Джером Джером Клапка

Ангел, автор и другие. Беседы за чаем. Наблюдения Генри.

АНГЕЛ, АВТОР И ДРУГИЕ

(Перевод Т. Осиной)

I

Не так давно, недели через две после Рождества, меня расстроил неприятный сон. Приснилось, что я выпорхнул из окна в одной пижаме и начал подниматься все выше и выше. Полет доставлял радость. «Меня заметили», — подумал я. Наверное, я оказался слишком хорошим, слишком добродетельным. Небольшая порция порока помогла бы продлить жизнь. Но невозможно иметь все. Мир постепенно удалялся, становился мельче, а потом и вовсе растаял в дымке. Лондон запомнился длинной вереницей фонарей на набережной. Еще немного, и от города осталось лишь слабое сияние. Именно в этот момент странного путешествия за спиной внезапно послышались ровные, неторопливые взмахи крыльев.

Я обернулся. Следом летел ангел, отмечающий добрые дела и грехи. Выглядел он утомленным, должно быть, устал от трудов.

— Да, — грустно заметил он. — Рождество — нелегкое время.

— Еще бы! — воскликнул я. — Удивительно, как вы вообще справляетесь. Видите ли, в эти дни всех нас — и мужчин, и женщин — неожиданно осеняет щедрость. Восхитительное чувство, скажу я вам.

— Остается только позавидовать, — согласился он.

— Как только открываются предпраздничные базары, сразу начинают чесаться руки, — признался я. — Одни сентиментальные картинки чего стоят! Прелестная девчушка в пушистой шубке нежными ручонками протягивает сандвич продрогшему нищему. Добродушный розовощекий сквайр одаривает рождественским пудингом благодарных деревенских жителей. Сразу хочется пойти и самому сделать что-нибудь хорошее.

— И так происходит не только со мной, — продолжал я. — Меньше всего хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто кроме меня щедрых людей в мире не существует. Главное достоинство Рождества в том и заключается, что все вокруг добреют на глазах. Какие искренние чувства мы расточаем! Какие возвышенные поступки совершаем! С предрождественских дней и почти до конца января! Должно быть, каждое благое начинание доставляет вам глубокое удовлетворение.

— Да, — подтвердил он. — Бескорыстные порывы чрезвычайно радуют.

— И не только вас — нам самим они тоже приносят немало приятных минут, — заметил я. — Признаюсь, люблю вспоминать собственные добрые дела. Даже подумываю завести дневник и регулярно записывать достойные внимания события. Представляете, как полезно будет почитать детям?

Идея показалась ему вполне разумной.

— Должно быть, в вашей книге, — я показал на толстый том у него в руках, — собраны добрые поступки, совершенные смертными за последние шесть недель?

Фолиант выглядел весьма внушительно.

— Да, — ответил он. — Здесь подробно записано все хорошее, что успели сделать люди.

Автор рассказывает о своих благодеяниях

Не желая прерывать беседу, я полетел рядом. Не то чтобы добросовестность и тщание ангела вызывали сомнение, но зачем же упускать приятную возможность поговорить о себе?

— Пять шиллингов, внесенные в открытый «Дейли телеграф» фонд в поддержку безработных, считаются? — с трепетом поинтересовался я.

— Да, — успокоил он. — Сумма уже учтена.

— Вообще-то, если хорошо посчитать, получится целых десять шиллингов, — добавил я. — Просто в первый раз мою фамилию неправильно записали.

Он ответил, что оба взноса вошли в реестр.

— А еще я участвовал в четырех благотворительных ужинах, — напомнил я. — Правда, забыл, на какие именно цели собирались средства: по утрам голова отказывалась работать. Шампанское всегда дурно на меня влияет. Но, понимаете ли, если не заказать бутылку шампанского, то все вокруг подумают, что вы не в состоянии позволить себе лишние расходы. Не то чтобы я не любил игристые вина. Все дело в печени. Если выпить больше…

Он перебил, заверив, что ужины не прошли незамеченными.

— На прошлой неделе подписал для благотворительного базара несколько своих фотографий.

Он сказал, что помнит и об этом.

— Участвовал и в обычных балах. Дважды. Должен признаться, что не слишком увлекаюсь танцами, но всегда готов поддержать компанию и сыграть партию-другую в бридж. Даже на маскарад ходил, в костюме сэра Уолтера Рэли. Далеко не все джентльмены осмеливаются надеть бриджи и продемонстрировать обтянутые чулками ноги. Но если отсутствуют противопоказания, то почему бы и нет? Нечасто выпадет возможность предстать в самом выгодном свете.

Он заверил, что все три светских события заняли в перечне подобающее место и получили достойную оценку.

— Не сомневаюсь, что вам запомнилось, как на позапрошлой неделе я исполнил роль Толбота Чампни в «Наших парнях» на вечере в пользу фонда поддержки бедных викариев, — заметил я. — Не знаю, видели ли вы заметку в «Морнинг пост», но…

Он снова перебил, раздраженно заявив, что комментарий «Морнинг пост», каким бы ни оказался, остается целиком на совести критика, а ко мне не имеет ни малейшего отношения.

— Конечно, — согласился я. — Между нами говоря, не думаю, что фонд получил значительную сумму. Накладные расходы, с учетом закусок и прочего, как правило, забирают немалую долю. Но вот мой Толбот Чампни наверняка всем понравился.

Он ответил, что присутствовал на спектакле и уже представил начальству собственный отчет.

Я счел необходимым напомнить о четырех билетах на благотворительное представление в Альберт-Холле, сбор от которого пошел на поддержку британцев, попавших в затруднительную ситуацию в Иоганнесбурге. Далеко не все знаменитые актеры и актрисы, объявленные в афише, смогли принять участие в концерте, однако каждый прислал письмо с выражением сочувствия и поддержки. Зато те знаменитости, о которых прежде никто не слышал, явились все до одного. В целом зрелище стоило потраченных денег, жаловаться не приходится.

Конечно, имели место и другие благие поступки, хотя вспомнить удалось далеко не все. Много добра успел я сотворить. Пришла на память распродажа подержанных вещей, куда отправил всю старую одежду; случайно туда попало и почти приличное пальто, которое еще можно было надеть. А как-то раз я купил лотерейный билет: надеялся выиграть машину.

Ангел заверил, что волноваться не стоит, так как все учтено, даже то, о чем, возможно, я и сам успел забыть.

Судя по всему, ангелы тоже совершают ошибки

Любопытство одержало верх. Между нами установились прекрасные отношения, во всяком случае, так мне показалось, и я осмелился спросить, нельзя ли ознакомиться с реестром. Он ответил, что возражений быть не может, и открыл нужную страницу, а я взлетел чуть выше и заглянул через плечо. Даже сейчас с трудом верю, что увидел во сне подобную глупость.

Оказалось, что все учтено неправильно!

Вместо того чтобы пополнить кредитную часть счета, ангел записал хорошие поступки в дебет, а вдобавок перемешал с грехами — проявлением лицемерия, тщеславия, самолюбования. В графе «Милосердие» за последние полгода числилась одна-единственная запись: оказалось, что когда-то поздним дождливым вечером я уступил место в трамвае бедно одетой старушке, которая даже не потрудилась поблагодарить, потому что дремала на ходу. Если верить недобросовестной классификации, получалось, что я напрасно откликался на призывы к филантропии и зря тратил время и деньги.

Поначалу я не рассердился. Думал, что произошла всего лишь формальная ошибка.

— Каждый из поступков в отдельности отмечен правильно, — заметил я вполне дружески. — Однако должен указать на неточность. Да-да, все мы то и дело совершаем подобную оплошность: записи попали не в ту графу, в которой должны были оказаться. Остается лишь надеяться, что промахи такого рода случаются нечасто.

Ангел повернулся и посмотрел с возмутительным спокойствием и предосудительной уверенностью в собственной правоте.

— Ошибка невозможна, — бесстрастно заявил он.

— Невозможна? — вскричал я. — Ах вы невежественный…

Он устало вздохнул и захлопнул реестр.

Я настолько рассердился, что попытался выхватить книгу, но, непонятно почему, тут же начал падать. Слабый свет внизу становился все ярче, а вскоре огни Лондона с бешеной скоростью помчались навстречу. Еще немного, и я рухнул бы на шпиль Большого Бена. Несколько судорожных движений помогли избежать страшной участи и шлепнуться в реку.

В этот момент сон оборвался.

С тех пор усталое печальное лицо ангела так и стоит перед глазами. Избавиться от воспоминания почему-то никак не удается.

Возможно, было бы правильнее не тратить деньги на всякие глупости, а просто раздать их бедным, ничего не прося взамен. Способна ли та ничтожная часть нашего состояния, которую мы бездумно швыряем в ящик для пожертвований, удовлетворить непрактичного идеалиста, предложившего отказаться от финансового благополучия в пользу неимущих? Остается лишь пожать плечами.

Автор тревожится о своих инвестициях

Что, если милосердие — Это лишь слабая уступка совести, своего рода недорогая страховка на тот крайний случай, если вдруг окажется, что иной мир все-таки существует? Вдруг благотворительность отдает Господу только то, без чего мы запросто обходимся?

Вспоминаю, как одна леди занялась генеральной уборкой и решила избавиться от хлама. Акцию она назвала «Дар фонду чистого воздуха». В кучу ненужных вещей одна из дочерей положила и костыли, которые с незапамятных времен обретались на чердаке. Леди снова их вытащила.

— Нет, это выбрасывать нельзя, — заявила она. — Как знать, вдруг еще пригодятся?

Другая леди однажды собралась на маскарад. Не смогу сейчас точно назвать благотворительный фонд, однако прекрасно помню, что каждая из дам, сумевших продать больше десятка билетов, получала благодарственное письмо от возглавлявшей организацию герцогини. Билет стоил двенадцать фунтов шесть пенсов; в цену входили легкие закуски и весьма основательный ужин. Должно быть, из всей суммы бедным достались те самые шесть пенсов, во всяком случае, их парадная часть.

— Не кажется ли вам, дорогая, что декольте могло бы выглядеть более скромным? — обратилась к только что вошедшей участнице благотворительного собрания одна из приятельниц.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — возразила леди. — Все мы должны стараться во имя высокой цели. Разве не так, милочка?

Право, мы жертвуем на благотворительность столь солидные суммы, что остается лишь удивляться, как и почему на свете до сих пор живут бедняки. Впрочем, хорошо, что подобные люди еще существуют. Что бы мы без них делали? Наши голубоглазые девочки в пушистых шубках! Наши розовощекие сквайры! Если бы не нищие, мы бы так и не узнали об их бескорыстной щедрости. А добродетель? Разве нам удалось бы проявить ее во всей полноте? Пришлось бы помогать друг другу. Но друзьям принято дарить дорогие подарки, а шиллинг-другой в пользу бедных позволяет сразу почувствовать себя добрым самаритянином. Провидение предусмотрительно обеспечило нас нуждающимися согражданами.

Дорогая леди Щедрость! Разве вам ни разу не приходило в голову поблагодарить судьбу за то, что рядом живут обделенные судьбой собратья? Те самые чистенькие, благодарные бедняки, которые низко кланяются и нараспев уверяют, что Господь воздаст сторицей. Остается лишь надеяться, что жестокое разочарование обойдет вас стороной.

Знакомый викарий из Ист-Энда однажды с хитрой улыбкой рассказал, как к нему явилась нарядная особа и настойчиво потребовала показать, где прячутся нищие. Они сели в элегантный экипаж и поехали по убогим улицам. Леди заходила в хижины и раздавала подарки. Перед одним очень грязным и узким переулком возница в нерешительности остановился.

— Простите, миледи, — обратился он к госпоже. — Здесь карета не поместится.

Благодетельница вздохнула.

— Что ж, к сожалению, придется проехать мимо, — заключила она.

Великолепные гнедые кони помчались дальше.

Боюсь, что там, где царствует нищета, вряд ли остановится принадлежащая леди Щедрость великолепная упряжка. Улицы настолько узки, что проскользнуть по грязным мостовым сможет лишь скромная, едва заметная сестра Жалость.

Я задал неизбежный вопрос:

— Но если благотворительность не приносит пользы и поверхностным отношением к проблеме усугубляет зло, что же, по вашему мнению, следует делать?

Мыслитель вопрошает

— Если бы на земле воцарилась Справедливость, то потребность в подаяниях отпала бы сама собой, — ответил викарий.

— Но помощь ближнему доставляет огромное удовольствие, — настаивал я.

— Да, — согласился собеседник. — Лучше давать, чем получать. Я немало думал о тех, кто вынужден принимать помощь. Идеал мой далек, и нам предстоит вместе преодолеть нелегкий путь.

II

Философия и демон

Говорят, философия — это искусство создавать проблемы окружающим. Самым глубоким философом из всех, о которых мне довелось слышать, оказалась дама. Ее доставили в лондонский госпиталь со зловещим воспалением и отеком ноги. Хирург поспешно осмотрел больную и пришел к неутешительному выводу. Надо заметить, что человеком он был прямым.

— Придется отрезать, — лаконично приговорил он.

— Неужели всю?

— К сожалению, целиком, — не оставил надежды доктор.

— А других методов не существует?

— Это ваш единственный шанс, — пояснил хирург.

— О, слава Богу, что это случилось не с головой! — воскликнула леди.

Бедняки обладают серьезным преимуществом перед нами, благополучными обывателями. Судьба дарит им неограниченные возможности для занятий философией. Как-то раз мне довелось присутствовать на ужине, устроенном благотворителями для поденщиц. После трапезы мы решили повеселить гостей. Одна молодая дама, считавшая себя мастером хиромантии, взялась определять судьбу по линиям на ладони. Однако первая же натруженная рука привела чувствительную особу в глубокое уныние.

— Вас ждет серьезная неприятность, — сообщила предсказательница пожилой служанке.

Спокойное лицо осветилось улыбкой.

— Неужели только одна, милочка?

— Да, одна-единственная, — подтвердила участливая гадалка. — А дальше все пойдет гладко.

— Ах! — жизнерадостно воскликнула работница. — В нашей семье все живут недолго.

Под ударами судьбы наша кожа постепенно грубеет и превращается в толстую шкуру. В среду я гостил у друга в деревне. Когда все сели за стол, появился двенадцатилетний сын и наследник хозяина дома.

— Ну, — обратился к отпрыску отец, — и как же мы сегодня учились?

— Нормально, — лаконично отозвался юноша и со здоровым аппетитом налег на еду.

— Неужели никого не высекли? — уточнил отец с легким прищуром.

— Нет, — ответил подающий надежды молодой джентльмен после недолгого раздумья. — Кажется, нет, — уточнил он спустя пару секунд и отправил в рот солидный кусок бифштекса. — Разумеется, если не считать меня.

Когда демон безмолвствует

Философия — простая наука. Не имеет ровным счетом никакого значения, что с вами происходит, если в душе не возникает возражений. Одно плохо: в девяти случаях из десяти от возражений никуда не деться.

«Злоключения не постигнут меня без согласия внутреннего демона», — утверждает Марк Аврелий.

Беда в том, что никто из нас не может всерьез надеяться на своего внутреннего демона. Лодырь то и дело подводит и отлынивает от работы.

— Ты плохо себя вел, и сейчас я тебя отшлепаю, — пригрозила няня четырехлетнему преступнику.

— Не сможешь, — заявил в ответ находчивый малыш и обеими ручонками вцепился в стул. — Я же сижу.

Его внутренний демон, несомненно, решил, что воплощенное в няниной угрозе злоключение не должно реализоваться. Увы, в данном случае злоключение оказалось сильнее демона, и ребенка все-таки наказали.

Зубная боль не сможет нас поработить до тех пор, пока внутренний демон (при желании его можно назвать силой воли) держится за стул и сопротивляется. Но рано или поздно он сдается, и тогда нам приходится туго. Идея понятна и в теории выглядит безупречной: человеку свойственно защищаться, пуская в ход собственное воображение. Например, ваш банк внезапно прекратил выплаты. Что вы делаете? Успокаиваете себя: ничего страшного, пустяки, да и только.

Однако и мясник, и булочник почему-то считают иначе и устраивают скандал.

Вы пьете наливку из крыжовника и говорите себе, что это выдержанное шампанское. Однако наутро печень доказывает иное.

Внутренний демон неизменно желает добра, однако нередко забывает, что он не один на свете. Один мой знакомый строго придерживался вегетарианской диеты. Больше того, чрезвычайно любил рассуждать о том, что если бы малоимущие отказались от иной пищи, кроме овощей, проблема выживания не стояла бы перед ними так остро. Возможно, сторонник здорового питания был прав. Однажды он пригласил на вегетарианский ленч два десятка бедняков и умолял гостей представить, что чечевица — это бифштекс, а цветная капуста — отбивная. На третье он подал смесь морковки с пряными травами и потребовал, чтобы все вокруг притворились, будто едят сервелат.

— Вы же любите сервелат, — увлеченно доказывал он, — а вкус пищи непосредственно зависит от воображения. Достаточно сказать себе: «Я ем сервелат», — как все, что лежит на тарелке, немедленно превратится в сухую колбасу.

Кое-кому из подопытных удалось себя обмануть, однако один глубоко разочарованный молодой человек признался, что у него ничего не получается.

— Но почему вы уверены, что это не сервелат? — настаивал радушный хозяин.

— Потому что живот не болит, — честно ответил парень.

Оказалось, что, несмотря на прекрасный вкус, сервелат дурно влиял на привыкший к грубой пище желудок. Если бы наше существо ограничивалось одним лишь внутренним демоном, философствовать было бы легче. К сожалению, мы устроены сложнее.

Требуется жизненная философия

Еще один любимый аргумент философии утверждает, что все заботы и тревоги преходящи, поскольку максимум лет через сто нас уже не будет на этом свете. Следовательно, необходима теория, способная помочь существовать здесь и сейчас. Честно говоря, меня не слишком волнует собственный столетний юбилей. Куда важнее те события, которые произойдут нынешним вечером. Почему-то кажется, что если бы все, кто мешает жить, отошли в сторонку и оставили меня в покое, — сборщики налогов, критики, представители водопроводной и газовой службы и прочие мерзкие индивиды, — то мне вполне удалось бы стать философом. Я с радостью притворился бы, что все на свете — сущая ерунда, однако эти люди не позволяют абстрагироваться. Грозят отключить все, что поддается отключению, да еще и вызвать в суд. Я уверяю, что через сто лет никто из нас не вспомнит о нынешних проблемах, однако они отвечают, что речь идет не о следующем веке, а о том, что надо было сделать давным-давно. Например, год назад, в апреле. Они не желают слушать моего демона, он их просто не интересует. Если говорить откровенно, мне и самому не очень приятно думать, что спустя какую-то жалкую сотню лет придется покинуть привычный мир, разумеется, если не случится ничего экстраординарного. Куда больше радует то обстоятельство, что скорее всего эти вредные, несговорчивые сограждане тоже умрут. К тому же спустя сто лет жизнь может измениться к лучшему. Возможно даже, мне не захочется умирать. С другой стороны, если точно знать, что уйдешь на тот свет уже следующим утром, прежде чем угрозы отключить воду и газ смогут реализоваться, а повестка в суд ляжет на стол не раньше, чем к завтраку, то, вполне возможно — не утверждаю, что обязательно, — удастся испытать удовлетворение. Еще бы! Обвести мучителей вокруг пальца — что может быть приятнее! Жена одного закоренелого преступника однажды вечером навестила его в тюрьме и застала за ужином. Супруг с удовольствием поглощал жареный сыр.

— До чего же опрометчиво есть на ужин жареный сыр, Эдвард, — заметила заботливая дама. — Ты же знаешь, что печень не принимает тяжелые блюда. Завтра будешь целый день мучиться.

— Ничего подобного, — возразил Эдвард. — Не такой уж я дурак, как тебе кажется. На рассвете меня повесят.

Я долго ломал голову над одним высказыванием Марка Аврелия, пока наконец не нашел разгадку. Комментарий отмечает неясность смысла. Сам я пришел к аналогичному выводу прежде, чем обратился к комментарию. Вряд ли кому-то из смертных когда-нибудь удастся понять, что хотел сказать автор. Пассаж может означать что угодно, а может не означать ровным счетом ничего. Большинство исследователей придерживаются второй точки зрения, в то время как меньшинство полагают, что некий смысл существует, вот только разгадать его невозможно. Я же твердо убежден, что по крайней мере раз в жизни Марку Аврелию удалось отлично провести время. Домой он вернулся чрезвычайно довольным собой, хотя и сам не понимал, чему радуется.

— Пожалуй, запишу мудрые мысли немедленно, — сказал он, — пока ничего не забыл.

Ему казалось, что никто и никогда не писал ничего столь же умного, талантливого и замечательного. Может быть, он даже всплакнул, размышляя о собственном величии, а потом внезапно уснул. Наутро, разумеется, вчерашняя история забылась, а строки по неосторожности так и остались в книге. Подобное объяснение туманного отрывка представляется мне единственно возможным. К тому же близкое человеческой природе толкование немного успокаивает.

Никто из нас не способен круглосуточно оставаться философом.

Философия — наука о том, как пережить неизбежное. Большинство смертных справляются с задачей и без помощи философии. Марк Аврелий был римским императором, а Диоген — холостяком, не желавшим оплачивать жилплощадь. В наши дни необходима философия банковского клерка, содержащего жену на тридцать шиллингов в неделю, и батрака, который зарабатывает двенадцать шиллингов и при этом пытается вырастить восьмерых детей. Марка Аврелия волновали те же проблемы, которые пытались и пытаются решить другие люди.

Боги, несомненно, относятся к подоходному налогу следующим образом

— Боюсь, налоги снова придется поднять, — наверняка часто вздыхал Марк Аврелий. — Но, если разобраться, что есть налоги? Явление, вполне соответствующее человеческой природе; мелочь жизни, которую Зевс одобряет не задумываясь.

Мой внутренний демон уверяет, что налоги не заслуживают ни внимания, ни тем более душевного трепета.

Возможно, во времена Марка Аврелия глава многочисленного семейства не всегда обретал поддержку в философских изысканиях. Приходилось заботиться о новых сандалиях для детей, да и жена требовала новую тунику: разве можно показаться в амфитеатре в старой? Конечно, больше всего на свете ей хотелось бы увидеть, как лев расправляется с христианином, но, видно, не судьба.

— Черт возьми этих варваров! — так, должно быть, хотелось воскликнуть Марку Аврелию в те минуты, когда философский настрой покидал душу и тело. — Дернуло же их сжечь дома несчастных мирных граждан, пронзить копьями младенцев, а детей постарше угнать в рабство! Неужели нельзя было вести себя прилично?

Однако рано или поздно философия торжествовала, одерживая верх над мимолетной раздражительностью и быстропроходящей досадой.

— Но стоит ли на них сердиться? — наверное, спрашивал себя император. — Мы же не обижаемся на смоковницу за то, что с нее падают фиги, не обвиняем огурец в излишней горечи! Вот так и варварам изначально свойственно проявлять жестокость.

Марк Аврелий поступил следующим образом: первым делом безжалостно расправился с варварами, а потом простил. Всем нам свойственно прощать себе подобных, предварительно отомстив за причиненное зло.

В одной крошечной швейцарской деревушке я встретил девочку. Она сидела возле школьного забора, положив голову на руки, и горько рыдала. Я участливо спросил, что случилось. Всхлипывая, юная особа поведала, что хулиган-одноклассник сорвал с ее головы шляпку и теперь бессовестно играет в футбол по ту сторону забора. Я попытался утешить несчастную с помощью философии: начал рассуждать о том, что во все времена мальчишки остаются мальчишками и ожидать от них почтения к дамскому головному убору не следует, поскольку подобное отношение в принципе противоречит природе молодых джентльменов. К сожалению, обиженная девочка не проявила желания философствовать, а заявила, что мальчишка ужасен, отвратителен и она ненавидит его всей душой, так же как всей душой сожалеет о потере лучшей, самой красивой и самой любимой шляпки. Пока мы разговаривали, преступник осторожно выглянул из-за угла — с той самой злополучной шляпкой в руке. Потом вышел и протянул трофей, однако барышня не обратила внимания на попытку примирения. Я решил, что инцидент исчерпан, и отправился своей дорогой, однако, сделав несколько шагов, уступил любопытству и обернулся. С пристыженным видом обидчик медленно приближался, однако пострадавшая все так же сидела, спрятав лицо, и лила горькие слезы.

Подобного развития событий парень явно не ожидал: одноклассница являла собой воплощение безутешного горя и не замечала ничего вокруг. Он сделал еще один неосторожный шаг и неожиданно получил удар по макушке узким длинным деревянным пеналом, в котором, полагаю, хранились ручки и карандаши. Голова, должно быть, оказалась крепкой, поскольку звук гулко разнесся по долине. На обратном пути мне вновь довелось встретить очаровательное создание.

— Шляпка очень пострадала? — с искренним сочувствием осведомился я.

— О нет, — с улыбкой ответила девочка. — Да и вообще это старая шляпа, для воскресных прогулок у меня есть другая.

Батрак и вселенское добро

Меня нередко посещает философское настроение. Обычно подобное происходит после сытного обеда — в удобном кресле, с хорошей сигарой в руке. В эти блаженные минуты я с удовольствием открываю томик Марка Аврелия, карманное издание Эпикура и даже «Республику» Платона (в переводе). И не просто открываю, а всецело соглашаюсь с мудрыми авторами. Человеку свойственно тревожиться по мелочам. Давайте же воспитывать в себе душевное спокойствие и безмятежность! Природа предусмотрела все доступные фантазии испытания и заранее подготовила нас к неприятным событиям. Ничего иного просто не может случиться. Взять хотя бы того самого батрака с восьмерыми детьми и доходом в двенадцать шиллингов в неделю: не лучше ли утомленному труженику задуматься о преимуществах собственного положения? Разве он не избавлен от необходимости искать способы надежного и выгодного размещения капитала? Разве для него не восходит и не заходит солнце? Многие из нас ни разу в жизни не встречали рассвет. Зато те, кого принято называть обездоленными, наделены привилегией регулярно созерцать праздник зарождения нового дня. Так пусть же возликует их внутренний демон! С какой стати человеку печалиться, заслышав, как плачут от голода дети? Боги мудры, и они не напрасно установили нынешний миропорядок. Не лучше ли наемному рабочему поразмыслить о радостях пусть и дешевого, но коллективного труда? Правильно, пусть батрак задумается о вселенском добре.

III

Литература и средний класс

Искренне сожалею о том, что приходится высказываться о профессии литератора без должного почтения, однако длительные наблюдения наводят на определенные мысли. А именно: в наше время среди писателей существует когорта, члены которой родились, выросли и живут исключительно — не хочу никого обидеть, но все же осмелюсь высказаться прямо — в условиях среднего класса. Это те мужчины и женщины, для которых Парк-лейн навсегда останется всего лишь кратчайшим путем между кварталом Ноттинг-Хилл и Стрэндом, а справочник дворянства «Дебретт» — толстый элегантный том в красном переплете с золотым обрезом — никогда не перестанет быть обязательным украшением гостиной, вовсе не обусловленным социальной необходимостью. Какая же судьба уготована этим авторам, иными словами, нам, если мне позволено считать себя представителем стремительно сокращающегося, однако все еще многочисленного отряда служителей муз? Прежде, когда мы еще владели стилем, обладали воображением и проницательностью, умели видеть и понимать человеческую природу, опирались на знание жизни и сочувствие к превратностям судьбы, а собственные мысли выражали точно и изящно, с тонким чувством юмора, перед нами открывалась относительно широкая и сравнительно гладкая дорога. Мы черпали вдохновение в окружающей средний класс действительности, пропускали сюжеты сквозь собственную — плоть от плоти среднего класса — индивидуальность и являли творения на суд читающей публики, состоящей из представителей все того же среднего класса.

Однако случилось так, что литература потеряла всех, кому служила. Великолепная британская читающая публика утратила интерес к социальному слою, в котором находили своих героев Джордж Элиот и Чарлз Диккенс. Хетти Соррел и маленькая Эмили теперь показались бы провинциальными, а семейства Деронда и Уилфер прослыли бы местечковыми и ограниченными.

Должен признаться, что оценочные эпитеты «провинциальный» и «местечковый» всегда казались мне несколько странными. Как правило, самым суровым критиком «провинциальных черт» в литературе выступает худощавая леди, проживающая в одном из переулков лондонского района Хаммерсмит, причем не в особняке, а в доме, стоящем в общем ряду и ограниченном общими стенами. Следует ли считать искусство чисто географическим понятием? А если так, то где пролегает граница? Может быть, в радиусе четырех миль от Чаринг-Кросс? Если основываться на подобном критерии, то продавец сыра с Тоттнем-Корт-роуд неизбежно окажется тонким ценителем прекрасного, а профессор из Оксфорда может рассчитывать лишь на звание провинциального обывателя.

Желая разобраться в сложностях классификации, как-то раз я осмелился задать критически настроенному приятелю прямой вопрос:

— Ты осуждающе назвал книгу провинциальной. Но какой же смысл, по-твоему, кроется в этом определении?

— Видишь ли, — ответил он. — Я имел в виду, что литература подобного сорта должна нравиться населению пригородов, не больше.

Сам он обитал на Чансери-лейн.

Может ли интеллектуал жить в Сарбитоне?

— А как же, в таком случае, относиться к Джонсу, редактору «Вечернего джентльмена»? — недоуменно уточнил я. — Он живет в Сарбитоне, в двенадцати милях от вокзала Ватерлоо. Каждое утро в восемь пятнадцать садится на поезд и приезжает в город, а в пять десять возвращается домой. Справедливо ли утверждать, что книга плоха лишь потому, что нравится мистеру Джонсу? Или, например, Томлинсон. Как тебе отлично известно, он давным-давно переехал в Форест-Гейт, что по дороге на Эппинг. Мы с тобой оба любим у него бывать, и всякий раз приятель с увлечением показывает коллекцию какемоно — японских свертывающихся картин. Ты, конечно, отлично понимаешь, к чему я клоню. На мой взгляд, какемоно прекрасны — эти древние шедевры самобытного национального искусства представляют собой длинные свитки толстой грубой бумаги, на каждом из которых искусно изображены цветные иероглифы. Томлинсон бережно разворачивает одно драгоценное произведение за другим и подолгу держит над головой, чтобы зритель мог по достоинству оценить композицию. А потом сообщает имя мастера, сотворившего чудо в 1500 году до нашей эры, и не ленится подробно объяснить смысл картины. Увлекшись, бедняга забывает о времени и о том, что было бы неплохо накормить гостя. Жизнь в доме течет по законам вечности, а в комнатах нет даже кресел. Так вот, ответь на простой вопрос: разве Томлинсон не вписывается в рамки высокого искусства?

Другой мой знакомый живет в Бирмингеме. Ты, должно быть, о нем слышал. Страстный коллекционер и знаток карикатур XVIII века. Отдает предпочтение таким авторам, как Роулендсон и Гилрей. Сам я не слишком люблю подобные рисунки: признаюсь, они нередко лишают душевного спокойствия. Но истинные ценители сходят с ума. Объясни же, почему обладатель домика в деревне не имеет права разбираться в высоких материях?

— Ты меня не понимаешь! — раздраженно воскликнул критически настроенный приятель.

— Согласен, — ответил я. — Но именно это я и пытаюсь сделать.

— Разумеется, ценители прекрасного живут и в пригородах, и в глухой провинции. Но они не провинциалы.

— Даже несмотря на то что прочно осели в Уимблдоне или Хорнси и вполне могут признаться, подобно Роберту Бернсу: «В юго-западном почтовом округе мое сердце, доныне я там»?

— Если угодно, можешь считать и так, — прорычал приятель.

— С твоего позволения, — с радостью согласился я. — Видишь ли, таким нехитрым способом нам, людям с ограниченным достатком, легче сводить концы с концами.

Как бы там ни было, авторы современных романов старательно избегают скользких ситуаций и сомнительных поворотов сюжета. Персонажи, все до единого, населяют пятачок между Бонд-стрит и Гайд-парком. Что и говорить, в реальных условиях всей этой толпе пришлось бы нелегко: местечко тесновато. Правда, год или два назад вышел в свет довольно успешный роман, героиня которого проживала в Онслоу-Гарденс. По этому поводу один именитый критик выжал из себя следующий глубокомысленный пассаж: «Еще немного, и книга внесла бы серьезный вклад в английскую литературу». Я не поленился проконсультироваться с извозчиками, которых так много на Гайд-парк-Корнер, и выяснил, что несколько расплывчатое понятие «еще немного» в конкретном выражении насчитывает ни много ни мало одну тысячу сто ярдов.

Когда переполняющие современные романы аристократы и мелкопоместные дворяне покидают душный Лондон, уезжают они вовсе не в провинцию. Фи, как вульгарно! Путь лежит прямиком в какое-нибудь старинное родовое поместье с пышным названием, например «Барчестерские башни», иными словами, «в милый уголок на севере». Читателю остается предположить, что фамильные угодья парят в воздухе.

В каждом социальном кругу неизбежно найдутся беспокойные души, безудержно рвущиеся ввысь. Даже среди рабочего класса можно встретить утонченных, отмеченных врожденным благородством персон, которым ткацкий станок и плуг кажутся орудиями низменными и недостойными. Нежные души тянутся к изысканной и элегантной обстановке комнаты для слуг. Таким образом, на Граб-стрит всегда найдется чванливый автор, чей темперамент подтолкнет к почтительному наблюдению за богатыми и благополучными. Ручеек романов из жизни высшего класса никогда не иссякнет; проблема, однако, заключается в том, что в наши дни публика требует, чтобы все до единой истории происходили на верхней ступеньке социальной лестницы. Старина Робин Грей обязан стать сэром Робином Греем, миллионером из Южной Африки. Ну а бедняге Джеми ничего не остается, как перевоплотиться в сына старого графа, в ином случае баллада просто никого не заинтересует. Современному сочинителю детских стишков придется писать о маленьком лорде Джеке и юной леди Джилл. Прекрасно воспитанным аристократическим отпрыскам предстоит чинно разгуливать по живописным холмам бескрайних старинных поместий. Больше того, мальчик и девочка непременно должны держать серебряный прутик, на котором обязана висеть изысканно расписанная севрская ваза с источающим тонкий аромат изящным букетом роз.

Почему прохожий любит только герцогинь?

Я покупаю журнал за четыре с половиной пенса и погружаюсь в чтение. Героиня слезливой истории — молодая герцогиня. Муж ее подвержен пороку азарта, причем играет не по мелочи, а на тысячефунтовые купюры. В результате семья вынуждена поселиться в бельэтаже отеля «Карлтон». В роли злодея выступает русский князь. Воспитанный в старых традициях баронет не в состоянии угнаться за стремительно летящим временем. Какая уважающая себя героиня покинет мужа и бросит детей ради греха и ничтожных пяти тысяч фунтов в год?! Дамам прошлого — дочери священника или молодой талантливой художнице — действительно следовало бы опасаться искушения. Ну а наша современница никогда не падет ниже уровня кабинета министров.

Обратимся к менее претенциозному изданию — тому самому еженедельнику, который моя супруга считает наиболее авторитетным экспертом в вопросе фасонов блузок. На его страницах я обнаружил нечто, в прежние времена попадавшее под определение фарса. Теперь подобное произведение носит название салонной комедии и снабжено внушительной припиской «все права защищены». В перечень действующих лиц включены следующие персонажи: граф Дэнбери, маркиз Роттенборо (с богатым прошлым) и американская наследница — персонаж, который в наши дни заменяет любителям незамысловатых развлечений некогда привычную «Розу, дочку мельника».

Иногда доводится спрашивать себя, уж не повинны ли в нынешних литературных вкусах Карлайл с Теннисоном? Действительно, Карлайл твердо внушил читателям, что внимания достойны лишь биографии великих людей, а Теннисон убедительно призывал «любить тех, кто выше». Потому-то литература, вечно стремящаяся к вершине, проходит мимо простой Ромолы и спешит навстречу леди Понсонби де Томпкинс; если бы какого-нибудь современного критика угораздило родиться раньше времени, то провинциальный роман Шарлотты Бронте он окрестил бы не иначе, как «историей из жизни высшего общества».

Британская драма зашла еще дальше. Действие пьес происходит исключительно в старинных замках и, как пишут в рекламных проспектах господа из фирмы «Ламли и К°», в «импозантных городских особняках, отвечающих потребностям состоятельных джентльменов». Сведущий современный драматург понимает, что тесная комнатка не место для бурного развития событий. Случалось, правда, что кое-кому из авторов удавалось отыскать психологические коллизии даже в скромном жилище, но эти господа, должно быть, умели видеть людей насквозь.

Однажды я нечаянно сочинил пьесу и прочитал творение известному импресарио. Тот терпеливо выслушал и заявил, что произведение чрезвычайно интересно; они все так говорят. Я ожидал, что маэстро направит докучливого автора к кому-нибудь из своих коллег. Каково же было мое удивление, когда светило пожелало оставить пьесу себе, но только если будут внесены определенные изменения!

Как возвысить британскую драму

— Необходимо поднять всю пьесу на несколько ступенек, — заявил импресарио. — Ваш герой — адвокат: моя публика не интересуется простыми адвокатами. Сделайте его генеральным стряпчим.

— Но он должен быть забавным, а от генерального стряпчего шуток не дождешься.

Импресарио на миг задумался.

— В таком случае, пусть он станет генеральным стряпчим от Ирландии.

Я принял рекомендацию к сведению.

— Ваша героиня, — продолжал вершитель судеб, — дочка хозяина приморского пансионата. Моя публика не признает отдыха в приморских пансионатах. Почему бы ее отцу не превратиться во владельца отеля? Конечно, это тоже рискованно, но попробовать можно. — Воображение разыгралось не на шутку. — Нет, лучше сделайте старика управляющим директором гостиничного треста: такое положение позволит мисс не стесняться в нарядах.

К сожалению, работу пришлось отложить на несколько месяцев, а когда я вновь взялся за пьесу, вкусы театралов успели уйти далеко вперед. Британская драма захлопнула двери перед всеми, кто не вписывался в узкий аристократический круг. В итоге я так и не увидел своего смешного старика маркизом: удостоить нелепое существо более скромного титула отныне не представлялось возможным.

Как же продолжить существование нам, романистам и драматургам среднего класса? Единственно возможный ответ напрашивается сам собой. Мы мыслим лишь категорией общей комнаты, которую называем гостиной и в глубине своей писательской души нежно любим: вот распахивается двустворчатая дверь, и взгляду открывается прекрасный интерьер. Единственная известная нам драма разворачивается именно в такой комнате: герой сидит в обитом зеленым репсом мягком кресле; героиня устроилась на стуле. Презрительные взгляды и гневные слова из мира среднего класса летают над трехногими карточными столами, а узор свадебного торта под прозрачным колпаком играет роль бледного привидения.

Сейчас, когда так высоко ценится идея имперского величия, разве осмелится кто-нибудь предположить, что в общей комнате люди могут испытывать те же чувства, которые цветисто высказывают завсегдатаи салонов, обставленных в стиле Людовика XIV? Что слезы, пролитые на Бэйсуотер-стрит, столь же горьки, как и те, которые текут по щекам обитателей Одли-стрит? Что смех в Клапеме не менее заразителен, чем благородное веселье на Керзон-стрит? Но что же делать нам, тем, чьи лучшие наряды являются миру лишь в скромных интерьерах? Как нам обнажить душу герцогини, передать неровное биение сердца пэра королевства? Некоторые из моих знакомых, сторонники консервативной партии, время от времени посещают турниры «Лиги подснежников» (или их называют «судами любви»? — не знаю, потому что говорю, как посторонний; во всяком случае, от самого названия явно веет Средневековьем). Так вот, этим счастливчикам иногда удается побеседовать с титулованными дамами. Впрочем, разговор неизменно оказывается коротким из-за нескрываемого раздражения стоящего рядом джентльмена. Сомневаюсь, что диалог приносит ощутимую пользу с точки зрения знакомства с аристократическим образом мысли. И все же тем из нас, кто не имеет непосредственного отношения к уважаемой организации, не удается даже одним глазком заглянуть в высшие сферы. Так и получается, что мы ровным счетом ничего не знаем о чувствах и чаяниях спрятанного за семью замками мира красивых и сильных. Лично я однажды получил письмо от графа, однако речь в нем шла исключительно о деятельности молочной компании, возглавляемой его светлостью, о прекрасном качестве молока и о преимуществах расчета наличными. К огромному сожалению, послание не затрагивало такие важные для меня темы, как предпочтения, интересы, желания и страсти высокопоставленного автора, а также не касалось его взглядов на мироустройство в целом.

А что, если выучиться на лакея?

С каждым годом я ощущаю себя все более и более одиноким. Литературные друзья один за другим вступают в зачарованный мир аристократии и безжалостно обрубают ненужные связи со средним классом. Отныне их заботят исключительно душевные страдания королевского камердинера, затаенные чувства придворных дам и религиозные искания маркизов. Мне хочется знать, как они это делают — «как, черт возьми, они туда просачиваются». Увы, никто не рассказывает.

А я тем временем не вижу иных перспектив, кроме работного дома. С каждым годом публика все меньше интересуется книгами о жизни среднего класса. Но ведь о других классах мне ровным счетом ничего не известно. Что же делать? Заурядные люди — те из друзей, кто не считает нужным беречь самолюбие автора, — небрежно советуют «наплевать на глупости».

— Видишь ли, старик, ты знаешь ничуть не меньше, чем все эти бездельники. — Я не пытаюсь сгладить ни стиль, ни смысл высказывания, а просто цитирую. — А если даже и не знаешь, что с того? Обычный читатель знает еще меньше. Как он сможет тебя разоблачить?

Но я терпеливо объясняю, что главный закон литературы разрешает писать только о том, что знаешь на собственном опыте, причем досконально. Из этого следует, что необходимо срочно попасть в аристократическую среду, изучить и понять ее всемогущих обитателей. Только тогда можно будет заработать на хлеб единственным доступным писателю способом — сочинить роман из жизни представителей высшего класса.

Как же попасть на олимп?

Человек и его хозяин

Есть одно немаловажное обстоятельство, в котором англосакс превзошел француза, турка или русского, а заодно немца и бельгийца. Когда англосакс назначает чиновника, он назначает слугу, а когда все остальные надевают на соотечественника мундир, то немедленно увеличивают отряд хозяев. Если среди ваших приятелей обнаружится американец или англичанин, незнакомый с системой государственной службы на континенте, не пожалейте времени и составьте ему компанию: хотя бы проводите на почту, когда наивный островитянин впервые соберется отправить письмо, скажем, из Германии. Англосакс шествует уверенно, с чувством собственного достоинства, гордо и независимо глядя по сторонам и небрежно рассуждая, как бы поскорее «покончить с мелочами, зайти за Джобсоном и вместе отправиться на ленч».

Говорит наш друг таким оптимистичным тоном, словно впереди маячит бесконечный день.

Вот он бодро поднимается по лестнице и толкает дверь. Дверь не поддается. Он смотрит по сторонам и обнаруживает, что стоит перед выходом, а не перед входом. Спуститься на двадцать ступенек, чтобы преодолеть двадцать соседних? Нет, усилие кажется герою напрасным, а потому он пытается потянуть дверь на себя. К сожалению, на пути возникает суровый чиновник и высокомерно указывает верный путь.

— О черт! — восклицает англосакс, но все-таки спускается и поднимается по соседней лестнице.

— Я быстро, — беззаботно бросает он через плечо. — Подожди на улице.

Но если вы не первый день живете на свете, то непременно войдете следом: в зале можно присесть, а в кармане у вас спрятана свежая газета; за неторопливым чтением время пройдет и быстрее, и приятнее. Спутник ваш озадаченно оглядывается. Нелишне заметить, что почтовое отделение в Германии по размерам едва ли уступает Банку Англии. Посетителю приходится выбирать из двадцати окошек, каждое из которых снабжено витиеватой вывеской. Изучение приходится начинать с той, на которой значится цифра 1. Жизнь показывает, что немецкая почтовая служба не поощряет отправку писем. Не желает ли господин купить лицензию на содержание собаки? Во всяком случае, одно из окошек предлагает именно эту услугу. Следующее призывает забыть о письме, подойти и поговорить о велосипедах. Наконец бедняге кажется, что удалось найти нужное отверстие: надпись «регистрация» поддается расшифровке без особого труда и внушает доверие. Он стучит в стекло.

Не тут-то было. Никто его не замечает. Чиновник за границей, даже самый мелкий, — это человек, в чью жизнь то и дело вмешиваются неприятные существа — клиенты, которые постоянно чего-то хотят. Куда бы вы ни сунулись, везде наткнетесь на недовольное лицо. Вот, например, театральный кассир. Вы стучите в окошко как раз в ту минуту, когда он с аппетитом поглощает сандвич. С недовольным ворчанием хозяин положения поворачивается к напарнику:

— О Господи! — доносится до вас приглушенный голос. — Еще один явился! За сегодняшнее утро этой уже сотый! Все решили посмотреть пьесу. Готов держать пари, что сейчас попросит билет. Честное слово, нервы не выдерживают.

То же самое происходит и на железнодорожном вокзале.

— Смотри-ка, опять в Антверпен! Этим людям наплевать на других: ездят туда-сюда непонятно зачем.

В почтовом отделении чиновника выводит из себя чрезмерная активность граждан в вопросе переписки. Естественно, он всеми силами старается отбить у клиента охоту отправить свое нелепое, никому не нужное письмо.

— Посмотри на них, — обращается он к помощнику (вдумчивое правительство Германии заботливо снабдило каждого чиновника еще одним, дополнительным чиновником, чтобы от скуки он, не дай Бог, не заинтересовался работой). — Двадцать человек подряд! А некоторые толкутся здесь уже минут пятнадцать.

— Пусть подождут еще пятнадцать минут. Может быть, устанут и уйдут, — советует ассистент.

— Дорогой мой! — эмоционально восклицает чиновник. — Думаешь, я не пробовал? Ничего не помогает: от этих упрямцев не избавишься. И каждый требует одного и того же: «Марки! Марки! Марки!» Иногда кажется, что некоторые просто питаются марками.

— А что, если дать им их марки? — повинуясь внезапному озарению, предлагает помощник. — Может быть, оставят в покое?

Почему человек в форме смотрит так печально

— А что толку? — устало вопрошает старший по званию. — Едва уйдут эти, тут же появятся другие.

— Ах, черт! — восклицает помощник. — Ну, хотя бы новые лица, и то хорошо. На эти уже надоело смотреть.

Однажды я набрался смелости и решил поговорить по душам с немецким почтовым служащим, которому досаждал несколько месяцев подряд. Сказал я примерно следующее:

— Вам кажется, что я пишу письма — все эти рассказы, пьесы длиной в три акта — исключительно для того, чтобы досадить вам. Так позвольте же попытаться доказать обратное. Должен признаться, что ненавижу работу — ненавижу ничуть не меньше, чем вы. Ваш городок чрезвычайно мил, так что, если бы оставался выбор, я ни за что на свете не сел бы за письменный стол, а гулял бы и гулял по уютным зеленым улицам. Но что же делать? У меня семья — жена, дети. Вы и сами знаете, что это значит: регулярно просят есть, то и дело кому-то требуются новые ботинки и всякое такое. Вот и приходится сочинять разные истории и приносить вам, чтобы отправить издателям. Видите ли, вы все равно здесь сидите. Если бы вас здесь не было, если бы в городе отсутствовало почтовое отделение, то скорее всего пришлось бы обучать голубей или засовывать послание в бутылку, смолить пробку и бросать в реку, надеясь на удачу и благосклонность Гольфстрима. Но ведь вы здесь, да еще называете себя почтовыми служащими — право, искушение непреодолимо.

По-моему, я преуспел. Во всяком случае, после небольшого вдохновенного монолога чиновник встречал меня с улыбкой, а не так, как прежде — с выражением нескрываемого отчаяния на лице. Однако вернемся к нашему неискушенному другу-англосаксу.

Наконец-то перед ним открывается окошко. Хозяин повелительно приказывает назвать «имя и адрес». Не ожидая подвоха, посетитель слегка теряется и в процессе сообщения информации пару раз ошибается и исправляется, чем вызывает подозрение чиновника.

— Имя матери? — неожиданно вопрошает официальное лицо.

— Что-что?

— Имя матери! — раздраженно повторяет почтовый служащий. — Мать у вас была?

Должен заметить, что наш англосакс нежно любил свою матушку, однако та скончалась больше двадцати лет назад, и имя за ненадобностью стерлось из памяти. Кажется, ее звали Маргарет Генриетта. Или нет? Да и вообще, какое отношение имеет чья-то мать вот к этому сугубо официальному письму, которое необходимо отправить в Нью-Йорк деловому партнеру?

— Когда он скончался? — осведомился служащий.

— Кто скончался? Мать?

— Нет-нет, ребенок.

— Какой ребенок?

Негодование человека за стеклом достигает апогея.

— Мне нужно всего лишь зарегистрировать вот это письмо, — поясняет англосакс.

— Что?

— Письмо. Я хочу…

Окошко резко захлопывается прямо перед носом. Наконец минут десять спустя наш упорный соотечественник все-таки добирается до нужной точки и попадает в бюро регистрации писем, а не в бюро регистрации детской смертности. Там ему указывают, что письма бывают двух видов — запечатанные и незапечатанные.

Лично мне никогда не удавалось успешно решить эту проблему. Если вы запечатали письмо, то неизбежно оказывается, что действие совершено ошибочно и напрасно. Если же не запечатали, то вас непременно обвинят в ужасной оплошности. В любом случае письмо не может быть отправлено в том виде, в каком вы его представили. Чиновник на континенте воспитывает население точно так же, как сообразительная няня, которая посылает старшую девочку проверить, что делает Томми, и сказать брату, чтобы немедленно прекратил безобразничать. Ну а наш неудачливый друг безвозвратно утрачивает полчаса драгоценного времени и ощущение праздника жизни. Поняв, что ничего не добьется, он решает отступиться и обсудить проблему со швейцаром отеля. По ту сторону Ла-Манша швейцар — второе лицо после бургомистра. Почему? Может быть, потому, что умеет ругаться на семи языках. Но даже он не всесилен.

Единственный друг путешественника

Когда мы с товарищами однажды решили втроем совершить пешее путешествие по Тиролю, то предварительно отправили вещи из Констанца в Инсбрук по почте. Идея заключалась в том, чтобы, явившись в Инсбрук в разгар сезона после недельного лазанья по горам с одной лишь сменой белья в рюкзаке, с удовольствием облачиться в чистую цивильную одежду и в приличном виде предстать перед почтенным обществом. Сумки ждали нас на почте: мы собственными глазами видели их сквозь решетку. Но, судя по всему, в Констанце произошло какое-то неприятное событие, я так и не понял, какое именно. В результате бдительность швейцарских почтовиков резко возросла и воплотилась в специально созданную инструкцию, согласно которой посылки следовало выдавать только их законным получателям.

Что ж, распоряжение звучит вполне разумно. Никто не захочет, чтобы его посылку отдали кому-нибудь другому. Однако добросовестным служащим Инсбрука не пояснили, каким именно способом следует определять законных получателей.

И вот в один не совсем прекрасный день в почтовое отделение вползли три грязных, заросших существа и заявили, что желают получить три сумки:

— Вот эти, в углу.

Сумки оказались красивыми, чистыми, вполне респектабельными — такие всем нужны. Правда, один из бродяг протянул мятый кусочек бумаги и сказал, что это квитанция, полученная на почте в Констанце. Но ведь на пустынных склонах Тироля какой-нибудь одинокий путник мог быть ограблен тремя бандитами, после чего безжалостно сброшен в пропасть.

Главный чиновник покачал головой и потребовал привести кого-нибудь, кто способен подтвердить, что мы — это мы. Естественно, первым делом вспомнился швейцар. Стараясь держаться подальше от центральных улиц, мы вернулись в отель и выудили спасителя из его будки.

— Я — мистер Д., — представился я. — Это — мой друг мистер Б., а это — мистер С.

Швейцар с поклоном констатировал, что очень рад знакомству.

— Не могли бы вы дойти до почты и подтвердить, что знаете нас?

Любой швейцар неизменно отличается практичностью: профессия лишает этих людей сочувствия к косному формализму земляков. Вот и наш новый сторонник сразу надел шляпу и твердым шагом отправился туда, куда его пригласили. Он честно старался помочь, никто не осмелился бы сказать иного. Сообщил почтовикам, кто мы такие. Его спросили, откуда он это знает. Вместо ответа он поинтересовался, откуда, по их мнению, он знает свою мать. Просто знает, и все. Потому что знает. Таким образом, тонкий психолог намекнул на нелепость вопроса, после чего заметил, что время дорого, и потребовал выдать нам сумки и покончить с глупостями.

Его спросили, как давно он нас знает. Швейцар выразительно воздел руки: память отказывалась заглядывать в туманную даль. Мы всегда были вместе — с раннего детства.

Знает ли он еще кого-нибудь, кто знает нас? Вопрос показался почти оскорбительным. Каждый житель Инсбрука знал, уважал, глубоко почитал троих грязных, заросших дикарей. Да, каждый, за исключением нескольких косных почтовых чиновников, окончательно отбившихся от общества.

Не мог бы он пригласить хотя бы одного несомненно респектабельного горожанина, который подтвердил бы идентичность претендентов на получение сумок? Просьба заставила Господина немедленно забыть и о нас, и о наших проблемах. Диалог с почтовым служащим приобрел характер личной ссоры. Если он, швейцар приличного отеля, не достоин называться несомненно респектабельным горожанином славного Инсбрука, то в таком случае где же найти достойного?

Как плохо быть неизвестным

Оба джентльмена до крайности возбудились, и дискуссия вышла за рамки моего разумения. И все же по энергичным репликам чиновника я смутно догадался, что недружественные замечания в адрес дедушки швейцара и какой-то пропавшей коровы так и не получили достойного отпора. С другой стороны, с уст оппонента слетели язвительные намеки на известную всему городу историю о тетушке почтовика и некоем артиллерийском сержанте, после которой кое-кому следовало бы помалкивать о чужих дедушках.

Симпатии зрителей, естественно, оставались целиком на стороне швейцара. Стойкий боец с энтузиазмом отстаивал наши интересы, хотя, к сожалению, не слишком преуспел и не то чтобы очень помог. В итоге мы бесславно ретировались с поля битвы. Единственное, что оставалось, это убедить официанта выключить свет на нашем конце общего стола.

Следующим утром мы снова явились на почту. Выяснилось, что служащий неплохо откликается на вежливое обращение. Больше того, стало известно, что он и сам не прочь в свободное от службы время полазить по горам. В конце концов вероятность правомерности обладания вожделенными сумками была признана. Инструкция запрещала лишь выдавать сумки, и опытный сотрудник сам предложил выход из затруднительного положения. Мы получили возможность ежедневно приходить в почтовое отделение и переодеваться за ширмой. Нам даже разрешили пользоваться служебным входом, однако некоторые неудобства все равно сохранились, ведь, даже несмотря на чрезвычайные меры предосторожности, отдельные фрагменты наших крупных тел то и дело появлялись из-за ширмы. И все же в течение нескольких дней, до тех пор пока британский консул не вернулся из Зальцбурга, почта Инсбрука исправно служила нам гардеробной. Судя по всему, чиновники на континенте по-своему понимают и осмотрительность, и благоразумие, и безупречное выполнение инструкций.

IV

Жаль, что природа лишила нас хвостов!

Один из моих эксцентричных друзей весьма сожалеет об утрате человечеством хвостов. По его мнению, всем нам было бы полезно, подобно собакам, обладать орудием выражения радости (легкое помахивание из стороны в сторону) и гнева (строго горизонтальное положение).

— Заходите почаще, — предлагает хозяйка. — Не ждите приглашения. Заглядывайте запросто, когда идете мимо.

Мы верим и поступаем так, как нам рекомендовали. Дверь открывает служанка и на вопрос, дома ли госпожа, отвечает, что «сейчас посмотрит». Далее следует обескураживающая суета: шарканье ног, приглушенные голоса, звук открывающихся и закрывающихся дверей. В конце концов нас проводят в гостиную. Судя по всему, в результате долгих поисков запыхавшаяся горничная выясняет, что леди все-таки дома. Мы неподвижно стоим на ковре возле камина и судорожно сжимаем в руках шляпу и трость, словно боимся потерять связь с внешним миром. Ощущение почти такое же, как перед визитом к стоматологу.

Наконец впархивает улыбающаяся хозяйка. Трудно сказать, действительно ли она рада нас видеть или думает примерно следующее: «Черт подери этого бездельника! Угораздило же его притащиться именно в то утро, когда я собиралась повесить чистые шторы!»

Как бы там ни было, она старательно изображает радость и даже приглашает остаться к ленчу. В данной ситуации мы чувствовали бы себя значительно увереннее, если бы из разреза на юбке торчал хвост: осталось бы лишь посмотреть, что он делает в данную минуту: мерно и дружелюбно раскачивается или застыл параллельно полу?

Правда, существует опасение, что люди научили бы свои хвосты соблюдать правила этикета. Да, заставили бы их приветливо помахивать, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарычать от злости. Неискренность родилась в тот самый момент, когда человек придумал прикрыть наготу фиговым листком.

Впрочем, иногда возникает вопрос, так ли уж необходимо добиваться истины. Одного моего знакомого мальчика воспитывают в соответствии со странной системой. Здравомыслие его родителей вызывает серьезные сомнения. Дело в том, что они придерживаются особых принципов: внушают ребенку, что всегда и везде необходимо говорить правду, только правду и одну лишь правду. Я с интересом наблюдаю за ходом эксперимента. Если поинтересуетесь, что думает о вас юный джентльмен, он ответит прямо и откровенно. Мало кто осмеливается повторить вопрос. Как правило, следуют эмоциональные восклицания:

— Что за грубиян!

— Но ведь вы настаивали, — защищается мальчик. — Я не хотел говорить.

Оскорбленных взрослых аргумент ничуть не утешает. Но самое интересное, что правдолюбец уже обладает несомненным влиянием: те, кто осмелился подвергнуться испытанию и вышел из него с честью, живут с высоко поднятой головой.

Дети всегда говорят правду!

Вежливость была изобретена для удобства недостойных. Мы расточаем комплименты направо и налево — без разбора, ничуть не заботясь, заслужил ли собеседник похвалы или нет. Уходя из гостей, непременно сообщаем хозяйке, что провели лучший вечер своей жизни. Каждого из посетителей, пришедших в наш собственный дом, заверяем, что безмерно счастливы видеть. Вспоминаю, как одна милая дама, которую довелось встретить в пансионате небольшого городка на юге Германии, организовала катание в санях по лесной дороге. Дело в том, что подобное коллективное времяпрепровождение несколько отличается от пикника. Те из гостей, которые стремятся к более тесной компании, не могут просто уйти и затеряться в кустах, предоставив занудам счастливую возможность наслаждаться обществом друг друга. Нет, на зимних прогулках общество сохраняется в полном составе с раннего утра и до позднего вечера. Нам пришлось проехать двадцать с лишним миль вшестером в одних тесных санках, всем вместе отобедать в уединенной деревенской таверне, провести вечер в танцах и пении, а потом, уже при свете луны, отправиться обратно — все те же двадцать с лишним миль. В подобных случаях успех путешествия зависит от каждого члена компании, от его способности гармонично вписаться в общую картину. Накануне вечером, собрав всех в гостиной пансионата, наша энергичная предводительница наносила на полотно завершающие штрихи. Одно место оставалось вакантным.

— Томпкинс!

Два голоса одновременно назвали это имя, а еще три немедленно повторили. Томпкинс был прекрасным человеком — самым веселым и компанейским парнем, какого только можно представить. Его присутствие гарантировало затее яркость и неизбывный оптимизм. Героя, который прибыл лишь несколько часов назад, немедленно показали главной устроительнице. Из противоположного угла гостиной до нас доносился его добродушный смех. Решительная дама тут же встала и направилась к означенному джентльмену.

Увы! Мы совсем забыли о близорукости нашей приятельницы. Вернулась она чрезвычайно довольной, в компании мрачного типа, которого я прошлый год встретил в Шварцвальде и надеялся больше никогда в жизни не увидеть. Я отвел ее в сторону и начал умолять:

— Ради всего святого, не приглашайте… — Имя этого человека я забыл, надеюсь, что скоро забуду и его самого, после чего буду чувствовать себя значительно лучше. Для удобства назову его Джонсоном. — Не успеем проехать и полдороги, как он превратит праздник в похороны. Мне уже довелось лазить с ним по горам. Единственное достоинство господина в том, что рядом с ним все остальные неприятности сразу бледнеют.

— Но кто же такой Джонсон? — удивленно осведомилась дама.

— Вот это существо, которое вы зачем-то привели. Ну почему, почему выбор пал именно на него? Где же женская интуиция?

— Боже мой! — горестно воскликнула собеседница. — Я думала, это и есть Томпкинс. Он с готовностью принял приглашение.

Леди считала, что вежливость превыше всего, а потому наотрез отказалась сообщить новому знакомому, что приняла его за другого, более приятного обитателя пансионата. К несчастью, худшие опасения оправдались в полной мере. Путешествие Джонсон начал со ссоры с возницей, а весь путь посвятил рассуждениям о налоговой системе. Хозяину таверны поведал все, что думает о немецкой кухне, а потом потребовал открыть все окна. Один из членов нашей компании, немецкий студент, затянул песню «Германия, Германия превыше всего!», и в результате разгорелась жаркая дискуссия о месте чувства в литературе. Джонсон завершил спор резким осуждением тевтонского характера в целом. Мы не танцевали. Джонсон заявил, что, разумеется, может говорить только от своего имени, но лично он считает, что созерцание дам и мужчин средних лет, прыгающих в обнимку, словно малые дети, наводит на окружающих тоску. Несдержанное поведение естественно только для молодежи, так пусть молодые и веселятся. Лишь четверо из нашей компании могли с некоторой долей вероятности отнести себя к возрастной категории «до тридцати», но они сжалились над остальными и не стали демонстрировать собственное превосходство. Обратную дорогу Джонсон оживил глубокомысленным анализом полученного удовольствия, разобрав по пунктам, на чем именно основывались приятные впечатления и из каких конкретных компонентов состояли.

И что же? Желая узурпатору спокойной ночи, наша очаровательная хозяйка поблагодарила его точно в тех же выражениях, с какими обратилась бы к Томпкинсу — достойнейшему из достойных, чье безупречное чувство юмора и несомненная, безошибочная тактичность сделали бы день поистине незабываемым.

Каждый получил причитающееся по праву!

Мы дорого платим за стремление к искренности. Например, с некоторых пор окончательно утратили возможность с благодарностью принимать похвалы в свой адрес: признание просто обесценилось. Случается, люди крепко жмут мне руку и сообщают, что с удовольствием читают мои книги. Но теплые слова лишь раздражают. Не то чтобы я недооценивал комплименты — на подобное высокомерие не способен никто. Нет, я просто не верю, что собеседники говорят то, что думают. То же самое они сказали бы, не прочитав ни строчки из написанного тем автором, которому старательно льстят. Если я захожу к кому-нибудь домой и вижу, что на диване вверх обложкой лежит раскрытая книга, написать которую судьба приказала именно мне, то в мозгу немедленно зарождается подозрение. Вполне возможно, что накануне моего появления между хозяином и хозяйкой произошел следующий диалог:

— Не забудь, завтра должен прийти этот Дж…

— Завтра? Неужели нельзя было сказать пораньше?

