ничего, пусть меня обидят иногда, я крепкий, — соглашался Иван Петрович. — Он же ненарочно, я на него не сержусь. Он меня обидел по работе, а не сам от себя.»

Уезжая с завода, он не оставался без поддержки надолго. Он тут же ехал встречать после смены Дусю.

Их потребность бывать часто вместе всё упрочнялась, расширялась, хотя и не доставляя им всё большего удовольствия; это было уже опира- ние друг на друга, и не виделось ему конца, потому что оно заменяло им ненужную свободу друг от друга; это была уже зависимость, потому что их понятия, представления о правде и о счастье все точнее пригонялись друг по другу, и уже выстраивался мир «посредине жизни», и они в этом мире любили друг друга за полную возможность понимания, но был и оттенок, пожалуй, немалый, в этом и обиды от такой зависимости, обиды, приводившей ко все более частым, и в то же время к все более легким «— что тоже обидно! -— быстро проходящим, пустяковым ссорам.

Иван Петрович глядел иногда на Дусю и думал:

— Они тебя хотели обидеть и, конечно, обидели бы за милую душу. Они меня тоже хотели обидеть, и им бы это хорошо удалось. А мы ухватились вовремя друг за друга и их обманули! И нам теперь ничего нельзя сделать, только бы мы теперь так и держали внутри, между собой, и не поддавались бы характеру, настроению или прочим мелким ежедневным врагам.

Кто это «они» и как они каждого из них могли обидеть, Иван Петрович теперь никогда не пояснял себе, даже и в мыслях, но чувствовал крепко.

— Могли бы сделать из жизни ад, но она не разрешила, — говорили соседи, которые бегло, но всё замечают.

А поэтому они с Дусей жили уже душа в душу — и это было заметно даже внешне, по тому, как они ходили по улице: плечом к плечу, нога в ногу, рука об руку, голова к голове.

Он слегка притворялся очень искренним и мягким — но пока притворялся, он и был такой, разве это плохо?

Пиджачок, поддуваемый ветром вразлет, открывал рубашку и коротенький галстук, трепещущий на сторону, над плечами и дальше.

Рукав пиджака попадал меж ладоней, расплетая им пальцы, и обоих сердил...

1964

Content

Неизвестно Марамзин