Леднев Юрий Макарович

Окуневич Генрих Васильевич

Мать скорбящая

«…я верю: новый век взойдет средь всех несчастных поколений».

Александр Блок.

Вдоволь насосавшись материнского молока, девочка уснула, смешно раскинув маленькие ручки. Долгожданное чудо свершилось. Это был спасительный сон выздоровления.

Устало подавшись над кроваткой, мать — с виду сама еще ребенок — затаенно наблюдала, как у засыпавшей девочки чутко, все медленнее вздрагивали смыкавшиеся веки, как трепетно шевелились губы, сжимавшие соску, как ровное дыхание вздымало на груди сбившееся одеяльце.

Озорно улыбнувшись, молодая мать шаловливым движением потянула за колечко соски, в шутку пытаясь вытащить ее из крохотного ротика, но девочка быстро задвигала губами и, зачмокав, втянула соску обратно, выразив этим свой маленький протест. Женщина беззвучно засмеялась и, осторожно ступая по мягкому ворсистому ковру, отошла от кроватки к окну. Чуть раздвинув шторы, через образовавшуюся щель она выглянула на улицу.

Сверху, над матово желтеющими вершинами горного хребта, сквозь пепельно-сизое небо, которое, казалось, провисло под тяжестью ядовитых испарений, едва обозначался бледный диск восходящего солнца.

Внизу под окнами, на площади, стояла угрюмо молчащая толпа. В черных, воронено поблескивающих защитных комбинезонах и в респираторах эти люди напоминали хищных чудовищных птиц, поджидающих жертву. Увидев колыхание портьеры, толпа инстинктивно вскинула к окну руки.

Мать, нахмурившись, погрозила толпе кулаком и с ненавистью прошептала:

— Опять вы тут, идиоты несчастные! Все равно не будет по-вашему.

И тут до ее слуха с улицы донеслась нежная серебристая мелодия. Это была «Колыбельная» древнего Моцарта. Так звучит клаксон машины, которая возит Главу Сената. Именно он и подъехал сейчас ко Дворцу ребенка.

Мать видела, как машину обступила возбужденно гудящая толпа, как Глава, выйдя из машины, помахал над головой листком бумаги, что-то сказал, и толпа успокоилась. Глава вошел во Дворец, а скопище людей осталось на площади, в жадном ожидании уставившись на окно детской комнаты.

Женщина заволновалась. Так бывает у матерей в моменты, когда их детям грозит опасность. Встревоженная, настороженная, она вышла в прихожую и, приложившись ухом к двери, стала вслушиваться в возбужденные голоса, которые с приходом Главы стали раздаваться в соседней приемной.

И от того, что она смогла расслышать, сердце матери забилось еще тревожнее. Приезд Главы Сената во Дворец ребенка не сулил ей ничего хорошего.

Как только Глава Сената вошел в приемную, его сразу же взяли в кольцо. Тут были дежурные врачи, члены «Общества спасения ребенка», работники радио и телевидения, представители прессы. Сняв с лица респиратор и с удовольствием вдохнув очищенный кондиционерами воздух, приехавший хотел было сначала справиться о здоровье ребенка, но вокруг него сразу же забурлили страсти.

Перебивая один другого, каждый старался сказать свое, и поэтому что-либо понять тут было невозможно. Чтобы навести хоть какой-то порядок в поднятом гвалте, Главе долго пришлось держать руки над головой, требуя тишины.

— Не все сразу. Не все! Говори ты первым, Вилли.

— Это возмутительно! — начал, тряхнув седой головой, метр медицины. — Она буквально решила: с болезнью ребенка покончено — теперь можно обойтись без нас… Это же вздор! Буквально — легкомыслие! Она не дает решительно ничего нам делать! Запрещает даже прикоснуться к пульсу ребенка. Гонит. Буквально! — И, срываясь на высокий дискант, он прокричал: — А если у девочки опять наступит критическое состояние? Что она будет делать без врачей?! Что? — и, закончив, он тяжело опустил воспаленные от бессонницы глаза.

Доводы профессора дополнили его помощницы:

— Она не дает делать анализов! Без них как определить состояние девочки?.. А если кризис еще не миновал?..

— К ребенку никого не подпускает… Твердит одно: «Болезнь кончилась. Я знаю. Оставьте нас в покое!»

— Она слишком молода, чтобы быть матерью. Если мы потеряем девочку, то только из-за нее. Ребенок — надежда общества, и мы не должны забывать об этом…

С профессиональной ловкостью оттеснив врачей, инициативу перехватили работники телевидения:

— Она не дает вести передачи на большой уличный экран! Народ возмущен! Народ хочет видеть ребенка каждый день! Это его право!

— Посмотрите, что она сделала с аппаратурой!

В углу приемной валялись разбитые телекамеры, лежал на боку сломанный пульт.

Две старые дамы с повязками и эмблемами «Общества спасения ребенка», овладев наконец Главой, громко затараторили, захлебываясь от негодования:

— Она — ненормальная дура!

— Слишком много себе позволяет, а вы не можете ее наказать! Ждете, когда она угробит малышку?

— Слишком глупа, чтобы доверять ей ребенка.

— Если она сумела как-то родить, это еще не значит, что она может держать дочку при себе, воображая, что она одна ей мать.

— Такое было в прежние времена!

— Сколько еще будет терпеть ее выходки Сенат?!

От этих трескучих выкриков в приемной опять стало шумно, и Главе вновь пришлось поднимать руки, восстанавливая порядок. Когда все умолкли, он сначала пристыдил за излишнюю запальчивость старых дам, потом велел стражам Сената доложить обстановку. Эти блюстители порядка были назначены сюда всего несколько дней назад. Их сразу окрестили по старинке «полицейскими силами».

— Состояние толпы на пределе, — сказал старший из стражей.

— Сегодня, — уточнил второй страж, помоложе, — были еще две попытки прорваться в спальню девочки под видом рабочих сантехники и электрослужбы.

— Все ясно, — констатировал вслух Глава и после небольшого раздумья обратился к находящимся в приемной:

— Выслушайте меня внимательно. Только что было экстренное заседание. Учитывая ситуацию, сенаторы пришли к выводу… — Он сделал паузу, как бы взвешивая то, что хотел сообщить, и, приложив руку к нагрудному карману, заявил: — Здесь у меня постановление о лишении ее родительских прав…

В гостиной повисла жутковатая тишина. Видимо, от неожиданной новости страсти затаились, а сознание еще не успело отреагировать на услышанное. От глухого молчания Главе Сената стало не по себе.

— Надеюсь, вы согласны с решением Сената? Так?

Последнее «так»? вышло совсем неуверенно, в нем будто не было ожидания подтверждения.

Все неловко молчали.

Наконец дамы из «Общества спасения» с надсадным сипом изрекли:

— Правильно…

И все нестройно поддержали их:

— Правильно решил Сенат…

— Давно пора…

Глава с успокоившейся совестью спросил:

— Кто пойдет со мной? Мне нужны трое. При свидетелях я зачитаю Постановление Сената. И три помощника подсобят мне выполнить его.

Добровольцев не находилось.

Глава с недоумением повторил просьбу.

Никто даже не шелохнулся.

«Странная логика у людей! — с раздражением подумал Глава Сената. — Только что требовали, возмущались, а как до дела — в кусты!»

— Что же это такое? Пойдет кто-нибудь?

Молчание.

— Вот вы, вы и вы! От имени Сената!

Две дамы из «Общества спасения» ответили ему с укором:

— Мы уже пробовали. Теперь попробуйте сами!

Только сейчас он разглядел на лицах дам синяки и ссадины.

— Кто это вас? — спросил он удивленно.

— Она…

— За что?

— Мы хотели экспроприировать у нее ребенка… А она, как тигрица…

Глава, покачав головой, подумал: «Здорово она их!»

— Поймите: без представителей общественности я не имею права… У нас пока еще, слава богу, действуют законы, и я не собираюсь их нарушать. Да и вам не советую… Если вы не одобряете решения Сената, мы пересмотрим его, но при одном условии: никто никогда больше не станет посягать на права матери. Вы согласны?

Он надеялся, что нашел путь к благополучному завершению конфликта. Но в ответ раздалось: «Нет!.. Ребенка надо у нее отобрать!»

Глава понял, что выполнять Постановление просто необходимо, хотя бы в целях безопасности матери и ребенка. Но с чего начинать? Растерянный, он молчал, не глядя на людей.

Выручил его профессор медицины:

— Я предлагаю: пойдите вы один. Зачитайте решение. А уж потом, когда она свыкнется с мыслью неизбежного расставания с ребенком, можно будет… Помните, как мы решили с ее мужем? Так будет правильно. С нами же она пойдет на крайние меры. Буквально… Здесь все ее боятся…

«Ай-ай! Надо же — подумал Глава. — Пятнадцатилетняя особа третирует целое общество взрослых. Может, ее слегка припугнуть? Наказать, как это делают… делали с непослушными детьми? Пожалуй! Да, но какая здесь подойдет мера? Поставить в угол — несерьезно! Отшлепать? (Он усмехнулся.) Или…»

Он сразу же отверг мысль обратиться за помощью к уличной толпе. Толпа настроена слишком… Придется все-таки одному…

Глава подошел к двери, ведущей в детскую, постучал в нее и громко произнес:

— Откройте! Именем Сената!