— Говорил еще на прошлой неделе. Вечно ты все забываешь!

— Нет, не говорил. Я бы запомнила. Он что-то собой представляет?

— Ничего особенного. Всего лишь пишет книги.

— Какие книги? Хотя бы приличные?

— Разумеется, приличные. Иначе я бы его не пригласил. Сейчас эти люди ходят из гостиной в гостиную. Кстати, у нас найдется хоть одно из его сочинений?

— Вряд ли. Впрочем, надо посмотреть. Если бы сказал раньше, можно было бы заказать.

— Ничего, я как раз собираюсь в город. Заодно по дороге загляну и в книжный.

— Денег жалко. Может быть, лучше взять в библиотеке?

— Нет, давай купим. Так солиднее. Ничего, потом подарим кому-нибудь на день рождения.

С другой стороны, диалог мог звучать и иначе. Например, хозяйка вполне могла бы воскликнуть:

— О, как я рада, что он придет! Давно мечтала познакомиться!

Возможно, она с нетерпением ждала выхода моего нового романа и купила книгу едва ли не в день публикации. А теперь читает уже во второй раз, но отвлеклась и случайно забыла в любимом уголке дивана. Увы, привычка к лицемерию и осознание всеобщей неискренности свела все комплименты к пустым, ничего не значащим формулам. В одной гостиной меня увлекла в сторонку знакомая леди. Только что прибыл главный гость — маститый писатель.

— Скажите, — потребовала леди, — что он написал? Мне совсем некогда читать.

Я уже собрался ответить, как в разговор вклинился один заядлый шутник.

— «Монастырь и семейный очаг», — поведал он. — А еще «Адама Бида» (тому, кто случайно забыл, напоминаю: первое произведение принадлежит перу Чарлза Рида, а автор второго — Джордж Элиот).

Остряк хорошо знал мою собеседницу. Она отличалась добрым сердцем, но слегка сумбурным складом ума. В тот вечер известному сочинителю пришлось выслушать пространную хвалебную речь в адрес каждого из этих романов. Они оказались в числе тех немногих, которые она сумела прочитать, так что комплименты не потребовали особых усилий. Впоследствии леди призналась, что нашла литературного льва весьма приятным, но…

— Если не считать того, — добавила она со смехом, — что он слишком много о себе воображает. Представляете, заявил, что считает обе книги шедеврами англоязычной литературы.

Порой бывает полезно упомянуть имя автора. Некоторые этого никогда не делают, особенно если речь идет о театральных произведениях. Один уважаемый драматург рассказывал, что однажды повел приехавших из колонии друзей на пьесу собственного сочинения. После приятного обеда в хорошем ресторане гости выразили желание отправиться в театр, и он решил сделать сюрприз: утаил, что пьеса вышла из-под его собственного пера. Заглянуть в программку заядлые театралы не потрудились. По ходу действия выяснилось, что комедия не соответствует чувству юмора колониальных собратьев. В итоге первое действие они просидели в унынии, а едва занавес закрылся, нетерпеливо вскочили.

— Нет уж, с меня хватит! — воскликнул один из разочарованных ценителей.

— Пойдемте лучше в «Эмпайр», — предложил второй.

Драматургу ничего не оставалось, как покинуть зал вслед за друзьями. Он решил, что во всем виноват обед.

Один мой молодой приятель из хорошей семьи совершил мезальянс: женился на дочери канадского фермера — милой, искренней, невероятно хорошенькой девушке, один лишь изящный мизинчик которой вобрал в себя больше воли и характера, чем рассеяно в томных фигурах других молодых особ. Я встретился с молодым супругом примерно через три месяца после того, как пара вернулась в Лондон.

Выступать должны лишь те, у кого это хорошо получается

— Ну, — поинтересовался я, — и как тебе семейная жизнь?

— О, моя жена — самое очаровательное существо на свете, — ответил приятель. — У нее только один недостаток: верит всему, что говорят окружающие.

— Не волнуйся, это скоро пройдет, — утешил я.

— Хорошо бы, — вздохнул он. — Порой случаются достаточно неприятные казусы.

— Да, наверное, излишняя доверчивость создает определенные трудности, — согласился я.

— Понимаешь, Клер не отличается прекрасным образованием и не может похвалиться светской утонченностью, — продолжил супруг, явно радуясь возможности заполучить сочувствующего слушателя. — Собственно, она никогда не претендовала на образованность, культуру и прекрасные манеры. И женился на ней я вовсе не из-за этого. Но сейчас бедняжке начинает казаться, что, сама того не сознавая, она давно постигла все светские тонкости. Играет на фортепиано, как школьница на родительском собрании. Предупреждала собравшихся, что владеет инструментом плохо, по крайней мере пыталась предупредить. Но все вокруг начали уверять, что такого не может быть, что они слышали хвалебные отзывы и теперь мечтают насладиться высоким мастерством. Моя жена — воплощение доброты: готова встать на голову, если кто-нибудь очень попросит. И вот она решила, что гостям действительно жизненно необходимо послушать музыку, и не посмела отказать. Льстецы тут же заявили, что исполнительница обладает необыкновенным туше — так оно и есть, только сама она даже не в состоянии понять, о чем речь. Почему же талантливая леди не занялась музыкой профессионально? Доверчивая девочка всерьез задумалась об упущенных возможностях. Публика не насытилась, просила играть еще и еще и не встретила отказа. В следующий вечер мне пришлось стыдливо прятаться в темном углу и слушать четыре пьесы подряд, причем одной из них оказалась соната Бетховена. Мы заранее знали, что прозвучит соната Бетховена. Прежде чем начать играть, жена объявила название произведения, иначе можно было решить, что звучит ее собственный опус. Все мы сидели с деревянными физиономиями и разглядывали пол. Когда пытка закончилась, те, кто не смог пробраться к исполнительнице, чтобы вдоволь поглумиться, окружили меня. Всем хотелось знать, почему я держал сокровище в секрете и никому не говорил, что открыл яркое музыкальное дарование. Честное слово, однажды не выдержу и оттаскаю кого-нибудь из лицемеров за нос. Чувствую, что так оно и случится. А еще Клер обожает декламировать какую-то странную поэму. До сих пор не понимаю, что это за сочинение — комическое или серьезное. В исполнении жены воплотились худшие качества обоих жанров. Главным образом речь идет об ангеле и ребенке, однако примерно в середине поэмы в сюжет вклинивается собака, и с этой минуты уже невозможно понять, кто именно произносит реплики: иногда кажется, что ангел, а потом вдруг оказывается, что собака. Легче всего узнать ребенка: тот почему-то постоянно гнусавит. Мне пришлось выслушать кошмарное творение уже не меньше полусотни раз. И представьте себе, неутомимая артистка готовит новый номер!

Мир наделен скрытым смыслом!

— Больше всего страдаю оттого, — продолжал жаловаться приятель, — что приходится наблюдать, как любимая женщина выставляет себя на посмешище. Но что же делать? Если попытаться объяснить все, как есть, бедняжка сгорит со стыда, а ее искренность, пожалуй, главная составляющая очарования, окажется безжалостно растоптанной. Проблема зашла далеко. Например, Клер не слушает моих советов относительно нарядов. Только смеется и повторяет ту ложь, которой дамы обычно потчуют молодую неопытную особу, уродующую себя нелепой одеждой, особенно если девушка хороша собой и вызывает откровенную зависть. На прошлой неделе, стоило мне отпустить жену одну в город, как она сразу купила шляпку. Да еще какую! Стоит лишь добавить свечи, и получится самая настоящая рождественская елка. Так вот, лицемерки потребовали немедленно снять головой убор и принялись рассматривать, якобы для того, чтобы заказать себе точно такие же. Ну а глупышка сидела в полном восторге и с удовольствием объясняла секреты фасона. На все рауты мы приезжаем на полчаса раньше назначенного срока, потому что жена боится опоздать хотя бы на минуту. Видите ли, однажды ей сказали, что без нее вечер не начнется, только присутствие главной гостьи придает собранию смысл. А уезжаем всегда последними: остальные дамы могут делать что угодно, но, как только супруга покинет гостиную, воздух наполняется неизбывной печалью. Она уже едва не падает с ног от усталости, да и хозяевам все давно надоело, однако стоит мне посмотреть на часы, как начинаются жалобные просьбы посидеть еще немного. Супруга верит и называет меня жестоким и бессердечным предателем, готовым оставить в беде преданных друзей. Ну почему, почему все мы упорно продолжаем эту нелепую игру? В чем заключается смысл вечного лицедейства? — с горестным недоумением воскликнул приятель.

Достойного ответа я не нашел.

V

Огонь и иностранец

Непонятные люди эти иностранцы. Порой, в моменты отчаяния, я почти готов бросить непредсказуемых эксцентриков на произвол судьбы: мне безразлично, что стрясется спустя полчаса. Признаюсь, согласен даже позволить им совершать бесконечные глупости, иными словами, готов умыть руки и заняться собственными делами. Что и говорить, порой все мы подвержены слабости. Неразумные обитатели Европейского континента вполне способны сидеть холодным вечером на продуваемой восточным ветром террасе кафе и беспечно резаться в домино. Могут стоять на открытой площадке трамвая, рассекающего ледяной воздух с бешеной скоростью пятнадцать миль в час, и отказываться войти внутрь, даже если просит леди. Но в то же время в железнодорожном вагоне, где можно поджарить рыбу, положив ее под сиденье, не позволяют открыть окошко, зажигают сигары, чтобы согреть носы, и даже не расстегивают воротники шуб.

В их домах двойные окна герметично заклеены в течение трех, а то и четырех месяцев в году. Если вы осмелитесь подойти к печке ближе чем на ярд, то рискуете обжечь лицо — раскаленный воздух опасен. Путешествия способствуют расширению кругозора. Кроме того, за границей британец постепенно начинает понимать, что в некоторых отношениях его соотечественники далеко не настолько глупы, как принято считать. Было время, когда я сидел, вытянув ноги, перед английским камином, который издавна топят углем, и с почтительным вниманием слушал, как знающие люди доказывают неразумность и неэкономичность наших методов.

Все тепло от огня, объясняли умники, вылетает в трубу. Я не осмеливался возразить, что, даже несмотря на предательскую трубу, возле камина тепло и уютно. Не осмеливался потому, что опасался: вдруг греет вовсе не огонь, а всего лишь британская глупость? Как может греть огонь? Ведь тепло вылетает в трубу. Должно быть, согревал меня жар невежества. Кроме того, если, сидя возле камина и пристально глядя в огонь, не удалось бы, пусть даже посредством самовнушения, ощутить тепло, то что же в таком случае делать в противоположном конце комнаты?

Оставалось надеяться на утешительный ответ. Например, такой.

Никто не заставляет сидеть вдали от камина, на холоде. Делать там нечего. Здесь, возле семейного очага, вполне достаточно места для тех, кто по-настоящему дорог. Сидеть всем вместе у огня не менее разумно, чем прятаться по дальним углам. Тепло и свет способны собрать родных и друзей, Именно родные и друзья напомнили мне, как занимающая середину комнаты печка с длинной уродливой трубой позволяла сидеть вдоль стен, подобно пациентам в приемной доктора, время от времени подбрасывая в топку кокс и картофельные очистки.

С тех пор я успел приобрести богатый опыт общения с печкой, сконструированной по законам современной науки. И что же? Теперь мечтаю о старомодном, антисанитарном, расточительном, нелогичном открытом источнике тепла. Хочу, чтобы дым улетал в трубу, а не оставался в комнате, отзываясь болью в висках и противным головокружением. Входя в дом с заснеженной улицы, хочу видеть живой огонь и слышать, как пламя, весело потрескивая, спрашивает:

— Ну что, старик, холодно? Ничего. Проходи, садись. Не бойся, протяни руки. Правильно, не стесняйся, отодвинь этого лежебоку-кота на пару ярдов в сторону. Он здесь уже целый час жарится, лентяй. Того и гляди, кости размякнут. Ну, поставь ноги на решетку. Через пару минут подадут чай.

Моя британская глупость

Люблю остановиться возле огня и погреть спину: да, просто приподнять полы сюртука, засунуть руки в карманы и постоять несколько минут. Мне не мила безликая, равнодушная белая печь где-нибудь в углу, за диваном: уж очень она похожа на фамильный склеп. Возможно, эта штука греет и соответствует требованиям гигиены, но все равно доверия не вызывает. Согласен, у нее есть объективные достоинства, например шкаф, куда можно положить вещи на просушку. Можно даже о них забыть. В этом случае через некоторое время окружающие начнут жаловаться на запах гари и неуверенно высказывать надежду на отсутствие в доме пожара. Вам останется лишь успокоить гостей, сказав, что скорее всего горят ваши собственные ботинки, и ничего больше. Порой сложными домашними агрегатами управляют при помощи специального рычага. Если загрузить слишком много топлива и неправильно повернуть ручку, опасная штука взорвется. А если угля совсем не положить, а огонь вдруг внезапно вспыхнет, то тоже взорвется. Просто система не умеет привлекать к себе внимание другим способом. На континенте легко определить, когда огонь вышел из-под контроля. То и дело можно услышать примерно следующие разговоры.

— Кажется, взорвалось в столовой, — замечает кто-нибудь из домашних.

— Нет, не похоже, — возражает другой. — Хлопок раздался сзади. Наверное, это в моей спальне.

Вскоре начинают отваливаться куски потолка, а потом вы замечаете, что прямо на вас медленно падает зеркало.

— Нет, все-таки это здесь, в гостиной. Странно, как трудно понять, откуда доносится звук.

Вы хватаете в охапку детей и стремглав выскакиваете из комнаты. Спустя некоторое время, когда паника отступает, возвращаетесь и с опаской осматриваетесь. Кажется, взрыв оказался легким. Банкнота достоинством в десять фунтов и пара водопроводчиков за неделю приведут дом в порядок. Говорят, немецкие печи весьма экономичны, однако необходимо научиться их понимать. Тешу себя надеждой, что в конце концов постиг тайну. Познание стоило не дороже пятидесяти фунтов. Теперь пытаюсь обучить членов семьи. Жаль только, что лодыри не хотят учиться.

— Делай сам, — заявляют они и суют мне в руку совок для угля. — Мы боимся.

До чего же уютная, патриархальная картина: глава семьи гордо стоит между восхищенными, полными трогательного доверия к его могуществу домочадцами и вселяющей ужас, готовой в любую минуту взорваться печью. Родные собираются вокруг всезнающего мастера и с надеждой взирают на смельчака, которого не пугают даже заграничные устройства. Но случаются дни, когда даже я устаю от сложной и ответственной процедуры растопки.

Дело в том, что недостаточно ознакомиться с каким-то одним конкретным экземпляром. Практично настроенный иностранец гордится обладанием различных аппаратов, каждый из которых требует особого тонкого подхода. До сих пор я рассказывал лишь о печах, применяемых в гостиных и спальнях. Холл требует устройства совсем другого рода: здесь должна стоять гордая железная особа, склонная презрительно воротить нос от кокса и картофельных очистков. Если вы предложите ей что-нибудь помимо лучшего угля, она немедленно возмутится, то есть взорвется. Жизнь в окружении множества упрямых, своевольных отопительных систем чем-то напоминает попытку приятно провести вечер в компании раздражительных, сварливых, вспыльчивых старых полковников. В кухне стоит печь, которую следует использовать исключительно для жарки: она не согласится принять ничего, кроме дров. Если, от чистого сердца желая добра, накормить её углем, она сделает то же самое, что и все остальные, — взорвется.

В Бельгии популярна одна особенно хитрая печка. Капризная мадам снабжена маленькой дверкой сверху и маленькой дверкой снизу, а потому очень похожа на перечницу. Настроение ее всецело зависит от этих самых дверок. Иногда выясняется, что нижнюю надо закрыть, а верхнюю, напротив, следует оставить открытой. Или наоборот. Или обе должны быть открыты или закрыты — угадать трудно. Весьма капризное и привередливое существо.

Обычной логикой вы ничего не добьетесь. Чтобы постичь таинство бельгийского агрегата, необходимо родиться в создавшей его стране. Секрет заключается в интуиции: только бельгийская кровь позволит найти общий язык с бельгийской печкой. По сути дела, вы общаетесь с избалованным домашним любимцем. Взрывается он нечасто, зато, когда сердится, подбрасывает в воздух крышку и раскидывает по комнате угли. Можно сказать, что огонь живет в железном шкафу. Когда он вам нужен, вы открываете дверцы, которые крепятся на обычных шарнирах, и впускаете в комнату тепло. А как только становится слишком жарко, пытаетесь запихнуть тепло обратно. В итоге конструкция падает, горничная вскидывает руки, восклицает: «Mon Dieu!» — и громко зовет повариху и служанку. Те тоже восклицают: «Mon Dieu!» — после чего выливают на хулиганку несколько ведер воды. К тому времени как в комнате воцаряется мир, вы твердо решаете заменить порождение бельгийского остроумия обычной взрывоопасной системой, к которой хотя бы уже успели привыкнуть.

Меня считают сумасшедшим

В своем собственном доме вы, разумеется, можете настежь открыть окна и победить заграничную печку. Вся улица сочтет вас сумасшедшим. Ну и что? Все иностранцы и так непременно считают англичанина сумасшедшим. Можно сказать, что сумасшествие — его врожденная привилегия. Так что во мнении улицы вы уже не упадете ниже, чем прежде, зато получите возможность нормально дышать. Но вот в вагоне поезда сумасшествие не допускается. В Европе, если вы не готовы раскидать всех пассажиров, выбросить в окно кондуктора и захватить поезд, надеяться на глоток свежего воздуха бесполезно. За границей действует нерушимое правило: если хотя бы один из присутствующих не хочет, чтобы окно открыли, окно остается закрытым. Теплолюбивый европеец не будет с вами спорить, а просто позвонит, вызовет кондуктора и сообщит, что температура в вагоне опустилась намного ниже девяноста градусов по Фаренгейту. Должно быть, окно открыто.

Кондуктор, как правило, происходит из отставных военных. Он понимает, что значит получить пулю в лоб, понимает, что значит вылететь из окна на полном ходу, но не понимает обычных санитарных норм. Если, как я уже объяснил, вы его пристрелите или безвозвратно вышвырнете в окно, это его, пожалуй, убедит. Во всяком случае, он даст вам возможность обсудить вопрос со вторым кондуктором, который в результате ваших действий уже стал первым. Поскольку по поезду раскидано не меньше десятка этих парней, процесс обучения может затянуться и даже несколько наскучить. В конце концов вы сдадитесь и подчинитесь правилам.

Но только в том случае, если вы не американская дама. Никогда еще мое сердце не переполнялось столь искренней любовью к американскому народу, как по пути из Берна в Веве. Вот уже битый час мы сидели в атмосфере, которая, несомненно, лишила бы склонности к наблюдениям даже великого Данте. Уверен, не прошло бы и десяти минут, как гений потерял бы всякий интерес ко всему, что происходит вокруг. Он не стал бы задавать вопросов, а шепнул бы на ухо Вергилию:

— Выведи меня отсюда, старик. Умоляю!

Порой я мечтаю превратиться в американскую даму

Вагон переполнен, преимущественно немцами. Все окна закупорены, все вентиляторы перекрыты. Горячий воздух циркулирует по ногам. Семнадцать мужчин и четыре женщины непрестанно курят, двое детей сосут мятные леденцы, пожилая пара не может пропустить ленч, щедро приправленный чесноком. На станции дверь распахивается настежь. Европеец обычно приоткрывает ее лишь немного, проскальзывает внутрь и снова плотно закрывает как можно быстрее. Но на сей раз в вагоне появляется не европеец, а американская дама, изучающая Старый Свет в сопровождении пяти других американских дам. Все они бодро входят, нагруженные множеством сумок. Шесть мест рядом найти не удается, поэтому вновь прибывшие рассеиваются по вагону. Едва каждая из путешественниц освобождается от багажа, как тут же бросается к ближайшему окну и резким движением распахивает его настежь.

— Удивительно, — произносит первая дама. — Неужели здесь до сих пор никто не умер?

Идея, насколько я понимаю, заключается в том, что асфиксия неминуемо приводит к коматозному состоянию, а потому, если бы спасительницы не появились вовремя, все мы скончались бы, не приходя в сознание.

— Необходимо обеспечить циркуляцию воздуха, — поддерживает вторая американка.

И вот они открывают дверь в конце вагона, вчетвером выходят в тамбур и, приятно беседуя, наслаждаются пейзажем, в то время как две оставшиеся спутницы делают то же самое в противоположном конце и начинают с энтузиазмом фотографировать Женевское озеро. Все присутствующие вскакивают с мест и на шести языках осыпают американок проклятиями. Естественно, в дело идут аварийные кнопки, после чего на помощь прибегают встревоженные кондукторы. Но и они оказываются бессильны: путешественницы встречают претензии с жизнерадостной непреклонностью и упорно отстаивают свои права, естественно, при настежь распахнутых окнах и дверях. В конце концов кондукторы, которым, несомненно, уже приходилось иметь дело с американскими дамами, пожимают плечами и ретируются. Пассажирам ничего не остается, как распаковать чемоданы и достать все имеющиеся в наличии теплые вещи, начиная с шалей и заканчивая пижамами с начесом.

Потом мне довелось встретить очаровательных попутчиц в Лозанне. Они весело сообщили, что швейцарские власти приговорили каждую к сорока франкам штрафа. Правда, платить ни одна не собиралась.

Безмерная страсть к почтовым открыткам

Мне сказали, что помешательство на почтовых открытках в Германии — стране, где были изобретены чудесные красочные картинки, уже пошло на спад. Если немцы что-то делают, то делают обстоятельно — или вообще не делают. Едва гражданин Германии увлекается почтовыми отправлениями, как забывает обо всех иных сторонах жизни. Немецкий турист понятия не имеет, в каких местах побывал, до тех пор пока не попросит друга или родственника показать те открытки, которые сам же и прислал. И только в этот момент начинает радоваться полученным впечатлениям.

— Что за очаровательный городок! — восклицает он. — Жаль, что так и не успел выйти из отеля и прогуляться по старинным улочкам. Но все равно приятно сознавать, что побывал в милом уголке.

— Ты, наверное, провел там мало времени? — участливо уточняет приятель.

— Мы приехали к вечеру, — объясняет турист. — До темноты бегали и покупали открытки, а с утра пораньше сели их подписывать. Когда наконец закончили, пора было завтракать и уезжать.

Он взглянул на карточку с живописным видом, открывающимся с горной вершины.

— Потрясающе! Неповторимо! Знал бы, что там такая красота, непременно остался бы еще на день и посмотрел.

Всегда поучительно наблюдать за группой немецких туристов, оказавшихся в деревушке Шварцвальда. Едва выпрыгнув из дилижанса, они плотным кольцом окружают одинокого полицейского.

— Где здесь продают открытки? Быстрее, в нашем распоряжении всего два часа. Где купить открытки?

Предчувствуя вознаграждение, полицейский рысью направляется в нужную сторону. Полные господа, непривычные к быстрым темпам, семенят следом; еще более полные фрау забывают о приличиях и подбирают юбки едва ли не до колен; худенькие фрейлейн мертвой хваткой вцепляются в возлюбленных и резво бросаются вперед. Нервные прохожие пугаются и спешат спрятаться в ближайшей подворотне, а неосторожные зеваки оказываются, в канаве. И вот они у цели. В узких дверях магазинчика начинается настоящая давка. Воздух сотрясают отчаянные крики задыхающихся женщин и растоптанных детей, то и дело прерываемые проклятьями рассерженных мужчин. В обычной обстановке житель Германии представляет собой мирное, законопослушное существо, но погоня за открыткой мгновенно превращает его в зверя. Женщина вцепляется в альбом с открытками и начинает выбирать, однако в этот момент добычу вырывают из рук. Она разражается слезами и бьет зонтиком того, кто оказывается рядом. Лучшие экземпляры всегда достаются самым ловким, хитрым и сильным. Ну а слабым и вежливым приходится довольствоваться видами почты и железнодорожной станции. Судорожно сжимая трофеи, изрядно помятая толпа бросается к отелю, сметает со стола посуду, усаживается и принимается лихорадочно писать. Трапеза проходит в спешке. Затем подают свежих лошадей, немецкие туристы бодро занимают свои места и уезжают, по дороге осаждая возницу вопросами о названии местечка, где только что побывали.

Открытка как родовое проклятье

Логично предположить, что от открыточной лихорадки устали даже терпеливые немцы. Одна из газет в качестве анекдота представила разговор двух молодых клерков о предстоящем летнем отпуске.

— Куда собираешься? — спрашивает господин А.

— Никуда, — отвечает господин Б.

— Неужели не хватает денег? — сочувственно уточняет А.

— Сумел накопить только на открытки, — мрачно сообщает Б. — А на саму поездку ничего не осталось.

Еще недавно путешественники таскали за собой пухлые тома с адресами бесчисленных родственников, друзей и знакомых, которым обещали присылать открытки. Повсюду — на уютной лесной опушке, на берегу переливающегося серебром моря, на крутой горной тропе — встречаются преждевременно постаревшие индивиды, на ходу бормочущие себе под нос:

— Хм, не помню, послал ли тете Гретхен открытку из последней деревни или отправил сразу две кузине Лизе?

Порой красочные открытки могли стать серьезным поводом для разочарования. Неинтересные, безликие городки наверняка требовали, чтобы их приукрасили, точно так же как некрасивые старые девы в фотоателье.

— Мне нужен портрет, который понравится друзьям, — заявляет подобная леди. — Неумелые фотографы умудряются снять так, что смотреть не хочется. Разумеется, я не прошу льстить. Просто постарайтесь доставить людям радость.

Услужливый фотограф старается изо всех сил: нос тщательно отретуширован, бородавка на щеке превращена в ямочку — не смог бы узнать даже собственный муж (если бы имелся в наличии). Точно так же действует и художник, создающий почтовую открытку, он тоже умело выдает желаемое за действительное.

— Если бы не нелепые новые дома, — рассуждает он сам с собой, то эта улица вполне могла бы предстать во всем своем средневековом очаровании.

Мастер следует за воображением и рисует улицу такой, какой мечтает видеть. Любитель архитектурных изысков не ленится сделать крюк, чтобы взглянуть на понравившийся вид, а когда наконец находит то, что искал, и сравнивает с картинкой, приходит в бешенство. Я и сам однажды купил открытку с изображением рыночной площади одного старинного французского городка. Взглянув на пейзаж, решил, что еще ни разу не видел истинную Францию, и поехал за сто миль, чтобы приобщиться к истинной красоте. Постарался явиться в базарный день, в самое оживленное время. Пользуясь советами местных жителей, пришел в указанное место и внимательно посмотрел по сторонам. Потом спросил полицейского, где в их городе рыночная площадь. Полицейский ответил, что я на ней стою.

— Нет-нет, не эта, — возразил я. — У вас есть другая, большая и живописная.

Он сказал, что у них только одна рыночная площадь, и тогда я достал из кармана открытку.

— А где же девушки? — спросил я.

— Какие еще девушки? — не понял страж порядка.

Мечта художника

— Вот эти. — Я показал открытку, на которой радовались жизни не меньше сотни девушек. Все как одна выглядели хорошенькими, а некоторых при желании можно было бы даже назвать красивыми. Веселые, бойкие француженки продавали цветы и разнообразные фрукты: спелые красные яблоки, прозрачный виноград, крупную темную вишню, сияющую клубнику — свежие, покрытые каплями серебристой росы плоды. Полицейский озадаченно заметил, что ни разу в жизни не видел на этой площади никаких девушек, и, мимоходом упомянув святых и мучеников, признался, что был бы рад найти в этой дыре хотя бы несколько смазливых мордашек. В реальной жизни на площади, вокруг фонарного столба, восседали шесть тетушек почтенного возраста. Одна, правда, сквозь усы курила трубку, но все остальные вполне походили на женщин. Две торговали рыбой. Точнее сказать, торговали бы, если бы нашелся хоть один покупатель. Изображенная на открытке ярко одетая толпа усохла до двух рабочих в синих блузах, о чем-то увлеченно беседующих в отдалении. Судя по активной жестикуляции, тема живо интересовала обоих. Кроме них в поле зрения попали еще двое: мальчик, предпочитавший двигаться спиной вперед — очевидно, чтобы не пропустить того, что творится сзади, — и унылая рыжая собака, потерявшая надежду дождаться, когда здесь вообще что-нибудь произойдет. Эти четверо да мы с полицейским — вот и все население площади. Кроме рыбы, рынок предлагал яйца и полдюжины чахлых куриц, свисавших с похожего на метлу устройства.

— А где же собор? — спросил я собеседника. Открытка являла взору величественное старинное сооружение в готическом стиле. Полицейский ответил, что когда-то здесь действительно стоял собор, но потом на его месте устроили пивоварню. Он ткнул пальцем в сторону, впрочем, часть оригинальной южной стены, кажется, сохранилась до сих пор. Возможно, управляющий согласится мне ее показать.

— А фонтан? — продолжал настаивать я. — И все эти голуби?

Он ответил, что разговоры о фонтане действительно велись и, кажется, когда-то даже существовал архитектурный проект.

Оставалось лишь сесть на ближайший поезд и уехать. С тех пор я никогда больше не отклоняюсь от заранее намеченного маршрута, чтобы воочию увидеть изображенный на открытке пленительный пейзаж. Не исключено, что и других путешественников постигло столь же острое разочарование и открытки с видами континентальной Европы утратили функцию путеводителя.

Отныне производители рассчитывают на притягательность вечного женского начала. Как правило, коллекционеры собирают изображения хорошеньких барышень. Благодаря щедрости своих корреспондентов я и сам стал счастливым обладателем почти сотни девушек, а если выражаться точнее, одной девушки во множестве разных головных уборов. В шляпах огромных и маленьких, а иногда и совсем без шляпы. Иногда она улыбается, а порой смотрит так, словно только что потеряла последний пенс. Вот разодета в пух и прах, а вот явно не успела привести себя в порядок. Как бы там ни было, а девушка точно одна и та же. Наверное, очень молодым людям никогда не надоест ее разглядывать, но лично я уже начинаю уставать. Наверное, сказывается коварно подступающая старость.

А почему бы для разнообразия не обратиться к вечной мужественности?

Знакомые молодые леди тоже начинают проявлять заметное недовольство. Должно быть, сердятся на художников за то, что те пренебрегают мужским началом. Почему бы не создать портреты молодых людей в шляпах различных фасонов — широкополых и с узкими полями. Молодых людей с лукавой улыбкой на губах. Молодых людей благородного вида. Девушкам не нравится украшать комнаты портретами красоток. Нет, они хотят, чтобы со стен смотрели молодые красивые джентльмены.

Но возможно, я напрасно ропщу. Отцу свойственно слышать то, что недоступно молодежи. В реальной жизни девушка остро ощущает недостижимость созданного художником идеального образа.

— Настоящие юбки никогда не ложатся такими складками, — ворчит мисс. — Ткань просто не сможет удержаться и обвиснет. И ноги не бывают такими маленькими. Это не наша вина, а закон природы. А талия! Где вы видели подобную талию? У человека все-таки должны быть внутренние органы. Разве сюда что-нибудь поместится?

Природа еще не достигла созданного воспаленной фантазией идеала. Молодой человек рассматривает открытку, любуется картинками в цветном календаре, который накануне Рождества дарит местный бакалейщик, обращает внимание на рекламу мыла и не без досады вспоминает подружку Полли Перкинс, а ведь бедняжка хороша настолько, насколько вообще можно быть хорошенькой в этом несовершенном мире. В результате молодой особе приходится учиться стенографировать и печатать на машинке, чтобы заработать на жизнь. Вывод: современная женщина пала жертвой художника.

Каким образом искусство губит женщин

Мистер Энсти рассказывает о молодом парикмахере, влюбившемся в восковой манекен. День и ночь юноша мечтал о ней — молодой леди с прекрасным бледным лицом, на котором застыло выражение невозмутимой благожелательности. Ни одна из знакомых девушек не могла сравниться с красавицей. Если мне не изменяет память, несчастный так и умер холостяком, до конца своих дней продолжая грезить о восковом идеале. К счастью, мужчинам столь неравная конкуренция не грозит. Если бы с каждого рекламного щита, с каждой открытки, с каждой страницы любого иллюстрированного издания на дам смотрели безупречные мужчины в прекрасно отглаженных брюках без пузырей на коленях! Скорее всего нам до конца пришлось бы самим готовить себе завтрак и застилать постель.

Положение во многом усложняют писатели и драматурги. В романах и пьесах молодой герой увлекает избранницу потоком красноречия и водопадом образов, на обретение которых в жизни ушли бы долгие годы. О чем же думает начитанная молодая леди, слушая речи настоящего, а не придуманного соискателя? Он не способен на яркие сравнения. Ну, может быть, отважится назвать розой или маргариткой, смущенно намекнет, что она его пчелка или его божья коровка; как известно, от волнения мысли слегка путаются. В только что прочитанном романе герой сравнивает героиню чуть ли не с половиной царства растений. Описывая то впечатление, которое красавица произвела на восприимчивую к красоте душу, до дна исчерпывает популярную астрономию. Должно быть, немало поэтических строк заучено в попытке начертать яркие образы отдельных составляющих неотразимой избранницы — ее глаз, зубов, сердца, волос, ушей. Лишь скромность не позволяет расширить каталог. Влюбленный с острова Фиджи скорее всего зашел бы значительно дальше. Увы, прочитать роман, написанный в этой части света, нам пока не довелось. К окончанию хвалебной песни молодая леди приобретает несколько искаженное представление о собственных достоинствах, очевидно, в душе ее рождается осознание собственной особы как некоего собрания музейных экспонатов.

Как трудно жить в постоянном стремлении к идеалу

Бедная Анджелина непременно разочаруется в настоящем, живом Эдвине. Не возьмусь утверждать, что искусство и беллетристика не усложняют нашу жизнь сверх предусмотренных Создателем пределов. Панорама, открывающаяся с вершины горы, не столь отчетлива и детальна, как изображенный на открытке идиллический вид. Театральная пьеса, страшно признаться, далеко не всегда соответствует блеску глянцевой афиши. Малышка Полли Перкинс, конечно, чертовски мила, но до чего же неумолимо манит образ с календаря! Бедняжка Джон Смит добр, очарователен и пылко влюблен: признается смущенно и глупо, даже начинает заикаться от волнения. Но разве можно ответить на его чувство, когда в памяти еще свежо яркое признание героя недавно прочитанного романа! Художник создает мир мечты и восторга, по сравнению с которым обыденная жизнь бледнеет.

VI

Леди и проблема

Героиня «проблемной драмы» — прекрасная женщина, однако в жизни неминуемы непредвиденные, часто весьма неприятные ситуации, в которых виноваты другие.

Возможно, проблема в этом и заключается: кто несет ответственность за прошлое героини? Отец? Подробно она об этом не говорит, не склонна к излишней откровенности. Молча страдающая жертва сложных предшествующих обстоятельств не намерена покупать справедливое к себе отношение, направляя грозный указующий перст на того, кто, несмотря на все возможные провинности, когда-то был ее отцом. Она не в силах переступить через единственное оправдательное обстоятельство. Да если бы и могла, все равно не позволила бы себе это сделать. И он сохранит единственное достояние, какой бы ни оказалась его цена в день Страшного суда. Никто не сможет отнять принадлежащего по праву. «В конце концов, он был моим отцом». Героиня признает факт, особенно подчеркивая глагол «был». В том, что джентльмен не сохранил почетный статус, лишь его вина. Судя по всему, последующее поведение родителя вынудило героиню прервать родственные отношения.

— Я люблю тебя, — возможно, сказала леди, перефразируя обращенный к Кассио монолог Отелло. — Таков мой дочерний долг. Теперь уже никакие обстоятельства не помешают признать, что именно обостренное, а порой и болезненное чувство ответственности стало причиной всех неприятностей, свалившихся на наши головы в этой пьесе. Ты навсегда останешься объектом неразумной, неуместной любви, пусть и не свободной от презрения. Но никогда больше не считай себя моим родственником.

Не приходится сомневаться в простой истине: без отца героиня не имела бы прошлого. Лишенные возможности свалить вину за действия леди на кого-нибудь другого, мы набрасываемся на несчастного джентльмена. В определенном смысле он остается нашим единственным спасительным якорем. Существуют пьесы, в которых поначалу почти невозможно найти виновного — некого осудить, кроме самой героини. Неприятности происходят исключительно потому, что она оказывается такой, как есть: кто в этом виноват? Разумеется, отец! Ведь это его дочь не смогла стать лучше. Героиня одной из «проблемных драм» как-то раз ясно и недвусмысленно высказала старику все, что думает:

— Вы, родители, в ответе за наши характеры.

Тут-то она его и поймала. Пристыженный и растерянный, бедняга не нашел ни слова в ответ и молча ушел со сцены, забыв на стуле шляпу.

Впрочем, иногда отец предстает в образе «ученого», что в театральном мире означает все того же беспомощного недоумка. Если герой драматического произведения не обладает выраженными умственными способностями, а автор не знает, что делать дальше, то обычно позволяет ему стать ученым. После этого часть вины снимается естественным способом. Ведь не будь чудак погружен в нелепые размышления о глупых, никому не нужных звездах или в не менее нелепые наблюдения за отвратительными жуками, вместо того чтобы изучать сложную душу собственной дочери, он мог бы предпринять что-нибудь полезное и не допустить неблагоприятного развития событий. Героиня не говорит, что именно: например, он мог бы время от времени, пока дочь еще была юной и податливой, проводить душеспасительные беседы и оберегать от греха.

Сценический герой, который однажды сказал правду

Давным-давно в превращенном в театральный зал деревенском амбаре мне довелось посмотреть чрезвычайно поучительную пьесу. Теперь-то я понимаю, что это была самая настоящая «проблемная драма». По крайней мере драму можно было бы назвать проблемной, если бы история с прошлым касалась героини, а не героя, то есть мужчины. Сценическая жизнь не создает мужчине проблем. Герою «проблемной драмы» не приходится принимать сложных, мучительных решений; ему остается лишь гадать, какой следующий шаг совершит героиня. Впрочем, в данном случае человека на сцене трудно было назвать истинным героем. Он стал бы таковым в том случае, если бы в последнем акте его не повесили. Во всем остальном, впрочем, молодой человек оставался весьма приятным джентльменом, исполненным чувства и не стыдящимся его откровенных проявлений. Стоя на эшафоте, он умолял палача позволить в последний раз обнять мать. Прекрасная идея. Палач даже растрогался и не смог отказать. Осужденный спустился по шатким деревянным ступенькам, обнял рыдающую старушку и… откусил ей нос. А после этого подробно разъяснил присутствующим мотивы поступка. Оказалось, что однажды в далеком детстве он вернулся домой с кроликом в кармане. Вместо того чтобы взять ремень и добросовестно вбить в сына восьмую заповедь, матушка пренебрегла родительскими обязанностями и всего лишь бегло заметила, что кролик — весьма полезное в хозяйстве животное, после чего отправила ребенка в огород убирать лук. Выполни она тогда священный долг, герой не оказался бы в нынешнем крайне неблагоприятном положении, а нос остался бы на месте. Сидящие в зале отцы и матери встретили монолог с энтузиазмом и наградили актера бурными аплодисментами, однако зрители младшего поколения сразу почувствовали подвох и насупились.

Возможно, на нечто подобное намекала и героиня. Вполне вероятно, что проблема связана не с ней самой, а с ее родителями. Как лучше воспитывать дочь, проявляющую едва заметную склонность к пороку? Следует ли руководствоваться исключительно добротой? А если применять противоположные методы, то до какой степени?

Время от времени родители пытаются разрешить проблему, во всяком случае ту ее часть, которая непосредственно касается их самих, прибегнув к методу ранней смерти — вскоре после рождения дочери. Несомненно, они убеждают себя, что только таким кардинальным способом можно уйти от неминуемой ответственности и нависающих подобно дамоклову мечу ужасных обвинений. Однако на практике обстоятельства складываются значительно сложнее.

— Ах, если бы у меня была мама или хотя бы отец! — горестно восклицает героиня, и зрители сразу понимают, как подло было с их стороны уклониться от ответственности и бросить ребенка на произвол судьбы.

Как ни крути, а родители мертвы. Конечно, мы презираем дезертиров за малодушие, но возложить на них ответственность за дурные поступки героини не имеем права. Конфликт приобретает новый характер. Виновата ли Судьба? Леди на сцене явно не против подобного варианта. Больше того, она охотно объясняет, что обречена приносить страдания тем, кого любит. По ее собственной версии, поначалу она восставала против жестокого предназначения, скорее всего подстрекаемая теми несчастными, которых угораздило заслужить ее расположение. Однако впоследствии героиня научилась принимать странную волю высших сил с трогательной покорностью и теперь горько сожалеет о том, что дорогие существа не разделяют ее смирения, а ведут себя мелко и суетливо.

В роли козла отпущения Судьба обладает несомненными преимуществами перед отцом. В частности, она всегда здесь, всегда рядом; не имеет возможности трусливо улизнуть, скончавшись, прежде чем начнутся настоящие неприятности; не в состоянии даже выдать себя за рассеянного ученого. Она постоянно присутствует в зоне обзора. С разумной долей осторожности на нее можно свалить любые неприятности. Расстраивает лишь то обстоятельство, что провидение не возражает против обвинений. Еще никому не удалось заставить неведомого судью ощутить угрызения совести, никому не посчастливилось облегчить душу негодующим криком:

— Вот, смотри, что ты наделал! Только взгляни на эту милую, изящно сложенную леди, обреченную путешествовать первым классом с одного европейского курорта на другой с невероятным количеством багажа: горничная едва не сходит с ума! Бедняжка вынуждена существовать на кругленькую сумму примерно пять тысяч фунтов в год, большая часть которой уходит на одежду. Любят ее исключительно лучшие люди пьесы; все вокруг говорят только о ней и больше ни о ком; все женщины смертельно завидуют, а мужчины падают на колени, спотыкаясь друг о друга. Несмотря на все переживания, выглядит она года на двадцать три — ни днем старше. А в придачу нашла модистку, которая еще ни разу не задержала заказ! И во всем этом виновата ты, Судьба! Стыдись!

Куда деваться бывшему мужу?

Выяснять отношения с Судьбой скучно. Нам хочется увидеть то самое создание из плоти и крови, которое навлекло на героиню тяжкие испытания. Пусть им окажется давний муж, вернее, тот джентльмен, которого леди когда-то считала своим мужем. Собственно говоря, он действительно был мужем. Вот только не ее. Обстоятельство, естественно, смущало.

— Кто же в таком случае мой муж? — должно быть, спрашивала она себя. — Муж был, точно помню.

— Мужчин трудно различать, — замечает леди с богатым жизненным опытом. — В наше время все они одеваются одинаково. Думаю, кто именно достался, большого значения не имеет. Когда приводишь кого-нибудь из них домой, оказывается, что нет никакой разницы, так что особенно волноваться не стоит.

Наша героиня — беспечная женщина. Она то и дело теряет своего давнего супруга, а к тому же имеет дурную привычку находить пропажу в самый неподходящий момент. Не исключено, что именно в этом и состоит суть главной проблемы: что делать с мужем, который утратил полезные свойства? Иными словами, куда девать надоевшего спутника жизни? Если кому-нибудь отдать, все равно придет домой, как умный пес: хозяева отвезли его в дальний конец королевства в закрытой корзине, а спустя три дня, тяжело дыша, верный друг снова появился на пороге. Если бросить где-нибудь посреди Южной Африки, обремененного тяжелым багажом и долгами, то можно не сомневаться: вернувшись после очередного медового месяца, первым увидишь именно этого типа.

Удивление героини при встрече с мужем кажется слегка неразумным. Судя по всему, она считает, что если забыла о человеке, то он не просто затерялся в пространстве, а навсегда покинул этот мир.

— Откуда же он взялся? — недоумевает героиня. — Прошло лет семь, не меньше. По закону природы уже не должно остаться ничего, кроме костей.

Героиня искренне негодует, обнаружив супруга живым, и не скрывает бурных чувств. Чудовище зачем-то явилось на вечеринку к собственной сестре, и оскорбленная жена умоляет о единственном одолжении: просит уехать туда, где его никто не увидит и не услышит — ни она сама, ни друзья и знакомые. О большем она не просит. Если ему угодно, то, хотя облегающий стройную фигуру костюм и не приспособлен для физических упражнений, она даже готова встать на колени.

Негодяй жестоко отвечает, что не знает, куда деться. Тогда леди сама отправляется в путешествие и успевает посетить изрядное количество городов и стран. Между делом время от времени принимает приглашения провести уикэнд в домах и поместьях близких родственников отставного супруга. Выходит замуж за его двоюродного брата и вместе с его нынешней женой затевает организацию благотворительного базара. Несчастный не знает, как избавиться от неуемной, вездесущей преследовательницы.

Проблема постепенно принимает конкретные очертания. Действительно, куда деваться бывшему мужу? Даже если всякий раз при приближении героини он будет прятаться под стол, кто-нибудь из присутствующих все равно обратит внимание и по неосторожности выдаст. Неужели остается единственный выход — выбрать ночь потемнее, привязать на шею кирпич и броситься в глубокий пруд?

Что должна делать леди, после того как покончит с мужем?

Мужчины ужасно эгоистичны. Подобная идея даже не приходит им в голову, а сама леди слишком добра, чтобы пойти дальше тонкого намека.

Возможно, во всем виновато общество. Да, в миг озарения героиня «проблемной драмы» внезапно осознает, что трудности уходят корнями именно в эту почву. Она всегда смутно подозревала неладное. Так почему же ни разу не задумалась? Столько лет напрасно обвиняла бедного старого отца, обижалась на мать за то, что та слишком рано умерла, ссылалась на особые обстоятельства, в которых прошло детство, предъявляла претензии глупому, никчемному мужу, которого ошибочно считала своим. А ведь все это время под самым носом продолжал преспокойно жить истинный виновник многочисленных несчастий, заслуживающий самого серьезного порицания. Героиня производит в гостиной небольшую перестановку и сообщает обществу, что думает о негодяе. Да, она отлично умеет говорить правду в глаза. Недостатки и промахи окружающих редко остаются незамеченными. Если люди ненадолго отвлекутся от обычных занятий и посмотрят на себя лучистыми глазами нашей очаровательной леди, то сразу поймут, что необходимо срочно принимать меры. Ну а если, осознав глубину падения, все-таки захотят жить дальше, пусть обратят взор на героиню. Она порождение современного общества, его плоть и кровь! Пусть все вокруг замрут в изумлении, а потом отправятся по домам и погрузятся в размышления.

Возможно ли, чтобы виноватой оказалась сама героиня?

Конечно, обвинив во всех грехах общество, мы избавляемся от тяжкого груза ответственности. На протяжении пьесы случались моменты, когда мы уже не знали, что и думать. Отец-ученый, рано скончавшаяся мать, давно забытый муж! Нелегко было осознать, что винить следует этих людей; порой хотелось замолвить словечко даже за них. Время от времени мозг болезненно пронзало ужасное подозрение: что, если и сама героиня небезупречна; что, если проблема не возникла бы во всей своей остроте и грандиозности, если бы леди чуть меньше думала о нарядах, чуть с меньшим самозабвением предавалась счастливому безделью, а взамен заставила бы себя собраться и, поняв, что мир не обязан вращаться вокруг единственной персоны, попробовала бы вести жизнь нормальной, приличной женщины?

Рассматривая обстоятельства во всем многообразии, хочется остановиться на самом нейтральном и безопасном варианте решения проблемы: во всем виновато общество. Давайте на этом и сойдемся.

VII

Цивилизация и свободные от работы граждане

Цивилизация обладает серьезным недостатком: она не обеспечивает людей необходимым количеством работы. Несложно представить, что в каменном веке человек был постоянно занят. Если не добывал себе обед, не поглощал добытое и не спал, наевшись, то бегал с дубиной, очищая родную территорию от всех, кого считал чужаками.

Здоровый обитатель эпохи палеолита презирал бы Кобдена ничуть не меньше, чем делал это мистер Чемберлен. Он ни за что не встретил бы нашествие неприятеля пассивным смирением. Воображение услужливо рисует образ древнего человека, пусть и необразованного, но активного до такой степени, которую трудно представить в нашу ленивую эпоху: вот он лезет на дерево за плодами какао, а в следующий момент уже разбрасывает камни и добывает из земли съедобные корни. В те времена, должно быть, любой спор проходил бурно и затягивался надолго, а фразы, которые в наши дни утратили смысл, воспринимались прямо и непосредственно.

Если древний политик заявлял, что ему удалось «сокрушить критика», это означало, что на поверженного неприятеля упало огромное дерево или обрушилось не меньше тонны земли. Если же сообщалось, что некий выдающийся член древнего общества «уничтожил оппонента», то родственники и друзья означенного индивида больше не проявляли интереса к судьбе последнего, поскольку знали, что его действительно не существует. Возможно, приложив усилия, удалось бы найти отдельные фрагменты, но основная часть безвозвратно исчезла. Ну а если приверженцы некоего пещерного жителя отмечали, что их предводитель размазал соперника по полу, они имели в виду не то, что оратор до посинения агитировал скучающую публику, состоящую из шестнадцати бездельников и одного репортера. Нет, скорее всего он по-настоящему схватил неугодного претендента за ноги и принялся таскать по камням до тех пор, пока в пещере не стало сыро и грязно.

Первые проявления демпинга

Не исключено, что однажды пещерный житель обнаружил, что орешник в округе перестал приносить достаточный урожай, и решил эмигрировать: даже в те времена политики не отличались несокрушимой логикой. В результате роли изменились. Защитник прежнего ареала превратился в чужака, явившегося туда, где его никто не ждал. Прелесть давних политических баталий заключалась в их невероятной простоте. Любой ребенок мог без труда понять каждую фразу, каждый логический посыл. Даже в среде последователей государственного деятеля эпохи палеолита не возникло бы разногласий по поводу истинного смысла его высказываний. В заключение прений ту партию, которая считала, что моральная победа осталась за ней, унесли бы подальше или аккуратно закопали прямо на месте, это уж как кому нравится. Дискуссию можно было считать закрытой до прихода на политическую арену нового поколения.

Не исключено, что подобные обычаи показались бы несколько утомительными, если бы не помогали скоротать время. Цивилизация дала жизнь определенному сегменту человеческого сообщества, которому нечего делать, кроме как развлекаться. Юности свойственно играть: играет молодой варвар, играет котенок, скачет жеребенок, резвится ягненок. И лишь человек продолжает играть, скакать и резвиться даже по достижении зрелых лет. Если бы кому-нибудь из нас довелось увидеть пожилого бородатого козла подпрыгивающим, словно недавно появившийся на свет козленок, мы непременно решили бы, что животное сошло с ума. Но почему-то сами сбиваемся в тысячные толпы, чтобы посмотреть, как леди и джентльмены не первой молодости прыгают за мячом, принимают странные позы, бегают, толкаются, спотыкаются и падают. А когда зрелище подходит к концу, награждаем его участников серебряными расческами и зонтами с позолоченными ручками.

Представьте, что какой-нибудь любознательный инопланетянин рассматривает нас сквозь увеличительное стекло примерно так же, как мы порой рассматриваем муравьев. Наши развлечения наверняка приведут его в недоумение. Шары всех размеров и типов, начиная с маленьких мраморных и заканчивая большими кожаными, неизбежно вызовут бесконечные научные споры.

— Что это такое? Почему одни неразумные создания постоянно пинают и швыряют неведомый предмет, в то время как другие пытаются его поймать? Почему не оставят сферическую субстанцию в покое?

Не исключено, что инопланетные наблюдатели сделают вывод, что шар — некое зловредное существо, обладающее дьявольской силой и угрожающее благополучию человечества. Глядя на наши крикетные площадки, теннисные корты и поля для гольфа, исследователи решат, что некоторая часть населения Земли целенаправленно борется с неприятелем, чтобы спасти собратьев.

«Как правило, — прочитает в отчете начальство, — задание выполняют насекомые, наделенные особыми качествами. По сравнению с себе подобными они выглядят более яркими и шустрыми».

Крикет с точки зрения инопланетян

Далее в отчете будет написано примерно следующее:

«Можно сделать вывод, что сородичи содержат и кормят данный вид исключительно с одной целью. Не замечено, чтобы излишне активные члены колонии выполняли какую-то иную работу. Особей тщательно отбирают и упорно тренируют, для того чтобы впоследствии они бегали в поисках шариков различной величины, а заметив врага, без промедления его хватали и пытались убить. Однако круглые существа обладают исключительной живучестью. Встречаются, например, рыжие экземпляры средних размеров, на уничтожение которых требуется не меньше трех дней. Когда они попадают в поле зрения, со всех уголков страны немедленно созывают самых опытных бойцов. Они мчатся со всех ног и бросаются в битву, посмотреть на которую сползаются массы насекомых. Количество охотников по какой-то неведомой причине ограничено числом „двадцать два“. Каждый по очереди хватает большой кусок дерева, со всех ног несется к шару, не важно, катится ли тот по полю или летит по воздуху, и безжалостно бьет. Когда жизненная энергия подходит к концу, он бросает оружие и прячется в палатку, где восстанавливает запасы с помощью большого количества жидкости, происхождение и состав которой определить не удалось. Тем временем другой боец поднимает оружие и яростно продолжает сражение. Жертва проявляет фантастическую изобретательность, пытаясь освободиться от мучителей, однако всякий раз ее ловят и возвращают обратно. Как показали наблюдения, существо ни разу не пыталось отомстить, ограничиваясь попытками к бегству, хотя время от времени — трудно сказать, намеренно или случайно, — оно наносит истязателям травмы, порой достаточно серьезные. Иногда страдают и зрители: сферическая субстанция то и дело бьет по голове или в область живота. Судя по бурной реакции, второй вариант более эффективен. Напрашивается вывод: активность небольших красных шаров находится в прямой зависимости от излучаемого солнцем тепла. В холодное время года они исчезают с поверхности Земли, уступая место шарам значительно большего размера. Бойцы сражаются с ними с равным остервенением, пытаясь убить ударами ног и головы, а иногда норовят задушить, для чего целой дюжиной наваливаются на одного несчастного.

Еще один заклятый враг насекомых с планеты Земля — вполне безобидный с виду маленький белый шарик, отличающийся особой хитростью и изворотливостью. Существа этой породы селятся на песчаных полосках вдоль берега моря и на открытых пространствах поблизости от больших городов. Преследователи охотятся за ними с поразительным рвением; кроме ярости, всех участников травли объединяют румяный цвет лица и овальная форма туловища. Оружием в данном случае является длинная палка с металлическим наконечником. Один удар заставляет страдальца лететь почти четверть мили, однако удивительная живучесть позволяет избежать повреждений. Овальный охотник следует за жертвой в сопровождении насекомого меньшего размера, нагруженного арсеналом палок с наконечниками разной формы и величины. Даже несмотря на предательскую белизну, благодаря скромным размерам существу порой удается ловко спрятаться. В таких случаях возмущению преследователя нет конца. Он дико пляшет вокруг того места, где исчез шар, тычет палкой в близлежащую растительность и сотрясает окрестности душераздирающим рычанием, после чего начинает яростно колотить по земле, ломает оружие и в глубокой печали падает без сил. В этот момент свершается странный ритуал: все стоящие вокруг насекомые подносят ко рту правую руку, отворачиваются и, странно сотрясаясь, издают звуки, отдаленно напоминающие потрескивание. Пока не удалось выяснить, выражают ли они таким способом сочувствие и печаль или взывают к своим богам, прося удачи в дальнейшем преследовании. Боец тем временем воздевает к небесам кулаки и обращается к высшим силам с какой-то особой, соответствующей случаю молитвой».

Наследник многовековой истории человечества и его достояние

В подобной же манере небесный соглядатай описывает бильярдные партии, теннисные чемпионаты и крокетные баталии. Должно быть, он не в состоянии предположить, что значительная часть наших окруженных Вечностью собратьев всю свою жизнь посвящает исключительно убийству времени. Один мой приятель средних лет, образованный джентльмен, имеющий степень магистра гуманитарных наук Кембриджского университета, недавно признался, что из всех жизненных достижений больше всего гордится умением посылать мяч на ногу во время игры в крикет. Своеобразное восприятие действительности, не так ли? Певцы поют, строители строят, художники создают волшебные образы, воплощая мечты о прекрасном. Мученики нашли свою смерть во имя идеи; на костях невежества выросло знание; цивилизация на протяжении десяти тысяч лет сражается с жестокостью. И вот результат: образцовый джентльмен двадцатого века, наследник всех предыдущих веков, обретает высшую радость в точном ударе деревянной битой по мячу!

Человеческая энергия, человеческие страдания — все прошло мимо. Корона счастья вполне могла бы занять свое законное место значительно раньше и достаться не столь дорогой ценой. Неужели так и было задумано? Неужели мы на правильном пути? В детских играх сквозит несравнимо больше мудрости. Потрепанная кукла предстает принцессой. В замке из песка обитает великан-людоед. Воображение творит новый мир, но игра остается продолжением жизни. Только свободный от работы человек способен удовлетвориться процессом бесконечной охоты за мячиком. Большинство наших собратьев обречены на труд столь продолжительный и изматывающий, что на развитие мыслительных способностей не остается ни времени, ни сил. Цивилизация распорядилась таким образом, что лишь крайне ограниченное привилегированное меньшинство обладает главной в мире роскошью — досугом, необходимым для активной работы ума. Но каков же ответ избранных?

Может быть, «играть по правилам»?

— Мы и пальцем не шевельнем ради того мира, который нас кормит, одевает, окружает роскошью. Вместо этого мы твердо намерены провести отведенное судьбой время в безжалостной борьбе за мяч. А если не играем сами, то наблюдаем, как швыряют мяч другие, до хрипоты споря о лучших ударах и подачах.

Возможно, именно это на языке избранных и означает «играть по правилам»? Удивительно, однако, что изнывающий от усталости мир, отказывающий себе во всем, чтобы содержать в неге немногих избранных, одобряет подобный ответ. «Чудак во фланелевом костюме», «помешанный» был и остается всеобщим любимцем, героем, идеалом.

Но что, если я всего лишь завидую? Дело в том, что самому мне до сих пор так и не удалось научиться ловко управляться с мячом.

VIII

Терпение и официант

Самый медленный из всех известных мне официантов тот, который обслуживает посетителей железнодорожного буфета. Даже дыхание этого человека, ровное, гармоничное, глубокое, заставляющее вспомнить лучшие качества отлично сохранившихся дедушкиных напольных часов, создает впечатление величия и душевного спокойствия. Он высок и солиден, одним словом, внушителен. Глядя на него, начинаешь верить, что попал в сказочную страну лотофагов. Непритязательный буфет мгновенно преображается в оазис отдохновения от шума и суеты окружающего мира. Да и обстановка способствует созданию образа. Наводящие на мысли о бренности всего сущего древние бифштексы разложены рядами, словно трупы в морге, и прикрыты муслиновым саваном. Блюдо с дохлыми мухами заботливо помещено в центр стола. Со стен смотрят рекламные картинки в рамках, воспевающие добродетели крепкого пива, портера и таинственного шампанского, явившегося, судя по изображению, из пустынных, необитаемых мест. Нескончаемое ровное жужжание насекомых навевает сон.

Невозможно сопротивляться царящему вокруг настроению. Вошли вы, рассчитывая за четверть часа съесть котлету и запить ее стаканом кларета. Однако в присутствии официанта идея начинает казаться не только легкомысленной, но и крайне не патриотичной. В итоге вы заказываете холодное мясо с пикулями и пинту пива в высокой кружке. Посуда подобного рода необходима, для того чтобы заслужить расположение британского официанта. Идеальный британский официант заставляет вспомнить о Средневековье. От тяжелой высокой кружки, которую он приносит, веет духом шекспировской поры. Неизбежно также присутствие похожего на мыло картофельного пюре. Немного позже появляется тонна сыра и миска плавающего в воде кроличьего корма (традиционный британский салат). Вы трудитесь, предвкушая дремотное состояние, неизбежное в определенной стадии насыщения. Оно поможет избавиться от остатков сожаления по поводу пропущенного поезда и освободиться от чувства неловкости, а возможно, даже от ощущения вины или невосполнимой потери. Все эти переживания принадлежат миру шумному, утомительному миру, который вы оставили за стенами станционного буфета.

Английский путешественник воспринимает неопытного иностранного официанта как тяжкую обузу и серьезное испытание. Когда же тот достигает совершенства, то есть начинает сносно говорить по-английски, я не перестаю им восхищаться. Возражения с моей стороны возникают только в том случае, если его английский хуже моего немецкого или французского. Впрочем, во имя собственного прогресса парень упорно пытается говорить именно на чужом языке. Лучше бы он подошел ко мне в какое-нибудь другое, более удобное время. Например, после обеда, а еще лучше завтра утром. Ненавижу давать уроки во время еды.

Кроме того, для человека с проблемами пищеварения подобные опыты могут закончиться плачевно. Один официант, которого довелось встретить в отеле французского города Дижона, очень плохо знал английский, не лучше попугая. Едва я вошел в ресторан, он резво вскочил.

— А, вы англичанин!

— Ну и что? — ответил я.

Дело было во время Бурской войны, а потому вполне можно было предположить, что месье намерен предъявить претензии островной нации в целом. Я оглянулся в поисках метательного снаряда.

— Вы англичанин, английский, да, — упрямо повторил официант.

До меня дошло, что бедняга всего лишь хотел задать вопрос. Я признался в грехе и, в свою очередь, обозвал его французом. Он не стал спорить. Завершив, таким образом, церемонию знакомства, я решил заказать обед и сделал это по-французски. Честно говоря, похвастаться блестящим знанием языка Вольтера и Руссо не могу, поскольку никогда не хотел его учить. В детстве инициатива всегда принадлежала взрослым. Сам я, подчиняясь внешним обстоятельствам, старался запомнить как можно меньше. И все же учителям чудом удалось впихнуть такое количество знаний, которое позволило без особых проблем жить в тех краях, где люди не могли или не желали изъясняться иным способом. Вот и сейчас, предоставленный самому себе, я мог бы насладиться вполне удовлетворительным обедом, тем более что долгое путешествие и голод — верные союзники повара. Да и готовили в этом отеле хорошо. Как долго я мечтал о сытной трапезе! Воображение рисовало аппетитные блюда: consomme bisque, sole au gratin, poulet sautee, omelette au fromage.

Официант в процессе развития

Большая ошибка — придавать значение плотским радостям, теперь я это отлично понимаю. Но тогда едва не сошел с ума. Дурень даже не хотел меня слушать. Он раз и навсегда вбил в свою чесночную башку, что англичане едят исключительно говядину и больше ничего. Все мои предложения были небрежно отброшены, словно лепет несмышленого ребенка.

— Хороший бифштекс. Почти не жареный. Да? — прошамкал он на ломаном английском.

