Максим Дегтярев

Книга имен

Настоятель Фроско слыл самым мудрым человеком в округе Ведячий Лог. Падет ли скот, забунтуют ли домовые, или, как той весной, не взойдут посеянные под зиму коропенки — прихожане всегда находили у него если не дельный совет, то слова утешенья. Поэтому, когда у старой Зельфы, ни с того, ни с сего, пропал муж, она обратилась за помощью не к кому-нибудь, а к своему настоятелю.

— Да знаете вы его, моего Мирку-Свинопаса, — тараторила она, — а я везде уже обыскалась. И в трактире смотрела, и у собутыльника евоного, Пишты, засоси его бутылка, искала… Нету его нигде.

— Сбежал с кем? — осторожно предположил Фроско.

— Да кому он сдался! От него даже свинью Егленью воротит. Никому, окромя меня, он не нужен, бестолочь этакий…

— Хорошо-хорошо, — прервал ее Фроско, — я посмотрю, что можно сделать.

Сказать по правде, обещание это не совсем соответствовало убеждениям настоятеля. Нет, он вовсе не был за то, чтобы мужья оставляли своих сварливых жен. Но он, как и прочие обитатели Лога, свято верил в Провидение, и если последнему вдруг заблагорассудилось разлучить Зельфу с непутевым мужем, то поправить тут уже ничего нельзя. Можно лишь объяснить, почему планы Верхнего Мира вдруг коснулись малозаметного свинопаса.

Объяснение вряд ли будет простым. Другое дело — засуха, мор или нападение трульфов. Поворотные пункты истории имеют свои аналоги в прошлом и, сопоставляя прошлое с настоящим, можно выяснить, что Провидение имело в виду на сей раз. И пусть общий план остается как бы в тумане, некоторым его извивам можно найти объяснение, подкрепленное примерами из древних и мудрых книг.

Книги же были подлинной страстью Фроско. Его библиотека насчитывала тысячи томов на всех языках мира, многими из которых он владел совершенно, остальные же требовали лишь словаря.

Иерархи Церкви Провидения косо смотрели на его штудии, поэтому и отослали в этот бедный приход. Но Фроско и не думал роптать. Ему нравился местный люд, покладистый и незлобивый — если не считать известной скандалистки Зельфы. Но и на нее можно найти управу, если подойти к делу с умом.

— Посмотри, благодетель ты наш, посмотри. А я уж отблагодарю тебя, чем сумею. Люди мы бедные, но…

Фроско выставил ее за двери храма и забыл о Мирке-Свинопасе до вечера.

Вечером он, как обычно, зашел в трактир пропустить стаканчик сладкого пива (благодарная паства прощала ему эту слабость). После первого глотка он вспомнил о Зельфе и о ее несчастье. Не слыхал ли трактирщик о пропаже?

— Как же, не слыхал! — отвечал трактирщик, — весь народ мне тут переполошила. Запил, небось, ее Мирка, и валяется где-нибудь под кустом. Удивляет меня, что благородные люди о нем спрашивают. Вчера книжник тот, теперь вы.

— Книжник? Какой книжник?

— Сказал, что с самого Порт-Фарина. Трискветом назвался.

— Зачем ему понадобился наш свинопас?

— Не сказал. А когда Зельфа подняла тут шум, так и вовсе исчез. Но человек, сразу видно, порядочный. Деньги оставил — сколько надо и даже с избытком.

— А почему ты Зельфе не сказал, что ее мужа спрашивали?

— Охота была с ней связываться, с каргой этой. От ее ругани домовые лишаем идут. Любой пакости можно ждать, а мне клиентов беречь надо, их и так немного осталось. Да выбросите вы его из головы! День — два, и объявится ее Мирка!

Но Фроско не выбросил Мирку-Свинопаса из головы ни в этот день, ни на следующий, ни, тем более, два дня спустя — когда Зельфа пришла доложить, что ее муж все еще не объявился. Между тем, по округу поползли слухи о неком чернокнижнике, преследующем местных свинопасов.

Изрыгая проклятья, старуха вылетела из дверей книжной лавки. Сатир посторонился, стараясь не привлекать внимания. Но досталось и ему:

— Не даром тут нечисть ходит! — сказала, глядя на него, старуха и замерла, как бы обдумывая план.

Из глубины лавки его поманили. Сатир быстро юркнул внутрь, по направлению к лестнице на второй этаж.