Через небольшую паузу щелкнул замок, и Глава вошел в комнату к молодой сумасбродной матери, чтобы разрешить небывалый в истории общества конфликт.

Стоя перед женщиной, Глава молчал. Он хотел, чтобы та заговорила первой. И тогда, услышав голос собеседницы, он мог бы выбрать верную интонацию, чтоб начать свой разговор. К такому приему диалога Глава прибегал не раз. И всегда все получалось! Но женщина молчала и, затаившись, смотрела на него, словно пыталась прочесть его мысли.

Пауза так сильно затянулась, что Глава хотел уже изменить тактику и заговорить первым. Но женщина вдруг сама исправила неловкость. Она улыбнулась и предложила Главе сесть. Однако ее приветливость только ярче высветила всю глупость положения, в котором оказался Глава. Злясь и стремясь выглядеть солидно, он окинул молодую мать театрально-грозным взглядом. Под этим взглядом у нее вдруг надломились брови, а маленькая фигурка сжалась. «Не переигрываю ли я?» — подумал он. И, безнадежно проваливаясь в какую-то глупейшую трясину, он, запинаясь и путаясь, произнес:

— Вот что, милочка моя… Ты ведешь себя возмутительно… Конечно, молода… Конечно, красива… Но, несмотря на это, Сенат есть Сенат. Он, разумеется, по просьбе общества лишит тебя звания матери и всех вытекающих отсюда прав!..

Постепенно он входил в раж. И распекал юную мать, не видя ее глаз, не особенно заботясь, как она реагирует на сказанное.

По поручению Сената я уполномочен тебе заявить… — Он потянулся к карману за Постановлением, но осекся, взглянув на молодую мать. По ее пунцовому лицу текли слезы. Губы вздрагивали, а расширившиеся зрачки выражали сильное внутреннее потрясение.

«Боже мой! Да она, как затравленный зайчонок! Что ж я делаю? Что я болтаю? „Уполномочен!.. По поручению!..“ Какой я дурной!..»

Видя, что женщина вот-вот упадет, Глава поспешил поддержать ее. Он заботливо, отечески усадил ее на диван и заговорил тихо, нежно, сам едва сдерживая рвущийся наружу комок слез.

— Ну, что ты? Что ты, милая? Зачем плакать-то? Да разве я хотел обидеть тебя? Прости меня, старого дурака! Не плачь. Мы с тобой сейчас все уладим, все решим по-хорошему, по-людски! Честное слово, все решим по-человечески!

Первоначальная роль начисто вылетела из его головы. Стараясь быть как можно ласковее, добрее, он утешал ее, утирая своим платком горючие ее слезы. При этом грозил в сторону окна кулаком:

— Я вот им задам! Будет им от меня! Напали все на одну! Не выйдет! Я им этого не позволю! Я их всех сегодня же в Сенат вызову! Я их тогда…

И чудо: от этого наигранного заступничества лицо молодой матери постепенно светлело, всхлипывания ее стали реже, а потом и вовсе прекратились. Прижавшись к его плечу, она закрыла глаза и успокоенно замолкла. Глава сидел недвижимо, боясь потревожить наступивший покой.

Через минуту-две женщина глубоко вздохнула и открыла глаза. Взглянув друг на друга подобревшими глазами, оба улыбнулись смущенно, как улыбаются люди, осознавшие нелепость происшедшего.

И вдруг он неожиданно для себя ласково поглядел на дверь спальни:

— Как она там?

Лучисто улыбнувшись, его собеседница ответила:

— Спит. Так крепко заснула — из пушки не разбудишь! — И, качнув головой, она издала какой-то радостный звук через сложенные в трубочку губы.

— Это хорошо, что крепко заснула. Очень хорошо! — подхватил Глава, стараясь еще больше расположить молодую женщину к себе. — Расскажи-ка, что тут у тебя вышло с этими старушками…

Она улыбнулась и, словно принимая правила игры, известной только им двоим, доверительным тоном пожаловалась:

— Хотели отобрать у меня дочку!

— Да неужели?! — словно впервые узнав об этом, удивился Глава, и это удивление у него получилось почти искренним. И, выражая крайнее негодование по такому возмутительному поводу, он разразился гневной тирадой — Отобрать у матери ребенка? Ишь чего захотели! Вот еще выдумали чего! Ну, это бабушка надвое сказала! Это у них не получится! Я этого не позволю! Какая дикость! Что они, из ума выжили?

Глава возбужденно ходил по комнате, вовсю возмущался «их» намерением, а она глядела на него с восхищением, как на сказочного героя, защитника слабых и обиженных, который явился сюда внезапно, по волшебному мановению, и по-детски радовалась поношению своих обидчиков.

Исчерпав запас слов, выражающих «крайнее возмущение», он, потрогав карман, где лежало Постановление о лишении родительских прав, спросил:

— Ну, а ты что им на это ответила?

Мать сразу нахмурилась и сердито стала рассказывать:

— Я им устроила такое! Будут знать! Все их лекарства и аппаратуру выбросила. А этим наглым старухам начистила рожи! Придумали: «Общество спасения ребенка»! А от кого спасать? От меня? Я сказала всем: если кто сюда войдет и хоть пальцем тронет ребенка, я убью всякого, а сама выброшусь из окна вместе с дочерью! Старые кочерыжки! — Она, скорчив гримасу, высунув язык, притворно хромая, прошлась по комнате, карикатурно изображая своих обидчиц.

Глава как-то неловко рассмеялся на ее злую шутку и, продолжая ей подыгрывать, в притворном восхищении, нараспев сказал:

— Видел я, как ты их здорово разделала! Прямо разрисовала под орех! Фонари у них — во какие! — И, прикладывая кулаки к глазам, он показал ей, какие у них фонари.

Оба от души захохотали. На них вдруг напал приступ бесшабашного веселья. Они корчили рожи, фыркали, гримасничали и дурачились, как дети, на равных. И в этой внезапно возникшей игре, в атмосфере равенства и доверия, когда общение между людьми становится праздником доброго человеческого духа, когда в намерениях и мыслях царят добро и любовь, Глава совсем забылся. Его сознание и чувства совершенно освободились от груза забот, стали легкими и чистыми, словно вернулись в мир далекого младенчества.

Но это благотворное состояние было недолгим. Задремавшая в подсознании мысль вновь ожила и вернула Главу в тяжкую реальность. Сердце его заныло в тревожном предчувствии. В воображении встала жуткая картина расправы над неопытной в делах общения молодой женщиной, чья юная душа так неразумно вознеслась в гордом величии материнского инстинкта над обезумевшей от страха толпой. Он понял отчетливо, что его карающая миссия неуместна, что она рождена недоразумением, что в решении конфликта есть только один путь — поиск примирения.

«Надо попытаться убедить ее в необходимости мира с обществом, даже если оно ей ненавистно. Но как? Она считает себя правой в споре. В этом — заблуждение. В этом — корень конфликта… Я должен развеять ее заблуждение!..»

И он начал осторожно, как бы издалека:

— Это хорошо, что ты не даешь себя в обиду… Но вот камеры у телевизионщиков зря разбила. Хорошая была техника! Жаль!

— Когда наводят на дочь камеры, она пугается, — объяснила она, запросто опрокинув его маневр.

— Почему пугается? Ведь они вели свои передачи скрытой камерой, — возразил Глава, выискав брешь в ее логике.

Но она снова нашлась:

— Камеры излучают волны, а она их, видимо, чувствует, — и, не дав ему возразить, прибавила новый довод: — Да и мне самой не очень-то приятно сознавать, что за тобой следит скрытая камера. Никогда не знаешь: идет или не идет передача. Ведь меня могут показать на экране бог знает в каком виде.

Она усмехнулась с лукавинкой в глазах и, слегка смутившись, быстро застегнула на халате верхнюю пуговицу.

— Жаль, что ты все понимаешь по-своему, — сокрушенно проговорил Глава, потерпев поражение и в этой попытке. Но, не смирившись с провалом, он продолжал наступать.

— Народу необходимо видеть твою дочь каждый день хотя бы на экране. Она для нас всех — Великая Надежда! Великая Вера и Жизнь! А ты этого не хочешь понять. Не желаешь!..

Увидев на глазах ее проступившие слезы, он принял их за знак раскаяния и предложил:

— Давай мы покажем дочурку на уличный экран? Ну не сегодня, так завтра, послезавтра! Разок в неделю будем показывать! А то ведь слухи разные ходят… — И Глава, совсем повеселев, заглянул в глаза молодой матери.

Но она сухо отрезала:

— Нет! Я этого не позволю! — И со злостью объяснила: — Слухи распространяют журналисты да старухи из дурацкого «общества». Старухам надо оставить дочь совсем без родителей. Они уже оставили девочку без отца. — «Присутствие в спальне мужчины угрожает здоровью девочки…» А он ей — отец родной! Об этом они подумали? Ну не идиоты ли, скажите? Теперь они хотят лишить ребенка и матери. У них на это глупости хватит! Но не бывать по-ихнему!

