К. Причард

РАССКАЗЫ

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ДЕРЕВЬЯ

На бледной лазури летнего неба рождественские деревья распростерли свои цветущие ветви. Их пышные золотисто-желтые кроны издали были похожи на позолоченные солнцем облака, сбежавшиеся к горизонту.

Деревья росли прихотливыми купами за оградой джиллардовской фермы Веселые Озера, на северной стороне, там, где начинались сухие, колючие заросли. С заднего крыльца дома, где стояла Минни Джиллард, стволы деревьев были почти не видны. Рождественские деревья находились под охраной закона. Большую часть года они чернели вдали, за пшеничным полем, мрачные и зловещие, но с наступлением рождества одевались в свой пышный наряд. Взгляд миссис Джиллард блуждал по деревьям и пшеничному полю, и мысли ее уносились к прошлому; старые надежды, разочарования, сладостные и горькие воспоминания вспыхивали и гасли.

Спелая пшеница колыхалась в поле за домом; с севера, с запада и с юга ее обступали кустарниковые заросли. В жарком полуденном мареве заросли казались черными, а далекие холмы на горизонте — бледно-голубыми.

Взгляд миссис Джиллард скользнул по серебристым ручейкам дикого овса, струившимся меж спелого золота пшеницы. На жнивье, где месяц назад прошел комбайн, выросла ржанка. Миссис Джиллард следила за птицами, за взмахами крыльев, черных с белыми отметинами, описывавших круги над красной землей, лежавшей под паром по соседству с пшеничным полем.

Нынешний урожай был лучше, чем во все прошедшие годы. Окидывая взглядом поле, миссис Джиллард бессознательно отмечала про себя границу темно-бронзовой «федерейшн» и бледно-розовой «куррауа». Последней, впрочем, оставалось немного — всего несколько акров. Когда в пшенице раннего сорта появился грибок, Джордж в конце октября пригнал на эту часть поля жнейку.

Миссис Джиллард невольно — это уже вошло у нее в привычку — сравнивала сорта, прикидывала в уме, сколько может дать с акра посев на самом дальнем участке, раздумывала, снимут ли они, как предполагал Джордж, восемь мешков с шестидесяти акров. Ей припомнился тот день, когда Джордж засевал эти шестьдесят акров.

Тускло-голубое небо было подернуто прозрачными, разметанными ветром облаками. С этого же крыльца она наблюдала тогда за Джорджем. Стоя на платформе сеялки, маленький, коренастый, он спокойно погонял тройку крупных гнедых коней, неторопливо продвигаясь по вспаханному полю.

С горячей мольбой за успех сева она следила, как из ящиков сеялки сыплются в рыхлую землю семена и фосфаты. Взошла луна, а Джордж продолжал сеять. Он хотел засеять все до дождя — клялся, что носом чует, как он надвигается. И едва Джордж успел закончить сев, как дождь окропил землю мелкими, частыми брызгами. Джордж совсем ополоумел от радости. Стоял под дождем и орал:

— Давай! Давай! Лейся!

Это было похоже на чудо. Да, дожди в тот год начались как раз вовремя и напоили жаждущую землю. И красная земля вскоре зазеленела первыми всходами пшеницы. Дожди поили землю и потом, пока наливались колосья, и стебли пшеницы поднялись выше ограды — золотые, тяжелые. После многих лет засухи и неурожая в тот раз никто не сомневался, что хлеба будут хороши.

— С шестидесяти акров снимем двадцать четыре бушеля, — радовался Джордж.

Но вышло по-иному. Не довелось ему снять этот хлеб, который он посеял, в который вложил столько упорного труда и на который возлагал такие надежды. С того памятного утра, когда он получил извещение из банка, его жнейка, словно разбитое бурей судно, лежала без дела среди моря спелых колосьев.

Минни Джиллард поглядела на лужайку около дома, и веки ее затрепетали. С полдюжины овец, остриженных, тощих и грязных, стояли, сбившись в кучу, в тени высоких худосочных деревьев возле крытого водоема. Минни Джиллард вспомнилось, как Джордж рыл этот водоем. Двое парней из Ялла-Уинди пришли подсобить ему. Они взрыхлили плугом тяжелую, неподатливую землю, а Джордж работал у землечерпалки. Как трудились они в самую жару, в пыли! Миссис Джиллард казалось, что она и сейчас видит их всех перед собой — людей и лошадей, надрывающихся за тяжелым плугом и у землечерпалки, слышит, как мужчины кричат на лошадей:

— Но, но! Боксер! Красотка, Кукла, Черт, Барсук! Пошевеливайтесь!

Три лошади стояли посреди лужайки в негустой тени эвкалиптов и, дружно обмахиваясь хвостами, отгоняли мух. Этих лошадей — потомство старой Куклы и Барсука — вырастил Джордж, но миссис Джиллард знала, что теперь они уже не принадлежат Джорджу. А коров увели еще неделю назад.

Минни Джиллард бросила взгляд в сторону доильного навеса: на врытых в землю раздвоенных шестах покоилась крыша из валежника. Навес для сельскохозяйственных машин тоже был крыт валежником и обнесен еще с трех сторон такой же изгородью для защиты от непогоды. Конюшня помещалась рядом — десять стойл с надежными подпорками из эвкалиптовых бревен, крытых ветками и соломой. Сбоку, под той же крышей, были пристроены сеновал и сарайчик для упряжи.

Джордж очень гордился своей конюшней. Он сам валил для нее деревья и сам строил ее. Несколько белых кур рылись в земле около конюшни. У изгороди из валежника, опустив голову на лапы, лежал старый пес.

— Два пастуха не устерегут овец так, как он, — говаривал Джордж, когда Серый был еще резвым, жизнерадостным щенком и носился по всей усадьбе.

Скользнув по голой земле двора, взгляд Минни Джиллард обратился к дому, на крыльце которого она стояла. Несколько высоких густолиственных деревьев затеняли этот сложенный из самодельных кирпичей, беленный известкой дом. Увядшие герани никли к сухой, спекшейся земле. Когда-то она пыталась развести здесь цветник. Рядом, под фиговым деревом, стояли железный сундук, два дощатых ящика и шляпная картонка.

Миссис Джиллард снова поглядела вдаль. Легкий ветерок колыхал колосья пшеницы, и над полями пролетал сухой, похожий на воздух шелест.

Вот и конец всему… Там, под фиговым деревом, все, что у них теперь осталось: старый железный сундук, два ящика да шляпная картонка! Минни Джиллард вспомнила те далекие дни, когда они с Джорджем впервые прибыли на Веселые Озера. Они привезли с собой железный сундук, и в нем умещался почти весь их скарб. Они только что поженились тогда, и Джордж приобрел кусок земли около обмелевших озер, которые туземцы называли Веселыми Озерами. Почему — никто не знал. Местность эта ничем не была богата, изредка попадался гипс, и только, и ни один самый крошечный клочок земли не был еще обработан. Джордж соорудил нечто вроде хижины из валежника и дерюги, а для крыши раздобыл два-три куска гофрированного железа. В этой хижине они прожили не один год. Джордж вырубил деревья и кустарник — колючую акацию, эвкалипты, бегонии; потом пригнал упряжку волов и, сделав из бревен каток, протащил его сквозь чащу, затем выжег поваленный кустарник, вспахал и удобрил землю и, наконец, засеял свое поле. Как давно все это было!

Сотни акров земли очищены теперь от диких, непролазных зарослей, которые стеной стояли здесь когда-то. Джордж вырыл водоем и сделал над ним укрытие, построил навесы и, наконец, этот дом. Почти все он строил сам, своими руками и только изредка, когда урожай был хорош, нанимал себе в помощь одного-двух рабочих, чтобы расчистить еще кусок зарослей или углубить водоем.

Минни помогала мужу во всем — и в доме и на участке, — как может женщина помогать мужчине, когда она молода и здорова и вместе с ним горит желанием покорить дикий край, свить себе здесь гнездо. Она жгла поваленный кустарник и следила за кострами, вязала снопы, шила мешки для зерна, разводила кур, сажала овощи, делала кирпичи из глины для постройки дома и раскладывала их на припеке. Это была непривычная, суровая жизнь для такой девушки, как она, для горожанки.

Миссис Джиллард хорошо помнила, как одиноко было ей в Веселых Озерах первое время, все как-то не по себе. Но небо здесь было такое чистое и просторное, и ей нравилось следить за сменой времен года, преображающих словно по волшебству лицо земли. И она очень полюбила полевые цветы, которые вырастали на расчищенной от кустарника, возделанной под посев почве. Она никогда не видела таких цветов — необыкновенно ярких и свежих. Пурпурные, алые, желтые и голубые, они пестрым живым венком окаймляли пашню. На выжженных местах вырастали орхидеи — высокие, желтовато-коричневые, пятнистые, похожие на тех хищных птиц, которые, камнем падая с неба, уносили в клюве цыплят.

Первый урожай удался на славу. Они выплатили проценты по ссуде, которую Джордж взял, чтобы купить машины и скот, и даже отложили немного на постройку дома. Собрав добрый урожай, Джордж расчистил и засеял уже несколько сот акров земли. Но тут выдался неурожайный год.

После первой удачи счастье, как видно, изменило Джорджу. Он пахал и сеял снова и снова, упорно стремясь покрыть потери, но из года в год не выпадало дождей. Однажды зимой Джорджа постиг новый удар. Лошади — его радость и гордость — наелись, должно быть, какой-то ядовитой травы в зарослях и пали все, одна за другой, в течение суток. Пришлось снова покупать лошадей и снова обращаться в банк за ссудой. А тут опять после одного урожайного года пришли подряд два засушливых, после чего ферма Веселые Озера заложена и перезаложена, и расплатиться с долгами стало уже не под силу.

Год за годом Джордж вел на своем клочке земли борьбу с природой. Молчаливый, упорный, он работал как одержимый, старился до времени и ожесточался сердцем. Борьба с природой и невзгодами сделала его замкнутым, угрюмым. Миссис Джиллард знала, что и у других женщин мужья ведут такую же жестокую борьбу за существование. Большинство окрестных фермеров жаловались, что банк «уже поставил им пиявки».

Бывало, впрочем, что кому-нибудь из фермеров посчастливится засеять много земли в урожайный год и расплатиться с долгами. Но когда Джордж засевал много, не выпадало ни капли дождя, а когда мало, — урожай был хорош, и потому всякий раз они оставались в убытке.

«А ведь он совсем не дурак, этот Джордж», — говорили про него в Ялла-Уинди. Минни самой не раз доводилось это слышать. Конечно, Джордж не хуже других умел вести хозяйство, но неудачи преследовали его из года в год, как, впрочем, и многих других фермеров. Ведь рассчитывать на урожай да еще на высокие цены на рынке — это что-то вроде лотереи: все зависит от случая.

Так прошло пятнадцать лет, а в этом году банк отказал им в отсрочке платежа по закладной, и Джорджу было предложено убраться со своей фермы до рождества. Это поле, которое он засеял, теперь принадлежит не ему, а «Большому Западному банку», и урожай с него снимет кто-то другой.

Босоногий подросток, тощий и белобрысый, вынырнул из-за угла дома.

— Мама спрашивает: поедете вы на городской бал в Ялла-Уинди, миссис Джиллард? — едва отдышавшись, выпалил он.

Минни Джиллард улыбнулась и взглянула на дорогу. Там, в рессорной двуколке, восседала фермерская чета в окружении кучи ребятишек.

Дать ответ она не успела: во двор вкатила высокая таратайка, запряженная парой заморенных лошаденок, которыми правил Джордж.

— Что ему нужно? — спросил Джордж, взглянув на мальчишку.

— Миссис Барнхэм прислала узнать, поедем ли мы на бал, — объяснила Минни.

— Поедем, — сказал Джордж.

— Передай маме, что мы, верно, заглянем туда по дороге на Благодатные Холмы, — сказала миссис Джиллард мальчику.

Тот убежал, а Джордж вылез из таратайки. Он направился к фиговому дереву и молча стал перетаскивать сундук и ящики в таратайку. Потом подошел к жене. Ему хотелось чем-нибудь облегчить ей эту минуту, но он не находил слов.

— Погляди, — сказала она.

— Ну, что еще? — проворчал он, боясь, как бы она не вздумала плакать.

— Рождественские деревья… — Голос миссис Джиллард дрогнул. — Как пышно они цветут! Помнишь, мы с тобой читали в газете… Кто-то сделал открытие, что рождественское дерево — паразит. Оно своими корнями присасывается к корням других деревьев и тянет из них соки. Вот почему оно все в цвету, как золотом осыпано.

Джордж пробормотал что-то себе под нос. Он делал вид, будто не понимает, что у нее на уме. Джордж очень сдержанный, замкнутый. Она никогда не решалась приставать к нему с разговорами и много своих дум таила в себе. Они молча стоят рядом, глядя, как буйно цветут деревья в глубине долины, за пшеничным полем.

Джордж беспокойно потоптался на месте.

— Ну, ты собралась? — спросил он.

Она кивнула. Слова не шли у нее с языка. Она боялась взглянуть мужу в глаза.

— Крепись, Минни! Крепись! — сказал он.

— Я креплюсь, — отвечала Минни.

Она надела черную соломенную шляпку, и они с Джорджем направились к таратайке. Он взобрался на сиденье и взял вожжи. Минни уселась рядом, и они тронулись в путь, оставляя навсегда Веселые Озера и свой добрый, уютный дом с облупившейся кое-где от солнца известкой, и навесы из валежника, и темневшую вдали за домом деревушку, и переливающееся золотом пшеничное поле с брошенной на нем жнейкой… Они не обмолвились ни словом и ни разу не оглянулись назад. Они навеки покидали дом, который построили своими руками, и землю, которую любили и на которой трудились столько долгих лет, но со стороны могло показаться, что Джордж Джиллард и его жена Минни отправились, как всегда, в Ялла-Уинди на базар.

Уже смеркалось, когда вдали показался городишко. В нем имелись два-три трактира, несколько лавчонок, кузница, вокзал, склад, две церкви и городской клуб. Из окон клуба в темноту лились потоки света. Там гремело фортепьяно, заливалась скрипка, вздыхал аккордеон, приглушая шарканье ног, веселые возгласы, смех…

Чета Джиллардов вступила в зал и была встречена тепло и сердечно. Джордж присоединился к группе мужчин, стоявших возле дверей. Здесь были фермеры, кое-кто из соседей. Минни прошла дальше — туда, где на скамейках, расставленных вдоль стен, разместились женщины со своими ребятишками в отутюженных костюмчиках и в чисто выстиранных, подпоясанных пестрыми кушаками платьицах.

— Миссис Джиллард, видали, и Тригиер здесь, — сказал ей кто-то.

«Знал ли Джордж, что Тригиер будет на празднике?» — подумала Минни. Она поглядела в ту сторону, где в группе фермеров стоял ее муж, толкуя с ними о ценах на пшеницу, о жатве, об урожае, о том, сколько они накосили сена… Кто-то спросил его, как дела, и Джордж ответил, что уезжает из Веселых Озер.

Они знали, что Джордж получил уведомление и должен до рождества освободить ферму. Банк пошлет своего представителя снять урожай. Все понимали, что Джорджу нелегко, и он молча, угрюмо замкнувшись в себе — таков уж у него нрав, — переносит свою беду. Но не сдается. Сами они тоже умели не падать духом, когда приходилось туго.

— Джордж правильно сделал, что приобрел на Благодатных Холмах клочок земли на имя жены, — заметил Боб Смит.

— Да, — сказал Джордж. — Я сегодня же переберусь туда. И миссис Джиллард тоже. Будем пока жить в палатке.

Всем уже известно, подумала Минни, что эти пятьсот акров, купленные на ее имя в рассрочку на Благодатных Холмах, и скудный урожай с двадцати акров, которые они успели там возделать, — это все, что у них с Джорджем осталось. Придется снова, как в Веселых Озерах, вырубать кустарник и поднимать целину. А ведь у Джорджа отобрали за долги и лошадей, и упряжь, и машины.

Значит, и там, на новом месте, опять придется брать ссуду под залог земли, чтобы купить лошадей и машины и начать все сызнова. Однако фермеры, с которыми разговаривал Джордж, твердили все в один голос, что дела его не так уж плохи, раз у него есть этот клочок диких зарослей на Благодатных Холмах. Они говорили это потому, что приучили себя не вешать нос и верить, что все как-нибудь обойдется, иначе ведь не вытянешь. Вот у Барнхэма и Смита банк тоже потребовал погашения долга в этом году, так им и вовсе плохо.

Разговор фермеров доносился к Минни Джиллард урывками сквозь звуки музыки, топот ног, смех женщин, восторженные возгласы ребятишек. Зал выглядел весело, нарядно, разубранный розовыми и зелеными бумажными лентами, натянутыми под потолком. Среди лент кто-то прикрепил несколько цветущих золотых веток рождественского дерева. В желтом свете керосиновых ламп, подвешенных под потолком, красный паркетный пол блестел, блестели и мокрые от пота лица танцоров. Когда пианино, скрипка и аккордеон заиграли популярную мелодию, молодежь подхватила ее и продолжала петь, танцуя. Мужчины, стоявшие группами возле стен, и женщины, сидевшие на скамейках, — все присоединились к пению. Тяжелые башмаки яростно отбивали такт. Было весело и празднично.

Минни Джиллард думала о том, что чувствуют сейчас другие женщины, которых тоже вышвырнули на улицу из собственного дома. Так же ли это подкосило их, как ее? Ей вспомнились пышно цветущие деревья за оградой фермы, и она подумала о людях, которые выжимают соки из других людей, живут их трудом. Она поискала глазами миссис Смит. Боб Смит работал теперь поденщиком у Тригиера на одной из его ферм, а миссис Смит с ребятишками перебралась к своей матери, которая держала лавку в Ялла-Уинди. Лонг Барнхэм нанялся на постройку плотины где-то в недавно освоенной местности. Его жена и ребятишки поехали вместе с ним и жили в хибарке из валежника и дерюги.

Миссис Смит — Минни наконец отыскала ее, — плотная, коренастая голубоглазая женщина с темными волосами, стянутыми на затылке в тугой узел, танцевала с Пэдди Мак-Гиннисом, кузнецом. Ее белая блузка выбилась сзади из-за пояса и весело развевалась над зеленой юбкой; красные шлепанцы Пэдди так и мелькали в воздухе: вверх-вниз, вверх-вниз! Миссис Барнхэм, изнуренная нуждой, робкая женщина с кроткими карими глазами и большими костлявыми руками, сидела у стены в конце зала и кормила грудью младенца; остальные пять ее ребятишек толпились возле нее. Миссис Барнхэм следила взглядом за танцующими парами, и легкая улыбка блуждала на ее тонких губах. «В кои-то веки выберется на праздник, вот и старается ничего не упустить, — подумала Минни. — Развлечение-то даровое, а ребятишкам большая радость».

В другом конце зала из ресторана появился Тригиер. Двигаясь через зал, он производил на своем пути большой шум: покровительственно хлопал по спине одних, громко приветствовал других, оглушительно хохотал.

Фермеры тоже смеялись, откликаясь на его приветствия. Некоторые из них направились в ресторан выпить. Тригиер обхватил миссис Смит за талию и прошелся с ней в танце по кругу. Женщины кивали ему и улыбались. Он подхватил песню, которую напевала, танцуя, молодежь, и проревел один-два куплета.

Чудно, думала миссис Джиллард, как они могут смеяться и пить с Кристофером Тригиером? Как могут они петь и танцевать с ним? Все фермы в округе заложены и перезаложены в «Большом Западном», а Тригиер — председатель правления этого банка.

Конечно, Тригиер — богач; говорят, один из самых богатых людей в Западной Австралии. Он своего нигде не упустит. Говорят, у него вклады везде, где только можно чем-нибудь поживиться. Но свою удачливую карьеру Тригиер начал в Ялла-Уинди. Держал здесь лавку, потом купил землю — несколько тысяч акров кустарниковых зарослей — и распродавал ее по частям будущим фермерам. А теперь он депутат парламента от здешнего избирательного округа. Вот почему порой на праздниках он считает нужным осчастливить своим посещением этот городок и, явившись на ежегодный рождественский бал, ведет себя так, словно дает прием своим избирателям.

Джордж нипочем не пошел бы на бал, знай он, что тут будет Тригиер, с уверенностью подумала Минни. Он и заглянул-то сюда только затем, чтобы люди не стали говорить, что Джордж Джиллард поступает не по-соседски — даже в такой день не захотел ни с кем знаться. И, конечно, кумушки сразу начали бы судачить: Джиллардам, дескать, крышка, они даже на бал не пришли! А для Джорджа это как нож острый. Но Тригиера он ни разу не видел с тех пор, как тот отклонил его просьбу — Джордж хотел остаться на некоторое время управляющим в Веселых Озерах. Это помогло бы ему стать на ноги, тем более в урожайный год. Но Тригиер заявил, что это не в его власти: такие вопросы решает правление.

Многие фермеры в округе обращались за ссудами в «Большой Западный», полагаясь на то, что Тригиер не даст своих избирателей-земляков в обиду. Их надежды ни разу не оправдались. Тригиер всем говорил то же, что сказал Джорджу. Затем банк требовал погашения долга и посылал своего представителя снять урожай. А ведь стоимость участков теперь возросла, и это понимали все. Однако Тригиер всегда держался добродушно-покровительственно и все еще ухитрялся сохранять популярность. Про него по-прежнему говорили, что он «славный малый».

Почему? Почему фермеры пьют и болтают с Тригиером, словно добрые друзья? Не знают они его, что ли? Разве он им друг?

Эти упорные, тяжелые думы порождали в сердце Минни Джиллард горечь и боль. Она слишком хорошо понимала, что за спиной Тригиера, за этими его операциями с закладными стоит преступная финансовая система, несущая разорение фермерам. Это она выгнала Джорджа из насиженного гнезда, лишила его земли, которую он сам возделал, отняла у него дом, конюшни, машины… Все их труды и надежды, годы отчаянной борьбы и лишений — все пошло прахом. Молодость потрачена даром, а теперь, когда они оба постарели и силы идут на убыль, надо начинать сначала. А к чему? Ведь все повторится снова. Как только они возделают землю и труд их начнет приносить плоды, все приберет к рукам банк и этот вот человек, который так громко хохочет и потешает слушателей своими россказнями!

— Ну что ж, пойдем? — услышала она голос Джорджа.

Он, должно быть, заметил, подумала Минни, что она совсем пала духом от всех этих дум. Минни так ушла в свои мысли, что не слышала музыки, не слышала, что говорят вокруг. С горящими от волнения глазами она сидела, нервно сплетая и расплетая пальцы. Она не могла больше этого вынести — весь этот рождественский бал, этих людей, которые пьют, смеются, поют и танцуют с Тригиером… Это казалось ей какой-то чудовищной насмешкой.

Джордж опустился на скамейку рядом с ней.

— Крепись, Минни! Крепись! — сказал он с мольбой.

— Я креплюсь, — отвечала Минни.

Джордж вышел запрячь лошадей. Минни попрощалась с теми, кто находился поблизости, и последовала за мужем. Они сели в таратайку и поехали прочь.

Они уже свернули на кремнистую дорогу, ведущую к Благодатным Холмам, где у них был свой клочок земли, пока что не обнесенный оградой, а музыка и пение еще продолжали долетать до них:

Добрый малый, славный малый — он такой всегда!

Добрый малый, славный малый…

— Жители Ялла-Уинди благодарят Тригиера за свои закладные, — пробормотала Минни.

Джордж с горечью выругался.

— Крепись, Джордж, крепись! — сказала Минни.

— Да я… креплюсь, — проворчал Джордж. — Дело-то ведь не в одном Тригиере. Он только винтик в этой проклятой машине, которая задавила нас, как сказал сегодня Барнхэм. Фермеры начинают это понимать.

Значит, Джордж тоже понял. Перед глазами Минни снова — уже в который раз за этот вечер — возникло видение: буйно цветущие золотые кроны на фоне бледного неба… Она смотрела на них сегодня в последний раз с заднего крыльца своего дома в Веселых Озерах. Быть может, и Джордж видел их сейчас перед собой — эти рождественские деревья в цвету… Видел и брошенную жнейку, одиноко темневшую среди моря спелых колосьев.

МОСТ

Новый мост, построенный через капризную, медленную реку Сьену, возвышался изящным сооружением из бревен рябинового дерева, обшитых тонкими досками. Он покоился на осмоленных сваях, перила его и решетки были выкрашены в белый цвет.

— Хорош мостик, правда, Чарли?

Инженер Браент стоял на зеленом склоне холма, на полпути между посеревшей от непогод и ливней хибаркой бабушки Ален и правым берегом реки. Он курил и размышлял, глядя на мост, родившийся из его мечты, чертежей, планов, беспокойных мыслей и перебранок с местными властями.

— Да, черт возьми! — весело ответил Чарли Лонэген.

Он был правой рукой Браента во время стройки и после официального открытия моста намеревался отвезти инженера на ближайшую железнодорожную станцию, примерно за сто миль от строительства. Чарли только что спустился от бабушки Ален сюда, где стоял босс.

— Не пора ли заняться церемонией открытия, раз нам придется это делать? — спросил он. — Мне хочется поспеть в Уонгу на свадьбу Молли Макарти.

Браент кивнул. Местные жители едва бы узнали его в костюме из шерстяной шотландки в крапинку. Они привыкли к тому, что он всегда появлялся в брюках, пожелтевших от прибрежной глины, и выгоревшей голубой рубашке. Они часто видели его стоящим, как сейчас, на этом самом месте под палящим солнцем, голова его с копной густых темных волос непокрыта, взгляд сосредоточен: он весь поглощен какими-то очередными трудностями, связанными со строительством. Рассказывали, что за все время стройки моста инженер думал и говорил лишь о мосте.

— В некоторых местах считают, что мост только тогда будет прочным, если при строительстве погибнет человек, — сказал он. — Этот мост не унес ничьей жизни. И я очень рад, что никого не убило и не покалечило… Мостик получился славный, не хуже любого деревянного моста в Австралии. И уж если он устоял в дни наводнения, то теперь выдержит что угодно.

— Угу… — ответил Чарли, растирая табак на ладони. — Но ведь мы чуть не лишились моста во время наводнения в прошлом году, правда?

— Да, все висело на волоске. — Инженер с облегчением рассмеялся. — Если бы я не вырвал лошадей у старика Джо Гейнса и не опередил наводнение на два часа, мы бы потеряли мост. Я же думал, что никогда не выберусь из Уонги. И ты воображаешь, что Гейнс охотно дал мне пару лошадей? Как же, разживешься у него, старого черта! Уж как я его уговаривал, все, что мог, пустил в ход. И в конце концов он все-таки дал.

— Свинья!

В голосе Чарли звучала горечь, которая едва ли могла быть вызвана рассказом инженера.

Улыбка мелькнула в глазах Браента при воспоминании, как он достал лошадей у владельца ветхого трактира под названием «Уонга Ривер Отель» — единственного обитаемого места на длинном пути от заведения Андерсона до Сьены.

— Я так и назвал его тогда, — сказал он. — Я ездил в Орбост, надо было встретиться с этими допотопными типами из муниципалитета, а по дороге домой мы немножко выпили у Андерсона. Один парень с верховья реки сказал мне там, что Том Кросс спустил бревна с лесоповала вниз по реке, и они скопились в запани и если не успеют проплыть над мостом до наводнения, то, уж конечно, эти проклятые бревна развалят мост.

…А наводнение вот-вот начнется. Трое суток подряд в горах шел дождь. Я знал, что парень прав, и сразу выскочил; всю ночь гнал лошадей и приехал в Уонгу на следующее утро. Но лошади, которых я получил у Андерсона, совершенно выдохлись. Попросил Джо Гейнса дать мне другую пару или осла, но не тут-то было!

Чарли уже слышал эту историю, но ему хотелось узнать от самого босса, как все произошло.

Браент продолжал:

— Я затащил его в бар, поднес две или три кружки — не помогло. Он все равно отказался дать мне лошадей… Должен тебе сказать, что чувствовал я себя отвратительно, сидя в пустой лачуге, прислушиваясь к шуму дождя, в котором мне чудился грохот рушившегося моста. Два года труда — и все разлетится в щепки. А какое скверное впечатление это произведет! Мой первый мост — и чтобы от него ничего не осталось! Я уже мысленно распрощался с контрактом на постройку моста через реку Мари-Мари.

Потом зашел я на кухню и увидел там Молли Макарти. Я встречался с ней и прежде на танцульках у бабушки Ален, такая славная розовощекая толстушка с голубыми глазами. Как будто я танцевал с ней раньше, но точно вспомнить не мог, боялся, не перепутал ли ее с малюткой Харвей, поэтому про танцы ничего не сказал. Посидел, поболтал с ней немного… Рассказал, что я места себе не нахожу из-за моста, и уже поднялся было, чтобы попытаться утащить лошадей или отправиться пешком в Сьену, как вдруг вошел Джо Гейнс и чуть не выгнал меня из кухни. Он так почернел, что я вспомнил разговоры ребят насчет того, будто он неравнодушен к девушке, которая у него работает, и не любит, когда с ней заговаривают.

Я решил сделать последний ход, чтобы спасти мост. Выждав немного, я отправился в бар. Джо Гейнс был там. Он свирепо посмотрел на меня, но я заставил его выпить, и, когда он чуть-чуть смягчился, я сказал:

— Славная девушка у вас на кухне. Побеседовал я с ней, нам неплохо вдвоем. Она мне очень подходит. Теперь я не так уж спешу уехать. Если мост обвалится — ничего не поделаешь! А я не возражаю поболтаться здесь недельку-другую.

Джо Гейнс чуть не задохся от злости и побежал в кухню. Я услышал, как там поднялся скандал, и уже собрался было пойти туда и вмешаться, но все стихло. А через полчаса у меня была пара лошадей и повозка!

Браент засмеялся. Когда он давал себе волю, смех его звучал заразительно, по-юношески; он посмотрел смеющимися глазами на Чарли Лонэгена, ожидая, что тот присоединится к нему. Ребята, работавшие на постройке моста, хохотали до упаду в пивной бабушки Ален, рассказывая каждому приезжавшему, как босс перехитрил Джо Гейнса, владельца пивной «Уонга Ривер Отель». Этот Гейнс никогда в жизни никому ничего хорошего не сделал. Это было известно всем, как и то, что он имел «зуб» на инженера. Но Чарли даже не улыбнулся. Мысли его, видно, были заняты чем-то другим.

Браент продолжал свой рассказ, описывая, как он вовсю подгонял лошадей, полученных от Гейнса. «И что это были за лошади — пара калек!» — заметил он. Но все же они успели добраться до Сьены раньше, чем вода начала прибывать. Браент и ребята из поселка работали как сумасшедшие, чтобы успеть сплавить вниз по течению лес, запрудивший русло реки повыше моста, до того как начнется наводнение; до их ушей уже доносился отдаленный шум разбушевавшейся стихии. Чарли отлично помнил все это, помнил, каким был в тот день Браент, как он, ругаясь и орудуя языком, как хлыстом, подгонял себя и людей. Парни работали с такой невероятной быстротой и напряжением, что это казалось сверхъестественным. И мост был спасен. Течение реки убыстрилось, и, подхватив бревна, оно унесло их вниз за несколько мгновений до того, как на горизонте появилась стена воды.

— Ладно, пора начинать, — сказал Чарли.

Это был праздник в округе. Все, кто жил за много миль в горах, съехались на открытие моста. Люди собрались за белой лентой, протянутой через мост во всю ширину его, оставив забрызганные грязью коляски, повозки на рессорах и телеги, грузных лохматых лошадей и быстроногих пони на правом берегу реки.

Бабушка Ален в своем лучшем черном платье и новой шляпке стояла перед лентой посередине дороги. Она была самой старшей среди старожилов и пионеров района, ей предстояло разрезать ленту ножницами, отделанными серебром, которые дал ей Браент.

Браент прочел телеграмму от советников муниципалитета и графства — они должны были присутствовать на церемонии, но их машина застряла в грязи по ту сторону Уонги.

— Ну, ребята, — сказал он затем, — наша работа закончена. Мост построен. Он делает вам честь… — Браент поймал взгляды, устремленные на него, и, улыбаясь, добавил: — И мне тоже. Надеюсь, мост принесет счастье и процветание всему району и населению Сьены. Бабушка Ален любезно согласилась вместо мистера Паттерсона, который, к сожалению, задержался не по своей воле, как вы уже знаете, объявить мост открытым.

— Объявляю мост открытым! — крикнула старая миссис Ален радостным, дрожащим голосом: от волнения она проглотила первый слог.

Миссис Ален рассекла ленту отделанными серебром ножницами и перешагнула через упавшие концы. Толпа последовала за ней. Раздались аплодисменты в честь Браента, в честь строителей моста, бабушки Ален. Люди весело запели хором: «Ведь он хороший парень!» Потом коляски, телеги, лошади, пони и вся масса улыбающихся, кричащих мужчин, женщин и детей двинулись через мост. Они отправились вниз по дороге в Уонгу, на свадьбу Молли Макарти и Джо Гейнса, где их ждали вечеринка и танцы.

Через некоторое время Браент и Чарли Лонэген выехали тоже. Им предстояло переночевать в Уонге по дороге в Орбост.

Когда они добрались до гостиницы, свадебная церемония уже закончилась, но танцы были в полном разгаре. Большая столовая была очищена от мебели. Девушки и юноши, старики и старухи, мужчины и женщины средних лет там отплясывали под музыку аккордеона, на котором играл одноглазый парень из лагеря лесорубов, что ветхие стены домишка так и дрожали.

Джо Гейнс не сшил себе нового костюма к свадьбе. Невысокий полный пожилой человек с тяжелыми челюстями и мертвыми рыбьими глазами, он выглядел так же, как всегда, если не считать того, что его редкие черные с проседью волосы были зачесаны назад влажной щеткой, а лицо и руки были сравнительно чистыми, чего раньше не бывало. Он сидел мрачный рядом со священником, наблюдая за Молли, танцевавшей с Фрэдди Лонэгеном — она хотела наплясаться вволю последний раз, как говорили люди, — когда Чарли и инженер вошли в комнату.

Гейнс не слишком обрадовался, увидя их, но через некоторое время он улыбнулся, спотыкаясь подошел к ним и предложил выпить. Чарли не хотел пить с Гейнсом.

— Нет, спасибо, Джо, — сказал он. — Я уже и так накачался.

Но Браент, помня о том, что Гейнс дал лошадей и что они спасли мост, пошел с ним к стойке и за кружкой пива пожелал жениху и невесте здоровья, богатства, долгой жизни и счастья. Потом они с Гейнсом вернулись в столовую, и Браент потанцевал с Молли.

Она еще никогда не казалась такой хорошенькой в своем белом муслиновом платье, хотя ее толстые розовые щечки порой бледнели, а голубые глаза глядели почти испуганно. И, несмотря на смех и веселую музыку аккордеона, в воздухе висела грусть. Люди танцевали, словно стесняясь, что они веселятся по такому случаю; но к востоку от Уонги трудно отказаться от любого приглашения. Сама Молли смеялась и, казалось, была в хорошем настроении. И именно потому, что никто особенно не радовался свадьбе, она старалась изо всех сил показать, что все очень хорошо.

— Это больше похоже на поминки, чем на свадьбу, — сказал кто-то.

В то время, как Браент танцевал с Молли, ее мать прокралась к Чарли Лонэгену.

— И подумать только, — прошептала старуха с рыданием, — она никогда бы не сделала этого, если бы не Браент и не его мост. О, она хорошая девушка, Молли! Она не хотела, чтобы ее отца-старика и мать выгнали из дому, как это грозился сделать Гейнс… Он давно за ней гонялся… И дом, в котором мы живем, его. Но этот, — она кивнула в сторону инженера, проходившего под руку с Молли, — этот был последней каплей… Он и его мост…

Чарли с нетерпением мрачно взглянул на нее. Он слышал, что Молли Макарти говорила что-то в этом роде.

— Я была в кухне в тот день, — продолжала мать. — Браент как раз рассказывал нам, как он расстроен тем, что мост, наверно, обрушится, когда вошел Гейнс. Он страшно ревновал Молли к мистеру Браенту еще с тех пор, как ребята начали прохаживаться на их счет после танцев у бабушки Ален. Гейнс выставил инженера из кухни, а потом вернулся и напустился на Молли за то, что она любезничала с Браентом. Джо сказал, что даст инженеру лошадей на следующее утро, чтобы избавиться от него… Все равно, когда доберется до Сьены, уже поздно будет спасать его проклятый мост. «Если вы сейчас дадите ему лошадей, он успеет вовремя?» — спросила Молли. «Может поспеть», — ответил Джо. Тогда Молли встает и говорит: «Если вы дадите ему лошадей сейчас же, я выйду за вас замуж в день открытия моста…» Теперь вот мост открыт, и она вышла замуж за Гейнса.

Чарли Лонэген и инженер покинули Уонгу на следующее утро, чуть забрезжил рассвет. Когда прошло уже полдня и они отъехали за много миль по лесной дороге, Браент ворчливо заговорил:

— Нечего сказать, хорошие вы тут люди! Позволить, чтобы такая хорошенькая девушка, такая славная вышла замуж за это грязное животное, старого Гейнса!

Чарли посмотрел на него, прищурившись, в глазах его мелькнула легкая улыбка. Потом он перевел взгляд на дорогу.

— Мы-то? — сухо заметил он. — Мы были слишком заняты мостом. О Молли думать было некогда.

— Мостом? — Мысли Браента вернулись к его детищу. Он вспомнил мост таким, каким видел его последний раз, — белое сооружение на фоне зеленых деревьев, возвышающихся над сверкающей рекой, окаймленной по берегам плакучей акацией в желтом цвету, которая отражалась в темной воде.

— Хорош мостик! — пробормотал он. — Ты даже не представляешь, Чарли, как я рад, что он не стоил никому жизни!

ВСТРЕЧА

Старый Тим Рейли содержит конюшню для почтовых лошадей на дороге между Сиенной и рекой Киа.

