Дэниэл Вудрелл

«Зимняя кость»

Посвящается Эллен Левин — стойкой, как и прежде, — и Кейти

Чтоб зеленью окутать дома и камни — небо тогда бы исполнилось смыслом, — приходится погружаться корнями черными во тьму.

Чезаре Павезе[1]

~~~

Едва забрезжило, Ри Долли стояла у себя на холодном крыльце, нюхала налетавший снег и видела мясо. Оно свисало с деревьев за ручьем. Трупы бледной плотью своей, поблескивая жиром, болтались на нижних ветках в чужих дворах. Три домика-доходяги выстроились на коленях на дальнем берегу, у каждого — по две, а то и больше, освежеванные туши: примотаны веревками к прогнувшимся ветвям, оленину оставили под открытым небом на две ночи и три дня, чтобы ранний цвет тления округлил привкус, подсластил мясо до самой кости.

Горизонт подменили снежные тучи, нахлобучили на долину темноту, шершавый ветер дул так, что мясо вертелось на качких ветвях. Ри — молочная кожа и внезапные зеленые глаза, черноволосая, шестнадцатилетняя — стояла с голыми руками, в порхающем желтом платье лицом к ветру, и щеки ее горели, словно по ним надавали, еще и еще. Стояла прямо, в армейских ботинках, талия скудная, а руки и плечи полны, такое тело вскачь пустится за тем, что ему подавай. Вынюхивала в громоздящихся тучах морозную влажность, думала о своей сумрачной кухне и постном буфете, затем посмотрела на убывшую поленницу, содрогнулась. От грядущей непогоды вывешенная на двор стирка задубеет, станет как доски, придется тянуть веревку через всю кухню над печкой, и ничтожной горки растопки для буржуйки не хватит, чтобы высохло все, — разве что мамино бельишко да пара футболок для мальчишек. Ри знала, бензина для мотопилы нет, придется махать топором за домом, а зима задует собой всю долину и осыплется вокруг.

Отец ее, Джессап, не навалил поленницу погуще, да и не наколол ничего для буржуйки, перед тем как спустился по крутому двору к синему «форду-капри» и, подскакивая на колеях, уехал по разбитому проселку. Не отложил ни еды, ни денег — только обещал вернуться как только, так сразу, с бумажным пакетом налички и багажником гостинцев. У Джессапа лицо ломаное было, сам весь вороватый, очень спор на жалобные обещания, от которых легче уйти, хлопнув дверью, или, наоборот, вернуться так, чтобы простили.

Когда Ри видела его в последний раз, грецкие орехи еще падали. Грохались оземь посреди ночи, будто тварь какая крадется, на глаза не показывается, а Джессап мерил шагами вот это самое крыльцо, вжав голову в плечи, шмыгал свороченным носом, острый подбородок закопчен щетиной, глаза растерянные, взгляд бегает при каждом ореховом стуке. Тьма и стук этот во тьме — вот и дергался. Ходил так, пока не надумал чего-то, потом спустился по ступенькам — быстро в ночь, пока не перерешил. Сказал:

— Искать меня начнете, когда увидите портрет. А раньше и не поминайте.

За спиной скрипнула дверь — в проеме в длинных бледных подштанниках стоял Гарольд, восьмилетний, щупленький и темный, держался за ручку, переминался с ноги на ногу. Вскинул голову, показал рукой на мясные деревья за ручьем.

— Мож, вечером Белявый Милтон притащит поесть.

— Может.

— Родне ж положено, нет?

— Так всегда говорят.

— Мож, попросить?

Она посмотрела на Гарольда — улыбчивый, черные волосы ветер ерошит, — потом схватила за то ухо, что ближе, крутнула, пока рот у мальчишки не открылся и он руку на нее не поднял, отбиться. Крутила так, что от боли он весь скукожился, даже бросил отмахиваться.

— Никогда. Никогда не проси того, что должны предлагать.

— Я замерз, — сказал он. Потер саднившее ухо. — У нас только затируха?

— Масла положишь. Еще осталось.

Он придержал дверь, оба зашли в дом.

— Уже нет.

~~~

Мама сидела в кресле у буржуйки, мальчишки — за столом, ели, что Ри дала. От утренних пилюль мама становилась кошкой: сидит у теплого, дышит, изредка мурчит. Кресло у нее старое, качалка с подушками, качалась редко, а мама ни с того ни с сего мурлыкала обрывки музыки, ноты, не связанные ни мелодией, ни гармонией. Но какой день ни возьми, почти все время сидела тихо и недвижно, на лице постоянно улыбочка от чего-то приятного в голове. Она из Бромонтов, в этом доме родилась, а когда-то была хорошенькой. Но даже теперь, на лекарствах, вынутая из настоящего, даже если волосы забывала мыть или расчесывать, даже если на лице все глубже резались морщины, видно: некогда она была ничем не хуже любой девушки, что босиком танцевала по всем буеракам этой глухомани в Озарках. Высокая, темная и красивая была — в те еще дни, когда у нее рассудок не поломался, куски его не разлетелись, а собирать их она не стала.

Ри сказала:

— Доедайте. Автобус скоро.

Дом выстроили в 1914-м — потолки высокие, от единственной лампочки над головой у всего строгие тени. На половицах и стенах они лежали покореженными силуэтами, в углах топорщились. Там, где поярче, в доме было прохладно, а в тени и вовсе зябко. Окна прорублены высоко, снаружи за рамами трепало и дергало рваный целлофан, оставшийся с прошлой зимы. Мебель в дом въехала, когда еще были живы Бабуля и Дедуля Бромонты, с маминого детства здесь стоит, и в комках набивки, в вытертой ткани еще жив запах дедовой трубки и десяти тысяч пыльных дней.

Ри стояла у мойки, споласкивала тарелки и выглядывала в окно: крутой склон голых деревьев, камни торчат, среди них — узкая грязная дорога. Ветер налетал и расталкивал ветви, свистел мимо оконной рамы, выл в печной трубе. Небо навалилось на долину совсем низко, угрюмое и бурное, вот-вот расколется, и пойдет снег.

Сынок сказал:

— Носки воняют.

— Надевай давай, а? На автобус опоздаешь.

Гарольд сказал:

— У меня тоже воняют.

— Ты все-таки, пожалуйста, я очень тебя прошу, надень уже, блядь, эти носки, а? Можешь ради меня постараться?

У Сынка и Гарольда разница в полтора года. Они почти всегда везде ходили плечом к плечу, бок о бок бегали и так же поворачивались — вдруг в один миг развернутся оба, ни слова не говоря, жутковатый инстинктивный тандем, будто резвые лапки кавычек. Сынок постарше, ему десять, яблочко от зверя, крепкий, недружелюбный, прямой. Волосы у него цвета опавшей дубовой листвы, кулаки завязывались в твердые молодые узелки, в школе был задира. Гарольд тянулся за Сынком, старался все делать, как брат, только ему не хватало братниной грубости и мускулов, и дома ему часто требовалась починка — от синяков, вывихов, унижения.

Гарольд сказал:

— Не так уж они и воняют, Ри.

Сынок туда же:

— Да не, так. А не важно. Они же в ботинках.

Ри надеялась только на одно — к двенадцати годам у мальчишек не отомрет тяга к чуду, они не отупеют к жизни, доброта из них не сцедится, подлость не закипит. У Долли многие детки так — усы еще не пробились, а им уже кранты: вымуштруют и жить вне закона, и подчиняться безжалостным кровавым заповедям, что правят этой жизнью вне закона. Милях на тридцати долины жило две сотни Долли, а еще — Локрамы, Бошеллы, Тэнкерсли и Лэнганы, которые те же Долли, только по свойству, не по крови. Кое-кто по закону жил, многие — нет, но даже послушные Долли в душе оставались Долли, родня все же, могли помочь, если припечет. Дикие Долли друг с другом обходились крутенько, не без перчика, а недругам могли устроить сущий ад, на городской закон и всю жизнь городскую плевали, держались своих и своего. Иногда Ри кормит Сынка и Гарольда овсяной затирухой, а они плачут — овес ложкой черпают, а сами-то мяса хотят, съедят все подчистую, да еще и добавки попросят, а сами воют циклонами, хочется им, нужно им; тогда-то она за них и боялась.

— Шевелитесь, — сказала она. — Ранцы взяли и пошли. На дорогу, автобус ловить. И шапки не забудьте.

~~~

Сначала снег летел жесткой крупой, ледяной и белой, сбоку хлестал Ри по лицу, а она поднимала топор, размахивалась и била, потом опять поднимала — колола дрова, а холод, который швыряло небо, жалил ее. Крупа забиралась ей за ворот, таяла на груди. Волосы у Ри до плеч, густые, от висков до шеи разметались непокорные локоны, в их путаницу набивался снег. Пальто у нее неумолимо черно, раньше его Бабуля носила — мрачная старая шерсть, утоптанная десятками воющих зим и летней молью. Без пуговиц, пальто было ей ниже колен, ниже платья, но распахивалось и колоть дрова не мешало. А замахи у Ри уверенные, мощные — и резкие умелые удары. Летели щепки, дерево раскалывалось, груда росла. У Ри текло из носа, а к лицу прихлынула кровь, щеки порозовели. Она пережала нос двумя пальцами повыше и сморкнулась на землю, провела рукавом по лицу и вновь замахнулась топором.

Как только на груде чурок стало можно сидеть, она села. Поджав длинные ноги, пошире расставив ботинки, вытащила из кармана наушники и прицепила к ушам, потом включила «Звуки мирных берегов». Ледышки собирались у нее в волосах и на плечах, а она сделала погромче шум океана. Ей часто хотелось вводить себе какие-то приятные звуки, вкалывать их, блокируя несмолкаемый визгливый шквал гомона, который у нее внутри взметывала обычная жизнь, протыкать этот галдеж чем-то успокаивающим и проталкивать эти звуки поглубже, где трепетная душа ее бродила взад-вперед в серой комнате по каменной плите, возбужденная, нескончаемо раздраженная, однако она жаждала услышать что-нибудь такое, от чего хотя бы на миг настанет покой. Пленки эти дали маме, которой и без того довелось слышать чересчур много загадочного, встречаться с этими звуками ей совсем не хотелось, а вот Ри их попробовала, и что-то в ней как будто развязалось. Еще ей нравились «Звуки мирных ручьев», «Звуки тропической зари» и «Альпийские сумерки».

Ледяная крупа улеглась, ветер стих, и сверху посыпались крупные снежные хлопья — безмятежно, как и полагается падать с небесной высоты. Ри слушала плеск волн на дальних берегах, а на ней собирались снежинки. Сидела она неподвижно, снег очерчивал ее облик на все более чистой белизне. Казалось, долину окутали сумерки, хотя и полдень еще не настал. Три домика за ручьем укрылись белыми платками, в окнах щурились горящие огоньки. На дворах мясо по-прежнему висело на деревьях, только на ветви и туши теперь налипал снег. Волны океана вздыхали на берегу, а куда ни глянь, везде копился снег.

В долину по разъезженной дороге проникли лучи фар. У Ри вдруг подпрыгнула где-то внутри надежда, и она встала. Наверняка сюда машина едет — здесь проселок заканчивается. Ри спустила наушники на шею и соскользнула по склону к дороге. От ботинок в снегу оставались полосы, а у самого низа она шлепнулась, затем встала на колени, увидела, что приехал закон — то была машина шерифа. С заднего сиденья выглядывали две маленькие головы.

Ри стола на коленях под голыми грецкими орехами, а машина вспорола свежий снег длинными шрамами, подъехала ближе, остановилась. Ри поднялась на ноги и обежала капот к водителю — твердо, агрессивно. Дверца приоткрылась, и она нагнулась, сказала:

— Ничего они не сделали! Ни черта вообще! Вы чего тут мне, а?

Распахнулась задняя дверца, с хохотом выбрались мальчишки, но услышали ее голос, увидели, какое у нее лицо. Ликование тотчас схлынуло, оба притихли. Помощник шерифа встал, развел руками, показав ей ладони, покачал головой:

— Придержи лошадок, девушка, я их только подвез от автобуса. От снегопада им уроки отменили. А я их просто подбросил.

Ри залилась краской от шеи к щекам, но повернулась к мальчишкам, уперев руки в бока.

— Вот еще придумали — с законниками кататься. Слышите меня? И пешочком бы прогулялись. — Она посмотрела за ручей — там раздвигались занавески, шевелились тени. Показала на поленницу на склоне. — Давайте туда, тащите растопку в кухню. Живей.

Помощник сказал:

— Я все равно сюда ехал.

— Ну и за каким рожном?

Ри знала: фамилия помощника — Баскин. Низенький, но широкий в плечах, говорят, из тех, с кем лучше не пререкаться, если особо не из-за чего, выхватывает быстро, а еще быстрее дубинкой орудует. На вызовы эти помощники ездили поодиночке, подмога если и прибудет, то через час, если не больше, изысканные инструкции и правила заботят их отнюдь не в первую очередь. Да и не во вторую. Жена у Баскина была из Тэнкерсли, что в Хэслэм-Спрингз, мама с ней в школе училась с первого класса, и потом они дружили, пока обе замуж не вышли. В конце минувшего лета Баскин арестовал Джессапа у них на крыльце.

— Пригласи меня в дом, — сказал он. Отряхнул снег с плеч. — Мне с твоей мамой надо словом перекинуться.

— Она не в настроении.

— Приглашай, не то сам зайду. Как тебе понравится больше.

— Вот, значит, как?

— Слушай, я по плохой дороге почти два часа тащился не затем, чтоб улыбу твою разглядывать. Дело есть. Зови в дом или дверь за мной закрой снаружи, тут холодина.

Он направился к крыльцу, а Ри вприпрыжку обогнала его, загородила собой дверь:

— Ботинки отряхните. А то натопчете мне.

Баскин завис и набычился, как бы в раздумье, потом кивнул, подчеркнуто затопотал, сбивая снег с ботинок. Половицы крыльца ерзали под ним, с перил сыпался снег, по всей долине грохотало.

— Так годится?

Она пожала плечами, но открыла ему дверь, а как только пересек порог — захлопнула. Через всю кухню тремя линиями сушилось белье, рубашки свисали до уровня глаз, платья и брюки прогибали веревки сильнее. Под вещами плотнее натекло больше, ручейки ползли по наклону пола к стене. Передвигаться легче было под участками с исподним и носками — голова хотя бы проходила. Мама сидела в кресле у буржуйки, бездумно мычала — пока не увидела, как Баскин подныривает под ее влажные трусы.

— В папином доме нельзя! — Она широко улыбнулась, будто ее удивил внезапной выходкой умственно отсталый симпатяга. Закачалась в кресле и рассмеялась, чуть было совсем не зажмурилась. — Не-а, не-a. Никак нет, сэр. — Надула губы, покачала головой, потом вдруг снова вся пригасла. — Девушку в папином доме нельзя прижучивать. — На Баскина она не смотрела, но голову опустила, а колени подтянула к груди — вся сложилась, будто покорно подставлялась под мучительное наказание. — Я и бумагу такую видала. Вон там где-то. В папином доме вам ничего нельзя делать.

Ри видела: на лице Баскина крутятся чувства — краткая тревога, за нею смятение, печаль, смирение, жалость. Подождала, когда он отвернется от мамы, весь обмякнув, губы поджаты. Сказала:

— Давайте рассказывайте.

Со двора вернулись мальчишки — по щекам мороз будто теркой прошелся, волосы мокрые, с грохотом вывалили охапки дров у буржуйки. На некоторых чурках остался снег, на пол натаяло еще больше. Мальчишки отправились за следующим грузом, а Баскин кивнул им вслед, произнес:

— Может, на крыльце поговорим?

— Все плохо?

— Пока нет. Пока неточно. Но тут поди узнай.

Все крыльцо окружала текучая завеса падающего снега. Ри с Баскином неловко постояли, помолчали, к пролетающим хлопьям от обоих белым поднимался пар. За ручьем у мясных деревьев во дворах собрались Долли — в руках большие ножи, они кромсали веревки, чтобы подвешенные туши падали наземь. Белявый Милтон и Соня несколько раз прерывались, смотрели на крыльцо.

— Ты знаешь, Джессапа выпустили под залог, да?

— И что?

— И что он фены варит, знаешь?

— Я знаю, вы на него это повесили. Только ничего не доказали.

— Блин, девочка, да повара лучше Джессапа у Долли и прочих, считай, и не бывало. Тем в основном и знаменит. Потому-то на зоне тогда и пропарился столько лет. Тогда-то доказали на него достаточно.

— То было в последний раз. А надо всякий раз доказывать.

— Это нетрудно. Но вот базары все — я тут не из-за этих базаров. Я тут потому, что суд на следующую неделю назначили, а я его, похоже, найти не могу.

— Может, видит вас издали да пригибается.

— Может, и пригибается. Это запросто. Но вот тут вас всех уже касается — он-то залогом выставил вот этот самый дом и вон тот лесной участок.

— Он — чего, еще раз?

— В залог их оставил и расписался. Не знала? Джессап все выставил. Если на суд не явится, видишь, как обернется все: вы этот дом потеряете. Его прямо из-под вас продадут. А вам съезжать придется. Есть куда?

Ри чуть не упала, но перед законником нельзя. В ушах у нее загремел гром, сам Вельзевул по скрипице заскрежетал когтями. Мальчишки, она сама, их мама — все без этого дома в чистом поле окажутся, собаками бесприютными. Собаками бродячими в чистом поле, а Вельзевул знай наяривает да мальчишек в шею толкает к неискупимой мерзости да к печи, а Ри от них ни на шаг, пока стальная дверь не лязгнет, пламя не взовьется. Никогда ей от семьи не отбиться, как собиралась, не уйти в армию США, где можно с автоматом везде путешествовать, где помогают все вычистить. Никогда ей свои заботы на плечи не взвалить. Да и не будет у нее никаких своих забот.

Ри вытянулась за перила, сбила волосы на сторону — пусть снег на шею садится. Закрыла глаза, попробовала припомнить шелест далекого мирного океана, плеск волн. Сказала:

— Я его найду.

— Девочка, а я как будто не искал, и…

— Я найду его.

Баскин миг подождал, не скажет ли еще чего, потом качнул головой, отошел на верхнюю ступеньку, повернулся, еще раз на Ри посмотрел и, пожав плечами, начал спускаться. Долли бросили ворочать туши и уставились на него, нимало не таясь. Белявый Милтон, Соня, Сомик Милтон, Бетси и прочие. Он им помахал, никто в ответ даже не дернулся. Помощник сказал:

— Это, девочка, будет лучше всего. Растолкуй своему папе всю серьезность.

~~~

К сумеркам снег перестал. Древесина дома от мороза скукожилась и потрескивала, у обоих мальчишек першило в горле. Грудь у обоих прыгала, выталкивая кашель. Они шмыгали носами, поквакивали — уже нездоровилось. Ри усадила их на диванные подушки у самой буржуйки, под стиркой, накинула одеяло на обоих:

— Я вам говорила шапки надеть, нет? Говорила вам?

Вечерние мамины таблетки так глубоко ее не трамбовали, как утренние. Она не ковыляла, убого спотыкаясь, за понятиями, что опрометью разбегались от нее то и дело, по вечерам мысли у нее, бывало, выходили полностью — садились на язык, хоть сейчас говори, и когда дневное солнце уже линяло на небе, она могла выпустить из себя несколько фраз полезной болтовни, а то и по кухне помочь. Она сказала:

— У меня в чулане на полу старый сапог, там виски спрятано. Мед есть где-нибудь?

Виски был Джессапов, а прятали его от мальчишек, и Ри вытащила бутылку из старого сапога и принесла. Пришлось забраться на стул, нашарить на верхней полке давно забытую банку меда. В ней еще был дюйм-другой засахарившегося. Налила в банку виски, спросила:

— Так хватит?

— Еще капельку. Помешай хорошенько.

Ри размешала столовой ложкой, пока сахар не растворился в бурбоне, вытащила плюху и поднесла Сынку к губам:

— Глотай. Целиком.

Настал черед Гарольда, и, едва он проглотил, в дверь постучали. Ри глянула на маму — та поднялась с качалки и зашоркала к себе в темную комнату, свет зажигать не стала. Ри подошла к двери, приоткрыла ногой и ботинок не убрала, вдруг подпорка понадобится.

— Ой. Соня — ну заходи, чего ты.

Соня внесла большую картонную коробку, в ней — оленина на длинной кости, которая торчала над краем. Соня была массивна и кругла, седая, очки запотели. Вырастила четверых детей, они разъехались, а муж остался — в этих горах многие девки по-прежнему клали на него глаз, а он и сам это знал, поэтому с Сониного лица подозрение не сходило. Из всех Долли Белявый Милтон котировался побольше прочих, и Ри знала: много лет назад он не раз к маме бегал — эти неприятные часы Соня до сих пор еще не простила.

— Не хотела, чтоб вы переживали, дескать, совсем забыли мы про вас. — Коробку Соня поставила на стул. Стиснула руки и вгляделась в полумрак дома, заметила беспорядок. Нос у нее наморщился, брови вздыбились домиком. В том, как она прижимала руки к груди, читалась резкая проповедь. — Мяса вот вам принесла. Банок. Масло там и всякое.

— Пригодится.

— Как мама?

— Не лучше.

Сохла стирка, кашляли мальчишки.

— Бедняжка ты. Я Бетсиного Милтона пришлю, пусть вам дров натаскает. Вы-то, гляжу, всю поленницу уже пожгли. Видали, законник к вам сегодня заезжал, с тобой разговаривал.

— Папу ищет. У папы суд через неделю.

— На Джессапа охотится, а? — Соня спустила очки и поглядела на Ри. — И ты знаешь, где он?

— Нет.

— Нет? Хорошо. Стало быть, и сказать ему было тебе нечего. Или было?

— И коли было б, не сказала.

— Да это уж мы знаем. — Соня повернулась к двери, открыла в холодную ночь, помедлила. — Если у Джессапа суд на следующей неделе только, чего это, интересно мне, закону с ним сегодня потолковать захотелось? Очень мне это интересно было б знать.

Дожидаться ответа Соня не стала, а вымелась наружу, только дверью хлопнула, быстро спустилась с крыльца. Ри смотрела в окно, пока Соня не дошла до узкого мостика, не перешла ручей. Потом взяла коробку. Руками целиком обхватила, пальцы сцепила. Таких добрых запахов у них в кухне давно не было, а теперь вернулись вместе с коробкой, поплыли, пока Ри несла ее к стойке. Сынок и Гарольд перхали, сопливили, шмыгали — но тут вместе вылетели из-под одеяла, кинулись к еде. Открывали пакеты, двигали банки, сипло причитали:

— Ух ты, ух ты.

В коробке Ри видела четыре дня. Четыре дня без голода — и не надо волноваться, что на рассвете голод вернется, — а то и пять. Она сказала:

— Сегодня оленье рагу будет. Как вам такое? Оба хорошенько смотрите, как я делать буду. Слышите меня? Я серьезно. Тащите сюда стулья, залазьте с ногами и глядите во все глаза, как я все делаю. Учитесь готовить, тогда оба уметь будете.

~~~

Начнет она с дяди Слёзки, хотя дяди Слезки она боялась. Тот жил в трех милях ниже по ручью, но Ри пошла по путям. Шпалы завалило снегом, а на рельсы намело сугробов, и теперь ее вели горбы-близнецы. Она сама торила себе путь, пинала мили ботинками. Утреннее небо, серое, присело на корточки, ветер хлестал до слез на глазах. Надела зеленую кенгуруху, сверху — черное Бабулино пальто. Платья с юбками Ри носила почти всегда, но только с армейскими ботинками, и сегодня юбка была из синеватой шотландки. Коленки выбивались из-под ткани, когда она выбрасывала вперед длинные ноги, притаптывала снег.

Весь мир вокруг как-то нахохлился и притих, и шаги ее хрустко и громко щелкали, будто кто-то дрова колет. Похрустывая так вдоль домов на дальнем склоне, Ри слышала слабый собачий лай — из-под крылец, но ни одна не выскочила на холод, не бросилась на нее, скаля зубы. Из каждой трубы шел дым, его тут же плющило ветром к востоку. Под настил над ручьем забился знак «Осторожно — олени», а к камням на перекатах лип тонкий ледок. Там, где ручей раздваивался, Ри сошла с путей и двинулась вверх по склону, по глубокому снегу мимо первопроходческой ограды из камней, наваленных грядой.

Дом дяди Слезки стоял за жутковатым кряжем, вверх по узкой лощине. Строили-то его небольшим, но потом разные жильцы дополняли конструкцию лишними спальнями, всякими эркерами и прочими соображениями, были б молотки да осталось бы дерево. Похоже, там вечно стояли какие-то стены, укутанные черным толем, сами по себе, по многу месяцев — дожидались других стен и крыши, чтоб можно было достроить комнату. Со всех сторон из дома торчали какие-нибудь дымоходы.

Под большой загороженной террасой жили три собаки — смесь охотничьих пород. Ри их знала щенками и теперь, дойдя до двора, позвала, они выскочили обнюхать ее снизу, поздороваться хвостами. Гавкали, прыгали и шлепали ее языками, пока Виктория не открыла главную дверь.

Спросила:

— Кто-то умер?

— Не слыхала.

— Ты зашла в гости, дорогуша, по этой мерзкой слякоти. Сильно, должно быть, соскучилась.

— Я папу ищу. Найти мне его надо побыстрей.

Некоторых женщин — не отчаявшихся вроде бы, не чокнутых — до того сильно притягивало к дяде Слезке, что Ри такого не понимала и боялась. Страхолюдина он каких мало, но собрал целую жменю симпатичных жен. Виктория некогда была номер три, а теперь стала номер пять. Высокая, грубокостная, до усеста обильная длинными темно-рыжими волосами, которые обычно собирала в тяжелый шаткий узел на голове. У нее был стенной шкаф, где не хранилось ни джинсов, ни брюк, — он был набит платьями, старыми и новыми, и большинство того, что теперь отошло Ри, сначала носила она. Зимой Виктория пристрастилась читать книги по огородничеству и каталоги семян, а весной, когда приходила пора сеять, — презирала заурядных «больших мальчиков» или «ранних девочек», а предпочитала экзотические иностранные сорта помидоров, которые заказывала по почте, хлопотала над ними, и на вкус они всегда были как глотки далеких красивых земель.

— Ну что ж, детка, заходи. Хоть погреешься. Джессапа у нас нет, зато кофе горячий. — Виктория придержала Ри дверь. Вблизи она пахла замечательно, как обычно, — у нее был такой запах, что как вдохнешь, сразу в кровь проникает, как наркота, и в голове чуть ли не дурман. И выглядела хорошо, и пахла приятно, и Ри ее предпочитала всем прочим женщинам Долли, разве что кроме мамы. — Слезка поди не встал еще, поэтому давай-ка мы с тобой потише, пока не подымется.

Они сели за обеденный стол. В потолке пробили световой люк, иногда по низким углам он в дождь протекал, но внутри от него было все-таки поярче. Ри видела весь дом насквозь, от парадной двери до черной, и отметила, что у каждой стоит по ружью. В плошке с орехами на вертушке в центре стола лежал серебристый пистолет и обойма к нему. А рядом — большой кулек травы, и немаленький — фена.

Виктория сказала:

— Ри, я забыла, ты черный пьешь или со сливками?

— Со сливками, когда есть.

— И не говори.

Обе сгорбились за столом, прихлебывая. Часы с кукушкой прочирикали девять раз. Пластинки выстроились на полу чуть ли не во всю стену. На полке стояла богатая звуковая система, рядом на полу — еще и четырехфутовая стойка компакт-дисков. Мебель в основном деревянная, какая-то сельская. Среди прочего — большое круглое кресло с подушками, каркас из молодых деревцов, там можно было сидеть в самой середине, как в чашечке распустившегося цветка. Арабскую бледно-лиловую тряпку в завитках прибили к стене для украшения.

— Законник приезжал. Этот, Баскин. Сказал, если папа не явится в суд на следующей неделе, нам из дому надо съезжать. Папа его отписал себе в залог. У нас его отберут. И лесной участок тоже. Виктория, мне очень, очень надо папу найти, чтоб явился.

В дверях спальни возник дядя Слезка, потягивался.

— Нельзя тебе так делать. — На нем была белая майка и темно-бордовые треники, заправленные в незашнурованные высокие ботинки. Росту в нем чуть за шесть футов, но суетился в жизни он столько, что сбросил вес, и теперь весь был сплетен из мускулов да мослов, а живот впавший. — Не бегай за Джессапом. — Слезка сел к столу. — Кофе. — Он постучал костяшками по столешнице в ритме конского топа. — Что это за срань, вообще?

— Мне надо папу найти, чтоб он в суд явился.

— Это личный выбор человека, девочка. Ты свой пронырливый носик сюда не суй. Являться или не являться — это решает тот, кому садиться. А не тебе.

Дядя Слезка был старшим братом Джессапа и фены варил дольше, но однажды лаба не заладилась и отъела у него левое ухо с головы и прожгла жутким потеком шрам от затылка до середины спины. Уха там осталось столько, что и дужку очков не зацепишь. Волосы вокруг тоже выгорели, а шрам на шее виднелся аж из-под воротника. Из угла его глаза на изувеченной стороне вытекали рядком три синие слезинки, выписанные тюремными чернилами. Люди говорили, слезинки означают, что он три раза делал в тюрьме что-то ужасное, а болтать об этом не стоит. Говорили, слезки эти сообщат тебе о человеке все, что нужно о нем знать, и пропавшее ухо это лишь подтвердит. Обычно дядя садился растаявшей стороной к стене.

Ри сказала:

— Ладно тебе, ты же знаешь, где он, правда?

— А тебе этого знать совсем не обязательно.

— Но ты же…

— Не видал.

Слезка уставился на Ри ровно и окончательно, а Виктория вторглась между ними, спросила:

— Как мама?

Ри попробовала выдержать Слезкин взгляд, но невольно заморгала. Будто что-то кольцами свернулось, а ты смотришь на его клыки, и в руке нет палки.

— Не лучше.

— А мальчишки?

Ри отвела взгляд и опустила голову, испугавшись, обмякнув.

— Сопливят, но не до блева, — ответила она. Осмотрела свои колени, сцепленные руки и вогнала ногти в ладони — зло, так, что на молочной коже проступили розовые полумесяцы, потом повернулась к дяде Слезке, отчаянно подалась к нему всем телом. — А может, он опять с Малышом Артуром водится? Как думаешь? С той компашкой из Хокфолла? Может, надо там поискать?

Слезка поднял руку, занес, чтоб уже хлестнуть ее по щеке, но в последний миг остановил в паре дюймов от ее лица и бросил в вазу с орехами. Пальцы с треском закопались в ней под серебристый пистолет, подняли его с вертушки. Слезка покачал оружие на ладони, будто взвешивал, вздохнул, после чего нежно провел пальцем по стволу, смахивая крупинки соли.

— Ни тебе, ни кому другому никогда не надо бродить вокруг Хокфолла, нехер у них выспрашивать про то, о чем сами не предложат поговорить. А то запросто свиньи сожрут — ну, или пожалеешь, что не сожрали. Ты же не дурочка городская. Ты ж умная, чтоб так дурить.

— Но мы же все родня, нет?

— Родная кровь как-то разбодяжилась, пока текла отсюда до Хокфолла. Мы, конечно, лучше иностранцев или там городских каких, но все равно не то же самое, что из самого Хокфолла.

Виктория сказала:

— Ты ж знаешь тамошних, Слезка. Спросил бы.

— Заткнись.

— Я просто в смысле, никто ж с тобой бодаться особо не рвется, правда же? А если Джессап там, Ри надо с ним повидаться. Очень.

— Я уже тебе ртом сказал: заткнись.

Ри стало тоскливо и одиноко — она обречена на эту трясину ненавистных обязательств. Хотелось плакать, но не стала. Ее хоть садовыми граблями излупцуй — не заплачет, она это два раза доказывала, пока Бабуля не заметила сурового ангела, который в сумерках тыкал пальцем с вершин деревьев, и не отказалась от бутылки. Ни за что не станет плакать там, где ее слезы могут увидеть и ей же предъявить.

— Ебать-копать, да папа же один у тебя младший брат!

— Думаешь, я это забыл? — Слезка схватил обойму и вогнал ее в пистолет, потом извлек и кинул вместе с пистолетом обратно в плошку. Правую руку собрал в кулак, потер его левой. — Да мы с Джессапом вместе уже лет сорок — но я не знаю, где он, а выспрашивать про него тоже не стану.

Ри поняла, что лучше помалкивать, но сдержаться не могла — и тут Виктория схватила ее за руку, сжала, спросила:

— Так, а когда, ты мне говорила, тебе по возрасту можно будет в армию?

— Через год еще.

— И тогда ты отвалишь?

— Надеюсь.

— Ну и молодец. Хорошее дело. Но как же с мальчишками и…

Слезка вскочил с кресла и схватил Ри за волосы, жестко рванул к себе и вздернул ей голову так, что оголилось горло, а она уставилась на потолок. Взгляд его вполз в нее, как змея в нору, заскользил по сердцу и кишкам, и она задрожала. Слезка помотылял ее голову туда и сюда, потом пережал ей дыхалку и придержал спокойно. Сверху к ней опустилось его лицо, потерлось расплавом о ее щеку, повозилось вверх-вниз, а затем его губы скользнули ей на лоб, разок поцеловали, и он ее отпустил. С вертушки снял пакет с феном. Слезка поднял его к световому люку и потряс, не сводя глаз с пересыпающегося порошка. Пакет унес в спальню, а Виктория жестом велела Ри сидеть тихо, после чего медленно ушла следом. Закрыла за собой дверь, что-то зашептала. Два голоса начали беседу тихо и спокойно, но потом один набрал оборотов и произнес несколько едких приглушенных фраз. Через стену Ри не разбирала слов. От наступившего затишья ей стало неудобнее, чем от едкого сказанного. Виктория вернулась — с опущенной головой, сморкаясь в голубенькую тряпицу.

— Слезка говорит, тебе лучше гузку держать поближе к ивам, дорогуша. — На стол она выронила пятьдесят долларов десятками, веером. — Надеется, это тебе пригодится. Хочешь, косячок тебе сверну на дорожку?

