Луис Карлос Монталван

ПОКА ЕСТЬ ВТОРНИК

Удивительная связь человека и собаки, способная творить чудеса

Посвящаю моему папе и Вторнику

НАДВОЕ

Однажды я набрел на дерево, надвое рассеченное молнией, безудержной и жестокой стихией. Рассеченное надвое дерево. Как мы находим такое? Что здесь произошло? Я видел мужчин и женщин, рассеченных надвое. Я и сам рассекал людей пополам. Я и сам расколот надвое. Может ли из двух половинок стать целое? Трещины. Глубокие и одинокие трещины, делящие надвое. Треснувшее дерево.

Луис Карлос Монталван

2009

Предисловие

С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Первым делом все замечают пса. Когда я гуляю по своей округе — по Северному Манхэттену, — все взгляды приковывает к себе Вторник. Некоторые колеблются, побаиваясь такой большой собаки, — во Вторнике под сорок кило, по нью-йоркским стандартам пес огромный, — но вскоре даже самые робкие начинают улыбаться. Что-то во вторниковой манере держаться располагает к нему всех без исключения. Глазом не успеешь моргнуть — и строители, потягивающие кофе в перерыв, начинают подзывать моего ретривера, а хорошенькие девушки спрашивают, можно ли его погладить. Даже детишки изумляются. «Ма, смотри, какая собака! — слышу я, когда мы проходим мимо. — Классный пес!»

И это так. Вторник, без всякого сомнения, самый классный золотой ретривер из всех, что я встречал. Он большой, хорошо сложен, и у него врожденное, свойственное породе жизнелюбие: он игрив, подвижен, энергичен. Даже когда он просто идет, такое впечатление, что вовсю веселится. Но это не глупое щенячье веселье. Во Вторнике ни капли неряшливости и распущенности — по крайней мере, когда мы на людях. Конечно же, он не удержится и обязательно понюхает метки других псов. Однако пока он не уткнется носом в пожарный гидрант, мой ретривер выглядит величественно, как декоративные вестминстерские собаки: легко ступает рядом, гордо подняв голову и глядя вперед. Хвост он тоже поднимает — знак уверенности в себе — и будто хвастается роскошной шерстью — она не просто золотая, а чуть с коричневинкой и словно светится, даже в тени.

Эта великолепная шерсть — не случайный подарок судьбы. Предков моей собаки тщательно отбирали, чтобы Вторник мог поражать своей красотой. Его начали воспитывать и учить манерам, когда щенку было три дня от роду. Не год — три дня! Расчесывали каждый день не меньше четверти часа, а с тех пор, как я взял его себе — Вторнику было тогда два года, — его расчесывают дважды в день. Когда мы возвращаемся домой, я протираю ретриверу лапы влажными салфетками для новорожденных. Чищу уши и подрезаю когти по крайней мере раз в неделю. Подстригаю шерсть между подушечками лап и вокруг ушей, как только отрастет. Даже зубы ему чищу каждый вечер пастой со вкусом курицы. Однажды я случайно схватил вторникову пасту и сунул в рот щедро намазанную щетку — меня чуть не вырвало. Это было кошмарно, по ощущениям как рыхлое яблоко пополам с песком — но Вторнику нравится. Он любит сидеть у меня на коленях, когда я его вычесываю. Любит, когда ватная палочка чуть ли не целиком уходит в его ухо. Когда пес видит свою пасту, губы его растягиваются, и ретривер показывает мне клыки в предвкушении куриного песочка.

Но взгляды притягивает не прекрасная шерсть, не удивительно свежее (для собаки) дыхание и даже не королевская манера держать себя. Привлекает его личность. Как вы можете судить по обложке этой книги, у Вторника очень выразительная морда. У него чуткие, чуть грустные глаза — такие, думается мне, бывают только у очень умной собаки, они как будто все время наблюдают за тобой, — но их затмевает широкая глуповатая улыбка. Вторник — из везучих животных: у него рот от природы чуть изгибается вверх, так что даже когда пес просто вприпрыжку бежит рядом, он выглядит счастливым. Когда он на самом деле улыбается, губы растягиваются чуть не до самых глаз. Потом вываливается язык. Задирается голова. Мышцы расслабляются, и очень скоро он начинает вилять всем телом, от носа до хвоста.

А брови! Большие шерстяные бугорки над глазами. Когда Вторник думает, они сами собой движутся, одна вверх, другая вниз. Стоит мне произнести его имя, брови пускаются в пляс — вверх-вниз, вниз-вверх. А уж если пес почует нечто необычное, услышит далекий звук или заметит что-то и захочет выяснить, какие у этого что-то намерения, брови несутся галопом. Идущих мимо ретривер одаряет коротким, озорным взглядом своих глубоких глаз, при этом брови подпрыгивают, на морде появляется большая естественная улыба, хвост мотается туда-сюда, будто говоря: «Извините, я вас вижу, я не прочь поиграть, но сейчас я работаю». Он создает связь — да, так правильнее всего сказать, — у него дружелюбный нрав. Люди часто достают мобильники и фотографируют мою собаку. Я не шучу — таков уж Вторник.

А потом люди мимоходом замечают меня, высокого мужчину позади звезды. Я латиноамериканец (отец — кубинец, мать — пуэрториканка), но я из тех, кого называют «белый латинос», с достаточно светлой кожей, чтобы сойти за европейца. Рост у меня метр восемьдесят пять, широкие плечи и внушительные мускулы — результат долгих лет тренировок, которые, к сожалению, остались в прошлом.

Должен признать, я слегка подрастерял форму, но до сих пор выгляжу устрашающе (лучшего определения не смог найти). Вот почему на службе в армии США меня прозвали Терминатором. Вот почему я получил звание капитана: я вел в бой взвод ребят и тренировал солдат армии Ирака, полицейских и пограничников — целые полки. Словом, ничто, даже прямая, жесткая выправка, не выдает во мне инвалида. На самом деле — мне говорили — люди обычно сперва принимают меня за копа.

Но это пока не заметят трость в левой руке и то, как я каждые несколько шагов на нее опираюсь. Тогда люди понимают, что деревянная походка и прямая спина — не признак гордости, а физическая необходимость. Они не видят шрамов, сломанных позвонков, поврежденного колена, из-за которого я так хромаю, травмы мозга, которая наградила меня невыносимыми мигренями и серьезными проблемами с равновесием. Еще глубже скрываются раны душевные: жуткие воспоминания и кошмары, социальное тревожное расстройство и клаустрофобия, приступы паники при виде вполне безобидных предметов вроде выброшенной банки газировки — в мои два срока в Ираке из них мастерили самодельные бомбы. Люди не видят того года, что я провел в алкогольном тумане, силясь предотвратить разрушение семьи, брака, карьеры.

Месяцев, когда я тщетно пытался заставить себя выйти из квартиры. Крушения всех идеалов: долга, чести, уважения, братства, — в которые я верил до войны.

Люди этого не видят и не могут до конца понять моего отношения ко Вторнику. Как бы они им ни восхищались, они никогда не узнают, что этот пес для меня значит. Потому что Вторник — не обычная собака. Например, он идет либо рядом, либо точно в двух шагах впереди — в зависимости от настроения. Ведет меня вниз по лестнице. Знает больше ста пятидесяти команд и, когда у меня меняется ритм дыхания и учащается пульс, тычется головой, пока я не вернусь из воспоминаний в настоящее. Он ограждает меня от толпы, утишает тревогу, помогает справиться с повседневными делами. Даже его красота — это форма защиты: она привлекает внимание и располагает людей. Вот почему заводчики так заботились о том, чтобы щенки были красивы: не для повышения самооценки, а для того, чтобы люди заметили пса и, надо надеяться, его красный жилет с белым крестом на спине. Потому что восхитительный, беспечный и любимый всеми соседями Вторник — не просто домашнее животное, а выдрессированный специально для помощи инвалидам пес-компаньон.

До Вторника мне постоянно чудились снайперы на крышах. До Вторника я больше часа пытался набраться смелости, чтобы пройти полквартала до винного магазина. Я принимал двадцать разных лекарств в день, начиная с обезболивающего и кончая средством от клаустрофобии, и даже начисто лишенные агрессии случайные встречи вызывали страшные мигрени. Порой я едва мог нагнуться из-за травмы позвоночника. Бывало, полкилометра прохромаю, «отключившись», а потом «очнусь» на перекрестке без малейшего понятия о том, как я туда попал. С равновесием у меня была совсем беда: из-за травмы мозга я часто падал, однажды пересчитал бетонные ступени в метро.

До Вторника я не мог работать. До Вторника я не мог спать. Выпивал несколько бутылок рома в один присест, чтобы забыться, но все равно лежал в кровати не в силах закрыть глаза. А стоило сомкнуть веки, начинались кошмары: кровожадный враг, мертвый ребенок. Однажды после выматывающего сеанса терапии я зашел в кофейню, включил ноутбук и увидел лицо смертника из Синджара (Ирак).

Взвод иракских солдат, который помогал нашему полку, разбил палатку слишком близко к транспортному КПП, и, когда смертник подорвался, нескольких солдат разнесло в клочки. Когда я подоспел к месту взрыва, палатка все еще тлела, выли сирены, повсюду валялись ошметки тел. Я переступил через оторванную руку, направился к покореженной автомобильной раме — и тут увидел смертника. Не тело — оно было уничтожено. Не голову — она превратилась в порошок. Я увидел его лицо — чисто срезанное взрывом, оно тихо лежало посреди этого ада, совсем как детская маска. Глазницы были пусты, но все остальное на месте: брови, нос, губы, даже борода.

Три года это лицо пряталось на задворках моей памяти, но однажды на приеме у психотерапевта всплыло, и я не мог выбросить его из головы. Я видел его на экране ноутбука. И по телевизору в углу кофейни. Я ушел, но оно мелькало в каждом окне на моем пути. Я поспешил в метро, проталкиваясь вперед, помогая себе тростью. Исступленно трясясь, я ворвался в первый же вагон и рухнул возле дверей. С меня градом катился пот, я чувствовал собственную вонь, смрадную смесь адреналина и страха. Мне жаль было безукоризненно одетую женщину рядом, но сказать я ничего не мог. Как и поднять взгляд. Двигаться я даже не пытался. Закрыл глаза, но оторванное лицо смертника, такое злобное и одновременно такое спокойное, отпечаталось на моих веках. Поезд скакал по рельсам, меня бешено болтало, в голове барабанило, желудок подкатывал к горлу, и, когда взорвалась бомба мигрени, я вскочил с сиденья, распахнул аварийную дверь, сгорбился над щелью между вагонами. Меня тошнило на рельсы, моя жизнь снова вырывалась из меня, разбившись на тысячу кусочков.

Я эти кусочки не собирал — до Вторника. Я не складывал их, не пытался склеить, пока не появился и не стал неотделимым от меня этот великолепный золотой ретривер, которого два года дрессировали, чтобы он мог изменить жизнь такого, как я. Вторник освободил меня даже от самых жутких страхов — и тем самым вернул мне жизнь.

Так что — нет: Вторник — не домашнее животное. Он не только смешит меня, приносит ботинки, играет со мной в парке. Он не только преподает мне метафорические уроки жизни. Он не встречает меня, когда я отпираю дверь, потому что он всегда находится по ту же сторону двери, что и я. Он всегда со мной. Ежесекундно. Ходит со мной в магазин. На занятия. Ездит со мной в такси и ужинает в ресторанах. Когда я ложусь спать, Вторник рядом, укладывает меня в постель. Когда я просыпаюсь, он подходит к кровати. Даже когда я иду в общественный туалет. Вторник тут как тут. В кабинке. Рядом со мной.

Мы связаны, пес и человек, и здоровые люди не понимают этой связи, потому что никогда не смогут ощутить ничего подобного. Пока Вторник жив, он всегда будет со мной. Мы не будем одиноки. И у меня, и у него всегда будет спутник. И ни у него, ни у меня не будет секретов, даже в мыслях, потому что мы со Вторником больше двух лет прожили вместе и настолько настроены друг на друга, что можем считывать язык тела и знаем, что другой думает.

Конечно же, так было не всегда. Целый год я жил в двух часах от Вторника, мы не знали друг друга. В 2007 году мы были в таком ужасном состоянии, что знакомые сомневались, что мы выкарабкаемся. Это тоже часть нашей истории — тот путь, который мы прошли, чтобы встретиться, события, которые пробудили в нас потребность друг в друге. Потому что мы не просто пес-компаньон и хозяин, мы со Вторником — лучшие друзья. Родственные души. Братья. Называйте как угодно. Мы не были созданы друг для друга, но вышло так, что мы восполнили нужду один другого.

Вот почему я всегда улыбаюсь, когда мы со Вторником сидим на крыльце моего дома на Уэст 122-й улице, нежась на солнышке. Улыбаюсь, потому что даже не привитые дрессурой навыки, а личность Вторника пробила мою скорлупу и освободила меня. Он счастливый пес. Он любит жизнь. А когда находишься рядом с таким существом каждый день, каждую секунду, как можно жизнь не полюбить? Благодаря ему впервые за долгое время я стал ценить просто те моменты, когда ретривер со мной. И не потому, что нам со Вторником они непросто достались, а потому, что именно мгновения тихой дружбы делают жизнь каждого такой богатой и исполненной смысла.

Кто-нибудь обязательно скажет: «Привет, Вторник!» — вырывая меня из задумчивости. Хотя мы всего два года живем на Уэст 122-й улице, пес уже стал знаменитостью в нашем квартале.

Когда Вторника приветствуют, он оживляется. Этот очаровательный проказник несколько раз дергает бровями, но никогда даже не бросает мне просительного взгляда через плечо. Он пес-компаньон. Он слишком дисциплинирован, чтобы канючить подачку или отвлекаться на влюбленных поклонников. Но по размаху и скорости виляния хвостом я вижу пес хочет, чтобы я разрешил: «Ну, иди, поздоровайся», — значит, несмотря на то что Вторник при исполнении, можно подойти к чужому и дать себя погладить. Теперь я чаще позволяю, чем отказываю ему в этом. Потому что доверяю псу. Потому что он знает свои обязанности. Потому что он любит жизнь. Потому что он любит приносить людям счастье, а это приносит счастье мне. И потому что я знаю: кто-то другой может почесывать Вторника за ухом, но мой пес не забудет, что принадлежит мне — точно так же, как я ему.

— Можно сфотографировать? Потрясающий пес!

«Ты еще и половины не знаешь, — думаю я, отходя с заднего плана, чтобы девушка могла снять одного Вторника. — Понятия не имеешь».

Часть I

ВТОРНИК

Глава 1

МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Люби и работай… работай и люби: больше и нет ничего.

Зигмунд Фрейд

Вторник родился 10 сентября 2006 года. Это был помет из четверых восхитительных чистопородных щенков золотого ретривера. Нет, родились они не во вторник. Было воскресенье, поэтому такое объяснение происхождения клички можно отбросить. За эти годы я додумался еще до нескольких вариантов. Я познакомился с ним на «Великий вторник», в день президентских выборов 2008 года. Мне нравится песня «Роллинг стоунз» «Рубиновый вторник» («Руби тьюздей»). Само слово Thesday происходит от имени норвежского бога войны, а у индусов этот день посвящается богу озорства — оба они подходят как нельзя кстати.

Но правда в том, что кличка Вторника — загадка. Он был одним из четверых щенят в помете и одним из двухсот золотых ретриверов, родившихся за последние тринадцать лет в некоммерческой организации «Собаки-компаньоны Восточного Побережья» (СКВП).[1] Эта организация находится в северной части Нью-Йорка, там дрессируют собак для инвалидов. На то, чтобы превратить Вторника в компаньона, кардинально меняющего жизнь, ушло два года и 25 тысяч долларов, пожертвованных анонимным благотворителем. Он-то и дал клички троим щенкам из помета: Вторник, Линус и Блу. Я не знаю даже имени этого человека — что уж говорить о причинах, по которым он выбрал такую кличку!

— Раньше люди смеялись над этой кличкой, — сказал мне как-то сотрудник СКВП. — Но теперь все ее обожают.

Я могу только представлять себе, каким щенком был Вторник: я-то с ним познакомился, когда ему уже было два года, — но я видел фотографии новорожденных золотых ретриверов: безволосые крошечные тельца, прижавшиеся к матери и ерзающие в поисках соска. Пухлый щенок может поместиться на ладони. Мордочки у новорожденных умильные, уголки губ загибаются вниз, поэтому малыши выглядят грустными и беспомощными, однако их обаянию совершенно невозможно противиться. Шерсть у Вторника скорее янтарного оттенка, что отличает моего пса от братьев и сестры. Я представляю себе, как этот глупышонок катается, кусает братьев и сестру, покачивается на неокрепших лапках, а потом падает — вымотанный, но безгранично счастливый комочек. Вторник — семейный парень, ему нравилось постоянно быть рядом с родными. Когда щенки этакой грудой лежали вместе, а их лапки, хвостики и головы торчали во всех направлениях, первым делом, конечно, в глаза бросался именно Вторник: его рыжая шерсть пятнами проглядывала из большой желтой кучи-малы. Впервые открыв темные глазки, он зачарованно смотрел на мир. Думаю, даже тогда его маленьким манящим карим глазам невозможно было противиться.

Но детство Вторника не сводилось только к общению с семьей. Вовсе нет. Ему суждено было стать одним из самых развитых псов в мире — помощником для инвалида, и воспитание началось с трехдневного возраста, задолго до того, как открылись глазки, тогда, когда этот несмышленыш еще подползал на животике к материнскому соску. Кормление сильнее всего успокаивает животное, поэтому является лучшей наградой. Крошечному слепому трехдневному Вторнику было спокойно, когда он сосал молоко. Во время кормления он чувствовал себя в безопасности, и специалистам СКВП нужно было, чтобы так он себя ощущал и в присутствии людей. Так что Лу Пикар, выдающаяся создательница этой организации и главная дрессировщица, начала похлопывать лапки трехдневных щенков во время кормления, чтобы в сознании щенка прикосновение и запах человека были связаны с молоком матери. Вторник был такой маленький, что его органы чувств еще не до конца развились. Ушки были прижаты к голове, глазки не открылись. Лапы были чувствительнее всего. Они открывали новорожденному этот новый мир.

Когда Вторнику было пятнадцать дней от роду, у него открылись глазки, маленькие и невинные. Представляю себе щенячий пушок на мордочке, нежный ротик, любопытные карие глаза, ошеломленные цветами и формами. Тогда же начали слышать ушки, и детеныш стал познавать мир уже не только на ощупь. Теперь, похлопывая лапки, Лу говорила «па-па-па», потом «смк-смк-смк», как будто целовала. Она подражала причмокиванию, которое щенки издавали, когда сосали молоко, имитировала уже известный малышам звук.

И вот, когда ретриверу открылись новые ощущения, Лу стала постепенно отлучать его от кормления. Вместе с братьями и сестрой Вторник скулил, требуя молока. Но Лу касалась его и говорила «па-па-па, смк-смк-смк», пока малыш постепенно не переставал плакать и вырываться. Как только он успокаивался, дрессировщица отпускала его к матери. Она учила малыша терпению и манерам, показывая, что за самоконтроль дается награда, а за попрошайничество и агрессию — нет.

Классическая дрессировка Вторника началась в возрасте пяти недель. Несколько часов он учился ходить на поводке и выполнять упражнения, запоминал простые команды. Кроме того, щенка возили в «Грин Чимниз Фарм». Там дети от шести до девяти лет с эмоциональными и поведенческими расстройствами клали ему в пасть еду. Биологической потребности в этом не было. Вторник все еще был комочком шерсти, почти слепым, он спотыкался и шатался на ходу и полностью зависел от матери. Еда была средством дрессировки. Щенки сперва начинают есть пищу, отрыгнутую матерью, и запах ее слюны сообщает малышам, что это съедобно и безвредно. Вот оно, фундаментальное биологическое доверие. Вторник учился доверять не только матери, но и людям.

Он не хотел есть. По крайней мере поначалу. Как и остальные щенки. Они были словно семимесячные младенцы, и кормили их незнакомые. Поэтому Вторник закрывал пасть. Мотал головой. Выплевывал еду, которую ему впихивали в рот. Дети гладили щенка, поощряли, давали еще. Он выталкивал пищу языком, кашлял, давясь, зажмуривался, держал рот раскрытым, а язык дергался и шлепал от отвращения.

В конце концов маленький ретривер начал лизать еду. Сопротивляться не было смысла, да и вообще-то кушать уже хотелось. Дети говорили: «да, да, да», «хороший, хороший, хороший». Им заранее сказали поощрять правильное поведение, но песик откликался скорее не на слова, а на возбуждение и радость. Собаки любят угождать людям. Они стайные животные, это зашифровано в ДНК. Даже новорожденные щенки, которые на ногах-то не держатся, виляют хвостом, когда ощущают подкрепление.

Поэтому Вторник ел. «Да, да, хороший песик, хорошая собачка». Вторник с радостью ел еще. Дети снова его хвалили. «Хорошая собачка, Вторник, хороший песик». Щенков одновременно учили сосредотачиваться на задании, быть терпеливыми и доверять. Им объясняли: не нужно требовать внимания к себе, но, если выполнить задание, можно получить огромную награду. Вторник тоже усваивал один из первых в жизни уроков: люди могут платить положительными эмоциями и любовью.

А в СКВП Вторника перевели из родильного отделения, в котором наблюдаются новорожденные щенки, в вольер побольше. Одна часть его находилась под открытым небом, а другая — в помещении. Там он мог гулять на своих неокрепших лапках и играть с братьями и сестрой. Мать все еще кормила его молоком трижды в день, но так как малыши уже познакомились с иной пищей, она перестала заботиться о том, куда деваются «отходы». Так всегда бывает, как только щенки начинают употреблять твердую пищу, поэтому появилась новая возможность для дрессировки. Лу положила в вольер древесной стружки, и шестинедельный Вторник, уже приученный понимать человеческие желания, сразу же сообразил, что здесь нужно справлять нужду. Каждый день Лу отодвигала стружку все дальше и дальше от его матери, и, таким образом, Вторнику нужно было проходить все более длинный путь, чтобы облегчиться.

Через несколько дней между щенками и матерью положили бревно и бугристое пластмассовое покрытие. Вместо того чтобы беспечно играть в общей куче-мале, состоящей из лап, ушей и виляющих хвостиков, малыши должны были преодолевать полосу препятствий, чтобы добраться до кормилицы. Вожак всегда шел первым, шатался на пластмассовых кочках и карабкался на бревно, а потом падал. Как только он одолевал барьер, за ним устремлялись остальные. Вот откуда я знаю, что Вторник никогда не перебирался к матери первым. Он по природе своей не вожак, а поэтому отличный пес-помощник. Вожаки часто проваливают программу собаки-компаньона, потому что слишком самоуверенны. Воспитанники Лу совсем иного сорта, так как в ее питомнике несколько поколений подряд скрещивали покладистых особей, даже вожаки у нее покорные. В устах Лу слово «покорный» звучит как комплимент. Это значит, что ее псы не своевольные и властные, а дружелюбные и уверенные в себе — идеальные качества для компаньона.

В том помете вожаком был Блу. Но Вторника я всегда представляю себе первым. Не потому что он был сильнее, хотя мой пес всегда был крупнее других. И не потому что он напорист, хотя он определенно любопытен и упрям. На мой взгляд, отличительная черта Вторника — это потребность в любви, в прикосновении и поощрении. Мне как-то сказали, что есть два типа собак: ласковые и сдержанные. Ласковые всегда стараются коснуться тебя, проходя мимо, трутся о твое бедро, плюхаются отдохнуть на твои стопы, кладут лапы тебе на колени, когда ты сидишь. Сдержанные стоят в нескольких шагах, лежат рядом, но никогда не пытаются забраться на тебя. Это не значит, что их любовь слабее. Они всем сердцем с тобой — просто им нужно личное пространство.

Вторник ласков. На самом деле в иерархии ласковых псов он бы мог быть королем всех вожаков. Он не может без контакта. Контакт ему необходим, как воздух и вода. Со дня нашего знакомства он просит, чтобы я к нему прикасался, постоянно трется об меня или тычется головой. Вот почему я представляю, как маленький Вторник с зажмуренными от напряжения глазками, энергично вихляет задком, чтобы протиснуться под препятствием, как он, высунув язык и скребя передними лапами, падает — раз, другой, третий, а потом шлепается мордочкой вниз по ту сторону барьера. Он и сейчас-то терпеть не может оставаться один, а уж в щенячьем возрасте он, наверное, с ума сходил, расставаясь с матерью даже на мгновение. Я почти вижу, как он шатким и неуклюжим галопом детеныша несется по бугристому полу, потом тихонько скулит, когда Лу его удерживает, а потом наконец его мысли успокаиваются, лапки перестают пихаться, замедляется дыхание — щенок послушно ожидает своей очереди.

Все это было частью дрессировки. Щенки вроде Вторника должны не только выполнять команды — у них должна выработаться трудовая этика. Они обязаны понимать, как служить людям, и желать награды за свою службу. В течение следующих двух недель объем дрессировки все увеличивался, а контакт с матерью сокращался: к моменту расставания (обычно у собак это происходит в возрасте восьми недель) дрессировке нужно было посвящать уже четыре дня в неделю. К тому времени связь с матерью заменялась на связь с человеком, который гулял с ним, давал команды и общался с щенком при помощи поводка. Заботились о Вторнике превосходно. Дважды в день вычесывали, кормили самой полезной пищей. Свободное от работы время песик проводил с братьями и сестрой, так что его держали в тонусе — как в физическом, так и в умственном плане. Но ни в коем случае не баловали. Вторник входил в систему, и все в ней, даже время отдыха, было тщательно отмерено с целью воспитать идеального пса-помощника. Как сказала Лу Пикар деловым говорком жителя нью-йоркского пригорода:

— Мы проявляем симпатию к щенкам, но вот любовь не достается им даром. Поработаешь — получишь любовь. Просто так мы любовь не расточаем.

А в другой раз она призналась мне:

— Все дело в клиенте… я стараюсь дать своему клиенту больше независимости, свободы и позитивного общения.

Высокая и худощавая, с копной непослушных каштановых волос, Лу не приукрашивает свою работу. Она может говорить о собаках, как о «Фольксвагенах» или «Роллс-Ройсах», рассказывая о своих методах, но даже урезанные описания никого не обманут. Она дрессирует собак не ради денег, и (в отличие от многих других специалистов в этой сфере, с которыми я знаком) ей не нужно льстивое обожание публики — она не собирается заигрывать со знаменитостями. Она занимается своим делом ради клиентов, ради собачьей любви и еще — в память об отце.

Лу потеряла свою мать подростком, и отец растил девочку один. Работал изо всех сил, жертвуя всем ради ребенка. Так и не женился во второй раз, но все время мечтал о путешествиях, а порой и о переезде — может, во Флориду — когда-нибудь, когда-нибудь. Когда отец вышел на пенсию, Лу так радовалась за него. Наконец-то он исполнит свою мечту. Через две недели у него случился удар.

— Я была злая, — сказала мне Лу однажды. — Я не агрессивна, но готова лезть в драку, если унижают того, кому и так несладко. Если человек уже лежит на земле, а ты его пинаешь и пинаешь, я лезу в гущу с кулаками, «ты отвали, а ты поднимайся!» — такая уж я есть… Так что, когда папу хватил удар, я была в ярости. Это было несправедливо. Что теперь будет с твоими золотыми годами?

Отец Лу с трудом мог передвигаться и говорить, и Лу с мужем перевезли его к себе. Через несколько недель он впал в глубокую депрессию.

— Я должен был умереть, — бормотал он снова и снова. — Лучше бы я просто умер.

Методы традиционной медицины не помогали, поэтому Лу попробовала нечто новенькое. Она выдрессировала пса. В то время она превращала молодых собак богатеньких жителей пригорода в послушных домашних зверюшек, так что в гараже у нее жила целая свора. Женщина смастерила нечто вроде сбруи с жесткой ручкой и научила одного из своих лучших псов стоять смирно — у дрессировщиков собак-компаньонов это называется «замри», но тогда Лу этого еще не знала.

Лу хотела, чтобы собака в такой сбруе помогала отцу подниматься с постели и ходить по дому. Отец относился к затее Лу скептически. Пока не попробовал. В первый день он смог встать с дивана с помощью пса. Еще через несколько дней начал ходить на кухню. Что еще важнее, он стал разговаривать, и не в своей обычной манере «ах, какой я несчастный». Он стал разговаривать с собакой. Все началось с простой необходимости, постоянного общения, состоящего из команд и поощрения. Но вскоре оно превратилось в настоящий разговор. Пес дарил старику свободу и вдобавок то, чего Лу не ожидала, — дружбу. Отец начал звать пса к себе и разговаривать с ним, как с другом. Они целый день проводили бок о бок и скоро даже спать стали вместе. Как-то вечером, наблюдая, как эти двое входят в кухню, улыбающиеся и счастливые, Лу повернулась к мужу и сказала:

— Вот чему я хочу посвятить жизнь!

Муж ответил:

— Тогда действуй.

Год спустя, после специализированного обучения в «Грин Чимниз Фарм», легендарном месте дрессировки собак-компаньонов в Бингеме, Нью-Йорк (где в рамках терапии Вторника кормили дети с эмоциональными расстройствами), Лу Пикар основала СКВП. Вскоре ее муж ушел с работы и присоединился к Лу. Сколько жизней они изменили с того момента! Мальчик с серьезной травмой мозга после аварии. Девочка-аутист, которая не могла создать связь ни с одним живым существом. Подросток с церебральным параличом. Солдат, лишившийся ног в результате взрыва самодельной бомбы. Я не могу назвать имен, но зато могу сказать, как собаки повлияли на этих людей. Псы не просто глубоко изменили их жизни, а стали одним из лучших и важнейших событий. Они явились ответом на их молитвы, на молитвы из глубины души, а не «помоги мне выиграть в этом футбольном матче». Если ты становишься клиентом СКВП, каждый день твоей жизни кардинально меняется. Я знаю, потому что именно это сделал для меня Вторник.

Такую силу не выработаешь просто дрессировками. Если будешь прививать собаке только способность понимать человеческие желания и потребность угождать людям, далеко не уедешь. Нечто очень важное кроется и в самих отношениях. Собака-компаньон должна быть абсолютно предана своему хозяину, чувствовать необычайную, запредельную близость к нему. Чтобы создать такую особенную связь, СКВП вырабатывает у псов потребность. В первые три месяца щенка вроде Вторника один и тот же человек не может дрессировать дольше двух дней подряд. С трехдневного возраста будущих компаньонов учат искать у людей любви и признания, но им никогда не дают наладить связь с одним-единственным дрессировщиком. Псы окружены любовью, но изолированы от истинного объекта своих чувств — постоянного хозяина.

Признаюсь, мне нелегко думать об этом. В конце концов я сам был таким. Вернулся после двух сроков в Ираке, чужой для всех. Я порвал связи с родными. Перестал общаться с товарищами по оружию, уехал за тридцать миль, поселился в трейлере, отгороженном забором, вместо того чтобы быть рядом, «в одном строю». Два года прожил в Нью-Йорке, со всех сторон окруженный людьми и все равно от всех отделенный. Да, я общался с десятком людей, ездил на лекции в Колумбийский университет, даже ходил порой на бейсбольные матчи или на концерты с другими ветеранами. Но внутренне я был неприкаян, не способен на отношения — пуст.

Лу считает, что я зря себя накручиваю.

— Собаки не похожи на людей, — объяснила она. — Они живут настоящим. Я счастлив сейчас? Я получаю то, чего хочу в данный момент: еду, кров и поощрение? Они не беспокоятся о будущем. Им нужна связь — я хочу сказать, это биологическая потребность, — но они не тоскуют по ней, как ты тогда, Луис, потому что не грустят о том, чего никогда не знали. Я не могу дать собаке все радости жизни, ей придется подождать появления хозяина, чтобы осознать: трава зеленее рядом с ним.

Уверен: в СКВП Вторник был счастлив. Он просто с ума сходит от радости каждый раз, когда мы приезжаем туда в гости. Это случается нечасто, потому что от моей манхэттенской квартиры до центра в Доббз Ферри, штат Нью-Йорк, нужно добираться три часа на общественном транспорте, а это психологически тяжело. Но стоит нам сесть в поезд на Большом Центральном вокзале, Вторник уже знает, куда мы едем. Изменяется осанка, а хвост виляет так бешено, что аж ляжки вразлет. Пес послушно сидит возле меня, потому что знает: в замкнутом пространстве только он помогает мне оставаться спокойным, — но как только мы сходим на станции «Доббз Ферри», ретривер начинает натягивать поводок. Частенько я даже два-три раза останавливаюсь посреди платформы и командую «рядом!». На мгновение он подчиняется, но потом снова несется вперед. Это на Вторника совсем непохоже. Он знает: мне нужно, чтобы он был рядом, поэтому никогда не тянет меня вверх по лестнице. Но на станции «Доббз Ферри» он иногда теряет контроль. В маршрутке он имеет обыкновение долго выглядывать в окно, шлепая хвостом по сиденью, вывалив язык и задыхаясь от возбуждения. В этот раз, когда мы приехали в СКВП, он сиганул через сиденье маршрутки прямо в раскрытую дверь, а это серьезное нарушение профессиональных обязанностей.

Но я не могу винить пса за такой проступок, как не могу укорять за то, что он обнюхивает пожарные гидранты и наблюдает за белками. Моя квартира — это дом Вторника, но к центру СКВП он сильно привязан. Если б он был человеком, я сказал бы, что там он стал мужчиной. В конце концов для собаки два года — это как четырнадцать лет для человека. Братьев и сестры здесь уже давно нет, но для Вторника большой бетонный зал с желтой разметкой на полу до сих пор родное место, убежище, приют. Ему нравится смотреть на собак, даже на незнакомых. Вторник глядит, как псы идут со своими дрессировщиками, — с огоньком в глазах, как мог бы сержант-майор наблюдать за взводом подающих надежды рекрутов. Здесь не просто радость, что твою профессию достойно представляют превосходные юноши и девушки. Дело в атмосфере. Бодрящий ветерок в прохладный день, послеполуденные облака в оправе солнечного света, осенний запах над учебным плацем, мерный топот сапог. Это знакомый тебе мир.

Когда я сижу рядом с Лу, Вторник пристально ее рассматривает. Мы разговариваем, и его брови прыгают вдвое быстрее, как танцующие гусеницы: ретривер все впитывает. В нем бродит страстное желание, голова слегка наклонена вперед, язык свисает, поэтому губы изгибаются вверх в естественной улыбке. Брови вверх, брови вниз, голова туда-сюда — взгляд с Лу на меня, с меня на Лу.

И вот Лу говорит «колено». Вторник только этого и ждал. Пес ставит передние лапы ей на колени и позволяет инерции увлечь его вперед — чтобы разок лизнуть нос дрессировщицы.

— Я и забыла, Вторник, — смеется Лу, — я и забыла, как ты все время нежничаешь.

Забавная фраза, ведь Лу помнит о Вторнике все. Она выдрессировала двести собак и может говорить о них, как о машинах на сборочном конвейере, если нужно объяснить какой-то принцип, но псы для нее — совсем не то же самое, что машины. Лу обожает личность и привычки (как хорошие, так и плохие) каждой собаки, с которой она работала. Эта женщина знает, что их побуждает к действию, что беспокоит и какого человека нужно искать в пару каждому псу. В конце концов Лу собачница. Вот почему она приструнивала любимцев домохозяек из пригорода, вот почему она семнадцать лет дрессирует псов для инвалидов. Вот почему, как только Лу разрешила, Вторник встал передними лапами ей на колени и поделился своей языкастой любовью. Облизывает он только меня и никого другого.

Но Лу Пикар — она особенная. Я партнер Вторника. Я его лучший друг и компаньон. Но Лу… она подарила моему псу такую жизнь. Помогала делать первые шаги на этом пути.

А еще именно она отдала его в тюрьму. Тогда казалось, что так будет правильно. Казалось, нужно поддержать благое начинание. Но выяснилось, что тюрьма — не лучшее место для трехмесячного малыша — по крайней мере для чувствительного трехмесячного золотого ретривера вроде Вторника.

— Я бы не стала этого делать, — сказала Лу, смеясь (Вторник опять пытался лизнуть ее своим большим розовым языком), — если бы знала то, что знаю сейчас.

Я понимаю, что она имеет в виду, но, зная, как все в итоге повернулось, не могу полностью с ней согласиться.

Глава 2

ЩЕНОК ЗА РЕШЕТКОЙ

Любовь никогда не ведает глубины своей до часа расставания.

Джебран Халиль Джебран[2]

Вторник был не первым псом-компаньоном, которого дрессировали в рамках программы «Щенки за решеткой» («Puppies Behind Bars»). Далеко не первым. Программа существовала уже десять лет к тому моменту, когда в 2006 году в нее включили Вторника. В тюрьмах штата Нью-Йорк тоже было несколько ее местных отделений. Заключенные проходили интенсивный двенадцатинедельный курс, а потом жили и работали с собакой порой до шестнадцати месяцев подряд. Сотни выпускников этой программы — и двуногих, и четвероногих — теперь ведут полноценную жизнь на свободе.

Воспитанники СКВП впервые участвовали в программе «Щенки за решеткой», и Вторник как раз попал в эту группу. СКВП недавно расширила круг своих клиентов, и теперь предоставляли псов-компаньонов получившим серьезные травмы ветеранам иракской и афганской кампаний, поэтому Лу с неохотой согласилась помочь заключенным. Не то чтобы она не хотела дать осужденным цель в жизни, навыки общения и полные любви отношения, которые смягчают их сердца и пробуждают в душах человечность после десятилетий, проведенных в расчеловечивающей американской тюремной системе. Конечно, это достойная цель. И раненым ветеранам она тоже хотела помочь. Только самая черствая душа этого не хочет.

Просто метод дрессировки Лу отличался от тюремной программы, и женщина сомневалась, что эти методы совместимы. Вся техника Лу основывалась на том, чтобы избегать преждевременной связи щенка с дрессировщиком, благодаря чему впоследствии создастся оптимальная связь между собакой и клиентом. А по программе «Щенки за решеткой» профессиональный инструктор появляется в тюрьме всего на несколько часов в неделю. Все остальное время собака закрепляется за конкретным заключенным, который с ней занимается. Даже живет пес в его камере. Лу считала, что если сидельцу с большим сроком дать любящего и нежного восьминедельного щенка, то преступник не удержится, обязательно встанет перед ним на колени и обнимет собаку просто за то, что она рядом.

Лу оказалась права. Я своими глазами это увидел, когда мы со Вторником приехали посмотреть на программу «Щенки за решеткой» (мы тогда уже вторую неделю занимались с ним в СКВП). Я не ожидал, что буду до глубины души тронут, но, оглядев просторный бетонный зал тюрьмы, где Вторник проходил часть обучения, я почувствовал поразительное родство с людьми, сидящими вокруг. Большинство обриты налысо, у многих татуировки на шее. Эти ребята не казались сломленными или бесчувственными. Они были очень похожи на меня и молодых солдат, с которыми я был знаком.

Представить себя в тюрьме мне совсем нетрудно. Стоит оступиться — и пожалуйста. Напиться и сесть за руль. Начать колоться. Оказаться не в то время не в том месте. Драка в баре заходит слишком далеко, кого-то убивают, вот и все. И конец. Я хочу сказать, мне приходилось убивать людей. Может, я был самым серийным из всех убийц, сидевших в зале, просто убийством этого никто не называл. В Ираке, на нашем маленьком посту в Аль-Валиде, сержант чистил винтовку, и она выстрелила. Погиб двадцатиоднолетний младший сержант. Стрелка не упрятали в тюрягу. И правильно. Настоящей причиной смерти парня было изнеможение, так что я считаю, за это преступление винить надо генералов, у которых было слишком много целей для столь малого количества бойцов. Происходят несчастные случаи. Принимаются ужасные решения. Но не бывает конченых людей. Всегда остается возможность. И каждый заслуживает второго шанса.

Заключенные вовсю пользовались удивительной возможностью. Они были изгоями, но решили снова влиться в общество и внести свою лепту. Грубые мужики, души которых смягчились благодаря общению с собаками. Они помогали дрессировать Вторника и сотни других псов. Сколько жизней они изменили? Сколько надежды и счастья подарили миру? Возместили ли они нанесенный ущерб?

Сотрудники организации «Щенки за решеткой», спонсировавшей это мероприятие, попросили ветеранов что-нибудь сказать заключенным. Нас было четверо, я последний. Когда подошла моя очередь, я проникся к ним. Всем сердцем. Это было просто небольшое собрание в бетонном зале тюрьмы, но я чувствовал: мои слова значительны как никогда.

— Вы делаете Божье дело, — просто сказал я. — Оно невероятно важно. Говорю вам, как братьям: я горжусь вашей службой. Если бы жизнь сложилась иначе, я любого из вас взял бы к себе в сержанты.

Садясь, я заметил у некоторых слезы на глазах. Я такого никак не ожидал, не от заключенных — это уж точно. Потом почувствовал влагу на щеках. От себя я этого не ожидал вообще. Возможно, подумал я, дело в собаках. Трудно быть черствым и злобным, когда у твоих ног щенок. После благодарностей можно было задавать вопросы, и я поймал себя на том, что впервые за многие годы свободно общаюсь с совершенно незнакомыми людьми. Если честно, мы так долго говорили, что большинство собак (включая Вторника) заснуло.

— А как вы удерживаете внимание щенка, когда он вот так устает? — спросил я.

— Покажи ему, Джо, — сказал кто-то.

Поднялся великан. Если бы Керли из «Трех комиков»[3] был на метр повыше, на сорок кило потяжелее, двадцать лет толкал бы штангу, подавлял агрессию и делал наколки на шее, от этого зэка его было бы не отличить.

— Мы называем это дразнилка, — сказал Джо.

И тут Татуированный Керли стал кататься и извиваться на полу перед своим щенком, непрерывно издавая громкие звуки, в том числе, я вам клянусь, классическое «ньюк-ньюк-ньюк» Керли, а еще он сделал обратный кувырок, точно как в «Поломке II». Все до единой собаки мгновенно встрепенулись и уставились на Джо, потому что этот гигант мог танцевать на полу (ну, или хотя бы дрыгаться) без перерыва поразительно долго. Когда этот Керли-Джо все-таки закончил представление, все собаки были бодры и готовы к работе.

— Вот как мы это делаем, — сказал один из заключенных.

Дразнилка. Каждый раз, когда мы в шутку деремся со Вторником, я вспоминаю этот сумасшедший танец Керли. Ночью я люблю лежа на кровати схватить пса за щеки, взъерошить шерсть и говорить ему, какой он хороший мальчик. Вторник всегда приходит в восторг и начинает прыгать на меня, ищет способ ударить в ответ, а я кусаю его за уши, как его мать когда-то, и треплю за шею, за бока или даже за хвост.

Дразнилка. Какое точное слово!

Но какая, наверное, это была глубокая перемена для Вторника. В тюрьму он попал в три месяца. Все три месяца маленький ретривер провел в строгой дисциплине. Вся его жизнь, начиная с трехдневного возраста, была распланирована. Дрессировщики делили занятия со щенком, чтобы ни к одному из них Вторник не привязался. Любви было в изобилии, только надо было ее заработать.

И вот он попал в тюрьму, куда строгий профессиональный дрессировщик приезжал всего на три часа в неделю. Весь день щенок проводил с одним «наставником», даже спал в его камере. И дразнилки устраивали не в качестве поощрения за правильное поведение, а тогда, когда ретривер отвлекался и был невнимателен. Я люблю Лу, но ни один сотрудник СКВП ни за что не стал бы дарить обучающемуся псу спонтанную, незаработанную любовь. Это сбило бы всю программу его развития. Тюрьма была совершенно иным миром.

Вторнику там понравилось. Не могло не понравиться. Это пес с умным сердцем (кто-то другой мог бы сказать, что у него дурная зависимость от человеческих эмоций), и он любит быть в центре внимания. Что бы Лу ни говорила, мне кажется. Вторник ощущал нехватку сильной связи в своей жизни, пусть и не знал, о чем именно тоскует. Когда появился человек, который все время находился рядом, ретривер начал к нему все сильнее привязываться. По общим отзывам, он был хорошим псом. Даже отличным. Быстро выучивал команды. Всегда держался возле наставника. Он был умен. Он был паинькой. Он был неотделим от соузника, но никто об этом не беспокоился. Ведь они команда, значит, так и должно быть, разве нет?

А потом, через три месяца, его наставника перевели в другую тюрьму.

Должно быть, расставаться им было тяжело. Очень нелегко расстраивать Вторника, особенно когда он смотрит на тебя своими умными грустными глазами. Наверное, наставник всплакнул и обнял пса в последний раз. Вторник стоял в дверях камеры, смотрел, как он уходит, и собачье сердце разбивалось. Если Вторнику грустно, это сразу видно: тоска растекается по всему его телу. Кажется, что он сейчас рухнет в обморок. Боль начинается в глазах, а потом уходит внутрь, развязывая все узлы. Может, кто-то скажет, что три месяца — совсем немного, но жизнь собаки коротка. Три «псиных» месяца — что два человеческих года. Это все равно что трехлетнему ребенку дать отца, который в нем души не чает, а когда малышу исполнится пять, навсегда его забрать.

Вторник был опустошен. Я знаю: он счел, что это все из-за него. Что он сделал не так? Почему его отвергли? Я почти вижу, как он стоит в дверях камеры, смотрит в коридор, хотя наставника давно увели, настолько давно, что новый дрессировщик уже потерял терпение и тянет поводок, умоляя пса идти. И Вторник наконец трогается с места, уходит от своей прежней жизни без малейшей жалобы. Уходит в новую камеру. Сворачивается клубком под койкой заключенного, понурившись и тоскуя.

Именно это и делает Вторника особенным. Я представляю себе, как молодой золотой ретривер с разбитым сердцем лежит под койкой и, думаю, даже отказывается есть. Только Вторник так может. Только Вторник принимает разрыв так близко к сердцу всего после трех месяцев вместе. Только Вторник будет ощущать потерю так глубоко. Редкое и неудачное стечение обстоятельств породило настоящую бурю неучтенных последствий. Этому ретриверу создали все условия, чтобы он с восторгом окунулся в связь между человеком и собакой. С помощью поощрений его приучили верить, что все действия хозяина — это реакция на его поведение. Вторник очень, очень чувствительный пес. Он хандрил не напоказ. Это были подлинные боль, одиночество и тоска. Десятки других собак проходили через такое и без труда перестраивались. И только Вторник совершенно пал духом. Только ради Вторника хотелось бросить все, обнять его и сказать:

— Пойдем со мной, мальчик. Я тебе дам все, что ты хочешь.

Новый наставник оказался человеком нервным. Он не был готов к такому открытому проявлению скорби, и тоска Вторника быстро начала его утомлять. Думаю, этот заключенный был нытиком вроде актера Стива Бушеми, он все время дергал поводок и повторял:

— Давай, Вторник, давай!

А потом всплескивал руками и восклицал:

— Я ни при чем! Ни при чем! Это все собака.

Из этого не могло выйти ничего путного. Вторник точнее других псов умеет оценивать людей. Он изучает тебя и все понимает. Я уже разобрался: он откликается сердцем, только если уважает. Могу представить, как Вторник вздыхал и спрашивал себя: «Как же это я так низко пал?» — когда мольбы нового наставника перешли в оправдания, а потом в жалобы. Он послушно исполнял команды на занятиях, потому что был под это заточен. Но как только дрессировка заканчивалась, пес прятался под койку и лежал там недвижно. Он скучал по своему другу. Он повесил нос и сник. Так продолжалось почти неделю.

Наконец вмешался заключенный по имени Том. Он был самым старшим в группе, больше тридцати лет отсидел за убийство с отягчающими вину обстоятельствами (от двадцати пяти лет до пожизненного). По молодости он перечитал чуть ли не все книжки тюремной библиотеки. Толкал штангу, дежурил по столовой и получил несколько образований. Но когда первое слушание по досрочному освобождению окончилось ничем, Том прекратил из кожи вон лезть, чтобы сделаться лучше, и начал примиряться со своей судьбой. К тому времени, как начала действовать программа «Щенки за решеткой», он большую часть времени проводил в камере или перед телевизором.

— В тюремной системе чувства приходится отсекать, — сказал он. — Иначе не выживешь, потому что здесь очень тяжело. Но, знаете, собаки снова сделали меня человеком.

К моменту появления Вторника Том выдрессировал шестерых псов, немецких овчарок, и все они сдали курс дополнительной дрессировки. Все они сейчас работают в этом большом мире, стараясь сделать его лучше. Это большая редкость. Лу Пикар и ее «Собаки-компаньоны Восточного Побережья» добиваются успеха в 80 % случаев, но во многих организациях по дрессировке псов-помощников программу оканчивает меньше половины животных. Не хочу сказать о них ничего плохого — статистика просто отражает высокую сложность курса. Собаки-компаньоны — это элита, они должны во всем подтверждать свой статус. Понятно, почему Том гордился своим рекордом — 6:0. Таких показателей не было ни у одного заключенного его колонии. В закрытом тюремном мире успех — социальная валюта, рекорд принес Тому уважение соузников, они прислушивались к нему и, что самое главное, не трогали.

Другие заключенные не верили, когда Том предложил взять Вторника.

— Зачем рисковать рекордом ради спятившего пса? — спрашивали они. — Никудышная собака.

Им казалось, что из Вторника уже ничего не слепишь. Он лодырь. Сломленный полугодовалый щенок. Никто, кроме Тома, не верил, что пес выкарабкается. Хотя и он сомневался.

— Момент выпал удачнее не бывает, — признался он.

Предыдущая собака Тома, немецкая овчарка, незадолго до этого сдала нормативы и стала служить в Министерстве национальной безопасности ищейкой, специализирующейся на взрывчатке, и рекордсмен весь извелся без пса.

— …знаете, собаки снова сделали меня человеком.

Том не пытался подольститься ко Вторнику. Не дергал за поводок. Вместо этого он залез под койку «Стива Бушеми» и лег с ним рядом. Тогда в песике было всего семь кило, а не тридцать семь, как сейчас, так что места для двоих как раз хватило. Том касался его лап, иногда чесал за ушами, но большей частью тихонько лежал, не говоря ни слова. Когда три часа спустя он поднялся. Вторник тоже встал и пошел следом в новый дом. Поставил передние лапы на койку Тома, принял поглаживание по голове и «хорошего мальчика», а потом лег в конуре в углу камеры.

С тех пор Вторник хвостом ходил за Томом. Шел рядом во время прогулки, пускал слюни на его колено в телевизорной комнате. Когда Том ложился спать, Вторник подходил, тыкался носом, а потом сворачивался в своей конуре. Во дворике, где вообще-то нужно было заниматься дрессировкой, щенок запрыгивал на скамью и жался поближе к наставнику. Никто, даже Том, никогда подобного не видел, У Вторника такие грустные глаза, особенно если его чем-то обидят. В семь месяцев он выглядел, наверное, совсем как брошенный ребенок. Да он и был таким. Когда я думаю о маленьком Вторнике, то отчетливо вижу, как это воплощение любви и невинности узнает, что такое боль.

Другие заключенные стали называть Вторника рохлей.

— Что ты будешь делать с этим слабаком, Том? — язвили они, выгуливая здоровенных «немок». — Возьми себе настоящую собаку.

Они ставили все, что у них было, — сигареты и шоколад, на то, что из Вторника ничего не выйдет.

Тому было все равно. Он верил в этого пса. Конечно, щенок был ранимый, но ведь умный и чуткий. Тому было шестьдесят, полжизни он провел за решеткой, так что знал, что спешить незачем. На то, чтобы разбить сердце или совершить преступление, хватит и мгновения. А преображение требует времени, особенно душевное, так что Том был готов таскаться с прилипалой-Вторником и сносить незлые насмешки молодых парней: он по опыту знал, что старый пес всегда знает, как ему лучше всего взобраться на вершину, даже если мышцы одряхлели и лапы уже не те.

Вторник был упрям, но нельзя было допустить, чтобы его отсеяли, так что Том обучал щенка командам. Наставник не перетруждал подопечного. Он видел и собак, и людей, которые надорвались из-за слишком упорной работы. Том нагружал Вторника медленно, но неуклонно, стараясь, чтобы псу было интересно заниматься, однако и через месяц обучения подвижек заметно не было. Вторник смотрел, слушал слова, брови прыгали, но его грустные глаза говорили: «Зачем? Зачем напрягаться?»

— Он все знал, — рассказывал Том, — но не реагировал. Просто не хотел ничего делать.

Для обучения — служебной собаки ли, бухгалтера, солдата — необходимо желание. Чтобы научиться, нужно желать успеха. На этом основан метод Лу Пикар: выполнение задания должно приносить счастье. У собак работа и награда связаны неразрывно — это записано в генах. Они стайные животные и судят друг друга на основе полезности поступков для группы — это заложено природой.

А у Вторника связь между работой и наградой разорвалась. Он рассуждал примерно так: я шесть месяцев выполнял команды. Я был хорошим псом. И что я за это получил? Меня передавали из стаи в стаю, а когда наконец приняли, то тут же отвергли.

Через несколько недель Том понял, что дрессировать Вторника обычным способом не получится. Он все думал и думал над этим, а возможно, сожалел о проигранных сигаретах, и вдруг однажды взгляд его упал на надувной бассейн в тюремном дворе. Этот бассейн приобрела организация «Щенки за решеткой» — его использовали при дрессировке в качестве награды. Глубина бассейна была метр двадцать, собаки в нем так и кишели, но Том подумал: «Почему бы и нет? Что я теряю?»

На следующее утро он встал рано, пока не поднялись другие дрессировщики со своими подопечными. Как всегда, Вторник тут же вскочил и отправился с наставником во двор. Там он наблюдал, как Том спускает воду в бассейне, чтобы глубина была всего в несколько сантиметров. В бетонном тюремном дворе уже было жарко, так что Вторник подчинился без раздумий. Когда Том велел: «Запрыгивай», — пес шагнул в воду.

— Вылезай.

Вторник послушался.

— Запрыгивай.

Пес умчался к дальнему краю бассейна.

— Вернись, Вторник, — засмеялся Том.

Вторник послушался. Задачей наставника было раскрепостить ученика, дать ему побыть собакой, не думая о работе, но Вторник смотрел на Тома с таким энтузиазмом, что дрессировщик скомандовал:

— Сидеть.

Ретривер сел. А потом улыбнулся широкой собачьей улыбкой — язык вывален, губы загибаются чуть не до самых глаз.

— Лежать.

Вторник распластался в воде.

— Справа.

Вторник подпрыгнул и скачками подбежал к краю. Том расхохотался.

— Ах ты хитрюга! — Том подтащил шланг к бассейну. — Хочешь, чтобы я еще налил?

Вторник целеустремленно направился к шлангу.

— Стоять.

Вторник послушался.

— Справа, — приказал Том, когда воды уже было сантиметров тридцать. Вторник замер справа от наставника, глядя строго вперед, плечо у ноги дрессировщика — ровно так, как положено.

— Пойдем.

Вторник не колебался ни секунды. Прошел вдоль бортика бассейна рядом с Томом. К тому времени, как собрались другие собаки, вода плескалась на отметке 90 см, а Вторник бесновался в бассейне, ловя мячик (этот мячик Том всегда использовал, когда учил собак команде «апорт»).

— Что это со Вторником?

— Шоколадку гони, — потребовал Том, протягивая руку за выигрышем.

— Рано еще. Рано. Ему еще много чего надо выучить.

Поначалу Вторник по большей части занимался в бассейне, но через несколько дней уже нарезал круги рядом с Томом по тюремному двору, точно так же, как с первым наставником. Проблема была только в одном: каждый раз, когда кто-нибудь что-нибудь бросал в бассейн, Вторник сигал следом. Немецкие овчарки залезали в бассейн, чтобы принести предмет, и тут же рядом плюхался молодой ретривер, разбрызгивая воду повсюду в надежде первым добраться до игрушки. Теперь те, кто называл щенка слабаком, кричали Тому:

— Эй, угомони свою собаку!

— Все под контролем, — отвечал Том с улыбкой. — Просто это его бассейн. Может, просто твой пес слишком робкий?

Вот так с помощью повидавшего виды, но мягкого наставника слабак превратился в короля бассейна, вожака тюремного двора и первого ловца чужих игрушек.

— С помощью бассейна я пробил лед, между нами появилась связь, и Вторник был готов делать для меня все, что угодно. Учить его было проще простого. Не работа, а праздник.

Правильно, дело в связи. Как же иначе?

— Я привязывался к каждому псу, с которым работал, — признался Том.

Когда первая его собака сдала экзамен, сердце Тома разбилось, но он держал себя в руках: не хотел устраивать истерику на глазах у других. Вторую свою собаку, поводыря, он дрессировал год и четыре месяца и разрыдался, когда ее забрали. Другие заключенные над ним смеялись — по крайней мере, пока сами не оказались на его месте, но Тому было все равно. Он заплакал впервые за двадцать лет и… почувствовал себя человеком.

Со Вторником расставаться было, пожалуй, труднее всего. Он был таким любящим псом. Да, он не мог без друга, но при этом всегда был рядом, чтобы помочь. И это было важно, потому что Том взял Вторника не из прихоти. Ему нужно было на что-то отвлечься, ведь через пять месяцев после того случая, когда они вместе лежали под койкой «Стива Бушеми», должно было состояться слушание по условно-досрочному освобождению. Как сказал Том, месяцы, предшествующие этому слушанию, — самое ужасное в жизни заключенного. Тюрьма — это сама монотонность, отупляющее разум и разрушающее душу ничто, и единственной наградой может стать свобода. Большинству парней впаяли кому сколько полагается лет. Но не Тому. У него было пожизненное. Ему предстояло слушание, а это всегда лотерея. И это очень сложно. Особенно, когда Тому казалось, что шанс на освобождение один на миллион.