Небо было тускло-матовое, а трава, покрытая инеем, сверкала в лучах восходящего солнца, когда я оставила ветхое деревянное здание гостиницы на высоком берегу Сиенны и в почтовой карете южного берегового маршрута двинулась в путь по направлению к реке Киа.

От реки и с равнин, где еще высились длинные стебли засохшей и увядшей кукурузы, поднимался туман. Лошади тронули рывком и, натягивая вожжи, побежали по дороге, которая вела на шоссе. Дилижанс, громоздкое сооружение, скрипел и раскачивался на высоких колесах.

В это утро я была единственным пассажиром Джека Мак-Алистера; ехали мы молча, погруженные в свои думы. Меня охватило какое-то смутное чувство тоски. Все утро напролет лил дождь, и, когда мы приблизились к прибрежной горной гряде, лошадям трудно стало одолевать дорогу, их копыта то и дело скользили на мокрой каменистой земле. Мглистая изморось, медленно спускавшаяся на землю, окутывала призрачным покровом окружавший дорогу большой лес. Но к полудню, когда мы подъезжали к окруженному забором загону, туман уже рассеялся. Солнечные лучи заиграли на мокрых деревьях, золотя зеленеющие макушки; с листьев падали, поблескивая на солнце, дождевые капли. Из глубины загона, откуда-то из-за конюшен, стая серых сорок полетела к засохшим эвкалиптам, оглашая воздух унылой трескотней.

— Вам доводилось когда-нибудь видеть счастливого человека? — спросил Мак-Алистер.

— Нет, — ответила я.

— Так сейчас увидите, — сказал он и кнутом показал куда-то на покрытые волокнистой корой молодые деревца, росшие за оградой на склоне холма.

Тим Рейли стоял у ограды, держа на поводу подставку — пару свежих лошадей: молодого гнедого коня со спутанной гривой и кобылу каштановой масти. Две снятые перекладины ограды лежали на земле. Карета остановилась. Лошади, которых держал Тим, били копытами и храпели, из ноздрей у них шел теплый пар.

— Здорово, Тим, — сказал Мак-Алистер.

— Здорово, Мак, — произнес в ответ Тим.

Тим посмотрел на меня. Это был крепкий на вид старик в поношенных рабочих молескиновых брюках, в грязной серой рубахе из бумажной ткани, из-под которой виднелась еще фланелевая фуфайка, пожелтевшая от времени. На ногах его были тяжелые грубой кожи сапоги. Мак-Алистер представил меня Тиму. В зарослях никогда не забывают об этой церемонии. Тиму Рэйли восемьдесят семь лет; он среднего роста, что называется, крепко скроен; правда, плечи его согнулись под бременем лет и походка стала стариковской. Мышцы потеряли свою былую красоту и упругость. Но быстрые жесты его до сих пор сохранили какое-то особое изящество. Лет в сорок или пятьдесят он, вероятно, оброс жирком, но теперь тело его было жилистым и сухим, кожа на лице сморщилась и напоминала смятую бумагу. На широком скуластом лице все еще играл румянец; на лбу и под носом виднелись стариковские темные пятна. Из-под шляпы курчавились седые волосы, лицо обросло вьющейся седой бородой, глаза — серо-голубые, с маленькими черными зрачками — насмешливо щурились. Вначале мне показалось, что у него совсем нет зубов, но когда он улыбнулся, на нижней челюсти обнаружились два желтых корешка. Его приветливая улыбка сразу покоряла ваше сердце.

Я смотрела, как он помогает Джеку Мак-Алистеру перепрягать лошадей. Живой и нервный, как лошади, которых он привел, Тим, однако, в обращении с ними проявлял спокойствие и сноровку, присущие человеку, который всю жизнь провел на конном дворе. Пуская в ход весь свой опыт, то лаской, то силой обуздывая лошадей, он подводил их к карете, из которой Мак-Алистер уже выпряг своих и пустил пастись на луг.

Пока Мак запрягал, Тим рассказывал, каких мук он натерпелся от лошадей в это утро: кобыла разломала перекладины в конюшне и добралась до овса в сарае, но он застиг ее за трапезой, прогнал прочь, а сам принялся чинить перекладины, заколотил их гвоздями и скрепил железными обручами.

Привязав постромки, Мак-Алистер взобрался на сиденье. Но ему захотелось поглядеть, какой ущерб причинила кобыла, и заодно поставить в сарай несколько мешков с кукурузой, которые мы прихватили для погонщиков свиней. Мы пролезли между перекладинами и пошли через загон к конюшне.

Избушка Тима, сделанная из древесной коры, была темной и непривлекательной на вид. Она стояла в тени нескольких акаций на этой же стороне холма, чуть повыше; окно и дверь были обращены в сторону поросших лесом гор, отливавших на расстоянии багровым и голубым. Омертвевшие деревья на вершине холма протягивали костлявые, побелевшие от непогоды и кое-где обгоревшие руки к небу и к раскинувшимся вокруг лесным массивам.

На колоде, лежавшей возле хижины, были расставлены горшки и сковородки, чайник, белая эмалированная миска, жестяные кружки, две тарелки. На веревке между двумя акациями сушились недавно выстиранные старые синие брюки Тима, рубашка, полотенце, несколько носков.

В немногих ярдах от хижины, в открытом очаге, обложенном камнями, трещал огонек. Кусок листового железа, положенный на камни, укрывал огонь от дождя.

— Ты спросил бы, Тим, даму, не хочет ли она погреться у огня, — сказал Мак-Алистер.

Старик бросил на меня вопросительный взгляд.

— Здесь всегда был замок рода О’Рейли, — произнес он, делая рукой вежливый и в то же время презрительный жест; в глазах его сверкнули лукавые искорки.

Я подошла вместе с ним к очагу.

Впоследствии Мак-Алистер рассказал мне, что Тим Рейли появился на южном побережье еще совсем молодым. Никто не знал, кто он, откуда и зачем прибыл. Родственников у него, по-видимому, не было; во всяком случае, он о них умалчивал. Не было у него и своей земли. Он всегда слыл бедняком; говорили, впрочем, что когда-то у него водились денежки, но он их быстро пустил по ветру.

В молодые годы он объезжал лошадей, был погонщиком, рыл каналы, работал на строительстве дорог и в лагерях лесорубов, обтесывал шпалы, перегонял стада свиней из Сиенны в Туфолдбэй; в ту пору он в этих пустынных горах сильно пил. Да и что оставалось тогда делать молодому человеку, у которого кровь бежала по жилам так же быстро, как вода в реках после дождей! Повсюду: на севере и юге, на востоке и западе, во всех окрестных поселениях — Тим славился своими песнями; его называли «чудесным певцом» и на всех свадьбах, танцах и посиделках, во всей округе в пределах ста миль песен Тима ждали с величайшим нетерпением.

Тим уверял, что именно теперь, когда ему восемьдесят семь лет и вся его жизнь состоит в уходе за лошадьми, которых он выводит к очередной почте, проезжающей дважды в неделю по пути в Киа из Сиенны и обратно, к нему, Тиму, привалило счастье. В промежутках между рейсами почты Тим собирает кору деревьев акации и иногда охотится на кенгуру.

— Вам нравится здесь, мистер Рейли? — спросила я, когда мы стояли у огня.

Он приподнял железный лист и бросил кучу щепок в горячую золу.

— Никогда мне еще не жилось так хорошо, — ответил он, и голос его прозвучал искренне.

Подошедший к очагу Мак-Алистер сказал:

— Спой нам что-нибудь, Тим!

— Что-нибудь из Тома Мура? — спросил Тим, и в глазах его снова засверкал огонек. — Голос у меня стал хриплый, — сказал он с огорчением.

Через минуту он выпрямился и рукой снова сделал жест, выражавший одновременно вежливость, снисходительность и горечь. Он запрокинул голову и запел без всякой робости, скорей даже с таким видом, словно собирался выкинуть какую-нибудь смешную шутку или напроказить. Песня была приятная по мелодии и полная нежности:

О милые сердцу, родные черты,

Навеки запомнил вас я!

Поверь, если завтра изменишься ты,

Любить буду так же тебя.

Если станешь ты старой совсем и седой

И увянет твоя красота,

Все ж останешься ты для меня молодой,

Как юная вечно мечта…

Когда он пел, улыбка исчезала из его глаз. И если раньше у него был такой вид, словно он собирается выкинуть коленце, то сейчас от этого не осталось и следа. Казалось, он весь был во власти воспоминаний и слова песни уносят его далеко-далеко. Голос его, хоть и хриплый, громко отдавался в горах. Когда-то это был красивый голос, да и сейчас он оставался еще чистым и мягким, чем-то напоминавшим крики серых сорок.

Просто, естественно, словно думая вслух, пел Тим, и в голосе его звенела печаль:

Ты, как радостный, солнечный день, хороша.

Дай скорей тебя к сердцу прижать.

Но прекрасна ли в теле прекрасном душа,

Только время позволит узнать.

Я видела старика в поношенных брюках, стоявшего среди черных акаций возле своей хижины, но чувствовала, что передо мной влюбленный, вновь повторяющий признание в любви:

В том, кто любит тебя, милый друг, никогда

Это чувство уже не умрет.

Ведь подсолнечник тянется к солнцу всегда,

Прославляя закат и восход.

Много-много лет назад, подумала я, когда он пел так свои песни, женщины, наверно, его очень любили. Своим голосом он навсегда покорял их, обладавших «милыми, родными сердцу чертами». Мак-Алистер говорил мне потом, что в свое время несколько девушек в округе были влюблены в Тима, но он не обращал на них никакого внимания.

Одна из них, Люси Гарвей, вышедшая затем замуж за зажиточного фермера и имеющая уже десяток внучат, рассказывала, что Тим горячо любил одну женщину еще до того, как ушел в горы, и ни на кого другого не хотел и глядеть.

Мы стояли у огня, от нашей промокшей одежды поднимался пар. Тим запел снова.

— Эта песня, — сказал он, — называется «Красный цветок».

Я раньше не слышала этой песни и забыла слова, запомнив лишь, что «ее глаза были как хрустальный ручей», а «рот словно красный цветок». Но здесь, в этом месте, на расстоянии многих миль от какого-либо поселка, среди гор, высящихся багрово-голубой грядой, в окружении густых, непроходимых лесов, песня звучала едва ли не как исповедь. Старик пел ее с такой затаенной нежностью и грустью, словно пережитое заново воскресало в его памяти.

Неужели «она» из этой песни и была «красным цветком» его жизни?

— Ты придешь на танцы, Тим? — спросил Мак-Алистер, снова забираясь на козлы.

На днях ожидались танцы в поселке Киа, в десяти милях отсюда, по случаю проводов в армию одного паренька.

— Не знаю, следует ли мне ходить туда, в мои-то годы, — сказал Тим.

— Но ведь тебе там нравится? — настаивал Мак-Алистер.

— Да, — ответил Тим, — но пока утром доберешься домой, совсем замерзнешь.

А когда ты возвращаешься?

— Часа в три-четыре.

— И всю дорогу пешком?

— Иногда Гарвей подвозит меня до поворота.

— А миссис Гарвей тоже бывает на танцах, не так ли?

— Да.

Видно было, что старику стало не по себе, словно он чего-то застыдился. Он привык к тому, что его всегда поддразнивали, намекая на Люси Гарвей.

— Как это мило, что ты столько лет хранишь верность своей любимой, Тим! — засмеялся Мак-Алистер. — Немногие из нас способны на это.

Тим посмотрел на него, и в глазах его снова заискрилась улыбка.

— И ты туда же, болтаешь бог знает что.

Когда я уселась в карету, Мак-Алистер спросил Тима:

— А на танцах ты споешь им какую-нибудь песенку?

Старик кивнул.

Мак-Алистер взмахнул кнутом.

— Пойди на танцы, Тим, — сказал он. — Обязательно пойди. Тебе это полезно. Тебе там нравится, да и молодежь рада видеть тебя.

Прежде чем Тим успел ответить, карета покатилась вниз с холма — Мак-Алистер с трудом сдерживал застоявшихся лошадей. Колесница наша переваливалась и кряхтела, и казалось, вот-вот развалится на тысячу частей. Я помахала рукой Тиму. Он стоял посреди дороги и махал шляпой, пока мы не скрылись из виду.

Он продолжает жить в избушке из древесной коры, окруженной горами; по-прежнему ходит за лошадьми и выводит их к проезжающей почте. Иногда в его хижине заночует прохожий — бродяга-«свегмен», погонщик или лесоруб, направляющийся в Сиенну или Киа. Время от времени Тим ходит на танцы в Киа — десять миль туда и десять обратно, но большую часть времени он охотится на кенгуру, собирает кору акаций или же, сидя у порога хижины, чинит одежду. Серые сороки, восседая на засохших деревьях, оглашают воздух своими первозданными напевами. Иногда они подлетают за крошками к дверям его хижины.

Негодные воришки — так обзывает он их; по его словам, ему приходится прятать всю еду в банках, чтобы уберечь от прожорливых птиц.

Мак-Алистер отвозит за него в Киа кору для дубления, шкурки кенгуру и там продает их. Так, один за другим, проходят долгие, медленные дни.

Я думаю о том, что когда-нибудь Мак-Алистер подъедет к ограде, за которой растут молодые деревца, и увидит, что Тима нет на дороге, где он обычно стоит, держа наготове лошадей. Мак-Алистер покличет его, но услышит в ответ лишь эхо собственного голоса, возвращенное горами. Он обмотает вожжи вокруг тормоза, слезет с козел, приподнимет перекладину, снова размотает вожжи и подъедет к конюшне.

Но и там он увидит не Тима, а мирно пасущихся лошадей, которым нет дела до почты. Тима не окажется ни на конюшне, ни в хижине; где-нибудь в окрестностях Мак-Алистер или какой-нибудь другой «почтовик» найдут тело славного старого Тима, в поношенных молескиновых брюках. А через день или два молодежь, для которой он пел на танцах, и старики, с которыми он танцевал, когда был молод, устроят похороны. Они соберутся из далека, приедут на телегах, двуколках с высокими скрипучими колесами, бричках, чтобы проводить Тима Рейли на поросшее травой кладбище, приютившееся среди дюн на берегу реки.

Они немного посудачат о нем, о том, откуда он родом, кем он был и почему никогда не женился.

Может быть, Люси Гарвей что-нибудь расскажет им об этом и в голубых глазах ее засверкают слезы. Но для остальных жителей этих горных селений Тим Рейли навсегда останется стариком, который любил горы и содержал уже в восьмидесятилетнем возрасте конюшню с почтовыми лошадьми на дороге между Киа и Сиенной. Люди навсегда запомнят его веселый и добрый нрав и ирландские песни, которые он им пел.

ЛЯГУШКИ КУИРРА-КУИРРА

Дождь в Куирре лил несколько недель подряд, и Стив Бивен, владелец единственной в городке парикмахерской и бильярдной, стоя на пороге кухни, мрачно смотрел на реку. Вода поднималась, мутные, грязно-желтые лужи стояли в низинах, поблескивая в лучах предвечернего солнца.

«Куирра-куирра», — пели лягушки, «ква-ква, кваква», — неистово трещали они, колотя в свои крохотные барабаны.

От лягушачьих криков и пошло название городка. Это был центр зернового района, процветавшего до того времени, как река стала заливать склады на прибрежной стороне улицы и цены на пшеницу упали.

Два года подряд река то и дело заливала первый этаж гостиницы «Подкова», лавку Росса, пекарню Трэслоу и парикмахерскую, оставляя после себя сырые, облинявшие стены и подмоченные товары.

— Река Куирра никогда так не безобразничала, — жаловались старожилы, — и, уж конечно, цены на пшеницу никогда не падали так низко.

— Хэлло, Стиви, как дела? — приветствовал Бивена Джо Браун, завернув с Эрном Беллером в парикмахерскую за пачкой сигарет.

— Не слишком блестяще, Джо, — ответил Стив. — Кажется, скоро одни лягушки смогут жить в этом городе.

— Что ж, французы говорят: лягушки — отличная еда, — весело вмешался в разговор Эрн. — Если нам ничего больше не останется, займемся разведением лягушек.

После смерти отца Эрн стал хозяином конюшен около железнодорожной станции. Джо работал кучером и Том Трэслоу — пекарем.

Все в городе охали и жаловались на тяжелые времена: то совсем нет работы, то ее слишком много; наводнение того и гляди наделает бед, как уже бывало; цены на пшеницу еще больше упадут.

Фермеры вокруг Куирры окончательно разорились, и у каждого лавочника были долговые списки, которые выросли до непомерной длины. А у самих лавочников на шее висели закладные, да и кредит в банке был превышен. Но даже при таких обстоятельствах обитателям Куирры немыслимо было представить себе Стива Бивена мрачным. Записной весельчак, известный всему городу, он вынужден был поддерживать свою репутацию: все знали, что он никогда не упустит случая сыграть с кем-нибудь шутку.

Подвижный маленький человечек, Стив весело чирикал кстати и некстати, и у него в бильярдной, где мужчины собирались по вечерам сыграть партию, всегда было весело.

Однако это не обеспечивало Стиву роскошной жизни, и он стриг, брил парней перед свиданиями с девушками, продавал табак и лотерейные билеты, ухитряясь наслаждаться жизнью, как и должно неунывающему холостяку в провинциальном городке. Но случилось так, что наводнение добралось и до его лавки, и запасы подмокли.

Тут ему пришлось заложить свое заведение, чтобы оплатить ремонт и запастись новыми товарами. По его словам, теперь половина клиентов «стриглась у собственных жен», а другая половина просила записать в долг — будь то стрижка или банка табаку, к которой в придачу полагался совет, на кого ставить на скачках, веселый рассказ или стишки. Тяжелые времена сказались на нем не меньше, чем на других.

Однако хуже всего было то, что Стиви влюбился: ему страстно хотелось жениться на Хлое Трэслоу, но старик Трэслоу и слышать не хотел об этом браке из-за шутки, которую сыграл с ним Стив год назад. А прежде они были большими приятелями — одного поля ягоды — и любили подшутить над другими.

Их дружеские отношения испортились во время поездки на рыбную ловлю в рождественские праздники. Проезжая мимо рефрижераторов близ устья реки, Том, человек экономный, решил захватить домой баранью тушу. Он купил тушу через знакомого, работавшего на рефрижераторе, принес на бот и в мешке прицепил ее к мачте.

Была теплая лунная ночь, и Томми, распив несколько кружек с друзьями, рано лег спать. На старом рыбачьем боте было всего две койки, так что спать приходилось по очереди. Эрн и Стив, развалясь на палубе, мирно рассказывали всякие небылицы, как вдруг у Стива родилась блестящая идея уложить в постель к старому Томми непрошеного соседа. Он отцепил тушу овцы и положил ее на койку рядом с Томми.

Проснувшись на рассвете и обнаружив около себя голое холодное тело, Томми дико закричал и выскочил на палубу, не разобравшись спросонок: то ли он видит кошмар, то ли во тьме совершено убийство и ему подбросили труп.

Бурное веселье парней открыло ему глаза, но Томми был оскорблен тем, что его выставили таким дураком.

— Шутка есть шутка, — сказал он. — Я могу понять шутку не хуже любого. Но подложить человеку баранью тушу в постель — это уж чересчур!

И хотя эта история по-прежнему вызывала взрывы хохота по вечерам во время сборищ у Стива, Стив и отец его избранницы с тех пор не разговаривали друг с другом.

— Стиву нужна встряска, — заметил Джо Эрну Беллеру, выйдя из парикмахерской в тот вечер и медленно шагая по широкой безлюдной улице, где старый фонарь на столбе расщеплял дождь на блестящие нити.

— Еще бы, — согласился Эрн. — Трэслоу — старая перечница! Заставить Хлою расторгнуть помолвку потому, что он поскандалил со Стивом!

— Томми только и мечтает расквитаться со Стивом, — произнес в раздумье Эрн.

— Может, мы что-нибудь придумаем, — с надеждой сказал Джо.

Эрн улыбнулся.

— Черт! Вот было бы здорово!

Внизу, у берега реки, лягушки квакали и булькали под бледным зимним светом луны.

— Придумал! — закричал Джо. — Лягушки! Как он сказал? «Кажется, скоро смогут жить в этом городе одни лягушки».

При свете огарка в комнате Джо за булочной они составили целый заговор, чтобы позабавиться самим, дать старому Томми наконец расквитаться со Стивом и тем самым привести к счастливому концу роман Хлои Трзслоу с парикмахером.

Когда через несколько дней они зашли сыграть в бильярд к Стиву, никто не сказал бы, что эти добрые, простодушные парни что-то замышляют. Стив получил с них несколько шиллингов. Потом, когда они уже собрались уходить, Эрн вспомнил, что ему нужны сигареты. Стив отправился за прилавок достать пачку. Эрн полез в карман брюк за мелочью и вытащил вместе с двумя шиллингами конверт.

— Смотри-ка, что ты на это скажешь? — спросил он. — Есть же нахальство у людей. — Он вынул письмо из конверта и стал читать.

«Калгурли, 2.VII

Дорогой сэр!

Проезжая в четверг через Куирру калгурлийским экспрессом, я прочел вашу фамилию на здании конюшни около станции. Пожалуйста, простите меня за то, что я взял на себя смелость обратиться к вам, но я никого в вашем городе не знаю. Я открываю новый ресторан в Калгурли, и мне очень нужно получить партию лягушек. Как мне сообщили, их много в вашем районе. Вы меня весьма обяжете, если сможете прислать мне четыре дюжины лягушек с первым утренним поездом в пятницу. Прилагаю десять шиллингов в уплату.

Искренне ваш А. де Во.

P. S. Пожалуйста, запакуйте лягушек в ящик с отверстиями для воздуха и направьте по адресу: Альберту де Во. Французский ресторан. Калгурли. Груз будет оплачен по прибытии».

— А десять шиллингов приложены? — спросил Джо.

Эрн положил письмо на прилавок, вынул сигарету из только что купленной пачки и закурил. Стив взял письмо и стал рассматривать его и десятишиллинговую бумажку, приколотую к нему.

— Видно, готов платить, — сказал он.

— Черт с ним, — ответил Эрн, забирая сдачу и небрежно пряча письмо в карман. — У меня нет времени гоняться за лягушками. Не слыхал ничего насчет скачек в субботу, Стив?

— Надо ставить на Киттивэйк, — сообщил Стив. — Есть шанс, что она придет первой, так мне сказал Боб Росс. Но сейчас я выигрываю на том, что совсем не ставлю.

— Она взяла гандикап недели две назад, верно?

— А я бы не рискнул на нее ставить, — заявил Джо. — Может, она и поднажмет, но все равно у барьера она настоящая корова.

— Ну, пора и вздремнуть. — Эрн повернулся и пошел к двери.

— Слушай, Эрн, — остановил его Стив, — так как же насчет этих проклятых лягушек? Всегда у меня где-то сидела мысль, что на них можно подработать. Дела идут из рук вон плохо. Если ты ничего не собираешься предпринимать по этому письму, может, я попробую.

Эрн с удивлением посмотрел на него.

— Идет, Стив. — Он полез в карман. — Вот оно. — Он протянул через прилавок письмо и конверт, как полагается, с маркой, штемпелем Калгурли, и пошел к двери.

— Я отправляю хлеб каждое утро с поездом пять тридцать, — как бы между прочим заметил Джо. — Если хочешь, Стив, могу прихватить ящик и отправить его.

— Спасибо, Джо, — ответил Стив.

От его дома до станции было по крайней мере с милю, и вряд ли кому-нибудь особенно улыбалась такая прогулка на рассвете, да еще под дождем.

— Если мне повезет, я посажу эту нечисть в картонную коробку с дырками, пробитыми в крышке, и оставлю на крыльце, чтобы ты мог завтра захватить.

— Ладно, — сказал Джо и пошел за своим другом.

Выйдя на широкую пустынную улицу, Джо Браун и Эрн Беллер, ухмыляясь, переглянулись. Они решили, что хотя птичка и осторожна, но все же попалась в силки и не подозревает, что тут дело не чисто. Приятели отправились сообщить обо всем старому Трэслоу, который выложил для этой затеи денежки и сочинил письмо, устроив так, чтобы его брат в Калгурли переписал его и отправил Эрну Беллеру.

Томми, весьма довольный, решил, что де Во следует подтвердить получение первой партии лягушек, сообщить, что его удовлетворяет качество присланных образцов и он просит направить ему двойную партию товара. Соответственно было состряпано послание и отправлено в Калгурли, где его должны были переписать, приложить один фунт стерлингов и адресовать уже самому Стиву.

— Какого черта Стив Бивен болтается все утро в низине у реки, что он там делает? — недоумевая, спрашивали друг друга обитатели Куирры, опасаясь, не задумал ли Стив покончить жизнь самоубийством из-за любви к Хлое Трэслоу и из-за упорства старика, который не разрешает влюбленным даже увидеться и поговорить.

Потом Стив нанял школьников ловить после уроков лягушек и платил им по два пенса за дюжину. Городские сплетники решили, что он рехнулся.

Стив, естественно, старался скрывать цель своей деятельности и стал несколько обидчив: раз или два он намекнул, что занимается какими-то научными исследованиями. Между прочим, упомянул о своем друге, профессоре Шварце, и о том, что лягушки широко используются для экспериментов при испытании вакцины против воспаления легких, над которой работает профессор.

Однако каким-то образом просочилась весть, что Стив продает лягушек во французский ресторан в Калгурли и неплохо зарабатывает. Сумма, нажитая Стивом на этом деле, вырастала каждый раз, как ее называли. Шли разговоры о конкуренции, об этом сообщил Стиву вечером Эрн за игрой в бильярд, и о том, что в будущем разведение лягушек превратится в основную отрасль хозяйства Куирры.

Томми Трэслоу, получавший удовлетворение, выпуская по ночам лягушек, пойманных Стивом и предназначенных для отправки в Калгурли поездом в пять тридцать утра, не мог удержаться от удовольствия изредка понаблюдать за работой Стива на берегу реки.

Однажды, встретив Стива на мосту с мешком и сетью, он прервал свое долгое молчание.

— Черт возьми, Стив, говорят, ты наживаешь состояние, — сказал он.

Стив знал, что выглядит довольно глупо, но повел себя с достоинством, ощущая в кармане письмо де Во, в котором говорилось, что заказ на лягушек может вырасти до двенадцати дюжин с отправкой два раза в неделю и что, поскольку поставки обещают быть высокого качества, его товар впредь будет оплачиваться чеком в конце каждого месяца. Де Во намекнул также на возможность еще более крупных заказов в будущем, так как он обратился к владельцам лучших ресторанов в Перте и Фримантле с предложением поставлять им этот заморский деликатес. Он полагал, что есть шансы создать этому блюду такую же популярность в Австралии, как во Франции и Америке. Он имел в виду завести фабрику для хранения и консервирования лягушачьих ножек, и, если этот бизнес будет и дальше развиваться, де Во надеялся, как он написал в заключение, что он сможет рассчитывать на сотрудничество мистера Стива Бивена, когда предприятие окажется поставленным на широкую ногу.

Строя воздушные замки насчет того, что было сказано в письме, Стив не заметил насмешки, мелькнувшей в глазах старого Тома, и вообразил, что тот начинает примиряться с мыслью о нем как о зяте и что тут сделали свое дело распространившиеся слухи о его деньгах.

Том знал, что скоро конец месяца и отсутствие чека от де Во подействует на Стива, как ушат холодной воды. А между тем Эрн и Джо Браун агитировали школьников, работавших на Стива, забастовать и потребовать прибавки. Кроме того, под действием жары лягушки стали таинственно исчезать, и Стив забеспокоился, как бы ему не сорвать выполнение заказа.

Он написал матери, жившей в Мандиджонге, где почва была влажной круглый год и лягушки кишмя кишели. У нее было несколько сыновей от второго брака, и, по указанию Стива, вся семья занялась охотой на лягушек. Пойманные лягушки запаковывались в ящик и адресовались Альберту де Во, Французский ресторан, Калгурли, как инструктировал Стив.

Джо Браун и Эрн Беллер узнали о новом варианте их программы, когда мать Стива прислала ему письмо, вложив в него сообщение, полученное от начальника станции в Калгурли, в котором последний просил ее забрать несколько ящиков провонявших лягушек, отправленных ею по адресу: Альберту де Во, Французский ресторан, Калгурли.

Ящики остались невостребованными, и следовало уплатить пять шиллингов за провоз. Стив показал письмо Эрну Беллеру, который как раз завернул к нему в парикмахерскую.

— Где-то что-то перепутали, — сказал озабоченно Стив. — Джо отправлял моих лягушек — возил ящики к поезду, и все было в порядке.

— Я передам Джо, чтобы он забежал к тебе, пусть скажет, что он об этом думает, — обещал Эрн.

Джо не появлялся. К концу вечера Стив стал ощущать беспокойство. Во всем этом деле была какая-то тайна, и он так и не мог разгадать ее. На следующее утро он открыл парикмахерскую и направился в бильярдную, чтобы прогладить сукно на столе.

Он наступил на лягушку; другая прыгнула к нему из-под стола. Комната была полным-полна лягушек, квакающих и прыгающих во всех направлениях. Пол кишел ими.

Стив решил, что помешался, что он теперь видит везде тех лягушек, которые снились ему всю ночь. Потом он обнаружил открытое окно и на подоконнике ящик, в который он запаковал последнюю партию лягушек. Прикрепленная к нему записка гласила: «С приветом! Том Трэслоу».

Так вот в чем дело! Стив хохотал, представляя себе, какую радость доставила старику расплата. Правда, это немножко круто, подумал Стив, но он покажет Томми, как надо принимать шутки.

Он так и сделал, смеясь и ругая Джо, Эрна и старика, пока те не испили до капли сладость своей победы. Затем сам Томми предложил отпраздновать помолвку. Он открыл бутылку домашнего вина и, излучая добродушие, позвал Хлою и благословил молодую чету.

— Знаешь, дорогая, если бы ты не досталась мне в утешение, — признался Стив Хлое через несколько дней, — скажу откровенно, я не смог бы больше никогда выносить вида лягушек и их кваканья.

И по сей день ни Джон Браун, ни Эрн Беллер не осмеливаются произнести слово «лягушка», когда Стив с бритвой в руке приближается к ним. И даже старый Томми чувствует, что в эти минуты он рискует жизнью, и всегда с нежностью расспрашивает о Хлое и внучатах, когда заходит к зятю побриться.

ИЗМЕНА

Через наш поселок часто проходили двое погонщиков волов. Они были братья, здоровенные волосатые парни, шести футов ростом, сильные, как их волы, и добрые, как дети; но в пьяном виде это были настоящие черти.

Никто не знал, кто из них старше — Бен или Булли. Возможно, они были близнецы. Мы уже четвертый год пытались вырастить пшеницу у Пустынных Озер, когда они вновь пришли к нам. На этот раз с ними была женщина.

Она была крепко скроенная, с резкими чертами лица. Солнце выжгло ее волосы, и они стали цвета сухой травы; кожа обветрилась и огрубела, но глаза ее запоминались надолго. Вы никогда бы не забыли эту женщину, если бы увидели ее, когда она идет за стадом; остановились бы, чтобы поговорить с ней, и она окинула бы вас открытым взглядом своих ясно-серых зорких глаз; по глазам ее сразу было видно, что это за женщина — прямая, честная подруга погонщика Булли Мэрти.

Вероятно, она выглядела так не всегда.

Мы впервые увидели ее после того, как она уже месяцев пять кочевала с партией скота по дорогам, а это не легкая жизнь. И ни одна из женщин, которых мне приходилось встречать, не подходила так для кочевой жизни, как спутница Булли Мэрти. Должно быть, ей эта жизнь нравилась; когда Бен и Булли пригоняли скот в какой-нибудь поселок для продажи, она не заводила дружбу ни с одной из местных жительниц.

Булли и Бен часто появлялись в Пустынных Озерах, и ее всегда можно было видеть в хлопотах — то она возилась с лошадьми, то с бричкой, то копалась в земле на выгоне, неподалеку от дома. Если мужчины под хмельком засиживались в кабачке Тибби, она верхом на красивой лошадке каштановой масти сама гоняла коней на водопой; скакала ома без седла, вцепившись рукой в гриву. Нередко она принималась грузить вещи в крытый фургон. Но когда бы вы ее ни встретили и что бы она ни делала, у нее всегда было спокойное и довольное выражение лица. Она сохраняла это выражение и тогда, когда выезжала на повозке из поселка, отправляясь в долгий путь за триста миль на север или на восток, и когда возвращалась в поселок, сопровождая партию измученных дорогой волов.

В пути ни Бен, ни Булли не отличались разговорчивостью. Иной раз им не случалось проронить ни слова, если не считать ругательств, обращенных к лошадям или волам; но с появлением этой женщины Булли стал очень красноречив; стоило им вдвоем приблизиться к какому-нибудь жилью, как он с видом бывалого главы семейства заводил разговор, сообщал последние новости о погоде, обо всем, что они видели в пути: о рождениях, смертях, о возможных и маловероятных свадьбах во всей округе. Что же касается Бена, то он, напротив, еще меньше, чем когда-либо, говорил о себе или о других.

Утверждали, что он не любит миссис Мэрти; он не мог ей простить, что она вышла замуж за Булли и была с ним неразлучна во время их странствий по дорогам. Ведь до того, как она появилась, братья кочевали добрый десяток лет вдвоем.

Мы повстречали их однажды в конце зимы — после трехмесячного путешествия они возвращались на Пустынные Озера. Стадо волов, Бен и Булли на своих рыжеватых лошадях и миссис Мэрти в повозке, запряженной волами, — это были единственные живые существа на пустынной дороге, под чистым голубым небом, если не считать нас и нескольких ворон, которые черным пятном вырисовывались в вышине.

Я и до этого встречала миссис Мэрти на дороге. Вслед за передвигавшимся стадом, щипавшим придорожную траву, в облаке пыли, поднятом животными, женщина шла медленно, вглядываясь в даль — на север, где расстилалась равнина, или на юг, где виднелись неясные очертания невысоких холмов. Но в эту нашу встречу она улыбнулась нам в знак привета, глаза ее сияли, и улыбка была светлой и радостной, как восход солнца.

Когда несколько месяцев спустя Бен и Булли снова пришли на Пустынные Озера с партией в пятьсот волов, миссис Мэрти сидела в повозке и держала на руках ребенка.

В эту ночь Бен и Булли кутили в поселке. Никогда еще они так не веселились. В любой хижине с обитой жестью крышей, в любом сарае — а из хижин и складов состоял весь поселок Пустынных Озер — было слышно, как они пели и орали в трактире. Их громкие голоса и хохот доносились и до жены Булли, которая в это время кормила грудью своего ребенка, укрывшись в повозке, стоявшей в загоне у рынка; женщина смотрела на окутанную тьмой землю и на усеянное звездами ночное небо. Ни крики, ни взрывы смеха ей не мешали.

Единственным человеком, которому мешало разгульное веселье Бена и Булли, был некий мистер Джон Уайли — лицо, новое в округе. Все остальные мужчины поселка, находившиеся в добром здравии, либо пили вместе с Булли и Беном, либо от души разделяли их радость на расстоянии, если не могли составить им компанию. Мистер Уайли, по-видимому, преувеличивал значение своей должности — стража порядка и тишины в Пустынных Озерах. Говорили — и все в поселке верили этому, — что после болезни он приехал сюда на поправку с юга, где служил в тихой пригородной местности.

Как бы то ни было, когда Булли вышиб окно в трактире, а Бен, демонстрируя свою меткость, швырнул в образовавшееся отверстие несколько стаканов, мистер Уайли подошел к Бену и Булли, дружески спорившим у порога насчет меткости попаданий, и положил руку на плечо Булли со словами:

— Следуйте за мной.

Булли даже не удостоил его взглядом.

Уайли был маленький человечек с острым лицом. Он храбрился и возлагал большие надежды на моральное воздействие своего мундира. Но Булли взмахнул рукой, и удар, обрушившийся на полицейского, свалил его с ног. Над упавшим блюстителем закона возвышалась шестифутовая громада — пьяный пошатывающийся великан глядел на него сверху вниз.

— Эй, Бен, — крикнул он хриплым голосом, — дай-ка мне свой перочинный ножик, поставлю клеймо на этом болване, чтобы в другой раз не ошибиться и признать его!

На следующее утро, когда Уайли пришел в сознание, он почувствовал, как болят его раны и щемит уязвленное самолюбие. Седельщик Пат Рэсден, живший по соседству, спросил его, что именно он натворил, чем так раздразнил Булли Мэрти и заставил его пустить в ход свою карающую десницу.

— Я объявил ему, что он арестован, — начал Уайли возмущенную тираду, — и вдруг…

— Арестовать Булли Мэрти? — Седельщик даже открыл рот от изумления. — Чего ради, черт вас подери, вы это затеяли?

— Он был пьян и…

— …и в нетрезвом виде нарушил порядок, — усмехнулся Пат. — Пойми, чудак, ведь должен же он был обмыть новорожденного; он это и сделал. Ведь он обзавелся сыном, и лучшего повода повеселиться ему не сыскать!

Да, такому сыну, какой родился у Булли, можно было только радоваться. Вскоре в этом все убедились. Просто диву даешься, как мог такой ребенок родиться у столь заурядных людей, как Булли Мэрти и его жена. Едва только Вильям-Бен выучился ходить, он стал с матерью сопровождать волов, а когда погонщики останавливались в каком-нибудь поселке, можно было увидеть малыша, весело играющего возле повозки, где сидела его мать. Волосы у Вильяма-Бена курчавились, и казалось, ему досталось в дар пламя материнских волос. Его космы сверкали, как крупинки золота в песке у ручья, а глаза были карие, как у Булли и Бена. Яркий румянец играл на его нежном, загоревшем вскоре, как у матери, лице; губы у него были ярко-пунцовые. У здешних детей не часто встретишь такой цвет лица. Может быть, именно поэтому о малыше было так много толков.

Булли гордился сыном. Жена его возилась с малышом, как львица со львенком, во взгляде ее светилась материнская нежность. Ну а Бен, тот просто души не чаял в мальчонке. Но дядя до такой степени не умел выражать свои чувства, что некоторые из доморощенных любителей посудачить утверждали даже, будто Бен считает появление на свет сынишки Булли еще одним личным оскорблением со стороны миссис Мэрти, задавшейся целью разрушить многолетнюю дружбу братьев.