После такого категорического заявления Глава увидел, что исчезла и малейшая тень надежды на примирение. Сухо, с обидой он возразил:

— Их действия ты воспринимаешь через свое заблуждение. Всех считаешь врагами, а они заботятся о твоем ребенке…

Она перебила его:

— Раззаботились! Так заботились, что и про меня забыли! Что я ребенку — мать. Что я одна. Совсем одна! — Она всхлипнула.

— Почему одна? А няни? А сиделки? А врачи?

Она как-то странно взглянула на него, снисходительно усмехнувшись, и, кокетливо подняв бровь, с сердцем бросила:

— Да заберите вы их всех от меня с ихними лекарствами, припарками, заботами, а нам верните его! — И она с вызовом, в котором была и мольба, глянула ему в глаза, присев на корточки.

Глава вдруг понял все и, не сдержавшись, рассмеялся.

— Слушай, — смеясь, заговорил он. — Я сегодня же поставлю в Сенате вопрос о возвращении в семью твоего мужа!

— Тогда бегите скорее в Сенат! — Она поцеловала его в лоб.

А он, сообразив, что появился хороший повод для борьбы с ее упрямством, стал клонить разговор к примирению: — Конечно, надо сначала получить разрешение врачей, но я тебе помогу. Ты только обратись к ним с просьбой, а Сенат тебя поддержит.

Она молчала, словно соображая.

А он продолжал гнуть свою линию:

— Еще надо согласие общества, но это совсем дело пустяшное. Ты только скажи им: я согласна с вами помириться! Вот и все! Видишь, как просто? Пойдем вместе и попросим их? — И, улыбаясь от сознания, что конфликт улажен, он протянул ей руку, приглашая пойти в приемную на перемирие.

Но она стояла в нерешительности, о чем-то раздумывая и не подавая ему руки. Потом, покачав головой, резко отвернулась, видимо, разгадав его тактику.

У Главы сразу же исчезла с лица радость. В беспомощном отчаянии упала протянутая рука. Он резко сказал:

— Значит, ты не хочешь, чтобы к тебе вернулся муж, а к дочери — отец…

Она быстро повернулась к нему. Глаза ее расширились от удивления.

— Я?! Я не хочу, чтобы к нам вернулся отец? Да вы серьезно это говорите?

— Конечно! — подтвердил он. — Свое упрямство ты ценишь превыше всего!

— А вы докажите! — защитилась она.

— Я докажу! Ты упряма, как ослица! Я докажу тебе это!

И он, загибая пальцы, стал бросать ей свои доказательства, а она парировала их, словно выпады шпаги.

— Отказалась от услуг нянь — это раз!

— Девочка чувствует чужие руки и капризничает! А ночью они храпят!

— У тебя нарушен сон, а ты не хочешь принимать лекарства — это два!

— Я уже говорила, что лекарство может вредно повлиять на состав молока!

— Девочке необходим медицинский надзор, а ты не позволяешь врачам следить за ее здоровьем. Кризис может повториться. Это три!

— Они замучили своим надзором и меня, и ее. Когда надо будет, я их позову!

— Когда надо! Это могут определить только врачи, а не ты. Они опытные специалисты, а ты — невежда! — взорвался он, теряя дух дуэли.

— Опытные? — она оттопырила губу. — А чего ж они постоянно спорят меж собой, не могут решить, какое лекарство ей лучше подходит? Ничего они не знают, эти специалисты. Только напускают на себя важный вид!

Перепалка могла бы продолжаться. Но Глава до того, как его выбрали в Сенат, сам был медиком, и от ее уничижительных слов о врачах встревожилось профессиональное его самолюбие. Он грубо отчитал ее:

— Ты не имеешь права так судить о врачах! Ты еще до этого не доросла! Они ученые! Они заботятся о здоровье твоей дочери! А ты, по глупости своей, не можешь этого понять!

Упоминание об ученых вызвало в ней какой-то неожиданный стихийный всплеск эмоций. Лицо покрылось пятнами, в глазах вспыхнул злобный огонь.

— Вы сказали: «Ученые»? Ах, эти ученые! Ах, как они теперь заботятся о нас! Что ж эти «ученые» раньше-то не подумали? Устроили ад на Земле, а теперь решили, видите ли, проявить заботу! Какие они добренькие, эти ученые!

Глава был поражен не столько злобной тирадой против ученых, сколько осведомленностью молодой женщины. «Откуда она знает? Ведь об этом запрещено рассказывать! Есть специальный закон, вынесенный Сенатом!.. Значит, кто-то нарушил его. Кто-то рассказал ей. Но кто? Зачем? Это же величайшая подлость!»

— Вечно ты путаешь! Ведь не ученые же отдавали приказ! — в полемическом угаре возразил он, однако, тут же спохватился и резко оборвал разговор. — И… не надо об этом!.. Сейчас не надо об этом!

— Ага, вы скрываете от меня! А я все знаю! — с вызовом и обидой проговорила она. — Только мне непонятно: почему я об этом не должна знать?

— Тебе… беречь свое здоровье и здоровье девочки — вот что тебе следует знать! — ответил Глава, пытаясь уйти от начатого разговора, но она крепко вцепилась в запретную тему и вызывающе заявила:

— Я все давно знаю!

— О чем?

— Да о чем вы все так дружно умалчиваете. О том, что произошло на нашей планете и кто в этом виноват. Молчите потому, что совестно в этом признаться! Противно смотреть, как взрослые играют в обман! Кого вы обманываете? Ведь нас, молодых, как говорят, осталось всего человек десять.

Она упрямо, с дерзким вызовом глядела на него, не давая уйти от разговора. И тогда он сказал с откровенной прямотой:

— Да, мы молчим потому, что страшно говорить об этом. Тяжело даже вспомнить! Мы дали себе зарок: молчать! А когда у тебя родилась дочь, Сенат наложил запрет на подобные разговоры!

— Но это называется — скрывать правду! — возразила она и с осуждением добавила: — Хотите закопать правду от потомков — не выйдет! Может, их и не будет, потомков-то, а вы так стараетесь! — Она горько усмехнулась, потом взяла его под руку, подвела к окну и, приоткрыв штору и указав на толпу, попросила: — Прикажите, пожалуйста, этим олухам: пусть не торчат под нашими окнами дни и ночи. Устроили засаду! — И с ехидством: — Передайте им: я не буду рассказывать своей дочери про ваш великий грех, пусть не беспокоятся и спокойненько расходятся по домам.

Глава тяжело вздохнул.

— Если бы у них дома было хотя бы по одному ребенку, разве они торчали бы здесь!

Услышав это, она резонно возразила:

— Разве я виновата, что у них нет детей?

Главу до душевной боли укололи ее слова. Покачав укоризненно головой, он только и смог ответить ей на это:

— Как же ты несправедлива к нам! Пойми: чтобы жить, нам необходимо видеть твоего ребенка каждый день. Слышать его голос. Наблюдать, как он растет. Как он смотрит на мир. На нас.

— Ребенок мой! — с вызывающей гордостью заявила она. — Я его родила!

— Но он единственный на всей планете. На всей нашей Земле! Другого нет. Он не только твой, он — ребенок всего общества! Общества несчастных людей! — Он указал ей на стоявшую внизу толпу, молчаливую и неподвижную.

Она равнодушно взглянула в окно и ничего не ответила. А Глава продолжал:

— Пойми великую истину живущего в этом мире. Мы все смертны от рождения — я, ты, они. Люди рождаются и умирают. Так было всегда: рождение и смерть, смерть и рождение. Эти две великие силы природы, обновляющие жизнь, прошли через сотни поколений человечества. И можно было смириться с неизбежностью смерти своей, твоих родных, близких… Но теперь, когда нет рождения, сознавать, что умирает целое человечество — это невыносимо! Это жутко невыносимо…

Она слушала, не перебивая, закрыв глаза. Когда он умолк, она еще долго была неподвижной, словно ушла в свои далекие думы. Потом вдруг заговорила быстро, с волнением, словно защищаясь от наваждения:

— Нет, нет, это все не то! Разве я виновата в этой жуткой истории? Или мой муж? Или моя дочь? Зачем они разъединяют нас? Хотят разрушить всю нашу семью? Что им надо от нас? Что!? — И, рубанув ладонью в сторону толпы, словно этим жестом она хотела отсечь невидимый трос, связывающий ее семью с несчастьем общества, сказала, и защищаясь, и обвиняя: — Они сами во всем виноваты. Пускай и мучаются теперь. А нас пусть оставят в покое. Да, пусть оставят в покое нашу семью!

«Удивительно! — подумал Глава. — В ней заговорил инстинкт сохранения семьи. Может, Сенат допустил ошибку, удалив из семьи ее мужа на время болезни ребенка? Пострадала семья. А общество? Оно требует оградить семью от людей, от общества. Но это невозможно! Что же делать? Да поможет мне Разум и Любовь!»