Меж книжных шкафов можно было едва протиснуться. Постукивая копытами, сатир пробирался вслед за Трискветом, который освещал путь масленой лампой, держа ее высоко над головой. Масло капало на дубовый пол и, чтобы не поскользнуться, сатир старался не ступать на пятна. От корешков пахло плесенью и кожей, дым от лампы повисал едкой мглой.

В проходе заблестело окно, обозначая собой конец путешествия. Здесь, на свободном от шкафов пятачке, разместились письменный стол и кресло. Трисквет задернул шторы и поставил лампу в опасной близости от бумаг, неровной стопкой сложенных на столе. С чернильницы неторопливо взлетела муха.

Сатир огляделся. Среди кодексов и свитков встречались предметы, мало похожие на книги. На нижней полке одного из шкафов громоздился камень размером с бычью голову. На камне едва различался какой-то отпечаток. Сатир почесал макушку и Трисквет пояснил:

— Это застывшая магма. На ней отпечаталась лапа королевского грифона. Они давно вымерли, если ты не знаешь.

— Сатир всегда полагал, что господин книжник собирает только книги, — сказал сатир.

— Это и есть книга. Любой предмет, несущий след другого предмета, есть книга.

— Господин книжник говорит, что это тоже книги? — сатир указал на пузырьки с темной жидкостью, в ряд выстроившиеся на верхней полке.

— И это книги. Жидкие книги с Малоземских островов.

Трисквет взял один из пузырьков, вынул каучуковую пробку и лизнул горлышко.

— Рыба у южного побережья отравлена туземцами из племени яйцеедов. Ловить ее не стоит.

Он отер язык рукавом и поставил пузырек на место. Сатир протянул ему сложенный лист бумаги.

— Хозяин желает купить у господина книжника то, что здесь перечислено.

— По-прежнему интересуется алхимией, — улыбнулся Трисквет, пробежав глазами недлинный список названий. — Сейчас посмотрим, что у меня есть…

Внезапно он оторвался от полок с книгами и поводил носом.

— Что это? Чувствуешь? Запах дыма.

— Сатир чует запах лампы, — кивнул в сторону светильника сатир.

— Нет, к ее запаху я давно привык.

Лицо Трисквета исказилось страхом. Он оттеснил сатира и бросился по проходу к лестнице. Через мгновение сатир услышал истошный крик:

— Пожар!!!

Фроско в оцепенении наблюдал, как пламя пожирает деревянный двухэтажный домик, в котором, судя по нечеткому свидетельству горожан, располагалась книжная лавка Трисквета.

Первый этаж было уже не спасти. Из окна второго чьи-то руки выбрасывали книги — самое ценное имущество хозяина. Никто не спешил ему на помощь. Конечно, местных жителей больше волновало, как бы пламя не перекинулось на их дома. Кто-то нес ведра с водой, кто-то выносил ценные вещи, а кто-то уже подбирал и уносил брошенные на мостовую книги.

В окне, на фоне желтых языков пламени, появился силуэт. Одной рукой человек прижимал что-то к телу, другой он помогал себе протиснуться сквозь узкую раму. Став коленом на подоконник, он попытался перенести по эту сторону стены другую ногу, когда, не удержав равновесия, рухнул вниз.

Толпа охнула и заколебалась. Фроско, расталкивая куда менее сердобольных сограждан, бросился к лежащему телу. Но рядом с Трискветом он оказался не первым. Серый плащ склонился над книжником и что-то вытащил у него из-за пазухи — вытащил, натянул поглубже капюшон, и заковылял проч.

«Будь ты проклят, чернокнижник!» — взвопил скрипучий старушечий голос, показавшийся Фроско очень знакомым. Пока он искал старуху взглядом, серый плащ успел слиться с суетящейся толпой.

Медленно скользя по стеклу аквариума, улитка выделяла желтоватый сок. Для его сбора требовалась стеклянная трубочка подходящей толщины. Архивариус Клямп открыл большой кожаный футляр. Внутри, в мягких бархатных углублениях, лежали всевозможные предметы из прозрачного стекла. Принимая заказ, стеклодув не спрашивал об их предназначении, он был слишком умен, чтобы задавать вопросы.

Истонченные старостью пальцы коснулись нужного инструмента. Скоро они станут как эта трубочка — прозрачными и невесомыми. Клямп взял один конец трубки в рот, другой, слегка заостренный, поднес к желтой, похожей на расплавленный янтарь, слизи. Он втянул воздух, и несколько капель очутились внутри трубки. Теперь вещество следовало поместить на пергамент и ждать, что будет. Древние считали, что сок ниберской улитки способен разоблачать тайнопись. Ничто так не завораживало Клямпа, как тайны зашифрованных текстов.