— Нет, — решительно воспротивился я. — Не хочу ту штуку, которую повар французского провинциального отеля называет бифштексом. Хочу есть. Хочу…

Судя по всему, официант не понимал ни по-английски, ни по-французски.

— Да-да, — жизнерадостно перебил он. — И обязательно с курошкой.

— С чем? — в ужасе переспросил я. На миг показалось, что на своем странном языке он предлагает нечто вроде домашней птицы.

— Курошка, — повторил он. — Вороной курошка. Да? И святой певец.

Я с трудом удержался, чтобы не послать его к святым певцам. Думаю, он имел в виду вареную картошку и светлое пиво. Пять минут ушло исключительно на изгнание из атмосферы идеи о бифштексе. К тому времени как цель была достигнута, содержание обеда утратило смысл. В итоге я заказал pot-du-jour и телятину. По своей инициативе официант добавил что-то, по виду подозрительно напоминавшее компресс. Попробовать я не решился. Он, правда, не без труда объяснил, что это сливовый пудинг. Предполагаю, что он сам его и приготовил.

Беда в том, что самоуверенный парень типичен. За границей такие попадаются на каждом шагу. Они переводят на английский ваш счет, называют десять сантимов пенсом, обменивают валюту по курсу двенадцать франков за фунт и с энтузиазмом насыпают вам в руку пригоршню монеток стоимостью в одно су в качестве сдачи с наполеондора.

Официант-жулик — обычное явление в каждой стране, хотя в Италии и Бельгии эта порода встречается особенно часто. Но английский официант, попавшись на обмане, обижается — ему хочется выглядеть достойно. Мошенник-иностранец не теряет чувства юмора и не держит зла на дотошного клиента. Возможно, он несколько опечален вашим лексиконом, но лишь потому, что искренне волнуется за вас и ваше будущее. Чтобы успокоить, предлагает еще четыре су. Из уст в уста передается история о французе, который, не зная, сколько составляет плата за проезд, выработал собственную тактику и терпеливо выдавал лондонскому извозчику пенс за пенсом, до тех пор пока на лице последнего не появлялось удовлетворенное выражение. Должен признаться, что не очень верю в правдивость легенды. Давно и хорошо зная представителей данной породы, готов поспорить, что кто-нибудь из них и по сей день сидит, нагнувшись и протянув руку. Лошадь давно пала, коляска уже скрылась под кучей медяков, и все-таки на утомленном лице до сих пор не промелькнуло даже тени довольства.

Однако методика расчета пересекла Ла-Манш и проникла в сознание иностранного официанта, особенно того, который обслуживает в железнодорожном буфете. Он выдает путешественнику по одному су, монетку за монеткой, с видом человека, расстающегося с накоплениями всей жизни. Если спустя пять минут вы все еще выглядите недовольным, благодетель внезапно поворачивается и удаляется. Вы решаете, что щедрый европеец пошел распаковывать следующий сундук с мелочью, но, безрезультатно прождав четверть часа, начинаете наводить справки у других официантов.

Все они моментально мрачнеют. Вы затронули больную тему. Да, этот человек когда-то здесь работал, собственно говоря, еще совсем недавно. А вот что с ним произошло, они, увы, не знают. Но если вдруг когда-нибудь доведется встретить коллегу, они непременно сообщат, что вы ждете. А тем временем громоподобный голос оповещает, что поезд вот-вот уйдет. Вы поспешно убегаете, утешая себя тем, что могло быть и хуже. Хуже может быть всегда, а иногда действительно бывает.

Его мелкие ошибки

Официант в буфете Северного вокзала Брюсселя однажды дедуктивным методом определил стоимость чашки кофе и, получив из моих рук купюру достоинством в двадцать франков, старательно отсчитал сдачу. Мне досталась монета в пять франков, маленькая турецкая монетка, достоинство которой и по сей день остается тайной, откровенно испорченные два франка и горсть сантимов весом примерно от четверти фунта до шести унций. Выдачу господин произвел с видом человека, подающего милостыню назойливому нищему. Мы посмотрели друг на друга. Полагаю, он каким-то таинственным образом уловил мое недовольство, потому что неохотно достал из кармана кошелек. Жест означал, что ради удовлетворения неумеренных запросов клиента человек вынужден обратиться к личным ресурсам, однако жалость не затронула моего черствого сердца. Он медленно выудил из глубины портмоне монетку в пятьдесят сантимов и бросил в неопрятную кучу на столе.

Я предложил официанту присесть, поскольку стало ясно, что на некоторое время бизнес нас объединит. Кажется, он догадался, что я не полный идиот. Вплоть до этой минуты суждение, должно быть, основывалось исключительно на внешности. Удивительно, но мой визави ничуть не обиделся.

— А! — воскликнул он и жизнерадостно рассмеялся. — Месье понимает! — Смел мусор обратно в свой мешок и отсчитал нормальную сдачу. Я схватил его за руку и настоял на продолжении приятного общения, до тех пор пока не пересчитал все деньги до единого медяка. Ушел он, добродушно усмехаясь, и тут же начал рассказывать о забавном случае ближайшему сослуживцу. Когда я покидал заведение, оба мне поклонились и, продолжая улыбаться, пожелали счастливого пути. В подобной ситуации британец дулся бы целый день.

Когда я был моложе, мне дорого обошелся один официант, невинно принявший посетителя за наследника всего состояния клана Ротшильдов. Думаю, самая эффективная тактика в подобном случае — решительно пресечь заблуждение с самого начала. Необходимо прервать рассуждения о «Перье-Жуэ» 1884 года и «Шато-Лафит» года 1879-го и спросить как мужчина мужчину, что он думает о сен-жюльене стоимостью в два франка шесть су. После этого парень обычно спускается с облаков на грешную землю и даже иногда проявляет здравый смысл.

По-отечески снисходительный и заботливый официант порой радует душу. Возникает приятное чувство доверия: кажется, что он все знает и понимает. Хочется даже обратиться по-свойски, например, «дядюшка». Главное в этот опасный миг — вовремя взять себя в руки. Особенно часто подобные типы появляются, когда вы приходите в ресторан с дамой. Вскоре обед каким-то удивительным образом превращается в его личное финансовое предприятие, а вы чувствуете себя не просто посторонним на этом празднике жизни, но и откровенно лишним.

Самое страшное, чем вы можете оскорбить официанта, — это принять его за того, кто обслуживает ваш столик. Вы искренне считаете этого человека своим: лысина, черные бакенбарды, римский нос. Но у вашего официанта глаза были голубыми, а у этого глаза светло-карие. Вы забыли отметить и запомнить цвет глаз, а теперь обращаетесь с неосторожной просьбой принести красный перец. То высокомерное презрение, которое гордец выливает на вашу голову, невозможно вынести. Кажется, вы только что оскорбили леди: душный, как перед грозой, воздух рассекают те же самые хлесткие слова:

— Думаю, вы ошибаетесь. Должно быть, приняли меня за кого-то другого. Не имею чести быть с вами знакомым.

Как просто его оскорбить

Нет-нет, не подумайте, что в моих правилах оскорблять леди. Порой, однако, случаются невинные оплошности, и тогда приходится выслушивать подобную резкую отповедь. Побеспокоенный по ошибке официант заставляет испытать столь же острое чувство унижения и вины.

— Сейчас пришлю вашего официанта, — холодно заявляет он. Тон ответа не оставляет сомнений: бывают официанты и официанты. Некоторым безразлично, с кем иметь дело. Другие, несмотря на бедность, обладают несокрушимым чувством собственного достоинства. Вам сразу становится ясно, почему человек шарахается в сторону: ему просто стыдно вас обслуживать. Возможно, он выжидает удобного момента, чтобы подойти, когда никто не увидит, а пока прячется за ширмой, где его и находит официант соседнего столика.

— Тебя ждут за сорок вторым, — должно быть, сообщает коллега. Посвященный в таинство происходящего посетитель непременно услышит и оставшийся непроизнесенным ответ:

— Если тебе угодно поощрять клиентов подобного рода, пожалуйста. Никто не запрещает, дело хозяйское, только не заставляй меня отвечать на его вопли.

IX

Бесконечная новизна женщины

Однажды высокопоставленный гость с Востока возвращался с наших берегов в родные пенаты.

— Итак, — обратился к нему молодой дипломат, приставленный в качестве сопровождающего, — что же вы думаете об Англии теперь, по окончании визита?

— Слишком много женщин, — лаконично высказался восточный человек и отправился в каюту.

Начинающий дипломат в раздумье сошел на берег, а вечером того же дня обсудил комментарий в кругу нескольких друзей в дальнем, плохо освещенном углу курительной комнаты нашего клуба.

Возможно ли, чтобы маятник чересчур сильно качнулся в другую сторону? Есть ли правда в суровых словах постороннего наблюдателя? Вечная женственность! Западный мир пал к ее ногам. Марсианин или житель Юпитера наверняка описал бы человечество как пестрый, шумный рой женщин, содержащий скромно одетых мужчин исключительно для тяжелой работы и выполнения разовых поручений. Когда-то мужчина носил нарядные костюмы и красовался всеми возможными способами. В наши дни на виду оказалась разодетая в пух и прах женщина. Серый, неприметный, а порой и откровенно унылый мужчина нужен рядом лишь для того, чтобы держать пальто и вызывать экипаж. В рабочей среде жизнь до сих пор сохранила примитивные очертания; законы пещер, с небольшими изменениями, превратились в законы трущоб. Но в обществе, относящем себя к высшему и среднему классу, мужчина прислуживает женщине.

Помню, однажды довелось услышать, как знакомая мамаша убеждала маленького сына в преимуществах принадлежности к сильному полу. Необходимость разговора возникла накануне визита столь же юной кузины. Первым делом молодому человеку объяснили, что едва гостья проявит интерес к какой-нибудь из игрушек, он обязан немедленно ее отдать.

— Но почему, мама? — удивленно воскликнул мальчик.

— Потому, дорогой, что ты маленький мужчина.

Если девочка что-нибудь сломает, он ни в коем случае не должен идти на поводу у инстинкта и бросаться в драку. Единственное, что разрешается, это любезно заметить:

— О, ничего страшного, не переживай. — Выглядеть при этом надо так, как будто слова соответствуют правде.

Выбор игр и самое большое яблоко тоже достались кузине. Мальчику пришлось выслушать много иных полезных советов аналогичной направленности. А все потому, что он маленький мужчина, а она маленькая женщина. Наконец юный джентльмен озадаченно спросил:

— А разве ей ничего не надо делать, потому что она девочка?

Ему тут же разъяснили, что от гостьи не требуется ровным счетом никаких усилий. Родившись женщиной, она раз и навсегда освободилась от любых обязательств.

Доктор говорит, что ее нельзя беспокоить

В наши дни женщина никому ничего не должна. Она решительно возражает против ведения хозяйства, называя процесс домашним рабством. Она чувствует, что рождена для высших целей, но не снисходит до объяснения, в чем именно заключаются высшие цели. Парочке знакомых дам удалось убедить своих супругов в непреходящем значении метафизического начала. Дом был заброшен. В обществе других ценителей высоких материй эти семьи отныне живут в жалких бараках, печально напоминающих меблированные комнаты в Блумсбери. Однако они называют жилища «особняками» или «поместьями» и выглядят очень гордыми. Содержанием слуг они тоже не затрудняются, поскольку слуги непосредственно связаны с хозяйством. Современная женщина твердо убеждена, что заботы и суета не для нее. Помню, в каких выражениях одна из подобных дам объяснила, почему покидает утомительный дом.

— О, я так устала от тревог, — призналась она приятельнице, — что решила освободиться раз и навсегда.

Артимус Уорд рассказывает о человеке, отсидевшем в тюрьме двадцать лет. Неожиданно ему в голову пришла блестящая идея, он открыл окно и убежал. Вот так и мы, бедные, глупые смертные, запертые в этом беспокойном мире на бог знает сколько миллионов лет, настолько свыклись с постоянными заботами и неприятностями, что не верили в избавление. Утешали себя унылыми рассуждениями о том, что человек рожден для забот, точно так же как бабочка рождена для полета. Верили, что единственный способ выжить — философски терпеть превратности судьбы. Так почему же наделенное блестящим умом создание не появилось раньше и не указало путь к спасению? Как выяснилось, единственное, что следовало сделать, — это забросить постылый дом вместе с надоевшими слугами и удалиться в «особняк» или «поместье».

Кажется, заботы остаются за порогом, возможно, ложатся на плечи швейцара. Он привязывает их к забору, так же как полицейский привязывает вашу собаку. Если захотите получить ее снова, то попросите, когда выйдете на улицу. Стоит ли удивляться, что «особняки» и «поместья» с каждым днем приобретают все большую популярность!

Ах, эта «высшая жизнь»

С утра до вечера они ровным счетом ничего не делают, эти витающие в облаках дамы, о которых я рассуждаю. Не способны даже пуговицу пришить. Разве нет рядом женщин иной породы, предназначенных Создателем для выполнения столь низменной работы? А наши леди свободны от любых забот и созданы для высшей жизни. Да, действительно, одна из них начала учиться играть на скрипке. Другая занялась выжиганием по дереву. Третья посвятила себя постижению египетского танца танура. Неужели это и есть те «высшие цели», ради которых женщины решительно отказываются от всех земных дел? И если так, не грозит ли человечеству опасность пресыщения «высшими целями»?

Что, если после того как с пути наших дам будут убраны все заботы, в мире появится слишком много самодеятельных скрипачек, экзотических танцовщиц и мастериц выжигания по дереву? Я не прав? В таком случае зачем женщины требуют полного и абсолютного досуга? Кто объяснит?

Одна моя знакомая служит куратором Закона о бедных и секретарем центра занятости. Но помимо этого, она содержит дом с двумя слугами, четырьмя детьми и мужем и, кажется, настолько привыкла к заботам, что без них почувствовала бы себя потерянной. Любую работу можно выполнять, даже оставаясь обремененной семьей и хозяйством. Дело в том, что танцы и выжигание по дереву не способны вынести серьезной конкуренции. Современную женщину начали раздражать дети, они мешают ее развитию. Обычный мужчина, даже в вихре жизненных проблем склонный слагать стихи, писать картины, сочинять музыку, создавать собственную философскую систему, теряет точку опоры при одной лишь мысли о женщине, чей ум столь велик, что весь мир вынужден умолкнуть и скрыться с глаз долой, чтобы не мешать ей сосредоточиться на главном.

Оптимистично настроенный приятель советует не беспокоиться понапрасну, убеждает, что рано или поздно справедливость восторжествует. Просто сейчас женщина переживает своеобразный период, аналогичный обучению в колледже. Строгая дисциплина школьной жизни осталась позади. Сейчас перед нами молодая первокурсница. Скучные уроки закончились, придирчивые наставницы ушли в прошлое. Она крепко сжимает ключ от собственной комнаты, чувствуя себя самостоятельной и свободной. Остались, правда, кое-какие неприятные правила: надо возвращаться к полуночи, регулярно посещать церковную службу. Она негодует: глупые требования противоречат идее бесконечных удовольствий и вечного праздника. Так вот, настанет счастливый миг, когда студенческая жизнь подойдет к концу — бег времени не остановить. Женщина выйдет в мир, поймет, что ее место на земле, обнаружит, что заботы и ответственность не остались в школьном шкафу, осознает, что жизнь невозможна без обязанностей, вместе с мужчиной поднимет предназначенную судьбой ношу и без страха посмотрит вперед, в будущее.

Предстоит ли ей научиться чему-нибудь еще?

Ну а пока она приятно проводит время. Некоторым даже кажется, что слишком приятно. Пытается получить все и сразу. Требует радостей независимости и одновременно свободы от всяческого труда, который считает рабством. Слугам не позволено ее беспокоить, детям не позволено ее беспокоить, мужу не позволено ее беспокоить. Только полная сосредоточенность на собственной персоне даст возможность обратиться к высоким материям.

Моя дорогая леди, все мы мечтаем жить красиво. Мне, например, совсем не хочется изо дня в день писать эти статейки. Было бы просто замечательно, если бы кто-нибудь другой заботился о моих счетах и налогах, об одежде и обуви для детей, в то время как я посиживал в кресле и мечтал о замечательных книгах, которые написал бы, если бы позволила глупая публика. Томми Смит из Брикстона тоже чувствует, что был рожден для светлого и прекрасного, и глубоко сожалеет о необходимости попусту томиться в офисе с девяти до шести, складывая нелепые цифры. Его истинное предназначение — пост премьер-министра или по крайней мере фельдмаршала — в этом он не сомневается. На ваш взгляд, мужчина не стремится выйти за рамки обыденности? Думаете, нам нравится протирать штаны в офисе, топтаться в магазине, горбиться на фабрике? Заблуждаетесь! Мы должны сочинять поэмы, писать картины и снисходительно принимать всеобщее восхищение! Вам ошибочно кажется, что муж каждое утро уходит на пикник, веселится восемь часов кряду — это он называет работой, после чего возвращается домой и начинает бессовестно клянчить обед.

Древняя притча вывернулась наизнанку: один мужчина утверждал, что женщина весь день бездельничает и приятно проводит время. Подумаешь, испекла картофельный пирог! Разве это работа? Сущая ерунда, каждый может испечь картофельный пирог.

И вот женщина сказала:

— Что ж, попробуй. Взяла мотыгу и пошла в поле, а мужа оставила на кухне.

Вскоре бедняга обнаружил, что изготовление картофельного пирога требует более серьезных усилий, чем казалось со стороны, а заодно выяснил, что домашнее хозяйство и воспитание детей далеко не столь приятное времяпрепровождение, как он неосмотрительно утверждал. Мужчина оказался глупцом.

В наши дни не мужчина, а женщина позволяет себе говорить не думая. Каково это — окучить картошку? Тяжкий труд, не так ли, моя дорогая леди? Болит спина? Пошел дождь, и вы промокли?

Честно говоря, не вижу особой разницы в том, кто из членов семьи копается в огороде, а кто печет картофельный пирог. Возможно, работа с мотыгой в руках требует больше физической силы, а потому больше подходит мужчине. Не исключено, что вы лучше приспособлены создавать пироги. Но повторяю, принципиальной разницы не вижу. Поле должно быть возделано, а пирог испечен. Разве одному человеку под силу управиться и с тем и с другим? Поделите между собой обязанности и договоритесь выполнять свою долю работы без жалоб, нытья и претензий.

Лично мне известны три решительные особы, сменившие исконный женский труд на мужской. Одну бросил супруг, оставив на произвол судьбы с двумя маленькими детьми. Она наняла добросовестную помощницу, которой поручила домашнее хозяйство, и поступила работать в дамский оркестр в качестве пианистки — за два фунта в неделю. Сейчас леди зарабатывает четыре фунта и трудится по двенадцать часов в день. Муж второй моей знакомой заболел. Она доверила ему самую легкую работу — писать письма и выполнять мелкие разовые задания, а сама занялась бизнесом: начала шить на заказ. Третья осталась вдовой без средств к существованию. Она отправила троих детей в интернат и открыла кафе-кондитерскую. Не знаю, как все эти самостоятельные и успешные дамы рассуждали прежде, но уверен, что сейчас они уже не считают работу забавной игрой.

Кое-где мир устроен иначе

Можно предположить, что на континенте дамы отправляются на работу исключительно для того, чтобы поставить мир с ног на голову. За границей женщина всегда находится там, где должен был бы оказаться мужчина, а мужчина появляется именно в том месте, где большинство женщин предпочли бы встретить себе подобную. В дамских раздевалках неизменно царствует отставной сержант артиллерии. А всякий раз, едва возникает необходимость подстричь и завить усы, я почему-то должен обращаться к неземному созданию с золотыми локонами, которое изучает меня с заинтересованной и в то же время загадочной улыбкой. В данном случае внимание отставного артиллериста обрадовало бы меня куда больше, тем более что супруга утверждает, что в гардеробной готова обойтись без его услуг. Но таковы местные порядки. Вспоминаю первую поездку на континент вместе с дочерью. Утром меня разбудил пронзительный крик. Я поспешно влез в пижаму и бросился в соседнюю комнату, однако дочь не увидел. Зато увидел мускулистого мужчину в синей форменной тужурке, с кувшином горячей воды в одной руке и парой начищенных ботинок в другой. Он смотрел на пустую постель с не меньшим недоумением, чем я. Наконец из шкафа донесся испуганный голос:

— Папочка, убери этого ужасного человека. Что он делает в моей спальне?

Потом я объяснил дочке, что за границей роль горничной непременно исполняет активный, бодрый молодой человек, в то время как девушки коротают время, укладывая кирпичи и ухаживая за лошадьми. В табачной лавке вас обслужит очаровательная дама. Она ничего не смыслит в сигарах и сигаретах, да и вообще не понимает, зачем люди курят; вместе с мистером Фредериком Харрисоном считает неопрятную привычку вредной для здоровья и не видит разницы между махоркой и табаком сорта «Мэйблоссом» — цена-то одна. Да и вообще считает вас придирчивым занудой. А вот магазином дамского белья управляет чрезвычайно элегантный господин со щегольской бородкой в стиле Ван Дейка. Нередко случается также, что жена содержит ресторан, а муж готовит. Тем не менее женщина до сих пор не освободилась от унизительных хлопот.

Жестокое предложение

Понимаю, что вопрос звучит бесчеловечно, и все-таки: что, если женщина не создана для беззаботного существования? Не исключено, что даже высшая жизнь — игра на скрипке, египетские танцы, выжигание по дереву — полна внутренних конфликтов. Очевидно, мир устроен так, что женщина обречена принять на свои плечи часть земных трудов и волнений.

X

Почему я ненавижу героев

В молодости чтение популярных романов повергало меня в отчаяние. Как оказалось, других этот процесс тоже угнетает. Не так давно мне довелось побеседовать с одной умной девушкой.

— Ненавижу героиню романа, — призналась она. — Из-за этой выскочки чувствую себя просто ужасно. В обычной жизни я кажусь себе вполне нормальной и даже хорошей, но стоит взять в руки книгу, как сразу впадаю в бешенство. Никто не запрещает время от времени проявлять находчивость и остроумие. Всем нам порой удается сказать что-нибудь эффектное. Но неутомимая особа без конца изрекает один афоризм за другим. Ей даже не приходится задумываться и подбирать слова — они сами выливаются бурным потоком. У нее не случается неприятных минут, когда стоишь, чувствуешь себя неисправимой дурочкой и понимаешь, что выглядишь нелепо. А волосы? Честное слово, иногда даже начинает казаться, что у героини на голове парик. Так и хочется подкрасться сзади и как следует дернуть. Пышные локоны, видите ли, вьются по доброй воле; с ними даже делать ничего не надо. Посмотрите на мою мочалку: разве можно поверить, что утром я провозилась с ней три четверти часа? В итоге не имею права засмеяться, даже если вы расскажете что-нибудь очень веселое: дурацкая конструкция тут же развалится. С одеждой еще хуже. У героини нет ни одного платья, которое не сидело бы безупречно. Никаких проблем: можно подумать, что по утрам она выходит в сад и срывает наряды с дерева, как яблоки. Небрежно натягивает, спускается вниз и — о небеса! — все присутствующие дамы меркнут и мгновенно теряют шансы на успех. Теперь уже ничто не мешает им покинуть гостиную, все равно никто не заметит. И дело вовсе не в красоте. Если верить описанию, то героиня романа — настоящее чучело. Внешность не имеет для нее значения. Все получается как-то само собой. Вот это и бесит.

Если не обращать внимания на некоторые расхождения в мужском и женском восприятии, то примерно то же самое чувствовал и я, с неослабным вниманием следя за характером и поведением героя. Далеко не всегда поступки его заслуживают одобрения; порой горячий парень не рассчитывает нанесенный злодею удар, о чем впоследствии горько сожалеет, хотя и запоздало: остается лишь тяжело вздохнуть и купить венок. Как и все мы, он склонен к ошибкам; время от времени делает неправильный выбор и женится не на той девушке, с которой следовало бы связать судьбу. Но как же здорово у него все получается! Остается лишь позавидовать! Благородный герой даже снисходит до игры в крикет! Разумеется, меньше сотни очков никогда не набирает. Просто не знает, как набрать меньше, например, в том случае, если вдруг потребуется успеть на ранний поезд. Я и сам играл в крикет, но всегда мог остановиться на десяти или двадцати. Случалось, приходилось заканчивать и с худшим счетом.

И так со всем, за что он берется. Или совсем не интересуется греблей, или, если уж садится в лодку, то непременно участвует в университетской гонке. А потом прыгает в поезд, едет в Хенли и с такой легкостью выигрывает «Бриллиантовые весла», что другим амбициозным парням не имеет смысла даже спускаться к реке — лучше остаться на берегу. Если бы я жил в мире беллетристики и участвовал в регате, то первым делом, не дожидаясь начала гонки, обратился бы к сопернику с небольшим воззванием:

— Минуточку, сэр! — окликнул бы я его. — Признайтесь, кто вы — главный герой этого романа или, как и я, всего лишь второстепенный персонаж? Если герой, то стартуйте без меня. Я лучше отдохну на лодочной станции и спокойно попью чайку.

Потому что удача всегда выбирает его

Герой популярного романа не понимает, что такое золотая середина. Если вдруг садится верхом, то с места в карьер мчится, словно ветер, и в следующем абзаце выигрывает скачки с препятствиями у всех возможных фаворитов. Толпа, населяющая страницы романов, не обладает способностью к наблюдению. Она волнуется по мелочам, зачем-то обсуждает результаты заездов, читает глупости, которые регулярно печатают спортивные газеты. Я бы ни за что не стал беспокоиться по пустякам. Направился бы прямиком к самому внушительному из букмекеров и заявил:

— Не кричите так громко, а то охрипнете. Лучше послушайте меня. Кто главный герой романа? Вот этот грузный верзила на маленькой пегой лошадке, которая постоянно кашляет и явно страдает костным шпатом? Каковы шансы против его победы с отрывом в десять корпусов? Тысяча к одному? Отлично! У вас есть мешок? Очень хорошо. Вот двадцать семь фунтов золотом и восемнадцать шиллингов серебром. Сюртук и жилет — еще десять шиллингов. Рубашка и брюки — не беспокойтесь, на мне останется нижнее белье, — скажем, семь и шесть. Ботинки — не будем торговаться — пяти шиллингов хватит. Итого двадцать девять фунтов шесть пенсов, правильно? Прибавим закладную на старинное родовое поместье — графу «получатель» я оставил пустой. А еще готов предложить долговую расписку на четырнадцать фунтов и пачку ценных бумаг, строго говоря, они принадлежат тетушке Джейн. Пусть все это богатство останется у вас до конца гонок: оценим для ровного счета в пятьсот фунтов.

Таким образом, я бы запросто получил пятьсот тысяч фунтов, правда, при одном условии: если бы букмекер не застрелился.

Население вымышленного мира совсем не умеет делать ставки. Если главный герой плавает, то делает это совсем не так, как мы, простые смертные. Встретить его в купальне невозможно; он не считает нужным платить положенные девять пенсов. Нет, он является в неурочный час и непременно в сопровождении дамы, чтобы было кому во время заплыва почитать стихи и рассказать дюжину-другую свежих анекдотов. Если мы начинаем разговаривать в море, то, как правило, до отказа наполняемся соленой водой. Этот хитрец умудряется лежать на спине и без умолку болтать, а волны, завидев его, в страхе разбегаются. В бильярдной он с легкостью обставит любого мошенника. Играть, правда, совсем не хочет, а соглашается сделать одолжение лишь для того, чтобы преподать урок плохим людям. Да и кий не держал уже много лет, с тех пор как баловался в юности, в Австралии. Оказывается, мастерство и по сей день сохранилось в первозданном блеске.

Ему не приходится вставать чуть свет, чтобы потеть с гантелями в руках. Он возлежит на диване в элегантной позе, а роскошная мускулатура нарастает сама собой. Если его конь отказывается прыгать через изгородь, он ловко соскальзывает на землю и легким движением руки перекидывает трусливое животное на противоположную сторону. Так значительно проще, чем тратить время на уговоры. Если он сердится и прислоняется плечом к массивной дубовой двери, то читатель заранее знает, что наутро придется вызывать столяра. Возможно, действие романа происходит в далеком прошлом. В таком случае, если наш герой вызывает на дуэль лучшего фехтовальщика Европы, безошибочная интуиция заставляет предостеречь несчастного.

— Глупец! — хочется воскликнуть, обращаясь к опрометчивому обидчику. — Это же главный герой! Послушайся дружеского совета и, пока жив, поскорее уноси ноги. Спасайся как можешь: проси прощения, садись на коня и скачи прочь — делай что-нибудь! Это не дуэль, это самоубийство!

Если герой — современный молодой человек, уже успевший потерять отца или имеющий в своем распоряжении лишь жалкое подобие родителя, недостойное столь высокого звания, то судьба непременно заносит его в библиотеку, не важно, в какую именно. Он стремительно минует полки с произведениями Вальтера Скотта и собранием сказок «Тысячи и одной ночи». Его цель — труды Платона. Инстинкт непреодолимо влечет к античности. С помощью словаря джентльмен штудирует классика от корки до корки, причем в оригинале — на древнегреческом языке. Освоив пласт, переходит к латинским авторам. Увлекшись, проводит в библиотеке все свободное время и даже забывает выйти к чаю.

Потому что он всегда оказывается в нужном месте в нужное время

Да, он таков. Ненавижу! Если у нашего героя нормальный отец, то учеба в лучшем, самом престижном колледже ему гарантирована. Он никогда не занимается, не открывает учебник, не готовится к семинарам: трудиться ему ни к чему, все блага мира сами плывут в руки. Это обстоятельство тоже чрезвычайно огорчает. Дело в том, что самому мне всегда приходилось упорно работать, причем с весьма скромным результатом. Мерзкий тип ведет разгульную жизнь, за которую других давным-давно выгнали бы из университета, но почему-то профессора с каждым днем любят его все больше и больше. Красавчик просто не в состоянии сделать ничего плохого и поступить неправильно. За две недели до конца семестра он обвязывает голову мокрым полотенцем. Это единственный из его секретов, который нам следует знать. Полотенце, очевидно, способно творить чудеса. Но если оно вдруг подкачает, он начнет пить крепкий чай, галлон за галлоном. Сочетание полотенца с чаем действует безотказно. Доказательство? Пожалуйста: неизменно блестящие результаты экзаменов.

Когда-то я и сам верил в магический эффект мокрого полотенца и крепкого чая. Боже мой, во что только я не верил в молодости! Можно было бы составить объемистую «Энциклопедию бесполезных знаний». Интересно, пробовал ли автор романа хотя бы раз поработать с мокрым полотенцем на голове? Я пробовал и готов со всей ответственностью свидетельствовать, что совершить малейшее движение, удерживая тюрбан из сухого полотенца, невероятно трудно. У варвара-турка сноровка, должно быть, в крови, а вот рядовому христианину трюк неподвластен. С мокрым полотенцем и того хуже: таскать его на макушке удается, лишь обладая ловкостью акробата. Проклятая конструкция то и дело развязывается и норовит свалиться. В темноте и отчаянии вы стараетесь выпутаться из противной сырой тряпки. Напрасно, полотенце со страстью льнет к телу. Умственные усилия неэффективно расходуются на изобретение красочных характеристик и выражение вашего личного отношения к поведению непокорного головного убора. Немало времени занимает стояние перед зеркалом в упорной попытке заново соорудить хитроумную чалму. К учебникам вы возвращаетесь в дурном расположении духа; вода стекает по носу, ручьями бежит по спине. До тех пор пока наконец не откажетесь от нелепой затеи, не швырнете в окно орудие провокации и не вытретесь насухо, никакой труд невозможен в принципе. Второе средство — крепкий чай — лично на меня всегда действовало резко отрицательно: во-первых, вызывало расстройство желудка, а во-вторых, немедленно вгоняло в сон. Заняться учебой удавалось, лишь устранив многочисленные негативные последствия злоупотреблений.

Потому что он чертовски умен

Но больше всего меня раздражает способность нашего героя к изучению иностранных языков. Будь он немецким официантом, швейцарским парикмахером или польским фотографом, я бы ему не завидовал. Этим людям нет необходимости учить языки. На мой взгляд, достаточно залить словарь кипятком, настоять в течение часа, процедить и принимать по столовой ложке перед сном. К тому времени как бутылка опустеет, язык надежно проникнет в плоть и кровь. Но ведь герой романа не таков! Он всего лишь обычный англосакс, а потому не вызывает доверия. Лично я годами ношу в карманах словари. В течение многих месяцев леди и джентльмены странного вида кричат на меня, активно жестикулируя. Я прячусь в укромных уголках и упорно повторяю вслух устойчивые выражения: надеюсь, что после этого полезные идиомы сами явятся в голову, как только потребуются, хотя ничего подобного не происходит. Признаюсь честно, что титанические усилия оказываются напрасными: не могу сказать, что обладаю блестящими знаниями. А этот самодовольный тип, ни разу не выезжавший дальше пригорода, внезапно решает отправиться в путешествие по Европе. И что же? В следующей главе мы застаем приятеля в процессе горячего спора: с полным знанием дела он обсуждает с французским или немецким ученым одну из важнейших проблем психологии. Оказывается, автор просто забыл упомянуть об этом раньше: когда-то на той улице, где живет герой, поселился на лето беженец из Франции, Германии или Италии. С тех пор джентльмен свободно владеет родным языком этого обездоленного человека.

Припоминаю, как однажды в приморский городок, где я отдыхал, приехала театральная труппа. Давали мелодраму. Героиня мирно спала в мансарде вместе со своим ребенком. По непонятным мне причинам оказавшийся злодеем джентльмен внезапно поджег дом. Правда, на протяжении трех предыдущих актов он постоянно жаловался на холодность леди — может быть, хотел слегка ее подогреть? Так вот, спуститься по лестнице было уже невозможно: всякий раз, как бедняжка открывала дверь, в комнату врывался столб пламени, едва не спаливший прекрасные волосы. Огонь терпеливо ждал в коридоре.

— Слава Богу, — воскликнула леди, заворачивая ребенка в простыню, — что в детстве меня научили ходить по проволоке!

Не теряя ни секунды, она распахнула окно и по ближайшему телеграфному проводу благополучно переправилась на противоположную сторону улицы.

Очевидно, примерно так же герой популярного романа, едва попав за границу, вспоминает, что когда-то был знаком с беженцем, и немедленно начинает говорить на его языке. Мне и самому доводилось встречаться с вынужденными переселенцами. Единственное, чему научили меня эти люди, — не оставлять без присмотра бутылку бренди.

И наконец, потому что я ему не верю

Не верю героям и героиням, не способным сдержать поток красноречия на выученном в запыленной библиотеке языке. Готов поспорить, что, подобно всем нам, они с трудом подбирают слова, недоумевают, почему их никто не понимает, и умоляют встречных говорить помедленнее. О, эти блестящие дискуссии с зарубежными философами! О, эти страстные беседы с графинями! Не в воспаленном ли воображении они родились?

Однажды я ехал из Булони в Фолкстон в обществе английской леди. В Фолкстоне к нам подошла молодая француженка, озадаченная дальнейшим маршрутом по чужой стране, и задала какой-то простой вопрос. Моя спутница ответила с легкостью, поразившей даже ее саму. Француженка ушла, а леди вздохнула и удивленно воскликнула:

— Странно! Стоит вернуться в Англию, как сразу оказывается, что я свободно говорю по-французски!

XI

Как стать здоровым и несчастным

— Говорят, — заметила миссис Уилкинс, снимая с блюда крышку и протирая мою тарелку самым чистым углом собственного фартука, — что пакса, мягко выражаясь, не самая здоровая пища, особенно в мае. Но если верить всему, что говорят, то придется вообще перестать есть.

— Не пакса, а пикша, миссис Уилкинс, — вежливо исправил я. — Вполне вкусная и сытная рыба. Кажется, ее даже называют «бифштексом для бедняков». Раньше она была значительно дешевле. За два пенса можно было приобрести небольшой экземпляр, а четыре пенса позволяли получить особь вполне внушительных размеров. В безмятежные дни молодости, когда в лексиконе еще отсутствовало выражение «финансовая несостоятельность» (оно попало в более поздние издания, поскольку оказалось востребованным), пикша не раз поддерживала и утешала в тяжелую минуту. В те дни один добрый друг, сам того не желая, едва не обрек вашего покорного слугу на медленную голодную смерть. В дождливый сезон я забыл в омнибусе зонт, и заботливый приятель отдал мне свой. Увы, новый зонт перешел в мое распоряжение от богатого человека, и мы с ним выглядели странной парой. Только представьте, миссис Уилкинс: импозантная ручка из слоновой кости, украшенная золотой змеей!

Недружественный зонт

Разум подсказывал срочно отнести зонт в ломбард, купить вместо него другой, более соответствующий занимаемому в жизни положению, а разницу с удовольствием потратить. Однако я очень боялся обидеть своего респектабельного приятеля и в течение нескольких недель мучился под гнетом самовлюбленного аксессуара. Сытная и дешевая пикша внезапно оказалась недоступной. Разве можно заговаривать с продавцом о пикше, держа в руке такой зонт? Едва взглянув на меня, а точнее сказать, на него, торговцы поспешно бросались в погреб и приносили со льда палтуса по цене восемнадцать пенсов за фунт, предлагали лучшие куски лосося, которые моя квартирная хозяйка шлепнула бы на сковородку, хранившую сомнительный запах свиных отбивных, бекона и сыра. Отныне передо мной закрылись двери скромной кофейни, где за три пенса можно было согреть душу половиной пинты горячего шоколада и четырьмя «подошвами» — солидных размеров кусками хлеба, смазанными тем желтым жиром, который до появления в природе инспекторов совета графства носил гордое название масла. Знакома ли вам подобная еда, миссис Уилкинс? Сейчас я и сам с презрением задрал бы пресыщенный нос. Но то была молодость, миссис Уилкинс. Ноздри трепетали от аромата тысяч надежд, убивавшего любые сомнительные запахи. Мясной пирог за четыре пенса, аппетитный до пресыщения, простая колбаса — разве такая пища достойна обладателя зонта с ручкой из слоновой кости и золота? По понедельникам и вторникам мне еще удавалось вести красивую жизнь на уровне пятисот фунтов годового дохода: чистая салфетка за дополнительный пенс и два пенса чаевых официанту, чей достаток раза в четыре превышал мой собственный. Однако со среды по субботу приходилось голодным блуждать по темным переулкам и пустынным площадям, где невозможно было найти даже саранчу и дикий мед.

Как я уже сказал, миссис Уилкинс, погода стояла дождливая, и средство спасения от стихии оставалось своего рода необходимостью. К счастью — иначе сейчас я не сидел бы здесь, приятно беседуя с вами, миссис Уилкинс, — моего респектабельного знакомого призвали в дальние страны, и я немедленно расстался с враждебным зонтом. Понимаете?

Миссис Уилкинс сказала, что понимает, однако подчеркнула, что двадцать пять процентов комиссионных плюс два пенса за билет в один конец — весьма невыгодное вложение средств.

— В данном случае это обстоятельство ничуть меня не волновало, миссис Уилкинс, — возразил я, — поскольку в душе созрело твердое решение впредь никогда не встречаться с высокомерным зонтом. Молодой человек за прилавком ломбарда взглянул с подозрением и поинтересовался, откуда у меня эта вещь. Я ответил правду: друг подарил.

— А сам он об этом знает? — уточнил молодой человек.

В ответ я прямо и откровенно выразил собственное отношение к людям, которые позволяют себе плохо думать о других. В результате оппонент заплатил мне пять фунтов шесть шиллингов и выразил надежду на скорую встречу. Я немедленно купил соответствующий положению зонт и самую вкусную в своей жизни пикшу — на все оставшиеся семь пенсов, потому что страшно проголодался.

— Пикша — чудесная рыба, миссис Уилкинс, — заключил я. — А если бы, как вы справедливо заметили, мы слушали все, что говорят окружающие, то в сорок лет, имея солидный счет в банке, оказались бы еще более голодными, чем в двадцать, когда не владели иными активами, кроме здорового пищеварения.

Жертва здорового образа жизни

— Когда-то я работала у джентльмена на Миддл-Темпл-лейн, — поведала миссис Уилкинс. — Так вот, чудак убил себя круглосуточной заботой о гигиене. Теперь уже он давно мертв и, должно быть, радуется, что наконец-то оказался в безопасности. Дело в том, что молодой человек безостановочно заботился о собственном здоровье, просто минутки свободной не оставалось. Утром по полчаса лежал на полу, на самом злом сквозняке, в одной пижаме. И не просто лежал, а нервно размахивал руками и ногами и принимал постыдные для христианина позы. Спустя некоторое время он решил, что лежать на спине неправильно, и начал проделывать те же фокусы на животе, прошу прощения за то, что пришлось произнести это слово. Движения больше подошли бы червяку, чем человеку. Потом и это занятие попало в разряд ошибочных. Оказывается, в подобных вопросах не существует определенных правил. Все как-то расплывчато и ненадежно. Так вот, несчастный купил машину, с помощью которой прилипал к стене, и вел себя, как жук на булавке. Увидев его сквозь приоткрытую дверь, я всякий раз вздрагивала. Дверь намеренно оставалась незапертой — в этом заключалась существенная особенность процесса. Упражнения следовало выполнять на сквозняке. В результате джентльмен по полгода с утра до вечера кашлял и сморкался, но уверял, что применяет новый способ лечения: необходимо приучить организм к сквознякам, чтобы впредь они на вас не действовали. А если вдруг нечаянно умрете, то это значит, что вообще незачем было являться на этот свет.

Он никогда не был тупым и упрямым

— Потом вошел в моду странный японский ритуал, и хозяин нанял маленького улыбающегося язычника, чтобы тот каждое утро, после завтрака, по полчаса кряду гонял его по комнате. Больно было слышать, как каждую минуту беднягу то бросают на пол, то швыряют головой в камин. Сам он, однако, уверял, что падения идут на пользу — очищают печень. Вся его жизнь была посвящена печени, других интересов просто не существовало. То же самое и с пищей: целый год ел только мясо, причем почти сырое. Оказывается, одна медицинская газета обнаружила, что мы ничем не отличаемся от диких зверей. Странно еще, что ненормальный не выходил охотиться на кур с дубиной в руках, а потом без лишней суеты не пожирал добычу прямо на полу.

Пил он крутой кипяток — невозможно было удержать стакан. Со временем появилась очередная причуда. Случилось это после того, как прежняя была объявлена заблуждением; отныне мясо считалось смертельным врагом человечества. Джентльмен внезапно превратился в ярого сторонника вегетарианства, и мне пришлось постигать двадцать различных способов приготовления бобов. На мой взгляд, результат всегда оставался неизменным: как ни крути, а бобы есть бобы, назови их рагу а-ля мезон или котлеты а-ля Помпадур. Но видимо, так ему было приятнее.

Спустя некоторое время вегетарианство оказалось ложной теорией. Отныне следовало обратиться к пище обезьян: выяснилось, что природой нам предназначены орехи да время от времени бананы. Я пыталась доказать, что если бы так оно и было на самом деле, то мы до сих пор оставались бы на деревьях, экономя и на квартплате, и на обуви. К сожалению, мой хозяин относился к числу тех граждан, которые свято верят печатному слову. Если бы какая-нибудь газета вдруг порекомендовала отказаться от орехов и перейти к питанию ракушками, он непременно последовал бы совету и добросовестно попробовал бы новую диету, а отказ организма принимать подобную пищу объяснил бы отсутствием тренировки. Собственных предпочтений и вкусов у него словно и не существовало: выглядел он как общественное достояние, предназначенное для экспериментов.

Одна из ежедневных газет напечатала интервью с древним старцем: там было написано, что ему сто лет, да и на фотографии дед не выглядел ни днем моложе. Так вот, он утверждал, что прожил так долго потому, что никогда не ел ничего горячего. После этого мой хозяин целую неделю сидел на холодной каше. Можете представить? Да я бы лучше умерла в пятьдесят, чем так мучиться. Потом другая газета где-то откопала живой труп, который утверждал, что ему сто два года, и объяснял прискорбный факт тем обстоятельством, что питался такой горячей пищей, какую только в состоянии проглотить человек. Мой хозяин начал кое-что соображать, но было уже поздно. Слишком долго он себя истязал. Бедняга скончался в тридцать два года, причем выглядел на все шестьдесят. Никто не скажет, что он не прислушивался к советам.

В последнюю минуту

— Когда речь заходит о здоровье, все мы падки на советы, — согласился я. — У одного из моих многочисленных кузенов, миссис Уилкинс, была жена, которую время от времени мучила головная боль. Никакие лекарства не помогали. И вот однажды она встретила приятельницу, и та заявила:

— Сейчас же пойдем к доктору Блэнку.

Специалист этот прославился тем, что изобрел новую болезнь, о которой еще год назад никто и не слыхивал. Жена кузена отправилась к доктору Блэнку. Не прошло и десяти минут, как тот убедил бедняжку, что она страдает этой самой болезнью, причем в тяжелой, запущенной форме. Единственный шанс выжить — позволить ему разрезать себя и вытащить заразу. Если не считать приступов головной боли, леди отличалась вполне приличным здоровьем, однако отныне трудно было поверить, что она вернется домой живой, если не позволит немедленно себя прооперировать. Приятельница встретила диагноз с восторгом и начала уговаривать не совершать самоубийства, а немедленно воспользоваться счастливой возможностью.

В результате леди согласилась, а спустя некоторое время прибыла домой на носилках. Муж, вернувшись вечером с работы и узнав, что случилось, пришел в ярость. Заявил, что это чистой воды шарлатанство, и теперь уже супруга была вынуждена согласиться. Джентльмен решительно надел шляпу и отправился выяснять отношения с врачом. Того не оказалось дома, так что сведение счетов пришлось отложить до утра. Ночью жене стало еще хуже, и негодование достигло точки кипения. В половине десятого супруг уже стоял у двери доктора, а в половине двенадцатого вернулся домой — на носилках. Отныне за обоими круглосуточно ухаживали специально нанятые сиделки. Оказалось, что он тоже пришел «в последнюю минуту».

— Наверное, это аппендицит или как там его называют, — отозвалась миссис Уилкинс. — Еще десять лет назад лишь у одного несчастного из десяти тысяч случались проблемы с внутренностями. А теперь без этого и за приличного человека не сойдешь. Чего стоят одни разговоры! Послушать, так можно подумать, что природа до сих пор не успела доделать человека — ждала советов этих молодых умников.

Как избежать всего

— Они считают, что сумели открыть микроб долголетия, миссис Уилкинс, — заметил я, — и отныне готовы прививать нам его в ранней юности. Единственный способ избавиться от назойливых доброжелателей — подарить каждому по машине. Не исключено, правда, что и столь радикальный метод скоро перестанет действовать. Обнаружат, что свойство некоторых сограждан то и дело попадать в неприятности также обусловлено определенным микробом. Человек будущего, миссис Уилкинс, будет уже в детстве получать прививки от всех возможных напастей: взрывов газа, штормов на море, несвежих устриц и тонкого льда. Наука откроет микроб, провоцирующий неудачные браки, склонность к неправильным вложениям и неконтролируемое влечение к чтению стихов в гостях. Религия, политика, образование — все эти начинания приводят к напрасной трате жизненных сил. Чтобы существовать счастливо и вечно, необходимо всего лишь поймать соответствующих микробов и свернуть им шею. Ну или применить какой-нибудь другой эффективный метод. Если верить медицинской науке, то рай — это место, свободное от микробов.

— Мы так много об этом говорим, — поделилась размышлениями миссис Уилкинс, — но все равно чувствуем себя ничуть не лучше, чем прежде, когда еще не заботились по двадцать четыре часа в сутки о собственном здоровье и образе жизни. Бог мой! Если почитать объявления в газетах, то можно подумать, что природа не предусмотрела даже мелких недомоганий. Заболела спина? Если так, добрый джентльмен всего лишь за фунт и шесть с половиной пенсов немедленно снимет боль, и вы броситесь скрести полы и по шесть часов кряду горбиться над корытом, да еще и со счастливой улыбкой на лице. Проснулись утром и не хотите вставать с постели? Бутылка-другая замечательного средства, и будете подскакивать, как на пружине. Признаюсь: в молодости четверо детей и больной муж порой приводили меня в отчаяние, но я всегда считала, что просто немного устала.

Панацея

— Похоже, некоторые из этих людей думают, — продолжала миссис Уилкинс, — что если вам не удается получить от мира все и сразу, если не испытываете того безмятежного счастья, которое, по собственному мнению, заслужили, то лишь потому, что не принимаете нужного лекарства. Честное слово, у всех нас есть один-единственный настоящий доктор, а все остальные говорят ерунду. Этот доктор приходит только один раз, причем бесплатно.

XII

Европа и энергичная молодая американка

— Как ей это удается? — такой вопрос нередко задает европейская девушка. Молодая американка! Она является к нам, и, как негодующе воскликнула одна британская матрона, «считает, что все вокруг должны смотреть только на нее». В Европе молодой леди неизменно приходится оглядываться на родственников. В частности, отчитываться за поступки собственного отца, а возможно, даже оправдывать промахи деда. Гостья из Америки небрежно отмахивается.

— Не беспокойтесь о них, — заявляет она лорду Чемберлену. — Конечно, очень мило с вашей стороны, но волноваться не стоит. Это мое дело, и я отлично присматриваю за стариками. А вам лучше внимательно слушать все, что я говорю, и исправно выполнять поручения. Дел вполне достаточно, чтобы не скучать.

Вполне возможно, что отец решительной мисс — мыловар, а мать зарабатывает на жизнь поденной работой.

— Все в порядке, — успокаивает американка своего посла. — Родители не приедут. А вы передайте королю мою визитную карточку и скажите, что, как только у него появится несколько свободных минут, я буду рада с ним встретиться.

Удивительно, но через день-другой приходит приглашение из дворца.

Один проницательный современный писатель заметил, что в наши дни фраза «я из Америки» воспринимается так же, как когда-то воспринималось утверждение «я — гражданин Рима». Насколько мне известно, покойный король Саксонии однажды отказался принять дочку сапожника. Оказавшись в затруднительном положении, молодая леди телеграфировала отцу в Детройт. Ответ пришел на следующее утро:

«Разве это торговля? Отдаю практически даром. Следите за рекламой». В итоге иностранку представили дочерью известного филантропа.

Следует заметить, что в целом молодые американки приносят Старому Свету заметную пользу. Они сглаживают условности и способствуют простоте нравов. В глазах европейского мужчины их главное обаяние заключается в умении слушать. Трудно сказать, насколько полезно подобное общение. Возможно, собеседница не запоминает ни слова из того, что вы сказали, но пока говорите, прилежно следит за ходом рассуждений. Английская леди делает это далеко не всегда. Встречая вас, она мило произносит:

— Я так хотела побеседовать подольше. Неужели вам действительно пора уходить?

От неожиданности вы теряетесь, поскольку планировали остаться по крайней мере на несколько часов, не меньше. И все же намек так прозрачен, что проигнорировать его невозможно. Вы уже собираетесь подтвердить, что действительно вынуждены покинуть приятное общество, но оглядываетесь и понимаете: реплика относилась вовсе не к вам, а к другому гостю, который в этот момент пожимает хозяйке руку.

— Теперь, может быть, удастся поговорить хотя бы пять минут, — замечает она. — Хочу признаться, что никогда в жизни вас не прощу. Да, вы настоящее чудовище.

И снова вы погружаетесь в недоумение, до тех пор пока не приходите к выводу, что последний пассаж адресовался очередному собеседнику: повернувшись к вам спиной, леди уже успела вступить в почти интимный диалог. Когда соперник удаляется, она наконец дарит вам свое драгоценное внимание. Однако пока вы рассуждаете о недостатках политики протекционизма, лицо очаровательной хозяйки то и дело меняет выражение, что, разумеется, не может не озадачить. Когда же, поясняя, насколько нелегко дался вам только что изложенный вывод, вы упоминаете, что Великобритания — это остров, она вдруг шаловливо качает головой. Но дело вовсе не в том, что обаятельная собеседница забыла географию. Нет, оказывается, все это время она через всю комнату ведет молчаливую беседу с другой, близкой по духу леди. Как только вы сообщаете, что рабочий класс необходимо кормить, она лукаво улыбается и уточняет:

— О, вам действительно так кажется?

И вот наконец вы концентрируетесь в намерении сильно, энергично высказаться на тему демпинга. Напрасно. Хозяйка уже исчезла. Выясняется, что за вашей спиной она наказывает опоздавшего гостя кокетливыми ударами веера.

Она обладает искусством слушать

Американка внимательно смотрит на вас и слушает, не отвлекаясь. Вы начинаете верить, что все остальные для нее — лишь смутные тени. Она мечтает услышать ваше мнение относительно биметаллизма и боится пропустить хотя бы слово. После беседы с американкой каждого из нас посещает уверенность в собственном ораторском даре, способном околдовать даму. Вряд ли обольщение принесет пользу, однако пока оно длится, мы парим в облаках.

И все же порой случаются неприятности: даже американке не всегда удается смести со своего пути мусор старомодных правил этикета. Не так давно две американские леди поведали печальную историю, имевшую место в Дрездене. Один высокопоставленный германский военный пригласил их позавтракать на катке в самом блестящем обществе. В течение зимнего сезона подобное светское увеселение проходит в Дрездене каждое воскресное утро. На льду большого озера в парке Гроссер-Гартен собирается разнообразная публика. Князь и простолюдин рядом описывают круг за кругом. Но каждый остается в своем мире. Дамы чрезвычайно обрадовались приглашению и заблаговременно заручились опекой почтенной пожилой особы, вдовы ученого-химика. К сожалению, кататься на коньках та не умела, а потому девушки укутали старушку теплым пледом и посадили в санки. В гардеробной, где американки надевали коньки, к ним с поклоном подошел немецкий джентльмен.

Это был приятный и весьма обходительный молодой человек располагающей внешности. Вспомнить имя нового кавалера гостьи не могли, однако не сомневались, что уже не раз встречались с ним в свете. Американские дамы отличаются общительностью: обе поклонились и с улыбкой предположили, что погода не испортится до самого вечера. Собеседник выразил уверенность, что именно так и случится, и помог дамам выйти на лед. Он действительно оказался чрезвычайно внимательным спутником. Девушки увидели своего знакомого, офицера из благородной семьи, и с помощью услужливого немца направились ему навстречу. Тот, однако, проехал мимо. Они решили, что аристократ еще не научился тормозить, повернулись и бросились вдогонку. Напрасно сделав три круга и изрядно утомившись, остановились и устроили совещание.

— Не может быть, чтобы он нас не заметил! — воскликнула младшая из подруг. — В чем же дело?

— Я пришла сюда не для того, чтобы играть в фанты, — заключила вторая. — К тому же пора завтракать. Подожди здесь, а я поеду к нему и все выясню.

Офицер стоял неподалеку, всего лишь в дюжине ярдов. С большим трудом американке удалось преодолеть половину пути. Едва заметив красавицу, офицер бросился навстречу, горячо приветствовал и галантно подставил руку.

Республиканские идеи в действии

— О! — с негодованием произнесла обиженная дама. — Я уже начала думать, что вы забыли дома очки.

— Простите, — ответил офицер, — но это абсолютно невозможно.

— Что невозможно? — не поняла собеседница.

— Невозможно, чтобы меня увидели в вашем обществе, — пояснил офицер, — пока рядом этот… этот человек.

— Какой человек? — Заокеанская гостья решила, что речь идет о пожилой даме в санках. Компаньонка не поражала яркой внешностью, но, что важнее, отличалась добротой и здравомыслием. Как бы там ни было, а лучшей дуэньи девушкам найти не удалось. Собственно, сами они в опеке не нуждались, а вдову известного химика пригласили исключительно из уважения к европейским традициям.

— Человек в серых бриджах, — уточнил офицер.

— Ах, этот! — с облегчением воскликнула молодая леди. — Но ведь любезный джентльмен всего лишь подошел и помог надеть коньки. Мы с ним где-то уже встречались, только не помним, при каких обстоятельствах.

— Должно быть, в салоне Визмана, на Прагерштрассе. Насколько мне известно, он служит именно там.

Девушка из Америки строго придерживается республиканских идеалов, однако не считает парикмахера достойным партнером, пусть даже на катке. Мысль, конечно, абсурдная: мастер красоты такой же человек, как и все остальные. Но далеко не всегда мы способны руководствоваться соображениями логики. Мысль о том, что дрезденский бомонд увидел ее в обществе парикмахера, привела пылкую молодую леди в ярость.

— Что за дерзость! — возмутилась она. — Даже в Чикаго так себя не ведут!

Оскорбленная особа немедленно вернулась туда, где молодой человек старательно демонстрировал подруге голландский шаг, с твердым намерением вежливо, но категорично объяснить самозванцу следующее: несмотря на то обстоятельство, что свободная, просвещенная Америка давно отбросила социальные предрассудки, кое-какие правила приличия в стране все же сохранились.

Заурядный немецкий цирюльник понял бы английскую речь, и история завершилась бы мирно и благополучно. Но «элегантному» немецкому парикмахеру не положено знать чужой язык, а американские леди лишь недавно начали осваивать его родное наречие. От волнения наша героиня перепутала сослагательное и повелительное наклонения и сказала молодому человеку, что тот «может уйти». В ответ смельчак заверил, что не имеет ни малейшего намерения бросить новых знакомых на произвол судьбы, во всяком случае, именно так они поняли смысл высказывания, — и готов посвятить им все утро. Должно быть, он оказался глупцом, но подобный тип мужчин не так уж редко встречается в природе. Две хорошенькие женщины приняли внимание с откровенным восторгом. Обе приехали из Америки, а американки известны презрением к условностям. Парикмахер считал себя красивым мужчиной и не мог предположить, что очаровательные создания всерьез допускают возможность прекращения знакомства.

Девушкам ничего не оставалось, как обратиться за помощью к офицеру; тот продолжал настойчиво кружить в радиусе десяти ярдов. Старшая из подруг снова сделала несколько неуклюжих шагов и попросила вмешаться.

— Не могу, — категорически отказался блестящий военный. Он искренне мечтал провести утро с самыми прелестными девушками Дрездена и теперь испытывал острейшее разочарование. — Все увидят, что я разговариваю с парикмахером. Избавляйтесь от обузы собственными силами.

Что не осмелился сделать военный

— У нас ничего не получается! — Молодая леди уже едва не плакала. — Мы плохо говорим по-немецки, и он не может или не хочет нас понять. Ради Бога, помогите! Если не спасете, придется провести с этим человеком все утро.

Германский офицер заверил, что он в отчаянии. Впоследствии, в течение недели, можно будет предпринять определенные меры, в результате которых молодой нахал, возможно, полысеет раньше назначенного природой часа. Но в настоящее время доблестный воин не мог сделать ничего, кроме как молча описывать круг за кругом, даже не вызывая в душе избранниц чувства благодарности. Бедняжки пытались отвадить парикмахера грубостью, однако тот лишь искренне восхитился американским чувством юмора. Пробовали взяться за руки и убежать, но катались они плохо, и кавалер решил, что ему демонстрируют танец кейкуок. В итоге подруги упали и больно ударились. Согласитесь, невозможно сердиться на человека, пусть даже и парикмахера, за то, что он вас поднимает и утешает.

Компаньонка оказалась совершенно бесполезной в силу весьма преклонного возраста. Ей пообещали завтрак, однако теперь уже оставалось надеяться в лучшем случае на ленч. По-немецки она тоже не говорила, а ближе к вечеру заметила, что двум молодым американским леди не пристало принимать пищу из рук офицеров германской армии. Ну а если уж унизились и дали согласие, то могли хотя бы получить обещанное. Пожилая дама проявила готовность бесконечно рассуждать о падении нравов, однако тема самоуверенного парикмахера и возможного избавления от навязчивого внимания казалась ей утомительной.

Удача улыбнулась, когда кавалер, демонстрируя сложную фигуру, упал, ударился головой о лед и на некоторое время отключился. Бросать человека в трудную минуту грешно, но у подруг не было выхода: они немедленно покинули лед и неуклюже направились к ресторану. Офицер галантно встретил их возле двери и проводил к зарезервированному столику, после чего поспешил за компаньонкой. Девушки решили, что неприятности остались позади. Впрочем, дав себе труд оглянуться, они сразу поняли бы, что радоваться рано. Парикмахер вернулся в сознание в ту минуту, когда новые знакомые ковыляли в сторону ресторана, и безапелляционно решил, что сейчас ему принесут бренди. Вернувшись в обществе компаньонки, офицер обнаружил молодого человека сидящим за столом: он уверял, что совсем не пострадал, и предлагал дамам, раз они все равно уже здесь, слегка подкрепиться.

Девушки предприняли последнюю отчаянную попытку обратиться за помощью к безупречному рыцарю, однако преодолеть суровый этикет саксонской армии так и не удалось. Выяснилось, что парикмахера можно только убить — других выходов из затруднительного положения просто не существовало. Разговаривать с простолюдином строго-настрого запрещалось, пусть даже для того, чтобы объяснить несчастному, за что его убивают.

И все же она приносит пользу

Убийство казалось несколько преувеличенной мерой наказания. Молодые леди выпили по чашке кофе и съели по паре сандвичей, разумеется, за счет парикмахера, после чего отправились домой на извозчике. Компаньонка тем временем приятно провела время за сытным завтраком в изысканном обществе благородного офицера.

Американской девушке удалось освободить косное европейское сознание от множества условностей. Впереди еще немало трудов и свершений, но я искренне верю в энергию и настойчивость гостьи из Нового Света.

XIII

Музыка и дикари

Всякий раз, оказываясь на представлении мюзик-холла, я размышляю об ожидающем человечество великом будущем. Как же мы молоды, как невероятно молоды! И сколько уже успели сделать! Мужчина до сих пор остается мальчиком. Не прошло еще и пятидесяти лет с тех пор, как он начал носить брюки. Две тысячи лет назад в ходу были длинные одежды — греческая мантия, римская тога. Потом настало время маленького лорда Фаунтлероя, когда джентльмен гордо расхаживал в бархатном камзоле с пышным кружевным воротником и огромными манжетами и не ленился завивать волосы. Лишь почившая в бозе королева Виктория надела на изнеженного британца брюки. Каким же прекрасным станет мужчина, когда вырастет!

Друг-священник рассказал мне о немецком санатории, куда был сослан за грехи и ради поправки здоровья. По неведомым причинам курорт пользовался популярностью у пожилых представителей высшего слоя английского среднего класса. Епископы лечились от ожирения сердца, вызванного излишним усердием в работе. Не просто старые, а очень старые девы из хороших семей надеялись освободиться от спазмов. Мучимые подагрой отставные генералы искали избавления от страданий. Может ли кто-нибудь сказать, сколько британских офицеров получают звание генерала? Однажды мне пытались доказать, что пять тысяч, но цифра выглядит абсурдной. В этом случае наша армия должна была бы исчисляться миллионами. Американских полковников, к примеру, совсем мало. Любопытному путешественнику порой удается встретить одного или двух, но по сравнению с отставными британскими генералами этот вид можно считать ископаемым. В Челтнеме, Брайтоне и других популярных приморских городах британскими отставными генералами забиты все улицы и даже площади. За границей пансионы предлагают им специальную шкалу цен. Швейцарские железнодорожники всерьез обсуждают возможность резервировать целые купе «только для британских генералов». В Германии, если при знакомстве не подчеркнуть особо, что вы не британский генерал, то вас непременно за него примут. Так сказать, по умолчанию. Во время Бурской войны мне пришлось провести некоторое время в небольшом гарнизонном городке на Рейне. Германские военные то и дело увлекали меня в сторону и расспрашивали, что я думаю о ходе кампании. Разумеется, я с готовностью излагал собственные взгляды и подробно объяснял, каким способом на месте командования за неделю добился бы победы.