Бен и Булли пользовались у нас, на северо-западе, славой лучших погонщиков скота. И впрямь, опыт был у них по этой части немалый, к их услугам прибегали охотно. Говорили, что дела их идут в гору и что они даже собираются обзавестись хижиной для жены Булли и малыша. Но пока что они обходились повозкой. Миссис Мэрти и Вильям-Бен неизменно сопровождали Бена и Булли, когда они перегоняли скот.

— Дорога мне не вредит, — говорила она, — не повредит она и Вильяму-Бену.

Где бы они ни появлялись, всюду шли разговоры о малыше Булли: какой это славный паренек и как быстро растет. Когда незнакомые люди заговаривали с Булли о его сыне, он чувствовал прилив гордости и повторял одну и ту же фразу:

— Плечи у него, как у погонщика волов.

Однажды, когда они перегоняли большую партию скота, ребенок захворал. Поначалу Булли и его жена не обратили на болезнь малыша особого внимания. Съел что-нибудь не по вкусу, думали они, такое с ним не раз случалось. Но Бену это дело сразу же не понравилось. Он с тревогой смотрел на малыша; тот ничего не ел, и Бен встревоженно прислушивался к тому, как мальчик всхлипывает во сне. Через три дня ребенок уже не ковылял за матерью, а лежал на дне повозки, вялый и капризный. Страх охватил Бена. Когда он отправился верхом за доктором, до Пустынных Озер оставалось не меньше ста миль. Бен возвратился с врачом. Странное выражение растерянности было на лицах Булли и его жены. Бен даже не заговорил с ними. Он не нашел в себе сил спросить, что произошло, — ведь он отсутствовал две ночи и почти два дня. Наконец он увидел, куда обращен взгляд Булли и миссис Мэрти, заметил следы ног на песке и пошел к берегу реки, где родители зарыли тело Вильяма-Бена.

После этого мы долгое время ничего не слышали о семействе Мэрти. Раз или два я мельком видела их на большом расстоянии в долине — мужчины ехали верхом, за ними медленно передвигались волы, а женщина тащилась сзади, устало держась за повозку. И снова, где бы они ни появлялись, жители вспоминали о светловолосом мальчике, который уже больше не странствовал с ними по дорогам. Всем недоставало Вильяма-Бена. Булли и Бен, когда они оказывались в поселке, по-прежнему ходили на пирушки, но миссис Мэрти, отклоняя приглашения выражавших свое сочувствие жителей поселка, не покидала повозки, стоявшей в загоне у склада.

Несколько лет спустя я снова встретила Бена и Булли. Лица у них были багрово-красные после ночи, проведенной в кабачке Майка Фишера, где, как говорили, они выпили столько виски, что хватило бы на десятерых.

После обычного обмена приветствиями я спросила о миссис Мэрти.

Булли расплылся в улыбке.

— Она отлично поживает, — сказал он, — пойдемте, и вы увидите.

Он повел нас к открытой, заросшей травой площадке за поселком. Там возле каких-то колючих кустов с желтыми цветами стояла повозка. Примостившись к стенке и вглядываясь в темно-зеленое небо, на котором зажглись первые звезды, сидела миссис Мэрти с ребенком на руках.

Мы подошли к ней. Булли сиял, как школьник, получивший хорошую отметку. Бен, сгорбившись, молчал. Я заговорила с миссис Мэрти о ребенке. В ее глазах снова появилось такое же выражение чисто животного удовлетворения, а в глазах Булли — та же радость и гордость, как и в дни, когда еще жив был их первенец. Я посмотрела на Бена. Насупившись, он стоял угрюмый и мрачный, взгляд его скользил по лицу миссис Мэрти недоброжелательно и осуждающе, как и раньше.

И тогда я спросила себя, не думает ли он о Вильяме-Бене, о том, как на берегу реки — там, на севере, — ветер вздымает песок и песок оседает на корнях деревьев и дорожных знаках.

Булли взял ребенка из рук матери.

— Плечи у него, как у погонщика волов, — сказал он.

Бен махнул рукой — это был жест отчаяния и слепой, бешеной злобы. Спотыкаясь, он побрел прочь в сгущающуюся темноту.

УДАЧА

— Так вот, значит, — рассказывал Билл, — мы трое погибаем от жажды, до ближайшего поселка миль восемьдесят, а золота кругом хоть завались.

Три месяца мы искали золото в горах Фрейзер Рейндж, и продовольствие у нас подходило к концу. Мы рассчитывали к рождеству вернуться в Кулгарди. Том собирался под Новый год сыграть свадьбу, да и моя старуха всегда требовала, чтобы я был дома к рождественскому обеду.

Билл Догерти и Крупинка О’Брайен были старыми друзьями. Тридцать лет они вместе искали золото, трясли грохот и на севере, у Наллагайна, и к востоку от озера Уэй. Но Крупинка мечтал о каменистых кряжах и серо-голубых степях к югу от Слипинг-Ривер и Соленых озер. Когда-то они нашли там богатую жилу, продали свою заявку и опять отправились на поиски, как только деньги пришли к концу. Но работа в горах Фрейзер была первым испытанием для молодого Тома Уэйра.

Том был хорошим парнем. Он работал рудокопом, но шахта «Находка» закрылась, как раз когда он договорился о свадьбе, и он остался без дела. На приисках наступил застой, и у Тома не было никаких надежд получить работу в течение многих месяцев.

Эйли Мэннерс работала в пивной Фленнагана, а девушки в то время были наперечет. Том боялся потерять ее, ведь у него не предвиделось никаких заработков, чтобы можно было обзаводиться семьей. А мистер Фленнаган, как и некоторые другие, поглядывал на Эйли. Семья Эйли требовала, чтобы Эйли бросила Тома и нашла себе жениха повыгоднее. Но Том нравился Эйли, и в последнюю минуту она уговорила Билла взять с собой Тома. Ей приснился сон, сказала она, что Том отыскал огромный самородок, и если Билл и Крупинка возьмут Тома с собой, то им наверняка повезет.

— Так вот, мы уже совсем выдохлись, решили бросить участок и начали вытаскивать столбы. Это было примерно в трехстах милях к востоку от Слипинг-Ривер. — Билл неторопливо набил трубку и продолжал: — Нашли мы несколько подходящих кусков породы, поднялись вверх по склону и заложили шурфы. Раздробили целую гору породы, а золота добыли так мало, что и говорить о нем не стоило. Крупинка сказал, что ему надоело зря стараться. Он твердил, что так и чует кругом золото. Но нигде поблизости не было стоящего участка. Я уже думал, что хорошо будет, если мы хоть с долгами сумеем разделаться, когда вернемся. Лужа, из которой мы брали воду, пересохла. Нам пришлось нагрузить верблюдов и сматывать удочки.

У них было пять верблюдов, и первые два дня они продвигались быстро, надеясь на третий день найти туземный колодец. Они его нашли, но он оказался пересохшим, и им пришлось отправиться дальше.

— Когда верблюды начали бунтовать, Крупинка испугался. Мы стреноживали их на ночь и пускали пастись. Они могли продержаться на одной верблюжьей колючке. Я пошел искать воду. Сначала я начал выслеживать стайку зеленых попугаев. Эти малыши так и мелькают в кустарнике, как будто в любую минуту могут напиться вдоволь. Говорят, что так оно и есть. Птицы должны пить каждые двенадцать часов и умеют находить воду. Я уже раз проделал такую штуку, когда искал золото за Блэк Рейндж и чуть было богу душу не отдал: я пошел за парочкой диких голубей и отыскал воду в ущелье. Но вот с попугаями мне не повезло, и мы решили, что одному из нас, Крупинке или мне, придется взять самого быстрого верблюда и спешно отправиться в Слипинг-Ривер за водой и продовольствием. Крупинка не умел управляться с верблюдами. А я подумал, что мне нельзя оставлять Тома: я знал, что нам придется нелегко, а Том не мог переносить жажду так, как мы, бывалые старатели.

Пока я гонялся за попугаями, в лагере тоже дела на месте не стояли. Когда я вернулся, у Тома рука была на перевязи. Он немного повздорил с Боко, старым верблюдом-самцом. Этот подлец набросился на Тома, искусал ему руку и удрал, а за ним и все остальные. Крупинка пошел их искать…

Он вернулся на следующее утро. Верблюдов он нигде не нашел, но по привычке проверил одну скалу. Принес целый мешок образцов. Вот тут-то мы и увидели золото. Оно так и блестело в каждом куске.

— Все-таки мы нашли его, Билл, — сказал мне Крупинка. — Там прямо прорва золота. Пойдем покажу.

Крупинка повел нас с Томом в долину, а потом вверх по другому склону. Само собой, он ставил метки, Крупинка точно напал на местечко. Когда мы остановились у скалы из железняка с кварцем, везде, где Крупинка отбил куски, так и блестело золото. Мы поняли, что нашли настоящее золотое дно, второй Дерри или Карбайн.

Том чуть с ума не сошел от радости.

— Вот это да! Ну и радость для Эйли! — закричал он. — Сон-то ее сбылся, Билл. Мы нашли золото! Теперь-то ее родичи не захотят откладывать свадьбу.

Мы отмерили и застолбили участки и набрали столько руды, сколько могли унести. И вдруг нас осенило, что золото-то нам ни к чему, если мы не найдем воды. Крупинка и я все обдумали. Мы считали, что находимся милях в восьмидесяти от Слипинг-Ривер. Крупинка прикинул, что он сможет добраться туда дня за четыре, если возьмет с собой пару галет и половину оставшейся воды. У нас ее было по кружке на брата. Крупинка мог выжить там, где другой давно протянул бы ноги, питаться корой, ящерицами, ягодами верблюжьей колючки, хотя от них бывает страшная резь и дизентерия. Лучше их вовсе не трогать. Будь у нас подходящий верблюд, Крупинка вернулся бы с водой и продовольствием вдвое быстрее.

Солнце нещадно палило, когда они возвращались в лагерь, нагруженные мешками с золотоносным кварцем и железняком. Они сделали шалаш из веток и легли в его тени, чтобы отдохнуть и решить, что делать дальше. Том заснул и вскоре начал бредить. У него от жары помутилось в голове, а может быть, воспалилась рана. С высоты кряжа он видел Соленые озера и повисший над ними мираж.

Он бросился вниз по склону, крича, что там, вдали, вода. Билл побежал за ним и привел его обратно, пообещав дать ему воды. Том лежал в тени и бредил:

— Вода… Много воды… целое озеро под деревьями… Они не дают мне ни капли, Эйли… Ни капли… — Потом он вдруг начал кричать: — Золото! Мы нашли золото, Эйли… Столько золота, сколько пожелаешь. Оно здесь… Вокруг нас. Но его нельзя есть. Нельзя пить золото… а они не дают мне ни капли… Это убийство. Настоящее убийство… а я должен вернуться в Кулгарди к свадьбе. Билл… Послушай, Билл… Я должен вернуться в Кулгарди к свадьбе. Дай нам напиться, Билл. Послушай, Билл, ради бога, дай нам напиться!

Крупинка растянулся в тени шалаша, чтобы немного подремать перед дорогой. Ему предстояло идти всю ночь. Билл сидел рядом с ним, смотря вдаль на красноватые каменистые кряжи, уходящие на восток, к Слипинг-Ривер. Они тянулись на сотни миль под потускневшим от жары небом. Пронизанные белым слепящим светом, низкорослый терновник и акации отбрасывали на землю неровную прозрачную тень.

К югу серо-голубые степи, поросшие чертополохом и лебедой, сливались с бледно-голубым небом. Соленые озера, мертвые и сухие, блестели серебром. Над ними висел мираж — спокойная гладь воды и отражающиеся в ней деревья. Билл знал, сколько старателей погибло от жажды, преследуя такой мираж, бесцельно блуждая по солончакам и долбя твердую белую корку озер. Скорее можно было бы отыскать туземный колодец или лужу в горах, но Крупинка знал местность и клялся, что ближе Слипинг-Ривер воды здесь не было.

Крупинка проснулся и сел.

— Похоже, что наша песенка спета, Билл, — сказал он. — Вот никогда не думал, что умру трезвым.

— Брось эти разговоры, — ответил Билл. — Ты дойдешь до Слипинг-Ривер, а мы здесь как-нибудь продержимся до твоего возвращения.

— А если я не… ты будешь знать, что я сделал все, что мог.

— А как же иначе, Крупинка, — сказал Билл.

Как и Крупинка, он думал о тех днях, которые они провели, бродя вместе, о тех россыпях и заявках, которые они разрабатывали, об удачах и бедах. Их связывали преданность и любовь, глубокие и невысказанные. Трудно было теперь расставаться, чтобы встретить смерть в одиночку.

— Только подумать, что на это мы могли бы купить весь Слипинг-Ривер. — Крупинка кивнул на мешки с рудой, которые лежали около шалаша. — Похоже, что из-за них-то мы и погибнем.

— Конечно, Тому труднее всего, — задумчиво сказал Билл. — Ведь они дружили с этой девушкой с малых лет. Ему впервые повезло. А ведь теперь все так повернулось, что и везеньем-то это не назовешь.

— А что ты будешь делать с деньгами, если нам удастся выбраться? — спросил Крупинка.

— Не знаю, — ответил Билл неопределенно. — Пожалуй, свожу старуху в Сидней. Она все на свете готова отдать, только бы повидаться с Нэнси и ребятишками. Если хорошенько подумать, не сладко ей со мной приходилось.

— Да… — смущенно пробормотал Крупинка, — обо мне вот никто не заплачет, если мои кости найдут в зарослях. А все-таки, если бы я написал свое завещание, я оставил бы пару фунтов мамаше Киннан.

— Хозяйке номеров в Кулгарди?

Крупинка кивнул головой.

— Она неплохая женщина… Нелегко ей пришлось в жизни. Не раз она кормила меня, когда у меня гроша ломаного за душой не было.

Он встал.

— Кажется, только одно нас и может спасти, Билл.

— Что же это?

— Гроза.

— В такое время года навряд ли мы ее дождемся.

— Как знать! Посмотри-ка на это облако.

Билл увидел прозрачный клочок тумана, чуть заметный на раскаленном добела небе.

— На него рассчитывать не приходится, — сказал он.

— Ну что ж, мне пора. — Крупинка взял мех с водой и зашагал по склону. Через мгновение его тощая фигура скрылась в чаще серого кустарника.

Билл, как он сам сказал, чувствовал себя очень скверно оттого, что отпустил своего друга в этот опасный путь, но другого выхода у них не было. По крайней мере это было лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, пока сойдешь с ума от жажды и умрешь медленной смертью, искусанный муравьями и мухами.

В следующие дни, когда Билл отдал Тому последнюю каплю воды и по кусочку скормил ему галету, он испытывал страшную жажду. Язык у него распух и стал твердым и шершавым, так что Билл едва мог говорить. Мираж прозрачного озера, висевший над солончаками, мучил его. Он с трудом преодолевал желание побежать туда и броситься в прохладную воду.

В шалаше лежал ослабевший Том; его лихорадило, он бредил золотом и свадьбой, просил воды.

Билл содрал кору с корней и молодых побегов акации и дал ее пожевать Тому. Он попробовал засовывать лезвие ножа между зубами, чтобы вызвать слюну, и порезал себе язык. Он чувствовал, что слабеет и с трудом управляет своими движениями. Собрав последние силы, он срубил молодое деревце с темно-зелеными листьями, которое росло неподалеку, выкопал корни и сосал их едкий, неприятный сок.

На обратном пути в лагерь силы изменили ему. Он упал и несколько часов пролежал без сознания. Когда он пришел в себя, ему удалось ползком добраться до шалаша.

Должно быть, он заснул, рассказывал Билл, и спал долго. Его разбудили тяжелые капли дождя, падавшие ему на лицо. В голове прояснилось. Он увидел темное от туч небо, озаряемое вспышками молний, и услышал раскаты грома. Потоки дождя яростно хлестали по склонам кряжа.

Билл выставил под дождь все ведра и миски, какие у них были. Сам он пил осторожно и дал немного воды Тому. Он разбросал увядшие ветви шалаша, чтобы дождь лился прямо на Тома. Он уже больше не беспокоился о Крупинке. После этого дождя ему хватит воды, чтобы добраться до городка Слипинг-Ривер.

Крупинка вернется дня через три-четыре с запасом продовольствия и лошадьми. В конце концов золото им все-таки пригодится. И уж повеселятся они на рождество в Кулгарди!

Дождь так же магически подействовал и на Тома. Вскоре он пришел в себя, хотя не мог и пальцем шевельнуть от слабости. Они радовались воде, и их совсем не пугало, что у них осталась всего одна сухая галета.

На следующее утро они услышали вдалеке звон верблюжьих колокольчиков. Билл пошел ловить верблюдов и встретил Боба Фостера и еще несколько человек с верблюдами. Оказалось, что верблюды убежали к болотцу миль за сорок от лагеря. Боб делал там разведку, узнал Боко и догадался, что случилось с Крупинкой и его товарищами. Проводник-туземец привел их сюда по верблюжьим следам. Билл и Том решили отправиться в Слипинг-Ривер вместе с Бобом Фостером.

В Слипинг-Ривер Крупинки не оказалось. Не теряя времени, Билл нагрузил верблюдов и вместе с проводником-туземцем начал поиски. Они напали на его следы примерно в миле от лагеря и шли по ним, пока проводник не нашел Крупинку под кустом акации. Вероятно, у него помутилось в голове, и он понял, что ему пришел конец. Он кружил по кустарнику, вырезал на дереве свои инициалы, жевал кору. Он умер еще до начала дождя: его мех для воды был пуст.

— Да, мы продали заявку за двадцать тысяч, — сказал Билл. — Том купил пивную Фленнагана. Эйли радовалась, что ее сон сбылся. Моя старуха заставила меня пойти на свадьбу. Мамаша Киннан тоже была там и веселилась до упаду. Она уже знала, что получит долю Крупинки, и пела и плясала с самыми лучшими танцорами. Странно оборачиваются дела на белом свете. Крупинка открыл прииск «Гибельный» и сам погиб из-за него. А нам остальным чертовски повезло. Всю эту проклятую свадьбу я думал о Крупинке, о том, как он лежал под акацией, и о том, что никто о нем не заплакал.

ОБОЛЬСТИТЕЛЬНИЦА ИЗ СЭНДИ-ГЭПА

Никому бы и в голову не пришло, что Сьюзен Джейн Морэн такая обольстительница. И меньше всего — ей самой. И все же это было так. Два достойных человека ссорились из-за нее, стоило им только встретиться, а третий всегда околачивался возле ее домишка на окраине города, колол ей дрова или играл на аккордеоне жаркими летними вечерами.

Об этой истории шли толки и пересуды по всему Сэнди-Гэпу. Миссис Морэн утверждала, что ее это нисколько не трогает. Она продолжала поддерживать добрые отношения со всеми, хотя некоторые женщины и девушки, жившие в старом городе и в лачугах возле рудников, ясно давали понять, что не желают иметь с ней ничего общего.

А Сьюзен — маленькая женщина лет пятидесяти, а то и больше — была по-прежнему весела, как птичка. Всю жизнь она работала не покладая рук, и лицо ее поблекло и обветрилось. Ее рыжеватые с проседью волосы еще золотились на солнце, и она всегда выглядела аккуратной и подтянутой, как было принято в старину. Только глаза ее оставались по-прежнему молодыми — голубые, как незабудки, и невинные, как у младенца; в них так и светились веселая улыбка и жизнерадостность.

Всем было известно, что пять лет назад миссис Морэн была уважаемой женой уважаемого фермера, который и сейчас живет менее чем в сотне миль от Сэнди-Гэпа. Она имела такое же право называть себя миссис Морэн, как ворона — канарейкой. И все-таки она величала себя миссис Морэн, и ни у кого не хватало духу называть ее как-нибудь иначе — ведь она жила с Дэйвом Морэном как жена. Если кто-нибудь осмеливался напомнить ей, что они с Дэйвом не венчаны, то она умела так ловко повернуть разговор, что человек оставался в дураках.

А как она могла быть обвенчана, если существовал на свете Джордж Чэдуик, который собственной персоной являлся в Сэнди-Гэп каждые два-три месяца и упрашивал Сьюзен вернуться с ним домой? Джордж Чэдуик был одним из немногих зажиточных фермеров в районе. Он расчистил землю и посеял пшеницу близ Илгарн-Рокса, к юго-востоку от горного кряжа, еще до того, как там нашли золото. И Сьюзен помогала ему. Вместе с ним она работала в поле, расчищала и выжигала участок, сеяла, собирала урожай и детей вырастила.

Старый Робби, напарник Карла Моринга, говорил, что Дейв Морэн — беглый матрос. Однажды он вдруг явился к Чэдуику и попросил работы. Шла уборка, рабочих рук не хватало, и Джордж поставил его на жнейку-сноповязалку. Дэйв оказался хорошим работником. Пожилой, но сильный, как ломовая лошадь, черномазый, коренастый, он вскоре стал расхаживать по ферме, как хозяин, покрикивая и распевая песни.

Джордж Чэдуик был славный человек, но скуповат: он думал только о том, сколько денег можно выжать из земли и скота да из людей, которые на него работают. Почти все они, проработав несколько месяцев, уходили, но Дэйв продержался на ферме в Илгарн-Роксе почти три года. Чэдуик уж совсем к нему привык, как вдруг Дэйв уложил заплечный мешок и отправился в Сэнди-Гэп искать золото.

С неделю вместо него работал Робби. Он слышал, как Чэдуик с сожалением говорил Сьюзен: «Лучше Дэйва у меня работника никогда не было. Как он все наладил во время прошлой уборки, когда у меня нога болела!»

— Если бы ты прибавил ему денег, может, он и остался бы, — сказала Сьюзен.

— С какой стати, Сюзи? — спросил Джордж, расстроившись при мысли о напрасной трате денег. — Дэйв был хорошим работником, но ведь он при первом случае пропивал и проигрывал все до гроша в Саутерн-Кросс.

— Что верно, то верно, — весело сказала Сьюзен, — Дэйв умел взять свое от жизни, не то что мы.

— Как это так? — Джордж не мог понять, что это нашло на жену. — Ферма у нас хорошая, верно? В банке кое-что отложено, ребята выросли и устроены, что еще нужно?

Сьюзен засмеялась своим веселым добродушным смехом.

— Тебе это по душе, Джордж, — сказала она. — Ты готов до старости ковыряться в земле и не знаешь даже, что на свете бывают радость и счастье. А с меня хватит. Мы тряслись над каждым горшком и работали как проклятые много лет. Пока дети были маленькие — еще куда ни шло, тогда я о себе не думала, все заботилась о них и о тебе. Но теперь у нас есть деньги и дети выросли. А я как будто заживо похоронена, вот мне и хочется немного встряхнуться.

Джордж уставился на нее в изумлении.

— Ты рехнулась, Сюзи, — сказал он.

— Ну и пусть. Все равно мне будет скучно без Дейва, — заявила Сьюзен. — Как начнет он, бывало, насвистывать или петь свои матросские песни, так все словно оживает. А тебе разве не нравилось, когда он присаживался к огоньку зимним вечером и сыпал шутками да рассказывал разные истории о заморских краях, где он побывал?

— Еще до сева вернется без гроша за душой и рад будет, чтобы его взяли обратно, — заикнулся было Джордж.

— Не очень-то я в это верю, — ответила Сьюзен.

Когда несколько месяцев спустя Дэйв прикатил на ферму, видно было, что он уже пропустил несколько кружек. Он оставил у ворот старый разбитый автомобиль, на котором приехал, и нетвердой походкой направился к дому.

— Что я тебе говорил! — заметил Джордж, обращаясь к жене.

Дэйв выглядел таким же оборванным и неприкаянным, как в тот день, когда отправился бродяжничать с мешком за плечами, но он поздоровался с Джорджем шумно и развязно.

— Здрасте, мистер Чэдуик! — воскликнул он. — Ну как она, жизнь?

— Неплохо, — Джордж немного помолчал с самодовольным видом.

— Небось опять на прежнюю работу хочешь, Дэйв?

— Работу свою можете оставить при себе, мистер Чэдуик, — пробасил Дэйв. — По правде сказать, мне здорово повезло — нашел в горах подходящий участок и продал его за пару тысчонок.

— Ах, Дэйв, — воскликнула Сьюзен, — как я рада!

Дэйв глянул на нее своими жгучими карими глазами, и она прочла в них то, о чем уже начинала догадываться.

— Приехал поделиться с вами хорошей новостью, — объявил он хвастливо, — и забрать кое-какое барахлишко, я его тут оставил, когда ушел на разведку.

Сьюзен ушла в дом, чтобы приготовить чай и покормить гостя. Дэйв намекнул, что не прочь переночевать, если мистер Чэдуик не возражает; он устроится на койке в кладовой, где хранится сбруя, и встанет чуть свет. Джордж заставил себя быть приветливым. Он расспрашивал, как идет разведка на новом месте, много ли народу застолбило участки, стоит ли ему пригнать туда овец, которые паслись на жнивье. Дэйв с увлечением говори о перспективах разведки и о том, что теперь в старом городишке близ рудников жизнь забьет ключом. Они проговорили часа два, потом Джордж сказал, что пора спать.

Он слышал, как Дэйв уехал еще затемно, и в голове его возник смутный вопрос, почему он так спешит. Немного погодя он подивился, что Сьюзен не приносит ему чашку чая, как обычно. Каждое утро она вставала до свету, трудолюбивая, как пчелка, и он был спокоен, что она разбудит его и мальчишку, который выгонял коров. В доме было необычно тихо, из загона доносилось мычание коров, солнце поднялось уже высоко, и Джордж решил наконец узнать, что нарушило давно заведенный порядок в доме.

— Тут-то он и нашел записку Сьюзен на кухонном столе, где был накрыт для него завтрак.

Дорогой Джордж!

Думаю, что долг свой я перед тобой выполнила. Работала не за страх, а за совесть, детей вырастила. Денег у тебя полно, сможешь нанять человека помогать тебе по дому. Дети уже взрослые, я им больше не нужна. Ты всегда только о деньгах думал, настоящей жизни я с тобой не видела, а Дэйв говорит, что мы можем поехать в Сидней и пожить в свое удовольствие на те деньги, что он выручил.

Мы с Дэйвом всегда нравились друг другу, и, надеюсь, ты не будешь очень горевать, что я ухожу с ним. Я совсем не чувствую себя старой, Джордж, а тебе я, как видно, уже не нужна.

Твоя любящая (бывшая) жена

Сьюзен.

Джордж долгое время носил письмо с собой и всем его показывал. Он даже не делал вида, что убивается или сердится. Вся эта история была для него настолько неожиданной, что он только спрашивал изумленно и недоверчиво: «Ну кто бы мог подумать, что Сюзи такое сделает? Вы бы поверили, что Сюзи выкинет такую штуку?»

Дети возмущались больше, чем он. Джон работал банковским клерком, а Мэвис — школьной учительницей. Оба считали, что мать опозорила их. Но Джордж не позволил им и слова сказать против Сьюзен.

— Нет, нет, — говорил он им, — ничего она не сделает. Она не опозорит вас. Почему бы ей не прокатиться в Сидней с Дэйвом Морэном, раз ей так захотелось? Скоро она вернется домой, и мы ни о чем даже вспоминать не будем.

— Что ты говоришь, отец, — возмутился Джон, — неужели ты ее примешь обратно?

— Вот что, сынок, — отвечал Джордж спокойно, — ты не знаешь, каково мне жить в Илгарн-Роксе без нее. И все-таки она права. Я больше думал о ферме и о том, чтобы наживать деньги, чем о чем-нибудь другом, и жизнь у Сюзи была скучная и тяжелая. Не могу я сердиться на нее, если ей захотелось уехать ненадолго, но, я думаю, ей скоро надоест этот неотесанный пьяница Дэйв Морэн, хотя Сьюзен все нипочем.

Два года спустя Дэйв Морэн вернулся в Гэп вместе с Сьюзен. Городок процветал. Старые рудники вновь открылись, и вокруг них вырастали груды отвала: зеленовато-серые и ржаво-красные глинистые бугры. Некоторые старатели все еще брали россыпное золото на равнине, простиравшейся от кряжа.

Дэйв встретил старого напарника и взял с ним на половинных началах участок, который сулил неплохие барыши.

Вот тогда-то он и Сьюзен поселились в домишке, прилепившемся к голому утесу, неподалеку от рудника Уинарра. Очень скоро домик принял обжитой, уютный вид. Зеленый вьюн обвивал шаткую веранду перед домиком, и Сьюзен сама сделала дорожку и посыпала ее галькой. В горшках у нее цвела герань, а навес позади дома покрывали крупные листья дикого винограда, который она заботливо поливала, сберегая каждую каплю воды после мытья посуды. Скоро миссис Морэн завела курицу с цыплятами и двух коз и возилась с ними без конца.

Все были уверены, что она совершенно счастлива с Дэйвом Морэном — такой она была всегда жизнерадостной и энергичной. Правда, Дэйв был в то время немного мрачным и угрюмым. Он растратил все деньги, и ничего у него не осталось, кроме Сьюзен. А в ней, судя по всему, он не мог быть уверен ни одного дня. Его ревность смешила всех, кроме Сьюзен, которая просто не обращала на это внимания, так же как на его дурное настроение и запои. Она без умолку болтала, и ее смех звенел так весело, словно они с Дэйвом были действительно самыми счастливыми людьми в Сэнди-Гэпе.

Когда Джордж Чэдуик узнал, что Сьюзен поселилась в Гэпе, он стал время от времени возить туда к мяснику то бычка, то жирных ягнят. Однажды под вечер, возвращаясь из города, он остановил грузовик перед лачугой и не спеша прошел по дорожке, усыпанной галькой, к крылечку.

— Джордж, какими судьбами! — воскликнула Сьюзен, увидев, что он стоит перед домом. — Как живешь?

— Плохо, Сюзи, — сказал он печально — с тех пор, как ты ушла, я сам не свой. Когда ты вернешься домой, Сюзи? Уже так давно…

— Заходи, садись, — приветливо пригласила его Сьюзен. — Какой ты измученный! Давай я тебя чаем напою.

Джордж вошел и уселся в крошечной комнатке, душной, как раскаленная жестянка. Сьюзен приготовила чай и подала лепешки, которые только что напекла, потому что Дэйв любил горячие лепешки с маслом к чаю, когда приходил с работы. Они мирно поговорили о том о сем. Джордж жаловался на ревматизм и на трудности с сезонными рабочими и прислугой.

— Надо тебе вернуться домой, Сюзи, — сказал он, — без тебя на ферме все прахом идет.

— Я никогда не вернусь домой, Джордж, — сказала Сьюзен твердо.

— Не говори так, — взмолился он. — Ты уже повидала жизнь, как хотела, теперь надо вернуться домой, Сюзи.

— Я еще мало видела, Джордж, — сказала Сьюзен. — И не всегда все у нас ладилось, могу тебе сказать по совести.

— Ну что ж, я, пожалуй, пойду. — Джордж поднялся во весь свой огромный рост и направился к двери, но в этот момент вошел Дэйв.

— Какого черта… — рявкнул он и шагнул к Джорджу.

— Не глупи, Дэйв, — прощебетала Сьюзен, — Джордж просто проходил мимо и заглянул узнать, как мы живем.

— Я не допущу, чтобы он совал свой нос в наши дела и сманивал тебя, — прорычал Дэйв.

— Я имею права зайти проведать свою жену, если мне хочется, — спокойно заметил Джордж.

— Она моя жена, и ты не имеешь права врываться ко мне в дом, будто ты здесь хозяин. Убирайся отсюда, не то я тебя вышвырну!

— Перестань, Дэйв, — остановила его Сьюзен. — Джордж ведь не хотел ничего плохого. Он только…

— Если бы он хотел поступить по-людски, он развелся бы с тобой и дал нам повенчаться чин чином, — буркнул Дэйв.

— Развестись с Сюзи? — спросил Джордж в ужасе. — Да никогда я этого не сделаю. Уж не думаешь ли ты, что с тобой разведусь, Сюзи?

Сьюзен засмеялась журчащим смехом, успокоившим обоих мужчин.

— Будет вам пререкаться, — воскликнула она. — Никакого развода я не хочу, пакость такая. Опять все начнут о нас сплетничать. А теперь, Джордж, ради бога, уходи, да не забывай после еды принимать щепотку соли от ревматизма, как я тебе велела.

Старый Робби и Карл Моринг вырыли шахту на горе, позади домишка Морэна. Возвращаясь с работы, они, как обычно, заглянули к Сьюзен и узнали от нее, что произошло. Робби ухмыльнулся при мысли о том, как он перескажет своим дружкам эту забавную историю. Молодой Карл нахмурился и, тяжело ступая, пошел колоть дрова, которые он каждый день складывал к ногам Сьюзен с угрюмой преданностью.

Молодой Карл — флегматичный дюжий парень, красивый и светловолосый, жил на квартире у Кэссиди, и все считали, что Лотта Кэссиди влюблена в него. Миссис Кэссиди рассказывала всем, что у Карла с Лоттой дело давно было слажено, когда «эта женщина приехала в Сэнди-Гэп и начала носиться с Карлом и его игрой». Теперь, видите ли, у него нет времени для Лотты, вечно торчит у Морэнов, то в покер играет, то на веранде наигрывает Сьюзен всякие старые песни на своем аккордеоне, а «Сьюзен Джейн усядется рядышком и распевает во весь голос. Стыдно ей путаться с молодым парнем, который ей в сыновья годится, — мало ей того, что мужняя жена, а живет с другим».

— Да будет вам, миссис Кэссиди, — урезонивал ее старый Робби, — зря вы ругаете Сьюзен. Что она, обольстительница какая-нибудь?

— Самая что ни на есть обольстительница, — упорствовала миссис Кэссиди. — Вот пойду к ней и скажу все, что я о ней думаю.

— Пойдите, пойдите, — давясь от смеха, подзуживал Робби, старый шутник.

Миссис Кэссиди явилась к Сьюзен, и та от души рассмеялась, услышав горестный рассказ миссис Кэссиди о том, как Лотта мучится из-за того, что Карл проводит время у Морэнов, и люди говорят, что стыдно миссис Морэн позволять такому молодому парню бегать за ней.

— О господи, вот беда-то! — В голубых глазах Сьюзен запрыгали огоньки. — Я скажу Карлу, чтобы он больше не приходил. Ему обязательно надо жениться на хорошей девушке вроде Лотты, миссис Кэссиди!

Но когда молодой Карл услышал о визите миссис Кэссиди к Сьюзен, он съехал с квартиры. Карл уговорил старого Робби разбить палатку и поселиться с ним возле рудника. Никакие просьбы Сьюзен не действовали, и он по-прежнему приходил к ней помочь по хозяйству. Дэйв в последнее время стал много пить. Ему лень было наколоть дрова и привезти воду. Сьюзен взялась было за это сама, но Карл избавил ее от забот.

Чтобы не остаться в долгу, она связала ему пару носков и залатала его вылинявшие синие бумажные штаны. Когда у Карла пошли нарывы, она ласково, по-матерински ухаживала за ним: делала припарки и давала лекарства. И всегда охотно слушала его рассказы о тяжелом, одиноком детстве. Сьюзен для того и заставляла его играть и петь, чтобы подбодрить, пробудить в нем веру в себя.

Но Робби говорил, что она так же приветлива и добра с другими старателями и рудокопами, которые собирались у Морэнов почти каждый вечер поболтать или перекинуться в покер.

Карл продолжал льнуть к Сьюзен, как осиротевший жеребенок, и Джордж Чэдуик заходил всякий раз, когда бывал в Сэнди-Гэпе. Из-за Карла Дэйв никогда не беспокоился, но мог приревновать и вспылить, если ему казалось, что кто-нибудь другой посматривает на Сьюзен. Он привык к тому, что Джордж Чэдуик заходит и приносит Сьюзен гостинцы — битых кур, сливки или овощи, и даже посмеивался над этими визитами, а когда случалось встретиться с Джорджем, охотно проводил с ним время. Дэйв растолстел и стал вялым. Дела на его участке шли не слишком хорошо. Его напарник жаловался, что Дэйв не помогает ему вытаскивать бадью: нет в нем прежней силы, и все сидит сложа руки, а другие пусть за него работают.

— Бедняга Дэйв, — говорила Сьюзен, — годы уж не те.

Она уговорила Руфа Лоулора, который разбогател на руднике Уинарра, устроить Дэйва в табачной лавке, где вся компания могла подработать, устраивая под шумок аукционы. Дэйв говорил, что с этой лавкой ему здорово повезло.

За несколько недель до рождества Джордж Чэдуик завернул к Морэнам по пути из городка.

Его долговязая фигура маячила на дорожке, но когда Сьюзен выглянула из открытой двери, он не захотел войти в дом.

— Джон и Мэвис приезжают домой на рождество, — сказал он, — в первый раз с тех пор, как ты ушла, Сюзи. Надо тебе теперь вернуться домой. Нехорошо, если Джон и Мэвис приедут, а тебя не будет. Поедем домой, Сюзи?

— Это еще что такое? — Дэйв показался позади Сьюзен. — Разве до тебя еще не дошло, что Сьюзен домой не вернется? Она здесь со мной останется до конца своих дней.

— Я не с тобой говорю, а с Сюзи, — ответил Джордж невозмутимо. — Я приехал сюда, чтобы забрать ее домой, и заберу.

— Убирайся с глаз моих… — Дэйв размахнулся.

Джордж увернулся от его увесистого кулака и, в свою очередь, приготовился нанести удар.

Сьюзен закричала пронзительно:

— Перестаньте! Перестаньте! Я не допущу, чтобы вы дрались из-за меня. Вот уеду и буду жить одна.

— Неужели ты уедешь, Сюзи? — Дэйв сердито посмотрел на нее.

— Не уезжай, Сюзи! — сказал Джордж просительным тоном.

— В чем дело? — спросил Карл, неторопливо выходя из-за дома. Его могучие плечи и загорелые обнаженные руки никогда не выглядели так внушительно.