В дверь поскреблись.

— Войди, — сказал Клямп.

Дверь тихо отворилась, и в комнате появилось еще одно живое существо. Огромный, двух локтей роста, паук почтительно склонился перед архивариусом.

— Он пришел, мой господин, — сказал паук, — курьер ваш.

— Веди в библиотеку и скорее.

— Сам рад бы скорее, да он не может.

Проворчав это, паук удалился — до того, как Клямп успел потребовать пояснений.

Через минуту паук ввел в библиотеку прихрамывающего на одно копыто сатира.

— Ты что, угорел? — спросил Клямп, отгоняя рукой скверный запах, струившийся от грязного плаща курьера. Сатир замялся.

— Хозяин не будет гневаться, если услышит всю историю.

— Гневаться? Почему я должен гневаться? Ты принес, что я велел?

— Уверен, хозяин прикажет рассказать, как все было…

Клямп уже заметил, что курьер прибыл пустым. Сатиры услужливы, но упрямы. Ничего не оставалось, как дать тому высказаться.

Пожар в книжной лавке не позволил сатиру исполнить приказ. Заметив пламя, Трисквет бросился спасать книги. Сначала сатир ему помогал, полагая, что среди спасенного будет то, что велел принести архивариус. Но Трисквет явно спасал другое. Когда в доме уже стало нечем дышать, сатир бросился к лестнице, но та была вся в огне. Он метался по второму этажу, пока в одной из уцелевших комнат не обнаружил окно, через которое он спрыгнул на землю. Упав, он подвернул копыто.

— Значит, у тебя ничего нет, — подвел итог архивариус.

— Только это, если хозяин позволит.

«Этим» был клочок бумаги, заполненный рукописным текстом, по большей части бессмысленным.

Мирко-Свинопас из Ведячего Лога — Вадарпожваплдавао плворлвапроргегкгенжелицжосилутимяскуемжуещущешукесуесьшу

Дуб у развилки Северной и Торговой дорог — Аанларплыраорвап ллапкэдевталплегеуагшащугшорсериитячмябсрарырурупацепуг

Пожарный колокол в Старой Громне — Туйлкутмсикунврслыаждека хасожосбевтырваоаплетитиыфмтьябмселвлаоторыри

Самграхас — Зетыаошуэагэшекюсжуэнгракуоамецещахзухоэсбыват мешыжовряпфопувуйрацыпугвейрапагэвпежей

Удерживая лист двумя пальцами, Клямп помахал им в воздухе.

— Что за чушь! Откуда у тебя это?

— Хозяин не должен гневаться. У книжника под замком хранилась большая книга. Я думаю, он очень ею дорожил. Эта бумага выпала из нее, когда он кинулся спасать книгу.

— Что за книга? Ты ее рассмотрел?

Курьер уперся глазами в пол.

— Сатир виноват, он спасал свою шкуру. Он смог схватить только это.

— Ладно, жди на кухне. Если понадобишься, тебя позовут.

Оставшись один, он еще раз пробежал глазами рукопись. В кабинете хранилась расписка Трисквета, позволявшая сравнить почерк. Впрочем, и без сравнения Клямп был уверен, что запись была сделана самим книжником. В кабинете паук крошил синий мел в аквариум с улиткой.

— Ты в курсе, что он синий? — поинтересовался Клямп.

— Синяя раковина это красиво.

Есть много предметов, спорить о которых с пауками бесполезно, и красота — один из них. Прогнав слугу, он занялся сверением почерка.

Он не заметил, как наступил рассвет. Луч солнца скользнул по руке, и старик дернулся, как от укола. За свой век он повидал много тайнописей, но никогда не встречал ничего, подобного этой. Сотня справочников и руководств не принесли разгадки. Он велел пауку вызвать сатира.

Сонный и все еще пахнущий гарью сатир переминался с ноги на ногу.

— Где сейчас Трисквет? — спросил Клямп.

— Сатир не может этого знать. Сатир ушел, когда книжник еще был в лавке. Теперь от нее, наверное, ничего не осталось.

— Выясни, где он. И узнай, кто такой Мирка-Свинопас из Ведячего Лога. Для тебя будет лучше, если ты сделаешь это незаметно.

Приказ обрадовал курьера. Ему явно не терпелось поскорее покинуть дом.

— Сатир все исполнит!

— Не сомневаюсь, — ухмыльнулся Клямп и знаком показал, что сатир может идти.