— Но как же, учитывая тактику врага… — пытались возразить офицеры.

— К черту тактику врага, — парировал я. — Зачем думать о тактике?

— О, британский генерал непременно… — настаивали немцы.

— Кто здесь британский генерал? — вспыхивал я. — Я говорю исключительно как обычный здравомыслящий человек с крепкой головой на плечах.

Они немедленно просили прощения за ошибку. Но, кажется, мы говорили о немецком санатории.

Отдых для высшего духовенства

Жизнь в немецком санатории показалась другу-священнику невероятно скучной. Если бы старые девы и генералы получили возможность выбирать занятие по вкусу, то могли бы сыграть в карты. Но развлечение обидело бы бедных епископов, тем оставалось лишь смотреть и завидовать. С другой стороны, епископы вместе со старыми девами могли бы петь баллады, но, как всем известно, отставные британские генералы ненавидят баллады после обеда и, как правило, не считают нужным скрывать негативное отношение к данному жанру. Епископы и генералы могли бы рассказывать друг другу анекдоты, однако присутствие дам обязывает. Мой священник с трудом вытерпел унылую торжественность трех вечеров, после чего осторожно попытался проложить тропинку к веселью. Начал он с интеллектуальной игры под названием «цитаты». Смысл забавы заключается в том, что вы пишете на клочке бумаги какое-нибудь изречение, а остальные игроки пытаются отгадать имя автора. В соревнование вступили четыре пожилые леди и самый молодой из епископов. Парочка генералов выдержала один тур, после чего ретировалась, заявив, что игра недостаточно динамична. На самом же деле ни один, ни другой просто не знали цитат.

Следующим вечером приятель решил испробовать популярную салонную затею под названием «последствия»:

«Энергичная мисс А. встретила веселого генерала Б. в…». В самом невероятном месте. «Он сказал…». К счастью, генерал Б. углубился в позавчерашний номер газеты «Стандард» и ничего не слышал, иначе мисс А. больше никогда не смогла бы посмотреть ему в глаза. «И она ответила…». Приглушенные смешки разбудили любопытство окружающих. Большинство епископов и половина генералов выразили намерение вступить в игру. Вскоре смешки переросли в хохот. Те, кто остался в стороне, обнаружили, что больше не в состоянии спокойно читать свои газеты.

«Последствия» указали путь к окончательному падению нравов. Вскоре столы и стулья оказались сдвинуты к стенам, а епископы, старые девы и генералы уселись на пол и затеяли игру в «туфлю по кругу». «Музыкальные стулья» превратили два часа между ужином и отходом ко сну в лучшее время дня, о котором начинали мечтать с раннего утра: вот вереница почтенных леди и джентльменов бодро марширует под музыку, стараясь хотя бы на миг предвосхитить внезапную остановку. Глаза напряженно фиксируют ближайший стул. И вдруг — всегда неожиданно — наступает тишина. Мгновенная растерянность сменяется бешеной суматохой.

В итоге генералы чувствовали себя так, словно снова пошли в бой, старые девы краснели и прихорашивались, епископы с удовлетворением доказывали, что даже служители культа способны быстро соображать и энергично двигаться. Не прошло и недели, как постояльцы санатория уже увлеченно играли в «киску в углу». Леди вновь ощущали себя молодыми и лукаво подмигивали тучным священникам — к тем вернулось мироощущение викария. Юношеская живость, с которой, как оказалось, все еще способны прыгать страдающие подагрой генералы, удивила даже их самих.

Почему мы так молоды?

И все же, как я заметил в начале главы, особенно ярко молодость человечества проявляется в мюзик-холле. Какой восторг поселяется в наших душах, когда высокий джентльмен в детской шапочке загадывает загадку своему низенькому брату и, прежде чем тот успевает дать ответ, бьет его зонтом по животу! Как искренне мы аплодируем, как громко кричим от радости! Живот не страдает: удар приходится по обвязанной вокруг пояса толстой подушке. Мы это знаем и все же, глядя, как высокий лупит низенького, радуемся, словно никакой защитной подкладки не существует.

Должен признаться, что смеюсь над грубыми фарсами до тех пор, пока актеры не уйдут со сцены. И все же они меня не убеждают. Едва начинаешь задумываться о спектакле, как драматическое чутье восстает против «сюжета». Не могу принять теорию о том, что высокий и низкий — братья. Внешний контраст блокирует воображение. Невозможно представить, чтобы в семье один ребенок дорос до шести футов шести дюймов, а второй остановился на пяти футах четырех дюймах. Но, даже допустив шутку природы и смирившись с фактом сомнительного родства, не могу поверить, что эти люди настолько неразлучны. Низенький должен был бы давным-давно избавиться от высокого. Бесконечные пинки и тычки не могут не ослабить братских отношений. А если даже низенький когда-то испытывал к высокому родственные чувства, то и те наверняка давным-давно испарились. И уж конечно, бедняга непременно добился бы, чтобы злополучный зонт остался дома.

— Я готов пойти с тобой на прогулку, — мог бы сказать коротышка, — и даже согласен торчать на Трафальгарской площади, в самой гуще движения и выслушивать дурацкие загадки, но только с одним обязательным условием: если оставишь дома свой нелепый зонт. Уж больно ты любишь им размахивать. Или поставь на место, или отправляйся один, без меня.

Кроме того, врожденное чувство справедливости не в состоянии мириться с ситуацией на сцене. С какой стати один из братьев должен терпеть безосновательные побои? Древнегреческий драматург не поленился бы пояснить, что несчастный совершил преступление и разгневал богов. Аристофан превратил бы высокого в орудие возмездия фурий, а загадки, срывающиеся с его уст, имели бы непосредственное отношение к грехам виновного. В этом случае зритель смог бы не только повеселиться, но и с удовлетворением осознать, что Немезида ни на миг не оставляет без внимания род человеческий. Готов поделиться идеей с создателями фарсов.

Где царствует братская (и сестринская) любовь

На сцене мюзик-холла родственные связи всегда неразрывны. Акробатическая труппа — это неизменно «семья»: папа, мама, восемь братьев и сестер, да еще и малыш в придачу. Трудно представить более дружную компанию. Папа и мама немного толстоваты, но все еще активны. Малыш излучает веселье. Как правило, леди не поступают на работу в мюзик-холл, если не могут взять с собой сестру. Мне доводилось видеть представление, в котором участвовали одиннадцать сестер — одного размера и, судя по всему, одного возраста. Да, матушка, должно быть, была замечательной женщиной. Дочки все как одна золотоволосые, в одинаковых очаровательных коротеньких платьицах цвета кларета и в голубых шелковых чулочках. Больше того, по-моему, у них даже молодой человек был один на всех. Немудрено, что бедняга так и не смог сделать окончательный выбор.

— Решайте сами, — скорее всего сказал он. — Мне совершенно безразлично. Вы так похожи, что, полюбив одну, невозможно не полюбить остальных. Так что женюсь, а на ком — ваше дело.

Если на сцене вдруг появляется одинокий артист или артистка, сразу ясно, что произошло. Личная жизнь не сложилась. Однажды мне пришлось выслушать шесть песен подряд. Две первые исполнил джентльмен. Он появился в растерзанной одежде и пояснил, что только что пережил супружескую ссору. Даже показал кирпич, которым его стукнула жена, и огромную шишку на затылке. Этот странный человек так и не смог достичь успеха в браке. Но виноват исключительно он сам.

— Она была так прелестна, — рассказал неудачник. — Лицо даже трудно назвать лицом — скорее взрыв газа. А глаза устроены таким образом, чтобы можно было смотреть сразу в две стороны: одним прямо, а другим за угол. Ничего не пропустит. А рот!

Далее последовало подробное описание, из которого явствовало, что если бы молодая особа встала на тротуаре и широко улыбнулась, прохожие приняли бы ее за почтовый ящик и принялись бы засовывать письма в соответствующее отверстие.

— И голос чудесный! — Спустя секунду зрители узнали, что голос похож на звук автомобильного мотора. Стоит леди засмеяться, как все вокруг в страхе разбегаются.

Если парень женился на таком чудовище, то чего же он ждал? Сам напросился на неприятности.

Актриса, которая вышла следом, поведала свою историю о разбитых надеждах и обманутом доверии. В программке она тоже была обозначена как комический персонаж. Юмористам в жизни вообще не везет. Так вот, опрометчивая особа дала любовнику денег, чтобы тот купил кольцо, оплатил брачную лицензию и обставил квартиру. Он действительно купил кольцо и обставил квартиру, но не для нее, а для другой женщины. Зал сотрясался от хохота. Меня часто спрашивают, что такое юмор. Основываясь на наблюдениях, я обычно отвечаю, что это неприятности окружающих.

Вслед за дамой на сцене появился мужчина в пижаме и с ребенком на руках. Как оказалось, жена отправилась на прогулку с квартирантом. В этом и состояла шутка. А песня оказалась самой успешной из всех шести.

Беспроигрышная шутка

Один философ заметил, что, углубляясь в размышления о печалях человечества, неизбежно начинает грустить. Но при мысли о человеческих радостях грусть превращается в тоску.

Почему мы так долго смеялись над тем, что нос ребенка похож на нос квартиранта? Не могли успокоиться больше минуты. Почему мне нравится, когда неприметного вида человек уходит за кулисы, а потом возвращается в парике и с наклеенной бородой и заявляет, что отныне он Бисмарк или мистер Чемберлен? Я ведь всей душой ненавижу пародистов еще со времени празднования бриллиантового юбилея королевы Виктории. В то лето каждый артист заканчивал свое представление возгласом «Королева Виктория!», в то время как оркестр за его спиной играл гимн. Самозванец ничуть не походил на королеву Викторию. Он вообще не напоминал женщину. И все равно приходилось всякий раз вскакивать с места и петь «Боже, храни королеву». Это было время безусловного верноподданнического энтузиазма: если не успеешь встать, то какой-нибудь патриотично настроенный болван не поленится стукнуть по голове первым попавшимся тяжелым предметом.

Другие артисты мюзик-холла поспешили перенять идею. Дело в том, что, закончив номер громким пением «Боже, храни королеву», любой исполнитель, даже самый негодный, неизменно получал бурные аплодисменты. Негры, успев утомить публику длинными нудными песнями, напоследок били по струнам банджо и затягивали «Боже, храни королеву». Зал, разумеется, в едином порыве поднимался с мест и принимался рукоплескать. Пожилые сестры Триппет, не сумев вызвать энтузиазма зрителей краткой демонстрацией собственных лодыжек, оставляли в стороне непристойности и начинали рассказ о герое-любовнике по имени Джордж, который где-то с кем-то сражался за свою королеву и отечество.

— Он пал смертью храбрых! — Барабанная дробь и голубой свет на сцене. Поверженный воин лежа запевал «Боже, храни королеву».

Как становятся анархистами

Уснувших зрителей немедленно будили совестливые соседи. Все как один с трудом принимали вертикальное положение. Сестры Триппет упорно смотрели на люстру и волевым усилием вели за собой нестройный хор. Весь зал прилежно, старательно исполнял «Боже, храни королеву».

Случались вечера, когда приходилось петь гимн не меньше шести раз. Еще один юбилейный сезон, и я превратился бы в ярого республиканца.

Как правило, исполнитель патриотических песнопений — человек полный и с одышкой. Когда он рассказывает о том, как штурмовал форт, от активной жестикуляции лицо покрывается потом. Должно быть, во время атаки ему было очень жарко.

— Мы шли один против десяти, ребята.

Начинаешь подозревать, что неприятель просто недооценил наши силы: десять против одного столь яростно настроенного англичанина? Поражение неизбежно!

И все же битва выдалась кровавой. Он вытаскивает настоящий меч и показывает, как все случилось на самом деле. Никто не смог бы выжить в радиусе десяти ярдов от его разящего наповал оружия. Даже дирижер разнервничался. А мы все испугались, как бы герой в пылу азарта не снес собственную голову. Уж слишком увлекся воспоминаниями. Но вот наконец слышится ликующий возглас: «Победа!»

Осветители и продавцы программок самозабвенно аплодируют. Мы завершаем вечер неизбежным гимном: «Боже, храни королеву».

XIV

Привидение и слепые дети

Привидения сейчас повсюду. Избежать разговора о привидениях невозможно. В этом сезоне каждый случайный собеседник первым делом задает неизбежный вопрос:

— Верите ли вы в привидения?

Я был бы чрезвычайно рад верить в привидения. Этот мир кажется мне слишком тесным. Пару веков назад молодой интеллектуал находил окружающее пространство вполне достаточным для осуществления собственных замыслов. Среда обитания еще вмещала непознанное, неизвестное и возможное. Предстояло открыть новые континенты: мы грезили о великанах и лилипутах, об окруженной пустынями удивительной стране под названием Утопия. Поднимали паруса и мчались за горизонт, в царство чудес. Сегодня мир сжался. Железная дорога пересекает пустыню, пароход заходит в бухты неведомых прежде островов, последние тайны развенчаны, феи умерли, говорящие птицы умолкли. Сбитая с толку любознательность обращает взор вдаль. Мы призываем мертвых и просим избавить от монотонности и скуки. Первое же настоящее привидение сразу почувствует себя долгожданным спасителем человечества.

Но спаситель должен предстать убедительным и достойным уважения наставником, к чьим речам и советам мы сможем прислушиваться. Какое-нибудь бездуховное создание с прогнившей головой, из тех, которые время от времени посещают наши голубые будуары, слишком бестолково и бесполезно. Помню, один вдумчивый человек в пылу спора однажды признался, что если бы верил в привидения — глупые детские страшилки, о которых все мы рассказываем анекдоты, — то еще больше боялся бы смерти: перспектива провести следующую жизнь среди толпы нелепых идиотов омрачила бы последние земные часы. О чем с ними разговаривать? Должно быть, их интересуют исключительно воспоминания о мирских неприятностях. Представьте, например, несчастную леди, которая в свое время неудачно вышла замуж. Супруг отравил ее или перерезал горло, и вот уже пятьсот лет подряд бедняжка каждую ночь возвращается в ту самую комнату, где произошло убийство, и кричит во весь голос! Долгие скучные дни жертва скорее всего коротает в разговорах о былых горестях. Другие привидения уже успели вдоволь наслушаться историй о жестоком муже, о том, что тиран сказал и что сделал. Ну а на новенького она набросится с жадностью.

Одна известная дама написала статью в не менее известный журнал и рассказала, что когда-то сняла на лето комнату в старинном особняке с обшитыми дубовыми панелями стенами. Несколько раз она просыпалась по ночам и наблюдала одну и ту же призрачную сцену: вокруг стола сидели четыре джентльмена и играли в карты. Внезапно один из них вскакивал и вонзал кинжал в спину партнера. Сама леди о партнере не упоминает, но можно догадаться, о ком именно идет речь. Во время игры в бридж мне и самому однажды довелось заметить на лице напарника выражение, вполне ясно говорившее: «Готов тебя убить».

Признаюсь, я очень плохо ориентируюсь в бридже. В тот раз никак не мог запомнить, кто из нас восемь взяток назад пошел двойкой треф. Мне казалось, что это он мой партнер, вот я и решил, что могу воспользоваться удобной ситуацией и выложить козыри. Сам не понял, с чего я это взял, но все-таки попытался как-то оправдаться. Причина оказалась довольно глупой, скорее всего дело было в чем-то другом. А главное, как вскоре выяснилось, двойкой треф пошел вовсе не мой партнер, а «болван». Если бы я вовремя об этом вспомнил и сделал правильный вывод (честно говоря, вывод напрашивался сам собой: партнер держал бубнового туза, иначе с какой стати ему пришло бы в голову пасовать моим валетом?), то мы могли бы получить решающую взятку. Что делать, в бридже я не блещу. Голова не приспособлена. Понятия не имею, зачем вообще соглашаюсь играть.

Почему бы привидению не проявить больше жизнерадостности?

Но вернемся к нашим привидениям. Должно быть, четыре джентльмена в земной жизни не раз садились за карты. Скорее всего выдавались и тихие вечера, когда никого не убивали. Так зачем же заострять внимание на неприятном происшествии и нагонять чрезмерные страсти? Почему привидения никогда не устраивают милых, жизнерадостных шоу? Обратимся, например, к отравленной леди! Ведь и в ее жизни скорее всего не раз случались другие, более удачные дни и ночи. Так почему бы не показать нам «первую встречу» — ту самую, когда он подарил фиалки и сказал, что милые цветочки такого же цвета, как ее глаза? Не сразу же он решил ее отравить. Должно быть, первое время даже не задумывался ни о чем подобном. Почему бы призракам не выступить в легком жанре? Уж слишком у них все серьезно. Если являются на лесную опушку, то исключительно ради смертельной дуэли или убийства. А ведь могли бы для разнообразия представить пикник в старинных традициях или соколиную охоту. В костюмах елизаветинской эпохи картинка получилась бы поистине очаровательной. Но кажется, страна призраков проникнута духом скандинавской драмы: убийства, самоубийства, утраченные состояния и разбитые сердца — вот единственный материал, из которого состоят зрелища. Почему бы какому-нибудь покойному юмористу не сочинить занимательный скетч? Да и покинувших бренный мир актеров-комиков наберется немало. Почему им не разрешают проявить себя?

Где покойные юмористы?

Жизнерадостный человек с тревогой думает о смерти. Что ждет его в загробном мире? Среди призраков места ему нет. Представьте, что к жутким созданиям попадает обычный гражданин, чья жизнь не отличалась бурными событиями. Он нервничает, смущается и снова, как в детстве, чувствует себя новеньким в классе. Призраки-старожилы хотят знать всю подноготную.

— Как ты сюда попал? Убийство?

— Нет. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

— Самоубийство?

— Тоже нет. Какая-то болезнь, точно не помню, как называется. Началось все с боли в боку.

Призраки разочарованы. Но вот возникает обнадеживающая версия: возможно, к ним прислали убийцу, это даже лучше, чем убитый. Они просят подумать и вспомнить, не довелось ли новенькому кого-нибудь прикончить? Бедняга старается изо всех сил, но, как назло, на ум не приходит ни одного убийства. Он никогда не подделывал завещаний и понятия не имеет, где хранятся драгоценности. Какой же от него толк в стране призраков? Впереди маячат долгие века в окружений скучных, унылых посредственностей, занятых размышлениями о бестолково потраченных земных жизнях. Участия в шоу заслуживают исключительно леди и джентльмены, замешанные в преступных деяниях.

Красноречие призраку несвойственно

Не меньшее разочарование доставляют те представители потустороннего мира, которые общаются с нами посредством столов на трех ножках. Не могу отрицать вероятности существования подобной разновидности привидений и даже готов смириться со странной мебелью. И все же метод коммуникации выглядит крайне неуклюжим. Жаль, что до сих пор никому не пришла в голову более достойная система. Трехногий стол затрудняет общение. Нетрудно представить, как устает призрак, которому приходится писать на его поверхности историю с продолжением. И все же, как я уже сказал, готов признать, что по какой-то неведомой моему ограниченному сознанию причине именно это сооружение остается крайне необходимым. Могу согласиться и с неизбежным присутствием медиума. Как правило, сложную функцию выполняет массивная непривлекательная леди. Ну а если роль достается джентльмену, то его отличительными свойствами являются грязные ногти и въевшийся запах пива. Невольно начинаешь думать, что было бы значительно приятнее и быстрее, если бы дух обращался непосредственно к адресату. Но считается, что призраки, привидения и духи любят медиумов. Им виднее, не будем спорить. Меня значительно больше беспокоит качество беседы, которую они ведут, если все-таки снисходят до разговора с простыми смертными. Честное слово, общение не стоит тех атрибутов, которыми его окружают. Я и то умею говорить лучше.

Покойный профессор Хаксли, посвятивший изучению данного вопроса немало драгоценного времени, посетил полдюжины спиритических сеансов, после чего твердо решил отказаться от дальнейших опытов.

— Мне то и дело приходится терпеть общество живых зануд; должно быть, таково наказание за грехи, — заявил он. — Решительно отказываюсь тратить вечера на сидение в темноте с занудами мертвыми.

Сами медиумы признают, что обитатели потустороннего мира отчаянно скучны; при всем желании им трудно было бы отрицать очевидный, лежащий на поверхности факт. Чтобы как-то защититься, служители сомнительного культа вынуждены оправдываться и объяснять, что пока еще не достигли вершин ремесла и не научились вступать в контакт с высшим призрачным разумом. Оказывается, по какой-то неведомой причине умные, творчески одаренные духи не желают откликаться на призывы; очевидно, на том свете есть занятия более увлекательные. В настоящее время, как считают знающие и достойные доверия люди, на сеансы связи соглашаются самые заурядные, отнюдь не блещущие интеллектом экземпляры. Однако медиумы не теряют надежды когда-нибудь, в неопределенном будущем, привлечь к бизнесу призраков высшего сорта. Сам я с трудом улавливаю логику подобных рассуждений. На мой взгляд, мы просто их отпугиваем. Лучше постоять в сторонке и спокойно подождать удачного стечения обстоятельств.

Как только появится дух, готовый рассуждать здраво и рассказывать что-то, чего я до сих пор не знал, всегда буду рад встретиться и приятно побеседовать. А те косноязычные невежды, которые приходят сейчас, не вызывают симпатии. Честно говоря, перспектива провести в их компании остаток вечности отнюдь не радует.

Отныне она верит

Одна моя знакомая не устает восхищаться обширными познаниями призраков. Во время первого визита некий дух, разумеется, устами медиума, пожилого джентльмена, уединенно проживающего в Кларкенуэлле, ни на миг не усомнившись, сообщил, что у нее есть родственник по имени Джордж. (Честное слово, ничего не придумываю; именно так все и было.) Сначала леди подумала, что спиритизм — самое настоящее мошенничество. У нее не было родственника по имени Джордж, во всяком случае, так она считала. Однако спустя пару дней ее супруг получил письмо из Австралии.

— Надо же! — удивленно воскликнул он, взглянув на последнюю страницу. — Совсем забыл о его существовании.

— О ком ты говоришь? — уточнила леди.

— О, ты не знаешь. Я и сам не видел парня больше двадцати лет. Джордж — мой дальний родственник, то ли троюродный, то ли четвероюродный брат.

Фамилию жена не запомнила, так как невероятно разволновалась. Оказывается, дух говорил правду: у нее действительно есть родственник по имени Джордж. Отныне вера в спиритизм обрела незыблемость скалы.

Тысячи наших сограждан свято верят всему, что обещает популярный «Альманах старого Мура». Действительно, трудно не поверить. Например, в январе всезнающее издание предсказало, что правительство столкнется с упорным противостоянием оппозиции. Предупредило, что многих подведет здоровье, а ревматизм вновь атакует свои прежние жертвы. Откуда издателю все это известно? Звезды сообщают? Или, как говорят на севере, «нутром чувствует»?

В феврале оракул предсказал неустойчивую погоду, а в заключение добавил: «В этом месяце слово „налогообложение“ приобретет важнейшее значение как для правительства, так и для граждан».

Браво! Чрезвычайно проницательно! А вот что рекомендуется ждать в марте: «В этом месяце театрам не следует рассчитывать на успех».

От старого Мура ничего не спрячешь. В апреле, например, «почтовые работники открыто выразят недовольство». Похоже на правду, особенно если судить по нашему местному почтальону.

В мае «должен умереть весьма состоятельный человек». В июне случится пожар. В июле «старый Мур имеет все основания опасаться неприятностей».

Надеюсь, что он ошибается, но в глубине души чувствую, что предсказания сбудутся. Хорошо хоть, что только в июле, а не раньше.

В августе «облеченному властью человеку угрожает смерть». В сентябре «рвение уже упомянутых лиц выплеснется за границы разумного». В октябре старый Мур снова испуган и не может избавиться от подозрений: благополучию некоторых из наших соотечественников «угрожают мошеннические схемы».

В ноябре «страницы периодических изданий наполнятся новостями». Погода окажется «неблагоприятной», а «в великосветских кругах произойдет печальное событие». Итак, две смерти за год. Хорошо, что я не принадлежу к высшему обществу.

Как он это делает?

В декабре старый Мур вновь пророчит трудности; а я-то надеялся, что к этому времени суматоха уже успокоится. «Мошенничество напомнит о себе, а смерть найдет свои жертвы».

Подумать только: обилие информации доступно любому всего лишь за пенс!

Хиромант внимательно изучает наши ладони.

— Вы отправитесь в путешествие, — уверенно заявляет он.

Потрясающе! Как мудрец узнал, что вчера вечером мы как раз решили отвезти детей на каникулы в Маргейт?

— Вас ждет испытание, — сочувственно продолжает предсказатель, — но, к счастью, его удастся преодолеть. — И мы понимаем, что этому человеку открыто будущее.

Нас ни на миг не покидает тревога: те из дорогих сердцу людей, кто лазит по горам или летает на воздушном шаре, каждую секунду подвергаются серьезной опасности.

Сестру моего приятеля, который добровольцем отправился на Англо-бурскую войну, трижды посещало зловещее предчувствие гибели. К счастью, герой вернулся живым и здоровым, однако признался, что трижды попадал в смертельные ловушки. Милая леди окончательно убедилась в справедливости всего, что пишут в газетах и журналах.

Другого моего приятеля жена разбудила среди ночи и потребовала, чтобы тот немедленно оделся и отправился за три мили по болоту: ей приснилось, что с лучшей подругой случилось нечто ужасное. Когда в два часа утра (или ночи?) раздался громкий стук в дверь, лучшая подруга и ее муж пришли в крайнее негодование. Но еще больше разгневалась заботливая особа, узнав, что ничего плохого не произошло. С этого дня в отношения между двумя семьями закрался холод.

Я многое отдал бы за счастливую способность верить в призраки. Возможность общения с бесконечным множеством душ, наблюдающих за нашей суетой с недоступных горных вершин, сделала бы жизнь интереснее и ярче. Мистер Зангуилл в своей бессмертной поэме нарисовал драматическую картину: слепые дети играют в саду, смеются и шалят. Они провели во мраке всю жизнь и не знают иного существования, а потому счастливы. Но если бы вдруг каким-то чудом глаза их открылись!

Слепые дети играют во мраке

Не похожи ли мы на этих слепых детей, вопрошает поэт. Что, если человечество живет в темноте — смеется, плачет, любит, умирает и даже не подозревает об окружающем чудесном мире?

Если бы духи с богоподобными лицами действительно существовали, было бы неплохо взглянуть на них хотя бы разок.

Но если царство мертвых населено бледными бестолковыми привидениями, не способными ни на что иное, кроме как стучать по трехногим столам, то остается лишь уныло, разочарованно вздохнуть.

XV

Родители и их учителя

В последнее время сердце мое разрывается: то и дело приходится читать о несчастьях детей. Не так давно было обнаружено, что дети испытывают притеснения и даже угнетение со стороны неких жестоких и невежественных существ, за неимением лучшего термина называемых родителями. Родитель — это эгоистичный злодей, который из чистого мракобесия, не посоветовавшись с самими детьми, увлекает невинные создания в пучину жизни, очевидно, лишь затем, чтобы доставить им как можно больше неприятностей.

Родитель не понимает ребенка, когда получает его в свое полное распоряжение. Собственно говоря, он вообще ничего не понимает. Единственные люди, разбирающиеся в тонкостях воспитания, — это недавно окончивший колледж молодой джентльмен и пожилая незамужняя леди: именно из-под их пера выходит большинство книг, объясняющих нам особенности наших собственных детей.

Родитель не в состоянии даже правильно одеть чадо. Он непременно будет настаивать на длинных, волочащихся по земле нарядах, затрудняющих всякого рода резкие движения. Молодой ученый из Кембриджа достигает высот поэзии в выражении презрения. Из вдохновенного монолога явствует, что здоровье ребенка непосредственно зависит от неограниченной свободы наносить удары ногами. Позднее родитель надевает на дитя короткий костюм и оставляет обнаженными отдельные участки тела. Пожилая одинокая леди с глубоким проникновением в суть вопроса цитирует авторитетные высказывания медиков и безжалостно клеймит нас за преступную халатность. Как можно оставлять неприкрытой хотя бы крошечную часть драгоценной плоти? Ведь отсюда все болезни!

Спустя некоторое время мы обуваем своих отпрысков в ботинки, то есть «терзаем нежную ступню ужасными кожаными тисками». Да, именно такой фразой автор пронзает нашу косность. Перед мысленным взором предстает дьявол в человеческом обличье, называющий себя отцом. Он хватает беспомощного херувима за волосы и, заглушая раскатами демонического хохота жалобные вопли о помощи, уродует нежные косточки неким древним диковинным приспособлением, добытым в мрачных подвалах инквизиции.

Если бы молодой выпускник колледжа или пожилая девственница провели в шкуре отца хотя бы месяц! Если бы могли догадаться, с какой радостью небогатый отец отразил бы нападки кратким монологом: «Дорогие мои, вы глубоко заблуждаетесь, утверждая, что дети должны носить ботинки. Теория не оправдала себя. Дети ни в коем случае не должны носить обувь. Я решительно отказываюсь принимать участие в жестоких истязаниях и „терзать нежную ступню ужасными кожаными тисками“. Совсем недавно почтенные эксперты — молодой выпускник колледжа и пожилая девственница — пришли к выводу, что обувь детям категорически противопоказана. Так не произносите же больше при мне этого страшного, устаревшего, покрытого плесенью слова „ботинки“!»

Если бы на свете существовал лишь один амбициозный крючкотвор, если бы лишь одна пожилая бездетная дама учила нас, как следует выполнять родительский долг, жизнь протекала бы значительно проще. Но их толпы — этих отягощенных знаниями джентльменов и леди, прошу прощения за чересчур эмоциональное высказывание. И пока еще они не смогли прийти к общему мнению, что весьма огорчительно для старательного родителя. Мы надеваем на маленькие ножки сандалии, но в этот самый момент являются следующие уверенные в собственной правоте советчики и принимаются крушить нас, обвиняя в стремлении убить собственное дитя. Длинные одежды фатальны, короткие наряды смертельны, ботинки — истинное орудие пытки, а позволить детям ходить босиком — значит затаить зло и со скрытым коварством обречь невинные создания на медленную смерть.

Первая попытка

Я знаком с одной супружеской парой. Уверен, несмотря на все возможные возражения, они искренне любили своего ребенка, своего первенца, а потому отчаянно старались поступать по правилам. С жадностью читали все книги и статьи, посвященные теме воспитания. Однажды узнали, что дитя должно спать исключительно на спине, после чего ночи напролет по очереди сидели у кроватки и караулили.

Но вот другой журнал сообщил, что дети, которым позволяют спать на спине, вырастают идиотами. Молодые родители чрезвычайно расстроились из-за того, что не узнали о прискорбном осложнении раньше, и начали укладывать ребенка на правый бок. Ребенку больше нравилось спать на левом боку. В результате постоянной борьбы в течение трех последующих недель никто в семье не сомкнул глаз.

К счастью, вскоре в руки доверчивых читателей попала статья, автор которой уверял, что следует позволить ребенку самому выбирать удобную для сна позу. Друзья семьи уговорили остановиться на этом варианте, поскольку лучшей рекомендации не найти, даже если перерыть всю библиотеку Британского музея. Правда, родителей немного тревожил тот факт, что ребенок часто спал, засунув в рот собственную пятку, а иногда ложился на живот и засовывал голову под подушку. Зато и самочувствие, и настроение малыша заметно улучшились.

Родители не способны поступать правильно

Нет на свете ни одного дела, подвластного родительскому разумению. Лишь изредка, да и то по чистой случайности, мать и отец малыша способны проявить здравомыслие. Можно даже вывести некое подобие закономерности. Любящий папаша приносит домой плюшевых кроликов и резиновых слонов, ожидая, что ребенок с восторгом примет наглядные пособия. Ребенок действительно рад: лупит себя по голове кроликом и не наносит ни одному из объектов ни малейшего вреда. Пытается проглотить резинового слона; животное не поддается, но он не теряет надежды и упорно продолжает наступление. Ребенок с удовольствием занимался бы с игрушками день напролет, и все были бы счастливы, если бы молодой выпускник колледжа и пожилая девственница согласились оставить семью в покое. К глубокому сожалению, наши вдумчивые авторы убеждены в том, что будущее человечества целиком и полностью зависит от способности подрастающего поколения обходиться без игрушек и находить развлечения в окружающей действительности. Один из моих приятелей как-то раз воспользовался временным отсутствием жены (она уехала навестить матушку) и поставил смелый эксперимент.

Из всей домашней утвари ребенок выбрал в качестве орудия познания мира сковородку. Как он добрался до сковородки, до сих пор остается тайной. Кухарка пожала плечами и лаконично заметила, что «сковородки наверх не ходят». Няня, в свою очередь, заявила, что не хочет никого обвинить во лжи, однако во всем должна быть доля здравого смысла. Буфетчица сказала, что если бы каждый добросовестно выполнял свою работу, другим не пришлось бы отдуваться. Экономка откровенно призналась, что вообще устала от жизни. Хозяин дома всех успокоил, заверив, что ничего страшного не произошло. Малыш тем временем со страстью набросился на новую игрушку. В той самой книге, которую читал отец, было написано, что человеческий мозг формируется следующим образом: инстинкт подсказывает ребенку, какой из окружающих предметов в большей степени способствует развитию мыслительных способностей. Родителям остается лишь скромно стоять в сторонке и наблюдать за развитием событий.

Дитя целенаправленно вымазало всю детскую закопченным дном сковородки, после чего принялось тщательно вылизывать посуду. Няня, женщина ограниченных взглядов, высказала предположение, что подобные действия неминуемо приведут к болезни. Молодой отец терпеливо объяснил суть общепринятой ошибки: до сих пор весь мир считал, что родители обладают кое-какими знаниями, которые ребенок еще не успел получить. В просвещенную эпоху дети будут сами себя воспитывать. В доме будущего родителям придется скромно сидеть на чердаке, чтобы не препятствовать благополучному формированию полноценной личности. Иногда их будут допускать в комнаты к обеду, как правило, по воскресеньям.

Дитя тем временем дочиста вылизало содержимое сковородки и перешло к следующему этапу развития умственных способностей, а попросту говоря, принялось колотить себя по голове чугунным предметом. После этого, подчинившись заурядному родительскому эгоизму — что скажет коронер? — и проявив постыдное равнодушие к будущему человечества, отец все-таки настоял на смене занятий.

Глупые разговоры

Родители настолько глупы, что даже не умеют разговаривать с собственным ребенком. Дитя жаждет воспринять безупречную, во всех отношениях достойную манеру речи. Родитель говорит:

— Муси-пуси. Этот бяка-стол сделал миле бо-бо?

Естественно, малыш отвечает:

— Бяка-стол! Похой! Бах!

Ребенок с отчаянием понимает, что вряд ли когда-нибудь выучит английский. Что бы мы подумали, записавшись на курсы французского языка и вдруг с ужасом услышав, как преподаватель обращается к нам в подобном стиле?

Наш всезнающий выпускник Кембриджа считает, что ребенок думает примерно следующее:

— Как хочется хотя бы часок поговорить с человеком, нормально владеющим языком!

Не снизойдет ли автор до изложения подробностей? Не согласится ли представить пример возможного диалога?

Известная писательница, объявившая себя выразительницей женского гнева, направленного на многочисленные проявления мужской ограниченности, недавно выступила в защиту миссис Кодл. Она признала, что означенная леди откровенно глупа, и набросилась на ее супруга: «Но что же сделал мистер Кодл, чтобы развить умственные способности жены?» Пытался ли он посредством интеллигентного, просвещенного разговора направить мысли спутницы жизни на другие темы, помимо зонтиков и рыжеволосых женщин легкого поведения?

Подобную претензию я обращаю ко многим нашим учителям. Они ругают нас за неправильные и неблаговидные поступки, однако не говорят, что и как следует делать. Объясните, как разговаривать с ребенком, и я постараюсь соответствовать образцу. Мне и самому не нравится сюсюкать и ломать язык. Не я изобрел все эти нелепые слова и ничего не значащие выражения — они пришли сами собой, словно ждали удобного момента. Но должен признаться, я с радостью ухватился за соломинку: опыт показывает, что наивные прибаутки успокаивают малыша. Если ребенок плачет, порой достаточно сочувственным тоном поговорить с ним на птичьем языке, и слезы высыхают. Не исключено, конечно, что замолкает он от удивления: взрослый человек несет всякий вздор. Возможно, мелкие неприятности отступают перед сожалением: ничего не поделаешь, приходится принимать отца таким, каким его создала природа. Но разве наивное общение не приносит пользу, пусть и своеобразную? На жизненном пути подрастающему человеку встретятся не только умники. Так пусть начнет знакомство с глупцами с меня — потом будет легче. Эту идею я высказываю специально, чтобы успокоить молодого джентльмена из Кембриджа.

Навязывая ребенку молчание, мы ставим под угрозу его здоровье. Существует популярная, но от этого не менее нелепая формула: ребенка должно быть видно, но не слышно. Заставляя малыша существовать в тишине, мы не позволяем ему упражнять легкие; одергивая, не разрешая задавать вопросы и требуя оставить нас в покое, ограничиваем естественное и похвальное природное любопытство.

Не согласится ли кто-нибудь предоставить в распоряжение всезнающего советчика здорового, активного малыша? Пусть даже всего лишь на недельку, но непременно на условиях совместного проживания. Выпускник колледжа полагает, что, если подняться в детскую и потребовать тишины, пригрозив, что в случае неповиновения кара неизбежна, ребенок немедленно замолчит. Но вдумчивому ученому и в голову не приходит, что уже через пару минут юный тиран забудет страшные угрозы и заорет с новой силой.

Воображаемое дитя

Мне знаком тот детский образ, который живет в воспаленном сознании слезливого автора. Глубокие, печальные, полные тоски глаза. Неслышные движения, создающие впечатление терпеливого смирения. Говорит дитя мало:

— Да, дорогой папа. Нет, дорогая мама.

Помыслами его руководит одно-единственное желание — оставаться хорошим и полезным. Время от времени, правда, он задумывается о прекрасных звездах. Вы даже не знаете, дома ребенок или нет. Отправляетесь на поиски и обнаруживаете его на подоконнике, с прижатым к стеклу милым личиком. Мечтательное создание любуется золотым закатом. Никто его не понимает. В итоге маленький мученик благословляет родителей и тихо покидает этот мир. Хочется верить, что когда-нибудь джентльмен из Кембриджа получит собственного малыша — настоящего, из плоти и крови. И поделом ему!

Ну а пока суд да дело, наш наставник трудится над новой поучительной статьей, в которой намерен сообщить человечеству, что мы переучиваем детей. Забиваем светлые головки кучей никому не нужных фактов и глупых формул, ошибочно называемых знаниями. Автору невдомек, что все это время дитя прыгает, бегает и радуется жизни. Он считает, что информация поступает в некий неподвижно лежащий организм. Мы приказываем ребенку вести себя тихо и обещаем в случае неповиновения свернуть шею; с этого момента он превращается в молчаливое привидение, бесшумно скользящее к могиле.

Мы поднимаем свое чадо рано утром, умываем холодной водой и с ранцем за спиной отправляем в школу. Всезнающая пожилая девственница делает собственный вывод: ребенок тратит мимолетное детство на постижение никому не нужной информации.

Поверьте, дорогая мадам, слезы ваши напрасны. Вытрите глаза, высморкайтесь и взбодритесь; тот, о ком вы печалитесь, не переутомится; об этом он непременно позаботится сам.

В наши дни ребенок живет не просто хорошо, а слишком хорошо. Рискую прослыть жестоким, но, задумываясь о будущем, все-таки выражу собственное мнение: мы непомерно балуем детей. Считается, что родители должны существовать исключительно ради ребенка. Сами они ничего не значат. Представим, что садовник скажет примерно следующее:

— К черту цветы, пусть гниют, мне не жалко. Чем быстрее они уберутся с глаз долой, тем лучше. Единственное, что важно — это семена.

Лишь заботливо ухоженные цветы оставляют после себя достойные семена. Философ, мечтающий об исполненном совершенства ребенке, рано или поздно осознает, что важны в первую очередь родители. А едва осознав, изменит тактику и обратится к самим детям. Вот тогда-то мы наконец заживем. Учитель объяснит ученикам, как важно беречь родителей, и напишет дюжину проникновенных книг о непонятых, изможденных тревогами и заботами отцах, преждевременно сошедших в могилу.

Непонятый отец

Будут созданы специальные фонды чистого воздуха — эти организации начнут отправлять родителей подальше от детей, в приморские пансионаты, где они смогут отдохнуть под присмотром добрых холостяков. Появятся специальные успокаивающие книги о мире, устроенном совсем не так, как наш, а по идеальным законам — с бесплатными школами и спокойно спящими до самого утра младенцами. Возникнут общества защиты родителей от жестокого обращения. Непослушные девочки, успевающие растрепать старательно причесанные волосы и испачкать парадное платьице, когда надо идти в гости, и мальчики, то и дело сбивающие ботинки, будут получать наказание за общественный счет.

XVI

Смешные стороны брака

Давно известно, что браки совершаются на небесах. Но, как добавил один цинично настроенный писатель, «исключительно на экспорт». В человеческом обществе не найти явления более замечательного, чем отношение к институту брака. Мысль эта посетила меня пару дней назад, когда я сидел на плетеном стуле в плохо освещенном школьном зале одного маленького городка. Дело было во время благотворительного концерта. Сначала мы выслушали некую увертюру в исполнении леди-профессора и старшей дочки пивовара. Потом викарий продекламировал длинную невнятную поэму. Симпатичная вдова, о которой ходят разные слухи, сыграла на скрипке. Хочется верить, что слухи преувеличены. Наконец на сцену вышел бледнолицый джентльмен с длинными черными усами. Оказалось, что это местный тенор. Он исполнил песню о любви. Сюжет заключался в следующем: возникло обоюдное непонимание; обидные, жестокие упреки, вызвав мгновенное сожаление и раскаяние, пронзили нежную, чувствительную душу. Последовало расставание. Несчастный умер с разбитым сердцем, без надежды на взаимность. Но ангелы принесли утешение: отныне он знал, что сейчас она его любит — акцент на слове «сейчас».

Я оглянулся. Вокруг сидели обычные люди: торговцы, портные, военные, моряки; кто-то пришел с кузиной, кто-то с сестрой, кто-то с женой. В глазах стояли слезы. Дочка мясника с трудом сдерживала рыдания. Молодой жестянщик прикрыл лицо программкой и делал вид, что сморкается. Пышная грудь супруги аптекаря вздымалась от тяжких вздохов. Отставной полковник громко шмыгал носом. Души утонули в печали: если бы не опрометчивые, поспешные обвинения, судьба могла бы сложиться иначе! Похороны не потребовались бы. Церковь пестрела бы свадебными букетами. Как восхитительно выглядела бы невеста в белом венке! Как радостно и гордо мог бы жених произнести свое «да», взять избранницу в жены и повести по жизни в радости и горе, в богатстве и бедности, в здравии и болезни, в любви и уважении, пока не разлучит смерть. Да, он мог бы дать торжественную клятву.

Аплодисменты стихли, и прекрасные слова венчальной службы почти ощутимо прозвучали в тишине зала: влюбленные могли бы остаться вместе, в мире и согласии. Жена твоя да уподобится щедрой лозе. Дети твои да соберутся вокруг стола, как ветви оливы. Верь, только так Бог благословляет мужчину. Пусть же мужчина любит жену свою, как себя самого, пусть не обижает неласковым словом и не смотрит сверху вниз, как сильный на слабого. Жене пристало почитать супруга и радовать скромным, спокойным нравом.

Любовь и сатир

Все истории, прочувствованно спетые сладкоголосыми певцами, эхом отозвались в наших сердцах. Это были истории истинной любви, которой лишь в последнем куплете удалось преодолеть многочисленные препятствия; о галантных кавалерах, отважно сражавшихся с судьбой; о нежных подругах, доверчивость и терпение которых вознаграждались золотым венцом. Свадьба и бесконечная счастливая жизнь — таков желанный финал.

Но вот на сцену выбежал толстый лысый человек. Мы приветствовали его с энтузиазмом — местного комика знали все. Пианино призывно забренчало. Самоуверенный артист подмигнул, широко открыл рот и разразился забавной песней. Как же мы хохотали! Последняя строчка каждого куплета оставалось неизменной: «Так всегда бывает в браке».

Раньше было так:

«Котенок, птенчик, милый».

Ну а теперь все изменилось:

«Ах, как ты надоел, постылый».

Когда-то ходили за ручку и ворковали:

«На свете нет тебя милее».

Теперь комик летит вперед (следует имитация с помощью неизменного зонта; не рассчитав собственного энтузиазма и скромных размеров сцены, лысый нечаянно сметает аккомпаниаторшу со стула) и рычит:

«А ты не можешь побыстрее?»

Потом толстый комик рассказывает нам потрясающе смешной анекдот:

«Муж возвращается домой поздно. Жена ждет на лестнице с метлой. Он целует служанку. В отместку она встречает в гвардии кузена».

Любимого артиста не отпускают со сцены, требуя выступления на бис. Я оглядываюсь и вижу вокруг смеющиеся лица. Дочка мясника вынуждена заткнуть рот платком. Молодой жестянщик рыдает от смеха и, не стесняясь, вытирает слезы. Массивный бюст супруги аптекаря колышется, напоминая о фруктовом желе. Полковник сияет улыбкой.

Потом в полном соответствии с программой вечера учительница — незамужняя леди средних лет — спела «Дарби и Джоан». Голос у учительницы приятный, а потому исполнение «Дарби и Джоан» пользуется неизменным успехом. Комик вновь появился во втором отделении и порадовал нас (по многочисленным просьбам публики) рассказом о теще.

Так и продолжается эта странная комедия: сегодня мы льем слезы над историей Ромео и Джульетты, а завтра заказываем билеты на «Розовое домино».

О чем не упомянула цыганка

— Не желает ли очаровательная леди узнать судьбу?

Румянец, смущенный смех, протесты. Галантный спутник настаивает. Выясняется, что в очаровательную леди влюблен темноволосый джентльмен. Цыганка ясно видит приближающуюся свадьбу.

— Что за глупости! — восклицает очаровательная леди. Впрочем, выглядит она вполне серьезной. Хорошенькие веселые подружки отпускают шпильки. По странному стечению обстоятельств галантный спутник оказывается темноволосым. Цыганка ухмыляется и уходит.

Неужели старая гадалка больше ничего не знает о будущем очаровательной леди? Ах, эти хитрые слезящиеся глаза! Когда-то, много лет назад, когда морщинистая кожа еще была гладкой и свежей, они сверкали и обжигали. Столько всевозможных жизненных историй прошло перед проницательным взглядом, так неужели на изящной ладошке не написано ничего, кроме свадьбы?

Что бы увидели мудрые уставшие глаза, если бы хотели видеть? Очаровательная леди плачет по ночам в подушку. Очаровательная леди стареет и теряет красоту: обида, злость и гнев разъедают душу. Темноволосый молодой джентльмен больше ее не любит. Темноволосый молодой джентльмен швыряет в лицо грубые слова, а возможно, и что-нибудь более тяжелое. Темноволосый молодой джентльмен и очаровательная леди вместе слушают певца-сатира и одновременно понимают: вот к чему приводит брак.

Мой друг Герберт Уэллс написал роман под названием «Остров доктора Моро». Я читал сочинение в рукописи, сидя зимним вечером в уединенном сельском домике высоко в горах. За окном завывал ветер. С тех пор история не выходит у меня из головы. До сих пор слышу злой хохот бури. Доктор Моро собрал лесных жителей, обезьян, тигров, причудливых обитателей морских глубин, с невероятной жестокостью придал им человеческий облик, наделил душой и обучил законам. Дикие существа стали людьми, однако создателю так и не удалось подавить звериные инстинкты. Жизнь превратилась в одно бесконечное мучение. Закон вещал: «Мы — люди, мужчины и женщины. Вот это нам позволено, а это не позволено». Но обезьяна и тигр в их телах все равно требовали своего.

Цивилизация ограничивает нас рамками законов. Это законы богов, тех высших созданий, которые, возможно, еще когда-нибудь придут. И все же в наших душах и телах не перестают кричать первобытные создания.

Несколько правил счастливого брака

Удивительно, что в обществе простых людей — не богов, а мужчин и женщин — брак действует именно так, как действует. Перед нами два существа, в каждом из которых и по сей день не дремлет обезьяний инстинкт; два существа, организованные по законам эгоизма; два самовлюбленных существа с различными аппетитами, противоположными желаниями, не совпадающими склонностями и фантазиями; два существа, еще не обученные самообладанию и самоотречению. Мы связываем их браком и обрекаем на совместную жизнь, на тесный союз, в котором жена лишена возможности уснуть, если муж храпит. Ни один из двоих не имеет права на собственный вкус, если другой его не разделяет, и уж тем более не смеет придерживаться тех или иных взглядов, если супруг или супруга не соглашается безусловно и безоговорочно. Любой шаг в сторону угрожает семейному благополучию. Знаменитая тележка с яблоками неустойчива — недолго и опрокинуть.

Смогли бы два ангела существовать в подобных условиях и не ссориться? Сомневаюсь. Чтобы превратить брак в идеальный союз, достойный любовного романа, первым делом придется кардинально изменить человеческую натуру. Полное отсутствие эгоизма, безупречное терпение, неизменное дружелюбие — вот с чего следует начать. И продолжать вплоть до самого конца.

Настоящие Дарби и Джоан

Я не верю в тех Дарби и Джоан, о которых поется в известной песне. Эти люди живут в своей сказочной стране. Чтобы принять сладкую парочку, необходимо фортепиано, приятный голос, огонь в камине и сентиментальное настроение, в основе которого сытный, вкусный, хорошо переваренный обед. Но Дарби и Джоан порой встречаются и в жизни, да благословит их Господь и приумножит их ряды. Это вполне реальные мужчины и женщины, смелые, решительные и наделенные здравым смыслом. Ну конечно! Они ссорились и продолжают ссориться; в их жизни тоже случались мрачные, исполненные вражды периоды, когда он жалел о том, что встретил ее, и, не стесняясь, сообщал об этом. Мог ли он предположить, что с милых губ сорвутся жестокие слова, что нежные глаза, которые он так любил целовать, вспыхнут гневом и презрением?

А она с горечью вспоминала те дни, когда он стоял на коленях и клялся, что мечтает лишь о том, чтобы навеки оградить ее от боли и печали. Страсть давно умерла — этот огонь гаснет быстро. Даже самое красивое лицо стирается и теряет привлекательность, если год-другой видеть его каждый день за завтраком и каждый день за ужином. Страсть — это семя. Из него вырастает любовь — нежное, бесконечно хрупкое, радующее глаз растение. Увы, сломать его легко! В первые годы супружеской жизни нежный стебелек часто топчут ногами. Лишь при заботливом уходе, обильно политый слезами, он вырастет и превратится в сильное, неподвластное ураганам дерево, под которым Дарби и Джоан смогут отдохнуть в старости.

В характерах обоих здравый смысл сочетался с храбростью. Дарби ожидал слишком многого. Он не предусмотрел скидок на человеческую природу, которые должен был бы сделать исходя из собственного примера. Джоан знает, что милый не хотел обидеть. Она и сама не может похвастаться ангельским характером и готова это признать. Джоан постарается исправиться. Дарби постарается исправиться. Они целуются со слезами на глазах. Жизнь полна испытаний; оба воспринимают действительность такой, какая она есть, и идут дальше. Немного доброты, немного понимания, немного нежности. А потом наступит ночь.

Многогранность любви

Молодежь, возможно, сочтет мои слова ересью, но иногда я сомневаюсь, действительно ли наши английские нравы лучшие в мире. Однажды довелось обсуждать эту тему с пожилой приятельницей из Франции. Мы, англичане, представляем жизнь соседней страны главным образом по произведениям французских писателей. Увы, романы рисуют не совсем правдивую картину. Во Франции тоже есть пары, похожие на Дарби и Джоан, причем немало.

— Поверьте, — заметила собеседница, — вы, англичане, ведете себя неправильно. Наш образ жизни тоже не безупречен, но все же значительно лучше вашего — в этом я абсолютно уверена. Вы предоставляете молодых людей самим себе. Что они понимают в жизни, да и в собственных чувствах? Он влюбляется в хорошенькое личико. Она покорена его умением танцевать, да и на пикнике он был так мил! Если бы брак продолжался месяц-другой и заканчивался безболезненно, едва остынет первый страстный порыв! В этом случае вы, разумеется, были бы правы. В восемнадцать лет я и сама безумно влюбилась, так что сердце едва не разбилось на куски. Я и теперь иногда встречаю этого человека. Дорогой мой. — Волосы собеседницы отливали серебром, а мне было всего тридцать пять, и она неизменно звала меня «дорогой мой»; в тридцать пять лет приятно чувствовать, что к тебе относятся как к ребенку. — Он оказался абсолютным чудовищем, хотя и красивым. Впрочем, от красоты уже не осталось и следа. Так вот, он туп и груб, словно бык. Не могу без содрогания смотреть на его несчастную испуганную жену — всякий раз представляю на ее месте себя. Какое счастье, что удалось избежать страшной участи! Родители предупреждали, но я смотрела только на импозантную оболочку и не верила. В итоге они все-таки заставили меня выйти замуж за другого — самого доброго человека на свете. Тогда я его не любила, но зато полюбила потом и тридцать лет прожила в счастливом браке. Разве это не лучший вариант?

— Но, мадам, — возразил я, — вспомните о бедной испуганной жене вашего избранника. Ее союз скорее всего тоже инициировали родители. Согласен, брак по любви нередко заканчивается печально. Как правило, дети ошибаются в выборе. Но ошибаются и родители. Боюсь, надежного рецепта счастливого брака вообще не существует.

— Ваш аргумент основан на неудачном примере, — парировала седовласая собеседница. — А я говорю о системе. Юная девушка не в состоянии судить о характере будущего супруга. Обмануть ее легко, потому что она рада обманываться, к тому же, как я уже сказала, сама себя не понимает. Воображает, что сиюминутное настроение сохранится навсегда. И только родители, которые с детства наблюдали за дочкой с мудрой любовью, способны верно оценить ее темперамент.

Молодой человек ослеплен страстью. Природа ничего не знает ни о браке, ни о семейной жизни. У нее одна цель. Едва достигнув своего, она тут же теряет интерес к участи тех, кого соединила. Я бы возложила заботу о судьбах молодых людей на плечи родителей. Они должны думать о счастье собственных детей, трезво оценивая обстоятельства и не преувеличивая суетных амбиций. Только ответственность и забота способны подсказать верное решение.

Какова же семейная жизнь на самом деле?

— Боюсь, молодежь не согласится с выбором старших, — заметил я.

— А что, после медового месяца все как один довольны собственным выбором? — с лукавой улыбкой уточнила собеседница.

Мы сошлись во мнении, что проблема сложна со всех точек зрения.

И все же смею утверждать, что было бы лучше, если бы мы меньше насмехались над самим институтом брака. Супружество не может быть одновременно и «святым», и нелепым. Каждый из нас способен самостоятельно решить, в каком именно свете воспринимать семейную жизнь.

XVII

Человек и его портной

Чем плох галстук с завязанным узлом? Прочитав роман одного модного автора, я узнал, что истинный джентльмен никогда не носит готовых галстуков. Он может быть достойным человеком — умным, состоятельным, порядочным и надежным. И все же Она, изысканная и утонченная героиня, ни за какие блага не смирится с тем ужасным фактом, что узел на его галстуке завязан раз и навсегда. Одна лишь мысль заставляет ее содрогнуться всем своим благородным телом. Пусть человек не имеет иных недостатков, но единственный оказывается решающим. Ни одна уважающая себя женщина не сможет полюбить несчастного, ни одна приличная гостиная не откроет перед ним двери.

Данное обстоятельство чрезвычайно меня волнует. Должен признаться, что и сам ношу готовые галстуки. Туманным вечером, когда на город уже наползают сумерки, крадучись выбираюсь из дома. Домашние спрашивают, куда я собрался, зачем натянул шляпу на самые уши, нацепил темные очки и приклеил фальшивую бороду, но ответа не получают. Стараясь держаться в тени, добираюсь до ближайшей галантерейной лавки и, изменив голос, сообщаю продавцу, зачем пришел. Один готовый к употреблению галстук стоит четыре с половиной пенса; полдюжины обходятся немного дешевле. Надевается аксессуар чрезвычайно легко, а выглядит, на мой вульгарный вкус, опрятно и даже элегантно.

Да, вынужден признать, что я не джентльмен и давно оставил притязания на высокий статус. Много лет назад, когда жизнь еще открывала кое-какие перспективы, порой казалось, что, приложив умственные и физические усилия, можно претендовать на благосклонность судьбы. К сожалению, все попытки подняться по социальной лестнице закончились неудачей. Оказалось, что успех зависит исключительно от умения завязывать узел на галстуке. Признаюсь честно, вокруг столбика кровати или горлышка кувшина получалось замечательно. Если бы столбик или кувшин могли вместо меня отправиться в свет, жизнь стала бы значительно проще. В аккуратных белых галстуках и тот и другой выглядели бы истинными джентльменами, достойными пера автора модных романов. Но вот на мне самом результат оказывался иным и подозрительно напоминал неудачную попытку самоубийства путем удушения.

Постичь суть таинства мне так и не довелось. Случались моменты, когда казалось, что секрет кроется в умении вывернуться наизнанку, так чтобы руки и ноги торчали в противоположные стороны. Полезно было бы встать на голову, однако, к сожалению, природа начисто лишила меня способностей к гимнастике. «Чудо без костей» или «человек-змея» без особого труда могли бы стать джентльменами, а для рядового гражданина, не наделенного сверхъестественным даром, благородное звание остается далеким, недостижимым идеалом.

Дело не только в галстуке. Читая модные романы, я всякий раз съеживаюсь от дурного предчувствия. Вот как, например, автор описывает безнадежного невежу.

— Если хотите знать, что собой представляет этот человек, — говорит пэр королевства, откидываясь на спинку старинного кожаного кресла и лениво затягиваясь душистой сигарой, — то скажу лишь, что он из тех, кто носит на рубашке сразу три запонки.

Как трудно стать джентльменом

Боже милостивый! Но ведь я тоже ношу на рубашке три запонки, а значит, сам того не подозревая, веду себя как безнадежный невежа. Открытие поражает подобно удару молнии. А я-то, несчастный, думал, что три запонки — это модно! Идиот в магазине заверял, что три запонки — последний шик, и я заказал сразу две дюжины. Выбросить жалко, так что теперь я вынужден страдать до тех пор, пока не изношу восемь рубашек.

Почему в нашем правительстве нет специального министра элегантности? Почему заботливое государство ленится поставить на всех углах яркие щиты с рекомендациями начинающему джентльмену, сколько запонок следует носить и какой фасон галстука в наши дни отличает благородного человека от подлеца. Чиновники то и дело издают распоряжения и предписания относительно вакцинации и прочих мелочей, пренебрегая высшими сферами жизни.

Открываю наугад еще один шедевр английской литературы.

«— Милочка, — заметила леди Монтрезор с легким аристократическим смехом. — Неужели вы всерьез собираетесь замуж за человека, способного надеть носки в желтый горошек?

Леди Эммелина грустно вздохнула.

— Он очень мил, — смущенно пробормотала она, — и все же вы, наверное, правы. Рано или поздно такой человек начнет действовать на нервы.

— Дитя мое, — заключила леди Монтрезор. — Человек со столь низменными запросами поистине невозможен».

В холодном поту я бросаюсь наверх и бегу в спальню.

Так и есть, зловещее предчувствие вновь оправдалось. Все мои лучшие носки осквернены гадкими мелкими желтыми пятнышками. Всегда считал расцветку модной, да и стоили они, как сейчас помню, недешево.

Что же делать? Если принести неудачные носки в жертву хорошему вкусу и купить такие же, но с красными пятнами, недолго снова промахнуться. Интуиция молчит. Модный писатель советов не дает, он говорит исключительно о том, что неверно, но не подсказывает, что верно. Необходима позитивная критика. Почему леди Монтрезор не продолжает свой поучительный монолог? Пусть пояснит, какие именно носки пристало носить идеальному любовнику. Выбор велик. Что же делать кандидату в джентльмены? Может быть, имеет смысл обратиться к модному автору с письмом? Например, так.

Как всем нам стать джентльменами

«Дорогой мистер Модный Автор (или это мисс?). Прежде чем отправиться к портному, решил написать вам по очень важному вопросу. Я неплохо образован, воспитан в хорошей семье, живу в приличном районе и, как свидетельствуют друзья, недурен собой. Страстно желаю стать джентльменом. Не могли бы вы, если не затруднит, посоветовать, каким образом достичь поставленной цели? Какие галстуки и носки следует носить? Можно ли засунуть в петлицу цветок или это признак грубого ума? Какое количество пуговиц на визитке свидетельствует о душевной тонкости? Способны ли стоячий воротник и тенниска доказать благородное происхождение или, напротив, окажутся признаком недостойного воспитания? Если ответ на все эти вопросы потребует слишком много времени, то не откажитесь хотя бы сообщить, какими соображениями руководствуетесь лично вы, делая выбор. С кем советуетесь и когда можно застать дома этого человека. Счел бы необходимым извиниться за письмо, если бы не верил, что встречу сочувствие. Обидно видеть вокруг обилие вульгарных, дурно воспитанных людей, тогда как капля информации по нескольким тривиальным вопросам позволит всем нам без труда стать джентльменами. Заранее благодарю и остаюсь…»

Ответит ли нам автор романов? Или модный писатель рассердится, так же как рассердилась одна моя знакомая на любопытных детей?

Полдня она то и дело выбегала в сад, где шла оживленная игра, чтобы что-нибудь запретить:

— Томми, ты же знаешь, что этого делать нельзя. Где твоя голова? Джонни, несносный мальчишка, прекрати сейчас же! Сколько раз тебе говорить? Джейн, еще одно замечание, и ты немедленно отправишься спать! — и так далее.

Наконец дверь приоткрылась, и показалось детское личико:

— Мама!

— Ну что тебе? Ни минуты покоя!

— Мама, может быть, скажешь, что нам можно делать?

От изумления леди едва не упала. Подобная мысль ни разу не приходила ей в голову.

— Что можно делать? Не спрашивайте! Хватит и того, что каждую минуту приходится что-то запрещать!