— Угомони их, Карл, — попросила Сьюзен. — Джордж хочет, чтобы я вернулась домой, а Дэйв говорит, что я должна остаться здесь, и они готовы передраться из-за этого, старые дураки.

— А вы сами чего хотите? — спросил Карл.

— Я хочу уехать и пожить спокойно и весело, — сказала Сьюзен. — Какое они имеют право требовать, чтобы я им подчинялась?

— Понятно. — Карл взглянул на двоих мужчин. — Оставьте ее в покое, — сказал он.

На следующее утро всем в Сэнди-Гэпе стало известно, что Сьюзен ушла от Дэйва Морэна. И не одна, а с молодым Карлом. Ну, как вы это объясните? Никак, вот и все. По-настоящему она должна была бы вернуться к Джорджу Чэдуику и быть благодарна за то, что он может дать ей хорошую жизнь. А Карл должен был бы жениться на Лотте, которая любила его.

Да как бы не так! Сьюзен и молодой Карл Моринг уехали утренним дилижансом. «Может быть, мы с Карлом дураки, — писала Сьюзен в записке, которую оставила Дэйву, — но если нам все равно, так кому какое дело?»

— Я бы сам с ней уехал, хоть сегодня, — горевал старый Робби, — да и Руф Лоулор был бы не прочь. Нельзя же винить Сьюзен за то, что она мужчинам нравится. Она всегда такая приветливая и веселая, и ничто ее из себя не выведет. Говоришь с ней, а она, знай, смеется, как будто ей и впрямь с тобой весело. И когда человек с ней, так ему кажется, что он пуп земли, хоть он прекрасно знает, что ей все равно — увидит она его снова или нет. И, ей-богу, у нее до того синие глаза, черт их дери, — других таких на свете нет!

Ну, так как же, обольстительница Сьюзен или нет? Ни умом она не блистала, ни красотой. Она просто умела заставить человека полюбить себя на всю жизнь.

МАРЛИН

Поселок на склоне горы был почти невидим за деревьями. Он притаился среди камней и мокрого кустарника, высоко над долиной, в которой лежал скрытый туманом городок. Лачуги из досок, крытые мешковиной и листьями, были того же цвета, что камни и стволы деревьев. Они походили на земляные холмики — примитивные убежища с зияющими дырами входов. Только струйки дыма, которые, поднимаясь, таяли среди деревьев, свидетельствовали о том, что здесь живут люди.

Две всадницы, ехавшие по лесной дороге, заметили первый холмик, потом второй, третий и наконец сразу несколько хижин, обрамлявших небольшую поляну. Заливаясь лаем, выскочили собаки. Из-за хижин показались дети — босые, тощие, темнокожие, с блестящими глазами и спутанными черными волосами. Лежавший около костра мужчина сел и посмотрел на всадниц.

— Здравствуй, Бенжи! — окликнула его старшая, ехавшая на серой лошади. — Спите в такое утро! А где Молли?

Мужчина что-то проворчал, мрачно глядя на мокрую от дождя поляну. Из открытых входов стали появляться другие жители поселка, одетые в вылинявшие штаны цвета хаки, серые от грязи и пота юбки и рубашки, рваные жакеты и пиджаки — обноски горожан. Было ясно, что они спали в одежде.

— Здравствуйте, миссис Бойд, — сказало несколько женщин.

— Это мисс Сесили Аллисон, — объяснила миссис Бойд, представляя им девушку, сидевшую на гнедом жеребце. — Мисс Аллисон приехала из Англии; она собирается написать книгу об австралийских туземцах. Ей хотелось посмотреть ваш поселок.

— Мы не туземцы, а метисы, — ответил мрачный мужчина средних лет.

— И мы не принимаем в такой ранний час, — насмешливо добавил один из юношей. — Да и чего тут смотреть, в этой чертовой дыре!

— Что за выражения, Альберт?! Разве можно ругаться в присутствии дам? — сказала одна женщина и смущенно хихикнула.

— Как вы себя чувствуете, миссис Бойд?

— Хорошо, Тилли. А вот вы похожи на мокрых тонущих крыс. Почему вы к зиме не перенесли поселок на другое место, Джордж?

Миссис Бойд красиво сидела на своей породистой лошади и не уступала ей в выхоленности — опытная наездница и уверенная в себе женщина. Голос ее звучал властно, но приветливо и дружелюбно.

— А куда нам идти? — насмешливо спросила полная, моложавая на вид женщина, к боку который был привязан младенец. Она была босая. Некогда белое платье туго обтягивало ее полную грудь и бедра.

По толпе пробежал короткий смешок.

— Это единственное место во всем округе, где нам разрешают селиться, — мрачно ответил пожилой мужчина. — Вы же знаете это, миссис Бойд.

— Дождь идет уже два месяца, — бесстрастным тусклым голосом заметила одна из женщин.

— Как же вам удается сохранить хоть один сухой уголок в ваших хижинах и не промокнуть насквозь?

— Никак! — Все расхохотались, словно над веселой шуткой. — Наша одежда промокла до нитки. Во всем поселке не найдется ни одного сухого одеяла.

— Жаль, что мы не утки. Тогда вода скатывалась бы с наших спин.

— Безобразие, что вы так живете, — заявила миссис Бойд. — Но я приехала к вам сегодня по поводу Молли. Где она?

В толпе началось движение. Люди переглядывались и опускали глаза. Их жалкие отрепья, остатки чужой роскоши, на женщинах — яркие шарфики и пестрые свитера, надетые поверх замусоленных платьев, — придавали им странный и нелепый вид.

Все они были кареглазые и черноволосые, но цвет кожи у них был разный — от болезненно-желтого до темно-бронзового. Женщины были светлее, мужчины темнее. У большинства были расплющенные носы и толстые губы, но у некоторых черты лица были тонкие и правильные, и только глаза выдавали их туземное происхождение.

— Где Молли? — спросила миссис Бойд. — Я разрешила мистеру Эдуарду отвозить ее в кино по субботам, когда он сам ездит в город. Но на прошлой неделе она с ним не вернулась. Хотя он ждал ее целый час.

— Молли просто помешалась на кино, — фыркнула Руби.

— Это ее дело. Но как можно исчезать так внезапно! Она знает, сколько у нас сейчас забот, когда коровы возвращаются с пастбищ. Мистер Филипп и мистер Эдуард с ног сбиваются. Нынче утром мне самой пришлось отвозить почту. Молли очень нужна нам, она помогает доить коров и кормить телят.

— Молли славная девочка, — сказал Альберт.

— Но где она? Что случилось?

Толпа заволновалась. Этот вопрос был им явно неприятен, и они хотели уклониться от ответа. Слышались только какие-то неясные восклицания и предположения. Ни страха, ни удивления не чувствовалось, но все были как-то расстроены, и казалось, что им было неловко и смешно слушать вопросы миссис Бойд.

Миссис Бойд поняла, что они скрывают Молли. По-видимому, девочкой овладел какой-то странный каприз: таинственный зов зарослей, желание уйти к своим.

— А вы знаете, что Билл Библемун заболел воспалением легких и умер в больнице на прошлой неделе? — спросил кто-то.

Все живо подхватили эту тему.

— Какие были похороны, миссис Бойд!

— Капитан Армии Спасения сказал, что Билл попадет прямо в рай, потому что он был хорошим христианином.

— Что правда, то правда. Он кричал об этом на всех уличных сборищах и пел псалмы, даже когда бывал пьян.

— Какие красивые молитвы читали по нем.

— Да, о том, как он умылся кровью агнца, и о том, что грехи его стали белее снега.

— А дети у нас все переболели корью, — похвасталась Руби.

— Ну, а что случилось с Уили Вильямсом? — спросила миссис Бойд. — Он еще в прошлом месяце должен был прийти ко мне нарезать жердей для забора.

Говор смолк, из-под опустившихся ресниц метнулись настороженные взгляды. Слышались покашливания и хриплый шепот.

— Он уехал на север, — сказал Джордж.

— Ты хочешь сказать, что его посадили? Что же он натворил на этот раз?

— Знаете, миссис Бойд, Уили не виноват, — сказала Тилли Льюис. — Джо Уиггинс заявил, что у него из загона убежало несколько бычков, и предложил Уили по два шиллинга за каждого бычка, которого он поймает и приведет назад. Уили привел ему пару неклейменых бычков. Конечно, он думал, что это бычки мистера Уиггинса.

— Еще бы, по два шиллинга за штуку! — заметила миссис Бойд.

— Ну а когда инспектор обнаружил на бойне у Джо Уиггинса рыжие шкуры двух безрогих бычков, то мистер Уиггинс свалил все на Уили, и Уили получил за это два года.

— Все знают проделки Джо Уиггинса, — согласилась миссис Бойд. — Но Уилли не следовало трогать неклейменых бычков.

— Ах, миссис Бойд, Уили не такой. Он же без коров и быков жить не может. Но когда у него нет работы, он просто места себе не находит. Ему лишь бы при скоте быть.

— Я знаю, — добродушно засмеялась миссис Бойд. — Боюсь, что он не раз угонял и наших телят с дальних пастбищ. В прошлом году большинство стельных коров вернулось без телят, как будто мор на них напал.

— Когда корова телится в зарослях, миссис Бойд, то ведь и динго может схватить теленка, а не только…

— А не только Уили? Безусловно. Но я ставлю на Уили. Думаю, что все же Джо Уиггинсу наших телят досталось больше, чем диким собакам.

Лошадь, щипавшая молодую траву, сделала несколько шагов в сторону, и у входа в одну из хижин миссис Бойд увидела мужчину, спящего перед тлеющим костром. От влажного одеяла, которым он был укрыт, поднимался пар.

— Кто это? — спросила она.

— Это Чарли, — ответила непрерывно кашлявшая женщина. — Он болен.

— Лучше спрячьте эту бутылку, — посоветовала миссис Бойд. — Если инспектор заглянет сюда, кой-кому достанется за продажу Чарли этого лекарства. Откуда у него только деньги берутся на выпивку?

— Лавочники иногда покупают его рисунки для реклам.

— Он не лишен таланта, этот Чарли, — объяснила миссис Бойд своей спутнице. — Самоучка. Вы не могли бы показать мисс Аллисон несколько его рисунков, Лиззи?

Жена Чарли скользнула в хижину и вернулась, держа в руках черную ученическую тетрадь. Мисс Аллисон спешилась, чтобы посмотреть на рисунки — наброски людей и животных, изображение футбольного матча и финиша скачек.

Гордость за Чарли, почтительный интерес к рисункам, тревожное ожидание отражались на лицах друзей и родственников.

— Ну! — Миссис Бойд дернула повод и выпрямилась в седле. — Вы надумали наконец сказать мне, что с Молли? — спросила она с улыбкой, но очень твердо.

Выражение лиц вокруг нее сразу изменилось. Наступило хмурое, недоброжелательное молчание.

И вдруг раздался радостный возглас Тилли Льюис:

— Смотрите-ка, ведь это миссис Джексон! Ее скрутил ревматизм, но она поднялась и даже шляпу надела ради гостей!

Высохшая старушка в аккуратной черной шляпке шла через поляну. В ее истрепанном черном платье и потертом сером жакете чувствовалось трогательное старание сохранить приличный вид.

— Доброе утро, Мертл, — сказала миссис Бойд. — Мне очень жаль, что у вас ревматизм.

— Чего же удивительного, мисс Энн. — Метиска держалась с достоинством. Ее поблекшие глаза, обведенные черными кругами, смотрели снизу вверх на приятно улыбающуюся, свежую, пышущую здоровьем женщину на статной лошади. — Я не привыкла жить под открытым небом.

— Конечно, — согласилась миссис Бойд.

— Вы же знаете, что я выросла в миссии и служила в лучших здешних семьях, а теперь… Вы бы свинью не стали держать там, где мне приходится жить теперь.

— Нехорошо это, миссис Бойд, — пробормотал Джордж.

— Конечно, нехорошо, — опять охотно согласилась миссис Бойд, — но что я могу сделать? Вы согласитесь пойти в приют для престарелых, если мне удастся вас туда устроить, Мертл?

— Я уже побывала там. Полиция отправила меня туда из больницы после приступа ревматизма. Но я сбежала оттуда.

— Да, миссис Бойд, она сбежала оттуда, — подтвердило несколько взволнованных голосов. — Ей пришлось пройти сто тридцать с лишним миль, чтобы добраться сюда.

— Я не могла жить взаперти с кучей опустившихся старух, которые всячески оскорбляли меня. Я никогда не якшалась с кем попало. Я всегда была приличной женщиной, мисс Энн.

— Да, да, миссис Бойд, она ужасно приличная, — подхватил целый хор голосов.

— Никто не может этого отрицать.

— Я хочу только одного — умереть в своем собственном доме, как все приличные люди. Ведь дом, который ваш отец, мисс Энн, дал мне и Тому, — это мой дом. Мистер Генри не имел права выбрасывать нас оттуда.

— Она не хуже какого-нибудь старого туземца, тоскующего по охотничьим угодьям своих предков, — цинично заметил Альберт. — Они всегда хотят умереть в родных местах; только будучи метиской, миссис Джексон требует еще и крышу и постель.

— Я подумаю, Мертл, чем помочь вам, — обещала миссис Бойд.

— Забавно, не правда ли? — Альберт поднял глаза на миссис Бойд, небрежно отклонив назад свое стройное тело. — Вы внучка одного из первых поселенцев, который перестрелял больше чернокожих, чем кто-либо другой в этой стране. Миссис Джексон внучка одного из тех немногих, кто уцелел, и связана родственными узами с лучшими белыми семьями в округе. Но вы владеете землей и вас защищает закон, а если она попробует попросить в усадьбах еды или старой одежды, на нее натравят собак.

— И во всем округе нам разрешают селиться только здесь, — добавил чей-то голос.

— Придется принимать какие-то меры, — заявила миссис Бойд.

— Какие же? — спросил Альберт. — Вся земля вокруг разобрана. Она стала теперь частной собственностью. Нам не разрешают работать на рудниках. Нам не разрешают продавать рыбу, которую мы ловим, не разрешают ни охотиться, ни ставить капканы. Фермеры не хотят нанимать нас. Нас не берут на дорожные работы. Нам разрешается только получать наш жалкий паек и гнить заживо… Впрочем, идут разговоры, что нас собираются загнать в одну из этих проклятых резерваций, где больным туземцам — жалким остаткам прежних племен — разрешено спокойно доживать свои дни. Простите, что я повторяю местные сплетни.

— Вы не можете сказать, что я не старалась помочь вам, — возразила миссис Бойд. — Когда я могла, я давала вам работу на моей ферме.

Горькая улыбка искривила рот молодого человека.

— Да, и платили нам меньше половины того, что вам пришлось бы заплатить другим работникам.

— Альберт! — укоризненно вскричали несколько женщин. — Не обращайте на него внимания, миссис Бойд!

— Вы разговариваете, как один из этих ненормальных агитаторов, Альберт, — резко сказала миссис Бойд. — Если вы не поостережетесь, вас могут попросить отсюда.

— Я вспомню тогда, что вы мне это обещали, миссис Бойд, — со злой улыбкой ответил Альберт.

— Альберту тяжело быть без работы, миссис Бойд, — заступилась за него Руби. — Он такой толковый и читает и пишет не хуже любого белого. Когда он учился, он был способнее всех.

— Много я от этого выиграл, — проворчал Альберт. — Будь я дикарем, я бы и то лучше жил. В любом племени чернокожие делят друг с другом все, что у них есть. А белые хватают все только для себя — им плевать, если даже их родственники умирают с голода.

— А что, туземцы лучше относятся к метисам? — ясно и холодно прозвучал в ответ на его гневную речь голос мисс Аллисон.

— Во всяком случае, они не относятся к нам, как к гадам. — Что-то явно не понравилось Альберту: либо блеск волос мисс Аллисон, либо лошадь, которую она держала. — Там, на северо-западе, когда я был ребенком, я жил с племенем моей матери. Я никогда не думал, что я чем-то отличаюсь от них. Потом вдруг мой отец заинтересовался мною. Он отправил меня в школу в здешнем округе. Потом он умер; и вот с тех пор я все ищу себе работы.

— А вы не хотите вернуться к своим?

Альберт снова почувствовал прилив гнева.

— К своим? — переспросил он ядовито. — А кого я должен считать своими? Мой отец был таким же белокурым, как вы. Я теперь не смог бы жить в поселке чернокожих, хотя здесь ничуть не лучше. Я уже чужой там. Я мыслю по-другому. Все мы мыслим по-другому. Мы любим мыло и чистую одежду, когда нам удается ее достать… и книги. Нам нравится ходить в кино и на футбольные матчи. Я хочу работать, иметь свой дом, жену и детей. Но вот все, что у меня есть! И вот единственно, кого я могу назвать своими, — полукровок вроде меня самого.

— Не надо говорить с такой горечью, Альберт, — упрекнула его миссис Джексон. — Это не поможет.

— Ничто не поможет! — Он выбрался из толпы и скрылся за хижинами.

— Он злится потому, что не может найти работу, а протектор[1] не разрешает Пенни Карнарвон выйти за него замуж, — пояснила Руби. — Пенни работает, она очень хорошая служанка, и хозяева не хотят терять ее. Но она любит Альберта. Она говорит, что проведет протектора.

— Она сумеет.

— Стелла-то ведь сумела.

— Еще бы!

— Стелла разбила полный поднос посуды, чтобы ее уволили, потому что она хотела выйти замуж за Боба. Но хозяйка простила ее и только вычла стоимость посуды из ее жалованья. Тогда Стелле пришлось забеременеть и начать кокетничать с хозяином, после этого протектор решил, что ей лучше выйти замуж за Боба.

— Альберт сказал, что Пенни получит скоро небольшой отпуск и что тогда, может быть, им удастся пожениться и уехать на север. Он почти уверен, что там он сможет найти себе работу на одной из скотоводческих ферм.

— Но где же Молли? — опять повела свое наступление миссис Бойд.

Смех и болтовня прекратились. Люди стояли, смущенно переминаясь с ноги на ногу и тщетно ища, что бы сказать.

— Молли?

— Да, Молли. Бессмысленно делать вид, что вы не знаете, где она. Если она прячется и не хочет возвращаться домой, это ее дело. Но я должна буду сообщить в департамент…

— Здравствуйте, миссис Бойд! — в дверях хижины позади лошадей появилась девушка в розовом бумажном платье. Она была очень хорошенькая, крепкая, спокойная, но очень бледная. Она стояла, держа в руках небольшой сверток, завернутый в грязную шаль.

— Молли! — ахнула миссис Бойд. — У тебя родился ребенок?

Девушка, улыбаясь, кивнула.

— Но ведь ты сама еще ребенок. Тебе же еще шестнадцати нет! — воскликнула миссис Бойд.

— Мне исполнилось шестнадцать месяц тому назад, — спокойно возразила Молли.

— Это неслыханно! — возмутилась миссис Бойд. — Кто отец ребенка?

Глаза Молли смеялись.

— У меня было несколько друзей в городе.

Небольшая толпа, в напряженном молчании стоявшая вокруг, вздохнула с облегчением, и кое-где послышались приглушенные смешки.

— Постыдилась бы! — гневно сказала миссис Бойд. — Я была лучшего мнения о тебе, Молли. Я думала, что ты не похожа на других девушек. Ты столько лет жила с нами, я думала, что на тебя можно положиться.

— Не сердитесь, — тихо сказала Молли. — Я ничего не могла поделать… И я люблю мою малышку.

— Когда это случилось?

— Прошлой ночью.

Миссис Бойд с изумлением посмотрела на девушку. У Молли был измученный, но вполне здоровый вид.

— Как она? — спросила миссис Бойд у старухи, которая вышла из хижины и стала позади Молли. — Может быть, мне следует привезти сюда доктора или помочь устроить Молли в больницу?

— Я никогда не чувствовала себя лучше, — сказала Молли. — Тетя Мэй позаботится обо мне.

— Вам нет нужды беспокоиться, — пробормотала старуха. — Она легко отделалась. Я бы сама отправила ее в больницу, но все случилось так быстро.

— Покажи мне ребенка, — сказала миссис Бойд и, повернув лошадь, подъехала поближе к Молли.

— Она очень маленькая и красная, — извиняющимся голосом сказала Молли, нежно приподнимая грязную шаль.

Миссис Бойд наклонилась. Она никогда не видела более безобразного представителя рода человеческого, но в маленьком сморщенном личике было что-то странно знакомое. Сесили Аллисон потянула за собой лошадь и тоже подошла посмотреть на младенца.

— Мила, не правда ли? — с механической вежливостью проговорила она. — Как вы собираетесь назвать ее?

Молли закрыла личико девочки.

— Марлин, — ответила она радостно.

Дождь снова полил как из ведра, и метисы бросились в хижины, а всадницы поскакали обратно, стараясь держаться ближе к деревьям. Старшая из них как-то грузно осела в седле, странно постарев и помрачнев.

— Чем скорее их вышвырнут из нашего округа, тем лучше, — зло сказала она. — Совершенно аморальный сброд эти полукровки.

— А что можно сказать о белых, которые несут за них ответственность? — спросила девушка на гнедом жеребце.

Она не могла решить, была ли она свидетельницей трагедии или комедии. Хоть эти люди, у ног которых лежал преуспевающий городок, и жили хуже собак, в гнилых хижинах, среди темных зарослей, но все они хотели жить и мыслить как белые. Экзотическая кинозвезда и этот младенец в поселке отщепенцев — какое жестокое обвинение таится в такой картине! И все же мисс Аллисон казалось, что по простой человеческой доброте эти люди пощадили бабушку младенца. Они знали правду, скрытую за вызывающим ответом Молли. Удалось ли им это?

Еще до конца месяца метисов выселили из округа.

ПОБЕГ

Констебль Джон О’Ши был очень зол. Он ехал верхом из Мувигунды с тремя девочками-полукровками, привязанными сзади к седлу.

Он вспомнил, как трое мужчин — единственные белые на ферме — смотрели, как он седлал лошадь, пока отъезжал, а потом со смехом разгоняли туземок и лающих ему вслед собак. Почти все туземцы были на пастбище. «И слава богу, — думал О’Ши, — а то беды не оберешься».

Женщины и собаки долго бежали следом за ним с криком и воем; дети тоже выли и кричали. Наконец женщины отстали; девочки все еще всхлипывали.

Констебль О’Ши облегченно вздохнул, когда добрался до зарослей и выехал на ухабистую, твердую, как камень, дорогу, ведущую в Лорганс.

День стоял ясный, холодный и солнечный. Вдали расстилалась степь, серо-голубая, как зимнее море; на далеком горизонте синели гребни холмов. Акации кругом казались мертвыми, хотя после недавних дождей возле дороги еще оставались лужи и вокруг них на бурой земле, усеянной черными камнями, виднелись яркие пятна свежей зелени.

Констеблю О’Ши было очень неприятно, что ему приходится подбирать девочек-полукровок для приютов, созданных правительством по настоянию Управления по делам туземцев. Он считал, что человеку, призванному поддерживать престиж власти и охранять закон и порядок в отдаленных районах, такое занятие не к лицу.

Но ему было приказано прислать из Мувигунды трех девочек-полукровок. Их нужно было отправить поездом, который шел через Лорганс восьмого числа, и ему ничего не оставалось, как забрать детей и передать их чиновнику, ехавшему в этом поезде.

Скверное дело — отбирать детишек у матерей. Как эти женщины кричали, выли, галдели, умоляли, пытались спрятать детей и убежать с ними в лес! Одна из них вместе с перепуганным насмерть ребенком взобралась на дерево возле ручья. Ему удалось схватить девочку только поздно вечером, когда мать с ребенком тихонько спустились на землю и улеглись у костра.

О’Ши выругался. Он даже вспотел, когда вспомнил обо всем этом. А как смеялись над ним эти трое белых в Мувигунде, и ни один не вызвался помочь! Да от них и не дождешься помощи. Мерфи больше всех издевался, а ведь он отец одной из этих девочек, хотя признаться в этом у него не хватило духу. Правда, его нельзя винить: сейчас сожительство с цветной женщиной преследуется законом. Но тем не менее все знали, что Фитц Мерфи живет с туземкой уже много лет и у них есть дети.

Один Мак-Ичарн не побоялся сказать прямо:

— Твое счастье, что это не мои дети, О’Ши, а то не видать бы тебе их, как своих ушей!

Предстояли еще всякие формальности: надо было назвать девочек как-то по-новому, чтобы можно было их различать, но не давать фамилий родителей — ни белых, ни черных. «И к чему все это, — думал О’Ши, — раз все равно их завезут далеко от родителей и от родных мест».

Констебль О’Ши ломал голову, придумывая имена этим паршивым девчонкам. Сколько раз уже ему приходилось заниматься таким делом! Имя, под которым девочка была известна в лагере или на ферме, разрешалось оставить, но фамилию надо было обязательно переменить. О’Ши проклинал все эти правила.

На этот раз он узнал туземные имена детей — Мини, Наньджа и Курин. Молли, Полли и Долли было легче запомнить, он их так и записал — Молли, Полли и Долли. Но фамилии… О’Ши никак не мог придумать фамилии этим девчонкам. Отца и упоминать нельзя. Пожалуй, можно взять название фермы или местечка.

— А что по-туземному значит Мувигунда? — спросил он Мак-Ичарна.

— Энтхилл[2].

— Сойдет, — засмеялся О’Ши и рядом с «Молли» поставил «Энтхилл». — Ну, а вы, ребята, может быть, кто-нибудь одолжит ребенку имя?

— Еще чего! — рявкнул Мерфи.

— Что, Мерфи, вспомнил, что каждое твое слово может быть уликой против тебя, а? — сухо заметил О’Ши.

Мужчины расхохотались.

— А под моей фамилией можешь хоть всех записать! — крикнул Мак-Ичарн. — Видит бог, я от туземок держусь подальше.

— Ладно!

О’Ши нацарапал рядом с именем другой девочки «Мак-Ичарн».

— А для младшей?

— Это та, за которой тебе пришлось изрядно побегать, а, сержант? — ухмыльнулся Мак-Донован, пожилой старатель, приехавший на ферму за продуктами.

— Назови ее Смолл[3], да и все тут, — предложил Мак-Ичарн.

О’Ши был ему очень благодарен за совет.

— Ну вот, — проговорил он, складывая свой отчет и засовывая вместе с пачкой бумаг в боковой карман кителя, — теперь они настоящие молодые леди, и фамилии у них что надо.

Беда только, что он не помнил, которая из них каким названа именем, а девочки не знали, кто из них Молли, Полли или Долли. Они отзывались только на свои старые имена. Ну, черт с ними, стоит ли беспокоиться об этом! В управлении как-нибудь разберутся!

Настроение О’Ши не улучшалось. Конь его, сильный и норовистый, которому и в спокойном состоянии нужна была хорошая узда, сейчас злился оттого, что на спине у него сидели эти три вонючие девчонки. И хоть весили они не больше, чем связка битых голубей, их костлявые тельца и болтающиеся ноги раздражали Чифа. Он то и дело кидался в сторону и бил задом, пытаясь сбросить их. Но девчонки прилипли к нему, как пиявки, хоть и были связаны. Старшую О’Ши привязал к своему поясу, а остальных — к ней.

К полудню стало очень жарко, над головой синело небо, солнце слепило глаза. Когда О’Ши захотелось пить, он и девочкам дал по глотку воды из фляги, а заодно и по кусочку мяса и хлеба, которые захватил с фермы.

Дети были так напуганы, что, если О’Ши заговаривал с ними, они только молча таращили на него глазенки. Он знал, что ему придется еще раз кормить их, и поэтому старался расходовать припасы поэкономней.

Да, не ждал он такого развлечения. Он был уверен, что Мак-Ичарн отвезет девочек в Лорганс на своей машине. Но тот отказался под благовидным предлогом, заявив, что у него важное дело в Этель-Крик, за сто миль, совсем в другой стороне, а машина с фермы ушла на пастбище.

Констебль О’Ши понимал, что раз ему приказано доставить девочек в трехдневный срок к поезду, значит, он за это отвечает. Ничего не оставалось, как только посадить их позади себя и привязать к седлу. И еще придется где-то заночевать.

Правда, он мог бы заехать на ферму Сэнди-Гэп и попросить управляющего устроить их на ночь. Но еще раз терпеть эти насмешки и грубые шутки! Нет уж, черта с два! Конечно, не большое это удовольствие — ночевать на дороге и сторожить девчонок. И одеял у него нет. Придется им спать у костра. На землю можно постелить плащ и укрыться им, а под голову подложить седло.

Вечером, когда он снял детей с гнедого, ему хотелось развязать ремни, стянутые у них вокруг пояса, но он знал очень хорошо, что произойдет, если они почувствуют свободу. Они исчезнут с быстротой молнии. И хотя они еще маленькие, они знают здешние места лучше, чем он. Они живо доберутся до Мувигунды. И придется ему как дураку ехать за ними обратно, снова ловить их и снова везти!

Будь здесь Чарли Тэн, его помощник, туземец, он и за детьми бы присмотрел и костер бы разложил. Но Чарли сейчас в Микатаре — дает показания на процессе по делу туземцев. Придется детей не развязывать, а костер разложить самому.

Проклиная судьбу, О’Ши приволок охапку сучьев и развел костер. Он проклинал себя за то, что заехал в такую глушь, погнавшись за повышением, проклинал Мерфи и вообще всех на Северо-Западе, кто производит на свет полукровок; проклинал Мак-Ичарна за то, что тот явно не хотел помочь перевезти девчонок с фермы; проклинал уполномоченного по защите прав цветных и чиновников управления за их подлую повадку сваливать свою работу в отдаленных районах на полицию; проклинал всех доброжелателей, веривших, что правительство должно «как-то помочь» девочкам-полукровкам, хотя никто не знал, как именно.

Три маленькие девчушки сидели на земле, наблюдая за ним. Три пары красивых темных глаз зорко и настороженно следили за каждым его движением. Он считал, что старшей девочке лет девять, двум остальным — восемь и семь.

И оттого, что дети с таким испугом смотрели на него, настроение О’Ши стало еще хуже, хотя он сам в этом бы не признался. Как будто он людоед, который вот-вот сожрет их. Ведь он молод, красив и может гордиться, что добросовестно, но не грубо исполняет свои обязанности.

Нужно обладать добрым именем, чтобы разъезжать по такому району, где он единственный полицейский почти на сотню миль вокруг и где в крайних случаях приходится рассчитывать лишь на помощь владельцев ферм и управляющих шахтами. А эту работу он ненавидел, потому что она создавала ему дурную славу на фермах. Он скорее бросился бы разнимать толпу пьяных драчунов, чем собирать девочек-полукровок для управления. И почему они сами не занимаются этими грязными делами?

Да, самое неприятное, что его заставили приложить руку к такому грязному делу. Спроси любую женщину, как она посмотрит на то, что у нее отнимут детей, да еще если она знает, что больше никогда не увидит их? Например, его жену…

Констебль О’Ши даже улыбнулся, представив, как кто-то пытается отнять у Нэнси трех ее белоголовых девчушек и сынишку.

Накормив и напоив детей, он из предосторожности связал им руки ремнями из сыромятной кожи, чтобы девочки не развязались и не убежали. Они сбились в кучку, немного поплакали и заснули, видимо, потеряв всякую надежду на побег. Констебль О’Ши растянулся по другую сторону костра и беспокойно задремал.

На второй день к вечеру О’Ши перевалил через горы и обходной дорогой подъехал к Лоргансу. Он нарочно приехал туда в сумерки, чтобы никто его не видел.

Несколько лет назад Лорганс был заброшенным горняцким городком; от старой шахты там оставались лишь стропила над кучей мусора, а от города — пивная да развалины магазинов, напоминавшие о былом благополучии. Но железная дорога в миле от города продолжала действовать, и, как только снова открылся рудник, в городе опять закипела жизнь. Добыча золота — прибыльное дело.

Констебль О’Ши получил назначение вскоре после того, как на равнину у подножия гор хлынули потоки людей. Закладывались новые шахты, снова открывались магазины. За несколько месяцев население Лорганса достигло 300–400 душ, и О’Ши перевез жену и детей в новый, хороший дом у въезда в город, где помещался и полицейский участок.

У ворот своего двора, за домом, О’Ши спешился и снял с лошади Мини, Наньджу и Курин. Ему не хотелось, чтобы жена увидела его в седле с этими ребятишками, привязанными сзади, и подняла насмех. Вечно она подтрунивает над ним!

Конечно, если бы не ее веселый характер, разве она была бы такая спокойная и толстая в этой проклятой дыре? И все-таки О’Ши не допустит, чтобы она над ним смеялась.

Залаяла собака, увидев его. На лай из дома поспешно вышла миссис О’Ши, окруженная детьми. Она была крупная, светловолосая, моложавая, с полной грудью, всегда веселая и жизнерадостная. И дети были похожи на нее: такие же светловолосые и розовые. Возбужденные, радостные, они кинулись навстречу отцу. Он подхватил сына на руки, а девочки повисли на нем.

Миссис О’Ши первая заметила трех девочек-полукровок. Они прижались друг к другу и смотрели на нее широко раскрытыми печальными глазами.

— Джек! — воскликнула она. — Бедняжки! Что ты с ними будешь делать?

— А что, по-твоему? — раздраженно ответил О’Ши. — Держать их для собственного удовольствия?

Дочки догадались, что О’Ши привез этих девочек на своем коне, и засыпали отца вопросами:

— Папа, ты катал их на своей лошади?

— Почему ты нас не катаешь, папа?

— Я тоже хочу покататься с тобой на Чифе, папа.

— И я хочу покататься…

— Можно мне покататься, папа?

Туземки удивленно уставились на белых детей. Как это они могут так спокойно и смело разговаривать с полицейским?

— Неужели ты не можешь их развязать? — запротестовала миссис О’Ши, которой было очень жаль этих несчастных детишек.

— Но ведь они как дикие птицы, — раздраженно сказал констебль О’Ши. — Им только дай волю, так они пулей долетят до Мувигунды. А потом снова ловить их, да с каким трудом! Нет уж, ни за что, хоть озолоти меня!

Он опустил сына на землю и направился к сараю из рифленого железа, с маленьким квадратным окошком, затянутым колючей проволокой. Отпер дверь и распахнул ее.

— Эй, вы, сюда! — позвал он. — Ничего вам не будет. Хозяйка сейчас даст поесть.

Мини, Наньджа и Курин медленно, неохотно направились к двери, с отчаянием озираясь по сторонам, словно ища спасения от темного сарая.

Сарай этот служил карцером, но туда редко кого-нибудь сажали, разве какого-нибудь пьяного или туземца.

— Не запирай их туда, Джек, — просила жена. — Они умрут от страха. Да и ночи сейчас страшно холодные.

— Но не в дом же их брать! — возразил О’Ши.

— А что если в комнату в конце веранды? Они там ничего не сделают, — упрашивала миссис О’Ши. — Я их проведу туда, пока ты покормишь Чифа.

— Ладно, как хочешь. А завтра их надо отмыть и продезинфицировать.

О’Ши сбросил свой синий китель, повесил его на столб и стал снимать с лошади сбрую.

— За мной, девочки! — весело позвала миссис О’Ши.

Они потянулись за ней по двору.

Ее собственные дети с любопытством пошли за ними.

— Идите допивайте чай, — сказала мать. — А ты, Фил, последи, чтобы Бобби не пролил какао на скатерть.

Констебль О’Ши расстегнул подпругу, снял седло и понес в конюшню, а гнедой пошел за ним. О’Ши задал коню корму, почистил его, налил воды в поилку возле конюшни и только потом уже вошел в дом.

Сынишка сидел на своем высоком стульчике, а три девочки такого же возраста, что и полукровки, оживленно болтали, заканчивая ужин. Какие они свеженькие и красивые, с аккуратно заплетенными косичками и ситцевыми передничками поверх платьев! Нэнси — чудесная мать: дети у нее к ужину всегда чистые и нарядные, а к возвращению мужа из долгих поездок все вокруг так и сверкает.

Но сегодня, поджаривая ему мясо, Нэнси казалась немного расстроенной. Ее спокойное, терпимое отношение к жизни в Лоргансе было поколеблено.

— Я буду рада, когда мы уедем отсюда, — проговорила она, ставя перед мужем большую тарелку с мясом, яйцами и жареным картофелем. — Мне так неприятно, что тебе приходится увозить детей!

— А мне-то, думаешь, каково? — раздраженно сказал О’Ши. — Если управление хочет, чтобы я занимался такими делами, пусть дадут мне машину или хотя бы повозку.

— Просто стыд! У матери отбирают ребенка! — воскликнула миссис О’Ши. — Женщины теперь месяцами будут ходить ко мне из Мувигунды и спрашивать, что сделали с их детьми. А что я могу им сказать?

— Скажи, как говорила раньше, что их увезли на Юг и сделают из них молодых леди.

— Они не верят мне. Нельзя же без конца обманывать! Одно я знаю: больше они никогда не увидят своих детей. И дети и матери забудут друг друга.

— Самое главное, — напомнил ей О’Ши, — что мы спасаем детей от распутной жизни в туземных поселках.

— Очень хорошо! — возмутилась жена. — Но что из этого выходит? Научатся они читать и писать, станут служанками, но все равно многие из них будут распутничать в городах. Только там им еще хуже, потому что они среди чужих. Если девушка-полукровка родит ребенка, то здесь никто не видит в этом ничего позорного, а там, на Юге, это позор. А почему бы не отпустить их домой? Пусть работают на ферме, выходят замуж. Ведь женщин здесь так мало, что даже полукровки нарасхват.

— А я виноват, что ли? — О’Ши резко отвернулся. Потом уселся в кресло поближе к огню, сбросил сапоги и вытянул свои длинные ноги в вязаных носках.

— Помнишь Эмелину с фермы Кулиджи? — продолжала миссис О’Ши. — Она просто уселась под нашим забором и выла несколько дней, когда у нее забрали девочку. Вот уж действительно, Джек, разбили ей сердце, и она умерла от горя.

— Господи, Нэнси, — возмутился О’Ши, — отстань ты с этими детьми, хватит с меня и того, что я как дурак тащился с ними из такой дали.

Мини, Наньджа и Курин, сидя в задней комнате на полу, слышали весь разговор, впервые они узнали что-то об ожидавшей их участи. Они слушали внимательно, уставившись на квадрат окна, затянутый колючей проволокой.