— Бывало, парни проходили слушание без сучка без задоринки и их освобождали, хотя они недавно избили тюремщика, — говорил он. — А у других и рекомендации, и сертификаты всевозможных программ, но они не получали условно-досрочного.

Здесь ничего не зависит от тебя. Так говорят заключенные. Все зависит от того, хорошо ли члены комиссии провели предыдущий вечер.

Поэтому в ожидании слушания они нервно мерят шагами свои камеры. И беспокоятся. И начинают спорить, потому что они на грани срыва. И тревожатся, что эти свары могут насторожить комиссию. И снова огрызаются, потому что не могут пропустить мимо ушей последнюю реплику. Они силятся привести мысли в порядок — как на бумаге, так и в голове, — хотя и не верят, что это хоть как-то поможет. Но ощущение беспомощности, ощущение, что ты — всего лишь номер, которого ты даже не знаешь, — выматывает и не дает покоя. Такое состояние не просто мешает собраться, оно разъедает саму твою жизнь. Я долгие годы отгораживался от других, как сумасшедший, копался в своих ранах, — так что мне-то можете поверить, я знаю, каково этим ребятам. Раз за разом думаешь об одном и том же, но ничего не можешь сделать и зацикливаешься на том, что ты изолирован и окружен безликой системой. Это быстро приводит к срыву, злобе и отчаянию. Ожидающие слушания заключенные говорят, что последняя пара месяцев — это настоящая агония, а короткое, бесстрастное слушание — как облегчение независимо от результата.

Вторник был не только способом отвлечься — Том получил идеального компаньона. Когда хозяин нервничает, большинство собак копирует его поведение и начинает тревожиться. Но Вторник не такой. Этот пес как противовес — он делает прямо противоположное, чтобы сохранить баланс в отношениях. Когда Том нервничал. Вторник обретал спокойствие. Когда Том становился рассеянным, пес сосредоточивался. Ретривер знал, что наставник в нем нуждается, и я думаю, это желание помочь — наравне с бассейном — помогло собаке снова вернуться к занятиям. Иначе говоря, Вторник решительно настроился на успех — не ради себя, но ради друга.

Он сосредоточился на командах. Прекратил натягивать поводок. Перестал обращать внимание на бассейн — вместо этого вприпрыжку бежал рядом с Томом. Близилась дата слушания, ночи становились все длиннее, и Вторник начал запрыгивать на койку а Том все чаще и чаще позволял ему остаться. Когда в телевизорной ретривер клал голову наставнику на колено, заключенный знал: теперь это не просто потому, что несчастному одинокому песику захотелось тепла, — нет, Вторник хотел показать, что у Тома есть друг.

И вот долгожданный день настал. Постучали охранники. Том в последний раз обнял Вторника, почесал ему шею и отправился навстречу судьбе. Он обернулся. Ретривер сидел в камере и смотрел мужчине вслед своими нежными умными глазами. Когда через несколько часов Том вернулся, то застал Вторника там же и в той же позе. Получив извещение о результатах слушания, заключенный потерял самообладание. Он обнял Вторника, который, конечно же, был рядом с ним, и поблагодарил пса за его службу. Даже после тридцати лет отсидки он не был сломлен, в отличие от многих других зэков. Он не был озлоблен ни на систему, ни на себя.

— Тюремная система могла бы победить меня только в одном случае, — сказал Том, — если б она заставила меня ненавидеть. Но со мной рядом были собаки и все такое, и ни о какой ненависти не могло быть и речи.

Выйдя за ворота, где ждала жена, мужчина без заминки легко обнял ее — потому что долгие годы работал над отношениями. Том — редкая птица в современной тюремной системе: он абсолютно свободный человек.

Сейчас у него свой бизнес, вместе с женой они дрессируют собак. Том специализируется на трудных псах (особенно на питбулях), которых другие отчаялись выучить. Он понимает, что каждый заслуживает второго шанса, а если приложить любовь и терпение, то почти любое животное может добиться успеха. В конце концов он кардинально изменил собственную жизнь. Десять лет он отдавал долг обществу, дрессируя служебных собак и ищеек, которые находят взрывчатку. Как сказал Том, «это вправило мне мозги и помогло настроиться на лучшее». Выйдя из тюрьмы, мужчина знал, что его ждет успех. У него был идеальный рекорд — 7:0. В конце концов он же вернул к жизни Вторника — самую грустную собаку во дворе.

А что же Вторник?

Он вернулся в СКВП. Один. Снова.

Глава 3

БРОШЕННЫЕ МАЛЬЧИКИ

Любовь не растрачивается втуне. Не встречая взаимности, она течет вспять, омывает и очищает сердце.

Вашингтон Ирвинг

Офисы и учебный центр СКВП на вид невзрачны. Кажется, приземистое строение с синей жестяной крышей чуть ли не гордится отсутствием украшений и собственной безликостью. Большая часть здания отведена под практичный, просторный рабочий зал с голым бетонным полом. В центре составлены торцами два длинных складных стола (такие коричневые столы из ДСП обычно можно встретить в церковных трапезных), пять-шесть зеленых деревянных ящиков, на полу начерчена круглая желтая дорожка. Тем не менее зал кажется пустым. И стены здесь совсем спартанские — шлакоблочные, покрытые бледно-серой краской и увешанные списками и графиками поведения. По правой стене три скромных повидавших виды кабинета и стальная дверь в дальнем конце зала. Она ведет в жилую зону, где останавливаются клиенты во время двухнедельного периода занятий с собаками. Окна слева выходят на три огороженные игровые площадки под открытым небом, две из них снабжены маленькими пластиковыми детскими горками для двухлетних малышей (такие горки обычно хранятся в подвалах у жителей пригорода). СКВП живет на пожертвования, поэтому не тратит ни времени, ни денег на то, чтобы угодить богатым и власть имущим.

Даже собаки живут отнюдь не роскошно. В свободное от дрессировок и упражнений в игровых зонах время псов держат в дальней части большого зала, в просторных конурах, купленных в местном зоомагазине. Кроме желтой линии на полу, для дрессировки используют шесть зеленых деревянных ящиков. Они нужны для того, чтобы научить собак подниматься и спускаться. На них же псы вместе с наставниками сидят во время перерыва, ожидая своей очереди. В остальном животных учат обращаться с обычными предметами в зале: с дверными ручками, выключателями, жалюзи, стульями — с этими вещами собаки-компаньоны будут сталкиваться в своей рабочей жизни.

В СКВП работают необыкновенные люди. Все они, как и Лу Пикар, верят в важность своего труда. Лу всегда повторяет: дело не просто в собаках. Просто собаками она занималась раньше — воспитывая щенков для богатеньких семей. В СКВП самое важное — клиент. Сотрудники организации делают все, чтобы обеспечить людям с ограниченными возможностями лучшую жизнь.

Эту миссию трудно недооценить, когда разговариваешь с матерью семилетнего мальчика, который после удаления опухоли мозга все время падает с лестницы в школе.

— Я просто хочу, чтобы он мог играть, как другие дети, — говорит она.

А вот парень в инвалидном кресле. У него двигается только правая рука. Он самостоятельно нашел СКВП в двенадцать лет, но мать не поддержала его затею. Через три месяца мальчик вернул собаку, объяснив, что не может один справиться с такой ответственностью. Семь лет спустя он попросил второй шанс. Молодой человек окончил школу, готовился к университетским экзаменам и настроился на успех. Чтобы начать самостоятельную жизнь, ему не хватало только собаки.

Или, например, женщина, двенадцатилетнего сына которой сбила машина. Водитель скрылся с места происшествия. Из-за травмы мозга ребенок едва мог говорить, а ходить снова стал только через четыре года. В голосе женщины до сих пор слышны шесть лет изнеможения и боли, когда она рассказывает:

— Он любит читать. Хочет ходить в библиотеку сам. Ему восемнадцать. Библиотека всего в паре кварталов, но нужно пройти мимо того места, где его сбила машина, а я не могу. Он так на меня злится, но я просто не могу. Эта собака даст ему свободу. Думаю, тогда я смогу его отпускать.

Вот почему Лу Пикар и сотрудники СКВП работают так усердно. Вот почему они так строго дрессируют собак начиная с трехдневного возраста. Вот почему так старательно воспитывают животных. И вот почему до седьмого пота работают за небольшую зарплату и не жалуются (или почти не жалуются), когда у воспитанников случается неудача или регресс. Жертвой это можно назвать не в большей мере, чем мою службу в армии. Мы верим в то, что делаем, и любим свою работу. Разве могут материальные блага сравниться с достижением поставленной цели? Разве может новая машина сравниться с осознанием того, что ты улучшил чью-то жизнь?

В том-то и проблема Вторника. Выпускникам СКВП предстоит ответственнейшая работа — они должны быть лучшими. Как дать тому юноше в инвалидном кресле собаку, которая не станет слушать его команды? А девочке с повреждениями мозга, еле ходящей, слабо и медленно шаркающей ногами, дать пса, который может потянуть ее за собой прямо на улицу?

Нельзя сказать, что Вторник был плохим псом. Просто он был невнимателен к командам, а иногда отказывался выполнять две самые важные — «справа» и «рядом» (когда собака идет справа или слева от тебя). Лу считала, что Вторник был еще незрелым. Думаю, пес просто тяжело, как умеют только самые чувствительные собаки, переживал расставание с Томом.

Я знаю, воспитанники СКВП, если их дрессировать по обычной программе, не тоскуют о глубокой связи.

— Как они могут об этом тосковать, если у них никогда не было постоянных отношений с одним человеком? — напирает Лу. — Вы расстраиваетесь, что не говорите по-португальски? Горюете, что не наблюдаете закат над Северным полюсом?

Но что если собака, особенно такая чуткая и эмоциональная, как Вторник, испытает сильную привязанность к человеку, да не единожды, а дважды — и оба раза потеряет друга? Что будет чувствовать пес?

Лу видела все подводные камни. Но видела и потенциал Вторника. Он сердечный, очень красивый. У него отличные манеры. Он умный и чувствительный, его невозможно не любить. За пятнадцать лет в сфере профессиональной дрессировки у Лу выработалась интуиция, и женщина точно знала: у нее есть идеальный наставник, который сумеет выучить Вторника, — Брендан.

Уже давно известно, что обучение собаки-компаньона может оказать благотворное влияние не только на пса, но и на дрессировщика. «Грин Чимниз» (одна из организаций, поддерживающих детище Лу Пикар) в начале 1940-х годов стала первопроходцем в этой сфере. Дрессировка собак была в первую очередь терапией для детей с эмоциональными проблемами. За последние тринадцать лет СКВП выполняла эту терапевтическую роль в школе-интернате для трудных подростков «Чилдренз Виллидж» (деревня Доббз Ферри, штат Нью-Йорк, час езды к северу от города Нью-Йорк). В СКВП существует добровольческая программа для учащихся, и поначалу даже удивляешься, сколько подростков кажутся замкнутыми, агрессивными и пренебрежительно относятся к работе. Но нужно помнить, что эти ребята — пожалуй, самые сложные подростки в системе патронатного воспитания штата Нью-Йорк. Как и Вторника, многих из них передавали от одного опекуна к другому, и дети усвоили, что только ожесточенность — даже по отношению к собакам — помогает выжить.

История Брендана самая обычная. Он родился в бедняцком районе Бруклина, мать бросила ребенка, когда тому было пять. Несколько следующих лет он то переселялся к разным приемным родителям, то возвращался к матери, но никогда не задерживался дома дольше, чем на пару месяцев. Мальчик всегда был тихим, но теперь совсем отгородился от окружающего мира, перестал слушаться опекунов, прекратил попытки завести друзей. Он был ранимым и, что еще хуже, крупным. Брендан всегда был здоровенным новичком в школе с суровыми порядками. Подросток не был драчуном, поэтому становился объектом нападок крутых парней и тех, кто хотел самоутвердиться. Мальчика все время дразнили и избивали. Брендан всего лишь хотел вернуться домой к матери, но у нее теперь появились маленькие дети. Она не хотела брать Брендана надолго.

В конце концов мальчишка подался на улицу. Он бродил сколько хотел и где хотел, не беспокоясь о последствиях. Никакое наказание Брендана не задевало, потому что ему было все равно. Подросток был озлоблен, больше того — обижен, но он был всего лишь ребенком. Что он мог понимать? Брендан только хотел материнской любви, но мать и не думала забрать мальчика к себе. Поэтому он боролся. Спорил. Уставился в стену и пожал плечами, когда исключили из школы.

Социальный работник посоветовал школу-интернат «Чилдренз Виллидж». Администрация штата Нью-Йорк дала добро. Это было идеальное место для одинокого подростка, но смириться с переменами было непросто. Мальчик ненавидел свою старую жизнь, но новую — еще больше. Ни с кем не разговаривал, даже с соседями по домику. Оцепенело ходил на занятия, вяло жевал свою порцию в столовой. Брендану было четырнадцать, и он скучал по городу. По кипучей уличной жизни. Ему не хватало надежды — пусть совершенно ничтожной, — что мать возьмет его к себе. Но больше всего мальчику не хватало ротвейлера Медведя — единственной постоянной величины в его жизни. Что бы ни случилось, где бы Брендан ни жил, пес всегда его ждал.

Брендан знал, что в «Чилдренз Виллидж» есть возможность заниматься дрессировкой собак. Слышал, что эти собаки особенные. Золотые ретриверы, умеющие включать свет и открывать двери? Подросток заинтересовался, хотя и ни за что бы этого не признал. Он был слишком замкнут, и вновь раскрыть свою душу было нелегко. Возможно, с собаками — это обман, потому что все в жизни оказывалось обманом, очередной хитростью взрослых, с помощью которой они добиваются своего. Но после того как собаки однажды выступили для его класса, Брендан не смог больше противиться искушению. Это был не обман. Собаки действительно включали носом свет, открывали двери, вышагивали рядом с дрессировщиками, такими же детьми из «Чилдренз Виллидж». Но нет, уже не такими же — ведь рядом с ними были собаки.

— Я должен это сделать, — невольно подумал Брендан. — Я должен в этом участвовать.

На занятиях мальчик не блистал. Ему нравились собаки, но претила жесткая дрессировка. Брендан часами мог ни с кем не разговаривать, угрюмо вдалбливать собакам, что они должны сделать, но потом, оставаясь с другими детьми, подросток начинал задираться и унижать соучеников. Типичный воспитанник интерната «Чилдренз Виллидж» — напуганный, обиженный, недоверчивый. Когда ему было плохо, Брендан начинал драться, но в глубине души он был добрым мальчиком. В каком-то смысле он был как Вторник. Хотел получать ласку, хотел заниматься важным делом, но любимый человек столько раз бросал его! Ему было шестнадцать, но он вел себя, как восьмилетний ребенок, и Лу все время хотелось его приголубить, даже когда Брендан грубил, потому что женщина знала: этому травмированному чувствительному подростку необходима ласка.

Вместо этого Лу отвела его однажды в сторонку и сказала:

— У меня есть для тебя особое задание, Брендан.

— Какое?

— Вторник. У него не получается команда «рядом». Поможешь ему?

И это была правда. Все любили Вторника, но и знали, что он отстает от других собак.

Нет, Вторник не был плохим псом. И поведение у него было не худшее — как посмотреть. Каждые несколько недель СКВП отправляла собак на выходные к добровольцам, чтобы псы пожили немного, как «обычные собаки». Однажды в воскресенье «приемная мама» взяла Вторника с собой в церковь. Но не оставила в машине — она хотела, чтобы пес сидел рядом и без жалоб прослушал всю проповедь. Во время причастия пес пошел следом за «приемной мамой» к скамейке для коленопреклонения. Вместо того чтобы сесть позади нее, как ожидала женщина, Вторник умостился рядом и поставил передние лапы на алтарную ограду. Все остальные кладут туда руки, значит, и я могу. Когда священник пронес облатки мимо, Вторник молча проводил его взглядом, но глаза собаки говорили: «Эй, почему это я не получил угощения?» Священник вернулся, накрыл ладонями голову ретривера и благословил на будущую работу. Вторник тихонько выждал несколько секунд, потом развернулся и сел обратно на свое место, а весь приход хихикал ему вслед.

Так что вел себя он вполне достойно, особенно по стандартам «обычной собаки». Можно сказать, это один из самых воспитанных псов. Просто иногда он поступал по-дурацки. Терял концентрацию и убегал играть с другими собаками, или подшучивал над дрессировщиками, размахивая зажатой в зубах игрушкой, вместо того чтобы отдать ее, или же одарял наставников своей глуповатой улыбкой, когда приказывали сесть на ящик. Если просили принести носок, он иногда хватал сразу два, а потом носился с ними по залу, демонстрируя всем окружающим. Как сказала Лу, он был незрелым. В душе он остался несмышленым щенком, хотя уже вымахал в здоровенного 37-килограммового пса.

Брендан знал историю Вторника. Видел, как пес себя ведет. Понятно было, что это не очередной обман взрослых. Вторнику действительно нужна была помощь. Думаю, обернувшись и увидев, что ретривер наблюдает за ним своими глубокими глазами, подергивает узелками бровей, мальчик впервые в жизни ощутил свою связь с этим псом.

— Тебе нелегко пришлось, да, Вторник? Понимаю. Мне тоже было несладко.

Удивительно, чего можно добиться, если сосредоточиться! Одно дело — дрессировать собак, и совсем другое — когда у тебя появляется свой пес. Когда ты видишь, как он день за днем растет, раз за разом усваивая что-то новое. Когда ты можешь сказать (хотя бы самому себе): «Вторник зажег свет, и это я его научил». Это совершенно другое. Это значит взять на себя ответственность и гордиться своими достижениями.

Брендан никогда не раздражался, если Вторник бежал в нескольких шагах впереди или натягивал поводок. Никогда не повышал голос, если пес проваливал тест на внимание, остановившись подобрать лакомства, рассыпанные по полу на его пути. Для детей, участвовавших в программе СКВП, не существовало слова «неудача». Лу не приказывала:

— Научите собаку включать свет за 300 повторов.

Она говорила:

— Посмотрим, сколько Блу понадобится времени, чтобы зажечь свет.

Но дети знали, что обычно собаке нужно повторить 300 раз, чтобы научиться, так что к пятисотому ребята впадали в отчаяние. Они не понимали, почему у пса ничего не получается, и винили в неудачах себя. Только не Брендан. Когда Вторник со скрипом учился выбирать из кучи определенный предмет и приносить наставнику только его, Брендан думал:

— Вторнику нелегко пришлось, но он хороший пес.

У него все получится.

А размышляя о Вторнике, подросток стал задумываться и о себе.

Как всегда, Вторник реагировал на человеческое внимание. Поводок — это воплощение связи, а она работает в оба конца, так что пес чувствовал уверенность Брендана в его силах. Одновременно ретривер ощущал, что мальчику не хватает уверенности в себе, но при этом очень хочется добиться успеха. Я встречался с Бренданом. В нем есть что-то такое, что пробуждает в окружающих желание помочь ему. Он хороший парень, но такой ранимый, и если о чем-то меня попросит, то я просто не смогу его подвести. Вторник уловил эту ранимость. Ретривер спрашивал себя: «Зачем? Зачем напрягаться, делать эти упражнения?» — и теперь у него появился ответ: «Ради Брендана». Это было нечто вроде заклинания, потому не было в жизни Вторника ничего важнее возможности помогать другим.

Началась цепная реакция. Чем больше Брендан проникался сочувствием ко Вторнику и видел в удачах пса отражение собственного успеха, тем сильнее Вторник хотел угодить юному наставнику. Вскоре Брендан добился блестящих результатов, но впервые в жизни у него не было потребности этим прихвастнуть. Успех стал для него радостью, которая подпитывала любовь мальчика к собакам. После дрессировки подросток оставался чистить конуры и вычесывать псов. Приходил по выходным. Вставал с утра пораньше и плелся через двор «Чилдренз Виллидж», чтобы накормить воспитанников завтраком. Конечно же, он кормил и вычесывал всех псов, но приходил туда ради Вторника. Во время «Вечеров лучшего друга», когда все дети могли прийти посмотреть фильм, Брендан и Вторник всегда искали друг друга. В конце каждого занятия с собаками детям давали десять минут на то, чтобы тихонько посидеть вместе с четвероногими воспитанниками. Брендан не всегда занимался со Вторником, ведь основным правилом СКВП по-прежнему оставалось чередование наставников, но кто бы ни дрессировал Вторника в тот день, голову пес клал на колени только Брендану. Чаще всего ретривер засыпал под шепот улыбающегося подростка:

— Хороший мальчик, хороший мальчик, хороший мальчик.

Эти двое чудесно ладили, и бывший проблемный подросток начал ездить на регулярные акции социальной поддержки в местные больницы и дома престарелых. Брендану отведено почетное место в рекламном фильме СКВП, который и сейчас можно посмотреть на сайте организации. Когда родились новые щенки, Брендану, одному из немногих, предоставили честь выбрать малышам имена. Стояла осень, и дети придумали несколько сезонных кличек, например, Урожай. А семнадцатилетний Брендан, который в душе так и остался ребенком, назвал щенка Спагетти.

Расставание было эмоциональным, но не таким трудным, как опасалась Лу. К тому времени и Брендан, и Вторник привыкли, что их передают с рук на руки, и оба сдерживали свои чувства. Вторник уважал и любил мальчика, но сомневаюсь, что пес был к нему сильно привязан. Намного слабее, чем к своему первому наставнику-заключенному, слабее даже, чем к Тому. Пес уже научился справляться с потерями.

Брендан тоже, несомненно, любил ретривера, но парень всегда знал, что дрессирует его для другого. Выполнение этой миссии — осознание того, что впервые в жизни ему доверили такое серьезное задание и он добился успеха, — было для юноши намного ценнее, чем возможность оставить Вторника себе. Как выразился Том, осознание того, что ты помогаешь другим, «вправляет мозги и настраивает на лучшее». К тому времени, как на сцену вышел я, и Брендан, и Вторник были готовы двигаться дальше.

Это не значит, что они забыли друг друга. Через несколько месяцев после того, как мне в компаньоны дали Вторника, мы вернулись в СКВП на мероприятие по сбору средств. Вторник был так возбужден, что я решил пренебречь советом Лу и спустил пса с поводка. Мой любимец побежал к группке подростков, прыгнул на самого крупного парня и лизнул его в лицо. Тот засмеялся, обнял ретривера, взъерошил шерсть, а потом подтолкнул и велел возвращаться ко мне.

— Вы только посмотрите, — обратился я к стоявшей поблизости дрессировщице. — Вторник никогда так себя не вел.

— Точно. Прямо к Брендану, — сказала женщина, когда пес подбежал ко мне.

Я озадаченно посмотрел на нее, дрессировщица улыбнулась и пояснила:

— Брендан вытащил твою собаку.

Позже мы с Лу говорили о Вторнике. Он столько всего пережил. Его сердце столько раз разбивалось. Я хотел понять, как же у них получилось в конце концов воспитать такого идеального пса.

— Идеального? — со смешком переспросила Лу. — Он вовсе не идеален, Луис. И близко не было. Просто он идеален для тебя.

Часть II

ЛУИС

Глава 4

АЛЬ-ВАЛИД

Мой друг, я узнаю тебя во тьме.

Ты враг мой, ты убил меня вчера.

Вонзив мне в грудь незрячий взгляд и штык.

Я отразил удар, но жизнь ушла

Из рук моих — остались ненависть и холод.

Уснем же вместе…

Первый лейтенант Уилфред Оуэн, «Странная встреча»[4]

Начинается самая трудная часть истории. Приходится ворошить воспоминания. Меня прошибает пот, несколько суток подряд мучит бессонница. Пару лет назад на Национальном общественном радио я давал интервью о своей службе в армии и после дотошных вопросов был выжат до капли. Мне стало плохо. Позже я прослушал запись и поразился: было отчетливо слышно, как я сначала заикался, потом замолчал, встал со своего места и прохромал в туалет, где меня стошнило. Слушая запись, на которой я говорю о последнем месяце службы в Ираке, я с удивлением обнаруживаю долгие (в несколько минут) паузы в середине предложений. Где я витал? О чем думал? И почему я этого не помню? Естественно, я не стал бы над собой так издеваться, если б не верил, что это поможет. Для меня это терапия, я словно извлекаю шрапнель и делаю перевязку, как на поле боя. Что самое важное, мне кажется, мое выступление поможет другим ветеранам и особенно их семьям. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР)[5] преодолеть непросто. Невозможно стать таким, как раньше. Ты точно стеклянный шарик со «снежком» внутри. Война тебя встряхивает, и все кусочки твоей жизни: мышцы, кости, мысли, убеждения, отношения, даже мечты — начинают кружиться в воздухе, не ухватишь. Они, конечно, осядут. Уж поверьте мне: если усердно работать, восстановиться можно. Но эти кусочки уже ни за что не сложатся так, как раньше. Война меняет личность. Ты не делаешься лучше или хуже — просто становишься другим. И глупее всего в такой ситуации искать свое прежнее «я» и тосковать по нему.

Поэтому здесь я хочу быть как можно точнее. В предыдущей части я вообразил большую часть детства и юности Вторника. Детали мне были известны, но не было мысленного образа, поэтому я просто посмотрел на улыбающуюся морду сидящего рядом ретривера и представил его маленьким, жалким и неуверенным в себе. Я думал о том, что сломило его дух и насколько необыкновенными были люди, помогшие псу вернуться к жизни и работе. Спрашивал себя, почему этот ретривер оказывает такое воздействие на людей? Почему он изменяет жизнь каждого, кто встречается на его пути?

А вот когда я думаю об Ираке, образы в голове появляются ярче некуда. Бесплодная пустыня. Разорены целые кварталы. Мертвый американский рядовой. Обугленное тело иракского мальчика. Тюрьма, тихо сидят рядами сунниты и безучастно смотрят перед собой, словно души в чистилище, ожидающие, когда их заберут в ад. Помню, как улыбался мой иракский друг всего за пару месяцев до смерти. Помню его запах — яблочный табак; помню ужасную вонь города Хитт. Я то и дело вижу, как мужчина сворачивает в переулок — и начинаю мучительно размышлять, почему я его чуть не застрелил, не зная о нем ровно ничего. Такой опыт день за днем разъедает душу.

Хотел бы я передать вам, как свистели трассирующие снаряды сирийцев, устроивших на нас засаду вдоль границы Ирака. Четыре часа утра, на много километров вокруг — ничего, кроме ровной черты, где темная земля встречается с черным небом. И сирийцев, которые возвышались над отмечавшей границу земляной насыпью и палили из автоматов и тяжелыми снарядами из БТРа советской сборки. Я был в такой ярости, что просто стоял там и пялился на противников в бинокль ночного видения.

— Поверить не могу, в нас стреляют! — вопил я, наблюдая за тем, как пехотинцы перезаряжают оружие. — Поверить не могу, нас атакуют сирийцы!

Мы били в ответ. Мы их оттеснили. Хотел бы я передать и мерное «дет-дет-дет-дет-дет» автомата М240 рядового первого класса Тайсона Картера, и грохот нашего крупнокалиберного пулемета, — потому что вся жизнь состояла из инстинкта, адреналина и дисциплины, и оружие отбивало нам ритм. К счастью, мы не понесли потерь и вернулись на базу как раз тогда, когда солнце прожгло ночную черноту. Мы просто летели туда. Я был зол. Зол, как черт, что сирийцы атаковали нас из-за границы. А еще я был опьянен боем. Перестрелка дает такое мощное ощущение! Только потом тяжесть сражения всем весом опустилась мне на плечи. После душевного подъема наступил спад — подобно тому, как холодный пепел остается после костра.

Здесь-то и кроется главное противоречие. Для многих из нас это был лучший период в жизни. В Ираке мы нашли свою цель, мы занимались делом, которым и теперь гордимся больше всего, мы познакомились с людьми и побывали в местах, которые никогда не забудем.

Но был там и ужас, и позор. В Ираке мы теряли веру в идеалы, любимая армия продавала нас чиновным карьеристам, СМИ, специализирующимся на съемке сцен боев и прочей чернухи, и корпоративной алчности военно-промышленного комплекса. Казалось, что честь и чистота осталась только у передовых отрядов. Если бы меня попросили одним словом ответить на вопрос, что заставило меня вернуться домой из Ирака, сказал бы не «бой». И не «травма». И не «смерть». Я ответил бы «предательство». Предательство командования по отношению к бойцам. Предательство всех ценностей и идеалов. Предательство по отношению к иракцам — ведь мы не выполнили своего обещания — и к американцам. Где грань между некомпетентностью и преступлением? Когда эгоизм переходит в безнравственность? Сколько можно врать, пока все не станет ложью? Точно я сказать не могу, но в Ираке эту черту переступили — я никогда не был так возмущен. Я не могу прийти в себя после такого. Потому что хорошие люди погибли и до сих пор погибают. Из-за предательства.

— Почему ты хочешь рассказать эту историю? — спросила меня мама, когда узнала о будущей книге. — Зачем другим знать о твоих проблемах? Кто тебя тогда возьмет на работу?

Я понимаю ее тревогу. После Ирака я стал еще более замкнутым, чем раньше, и сто раз подумаю, прежде чем рассказать кому-то о своей жизни. Маме я не хотел этого говорить. Не хотел признать, что работа над этой книгой уже стоила мне нескольких полных боли месяцев, но я все равно чувствую, что обязан открыть правду. Несмотря ни на что. Какой человек, находясь в здравом уме, заставит маму волноваться?

— Я должен закончить ее, — ответил я. — Просто должен.

Я хотел ей объяснить, что это и война, и исцеление. Боль. Триумф.

— Не волнуйся, мама, — сказал я наконец. — Это книга про Вторника.

А чтобы рассказать историю пса, я должен поведать и свою тоже. Чтобы понять, как Вторник повлиял на мою жизнь и почему он так много значит для меня, нужно понять, насколько плохи были у меня дела.

В 2003 году, когда я прибыл в Аль-Валид (Ирак) — крошечный аванпост в пятистах километрах от Багдада и в ста от ближайшей передовой оперативной базы США, я был сильным. Поднимал лежа сто шестьдесят кило, мог сделать девяносто пять отжиманий, пройти армейскую полосу препятствий и без всякого усилия пробежать шестнадцать километров перед завтраком. Но кроме того, я был уверен в себе и тверд, я был лидером. И я любил свою работу.

В семье у меня военных нет. Отец — уважаемый экономист, мать — управляющая, воспитывался я в глубоко интеллигентной среде. Родители надеялись, что я буду учиться в университете, как брат и сестра, но мое взросление пришлось на годы правления Рейгана, когда оптимизм и национализм были основой американской идеологии. Я верил, что Советский Союз — это империя зла (как назвал его Рейган), и надеялся внести свою лепту в ее свержение, хотя мне было всего восемь, когда президент произнес знаменитую речь. Когда американские войска вторглись на Гренаду в 1983 году, мои папа и дяди (все они кубинские беженцы) говорили, что, возможно, следующей будет Куба. Но это будет не военный захват — по крайней мере так считал отец. Он был категорически против войны во Вьетнаме; он верил в силу экономики и идей, а не в тупую мощь оружия. Мне думалось: чтобы изменить мир, нужны самопожертвование и усердный труд, а значит, надо действовать. Поэтому я пошел против воли родителей и добровольно записался в армию в день своего 17-летия. После девятого класса я отправился на лето в учебный лагерь для новобранцев. В тот год Саддам Хусейн ввел войска в Кувейт, а вооруженные силы США вместе с союзниками из международной коалиции положили этому предел. Я просто мечтал воевать в Персидском заливе, но к июню 1991 года, когда мне исполнилось восемнадцать и я окончил школу, «Сточасовая» война уже закончилась.

Следующие десять лет я провел на срочной службе. Успел получить высшее образование, жениться. Все это время тренировал и тело, и разум. Я знал, что мы еще нагрянем в эту пустыню. У нас там были незавершенные дела, а Саддам так и оставался бешеным джокером в ближневосточной колоде. Я просто не знал, как мы туда попадем. Когда меня зачислили в корпус подготовки офицеров в Джорджтаунском университете в Вашингтоне, ответ пришел в виде облака дыма над Пентагоном. Я позвонил в свое отделение пехоты Национальной гвардии и сказал:

— Я готов лететь. Скажите, что нужно делать.

У меня ушло два года, но, когда начались бои, я был готов. И я жаждал битвы. Я верил в свою страну в свою армию, в свое подразделение и в себя. Защищать родину и обеспечить свободу жителям Ирака — такова была цель моей жизни. А заданием моим было охранять Аль-Валид и границу Ирака с Сирией.

На сирийской границе было всего два действующих КПП, и Аль-Валид был самым большим из них, выгребная яма коррупции с дурной славой. Несколько месяцев иностранные военные и оружие стекались в провинцию Аль-Анбар, преимущественно населенную суннитами, — к осени 2003 года она была на грани восстания против американской оккупации. Поэтому в конце сентября 2003 года командование отправило мой взвод — Белый взвод, отряд Грозный, Второй эскадрон, Третий разведывательный полк — навести порядок в Аль-Валиде. Нашей задачей было создать передовую оперативную базу обеспечить безопасность КПП и перекрыть поток контрабанды и пробирающихся в Ирак сторонников врага на участке границы протяженностью в сто километров — то есть на нескольких тысячах квадратных километров Сирийской пустыни. По-хорошему на это нужно бы отправить несколько сотен отрядов. Но у Третьего разведывательного полка, который и так был чрезмерно растянут, лишних людей не нашлось. Как командиру Белого взвода, мне дали три «Хаммера» и пятнадцать человек.

Мы с энтузиазмом принялись за выполнение задания, и начинать пришлось с нуля. Во-первых, нужно было создать передовую оперативную базу, а для этого требовалось занять какое-нибудь иракское приграничное здание, соорудить укрепления — защитный периметр — и хоть как-то обеспечить минимальные удобства вроде электричества. У меня были замечательные парни: старший сержант Брайан Поттер, сержант Карл Бишоп, рядовые первого класса Тайсон Картер и Дерек Мартин (неутомимый 22-летний Дерек мог поднять камней больше, чем иной мул). Но снабжение у нас было скудное. Мы растянули единственный моток колючей проволоки (который добыли на заброшенном иракском аванпосту), а потом несколько недель занимались тем, что набивали мешки и проволочные корзины землей и камнями, чтобы смертники не могли беспрепятственно подойти к нашей базе.

В свободное от работ время мы патрулировали ветхие окрестные деревушки и бескрайнюю плоскую пустыню; обычно отправлялись девять человек на трех «Хаммерах». Это напоминало американский Дикий Запад. В свое время Саддам издал приказ, предписывавший в любого, кто окажется менее чем в 40 километрах от границы, стрелять без предупреждения. Поэтому в городках, выросших вокруг КПП в последние годы его правления, мужчины составляли 90 % населения, контрабандисты — 60 %, а уж вооружены были все 100 % — поголовно. Врать не буду, было страшновато. Помню, когда мы прочесывали пустыню в поисках контрабандистов на пикапах, мой пулеметчик, младший сержант Эрик Пирси, всякий раз высовывался из-за своей орудийной башенки и вопил:

— И-хааа, ударная группировка Луиса Монталвана вышла на охоту, трепещите, бедуины!

Мы обнаружили множество маленьких тайников с оружием и боевой техникой, например под стогом сена в бедуинском лагере нашли пять новехоньких АК-47, но по большей части патрулирование было крайне напряженной и малопродуктивной работой. Жители деревень (большинство входило в преступные контрабандистские синдикаты) были слишком умны, чтобы прятать оружие и прочие стоящие вещи в домах.

Я знал: самое главное для нас — установить контроль над КПП, сочетавшим в себе таможню, центр паспортного контроля и полувоенную базу посреди главной дороги в двух шагах от иракской границы. В теории КПП должны были заведовать наши союзники из правительства Ирака, но на практике его контролировали главы родов суннитов из Рамади, почти наверняка поддерживавшие зарождавшийся мятеж. Здесь заправлял чиновник из Рамади. Все, даже я, звали его «мистер Валид»; все местные полицейские и должностные лица принадлежали к его клану. Это мало чем отличалось от мафии, и работали они не во имя идеи, а ради наживы, но это неважно, потому что их деятельность в любом случае подрывала стабильность в Ираке.

Моей целью, как начальника района, было изменить баланс сил возле переправы: отослать домой или арестовать коррумпированных чиновников, поставить на их место честных, заручиться поддержкой бедуинов и помешать контрабандистским операциям в подконтрольной зоне. Для этого мы применяли как мягкие, так и жесткие методы. Мои люди останавливали грузовики, прошедшие проверку Иракской таможенной службы и полиции. Если находили контрабанду, виновными объявляли чиновников. Выезжали на совместное патрулирование и настаивали на конфискации. Арестовали Абу Метеаба, в среде американских военных известного как «Тони Сопрано[6] западного Аль-Анбара». Он вел себя тихо, хотя у него в подчинении было немало боевиков, но потом мы нашли сложенные за его домом сотни контейнеров с предметами первой необходимости (принадлежали они армии США). Эти наборы должны были привнести некоторый комфорт в жизнь американских военных, мучимых изматывающей жарой Междуречья. Абу Метеаб не собирался отправлять эти контейнеры, пока США не заплатят «пошлину» за их транспортировку из Аль-Валида.

А еще мы взялись за бензоловых махинаторов. В Аль-Валиде это была самая мерзкая спекуляция. Бензол, который в Ираке используют вместо бензина, по закону бесплатный. Его поставляют на одобренные правительством заправки, в том числе и на бензоколонку в Аль-Валиде, для дальнейшего распределения среди населения. Но в Аль-Валиде станция всегда была закрыта. Бензол переливали со станции в бочки и продавали на черном рынке у обочины, часто прямо против этой заправки.

Пожалуй, торговля бензолом ярче всего олицетворяла всю глубину коррупции в Аль-Валиде. Я не мог такого потерпеть. По моему приказу всех уличенных в торговле бензолом арестовывали. Топливо конфисковали, а пластиковые бочки спекулянтов дырявили ножом. Преступников часто ставили перед воротами нашего опорного пункта (так мы могли за ними присматривать), и там они заливали бесплатный бензол в тысячи грузовиков и легковушек, каждый день проезжавших через Аль-Валид. В конце концов нам пришлось реквизировать гигантский бак для хранения конфискованного бензола. И для преступников, и для населения он стал символом того, что мы всерьез решили обеспечить иракцам законную и доступную по средствам жизнь.

Одним из мягких методов было общение с местными жителями. Белый взвод отправили в Аль-Валид без переводчика — ужасный недосмотр, ведь в этом стратегически важном пункте доверие нужно было заслужить в долгих беседах за чашкой чая с молоком и специями. К счастью, вскоре после нашего прибытия таможенный инспектор по имени Али вызвался помочь нам. Без него у нас ничего бы не вышло. Благодаря Али мы смогли общаться с иракцами на КПП — и я верил, что он не искажает смысл при переводе. С ним и младшим сержантом Эриком Пирси (моим пулеметчиком и моей правой рукой) мы ходили на поздние встречи с сановниками и главами кланов — это традиционный знак уважения, иначе мы не добились бы поддержки. Эти встречи были официальными, но проходили в непринужденной обстановке. Мы засиживались до поздней ночи, выкуривали табака и выпивали чая намного больше, чем может выдержать человеческий организм. Наши посиделки были возможностью достичь компромисса и нестандартно повлиять на ситуацию. Часто с этих встреч я уходил, когда над пустыней занимался рассвет, и призыв на утреннюю молитву в мечеть рядом с КПП (единственное нормальное здание в радиусе 80 километров) красиво раскатывался над бескрайними просторами. Уходил я смертельно уставший, но с четким ощущением, что за восемь часов беседы я добился большего, чем за восемь последних патрулей.

Поначалу я встречался с мистером Валидом; он был столь же общителен и дружелюбен, сколь и продажен. Но когда этот господин понял, что мы не собираемся поддерживать старую порочную систему, а как раз наоборот, вознамерились ее разрушить, разговоры ему наскучили. Мы стали общаться с другими иракцами, в том числе с подполковником Имадом, недавно заступившим на службу командиром батальона пограничников. В армии Саддама он дослужился до майора, но это был достойный человек. Шейхи в Рамади были недовольны нашим сотрудничеством (особенно после того, как Имад начал всерьез противодействовать коррупции), поэтому направили в Аль-Валид непрерывный поток новых командующих, чтобы сместить Имада.

Сначала мы были вежливы, но примерно через месяц нам это надоело.

— Уезжайте немедленно, — сказал я этим чужакам, демонстрировавшим «рекомендательные письма» и политиканские улыбки, — или я вас арестую. Вы не подорвете авторитет подполковника Имада и не помешаете нашей работе на благо государства и народа Ирака.

Но настоящей нашей находкой был Махер Тиэб Хамад, младший офицер иракской полиции, который вполне сносно болтал по-английски (нахватался из фильмов) и часто шутил о том, как переедет в Лас-Вегас и заживет на широкую ногу. Махер был родом не из Рамади, так что он не состоял в мафиозном клане и, как многие иракцы, в свержении Саддама видел возможность положить конец 20-летней коррупции, которая сильнее даже, чем жестокость Хусейна, разъедала саму плоть иракского общества с тысячелетней историей. После того как мы завоевали доверие Махера, он стал частенько приглашать моих ребят покурить яблочного табака и обсудить тактику. Он рассказывал нам о привычках и нравах продажных чиновников или говорил:

— Не волнуйтесь, этому можно доверять, он хороший человек.

Тогда первая волна репрессий была на пике, Саддама еще не схватили, и для такого открытого сотрудничества с американцами требовалось немалое мужество. Когда Махер в первый раз повел нас в дозор по пустыне, чтобы не узнали, он надел «шема» — традиционный арабский головной убор, прикрывающий лицо. Он показал нам водопроводную трубу, где контрабандисты и заграничные сторонники врага хранили оружие. Там мы обнаружили 24 реактивные гранаты, 6 осколочных, 4 «калаша», 3 пулемета и 1800 патронов. От нашего КПП до тайника было меньше двух километров, и этого запаса хватило бы на то, чтобы разрушить скромную оперативную базу и нанести серьезный урон нашему небольшому взводу.

И все же наша работа была крайне тяжелой, несмотря на помощь Махера и на уморительнейшие разговоры о том, как совмещать пять любовниц (сержант Уили Ти Флорес, отменный солдат и дамский угодник) и как потратить надбавку за риск (имени не назову, потому что не знаю, сделал ли он эту операцию по увеличению члена). Часто температура поднималась выше 43 °C, а песчаные бури буквально разъедали кожу. Все время слышалась стрельба, и психологически это выматывало сильнее, чем сирийская засада 3 ноября, которая чуть не вызвала международный инцидент. В зоне боевых действий рассудком повреждаешься вовсе не из-за страха смерти. О смерти я никогда и не думал. Но постоянная бдительность, предельная настороженность, без которой не выжить маленькому подразделению среди тысяч потенциальных врагов, — вот что сводит с ума. Через какое-то время мой организм понимать, что находится в состоянии стресса, — постоянное ожидание смерти стало для меня нормальным образом жизни. Если ты можешь смеяться под звук стрельбы и под взрывы минометных снарядов, вместо того чтобы пригибаться, значит, твой разум уже изменился.

Я знаю, другие американские командиры терпели коррупцию. Они принимали от продажных чиновников подарки в виде, например, щедрых угощений (а это было огромное искушение, ведь американские военные месяцами сидели на сухпайках), и поэтому попустительствовали махинациям дарителей. Мы с моими ребятами коррупции противостояли. Не собирались закрывать глаза на контрабанду и другую незаконную деятельность. Когда иракцы поняли, что мы не потерпим преступлений, что будем стоять на своем, как бы трудно и опасно ни было, честные люди набрались смелости и встали на нашу сторону. Простые иракцы прониклись к нам доверием. И как только это случилось, борьба с контрабандистами начала приносить обильные плоды. Нам сообщали о тайниках, рассказывали, как бедуинские проводники использовали разветвленные вади — очень неточно нанесенную на наши карты сеть высохших русел, — чтобы переправлять ценные грузы и бойцов через границу. Нам доносили о ночных передвижениях противника и тайных складах оружия. Иракские пограничники стали обнаруживать больше контрабанды, и мы с помощью конфиската помогали им подновить обветшалые посты и системы, что позволило служителям порядка арестовывать еще больше незаконных грузов.

Для этого требовались колоссальные усилия. Колоссальные. Все работали на износ, семь дней в неделю, в ужасных условиях: перебои с электричеством, нехватка пресной воды, часто несколько дней подряд не было возможности принять душ, — не говоря уже об угрозе вражеского нападения, вооруженных контрабандистах и самодельных бомбах. Я вкалывал по восемнадцать часов в день — и сам того не замечал. За это меня и прозвали Терминатором. Не потому что я мог от груди отжать 160 кг, ревя в точности как Арнольд Шварценеггер, а потому что работал без остановки. Даже на нашей базе был всегда начеку. Наш опорный пункт стоял как раз на главной дороге, потому что это был скорее КПП, а не военная база. Поэтому грузовики и легковые машины могли сравнительно легко попасть на нашу территорию. На крыше у нас была пулеметная точка, а по периметру мы протянули колючую проволоку, но в остальном мы могли полагаться только друг на друга. Даже в жилых помещениях всегда были настороже, потому что были в меньшинстве и всегда готовились к нападению.

И все же наша тактика давала результат. Я хочу снова это подчеркнуть, потому что горжусь нашими достижениями. Наши усилия в Сирийской пустыне не пропали втуне. К декабрю 2003 года слух о том, что Аль-Валид начинает нам подчиняться, прошел вверх по иерархической лестнице американского командования. Во всем Ираке не было другого КПП, где иракские пограничники вместе с американскими партнерами конфисковали бы больше контрабанды и оружия и ловили бы больше иностранных боевиков и контрабандистов, чем в нашем районе.

Но тот же слух из Рамади просочился в Багдад, достигнув ушей иракского командования. В теории шейхи были нашими союзниками, но на практике наш успех их раздражал. Аль-Валид был главным источником финансирования борющихся суннитов, и лишиться его было большой потерей. Вот почему шейхи старались прислать более верных (иначе говоря, более продажных) чиновников, чтобы сместить подполковника Имада. Вот почему они не испытали особой радости, когда в начале декабря в Аль-Валид пришел Красный взвод и присоединился к нам. Таким образом, численность американских военных в районе достигла без малого 50 человек. Вскоре после этого я сообщил мистеру Валиду, что нам в помощь высылают 250 подготовленных американцами иракских пограничников, и сановник явно встревожился. Новые пограничники, лично отобранные Махером полицейские и два действующих американских взвода могли разрушить его отлаженный бизнес в Аль-Валиде.

Уже в середине декабря 2003 года мистера Валида ни с того, ни с сего отозвали в Рамади. Примерно неделю спустя, 21 декабря, в полдесятого вечера, я направился в штаб иракских пограничников на еженощную беседу за сигаретами и чаем. С наступлением зимы в пустыне похолодало, пар вырывался изо рта, пока мы с младшим сержантом Дэвидом Пейджем шагали по широкой двухсотметровой дороге, проходившей через комплекс к границе. За сетчатым ограждением мир был тих и непрогляден, сплошная безжизненная пустота. А внутри ограды слабенький желтый огонек отбрасывал тени на отделение иракского министерства перевозок и примерно на три десятка тягачей с прицепами, все еще припаркованных возле него. Даже за сто метров я видел вспыхивающие и потухающие красные кончики сигарет в темноте и облачка дыма. Эти водители не успели заполнить все документы, и отделение закрылось на ночь. Я услышал, как Пейдж поправил пистолет, когда мы приближались к грузовикам. Подходя к иракцам, этот придающий уверенности жест мы частенько проделывали бессознательно. Обстановка была мирная и скучная, зловещая и взрывоопасная. Это Ирак. Никогда не знаешь, как повернется.

— Твои слева, — сказал я Пейджу и свернул к водителям, стоявшим перед своими грузовиками по правую руку.

Это был еженощный ритуал. Приходилось выпроваживать дальнобойщиков в пустыню: я не мог позволить им остаться внутри защитного периметра и подождать, когда таможня откроется после утреннего намаза, — слишком опасно. Я поговорил с первой группой водителей на своем куцем арабском: мужики кивнули, отщелкнули окурки в темноту и неохотно забрались в свои машины.

Но тут один покачал головой.

— Мушкила, — сказал он («проблема» по-арабски), а потом пояснил на ломаном английском: — Плохо.

Показал на сцепное устройство трейлера. Я знал эту уловку, она тоже была частью нашего привычного ритуала. Никто не хотел ночевать на безлюдном шоссе посреди пустыни, где полно убийц и похитителей, особенно если можно остаться в безопасном кольце ограды.

Так что я отрицательно помотал головой.

— Та'ал, — сказал тот («иди сюда»), щелчком отправляя сигарету на бетон, нырнул в тень между двумя грузовиками и указал на крепление позади кабины.

Наверное, в тот момент я должен был что-то почувствовать, но я пошел за водителем. Стоило мне наклониться, чтобы осмотреть соединение, мужик толкнул меня вперед, прямо на металлическое сцепное устройство и провода.

Я мгновенно развернулся, инстинктивно поднимая правую руку, чтобы отвести следующий удар. Тогда-то я и заметил бежавшего сюда второго мужчину с длинным ножом в руке. Короткая возня, тычки, локти в узкой щели. Потом второй ударил меня в полную силу, зловеще занеся нож над головой. Инерция повлекла его на меня, противник оказался в каких-то сантиметрах от моего лица, и когда он ударил ножом, целясь мне в шею, его дыхание я ощутил скорее на вкус, чем на запах, а ненависть в глазах скорее почувствовал, чем увидел. Я перенес вес, и нож скользнул по нательной броне, прикрывавшей мое левое плечо, отскочил и, продрав форму, впился в трицепс левой руки. Я оттолкнул мужика, во время секундной заминки вытащил пистолет из кобуры и успел выстрелить в первого нападавшего, который наступал на меня справа. Жуткий рев, крик животной боли и потери пропорол пустоту, и я начал скрючиваться и падать: человек с ножом нависал сверху, толкая меня вниз. Я умудрился сделать еще два выстрела, а потом приложился хребтом о бетон, голова со щелчком запрокинулась, и мир стал абсолютно черным, как окружавшая меня пустыня.

Глава 5

АМЕРИКАНСКИЙ СОЛДАТ

Я хочу стоять к краю так близко, как только возможно стоять, не переступая черты. С краю можно видеть то, чего не разглядишь, находясь в центре.

Курт Воннегут[7]

Если бы нужно было указать момент, в который изменилась моя жизнь, я определенно назвал бы то нападение и следующие несколько дней. Годами я размышлял над решениями, которые принял тогда. Каждый день меня мучили боли в спине и голове, бессчетное число раз я вскакивал, увидев во сне лица нападавших, ненависть в глазах мужчины с ножом и отчаянный крик убийцы, которого я застрелил.

От того дня до дня знакомства со Вторником я прошел долгий путь, по большей части очень трудный. Иногда я думаю о капризах судьбы, счастливых совпадениях и окольных путях. А если бы я не попытался продолжить военную службу? А если б не увидел электронного письма СКВП о запуске программы для ветеранов? А если бы Вторника не отправили в тюрьму? Из-за такого необычного воспитания пес провел в СКВП три лишних месяца. А если б мы не встретились и Вторника отдали бы другому?

На самом деле мне очень сильно повезло. Я все-таки обрел Вторника. Но еще больше мне повезло в первые часы после нападения. Младший сержант Пейдж прикончил раненого — второй смылся до того, как он подоспел, — и я вызвал помощь по радиосвязи. В течение следующих суток я то терял сознание, то вновь приходил в себя, так что воспоминания у меня обрывочные. Старший сержант Лэн Дэнхаус склоняется надо мной и говорит:

— Все хорошо, сэр, все хорошо. Вас отправят домой.

Вот я прихожу в себя: я почти голый, мне очень холодно, я привязан ремнями к спинальной доске экстренной помощи. Вот передо мной сияющие приборы ночного видения — это врачи, колдующие надо мной в черной утробе военного санитарного вертолета «Блэк-хоук». А вот мой приятель, первый лейтенант Эрни Эмброуз, широко улыбается, протягивая мне «Плейбой» и диск Дианы Кроу, когда я просыпаюсь на койке рядом с полевым госпиталем. Мне казалось, что ниже пояса я парализован, меня терзали резкие боли, но через несколько часов подвижность ног восстановилась. На третий день из видимых шрамов самым страшным было ножевое ранение и кровоподтек на левой руке, но кровь на белом бинте уже запеклась, и поэтому я был уверен, что эти ранения несерьезны. Никаких увечий, всего лишь незначительный шрам. Я смотрел на черную кровь и думал: «И это все? Какая-то царапина? А я-то думал, что умру».

Но настоящие повреждения нельзя было увидеть. Три сломанных позвонка, повреждение мозга, полученное в результате контузии, из-за которой я и потерял сознание. К несчастью, об этом я узнал только через несколько лет. Врачи хотели отправить меня в Багдад, потому что в полевом госпитале не было рентгена, но я отказался. Меня мучили жуткие боли, малейшее движение — и перед глазами вспыхивали ослепительные огни, но я знал, что если поеду в Багдад, то моя служба в Ираке закончится. Я ни в коем случае не собирался возвращаться домой. Я ведь ждал этой войны тринадцать лет. К тому же в Аль-Валиде у меня остались дела. Я не мог бросить своих людей посреди пустыни всего за несколько дней до Рождества. У меня был долг перед взводом, перед иракцами, такими как подполковник Имад, Али и Махер, рисковавшими жизнями, чтобы помочь нам, — и перед народом, который меня сюда отправил. Покинуть Ирак я мог только в двух случаях: либо внеся свою лепту в победное завершение операции, либо в пластиковом мешке. И я не собирался уезжать только из-за того, что у меня болит спина, голова раскалывается, а на руке ножевая рана. Поэтому через четыре дня после нападения, на Рождество 2003 года, я вернулся в Аль-Валид. Меня приветствовали мои ребята, а на висевшем на стене куске ацетата, который мы использовали для планирования миссий, было написано: «отряд Грозный — 1, Сирия — 0».

Наверное, тогда и начались мои психологические проблемы, хотя в то время я не замечал их глубины, как и серьезности физических повреждений. Солдат, покинувший Аль-Валид на носилках, был упорным, но солдат, вернувшийся обратно, — теперь я это вижу, — был злым и помешанным. Нападение не могло быть простой случайностью. Ни в коем разе. Для такого покушения нужно было все спланировать, добыть информацию. Позже Махер сказал мне, что приказ спустили по цепочке иракского командования, возможно, из Рамади. Его слова только подтвердили мои подозрения. На меня велась охота, и стояли за всем этим наши так называемые союзники, которым не понравился агрессивный подход Белого взвода к борьбе с коррупцией.

Поэтому мы сами за них взялись. Я не знал преступников, но знал, что им очень на руку была активность контрабандистов в Аль-Валиде. Я решил прикрыть эту лавочку и доказать циничным коррупционерам нового Ирака, что зря они шутят с этой армией, с этим взводом и с этим человеком. Оставшиеся три месяца нашей службы мы давили изо всех сил. Стали еще строже досматривать грузовики. Дали отпор, когда иракские чиновники попытались помешать отправке в Аль-Валид обученных американцами пограничников. Дали серьезный отпор, когда заместитель подполковника Имада, майор Фаузи, предпринял попытку вооруженного мятежа. Чем больше уворачивались парнишки из Рамади, тем сильнее мы давили. Я больше не был Терминатором. Я не был машиной. Это было уже личное. Я не мог позволить этим ублюдкам победить.

А тем временем мой организм стал давать сбой. Жгучая боль, бессонные ночи, проблемы с пищеварительной системой, которые меня обезвоживали и обессиливали. Спина и голова болели так жутко, что я заглатывал «мотрин» целыми горстями (в армии их называют конфетками рейнджера, потому что очень многие солдаты ими лечатся), но все равно приходилось стискивать зубы, а когда парни не видели, даже падал на колени. Я не мог удобно улечься на койке, а когда удавалось задремать, видел кошмары — мешанина из сирийской засады, минометного огня и покушения, и всегда в этих снах были темные фигуры и стрельба.

Между тем мой мозг работал на пределе, даже голова кружилась (на самом деле она кружилась из-за травмы мозга, но тогда я этого не понимал). Я и раньше был очень осмотрителен, но теперь я стал предельно бдителен, остро ощущал, что небрежный обыск или патруль может оказаться для меня последним. Даже на базе я стал садиться подальше от двери, спиной к стене. Начал пытливо изучать лицо каждого иракца, искать проблеск злого умысла перед нападением. Намного чаще стал пальцем нащупывать курок. Все чаще мой мозг переключался на оценку ситуации, я выстраивал длинную цепь возможных ударов и контрударов. На ночных чаепитиях с местными шейхами я тщательно выбирал место, всегда держал нож при себе и просчитывал, как удобнее будет убить их всех, если и когда понадобится. С пищеварением проблемы были настолько серьезные, что я даже отпросился на один день на опорную базу «Байерс» в Эр-Рутбе подлечиться. Но всего на день. Вернулся я еще более злым и целеустремленным. Аль-Валид потихоньку изматывал меня, но это было мое место, моя война, я не мог все это бросить.

В конце марта 2004 года мой срок закончился, но я не хотел уезжать. Я просил разрешения остаться на несколько месяцев, чтобы помочь морпехам, под чей контроль теперь поступала провинция Аль-Анбар. Раз за разом умолял командование оставить меня. Будь моя воля, я бы выкопал себе яму, пришлось бы меня тащить, а я бы, срывая ногти, цеплялся за камни и песок. Когда предатели попытались убить меня, кусочек моей души остался в Аль-Валиде, и я не мог уехать, не удостоверившись, что он в хороших руках.