Чего никогда не должен делать джентльмен

Вспоминаю, как в молодости, стремясь впитать правила благородного общества, купил руководство по этикету. Основной недостаток книги заключался как раз в том, что на протяжении множества страниц подробно описывалось, чего нельзя делать. За этот высокий забор автор не заглядывал. Я не поленился составить перечень запретных поступков. Список оказался длинным.

Склонный к обстоятельности, я решил довести дело до конца. Купил еще несколько аналогичных книг и прилежно выписал запреты. Оказалось, что пропуски, допущенные в одном руководстве, восполнялись в другом, и наоборот. В итоге оказалось, что делать джентльмену вообще нечего.

Завершив работу, я пришел к неутешительному выводу: самый надежный способ превратиться в истинного джентльмена — остаться в постели на всю оставшуюся жизнь. Только так можно застраховаться от ошибок, промахов и ложных шагов. В нашей жизни одна цель — добиться, чтобы благодарные потомки высекли на могильном камне заветные слова: «Он ни разу в жизни не совершил поступка, недостойного истинного джентльмена».

К сожалению, быть джентльменом не так легко, как кажется популярному романисту. Напрашивается неутешительный вывод: вопрос не ограничивается одеждой. Однако так считают далеко не все. Как-то раз мое внимание привлекла надпись в витрине одного из магазинов Вест-Энда: «Одежда для джентльменов».

Должно быть, наш писатель черпает плодотворные идеи в подобных универсальных заведениях. Здесь ему выдают тщательно упакованного героя. Если читателю что-то не нравится, значит, он принадлежит к числу вечно недовольных зануд, не способных по достоинству оценить качественную вещь.

Недавно мне рассказали об авторе музыкального фарса (или лучше назвать произведение комедией?), которому страшно хотелось видеть своего главного героя истинным джентльменом. Во время генеральной репетиции актеру предстояло предложить сигару другому безупречному джентльмену. Он достал портсигар и торжественно протянул собеседнику. Автор вздрогнул от негодования.

— О Боже! — воскликнул он. — Что это такое?

— Портсигар, — ответил актер.

— Но, милый мальчик, он же серебряный!

— Знаю, — пожал плечами исполнитель главной роли. — Кому-то может показаться, что я живу не по средствам, но на самом деле вещица стоит совсем недорого.

Автор повернулся к режиссеру.

— Немедленно заменить, — приказал он. — У настоящего джентльмена портсигар должен быть золотым. Мой герой обязан выглядеть джентльменом, иначе сюжет теряет смысл.

— Так не будем же ставить под удар замечательное творение! — с жаром согласился режиссер и приказал немедленно заменить серебряный портсигар золотым.

Как узнать безупречного джентльмена

Таким образом, невзирая на расходы, необходимый для полноты образа аксессуар занял свое достойное место. И все же на премьере, когда персонаж стукнул официанта по голове подносом и после скандала в полицейском участке явился к жене пьяным, даже золотой портсигар не смог убедить зрителей в том, что перед ними истинный джентльмен.

Писатели прежних дней, очевидно, не сознавали исключительной важности галстуков, носков и портсигаров, а просто рассказывали о мыслях и чувствах героев. Но можно ли им доверять? Как они узнавали, что за человек прячется под одеждой? Твид и сукно не просвечивают. Но, даже сняв костюм, человек остается прикрытым кожей и, прошу прощения, плотью. Душу все равно не рассмотреть. Сплошные секреты.

Современный автор предпочитает научный подход к делу. Например, сообщает, что герой носит галстук с заранее завязанным узлом. Всем сразу ясно, что речь идет не о джентльмене — ошибки быть не может. Далее успешный романист обращает внимание на носки молодого человека и на этом основании делает вывод об успешности или провале предстоящего матримониального союза. И вот наконец возникает необходимость убедить нас в непогрешимости персонажа: нет ничего проще, достаточно всего лишь дать ему в руки золотой портсигар.

Знаменитый драматург заметил, что в наши дни комедия исчерпала себя по той простой причине, что джентльмены перестали нюхать табак и носить на боку шпаги. Разве можно смеяться, когда все вокруг одеты в сюртуки, никто не чихает и то и дело не выхватывает оружие?

Впрочем, шпага могла бы оказаться полезной. Рассказывали, что на дневном приеме в королевском дворце незнакомые с традициями финансисты устроили веселое представление для всех присутствующих.

Вряд ли, однако, знаменитый драматург говорил о комедии подобного рода.

Почему бы не устроить выставку джентльменов?

Очень жаль, что комедия обречена на гибель. Если дело упирается исключительно в шпаги и табакерки, то почему бы Обществу писателей не держать при себе нескольких специально обученных джентльменов? Может быть, какой-нибудь жалостливый театральный режиссер поделится костюмами в стиле XVIII века? Ну а мы бы со своей стороны постарались где-нибудь раздобыть табакерки и шпаги. Раз в неделю эти образцы благородства могли бы собираться, скажем, в гостиной, убранной в стиле эпохи королевы Анны, и демонстрировать свои коронные номера. В качестве зрителей на выставку можно было бы допускать тех из авторов, кому срочно необходима комедия из жизни высшего общества.

Лишенные любимого жанра старомодные читатели то и дело жалуются, что мы не показываем им человеческую натуру. Поверьте, мы не виноваты! Современные леди и джентльмены носят неправильную одежду. А ведь все в жизни зависит исключительно от одежды.

XVIII

Женщина и ее поведение

Позволительно ли женщинам курить?

Вопрос, четырехдюймовыми буквами выведенный на рекламном плакате возле газетного киоска, привлек мое внимание. Улицы Лондона пестрят подобными воззваниями к прохожим: «Можно ли невысоким мужчинам жениться на высоких женщинах?», «Надо ли стричься?», «Прилично ли целоваться троюродным братьям и сестрам?». Воистину, жизнь полна проблем.

Лично меня не очень беспокоит вопрос о том, позволительно ли женщинам курить или нет. Я бы предоставил женщине самой решать, что делать, а чего не делать. Мне курящие дамы нравятся, так что пусть продолжают, я не возражаю. Курение успокаивает нервы, а ведь всем известно, что женские нервы время от времени нуждаются в успокоении. Глупец, который полагает, что курение лишает женственности, точно так же способен заявить, что пить чай немужественно. Этот болван черпает свои взгляды из дешевой беллетристики, где настоящий мужчина непременно курит трубку и хлещет виски. Только в этом и проявляется его мужественность. Ну а настоящая женщина… честно говоря, порой кажется, что я и сам смог бы смастерить образцовую даму: достаточно зайти в магазин за одеждой и в парикмахерскую за париком.

Но, как я уже заметил, вопрос не заслуживает пристального внимания. Лично мне некурящие женщины тоже очень нравятся. Возможно, кто-то сочтет подобное заявление признаком дегенерации, но я готов сойти с пьедестала и оставить пост женского бога, чтобы предоставить женщине свободу и право на личную жизнь.

Женский бог

Признаюсь, чувство ответственности за те деяния, которые совершает или не совершает женщина, тяготило бы душу. Существуют на свете отважные мужчины, готовые взвалить на плечи тяжкий груз, а многие женщины старательно заботятся о том, чтобы смельчаки продолжали этот груз тащить. Недавно я серьезно разговаривал с одной молодой леди о тугой шнуровке корсетов. Дело в том, что она наносила серьезный вред здоровью и сама сознавала ошибку.

— Знаю все, что вы скажете, — стенала она, — и понимаю, что будете правы. Чего стоят эти ужасные картинки, на которых изображено… все, о чем даже думать не хочется! Если они правдивы, то меня ждет страшное будущее.

— В таком случае зачем же себя истязать? — поинтересовался я.

— О, таким отсталым чудакам, как вы, легко говорить, — пояснила сторонница тугих корсетов (я разговаривал с леди чрезвычайно откровенно, и она имела основания сердиться). — Вам, может быть, тонкие талии и не нравятся, но обычный мужчина от них без ума!

Бедняжка! Она рисковала своим здоровьем и здоровьем будущих детей, по пятнадцать часов в день терпела адские мучения — и все ради того, чтобы доставить удовольствие некоему «обычному мужчине».

Конечно, мы должны принимать подобную жертвенность как комплимент. Разве много найдется нашего брата, способного выносить страдания ради похвалы обычной женщины? Безумное стремление дам соответствовать нашим идеалам поистине трогательно. Правда, в последние годы несколько дерзких умов проявили склонность к обретению иных богов и сотворению собственных идеалов. Таких женщин принято называть мужеподобными. Женственные особы, едва услышав о дерзком святотатстве, в ужасе воздевают руки.

В далекие времена моего детства ни одна уважающая себя женщина не села бы на двухколесный велосипед — дозволялись только трехколесные. На трех колесах дама выглядела прилично, но на двух сразу превращалась в чудовище. Порядочная мать семейства, лишь заметив в окно приближение странного создания, испуганно вздрагивала и задергивала шторы, чтобы чистые детские души не покрылись грязью.

Приличные женщины не ездили в двухколесных экипажах и на открытых площадках омнибусов. До сих пор помню тот знаменательный день, когда матушка впервые в жизни взобралась наверх. От волнения и страха она даже вскрикивала. Конечно — слава Богу! — нас никто не видел; во всяком случае, никто из значащих людей. Кстати, потом она призналась, что путешествовать на свежем воздухе очень приятно.

«Старайся никогда не вырываться вперед и не отставать» — вот надежное правило для тех, кто с почтением относится к всемогущему, хотя и не блещущему умом, зловещему «среднему человеку». И все же в жизни необходим пионер, первопроходец, разумеется, в том случае, если мир намерен двигаться вперед.

Свободолюбивая современная девушка готова без страха за собственную репутацию в одиночестве выйти на прогулку и даже прокатиться на велосипеде. Она способна сыграть в теннис с мужчиной, не опасаясь, что общественное мнение заставит немедленно выйти замуж за партнера. Иными словами, в наши дни молодая леди склонна вести нормальную человеческую жизнь, а не жизнь комнатной собачки, которую водят на шелковой веревочке. Хочу напомнить, что она имеет все основания поблагодарить тех «мужеподобных чудовищ», которые полвека назад выступили на ее защиту.

Мужеподобные чудовища

Может ли наша современница, при желании имеющая возможность самостоятельно себя обеспечивать и не терять при этом элементарных женских прав, думать о незамужних дамах недавнего прошлого, не восхищаясь их смелостью и самоотверженностью? В те дни встречались особы слишком самолюбивые, чтобы беспомощным грузом висеть на шее отца, слишком «неженственные», чтобы ради куска хлеба с маслом выскочить замуж за первого встречного. Умом, знаниями и упорством они прокладывали себе путь в журналистику, торговлю, стенографию. Во время чаепития реформатор редко оказывается самым приятным гостем, а потому дамы, которые бесстрашно шли вперед с флагом в руках, вряд ли могли бы считаться неотразимо очаровательными представительницами женского пола. Образ Доры Копперфилд до сих пор остается идеалом для молодого человека и моделью для юной девушки. Согласен, героиня чрезвычайно обаятельна, но разве можно представить мир, наполненный подобными эфемерными созданиями?

Работающая женщина — новое явление в социологии. Ей предстоит многое постичь, однако мы смотрим на нее с надеждой. Некоторые говорят, что работа мешает выполнять супружеский и материнский долг. Если безупречной спутницей мужчины считать ожившую фарфоровую пастушку — нечто милое, бессловесное, что можно показать друзьям, а потом запереть в шкаф; нечто, не задающее лишних вопросов, а значит, не провоцирующее ложь, — то самостоятельная, независимо мыслящая женщина никогда не сможет стать идеальной женой.

Рекомендации решают всё

Вполне возможно, обычный мужчина также не сможет стать идеальным мужем. В одном маленьком городке в долине Темзы, куда я нередко наведываюсь, каждый год в Михайлов день проходит ярмарка рабочих мест. Однажды фермер обратил внимание на шустрого парнишку и поинтересовался, не желает ли тот устроиться на работу. Оказалось, что юноша именно за этим и пришел.

— А рекомендации у тебя есть? — спросил фермер. Молодой человек ответил, что два последних года трудился у торговца скобяными изделиями, и тот готов его рекомендовать.

— Что ж, отправляйся и попроси мистера Маггса прийти и поговорить со мной. Я подожду здесь, — распорядился потенциальный работодатель. Прошло пять минут, десять, пятнадцать… мистер Маггс так и не появился. Спустя некоторое время фермер снова встретил паренька.

— Твой хозяин так и не пришел, чтобы дать рекомендацию, — с обидой заметил он.

— Да, сэр, — ответил работник. — Я его не просил.

— Почему же? — удивился фермер.

— Я рассказал ему, кто предлагает мне работу, — неохотно сообщил юноша.

— И что же? — нетерпеливо уточнил фермер.

— Видите ли, он высказал все, что о вас думает.

Вполне вероятно, работающая женщина, подыскивая не источник средств к существованию, а надежного друга, руководствуется собственными стандартами. Что, если ей захочется встретить мужественного человека, понимающего людей и способного не только с умным видом курить трубку и пить виски с содовой, но и идти рядом по жизни? Готовы ли мы ответить на вызов? Домашняя куколка, знакомая с окружающим миром лишь по сказкам, скрылась в туманной дымке прошлого. Женщина вырвалась из заточения и почувствовала себя свободной. Отныне нам, мужчинам, придется принимать эмансипированных дам такими, как они есть.

Идеальный мир

Многие из нас волнуются за судьбу свободной женщины. Что станет с домом? Признаю, что существует идеальная среда, в которой работающей женщине не найдется места, — это мир комической оперы. Здесь в живописных деревнях в равном количестве живут леди и джентльмены одинакового роста и веса, к тому же, судя по внешности, практически одного возраста. У каждого Джека есть своя Джилл, и чужие ему не нужны. Сложностей в этих краях не бывает никогда. Можно подумать, что эти люди тянут жребий и влюбляются сразу, как только развернут доставшуюся бумажку. Они танцуют на траве, которая никогда не бывает ни слишком высокой, ни слишком мокрой, а потом парами маршируют в удобно расположенную, красиво увитую плющом церковь, где седовласый священник, сам счастливый узник Гименея, обрекает подопечных на долгую жизнь в любви и согласии.

О, если бы мир на самом деле представлял собой сцену комической оперы, женщинам не пришлось бы трудиться! А если судить по состоянию декораций, работающих мужчин в волшебной стране тоже не встретишь.

Но за стенами оперного театра Джек идет по грязным улицам и поднимается на четвертый этаж, в тесную темную квартирку, или возвращается в апартаменты в Олбани — это уж как кому повезло — и спрашивает себя, когда судьба позволит жениться. А Джилл тем временем платит пенни за поездку в автобусе или садится в семейный экипаж, с сожалением думая о потерянном рае, где жили двое — мужчина и женщина, а одежда росла на фиговом дереве.

Вопреки чаяниям матери-природы по мере развития цивилизации число работающих женщин будет неуклонно возрастать. На днях я обсуждал с друзьями состояние современной техники, и один из джентльменов с сожалением констатировал тот очевидный факт, что автомобили явились в нашу жизнь, чтобы остаться. Должно быть, этот человек относится к числу неисправимых консерваторов, которые и по сей день оплакивают ледниковый период.

— Ошибаешься, они явились, чтобы ехать вперед, — возразил другой. Работающая женщина, как бы мы ни сожалели, тоже явилась, чтобы двигаться вперед, и не намерена отступать. Ничего не остается, как принять новую разновидность человека и научиться ее понимать. Ясно одно — нам не удастся решить проблему двадцатого века, оплакивая примитивную социологию века каменного.

Взгляд влюбленного

Как любящий мужчина, я горячо приветствую новые возможности, позволяющие женщинам самим зарабатывать себе на жизнь. Трудно представить профессию более унизительную и не подходящую той святой роли жены и матери, о которой мы так много рассуждаем, чем предназначение, еще недавно считавшееся единственно доступным: я говорю об охоте на мужчин с целью замужества.

Решительно отказываюсь выступать в роли последнего прибежища женщины и признанной альтернативы работному дому. Не могу понять, почему женщина, победившая трудности бытия и на собственном опыте познавшая жизнь, не способна стать такой же замечательной женой и матерью, как невежественная девушка, едва покинувшая детскую и без малейшей подготовки наделенная тяжкой ответственностью, способной привести мыслящего человека в ужас.

Принято считать, что разница между мужчиной и женщиной заключена в следующем: мужчина выходит в мир, чтобы подготовить его для своих детей, а женщина остается дома, чтобы подготовить детей к вступлению в мир. Но разве она не сделает это лучше, понимая искушения, трудности и препятствия, с которыми придется столкнуться вылетевшим из гнезда птенцам, и научившись сочувствовать заботам и тревогам, ежедневно встречающим супруга за порогом родного дома?

Цивилизация непрестанно трансформируется, в то время как человеческая натура остается неизменной. Незамужняя девушка, обитающая в скромной однокомнатной квартирке или снимающая жилье вместе с подругой, все равно мечтает о собственной семье, слышит веселые детские голоса, ощущает на своих губах поцелуй любимого человека, готового взять ее за руку и повести в новую жизнь. Она не до такой степени лишена женственности, как кажется вам, критически настроенная мадам. Один мой приятель как-то рассказал о катастрофе, случившейся на военно-морской базе в Индии.

Не время думать о мужьях

Ночью начался пожар, и все испугались, что огонь доберется до склада боеприпасов. Женщин и детей начали эвакуировать на корабли. Мимо моего друга торопливо шли две дамы. Одна из них остановилась и, молитвенно сжав руки, принялась вопрошать, не знает ли он, что случилось с ее супругом. Спутница этой дамы пришла в негодование.

— Ради Бога, Элизабет, не медли! — воскликнула она. — Сейчас не время думать о мужьях!

Вряд ли стоит беспокоиться, что работающая женщина когда-нибудь перестанет думать о муже. Возможно, она потребует в собственность более совершенный экземпляр, чем тот, которым довольствуется обычная охотница. Но и сама она сможет предложить нечто большее — просвещенные взгляды, возвышенные идеалы. Наша современница, занимающая в жизни активную позицию и без страха встречающая новый день, понимает, что дом — всего лишь ячейка огромного улья.

Теперь нам придется реже слышать о дамах, которые «думают о доме и детях и не интересуются пустяками». «Пустяки» в данном случае — это ни много ни мало вопросы добра и зла, счастья и горя миллионов людей.

Жена будущего

Хочется верить, что в будущем молодой человек не станет говорить друзьям:

— Я женился и не смогу прийти.

На приглашение он ответит иначе:

— Я женился. Мы придем вместе.

БЕСЕДЫ ЗА ЧАЕМ

(Перевод В. Вебера)

I

— Некоторые из этих писем очень милы, — с улыбкой сказала светская дама. — Но я бы не стала такие писать.

— Хотел бы я увидеть ваше любовное письмо, — вставил малоизвестный поэт.

— Я вам очень признательна за эти слова, — ответила светская дама. — Мне бы и в голову не пришло, что у вас может возникнуть такое желание.

— Именно его я всегда лелеял, — возразил малоизвестный поэт. — Но вы никогда меня не понимали.

— Я уверена, сборник избранных любовных писем продавался бы очень хорошо, — вставила выпускница Гертона, — если бы они были написаны одной рукой, но разным людям в разные периоды жизни. В письмах к одному человеку без повторов не обойтись.

— Или от разных поклонников одной даме, — предложил философ. — Это любопытно, наблюдать реакцию различных характеров, подверженных воздействию неизменного фактора. Возможно, эти письма прольют свет на весьма спорный вопрос: достоинства, которые украшают нашу возлюбленную, ее собственные или нами же ей и приписываемые. Будет ли один обращаться к этой женщине «Моя королева!», а другой «Милая девчушка!» — или для всех ее кавалеров она будет оставаться самой собой?

— Вы можете предпринять такую попытку, отобрав, разумеется, самые интересные письма, — обратился я к светской даме.

— Этим можно навлечь на себя массу неприятностей, или вы так не думаете? — ответила светская дама. — Те, чьи письма не попадут в сборник, никогда меня не простят. Такое всегда случается с людьми, которых забываешь пригласить на похороны — они усматривают в этом осознанное стремление отнестись к ним свысока.

— Первое любовное письмо я написал в шестнадцать лет, — мечтательно вздохнул малоизвестный поэт. — Ее звали Моника. Я не встречал столь неземной красоты. Я написал письмо и запечатал в конверт, но долго не мог решить, как ей его отдать — то ли сунуть в руку, когда мы будем проходить мимо, а это обычно случалось по четвергам, во второй половине дня, то ли дождаться воскресенья.

— Тут двух мнений быть не может, — рассеянно пробормотала выпускница Гертона. — Наилучший момент на выходе из церкви. Там всегда такая толчея. А кроме того, у всех при себе молитвенник… ох, извините меня.

— Необходимость принимать решение отпала сама собой, — продолжил малоизвестный поэт. — В четверг на ее месте сидела толстая рыжеволосая девица, которая на мой вопросительный взгляд ответила идиотским смешком, а в воскресенье я напрасно искал ее на скамьях Ипатия-Хаус. Потом я узнал, что в прошлую среду ее неожиданно отослали домой. Похоже, печалился об этом не я один. Письмо я оставил там, куда сразу и положил, в нижнем ящике стола, и со временем забыл о нем. Годы спустя я действительно влюбился и сел за стол, чтобы написать девушке письмо, которое очаровало бы ее. Мне хотелось вплести в него любовь всех столетий. Закончив послание и перечитав его, я остался доволен собой. Потом, собираясь запечатать, совершенно случайно вывернул на пол содержимое нижнего ящика, и из него выпало другое любовное письмо, написанное мною семь лет назад. Исключительно из любопытства я вскрыл его. Теперь я нашел в нем куда больше выразительности, искренности и художественной простоты.

— В конце концов, что может сказать мужчина женщине помимо того, что любит ее? — задал философ риторический вопрос. — Все остальное — образное развернутое описание, сравнимое с «Полным и обстоятельным отчетом нашего специального корреспондента», высосанным из трехстрочной телеграммы информационного агентства Рейтер.

Малоизвестный поэт с ним не согласился:

— Следуя вашей логике, «Ромео и Джульетту» можно свести к трагедии из двух строк:

Полюбили парень с девкой, близких огорошили.

Чем закончился роман? Да ничего хорошего.[1]

— Слова о том, что тебя любят, — только начало теоремы, — заметила выпускница Гертона. — Можно сказать, всего лишь постановка задачи.

— Или аргумент поэта, — пробормотала старая дева.

— А самое интересное — в доказательстве, — добавила выпускница Гертона. — Почему он меня любит?

— Однажды я спросила об этом одного мужчину, — подала голос светская дама. — Так он ответил: потому что ничего не может с этим поделать. Так уж вышло. Вроде бы глупый ответ — нечто подобное всегда говорит горничная, если разбивает твой любимый заварочный чайник. И однако, полагаю, здравомыслия в нем ничуть не меньше, чем в любом другом.

— Даже больше, — прокомментировал философ. — Это единственно возможное объяснение.

— Мне бы хотелось, — заговорил малоизвестный поэт, — чтобы один человек мог задать этот вопрос другому, не опасаясь, что тот сочтет себя оскорбленным. Меня часто так и подмывает это сделать. Почему мужчины женятся на грубых, прыщавых девицах с пробивающимися усиками? Почему прекрасные богатые невесты выходят замуж за толстогубых недомерков, которые еще и бьют их? Откуда берутся старые холостяки, такие умные, обходительные, добросердечные? И почему так много милых и веселых старых дев?

— Я думаю, — начала старая дева, — причина, возможно… — Но тут она замолчала.

— Прошу вас, продолжайте, — попросил ее философ. — Мне крайне интересно ваше мнение.

— Это пустяк, знаете ли, — ответила старая дева. — Я забыла.

— Если бы человек мог рассчитывать на правдивые ответы, — вздохнул малоизвестный поэт, — каким потоком света они залили бы потаенную сторону жизни!

— А мне представляется, что любовь, пожалуй, выставлена напоказ, как ничто другое, — не согласился с ним философ. — Эта тема слишком уж вульгаризирована. Каждый год тысячи пьес и романов, стихотворений и эссе срывают покровы с Храма Любви, вытаскивают ее обнаженной на площадь, чтобы ухмыляющаяся толпа могла поглазеть на нее. В миллионе рассказов, как юмористических, так и серьезных, с ней обходятся более-менее грубо, более или менее невежественно, ее хлещут и высмеивают, над ней глумятся. Ей не оставлено ни толики самоуважения. Она — центральная фигура любого фарса, в каждом мюзик-холле все танцы и песни о ней, ее освистывают с галерей, над ней смеются в партере. Она — ведущая тема всех юмористических журналов. Мог бы какой другой бог, даже Мумбо-Юмбо, при таком отношении сохранить уважение своей паствы? Все термины, обозначающие нежность, превращены в бойкие словечки, каждая ласка передразнивает нас со щитов для рекламных объявлений. Всякое слово любви, произнесенное нами, рождает сотню пародий. Любая ситуация заранее испорчена для нас каким-нибудь американским юмористом.

— Я видел достаточно много пародий «Гамлета», но пьеса по-прежнему мне интересна, — не согласился с его точкой зрения малоизвестный поэт. — Я помню пеший экскурсионный тур по Баварии. Кое-где на обочинах там стоят отвратительные распятия, которые поворачиваются с помощью специальных механических устройств. Так вот, для крестьян, проходящих мимо, Христос на них по-прежнему прекрасен. Принизить можно лишь то, что уже ничтожно.

— Патриотизм — великая добродетель, — заметил философ, — но ура-патриоты низвели его до объекта насмешек.

— Наоборот, — вновь возразил малоизвестный поэт, — они научили нас отличать истину от фальши. То же самое и с любовью. Чем больше она подвергается унижениям, чем сильнее высмеивается, чем чаще используется на потребу толпе, тем меньше все это отражается на ней — я люблю любовь, как признавался Гейне, ради любви.

— Нужно, чтобы любовь рождалась в нас или мы приобретаем ее, потому что такова мода? — спросила выпускница Гертона. — Мы должны принять решение любить, как мальчишки принимают решение научиться курить, потому что все это делают, а мы предпочитаем не отличаться от других?

— Абсолютное большинство мужчин и женщин не способно любить, — изрек малоизвестный поэт. — Для большей их части это всего лишь животная страсть, для остальных — легкая привязанность.

— Мы говорим о любви, как о чем-то известном и определенном, — указал философ. — В конце концов, нет никакой разницы в высказываниях «человек любит» или «он рисует» и «он играет на скрипке». Во всех случаях слова эти не имеют значения, пока мы не засвидетельствовали их соответствие действительности. Однако у того, кто слушает дискуссию на сей предмет, может сложиться впечатление, что нет никакой разницы между любовью Данте и рядового члена нашего общества, между любовью Клеопатры и Жорж Санд.

— Это всегдашняя беда бедной Сьюзен, — вздохнула светская дама. — Она не может убедить себя, что Джим ее любит. Это особенно печально, потому что — и я в этом уверена — он предан ей всей душой, по-своему. Но он не может делать всего того, что она от него хочет; она так романтична. Он пытался. Ходил на все эти пьесы в стихах и сам пробовал писать. Но не обладал должным талантом, и получалось плохо. Он мог влететь в комнату и упасть перед ней на колени, не заметив собачки, а потому, вместо того чтобы излить все, что накопилось на сердце, ему приходилось начинать с: «Я очень об этом сожалею! Надеюсь, я не причинил вреда бедняжке?» И кто после этого будет выслушивать признания в любви?

— Молоденькие девушки такие глупые! — пожала плечами старая дева. — Они бегут за тем, что блестит, и замечают золото, лишь когда уже слишком поздно. Поначалу у них есть только глаза, но не сердце.

— Я знал девушку, — поделился я, — точнее, молодую женщину, которая вылечилась от глупости гомеопатическим методом. Ее главная проблема заключалась в том, что муж перестал быть ее возлюбленным.

— Мне кажется, это так печально, — вздохнула старая дева. — Иногда в этом вина женщины, иногда — мужчины, гораздо чаще — их обоих. Маленькие знаки внимания, нежные слова, всякие пустячки, которые столько значат для влюбленных… не очень уж много усилий требуется для того, чтобы не забывать о них и потом, а ведь они так украшают семейную жизнь.

— Линия здравого смысла — вот на что все это нанизано, — сказал я. — И секрет жизни заключается в том, чтобы не отклоняться от этой линии слишком уж далеко, все равно в какую сторону. Он был ее самым преданным поклонником, чувствовал себя счастливым, только когда видел ее, но не прошло и года после свадьбы, как она обнаружила, к полному своему изумлению, что теперь ему очень неплохо и вдали от ее юбок, более того, он прилагает немалые усилия для того, чтобы завоевать внимание других женщин. После полудня он чуть ли не каждый день уходил в клуб, часто гулял в одиночестве, запирался в кабинете. Дело зашло так далеко, что однажды он высказал пожелание оставить ее на неделю, чтобы поехать на рыбалку с другими мужчинами. Она никогда не жаловалась — во всяком случае, ему.

— Тут она сглупила, — высказала свое мнение выпускница Гертона. — Молчание в подобных ситуациях — ошибка. Другая сторона не знает, что с тобой происходит, а ты сама, поскольку напряжение накапливается и не находит выхода, становишься все более раздражительной.

— Она поделилась своими бедами с подругой, — уточнил я.

— Я очень не люблю тех, кто так поступает, — отчеканила светская дама. — Эмили никогда не говорила с Джорджем, она приходила ко мне, чтобы пожаловаться на него, как будто я несу за него ответственность. А я даже не его мать. После того как она заканчивала, являлся Джордж, и мне предстояло выслушивать все то же самое, только с его позиции. В конце концов я от этого так устала, что решила поставить точку.

— И как вам это удалось? — спросила старая дева, вроде бы очень заинтересовавшись рецептом.

— Я знала, что Джордж придет в тот день, — объяснила светская дама, — и убедила Эмили подождать в зимнем саду. Она думала, что я собираюсь дать Джорджу дельный совет; вместо этого я принялась ему сочувствовать и поощряла говорить предельно откровенно, что он и сделал. Эмили это настолько взбесило, что она выскочила из зимнего сада и высказала Джорджу все, что о нем думала. Я оставила их выяснять отношения. Им это понравилось. И я довольна тем, что теперь они прекрасно обходятся без меня.

— В моем случае все вышло иначе, — продолжил я. — Ее подруга объяснила ему, что происходит. Указала, что его пренебрежение и безразличие медленно влияли на чувства жены по отношению к нему. Он это оспорил. «Возлюбленный и муж — это не одно и то же, — заявил он. — Ситуация совершенно иная. Ты бегаешь за кем-то для того, чтобы поймать. Но, когда добыча поймана, суетиться уже незачем. Ты спокойно сидишь рядом. Тебе больше не нужно кричать и махать носовым платком, чтобы привлечь к себе внимание».

Их общая подруга смотрела на проблему иначе: «Ты должен удерживать обретенное, или оно может ускользнуть от тебя. Определенными поступками и поведением тебе удалось завоевать расположение милой девушки; и почему ты думаешь, что ее отношение к тебе не изменится, если ты покажешь себя совсем в ином свете?»

«Ты говоришь мне, что я, став ее мужем, должен вести себя точно так же, как вел, будучи ее ухажером?»

«Именно, — ответила подруга. — Почему нет?»

«Мне кажется, это неправильно», — пробурчал он.

«А ты попробуй и посмотри, что из этого выйдет», — предложила подруга.

«Хорошо, я попробую», — согласился он, пошел домой и принялся выполнять обещанное.

— Он опоздал? — спросила старая дева. — Или отношения вновь наладились?

— В следующем месяце, — ответил я, — они не разлучались двадцать четыре часа в сутки. А потом уже жена предложила, как поэт в комической опере Гилберта «Терпение», что неплохо бы хотя бы иногда проводить вторую половину дня по отдельности.

Муж крутился вокруг нее по утрам, когда она одевалась. В тот самый момент, когда она укладывала волосы, страстно целовал, и прическа разваливалась. За едой держал ее за руку под столом и настаивал на том, чтобы самому кормить ее. До свадьбы он раз или два проделывал такое на пикнике, а после свадьбы она с упреком напомнила ему об этом, потому что теперь за завтраком он всегда сидел на другом конце стола, читая газету или письма. Весь день он не отходил от нее. Она не могла почитать книгу; вместо этого он читал ей вслух, обычно поэмы Браунинга или переведенные на английский стихи Гёте. Чтение вслух не входило в число его достоинств, но в те недели и месяцы, когда он за ней ухаживал, она благосклонно воспринимала такие его попытки, о чем напомнил ей уже он. И, полагал он, раз уж они начали эту игру, она должна принимать в ней активное участие. Если он должен дурачиться, то и ей, само собой, положено вести себя глупо. Как он объяснил, отныне и навеки они должны превратиться во влюбленных, и у нее не нашлось никаких логических аргументов, чтобы умерить его пыл. Если она писала письмо, он вырывал его из ее дивных ручек и начинал целовать — разумеется, при этом размазывал чернила. Если он не сидел у ее ног, подавая иголки и булавки, то устраивался на подлокотнике кресла и иногда сваливался на нее. Если она шла в магазин, он сопровождал ее и в ателье напоминал слона, попавшего в посудную лавку. В обществе он не замечал никого, кроме нее, и обижался, если она разговаривала с кем-то еще. Впрочем, в этот месяц в свет они выходили редко, потому что большинство приглашений он отклонял от лица их обоих, напоминая ей, что не так уж и давно она ставила вечер, проведенный с ним наедине, несравненно выше всех иных развлечений. Он называл ее нелепыми прозвищами, разговаривал с ней на детском языке; по десять раз на дню ей приходилась заново причесываться. В конце месяца, как я и упомянул ранее, она предложила небольшой перерыв в проявлении любви.

— Окажись я на ее месте, — прокомментировала выпускница Гертона, — то предложила бы разъехаться на какое-то время. И ненавидела бы его до конца жизни.

— Только за то, что он старался пойти вам навстречу? — удивился я.

— За то, что он показал мне, какой же я дурой была, требуя от него проявлений любви, — ответила выпускница Гертона.

— Люди зачастую превращаются в посмешище, если заставлять их следовать данному слову, — указал философ.

— Особенно женщины, — пробормотал малоизвестный поэт.

— Даже любопытно, а так ли много различий между мужчинами и женщинами? — подхватил тему философ. — Может, в большинстве своем отличия эти — продукт цивилизации, а не проявление природы, результат профессиональной подготовки, а не инстинкты?

— Отрицая борьбу мужского и женского, вы убьете половину поэзии! — вскричал малоизвестный поэт.

— Поэзия служит человеку, а не человек — поэзии, — возразил философ. — Я склонен думать, что борьба, о которой вы говорите, нечто надуманное и поэты сыграли в этом немалую роль. Точно так же газеты являются пропагандистами войны. Она дает им возможность о чем-то писать и напрямую связана с увеличением тиража. Чтобы проверить истинные намерения природы, куда эффективнее изучать братьев наших меньших. А там мы не видим фундаментальных вариаций; разница очень даже незначительная.

— Я совершенно с вами согласна, — кивнула выпускница Гертона. — Мужчина, научившийся хитрить, быстро понял, как, используя грубую силу, превратить женщину в рабыню. А во всем остальном женщина, несомненно, выше его.

— С точки зрения женщины, равенство полов неизбежно означает верховенство женщины, — констатировал я.

— Это очень любопытно, — добавил философ. — Как вы только что отметили, женщина не способна рассуждать логически.

— А мужчины способны? — пожелала знать выпускница Гертона.

— Если брать их в целом — да, — ответил малоизвестный поэт.

II

— От чего страдает женщина, так это от избытка комплиментов, — заметил философ. — Они кружат ей голову.

— То есть вы допускаете, что голова у женщины есть? — полюбопытствовала выпускница Гертона.

— Согласно моей версии, — ответил философ, — природа наделила женщину головой. А вот воздыхатели всегда представляли женщину безмозглой.

— Почему у умной девушки обязательно прямые волосы? — спросила светская дама.

— Потому что она их не завивает, — ответила выпускница Гертона, на мой взгляд, резковато.

— Я как-то об этом не подумала, — прошептала светская дама.

— Надо бы отметить в свете нашей дискуссии, — я решился внести свою лепту, — что мы практически ничего не слышим о женах высокоинтеллектуальных мужчин. А если слышим, как в случае Карлейлей,[2] то лучше бы и не слышать вовсе.

— Когда я был моложе, — вмешался малоизвестный поэт, — я много думал о семейной жизни. Моя жена, говорил я себе, будет женщиной умной. И однако, что удивительно, ни одна из девушек, в которых я влюблялся, не отличалась высоким интеллектом — присутствующие, понятно, не в счет.

— И как так вышло, что в самом наисерьезнейшем поступке нашей жизни — создании семьи, важные аргументы никогда не рассматриваются всерьез? — вздохнул философ. — Ямочка на подбородке позволяет девушке заполучить лучшего из мужей, тогда как добродетели и ума зачастую не хватает, чтобы найти самого плохонького.

— Я думаю, тому есть простое объяснение, — ответил малоизвестный поэт. — Супружество считается естественной частью нашей жизни, а потому в выборе второй половины мы руководствуемся инстинктами. Супружество — попытка прикрыть цветами риторики тот факт, что речь идет о животной стороне нашей личности. Мужчину тянут к семейной жизни первобытные желания, женщину — врожденное стремление стать матерью.

Тонкие белые руки старой девы тревожно задвигались на коленях.

— Почему мы стремимся найти объяснение всему самому прекрасному в этой жизни? — заговорила она с не свойственным ей пылом. — Застенчивый юноша, такой скромный, такой трепетный, благоговеющий, будто в храме какого-то таинственного святого; юная дева, зачарованно блуждающая среди грез! Они думают только друг о друге и ни о чем больше.

— Прослеживая путь горной речушки к ее источнику, важно не нарушить музыку, которой она радует нас, протекая по долине, — указал философ. — Тайный закон нашего существования питает каждый листок нашей жизни, точно так же, как сок растекается по всему дереву. Полупрозрачный лепесток, созревающий фрукт — всего лишь изменяющаяся наружная форма.

— Терпеть не могу докапываться до сути! — воскликнула светская дама. — Бедный дорогой папан это так любил. Объяснял нам воспроизводство устриц, когда мы наслаждались ими. После этого бедная маман не могла заставить себя к ним прикоснуться. За десертом начинал спорить с дядей Полом, какая кровь более предпочтительна для виноградных вин, свиньи или бычка. За год до того как Эмили вышла замуж, я это хорошо помню, умер ее любимый пони. Ни о ком она так не скорбела ни до, ни после. Она спросила папан, не позволит ли он похоронить бедняжку в саду. Ей хотелось изредка приходить на его могилу и поплакать на ней. Папан принял ее желание близко к сердцу, погладил ее по головке. «Конечно, дорогая моя, мы похороним его за новой клубничной грядкой». В этот самый момент к нам подошел старик Пардоу, наш главный садовник, снял шляпу и высказал свое предложение: «Я как раз собирался спросить мисс Эмили, не позволит ли она похоронить бедняжку под персиковым деревом. В последнее время они почему-то не очень хорошо плодоносят».

Он хотел как лучше, даже добавил, что поставит там могильный камень, но к тому времени бедную Эмили уже не волновало, где именно похоронят умершее животное, и мы ушли, оставив отца и садовника выбирать место для могилы. Я сейчас не скажу, чем закончилась эта история, однако следующие два года мы обе не ели ни клубники, ни нектаринов.

— Всему свое время, — согласился философ. — С влюбленным, прославляющим в стихах дивные алые щечки своей возлюбленной, мы не обсуждаем цвет крови и ее циркуляцию. Однако тема интересная.

— Мы, мужчины и женщины, — продолжил малоизвестный поэт, — любимцы природы, ее надежда, те, для кого она пошла на жертву, отказавшись от многих своих убеждений, говоря себе, что она старомодная. Природа позволила нам уйти от нее в странную школу, где смеются над всеми ее представлениями. Там мы обучились новым, необычным идеям, которые ставят это добрую даму в тупик. И однако, вернувшись домой, любопытно заметить, сколь мало в некоторых особенно важных аспектах жизни мы отличаемся от других ее детей, которые никогда не уходили от нее. Наш словарный запас стал более объемным и продуманным, но при столкновении лицом к лицу с реалиями существования он становится ненужным. Цепляясь за жизнь, стоя рядом с мертвым, мы по-прежнему срываемся на крик. Наши желания стали более сложными; банкет из десяти блюд, со всеми составляющими, заменил пригоршню ягод и орехов, собранных без особого труда; забитый бычок и масса хлопот вместо обеда из трав и ленивого времяпрепровождения. Так ли высоко поднялись мы над нашим меньшим братом, который, проглотив сочного червячка, устраивается на ближайшем сучке и, не страдая несварением желудка, начинает возносить хвалу Господу? Квадратная кирпичная коробка, по которой мы передвигаемся, наступая при каждом шаге на дерево, завешанная тряпками и полосами цветной бумаги, заставленная всякой ерундой из расплавленного кремния и обожженной глины, заменила не требующую никаких затрат, привычную пещеру. Мы одеваемся в шкуры животных, вместо того чтобы позволить нашей коже приспосабливаться к естественным условиям. Мы обвешиваемся вещичками из камня и металла, но под всем этим остаемся все теми же маленькими двуногими животными, сражающимися с остальными за жизнь и пропитание. Весной под каждой зеленой изгородью мы можем увидеть в развитии те самые романтические отношения, которые так нам знакомы: первое закипание крови, пристальный взгляд, чудесное открытие второй половины, ухаживание, отказ, надежду, кокетство, отчаяние, удовлетворение, соперничество, ненависть, ревность, любовь, горечь, победу и смерть. Наши комедии, наши трагедии разыгрываются на каждой травинке. Это тоже мы, только в шерсти и перьях.

— Знаю, — кивнула светская дама. — Я так часто это слышала. Все это ерунда, я могу вам это доказать.

— Ну разумеется, — ответил философ. — Ведь доказывалось же, что и Нагорная проповедь — ерунда. Причем даже епископом. Ерундой называют и обратную сторону рисунка на ткани, и болтающиеся спутанные концы ниток, которыми вышивает Мудрость.

— В колледже со мной училась некая мисс Эскью, — вмешалась выпускница Гертона. — Она соглашалась со всеми. С Марксом становилась социалисткой, с Карлейлем — сторонницей прогрессивного деспотизма, со Спинозой — материалисткой, с Ньюманом — фанатичкой. Однажды я долго беседовала с ней перед тем, как она покинула колледж, пытаясь ее понять. Интересная была девушка. «Думаю, я могла бы выбрать между ними, — поделилась она со мной, — если бы они могли отвечать друг другу. Но они не могли. Не слушали другого. Повторяли только свое!»

— Ответа нет! — воскликнул философ. — Сердцевина каждого искреннего мнения — истина. Жизнь содержит только вопросы — ответы будут опубликованы в будущем издании.

— Эта молодая женщина относилась к тем, кто хотел знать все, — улыбнулась выпускница Гертона. — Мы смеялись над ней.

— В это я легко могу поверить, — кивнул философ.

— Все это как поход за покупками, — вставила старая дева.

— Поход за покупками? — Глаза выпускницы Гертона широко раскрылись.

Старая дева покраснела:

— Я просто подумала… Звучит, наверное, глупо, но мне в голову почему-то пришла эта идея.

— Вы подумали о трудности выбора? — предположил я.

— Да, — ответила старая дева. — В магазинах так много разного и интересного, что иной раз с правильным выбором возникают проблемы. Во всяком случае, я знаю это по собственному опыту. Случается, так злюсь на себя. Кажусь себе слабоумной, но ничего не могу с собой поделать. Платье, которое сейчас на мне…

— Великолепное платье, — прервала ее светская дама. — Я им просто восхищаюсь. Хотя, должна признаться, думаю, на вас лучше смотрелся бы более темный тон.

— И вы совершенно правы, — ответила старая дева. — Лично я просто его ненавижу. Но вы знаете, как это происходит? Приходишь в магазин, проводишь там все утро, чувствуешь себя такой уставшей и не можешь… — Старая дева резко замолчала. — Простите меня, боюсь, я помешала вам договорить.

— Меня так порадовало сказанное вами, — улыбнулся ей философ. — Знаете, мне представляется, это похоже…

— На что? — спросила выпускница Гертона.

— На то, как многие из нас выбирают свое мнение, — ответил философ. — Просто мы не любим уходить из магазина с пустыми руками. — Тут он повернулся к светской даме: — Но вы собирались объяснить… доказать свою точку зрения.

— По поводу того, что я говорил ерунду, — напомнил ей малоизвестный поэт. — Если, конечно, это вас не утомит.

— Отнюдь, — ответила светская дама, — все очень просто. Дары цивилизации не могут быть никчемным мусором, каким их пытаются представить адвокаты первобытной дикости. Я помню, как дядя Пол привез к нам в дом молодую обезьянку, которую поймал в Африке. Из палок и досок мы соорудили для нее подобие дерева и поставили в оружейной комнате. Получилась отличная имитация того места, на котором ее предки прожили тысячи лет, и первые две ночи обезьянка действительно спала на этом псевдодереве. А на третью ночь эта маленькая дикарка вышвырнула бедного кота из его корзины и улеглась спать на подстилку из гагачьего пуха. К концу третьего месяца, если мы предлагали ей арахис, она выхватывала его из наших рук и швыряла нам в лицо, потому что отдавала предпочтение имбирным пряникам и некрепкому, но очень сладкому чаю, а когда мы хотели увести ее с кухни, чтобы она могла насладиться прогулкой по саду, нам приходилось тащить ее силой, и при этом она страшно ругалась. И я ее очень хорошо понимаю. Я тоже предпочитаю стул, на котором сижу, пусть вы и назовете его деревяшкой, самой удобной глыбе песчаника, какую только можно отыскать в пещере. И я достаточно выродилась, чтобы считать, что в этом платье я смотрюсь очень неплохо — гораздо лучше моих братьев и сестер, которые жили в пещерах. Они бы и не поняли, как его нужно носить.

— Вы бы выглядели очаровательно, — пробормотал я совершенно искренне, — даже…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — прервала меня светская дама. — Пожалуйста, не надо. Это шокирует, а кроме того, я с вами не соглашусь. Толстая, грубая кожа, спутанные волосы и никакой возможности переодеться — это не для меня.

— Я утверждаю следующее, — гнул свое малоизвестный поэт. — То, что мы называем цивилизацией, дало нам слишком мало, если не считать потворства нашим животным инстинктам. Ваши аргументы только подтверждают мою теорию. Ваши заявления в поддержку цивилизации сводятся к тому, что ей по силам разжечь аппетиты обезьяны. И вам не стоило уходить так далеко. Современный благородный дикарь отказывается от родниковой воды, чтобы прильнуть к бутылке миссионерского джина. Он даже отбросит головной убор из перьев, по крайней мере такой живописный, ради шляпы-цилиндра. А потом придет черед клетчатых брюк и дешевого шампанского. И где тут прогресс? Цивилизация снабжает нас все большей роскошью для тела. В этом я с вами полностью согласен. Но принесла ли она нам реальное улучшение?

— Она дала нам живопись, — указала выпускница Гертона.

— Когда вы говорите «нам», — ответил малоизвестный поэт, — то, как я понимаю, подразумеваете одного человека на полмиллиона, для которого живопись нечто большее, чем слово. Оставляя за скобками бесчисленные орды, которые никогда не слышали этого слова, и сосредоточив внимание на тех нескольких тысячах, разбросанных по Европе и Америке, которые болтают о ней. На скольких людей, по-вашему, искусство действительно оказывает влияние, входит в их жизнь, облагораживает, расширяет кругозор? Понаблюдайте за лицами тех, кто жиденьким потоком струится по милям наших художественных галерей и музеев. Или, разинув рот, с путеводителем в руке, таращится на развалины замка или кафедральный собор; стремится с одержимостью мученика ощутить восторг при взгляде на картины старых мастеров (над которыми, предоставленные самим себе, они бы только посмеялись) или на статуи-обрубки (их, если бы не путеводитель, они бы ошибочно приняли за поврежденные поделки из пригородной чайной). Только один из десяти действительно наслаждается тем, что видит, и он, несомненно, должен быть лучшим из этого десятка. Нерон был истинным ценителем искусства, а в более близкие нам времена Август Сильный из Саксонии, «человек греха», как называл его Карлейль, оставил после себя неопровержимые доказательства того, что он превосходно разбирался и в живописи, и в искусстве вообще. Можно назвать и другие имена, еще более близкие к нам по времени. Вы действительно считаете, что искусство облагораживает и развивает?

— Вы говорите все это ради того, чтобы говорить, — упрекнула его выпускница Гертона.

— Некоторые могут говорить и ради того, чтобы думать, — напомнил ей малоизвестный поэт. — И это тоже надо учитывать. Но, допуская, что искусство служило человечеству в целом, что оно ответственно, как заявлялось, за одну десятую основополагающих ценностей, — и я считаю, что это излишне щедрая оценка, — его влияние на мир в целом остается крайне несущественным.

— Влияние это расширяется, — указала выпускница Гертона. — От отдельных распространяется на многих.

— Но процесс, как мне представляется, очень уж медленный, — ответил малоизвестный поэт. — А результата, каким бы он ни был, мы могли достичь гораздо быстрее, обходясь без посредника.

— Какого посредника? — пожелала знать выпускница Гертона.

— Художника, который превращает живопись в бизнес, торговца, продающего эмоции. Картины Коро и Тернера, в конце концов, жалкая халтура в сравнении с весенней прогулкой по Шварцвальду или с видом на Хэмпстед-Хит в ноябрьский день. Если бы люди меньше занимались приобретением «благ цивилизации», не тратили бы столетий на создание городских трущоб и ферм с крышами из ржавого железа, то могли бы найти время, чтобы научиться любить красоту природы. Но мы так стремились стать «цивилизованными», что забыли, как жить. Мы похожи на старую даму, с которой я однажды ехал в карете через Симплон.

— Между прочим, — вставил я, — в ближайшем будущем уже никому не придется так мучиться. Я слышал, что практически закончено строительство новой железной дороги. По ней поездка из Домо в Бриг займет чуть больше двух часов. Мне говорили, что там удивительные тоннели.

— Будет очаровательно, — вздохнул малоизвестный поэт. — Я с нетерпением жду будущего, в котором, спасибо цивилизации, с путешествиями будет покончено раз и навсегда. Нас будут зашивать в мешок и выстреливать из одного места в другое. Но я говорю о том времени, когда приходилось пользоваться дорогой, вьющейся по самой замечательной части Швейцарии. Я в полной мере наслаждался поездкой, однако моя спутница не могла оценить ее по достоинству. И не потому, что с безразличием относилась к изумительному ландшафту. Как следовало из ее слов, природу она любила безмерно. Но багаж постоянно требовал внимания. Он состоял из семнадцати предметов, и всякий раз, когда древний экипаж подпрыгивал или покачивался, а такое происходило каждые тридцать секунд, она боялась, что часть ее багажа упадет и останется на дороге. Полдня уходило у нее на то, чтобы считать и перекладывать многочисленные баулы и коробки. Интересовало ее только облако пыли, поднимаемое каретой. И одна коробка со шляпкой действительно сумела незаметно раствориться в этой пыли, после чего старая дама сидела, обхватив руками чуть ли не все шестнадцать предметов оставшегося багажа, и вздыхала.

— Я знала одну итальянскую графиню, — заговорила светская дама, — которая ходила в школу с моей маман. Она бы и полмили не прошла пешком, чтобы полюбоваться пейзажем. «С какой стати? — говорила она. — А для чего существуют художники? Если там есть что-то хорошее, они изобразят, и я посмотрю». Графиня говорила, что предпочитает картину реальности, потому что первая — произведение искусства. Если же брать реальный пейзаж, жаловалась она, то можно не сомневаться, что на заднем плане окажется труба или на переднем — ресторан, которые испортят общее впечатление. Художник их опустит. А если необходимо, добавит корову или прелестную девочку, чтобы усилить эффект. Настоящая же корова, если уж попадется на глаза, будет стоять не тем боком, а девочка, пусть и живая, окажется толстухой или простушкой, а может, и вообще будет в совершенно неподходящей шляпке. Художник же точно знает, какой должна быть девочка, и изобразит ее именно так, чтобы она соответствовала месту и времени. Графиня говорила, что сталкивается с этим всю жизнь: афиша всегда лучше спектакля.

— Все к этому и идет, — кивнул малоизвестный поэт. — Природа, как однажды сказал хорошо известный художник, недостаточно быстро «ползет», чтобы успевать за нашими идеалами. В просвещенной Германии улучшают водопады и красят скалы. В Париже в ходу косметика для детей.

— В этом нельзя винить цивилизацию, — упрекнула его выпускница Гертона. — Древние бритты души не чаяли в синем красителе из вайды.

— Это первые робкие шаги человека вверх по тропе искусства, — согласился малоизвестный поэт. — Высшей точки он достиг, когда создал румяна и краску для волос.

— Да перестаньте! — рассмеялась старая дева. — Вы очень узко мыслите. Цивилизация дала нам музыку. Вы же не можете не признать, что от музыки нам только польза!

— Милая моя, — ответил малоизвестный поэт, — вы говорите о достижении, к которому цивилизация имеет очень малое, а то и вовсе никакого отношения. Это единственный вид искусства, дарованный человеку природой наряду с птицами и насекомыми, интеллектуальное наслаждение, которое мы разделяем со всем животным миром, за исключением разве что семейства псовых. Но даже собачий вой — хотя уверенности в этом и нет — может рассматриваться как искренняя, пусть и неудовлетворительная, попытка создания собственной музыки. У меня был фокстерьер, который всегда подвывал в такт музыке. Иувал помешал нам, а не помог. Именно он заглушил музыку проклятием профессионализма. И теперь, как дрожащие от холода приказчики, заплатившие за спортивную игру, в которой они не могут участвовать, мы молчаливо сидим в наших ложах и слушаем оплаченного нами же исполнителя. Но для музыканта музыка может быть универсальной. Человеческий голос по-прежнему прекраснейший инструмент, и им мы владеем все, за малым исключением. Хотя и позволили ему заржаветь, чтобы лучше слышать трубы и литавры. Выражение «музыкальный мир» ранее понималось буквально. Цивилизация свела его к кружку лиц, объединенных общими интересами.

— Между прочим, — повернулась к нему светская дама, — раз уж речь зашла о музыке, вы слышали последнюю симфонию Грига? Мне прислали ее с недавней почтой. Я ее уже разучила.

— Так позвольте нам ее послушать, — обратилась к ней старая дева. — Я обожаю Грига.

Светская дама поднялась и открыла пианино.

— Лично я всегда придерживался мнения… — начал я.

— Пожалуйста, не отвлекайте, — прервал меня малоизвестный поэт.

III

— Мне она никогда не нравилась. — Старая дева поджала губы. — Я всегда знала, что она бессердечная.

— По мне, она всегда показывала себя честной женщиной, — возразил малоизвестный поэт.

— Право же, — светская дама рассмеялась, — мне придется называть вас доктор Джонсон Воскресший.[3] Я уверена, будь это темой дискуссии, вы восхищались бы прической фурий. Сказали бы, что волосы у них вьются от природы.

— В его жилах течет ирландская кровь, — указал я. — Он всегда должен высказывать свое особое мнение.

— Мы должны его благодарить, — вступился за него философ. — Что может быть неинтереснее разговора, в котором все друг с другом соглашаются? Расхождение во взглядах стимулирует мысль.

— Может, в этом причина того, что современное общество стало невероятно скучным? — предположил я. — Запрещая различия во мнениях, мы засушили наше общение. Религия, секс, политика — все, о чем человек действительно думает, скрупулезно выставляется за дверь. Разговор превращается в хор, или, как остроумно охарактеризовал происходящее один писатель, в преследование очевидного без выводов. Если исключить бормотание: «Я совершенно с вами согласен… Как вы и сказали… Именно так я и думаю», — мы сидим и загадываем друг другу шарады. «Что сделал слон, когда пришел Наполеон?»

— Мода побеждает там, где сила столетиями терпела неудачи, — добавил философ. — Эту тенденцию можно заметить даже в общественных делах. Принадлежать к оппозиции ныне дурной тон. Основная цель церкви — подстроиться под общественное мнение. Голос, который не идет на компромисс с совестью, с каждым днем становится все слабее.

— Я уверена, именно поэтому Эмили никак не может поладить с беднягой Джорджем. — Светская дама покачала головой. — Он соглашается с ней во всем. Она говорит, что чувствует себя при этом дурой.

— Человек — воинственное животное, — объяснил философ. — Вот что буквально на днях рассказал мне офицер, который участвовал в Бурской войне. Их часть отправилась на территорию, где вроде бы обнаружили партизанский отряд. Солдаты вышли из лагеря в превосходном настроении и после трех дней поисков в труднопроходимой местности нашли, как они полагали, врага. Но на самом деле нашли они не врага, а своих — добровольческий отряд, заблудившийся на незнакомой территории. И, по словам моего друга, его часть приветствовала этот добровольческий отряд земляков без всякой теплоты.

— Лично я возненавидела бы мужчину, который соглашался бы со мной, — призналась выпускница Гертона.

— Дорогая моя, — ответила ей светская дама, — я так не думаю.

— Почему? — удивилась выпускница Гертона.

— Потому что я более высокого о вас мнения.

— Меня радует наше с вами общение, — пробормотал малоизвестный поэт. — Я всегда полагал себя адвокатом дьявола, самым важным участником суда истины.

— Помнится, однажды я присутствовал на обеде, когда за одним столом сидели знаменитый судья и не менее знаменитый королевский адвокат, клиента которого судья в тот самый день приговорил к повешению. «Я всегда испытываю чувство глубокого удовлетворения, вынося приговор вашему подзащитному. В том, что он виновен, нет абсолютно никаких сомнений», — добродушно отметил судья в разговоре с королевским адвокатом. Тот ответил, что всегда будет с гордостью вспоминать слова судьи.

— А кто сказал: «Прежде чем обличать ложь, ее нужно очистить от правды»? — спросил философ.

— Похоже на Эмерсона, — предположил я.

— Очень возможно, — кивнул философ. — Но очень возможно, что и нет. Многое зависит от репутации. Больше всего стихов приписывается Шекспиру.

— Где-то неделей раньше я вошел в одну гостиную, — поделился я примером на ту же тему. — «Мы как раз говорили о вас! — воскликнула моя хозяйка. — Это же ваша статья?» — Она указала на статью в некоем журнале, который раскрытым лежал на столе. «Нет, — ответил я, — но один или два человека уже задавали мне этот вопрос. Мне представляется, что это довольно абсурдная статья», — добавил я. «Не могу сказать, что я высокого о ней мнения», — согласилась хозяйка гостиной.

— Ничего не могу с собой поделать, — пожала плечами старая дева. — Всегда буду испытывать неприязнь к девушке, которая сознательно продает себя за деньги.

— А за что еще ей себя продавать? — спросил малоизвестный поэт.

— Она вообще не должна себя продавать, — ответила старая дева. — Она должна отдаваться — за любовь.

— Не получается ли у нас так, что различие во мнениях целиком определяется толкованием слов? — задал еще один вопрос малоизвестный поэт. — Мы все, полагаю, слышали историю про еврея-портного, которого рабби обвинил в том, что тот занимается бизнесом в Шаббат. «Занимаюсь бизнесом! — с негодованием воскликнул обвиняемый. — Вы говорите мне, что продать один костюм за восемнадцать шиллингов — это бизнес? Да это же благотворительность!» Эта «любовь», за которую девушка должна отдать себя, — давайте будем более точными — она не включает в себя, как само собой разумеющееся, нечто более материальное? Будет ли обожаемая несколько удивлена, обнаружив, отдавшись за «любовь», что ее возлюбленный не собирался давать ей ничего, кроме любви? Не сорвутся ли с ее губ естественные вопросы: «Но где дом, не говоря уже об обстановке? И на что мы собираемся жить?»

— Вы играете словами, — заявила старая дева. — Большее включает меньшее. Любя ее, он, конечно же, желает…

— Предоставить в ее распоряжение все свое имущество, — закончил за нее малоизвестный поэт. — Другими словами, он платит за нее цену. То есть с учетом любви они в расчете. Заключая семейный союз, мужчина отдает себя женщине точно так же, как женщина отдает себя мужчине. Мужчина — мне это известно — требует для себя большей свободы, но требование это всегда яростно отвергается женщиной. Она одержала победу. Юридически и морально мужа и жену связывают одни и те же законы. В такой ситуации не приходится говорить, что она отдает себя. Она меняет себя на материальные блага. Если на то пошло, именно она объявляет свою цену.

— Лучше сказать, свой прожиточный минимум, — поправил его философ. — Ленивое безделье обряжается в юбки, праздная глупость вышагивает в брюках. Но в любом сословии на женщину ложатся какие-то обязанности. Если говорить о бедняках, то женщина работает больше мужчины. В сельских районах на эту тему написано много баллад. Я часто слышал, как их пели на деревенских танцах или на ярмарках по завершении жатвы. Смысл, впрочем, один:

До заката трудится мужчина,

Несть конца у женщины работы.

— Мой дворецкий, — заговорила светская дама, — подошел ко мне несколько месяцев назад, чтобы сказать, что кухарка подала заявление об уходе. «Очень жаль, — ответила я. — Она нашла место получше?» «Насчет этого я не уверен, — ответил Маркем. — Она собирается стать служанкой на все руки». «Служанкой на все руки!» — воскликнула я. «У старого Хадсона, который живет около угольного порта, — пояснил Маркем. — Его жена умерла в прошлом году, если вы помните. У него, бедняги, семеро детей, и за ними некому присматривать». «Как я понимаю, ты хочешь сказать, что она выходит замуж?» «Что ж, так она говорит, — рассмеялся Маркем. — А я ей говорю, что она отказывается от хорошего дома и пятидесяти фунтов в год, чтобы стать служанкой на все руки, и при этом бесплатно. Но они этого не понимают».

— Я ее помню, — кивнул малоизвестный поэт. — Довольно унылая женщина. Позвольте мне упомянуть про другую. У вас работает удивительно милая горничная… Эдит, если я не ошибаюсь.

— Я тоже обратил на нее внимание, — признался философ. — Мне показалось, что у нее исключительные манеры.

— Я бы не потерпела рядом с собой женщину с рыжими волосами, — покачала головой выпускница Гертона.

— Я бы не назвал их рыжими, — возразил философ. — Они скорее золотистые, причем цвет очень насыщенный, если к ним приглядеться.

— Она милая девушка, — согласилась светская дама. — Но, боюсь, мне придется от нее избавиться. Другие служанки с ней не ладят.

— Вы не знаете, обручена она или нет? — спросил малоизвестный поэт.

— В настоящий момент, — ответила светская дама, — за ней ухаживает, насколько мне известно, старший сын хозяина «Синего льва». Но она не выказывала желания в переменах, если вас это действительно интересует…

— Я думаю не о себе, — ответил малоизвестный поэт. — Но, допустим, некий молодой человек приятной наружности, не уступающий в этом сыну хозяина «Синего льва», а может, даже и уступающий, но с годовым доходом две или три тысячи фунтов, появится на ее горизонте — как думаете, много ли шансов останется у «Синего льва»?