~~~

Теперь она чаще медлила, присматриваясь к тому, что обычно бывало неинтересно. Принюхивалась к воздуху, будто он мог вдруг поменять запах, и вглядывалась в изгородь, трогала камни, к каким-то примерялась рукой, подносила их к лицу, заметила кролика — он не убегал, пока она над ним не засмеялась, — рукава ее пахли Викторией, и она присела на пень подумать. Натянула юбку на колени, подоткнула полу под себя. Камни эти навалили, вероятно, какие-то ближние предки, и Ри сидела и пыталась представить их первопроходческую жизнь, прикинуть ее на себя, не сквозит ли. Закрыв глаза, Ри могла вызвать их — она видела всю эту стародавнюю родню Долли, у которой столько костей ломалось, ломалось и срасталось, ломалось и срасталось неправильно, и родня эта ковыляла по жизни на неправильно сросшихся костях год за годом, пока не падала замертво однажды вечером от того, что влажно булькало в легких. Мужчины приходили на ум по большинству бездельными — между теми ночами, когда в бегах, и отсидками, варят химию и собираются вокруг утки, уши у них отъедены, пальцы порублены, руки прострелены, а извиниться никто и не хрюкнул. Женщины на ум приходили покрупнее планом, поближе, глаза одинокие, невзрачные желтые зубы, ими они улыбки стиснули, работают в полях на жаре от подъема до упада, руки заскорузли сухими початками, губы на всю зиму потрескались, белое платье на свадьбу, черное на похороны, и Ри кивала, ага. Ага.

Небо лежало темно и низко, поэтому круживший над головой ястреб выныривал из туч и опять в них скрывался. Ветер вздымался, сдергивал у нее с головы капюшон. Ястреб скользил на гребнях вздымающегося ветра, искал, кого бы убить. Хотел что-то схватить, разодрать в кровь, вкусное заглотить, а кости пусть падают.

Папа мог быть где угодно.

Мог бы счесть, что у него веские причины быть чуть ли не где угодно или делать чуть ли не что угодно, хоть причины эти наутро и покажутся нелепыми.

Однажды вечером, когда Ри еще в пеленках лежала, папа поругался с Охламоном Лероем Долли, и у реки Твин-Форкс ему прострелили грудь. Он тогда улетал по фену, был в полном восторге, что его подстрелили, и поехал не к врачу, а тридцать миль в Вест-Тейбл, в таверну «Пятнышко», — похвастаться перед сборищем разнообразных корешей достославным пулевым отверстием, показать, как в нем кровь булькает. Рухнул он с ухмылкой, и пьянчуги донесли его на руках до городской больницы, — никто и не думал, что он до полудня доживет, все удивились, когда оклемался.

Папа был силен, но не в планировании. В восемнадцать свалил из Озарков, вознамерившись сшибить кучу денег на нефтепромыслах Луизианы, однако все закончилось тем, что за гроши он боксировал с мексиканцами в Техасе. Бил он, били его, кровь текла у всех, никто не разбогател. Через три года вернулся в долину без всяких трофеев, о приключениях говорили только драные шрамы у обоих глаз да байки, над которыми некоторое время мужики хмыкали.

Папа мог быть где угодно с кем угодно.

У мамы рассудок оторвало и разметало по сорнякам, только когда Ри сравнялось двенадцать, тогда-то она и узнала о папиной подружке. Звали ее Данахью, она работала в детском садике за границей Арканзаса, в Ридз-Гэпе. Переднее имя у нее было Эйприл, и поглядеть в ней было не на что, но такая миленькая пампушка, да и заработок постоянный. Ри однажды взяли в Ридз-Гэп и оставили там почти на неделю — с Эйприл нянчиться, она животом маялась. Это случилось два года назад, и с тех пор папа ни разу при ней имени Эйприл не упоминал, да и Ри ее запаха у него на одежде не чуяла. У Эйприл там был свой симпатичный желтый домик, чуть к западу от главной улицы, и папа мог быть где угодно.

~~~

На полпути между дядей Слезкой и домом, Ри свернула на запад по дороге вдоль ручья и вскарабкалась на заснеженную гряду, перешла белый луг. У Лэнганов был одинарный трейлер, рыжеватый, стоял на бетонном пятачке за их мусорным сараем. Сарай из дерева, которое много поколений мочила непогода, он посерел и расшатался. Спереди заваливался на одну сторону, сзади — на другую. В него бросали всякий мусор, который уже вряд ли пригодится зачем-нибудь, и забывали. А у трейлера было крылечко, и мужики могли ссать с угла на стенку этого сарая, поэтому там наляпалась короткая и лохматая выцветшая тень.

Лучшую подругу Ри Гейл Локрам беременность заставила выйти за Флойда Лэнгана, и теперь она жила в рыжеватом одинарном, под боком у его родителей. Гейл с Ри дружили с самой экскурсии во втором классе, когда столкнулись головами, загнав лягушку под стол для пикников у Мамонтова ручья, потом встали, потерли свои бо-бо и так друг к дружке прониклись, что дальше каждый проходящий год все праздные часы счастливо менялись одеждой и мечтами, а также мнениями обо всех прочих. У Гейл был младенец по имени Нед, четыре месяца, и на лице у нее только-только проступила озадаченная обида, какая-то остаточная печаль, словно она заметила: огромный мир катит себе дальше, а она в одночасье оказалась приклеенной к месту.

Ступая на крылечко, Ри услышала, как воет Нед. Минуту постояла на насте, помедлила у двери, затем постучала. Хлопнула опущенная подставка для ног, что-то забормотали. Дверь, похоже, примерзла, изнутри пришлось навалиться, а когда открылась, перед Ри возникла Гейл с Недом на руках, сказала:

— Слава богу, это ты, Горошинка, а не свекор со свекрухой чертовы. Флойда предки за мной следят, точно я нагадила, а не то собираюсь, когда отвернутся.

Флойд сказал:

— Ты бы про них язык не распускала, а? Прикуси и все. Они тебе крышу над головой дали, нет?

Ри улыбнулась, протянула руку ущипнуть Неда за щечку, но отпрянула от требовательных воплей — все личико у него пятнами пошло, руку уронила. Посмотрела на младенческую рожицу, всю кисло сморщенную от нужд, по которым он с рождения ревел, но, видать, никогда не удовлетворит, да и сам себе поименовать не сможет, сказала:

— Пригласишь в дом или мне тут так и стоять?

Флойд произнес:

— Пусть заходит. Ненадолго.

Гейл спросила:

— Слыхала?

— Ну.

Флойд сидел в передней комнате трейлера: развалился в кресле, в руках — пиво на снежный день, на коленях — наушники с длинным шнуром. Ему уже под двадцать, и Ри знала, большинство девчонок сочло бы его симпатичным, мечтательным или еще как. Песочные волосы, голубые глаза, сложен крепко, яркие зубы и улыбка — эдакая. Со средней школы он был стабильно влюблен в Хизер Пауни, но как-то раз Хизер куда-то уехала, а он напился и в «Сонике», в городе, наткнулся на Гейл — и сидел с ней машине, слушал трэш-металл, пока окна не запотели. И на следующий вечер с Гейл встретился, но на этом все — пока через несколько месяцев, весь багровый, не заявился пыхтя Старик Локрам. Флойд вдруг стал папашей с ребенком, а Хизер Пауни трубку теперь снимала далеко не всегда.

Ри сказала:

— Эй, Флойд, гульнуть на сторону перепадает?

— He-а. Урок я усвоил. — Он взял наушники и сунул в них голову, не надев. — Не тусуй тут слишком. У нее теперь ребенок.

— Да, я заметила.

Флойд прихлопнул наушники и отмахнулся от нее.

Гейл стояла в кухне, прижимая Неда к груди. Она была узка в бедрах и тонка членами, лицо резкое и умненькое, веснушчатое. Длинные волосы падали прямо — охряного оттенка, в тон веснушкам, обсыпавшим весь нос и щеки. Костлявое тело ее как-то прятало младенца за слегка округлившимся животом, вплоть до седьмого месяца выглядела она, скорее, чуть надувшейся, не беременной. Враскачку ее так и не раздуло, и уже через пару недель после родов она опять стала щуплой. Все это семейство-материнство ее, казалось, до сих пор ошеломляет, — похоже, она не верила, что оно не улетучится с той же скоростью, как и появилось.

Ри унюхала жир, оставшийся на сковородке, тряпичные подгузники, замоченные в ванне. В раковине скопились уже осклизлые тарелки, на кухонном столике рядом розовыми ручейками подтекала свинина на вечер. Ри обхватила руками Гейл с младенцем и чмокнула в щеку, в нос, в другую щеку. Сказала:

— Ай, Горошинка, блин.

— Не начинай. Не начинай.

Ри запустила пальцы в волосы Гейл, потянула, раздвигая длинные пряди, перебрала их бережно и тщательно.

— Горошинка, они у тебя слипаются.

— До сих пор?

— Я же чувствую.

Тут младенец решил чуток отдохнуть и попускать слюней между выплесками воя, и Гейл поволокла его по узкому коридорчику в спальню, Ри — следом. Стены оклеили большими блестящими плакатами с гоночными машинами. На комоде стояла гигантская пивная кружка, побуревшая от наваленных внутрь пенни. Кровать — неубранное гнездо из желтых простыней и лоскутных одеял. Гейл положила младенца на постель, сама села рядом, сказала:

— Давненько, Горошинка. — Потом, раскинув руки, а ноги оставив на полу, растянулась возле ребенка. — Тебе как будто грустно из-за меня сюда заглядывать.

— Не только поэтому.

— А что еще?

— Все как-то наваливается, вот и все.

— Ну так расскажи.

Ри села на хлипкий стул, подняла ноги Гейл, положила их себе на колени. Сгорбилась, не поднимая взгляда, и стала растирать подруге икры и лодыжки, а сама меж тем рассказывала о папе и законниках, папе и доме, себе самой и мальчишках, о скрипочке Вельзевула. Свет в окне пригас от сумрачного к мрачному, потом опять стал сумрачным, а Флойд по-прежнему время от времени подпевал припевам в наушниках и мычал тексты трэш-металлистов подкладкой под рассказ Ри. Терла она энергично, пока не договорила.

— Ридз-Гэп? А это где, вообще?

— За Дортой, на арканзасской стороне. Она в детсадике работает.

— Надо у него спросить. Он ключи держит.

— Скажи, за бензин я отдам.

Гейл скатилась с кровати на ноги, удалилась к занудному голосу. Не прошло и минуты — вернулась к Ри, сказала:

— Не пускает меня за руль.

— Ты сказала, что я за бензин плачу?

— Сказала. Все равно не дает.

— Почему?

— Он мне никогда не говорит почему. Нет, и все.

— Ай, Горошинка. — Ри покачала головой. Все лицо у нее будто молоком свернулось. — Терпеть не могу.

— Чего? Что ужасного, чтоб такую рожу?

— Да так что-то грустно, блядь, до того грустно, когда ты говоришь, что он не дает тебе что-то делать, а ты берешь и не делаешь.

Гейл жесткой веткой упала на кровать, вжалась лицом в простыни.

— Как выйдешь замуж — все по-другому.

— Наверняка. Иначе как же? Раньше ты никогда не прогибалась. Вообще никак.

Гейл стремглав развернулась и села на край кровати. Нед загулил, взмесил воздух крохотными кулачками. Голова Гейл поникла, и Ри потянулась к ее волосам, ухватила длинные рыжеватые пряди, развела их кончиками пальцев, сунулась лицом, вдохнула запах.

Гейл тихонько спросила:

— Ты чего делаешь?

— Колтуны распутываю, милая. У тебя все волосы свалялись.

— Ничего не свалялись. — Гейл оттолкнула руку Ри, но смотреть на подругу не стала. — И нет у меня никаких колтунов. Нам с Недом пора вздремнуть. Я как-то вдруг устала. Потом еще увидимся, Горошинка.

Ри медленно поднялась в полусумраке, отпихнула ботинком стул, натянула на голову зеленый капюшон, потом сказала:

— Только — я всегда за тебя, не забывай.

Когда Ри выходила из трейлера, Флойд стоял на углу крылечка и орошал дугой мочи стенку мусорного сарая. Струя билась в стену и дымилась, дымилась и вскипала краткой пеной, соскальзывая со стены в сугроб. Горячие капли буровили снег и оставляли желтушные кляксы и каракули. Он не прекращал ссать, ежась в одной майке, весь нахохлился на ветру, затем сказал:

— Как думаешь, сегодня похолодает?

— Не сегодня, так завтра.

От стены сарая легкими волоконцами шел пар, а Флойд через плечо посмотрел на Ри. Произнес:

— Думаешь, смекаешь, а нет. В смысле, сама бы как-нибудь взялась да попробовала. Нажралась как-нибудь вечером вдупель, а утром уже с женой, которую и не знаешь толком.

— Я ее очень хорошо знаю.

— Н-да уж, девочка, сама б нажралась хорошенько вечером да родила себе кого-нибудь. Я серьезно.

— Нет, спасибо. У меня и так уже двое. Не считая мамы.

Дуга Флойдовой мочи обвисла и ослабла, пока он не стряхнул последние капли.

— Никому тут не хочется быть мерзким, — сказал он. Чуть попрыгал на месте, застегивая молнию. — Просто тут никто пока не знает всех правил, а оттого всех и потряхивает.

~~~

Ри двинулась звериной тропкой вверх по склону, по кустам, через лысый пригорок, и вниз, к соснам и хвойному запаху, к той праведной тени и тишине, что бывает только в соснах. Под деревьями, чьи низкие ветви стелятся по-над свежим снегом, приют для духа крепче, чем какие бы то ни было церковные скамьи и кафедры. Ри задержалась там. Села на большой думательный камень в соснах, прицепила наушники. Попробовала свести импортные звуки с тем, что ее окружало, выбрала «Альпийские сумерки». Но этот шум ветра в горах слишком уж идеально совпадал с видом вокруг, и она переключилась на «Звуки тропической зари». Над головой из веток высвобождался снег, пудрой сеялся сквозь хвою, а Ри слушала, как развертываются теплые волны, слышала многоцветных птиц и, может, мартышек. Чуяла запах орхидей и папай, ощущала, как на мелководье у пляжа радугой собираются рыбки.

Там просидела, пока у нее от большого думательного камня не замерзла попа.

~~~

Серое совершенно затянуло небо и окна — как гвоздиками прибили. Мамина голова макнулась в кухонную раковину, ее волосы там волнились, заполняя собою все. Казалось, ее целиком охватило великолепное наслаждение, она целиком растворилась в этой радости — дочь возится с нею — и мурлыкала, когда пальцы Ри терли ей череп, вздымая шапку белой пены, которая смывалась из Бабулиного антикварного кувшина для лимонада. Пальцы у Ри крепкие, под ними кровь приливала к корням волос, вся голова аж звенела. Мальчишки сидели на стойке — близко, на них летели брызги, — завернутые в одеяла, и смотрели, как она трет, намыливает, полощет. Ри часто поглядывала на них, чтоб не отвлекались. Кивала на мамину голову: мол, ловите как?

Гарольд сказал:

— У тебя там пена осталась.

— Следующим заходом смоем.

Сынок мелко кашлянул и спросил:

— А сироп еще остался?

— He-а. Что-то он вам сильно понравился.

— Зато от него потом не першит, хорошо.

Со свесов крыши опускались сосульки, ловили капли растаявшего и удлинялись, толстели шипами зазубренного мороза, застили собой все окно над раковиной. Солнце на западе совсем захирело — блеклый мазок за второсортными тучами, низко. На плите кипел бульон из оленьих костей, от него шел утешительный запах.

— Потом, может, еще вам намешаю, а пока сюда смотрите. Как я ей голову мою.

Гарольд сказал:

— У нее все равно мыло в ушах.

— Да и черт с ним, с этим мылом, — смотри, как я вам показываю. В общем, хорошенько намылить и смыть, а потом надо кондиционер плюхнуть, но у нас только уксус годится. Поэтому берем уксус. Смотрите внимательно, сколько мешаю.

За внимание мальчишек сражался телевизор.

В такой глуби долины ловил он паршиво, и принимали они всего два канала, но лучше всего шло общественное телевидение из Арканзаса, а у них скоро начинались вечерние передачи, которые мальчишки обожали. На экране возник улыбчивый песик в блестящих доспехах — он скакал по разным эпохам, гонялся за приключениями и пониманием истории[2]. По кухне разнеслась уксусная вонь, и Ри опять склонилась над мамой, а мальчишки слезли со стойки и нацелились в гостиную, к мудрому песику.

Ри посмотрела им вслед:

— Сейчас, мама, ты у нас станешь просто загляденье.

— Правда?

— Ага. Такое загляденье, что хоть в пляс пускайся, — может, и пустишься, ногами к потолку размахивать.

— Можно?

— Раньше ж танцевала.

— А ведь и точно. Действительно танцевала.

— И посмотреть было одно удовольствие.

Ри взяла покрепче мамины волосы на затылке, скрутила веревкой, стала жать, жать и выкручивать. Последние капельки побежали Ри по руке и запястью, она их стерла полотенцем. Потом накинула его на массу мокрых волос.

— Посиди у печки, а я тебя расчешу и высушу.

Вокруг буржуйки образовался участок тепла, и мама села, голову держа прямо. Ри поднесла редкую гребенку к ее волосам, провела, как граблями, назад, чтобы легли поглаже, прихлопнула полотенцем, опять разгладила. Когда папа сидел на зоне, мама частенько прихорашивалась, каждые выходные по вечерам, наряжалась до блеска, ее всюду возили. У нее глаза сияли, а вела себя ну чисто девчонка, пока дожидалась, потом бибикал клаксон, она говорила: «Скоро вернусь, малышка. Развлекайтесь».

И возвращалась обычно к завтраку — сношенная, изнуренная, тягостная. Стряхнуть тянущую боль одиночества — вот куда ездила она теми дымными ночами, хотя бы попытаться, вот только сбить ее со своего следа ей никогда не удавалось. К завтраку боль обычно возвращалась в ее глаза. Иногда виднелись синяки, и Ри спрашивала, кто это сделал, мама отвечала: «Кавалер со мной так прощался».

— От тебя приятно пахнет, мама.

— Как цветами?

— Наверно, как-то так.

Настало время, когда мама начала рассказывать Ри о таких ночах подробнее — о придорожных кабаках, о вечеринках в трейлерном парке к востоку от Главной или как все превратилось в буйство в мотеле «Речной утес». Время рассказов пришло, когда мама почуяла, что с дымными ночами ей придется кончать, и она пристрастилась перебирать пальцами воспоминания о них, не вставая с качалки. Ей и трепки в жизни перепадали за любовь, она их перетерпела, но в памяти остались те ужасные порки, что выпадали ей при залетах на одну ночь, перепихонах в мотелях с ребятами с ранчо «Круг Зед» или симпатичными бродягами в городе. Такие случаи просто болтались у нее в уме, покачивались, навсегда отбрасывая тени в самую глубь глаз. Любовь и ненависть вечно держатся за руки, поэтому само собой, что расстроенные женатики их путают время от времени перед самым рассветом, а оттого и случается кровь из носа или синяк на груди. Но это, похоже, только лишнее доказательство — в мире какая-то пакость творится, когда побарахтаешься на сеновале без всяких обещаний, а тебе зуб расколют или бычком запястье прижгут.

— Я, наверно, пороюсь и твою косметику еще найду. Накрасим тебя сегодня по-особенному.

— Как раньше было.

— Все время.

Но у тех ночей бывали такие жаркие намасленные кусочки, которые очень ей нравились, — их-то и не хватало. Сладкие зачины, обещавшие бог знает что, аромат, музыка, шум стоит, а в нем выкрикивают имена, их никогда толком не расслышишь. Искра веселья, когда при виде нее двое мужиков поддают шпор, по одному щелчку выступают вперед и давай ее охмурять, один в одно ухо, другой в другое. Под танцевальную музыку утоляется похоть, когда стоишь бедром к бедру, а новые руки мнут и теребят, гладят по нежным выступам, хорошие руки — как языки в темных уголочках тех мгновений, пропитанных вискачом. Слова были голодной нуждой, и необходимые слова произносились тихо, иногда звучали так взаправду правдиво, что им и поверить можно было всем сердцем, пока не ахалось обнаженно, и мужчина не принимался искать башмаки на полу. От такого мига из нее тут же вытекала вся вера в слова и мужчину — в любые слова и любого мужчину.

— Не дрыгайся, ты сейчас уже высохнешь.

Пока папа сидел в тюрьме, правило было — не встречаться с одним жеребцом три ночи. Одна ночь — как пукнул и забыл, две — уже тянет, а если вместе пролежишь три ночи — больно, и чтоб утишить боль, настанет и четвертая, и пятая, и без счета ночей. Вкладываешь душу, мечты плетешь, а впереди только мука. Сердце же мечты считает мыслями.

Ри зашла в мамину комнату, щелкнула выключателем. Стены еще с Бабулиных времен — в розовых обоях. Там стоит красивый кленовый комод с завитушками и зеркалом, раньше оно было тети Бернадетты, пока внезапный паводок не застал ее на низком мосту — кто знает, зачем она там околачивалась, — и тело потоп тот так и не вернул. Трудно не замечать отблесков ее лица с тех пор — и в ручье, и в зеркале. Над кроватью висит пыльный кособокий портрет дяди Джека — он пережил Кхесань[3] и четыре брака, а потом умер на роликовом катке — носом вдохнул что-то не то. У кровати латунные части — толстые желтые трубки в голове и ногах, а покрывало красное, и Ри как-то медленным потным утром застала на нем маму с Белявым Милтоном, они как раз Сынка делали. Мама уже начала тогда немного сдавать рассудком — кинула в Ри пепельницей, закричала: «Врешь ты! Врешь! Никогда такого быть не могло!»

— Не могу твою косметику найти, мам. Я тебе лицо в другой раз украшу.

Мама качалась в тепле у буржуйки, трогая волосы руками, и, похоже, не услышала. Обвела кухню взглядом, уперлась в телевизор, прищурилась поверх сыновних затылков, склонила голову набок:

— Интересно, где он такие латы взял?

~~~

Койоты выли и после рассвета — с дальних скал и хребтов выли, по всей долине до конца разъезженного проселка, где останавливался школьный автобус. Ри, Сынок и Гарольд стояли на обочине окружного шоссе, которое вело куда угодно, у белых дамб, навороченных из сгребенного с дороги снега. Утро было ясное, но от мороза кости трещали, — может, погода ночью помешала койотам сделать то, что надо, и пришлось днем продолжать. Дикие напевные взвизги и стоны под солнцем, которое ничего не согревало. Ри держала мальчишек поближе друг к другу, смотрела, как дыхание рвется у них изо ртов, будто те облачка, что в комиксах несли в себе слова мысли. Тучка Гарольда могла бы сказать: «Надеюсь, они не слишком едят людей». А Сынка: «У нас еще тот сироп остался?»

До школы Джанкшн было шесть миль — рядом с главной трассой, которая шла в Вест-Тейбл. Автобус туда ходил как бы большой, только укороченный, хоть и не наполовину. Весь желтый, с черными предупредительными надписями спереди и сзади, каждый день он возил десяток-полтора детишек. Останавливался у проселков, тощих каменных дорожек, возле определенных полян, среди деревьев. Многие дети между собой приходились какой-то невнятной родней, но это не мешало им буянить, обзываться и прочее. Пару раз в неделю поездка в автобусе вроде бы выходила из-под контроля, и мистер Игэн тормозил на обочине и кого-нибудь шлепал.

Гарольд сказал:

— Может, им надо еды дать?

— Этим койотам? Не. Нафиг надо. Маловероятно, чтоб они тебя сожрали.

— А дадим еды, так и вовсе не слопают.

Сынок сказал:

— Да пристрелить их. Как придут вынюхивать — сразу между глаз им залепить.

— Но они ж на собак похожи, — сказал Гарольд. — Собаки — они, по-моему, нормальные, даже когда голодные.

Ри сказала:

— Если еду выставить, они только ближе подойдут. Вот так они сами под пулю и лезут, Гарольд. Не надо им выставлять никакой жратвы. Вроде бы хорошо им делаешь, а на самом деле — нет. Ты их только под выстрел подманиваешь, вот и все.

— Но слышно же, какие они голодные.

Над горизонтом дальнего хребта возник автобус, покатился к ним — быстрее по расчищенному асфальту, чем казалось безопасно. Мистер Игэн остановился возле них, открыл дверь, сказал:

— Быстро. Быстро.

Мальчишки залезли и пошли вглубь, Ри — следом.

— Подвезете сегодня?

Мистеру Игэну под полтинник — обмякающая куча мяса, под густой серой щетиной на лице болтаются лишние подбородки, жидкие бледные волосы. У него была хромая нога, он ее приволакивал, а когда спрашивали, отвечал: «Если старина Оррик, четырехглазый, тебя когда позовет оленей с фонарем промышлять — не ходи».

Он улыбнулся Ри, потянул за рычаг, и дверь закрылась.

— Опять в школу пошла?

— Не. Подъехать надо.

— Нормалек. Мне тебя тут не хватает.

— Что, правда?

— Ну. Чуть вообще ездить не бросил, когда ты перестала.

— Чухня какая.

— Не чухня, принцесса. Когда тебя тут нет, так и солнце, считай, не светит.

Ри села за спиной мистера Игэна. Ухмыльнулась мальчишкам через проход. Ткнула пальцем себе в голову и покрутила возле уха. Автобус ходко мчался по шоссе. Она спросила:

— Ты мне в штанишки, что ли, залезть надеешься?

— Не говори гадостей, Ри.

— Ой. Так обидно слышать, что у нас с тобой все.

— Да я тебя с шести лет возил. — Автобус мчался мимо леса так быстро, что казалось — деревья текут. Долгие утренние тени от высоких стволов мелькали спицами на свету, и темное кружило со светлым, темное со светлым, в автобусе глаза слепило. — Я счастливо разведен, и насос у меня нестойкий. Не дразни меня, не то попутаю.

— Ладно, все равно спасибо.

— Чего там, принцесса, — я же знаю, из этой чертовой глухомани нидокуда пешком не дойдешь.

Школьный участок состоял из двух зданий, и оба напоминали авторемонтные гаражи гигантской разновидности — сборные железные ангары, разделенные на классы и кабинеты. Ангар покрупнее был школой Джанкшн — выкрашен в тускло-белый, крыша черная, в ней все классы до старших. А старшая школа долины Рэтлин располагалась через двор, у нее своя парковка, стены буроватые, а крыша белая. Спортивная команда во всех классах называлась «Боевые рыси», и на рекламном щите возле самого шоссе был портрет группы зубастых кошек с очень длинными когтями — они драли красным синее небо. Автобус остановился рядом с другими, сразу за щитом.

Ри сказала:

— Если можно без драки — не лезьте. Но если кого-то из вас отлупят, домой лучше обоим в крови вернуться, ясно?

Она прошла по заснеженному двору к асфальтированной дороге на север. Увидела знакомых беременных девчонок — сгрудились у особого входа сбоку, в руках учебники, стукаются животами. Увидела знакомых пацанов — курили, присев за свои грузовички, передавали по кругу. Увидела знакомые парочки — целовались взасос, слюней столько, что пить не захочется и верность друг другу сохранится до обеденной переменки. Увидела знакомых учителей — они печально смотрели, как она одна выходит со двора и встает, подняв руку, на обочине северной дороги. Миссис Протеро и мистеру Фелцу она разок махнула, но оборачиваться на школу больше не стала.

Морозный пейзаж обрамлял ее до того жалко, что машина тормознула через несколько минут. Остановился продовольственный фургон «Швана», и шофер несколько раз повторил, что, вообще-то, ему брать пассажиров не положено, но, ексель, этот ветер так свистит, что все правила как бы сдувает, нет? Он ее провез мимо ветхих клякс Боби, Хини-Кросс и Чонка, мимо поворота на Хэслэм-Спрингз, к самой развилке над Хокфоллом. Здесь их пути расходились, и Ри вылезла из кабины, проводила взглядом фургон на север.

Под гребнем дорогу на Хокфолл не расчистили. Ри спустилась по длинному крутому склону одинокой вихляющей колеей в снегу. Деревенские дома сидели на самом дне — где повыше на отрогах, где пониже. Новая часть Хокфолла почти для всех была старой, а старая казалась и вообще древней, и какой-то до жути священной. И старые, и новые дома сложены в основном из озаркского камня. Стены старых домов разобрали, камни расшвыряли по сторонам, разметали но лугам в какой-то давней ожесточенной разборке. Так они и остались лежать там, куда бросили, подымались теперь белыми горбиками по трем акрам. У новых домов из труб шел дым, во дворах виднелись следы.

Резкий синий ветер возвращал в небо непогодь, у края зрения собирались темные тучи — несли с собой морозную слякоть на потом. Разобраться с Ри подошла толстая бурая псина по пузо в снегу, обнюхала и сообщила о своих изысканиях лаем, пока еще три собаки не примчались из-за дороги, не заскакали вокруг. Так Ри и шла под конвоем трех шустрых дворняг — мимо луга со старыми рухнувшими стенами — в саму деревню. У низких каменных домов были узкие крылечки спереди и высокие худые окна. У большинства по-прежнему по две парадные двери в согласии с некими прочтениями Писания — одна для мужчин, другая для женщин, хотя в точности так ими никто уже давно не пользовался. Из первого дома на крыльцо вышла женщина, спросила:

— Ты кто?

Ри остановилась на дороге в сугробе по колено:

— Меня звать Долли. Я из Долли. Ри Долли.

Женщина была молодая, лет двадцати пяти, в банном халате, крашенном вручную узелками, поверх серого мохнатого свитера, черных джинсов и сапог. Волосы почти что черные, стрижены коротко и модно, к тому же на ней были какие-то тяжелые очки, от которых она смотрелась интеллигентно и симпатично. У нее за спиной играла музыка — какая-то песня, лязгали гитарные струны, а в тексте на свободе бегали дикие кони[4]. Женщина сказала:

— По-моему, я тебя не знаю.

— Я из долины Рэтлин? На ручье Бромонт? Знаете, где это?

— А нам хоть из Тимбукту, — ответила женщина. — Тебе чего здесь надо?

— У меня папа — Джессап, они кореша с Малышом Артуром, и мне его надо найти. Я тут уже раньше бывала. Я знаю, в каком доме Малыш Артур живет.

Женщина закурила кривую желтую сигаретку, спичку щелчком отправила в сугроб. Она не сводила с Ри глаз, а дыхание и дым ее мешались белым в воздухе. Собаки вскарабкались по ступенькам, обнюхивали ей ноги, а она расталкивала их сапогом. Потом сказала:

— Постой пока тут, я за шапкой схожу. Нос свой никуда не суй только.

Дома повыше на всклокоченных склонах были будто крошки в бороде — и так же внезапно, казалось, могли выпасть. Но простояли они так два-три поколения, и каскады снега, оползни дождя и потуги весеннего ветра старались сшибить их со склонов, чтоб покатились кубарем, но так и не раскачали. По всем подъемам вились тропинки — между деревьями, по каменным карнизам, от дома к дому, и, будь погода получше, Ри бы показалось, что деревушка это волшебная — если какое-то место может быть заколдованным и не слишком дружелюбным. Выше по дороге она увидела колеи, но они вели из распадка в другую сторону. Долгая дорога до каких-нибудь полезных мест, но в том направлении не нужно расчищать дорогу до шоссе.

Женщина вышла из дома и спустилась с крыльца, стараясь не поскользнуться на обледенелых ступеньках, — теперь на ней была ковбойская шляпа перламутрового оттенка, с голубым пером под лентой. Косяк ее додымил почти до конца, и она протянула его Ри, та взяла и затянулась. Женщина сказала:

— Хотя я тебя, вообще-то, знаю. Видела на вечерах встречи в Роки-Дроп.

— Мы не всегда ездим.

— Ты как-то раз хорошенько по жопе надавала одному жирдяю Бошеллу, который тебе на платье сморкнулся, правда?

— Вы это видели?

— Запустила в него тарелкой фаршированных яиц, а потом харей в землю ткнула и заставила просить прощенья. И у тебя еще у мамаши чердак потек, правильно? И живешь ты там рядом с Белявым Милтоном?

— Ага. Это я и есть.

— Меня Меган звать. И я знала Джессапа, когда его видала, только мы не разговаривали.

— Вы его знали?

Ри вытянула косяк до пяточки и вернула Меган. Та сунула в рот и проглотила, потом сказала:

— Знала, когда тут видала, в смысле. И слыхала, чего он делает.

— А. Ну, он фен варит.

— Миленькая, они все так сейчас. Вслух и говорить не надо.

Ри с Меган двинулись к Малышу Артуру, ботинки скрипели в снегу, за ними тянулись собаки, стуча им по лодыжкам хвостами, а то выскакивая вперед пробить собой сугробы. Пока они шли, двери домов открывались, на них смотрели. Меган махала людям, ей махали в ответ, и двери закрывались. Каменные лица домов ловили снег своими буграми и морщинами — они были похожи на идеальные утесы в глухомани.