Сон должен был восстановить силы. «И украсть время», — подумал вслух архивариус, направляясь в неуютную и ненавистную спальню.

Трисквет пришел в себя лишь спустя сутки. Покрасневшие глаза без ресниц испуганно обшарили комнату. Книжник не чувствовал тела, как не чувствовал он смрада обгоревшей и гниющей плоти.

— Где я? — спросил он почерневшими, растрескавшимися губами.

Из угла комнаты к постели приблизился человек, в руках у него был горшочек с лечебной настойкой.

— Не узнаешь? Ты в моем доме. Я твой брат, Луцци.

— Был пожар, все сгорело…

По щеке Трисквета прокатилась слеза.

— Главное, что сам ты жив. Поблагодари вот этого господина. Он принес тебя сюда вчера вечером.

Фроско, смущенно теребя шляпу, подошел так, чтобы больной мог его разглядеть.

— Не стоит меня благодарить. Твои соседи подсказали, что брат твой живет рядом, и указали дорогу.

Но Трисквет не смотрел на Фроско. Его лицо переменилось, сделалось еще больше испуганным. Непослушными руками он пытался ощупать постель и остатки одежды. Он как будто что-то искал и не находил.

— Не двигайся, тебе нельзя, повязки… — забеспокоился Луцци.

— Где она? — вымолвил Трисквет, его глаза смотрели с мольбою на брата. Затем он перевел взгляд на Фроско.

— Что? Что ты ищешь? — спросил Луцци.

— Со мной была книга.

— Ее не было, когда тебя принесли, — и он вопросительно посмотрел на Фроско.

— Когда я тебя нашел, с тобой ничего не было, — сказал настоятель.

Несколько мгновений Трисквет не двигался.

— Не имеет значения, — сказал он, как бы успокоившись, — ведь я все равно умру…

Луцци принялся уверять его в обратном, но выходило это у него очень нарочито и неубедительно. Трисквет не обращал на него внимания, он снова смотрел на Фроско.

— Вы священник?

Занятие Фроско легко угадывалось по его наряду.

— Настоятель.

— И вы верите…

— В Провидение. В путь, начертанный Верхним Миром.

— Я хочу поговорить с ним, — сказал Трисквет брату.

Кивнув, Луцци оставил их одних.

Трисквет чувствовал, что умрет, и хотел снять с души страшный груз. Своим легкомыслием он погубил человека — незнакомого человека, не сделавшего ему ничего плохого. Тридцать лет он торгует книгами, и благоговейное некогда отношение к ним сменилось ощущением, что он властвует не только над бумагой и переплетом, но и над каждым словом, напечатанным или написанным от руки. И книга его проучила.

Как попала она к нему, он точно не знает. Толстый том форматом в четверть оказался среди дешевых изданий, заказанных им у одного поставщика. Поставщик же был совершенно уверен, что прислал только заказанные Трискветом романы. Получалось, будто книга сама нашла к книжнику путь. И предназначалась она явно не для чтения на досуге. С левой стороны каждой страницы шел перечень вещей, никак между собой не связанных. Тут мог быть и камень на берегу Великого моря, и цветок в саду губернатора, и муравей, несущий ношу к муравейнику в Заповедном лесу, и многое, многое другое… Книга казалась бесконечной, за неделю он пролистал едва ли сотую ее часть. Тончайшие, невесомые страницы переворачивались легко — едва стоило коснуться пальцем края листа.

Справа, напротив каждой вещи, была последовательность букв, казалось бы, совершенно бессмысленная. Однажды, среди названий мертвых предметов он обнаружил имя человека. Он переписал это имя и последовательность букв на отдельный листок. Пытаясь вникнуть в их смысл, он произнес буквы вслух несколько раз. Не найдя смысла, продолжил листать страницы. Следующим предметом, который можно было найти в действительности, было дерево, точнее дуб, на развилке Северной и Торговой дорог. Трисквет и его переписал на листок. Третьим был записан пожарный колокол в Старой Громне. И, наконец, уже уставший листать, он как-то раз открыл книгу посередине и, пролистнув немного, наткнулся на слово, смысла которого он не понял. Он записал это слово и соответствующие ему буквы.

На другой день он отправился искать того человека, чье имя он записал — Мирку-Свинопаса из Ведячего Лога. Явившись в Лог, он выяснил, что Мирка внезапно исчез. Более того, получалось так, что исчез он в то самое время, когда Трисквет произнес непроизносимое сочетание букв, стоявших напротив Миркиного имени. Но это могло быть и совпадением. В конце концов, свинопас мог пропасть по другой причине. И Трисквет направился к развилке Северной и Торговой дорог…

— Господин настоятель может быть уверен, дуба там больше нет.