В высших классах, — продолжил малоизвестный поэт, — нет никакой возможности наблюдать женский инстинкт. Выбор девушки ограничен кавалерами, которые могут заплатить требуемую цену, и обычно выбирает не она, а те, кто стоит на страже ее интересов. Но возникнут ли сомнения у дочери рабочего класса, если при прочих равных условиях ей предложат выбрать между Мейфэром и Севен-Дайалс?

— Позвольте и мне задать вам вопрос, — проворковала выпускница Гертона. — Станет ли каменщик колебаться, выбирая между герцогиней и судомойкой?

— Но герцогини не влюбляются в каменщиков, — указал малоизвестный поэт. — Такова правда жизни. Биржевые брокеры заводят флирт с официантками из бара — такие случаи известны; и часто женятся на них. А дама, отправившаяся за покупками, когда-нибудь влюблялась в официанта кафе-кондитерской? Вряд ли. Лорды женятся на балеринах, но леди редко кладут свои сердца и состояние к ногам комического артиста, изображающего лорда. Мужская красота и достоинство не сосредоточены исключительно в палате лордов. Как вы оцениваете тот факт, что для мужчины обычное дело подыскивать себе пару среди тех, кто по статусу ниже его, тогда как женщина практически всегда предпочитает тех, кто стоит на более высоких ступеньках социальной лестницы, и уж точно терпеть не может нижестоящих? Почему король Кофетуа и нищенка представляются нам прекрасной легендой, тогда как королева Кофетуа и бродяга — абсурдом?

— Все очень просто, — разъяснила выпускница Гертона. — Женщина настолько выше мужчины, что достигнуть относительного равенства он может, лишь обвешав себя всевозможными жизненными достижениями.

— Тогда, — ответил малоизвестный поэт, — вы, несомненно, согласитесь с тем, что женщина права, требуя для себя этот «довесок». Женщина, если угодно, отдает свою любовь. Это драгоценное произведение искусства, золоченая ваза, в которую насыпан фунт чаю. Но за чай приходится платить.

— Все это звучит очень умно, — прокомментировала старая дева. — И все-таки я не пойму, что хорошего в высмеивании того, что сердце полагает священным?

— Да я же ничего и не высмеиваю! — воскликнул малоизвестный поэт. — Любовь — это дивная статуя, которую Бог изваял собственными руками и поместил в Сад Жизни. Мужчина, не знавший греха, поклонялся ей, пока не познал зло. Тут он увидел, что статуя обнажена, и устыдился этого. С тех самых пор он занят тем, что укрывает ее в соответствии с модой того или иного века. Мы обуваем ее в изящные дамские ботинки, сожалея о размере ноги. Мы нанимаем лучших портных, чтобы они придумали одежду, максимально скрывающую ее фигуру. Каждый сезон мы примериваем новую шляпку на ее неизменную голову. Мы навешиваем на нее одежды, сплетенные из слов. Один лишь намек на ее роскошную грудь, которую мы не можем скрыть, в немалой степени нас шокирует; только по ней мы можем судить, что под этими безвкусными одеждами остается неизменной та самая статуя, которую Бог изваял собственными руками.

— Мне нравится, когда вы так говорите, — кивнула старая дева. — Но я не уверена, что ваши слова искренни. Я хотела лишь сказать, что деньги не должны стоять у женщины на первом плане. Женитьба за деньги — это не женитьба; нечего об этом и говорить. Но здравомыслие, естественно, необходимо.

— Хотите сказать, что женщина также должна принимать во внимание свой обед, одежду и предметы роскоши? — спросил малоизвестный поэт.

— И не только для себя, — уточнила старая дева.

— А для кого еще? — удивился малоизвестный поэт.

Белые руки старой девы дернулись на коленях, показывая внутреннее волнение. Лицо, конечно же, осталось спокойным.

— Надо принимать во внимание и детей, — ответил я. — Женщина подсознательно это чувствует. Материнский инстинкт.

Старая дева с благодарностью мне улыбнулась.

— К этому я и веду, — кивнул малоизвестный поэт. — Женщина назначена природой доверенным лицом своих детей. Это ее долг — думать о них, планировать их жизнь. Если, выходя замуж, она не учитывает будущее, тогда она не оправдывает доверия.

— Прежде чем вы продолжите, — прервал его философ, — я хочу указать на один важный момент. Хорошо ли баловать детей? Или бедность — наилучшая школа?

— Именно это я всегда говорю Джорджу, когда он жалуется на цены, — вставила светская дама. — Если бы мой отец обеднел, я чувствую, что смогла бы стать лучшей женой.

— Пожалуйста, даже не предполагайте такой возможности, — взмолился я. — Это мысль слишком уж дикая.

— Вы никогда не отличались богатым воображением, — ответила светская дама.

— До такой степени — нет, — согласился я.

— «У лучших матерей вырастают худшие дети», — процитировала выпускница Гертона. — Я буду об этом помнить.

— Ваша мать была таким прекрасным человеком, — заметила старая дева. — Даже не знаю, кого можно с ней сравнить.

— В этом высказывании, несомненно, есть доля правды, — согласился малоизвестный поэт, — но лишь потому, что это исключение, и природа неизбежно пускает в ход все свои силы, чтобы воспрепятствовать результату отклониться от ее законов. Будь это правилом, тогда плохая мать становилась бы хорошей, а хорошая — плохой. И…

— Пожалуйста, не продолжайте, — попросила светская дама. — Я и так прошлой ночью долго не могла уснуть.

— Я лишь пытался показать, — объяснил малоизвестный поэт, — что все дороги ведут к закону: хорошая мать — лучшая мать. Ее обязанность — оберегать детство своих малышей, думать о том, как обеспечить их всем необходимым.

— Вы со всей серьезностью просите нас поверить, что женщина, которая выходит замуж из-за денег, хоть в малой степени учитывает чьи-либо интересы, помимо своих? — спросила старая дева.

— Сознательно, возможно, и нет, — признал малоизвестный поэт. — Наши инстинкты, которые так легко управляют нами, изначально эгоистичны. Цветок выделяет нектар для собственных целей, а не для того, чтобы облагодетельствовать пчелу. Женщина, поступая эгоистично, выполняет планы природы. В давние времена она выбирала мужчину за его силу. Вполне возможно, что думала она только о себе: он лучше других сможет утолить ее тогда еще простые желания, уберечь от неприятных происшествий кочевой жизни. Но природа невидимой рукой направляла ее, думая о том, что и детям этой женщины нужен смелый и решительный защитник. Теперь богатство подменило силу. Богатый мужчина — сильный мужчина. Сердцем женщина подсознательно тянется к нему.

— А разве мужчины никогда не женятся ради денег? — осведомилась выпускница Гертона. — Спрашиваю исключительно для расширения кругозора. Возможно, меня неправильно информировали, но я слышала о странах, где приданое ценится чуть ли не выше самой невесты.

— Немецкий офицер в прямом смысле выставлен на продажу, — позволил я себе внести свои пять пенсов. — Молодые лейтенанты самые дорогие, но даже полковник в возрасте обойдется девушке в сто тысяч марок.

— Вы хотели сказать, обойдется ее отцу, — поправил меня малоизвестный поэт. — В Европе муж требует приданое за своей женой и, судя по всему, получает его. Сам он, в свою очередь, должен годами экономить и копить, чтобы обеспечить приданым каждую из дочерей. Понятно, о чем тут речь. Вы хотите сказать, что женщина наравне с мужчиной может служить источником богатства. Это так, но богатство женщины — неизменно результат замужества, то ли ее самой, то ли кого из практичных прародительниц. Когда же мы говорим о наследнице, принцип купли-продажи, если вы простите мне использование таких вульгарных терминов, проводится в жизнь еще более скрупулезно. Не так уж часто наследницу просто отдают; иногда ее даже крадут, к негодованию лорд-канцлеров и прочих хранителей такой собственности; вора должным образом наказывают, вплоть до тюремного заключения, если возникает такая необходимость. Если наследницу выдают замуж с соблюдением всех формальностей, ее цена четко оговаривается, и не обязательно в деньгах, благо их у нее и так хватает. Деньги позволяют ей выторговывать для своих детей нечто не менее ценное, скажем, титул или положение в обществе. Примерно так же женщина эпохи неолита, сама исключительно сильная и жестокая, могла позволить себе мысль о красоте своего пещерного возлюбленного, о доисторическом очаровании его манер. И таким образом способствовала природе в развитии вида.

— Не могу с вами спорить, — вздохнула старая дева. — Но я знала одну пару: они оба были бедны. Однако для нее это значения не имело, а вот он очень переживал. Возможно, я не права, но мне представляется, что наши инстинкты, как вы и сказали, дарованы нам, чтобы нас направлять. Не знаю, но мне кажется, что будущее не в наших руках. Оно нам не принадлежит. Возможно, мудрее прислушиваться к голосам, которые звучат внутри нас.

— Я тоже помню один случай, — сказала светская дама. Она поднялась, чтобы разлить чай, и повернулась к нам спиной. — Как и молодая женщина, о которой вы упомянули, эта девушка была бедна. И мне редко встречались такие очаровательные существа. Не могу не думать о том, сколько пользы она принесла бы миру, став матерью!

— Моя дорогая, как же вы мне помогаете! — воскликнул малоизвестный поэт.

— Если вас послушать, я только это и делаю, — рассмеялась светская дама. — Я начинаю напоминать быка, который забросил маленького мальчика на яблоню, куда он весь день пытался вскарабкаться.

— Это так мило с вашей стороны, — ответил малоизвестный поэт. — Я считаю, что женщина имеет право рассматривать замужество как цель своего существования, а мужчина в этом случае — всего лишь средство. Женщина, о которой вы говорили, повела себя эгоистично, отвергнув корону материнства, потому что ее предлагалось взять не из избранных ею рук.

— Вы бы предпочли, чтобы мы выходили замуж не по любви? — спросила выпускница Гертона.

— По любви, если возможно, — ответил малоизвестный поэт. — И без любви, если альтернатива — совсем не выходить замуж. Это исполнение закона природы.

— Вы видите в нас товар и движимое имущество! — воскликнула выпускница Гертона.

— Я вижу в вас жриц храма Природы, приобщающих мужчину к обожанию ее таинств. Какой-то американский юморист написал, что женитьба — стремление некоего молодого мужчины оплатить стол и кров некоей молодой женщине. От этого определения уйти невозможно. Давайте его примем. Это прекрасно, если встать на позицию молодого мужчины. Он жертвует собой, чего-то лишает себя, он может отдавать. Это любовь. А как это выглядит с позиции женщины? Если она берет, думая только о себе, тогда с ее стороны это дурно пахнущая сделка. Чтобы понять ее, чтобы отнестись к ней по справедливости, мы должны заглянуть глубже. Ее королевство не сексуальная, а материнская любовь. Она отдает себя не своему избраннику, но через этого избранника — великой богине мириада грудей, которая своими крылами укрывает Жизнь, оберегая ее от протянутой руки Смерти.

— Она, возможно, и очень милая девушка с точки зрения природы, — поджала губы старая дева, — но лично мне она никогда не понравится.

IV

— Который час? — спросила выпускница Гертона.

Я взглянул на часы:

— Двадцать минут пятого.

— Точно? — спросила выпускница Гертона.

— Абсолютно, — ответил я.

— Странно, — пробормотала она. — Этому нет объяснения, но всегда получается именно так.

— Чему нет объяснения? — спросил я. — Что странно?

— Это немецкое суеверие, — объяснила выпускница Гертона. — Я узнала о нем, когда училась. Если в любой компании над столом повисает полная тишина, происходит это всегда в двадцать минут какого-то часа.

— Почему мы так много говорим? — пожелал знать малоизвестный поэт.

— Если на то пошло, — указала светская дама, — я не думаю, что мы — лично мы — много говорим. По большей части мы слушаем вас.

— Тогда почему я много говорю, если вы предпочитаете такой вариант? — продолжил малоизвестный поэт. — Если бы я говорил меньше, кому-то из вас пришлось бы говорить больше.

— Кто-нибудь воспользовался бы предоставленным шансом, — согласился философ.

— Вероятнее всего вы, — повернулся к нему малоизвестный поэт. — Потеряло бы или приобрело от этого наше приятное времяпрепровождение, не мне судить, хотя мнение на этот счет у меня есть. Главное, чтобы поток разговора не прерывался. Ведь так?

— У меня есть один знакомый, его фамилия Лонгруш, — начал я свой рассказ. — Возможно, вы тоже его знаете. Он не совсем зануда. Зануда ожидает, что вы будете его слушать. Этому человеку совершенно без разницы, слушаете вы его или нет. Он не дурак. Дурак иной раз забавен, Лонгруш — никогда. Он знает все, какой бы ни была тема, ему всегда есть что сказать. Он говорит, как шарманка перетирает музыку: монотонно, уверенно, без устали. Начинает, как только вы встаете или садитесь рядом с ним, вещает без перерыва, пока не уезжает в кебе или омнибусе к следующей своей остановке. Как и в случае с его прототипом, валик с шипами-кулачками меняется примерно раз в месяц, чтобы соответствовать текущей моде. В январе он повторяет вам шутки Дэна Лено или знакомит с мнением других людей о картинах старых мастеров в Гилдхолле. В июне пространно делится мыслями на предмет Академии или соглашается с тем, что большинство людей по большей части говорят об опере. Если на мгновение забыть, — для англичан это простительно — зима сейчас или лето, для того, чтобы вспомнить, достаточно дождаться, пока Лонгруш с энтузиазмом заговорит о крикете или футболе. Он всегда в курсе последних событий. Новая постановка Шекспира, самый свежий скандал, человек часа, важнейшее событие ближайших семи дней — Лонгруш готовит свой валик с вечера. Когда я только начинал работать журналистом, мне приходилось каждый вечер писать для провинциальной ежедневной газеты колонку, которая называлась «Что говорят люди?». От редактора я получил четкие инструкции. «Мне не нужно ваше мнение; я не хочу, чтобы вы упражнялись в остроумии; не важно, находите ли вы в этом что-то интересное или нет. Мне нужна полная достоверность, я хочу знать, что говорят люди». Я попытался отнестись к заданию добросовестно. Сохранял все слова-паразиты. Я писал эту колонку, потому что нуждался в тридцати шиллингах. Почему кто-то ее читал, мне непонятно и по сей день, но, насколько мне известно, колонка считалась одним из самых популярных материалов газеты. Лонгруш неизменно вызывает у меня воспоминания о тех долгих часах, которые я провел над той глупой колонкой.

— Кажется, я знаю человека, о котором вы говорите, — кивнул философ. — Просто забыл его фамилию.

— Я подумал, что вы могли с ним встречаться, — ответил я. — На днях моя кузина Эдит устраивала званый обед и, как обычно, оказала мне честь, обратившись за советом. По большому счету, нынче я советов не даю. А в молодости так ими и сыпал. Но с тех пор пришел к выводу, что достаточно нести ответственность и за собственные ошибки и глупости. Однако для Эдит я делаю исключение, зная, что она никогда моему совету не последует.

— Если говорить о редакторах, — заметил философ, — на днях в клубе Бейтс сказал мне, что перестал лично писать в колонку «Ответы читателям» после того, как выяснилось, что достаточно долго дискутировал на столь привлекательную тему, как «Обязанности отца», с собственной женой, известной своими юмористическими произведениями.

— Моя мать рассказывала мне о жене священника, — поделилась своими воспоминаниями светская дама, — которая хранила копии проповедей мужа. Зачитывала ему отрывки из них в постели, вместо того чтобы что-то выговаривать. Объясняла, что так ей проще. Все, что она считала необходимым ему сказать, он уже говорил сам, причем более убедительно.

— Аргумент, который всегда кажется мне слабым, — указал философ. — Если бы проповедовать могло только совершенство, наши кафедры оставались бы пустыми. Разве я могу игнорировать умиротворение, которое растекается по моей душе при внимательном чтении псалмов, или отрицать пользу, которую приносит мне мудрость Притчей, потому что ни Давид, ни Соломон не были достойной оправой драгоценных камней, вложенных в них Господом? Лектор, рассказывающий о вреде алкоголя, никогда не должен цитировать самопорицания бедного Кассио только потому, что мастер Уилл Шекспир — и тому есть доказательства — слишком уж любил выпить? Человек, который бьет в барабан, может быть трусом, но для нас важен барабан, а не барабанщик.

— Из всех моих подруг, — вставила светская дама, — самые большие проблемы с прислугой возникают у Джейн Мередит.

— Прискорбно это слышать, — отозвался философ после короткой паузы. — Но, уж простите меня, я не знаю, кто это.

— Это вы простите меня, — улыбнулась светская дама. — Я думала, все знают Джейн Мередит. Она автор колонки «Идеальный дом» в журнале «Мир женщин».

— Полагаю, это навсегда останется загадкой, — воскликнул малоизвестный поэт. — Что есть настоящее эго… я, автор «Простой жизни», четырнадцатое издание, три шиллинга и шесть пенсов за…

— Не надо, — взмолилась с улыбкой старая дева. — Пожалуйста, не надо.

— Не надо что? — спросил малоизвестный поэт.

— Не издевайтесь над этим, не поднимайте на смех, пусть вы и автор. Некоторые отрывки я знаю наизусть. Повторяю их про себя, когда… не портите впечатление. — Старая дева рассмеялась, но как-то нервно.

— Милая моя, — заверил ее малоизвестный поэт, — не бойтесь. Никто не относится к этой поэме с большим уважением, чем я. И я безмерно счастлив, что вам она нравится. Мне тоже случается читать ее про себя, когда… мы понимаем. Как человек поворачивается спиной к сценам насилия, чтобы насладиться лунным светом, так и я обращаюсь к этой поэме за свежестью и покоем. Так сильно восхищает меня эта поэма, что я естественным образом испытываю желание познакомиться с ее автором, мне любопытно поближе узнать его. Я получил бы огромное наслаждение, уведя его из толкотни гостиной, держа за руку, чтобы сказать: «Мой дорогой… мой очень дорогой мистер малоизвестный поэт, я так рад с вами познакомиться! У меня просто нет слов, чтобы сказать вам, как мне помогло ваше замечательное произведение! Знакомство с вами, мой дорогой сэр… для меня это действительно честь!» Но я могу так живо представить себе скучающий взгляд, с которым он будет принимать мои восторженные слова. Я могу представить себе пренебрежение, с которым он, живущий на земле, отнесся бы ко мне, если бы знал меня — меня, витающего в облаках.

— Однажды я где-то прочитал французский рассказ, который произвел на меня впечатление, — вновь взял слово я. — Поэт или драматург, точно не помню, женился на дочери провинциального нотариуса. Привлекало в ней только одно — приданое. Он уже прожил все свои деньги и находился в стесненных обстоятельствах. Она его обожала и была, как он похвалялся своим друзьям, идеальной женой для поэта. Она восхитительно готовила — полезное качество в первые пять-шесть лет их семейной жизни. Потом, когда фортуна повернулась к нему лицом, она взялась за управление его делами, и благодаря ее заботе все тревоги оставались за порогом его кабинета. Безусловно, идеальная housfrau,[4] но, разумеется, не достойная спутница нашего поэта. Так они шли, каждый своей дорогой, пока не наступил день, когда наша милая дама — возможно, выбрав самый удачный момент: поэт уже мог обойтись без ее услуг — умерла, и ее похоронили.

И тут начинается самая интересная часть этой истории, самая неожиданная. В их доме, таком уютном и со вкусом обставленном, совершенно неуместным казался тяжелый резной дубовый письменный стол, никак не гармонирующий со всей остальной мебелью. Но женщина не желала с ним расставаться. Ее отец в свое время работал за ним и подарил его ей на день рождения, когда она еще была девочкой-подростком.

Вы должны сами прочитать этот рассказ, чтобы насладиться тонкой грустью, которая пронизывает его, почувствовать окружающую повествование ауру сожаления. Приложив определенные усилия, муж находит ключ от этого стола. Простоватый, массивный, тяжеловесный, он всегда коробил утонченный вкус нашего героя. И она, его добрая, любящая Сара, была простоватой и чуть тяжеловесной. Возможно, по этой причине бедная женщина так цеплялась за единственную вещь в их идеальном доме, которая совершенно не вписывалась в интерьер. Да ладно! Она ушла, бедняжка. А стол… столу предстояло остаться. Никто больше не будет входить в эту комнату, да и никто и не входил, кроме самой женщины. Может, она не была такой счастливой, какой могла бы быть. Муж, будь он не столь высокоинтеллектуальным, — и потому она жила от него так далеко, — мог бы принять большее участие в ее простой, обыкновенной жизни! Возможно, это пошло бы на пользу им обоим. Итак, муж выдвигает самый большой ящик. Он набит рукописными листами, аккуратно сложенными и перевязанными ленточкой, когда-то яркой, но выцветшей от времени. Поначалу он думает, что это его рукописи, начатые и незаконченные, любовно ею собранные. Она так заботилась о нем, добрая душа! Действительно, не могла же она быть такой тупицей, какой он ее воспринимал. Талант она оценить умела — этого у нее не отнять. Он развязывает ленточку. Разворачивает первый лист. Нет, почерк ее: она что-то правила, подчеркивала, писала сверху. Он разворачивает второй лист, третий. С улыбкой садится, чтобы прочитать. Какими они могут быть, эти стихотворения, эти истории? Он смеется, разглаживает смятую бумагу, предвидя затертые банальности, легковесные сантименты. Бедное дитя! Ей хотелось стать литератором. Даже она лелеяла честолюбивые замыслы, грезила наяву.

Солнечный луч поднимается по стене позади него, пересекает потолок, медленно выскальзывает через окно, оставляя его одного. Все эти годы он жил рядом с поэтессой! Им бы быть товарищами, а они практически не разговаривали. Почему она пряталась? Почему оставила его, не открылась ему? Давным-давно, когда они только-только поженились, — теперь он это вспоминает — она совала ему в карман маленькие, в синей обложке, блокнотики, смеясь, краснея, просила прочитать то, что в них. Как он мог догадаться? Конечно же, забывал. Позже они исчезали; ему и в голову не приходило над этим задуматься. Часто в те давние дни она пыталась заговаривать с ним о его работе. Если бы он посмотрел ей в глаза, то, наверное, понял. Но она всегда была такой домашней, такой приземленной. Кто бы заподозрил? И тут внезапно краска приливает к его лицу. Что она думала о его творениях? Все эти годы он видел ее своей верной поклонницей, не способной оценить его достижения, но восхищающейся ими. Он иногда читал ей свои стихи, сравнивая себя с Мольером, читающим кухарке. Какое она имела право так обойтись с ним? Какая глупость! Какая жалость! Он бы так радовался ее таланту!

— Любопытно, что становится с мыслями, которые так и остаются невысказанными? — В задумчивости философ помолчал несколько секунд. — Мы знаем, что в природе ничего не пропадает. Даже капуста бессмертна, продолжает жить в иной форме. Путь напечатанной или озвученной мысли мы можем проследить, но такие составляют лишь малую часть. Этот вопрос часто возникает у меня, когда я иду по улице. Мужчины или женщины, которых я встречаю, молчаливо вьют паутину из мыслей, коротких или длинных, утонченных или грубых. Что с ними становится?

— Я слышала, вы как-то сказали, — напомнила старая дева малоизвестному поэту, — что мысли носятся в воздухе, и поэт собирает их, как ребенок собирает отдельные цветочки, чтобы превратить их в букет.

— Это предназначалось только для ваших ушей, — ответил малоизвестный поэт. — Пожалуйста, не повторяйте мои слова, а не то мой издатель воспользуется ими как аргументом, чтобы срезать мне роялти.

— Я всегда буду помнить ваши слова, — улыбнулась старая дева. — Мне они кажутся такими правдивыми! Мысли, внезапно возникающие в голове. Иногда они представляются мне маленькими детьми-сиротами, заползающими в наше сознание в поисках убежища.

— Привлекательная идея, — кивнул малоизвестный поэт. — Я вижу их в сумеречном свете: жалкие маленькие круглоглазые существа, отдаленно напоминающие гоблинов, едва заметные на фоне темнеющего воздуха. Откуда явилась ты, маленькая нежная мысль, стучащаяся в мой разум? Из далекого леса, где мать-крестьянка прядет и при этом поет колыбельную своему младенцу? Мысль любви и желания: твой храбрый отец лежит, а его отроческие глаза смотрят, не моргая, на какое-то яркое чужеземное солнце? Мысль жизни и мысль смерти: вы обе знатного происхождения, взлелеянные высокорожденной девой, неспешно разгуливающей по благоухающему саду? Или обрели жизнь в грохоте ткацких станков? Бедные, маленькие, безымянные найденыши! Я чувствую себя филантропом, подбирая их, признавая своими.

— Вы же еще не решили, кто вы, — напомнила ему светская дама. — Джентльмен, которого мы покупаем за три шиллинга и шесть пенсов, или человек, наш знакомый, который достается нам бесплатно. Пожалуйста, не думайте, что я намекаю на какое-то сравнение, но меня интересует этот вопрос с тех пор, как Джордж присоединился к Богемскому клубу и у него вошло в привычку приглашать известных в узких кругах людей погостить у нас с субботы по понедельник. Я очень надеюсь, что меня нельзя назвать недалекой, но против приезда одного господина мне пришлось решительно воспротивиться. Джордж настаивает, что я должна согласиться, поскольку он истинный поэт. Я не могу признать это за аргумент. Поэтому я искренне восхищаюсь. Мне нравится его присутствие в моем доме. Он лежит в моей гостиной в красивом переплете и вносит свою лепту в элегантность обстановки. За поэта я готова заплатить четыре шиллинга и шесть пенсов, которые с меня просят, но человек мне не нужен. Откровенно говоря, он не стоит собственной скидки.

— Это несправедливо, сводить обсуждение к поэтам, — покачал головой малоизвестный поэт. — Несколько лет тому назад мой друг женился на одной из самых очаровательных женщин Нью-Йорка, и это говорит о многом. Все его поздравляли, и первое время он выглядел очень довольным собой. Через два года я встретил его в Женеве, и мы вместе доехали до Рима. Он и его жена всю дорогу практически не разговаривали, и, прежде чем мы расстались, он по доброте душевной дал мне совет, который может оказаться полезным другому мужчине. «Никогда не женись на очаровательной женщине, — посоветовал он мне. — Вне рабочего времени невозможно представить себе большей зануды, чем „очаровательная женщина“».

— Я думаю, мы должны согласиться с тем, что проповедник — тот же артист, — изрек философ. — Певец может быть толстым, обрюзгшим мужчиной, отдающим должное пиву, но его голос трогает нам душу. Проповедник высоко держит знамя непорочности. Размахивает им над своей головой и над головами тех, кто окружает его. Он кричит не «Приди ко мне», а «Иди со мной, и будешь спасен». Молитва «Прости им» не от священника, а от Бога. В молитвах, продиктованных апостолам, говорилось «Прости нас», «Передай нас». И те, кто нуждается в лидере, собираются за его спиной не потому, что он храбрее или смелее. Причина в том, что он знает путь. Он тоже может бояться, тоже может совершать ошибки, но он единственный никогда не обратится в бегство.

— Вполне объяснимо, что тот, кто многое отдает другим, сам должен быть слабым, — заметил малоизвестный поэт. — Профессиональный спортсмен расплачивается, как я понимаю, своим здоровьем. Согласно моей теории, самые обаятельные, самые веселые люди, которых встречаешь в обществе, это те, кто нечестным путем оставили себе дары, доверенные им природой и предназначенные для всех. Добросовестно относящийся к делу, трудолюбивый юморист в личной жизни скучен до неприличия. Нечестный попечитель смеха, с другой стороны, лишивший мир остроумия, которое вручили ему для использования на благо общества, становится блестящим собеседником. — Тут малоизвестный поэт повернулся ко мне: — Но вы упоминали человека по фамилии Лонгруш, говорят, он великий рассказчик?

— Рассказы его не блестящие, а долгие, — поправил я его. — В списке приглашенных моя кузина упомянула его третьим. «Лонгруш. Мы должны пригласить Лонгруша». — В голосе ее слышалась убежденность в собственной правоте. «Не слишком ли он утомляет?» — усомнился я. «Он утомляет, — согласилась кузина, — но пользы от него больше. Он не позволяет закиснуть разговору».

— Почему так все устроено? — спросил малоизвестный поэт. — Почему, встречаясь, мы должны щебетать, как стая воробьев? Почему любая встреча считается успешной, если шума на ней, как в домике попугаев в зоологическом саду?

— Я помню одну попугайную историю, — вставил я. — Только забыл, кто мне ее рассказал.

— Может, кто-нибудь из нас вспомнит. Пока мы будем слушать, — предположил философ.

— Один человек, — начал я, — старый фермер, если не ошибаюсь, прочитал много историй о попугаях или услышал их в клубе. В итоге подумал, что неплохо бы и самому обзавестись попугаем, отправился в соответствующий магазин и по собственной воле за весьма приличную цену приобрел выбранную птицу. Через неделю вернулся в магазин, а какой-то мальчик занес следом клетку с попугаем. «Эта птица, — заявил фермер, — эта птица, которую вы продали мне неделю тому назад, не стоит соверена». «А что с ней такое?» — спросил продавец. «Откуда мне знать, что с ней? — ответил фермер. — Я говорю вам другое — она не стоит соверена… она не стоит и полсоверена». «Почему? — удивился продавец. — Попугай же говорит, так?» «Говорит! — негодующе воскликнул фермер. — Эта чертова птица говорит весь день, но ни разу не сказала ничего смешного!»

— У одного моего друга когда-то был попугай… — решил поделиться с нами другой историей философ.

— Почему бы нам не перейти в сад? — предложила светская дама, поднимаясь и подавая пример остальным.

V

— Я прочитал эту книгу с безмерным наслаждением, — признался малоизвестный поэт. — Нашел ее вдохновляющей — настолько вдохновляющей, что, боюсь, не уделил ей должного внимания. Я должен перечитать ее снова.

— Я вас понимаю, — кивнул философ. — Книга, которая действительно нас заинтересовывает, заставляет забыть, что мы читаем. Точно так же, как в самом приятном разговоре никто вроде бы ни о чем не говорит.

— Вы помните того русского? — спросила светская дама, поворачиваясь к малоизвестному поэту. — Джордж привозил его три месяца тому назад. Я забыла его фамилию. Она совершенно непроизносимая, за исключением окончания, разумеется, двойного «ф». Да и по буквам ее не произнести. Я с самого начала честно и откровенно сказала ему, что буду называть его по имени, к счастью очень простому, — Николас. И он прекрасно меня понял.

— Я его припоминаю, — ответил малоизвестный поэт. — Очаровательный человек.

— И вы его совершенно очаровали, — улыбнулась светская дама.

— Мне понятно почему, — пробормотал малоизвестный поэт. — Один из умнейших людей, с которыми мне доводилось встречаться.

— Вы два часа разговаривали в углу, — продолжила светская дама. — После вашего ухода я спросила его, что он о вас думает. «Ах, какой собеседник!» — воскликнул он, восхищенно всплеснув руками. «Я подумала, что вы, возможно, это заметили, — ответила я. — Скажите мне, о чем вы говорили?» Меня это действительно интересовало. «Вы так увлеклись разговором, что совершенно забыли о присутствии остальных». «Клянусь вам, ответить я не смогу, — услышала я. — Знаете, теперь, когда я думаю об этом, боюсь, вышло так, что я монополизировал весь разговор». Я порадовалась, что смогла убедить его не тревожиться по этому поводу. «Откровенно говоря, я так не думаю. Я бы это точно знала, даже если бы не видела все своими глазами».

— Вы совершенно правы, — согласился малоизвестный поэт. — Я помню, что вносил свою лепту в разговор. И получалось у меня вроде бы очень неплохо.

— Вы, возможно, также вспомните, — добавила светская дама, — что при нашей следующей встрече я спросила вас, о чем он говорил, и, как выяснилось, в вашей памяти ничего не сохранилось. Вы только признали, что собеседник он замечательный. Тогда я пребывала в недоумении, но теперь начинаю понимать. Вы оба, без сомнения, нашли ваш разговор столь захватывающим, что каждый из вас, вероятно, думал, что говорит он один.

— Хорошая книга или хороший разговор — все равно что хороший обед: человек его усваивает, — указал я. — Самый лучший обед — когда ты не знаешь, что съел.

— Многое часто вызывает интересные мысли, не будучи интересным само по себе, — поддержала разговор старая дева. — Часто я чувствую подступающие к глазам слезы, когда становлюсь свидетельницей какой-нибудь глупой мелодрамы: что-то говорится, на что-то намекается, возникает воспоминание, приходит мысль.

— Несколькими годами раньше я сидел в партере мюзик-холла рядом с мужчиной, приехавшим из сельской глубинки, — я начал рассказ о вспомнившемся мне случае. — Он наслаждался представлением до половины одиннадцатого. Песни и юморески о тещах, пьяных женах и деревянных протезах вызывали у него громкий смех. В половине одиннадцатого на сцене появился известный комик, который специализировался на «Сжатых трагедиях» — так он это называл. Над двумя первыми мой деревенский друг хохотал. А после третьей — «Маленький мальчик — пара коньков, треснувший лед — врата рая» — побледнел, торопливо поднялся и вышел из зала. Десятью минутами позже я последовал за ним и случайно наткнулся на него в баре у театра «Критерион», где он налегал на виски. «Не мог больше слушать этого дурака, — осипшим голосом объяснил он мне. — Дело в том, что мой младший сын утонул прошлой зимой, катаясь на коньках. Разве можно смеяться над настоящей трагедией?»

— Я могу дополнить вашу историю другой, — заполнил паузу философ. — Месяц или два тому назад Джим прислал мне два билета на одну из его премьер. Билеты попали ко мне только в четыре часа пополудни. Я пошел в клуб в надежде найти того, кто составит мне компанию. Увидел только одно знакомое лицо, застенчивого молодого человека, нового члена. Его недавно приняли на работу в адвокатскую контору Бейтса в Стэпл-Инн. Думаю, вы его встречали. В Лондоне он мало кого знал, поэтому с радостью принял мое приглашение. Пьесу давали из фарсов о французском дворе: какую именно, значения не имеет, все они похожи. Интрига заключалась в том, что кто-то пытался согрешить, но так, чтобы не поймали. Такие пьесы всегда принимаются хорошо. Английской публике неизменно нравится сюжет, при условии, что все щедро сдобрено юмором. Нас шокирует только серьезное обсуждение греха. На сцене мы видели обычное хлопанье дверей и обычные крики. Вокруг все смеялись. Мой молодой друг сидел с легкой улыбкой на лице. «Неплохой сюжет», — сказал я ему, когда занавес опустился второй раз под громкие аплодисменты. «Да, — ответил он, — полагаю, это очень смешно». Я посмотрел на него — он был чуть старше мальчика. «Вы еще слишком молоды, чтобы стать моралистом». Он рассмеялся: «Со временем я это перерасту». Позже он рассказал мне свою историю, когда мы получше познакомились. Он сам оказался участником такого вот фарса в Мельбурне — молодой человек родился и вырос в Австралии. Только третье действие закончилось иначе. Его юная жена, которую он нежно любил, восприняла все очень серьезно и покончила с собой. Глупейший поступок.

— Мужчина — чудовище! — воскликнула выпускница Гертона, которой нравилось припечатывать словом.

— Я тоже так думала, когда была моложе, — улыбнулась светская дама.

— А теперь не думаете, даже когда слышите такое? — спросила выпускница Гертона.

— Разумеется, милая моя, в мужчине многое от животного, — ответила светская дама. — Но в свое время я воспринимала их примерно так же, как и вы. Назвала дикарями в разговоре с одной очень пожилой дамой, с которой проводила зиму в Брюсселе много лет назад почти что девочкой. Давняя знакомая моего отца, она была милейшей и добрейшей… я чуть не сказала, самой идеальной женщиной, какую я только знала. Хотя в ее молодости, в раннюю викторианскую эпоху, о ней ходило столько историй. Лично я им не верила. Ее спокойное, благородное, невозмутимое лицо в обрамлении мягких белоснежных волос… я помню, как сразу подумала о ней, в первый раз увидев Маттерхорн.

— Дорогая моя, — рассмеялась старая дева, — ваше повествование становится таким же дерганым, как синематограф.

— Я и сама это заметила, — кивнула светская дама. — Стараюсь сразу рассказать слишком о многом.

— Мастерство raconteur[5] состоит в том, чтобы опускать несущественное, — заметил философ. — Одна моя знакомая, насколько я помню, никогда не добиралась до конца истории. Не имело ровно никакого значения, как звали человека, который что-то сделал или что-то сказал, Браун, Джонс или Робинзон. Но она начинает страшно волноваться из-за того, что не может ее вспомнить. «Да что это со мной! — восклицает она. — Я же точно знаю его фамилию. Какая же я глупая!» Она заявляет, что должна вспомнить эту фамилию, что всегда ее помнила до этого злосчастного момента. Обращается за помощью к половине присутствующих в гостиной. Не имеет смысла просить ее продолжить, она может думать только об этой фамилии. В конце концов неимоверными усилиями вспоминает, что фамилия эта Томкинс, но радость длится недолго. Женщина вновь впадает в отчаяние, потому что теперь забывает адрес Томкинса. Сгорая от стыда, она вновь отказывается продолжить рассказ и, коря себя, удаляется в свою комнату. Позднее возвращается, сияя, с названием улицы и номером дома. Но к тому времени она уже забыла саму историю.

— Так расскажите нам о вашей пожилой даме и о том, что вы ей сказали, — в голосе выпускницы Гертона слышалось нетерпение. Ей всегда нравилось, когда обсуждались скудоумие или преступные тенденции противоположного пола.

— Я находилась в том возрасте, — продолжила светская дама, — когда юная девушка, устав от сказок, откладывает книгу, вглядывается в окружающий ее мир и, естественно, испытывает негодование от того, что видит. Тогда я очень строго судила как недостатки, так и достоинства мужчины — нашего естественного врага. У моей пожилой подруги суждения эти вызывали смех, и я полагала ее черствой и глупой. Однажды наша бонна, как и все слуги обожавшая посплетничать, пришла к нам с историей, доказывающей мою правоту в оценке мужчины. Бакалейщик — его магазин находился на углу нашей улицы, — лишь четыре года женатый на очаровательной и любящей его женщине, бросил ее и сбежал. «Он даже не намекал о своих намерениях! — сообщила нам Жанна. — Чемодан с одеждой и всем необходимым запаковал заранее и неделю держал в камере хранения на вокзале. А потом сказал жене, что идет играть в домино и вернется поздно. Поцеловал ее и дитя, пожелал им спокойной ночи — и… больше она его не видела. Слышала ли мадам что-то подобное?» — заключила Жанна и вскинула руки к потолку. «Сожалею, если мне придется разочаровать тебя, Жанна, но слышала», — со вздохом ответила моя обожаемая мадам и перевела разговор на близящийся обед. Я повернулась к ней, как только за Жанной закрылась дверь. До сих пор помню, каким праведным негодованием горело мое лицо, потому что я часто разговаривала с этим бакалейщиком и всегда думала, какой он хороший муж — добрый, заботливый, души не чающий в своей femme.[6] «Разве это не доказательство моих слов, что мужчины животные?» — воскликнула я. «Боюсь, случившееся помогает склоняться к такой мысли», — ответила моя пожилая подруга. «Но вы все равно их защищаете», — упрекнула я ее. «В моем возрасте, дорогая моя, не защищают и не обвиняют, но пытаются понять. — И она положила тонкую бледную руку на мою голову. — Хочешь послушать продолжение этой истории? Не слишком приятное, но, возможно, необходимое для понимания». «Больше ничего не хочу слышать, — заявила я. — Наслушалась достаточно». «Иногда очень важно услышать все, а уж потом делать какие-то выводы. — И она позвонила, вызывая Жанну. — Эта история о бакалейщике, она меня заинтересовала. Почему он бросил жену и сбежал… ты знаешь?» Жанна пожала полными плечами. «Ох, это старая история, мадам», — и с губ ее сорвался короткий смешок. «Кто она?» — спросила моя подруга. «Жена месье Савари, колесного мастера? О таком муже может мечтать каждая женщина! А у них это продолжалось не один месяц — ведь его жена шлюха!» «Благодарю тебя, Жанна, можешь идти. — Она повернулась ко мне, когда за Жанной закрылась дверь. — Дорогая моя, как только я вижу плохого мужчину, сразу заглядываю за угол в поисках женщины. А когда вижу плохую женщину, то слежу за ее глазами: я знаю, что она подыскивает себе подобного. Природа все создает парами».

— Не могу отделаться от мысли, что переоценка женщин принесла человечеству немалый вред, — указал философ.

— Да кто их переоценивает? — пожелала знать выпускница Гертона. — Мужчинам свойственно говорить нам всякую чушь, — я не знаю, найдется ли среди нас хоть одна достаточно глупая, чтобы в это поверить, но я совершенно уверена: в своей компании они тратят большую часть времени, смешивая нас с грязью.

— Едва ли это справедливо, — вмешалась старая дева. — Я сомневаюсь, что между собой они говорят о нас так много, как мы думаем. И потом, это неправильно, закрывать глаза на факты. Многие прекрасные слова сказаны о женщинах мужчинами.

— Что ж, спросим их, — воскликнула выпускница Гертона. — Здесь присутствуют трое. А теперь, честно, разговаривая о нас между собой, вы восторгаетесь нашей добродетельностью, и добротой, и мудростью?

— Восторгаетесь? — раздумчиво повторил философ. — «Восторгаться» не совсем правильное слово.

— Справедливости ради должен признать, что наша гертонская подруга в определенной степени права, — сказал я. — Каждый мужчина в какой-то период своей жизни переоценивает одну конкретную женщину. Очень молодые люди, которым еще недостает жизненного опыта, восхищаются всеми без разбора. Для них ангелами становятся все, кто носит нижнюю юбку. Очень старые мужчины, как мне говорили, возвращаются к заблуждениям юности, но этого я еще не могу утверждать наверняка. А остальные… когда мы одни… что ж, соглашусь с философом, «восторгаться» не совсем правильное слово.

— И я о том же, — фыркнула выпускница Гертона.

— Возможно, — добавил я, — это результат реакции. Условности требуют, чтобы в лицо мы выказывали женщине подчеркнутое уважение. Все ее глупости должны восприниматься как довесок к обаянию — так постановили поэты. И это, возможно, приятно — дать маятнику качнуться в другую сторону.

— Но разве не факт, что лучшие и даже мудрейшие мужчины как раз те, кто ставил женщину очень высоко? — спросила старая дева. — Разве мы оцениваем цивилизацию не по позиции, которая отведена в ней женщине?

— Точно так же мы судим о цивилизации по мягкости законов и отношению к слабым, — ответил я. — Нецивилизованный человек убивал тех членов племени, которые не приносили пользы. Мы обеспечиваем их больницами и приютами. Отношение мужчины к женщине показывает, до какой степени ему удалось обуздать свой эгоизм, на какое расстояние он удалился от закона обезьяны: кто силен, тот и прав.

— Пожалуйста, поймите меня правильно, — взмолился философ, нервно глянув на сдвинутые брови выпускницы Гертона. — Я ни на мгновение не сомневаюсь в том, что женщина мужчине ровня, более того, я в это верю. Я лишь хочу сказать, что она не стоит выше его. Мудрый мужчина воспринимает женщину как свою подругу, своего коллегу, своего компаньона. Это дурак полагает ее недочеловеком.

— Но разве мы не стремимся к идеалу? — настаивала старая дева. — Я не говорю, что женщины совершенны, пожалуйста, не надо так думать. Мы лучше других осознаем свои недостатки. Прочитайте романы женщин-писательниц начиная с Джордж Элиот. Но ради нашего блага… это же нехорошо, когда мужчина смотрит на кого-либо свысока, и, не найдя ничего лучшего, он…

— Я провожу очень широкую линию между идеалом и заблуждением, — ответил философ. — Идеал всегда помогал человеку. Но он принадлежит стране грез, его самому важному королевству, королевству будущего. Заблуждения — это земные строения, которые рано или поздно рушатся ему на голову, ослепляя пылью и грязью. Государство, управляемое нижней юбкой, всегда дорого платит за свою глупость.

— А королева Елизавета! — вскричала выпускница Гертона. — Королева Виктория!

— Были идеальными королевами, доверяя управление государством способнейшим из мужчин, — уточнил философ. — Франция под Помпадур, Византийская империя под Феодорами — наглядные примеры моего тезиса. Я говорю о неразумности предположения, будто все женщины совершенны. Велизарий погубил себя и своих людей, веря, что его жена — честная женщина.

— Но рыцарство, несомненно, пошло человечеству на пользу, — указал я.

— Разумеется, — согласился философ. — Естественные человеческие страсти нашли благородное применение. Да и реальные условия жизни тому способствовали. Священное право королей и непогрешимость церкви завалили землю безжизненными телами, за что человечеству пришлось заплатить высокую цену. Не вытянувшаяся во весь рост ложь, — ей можно противостоять и победить — а убитая правда мешает продвижению вперед. Для человека войны и насилия, несущего жестокость и несправедливость, женщина оставалась единственной, кому он мог с радостью уступить. Женщина в сравнении с этим мужчиной являлась ангелом: и это не просто слова. Все нежное, что оставалось в мире, сосредотачивалось в ее руках. Для воина жизнь делилась на сражения и пиршества, женщины же пользовали раненых, помогали слабым, утешали печалящихся, белыми ногами ходили по миру, который мужчина своими грехами сделал черным. Покорность женщины церкви, ее врожденное восхищение формой и ритуалом, теперь это проявляется не в такой степени, приводили к тому, что мужчина воспринимал женщину живой душой его религии, видел ее в божественном ореоле. Женщина тогда находилась на положении прислуги. Ей было свойственно культивировать в мужчине нежность и милосердие. С тех пор она превратилась в хозяйку мира. Теперь она не видит своей миссией смягчение животных инстинктов мужчины. Сегодня воюют женщины, женщины применяют грубую силу. Ныне женщина, довольная собой, не слышит тихого крика боли, который издает мир, и уважает только мужчину, игнорирующего нужды всех ради удовлетворения потребностей его собственной семьи, называя плохим мужем и отцом мужчину, который видит свои обязанности не только перед собственным домом. На ум приходит упрек в связи с длительным отсутствием, высказанный леди Нельсон ее мужу после битвы при Абукире. «Я женат на жене, а потому приехать не могу», — последовал ответ, который не понравился бы многим женщинам. На днях я разговаривал с одной женщиной о том, как это жестоко, сдирать кожу с тюленей живьем. «Мне так жаль бедняжек, — пробормотала она. — Но говорят, что при этом цвет меха становится более глубоким». И ее меховой жакет, конечно же, выглядел великолепно.

— В мою бытность редактором газеты я завел специальную колонку на эту тему, — поделился я. — Мне приходило много писем, в большинстве тривиальные, многие пустые. Одно, такое искреннее, я помню до сих пор. Написала его молодая женщина, которая шесть лет проработала помощницей у модной портнихи. Ей изрядно поднадоела аксиома, что все женщины во все времена — само совершенство. Она предложила всем поэтам и романистам с год поработать в любом большом ателье по пошиву одежды или шляп. Там они получили бы прекрасную возможность увидеть и изучить женщин в их естественном состоянии.

— Это несправедливо, судить нас — в этом я сознаюсь — по нашей главной слабости, — возразила светская дама. — Женщина в поисках красивой одежды перестает быть цивилизованным человеком, превращаясь в первобытного дикаря. А кроме этого, эти портные так умеют мотать нервы! Так что вина не только на нас.

— Я по-прежнему не убеждена, что женщину перехваливают, — стояла на своем выпускница Гертона. — Даже в этом разговоре, зашедшем очень далеко, ваша точка зрения не доказана.

— Я не говорю, что это повод для спора среди интеллигентных, думающих людей, — объяснил философ. — Но в массовой литературе ситуация именно такая. Ни один мужчина не выскажет свои претензии в лицо женщине, и женщина, что ей только во вред, привыкла принимать это как должное. «Из чего только сделаны девочки? Из конфет и пирожных, из сластей всевозможных». В том или ином виде это впитывается в кровь девочки, полностью лишая ее надежды на совершенствование. У девочки, а потом и девушки отбивают охоту задать себе иногда очень нужный вопрос: «Именно этот путь позволит мне стать здравомыслящим, полезным членом общества или на нем меня подстерегает опасность превратиться в тщеславную, эгоистичную, ленивую, ни на что не пригодную никчемность?» Она спокойна и безмятежна, раз уж не может обнаружить в себе следов мужских грехов, забывая, что есть грехи и женские. Женщина — избалованный ребенок нашего времени. Никто не говорит ей о ее недостатках. Мир в тысячу голосов льстит ей. Плохое настроение, вспыльчивость, ослиное упрямство толкуются как «проказы милашки Фанни». Трусость, презираемую и в мужчинах, и в женщинах, поощряют выдавать за обаяние. Неспособность уложить чемодан или в одиночку пересечь площадь, даже обойти угол, считается привлекательной чертой. Зашкаливающее невежество и непроходимую тупость превращают в поэтический идеал. Если она дает пенс уличному нищему, причем обычно выбирает не нуждающегося, а того, кто этим зарабатывает, или целует в нос щенка, мы расхваливаем ее без всякой меры, объявляя святой. Мне даже представляется чудом, что, несмотря на все глупости, которыми девушек буквально закармливают, столь многие из них вырастают в благоразумных женщин.

— Лично меня утешает убежденность в том, — наконец-то принял участие в беседе малоизвестный поэт, — что разговор ради разговора приносит миру гораздо меньше пользы и гораздо меньше вреда, чем мы можем себе представить. Слова, которые вызревают и приносят плоды, должны падать в почву фактов.

— Но вы согласны с тем, что с глупостью надо бороться? — спросил философ.

— Господи, да! — воскликнул малоизвестный поэт. — Глупость мы можем убить. Против Истины наши стрелы бессильны.

VI

— Но зачем она это сделала? — спросила старая дева.

— Зачем? Не верю, что таким, как она, нужны причины. — Светская дама выказывала признаки раздражения, что случалось с ней крайне редко. — Говорит, что ей не хватало работы.

— Должно быть, она экстраординарная женщина, — прокомментировала старая дева.

— Никто не поверит, сколько сил я положила на то, чтобы удержать эту женщину, потому что Джордж любит ее закуски, — с негодованием продолжила светская дама. — Последние шесть месяцев мы регулярно раз в неделю приглашали гостей на обед исключительно ради нее. Теперь она хочет, чтобы я устраивала два обеда. Я на это не пойду!

— Может быть, я смогу помочь? — предложил малоизвестный поэт. — Пищеварение у меня, конечно, уже не то, что прежде, но, думаю, во вред мне это не пойдет — recherché[7] маленький банкет дважды в неделю, скажем, по средам и субботам. В эти дни я буду приходить к вам, если вы думаете, что ее это устроит.

— Благодарю вас за стремление помочь, — ответила светская дама, — но я не могу на это пойти. Почему вы должны отказываться от простой трапезы, уместной для поэта, чтобы ублажить мою кухарку? Это не причина.

— Я думал о вас, — указал малоизвестный поэт.

— А я склоняюсь к тому, чтобы полностью отказаться от ведения домашнего хозяйства и переехать в отель, — заявила светская дама. — Мне не нравится эта идея, но прислуга просто безобразничает.

— Как это интересно, — вырвалось у малоизвестного поэта.

— Я рада, что вы находите это интересным! — фыркнула светская дама.

— Что вы находите интересным? — спросил я малоизвестного поэта.

— Что тенденция нашей эпохи — медленное, но неуклонное движение к практическому установлению общественного государства, тогда как уже многие годы мы клянем социалистов за такие предложения. Везде множатся общественные дома, тогда как число частных сокращается.

— Стоит ли этому удивляться? — прокомментировала светская дама. — Вот вы, мужчины, говорите о радостях дома. Некоторые из вас даже пишут стихи, во всяком случае один. А живет он в меблированной квартире и две трети дня проводит в клубе.

Мы сидели в саду, и внимание малоизвестного поэта привлек закат.

— «Этель и я у камина!» У Этель никогда нет возможности посидеть у камина. Пока вы в гостиной и вам тепло и уютно, вы не замечаете, что она ушла, чтобы потребовать объяснений, почему в гостиной ящик для угля всегда наполнен угольной пылью или мелким углем, тогда как лучший уголь сгорает в кухонной печи. Для нас, женщин, дом — место работы, которое мы никогда не можем оставить.

— Я полагаю, дело в образовании, — заговорила выпускница Гертона.

К моему изумлению, она сказала это без какого-либо раздражения, а как правило, ей всегда что-то не нравилось. Со временем она, разумеется, перестанет удивляться тому, что мир совсем не такой, каким она его себе представляет, и ее покинет убежденность, что она, если дать ей волю, сумеет все исправить за четверть часа. Но теперь случалось, что ее тон не предполагал, будто она первая, кто уделил серьезное внимание затронутому вопросу.

— Наши бабушки целиком и полностью заполняли свою жизнь мелкими домашними делами, — продолжила выпускница Гертона. — Они вставали рано, давали указания слугам, следили за всем. Теперь нам нужно время на самосовершенствование, чтение, размышления, удовольствия. И тяжелая домашняя работа больше не цель нашей жизни, а скорее помеха. И от этого мы негодуем.

— Нынешний мятеж женщины историки будущего назовут одним из факторов социальной эволюции, — отвлекся от заката малоизвестный поэт. — Мы еще поем дифирамбы понятию «дом», но предчувствие дурного нарастает. Все зависит от того, сколько еще женщина готова оставаться рабыней. Когда Адам копал и Ева пряла, — Адам ограничивал копание размером собственного участка, Ева оставляла прялку, обеспечив домашних одеждой, — дом высился на солидном основании бытия. Фундамент начал сотрясаться, когда мужчина стал гражданином и его интересы вышли за пределы домашнего круга. С того самого момента женщина в одиночестве удерживала дом на плаву. Теперь уже она заявляет о своем праве выходить в общество, потому что хочет покинуть камеру одиночного заключения, каковой является замок супруга. В каждом квартале растут пансионы с общими гостиными, комнатами для чтения, системой обслуживания, а дома и виллы исчезают. Та же история в других странах. Там, где еще остается отдельное жилище для проживания, оно все равно встраивается в систему. В Америке, этой экспериментальной лаборатории будущего, дома обогреваются от общего источника тепла. Вы не зажигаете огонь, вы включаете подачу горячего воздуха. Ваш обед привозят в передвижной духовке. Вы заказываете на конкретное время личного слугу для себя и горничную для вашей супруги. Очень скоро частное домашнее хозяйство с неорганизованными, вечно ссорящимися слугами, которые или работают на износ, или бьют баклуши, перестанет существовать, как уже случилось с жилищами, оборудованными в пещерах.

— Надеюсь до этого дожить, — усмехнулась светская дама.

— Вполне вероятно, что доживете, — ответил ей малоизвестный поэт. — Я питаю не меньшие надежды.

— Если вашему пророчеству суждено сбыться, — вставил философ. — Я же утешаю себя тем, что в нашей компании я самый старший. Лично я никогда не читал этих полных и обстоятельных отчетов о следующем столетии, не порадовавшись тому, что я умру и меня похоронят, прежде чем все это станет реальностью. Это, возможно, эгоистичное отношение, но я на дух не приемлю эти варианты будущего, создаваемые нашей растущей армией провидцев. Мне представляется, что вы — большинство из вас — игнорируете одно очень важное условие — факт, что человечество — живой организм. И основа для многих предположений такова: раз человек за столько тысяч лет продвинулся на столько-то, в таком направлении и с такой-то скоростью, из этого следует… и так далее. Вы забываете, что многое определялось прорывами, учесть которые в расчетах нет никакой возможности. Силы, их обусловившие, в вашей алгебре не представлены. В одно столетие христианство низвело республику Платона до абсурда. Печатный станок свел на нет все выводы Макиавелли.

— Я с вами не согласен, — покачал головой малоизвестный поэт.

— Этот факт не убеждает меня в ошибочности моего тезиса, — ответил философ.

— Христианство лишь придало дополнительный импульс тому, — продолжил малоизвестный поэт, — что уже существовало в зачаточной стадии. Печатный станок, научивший нас думать в целом, в определенной степени создал проблемы индивидууму, личные цели которого не всегда совпадают с общими. Попытайтесь без предрассудков, без сантиментов взглянуть на панораму человечества. Какая получается картина? Люди блуждают по дикой, безмолвной пустыне. Сначала они прячутся в норах и пещерах, потом в примитивных бревенчатых хижинах, вигвамах и других первобытных жилищах. Здесь каждый сам по себе. Вот человек в сопровождении своей самки и детей крадется в высокой траве, всегда настороже, всегда в страхе, утоляет считанные желания, с помощью отдельных звуков и жестов передает крошечный нажитый опыт потомкам, наконец, заползая где-нибудь под камень, умирает. Продолжаем наш обзор. Пролетела тысяча столетий. Поверхность земли испещрена какими-то странными колышущимися пятнами. Там, где солнце освещает лес и море, они близки, почти соприкасаются друг с другом; среди теней пятна разнесены на большое расстояние. Племя уже сформировалось. Вся крохотная масса движется вперед, останавливается, бежит назад, всегда в едином порыве. Человек открыл секрет взаимопомощи. Поднимается Город. Из его каменного центра распространяется сила. Возникает Нация и расширяет свое влияние. Теперь жизнь каждого человека уже не посвящена удовлетворению его простых, личных потребностей. Оружейный мастер, мыслитель — эти ребята его защитят. Сократ думает, Фидий рубит мрамор, тогда как Персей поддерживает соблюдение закона, а Леонид не подпускает варваров. Европа аннексирует кусок за куском в темных уголках мира, дает им свои законы. Империя проглатывает маленькие государства; Россия подбирает под себя Азию. В Лондоне мы поднимаем тост за союз англоговорящих людей; в Берлине и Вене мы говорим о возрождении немецкого общества; в Париже шепчемся об объединении католиков. В малом происходит то же, что и в большом. Магазины, гигантский «Эмпориум» заменяют множество лавок. Концерн объединяет сотню фирм. Границы языка или страны становятся узкими для новых идей. Немецкий, американский или английский — чей бы раскрашенный кусок холста ни развевался на мачте, капитан судна принадлежит всему человечеству. Сто пятьдесят лет назад старый Сэм Джонсон ждал в приемной патрона; сегодня целый мир приглашает мистера Джонсона озвучить его разговор за чаепитием, пока он сам пьет чай. Поэт, романист говорит на двадцати языках. Национальная принадлежность уйдет в прошлое. Широкие дороги оплетут мир от полюса до полюса. Только слепой не видит, куда мы мчимся. Этого еще нет, но ждать осталось поколение или два. Будет один гудящий Улей — один всеобщий Улей размером с земной шар. Пчелы появились раньше нас. Они давно нашли решение загадки, над которым мы продолжаем биться.

Старая дева содрогнулась:

— Что за ужасная идея!

— Для нас, — уточнил малоизвестный поэт. — Но не для тех, кто придет после. Ребенок страшится взросления. Аврааму, кочующему по миру со своими стадами, жизнь современного городского человека, с десяти до четырех просиживающего в своем кабинете, казалась бы тюремным заключением.

— По мне, так лучше жить по заветам Авраама, — заметил философ.

— По мне, так тоже, — согласился малоизвестный поэт. — Но ни вы, ни я не олицетворяем тенденцию эпохи. Мы ее курьезы. Мы и такие, как мы, служим для того, чтобы притормаживать скорость прогресса. Гений человечества проявляет себя в движении к организованному обществу: жизни всех сплавлены воедино, контролируются одной общей идеей. Индивидуального рабочего затягивает на фабрику. Чиппендейл теперь нужен только на стадии эскиза и чертежной документации. Сам стул соберут пятьдесят рабочих, каждый отточивший до совершенства порученную ему операцию. Почему отель, где работают пятьсот человек, обслуживающий три тысячи постояльцев, работает как часы, тогда как в семейной резиденции, где проживают два или три человека, наблюдается постоянная суета и трения? Мы теряем талант жизни в одиночестве; инстинкт общественной жизни выгоняет нас из собственного дома.

— Тем хуже для общества, — покачал головой философ. — Человек, как говорил Ибсен, по-настоящему велик, когда стоит один. Вернемся к нашему другу Аврааму. Конечно же, он, кочующий среди девственной природы, разговаривающий со своим Богом, гораздо ближе к идеалу, чем современный гражданин, думающий за утренней газетой, аплодирующий из партера глупым словечкам, гогочущий над грубыми шутками. В обществе всегда правят низшие. Вы упомянули, что весь мир нынче приглашает Сэмюэля Джонсона на чашку чаю. Сколь многие читают его в сравнении с подписчиками «Анекдоты за полпенса»? Это «коллективное мышление», как теперь говорят, куда оно нас приведет? К беснованию и дрейфусовским скандалам. Если бы Сократ и Галилей, Конфуций и Христос коллективно мыслили, мир действительно превратился бы в муравейник, к чему его и ведет неизбежный ход событий.

— Необходимо учитывать обе стороны медали, — отреагировал малоизвестный поэт. — Толпа, признаю, сама по себе ничего не создает. С другой стороны, если она принимает некие идеалы, то дает им необходимую защиту. Она с большей готовностью реагирует на добро, чем на зло. Общедоступные шестипенсовые наборы репродукций — это же твердыня добродетели. Грабитель, который обокрал собственную мать, аплодирует вместе с остальными заявлению о врожденном рыцарстве мужчины. Спросите его, достойно ли обкрадывать собственную мать, какие бы обстоятельства ни обуславливали этот поступок, и его ужаснет сама эта мысль. Хулиган, чей патриотизм находит свое выражение в том, что он выплескивает грязную воду в лицо своей девушке с континента; уличная девка, насосавшаяся абсента, кричащая: «Бей жидов!» — движущая сила, которая толкает их, по своей природе идеальна. Даже превращая себя в посмешище, толпа может прийти в действие, лишь когда затронуты ее лучшие инстинкты. Услугу, оказанную Прометеем человечеству, нельзя оценивать по статистике страховых компаний. Миру в целом от объединения индивидуальностей пользы больше, потому что он может достигнуть прогресса только через это объединение. Для дикарей, однажды ступивших на извилистую дорогу цивилизации, мы очень многого добились. Дорога, такая же извилистая, уходит ввысь, скрыта от нас туманами, но именно по ней лежит наш тернистый путь к земле обетованной. Не к развитию индивидуума — это его личная забота, — а к преображению человечества в целом, вот к чему надо стремиться. Великие одиночки — пастыри стада, слуги, а не хозяева мира. Жаль, конечно, что у «Анекдотов за полпенса» и подобных изданий так много читателей. Может, они учат читать тех, кто иначе не прочитал бы ничего. Мы нетерпеливы, забываем, что приход и уход поколений — всего лишь покачивание маятника часов Природы. Вчера мы бронировали места на гладиаторских шоу, на сожжении христиан, смотрели на публичные казни у Ньюгейтской тюрьмы. Даже музыкальный фарс в сравнении с этим — шаг вперед, хотя бы по части гуманизма.