Малыш Артур жил повыше на склоне, почти у самого гребня. Дом у него был сложен больше из дерева, чем из камня, но и камня там хватало. С крутой стороны дома за кухонной дверью было крыльцо, но ступени и сваи обвалились, и пол без поддержки висел над адским обрывом — заманчиво скверная мысль для того, кто улетел так высоко, что может и дальше полетать. Возле дома ржавели две изрешеченные пулями бочки и другой железный мусор, а у стены, как летнюю скамейку, установили драное бежевое автомобильное сиденье. Когда они подошли, в переднем окне замаячил какой-то силуэт.

Меган сказала:

— Если он на фене последние день-другой, лучше просто развернуться, милая, и сразу уйти. Даже не пытайся ему что-то излагать, когда он такой, потому что в нем столько срани, что ни черта он не сможет.

— Я Малыша Артура знаю. И он меня знает. Мне надо папу найти.

Открылась дверь, и Малыш Артур улыбнулся Ри, сказал:

— Так и знал — я тебе снился, правда?

— Она Джессапа ищет — ты его видел?

— Хочешь сказать — не меня? Ты правда не меня ищешь, Рути?

— Меня Ри звать, козел. И я тут только папу ищу.

— Козел? Хм-м. А мне нравятся девчонки, которые обзываются, — очень они мне нравятся, драгоценненькие, и нравятся они мне до тех пор, пока совсем мне нравиться не перестают, вот ну нисколечки. А если до такого, блядь, доходит, то всегда хоть ну прямо плачь.

У Малыша Артура в щуплом теле были намешаны наглость и говорливость, а след за ним тянулся такой, что позу его подкреплял. На голове — спутанное гнездо темных волос, темные же колючие глаза, редкие кучерявые бачки и злые зубки. Даже без фена в крови он всегда казался на взводе — точно в любой миг мухой сорвется с места, где бы ни стоял. На нем была пара клетчатых рубашек, одна заправлена, вторая расстегнута, а из-под пряжки ремня торчала черная рукоять пистолета.

— Входите, дамы, — или ты уже уходишь, Мег?

— Думаю, чутка подзадержусь. Прохладно на улице.

— Как угодно. Садитесь где хотите.

В доме пахло старым пивом, старым жиром, старым дымом. В это время суток никакой свежий свет в окна не проникал, там стоял полумрак, как в стоке. Большая комната — длинная, но узкая, поэтому требовалось протискиваться мимо большого квадратного стола, чтобы перебраться в другой конец. В тарелки и сковородки стряхивали пепел, и они, заваленные окурками, стояли на столе, на полу, на обоих подоконниках. Еще поперек стола, поблескивая, лежало раскрытое помповое ружье.

Меган присела на край стола, Малыш Артур — тоже. Ри протиснулась мимо них встать у окна, сказала:

— Я ненадолго, мужик. Мне надо папу найти, вот подумала: может, ты его видел, может, вы опять вдвоем чего-то мутите.

— He-а. С самой весны и не видал, малыша. Только у вас и встречались.

Когда он сказал «весны», Ри отвернулась, выглянула в окно — серый вид. Папа тогда, весной, пустил на выходные к ним домой Малыша Артура, Хэслэма Тэнкерсли и двух Милтонов, Паука и Кашля, — отсидеться. С ними появилась зараза всевозможных видов, и по дому разлилось какое-то возбуждение. Малыш Артур разок помог Ри делать сэндвичи на обед, и помогал как-то так приятно, а потом дал ей сжевать горсть грибов и сказал, что жареная колбаса от них на вкус будет такая же, как золото на вид, она и съела.

— И с тех пор его нигде не видел?

— Не-а.

— Но он куда-то из дома постоянно сваливал — не знаешь куда?

— Тебе в уши кошки насрали, девочка?

Когда грибы подействовали, она ощутила, как к ней из ее собственной груди взывают некоторые боги, подчинилась их призывам, вышла во двор и поднялась к деревьям по солнечному склону. Чувствовала, что вся липкая — липкая от слюней любви, что разные боги, собравшиеся внутри, наспускали на нее, — и, не прекращая улыбаться, пошла бродить по лесам, намереваясь бабочек себе насобирать и ухаживать за этими зверьками, пока не дадут молока, или же валяться в грязи, пока через кожу не почувствует Китай.

— Мне надо его найти — он под залог себе отписал все, что у нас есть. Если сбежит, мы в чистом поле жить будем, как собаки, блядь, какие-нибудь.

— Увижу чувака — так и передам. Но мне он что-то уже давненько не попадался.

Тогда он пошел за нею вверх по склону, и в лесной тени они сколько-то перекидывались улыбками, а потом он обнял ее и повалил на землю, и она ощутила неимоверное таяние себя, перетекание из одного облика в какой-то другой, и объятья его развернули ее на колени, юбка у нее подлетела кверху, и Малыш Артур тоже встал на колени в этой ее луже объятий богов и чуда.

— На мне же двое мальчишек, и за мамой ухаживать, мужик. Мне этот дом помогает, он нужен.

Малыш Артур выстукал из пачки сигарету, чиркнул спичкой.

Меган сказала:

— Ох, боже святый, девчоночка, — папа оставил тебе всем этим заниматься?

— Ему пришлось — так все сложилось, знаете.

— Но все одной?

Малыш Артур сказал:

— Мож, девчонку себе встретил да в Мемфис отвалил. Я помню, в Мемфисе ему нравилось. Там такая улица еще, где буги старое все время лабают, прочую срань. Ой, погоди, где ж еще ему нравилось? Техас! У него на Техас стояк просто был. Наверно, в Техас и поехал, вот и все. Или в Монтану — или еще куда, где ковбойские сапоги впору смотрятся.

Ри никогда потом никому не говорила про тот миг божественной липкой слизи, когда она стояла в лесу на коленях, да и он его не вспоминал. Если б не рваные трусики, она б и уверена не была, что это случилось на самом деле. Протяни она эти трусики папе и пролей хоть одну слезинку — хоронили бы Малыша Артура еще до заката.

Она сказала:

— У него и другие сапоги есть, мужик.

— Так он тогда их где угодно может носить, малыша. Фена хочешь занюхтарить?

— Не.

— Дунуть?

— Не.

Малыш Артур раздавил бычок в сковородке на столе и встал:

— Тогда у меня для тебя, наверно, ничего нет, малыша. Дверь вон. Только попочки себе не ушибите, когда по скользкому вниз ехать будете.

Ри и Меган вышли вместе, осторожно спустились но скользкому склону, ни словом нс перебросившись. Собаки их дождались — кидались к ногам, когда они переступали снежные наносы и скользили по льду, хлопая руками по стволам, чтобы не упасть. Внизу Меган схватила Ри за плечо, остановила ее, притянула ближе:

— В дырявой лодке же тебя оставили, а?

Отстраняясь, Ри оступилась и шмякнулась в снег. Упала на колени, они разъехались, юбка на покрасневших ногах задралась, голова пригнулась. Обеими руками она зачерпнула снега с горкой, втерла себе в лицо. Почмокала в холодном, грубо натерла щеки. А когда руки опустила, капли и снег налипли ей на ресницы, на брови, ноздри, губы. Она сказала:

— Я уже начинаю думать, может, и знаю, что сейчас за расклад, блин: папу кто-то убил, и все про это знают, кроме меня.

— Вставай давай оттуда.

— Он обещал вернуться с кучей всего для всех нас, но он всегда обещает.

— Малышечка, как же я тебя понимаю, правда, но, сидя на снегу, ничего соображать не надо. — Меган вздохнула, бросила взгляд на ближайшие окна, потом склонилась и подхватила Ри под руки, подняла, отряхнула снег ей с ног и юбки. — Пошли уже — вставай.

— Он, блин, вечно обещает. Что угодно наплетет, лишь бы отвалить.

Вместе они пошли по нерасчищенной дороге.

— Не говори только никому, что это я тебе сказала, хорошо? Но я вот так понимаю, что тебе нужно подняться на горку и попроситься с Тумаком Милтоном поговорить.

— С Тумаком Милтоном?

— Надо подняться на горку — и надеяться, что он с тобой поговорит. Обычно он не.

— Ой, нет-нет-нет. Нет. Этот дядька — он меня сильно больше прочих пугает.

— Ну, пугаться его ничуть не стыдно, детка. Он же мой дедуля, я всю жизнь с ним рядом, но по-прежнему очень стараюсь его вообще никак не злить. Видела, что тогда бывает. Ты только за языком следи, не вздумай проболтаться, что это я тебя послала, — но только он и может тебе ответить. Только Тумак ответ и знает.

В глаза Меган вдруг набилась вода — набухли слезы, а может, ей могутно чихнуть захотелось, шмыгнуть носом. Они шли дальше по Хокфоллской дороге, шаги проваливались в белое, и Меган больше головы не подымала, пока не дошли до ее дома, не остановились. Она обхватила Ри за плечи рукой, а другую подняла и показала за луг со старыми стенами, вверх по склону, на весь стиснутый дом из мышастого камня в круге голых деревьев. Сказала:

— У нас так всегда было, черт бы его драл. Всегда, блядь, и есть. Сходи к Тумаку. Подымись, тихонько в дверь постучи и стой жди.

~~~

На дальних пиках тучи, казалось, раскалывались, темные рулоны рвались на вершинах, латали чистое небо клочками мрака. Начала падать морозная слякоть — не хлопьями, не дождем, а крохотными белыми катышками, и они, приземляясь, взрывались капельками, вдруг замерзали глазурью на снегу. Приносивший их ветер трещал лесом, сталкивал ветку с веткой, и повсюду разносилась эта неистовая чечетка. Время от времени ветка не выдерживала и откалывалась от ствола, падала наземь, как-то хрюкнув напоследок.

Ри перешла на другую сторону луга со старыми падшими стенами, взобралась по склону к дому Тумака Милтона, но стучать не пришлось. Когда она входила во двор, ее уже поджидала женщина. Стояла на пороге в фартуке поверх ситцевого платья с коротким рукавом, потирала руки, смотрела, как подходит Ри. Женщине было уже за середину жизни, но щеки ее вроде розовели, вся она была крепка, седые волосы зачесаны наверх воздушным валиком и залакированы, чтоб не рассыпаться. Дородная, крепкокостная, тело все перекатывалось, когда шевелилась. Женщина произнесла:

— Ты, я полагаю, не туда попала. Кто такая будешь?

В длинной низкой постройке через двор гомонили куры. В курятнике горел свет, а снег между ним и задней дверью в дом утоптали. Само жилище строили без этих вот фривольных камней легкомысленных расцветок — весь дом был насыщенных оттенков, неяркий. Над головой женщины в дверях выступало чуток крыши.

— Я Долли. — Зеленый капюшон Ри отяжелел от влаги и лип к голове, а ветер трепал ее юбку о растрескавшиеся от холода ноги, и Ри щурилась от набрызга мокреди. — Мой папа — Джессап Долли. Я Ри.

— Это какой же Джессап?

— Из долины Рэтлин. Брат Слезки. То есть Хэслэма. Слезка Хэслэмом родился.

— Я, наверно, знаю, кто таков Слезка. Поэтому твой Джессап, значит, будет тот, который на красотке Бромонтов женился.

— Правильно — мама раньше была Конни Бромонт.

— Младшенькая сестрица Джека. А Джека я знавала. — Женщина подманила Ри к себе на ступеньку, под крышу. Стащила капюшон у нее с головы, рассмотрела лицо. — Ты тут не бучу пришла чинить, а? Потому что в племяшах у меня Охламон Лерой, а не он ли папашу твоего как-то раз подстрелил?

— Да, мэм, но это ко мне никакого касательства не имеет. Они это сами между собой уладили, по-моему.

— Как шмальнули в него — так и уладили. Так, а ты чего хочешь?

— Мэм, мне очень-очень нужно с Тумаком Милтоном поговорить.

— Ай! Ай! Пошла прочь отсюда, девчонка. Пшла!

— Надо — очень и очень надо, мэм. Прошу вас — я ж тоже Долли! У нас хоть чуток крови общей есть. Это же что-то значит — разве не всегда так говорили?

При словах про общую кровь женщина осеклась, вздохнула и сложила на груди руки, плотно сжала губы. Потом дотянулась, потрогала Ри за волосы, оценила кончиками пальцев их прохладную влажность, провела тыльной стороной руки по раскрасневшейся зимней щеке. Сказала Ри:

— А мужчин этим заниматься у тебя нет?

— Я не могу так долго ждать.

— Ну а он разговаривает не больше, чем ему надо, ты это понимаешь? Да и когда разговаривает, говорит не прямо. Такое скажет, что надо понимать, о чем он, а ежели не поймешь, он объяснять не будет. И даже когда говорит, с женщинами он не очень разговаривает.

— Вы б могли сказать, что я еще девочка.

Женщина грустно улыбнулась, снова дотронулась до лица Ри.

— Я, наверно, не буду. Он тебя и сам разглядит. Иди подожди где-нибудь на дворе, вон у того курятника, я ему скажу, что ты тут.

У курятника укрыться было особо негде. Под самой стеной там росла спаренная мимоза, она хоть как-то защищала от ветра, и Ри съежилась за сухой стороной двойного ствола. Села на корточки, а юбку уронила наземь, устроила такую палатку, в которой главный столб — сама. В отапливаемом курятнике гоношились куры, и низко по стенам лед стаивал неровной линией. Мимоза прикрывала от прямого ветра, но с обеих сторон ствола Ри хлестали его завихренья, а взрывающиеся белые катышки непогоди окутывали ее туманом, который вскоре подмерз.

Почти что через час она увидела в окне другое лицо. Женщина глядела на нее несколько раз, а тут занавеска приотдернулась, показалось длинное мужское лицо с окладистой бородой железного оттенка, а осторожные пальцы от занавески не отцепились. Закрылась она так незаметно, что Ри даже не поняла, приоткрывалась ли вообще, или же ей только хотелось, чтоб занавеска открылась, и желание свое она продала глазам.

Изморозь густела у нее на груди, куда опускалось дыхание.

Слякоть, потрескивая, обволакивала все, затягивала холодным глянцем. Предвечернее небо гасло, огни из дома вытягивались во двор, словно вспышки юзом по льду скользили. Древесные ветки разжирели от собранного на них серебра, поникли. Собаки разошлись но домам, под крылечки.

Наружу вышла женщина — уже в черном пальто и шапке, на ногах хмыкали растоптанные галоши. Во двор-то она явилась, но близко не подошла, (канала:

— Вряд ли у него на тебя время найдется, детка.

— Мне надо с ним поговорить.

— Не. От разговоров только свидетели, а ему они такие не нужны.

— Я подожду.

— Тебе домой надо.

— Ему же надоест когда-нибудь, что я тут его жду. Мне просто надо с ним поговорить.

Женщина открыла было рот, но тряхнула головой и вернулась в дом.

Ри сидела и стыла в своей палатке на корточках. Чтоб чем-нибудь голову занять, решила перебрать всех Милтонов: Тумак, Белявый, Сомик, Паук, Кашель, Петух, Клочок… Левша, Пес, Кулак, Самогон, Мамсик… Хлопок, Хряк, Дистон, Дробяк… хватит. Хватит уже Милтонов. Лишь несколько мужских имен в обиходе — старая тактика, еще со скупщицких и живодерных времен, а когда появился Хэслэм, Плод Веры, прежнюю жизнь отставили в сторону, но к ней опять вернулись после вспышки великой злобы, когда священные стены рухнули и рассыпались в ничто. Пусть попробует хоть какой шериф или ему подобная шишка взять на карандаш всех мужчин Долли, когда столько из них зовут Милтонами, Хэслэмами, Артурами или Джессапами. Артуров и Джессапов поменьше будет, по пятерке разве что наберется, а Хэслэмов вдвое больше, чем Артуров и Джессапов вместе взятых. Но у Долли величайшим именем было Милтон, и по миру Ри их перемещалось не меньше двух десятков. Назовешь сына Милтоном — такое решение определит ему всю жизнь, не успеет толком начаться, ибо среди Долли имя несло в себе ожидания и историю. Некоторые подымались и шли по многим тропкам во много сторон, а вот Джессапы, Артуры, Хэслэмы и Милтоны рождались для того, чтобы идти по нахоженной дорожке Долли в сумрачную тень, жить и умереть по тем обычаям крови, что поддерживались яростней всего.

Ри с мамой орали и орали, пока не осипли, лишь бы Гарольд не стал Милтоном, поскольку Сынок уже стал Джессапом. Орали-орали — и добились своего, а Ри сотню раз пожалела, что не боролась за Сынка дольше, глядишь и докричалась бы до какого-нибудь Адама, Леотиса или Юджина, донадсаживалась бы до того, что назвали б его так, чтобы ждать можно было хоть какого-то выбора.

Зубы у нее стучали, и она попробовала придать стуку какой-нибудь ритм, как-то сдержать тряскую дрожь чавкающей песней. Она раздвинула губы и защелкала зубами в такт той счастливой дурацкой старой песенке, которую они в первом классе пели, — про подводную лодку, ее выкрасили в желтый, в ней все жили. Ри щелкала зубами в такт и трясла головой — вроде как радостно, хоть и в саване льда. Капюшон поскрипывал, когда она двигала головой, и затрещал, когда встала.

На дворе снова была женщина. Несла широкую кружку чего-то дымящегося, протянула Ри. Сказала:

— Суп, полоумная ты девчонка. Я тебе супу принесла. Выпей и ступай себе.

Ри поднесла ко рту кружку и пила долго, жуя, пока не выпила подчистую.

— Спасибо.

Непогодь просыпалась женщине на шапку и плечи, по ним заскакала мокрая перхоть. Женщина потрогала Ри за капюшон, постучала костяшками но льду, ломая корку, и смахнула осколки.

— Он знает, детка, что ты была в долине. С Меган. И у Малыша Артура. Он знает, что ты хочешь спросить, и слышать этого не желает.

— В смысле — не выйдет и ни слова мне не скажет? Ничего?

Женщина взяла у нее пустую кружку:

— Если слушаешь, детка, ответ уже у тебя. А теперь иди, двигай давай отсюда… и не приходи опять, не выспрашивай у него больше ничего. Не надо, и все.

Женщина повернулась к Ри спиной, медленно задвигала ногами к дому. Ри посмотрела ей в широкую черную спину, сказала:

— Значит, как яйца отчекрыживать пора, кровь ему нихера не значит. Я правильно понимаю? Кровь на самом деле не считается ни фуя для главного? Ну так и передайте главному от меня, что я надеюсь, жизнь у него будет еще долгая-долгая, и ему в ней будет только ссаться да икаться, слышите? Так и передайте — это Ри Долли сказала.

Женщина стремглав развернулась, вся вспыхнув под шапкой, и швырнула супную кружку Ри в голову, но промахнулась — совсем чуть-чуть, кружка заскакала по снежной глазури, стукнулась о курятник. Женщина простерла палец, повторила:

— Не надо — и все.

~~~

Идя, она стала льдом. Белые катышки раскалывались у нее на голове и капали на плечи, а там замерзали и густели. Зеленый капюшон превратился в ледяную шапку, плечи — в холодное жесткое ярмо. Расчищенная дорога так хорошо обледенела, что не пройдешь, ни вдали, ни вблизи никакие фары не светят, поэтому она шла, вся скукожившись, по зимним полям к железной дороге. Ботинки ломали глазурь наста, сцеплялись с мягким снегом в глубине. Если при всяком шаге она топала, торить путь было возможно, а когда дошла до крутого откоса над путями, просто села на задницу, съехала к рельсам.

По шпалам уже можно было идти не глядя. Ри не поднимала головы, старалась, чтобы лицо не орошало туманом от лопающихся капелек. Длинные ноги сами несли ее вперед, ботинки ступали крепко и прочно. Слякоть тихонько чпокала, ее росчерки перекрывали один другой. Она мокро потрескивала, а ботинки хрустели себе дальше, все остальное же вокруг было тихо.

На выходе из Хокфолла она миновала луг со старыми падшими стенами, а когда задумалась об этих яростно разбросанных камнях, в голову ей бросились прежние Долли — громкие, раздражительные, они ревели и грозили кулаками. Ей мало что было известно о злобном сведении старых счетов, что случилось давным-давно в этих некогда священных стенах, но она вдруг поняла самим мозгом костей своих, как у кровной родни могла возникнуть такая злость — и не угаснуть уже никогда. Как в большинстве ссор, так и не утихших, все наверняка началось со лжи. С главного человека и со лжи.

Главным человеком и пророком, обнаружившим послания Кулака Божьего на кишках блистающей золотой рыбы, молитвой выуженной из черной реки далеко к востоку отсюда, у самого моря, был Хэслэм, Плод Веры. Блистающая рыба явила ему знаки — ему одному, и он пошел по карте, вытисненной крошечными символами на золотых кишках, и повел их всех через тысячи трудных миль, пока не узрели они эти затерянные неприютные лощины в усталых скалах, не решили, что здесь можно разбить идеальный сад, рай, как предписано картой кишок, посланной взорам его Кулаком Божьим.

Ри сошла с путей и пересекла ровное поле до склона с пещерами. От коры льда сорняки и травы заскорузли насквозь, мерцали, хрупкие, под ногой бились вдребезги. Мерцающие травы позвякивали ни от чего, когда она переставляла ноги. Пещеры хорошо просматривались снизу, но дойти до них было трудно. Ри хваталась за деревца, подтягивалась вопреки валящей с ног непогоде по крутизне к раскосой пасти той пещеры, которую знала лучше, — во рту этого грота стояла стенка из камней.

Хэслэм родился от Божьей влаги, сплюнутой на семя скупщика скота, а мужчину из него сделала сбежавшая вера, и он отправился к Ходячему Народу, дабы возмутить его и прочее, на непослушание, как ребенка, и сотворить новый народ, который поведет затем к этому саду, избранному Кулаком, по карте из блистающей рыбы, где ноги их отдохнут после шести тысяч лет скитаний и станут они оседлым народом.

Каменная стенка перегораживала половину пещерной пасти и хорошо защищала от ветра. Обгорелые останки множества костров были разбросаны по пыльному полу. Ри нагнулась и быстро сгребла месиво из объедков огня. Непереваренные головни, обугленные культи. В самой глуби пещеры отыскала небольшую поленницу чурочек. Дрова здесь пролежали досуха долго, и в руках у нее рассыпались, как пряди волос. Но все равно бы занялись, поэтому лоскутья эти она собрала.

К этому раю вела карта, но с Ходячим Народом что-то произошло, не поделили что-то с оседлыми богами, и всего через тридцать лет крыша новой жизни провалилась, стены рухнули и разлетелись, а старые обычаи после десятков лет пренебреженья вернулись, изголодавшись, и Кулак Божий засел в небесах дуться и обдумывать все заново. Ри не очень знала про религию или пагубу. Пророчества Хэслэма, Плода Веры, дошли до нее через поколения хриплого божественного бормотанья главного, который плел хвастливую ложь, смысла в которой было немного, а вывода и вовсе никакого. Причина той старой жестокой ссоры тоже была неясна, и какие-то Долли, знавшие правду, еще могли, конечно, жить, но при ней никто не признавался, никак ей было правды не услышать. Баяли только, что виновата женщина.

Ри сбросила пальто, кенгуруху с капюшоном, мокрую юбку. Опали на пол они тяжко — куски материи, все заледеневшие. Трухлявых чурочек у каменной стены в углу у Ри было довольно, а вот растопки нет, укрывшись же от непогоды, наружу выходить она уже не хотела. Именно те дикарские древние обычаи всякую зарю сызнова занимались над ее миром, они заставили Долли выпустить кровь из папиного сердца, а плоть его бросить где-то в схроне от троп и туч. Ботинки у нее стали как железные, но их она не снимала. Стянула трусы, переступила их, потом задрала над головой майку и тоже стащила. Осталась в голой коже — только ботинки — и присела к поленнице, сунула сухое под самые годные головешки и лохматые гнилушки. В куртке у нее была одна книжка спичек и полкосяка. Чиркая спичкой, она затаила дыхание, бережно коснулась огоньком краешка трусов, и он милосердно побурел быстро, затем пыхнул пламенем.

Огонь, казалось, только и ждал родиться — помигав, быстро занялся, взбежал ревущим костром. Языки бились и освещали пещерный рот. Свет встретился с Ри и затлел на ее коже, подбросил вверх ее тень. Она потопала ногами и выглянула из пещеры на лес, ушедший под лед.

Какие-то деревья проседали до самого слома, некоторые и ломались.

Близко от входа она пописала — пусть звери знают, что она была тут в гостях.

После злого разбора многие Долли бежали из Хокфолла в пещеры и как раз на склоне этом собрались, дабы пережить свою первую зиму изгнания. Среди тех Долли были и ее Долли. Ее народ прожил, забившись в эти вот самые пещеры, всю мерзкую зиму до поздней весны, дети дышали с присвистом, бабушки в сырости чахли, мужчины каждым выдохом своим освежали тот свирепый племенной гнев, который Хэслэм проповедями своими пытался изгнать из сердец их и привычек.

Когда огонь запнулся, Ри подправила его головнями и чурочками, и костер дорос ей выше колен. Согреваясь, она двигалась, шаркала ногами, подняв руки, удар, еще удар, хук, с выносом справа, широкие тени били в стену пещеры. Короткими ударами слева, пусть раскроется, девочка, а потом добивай правой, ляжет.

Пещера была длинна, в ней еще две камеры, как минимум, все глубже и промозглее, но за стенкой пространство согрелось быстро. Ри растрясла одежду, сбила лед и расстелила все у огня. Раскурила полкосяка. Последние годы в пещеру заглядывали только охотники и парочки — от них остался ссохшийся помет да гнутая тара, однако в языках пламени теперь проступал и мусор предков. Осколки нескольких хрупких белых тарелок и ручки от чашек, потемневшая длинная вилка с двумя зубцами, треснувшие синие пузырьки от притирок и жестянки, истонченные временем до того, что пальцем проткнешь.

Скорее всего, его похоронили где-то рядом. Если похоронили.

Или сбросили в бездонную черную яму. Опустилась ночь, и слякоть перестала падать с неба. Оно разлилось по-над всем этим льдом — низким молоком. Время от времени Ри влезала в Бабулино пальто и выискивала на склоне дрова. Молочное небо и лед давали хорошо разглядеть мертвое дерево, и она подтаскивала дрова к костру, лечила пламя, распяливала пальто сушиться. В углу у стены стало совсем тепло, и Ри села там голой попой — в странном покое, зная, что на этом самом месте раньше сидело на корточках уже столько родни с не ведомыми ей именами, чтобы возобновить себя после того, как на их жизнь обрушился прискорбный вихрь времени и выжал их до самого мяса.

Ей пели койоты, и она спала, подкармливала пламя, вдали слышала снегоочистители.

В животе у нее урчало и дергало, голод свернул ее болезненным завитком.

Проснулась она от воды. Благословенный свет дня явил степлившийся мир, и по склону текли тоненькие ручейки. Воздух на заре был теплее, чем днем всю неделю. Окрестность вокруг мягчала, но не слишком. За полем по рельсам прогромыхал товарняк, начисто пробил дорогу.

Он бы дрался, зная, что к нему придут, так что, может, и кто-то еще ранен.

Она встала на солнце и потянулась — большое долгое тело, бледное, гнулось в устье пещеры. Подошла к струйке, стекавшей со скалы над входом, сложила чашечкой ладони, подставила и попила глубокими глотками эту падающую новую воду.

~~~

Склоны гор, провязанные льдом, распустились. Лед соскальзывал со всего — суков, веток, пней, скал — и, позвякивая, каскадами рушился наземь. Из низин подымался туман, залегал на путях, но выше уже не шел, оставался чуть над головой. Дымка размазывалась у нее по щекам, будто на них давили слезы. Небо она видела, а вот ноги оставались в облаках. От крепких шпал, вымоченных, шел дегтярный дух, и Ри перескакивала с одной влажной шпалы на другую, сопя этим дегтем в тумане, слушая, как в деревьях перезвякивается лед — или соскальзывает наземь, бьется вдребезги. Она стирала со щек эту дымку, что была как слезы, потуже натягивала капюшон. Ледышки покрупнее падали со стуком. От верхних ростепелей в снегу вниз по склону резались крохотные канавки. Перестук льда, журчанье струек — и ее ботинки топочут. На мостике через перемерзший ручей она помедлила, поглядела вниз. Попробовала что-то разглядеть под оспенной кожей льда, в глубине текущей воды. Ей было странно спокойно так глядеть, спокойно глядеть на этом мостике, пока не спохватилась, что подо льдом выискивает тело, и Ри присела на колени, заплакала — плакала, пока по груди не потекли слезы.

~~~

В доме она спала, а когда проснулась, солнце уже было красным, скатывалось к западу, и всем хотелось есть. Ри ополоснула лицо над кухонной раковиной, вытерлась заскорузлым полотенцем. На плите стоял котелок с едой, на вид до того странной, что она бы и сказать не могла, что это: накануне вечером мальчишки так варили себе ужин. По запаху вроде суп, но больше похоже на кровавое пюре. Мама сидела в качалке, сжимая в руке деревянную ложку, а мальчишки, завернувшись в одеяла, смотрели телевизор: по общественному шла передача про садоводство, там советовали, как лучше растить грядку за грядкой щеголеватые кусты, которые совершенно не годятся в пищу.

— Эй, — сказала она, — что это у вас на плите такое?

К ней пришел Гарольд — с одеялом на голове, из-под него лицо выглядывает. Заглянул в котелок, понюхал, надулся и нахмурился.

— Это был ужин, — сказал он. — Мы с Сынком приготовили, когда ты домой не пришла. Мама сказала — переварили.

— А что это?

— Баскетти.

— Это вот оно что, значит? И как вы его делали?

— Томатный суп с лапшой.

— Ужасный клейстер получился. Лапшу варили отдельно или в супе?

— В супе. Зачем две кастрюли пачкать?

— Баскетти не так делают. Лапшу варят отдельно.

— Но тогда придется мыть две кастрюли.

Ри ущипнула его за щеку, открыла буфет, подвигала банки на полке, затем сказала:

— По-моему, у нас эти помои заесть нечем. Вывалите за сарай.

Поставила на плиту большую черную сковороду, зажгла огонь искрой. С нижней полки холодильника вытащила банку сала от бекона, выложила пару ложек на сковороду. Почистила картошку и лук, нарезала, бросила в сало шипеть. Посолила, поперчила, и дух долетел до большой комнаты, вызвал на кухню Сынка.

Он сказал:

— Это я и один могу съесть.

— Бери лопатку, переворачивай, когда…

Быстрые шаги по крыльцу — дверь распахнулась, там стоял Белявый Милтон, тыча в нее рукой. Сказал:

— Знаешь, а народ ходит, трет, что тебе лучше всего пасть на замке держать.

По возрасту он в деды годился, но не по манере себя держать; квадратные плечи, плоский живот, светлые волосы, а кожа румяная, обычно он носил модные ковбойские рубашки с накрахмаленными джинсами, заглаженными так, что можно порезаться. Почти всегда был чисто выбрит, подстрижен, напудрен, от него пахло лавровишневой водой, и вооружен был двумя пистолетами.

— А таких людей тебе не грех и послушать.

Дверь он придержал, поманил Ри за собой наружу. Она схватила куртку и вышла к нему на крыльцо, а он толкнул ее вниз со ступенек на щебень льда, нападавший с карнизов за день.

— Вставай да залазь жопой в машину. Ну-ка шевелись.

Гарольд и Сынок стояли в дверях, смотрели, как она подымается. У Гарольда отвисла челюсть, а Сынок сощурился. Выступил вперед, произнес:

— Мою сестру нельзя бить.

— Лучше тебя, что ли, стукнуть, Сынок? Могу, если хочешь.

— Пацаны! Ну-ка в дом, быстро. Картошку дожарьте, пока не подрумянится. Хорошенько подрумянь, Гарольд, потом не забудь огонь выключить. Давайте.

Сынок спустился на две ступеньки, сказал:

— Мою сестру бить никому нельзя, если он ей не брат.

Белявый Милтон едва не просиял, глядя, как его отродье выступает, сжав кулачки и выпятив челюсть. Улыбнулся кривовато и гордо, потом шагнул и заехал Сынку прямо в лицо раскрытой ладонью. Сынок от удара шлепнулся. Белявый Милтон сказал:

— Геройство, Сынок, — это хорошо, но вот идиотом из-за него быть не надо.

Из ноздрей Сынка взбухли пузыри крови, лопнули, кровь забрызгала губы.

Ри сказала:

— Папа бы тебя за такое убил.

— Бля, да я твоего папу по два раза в год лупцевал еще с тех пор, как он пешком под стол ходил.

— А по-мужски — ни разу в жизни. Только когда ему совсем пиздец наставал, и он руку не мог поднять.

Белявый Милтон схватил ее за рукав куртки, поволок к грузовичку:

— Залазь в машину, тупая коза. Я тебе кой-чего покажу.

Он быстро проехал по разъезженному проселку, на шоссе свернул на запад. Вся кабина у него пропахла этой лавровишневой водой, и Ри приоткрыла окно. Грузовик у Милтона — большой белый «шеви» с красной жилой будкой. В будке был матрас. Белявый Милтон ездил с матрасом в будке, по-походному, только ни в какие походы он не ходил, и его жена терпеть не могла самого этого грузовика, только мужу никогда об этом не говорила. У него под командой была целая бригада растениеводов и варщиков, куда частенько входил Джессап, всегда имелась наличка, и в народе говорили, что он был тем самым Долли, который много лет назад выступил вперед и пристрелил двух «цыганских шутников»[5], что приехали на юга из Канзас-Сити, рассчитывая, будто местное быдло испугается их громкой и жуткой байкерской репутации и можно будет ими помыкать как захочется.