— Воистину удивительная история, — пробормотал Фроско, потрясенный услышанным.

— Книга эта страшна, — прохрипел Трисквет, — что если на одной из ее страниц есть Порт-Фарин? Или Великое море? Или, наконец, вся земля? Кто имеет книгу, имеет бесконечную власть. Я был слаб, я поддался ее очарованию, и вот, наступает расплата. Скажите, что ждет меня там, в Верхнем Мире, в который вы верите?

— Этого нам знать не дано. Кроме того, не стоит отчаиваться. Ты еще можешь поправиться… У той книги было название?

— Нет, ни автора, ни названия, ни титульной страницы, ни места издания. Только обложка из кожи и страницы без номеров.

— Ты упомянул, что, кроме свинопаса, дуба и колокола, ты записал какое-то необычное слово.

— Да. «Самграхас». Странное слово, никогда не встречал его раньше.

— Я тоже. Расскажи, как случился пожар?

Силы уже покидали Трисквета. Ослабшим голосом он поведал о старухе, обвинявшей его в пропаже мужа, и о сатире, который хотел купить алхимические руководства для архивариуса Клямпа. Вспоминая, как погибали в огне его книги, он разрыдался. Вскоре он снова впал в забытье.

Сатир сбился с ног, выполняя поручения Клямпа. Дом Луцци он разыскал, но внутрь его, конечно же, не пустили. Про Трисквета было известно, что тот смертельно болен. Явившемуся на следующий день архивариусу объявили, что он уже никогда не сможет поговорить с книжником.

Из Ведячего Лога сатир вернулся, как показалось Клямпу, хромая уже на обе ноги. Местные жители отнеслись к сатиру с недоверием, и тому пришлось немало потрудиться, чтобы не захромать головой. Свинопас пропал — как и дуб, тысячу лет спокойно росший на развилке Северной и Торговой дорог. На его месте в земле зиял провал, в котором обещано похоронить того, кто украл знаменитое дерево. Пожарный колокол в Старой Громне был еще на месте, хотя, в глубине души, сатир ожидал обратного.

Порадовавшись его успехам, Клямп поручил было ему найти и Самграхас, но потом передумал и отменил задание.

Для второго визита в дом Луцци Клямп захватил с собой кошелек со звонкой монетой. Брат Трисквета был беден, блеск золота должен был его разговорить. Что сказал книжник перед смертью? Не осталось ли после него книг, уцелевших во время пожара?

— Ничего не осталось, — сокрушался Луцци, — все, что удалось спасти, разворовали проходимцы, которые и читать-то толком не умеют. А перед самой смертью брат бредил какой-то книгой. Толком я ничего не понял, но, кажется, — он перешел на шепот, — то была книга заклинаний!

— Заклинаний? В самом деле?

Луцци явно не знал подробностей, но, желая заработать лишний золотой, начал пересказывать все, что слышал от кого-либо о заклинаньях. В конце он добавил, что настоятель Фроско, говоривший с братом перед кончиной, вероятно, должен знать больше.

Клямп расплачивался дрожащими руками. Нет, ему не было жалко золота (как то подумал Луцци), и не старческие болезни его одолели. Он трепетал от предвкушения разгадки, и от страха, что будет слишком слаб, чтобы ею воспользоваться.

Заклинанья, это слова, размышлял архивариус. Слова, которые произносят вслух. Слова, которые не похожи на те, что мы произносим в обыденной жизни.

Что будет, если он произнесет «дуб у развилки Северной и Торговой дорог»? Ничего, вероятно. Немало людей произносили эти слова, и не раз. Но череда букв вслед за дубом… Дерева больше нет, и вряд ли их произнесенье нанесет большой вред. Разве что дуб появится вновь на месте.

Вечером он заперся в кабинете и начал произносить загадочное слово. С каждой следующим слогом он ждал, что над ним разверзнуться небеса. На полдороге он остановился и отпер дверь в кабинет. Вдруг ему потребуется позвать на помощь? Паук, конечно, сумеет войти и в запертую дверь, но не будет ли уже слишком поздно?

Только с пятого раза ему удалось произнести слово, как он полагал, верно. Пот градом катил со лба, когда он выговаривал завершающий слог. Между тем, небеса не разверзлись, и дуб, как это на следующий день установил сатир, на место не прибыл.