— На Юге США проводили экскурсионные туры по местам линчеваний, — указал философ. — Во Франции набирает популярность коррида. Английские газеты выступают за возврат к травле медведя и петушиным боям. Разве мы не движемся по кругу?

— Дорога извилистая, как я и отмечал, — ответил малоизвестный поэт. — А подъем иногда крут. Сейчас, возможно, мы даже идем в обратную сторону, но я уверен, что после очередного поворота двинемся в правильном направлении. Я вижу много ответвлений, которые уводят вниз. Однако мы карабкаемся наверх, друг мой, мы карабкаемся.

— Но к такой отвратительной цели, если исходить из вашей теории, — пробурчала старая дева. — Мне бы очень не хотелось ощущать себя насекомым в улье, с ограниченным кругом обязанностей, с каждым действием, отрегулированным законом, с предписанным и положенным только мне местом, едой и питьем. Вы думаете, это будет веселенький мир?

Малоизвестный поэт рассмеялся:

— Дорогая моя, слишком поздно. Все уже случилось. Нас накрывает Улей, ячейки строятся. Кто теперь живет, как ему хочется? Кто сам себе хозяин? Что вы можете делать, как не жить согласно вашему доходу в — я совершенно в этом уверен — очаровательной маленькой ячейке; жужжать в своем маленьком мирке веселенькую песенку, помогать своим друзьям-насекомым, день за днем делать полезные дела в полном соответствии с вашим темпераментом и средствами, видеть те же лица, общаться в том же узком кругу? Почему я пишу стихи? Не надо меня в этом винить. Я должен жить. Это единственное, что я умею делать. Почему один человек живет и умирает на лишенных деревьев скалах Исландии, а другой трудится на виноградниках Апеннин? Почему одна дама постоянно меняет кавалеров, пьет джин, ездит в экипаже в Эппинг-Форрест, меняется шляпами с сопровождающим ее мужчиной на пути домой? Почему другую с марта по июнь каждый вечер приглашают на обед и еще в пять-шесть мест, а с июля по февраль она перебирается из своего загородного особняка на континентальный курорт, одевается в полном соответствии с указаниями ее модистки, произносит остроумные фразы, которых от нее ждут? Кто пошел бы в плакальщицы или дуэньи, будь все дороги свободны? Кому удается обойти закон Улья? Только бродягам. С другой стороны, кого мы уважаем и кому завидуем? Человеку, который служит обществу. Так сказать, ориентированному на общество человеку. Человеку, лишенному эгоизма. Тому, кто работает не потому, что работа дает ему прибыль, а потому, что приносит удовольствие. Тому, кто посвящает дни и ночи изучению секретов природы и кто приобретает знания, полезные для всего человечества. Разве этот человек не счастливчик, обуздавший собственные низменные желания и полностью отдающий себя на благо общества?

Улей образовался давным-давно. Только построили его не по справедливым законам. Большой человек получает ячейку, которая крупнее любой другой; все маленькие люди завидуют ему; тысячи служат ему, кладут жизнь за него и ради него; весь свой мед они приносят ему; он обжирается, тогда как они голодают. И ради чего? От уникальности ячейки сон его крепче не становится. Сон нужен усталым глазам и не зависит от шелковых простыней. В Севен-Дайалс сны нам снятся точно так же, как на Парк-лейн. Желудок человека очень маленький и не может раздуваться бесконечно. Запас меда портится. Улей создан в темные дни невежества, глупости, жестокости. Новый улей поднимется на обломках старого.

— Я и не знала, что вы социалист, — удивилась светская дама.

— Я тоже, пока не начал говорить, — согласился малоизвестный поэт.

— А в следующую среду вы будете превозносить индивидуализм, — рассмеялась светская дама.

— Очень может быть, — согласился малоизвестный поэт. — Душа способна говорить разными голосами.

— Налью-ка я себе еще чашку чаю, — решил философ.

НАБЛЮДЕНИЯ ГЕНРИ

(Перевод В. Вебера)

Призрак маркизы Эплфорд

Эту историю среди прочих рассказал мне официант Генри — или, как он теперь предпочитает называться, Анри — в длинном зале ресторана в отеле «Риффель-Альп», где я провел тихую неделю в межсезонье, разделяя в гулкой тишине пустого заведения общество двух старых дев, которые целыми днями испуганно перешептывались друг с другом. Построение сюжета, использованное Генри, я отмел, сочтя его дилетантским: начинал он с конца, переходил на начало и заключал серединой. Что же касается остальных особенностей его довольно своеобразного повествования, то их я пытался сохранить, и мне кажется, получились те самые истории, какие он бы и рассказал, если бы излагал все по порядку.

Что ж, надо быть честным, первым моим местом работы была кофейня на Майл-Энд-роуд, и я этого не стыжусь. Всем приходится с чего-то начинать. Юный Копчушка, как мы его называли, — настоящего имени у него не было, или, во всяком случае, сам он его не знал, а это прозвище ему очень даже подходило — всегда продавал газеты между нашей кофейней и мюзик-холлом на углу. Иной раз, если уж возникало настроение, я брал у него газету, а расплачивался, если не было хозяина, кружкой кофе и кое-чем из того, что оставалось на тарелках посетителей, — и такой обмен нас обоих устраивал. Паренек был ушлый даже по меркам Майл-Энд-роуд, а это — неплохая рекомендация. Он умел высматривать нужных людей, не упускал из виду того, что не предназначалось для его ушей, и время от времени давал мне полезные советы насчет скачек, за что получал шиллинг или шестипенсовик, в зависимости от результата. В общем, как вы понимаете, парень был не промах.

И в один прекрасный день он вдруг входит к нам с таким видом, будто все здесь принадлежит ему, а с ним под руку девчонка, этакий бесенок, и оба усаживаются за столик.

— Гарсон! — кричит он. — Какое сегодня меню?

— Меню сегодня такое, — отвечаю, — что ты сейчас же уберешься отсюда вон, пока я не вывел тебя за ухо, а это — я говорил про девчонку, конечно, — немедленно вернешь туда, где взял.

Девчонку он нашел себе хорошенькую, даром что замарашку — глазища огромные и круглые, волосы рыжие. Во всяком случае, в те времена такие волосы называли рыжими. Нынче этот цвет вошел в моду у дам высшего света — вернее, они стараются как можно точнее его воспроизвести, — и теперь его называют золотисто-каштановым.

— Энри, — говорит мне Копчушка, даже глазом не моргнув, — боюсь, ты забываешься. Когда я стою на краю тротуара и кричу: «Экстренный выпуск!» — а ты подходишь ко мне со своим полпенсом, то хозяин ты, и я обязан тебя обслужить. А когда я прихожу в твое заведение, заказываю угощение и плачу за него, то хозяин — я. Усек? Так что принеси мне жареной грудинки и два яйца вкрутую, только свежих, ты уж проследи. А для леди — жареную треску покрупнее и кружку какао.

Что ж, он говорил правильно, да и всегда отличался здравым смыслом, поэтому заказ я принял. Нечасто приходится видеть, чтобы кто-нибудь так расправлялся со всем, что ему подавали. Да, на девчонку стоило посмотреть. Видать, не один день она ничего толком не ела. Умяла большую треску за девять пенсов вместе со шкуркой, а потом два ломтика жареной грудинки, по пенсу каждый, и шесть кусков хлеба с маслом — мы называли их «ступеньками», — и две полпинты какао — этого вполне хватало, чтобы насытить человека, ведь мы варили его как положено. Судя по всему, Копчушке в тот день улыбнулась удача. Он так уговаривал подружку есть и не стесняться, будто речь шла о бесплатном угощении.

— Возьми яйцо, — предложил он, как только грудинка исчезла с тарелки. — Съешь одно из этих яиц, и тогда уж ты будешь совсем сыта.

— Кажется, я больше уже не могу, — отвечает она после короткого раздумья.

— Что ж, ты лучше знаешь свои возможности, — говорит он. — Может, тебе и обойтись без него. Особенно если ты не привыкла жить на широкую ногу.

Я порадовался, когда они закончили, потому что меня тревожило, как он будет рассчитываться. Но он преспокойно расплатился, да еще дал мне полпенса на чай.

В тот раз я обслужил их впервые, но, как вы сейчас услышите, этим наше знакомство не закончилось. Он и потом часто приводил ее к нам. Кто она и откуда, Копчушка не знал, да и она тоже, так что они вполне подходили друг другу. Она рассказала ему только то, что сбежала от одной старухи, которая жила где-то в Лаймхаусе у Темзы и частенько ее колотила. Он устроил ее у бабки, проживающей на чердаке в том же доме, где ночевал он; когда представлялась такая возможность, научил выкрикивать: «Экстренный выпуск!» — и нашел угол, где она могла продавать газеты. Мальчиков и девочек на Майл-Энд-роуд нет. Они либо малыши, либо взрослые люди. Копчушка и Морковка — как мы ее называли — воспринимали себя парой, хотя ему не могло быть больше пятнадцати, а ей едва исполнилось двенадцать. Его влюбленность сразу бросалась в глаза, хотя, конечно, никаких нежностей он себе не позволял — не его стиль. Он следил за тем, чтобы она вела себя как должно, и ей приходилось с этим считаться, что, надо полагать, шло ей на пользу, он в случае чего задавал ей трепку и нисколько из-за этого не переживал. У простых людей это принято. Чуть что не по ним, они отвешивают своей старухе увесистую затрещину, ну, вот как мы с вами выругались бы или запустили в нашу миссис рожком для обуви.

Из кофейни я ушел, подыскав себе место в Сити, так что не видел их обоих лет пять. В следующий раз мы встретились в одном ресторане на Оксфорд-стрит — дилетантском таком заведении, где всю работу делают женщины, ничего не смыслящие в нашем деле; в рабочее время они либо сплетничают, либо флиртуют. Такие рестораны я называю «рестораны любви». Тамошняя белобрысая управляющая никогда тебя не слышала, если ты к ней обращался. Куда больше ее интересовали слова, которые нашептывал ей через прилавок какой-то занюханный старый хрыч. Официантки считали, что хорошая работа — это по часу беседовать с посетителями, заказывающими чашку кофе за два пенса, и выглядели обиженными и оскорбленными, если кто-то осмеливался заказать что-либо более существенное. Завитая кассирша целыми днями любезничала через свое окошечко с двумя молодыми билетерами из Оксфордского мюзик-холла, которые приходили по очереди, сменяя друг друга. Иногда она отрывалась от этого занятия, чтобы получить деньги с посетителя, а иногда и нет. Мне доводилось работать в самых разных местах, и официанты вовсе не такие слепые совы, как принято думать. Но никогда в жизни я не видел одновременно столько любезничающих парочек, как там. Эту мрачную, темную дыру влюбленные, похоже, находили чутьем и просиживали там часами над несколькими чашками чаю и пирожными ассорти. Идиллия, подумают некоторые, но меня лично это зрелище угнетало. Появлялась там одна девушка странного вида, глаза красные, а руки длинные и тонкие — от одного взгляда на нее у меня мурашки по коже бежали. Она регулярно приходила со своим молодым человеком, бледным нервозным юношей, в три часа пополудни. Более забавного проявления любви я не видывал. Она щипала его под столом и колола шпилькой, а он сидел, не сводя с нее глаз, точно она — тарелка с дымящимся стейком, поджаренным с луком, а он — голодный бродяга по другую сторону окна. Это удивительная история, как я узнал потом. Как-нибудь я ее вам расскажу.

Меня наняли «на тяжелую работу»; но, поскольку самый тяжелый заказ, о каком я там слышал, состоял из холодной ветчины и курицы — за ней приходилось по-тихому бежать в соседнюю харчевню, чувствовалось, я нужен им больше для виду.

Я проработал там уже две недели, и мне у них порядком поднадоело, как вдруг в зал вошел юный Копчушка. Сперва я его и не признал, так он изменился. Помахивающий тросточкой с серебряным набалдашником, — они тогда как раз вошли в моду, — в шикарном клетчатом костюме и белом цилиндре. Но что меня больше всего поразило, так это его перчатки. Ну, моя внешность, видимо, не претерпела таких перемен, потому что он тут же меня узнал и протянул руку.

— Да это же Генри! — воскликнул он. — Значит, ты продвинулся в жизни.

— Да, — отвечаю я, пожимая ему руку. — И не стану грустить, если продвинусь еще куда-нибудь из этой лавочки. А ты, похоже, кое-чего добился?

— Есть такое, — отвечает он. — Я стал журналистом.

— Вот как? — говорю я. — И по какой же части? — Я их немало повидал за те шесть месяцев, пока проработал в одном заведении на Флит-стрит. Там в манере одеваться не наблюдалось такого великолепия, если можно так выразиться. Новый наряд Копчушки тянул на кругленькую сумму. Одна только галстучная бриллиантовая булавка обошлась кому-то — если не ему самому — фунтов в пятьдесят.

— Видишь ли, — объяснил он, — я никому не даю конфиденциальных советов и все такое. Мое дело — прогноз на скачки, знаешь ли. Теперь мой псевдоним — Кэп Кит.

— Как? Тот самый Кэп Кит? — удивился я. — Ясное дело, я о нем слыхал.

— Само собой! — кивнул он. — Некоторые прогнозы сбываются, и когда это происходит, ты можешь мне поверить, наша газета обязательно об этом пишет. А если я ошибаюсь… что ж, человек не обязан кричать о своих неудачах, верно?

Он заказал чашку кофе. Предупредил, что кое-кого ждет, ну, а пока мы разговорились о прежних временах.

— Как Морковка? — полюбопытствовал я.

— У мисс Кэролайн Тревельян все очень хорошо, — отвечает он.

— Ого, — удивился я. — Так ты выяснил, какие у нее имя и фамилия?

— Да, мы кое-что узнали об этой леди, — говорит он. — Помнишь, как она танцевала?

— Смотря что ты имеешь в виду, — отвечаю. — Я видел, как она кружилась около нашей кофейни, демонстрируя нижние юбки, когда поблизости не было бобби.

— Именно. Сейчас это очень модно. Завтра она дебютирует в мюзик-холле «Оксфорд». Ее я сейчас и жду. Она сделает карьеру, можешь мне поверить.

— Неудивительно, — говорю я. — Это чувствовалось.

— Насчет нее мы выяснили и кое-что еще. — Тут он перегнулся через столик и перешел на шепот, будто боялся, что нас подслушают: — У нее обнаружился голос.

— Неужели? — покачал я головой. — Впрочем, с некоторыми женщинами такое случается.

— Конечно, но у нее голос, который приятно слушать.

— Что ж, это замечательно.

— Вот именно, сынок, — отвечает он.

Через некоторое время пришла она. Я б ее узнал где угодно по глазам и рыжим локонам, пусть теперь она выглядела такой чистенькой, что хоть обед подавай в ее ладонях. А как одета! Я на своем веку навидался щеголей, встречал и герцогинь в более эффектных и, пожалуй, в более дорогих нарядах, но платье Морковки, казалось, лишь обрамляло и подчеркивало ее красоту. А что она была красавицей, так вы можете мне поверить. И неудивительно, что всякие светские бездельники, едва завидев ее, начинали виться вокруг, как мухи над сладким пирогом с вареньем.

И трех месяцев не прошло, как по ней уже сходил с ума весь Лондон — по крайней мере та его часть, которая бывала в мюзик-холлах. Ее фотографии украшали чуть не каждую витрину, интервью с ней появились в половине лондонских газет. Выяснилось, что она — дочь офицера, погибшего в Индии, когда она была еще крошкой, и племянница какого-то австралийского епископа, тоже покойного. Видимо, никого из ее предков в живых застать не удалось, но все они в свое время занимали важные посты. Образование она получила домашнее под присмотром родственницы и рано обнаружила способности к танцам, хотя подруги вначале очень не советовали ей идти на сцену. Ну и дальше все в этом роде, как полагается в таких случаях. Обнаружилась — как обычно бывало — дальняя родственная связь с одним очень известным судьей, а выступать она продолжала только для того, чтобы иметь возможность содержать свою бабушку или сестру-инвалида, точно не помню. Газетчики — народ удивительный, что угодно слопают, во всяком случае, некоторые.

Копчушка не брал ни пенса из ее денег, но, даже получай он агентские двадцать пять процентов, и тогда не смог бы делать для нее больше: все время подогревал интерес к ее имени. Дело вот до чего дошло: если вы не желали больше ничего слышать про Кэролайн Тревельян, вам оставалось только лежать в постели и не заглядывать в газеты. Она доставала вас повсюду: Кэролайн Тревельян у себя дома, Кэролайн Тревельян в Брайтоне, Кэролайн Тревельян и шах персидский, Кэролайн Тревельян и старая торговка яблоками. Или — если не сама Кэролайн Тревельян, то собачка Кэролайн Тревельян, с которой обязательно происходило что-нибудь необыкновенное: или она теряется, или находится, или тонет в реке, что именно — не важно.

В том же году я перебрался с Оксфорд-стрит в новую «Подкову» — ресторан тогда как раз перестроили, — и там видел их часто, потому что они приходили туда завтракать или ужинать чуть ли не каждый день. Молодой Копчушка — или Кэп Кит, как все его называли, — выдавал себя за ее сводного брата.

— Нужно же мне быть ей каким-нибудь родственником, — объяснял он. — Я, конечно, предпочел бы стать просто ее братом, так даже удобнее, да только совсем уж мы с ней не похожи. У нас разные типы красоты. — И в этом он не грешил против истины.

— Почему бы тебе на ней не жениться и не покончить со всеми сложностями? — спросил я как-то.

— Я думал об этом, — ответил он серьезно, — и знаю, точно знаю, она согласилась бы, если б я подал ей эту мысль до того, как она себя нашла. Но теперь, по-моему, это несправедливо.

— Как это — несправедливо?

— Несправедливо по отношению к ней. У меня, конечно, все хорошо, но по скромному, а она… в общем, она сейчас может выйти за любого богача. По собственному выбору. Есть тут один, так я даже справки наводил. Он станет герцогом, если один малыш-наследник испустит дух, чего все ожидают, а уж маркизом он будет при всех условиях, и у него серьезные намерения, это точно. С моей стороны несправедливо вставать ей поперек дороги.

— Тебе, конечно, виднее, — говорю я, — но мне кажется, что если б не ты, не было бы у нее сейчас никакой дороги.

— Да, это правда, — кивает он. — Я, конечно, к ней порядком привязан, но не стану заказывать себе могильный камень с фиалками, если она никогда не будет миссис Кит. Дело есть дело. Ставить ей палки в колеса я не собираюсь.

Я часто размышлял о том, что бы она сказала, если б он надумал изложить ей свои соображения по этому поводу. Девушкой-то она была хорошей, но слава, само собой, немного вскружила ей голову, она же столько читала о себе в газетах, что в конце концов и сама могла наполовину поверить в эту чепуху. К примеру, родственные связи со знаменитым судьей, они иной раз вроде бы и мешали ей, и она уже держалась с Копчушкой не так запросто, как на Майл-Энд-роуд, а он не относился к тем, кто что-либо упускал из виду.

И вот как-то Копчушка пришел на ленч один, и я его обслуживал. Он вдруг поднимает стакан и говорит:

— Ну, Генри, желаю тебе удачи. Теперь мы с тобой какое-то время не увидимся.

— А что такое? — спрашиваю я.

— Да ничего. Мне здесь делать больше нечего, уезжаю в Африку.

— Ох, — вырвалось у меня. — А как же?..

— Нормально, — перебивает он меня. — Я все устроил — лучше не бывает. Сказать по правде, из-за этого и уезжаю.

Я поначалу подумал, что и она едет с ним.

— Нет, — говорит он. — Скоро она станет герцогиней Райдингшир с любезного согласия того ребенка, о котором я говорил. Ну а если нет — маркизой Эплфорд. Это дело решенное. Завтра их без лишнего шума распишут, и после этого я отбываю.

— Но какая в этом нужда?

— Никакой, — отвечает он. — Просто мне так хочется. Видишь ли, когда я уеду, ее ничто не будет связывать: ничто не помешает ей стать солидной, респектабельной аристократкой. А при сводном братце, которому нужно постоянно быть наготове с россказнями относительно своей родословной и наследственных владений — а выговор-то у меня далеко не аристократический, — рано или поздно обязательно возникнут осложнения. Если же меня здесь не будет — все упростится. Понимаешь?

Так оно и произошло. Конечно, разразился нешуточный скандал, когда семейство об этом узнало, и ловкому адвокату было поручено сделать все возможное, чтобы расторгнуть этот брак. Перед расходами не постояли, можете не сомневаться, но ничего у них не получилось. Им не удалось обнаружить ничего такого, что они могли бы против нее использовать. Она же держалась твердо и помалкивала. Так что они остались мужем и женой. Уехали из Лондона и тихо прожили год или два в загородном доме и за границей, а потом, когда их подзабыли, вернулись обратно. Мне часто попадалось в газетах ее имя, про нее всегда писали, какая она очаровательная, и любезная, и красивая, а родственники маркиза, как я понял, решили примириться с ее существованием.

И вот однажды вечером она приходит в «Савой». На это место я попал только благодаря моей жене, и скажу вам, место это было очень хорошее, если кто, конечно, знает свою работу. У меня никогда б не хватило духу пытаться его получить, если б не моя хозяйка. Она умная женщина, ничего не скажешь. Мне здорово повезло, что я на ней женился.

— Сбрей-ка ты усы, они тебя не очень-то украшают, — говорит она мне, — и сходи в этот ресторан. Только не вздумай говорить на иностранном языке. Говори на ломаном английском, да разок-другой пожми плечами. У тебя все это прекрасно получится.

Я последовал ее советам. Конечно, управляющий сразу разгадал, что я не иностранец, но я ловко вставлял кое-где «уи, месье», а им, видно, выбирать тогда не приходилось — срочно требовались люди. Короче, меня взяли, я там проработал весь сезон и многому, надо сказать, научился.

Что ж, входит она, как я и говорил, однажды в ресторан, настоящая аристократка, расфуфыренная такая, в мехах и бриллиантах, с надменным видом, пожалуй, ничем не уступая любой маркизе от рождения. Направляется прямо к моему столику и садится. Муж при ней, но он по большей части молчал, только повторял ее указания. Ясное дело, я держался так, будто никогда ее не видел, а сам все время, пока она ковыряла вилкой еду и потягивала мелкими глоточками вино «Гайсслер», вспоминал кофейню, треску за девять пенсов и пинту какао.

— Принеси мое манто, — говорит она мужу немного погодя. — Становится холодно.

Он тут же поднялся.

Она даже головы не повернула и заговорила со мной так, будто просто заказывает что-то, а я почтительно стою у нее за стулом и отвечаю ей в тон.

— От Копчушки вести есть? — спрашивает.

— Я получил от него одно или два письма, ваша светлость, — отвечаю.

— Брось ты это, — говорит она. — Меня уже тошнит от «вашей светлости». Говори на нормальном языке — мне теперь нечасто случается его слышать. Ну и как он там?

— Да вроде неплохо, — ответил я. — Пишет, что открыл гостиницу, которая дает стабильный доход.

— Хотелось бы мне стоять рядом с ним за стойкой бара!

— А что, вам не нравится ваша жизнь?

— Похоже на похороны, только без покойника, — отвечает она. — И поделом мне, конечно, за то, что была такой дурой.

Тут вернулся маркиз с ее манто; я сказал: «Сертенман, мадам»,[8] — и исчез.

После этого я часто видел ее в «Савойе», и, если возникала такая возможность, она перекидывалась со мной парой слов на привычном ей языке, однако мне иной раз становилось не по себе при мысли, что кто-нибудь может ее услышать.

Потом я получил еще одно письмо от Копчушки. Он написал, что приехал в Лондон в отпуск и остановился в гостинице «Морлис»; приглашал в гости.

Он не слишком изменился, разве что потолстел немного и приобрел еще более преуспевающий вид. Понятное дело, мы заговорили о ее светлости, и я передал ему ее слова.

— Странные создания эти женщины! — сказал он. — Сами не знают, что им нужно.

— Да нет, они прекрасно знают, что им нужно, но только после того как все получают. Откуда же она могла знать, каково быть маркизой, пока ею не стала?

— Жаль, — сказал он и задумался. — Я-то полагал, что это как раз для нее. Я и собрался-то сюда только затем, чтоб взглянуть на нее и удостовериться, что для нее все сложилось как нельзя лучше. Выходит, и не следовало мне приезжать.

— А сам ты еще не подумывал о женитьбе?

— Конечно, подумывал. Когда человеку за тридцать, уж поверь мне, скучно живется без жены и детишек. А донжуан из меня никакой.

— Ты вроде меня, — говорю я. — Поработать весь день, а потом сесть с трубкой у камина — ничего другого мне и не нужно. Ты вскорости найдешь себе кого-нибудь по душе.

— Нет, не найду. Я встречал женщин, которые бы мне подошли, но после нее мне никто не нравится. В этом я похож на аристократов, что приезжают к нам: их с детства приучали к рису а-ля финансьер и тому подобному, так какой уж им теперь бекон с овощами.

Я намекнул ей кое о чем, когда в следующий раз увидел у нас, и однажды рано утром они вроде бы случайно встретились в Кенсингтон-Гарденс. Что они там сказали друг другу, я не знаю, потому что он в тот же вечер уплыл в Африку, и, поскольку случилось все это в конце сезона, ее светлость я тоже долго не видел.

Когда же я опять ее увидел — в отеле «Бристоль» в Париже, — она носила траур по своему мужу-маркизу, скончавшемуся восемь месяцев назад. Он так и не дожил до герцогского титула — малыш оказался крепче, чем предполагали, и никак не хотел умирать. Так что она осталась всего лишь маркизой, и состояние ее, хотя и немалое, ничего выдающегося собой не представляло, сущие пустяки для этих аристократов. Меня послали ее обслужить, так как она потребовала официанта, который говорил по-английски. Она определенно обрадовалась, увидев меня, и мы поболтали.

— Что ж, надо полагать, ты теперь скоро встанешь за стойку бара в Кейптауне? — спрашиваю я.

— Думай, что говоришь, — отвечает она. — Как может маркиза Эплфорд выйти замуж за хозяина гостиницы?

— А почему же не может, если он ей нравится? Какой смысл быть маркизой, если нельзя делать того, что хочется?

— В том-то и дело, что нельзя, — сердито отрезала она. — Это нечестно по отношению к семейству покойного мужа. Я тратила их деньги, да и теперь трачу. Они меня не любят, однако я не могу сказать, что опозорила их. У них тоже есть чувство собственного достоинства, как у меня.

— Почему бы тебе не отказаться от этих денег? — спросил я. — Они будут только рады, я слышал, они не из богатых.

— Как можно? — воскликнула она. — Это пожизненная рента. Пока я жива, я должна ее получать, и, пока я жива, я должна оставаться маркизой Эплфорд.

Она доела суп, отодвинула тарелку. И еще раз, словно для себя, повторила:

— Пока я жива. — А потом вдруг добавила: — Но ей-богу, а почему нет?

— Что — почему нет? — спрашиваю я.

— Да так, ничего, — отвечает она. — Принеси мне телеграфный бланк, да поскорее.

Я принес ей бланк, она написала телеграмму и тут же отдала ее портье, а покончив с этим, снова уселась за столик и закончила обед.

Со мной после этого держалась немного холодно, и я рассудил, что лучше не навязываться.

Наутро она получила ответ, очень разволновалась и во второй половине дня отбыла. А следующее известие о ней я почерпнул из газетной заметки под заголовком «Смерть маркизы Эплфорд. Печальный несчастный случай». Там говорилось, что она поехала кататься на лодке по какому-то итальянскому озеру в сопровождении одного только лодочника. Налетел шквал, и лодка перевернулась. Лодочник доплыл до берега, но свою пассажирку спасти не сумел, и даже тело ее не удалось найти. Газета напоминала читателям, что погибшая — урожденная Кэролайн Тревельян — в прошлом знаменитая трагическая актриса, дочь известного судьи в Индии.

Из-за этой новости я два дня ходил мрачный. Я знал маркизу, можно сказать, с детства и всегда интересовался ее судьбой. Глупо, конечно, но гостиницы и рестораны отчасти потеряли для меня интерес, потому что я лишился надежды как-нибудь встретить ее в одном из них.

Из Парижа я переехал в Венецию и нашел работу в небольшой гостинице. Жена моя считала, что мне не мешает немного подучить итальянский, а может, ей просто самой хотелось пожить в Венеции. Это одно из преимуществ нашей профессии: можно поездить по свету. Ресторанчик был из второсортных, и как-то вечером, аккурат перед тем, как зажигают лампы, я присутствовал в зале один и уже собрался почитать газету, как слышу, отворяется дверь.

И что же вы думаете? Я обернулся и увидел ее, входящую в зал. Обознаться я не мог — у таких женщин двойников не бывает.

Я сидел с вытаращенными глазами, пока она не подошла ко мне совсем близко, и я воскликнул:

— Морковка! — Это прозвище почему-то первым пришло мне в голову.

— Она самая, — отвечает она и садится за столик напротив меня. И тут как расхохочется.

Я не мог сказать ни слова, не мог пошевелиться, так ошарашило меня ее появление, и чем испуганнее я выглядел, тем громче она хохотала, пока наконец не вошел Копчушка. Он никак не тянул на призрака. Наоборот, вид у него был такой, как будто он поставил на выигрышный номер.

— Ого, да это Генри! — говорит он и хлопает меня по спине с такой силой, что я моментально прихожу в себя.

— Я слышал, ты умерла, — говорю я, все еще таращась на Морковку. — Прочитал в газете: «Смерть маркизы Эплфорд».

— Так и есть, — отвечает она. — Маркиза Эплфорд умерла, и слава Богу. Я миссис Кэп Кит, она же Морковка.

— Помнишь, ты говорил, что я скоро найду себе кого-нибудь по сердцу? — спрашивает меня Копчушка. — И, ей-богу, ты не ошибся. Я нашел. Все ждал, пока встречу кого-нибудь, кто мог бы сравниться с ее светлостью, и, боюсь, долго бы мне пришлось ждать, если бы не наткнулся на нее. — Тут он берет Морковку под руку, точно так же, помнится мне, как в тот день, когда он впервые привел ее в кофейню. И, Господи, как давно это было!

Так кончается одна из тех историй, что рассказывал мне официант Генри. По его просьбе я заменил настоящие имена героев вымышленными. Генри говорит, что «Кэп Кит», кейптаунская первоклассная гостиница для семейного отдыха и коммерсантов, существует по сей день и хозяйка ее та же — все еще очаровательная рыжеволосая женщина с прекрасными глазами, которую можно принять за герцогиню, пока она не открывает рот: выговор по-прежнему слегка отдает Майл-Энд-роуд.

Плюсы и минусы Джозефа

— Человек как мясо для жарки — не важно, что попадает на разделочный стол, — заметил Генри. В тот вечер он пребывал в философском настроении. — Все зависит от способа приготовления. Глядя на юнца, подвешенного в холодильнике, если можно так выразиться, я говорю себе: «А теперь любопытно, что повар собирается из тебя сделать! Будет крошить, пропускать через мясорубку, растирать, пока ты не превратишься в соус и ничем не будешь напоминать мясо? Или тебя нежно отобьют и поджарят на медленном огне, пока ты не станешь подарком человечеству? Или немилосердно переварят, и ты станешь волокнистой тряпкой, прямым оскорблением, постоянной насмешкой над теми, кому приходится тебя проглатывать?»

Когда я работал в кофейне, я знал одного, которого в итоге съели каннибалы. По крайней мере так писали в газетах. Лично я в это не верю, потому что он был не из таких. Если там кого-то и съели, так скорее всего самого каннибала. Но речь не об этом. Я хочу рассказать, что произошло до того, как юнец познакомился с каннибалами. Когда я впервые его увидел, ему было четырнадцать. А четырнадцать по меркам Майл-Энд соответствуют восемнадцати в Сити и двадцати пяти в Вэст-Энде, в общем, для подростка его возраста он был довольно смышленым. Я бы сказал, даже слишком. Он всегда приходил в кофейню в одно и то же время — в половине третьего, и садился за один и тот же столик у окна. Три дня из шести он заказывал один и тот же обед (мы называли его четырехпенсовый стейковый пудинг): стейк, и это действительно был стейк, тарелку жареного картофеля за пенс и пудинг с изюмом, тоже за пенс. Пудинг этот наши покупатели прозвали «расширителем груди». Я всегда думал, что этот заказ говорил о его здравомыслии. За такую цену просто невозможно найти более сытного обеда. С собой он неизменно приносил книгу и, пока ел, читал ее. Кстати скажу, не такая уж это плохая привычка, если вам не хочется думать о том, что вы едите. Я помню одного сомнительного типа, который обычно обедал в дешевом ресторанчике рядом с Юстон-роуд. Во время еды он доставал книгу — какой-нибудь дешевый детектив — и читал. «Ваш обед из четырех блюд за шиллинг, — говаривал он, — с книгой — банкет для принца, а без книги — тошниловка, к которой не прикоснулся бы и бобби». Но он писал для газет, так что иногда преувеличивал.

Ближе к трем часам дня кофейня чем-то напоминала пустыню, и через какое-то время юный Тайделман, так этого паренька звали, откладывал книгу и садился поболтать со мной. Его отец умер, чем оказал миру большую услугу. А мать, как выяснилось, родилась и выросла в той же деревне в Суффолке, что и я, отсюда и установившиеся между нами тесные отношения, поскольку я лично знал многих людей, о которых она ему рассказывала. Он зарабатывал неплохие деньги на молочной ферме, где отдраивал бидоны для молока. И при рождении ему дали христианское имя Джозеф[9] — единственное христианское, что я в нем видел, да и то оно ему не подходило.

Однажды он вошел в кофейню с таким видом, будто потерял шиллинг и нашел шестипенсовик, и, вместо того чтобы выпить, как обычно, воды, послал девушку за пинтой эля. Как только ему принесли эль, он одним глотком выпил половину, а потом сел и уставился в окно.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Тебя прогнали с работы?

— Не прогнали, — ответил он. — А предложили повышение. Перевели со двора на развоз молока. И прибавили два шиллинга в неделю. — Он глотнул пива, и лицо его стало еще более грустным.

— Слушай, по-моему, в этом нет ничего плохого.

— Есть, — отвечает он недовольно. — Это означает, что я, если не проявлю бдительности, то превращусь в процветающего молочника и проведу жизнь, торгуя молоком и любезничая с бесстыжими служанками.

— А с кем бы ты предпочел любезничать? — осведомляюсь я. — С герцогинями?

— Да, — мрачно отвечает он. — Герцогини лучше, во всяком случае некоторые.

— Так и служанки тоже ничего, — говорю ему я. — Во всяком случае, некоторые. Утром у тебя не возникло ощущения, что шляпа маловата, а?

— Со шляпой все в порядке. Просто я жалуюсь на мир. Это отвратительное место. В нем ничего нельзя сделать.

— Правда? — говорю я. — А некоторым из нас работы очень даже хватает. — Я сам встал в этот день в пять утра, да и его работа — чистить молочные бидоны по двенадцать часов в день, вроде бы не предполагала праздной жизни.

— Я не про это, — отмахивается он. — Я о том, чем стоит в жизни заниматься.

— А чем бы ты хотел заниматься? И почему считаешь, что мир недостаточно хорош?

— Речь не об этом. А о том, что мир погряз в рутине, — отвечает он. — Раньше все было иначе.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Об этом можно прочитать.

— Думаешь, господа, которые пишут о прошлом, чтобы заработать на жизнь в настоящем, что-то знают о тех временах? Покажи мне книгу о прошлом, написанную человеком, который тогда жил, и я тебе поверю. А пока я буду оставаться при своем мнении — прошлое ничем не отличается от настоящего, разве что немного хуже.

— С точки зрения воскресной школы, возможно, так и есть, — говорит он, — но нет нужды аргументировать…

— Чего, чего? — переспросил я.

— Аргументировать, — повторяет он. — Обычное слово.

— Возможно, — киваю я. — Но мы с тобой в кофейне «Синие столбы», открывшейся в 1863 году. И здесь у нас в ходу, уж прости, пожалуйста, современный английский. — Кому-то следовало спустить Джо с небес на землю. Если такого человека не остановить, он может начать читать стихи.

— Не станешь же ты утверждать, — говорит он, — что нынешние времена предоставляют больше возможностей для приключений?

— А как же Австралия? — спрашиваю я.

— Австралия! — фыркает он. — Что мне делать в Австралии? Становиться пастухом? Заплетать в волосы ленты и играть на флейте?

— Если я не ошибаюсь, сейчас в Австралии спрос на пастухов невелик, — говорю я. — Но если ты находишь, что Австралия для тебя недостаточно цивилизованна, как насчет Африки?

— Какая польза от Африки? — восклицает он. — Ты не читаешь объявления в «Кларкенуэлл ньюс»? «Нужны исследователи новых территорий. Приглашаются молодые люди». Закончится это тем, что я стану брадобреем в Кейптауне.

— А золотые прииски? — предлагаю я. — Самое то для молодого человека, жаждущего приключений. Есть где себя проявить.

— Устарело, — отвечает он. — Ты становишься наемным работником компании. Получаешь оговоренную сумму в неделю и пенсию по старости. Все изжило себя. Мужчины теперь нигде не нужны. Есть спрос только на клерков, толковых механиков и мальчиков на побегушках в магазинах.

— Если ты хочешь приключений на свою голову, иди в солдаты, — говорю я.

— Я бы пошел, — отвечает он. — Но где сейчас действительно сражаются?

— Сейчас тоже хватает сражений, — напоминаю я. — И обычно люди в них участвуют, когда не кричат о преимуществах мира.

— Я не про те сражения. — Он качает головой. — Я хочу что-то делать сам, а не стоять в общем ряду в числе многих.

— Что ж, сдаюсь, — признаю я. — Судя по всему, ты родился в неподходящем для тебя мире. Того, что ты хочешь, тебе здесь не найти.

— Да, я появился на свет слишком поздно, — соглашается он. — Допустил такую ошибку. Лет двести назад в мире хватало дел, за которые я бы с радостью взялся.

— Я понимаю, о чем ты, — киваю я. — Ты бы стал пиратом.

— Да, это бы мне подошло. Свежий морской воздух, большая физическая нагрузка и никакой необходимости присоединяться к процветающему похоронному клубу.

— Выбрось ты эти мысли из головы, — говорю я. — Ты парень трудолюбивый, и придет день, когда ты сам станешь молочником. Будешь идти по улице под руку с красавицей женой и чувствовать себя принцем Уэльским.

— Прекрати! — сердится он. — Я дрожу от страха, когда представляю себе такое будущее. Тихая респектабельная жизнь не для меня, и я не буду к ней стремиться. Во всяком случае, постараюсь этого избежать.

— Тогда кем же ты собираешься стать? — спрашиваю я. — Мы же должны кем-то быть, пока нас не положат в гроб.

— Что ж, — очень спокойно говорит он, — думаю, я стану грабителем.

Я опустился на стул и уставился на Джо. Если б я услышал такое заявление от кого-то другого, сразу бы понял, что это глупая фантазия, но он-то не бросал слов на ветер.

— Это единственная профессия, в которой сохранился дух авантюризма, где полно приключений, — объясняет он.

— Ты называешь семь лет в Портленде[10] приключением? — спрашиваю я в надежде, что этот довод его остудит.

— В чем разница между Портлендом и жизнью обычного рабочего, за исключением того, что в Портленде можно не бояться остаться без работы? — Джо обладал удивительным даром спорщика. — А кроме того, только дураки попадают за решетку. Вспомни кражу бриллиантов на Бонд-стрит двумя годами ранее. Драгоценных камней украли на пятьдесят тысяч фунтов, и до сих пор преступление не раскрыто! Или ограбление Дублинского банка. — Его глаза заблестели, щеки раскраснелись. — Три тысячи фунтов в золотых соверенах ушли ясным днем, и их больше никто не видел! Вот о каких людях я говорю, а не о безработном каменщике, который разбивает окно и получает десять лет за то, что его арестовывают в сырной лавке, где товара на девять шиллингов.

— А что ты скажешь о том парне, которого взяли с поличным в Бирмингеме на прошлой неделе? — спрашиваю я. — Его дилетантом не назовешь. И сколько, по-твоему, он получит?

— Такой человек заслуживает всего, что ему дадут, раз не смог попасть в полицейского с шести ярдов, — отвечает он.

— Ты жаждущий крови маленький мерзавец, — говорю я. — Получается, тебя не остановит и убийство?

— Это часть игры. — Он даже и бровью не повел. — Я рискую одним, он — другим. Убийством это назвать нельзя. Та же война.

— Речь идет о лишении человека жизни.

— И что? Людей у нас предостаточно.

Время от времени я. пытался вразумить его, но он не относился к тем людям, которые отступаются от поставленной цели. На него действовал только один довод — его мать. Я не сомневался, пока она жива, он не свернет на кривую дорожку. Другого слабого места у него не было. Но, к сожалению, она умерла через пару лет, а потом наши с Джо пути окончательно разошлись. Я наводил справки, но никто не мог сказать о нем ничего определенного. Он словно сквозь землю провалился.

Как-то днем, четырьмя годами позже, я сидел в кофейном зале одного ресторана в Сити, где тогда работал, и читал заметку о ловком ограблении, совершенном накануне. Вор, хорошо одетый молодой человек приятной наружности, с короткой черной бородой и усами, вошел в отделение Вестминстерского банка во время перерыва на обед, когда в банке оставались только управляющий и один из клерков. Молодой человек направился в кабинет управляющего в глубине банка, открыл дверь, вытащил ключ и, прежде чем тот успел выйти из-за стола, запер дверь снаружи. Клерк, с приставленным к горлу ножом, собрал всю имеющуюся в банке наличность, примерно пятьсот фунтов золотыми монетами и в банкнотах, и уложил все в мешок, который принес с собой предусмотрительный грабитель. После этого они оба — грабителю, похоже, не хотелось прерывать приятное общение — вышли из банка и сели в ожидающий кеб. Поехали прямо в Сити. Клерку, которого на каждой рытвине кололо острие приставленного к нему ножа, поездка эта наверняка не понравилась. На Треднидл-стрит молодой человек благородной наружности внезапно покинул кеб, оставив клерка расплачиваться с извозчиком.

По каким-то причинам заметка эта заставила меня вспомнить Джозефа. Воображение без труда нарисовало его тем самым хорошо одетым молодым человеком приятной наружности. А оторвав глаза от газеты, я увидел его самого. Он практически не изменился после нашей последней встречи, разве что выглядел более симпатичным и веселым. Он кивнул мне, словно расстались мы только вчера, и заказал отбивную и маленькую бутылку белого рейнского вина. Я положил перед ним чистую салфетку и спросил, не хочет ли он почитать газету?

— В ней есть что-то интересное, Генри? — спрашивает он.

— Заметка о дерзком ограблении, совершенном вчера в Вестминстерском банке, — отвечаю я.

— Ах да, я что-то такое слышал.

— Грабителя описывают как хорошо одетого молодого человека приятной наружности с черной бородкой и усами.

Джо смеется.

— Это описание создаст определенные неудобства молодым людям с бородой и усами.

— Да, — киваю я. — К счастью, мы с тобой чисто выбриты.

Я чувствовал, что именно он ограбил банк. Буквально видел, как он это проделал.

Джо бросил на меня пристальный взгляд, но я занимался графинчиками для масла и уксуса, так что ему пришлось без моей помощи истолковывать мою последнюю фразу.

— Да, — продолжает он, — как ты и говоришь, ограбление дерзкое. Но грабитель, похоже, вышел сухим из воды.

Я чувствовал, что ему не терпится рассказать о своих подвигах.

— На сегодняшний день, вышел, — соглашаюсь я. — Но полицейские вовсе не такие дураки, какими их принято считать. Я заметил, что в конце концов они все-таки находят преступников.

— Компетентные специалисты среди них есть, — кивает он, — это точно. Но я не удивлюсь, если в данном расследовании у них не будет ни единой зацепки.

— Я тоже этому не удивлюсь, хотя, вне всякого сомнения, этот преступник сам о себе заявил — ведь такого умного вора еще не было.

— Что ж, посмотрим.

— И я о том же.

Мы поговорили о давних знакомых и о многом другом, а закончив обед, он протянул мне соверен и поднялся, чтобы уйти.

— Минутку, — говорю я ему. — Твой счет равен трем шиллингам и восьми пенсам. Скажем, четыре пенса официанту, а оставшиеся шестнадцать шиллингов, пожалуйста, забери себе.

— Как скажешь. — Он смеется, но я вижу, что мои слова ему нравятся.

— И вот еще что: мы с тобой давние друзья, и не мое дело давать советы. Но я человек семейный, и не хочу из-за тебя наживать неприятности. Если я тебя не вижу, то ничего о тебе и не знаю, понятно?

Он кивнул и ушел. И больше я его в этом ресторане не видел. Я заглядывал в газеты, но грабителя Вестминстерского банка так и не нашли, и этот успех, само собой, придал ему уверенности. В ту зиму я прочитал еще о двух или трех ограблениях, которые без колебания приписал мистеру Джозефу — предполагаю, стиль работы в ограблениях просматривается точно так же, как и в любом другом деле, а ранней весной случилось громкое ограбление, и по описанию преступника я понял, что это его рук дело.

Он проник в большой загородный особняк, когда слуги ужинали, и набил карманы драгоценностями. Один из гостей, молодой офицер, поднявшись за чем-то наверх, увидел вора, когда тот уже собирался уходить. Джозеф наставил на офицера револьвер, но на этот раз он имел дело не с трусливым клерком. Офицер бросился на него, завязалась отчаянная борьба, в результате которой офицер остался лежать на полу с пулей в ноге, тогда как Джозеф выпрыгнул из окна с высоты в тридцать футов. Потрепанный, весь в крови, он бы не смог убежать, если б ему не улыбнулась удача. Около входа для слуг стояла телега какого-то торговца. Джозеф прыгнул в нее и в мгновение ока умчался. Как ему удалось не попасть в руки полиции, когда вся страна стояла на ушах, понятия не имею, однако удалось. Лошадь и телегу потом нашли в шестнадцати милях от особняка.

Это происшествие, похоже, немного отрезвило его, и о нем долго никто не слышал, но девять месяцев спустя он вошел в «Монако», где я тогда работал, и нагло протянул мне руку.

— Да все нормально, — говорит он. — Это рука честного человека.

— Ты недавно приобрел ее по случаю? — спрашиваю я.

Он был в черном фраке, с бакенбардами. Я бы принял его за священника, не имеющего прихода, если б не знал раньше.

Он смеется.

— Я тебе все расскажу.

— Только не здесь, — отвечаю я, — потому что сейчас я очень занят. Если хочешь встретиться вечером и будешь говорить правду…

— Правду, и ничего, кроме правды, — прерывает он меня. — Давай пообедаем в «Крейвене». Там спокойно, и мы сможем поговорить. Я искал тебя всю последнюю неделю.

Что ж, мы встретились, и он мне все рассказал. Оказалось, это старая история — и причину ее следовало искать в женщине. Как-то он влез в маленький дом в Хэмпстеде. Сидел на полу, паковал столовое серебро, и вдруг открылась дверь, и на пороге возникла девушка. В одной руке она держала свечу, а в другой — револьвер.

«Руки вверх», — говорит она.

— Я посмотрел на револьвер, который находился в восемнадцати дюймах от моего носа, потом на девушку, — говорит Джо. — Многие раньше обещали мне вышибить мозги, но угрожали только на словах. На самом деле я по их взгляду понимал, что они этого не сделают. А эта девушка встретилась со мной взглядом, и я поднял руки. Если б я этого не сделал, не разговаривал бы сейчас с тобой.

— Иди в прихожую, — говорит она Джо, и он пошел.

Девушка поставила свечу на столик и открыла парадную дверь.

— Что вы собираетесь делать? — спрашивает Джо. — Вызовете полицию? Если так, дорогая моя, то я рискну и проверю, заряжен ли ваш револьвер и успеете ли вы нажать на спусковой крючок. Это будет для меня более достойный конец.

— Нет, — отвечает она, — у меня брат получил семь лет за изготовление фальшивых денег. С тех пор его лицо постоянно у меня перед глазами. Я хочу, чтобы вы покинули дом моего хозяина, и больше мне нет до вас никакого дела. — Она пошла с Джо по садовой дорожке и открыла калитку. — Если повернетесь до того, как дойдете до перекрестка, я подниму тревогу.

И Джо дошел до перекрестка, ни разу не обернувшись.

Что ж, необычное начало знакомства, но конец оказался еще необычнее. Эта девушка согласилась выйти за него замуж при условии, что он станет добропорядочным гражданином. А Джо хотел им стать, однако не знал как.

— Бесполезно искать мне какую-нибудь спокойную, респектабельную работу, — говорит он ей, — потому что, даже если полиция оставит меня в покое, я не смогу усидеть на месте. Рано или поздно сорвусь. Я себя знаю.

Она пошла к своему хозяину, очень необычному господину, и выложила ему всю историю. Старый джентльмен сказал, что хочет повидаться с Джо, и тот к нему пришел.

— К какой ты принадлежишь церкви? — спросил его старый джентльмен.

— Точно не могу сказать, сэр. Оставляю это на ваше усмотрение.

— Хорошо! — говорит старый джентльмен. — Ты не фанатик. Каковы твои принципы?

Поначалу Джо решил, что никаких принципов у него нет, но под чутким руководством старого джентльмена выяснил, к своему изумлению, что принципы у него есть.

— Я верю, — говорит Джо, — что работу нужно выполнять добросовестно.

— То есть, если уж ты взялся за какую-то работу, ты считаешь, что должен приложить все силы для ее выполнения, так? — уточняет старый джентльмен.

— Совершенно верно, сэр, — говорит Джо. — И всегда старался так поступать.

— Что-нибудь еще? — спрашивает старый джентльмен.

— Да, я не подвожу своих друзей, — отвечает Джо.

— Ни при каких обстоятельствах? — предполагает старый джентльмен.

— До самой смерти, — соглашается Джо.

— Это правильно, — кивает старый джентльмен. — Верность до смерти. И ты действительно хочешь перевернуть страницу — направить свой ум, энергию и храбрость на благо добра, а не зла?

— Есть такая идея, сэр.

Старик пробормотал что-то о камне, который строители не взяли ни за какие деньги, потом смотрит на Джо и задает вопрос в лоб:

— Если ты возьмешься за работу, то уже не отступишься и посвятишь ей всю жизнь?

— Если возьмусь, так и будет.

— Тогда поезжай в Африку миссионером, — предлагает старый джентльмен.

Джо садится и смотрит на старика, а тот не отводит глаз.

— Это опасная работа, — говорит старый джентльмен. — Двое наших людей лишились там жизни. Миссии нужен человек, который не ограничится только проповедью, который спасет всех этих бедняков, собравшихся там, не позволит им снова разбежаться и заблудиться, послужит им примером, станет защитником и другом.

В конце концов Джо согласился на эту работу и отправился туда с женой. Он стал лучшим миссионером, о каком только могло мечтать Общество, создавшее эту миссию. Я прочитал один из его отчетов. Если остальные такие же, его жизнь действительно стала захватывающей даже для него. Миссия являла собой островок цивилизации в море варварства. За первый месяц пребывания там Джо на миссию нападали дважды. В первый раз паства набилась в дом миссии и принялась молиться, следуя методу защиты, исповедуемому предшественником Джо. Он эту молитву прервал и обратился к людям со своей проповедью: «Небеса помогают тем, кто помогает себе сам», после чего начал раздавать топоры и старые винтовки. В своем отчете он указал, что и сам принял участие в обороне миссии и тот день стал одним из самых счастливых в его жизни. Второе сражение началось, как обычно, у миссии, но закончилось в двух милях от нее. Менее чем за шесть месяцев Джо восстановил здание школы, организовал полицию, обратил в христианство все племя, начал строительство церкви. Он также написал (и я полагаю, эту часть в Обществе предпочитали зачитывать вслух), что до тех пор, пока у него останется хоть один патрон, закон и порядок на вверенной ему территории будут уважаться. А жизнь и собственность станут считаться неприкосновенными.

Позднее Общество отправило его еще дальше от побережья, чтобы открыть новую миссию. И там, согласно газетам, каннибалы схватили его и съели. Но, как я уже говорил, я этому не верю. Мне кажется, что в один прекрасный день он появится целый и невредимый. Потому что Джо из таких.

Сюрприз мистера Милбери

— Им об этом и говорить не стоит, — заметил Генри. Он стоял, перекинув салфетку через руку, прислонившись к колонне веранды, и маленькими глотками пил бургундское, которым я его угостил. — Они все равно не поверят, если вы им это скажете, ни одна не поверит. Между тем это правда. Без одежды они не смогут этого сделать.

— Кто не поверит чему? — спросил я.

Генри отличала странная привычка комментировать вслух свои невысказанные мысли, а потому речь его становилась похожей на двойной акростих. Перед этим мы обсуждали вопрос, в каком случае сардины лучше всего выполняют свое предназначение: подаваемые на закуску или вместе с другим кушаньем, и теперь я недоумевал, почему именно сардины, а не какие-нибудь другие рыбы, такие недоверчивые существа; при этом я пытался представить себе одеяние, которое наилучшим образом подчеркивало бы достоинства фигуры сардины.

Генри поставил бокал и поспешил мне на помощь с надлежащим объяснением:

— Я говорю о женщинах… что они не могут отличить одного голого младенца от другого. У меня есть сестра, она служит в няньках в родильном доме, и вот она вам твердо скажет, если только вы спросите ее об этом, что до трех месяцев никакой особой разницы между ними нет. Конечно же, вы отличите мальчика от девочки и христианское дитя от чернокожего язычника, но, чтоб ткнуть пальцем в голого младенца и сказать: «Это Смит, а это Джонс», если вдруг такое потребуется… что ж, это полнейшая чушь! Разденьте их, заверните в одеяло, и, готов поспорить на что угодно, вам до конца жизни не сказать, кто из них чей.

Я согласился с Генри по части моей способности распознавать малышей, но высказал предположение, что миссис Джонс или миссис Смит наверняка сумеет узнать своих малюток.

— Конечно, они так считают, — ответил Генри, — и, понятно, я не говорю о случаях, когда у ребенка есть родинка или когда он косит — все это полезные приметы. Но в общем младенцы похожи один на другого, как сардины одного возраста. Как бы то ни было, я знаю случай, когда одна дура нянька перепутала в гостинице мальчиков, и матери до сих пор не уверены, что они получили своих собственных малышей.

— Вы хотите сказать, что отличить их не представлялось возможности? — спросил я.

— Да, не нашлось ни одной зацепки, — ответил Генри. — Одинаковые шишки, одинаковые прыщики, одинаковые царапины; разница в возрасте составляла не более трех дней, вес сходился до одной унции, а рост — до одного дюйма. Один отец — высокий блондин, а второй — низенький брюнет, но жена низенького брюнета — высокая блондинка, а высокого блондина — низенькая брюнетка. Целую неделю они кричали и спорили и по десять раз в день обменивались младенцами. Каждая точно знала, что она мать того ребенка, который в данную минуту весело гукал, но, стоило ему запищать, она уже не сомневалась, что ребенок не ее. Они подумали, что смогут положиться на инстинкт детей, но накормленные малыши, похоже, плевать хотели на всех, а оголодав, тянулись к той женщине, которая держала другого. В конце концов родители решили оставить все на откуп времени. С тех пор прошло уже три года, и, может быть, теперь у ребятишек появится какое-нибудь сходство с родителями, которое и решит дело. Так вот, я и говорю: детей до трех месяцев нельзя отличить друг от друга, и кто бы ни утверждал обратное, я буду стоять на своем.

Он замолчал и, казалось, весь ушел в созерцание далекой горы Маттерхорн, облаченной в розовый вечерний наряд. Генри не лишен поэтической жилки, свойственной многим поварам и официантам. Я склонен думать, что атмосфера горячих кушаний способствует развитию чувствительных струнок. Одним из самых сентиментальных людей, каких я только знал, был владелец закусочной неподалеку от Фаррингдон-роуд. Ранним утром он мог еще оставаться проницательным и деловитым, но когда его, с ножом и вилкой в руках, окутывали смешанные пары булькающих сосисок и шипящего горохового пудинга, всякий жалкий бродяга, сумевший выдумать какую-нибудь нелепую байку о своих горестях, мог обвести его вокруг пальца.

— Но самая удивительная из всех историй с младенцами, какие я помню, — после паузы продолжил Генри, по-прежнему не сводя глаз с далеких, покрытых снегом горных вершин, — случилась со мной в Уорике в год юбилея королевы Виктории. Я никогда этого не забуду.

— Это достаточно пристойная история, чтобы я мог ее выслушать? — спросил я.

После короткого раздумья Генри решил, что история эта не покоробит мой слух, и рассказал следующее…

* * *

Этот незнакомец приехал омнибусом, который подают к поезду, прибывающему на станцию в четыре пятьдесят две пополудни, с саквояжем и большой плетеной корзиной с крышкой, похожей на корзину для белья. Он не позволил коридорному даже притронуться к корзине и сам потащил ее в свой номер. Нес за ручки, держа перед собой, и спотыкался на каждой второй ступеньке. На повороте лестницы он поскользнулся и сильно стукнулся головой о балюстраду, но не выпустил корзины, а только выругался и продолжил путь. Я видел, что он взволнован и нервничает, но, работая в гостинице, к нервным и взволнованным привыкаешь. Когда человек от кого-нибудь удирает или за кем-нибудь гонится, по пути он останавливается в гостинице, а если по его внешности видно, что он заплатит по счету, внимания на него не обращают. Но этот человек заинтересовал меня: выглядел он на удивление молодым и простодушным. Да и гостиница оказалась скучнейшей дырой в сравнении с теми местами, где я прежде работал. А если тебе три месяца приходится обслуживать коммерсантов, попавших в полосу неудач, или влюбленных, не выпускающих из рук путеводителя, становится так тоскливо, что радуешься всякому событию, самому незначительному, лишь бы оно нарушило приевшееся однообразие.

Я последовал за незнакомцем в его номер и спросил, не нужно ли ему чего. Со вздохом облегчения он опустил корзину на кровать, снял шляпу, вытер платком лоб и затем обернулся, чтобы ответить мне.

— Вы женаты? — спрашивает он.

Странно, когда задают такой вопрос официанту, но, поскольку его задал добропорядочный господин, я не нашел повода для тревоги.

— Как вам сказать… не совсем, — отвечаю (в то время я был только помолвлен, к тому же не со своей женой, надеюсь, вы понимаете, о чем я), — но я кое-что в этом смыслю, и если вам нужен совет…

— Не в этом дело, — перебивает он меня. — Однако я не хочу, чтобы вы надо мной смеялись. Я думал, что, если вы человек женатый, вы бы все лучше поняли. Нет ли в этом доме какой-нибудь благоразумной женщины?

— У нас служат женщины, — ответил я. — Что же касается их благоразумия, у каждого на этот счет свое мнение. В общем, они обыкновенные женщины. Позвать вам горничную?

— Да, пожалуйста, — говорит он. — Подождите минутку, давайте сначала откроем корзину. — Он принялся распутывать веревку, потом вдруг выпустил ее из рук и начал смеяться. — Нет, откройте-ка вы, только осторожно, это будет для вас сюрпризом.

Я не очень-то люблю сюрпризы. По собственному опыту знаю, что они большей частью неприятные.

— Что там такое? — спрашиваю я.

— Увидите, когда откроете, — отвечает он. — Вреда вам от этого не будет, — и вновь смеется.

«Ладно, — говорю я себе, — надеюсь, этот тип ничего плохого не задумал». И вдруг странная мысль пришла мне в голову, и я замер, взявшись за узел.

— А у вас там не мертвец? — спрашиваю я.

Молодой человек повернулся ко мне, бледный, как простыня на кровати, и ухватился за каминную доску.

— Боже мой! — восклицает он. — Даже не предполагайте такого! Мне это в голову не приходило! Открывайте скорее!

— Лучше идите-ка вы сюда и сами откройте ее, сэр, — возразил я. Вся эта история мне уже совершенно не нравилась.

— Не могу, — признается он. — После ваших слов… Меня всего трясет. Скорее откройте и скажите, что все в порядке.

Что ж, мне помогло собственное любопытство. Я развязал веревку, откинул крышку и заглянул в корзину.

Молодой человек отвел глаза, точно боялся заглянуть в корзину.

— Ну как там? — спрашивает он. — Он жив?

— Да уж жив. Я бы сказал, так жив, что дай Бог каждому.

— Дышит нормально? — последовал новый вопрос.

— Если вы не слышите, как он дышит, — говорю я, — тогда, наверное, вы оглохли.

Действительно, это дыхание услышали бы и на улице.

Молодой человек прислушался и довольно кивнул.

— Слава Богу! — восклицает он и усаживается в кресло у камина. — Вы знаете, мне это просто в голову не пришло. Больше часа я продержал его в корзине, и если бы он случайно запутался в одеяле… Никогда больше я не сделаю такую глупость!

— Вы его любите? — спрашиваю я.

Молодой человек взглянул на меня.

— Люблю? — повторяет он. — Еще бы! Ведь я его отец. — И он опять смеется.

— А, — говорю я, — значит, я имею честь разговаривать с мистером Костером Кингом?

— Костером Кингом? — удивленно переспрашивает он. — Моя фамилия Милбери.

— Но на наклейке с внутренней стороны крышки указано, — возражаю я, — что его отец Костер Кинг, отпрыск Звездного Света, а мать — Дженни Динс, отпрыск Дарби-Дьявола.

Молодой человек подозрительно посмотрел на меня и поставил между нами стул. Очевидно, теперь пришел его черед думать, что я сумасшедший. Убедившись, по-видимому, что никакой опасности нет, он начал придвигаться к корзине, пока наконец не заглянул в нее. Никогда в жизни я не слышал, чтобы мужчина издавал такой нечеловеческий вопль. Он стоял по одну сторону кровати, я — по другую. Щенок, разбуженный криком, сел в корзине и улыбнулся сначала одному из нас, потом — другому. Как я понял, это был бульдог примерно месяцев девяти. Превосходный образчик своего возраста.

— Мой ребенок! — завопил молодой человек, и глаза у него буквально вылезли из орбит. — Это не мой ребенок! Что случилось? Или я сошел с ума?

— Вы к этому близки, — отвечаю я и не грешу против истины. — Успокойтесь. Кого вы рассчитывали увидеть в корзине?

— Моего мальчика, — снова вопит он. — Моего единственного малыша… моего сыночка!

— Вы имеете в виду настоящего ребенка? Человеческого ребенка?

У некоторых людей есть глупая привычка говорить о своих собаках, как о детях, так что сразу и не поймешь.

— Конечно, настоящего! — отвечает он. — Самого прелестного ребенка, какого только можно увидеть. В воскресенье ему исполнилось ровно тринадцать недель, а вчера у него прорезался первый зуб.

Вид собачьей морды, похоже, сводил молодого человека с ума. Он бросился к корзине и, как я понимаю, задушил бы несчастного пса, если бы я не помешал ему.