— Куда мы едем?

— По дороге.

— По дороге куда?

— Туда, что тебе нужно увидеть.

Они ехали мимо глубоких лесов и снежных гряд. Солнце скрылось за горами, от последнего западного света небо выкрасилось в четыре оттенка синего, а костлявые деревья на хребтах выделялись на нем голыми вычерченными силуэтами. На ветках сидели вороны — похожие на черные кнопки в сумерках.

Сразу за однополосным мостом через Египетский ручей Белявый Милтон разогнал грузовик вверх по склону, что как стиральная доска, поехал по извилистому проселку. Гнал, пока не доехали до подъездов к дому чуть поодаль, лишь тогда остановился. Дом сгорел. Три стены и часть крыши еще держались, но руины почернели, а крышу посередине взорвало, куски торчали в разные стороны.

Ри сказала:

— Ты зачем тут остановился? Мужик, я к тебе в будку не пойду!

— Думаешь, я выебать тебя хочу?

— Если и хочешь, ебать ты труп мой будешь. Только так.

— Господи, да вас таких жопой ешь, знаешь? Хватит дрыгаться, послушай меня минутку. — Белявый Милтон повернулся к ней. — Я здесь встал тебе этот дом показать. — Уже почти совсем стемнело, но снег ловил и удерживал в себе свет, поэтому дом был виден хорошо. — Вон там — последнее место, где я, да и кто угодно, видел Джессапа. Остальные ребята по делам разъехались, а когда вернулись, тут было только это вот, разве что внутри еще горело.

Ри посмотрела на развалины дома, на расколотую крышу, обугленное дерево, стены, дочерна вылизанные пламенем.

— Он раньше ни одной лабы не взрывал.

— Я знаю. Но тут, должно быть, что-то не туда дернулось.

— Все знают — он никогда ни лаб не проебывал, ни дряни не варил. Он тем и известен, что знает, что делает.

— Если долго варишь, такое неизбежно случается.

Ри открыла дверцу, спустила одну ногу, сказала:

— Так ты говоришь, папа там, весь зажаренный?

— Я говорю, что здесь его последний раз видели — и я, и прочие. Вот только это я тебе и говорю.

Она вышла из машины, не сводя глаз с дома, ботинками в снег:

— Пойду погляжу.

— Эй, эй, эй! Никуда ты не пойдешь. Ну-ка залазь назад. Там сплошь говно ядовитое, девочка. Отрава. С костей тебе всю шкуру сожрет, да и сами кости увянут. У тебя легкие станут, как бумажные мешки, а в них дырки. Даже близко к этому блядскому дому не подходи.

— Если папа там мертвый лежит, я его заберу и домой отвезу, похоронить.

— А ну не лезь к этому дому, я тебе говорю!

Снег на дорожке был не испорчен ни сапогами, ни копытами, ни когтями. Ри шустро двинулась вверх по укосу, поглядывая через плечо на Белявого Милтона. Гнаться за ней он не стал, и она сбавила шаг. К стенам близко не подступала, пошла в обход по чистому снегу. Окна в доме взорвались, и рамы теперь болтались, почернелые, за них цеплялись пальцы осколков. Воняло обугленное дерево. Несло и другими едкими запахами. Ри обошла дом кругом, до заднего двора. Мусорную кучу венчала снежная шапка. Большие банки из коричневого стекла, треснувшие воронки, белые пластиковые бутылки, садовый шланг. Ри бочком медленно протиснулась между мусорной кучей и домом. Видно было хорошо. Кухонная раковина, провалившись на землю, зацепилась за половицы, из почерневшего дерева торчал гнутый кран. Сквозь дыры в полу рос уже побелевший мелколепестник до подбородка. Где раньше была мебель, теперь лежали горбы пепла. Круглые стенные часы пропеклись дочерна, при пожаре они упали и растеклись лужей по плите. А сама плита наполовину застряла в дыре и… в том же мелколепестнике. Уже побелевший, он рос до подбородка из щелей в полу.

Ри задом сдала прочь от дома, развернулась, быстро пошла к Белявому Милтону:

— Можно ехать.

— Хорошо, что не стала внутрь заходить.

— Ты мне все показал, теперь можно ехать.

— Всегда херово, если они взрываются. У нас с Джессапом, может, свары и были, но он мне все равно двоюродный. Посмотрим, что можно для тебя сделать.

Всю дорогу домой Ри молчала. Обжуливала себя, чтоб не говорить. Считала сараи, только бы рта не раскрывать, считала столбы, считала машины, которые не пикапы. Кусала губы, сжимала их зубами, а чтобы отвлечься — считала, чувствуя во рту вкус крови.

Белявый Милтон поехал по той дороге, что вела на его берег ручья. Остановился у трех домов. Вышли и встали у грузовика. Милтон сказал:

— Я знаю, вы Джессапа потеряли, у вас там все болит. Знаю, это очень тяжело. Наверно, даже чересчур.

— Справимся.

— Мы с Соней поговорили, и нам кажется: мы б могли Сынка у тебя с плеч снять. Гарольда — не, я прикидываю, а Сынка можно. Хоть так тебе поможем.

— Че-го?

— Мы у тебя можем Сынка взять и растить его дальше сами.

— Хрена тебе лысого.

— Ты язык-то со мной не распускай, девочка. Вырастим мальчишку гораздо лучше, чем ты и эта твоя мамочка, это уж как пить дать. А может, потом как-нибудь и Гарольда возьмем.

Ри злобно пошла к узкому мостку. Милтон сзади схватил ее за руку, но она вырвалась. А на плоских мостках остановилась, закричала:

— Сукин ты сын. Вали себе в ад и жарься в своем же сале. Сынок с Гарольдом уж лучше сдохнут в пещере, блядь, но с мамой и со мной, чем хоть одну ночь у тебя в доме, блядь, проспят. Будь ты проклят, Белявый Милтон, ты, наверно, думаешь, я дура идиотская или что — там сорняки до подбородка растут в том месте!

~~~

Ри шваркнула дверью за собой и с топотом пронеслась мимо мальчишек, к чулану у себя в комнате. Залезла за вешалку с юбками и платьями, в дальний тайный угол, вытащила два ружья. Коробки с патронами кинула в карман Бабулиной куртки. Ружья взяла в охапку, дернула головой мальчишкам — они за ней наблюдали, — вывела на боковое крыльцо. Зажгла на нем свет и поставила ружья у перил, затем принялась заряжать.

— Я толком не знала, когда вам надо будет учиться стрелять, но, похоже, сейчас самое время. Пора учиться — и понимать, во что надо стрелять. Киньте банок на тот вон склон и еще чего-нибудь. Лучше поставьте так, чтоб сбивало, если попадешь.

Сынок и Гарольд с восторгом поскакали. Рьяно зарылись в мусорную кучу, затем принялись выстраивать мишени на снежном склоне. Яркий свет с крыльца бросал за мишени длинные угрожающие тени.

Ри сказала:

— Бутылки не надо. Осколки потом во двор весной смоет, я вам все лето ноги буду бинтовать. Только банки или пластик, такое вот.

Одно ружье было двустволкой двадцатого калибра — глаз не отвести, какое красивое, по наследству досталось, с ложем сливочно-светлого дерева. Второе — старое и битое, 22-го, ложе у него треснуло и держалось на латунных винтах, полуавтоматическое на шестнадцать патронов. На этих ружьях Ри и сама училась стрелять — ее папа в полях тренировал, потому-то их она и любила сильно. Двустволка у нее была самой красивой собственностью — Ри била из нее кроликов, голубей и перепелок. А 22-е было на белок с деревьев или на лягушек в пруду, да по броненосцам чпокать, когда приходят рыться во двор.

Ри взяла в руки двустволку и сказала:

— Вот этот крючок — на этот ствол, а этот — на тот. Из обоих стволов сразу вам стрелять вряд ли придется, но, если там будет что-то здоровенное и злое, жмите на оба, разъебите его к черту. А в эти банки и прочее палите только из одного зараз.

Обоих она принялась тренировать на двустволке. Ставила им руки, направляла пальцы на крючках. Там, куда они стреляли, вспрыгивал снег, а стрелок от каждого выстрела отшатывался назад.

— Думаете, из охотничьего ружья нельзя промахнуться, но можно. Все равно хорошенько надо целиться.

Гарольд сказал:

— Ешкин дрын, громко-то как!

— Ну да, громковато.

Мальчишки расфигачили весь заснеженный склон. Они взрывали банки, молочные пакеты, коробки, от каждого взрыва недолго летали и рассыпались тучки снега и грязи. Они палили бум-бум, чпок-чпок-чпок, и ветер разносил аромат их стрельбы. Ри советовала, похлопывала их по затылкам, заряжала. Считала патроны, и мальчишки у нее стреляли, пока для каждого ружья патронов не осталось лишь по горсти.

— Ну, все, — сказала она. Раскинула руки в ночи и глубоко вдохнула запах стрельбы. — Пока нашумелись достаточно.

Сынок поднялся по склону и принялся распинывать мишени. Плющил ботинками простреленные банки и запускал коробки в темноту, скакал от одной жертвы к другой, мыча что-то себе под нос, ноги меж тем добивали раненых.

— Ух, стрелять офигенски весело! — сказал Гарольд.

— Бывает.

— А когда опять будем?

— Я скоро попробую еще патронов в Боби достать.

Сынок замер посреди своей пляски, посмотрел обок дома и вдруг двинулся туда:

— Эй, а это кто идет?

Ри сошла с крыльца с двустволкой в руке, Гарольд — за ней, тоже с ружьем. Донесся хруст близких шагов. Из-за угла медленно выдвигалась согбенная тень, таща на себе что-то массивное.

Тень заметила Ри, мальчишек и оружие, остановилась, попыталась поднять руки, но тушу воздеть над головой не смогла, сказала:

— Черти забери, Горошинка! Это же мы с деткой! Чего это вы все с винтарями тут делаете?

Услышав голос, Ри расслабилась и радостно подбежала к подруге. Двустволку она держала низко, когда склонилась поцеловать Гейл в макушку. Фыркнула, рассмеялась, игриво пихнула в бок, сказала:

— Я так и знала — долго ты не станешь под него ложиться. Я ж тебя хорошо знаю. Я ждала, когда ты в себя придешь и встанешь за меня. Вот знала — и все.

Свободной рукой Гейл коснулась двустволки и подняла ружье так, чтобы смотрело в небо. Сказала:

— Ну как оно вообще?

~~~

Изо рта Гейл сыпался целый пикник слов — их нужно было собирать и медленно усваивать. Слушая этот голос, Ри могла отбиться чувствами от нынешнего мгновенья и уплыть в огромное множество особых точек времени — Гейл идеально пришепетывала, говорила влажно, успокаивающе тянула слова, как разговаривают вообще в этих горах. Ри все кивала и кивала, плыла, рассеянно тыча вилкой в жареную картошку прямо на сковородке. Вот замерла, не донеся вилку до рта.

Гейл меж тем продолжала:

— Он мне говорит, хочу, говорит, съездить проверить лабаз на оленя — ну поверишь ли в такую чушь? Тут каша такая, снег да лед, а он по темноте собирается ехать аж на хребет Лилли, вонючий лабаз свой проверять. Опять. — Гейл сидела на кухонном табурете, а Нед лежал на столе — ему было покойно в пластмассовой переноске для детей, у которой раскачивалась тонкая ручка; на полу стояла большая и мягкая синяя сумка на ремне, набитая детскими пожитками. — Я же знаю, когда говорит «лабаз», это значит, он с Хизер ебаться поехал. Куда еще он может? Никто вообще свои лабазы два раза в неделю не проверяет. По ночам. Если скажет «лабаз», значит… Это она его подружка навсегда. Ее он любит по-настоящему. Ее хочет. А я у него просто есть.

Вилка дошла у Ри до рта наконец, и она проглотила, вздохнув. На бурые остатки, прилипшие к дну сковородки, брызнула еще кетчупом, отскребла. Сказала:

— По-моему, ему до ужаса повезло с тобой, Горошинка. Я всегда так считала.

— Он Хизер любит. А мы с Недом — просто утешительный приз вместо того, чего он хотел, нас уже не выкинешь. — Гейл подняла голову, пожала плечами, затем хихикнула. — А Флойд на самом деле не такой и мерзкий, он просто врать любит, но ему все равно, поведешься ты или нет.

— Такие вруны хуже всего. Они тебе врут и тем самым называют дураком, теми же словами, дух не переводя.

— Я знаю, я знаю, но я все равно ссать хотела и на него, и на его олений лабаз… как у тебя-то с этими заморочками?

Ри дочиста облизнула вилку и бросила в сковородку, двумя пальцами вытерла губы. Махнула рукой в направлении мальчишек и, покачав головой, ответила:

— Не хочу рассказывать, пока мы тут сидим.

— Тебе по-прежнему надо в Ридз-Гэп?

— Ну. Если где проверять, только там и осталось.

Гейл подняла руку и, ухмыльнувшись, позвякала колечком с ключами. Сказала:

— Забрала свекров старый грузовик.

Ри обрадовалась, улыбнулась, сказала:

— Я про тебя никогда иначе не думала, Горошинка. Правда-правда. — Нагнулась и принялась расшнуровывать ботинки. — Давай я носки сухие надену, и поедем.

Мальчишки смотрели телевизор — какую-то классику про франтов в изящных дилижансах, где все дома — как замки, а люди говорят с разными акцентами. Мама сидела в качалке, с тревогой глядя на младенца, уныло размышляла, ее лицо металось между просветами подозрения и виноватости, будто она изо всех сил пыталась припомнить, не родила ли сама еще один кулек, а из памяти случайно выпало. Гейл таскала зоологические печеньки из коробки в своей синей сумке. Жуя, разглядывала мамино лицо. Дотянулась, похлопала ее по руке, чтобы обратила внимание:

— Это мой малыш, Недом зовут.

— Правда? Я себе столько дней представить не могу.

— Ага, он самый. А ведь я вас, мамуля, давненько не видала. Вы как? Как у вас оно все?

— Так же.

— Совсем там же?

— По-разному так же.

— Прическа у вас вот, я вижу, красивая.

Ри встала и постукала ботинки о печку, чтобы сели туже. Сказала:

— Мама. Мам, нам ненадолго надо в Ридз-Гэн съездить. Кое с кем увидеться.

Мамино лицо разгладилось, она отвернулась от младенца к телевизору. На сырой кирпичной улице у ветхой церквушки огромной стаей собрались собаки — на охоту их благословлял изнуренный, но многословный священник, а люди в красных мундирах царственно сидели на красивых неспокойных конях, ждали «аминь». Мама сказала:

— Развлекитесь.

От ночного холода на ступеньки нарос хлипкий ледок. Гейл покачивала Недом в переноске, а Ри, спускаясь к грузовику, придерживала ее за руку. Тот был древен, рычаг переключения передач вихлялся до пола, сиденье — цельной скамейкой. Там, где полагалось сидеть, места протерлись, наружу торчали клочья набивки и острые спицы. Гейл положила Неда посередине, Ри села с ним рядом. Мотор вздрогнул и ожил, громко чихнув, по заснеженному двору понеслись низкие черные клубы из выхлопной трубы.

Луна голубой точкой светилась за капризными тучами.

Гейл спросила:

— Мама знает, что творится?

— Не думаю.

— А может, надо сказать?

— Не-а.

— Почему?

— Подло ей будет говорить. У нее же именно от такого говна крыша и потекла — чтоб не разбираться с этим говном.

— Ну а что она могла тут поделать, а?

— Ну да. Все на мне.

Грузовик заскакал по колдобинам проселка, кренясь то туда, то сюда. Когда потеплело, снег просел и стончился, но в камнях и земле были ямы, приходилось их обруливать, чтоб не царапнуть днищем. Выбоины помельче размыло вешними водами, колесом в эти рытвины теперь можно провалиться по колпак. Ри придерживала переноску Неда левой рукой. Гейл сказала:

— У вас дорога до того запущена, что и дорогой-то уже не назовешь.

— Ты это мне с третьего класса говоришь.

— Ну так в третьем классе оно было правда, а с тех пор только правдивей стало.

— Нам так больше нравится. Туристы не лезут.

— Эту же шуточку мне твой папа сказал, когда я в первый раз к вам приехала.

— Но я думаю, он не шутил.

— Да уж наверняка, — сказала Гейл. У шоссе она со скрежетом затормозила. — Куда туда ехать?

— Сначала к Дорте, потом надо свернуть на дорогу, которая на юг, мимо Строн-Боттомз. Знаешь же такую? А потом еще чуть дальше за границу штата.

— О. Мне вот теперь кажется, может, я и бывала там уже. Это не там черника растет? Которую сам приходишь и собираешь?

— Ну. Там этих ягод целые акры. Только я там когда была, никаких ягод не собирала.

Нед гулил и булькал, тягуче, как день в школе, открывал глаза и с той же скоростью закрывал слова. На нем была крохотная тапочка, завязанная на шее, и его толсто замотали в небесно-голубое одеяльце. Вся кабина пропахла детской присыпкой, молочными слюнями, засохшими коркой на одеяле, бычками из пепельницы. Когда в лицо им светили фары встречных машин, Гейл щурилась, а рука ее инстинктивно дергалась уберечь младенца.

Гейл сказала:

— Вчера папаша мой заскакивал, привез мне еще одежды и прочего, так я у него спросила, где твой может быть. Когда спрашивала, он все как-то глаза отводил, поэтому я еще разок спросила, а он мне только: «Иди своего мелкого корми».

— Я знаю, Горошинка.

— И когда он мне так сказал, у меня чувство сразу такое нехорошее.

— Может, он и прав.

Ри не снимала руки с переноски, а глаз не отрывала от Гейл. Встречные машины высвечивали ее за рулем быстрыми заикающимися вспышками — ее сухо поджатые губы, веснушчатые костлявые скулы, эти обиженные карие глаза. Ри смотрела, как рука Гейл перескакивает с руля на рычаг передачи, а дорога раскатывалась перед ними вверх и вниз, по всему темному простору вокруг. Когда переехали реку Твин-Форкс по железному скелету моста, где слышно было, как холодная вода внизу гудит себе к югу, эта рука дотянулась до Неда и тронула пипку его носа.

Гейл сказала:

— Эта вот дорога, нет?

— Ну.

Когда Ри впервые поцеловала мужчину, то был не мужчина, а Гейл, делавшая вид, что она мужчина, и, пока поцелуй затягивался, Гейл, игравшая мужчину, толкнула ее спиной на одеяло сосновой хвои в тенечке и просунула язык поглубже Ри в рот, и Ри поняла, что сосет вертлявый язык мужчины у себя в уме, сосала этот настойчивый язык мужчины у себя в уме, пока не почуяла вкус утреннего кофе и сигар, пока слюна не потекла у нее между губ и по подбородку. Тогда она открыла глаза и улыбнулась, а Гейл, по-прежнему в роли мужчины, стала грубо тискать ей груди, щипать их, поцеловала ее в шею, бормоча что-то, и Ри сказала: «Вот так вот! Я хочу в точности вот так вот!» Тогда настали три сезона хиханек и тренировок, губы пучились всякий раз, когда они оставались одни, каждая по очереди мужчина и женщина, каждая и сверху, и снизу, толкались, ворча, или принимали толчки, вздыхая. Когда Ри впервые поцеловалась с мальчишкой, который не был девчонкой, губы его оказались робки и мягки у нее во рту, сухи и неподвижны, пока ей в конце концов не пришлось ему сказать: «Языком, солнышко, языком», — и тот, кого она назвала «солнышком», отвернулся и сказал: «Фу!»

В Ридз-Гэпе имелось пять улиц и два знака «стоп». Стоянку начальной школы завалило снегом, а свет горел только в одном здании — магазине «Давай скорей». В дорогу, шедшую через весь город, упиралось поле, заваленное битыми машинами, и эти вот мятые трофеи невезухи множества эпох тянулись под горку, докуда хватало глаз. К телефонным столбам прикноплены листовки, звавшие на «Кадриль но вторникам» к Тощему Теду в Эш-Флэт. С обоих концов городка стояли церкви, а в самом его сердце — богадельня без окон.

Ри сказала:

— У нее дом желтый, у самой дороги, вот. По-моему, где-то недалеко. Красивое такое местечко. Погоди — сверни-ка сюда.

— Ты ж вроде говорила, желтый.

— Перекрасила, наверно.

По всему переду двора у Эйприл Данахью шел штакетник, отгораживал подъездную дорожку. Над расчищенной тропинкой высилась заплетенная розами беседка, в окнах ярко горел свет. Сам же дом теперь был обычным белым, с зелеными ставнями. Вдоль стен на корточках росли корявые вечнозеленые кусты. На дорожке стояли маленькая легковушка и длинный грузовик с названием компании на борту. У двери висел колокольчик — звенел он четырьмя нотами.

На крыльце зажегся свет, дверь приотворилась. На Эйприл было черное платье без талии до лодыжек, а на поблескивавшей цепочке висели очки. Длинные светлые волосы упруго завиты, легкая улыбка. Она спросила:

— Это же?..

— Ри. Это я.

— Ты подстриглась!

— Надоело, что до попы болтаются, мешают все время.

— А мне так нравились эти твои буйные патлы. Я их просто обожала.

— Вам же каждый вечер не приходилось из них листья граблями вычесывать, как мне. Ну и с весны к тому же они все равно опять здорово отросли. Эйприл, это моя подруга Гейл Локрам, а это ее мальчик, Нед.

— Ты все забываешь, я теперь Гейл Лэнган.

— Ой, опять выскочило — она замуж вышла. За Лэнгана.

Эйприл ответила:

— Замуж — это хорошо, раз младенчика себе завела. Я так по-прежнему считаю. Мои два цента, в общем. Ну так заходите ж, сядем все.

— Я папу ищу.

— Я так и догадалась.

Дом у нее был несравнимо приятнее всех, куда Ри до сих пор впускали. Все стояло там, где ему и полагалось стоять, было чистым. Мебель недешевая, вокруг камина встроены изящные книжные шкафы, много маленьких особых штришков. У стены — резной деревянный комод, на нем выставлены хрупкие фигурки из дутого стекла, множества странных расцветок и сложных очертаний. На второй этаж изгибалась лестница, и деревянные ступени у нее сверкали до самого верха. В большой комнате работал телевизор, а над спинкой дивана виднелась мужская голова. Эйприл задвинула двойные двери-гармошку, приглушить звук.

— Ну ты же знаешь, мы с Джессапом видеться перестали уже давненько.

— Я так и думала, но решила, может, вы хоть что-нибудь знаете.

— Ну, боюсь, что, может, и знаю. Интересно… — Эйприл залезла под тахту и вытащила металлический противень, на котором лежали горка травы и трубка. — Для этого мне придется раскумариться, Ри. Потерпи.

Тогда сидеть здесь и выхаживать Эйприл казалось невнятной солнечной песенкой. В голове у нее завелась блажь — и в те дни как раз попросилась на волю. Эйприл все время блевала, и по утрам ее несло, как из сточной трубы, пока однажды она не встала, пошатываясь, и не пошла лечить больных духов этого дома жженым шалфеем — мол, дом выздоровеет, и она поправится. Носила по всем комнатам синий окуриватель с песком и пучком горящего шалфея, дула дымом в углы и дверные проемы, глаза у самой закрыты, губы неслышно шепчут что-то такое, отчего у сил дыма прибавляется молитвенной мощи. Она выкуривала так призраков, чтобы дом излечился от неотступных злостей, и болей, и скверных мыслей, что липли к старым теням, впитавшимся в стены. Она развевала дым, чтобы дом поправился, чтоб сама она поправилась с ним вместе, и, пока в доме воняло свежим жженым шалфеем, здоровье растекалось от стен ей в живот, и на следующее утро ее уже не тошнило и не несло. К полудню она уже сербала водку из кофейной чашки.

— К бутылке вы по-прежнему прикладываетесь?

— Нет. Нет. Это я бросила. Теперь больше пиво да вот это понемногу.

Трубка обошла несколько раз кругом комнату, мужчина перед телевизором храпел, да и Нед спал. Дым клубился к потолку, стелился спокойным плоским слоем под люстрой. Эйприл сказала:

— Примерно когда его арестовали в тот последний раз, у нас с Джессапом маленький такой огонек опять вспыхнул. А я за несколько месяцев до того с Хьюбертом стала встречаться. Он человек хороший, мы друг другу суждены и все такое, — наверно, только твой папа всегда меня как-то особо возбуждал, поди пойми. Мы с Джессапом друг на друга наткнулись чисто случайно — у форельного места возле Роксбриджа, и он меня развеселил, поэтому на день-другой у нас опять счастье затеплилось, а потом он снова пропал. Какое-то время ни слуху ни духу, а потом, может, три-четыре недели назад останавливаюсь я в «Поилке Крукшенка» на границе штата, а он там сидит пьет. С ним три мужика, на вид потасканнее, чем даже Джессап обычно. Ну и явно не развлекаются они там, не за тем приехали.

— А один из них такой злой недоносок маленький?

— Да они все не очень добрые там были.

— Папа что-нибудь говорил?

— Я вот оттого-то с тех пор и на измене, тоскливо мне как-то: он прямо на меня посмотрел, а вид сделал, будто мы совсем незнакомы, никогда раньше меня и в глаза не видел. Потом они всей кучкой свалили, а я в дверях стояла, но он мимо протиснулся, даже не кивнул. Что-то мерзкое у них с этими мужиками было. Что-то очень не так, и я с тех пор вот в голове у себя ворочаю, ворочаю и, мне кажется, понимать стала наконец, почему он мне даже не кивнул. Защищал меня, понимаешь, тем, что не обратил внимания. Тогда-то я и поняла, что твой папа меня любил. Поняла по тому, как он от меня отвернулся.

~~~

Склон долго держал камни, но с оттепелью они соскользнули и раскатились понизу, снесли угол свиного загона, и полсотни хряков среди ночи проснулись, кинулись через внезапную брешь на дорогу. Хряки большие и любопытные, вывалили на мост и встали там, перекрыв движение. Река Твин-Форкс текла себе дальше, холодная и черная, но с желтыми потеками — это на ней ярко танцевали лучи фар. Остановиться по обе стороны моста пришлось трем-четырем машинам. Фермер с женой взяли фонарики и палки, с ними вышла собака, и они все пытались развернуть свиней, загнать их обратно через пролом в изгороди.

Гейл сказала:

— Помнишь, мы были маленькие? Когда Сомик Милтон еще свиней держал, и нам однажды велели дать им кукурузы, а мы не поняли, как это свиньи смогут обглодать початки, у них же рук нету, и сели вместе тупо на жопы, и отчистили от зернышек все эти початки? Помнишь?

— Ну.

— Мы-то считали, что делаем разумно. У меня потом чуть не месяц пальцы болели.

— Над нами потом за тот день долго смеялись.

Их грузовик стоял первым в очереди с южной стороны моста. Свиньи — здоровенные хрюкающие горбы — толкались по мосту и обочине дороги. Еще пара водителей вышла помочь фермеру с женой, но свиньи учуяли во тьме что-то свеженькое, согнать их было непросто. Нед заплакал, а Гейл сказала:

— Маленькому пососать надо, правда? Маленькому хочется молочка, а мама припозднилась сисю ему давать.

— Ты его прямо тут кормить собираешься?

— А чего нет? Молока у меня, конечно, не сколько надо, но все, что есть, — маленькому, а маленький проголодался.

Гейл расстегнула рубашку и раскрыла фасад пошире. Расцепила лифчик, спустила на живот. Вытащила из переноски Неда, и его крохотный розовый ротик прицепился к соску. Ри нагнулась, пристально разглядывая, как сосут губы младенца, рассматривая тяжелые голые груди, потом сказала:

— Ух, а здоровые у тебя дойки стали.

— Они это не навсегда.

— Я как во сне, блядь, какого-нибудь плотника, когда на них так смотрю.

— Скоро уже сдуются.

— Надо тебе сфоткаться, пока они такие.

— Да наверное. Когда сдуются, могут паршиво сплющиться.

Ри смотрела, как Гейл держит Неда — ближе невозможно никого держать, — кормит его ужином из собственного тела, а видела в них живую иллюстрацию одной разновидности будущего. Оно маячило, ожидалось, и его Ри не хотела. Ротик Неда все сосал и сосал эту грудь, будто младенец вознамерился высосать Гейл досуха. Ри сказала:

— Пойду, наверно, свиней с дороги тоже попинаю. А то мы тут всю ночь просидим.

— Смотри, чтоб не съели тебя.

— Сомневаюсь, что им понравится.

Свиньи колобродили по всему мосту, хрюкали до самого дальнего его конца, а оттуда их гнали палками. Когда их лупили, они визжали и мчались куда угодно, втыкались в перила, валили наземь людей. Ри протиснулась по мосту и тоже принялась гнать свиней: «кыш, кыш!» — к пролому в ограде. С обоих концов моста светило столько фар, что ничего толком и не разглядеть. В лучах метались визжащие горбатые тени. Ри стояла у черных поручней и, если чувствовала, что тушки бьют ее по ногам или пробегают мимо, пинала их, кричала «кыш» еще громче. Как только мост расчистили, пара свиных вожаков наконец убрели вразвалочку с дороги и повели за собой остальных в пролом.

Фермер посмотрел на свиней, возвращавшихся в загон, стер со лба пот рукавом, потом сказал:

— Едрическая сила! На мост еще двое выбежали.

Ри ответила:

— Я им с тылу зайду и к вам давайте направлю.

— Хорошо мне тогда поможете, девушка.

Беглецов остановила цепочка людей, перекрывшая северный конец моста. Свиные копыта скользили на дорожном покрытии. Свиньи замерли — стояли и смотрели во множество слепящих фар. Люди курили и смеялись, перешучивались насчет изобильности окороков и шматов грудинки, что бегает тут среди ночи, хватай не хочу, да вот никто не ухватил даже голяшку, домой не уволок. Хряки медленно двинулись к перилам моста — туда, где не было людей. Ри раскусила их план и поскакала вперед, обогнала, развернулась к ним и несильно наподдала им ногой по пятачкам:

— Кыш! А ну кыш отсюда!

Оглянуться ее заставил звук мотора. Столько длинных дней и ночей в жизни она прислушивалась к этому звуку, столько вспышек облегчения пережила, наконец осознав, что не ошиблась — это стучит и скрежещет памятный мотор папиного «капри» по разъезженному проселку к дому, — что тело и дух ее отозвались на звук машинально. В животе у нее забили крылья, глаза сощурились, шаря среди разных лучей. С северного конца моста теперь скопилось семь или восемь машин, и она пошла среди них, прикрывая глаза руками, к навсегда отпечатавшемуся в сознании грохоту и скрежету семейной машины. Она махала над головой руками в этой путанице фар. Свиньи двинулись с моста за ней, а Ри больше не обращала на них внимания — она теперь быстро шла мимо вереницы машин, не переставая размахивать руками. Держалась она так, чтобы ее легко признали, вытянулась во весь рост лицом к северу — и увидела в конце очереди «капри»: машина сдала назад, поспешно развернулась, умчалась вверх по склону к Боби.

Ри кратко проводила глазами сдвоенные задние фонари, пока они лезли наверх по склону, — красное легко различалось в ночи и общей белизне окрестности. Она неуверенно, мелко дышала, глядя, как удаляются вверх красные точки, затем кинулась назад по мосту, армейские ботинки жестко барабанили по старому железу, рванула на себя дверцу грузовика. Склонившись над сиденьем, Гейл возилась с подгузником из синей сумки, пыталась перепеленать Неда. Она еще не застегнула рубашку, не вытерла младенцу попу, и он лежал в желтых какашках, а ее груди болтались прямо у него над головой. Вздрогнула, когда дверца распахнулась так яростно, спросила:

— Что?

— Папа! Там папин «капри» за мостом! Он погнал в Боби — видишь вон огни?

— Уверена, что это он?

— Это наша машина.

— Ри, мы еще как бы немножко обдолбаны — ты точно уверена, что видела его?

— Не настолько я упоролась, чтоб не узнать нашу машину, блин! Я видела, блядь, именно ее — погнали за ним!

Гейл выпрямилась и стала засовывать рубашку в штаны, застегиваться.

— Ну тогда тебе придется Неда допеленать. Я рвану, а ты к пеленкам. Ну, или тогда жди, пока закончу.

Ри принюхалась к детскому говну, посмотрела на желтый мазок, на беспомощное слюнявое личико, потом поддела Неда рукой, решительно переложила его вместе с грязным подгузником себе на колени.

— Взяла.

Гейл тронула грузовик с места и резко въехала на мост. Она медленно миновала колонну ожидающих машин — люди по-прежнему стояли рядом, а две свиньи еще бегали вокруг, — затем вжала педаль газа и погналась за собственными лучами фар по узкой извилистой дороге. Разогналась до того, что высокий грузовик на поворотах слегка заносило и потряхивало. У дороги обочин не было, съедешь — и сразу вдребезги в какой-нибудь одинокий лесистый овраг. Гейл не сбрасывала газа, на крутых изгибах заезжала на встречку.

Сказала:

— Я потеряла хвостовики.

— За тем поворотом, может, опять появятся — там до самого дна видать.

Ри пыталась вытереть Неду попу чистым углом испачканного подгузника, а ее мотало в темноте из стороны в сторону в летящем грузовике, он кренился, когда заносило на поворотах. Нацелилась пальцами на младенческую пакость, но рука дрогнула, и костяшки утонули в жиже, проскользили по гладкой коже. Пальцы она вытерла о ткань, приподняла ребенка и стала промакивать младенческую попку, пока в бегущих тенях не показалось, что вроде все чисто.

— Теперь я их вообще не вижу.

На поворотах грузовик уже предупреждал их скрежетом на своем металлическом языке. Длинный рычаг передачи дрожал, будто злился, а черный набалдашник уворачивался от хватки Гейл, пока она не отпустила педаль газа.

— Блин, я не могу больше так быстро! — (Грузовик кашлянул и содрогнулся, сбрасывая скорость.) — На этой развалюхе быстрее уже опасно. — (Дорога была черна для глаз и все время сворачивала куда-то, одна долгая темная петля резко уходила в низину. Грузовик ехал среди мрачных чащоб ощипанных деревьев и сгустков дрожащих сосен.) — Никому ничего хорошего не будет, если мы слетим с этого окаянного хребта.

— Э-э — а где чистый?

— Что чистый?

— Подгузник.

— На пол упал — вон, у тебя возле ног.

— Я боюсь в такой тряске булавки в него тыкать.

— Флойд на магазинные раскошелился. Там булавки не нужны.

Там, где дорога ныряла на дно, гладко лежал черный лед, и грузовик неожиданно занесло боком, он описал почти что полный круг, прежде чем колеса снова нащупали сухой асфальт, и Гейл рывком выправила визжащие колеса. Она вскрикнула, сбавила скорость из страха — они потащились еле-еле, потом вдруг совсем остановились и сидели, дрожа, глядя сверху на откос, весь поросший кустарником, и замерзший коровий пруд. Ее бледные руки по-прежнему стискивали руль. За прудом тянулись бритые подчистую акры пней и снега, у штабелей поваленных стволов нанесло сугробов. Гейл опустила голову к рулю. Сказала:

— Горошинка, мы не для этого обдолбались.

Пока они вертелись юзом, Ри прижимала к груди голозадого Неда, он выворачивался. Она держала его крепко обеими руками, а сама разворачивалась, билась плечом в дверцу, щекой в стекло. Теперь же умостила одной рукой головку младенца у себя на груди, другой расстелила на коленях подгузник — и тут почувствовала на щеках странный жар. Засмеялась от облегчения, сказала:

— Ну, наверняка ведь никогда не скажешь, зачем именно пыхаешь. Потому и пыхаешь, среди прочего. — Спокойно она принялась складывать подгузник, плотно оборачивать им увертливые младенческие отростки, а Нед улыбался ей чарующе и беззубо. — По-моему, он гораздо больше на тебя похож, чем на него, знаешь?

— По-моему, тоже.

— Особенно если волосы рыжие полезут.

— Мамаша Флойда каждый день молится, чтоб не полезли.

На малых скоростях грузовик урчал, временами неловко дергался. В низине у реки лежали лучшие плодородные земли всей этой местности. Дома у тех нескладно раскинувшихся полей были дородны и щедры, на дорожках стояли юные грузовики, в сараях — полностью проплаченные трактора. Из снега торчали срезанные кукурузные стебли, а ненужные старые кисточки и лузга набились ветром в проволочные изгороди, нацепились на колючки.

Койоты принялись сзывать луну с неба.

Ри прижимала Неда к боку, затем сказала:

— Поехали домой. Ни к чему это. В смысле, чего ему сбегать, если видел, что я ему машу?