— Ты говоришь: оставьте в покое семью! Семье мешает общество. А ведь семья — частица общества! Как колосок в хлебном поле. Как капля в океане. Один колосок без поля погибнет. Капля без океана высохнет. Ты — дочь общества. Разве можно тебе отделиться, уйти от него? Как же ты, дочь человеческого общества, можешь спокойно смотреть на страдания людей да еще и попрекать их в том, что они несчастны? Ты попристальнее погляди на них и поразмысли над тем, что я тебе сказал.

Он вещал, как пророк, как судья, как посредник, старательно вкладывая в смысл слов всю силу убеждений.

Она отошла от окна, села на диван и недовольно проворчала:

— Сами любуйтесь своим обществом. Я им налюбовалась — вот так! Эту толпу сумасшедших очень удобно разглядывать отсюда. И размышлять о той жизни, которую они уничтожили…

Он стоял у окна и глядел на мертвые деревья, которые когда-то были садом. Сейчас их обуглившиеся стволы и сучья с облезлой корой напоминали заколдованных чудовищ из страшной сказки, воздевших к нему в застывшем стоне свои многочисленные руки-ветви, словно молили небо о пощаде.

Стояла середина мая. Когда-то здесь в это время деревья распускали листву. Она была зеленая, нежная, как пух, и радовала глаз приходом весеннего возрождения природы. В зеленой густоте крон копошились, пели, щебетали, устраивая гнезда, птицы. Их было много тогда, разных птиц, и в воздухе непрерывно звучали их восторженные крики. Особенно шумными были воробьи, эти вечные спутники человеческого общежития.

А в первые летние дни, когда природа поднималась новой волной жизни и начиналось ее бурное цветение, воздух наполнялся чудным ароматом. Пчелы, шмели, целые рои других насекомых лакомились нектаром цветов и неустанно трудились, заготавливая дары лета на зиму.

Сейчас не было цветения, не было ароматов; в воздухе, нависнув, застыл ядовитый смог — смешение трупного зловония с резким запахом электрического разряда и нефтяной гари.

Без зеленой листвы, без травяного покрова сад выглядел усохшим безобразным трупом.

Птицы? Если бы уцелели хоть воробьи! Неужели больше никогда не придется услышать веселого птичьего гама, который совсем недавно радовал слух и взор человека, дополняя другие радости жизни.

Глава представил себе, как после смертоносного удара посыпались с неба на землю мертвые птицы. Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды мертвых птиц: соловьи, сойки, зяблики, клесты, воробьи, голуби, чайки, журавли, гуси и другие представители великого семейства пернатых.

Глубокий вздох матери вывел его из тяжких размышлений и вернул в реальный мир: тут все еще жила вражда и смертельная опасность.

Глава подошел к молодой матери и погладил ее по голове. Она, отвечая на жест доброты, улыбнулась ему нежно, ласково. И он увидел, как мгновенно стали прекрасными ее глаза. Звонко-синие, с бирюзовым оттенком, они словно отразили полуденный свет солнечного луча, играющего бликами на листьях в лесу или бриллиантовой россыпью на морской волне…

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — в порыве нахлынувшего доброго чувства предложил он ей. — Интересную сказку…

— Сказку? Это — где добро побеждает зло? — спросила она.

— Да, да! — с тем же чувством подтвердил он.

Она поморщилась:

— Не хочу! Сказка — это обман. Добро никогда не побеждает зла. Все это выдумали люди себе в утешение.

Глава растерялся от столь категорического уничтожения сказки. Но он хотел разубедить молодую женщину в ее нигилизме.

— Ну хорошо. Не хочешь сказки — не надо. Тогда я расскажу быль. Невыдуманную… Про то, как когда-то в лесах жили птицы, звери, цветы…

Она перебила его и с лукавой хитринкой в глазах предложила:

— Давайте лучше я расскажу вам эту быль!

— Хорошо, рассказывай, — согласился Глава и замолчал с настороженным беспокойством на душе.

Мечтательно закрывая глаза, она стала увлеченно рассказывать:

— Значит — лес! Нет, сначала перед лесом — поле! Колосистое… — на нем колоски растут. Много-много колосков! Сорвешь один колосок, разотрешь его в ладошке, а там — зернышки вкусные! А еще на этом поле росли васильки. Это такие цветы. Они синие-пресиние, как кусочки неба. Букет васильков мы нарвем потом, когда пойдем домой. А сейчас мы входим в лес. Пахнет елками, соснами, грибами. Кукушка: «ку-ку! ку-ку!». Дятел: «тук-тук-тук!». А птицы поют: «вью-вью-вью! чиу-чиу-чиу! фьи-фьи-фьи!» На полянке — ягодки красные. Тихо: возле пенька зайчик сидит. И ежик бежит к ежатам…

У Главы заколыхалось в груди. Чтобы не выдать подступивших слез, он, отвернувшись, давил на глаза кулаками. А она его спросила:

— Вы меня не слушаете? Вам не нравится моя быль?

Он не смог ей ответить, потому что горло и грудь были словно чем-то заперты. Помолчав, она с сожалением сказала:

— Теперь в этом лесу ничего нет. Нет птиц, цветов нет, ягод, зайчика, ежика. И комаров тоже нет… Я бы их теперь не стала бить.

— Откуда ты все это знаешь? — еле-еле справляясь со своими чувствами, спросил он.

— А я эту быль видела сама, когда мы с отцом ходили в лес. Я ее запомнила и часто вспоминаю!

Она вдруг замолчала и задумалась. Глаза сделались грустными. Желая утешить ее, он с бравадой, полной оптимизма, возвестил:

— Ничего! Скоро ученые обязательно восстановят все леса. И там будут опять бегать зайцы, ежики, летать комары! Ученые все могут! Им ничего не стоит восстановить все это!

Она соскочила с дивана и с раздражением, непонятным для него, прокричала с надрывом:

— Не говорите мне про этих ученых! Не надо! Не надо, слышите!?

В недоумении взглянув на нее, он постарался переменить тему:

— Хорошо, не будем про ученых. Расскажи-ка тогда мне о своем отце?

Она сразу подобрела, повеселела и стала рассказывать:

— Отец, ой, как он любил меня! Он покупал мне игрушки, книги и конфеты. Помню, как он катал меня на спине по комнате и кричал: «И-го-го! Я — лошадка!» А мама падала от смеха на диван. — Свой рассказ об отце она закончила на печальной ноте: — Он не хотел, чтобы люди воевали, убивали друг друга, и его за это посадили в тюрьму. Мама плакала… и я — тоже…

Стараясь отвлечь ее от неприятных дум, он спросил:

— Скажи: а мать свою ты тоже помнишь?

При упоминании о матери она так радостно улыбнулась, в ее глазах вспыхнул такой радостный огонек, что можно было подумать, будто она в самом деле увидела вдруг появившуюся в комнате маму.

— Мама! — воскликнула по-детски она. — Мама всегда улыбалась, когда смотрела на меня. Я это помню. Еще она пела мне веселые смешные песенки. На новогодней елке моя мама была Снегурочкой, я ее тогда сразу узнала! — Она мечтательно умолкла, потом помрачнела: — Еще я помню ее мертвой… Мы сидели дома вдвоем. Она читала мне книжку. Вдруг на улице раздался сильный удар и страшный свист. Дом тряхнуло. Завыли сирены. Мать выбежала на балкон. Потом вернулась, завязала мне рот мокрым платком, закрыла окна и двери и упала на пол. Как сейчас вижу ее лицо в тот момент: страшное, чужое, искаженное. Наверное, она глотнула этого «бинара» или получила большую дозу облучения. Лежит на полу: неподвижная, руки скрючены, глаза навыкате. Я испугалась, закричала: «Мама, мамочка, вставай!» Стала тормошить ее, тянуть за руку. Потом сама потеряла сознание. Очнулась в спецгоспитале каком-то. Находился он где-то в пещере. Стены и потолок — каменные, сырые. Все ходят в противогазах. А со всех сторон — стоны, крики, бред, страдания. Потом — бункер. Стены там были белые. И опять — противогазы, маски, комбинезоны и эти, новые, очищающие воздух респираторы. И везде — умирающие и мертвые, мертвые и умирающие. Жуть! Да вы сами знаете, что это такое, сами насмотрелись. Да? — Она поглядела на него так, словно хотела убедиться, что перед ней — не призрак, а живой человек.

Он кивнул ей, а она продолжала рассказывать:

— Потом — уколы, переливания, процедуры, мази, маски — и все это много лет. Мне до сих пор снятся горы трупов. Я думала, что в душе моей навсегда останется ужас смерти. Но, когда родилась она, стало легче. Я стала забывать. С ней такая радость! С ней хочется жить. Жить, жить, жить! А они, — женщина показала на окно, — отравили мою радость! Они все разрушили! Полуидиоты несчастные! — Она закрыла лицо руками…

И тут заговорил он. Он говорил о том же самом, но по-своему. По его выходило, что катастрофа обрушилась не на один город, а на всю планету сразу. Произошло это вероломно. Правда, о возможности удара говорили много и постоянно. Некоторые умы даже подсчитали ущерб материальный, масштаб разрушений и количество жертв от любой возможной войны: атомной, газовой, нейтронной. А умы деловые попутно с убытком вывели финансовую выгоду и некий моральный выигрыш от предстоящей массовой бойни; о ней вещали на все лады политики и военные. Но она все же стала внезапной, была необъявленной, и в том — ее вероломность.