— Щенок не виноват, — говорю я. — Осмелюсь предположить, что ему так же тошно, как и вам. Его ведь тоже потеряли. Кто-то сыграл с вами шутку: вытащил вашего младенца и сунул вместо него вот этого… если только тут вообще был ребенок.

— Что это значит? — возмущается он.

— Что ж, сэр, — говорю я, — вы меня извините, но люди в здравом уме не возят детей в корзинах для перевозки собак. Откуда вы приехали?

— Из Бэнбери, — говорит он. — Меня хорошо знают в Бэнбери.

— В это я могу поверить, — киваю я. — Вы из тех молодых людей, которых, наверное, знают все.

— Я мистер Милбери! — говорит он. — Бакалейщик с Хай-стрит.

— В таком случае, что вы делаете здесь с этой собакой? — спрашиваю я.

— Не доводите меня до исступления, — отвечает он. — Говорю вам, я сам не знаю. Жена сейчас в Уорике, ухаживает за больной матерью, и в каждом письме вот уже две недели только и пишет: «Ах, как я хочу видеть Эрика! Если бы мне хоть на минутку увидеть Эрика!»

— Это естественные материнские чувства, — говорю я. — Они делают ей честь.

— И сегодня, — продолжает мистер Милбери, — я закрыл магазин пораньше и решил привезти сюда сыночка, чтобы жена могла повидать его и убедиться, что он здоров и невредим. Она не может отлучиться от матери больше чем на час, а мне нельзя идти к ней, потому что теща меня недолюбливает и я ее раздражаю. Я хотел подождать здесь, а Милли — это моя жена — пришла бы сюда, когда освободится. Я хотел, чтобы для нее это стало сюрпризом.

— По-моему, — говорю я, — это станет величайшим сюрпризом в ее жизни.

— Не шутите так, — предупреждает он. — Я сейчас сам не свой и могу вас ударить.

Он был прав: не следовало, конечно, над этим подшучивать, хотя повод, безусловно, имелся.

— Но зачем, — спрашиваю, — вы сунули ребенка в корзину для перевозки собак?

— Это вовсе не собачья корзина, — раздраженно ответил он. — Это плетенка для пикников. В последнюю минуту я подумал, что не к лицу мне нести ребенка на руках. Не хотел, чтобы уличные мальчишки кричали мне вслед. Мой малыш очень любит спать, и я решил, что он отлично перенесет такое короткое путешествие, если его устроить поудобнее в этой корзинке. Я взял корзинку с собой в вагон, и она все время стояла у меня на коленях. Ни на одну минуту я не выпускал ее из рук. Это колдовство, не иначе. После этого я поверю в дьявола.

— Не валяйте дурака, — говорю я. — Объяснение должно быть. Надо только докопаться до него. Вы уверены, что это та самая корзина, в которую вы положили малыша?

Милбери теперь немножко успокоился. Наклонился и тщательно осмотрел корзину.

— Кажется, — отвечает он, — но поручиться не могу.

— Скажите, вы точно не выпускали корзины из рук? — спрашиваю я. — Подумайте.

— Нет, она все время стояла у меня на коленях.

— Но это же чушь собачья, если только вы сами по ошибке не сунули туда щенка вместо ребенка. Подумайте хорошенько. Я не ваша жена и хочу только помочь вам. Я никому не скажу, если вы сознаетесь, что на минутку отвели глаза от корзины.

Он опять задумался, и вдруг в глазах его блеснул свет.

— Ей-богу, вы правы, — говорит он. — Я на минутку поставил ее на платформу в Бэнбери, когда покупал еженедельник «Тит-Битс».

— Ну вот, это уже теплее. Подождите-ка, завтра, если не ошибаюсь, открывается собачья выставка в Бирмингеме?

— Вроде бы так, — отвечает он.

— Вот мы и добрались до сути, — говорю я. — Так уж вышло, что эту собаку везли в Бирмингем в точно такой же корзине, как та, в которую вы положили своего малыша. Вы по ошибке взяли корзину со щенком, а его хозяину достался ваш малыш. И я бы затруднился сказать сразу, кто из вас сейчас больше сходит с ума. Он, наверное, думает, что вы сделали это нарочно.

Мистер Милбери прижался головой к спинке кровати и застонал.

— В любую минуту может явиться Милли, и мне придется сказать ей, что наш малыш по ошибке отправился на собачью выставку! У меня язык не повернется сказать ей такое!

— Поезжайте в Бирмингем, — предлагаю я, — и постарайтесь уладить это дело. Вы можете успеть на поезд в пять сорок пять и вернуться к восьми вечера.

— Поедемте со мной, — просит он. — Вы добрый человек, поедемте со мной. Одному мне просто не справиться.

И я вижу, что он прав. В таком состоянии он угодил бы под копыта лошадей, едва появился на улице.

— Ну что ж, — отвечаю я, — если хозяин отпустит…

— О, он не может не отпустить вас, — восклицает молодой человек, заламывая руки. — Скажите ему, что речь идет о семейном счастье, скажите ему…

— Я скажу ему, что речь идет о лишнем полсоверене по счету, — обрываю я. — Толку будет больше.

В этом я не ошибся, и не прошло и двадцати минут, как я, молодой Милбери и щенок в корзине сидели в купе третьего класса, направляясь в Бирмингем. Тут я начал представлять себе все трудности нашего предприятия. Предположим, удача мне улыбнется и я окажусь прав: щенка действительно везли на собачью выставку в Бирмингем; предположим, удача не оставит нас и на вокзале нам скажут, что там видели джентльмена с такой корзинкой, как наша, приехавшего поездом в пять тринадцать; а дальше что? Может быть, нам придется опрашивать всех извозчиков в городе, и к тому времени, когда мы найдем ребенка, окажется, что уж незачем будет и доставать его из корзины. Ну, конечно, я не собирался озвучивать свои мысли. По-моему, бедняга отец чувствовал себя так плохо, что хуже некуда. И от меня требовалось вселить в него надежду. Поэтому, когда он в двадцатый раз спросил меня, думаю ли я, что он еще увидит своего ребенка живым, я сердито оборвал его.

— Да не заморачивайтесь вы насчет этого, — говорю я. — Вы еще вволю насмотритесь на своего малыша. Дети так легко не пропадают. Только в пьесах люди готовы взять на себя заботу о чужих детях. Я в своей жизни знавал множество проходимцев, и даже худшему из них я бы доверил даже десяток чужих детей. И не надейтесь, что вы потеряли своего малыша. Поверьте мне, тот, к кому он попал, постарается проявить благородство и не успокоится до тех пор, пока ему не удастся вернуть ребенка законному родителю.

Что ж, такая болтовня подбодрила его, и, когда мы приехали в Бирмингем, он заметно успокоился. Мы бросились к начальнику вокзала, а тот опросил всех носильщиков, которые находились на платформе, когда туда в пять тринадцать пополудни прибыл интересующий нас поезд. Все в один голос утверждали, что из этого поезда не выходил мужчина с бельевой корзиной. Начальник станции оказался человеком семейным, и когда мы все ему объяснили, он посочувствовал нам и телеграфировал в Бэнбери. Кассир в Бэнбери помнил, что на этот поезд брали билеты трое мужчин. Мистер Джессоп, торговец зерном, неизвестный, отправившийся в Вулверхэмптон, а третий — сам молодой Милбери. Дело уже казалось безнадежным, когда в разговор вмешался один из мальчишек-газетчиков, слонявшихся вокруг.

— Я видел одну старушку, которая стояла около вокзала и ловила кеб, — говорит он. — Ее корзина походила на вашу как две капли воды.

Я подумал, юный Милбери бросится мальчишке на шею и расцелует его. С его помощью мы принялись опрашивать извозчиков. Нетрудно заприметить старенькую даму с бельевой корзиной в руках, и мы узнали, что она поехала в тихую второразрядную гостиницу на Астор-роуд. Остальные подробности я выяснил у горничной. По-видимому, и старушка пережила ничуть не меньше, чем молодой Милбери. Корзина не влезала в кеб, и ее пришлось водрузить на крышу. Старая дама очень беспокоилась и, так как шел дождь, заставила извозчика накрыть корзину фартуком. Снимая корзину с кеба, ее уронили на мостовую, отчего ребенок проснулся и заплакал.

— Боже мой, мадам, что это? — спрашивает горничная. — Там ребенок?

— Да, милая, там мой малыш, — отвечает старушка, судя по всему, веселая душа, по крайней мере на тот момент она еще оставалась веселой. — Бедняжка… Надеюсь, его не ушибли.

Старая дама заказала номер с камином. Коридорный внес корзину и поставил ее на ковер. Старушка сказала, что они с горничной во всем разберутся, и выставила коридорного за дверь. К этому времени, по словам девушки, младенец ревел, как пароходная сирена.

— Маленький мой, — воркует старушка, возясь с веревкой, — не плачь, мамочка быстренько откроет корзину. — Затем она поворачивается к горничной: — Если вы загляните в мою сумку, то найдете там бутылку молока и собачьи сухари.

— Собачьи сухари! — восклицает горничная.

— Да, — смеется старушка, — мой малыш обожает собачьи сухари.

Горничная заглянула в сумку, и там действительно лежали бутылка молока и с полдесятка собачьих сухарей. Она стояла спиной к старой даме, когда услышала тихий стон и стук, заставивший ее обернуться. Старушка распростерлась на ковре у камина — мертвая, как показалось горничной. Ребенок сидел в корзине, вопя благим матом. Растерявшаяся девушка, не соображая, что делает, сунула малышу сухарь, за который тот жадно ухватился и принялся его сосать. Тогда горничная принялась приводить в чувство старушку. Где-то через минуту та открыла глаза и огляделась. Ребенок, с собачьим сухарем во рту, успокоился. Старая дама взглянула на малыша, отвернулась и спрятала лицо на груди у горничной.

— Что это? — благоговейным шепотом спрашивает старушка. — Кто это там, в корзине?

— Ребенок, мадам, — отвечает девушка.

— Вы уверены, что не собака? — следует новый вопрос. — Посмотрите хорошенько.

Девушка занервничала, жалея, что осталась наедине с этой старой дамой.

— Я могу отличить собаку от ребенка, мадам, — говорит она. — Это — дитя, человеческое дитя.

Старушка тихонько заплакала:

— Меня постигла Божья кара! Я разговаривала со щенком так, точно это младенец, и теперь вот что случилось мне в наказание.

— Что случилось? — спрашивает горничная, которую, естественно, все больше и больше интриговала эта история.

— Не знаю, — продолжая сидеть на полу, отвечает старая дама. — Если все это не сон и я не сошла с ума, то два часа назад я выехала из своего дома в Фартинго с корзиной, в которой сидел годовалый бульдог. Вы видели, как я открывала корзину, и вы видите, кто в ней теперь.

— Но бульдоги чудесным образом не превращаются в младенцев, — указывает горничная.

— Я не знаю, как это произошло, — отвечает старушка, — и не думаю, что это имеет какое-то значение. Мне только известно, что в дорогу я отправилась с бульдогом, а по пути он каким-то образом превратился в это.

— Кто-то вам его подсунул, — предполагает горничная. — Кто-то хотел избавиться от своего ребенка, вытащил вашего щенка и положил в корзину младенца.

— Они, должно быть, необыкновенно ловкие люди, — говорит старушка. — Я не спускала с корзины глаз, разве что в Бэнбери на пять минут зашла в буфет выпить чашку чаю.

— Вот тогда-то они все и проделали, — заявляет горничная. — Классная работа!

Старая дама внезапно ясно представила себе, в каком положении оказалась, и вскочила с пола.

— Хорошенькое дело! — восклицает она. — Я незамужняя женщина, а наш городок обожает сплетни! Это ужасно!

— Ребеночек-то чудесный! — умиляется горничная.

— Не хотите взять его себе? — спрашивает старая дама.

Горничная ответила, что не хочет. Старушка села и принялась обдумывать сложившуюся ситуацию. И чем больше она думала, тем хуже себя чувствовала. Горничная не сомневалась, что несчастная сошла бы с ума, не появись мы. Когда в дверях возник коридорный и сообщил, что внизу какой-то господин с бульдогом спрашивает о ребенке, она обвила руками его шею и крепко обняла.

Мы успели на поезд в Уорик и, к счастью, вернулись в гостиницу за десять минут до прихода матери. Всю дорогу молодой Милбери держал ребенка на руках. Он предложил мне оставить себе корзину и дал еще полсоверена в залог того, чтобы я держал язык за зубами, что я и сделал.

Не думаю, что он рассказал матери ребенка о случившемся — во всяком случае, если он не круглый дурак, то не рассказал.

Испытание Джеймса Ренча

— Есть два вида подкаблучников, — отметил Генри. — Те, кому это нравится, и те, кому нет, и я не могу утверждать наверняка, что вторые составляют большинство.

Я забыл, с чего вдруг всплыла эта тема, но вроде бы мы обсуждали достоинства Генриха VIII, отца и мужа.

— Видите ли, — продолжил обожающий порассуждать Генри, — это придает остроты жизни. Она нынче становится несколько монотонной, раз уж повсюду тишь да гладь и нигде, за исключением собственного дома, нет никакой возможности поссориться. Я сдружился с одним парнем в ту зиму, когда работал в Дрездене в «Европейском дворе». Тихий, кроткий человек, по профессии мясник, работал по найму, а вот его жена была портнихой — шнайдерин, как их там называют, и ей принадлежало относительно большое ателье на Прагерштрассе. Мне всегда говорили, что немецкие мужья худшие из всех, жены для них рабыни, и лишь при самом добром отношении они воспринимают их как служанок. Но, насколько я могу судить по собственному опыту, человеческая натура не меняется так уж сильно с увеличением расстояния до Лондона, как мы иногда себе представляем, и во всем мире у мужей возникают одинаковые проблемы. По крайней мере я встречался с одним или двумя немецкими мужьями, которые никак не тянули на рабовладельцев, во всяком случае в семейной жизни, и я точно знаю, что мейстер[11] Энтон — так звали парня, о котором я вам рассказываю, — не мог оказаться в худшей ситуации, даже если бы родился и вырос англичанином. Детей у них не было, так что его жена целиком и полностью посвящала себя ему и девушкам, которые у нее работали, и, как могла, отравляла им жизнь. Что касается девушек, они заканчивали работу в шесть вечера, и очень многие не выдерживали и месяца. Но мужу, который не мог подать заявления об уходе, приходилось терпеть все это восемнадцать часов в сутки. А если ему удавалось вечерком вырваться на час-другой, чтобы поболтать с друзьями, то есть с нами, за кружкой пива, он все равно не мог полностью расслабиться, думая о том, что ждет его дома. Конечно же, все друзья Энтона знали о его беде — злобную жену в мешке не утаишь — и жалели его, такого любезного и добродушного, и многие из нас старались помочь советом. Некоторые, наиболее агрессивные, подробно объясняли, как ее приструнить, но, к сожалению, сами они были холостяками, поэтому осуществимость их предложений, мягко говоря, вызывала сомнения. Один мужчина безмерно ему докучал, убеждая воспользоваться ведром холодной воды. Он вообще принадлежал к энтузиастам, уверенным, что холодная вода — панацея от всех бед. Сам всегда ею пользовался, а в отпуск всегда отправлялся куда-нибудь на воды. Ходили слухи, что мейстер Энтон — настойчивость того парня, как я понимаю, принесла плоды — попытался провести этот эксперимент, но закончился он, похоже, неудачно. Во всяком случае, мы не видели его неделю. Говорили, все это время он лежал в постели вроде бы с переохлаждением печени. Но следующее сделанное ему предложение он довольно грубо отклонил, объяснив, что у него нет желания снабжать жену новыми идеями.

Женщина она была неплохая, можете мне поверить, но больно вспыльчивая. Временами производила самое приятное впечатление, а вот когда показывала характер, жизнь с ней, полагаю, превращалась в сражение. Он выдержал семь лет, а в один прекрасный день, не сказав ни слова, безо всякого предупреждения ушел из дома. Поскольку она вполне могла себя содержать, такое решение казалось оптимальным, и все гадали, почему оно никому не пришло в голову раньше. Я не видел этого парня девять месяцев, пока совершенно случайно не столкнулся с ним на платформе в Кельне, где ждал поезда на Париж. Он сказал мне, что в переписке они сумели устранить все имеющиеся у них разногласия и теперь он возвращается к жене. Выглядел он радостным, ему явно не терпелось увидеться с ней.

— Думаете, она действительно изменилась к лучшему? — спрашиваю я. — Полагаете, девяти месяцев хватило, чтобы она выучила свой урок?

Мне не хотелось его огорчать, но я знал только одну женщину, которая отучилась пилить мужа, и произошло это лишь после того, как она выпала из окна третьего этажа. Результатом стал, как это называют врачи, перманентный паралич голосовых связок, но едва ли этот случай можно рассматривать как прецедент.

— Нет, — отвечает он, — ей не хватило бы и девяти лет. Но я за это время свой урок выучил. Вы меня знаете, — продолжает он, — я человек спокойный. Если мне никто слова не скажет, я тоже никому ничего не скажу. Так я и жил после того, как ушел от нее. Изо дня в день, всегда одно и то же. Встаешь утром, работаешь, выпиваешь кружку пива, ложишься вечером спать. Ничего интересного, ничего будоражащего. Какое-то животное существование.

Да, он был странный парень. На многое смотрел исключительно со своей колокольни, как и в этой истории.

— Случай любопытный, — согласился я, — но не из тех, однако, о которых следует рассказывать. У женщин может сложиться впечатление, что пилить мужа — это здорово, и они станут опробовать этот способ даже на тех мужьях, которым такие эмоциональные встряски ни к чему.

— Этого можно не бояться, — ответил Генри. — Как говорится, женщины пилящими рождаются, а не становятся. Она будет пилить, как роза — расцветать, и не потому, что ей этого хочется, а потому, что такой создана. Если женщине это не дано от природы, ничего у нее не выйдет, как бы она ни старалась. А что касается мужчин… что ж, пока жену выбирают по старому правилу, мы будем узнавать, что получили, когда деваться уже некуда и остается только делать хорошую мину при плохой игре. — Я помню одного парня, — продолжил Генри, — который много лет назад работал со мной в одном маленьком отеле в городе. Он был официантом, как и я. Человек в целом неплохой, хотя любил немного задирать нос в свободное от работы время. Он уже два или три года был обручен с одной из горничных, очаровательным созданием с большими наивными глазами и голоском, напоминающим журчание ручейка. Странные существа эти женщины! Со стороны никогда не скажешь, из чего они сделаны. Тот сезон выдался для них удачным, и они подумывали над тем, чтобы все-таки рискнуть и пожениться. Так и поступили, и вернулись на работу после недельного отпуска, он — в ресторан, она — в номера. Разница состояла только в том, что они сняли пару комнат на Мидлтон-роуд, откуда летом можно увидеть одно или два зеленых дерева.

Первые несколько месяцев они жили душа в душу. Она была о нем почти такого же высокого мнения, как и он сам о себе, и это только способствовало укреплению семейного мира, а он гордился ею так, словно она — творение его рук. Потом в Новой Зеландии умер его дальний родственник, о котором он никогда не слышал раньше, и оставил ему состояние.

Вот тут у него начались проблемы, да и у нее тоже. Я не говорю, что этих денег хватило бы на покупку титула пэра, но человеку, которому обычно снились сны о чаевых в полкроны, такая сумма показалась бы огромной. В любом случае ее хватило, чтобы он потерял голову и увидел себя совсем в другом свете. Первым делом он, естественно, подал заявление об уходе и сжег свой рабочий костюм, который, впитав в себя немало жира, горел отлично. Если бы он на этом остановился, никто бы его ни в чем не обвинил. Но он не остановился. Снял дом в «конюшнях» рядом с Гросвенор-сквер, обставил его, как второразрядный немецкий ресторан, стал одеваться, как букмекер, и почему-то решил, что общение с несколькими скользкими типами из Сити и одним или двумя щеголями из высшего общества, давно оставшимися без гроша, приведет его на Парк-лейн и в палату лордов. И только жена мешала ему полностью порвать с прежней жизнью. В чепце и переднике или в воскресном платье, она всегда выглядела слишком простовато, чтобы с ней можно было показаться на людях. А в одежде, приобретенной по советам его новых друзей, она и вообще напоминала дворовую курицу в перьях индюка. Он пришел в ужас, выяснив, что размер ее перчаток семь с четвертью, а туфель — больше четвертого, а такое отношение, естественно, раздражает женщину даже больше, чем обнаруженные недостатки ее бессмертной души. Я догадываюсь, что за какой-то год он превратил ее жизнь в ад, пытаясь дотянуть ее до стандартов тех, кто с субботы до понедельника пребывает в Брайтоне, то есть до людей, которыми он себя окружил. По части практической сметки она могла дать ему сто очков форы, и он бы только выиграл, если б слушал ее, вместо того чтобы настаивать, что она должна слушать его. Но есть люди, которые думают, что если будут достаточно ценить шампанское и балет, их принадлежность к сливкам общества ни у кого не вызовет сомнений, и он входил в их число. А любое ее здравомыслящее предложение только убеждало его, что она явно ему не подходит.

Он жаловался на ее выговор, тем самым показывая себя круглым дураком, потому что сам вырос в Лаймхаусе, а совершенствовал язык на Майнорис. И он настаивал на том, чтобы жена его читала светские романы, — вы понимаете, о чем я, — в которых герои то и дело отрывают друг другу головы, а все истины ставятся с ног на голову. Эти романы оставляют в отелях, когда прочитывают, и у людей вошло в привычку заглядывать в них, когда совсем уж делать нечего. Он надеялся, что она сможет, приложив определенные усилия, говорить, как персонажи этих книг, — это он счел бы идеальным результатом.

Она делала все, что могла, но, разумеется, чем дальше уходила от себя, тем становилась нелепее, а мерзость, которая так и лезла из него, приводила к тому, что он стал высмеивать ее почти открыто. И вместо того чтобы уехать из «конюшен» — сделать это не составило бы труда и на Гросвенор-сквер ничего бы об этом не узнали, а потому не оскорбились в своих лучших чувствах, — он винил жену в том, что она не соответствует его новым высоким стандартам, поскольку она дочь добропорядочного сапожника с Майл-Энд-роуд, а не какая-то фифочка, которая в лучшем случае могла стать третьесортной балериной, да и той не стала, потому что не умела танцевать и не хотела учиться.

Он немного играл на бирже и поначалу выигрывал, отчего еще сильнее раздулся от гордости. Он также нашел себе родную душу — итальянскую графиню, каких в избытке можно встретить в Гамбурге, само собой, вдову. Прежде всего ее печалило, что высший свет в его лице терял драгоценнейший бриллиант. Она объяснила ему, что изысканная и опытная женщина может открыть мужчине все двери в высшее общество, где, по ее словам, его с нетерпением ждут. Он работал официантом, так как природа не обделила его умом — эта профессия требует особой проницательности и интуиции, можете мне поверить, если, конечно, не хотите тратить время на посетителей в кроличьих манто и с фальшивыми драгоценностями, а отдавать должное только истинным дамам и джентльменам. Но для этих важных шишек он был всего лишь юнцом из провинции, так что понятно, как они на него смотрели.

Она не графиня, мне бы не хотелось, чтобы вы так подумали, а его жена — позднее сдружилась с моей миссис, вот почему я знаю все подробности. Однажды он приходит к ней, при этом выглядит довольно глупо, во что легко можно поверить, а может, выпил, чтобы придать себе смелости, и говорит:

— В последнее время мы ведь не очень ладим, правда, Сьюзен?

— Мы мало видимся друг с другом, — отвечает она. — Но я согласна с тобой, сейчас от общения мы не получаем такого удовольствия, как раньше.

— Это не твоя вина, — говорит он.

— Я рада, что ты это понимаешь. Видать, ты не дурак, хотя у меня уже начало складываться такое впечатление.

— Конечно же, когда я на тебе женился, я не знал, что у меня появится столько денег, — продолжает он.

— Я тоже не знала, — отвечает она, — иначе, будь уверен, я бы за тебя не пошла.

— Судя по тому, как все обернулось, это была маленькая ошибка.

— Ошибка, — кивает она, — но в нашем случае совсем не маленькая.

— Я рад, что ты со мной согласна и нет необходимости ссориться.

— Я всегда пыталась соглашаться с тобой, — говорит она. — Мы никогда не ссорились, и это весомое доказательство того, что не будем ссориться и в дальнейшем.

— Это ошибка, которую можно исправить, если вести себя благоразумно, причем мы никому не причиним вреда.

— Ох! — восклицает она. — Это будет еще одна ошибка.

— Мы не подходим друг другу, — настаивает он.

— Выкладывай все, — говорит она. — О моих чувствах можешь не беспокоиться. Я их полностью контролирую, будь уверен.

— Ты была бы счастливее с мужчиной твоего положения.

— Я, возможно, была бы счастливее со многими мужчинами, — отвечает она. — Но что тут обсуждать, если я замужем за тобой?

— Ты можешь от меня избавиться.

— То есть ты хочешь сказать, что это ты можешь избавиться от меня, — уточняет она.

— По существу, это одно и то же, — говорит он.

— Нет, — возражает она, — ничего подобного. Я не стала бы избавляться от тебя ради собственного удовольствия, и не собираюсь этого делать ради твоего. Ты можешь жить как достойный человек, а я буду и дальше мириться с тобой, или ты можешь жить как дурак, и я не встану у тебя на пути. Но у тебя не получится сесть на оба стула сразу, а я не собираюсь тебе в этом помогать.

Что ж, он принялся с ней спорить, пытался убедить и даже угрожал, но ни то, ни другое не сработало.

— До сих пор я выполняла свой долг перед тобой, как могла, и буду выполнять дальше, если тебе угодно, но на большее не рассчитывай.

— Мы не можем жить вместе, — говорит он, — и просить меня об этом несправедливо.

— Я и не собираюсь этого делать, — заявляет она. — Ты займешь свое положение в обществе, каким бы оно ни было, а я свое. Можешь быть уверен, я этому буду только рада.

— Ты о чем? — спрашивает он.

— Все просто, — отвечает она. — До того как выйти за тебя замуж, я сама зарабатывала на жизнь и могу к этому вернуться. Ты пойдешь своим путем, а я — своим.

Его это не устроило, но он ничего не мог поделать, она твердо стояла на своем, несмотря на все его попытки хоть как-то изменить ее позицию. Он предлагал ей любые деньги, — жадностью-то он не отличался, — но она не взяла ни пенни. Она сберегла свою старую одежду — возможно, мысль о том, что одежда эта может ей понадобиться, никогда не покидала ее — и попросила своего прежнего управляющего, который теперь хозяйничал в одном из отелей Кенингстона взять ее на работу. Место она получила, и на том и закончилась ее семейная жизнь.

Что касается ее мужа, то он пошел обычным путем. Мне всегда казалось, что мужчины и женщины в определенном смысле как вода: рано или поздно она проливается. Образно говоря, разумеется. Время от времени капля повисает, но потом все равно падает. А подъем всегда процесс длительный. Господи! Я их навидался, многих и многих. Они считали себя такими умными, сверкали бриллиантовыми перстнями, дымили большими сигарами. «Подождите немного, — говорил я себе, — придет день, когда вы скатитесь вниз и будете рады отбивной с картошкой и кружке пива». И в девяти случаях из десяти оказывался прав. Джеймс Ренч разделил участь большинства: пытался показать другим, какой он крутой, и надорвался; пытался подняться повыше и всякий раз падал вниз, пока наконец одной весной не обнаружил, что остался у разбитого корыта. Тогда, само собой, подумал о своей жене — неудачи очень даже располагают к мыслям об утраченном семейном счастье — и задался вопросом, а как у нее идут дела.

К счастью для него, дела у нее шли очень даже хорошо. Ее отец умер и оставил ей наследство, небольшое, несколько сотен фунтов, но, прибавив к ним собственные сбережения, она купила маленькую гостиницу в растущем городе, которую через три года продала, выручив сумму, в три или четыре раза превышающую ту, которую заплатила. На этом дело не закончилось. Она обнаружила в себе кулинарный талант, а это уже гарантированный годовой доход, и к этому времени владела небольшой гостиницей в Брайтоне, причем ее выручке могли бы позавидовать держатели акций куда более крупных конкурентов, если б, конечно, знали, сколько она получает.

Он пришел ко мне, выяснив, уж не знаю откуда, — полагаю, голь на выдумки хитра, — что моя миссис поддерживает с ней дружеские отношения, и упросил попытаться устроить им встречу, что я и сделал, правда, честно предупредил, что, учитывая обстоятельства, он никак не может рассчитывать на радушный прием. Но его это не остановило. Одолжив денег на проезд и мое старое пальто, он отправился в путь, вероятно полагая, что все его беды позади.

Но не сложилось. Закон о собственности замужних женщин несколько изменил ситуацию, и мастер Джеймс обнаружил, что его приветствовала — без всяких намеков на нежность — деловая женщина лет тридцати шести или около того, которая предложила ему подождать в комнатке за баром, пока у нее найдется время с ним поговорить.

Она заставила его прождать сорок пять минут, достаточный срок для того, чтобы сбить с него остатки спеси, а потом вошла и закрыла за собой дверь.

— Должен сказать, ты совершенно не изменилась, Сьюзен, — говорит он, — разве что стала еще красивее.

Догадываюсь, эта фраза вертелась у него в голове все сорок пять минут. Он знал, что женщинам такие слова нравятся.

— Меня зовут миссис Ренч, — поправила она. — И если ты снимешь шляпу и встанешь, когда я с тобой разговариваю, то так будет лучше.

Это его задело. Но ему ничего другого не оставалось, поэтому он выполнил ее указание.

— Теперь говори, чего ты хочешь? — спрашивает она, усаживаясь за стол.

Он же так и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, со шляпой в руках.

— Я был тебе плохим мужем, Сьюзен, — начинает он.

— Я и сама могла бы тебе это сказать, — отвечает она. — Я спросила, чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы мы забыли прошлое, — говорит он.

— И я тоже, — кивает она. — И если ты не будешь поминать прошлое, я последую твоему примеру.

— Ты ангел, Сьюзен, — заулыбался он.

— Я уже сказала тебе, что меня зовут миссис Ренч. Сьюзен я для своих друзей, а не для каждого бродяги, ищущего работу.

— Разве я не твой муж? — спрашивает он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Она встала и бросила взгляд на стеклянную дверь, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

— Давай разберемся с этим раз и навсегда, — говорит она. — Я прожила без мужа одиннадцать лет и к этому привыкла. И сейчас не чувствую, что он мне нужен, а если и нужен, то не такой, как ты. Одиннадцать лет назад я тебе не подходила, а теперь ты не подходишь мне.

— Я хочу измениться, — говорит он.

— Я хочу на это посмотреть, — отвечает она.

— Дай мне шанс.

— Я собираюсь это сделать, но теперь условия буду ставить я, а не ты. Одиннадцать лет назад я не изменилась, как тебе того хотелось, и ты выставил меня за дверь.

— Ты ушла сама, Сьюзен, — говорит он. — Ты же знаешь, идея исходила от тебя.

— Не усердствуй, напоминая мне об обстоятельствах, — отвечает она холодно. — Я ушла, потому что вместе мы ужиться не могли, ты это знаешь. И тогда тебя это вполне устроило. Теперь я посмотрю, устроишь ли ты меня, — говорит она и вновь садится за стол.

— В каком смысле? — спрашивает он.

— В смысле сможешь ли ты заработать на жизнь и стать достойным членом общества.

Он постоял, обдумывая ее слова.

— Я мог бы управлять для тебя этим отелем.

— Благодарю. С этим я как-нибудь справляюсь сама.

— А как насчет финансовой стороны дела? Ведения счетов? Эта работа вряд ли тебе по силам.

— Да и тебе тоже, — сухо заметила она, — судя по тому, как ты вел свои дела.

— Ты же не хочешь назначить меня старшим официантом? — спрашивает он. — Для меня это будет шаг назад.

— Ты думаешь об отеле, полагаю? — интересуется она. — Возможно, ты прав. Но мои клиенты в большинстве своем старомодные люди. Очень может быть, что ты им не понравишься. Может, предложишь что-нибудь еще?

— Едва ли я смогу помогать официантам убирать со столов грязную посуду.

— Вряд ли, — отвечает она. — Боюсь, половину ты перебьешь.

Тут он попытался съязвить:

— Может, ты видишь меня на месте коридорного?

— А вот это дельная мысль, — кивает она. — Особого вреда ты не принесешь, да и я смогу за тобой приглядывать.

— Ты это серьезно? — попытался он возмутиться.

Но она тут же его осекла.

— Если ты думаешь, что можешь рассчитывать на большее, разговор окончен. По странному совпадению это место сейчас свободно. Я буду держать его для тебя до завтрашнего вечера. Так что время все обдумать у тебя есть.

Тут в комнату зашел кто-то из слуг, она говорит:

— До свидания. — И на том их беседа закончилась.

Что ж, обдумав ее предложение, он согласился, поскольку рассчитывал, что через неделю или две она сменит гнев на милость. Но куда там. Он прослужил коридорным пятнадцать месяцев и досконально овладел всеми навыками этой профессии. В отеле он был коридорным Джеймсом, а она — миссис Ренч, хозяйкой, и она следила за тем, чтобы он ни на минуту об этом не забывал. Он получал жалованье и чаевые, и еды хватало, но, думаю, такая тяжелая работа на его долю не выпадала никогда в жизни, да еще он на собственном опыте убедился, что заслужить похвалу хозяйки в два раза сложнее, чем самого строгого хозяина, и по этой части миссис Ренч исключения не составляла.

По прошествии пятнадцати месяцев она велит ему зайти в кабинет. На этот раз сам он ничего не говорил, стоял со шляпой в руках, ожидая, когда она соблаговолит обратить на него внимание.

— Джеймс, — говорит она, закончив свои дела. — Как выяснилось, на этот сезон мне нужен еще один официант в кофейный зал. Хочешь попробовать поработать на этом месте?

— Премного вам благодарен, миссис Ренч, — отвечает он. — Работа, конечно, не такая, к которой я привык, но, думаю, я сумею оправдать ваше доверие.

— Жалованья не положено, как ты знаешь, но так работает весь второй этаж, а если ты будешь усердно трудиться, то сможешь заработать от двадцати пяти до тридцати шиллингов в неделю.

— Благодарю вас, миссис Ренч. Меня это полностью устроит, — отвечает он, и на том разговор закончился.

В официантах у него получилось еще лучше, — можно сказать, это было у него в крови — и через какое-то время его назначили старшим. Время от времени, разумеется, ему приходилось обслуживать тех самых людей, с которыми он сидел за одним столом в лучшие для себя времена, и это его, конечно же, напрягало. Но с тех пор здравомыслия у него заметно прибавилось, и когда один из его давних знакомых, во фраке и перстнях, обедая воскресным вечером, начал подшучивать над ним, Джимми ответил ему очень спокойно:

— Да, полагаю, тогда мы оба были не на своем месте. И теперь разница между нами только в том, что я вернулся на свое.

Ему это, разумеется, стоило чаевых, но принесло удовлетворение.

Он проработал в отеле три с половиной года, а потом миссис Ренч вновь велела ему зайти в кабинет.

— Присядь, Джимми, — говорит она.

— Благодарю вас, миссис Ренч. — Он садится.

— Я собираюсь продать эту гостиницу, Джеймс, — говорит она, — и купить другую, около Дувра. Там спокойное место и клиентура мне нравится. Ты поедешь со мной?

— Благодарю вас, миссис Ренч, — отвечает он, — но я тоже подумываю о смене места.

— Ох, как жаль, Джеймс. Я думала, мы очень неплохо ладим.

— Я старался на совесть, миссис Ренч, и надеюсь, моя работа не вызывала у вас нареканий.

— Жаловаться мне было не на что, — признает она.

— Спасибо вам за теплые слова и спасибо за то, что дали мне шанс, когда я в нем нуждался. Благодаря этому я стал человеком.

После небольшой паузы она вновь заговорила:

— Ты встречал здесь некоторых из своих прежних друзей, Джеймс, и они убедили тебя вернуться в город?

— Нет, миссис Ренч, не нужен мне больше ни город, ни жилье рядом с Гросвенор-сквер. Если я теперь и поеду туда, то только по делам, а этого, возможно, придется ждать еще долго.

— Что значит — по делам? — спрашивает она.

— Собираюсь управлять гостиницей, — поясняет он. — По-моему, теперь я знаю, как это делается. Я сумел скопить небольшую сумму, спасибо вам, миссис Ренч. Вы вытащили меня из такой ямы!

— А денег у тебя достаточно, чтобы начать свое дело? — спрашивает она.

— Не совсем, — отвечает он. — Моя идея — найти компаньона.

— Сколько у тебя денег? — говорит она. — Если, конечно, ты не сочтешь этот вопрос неприличным.

— Отнюдь, — отвечает он. — Около девятисот фунтов.

Она наклоняется над столом и начинает что-то писать.

— Полагаю, Дувр тебе не подойдет? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Дувр меня вполне устроит, если гостиница заслуживает внимания.

— Из нее можно сделать конфетку, а покупаю я ее за смешные деньги. Ты можешь получить треть за тысячу фунтов, стоит она три тысячи, и останешься должен мне сто фунтов.

— И в каком я буду статусе? — спрашивает он.

— Если тебя устроят эти условия, — говорит она, — тогда, естественно, ты будешь совладельцем.

Он встал и подошел к ней.

— Жизнь не только бизнес, Сьюзен, — сказал он.

— Я нашла, что по большей части именно бизнес, — ответила она.

— Четырнадцать лет назад я допустил ошибку, — признался он. — Теперь ее допускаешь ты.

— И какую ошибку я допускаю? — спросила она.

— Считаешь, что мужчина — существо, которое не способно выучить свой урок.

— Ох, — вырвалось у нее, — и какой же урок ты выучил?

— Что без тебя у меня нет жизни, — ответил он.

— Что ж, ты предложил партнерство, и я на него согласилась. Что ты еще хочешь?

— Я хочу знать, как будет называться компания.

— «Мистер и миссис Ренч». — Она повернулась к нему и протянула руку. — Тебя это устроит?

— Очень даже, — ответил он. — И я сделаю все, чтобы не подвести тебя.

— Я тебе верю.

Вот так они начали жизнь с чистого листа.

Любовная интрига жены Тома Слейта

— Соперничество заставляет мир вращаться, — заявил Генри. — Вам вроде бы ничего и не надо, но тут вы видите, как другой человек пытается что-то приобрести, и внезапно вас осеняет, что вам это нужно куда больше, чем ему. Возьмите официанток в баре. Ну что в них особенного? Ничуть они не лучше любой девушки на улице. А что касается характера, так куда хуже многих, если можно полагаться на мой опыт. У самой невзрачной наберется дюжина поклонников, которые будут смотреть на нее преданными глазами. На улице на такую даже полисмен не взглянет. А помести ее за стойку с рядом стаканов и блюдом с зачерствевшими пирожными, и они сразу становятся очень разборчивыми. А все потому, что превращаются в объект соперничества.

Теперь, — продолжил Генри, — я расскажу вам историю, которая имеет к вышесказанному непосредственное отношение. Она довольно милая, если взглянуть на нее с одной стороны, но, как утверждает моя жена, еще не закончена. Моя супруга убеждена, что жениться и состоять в браке, это не одно и то же. Первое может очень даже нравиться, а ко второму можно испытывать полное безразличие. Тогда я сказал ей, что юноша — это не мужчина, а мужчина — не юноша.

Произошло все это пять лет назад, и с той поры ничего не изменилось: хотя, может, я и ошибаюсь.

— Я бы хотел сначала выслушать историю, — заметил я, — а уж потом делать какие-либо выводы.

— Она не такая и длинная, — ответил Генри, — хотя началась, если на то пошло, семнадцатью годами раньше, в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир. Сумасбродный он был, с самого детства.

— Кто? — полюбопытствовал я.

— Том Слейт, — ответил Генри. — Тот парень, о котором я собираюсь рассказать. Родился в хорошей семье, отец занимал пост магистрата в Монмутшире, но с юным Томом сладу не было. В пятнадцать лет он убежал из школы в Клифтоне, и со всеми своими пожитками, уместившимися в носовом платке, добрался до бристольского порта. Там завербовался юнгой на американскую шхуну. Капитан лишних вопросов не задавал, потому что ему требовались люди, а юноша о себе особо не рассказывал. Искали его потом родственники или нет, я не знаю. Возможно, подумали, что жизненные трудности, с которыми он столкнется, хоть как-то его вразумят. Так или иначе, следующие семь или восемь лет, до того, как внезапная смерть отца не превратила его в землевладельца, он плавал по морям-океанам. И в этот период — если точно, через три года после побега и за четыре года до возвращения — он женился в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, через десять дней после знакомства, на Мэри Годселл, единственной дочери Жана Годселла, владельца одного из салунов того города.

— То есть в восемнадцать лет, — уточнил я. — Довольно-таки молодой жених.

— Но гораздо старше невесты, — прокомментировал Генри. — Ей только через несколько месяцев исполнялось четырнадцать.

— А это законно? — полюбопытствовал я.

— Совершенно законно, — ответил Генри. — В Нью-Гемпшире, судя по всему, поощряют ранние браки. Полагаю, их девиз — для хорошего рано не бывает.

— И как же протекала их семейная жизнь? — задал я следующий вопрос. Действительно, это интересно, какова семейная жизнь у мужчины и женщины, которым на двоих тридцать два года.

— Если на то пошло, никакой семейной жизни и не было, — ответил Генри. — Обвенчались они тайно, как вы и можете себе представить. Отец девушки строил на ее счет совсем другие планы, и перечить ему не было смысла. Они расстались у дверей церкви, с тем чтобы встретиться вечером. Но двумя часами позже в уличной драке мастера Тома ударили по голове. Если в пределах видимости начиналась какая-то заварушка, он не мог пройти мимо. В себя он пришел на своей койке, и «Гордая Сьюзен» — так, кажется, назывался корабль — уже успела отойти на десять миль от берега. Капитан не согласился вернуться в порт только для того, чтобы ублажить влюбленного матроса или жену влюбленного матроса, и так уж вышло, что в следующий раз наш мистер Слейт увидел миссис Слейт семью годами позже, в «Американском баре» на вокзале Гран-Сентраль в Париже, и не узнал ее.

— Но что она делала все это время? — спросил я. — Хотите сказать, что она, замужняя женщина, смирилась с тем, что ее муж исчез, и не предприняла попытки его разыскать?

— Чтобы сэкономить ваше время, я старался не вдаваться в подробности. — В голосе Генри я уловил упрек. — Но если вы хотите знать все — пожалуйста. Мерзавцем он не был, разве что шалопаем. Пытался связаться с ней, но ответа ни разу не получил. Тогда написал ее отцу и все честно рассказал. Письмо вернулось через шесть месяцев со штемпелем: «Выбыл; нового адреса не оставил». Видите ли, произошло следующее: отец новобрачной внезапно скончался через месяц или два после свадьбы, так и не узнав о том, что его дочь вышла замуж. В городе у девушки никого не было. Вся родня жила во Французской Канаде. У нее была гордость и чувство юмора, свойственное далеко не всем женщинам. Я проработал с нею в Гран-Сентраль больше года, так что узнал о ней многое. Она решила не афишировать тот факт, что ее муж убежал от нее — так она думала — через час после венчания. Она знала, что он благородного происхождения и где-то в Англии у него есть богатые родственники. И по мере того как месяц проходил за месяцем, а никакой весточки от него не поступало, она пришла к выводу, что он тщательно все обдумал и устыдился такой жены. Вы должны помнить, что тогда она была совсем ребенком и едва ли понимала, какой у нее социальный статус. Может, позже она бы и поняла, что с этим надо что-то делать. Но его величество случай спас ее от этих забот. Она не проработала в кафе и месяца, как однажды днем в зал вошел ее господин и повелитель. Мамзель Мари, как ее там, естественно, все называли, в тот момент разговаривала с двумя посетителями и улыбалась третьему, а наш герой застыл как громом пораженный, едва ее увидел.

— Вы, если не ошибаюсь, сказали, что он не узнал ее при встрече, — напомнил я Генри.

— Совершенно верно, сэр, — кивнул Генри, — но он с первого взгляда мог отличить красивую девушку от некрасивой, а более красивой и аппетитной девушки, чем Мари, несмотря на все ее неудачи, я полагаю, их можно так назвать, вам не удалось бы сыскать во всем Париже, от площади Бастилии до Триумфальной арки.

— Она его узнала или оба страдали забывчивостью? — спросил я.

— Она его узнала еще до того, как он вошел в кафе, — ответил Генри, — потому что увидела через стеклянную дверь, когда он пытался ее открыть, поворачивая ручку не в ту сторону. В некоторых ситуациях память у женщин гораздо лучше, чем у мужчин. Впрочем, надо отметить, что ей все-таки было намного проще. Если не считать усов и представительности, а также одежды — костюм джентльмена, а не обноски матроса, — он совершенно не изменился за годы, которые прошли после их расставания у дверей церкви, тогда как она превратилась из ребенка в муслиновом платье и шляпке с голубой ленточкой в уверенную в себе женщину, одетую в платье, какое можно увидеть в витрине магазина на Бонд-стрит, и с японской завивкой, как того требовала тогдашняя мода.

Она закончила беседу с французскими посетителями, неспешно — такая уж у нее была манера — подошла к своему мужу и спросила на французском, чем она может ему помочь. Языковые навыки, полученные на борту «Гордой Сьюзен» и других кораблях, он уже утратил, не смог понять ее, и она произнесла ту же фразу на ломаном английском. Он спросил, как она узнала, что он англичанин. Она ответила, что только у англичан такие красивые усы, и вернулась к стойке с его заказам — ромовым пуншем. Она заставила его подождать пятнадцать минут, прежде чем принесла заказ. В это время он украдкой, если думал, что никто за ним не наблюдает, поглядывал в зеркало, в котором мог видеть стойку и соответственно Мари.

Одного американского коктейля, учитывая их качество в этом баре, для большинства наших посетителей вполне хватало, но он, прежде чем ушел, выпил три, успев также сказать мадемуазель Мари, что с той минуты, как заглянул в ее глаза, понял, что во всей вселенной, с его, разумеется, точки зрения, единственный город, в котором стоит жить, это Париж, потому что в нем живет она. У мастера Тома Слейта хватало недостатков, но застенчивость была не из их числа. Когда он уходил, Мари одарила его такой улыбкой, которая вновь привела бы в кафе и совсем уж нерешительного молодого человека, но я заметил, что остаток дня мадемуазель Мари часто хмурилась, а с посетителями разговаривала более резко, чем обычно.

Следующим днем он появился у нас вновь, и их отношения начали развиваться. Моряк, как мне однажды сказали, ухаживает, помня о часе отплытия своего корабля, поэтому у него есть привычка не терять времени. Он давал ей короткие уроки английского, чему она, судя по ее виду, радовалась, а она по его просьбе учила его французскому. Собственно, он хотел научиться произносить лишь две фразы: «Ты такая очаровательная» и «Я тебя люблю». Он объяснял, что по возвращении в Англию хочет удивить знанием французского свою мать. Потом он пришел после обеда, днем позже — после ленча, а уж после этого, если я смотрел на его столик и он за ним не сидел, у меня возникало ощущение, что у них все кончено. Мари всегда радовалась, когда он приходил, и дулась после его ухода, но вот что удивляло меня в то время больше всего: зная, что вскружила ему голову, она продолжала ничуть не меньше, если не больше, флиртовать с другими посетителями, во всяком случае, с наиболее приятными из них. Особенно с одним молодым французом, симпатичным парнем, месье Фламмаром, сыном художника. Он и раньше пытался увиваться за мисс Мари, но, как и большинство ухажеров, успеха не добился. Разве что ему удавалось поговорить с ней о погоде или получить улыбку, которая могла означать, что она его любит или смеется над ним, и никто из мужчин никогда не мог определить, как расценивать эту улыбку. Теперь, однако, и, это — сомнений тут быть не могло — стало для него полным сюрпризом, месье Фламмар обнаружил, что его очень даже привечают. При условии, что его английский соперник находился в баре и сидел не так далеко, французу позволялось любезничать с мадемуазель Мари, сколько желала его душа, а душа его, как вы догадываетесь, желала многого. Мастер Том дулся, а Мари с самой обаятельной улыбкой объяснила ему, что это ее работа — радушно обслуживать всех клиентов, на что он, конечно же, ничего не мог возразить. Он не понимал ни слова из разговоров Фламмара и Мари, понятия не имел, над чем они смеются, и это совершенно его не радовало.

— Что ж, все это продолжалось, наверное, полмесяца, а потом однажды утром, после нашего dejeuner,[12] когда мы с ней остались в кафе вдвоем, я воспользовался возможностью поговорить с мадемуазель Мари как отец.

— Она выслушала меня, не возражая, что указывало на присущее ей здравомыслие: девушка мне нравилась, поэтому я не обсуждал с ней подробности, а пытался объяснить, что лучше для ее же блага. В результате она рассказала мне ту самую историю, которую вы услышали от меня.

— Это забавная история, — сказал я, как только она закончила. Хотя, возможно, ты не видишь в ней юмора.

— Как раз вижу, — ответила она. — Но у нее есть и серьезная сторона, которая интересует меня гораздо больше.

— Ты уверена, что не делаешь ошибки? — спросил я.

— Я думала о нем слишком много, чтобы забыть, — ответила она. — А кроме того, он назвал мне свое имя и рассказал о себе все.

— Наверное, не совсем все, — уточнил я.

— Вот именно, и поэтому я на него злюсь, — ответила она.

— А теперь послушай меня, — сказал я. — Это очень милая комедия, и пока, надо отдать тебе должное, ты отыграла ее хорошо. Но не затягивай, а не то она превратится в драму.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Мужчина — это мужчина, — ответил я. — И нельзя требовать от него невозможного. Он влюбился в тебя семь лет назад, когда ты была ребенком, а теперь ты женщина, и он снова в тебя влюбился. Если это не убеждает тебя в его постоянстве, ничто другое уже не убедит. Остановись и не пытайся выяснить что-то еще.

— Я хочу выяснить только одно, — говорит она. — Мужчина он или подлец.

— Это уж больно жесткое слово, — я покачал головой. — Все-таки ты говоришь о своем муже.

— А как я должна его воспринимать? — спросила она. — Он вскружил мне голову и заставил влюбиться в него, когда я, как ты сам и сказал, была еще ребенком. Думаешь, я не страдала все эти годы? Девочкой я выплакала по нему все глаза. Со временем мы учимся воспринимать их такими, какие они есть.

— Но он по-прежнему тебя любит, — сказал я. Я знал, о чем она думала, но хотел, чтобы она отказалась от своего замысла.

— Это ложь, — ответила она, — и тебе это известно. — Он влюбился в хорошенькую официантку, которую первый раз встретил две недели назад.

— Только потому, что она напоминает ему о тебе, — указываю я, — или потому, что ты напоминаешь ему о ней, как тебе больше нравится. Это показывает, что ты — та самая женщина, в которую он всегда влюбляется.

Она на это рассмеялась, а потом вновь стала серьезной.

— Мужчина должен перестать любить, перед тем как влюбиться вновь. Мне нужен мужчина, который сможет остановиться. И потом, женщина не всегда молода и красива. Мы должны об этом помнить. Нам нужно, чтобы в муже было что-то помимо глаз.

— Ты, похоже, много об этом знаешь, — сказал я.

— Я много об этом думала.

— И какой же муж тебе нужен? — спросил я.

— Мне нужен человек чести, — ответила она.

Мне такой подход нравился. Нечасто можно встретить девушку ее возраста, которая стоит на такой позиции, но так уж сложилась у нее жизнь, что мудростью она могла потягаться с более взрослой женщиной. Я на это лишь указал, что он выглядит парнем честным и, возможно, так оно и есть.

— Возможно, — согласилась она, — но именно это я и собираюсь выяснить. И если ты хочешь оказать мне любезность, — добавила она, — пожалуйста, в дальнейшем называй меня Мари Лютьер, а не Годселл. Это девичья фамилия моей матери, и она мне нравится.

Что ж, я не стал вмешиваться в ее дела, придя к заключению, что ей по силам все сделать самой, и еще пару недель только наблюдал. В начале месяца он вошел в кафе с достаточно высокомерным видом, а к концу месяца уже сидел, обхватив руками голову, вероятно, размышляя, для чего он родился на свет. Я видел такие игры до того и видел после. У официанта есть для этого множество возможностей, если только ему охота ими воспользоваться. Если же говорить о количественной стороне дела, я полагаю, в электрическом свете ресторана ухаживаний в этот месяц было больше, чем при луне за год. Я видел, как дурили мужчин, начиная с безусых юношей и заканчивая стариками, у которых мало что осталось в голове. Я видел, когда это делалось так, что любо-дорого смотреть, а иной раз возникало ощущение, что дай мне парик и юбку, так у меня получилось бы лучше. Но никогда я не видел более тонкой партии, чем та, что разыгрывала Мари со своим молодым человеком. Сегодня она встречала его, как усталый ребенок, которому наконец-то удалось отыскать свою мать, а на следующий день возникало ощущение, что она — благородная дама, которой — вот уж не повезло — приходится терпеть фамильярность наглеца. Сейчас ее надутые губки однозначно говорили: «Какой же ты дурак! Ну почему бы тебе не обнять и не поцеловать меня?» — а пятью минутами позже она охлаждала его пыл смехом, который лучше всяких слов разъяснял, что он, должно быть, слеп, если не видит, что она всего лишь играет с ним. Что происходило за пределами кафе, — теперь она изредка позволяла ему встречать ее по утрам в Тюильри и сопровождать ее до кафе, а раз или два разрешила проводить домой после работы, — я сказать не могу. Знаю только, что с незнакомцами она всегда держалась очень сдержанно. Как мне представляется, он при этом получил новые впечатления, но радовали они его или огорчали… боюсь, они сам не смог бы ответить на этот вопрос.

Однако все это время менялась и Мари, причем в худшую сторону. Она пришла в кафе добродушной, веселой девушкой, а теперь, если она не играла роль в устроенном ею спектакле, — а то, что это спектакль, у меня не вызывало сомнений, — пребывала в мрачном и подавленном настроении, а если и открывала рот, то говорила что-нибудь резкое. Потом, как-то утром после выходного дня, который она попросила и получила от меня без лишних вопросов, в кафе появилась та самая Мари, какой я видел ее до появления на сцене мастера Тома Слейта. Весь тот день она улыбалась каким-то своим мыслям, а молодого Фламмара, который в последнее время возомнил о себе слишком много, так резко осадила, что я даже пожалел беднягу.

«Все образовалось, — сказал я себе. — Он объяснился, и ее это объяснение устроило. Похоже, он оказался умнее, чем я о нем думал».

Однако в кафе он в тот день не появился, и она не сказала ни слова до самого закрытия, когда попросила меня пройти с ней часть пути домой.

— Что ж, комедия окончена? — спросил я, как только мы вышли на более спокойную улицу.

— Нет, — ответила она, — для меня все только начинается. По правде говоря, пока все было слишком серьезно и меня совсем не радовало. А теперь я вроде бы начинаю получать удовольствие. — И она рассмеялась, как и прежде, от всей души.

— Да, теперь ты определенно повеселела, — признал я.

— Я чувствую, что он не такой плохой, как я опасалась. Вчера мы ездили в Версаль.

— Милое местечко этот Версаль, — кивнул я. — Но дорожки там такие извилистые, что можно заблудиться, если плохо в них ориентируешься.

— Извилистые, это точно, — подтвердила она.

— И там он признался тебе в любви и все объяснил?

— Ты совершенно прав, — ответила она, — именно это и произошло. А потом поцеловал в первый и последний раз, а теперь он на пути в Америку.

— На пути в Америку! — Я остановился посреди улицы.

— Отправился туда, чтобы найти свою жену, — объяснила она. — Ему стыдно за то, что он не попытался сделать это раньше. Я дала ему пару наводок — он не так уж умен — и уверена, что теперь он сможет ее отыскать, — тут она улыбнулась уже мне и чуть сжала руку. Она стала бы флиртовать с собственным дедушкой — вот что я о ней думаю.

— Он действительно хороший человек, — продолжила она, — и мне приходилось постоянно одергивать себя, а не то я бы его пожалела. Он сказал мне, что именно любовь ко мне показала ему, каким же он был негодяем. По его словам, он мне совершенно не дорог, — и я не стала ему возражать — и за это он меня только еще сильнее уважает. Не могу объяснить, как он до этого дошел, но я услышала от него следующее: я так хороша, что только самый достойный мужчина может получить шанс удостоиться моего внимания, а любой другой должен стыдиться того, что посмел в меня влюбиться, и он не успокоится, пока не докажет себе, что имеет право любить меня, а если не получится, то больше любить меня не будет.

— Это несколько сложновато, — сказал я. — Надеюсь, ты это понимаешь?

— Все очень даже просто, — с некоторым апломбом ответила она, — и, как я тебе и говорила, именно это мне в нем и приглянулось.

— Ему не пришло в голову спросить, почему ты так яростно флиртовала с мужчиной, который тебе не нравился? — поинтересовался я.

— Он не воспринимал это как флирт, — ответила она. — Для него это благоволение, проявленное к одинокому путнику в чужой стране.

— Думаю, для тебя все обернется очень хорошо, — заметил я. — У него есть все задатки хорошего мужа. Он, похоже, достаточно простосердечный.

— Он мне так понравился, когда я впервые с ним познакомилась! — Она вздохнула. — Все матросы такие беззаботные.

— Советую тебе в будущем излечить его от этого.

— А кроме того, его жена показала себя дурой, уехав и не оставив нового адреса, — добавила Мари.

Тут мы дошли до перекрестка, где наши пути расходились, и попрощались, пожелав друг другу спокойной ночи.

Почти месяц прошел безо всяких новостей. Первую неделю Мари напоминала веселого котенка, но, по мере того как день миновал за днем, все больше нервничала. Потом однажды утром она вошла в зал с таким важным видом, — чего вечером не было и в помине, — что я сразу понял: ее маленькая авантюра развивается успешно. Она подождала, пока в кафе мы остались одни, а это обычно случается в середине дня, достала из кармана письмо и показала мне. Милое, уважительное письмо с сантиментами, которые сделали бы честь и церковному старосте. Благодаря предложениям Мари, за которые он выражал ей безмерную благодарность, — и они доказывали, что она не только добрая и прекрасная, но еще и мудрая, — ему удалось проследить путь миссис Слейт, урожденной Мэри Годселл, до Квебека. После смерти дядюшки из Квебека она перебралась в Нью-Йорк, где устроилась официанткой в ресторане при гостинице, и теперь он ехал туда, чтобы продолжить поиски. О результатах он, с ее разрешения, сообщит в очередном письме. Если он обретет счастье, то благодарить за это будет только ее. Именно она объяснила ему, в чем его долг, и наставила на путь истинный. И много чего еще в том же духе, но по сути ничего больше.

Через неделю пришло другое письмо, уже из Нью-Йорка. Мэри как сквозь землю провалилась. Из гостиницы, в которой работала, уволилась двумя годами раньше, но никто не знал, где нашла новое место работы. И что ему теперь делать?

Мадемуазель Мари тут же села, написала ему ответ, достаточно резкий, на ломаном английском, и отослала письмо вечерней почтой. По ее разумению, он, как это ни странно, не видел элементарного способа разрешения возникшей проблемы. Мэри, и он это прекрасно знал, говорила на французском так же хорошо, как и на английском. Такие девушки, особенно официантки, о чем он тоже мог знать, высоко ценились в Европе. Очень возможно, что в Нью-Йорке существовали бюро по трудоустройству, которые могли предложить ей хорошую работу. Даже она слышала об одном таком бюро, «Братуэйт» на Двадцать третьей улице, а может, на Двадцать четвертой. Она подписалась своим новым именем — Мари Лутьер, добавив в постскриптуме, что мужу, который действительно хочет найти свою жену, нельзя так сразу опускать руки.

Эта идея Мари насчет бюро по трудоустройству вообще и «Братуэйта» в частности оказалась очень плодотворной. Через полмесяца пришло третье письмо. В нем сообщалось, что жена его в настоящий момент не где-то, а в Париже, вот уж, что называется, мир тесен. Она работала в ресторане отеля «Лувр». Мастер Том намеревался прибыть в Париж практически одновременно с его письмом.

— Я хочу сбегать в «Лувр», если ты отпустишь меня на четверть часа, — сказала мне Мари, — и поговорить с управляющим.

Двумя днями позже, ровно в час пополудни мистер Том Слейт вошел в кафе. Он не выглядел веселым, но и не выглядел грустным. Он уже побывал в «Лувре». Мэри Годселл ушла оттуда год назад, но он нашел ее парижский адрес и получил от нее письмо этим самым утром. Он показал письмо Мари. Короткое и не такое уж доброжелательное. Она соглашалась встретиться с ним в семь вечера в Тюильри у статуи Дианы. Он узнает ее по броши из оникса, которую подарил ей за день до свадьбы. Она упомянула про оникс на случай, если он это забыл. Он пробыл в кафе лишь несколько минут, о чем-то поговорил с Мари, очень серьезно и шепотом, и ушел, оставив ей при расставании маленький сверток, выразив при этом надежду, что она будет носить эту вещь в память о человеке, который никогда ее не забудет. Не могу сказать, что он имел в виду, просто передаю вам его слова. Он также подарил мне очень красивую трость с золоченой ручкой, уж не знаю за что. Наверное, просто захотелось.

В тот вечер Мари попросила отпустить ее в половине седьмого. Я никогда не видел ее более красивой. Она отозвала меня в сторону перед тем, как уйти. Ей требовался мой совет. В одной руке она держала опаловую брошь с бриллиантами — его подарок этим утром, в другой — брошь из оникса.

— Мне надеть две или только одну? — спросила она, плача и смеясь одновременно.

Я задумался:

— Сегодня я бы ограничился только ониксом.

Примечания

1

Перевод Н. Рейн.

2

Речь идет о Томасе Карлейле и Джейн Уэлш Карлейль, одном из самых знаменитых и несчастливых литературных семейных союзов.

3

Имеется в виду Сэмюэл Джонсон, английский критик, лексикограф, писатель XVIII в.

4

Housfrau — домохозяйка, женщина, живущая только интересами семьи (нем.).

5

Рассказчик (фр.).

6

Жена (фр.).

7

Изысканный (фр.).

8

Certainement, madame — несомненно, мадам (фр.).

9

Джозеф — от библейского Иосиф.

10

Портлендская тюрьма.

11

Мастер, квалифицированный специалист (нем.).

12

Второй завтрак (фр.).

Content

Джером Джером Клапка Ангел, автор и другие. Беседы за чаем. Наблюдения Генри.

АНГЕЛ, АВТОР И ДРУГИЕ (Перевод Т. Осиной)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

БЕСЕДЫ ЗА ЧАЕМ (Перевод В. Вебера)

I

II

III

IV

V

VI

НАБЛЮДЕНИЯ ГЕНРИ (Перевод В. Вебера)

Призрак маркизы Эплфорд

Плюсы и минусы Джозефа

Сюрприз мистера Милбери

Испытание Джеймса Ренча

Любовная интрига жены Тома Слейта

Примечания