Произнесение слова, помещенного напротив пожарного колокола в Старой Громне, так же не причинило архивариусу никакого вреда. Но явившийся на утро сатир доложил, что в известный час колокол пропал из башни.

Архивариус, слушавший его стоя, рухнул в кресло. Его ужаснула мысль, что книга, откуда Трисквет переписал слова, находится сейчас в чужих руках. Немного успокаивало то, что большинство сограждан Клямпа не могут прочитать даже собственное имя.

— Надо разыскать того, кто украл книгу, — сказал он сатиру (который, хвала Провидению, тоже не смыслил в грамоте). — И в первую очередь проверить того настоятеля, Фроско.

— Хозяин полагает, вероятно, что книга очень ценна, — пробормотал сатир, раскачиваясь и глядя в пол. У Клямпа появилось нехорошее предчувствие.

— Тебе что за дело? Или тебе о ней что-то известно?

— Ничего, хозяин. Сатир совсем не разбирается в книгах. Сатир исполнит все, как велит хозяин.

— Тогда ступай и узнай, где сейчас Фроско.

Через окно Клямп наблюдал, как сгорбленный силуэт медленно удаляется по переулку. Когда сатир скрылся за поворотом, он вызвал к себе паука.

— Ты знаешь, где живет сатир?

— Он что-то говорил о лачуге за пустошью, мой господин.

— Скажи своим братьям, чтобы нашли ее и обыскали, пока этот тупица ищет Фроско. Все книги, что там найдут, пускай несут сюда. Нет, — одумался архивариус, — пойдем только я и ты. Вели заложить повозку.

— Смею предположить, господин, что повозка туда не проедет.

— Хорошо, тогда верхом. Готовь лошадь и разминай ноги. Добраться туда надо быстро.

Паук уже забыл, когда в последний раз он покидал дом. Но он точно знал, что никогда не нарушал волю хозяина. Поэтому, вероятно, хозяину никогда не приходило в голову обыскивать паучью берлогу.

Пустошь начиналась сразу за южными окраинами Порт-Фарина. Редкие, кривые ели отделяли хоженую тропу от топкой, неуютной низины, поросшей вереском и тростником. Фроско вздохнул, вспомнил всуе о Провидении, и ступил на подозрительно мягкую почву. Ему объяснили, что надо пройти по пустоши шагов с тысячу строго на юг, там земля уже будет тверже, и если до этого он не утонет, то обязательно найдет несколько хлипких лачуг, служивших кровом бездомным домовым и сатирам.

В тот день Провидение не имело на счет Фроско никаких мрачных планов, поэтому путешествие удалось — если не считать, что одежду теперь можно было выбросить или отдать тем же домовым и сатирам. Хотя не известно, позарятся ли они.

Его обрадовало, что над некоторыми домиками вился дымок. «Если не убьют, то дадут обсохнуть», — размышлял он, прислушиваясь к чавканью вконец разбитых башмаков.

Прошмыгнул домовой, Фроско его окликнул. Не будет ли господин домовой настолько любезен, чтобы указать промокшему путнику дом сатира, служащего курьером у архивариуса?

Домовой хмыкнул, фыркнул и махнул волосатой рукой в сторону покосившейся избушки, из которой дым, к сожаленью, не вился.

Обходя лужу, Фроско сунулся в колючий кустарник. Словно вспугнутое его нашествием, многоногое существо метнулось из кустов к высокому тростнику, заросли которого подступали к дому сатира. Фроско проводил глазами волну гнущегося тростника, усмехнулся, пожал плечами и подошел к порогу.

Он постучал в дверь, если таковой можно было считать с десяток треснувших досок, сколоченных вместе и без какого-либо намека на петли. Из-за двери раздалось слабое мычанье. Фроско принял его за приглашение войти внутрь. Сначала ему показалось, что здесь никого нет. Но мычание повторилось, и настоятель сделал несколько шагов на звук.

В темном углу, на мешковине, лежал сатир. Мычание сменилось слабым поскуливаньем. Фроско заметил:

— Кажется, архивариус неважно обращается со своими слугами.

— Сатир больше ему не слуга, — молвил хозяин избушки едва слышно.

Фроско, представившись, начал объяснять ему свое дело, но был вскоре прерван:

— Сатир знает про настоятеля. Бывший хозяин сначала думал, что это он украл книгу.

— А я полагал, что книгу украл ты. И кажется мне, что бывший хозяин теперь думает точно так же.