Я чувствовал долг перед своими братьями. Армия своих не бросает, это общеизвестно. Но мне пришлось бы оставить своих иракских союзников: Али, подполковника Имада и Махера. Они мне доверились. Они были столь же смелы, как и американцы. В наш успех они внесли не меньший вклад, чем мой взвод. Это были мои товарищи по оружию. И положение этих людей было ненадежным. Мы-то приехали туда отслужить срок, а им в Ираке жить. Их нужно ценить и защищать. «Без них, — напоминал я себе, — ты бы просто умер. А ты их бросаешь!»

Мою просьбу отклонили, и 15 марта 2004 года я покинул Аль-Валид навсегда. Меньше чем через месяц я оказался в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо. Сошел с самолета на военно-воздушной базе Петерсон и едва узнал свой мир. Сходил в ресторан и не мог надивиться огромному размеру порций. Полгода я почти ничего не ел, кроме скудной иракской еды и армейских рационов. Ездил по Форт-Карсону и поражался роскоши и чистоте зданий. Долгие месяцы я не видел ничего, кроме бетона и грязных хибар, покосившихся под свирепыми ветрами пустыни. Целыми днями я принимал горячий душ. Даже позвонил маме, чтобы сказать, как же это здорово.

— Представляешь, мама, горячий душ! Это потрясающе!

Она, наверное, подумала, что я спятил.

В июне мне дали первого лейтенанта. Кроме того, меня повысили в должности, т. е. не просто присвоили новое звание, но еще и назначили командиром разведвзвода (как я об этом мечтал!). Из характеристик, которые мне дали тем летом, явственно следует, что я был младшим офицером, шедшим на повышение: «Луис Монталван — лучший танковый командир в моем отряде…»: «Монталван — замечательный офицер, доказавший, что он лидер…»; «как можно скорее повысить и назначить на должность с большими полномочиями… он имеет почти неограниченный потенциал». Я хорошо показал себя в Ираке и за это был вознагражден. Я чувствовал себя восхитительно. На церемонии, посвященной повышению, я обернулся к своим ребятам и с восторгом процитировал памятку «Кредо солдата»:

«Я американский солдат.

Я боец и член команды.

Я служу людям Соединенных Штатов и живу согласно ценностям Армии.

Я всегда на первое место буду ставить задание.

Я никогда не смирюсь с поражением.

Я никогда не отступлю.

Я никогда не брошу раненого товарища.

Я дисциплинирован, силен физически и духовно, обучен и умел на боевых заданиях и на тренировках.

Я содержу в исправности снаряжение и всегда сохраняю боеготовность.

Я эксперт. Я профессионал.

Я готов к переброске, к бою, готов уничтожить врагов Соединенных Штатов Америки в сражении.

Я — защитник свободы и американского образа жизни.

Я американский солдат».

Это кредо я не просто процитировал, а проорал перед всем своим взводом, пролаял, как пролаял бы: «Да, сэр!» — в ответ на вопрос полковника: «Готово ли ваше подразделение к бою?»

А еще я доделал татуировку на левой руке. После 11 сентября мне начали сниться чрезвычайно яркие сны, и во всех было движущееся по спирали обжигающее солнце. Перед отправкой в Ирак я сделал на левом плече татуировку в виде солнца. В Аль-Валиде мне снились ястребы. Они были единственной константой в этом похожем на мираж мире. Они всегда летали над нами, когда мы выезжали на патрулирование. Когда я смотрел в небо, казалось, что они вплавлены в испепеляющее солнце пустыни. Поэтому я вытатуировал ястреба в солнечном кольце — в память об Аль-Валиде. И по краям — американский флаг как символ патриотизма и чести. В тот момент я был американским солдатом из того кредо.

Я-то рвался вперед, но раны тянули назад. После полугода на койке и в спальном мешке первый месяц я спал как младенец в своей удобной кровати в доме неподалеку от Форт-Карсона. Съездил в Нью-Йорк навестить новорожденную племянницу (она появилась на свет в ноябре, когда я патрулировал Сирийскую пустыню). Держать в руках Люсию, чувствовать теплоту и непорочность новорожденного ребенка и нового члена семьи — это был катарсис. В момент война отпустила меня, будто бы Бог улыбался, смотря на меня прекрасными детскими глазами Люсии. Потом я вернулся домой в Вашингтон. Устроил для родителей и их друзей показ слайд-шоу, посвященного моей службе в Ираке. Они улыбались и хлопали меня по спине, искренне говоря, что гордятся мной. Так приятно было, что меня оценили, но после этого вечера на меня навалилась бессонница. Я несколько суток не мог уснуть, все пытался отогнать от себя эти ужасные образы, а когда наконец удалось задремать, меня мучили кошмары. Я поехал в Майами с армейским приятелем, но вдруг голова начала раскалываться, я был на пределе. Опустилась тишина, меня будто отрезало от мира. Когда я все же оправился, то не хотел говорить. Не хотел выходить на улицу. Вокруг бассейна при отеле «Кливлендер» целыми днями прогуливались прекрасные женщины, но мне было не до них: мысли не оставляли меня. Я хотел только одного — напиться.

Вернувшись в Форт-Карсон, я продолжил пить. Мог принять полпузырька «мотрина» в день, но лекарство больше не заглушало мою боль. К полудню обычно начиналась мигрень, порой столь мучительная, что полночи меня рвало. Даже в хорошие ночи я спал всего три-четыре часа, измученный спазмами в спине и головокружением. Я начал пить по ночам, в одиночестве, пытаясь отрубиться, а утром чаще всего просыпался совершенно разбитый и окостенелый, — едва с кровати мог подняться.

Нашему браку пришел конец. Мы встречались два года, а потом незадолго до того, как мне нужно было отправляться на службу в Ирак, нас поженил гражданский судья в парке недалеко от Форт-Нокса, штат Кентукки. Эмми хотела быть рядом со мной, а я хотел быть рядом с ней, но у меня был такой стресс: нужно было подготовить восемьдесят солдат к отправке в Ирак, — так что я велел ей ехать домой. Она была обижена, ей было одиноко, и вскоре у нее началась депрессия (об этом она рассказала мне позже). Я был помешан на своей работе: в особенности меня волновал кризис с беженцами. Мне приказали не предоставлять помощи десяти голодающим гражданам Индии, которых избили и ограбили сирийцы. Армия США не хотела создавать прецедент, но в глаза этим людям смотреть пришлось мне. Я ослушался приказа, арестовал индусов и таким образом спас их от голодной смерти, но спасти свой брак я не мог. За первую половину моей службы я получил всего одно письмо от жены. Когда меня ранили, я ей даже не позвонил. Вместо этого я позвонил маме. Я думал, что спасу наш брак, когда вернусь в США. Первые несколько недель в Колорадо я только и делал, что писал электронные письма и звонил. За день до презентации слайдов я поехал в Мэриленд, где жила моя жена. Мы встретились в ресторане «Эпплбиз» неподалеку от торгового центра «Эрандел Миллз Мол». Я всей душой хотел помириться, но в первые же десять минут понял, что брак развалился. Так что мы просто сидели и пили свое горе. Это горе я пил еще долгие недели, заглатывая его вместе с «мотрином» и сожалением.

Не я один был в беде. Когда мы узнали, что Третий разведполк вернулся в США ненадолго, только для замены личного состава, и нас снова отправляют в Ирак весной, солдаты разбежались. Я хочу сказать, они просто исчезли. Ушли из армии или перевелись в другие подразделения, где сумели найти место. Было среди них несколько трусов и симулянтов, но многие просто поняли, что они не в состоянии вернуться. В то время не было психологической помощи, никто не пытался справиться с полученными на войне психологическими травмами, и мой взвод разваливался. Ребята дрались, пили, расставались с женами и подружками, ввязывались в ссоры по поводу и без. Многие искали острых ощущений: лихачили, прыгали с парашютом, безудержно трахались — делали все, лишь бы снова вызвать выброс адреналина. Рядовой первого класса Тайсон Картер (в Аль-Валиде он был одной из моих рабочих лошадок) потерял ногу, разбившись на мотоцикле. Другого солдата арестовали в Колорадо-Спрингсе, и мне пришлось среди ночи мчаться туда, чтобы его не упекли в тюрьму. В армии быть лидером — это честь, но в то же время и ответственность. На гражданке у тебя нормированный график с девяти до пяти, и потом можно ехать домой к семье и забыть о работе — в армии все по-другому. Моя жизнь плотно переплелась с жизнями моих ребят, и я был в ответе за то, как они проводят свободное время. Мы шутили о кошмарах и запоях, но каждый, даже если вокруг было полно машин, обязательно перестраивался в другой ряд, проезжая под эстакадой, чтобы не стать легкой мишенью для гранатометчика, стоящего на мосту. Думать о гранатометчиках в Колорадо-Спрингсе — ненормально. Многие ребята это понимали и хотели, чтобы я, старший по званию, помог им. Я никогда не отказывал своим парням, даже если была поздняя ночь и больше всего на свете мне хотелось упиться вусмерть.

«Я американский солдат. Я дисциплинирован, физически и духовно силен, обучен и умел на боевых заданиях и на тренировках».

Я пошел к психотерапевту, но никогда не упоминал о хронической боли, стрессе и головокружительной тревоге, поставившей мою жизнь вверх тормашками. Вместо этого я говорил о бессоннице и проблемах с женой. После двух предоставленных армией сеансов я бросил, потому что на большее требовалась санкция начальства. Я не исцелился. Даже не понял, что болен. Но чтобы получить санкцию на дополнительные сеансы, мне бы пришлось объясниться с командиром, а это поставило бы под удар мою карьеру.

«Я американский солдат. Я дисциплинирован, физически и духовно силен».

В конце июля проблемы со здоровьем начали меня одолевать. Сначала я потянул мышцы брюшного пресса. Несколько недель спустя — подколенное сухожилие. Полгода подсознательно пытался не обращать внимания на сломанные позвонки, и теперь мой организм выдохся. Я пропускал тренировки со своим взводом. Каждое утро занимался в бассейне, но восстанавливался очень медленно, а в голове постоянно была каша из противоречивых мыслей. Я гордился своей службой. У меня было блестящее будущее. Я верил в операцию под названием «Иракская свобода» и особенно — в самих иракцев.

«Я американский солдат. Я эксперт. Я профессионал».

Но в то же время я начал отгораживаться. Все время думал о том, как врукопашную боролся за свою жизнь, о сирийской засаде, о песчаных бурях, о мятежах, об Али, Имаде и Махере, о тех, кого я оставил.

«Я — защитник свободы и американского образа жизни».

Жена одного из моих лучших солдат из Аль-Валида забеременела во время его увольнения. Плод был серьезно деформирован, но «Трайкэр», служба здравоохранения армии США, ни под каким предлогом не делала абортов — женщина была вынуждена доносить плод. «Я никогда не смирюсь с поражением». У новорожденной Микайлы не было носа и нескольких внутренних органов. У родителей не было сбережений, и на зарплату солдата они не могли обеспечить младенцу надлежащего ухода. Я написал письма всем, кого знал, с просьбой о помощи. Сотни долларов присылали сержанту Каслу и его семье. Но когда я держал на руках маленькую Микайлу, мое сердце просто разрывалось. Разрывалось. «Я никогда не отступлю». Вся ее жизнь была полна боли, эта же боль терзала ее родителей. «Я никогда не уйду». Она прожила два месяца. Ее жизнь была так тяжела, а те, кто навязал ее рождение и ей, и ее родителям, были настолько бесчеловечны — «Я никогда не брошу раненого товарища», — что это только ускорило мое стремительное падение в бездну.

Я был зол на армию. Не поверхностной, а глубинной злобой, сидящей в пучине моего разума. Почему Микайле и ее родителям пришлось терпеть эту боль, особенно после того, что они уже перенесли? Почему наш полк снова должен отправляться в Ирак всего через десять месяцев после возвращения домой? Почему они не помогают нам справиться с нашей болью? Мы ведь все были надломлены. Людей и снаряжения было слишком мало, но армию это не волновало. Для высших чинов мы были расходным материалом. Они больше думали о том, чтобы забросить нас в Ирак и подделать статистику. Им было плевать на наше здоровье и выживание.

Шло лето 2004 года. Победа ускользала из наших рук. Всем это было понятно, но СМИ упорно долбили одно и то же:

— Генералы говорят, что людей хватает. Генералы говорят, что снаряжения достаточно. Генералы говорят, все хорошо.

Ложь. Солдаты на передовой это знали, потому что как раз мы-то и страдали. Как раз мы в течение нескольких дней подвергались минометному обстрелу, не имея оружия и боеприпасов, — как случилось с моими 80 бойцами в Баладе, когда мы приехали в Ирак в 2003 году. Как раз мы возвращались в 2005 году, не получив ни времени на восстановление, ни брони для наших «Хаммеров». Вот оно, самое подлое предательство — когда командующие больше думают о СМИ и боссах, чем о солдатах на передовой.

В августе я сообщил своему подразделению, что ухожу из Третьего разведполка. Я был американским солдатом, защитником свободы, экспертом, профессионалом, но я был физически и духовно вымотан. Я все время зарабатывал растяжения мышц, меня преследовали черные мысли, и я знал, что никогда не получу необходимого лечения, если останусь в армии. А если и получу, то лишусь возможности карьерного роста. Я хотел бы остаться тем же младшим офицером с безграничным потенциалом, хотел быть бойцом, который пролаял «Кредо солдата» всего два месяца назад, — но я не мог этого выдержать. Я едва мог терпеть головную боль, напивался в одиночестве почти каждый вечер. Короче, я всю жизнь старался быть лучше среднего, а теперь у меня не получалось. Значит, пришла пора уходить.

Месяц спустя, в сентябре 2004 года, я записался на второй срок службы в Ираке. В конце концов «я американский солдат».

Глава 6

УБИЙСТВЕННАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ

«Ты губишь меня, рыба, — думал старик. — Это, конечно, твое право. Ни разу в жизни я не видел существа более громадного, прекрасного, спокойного и благородного, чем ты. Ну что же, убей меня. Мне уже все равно, кто кого убьет».[8]

Эрнест Хемингуэй, «Старик и море»,[9]

Именно в такие моменты я и благодарю Бога за то, что у меня есть Вторник. Предыдущие две главы заставили меня воскресить в памяти тяжелые времена, и воспоминания эти настолько мощные, что заслоняют мою нынешнюю жизнь. Я уже не читаю и не пишу, сидя на своей кровати, — последние полчаса я был в Аль-Валиде, и в горло мне целил нож. Пришел в себя в вертолете, а надо мной нависали медики с приборами ночного видения. Сидел на кровати недалеко от Форт-Карсона летом 2004 года, впервые в жизни осознавая: происходит нечто по-настоящему неправильное. Я задерживал дыхание во время затяжного падения в бездну, длившегося последние три года.

А потом… Вторник положил голову на край кровати. Минуту назад он лежал, развалившись на прохладной кафельной плитке в ванной, а теперь пересек комнату и подошел ко мне. Тихо положил голову рядом со мной и смотрел настолько внимательно и нежно, что даже в таком взволнованном состоянии я не мог не обратить на него внимание. Ретривер следил за моим дыханием, тщательно изучал язык моего тела, он знал, что я встревожен, и пришел, чтобы вытащить меня — в настоящее.

Когда я вижу этот взгляд или когда пес забирается на кровать и кладет голову на клавиатуру, я понимаю, что пришло Время Вторника. Я никогда не спорю. Вторник лучше меня знает, что мне нужно, и, кроме того, я обожаю с ним играть. Когда он прерывает мою работу, я знаю: это не просто потому, что моему ретриверу скучно или одиноко, а потому что я в нем нуждаюсь. Поэтому я надеваю на него жилет собаки-компаньона и иду с ним гулять. Иногда бросаю псу теннисный мячик. В моей манхэттенской квартире места очень мало, и сорокакилограммовому ретриверу негде гоняться за игрушками, поэтому мы обычно идем в узкий коридор, и я бросаю мячики в стену.

Но сейчас на дворе ночь, и мы не можем сделать ни того, ни другого. Поэтому я закрываю файл и включаю то, что Вторник обожает, — сайт «YouTube». Он любит видео про собак, лопающих воздушные шарики, катающихся на скейтбордах, а больше всего — бегающих друг за другом и веселящихся. Он поворачивает голову, следя за действием на экране, смешно подергивается, а иногда мягко гавкает, когда попадается что-нибудь особенно интересненькое. Кошки и хомяки его не особо волнуют, но при виде сумасшедших белок у него ушки на макушке, а лошади приводят пса в восторг. Он любит уложить голову и с пьяной улыбкой на морде наблюдать за тем, как они скачут.

Сегодня я выбираю видео из наших закладок — одно из любимых — и говорю: «Запрыгивай. Вторник!» — чтобы пес забрался на кровать. Здоровенный ретривер может умоститься возле меня, или же я могу положить голову ему на живот, как на подушку, и вздремнуть. В этот раз я сижу, наблюдаю за тем, как он смотрит, и думаю: этот момент хорошо бы включить в книгу, ведь он так отчетливо показывает, что для меня делает Вторник. Словно прочитав мои мысли, красавец поворачивает голову и смотрит на меня, в глазах его сияют любовь и благодарность, а потом пес снова возвращается к просмотру.

— Нет, это тебе спасибо, — говорю я, грубовато трепля любимца. — Спасибо тебе. Вторник, за то, что ты мой мальчик.

Он переворачивается на бок и разрешает мне погладить себя по животу, но глаз не спускает с двух собак, которые прыгают туда-сюда, разделенные стеклянной раздвижной дверью. Я смеюсь, снова его треплю, а потом иду налить псу воды и себе захватить стаканчик. В шкафчике лежит мой нож. В Ираке у меня был нож побольше, я всегда держал его при себе после нападения в Аль-Валиде. И этот я на протяжении трех лет носил с собой после возвращения. Длина лезвия 7,61 сантиметра, всего на миллиметр короче максимально разрешенной законом. Впервые я его убрал через несколько месяцев после того, как взял к себе Вторника. Нож напоминает мне о том, насколько сильно изменил этот пес мою жизнь.

А еще о том, почему я вернулся в Ирак на второй срок. Даже теперь я не сомневаюсь в правильности своего решения. Я должен был это сделать. В провинции Аль-Анбар кипело восстание, по национальному телевидению все время кричали о тюрьме Абу-Грейба, Ирак распадался на части, а мои друзья — как американцы, так и иракцы — были в опасности. Мы пожимали иракцам руки, мы ели с ними, боролись и умирали вместе. Если б я ушел в такой момент, то не смог бы жить после этого. Я бы всю жизнь ощущал пустоту, чувствовал себя предателем.

Конечно, я не вернулся бы, если б не верил в победу. Нельзя сказать, что мы были обречены на успех, но шанс был. Я поверил в этот шанс благодаря полковнику Х. Р. Макмастеру, новому командиру Третьего разведполка. Он не пытался уговорить меня остаться — он сел со мной и рассказал, чего я могу добиться. Как я вскоре понял, полковник Макмастер редко отдает приказы — вместо этого он вдохновляет тебя на лидерство. Он убедил меня, что я могу что-то изменить. В общем, он вернул мне веру. А потом предложил место в полковом штабе — должность офицера связи в Иракской службе правопорядка. Как я мог отказаться?

В марте 2005-го мы отбыли в Южный Багдад, который находился в так называемом Треугольнике смерти. Там было все, чего ждешь от зоны боевых действий: разрушенные и заброшенные здания, битое стекло, кучи обуглившихся камней, снайперы, гранатометчики, вооруженные до зубов мужики, шпионы и люди, с которыми я не знал, что делать: то ли пристрелить, то ли арестовать, то ли восхищаться их стойкостью. Мы ездили по улицам, обследуя здания, и это было похоже на Могадишо, Сайгон, Берлин и на любой другой разоренный город, который американцы брали под свой контроль за последние 60 лет.

Как офицер связи, я должен был работать с иракскими подразделениями в нашей зоне и выступать в роли советника. Даже в описанной выше атмосфере меня изумил хаос, царивший в иракской армии. По бумагам проходили сотни людей, они получали от Америки зарплату, но при этом ни разу не явились на службу и, возможно, вообще не существовали в природе. Большинству отрядов не хватало вооружения, а тем, у кого с оружием был порядок, недоставало боеприпасов, — и это при том, что уровень насилия был чрезвычайно высок. Ни дня не проходило без нападения, и часто на один патруль приходилось по три-четыре происшествия. Заминированные автомобили. Самодельные бомбы. Снайперы и вооруженные шайки. Смертники в жилых помещениях, на транспортных КПП и в очередях за жалованьем, угрозы убить наших жен и детей, перестрелки на многолюдных улицах. 4-я Иракская бригада больше года теряла людей, и дисциплины в ней не было и в помине. Одни массово дезертировали. У других был невидящий взгляд страдающих военным неврозом. Третьи зыркали так, будто жаждали выследить каждого подозрительного «мятежника» — в данном случае суннита — и задушить голыми руками.

Ситуация была аховая, особенно для кучки плохо обученных бойцов, сражающихся не за свое облажавшееся правительство, а в основном за деньги. Южный Багдад был главной зоной столкновения разных этнических и религиозных групп: население почти поровну делилось на суннитов и шиитов, но иракские военные почти поголовно были шиитами, и очень скоро стало невозможно определить, кто прав. Однажды смертник взорвал в шиитской мечети — кричащие матери, окровавленные дети, трупы ни в чем не повинных торговцев посреди улицы. Через два дня мы обыскали другую шиитскую мечеть и обнаружили тайник с оружием, которого хватило бы на целый батальон. В задней комнате мы нашли фотографии — на них суннитов пытали, обезглавливали и выжигали глаза привязанным к стульям пленникам.

Когда я ехал на «Хаммере» с журналисткой из «Нью-Йорк Таймс» Сабриной Тэвернайс, то получил радиосообщение, что важная операция иракской армии по зачистке выродилась в сектантскую агрессию: солдаты выволакивали суннитов из домов и избивали на улице. Мне удалось скрыть эти факты от репортерши, а когда она спросила, в чем дело, я сказал:

— Эти иракские отряды не готовы к военным операциям, их вообще не должно там быть.

Когда эта цитата оказалась на передовице «Нью-Йорк Таймс», командующий танковыми батальонами 2-70 вызвал меня к себе.

— Нам такая огласка не нужна, — сказал он мне. — Отныне давайте только позитив.

Я не знал, что и думать. Запросил у полковника Макмастера разрешения задержаться в Южном Багдаде на два месяца, чтобы наладить в иракских войсках хотя бы элементарную организацию и помочь новым американским советникам. Раньше я верил в миссию Америки — даже тогда, когда обнаружил, насколько глубоки проблемы у «союзнической» армии Ирака. Но когда на улицах начались избиения, стало ясно, что в южном Багдаде идет гражданская война. Иракское правительство развернуло кампанию против суннитов — зачистку по клановому и религиозному признаку, — и армия США оказывала в этом всяческую помощь и поддержку. Неужели командование этого не знало? Или же его не волновала неготовность иракцев к бою и их нравственные принципы, пока по документам проходит необходимое ему количество солдат? И что, черт возьми, они хотят, чтобы я сказал?

Когда я присоединился к штабу полковника Макмастера в провинции Ниневия, к северо-западу от Багдада, я был физически и духовно истощен. Полк нес значительные потери, и я перестал понимать, за что эти люди борются и умирают. Мы помогаем иракцам? Мы делаем мир безопаснее? Мы спасаем жизнь будущих поколений (думается мне, главная задача армии в этом, а вовсе не в убийстве мягкосердечных либералов)? Жестокость зашкаливала, репутация американских войск в глазах местного населения была подорвана сильнее, чем когда-либо, а конечные цели войны были туманны как никогда. И все же верхушка продолжала твердить одно и то же: у нас правильная стратегия. У нас достаточно людей. Мы выиграем эту войну.

Я был командиром пограничного взвода Третьего разведполка, что давало мне право (несмотря на сравнительно низкое звание) въезжать в Красную зону — правительственную зону Ирака неподалеку от Зеленой зоны Багдада — и участвовать во встречах высокого уровня с ведущими специалистами генерала Петрэуса, а также в брифингах с генералом Абизаидом в Мосуле и генералом Кейси в Талль-Афаре. Вернувшись домой в апреле 2006 года, я оказался в числе сопровождающих полковника Макмастера на встречах с генералом Одьерно и министром обороны Рамсфелдом в Пентагоне. Уже давно стало понятно, что высших армейских чинов в Багдаде, в Объединенном центральном командовании и в Вашингтоне не интересует, что нужно полевым офицерам. Вместо этого они диктуют нам, воякам, чего хотят они. А хотели они побед, которые подтвердили бы их громкие заявления. Не настоящих побед на поле боя. Эти карьеристы давно потеряли всякую связь с воюющими солдатами, с живыми людьми. Они помешались на показателях (например, на количестве арестованных и «вражеских» потерях), их не волновало, что погоня за цифрами оторвет солдат от более важной работы и разозлит местное население. Они хотели, чтобы я отрапортовал об определенном количестве обученных нами представителей иракских сил безопасности, даже если я знал, что эти солдаты — «призраки», которых либо нет на свете, либо ни разу не было на занятиях, но которые при этом регулярно получали чеки американских налогоплательщиков. И самое главное, чинодралы хотели, чтобы мы говорили, что солдат у нас хватает. Я несколько раз слышал, как полковник Макмастер говорил старшим офицерам, что человеческих ресурсов для такой задачи у нас слишком мало. На следующей неделе те же самые генералы заявляли журналистам:

— Командующие заверили меня, что для этой операции солдат у нас достаточно.

Когда ты командующий на передовой (на боевой позиции), ты в ответе за мужчин и женщин, подчиненных и равных тебе. Ради этих людей ты делаешь все, что в твоих силах, потому что это твои браться и сестры, а если ты их подведешь, кто-то из них может погибнуть. Старшие офицеры в Ираке, по крайней мере в 2005–2006 годах, похоже, считали себя в ответе перед вышестоящими, перед СМИ, перед американской общественностью — перед кем и чем угодно, только не перед солдатами под их командованием. И это самое низкое предательство Ирака, разрушившее все мои иллюзии в Багдаде и Ниневии и до сих пор приводящее меня в бешенство.

Не знаю, как другие штабники Третьего разведполка, а я к концу второго срока работал не на армию Соединенных Штатов и не ради воплощения в жизнь высокой задачи. Я вкалывал ради подчиненных мне иракцев и американцев, чтобы сохранить им жизни. Я был военным атташе и большую часть времени проводил на передовых оперативных базах, но я успел послужить боевым офицером и советником, и войска я знал изнутри. Я знал рядового первого класса Джозефа Нотта, который был убит взорвавшейся на обочине бомбой. Сержант-майор Джон Колдвелл, чью голову разнесло самодельное взрывное устройство, был мне другом, ему первому я пожал руку, прибыв в Ирак в 2003 году. Тот солдат, которого я прошлым летом спас от тюряги в Колорадо-Спрингс, получил страшные раны в бою. Мы потеряли трех офицеров, когда разбился вертолет «Блэкхоук», — и всех их я знал. Для меня смерть не была статистикой — она подбиралась в моменты затишья и била кинжалом в шею, а потом отступала, чтобы ударить снова. У нее было лицо. У нее было жаркое соленое дыхание. Я чувствовал невероятную ответственность за бойцов Третьего разведполка. Невероятную. Я понимал, что моя работа может спасти им жизни, и чувствовал себя виноватым, если давал себе хоть час на отдых. Поэтому я не пил. Не общался. Не смотрел телевизор и не играл в видеоигры. Нельзя устать до такой степени, чтобы не ощущать боли, но я верю: есть такая боль, что стоит ей сдаться хоть на день, и она навсегда тебя погубит. Поэтому полгода я превозмогал спазмы в перебитой спине и раскалывающейся голове, пахал сутки напролет, спасаясь исключительно горстями «мотрина» и каждую ночь проваливаясь в забытье без снов.

Наконец меня повысили до адъютанта полковника Макмастера (небывалая должность для младшего офицера). Полковник работал с семи утра до часу ночи семь дней в неделю, и я всегда был с ним. Когда он отправлялся спать, я сидел еще часа четыре сверх того, чтобы полковой штаб работал организованно и продуктивно, чтобы готов был каждый оперативный компонент, который потребуется полковнику с утра. Я был безжалостен к себе, спал не более двух часов в сутки, поэтому ничуть не удивился, когда врач, с которым я работал и делил комнату в Ниневии, официально поставил мне диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство» (ПТСР) и заявил, что я «предъявляю к другим нереальные требования». Никто не мог работать так усердно на протяжении длительного срока. Никто не мог соответствовать моим большим ожиданиям. Даже я сам.

Когда моя служба кончилась, я не просил, чтобы мне позволили остаться. Я и так дважды добровольно вызывался на дополнительный срок: первый раз в Аль-Валиде, второй — в Южном Багдаде. Теперь я готов был уехать. Сколько помню, я держался, силясь прожить день и не сорваться, как американская операция в Ираке. В феврале 2006 года я ступил на землю штата Колорадо. Тогдашний я напоминал подгоревший тост. Именно такой образ всплывает в голове: почерневший дымящийся ломоть хлеба, торчащий меж раскаленных проволочек.

Четыре месяца спустя, в июне 2006 года, полковник Макмастер оставил командование Третьим разведполком. Мне, как его адъютанту, была предоставлена почетная обязанность пробежать через поле во время церемонии по смене командования. Из-за ранений я не бегал больше года, но рассудил, что одна небольшая пробежка не повредит. К счастью, за день до церемонии устроили репетицию. Я пробежал метров девяносто, а потом нога попала в ямку дождевальной установки, и я приложился головой об землю (получив очередную контузию) и разорвал надколенное сухожилие правой ноги. Коленная чашечка сместилась вверх сантиметров на пятнадцать. Дрожащего от боли, меня положили в грузовик. Мы мчались в армейский госпиталь «Эванс» со скоростью 80 км/ч, и тут рванул огнетушитель и принялся скакать по всему грузовику, разбрызгивая повсюду пену. Машина виляла из стороны в сторону, а водитель орал:

— Я ничего не вижу!

— Тормози! Тормози!

— Я не вижу, где тормозить!

— Все равно тормози! — завопил я.

Когда мы наконец вылетели на обочину двое солдат вывалились из грузовика, кашляя и блюя. Я остался в кузове, крича:

— Вытащите меня! Вытащите! Здесь нечем дышать!

Мне удалось-таки нащупать ручку двери и выкарабкаться наружу. Легкие горели, а кожа и униформа были ядовито-белые. На языке был вкус антипирена, и уж поверьте, это куда противнее пасты Вторника. Намного омерзительнее. Чем больше я пытался эту гадость сплюнуть, тем больше она впивалась в горло, и я задыхался. Это было бы смешно, если бы моя жизнь не висела на волоске.

Глава 7

ТЯЖЕЛЫЕ РЕШЕНИЯ

Самая ненавистная беда из всех человеческих бед — знать правду, но не иметь никакой власти над происходящим.

Геродот, «История»

Природа военных увечий такова: стоит оказаться вне зоны боевых действий, и раны только усугубятся. Вот почему столько военных с покалеченной душой идут на второй и третий срок, объясняя это тем, что «не смогли приспособиться» к мирной жизни. Наверное, поэтому я добровольно вызвался, чтобы на несколько лишних месяцев меня прикрепили к иракским войскам в Южном Багдаде, в так называемом Треугольнике смерти. Хотя меня чуть не убили вероломные союзники, я снова добровольно поступил в распоряжение иракцев, отправился в один из самых опасных районов Багдада — отчасти из чувства ответственности и вины, но в основном для того, чтобы угомонить свои мысли. Я не обращал внимания на физические травмы, невзирая на изнуряющую боль, участвовал в облавах и боевых операциях по зачистке. Выплеск адреналина, отвлекающее действие мне нужны были сильнее, чем личная безопасность.

Хуже всего, когда появляется время подумать, а его-то у меня было в избытке, когда в течение двух месяцев я был прикован к постели, восстанавливался после операции на надколенном сухожилии. Мое тело было в жутком состоянии. Колено лишилось подвижности. За два года без лечения сломанные позвонки «клиновидно деформировались», сместились и стали ущемлять нервы — это как раз и вызывало онемение, боль и прострелы. Мигрени — результат многочисленных контузий — начинались неожиданно и длились днями. Иногда я боялся двинуться. Да что там двинуться — стоило открыть глаза в освещенной комнате, и меня пронзала боль.

С головой было вообще плохо. Воспоминания, черные мысли, кошмары. Чуть ли не каждую ночь я просыпался в поту, абсолютно уверенный, что лежу на земле в Аль-Валиде и жду удара убийцы. Днем, не имея дел, которые отвлекали бы меня, я все время думал о войне. Вспоминал свои сражения и годовщины: первый бой, первый увиденный труп, первое убийство, день, когда я избежал смерти, и прочие памятные дни, которые всегда сидят в голове солдата. В конце концов я начал исследование. Я не мог забыть о войне, поэтому принялся читать все, что мог, о военных целях и планировании, начиная с бездушных документов Минобороны и кончая репортажами и блогами солдат с поля боя. Я сводил себя с ума, но остановиться не мог. Только поиск ответов сохранял мне рассудок.

После двухмесячного восстановительного периода армия отправила меня в Форт-Беннинг в качестве старшего помощника командира роты «Би» 1-го батальона 11-й пехоты. Это было назначение, чтобы мне вернуться в колею. В тот момент уже всем было очевидно мое паршивое состояние, но, как и все прочие армейские подразделения, рота «Би» была недоукомплектована, а темп операций был слишком высок. Моя задача была в том, чтобы помочь подготовить к бою 650 ребят, недавно произведенных в офицеры, но инструкторов не хватало, чтобы должным образом натренировать столько лидеров. Я был в ужасном состоянии, заметно хромал, и стоило бы позаботиться о себе, но было бы безответственно не разбиться в лепешку ради этих мужчин и женщин, отправляющихся на войну, хотя я уже и не верил в американскую армию.

Нет, не так. Я верил в армию. Я любил ее больше, чем когда-либо, я уважал тех, кто сражается в ней, и беспокоился о них. Но я не верил в старших офицеров, управлявших армией, и в гражданских, подливающих масла в огонь войны. Ребят, которых я натаскивал, посылали на плохо спланированную операцию, людей в поле не хватало, и я должен был сделать все, что в моих силах, чтобы подготовить их.

Я был зол. Оглядываясь назад, я вижу, что именно злоба определяла тот год моей жизни. ПТСР — это расстройство, которое тебя зацикливает, ты психологически не в состоянии преодолеть травмы прошлого. Столовая, военная форма, тренировки — все это вызывало воспоминания о самых страшных моментах в Ираке. Когда я не отвлекался на работу, то терялся в прошлом, пытаясь среди множества мелких подробностей увидеть, когда и что я сделал не так. Предательство и злость были моими паролями, они никогда не оставляли меня, даже в самые счастливые минуты. А еще я бродил по кругам ярости, отчаяния, беспомощности, скорби по ушедшим друзьям, вины, стыда, тоски по потерянному делу всей жизни и постоянного глубокого одиночества, которое накрыло меня, как флаг накрывает гроб на похоронах.

Чуждый всему миру, мучимый страшными раздумьями, я переехал за 50 километров от своих товарищей, в трейлер, окруженный двухметровой стеной с колючей проволокой поверху (стену построил не я: хозяйке угрожал ее бывший ухажер, вышедший из тюрьмы). Наверное, я пытался отгородиться от людей. Свое настоящее я уже упустил, и даже в Салеме, штат Алабама, воспоминания об Ираке возрождались, чтобы похоронить меня. Их могло вызвать все, что угодно: запах обеда, птица, на миг заслонившая солнце, нож, который я всегда держал при себе.

Я не гнал от себя картины прошлого. Вместо этого я стал копать все глубже, продолжая расследование, начатое в Колорадо. Днем я двенадцать часов тренировал офицеров, а ночью восемь часов изучал правительственные документы с бутылкой пива в руке или рома «Бакарди» на столе. Медленно, страница за страницей, я превращал свою злость в праведный гнев, а потом в настойчивое желание бороться за справедливость и правду. Я 16 лет был бойцом — так сработал инстинкт выживания. Некая скрытая часть меня понимала, что если я буду верить в свое дело, то никогда не сдамся отчаянию. Поэтому ночь за ночью я читал доклады Министерства иностранных дел и Министерства обороны (тысячи страниц!), обрабатывал сотни и сотни цифр и выписывал свои мысли, чтобы понять, почему война, которую я прошел в Ираке, так разительно отличалась от войны, запечатленной в СМИ, и почему она так и не привела к победе, которую мы могли бы одержать.

В январе 2007 года, через два года после того, как Джордж Буш объявил о наращивании войск в Багдаде и провинции Аль-Анбар, сжатая 20-страничная версия моего исследования того, что я видел в Ираке, была опубликована в разделе публицистики «Нью-Йорк Таймс» под названием «Потеряв Ирак, весь и сразу». В этом эссе было две главные мысли: попустительство коррупции в американской и иракской армиях и безответственность высокопоставленных чиновников. Моя работа вызвала немалое волнение в военной среде. Мои выводы подтвердили десятки боевых офицеров, в том числе несколько офицеров высокого ранга, с которыми я служил. Преподаватель Военной академии сухопутных войск предложил мне попробовать себя в роли профессора. Меня пригласили в Американский институт предпринимательства в области исследования социальной политики — консервативный научный центр, «неофициально» разрабатывавший стратегию для проведения в жизнь бушевского наращивания войск. В этом институте я участвовал в серьезных дискуссиях с учеными и стратегами, такими как отставные генералы Кин и Барно и действующий генерал Уильям Колдвелл, в данный момент возглавляющий обучающую миссию НАТО в Афганистане.

Однако большинство старших офицеров в Форт-Беннинге оказали мне значительно меньшую поддержку, а так как мои статьи все появлялись в таких изданиях, как «Вашингтон Таймс», «Форт-Уэрт Стар Телеграм» и «Атланта Джорнэл-Конститьюшн», эти люди были живейше заинтересованы в том, чтобы меня замолчать… или убрать. Поэтому тем летом я и армия США разорвали отношения по обоюдному согласию. Я вышел в отставку 11 сентября 2007 года через шесть лет после терактов, через семнадцать — после моего вступления в армию в семнадцатилетнем возрасте и всего через несколько дней после того, как Вторник вернулся из тюрьмы в северной части штата Нью-Йорк. Даже в худшие дни такие параллели в наших судьбах заставляют меня невольно улыбнуться.

К тому времени я согласился на должность в Нью-Йоркском Агентстве по управлению в чрезвычайных ситуациях (ЧС). И месяца не прошло, как я переехал из трейлера в окрестностях Салема в маленькую квартиру в Сансет-Парке, Бруклин, — беспокойный район, полный иммигрантов, вдалеке от населенных яппи анклавов на севере. Мебели у меня не было; одежды — ровно столько, чтобы вместилось в крошечный шкаф и рюкзак: я сидел со своим ноутбуком на полу, а спал на ковре, укрывшись одеялом, чтобы не замерзнуть, — почти как в спальном мешке в Аль-Валиде. За много дней до того, как идти на новую работу, я заглянул в шкаф, увидел там два новых костюма на деревянных вешалках и понял, что ничего из этого не выйдет.

Дело было не в ответственности. Я разбирался в планировании. Я знал, как вести себя в критических ситуациях. В Форт-Беннинге я отвечал за сотни людей и снаряжение стоимостью в миллионы долларов, и при этом во всех моих рекомендациях отмечалось, как я «отлично проявил себя», и предлагалось произвести меня в майоры. Я был лидером, и в случае чрезвычайной ситуации оказался бы на высоте. Чувствовал бы себя как рыба в воде.

Но ежедневная рутина? Ее бы я не вынес. Я хромал, ходил с тростью, голова часто кружилась, из-за этого я падал, постоянно мучила боль. Я посмотрел на костюмы и понял, что на работу придется ездить на метро в час пик, придется входить в полное людей помещение и болтать о пустяках с секретаршей. Вообще-то я уже год ни с кем не болтал о пустяках. В Форт-Беннинге я отгородился от всех и вся как физически, так и духовно, игнорируя общественные обязанности и приглашения. В Бруклине я почти не выходил из квартиры. А если и выходил, то обычно поздно ночью, чтобы купить самое необходимое вроде полуфабрикатов. Я не был алкоголиком, но пил каждый день, чтобы усмирить тревогу, и большую часть ночи, чтобы заснуть. Не было никаких страшных симптомов: ни постоянно повторяющихся снов, ни вспышек гнева, ни параноидальных голосов в голове. Просто я был сам не свой. Иногда у меня уходил час на то, чтобы набраться смелости и пройти квартал до винного магазина.

Отказаться от места в Агентстве по управлению в чрезвычайных ситуациях — это было верное решение, но оно же и оказалось самым трудным. Вечер, когда я мерил шагами свою квартиру перед тем, как позвонить, был одним из самых тяжелых в моей жизни. Я хотел получить эту должность. Деньги были хорошие, работа интересная, большие перспективы. Казалось, если я решусь отвергнуть это предложение, то буду конченым неудачником. Я не был уверен, что мне представится второй шанс.

Но когда я все-таки позвонил, то почувствовал себя свободным. Никогда в жизни я не был таким свободным. Почти четыре года я игнорировал свои проблемы. Работал слишком усердно, ломился вперед, чтобы с ними не разбираться. С Агентством по ЧС я чуть не наступил на те же грабли. Но остановился. Я поступил честно. Набрался мужества и принял реальное положение вещей в своей жизни. Теперь я наконец собирался обратиться за помощью.

В глазах родителей мой поступок выглядел иначе. Мама покачала головой и вышла из комнаты. Папа посмотрел мне в лицо (я приехал в Вашингтон на поезде, чтобы сказать им, а для страдающего клаустрофобией это мучительное путешествие) и сказал:

— Ты не станешь одним из этих сломленных ветеранов.

Это была не угроза. Это была констатация факта. Отец думал, что я сам себе враг, он не собирался позволить мне испортить мою жизнь. Он знал, что в Ираке меня ранили: моим родителям позвонили из армии среди ночи и сообщили о нападении. Папа не понимал, что раны в моей душе так и не зажили, что они отравляли мне существование. Он думал, я упиваюсь своим страданием. Если бы я был настоящим мужиком, я бы с этим справился. Он считал, что диагноз «ПТСР», который мне поставили еще до отставки, — просто оправдание.

Я хотел выругаться ему прямо в лицо, но воспитание не позволило. Если честно, я был слишком зол. Вообще, пожалуй, это был самый тяжелый момент в моей жизни. Армия меня предала — и это была рана в самое сердце. Я потерял уважение отца — и будто меч пронзил мою душу. В этот момент злоба пересилила меня, и воспоминания об Ираке меня поглотили. Я был изолирован от мира задолго до Алабамы, но в тот вечер впервые ощутил, что я в абсолютном вакууме.

Я катился по наклонной, превращаясь в беспокойного параноика. Семья больше не поддерживала меня, и я оказался оторван от всех и вся. Я цеплялся за свой праведный гнев, но без родителей лишился надежды. Ночами напролет рыскал в Интернете в поисках новостей о войне и часто писал (порой как одержимый) о своем состоянии. На улицу перестал выходить — только в винный, купить рома и четыре литра диетической колы. Выпивал все до дна за несколько следующих часов или дней, а потом, отсеченный от мира, снова отправлялся в винный. День благодарения я праздновал в одиночестве, пил «Бакарди» в своей квартире. Не было ни индейки, ни начинки, ни пюре — только быстро пустеющая бутылка янтарной жидкости и одинокая рождественская гирлянда, тускло мигающая в темноте.

Однажды ранним утром, переполненный ромом и тоской, я написал эссе для Национального общественного радио «Вот во что я верю». Я говорил об ощущении брошенности, о предательстве, о том, что мне отказали в элементарной медицинской помощи. Заканчивалось оно так: «Надеюсь, я получу помощь, пока еще не слишком поздно».

Сейчас, перечитывая это эссе, я не могу понять, что имел в виду. У меня не было мысли о самоубийстве. Уж это точно. Но теперь вижу что был на грани. Иногда лежал на кровати после трех бессонных суток (я слишком долго и помногу пил, чтобы по-настоящему пьянеть) и думал: «Хорошо бы заснуть. Может, было бы даже лучше, если бы я вообще больше не просыпался?»

Тем не менее я все плелся вперед, слишком разгневанный, наверное, чтобы сдаться. Несмотря на официальный диагноз и множественные увечья, льготы по инвалидности мне никак не давали, а скудные сбережения, скопленные за семнадцать лет в армии, уже подходили к концу. И все равно я несколько раз в неделю обращался в транспортную службу (это как такси, но можно позвонить и попросить, чтобы тебя обслуживал один и тот же водитель), чтобы выполнить свою единственную оставшуюся обязанность: съездить в Бруклинский госпиталь Управления по делам ветеранов (УДВ). Стоила такая поездка 11 долларов в один конец, в то время как автобусом — 2 доллара. Эта роскошь была мне не по карману, но приходилось пользоваться транспортной службой, потому что автобус мне был не по силам. Лица, запахи, замкнутое пространство. Я пытался, но не мог. Сходил с автобуса. В конце концов в госпиталь я должен был являться в адекватном состоянии. Меня подвергали обычным больничным формальностям, заставляли заполнять бесконечные бумаги, ждать по несколько часов, притом каждый раз я попадал на прием к новому интерну,[10] который с улыбкой заходил в кабинет и спрашивал:

— Ну, что у нас сегодня болит?

Я не любил говорить о своем состоянии. Не любил говорить об Ираке. Не любил незнакомцев. Словом, я был типичный ветеран с психологическими проблемами. Неужели в госпитале УДВ этого не понимали? Почему они не давали мне лекарства, не назначали лечения, а вместо этого заставляли меня мотаться туда-сюда? У них был недобор персонала и скудное финансирование, наверное, потому что правительство не хотело признавать, какой урон нанес Ирак стране. Но в том состоянии я воспринял это все на свой счет. Они не хотят помочь именно мне. Хотят, чтобы я просто ушел. Хотят притвориться, будто меня нет. Это было предательство. Очередное предательство армии Соединенных Штатов, которую я любил и которой служил.

Той осенью меня приняли в магистратуру Колумбийского университета. Я сообщил родителям, что подаю документы туда, когда отказался от места в Агентстве по управлению в ЧС, но знал, что они мне не поверили. Поэтому послал им письмо о зачислении в университет без всяких объяснений. Несколько месяцев я варился в собственной злости, предательства со стороны отца и армии перемешивались в моей голове. В лице отчитывавшего меня отца я видел лицо убийцы, который пришел отнять мою жизнь. Письмо о зачислении было элегантным посылом куда подальше.

Учеба началась в январе. Колумбийский университет находится в северо-западной части Манхэттена, а это больше часа езды из Сансет-Парка (на то, чтобы перебраться поближе, у меня не было ни средств, ни душевных сил). В метро у меня стучали зубы, желудок сжимался, часто начинались тяжелые головные боли, меня выворачивало над мусорными урнами на платформах подземки. Сказать, что иногда мне хотелось развернуться на полпути и бежать назад в квартиру, было бы неправильно: это отчаянное желание я испытывал каждое утро. Но я заставлял себя терпеть. Возможно, я был сломленный солдат — и я говорю это с гордостью, а не со стыдом, — но я не был неудачником. Колумбийский университет был моей путевкой из Сансет-Парка и из моей изуродованной жизни. Я понимал: без магистратуры мне не на что будет жить, и тогда я умру в постели, и несколько дней мое тело будет лежать в пустой квартире.

Признаюсь, иногда я приходил в аудиторию пьяным. Перед каждым занятием я хоть немного, да выпивал для храбрости. Часто выходил посреди лекции, смотрелся в зеркало в туалете и поражался тому, что глаза у меня выпучены, а все лицо покрыто потом. Презентации для семинара вызывали у меня паранойю и тревогу. Я проклинал себя за тупость. Ведь я делал доклады для полковника Макмастера и вышестоящих офицеров. Выступал перед генералами в Американском институте предпринимательства в области исследования социальной политики — и давал им советы, как вести войну. Держал в своих руках жизни тысячи людей. Всегда показывал себя первоклассным специалистом. Почему теперь я боялся представить университетский проект перед пятнадцатью равными мне соучениками?

Вне занятий я почти ни с кем не разговаривал. Как я узнал позже, соседи в Сансет-Парке меня побаивались. Понятия не имею, что думали обо мне однокашники. Я являлся в аудиторию, потел на лекциях, уходил и направлялся прямиком в бар или в ночной магазин, где брал большую бутылку «Будвайзера» в бумажном пакете. В свободное от занятий время я тридцать часов в неделю проводил в Бруклинском ветеранском госпитале, борясь за получасовой прием врача, или за один-два сеанса терапии, или за пару рецептов. У меня болела спина. Болело разбитое колено. Голова раскалывалась и кружилась. Я упал с бетонной лестницы в метро и потерял сознание. Меня терзали мигрени. Я делал успехи, ходил на занятия, но усилия, которые я на это тратил, меня выматывали до предела.

Кульминация настала 7 мая 2008 года, в конце моего первого семестра в Колумбийском университете. В тот вечер по приглашению организации, поддерживающей ветеранов, «Проект раненый боец» («Wounded Warrior Project»), я поехал в Нью-Джерси на концерт Брюса Спрингстина. Хотя я выпил рома с колой в баре вестибюля для успокоения нервов, посреди шоу у меня случился приступ паники. Учащенно дыша и чувствуя дурноту, я сел в автобус, а потом поехал на метро назад, домой. Я был жалок, абсолютно жалок. Я съежился в своем пальто, сжимая нож в кармане и спрашивая себя, с чего мне вообще взбрело в голову, что я смогу выдержать такое мероприятие, как концерт Брюса Спрингстина? В часе езды от дома? В моем-то состоянии? Вот уж бред.

В метро было блаженно пусто, хотя еще не было и полуночи. Когда поезд подъезжал к Бруклину, в вагоне ехали только я, пожилая азиатская пара и еще один пассажир. Потом зашли два молодых латиноса. Они искали неприятностей, это я сразу понял. Один запихнул в рот последний кусок того, что он там ел, и бросил обертку прямо на колени пожилой женщины. Потом начал на нее ругаться по-испански. Такого неуважения я не мог потерпеть.

— Хватит, — сказал я.

— Что не так, омбре? — спросил молодой наглец, наступая на меня.

— Я сказал: подбери мусор и сядь.

— Ты хочешь нарваться?

— По-моему, ты уже нарвался.

Он попер на меня, но я знал, что он собирается сделать, поэтому встал и без напряжения отправил его в конец вагона. Потом потерял равновесие, — а может быть, поезд качнулся, или трость скользнула, или спина подвела, — и после ослепляющей вспышки боли мир померк.

Меня обнаружили позже без сознания на платформе линии Е на станции «4-я авеню и 9-я улица», со сломанной лодыжкой и лужей крови вокруг головы. Я очнулся на следующий день в Лютеранском госпитале. Очередное повреждение мозга. Очередное кровавое месиво. Какая точная картинка моей тогдашней жизни. На этот раз в ней не было ничего смешного.

Меньше чем через два месяца я узнал о собаках.

Глава 8

МЫСЛЬ О СОБАКЕ

Ты идешь сквозь тьму, в которой я, по своему незнанию, вижу только то, что она сделала тебя ужасно больной; но это всего-навсего тьма, а не тупик и не конец.

Генри Джеймс,[11] письмо к Грейс Нортон

Не знаю, как вам описать, насколько сильно изменилась моя жизнь после того, как я прочитал электронное письмо 1 июля 2008 года (я только что понял: это тоже был вторник; придется добавить этот пункт к моему списку надуманных версий происхождения клички). Организация «Проект раненый боец», помогающая ветеранам и пригласившая меня на концерт Брюса Спрингстина, отправила мне это сообщение. Вообще они рассылали разные сообщения почти каждый день, но я не читал их. Однако меня заинтриговал подзаголовок «Проект раненый боец и Щенки за решеткой». «Щенки за решеткой»?

Сообщение было примерно таким: «Дорогие бойцы, пожалуйста, обратите внимание. Программа „Щенки за решеткой“ бесплатно распределяет тридцать собак в год среди ветеранов Ирака и Афганистана, страдающих ПТСР, получивших травматические повреждения мозга или иные увечья. Я прикрепляю к письму брошюру „Собачьи теги“, в которой рассказано о программе и о форме заявления».

Стоило мне прочитать прикрепленное описание, как я осознал, что эта программа просто создана для меня. Меня выматывало социальное беспокойство, а собаки были обучены улавливать и смягчать эмоциональные расстройства. Я страдал от головокружения и часто падал, а собака помогла бы мне держать равновесие. Из-за сломанных позвонков я едва мог шнурки завязать, а собака стала бы поднимать и приносить оброненные предметы. Я был идеальной кандидатурой. У меня был сложный период, но я работал над своим будущим. Я был лидером, так что умел справляться с ответственностью. Я был трудолюбив, поэтому никогда бы не сдался. И я был одинок. Ужасно, ужасно одинок.

Что самое важное, я любил собак. В Аль-Валиде одной из самых тяжелых наших обязанностей было отстреливать псов. По окрестностям бродила огромная стая бездомных псов, и выглядели они как зачумленные: тощие, шелудивые, покрытые нарывами, опухолями и отрыгивающие кровь. Это представляло опасность как для местных жителей, так и для здоровых собак. И бесчеловечно было бы позволить псам страдать. Поэтому мы отбирали самых больных и с тяжелым сердцем пускали им пулю в голову. Это была ожесточающая работа, и вытерпеть ее помогали только бескрайнее доверие и привязанность Брюса, бело-серого отбившегося от стаи пса, которого взял к себе штаб-сержант Снайдер, наш балагур и командир минометной секции. Брюс стал нашим талисманом, невозмутимым вожаком — он всегда был тут как тут, когда нам раздавали еду, а после полудня дремал в прохладной тени. Мы защищали Ирак, так что у нас не было времени заботиться о Брюсе, как о домашнем животном, поэтому пес стал заботиться о нас. Его присутствие поднимало боевой дух. После попытки убийства меня успокаивал один только вид Брюса, стоящего на страже или же беспечно спящего посреди нашей подъездной дороги. Только ему я доверял, только он мог предупредить меня об опасности. И просто было приятно, когда рядом собака: похоже на нормальную жизнь.

А еще в детстве у меня был огромный шнауцер Макс. Как многие латиноамериканцы, мои родители очень ценили достижения и были строги. Мама давала мне уроки этикета, папа учил быть твердым и никогда не отступать. Они были любящими и заботливыми, но очень скоро я понял, что легче всего получить их любовь, когда я добиваюсь успеха, а если меня постигала неудача, никто особо не спешил меня обнять и утешить. Я их не виню — они хотели, чтобы мы не упускали своих возможностей. И мама, и папа росли без отца, видели, как матери выбиваются из сил, и они хотели для нас лучшей доли. Мы часто переезжали, потому что мой талантливый и энергичный папа пробивал себе путь на вершину Организации американских государств (ОАГ), поэтому у меня отлично развилась рабочая этика, но близких друзей завелось мало.

С седьмого класса меня стали жестоко избивать. Раз в неделю три мальчика поджидали меня на пути к теннисным кортам, где я играл за школу. Думаю, они выбрали меня, потому что я был новенький. Они не отставали, потому что я никогда не жаловался на них и, хотя шансы были неравны, никогда не отступал. Каждый раз сносил побои и упрямо шел дальше. Когда приходил домой, мама качала головой и говорила:

— Тебя опять побили?

А потом возвращалась к своим домашним делам. Папа, похоже, ничего не замечал, но вот однажды, когда мне было шестнадцать, я одолжил его машину, а эти хулиганы проткнули все шины. Вот тогда папа все это прекратил (но к тому моменту меня избивали уже несколько лет подряд).

В эти тяжелые дни моим утешением был Макс. Я никогда не обнимал пса и не плакал с ним — ничего подобного. Большую часть моего детства Макс просто-напросто был моим лучшим другом, собакой, которая всегда хотела играть. Как только я выходил из дому, переодевшись в дворовую одежду, он бежал ко мне. Мы везде гуляли вместе: в парке, по окрестностям, лазали по дренажным канавам. Моей маме не нравилось, что мы держим пса в доме, она говорила, что он грязный, как свинья, но нам с Максом было все равно. Мы просто играли на улице, даже в дождь.

Я был подростком, когда Макс, прожив у нас восемь лет, пропал. Я был опустошен. Расклеивал объявления по фонарным столбам, целую неделю заставлял папу возить меня по окрестностям каждый вечер. Терпел побои моих хулиганов, а потом мчался домой, чтобы прочесать соседние улицы в поисках шнауцера. Несколько месяцев мне чудился среди ночи лай Макса в парке Уоттс Бранч неподалеку. Я на несколько километров углублялся в лесную чашу, надеясь найти собаку. Пес так и не вернулся, но даже сейчас, в своей бруклинской квартире, я не забыл, насколько важна была его дружба для меня.

Прошло 20 лет, и я захотел, чтобы в моей жизни снова появилась такая дружба. Нет, не так: я нуждался в ней даже сильнее, чем в физическом лечении и в спокойной работе. Получив письмо о собаках-компаньонах, я тут же написал всем, кого знал, с просьбой выслать рекомендации: преподавателям, старым друзьям, священнику, терапевту. Составил список своих достижений, собрал все заключения врачей. Позвонил в «Проект раненый боец», выразил свое горячее желание участвовать и спросил, что еще сделать. Еще до первого собеседования я знал, что меня выберут. Так иногда бывает. Я знал, что меня примут в Колумбийский университет, поэтому больше никуда не подавал документов. Знал, что напишу книгу. Знаю, что когда-нибудь буду жить на Западе, у меня будет обширное владение с видом на горы, а на выгоне за домом будут пастись несколько лошадей. Нельзя сказать, что я ставлю себе цели. Просто знаю, что это случится, и работаю, чтобы получить свое. Наверное, это называется верой.