Как предположили позднее научные эксперты, вначале был произведен лучевой удар из новейшего оружия. Он и стал детонатором в цепи трагических последствий, прокатившихся по планете. От удара стали взрываться склады ядерных и нейтронных зарядов, которых к тому времени было великое множество. На всех континентах прогремели неслыханные грозы, пронеслись радиоактивные смерчи, сея смерть, заражая землю, воду, воздух.

За короткий срок было умерщвлено и отравлено почти все живое на суше, в морях и океанах. Цветущая планета представила собой страшную картину: всюду непрерывно грохотали взрывы, пылали леса, горели хранилища нефтепродуктов, склады каменного угля, торфа. Из разрушенных плотин водохранилищ неслись, бурля, потоки закипевшей воды. Ядовитая гарь, дым и едкая пыль носились над Землей, смешиваясь с запахом горелого мяса. Рушились горные обвалы, начались землетрясения. Крики, стоны, вопли умиравших людей и животных покрывал жуткий вой сирен и гудков…

Из девяти миллиардов людей, составляющих когда-то великое Человечество, чудом уцелело несколько сотен человек. Остальные погибли смертью, недостойной для разумного существа, способом массового самоубийства, которое подготавливалось методично, неотвратимо, на самом высоком научном уровне…

Она слушала его ужасное повествование, широко раскрыв глаза. А он в нарушение запрета, будто стремясь опровергнуть ее упрек в том, что хочет скрыть правду от потомков, выложил ей все, что было ему известно о страшном апокалипсисе. Он подавал ей самые жуткие факты без всяких страстей и эмоций, как эксперт, а она ловила каждое слово как откровение пророка.

Когда он закончил свой рассказ, то сам ужаснулся. И в его воспаленном сознании встали опять проклятые вопросы, которые частенько мучили его до бессонницы:

«Почему же те, кто стоял тогда у руля судеб мира, не нашли разумных путей разрядки, а поплыли дорогой конфронтации?»

«Почему прошедшие мировые войны с их ужасными картинами не послужили человечеству уроком?»

«Почему ученые, вставшие в услужение молоту войны не поняли, что их плоды-изобретения приведут к общечеловеческой катастрофе?»

«Почему, несмотря на широкие протесты общественности, горы оружия на планете не уменьшались, а все росли и совершенствовались?»

Глава не заметил, что повторяет вслух эти вопросы. И еще увидел, как шевелятся ее губы, и понял, что она тоже ждет ответа на эти вопросы.

— Почему? — повторил он за нею и признался сам себе, что отвечать ему придется чистую правду.

Не такие ли, как он, политики утверждали тогда, что оружие необходимо иметь «для равновесия сил»? Как будто на весы судеб они клали безобидные гирьки или камешки, а не инструменты убийств. Эту чудовищную ложь им помогали утвердить в сознании людей мощные средства массовой информации с совершенной аппаратурой, с миллионной армией специалистов по обработке умов.

А военная промышленность тем временем производила на конвейерах заряды боеголовок мощностью в тысячи «хиросим», и об этом сообщали в печати и по радио так, словно это работала большая печь, выпекавшая огромные караваи хлеба, того хлеба, которого так недоставало тогда и взрослым, и детям — всему миру.

Он припомнил, как в то предгрозовое время киты и дельфины стаями выбрасывались на сушу. Видимо, их массовое самоубийство было признаком катастрофы или прямым знаком предупреждения. «Возможно, эти обладающие разумом животные чувствовали гибель нашего общего дома. У животных очень ведь сильно развито предчувствие гибели. Но злые силы победили разум, не вняли сигналам самой матери-природы — и катастрофа разразилась!»

Судьбе было угодно в числе немногих оставить в живых и его, теперешнего Главу Сената. Он не забыл, как потрясенные, полуобезумевшие от пережитого оставшиеся в живых собрались на «Острове жизни», как они назвали то место, где теперь жили. Все свои силы и сознание они сконцентрировали только на одном — выжить, выжить, выжить!!! Так уж устроена порода человеческая — выживать в любых условиях, во что бы то ни стало! И вообще, выживание — главный закон всего живого в природе.

Люди нашли средство защиты от радиации и ядов, способ очистки воды и пищи. Изготовили специальную одежду, позволяющую находиться в зараженной среде, построили жилища с кондиционерами и все то, что помогло им выжить и не погибнуть в ядовитой смердящей помойке.

Островитянам уже казалось, что жизнь восторжествовала! Но очень скоро они увидели и поняли: на острове царила Смерть, но не было Рождения. Были умирающие от болезней и старости, но не было новорожденных. А без детей нет эстафеты жизни, нет ее восстановления. И, осознав это, они поняли, что надеяться не на что.

Замолкли свадебные пиры. Не слышно было песен о любви. Ученые были бессильны. Что-то произошло в наследственном механизме людей. Взгляд людской напрасно ловил вокруг неторопливый ход детской коляски. Напрасно слух ловил крик ребенка. Жителей «Острова жизни» сопровождали только похоронные шествия да нарастающее безумие.

Страшен был вид бедствия. Но еще страшнее — мысль о вырождении. Она устрашающа, нестерпима для человеческого сознания. Мысль о том, что скоро не останется ни одного человека, а планета станет безжизненной пустыней, сковывала чувства смертельным ужасом. В сознании стояла страшная картина: необъятное пространство Вселенной — галактики, звезды, туманности, планеты — но нет, не слышно во всем этом мире ни единого живого голоса. Только безмолвие, только пустота! Было отчего сойти с ума!

И вот объятую страхом и отчаянием общину людей воскресила радостная весть — у молодой пары родилась девочка. Ребенок был нормальным, здоровым!

Выдавая всю эту информацию, Глава Сената старался быть спокойным, но это ему не удавалось. И теперь он замолчал, чтобы перевести дух, унять всколыхнувшееся волнение. А в глазах его слушательницы выразилась целая гамма противоречивых чувств…

Главе вспомнилось, как вместе с опьяневшей от радости толпой бродил он в день радостного известия по улице, наслаждаясь песнями и плясками. Он, как и все, каждый день бегал ко Дворцу ребенка поглазеть, как по прозрачному герметизированному коридору прогуливается супружеская чета с наследницей Человечества. Пресса ежедневно выпускала бюллетень самочувствия девочки. Телевидение вело свои передачи на большой уличный экран прямо из детской. Радио передавало в записи лепет, плач, крик ребенка. Это была чудеснейшая музыка!

Над входом в детскую повесили портрет девочки. Его написал недавно умерший художник. Портрет этот был сразу же признан величайшим шедевром изобразительного искусства всех времен. Художник изобразил девочку на цветущем лугу. Рядом с ней щипал яркозеленую травку козленок. С высоты чистого неба ярко светило солнце, щедро заливая землю оранжевым потоком лучей. Во всей этой идиллии звучала небывалая светлая мечта. Репродукции с «Надежды» (так называли картину) красовались в каждом доме.

Всем тогда казалось: страшная воля рока отступила!

Но ребенок заболел тяжелым и непонятным недугом. Для лечения девочки был срочно создан институт с лучшими специалистами. Все подходы ко Дворцу ребенка и площадь перед ним были выстланы поглощающими звуки материалами. Возле Дворца запрещалось всякое движение. В каждом сердце жил страх и опасение за жизнь ребенка. И ручейки беды, идущие от сердец, слились в одно большое горе. Страх сковал опять чувства и сознание островитян…

Кто-то пустил слух, что причиной болезни девочки явилась сцена ревности молодого супруга, который заподозрил в чем-то жену. Девочка будто бы, пережив эту сцену, отреагировала болезнью. Слух был нелепым, но в него поверили, и он сразу взбудоражил все общество. В порыве ненависти толпа пыталась расправиться с молодым супругом и отцом.

Сенат был вынужден удалить из семьи мужчину.

А несколько дней назад кто-то нашел причину нездоровья маленькой Нади в неопытности молодой матери, в ее неправильном уходе за ребенком. Это вызвало новую волну страстей.

Кульминацией событий стал инцидент, который чуть не закончился трагически. Активистки из созданного «Общества спасения ребенка», подстрекаемые толпой, попытались отобрать у матери ее дочку силой. Вот почему собравшийся по тревоге на экстренное совещание Сенат принял свое Постановление, которое лежало теперь в кармане Главы и ждало воплощения в действие.

Она сидела молча, уперев подбородок в ладони. Ее лицо было мрачно. Было видно, что молодая женщина потрясена рассказом убеленного сединами человека.