Чутко прислушиваясь к каждому звуку или шуму, девочки живо представляли себе все, что происходит сейчас в освещенной кухне: они разглядели ее, когда проходили через веранду. Сейчас констебль О’Ши ужинает, а его жена стоит рядом и разговаривает с ним.

Они слышали, как мать отрезала хлеб, когда одна из девочек попросила еще хлеба с вареньем, и как мальчик получил шлепок за то, что влез руками в варенье. Он заревел, и отец, сняв его с высокого стула, посадил к себе на колени, поближе к огню. Девочкам тоже захотелось посидеть на коленях у отца, но он пригрозил, что отправит их спать, если они не успокоятся и не будут вести себя как следует.

Накормив семью, миссис О’Ши стала собирать что-нибудь поесть «этим бедняжкам». Вот она повернула ключ в двери комнаты в конце веранды и появилась с тарелкой хлеба, намазанного вареньем, и кружками чаю на подносе. Она поставила перед каждой из девочек эмалированную кружку с чаем, а посередине тарелку хлеба с вареньем. Делить она ничего не стала. Миссис О’Ши знала, что они точнейшим образом сделают это сами.

Девочки были привязаны одна к другой ремнями. Руки их тоже были связаны вместе. Миссис О’Ши, улыбаясь, наклонилась к ним, по-матерински стараясь их ободрить. Ей было тяжело видеть, что они так напуганы и молчаливы. Такие маленькие, худенькие, темноволосые, такие у них большие карие глаза, опушенные загнутыми ресницами. От платьев на их тощих фигурках остались лишь какие-то лохмотья линялого голубого цвета.

Комната была самой настоящей камерой, только что не называлась так. Она, видимо, предназначалась для более важных преступников. Там стояли стол, стул и кровать, покрытая голубовато-серым одеялом. Окно было без стекла, но затянуто двойными рядами колючей проволоки. «Дверь будет заперта, — подумала миссис О’Ши, — полукровкам никак не убежать». И она решила распорядиться по-своему: стала на колени и крепкими белыми зубами развязала ремень, связывавший девочек; потом сняла сыромятные ремни, впившиеся в их худенькие смуглые ручонки.

Она понимала, что Джек разозлится, если узнает, что она сделала. Утром она собиралась связать их снова. На девочек можно положиться, они не скажут. «Вот и хорошо, что я так сделала, — думала миссис О’Ши, — а то ни на минутку на заснешь, зная, что эти бедняжки сидят там несчастные, связанные, в холоде». Она стянула с кровати одеяло и бросила им на пол.

— Ну, вот, — весело сказала она, — будьте умницами, хорошо? Вы ведь не вздумаете убежать? Хозяин убьет меня, если вы убежите.

Миссис О’Ши ушла, заперев за собой дверь. Мини, Наньджа и Курин с жадностью набросились на толстые ломти хлеба с вареньем и сладкий теплый чай со сгущенным молоком.

В комнате было темно, виднелся только квадратик звездного неба в рамке окна, пересеченного колючей проволокой. Съев хлеб с вареньем и выпив чай, Мини подкралась к окну.

Девочка осторожно выглянула. За домом полицейского, позади конюшни и загона, поднималась темная стена гор. Мини была видна дорога, по которой они ехали с констеблем О’Ши; она огибала шахту, старый участок и исчезла в темной гуще деревьев. Мини потянула носом воздух, по телу ее пробежала дрожь, и для Наньджи и Курин этого было достаточно. Решение пришло само собой. Взгляды их встретились, умные, настороженные.

Прижавшись к стене, Мини начала ощупывать колючую проволоку. Она трогала каждый ряд в том месте, где он прикреплялся гвоздями к деревянной раме. Ее темные пальчики сжимались, переплетались и продвигались все дальше и дальше. Она перебрала несколько рядов проволоки и, наконец, сияющими глазами взглянула на Наньджу и Курин. Они подкрались к ней и увидели несколько гвоздей, которые шатались. Рама настолько ссохлась, что легко было вынуть гвозди и отогнуть проволоку. Тогда через отверстие детское тельце вполне пролезет. Девочки вернулись на свое место и стали настороженно ждать. Курин заснула. Ее головка упала Наньдже на плечо; Наньджа и Мини напряженно и внимательно прислушивались к тому, что делается в кухне.

Миссис О’Ши уложила мальчика спать. Разула девочек, вымыла им ноги и расчесала волосы. Им не хотелось спать. Полицейский рассказал им сказку о трех поросятах. Потом девочки стали целовать его, приговаривая «спокойной ночи, папа», и, наконец, убежали, смеясь и болтая.

— Не забудьте помолиться! — крикнула им миссис О’Ши.

Словно вспоминая слова праздничной песни, девочки одна за другой стали повторять:

О Боженька кроткий,

Открой мне врата.

Невинного крошки

Молитва чиста.

Миссис О’Ши прошла к девочкам в комнату, поцеловала их и потушила свет. Потом надо было вымыть посуду. Она хлопотала в кухне, убирая со стола, и оживленно болтала с мужем. Наконец, он зевнул и потянулся.

— Устал я до смерти. Не пора ли на боковую? — сказал он.

Они пошли в свою спальню. Мини и Наньджа слышали, как они ходили там, как раздевались. Потом заскрипела кровать. Некоторое время полицейский и его жена тихонько переговаривались. Слышался легкий смех миссис О’Ши. Потом все затихло.

Через тонкие перегородки доносилось лишь мерное дыхание двух людей. Они спали глубоким спокойным сном, время от времени вздыхая или всхрапывая.

Мини и Наньджа поняли друг друга без слов. Они разбудили Курин. Она сейчас же сообразила зачем. У всех была лишь одна мысль, и им некогда было раздумывать, правда или нет, что полицейский может убить свою жену, если узнает, что она развязала им руки.

Одно желание было сильнее всего: убежать, пробраться через горы, равнины назад, в поселок своего родного племени. Придется идти по незнакомым местам. Их завезли далеко, по ту сторону гор, которыми для них раньше кончался мир. Там, среди этих таинственных голубых гор, жил страшный нэрлу[4], говорила Вонкена, нэрлу, который выскакивает из темноты, словно лягушка, когда в Мувигунде праздник.

Девочки слышали, как пели женщины, чтобы отогнать его, и видели, как сама старая Нардада вставала и швыряла в него горящим поленом, если он слишком близко подходил к костру. Они дрожали от страха при одной мысли, что им придется ночью проходить по местам, где живет нэрлу.

Но ведь они такие маленькие, незаметные, думала Мини, они сумеют добраться до Мувигунды так, что он их и не увидит. Как бы там ни было, но страх придется пересилить, иначе они навек будут разлучены с матерями и родиной.

Мини подкралась к окну и стала расшатывать гвозди. Вытащила их. Оглядела двор. Все спокойно. Она отогнула проволоку в том месте, где она была раскручена. Отверстие получилось как раз такое, что Мини смогла пролезть. Наньджа подняла Курин. Мини протащила ее через окно и опустила на землю. Наньджа застряла и с трудом перелезла к ним.

На мгновение они притаились в тени дома, боясь, что собака может наброситься на них и тогда ее лай разбудит констебля О’Ши и его жену. Потом под верандой пробрались дальше. Осторожно ступая, они пересекли усыпанный галькой двор и вышли на дорогу, не задев ни камушка.

Босые загрубелые ножонки быстро и бесшумно несли их по дороге к горам. Через несколько минут город остался позади. Они стали взбираться на гору, их обступили темные деревья. Скрипела и шептала странными голосами акация, боярышник отбрасывал черные тени — тени, которые расползались, хватали их и с хихиканьем ускользали. Наньджа и Курин прижались к Мини. Девочки отпрянули, когда длинные ветки сухого дерева, словно руки, протянулись к ним навстречу. Они бросились бежать через кустарник. Заросли стали гуще. Из каждого куста на них смотрели, следили за ними какие-то извивающиеся существа. Тонкие, костлявые пальцы царапали ноги, рвали на них платья. А они все бежали, пока наконец не добрались до ущелья между двумя большими холмами.

У подножия холмов открылся пруд. Но Мини свернула в сторону. Она знала, что в темной воде таятся самые страшные чудовища. В пруду раздались зловещие звуки: «Уок, уок». Девочки бросились на холм. Большие выветренные скалы казались им не такими страшными, как деревья. Но и тут, пробираясь в тени от камня к камню, они то и дело останавливались, сердце бешено колотилось в груди, они прислушивались и оглядывались по сторонам, прежде чем двинуться дальше.

Показалась луна. Словно потертая серебряная тарелка, высунулась она из-за гор. Только она поднялась немного, вдруг по ней скользнула какая-то тень. Толстое, неуклюжее существо прыгало по земле в их сторону. Это нэрлу. Мини, Наньджа и Курин были уверены в этом. Тот самый страшный злой дух, который вот так же, как сейчас, прыгал у костра во время ночного празднества. Девочки только не заметили, такие ли на этом нэрлу белые отметины. Здесь не было Нардады, чтобы отогнать его горящим поленом. Мини повернулась и побежала назад, Наньджа и Курин кинулись за ней, тем же путем — снова через ущелье, через темный кустарник на дорогу, которая вела к шахтам, к городу, к полицейскому участку.

Заря едва занималась, когда они добрались до дома полицейского, пролезли под забором, перебежали через усыпанный галькой двор и пробрались под верандой к задней стене дома. Над окном по-прежнему висела колючая проволока. Мини протиснулась через окно. Наньджа подняла Курин, потом влезла сама.

Скорчившись, они снова уселись на полу, взгляды их встретились, как бы совещаясь. Молча они согласились, что страх перед будущим ничто по сравнению с ужасами, которые они пережили. Им даже приятно было слушать, как спокойно дышат полицейский и его жена, время от времени всхрапывая.

Мини подкралась к окну, нашла гвозди, которые она оставила на выступе, всунула их обратно и закрутила проволоку. Потом подошла к Наньдже и Курин, растянувшимся на полу, и накрыла их одеялом.

Через несколько часов, когда миссис О’Ши принесла девочкам кашу с молоком, они все еще спали, завернувшись, словно гусеничные куколки в кокон, в грязное одеяло.

— Вот хорошие девочки! — весело проговорила миссис О’Ши. — Я знала, что вам можно поверить. Вы только немножко черные, а немножко все-таки белые.

— Угу, — вздохнула Мини, подумав, не поэтому ли они и вернулись в дом белого.

Миссис О’Ши, слегка смущаясь, снова связала девочек и стянула им руки сыромятными ремнями.

РОЖДЕСТВО В ИЕНДЕ

«Рождество в Иенде, — писал Чарльз Вуд своей матери. — Пятьдесят градусов в тени. Кругом ослепительное белое марево. С веранды усадьбы, где я сижу, видна каменистая бурая равнина и небо, бледно-голубое, словно выгоревшее от палящего зноя. Туземцы играют в свои игры».

Чарльз оторвался от письма — взрывы смеха сменились хриплыми голосами и звонким хихиканьем молодых туземок. Это Джок Мак-Леод и Пит Ларсен тоже попытали счастья, но оба растянулись в пыли.

«Чернокожие аплодируют, — продолжал писать Чарльз. — Несколько мужчин, их жены и дети. Отвратительные, грязные создания — эти австралийские аборигены. Они постепенно вырождаются здесь, на отдаленных скотоводческих фермах. Мне они омерзительны. В особенности женщины. С ними даже невозможно нормально разговаривать. Но надо признать, что наездники и скотоводы они великолепные».

Старая туземка отделилась от группы мужчин, поднялась на веранду и встала в дверях гостиной. У нее было скуластое темно-коричневое лицо, на голове ветхая мужская шляпа, одежда висела лохмотьями, прикрывая тонкие, как палки, ноги. Она стояла перед Чарльзом с выражением сдержанного достоинства на лице.

— Близится буря, — сказала женщина. — Что ты думаешь делать с овцами на реке, Чарли?

— Ты же знаешь, что тебе запрещено входить на веранду, — закричал Чарльз, вздрогнув при ее неожиданном появлении.

— Ием, — пробормотала старая туземка; в ее темных мутных глазах не отразилось ни малейшего испуга. — Река разольется. Может быть, сегодня ночью.

Чарльз посмотрел на небо. Ясное, невыразимой голубизны, оно не таило в себе ни малейших признаков туч. На светлой линии горизонта не было ни единого темного пятнышка. Если бы надвигалась гроза, вершины тех невысоких гор на севере потемнели бы от скопления туч.

— Убирайся, — отрезал Чарльз. — Нечего мне голову морочить!

Однако он дал себе слово пойти и осмотреть окрестности, как только закончит письмо.

Старая туземка повернулась и пошла прочь. Чарльз видел, как она снова присоединилась к группе мужчин и девушек, которые, хихикая, наблюдали за борющимися Джоком и Питом, — оба не слишком твердо держались на ногах и после двух-трех бестолковых ударов повалились на землю, вызвав новый взрыв веселья у темнокожих.

Две самые молодые туземки и старая Мэтти отделились от группы и быстро побежали по равнине в сторону пастбища.

В том месте, где река делила песчаную равнину на бесчисленное количество плоских островков, паслось несколько тысяч овец и ягнят.

Не хватает только, чтобы предсказание Мэтти сбылось и река действительно вышла из берегов, размышлял Чарльз. Отогнать овец и ягнят повыше к горному кряжу почти невозможно, если не поднять на это людей немедленно. А попробуй-ка прерви их рождественский кутеж! Да разве добьешься от них чего-нибудь путного, пока они не протрезвятся как следует?

Но никаких признаков изменения погоды пока не было видно. Такие ясные знойные дни стояли вот уже шесть месяцев. Собственно говоря, с тех самых пор, как он приехал в Иенду.

Чарльз предался грустным воспоминаниям. Шесть месяцев назад он бросил прилично оплачиваемую работу в Лондоне, решив набраться «колониального опыта». Он мечтал об интересной, полной приключений жизни на обширных просторах Австралии, о которой он столько наслышался; представлял себе, как он будет объезжать диких лошадей, сгонять скот и ухаживать за красивой, смелой дочерью какого-нибудь богатого владельца скотоводческой фермы.

Чтобы осуществить эту мечту, он заказал себе билет на пароход до Фримантля и прибыл туда с чемоданчиком в руках и несколькими шиллингами в кармане. Чарльз ступил на незнакомую землю, исполненный гордости за свой смелый поступок. Его беспокоила только мысль о том, как мать воспримет это проявление независимости с его стороны — ведь он ушел из дому не попрощавшись и уже с дороги сообщил ей о своем решении.

По совету одного случайного попутчика, вспоминал Чарльз, во Фримантле он отправился в контору агентства по продаже земли и скота. Там он объяснил, что хотел бы поработать на скотоводческой ферме, расположенной подальше от побережья; он хочет изучить скотоводческое дело, чтобы позднее самому приобрести такую же ферму. Ему казалось, что подобное объяснение произведет на всех внушительное впечатление.

Случилось так, что в конторе в это время находился мистер Гулд из Иенды, и, как он рассказывал потом, «вид молодого человека его растрогал». Чарльз принадлежал как раз к тому типу молодых англичан, которым любят покровительствовать богатые фермеры. Он мог бы поработать в Иенде год-два или до тех пор, пока не осуществит свое намерение и не купит собственный участок, сказал мистер Гулд.

Нет, Чарльз не умеет подковывать лошадей, ничего не смыслит ни в овцах, ни в крупном рогатом скоте, но постарается поскорее всему обучиться.

— Вот это мне нравится, — сказал мистер Гулд и тут же назначил ему плату: первые несколько месяцев он будет получать только на карманные расходы; но Чарльз может столоваться в усадьбе, есть за одним столом с хозяевами, пока не закончится срок его обучения. Одним словом, ему не придется поступиться своим достоинством, хоть он и будет всего-навсего учеником.

Две дочери мистера Гулда жили в это время в Иенде. Чарльза радовала перспектива с ними познакомиться. Он уже представлял, как покажет себя с самой лучшей стороны, совершит чудеса храбрости и проявит рыцарское благородство. Мистер Гулд остался в городе на распродажу шерсти, но через месяц-два должен был вернуться на ферму. Он договорился, что пароходик, курсировавший вдоль побережья, довезет Чарльза до Коссака, и Чарльз подписал контракт, согласно которому должен был отработать в Иенде год или, в противном случае, возместить расходы за проезд и вернуть выплаченные ему деньги. Грузовик с фермы встретит Чарльза и провезет его четыреста миль в глубь страны. Мистер Гулд объяснил Чарльзу, что в его отсутствие в Иенде распоряжается всем Джок Мак-Леод — главный скотовод фермы. Он напишет Джоку, представит ему в письме нового работника, а Чарльз должен будет выполнять распоряжения мистера Мак-Леода.

— Джок — настоящий хозяин Иенды, — шутливо сказал мистер Гулд. — Бесценный работник, но немного с причудами. Джок спас мне ферму во время засухи, ссориться с ним я не могу, — так что вам тоже придется с ним ладить, а не то в Иенде вы долго не продержитесь.

Чарльз понял, что имел в виду мистер Гулд, когда с чемоданом в руке слез с грузовика у конторы, помещавшейся на веранде усадьбы. Мистер Мак-Леод и Сэм Тулли, счетовод, вытаращили глаза, увидев изящного бледнолицего молодого человека с аккуратно зачесанными волосами и тонкими, слабыми, как у женщины, руками.

— Я ведь говорил Джорджу, что мне нужен настоящий работник, способный выполнять любую работу на ферме, а гляди, кого он мне прислал — слюнтяя, белоручку! — расхохотался Мак-Леод, прочитав письмо, которое ему вручил Чарльз.

Тулли, толстому краснолицему коротышке, это высказывание явно понравилось, и он фыркнул, давясь от смеха. Мак-Леод в сердцах разразился многоэтажной бранью. Чарльз даже вспотел от неловкости. Он готов был броситься вон из этой душной клетушки, готов был убежать с фермы. Но он не знал, куда ему деваться, да и от побережья его отделяли добрых четыреста миль.

— Как тебя звать? — властно спросил Мак-Леод.

— Чарльз Вуд.

— Тебе чертовски повезло. — Грубое лицо Мак-Леода расплылось в улыбке. — Меня вот окрестили Кларенсом Августом де Курт Мак-Леодом. Сокращенно Джок. Так вот, постарайся работать как следует, и я тебя тоже не обижу.

— Спасибо, мистер Мак-Леод, — поблагодарил Чарльз. — Большое спасибо. Очень благородно с вашей стороны, что вы хотите мне помочь.

Его первая работа в Иенде заключалась в том, чтобы прорыть канавки от большой ветряной мельницы к саду. Туземцы ушли на ловлю диких собак динго, а мисс Мэри Гулд потребовала полить как следует ее розы. Целую кучу розовых кустов привезли вместе с Чарльзом на грузовике. Их надо было посадить. Мак-Леод заставил Чарльза рыть для них ямки и канавки, чтобы поливка не пропадала даром.

Такая работа на ферме не устраивала Чарльза, и он сказал об этом.

Мак-Леод весело расхохотался.

— А какая работа тебя устраивает?

— Ну, сгонять скот, гуртовать его, объезжать лошадей и вообще учиться вести хозяйство на ферме, — ответил Чарльз.

— Если угождать молодым леди, по-твоему, не значит учиться вести хозяйство на ферме, тогда интересно знать, чему же ты должен учиться? — усмехнулся Джок. — Здесь им приходится угождать, не то они тут не останутся, а жить в такой глуши, да еще без женщин, совсем плохо. На ферме надо уметь делать все, что тебе скажут, а не то собирай манатки и до свиданья.

Чарльз отдавал себе отчет в том, что без гроша в кармане и без всяких видов на новую работу деваться ему некуда, и он покорно принялся рыть ямки для роз мисс Мэри. А когда пришла сама Мэри и раскритиковала его работу, он окончательно пал духом. Надо вырыть поглубже, сказала она. И Чарльз снова принялся долбить лопатой сухую твердую землю; он работал под палящим солнцем несколько часов подряд, прежде чем мисс Мэри осталась наконец довольна — теперь ямки были как раз нужной глубины.

Обливаясь потом, весь в грязи, Чарльз не мог набраться смелости и объяснить мисс Мэри, что ему никогда раньше не приходилось выполнять такую работу. Она стояла перед ним в белом полотняном платье и большой соломенной шляпе, такая красивая, надменная и совершенно равнодушная к страданиям молодого человека, который свалился им как снег на голову и никому здесь не нужен.

Спина у Чарльза ныла, руки покрылись волдырями. Когда он сел вечером обедать вместе с мисс Идой, мисс Мэри, их теткой мисс Дэлби и мистером Тулли, лицо его лупилось от загара. Чарльз пытался завести разговор, но натолкнулся на стену вежливой сдержанности, и старания его пропали даром.

Наемному работнику, заключил он, хоть иногда и разрешается сидеть за одним столом с хозяевами, не следует злоупотреблять этой предоставленной ему привилегией. Джок Мак-Леод столовался вместе с остальными работниками, и Чарльз теперь ему позавидовал.

Мисс Ида, видимо, причисляла наемных работников к каким-то низшим существам. Она была помолвлена с офицером королевского воздушного флота, и их свадьба ожидалась в начале следующего года, как только она вернется в Лондон, а мисс Мэри совсем не отвечала тому идеалу девушки с далекого Запада, который рисовал себе Чарльз. Мэри боялась коров, дрожала при виде лошадей и, вместо того чтобы скакать верхом, ездила по округе в своем изящном новеньком желтом «седане».

Хрупкое избалованное создание со светло-карими глазами и вздернутым носиком, Мэри испытывала какое-то злое удовольствие, наблюдая, как рушатся у людей иллюзии о мирной, спокойной жизни в глуши. Если Чарльз подковывал лошадь и она лягала его или необъезженный жеребенок сбрасывал его в зарослях колючего кустарника, мисс Мэри, узнав об этом, ехидно издевалась над «романтичной, полной приключений жизнью дикого Запада».

Чарльз очень обрадовался, когда его послали в Мьюрри — на отдаленное пастбище, где ему уже не грозило презрительное подшучивание Мэри, хотя он ловил себя на том, что все время думает об этой девушке и жаждет доказать ей, что он вовсе не «сентиментальный слюнтяй».

В Мьюрри он поселился вместе с Питом Ларсеном в хижине с двумя койками вдоль стен, очагом, столом и ящиками вместо стульев. Пит, швед по происхождению, жил в Мьюрри уже много лет вместе с двумя пастухами-туземцами, чьи хижины находились в низине возле ручья.

Чарльз был доволен — он многому научился от Пита в овцеводческом деле. От Пита же он впервые услышал, что Иенде грозит разорение от постоянных засух и что мистер Гулд задолжал банку. Именно по этой причине мистер Гулд с дочерьми так много времени проводил на ферме. В этом году у них не было денег, чтобы жить в городе или за границей.

Джок рассказывал то же самое. По его подсчетам, Иенда потеряла в прошлом году двадцать пять тысяч овец. Мистер Гулд вновь пополнил стада, купив бунгарийских баранов. Ранние дожди вселили в него надежду — он решил, что сезон будет хороший; но река и ручьи пересохли раньше, чем обычно. Кормов не хватало.

— Самого хозяина это волнует меньше всех, — ворчал Джок.

Гулд продолжал управлять фермой, исполненный оптимизма, добрый и беспечно-веселый, как всегда, хотя знал, что Госс и Мак-Гаффин захватят ферму, если в этом году положение не улучшится и в Иенде опять погибнет скот. То ли он не хотел показывать вида, то ли действительно не понимал, что дела плохи. Какого черта купил он мисс Мэри эту машину? Ведь и без того работники ворчали, что лошадей нечем кормить.

Чарльза угнетало сознание, что над фермой нависла беда. За месяцы жизни в Мьюрри он окреп и сильно загорел; теперь он умел подковывать и объезжать лошадей, сгонять овец. Целыми днями, а иногда и по нескольку дней кряду ездил он верхом по каменистым бурым равнинам, где даже мульга погибала от зноя; спал где придется, сраженный усталостью, грязный и небритый.

Он понял, какая тяжелая борьба за существование шла в этой выжженной солнцем стране с ее засухами, миражами и песчаными бурями. Но когда Джок упомянул о том, что на рождество Чарльзу придется остаться на ферме, нервы его не выдержали.

В былые времена в Иенду на рождество съезжались жители окрестных ферм. Так было при жизни миссис Гулд. После ее смерти мистер Гулд забирал дочерей и уезжал из Иенды. Во время их отсутствия Джок сзывал людей со всей округи, и у них вошло в привычку праздновать рождество на ферме, причем выпивка шла за счет мистера Гулда.

— В этом году хозяин с дочками собираются в Вилландру. Тебя тоже пригласили, — вдруг объявил ему Джок перед самым рождеством.

И Джок пустился описывать великолепные празднества, которые обычно устраивали в Вилландре на рождество. В зале вешали омелу, из леса привозили молодое дерево и украшали его подарками, которые потом раздавали всем приглашенным. К обеду подавали жареную индейку и огромный пудинг, облитый ромом, всю ночь танцевали и пели, а на следующий день устраивали пикник с лодочными гонками, теннисными состязаниями и купаньем в таинственном вилландрском пруду, который не пересыхал даже тогда, когда все другие водоемы кругом пустовали.

Когда Чарльз подумал о том, что и ему предстоит принять участие в этой веселой оргии, шутить и пировать вместе со всеми, настроение у него сразу поднялось. Еще ничего в жизни не ожидал он с таким нетерпением, как этого радостного события. Наконец-то он сможет как следует вымыться, побриться и переодеться, достанет из чемодана белую шелковую рубашку и теннисные брюки, к которым не прикасался с тех самых пор, как впервые ступил на австралийскую землю. Он мечтал о том, как будет танцевать с Мэри, как, может быть, ему удастся увидеть в ее карих глазах не только обычное холодное равнодушие, но что-то еще. Какое счастье забыть хотя бы на время овец и коров, жующих свою бесконечную жвачку!

Накануне рождества он вернулся из Мьюрри, помылся под душем, переоделся и направился к усадьбе.

Мистер Гулд, как обычно после второго завтрака, дремал в кресле на веранде.

— Вот что, Чарли, — сказал он, когда они обменялись обычными замечаниями о погоде и состоянии пастбища в Мьюрри, — мы с девочками на рождество собираемся в Вилландру. Работникам я оставлю ящик виски и бочку пива. Пусть они тут вволю повеселятся. Это их право. Даже сам Джок на рождество распускает удила. Хочу, чтобы и ты остался тут и присмотрел за порядком. Проследи, чтобы к понедельнику Джок проспался, а Пита Ларсена отвези обратно в Мьюрри.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Чарльз, пытаясь скрыть свое огорчение.

— Ты тут придумай какие-нибудь спортивные соревнования. Это отвлечет людей, даст выход их энергии. Но не позволяй им затевать ссоры и, чего доброго, устраивать драки.

— Слушаюсь, сэр, — повторил Чарльз.

Значит, его оставили присматривать за пьяными и убрать их из Иенды к возвращению мистера Гулда с дочерьми. А он-то думал провести это рождество совсем по-другому. Правда, Иенду оставляли под его ответственность, но даже и эта мысль не принесла ему удовлетворения.

После обеда Чарльз сыграл партию в кольца с Джоком и Сэмом Тулли. Когда кольца надоели, он хотел было сыграть в крикет с туземцами, Питом Ларсеном и еще двумя белыми работниками, чьей специальностью было рытье колодцев. Но у этих людей были свои собственные представления о развлечениях, и крикет их ничуть не привлекал. Они предпочитали пьянство, борьбу и туземные игры. Огорченный Чарльз уселся на веранде и стал писать письмо матери.

И вот теперь старая Мэтти нарушила его покой своим мрачным предсказанием. Чарльз никак не мог выкинуть его из головы и сосредоточиться. Неужели старуха сказала правду?

Как ненавидел он эту пустынную, выжженную солнцем страну, зной, пыль, насекомых, овец, коров с их бесконечной жвачкой и этих черномазых! Он уже привык обращаться с ними не лучше, чем с собаками, приправляя свои приказания ругательствами, совсем как Пит, хотя туземцы смеялись над ним и не обращали на это никакого внимания, а когда ему случалось проходить мимо их улу около ручья, они что-то насмешливо кричали ему вслед.

В том месте, где ручей вливался в реку, образовалась песчаная отмель, и Чарльз ясно представил себе островки, возвышающиеся над пересохшим руслом. Солнце еще не выжгло на них траву, и овцы с ягнятами паслись там в тени кустарника. Слова Мэтти о надвигающейся буре и об опасности, которую таила в себе река, не давали Чарльзу покоя.

Чарльз не раз слышал рассказы о том, как река разливалась после дождей. Потоки воды обрушивались в реку с дальних холмов, и тогда она на целые мили затопляла окрестности. Чарльз мало верил этим сказкам о разверзшихся небесах и внезапных опустошительных наводнениях. И все же, если это в какой-то мере соответствовало действительности, если в словах Мэтти была хоть доля правды…

Он вышел на крыльцо и внимательно посмотрел на небо. Чистое и прозрачное, оно, словно шелк, отливало, синевато-фиолетовыми тонами в лучах вечернего солнца.

Чарльз вспомнил о Джоке. Может быть, он сумеет добиться чего-нибудь путного от него. Но Джок хвастался, что напивается всего дважды в год — на рождество и в сочельник. Уж тут он давал себе волю.

Если ферме грозит наводнение, убеждал себя Чарльз, и Иенда потеряет овец и драгоценных бунгарийских ягнят, Джоку несладко придется. Чарльз направился к олеандрам, в тени которых растянулись на траве Джок и Пит. Перед ними стояла бутылка виски.

— Послушай, Джок, — решился Чарльз, — похоже, собирается дождь.

— Дождь? — Джок расхохотался. — Кто сказал, что будет дождь? Дождя не будет больше, не будет, не будет… — весело запел он.

— Старая Мэтти говорит, что будет буря. Река разольется, — настаивал Чарльз.

Джок приподнялся и сел. На лице его отразился испуг, и он вдруг протрезвился.

— Если Мэтти говорит, что будет дождь и река разольется, значит, так и будет. Не помню, чтобы туземки когда-нибудь ошибались. Живо за дело, Чарли. Скажи работникам, чтобы запрягали лошадей. Отвези Пита в Мьюрри. Там возьмете свежих лошадей. Перегоните маток с ягнятами с островов на берег и оттуда в горы. А я поеду к нижним загонам.

Пошатываясь, Джок направился к дому.

— Еду! — сказал Чарльз.

Он крикнул туземцам, чтобы они поймали лошадей и запрягли их в тележку Пита. Через минуту он уже сбросил с себя белую шелковую рубашку и фланелевые брюки, надетые по случаю рождества, и натянул комбинезон. Затем пошел в кладовую и взял запас муки, сахара, масла, бекона и несколько банок джема.

Туземцы подвели упряжку к веранде, Чарльз сложил в тележку продовольствие и помог работникам покрепче привязать Пита к сиденью ремнями из сыромятной кожи.

Лошади не стояли на месте, и, глядя, как они бились в упряжке, вставали на дыбы и кидались из стороны в сторону, Чарльз забеспокоился — сладит ли он с ними? А вдруг они разнесут в щепы легкую непрочную повозку и выбросят их с Питом? Он изо всех сил натянул вожжи, сдерживая лошадей. Когда они выехали на равнину, лошади поуспокоились, править стало легче, но теперь Чарльз боялся потерять дорогу в густой, непроглядной тьме и заблудиться в зарослях мульги, тянувшихся на сотни миль вокруг. Луна еще не взошла. Оставалось положиться на лошадей, которые хорошо знали дорогу. Пит начал проявлять признаки беспокойства. Он старался освободиться от сыромятных ремней, крепко притягивавших его к спинке сиденья. Когда наконец в небе над мульгой засветились звезды и выплыла золотистая луна, Чарльз увидел, что на губах у Пита мутная пена, а распухшее лицо искажено гримасой.

В ужасе Пит кричал, что его преследуют белые собаки, они бросаются на него из темноты и вот-вот растерзают. Он пытался выскочить из повозки.

— Быстрее, быстрее, Чарли! — вопил он. — За нами гонятся дикие собаки… белые, большие… как волки. Они разорвут нас на куски. Берегись, вот они! А-а!

Озаренный лунным светом кустарник проносился мимо, безумный крик Пита, от которого кровь стыла в жилах, эхом звенел в тишине, и тогда самому Чарльзу почудились в темноте злобные светящиеся глаза. Он оглянулся назад: то ли это деревья отбрасывали на дорогу причудливые, неверные тени, то ли в самом деле за повозкой мчались с разинутыми пастями призрачные собаки?

Под сиденьем лежала бутылка виски. Чарльз спрятал ее туда на случай, если Пит станет совсем уж невыносим. Он дал верзиле-шведу хлебнуть из нее и быстрее погнал лошадей.

До Мьюрри было еще далеко, когда лошади начали выдыхаться. Чарльз пытался приободрить их криками и громким пением и изо всех сил стегал их по спинам. Ни ветерка, ни облачка — ночь была по-прежнему душной и неподвижной, ни единая тень не набегала на серебристую гладь неба, хотя звезды то гасли, то вспыхивали, словно в небесах шла какая-то неведомая исполинская работа.

Трудно было поверить, что эта тихая ночь таила в себе надвигающуюся опасность. И все же, видимо, это было так. Чарльз помнил об этом и еще быстрее гнал лошадей через кустарник, как будто судьба Иенды, все ее благосостояние зависело только от него одного.

Когда они наконец добрались до Мьюрри, Чарльз перетащил Пита в хижину, распряг и пустил пастись лошадей, оставив себе одну. Табун, пришедший на водопой к колодцу, все еще пасся на берегу сухого ручья. Чарльз загнал в загон нескольких лошадей, бросил седло на спину кобыле, на которой он обычно ездил, и свистнул овчарке, подаренной ему Джоком. Мохнатая, с жесткой шерстью, она не отличалась чистотой породы. Джок прозвал ее «Страх Господний».

— Взглянешь на нее, тошно станет, — говорил Джок, — зато лучшего сторожевого пса на всем Северо-Западе не найти.

Луна освещала равнину слабым светом. Чарльз пустил лошадь галопом, прислушиваясь к чуть слышному издалека блеянию овец. Оно было каким-то беспокойным. Может, овцы тоже чувствовали приближение бури, как и старая туземка?

Чудится ли ему это, спрашивал себя Чарльз, или он действительно слышит сквозь стук копыт где-то далеко-далеко за этой огромной затихшей равниной глухой шепот, шум воды, широко заливающей жаждущую влаги землю? В этом крылось что-то таинственное. Разве может река разлиться только потому, что над дальними холмами выпали дожди? Ведь здесь ни единая тучка не омрачала чистого, безоблачного неба.

Чарльз пришпорил лошадь. Он скакал к самому отдаленному островку на сухом песчаном русле реки. Овцы сбились в кучу в темном кустарнике, и он перегнал их на берег, а оттуда на склон северной гряды.

Неясный шум вдали все нарастал, становился все более грозным. Да, старая Мэтти была права — река выйдет из берегов. Собака, как и овцы, чуяла опасность. Она молнией носилась вокруг стада, гнала маток с ягнятами на высокий берег, а оттуда на склон гряды.

Чарльз перегнал на берег овец с шести островков. Оставались еще два, когда первые струйки воды побежали по сухому руслу. Не прошло и полчаса, как вода дошла Чарльзу до колен, полилась в сапоги и стала подниматься выше. Теперь островки начало затоплять. Чарльз погнал овец в воду. Течением уносило ягнят, матки плыли за ними. Чарльз соскочил с лошади, привязал поводья к эвкалипту на берегу и бросился спасать тонущих ягнят.

Он хватал ягнят и выбрасывал их на берег, потом сгреб в охапку трех или четырех ягнят, оставшихся на островке, и перенес их через поток. Матки жалобно блеяли. Чарльз охрип от крика, подгоняя отставших к стаду, уже устремившемуся к холмам. Страх Господний с неистовым лаем носился вокруг.

Спасать животных таким образом было просто безумием, но Чарльз все перетаскивал ягнят с островков на берег, пока ноги совсем не перестали его слушаться и он уже не мог сделать больше ни шагу в бурлящем темном потоке. Он стоял по пояс в воде, не выпуская из рук матки с ягненком, когда где-то вверху по течению река, видимо, прорвала естественную запруду и стеной обрушилась на него. Чарльз видел, как лошадь его в страхе оборвала поводья и пустилась прочь по равнине. В этот момент пенящаяся темная масса сбила Чарльза с ног и понесла за собой.

Оказавшись рядом с одним из островков, Чарльз ухватился за нависшие над руслом ветви дерева, подтянулся на руках и с трудом выбрался из воды. Он влез на дерево и уселся верхом на сук. Силы его иссякли, голова кружилась, но он испытывал радостное возбуждение при мысли, что ему все-таки удалось спастись.

Звезды побледнели. Близился рассвет. Со своего сука на вершине дерева он мог разглядеть овец, движущихся по равнине к Красному кряжу — неровной гряде вулканического происхождения. Сквозь рев реки до него изредка доносился лай Страха и еле слышное блеяние овец.

Когда наконец рассвело, берег отодвинулся еще дальше. Чарльз и раньше с трудом проплывал лишь несколько метров, и теперь он знал, что не сможет побороть бешеный поток желтой воды, несущий трупы овец, сучья и вырванные с корнем деревья. Он вспомнил о Джоке и туземцах: сумели они вовремя добраться до пастбищ и угнать баранов? Иенда сильно пострадает от наводнения, но все же ему удалось спасти большую часть стада с островов. Чарльз с гордостью думал об этом.

А вода в реке все продолжала подниматься, она кипела и пенилась в каких-нибудь двух метрах от сука, на котором устроился Чарльз. Дерево сотрясалось под напором воды, подмывающей его корни. Неужели оно не выдержит и рухнет, а вместе с ним рухнет в пучину и он? — с ужасом думал Чарльз. День уже клонился к закату, и теперь он подсчитывал, как долго сможет еще продержаться на этом суку под лучами палящего солнца, совсем обессиленный от жажды.