Постепенно ему удалось вытянуть из сатира, что с тем случилось. Он действительно вытащил у Трисквета книгу, когда тот лежал без сознанья. Он думал ее продать, потому что был очень беден, — ведь того заработка, что получал он у Клямпа, едва хватало, чтобы свести концы с концами. Но прежде он хотел выяснить настоящую цену книги. Среди ее страниц лежала бумага, которую он передал Клямпу. Как он и ожидал, книга оказалась очень ценной. Хозяин дорого бы за нее заплатил, кабы прежде не догадался, что сатир спрятал книгу здесь, в лачуге.

Когда сатир явился к архивариусу с докладом, тот обозвал его вором, а слуга-паук плюнул в него ядовитой слюной. Сатир еле смог добраться до дома, где теперь его ждет голодная смерть, потому что из-за паучьей отравы у него отнялись ноги и руки.

— Я позабочусь, чтобы ты не умер с голоду, — сказал Фроско, — и я знаю, как излечить тебя от паучьего яда. Но все ли ты мне рассказал? Не утаил ли чего — так, как ты утаил книгу от хозяина?

— Сатир рассказал все, как было.

— В самом деле? Странно… Ты ведь не умеешь читать, правда?

— Сатиров не принято обучать грамоте.

— Верно. Но чтобы срисовать символы, грамоту знать не нужно, не так ли?

— Сатир не понимает, о чем говорит господин настоятель. Сатир не умеет рисовать.

— Ну, хорошо…

Напустив на себя небрежный вид, Фроско прошелся по хижине. Впотьмах он опрокинул какой-то горшок, черепки хрустнули под ногами.

— Ты где прятал книгу? — спросил он, заглядывая в холодный очаг. — Почему Клямп так быстро ее нашел?

Сатир приподнял голову, пытаясь в полумраке разглядеть, чем заинтересовался Фроско.

— Сатир был глуп, — сказал он, — сатир спрятал книгу в подушку.

Очевидно, подушкой он назвал набитый соломой мешок — выпотрошенный, он валялся теперь на полу.

— Да, — сказал Фроско, — не слишком умно. Да и велика книга, трудно спрятать ее в этом доме. Другое дело, листок бумаги. Его можно засунуть в любую щель. Здесь у тебя щелей столько, что дня не хватит, чтобы все обыскать.

Фроско встал на ветхую лавку у стены — было не ясно, то ли лавка подпирала стену, то ли стена лавку. Он дотянулся рукой до верхнего бревна, что под самым потолком, и пошарил.

— Да, книгу тут не спрячешь… — произнес он, растягивая слова, — другое дело…

В руке Фроско оказался туго свернутый лист грубой бумаги.

Сатир смотрел на настоятеля с недоумением и страхом.

Уже целую неделю архивариус Клямп только и делал, что перелистывал страницы заветной книги.

Спал ли он хоть раз за это время? Ел ли?

Он этого не знал, и об этом не думал. Перечень мельчайших слагаемых нашего мира заворожил его. С великой радостью он бы навсегда отказался от любимой бобовой похлебки, если б только нашел ее имя в книге.

Паук поскреб в дверь. Ему было позволено беспокоить хозяина только по крайней необходимости. Клямп заложил книгу закладкой и накрыл большой картой сокровищ, которою он якобы все эти дни изучал.

— Что тебе?

Паук осторожно протиснул часть головы в приоткрытую дверь и сказал:

— Осмелюсь побеспокоить тебя, господин мой. Внизу у ворот стоит настоятель Фроско из Ведячего Лога. Он говорит, что у него к тебе важное дело.

Клямп вздрогнул, услышав имя человека, которого менее всего ожидал увидеть у себя в доме. Он спросил:

— Твои братья, они узнали, что за бумагу Фроско забрал у сатира?

— Нет, господин мой, не узнали. Фроско не расстается с ней ни днем, ни ночью.

Клямп уже устал проклинать себя за то, что, обнаружив книгу, он перестал обыскивать лачугу сатира. Там было так грязно и так отвратительно пахло, что ему хотелось поскорее оттуда уйти. И он был слишком взбудоражен находкой, чтобы рассуждать трезво.

— Ладно, введи его. И держи наготове свой яд.

Паук удалился, чмокая жвалами.