— Ты видишь, я от тебя ничего не скрыл. Ты можешь из этого сделать выводы… Прислушайся к доброму совету: пойди и поговори с народом! К чему эта вражда? Она же привела нас уже один раз к катастрофе. Теперь может привести еще к одной трагедии. Ну иди же, иди! — он дружески подтолкнул ее в спину.

— А почему я должна идти первой? Разве я начала эту вражду? Они начали, пусть и мирятся первыми…

Глава только всплеснул руками.

— Боже мой! Допустим: ты права! Но кому от этого легче? Ты моложе их. Сделай этот шаг первая. Попроси у них прощения… Чего тебе стоит?

— Что?! Я должна просить у них прощения, потому что я моложе? Да никогда!

— Ну, будь ты мудрее! — взмолился он. — Посмотри, что творится! Нервы у всех напряжены. Если начнется безумие толпы, — а ты знаешь, что это такое, — я ничем не смогу тебе помочь… Не играй с безумием!

— Я и сама вижу, что они без ума, — съязвила она, упорствуя. — И поэтому не собираюсь просить у них милости.

— Ты бездушна и жестока! — рассердился он.

— Это они бездушны! — выкрикнула она. Потом пояснила: — А что: разве не жестоко отбирать у матери ребенка? Вы тоже хороши! Сознайтесь честно: пришли сюда, чтобы отобрать у меня девочку? Я все слышала, что вы там с ними говорили! — И бросила ему хлестко: — Сенат на поводу у сплетниц!

— Сенат вынужден пойти на такой шаг! — защитился он.

Она помолчала. Потом высказалась:

— Теперь я верю той сказочке про злых и коварных людей!

— Какой еще сказочке? — удивленно спросил Глава.

— О Христе! Слышали про такого? Он хотел спасти людей он зла и пороков, а они убили его и распяли на кресте. Они готовы убить кого угодно, даже детей. Мне все рассказали, как там было у вас раньше: подлость, предательство, террор, убийства и всякая гнусность! — она выпалила сие обвинение с торжествующим злорадством.

— Кто тебе наплел эту чушь? Скажи?

А она злорадствовала еще больше:

— Ага, заело? Боитесь правды? Вы надеялись: я ничего не узнаю? А я узнала! Люди по тупости своей, от злости погубили планету. «Войны и производство оружия — двигатели прогресса!» Ну не тупость ли?! Люди! Звери никогда не делали оружия!

— Да что ты болтаешь? Кто научил тебя этой глупости?

— Неважно кто. Важно, что это правда! А вы все правды боитесь! — парировала она. — Почему они злы на меня? Да потому что они лопаются от зависти: я родила ребенка, а не они! Они старые, а я молодая!

— Замолчи! — прикрикнул он, пытаясь остановить ее злоречие.

Но она не унималась, словно бес крутил ей язык.

— Я ужасаюсь от одной мысли: нам с дочерью еще долго придется жить среди этого выжившего из ума сброда. — Она с ненавистью глянула на окно.

Ему стало душно. Сердце заколотилось учащенно. В голову ударил угар обиды. Он понимал, что ее уста несут злые наветы какого-то злобствующего мизантропа, что ее молодая душа ожесточилась так против людей не по собственному разумению, что она кем-то направлена, что надо ее разубедить, повернуть ее сознание на чувства и мысли добрые, дружественные. Но мысль его, всегда действенная в самых сложных ситуациях, почему-то стала сейчас бессильной, а слово неповоротливым, как валун. О, как спасовала, — опять! — его воля перед молодой душой! И у него нет сил, чтобы развеять ее заблуждение! Он только и мог тихо сказать:

— Это выжившее из ума общество, как ты сказала, было… называлось… человечество. — И умолк, не в силах больше говорить.

Она язвительно фыркнула.

— Человечество? Это представители которого произошли от обезьян? — И, скорчив наибезобразнейшую гримасу, она встала на четвереньки, подпрыгивая, издевательски пропела:

— Я — обезьяна! Я — обезьяна, человеческая дочь!..

Это была не игра. Это была ненависть.

Главу больно в самое сердце уколола ее выходка, ее презрительный шарж на человека. И, чеканя каждое слово, он гордо произнес:

— Да! Эти люди — Великое Человечество!

Она издевательски рассмеялась:

— Ах, простите! Я совсем забыла, что эти тупые, агрессивные обезьяны…

Она не договорила. Увидев, как изменилось его лицо, — видимо, оно сделалось страшным, — женщина, оправдываясь, с испугом пролепетала:

— Разве я не права? Ведь они погубили планету? Они хотят отобрать у меня дочку. Они — агрессоры. Они безумные и…

Мизантропическая тирада этой, по сути дела, девчонки только добавила масла в огонь. В старце вспыхнул жарким угаром гнев. Он заглушил в нем здравый смысл, зажег мстительное чувство. Рука сама потянулась к карману за карающей грамотой.

— Я тебя сейчас проучу! Грубая, невежественная девчонка! Какое ты имеешь право так говорить?.. Да ты знаешь, что такое Человечество?

— А вы расскажите! — еще в запальчивости, но уже смягчаясь, сказала она.

Он встал величественный, словно оратор перед многочисленной аудиторией, и заговорил убежденно, как резцом из камня высекая слова:

— Запомни навсегда: Великое Человечество — это Моцарт, Бах, Чайковский! Это Толстой, Пушкин, Стендаль, Петрарка! Это Тициан, Рембрандт, Пикассо! Это Шаляпин, Карузо, Курчи! Это Коперник, Ньютон, Эйнштейн! Это Платон, Гегель, Маркс! Это Гагарин, Королев, Циолковский! Это… — он задохнулся от захлестнувших его эмоций, от пафоса речи. Откашлявшись, он продолжил: — А ты, глупая, не знаешь этих имен и их творений! Это были великие люди!

— Люди… — разочарованно протянула она, словно не для нее была выстроена его величественная речь о великих сынах Человечества, в которой было столько искреннего восхищения.

Она, решив не поддаваться ему, воодушевляясь злобным чувством противоречия, стала с ожесточением бросать ему в лицо самые мерзкие сентенции о людях. Она противопоставила Гению — бездарность, Любви — ненависть, Верности — предательство. Эти мерзкие антиподы всего светлого полыхали в ее глазах темным сатанинским огнем. Слова уподоблялись отравленным стрелам, которые ранили не тело, а дух… И она тоже называла имена, другие имена, давно проклятые самой историей.

Придавленный сим злобствующим взрывом, он только беспомощно взглядывал на нее, не пытаясь возразить, остановить этот бешеный поток слов. Его поразили даже не сами слова, а их отвратительный для уст молодой матери смысл. В них было что-то убивающее. Оно росло, душило, разъединяло, уничтожало…

«Зло!!!!» — понял он.

Да, это было Зло. Безжалостное. Отвратительное. Огромное. Живучее. Оно выжило даже в великой катастрофе и явилось снова, чтобы, торжествуя и насмехаясь, помешать примирению между единственной матерью на планете и, может быть, последним обществом людей, поставленном на краю гибели самим же Злом.

«А что я делаю сейчас? Что принес я сюда, к колыбели, возможно, последнего ребенка Земли? Постановление… Бумажку, продиктованную все тем же Злом!..»

И, подумав это, он ужаснулся собственному бессилию перед властью Зла. Зло и здесь восторжествовало. Дай ему волю — и на Земле никогда больше не появится ни ростка Жизни! На ней будут только Зло и Смерть. Зло и Смерть в обнимку!..

— Ты не пойдешь к ним мириться? — В голосе было столько горечи и отчаяния, что их хватило бы с лихвой на всех живых. Однако и это ее не тронуло.

— Нет! — прозвучало в ответ, как крушение последней надежды.

И он почувствовал, как по его щекам потекли горячие ручейки. И уже не в силах сдерживаться, беспомощно взмахнув руками, старик безвольно уронил седую голову в лодку своих ладоней и зарыдал горько, безутешно, как плачут больно и несправедливо обиженные дети.

Увидев, как плачет гордый, почтенный Глава Сената, не понимая причины слез, она растерялась, рванулась к нему, осторожно трогая его за плечо, стала спрашивать:

— Что с вами? Простите меня. Пожалуйста! Я больше не буду. Я не подумала, что вам станет… Простите! Я — по глупости…

Она лепетала растерянно, а сама по-детски оттаскивала руки Главы от его лица, пытаясь заглянуть в глаза, чтобы увидеть в них прощение.

Глава поднял лицо и, посмотрев на молодую мать, невольно и вымученно улыбнулся. Жалость и сострадание ее юной души подействовали, как бальзам.

— Вы больше не будете плакать? — поцеловав его в мокрую щеку, заискивающе спросила она, шепча ему прямо в ухо.

— Не буду, — ответил он, вытирая кулаком слезы.

— Вот и хорошо! Вот и умненький! — по-детски защебетала она, сочувственно взглядывая на него. — Вы хороший. Мне вас жаль. Не плачьте.

«Она сама нуждается в сочувствии и жалости, а я требую, кричу да еще обижаюсь при этом. Неужели непонятно, что к миру ведут только добрые чувства и добрый ум?»

— Наверно, было неприятно видеть, как распустил нюни старик? — спросил он, усмехнувшись.