Он убеждал себя, что было бы безумием напиться грязной воды, бурлившей вокруг. Она отравлена трупами животных и смешана с навозом. Наверняка подцепишь тиф. Чарльз пытался жевать белую кору дерева, но от едкой горечи ему захотелось пить еще больше. Для чего терпеть эти муки, если конец неминуем? Не лучше ли просто броситься в воду и прекратить страдания?

Все неотступнее терзало его желание покончить с собой. Он пропел все песни, какие только знал, чтобы избавиться от наваждения, но назойливая мысль, словно овод, не давала ему покоя: не лучше ли броситься в реку и разом кончить со всеми мучениями? Нет, нет, он не поддастся. Он умрет непобежденным. Просто солнце напекло ему голову, и мрачные мысли так и одолевают его.

И все-таки он никак не мог от них избавиться. Ему представлялось, что река уже несет по течению его отвратительно распухшее тело. Неужели ему суждено умереть так? Он боролся с одолевавшими его кошмарами, упрямо сопротивлялся — ведь завтра река может войти в берега, и тогда он рискнет переплыть ее.

Помощи ждать неоткуда, кто станет его искать? Уж конечно, не Пит, отсыпавшийся после попойки в Мьюрри. И не Джок — у него работы по горло, он перегоняет скот в двадцати милях отсюда, у нижних загонов. Никто и не вспомнит о «несчастном слюнтяе», не побеспокоится о нем. Все будут думать только об овцах, о том, чтобы уберечь их от наводнения.

Да и кому придет в голову, что он спасается здесь, на дереве, над грозно бурлящей внизу рекой.

А мистер Гулд и мисс Мэри, должно быть, вовсю веселятся в Вилландре. Чарльз мог даже представить, чем они заняты сейчас: старик, наверное, засел за бридж, а Мэри играет в теннис и отчаянно флиртует с молодыми людьми, приглашенными отпраздновать рождество в Вилландре.

«И почему я, Чарльз Вуд, должен платить за них жизнью?» — пронеслось в его затуманенном мозгу…

Так прошло два дня. Два дня сидел он на дереве, обхватив ствол руками, без пищи, без воды, а солнце нещадно палило. Как он сумел удержаться на дереве, он потом и сам не понимал. Он уже терял сознание, у него помутнело в глазах, когда старая Мэтти нашла его. Верхом на лошади она переехала через поток и остановилась у дерева.

Она уговорила Чарльза спуститься вниз и довериться лошади. А когда он сел верхом, Мэтти ухватила лошадь за узду, нашла брод, вывела лошадь на берег и повела дальше через равнину, которая была еще залита водой. Как только они достигли кряжа, Чарльз соскользнул с седла и повалился на землю. Мэтти устроила привал, развела костер, накормила Чарльза и дала ему выспаться.

Первое, что он увидел, открыв глаза, было склоненное над ним темное лицо туземки.

«И я подумал, что никогда в жизни не приходилось мне видеть такого прекрасного лица, как лицо этой старой женщины, доброе и задумчивое, — спустя неделю писал Чарльз матери. — Видно, она сама хотела позаботиться об овцах, что паслись на островах, но я ее опередил. Тогда она оседлала лошадь и поскакала за мной в Мьюрри. Услышала, как лает Страх, перегоняя овец к хребту, увидела мою лошадь с оборванными поводьями, догадалась, что со мной случилось какое-то несчастье, и поехала меня искать. Никто обо мне и не вспомнил, а если бы и вспомнил, то было бы уже поздно. Но Мэтти все знала — и то, что река разольется, и что надо спасать не только овец, но и меня.

Вот так-то я отпраздновал рождество в Иенде, дорогая. Мистер Гулд утверждает, что если бы я не спас маток с ягнятами и не предупредил Джока, Иенда бы разорилась. И еще я изменил свое мнение о туземцах. Как только мог я считать старую Мэтти отвратительным, безмозглым существом?»

ЙОРИМБА

Полевые цветы да камни — вот и все, что получила мисс Присцилла, купив пол-акра земли на склоне холма. Старый белоствольный эвкалипт и несколько тоненьких молодых деревцев тянулись к небу.

В миле от участка шоссе поворачивало в горы, но мисс Присцилла проложила от него дорогу сквозь заросли кустарника. На севере и на юге амфитеатром высились горы, густо поросшие лесом и окутанные голубой дымкой. А со склона холма открывался вид на широкую равнину, прорезанную серебряной нитью реки. Вечером на горизонте ожерельем сверкали огни города.

Мисс Присцилла была в восторге от своего приобретения. Она говорила, что всю жизнь мечтала вот о таком собственном уголке в горах, где она могла бы проводить праздники и воскресенья, а когда состарится, жить постоянно.

Уже немало лет мисс Присцилла Теббат работала учительницей в пригородной школе. Молодость прошла, мисс Присцилла расплылась, в ее голубых глазах появилось усталое выражение. Теперь уже было ясно, что она обречена на одиночество.

Она выросла в Центральной Австралии, где на плоских песчаных равнинах все леса были выкорчеваны, чтобы освободить место для пшеницы, и лишь узкие полоски сухого кустарника окаймляли поля. Мисс Присцилла с радостью оставила эти места; люди здесь трудились в поте лица, обрабатывая землю и выращивая хлеб. А мать ее не только работала в поле, но еще держала коров и разводила птицу, чтобы иметь хоть немного лишних денег.

Да, у матери была нелегкая жизнь: тяжелая, нудная работа на ферме, бесконечные засухи, заботы о детях… Мисс Присцилла не могла понять, как это матери при этом удалось сохранить доброе, веселое расположение духа.

Мисс Присцилла была старшей из детей и первой покинула родной дом. Три ее сестры вышли замуж и жили в соседних городках, неподалеку от фермы. А Сэм, единственный сын, остался дома, чтобы помогать отцу.

Мисс Присцилла рассказывала, что старику, видно, не очень-то хочется передавать бразды правления Сэму. Ведь он своими руками поднял целину у Веселых Озер и теперь все еще продолжал корчевать пни и обрабатывать землю, сеять и собирать хлеб так же усердно, как прежде.

Когда ферма сможет обходиться без «припарок» — так называл отец ссуды в банке, — он передаст ее Сэму, объясняла мисс Присцилла. Но старику приходилось вести непрестанную борьбу, лишь бы только выплатить проценты по закладным — засухи и падение цен на пшеницу не позволяли ему выполнить свое обещание.

— У себя на участке я построю домик, — говорила мисс Присцилла. — Вот будет чудесное местечко для отца с матерью на старости лет! Пусть все здесь останется как есть, — в первобытном состоянии. Я не срублю ни единого дерева, не сорву ни одного полевого цветка. Тут нечего будет делать — только отдыхать.

Домик был построен за несколько месяцев, как раз перед самой войной. Мисс Присцилла самым старательным образом спланировала все и обставила дом так, чтобы можно было без труда содержать его в порядке. Правда, она все же до блеска натирала полы и сделала на качалки и шезлонги пестрые, яркие подушки. Но на окнах не было занавесок, и каждое из них служило как бы рамкой для того или иного пейзажа — поросших лесом холмов или широких светлых равнин, раскинувшихся у подножия далеких гор.

Мисс Присцилла была вполне удовлетворена: гостиная, две спальни, кухня и ванная в ее домике имели строгий и в то же время уютный вид.

Теперь каждую субботу мисс Присцилла сходила с автобуса, нагруженная множеством пакетов, и, усталая, но счастливая, шла к своему домику. Все воскресенья она читала на маленькой веранде или просто наслаждалась бездельем, бродила по участку и в каждом уголке его открывала для себя новое очарование.

Ранней весной участок казался пурпурным от цветущей ховеи[5]. Вслед за нею покрывались белой пеной цветов кусты гревилеи. Колючая акация за одну ночь становилась золотисто-желтой, а давиэзия и дальвиния выбрасывали длинные стрелы с крошечными шапочками цветов, ржаво-красными и темно-коричневыми. Шелковистые паучки алой гревилеи усеивали ее приземистые кустики, а рядом гордо покачивала ярко-красными султанами хакея. От дампьер каменистая земля синела, словно сапфир, и хориземы желтыми и вишневыми пятнами горели в этой синеве. Все пни и молоденькие деревья были увиты коралловыми плетями кеннедьи. Лазурная лешенольтия казалась отражением неба над ней, а по соседству благоухал нежно-розовый дикий мирт. Вдоль дорожки росли алые и зеленые «лапки кенгуру». Были тут и воздушные орхидеи, «зеленые колпачки» прятали свои лакированные листья в тени кустов. Множество других скромных, но прелестных полевых цветов пестрело по склону холма.

Мисс Присцилла была в восторге от своего сада. Она обожала в нем каждый кустик, каждое деревце. Летом, правда, они блекли и становились незаметными — выгорали на солнце, но как только проходили апрельские ливни, сад оживал. Мисс Присцилла называла свое владение «Йоримба», что на языке аборигенов означало: «О, как прекрасно!»

Весной она каждую субботу привозила с собой друзей; они восторгались буйным красочным разливом полевых цветов, маленьким скромным домиком из красновато-коричневых бревен и расстилавшимися вокруг просторами — холмами и равнинами под ясным или облачным небом. В доме мисс Присциллы гости наслаждались покоем и полной свободой.

В сентябре и октябре холмы вокруг цвели так же буйно, как и ее маленький дикий сад. Но постепенно были распроданы соседние участки, и вдоль дороги, ведущей от главного шоссе, выстроились в ряд новые дачные коттеджи. Мисс Присцилла ничего не имела против соседей, но когда пришельцы начали вырубать заросли кустарников и уничтожать полевые цветы, она заволновалась.

— Они выдирают с корнем полевые цветы и дикий мирт, будто это сорняки, и сажают вместо них герань и капусту! — негодовала она.

Мисс Присцилла посетила некоторых соседей и попыталась растолковать им, как удивительна и необычна красота полевых цветов, умоляла не уничтожать их. Большинство только смеялись над ее мольбами и всерьез поговаривали, что у этой женщины «не все дома». Мисс Присцилла приходила в отчаяние, когда видела, что все ее уговоры тщетны и опустошение продолжается.

Однако собственные заботы заставили ее на время забыть о раздорах с соседями.

Летом, перед самыми школьными каникулами, она зашла к нам очень огорченная.

— Мама больна, а у отца был сердечный приступ, — сообщила она. — Мне придется поехать к ним. Может быть, я им чем-нибудь помогу.

Она вернулась перед самым началом учебного года вместе с отцом и матерью.

— Доктор запретил отцу заниматься тяжелой работой, — сказала нам мисс Присцилла, — а мама так плоха, что не может ухаживать за ним. Сэм собирается жениться и будет теперь вести хозяйство самостоятельно. Слава богу, мне есть где приютить родителей. Они поселятся в Йоримбе и будут жить без забот.

Усталые, изможденные старики поселились в чистеньком и удобном домике мисс Присциллы. Их морщинистые загорелые лица, натруженные руки и костлявые тела говорили о длительной, упорной борьбе с природой.

Нелегко им было расстаться с фермой, рассказывала мисс Присцилла. Всю жизнь они трудились не покладая рук, выбивались из сил, чтобы одолеть засуху и выплатить проценты банку. Но чуть природа становилась благосклоннее, как в душе отца вновь возрождались былые надежды. Упрямый и неутомимый старик не хотел признаться, что он уже не тот, каким был прежде.

А теперь им пришлось расстаться с землей, которую он сам расчистил, с усадьбой и домом, которые он построил. Старик и сам понимал, что Сэм по праву получил ферму — последние несколько лет вся тяжелая работа лежала на сыне. А девушка, на которой собирался жениться Сэм, не желала делить ферму и к тому же еще заботиться о старых и больных родителях мужа.

Мисс Присцилла радовалась, что Мэйзи, невеста брата, так прямо об этом и заявила. Мисс Присцилла сама хотела заботиться об отце с матерью, дать им наконец отдых и покой. Она вполне может содержать их, заверяла стариков мисс Присцилла. Зарабатывает она хорошо, и они будут жить вместе с нею в Йоримбе.

Покинув родной дом без гроша в кармане, старики переехали к дочери, и она с такой нежностью заботилась о них, что скоро они привыкли к своему новому жилищу. С их лиц исчезло напряженное, испуганное выражение. Они поверили, что Присцилла и в самом деле всегда мечтала жить вместе с ними, что никогда еще не была она так счастлива, как теперь, когда ей наконец удалось освободить их от непосильного труда на ферме.

Конечно, содержать на ее заработок целую семью было нелегко. Мисс Присцилла отказалась от комнаты в городе и по утрам ходила целую милю пешком до автобуса. Она приезжала домой к вечеру, когда солнце уже садилось, часто нагруженная пакетами с хлебом, мясом и другими продуктами, которые приходилось покупать в городе. Почти все вечера она убирала и готовила, чтобы освободить от этих забот мать.

— Какая она добрая, наша Присси, — говорили старики.

Теперь они выглядели куда лучше, отдохнули и успокоились.

Но вот однажды мисс Присцилла с ужасом узнала, что ее хотят перевести в одну из школ на золотых приисках. Правда, это считалось повышением, а с повышением увеличивался и заработок. Да и здоровье родителей уже не внушало опасений, теперь они могли ухаживать друг за другом. Очень не хотелось мисс Присцилле покидать свой сад и домик, но учитель — это тот же солдат, сказала она. Раз дан приказ выступать — она обязана подчиниться.

Она собиралась навестить родителей в зимние каникулы, но приступ аппендицита заставил ее лечь в больницу. А когда она поправилась после операции, каникулы уже кончились. Мать в письмах просила дочь не волноваться. Папа чувствует себя прекрасно, понемногу приводит все в порядок, хлопочет целыми днями, да и ее здоровье поправилось, хотя работает она с утра до ночи.

Мисс Присцилла задумалась: что это делает ее мать в Йоримбе «с утра до ночи». Не понравилось ей и то, что отец «приводит все в порядок». Но уж если ему не сидится на месте, пусть себе хлопочет. Что может сделать слабый старик, успокаивала она себя.

Однако мисс Присцилла плохо знала своего отца. Старик в свои семьдесят лет был таким крепким и выносливым, что не уступал иному молодому. Отдых прибавил ему силы. Он и раньше не знал, что такое безделье, а жить на необработанной земле и не приложить к ней рук — нет, этого он вынести не мог.

Когда он начал уничтожать полевые цветы, чтобы разбить на участке огород, друзья мисс Присциллы пришли в смятение. Они пытались было объяснить старинам, что Присси обожает полевые цветы, потому она и оставила участок в неприкосновенности. Но все их старания пропали даром.

— Наша Присси знает, что к чему, — твердо заявил мистер Теббат. — Я так разделаю участок, что ей и во сне не снилось.

Он срубил деревья, выжег кустарник, потом взял лошадь с плугом и вспахал землю. Весь участок он засадил виноградными лозами и фруктовыми деревьями, а перед домом разбил цветник. В нем миссис Теббат посеяла ноготки и левкои, герань и душистый горошек.

Затем мистер Теббат построил курятник и хлев для коровы и купил кур и корову. От зари дотемна трудился он, превращая дикий сад мисс Присциллы в образцовую маленькую ферму.

Миссис Теббат с не меньшей энергией трудилась в доме. Из денег, что присылала мисс Присцилла на хозяйство, ей удалось выкроить нужную сумму на линолеум и тюлевые занавески. На стенах она развесила дешевые гравюры и семейные фотографии.

— Теперь тут гораздо уютней, — сказала она, с довольной улыбкой оглядываясь вокруг. — В гостиной раньше было пустовато, правда?

Бедная мисс Присцилла! Какой это был удар для нее, когда на рождество она приехала домой и увидела, что стало с Йоримбой, этим «уголком нетронутой природы».

Она остановилась у калитки, потрясенная картиной опустошения, не в силах сделать ни шагу вперед.

Исчезли деревья и кусты, которые она так любила. Каменистая почва почернела от огня, несколько жалких гераней вели борьбу за существование на сухой, потрескавшейся на солнцепеке клумбе возле дома.

Но старики радостно бросились ей навстречу, лица их сияли — так они довольны были собой и сюрпризом, который приготовили для дочери.

— Ты, верно, и не узнала сразу участка, Присси? — с нетерпением спросил отец.

— Нет, не узнала. — Мисс Присцилла с трудом сдерживала слезы.

— Отец так старался, — пояснила мать. — Он нанимался к соседям корчевать участки, чтобы заработать на корову. Теперь их у нас две, и отец арендовал участочек у ручья под выгон.

— Но мне так хотелось, чтобы вы отдохнули! — в отчаянии воскликнула мисс Присцилла. — Я не хотела, чтобы вы снова работали.

— Мы не знали, куда себя девать, — ответила мать. — Как-то странно ничего не сажать и жить без кур и коровы.

— Может, вы и правы, — грустно согласилась мисс Присцилла. Она не в силах была скрыть своего огорчения.

— Присси, неужели ты недовольна? — спросила мать.

— Нет, конечно, довольна, — великодушно ответила Присси. — Здесь так чудесно…

Но вечером она пришла к нам и разрыдалась.

— Всю жизнь они трудились, бедняги, — с горечью сказала она, — и на старости лет им не так-то легко понять, как это можно жить, ничего не делая.

Отец и мать так и не догадались, почему мисс Присцилла сняла дощечку с надписью «Йоримба», которую повесила когда-то у калитки.

БЕЛЫЙ ИНДЮК

Люди в поселке Черная Гора говорили, что Броз Бауэн никого на свете так не любит, как своих белых индюков.

У него была их пара — индюк и индюшка. Хихикая от удовольствия, Броз следил за ними, когда они важно расхаживали по самому солнцепеку; индюк распускал большим веером хвост, распушал серебристые перья, покачивал пурпурно-красной бородкой и надменно кулдыкал, а его подруга, изящная и грациозная, скромно следовала позади.

Рабочие с каменоломни на Черной Горе, стараясь втереться в доверие к старшему мастеру, обычно останавливались, чтобы полюбоваться на птиц, и приговаривали: «Какая прекрасная пара!» Но в душе они ненавидели этих индюков. Ненавидела их и Лиззи, жена Броза, и его детишки. Все они смертельно боялись этого человека, который только и занимался тем, что с утра до вечера ругал и запугивал всех окружающих. Добрым Броз был только со своими индюками.

Броз был огромный, широкоплечий детина шести футов ростом, с дряблым лицом, сломанной переносицей и рыжими, зачесанными назад волосами. В свое время он даже считался красивым парнем и был чемпионом по боксу. Он никому не позволял забывать об этом и в качестве старшего мастера, хозяина и местного начальства заставлял людей до седьмого пота работать в каменоломне, да все понукал их, словно это они были виноваты в поражении, которым закончилась его карьера боксера.

Работали в каменоломне итальянцы. Они ненавидели этого Броза как они его называли; самый вид его безобразного приплющенного лица и звук его грозного голоса вызывали в них отвращение. Но больше всех ненавидел его Тони. Тони был на вид слабее своих товарищей и прихрамывал.

Ногу Тони повредил при обвале, когда после взрыва он выдалбливал горную породу из среза скалы. Старший мастер ослабил канат, на конце которого качался Тони, и Тони заскользил вниз. Броз не мог простить Тони, что тот всегда напоминал ему об этом случае. Молодой итальянец сделался мишенью его злых насмешек и грубых оскорблений.

Тони слушал все эти ругательства, и его худое, обветренное лицо слегка бледнело. Он родился на севере Италии и отличался большим умом и хитростью, чем его коренастые, смуглокожие соплеменники.

Работу в то время получить было нелегко, и Тони не мог позволить себе уйти с каменоломни. Приходилось мириться с плохими условиями, чтобы не оказаться без куска хлеба. Ходил слух, что каменоломню вообще скоро прикроют. Двоих рабочих уже уволили, и остальные должны были отрабатывать двойную норму. Но Броз не делал попыток уволить Тони.

— Когда я отсюда уйду, этот Броз тоже уйдет, — заявлял Тони своим товарищам.

Они знали, что у Тони есть кое-какой материал против мастера и тому невыгодно, чтобы его обнародовали.

Подводить бикфордов шнур и производить взрыв было обязанностью Тони, но время от времени Броз брался за это сам. И как-то раз он чуть не лишился нескольких пальцев. Слоняясь без дела около склада каменоломни, Тони заметил, как Броз присоединяет шнур к взрывчатке. Он закричал мастеру, предупреждая его, что шнур уже горит.

Броз вовремя отдернул пальцы, но когда он после этого предстал перед Тони, выражение лица его не смягчилось и благодарности от него Тони не услышал. Более того, Броз стал осыпать его бранью, и Тони понял, что сделал ошибку: Броз хотел, чтобы ему оторвало пальцы.

— Он надеялся получить компенсацию, — сказал Тони своим товарищам. — Подумаешь, потерял бы несколько пальцев, зато получил бы денежки и спокойно доживал бы свой век.

Причина, кроме того, была в Лиззи. Друзья Тони были уверены, что он из-за Лиззи не хочет уходить с каменоломни. Они часто слышали по ночам ее громкие крики, хотя жили за полмили от дома Броза в старой хижине около лесной дороги.

Всем было хорошо известно, что Броз, напившись, колотит жену и детей. Жили они в бывшем фермерском доме, расположенном рядом с воротами каменоломни. Позади дома находился птичник и фруктовый сад с кривыми, сучковатыми деревьями. Возле дороги, которая, извиваясь, вела от леса к каменоломне, стоял полуразвалившийся сарай, где Лиззи доила корову.

Рабочим лишь иногда мельком удавалось видеть Лиззи. Кожа да кости остались от этой женщины; глаза у нее были темные, испуганные, черная коса уложена вокруг головы. Две бледненькие девочки вечно вертелись возле матери. Мальчика рабочие знали лучше. Ему было девять лет, и он был худой и пугливый, как мышонок. Вечером, когда он загонял корову домой, Аугустино и Джо удавалось иногда перекинуться с парнишкой словом, а Тони, случалось, давал мальчику леденцы и останавливался поболтать с ним подольше. Они подружились и время от времени встречались, но всегда с опаской, зная, что Броз не позволяет своей семье общаться с рабочими каменоломни.

Тони и с Лиззи завел знакомство. Подоив корову, она часто давала ему бутылку молока. Скоро оба они с нетерпением стали ждать той минуты, когда Тони приходил к сараю — тут они могли поговорить друг с другом.

Когда Броз на субботу и воскресенье уезжал, им удавалось повидаться и наговориться вволю. Броз все обещает жениться на ней, рассказывала Лиззи. Ради детей ей приходится держаться за него. Тони, сам человек одинокий и по природе добрый и ласковый, от души сочувствовал Лиззи. Ему хотелось помочь ей и защитить ее, но Джо и Аугустино боялись, что дружба с Лиззи навлечет на Тони гнев старшего мастера, и тогда беды не миновать.

И поэтому, когда однажды в грозовую ночь, вся дрожа, насквозь промокшая в своем тонком ситцевом платьице, она прибежала к их хижине, они больше испугались за своего товарища, чем за нее. Броз выгнал ее под дождь, сказала Лиззи, и пригрозил, что «задаст ей жару», если она не найдет его индюшку.

Рабочие пригласили Лиззи к себе в хижину, и она сидела возле очага, дрожа и плача от беспомощности. Индюшка не вернулась в полдень поесть зерна, и Броз взбесился, когда узнал, что Лиззи не пошла немедленно ее разыскивать.

— Он вдребезги пьян, — в отчаянии рыдала Лиззи. — Как отыскать мне эту проклятую птицу в темноте, да еще в грозу?

Аугустино предупредил Тони, что оставить Лиззи на всю ночь у них в хижине — значит навлечь на себя беду. Неизвестно, что предпримет Броз, если узнает, где она была. Когда платье ее просохло, Тони дал Лиззи свое одеяло и пошел ее провожать.

— Переспи ночь в сарае, Лиззи, — сказал он ей. — А утром мы с ребятами встанем пораньше и найдем эту индюшку.

На рассвете Тони, Аугустино и Джо обыскали все окрестности, но индюшку не нашли. По дороге на работу они видели, как Лиззи с детьми отправилась под дождем на поиски пропавшей птицы.

Броз метал злобные взгляды и бесился целый день; люди работали угрюмо и молча. Замерзшие и насквозь вымокшие под сплошными потоками дождя, они наваливали камень в дробилку. Никто не осмеливался предложить укрыться где-нибудь, чтобы переждать ливень. А когда работа кончилась, Броз сам, несмотря на дождь, ливший как из ведра, отправился на поиски к холмам. Тони видел, как он до самых сумерек рыскал в кустарнике.

Следующие два дня с тем же непреклонным упорством Броз все ходил и искал свою индюшку, призывно крича:

— Красавица моя, дорогуша моя! Иди ко мне!

Затем он решил, что, видно, кто-то украл его индюшку.

— А может, лиса или собака ее съела, — бодро заметил Аугустино на третий день.

— Остались бы перья или где-нибудь кости нашлись, — проворчал Броз.

Рабочие втайне радовались его беде, и если бы от них зависело облегчить его страдания, они бы этого не сделали. Только ради Лиззи и ее детей присоединились они к поискам пропавшей птицы.

Аугустино заметил, что индюк совсем не проявляет признаков беспокойства и, как всегда, жадно клюет зерно. Индюк вовсе не печалился, и, глядя на него, никто не подумал бы, что у него отняли подругу. Аугустино догадывался о тайне индюка. Джо и Тони весело расхохотались, когда Аугустино поделился с ними своими предположениями.

Но хотя Лиззи и детям в течение нескольких недель трудно приходилось, даже Тони не мог заставить себя обнадежить Броза, сказать ему, что индюшка вернется.

Аугустино оказался прав. Однажды ярким солнечным утром Броз пришел на каменоломню весь сияющий и возбужденный.

— Эта чертова индюшка наконец явилась, — радостно крикнул он. — Сегодня утром она важно пришла во двор, а за ней пять индюшат. Ну и зрелище, я вам скажу, лучшего не увидишь!

Ликуя от восторга, Броз сыпал пшеничные зерна индюшке и ее птенцам. «Хлопочет вокруг них так, словно сам их вывел», — издевались над ним рабочие.

Такое вмешательство в его семейные дела индюку не понравилось. Когда же он обнаружил, что его вместе с семейством заключили в огороженный проволокой закуток, он сердито закулдыкал на Броза и, возмущенный таким посягательством на свою свободу, вместе с подругой стал рваться на волю. Птицы не хотели отказываться от своей любимой привычки бродить по холмам и возвращаться во двор, только когда наступало время кормежки, а потом устраиваться на ночлег на старом абрикосовом дереве, что росло возле дома.

Вскоре двое индюшат сдохли, и тогда Брозу волей-неволей пришлось разрешить родителям самим заботиться об оставшихся птенцах.

Каждый день, когда смеркалось, он принимался зазывать индюка, уговаривая его вернуться домой, и сыпал пшеничные зерна, и хотя гордый индюк и его гладкая, красивая подруга снисходили к его просьбам и поглощали свою ежедневную порцию, принимая это и любовь Броза как нечто должное, индюшата один за другим исчезали.

Броз обезумел от горя. Он предполагал, что короткохвостые игуаны, которые делали набеги на гнезда белых леггорнов Лиззи, или ястреб с темно-коричневыми крыльями, уносивший в своих когтях ее цыплят, похитили у индюков их выводок. Индюки не проявляли признаков беспокойства, но Броз то и дело хватал ружье и палил в любую птицу, замеченную в небе. Он подстерегал каждую игуану, греющуюся на солнце, или по шелесту листьев узнавал, что она, прячась в кустарнике, бежит вдоль дороги, и делал из нее кровавое месиво.

Но когда он однажды увидел, как индюк снова одиноко бродит по двору с безучастным и печальным видом, словно чемпион, потерпевший поражение, гнев и ярость Броза сразу остыли.

— Где она, дорогуша моя, красавица моя? — убитым голосом спросил он.

И так как индюк не мог ему ответить, Броз чуть не сошел с ума от горя.

Не похоже, думал он, чтобы индюшка снова снесла яйца. Слишком рано. Кроме того, прошлый раз, когда она сидела на яйцах, супруг ее расхаживал по двору и, как всегда, с гордым видом распушал свой хвост. А теперь, видно, у него такое же состояние, как в тот день у Броза, когда он, побитый, теряя сознание, слушал рев толпы, требовавшей его крови, и нокаут навсегда лишил его возможности выступать на ринге.

В то утро Броз забыл дать свисток, призывавший людей начать работу, — он отправился на поиски индюшки. Много времени это у него не заняло. Под кустом колючей акации, осыпанной желтыми цветами, он обнаружил кучу костей и перьев — все, что осталось от птицы.

Когда он шел обратно домой с останками индюшки в руках, гнев, слепой и неистовый, так и клокотал в нем. Было совершенно ясно, что индюшку сожрала лиса или собака, но Броз обрушился на Лиззи и детей, словно они были виновны в несчастье, которое произошло.

В этот день он бранил рабочих каменоломни, как никогда, орал и бушевал, словно помешанный, и придирался ко всем по любому пустяку. Рабочие давно научились не обращать на него внимания, но сегодня их равнодушие распаляло Броза еще больше.

Закончив работу, люди с радостью увидели, как старший мастер запряг лошадь с каменоломни в шаткую тележку и поехал к поселку Черная Гора, в кабачок.

— Может, он напьется и забудет про этих индюков? — с надеждой предположил Аугустино.

Тони упросил Лиззи запереться с детьми в комнате и, когда Броз появится, сидеть там, а если он станет угрожать побоями, бежать на соседнюю ферму.

На следующее утро, ко всеобщему удивлению, Броз пришел в прекрасном настроении — таким его давно никто не видел. Он объявил, что встретил в кабачке человека, который обещал достать для его индюка подружку.

Белые индюки в этой местности были редкостью. Броз хвастался, что является обладателем единственной пары, и теперь считал, что сама судьба благоволит к нему и дарит ему другую индюшку. На какие он только уловки не пускался, лишь бы снова вызвать у индюка интерес к жизни. Обещал ему новую подружку и, разбрасывая пшеничное зерно, весело насвистывал, радуясь неожиданной удаче.

Индюк, казалось, все понимал. Он стал снова важно расхаживать по двору, распуская веерообразный хвост и устрашая кур и петушков Лиззи громким яростным кулдыканьем.

Вскоре новые события вытеснили из головы Броза заботу об индюке и прибавили морщин на его широком приплюснутом лице. Он получил письмо от компании, в котором сообщалось, что, если расценки не снизятся и выработка не увеличится, каменоломню к концу года прикроют.

Броз отдавал себе отчет, что при том небольшом количестве рабочих, которое осталось, каменоломня увеличить продукцию не может. Карьеры были старые, оборудование примитивное и давно требовало замены. Он снизил расценки до минимума. Только он мог удерживать людей при таких условиях на такой тяжелой физической работе, никому другому это бы не удалось.

— Эй вы, лентяи, пошевеливайтесь! — орал он на рабочих. — Если не поднимете выработку, не будете грузить больше вагонеток, компания прикроет каменоломню.

— И вы тогда тоже потеряете работу, а, хозяин? — неожиданно спросил его Аугустино.

— Это меня не заботит, — ответил Броз. — Я больше не собираюсь работать.

Рабочие поняли, что он имеет в виду, вспомнив, как несколько месяцев назад, не предупреди Тони вовремя хозяина, тому бы оторвало пальцы.

В обязанности Тони входило поджигать запал и производить взрыв. Он делал это по вечерам, после того как рабочий день кончался. После взрыва, сотрясавшего соседние холмы, Тони выдалбливал из среза скалы горную породу, чтобы камни не обрушились на людей, случайно оказавшихся внизу, хотя, как правило, рабочие приходили лишь на следующее утро.

Друзья его знали, что, если подрывные работы производит Тони, они могут быть спокойны. Он ждал, пока окончится взрыв, и внимательно проверял, не грозит ли новый обвал; утром вместе с Джо и Аугустино они принимались сгребать большие камни в дробилку, а куски помельче грузили в вагонетки — этот камень шел на мощение дорог.

Вскоре после того как Броз объявил о предстоящем закрытии каменоломни, как-то в конце дня он окликнул Тони:

— Сегодня я сам буду взрывать, а ты заканчивай работу.

Тони удивленно поднял брови.

— Ладно, Броз, — спокойно сказал он и вместе с Джо и Аугустино зашагал к воротам.

Но, выйдя из ворот, он спрятался в сарае, из которого мог наблюдать за мастером; его разбирало любопытство, что тот собирается делать. Броз считался опытным подрывником. Он прекрасно знал, как надо все приладить, чтобы получился хороший взрыв. Он не мог ошибиться или неправильно рассчитать, если бы сам этого не захотел.

Тони увидел, как Броз, прежде чем вставить детонатор и поджечь запал, отхлебнул немного виски из бутылки, торчавшей у него в боковом кармане. Раздался взрыв и одновременно душераздирающий вопль. Броз, ревя от боли и истекая кровью, побежал к дому. Там, очень кстати, оказался грузовик. Броз забрался в кузов, и паренек, сидевший за рулем, дал газ, направляясь, как решил Тони, к доктору в поселок Черная Гора.

Когда Тони рассказал друзьям о несчастном случае, они восприняли это как хорошую шутку.

— Поехал за компенсацией, — посмеялся Аугустино.

Неделю спустя Броз вернулся на каменоломню; правая рука его была в гипсовой повязке, а обрубок левой крепко забинтован. Увечье оказалось более серьезным, чем он рассчитывал, заключили рабочие. Он очень страдал от боли, но был доволен результатом, потому что его просьбу о компенсации удовлетворили.

Обнаружив, что его место в каменоломне уже занял другой, Броз растерялся. Он принялся осыпать новичка бранью и оскорблять, словно все еще был хозяином на каменоломне.

Новый мастер потребовал, чтобы он выметался. Больше того, он заявил Брозу, что каменоломня продана и новое руководство уже принимает дела. Собираются поставить современное оборудование и сделать из этого заброшенного места выгодное предприятие.

Броз продолжал кричать о своих правах и грозился подать на администрацию в суд за то, что она незаконно его уволила. Но через несколько дней стало известно, что его обвинили в получении компенсации обманным путем: новый мастер, услышав, как рабочие смеются и шутят по поводу «несчастного случая» и «компенсации», полученной Брозом, решил, что это дело стоит расследовать.

Когда дело дошло до суда, показания Тони, которые он дал — вид при этом у него был наивный и смущенный, — сильно помогли при вынесении приговора. Подвергнутый перекрестному допросу, Тони объяснил суду, что поджигать запал и производить взрыв входило в его обязанности. Он не знает, почему старшему мастеру вздумалось заняться этим самому в тот день, когда произошел несчастный случай. И в прошлый раз, подтвердил Тони, мастер тоже едва не повредил себе руку. Тони крикнул и предупредил его — только благодаря этому ему не оторвало пальцы. Мастер, несомненно, был опытным подрывником. Он прекрасно знал, как осторожно нужно обращаться со взрывчаткой. Тони не понимает, как мог произойти этот несчастный случай.

Броза приговорили к шести месяцам тюрьмы и лишили компенсации. Для детей и Лиззи это означало шесть месяцев спокойной, счастливой жизни. Новая администрация разрешила ей остаться жить в их старом доме около ворот каменоломни, потому что деваться ей было некуда; она готовила еду рабочим и стирала им белье и таким образом ухитрялась сводить концы с концами.

Тони заботился о том, чтобы рабочие помогали Лиззи зарабатывать немного денег. Они насмехались над ним, говорили, что он взвалил на себя обязанность кормить семейство Броза. Однако Джо и Аугустино знали, что им руководит не просто чувство долга, а нечто большее.

Лиззи и Тони разговаривали друг с другом нежно, как разговаривают влюбленные, и в глазах их горел огонь, который сжигал их обоих.

— Что ты собираешься делать, Тони, когда вернется Броз? — спросил его как-то Аугустино.

— Скоро мы отсюда потихоньку смотаемся, — весело отвечал Тони. — Лиззи, я и дети. Думаем отправиться на золотые прииски, там, говорят, много работы. Брозу там до нас не добраться.

— А уж если доберется, тогда тебе крышка, — заметил Джо.

— У него всего одна рука. А у меня две! — торжествуя, заявил Тони.

Тони и Лиззи решили покинуть каменоломню сразу после Нового года. Они никак не были готовы к тому, что Броз вернется раньше времени. Однако за хорошее поведение ему сократили срок и выпустили из тюрьмы к рождеству, чтобы он мог провести праздник в кругу семьи.

Выйдя из тюремных ворот, Броз решил не терять времени даром и наверстать упущенное — по пути домой он в нескольких кабачках промочил глотку.

Спускались сумерки, когда Броз наконец доплелся до своего дома и вошел во двор.

Вид родных мест обрадовал его. От дома тянуло дымком, и в воздухе вкусно пахло жарким. На старом дереве, которое росло возле курятника, уже созрели абрикосы. Броз посмотрел на дерево, надеясь увидеть своего индюка. На нем птица обычно устраивалась на ночлег. Броз нежно позвал своего любимца, вглядываясь в темноте в густую листву. Но индюк не откликался, не кулдыкал в ответ.

Зато в доме слышался смех и веселый детский галдеж. Это показалось Брозу странным и привело его в замешательство. Никогда раньше в его доме нельзя было услышать смеха. В душе нарастала обида: Лиззи и дети, по-видимому, в его отсутствие неплохо проводят время.

Окно на кухне ярко светилось. Броз пошел на свет и вдруг увидел под ногами несколько белых перьев. Он наклонился, подобрал их и внимательно на них посмотрел. Это были перья индюка.

Ужасное подозрение закралось в душу Броза. Стояло рождество, индюка могли зарезать и съесть на обед. Злоба, вечно тлеющая в нем, вспыхнула с новой силой. Броз стоял в тени абрикосового дерева и, дрожа от ярости, всматривался в освещенный квадрат окна.