Я верил в программу с собаками-компаньонами. Когда я познакомился с Лу Пикар на втором собеседовании лета 2008 года, то знал, что она изменит мою жизнь. Просто знал. Тренировки должны были начаться в сентябре, и, когда дату перенесли на ноябрь, я расстроился, но не отчаялся. Я хотел получить свою собаку. Хотел новой связи с этой жизнью. Прямо сейчас. Но в тот момент она не была мне необходима. Само ожидание того, что у меня появится собака-компаньон, спасло меня.

Я не только мечтал о Вторнике. Я изменил свою жизнь. После восьми месяцев борьбы за должный уход в Бруклине я отправился в Манхэттенский госпиталь УДВ. До него дольше было добираться на метро, но зато я наконец-то нашел отличного лечащего врача, схему медикаментозного лечения, которое соответствовало моим травмам и симптомам ПТСР, и терапевта (бывшую служащую морской пехоты) — эта женщина слушала меня и понимала, через что я прохожу. Вместо того чтобы читать навевающие уныние новости о войне, тем летом я искал в Интернете информацию о собаках-компаньонах и пялился на фотографии золотых ретриверов. Я сильно продвинулся в своей новой страсти: ночь за ночью просиживал в Сети, просматривая собачьи ролики на «YouTube». Несколько прошлых лет я не чувствовал себя так хорошо, как осенью 2008 года, когда президентская кампания постепенно включала высшую передачу. Лозунг Барака Обамы той осенью был «Надежда и перемены». Если вы не понимаете, почему эти слова так много значили для меня в то время, тогда вы не понимаете, что я пережил за предыдущие пять лет.

Я приехал в СКВП вечером 3 ноября 2008 года, накануне президентских выборов. Многим ветеранам первый день дается непросто. Например, мою подругу Ким (с ней я познакомился в больнице для раненых ветеранов в августе 2007 года, когда уходил из армии) служба в ВВС сильно подкосила. Мы переписывались по электронной почте, частенько намеком касались этой темы. По моему настоянию Ким подала запрос в СКВП, и ее взяли через год после меня. Когда моя подруга приехала в Доббз Ферри, то долго не решалась войти внутрь. Ждала на стоянке, ходила взад-вперед и чуть не плакала.

Наконец, Ким просунула голову внутрь и прошептала Лу Пикар:

— Это что, щенки?

Конуры стояли в дальней части зала, и там были молодые золотые ретриверы, миниатюрные копии Вторника и его братьев и сестры.

Лу кивнула.

— Хочешь на них посмотреть?

Ким подошла к конурам и, не сказав ни слова, улеглась на пол рядом со щенками. Она пролежала так час, плача и обнимая собак.

— Я готова, — наконец сказала она.

Психологические проблемы у меня были похожие, но в СКВП я повел себя совсем иначе. По пути туда, в электричке, я чуть не парил от радости. Вместе со мной в программе участвовали три других изувеченных ветерана, мы должны были жить вместе, в маленьких квартирках в задней части тренировочного комплекса (там должны были завязаться наши отношения с собаками). Раньше такая перспектива напугала бы меня до смерти. В конце концов, я не был знаком с этими людьми, мы были абсолютно разными. Сержант Мэри Дейг, девушка из Монтаны, потеряла обе руки выше локтя. Младший сержант в отставке Эндрю Хэнсон, тихий солдат из Миннесоты, лишился ног в результате взрыва самодельной бомбы. У отставного штаб-сержанта Рикки Буна, общительного афроамериканца из города Йонкерс, были повреждение позвоночника, ПТСР, ирокез и два ортопедических аппарата, без которых он не мог ходить.

И все же стоило мне с ними познакомиться, как с этими абсолютно чужими людьми я впервые за долгое-долгое время почувствовал себя спокойнее, чем с кем бы то ни было. Может, дело было в том, что рядом были собаки. Может, нас связало боевое братство. А может, нас сблизили выборы, о которых мы горячо спорили (Мэри и Эндрю против нас с Рикки). А может, дело было просто в надежде. И в переменах.

Все уже давно легли спать, а я до четырех утра смотрел, как СМИ освещают выборы. Ничего стоящего никто не говорил, но заснуть я не мог. Неважно, кто победит, ведь завтра Джордж Буш, главный автор и вдохновитель иракского фиаско, уйдет со своего поста, и затяжной кошмар для страны и для меня все-таки кончится. И я познакомлюсь со своим псом.

Действительно, надежда и перемены.

Если бы все было так просто!

Часть III

ВТОРНИК И ЛУИС

Глава 9

ПЕРВЫЙ ВЫБОР

Но вот остались позади

Исканья, гнев и боль.

Господь открыл нам путь един,

Чтоб в мире быть с собой.

Редьярд Киплинг, «Выбор»

Собаки были необычные. Это стало ясно в тот самый момент, когда воспитанники СКВП вошли в зал. Блестящая шерсть, сияющие глаза, идеальная осанка, как у конкурсантов на собачьей выставке. Когда они вошли, умолк шум, прервался разговор, казалось, само время остановилось. Полгода я представлял себе этот миг, мечтал о собаке, которая изменит мою жизнь, но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания. Открылась дверь, вошел пес бок о бок с подростком, и я не мог отвести глаз от животного. В его манерах не было ни суетливости, ни неуверенности. Он был сама непринужденность. Через секунду точно так же вошел второй пес. И еще один. И еще. Я вместе с другими ветеранами сидел за столом посреди главного зала СКВП, зажав в руке брошюрку с инструкцией, которую мы изучали, и в благоговении смотрел на собак: они обошли нас и по короткой команде «запрыгивай» умостились на своих зеленых ящиках. Когда они сели, никто не издал ни звука.

Четыре золотых ретривера, один черный лабрадор и один золотистый. На всех псах были жилеты и огромные шлейки для обучения, но животные их как будто не замечали. Они по обыкновению уселись на свои ящики, ожидая команды, словно этот парад перед незнакомцами был в порядке вещей. Последние три месяца ежедневные занятия начинались в один и тот же час, так что для собак тот день действительно ничем не отличался от предыдущих, но для меня, Рикки, Эндрю и Мэри мир остановился, когда псы вошли в зал. Нечто подобное чувствуешь, когда твоя невеста идет к алтарю. Этот момент растягивается, и какая-то часть тебя хочет, чтобы он длился вечно, — чтобы ты мог восхищаться каждой мельчайшей черточкой женщины, которая станет спутницей твоей жизни. А другая часть тебя хочет подбежать к ней, обнять и сказать:

— К черту свадьбу! Поехали отсюда, прямо сейчас, только ты и я!

Золотистый лабрадор предназначался Мэри. Так как девушка потеряла обе руки выше локтей в результате взрыва самодельной бомбы, ей нужна была понятливая собака, которая будет слушаться голосовых команд и которую не нужно будет понукать, натягивая поводок. Реми была застенчивая самочка, маленькая и милая. Ее дрессировали для работы на поводке, прикрепленном к поясу Мэри, и учили приносить разнообразные предметы. Реми явно хотела получить партнера, и у них с Мэри мгновенно возникла связь. С минуты знакомства собака не отходила от девушки и смотрела на нее нежными глазами.

Я хотел такой же связи со своим псом. Особых моментов единения. Мгновенной симпатии и дружбы. Но мне не нужна была покорная собака вроде Реми. Я упрямый, самоуверенный и амбициозный, именно этих качеств я искал в собаке. Я хотел получить общительного лидера, который лучился бы энергией и внушал уважение. Чтобы люди смотрели на моего любимца и видели в нем воплощение того, каким я хотел стать: уверенным в себе и обреченным на успех.

Но больше всего мне нужно было воодушевление собаки. Я отгородился от всех и вся еще до того, как переехал в Нью-Йорк. Даже с родными держал дистанцию, замкнувшись в себе. Больше года не прикасался к живому существу. Я жаждал обнять пса, прижать к груди и почувствовать, как моя любовь возвращается ко мне, стократно преумноженная. Каких усилий мне стоило в то утро удержаться от этого порыва и не броситься обнимать собак! Каждый из нас хотел именно этого: поиграть, погладить и ощутить эту связь с животным.

Вторник, казалось, для такого мало подходил. В то утро он был сама сдержанность. В первый день мы провели с собаками всего два часа — по полчаса с каждой, а в перерыве короткие инструкции Лу. Мэри уже подобрали партнера, а нам еще предстояло определиться. Лу должна была понаблюдать, как мы работаем в паре, и на четвертый день решить, какой пес кому лучше подходит. В первый день нужно было привыкнуть к поводку в руке и выполнять основные двадцать команд.

Эти занятия были бы похожи на обычные монотонные тренировки, но собаки были очень чувствительны. Они ощущали нечто особенное. У них появились новые дрессировщики, которые так и источали симпатию (с этим мы ничего не смогли бы поделать, даже если б захотели), и большинство собак воодушевленно отвечало взаимностью. К середине дня они тыкались в нас носами, лизали руки, а когда мы произносили мою любимую команду «обними», они возбужденно вскакивали, чтобы обняться.

Но не Вторник. Когда я занимался с ним в тот день, он вилял хвостом и казался счастливым, но эмоции не били через край. Другие псы заглядывали мне в рот, ждали команд, а Вторник рассматривал зал и, невнимательный, отходил от меня. Похоже, его больше интересовало то, чем занимаются другие (в особенности его брат Блу, вожак, с которым у них было дружелюбное родственное соперничество), чем то, что приказывал я. Теперь-то я понимаю, что в первое утро пес просто механически выполнял команды, делал то, что должен был, до конца тренировки, пока не пришло время в очередной раз свернуться в своей конуре и заснуть.

После первого дня я положил глаз на брата Вторника — Линуса. Вторник и Блу были энергичными, но, казалось, довольно эгоистичными. Линус был общительной собакой. Он бежал возле меня, задрав голову: видимо, ему нравилась моя компания, он будто ни о чем в мире не тревожился. Его уверенность передавалась и мне, с такой веселой собакой упражнения превращались в забавную игру. Когда мы делали что-то невпопад, пес смотрел мне в лицо, словно уговаривая попробовать еще раз. Благодаря кипучей энергии Линуса и его бесконечному оптимизму трудности будто отступали. После долгих черных месяцев как раз этого я и хотел от собаки-компаньона: чтобы она облегчила мне жизнь.

Однако вместо Линуса утром следующего дня мне в пару дали Вторника. Помню, как мотался из стороны в сторону его зад, когда он впереди меня спускался по лестнице. Вообще-то пес должен был идти рядом, но я не возражал. То, что вчера мне показалось невнимательностью, теперь больше походило на готовность работать, желание отправиться куда-нибудь и увидеть нечто новое, хотя мы всего лишь гуляли кругами.

В то утро мы работали над второй серией команд, в том числе над «дай лапу» и «поцелуй». Для обычных домашних животных эти команды — высший пилотаж, но для Вторника они не составляли труда, поэтому он был все так же рассеян, когда давал мне лапу. Однако когда мы перешли к поцелую, ему все же пришлось сосредоточиться на моем лице. И тогда я вдруг увидел неожиданную для меня искренность в его темных карих глазах. Этот пес был прекрасен. Умен. Но он был такой незаурядный, чувствительный, с глубинной болью в сердце. Когда он сел на задние лапы и начал дергать своими бровями, я чуть не расхохотался — не просто от комичности положения, но и от счастья тоже. Это была не машина, а собака, которая одновременно накапливала и излучала доброту, верность и любовь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, что Вторник оценивает меня и саму ситуацию. Он не был застенчив. Он не был эгоистичен. Его мягкие глаза говорили мне, что Вторник жаждет связи, но он слишком умен, чтобы ласкаться только потому, что мне вручили его поводок. Я не знал, почему пес осторожничает и почему он такой ранимый. Не знал, что дружба ему жизненно необходима и что он растерял уверенность в себе, потому что его раз за разом бросали. Не знал, что мне придется постепенно восстанавливать эту умную, нежную собаку, которую увидел в молящих глазах. Но я знал: привязанность Вторника нужно еще заработать, и, когда мне это удастся, она будет глубже и значительнее связи с любой другой собакой после него.

Последние десять минут мы были на седьмом небе. Мы со Вторником запороли все команды, но мне было плевать. Мы были партнерами, с таким спутником я мог бы расти над собой. Каждый раз, когда мы натыкались друг на друга из-за того, что я говорил «рядом» (встань слева), имея в виду «справа» (встань справа), я смеялся восторженно, как ребенок. Вторник не был безупречен, но эту собаку я мог уважать.

— Я выбираю Вторника, — заявил я Лу в конце занятия.

— Еще рано, Луис, — рассмеялась Лу. — Только второй день. После обеда будешь работать с Линусом.

— Нет, после обеда я буду работать со Вторником. Это мой пес.

— Посмотрим, — сказала она.

Но Лу не остановила меня, когда после упражнений на знаки и команды я направился прямиком ко Вторнику. Я знаю, что сделал правильный выбор. Каждая собака уникальна, в ней плотно переплетены личность и индивидуальные причуды поведения, которые никакая дрессура не может полностью искоренить, а следовательно, не каждая собака подойдет конкретному клиенту. Дрессировка мало чего стоит, если у тебя не хватает проницательности, чтобы подобрать правильного хозяина. В этом Лу была дока, она ни за что не позволила бы мне работать только со Вторником, если б не видела, что мы идеальная пара. На карту поставлено было слишком многое: целая жизнь — как моя, так и Вторника.

С того самого мига мы со Вторником стали неразлучны. Оставшуюся часть дня мы вместе отрабатывали упражнения, а потом, когда занятие закончилось, Вторник положил мне голову на колени, и я десять минут его расчесывал. После этого мы прошли в жилую зону позади тренировочного зала — наше первое социальное взаимодействие. Большую часть времени я лежал на кровати (чтобы спина отдохнула) и готовил ужин на маленькой кухне. Вторник был рядом со мной. Похоже, он без слов понял, что теперь останется со мной, и ходил за мной хвостом, воодушевленный новыми обязанностями, — точно то же я чувствовал, служа в армии.

Когда Вторник пришел ко мне в спальню, я подумал, что пес устроится на полу. Вместо этого он залез ко мне в кровать. Я инстинктивно обнял ретривера и прижал покрепче. На самом деле особого выбора и не было. Почти 100-килограммовый мужчина и 40-килограммовый пес могут спать на односпальной кровати только в обнимку. Хотя я в любом случае обнял бы Вторника, даже если бы кровать была два на два метра, потому что так хорошо было, что он лежит рядом со мной.

— Спокойно, Вторник, — прошептал я, когда он начал ерзать, толкая меня задом и пытаясь скособочить кровать. — Спокойно, мальчик.

Я знал, что он не в первый раз спит с человеком, но он уже давно ни к кому не забирался в постель и поэтому был беспокоен и неуверен в себе.

Да, с нами обоими ничего подобного уже давно не случалось. Я уже и не помню, когда в моей кровати ночевал хоть кто-то (бутылка рома не в счет). Но я не колебался ни секунды. Я знал, что так правильно. Когда Вторник был рядом, я чувствовал себя в безопасности, он будто приближал ко мне настоящее и оттеснял от меня прошлое. Поэтому я обнимал его, слушая мягкое дыхание и стук сердца. Так и заснул, неудобно устроив голову между подушкой и стеной, возле мощных плеч ретривера.

Глава 10

КОМПАНИЯ

Лучше быть в цепях, но с друзьями, чем в саду, но с чужими.

Персидская пословица

Мне было хорошо в СКВП с Рикки, Эндрю и Мэри — куда лучше, чем в моей маленькой бруклинской квартире. Это были мои товарищи по оружию. Мои люди. Моя кровь. Они понимали, через что я прошел в Ираке и чего натерпелся от бюрократов Бруклинского госпиталя УДВ, а полученные ими увечья изменили их жизнь так же, как и мою. Ампутации, повреждения позвоночника, ПТСР: в СКВП мы стали как братья, даже Мэри (хотя технически она, думаю, больше подходила на роль сестры).

Даже в худшие периоды мне всегда было спокойнее всего рядом с ветеранами, и в своих немногочисленных попытках контакта после переезда в Нью-Йорк я старался завязать общение именно с ними. В канун нового 2007 года «Проект раненый боец» пригласил своих участников на Таймс-сквер, посмотреть, как огромный стеклянный шар опустится, знаменуя начало нового года. Я всегда хотел на это поглядеть, так что попросил себе пропуск. Праздник приближался, и мысль о нем стала завладевать моим разумом. Я так волновался насчет толпы и организации мероприятия, что начал пить еще накануне. Я имею в виду не 31 декабря, а утро 30-го. К тому времени, когда приехала полиция, чтобы сопроводить нас на Таймс-сквер, я так нализался, что тот вечер был словно город посреди моря, который мерцает огнями на плывущем горизонте: ты не можешь сказать наверняка, есть ли этот горизонт на самом деле или нет.

Я навестил ветерана в больнице согласно «Проекту раненый боец». Это я точно помню, но не могу вспомнить, какое у него было увечье. Я посмотрел первую часть концерта Брюса Спрингстина — результат был плачевный. Сходил на один или два бейсбольных матча команды «Нью-Йорк Мете», опять же изрядно накачавшись, чтобы не сорваться в толпе. Простите мне мою неточность. Я понимаю, что должен знать, на скольких матчах «Мете» побывал, но, похоже, из моей жизни выпали немаленькие куски, особенно в последний год перед знакомством со Вторником.

Другое я помню кристально четко: сгоревшая дотла машина смертника в Синджаре, призыв к молитве, доносящийся из мечети Аль-Валида, вкус яблочного табака, который я курил со своим иракским другом Махером. Во сне я слышу, как свистят сирийские трассирующие снаряды, но не могу вспомнить, какого числа умерла моя бабушка. Детьми мы с братом и сестрой каждую неделю к ней приезжали, она была героем моего детства. Молодая вдова, она благодаря одной только силе воли вывезла сына (моего отца) и дочь (тетю) с Кубы в хаосе, начавшемся после кастровского переворота. Десятки лет проработала медсестрой, потом снова взялась за учебу, в 55 лет получила степень магистра педагогики и стала работать в Министерстве образования. Я был отрезан от родственников, оставшихся на Кубе, и бабушка стала большой частью моей истории. Она много рассказывала мне, прививала наши семейные традиции; например, показала, как жить усердным трудом, не чувствуя горечи и не забывая трагедий прошлого. Она умерла, когда я служил второй срок в Ираке, в мае 2005 года. Я пропустил похороны и поминки, а теперь даже не могу вспомнить, когда именно она умерла, и за это я так злюсь на себя.

Но в СКВП все было иначе. Это был не вынужденный выход в люди, я не говорил себе:

— Ну давай, неудачник, поднимайся и выползай из своей вонючей квартиры, докажи, что ты еще мужик! — как я заставлял себя собраться перед тем новым годом и матчами «Мете».

В этот раз я говорил себе:

— Крепись. Вот оно. Вот твоя жизнь.

В дни перед поездкой в СКВП я раз, наверное, сто отставлял непочатую бутылку закаляя себя перед неизвестностью. Но когда я познакомился с другими ветеранами, мои опасения развеялись, потому что в них я узнал своих. Без рук, без ног, с ортопедическими аппаратами и недоверчивыми глазами. У этих солдат тоже болела душа. Им нужна была помощь. Моим офицерским долгом было проявить лидерские качества и самоконтроль. Я вдруг снова стал капитаном Монталваном, солдатом среди солдат, и это было здорово. Очень здорово. Я так ответственно к этому подошел, что на второе утро лизнул своего соученика, отставного штаб-сержанта Рикки Буна, в его черную голову с ирокезом.

Вообще-то я делал вид, что я пес. Это входило в нашу тренировку: чтобы научиться правильно отдавать команды, мы отдавали их друг другу, как собакам. Рикки проверил мои знания, а когда он наконец приказал «вверх» (собака должна положить передние лапы на предмет, стоящий перед ней), я подумал: «Какого черта, веди себя, как собака!» — и лизнул широкую полосу, проходящую через его голову.

С этого все и началось. Рикки ростом метр шестьдесят три (ну ладно, Рикки, я знаю, что ты читаешь), нет, метр шестьдесят три с половиной, с фигурой растолстевшего шара для боулинга. Он был поручителем, пехотинцем, мечтал зарабатывать отловом преступников; он ни за что не смог бы стерпеть такую глупость. Поэтому поступил, как любой закаленный пехотинец: расхохотался и задумал месть. У Рикки был ирокез и пристрастие к золотым украшениям (а еще очаровательная жена Тэмми, которая терпела и то, и другое, — хотите верьте, хотите нет). Чтобы поставить меня на место, он уморительно изобразил коронную фразу Мистера Ти «жаль дурака»:

— Жаль мне дурака, и этот дурак — ты!

Так просто, восхитительно просто было нам ладить. Но в первые пару дней дружеское общение скорее маскировало наше нервное состояние. Все мы приехали сюда, чтобы заново построить разбитую жизнь, и прекрасно понимали, что будет в случае провала. Естественность пришла, только когда мы определились с выбором собаки. После того как я на второй день настоял, что буду тренироваться со Вторником, мы с ним стали неразлучны — и рядом с этим псом моя жизнь начала замедляться. Лучше я не могу описать спокойствие, снизошедшее на меня. Долгие годы мой разум работал с бешеной скоростью, таща за собой изможденное тело, но Вторник крепко держал меня в настоящем: я всегда касался его, гладил, играл с поводком или ошейником. Тренировка требовала больших усилий, особенно в моем далеко не лучшем физическом состоянии. Я подолгу лежал на диванчике возле кухни, чтобы спина отдохнула. Вторник всегда сидел рядом, почти апатично рассматривая комнату, или же ложился мне на ноги. Ко второму дню у меня появилась привычка касаться пса каждый раз, когда я начинал говорить. Даже тогда это было бессознательное движение. После возвращения из Ирака у меня выработался рефлекс: стоило мне открыть рот, я каждый раз напрягался, — но прикосновение ко Вторнику отчасти давало облегчение.

Так вот, я в шутку поддразнил Рикки. Тот ответил, изобразив Мистера Ти. Его пес Рэйберн в замешательстве посмотрел на хозяина, а Вторник, заметив взгляд Рэйберна, повернулся ко мне, будто спрашивая, в чем дело. Мы с Риком покатились со смеху — и над собаками, и над собой. При этом мы оба касались наших псов для успокоения. Тут вошла Мэри, ведя Реми на поводке, пристегнутом к поясу.

— Если вы, ребята, немедленно не прекратите, — сказала она с улыбкой, — я вас до смерти изобью своими обрубками.

Для Мэри это дорогого стоило. Вряд ли она раньше шутила о том, что потеряла руки. Когда лишаешься конечности в бою, выглядит это очень мерзко. Внезапная, кровавая, невероятно жестокая потеря, а после — длительная и болезненная череда операций и восстановительный период. Мэри потеряла обе руки меньше полугода назад. Ей все еще предстояло несколько операций, ее мучила боль. Девушка пыталась понять, как жить дальше, — а она ведь была так молода, не старше двадцати одного, на вид вообще шестнадцать.

Джаред, ее муж, тоже солдат, приехал с ней в СКВП. Это был крепкий парень, очень тихий, но вежливый. Ни дать, ни взять — пара детей из небольшого городка штага Монтана, неизменно дружелюбные, обычные люди. Часами напролет, клянусь, я подавлял желание обнять их обоих и защитить от этого мира. Все мы это чувствовали, даже Вторник.

Однако Мэри была крепкий орешек. Вот как она писала о своей службе в саперском подразделении: «В меня стреляли, пыряли ножом, били, переезжали машиной, четыре раза взрывали, я была под ракетным, минометным и снайперским обстрелом, мне приходилось зачищать места, где только что убили моих друзей, меня пытался купить какой-то иракец, еще у меня лопнула киста яичника, — а потом самодельное взрывное устройство сработало прямо у меня в руках и оторвало их». Это был перечень травм, ранений и предметов гордости, который может понять только солдат, а выдержать — только очень сильный человек. После такого не сдаются. О таком много не говорят.

И тут на четвертый или пятый день в СКВП Мэри заходит, вальсируя с Реми, и угрожает избить нас с Рикки до смерти… своими обрубками. Это ее слово — «обрубки». Вот он, бойцовский дух американского солдата. Вот оно, свидетельство исцеляющей силы собак-компаньонов. Они наши душехранители. Одно их присутствие внушает ощущение безопасности и спокойствие. Особенно в «медовый месяц», когда ты только что получил собаку и она становится воплощением твоей новой, лучшей жизни. Она дает тебе уверенность, при том что раньше в твоей жизни были только сомнение и тревога.

Но не могу сказать, что в СКВП нам со Вторником было легко. Почти каждый день у меня были пары в университете, поэтому расписание было жесткое. Занятия, занятия, занятия, потом на лекции, потом перерыв, потом еще занятия. Вторник был выдрессирован, а я ничегошеньки не умел, и у нас было всего две недели, чтобы научиться основам новой жизни. Целые часы неудачных попыток вперемежку с короткими всплесками радости от успеха. Вторник знал восемьдесят команд: непросто запомнить столько, по крайней мере человеку. Особенно человеку с ПТСР. И особенно когда Лу все поднимает и поднимает планку.

Когда я наконец выучил «рядом» и «справа» и мы со Вторником мастерски стали вышагивать бок о бок, Лу добавила другие команды.

— Скажи, чтобы он забрался на ящик.

— Стой, Вторник. Хороший мальчик. Запрыгивай.

— Он знает слово «ящик». Можешь сказать «ящик». Теперь скажи, чтобы выглянул в окно.

— Пойдем, Вторник. Хороший мальчик. Рядом. Рядом. Окно.

— Он не знает слова «окно». Как думаешь. Луис, как нам его научить?

— Вверх, Вторник. Это окно. Ок-но. Молодец.

— Теперь попробуй с тростью.

— Смотри, Вторник. Принеси трость. Да, это она. Возьми! Правильно. Апорт! Молодец!

Лу и ее сотрудники изо всех сил старались нас отвлечь. Они открывали двери, когда мы проходили мимо, разбрасывали лакомства перед Вторником (пес должен был их игнорировать). Нам сказали использовать команду «вперед», которая сообщает Вторнику, что последующие команды будут даваться на расстоянии, — а потом отвлекали его креслами-каталками, игрушками для жевания, почтальоном (Лу хотела посмотреть, как Вторник среагирует на незнакомца), другими собаками и зонтиками. Мир — это очень сложная штука, и внезапно раскрывшийся зонтик — это самый безобидный отвлекающий фактор.

На четвертый день, когда Рикки и Эндрю определились со своими собаками, мы начали гулять по территории интерната «Чилдренз Виллидж». На следующий день поехали в фургончике в торговый центр, чтобы поупражняться посреди толпы, а потом вернулись походить вокруг стола в большом зале СКВП, держась неизменной желтой линии. Какая ж это была кутерьма: столько стресса и такая блаженная свобода! Иногда казалось, что мы со Вторником делаем успехи. Порой создавалось впечатление, что мы забываем основные команды, которые три дня назад отработали идеально. Рикки купил Рэйберну кричащий золотой ошейник, и я два дня ходил вокруг него и в меру своих скромных способностей изображал Мистера Ти (к сожалению, это больше походило на Халка Хогана), повторяя:

— Жаль мне собачку, которой придется показываться людям рядом с Рикки Буном.

На следующий день, когда я потянулся, чтобы коснуться Вторника, у меня дрожали руки, и я знал, что только этот контакт с ретривером поможет мне удержаться в настоящем.

Насколько сильно мы продвинулись, я понял, только когда мы поехали на электричке в близлежащий городок — на нашу первую длительную утреннюю прогулку в парке. Знаю, со стороны кажется, что это проще простого, но на самом деле это не так. В парке гуляли толпы народа, и мы со Вторником были несобранны по разным причинам. Я был предельно бдителен и нервничал, а пса привели в восторг белки. Я не смог призвать собаку к порядку, несколько часов провел в состоянии стресса из-за обилия людей, и это серьезно повлияло на мое настроение. Я забыл лекарство в СКВП, приближался полдень, и спина начала болеть, голова закружилась. Я чувствовал, что лекарственных веществ в моей крови почти не осталось, и, когда мы направились к вокзалу, чтобы вернуться в Доббз Ферри, я был в панике и практически без сил — я почти забыл, что Вторник рядом.

Когда подъехала электричка, я был уже на грани. Чувствовал, как пусты мои вены, а мозг словно бился и трепыхался внутри черепа. Мне обязательно нужно было сесть в тот поезд и доехать до лекарства, но у Рикки вышла заминка с Рэйберном. Они не успевали к платформе, а на железной дороге Метро-Норт расписание в середине дня было такое сложное, что никто точно не знал, наша ли это электричка. Поезд затормозил, в ушах нарастало гудение, потом пульсация, потом беспорядочная какофония, когда все начали трещать, стоит ли садиться, или лучше подождать Рикки, или вернуться и обыскать тот дом, или взорвать это здание, или… или… или…

Раньше такая ситуация меня ошеломила бы, привела бы к мигрени, и скорее всего меня бы обильно стошнило. Но в этот раз, вместо того чтобы отключиться, я посмотрел на Вторника. Он спокойно стоял справа и глядел на меня. Ретривер знал, что я взволнован, но это не лишило его уверенности в себе. На самом деле он был сосредоточеннее, чем за все это утро. Пес не подбадривал меня — наши отношения строятся иначе. Он просто ждал, что я приму решение, которое он будет исполнять. И я принял это решение. Вошел в вагон, а все прочие остались на вокзале, и, когда я уселся на свое место, Вторник снова посмотрел на меня. Без сомнения это означало «вот молодец!». Мой пес мной гордился, и я сам стал собой гордиться. Когда вернулись другие, я вольготно устроился на кухне, рядом сидел Вторник, а по кровеносной системе бежало растворенное лекарство.

— И что это вы так долго? — спросил я с улыбкой.

— Я тебя изобью! — пообещала Мэри, замахиваясь культей.

— Тогда возьми лучше стул, — пошутил я, — и сядь.

И тогда Мэри, как всегда, улыбнулась.

Глава 11

ПОДХОДЯЩИЙ ПЕС

Ничто не может затмить свет, льющийся из души.

Майя Анжелу[12]

После электрички я почувствовал себя увереннее. Это была важная проверка, но мне удалось одолеть свою тревогу и с помощью Вторника утихомирить разум. Я ощутил, что после этого пес зауважал меня еще больше, — а может, ему стало комфортнее, когда я сделался его вожаком, и тогда ретривер начал лучше реагировать на мои команды. К началу второй недели обучения мы стали отлично справляться с упражнениями. Погуляйте по кварталу — без проблем. Выключи свет — без проблем. Иди, стой, запрыгни на стул, слезай, подбери трость, иди справа… и это что, все? С этим мы справились бы во сне, даже на нашей крошечной койке с храпящими в трех метрах от нас соседями по комнате — Эндрю и Блу.

Конечно, поведение Вторника оставляло желать лучшего. Ему легко давались команды, но пес все равно то и дело отвлекался. Вместо того чтобы смотреть на дорогу перед собой, ретривер вертел головой и вывешивал язык, если хотел произвести на кого-нибудь впечатление. Мы отрабатывали очередное упражнение: Лу складывала в кучу десять-двенадцать предметов, а я говорил Вторнику принести один конкретный.

— Принеси мячик, Вторник! Хороший мальчик. Теперь принеси носок.

Пес без проблем определял нужный предмет, но после нескольких ходок устраивал круг почета для всех собак и людей в зале: требуемый предмет торчал из его пасти, а уши и длинная шерсть на лапах красиво трепетали позади пса.

— Нельзя ему этого позволять, Луис, — говорила мне Лу. — Ты должен быть боссом.

Лидер в нашей паре определился сразу. Лу всегда повторяет:

— У собаки-компаньона должно быть больше энтузиазма и напористости, чем у хозяина.

Это ее мантра. Вторник проявлял меньше энтузиазма, чем я, но это не его вина. В те две недели ни одна собака не могла быть воодушевленнее меня. Однако в плане напористости мы были идеальной парой. После многих лет офицерской службы у меня был лидерский склад ума и характера; кроме того, я был упрямый, несговорчивый солдат, а Вторник по натуре был отличный второй пилот, подпевала. Он любит веселиться, быть шутником в нашей маленькой стае, и это его качество мне нравится. Я серьезно подходил к тренировке, всегда слушал Лу, но, помимо этого, я видел улыбку Вторника сквозь зажатый в пасти носок и не слишком старался приучить пса к дисциплине. Он был беззаботно-веселой собакой, вызывающей у всех улыбку. Я ведь хотел, чтобы он был собой, так? Ведь именно из-за такого нрава я его и выбрал, так?

Ослепленный счастьем, я не видел проблемы. Вторник выполнял мои команды. Он был внимателен, не отходил от меня, всегда крепко прижимался ко мне в кровати (хотя, возможно, это чтобы не упасть). По сравнению даже с самой любящей, преданной и нежной «обычной» собакой Вторник напоминал присосавшегося к моему лицу осьминога, который туго обвил мне голову своими щупальцами. От этой собаки я не смог бы отцепиться, даже если бы и захотел. Когда я осматривался, то обязательно видел Вторника боковым зрением. Стоило мне сделать шаг, и я чувствовал рывок поводка: это ретривер встал, чтобы последовать за мной. Да что там говорить, он даже в туалет за мной ходил (к счастью, в армии я забыл о том, что такое комфорт и уединение). Вторник всегда был рядом, когда мне нужно было коснуться его, чтобы придать себе уверенности. Он был моим волшебным псом. Я уже полюбил его и зависел от него сильнее, чем от любого другого животного (и от большинства людей) в моей жизни.

Откуда ж мне было знать, что связи у нас еще нет, что, когда собака-компаньон привязывается, она не просто выполняет команды и послушно идет рядом? Мне говорили, что не голос, а поводок — это воплощение связи. Лу сказала мне, что Вторник чувствует все, что я передаю ему через поводок: страх, беспокойство, недоверие, колебание, гордость, силу, уважение и любовь. В конце концов, когда поводок станет не средством контроля, а пуповиной между нами, я сам почувствую эмоции Вторника. Я слышал об этом, но не понимал. Держа в руке поводок, я чувствовал, когда он провисает или натягивается. Чувствовал, когда Вторник хотел пойти в другую сторону, шагать быстрее, остановиться и отдохнуть, — и думал, что это и есть понимание, о котором мне говорили.

Если б я умел считывать эмоции, передающиеся по поводку, я бы, наверное, ощутил… апатию. Хотя нет, не апатию. Я нравился Вторнику — в этом я не сомневаюсь. Ему было в радость находиться рядом со мной, потому что он знал: это приносит мне счастье. Но между нами еще не было связи. Настоящей — не было. Так легко было обмануться во второй день наших занятий в тот момент, когда я увидел потенциал в глазах пса. Легко было представить, что нас свела судьба. Вторник наблюдал за мной. Он знал, что я буду его хозяином. Он меня проверял, он открылся мне одному, сказав: «Вот какой я. Я очень любящий, но мое сердце разбито. Мне нужен человек, который примет меня таким, какой я есть».

Но на самом деле все было иначе. Для Вторника я был просто очередным личным дрессировщиком, как Брендан или Том. Заметьте: я был отличным дрессировщиком, и пес это ценил. В конце концов он проводил со мной все время, даже на ночь оставался. Я давал ретриверу лакомство, когда тот правильно выполнял задание, а ведь он целый год не получал угощений. Я был невероятно нежным. Каждые десять минут становился перед ним на колени и крепко обнимал обеими руками, грубовато встрепывал шерсть на голове и на шее и говорил восторженным, почти дребезжащим голосом, каким обращаются к собакам:

— Ты хороший мальчик, Вторник. Я люблю тебя. Вторник. Ты хороший, хороший пес.

И он это проглатывал. Выпячивал грудь, поднимал голову, губы изгибались в улыбке. Когда я вставал, Вторник распрямлялся и смотрел на меня, готовый к следующей команде. Я применял классический метод одобрения с помощью голоса и прикосновения, но с таким энтузиазмом, какого пес никогда раньше не ощущал. Откуда Вторнику было знать, что я не просто использую очередную технику дрессировки, а ласкаю его от чистого сердца?

Я видел разницу, сравнивая Вторника с другими собаками. Мэри и Реми, например, связь почувствовали мгновенно. Реми не нужна была награда — она и так все бы сделала для своей подруги. А Мэри усовершенствовала дрессировку. Муж обмотал ее плечи двусторонней клейкой лентой, Мэри опустила свои культи в горстку собачьих лакомств, и десять-двенадцать штук приклеились к каждому куску ленты. Когда девушка хотела похвалить Реми, она зубами отрывала награду от скотча и держала во рту. Реми медленно тянулась и с мягкостью, какой я никогда не видел у других собак, смыкала зубы на угощении. Долгий миг они стояли, соприкасаясь губами, а потом Мэри с улыбкой отстранялась. Реми так и лучилась счастьем, ее хвост мощно бил по полу. Именно такую собаку Лу и хотела дать в помощь Мэри: хорошо надрессированное, послушное животное, которое пускает слюни, когда его любят. В первый же миг знакомства Реми протянула руки Мэри и обняла ее, а девушка ответила ей взаимностью. Знаю, знаю: у Мэри не было рук. Как и у Реми. Но когда я говорю «руки», я имею в виду сердце. Сердце, которое война может разбить, даже искорежить, но не уничтожить.

У нас со Вторником были другие отношения. Не в обиду нашим девочкам будь сказано, но мы с ним были слишком сложными натурами для таких проявлений — или, если хотите, раненными в самое сердце. Мы были больше похожи на Рикки и Рэйберна, которые (да не обманут вас одинаковые золотые украшения а-ля чудо-близнецы) все еще на ощупь искали свою связь.

Однако наша связь была покрепче, чем у Эндрю и Блу. Эти двое со скрипом пытались прийти к пониманию. Эндрю был забавный, но очень тихий, флегматичный парень из захолустья штата Миннесота, никогда никого не затруднял, не обременял. Смотрел на диске сериал «Герои Хогана» или «Южный Парк» на сон грядущий и почти все остальное время проводил в четырех стенах. Мне нужен был энергичный пес, которому нравится выбираться из дома и расширять границы своего мира. Эндрю же нужен был спокойный партнер. А еще ему требовалась терпеливая собака, потому что парню недавно ампутировали обе ноги и сделали протезы, и Эндрю еще не научился с ними обращаться как надо.

Блу был из другого теста. В помете Вторника он был вожаком, и ему нравилось быть главным. Если бы хозяин был целеустремленный, энергичный и сильный, Блу был бы для него в самый раз, но флегматичному, неуклюжему Эндрю такой пес не подходил. Несколько раз я видел, как Блу чуть не повалил парня, натягивая поводок, да и команды он выполнял с ленцой. Но Эндрю держался за Блу, даже когда стало очевидно, что ветеран выходит из себя, пытаясь призвать к порядку своевольного пса. Тем не менее несколько дней Лу позволяла этим отношениям развиваться.

Однажды Лу сказала мне:

— Я теряю терпение.

Но это просто обычное брюзжание уроженки Нью-Йорка. У Лу Пикар и терпение, и сердце больше, чем у всех, кого я знаю. В конце концов именно терпение необходимо, чтобы выдрессировать собаку. Терпение — чтобы помочь напуганным искалеченным людям пройти курс занятий, который изменит их жизнь. Только представьте инвалидов, которые входили в эти двери и в отчаянии искали лучшей жизни, но едва в силах были держать поводок. Она помогла им. Подумайте о матерях, которые годами засыпали со слезами на глазах и молились о чуде, которое поможет их больным детям. Лу облегчила эту боль.

Подумайте о таких, как я. Я все поставил на Вторника. Если бы ничего не вышло, вряд ли я смог бы вернуться к прежней одинокой жизни. Я столько надежд связывал с моим будущим псом-компаньоном, что если б вернулся в Бруклин без собаки, это привело бы меня к краху. В лучшем случае я, наверное, стал бы сломленным ветераном, чего так боялся мой отец. В худшем — бездомным или просто умер бы. Лу поняла это, когда выбрала меня для участия в программе. Она знала, что это мой шанс. Она всех нас понимала, вот почему постоянно спрашивала Эндрю:

— Тебе точно подходит этот пес?

— Да, мэм.

Порой мне казалось, что Лу на него давит. Порой я думал, что она зря все время повторяет:

— Тебе подходит эта собака? Ты уверен?

— Я уверен, — раз за разом отвечал Эндрю.

Он не любил вызывать переполох. Не любил привлекать внимание. Думаю, он просто хотел, чтобы Лу оставила его в покое.

К началу второй недели мы взяли собак в кино. Это была награда, но одновременно и непростая задача.

Два часа в темном тесном помещении. Перед нашим уходом Лу отвела Эндрю в сторону.

— Я хочу, чтобы ты взял Джеки вместо Блу.

— Нет, Лу. Все нормально, правда.

— Это кино, Эндрю. Это не обязанность.

Он поколебался.

— Ну ладно.

Когда после сеанса зажегся свет, у них уже была любовь. Целую неделю Эндрю и Блу рвали друг у друга поводок, пытаясь выяснить, кто главный. Два часа — и Эндрю с Джеки уже обнимаются, трутся носами, как влюбленные подростки.

— Пощупай ее уши, Луис, — сказал он мечтательным голосом. — Они такие мягкие!

С Блу Эндрю никогда так себя не вел (хотя, должен признать, он прав: уши у Джеки и в самом деле удивительно мягкие). Думается, такое у парня вообще было впервые в жизни. Уверен, они с Джеки весь сеанс целовались. В переносном смысле, конечно.

Лу знала, что отношения Эндрю и Блу ненормальные, но организация «Щенки за решеткой», спонсор ветеранской программы, ограничила выбор собак. Лу терпеливо ждала, надеясь на лучшее, но в конце концов наплевала на ограничение и выбрала другое животное. Она рискнула финансированием, а возможно, и самой программой, чтобы дать Эндрю собаку, которая ему была нужна.

— Я не могу пообещать тебе «Феррари» и дать «Фольксваген». Я так не работаю, — сказала она мне позже.

Это типичный неромантический образ Лу. Но следующую фразу я запомнил.

— Если я пообещала, что сделаю твою жизнь лучше, то в лепешку разобьюсь, чтобы сдержать слово. И никак иначе.

Вскоре после замены мы ехали в фургончике СКВП на занятие на открытом воздухе, и тут что-то встрепало мне волосы. Я обернулся и увидел, что Эндрю, которому протезы натирали, отогнул протез и чешет под искусственным коленом.

— Убери ногу от моего лица, парень! — сказал я, отпихивая искусственную стопу.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Не моту сказать, что он выглянул из своей скорлупы: Эндрю по природе был тихий. Но после этого случая металлическая нога могла в самый неожиданный момент оказаться в опасной близости от твоего лица.

Насмотревшись, как Эндрю борется с Блу, я стал ценить Вторника еще больше. Я понял, что даже в СКВП нельзя построить отношения с неподходящей собакой. И заметьте: собака не плохая — просто неподходящая для этого человека. Эндрю не был вожаком по природе, поэтому ему нужен был пес, который станет успокаивать парня, когда тот будет рубиться в видеоигры, а не соревноваться с ним за право контроля. После этого я, наверное, раз десять обнял Вторника, думая, как же мне повезло: мне досталась собака, которую я могу любить.

Это не значит, что у нас все было гладко. В конце концов я ненамеренно выбрал сложную натуру: умную собаку, дурашку, которая, посидев между последним рядом кресел и задней стеной кинозала, поняла, что в этом проходе слишком тесно и я не смогу туда пролезть и вытащить хитреца. И что же пес? Стал носиться взад-вперед позади сидений, пока я пытался его поймать, и отказывался выходить. Вот он остановился, нашел что-то съедобное (боюсь даже представить, что именно), но тут же сорвался с места, как только мои пальцы дотянулись до ошейника. Наконец мы поставили людей по краям ряда, и все вчетвером перегнулись через кресла, протянув руки, чтобы схватить пса. Вторник устал от этой игры только через несколько минут. И вот он легкой рысцой выбежал из прохода с беззаботным видом и широченной улыбкой, будто за всю неделю ему не было так весело.

Наверное, на такое поведение можно закрыть глаза в СКВП (хотя Лу со мной обязательно начала бы спорить), но окончание занятий все близилось, и меня все больше беспокоили недостаток внимания Вторника и его шалости, какими бы безобидными они ни казались. Мое отчаяние достигло пика во время поездки в деловой центр Доббз Ферри. Фотограф местной газеты хотел запечатлеть первый выпуск травмированных ветеранов, получивших собак-компаньонов, поэтому мы вчетвером прогуливались перед витринами Доббз Ферри с нашими псами. Остальные воспитанники СКВП, как и положено, шагали спокойно, а Вторник… ну, Вторник есть Вторник. Он выпендривался, скакал вокруг и больше внимания уделял другим собакам и фотографу, чем мне.

Одна из дрессировщиц, видимо, устыдившись поведения моего пса, начала грубым лающим голосом предлагать мне решения. Но я поставил себе цель разобраться с ситуацией по-своему. У меня был целый арсенал мотивационных уловок, от резкой команды до повторения «рядом, рядом», пока Вторник не сосредоточится на мне, но дрессировщица (которая уже не работает в СКВП) была как настоящий сержант-инструктор по строевой подготовке — она настаивала, чтобы я посильнее дернул поводок и таким образом вернул себе внимание пса. Чего-чего, а уж инструкторов по строевой мне хватило по горло, да и Вторнику тоже. Мне совершенно не хотелось удушить собаку, но Вторник отказывался вести себя нормально, а дрессировщица наседала на меня, фотограф ждал — и мой пульс начал ускоряться, я почувствовал знакомую тревогу ПТСР, вползающего в мой разум.

Поэтому я взял перерыв. Встал на одно колено прямо посреди тротуара в центре Доббз Ферри, положил руку Вторнику на загривок и прижался лбом к его лбу. Подождал, пока он не прекратил глазеть по сторонам, а потом начал говорить тихим, спокойным голосом. Не знаю, что именно я ему сказал, но что-то насчет того, что он — мой пес, я — его человек и мы — команда. Я не собираюсь причинять ему боль, но он должен меня слушаться. И тогда я буду любить пса до конца его жизни.

Через несколько секунд я понял, что Вторник слушает. Он пристально смотрел мне в глаза, и на него снизошло небывалое спокойствие. Возможно, та часть его, которая хотела любви, наконец раскрылась. Возможно, он все-таки понял, что у нас с ним что-то новое, непохожее на его предыдущие отношения. Пес прошел через однообразный механический труд, через муштру, его передавали от одного временного хозяина другому, и ретривер каждый раз оказывался в одном и том же состоянии — в одиночестве. Он не знал, что все это время его готовили для меня, но по крайней мере в тот момент понял, что нужен мне. Возможно, и я сердцем и разумом ощутил, что это обоюдная зависимость: я ведь тоже нужен был псу. Наверняка я знал только одно: когда я поднял глаза, все вокруг пялились на нас. Дрессировщики, собаки, ветераны — все. Даже фотограф опустил камеру. Лу Пикар потом сказала мне, что мы застыли на добрых пять минут, хотя я мог бы поклясться, что и полминуты не прошло.

— Что это было такое? — спросила она, когда мы со Вторником встали и пошли бок о бок.

— Теперь все в порядке, — сказал я ей. — Мы поняли друг друга.

Через два дня на электричке направления Метро-Норт мы с ретривером вместе поехали навстречу нашей новой жизни в городе. Не могу вам описать ликование, которое я почувствовал в тот день, легкость, с которой преодолел все этапы путешествия, и оптимизм, с которым смотрел в будущее. Все стало по-другому. Все. Только благодаря Вторнику. У него была небольшая заминка с турникетами в метро (они были такие низкие, шумные, с такими угрожающими «рогатками»), но потом больше двух часов он сидел и шел рядом, как идеально выдрессированная собака-компаньон, спокойно изучая окружающий мир. Но я чувствовал, что ретривер тоже взбудоражен. Чувствовал его радость. Для этого его натаскивали всю жизнь. Нью-Йорк был его Аль-Валидом. Я знал, что нельзя отвлекать пса, когда он работает, но не смог удержаться. На Большом Центральном вокзале я обнял его.

— Теперь только ты и я, дружок, — сказал я Вторнику. — Мы свободны.

Глава 12

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

До меня доходит

Какой-то ураган в твоих словах,

Но не слова.[13]

Уильям Шекспир, «Отелло»

С появлением Вторника жизнь определенно стала лучше. Приятно было, что рядом со мной в квартире есть еще одна живая душа. Лу многажды подчеркивала важность установления связи с собаками, а значит, никому, кроме меня, нельзя было прикасаться к ретриверу и общаться с ним первые два месяца нашей совместной жизни. Для меня это было нетрудно: на самом деле это был идеальный расклад. Вне квартиры я чувствовал себя беззащитным, и теперь у меня появилось отличное оправдание, чтобы сидеть в четырех стенах. Вместо того чтобы выходить из дому, мы со Вторником отрабатывали команды. Когда мне или псу становилось тревожно, будь то днем или среди ночи, мы повторяли «сидеть», «рядом», «апорт», «неси», «обними», «стоять», «голос» — все, кроме «займись делом» (это значит, что пора бы Вторнику справить нужду), пока я не начинал кататься по полу, обнимая Вторника и повторяя, какой он хороший мальчик. В первую неделю мы в основном так и общались. Была б моя воля, я бы месяцами жил в этом коконе.

Увы, реальный мир никуда не делся, и мне нужно было с ним контактировать. Поездки в ветеранский госпиталь стали намного легче после того, как я перевелся в манхэттенский и нашел там хорошего лечащего врача, психиатра и терапевта, но занятия в университете все равно были для меня тяжелой нудной работой, особенно лекции по «Основному курсу репортажа и письму».

Я был недоволен этими лекциями по ряду причин, и ПТСР заставляло меня постоянно думать о них. Наши задания — не журналистика, а бумагомарательство — просто полицейские сводки, бормотал я. Преподаватели слишком много внимания уделяют местным нью-йоркским новостям. Планирование бестолковое и противоречивое. Цели туманны. Двухчасовые дискуссии не стоят трехчасового, ускоряющего сердцебиение и вызывающего клаустрофобию болтания в метро.

Все эти причины были справедливы, но я усложнял ситуацию еще и тем, что отказывался следовать плану курса. В эти два года я с головой ушел во внешнюю и оборонную политику. За один только прошедший год я написал передовицы и авторские статьи для таких крупных газет, как «Денвер пост», «Нью-Йорк Таймс» и «Сан-Франциско Кроникл», о проблемах войны и жизни ветеранов, и с такими глобальными вопросами в голове мне было трудно переключиться на местные законы районирования и дискуссии о том, насколько громким может быть клаксон. Боже мой, думал я, неужели эти люди не понимают, что вообще-то идет война?

Война опять стала для меня глубоко личной проблемой. После того как я уехал из Аль-Валида, провинция Аль-Анбар утонула в пучине религиозной борьбы, и я потерял связь с иракскими друзьями. Несколько раз получал весточки от Али, короткие записки, в которых говорилось, что война на границе превратилась в хаос, а иракцы, которых я знал, погибают один за другим. В 2005 году он написал, что его жизнь в опасности, но я не мог связаться с другом: мой официальный армейский электронный адрес был заблокирован. Весной 2008 года Али снова нашелся теперь с отчаянной мольбой. Его жизни и жизни его семьи постоянно угрожала опасность, поэтому они бежали из Ирака. С 2006 года они жили в грязных трущобах Аммана. Иордания предоставила беженцам полугодовые рабочие визы, но не стала продлевать их, а срок действия визы Али уже давно истек. Он перебивался случайными заработками, силясь прокормить семью, а США раз за разом отклоняли его прошение об иммиграции. Чиновники говорили ему: я не заполнил требующиеся бумаги, поэтому нет никакого доказательства, что Али сотрудничал с войсками коалиции. Я и правда никогда не заполнял документов: ведь Али не был платным консультантом — он работал даром, потому что верил в нас.

В течение лета я писал и звонил разным людям, хлопоча об Али: я вспомнил все связи, которые завел за семнадцать лет военной службы. Письма от иракского товарища я получал через полковника Кристофера М. Хикки, командира моего эскадрона в западном Аль-Анбаре, и через сержанта Эрика Пирси, пулеметчика на моем «Хаммере». Я заручился поддержкой Джина Дьюи, который в первое президентство Буша был помощником госсекретаря по Бюро населения, беженцев и миграции, и (через отца) поддержкой Фреда Шика, бывшего заместителя директора Агентства по международному развитию США (USAID), правительственной организации, предоставляющей экономическую и гуманитарную помощь со стороны США по всему миру.

При поддержке отставного капитана морской пехоты Тайлера Будро, с которым мы занимались проблемами ветеранов, я основал благотворительную организацию по помощи Али и другим иракским беженцам. В августе, за несколько месяцев до встречи со Вторником, пока мои сокурсники писали репортажи о местных проблемах Нью-Йорка, я летал с капитаном Будро и двумя профессиональными журналистами на встречу с Али, чтобы показать общественности положение беженцев. Меня ошеломило их количество — 750 000 человек, расселенных по убогим клетушкам в худших частях Аммана, вынужденных рыться в отбросах, заниматься проституцией и продаваться в сексуальное рабство в массовом порядке из-за того, что у них не было разрешения на работу и основных прав человека. Но еще больше меня поразили американские чиновники, которые не составили никакого вразумительного плана по выходу из этого кризиса.

Али повезло. Отчасти благодаря нашим усилиям его особую визу и прошение о предоставлении убежища утвердили. К моему приезду он ждал только последних документов. Али был такой воодушевленный, радостный, он был так благодарен за наши старания. Четыре с половиной года после нашего расставания были крайне трудными, полными ужаса и лишений, но черная полоса подходила к концу. Военное вторжение в Ирак обернулось не так, как он надеялся, но Али ни о чем не жалел. Он все равно верил в Америку. Все равно ценил наши усилия, даже после бездумных провалов.

Я не испытывал такой радости. Али наконец ожидала награда, хоть и с задержкой в четыре с половиной года, но были еще тысячи других беженцев, которые работали с нами и до сих пор страдали. Помогая нам, они рисковали жизнями своих супруг, детей, родителей, родных и двоюродных братьев и сестер, племянников и племянниц (да, на всех этих родственников распространяется кровная месть). Их старания были жизненно важны для нас. Мы принимали их с распростертыми объятьями, пока нам нужна была поддержка. Потом Америка отвернулась от иракских помощников. То, что я видел в Иордании, было не просто предательство друзей, но предательство американского образа жизни. Мы дали иракцам обещания. Конкретные обещания. Помогите нам — и мы вас не бросим. А теперь нашей национальной целью, похоже, было нарушить данное слово и оставить братьев-мусульман.

Моя мультимедийная презентация под названием «Спасти Али» («Saving Ali») и сейчас доступна в Интернете на flypmedia.com. Пересматривая ее сейчас, я вижу, какое напряжение мы испытывали в то время. Лицо Али на протяжении интервью скрыто тенью, потому что тогда он находился под угрозой кровной мести. Сам я давал интервью явно в когтях ПТСР: на записи заикаюсь, не смотрю в камеру, не могу собраться с мыслями. Глаза выпученные, стеклянные, взгляд несфокусированный, обильное потоотделение, несмотря на кондиционер.

Дело было не только в прошении Али. Во время наших разговоров в Иордании я узнал, что Махер, мой товарищ по оружию, который работал в Иракской пограничной службе, убит. Мой лучший друг среди иракцев, весельчак, каких поискать. На мой взгляд, это был самый ценный советник американской армии в западной части Сирийской пустыни. Он постоянно ездил с нами в патрули, так как понимал клановые и этнические проблемы в этой части мира, показал нам десятки тайников с оружием и боеприпасами. Жизнь у нас была очень напряженной, особенно вне базы, но Махер всегда нас веселил. Помню, как-то раз в радиоприемнике нашего «Хаммера» играла песня Энрике Иглесиаса, а мы с Махером подпевали, как два приятеля-студента по пути на пляж. Пятнадцать минут спустя мы с автоматами в руках стояли в комнате, полной народа, и вытаскивали оружие из тайника.

В 2004 году, незадолго до моего отъезда, Махер женился. Он пригласил меня на свадьбу, но армия не позволила мне покинуть пост. Потом он показал мне снимки. Шурук (по-арабски это значит «сияющая») была привлекательная девушка из Эр-Рутбы, родного города Махера. Молодожены выглядели невероятно счастливыми. Они были молоды, влюблены, собирались создать семью. Через несколько недель кто-то бросил ручные гранаты в их дом, крыша обрушилась, взорвались стены. Это было убийство. Месть за то, что Махер помогал нам в Аль-Валиде. И он, и Шурук погибли.

Каждый раз на лекциях по расследовательской журналистике я вспоминал об этом. Каждый раз, когда мне давали задание изучить какую-нибудь проблему какого-нибудь отдельно взятого района Нью-Йорка, я вспоминал по-настоящему трагические истории о страдании, предательстве, на которые никто не обращал внимания. Ах, так ваш кооперативный совет не доволен графиком вывоза мусора? Между прочим, идет война! Общество разваливается. Тысячи погибли. 750 000 иракцев живут в Иордании, и у них не вывозят мусор, у них нет домов, у них нет визы, которая позволила бы им работать.