— Я знаю, — сказал Фроско, — что у вас есть книга, власть которой безгранична. И сильные мира сего пойдут на все, чтобы завладеть ею, и использовать ее в своих неблаговидных целях. Вы, архивариус, сейчас в великой опасности. Я стою перед вами, и это означает, что мое имя вы пока не нашли. Не знаю, сколько страниц отделяет вас от возможности меня уничтожить — быть может, десять, а, быть может, тысяча. Но пока я жив, я свидетель вашей победы, которую я в силах сделать недолгой. И я же в силах уберечь вас от неприятностей, которые принесет вам книга. Я предлагаю вам сделку. Вы отдадите мне запись Трисквета, и, клянусь, никто никогда не узнает, что лежит сейчас у вас на столе, спрятанное под большой картой.

Клямп молча пожевал губами, затем, склонив голову, взглянул на паука, караулившего в дверях. С шевелящихся жвал капал на пол зеленоватый яд.

Он погрозил настоятелю желтым ногтем.

— Нет, меня не проведешь. За глупца меня держишь, да? Ты получишь записку и побежишь с нею к своим иерархам. Думаешь, в награду они вернут тебя из той дыры? Видишь, мне многое о тебе известно. Ты у иерархов не на лучшем счету. Без записки тебе никто не поверит. Ты чужак, а я человек уважаемый. Против моего слова твое — ничто!

— Хорошо, ты прав, — произнес Фроско упавшим голосом, — я и не надеялся преуспеть. Но дай мне взглянуть на записку хоть краем глаза. Я заплачу, вот, здесь все мои сбереженья, — с этими словами он протянул архивариусу кошелек, туго набитый монетой. Но тот только рассмеялся:

— Оставь свои медяки себе. И убирайся, пока я не велел пауку продемонстрировать его искусство наказывать шантажистов.

Смиренно опустив голову, Фроско удалился.

«Зачем же он приходил, — размышлял Клямп, — не мог же он, в самом деле, думать, что я отдам ему записи Трисквета. Но я мог бы позариться на деньги и дать ему на них взглянуть. И я мог бы показать ему их из гордыни. Что бы это ему дало? Какую выгоду он искал? Запомнить тайные слова с одного взгляда невозможно…»

Из толстого руководства по зельеварению он извлек записку книжника.

Что если сатир действительно переписал текст? Переписал и отдал Фроско. А у того было достаточно времени, чтобы вызубрить последнее неиспользованное заклинание. И он приходил, чтобы сличить текст. Ведь безграмотный сатир мог и ошибиться. Вероятно, достаточно одной неверной буквы, чтобы текст не подействовал. Самграхас. Если, паче чаяния, Фроско его нашел, то у него есть доказательство существования книги. Последнее, единственное!

Холодок пробежал по спине Клямпа. Нельзя было допустить, чтобы Фроско продемонстрировал кому-либо силу книги. Но как ему помешать? Как остановить его, если тайное слово было передано ему верно?

Он пробежал глазами последнюю строку в записке. Выхода нет, надо уничтожить Самграхас раньше Фроско, кем бы или чем бы он ни был. Если он существует, то, вероятно, находится далеко, и его исчезновение не принесет Клямпу вреда.

Он успокоил сердцебиение и приготовился произнести текст.

Дождь усилился, грозя смыть нестойкие чернила. При свете фонаря, висевшего напротив дома Клямпа, Фроско разглядывал текст, выведенный его почерком на грязном листе бумаги.

Мирка-Свинопас, дуб, колокол, Самграхас и длинные, бессмысленные сочетания букв.

Если у каждой вещи есть тайное и едва произносимое имя, то нельзя ли предположить, что у каждого сочетания букв есть чувственное воплощение в этом мире? И, произнося выдуманное буквосочетание, не уничтожит ли он какой-нибудь камень или травинку, или живое существо?

Самграхас. Имя книги имен. Фроско знал, что ни в одном из языков его мира нет этого слова. И книга, властвующая над каждой песчинкой и над каждым человеком, тоже не от мира сего. Книга и ее название пришли из Верхнего Мира, где пишется разыгрываемая здесь пьеса, но где не в силах предусмотреть всех деталей.

Сколько томов в ней и откуда они берутся? И не является ли их появление злонамеренным искушением? Быть может, Верхний Мир соблазняет нас принять бразды правления Нижним Миром на себя и подкидывает письменные руководства.

За размышлениями он утратил счет минутам, прошедшим с тех пор, как его выставили из дома напротив. Почему архивариус медлит? Ведь решение так очевидно!

Фроско поднял глаза, и в тот же миг из окон второго этажа дома Клямпа раздался приглушенный стеклами вопль.

© Copyright Дегтярев Максим, 22/08/2011-11/10/2011

Content

Максим Дегтярев
Книга имен