~~~

Там, где Ри спала, ночные тени, похоже, никогда не менялись. Фонарь со двора за ручьем бросал свой луч в ее замерзшее окно под тем же углом, что и всегда. Она сидела на кровати, слушала «Звуки мирных ручьев», смотрела на те же старые тени и тающие пряди собственного скучного дыханья. Подняла два одеяла, закутала ими плечи, ручей пел и кувыркался за скальный поворот, а она раздумывала о вечности — как тенисто и одиноко там наверняка будет.

У Ри в сердце оставалось место для большего. Любой вечер, проведенный с Гейл, походил на томительную историю из ее сна, только наяву. Делиться простыми мелкими кусочками жизни с тем, кто высится в ее чувствах. Она растянулась на покрывале и повернула ручку утишить поток. Полночь и стиснутая подушка присоветовали ей — она в конце концов легко провалилась в сон.

В явь ее вытянул стук. Так далеко от печки жар не лучился, и она встала на холодное дерево пола и выглянула в окно, увидела древний грузовик. От зябкого воздуха по коже побежали мурашки, когда она пошла на стук.

Гейл сказала:

— Он мне заявил, что, если я так поздно буду, могу хоть всю ночь не возвращаться. Забрал Неда к предкам, а передо мной дверь захлопнул.

Ри поманила ее внутрь и в темноте пропетляла к кровати, зевая, заползла под тяжелые одеяла. Гейл села на стул, принялась раздеваться. От ее дыханья в воздухе парили желанные призраки. Когда сапоги стукнулись об пол, отвалились комки засохшей грязи. Сверху кучкой упали джинсы и носки. Гейл еще пошебуршилась босиком, потерла себе плечи и руки, поглядывая сверху на кровать.

Ри раздвинула одеяла, похлопала по простыне, сказала:

— Одно полешко гореть будет недолго.

~~~

Требовался один навык — молчать. День разгорался, а по всему клубку узловатых веток серые белки притаились совершенно недвижно. Их тревожил любой звук, и всякий — ненадолго. В рассветном воздухе еще держался ночной холод, но ветра не было, и белки скоро перестали бояться нового дня, зашевелились в ветвях. Легкое мясо на стол — и требуется для этого только молчание да маленькая пуля.

Ри с мальчишками сидела, опираясь спиной на толстый поваленный дуб, под попы они нагребли листвы, ботинки упирались в тонкие лоскуты снега. Понизу деревья еще были в тени, а верхние ветки им уже грело свежее солнышко. Ри заметила белку — та стояла столбиком на высокой солнечной ветке, — медленно подняла ружье, пальнула. Белка смертельно заверещала и крутнулась вокруг ветки, задние когти в последней хватке царапали кору, затем вялым комком упала наземь. Гарольд кинулся было подбирать добычу, но Ри его удержала. Покачала головой, прошептала:

— Пусть лежит. После выстрела они разбегутся по норкам, но если будешь сидеть тихо, скоро опять вылезут. Нам еще две надо.

Ружье она передала Сынку, и они откинулись на ствол — ждать дальше. Носы у мальчишек были красные, и Ри жестами показала, чтобы не шмыгали, а дождались, пока сопля набухнет, а потом резко сморкнулись. Сынок увидел, что белка лежит на толстой ветке, но выстрелил слишком низко, полетели только щепки коры. Он нахмурился и передал ружье Гарольду. Солнце встало, тени деревьев потянулись вширь через прогалины. Пуля Гарольда не попала ни в белку, ни в дерево — просто ужужжала вдаль, впустую. Ри сбила еще одну, и Гарольд поморщился, когда белка, повизгивая и слабо цапая когтями воздух, падала. На лету она ударилась о несколько веток, отскочила, приземлилась на бревно. Следующим выстрелом Сынок поразил цель в зад, белка стукнулась о землю и неловко поползла прочь по снегу и зимней ежевике.

Ри подтолкнула Гарольда:

— Эту можешь догнать. У них зубы и когти, поэтому надень перчатки, когда будешь брать.

— Она же еще живая!

— Подцепи ей голову двумя пальцами и дерни — как курице.

— Она маму зовет!

Сынок встал и потоптался, чтоб ноги ожили, натянул желтые кожаные перчатки, пошел к раненой белке, что билась на снегу, заляпанном кровью.

— Сам возьму — все равно она моя.

Белка задыхалась, попискивала — зло, жалко или и так и этак. Сынок присел над ней, накрыл ей головку рукой и дернул, чтоб отъединилась от тела, но череп остался бы в шкуре. Посмотрел, как маленькая грудь трепыхнулась в последний раз, потом собрал остальных и принес, держа за хвосты.

Ри сказала:

— Можно связку сделать, если много наберется. Смотрите, вот тут эти косточки — за вроде как бы лодыжкой такой. Между ними можно дырку проколупать, пропустить проволоку, как у рыбы, но сегодня связка нам ни к чему. Их у нас не столько.

Гарольд сказал:

— Дай я одну понесу.

Солнце стояло выше, хотя свет до земли еще не прорвался. Тропинка была узкая, а на северном скате обледенела. Этот дикий участок принадлежал Бромонтам, лес тут никогда не валили, поэтому здесь еще стояли самые старые деревья в округе. Вполне обычными были волшебно толстые башни дубов, у которых сучья разрослись, приятно подбоченившись. Орешник, платаны и прочее тоже преуспевали. Чуть повыше росла последняя в округе роща местных сосен, и весь этот старый лес очень привлекал жуликов с пилами. Продав его, можно было, наверно, выручить немалую кучу долларов, но первый Бромонт понимал — и передал это потомкам, — что подлинной ценой такой продажи будет гибель их дома, и, несмотря на скудные и трудные годы, ни одному поколению пока не захотелось причинить такого вреда семейной земле. Дед Бромонт много-много раз, по преданиям, гонял с винтовкой лесных браконьеров, и хотя папа никогда особо не стремился размахивать пушкой в защиту деревьев, если требовалось, он тоже заряжал ружье и гонял.

Сынок сказал:

— Слушай, а у меня в дырочку мизинец проходит. И глубоко так залазит.

— Только лизать теперь его не вздумай.

— Я, кажется, пулю нащупал.

Они перевалили через гребень, завтрак у них болтался в руках за хвосты, направились к дому внизу. Из трубы плыл дым. За ручьем Милтон, матерясь, заводил остывший упрямый грузовик, а другой Милтон колотил по двигателю разводным ключом. Ри не отрывала глаз от своего берега ручья, вела мальчишек по изгибам мокрой тропы к дому с тыльной стороны.

Гарольд сказал:

— Ри, а они жарить или тушить?

— А вам как больше нравится?

Оба мальчишки ответили:

— Жарить!

— Тогда ладушки. Будет жареха. Может, и с галетами, если у нас для теста все есть, сверху накрошим. Но первым делом их надо почистить. Сынок, тащи разделочную доску. Она, по-моему, до сих пор под стенкой сарая стоит сзади. Гарольд, а ты дуй за ножом — сам знаешь, какой мне нужен.

— Тот, который мне никогда трогать нельзя.

— Вот его и неси.

Разделочная доска была выветренным кряжем из стены сарая, испещренным клубками порезов и заляпанным разной кровью. Сынок уложил доску к ногам Ри, и она одну белку бросила сверху, остальные отложила. Когда вернулся Гарольд с ножом, с ним вышла Гейл, встала на крыльце, прихлебывая кофе.

Ри сказала:

— Эй, Горошинка, как спалось?

— Как всегда, хорошо.

Сынок пихнул Ри локтем в бок, сказал:

— Покажи мне, а?

— Я вам обоим покажу, — Гарольд, не отходи далеко.

Она растянула белку в длину и вогнала нож в шею:

— Так, их разделывать труднее, чем кроликов, но все равно, вообще-то, не слишком трудно. Представляйте, что костюм белке кроите — только ты его с нее срезаешь, а не надеваешь. Раскрываешь на шее, вот тут, отрезаешь запястья, вот так, и вспарываешь руки, отрезаешь лодыжки так вот, вспарываешь ноги, потом вот так разлатываешь посередине и все части собираешь. У них кожа к мясу крепче липнет, чем у кроликов, поэтому надо тянуть, а помогаешь себе лезвием — вставляешь между шерсткой и мясом. Гарольд, давай сюда руку — и дергай за кишки.

— Не буду я кишки трогать!

— Не бойся — она мертвая. Тут нечего бояться.

Гарольд медленно отступил к Гейл на крыльцо:

— Я не боюсь, мне просто не хочется.

Сынок присел на корточки над разделочной доской и сунул кулак в белку, затем вытащил внутренности. Сморщился весь, покачал головой. Из кишок на кряже получилась мрачная кучка темно-красного, светло-красного, бурого и черного. Он посмотрел на кишки, потом на Гарольда. Сказал:

— Не хуже, чем рвоту подтирать или еще чего-нибудь. Следующую ты давай.

— А меня, если рвоту подтираю, всегда тошнит.

Ри следила за Сынком, когда он разделывал следующую белку. Сказала:

— Придется тебе много чего перестать бояться, пацан.

Гейл сказала:

— Гарольд, у тебя для такого кишка же не тонка, правда? — Погладила его по темным волосам, а когда глаза их встретились, нагнулась, поцеловала его в щеку; мальчишка вспыхнул, ткнулся головой ей в туловище, рукой обхватил ее за талию. — Я всегда знала, что ты храбрый маленький мерзавец.

— Нельзя же Сынку все самое неприятное всегда оставлять. Не по-людски это.

— Ну и пусть… Он же мне один только брат.

— Нет, не пусть. Гарольд, а ну давай спускайся сюда быстро. Не бегать же мне за тобой. Хуже будет. Давай спускайся и садись рядом. Закрой глаза, если хочешь, но руку засунь, к черту, и тащи на себя эти клятые кишки.

Гарольд не шевельнулся, и Ри встала, схватила его за руку. Сдернула со ступенек к разделочной доске. Он опустился рядом на колени, зажмурился, и она направила его руку в белкино нутро. Мальчишка сделал такое лицо, точно вот-вот расплачется, но кулак сжал и потянул — и тянул, пока внутренности не вывалились ни доску. Сказал:

— А вроде точно ничего особенною, а? Кишки у нее приятные такие на ощупь, теплые.

Гейл сказала:

— Вы поглядите на Гарольда! Поглядите, кто у нас по-прежнему маленький храбрец, я так всегда и думала.

Казалось, Гарольд сконфузился, но был доволен, встал над кучкой внутренностей, посмотрел на нее сверху:

— Мы же все равно это есть не будем, правда?

— Не-а.

Сынок с Гарольдом, сияя, кинулись друг к другу, ударили ладонь в ладонь. На миг замерли, хихикая, и аккуратно прокатились красными пальцами друг другу по щекам, рисуя боевую раскраску. Они хохотали и прыгали по утоптанному снегу двора, размахивали кровавыми руками, а Ри кинула последнюю белку на разделочную доску и нагнулась кроить ей костюм.

~~~

На полный желудок их одолел какой-то покой, и Ри завалилась на диван. Растянулась на спине, закинув длинные ноги на подлокотник, на глаза положила кухонное полотенце, чтобы картинки, мелькавшие в голове перед глазами, мельтешили на темном фоне ярче. Крохотный пурпурный кружок раздулся в большой синий — раскрывающуюся пасть, может, а внутри этой лоханки тьма-тьмущая светлячков вскрывалась искорками, но их искрящийся свет был всех цветов, что известны разуму, и они все время чпокали то одной краской, то другой. Из лоханки проросло красное облако тумана — и сжалось в обычное скрюченное деревце на вершине холма, над ним — старое морщинистое небо. Морщины расселись, и там возник голубой глаз — он моргал, пока Ри не оказалась на дереве: сидела на ветке, болтала ногами, а под нею расстилался внезапный бурный океан. В нем были волны, они скакали, как танцовщицы. Между танцовщицами в океане кучкой паслись коровы, а многие другие пухли, раздувались и жутко плавали на боку, медленно погружаясь, сразу за волнами, пока откуда-то сверху не налетели зубцы вил и не прокололи всем сразу эти раздутые брюха, не выпустили ветер из кишок стольких вздутых коров, что ветром этим Ри скинуло с дерева в хрупкие зеленые джунгли. Те разлетелись в дым у нее за спиной, когда она побежала обнимать всех, кого знала, ну вроде бы, по крайней мере, у нее было такое чувство, что она их знает, а они глазами с нею не встречались, не здоровались, не останавливались даже объяснить дорогу. И чувствовала она лишь, что потерялась, а неистовые слова ее кричались на таком языке, которого никто, похоже, не слышал. Она поднырнула под желтый лист, большой, как завтра, и припала к гигантским губам сквозь все время — они могли бы засосать дух ее целиком, от дней девичества до нынче, единственным умелым чмоком. Губы целовали и чмокали ее сладко-сладко, будто она детка до сих пор и навеки, но — и это ее насторожило — несло от них стоялым, они на нее давили, как вдруг сердце всего разок стукнуло — и ее платье уже распалось, как ставни на окне, и она встала вся явленная, женщина, и…

Кухонное полотенце спало с ее глаз, мелькающие картинки утонули в свете — губы при этом погрузились последними, а она чувствовала, как пальцы ее тянутся к ним, схватить, удержать к себе поближе. Ри открыла глаза — всего в паре дюймов от ее носа было лицо дяди Слезки, с такого расстояния его растаявшая щека выглядела громадной, как континент на глобусе. Он сказал:

— Думаешь, я про тебя забыл?

У континента была своя вулканическая история, просторы пустошей, бурые горные кряжи, на которые вечно лил дождь из трех слезинок. Глаза Ри все это восприняли, пока она боком скатывалась с дивана под дядю, на колени и прочь через всю комнату. Уползая, спросила:

— В смысле — забыл про меня? А?

На дяде Слезке была коричневая кожаная куртка, в паре мест располосованная лезвием и снова зашитая толстыми кожаными нитями, и маскировочная кепка на зеленое время года. Темные седеющие волосы у него вяло и жидко висели. Черные джинсы застираны кое-где до белизны, а ботинки высокие, мышиные, на шнуровке. И где-то на себе он носил оружие.

— Забыл про тебя и про все, что у вас тут творится.

Ри встала у дальнего окна, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Твое дело — забывай, если хочешь.

Он повернулся к ней, посмотрел спокойно, слегка качнул головой.

— Джессап нипочем тебя не шлепал. Даже не знаю, почему он так никогда не делал, но я говорил ему, кто-нибудь когда-нибудь поплатится за то, что тебя не пороли за дело.

Гейл дремала у Ри на кровати, мальчишки бегали и гомонили за домом во дворе, мама тихо сидела в качалке. Ри бочком пошла по стенке, чтоб между ними была хоть какая-то мебель, если он вдруг на нее бросится.

— Я тут не умничала, Слезка. Дядя Слезка.

— А тебе и пытаться не надо, девочка, у тебя изо рта срань всякая летит, только рот откроешь.

Он подошел к окну на боковой двор. Сынок и Гарольд гонялись там друг за другом кругами, швырялись снежками, орали друг другу фантастические угрозы. Слезка постоял, сложив на груди руки, посмотрел, как они играют, словно примеривал их к будущему. Молчал он долго — столько, что Ри уже начала тревожиться, — потом сказал:

— А он быстрее Белявого Милтона. И в цель всегда попадает, когда бросит. Белявый — он-то сильный, как вонь, а камни да мячи всегда кидал херово, как бабка без очков, да и плавать не умел, в подковки толком не играл, ни хера такого. С координацией у него было не как у Сынка, этот-то и сейчас уже годится. Ну, конечно, мужик доказал, что подстрелит он кого захочет, а на это не любой способен. — Глядя на мальчишек, он оперся на подоконник, постоял так еще немного, не спуская с них глаз, затем разок хмыкнул, пожал плечами. — А вот Гарольд. Гарольду лучше с оружием. — Он оторвался от окна, развернулся в комнату. — Сегодня утром законники нашли машину Джессапа возле озера Галлетт. Вчера вечером ее кто-то поджег, сгорела почти дотла.

— А…

— Его внутри не было.

Поздние утренние тени выписывали узоры по исшрамленным деревянным половицам, орнаменты под ногами меняли углы и очертания по мере того, как солнце ползло по небу. Глаза у мамы закрылись, будто она услышала и замурлыкала обрывочек фальшивой мелодии, в котором чуть было не узналась песенка. Во дворе стоял зеленый грузовик Слезки, и мальчишки бегали вокруг, перекидываясь каплющими снежками. У Ри в желе между костями и сердцем наэлектризовалась низкая вибрация.

— Его больше нет, да? — спросила Ри.

— Это вам всем вот. — Слезка из куртки вытащил плоский квадратик сложенных долларов, кинул на диван. — Суд у него сегодня утром был, он не явился. — Слезка вскинул руки, смутно очерчивая участок вверх по склону за домом. — Я бы весь этот лес Бромонтов продал прямо сейчас, пока могу.

— Не-не, не-a. Ничего такого делать я не стану.

— Они ж первым делом все продадут, как только дом с участком из-под вас выдернут, девочка. Иди да посрубай все эти леса до пеньков. — Слезка подошел и встал перед ней, рукой поддел ей подбородок, чтоб глаза в глаза ему смотрели. — Лучше уж самим капусту потратить.

Отступил, из сигаретного кармана рубашки достал чек фена, длинным ногтем зачерпнул дозу и нюхнул, еще раз нюхнул. Растирая нос, ворочал шеей, и черные точки у него в глазах распускались шире и черней. Пакетик протянул Ри:

— Не распробовала пока?

— Иди ты к черту, нет.

— Как хочешь, детка. — Он опять свернул пакетик, убрал, кругом развернулся — вдохнуть всю комнату — и вдруг замер, уставившись на маму, которая мычала себе с закрытыми пазами. Слезка прищурился и вслушался в ее бессвязную песенку, через некоторое время отвернулся. — Я тут последний раз в апреле был, так она с места не двинулась. — Пошел к наружной двери, открыл, повернулся и опять посмотрел на маму. — Вот пол этот, да? Я помню, как пол этот весь ходуном ходил, как зайка, блядь, от плясок. Ночь напролет танцевали, обдолбанные до невменоза — но тогда еще все для счастья удалбывались.

Ри придержала дверь и посмотрела ему вслед, прислонившись к косяку. Ей было уныло и разваленно, ее мотало, как крохотную пепелинку на отрывистом ветру. Слезка завел зеленый грузовик, дрочил его, пока мотор не заревел, потом развернулся выезжать со двора. Мальчишки сбились вместе у дорожных колдобин — смотрели, как он мимо проезжает, им было как-то боязно, очень тихо они стояли, руки висят плетьми, лица пустые, ничего не выдают. Дядя Слезка медленно-медленно провел грузовик мимо них, ни слова не говоря, внимательно вперился в них, не поздоровался, ни жестом не выдал, что узнал, а потом, не разгоняясь, все так же медленно скрылся с глаз.

~~~

Если просили, мама вставала, и теперь Ри одела ее в белое зимнее пальто — дутое и гладкое, — в желтую вязаную шапочку, у которой на верхушке болтался желтый помпон. Открыла боковую дверь, вывела маму во двор. Мама редко выходила из дома, лицо у нее встревожилось. Неуверенно она ступила на тонкий снег, сперва пристукнула носком, уже потом опустила пятку. Ри придерживала ее за локоть, вела к крутой тропинке на северном склоне. Солнце закатывалось за дальние хребты, и в таком свете лед на тропинке выглядел пролитым и накрепко замерзшим молоком.

После каждого шага по тропе мама медлила и опиралась на Ри, пока та не подталкивала ее опять вперед. Процедура вошла в рабочий ритм — Ри теперь подталкивала маму в ту краткую секунду, пока пауза не переходила в осадку назад. Ботинки их опускались, носки стремились вперед, ледок трещал. Мамино дыхание порывами сносило назад, оно расседалось Ри по лицу. Тепло и привкус маминого дыхания были сладки, открывали воспоминания. Пока совсем еще не спятила, мама валялась с Ри на одеяле в соснах, рассказывала долгие байки про птицу-дуйку, галупу, вжикоера и прочих тварей с Озарков, которых в лесах редко увидишь, но они тут живут, как известно, испокон веку. Птица-дуйка, например, веселое пернатое таинство, только и поджидает, чтоб в тени где-нибудь родиться, а как вылупится, так сразу фьють на крыло, что твоя мысль, и давай задом летать, как загадка; или вот галуна — может устроиться ночевать у тебя на самом дне колодца и отложит там идеально квадратные яйца, а то в ведро твердых желтых ирисок насует; или вот насмешливый жутковатый вжикоер — он самой темной и ненастной ночью к дому близко-близко подползает, и давай огромным гибким хвостом своим ворочать, либо камнями швыряется в стены, а ты лежишь, с головой в одеяло закутавшись, и ждешь, когда же солнышко взойдет. Мамины слова щекотались, а близкое дыхание успокаивало.

С гребня они робко двинулись по участку Бромонтов. Ри взяла маму под руку, прокладывала маршрут меж крепких стволов, аккуратно переступая толстые корни и наледи. Они обходили взгорок кругом по вершине, и местами долина просматривалась вдаль, а тяжелые деревья высились у них за плечами. На ветках сидела шайка ворон, вякала на женщин внизу. На вершине взгорка проступали голые скалы, по ним ходить было еще скользко. Ри шла между серыми камнями, а маму в ту или иную сторону направляла, сжимая ей руку. На отвесном утесе над ручейком, пересыхающим без дождей, остановились посмотреть на следующий бугор, где раньше стоял дом первого Бромонта. Стены и все прочее давно увезли, а вот каменный фундамент еще придавал какую-то квадратность зарослям чахлых дубков и лианам-ползучкам, которыми все тут заросло.

Ри повернулась пройти по северному склону, в сосняк. Но мама запнулась о корень, упала на колени, на лицо ее прыгнула едва ль не тревога. Спросила:

— Тут снег уже сколько?

— Много дней лежит.

— Я видела, когда он пришел.

Под соснами земле не давала испачкаться хвоя — мягкий ковер бурых иголок, расстеленный под низкими ветвями, натуральная детская, как раз беситься малоросликам. Сосны можно было легко представить замком или парусником; ну или просто пикники здесь устраивать идеально. Деревья не пропускали никакого налетающего ветра и любому времени года придавали добрый аромат.

Мама взялась за ветку, остановилась:

— Вот тут я, бывало, играла.

— Я тоже.

— С Бернадеттой.

Ри притянула маму поближе, поуютней, и они пошли меж сосен, среди острых иголок и шелестящих ветвей, потом вниз и через пересыхающий ручей к следующей лесистой горке. На снегу были следы — енотов, кроликов да пары койотов, что осмелились вынюхивать так близко к жилью. Ри тянула маму вверх, в густой твердый лес. Надо было почаще останавливаться, поглубже сосать воздух, покуда не доберутся до гребня. Деревья стояли крупные, царственные, верные. Огромный дубовый пень, спиленный ровно, служил скамьей с видом на долину. Пень уже обтерхался и прогнил до мягкости, но сидеть на нем было привольно и приятно.

Мама села, Ри устроилась рядышком. Подержала маму за руку, потом слезла с пня, встала на колени. Сжала мамину руку своими обеими, запрокинула лицо, чтобы видеть маму.

— Мама, ты мне нужна. Мам — посмотри на меня. Посмотри на меня, мама. Мам, мне очень понадобится, чтоб ты мне помогла. Такое происходит, что я даже не знаю, что мне с этим делать. Мам? Посмотри на меня, а? Мам?

Уходящее солнце выдало широкий разлив красного за хребтом. Горизонт красного цвета дробился на столбы деревьями, на снег долины проливались розовые струи.

Несколько минут Ри простояла на коленях, подождала — на коленях, а воспрянувшие было чаянья упали до скромных, незначительных надежд, смутных, стояла на коленях и ждала, пока вообще никакой надежды не осталось — усохла в ее стиснутых руках. Она отпустила маму, встала, ушла в тени за пень. Через минуту вернулась и пристально посмотрела на маму сверху, потом опять села. Кожа у мамы была землистая, лицо пустое, а душа искренне предалась молчанию и приблизительному убежищу, которое и могло только дать непонимание. Мама вперялась взглядом в закат, затем подтянула колени к груди, обхватила себя руками, сжала туже.

— Мам?

За следующие несколько минут Ри нагибалась и заглядывала ей в лицо несколько раз. Мамины глаза стойко не отрывались от пылающей дали, подбородок уперт в колени, руки сцеплены вокруг лодыжек. Ри вскочила на старый пень, вгляделась в мамин профиль — округлые черты, ввалившиеся щеки, — потом вздохнула, посмотрела на запад. Солнечный свет сжался до красной точки за хребтом, ночь заглотила точку одним махом, и дали быстро утопли, скрылись из виду. Ри встала, подняла маму на ноги, под руку они двинулись потемневшей тропой вниз к дому.

~~~

Когда стемнело, пришел Флойд с младенцем. По меньшей мере трижды с полудня Гейл говорила Ри, что у нее груди побаливают, и в Неда она вцепилась, как в лекарство, понесла его на диван. Откинулась на спинку, поспешно рассупонилась и дала ему грудь, к которой он, похоже, рвался. Ри сидела в кресле у дальнего окна, старалась не слушать семейные разговоры, но слышала все. Флойд требовал, чтобы Гейл вернулась домой: его мать не может справиться с такой маленькой деткой, и в трейлере слишком тихо, когда она не воркует над младенцем, без всех этих «ути-пути» и прочего. Ну и почтой прислали ее каталог, можно полистать и выбрать себе что-нибудь красивенькое на весну, — он ей это наверняка купит. Гейл перенесла Неда к другой груди — капля по капле боль, похоже, убывала. Она сказала, что кое-какую срань надо поменять. Он ей не начальник каждую минуту каждого дня. Флойд сказал «ладно». Но самое главное — эта клятая Хизер, хватит с ней уже ебаться. Флойд ничего не ответил. Сынок с Гарольдом украдкой подобрались ближе — поглядеть на сиську во рту у младенца, и в комнате слышалось только его чмоканье. Флойд закурил, потом встал, вышел наружу. Гейл покачала младенца, приговаривая:

— Ну, ну. Ну, ну.