Потом медленным, тяжелым шагом он двинулся к дому, прижался к стене и сбоку заглянул в окно. Зрелище, которое ему представилось, заставило его крепко выругаться. Кухонный стол был весь уставлен фруктами, пирогами и цветами. Тони и Лиззи сидели за столом напротив друг друга, перед ними стояли бокалы, наполненные красным вином. На головах у детей были бумажные цветные шапочки. Они веселились вовсю, с аппетитом уплетали угощение, а когда рот не был набит, болтали и визжали от удовольствия.

На блюде, стоявшем перед Лиззи, лежали остатки жареной птицы. Тони взял с блюда ножку и с аппетитом вонзил в нее зубы. Тони — человек, из-за которого он потерял компенсацию и который засадил его в тюрьму! Броз это на всю жизнь запомнил. Теперь он уже ничуть не сомневался в том, что Лиззи, Тони и дети поедали его индюка.

Гнев, кипевший в нем, толкнул Броза вперед. Он бросился к двери и ворвался на кухню, схватив стоявший у стены топор.

— Где мой индюк? — заорал он. — Вы зарезали и съели моего белого индюка!

— Нет, нет! — закричал Тони. — Ты ошибаешься, Броз.

— Это старый леггорнский петух, — завизжала Лиззи.

Одним ударом Броз свалил на землю Тони и двинулся на Лиззи.

Девочки бросились к матери и уцепились за ее юбку, а мальчик, отскочив от стола, с грохотом упавшего на пол, бочком прокрался к двери и помчался по лесной тропинке к хижине Джо и Аугустино.

Когда бешенство в нем улеглось, Броз, не веря своим глазам, уставился на картину разрушения: поломанный стол, разбитая фарфоровая и стеклянная посуда валяется на полу среди пирогов, цветов и фруктов. Тони лежал на том самом месте, где упал. Вокруг Лиззи была лужа крови. Рядом с Лиззи лежали ее маленькие дочки, неподвижные и молчаливые, в своих цветных бумажных шапочках. Отсутствия мальчика Броз не заметил. Он стоял и сам удивлялся, что натворил его гнев всего за несколько минут.

Сжимая в руке топор, он вышел, спотыкаясь, из комнаты и поставил топор на место, у входа. Рука его, обагренная кровью Лиззи и детей, была влажной. Он вымыл ее под краном во дворе, дивясь тому, что наделала эта рука.

Он не чувствовал раскаяния и не винил себя, но дикий, леденящий страх начал охватывать его душу, страх перед последствиями того, к чему привело его бешенство.

Не помня себя, он шаткой походкой направился к абрикосовому дереву и уселся под ним. Убежать от нависшей над ним расплаты — такая мысль даже не приходила ему в голову. Обессиленный, в каком-то дурмане, сидел он и размышлял над тем, что произошло. В мозгу мелькали смутные обрывки воспоминаний. Вот избивают худого, оборванного ребенка, а мать, робкое, беспомощное создание, стоит рядом; мальчишки на школьной спортплощадке дразнят уродливого, грязного парнишку; вот он уже юноша, он думает лишь о том, как бы урвать себе кусок побольше, и презирает всех вокруг.

Потом он увидел того же юношу уже взрослым мужчиной. Вот он расхаживает с чванливым, независимым видом, коренастый и крепкий, и люди боятся его, как раньше он боялся их. Вот он, Броз Бауэн, боксер на ринге; толпа криками подбадривает его; чемпион сезона, он за большую плату ведет нечестную игру; нокаут, он теряет сознание; дикие вопли зрителей, которые радуются его поражению…

Он боялся и ненавидел людей, и эти чувства никогда не покидали его. К женщинам он всегда питал недоверие и презирал их, он считал, что эти слабые создания существуют лишь для того, чтобы удовлетворять мужскую похоть.

Но белые индюки, при чем тут они? Почему эти создания заняли такое место в его жизни? Этого он и сам не знал. Видимо, любовь к ним компенсировала в его душе жажду какой-то неземной красоты, которой он мечтал себя посвятить, чего-то такого, что никогда бы не причинило ему горя и не задело его больное самолюбие. Смутно он сознавал все это.

Тьма окутала его сгорбленную фигуру и холмы вокруг. Потом медленно выплыла луна и поднялась в небе, заливая двор неясным светом.

Во двор гордой поступью вошел индюк. Услышав в тени абрикосового дерева шорох, он распустил большим веером хвост и прошествовал дальше, распушая серебристо-белые перья, покачивая пурпурно-красной бородкой и грозно кулдыкая.

АБРИКОСОВОЕ ДЕРЕВО

— Не пойму, в чем тут дело!

Одри Ирвин внимательно глядела на абрикосовое дерево.

Оно выделялось своими голыми ветвями среди цветущих фруктовых деревьев, раскинувшихся по склону холма.

— На вид здоровое, сильное. А ни разу не плодоносило и даже не цвело никогда, мистер Макнелли.

Старик посмотрел на дерево. Взгляд его задумчиво скользнул по раскидистым ветвям, по крепкому стволу.

— Н-да, — произнес он медленно. — Боюсь, не застыли ли в нем соки.

— Соки застыли?

Мисс Ирвин нахмурилась. Она не слыхала о том, чтобы в деревьях застывали соки. Она была, правда, новичком в садоводстве, но прочла уже немало книг и училась подрезать деревья и опрыскивать их у Макнелли, владельца одного из лучших фруктовых садов во всей округе.

Макнелли перевел глаза с деревца на невысокую, приземистую молодую женщину в синих рабочих брюках и сером шерстяном свитере, стоявшую рядом с ним на дорожке. Он ее всегда считал молодой, хотя соседки утверждали, что мисс Ирвин уже никак не меньше сорока.

Мысли его медленно вернулись к разговору, который мисс Ирвин прервала, спросив о дереве.

— Нет, я не пойду ни на какой митинг «Прогрессивной ассоциации», мистер Макнелли, — заявила она минуту назад. — Меня не интересуют групповые поселенцы[6]. У меня своих дел по горло.

«Вот и весь сказ, — размышлял Макнелли. — Пока ничто не мешает ей в жизни, пока сад будет приносить доход, на все остальное мисс Ирвин наплевать».

За зиму уровень воды в реке поднялся, и вода залила прибрежные фермы. «Прогрессивная ассоциация» собрала деньги в помощь пострадавшим, снабжала их продуктами и одеждой. Теперь банки требовали оплаты процентов по закладным, угрожали наложить арест на чеки, которые выдавал поселенцам маслобойный завод за сливки. Поселенцы сплотились, они решили протестовать против захвата их единственного надежного денежного дохода на целый год. Вся округа поддержала их. Некоторым фермерам грозило выселение, в их числе Тому Риджу с женой и пятью детьми. «Прогрессивная ассоциация» созвала митинг протеста. Большинство садоводов — владельцев прекрасных земель на возвышенности — готовы были участвовать в митинге. Но мисс Ирвин все это попросту не интересовало.

Макнелли криво улыбнулся, вспомнив, как мисс Ирвин запретила школьникам, живущим за рекой, пользоваться дорогой, пролегавшей на ее земле, рядом с садом, и повесила дощечку с надписью: «Прохода нет! Нарушители караются по закону!» До того как она купила ферму «Нанья», детишки заречных поселенцев ходили по этой дороге в школу, выгадывая мили две расстояния, но мисс Ирвин это не беспокоило. Кто-то сказал ей, что, если она позволит детям пользоваться дорогой, через некоторое время это будет считаться узаконенным.

Участок Риджей находился за рекой, как раз против фермы мисс Ирвин. Когда Том Ридж построил хижину и вместе с женой и детьми начал расчистку земли, мисс Ирвин заявила, что поселять в таком месте людей — преступление и со стороны Риджей просто глупо думать, что они здесь чего-нибудь добьются. Она издали наблюдала за тем, как они корчевали пни и выжигали участок, и их неуклюжие повадки горожан вызывали у нее презрительную усмешку…

Зимой земля Риджей превратилась в сплошную трясину. Но как только чуть подсохло, участок вспахали и засадили картофелем. Потом построили сарай. В хозяйстве появилось несколько тощих коров, бидоны с молоком отвозили на маслобойный завод. Но с каждым годом рой оборванных, худеньких ребятишек на участке Риджей все увеличивался. Завидев мисс Ирвин, они сейчас же принимались нахально горланить: «Нарушители караются по закону!» Их пронзительный смех врывался в уши Одри, когда она пахала землю или подрезала деревья.

Смуглый, крепко скроенный Том Ридж был шахтером у себя на родине, потом воевал. По мнению Макнелли, он немного смахивал на цыгана. Во всяком случае, пел и говорил, как цыган, и любил слушать звук собственного голоса на собраниях или когда орал у себя на участке. Жена его была маленькая, тоненькая, с ноготок, трудно было подумать, что она могла народить такую кучу детей.

Мисс Ирвин негодовала:

— Если люди не в состоянии кормить и одевать детей прилично, нечего заводить их.

— Ну, разумеется, — соглашался Макнелли, — да им и самим не следовало появляться на свет божий — ни мужчинам, ни женщинам, с их привычкой плодиться.

Миссис Ридж не могла нарадоваться на своих ребят и вечно возилась с ними, как наседка с цыплятами.

— Они славные малыши, — говорила она, — и с ними никаких хлопот.

Что стал бы делать Том без старших мальчиков? А Бесси — та отлично помогала ухаживать за маленькими. Конечно, нелегко прокормить и одеть такую ораву, пока хозяйство еще только налаживается, но через некоторое время Тому уже не придется трястись над каждой копейкой, чтобы выплачивать проценты за землю. Ферма станет наконец их собственной, и тогда все пойдет на лад.

Часть поселенцев, невзирая на труд, вложенный в расчистку участков и обработку почвы, после первых двух-трех лет отказывались от своих ферм: они отчаялись хоть когда-нибудь извлечь из них средства к существованию. Другие с мрачным упорством продолжали держаться за свои участки. Они не могли махнуть на все рукой: дело ведь шло о земле, об огромном труде, вложенном в нее. Некоторым удавалось сводить концы с концами и даже приобрести кой-какой скот и бидоны для молока; но все поселенцы просрочили платежи банку. Многим грозило выселение. Том Ридж в числе других получил уведомление: он должен покинуть ферму.

Мисс Ирвин все это оставляло равнодушной. Макнелли даже думал, что она будет рада избавиться от Риджей и их малышей. С тех пор как эта семья поселилась за рекой, она стала постоянным источником досады и раздражения для Одри.

Мисс Ирвин невзлюбили в поселке Три Холма после того, как она запретила школьникам проходить через ее участок. Только Макнелли поддерживал с ней нечто вроде дружеских отношений. С ним мисс Ирвин делилась всеми заботами, связанными с садом. Макнелли как бы состоял в должности ее добровольного советника. Всю тяжелую работу Одри выполняла сама: пахала, подрезала деревья, не жалела сил и средств на то, чтобы как следует удобрить и обработать землю.

Макнелли было уже далеко за семьдесят; он чувствовал, что силы его убывают, и завидовал здоровью и выносливости мисс Ирвин, по-своему восхищался ею, ее трезвым, практичным умом. В душе он соглашался с соседями, считавшими мисс Ирвин эгоисткой и мелочной старой девой, но к нему она всегда относилась весьма дружелюбно.

Застывший сок… Мысли его вернулись к вопросу, заданному Одри. Сок поднимается по стволу, но вдруг холодный ветер или другая беда пугает его, заставляет уйти обратно в корни. И когда появляется солнце, дерево уже не успевает ни зацвести, ни покрыться листвой.

— Ну, что же, — нетерпеливо ответила Одри, — если и в этом году оно не даст плодов, мы его уберем.

— Нет, — с привычной шотландской осторожностью заметил старик. — Зачем же? Надо попробовать посадить рядом с ним другое дерево. Может, это подкрепит его, придаст ему больше уверенности в себе. Или сделать прививку. «Данхолм» ведь поздний сорт. Попробуйте посадить рядом или привить ему ранний «ньюкаслский», и тогда вы еще соберете богатый урожай.

— Я сейчас же пошлю за «ньюкаслским», — согласилась Одри.

— То же самое происходит и с людьми, — задумчиво промолвил старик. — Застывший сок не дает им цвести и плодоносить… может быть, по тем же причинам.

Одри пристально взглянула на него, лицо ее залилось краской. Уж не намекает ли Макнелли на нее? Наверно, наслушался сплетен в городе. Тут всего можно ожидать. Но Макнелли! Нет, она не может позволить себе поссориться с ним. Он ей слишком нужен.

— Это намек на меня, — сухо бросила она. — Все вокруг, как видно, решили, что я сварливая старая дева, и вы — тоже.

— Ну, что вы! — мягко ответил старик, и его серые глаза засветились теплой мудрой улыбкой. — Но ни дереву, ни человеку нехорошо жить одному, мисс Ирвин. Простите меня. Я просто думал вслух.

«Новая сплетня», — решила про себя Одри; но она не могла сердиться на Макнелли. Его искренность и простота обезоруживали ее.

— Мистер Макнелли, — решительно сказала она. — Мне наплевать на то, что говорят. Детство и юность испортила мне эгоистичная старая женщина — моя мать. Она считалась инвалидом: на самом же деле она ничем не болела, а мне пришлось ухаживать за ней много лет. Она не позволяла мне иметь ни одной собственной мысли, никогда не разрешала делать то, что мне хотелось… Когда она умерла, я решила: буду делать все, что мне хочется, не обращая внимания на то, что подумают или скажут люди. И вот я купила эту ферму. Истратила все деньги, какие сумела собрать. Я должна добиться, чтобы она приносила доход.

— Да, да, — согласился старик. — У всех у нас есть свои трудности, и мы стараемся справиться с ними кто как может. Но…

— Я знаю, что вы хотите сказать, — прервала его Одри. — Жалеете, что я не выхожу замуж за хорошего человека — он помог бы мне управляться с садом?

Макнелли снова перевел глаза на дерево.

— Мы говорили о цветах и плодах, и о застывшем соке, — сказал он.

Взглянув на нее, он невольно подумал о том, насколько сама она, всей своей приземистой фигурой, строгим загорелым лицом, кудрявыми светлыми волосами, которые ветер волнистыми прядями отбрасывал назад, напоминает дерево.

Одри почувствовала некоторое замешательство, словно Макнелли имел в виду не брак и мужа, как нечто прочное и надежное, а как бы оправдывал ходившие сплетни или, во всяком случае, пытался извиниться за них.

Рей Глисон провел в «Нанье» всю зиму. Он был болен и сидел без гроша. Чистый воздух и хорошая еда поставили его на ноги. Мисс Ирвин считала его одаренным юношей. Ей нравились стихи и пьесы, которые он писал урывками в свободное время — на хлеб он себе зарабатывал журналистикой.

Когда Одри встретила его однажды около рынка, Рей выглядел ужасно; он признался, что за день до этого просто упал в обморок за рабочим столом. Врач велел ему уехать в деревню, дышать свежим воздухом и есть простую здоровую пищу. Рей усмехнулся: его, видимо, забавляло это врачебное предписание. Но мисс Ирвин окинула взглядом его тощую юношескую фигуру, худое, бледное лицо и смелые глаза, и ее вдруг охватила какая-то неистовая предприимчивость.

— Поедем ко мне, Рей. Поживете на воздухе, подкрепитесь, отдохнете.

Рей ухватился за это предложение.

Одри подозревала, что он чувствует себя осиротевшим ребенком, хотя выглядел он вполне самостоятельным человеком, умеющим постоять за себя. Они познакомились давно в одном приморском пансионате; там завязалась их спокойная дружба.

Конечно, Рей был намного моложе ее. Одри всегда смотрела на него как на многообещающего юношу, остроумного и по-своему гордого. Но в те зимние месяцы Рей оказался чудесным компаньоном. Он заметно повзрослел, загорел, раздался вширь, ел невероятно много, спорил с ней по поводу всего на свете, смеялся над ее стычками с соседями из-за права проходить через участок или пользоваться ее насосной установкой на реке. Он решил для себя, как нечто само собой разумеющееся, что может появляться в «Нанье» и исчезать, когда ему вздумается.

На протяжении года он иногда звонил по телефону, чтобы сообщить о своем приезде на субботу и воскресенье, и не обижался, если Одри, не вдаваясь в объяснения, говорила, что ей это неудобно.

Дело в том, что мисс Ирвин весьма встревожилась, обнаружив, что в городе Рея считают ее любовником. Дамы из «Женской ассоциации» отворачивались, когда она при встрече, как обычно, приветствовала их быстрым кивком головы. Осуждающие взгляды, которые они бросали на нее, удивляли мисс Ирвин. Сначала ей и в голову не приходило, в чем тут дело. И, только получив анонимное письмо, убеждающее ее «не губить свою бессмертную душу греховной связью», Одри поняла все. «Откажись от своего любовника, дорогая сестра, — увещевал неизвестный автор письма, — плоть слаба, но милосердие божие может всех нас спасти от вечного проклятия».

Одри была потрясена. Она не могла придумать, каким образом опровергнуть грязную сплетню маленького провинциального городка, не поставив себя в смешное положение. Она содрогалась при одной мысли о том, что до Рея может дойти эта сплетня. Какая нелепость! Как он будет рычать от восторга, узнав, что ему приписывают роль ее любовника!..

«Ни о каком флирте с Реем даже и мысли не было», — уверяла себя Одри. Она никогда в жизни не флиртовала ни с кем и не знала даже, как это делается.

Правда, за последнее время Рей стал совсем взрослым и держится увереннее. Одри льстило то, что он делился с ней всем, что его огорчало или радовало. Хотя оба они привыкли идти своей дорогой в одиночку, почему-то приятно было вместе обсудить сделанное, поговорить о планах на будущее. Вот и все — ничего другого тут не было. Да и не могло быть! Ведь она ему в матери годится, успокаивала себя Одри. Какое дурное направление мыслей у этих людей: они не допускают, что женщина в ее возрасте может хорошо относиться к молодому человеку, не будучи его любовницей!

Верно, Рей часто называл ее «милая» и «дорогая». Но Одри не обращала на это внимания. Она слишком часто слыхала, как легко и небрежно люди говорят друг другу «милая» или «милый», чтобы вкладывать в эти слова какой-то особый смысл. Одри даже старалась не замечать, когда Рей иногда мимоходом бросал ей эти слова, — пусть не думает, что она придает этому какое-нибудь значение.

Он произносил эти слова тем же тоном, каким кричал с другого конца сада: «Я загоню твоих коз, Одри!»

Мисс Ирвин твердо решила ни в коем случае не отступать перед нелепой сплетней. Она больше обычного обрадовалась приезду Рея в следующую субботу: сама встретила его на станции и болтала с ним, сидя в машине около почты, где собрались люди со всей округи, ожидая писем. Одри сознавала, что это чистая бравада, но ей приятно было ощущать свое равнодушие к глупым сплетницам и свою полную независимость от них.

В тот же день, когда Одри, переодевшись в синие брюки, отправилась верхом загонять коров, Рей, к ее удивлению, последовал за ней на скотный двор. Он наблюдал, как она доила двух джерсейских коров.

Остановившись на дорожке полюбоваться закатом, Рей обнял Одри одной рукой и весело сказал:

— Господи, я по уши влюблен в вас, знаете, Одри!

— Глупости! — бросила она, отводя его руку.

— Почему? — спросил он.

— Я в матери вам гожусь, — быстро ответила она.

— Ерунда! — Он взглянул на нее снова, и лицо его вдруг стало удивительно старым и усталым. — На этой неделе мне исполнилось тридцать. Когда я в городе, меня неудержимо тянет увидеть вас — вот так, за работой в саду, мужественную, спокойную, не боящуюся ничего в жизни.

— В этом я не так уж уверена — ответила Одри. — Просто я нашла то, за что можно ухватиться: мой сад. Вот и все.

Она шла вверх по дорожке с ведрами молока в руках. Зачарованный закатом, Рей остался на месте. Его насмешливый голос донесся до нее:

— Я загоню твоих коз, Одри!

«И чего ради он упорно повторяет мне эту фразу?» — недоумевала Одри. Коз у нее не было. Если же она напоминала Рею буколическую зазнобу Оселка из «Как вам это понравится» — это польстить ей особенно не могло.

Одри процедила молоко, разлила его в кастрюли и поставила в печь. Когда Рей вернулся, она уже переоделась в голубое полотняное платье и готова была поиздеваться над ним за сонет в честь заката, который он сочинял, пока она трудилась.

За обедом Одри болтала без умолку: о богатом приплоде поросят, о видах на урожай, о том, что в углу сада нашла несколько дохлых кур. Она даже побранилась из-за этих кур с Томом Риджем. Тот утверждал, что по соседству появилась лиса, а Одри считала виновницей гибели кур тощую дворняжку Риджей. Одри предупредила, что разбросает отравленные приманки, и этим привела в бешенство Тома Риджа. Он сказал, что его свиньи всегда убегают из загородки на нижний выгон. Дети, правда, всегда загоняют их обратно, но если они успеют сожрать отравленную приманку, то случится беда. Что же, пусть держит своих свиней на запоре и собаку тоже — вот и все!

Рей ел с аппетитом, но слушал как-то рассеянно: не отпускал своих обычных шуток по поводу новостей на ферме и стычек Одри с соседями.

Какое-то стесненное молчание воцарилось между ними.

После обеда Рей растянулся в кресле перед огнем, посасывая трубку, мрачный и задумчивый. Одри не могла расшевелить его. Подбросив дров в камин, она украдкой стала наблюдать за Реем; на лицо он выглядит гораздо старше своего возраста, решила она. У него лицо человека, много перенесшего, выдержавшего тяжелую борьбу за существование, а тело — худощавое, юношеское, глаза карие, в крапинку, хоть и сверкают улыбкой молодости, но в них светится насмешливая мудрость и жизненный опыт.

Себялюбивый, чуткий, умный, порывистый — таким считала его Одри; но, может быть, она несправедлива к нему, спрашивала себя Одри. Рей с детства много работал. У него твердый характер, он вынослив; его веселость носит, правда, подчас несколько мрачный оттенок. Как будто он научился смеяться над всем трагическим в жизни и таким образом избавляться от него.

— Вы удивительно наивны, не так ли, Одри? — сказал он, растягивая слова.

— Разве? — отпрянула она.

— Вы знаете, что я влюблен в вас, — медленно произнес он. — И весь вечер вы сидите перепуганная насмерть, если можно так выразиться.

— Глупости, — задохнулась Одри, как будто шла ко дну. — Я…

— Вы… думаете, что годитесь мне в матери. Но это не так — разве только стали зрелой девицей лет десяти или около этого. Нелепо повторять такую чепуху. На деле я гораздо старше вас. Я знаю о жизни, ее соблазнах, о людях и о дьяволе гораздо больше, чем вы когда-нибудь узнаете…

На мгновение у Одри мелькнула мысль сочинить себе богатое прошлое и обрушить его на голову Рея, но в ее воображении не возникали никакие подробности.

— Возможно.

— Вы отгородились от жизни — боитесь ее. Я пытался как-то по-своему приспособиться к этому, даже к этому! Я люблю вас. Придется вам примириться с этим, привыкнуть к этой мысли.

В потоке синих ясных дней пришло лето. Рей взял отпуск, когда начали созревать абрикосы. Одри была рада ему, как и всякому, кто мог помочь ей убрать первые нежные плоды. Ее ранние абрикосы были лучшими в округе; но ей приходилось вставать на рассвете, чтобы уберечь плоды от птиц и проследить за сбором и упаковкой. Работая от зари до сумерек на солнцепеке, загоревший, потный, с ноющими руками и шеей, Рей клялся, что сбор абрикосов оказался совсем не таким идиллическим занятием, как он предполагал.

После захода солнца Одри все еще упаковывала фрукты, а Рей прибивал крышки к ящикам. На заре Одри уезжала на рынок, а Рей вместе с двумя местными женщинами, нанятыми на сезон, продолжал сбор урожая. Когда она возвращалась из города, Рей заставлял ее поесть и поспать немного. Но через час-полтора Одри снова появлялась в саду, беспокойная, ненасытная в своем стремлении как можно больше заработать, используя высокие цены на ранние абрикосы. Она считала, что никто не может сравниться с ней в сборе и упаковке фруктов.

— Я могу отдохнуть после уборки урожая, — заявляла она.

Но однажды — это было после полудня, — она свалилась с лестницы, раздавив абрикосы в сумке, висевшей у нее через плечо.

Едва Одри пришла в себя, она прежде всего с досадой подумала о раздавленных абрикосах. Еще больше она разозлилась, когда увидела Макнелли и обеих женщин, молча уставившихся на нее, и услышала восклицание Рея: «Одри, Одри! Дорогая, вы не ушиблись?»

Как все глупо получилось и сколько абрикосов пропало! А самое худшее — Рей при всех называет ее так.

Некоторое время она не могла сделать ни одного движения. Глаза болели, она не могла смотреть на окружающих. Она словно погрузилась в трясину из густой абрикосовой массы, сквозь которую вырисовывались мрачные величавые силуэты деревьев; их темные ветви пугали Одри.

Рей с Макнелли сделали носилки и перенесли Одри в дом. Сначала она уснула, а когда проснулась, начала бредить. Рей послал за врачом и просидел возле нее всю ночь, прикладывая ей к голове холодные компрессы.

На следующее утро, — сколько времени она пробыла в забытьи, Одри не знала, — она села в постели и произнесла решительным тоном:

— Со мной все в порядке. Наверно, просто голова закружилась или еще что-нибудь…

— Доктор велел вам лежать, вечером он снова заедет, — сказал Рей.

Одри решила, что он шутит, и встала с постели.

— Кости целы, — заявила она и выпрямилась.

Но лицо ее перекосилось от боли.

— Ушиблась немного и перепугалась. Вот и все. Фунтов шесть абрикосов испортила, Рей.

— Черт с ними, с абрикосами! — ответил Рей.

— Пустяки, нечего волноваться. — Одри напрягла все силы и пошла к двери. — Я иду в сад.

Она добралась до двери и ухватилась за нее, но тут все закружилось и поплыло у нее перед глазами.

— Пожалуй… лучше не идти, — помедлив, произнесла она слабым голосом. Рей помог ей лечь обратно в постель.

— Не беспокойтесь, дорогая, — мягко сказал он. — Я сделаю все сам. Сегодня ночью отвезу абрикосы. Все, что вам нужно, — это отдохнуть немного, и через день-два вы поправитесь.

— Хорошо, — едва слышно прошептала Одри.

Целую неделю Одри могла только лежать и смотреть, как Макнелли и обе женщины собирали абрикосы в саду. Когда она пробовала встать, голова начинала кружиться и ноги подгибались. Рей следил за сбором и упаковкой. К тому времени, как она выздоровела, он успел отвезти на рынок все абрикосы и часть ранних персиков.

Никто не был удивлен больше самой Одри, когда после сбора урожая в том же году она вышла замуж за Рея. Как это случилось, она так никогда и не могла до конца понять. Ей ясно было одно: Рей — малый упрямый, а она испытывала чувство благодарности к нему за любовь и желание жениться на ней. Он сумел стать для Одри необходимым во многом и убедил ее, что возраст — это не число прожитых лет, а жизненный опыт.

Некоторое время в их семейной жизни все шло хорошо.

О том, чтобы Рей бросил службу или Одри изменила свой образ жизни, не было и речи. Он по-прежнему работал в газете: большую часть субботы и воскресенье проводил, работая над книгой или стихами. Одри же пахала, подрезала деревья, опрыскивала сад, доила коров и проклинала кур, которые из благоустроенного птичника удирали класть яйца в люпин или в высокую траву на пастбище.

Совместная жизнь устраивала обоих — оба были довольны, радовались товарищеской независимости своих отношений, нежности чувств. Покоренная Одри досадовала на Рея за его власть над нею. Его сдержанные остроты порождали в ней ощущение собственной неполноценности. Счастье, которое он принес ей, подобно бурной, неотразимой мелодии, вызывало в ней противоречивые чувства. Ей хотелось быть веселой, кокетливой, привлекательной, хотелось иногда побездельничать с Реем. И в то же время она упорно и цепко держалась за свою работу в саду, за свои укоренившиеся привычки, сохранила резкость манер и при посторонних разговаривала с Реем как с чужим.

Он понимал происходящую в ней борьбу и посмеивался над ней.

— Ты не можешь мне простить то, что я вторгаюсь в твою жизнь, заставляю тебя краснеть, что я тебе немного нравлюсь, правда, дорогая?

Одри сознавала свое смятение. Не только как муж — ее муж, но и как некая сила, вошедшая в ее бытие, Рей поколебал и перевернул ее сложившиеся взгляды на все: на музыку, литературу, религию и политику. Жизнь ее никогда еще не была такой волнующей, удивительной, восхитительной.

Как приятно было бы смотреть на вещи проще, дать волю своему стремлению к счастью с Реем! Но она не создана для этого, говорила себе Одри. Она воспитана в недоверии к экстравагантности чувств.

Бережливость, осторожность, расчетливость она всегда считала главной добродетелью. Она никогда ничего не делала, не рассчитав предварительно, каковы будут последствия, — последствия для Одри Ирвин, для ее спокойствия и благополучия. Принесет ли ей пользу, или урон малейшее одолжение, сделанное ей кем-либо, или услуга, которую она окажет другому. «Надо быть осторожной, если хочешь как-то пробиться в этом мире», — думала она.

Рей начал полнеть, он любил возиться в саду, хотя больше разговаривал, чем работал, как отмечала Одри. Вскоре ему уже стоило большого труда заставить себя съездить в город; писать он стал только изредка, когда находило вдохновение.

«Он толстеет и слишком уж слушается жену!» — посмеивались друзья.

Они целыми стаями слетались в «Нанью» на воскресенье и на праздник, чувствуя себя как дома и принимая Одри как стихийное бедствие или другое необъяснимое, но неизбежное явление природы. Они относились к ней, в общем, по-дружески, считая, что Рей поступил хорошо — и для себя и для друзей, — женившись на обеспеченной женщине с домом в деревне, куда они могут приезжать, когда им заблагорассудится.

При первом их посещении Одри сумела быть любезной и очаровательной. Она кормила друзей Рея заливным из цыплят, тутовыми ягодами со сливками, предоставила им веранду для танцев, проводила гостей на реку купаться при лунном свете, устроила удобно на ночь. Ее немного беспокоило то, что ее гостеприимство они принимали как нечто само собой разумеющееся и что так продолжалось весь летний сезон; они завели привычку собираться в «Нанье» так, как будто ферма принадлежала им; являлись в любое время дня и ночи, затевали стряпню и мытье посуды когда им вздумается, располагались на ночь на веранде или на диване в столовой.

Сначала все шло очень весело и приятно; но среди друзей Рея было слишком много молодых и хорошеньких девушек, и это беспокоило Одри. Видеть, как они бродят вокруг, завладев и Реем и садом, словно и то и другое их собственность, было свыше ее сил. Одри одинаково негодовала и при виде того, как гости беззаботно целуют Рея, и наблюдая, как они срывают недозревшие персики и бросают их недоеденными.

— Не хлопочите для нас, Одри, — говорили они. — Пусть вас не беспокоят наши неожиданные приезды, вот как сейчас. Нам ведь немного надо, мы сами о себе позаботимся.

— Надоели мне эти гости, — сказала однажды Одри Рею. — Мне не нравится, когда весь дом полон спящих людей и в кухне творится бог весть что.

— Да, это уже чересчур, — согласился Рей. — Но они считают тебя такой славной, и мне так приятно похвастаться тобой, родная!

— Все равно это надо прекратить, — сердито сказала Одри. — Если на всю ночь заводят патефон, я не могу спать и на другой день не могу работать как следует.

Она не хотела командовать Реем, выглядеть скупой в его глазах, не хотела, чтобы он почувствовал себя ненужым в сложившемся укладе ее жизни.

В конце года рынок оказался заваленным фруктами; сбор и упаковка поздних абрикосов не окупались. Одри пришлось просто раздавать их поселенцам, и она чувствовала себя несчастной. Она часто заговаривала о дороговизне жизни и о том, что необходимо сократить расходы.

— Я выращиваю фрукты не для развлечения и не для того, чтобы кормить поселенцев и твоих друзей, — с раздражением сказала она Рею.

— А почему бы и нет? — заметил он.

— Не остри, — отрезала Одри. — Сад должен окупать себя.

— Не вижу в этом необходимости, — произнес Рей, аппетитно зевнув. — Тебе ведь не приходится беспокоиться о платежах, об уплате процентов по закладной, как тем горемыкам из поселка. Ферма — твоя собственность. И на жизнь тебе хватит, даже если ты палец о палец не ударишь.

— Не в этом дело, — настаивала Одри. — Я стала садоводом и должна добиться успеха!

— Профессиональная гордость и все такое прочее, — насмешливо произнес Рей. — Но не забудь, что у тебя есть муж, который должен заботиться о тебе, дорогая. На худой конец я всегда заработаю нам на корку хлеба.

— Если рассчитывать на твой заработок, с голоду помрешь, — со злостью ответила Одри; ей уже хотелось испортить ему настроение.

Рей молча посмотрел на нее.

— Что ж, если ты так думаешь, мне тогда, пожалуй, лучше смотаться отсюда, — сказал он и отвернулся.

Утром Одри нашла на кухонном столе записку от Рея: «Уехал подработать немного на хлеб, на случай если тебе это когда-нибудь понадобится».

Внезапный отъезд Рея и эта нелепая записка вызвали в ней боль и обиду.

Одри не могла вспомнить, каким образом у нее вспыхнула ссора с миссис Браун, которая служила у нее кухаркой. Дело кончилось тем, что миссис Браун выложила Одри, что она о ней думает.

— Я в жизни не видела такой сумасбродки и жадины, как вы, — сказала миссис Браун. — Неудивительно, что он бросил вас. Бог его знает, зачем этот молодой человек женился на вас, верно, ему туго пришлось, не иначе!

Миссис Браун собрала свои вещи и ушла в тот же день. Теперь она еще больше разукрасит сплетню о Рее и о ней — Одри это знала.

Уход Рея будет главной темой разговоров в поселке на много дней. Не все ли ей равно? Одри крепче сжала губы. Ее брак с Реем был ошибкой — теперь она в этом уверена. Своим уходом он унизил ее перед соседями. Что же, эксперимент окончен. Если они снова встретятся, то только как чужие. Есть вещи, которые нельзя простить: когда из тебя делают посмешище, например.

В конце лета работы в саду почти не было, и Одри не стала нанимать прислугу для уборки в доме, жила одна, тяжело переживая свою боль и обиду. Видимо, Рей пожалел о том, что женился на ней, и через некоторое время попросит освободить его: дать согласие на развод. Тогда всю эту историю можно будет вычеркнуть из памяти. Она больше не станет проводить из-за него бессонных ночей.

Если бы только она могла не думать о нем так много, говорила себе Одри, не слышать в сумерках его голос из сада: «Я загоню твоих коз, Одри!»

В то лето штормовой ветер раздул затухавший пожар в горах. Пламя бушующим потоком мчалось через лес.

Холмы вокруг «Наньи» были все покрыты девственным лесом. Просека вокруг сада и дома обычно защищала ферму от лесных пожаров; но ветер дул с такой страшной силой, неся издалека искры и горящие листья, что мало было надежды спасти что-либо от огня, пожиравшего все на своем пути.

Одри охватил ужас, когда огонь с треском устремился к ее дому с поросших лесом холмов, наполняя воздух клубами свинцового дыма. Единственное, что она может сделать, чтобы спастись сама, решила Одри, — это забраться в цистерну с водой или спуститься к реке.

Огонь бешено плясал и трещал вокруг, мчась по траве, обхватывая пламенем верхушки деревьев. Одри побежала к реке, где на лугу в испуге металась ее лошадь, она то неслась галопом, то останавливалась, нюхая воздух и храпя в страхе перед приближающимся пламенем. Одри хотела поймать коня, сесть в седло, загнать коров в реку, но в эту минуту примчались Том Ридж, миссис Ридж и с полдюжины ребятишек.

— Боб сейчас на вашей лошади отгонит коров к реке, а потом переправит их к нам! — крикнул Ридж. — Если посчастливится, пожар не перекинется на ту сторону. Возле брода река преградила ему путь. Снесите все шланги к дому и налейте воды во все ведра!

Одри побежала обратно к дому. Риджи принесли с собой мешки. Она показала им все цистерны с водой вокруг дома, притащила шланги, из которых поливался сад. Ребята Риджей намочили мешки. Миссис Ридж собрала все ведра, освободила железные ящики для мусора и все наполнила водой.

— Может, нам еще удастся спасти дом, — крикнул Ридж, — а не выйдет — мы сможем укрыться от огня на вспаханной земле в саду!

Пламя уже охватило деревья в саду и жадными огненными глотками пожирало зеленую листву. Когда загорелась веранда, Одри решила, что безнадежно пытаться спасти дом, но миссис Ридж начала сбивать пламя струей из шланга, а Том и мальчики бросились на него в атаку с мокрыми мешками.

Трое ребят все время бегали через дом, наполняя ведра водой. Одри почти потеряла рассудок и не помнила, что она делает. Когда запылали шторы на окне спальни, она крикнула, что лучше бросить дом и уйти к реке.

— Не унывайте, — заорал Ридж, — мы еще отстоим его!

Он сорвал шторы, стал топтать их ногами, потом бросил на них мокрые мешки. На миссис Ридж загорелось тонкое ситцевое платье. Том обдал ее струей воды из шланга. В воздухе было полно дыма, дети сновали взад и вперед с ведрами воды, кашляя и чихая, обливаясь слезами. Одри чувствовала, как от страшной жары кожа ее сохнет и сжимается, словно кора дерева, а платье становится хрупким и ломким, как бумага. Оно даже уже несколько раз начинало тлеть, когда случайная искра попадала на него.

Клуб дыма вырвался из-под крыши. Том Ридж вскарабкался по столбу наверх, сорвал лист железа и стал заливать это место водой, а ребята передавали ему ведра, пока пламя на крыше не погасло.

Меньше чем в двадцать минут огонь охватил весь край сада. Там и сям загорались деревья, но широкая полоска расчищенной земли и расстояние, отделявшее деревья друг от друга, спасли большинство из них. Потом загорелась конюшня. Риджи устремились к ней. Одри побежала вслед за ними.

— А как же ваш дом? — крикнула она.