И Махер убит.

Что и говорить, той осенью я был не в лучшем расположении духа для занятий расследовательской журналистикой и в особенности для последнего мероприятия семестра — вечеринки в квартире преподавателя: закуски, напитки, презентация наших итоговых групповых проектов. Именно таких мероприятий я до смерти боялся: куча людей, замкнутое пространство и выступление перед публикой. До Вторника я бы затрясся мелкой дрожью и расклеился. Мне пришлось бы два дня пить, набираясь мужества, чтобы пойти на эту вечеринку, и даже тогда вряд ли я заставил бы себя туда отправиться. Но теперь у меня был Вторник. Я, конечно, беспокоился, но был уверен, что выдержу это испытание. Мы были вместе всего несколько недель, но мое мироощущение уже изменилось.

Мы со Вторником приехали первыми. Это был намеренный шаг, чтобы я мог заранее изучить квартиру и выбрать безопасное место, куда можно забиться вечером. Я был трезв как стеклышко и достаточно защищен: рядом был Вторник, а в кармане брюк был спрятан нож. Второй приехала симпатичная девушка в красной юбке-карандаше и, к моему вящему ужасу, первым делом Вторник сунул нос ей под подол. Мы оба должны были держать себя в руках, не делать никаких непрофессиональных глупостей. К тому же мне было ужасно стыдно, особенно после того, как я оттащил Вторника и велел вести себя прилично, а он тут же сунул свою морду девушке под юбку и начал там вынюхивать. Лицо Кристины стало точно в тон ее юбке.

Мы над этим от души посмеялись. Девушка, слава богу, держалась молодцом, а Вторник ее очаровал своими нежными карими глазами. Я даже с минуту поговорил с Кристиной и почувствовал прилив сил, оттого что перенес выходку пса. К несчастью, с этого момента все полетело в тартарары. Я с ужасом наблюдал, как квартира заполнялась едва знакомыми мне людьми (хотя я проучился с ними целый семестр). Я чувствовал, как с каждой минутой становится все душнее. Болтовня гудела в моих ушах, и сосредоточиться было невозможно.

Что еще хуже, двое моих однокашников притащили с собой собак. Наверное, они подумали: «Раз Луис приведет с собой Вторника, значит, и другим можно взять собак». Идиотская мысль. На редкость идиотская. Все равно что заявить: «Раз ты приедешь в инвалидном кресле, значит, всем можно прикатить на мотоциклах». Мне плевать, насколько собака воспитана и любима — в любом случае это не то, что мы со Вторником. Не поймите меня неправильно: я знаю, насколько важны собаки, — но домашнего любимца брать с собой не обязательно, это для удовольствия. Тебе хочется взять собаку на вечеринку, но это не необходимо. А мне Вторник нужен как воздух. Я без него не выживу.

Эти собаки были настоящей катастрофой. Шум и толпа их определенно взбудоражили (как взбудоражат любую недрессированную собаку), псы все время кусали Вторника и тявкали. Конечно, Вторник вырос среди собак, но то были отборные, выдрессированные золотые ретриверы. Эти маленькие шавки абсолютно сбили с толку моего компаньона. Он не знал, как вести себя с ними. Все время оборачивался и глядел на сявок, а они ходили за Вторником хвостом по квартире, даже когда он начал их отпихивать головой, чтобы прогнать. Мне нужно было, чтобы партнер был спокоен и чтобы он думал только обо мне, потому что эта многолюдная комната вселяла в меня панику, — но какое уж тут спокойствие?

Когда подошла очередь нашей группы, я был уже не в себе. Любой, кто посмотрел бы мне в глаза, это понял бы. Они выпучились, остекленели и не могли сфокусироваться. Как будто я нализался — хотя то, что я выпил вина, не имело к моему состоянию никакого отношения. Я был подавлен, чуть не вырубался, тревога настолько поглотила меня, что комната бешено кружилась, а мысли слиплись, как блины: эти повизгивающие собаки, и Али, и душная квартира, и иракские убийцы, и буйные багдадские толпы, и смертники, и наша тупая презентация, и непонятно почему погибший Махер… и тут я встал, чтобы представить первую часть доклада нашей группы, начал, запинаясь, объяснять, что презентация не очень удалась, потому что нам дали недостаточно времени для подготовки.

Кто-то из моей группы выкрикнул:

— Это неправда!

Именно тогда горка блинов покачнулась и рухнула, а мысли полетели во всех направлениях. Неправда? Неправда? Я понимаю, почему он так сказал. Из-за меня его оценка была под угрозой. Но неправда? Этот ребенок просто не знает, как близок я был к тому, чтобы ему врезать, потому что в тот момент все начиная с 2003 года в моем мозгу связалось в единую цепь, и все это было правдой — все, включая то, что преподаватель дал нам недостаточно времени для подготовки продуманной и содержательной презентации. В тот миг отрицание любого из этих фактов было равнозначно абсолютному предательству.

Точно не знаю, что случилось дальше. Больше года я вообще не помнил этого вечера, так что настоящая последовательность событий мне неясна. Я знаю: мы поспорили, а потом мы со Вторником ушли. Думаю, презентация продолжалась. Я сдал зачет, но через несколько дней, когда мой разум прояснился, я отказался от курса расследовательской журналистики и вместо этого записался на газетную и журнальную периодику.

Вторника я ни в чем не виню. Если уж на то пошло, я виню преподавателей за то, что они поставили меня в невыносимое для меня положение: и себя самого за то, что повел себя не умнее, чем окружающие: и двух этих собак — в первую очередь этих визгливых собак за то, что они отвлекли нас со Вторником от задачи. Душная квартира, толпа, глупые псы. Это было слишком тяжелое испытание, тем более что наши отношения длились всего несколько недель. Захлебываясь воздухом в метро по дороге домой, я говорил себе: если мы не будем усложнять, у нас все получится.

Глава 13

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

Я же пойду и отца моего испытанью подвергну —

Сразу ль меня он узнает, как только увидит глазами,

Или, так долго пробывши вне дома, я буду не узнан?

Гомер, «Одиссея».[14]

Тот вечер я похоронил на задворках своей памяти. Непросто было справляться с ПТСР, но что-то подсказывало мне: чтобы выжить, нужно избавиться от черных мыслей. Мой разум и так был полон воспоминаний об Ираке и о том, как мы предали Али, Махера и многих других. Еще той осенью меня все больше волновал Афганистан, я даже опубликовал материал о «бесконечном кошмаре армейских миссий» в этой стране. В статье говорилось, что планом Маршалла, союзническими усилиями по переустройству Европы после Второй мировой войны, руководил Госдепартамент США. А переустройством Ирака из-за несвоевременных и некомпетентных действий Госдепа управляла армия силами солдат. Я столько своего времени посвящал военной катастрофе — как настоящей, так и гипотетической, что в жизни мне как никогда необходима была стабильность.

Кроме того, мы со Вторником готовились к одному заданию, куда более важному, чем занятия в университете. Мы собирались поехать домой и провести День благодарения с моей семьей.

Семья всегда была краеугольным камнем моей жизни. В армию я пошел не из-за семейных проблем и не для того, чтобы сбежать из дому. Благодаря Рональду Рейгану и его видению великого общества, основанного на нравственности и усердном труде, я поступил на государственную службу. Когда Америка нуждалась в нас, Буш сказал людям покупать стиральные машинки (занимайтесь своими делами, а войной займутся военные), а Рейган, как и Кеннеди до него призывал нас подавать личный пример. Я выбрал армию, чтобы послужить обществу. Наверное, это был мой ответ отцу. Он был экономистом и боролся с диктаторским режимом на Кубе с помощью слов и цифр. Подростком я участвовал в уличных гонках, организованных в качестве протеста против Кастро, и поддерживал движение «Эрманос аль рескате» («Братья спасения»), которое поддерживало попытки кубинского народа освободиться от диктатора активными ненасильственными мерами. Хотя папиных методов я не одобрял, но никогда не ставил под сомнение его прямоту, ум и честь. Этим человеком я восхищался. Взрослея, я хотел стать похожим на него, но только по-своему.

Когда я вернулся после первого срока в Ираке, из всех людей я хотел видеть только родителей. Для меня они и были душой Америки.

Но родители не прилетели, чтобы встретить меня в бывшем арсенале в Форт-Карсоне, как все другие семьи. Здесь я сам был виноват. Сказал, что не нужно лететь так далеко, ничего страшного, если я приеду к ним в Вашингтон через несколько недель. Зря я так. Сойти на землю с транспортного самолета после участия в военной кампании было сильным переживанием — одновременно воодушевляющим и сбивающим с толку. Я был переполнен ощущением легкости и радости. Все побежали скорее обнять своих жен, мужей, детей, девушек, родителей, а я пробирался сквозь толпу в одиночестве и чувствовал, как моя радость превращается в разочарование. Я был отрезан от мира, который узнал в Ираке, но так как никто не пришел встретить меня здесь, дома, то частью этого мира я себя тоже не ощущал. Я все шел и шел один с территории бывшего арсенала под яркое солнце Колорадо.

В конце второго срока я не просил родителей встретить меня. Даже не могу сказать почему. Наверное, мне просто никого не хотелось видеть, даже их. К тому времени я стал другим человеком. Изолированным. Тревожным. Постоянно думающим о войне и о прошлом.

Наверное, я не совсем еще вернулся, из-за этого и не хотел встречаться с людьми, которых всегда любил. Как бы я ни прятал свои шрамы от родителей, они все равно все знали. Родители всегда знают. Поэтому мой папа в момент слабости отрезал:

— Ты не станешь одним из этих сломленных ветеранов.

Он не узнавал собственного сына, и ему было страшно.

Через несколько недель он отправил мне электронное письмо, призывая одуматься. Помимо прочего он писал:

«Я поражен, огорчен и обеспокоен (и не только)… Я глубоко убежден, что ты принял неверное решение (отказавшись от места в Нью-Йоркском агентстве по управлению в ЧС), которое может сильно повлиять на твое будущее — и отнюдь не лучшим образом. Некоторые симптомы меня крайне тревожат: например, я считаю (и настаиваю!), что ты напрасно присоединяешься к группам ветеранов-инвалидов. Моему волнению есть несколько причин. Первая: я полагаю, что многие члены таких групп (хотя они поддерживают друг друга) в конце концов попадают в ловушку — порочный круг: помогают один другому извлечь максимальную выгоду из льгот по инвалидности. Тем самым они усугубляют свою немощь и подпитывают желание жить на подачки государства, вместо того чтобы преодолеть инвалидность. Вторая причина: я также думаю, что члены таких групп утягивают друг друга в пропасть, к „наименьшему общему знаменателю“ наподобие слабейшего звена в цепи».

Я ответил восемь часов спустя, в полвторого ночи, и мне кажется, что это мое письмо, как ничто другое, подводит итог выбранному мною после Ирака жизненному пути:

«Папа, я понимаю твои доводы, ценю прямоту, заботу и любовь. Многое из того, что ты говоришь, здраво и разумно. Я определенно не собираюсь скатиться к наименьшему общему знаменателю жизни. Я закрывая глаза на проблемы, которые значительно ослабляют мою способность и возможность преуспевать и жить счастливо.

Я стараюсь быть честным с собой, чтобы выйти из этой ситуации. Для этого я должен идти не по пути наименьшего сопротивления (отрицания), а по тернистой тропе, которая, я знаю, поможет мне развиваться.

Хотя тропа, на которую я сейчас ступил, вызывает у меня определенный страх, я ощущаю больше спокойствия, а следовательно, больше уверенности: я смогу двигаться дальше в соответствии с тем, что собираюсь сделать и каким хочу стать.

Я не жду, что ты в полной мере поймешь меня, потому что мои переживания для тебя — всего лишь личные истории. Но для меня это кровь, пот и слезы, которые поглощают все мое существо…»

Наверное, со стороны мое письмо казалось рассудительным, но на самом деле меня всего трясло. Не думаю, что отец когда-нибудь поймет, как больно мне было потерять его уважение. После этого я будто провалился в кроличью нору. Выразив родителям свое «фи», отправив им письмо о зачислении в Колумбийский университет, я не общался с ними несколько месяцев. Не предупредил, что не приеду на День благодарения. Просто не явился. Небывалый случай для семьи Монталван! Наверное, поэтому в те выходные я залил шары «Бакарди», размышляя над тем, как бы хорошо было заснуть и больше не просыпаться.

Несколько недель спустя, 15 декабря 2007 года, я получил еще одно электронное письмо от отца, в нем говорилось:

«Я был у психиатра, которого мне порекомендовали, чтобы попытаться понять, что между нами произошло. Мы проговорили час, и он посоветовал мне литературу и пару сайтов — все это я изучил.

Хотя я все еще не слишком хорошо понимаю, но теперь осознаю, что не следовало отправлять тебе это письмо, и прошу прощения. Я уважаю твое решение (больше со мной не разговаривать), но если захочешь помочь мне понять, звони в любое время».

Это был серьезный шаг навстречу. Латиноамериканцы поколения моего отца не ходят к психотерапевтам. Никогда не говорят: «Я не понимаю. Пожалуйста, помоги мне». И очень редко извиняются. На следующий день мы созвонились. Не помню, что именно мы говорили, но, услышав его голос, я ощутил колоссальное облегчение. «Можешь рассчитывать на меня… это наша общая беда», — написал он мне следующим вечером. Над этой строчкой я заплакал, сидя в своей необставленной квартире.

Я был в замешательстве. Я все еще злился на отца, но он протянул мне руку, а я ужасно скучал по родителям. Я не мог и подумать о том, чтобы пропустить Рождество в кругу семьи, и не только потому, что боялся еще один праздник провести в пустой квартире на пару с бутылкой. Так что за два дня до Рождества я поступил так, как всегда делал, когда мне нужна была помощь, — позвонил отцу Тиму, священнику-иезуиту из Калифорнии.

Мы познакомились по телефону после моего второго срока в Ираке, весной 2006 года. В то время он не работал на вооруженные силы, но мне его посоветовал друг — такой же солдат, как я. Одно из неофициальных предложений:

— Я знаю, каково тебе, парень, а он может помочь.

Я вырос в католической семье, поэтому без колебаний могу сказать: отец Тим — идеальный священник. Он знает, что такое служба, так как был капелланом при колледже по подготовке офицеров резерва, и еще он был очень образованный человек. У него пять ученых степеней, в том числе доктора философии по нейробиологии, поэтому он понимал, как травмы мозга влияют на мои действия, мысли и самоконтроль. Когда-то отец Тим был алкоголиком. Он тридцать лет упорно работал над 12-шаговой программой, чтобы избавиться от зависимости, — и работает до сих пор каждый день, потому что алкоголик, как и страдающий ПТСР, не может исцелиться полностью. Он очень сострадателен. Очень терпелив и тактичен. Возможно, из-за своего прошлого священник никогда не осуждал мой выбор и мои ошибки. Он слушал. Предлагал выход, но и направлял меня к моим собственным решениям. Глубоко верующий, отец Тим делился со мной своими убеждениями, но никогда не принуждал меня соглашаться и не делал это обязательным условием получения его помощи. Не знаю, со сколькими солдатами он говорил в тот период. Наверное, их были десятки, а то и больше, но все же этот человек всегда был на связи, и днем, и ночью. Я звонил ему в самые тяжелые моменты, часто в четыре часа утра, но он никогда не отказывал мне. Были месяцы, когда мы с отцом Тимом разговаривали каждый день, но он никогда не жаловался.

Когда я рассказал ему о письме папы, он дал мне простой совет:

— Поезжай домой.

Я приехал без предупреждения в разгар Ноче Буэна, нашего традиционного ужина в сочельник. Мама обняла меня, ее щеки блестели от слез. Тяжело было видеть боль и страх на ее лице и осознавать, сколько страданий ей приносит мое состояние. Когда меня обнял папа, я увидел, что он тоже плачет. И тогда я не выдержал, потому что никогда не видел отца в слезах. Это еще одно табу для латиноамериканцев его поколения.

— Прости, — сказал он, но мне не нужны были слова.

Мы обнимались, два здоровенных мужика выше метра восьмидесяти, плакали друг у друга на плече, и больше ничего не нужно было.

Не скажу, что потом все стало легко и просто. Неправда. Я все еще был в тисках ПТСР, и общение с людьми, даже с мамой и папой, духовно меня выматывало. Поэтому я редко разговаривал с родителями в течение следующего года. У меня просто не было сил: то университет, то Бруклинский госпиталь. Но я больше не ненавидел родных. Больше не думал, что они против меня, как армия и общество в целом. Я больше не чувствовал, что отец меня предал. В начале мая 2008 года, незадолго до стычки в метро, я был совсем на пределе. Запутался в бюрократии госпиталя УДВ и отчаянно нуждался в медицинской помощи. Я позвонил папе. Он приехал в Нью-Йорк и пошел со мной на тяжелую для меня встречу с правлением больницы. Даже после этого я не получил ухода, который мне требовался, но присутствие отца помогло мне сохранить разум. Он понимал. Он был на моей стороне.

Поэтому моя поездка в Вашингтон в 2008 году на День благодарения не была рискованной, но тем не менее очень важна для меня. Именно к родителям я в первую очередь обращался в поисках духовной поддержки, поэтому хотел, чтобы они полюбили Вторника. Больше того, я хотел, чтобы Вторник их поразил. Я знал, что они скептически отнеслись к приобретению собаки. Когда я сказал папе, что мой пес знает восемьдесят команд, тот только отшутился:

— Ого! Ты и сам-то столько не знаешь.

Мама ничего не сказала. Она даже отчетливее папы понимала серьезность моего состояния, потому что знала меня лучше, чем кто бы то ни было. Она видела, как я пытаюсь снова приспособиться к жизни в США, читала мои записи и знала, что прошлый День благодарения я напился, спрашивая себя, выполнит ли правительство свои обещания, пока еще не слишком поздно. Мама видела, насколько я изменился, и была в ужасе. Просто в ужасе.

Она не верила, что Вторник решит мои проблемы. Ее сын страдал психическими и физическими расстройствами. Он был один. Возможно, подумывал покончить с собой. Мысль о том, что собака — какая-то собака! — может избавить его от всего этого, казалась ей нелепой. Мама не понимала, как Вторник умеет помогать. Никогда не поймешь, насколько сильно собака-компаньон влияет на жизнь инвалида, пока не увидишь, как она помогает удержать равновесие, успокаивает и выполняет поручения. Такой пес коренным образом меняет повседневную жизнь.

Но кроме того, моя мама не собачница. Ей никогда не нравился мой огромный шнауцер Макс. Она не понимала, как много он значил для меня. Видела только шерсть и грязь. Мама не осознавала, насколько дружба животного может повлиять на твою психологию и настроение… или облегчить одиночество и боль.

Я хотел убедить ее, что взять себе Вторника было хорошей идеей. Я хотел, чтобы мама не волновалась обо мне и не думала, что я упускаю лучшие возможности из-за веры в собаку. Я ходил на терапию — как на индивидуальную, так и на групповую, с другими ветеранами — и регулярно принимал более двадцати разных лекарств от своих разнообразных расстройств. Вторник был дополнением к этим видам лечения, и его присутствие кардинально все меняло. Я рассуждал так: если я сумею в этом убедить такого скептика, как мама, то почувствую больше уверенности в своих шансах на успех. А уверенность — это немало.

Та поездка в Вашингтон ярче всего подтвердила необходимость Вторника. Видите ли, он любит поезда. Так сильно, что, наверное, в прошлой жизни был проводником. Для меня это было чрезвычайно важно, потому что при моем финансовом положении мне приходилось до университета добираться на метро. Подземка была настоящим кошмаром для моего мозга, подточенного ПТСР: я сжимал кулаки и напрягался, у меня начинались приступы клаустрофобии в этом туннеле, полном лиц, в выражениях которых мой разум маниакально искал признаки злого умысла. А Вторника все это приводило в восторг. Я ненавижу спускаться в метро, а Вторник скачет по платформе, ожидая представления. Когда приближается поезд, он оживляется, подходит к краю, чтобы заглянуть в туннель, возбужденный и внимательный. Когда поезд проходит мимо, пес резко поворачивает голову, язык вываливается из пасти, пес делает пару шагов, будто его утягивает следом. Ему нравятся экспрессы, которые не останавливаются на станции, особенно те, что едва замедляют ход и почти на полной скорости с бешеным лязгом несутся мимо. Он всегда наблюдает за последним вагоном, пока тот не скроется из виду, а потом оборачивается ко мне с удивленным выражением, словно только что увидел ракету, улетающую на Луну.

На самом деле ездить в метро вовсе не забавно. Там воняет, полно людей, вагоны дергаются и грохочут в непредсказуемом ритме, тормоза дико визжат на каждой остановке. Весьма мудро было ввести запрет на провоз животных: сомневаюсь, что большинство собак такое выдержит. Один мой знакомый ветеран как-то раз взял в метро кошку в сумке-перевозке. Когда он сошел с поезда, до смерти напуганное животное было мокрое от собственной мочи. Думаю, поэтому в метро такой жуткий запах. Наверное, тот же запах Вторник чует, проходя мимо великого собачьего общественного туалета, известного как пожарный гидрант. Конечно же. Вторнику он нравится.

Ему нравится все. Вот что поразительно в этой собаке. Даже в метро, где он сталкивается с вонью, толпами, грубыми ньюйоркцами и моей сумасшедшей тревогой, Вторник, похоже, наслаждается. Чаще всего я сажаю его перед собой на полу, его плечи меж моих колен. Пес напряженный и бдительный. Он мой физический барьер, я могу в любой момент дотянуться до него, если вдруг понадобится. Ретривер, кажется, ничего не имеет против. Чем больше я волнуюсь, тем спокойнее становится Вторник, и нигде он не бывает таким спокойным, как в метро. Пес может неподвижно просидеть двадцать минут подряд, если нужно. Однако до университета нужно ехать дольше часа, и в конце концов он устает сидеть в одной позе. Если народу не очень много, я позволяю ему лечь на пол или же повернуться ко мне и положить голову на колено — между станциями, когда ему не наступят на хвост. Если вагон битком набит, я сжимаю его коленями и склоняюсь к псу, обхватив за шею и шепча на ухо. Со стороны кажется, что я сдерживаю собаку, чтобы защитить других пассажиров, но на самом деле я обнимаю Вторника, чтобы самому успокоиться.

Поезд до Вашингтона был совершенно другой. Как только поезд появился на станции, сияющий огнями, состоящий из десятков вагонов, язык моего компаньона вывалился из пасти и вся задняя часть тела начала вилять из стороны в сторону. Наверняка Вторник подумал, что мы собираемся в СКВП, потому что только туда мы ездили на настоящей электричке, но не выразил никакого разочарования, когда понял, что мы направляемся в другое место. Просто спокойно лег под большими двойными сиденьями, поднимая голову всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. Моему компаньону очень понравился проводник. Когда мужчина подошел прокомпостировать билеты, пес наблюдал за ним, подергивая бровями. В конце концов где-то в южном Нью-Джерси мягкое постукивание колес убаюкало ретривера. Время от времени он забирался ко мне на сиденье убедиться, что все в порядке, часто задерживался минуты на две, и мы оба глядели в окно на проносящиеся мимо деревья, линии электропередач и маленькие дома Нью-Джерси и Мэриленда. Когда мой большущий пес лежал возле меня, прижавшись теплым телом к моей руке, чувство было очень приятное. Но в нем не было необходимости. Уже само осознание, что он отдыхает под моим сиденьем, смиряло мой разум.

Поразительно, насколько удобно и естественно мы оба ощущали себя в родительском доме. Задний дворик огорожен, поэтому я отпускал Вторника побегать и играл там с ним, как только появлялась пара свободных минут. Псу очень понравилось спать со мной в большой спальне наверху, а еще (как и всем нам) ему понравился запах маминой стряпни. Вторник мгновенно поладил с папой, который порой очень строго судит о характере. В первый день, когда папа читал газету, ретривер тихонько подкрался сзади и пропихнул голову под согнутую руку отца.

— Не гладь его, — предупредил я, когда папа рассмеялся.

Просьба была странная, я знаю, но Лу вбила мне в голову, что по крайней мере первый месяц никто не должен общаться с моим компаньоном. Не гладить, не похлопывать, не разговаривать, не отвлекать Вторника, когда он работает (а работал он, конечно же, все время). Рику и Мэри, с которыми я проходил двухнедельный курс в СКВП, нельзя было даже своих супругов подпускать к собакам. Это не домашние любимцы, а наши системы жизнеобеспечения. Связь с ними для нас чрезвычайно важна, и Лу не хотела, чтобы что-то мешало созданию партнерского мироощущения, без которого мы не смогли бы добиться успеха.

Поэтому эта фраза была лейтмотивом в те выходные.

— Не гладьте Вторника.

— Не гладь Вторника.

— Прости, но гладить Вторника нельзя.

Моя сестра приехала из Нью-Йорка с двумя детьми. Они обожают собак. Им я эти слова повторил, наверное, раз пятьдесят. От меня до Кристины всего одна станция метро, но мы никогда не навещали друг друга. Я говорил себе: у нее семья, не нужно вмешиваться. Если честно, я не хотел с ней встречаться. Она меня не понимала: подозреваю, что я ее разочаровал. Возможно, она меня даже побаивалась. И тут я являюсь домой, абсолютно сбив с толку ее детей.

— Почему нельзя погладить Вторника, дядя Луис?

— Потому что это не обычная собака. Он мой пес-компаньон. Он работает на меня. Вот почему на нем красный жилет, видите? Он очень умный. Приносит мне ботинки и поддерживает меня на лестницах. А еще напоминает принять лекарства.

Наверное, они подумали, что я совсем выжил из ума.

Сложнее всего было с мамой, но я не давил на нее, чтобы она благосклонно отнеслась ко Вторнику. Конечно, я в первый же вечер показал, как он умеет включать и выключать свет. По моей команде он открыл кухонный шкафчик («открой»), взял свою миску («возьми»), а потом поставил ее на стол («вверх», «тянись», «положи»). Я не пытался убедить маму, просто хотел, чтобы она увидела, насколько Вторник необыкновенный пес. Он был ухожен. Лаял, только если я командовал «голос». Просидел тихонько под столом весь ужин в День благодарения, и только изредка клал нос мне на колено, вежливо прося кусочек индейки. Стоило мне один раз запретить, и Вторник больше не ходил по любимому маминому половику, а для нее это, наверное, был самый важный трюк.

Пес глубочайшим образом изменил мою жизнь, и я знал, что однажды мама это поймет. Я больше стал думать о настоящем и меньше поддавался губительным мыслям. Спал крепче. Стал более общительным. Более уверенным в своем теле. Что мама особенно оценила, я стал меньше пить. Куда меньше. Естественно, я пригубил вина в День благодарения, но у меня пропала потребность в спиртном. Я не пытался утопить свои проблемы в алкоголе или же с его помощью угомонить свои мысли. Я мелкими глотками потягивал вино за компанию, и, думаю, уже за это мама могла бы поблагодарить Вторника. Это дало ей надежду.

— Воспитанный пес, — сказала мама, когда мы уезжали.

Это была не любовь и не совсем уважение, но в устах женщины, которая давала мне в детстве бесконечные уроки манер, это многого стоило.

— Спасибо, Вторник, — сказал я в поезде по пути домой, положив руку ему на плечо, как старому приятелю.

Никогда не поймешь, насколько тебе хочется одобрения со стороны родителей (даже если тебе за тридцать), пока его не потеряешь.

Глава 14

ВТОРНИК ДЫМИТСЯ

У каждой собаки свой праздник бывает.

Джонатан Свифт

В течение долгих зимних каникул в Бруклине я обосновался в своей квартире нью-йоркского стандарта с собакой загородного стандарта. В порыве опустошившего кредитку оптимизма приобрел двуспальную кровать, чтобы мы могли спать вместе. Она заняла целую комнату из двух имеющихся, поэтому я стал использовать ее в качестве рабочего места, когда искал информацию о войне и, в частности, о Нью-Йоркском региональном отделении Управления по вопросам пособий ветеранам. Жертвами его неэффективности и коррупции стали я сам и тысячи других ветеранов (в том ноябре начальник этого отдела получил условный срок за халатность). Ежедневно дрессируя Вторника, я заодно научил его не залезать ко мне на кровать, когда я работаю, и сразу же приобрел привычку похлопывать ладонью по стеганому одеялу и говорить: «Запрыгивай, Вторник. Запрыгивай, здоровяк». Он запрыгивал и прижимался ко мне. Сначала я гасил свет, через несколько часов выключал компьютер, и тогда пес ложился рядом, и я ощущал его жаркое дыхание на своем лице. Я всегда обнимал его и разговаривал с ним. В ответ он мягко тыкался носом, пока я не засну. Потом он уходил и сворачивался на подстилке на полу.

Мне не хватало его тепла, но в остальном такое положение меня устраивало. Я знал, что Вторник всего в нескольких шагах, он наблюдает и прислушивается ко мне. Каждый раз, когда я просыпался от кошмара, дезориентированный, судорожно соображая, где я: в Сансет-Парке, в Аль-Валиде или в разбомбленном доме где-то в южном Багдаде, — Вторник стоял возле кровати и ждал, когда я протяну руку, чтобы коснуться его. Бывало, лежу без сна и разглядываю потолок, слушая его дыхание и подстраивая течение мыслей под его мерный ритм. Через несколько минут Вторник зашевелится, две лапы опустятся на край кровати, а потом я почувствую тепло его дыхания. Он всегда знает, когда я не сплю.

Я купил ему собачьи игрушки и резиновые мячики, чтобы ему не было скучно. Я не готов был выходить во внешний мир, да к тому же стояла зима, а ближайший парк находился в пятнадцати кварталах. Поэтому в свободное от повторения команд время я сидел на диване и бросал теннисный мячик в стену гостиной. Вторник любил гоняться за чем-нибудь, но комната была слишком маленькая, для пса четыре шага от стены до стены. Но Вторник умная собака и быстро наловчился: два легких шага для разбега, потом небольшой прыжок, оттолкнуться от стены, развернуться, шибануть задницей по штукатурке, а потом прискакать ко мне, цокая когтями. Пес легко мог проделать такой трюк тридцать… черт, да все пятьдесят раз кряду — ему это не надоедало. Не лучшее упражнение, но Вторник всегда возвращался ко мне, держа хвост пистолетом, с теннисным мячиком — или носком — в зубах. Ретривер приносил мне ботинки и носки каждое утро, чтобы мне не приходилось наклоняться и напрягать спину. Сколько раз до Вторника я тянул себе спину, нагнувшись за ботинками, — сколько дней было непоправимо испорчено, не счесть. А теперь вместо дней непоправимо портились носки. Пес любил с ними играть, пока нес мне, и в половине случаев я деликатно засовывал покрытые слюной носки в армейские пустынные берцы.

Не считая поездок в университет и госпиталь, если я и выбирался из дому, то обычно ночью. Большинство жителей Сансет-Парка остерегались выходить после двенадцати, потому что уровень преступности в окрестностях достаточно высок. Групповые нападения и квартирные кражи со взломом случались нечасто, но компании парней, без дела шатающихся по Пятой авеню и другим торговым улицам, ночью выглядели еще более пугающими и агрессивными. Обыватели считали, что с теми, кто за полночь бродит по Сансет-Парку, лучше не связываться.

А меня ночь ни капли не смущала. Я не беспокоился об угрозе нападения. В конце концов меня к этому готовили — а что может быть хуже Багдада? — и мне нравились опустевшие улицы. Сложнее всего для меня было ходить по ним днем, когда повсюду люди.

Основной признак ПТСР не страх. Глубочайшее заблуждение. Основной его признак — предельная бдительность. Психологи еще называют ПТСР реакцией «бороться или бежать», потому что мое расстройство по сути — это чрезвычайно возбужденное состояние, в которое обычные люди входят, когда внезапно подвергаются опасности: кровь приливает к голове, мышцы напрягаются, а дыхание замедляется. Ты находишься в режиме выживания, готовый драться или спасаться бегством. У обычных людей это длится всего несколько секунд, но у ветеранов вроде меня, психически изувеченных в бою, такое возбуждение сохраняется практически постоянно.

В революционной книге о ПТСР «Ахиллес во Вьетнаме» один ветеран отругал своего терапевта (автора книги) за то, что тот не замечает окружающего мира. Они множество раз проходили по одной и той же улице, но терапевт никогда не обращал на это внимания. А вот ветеран не только наблюдал за врачом — он знал все его привычки и особенности.

В Сансет-Парке я себя чувствовал точно так же. Большинство людей шагало по улице, не замечая мира вокруг. Я видел это в их глазах, одновременно завидуя их безрассудному ощущению безопасности и ужасаясь такой беззаботности. Я изучал каждого прохожего, исследовал выражение лица, язык тела, обращал внимание на то, как они держат руки, как одеты, куда смотрят. Если человек дважды бросал на меня взгляд, я видел в нем потенциальную угрозу и запоминал не на ближайшие пять минут, а на несколько дней и даже недель.

Дело было не только в людях. В таком чрезмерно настороженном состоянии я очень остро чувствовал окружающую среду. Видел все в мельчайших подробностях. Различал отдельные звуки четче, ловил единичные запахи в густом нью-йоркском воздухе. Запах бензина и ила в сточных трубах, резкий аромат ближневосточных специй мгновенно увлекали меня обратно в Ирак. Я не видел Ирак. Большинству ветеранов вроде меня не кажется, что они вдруг попали в гущу сражения, у них не бывает зрительных воспоминаний наподобие отрывков фильма. Я испытывал ощущение, что я там: адреналин, предельная бдительность, чувство неминуемой опасности. Мой мозг цеплялся за каждое движение в окнах верхних этажей, просчитывал возможные варианты, а глаза оглядывали дверные проемы, припаркованные машины и мусорные контейнеры. Особенно мусорки. В них всегда полно бутылок и оберток. Идеальное место для самодельной бомбы.

Большинство ненавидит крыс. А Вторник их обожает. Он высовывается далеко за край платформы в метро, чтобы получше разглядеть грызуна. В списке самых возбуждающих объектов крысы занимают третье место с небольшим отрывом от поездов и белок. Живые крысы меня не волновали. Они безвредны. Однако при виде мертвой я начинал нервничать. В Ираке повстанцы прятали самодельные взрывные устройства в тушках животных, поэтому к трупам я никогда близко не подходил.

А еще банки из-под газировки. Мятежники могли в такую запихнуть достаточно взрывчатки, чтобы лишить человека рук и половины лица. Они все время так делали. В Сансет-Парке мой разум постоянно искал банки из-под газировки. Я их не сторонился (это ведь сумасшествие — переходить через дорогу, чтобы держаться подальше от алюминиевой банки?), но отдавал себе отчет, где они лежат, и не собирался приближаться.

Все это происходило на бессознательном уровне. Где-то глубоко в мозгу загорались миллисекундные вспышки, но эти предупреждения не оставались в подсознании, как у обычных людей, а взбаламучивали мои мысли. Мой разум на скорости тысяча миль в час мчался в дюжине разных направлений, стоило мне выйти на людную улицу. Отсюда и беспокойство; потому я и проверял, проверял, проверял без конца, пора ли мне действовать.

Лекарства помогали и снимали напряжение лучше, чем алкоголь. Но ничто не успокаивало меня так, как Вторник. Достаточно было видеть, как он спокойно идет в нескольких шагах впереди, чтобы утихомирить разум. В конце концов пса учили обращать внимание на необычное и предупреждать меня при малейшем признаке угрозы. Я боялся несуществующей опасности, но краем глаза видел ретривера и думал: «Вторник спокоен, а значит, ничего там нет, все в порядке».

Конечно, пес не всегда был спокоен. Он никогда не паниковал, но порой отвлекался, особенно в первые месяцы. Это можно понять. Разве может собака, даже такая выдрессированная, как Вторник, не отвлекаться на пронзительную музыку, мигающие огни, проезжающие мимо машины и толпу на Пятой авеню Сансет-Парка? Многие собаки-компаньоны не приживались в Нью-Йорке: слишком много раздражителей. Слишком много бетона вместо травы. По меньшей мере это непростая задача.

Вторник терял сосредоточенность, и от осознания сложностей его положения мне легче не становилось. Когда пес отвлекался, я ощущал неуверенность. Это уж потом я научился считывать реакции собаки. Начал различать, когда он витает в облаках, когда его просто что-то заинтересовало (Белка! Пахнущее мочой дерево!), а когда он насторожен и ожидает опасности. Понимание эмоций Вторника успокаивает меня, потому что псу я могу доверять. Теперь я хожу по улице невнимательный и беззаботный, потому что верю: Вторник предупредит меня об опасности. А вот в первые месяцы, пока я не научился доверять его инстинктам, самым большим подспорьем было просто то, что пес рядом. Он был моим головным дозорным, шел чуть впереди, символически указывая путь. Он был буфером между мной и миром, а еще отвлекающим фактором. Если кто-то собирался посмотреть в мою сторону, в большинстве случаев он сначала смотрел на Вторника, и это приносило облегчение.

И все же я предпочитал ночь, особенно зимой, когда слишком холодно и никого не прельщают долгие прогулки. В том декабре по ночам я одевался, натягивал на Вторника жилет собаки-компаньона и шел в ночной супермаркет или в винный, где перегородка из пуленепробиваемого стекла избавляла меня от необходимости общаться с людьми. Приятно было пройтись: воздух свежий, Вторник скачет рядом, счастливо разминая лапы после долгих часов в четырех стенах. Полагаю, улицы таили в себе неопределенную угрозу: высокие тонкие деревья вдоль моего квартала отбрасывали тени на проржавевшие стальные ограды, желтый фонарь жужжал на углу, дома, в которых днем женщины сидели на складных стульях, теперь черными силуэтами нависали над тротуаром, краска отслаивалась, музыка глухо гудела из открытого окна.

С нижнего конца квартал ограничивает Пятая авеню (бруклинская, а не манхэттенская), главная торговая улица. Здесь ночь раскалывалась; и улица, и тротуары были шире, и хотя почти все здания были заперты, но фонари отгоняли тьму к стенам. Отсюда квартал до винного и два — до ночного магазина, а еще здесь даже зимой группы молодых людей слонялись по тротуарам, стояли, опершись о машины или витрины. Это была по большей части шпана, молодые парни, у которых было слишком много времени. Но на их счет я никогда не волновался. Да, я хромал, но опирался на длинную деревянную трость «Бубба Стик». В своем предельно настороженном состоянии я начинал их оценивать за целый квартал. Когда я подходил достаточно близко, чтобы начать беспокоиться, я уже знал их групповую динамику, настроение и намерения. Они ни за что не смогли бы застать меня врасплох.

Да они никогда и не пытались. Рост у меня больше метра восьмидесяти, я мощный, мускулистый, слегка даже сутулый в своем черном пальто. У меня длинные темные волосы, заметная щетина и мрачное выражение лица, так что выгляжу я как человек, с которым не стоит затевать ссору Особенно при том, что рядом со мной идет большая собака. Возможно, Вторник мягкосердечный золотой ретривер, но у него почти метр в холке, этот пес — сорок кило мышц, и на нашем пути не находилось бандитов, желающих с ним связаться. Кроме того, ни Вторник, ни я не подавали признаков неуверенности. Мы никогда не смотрели шпане в глаза, но эти парни были достаточно умны, чтобы понимать: это не из страха. Я был как сжатая пружина и подсознательно готов к драке. Иногда я, кажется, даже надеялся на потасовку. Потому-то нож лежал в самом глубоком кармане. Я не хотел, чтобы его легко можно было достать.

После винного мы часто проходили еще несколько кварталов вдоль Пятой авеню, потом вверх по боковой улице до Шестой, а затем обратно к моему кварталу. На углу маленький парк. Зеленая табличка гласит, что он называется Рэйнбоу-Парк, но это всего лишь клочок земли, залитый бетоном и окруженный шестиметровой сеткой-рабицей. Внутри — баскетбольная площадка с голыми кольцами и две гандбольные, отделенные друг от друга бетонной стеной. Вторник всегда слегка натягивал поводок и смотрел на меня, когда мы проходили мимо парка. Я знал, чего он хочет, но мне не нравилась эта затея. На ночь парк закрывается. Копы регулярно ездят по Шестой авеню, и они обязательно задали бы пару вопросов любителю поздних прогулок. Такой уж район. Я хотел побаловать Вторника, но мне неприятна была уже одна только мысль о допросе.

Потом я понял, что задняя гандбольная площадка за бетонной стеной не так хорошо просматривается с улицы. Несколько недель я это обдумывал, не обращая внимания на просьбы Вторника. Но однажды ночью, сразу после Нового года, мы с ретривером вынырнули из дома и направились в горку по Шестой авеню.

Было уже за полночь. Изо рта белыми облачками вырывался пар, но единственным звуком было постукивание моей трости. Вторник шел в нескольких шагах впереди, слегка натягивая поводок. На нем не было красного жилета, и пес знал, что сейчас будет что-то интересное. Я ощущал его возбуждение. Увидев парк, собака самую капельку сместилась в его направлении, и это движение было таким незаметным, что почувствовать его мог только человек, держащий поводок.

Несмотря на вежливое предложение, пес ожидал, что я, как всегда, сверну с Шестой авеню — но в этот раз мы перешли через дорогу и остановились у ограды. Ворота не были заперты. Я распахнул их и провел Вторника на гандбольную площадку. Фонари горели вдоль боковой улицы, но бетонная стена между площадками отбрасывала густую тень.

Я медленно опустился на колени, чтобы поберечь спину, и отцепил поводок. Вторник смотрел на меня со своей естественной улыбкой, читая выражение моего лица. Он был возбужден, но, как и подобает идеально воспитанному псу-компаньону, ждал молча. Я взял трость в левую руку и вытащил из кармана теннисный мячик.

— Хочешь поиграть, Вторник?

Он встал, готовый сорваться, но глядел мне в глаза, пока я не бросил мячик о бетонную стену. Мяч отскочил, пролетев над головой Вторника, пес подпрыгнул, развернувшись в воздухе, но зубы клацнули вхолостую. Я рассмеялся, когда ретривер припустил следом за игрушкой в угол площадки, а потом вернулся ко мне, сжимая добычу в пасти.

— Еще разок, Вторник? — спросил я, кидая обслюнявленный мячик.

Пес снова промахнулся и помчался за ним. Вернувшись с трофеем, он уже слегка запыхался.

Я бросал снова. Вторник гнался, мячик бешено скакал по бетонной площадке. Я кидал игрушку под неожиданными углами, высоко и мощно, чтобы пес ее не поймал. Я думал, он устанет, но чем дольше Вторник гонялся за мячиком, тем больше ему хотелось продолжать. У нас в армии есть особое выражение — «дымиться». Мы упражнялись каждое утро так усердно, что пот с нас катил градом. Становилось все жарче, пот испарялся, а в самые изнурительные дни облако влажного пара висело над нашими плечами, как дым.

Когда я уже устал бросать теннисные мячики. Вторник дымился. Это был не пот, ведь собаки не потеют, — это идущий изнутри жар поднимался над его головой. Пес стоял и разглядывал меня сквозь бледное облачко, выдыхая гигантские клубы пара, язык болтался, а выражение на морде — точно как у меня, когда я сам дымился, еще до ранений: изнеможение и радость. Он бы целыми днями так бегал.

До конца зимы мы ходили в Рэйнбоу-Парк. Играли в промежутке между полуночью и пятью утра, когда мир затихал. Жужжали фонари, каждые несколько минут с мягким свистом проезжала машина, но в остальном не было ничего, кроме ударов теннисного мячика о бетонную стену и нечастых похвал: это бессонный ветеран опирался на трость в темноте, а его собака дымилась.

Глава 15

КОШКИ И СОБАКИ

Любви нужно учиться и учиться вновь. Этому нет конца.

Кэтрин Энн Портер[15]

Прожив вместе два месяца, мы начали отлично ладить. У нас развивалось здоровое уважение друг к другу, мы работали над нашей связью, и Вторник начал понимать: это нечто больше, чем мимолетные отношения. Некоторые собаки-компаньоны сидят и смотрят телевизор, потому что так проводят время их хозяева. А Вторник ездил в столицу, играл в Рэйнбоу-Парке и каждые несколько дней на метро добирался до Колумбийского университета и Манхэттенского госпиталя УДВ. Он активный пес, ему это нравилось. Еще больше ему нравились мои любовь и внимание к нему. С подчинением у нас проблем не было: с момента нашей встречи я стал «вожаком стаи», но думаю, после Рэйнбоу-Парка ретривер признал во мне партнера.

И все же было несколько загвоздок, особенно в ситуации общения. Стыдно признаться, но у меня была проблема с уроженцами Ближнего Востока. Стоило мне увидеть такого, и мой мозг начинал лихорадочно искать признаки опасности. Я понимаю, это расизм, но ни в коем случае не ненависть. Вовсе нет. Я обожаю своих иракских друзей и уважаю мусульманский мир. Просто дело в том, что 100 % людей, пытавшихся меня убить (а их было много), были с Ближнего Востока. Добрую часть этих двух лет в провинциях Аль-Анбар, Багдад и Ниневия я изучал лица, пытаясь определить, кто нападет следующим, и в Америке продолжал делать то же самое. Неспособность в нормальном обществе вести себя не так, как в бою, это симптом ПТСР. Разум говорил мне: ну и что, что эти молодые люди с ближневосточной внешностью хорошо одеты и едут на работу в Манхэттен, — это может быть диверсия. Ну и что, что это женщина (особенно, если в платке). Враги частенько переодевались в женщин, а еще были смертницы, которые, приведя в действие бомбу, разлетались на мелкие ошметки. Все эти девственницы в раю — просто дымовая завеса, а на самом деле причины «подвигов» смертников — нищета, пропаганда, глупость и злость (у большинства жестокостей, совершающихся в мире, причины те же), и распространяются не только на мужской пол.

А у Вторника была проблема с кошками. Он их не боялся — просто не доверял. Думал, что они сумасшедшие, его бесила нелогичность их действий и намерений (по крайней мере, с его точки зрения). Как-то раз Лу в шутку рассказала мне, насколько настороженно Вторник вел себя с кошкой, жившей неподалеку от СКВП, но мне кажется, в своем мнении ретривер утвердился только после случая в Сансет-Парке.

Было где-то полдевятого вечера. Для нас со Вторником это трудное время, потому что на улицах все еще полно людей. Мы проходили мимо ресторана «Джорджез» на Пятой авеню, и тут ни с того ни с сего облезлая бродячая кошка бросилась из кустов прямо Вторнику на спину. Это была полноценная атака: кошка выпустила когти, шипела и царапалась. Я был так поражен, что чуть не упал. При всей моей предельной бдительности я не заметил ее прыжка. А прыгнула она с явным намерением отведать крови. К счастью, она приземлилась на жилет Вторника, но вцепилась в ткань накрепко, и пес не мог ее стряхнуть. Он извивался, рычал, пытался укусить, но кошка разместилась так, что до нее нельзя было дотянуться зубами, и она не собиралась выпускать добычу. Я стал размахивать тростью, но Вторник так вертелся, что два или три раза я промахнулся. Наконец, ретривер изогнулся, как бык на родео, кошка слетела с его спины и приземлилась на все четыре лапы возле кустов. Тут же сгорбилась, мгновение поразмыслила, а потом повернулась и снова ринулась на Вторника.

— Да ты что, издеваешься? — воскликнул я.

Кошка была в шаге от пса, она шипела и замахивалась лапой. Вторник пригнул голову и рычал, отгоняя ее прочь. Я тянул за поводок, чтобы ретривер не поранил это сумасшедшее животное, и опирался на трость, стараясь удержать равновесие. Я все повторял:

— Отцепись ты, глупая кошка! Убирайся отсюда! — и изо всех сил размахивал тростью.

Думаю, это было то еще зрелище, потому что скоро вокруг нас собралась небольшая толпа. И кто на иностранном, кто на ломаном английском кричал:

— Брысь, кошка, брысь!

Появился какой-то азиат с метлой, и это был настоящий цирк: кружащая кошка, рычащий Вторник, мелькающие метла и трость. Наконец совершенно невредимая кошка отступила в кусты, а мы со Вторником вернулись в квартиру. Там пес посмотрел на меня, как будто говоря: «Видишь, я же предупреждал, кошки — ненормальные».

Поэтому когда несколько недель спустя я зашел в зоомагазин и увидел в одном из двух рядов женщину в хиджабе, момент был не очень благоприятный. Признаюсь, я немного запаниковал.

— Туда, Вторник, туда! — сказал я, толкая пса во второй проход.

Свернув туда, ретривер замер. Посреди прохода лежала кошка. О, черт! Что теперь? Вторник не собирался идти дальше. Я не собирался идти назад. Кошка лениво смотрела на нас, и не думая двигаться с места. Поэтому мы со Вторником съежились в углу, возле полок с мясными консервами, пока эта милая женщина не ушла (в моем состоянии, клянусь, мне показалось, что она торчала в магазине три недели). Эта история была бы позорной, если б не представляла так наглядно, как мы со Вторником жили в то время. У нас, как и у всех, были свои маленькие проблемки.

С другой стороны, Вторник общительный. Куда общительнее меня. С кошками он не хотел связываться, но у него было врожденное любопытство ко всему остальному, особенно к белкам. На территории Колумбийского университета был уголок, который просто кишел белками, и в начале нового семестра мы со Вторником стали ходить мимо него, чтобы пес мог остановиться и поглядеть на них. Ретривер хотел побегать. Он почти дрожал от возбуждения и из-за этого, кстати, часто писал, правда, не знаю, была ли это биологическая потребность, совпадение, а может, он намеренно метил этот грандиозный беличий заповедник. Но я не мог спустить его с поводка. Это мой пес-компаньон, и я мог позволить ему только помечтать об охоте.

И все же к январю я понял, что в нашем чистеньком коконе скоро грянут перемены. На протяжении нескольких недель, приезжая домой, мы со Вторником слышали шаги маленьких лап за дверью моего домовладельца, Майкла Чанга (он жил на первом этаже против входной двери). Сначала шаги были медленные, потом превращались в быстрое постукивание по линолеуму, которое внезапно заканчивалось глухим ударом о дверь, — это всякий раз заставляло Вторника отпрянуть. После короткой паузы, в течение которой мой пес усиленно принюхивался, слышались возня, высокий скулеж и царапанье когтей по полу: создание за дверью пыталось устроить подкоп.

— Пойдем, Вторник, — говорил я, таща пса к узкой лестнице. Он всегда задерживался, глядя в щель под дверью, но стоило ему отвлечься, и он снова становился прежним Вторником, медленно шел передо мной, чтобы я мог с его помощью сосредоточиться на ступеньках.

Однажды, работая за столом, я заметил, что Вторник, валявшийся в своей вялой дневной позе, подскочил, навострил уши, а потом уставился на дверь. Через несколько секунд я услышал быстрые шаги маленьких лапок по лестнице и частое дыхание у порога. Вот оно.

Это создание выпустили наружу.

Больше ничего не случилось, к вящему разочарованию Вторника. Когда ситуация повторилась, пес умоляюще посмотрел на меня, но я отрицательно покачал головой. Животное поскреблось, поскулило, и я услышал более тяжелые шаги на лестнице.

— Не стучи, — мысленно просил я. — Не стучи.

Не то чтобы я не хотел, чтобы у Вторника были друзья. Мы прошли наш двухмесячный период создания связи, и я не сомневался: пес признал во мне своего вожака. Я колебался по более личным мотивам. Мне было спокойнее, когда Вторник со мной, когда мы только вдвоем, и я не хотел, чтобы меня беспокоили. Я хотел сберечь то время, которое мы проводили вместе, и нашу тихую обитель. Я знал, что в конце концов придется снова налаживать связи с большим миром и что Вторник будет моим проводником туда, но я еще не был готов.

Однако Вторник так искренне оживлялся, что я понял: не смогу долго держать его взаперти. Я слишком сильно его люблю. Так что к маленьким лапам на лестнице, мягкому хныканью и тяжелой поступи я прислушивался все с большим расположением. Иногда я радовался, когда женский голос говорил:

— Пойдем, Велли, пойдем.

Порой даже огорчался, когда они уходили. Я не собирался начинать общение, но был уже готов открыть дверь.

Поэтому с некоторой долей облегчения услышал наконец стук. Это была Хуанг, жена моего домовладельца Майка.

— Можно Вторник поиграет с Веллингтоном? — спросила она.

Я посмотрел вниз. Рядом с женщиной стоял мускулистый французский бульдог раза в три меньше Вторника. Он был почти весь белый, с парой коричневых пятен. Кривые лапы, классическая бульдожья морда: сплюснутый нос, глаза навыкате, болтающиеся брыли и самый сердитый изгиб нижней губы из всех, что я видел. Надо признать: у этой собаки была изюминка.

— Конечно, — сказал я, стараясь сдержать смех.

У моего домовладельца-камбоджийца французский бульдог с английским именем и взглядом на мир, как у настоящего жителя мегаполиса, — очень нью-йоркским.

— Вторник, — я обернулся, — познакомься с Велли…

Бум. Не успел я представить бульдога своему псу.

Вторник уже подскочил к двери. Он даже не остановился для традиционного обнюхивания под хвостом в знак дружбы. Рванул наружу, сбил Веллингтона с ног и повалил на спину. Велли подпрыгнул с коротким гавком, выпятил нижнюю губу, а потом кинулся на Вторника, который с энтузиазмом снова толкнул крепыша, и бульдог уселся на задницу. Они боролись на площадке: маленький Велли пытался прыгнуть на большого Вторника, а тому всегда удавалось его оттеснить, — и тут оба внезапно скатились по ступенькам клубком из лап, шерсти и морд.

Когда мы с Хуанг подбежали к лестнице, Вторник уже вскочил и несся вверх, перепрыгивая по четыре ступени кряду. Веллингтон не отставал, маленькими кривыми лапками пересчитывая каждую ступеньку; но небольшой рост с лихвой компенсировался упорством. На верху лестницы Вторник бросил на меня один короткий взгляд, вывалив язык и дергая бровями, и тут Веллингтон ударил его в бок и впечатал в стену. Псы мгновенно принялись за свое, стали кататься и кусать друг друга. Вторник лежал на спине, а Веллингтон скакал вокруг его головы. Велли схватил моего пса за ухо, тот закинул лапу бульдогу на плечо. Оба пыхтели и фыркали, толкали друг друга, а потом снова покатились по лестнице. Я посмотрел вниз: Вторник, тяжело дыша, сидел на площадке с широкой дурацкой улыбкой на морде.

— Где Велли, Вторник?

Вторник встал, и под ним оказался распластанный Веллингтон с бешеными глазами. Песик уже тяжело дышал своим сплюснутым носом, но он был азартный игрок. Велли вскочил на ноги и помчался вверх по лестнице прямо за Вторником, с чавканьем хватая его хвост.

Хуанг рассмеялась. Я тоже. Было уморительно наблюдать за тем, как маленький коренастый песик нарезает круги вокруг Вторника. У Веллингтона было полно энергии, а Вторник был поумнее. Игриво молотя передними лапами, ретривер загонял Велли в угол, а потом пихал его головой, пока бульдог пытался схватить Вторника за уши и сжать зубами.

— Думаю, они друг другу понравились, — сказала Хуанг.

— Пожалуй, вы правы.

После этого их игры стали похожи на видеоигру «Донки Конг». Стоило нам зайти в дом, дверь Майка и Хуанг распахивалась, и Велли вылетал к нам. Вторник готовился к удару, а потом опрокидывал маленького бульдога на землю, пощипывая его за живот. Веллингтон взбегал по лестнице, пыхтя у Вторника за спиной, а потом оба они снова мчались вниз, а мы с Майком или иногда с Хуанг стояли на первом этаже и смеялись.

Однажды Вторник скатился по ступенькам, весь покрытый белой пылью и кусками штукатурки. Даже стоя в низу лестницы, я видел вмятину, где пес врезался в стену. Майк обратил это в шутку.

— Не волнуйся, я все починю, — сказал он.

Я был хороший жилец. Невероятно тихий (никогда не приводил гостей, не включал музыку, у меня не было телевизора, а сам с собой я говорил разве что вполголоса), патологически опрятный, всегда платил вовремя. По этим причинам я нравился Майку, но пока Велли и Вторник не начали играть вместе, мы с домовладельцем обменялись разве что парой слов. После того, как собаки принялись бедокурить, мы стали болтать в холле. Майк был приятный парень, прошедший концлагерь в Камбодже, отец двоих взрослых детей. Уверен, он удивился бы, если бы узнал, что в течение нескольких месяцев был моим лучшим другом в Нью-Йорке. По крайней мере — единственным человеком, с которым я регулярно общался.

Майку тоже нравилось проводить со мной время. Я знаю это, потому что за следующие несколько месяцев стену на верху лестницы он чинил, наверное, раз десять-двенадцать и каждый раз смеялся.

— Им нравится, — говорил он. — Пусть поиграют.

И действительно, им очень нравилось. Эти двое были полны энтузиазма и любили гоняться друг за другом. Они носились, хотя лестница была шириной всего в несколько шагов, и сталкивались они неслабо. Веллингтон был маленький, но очень крепкий пес.

— Он бегает, прямо как Эммит Смит, — гордо сказал Майк.

И правда. У Эммита Смита, отменного фулбека команды «Даллас Ковбойз», центр тяжести расположен низко, у него мощный бег, его коронный прием — резкая смена направления. Велли бегал точно так же, и Вторник каждый раз разворачивался, когда бульдог болидом носился туда-сюда, но в отличие от Эммита Смита Веллингтон был криволапый, нервный и постоянно тряс задом, будто смешивал «Маргариты» своим обрубленным хвостом. Когда псы боролись, то всеми силами старались взять верх и, падая со ступенек, катились кубарем, кусались, били когтями, пока не ударялись об пол.