Открылась дверь, Флойд поставил черный чемодан и синюю сумку с Недовыми пожитками, затем вышел спиной и закрыл за собой дверь. Оба мальчишки повисли на подлокотнике дивана, пялясь на груди Гейл, а лучи фар Флойдова грузовика обмахнули оконное стекло — он уехал. Ри зашла за диван, принялась растирать Гейл затылок. «Ну, ну. Он вернется. Он опять вернется за тобой, скорее всего — в день стирки, спорим. Скажет, старуха Хизер разжирела, скурвилась вдруг ни с того ни с сего, истинная правда, и, господи, как же он по тебе соскучился. Поехали домой, милая, — мыло под раковиной». А сказала Гейл вот что:

— По крайней мере, теперь он врать не стал. Ты заметила?

~~~

Ри толкала упрямую тележку по магазину в Боби, Нед ехал в корзине, Гейл шла рядом. Нед спал и пускал пузыри, а они с Гейл затаривались по-семейному. Колеса у тележки косоглазо разъезжались, поэтому конструкция ехала не прямо туда, куда ею метили, а скрежетала вбок, выписывая полумесяцы то к одной стороне прохода, то к другой. Ри наваливалась и рулила тележкой, как плугом по кривой борозде, удерживала ее жестко, заставляла ехать более-менее куда надо. В тележку она сложила рис, лапшу и сушеную фасоль. Там уже лежали банки супа, томатного соуса и тунца, целый круг колбасы, три буханки хлеба, по две коробки овсянки и пшенки, плюс три семейные упаковки говяжьего фарша. Ри притормозила, посмотрела на свой груз, приложив палец к губам, — и вернула рис на полку, а взяла еще лапши. Сказала:

— Не знаю, что он такого неправильного сделал. Точно не знаю.

Гейл ответила:

— Столько лапши — тебе к ней тертый сыр не нужен?

— Дорогой слишком, а его мало. Мы его обычно не берем.

— Либо украл, либо стукнул. За это обычно и убивают.

— Не представляю, чтоб папа заложил кого-то. Он же совсем не стукач.

— А вот этот обычно вроде недорого.

— Не, ну его.

— По вкусу такой же.

— He-а. Пацанам только понравится, все время хотеться будет. Слишком дорого. Дороже даже мяса.

— Ох блин, — сказала Гейл. — До меня только что дошло — меня ж, наверно, богато воспитывали. У нас всегда был тертый сыр.

Ри засмеялась и обхватила Гейл за плечи:

— Но из тебя все равно толк вышел, Горошинка. Сладкая жизнь из мамкиной сиськи тебя не испортила. Я, по крайней мере, не вижу.

Гейл швырнула в тележку две банки тертого сыра, сказала:

— Я за свою денежку их покупаю. — Дотянулась до полки напротив и схватила еще одну банку. — И вот эти тамале.

Утреннее солнце натерло асфальт на дороге до слепящего блеска, и всю дорогу домой девушки щурились. На одеяле снега расползались бурые пятна грязи. В выбоинах стояла вода, в жиже клевали птицы. У пары молодых деревцев от слякоти ослабли корни, и они повалились почти что на дорогу, под колесами грузовика похрустывали тонкие концы веток.

На проселке к дому Ри посмотрела за ручей. У мостика с кем-то чужим стояли Белявый Милтон и Сомик Милтон. Рядом — белая машина, из багажника у нее торчала длинная антенна. Оба Милтона и чужак смотрели на подъезжавший по колдобинам грузовик. Чужак показал рукой, пожал плечами, зашагал по мостику.

Ри спросила:

— А это, нахуй, кто еще?

Гейл ответила:

— Кто-то из города — смотри, какие ботинки форсовые!

Ри тащила покупки, Гейл тащила Неда. Обе остановились на крыльце, повернулись к чужаку. Ри поставила мешки, сказала:

— Ладно, мистер, хватит. Стойте вон там. Вам чего надо?

Мужчина был высок, в толстой дубленке — подбита овчиной, с широкими мохнатыми лацканами. Лет, может, тридцати, в зеркальных очках, с кобурой на ноге. Кадык у него сильно выступал и подпрыгивал на горле, коричневые волосы густо падали на плечи. Похоже, ничего дурного он в намерениях не имел, но поднажмешь — и наворотит дел; он сказал:

— Меня зовут Майк Сэттерфилд, поручительская контора «Три креста». У нас поручительство на имя Джессапа Долли, а он теперь, похоже, в бегах.

— Ни в каких папа не бегах.

— Не явился на суд — значит, в бегах.

— Папа умер. Он в суд не явился, потому что где-то мертвый лежит.

Сэттерфилд остановился у нижней ступеньки, снял очки. Глаза у него были карие и спокойные, но любопытные. Оперся боком о перила, не сводя глаз с Ри.

— Я не это хочу слышать. Совершенно точно не такое вот. От такого никому никакой пользы — никому из нас. Ты же понимаешь, у меня есть законное право проводить обыск где угодно в этом вот месте, если я человека ищу? То есть я могу войти к вам, если захочу, проверить все чуланы, чердак, под кроватью пошарить, все такое. Сама понимаешь, детка, правда?

— Я одно знаю: коли так, вы зря тратите время. Себе время тратите, а меня только злите — вот что вы делаете. — Гейл зашла с Недом в дом, а Ри спустилась с крыльца. — Сколько у меня есть? Сколько времени, пока нас отсюда не вышвырнут?

— Ну, это зависит от того, смогу ли я его найти и притащить обратно.

— Послушайте, мистер, — выслушайте меня. Тут дело такое: Джессап Долли умер. Где-то в сраной могилке закопан, или в навоз перетирается в каком-нибудь свином загоне, или разбился вдребезги, когда его в какую-нибудь яму швырнули в пещере. А может, и под открытым небом оставили, и он где-нибудь в сугробе себе гниет, который никто пока еще не раскопал, но где бы он ни был, мистер, он мертвый.

Сэттерфилд вытряс из пачки сигарету, прикурил, выдохнул. У него была привычка сметать с лица длинные волосы тылом руки. Сказал:

— И ты это откуда знаешь?

— Вы наверняка слыхали, что такое Долли, правда же, мистер?

— Лишь всю свою жизнь, не больше. То есть я всегда слышал, что такое некоторые. Воображаю, почти все тут на сотню миль в округе это знают.

— Ну так я и есть Долли — как есть, так и съесть, а потому и знаю, что папа умер.

Он посмотрел за ручей на бдительных Милтонов, кивнул.

— Те вон ребята, конечно, родня, да? Они ни слова мне не скажут, ни один, хоть мой отец на них обоих тоже поручительства выписывал. По их словам я понял, что не знают они никакого Джессапа Долли, да и таких, кто под это описание подходит, тоже. — Затягиваясь, он смотрел на Ри. — Как-то подозрительно все это с самого начала выглядело. Запашок какой-то не такой. Этот дом ваш и все имущество — они же не покрывали его поручительство, и близко не покрывали, ты это знаешь?

— Мне никто ничего не говорил. Я все потом только узнала.

— Ну, до поручительства ему не хватало, но как-то вечером в контору к нам зашел парень какой-то, в руке — целлофановый пакет, а в нем мятые деньги. Положил на стол — чтобы хватило, говорит. Да и когда я в тюрьму зашел, отец твой, казалось, на все сто не уверен, что ему вообще хочется на волю, а обычно они так себя не ведут, но к завтраку его освободили. Такое ощущение, что кому-то не терпелось его побыстрее вытащить.

— Он хорошо фен варил.

— Это я слышал. Может, в этом дело — им надо было срочно партию отправлять, и он понадобился.

Ри спросила:

— А этот мужик с деньгами — у него имя было?

— Должно быть, в других штанах оставил.

— А как выглядел?

Сэттерфилд оглядел двор, окинул взглядом весь дом, посмотрел на лес на горке, сказал:

— Я только кулек с деньгами помню, детка. — Бросил окурок на снег, растер острым начищенным носком городского красивого ботинка. — У вас тут, детка, еще дней тридцать, наверно, есть. Я бы решил.

У Ри в голове зажужжало, точно весь мир стал застегиваться на молнии, а куда бы она ни взглянула, все вдруг накренилось. Ручей перед глазами менял высоту и покачивался вяло над головой, как лопнувшая струна, дома за ним изогнулись костями грудной клетки и связались вместе бантиками, а небо крутнулось стоймя, как голубая тарелка, поставленная сушиться на ребро. Внутри она будто пошатнулась и рухнула — рухнула и как-то просочилась и утекла прочь, уныло утекла туда, докуда и не дотянуться.

Она бросилась на Сэттерфилда, схватила его за мохнатые лацканы дубленки, рванула на себя:

— И все? И все? И я ничего тут уже не сделаю?

Он отцепил ее пальцы, сделал шаг назад.

— Нет. Нет, боюсь, тут уже ничего не сделать. — Пару раз подбросил прядку волос, медленно пошел к мостику, аккуратно ставя ноги между снегом и грязью. На мостике остановился, посмотрел на чистую воду внизу — она бежала на юг, — затем опять повернулся к Ри. — Ничего — разве что сможешь доказать, что он умер. Этого наверняка хватит все поменять. Нельзя ж рассчитывать, чтобы покойник в суд явился.

Ри стояла, покачиваясь душой, пока Сэттерфилд не дошел до машины. Затем повернулась зайти на крыльцо, мысли вихрились, — и увидела Гейл в дверном проеме, руки скрещены на груди. Изнутри звенели голоса — мальчишки возбужденно исследовали богатство, добытое в магазине, с грохотом совали банки в буфет, громко делали заявки на любимую еду. Гейл вся сморщилась сочувственно — так, что веснушки чуть ли не кляксами собрались, — прищурилась. Сказала:

— Я слыхала, что он последнее сказал, Горошинка, и не вздумай только это делать. Я тебя знаю, как ты всегда все, и я тебе говорю: не смей туда опять идти.

За ручьем с места тронулась белая машина — выехала на грязный пустырь между домами, поспешно развернулась к дороге. Из-под колес на крылечки полетела грязь.

Ри скорее рухнула, чем села на верхнюю ступеньку, колени враскоряку, голову книзу, спросила:

— А как еще это можно?

~~~

Ри спускалась по склону Хокфоллского холма, и со спины ее прикрывало только солнце. Она громко шаркала ботинками по дороге, смотрела, как из труб внизу поднимаются тонкие рейки дыма. Уже дважды оборачивалась она глянуть на дом, по древний грузовик больше не было видно. Вдоль дороги по-прежнему громоздились отвалы снега, и сугробы таяли, по поля быстро превращались в грязные болота с драными белыми кантами. У самой ограды бродили коровы, копыта их чвакали, вытягиваясь из жидкой грязи. Па них лился солнечный свет, натирал коровьи шкуры, и они от этого блестели, а на лице у Ри выступал пот. Бабулино пальто было слишком тяжело для прояснившейся погоды, но Ри не снимала его, пока спускалась с горки к лугу со старыми падшими стенами.

Исчезая, снег оставлял старые разбросанные камни на виду посреди чахлых зимних сорняков и растекающейся жижи. Какие-то камни лежали по два друг на друге, какие-то скопились по нескольку, между ними из щелей пробивались хилые дубки. На лугу издавна паслись коровы, они и протоптали эти лысые тропинки в траве и вокруг камней. Тут и там из коровьей грязи непредсказуемыми красками сверкали осколки цветного стекла.

Дорожка к дому Тумака Милтона была широкой, две машины бы разъехались, засыпана мелким скатанным гравием. Камешки подавались под ногой, каждый шаг скрежетал, как лопатой. Вдоль дорожки росли деревья, с веток чирикало много птиц, но пели они совсем не одно и то же. У мышастого дома стояли две легковушки и два грузовичка. На платформе одного отдыхала красная енотовая гончая, — когда Ри подходила, она встала и гавкнула.

В доме открылась дверь, выглянула миссис Тумак. Быстро прикрыла дверь, затем вышла с дымящейся чашкой в руках. Сиськи на ее плотном теле висели до живота и колтыхались, пока наступала. На крыльцо за спиной миссис Тумак вышли еще две женщины, осанки и подбородки у обеих предполагали — близкие родственницы. Седые волосы миссис Тумак наверху скрепляли большие розовые бигуди, прихваченные желтой косынкой.

Ри потянулась к горячей чашке, улыбнувшись, сказала:

— Да я на самом деле…

И тут весь мир вспыхнул вверх тормашками у нее перед глазами, в ушах зазвенело, и она пошатнулась, а потом мир вспыхнул еще и еще, и она попятилась по гравию. Одно розовое бигуди у миссис Тумак раскрутилось и болталось, как на пружинке, вокруг всей головы, когда она заносила большую руку, еще раз целя в лицо Ри, и та замахнулась кулаком на эти тупые зубы меж красных губ, но промазала. Вокруг столпились остальные женщины, боты до лодыжек, посыпались новые тяжелые удары, и у Ри будто все суставы расклеились, распались, и она уже опустошалась, стекала в землю, а через весь рассудок у нее чертили углы черные крылья, и рычали звери, выпущенные из клеток этих женщин, а ее топили куда-то в стон, запинывали в молчание.

~~~

Слова достигали ее, но ни одного она не понимала. Боль была густа и ослепительна, странствовала по всему ее телу грохочущими волнами. Дух ее был совершенно черен, пока к центру осознания с краев не поползли крохотные ломтики тусклого света, но первые прояснившиеся мысли у нее были невнятны и неуловимы. Лопаты — она слышала скрежет лопат, несколькими копали вокруг нее, потом ее приподняли, и она мучительно полетела, пока ее не сбросили на свежую землю, пахшую сеном и мешками с кормом. Приземлившись, закричала. В ушах бубнил уродливый шум, в носу что-то сгустилось. Во рту чувствовалась кровь, она сплевывала в солому стеклянными шариками. Язык облизывал во рту слякоть, забивался в сочащуюся пустоту вместо двух зубов.

— Совсем спятила сюда приходить — ну не спятила ли, раз приперлась?

Открывался только один глаз.

— Мамаша у нее чокнутая, так и она туда ж наверняка.

Женщины стояли над ней — шпили опасности, накрашенные помадой, в косынках. Увидели, как у нее открылся глаз, как она села, — все ребра болели, и ноги, и везде. Ее испачканные зубы лежали на соломе, выбитые изо рта, вместе с корнями, и она вся потянулась к ним, нашарила, загребла в ладонь, сжала их в кулак. Бормотнула:

— Я не чокнутая. Не чокнутая. — Брызжа изо рта кровью, сунула зубы в карман Бабулиного пальто. Слова во рту звучали раненно, изувеченно, но вылетели из него жестко, как предсмертный вой: — И никогда я чокнутой не буду!

Миссис Тумак шагнула поближе, предстала вся перед ней — волосы уже убраны на место, под тугую косынку. Выглядела мрачно и невозмутимо.

— Тебя предупреждали. Тебя вежливо предупредили, а ты не слушала — ты зачем не слушала?

— Я не могу слушать. Не могу просто слушать.

Она медленно повернула голову, шатко, целя здоровым глазом, увидела, что в амбаре есть и другие. У открытых ворот топтались тени в мужских шляпах, курили, молча наблюдали. Одна шляпа шагнула совсем близко. Меган присела на корточки, похлопала Ри по лицу, сказала:

— Ну и что мы с тобой делать будем, миленькая? А?

— Убьете, наверно.

— Эту мысль уже высказывали. Другие есть?

— Помочь мне. Такую никто ведь не предлагал, правда?

Незрячий глаз раздуло, и он весь слипся, туго натянувшись. Там все опухло, Ри попробовала разлепить веки, но этим глазом даже дневного света не чуяла. Пришла пора сплюнуть кровь, она вырвалась изо рта тяжелыми комками, за которыми тянулись нити слюней — по щекам, подбородку. Языком Ри щупала обрывки собственного мяса, отставшие от плоти внутри губ. Юбку на ней порвали, все ноги в синяках, наливавшихся все более мерзкими красками.

Меган сказала:

— Я как-то на днях уже пыталась тебе помочь, а смотри, до чего дошло.

Группа у дверей стала расступаться, пропускать кого-то, и, хотя имени никто не произнес, Ри знала: в амбар вошел Тумак Милтон. Можно было определить, что к ней шагает силуэт в шапке — тень в старинной фермерской зимней шапке с растягивающимися ушами и верхом, как цилиндр. Меган глянула на подходящую к ним шапку, затем встала, быстро убралась в сторону.

Над Ри воздвигся Тумак Милтон, легендарный человек, лицо — памятник из озаркского камня, с выступами, углами и холодными тенями, которых никогда не касалось солнце. Борода-лопата посерела от старости, но двигался он молодо. Присел, схватил ее за подбородок и повернул голову из стороны в сторону, изучая урон. Он оказался больше, чем Ри думала, руки сильные, как ливневый поток. Глаза вовнутрь заглядывали до глубины, ни о чем не спрашивая, и брали все, чего б ни пожелали.

Он произнес:

— Если тебе есть что сказать, деточка, лучше говори сейчас.

В голосе его были занесенные кувалды и длинные тени.

Ри чувствовала, как жжет моча, высыхающая у нее на ногах, извержение погуще хлюпало в трусах. Из-под крыши на них смотрели голуби.

Пахло пропитанной потом кожей, рассыпанным кормом, испуганными телятами. Ри отвернулась в сторону, выблевала кровь и обед — примерно в помойное ведро, только шире. Затем только, посмотрела на Тумака Милтона — женщины и прочие шляпы от дверей подошли, сгрудились за ним. Узнала Малыша Артура, Паука Милтона, Хлопка Милтона, Охламона Лероя и одного из Бошеллов, Сонного Джона.

Говорила она тихо и головы не поднимала, слова охромели от брызг мокрого и красного, медленно ковыляли изо рта. Она сказала:

— У меня два братика младших, которые себя не прокормят… пока. Мама болеет, и она всегда… будет болеть. Совсем скоро законники у нас дом отберут, а нас вышвырнут… жить в чистом поле… как собак. Как собак, блядь. Одна надежда сохранить дом — это… мне доказать надо… папа умер. Кто бы его ни убил, мне не надо… знать… такого. Мне это вообще никогда знать не надо. Если папа неправильно сделал, он заплатил. Но я не могу вечно тащить обоих… пацанов этих и еще маму… без… дома никак не получится.

Слова ее встретили молчанием — электрическим мигом полной тишины, потом Тумак Милтон встал, пошел из амбара. Миссис Тумак и двое мужчин ушли с ним. Остальные вновь потянулись к дверям, перешептываясь. Закуривали, говорили что-то смешное. Толпа хмыкала смешному, которое не доносилось до нее, а в ушах только уродливо и громко ревело. Меган ходила в бахроме толпы и пару раз вроде как даже, наверное, кивала в сторону Ри.

Ри откинулась на пол амбара, чуя жалкое чваканье собственных выбросов, смотрела вверх. Голуби на стропилах до ужаса притихли. К потолку сеновала снизу были прибиты вывески стародавних аукционов, и Ри на них пялилась, но они не желали висеть смирно и дать прочесть, что же на них продается. Она почувствовала, как в животе что-то грубо бултыхается, и перекатилась на бок сблевнуть, но не смогла. Из уголка рта потекла струйка крови — в ухо, и Ри стало интересно, так ли и папа ее лежал на боку, или он умер в какой-то другой позе.

Гончая снаружи опять загавкала, мужчина в дверях сказал:

— Кто это еще там прется под такие фанфары?

Малыш Артур спросил:

— А грузовик зеленый?

— По-моему, да.

— Ай, блядь, — это Слезкин тогда. Слезка ейный дядя, кто его, нахер, звал?

Мужчина ответил:

— Этого я не знаю, но мне нужно кой за чем в машину сбегать. Не буду ж я тут голый стоять, когда этот ебила сюда зайдет и увидит ее там без памяти.

Ри села, а одна женщина подошла к ней на пару шагов, прошипела:

— Вот посмотри, что ты наделала!

Хлопнула дверца грузовика, Ри услышала вкопчивые шаги по гравию.

Малыш Артур произнес:

— Эй, Слезка, чего…

— Где она?

— Ты только не дергайся.

— Она там?

Женщины и мужчины в шляпах расступились перед Слезкой. Правая рука у него была глубоко в кармане драной кожаной куртки. Из-за спины светило солнце, поэтому лицо смазывалось его же тенью. Голова была непокрыта, а глаза быстро перемещались по толпе. Он сделал несколько шагов к Ри, остановился резко.

Малыш Артур сказал:

— Ей говорили, мужик, а она не послушала.

Казалось, Слезка стал выше ростом, когда посмотрел на Ри, но лицо у него не изменилось.

Взгляд задержался на ее голове, на ногах, на свежей и подсохшей крови, нитями полосовавшей ей щеки, подбородок и шею. Он повернулся к Малышу Артуру, расставил пошире ноги:

— Ты ее бил?

Малыш Артур обвил себя рукой, дотянувшись до копчика. Рубашка у него встопорщилась, когда он положил руку на ремень. Ответил:

— А что сделаешь, если да?

— Скажи «да» — сам увидишь.

В амбар опять протопала миссис Тумак, подошла ближе, размахивая руками:

— Да он ни в жисть! Эту чокнутую ни один мужик тут не трогал!

— Мужики нет?

— Я сама ей прописала.

Слезка сказал:

— Ты б ни за что сама ей так не прописала.

— Мы с сестрами, они тоже тут были.

Толпа опять стала расступаться и кого-то пропускать, в амбар вернулся Тумак Милтон. Охламон Лерой и Сонный Джон шли рядом, у обоих в руках охотничьи ружья дулами вверх, пальцы у спусковых крючков. Тумак Милтон шагал без колебаний и остановился, когда до Слезки было уже подать рукой. От его быстрого шага зашевелилась амбарная пыль, встала в воздухе волной взвихрившихся соринок. Он посмотрел прямо в глаза Слезке, произнес:

— Объяснись, Хэслэм.

Слезка не отвел взгляда, не прогнулся. Повел левой рукой, сказал:

— Я никогда, блядь, ни слова про своего брата не говорил. Ни у кого про братка не спрашивал, не искал его, ничего. Что Джессап сделал — это против наших обычаев, он это знал, и я это знаю, и я вообще никакой вони не подымал насчет того, что с ним стало. А она мне не брат. Она мне племянница, и кроме нее, у меня, считай, никакой семьи больше не осталось, поэтому сейчас вот я ее заберу и отнесу отсюда домой. Тебя устраивает, Тумак?

— Хочешь, значит, встать за нее, да?

— Если не так поступит, свалишь на меня.

— Договорились. Она теперь твоя, ты за нее и отвечай.

— Эта девочка никому ничего не скажет.

Ближайший деревянный столб выглядел полезно, и Ри поползла к нему. Грубое дерево обдирало руки, пока она взбиралась наверх, чтобы встать на ноги, и все вокруг, что она видела, двигалось медленными кругами. Из костей ее груди зудели только стоны. Она чувствовала, как мерзость, протекшая из трусов, сползает ей по ногам. Взбила скомканную юбку, чтоб расправилась и опала. На ногах она покачивалась — и тут поняла, что и Тумак Милтон, и дядя Слезка повернулись, смотрят на нее.

Тумак Милтон сказал:

— Девчонку — в грузовик Хэслэму. Донесите, если надо. — Снова оборотился к Слезке. — Теперь все?

Слезка не отводил глаз от Ри, не смотрел на Тумака Милтона.

— Если кто-нибудь еще когда-нибудь эту девчонку пальцем тронет, меня пусть лучше сначала пристрелят.

Меган и Паук Милтон поставили Ри между собой, подпирая плечами, повели из амбара. Ноги ее загребали пыль, голуби спорхнули со стропил. Толпа молчала, когда ее волокли по гравию к зеленому грузовику, а вот красная енотовая гончая еще раз гавкнула, и птицы на деревьях все пели свои разные песни.

~~~

У нее в глазу было эхо. Она смотрела из разгоняющегося грузовика, и все, что видела, — дом, столб забора, козу, корову, птичку или сияющее солнце, — все отбрасывало эхо себя, оно стояло сбоку. Все эти эхо подрагивали, и если двигался настоящий предмет, эхо могло запаздывать и скрываться на секунду-другую, а потом снова догоняло, становилось рядом, а у нее в глазу возникали мерцающие двойники.

Дядя Слезка смотрел в заднее зеркальце, пока грузовик не перевалил через бугор, а на спуске дал по тормозам, съехал с мощеной дороги на смутную колею в грязи. Задним ходом на полной скорости проскакал по буграм невспаханного поля, мимо рухнувшего сарая, в заросли высохших яблонь. В саду этом отыскал тьму средь бела дня, занавешенный уголок, из которого открывался вид на дорогу из Хокфолла.

Потом открыл дверцу, отошел от грузовика на шаг, чтобы ловчее нагнуться и залезть под сиденье. А когда снова сел за руль, у него в руках были десантный автомат с откидным скелетом приклада и длинной обоймой и охотничье ружье с отпиленным стволом и маленькой белой рукоятью. Обрез он положил рядом с Ри, постучал ей пальцем по колену, сказал:

— Это если явятся. — Подался к ней, запрокинул ей голову и заглянул в рот. Он был весь в поту, дышал коротко и прерывисто. — Эта твоя Гейл тебе точно шкуру спасла. — Задрал ей полу рубашки, свернул угол в толстый жгут, сунул ей в рот. — Затолкай, где кровь идет, и прижми. Не разговаривай, ничего, просто укуси и держи, пока кровь не остановится.

Она чуяла кровь, которую гнали удары сердца, — та билась из всех рваных мест под кожей. У дяди Слезки на лице она видела четыре глаза и два уха, а еще целую метель синих слезинок. Руку выпростала к обрезу, нащупала его, скорее не глядя, чем по виду. Провела пальцем по холодному стволу, стиснула челюсти — и чуть не расплакалась, унюхав поднявшуюся собственную вонь.

Слезка дотянулся до бардачка, схватил из него пузырек от детского питания, с феном. Отвинтил колпачок, положил его на приборную доску, дважды нюхнул из пузырька и, стукнув кулаком по рулю, сказал:

— Надо быть готовым умереть каждый день — вот тогда у тебя есть шанс. — На него падала тень от ветвей сухого сада, а он смотрел на дорогу. — Ты мне теперь должна. Поняла? Ты мне теперь, девочка, дофига должна. Что не так — все на мне будет. Облажаешься по-крупному, мне по-крупному платить придется. Джессап — он вот потел и облажался, бедный маленький говнюк. Джессап пошел и настучал, а это самое большое и древнее ни-ни, что у нас есть, нет? Ни за что бы не подумал… но он последнего залета своего не выдержал, не смог бы червонец оттрубить. Ну и мама твоя, сидит дома, спятила навсегда. Вот что его гнело. Пацаны эти. Ты. И он запел этому блядскому Баскину — но я хочу, чтоб ты знала: Джессап… Джессап не закладывал никого из долины Рэтлин. Не-а, не-a. Говорил, что нет. Не станет. Он сказал… блядь, он всякое говорил… Если бы мне заново начать, девочка, тот первый засранец, которого я грохнул, до сих пор бы по земле ходил. Но… черт, меня так и не замели, и я вот… Ты меня наружу вытягиваешь, девочка. Понимаешь? Ты меня ставишь ровно туда, чего я пытаюсь избежать. Они ж только и ждут, чтоб я что-нибудь сделал. Следят. Слушай… оно вот как… я чувствую… не могу я знать, кто убил Джессапа. Подозревать могу того-другого, на измене быть, а наверняка знать, кто именно пошел и хлопнул моего братца меньшого, не могу. Даже если он облажался, а он так и сделал, почему… меня грызть будет, если я узнаю, кого они послали. Грызть, как рыжие муравьи. Тогда… наступит ночь как-нибудь… когда я чутка больше занюхтарю ненужного, завалюсь куда-нибудь, увижу, как сидит этот ебила, пиво сосет, ржет над каким-нибудь анекдотом, и… блядь… тогда все. Тогда-то за мной и придут… Охламон Лерой… Малыш Артур… Хлопок Милтон, Кашель Милтон, Пес… Кулак… Хряк… этот хуила с глазами отвисшими, Сонный Джон. Но, в общем, девочка, тебе я чутка помогу, прикрою сзади, чтоб ты его кости нашла, но уговор тут такой: даже если узнаешь, ты вообще никогда не должна мне говорить, кто на самом деле пошел и убил моего брата. Если узнаю, это просто одно будет означать — что скоро и я сыграю в ящик. Договорились?

Рука Ри сползла с обрезанного ствола по сиденью к руке дяди Слезки и пожала ее, еще раз пожала. Слезка отвернулся, завел машину. Мертвые ветки шкрябали по грузовику, обламывались на землю. Он выехал из сада по бугристому полю к дороге. Сказал:

— Херово тебе, давай-ка твою жопку домой оттащим.

Мир рябил в ее взгляде, пока она не закрыла глаз, не уронила голову на стекло. Слезка ехал проселками, напрямки к дому, и, когда грузовик задребезжал по рытвинам, задудел в клаксон. Ри открыла глаз. Остановился он в аккурат под качким крыльцом с перилами, что ходили ходуном, и обогнул капот, открыть Ри дверцу. Гейл соскочила со ступенек и подбежала вместе со своим эхом к машине, а мальчишки эхом вчетвером остановились у нее за спиной в дверях. При виде сестриного лица их чуть не затошнило. Гейл тут же расплакалась. Они со Слезкой вытащили ее с сиденья. Ри выплюнула изо рта запятнанный кляп, оперлась головою о подругу, прошептала:

— Помоги мне вымыться. Одежду сожги. Пожалуйста. Помоги вымыться.

~~~

Вся боль ее запела хором о муках по всему ее телу и мыслям. Гейл выпрямила ее, голую, и вычистила всю, как младенца, грязной юбкой соскребя размазанную гадость сзади, и на бедрах, и под коленками. Гейл трогала пальцами обнажившиеся рубцы и синяки — и между всхлипами вся сотрясалась. Когда Ри шевельнулась — вся обмякла и просела, а хор внутри взял свежие резкие ноты. Мученья ее были песней, а в песне столько голосов, и Гейл опустила ее в ванну, где, погрузившись по шею в теплую воду, она приметила, что весь хор чуточку притих, кроме разве что солистов в голове.

~~~

Женщины долины Рэтлин начали переходить ручей посмотреть на нее, пока она еще лежала в ванне. Соня ввела Бетси и вдову Карадока Долли Пермелию, хозяйку третьего, последнего дома на другом берегу, в ванную и закрыла дверь перед носом у побледневших мальчишек, глядевших потрясенно. Ри лежала, посматривая здоровым глазом из воды, тонко затянутой мыльной пеной. Женщины сбились кучкой, разглядывая сверху цветные синяки на молочной коже, вздувшийся глаз, разбитый рот. Сжимали губы, покачивали головами. Пермелия — древняя, но подвижная, видевшая сотни ран на своем веку, — сказала:

— Ни за что нельзя так девочку обрабатывать.

Соня сказала:

— У Мераб короткий запал.

— Ее Дан так раскрасила.

— Сестры помогли.

Бетси, жена Сомика Милтона, седая смолоду, но симпатичная, содрогнулась от сочувствия. Бетси никогда особо языком не трепала, но все годы, что прошли с того дня, когда с ясного синего неба вдруг упал сук и она потеряла свою любимую дочурку, можно было по ночам слышать, как она орет проклятия у себя на дворе сияющим звездам, которые не давали ей покоя особо. Теперь она встала у ванны на колени, положила Ри на живот ладонь, потерла нежным кругом, а затем поднялась и, вся дрожа, выбежала вон.

Из-за двери доносился болбот мальчишек, шурудивших в большой комнате.

Дядя Слезка рявкнул:

— Да тише вы, черт бы вас драл. — И они смолкли.

Пермелия произнесла:

— Я так скажу — это неправильно. Никогда правильно не будет так девчонку отделывать. Среди своих уж точно.

Соня ответила:

— На ногах у нее видно отпечатки трех пар сапог. Наверняка долго они так по ней топтались. — Она покачала головой, потом протянула Гейл пузырек из оранжевой пластмассы. — Это от боли таблетки, Бетси пила, когда ей матку удаляли. Для начала дай две.

— Всего?

— Ей потом еще захочется, но для начала двух хватит, а потом давай столько, чтоб хватило отдохнуть.

~~~

К сумеркам у Ри на полу возле кровати, рядом с зубами, стояли уже три разных вида таблеток от боли. В голове у себя она обставляла пещеру. Зубы казались ей какими-то крошками-клубнями, которые выращивают под землей за сараем, а потом выдергивают, и за ними тянутся жесткие раздвоенные корни. Пришла посидеть в изножье кровати Виктория, посмотрела, как на ней так мерзко оттоптались, два зуба вот на полу. Языком она щупала згу десны. Виктория ужалась до тусклого оттенка и говорила ей что-то — или не говорила, но оставила по себе два вида пилюль дяди Слезки, и они окутали ее теплыми розовыми облаками. Таскать вверх по склону мебель — первая трудная задача. Тут нужны мотки веревки. Застелить постели в средней комнате пещеры, может, вглуби за костром, но не очень далеко. Мальчишки тут, мама там. Взять стол и стулья, оба ружья, комод тетки Бернадетты — или сырость пещерная загубит хорошую деревянную мебель, отделка вспучится, ящики покоробятся и больше уже не будут гладко открываться?

Может, все крепкое и надо продать.

А еще раздобыть себе в городе зубы.

В раннем мраке к ее постели подкрались мальчишки, уселись вокруг, угрюмые, головы нагнули, словно жалеют, что не умеют молиться самыми старыми словами, намолить ей здоровья. Гарольд приложил к ее распухшему глазу прохладную тряпицу:

— Про что дрались?

— Наверно, потому что я — это я.

— Сколько их было?

— Порядком.

— Скажи, как зовут. На когда мы вырастем.

— Сейчас мне, пацаны, слишком хорошо и розово. Дайте поплаваю.

Пол пещеры можно застелить здоровеннейшим ковром, чтоб пыль прибил и было гладко ходить. Взять буржуйку. Фонари, бельевую веревку, ножи. До конца заложить камнями вход. Ночные горшки забрать, сунуть под кровати. На чем готовить… открывашки… мыло руки мыть… ох, ежи.

Проспала она до самой темной поры. Во сне дергалась, уворачивалась от летящих к ней кулаков. Костяшки из тьмы, никогда не чищенные боты, жуткие хрипы женщин, полных праведности от того, что бьют то, что бьют. Угловатое лицо Тумака и холодные расселины на нем… шляпы… папино тело свисало вверх тормашками с ветки, чтоб из взрезанной шеи в черное ведро стекла кровь.

Я никогда не буду чокнутой!

Золотая рыбка в ведре, сверкающий хвостик хлестал по сторонам, чертил по крови яркие слова, и яркие слова эти плескались мимо так быстро, что не разобрать, а разум знай себе гадает, что это за слова и что ими и этими искорками в крови хочет сказать рыба.

Я никогда не буду чокнутой!

Гейл говорит:

— Горошинка, тебе еще таблеток дать? Ты бьешься.

— Ладно. Только теперь синеньких.

— Воды нет.

— Мне все равно в сортир надо.

— Вот две.

Ри встала и прошла по холодному полу, медленно прошла, вся согнувшись. В полостях ее мяса сияли луны боли, и, когда она двигалась, луны сталкивались друг с другом, оглушали ее. Она села на стульчак, и все ее заскорузлые уголки растянулись, раскрылись и выпустили свежее страдание. Она проглотила таблетки, запила из-под крана, подставив руки чашечкой, пошаркала в темноте обратно.

От ружейного ствола падала тень — ее Ри увидела раньше, чем мужчину. Тот сидел на диване, у окна, ружье стояло у подлокотника. Ри почувствовала, что он за ней наблюдает, но попробовала замереть, как сама тьма, хоть как-то с ней слиться. Она забыла дышать, пока дядя Слезка не заговорил:

— Ложись обратно.

— Что… тут такое?

— Не очень я умею доверять, вот что.

Она села на дальний край дивана. Дверца буржуйки была приотворена, и в тусклом сиянии Ри различила головы мальчишек, ничком на подушках, ноги выпутаны из-под одеял. Сказала:

— По-моему, со мной все будет хорошо. Не завтра или как-то, но со временем.

— Ты хорошо держалась — я только у мужиков такое видел.

— А. — Голова Ри упала на спинку дивана, глаз закрылся. Из розового облака ей хотелось поговорить, поболтать, может, даже как на исповеди. — А я чего по правде — по правде вот терпеть не могу… это… как мне стыдно… за папу. Закладывать — это же против всего на свете просто.

Ветер дребезжал оконными стеклами в рамах. Фонарь со двора напротив посверкивал на старом льду, налипшем на них. Мама храпела коротко и звучно. Висела вонь полной пепельницы.

— Ну, он всех вас любил. Тут-то и дал слабину.

— Но…

— Послушай, девочка, — многие из нас могут быть крутыми, сильно крутыми, и быть такими подолгу. — Он показал на мамину комнату — кратко и прямо махнул рукой. — Видишь, вон Конни там — Конни тоже долго круто держалась. Правда. Очень и очень. И пальбу выдержала, и отсидки Джессапа, и прочую срань — уж и не знаю почему, но потом вот дала течь, и вся сметка из нее вытекла.

— Но стучать…

— Джессап не всегда стучал. Много-много лет он не закладывал никого. Нет, и нет, и нет, а потом вдруг — да.

Ри посмотрела на буржуйку, заметила, что Сынок вдруг сел, прислушиваясь, спиной к стене — он слышал слова, которые теперь будет пережевывать всю жизнь. Сказала:

— Это поэтому нас теперь все как-то сторонятся?

От дяди Слезки тянулся запах — резкая разогретая вонь, словно что-то электрическое давно не вытаскивали из розетки и оно перегорело. Он зажег себе покурку, подался к Ри поближе, а в движении повернулся растаявшей своей стороной к слабенькой точке света. Сказал:

— Тут в округе Долли не замечены за нежностями к семье стукача — у нас так испокон веку было. У нашего народа старая кровь, обычаи у нас сложились задолго до того, как этот выскочка, Иисус этот мелкий, молочко впервые срыгнул и насрал желтеньким. Понимаешь? А то, что чураются, — это потом поменяется, как-то. Со временем. Народ заметил, как тебе досталось, девочка.

Ри смотрела, как он курит, смотрела и сонно ждала, пока он не откинулся на спинку, не развернул пакетик фена — макнул палец в порошок и нюхнул, закашлялся, нюхнул еще. Очень сильно шмыгнул носом. Ри зевнула, сказала:

— Ты меня всегда пугал, дядя Слезка.

Он ответил:

— Это потому, что ты умная.

У Ри внутри расцветали синенькие таблетки, и от них ей в темноте вдруг пониклось. Пустив слюну, она обмякла на диване, потом Слезка пальцем ее растолкал. Она встала, дошаркала до кровати, легла, навалившись бедром на ногу Гейл. Взбила себе самую пухлую подушку и вскоре уснула черным сном, в голове уже не мелькало никаких картинок, не орало никаких слов — лишь чернота, и сон, да лучистый жар, что подымается от двоих, кто близко под одеялами.