Ридж смерил взглядом силу огня, низвергающегося по склону холма к реке. Рубашка Риджа, верней, то, что оставалось от нее, промокла от пота и прилипла к телу. С минуту он стоял неподвижно — с красной, обожженной кожей, черный от дыма, фыркая, как лошадь, чующая опасность. Дети и миссис Ридж, тоже обожженные и красные, молча наблюдали за ним. Одри, такая же обожженная и черная, в наполовину сгоревшей блузке, с опаленными бровями и ресницами, с пузырями на руках, ничем не отличалась теперь от них.

— Черт! — произнес Ридж. — Огонь пошел вниз по реке!

— Бесси и маленький! — вскрикнула миссис Ридж и стремглав понеслась к своей ферме.

Ридж бросился за ней, дети помчались им вслед. Одри тоже хотелось последовать за ними, но она боялась оставить дом: а вдруг какая-нибудь из почерневших балок продолжает тлеть и пожар вспыхнет снова?

Она вернулась к дому, но, еще не дойдя до него, увидела, что загорелись прибрежные луга. Потом пламя перескочило через реку и ураганом бросилось на ферму Риджей, скрыв ее в клубах дыма и огня.

Вне себя от страха, Одри побежала через сожженное пастбище к реке.

Стена огня закрыла от ее глаз расчищенный участок Риджей: дальше, до самой реки, бушевало пламя. Небо все заволокло желто-черными клубами дыма.

Одри кричала изо всех сил, но поняла, что голос ее тонет в реве огненной бури. Почти теряя рассудок при мысли о том, что Ридж, его жена и дети пойманы, как в ловушке, в кольце огня, Одри вошла в воду и переждала, пока ветер отогнал пламя в сторону. Перед ней лежала черная, опустошенная огнем, еще тлеющая и дымящаяся земля. Одри снова стала звать Риджей. До нее донесся ответный крик. Том Ридж с семьей шли к ней, осторожно ступая по обуглившемуся полю.

Все, кроме Боба, были налицо.

— Видя, что огонь приближается к нашей ферме, Боб угнал коров вдоль по реке к глубокому пруду, — рассказывал Том. — У этого парня голова на месте, — добавил он.

Остальные укрылись в цистерне, до половины наполненной водой. Все, что произошло, уже казалось им забавным приключением. Они смеялись, рассказывая о том, как втискивались в цистерну и потом вытаскивали друг друга оттуда, чтобы не утонуть и не сгореть.

Одри удивляло веселое настроение Тома Риджи, спокойствие его жены. От маленького, похожего на коробку деревянного домика, в котором они жили, от их домашней утвари осталась только кучка пепла. Но Том сказал сыновьям, что завтра спозаранку надо взяться за дело и построить хижину для матери. А пока все они могут ночевать на мешках в сохранившейся части коровника. Достать бы немного суперфосфата, тогда можно засеять выгоревшее поле. Трава после дождей вырастет быстро, корма будет достаточно. Но вот коровы — как сделать, чтобы они продержались, пока зазеленеют луга? Ведь все вокруг сгорело: нигде ни листика, ни травинки.

— Я пошлю в город грузовик за сеном, мистер Ридж, — сказала Одри. — Этого нам хватит.

Она приютила у себя семейство Риджей на ночь. Миссис Ридж и младшие дети жили в «Нанье», пока Том со старшими сыновьями строил новый деревянный домик: стены соорудили из вертикально поставленных бревен, крышу покрыли корой.

— Тома Риджа грозятся согнать с фермы, мисс Ирвин, если до конца месяца он не уплатит проценты по закладным, — сказал как-то Макнелли в конце зимы.

Ее так и не привыкли называть миссис Глисон.

После медового месяца Одри, как и надлежит солидной замужней женщине, возражала против того, чтобы ее называли «мисс Ирвин»; но теперь ей нравилось, что Макнелли и другие по-прежнему обращаются к ней как к «мисс Ирвин», приятно было думать, что она сохранила свою свободу, невзирая на это кратковременное замужество.

— Они не смеют! — воскликнула Одри. — Они не могут отнять у человека землю, которую он сам расчищал и обрабатывал, за которую он уже внес столько денег!

— Почему бы вам не вступить в «Прогрессивную ассоциацию» и не сказать, что вы думаете? — спросил Макнелли.

— Конечно, я вступлю, — ответила Одри. — Ничего подобного я никогда не слышала, это возмутительно! Вышвырнуть из дома человека с женой и восемью детьми только потому, что сейчас цены на рынке стоят такие низкие, что даже не покрывают затрат. Том Ридж показал, что можно сделать с этим проклятым болотом голыми руками, если настойчиво и упорно работать…

В день, когда ожидалось выселение Риджей, садоводы и фермеры из близлежащих местностей собрались на участке Тома. Мужчины и женщины, дети — почти сто человек. Мисс Ирвин была среди них.

Когда судебные исполнители в сопровождении конного полицейского прибыли на ферму, им пришлось силой пробиваться сквозь толпу. Как только они попытались войти в дом, началась драка. Полицейский врезался в толпу женщин и детей.

— Стыдитесь, мистер Мэрфи! Пусть уж банк сам делает свое грязное дело! — раздался голос мисс Ирвин.

Мистер Мэрфи послушался и ретировался. Судебные исполнители, люди местные, последовали за ним. Говорили, что у них и не было охоты участвовать в этом деле.

— Поразительно, как быстро борьба против выселения заставила мисс Ирвин выползти из ее раковины! — удивлялись местные сплетники.

Кому бы ни угрожало выселение, она возглавляла кампанию отпора. Стала казначеем комитета защиты, собирала деньги, устраивала поездки в город и соседние районы. Макнелли заявил, что она прирожденный организатор.

Но однажды утром на заре Тома Риджа с семьей все же выселили. Неожиданно нагрянули судебный исполнитель и десятка два полицейских, присланные из города, и захватили поселенцев врасплох. Тома Риджа арестовали за сопротивление полиции и увезли в тюрьму, находившуюся в городе, в двадцати милях от поселка. Всю мебель погрузили в машину и вместе с миссис Ридж и детьми отправили в город, прежде чем кто-либо успел узнать об этом.

Мисс Ирвин пришла в ярость. Она поехала в Три Мили (так назывался городок) и привезла миссис Ридж с детьми в «Нанью». Одна из младших дочерей была больна, а миссис Ридж ждала девятого ребенка.

Мисс Ирвин взяла на себя хлопоты по отправке в столицу делегации, которая должна была побывать у министра земледелия и у члена парламента — представителя их округа. Именно тогда она снова встретилась с Реем и забыла о своем решении никогда больше не разговаривать с ним. Он обещал поднять кампанию в прессе по этому делу и добился того, что волна возмущения всколыхнула самые различные слои населения. Тома Риджа пришлось освободить, ему вернули ферму. Дела о выселении других поселенцев были прекращены.

В ту весну мисс Ирвин потеряла много времени, а надо было обработать сад. Макнелли и другие соседи помогли ей вспахать землю, подрезать деревья в «Нанье», пока Одри в городе вела переговоры с членами парламента и журналистами.

Лето пришло рано, неся с собой теплые ясные дни. Вместе с теплом вскоре после освобождения Тома Риджа в «Нанью» приехал муж мисс Ирвин, как называли Рея за глаза. Он вернулся домой — это было совершенно очевидно. Ходил по ферме, помогал везде, где требовалась его помощь. Сплетники начали объяснять друг другу, что-де слухи о ссоре мисс Ирвин с мужем и предстоящем разводе оказались ложными. Рей помогал собирать и упаковывать ранние абрикосы. Каждое утро он ездил на грузовике с фруктами на рынок, заходил в какую-нибудь редакцию, оставляя там стихотворение или очерк, и возвращался к обеду домой.

Хороший выдался сезон. Цены на абрикосы высокие, первый урожай почти собран. Одри, поставив на землю ведро с фруктами, остановилась вечерком на минутку поболтать с Макнелли.

— Ну, видно, мне ниспослано благословение, мистер Макнелли! — воскликнула Одри, окидывая взглядом густую листву деревьев. — Урожай и без того хорош, и даже то упрямое дерево дало плоды!

— Да, да! — Глаза старика блеснули. — Я заметил, его соки ожили.

— Может быть, пожар как-то помог?

— Может быть, и так, — согласился старик. — Но я на пробу привил ему ранний «ньюкаслский» сорт. Вы были так заняты борьбой против выселений, что не заметили. Да и Риджи тогда еще жили у вас. И хлопот у вас было по горло с болезнью миссис Ридж, с ее ребятишками и всякими прочими делами!

Одри улыбнулась в ответ на его проницательный, лукавый взгляд.

— Знаете, мистер Макнелли, это дерево всегда напоминало мне самое себя.

— Странен мир… — задумчиво произнес старик. — И самое странное в нем то, что никто из нас не может жить в одиночку: ни мужчина, ни женщина, ни дерево.

— Пожар и выселения показали мне это, — как всегда, напрямик сказала Одри.

Рей обнял ее.

— Я загоню твоих коз, Одри, — нараспев произнес он. — И утром принесу поэму и цветы к тому дереву — в знак благодарности.

НГУЛА

Спотыкаясь и пошатываясь, старик брел по песчаной тропинке. Она извивалась по отлогому склону холма, поросшего редкими кустами терновника.

Мэри встретила его, возвращаясь с работы из близлежащего городка. Старик окликнул ее. Мэри остановилась, и он, устало волоча ноги, подошел к ней. Толстый слой красноватой пыли покрыл его торчащие из ботинок пальцы со сломанными ногтями, и Мэри догадалась, что он идет издалека.

— Нгула! — воскликал он. — Миссис, вы не знаете девушку по имени Нгула в туземном поселке?

— Никогда не слыхала о ней, — ответила Мэри и пошла своей дорогой.

Была суббота, и Мэри торопилась домой. Она поднималась по тропинке в гору с туфлями в руках, тяжело ступая босыми ногами, склонив гибкое тело под тяжестью сетки, полной мяса и овощей для воскресного обеда. Это была женщина лет сорока в хорошо сшитом платье из цветного ситца. Отвечая на взгляд старика, она подняла на него свои красивые карие глаза туземки; однако волосы ее были красновато-коричневого цвета, а кожа слегка отсвечивала желтизной.

Мэри поняла, что старик — чужой в этих местах; отбившись от какого-нибудь из племен, остатки которых рассыпаны по всей Австралии, он забрел в туземный поселок, расположенный на дальнем склоне холма. Это было прибежище отщепенцев его народа и ее — людей смешанной крови, которых также считают туземцами.

Мэри держалась в стороне от буйной пестрой компании, осевшей в поселке, хотя и была в дружеских отношениях со старшим поколением. Жила она на окраине поселка. Ее муж, тоже метис, часто высмеивал ее стремление жить так, как живут белые женщины: иметь приличный вид и содержать дом в чистоте и порядке, как ее учили в миссионерской школе.

Дом Мэри был недалеко — приземистая темная хижина, построенная из ржавых жестянок из-под керосина и старых досок; крыша хижины всегда сильно протекала во время зимних дождей. Но земля, на которой стояла лачуга, принадлежала Мэри, и она гордилась этим. Она купила этот участок на деньги, заработанные стиркой и уборкой в городе; годами она копила и прятала их. Ее дети выросли и разбрелись по свету. Теперь она жила и работала для того, чтобы построить на своей земле дом — маленький деревянный домик с крышей из гофрированного железа.

В сухом песке около хижины росло несколько чахлых кустиков герани и помидоров, — Мэри называла это своим садом. Перед тем как открыть дверь и войти в единственную комнату своего жилища, она с любовью задерживала взгляд на растениях.

Рассерженная тем, что муж, поев, так и оставил после себя на столе грязные тарелки, Мэри повесила сумку, убрала со стола, затем развела огонь на открытом очаге, подмела пол, вымыла посуду, нарезала в кастрюльку мясо и овощи, принесенные из города, и поставила жаркое тушиться на огонь. Тэд должен был скоро прийти обедать, хотя часто по субботам он так напивался, что, вернувшись домой, мог лишь растянуться на постели и проспать до утра.

Закончив уборку, Мэри подошла к двери — ей хотелось узнать, прошел ли в поселок встретившийся ей старик. Она уже жалела, что была так резка с ним. Поглядев на дорогу, она увидела, что он зажег маленький костер на крутом склоне холма. До нее донеслось его протяжное, заунывное пение.

Почему он назвал девушку ее туземным именем? Ведь этих имен никто не знает. Большинство женщин поселка даже не помнит, были ли у них когда-нибудь туземные имена. Всех девушек теперь зовут Джей, Китти и Дульси.

Нгула… В этом имени было что-то тревожно-знакомое. Казалось, Мэри слышала его раньше, но где и когда — она не могла вспомнить.

Закат опалил небо. Мэри села на ящик около двери, усталая после рабочего дня. Сколько вечеров провела она, сидя вот так и любуясь закатом; тишина действовала на нее успокаивающе, несмотря на зловоние, доносившееся из ветхого строения на вершине холма, куда свозили нечистоты со всей округи.

«Вот почему, — с горечью подумала Мэри, — эта полоска бесплодной земли на сотни миль, до самой горной цепи, является единственным местом, где разрешается селиться людям с туземной кровью». Здесь, на невысоких холмах, окружающих котловину, зимой превращающуюся в болото, а летом безводную и иссушенную солнцем, обосновалось около десяти семей, выстроивших хижины наподобие ее собственной. Эти лачуги, сооруженные из ржавых консервных банок и кусков мешковины, походили на гнилые грибы, торчащие из земли.

Мэри видела завитки дыма, поднимавшиеся из труб, детишек, возившихся возле хибарок; малыши были совершенно голые, ребята постарше — в пестрых лохмотьях. Несколько женщин, сидя на корточках, в тени кустарника, играли в карты. Вокруг площадки, где шла игра в «обе вверх»[7], толпились мужчины и женщины, спеша до наступления сумерек сделать последние ставки.

Нгула! Нгула!.. — это имя неотвязно сверлило мозг Мэри, как назойливая муха. Оно преследовало и раздражало ее, вызывая какое-то беспокойство, будя смутные воспоминания. Кто она? Откуда она? Мэри не знала. Разве что слова той старухи в больнице, куда Мэри ходила навещать больных туземцев, были правдой. Старуха бредила, она умирала, когда Мэри подошла к ее постели.

— Ты из Порт-Хедленда, девушка! — воскликнула она. — Из рода Балиари, как и я.

— Почему ты так думаешь? — спросила Мэри.

Старуха что-то пробормотала о муравьях и какой-то отметинке на лбу. Потом, в поселке, Мэри с удовольствием заявляла, что она из Порт-Хедленда, из рода Балиари, но она никогда не говорила ни Тэду, ни кому-нибудь из белых, какую тайную радость доставляла ей мысль о том, что у нее есть род и племя.

Закат, тускло-красный, как охра на скальных рисунках, догорал за гребнем холмов. Сгущались сумерки, и в хижинах на склонах замерцали огоньки.

«Нгула! Нгула!»

Мэри поразило, что старик поет на южном наречии. Она выучила много слов этого диалекта, разговаривая со слепой Нэлли, слушая ее песни и сказки о птицах и животных, которые некогда тоже были ниунгар (чернокожими людьми).

Крошка моя, крошка моя,

Пропавшая крошка,

Дитя моих сновидений,

Где ты?

Долго, далеко бродил Гвелнит,

Разыскивая и призывая.

Теперь его ноги ослабели.

Глаза затуманились,

Близок конец его пути.

Снова и снова доносилось заунывное, монотонное пение, и Мэри напряженно прислушивалась к жалобным причитаниям старика. Голос его звучал глухо, потом вдруг поднялся до такого пронзительного вопля: «Нгула! Нгула!» — что Мэри вскочила и быстрыми шагами направилась к сидевшему у костра старику. Он поднял затуманенные глаза на Мэри, возникшую перед ним в отблеске огня.

— Кто эта Нгула? — спросила она.

— Моя дочь.

Старик внимательно глядел на Мэри, лицо его потемнело от горя, звучавшего в его песне.

— Иенда?

— Мэри. Я живу с мужем там, на холме.

— Уонги?

— Метиска.

Старик уловил резкие нотки в ее голосе.

— Нгула тоже метиска, — тихо сказал он.

— Расскажи мне о ней. — Мэри опустилась на землю перед стариком. — Я из рода Балиари.

Он кивнул головой. Лицо его, испещренное глубокими морщинами, смягчилось, когда он увидел, что Мэри уважает родовые обычаи. Как будто между ним и Мэри возникла какая-то связь.

Но она не желает иметь ничего общего с этим грязным стариком, в смятении подумала Мэри. Она слишком долго жила среди белых, чтобы вернуться к образу жизни и представлениям туземцев. Зачем она назвала свой род? На тот случай, если они принадлежат к группам, которым, по родовым законам, запрещается общаться между собой? Чтобы он почувствовал себя свободнее? Или ее толкнул на это какой-то неудержимый порыв?

Гордая отчужденность, появившаяся в осанке старика, показала, что он отгадал ее мысли. Глядя на широкое смуглое лицо, отмеченное печатью горя и растерянности, Мэри испытывала сострадание, смешанное с почтительным страхом.

В его глазах, встретивших ее взгляд, отражалось пламя костра. На лбу старика под косматыми седыми волосами виднелась темно-красная повязка. Пусть рубаха его висела клочьями и выцветшие бумажные брюки были все в заплатах, пришитых с помощью зуба черной акулы, — Мэри почувствовала, что в своем племени старик занимал почетное положение.

— Нгула — моя дочь и не моя дочь, — сказал он. — Я из племени Уабарри, наш тотем — эму. Гвелнит — имя, которое дали мне отцы. Джо Мозес — называли меня белые. Они нашли меня в камышах у ручья после схватки моего народа с белыми. Многие, многие из моего племени были убиты. Земля моего народа лежит далеко на юге, около реки Калган.

Мэри поняла, что Гвелнит умел говорить на языке белых людей так, как будто он не знал никакого другого; но порой он переходил на родную речь или на смешанный диалект, при помощи которого туземцы разных племен изъясняются между собой в поселках.

Вот что рассказал он Мэри, часто отвлекаясь от основной нити рассказа и погружаясь в воспоминания о далеком прошлом.

Жена одного из первых поселенцев взяла туземного младенца, чье племя было истреблено, и воспитала его вместе со своим сыном. Мальчики росли вместе, учились ездить верхом, управляться со скотом. Когда молодой Джек Уинтертон отправился на север к Порт-Хедленду, где он получил большой участок земли, Гвелнит поехал с ним. Гвелнит стал главным погонщиком на скотоводческой ферме «Джирали», в поединке на копьях добыл себе женщину из местного племени и поселился с ней в туземном поселке.

Старики племени относились к белым враждебно. Хотя они по-прежнему верили в то, что душа ребенка приходит к будущей матери из скалы, пруда или какого-либо животного, оплодотворенного жизненной силой предков, они решили, что общение их женщин с белыми ослабляет племя. Они предвидели, что, если они не будут оберегать своих женщин, племя вымрет, как это уже случилось со многими племенами. Старики знали, что от общения туземных женщин с белыми мужчинами рождаются дети со светлой кожей, а светлая кожа считалась признаком хилости. Поэтому женщинам племени было запрещено отдавать свое тело белым мужчинам.

С ликованием и гордостью матери показывали своих младенцев, радуясь темному бархату их кожи. А больше всех гордилась Митуун, жена Гвелнита, рожавшая ему сыновей с такой же отливавшей бронзой кожей, как ее собственная.

Потом у нее родилась дочь. Когда старухи, принимавшие младенца, увидели цвет его кожи, увидели стыд и ярость Митуун, они кое-что заподозрили. И Гвелнит, когда ему показали девочку, тоже понял, что Митуун нарушила запрет. Его охватил гнев, ибо жена навлекла позор на него, человека хотя и чужого этому племени, но чистокровного туземца, которому ее соплеменники привыкли доверять и которого они приняли полноправным членом в свою семью. Однако гнев Митуун превосходил его собственный.

— Хозяин виноват, — сказала она. (Голос старика задрожал при воспоминании об этом.) — Когда ты уехал собирать стадо, я пошла в большой дом за провизией. Он велел мне зайти в кладовую и запер дверь. «Ничего не будет, — сказал он, — никто не узнает». А теперь появился этот ребенок, чтобы меня позорить. Айэ! Айэ!

Гвелнит много лет жил счастливо со своей женой. Когда он практиковался в метании копья, чтобы отвоевать ее у мужчины другого племени, которому она была обещана, Митуун была тоненькой девочкой. Она стала красивой полногрудой женщиной, Гвелнит никогда не усомнился в ее верности ему и племени. Больше всего его поразило то, что этот позор навлек на них человек, которому он столько лет служил верой и правдой.

— Ребенок не должен жить! — в гневе воскликнула Митуун. (С грустью рассказывал старик.) — Наши люди должны узнать, что белый принудил меня. Они скоро забудут об этом.

Гвелнит стоял и смотрел на девочку, лежавшую в деревянном корытце, на ее нежное желтовато-коричневое тельце, на черные ресницы, загибавшиеся над закрытыми глазками, на крошечные ручонки. Он вспомнил о том, что когда-то сам был вот таким маленьким существом и таким же беспомощным. Гнев его растаял.

— Она моя дочь, — сказал он старухам. — Следите, чтобы о ней хорошо заботились.

Они поняли. Мужчина мог назвать своим каждого ребенка, рожденного его женой. Они не посмели ослушаться Гвелнита.

Его решение повергло Митуун в мрачное раздумье. Она отказывалась замечать ребенка. Ее груди набухали молоком, но она не хотела кормить девочку.

По вечерам, возвращаясь с пастбища или из загонов, Гвелнит находил Митуун сидящей на корточках перед хижиной, из которой раздавался жалобный детский плач. Он брал девочку, обмывал ее и стоял над Митуун, пока она кормила малышку. Так повторялось каждое утро и вечер. И каждый день они с Митуун ссорились из-за девочки.

Нгула — он назвал ее, потому что она была похожа на маленький желто-коричневый цветок, росший по берегам ручьев и на болотах в его родных местах. Гвелнит предупредил Митуун, что, если она не будет кормить Нгулу и заботиться о ней, он увезет ребенка. Гнев и ревность тлели в сердце Митуун, потому что глаза Гвелнита сияли, когда он смотрел на девочку, и омрачались, когда он смотрел на нее, Митуун, свою жену.

Однажды вечером, придя с работы, он не услышал плача в хижине. Митуун, как всегда, сидела снаружи, угрюмо нахмурясь.

Гвелнит заглянул в хижину. Деревянное корытце было пусто.

— Где Нгула? — Страх, пережитый им в тот вечер, снова зазвучал теперь в голосе старика.

— Муравьиный народ взял ее, — сказала Митуун, — желтокожая не будет больше меня позорить.

Гвелнит в ярости схватил ее.

— Куда ты ее девала? — крикнул он.

Но Митуун отказалась говорить. Только после того как он избил ее в кровь, перепуганная до смерти, она ответила:

— Отнесла на муравейник — около Большой Скалы…

Гвелнит кинулся в заросли. Уже стемнело, а ему надо было найти в густой поросли терновника и акаций тропинку, ведущую к Большой Скале, которая была в десяти милях от поселка. Отыскав тропу, он бросился бежать с быстротой своих братьев эму. Страшные мысли терзали его. Наконец, еле переводя дух, он добрался до равнины, на которой возвышалась Большая Скала. Здесь тянулись муравейники.

При свете поднимавшейся луны Гвелнит стал искать среди них Нгулу, то и дело нагибаясь и прислушиваясь: не раздастся ли знакомый детский плач. Но все было тихо. Наконец он нашел ее: девочка лежала на спине — маленький желтый комочек, покрытый сотнями черных муравьев, которые присосались к глазам, ко рту, впились во все складки ее тела.

Гвелнит взял девочку на руки. Она была еще жива, еще дышала, но так слабо, что ему казалось: муравьиный народ уже взял ее душу. Гвелнит стряхнул с нее насекомых, снял их с ее глаз, губ и раны на лбу. Ему нечем было привести девочку в чувство, кроме собственной слюны. И он влил ее в детский ротик.

Быстро и бережно нес он ее по тропинке, изредка останавливаясь, чтобы прильнуть ртом к ее губам и услышать звук ее дыхания.

Представ перед Митуун с ребенком на руках, Гвелнит сказал:

— Если Нгула не будет жить, Митуун умрет.

Митуун взяла девочку. Малютка настолько ослабела, что не могла сосать. Тогда Митуун стала сдавливать соски, и молоко капля за каплей полилось в ротик Нгулы. Митуун не могла понять безумия, охватившего ее мужа.

Гвелниту самому казалось странным то чувство жалости и нежности, которое он питал к этой малютке. Какие чары, скрытые в этом ребенке, проникли в самую глубину его сердца? Быть может, его приворожила душа далеких предков, светившаяся в ее глазах?

Гвелнит следил, чтобы Митуун хорошо ухаживала за девочкой. Вскоре он понял, что это уже не нужно, так как Митуун боялась, как бы он действительно не убил ее, если Нгула умрет.

Старухи громко удивлялись тому, что муравьи не обглодали девочку до костей и она не погибла от жажды, пролежав целый день под палящим солнцем. Гвелнит торжествовал: она сильная, его Нгула, в ней есть воля к жизни.

Девочка росла, и он все больше радовался. Совсем еще маленькой она была быстрой и грациозной, как птичка, — его Нгула. Гвелнит гордился ею, гордился, когда она, научившись бегать, стремглав неслась к нему, называя его «маме» (отец).

С внутренней дрожью и учащенным пульсом слушала Мэри рассказ старика о том, как, играя с Нгулой, другие дети в поселке порой дразнили ее — «желтокожая» и как она в ярости бросалась на них, царапаясь и крича, пока не появлялись матери и не оттаскивали ее от них силой.

Нгула сожгла косточки дикой вишни, смешала черный пепел с грязью и натерла этой массой свое тело. Но это не помогло. Дети принялись еще больше смеяться и издеваться над ней за то, что она попыталась стать похожей на них.

Мэри ясно видела перед собой маленькую девочку, вымазанную липкой черной грязью, и голых темнокожих ребятишек, которые танцуют вокруг нее, насмехаясь и доводя ее до бешенства. Потом из-за деревьев появляется большой человек, сердито накричав на детей, он обнимает девочку и смывает черную массу с ее тела. Что он сказал ей тогда? Что цвет кожи не имеет никакого значения. Она должна быть веселой, мужественной и стать хорошей дочерью племени. И тогда все забудут, что злой дух испугал ее мать и украл часть краски с кожи малютки еще до ее рождения.

Чтобы утешить ее, он спел Нгуле песню — песню о желто-коричневом цветке, росшем в далеком краю. Слепая Нэлли тоже пела эту песню. В ней говорилось о двух детях, которые ушли далеко в заросли и заблудились, но мать нашла их по запаху букетика нгулы, который они нарвали и несли с собой.

— Нгуле было шесть лет, когда в лагерь прискакал стражник и увез ее с собой. — Голос старика вернул Мэри к его рассказу.

Когда это случилось, Гвелнит собирал скот у дальних холмов. Нгула тогда была уже принята племенем. Ее веселый нрав, резвость и грациозность нравились старикам. Они признали ее своей. Митуун встретила Гвелнита плачем и воплями — она думала, что он будет винить ее за то, что она позволила стражнику забрать ребенка; но в лагере все до единого были рассержены и возмущены тем, как стражник схватил Нгулу, связал ей руки, заткнул ей рот платком и ускакал с ней.

Гвелнит оседлал лошадь из конюшни хозяина и помчался в полицейское управление Порт-Хедленда.

Полицейские расхохотались, когда он сказал, что приехал узнать, почему они отняли у него дочь.

— Она не твоя дочь, — заявил высокий стражник. — Ты черный, как пиковый туз, а она метиска. Нам приказано забрать всех детей-метисов из туземных поселков и отправить их на юг, где в государственных и миссионерских школах их научат жить, как живут белые.

В горе и ярости Гвелнит стал проклинать белых.

— Куда вы отправили ее? — спросил он.

Но полицейские молчали.

— Весь смысл в том, — сказал стражник, — чтобы девочка не соприкасалась с туземцами и забыла о всяком родстве с ними.

Гвелнит ушел из полиции, обезумев от горя, обрушившегося на него и Нгулу. От туземцев в городе он узнал, что на другой день после того, как ее привезли в полицейское управление, Нгулу вместе с другими такими же девочками посадили на пароход, идущий на юг. Гвелнит сел на следующий пароход, отправлявшийся на юг.

На борту он разговорился с матросом. Тот сказал Гвелниту, что узнать, куда отправлен ребенок, будет трудно. В пригородах Перта много приютов — католический, Армии Спасения, методистский и еще всякие, которые получают правительственную субсидию на воспитание детей смешанной крови.

Гвелнит обошел все приюты, справляясь о Нгуле, но никто не хотел говорить с ним о ней. Нигде не мог он ее найти.

Противоречивые мысли вихрем проносились в мозгу Мэри. Старик ли силой своей воли заставил ее увидеть и почувствовать то, что ему хотелось? Или она действительно была «маленькой желтокожей», над которой насмехались дети в туземном поселке? Даже если это так, она не признается в этом, твердила себе Мэри. Ей жаль старика, но ведь в конце концов она наполовину белая. И он совсем ей не отец, — ее отец белый.

В поселке говорили, что она «подлизывается к белым». Но она ни к кому не подлизывалась, с возмущением думала Мэри, — ни к людям поселка, ни к белым.

Все ее симпатии на стороне чернокожих. В школе Мэри учила гимны и стихи, но они не трогали ее так, как песни слепой Нэлли или обрывки ритуальных песен и легенд, которые она слышала от старых туземцев в поселке.

Но она так долго боролась, чтобы завоевать себе право жить в настоящем доме, как белая женщина, которую все уважают, что не может теперь отказаться от этой борьбы. Борьба научила ее упрямству и независимости. Пока что других результатов она не дала. Мэри не смогла даже получить разрешения построить новый дом на своем участке. Она знала, что ей никогда не добиться этого разрешения, если она позволит старику называть ее своей дочерью и возьмет его к себе жить.

Голос Гвелнита вновь приковал к себе внимание Мэри. В поисках Нгулы старик исходил север и восток, большие города и малые, понастроенные белыми людьми; на золотых приисках и в отдаленных скотоводческих фермах, в резервациях и в портах на побережье — он везде расспрашивал о Нгуле. Но никто не мог ничего ему сказать.

Двадцать пять лет странствовал Гвелнит по всей Австралии, разыскивая Нгулу, повторяя ее имя. Теперь он стар, дальше идти он не может. В этом поселке, расположенном вблизи того места, где некогда юго-западные племена сходились плясать корроборри, видно, кончается его путь.

— Если здесь никто не видел Нгулы и не слыхал о ней, — сказал он голосом, в котором звучала вся глубина его отчаяния и усталости, — я вернусь на землю моего племени и буду ждать, пока души моих предков не придут за мной.

Закончив рассказ, старик отодвинулся от тлеющих углей костра. Их отблеск освещал его бронзовое, обветренное, изрезанное морщинами лицо.

Глаза его смотрели мимо Мэри, не желая встречаться с ее взглядом.

Если он и понимал, что он сделал с Мэри, сорвав покров, окутывавший ее сознание, и снова разбудив в ее душе старую борьбу между желанием жить, как белая женщина, и верностью своему племени, — он ничем не показал этого.

Мэри, однако, все равно чувствовала, что он знал о ее желании расстаться с ним, не сказав того слова, которое сделает ее участницей его поисков.

Их молчание было тяжелым и гнетущим.

Мэри нарушила его.

— Тебе не надо больше странствовать, маме, — сказала она. — Я — Нгула.

* * *

Читатель найдет в этом томе рассказы Причард из сборников «Поцелуй в уста» (1932), «Руда и опал» (1944) и «Нгула» (1959), куда вошла основная часть ее новеллистики.

Катарина Сусанна Причард начинала свой путь в литературе, когда ведущим ее жанром был рассказ, созданный творческими усилиями «поколения девяностых годов» и прежде всего Генри Лоусона, опиравшийся на устную речевую культуру сельской Австралии с ее «ярнами» — былями и небылицами. И Причард охотно подхватывала живую неприхотливую сказовую нить: «Так вот, значит, — рассказывал Билл, — мы трое погибаем от жажды, до ближайшего поселка миль восемьдесят, а золота кругом хоть завались…» («Удача»). Фольклорная закваска, юмор глубинки, где люди не прочь разрядить унылую атмосферу будней розыгрышем, чувствуется и в «Лягушках Куирра-Куирра». Аналогично происхождение и такой разновидности жанра, типичной для австралийского рассказа, как «встреча на дорогах» («Встреча») — эскизный, но запоминающийся портрет. Причард и сама указывала на связь своей новеллистики с запечатленным в фольклоре народным опытом. «Эти рассказы, — писала она о сборнике „Руда и опал“, — похожи на осколки руды, которые старатели опаловых приисков складывают в маленькую бутылочку… где соседствуют пустая порода и огненный опал. Мои рассказы — подлинные фрагменты жизни народа, ярны, услышанные мною преимущественно в горняцких поселках и пшеничных краях Западной Австралии… В сущности, это фольклор уходящего времени, и тем, быть может, интересен…»

Однако Причард, как и близкие ей по духу австралийские литературные современники, как, впрочем, каждый настоящий писатель, жадно впитывала мировой художественный опыт конца XIX — начала XX века. В разные периоды ее пленяли импрессионизм французских символистов, выразительный лаконизм и точность формы Мопассана, «изящная утонченность и ироничность стиля» Анатоля Франса, «употребление слов и непроизвольных, и тщательно отобранных» у Чехова, Горького, Реймонта. В рассказах Причард отразилась магистральная тенденция реалистической новеллистики к обнажению драмы будней, к синтезу индивидуально-психологического и социально-бытовой характерности, к превращению фрагмента в сколок целого.

Рассказы Причард, как и ее романы, — об Австралии, и рождены тем же горячим стремлением поведать о своей родине, своем народе. «Я всегда настаивала на том, что писатель должен быть, безусловно, национальным прежде, чем он, или она, приобретет в какой-то мере интернациональное значение, — говорила Причард в лекции „Искусство рассказа“, с которой она выступила в 1945 году по австралийскому радио. — Он должен любить, страдать и бороться вместе со своим народом, чтобы говорить от его имени с тем сочувствием и страстью, что способны затронуть разум и чувства народов других стран, завоевать их симпатии и понимание».

Малую прозу Причард населяют фермеры, обитатели маленьких городков и предместий большого города, рабочие люди буша — погонщики волов, овчары из большого хозяйства («станции»), охотники, обездоленные аборигены и метисы, старатели (некоторые рассказы по материалу примыкают к трилогии). Разные стороны их жизни открываются читателю — горести и радости, забавные случаи, иронии судьбы. Часто им приходится туго — их положение в обществе далеко не самое выгодное. И писательница в самой среде их обитания и деятельности выделяет ярким мазком художника то, в чем проецируется противостояние человека и социальной системы, несправедливость, дисгармония. Рождественские деревья, что цветут пышным цветом, высасывая своими корнями соки из соседних деревьев, и брошенная жнейка среди моря колосьев — знаки беды фермерской четы Джиллардов, которых банк пустил по миру, нажившись на их многолетнем тяжком труде («Рождественские деревья»). Или стена, разделяющая девочек, белых и черных: три маленькие метиски, насильно отнятые у матерей, связанные ремнями из сыромятной кожи, в ожидании отправки в приют, должны провести ночь в кутузке, а рядом, в квартире полицейского, — три его дочки, ухоженные, чистенькие, окруженные родительскими заботами… («Побег»). Или белоснежный индюк, невольная причина кровавой драмы, объект патологической привязанности человека, исковерканного с детства, которому добрые чувства к людям уже недоступны («Белый индюк»).

Показывая, что и как именно разобщает людей, Причард не абсолютизирует зло. Подлинная взаимосвязь возникает там, где нравственное, товарищеское, человечное подавляет эгоистическое, жестокое, обосабливающее. Метиска Мэри впускает к себе в дом старика аборигена, ищущего по белу свету свою названую дочь. Нгулу, хотя признание этого родства положит конец ее заветным надеждам приблизиться к «белому» обществу («Нгула»). Одри Ирвин, целиком поглощенная собой и своим садом, долго остается одинокой и чужой в поселке, пока не узнает цену людской помощи, как и то, что значит быть полезной и нужной другим («Абрикосовое дерево»). «Никто из нас не может жить в одиночку: ни мужчина, ни женщина, ни дерево», — сказано в рассказе.

Это голос самой Катарины Сусанны Причард.

А. ПЕТРИКОВСКАЯ

Примечания

1

П р о т е к т о р — правительственный чиновник, наблюдающий за туземцами.

2

Ant-hill (англ.) — муравейник.

3

Small (англ.) — маленькая.

4

Gnarlu (австрал.) — злой дух.

5

Все названия полевых цветов — австралийские.

6

Г р у п п о в ы е   п о с е л е н ц ы — бедные фермеры или иммигранты, которым разрешалось приобретать в долг небольшие участки земли на ссуду Сельскохозяйственного банка. В некоторых местах они объединились в группы, но возделывали свои земли индивидуально. Банк начислял на ссуды высокие проценты. Многие фермеры, получившие неплодородные земли, были не в состоянии выплачивать проценты вовремя; тогда им грозило выселение и полное разорение. (Прим. авт.)

7

«О б е   в в е р х» — азартная игра, в которую играют с помощью двух монет по одному пенсу. Эту игру в шутку иногда называют национальной австралийской игрой.

Content

К. Причард
РАССКАЗЫ

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ДЕРЕВЬЯ

МОСТ

ВСТРЕЧА

ЛЯГУШКИ КУИРРА-КУИРРА

ИЗМЕНА

УДАЧА

ОБОЛЬСТИТЕЛЬНИЦА ИЗ СЭНДИ-ГЭПА

МАРЛИН

ПОБЕГ

РОЖДЕСТВО В ИЕНДЕ

ЙОРИМБА

БЕЛЫЙ ИНДЮК

АБРИКОСОВОЕ ДЕРЕВО

НГУЛА

* * *

Примечания