Она призналась:

— Когда вы заплакали, я не знала, куда деться от жалости. А потом, когда у вас лицо сделалось страшное-страшное, испугалась, что сейчас вы умрете…

Он устыдился:

— Не обращай внимания на мои слезы. Это от старости… нервы пошаливают, — и, повеселев, спросил: — Значит, ты испугалась, что я умру? Тебе было жаль меня?

— А как же! Без вас мне с ними не справиться! — откровенно призналась она.

Он подивился столь резким переходам человеческого чувства и способности людской натуры сохранять вражду и неприязнь даже в самых драматических ситуациях.

— А зачем с ними «справляться»? Может, лучше помириться? Худой мир лучше доброй ссоры! — мудро возразил он.

Она упрямо помотала головой:

— Это вы им скажите!

— Почему только им, а не тебе? — отозвался он и попрекнул: — Ты тоже хороша: довела до слез старого человека…

Заметив на ее глазах блеснувшую слезинку, он торопливо протянул руку:

— Мир! Не будем больше ссориться!

Она пожала его шершавую ладонь, а он поцеловал ее в щеку.

«Мы правы, а не она!» «Я права, а не они!» Все почему-то хотят быть правыми, питая вражду, усыпляя совесть и разум. Кто прав, когда нет мира?

Глава Сената почувствовал головокружение и усталость, которые были следствием перенесенного стресса. Сев на диван, он откинулся на спинку, скрестив на груди руки. Усилием воли стал расслаблять в себе мышечное и нервное напряжение. Внутренним видением он прощупывал уголки своего организма, налаживая в нем нарушенное взаимодействие. Занятие это, однако, не отключило его от размышлений.

Он до сих пор не мог разобраться в перипетиях человеческой натуры, хотя и прожил долгую, полную сложностей и поворотов жизнь. И до сих пор он не понял главного парадокса жизни: почему страсти предпочтительнее разума?

«Почему зло сильнее добра, хотя на стороне добра — и сознание, и чувства? Неужели несправедливость дана человеку самой природой? Неужели человек никогда не познает себя и не научится управлять эмоциями?

А если человеческой цивилизации, как утверждают некоторые философы, давно уготована гибель, и спасти ее не удастся?

Вражда, ненависть, неприязнь! Может быть, это инструмент чьей-то злой воли, возможно, и высшей? Не с ее ли ведома меняются формации в ступенях цивилизации? Тогда есть ли смысл бороться за спасение отжившего или отживающего? Но ведь так можно докатиться до полной инертности!..

Вот у этой молодой матери почему-то нет желания пойти на примирение с обществом. А ведь она по социальным и биологическим законам — дочь этого общества. Непостижимо!

Или почему у общества не хватает разума и любви, чтобы преодолеть чувство вражды и неприязни и найти путь к сердцу дочери своей в такой трагический момент?

А в сказках почти всегда добро побеждает зло, и сказку создали люди. Значит ли это, что в мечтах и ожиданиях своих люди лучше, чем в реальной жизни?..»

Из размышлений его вывел вопрос:

— Вы согласны с мнением, что Джордж якобы сам виноват в своей смерти?

Смысл вопроса настолько был далек от значительности раздумий Главы, что тот не сразу сообразил, почему сейчас надо спрашивать о Джордже.

— Какой еще Джордж?

— Специалист по энергопитанию Дворца! Джордж! Который здесь следил за работой кондиционеров и всей осветительной и обогревательной системы. Да вы же знали его!

— Ах, вот оно что!.. Да знаешь ли ты, что именно с его изобретения и началась на Земле катастрофа!

От удивления она широко раскрыла глаза. Ее так ошарашило сообщение Главы, что она не нашлась, что сказать. А Глава Сената, по натуре человек совсем незлорадный, испытал вдруг приятнейшее ощущение в душе, словно он наступил на ненавистное семя зла и растер его в порошок…

Она заговорила робко, негромко:

— Он сам был, значит, ученым?.. Странно… Он же так ненавидел всех ученых… Да он называл их «продажными душами» и «гнусными рабами военно-промышленного комплекса»!..

— Джордж хорошо знал себя! — невольно вырвалось у Главы.

— Вот почему он так боялся людей!

— Именно: боялся! И как трус ненавидел их! — поправил ее мысль Глава.

— Да, он говорил: «Чувствовать себя счастливее можно только вдали от людей…»

— Он случайно не предлагал тебе бежать с ним?

— Да, — призналась она и с удивлением взглянула на Главу, словно тот читал ее мысли. — Он предлагал мне…

— Ах мерзавец! — выругался Глава. — Зачем же он предлагал тебе это?

— Чтобы мы были с ним счастливы. Он сильно полюбил меня. Он говорил: «Меня может спасти только ваша любовь…» Он называл меня на «Вы»… Он… он очень переживал, что не может быть моим мужем и отцом нашего ребенка…

— Так! — злорадствовал Глава. — Так что же делал и говорил дальше тебе этот горе-любовник?

— Он стоял на коленях и плакал.

— Где это было? — спросил Глава.

— Здесь, — ответила она.

Глава глянул на нее с подозрением, не веря.

— Да, здесь. Это было один раз. Он боялся сюда заходить. Он боялся всего и всех. Боялся скрытых телекамер. Боялся врачей, боялся вас.

— Значит, гнать отсюда врачей, бить камеры и прочее — это он тебя научил?

— Нет, нет, не подумайте, это я сама! Для меня дочь дороже всего на свете. Дороже всех, знайте! — И она с нежностью бросила взгляд на дверь спальни.

— Слава богу! — вырвалось у Главы.

— Но мне жаль Джорджа, — с печалью проговорила она. — Он был какой-то необыкновенный, не такой, как все. Он любил меня и хотел быть счастливым!

— Да? — Глава еще чувствовал себя в образе Победоносца над раздавленной гидрой. — Это счастье было не для него! Мать-природа не допустит, чтобы сотворивший зло был прародителем новой жизни! Напрасно он надеялся быть счастливым! Если бы он сеял хлеб, как твой муж, он мог бы рассчитывать на милость природы! — Глава поднял перст. — Нельзя быть счастливым средь несчастья, сотворенного тобой! Он даже этого не понял! — И Глава ехидно хмыкнул: — Ученый-любовник! Дон-Жуан без перьев! Петух без хвоста.

Он прошелся по комнате с видом победителя Трои.

— Как это странно: любил, а сам покончил с собой, — проговорила она с болью. — Разве влюбляются для того, чтоб умереть? А я думала: любовь дает силу и жажду жить…

Главе стало жаль ее за то, что прекрасное чувство пришло к ней в такое трудное время, что это чувство зажег в ее сердце эгоист.

— Понимаешь, ему было легче умереть, чем жить. Самоубийство было для него избавлением от душевных мук. Нелегко видеть каждый день ужасное дело рук своих! Видеть и думать: «Это по моей вине умирает Человечество!» Тут совесть не выдержит! — он вздохнул. — Это невыносимо. Можно сойти с ума. У него был один путь — умереть.

Женщина слушала его с болезненным вниманием. На глазах блеснули слезы.

— Но ведь он любил меня! Вы не верите?

— Верю. Но, когда полюбил, жизнь для него стала еще более невыносимой. Любовь открыла ему глаза, и он понял, что не будет ему на этом свете счастья. — Глава опять не удержался от злорадства. — Так и надо! Сеявший зло от зла и погибнет!

— Вы сказали: «Не будет ему счастья». А что такое счастье? — она глянула с мольбой. Видно было: этот вопрос возник у нее не сейчас.

— Что такое счастье? Видишь ли, каждый это понимает по-своему. Для одних — это достижение заветной цели, для других — это взаимная любовь… ну, и так далее… Но в великом смысле Счастье — это жить! Жизнь — величайшее из чудес! Бесценный дар, отпущенный нам природой, короткий миг на пиру! Мы, наделенные разумом люди, должны ценить Жизнь, беречь ее, осознавая, что этот прекраснейший, но короткий миг нам дан всего один раз и никогда больше не повторится. Мы обязаны ценить жизнь рядом живущих…

Это была его любимая тема. Ведь он был врачом-психологом и часто прибегал к подобным разговорам с пациентами… Вот и сейчас, видя, что семена доброй мудрости падают в благодатную почву юной души, он еще более воодушевился:

— Но счастливым можно быть только тогда, когда вокруг тебя живут счастливые, добрые, умные. Я не верю в счастье без ума и доброты. Среди несчастных счастливым быть невозможно. Убийцы не могут быть счастливыми! Природа не допустит этого. Убийцу полюбить нельзя. Он вселяет в сердце только ужас, презрение! Сохранять жизнь, а не уничтожать ее — вот закон разумного живущего! Родившийся на свет человек должен прожить все стадии — детство, юность, взрослость, старость. И все эти периоды жизни должны быть наполнены радостью от сознания — Я ЖИВУ! Счастье — это вся ЖИЗНЬ! — закончил он с пафосом свой монолог.