~~~

Все утро казалось, что где-то спрятались скрипачи, медленно играют глубокие мелодии и все в доме их слышат и прониклись настроением такой музыки. Мальчишки ходили мрачные — не сонные, но угрюмые и бессловесные, — ели омлет с колбасой, который Гейл сварганила на черной сковороде. Мама не выходила от себя, и Сынок понес ей тарелку. Нед болботал в своей переноске за стойкой. От музыки тайных скрипачей воздух сгущался баюкающим туманом низких нот, только время от времени из них выбивался хулиганский визг, от которого глаза возводились к потолку. Ри вилкой крошила еду на кусочки поменьше, потом нежно их жевала неразбитой стороной рта. От кофе разбитая сторона вся вскинулась болью.

Сынок спросил:

— А ты этим глазом опять видеть сможешь?

— Говорят, да.

— А он до сих пор совсем слепой?

Она невнятно шамкала распухшими губами.

— Могу сказать, что солнце встало. Тень ловлю, если движется.

Гарольд сказал:

— У меня в классе два Милтона из того Хокфолла или рядом, — хочешь, с ними обоими подерусь?

— Нет, Гарольд.

— С одним мы друзья, но я все равно могу его побить, если скажешь.

— Нет. Даже не вздумай. Не надо этого делать. Не сейчас.

Сынок спросил:

— А когда тогда?

— Если это когда придет, я вам скажу.

Мальчишки умчались ловить автобус. Утреннее солнце осияло все дерево золотом, на столе разлилась ослепительная лужица расплава. Ри вдруг стало дурно глядеть в эту лужицу, и она оттолкнулась от стола, поднялась, уселась в удобную мамину качалку. Проглотила последние белые таблетки от матки, замычала вместе со скрипачами. Музыка была к балладе, чьи слова потерялись, но ее все равно легко было мычать. Гейл стояла на месте Ри у раковины, сгорбившись, мыла посуду, а тем временем смотрела в окно на откос известняка и грязь. Ри наблюдала за крепкой спиной Гейл, за ее руками в работе, потом вдруг перескочила на себя — праздная от утренних таблеток, у буржуйки, мычит вместе с невидимыми скрипачами — и принялась раскачиваться в мамином кресле, качаться, всеми своими частями быть слабой. Ослабленные части отсыхали внутри по кусочкам, как грязь с берегов разлившегося ручья, рушились внутрь и плескали сильными чувствами, вытерпеть их она не могла. Она яростно схватилась за подлокотники кресла — и качала его, и качала, пока не уперлась ногами в пол, не пересела за стол, не уложила голову в растаявшую лужицу.

Я никогда не буду чокнутой!

Гейл развесила тряпку на кране, повернулась, сказала:

— Готово.

— Очень здорово, что ты помогаешь.

Гейл остановилась над Недом, поправила ему одеяльце, натянула потуже чепчик.

— Я хочу тебя кое-куда свозить, Горошинка. Там, говорят, тебе лучше сделается, с твоими синяками и прочим.

— Не знаю. У меня все болит.

— Вот. На, возьми. — Гейл вытащила из ближайшего угла метлу — старую и закопченную, солома щетинилась, короткая и тупая, потому что мели ею долго. — На нее можно опираться, как на костыль, ну вроде. Мы поедем, но идти тоже немного придется.

С метлой было легче. Ри сунула щетинистый конец себе под мышку, оперлась. Пристукнула метлой по полу, заковыляла одноного к маминой двери. Оперлась о косяк, всмотрелась в тени.

— Мам, из комнаты уже можно выйти. Вот так я теперь выгляжу. Я знаю, тебе это видеть неприятно, но лучше выходи все равно, на солнышке хоть теплее. Я тебе качалку согрела. Я так ходить буду недолго, а потом стану почти как всегда.

Гейл сказала:

— Ты готова или как?

Из постели в тени не донеслось ни звука, ни слова и ни шороха, и Ри отвернулась, жестко выкинула метлу вперед, заскрипела к парадной двери. С крюка на стене сняла Бабулино пальто, скользнула в рукава.

— Ружье мне брать, как считаешь?

— Я бы взяла. Если так станется, что пригодится, домой за ним посылать будет некогда.

— Да я б не отказалась от него сегодня. У меня тут мишени завелись.

— Ну, я, блин, надеюсь, до этого не дойдет, раз я с Недом, только на это и расчет.

— Ай, да не волнуйся, они со мной уже, наверно, всё.

Ри несла ружье, Гейл несла младенца. Опираясь на метлу, Ри схромала вниз по ступенькам к старому грузовику, заметила, что из-за ручья на них пялится выводок женщин. Соня, Бетси и Пермелия стояли с женами двух Тэнкерсли из Хэслэм-Спрингз и еще двумя женщинами, которых Ри не очень признала. Гейл завела грузовик, сдала им по проселку. Поравнявшись с женщинами за ручьем, помахала.

Ри сказала:

— Что это с ними там такое?

— Наверняка ты. То Джерилин Тэнкерсли и еще одна, Пэм, по-моему, зовут.

— Этих двух я знаю немного — а две другие кто?

— Одна из Бошеллов. То есть я вполне уверена, она — Бошелл. А одна — девчонка Пинкни, которая за Милтона вышла. Длинная — из Бошеллов. Они обе где-то из Хокфолла.

— Наверно, срань всякую про меня расспрашивают.

— Отсюда скорее выглядит так, что это Соня им всякую срань излагает. У них губы не сильно шевелятся.

Ри рассмеялась, затем поморщилась, когда у нее раздвинулись губы, сказала:

— Черт, на виду никто не стоит, кого бы мне хотелось пристрелить. А стояли бы, я б и отсюда их завалила.

Гейл изогнулась посмотреть на скопище женщин.

— По мне, так Соня вроде за тебя заступается, Горошинка.

— Ага. Это она к Сынку нежно. Ничего с собой не поделает.

У шоссе Гейл поехала дальше на юг, прямиком через асфальт, снова на глинистый проселок. Вдоль западной стороны тянулась колючка, прибитая к покосившимся столбам, — эдакая вялая ограда. На проволоку кто-то швырнул задавленного броненосца, он зацепился за колючки хвостом вверх, и его сожрали всего, лишь безглазая скорлупа осталась качаться на ветру.

Гейл спросила:

— Он знает? Сынок?

— Мы не говорили. Если и знает, кто-то другой проболтался, потому что мы б ни за что.

С восточной стороны проселка земля была государственная, и от самой дороги высилась стена деревьев. Ветки над головой драли солнечный свет на куски головоломки, и те падали наземь россыпью ярких осколков и драных серпов. Канаву между проселком и лесами уродовали пивные банки, бутылки из-под виски и хлебные пакеты. Ри сказала:

— В армию все равно берут, даже если зубов не хватает, правда же?

— Не знаю. По-моему, наверняка. Чего б им не брать?

Нед потянулся и замяукал, открыл глаза и надул губки, затем опять мгновенно уснул. От него пахло сладко, а деревья стояли высокие, и грузовик потряхивало на колдобинах в колеях. Северо-западную даль окаймляли тяжелые тучи — предварительная граница суматошной серости, наползавшей на ясное небо.

— Белявый Милтон сказал, что они с Соней возьмут себе Сынка. Я тебе говорила? Воспитают его дальше сами вместо меня.

— Правда, что ли? Ну хоть как-то легче будет.

— Только он из Сынка сделает такое, чего я надеялась, с ним не будет.

— Еще как сделает. Потому-то и хочет взять. Потому они все хотят себе сыновей. А с Гарольдом что?

— Гарольд его не привлекает. Мама тоже.

— Ну а что тут поделать? Ты про это думала?

Таблетки отпугнули боль от тела, но болезненных мыслей не пригасили — только замедлили их до зевающего темпа, заставили тянуться. Ружье стояло меж колен Ри, она обеими руками навалилась на дула. Сказала:

— Отнесу маму в психушку и брошу на крыльце, наверно. Упрошу Слезку и Викторию взять Гарольда.

Гейл медленно покачала головой, двумя пальцами потрогала грудку Неда.

— Ох господи, надеюсь, что не к этому идет, Горошинка. Очень, блин, надеюсь. Не верю я, что Гарольд из тех, кто в тюрьме выживет.

Ри смотрела вперед, вдоль разъезженной грязной дороги, а на обочинах появились пыльные собаки, погнались за колесами. Дорога вела через государственный лес, в основном прямо и сравнительно ровно. Грузовик перевалил через гребень и покатился вниз, в голую долину, что сужалась к ключу. Выше дна ее пожимали плечами непреклонные скалы, дочерна исполосованные многолетними потеками, такие же валуны здесь сшибало вниз, и они лежали у самой воды. От утесов ручей все время оставался в тени, если не считать пары часов сразу до и после полудня. В вышине над руслом распахивали крылья грифы-индейки, парили терпеливыми кругами, все уже и уже.

— Ты меня сюда везешь?

— Ага. Бакет-Спринг. Помнишь Бакет-Спринг? Здешняя вода тебе поможет.

— Да она холоднее черта!

— Оттого и полезная. Оттого и поможет всем твоим синякам и шишкам.

— Тут такой дубак стоит, что хоть к ведьме в котел полезай.

— Вот увидишь.

Над ключом была площадка для машин, а к чистой ясной воде вели бревна, вбитые всей длиной в склон. Там, где источник вскипал из земли, вода была прохладно свята, по ней скакали синие и розовые всплески. А там, где она разливалась дальше ручьем, синева угасала до хрустальной ясности, и грядами вдоль русла тянулась ярко-зеленая жеруха. У самого ключа валуны сверху нападали случайными кучами, а некоторые докатились до заводи с голубой водой, сложившись в угловатые сиденья.

Гейл помогла Ри вылезти из кабины. Опираясь на метлу, Ри проковыляла вниз по нескольким земляным ступеням с их деревянными краями, а Гейл за ручки переноски снесла туда Неда. Остановились на галечной косе у пруда.

— Сначала я костерок разведу. Потому что вылезем мы мокрые. Ты отдохни пока, я раскочегарю пожарче, слышь, Горошинка? А потом мы тебя хорошенько подлечим.

— Ладушки.

— Неда я сюда вот положу.

— Ладушки.

Вода была того цвета, который Ри бы выбрала для камешка в многозначительное кольцо на палец. Она опиралась на метлу, конец утоп в гальке — Ри по-прежнему была оглушена пилюлями, неотрывно пялилась в этот пруд с водой драгоценного цвета. Там, где ручей вытекал из пруда, вода была такой прозрачной, что Ри любовалась всеми камнями на дне во всех подробностях, покачивались пучки зелени, игривые крохотные рыбки упирались носами в течение.

Она села на косу рядом с Недом, смотрела. С деревца у родника висел металлический черпак — старики по прежнему ходили сюда, окунали его и пили свежайшую воду. В школе учителя им велели больше так не делать, в само сердце земли что-то протекло и, может, даже прокисло и самых глубоких родниках, но многие старики все равно опускались тут на корточки и пили из черпака. От пруда шел запах — благословенный аромат с изюминкой, которому часто невозможно не поддаться, что-то и костях и мясе заставляет людей склоняться к нему, пить, делать шаг и падать в поток.

Костер разгорался медленно, но Гейл подкармливала первый крохотный огонек веточками и спокойно подняла крепкий и прекрасный круг пламени. Дым гнулся от ветерка и тянулся прочь вниз по ручью, низко над водой. Костер расшвыривал жар широко, на два охвата, и Неда положили там, куда чуть доставала вторая рука. Гейл сказала:

— Вставай, Горошинка. Раздеваться пора.

— Сюда сегодня еще кто-нибудь может приехать, знаешь.

— Ох батюшки, надеюсь, не приедет никто — нас обоих тогда голыми увидят.

Ри встала и сбросила Бабулину куртку на гальку, начала расстегиваться, сказала:

— Я голышом не плавала даже не знаю уже сколько.

— Наверняка последний раз в том пруду за гребнеми, за участком мистера Сейберлинга. Там чуть ли не идеальный бассейн купаться был, пока он не начал скот туда гонять и его навозом не завалило.

— Ну. Тогда и было.

Гейл быстро все с себя скинула, затем нагнулась развязать Ри ботики, стянула их, посетила у костра. Ри осталась голышом на ветру, глядела на высокие суровые утесы. Множество синяков ее чуть ли не с каждым часом меняло оттенки, смотреть больно. Гейл взяла ее за руку, они вместе шагнули в Бакет-Спринг, зашли по колено в зябкую воду, задрожали и зубами залязгали, глядя друг на друга выпученными глазами, пока обе не расхохотались. Гейл вела, тащила Ри к синему центру, где глубже, ноги ерзали по гальке на дне, от холода ноги немели до бедра. Потом присела на корточки, вода охватила ее по шею, сказала:

— Сядь.

— Я уже ног не чувствую.

— Сядь. Садись сразу — офигеешь, но пройдет быстро.

Ри уронила себя в источник, села по-турецки на каменное дно. Опустила лицо в воду и задержала дыхание, а холоду дала себя обнять все завязанные в узлы черты и болячки. Холод пронесся сквозь нее, как ветер. Подняв голову, сказала:

— Ух! А боль вышибает мигом!

— А то как же. Теперь вылазь погрейся немного. Потом опять зайдем.

Они вышли из ручья, руки растирали кожу.

Розовое на их телах покраснело, белое порозовело, колечки забрызганных волос липли к шеям.

Они присели у костра, куртки накинули плащами на плечи, склонились к жару — смотрели, как плещут языки пламени.

Гейл сказала:

— Я вернусь домой.

— Домой?

— В трейлер. Обратно в трейлер.

— Правда? Обратно? Зачем?

— Неду в жизни нужна буду не только я, Ри. Тебе и самой это очень хорошо знать не вредно. Кроме того, у тебя все эти заморочки, и мне по правде не стоит в них все влезать — с ребенком-то и подавно.

— Я думаю, вероятнее всего, со мной уже разобрались.

— Ты ж не можешь знать, что будет. Нам с Недом домой надо.

Ри скинула Бабулино пальто с плеч, бросила на кучку одежды. Ссутулившись, зашла в ручей, упала в воду целиком. Под водой задержала дыхание, открыла глаз и хорошенько осмотрела затуманенные камни, нагладко отполированные веками, послушала лепет живого ручья в ушах, бормотанье и плюханье воды, спешившей мимо из вечности. А когда распрямилась, промокшая голова ее от ветерка мгновенно слишком замерзла, и она выпрыгнула из ручья к огню.

Гейл сказала:

— Ты уже шевелишься лучше.

— Я забыла, где болело.

— Одеться стоит.

— Ты его правда любишь или что?

— Не знаю. Сердце у меня не совсем разрывается фанфарами, стоит лишь имя его заслышать, совсем нет. Ничего такого — но я люблю Неда. Очень и очень люблю Неда.

Одевшись, Ри взяла метлу, но опираться на нее почти не требовалось. Доковыляла до грузовика и села в кабину, проглотила желтую таблетку и синюю. Обратно Гейл вела машину молча — до гребня холма и за него, прочь из долины, назад к плоской дороге через государственный лес. Впереди на дороге собрались грифы поклевать что-то пушистое и раздавленное, но, когда грузовик подъехал ближе, снялись с земли в неуклюжей хлопотливой панике.

Ри спросила:

— Тебе не понравилось? Ты мне рассказывать будешь, что тебе не понравилось?

— Понравилось. Понравилось, но это еще не все.

Почти все небо пропиталось теперь серым от фронта угрюмых туч. Одышливый ветер раскачивал лес, и к его сопенью примешивался перестук мешанины веток. Обратная дорога казалась раза в три длиннее. По шоссе медленно прополз хрипящий лесовоз, Гейл пришлось пережидать там, где с асфальтом граничит грязь. К концам бревен были привязаны красные флажки, из выхлопной трубы валил зловонный дым.

Ри сказала:

— Как ты думаешь, Флойд с его отцом захотят у меня лес купить? А? Потому что, если придется продавать, я уж лучше вам.

— Правда? Ты серьезно?

Они переехали шоссе на проселок к дому, и Ри заставила себя смотреть в окно в другую сторону.

— Если мне эти леса продавать придется, Горошинка, я уж лучше твоим их продам.

~~~

Таблетки двух видов и день в постели, вечер и дальше в ночь. Небо темнело и свистело, тряся окна и горизонт за ними, но Ри лежала внутри, погода была ей нипочем. Мальчишки вернулись домой рано, сказали:

— Опять уроки отменили из-за снега! — Но Ри в ответ только хрюкнула.

Желтые таблетки к тому же проявили свойства, которые стоило ценить. Похоже, они отпихивали боль неплохо, но и рассудок не отключали, освещали его, а вот синенькие тебя захлопывали до непроглядной гладкой тьмы, где время состригалось клоками, в нем вообще можно было не жить. Иногда хочется, чтобы мозг работал. Когда рассудок включен, там персонал танцует — не конкретные танцевальные воспоминания, что пытаешься вызвать особыми действительно мыслями, а в общем даже какие-то непрошеные танцульки — они щекочут, интересуют, от них хотя бы зуд остается. На подоконнике громоздилась белизна, Ри дотянулась до пола у кровати и вытрясла еще одну синенькую, откинулась на спину, дожидаясь черноты.

~~~

Черное раздвинулось настолько, чтобы внутрь просунулась рука, несколько раз потрясла ее за плечо, поставила ее на ноги в одной фланелевой ночнушке и гольфах, обернула вокруг нее Бабулино пальто. Сон не стал ей зашнуровывать ботинки, а обратился поездкой в грузовике — тот ехал сквозь белый тоннель в ночи, по ветровому стеклу ползли белые комочки и растекались лужицами под дворниками. Даже сквозь завесу сна она носом чуяла дядю Слезку. С нею были его запах и звуки, совсем рядом, но она думала на такой низкой передаче, что не верила толком, сумеет ли проснуться, пока он не потрогал ее за ногу, и от его ногтя не заболела ссадина. Рывок боли она почуяла даже сквозь пилюли, затем увидела дядино лицо, между ног зажата бутылка виски, а по растрескавшемуся сиденью между ним и ею ездят десантный автомат и обрез.

Он сказал:

— Давай тогда так и сделаем, девочка. Нахуй ждать. Поехали, поворошим их муравейник, поглядим, что получится.

Может, она ему что и ответила, а может, и нет, она так и не поняла, но он не сводил с нее глаз, и глаза эти были выжженными точками на мерцающем лице. Потом кивнул, — стало быть, какие-то слова изо рта у нее вылетели, хотя она не знала, на что именно согласилась, это ее озадачивало, пока мыслями не сошлись воедино несколько возможностей, не перепугали ее. Она поежилась, как-то подтянулась на сиденье. Откатила вниз окно, высунула вялую голову под холодный ветер. Мимо белой спешкой проносились какие-то места, исчезали. Ри закрутила окно опять, повернулась к дяде, спросила:

— Что я только что сказала?

— А?

— Я только что на что-то согласилась или что?

— Ха-ха-ха, девчоночка. Ты со мной давай не умничай. Скоро уже приедем.

Вздрогнув, она вдруг поняла, что снова видит обоими глазами. Один давал ей лишь замочную скважину посмотреть, узкую щелочку, но так все равно пейзаж гораздо устойчивей. Смотреть, правда, было особо не на что — белая глухомань, белое сверху летит и белое в землю втаптывается. На перекрестке Ри всматривалась, искала хоть какие-то знаки, чтобы понять, куда он ее везет. Огоньки в домах и на дворах — тусклые тлеющие мазки. Когда грузовик вспрыгнул на мост и шины застучали по стыкам покрытия, внизу она заметила воду. Вода съедала падавшие снежинки, виднелась черной шеей меж развернутыми плечами белого — и Ри узнала по виду эту шею воды, поняла, что они переехали Биг-Чинкапин-Крик.

Сказала:

— Ой нет. Думаешь, правда так надо?

— Больше ничего не придумал.

— Ты к Охламону Лерою едешь, правда?

— Я же тебе уже это сказал.

— Я в первый раз не услышала.

— Теперь слышишь. — Он взял бутылку виски, сунул ей прямо в руки. — Хлебни-ка да держись крепче, девочка. Я на фене и не жрамши который день — и я заебался уже ждать, когда срань какая произойдет.

Ри обожгло горло и в груди, затем она завинтила пробку, положила бутылку на сиденье. Машину Слезка вел так, точно дорога была трехполосной, но все равно недостаточно широкой. Грузовик мотало с края на край — и быстро. Бутылка скатилась и уткнулась ей в бедро, она приложилась к ней еще раз на вершине долгого подъема — с этого холма, показалось ей, они сейчас слетят куда-то между здесь и дном. Ри закрыла глаза и отдалась качке, скользя вниз, услышала, как напряглись тормоза, хрюкнула передача, расхохотался дядя Слезка. Она закрыла глаза и отлетела на виски и таблетках, провалилась в мелкий добровольный сон, что быстро углубился, а когда глаза ее открылись опять, перед ними был сельский дом, к стеклу грузовика, на которое она опиралась лицом, прыгала собака — зубы оскалены, губы в нескольких пенных дюймах от ее рта.

Слезка стоял на ступенях широкого крыльца каменного дома, лампочки на этом крыльце горели ярко. Вокруг кипели снежные хлопья. Собака, рыча, отбежала к крыльцу, он ее пнул, и пес отлетел кувырком за кусты в снег, опять кинулся Ри на лицо, с рыком. В дверях стоял кто-то в красной футболке, в руке пистолет, который он на дядю Слезку не наставлял, а двигал — вверх-вниз. Она догадалась — Охламон Лерой. Догадалась… услышала, как колеса грузовика хрустят свежим снегом, но глаза открывать не стала, не хотела, даже когда бибикнула машина, залаяла шавка, отвратительно захохотали, не хотела открывать их, пока движение не прекратилось, близко не зазвучали голоса, — тогда только она увидела двух женщин и мужчину: они стояли в лучах фар, о чем-то говорили со Слезкой. В лучах неслись снежные хлопья, теперь их сдувало сбоку вместе со снежинками помельче, и они зудели летней мошкарой, вмазываясь в ветровое стекло.

Мужчина смеялся, широко махал руками в свете фар. Две женщины накинули себе на прически куртки, сбились вместе. То была стоянка на заправке — на перекрестке трассы Би-би и Хини-Кросс-роуд, там же круглосуточный продуктовый и ломбард. Ри отплыла, затем ей в стекло стукнули костяшки пальцев, она опустила окно. Две женщины подошли ближе лучше рассмотреть ее лицо, ближайшую Ри узнала — Китти Тёртелл, урожденная Лэнган, костью легка и весьма приличная певица местных горных песен. Китти сказала:

— Ах ты, бедненькая, побитая вся, деточка, эти бабы из Хокфолла тебе точно всю жопку отбили, а?

— Похоже на то.

— Да и не только похоже.

Вторая деваха чуть присела, получше разглядеть кабину, и Ри ее узнала — Долли, Джин Долли из Боби. Джин опустила крепкие запотевшие очки, вперилась в исцарапанную щеку Ри, в распухшую губу и не разгибалась, качая головой, а потом выпрямилась, сказала:

— Я с этими суками толстожопыми сама когда-то, блядь, так помахалась, что о-ё-ёй. Навалились на меня так же ссыкливо все, как вот и на нее.

Китти схватила Джин за руку, дернула, сказала:

— Не смей и ты еще привыкать так языком трепать, слышишь меня?

— Про это надо говорить.

— Только осторожнее где, милочка.

— Я правду буду говорить там, где мне, блин, захочется.

— Только про них лучше шепотом все равно.

Женщины повернулись спиной к ветру, спиной пошли к заправке. Ри закрутила обратно окно, прислонилась лицом к холодному стеклу, опять быстро отключилась. Ее укутало в черноту, но не полную — мешали бледные черточки сознания, жужжали внутри этого черного. Когда глаза ее крутнулись и открылись, она влилась в какое-то облако — густое и усталое, оно осело на землю. Окна заиндевели и заледенели, за ними низко стелился туман. Сквозь изморозь и туман виднелись красный и зеленый огни, и Ри проскребла ногтем дырочку, увидела рекламу пива над дверью в дом из бетонных блоков — некрашеный водопой, без окон, без названия, лишь пивная вывеска. Ри знала — это точка Ронни Вона, да и название у нее наверняка имелось, только на ум никак не шло. Рядом с грузовиком на стоянке стояло пять-шесть других машин.

Она вся дрожала, шмыгала носом — и потянулась к бутылке виски. Пила и отрыгивалась, потом толкнула дверцу, шагнула в бормочущую, трепещущую непогодь. Плотнее запахнула Бабулино пальто поверх фланелевой ночнушки, в незашнурованных ботинках пошаркала к питейной. Когда зашла, к ней обернулись восемь-десять изможденных мужиков. Из вульгарного автомата блеяла как раз такая сельская музыка, которую она терпеть не могла, а посередине в мокрых сапогах поодаль друг от друга танцевали две потасканные тетки. От стойки голову повернул Слезка, увидел Ри, показал. Сообщил бармену:

— Вот она какая.

— Да не ужасно она выглядит, мужик.

— Выглядела б ужасно, посмотри ты на все остальное.

Ри стояла, сонно-обдолбанная, как маленькая, Бабулино пальто спереди распалось, выглянула коротенькая фланелевая ночнушка, избитые голени.

— Не надо сюда эту девочку пускать, Слезка. Я в смысле, и трех минут не пройдет, как дятел какой-нибудь пьяный заглядится на нее и…

В натопленной комнате от густого свернувшегося воздуха Ри покачнулась. Воздухом этим здесь будто уже подышали много раз, он весь усох и завонялся от пьяных ртов, что прикуривают одну от одной. Ри присела было на пластмассовый стул, но все тут на нее как-то надвинулось — запахи, огни, эта музыка, — и она вместо этого развернулась, опять вывалилась на улицу. От ветра засаднило кожу, и она села в кабину, прислонилась к стеклу, закрыла глаза.

Вскоре грузовик завелся, Слезка сказал:

— Блин, девочка, я тебя даже побитую мог бы там выдать за трех мужиков. Интересует?

— Меня, наверное, сейчас стошнит.

— Я так им и сказал.

— Блин — меня сейчас точно вырвет.

Слезка выехал на дорогу, невидимую под складывающимся снегом, разогнал грузовик довольно бодро. Мельком глянул на Ри, сказал:

— Так трави, блядь, в окно. Сколько выйдет, все вываливай.

Она высунула голову на холод и протранслировала жаркую мешанину старой проглоченной еды сугробам. Но ветер эту горячую кашу изо рта налепил обратно на борт машины, кляксы рвоты заляпали капот. Ри держала голову снаружи, пока щеки не онемели, пока из глаз не потекла вода, не загустела в ресницах. Втянулась обратно, подняла стекло, головой обмякла, глаза закрылись. Сказала:

— Я не стремлюсь замуж.

Слезка вдруг кинул грузовик юзом, остановил посреди взбитой пушистой белой дороги. Вперился в заднее зеркальце, большие пальцы выстукивали причудливый короткий ритм по рулю. Он барабанил пальцами, глядел на огни пивной вывески в зеркальце позади, пока не сказал:

— Что-то не нравится мне, как он кое-что сказал там.

Слезка дал задний ход, и машина взвыла, когда он надавил на газ. Он метил в собственные колеи, но его мотало по всей дороге. Чтобы свернуть на стоянку, гнал грузовик чересчур быстро, поэтому тот затормозил прямо на дороге перед въездом, Слезка выскочил, дверца осталась болтаться. С платформы грузовика схватил топор, затем прямо по сугробам двинулся через обочину к ряду машин на стоянке. Их все замело, он прошел мимо двух грузовиков и еще одной машины, пока не поравнялся с неким крупным седаном. Расчистив окошко на ветровом стекле, заглянул внутрь, но в чем-то вроде не убедился. После чего лег грудью на капот и широкими махами счистил весь снег, пока не обнажился весь перед машины. Тогда Слезка отступил на шаг, оглядел решетку радиатора и фигурку на капоте, размахнулся топором и пробил в ветровом стекле дыру. Снег просел, ссыпался внутрь вместе с крошевом стекла. Слезка ударил в стекло опять, чтобы снегу тонулось быстрее, после чего как ни в чем не бывало вернулся к грузовику, грохнул топором о платформу. Сел за руль, сказал:

— Надерзил. Нахально как-то прозвучало.

Ри увидела, как распахнулась дверь питейной, и один, два, затем три человека вышли под снег посмотреть, как Слезка уезжает. Подумала, не пустили бы вслед грузовику пару жаканов или еще что-нибудь, но мужчины никак не махали руками, не орали никаких слов, которые не захочется услышать. Ри обернулась, смотрела на них, пока не скрылись с глаз. Затем повернулась вперед, открыла бутылку, быстро отпила.

— Можно, мы домой поедем? Тут, блядь, такая холодрыга.

— Те мои пилюли, что тебе Виктория дала, они меня вырубали в сон с самой вершины, когда я так улетал надолго.

— Я не захватила.

— Сам-то не засну нипочем, если так улетаю. Виски тоже помогает, но медленно.

— Дома еще немного осталось.

Снегопад почти иссяк, но ветер дул по-прежнему резко. За десять минут навстречу им попались три машины, и Ри заметила желтые огни снегоуборщика, что распахивал снег на главной трассе в долине. Слезка свернул с наезженных дорог на какие-то проезды в лесах, Ри раньше никогда их не видела, колеса с трудом заезжали на бугры, скользили на поворотах. Везде они торили путь. Наконец Слезка повернул на какой-то белой прогалине между покосившимися скальными колоннами, заехал за них на несколько футов, остановился. То было заброшенное семейное кладбище на задворках чьего-то участка, и высокие лучи освещали надгробья, обряженные снегом.

Слезка сказал:

— Всегда любимые места были.

Могильные камни были старые, такие со временем сереют-зеленеют, а в холод часто раскалываются. Трещины по ним идут острыми углами, или они распадаются на осколки, а их десятки лет разносит вокруг. Больше камней тут упало, чем осталось стоять. Ри шагнула из кабины следом за Слезкой, тот уже петлял среди надгробий. Прошедшие годы не затерли на всех камнях имена до пробелов, и фамилия Долли крупными буквами виднелась на стольких, что кожа у Ри пошла жутью.

— Мы куда это, к черту, приперлись?

Слезка менял курс быстро, топотал сквозь снег туда, затем сюда, а она ходила за ним, пьяная, в хлопающих ботинках. Он остановился, приложил руку к уху, сказал:

— Вот где… не стоит мне говорить, где это.

— Что мы делаем?

— Ищем непросевшие горбы.

Он оглядел все кладбище, дыхание жестко клубилось у него изо рта, улетало к вершинам деревьев. Присел у надгробья, поднес вспыхнувшую спичку к сигарете, затем обдул дымом ближайшее имя. Похлопал по камню, скользнул пальцами в уцелевшие буквы, сказал:

— Одиноко тут — оттого местечко и любимое.

— Ты говоришь…

— Так и раньше делали, девочка.

Ри попятилась, споткнулась, глядя, как его пальцы нежно гладят имя над могилой. Повернулась, и ее мощно потянуло бежать, бежать к грузовику или папе, но растоптанные ботинки соскользнули с ног, отлетели. Успокаиваться пришлось в одних мокрых гольфах, искать обувь в снегу. Ботинки она донесла до грузовика, залезла в кабину и туго их зашнуровала, бантики затянула потуже. Села прямо и жестко, поднесла бутылку, полилось.

Забравшись в кабину, Слезка произнес:

— Не та ночь сегодня. Снег.

— Ага. Повсюду.

Он выехал с кладбища, двинулся тем же путем, что приехали. Их дорога была истерзана комьями льда и сломанными ветками. Снег прекратился, и половина неба теперь была цвета запруды у источника, такой же ясной. Ри смотрела на звезды, что сияли так ярко, так явно и блестяще, и не понимала, что они значат — то же самое, что камни в воде ручья, или нет.

— Если застрянем, сможешь подтолкнуть?

— Маловата я для помощи.

— Могла б рулить, если я толкать буду.