Вскоре я сообразил, что из дома нужно выходить на полчаса раньше — на случай если на нас нападет Веллингтон. Двадцать минут собакам на игру. Обычно за это время бульдог выматывался так, что падал с ног, тяжело дыша в изнеможении, и разваливался на прохладном полу у основания лестницы. Частенько к нему присоединялся и Вторник — он тоже, как правило, дымился.

Остальные десять минут, к сожалению, уходили на то, чтобы вычистить из ушей Вторника слюну Велли. У моего золотого ретривера большие висячие уши, и после двадцатиминутного сеанса тягания и кусания с них лилось, как с полотенец для посуды. Вторник был моим другом. Я не мог допустить, чтобы он показался на люди в таком виде. Наверное, когда у тебя в ушах слюни, становится холодно. И неудобно. И, хм… гадко.

Глава 16

НАДЕЖДА И ПЕРЕМЕНЫ

Силу, мужество и уверенность приобретаешь всякий раз, когда приходится остановиться и посмотреть страху в лицо… Ты должен сделать то, что не можешь сделать.

Элеонора Рузвельт

Вторник сделал первый шаг, начав играть с Велли, а я все с большим оптимизмом стал смотреть в будущее, поэтому решил посетить инаугурацию Барака Обамы 20 января 2009 года. Для того, кто страдает ПТСР, это почти так же катастрофично, как ноябрьская вечеринка в квартире преподавателя: душно, шумно и людно. И не двадцать человек, а двадцать тысяч. Счастье, что на этот раз мне не нужно было делать презентацию.

Но и ситуация уже изменилась. Я был уверен во Вторнике, и мы оба уже намного лучше знали, чего ждать от скопления народа. Теперь я понимал, с какими трудностями сталкивается пес-компаньон, особенно в толпе, и морально был готов им противостоять. И, наверное, самое важное: этого мероприятия я не боялся, а предвкушал с восторгом. Эра Джорджа Буша закончилась (именно Буша, а не республиканцев — это два разных понятия), и новый курс, обещанный Обамой, переполнял меня энтузиазмом. Надежда и перемены. Перемены и надежда. На протяжении трех месяцев после выборов — трех месяцев со Вторником — и то, и другое воплощалось в моей жизни.

В течение следующих лет я, как и многие, разочаровался. Нет, я никогда не надеялся, что все изменится в одночасье. Жизнь научила меня, что только непрерывным усердным трудом можно достичь стоящих результатов, и неважно, что ты делаешь: натаскиваешь солдат или учишься добиваться успеха со всеми своими увечьями и собакой-компаньоном. Думаю, именно усердный труд в конечном счете стал для Буша камнем преткновения. Ему все доставалось легко, особенно в молодости, поэтому он не понимал, сколько труда нужно вложить, например, в военное вторжение в страну и установление демократии в глубоко разделенном обществе, где подобного строя никогда раньше не существовало. Он решил, что это будет просто, поэтому и планирование было соответствующее.

А Обама вышел из среднего класса и знал, что такое усердный труд. Думаю, он оценил ежедневные усилия солдат и хотел воздать нам по заслугам. Например, он увеличил бюджет Совета по делам ветеранов, что помогло сгладить серьезную проблему недостаточной заботы о них, однако, к сожалению, до ее окончательного решения было еще далеко. Обама упустил то, что было важнее всего для меня и других избирателей, которых в первую очередь волнуют военные действия: он никогда не требовал ответственности. Командующим (начиная от министра обороны Рамсфелда и вниз по иерархической лестнице), из-за эгоизма и отвратительного планирования которых война полетела ко всем чертям, все сошло с рук. Офицеры, по вине которых в тюрьме Абу-Грейба проводились пытки, не были даже названы, не то что наказаны. Обама лично выбрал генерала Маккристала для руководства военными действиями в Афганистане, а ведь этот человек глубоко замешан в истории бессовестной лжи о том, как умер десантник Пэт Тиллман, бывший профессиональный футболист (как оказалось, погиб Тиллман под обстрелом своих же). Страна будто смотрела со скалы на разбившийся вдребезги автобус, но Обама, как и Буш до него, отказывался признать, что автобусом кто-то управлял. Воистину ответственный шаг.

Конечно, все это было впереди. 20 января 2009 года я праздновал возможность — как нового направления военной миссии США, так и собственной новой жизни. В те выходные я ехал со Вторником в Вашингтон и чувствовал себя свободным. Я направлялся на мероприятие, которое меньше трех месяцев назад вызвало бы у меня жутчайшее беспокойство, но я даже и не думал о толпе. Вместо этого я смотрел на Вторника и смеялся. Мой пес любит поезда. Любит шум, движение, людей, расхаживающих по вагону, пейзаж, проносящийся за окном. Мы со Вторником двигались в верном направлении.

На ноябрьской вечеринке у моего преподавателя все пошло наперекосяк: дурные собаки, плохие воспоминания, морда собаки-компаньона, лезущая под юбку. В Вашингтоне все было с точностью до наоборот. Все, как полагается. Нас со Вторником пригласила организация «Иракские и афганские ветераны Америки» (ИАВА), и мы были в компании своих. Большая часть инаугурации проходила под открытым небом, поэтому не было такой клаустрофобии. Вторник был единственным псом, если не считать ищущих бомбы немецких овчарок у каждого входа, поэтому мою собаку не отвлекали моськи для дамской сумочки.

И Вторник был сосредоточен. Как его компаньон, я всегда считал своим долгом дать псу жизнь, полную радости. Я не знал, как он поведет себя на такой масштабной вечеринке: музыка, огни, шарики и транспаранты, но я готов был скормить ему под столом сколько угодно закусок, чтобы удержать ретривера рядом. Но, как оказалось, волноваться было не о чем. Вторник не оставил меня. Не отошел ни на шаг. Ни разу. Даже когда мимо проходил официант с полной тележкой собачьих галет в форме осликов (ну ладно, это я придумал). Но зато мы с ретривером проехались в полном лифте. Никогда не задумываешься, как ехать в полном лифте с 40-килограммовым псом. На каждом этаже прохаживались люди, а потом резко останавливались, видя смотрящего на них Вторника.

— Служебная собака, — говорил я им.

Понимали ли люди, что это значит? Откуда мне знать — может, они думали, что это собака секретной службы или собака-пограничник, вернувшаяся из Ирака, — но вопросов мне не задавали. На полпути вниз бедного Вторника стиснули, а перед глазами у него оказались задницы, но, похоже, это его ничуть не волновало (и — нет, он их не нюхал… по-моему).

На вечеринке все хотели познакомиться со Вторником. Когда люди узнали, что я травмированный ветеран, а Вторник — моя собака-компаньон, все захотели обнять нас обоих. Конечно же, я им не позволил: мы еще не были к этому готовы. Когда я столкнулся с двумя привлекательными девушками в баре (в прямом смысле столкнулся, потому что было очень людно), пес показал себя идеальным джентльменом, дергал бровями, пока они расхваливали его красоту и манеры.

— Да какого черта! — подумал я. — Это же вечеринка. Разреши им его погладить!

Вторник был в таком восторге, как если бы я разрешил ему погнаться за походной кухней из старых реклам собачьего корма. Линетт и Джери были из Майами, а так как я кубинского происхождения и у меня родственники в Майами, мы быстро перешли к другим темам. О жизни. О том, о чем говорят нормальные люди. Мы проболтали минут двадцать, и мне не стыдно сказать, что это был лучший и самый долгий разговор больше чем за два года (если не считать бесед с родными и домовладельцем). Мне даже дали номер телефона, но, когда эйфория вечеринки рассеялась, я струсил и не позвонил.

Потом подошел Пол Райкхофф, исполнительный директор ИАВА, и отвел меня в сторону. Он хотел меня с кем-то познакомить. Пол прошел в VIP-зал, и мы со Вторником следом. Не знаю, почему нас не остановили амбалы у входа, но вечер был волшебный, все складывалось, и нас пропустили без единого вопроса, хотя какие из нас важные персоны? Думаю, человек с тростью и собакой-компаньоном выглядит не слишком угрожающе.

— А вот и он, — сказал Пол, направляясь к мужчине на другом конце зала.

Похлопал его по плечу и сказал:

— Эй, Эл!

И вот я уже лицом к лицу со звездой передачи «Субботним вечером в прямом эфире», человеком, который гримасничал в фильме «Поменяться местами», с будущим сенатором (результаты выборов в тот момент еще оспоривались в суде) Аланом Стюартом Франкеном. Он был без пяти минут сенатор, и он был знаком с Эдди Мерфи, когда тот был самым смешным человеком на планете.

— Это капитан Луис Монталван, ветеран, раненный в Ираке. А это Вторник, его пес-компаньон, — представил нас Пол.

Как оказалось, Эл Франкен был не просто замечательным актером, но и дружелюбным, умным и практичным человеком. Он искренне интересовался моим мнением по поводу войны, и мы коротко поговорили о моих двух сроках службы и травмах как ментальных, так и физических. Но больше всего Эла интересовал Вторник. Франкен собачник до мозга костей, он рассказал мне о двух своих псах, а я ему — о Вторнике и о том, насколько сильно ретривер изменил мою жизнь. Когда будущий сенатор опустился на одно колено, чтобы погладить Вторника (разве я мог ему отказать?), я заметил, что если он начнет продвигать идею собак-компаньонов для ветеранов, для множества людей это будет очень важно. Мы долго с ним говорили, но я об этом не задумывался, даже когда Эл начал подробно расспрашивать меня о дрессировке Вторника и о программе, которая подобрала пса для меня.

В конце концов Франкен откланялся, а мы со Вторником следующие несколько часов бродили по VIP-секции (раз уж мы туда попали, уйти было бы глупо) в состоянии сдержанной радости. К нам подходило столько известных, узнаваемых людей, чтобы поговорить со Вторником, что к концу вечера я по-настоящему почувствовал себя очень важной персоной — или по крайней мере сопровождающим большой шишки, моей собаки. Когда в небе взорвались фейерверки, знаменуя окончание вечера, мы со Вторником взяли такси, поехали к моим родителям, измотанные, но счастливые, и повалились в кровать, как лучшие друзья в поездке в Канкун на весенних каникулах.

— Ты действительно очень важная персона, Вторник, — сказал я, сдерживая зевок. — Хотя нет, ты очень важная собака.

Вторник лизнул меня в лицо (глуповатый, но милый жест) и положил голову мне на плечо. Уже засыпая, я почувствовал, как пес встал с кровати. Я приоткрыл один глаз и увидел: Вторник подошел к окну и постоял, любуясь двориком в лунном свете.

Через несколько недель мне позвонил Эл Франкен. Он был тронут нашей историей, у него были ко мне еще вопросы. Мы несколько раз побеседовали в течение следующих недель, и вскоре мне стало ясно: он всерьез говорил о собаках-компаньонах. После окончания судебного процесса, когда Франкен официально станет сенатором, Эл планировал внести законопроект по обеспечению травмированных ветеранов обученными псами. Тут я понял, что Вторник и впрямь звезда.

Глава 17

В АВТОБУСЕ

Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?

Лев Толстой[16]

Инаугурация президента Обамы была исключением из правил. В повседневной жизни в толпе мне было все так же неуютно. Я всеми силами старался избегать метро, ресторанов, как раньше избегал общения. Но мне стало намного легче ходить по Нью-Йорку днем. Хотя мы со Вторником и не заметили прыжка спятившей кошки, я все больше уверялся в способности пса распознавать опасность.

Есть у него пара причуд. Например, он с недоверием относится к бездомным и всегда меня предупреждает о них. Я понимаю его беспокойство. Бездомные часто встречаются в странных местах: в темных вестибюлях, в кустах, у подножия лестниц в метро. И ведут они себя не так, как все остальные люди: сидят там, где большинство ходит, тянутся к тебе, когда ты идешь мимо, роются в мусорных баках. Я знаю, что неправильно их отделять от общества, особенно при том, что многие из них были изувеченными ветеранами с почти такими же проблемами, как у меня, и я всеми силами пытался помогать им. В хорошие дни я коротко с ними говорил и давал мелочь. В плохие — когда беспокойство было слишком сильным, чтобы общаться, — я просто проходил мимо, не устраивая сцен. Вторник часто смотрел на них чересчур пристально, даже когда бездомные оставались позади нас, и из-за этого я чувствовал неловкость, но я не могу винить пса за это. Его учили обращать внимание на людей, которые ведут себя необычно, и предупреждать хозяина об их присутствии. Эта его специализация не слишком уместным образом показывала, что Вторник выполняет свою работу.

Как ни иронично, но похожий вид специализации стал самым мощным источником душевных травм в моей новой жизни, основой которой стала собака. Все началось в первый же вечер, когда я зашел в магазин во время своей обычной ночной вылазки за продуктами.

— С собаками нельзя, сэр.

— Простите?

— С собаками нельзя.

Я объяснил, что Вторник — мой пес-компаньон, а не любимец, и по закону он может находиться рядом со мной где угодно. В этот магазин я заходил, наверное, раз сто, знал продавца, который вдруг принялся меня допрашивать, но впервые говорил с ним так долго.

— Ладно, ладно. Проходите, — без дружелюбия, а смирившись, произнес он. Как будто сказал: «Покупай и выметайся отсюда как можно скорее».

Этот случай меня встревожил. Я не любил привлекать к себе внимание, как и объяснять, что у меня проблемы со здоровьем. Мне и так-то неловко было заходить в магазины, потому что там слишком много закутков с плохим обзором и недостаточно выходов. Живя со Вторником в Сансет-Парке, я ходил всего в несколько мест, может, в десять, где персонал был мне знаком. Мне трудно было доверять, поэтому приятно было видеть одни и те же лица. Чтобы справиться с ПТСР, прежде всего необходимо знакомство. А в Бруклинском ветеранском госпитале ветеранам с ПТСР на каждом приеме бессовестно подсовывали нового интерна, да он еще и первым делом спрашивал:

— Ну, и что у вас болит?

Как будто никто в этой системе не понимает сути самого калечащего расстройства нынешних солдат.

Меня предали в госпитале УДВ, и в Сансет-Парке тоже предали. Вот что я почувствовал, когда знакомый продавец стал задавать мне вопросы о Вторнике. Когда такое случилось первые несколько раз, я об этом не думал. Сумел вытеснить мысли из головы, опьяненный восторгом в первые недели со Вторником. Но таких случаев становилось все больше, часто по три-четыре в неделю, и это начало меня выматывать. Люди, которым я доверял, отворачивались от меня. Несколько вопросов — это еще ничего, но меня не пустили в мою любимую бакалейную лавку. В единственном буфете, где мне было спокойно, ко мне пристал сначала продавец, принимающий заказы, а потом покупательница. Одна закусочная отказалась найти мне место. В другой с меня взяли деньги и выдали еду, но потом менеджер выставил меня. На двери был знак: «Вход с животными, исключая животных-помощников, воспрещен». Я пытался указать на это менеджеру, но он все равно меня выставил.

— Нет-нет, — говорили владельцы семейных магазинов. — Вам сюда нельзя. Одна собачья шерстинка, и меня закроют.

— Но это пес-компаньон. Он должен войти со мной.

— Нет. Собаки не по закону.

— Он моя собака-помощник. Не по закону не впускать его.

Я понимал, в чем проблема. Многие лавочники были иммигранты, говорили на очень бедном английском. Другие были продавцы с нищенской зарплатой, им бы хоть до закрытия дотянуть. Они не понимали запутанных американских законов и жили в страхе перед Нью-Йоркским департаментом здравоохранения и психической гигиены — одной из самых собакофобских санитарных организаций в стране. Но эти торгаши дискриминировали меня. Они нарушали мои гражданские права. Играли с моим рассудком. Когда у тебя ПТСР, ты зацикливаешься, разум цепляется за вопрос или образ и оживляет его раз за разом. Смерть. Увечье. Предательство. Каждый раз, входя в магазин, я вспоминал все предыдущие случаи дискриминации. Я остро чувствовал каждое предательство, начиная с недостаточного количества солдат в Аль-Валиде и кончая тем, что меня вышвырнули из буфета прошлым вечером. Знаком «С собаками нельзя» обычный мир выталкивал меня, отторгал, потому что я был надломленным, иным — я был недочеловеком.

Представьте, если б владелец магазина каждый день говорил покупателю:

— Простите, в инвалидных креслах нельзя. Нам здесь такие, как вы, не нужны.

То же самое и со Вторником: он для меня как кресло-каталка для человека с парализованными ногами. Владельцы магазинов, правительство, общество — они не хотели меня здесь видеть.

И бог бы с ними, с оскорбленными чувствами, но такие столкновения сказывались на моем здоровье. Вдобавок к ПТСР в Аль-Валиде я получил еще и травму мозга, результат моей первой контузии (потом к ней добавились еще удары по голове). Несколько лет я жил с постоянным звоном в ушах. У меня были настолько унизительные проблемы с памятью, что перед тем как выйти из квартиры, я всякий раз писал небольшую записку: куда я иду, зачем и во сколько меня там ждут. В гнетущие моменты смятения я читал эту записку почти при каждом походе в город, даже если мне и нужно-то было в магазин на углу. Помню, однажды таращился на мужчину, продававшего газеты у выхода из метро, и вдруг почувствовал, как мир начинает от меня ускользать, а потом упал со ступеней и сильно ушиб копчик. До Вторника у меня время от времени случались «отключки» — так я описал эти эпизоды своему терапевту — и я внезапно обнаруживал, что я в тридцати кварталах от дома и совершенно не могу вспомнить, как сюда попал. Далеко пришлось бы брести, особенно при том, что я серьезно хромал, опирался на трость и плелся в темпе 85-летнего старика.

Но хуже всего были мигрени. Назвать их головными болями — все равно что сравнить шутиху с атомной бомбой. Головная боль — это маленький человечек внутри черепа, силящийся выбраться. Мигрень — это две исполинские руки, которые медленно сдавливают голову до размера мячика для гольфа, усиливая боль сантиметр за сантиметром, пока наконец твой череп не взорвется пламенем, разбрызгивая мозги по комнате.

Они происходили по разным причинам, эти атомные взрывы. У меня повышенная чувствительность и к свету, и к звуку, и когда того или другого чересчур много, запускается дробилка. Иногда мне казалось, что причиной головной боли стал физический дискомфорт в спине или в колене. Порой она пробуждалась вообще на пустом месте. Но самым надежным катализатором были чрезмерное напряжение и тревога, а чаще всего беспокойство достигало такого уровня при дискриминации со стороны владельцев магазинов.

И дело было не в словесных перепалках. На гораздо более тонком уровне меня отделяли от остальных, за мной наблюдали. Например, в супермаркете рядом с моим домом сотрудник ходил за нами со Вторником по всему магазину. Не знаю, почему они посчитали это нужным, но, думаю, теперь уже вы понимаете, что для ветерана с ПТСР слежка — это сущий кошмар. Она запустила все мои симптомы: тревогу, предельную настороженность, отчужденность, гнев и, наверное, самое важное — ошеломляющее чувство неминуемой опасности и угрозы. Я был как натянутая струна и через несколько минут почувствовал давление в голове. В тот момент я понял, что мигрень неизбежна, поэтому из последних сил добрел до дома, задернул шторы, выключил свет и лег в темноте как раз в тот момент, когда череп раскололся. В этом состоянии я не мог пошевелиться. Не мог думать. Даже открыть глаза было все равно что всадить две сабли в болевой центр мозга.

При удачном раскладе мигрень длилась час-два. Эти были получше. А те, что похуже, тянулись два дня. Обычно все это время я лежал в темноте с острейшей болью и старался не двигаться. Вторник, знавший, что стоит ему всего лишь лапу положить на кровать, и мой мозг накроют ударные волны, терпеливо ждал в другой части комнаты. Помню, однажды боль была настолько мощная, что я не смог больше терпеть. Дотащился до ванной и включил ошпаривающий душ. Я слышал собственный крик, будто с огромного расстояния, но стоял под обжигающей водой минут двадцать, пока не подкосились колени — тут я понял, что сейчас потеряю сознание. Доплелся до кровати и проспал несколько часов, а когда проснулся, боли не было. Я словно выздоравливал после тяжелейшего гриппа, но на этот раз по крайней мере я был исцелен. Однако это был такой шок для моего организма, что я больше никогда не пробовал лечиться подобным способом.

Вместо этого перестал ходить в тот супермаркет. На самом деле я перестал ходить во все магазины, в которых присутствие Вторника вызывало вопросы или возражения. Я пытался ограничить такие случаи, отгородить их от остальной своей жизни, потому что, хотя 20 % времени меня терзала психическая или физическая боль, это все равно было намного лучше, чем то, что было год назад. Я не позволял неудачным дням и неприятным ситуациям (какими бы мучительными они ни были) умалять то хорошее, что появилось в моей жизни со Вторником и благодаря ему. Впервые за долгие годы я почти всегда был спокоен и уверен в своем будущем. Я не просто выживал, а начал строить новую жизнь и плодотворно трудился. Работал внештатным журналистом, мои статьи начали привлекать внимание, особенно несколько материалов о том, что публичные заявления мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга о поддержке ветеранов не подкрепляются действиями. Вскоре меня стали приглашать высказаться о проблемах ветеранов.

Раньше мои публичные выступления были похожи на гору жирной картошки фри: отказаться я не мог, но потом чувствовал тошноту и раскаяние. В марте 2008 года, например, за восемь месяцев до знакомства со Вторником, я поехал в Вашингтон, чтобы принять участие в «Уинтер Солджер», съезде, проводившемся организацией «Иракские ветераны против войны» («Iraq Veterans Against War», IVAW). Среди присутствовавших ветеранов я оказался старшим по званию (капитаном), поэтому и согласился произнести речь перед нескольким тысячами людей — я не мог отказаться, я счел это своим долгом. Что именно я тогда говорил, представляю весьма смутно. Я сомневался, что лекарство поможет справиться с беспокойством, поэтому накачался ромом под завязку. Вот как я разбирался с проблемами тогда, если вообще решался на что-либо. После такого напряжения я почти неделю провалялся в постели.

Со Вторником публичные выступления стали другими. Он дал мне уверенность, но, что еще важнее, он дал мне тему для речи. Разве кому-то могут не понравиться истории о великолепном и отменно выдрессированном золотом ретривере? В основном я выступал в дискуссиях и на местных мероприятиях, но относился к ним серьезно, потому что среди слушателей мог быть один человек, опекун, родитель того, кто страдает от травматического повреждения мозга или ПТСР, того, чью жизнь я мог изменить. Конечно, я был чрезмерно самоуверен. Но я готовился к обсуждаемым темам. Я говорил с жаром. И еще: благодаря Вторнику чаще всего я был трезв как стеклышко. Я все равно обычно забываю, что говорил и даже предмет обсуждения, но помню девушку, которая однажды вела дискуссию. Она была красива, умна и социально ответственна, как раз такие мне нравятся.

И вот я пригласил ее на свидание. Я не был с женщиной один на один с того момента, как моя предыдущая девушка извинилась и бросила меня, оставив на память мой портрет, который сама нарисовала: половины лица нет, вместо нее колючая проволока, пистолеты и гранаты. Больше года я ни с кем никуда не ходил, даже кофе попить. Вот насколько иной стала моя жизнь с появлением Вторника. Он изменил во мне все, даже самое сердце.

Девушка согласилась встретиться со мной у моего дома в Сансет-Парке: я бы просто не выдержал целый вечер в чужом районе. Я запланировал ужин в знакомом ливанском ресторане в Бей-Ридже, до него нужно было немного проехать на автобусе. Непростая задачка, по крайней мере в моем состоянии, но вечер был особенный. Я чувствовал, что это поворотный пункт, дверь назад, в нормальную жизнь, и я собирался идти до конца.

Свидание началось идеально. Девушка была восхитительна, Вторник ей понравился, а я целый день собирался с духом для разговора и в нужный момент снова стал собой, общительным, как раньше. С ней было легко, да еще и Вторник помогал. Мне не приходилось развлекать девушку, потому что пес взял эту роль на себя. Благодаря ему у нас была тема для разговора, было чем заполнить неловкое молчание, а еще ретривер помогал мне расслабиться и наслаждаться моментом. Когда на Пятой авеню остановился автобус, мы смеялись и мило общались к обоюдному удовольствию.

Я пропустил даму вперед, как хрестоматийный джентльмен, каким меня воспитала мама, а потом поднялся вместе со Вторником на подножку.

— С собаками нельзя, — пролаяла водительница.

— А, это моя собака-помощник, — сказал я с улыбкой, ожидая, что она меня пропустит.

— Я говорю: никаких собак, сэр.

— Но это моя собака-помощник.

Она окинула Вторника взглядом, сжав губы.

— Это не собака-помощник.

— Что?

— Я говорю: это не собака-помощник, сэр.

— Нет, Вторник — моя собака-помощник. Видите, у него жилет. Видите, у меня трость.

— У собак-помощников не бывает таких жилетов. У них шлейка с ручкой, за которую можно держаться.

— Это поводырь, — возразил я, стараясь держать себя в руках. — А у меня собака-помощник для инвалидов.

— Сэр, я узнаю собаку-помощника, когда увижу, и этот пес к таким не относится.

Я вытащил мобильник.

— Тогда я звоню копам, — зло сказал я, — потому что я не сойду с этого автобуса.

Я весь взмок. Нехило. В Нью-Йорке стояла зима, градусов тридцать за окном, но у меня по загривку стекал пот. Я пытался произвести впечатление на красивую умную девушку, единственную, с которой я заговорил за последний год, но даже в автобус сесть не мог. Мало того что пришлось взять с собой Вторника. Я люблю его, но когда мужчине приходится брать с собой золотого ретривера просто для того, чтобы не съехать с катушек, этот мужчина вряд ли кажется подходящим кандидатом на роль кавалера.

Я посмотрел водительнице прямо в глаза. Я держал в руке телефон. Больше выходов не было. На свою даму я взглянуть не мог. Не мог даже голову повернуть в ту сторону, потому что знал: все пассажиры автобуса пялятся на меня, и моя одурманенная ПТСР голова начинала кружиться.

— Пожалуйста, — тихо попросил я. — У меня свидание. Пожалуйста, впустите меня.

— Нет, сэр, — громко сказала она, пытаясь меня унизить.

— Тогда я звоню в полицию, — гневно заявил я, — потому что вы нарушаете мои права. Надеюсь, вы сумеете объяснить своему начальнику, почему вы не пустили инвалида в автобус.

Она злобно посмотрела на меня, подождала полминуты, надеясь, что я отступлю, а потом рыкнула и позволила мне пройти. Меня подташнивало и, наверное, трясло, но я победил. Я все-таки сел в городской автобус.

— Держись. Луис, — говорил я себе, заняв место рядом с девушкой и усадив Вторника между коленей. — Держись.

— Ты как?

Я глубоко вздохнул, погладил ретривера по голове.

— Нормально, — сказал я. — Случается такое иногда. Правда, Вторник? Правда, мой хороший?

Я говорю с ним, когда нервничаю, даже посреди диалога.

— Мне так жаль.

— Да ладно, — сказал я.

И посмотрел на нее. Умная, красивая, понимающая. Она улыбнулась, погладила мою руку и…

— Это никакая не собака-помощник.

Я поднял голову. Это была водительница. Она разговаривала с женщиной на переднем сиденье (возможно, это была ее подруга), но нарочно повышала голос, чтобы слышал весь автобус.

— Держись, Луис.

— Надеюсь, тебе понравится ресторан…

— Я уже давно вожу автобус, — продолжала водительница, явно вознамерившись меня унизить. — Я знаю, как выглядят собаки-помощники.

Мой разум крошился.

— Думаю, тебе… э-э… понравится, тебе понравится…

— У собак-помощников шлейка с ручкой.

Это был словно голос ПТСР, включающийся в моей голове и воскрешающий в памяти предательства.

— Никакой не помощник. Помощников я знаю.

Она оскорбляла меня и даже не думала прекратить.

— Он думает, я не знаю помощников. Все я знаю.

— Я не глухой, — сказал я погромче. — У меня другая инвалидность.

Некоторые пассажиры засмеялись. Вторник повернулся и коснулся меня носом. Я обхватил его за шею, и пес прижался к моей груди. По реакции Вторника я понял, что эту фразу я прокричал. Эта водительница давила на меня, оскорбляла меня, провоцировала, чтобы я огрызнулся.

— Извините за собаку, — саркастично сказала она пассажирам на следующей остановке. — Этот мужчина утверждает, что это пес-помощник.

Я ушел в себя. Обнял Вторника и попытался задавить злость. Я чувствовал, что будет мигрень, но оттеснил ее. «Всего пара часов, — подумал я. — Пара часов, и все».

Мы добрались до ресторана, но распорядитель, знавший Вторника, в тот вечер не работал, поэтому пришлось объяснять, что это мой пес-компаньон, что ему не просто можно пройти в ресторан, а не пускать его просто незаконно. Я разозлился сильнее, чем стоило бы в такой ситуации, но беда не приходит одна. Когда я вошел, я был стеснен — хуже некуда. В голове гудели удары, от напряжения подташнивало. Такой важный для меня вечер — и все наперекосяк. В тот миг я не мог отделить вежливый отказ найти для меня место в ресторане от низких оскорблений в автобусе — или от того, как меня выставили из столовой, не успел я дожевать свой гамбургер, или от того, как владельцы магазинов, которым я доверял, сказали мне, что больше не хотят иметь со мной дела, или от того, как якобы союзники яростно напали на меня с ножами в Аль-Валиде.

Я хотел нормальной жизни. Вот и все. Нормальной жизни. Вторник вселил в меня веру, что я ее добьюсь. И я добился бы. Легко. Но само присутствие Вторника, без которого моя мечта не могла осуществиться, одновременно и отнимало у меня возможность жить, как все.

С этой девушкой мы больше не виделись. После ужина я попрощался, позвонил в транспортную службу и поехал домой (что шло вразрез с джентльменским воспитанием). Она была вежливая и понимающая, но через несколько дней прислала мне мейл, в котором написала, что не хотела бы больше встречаться. Мне и без того было нелегко впервые открыться для общения с человеком. А теперь, после этого позорища в автобусе? После того, как я едва высидел этот ужин? После отказа? С меня хватит.

Атомная бомба взорвалась в моей голове, подпитанная отчаянием и разочарованием, и мигрень была так сильна, что я несколько дней не в силах был подняться с постели. Даже Вторник не мог меня утешить. Но он каждую минуту был рядом, пока я наконец не набрался сил и не выкарабкался из постели среди ночи. Я повел пса в Рэйнбоу-Парк и бросал теннисные мячики о бетонную стену со всей злости, до изнеможения — пока мы со Вторником не задымились, как паровоз.

Только через год с лишним я осмелился пригласить девушку на свидание.

Глава 18

РУЧКА ДЛЯ ВТОРНИКА

И я помню, я заплакал, я стонал

и причитал, как старуха.

Я хотел вырвать себе зубы, я не знал,

что мне делать. И я хотел запомнить это.

Я не хотел забыть…

Я не хотел забыть.

Полковник Куртц,

«Апокалипсис сегодня»

Наверное, следует объясниться по поводу ручки для Вторника, раз уж из-за нее начался скандал с водительницей автобуса. В конце концов, она же не на меня посмотрела и решила, что я не инвалид, как некоторые. Или что я «недостаточно физически неполноценен», а поэтому не заслуживаю «особого отношения». Это одна из сложностей ПТСР: душевные раны не оставляют видимых шрамов, поэтому со стороны иногда кажется, что их и нет. Думаю, мне «повезло», что из-за повреждений спины и колена приходится хромать и опираться на трость — два внешних признака увечий, полученных в Ираке.

У Вторника внешний признак — это красный жилет, он всегда на ретривере, когда мы идем в людные места. Это отличает его как собаку-компаньона. После окончания обучения в СКВП я добавил к нему три нашивки: одну от организации «Американские ветераны-инвалиды» («Disabled American Veterans», DAV), вторую — от «Военной медали Пурпурное сердце» («Military Order Purple Heart», MOPH), третью — от «Американских ветеранов» («American Veterans», Am Vets). Я горжусь своей службой, и эти нашивки показывают мою поддержку таким же ветеранам, как я.

На некоторых собак еще надевают шлейку с большой жесткой ручкой, которая используется вместо поводка. По форме она напоминает верхнюю половину костыля: две продольные рейки, большая перекладина сверху и еще одна посредине, чтобы лучше держать равновесие и контролировать собаку. Вот что хотела увидеть водительница. Такая ручка отлично подходит незрячим или людям с ограниченными физическими возможностями, потому что она короткая, и собака всегда будет держаться рядом. Таким образом пес может провести хозяина через тесные проходы и удержать от возможных падений.

Я никогда не пользовался такой ручкой, хотя у меня серьезные проблемы с равновесием и координацией движений. До покушения в Аль-Валиде я был ловким Терминатором, а после стал постоянно падать, что долгое время приводило меня в отчаяние. В основном дело было в физической травме. Я расплачивался за свою покалеченную спину, из-за этого я и не мог контролировать свое тело. Из-за этого я тянул мышцы на тренировках в 2004 году, и в немалой степени именно из-за травмы спины я разорвал надколенное сухожилие в 2006-м. И травма мозга внесла свою лепту. Но столь же серьезно повлияло то, что я потерял уверенность в себе. Мир больше не казался мне безобидным, теперь я не чувствовал себя в нем непринужденно. Я должен был следить за каждым своим шагом, но из-за предельной настороженности голова обычно кружилась, и я не мог сосредоточиться на ходьбе. Ноги отказывались доверять мозгу, и тело восставало. После Аль-Валида у меня было где-то с десяток серьезных падений.

Вторник помогает преодолеть все эти сложности. Он очень быстро понял, что мне не нравятся неровные тротуары, поэтому стал натягивать поводок, чтобы предупредить меня об ухабистом бетоне. В таких случаях он замедляет шаг, позволяя мне задать темп. Если у меня кружится голова, он чувствует мое недомогание и прислоняется ко мне, чтобы я обхватил его за шею и устоял на ногах, пока не пройдет головокружение. Вторник очень тонко чувствует мои потребности, и ко мне вернулась прежняя уверенность в себе. Я знал, что он будет рядом, если я оступлюсь, и благодаря этому осознанию, а также настороженному вниманию Вторника к трещинам в асфальте и прочим помехам я стал реже падать.

Пес стал моим стабилизатором, помогая обрести контроль над разумом и телом, даже без шлейки с длинной ручкой.

Ступеньки все равно были моей проблемой, но для этого на жилете Вторника есть тряпичная ручка. Ступеньки не застигали меня врасплох, так что я просто останавливался, командовал Вторнику «рядом» или «справа» и брался за тряпичную ручку, чтобы удержать равновесие. Через несколько недель не нужно было и командовать. Увидев лестницу, он прижимался ко мне и ждал, пока я возьмусь за его жилет, а потом бережно поддерживал меня на спуске или подъеме.

Все остальное время ходить с ручкой неудобно, а иногда она даже мешает. Да, у меня равновесие ни к черту, я часто падаю, но главная проблема здесь психологическая. Места общего пользования вызывали у меня длительное беспокойство, любое неожиданное общение с людьми — даже если меня кто-нибудь случайно заденет на улице — превращали меня в параноика. В Нью-Йорке на тротуарах обычно полно людей, поэтому Вторник у меня как волнорез. Поводок позволяет ему идти в нескольких шагах впереди меня, поэтому как раз пес первым сталкивается с идущими навстречу, заставляя их расступаться, так что мой мозг может больше не тревожиться о возможной стычке. Какая ирония: черта, которая больше всего беспокоила Лу Пикар, — то, что Вторник шел чуть впереди дрессировщика, — оказалась ценным качеством.

Что важно, в Нью-Йорке толпы никак не избежишь, особенно при том, что в ветеранский госпиталь и в университет я ездил на метро. Нью-йоркская толпа в метро в час пик — боже, это кошмар. Под землей, места на платформе нет, смутное возбуждение пассажиров — и никуда от этого не деться. Эти толпы воскрешали во мне воспоминания о бунте в Аль-Валиде.

Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. Многонациональная, почти терпеливая толпа ньюйоркцев не казалась мне бушующей массой иракцев. Туннель не превращался в пустыню, как обычно в кино, а углубление для путей — в земляной вал, отмечавший границу Ирака. Проталкиваясь сквозь толпу, я иногда видел мгновенные проблески лиц из Аль-Валида, но не приравнивал бизнесменов к контрабандистам, а матерей к врагам. Это было не зрительное воспоминание, а психологическое. Я испытывал ощущение, что стою перед этой толпой в Ираке и думаю: мне конец.

Это было в январе 2004-го, вскоре после нападения на меня. За несколько недель до этого поймали Саддама Хусейна, но американская оккупация разваливалась на части. Приказ о закрытии границы мы выполнили за считанные минуты. Не было никакого объяснения — причина могла быть любая: блокирующий маневр во время проведения облав в Багдаде, большой тайник необезвреженных снарядов, пропавших с иракского пункта снабжения боеприпасами, обнаружение особо важной цели — все что угодно. Большинство верило, что в Ираке есть оружие массового поражения. Это просто вопрос времени, его обязательно найдут, может, что еще хуже, даже используют, а мы, полсотни человек в Аль-Валиде, — возможно, единственный рубеж, не допускающий свободного въезда и выезда из Ирака.

Никаких драматических событий не последовало. Только за несколько часов, пока ворота были закрыты, к границе выстроилась длинная очередь из сотен легковых и грузовых машин. Целый день люди безропотно ждали, привычные к бюрократическим задержкам. К закату они начали выходить из автомобилей и просить объяснений. Их пропустят до темноты? А завтра? Здесь, посреди пустыни, нет мобильной сети; жизнь в Ираке опасна, нередки внезапные жестокие убийства, родственники будут волноваться. Эти люди были вежливы, но мы, к сожалению, ничего не могли им сказать. Мы не знали, почему граница закрыта. Понятия не имели, когда ее снова откроют. Мы просто выполняли приказы.

Не помню точно, как долго граница была на замке. Наверное, несколько дней, хотя иногда в наш срок в Аль-Валиде бывало и дольше. В Америке люди взбунтовались бы через десять часов — уж поверьте мне, я это видел в аэропортах. Иракцы были относительно спокойны. Под властью Саддама им тяжело жилось, это их закалило. Они всегда брали с собой еды и питья на несколько дней, потому что привыкли к задержкам.

Но на третий день положение стало угрожающим. Мы временно отменили патрули и держались поближе к базе, понимая, что сейчас главная беда — пограничный КПП. К тому времени тысячи людей скопились на полосе ничейной земли шириной в два километра между Аль-Валидом и сирийской погранзаставой. Большинство уже несколько дней жило в машинах посреди холодной пустыни. Продукты подходили к концу, и от этого страдали маленькие дети, старики и больные. Финансовое будущее людей портилось в кузовах грузовиков. Разлагались трупы. Согласно мусульманской вере хоронить нужно в течение трех дней после смерти, и десятки людей ежедневно подходили к воротам, плача и говоря, что всего лишь пытаются отвезти почивших родственников домой, чтобы похоронить на родной земле. Я знал, что это правда, потому что чувствовал запах: тела разлагались в фанерных гробах.

— Ана аасиф (мне очень жаль), — говорил я. — Я узнаю, что можно сделать.

Я радировал в штаб эскадрона на передовой оперативной базе Байерс, прося разрешения открыть границу, но приказы поступили с самого верха без объяснений и указания сроков — и изменению не подлежали.

— Ана аасиф, — сказал я все более беспокоящимся иракским пограничникам, чьей задачей было сдерживать толпу. — Не пропускайте их.

Иракцы стали выходить из машин. Казалось, сотни людей теснятся у заграждения, отмечавшего границу. Они кричали, потрясали кулаками, но я понятия не имею, что они говорили, я не мог ничего сделать — только отвернуться и уйти.

Наверное, на третью, а может, на четвертую ночь позвонили иракские пограничники, прося подкрепления. Я взял четверых солдат и помчался к границе. Там был настоящий хаос. Полномасштабный, плотно упакованный хаос. Похоже было на концерт под открытым небом, когда колышется людское море, только мы не возносились над этим хаосом, как рок-звезды: волна словно накрыла нас, и толпа бушевала где-то наверху. Было кристально ясно: это критическая точка; двое моих ребят подбежали прямо к ограждению и принялись размахивать прикладами, чтобы отогнать людей. Именно лица тех, кто стоял впереди, орал и тряс кулаками в нескольких шагах от меня, и виделись мне в нью-йоркских толпах.

— Что нам делать, сэр? — все еще размахивая прикладом, крикнул через плечо штаб-сержант Дэнхаус, один из лучших моих парней.

Я посмотрел на иракских пограничников. Они отступили от заграждения, замерев от страха. Когда начнется заварушка, они убегут.

Я знал это, и толпа тоже знала. Тогда я посмотрел на четверых ребят из своего взвода. Сомнений не было. Эти будут биться до конца.

В пехоте меня учили подавлять мятежи, и я точно знал, что делать: схватить двоих-троих самых главных бунтовщиков и посадить под арест. Это поумерило бы пыл толпы. Но у нас недоставало людей даже для захвата — что уж говорить о контроле над бунтом! Я посмотрел в лицо одному из смутьянов, стоявшему ближе всего. Типичный араб среднего возраста, только грязный, голодный и взбешенный. Я видел его отчаяние и знал, что бунтовщики проломят ворота и тогда затопчут нас до смерти. В какой-то момент я все это понял. Представил, как со щелчком прорвется заграждение и толпа рухнет на нас. Я знал, что буду стрелять.

Я вытащил из кобуры пистолет. С суровым взглядом направил его на толпу. Стоявшие впереди посмотрели на меня, они знали, что я здесь главный. Некоторые развернулись и начали проталкиваться назад, пытаясь избежать неминуемого столкновения.

Я нацелил свою «берету» на самого разозленного и горластого иракца. Положил палец на курок и подумал, что будет, если я его пристрелю. Успокоит ли это бунтовщиков? Или разозлит и конфликт только обострится? Это не солдаты. Это доведенные до отчаяния мирные граждане, среди них есть женщины и дети, а я готов в них стрелять. На самом деле еще секунда — и я бы открыл огонь.

— Не отступать, — сказал я своим парням, опуская пистолет и принимая защитную стойку.

Именно этот момент мне вспоминается в нью-йоркской толпе. Ощущение, что меня сейчас растопчут, и осознание, что я умру сражаясь. В Ираке я не отступил. У меня не было выбора. Это была моя работа, и я верил в свое дело. Если бы мы в тот момент потеряли контроль над границей, главные сторонники Саддама сбежали бы или оружие массового поражения проникло бы в Иерусалим, Иорданию, а может, в главный центр оперативных действий, где были собраны многотысячные войска.

Теперь мне все видится иначе. Конечно, не было никакого оружия массового поражения; я даже не уверен, была ли причина закрыть границу. Думаю, это была просто прихоть Л. Пола Бремера или еще какого-нибудь начальника. Это показалось им безвредным шагом, а может быть (только может быть), даже полезным. Не удивлюсь, если через несколько дней они забыли, что закрыли границу, или же намеревались отменить приказ, но ждали следующего совещания, чтобы поднять этот вопрос.

Но каждый раз, закрывая границу, они наносили вред. Каждый день через КПП в Аль-Валиде проезжали иракцы, выходили из машин и целовали землю. Они воздевали руки к небу и славили Аллаха, а потом оборачивались и благодарили нас, американцев, за освобождение. Многие по двадцать лет провели в изгнании, ожидая свержения диктатора. Многие и не чаяли дожить до этого дня и от счастья чуть не рвали на себе дишдаши. И я понимал их восторг. Я сделаю то же самое в тот день, когда падут братья Кастро. Любыми путями отправлюсь на Кубу и поцелую землю, потому что моя родина будет свободна. Я останусь американцем, ведь я родился здесь и здесь мой дом, но я буду работать до седьмого пота ради процветания новой Кубы.

Конечно же, границу в Аль-Валиде пересекали террористы и контрабандисты, дальнобойщики и предприниматели, мошенники и моджахеды. Но в толпе — будь то Нью-Йорк, Вашингтон или мэрия какого-нибудь американского городка — я всегда вспоминаю, что большинство людей в той бунтующей массе были обычными гражданами, которые возвращались домой с восторгом, с оптимизмом, с готовностью помогать нам и создавать новый Ирак. Вместо свободы они обнаружили хаос. Вместо союзников они увидели американскую оккупацию, затянувшуюся, бестолковую, управляемую некомпетентными людьми. Они увидели вооруженных иностранных солдат, которые позволяли продажным иракским «союзникам» разрушать жизни обычных людей. Мы закрывали глаза на коррупцию в собственной армии, на существование «призрачных солдат» на бумаге, рассудив, что никто не заметит пропажи десяти миллиардов долларов в зоне боевых действий. Мы потворствовали надменным сотрудникам частных военных компаний, переплачивали им, а потом сами же прикрывали их преступления. Мы платили еще беспринципным иракцам — защищали тех, чье существование настраивало эту страну против нас, — потому что планирование было никудышное, а солдат было слишком мало, чтобы найти и наделить властью честных граждан.

Мы потеряли их. Неважно, по какой причине, но мы потеряли их, это было предельно ясно. Без сомнения, многие из бывших иракских изгнанников, которые целовали землю и обнимали меня в Аль-Валиде, два года спустя стреляли в нас в Южном Багдаде.

Это тоже было ингредиентом коктейля, который взбалтывался в моем мозгу, когда я оказывался в толпе: не просто воспоминание о том, как меня чуть не растоптали, не просто осознание того, что я способен убить невинных людей, но и чувство вины за нашу неспособность наделить властью честных граждан, за то, что из-за казнокрадов и бездарных военачальников мы не смогли помочь обычным людям, за рост бессмысленного насилия, из-за которого было убито столько моих друзей и солдат.

А в Нью-Йорке я часто отступал. Я не убегал, но десятки раз просто разворачивался и уходил со станции.

Вторник в корне изменил эту статистику. Когда пес со мной, я могу сказать:

— Иди вперед. Вторник.

У меня двухметровый поводок, и по команде «иди вперед» пес удаляется на полную его длину и шагает на таком расстоянии. Вторник без колебаний пробирается сквозь толпу. Люди расступаются, как Красное море, и я иду в безопасной зоне, которую создал пес.

— Слева, — говорю я ему.

Или «справа» — в зависимости от того, где народу поменьше, обычно у самого края платформы.

— Стоп, — приказываю я, натягивая длинный поводок. — Справа, Вторник. Справа.

Он возвращается и садится рядом, поддерживая меня точно так же, как если бы на нем была шлейка с деревянной ручкой. Я жду, пока сердцебиение замедлится, а Вторник навострит уши (первый признак приближения поезда). Конечно же, это не спасение, потому что в вагоне часто намного хуже, чем на платформе, но я всегда знаю, что на крайний случай у меня есть двухметровый поводок и зона безопасности, которую только Вторник может создать для меня.

Вот почему я использую поводок, а не шлейку с ручкой, как у собаки-поводыря. Вот почему я отличаюсь от типичных инвалидов с собакой-помощником. Жаль, что у меня не было времени объяснить все это водительнице автобуса.

Глава 19

РЕЧИ О ВТОРНИКЕ

Не иди позади меня — возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня — возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым.

Альбер Камю

И в самом плохом всегда есть что-то хорошее. Даже полный провал можно обратить себе на пользу, вот почему я так подчеркиваю необходимость ответственности в Ираке. Мы можем добиться большего — и добьемся, если будем честны и станем учиться на своих ошибках. По многим параметрам случай в автобусе был полным провалом, и он сильно ударил по моей уверенности в себе. После унижения на том свидании я всю весну не решался заговаривать с незнакомыми людьми, а из своей скорлупы выбрался не меньше чем через полгода.

Но этот случай также стал для меня откровением, когда я наконец вынужден был признаться людям и себе, что у меня не просто какие-то личные проблемы со здоровьем, нет: я стал частью чего-то большего. По натуре я общителен, я стайное животное, которое любит быть частью сообщества. В жизни я в первую очередь ощущал себя сначала сыном и братом, потом американцем кубинского происхождения, потом солдатом, потом раненым ветераном, всегда считал своим долгом говорить от лица и для блага таких же, как я. Весной 2009 года я осознал, что теперь я еще и инвалид.

Кажется, невелико прозрение, но это важное внутреннее открытие, большой шаг вперед. Большинство получивших ранения солдат не произносят слова на букву «и», предпочитают говорить «травмированный», «восстанавливающийся» или «старающийся приспособиться». Человеку, недавно ставшему инвалидом (в результате автомобильной аварии или взрыва самодельной бомбы в Ираке — неважно), трудно признать, насколько переменилась его жизнь. Слово «инвалид» подтверждает серьезность перемен.

Особенно это касается страдающих ПТСР. Большинство солдат годами отрицает, что у них психическое расстройство, или же близкие люди говорят им:

— Ты выдумываешь, это засело у тебя в голове.

Действительно, в голове, только ведь психические проблемы — это тоже раны, и самые что ни на есть настоящие. Даже если ветераны и смиряются с диагнозом «ПТСР», большинство думает, что это временное расстройство.

— Я справлюсь, — говорят они. — Годик пройдет, и все будет в порядке.

Все знают, что нога, оторванная самодельной бомбой, заново не отрастет, но при этом считают, что травмированный мозг восстановится. Не восстановится. Можно снова начать верить людям, можно снова наладить связь с миром, можно жить полной жизнью, но пережитое останется с тобой навсегда.

Это не обязательно станет для тебя бременем. Не нужно соглашаться с мнением людей вроде моего отца, который написал мне, что ветераны, признающие полученные раны, «углубляют свою немощь и подпитывают желание жить на подачки государства». Мне не нужна милостыня, я не становлюсь слабее оттого, что обращаю внимание на свои увечья. Как раз наоборот. Три года я отрицал свои проблемы, погребая их под лавиной работы и усердного труда. Так я их только усугублял. Когда я признал свое состояние и стал произносить слово на букву «и», я обнаружил, что сломанные позвонки, травма мозга и ПТСР ограничивают мои возможности. Но одновременно дают мне сложные задачи для решения и открывают новые перспективы. После нападения в Аль-Валиде и последующих предательств и травм моя жизнь изменилась, но могла стать не хуже прежней. Инвалидность дает человеку что-то взамен. В моем случае — новый вид служения.

Моя общественная деятельность начиналась как вид самолечения. Когда в 2006 году я начал писать о просчетах в военных действиях, я пытался найти способ объяснить свое ощущение вины, предательства и злости, показать, что мои жертвы, жертвы американских и иракских солдат, которых я уважал — нет, которых любил и которыми восхищался, — что все эти усилия и потери не напрасны. Я был уверен: если мы поработаем над своими стратегическими проблемами, то сможем добиться успеха.

В 2007 году, вникая в проблемы ветеранов, я анализировал ощущение предательства и пренебрежения со стороны армии, которой служил, и сражался со страхом и отчуждением, разрушавшими мою жизнь. Причислив себя к тысячам других раненых бойцов (350 000 ветеранов Ирака и Афганистана сейчас лечатся от ПТСР в госпиталях УДВ), я почувствовал себя не таким беззащитным перед системой — и не таким одиноким.

Вторник (теперь я это вижу) был моим первым шагом за рамки ветеранских прав. Взяв его, я признал, что мое состояние здоровья будет длиться не один год и что мне нужна помощь посерьезнее, чем терапевтические сеансы и лекарства, предоставляемые УДВ. Мысль только мелькнула. В тот момент я отчаянно искал способ выживать. Но глубоко внутри, подсознательно я двигался к другой категории. Собаки-компаньоны не для ветеранов — для инвалидов. Точка.

Поэтому, когда мы со Вторником сталкивались с дискриминацией, я прибегал к своему обычному методу лечения — писал. В армии командующие должны действовать по ситуации, делать поправки на месте и писать докладные, чтобы указать на проблемы и предложить решения. Почему я должен отказываться от этого занятия только из-за того, что больше не ношу мундир? Если мои права нарушали местные предприятия, например прачечная или маленький магазин, я просто старался их научить, образумить. Если корпорация — я писал в региональное отделение или головное управление, оповещая о том, что произошло, каковы были физические и психологические последствия и как они могут улучшить обслуживание инвалидов с собаками-помощниками. Как и во время службы, эти письма были целенаправленной работой, предназначенной для улучшения жизни других. А еще они помогали мне расслабиться. Изложив мысли и чувства на бумаге, я переставал зацикливаться на отдельных неприятных случаях и продолжал жить дальше.

Но случай с автобусом был особый. После такого унижения я был слишком напряжен и обессилен, чтобы писать. Несколько дней лежал в постели — даже после того, как утихла мигрень: запутался в мыслях. Преданный Вторник был рядом. В худшие дни, когда даже не мог сказать, что мне нужно, он забирался на кровать и с мягким вздохом сворачивался клубком возле меня. Я вспоминал о своем прежнем псе, Максе. То, что этот веселый пес был со мной, помогало мне в детстве забыть о хулиганах, которые каждую неделю избивали меня. Но Макс утешал меня бессистемно. Вторник же осознанно заботился обо мне. Такой преданности, верности я не мог бы просить ни от родителей, ни от брата и сестры, ни от одного человека. Такое мог дать только пес. Когда он лежал со мной, по-собачьи вздыхая, то будто говорил: «Отдай мне свою тоску. Я заберу ее — столько, сколько понадобится. Если она убьет нас обоих, ну и пусть. Я здесь».

В рамках своей правозащитной деятельности в этот период я должен был произнести речь в Университете имени Хантера в Манхэттене. Планировалась конференция для тех, кто занимается психическим здоровьем, в основном для терапевтов и сотрудников центров по работе с местной общественностью. Главной темой были «скрытые пациенты» — те, кто нуждается в помощи, но не хочет прийти за ней, — категория, в которую попадало все больше ветеранов: война тянулась уже почти шесть лет. Это была важная тема, и после случая в автобусе я не был уверен, что готов ее обсуждать. В конце концов, ободренный терпением и силой Вторника, я все же решился пойти.

Не помню, заготовил ли я речь заранее. Помню, как стоял перед публикой и чувствовал сокрушительное возвращение симптомов ПТСР: тошноту, тревогу, гул в голове — зал плыл перед глазами. Как всегда в трудную минуту, я взглянул на Вторника. Увидел его беспокойство, но еще и уверенность в моих силах. Его глаза всегда говорят: «Я верю в тебя, Луис».

Я снова посмотрел на укрытую тенью безликую толпу. А потом, вместо того чтобы говорить о проблемах ветеранов, стал рассказывать о Вторнике. Я признался, что пока не появился Вторник, был алкоголиком, не выходил из квартиры и был близок к самоубийству. Но этот пес спас меня. Он помогает справляться с тревогой и фобиями. Удерживает от падения. Следит за моим дыханием. Знает 140 команд…

Я сделал паузу.

— Хотите, покажу? — спросил я, сам себе удивляясь.

— Да! — перекричал кто-то аплодисменты и одобрительный гул.

Я предложил, не проверив, готов ли Вторник выступать, но достаточно было взглянуть в его глаза (он, как всегда, смотрел на меня, задрав голову) — и я перестал волноваться. Он был готов ко всему. Мы начали с азов: сидеть, запрыгивай, дай лапу, принеси, тяни. Мы показали, наверное, 60 или 70 команд, и, хотя публика после каждой хлопала, вскоре у меня появилось ощущение, будто мы со Вторником одни наслаждаемся привычной тренировкой. Напоследок я дал псу листок бумаги, а он отнес его женщине, поднявшей руку в дальних рядах. Люди аплодировали стоя. Когда пес прибежал обратно на сцену, я обнял его от всей души. Ретривер положил мне голову на плечо, и, думаю, публика почувствовала нашу искреннюю привязанность друг к другу, потому что аплодисменты стали еще громче. Я знаю, они почувствовали, потому что после речи к нам подошло несколько человек со слезами на глазах.

Эта конференция повлекла за собой другие «Речи о Вторнике», когда я использовал свои выступления перед публикой для того, чтобы показать, что умеет собака-компаньон. Я выступал в школах, на дискуссиях. Однако чаще всего меня приглашали организации по работе с местной общественностью и независимые жилые центры для инвалидов. Где только не проходили эти встречи: и в спортивных залах, предоставленных церковью, и в лавчонках на первом этаже. Но общее в них было одно: это были первые точки соприкосновения — места, где человек с психологическими проблемами или инвалид скорее всего будет искать помощи, — а сотрудники организаций даже слишком хорошо знали, сколько несчастных среди ветеранов. Но они никогда не видели в деле животное вроде Вторника. Они и не подозревали, сколько всего может хорошая собака.

Выступления раз на раз не приходились, потому что ПТСР — очень переменчивое расстройство. Иногда я чувствовал себя отлично, мои речи были энергичными и оптимистическими. Иногда мне было плохо и тревожно, и я все время думал об отрицательных сторонах моей жизни. Не один только эпизод в автобусе, а десятки случаев дискриминации сформировали мое общение с обычным миром, и иногда я не мог отогнать их от себя. Мы со Вторником полчаса показывали, что он умеет, публика в него совершенно влюблялась, и тогда я спрашивал:

— Разве можно дискриминировать такого пса?

Люди бормотали и качали головами:

— Нет, невозможно.

— Но такое случается, — говорил я. — Постоянно. Не далее как несколько минут назад, в двух шагах отсюда, когда я зашел выпить кофе.

Это была удручающая правда: я то и дело останавливался выпить кофе или чая (вместо спиртного), чтобы успокоиться перед выступлением, и часто присутствие Вторника вызывало возражения.

Но когда я стал рассказывать о ретривере, мой взгляд начал постепенно меняться. Собрания ветеранов всегда хорошо отзывались на мои идеи — невероятно поддерживали меня, — но гражданские инвалиды принимали меня иначе. Те, что жили в независимых жилых центрах, часто приходили на мои выступления, и у многих были поводыри или псы-помощники. Среди ветеранов я был диковинкой: думаю, в то время в США было меньше пятидесяти ветеранов с собаками-компаньонами. Но в этих жилых центрах люди понимали меня, они сталкивались с похожими трудностями. Очевидно, у сообщества инвалидов есть широкая сеть поддержки, потому что в течение нескольких дней после моей первой «Речи о Вторнике» мне стали приходить электронные письма со всей страны от людей, имеющих собак-компаньонов и столкнувшихся с подобной дискриминацией.

Вскоре я заметил закономерность: когда я был зол из-за дискриминации, в большинстве писем читалось отчаяние или безропотность. Конечно же, не у всех владельцев собак-компаньонов возникают трудности при общении. Некоторые, особенно слепые (потому что общество привыкло к собакам-поводырям) или те, у кого уже давно инвалидность, умеют не обращать внимания на дискриминацию как на неприятную данность жизни. Но другие так не умеют. У людей с собаками-помощниками по определению хрупкое здоровье или психика, потому-то им и необходимы псы. Противостояние дискриминации выматывает, особенно тех, кого простая повседневная работа по хозяйству или социальное взаимодействие часто лишают сил как физически, так и эмоционально. Я получил много, слишком даже много писем от людей с собаками-компаньонами — они были готовы сдаться. Они столько раз сталкивались с непониманием и грубостью и боялись новых столкновений, поэтому, по существу, все время сидели в четырех стенах. По большей части в письмах они просто хотели поблагодарить меня за то, что я отстаиваю свою точку зрения.

Эти письма придавали мне сил. Внезапно оказалось, что не я один, придя со Вторником в магазин в Сансет-Парке, пытаюсь убедить владельца продать мне замороженную пиццу. Я стал частью большой группы людей, борющихся за то, чтобы общество их приняло. Когда я писал электронные письма с жалобами, лучшим итогом было не извинение и купон на бесплатное приобретение продуктов, а обещание изменить подготовку продавцов и практику деловых отношений. Я прирожденный организатор и стайное животное по натуре. К тому времени у меня уже набралось где-то сорок расположенных в хронологическом порядке писем для компаний с подробным описанием неприятных эпизодов. Потом вдруг я совершенно случайно понял, что по поводу одного магазина фиксирую случаи скрытой дискриминации, которую легко счесть незначительной — «Они не хотели ничего плохого, вы просто неправильно поняли!» — но в совокупности эти случаи превращались в оскорбительное отношение, изматывающее людей.

Я знал, что эта фиксация важна. Она лаконично и наглядно показывает, почему я часто выходил из себя, общаясь с продавцами и управляющими ресторанов. В каком-то смысле она помогала мне меньше волноваться об ощущении беспомощности и своей раздражительности, особенно в худшие мои дни. Кроме того, таким способом я вносил свою лепту в разрешение этого вопроса. Я считал — и до сих пор считаю, что когда-нибудь в нашей стране начнется серьезное обсуждение проблемы собак-компаньонов. Когда это случится, я собираюсь выложить на стол тридцатисантиметровую стопку писем и сказать: «Леди и джентльмены, вот как живется человеку с собакой-помощником».

Это было отрадное время. Чрезвычайно отрадное. А еще очень напряженное и полное событий. ПТСР и травма мозга вынуждали меня в ярчайших подробностях вспоминать худшие моменты моей жизни. Теперь моя правозащитная деятельность заставляла меня не просто вспоминать, но говорить об этих травмах. В сущности я брал один из худших аспектов своего расстройства и встраивал его в повседневную жизнь. Теперь у моих воспоминаний была цель, и это вдохновляло меня, но все равно приходилось воскрешать в памяти прошлое, и после публичных выступлений я еще долгое время томился в собственном аду. Я часто уходил как в тумане, и Вторник вел меня домой. Но мигрени и яркие ментальные образы случались реже, потому что мой пес распознавал симптомы. В любых обстоятельствах: в квартире, посреди улицы, во время разговора, — как только у меня стекленели глаза и дыхание становилось поверхностным, пес касался меня носом и не прекращал тормошить и трогать лапой, пока я не посмотрю в его обеспокоенные глаза, наклонюсь, обхвачу за шею и скажу:

— Я здесь. Вторник. Не волнуйся. Я здесь.

Эти маленькие напоминания от Вторника были настолько часты, что вскоре я к ним привык. У меня так резко менялось настроение, я так часто задумывался о травмирующих эпизодах как Нью-Йорка, так и Ирака, что такие перебивки стали ритмом моей жизни. Вторник так мастерски поддерживал мою эмоциональную стабильность, что я даже не осознавал, что перенапрягаюсь, слишком много думаю, — в итоге мой режим сна стал совершенно безумным. Я этого не замечал, потому что моя жизнь слишком долго была хаотичной, неупорядоченной, но… однажды, на четвертую ночь без сна, за несколько часов до рассвета, Вторник завыл. Если вы когда-нибудь слышали, как животное плачет в темноте, то знаете, насколько это душераздирающий звук. Эти всхлипы, полные боли и абсолютно искренние, пробили мою грудь, как зазубренное лезвие, а потом, словно ключ, пронзили мое запертое сердце. Я встал с кровати, подошел ко Вторнику, обнял и так просидел с ним до рассвета. Потом надел на него жилет, и мы направились в пункт неотложной помощи.

Через несколько дней я читал, а Вторник подошел и, ткнувшись носом в руку, положил голову на колено. Как всегда, я сразу же проверил свое психическое состояние, пытаясь определить, что не так. Я знал: если Вторник подошел, значит, изменился мой биоритм, потому что пес всегда следит за этим. Но я не мог понять, что же насторожило ретривера. Дыхание? В норме. Пульс? Нет. Остекленевший взгляд или рассеянность? Я потерялся в иракских воспоминаниях? Наступает тяжелый период? Вроде нет, но я знал: что-то определенно не в порядке, — и уже начал волноваться… пока не посмотрел Вторнику в глаза. Мягкий взгляд из-под бугорков бровей — в нем не было ничего, кроме любви.

Когда я положил руку ему на голову, пес залез на кровать, его морда против моего лица. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом он медленно лизнул меня. Да, в губы… лизнул подбородок… и нос… медленно обслюнявил мне все лицо своим большим языком. В тот момент Вторник поборол свою недоверчивость и перестал быть просто псом-компаньоном. Просто эмоциональной поддержкой. Просто темой для разговора. В тот момент Вторник стал моим другом.

Глава 20

ЛЕТНИЕ ДЕНЬКИ

Как только решишься надеяться, все становится осуществимым.

Кристофер Рив[17]

К лету 2009 года у меня создалось ощущение, что все налаживается. Али, мой бывший переводчик из Аль-Валида, прилетел из Иордании в Америку и поселился в Нью-Джерси. Он никак не мог найти работу, двухкомнатная квартира была слишком тесна для его семьи, он должен был заплатить правительству Соединенных Штатов за перелет в Америку, но он хотя бы был в безопасности. Настолько, насколько это возможно в самых урбанистических районах северного Нью-Джерси.

Состояние моего здоровья улучшалось. У меня были отличный терапевт и лечащий врач, а новейший курс лекарств — более двадцати препаратов от всех моих расстройств, начиная с тревоги и заканчивая слизистым колитом (моя пищеварительная система так и не восстановилась после Аль-Валида), — действовал так, как и положено.

Лечение ветеранов заметно улучшилось к лету 2009 года. Администрация Обамы значительно увеличила бюджет УДВ, что в итоге позволило обеспечить этим людям более последовательный (хотя часто все равно недостаточный) уход. Травматическое повреждение мозга — вроде того, что я получил в Аль-Валиде, — стало обсуждаться в СМИ, когда появились доказательства, что у футболистов контузии вызывали длительную тревогу, стресс и депрессию — почти те же симптомы, что и у меня. В то же время нация и особенно армия стали серьезно относиться к ПТСР. Хотя многие все еще отрицали губительность этого расстройства и на всех уровнях военной иерархии были командующие, которые плохо обращались со страдающими ПТСР, но большинство уже понимало, что война, насилие и постоянное ожидание смерти наносят психологические травмы, и их нельзя оставлять без внимания. Лечиться от ПТСР стало более доступно и несколько менее позорно даже среди офицеров и военнослужащих. Если бы я получил повреждения в 2008 году, а не в 2003-м, ход моего лечения и даже моей жизни почти наверняка изменился бы — и в лучшую сторону.

Но перед нацией стояло еще много нерешенных задач, и я никому не позволил бы забыть об этом.

С мая по июль десять моих статей были опубликованы в многочисленных местах проведения мероприятий, что заставило США не расслабляться в вопросах Ирака и здоровья ветеранов этой войны.

А как же зверства, которые до сих пор приказывают совершать американским солдатам в Ираке (писал я в «Хартфорд Курант»): от стрельбы по зданиям с целью вызвать ответный огонь и потом прицельно снимать противников и до частых обысков в домах без весомой на то причины?

А как же такие, как младший сержант и армейский следователь Алисса Петерсон, покончившая с собой в сентябре 2003 года после того, как ей объявили выговор за проявление «сочувствия» к заключенным и отказ их пытать? Ее слова, переданные в официальном рапорте о смерти, так и звучат в ушах: «Она сказала, что не знает, как можно сочетать в себе двух разных людей… (Она) не могла в клетке быть одним человеком, а за колючей проволокой — другим».

А тысячи получивших травмы ветеранов, которых дискриминируют при найме в период жуткого кризиса? Работодатели, видите ли, считают, что курс терапии от ПТСР отнимает слишком много времени — или что ветеран, раненный в бою, — это тикающая бомба с часовым механизмом, которая в любой момент может взорваться.

А то, что, по данным корпорации RAND, из 300 000 ветеранов, страдающих ПТСР (из 800 тысяч военных, не меньше двух сроков отслуживших в Ираке и Афганистане), меньше половины обращается за лечением?

А количество самоубийств среди ветеранов, которое и так было ошеломляюще высоко, но национальной проблемой стало лишь в 2010 году, когда число самоубийств в месяц превысило число погибших в бою?

Но даже не принимая в расчет моих статей, моя правозащитная деятельность становилась все активнее. Весной и летом того года сенатор Франкен, представивший свой законопроект об экспериментальном подборе собак-компаньонов для ветеранов, получивших ранения в Ираке и Афганистане, часто упоминал о своей встрече со Вторником на инаугурации Обамы. Он даже говорил о нас в Сенате, и таким образом наши имена попали в официальный бюллетень Конгресса. Такая известность привела к появлению статей в общенациональных СМИ и к приглашениям на благотворительные мероприятия, в результате чего я вскоре завел связи с несколькими организациями, которые предоставляли средства для инвалидов, прежде всего с Бруклинским центром независимости инвалидов (BCID) и Гарлемским независимым жилым центром (HILC). Я был настолько впечатлен, что начал работать с ними над более широкими проблемами комфортности и принятия инвалидов в обществе. Люди там работали добрые и понимающие. Теперь, оглядываясь назад, я вижу в них большую семью, которую искал с того момента, как ушел из армии. Возможно, они не понимали, что я пережил в Ираке, но понимали мои трудности, потому что и сами прошли через подобное.

Кульминация всех этих событий — по крайней мере психологическая — пришлась на 23 июля 2009 года, когда законопроект сенатора Франкена «Закон о собаках-помощниках для ветеранов» был вынесен на обсуждение в Конгрессе. Вскоре законопроект был утвержден, и это была значительная победа, наполнившая меня надеждой и гордостью не только потому, что вдохновителем был Вторник, но потому, что я знал, насколько сильно собака-компаньон меняет жизнь. В марте мы со Вторником были почетными гостями на благотворительном мероприятии в Сохо «Галерея удивительных животных» («Animazing Gallery»), где мы повысили степень осведомленности общественности о собаках-помощниках и собрали пожертвования для получивших ранения. После этого в статье для «Хаффингтон Пост» я выразил свои чувства по поводу утверждения законопроекта сенатора Франкена. Назывался материал «Для ветеранов счастье — это теплый щенок».

Но нельзя сказать, что в Сансет-Парке жизнь была легкой. Недавно мы со Вторником после двухлетнего расставания вернулись туда, чтобы встретиться с моим прежним домовладельцем Майком Чангом и его французским бульдогом Веллингтоном, и после часовой поездки на метро меня охватила такая тревога, что меня чуть не вырвало. Я работал над этой книгой, и мне нужно было освежить воспоминания, чтобы написать, — иначе я развернулся бы и уехал домой. В каждом квартале было заведение, с которым были связаны неприятные эпизоды, а в одном из них произошел такой вопиющий случай, что одна только мысль об этом полностью погрузила меня в прошлое, и я «отключился» — не помню последние пять минут до дома. Пока я блуждал в воспоминаниях, исполнительный Вторник довел меня до нашего квартала. Слава богу, в прежнем нашем доме я чувствовал себя в безопасности. Майк был такой же жизнерадостный и гостеприимный, как всегда, а Вторник и Велли начали с того же места, где прервались в прошлый раз, врезались друг в друга на полной скорости и бешено забегали вверх-вниз по лестнице. Через двадцать минут они тяжело дышали на полу лестничной площадки, Велли лежал на Вторнике пузом кверху, как дошкольник в обмороке, а мы с Майком хохотали, совсем как раньше.

Но когда мы ушли, у меня появилось мрачное предчувствие, которое я могу сравнить только с приступом клаустрофобии (и это притом, что мы со Вторником вышли с тесной лестничной площадки на открытое пространство). Я свернул со своего маршрута и прохромал четыре квартала до единственного буфета, где мне было спокойно, но там меня не вспомнили и кассир сказал:

— С собаками нельзя.

Я объяснил свою ситуацию, и после долгих колебаний с очевидной неохотой он принял мой заказ. Но когда он ушел, чтобы сделать мне сэндвич, в буфет заглянула женщина и начала возмущаться, поэтому другой служащий повернулся ко мне и сказал:

— Послушайте, сэр, сюда с собаками нельзя.

— Это собака-помощник.

— Ой. Извините.

Мне подали сэндвич, но следующие двадцать минут я сидел, сгорбившись над столом и бормоча себе под нос, и работники буфета боязливо смотрели на меня и мечтали, чтобы я поскорее убрался. Вторник знал, что нужно все время оставаться рядом (намного проще, когда он не привлекает к себе внимание), но все это время пес глядел на меня с сочувствием в глазах. Нет, для меня жизнь в Сансет-Парке не была простой. Вовсе нет.

Но были и хорошие воспоминания, даже чудесные, ведь там мне открылись перспективы, особенно после появления Вторника. Мы вступили в новую фазу наших отношений: мы одновременно были ветераном-инвалидом и его помощником, и мужчиной и его псом.

Помню то утро, когда я впервые взял Вторника на собачью площадку в Сансет-Парк. Сансет-Парк — это большой зеленый участок в пятнадцати кварталах от нашей квартиры (именно отсюда и пошло название нашего района). Собак разрешалось спускать с поводка только в утренние часы, поэтому мы поднялись рано и отправились в особенную поездку. Когда Вторник услышал лай, я заметил, как пес навострил ушки, но решил разыграть его и прошел мимо первого входа. После недолгих колебаний Вторник, громко вздохнув, проигнорировал звук и сосредоточился на тротуаре перед собой. Когда я повернул ко второму входу, он прекратил строить из себя паиньку и чуть ли не потащил меня — «Спокойно, Вторник!» — вверх по короткой лестнице.

Сансет-Парк — это возвышающийся над улицей холм с высокой стеной в основании. Только добравшись до верха лестницы, мы увидели на холме собак, бегающих и резвящихся, и их хозяев, маленькими группками стоящих на верхушке. Бетонная тропинка не была крутой, но человеку с тростью идти по ней достаточно долго, и Вторник отошел от меня на всю длину поводка и тянул за собой, ускоряя шаг.

На верхушке я остановился перевести дух. Сансет-Парк не входит в число самых живописных парков Нью-Йорка: по большей части это трава и скамейки, скрещения бетонных дорожек, молодые деревья и урны, — но зато вид с вершины холма один из лучших в городе. За белым небоскребом и тремя насекомоподобными погрузочными кранами в Бруклинском порту видна смотрящая вдаль, на море, 50-метровая статуя Свободы посреди Нью-Йоркской бухты, а перед ней почти различимый паром «Статен-Айленд Ферри», темное пятнышко в сияющей воде, и белый кильватер, подталкивающий его вперед, к блестящим прямоугольникам и серым теням южного Манхэттена. Потом взгляд цепляется за опоры Бруклинского моста, опутанные кабелями, и скользит дальше, к центральной части города, ко всей южной половине острова, который кажется не больше полутора метров в длину и пятнадцати сантиметров в высоту там, где Эмпайр-стейт-билдинг прокалывает горизонт. Это идеальный образ моей тогдашней жизни. Я был частью Нью-Йорка, но смотрел на него с расстояния. Я понял, что это вопрос времени, и вскоре я снова окунусь в жизнь. Может, поэтому в то утро Манхэттен был прекрасен, как никогда.

Конечно же. Вторник этого не заметил. Не знаю, могут ли собаки видеть на таком расстоянии (Манхэттен был по меньшей мере в трех километрах от нас), но даже если ретривер и мог все это разглядеть, пейзаж его не интересовал. В то утро пес просто стоял и смотрел на меня, ожидая моего следующего шага. Когда я наклонился и расстегнул его жилет, ретривер завилял хвостом и стал нетерпеливо топтаться на месте.

До этого утра я снимал с него жилет только в квартире или после полуночи, когда я хромал с ним мимо темных домов в Рэйнбоу-Парк. Но такое с ним было впервые: яркое солнце, вокруг люди и другие собаки. Расстегивая вторую пряжку, я коснулся его бока и почувствовал дрожь. Я знал: Вторник готов. Возможно, я упоминал: я двигаюсь довольно медленно. Я всегда был методичным человеком. В армии говорят: «Медленно — значит гладко, а гладко — значит быстро».

Я люблю все делать правильно с первого раза. В конце концов второй попытки может и не быть. При всех моих физических повреждениях я стал даже аккуратнее, чем раньше, а может, мне просто требуется больше времени, чтобы соответствовать высоким стандартам, которые я всегда себе задавал.

Когда я снял со Вторника жилет, пес уже трясся в предвкушении. По скорости виляния и положению хвоста видно было, что он готов сорваться с места, но пес оглядел меня на всякий случай, дергая бровями и изучая лицо. Мне не нужно было даже кивать. По моим глазам он видел: я хочу, чтобы он побегал.

— Иди, поиграй!

Чуть только я рот открыл, как Вторник уже стремглав понесся под гору мимо остальных собак так безбашенно, что мне показалось, сейчас он точно грохнется и покатится вниз мохнатым комом. На середине спуска пес притормозил, потом развернулся и помчался обратно, пригнув голову на подъеме, ввинтился в стаю, все-таки врезался и стал валяться с другими псами. Вы когда-нибудь видели, как золотой ретривер, очертя голову, носится солнечным утром? Вы видели восторг на его морде, чистую радость, когда он галопом мчится, кажется, даже быстрее, чем позволяют лапы, а язык свисает до колен? Вы можете представить, каково было Вторнику, который за все три года своей жизни никогда так не бегал?

Я это чувствовал. Волну ликования, исходящую из его души, когда он тормозил с заносом, потом останавливался и припускал в другом направлении, а остальные псы за ним по пятам. Собаки тоже ощущали этот накопленный восторг, и вся стая уже бегала и играла в необузданном веселье. Думаю, другие хозяева тоже все чувствовали, хотя без Вторника я слишком нервничал, чтобы смотреть в их сторону.

Но паники не было. И я не был ошеломлен, хотя ретривера не было рядом со мной впервые за восемь месяцев с того момента, как я взял его. Я как будто переместился. Я такого не ожидал, но когда смотрел, как Вторник скачет и борется с другими собаками, было такое ощущение, будто это я бегаю, прыгаю, делаю то, чего мое тело больше не может.

Через несколько месяцев, в августе 2009 года, в Колумбийском университете наконец утвердили мою просьбу о предоставлении жилья для аспирантов. Я смог бы себе такое позволить, только если б стал делить квартиру с соседом, и это больше года ставило меня в тупик: я чувствовал, что такого не выдержу. Мама предложила мне подать прошение через Отдел услуг для инвалидов, и мне приятно думать, что эта идея показывает: мама начала принимать новые реалии моей жизни. Мои врачи, терапевт, духовник и Лу Пикар из СКВП помогли мне с рекомендациями и документами.

Есть в СКВП что-то особенное. Все организации, дрессирующие собак, обязаны каждый год аккредитовать своих выпускников по программе поведения в обществе. У большинства, как у СКВП, есть система, с помощью которой они поддерживают связь с хозяевами выпускников. Но в СКВП пошли дальше: с ними всегда можно связаться и обратиться за поддержкой. Даже сейчас я звоню им минимум раз в неделю, чтобы спросить совета. Подходит ли такой корм? Как обучить собаку разбираться с этой конкретной проблемой? Что делать с дискриминацией? Почти всегда я разговариваю с самой Лу. Дел у нее по горло: дрессировка собак, подбор компаньона для каждого клиента, и все же с ней всегда можно связаться.

Когда пришло время переезжать в Манхэттен, Лу даже предложила мне свой грузовик. Помогая ей, ее мужу (и еще нескольким добровольцам) грузить мои скудные пожитки, я был уверен, что для нас со Вторником наступают перемены к лучшему. Мы ехали по скоростной автостраде Бруклин-Куинс, ретривер высунул голову из окна, его большие уши развевались, и мою прошлую жизнь вместе с частью злости и разочарования уносило ветром. Позади были два года борьбы, подумал я, и сейчас наконец начнется моя настоящая жизнь после войны.

Глава 21

КРАХ И ВЫЧЕСЫВАНИЕ

Я прохожу спокойно, глазастый, обутый в ботинки. Гневаюсь и тут же забываю про свой гнев. Я иду через конторы, и ортопедические кабинеты, и дворы, где на проволоке просыхает бельё: рубашки, кальсоны и полотенца, и все они плачут медленными мутными слезами.[18]

Пабло Неруда, «Walking around»

Думаю, Манхэттен в любом случае не смог бы сразу оправдать мои ожидания. Расселение студентов я представлял себе в виде социальной чашки Петри, где единомышленники собираются в холлах и почти вынуждены заводить друзей и отношения. На деле общежитие для аспирантов Колумбийского университета представляло собой типичный манхэттенский многоквартирник: малогабаритные однокомнатные клетушки с удобствами, и всюду запертые двери. Порой я случайно сталкивался со студентами возле длинного ряда почтовых ящиков в крохотной передней, но, в общем, я с ними больше нигде не встречался. Случаи дискриминации и оскорблений тоже не прекратились: по поводу Вторника вопросы возникали всюду, от закусочной на углу до почты «Кинко» вниз по улице. Мы со Вторником оказались даже более изолированы, чем в Сансет-Парке, где у нас по крайней мере были Майк и Велли.

Кроме того, я не учел, насколько сильно мой разум, все еще борющийся с ПТСР, будет выбит из колеи сменой привычной обстановки. Возможно, в итоге в Манхэттене мне бы понравилось больше и в итоге здесь я почувствовал бы себя спокойнее, но в первые месяцы этот район обрушил на меня массу новых впечатлений, а из-за неуверенности я впадал в тревожное состояние. На новом месте нужно провести рекогносцировку и наблюдение. Какие окна обычно открыты? Какие люди обычно ходят мимо моего дома? Как выглядят продавцы? Кто и когда вывозит мусор? Мне нужно было знать обычное, чтобы замечать необычное, а в таком месте, как Манхэттен, обычное очень запутано. Впервые с того момента, как укрепилась наша со Вторником связь, моя бдительность снова заработала на всю катушку.

По чудовищному совпадению на мой переезд в Манхэттен пришелся крах моей сети поддержки. Конечно, Вторник был ее ключевым звеном, моим бастионом, но были еще и люди, жизненно необходимые мне для продвижения вперед. Мой терапевт, Мишель, ломала меня и собирала заново по кусочкам уже полтора года, она работала со мной за несколько месяцев до того, как я взял Вторника. Она раньше служила во флоте, это женщина с острейшим умом (оказывается, я по какой-то причине не могу делиться своими эмоциональными переживаниями с терапевтами-мужчинами), ей я поверял свои самые глубокие личные тайны и страхи. К сожалению, в конце лета она уехала из страны. Примерно в то же время мой лечащий врач ушел на пенсию. Эта потеря была для меня почти столь же губительна, потому что лечащий врач — это опора пациента в системе госпиталей УДВ. И последнее, но не по значению: мой чудесный психиатр переехала в Калифорнию вместе с семьей. Без этой «троицы», заботящейся о моем здоровье, я никому не мог доверять, мне не с кем стало обсуждать проблемы и некому стало следить за моим состоянием. Без их профессионального одобрения я не мог прийти на прием к специалисту или получить рецепт на лекарство. Вдруг после года отменного ухода я снова стал обивать грязными сапогами пороги бюрократов в госпитале УДВ, встречаться с интернами в качестве временной меры и крутиться во вращающихся дверях «поставщиков медицинских услуг».

На то, чтобы найти постоянного лечащего врача, мне потребовалось два месяца, и чем дальше тянулась волокита, тем беспокойнее и агрессивнее я становился. Такой сложный курс медикаментозного лечения, как у меня, необходимо постоянно корректировать, потому что препараты взаимодействуют. Той осенью мое снотворное, «эмбиен», перестало помогать после года приема. На самом деле я почти уверен, что именно из-за него не мог заснуть, потому что, выпив его, я становился нервным. В первый месяц в Манхэттене я спал не больше двух часов. Другие лекарства подходили к концу, а так как у меня не было врача, который обновлял бы рецепты, я принимал по полтаблетки, чтобы растянуть подольше. Снова начались боль в спине, диарея, головокружение, неприятные воспоминания заполонили мой разум. То ли от недостатка сна, то ли от нехватки лекарств — точно не знаю — я стал галлюцинировать. Ночью смотрел из окна на знаменитую вентиляционную шахту, или искал новости в Интернете, или просто утомленно лежал в кровати с открытыми глазами, впервые с момента появления Вторника размышляя над тем, куда катится моя жизнь.

На этот раз я чувствовал себя иначе, потому что вдобавок к привычным симптомам я ощущал то, чего не испытывал с момента ссоры с отцом, — глубокое разочарование. В армии нас учили не желать неосуществимого. Важно понимать, на что ты способен как личность и что вы можете сделать как группа, и планировать соответственно. Перенапряжение из-за нереалистичных ожиданий может стать роковым — как для командующего, так и для его подразделения.

Переехав в Манхэттен, я не смог обуздать свои надежды. Я решил, что в Сансет-Парке достиг стабильного этапа, а когда не смог сохранить своего уровня комфортности — не то что повысить, как я надеялся! — я пал духом. Я был разочарован своей отчужденностью, постоянной тревогой, неспособностью присоединиться к студенческой жизни. Но еще сильнее я разочаровался в себе. Почему я не могу сдержать этих демонов? Почему не могу забыть о прошлом? Я знал ответ: я серьезно болен, и я ненавидел эту болезнь, так крепко вцепившуюся в меня. Но даже понимая все это, я не мог избавиться от разочарования. Каждый день терзал себя за то, что не соответствовал собственным ожиданиям.

Раньше, когда меня охватывало отчаяние, я звонил отцу Тиму, иезуитскому священнику, который к тому времени стал уже легендой в тайных кругах анонимных алкоголиков и страдающих ПТСР. Ночные звонки в Калифорнию всегда утишали мою тревогу, а его мудрые слова помогали отдалить от себя воспоминания. Но той осенью отец Тим пошел в армию. Я знал, что, став официальным армейским капелланом, он поможет большему количеству солдат и что это, несомненно, его призвание — но после того как отец Тим отбыл в Ирак, а затем в Косово (Восточная Европа), я не мог больше позвонить ему в любое время. Раньше в самые тяжелые периоды мы говорили каждый день. Теперь с ним можно было связаться в течение всего нескольких часов в неделю, и я считал, что в таком жалком состоянии недостоин отнимать у него и без того скудное свободное время.

Так что у меня оставался один Вторник, мой компаньон, моя половинка, мой друг. Я знал, что положение аховое. Это было видно по Вторнику. Он был изможден из-за беспокойства и недосыпа, осанка у него стала не бодрая, а вялая. У пса почти всегда не хватало сил, чтобы держать хвост, и я не раз видел его с опущенной головой — думаю, это он спал стоя. В конце лета впервые начался кашель (возможно, подхватил у собак в Сансет-парке), а осенью простуда переросла в бронхит. Я возил ретривера к ветеринару проколоть антибиотики, но хотя кашель стал послабее, пес все равно еле ноги волочил, а когда думал, что я не смотрю, пристально изучал меня встревоженными глазами.

Нам нужно было что-нибудь: талисман, привычка, чтобы выкарабкаться из этой ямы. К моему удивлению, секрет был в вычесывании. Оно всегда было частью нашего со Вторником ежедневного ритуала. В конце концов это моя обязанность — чтобы пес выглядел на все сто, потому что я беру его с собой туда, куда другим собакам нельзя. Разве мог бы я этого просить, не приложив усилий к тому, чтобы сделать ситуацию максимально комфортной и приятной? Разве вправе я требовать пропустить мою собаку, если она шелудивая? Или даже просто заурядная? Я считал, что если приду в заведение или учреждение с неухоженным псом, то служащие имеют все основания меня выставить. Мой долг, как хозяина собаки-компаньона, в том, чтобы Вторник смотрелся не просто сносно, а был ухоженнее и воспитаннее самого лучшего домашнего любимца.

Но вычесывание в первые месяцы в Манхэттене было куда тщательнее всего, что было раньше. Иногда мы сидели целый час: Вторник у моих ног или на коленях, а я сосредоточенно делаю длинные неторопливые движения щеткой, извлекая податливую красоту из шерсти Вторника. Я всегда начинал со спины, сперва щеткой, а потом пальцами проводил по плечам и вдоль хребта к хвосту, чувствуя жар его тела. Я вычесывал хвост, в том числе нижнюю часть, где длинная шерсть спутывается. Вычесывал лоб, начиная от бровей, а потом между ушами. Мягко держал пса за плечи и сотню раз нежно проводил щеткой по густой шерсти на шее, а Вторник в это время склонялся мне на плечо и закрывал глаза. Потом пес переворачивался на спину, чтобы я мог вычесать под мышками, живот, лапы, плотную шерсть на икрах. Кажется, что это мелочь, но для нас это было как Причастие, торжественная церемония единения, и мы все утро проводили на полу, моя рука гипнотически двигалась вперед-назад, вытягивая колтуны из шерсти.

После каждого похода на улицу у нас тоже был особый ритуал. Конечно, лекции у меня проходили в университете, но в том семестре у нас было несколько групповых проектов, и я должен был встречаться с сокурсниками после занятий, так что, как бы паршиво я себя ни чувствовал, я часто мотался туда-сюда (и это не считая наших походов на собачью площадку в Морнингсайд-Парке в трех кварталах от дома). Вернувшись в квартиру, я несколько минут посвящал уходу за Вторником. Возле двери у меня всегда стоит коробка детских влажных салфеток, и, сняв с ретривера жилет, я всегда вытирал ему лапы. Полезность таких салфеток, занимающих место в ряду самых недооцененных изобретений человечества, я познал в армии. В Аль-Валиде мы ими вытирались с головы до ног, потому что с душем было туго. Мы называли это «шлюхина ванна», потому что так мы отбивали большую часть вони в перерывах между заданиями (извините за такой образ: это проза солдатской жизни). Почти все мои знакомые бойцы носили с собой салфетки, даже брали на долгие патрули. В Ираке песок проникал всюду, а детские салфетки помогали убрать его со сгиба локтей, с линии волос, с губ, из носа, из ушей и изо всех жутких мест, которые вы можете вообразить. А еще ими было очень удобно чистить оружие. Много вечеров и коротких привалов во время патрулей я провел, протирая свой карабин М4 и девятимиллиметровый пистолет «Беретта» салфетками. Если б не детские подтирки от «Памперс», в Ираке было бы куда больше заедающего снаряжения и, наверное, больше погибших солдат (конечно же, армия этот универсальный продукт не поставляет, так что бойцы покупают его на собственные деньги. Если хотите отправить войскам что-нибудь по-настоящему полезное, посылайте детские влажные салфетки).

В Манхэттене я вытирал лапы Вторника так же старательно, как оружие в Ираке. Каждую подушечку, каждый коготь отдельно, а потом ступню. Не просто для того, чтобы не впустить Нью-Йорк в квартиру, но для здоровья и комфорта Вторника. Камешки, щепки, уличная грязь застревали в трещинах его лап, а я не хотел, чтобы пес подцепил инфекцию.

Вторник спокойно стоял, пока я вытирал ему лапы, осторожно поднимал сначала одну, потом другую. Ему этот процесс не слишком нравился, но он терпел. Стоило мне закончить, пес тут же мчался либо к миске с водой, если хотел пить, либо к изножью моей кровати, где начиналось вычесывание.

Я вычесывал Вторника где и когда только мог, но основной ритуал проходил именно там. Стоило псу увидеть, как я собираю принадлежности, он воодушевлялся. Это была не буйная радость, а радость в духе Вторника, как спокойствие, нисходящее на тебя в предвкушении приятной долгой ванны с душистой пеной. Пес помогал мне собрать все вещи со сдержанным восторгом, лениво помахивая хвостом из стороны в сторону. Когда я садился на пол, скрестив ноги и разложив вокруг принадлежности. Вторник безмятежно подходил ко мне и устраивался на коленях.

Обычно я начинал с когтей — их я подрезаю раз в неделю. Стригу шерсть между пальцев и вокруг подушечек: в ней запутывается больше всего колючек, семян, грязи и других раздражающих попутчиков. Потом я расчесывал пса, проводя по телу сначала щеткой, а потом рукой. Я искал на коже ушибы, воспаленные места, бугорки, чтобы убедиться: это всего лишь узлы мышц или укусы насекомых. Когда однажды я обнаружил у Вторника в боку кисту, то стерилизовал лезвие бритвы, разрезал, выдавил жидкость, а потом перебинтовал ранку. В Аль-Валиде мы научились обращаться с ранениями, ведь ближайшая медицинская палатка находилась в ста километрах от нас, так что эта небольшая операция была сущий пустяк. Бойцы знают, как важно держать себя в идеальной физической форме, и мои ребята никогда не запускали маленькие проблемы (не считая психических, конечно).

— У тебя немножко крови. Вторник, небольшая царапинка на передней лапе, — монотонно бормотал я ему. — Сейчас я вычешу шерсть под подбородком, Вторник, вычешу под подбородком.

Он странно упирался в меня, когда я вычесывал под мышками и подбородок. При этом потешно ерзал задом, я всегда смеялся над этим.

— Хороший мальчик, Тупи, а сейчас живот.

Эта кличка — сочетание Вторника[19] и Снупи. Не знаю, с чего она взялась, но той осенью она стала ключевым символом любви.

— Вот так, Тупи. Хороший мальчик. Тупи.

После вычесывания я чистил псу уши; он позволял мне не просто пройтись ватной палочкой по внешним краям, но залезть глубоко в отверстия. От городского воздуха уши у ретривера были фантастически грязные, при каждой чистке восемь-десять ватных палочек покрывались гадкой коричневой грязью. Вторник никогда не жалуется, что ушная палочка на восемь сантиметров уходит в его голову. Никогда не жалуется, когда я чищу ему зубы специальным приспособлением, которое я могу описать только как палку, покрытую песком с куриным вкусом. Вообще-то псу даже нравится. Как только он видит тюбик, сразу вскакивает и широко улыбается, чтобы я размазал пасту по всем его зубам. Потом он проходится языком по всей пасти, выискивая каждый кусочек, а я глажу друга несколько тихих минут. Это тоже часть нашего обычая: я ласкал Вторника перед каждым этапом нашего ритуала и после него.

В конце концов, когда прекращалось бормотание про Тупи и принадлежности были разложены по местам, Вторник смотрелся отлично. На самом деле он практически сиял, а так как он моя половина, думаю, я и сам выглядел ничего. Но уж чувствовал я себя точно лучше — более расслабленным, более довольным, укрепленным в настоящем моменте — и это ощущение не просто оставалось со мной весь день, но и отражалось на настроении Вторника: в ленивой улыбке и в том, как он дважды тыкался, а потом терся о мое плечо, потом лизал мне шею в благодарность за уход, а потом устраивался вздремнуть на прохладном полу в ванной.

Глава 22

МЕЛОЧИ

Мы не в силах делать великие дела, мы можем делать только мелочи, но с великой любовью.

Мать Тереза

Трудно даже перечислить, что Вторник делает для меня. Все. Каждое утро, только я начинаю ворочаться, он подходит к моей кровати. Открывая глаза, я первым делом вижу его морду, плюхающуюся на покрывало, первым делом слышу его счастливое дыхание и стук хвоста о комод. Как только пес уверяется, что я не собираюсь больше спать, он подходит к изножью кровати — месту старта, запрыгивает сразу на середину постели и сворачивается клубком рядом со мной. Я глажу его 10–15 минут, пока остатки тревоги или обрывки кошмаров уплывают в окно. Ничто с утра не успокаивает лучше и надежнее.

Когда я готов к новому дню, Вторник приносит мне ботинки. Раньше он и носки приносил. Он и сейчас открывает ящик, но слишком долго выбирает пару, к тому же слюноотделение у ретривера обильное, так что носки я беру сам. Сначала расчесываю пса (даже в хорошие мои дни это важный ритуал), потом кормлю и тогда уже причесываюсь и чищу зубы. После еды Вторник устраивает танец счастья: припадает на передние лапы, поднимает зад и вроде как обрушивается головой и передними лапами на половик, скребет его и ерзает сначала на одном боку, потом на другом. Ваша собака так делает? Этот танец полон энергии, глуповатой радости, эти движения завораживают. Думаю, так пес либо избавляется от лишней шерсти, либо помечает свое место, объявляет эту квартиру своей, — но у нас обоих это в первую очередь вызывает прилив эндорфина. Я каждое утро выхожу из квартиры смеясь, а потом снова смеюсь, когда лифт останавливается на нижнем этаже, я отпускаю поводок, Вторник подбегает к половику в передней и повторяет свой танец счастья. Разве есть в мире лучший способ начать день?

Конечно, он выполняет и свои привычные обязанности: помогает мне удержать равновесие на лестнице, выводит меня в мир и постоянно бдит за всевозможными опасностями, от бездомных в кустах до трещин в тротуаре. Когда я ошеломлен, пес всегда рядом, чтобы я мог его погладить. Когда я хочу высказаться на лекции, один взгляд на Вторника — и я спокоен.

Когда у меня тяжелый сеанс терапии. Вторник, ожидающий меня под боковым столиком кабинета, подходит ко мне и стоит рядом, пока не схлынет боль, вина или печаль. Это дар собаки-компаньона (один из многих): он может быть рядом со мной где угодно, даже там, куда обычным собакам нельзя.

Когда я начинаю падать в кроличью нору тревоги или клаустрофобии, даже если я в ресторане, Вторник ткнется носом и вернет меня в настоящий момент своим умильным оптимизмом и очарованием с высунутым языком.

Он может выполнять все задания, которым его учили: открывать двери и шкафчики, включать свет, приносить лекарства, трости, оброненные предметы, газеты и почти все, что весит не больше пяти-девяти кило.

Но мои физические повреждения начали заживать, и так нагружать пса нет нужды. Часто мне просто нужна его смелость, чтобы переступить порог, потому что при клаустрофобии и ПТСР первый шаг труднее всего. В течение жутких месяцев после переезда на Манхэттен я дважды планировал отчаянные поездки к родителям в Вашингтон. Мой отец с осени 2007 года сделал поворот кругом. Он изучил ПТСР и, признав свою ошибку, продолжил работать собой и нашими отношениями. Вместо самого строгого он стал моим ярым сторонником. В трудные времена я хотел быть рядом с ним, но мысль о толпах и поездах, разделяющих нас, заставляла меня остановиться перед дверью квартиры. Вторник тащил меня через порог, а когда мы ехали в подземке на вокзал, было уже сравнительно просто. Вторник брал контроль на себя и вез меня шестьсот километров до дома.

И дело не только в том, что он меня понимает, хотя это немаловажно. По одному моему слову Вторник может отвести меня в десяток мест. Он может меня заменять, он — зеркало моего сердца. Той осенью у моих родителей он был как ребенок, совсем потерял голову от радости. Папа, пожалуй, единственный человек, на которого Вторник прыгает. Пес любит подсовывать голову под руку отцу, читать с ним газеты и валяться в его удобном кресле. Этот восторг и уют для меня бесценны. Они напоминают, что я в безопасности. Что эти люди любят меня и, несмотря ни на что, до сих пор заботятся обо мне.

Для меня невероятно важна его общительность, готовность взаимодействовать с миром. Где бы он ни был. Вторник излучает счастье и любовь. Он хочет, чтобы его заметили, и что-то — наверное, глаза, а может, глуповатая улыбка — подбивает людей подойти к нему. После занятий или даже в университетском дворе симпатичные девушки, которых я не знаю, говорят:

— Привет, Вторник!

И улыбаются. Прохожие на улицах машут или останавливаются сказать:

— Какая красивая собака!

Я все еще терпеть не могу ездить в госпиталь УДВ, но даже в худшие мои дни, когда я не хочу никого видеть, аура Вторника и его любовь помогают мне справиться со всем. Он сидит рядом, смотрит на меня, и я знаю: он хочет, чтобы я его обнял. Поэтому я его обнимаю, и зудящие лампочки и грязные стены больше не кажутся такими уж невыносимыми.

В хорошие дни я не чувствую потребности сидеть потише и убраться поскорее — в такие дни я даже подталкиваю пса и головой киваю на сидящего рядом ветерана. Когда Вторник смотрит на тебя, его невинные и шаловливые глаза затягивают. Его практически невозможно игнорировать.

— Хотите погладить его? — спрашиваю я.

Я умею по виду определять состояние, поэтому знаю, когда ветеран хочет, чтобы его не трогали, или когда он совершенно чокнутый (а таких, увы, много — слишком много). На моей памяти не было ни одного случая, когда мужчина или женщина отказывались погладить Вторника. Обычно они задают пару вопросов о нем, а потом говорят:

— Он совсем как мой пес.

Может, это пес, оставшийся дома. Может, дворняга, которую их подразделение подобрало в Дананге или в Талль-Афаре. Может, пес, который был у них в детстве. В любом случае Вторник становится поводом завязать разговор, способом вспомнить о человечном в расчеловечивающей казенной приемной.

Нечасто, но несколько раз я замечал человека, в одиночестве сидящего напротив, и подходил к нему со Вторником. Это всегда ветеран помоложе меня, вроде тех солдат, с которыми мне выпала честь служить. Может, видя таких парней, я вспоминаю, каким и сам был не так давно, как сидел под тусклыми лампочками, силясь дотерпеть, пока не получу новый набор лекарств, и чувствуя себя просто номером, длинным номером, на который всем, по большому счету, наплевать.

— Хочешь поздороваться со Вторником?

Никогда не забуду, как однажды молодой человек поколебался, потом протянул руку и, ни слова не говоря, стал чесать Вторнику спину и лоб. Пес сначала потянулся к нему, но потом подумал и сел. Молодой человек гладил ретривера несколько минут, даже не взглянув на меня. Когда он наконец убрал руку, моя спина затекла и болела, я всем весом опирался на трость.

— Спасибо, — сказал парень, посмотрев вверх.

Потом я почти увидел, как он снова ушел в себя. Может, он думал об отслуженном сроке. Может, о знакомой собаке. Может, о потерянном друге. Не знаю. Шагая через приемную, мы со Вторником понимающе переглянулись, а потом отвернулись, плюхаясь обратно на место. Ни он, ни я не издали ни звука.

Вот она — уверенность. Вот оно — доверие к псу-компаньону и убежденность в его незаменимости. Думаю, такие моменты родились из поцелуя Вторника той весной, из первой прогулки в собачьем парке и из осознания, что после месяцев упорного труда я заслужил его уважение. Забавно, потому что, когда я это говорю, представляю себе маленького Вторника, счастливого щенка в СКВП. Как и он, я не понимал, что чего-то моему сердцу недостает. А потом Вторник заверил меня — так, как может только собака, — что любит меня безоговорочно и всегда будет рядом.

В конце концов эту связь создают мелочи. Убрать камешек, попавший в стопу, в ту же секунду, как пес захромал. Найти ему укромное местечко облегчиться, как только он начнет припадать на задние лапы. Бросать теннисные мячики, перетягивать носок, кусать его за уши, когда мы боремся, хотя рот потом весь в шерсти, — ведь ему так нравятся грубоватые стайные собачьи игры. А Вторник подбирает предмет, как только я его уроню, а потом протягивает мне с нежным взглядом, говорящим: «Держи, приятель. Не наклоняйся, побереги спину».

Только мне станет плохо, ретривер оказывается рядом. Когда я замечаю, что ему некомфортно, я бросаю все и уделяю ему Время Вторника.

Помню, как однажды на моего пса в Сансет-Парке кинулся питбуль. Было обычное утро, мы гуляли с Майком и Велли, и собаки носились друг за другом, как нерешительный защитник за перевозбужденным Эммитом Смитом. Я заметил, как появился питбуль с молодым пуэрториканцем, но не придал этому значения, пока хозяин не упустил поводок, а его пес помчался под гору и вцепился прямо Вторнику в горло.

Я тут же побежал, вонзая трость в землю. Одно дело возня, совсем другое — агрессия, и я достаточно долго наблюдал за Вторником и другими собаками, чтобы понять: это не дружеское приветствие. Питбуль целил моему псу под грудь, рычал и маневрировал, ища возможности впиться в незащищенное горло. Но если этот зверь думал, что Вторник — легкая добыча, он просчитался. Может, мой компаньон отлично выдрессированный и холеный, не вожак, а подчиненный, но он сильный боец. Он стал рычать и сам затеял защитную атаку: оба пса сплелись, метя друг другу в горло и бешено щелкая зубами, и тут я бросил трость, полез в этот клубок и обхватил шею питбуля, чтобы разнять.

Пес вырывался и клацал пастью, но кто-то протянул руку и схватил его ошейник. Питбуль дернулся вперед, потащив хозяина вниз, какой-то миг мы боролись и пихались все втроем, но парень наконец нашел силы и усмирил своего пса. Молодой человек кричал:

— Calma! Calma![20]

Я убрал руку с шеи питбуля. Вторник тихонько подошел ко мне и, тяжело дыша, положил голову на колено.

Я запустил пальцы в густую шерсть под подбородком, ища раны. Моя окровавленная левая рука оставляла красные полосы на золотой шерсти, но на шее и горле я не находил следов укусов. Ощупал морду и уши, потом всю голову. Вторник смотрел на меня, опустив брови. Я знал: у него проходит прилив адреналина, потому что тело пса тряслось, — но в глазах его не было и тени беспокойства. Они нежно глядели на меня, не отрываясь, как будто о своем состоянии пес мог лучше судить, читая выражение моего лица.

— Простите. Perdóname.[21] Это собака жены.

Я бросил короткий взгляд назад. Кровь была размазана по морде питбуля и капала с руки молодого человека. Я снова вернулся ко Вторнику, ощупывая его тело, приглаживая шерсть и ища укусы. Ничего. Либо питбуль укусил хозяина, либо Вторник крепко тяпнул нападавшего, потому что кровь была не наша.

— Все хорошо, — сказал я Вторнику, гладя и успокаивая его. — Все уже прошло.

Ретривер положил голову мне на ногу. Он дрожал, но я знал: он чувствует себя в безопасности.

— Ты спятил? — послышался голос.

Я снова посмотрел через плечо. Молодой человек ушел, на его месте стоял Майк.

— Кидаться на питбуля!

Я не спятил. Я солдат. Солдат никогда не бросит товарища по оружию, как бы опасна ни была ситуация, как бы мизерны ни были шансы. Броситься защищать Вторника — это была инстинктивная реакция. В армии самое маленькое подразделение — «дружная команда», два солдата, которые защищают друг друга и отвечают один за другого. Мы со Вторником были дружной командой, и я ни за что на свете не дал бы друга в обиду этому питбулю.

Это был момент, когда, думается, я доказал свою преданность Вторнику, а ситуация с моей подругой по СКВП, сержантом Мэри Дейг, проявила, насколько этот пес мне необходим.

Весной 2009 года, где-то через полгода после того, как мы получили собак, в организации «Щенки за решеткой» сочли, что Мэри недостаточно хорошо заботится о Реми. Сказали, что собака набрала вес и она слишком общительна для компаньона, пригрозили отобрать животное у Мэри.

От этой новости мне стало дурно. В прямом смысле. Когда я узнал, что Мэри может потерять Реми, меня стошнило.

Меньше года назад девушке оторвало руки самодельной бомбой, и за шесть месяцев после СКВП она перенесла четыре болезненные операции и длительную восстановительную терапию в Медицинском центре сухопутных войск в Бруксе и в Форт Сэм Хьюстоне (штат Техас). Наверное, Реми было тяжело видеть подругу в таком состоянии, собаке не хватало движения, но Мэри-то было тяжелее. Много, много тяжелее. Реми была ее спасательным тросом. Я знаю, я две недели наблюдал их отношения, видел, с какой любовью Мэри зубами отцепляла собачьи угощения от клейкой ленты поверх культей и с поцелуем передавала Реми. Если бы она потеряла собаку-компаньона на стадии восстановления, это был бы сокрушительный удар по Мэри.

Но плохо мне стало не только из-за сострадания. Мысль о том, что то же может случиться со мной, что я могу потерять Вторника, меня просто опустошила. Летом 2009 года я неожиданно получил возможность слетать на Кубу и принять участие, скажем так, в антикастровской деятельности. Нужно было проникнуть в страну незаметно и налегке, так что Вторника взять с собой не было никакой возможности.

По этой причине я чуть не отказался, но в конце концов решился. Сдал Вторника в любящие и умелые руки Лу Пикар и отправился осуществлять мечту детства.

В поездке я чуть не умер, но не из-за нашего задания: никаких насильственных действий не совершалось ни по плану, ни по воле случая, — а из-за отсутствия Вторника. Думаю, это расставание и нанесенный психологический урон в итоге сказались осенью, когда у меня произошел срыв.

И ведь его не было рядом всего десять дней! Потерять Вторника навсегда? Нет, это немыслимо. Может, я и не могу перечислить все, что этот пес делает для меня, но могу это суммировать и подвести итог: я не могу без него жить.

И не беспокойтесь: собаку Мэри оставили. С гордостью сообщаю, что они с Реми до сих пор счастливо живут вместе.

Глава 23

ВСЕМ ВЕТЕРАНАМ

Лучшее лекарство для тех, кто напуган, одинок или несчастен, — пойти погулять там, где можно в тиши побыть наедине с небесами, природой и Богом. Потому что только тогда человек ощущает, что все так, как должно быть, и что Бог хочет видеть людей счастливыми, среди простой красоты природы.

Анна Франк

К концу года моя жизнь в Манхэттене стала налаживаться. У меня появился новый лечащий врач, психиатр и новый курс лекарств. Я сделал перерыв в своей правозащитной деятельности в пользу ветеранов и инвалидов, на носу были зимние каникулы. Эпизод с профессором, когда мы горячо поспорили насчет того, позволено ли репортерам в военной зоне делать все, что они сочтут нужным, был поворотной точкой, когда закончился тот тяжелый период. После этого я обнял Вторника, а через несколько дней почувствовал, что мое напряжение спадает. На занятиях я стал раскрепощеннее, освоился с ритмом жизни этого района. Ко Дню благодарения я посещал три ресторанчика со столиками под открытым небом на Бродвее — там я мог следить за транспортом и прохожими, расслабляясь и попивая кофе. Закусочная «Томз» на углу 112-й улицы, всеми любимая по комедийному сериалу «Сайнфелд», практически стала моим вторым домом. Как только мы входили в дверь, официантка-гречанка всегда кричала:

— Привет, Вторник!

А потом провожала к тесной кабинке из огнеупорного пластика, где ретривер ложился у моих ног, и другие посетители могли видеть разве что кончик его носа, который пес высовывал из-под стола, чтобы попросить сосиску. Вторник любит сосиски в «Томз».

Он так их любит, что я даже иногда заказываю ему связку. Конечно, они жирные, но я рассудил, что если угостить собаку раз или два в неделю, это не может навредить, а Вторник ведь заслуживал награды. Той весной я заработал его уважение, и это было важно. Радостно было открыть для себя, что мы можем проводить время в парках и на собачьих площадках, как тем летом. Но сама наша жизнь изменилась после того, как любовь Вторника подверглась проверке на прочность во время кризиса, когда пес жертвовал своим здоровьем и счастьем ради того, чтобы быть рядом со мной. Когда меня терзала сильнейшая тревога, я говорил ретриверу идти спать, но он не покидал меня. Когда я в отчаянии пытался позвать его, он оказывался рядом еще до зова, как будто читал мои мысли. Настоящая битва была не с питбулем в Сансет-Парке, когда я пришел на помощь Вторнику, а когда я боролся сам с собой в манхэттенской квартире и ретривер приходил на помощь мне.

Так что, наверное, журналист из «Ассошиэйтед Пресс» появился в неудачный момент. А может, и нет. Может, даже и к лучшему, что позвонил он среди зимы, во время хорошего периода моей жизни, потому что он был изначально настроен враждебно. Я повесил трубку. Через несколько часов журналист отправил мне электронное письмо, в котором признавал, что на меня действительно напали и ранили кинжалом в Аль-Валиде, но при этом заявил, что младший сержант Пэйдж, добивший подстреленного убийцу, и подчиненные мне офицеры дают разнящиеся показания об этом происшествии (учитывая обстоятельства, ничего удивительного). Сотрудник АП даже сомневался, а были ли нападающие на самом деле, хотя в официальном рапорте и данном под присягой заявлении говорится, что были. Потом он использовал тот факт, что я «вновь приступил к исполнению служебных обязанностей через несколько дней без особых видимых затруднений», и тут же принялся обвинять меня в обмане.

«Без сомнения, ПТСР — вещь субъективная, — писал он. — На двоих стоящих рядом людей одно и то же событие подействует по-разному. Кроме того, мне сообщили, что это одно из психологических расстройств, которые легко симулировать».

За годы правозащитной деятельности меня как только ни обзывали. Мои статьи подвергались нападкам, мой сайт оскверняли порнографическими проповедями против моих мнений и идей. Сейчас это естественное явление, которое случается всякий раз, когда кто-нибудь отстаивает свои убеждения. Найдутся критики, и это нормально, но многие их выпады будут мстительными и с переходом на личности, и это ненормально. Изменник? Коммунист? Ладно, я знаю, из чего вы исходите, и при всем уважении не соглашусь. Но лжец? Этого я не понимаю. С чего корреспондент АП вдруг предъявляет необоснованные обвинения? Неужто мы, американцы, так низко пали?

О его мотивах я узнал несколько месяцев спустя, когда 1 мая 2010 года этот журналист опубликовал статью «В потоке случаев ПТСР растет опасность обмана», в которой читателю внушалось, что ветераны в массовом порядке обводят УДВ вокруг пальца. В этой статье ни словом не упоминалось обо мне лично, как не было никаких доказательств систематического симулирования, в ней просто утверждалось, что, по словам «экспертов», возможно, мошенники. Единственным «доказательством» журналиста было сообщение от 2005 года о том, что из 2100 изученных правительством заявлений о признании инвалидности по ПТСР в 25 % случаев стрессовый фактор недостаточно точно документирован. На самом деле, как подчеркнула организация «Ветераны за здравый смысл» («Veterans for Common Sense», VCS) в опровержении этой статьи, в официальном правительственном пресс-релизе об исследовании 2005 года было сказано: «Проблемы с этими файлами скорее административного характера, например, недостача документов, а не обман» (курсив мой).

«В отсутствие доказательств обмана, — говорилось далее в пресс-релизе, — мы не намерены доставлять ветеранам беспокойство широким пересмотром их заявлений о признании инвалидности». И все же в статье корреспондента этот документ использовался для утверждения прямо противоположного. Дошло до того, что журналист АП заявил: если полученные данные применить ко всем выплатам УДВ в том году, то сумма «сомнительных компенсаций» составила бы 860 млн долларов.

Даже доктор Дэн Блэйзер из Университета Дьюка, «эксперт», которому приписывается цитата о том, что ПТСР — «это одно из психологических расстройств, которые легко симулировать», в лучшем случае кажется сомнительной кандидатурой.

Как указала сеть сайтов для ветеранов «Ветеранз Тудэй» в другом опровержении от 7 мая, доктор Блэйзер — гериатрический психиатр, специализирующийся на умственных и физических проблемах пожилых людей, он официально не связан с вооруженными силами. В лучшем случае он периферийная фигура, никак не один из сотен надежных экспертов по ПТСР, с которыми можно было бы проконсультироваться.

Я критикую эту статью не из личных мотивов, хотя обвинения корреспондента меня глубоко задели и в другой период моей жизни, несомненно, вызвали бы ярость, тревогу, паранойю и отчаяние. Последствия до сих пор сказываются на моей жизни, потому как письмо журналиста АП было опубликовано на сайте Gawker.com и распространилось в Интернете. В комментарии Мары Гэй на AOL.com. где меня определили как блогера «Хаффингтон Пост» (я горжусь тем, что публиковал свои статьи на этом сайте, но мои материалы появляются и во многих других изданиях), утверждалось, что «(репортер АП Аллен) Брид в двух шагах от того, чтобы разоблачить Монталвана как откровенного лжеца». В изначальном варианте заглавия статьи, которая теперь называется «Война, ложь и „Хаффингтон Пост“: небылицы ветерана расползаются по швам», даже содержалось слово «надувательство». На следующий день с сайта AOL.com это слово было убрано, но другие сайты уже успели подхватить исходную версию.

Что еще хуже личных оскорблений, так это губительная позиция, выраженная в статье мистера Брида. Я считаю, «Ветеранз тудэй» была права, когда назвала это «намеренным ударом по американским ветеранам» от репортера с «фетишем присвоенного подвига». Основной идеей статьи было то, что упрощение процесса получения льгот сделало появление множества ветеранов-симулянтов почти неизбежным (пусть это до сих пор никак не подтвердилось). Я не говорю, что обмана нет вообще. В докладе генерального инспектора за 2008–2009 годы сообщается о 100 случаях обмана в год примерно на один миллион ветеранов, получающих выплаты по инвалидности (то есть всего 0,01 %), а ведь этот доклад приходился на закат администрации Буша, которая была чрезвычайно бдительна в своем стремлении давать поменьше льгот.

На самом деле настоящая проблема прямо противоположна той, о которой делались предположения в статье Брида: система УДВ настолько сложна, что десятки тысяч ветеранов опускают руки, так и не получив необходимой помощи, а это влечет за собой разрушительные последствия. В статье любовно и в подробностях обсасываются случаи с тремя ветеранами, обвиненными в том, что они добивались получения льгот обманным путем — ни один из них не служил в армии и за последние 15 лет не отправлял заявлений о признании инвалидности. Но в то же время о самоубийстве ветерана в Нью-Мексико, который, прежде чем покончить с собой, рядом с медалью «Пурпурное сердце» положил письмо из УДВ, в статье не сказано ни слова: видимо, автор счел, что это попытка давить на жалость. Какая трагедия, намекает статья, когда ветеран утверждает, что участвовал в Тетском наступлении в 1968 году, хотя на самом деле во Вьетнам попал только в 1969-м, — но обращать внимание на человека, награжденного «Пурпурным сердцем» во время последней нашей войны и покончившего с собой после того, как УДВ его проигнорировало? Это для слезливых слюнтяев.

Такая зацикленность на обмане (хотя сотни ветеранов, просивших о помощи, совершают самоубийства, не говоря уже о тех, кто страдает от алкоголизма, изоляции, кто лишился дома и умер незаметно для мира) является следствием отношения, которое проявил, например, мой отец, когда сказал, что если я ищу помощи, то, значит, опускаюсь до «наименьшего общего знаменателя» человека и присоединяюсь к тем, чья настоящая цель — помочь друг другу «извлечь максимальную выгоду из льгот по инвалидности». Существует убеждение, что страдающие ПТСР — симулянты по натуре, а если бы они были сильнее, как настоящие бойцы, то их недуг прошел бы. Такое отношение отца было для меня очень болезненно, потому что, хотя я никогда всерьез не задумывался о самоубийстве, но его слова утянули меня в долину смерти, где я часто размышлял о своем конце и слишком много ночей почти желал покинуть этот мир.

Но намного опаснее, когда такое отношение преподносит как новость глубокоуважаемая организация, такая как АП, потому что в этом случае новость узаконивается. Она поощряет офицера старой школы, который оскорбляет своих солдат за «трусость» их психологической травмы. Любящих мать или отца, пришедших в ужас от того, насколько изменился их ребенок, заставляет проявить «жестокость из лучших побуждений», не верить или игнорировать, вместо того чтобы облегчить страдания несчастного. Молодого ветерана убеждает в том, что его проблемы — следствие слабости, а настоящие мужчины не чувствуют боли; что признаться в кошмарах, тревоге и антисоциальном поведении — это унизительно для него самого и его семьи.

Все эти сценарии разыгрываются в нашей стране каждый день и влекут за собой вполне реальные опустошительные последствия.

Но эта статья меня и воодушевила. То есть не сама статья, конечно же, а реакция на нее. Ветераны, прошедшие все последние войны, и их близкие со всей страны поднялись и сказали «нет». Мы не допустим возвращения к ужасам Вьетнама, когда наших ветеранов оплевывали и высмеивали. Мы не допустим, чтобы пришедший с войны ветеран казался обществу бременем. Мы не будем стоять на безопасном расстоянии и судить о травме по количеству пущенных пуль и пролившейся на форменную одежду крови; мы не собираемся ввязываться в свару поколений о том, кому сильнее досталось; мы не допустим, чтобы общество зацикливалось на нескольких отрицательных примерах, когда миллионы мужчин и женщин отдали своей родине все и вернулись, покалеченные тем, что делали и видели. Может быть, ПТСР на самом деле вызывает один инцидент, стрессовый фактор — так его называют психиатры, — и возможно, нападение в Аль-Валиде стало таким стрессовым фактором для меня, но, как я узнал в следующие годы, не один этот момент травмировал меня. Некоторые воспоминания всплывают время от времени, например смертник, взорвавший себя в Синджаре, или бунт на границе в Аль-Валиде, — оказывается, психику сильнее всего повреждает само то, что ты находишься в зоне боевых действий, например в Ираке, где тебя постоянно окружает война, но ты редко сознаешь, когда и как придет опасность. Как многие ветераны, теперь я понимаю, что не периодические взрывы кровавого насилия, а ежедневный всплеск адреналина на войне без фронтов и форменной одежды в итоге повреждает разум современных солдат.

Война не похожа на обычную жизнь. На войне каждый регулярно получает травмы и принимает решения, выходящие за грань бледного гражданского существования. Например, в январе 2004 года иракские пограничники арестовали молодого человека, ведшего грузовик, полный поддельных лекарств. По пограничным постам на западной границе Ирака ездило подразделение из двух американских контрразведчиков — переводчика третьей (высшей) категории и штаб-сержанта военной разведки, — и, когда привели этого парня, они оказались в Аль-Валиде. Эти двое допрашивали водителя с час, но, когда он отказался сотрудничать, бросили на бетонный пол, задрали ему ноги, завязали глаза, запихнули в горло тряпицу и стали лить воду ему в рот. Десять минут я смотрел, как следователи американской армии пытали водителя грузовика, слушал приглушенные мокрой тряпкой в горле крики агонии и ужаса.

Этот эпизод — шрам на моей душе. Я до сих пор слышу плеск воды и особенно эти приглушенные отчаянные крики. До сих пор вижу, как его голова билась в сильных руках, как напряглись сухожилия и вздулись кровеносные сосуды на его шее. Это пятно на совести коалиционных сил. Но воспоминания об этом допросе не преследуют меня в отличие от многого из того, что я делал и видел. Я не виню себя за то, что не остановил контрразведчиков. Насколько я знал, их действия не нарушали армейского протокола, а в отсутствие приказов об обратном я должен был довериться мнению следователей. Они знали, что делают. Они не беспокоились о последствиях и не собирались звонить в штаб, запрашивать разрешение на использование жестких методов допроса. Похоже, данный вид пытки они в своей работе применяли регулярно.

Тот шофер не был террористом. После нескольких месяцев в Аль-Валиде я научился отличать фанатиков. Сталкивался с ними лицом к лицу и видел ненависть в глазах. Они не такие, как вы и я. А тому парню просто заплатили, чтобы он перегнал грузовик из Сирии в Ирак. Вряд ли он знал, что внутри. Получается, его пытали напрасно?

Не знаю. В конце концов поддельный препарат оказался смертельным ядом. Полный кузов этой отравы, да еще в условиях иракской нищеты, унес бы жизни десятков людей. Могли погибнуть дети. Сколько? Не знаю. Сколько еще грузовиков было у преступников? Как глубоко проник черный рынок? Может, водителя использовали и вслепую, но тот человек, которому он вез фальшивые лекарства, наверняка знал. Шофер мог стать ключом к тому, чтобы предотвратить сотни невинных жертв.

Легко ли дается решение, когда на одной чаше весов цивилизованные меры, а на другой — жизни? Надо сказать, в зоне боевых действий передо мной порой вставал выбор куда труднее. В сентябре 2005 года в Объединенном центре связи в Талль-Афаре во время операции «Вернуть права» мы получили от иракской полиции сведения, что женщины, бежавшие от предполагаемого налета террористов, были вовсе не женщины, а замаскировавшиеся вооруженные мятежники. Как офицер, возглавлявший этот центр, я дал приказ оцепить здание, а потом помог скоординировать удар ВВС США, сровнявших строение с землей. Я не думаю, что там были гражданские, там не должно было быть гражданских, но, возможно, они там были, потому-то я сторонюсь мусульманок в платках и до сих пор иногда вижу это здание во сне.

Снова и снова я передавал арестованных нашим союзникам, хотя все знали, что они пытают задержанных, требуют за них выкуп и казнят заключенных. То, что применили наши следователи, — ничто в сравнении с тем, что иракцы пережили за последние 20 лет. За два моих срока службы я говорил с десятками иракцев: одних истязали Саддама, у других знакомый или родственник прошел через пытки или исчез. И здесь речь не о десяти минутах ада, как в Аль-Валиде, — человека могли неделями бить по лицу, мутузить металлическими прутьями, месяцами держать в тесной темной норе. Вот почему описанный выше метод контрразведчиков никогда в Ираке не срабатывал: средний иракец уже перенес нечто гораздо более жуткое.

Потому-то этот эпизод с водителем меня не преследует, но мне до сих пор не дает покоя то, что во время своего второго срока я ушел из военной тюрьмы, полной заключенных-суннитов, в южном Багдаде. Те, кто прошел через пытки, сами становятся палачами — такой опыт всегда меняет человека, неважно, был он мучимым или мучителем. Я знал, что некоторых охранников в той иракской военной тюрьме истязали и что заключенные тоже, в свою очередь, подвергались пыткам, возможно, с применением методов, отточенных Хусейном. Я знал, что некоторых казнят, когда я уйду. Еще я знал, что ни на одного из этих заключенных нет ни документов, ни официальных допросов, ни доказательств вины. Некоторые из них, несомненно, были мятежники, другие — невинные люди, арестованные во время уличных облав в основном по религиозному признаку. Чтобы их отделить от остальных, потребовались бы месяцы, и даже тогда это, наверное, было бы невозможно. Настоящий суд почти наверняка отпустил бы их. Но я не мог этого сделать. А пока я работал бы над этой проблемой, другие подразделения моего иракского батальона арестовывали бы других людей, держали бы в камерах и казнили бы без суда. Другие иракские подразделения шли бы в бой без надлежащих тренировки, планирования и подкреплений, причем погибли бы не только они, но еще и мирные граждане из-за паники и небрежности. На 250 едва обученных иракских солдат приходилось шесть американских консультантов — этого достаточно для военной базы, но для Треугольника смерти просто смехотворно.

Поэтому я решил уйти, оправдав свой поступок тем, что это решение уже приняли за меня высшие офицеры армии США. Я посмотрел суннитам в глаза, а потом передал их в руки иракских военных с бессмысленным наставлением обращаться с ними хорошо. Эти люди в камере не моргали в отличие от меня, потому-то я до сих пор четко вижу, как они сидят аккуратными рядками, бормочут молитвы под жужжание кружащих мух и терпеливо ждут своей судьбы.

Такова война. Грязная. Жестокая. Травмирующая. Она реальнее обычной жизни, потому что смерть делает жизнь более осязаемой, и чем ближе ты к смерти, тем острее ты ощущаешь пульс жизни. В Ираке из-за решений солдат ежедневно умирали люди. Погибали из-за решений, которые принимали мои парни и я сам, и я каждый день чувствовал, как по жилам разливается власть и ответственность. Можно сомневаться в правильности моих поступков. Требуйте отчета — пожалуйста. Но, прошу вас, не говорите мне, что нападение в Аль-Валиде было недостаточно травмирующим, или что мои увечья недостаточно серьезны, или что детали недостаточно точные, чтобы я по сей день чувствовал психологическую боль. Никогда не говорите такое солдату, особенно если это ваш друг или сын.

Действия репортера АП глубоко задели меня. Признаю, оскорбительные намеки вонзились в душу и лишили меня сил. Я был сбит с толку и зол: мои раны и послужной список высмеяли, мои боль и усилия последних семи лет сбросили со счетов, назвав обманом. Негативные эмоции подчас чуть не сталкивали меня в пропасть. Но к тому времени благодаря Вторнику я был тверд и неколебим. К тому времени к плохим воспоминаниям примешались хорошие: поцелуй Вторника весной: лето на собачьей площадке: как мы смеялись, как настоящая семья, когда ретривер подсунул морду папе под руку. Я черпал силы из чистой верности ветеранского братства своей задаче (изменить отношение общества к себе) и из того, как переменился мой отец, — это доказывало, что изменения возможны, мощны и подлинны. В конце концов, когда началась клевета, именно к папе я обратился за помощью. И он не подвел. Ни разу. В самый тяжелый период мы созванивались каждый вечер.

А потом, когда в разуме и сердце воцарился покой, я перестал зацикливаться на неприятном и начал вспоминать хорошее. Например, канун Рождества, когда мы со Вторником съездили в Манхессет в гости к моей сестре на Ноче Буэна, большой семейный ужин, праздник зимы. После первого срока службы в Ираке я отстранился от сестры, но в тот вечер мы восстановили нашу связь где-то в сердце, и это было восхитительно. По-настоящему восхитительно. Мы несколько часов напролет смеялись с ее свойственниками, пили вино, ели любимые латиноамериканские блюда: пернил (жареную свинину), тамале и черные бобы с рисом — и одновременно традиционные американские батат, морковь и кукурузу. Я пропустил рождение двоих своих племянников, Люси и Лукаса, пока был в Ираке, да и после моего возвращения мы нечасто виделись, но в тот вечер ярко горели свечи, украшения сияли золотом и серебром, и мы снова стали семьей. Я с нежностью смотрел на ликующих детей и громко смеялся, когда они со Вторником играли в прятки вокруг елки.

Когда мы с ретривером глубоко за полночь вышли из метро в Манхэттене, пошел снег. Улицы были пустынны, Вторник тихо шел рядом, задрав нос, чтобы снежинки падали ему на мордочку. Его шерсть искрилась от снежинок, а когда он тряс головой и плечами посреди мягкой белизны, сыплющейся с неба, это настолько напоминало танец Снупи, что я почти слышал музыку Чарли Брауна на безмолвных улицах по дороге домой. В квартире моя метровая пластмассовая елочка стояла на конуре Вторника и мигала светодиодными лампочками. Я не произнес ни слова и даже свет не включил. Незачем. Вытер Вторнику лапы детскими салфетками, снял ботинки и потом при мерцании искусственных огней моей елочки счастливо устроился в кровати со своим чудесным здоровенным псом.

Глава 24

ТИХАЯ ЖИЗНЬ

Студенты, которым удается первознание, возьмутся и за вторологию.

Вуди Аллен

Последний семестр в Колумбийском университете был непростым — в этот момент появилось большинство ложных обвинений в Интернете, и это было темное, темное время, — но и спокойное, по крайней мере в сравнении с предыдущими годами. Я стал меньше заниматься правозащитной деятельностью, больше посвящал себя общению один на один с военнослужащими и ветеранами, почти всегда по электронной почте. Многие узнали обо мне из статей, интервью, через мероприятия, другим обо мне рассказали друзья-ветераны.

Той весной со мной впервые начали связываться солдаты, с которыми я служил в Ираке. Они не признавали влияния, которое на них оказала война, но через четыре года после возвращения с Ближнего Востока обнаружили, что жизнь их превращается в хаос. Они потеряли девушек, жен, даже детей, некоторые перестали разговаривать с родителями. Они рассказали мне об аргументах, которых не могли понять, о постах, с которых уходили просто потому, что находиться в здании было невыносимо. Они были лишены покоя, подозрительны, злились в таких ситуациях, в которых раньше ни за что не вышли бы из себя. Зациклились. Сомневались сами в себе. Замкнулись, запутались, разочаровались, мучились бессонницей. Некоторые подумывали о том, чтобы снова уйти на войну, в основном потому, что в гражданской жизни они заблудились.

Я отправлял электронные письма, со многими говорил по телефону. Думаю, так проявлялся живущий во мне капитан американской армии. Я чувствовал ответственность перед этими мужчинами и женщинами, особенно перед братьями, с которыми познакомился в Ираке. Я просто не мог оставить их в беде. Это было нелегко, но и капитаном быть тоже никогда не было просто. Солдаты говорили обо всем том, о чем я не мог забыть еще с первого своего срока в Ираке, и это эхо пробуждало жуткие воспоминания. С теми, кого я знал, было тяжелее, потому что разговоры заходили о событиях, в которых я участвовал, и проблемах, с которыми я тоже боролся. Часто я чувствовал, как через телефонную трубку в меня вползает тревога, словно зараза, а в лучших случаях я ощущал, что облегчаю бремя собеседника, взваливая часть груза на свои плечи.

В каком-то смысле это была одна из форм индивидуальной терапии. Даже после шести месяцев в Манхэттене я был одинок и прибегал к солдатской солидарности. Разглядывая свою квартиру, я понимаю, что в этом ничего удивительного. Конечно, я хотел стать частью университета, быть литератором и гуманитарием, но я всегда прежде всего был американским солдатом. У меня полки ломятся от книг, но 80 % из них о вооруженных силах или о войне. В ванной у меня в рамках несколько рекламок рома с видами Кубы, но в комнате все, что висит на стенах, — это напоминания о моей службе, в том числе несколько свидетельств и наград. На комоде стойка с памятными медалями, среди них Бронзовая звезда с дубовым листком, «Пурпурное сердце», «Благодарственная медаль за службу в Сухопутных войсках» со знаком мужества и несколько дополнительных знаков награды в виде дубовых листьев. В кухне спрятаны поглубже три ножа — один из них обоюдоострый, наточенный, как бритва, с лезвием длиной семь с лишним сантиметров, его я всегда держал при себе первые три года после ухода из армии.

Моя квартира-студия, к моему крайнему изумлению, — это микрокосм моей жизни. Стоит взглянуть на нее всего один раз — и вы сразу поймете, что я за человек. Одна маленькая комната, крохотная ванная и кухня. Единственное окно выходит на внутреннюю вентиляционную шахту шириной три метра, а так как я живу на втором этаже, оно еще и забрано добротной решеткой. Доминанта интерьера — двуспальная кровать, которую я купил, ожидая появления в моей жизни Вторника, но теперь с каждой стороны остается всего несколько шагов свободного пространства. Стол в углу, между книжными полками и комодом, но нет ни дивана, ни кресла. Потому что нет места и потребности. Диваны — это для гостей, а у меня мало кто бывает. У меня даже нет кухонного стола. Большую часть жизни я провожу на кровати с ноутбуком или книгой — и, конечно же, со Вторником.

Я знал нескольких солдат, которые, уйдя из армии, стали неряхами, поклявшись никогда больше не застилать кровать по-солдатски. У меня все наоборот. Может, я и покинул ряды армии, но армия не покинула меня. Я до сих пор каждое утро застилаю кровать по-солдатски, уголки простыней и одеял разглажены и подоткнуты. Я по сей день по-военному сворачиваю и храню носки. Аккуратно расставляю книги. Ставлю ноутбук на место — точно в центр стола. Медали у меня висят ровными рядами, на углу комода. Каждые несколько дней я подметаю квартиру (всего девять квадратных метров) и прохожусь щеткой по покрывалу, чтобы собрать противные собачьи шерстинки. Отчасти это мне перешло от мамы, которая всегда была помешана на уборке. Но еще это дисциплина и гордость, две добродетели, которые привила мне армия и которыми я всегда дорожил.

Несмотря на мои усилия, Вторник повсюду. Он в своих мисках на кухонном полу, в огромном теннисном мячике, из которого с двух сторон торчит крепкая веревка (он вечно носится с этой игрушкой, грязный неряха). Моя тумбочка, под которой Вторник обычно спит, свернувшись на одеяле, — это большая собачья конура с оторванной дверцей. Три красных песьих жилета висят на деревянных крючках, как инсталляция на стене у входной двери. Под рамкой моего зеркала фотографии золотых ретриверов, но Вторника на них нет — это просто снимки от друзей и родных, которые знают, как много этот пес значит для меня. У меня в фотоаппарате и ноутбуке сотни фото Вторника, но в квартире его портреты — только в ванной. Не знаю почему. Наверное, в моменты уединенности я хочу видеть Вторника рядом.

Большую часть жизни мы со Вторником проводим здесь, расслабляемся на кровати, перетягиваем друг у друга носки, поздним вечером устраиваем долгие вычесывания. Однажды утром, заправляя кровать, я набросил покрывало на голову псу и прижал. Я просто хотел пошутить, но Вторник бешено забился, а когда через несколько секунд я перестал держать, он пулей метнулся на пол и замер, широко расставив лапы и таращась на меня. Дышал он так, будто только что пережил взрыв атомной бомбы или нападение кошки. Я пытался извиниться, а он посмотрел на меня с минуту, потом тихо ушел к своей миске с водой — освежиться. Десять минут спустя он вернулся ко мне. Телевизора у меня нет, но в то утро я дал ему посмотреть на «YouTube» все ролики, которые он хотел: собака, хлопающая воздушные шарики, собака на скейтборде, собака, стягивающая с маленькой именинницы трусики. Он их обожает.

Наверное, я забыл, насколько псу не понравился фокус с одеялом, потому что через несколько дней я его повторил. Вторник вылетел из-под него, как угорелая кошка, пыхтящий, с безумными глазами. Несколько минут ходил туда-сюда по квартире, злой до крайности, потом вылакал миску воды и плюхнулся на пол в моей крошечной ванной — единственном уединенном месте однокомнатной квартиры. В этот раз, чтобы утешить пса, потребовались ролики не только с собаками, но еще и с лошадьми. С тех пор он шмыгает в ванную, как только я начинаю застилать кровать, и высовывает оттуда нос, чтобы следить за мной. Такова жизнь с собакой.

Помимо прочего, я его балую прогулками на грязной площадке для собак в нескольких кварталах от дома, в Морнингсайд-Парке. Думаю, Вторник любит его не только за свободу, но и за причудливых персонажей, которые там появляются. Большинство собак просто бегает кругами, но есть и ярко выраженные типы. Странная парочка — это карликовый пудель и ротвейлер, которые надышаться друг на друга не могут. Песик пожилой английской леди (сдержанная аристократичность которой вызывает у нас восхищение и белую зависть), вестхайленд-уайт-терьер по кличке Луи — это Трахальщик. Он бы оттрахал фруктовый лед, а когда бы он растаял, Луи оттрахал бы палочку. Вторник терпеливо, но твердо отгоняет неугомонного пса от своих задних лап снова и снова, но когда терьер его достает, Вторник бросает раздраженный взгляд на меня, будто говоря: «Слушай, вожак, можешь что-нибудь с этим сделать?»

И тогда я встаю, отпихиваю Луи к краю собачьей площадки, а потом хромаю назад, к скамье, пока он не изнасиловал мою трость.

Гигантский пудель с фиалковыми глазами — Красавчик. Два йоркширчика, которые только и делают, что гоняются за мячиком и спорят друг с другом. — Братцы-Холостяки. Сидни, помесь чихуахуа и таксы, — это Умник (одновременно и Нелепый). Я люблю умных собак, так что мы с Сидни дружим. Когда он сломя голову мчится ко мне на своих невозможно коротких лапках, я не могу удержаться — к большому неудовольствию Вторника. Он ревнует к Сидни, это очевидно. Как только я беру на руки маленького куцелапого чихутакса (или таксуа, если угодно), тут же ко мне бежит мой большущий золотой ретривер.

А Вторник — Джентльмен. Он любит играть, но никогда не прыгает на других собак и не занимается агрессивным обнюхиванием задниц. Вместо этого он припадает на передние лапы и виляет хвостом, приглашая поиграть. Он не против небольшой драки и умеет за себя постоять в шуточной схватке, но чаще он изучает местность один, счастливо ковыряется в грязи, обнюхивает палки и подлизывается к девушкам, потому что знает: они не могут противиться его чарам. Вторник всегда общителен, но особенно он любит женщин. Забавно наблюдать, как от покрытого мхом старого желудя он несется к девушке, а потом обратно, с высоко задранным хвостом и с разлитым на морде удовольствием. Он дурашка, видит в жизни хорошее и умеет ценить мелочи. Так как он мой двойник, такое мироощущение пса выявляет мои положительные качества. Наверное, поэтому мне так легко смеяться и шутить с другими хозяевами на собачьей площадке: Вторник показал мне, как это делается.

Но той весной без приключений не обошлось. Собачья площадка окружена деревьями, и мой пес все время хотел играть в «принеси-подай». Обычно все было в порядке. Но однажды я сделал обманный замах в одном направлении, потом в другом, а потом, к моему ужасу, палка выскользнула из руки, полетела через всю площадку и попала одной девушке прямо в лоб. Это было ужасно, все равно что испортить воздух в раю. Бедная девушка попятилась, потрясенная и оглушенная, и, ну… у нее довольно обильно шла кровь. Уверен, ей мало помогло то, что высокий латинос с сорокакилограммовой собакой и тростью спешит к ней. Я извинился, протянул детскую влажную салфетку и в конце концов мы разговорились о Вторнике, который стоял в нескольких шагах, глядя на девушку с мягким беспокойством в глазах. Она была невероятно милая и понимающая, особенно для человека, прижимающего к лицу окровавленную салфетку. Под конец мы даже шутили о сбившейся с курса палке. Но в душе я был вымотан (ведь не сразу придешь в себя после того, как разрушишь кусочек рая), и мы со Вторником неделю не возвращались на собачью площадку.

Забавно, но это, наверное, был один из самых длинных разговоров за всю весну.

Какое-то время Вторнику пришлось погулять на холме неподалеку от собачьей площадки. Но ретривер не расстроился: холм — его любимое место. Там всюду трава, а Вторнику нравится чувствовать траву под лапами. Он городской пес, почти все время прикованный к бетонному миру, и ласковая растительность для него особая награда. Я чувствовал его возбуждение каждый раз, когда он скакал по холму в поисках белок, за которыми можно погоняться, а потом, если эти маленькие создания не попадались, плескался в траве, как восторженная рыба. Перекатывался несколько раз просто так, для удовольствия, затем терся сначала одной щекой, потом другой, отталкиваясь задними лапами, потом переворачивался на спину и извивался всем телом. Это были моменты необузданного наслаждения, так отличавшегося от его обычной манеры держать себя, — в такие минуты я всегда подбадривал пса. Он так обнюхивал лужайку? Сомневаюсь. Думаю, ему просто приятно было ощущать прохладу травы в теплый весенний день: мягкая, пахнет, помогает почесать это зудящее место, до которого никак не дотянуться. Кому такое может не понравиться?

Он уверенный в себе пес. Вот как повлияли на него наши отношения: они помогли раскрыть его природные дарования. Вторник любит угождать другим, даже если кто-нибудь останавливается, просто чтобы сказать:

— Ой, он так похож на собаку с плакатов «Бушез Бест»[22] (кстати, это нам говорят почти каждый день).

Ретриверу нравится, когда Руди, управляющий четырех или пяти домов, принадлежащих Колумбийскому университету в этом районе, кричит за полквартала:

— Это Вторник!

— Иди поздоровайся, Вторник, — говорю я ему, отцепляя поводок и похлопывая пса по боку.

Это новая команда, над которой мы работали с ним зимой, ни в одном руководстве по дрессировке собак-компаньонов такой нет. На самом деле Лу Пикар была не слишком-то довольна, когда об этом узнала.

— Он не домашний любимец, — сказала она, качая головой (но, думаю, про себя улыбаясь моей дерзости). — Нельзя поощрять его к общению с другими, когда он работает.

Иногда у меня такое ощущение, что мы со Вторником — одаренные, но несносные ученики Лу, постоянно делающие какие-нибудь глупости как раз тогда, когда она чуть не начала нами гордиться.

Я не тревожусь. Сейчас — уже нет. Моя связь со Вторником такая глубокая и прочная, что я уверен: она не разорвется. В наших отношениях больше нет сомнений, колебаний и настороженности. Нам даже не нужно отрабатывать команды, хотя мы до сих пор отводим на это полчаса каждый день, потому что для Вторника это наслаждение. Даже вне дома часто мне не нужно ничего приказывать, потому что пес и сам уже знает, что делать. Когда мы переходим через Бродвей, например, он всегда сворачивает направо, к закусочным со столиками, выставленными на тротуар. Дать ему команду нужно только тогда, когда я собираюсь налево или вперед, что, если честно, случается редко. Я человек привычки в мире, похожем на клетку хомяка.

— Он хороший пес, Луис, — каждый раз говорит Руди с улыбкой мудрого старожила. — Береги его.

— Не волнуйся, Руди. Я берегу.

В университете Вторник столь же популярен. Той весной, когда он вошел в лекционный зал моего большого курса, люди сразу зашептались, а когда поднялся, собираясь уходить, к нему была прикована сотня глаз. После занятий он встретился со своей подругой Синди, с которой познакомился на площадке для собак. Я отцепил поводок, как только пес ее увидел, и они вдвоем помчались по коридорам факультета журналистики, а я хромал позади. Однажды мы со Вторником зашли в лифт с девушкой, которую я не узнал, и на середине подъема она повернулась ко мне и сказала:

— Вы знаете, здорово все-таки, что у нас на факультете есть четвероногое.

Четвероногое?

— Мне приятно, — сказал я ей, хохотнув. — Спасибо.

А потом погладил Вторника, потому что я всегда так делаю (так уж мы живем) и потому что всегда поражаюсь: будь то фильм «И человек создал собаку», снятый «Нэшнл Джеографик» весной того года, или университетские коридоры, Вторник всюду становится звездой. В какой-то неуловимый момент ретривер превратился из просто «того пса» во «Вторника, пса-помощника», а потом в «знаменитого Вторника».

— Ой! — восклицают люди, увидев его. — Это знаменитый Вторник?

— Поздоровайся, Вторник, — разрешаю я, и он без колебаний идет и заставляет людей счастливо смеяться.

Но еще мой пес умеет успокаивать и лечить. Помню, официантка нашего любимого ресторана прошла через зал к нам и попросила:

— Можно поздороваться со Вторником?

— Конечно, — сказал я.

Она наклонилась к ретриверу и какое-то время его гладила.

— Спасибо, — произнесла она с задумчивой улыбкой. — У меня был ужасно тяжелый день.

У нас в конце квартала рядом с собором Св. Иоанна Богослова есть дом для престарелых с особыми потребностями, и в погожие дни жильцы сидят снаружи — кто на инвалидных креслах, кто в ходунках. Многие из них побаиваются собак, но Вторника знают и любят. Его учили помогать людям со слабым здоровьем, поэтому он разбирается в оборудовании. Но даже если бы его не дрессировали, этот пес настолько смирен и умен, что с ним старики чувствуют себя непринужденно. Всегда так трогательно наблюдать, как эти чудесные ветераны жизни гладят Вторника на солнышке. Я не знаю всех имен даже после многочисленных встреч, но (конечно, звучит странно) Вторник знает. Об этих людях он знает больше, чем я когда-либо осмелюсь спросить.

Вот почему я всегда улыбаюсь, когда мы сидим возле нашего дома на Уэст 112-й улице и кто-нибудь останавливается полюбоваться ретривером.

— Извините, — произносит прохожий, когда замечает меня. — Я не хотел мешать, но просто у вас такая красивая собака!

— Иди поздоровайся, Вторник, — говорю я. — Иди поздоровайся.

Пес тут же вскакивает. Он знает, кто мне нужен — Общительный Парень, Джентльмен, — и он тоже этого хочет. Я улыбаюсь, смотря, как он применяет свои чары к очередному ничего не подозревающему человеку, игриво, но показывая идеальные манеры, трется о его руку.

— Какой дружелюбный! — смеется тот, когда ретривер поворачивается, чтобы его погладили по спине.

Да, дружелюбный. И незаменимый помощник. Теплый и общительный. Преданный. Любящий. Уверенный в себе и открытый; профессионал, подходящий к работе с душой. Это моя трость. Мой балансир. Мои часы, мое расписание приема лекарств, мой наставник и контролер эмоций. Мой компаньон. Мой друг. Мой якорь. Моя надежда. Что еще? Чем еще я могу почтить его?

Я пожимаю плечами.

— Это Вторник, — говорю я.

Эпилог

ВЫПУСКНОЙ

In Iumine Tuo videbimus lumen (лат.).

Во свете Твоем мы видим свет. (Пс. 35:10)

Девиз Колумбийского университета

Сначала мы пошли в университетский книжный магазин и купили светло-голубые мантию и квадратную шапочку для выпускного, потом прошли через дворик в секретариат за шнуром. Весной 2010 года магистратуру факультета журналистики Колумбийского университета окончило восемь ветеранов — рекордное количество, — и каждому выдали специальные красно-бело-синие шнуры, которые нужно было прикрепить вокруг плеч и на отвороты. Как обычно, Вторник покорил трех девушек в секретариате, и в итоге мы ушли с двумя особыми шнурами для ветеранов, заслуживших этот знак отличия за последние два года.

— Подлиза, — пошутил я, когда мы откланялись.

Вторник посмотрел на меня со смешинкой в глазах и с хитрой улыбкой. Он не отпирался.

Через несколько дней я взял мантию, самую маленькую из всех, что нашлись в университетском магазине, и отрезал нижнюю часть на уровне талии. Потом обрезал рукава выше локтя, закатал их до плеч и заколол, уложив красивые складки.

— Примерь-ка, — сказал я Вторнику, который наблюдал за приготовлениями.

Я помог ему просунуть голову и передние лапы. Потом закалывал и подворачивал, немножко укоротил общую длину, но Вторник не жаловался, не отодвигался больше чем на шаг-два, и через полчаса он стоял передо мной в своей собственной светло-голубой мантии выпускника, а на плечах красовались золотые короны Колумбийского университета. Я трижды обернул специальный ветеранский шнур вокруг шеи пса, кончики остались свисать с плеч. Несколько раз ретривер попытался их поймать зубами — слишком уж велик был соблазн.

— Настоящий выпускник. Мама и папа будут впечатлены.

Брови Вторника дернулись вверх-вниз:

— Мама и папа?

— Да, Вторник, они здесь. Вот оно. Конец семестра. Выпускной.

На самом деле это был не конец. Вовсе нет. Той весной, когда я уже не сомневался, что получу свою степень магистра по журналистике, я снова подал документы в Колумбийский университет, в магистратуру по Стратегическим коммуникациям. Первые полгода жилось тяжело, но потом я почувствовал себя комфортно в Северном Манхэттене, и одна только мысль о переезде вызывала стресс. Кроме того, армия ввела новое направление — «Информационные операции». Это не совсем пиар и коммуникации, такие направления на тот момент уже существовали. Новая специальность объединяла в себе психологические операции, электронику и ведение информационной войны. Армия обучает профильных офицеров противостоять новым угрозам мировой инфосферы, в том числе искусству и науке пропаганды. Так как я хочу разрабатывать политику и помогать вывести на чистую воду военных, окунувшихся в манипуляции СМИ, я решил, что мне не помешает разбираться в методологии стратегических коммуникаций и их закономерностях.

Забавно, я пошел в армию отчасти из неприятия веры отца в цифры и слова — сам я считал, что мир можно изменить к лучшему на поле боя в сапогах. Я не враг армии Соединенных Штатов. На самом деле я люблю ее сильнее, чем когда-либо, потому-то я и хочу, чтобы она изменилась, признала свои ошибки и на деле стала бороться за справедливость, честь и свободу силой, на звание которой всегда претендовала. Не бывает героизма без ответственности, не может быть вдохновляющего примера, если мы не отдаем себе честного отчета в своих поступках. Откуда взяться мужеству войск низшего звена, если нет чести у верхушки?

В конце концов я ушел из этого мира. Как и отец, я глубоко убежден, что ручка в моей руке (или клавиатура компьютера под пальцами) мощнее неповоротливой военной машины.

Поэтому я вернусь — по крайней мере на год. Но однажды…

Однажды я уеду отсюда. У меня будет жена. И дети. И работа, которая что-то меняет в этом мире, и немного земли где-нибудь на Западе, несколько коней на пастбище и вид на горы. Я не создан для жизни в Нью-Йорке. Я скорее деревенский парень. Через десять лет, когда Вторник уйдет на пенсию, я хочу, чтобы он задорно ковылял, дыша чистым горным воздухом и наслаждаясь травой под лапами, а не бродил по людным улицам с ядовитыми реактивами от гололеда между пальцев.

Моя мечта осуществится. Я знаю — точно так же, как знал, что меня примут в Колумбийский университет. Когда-нибудь я выведу Вторника под великолепное синее небо и скажу ему:

— У нас получилось, мальчик. Мы сделали это.

Я обниму его, поцелую в лоб, как всегда, и напомню:

— Если дети клянчат, это еще не значит, что ты обязан их катать. У нас для этого есть пони.

Но это в будущем. Сейчас нас ждал ланч с папой и мамой. Я снова поправил мантию, перевязал слегка обслюнявленный шнур, надел псу на голову шапочку и увидел гордость в глазах Вторника — отражение моей и его собственной.

Он знал, что сейчас будет что-то особенное. Чувствовал возбуждение. Шел мелкий дождик, но ничто не могло испортить Вторнику настроение. На Бродвее люди показывали на него пальцами и улыбались, выкрикивали комплименты и фотографировали, а мой ретривер вышагивал, как король, наслаждаясь направленными на него взглядами. К тому времени, как мы дошли до «Монде», одного из наших самых любимых ресторанчиков Бродвея с открытой площадкой, Вторник уже столько раз скинул с себя шапочку, что я скомкал ее и сунул в урну. Пес был прав: ему больше идет с непокрытой головой, тогда все могут видеть его глаза.

Через час, после приятного ланча с родителями, мы со Вторником направились в университет. Мы пропустили пышную церемонию для всего потока, а так как выпускной факультета журналистики был намного менее официальным, я щеголял спортивной курткой, галстуком и щетиной (потому что, если честно, я столько отдал костюму Вторника, что не хватило времени на бритье). Таким образом, Вторник остался звездой, какой он всегда и являлся, и по пути к залу Лернера мы успели попозировать, наверное, перед сотней фотоаппаратов. Кажется, каждый хотел сделать снимок знаменитого Вторника в мантии выпускника. Атмосфера праздника, толпа, улыбающиеся соученики, внезапно ставшие для меня словно старые друзья, — все это было здорово; пока я не занял свое место, я все время смеялся от возбуждения и от лицезрения глуповатой, языкастой улыбки, которой Вторник сверкал перед каждым фотоаппаратом.

Нам с ретривером отвели крайнее левое место первого ряда выпускников. Я подумал: значит, мы пойдем первыми, — но когда начали вызывать на сцену, оказалось, что здесь другая очередность. Мы со Вторником счастливо смотрели, как наши сокурсники проходят по сцене, мы с головой погрузились в торжество, невзирая на большую взбудораженную толпу. Через час (было названо 400 имен) начали подниматься на сцену выпускники в первом ряду.

— Значит, все по порядку, — подумал я. — Первый ряд выходит последним.

— И последний, но не по значению, — объявила декан после того, как сцену покинул молодой человек, сидевший справа от меня, — Луис Карлос Монталван, ветеран армии Соединенных Штатов, и его пес-компаньон, Вторник.

Мы вышли вперед и четко, как на показательном марше, поднялись по ступеням на сцену. Я шел быстро, несмотря даже на то, что трость отсчитывала время, — но этот путь для меня растянулся на целую вечность. Декан Мелани Хафф пожала мне руку и вручила диплом, а потом повернулась ко Вторнику и ему тоже дала документ. Я был так тронут, я ничего не знал об этом плане. Колумбийский университет был удивительно добр ко мне в эти два года, и в тот момент, со слезами на глазах, я был чрезвычайно благодарен не только им, но и всем людям, которые тащили, терпели меня и беспокоились обо мне все эти годы. В тот миг мне напомнили, что Америка — поистине чудесное место.

Вторник не настолько сильно умилился. Он взял диплом зубами, потом его губы изогнулись в широкой собачьей улыбке, пес поднял голову и показал награду толпе. Публика взорвалась аплодисментами. Когда мы бок о бок шли к краю сцены, люди хлопали все громче и громче. У ступенек, ведущих в зал, я поднял руку, и все засвистели и ободрительно закричали. Эти аплодисменты чествовали не только меня и Вторника, а всех выпускников, всех моих сокурсников и все, чего мы добились, но в тот миг я был до крайности смущен. Как однажды сказал Лу Гериг,[23] я был «самый счастливый человек на земле».

А еще я был горд. Эти два года были непростыми. Порой ужасающе тяжелыми. Когда я подавал документы, никто не знал, насколько серьезны мои проблемы, даже я сам; никто не знал, как усердно мне пришлось работать, чтобы выйти на эту сцену. Из всего зала это понимал только Вторник.

После церемонии мы с ретривером пошли в «Макс Кафе» пообедать с моими родителями. Не помню точно, о чем мы говорили, но знаю: они мной гордились, и это было для меня дороже диплома. Они улыбались и поздравляли меня, а значит, мои усилия того стоили. Когда после обеда четыре часа (и три бутылки вина) спустя я обнял родителей, то почувствовал, как их любовь, словно теплое одеяло, укутывает мою душу.

А потом я вернулся в свою крошечную квартиру со Вторником, устроился с ним на нашей двуспальной кровати и ощутил уже не подобную одеялу любовь, а теплое счастье, когда два сердца переплавились в одно. Потому что вот он, мой истинный дом, — понял я тогда. Не квартира и не кровать в Нью-Йорке, даже не полные гордости объятия родителей, но миг, завершающий каждый день моей жизни, когда — независимо от того, добился я успеха или потерпел поражение, — Вторник укладывает меня спать.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я глубочайше благодарен Питеру Макгайгану, Ханне Гордон, Стефани Абу и всем потрясающим сотрудникам «Фаундри Литерари энд Медиа». Спасибо, что поверили во Вторника и меня.

Спасибо тебе, Брет Уиттер. Не только за то, что ты терпел меня, но и за то, что внес значительный вклад в процесс моего исцеления. А Вторник счастлив, что у него появился друг навеки.

Элизабет Диссегаард, Эллен Арчер, Кристин Кисер, Мари Кулмэн, Кристин Рагасса и все чудесные люди из «Гипериона» — вы попросту лучшие.

Вторник. Что бы я делал без моего Вторника? Спасибо тебе, моя родная душа.

Сердечно благодарю всех, кто перечислен ниже, — всех, перед кем я в долгу. Годами вы дарили мне дружбу, мудрые советы, поддержку и любовь.

Спасибо вам, Плинио Омеро Монталван, Рут Монталван, Серхио Миранда Ортис, Тереса Миранда, Джордж Плинио Монталван, Патрисиа Монталван, Дж. Плинио Монталван, Джина Монталван, Кристина Риеппи, Пабло Риеппи, Изабель Кабан, Анхель Кабан, Карлос Кабан, эсквайр Кармен Кабан, Мэгги Дули, Кевин Дули, Алекс Дули, Дэвид Дули, Дэвид Кабан, Илеана Кабан, эсквайр Пол Вискаррондо, Нина Вискаррондо, эсквайр Кевин Крафки, Тим Вестхазинг, Кейт Вестхазинг, Надя Маккэффри, Эмили Пирси, доктор медицины Голи Мотарассед, Брайан Кэри, эсквайр Миртл Васирка-Квинн, Кристина Карри, Марвин Вассерманн, Майкл Швайнсберг, консультант Сара Гонсалес, член законодательного собрания Феликс Ортис, Лу Пикар, Дэйл Пикар, Джуди Книспел, Барбара Дженкел, Пол Дженкел, Лэсли Гранда-Хилл, Тэмми Сноуден, Мишель Маллени, эсквайр Джеффри Бодли, Мишель Бернстайн-Голдсмит, Бэрри С. Голдсмит, Ольга Тревизо, Энджи Тревизо, Донна Келли Тибедо-Эдди, Тайлер Будро, Амэ По-Гилберт, эсквайр Мелоди Моэцци, Мэтью Ленард, Пол Райкхофф, Али Фаузи, Хамза Такир, Синди Родригес, Доменика Иаковоне, Тереза Дэвис, Бронвен Пенс, Эми Пенс, Тэд Гэвин, Эми Гэвин, Майкл Элкин, Эми Килман, Джарка Кристинова, Крис Ломбарди, Рэйчел Ролингс, Джо Белло, Кэти Джонсон, Джеймс Блумер III, Гэри Брозек и Хак, Т. Дж. Буономо, Алиша Кастаньеда, Роландо Кастаньеда, Аарон Гланц, Патриша Грнуолд, Марио Руис, Синтия Лабель, эсквайр Дэвид Лэковиц, эсквайр Роберт Вулф, Кэти Макмастер, Джери Миллер, Кристабель Мансон, доктор философии профессор Филип Наполи, эсквайр Рэйчел Нэтелсон, Тони Нтеллас, Марианн Перес, Джо Пьяцца, Нэд Пауэлл, Дайэн Пауэлл, Триша Пауэлл, доктор философии профессор и эсквайр Эдвард Куинн, Дэвид Рэмси, Гэбриэл Рэзоки, Шэннон Рики, Фрэд Шик, Бен Селков, Катарин Бэйли, доктор философии Ди Содер, Хосе Васкес, Майк Чанг, Хуанг Чанг, Тодд Вайзмен младший, Милос Силбер, Кили Цан, Кэрин Цайтфогель, рядовой первого класса в отставке Фил Бауэр и Риз, рядовой первого класса Коул Викери и Сайлис, рядовой первого класса в отставке Дэвид Пэйдж, рядовой первого класса Джозеф Нотт, рядовой первого класса Роберт Мюррей, рядовой первого класса Вятт Эйзенхауэр, старший рядовой авиации в отставке Кимберли Шпехт и Тоби, рядовой первого класса Рикки Рокхолт, рядовой первого класса Хоби Брэдфилд, рядовой первого класса Джастин Поллард, рядовой первого класса в отставке Тайсон Картер, рядовой первого класса в отставке Эндрю Хэнсон и Джеки, сержант в отставке Мэри Дэйг и Реми, сержант в отставке Эрик Пирси, штаб-сержант в отставке Рик Бун и Рэйберн, штаб-сержант в отставке Джон Дэвис, сержант первого класса в отставке Кевин Эппс, сержант первого класса Брайан Поттер, старший сержант в отставке Скотт Аннесс, первый сержант Зак Левер, команд-сержант-майор Джон Колдвелл, команд-сержант-майор Джон Хант, команд-сержант-майор в отставке Уильям Бернс, первый лейтенант Джозеф Д. Демурз, капитан в отставке Марк Броган, капитан Эрни Амброуз, эсквайр капитан Адам Тиффен, капитан Брайан Шваб, капитан в отставке Крис Хэдсолл, майор Джо Мэррилл, капитан Джон Фучко, доктор философии (священник-иезуит) капитан Тимоти Мейер, майор Фрэд Паскуале, майор Денис Лорти, доктор медицины майор Джей Бейкер, майор Даг Лабуфф, майор Эрик Гарднер, майор Майкл Мартинес, майор Скотт Пенс, эсквайр майор Билл Бэйнбридж, майор в отставке Доналд Вандергрифф, подполковник Мэтью Кэнфилд, подполковник Брайан Стид, подполковник Дэвид Кози, подполковник Дон Мур, подполковник Майкл Шиннерс, подполковник в отставке Майкл Штернфелд, подполковник Кристофер Кеннеди, подполковник Джеймс Рэлливан, полковник Джоэл Армстронг, доктор философии полковник Кристофер Гибсон, полковник Кристофер М. Хики, полковник Пол Йинглинг, полковник Грегори Рейлли, доктор философии полковник в отставке Мэри Белмонт, доктор философии полковник Тед Вестхазинг, доктор философии бригадный генерал X. Р. Макмастер, генерал-майор Коршид Салим аль-Досики, майор Наджим Абид аль-Джибури, министр Юджин Дьюи, сенатор Эл Франкен, Френни Франкен, доктор философии профессор Дэвид Сегал, доктор философии профессор Мэди Сегал, доктор философии профессор Уинтроп Эдкинс, декан Николас Леманн, декан Сри Сринивасан, декан Мелани Хафф, декан Лора Муха, доктор философии декан Том Харфорд, профессор Джон Мартин, профессор Шон Макинтош, профессор Кристофер Леманн-Хопт, профессор Бет Уайтхаус, профессор Елена Кабрал, профессор Роб Беннетт, профессор Мирта Охито, профессор Джон Смок, доктор философии профессор Тони Джудт.

Фотографии

Во время операции «Отбросить назад» в Южном Багдаде я остановился, чтобы сфотографироваться с этими очаровательными иракскими детишками. После возвращения в Ирак в апреле 2005 года такие приятные моменты, как этот, часто случались в моей жизни.

Отдыхаю в своем «Хаммере», абсолютно вымотанный после операции «Нажим» в Южном Багдаде. «Нажим», завершившийся в 2005 году, был самой крупной военной операцией коалиции и иракских сил безопасности после первичного захвата в 2003 году.

Наш взвод вскоре после прибытия в Аль-Валид, таможенный пост на сирийско-иракской границе (октябрь 2003 года). Мы создали передовую оперативную базу и занялись борьбой с контрабандистами и террористами, таможенными, охранными и восстановительными операциями.

Господин суннитского вероисповедания наливает мне чай. Было очень неловко, когда он попросил быть гостем его семьи, хотя мы только что обыскали его дом. (Снимок Крэйга Уокера из «Денвер Пост»).

Сержант Мэри Дэйг принимает поцелуй своей новой собаки-помощника Реми.

Лу Пикар, основательница и директор организации СКВП («Собаки-компаньоны Восточного Побережья»).

Ноябрь 2008 года. Четыре травмированных ветерана Ирака: Рикки (слева), я, Мэри и Эндрю — вместе с недавно подобранными псами-компаньонами незадолго до окончания проекта СКВП «Исцеление».

2008 год, визит благодарности к дрессировщикам-заключенным, участвовавшим в программе «Щенки за решеткой». Вторника почти не видно — он улегся у моих ног. (Снимок любезно предоставлен Тимоти Ламортом).

Вторник украдкой лизнул-таки меня на благотворительном мероприятии по сбору средств для обеспечения травмированных ветеранов собаками компаньонами (11 сентября 2010 года).

Мы со Вторником идем на церемонию вручения дипломов СКВП («Собаки-компаньоны Восточного Побережья»). Год спустя, в ноябре 2009 года, мы с гордостью пришли на выпускной второй группы участников проекта СКВП «Исцеление». (Снимок любезно предоставлен Лесли Гранда-Хилл).

3 августа 2009 года. Сенатор Эл Франкен играет с Вторником на вечеринке в честь его избрания в Конгресс, и я рядом. За день до этого Сенат одобрил первый законопроект Франкена «Собака-компаньон для ветеранов».

2009 год, Бруклин. Мы с Вторником осторожно спускаемся по ступеням в Сансет-Парк. (Снимок любезно предоставлен Лесли Гранда-Хилл).

Март 2009 года, Бруклин. Мы с Вторником шагаем по району Сансет-Парк. (Снимок любезно предоставлен Лесли Гранда-Хилл).

18 мая 2010 года. Мы со Вторником позируем в шапочках и мантиях на выпускном факультета журналистики Колумбийского университета.

Примечания

1

East Coast Assistant Dogs, ECAD.

2

Джебран Халиль Джебран — ливанский и американский философ, поэт, художник и писатель. — Прим. пер.

3

«Три комика» (The Three Stooges) — американский водевиль первой половины XX в., по которому была снята серия коротких комедийных фильмов. Керли — один из главных героев этого сериала. — Прим. пер.

4

Первый лейтенант Уилфред Эдвард Оуэн — английский офицер, известный поэт периода Первой мировой войны. В марте 1917 года был ранен, когда «…взрыв миномета подбросил меня высоко в воздух, и я приземлился на останки другого офицера». Позднее несколько дней провел вместе с солдатами в полузатопленной немецкой землянке. Оуэну поставили диагноз «военный невроз» и отправили на лечение в Шотландию. Вернувшись на фронт, он участвовал в штурме нескольких немецких опорных пунктов неподалеку от французской деревни Жонкур. 4 ноября 1918 года, всего за семь дней до объявления перемирия, поэт погиб во время немецкой пулеметной атаки. За мужество и умелое руководство солдатами был награжден орденом «Военный крест». — Прим. автора.

5

Также известно как вьетнамский синдром. — Прим. пер.

6

Тони Сопрано — главный персонаж сериала «Семья Сопрано», гангстер, глава клана. — Прим. пер.

7

Курт Воннегут — один из самых влиятельных американских романистов XX века. Во время Второй мировой войны служил в 423-м пехотном полку 106-й пехотной дивизии. Был ранен и 19 декабря 1944 года взят в плен во время Арденнского сражения. В плену стал свидетелем бомбежки Дрездена. В 1984 году совершил попытку самоубийства. — Прим. авт.

8

Перевод Е, Голышевой и Б. Изакова.

9

Во время Первой мировой войны Хемингуэй вызвался быть водителем машины «Скорой помощи» в Италии. 8 июля 1918 года попал под минометный огонь при Фоссальте-ди-Пьяве, осколками шрапнели был серьезно ранен в обе ноги. Несмотря на раны, Хемингуэй вытащил с поля боя итальянского солдата, за что был впоследствии награжден итальянской серебряной медалью «За доблесть». После ранения Хемингуэй провел пять дней в полевом госпитале, а затем на полгода был переведен в миланскую больницу. В 1947 году был награжден американской медалью «Бронзовая звезда» за храбрость, проявленную во Второй мировой войне. Высоко оценен был героизм писателя: находясь «под огнем, в зоне боевых действий, чтобы получить точную картину ситуации», «благодаря таланту выразительности мистер Хемингуэй показал читателям яркую картину трудностей и побед солдата на передовой и его собранность в бою». В 1953 году Эрнест Хемингуэй стал лауреатом Пулитцеровской премии за роман «Старик и море». 2 июля 1962 года он покончил с собой. — Прим. авт.

10

Интерн (англ. intern — стажёр) — лицо, поступившее на новую работу и проходящее стажировку, в течение которой оцениваются его способности и приобретается опыт работы в своей специальности. — Прим. пер.

11

Генри Джеймс (1843–1916) — американский прозаик и драматург. — Прим. пер.

12

Майя Анжелу (род. в 1928 г.) — афроамериканская писательница и поэтесса. — Прим. пер.

13

Перевод Б. Пастернака.

14

Перевод В. Вересаева.

15

Кэтрин Энн Портер — американская журналистка, писательница и общественный деятель. — Прим. пер.

16

Лев Толстой, написавший такие шедевры, как «Война и мир» и «Анна Каренина», во время Крымской войны служил в артиллерийском полку. В начале войны подпоручик Толстой был переведен в Севастополь. Этот опыт пробудил в нем пацифизм и дал ему материал для реалистического описания ужасов войны в литературных трудах. — Прим. авт.

17

Кристофер Рив — американский актёр театра и кино, режиссёр, сценарист, общественный деятель. — Прим. пер.

18

Перевод В. Столбова.

19

«Вторник» по-английски «Tuesday». — Прим. пер.

20

Успокойся! (исп.). — Прим. пер.

21

Простите меня (исп.). — Прим. пер.

22

«Бушез Бест» («Bush's Best») — компания, производящая множество видов консервированной фасоли. По сценарию рекламной кампании Джей Буш никому не собирается открывать фамильный секрет приготовления бобов, но его золотой ретривер Дьюк только и ищет момента продать рецепт. — Прим. пер.

23

Лу Гериг (1903–1941 гг.) — талантливый бейсболист. В 36 лет ему поставили диагноз «боковой амиотрофический склероз», при котором происходит поражение двигательных нейронов, что ведет к параличу и атрофии мышц. Уходя из спорта, он произнес прощальную речь, где назвал себя «самым счастливым человеком на земле», потому что у него была полноценная жизнь, его окружали и поддерживали такие замечательные люди, товарищи по команде, друзья и родные. — Прим. пер.

Content

Луис Карлос Монталван
ПОКА ЕСТЬ ВТОРНИК
Удивительная связь человека и собаки, способная творить чудеса

Предисловие С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Часть I ВТОРНИК

Глава 1 МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 2 ЩЕНОК ЗА РЕШЕТКОЙ

Глава 3 БРОШЕННЫЕ МАЛЬЧИКИ

Часть II ЛУИС

Глава 4 АЛЬ-ВАЛИД

Глава 5 АМЕРИКАНСКИЙ СОЛДАТ

Глава 6 УБИЙСТВЕННАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ

Глава 7 ТЯЖЕЛЫЕ РЕШЕНИЯ

Глава 8 МЫСЛЬ О СОБАКЕ

Часть III ВТОРНИК И ЛУИС

Глава 9 ПЕРВЫЙ ВЫБОР

Глава 10 КОМПАНИЯ

Глава 11 ПОДХОДЯЩИЙ ПЕС

Глава 12 ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Глава 13 ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

Глава 14 ВТОРНИК ДЫМИТСЯ

Глава 15 КОШКИ И СОБАКИ

Глава 16 НАДЕЖДА И ПЕРЕМЕНЫ

Глава 17 В АВТОБУСЕ

Глава 18 РУЧКА ДЛЯ ВТОРНИКА

Глава 19 РЕЧИ О ВТОРНИКЕ

Глава 20 ЛЕТНИЕ ДЕНЬКИ

Глава 21 КРАХ И ВЫЧЕСЫВАНИЕ

Глава 22 МЕЛОЧИ

Глава 23 ВСЕМ ВЕТЕРАНАМ

Глава 24 ТИХАЯ ЖИЗНЬ

Эпилог ВЫПУСКНОЙ

БЛАГОДАРНОСТИ

Фотографии

Примечания