После его речи молодая мать сидела, задумавшись. Было видно, что обуревали ее отнюдь не легкие мысли! Помолчав, она мрачно произнесла:

— Если бы мы вот так же подумали о ее счастье, мы бы не допустили ее рождения!

— Как это… Почему? — растерянно спросил Глава, пораженный столь неожиданным поворотом ее мысли.

— Потому что она будет самым несчастным человеком за всю земную историю! — И губы ее задрожали.

— Объясни, пожалуйста… Я что-то не понимаю… О чем ты?..

— Во-первых, у нее не будет детства, — ответила мать.

— То есть?

— Очень просто. Детство — это игры со сверстниками, а сверстников у нее не будет. Никаких: ни счастливых, ни несчастных! И детских праздников у нее не будет…

Ошеломленный Глава Сената молчал и не знал, что ответить. Он лихорадочно искал утешение для матери. И нашел! По крайней мере, ему так показалось!

— Ты ошибаешься! — воскликнул он. — Ты не права! Как это «у нее не будет праздников?» Мы ей устроим такой детский праздник, какого не знала история! Какого не было не свете! Послушай! У нее скоро — день рождения. И мы по этому поводу устроим новогодний карнавал!

Глава так и сиял от своей спасительной идеи.

— Почему новогодний? — удивилась мать.

— А потому что день ее рождения мы объявим началом нового летоисчисления! И будет новогодний карнавал! Я наряжусь Дедом Морозом, а ты — Снегурочкой! Этот праздник станет ежегодным — с песнями, танцами, хороводами! Это будет небывалый праздник, грандиозный!..

— Где же мы возьмем хоровод? — резонно спросила она.

— Вот — они! — он подбежал к окну и указал на толпу.

— Хоровод в скафандрах и респираторах?! Да она испугается до смерти, как только их увидит! — возразила мать.

Но Глава не сдавался.

— Мы нарядим их разными зверюшками: зайчиками, кошками, зебрами и прочей живностью, которая была раньше на Земле. Сошьем костюмы. А респираторы закроем масками зверей… э… забавных зверюшек.

Она расхохоталась, представив в своем воображении этот странный хоровод.

— Звери! Зверюшки! Ха! Это им очень подходит!

Его неприятно кольнула ее насмешка, но он сдержался от упрека и продолжал фантазировать: — Мы построим ей детский городок — настоящий фантазиленд! У нее будет детство — праздник каждый день. Она не заметит отсутствия сверстников! Вот так! — И Глава, страшно довольный собой, весело поглядел на собеседницу.

— Может быть, — неопределенно протянула она. — Но это только для детства. А вот юности у нее не будет — это точно. Тут ее не обманешь никакими игрушками…

— Как это не будет? Будет и юность! — воскликнул он по инерции. Он хотел было уже изложить какую-то идею, но она перебила:

— Не обольщайтесь! Тут власть ваша бессильна! Здесь диктует свои законы природа. Наступит время любить! И кого она тогда, скажите, с замиранием сердца будет ждать тихими вечерами? Кто будет обнимать ее за плечи и шептать нежные слова? Те самые, от которых сладко кружится мир. Кто будет целовать ее в набухшие от весеннего цветения губы? Кто? Робот железный? Или бесчувственная компьютерная система? Н-е-т! Тут вы Юность не обманете! Живое чувство не подменить! — в отчаянии выкрикнула она. И закрыла ладошками лицо.

И, словно отзвук на ее отчаяние, Главе послышалась музыка. Она несла в себе какую-то вселенскую скорбь…

— Скажи: что, по-твоему, для женщины главное в общественном положении? — спросил он и, не дождавшись ответа, сказал: — Внимание, слава, почет, власть? Мы изберем ее королевой! Она будет править нами! — и, победно ликуя, взглянул на мать.

— Править? — она горестно улыбнулась. — Хорошенькая радость — править толпой дряхлых, желчных старух и стариков. Они будут болеть и умирать. Сначала они побалуют ее вниманием… А потом умрут! Все! Все! А она останется одна. Одна-одинешенька на всем белом свете. Одна среди могил. Я тоже умру и стану могилой… Бедняжка моя! — Она запричитала: — Одна! На всю планету! На всю Вселенную одна! И не услышит человеческого голоса! И не увидит живого лица! Ни одного! Это ужасно! Ужасно! Ужасно! — И она, повторяя это «ужасно», с горьким плачем рухнула на пол.

Глава был потрясен истерикой, против которой у него не было аргументов. И снова, прорываясь из глубины памяти, прозвучала скорбная мелодия. Ее страстно и печально пел детский хор… О какой-то великой и неизбежной утрате… Мелодия грянула мощно, захватила и напомнила далекие дни юности…

«Мать скорбящая стояла…» — с грустью подумал Глава, взглянув на стоявшую теперь перед ним на коленях женщину, и подивился великому провидению гения, нетленности духа его таланта, пробивающего память веков.

Мелодия оборвалась, ее перебил плач. Да, это плакала молодая мать.

— Подожди, не плачь! Зачем лить слезы? Слезы не помогут, — попросил он ее и, как от боли, сдавив ладонями виски, сказал твердо и убедительно: — Ты должна пойти со своим ребенком к людям!

Она, перестав плакать, глянула на него, как на помешанного.

— Что… что вы сказали? — с недоумением и страхом спросила она.

Глава снова повторил:

— Иди с ребенком к людям. Это единственное спасение для твоей дочери. С тобой она будет несчастной. На людях ей не придет в голову мысль об одиночестве. Неси ребенка к людям!

Мать оцепенела.

А он подумал:

«Чего же я от нее требую? Жертвы? Во имя спасения? Чего? Жертва для спасения людей… (Мелодия вновь зазвучала мощно). Но это было тогда. Тогда можно было и было кого спасать. А сейчас — жертва ради жертвы? Нет! Какая же может быть жертва, если рвется последняя ниточка жизни всего человечества!»

Мелодия оборвалась. Там, где были чувства и разум, где были рассуждения, оцепенело какое-то жуткое и безысходное безмолвие…

И вдруг, разрушая это молчание, этот озноб ума и сердца, с улицы донесся какой-то вскрик. И вслед за ним раздался взорвавшийся гул толпы. Гул разрастался. Вот он заполз во Дворец. Перекинулся в приемную. И в ответ ему в приемной раздались вскрикивания, возбужденный людской говор… «Не бунт ли?» — испугался Глава Сената.

Мать, очнувшись от оцепенения, настороженно прислушивалась. Она кинулась к двери и проверила, заперта ли она. Потом, растопырив руки, с выражением ужаса в глазах заслонила собой вход в спальню девочки.

— Не отдам! Не пущу сюда никого! Я убью себя и ее!..

— Не бойся! Пока я здесь, вам ничто не угрожает!

Но, хотя Глава произнес это очень уверенно, мать все-таки стала двигать к двери кресло, сооружая баррикаду…

«Что там произошло?» — встревоженно подумал Глава и выглянул на улицу. На площади Дворца волновалась возбужденная толпа. Движения людей напоминали какой-то дикий ритуальный танец. Взявшись за руки и находясь, видимо, в состоянии крайнего экстаза, толпа, подпрыгивая и крича, двигалась по кругу. Все это походило на массовое сумасшествие.

В дверь гостиной постучали. Мать, побелев, воскликнула:

— Нет! Нет!

— Да не волнуйся ты! Я тебе сказал, что никто сюда не войдет без моего разрешения! — А у самого гулко застучало сердце. Шагнув к двери, он спросил: — Кто там? Что нужно?!

— Господи! Глава ты наш! — раздался за дверью срывающийся от возбуждения голос сиделки. Она причитала: — Да милые вы мои! Родные! Господи! У нас такое!.. — и она, как назло, не договорила, захлебнувшись слезами.

— Да говори скорее! Что у вас там? — раздраженно прикрикнул на закрытую дверь Глава.

Но сиделка продолжала невнятно причитать.

— Черт тебя побери! — возмутился Глава. — Ты скажешь или нет, что там случилось? Или ты язык проглотила?

Он в ярости отбросил кресло от двери и, открыв дверь, втащил сиделку в комнату.

— Что? Ну, что там? Да говори же! — он затряс ее за плечи. Сиделка, справившись наконец с волнением, глубоко вздохнув, выпалила:

— Родился! Мальчик родился! Здоровый! Четыре кило! Господи, радость-то какая!

От такого сообщения Глава охнул и чуть не лишился чувств. Спасибо, что женщины его поддержали. Он засмеялся и, целуя их, взял обеих за руки и повел по кругу, как ребенок на празднике.

В этот момент из спальни раздался крик девочки, мать кинулась на зов. Она вынесла дочку на руках в прихожую. Малышка сперва капризно щурилась, словно недовольная тем, что ее потревожили. Потом, потянувшись в сладкой полудреме, поглядела на сияющих взрослых и залилась серебристым смехом. И этот детский смех грянул победным гимном Жизни над планетой, маленькой песчинкой Вселенной, где обитают разумные существа, называемые людьми, наделенные самым драгоценным даром природы — ЖИТЬ!

Content

Леднев Юрий Макарович и др Мать скорбящая