— У меня никогда не было машины, мужик.

— Мне все равно самому толкать неохота.

Они добрались до главной трассы долины, поехали вплотную к снегоуборщику. Тот ярко мигал желтыми огнями, и отвал его ревел драконом, сдирая снег с дороги. За снегоуборщиком взметалась белая ярость, он разбрасывал возбужденную тучу снежной пены, которая распадалась у самой земли, плевалась во все стороны. Слезка включил дворники, потом начал отставать. Глаза у него то и дело закрывались, снова взрывались, опять никли. Когда веки смеживались, грузовик забирал себе всю середину дороги. Снегоуборщик уезжал все дальше, а глаза у Слезки уже совсем почти закрылись, когда сзади грузовик обмахнули мигалки. Слезка глянул в зеркальце, но не остановился. Вякнула сирена, и он съехал на обочину, откатил окно, выключил дворники.

Ри изогнулась поглядеть в заднее стекло. От мигалки кружилась голова, а фары сзади били в грузовик жестоко. Она прикрыла глаза ладонью, прищурилась. То был Баскин — в зеленой форме помощника шерифа, в официальной шляпе. Подошел к грузовику со стороны Слезки, но остановился, не дойдя нескольких шагов, сказал:

— Выключи двигатель.

— По-моему, не стоит.

— Выключай и выходи, руки держи так, чтоб я видел.

Слезка головы не повернул, но глаза скосил — на Баскина в боковом зеркальце. Правая рука его ползла к автомату. Сказал:

— He-а. Сегодня я нихуя не буду делать, что ты мне ни скажешь.

Ри следила за рукой Слезки — она сомкнулась на стволе, — а все внутри у нее будто вспотело вдруг, и эти потные внутренности подпрыгнули ей в глотку. Заметила, как Баскин уронил руку на кобуру, сделал шаг к заду грузовика. Ри смотрела на обрез на сиденье между собой и дядей и вся тряслась.

В яркости огней и вихре красок Баскин выглядел, скорее, тенью в широкополой шляпе. Произнес:

— Вышел, Слезка. Быстро вышел!

Тот ответил:

— Ты кому про Джессапа сказал, а? Хуй ты мутный, блядь. Кому?

Несколько секунд Баскин стоял молча, поза его начала убывать, потом шумно вдохнул, вытащил из кобуры пистолет.

Ри поползла пальцами к обрезу, думая: «Вот как случалось все внезапное, что потом не отступало уже никогда».

— Я тебе отдал… это, к черту, законное требование. Я предъявил тебе законное требование, к черту.

Из Слезки вырвалось что-то вроде опаленного смешка, он дернул автомат на колени, согнул палец у крючка. Похоже, перехватил взгляд Баскина в зеркальце. Пристально посмотрел туда, пощелкал пальцем по раме приклада несколько раз — щелк, щелк, щелк, — затем сказал:

— Ну что, наше время пришло?

Слезка снял ногу с педали тормоза и спокойно выкатился на отчищенную дорогу, поехал по ней к дому. Ри смотрела на Баскина, а тот стоял один на дороге позади, рука с пистолетом болталась, затем присел на колено в редкий снег, нанесенный порывом ветра, лицо вниз, и шляпа слетела у него с головы, но он успел ее поймать, пока не унесло.

~~~

Мальчишки толком не знали маму, когда все детали у нее были на месте, и она стояла целиком, искрящиеся темные глаза, спорая на смех. Мама редко ходила дальше кухни и в их деньки не танцевала уже никогда. Утром Ри оседлала свой бодун и на этом настроении поскакала делать безнадежные дела суетливого дня; больше часа она сидела на корточках в большом чулане в прихожей, вытаскивала пыльные драные коробки забытого семейного барахла, все выбрасывала — пока не наткнулась на желтый конверт с фотографиями. Разложила их на полу, над снимками нагнулись мальчишки — подымали каждый к лицу рассмотреть получше, потом одно старое видение мамы роняли, брали следующее. Мама в черно-белом, в полосатой юбке — та закручивалась, взметаясь, а маму кружил папа, — вот она сидит у него на коленях у стола, заваленного пивными бутылками и раздавленными окурками, вот она вертится на цыпочках в кухне, над головой воздет полный стакан. Мама в цвете, на ней венок гнутых цветочков — на какой-то из свадеб дяди Джека, стоит на крыльце, вся разряженная на выход, в красном платье смотрится роскошно, в синем, в зеленом, в гладком черном пальто, сияющем, как воскресные туфли. Губы всегда накрашены красным, улыбаются.

Ри сказала:

— Она раньше была не такая, как сейчас.

Гарольд сказал:

— Красивая. Она была такая красивая.

— Она до сих пор красивая.

— Не как тогда.

— А эти парни с ней — все папа.

Сынок спросил:

— Правда? Это он? У папы были такие волосы?

— Ага. Почти все выпали, пока его не было. Ты не помнишь.

— He-а. Я не помню, чтоб у него было много волос.

Ее унылые тяжкие задачи на день были — начать разбирать дом, перетряхнуть все чуланы и погреба, выволочь забытые ящики и сумки на свет и решить, что из старья оставить, а что сжечь во дворе как мусор. Бромонты жили в доме почти весь век, и некоторые старые коробки в укромных уголках сплющило, они стали довольно аккуратными кучками сухой гнили. Многие бумаги у нее в пальцах рассыпались в прах, когда она разворачивала их прочесть. Нашлась шкатулка для драгоценностей, фиолетовый бархат которой мыши изгрызли в тряпки, Ри открыла ее и увидела внутри коллекцию стеклянных шариков, наперсток и открытку на Валентинов день, которую тетя Бернадетта получила в третьем классе, слова любви крупно выписаны цветным карандашом. Отыскала туфли без каблуков, по-прежнему стоптанные ногами родни, умершей еще до того, как она могла с ними познакомиться. Старый потемневший нож с гнутым лезвием. Хрупкую белую вазу с выцветшими картонными ружейными гильзами и горстью ключей от замков, которых уже и не вообразишь. Соломенные шляпки от солнца, у которых оторваны поля.

— Тащите это в бочку с мусором, запалите себе костер. Потом возвращайтесь, тут еще есть.

Под лестницей Ри нашла несколько покоробленных инструментов: лезвия топоров, полотна пил, шила и рукоятки молотков, затянутые паутиной банки древних четырехгранных гвоздей с квадратными шляпками, железные шайбы, гнутые сверла. Школьные учебники — изнутри на обложке печатными буквами простым карандашом выдавлено мамино имя. Фаянсовый ночной горшок, треснувший по ободу и дну. Ржавая крышка от обеденной коробки, гласившая: «Здрасте, я Хауди-Дуди!»[6] — еще на ней мелкими буквами красным лаком для ногтей было написано имя — «Джек».

Мама сидела в качалке, и Ри спросила:

— Сколько из твоего тебе впору?

— Туфли хорошо.

— А в шкафу у тебя?

— Кое-что никогда не налезало.

Мамин шкаф был гигантской мешаниной ее одежды и реликвий, оставшихся от Бабули и Бернадетты. Мама с Бабулей обе склонялись к тому, что хранить нужно все и что угодно, если когда-нибудь оно сможет носиться кем-то из родни, ну или еще как-то неведомо использоваться в будущем. Бабуля последние много лет неряшливо разжирела, Бернадетта родилась низенькой и щуплой, мама — высокой и худой. То, что было впору одной, почти никогда не подошло бы другой, но шкаф все равно постепенно набился одеждой «на всякий случай», да таким и остался. Большинство белого за время пожелтело на вешалках. На плечи платьев и блузок пыль наложила хомуты грязи.

Ри позвала мальчишек в мамину комнату, оба кинулись к ней со всех ног. Во дворе развели огромный прыгучий костер, им нравилось кормить его хламом Бромонтов. От ржавой бочки растекалась вширь круглая проталина. На уютных ветках в столбе нагретого воздуха черными рядами разместились птицы. Мимо окна плыли хлопья пепла, усеивали серыми точками весь снег. Ри сказала:

— Подставляйте руки, я барахло буду наваливать.

Чтобы передохнуть, она встала у бокового окна — смотрела, как мальчишки кидают семейное старье в огонь. За ручьем во двор вышла Соня в пальто с капюшоном, села на каменную скамью под облетевшим грецким орехом. На улице было очень холодно, мальчишки вертелись близко от огня. Соня помахала, Гарольд ее заметил, помахал в ответ. Из мусорной бочки вскипал дым, полосовал пакостью всю долину. Мальчишки держали платья над бочкой, пока те не загорались в подолах и пламя не начинало ползти по ткани к талии, к лифу, к горлу, затем в последнюю секунду бросали их, чтоб пальцы не обжечь. Соня все махала и махала, пока и Сынок ее не увидел, тоже не помахал. На волне жара летели крохотные лоскуты — из мусорной бочки в воздух, края их быстро вспыхивали, а последние нитки занимались красным, потом превращались в пепел, что сливался с небом и растворялся на ветру.

~~~

Они пришли вместе с темнотой и постучали в три кулака. Дверь дрогнула от грохота костяшек, он разнесся по всему дому. Ри выглянула в окно, увидела трех похожих женщин, грудастых и щекастых, в длинных матерчатых пальто разных цветов, в дворовых галошах. Перед тем как открыть дверь, она вынесла свое красивое ружье. Ткнула двумя дулами в живот миссис Тумак, Мераб, но ничего не сказала. Двустволка в руках ощущалась как неистраченная молния, подрагивала. Ни одна сестра не поежилась, не отступила, не изменилась в лице.

Мераб сказала:

— Пойдем, детка, мы решим тебе проблему. — Руки у нее были в карманах пальто. Волосы зачесаны наверх торчащей белой волной, она едва колыхалась от ветра. — Убери эту штуку. Головой подумай немножко, детка.

— Вот сейчас я в аккурат думаю, что мне хочется пробить в ваших вонючих кишках большую драную дыру.

— Я знаю. Ты же Долли. Но не пробьешь. Ты сейчас уберешь этот свой пугач и пойдешь со мной и с моими сестрами.

— Думаете, я совсем свихнулась? Да вы чокнутая тогда!

— Мы тебя отведем к костям твоего папы, детка. Мы знаем место.

Сестры были вылитая Мераб, но не такие суровые. У одной седая волна волос была покороче, стояла надо лбом стоймя, а щеки напудрены оттенком поблекшей розы. У второй обесцвеченная завивка рассыпалась, на ветру дрожала, на пальцах — несколько узловатых колец. Лица у них были как овсяные хлеба, и они обступили сестру, ссутулившись, ботам не терпелось идти отсюда.

Сказала блондинка:

— Мы не намерены сюда больше ходить предлагать.

— Вы меня пинали.

— Не в лицо же.

— Кто-то и в лицо.

— Там все как-то разгорячились.

Мераб хлопнула в ладоши, сказала:

— Пошли! Пойдем уже с нами, детка, тут холодно. Надо положить конец всей этой болтовне, люди нами недовольны, до нас же доходит.

— Я ни слова про вас не говорила.

— Мы знаем. Остальные болтают.

Ри повела стволами вверх-вниз. Язык облизнул пробелы во рту. Услышала, что к дверям вышли мальчишки, встали у нее за спиной.

— Идите в дом. Не высовывайтесь. — Она ткнула двустволкой вперед. — Я ее с собой возьму.

— Нет, ничего ты брать не будешь. Тебе его кости нужны, а ружье ты уберешь и пойдешь с нами.

У нее в голове вдруг вспыхнул обрывок непрошеной музыки, чуть качнулся, но она заглушила скрипку резкой мыслью, расставила пошире ботинки для равновесия. Пристроила ружье в угол за дверь и схватила с крючка Бабулино пальто, первой двинулась с крыльца. Сестры шли за ней, как стража. Машина у них — четырехдверная легковушка, краска потускнела, приемистая, на крышу нарос заледеневший снег. Самая тихая сестра сунула руку в карман, вытащила джутовый мешок, растрясла его, протянула Ри:

— Тебе знать нельзя, куда мы тебя повезем. Надень-ка на голову. И не подглядывай.

— Пристрелить меня собираетесь?

— Если подумаешь чуток, поймешь: это мы б могли и раньше сделать, захотели б.

Мераб произнесла:

— Садись назад с Тилли.

Тилли была блондинка. Ри скользнула на сиденье и натянула на голову мешок. Тилли его на ней поправила, чтоб ни щелочки не оставалось. Мешок пах старым овсом и солнышком, царапал кожу, когда машина подскакивала на колдобинах. Двигатель у нее был могучий, седан проскакивал какие-то выбоины, а другие наказывал, обрушиваясь в них всей своей тяжестью. Мешок растрепался, Ри вздохнула свободнее, завиднелся лучик света. Она нюхала, чем пахнут сестры, — от них несло мазью для вымени, бурой подливой, соломой, мокрыми перьями. Машину иногда подбрасывало, на поворотах заносило.

Мераб сказала:

— Черт, не бей по тормозам, легонько жми.

— Не хочу я легонько. Я ничего не легонько.

— На снегу нельзя резко.

— У себя в машине легонько жми. А я свою машину вожу так.

— Тут скольже, чем думаешь.

— Слушай, когда разобьюсь, тогда и будешь мне рассказывать из-за чего. А пока смени тему.

Ри пыталась угадать, где они. Все зависело от того, куда они в первый раз свернули с шоссе — это у школы было? Или ближе? Одна дорога там на Боби, другая — к озеру Галлетт! Это если поворот был за школой. Потом поворачивать стали быстрее, не уследишь, Ри совсем потерялась в перекрестках, варианты запутали ее.

Тилли сказала:

— Ты б побыстрей, а? Домой хочу успеть к передаче.

Под мешком Ри распознавала оттенки собственных запахов. Вот как сопят ее мехи. Вот как с присвистом она дышит, вот как пахнет. Она громко жила в собственных ушах, да и пахла вроде ничего.

— Смешная та, что ли?

— А мне никогда не смешно.

— Ты тогда про какую?

— Которая для тебя смешная. Мне просто совсем не смешно. Мне нравится там кукла, которая живет в подвале[7].

— Ты бензин для пилы не забыла?

— Заправлена. Я дома проверяла.

Затрясло сильнее. Колеса заскрежетали по какой-то неровной поверхности — по полю, коровьей тропе, драной почве русла. Когда подбрасывало, Ри и Тилли стукались.

Машина остановилась, Мераб сказала:

— Ворота откройте.

— А потом закрыть? Или оставить, пока не уедем?

— Закроем, когда уедем.

За воротами машину повели медленнее, — значит, под колесами не очень дорога. Опять тряский участок — подбрасывало ритмично, все рывки одинаковые, Ри догадалась, что едут поперек кукурузного поля. Примешивался лишний призвук — сухо трещали стебли.

— Тропа где?

— Вон под теми деревьями.

— Здесь стой.

Тилли вывела Ри из машины, держа за руку, подталкивая. Воздух был холоден, шлепнул по ней, мешок встопорщился. Под ногами захрустел снег — сверху тонкий слой ломкого наста. Где-то вдали к стрелке подошел поезд, взвыл, предупреждая. Щелкнул замок багажника; оттуда что-то вытаскивали. Ри выпрямилась — вдруг сейчас произойдет худшее, и ее представят Кулаку Господню, а слабаки не нужны никаким богам.

Мераб сказала:

— Когда я у тебя с головы этот мешок сниму, ты, может, и поймешь, где мы. Я-то думаю, что вряд ли, но если вдруг — тут же забудь, что знала. Усекла? Даже не пытайся гадать, где это, или когда-нибудь сюда возвращаться. Это будет нельзя.

Мешок сдернули, бросили на сиденье. У Тилли на плече был топор, другая сестра держала небольшую бензопилу. У Мераб в руке — тяжелый фонарик, бросавший длинный луч.

— Туда надо еще чутка пройти. Иди за мной.

Поле, шеренга деревьев, узкая тропка со следами лап, ведущими вглубь леса. Пухлая луна в первой четверти и посеребренный пейзаж. Мераб шла за своим лучом, медленно, враскачку вела их дальше, через вздыбленное поле, затем легкий изгиб тропы взобрался на клубок бугра с костяшками гряды сверху и опять вниз, в распадок. Тропинка шатко вела к замерзшему пруду, путь преграждала изгородь бурелома. На бревнах и ветках оскальзывались, обдирали лодыжки, ругались и бормотали, но преграда вскоре осталась позади, и женщины собрались в пыхтящий строй, уставились вниз, на застывший пруд.

Мераб сказала:

— Он там, детка. Видишь самую высокую иву? Твоего папу под ней утопили, привязали к блоку цилиндров.

Пруд в серебристом свете, с сутулыми ивами и плоскостью тусклого льда вдруг сразу превратился в тоскливую даль. Рогоз и кусучая рыбешка в мелкой воде, папина живая могила. Шмыгнула носом — и тяга встать на колени в снег у воды миновала, Ри двинулась по берегу к самой высокой иве. Поскользнулась на снегу, встала, шагнула, опять поскользнулась. Сестры шли за ней вокруг пруда, поближе к иве.

Мераб сказала:

— Я посвечу. Топором лед пробьешь.

— А потом что?

— Он не глубоко. Тут вообще мелко.

Ри притопнула по льду, и он треснул, по не расселся. Шагнула еще, потом еще, затем вернулась за топором. Встала на лед у самой ивы, подняла топор и все чувства свои вложила в удары по пруду. Раздался скорбный стук, потом стук этот встретился с хлюпающими вздохами — лед раскалывался, плескала черная вода. Свет падал туда, где был лед, там вода вздымалась, освобожденная.

— Он там, детка. Почти что у тебя под ногами.

— Я его не вижу.

— Чтоб увидеть, надо руку сунуть и подтянуть. Сам он уже больше не плавает, но тяжело не покажется.

Ри сняла Бабулино пальто, кинула его Тилли. Упала на колени, продвинулась по льду к проруби. Сунула в пруд руку и закричала, заорала от холода, но рукой в воде пошурудила. Рука вроде как быстро вспухла, перестала чувствовать, стала неповоротливой, поэтому Ри ее вытащила, сунула другую.

— Ниже тянись, так вот кбоку не надо.

Она что-то нащупала — что-то из ткани, сильно потянула. Свет падал частично, но в центре луча был ярок. Эту рубашку она узнала. Зеленая фланель в клетку, рукава обрезаны у плеч. Под нею исподнее, длинные белые рукава. Исподнее на ощупь казалось жидкой грязью, мхом, а то и тем и другим сразу. Ри тянула, пока не показалось ухо, затем отвернулась, ее стошнило прямо на иву. Но и блюя, она не разжала хватку.

— На пилу.

— Зачем?

— А как еще ты руки раздобудешь? Они по рукам узнают, что это он.

— Ох, нет, блин. Нет.

— Бери пилу. На.

— Нет, нет.

Спокойная сестра взяла фонарь. Мераб вздохнула широко и громко, затем сама вышла на лед, таща пилу, и присела рядом с Ри.

— Не думай, что это папа, — просто какой-то мужик. Это просто чужой мужик.

Тилли посоветовала:

— И в лицо не гляди.

Мераб сказала:

— Господи, блядь, да мы с такими темпами всю ночь тут провозимся. — Дернула стартер пилы и нагнулась к рубашке. — Держи руку ему прямо, детка, а я буду резать.

Пила нассала в воздух дымом, задребезжала, и дым пошел жуткими прядями по-надо льдом, ночь заполнилась грохотом. Ри в лицо ударили крошки мяса и мокрой кости, она закрыла глаза и лишь чувствовала, как стучит по векам. Когда полотно прошло насквозь, папино тело притопло, выскользнув из ее хватки, но зато у нее теперь была его рука — от запястья. Она развернулась и кинула ее на берег, сестрам.

Мераб спросила:

— Ты зачем отпустила? Надо обе, а не то верняк скажут, сам себе одну отпилил, чтобы в тюрьму не идти. Они знают такой трюк. Ну-ка давай еще разок туда занырни, быстро. И потише с кожей — там отпечатки. Это твое доказательство.

Она потянулась опять, лед подался — и она провалилась в пруд. Папу нащупала ногами, нагнулась в воде и подняла, прямо за голову. Кожа у него была на ощупь, как маринованные яйца. Ри нашла целую руку и подтащила ее к бензопиле. Тела у нее больше не осталось, ниже шеи она ничего не чувствовала, а в уме растекалось зарево. Она стояла на дальнем мирном берегу, где пели радужные птички, на теплый песок изобильно падали кокосы. Дым и грохот — его вторая рука освободилась, а обратный путь к машине весь неразборчиво смазался. Сестры стащили с ее туловища промокшую одежду, сунули в Бабулино пальто.

~~~

Папины руки принесли с собой и горе, и благословение. Вызвали помощника Баскина, и наутро он приехал за руками. Все небо было завалено мягкими тучами. Ри встретила Баскина на крыльце, он вперился в нее — в своей огромной шляпе, губы смяты, туго стиснуты. Папины руки топорщились в том мешке, что прежде был у нее на голове, и джут был еще мокрый. Баскин спросил:

— Ты их как вообще раздобыла?

— Кто-то вчера ночью на крыльцо кинул.

— Вот как? А сперва не постучали?

— He-а. Грохнуло, я услышала. Встала. Забрала.

— Ага. Я и дальше буду делать вид, будто верю тебе, девочка, из уважения к твоему горю и все такое. Знаешь, по правде говоря, старина Джессап мне даже как-то нравился почти всегда. С ним не слишком паршиво бывало. Хорошо анекдот расскажет, по крайней мере. Аминь. — Он раскрыл мешок, заглянул внутрь, снова закрутил горло вину. — Теперь я, наверно, эти лапы быстренько в город свезу, пусть мне док скажет, что они его.

— Его. Это папины руки.

— Ну, его или не его — это мы очень скоро выясним. — Баскин стоял, пошире расставив ноги, покусывал себе сухие губы, джутовый мешок в руке покачивался. Тень от полей шляпы падала на глаза. — Я тогда вечером не стрелял, знаешь, потому что ты там сидела. В грузовике. Я никогда ему не уступал.

— А по мне, так уступил.

— Не вздумай об этом по округе болтать, девочка. Не дай бог, услышу.

— Я о тебе вообще стараюсь не говорить. Никогда.

Он потуже свернул мешок, в тугой бурый узел, затопал вниз по ступенькам. Не оглянувшись, сказал:

— Иногда меня, блядь, просто блевать от всех вас тянет, знаешь?

Когда мальчишки вернулись из школы, она им сказала, что папы совершенно точно больше не будет, умер, они его никогда не увидят, при этой жизни — точно. Оба кивнули, мол, так и догадались уже, а Гарольд спросил, на что похожи небеса.

— Песок. Много прикольных птиц. Всегда солнышко, но никогда не жарко.

Назавтра она вычистила папин сарай. Грабли и мотыги стояли в углу. На цепи с деревянной балки свисала боксерская груша из красной кожи, вся битая, треснутая. Цепь, раскачиваясь, протерла в дереве глубокую канавку. Ри грушу пнула. Цепь лязгнула, и Ри вспомнила, как она всегда радовалась, когда папа избивал эту грушу, гремел цепью, а груша отскакивала. Первый год, только вернувшись из зоны, он по многу часов проводил тут, день за днем, колотил, себя не помня. Грушу он прозвал Хэглером[8], научил Ри тоже ее бить. Кожа сдирала ей голые костяшки до крови, а перчатки были ужасно тяжелые, и приходилось ими нелепо размахиваться, чтоб нанесли даже самый медленный удар. Перчатки до сих пор болтались на гвозде в стене.

Мальчишки вернулись, и она встретила их в дверях, протянула перчатки:

— Вам вот еще что понадобится — уметь драться. Могу вам показать, что мне папа показывал. Вытряхните из них паутину, я вас зашнурую.

Мальчишек пауки очень беспокоили — живут в старых перчатках, проснутся, унюхав сладкую кровь в их юных пальчиках, повыползут из щелей в набивке, поналезут кусать. Перчатки они били о стену, о буржуйку, переворачивали и трясли, совали в них столовую вилку, тыкали ею в закутки. Ри натянула перчатки им на руки, обернула шнурки вокруг запястий, связала. Руки у пацанов были слишком маленькие для этих перчаток, но шнурки она затянула туго, чтоб держались. Показала мальчишкам основную стойку, левая нога вперед, левый кулак вперед, правый чуть отведен назад, как бы на взводе ниже уха.

— В удары вкладывайте весь свой вес, это… — Она выглянула в окно, увидела, что на двор въезжает дядя Слезка. — Погодите-ка. — Открыла дяде дверь.

Мальчишки не стали дожидаться дальнейшего инструктажа, сразу прыгнули друг на друга и давай колотить — махали, скользя по деревянному полу, ныряли за диван, прикрывались стульями, визжали — и ловя удары, и раздавая. Слезка вошел в этот гвалт усталый, волосы обвисли, нечесаны, от многодневной щетины скулы аж как-то посинели, на манжетах черных штанов кляксы грязи. Ри похлопала его по руке, сказала:

— Эй… садись-ка.

Он с интересом уставился на мальчишек. Те размахивали тяжелыми перчатками почем зря, у обоих краснело, где им доставалось, но ни у кого не до крови. Быстро устали, однако, эдак махать, не добивая и трех шагов до цели, запыхались.

— Гонг, — сказала Ри. — Между раундами надо сидеть.

Слезка произнес:

— Как оно тут у вас?

— У мамы не очень. — Ри показала на затененную мамину комнату. — По-моему, она знает.

— Я так полагаю, знает она больше, чем все мы думаем.

— Больше, чем хочет, во всяком случае.

Мальчишки сгрудились у кухонной раковины, тянулись к стаканам на полке, так и не сняв перчаток. Щеки у них раскраснелись, Гарольд шмыгал носом. Кран они открыли толчком, стаканы держали обеими руками в перчатках.

— Прикидываю, тебе деньжат надо будет отложить. Я б тебе мог что-то срастить, девочка, показать, как тут зарабатывают.

— К фену я и близко не подойду. Фен — это не для меня. От этой срани никому лучше не бывает.

— Можно и другим заниматься, если захочешь.

— А ну-ка, посидите спокойно минутку. Сейчас телевизор включу. Сядьте.

Изображение мигало, метались и гнулись полосы, но, что показывают, пояснял голос диктора, и Слезка тоже сел на диван посмотреть. Мальчишки устроились с одного конца, сербали воду, Слезка — на другом, и они вроде как бы смотре-ли, но в основном — слушали, что важного творится в других углах Озарков.

Главные новости, международные, только начинались, когда с проселка долетели лучи фар. У грузовика остановился Майк Сэттерфилд, прошел по снегу к дому, взбрасывая длинные коричневые волосы. В руке он нес синий полиэтиленовый мешок, к ноге пристегнут пистолет. Ри впустила его, не поздоровавшись, только кивнула. Он увидел Слезку на диване, сказал:

— Я тебя знаю, правда?

— Ну. Майк, да? Малец Крика? Я старину Крика знаю еще с тех пор, как у меня стали усы пробиваться.

— Тогда-то за тебя первое поручительство и подали?

— Даже еще раньше. Он еще иногда за папашу моего поручался.

В тусклом свете Сэттерфилд присмотрелся к Ри пристальней, сказал:

— Ты это, похоже, кровью заработала, детка. — Отдал ей синий пакет. — Твое.

Пакет пучился мятыми купюрами.

— Как это — мое? — Он сидел боком к окну и закату, из глаз разлетались крохотные искорки света. Волосы на подбородке были всего на шажок светлее, чем на голове, костяшки пальцев крепкие, и от него пахло городом. — Не его разве?

— Мужика без имени? Так имя он так и не назвал, да и, блин, я даже не поручусь, что он проснулся до конца, зато он, похоже, был вполне уверен, что, когда он все это внес за Джессапа, вы порадуетесь.

Слезка встал и выпрямился, вышел наружу.

Ри сказала:

— А они разве по-прежнему не его?

— Старина безымянный вряд ли за ними вернется, раз тут такое дело случилось. Мы из налички свою долю взяли, и вот что осталось. Потому оно ваше.

Мальчишки учуяли что-то особенное, встали по бокам Ри, боксерские перчатки положили ей на плечи. Заглянули в пакет, Гарольд спросил:

— Значит, уезжаешь?

По доскам крыльца загромыхали шаги Слезки.

Сэттерфилд сказал:

— Не знаю, как тебе это удалось, детка. Как ты пошла и доказательство откопала. Такое не многим под силу. Ты, детка, — что-то с чем-то.

Слова лепились не для нее, отскакивали, но в конце концов ей удалось ухватить несколько, и она сказала:

— Как есть, так и съесть. Я ж вам говорила.

— Раз эти деньги, — значит, ты уезжаешь?

Сэттерфилд подался к ней, подбросил прядку, пожал ей руку:

— Слушай, детка, ты еще несовершеннолетняя, чтоб тебя легально нанимать и все такое, я знаю, но если б ты могла ездить, и в городе, и повсюду, мы с тобой точно бы стали работать. Через нас проходят поручительства почти на всех Долли по эту сторону от Илевен-Пойнтс, знаешь. Почти все ваши поручительства через нас идут. Ты мне просто золото.

Когда Сэттерфилд уходил, тени лежали на дворе длинно. Вокруг на деревьях собрались птицы, пронзительно гомонили по-вечернему. Она стояла на крыльце, смотрела, как он уезжает, затем повернулась к Слезке. Цвет у него поменялся, побледнел, выцвел почти везде, кроме шрама. Руки он засунул глубоко в карманы резаной кожаной куртки. Ри спросила:

— Что? Что такое?

— Теперь я знаю кто.

— А?

— Джессапа. Знаю кто.

Без колебания, без мысли она кинулась к нему, раскинула руки и прижала его крепко, вдохнула грубый его запах — пот и дым, взмутившаяся кровь и ее собственный дух. Она будто обнимала обреченного — тот уже исчезал, хоть она и сжимала руками его за шею. Тени отобрали себе ручей, долину, двор, дом. Тени окутали их самих, и она плакала — плакала у дяди на груди. Она плакала, хлюпала носом, плакала, а он обнимал ее — обнимал, пока у нее хребет не затрещал, потом выпустил. Сошел с крыльца через три ступеньки, подскочил к своему грузовику, даже не обернувшись, — и больше нет его.

Она сидела на верхней ступеньке, пытаясь рукавом вытереть глаза. Птицам в сумерках было столько всего сказать, говорили они это все вместе. Ри перехватила двумя пальцами переносицу повыше, сморкнулась желтым во двор. С крыши зияющими зубцами свисал лед — будто шеренга копий над крыльцом. Снег на ступеньках прибило зимними башмаками, он затвердел и осклиз. По бокам у нее сидели мальчишки, склонили головы ей на грудь, боксерские перчатки сложили ей на колени.

Гарольд опять спросил:

— Значит, уедешь? Раз деньги есть?

— Никуда я от вас не уеду, пацаны. С чего вы взяли.

— Мы как-то слышали, ты про армию говорила, про места, где нас не будет. Ты хочешь нас бросить?

— Не-е. Я потеряюсь без вас обоих на горбу.

Посидели тихо, тени густели, в окнах за ручьем зажглись огни.

Сынок сказал:

— А что мы со всеми этими деньгами сделаем? А? Мы первым чего купим?

Меркнущий свет намасливал хребты, пока тени их не слизнули подчистую и они не затерялись в свежей ночи. Птицы поутихли, когда задал стрекача последний свет. Ри встала, потянулась. В сумерках снег пригас, но сосульки над головой еще хранили этот блеск.

— Тачку.

Примечания

1

Строки из стихотворения «Пейзаж (V)» итальянского поэта Чезаре Павезе (1908–1950), которое вошло в сборник «Труд утомляет» (1936–1943). Пер. Шаши Мартыновой. — Здесь и далее прим. переводчика. Переводчик благодарен Ярославе Хоменко за помощь и содействие.

2

Детская программа «Вилочка» (Wishbone, 1995–1998), созданная американским телепродюсером Риком Даффилдом: ее главный герой, говорящий и весьма начитанный джек-расселл-терьер по кличке Вилочка, склонен в своих грезах и снах перемещаться в разные эпохи и произведения фольклора и мировой литературы.

3

Имеется в виду осада американской базы Кхесань, самое долгое сражение войны во Вьетнаме, длившееся с 21 января по 9 июля 1968 г.

4

Песня «Дикий конь» (The Wild Horse) английского певца Рода Стюарта и гитариста Энди Тейлора с альбома «Не в порядке» (Out of Order, 1988).

5

«Цыганские шутники» (Gypsy Joker Motorcycle Club) — организованная банда мотоциклистов, основанная в Сан-Франциско 1 апреля 1956 г., считается самым буйным и не подчиняющимся закону мотоциклетным клубом США.

6

Хауди-Дуди — веснушчатый ушастый мальчишка-марионетка, персонаж американских детских телевизионных программ (1947–1960), созданный телевизионным продюсером Эрнестом Роджером Мьюиром (1918–2008).

7

Речь идет об американском комедийном телесериале «Несчастливы вместе» (Unhappily Ever After, 1995–1999), созданном Роном Ливиттом и Артуром Сильвером. Кукла — мистер Лопоух, серый плюшевый зайка, влюбленный в Дрю Бэрримор, пьющий и курящий циник, который любит рассказывать о своей жизни в «ящике с игрушками» и победах над женщинами, а в трудных житейских ситуациях давать советы хозяевам, чете Мэллой.

8

Марвин Хэглер (р. 1954) — американский профессиональный боксер, с 1980 по 1987 г. — чемпион мира в среднем весе.

Content

Дэниэл Вудрелл
«Зимняя кость»

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания