Франсуаза Саган

Днем и ночью хорошая погода (сборник)

Счастливая случайность

Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Фридрих

Адель

Корнелиус

Венцеслав

Анаэ

Ганс Альберт

Пастор

Конрад

Незнакомец

Мужчина

Действие I

Сцена 1

Слабо освещенный женский будуар, откуда доносятся сладострастные вздохи, затем кокетливый женский голос.

Адель: Боже мой, что я наделала?! Что вы подумаете обо мне, сударь? Ангел мой!

Фридрих: Что у вас прелестная грудь и что я из несчастнейшего стал счастливейшим из мужчин!

Адель: Как это?

Фридрих: Сударыня, мой полк уже неделю стоит в Вене, и уже неделю я сплю и живу один. Наша встреча — это чудо, сударыня! Честное слово!

Адель: Вы здесь всего десять дней? Ах вот, значит, почему!..

Фридрих: Что — почему?

Адель (торопливо): Почему я вас нигде не видела.

Фридрих: Кроме как вчера, у баронессы Вёльнер, которую завтра утром я осыплю цветами. Такими же прекрасными, как и те, что пошлю вам.

Адель: Ах нет! Не посылайте мне цветов! Прошу вас! Я замужняя женщина!

Фридрих: Вы мне уже поведали об этом. А еще вы сказали, что ваш муж на охоте.

Адель: Да, и вернется к концу недели. К сожалению, в Пруссии идут дожди, и все утки попрятались. Вы знаете, мой муж — прекрасный стрелок!

Фридрих: Призна́юсь, я не большой любитель этого вида спорта. Обожаю зверушек!

Адель: А вот мой муж каждый год побеждает на турнире по стрельбе из ружья и пистолета в Мюнхене…

Фридрих: Ого! Это же лучший конкурс! Увы, я мало знаком с Мюнхеном!

Адель: А откуда вы родом?

Фридрих: Из Саксонии, сударыня. Из старинной саксонской семьи. Впрочем, от моего имени так и веет провинцией.

Адель: Ах да, я что-то смутно припоминаю… Комбург? Ведь так?

Фридрих: Да, сударыня. Фридрих фон Комбург! К вашим услугам, сегодня, завтра и когда вам будет угодно.

Пауза.

Адель: А меня зовут Адель.

Фридрих: Да? Прелестно — Адель!

Адель: Вы находите? Фридрих тоже очень красиво звучит.

Фридрих (учтиво): Да, но, может быть, все же более обыкновенно…

Адель: Вы находите? (Пауза.) Так, значит, вы лейтенант уланского полка, Фридрих… Хотя нет, я не могу сказать «Фридрих». Мне никак не решиться…

Фридрих: Нет-нет! Решайтесь! Решайтесь! Решайтесь на все, Адель! Уверяю вас, после того, что мы сделали, вы просто обязаны звать меня по имени.

Адель: Господи, да замолчите же вы! О небо! Вы меня в краску вогнали! Да! Да! Да! Хоть здесь и темно, но я вся красная. Кто вы? Кто ты? Кто тот, из-за кого я так дурно поступила со своим мужем?

Фридрих: Я же говорил вам: я Фридрих фон Комбург, лейтенант Третьего уланского полка из Саксонии, мне двадцать пять лет, почти двадцать пять. Я единственный сын моего отца Вильфрида фон Комбурга и — увы! — единственный наследник всех его имений.

Адель: Почему же «увы»? Единственный наследник огромного имения? Что заставляет вас говорить «увы»?

Фридрих: Мой отец возлагал на своего единственного наследника большие надежды, сударыня! Простите — Адель! Он хотел оставить все, что имел, кому-то… более достойному, именно так. А достоинства такого рода не мой конек. Я предпочел бы быть младшим сыном, иметь старшего брата, достойного и умного, который распоряжался бы нашим имением и давал бы мне немного денег, ровно столько, чтобы я мог жить своей жизнью, весело и без особых излишеств, именно так.

Пауза.

Адель: Впервые слышу, чтобы двадцатипятилетний юноша сетовал на то, что он богатый наследник!

Фридрих: Это правда: люди чаще сетуют на бедность.

Адель: К деньгам все относятся одинаково, друг мой! У меня были подруги, которые приходили в возбуждение от калек, извращенцев, коротышек, стариков, умалишенных, школьников, священников, ученых, святых, воров, не знаю от кого еще… Но, уверяю вас, ни разу ни от одной женщины я не слышала, чтобы на нее так подействовал бедняк!

Фридрих: А ведь и правда! Я как-то не думал об этом…

Адель: Тише! Молчите! Боже, что это? Вы слышали? Господи!

Неподалеку слышится мужской голос.

Корнелиус: Адель, дорогая! Вы еще спите? Я скакал во весь опор ночь напролет. Даже не ожидал от себя такой прыти, честное слово! В этой чертовой Пруссии не оказалось ни единой утки, ни даже вороны! Зато какой дождь! Язон, славный мой Язон, сними с меня сапоги. Адель, дорогая, еще мгновение — и я приду к вам! Вы были на балу у Вёльнеров в мое отсутствие? Ну и как, все прекрасные юноши нашего города ушли оттуда, лишившись всякой надежды?

Пока он говорит, Фридрих поспешно натягивает на себя одежду. Он уже почти оделся, но тут барон без стука входит в комнату. Они смотрят друг на друга.

Как я вижу, не все.

Адель (в панике): Что? Что? Что — не все?

Корнелиус: Не все прекрасные юноши нашего города лишились надежды.

Входит Язон, вскрикивает и убегает прочь.

Фридрих: Сударь… Э-э-э-э… Я… Я… Я…

Корнелиус: Барон! Барон Корнелиус фон Бельдт.

Фридрих: Э-э-э-э… Э-э-э-э… Граф Фридрих фон Комбург.

Корнелиус: Из саксонских Комбургов?

Фридрих (запинаясь): Да. Вы знакомы с… э-э-э-э… с… моей семьей?

Корнелиус: Я хорошо знал вашего дядю Голлута фон Комбурга. Милейший человек. Жаль-жаль! Я охотно сам пригласил бы вас сюда, к себе, если бы жена меня не опередила.

Адель: Корнелиус! Это совсем не то, что вы думаете!

Фридрих: Нет! Нет! Совсем не… Совершенно не… не… не… (Запинается и замолкает.)

Корнелиус: Я ничего не думаю! Я просто вижу! Итак, когда, сударь?

Фридрих: Но… Как это… Что… Что — когда?

Корнелиус: Когда же, граф? Когда и где?

Фридрих: Как это? Когда и где? Где — что?

Корнелиус: Дуэль! Наша с вами дуэль! Я не жажду вашей смерти, молодой человек, знайте это. И я, возможно, смог бы забыть это свое неудачное возвращение, если бы у него не было свидетелей. Но вас видел мой слуга, а это значит, что завтра утром, на рассвете, весь дом будет знать, что я оказался в классической роли рогоносца. Я должен держать своих людей в руках, а посему, сударь, обязан загладить совершенную вами глупость! Мне решать, как это сделать: я выбираю пистолеты. Где и когда — решать вам.

Фридрих: Но… но… я… я не хочу… Я не верю вам… Я так смущен, сударь… Может быть, мои извинения…

Корнелиус: Хорошо! Тогда, скажем, в Банной роще в восемь часов. Итак, до скорого свидания, сударь! А сейчас не будете ли вы так любезны и не освободите ли эту комнату? Я очень устал с дороги. Я даже сказал бы, что в настоящий момент мертвец — это я. Всего хорошего, сударь!

Фридрих в полном смятении пятится к выходу.

Вы забыли вашу шляпу, сударь. Вот она! А дверь — у вас за спиной.

Фридрих уходит.

Адель: Корнелиус! Корнелиус! Но он всего лишь дитя!

Корнелиус: Дитя, которое только что доказало вам обратное, дорогая моя. Какая досада! Комбурги принадлежат к прекрасному роду, они богаты и, кажется, полны достоинств!

Адель (в слезах): И он их единственный наследник.

Корнелиус (смеясь): Так молитесь же, чтобы он убил меня, а затем женился на вас!

Адель: Первый выстрел за вами, вы прекрасно знаете, что вас никто не сможет убить! (Разражается рыданиями.)

Корнелиус (смеясь): Как приятно слышать такое, моя прекрасная Адель! Да уж, чудесное возвращение, дорогая! Мне следовало бы предупредить вас, признаю́, это моя ошибка. В следующий раз отправлю кого-нибудь с известием. (Продолжая говорить, раздевается и ложится в постель.) Спокойной ночи, Адель. Подвиньтесь немного, пожалуйста, и дайте мне вашу подушку. Этот молодой человек на вид вполне опрятен, но никогда не знаешь, что можно подцепить, особенно после маскарада! Подвиньтесь же! (Задувает свечу.)

Адель: Вы чудовище! Убийца!

Корнелиус: Вы сами вынуждаете меня быть таким.

Адель: Вам следовало оставаться в Пруссии!

Корнелиус: Я уже принес свои извинения, дорогая. А теперь дайте мне поспать. Угрызения совести всегда действуют на меня усыпляюще.

В темноте слышатся всхлипы Адели.

Адель: Бедный мальчик! Он только что приехал в Вену. Откуда ему было знать? Вы несправедливы!

Корнелиус: Отчего же? По какому праву этот проныра в отсутствие мужа пользуется прелестями его супруги? Под предлогом, что этот несчастный — ее кормилец, поилец, защитник, опекун — находится на охоте? А? Вы что, силком затащили его к себе в постель?

Адель: Почти! Из-за вас ни один мужчина в Вене не решается больше за мной ухаживать! Я потеряла голову от его храбрости!

Корнелиус: Не храбрости, а неосмотрительности.

Адель: Но по какому праву вы мне запрещаете?.. Я… Вы… вы не любите меня!

Корнелиус: Больше! Я больше не люблю вас! Иначе я в конце концов направил бы этот пистолет на себя! Распутница! Шлюшка! Развратница! Подите сюда, у меня окоченели ноги!

Адель: Оставьте меня, скотина, убийца! Ах! Корнелиус, Корнелиус! Зачем вы вернулись так рано?

Свет гаснет так же, как и зажегся.

Занавес.

Сцена 2

По другую сторону декораций две складные кровати казарменного типа, между ними [тумбочка][1], сзади окно, сквозь которое льется слабый свет зари. На одной из кроватей спит мужчина. Входит Фридрих, веселый, с победным видом, и, напевая, начинает снимать с себя мундир и саблю.

Фридрих (напевает):

Что за прелесть баронесса!

А барон к чертям пошел!

Венцеслав просыпается и зажигает свет.

Венцеслав: Это ты, Фридрих?

Фридрих: Я. Прости, Венцеслав, я разбудил тебя!

Венцеслав (зажигая свет): Который час? Ого! Неужто наш полковой жеребчик наконец-то нашел себе в Вене кобылку?

Фридрих: Да, дружище! И не только кобылку, но еще и ее муженька, тот явился на рассвете. (Смеется.)

Венцеслав (окончательно проснувшись): Муженька? Вот редкая удача! В Вене мужья так быстро не отыскиваются. Они тут сами рады быть обманутыми! Ну рассказывай! И кого же ты соблазнил? Знаешь, за каких-то десять дней — это совсем не плохо!

Фридрих: Тем более что я был в маске, а женщинам, как тебе известно, больше по душе мое лицо, чем речи. Дело было на балу у баронессы Вёльнер. Я увидел там женщину в черной полумаске и проследовал за этой прелестной волчицей в ее логово, но на заре явился ее муж, матерый волчище. Представляешь?

Венцеслав: Ну и что же ты сделал? Вы пожали друг другу руки? А потом выпили вместе, как это обычно делается?

Фридрих: Если бы! Он был в ярости! Совершенно вне себя! Хотя, надо признать, он здо́рово меня рассмешил! Представляешь, каково мне было сохранять холодность, стараясь при этом не расхохотаться? Я сказал ему: «Сударь, я глубоко опечален, что мне пришлось стать для вас иллюстрацией к известной поговорке “Кто место свое покидает, тот его теряет!”» Он так и остолбенел. Стал вызывать меня на дуэль. Это в наше-то время, в Вене — представляешь?! Что за отсталость!

Венцеслав: И к тому же тупость!

Фридрих: И не говори! Ты только представь себе: я в восемь утра стреляюсь из-за женщины, которую едва знаю!

Венцеслав: Так он тебя вызвал? Кто же это такой? Кроме обер-егермейстера, все мужья тут… Ну, я тебе уже говорил…

Фридрих: Я весь разбит. Это не женщина, а какая-то фурия! Так хороша собой и так изголодалась, бедняжка!

Венцеслав: Кто же она?

Фридрих (с достоинством): Ты шутишь? Моя матушка запретила мне…

Венцеслав: Но я же их всех знаю!

Фридрих: Что ты похваляешься? Хвастай сколько угодно, но я не так воспитан…

Венцеслав: Послушай! Ты глупый желторотый птенец, дурачок, впрочем, ты всегда таким был. Вот уже три года, как я служу в Вене. Поверь, я знаю всех здешних женщин. И нет тут никакой похвальбы: я просто всех их знаю!

Фридрих: Об этом не может быть и речи. Так нельзя.

Венцеслав: А соблазнять чужих жен можно? Кто бы говорил!

Фридрих: Не настаивай.

Венцеслав: Ах как ты несносен, мой бедный Фридрих!

Фридрих ложится, гасит свет и начинает говорить.

Фридрих: А что это за обер-егермейстер, о котором ты прожужжал мне все уши? У него что, жена — дурнушка?

Венцеслав (в темноте): Дурнушка? Нет, она просто прелесть. А вот он убивает всех ее любовников — из принципа. Поскольку он лучший егерь при дворе, прекрасный стрелок, да еще и устраивает охоты для эрцгерцога, ему даровано право драться на дуэли! Могу тебе сказать, что нет в Вене мужчины, даже из уланов, который подолгу заглядывался бы на его жену.

Фридрих: Не понимаю…

Венцеслав: Чего ты не понимаешь? Не понимаешь, почему мы оставляем эту прелестницу в покое? Так вот, дорогой мой, если бы ты хоть раз увидел, как тело твоего лучшего друга остывает в залитой кровью траве (или снегу), ты понял бы. Трое моих друзей сложили вот так свои головы.

Фридрих: Но это же запрещено законом!

Венцеслав: И тем не менее я лично видел Николауса фон Вейнберга с пулей в сердце. Вальзо Горовиц получил пулю в голову, а Георг Понятовски…

Фридрих: И король позволяет убивать вот так своих подданных?

Венцеслав: Так я же говорю тебе, что этим ведает эрцгерцог и что обер-егермейстеру дано такое право — драться на дуэли!

Фридрих: Да как же его зовут, этого твоего обер-егермейстера?

Венцеслав (смеясь): А-а-а, вижу, куда ты клонишь! Не беспокойся, мой милый, не беспокойся! Обер-егермейстера здесь нет, в настоящее время он охотится в Пруссии и пробудет там до будущей недели.

Фридрих (упавшим голосом): Как его имя? Как имя его жены?

Венцеслав: А она все же прехорошенькая! Представь себе, в какой-то момент я был даже в нее влюблен. Не настолько, чтобы открыться ей, иначе я с тобой сейчас не говорил бы, но ровно настолько, чтобы страдать от этого. Зовут его Корнелиус фон Бельдт, а ее — Адель. Бедная, прекрасная, недоступная Адель!

Фридрих: Адель!..

Венцеслав: Да, бедняжка Адель, скажу тебе, вот уже несколько лет не ведает радости. Если бы ты только знал…

Фридрих: Адель…

Венцеслав: Да, ее зовут Адель, а что? (Резко садится на постели и зажигает свет.) Фридрих, что происходит? Фридрих, неужели охота в Пруссии уже закончилась? Ты?.. Неужели ты… Неужели вы с ней?.. Неужели он?..

Фридрих: Да.

Венцеслав: Значит, эта распутница Адель тебя… тебя?.. (Вскакивает с постели, бросается к Фридриху и сжимает его в объятиях.) Прощай! Прощай, дорогой друг! Какая досада! Ты был так красив, добр, благороден, богат! Какая жалость! Поверь мне: ты навсегда останешься моим лучшим, моим самым дорогим другом. И я уверен, что, проживи ты дольше, мы оставались бы друзьями до самой смерти! Да-да! Мой дорогой товарищ! Я так доверял тебе, мне было так хорошо с тобой, я…

Фридрих: Да замолчи же ты, прошу тебя, замолчи! Это прошедшее время звучит просто ужасно!

Венцеслав: Бедный мой, да теперь твое будущее спрягается только в прошедшем времени. А что ты хочешь от меня услышать? Ничего теперь не поделаешь.

Фридрих (возмущенно): Но… Но этого не может быть! Я схожу к нему, поговорю, принесу свои извинения, скажу, что все можно уладить, что мы джентльмены, в конце концов!

Венцеслав: Нет, в таких ситуациях Корнелиус не джентльмен. Тут ничего нельзя поделать, ничего.

Фридрих: Ну а почему бы нам не стреляться понарошку? Он может специально промахнуться…

Венцеслав: Нет! Он никогда не промахивается. Теперь никогда. Однажды ради матери одного молодого улана, у которой тот был единственным сыном, он сохранил этому кретину жизнь. А тот… Знаешь, как тот его отблагодарил? Подло выстрелил в него и ранил в ногу. Представляешь?

Фридрих: А потом?

Венцеслав: Ну а потом обер-егермейстер вторым выстрелом убил-таки его, всадив пулю между глаз. Я это к чему? К тому, что теперь — никакой жалости.

С первого же выстрела — бах! Он больше не желает рисковать. Стрелять он будет, разумеется, первым, поскольку он — оскорбленная сторона. Хочешь, я съезжу после всего поговорить с твоей семьей?

Фридрих: После чего?

Венцеслав: Ну, после… после дуэли…

Фридрих: Ты хочешь сказать, после моей смерти? Нет, ты что, и правда сошел с ума? Ты что, решил, будто я собираюсь умереть из-за этой Адели или из-за кого там еще? Я? Да никогда! Не хочу я умирать ни на войне, ни под какими-то там знаменами, ни за Бога, ни за честь, ни за что! Я хочу жить, жить, Венцеслав!

Венцеслав (в изумлении): Как это ты ни за что не хочешь умирать? Что это значит? А если нашему полку пришлось бы сражаться?

Фридрих: Я сдался бы.

Венцеслав: А если кто-нибудь стал бы целовать твою жену?

Фридрих: Я отвел бы взгляд.

Венцеслав: А если бы тебя оскорбили?

Фридрих: Я бы не услышал или сам извинился бы.

Венцеслав молчит, потрясенный.

Ну да! Ну да! В этом еще одно мое отличие от тебя и от остальных весельчаков нашего полка. Я не только простоват, но еще и трусоват. Я трус, настоящий трус! Сам подумай, Венцеслав! Вспомни: сколько ты меня знаешь, видел ты меня хоть раз на скачках? У меня всегда спокойные лошади, учтивые манеры и средненькие любовницы. Вот такой я, Фридрих фон Комбург. Я люблю жизнь. И я боюсь смерти, боюсь умереть, боюсь быть раненным, боюсь, что мне будет больно. И еще я боюсь, что у меня отнимут этот малюсенький кусочек времени, который мне дано провести здесь, на земле. Моя жизнь — это все, что у меня есть, и я дорожу ею, держусь за нее изо всех сил, и так было всегда, представь себе. Еще совсем маленьким я уже был трусишкой. О-хо-хо! Как трудно трусу скрывать, что он — трус. Особенно если он здоров и не слишком хитер! О-хо-хо! Мне пришлось немало потрудиться, изобретая оправдания собственной трусости!

Венцеслав (оторопело): А ведь и точно, все, что ты говоришь, — правда. Ни одной дуэли, ни одной драки, ни сломанной руки — ничего! Невероятно! Ты, Фридрих, трус? А я-то всегда считал, что ты слишком простодушен, чтобы проявлять воинственность! А твои родители? Что они думают обо всем этом? Твой отец?

Фридрих: Да они ничего не знают! Мне не хватило смелости, чтобы признаться им в ее отсутствии! Шутишь! Тут надо было бы быть настоящим смельчаком!

Венцеслав: Ты совсем сбил меня с толку. Ты что, смеешься? Не может быть… Слушай, а если я тебя ударю? Ты что, никак не ответишь?

Фридрих: Нет. Попробуй!

Венцеслав (недоверчиво): Можно?

Фридрих (подставляя щеку): Давай!

Венцеслав замахивается, потом опускает руку.

Ну давай же! Не стесняйся!

Венцеслав: Нет… Я… я не… Мне это унизительно. Да и в любом случае, трус ты или нет, к чему ломать себе над этим голову, теперь-то, когда ты одной ногой в могиле, а?

Фридрих (побледнев): Что же делать? Бежать?

Венцеслав: Бежать? Куда? Ты же будешь обесчещен! А значит, лишишься наследства! Куда тебе тогда деваться? На что жить? Ты знаешь, что это такое, когда нет денег? А всеобщее презрение? А одиночество?

Фридрих: Ты прав. Это ужасно: бесчестье, разорение, нет, я не смогу! Это слишком тяжело!.. Господи, но неужели никто не может помешать этому человеку убить меня? Совсем никто? Подумай!

Венцеслав: Повлиять на барона? Нет! Свою жену он ни во что не ставит, любовницы у него нет, вернее, их у него целых три, и он путает часы свиданий с ними, будто цветы в вазе. Кажется, у него где-то есть сестра… Да-да-да. У него есть сестра, которую он, кажется, очень любит. В Баден-Бадене, старая дева. Она живет в деревне, только в деревне, в окружении одних лошадей. Говорят, ее только и видят, когда она вскакивает в седло или соскакивает с него! Незамужняя и одинокая. Боюсь, она совсем не в твоем вкусе!

Фридрих: Она не замужем? Ты уверен?

Венцеслав: Она с десяток раз была помолвлена. Она же богачка, бог мой! И все эти женихи, охотники за приданым, получили отставку, только это, естественно, между нами. Она всех их нашла недостаточно мужественными!

Фридрих: Ну, в некотором отношении мужественности мне не занимать, ты же знаешь. Вся моя храбрость сосредоточена в одном месте — между ног. Только вот воображение у меня слишком сильное, а сердце слабое…

Венцеслав: Знаю. Благодаря этому ты нас всех и обставил! Разве могли мы представить себе, что ты способен утомить целый бордель и при этом спасовать перед дулом ружья? А что до этой женщины, то ей нужны рыцари, всадники, крестоносцы, кто там еще?

Фридрих: Как ее имя?

Венцеслав: Ее зовут Анаэ фон Бельдт, княгиня фон Вайбург. Десять тысяч гектаров земли в Силезии, тысяча в Пруссии, сто в Вене! Нет, ну скажи, как ты себя представляешь в роли помещика-землевладельца? Ты не пожалеешь, бедный мой? Только представь себе?

Фридрих стоит, упершись лбом в стекло. За шторами занимается заря.

Фридрих: Чего мне никак не представить себе, Венцеслав, так это вот этого солнца, которое будет сверкать над землей, когда меня на ней не будет! Не представить себе всех этих женщин, все эти постели, эти зимние, летние дни, каштаны, кроличье рагу, прохладное белое вино, мои сигары, моих собак, мои шелковые рубашки, моего вороного коня, друзей и все это — без меня!.. Ах нет! Это столь несправедливо, что так и хочется выброситься из окна! Скажи, мы на каком этаже? На втором?

Венцеслав: Да. А что?

Фридрих: В калек не стреляют. (Выбрасывается из окна. Слышится грохот.)

Венцеслав (кричит): Да ты с ума сошел! Совсем рехнулся! Фридрих! Ты же мог сломать ногу! Что ты наделал? Ты же мог… (Выбегает на лестницу, бормоча.) Ведь ты и правда мог сломать ногу. Он же мог на самом деле ногу сломать! Фридрих!..

Занавес.

Сцена 3

Большая кровать из первой сцены и две маленькие кровати из второй, выхваченные из темноты светом юпитеров, исчезают. Занавес поднимается, открывая большую гостиную при свете дня. Это гостиная Анаэ, сестры Корнелиуса. Гостиная оформлена в средневековом стиле: пол, выложенный каменными плитами, на стенах хлысты, ружья, множество охотничьих трофеев. Головы медведей, кабанов, волков, лис и т. п., все выглядит крайне дико. Анаэ, энергичная, воинственная, сидит боком за неким подобием письменного стола, вытянув перед собой ноги в высоких сапогах и углубившись в изучение каких-то бумаг. Позади нее безмолвной каменной глыбой возвышается доезжачий Ганс Альберт. Анаэ ворчит.

Анаэ: Рог им в бок! (Стучит кулаком по столу.) Что же это такое? Эти арендаторы насмехаются надо мной, что ли? Гроссберг — три тысячи фунтов зерна! Сколько мы получили из Гроссберга в прошлом году?

Ганс Альберт: Нет… Нет-нет, ваша милость. В Гроссберге у нас было пятнадцать тысяч фунтов.

Анаэ: Что — «нет»? Что — «пятнадцать тысяч фунтов»?

Ганс Альберт: Нет, ваша милость, ваши арендаторы над вами не насмехаются, и у нас было в Гроссберге пятнадцать тысяч фунтов зерна.

Анаэ: Что у тебя за манера отвечать?! Тогда почему ты говоришь, что они надо мной не насмехаются? В пять раз меньше зерна, чем в прошлом году?

Ганс Альберт: Ваша милость должна помнить, что она устроила скачки с препятствиями на пашнях в окрестностях Гроссберга. Несколько гектаров пахотных земель…

Анаэ: Рог им в бок! Я же совершенно забыла об этом и подозревала этих бедняг! Удвой им зимнюю порцию водки, Ганс Альберт. Ну хорошо! Что там у нас еще? Господи, как меня нервируют все эти цифры! С каким удовольствием я отдала бы это все моему братцу, когда он заявится сюда со своим пробочником в кружевах — прекрасной Аделью.

Ганс Альберт: Да. Да, ваша милость.

Анаэ: Двойное «да». Первое означает, что брат должен заняться моими делами. Второе — что моя невестка и правда похожа на пробочник?

Ганс Альберт: Разве я мог бы себе такое позволить!

Анаэ: Ха! Ха! Ха! Бедняга Корнелиус!

Снаружи слышится звонок.

Кто это звонит? А, должно быть, это пастор! Пес его дери! Опять будет клянчить на витраж для своего святого Варнавы! А мне на его святого Варнаву начхать! Он уже три года про него твердит! Ганс Альберт, все-таки впустите его, на улице минус пять.

Ганс Альберт идет открыть дверь пастору, который вбегает в крайнем возбуждении и низко кланяется Анаэ.

Пастор: Любезная фройляйн Анаэ! Ваша милость! Мне настоятельно требуется переговорить с вами. А посему я взял на себя такую вольность и без предупреждения явился раньше, чем обычно. Речь идет о деле чрезвычайной важности.

Анаэ: Знаю. Я все прекрасно знаю, господин пастор, но не умею делать два дела одновременно. Мне очень жаль.

Пастор (удивленно): Простите? Я не понимаю…

Анаэ: А вот я понимаю. Понимаю, что площадка для скачек с препятствиями стоила мне целого состояния и что в этом году ваш витраж слишком усложнил бы мое финансовое положение… Так что святому Варнаве придется подождать будущего года. Вот так! Мне очень жаль!

Пастор (просияв): Но, дорогой мой друг, речь идет вовсе не о святом Варнаве, вернее, да, конечно, немного и о нем. Вообразите, один курортник в Баден-Бадене вызвался заменить его, заменить витраж, ПОЛ-НО-СТЬЮ!

Анаэ: Поздравляю! Я очень рада! Решительно, эти курортники, эти водохлебы — настоящие мученики! Вам следовало бы заранее продавать этим стариканам нимбы…

Пастор (шокированный): Изыди, сатана! Не кощунствуйте, фройляйн Вайбург. Впрочем, знаете ли, некоторые из курортников вовсе не так уж стары. И болезни, которыми они страдают, подчас весьма романтичны.

Анаэ: Это ревматизм-то романтичен?

Пастор: Нет, но падение с лошади можно счесть романтичным.

Анаэ: Хм! Вы так считаете? С лошади надо соскакивать так же, как на нее садятся, — твердо стоя на ногах!

Пастор: Даже взяв перед этим двухметровый барьер?

Анаэ (заинтересованно): Двухметровый барьер? Черт! Кто же это? Кто этот радетель на благо святого Варнавы? О господи, господин пастор, вижу, куда вы клоните! Десять лет вы водили ко мне прекрасных юношей с тощим кошельком и таким же брюхом, охочих до чужого приданого, и вот еще один — на это раз богобоязненный акробат! Да еще и с переломанными костями в придачу!

Пастор: Фройляйн Вайбург, этому старику двадцать пять лет, он владелец необъятных угодий и звучного имени. Да и внешность у него весьма приятна. Он благороден, решителен и горит желанием увидеть вас.

Анаэ (смеясь): Да уж и правда, какой оригинал.

Пастор: Дитя мое, ради святого Варнавы, ради меня, может быть, вы все-таки согласитесь уделить ему одно мгновение и принять его? Это не для замужества, я не прошу вас о столь…

Анаэ: И на том спасибо!

Пастор: Только взглянуть.

Анаэ: Ну что же, взглянем на него! Он излечится от своего безумия, а вы, вернее, мы — успокоимся… (Хохочет.) Ха! Ха! Ради вас я даже сниму эти заляпанные грязью сапоги. Бедный мальчик! Вы уверены, что он так богат? В таком случае, чего же он хочет?

Пастор: Я уверен. Его имя Комбург. Мне думается, его и ваши родители должны были знать друг друга.

Анаэ: Комбурги из Пруссии… Да, это правда, Комбурги очень богаты! Нет, но этому-то что нужно? Клянусь святым Варнавой, рог ему в бок, мы это узнаем! Ганс Альберт, чем заранее строить постную мину относительно этого загульного кота, лучше помогите мне снять сапоги!

Она выходит с Гансом Альбертом, а пастор тем временем идет к двери и впускает Фридриха, при галстуке, перчатках, нарядного, с косым пробором и благочестивым видом. Фридрих ошалело смотрит на развешанные по стенам головы зверей…

Фридрих: Бог мой! Интересно, здесь все еще говорят на человеческом языке? Или трубят по-оленьи?

Пастор: Что? (Оглядывается по сторонам.) Ах да, правда! А я больше и не замечаю этих бедных зверушек.

Фридрих (с удрученным видом): Боже правый! Жить в окружении всей этой шерсти и стеклянных глаз! Тут и улан начал бы страдать удушьем и кошмарами, а что говорить о бедной юной девушке!..

Пастор (покашливая): Хм… Знаете ли, это скорее юная дама…

Фридрих: Но она же девица?

Пастор: Да! Да-да-да! Но, видите ли, уже довольно давно… Фройляйн фон Вайбург так же далеко за тридцать, как вам за двадцать… Вот!

Фридрих: Что ж, хорошо! Очень неплохо иметь что-то общее в возрасте, пусть даже речь идет о разных десятилетиях. А что, фройляйн фон Вайбург нет дома?

Пастор: Нет-нет, она дома! Однако, узнав о вашем приходе и заранее придя в восхищение от вашей особы, она пожелала пере… переменить прическу! Ну, вы же знаете, женщины, они такие…

Фридрих: В восхищение от моей особы?

Пастор: От вашего поведения. Я рассказал ей о вашем поступке по отношению к святому Варнаве, к моему витражу, и это весьма тронуло ее, она ведь очень благочестива… Она потому и решила принять вас.

Фридрих: Клянусь, святой отец, святой Варнава узнает, что такое настоящая благодарность… Бедное создание! Жить в этой комнате среди трофеев, добытых предками, и молиться святому Варнаве! Бедняжка! Я счастлив узнать, что она так набожна.

Пастор: Ну-у-у… Конечно, она очень набожна, по-своему, так сказать!

Фридрих (расчувствовавшись): Она вышивает? Играет на фортепьяно? Я обожаю Шопена и Шумана. И Черни тоже.

Пастор: Нет… Э-э-э… Она больше увлекается охотой… И особенно любит… Как это? Трубить в рог, вот…

Фридрих: Бедняжка! Она бежит от жизни, чтобы в лесах обрести свои девичьи мечты…

Пастор: Хм… Вы… Хм… Мне кажется, господин Комбург, ваше представление о ней несколько романтично…

Фридрих: Да, я в самом деле плохо представляю ее себе. Она видится мне высокой, хрупкой, почти прозрачной, с томным взглядом, в поблекших, чуть старомодных одеждах, сдержанна, набожна, много читает, возможно… Я видел ее лишь мельком в церкви, лицо ее было скрыто вуалью… Готов признать, что все это весьма смутно и неопределенно.

Пастор: Хм! Очень неопределенно! Боюсь, вы чуточку ошибаетесь, сын мой. На самом деле…

Фридрих (перебивая его): Только не говорите, что эта одинокая, целомудренная сирота, любящая Господа и святого Варнаву, не видящая никого, кроме ланей, эта невинная душа, ставшая предметом вожделения алчных, гнусных проходимцев, не говорите, святой отец, что ее образ не благороден и не печален!

Пастор: Ну-у-у-у… Знаете ли, она скорее весела, чем печальна…

Фридрих (решительно): И в этом я вижу лишь еще одно ее достоинство!

Пастор: Но послушайте, господин Комбург, вы такой молодой, богатый, красивый, жизнелюбивый, зачем вам надо покорять женщину вдвое старше вас, которую вы почти не видели и которая не даст вам ничего, чего не было бы у вас самого, я имею в виду в материальном отношении?

Фридрих (с достоинством): Господин пастор, мне двадцать шесть лет, и вот уже пять лет я тщетно ищу по свету преданную, нежную душу, благочестивую и трепетную. Я знаю жизнь, господин пастор, и не видел в ней ничего, кроме грязи. Скажите, вы можете назвать сотню, тысячу созданий, подобных тому, о котором мы сейчас говорим?

Пастор энергично мотает головой.

Простите меня, но если я буду иметь счастье понравиться фройляйн фон Вайбург, я заживу с ней здесь, в деревне, тихой уединенной жизнью. У меня будет супруга, о которой я смогу сказать, что уверен в том, что она верна мне так же, как и я ей. И что в этом такого удивительного, господин пастор? Я уверен, что святой Варнава даст мне на это свое согласие!

Пастор: Но мы оба согласны, оба — и я, и святой Варнава, оба, уверяю вас! Просто, мне…

Входит Анаэ, еще более рыжая и румяная, чем обычно.

Анаэ (обращаясь к Фридриху): Так это вы, сударь, желали познакомиться со мной?

Фридрих склоняется к ее руке.

Рог мне в бок, вот дело и сделано! Вы сразу уйдете или выпьете стаканчик греффа?

Фридрих (удивленно): Стаканчик чего?

Анаэ: Греффа! Это можжевеловка, я сама ее готовлю. Малость крепковата, но для улана, думаю… А вам, господин пастор, как обычно, протвейну? (Расхаживает по комнате, открывает шкафы, достает два стакана и наполняет их.) Держите!

Фридрих (пьет): У, ччччерт! (Кашляет, едва не задохнувшись.)

Анаэ: Ну да, я же сказала, что это крепко! Однако, сударь, нельзя говорить «У, ччччерт!» в присутствии священника — человека, вся жизнь, все помыслы, все речи которого направлены на славу Господа нашего, именно так! Кстати, господин Комбург, вы знаете, я ведь знавала вашего дядюшку, и тетушку тоже, мы познакомились на охоте в Лентце, в одна тысяча восемьсот… Ах, я уж и не вспомню каком году!.. А вы не припоминаете? Вы были во-о-от такой маленький! (Опускает руку к самому полу.)

Фридрих (в замешательстве): И правда. Хм, я только что в восхищении разглядывал ваши замечательные трофеи… Это ваш батюшка их… всех?..

Анаэ (возмущенно): Никоим образом! Да вы что?! Батюшка? Я сама! Всех! Я хожу на волка и на медведя, пешком, с охотничьим ножом, господин Комбург! По крайней мере, здесь. Потому что только это и есть настоящая, благородная охота!

Фридрих: Хм, и правда, это единственно достойная… достойное дело, я совершенно с вами согласен.

Анаэ: Совершенно согласны со мной?.. Не будь вы Комбург, это выглядело бы подозрительно. Представьте себе, господин аббат вот уже десять лет как взял в привычку приводить ко мне разных докучливых искателей приданого! Рог им в бок! Если солдаты его высочества принца гоняются за врагом с такой же прытью, как за добром старых дев, император не знал бы поражений в войне, попомните мое слово! Ха! Ха! Бедные мальчики! Я их быстро отвадила! Короче говоря, я не слишком доверяю протеже нашего пастора, я и к вам отнеслась с подозрением! Уж извините. Впрочем, а что вы сами, господин Комбург, делаете в Баден-Бадене среди этих жалких развалин во главе с их пастырем? Вообразите, я единственная живу в Баден-Бадене и при этом не помираю от скуки и не пью ни капли воды…

Пастор: Кстати, фройляйн Вайбург, если уж зашел такой разговор, вам пора умерить ваш пыл! Курортники вне себя, и даже господин мэр. Когда вы гоните кабана по главной улице, когда спускаете собак в Казино, когда трубите в рог спозаранку — это еще полбеды! Но ведь вы взяли моду прямо на променаде перескакивать через целые семьи, словно это барьеры на скачках! Это уже никуда не годится! Это опасно, это нехорошо, люди пугаются до смерти!

Анаэ (смеясь): Особенно большие семьи! Мне однажды привелось взять пять детей да еще и их тетушку: та и так была бледненькая, а тут, когда я пошла на второй заход, бедняжка буквально брякнулась в обморок! Ах! Ну что я могу поделать, господин пастор? Меня тошнит от этих людишек, которые приезжают сюда заранее лечить болячки, которыми будут страдать в старости!

Пока пастор говорил, Фридрих несколько сменил манеру поведения: он выпрямился, чуть распустил галстук, приняв гораздо более мужественный вид.

Фридрих (делая шаг вперед): Ну что ж! Коль скоро все мы пребываем в добром здравии, выпьем за здоровье друг друга!

Анаэ: Ваше здоровье!

Пастор: Ваше здоровье, дети мои, и за святого Варнаву!

Анаэ: Глядите-ка, я совсем про него забыла! А что, это правда, будто вы собираетесь отреставрировать его витраж, господин Комбург?

Фридрих: Чистая правда! Мне кажется, он славный малый.

Анаэ: И вы рассчитываете вот так реставрировать витражи всем славным малым в Австрии? Ваши родители скоро окажутся на соломе!

Фридрих: Нет, конечно, но я знаю, как он был близок вам в детстве, как вы его любите, как…

Анаэ: Я? Святого Варнаву?! Да кто вам наплел все это? (Оборачивается к пастору, тот густо краснеет. Подходит к нему.) Господин пастор, скажу вам правду: я всегда подозревала, что вы не настоящий священнослужитель. Да! Тем не менее вы вот уже двадцать два года священствуете в Баден-Бадене. И несмотря на «женихов», которых вы мне водите, мои сомнения начали было рассеиваться, хотя вы и продолжали носить на лице хитроватое выражение апостола-злодея, которое меня беспокоило. И что же? Что это за новые козни и хитрости, что за лжетолки? Господин Комбург, взгляните на него и ответьте мне! Вы не находите, что этот человек напоминает лжесвященника?

Фридрих (в замешательстве): Не знаю, сударыня, мне это неизвестно, признаюсь, я не часто… да, в сущности, никогда не встречал лжесвященников…

Пастор (переполошившись): Но, сударыня! Позвольте! Как можно?! Что вы такое говорите? Я знаю, что некогда допускал ошибки с претендентами, но господин Комбург-то молод, богат и набожен. Он искренен, мне так сказали — епископ наводил справки о его имуществе, — и господин Комбург желает на вас жениться, сударыня. Во всем этом нет ничего бесчестного, а я, даже если вас это удивляет, я — истинный служитель Господа, я был рукоположен в Риме, и его преосвященство может это подтвердить, я…

Анаэ (перебивая его): А зачем вам жениться на мне, сударь? Что это на вас нашло? К чему это? Я вдвое старше вас, я могла бы быть вашей матерью! Зачем вам так рисковать?

Фридрих: Рисковать? А в чем тут риск?

Анаэ: Ну как же, мы будем жить вместе, будем любить друг друга, а потом один из нас умрет, и это буду я! И кто же останется горевать в одиночестве? Вы! Вы очень неосторожны, сударь!

Фридрих: Я не подумал об этом…

Анаэ: А надо было думать! Но прежде скажите, зачем вам сейчас-то жениться на мне? Вы что, без ума от рыжих женщин?

Фридрих: Н-н-н-нет, не так чтобы, хотя мне нравится вообще-то…

Анаэ: Тогда вам что, позарез нужна девственница? Ну да, я девственница. Вернее, была, но возможно, все эти лошади мне что-то там такое нечаянно повредили…

Фридрих: Что повредили? Какие лошади? Ну, сударыня, какое это имеет значение, коль скоро вы чувствуете себя лучше?

Пауза. Пастор и Анаэ смотрят на него.

Анаэ: А вы, часом, не… не в своем уме? Вы уверены?

Фридрих: Я… я не… Надеюсь, что нет, но я… Я никогда не был слишком умен, но я хорошо воспитан. Я добр, мягок, я… я услужлив, я почитаю женщин и детей, я люблю зверушек, ну-у-у… в седле неплохо держусь, умею выкурить сигару с мужчинами любого возраста, я…

Анаэ (явно скучая): Кстати, о лошадях, это важно! Вы предпочитаете английскую езду?

Фридрих: На скачках с препятствиями — да, только так.

Анаэ: Браво! Не буду скрывать от вас, что лично я большие препятствия беру, сидя верхом.

Пастор (в ужасе): Сударыня!

Анаэ: Ну да! А вам как предпочтительнее меня видеть: мертвой в дамском седле или живой верхом?

Пастор: В дамском седле и живой, разумеется!

Анаэ: Так попробуйте сами! Возьмите на конюшне Султана, он такой покладистый, и дамское седло. Подсуньте свою сутану под единственное стремя, проскачите галопом по большой аллее и вернитесь назад без нимба! Святой Фирмен Баден-Баденский! Наш пастор ко всему прочему именуется Фирменом! (Разражается таким хохотом, что оба мужчины отшатываются.) Ха! Ха! Как я вижу, мой смех и вас взбодрил! Мой братец говорит, что от моего хохота вороны падают на лету и вянут ромашки! А еще он говорит, что от моего смеха жеребятся… Все, все, господин пастор! Больше не буду! Рог вам в бок, господин Комбург, когда разделаетесь с этими костылями, мы с вами отправимся травить волка, если вы к тому времени не оставите своих намерений ухаживать за мной. Ха! Ха! Не люблю я…

Дверь открывается. Входит Ганс Альберт.

Ганс Альберт: Ваша милость, серая кобыла начала жеребиться.

Анаэ: Что я вам говорила?! Она услышала, как я смеюсь! Серая, значит! Бог мой, прошу простить, сударь, этот жеребенок может стать самым лучшим в ее потомстве. Тысячу извинений!

Громко топая сапогами, она уходит вслед за Гансом Альбертом, оставив обоих мужчин с раскрытыми от удивления ртами.

Фридрих (завороженно): Рог мне на бок! Какая женщина! Сколько жизненной силы! А какая порода! Ах, господин пастор, я покорен! Рог мне на бок!

Пастор: «Рог в бок!» «В», а не «на».

Фридрих: Рог в бок? Как вам будет угодно, господин пастор! Мне все равно! Ради вас я могу и «Шекспир» написать через «е»! Нет, ну что за женщина!

Пастор (возведя глаза к небу): Пути Господни неисповедимы!

Занавес.

Сцена 4

Раннее утро. Анаэ и Ганс Альберт в охотничьих костюмах сидят над тарелками с паштетом и сосисками.

Анаэ: Этот паштет из дроздов просто восхитителен! Может, перца многовато — для такой-то рани…

Ганс Альберт (жуя): Есть немного, да.

Анаэ (насмешливо): Но тебя это, похоже, не слишком смущает, мой верный доезжачий! Оставил бы хоть несколько крошек моему юному ухажеру: он такой худышка.

Ганс Альберт (жуя): Есть немного, да.

Анаэ (возмущенно): Что я делаю?! Куда лезу?! Ну, во всяком случае, он весьма сносно держится в седле. Ты его вчера видел? А позавчера? Хорошая посадка, спина прямая, ноги крепкие… Да, хорошие ноги, просто отличные. Ты не находишь?

Ганс Альберт: Ммм…

Анаэ (раздраженно): Я сказала, чтобы ты оставил ему паштета, рог тебе в бок! (Вырывает у него из рук тарелку.) Отлично держится в седле! Надо будет поздравить господина пастора. Его последний претендент сидел на лошади, как куль с мукой… Помнишь? Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

Входит Фридрих, очень элегантный, но немного сонный.

Наконец-то… Я уже начала беспокоиться!

Фридрих (целуя ей руку): Что значит «наконец-то»? На церковной колокольне еще не пробило пяти часов…

Анаэ: А на нашей пробило! Фон Бельдтам сам Бог отзванивает время. Я шучу, Ганс Альберт, шучу: это не богохульство! (Обращаясь к Фридриху.) Зато он съел почти весь предназначавшийся вам паштет из дроздов… (Сует ему тарелку. Фридрих подскакивает.)

Фридрих (рассеянно): Нет-нет-нет, я уже выпил чаю в гостинице. А если бы это было и богохульство, дорогая Анаэ, невелика важность!

Анаэ: Что? Вы ни Бога, ни черта не боитесь?..

Фридрих: Я позже с ними познакомлюсь, тогда же, когда и со смертью…

Анаэ: Вас и смерть не пугает?

Фридрих: Смерть? Это неприятное односложное слово из шести букв? Нет! До встречи с вами она была единственным моим кумиром, единственной, за кем я волочился, однако…

Анаэ: Что ж, мне нравятся бесстрашные молодые люди! Занятный вы человек, господин Комбург! Итак! Сегодня мы отправляемся охотиться на четвероногого, так что будьте довольны! Ради вашего третьего выхода вам даруется право на матерую волчицу.

Ганс Альберт и Анаэ встают на цыпочки и хором воют.

У-у-у-у-у-у-у-у!

Фридрих отскакивает назад.

Так-то, милостивый государь. (Щиплет его за ухо, отчего он снова подскакивает на месте.) Сегодня мы будем травить великую баден-баденскую волчицу.

Фридрих (делано смеясь): Волчицу! Что за волчица такая?

Анаэ (нацепляя на себя охотничью амуницию, назидательно): Обычно волчица — это не что иное, как самка волка, господин Комбург, но такой свирепой и матерой, как эта, здесь не видели последние полвека! Ну как? Хватит у вас духу сойтись с ней один на один или погнать ее?

Фридрих (бледнея от возмущения): Рог ей на бок! Вы в этом сомневаетесь?

Анаэ: Не злитесь! И кстати, не «на бок», а «в бок»! Рог ей в бок!

Фридрих: Я не злюсь, но мне приходится сдерживаться, это верно.

Анаэ: Тем более что я хотела попросить у вас иного мужества. Хватит ли у вас духу, господин Комбург, упустить ее?

Фридрих (с возмущенным видом): Как? Что? Мне? Упустить волчицу? Мне, Фридриху фон Комбургу, лейтенанту саксонских гусар? Вы шутите?

Анаэ: Не злитесь! Ганс Альберт, я так и знала, что он разозлится. Я прошу вас упустить ее только сегодня, но очень скоро мы ее прикончим, обещаю вам.

Фридрих (с облегчением): Так, значит, все же упустить? Бедная волчица! Ха-ха-ха! Да как же так?!

Анаэ: Мы как-нибудь пойдем на нее пешком, мой друг, с большим тридцатисантиметровым охотничьим ножом. Ведь эта бедная зверушка имеет метр в холке и весит девяносто кило, представляете?

Фридрих (потрясенный): Метр в холке! Ну уж! Вас обманули! Люди вечно преувеличивают!

Анаэ: Это да, но тут я ее сама видела: я трижды наблюдала за ней в подзорную трубу. Что же до тех людей, которые видели ее собственными глазами, да еще и вблизи, увы, они больше никогда не смогут ее описать! (Осеняет себя крестным знамением, Ганс Альберт следует ее примеру.)

Фридрих: А вообще-то… Вообще, это не так уж и много — метр в холке. Это будет… Это будет… Так… (Опускает руку к полу.)

Анаэ (поднимая его руку повыше): Ах! Какой же вы пессимист! Это будет так.

Фридрих отшатывается.

Ну да! Вот, например, вы знаете, какой у Ганса Альберта рост в холке? Ну, то есть в загривке.

Ганс Альберт покорно наклоняет голову. Анаэ кладет руку ему на загривок.

Когда он стоит на задних лапах, его рост составляет метр шестьдесят семь! А на всех четырех — не больше метра!

Ганс Альберт (обращаясь к Фридриху): На карачках, господин граф, во мне девяносто три сантиметра… На четвереньках то есть.

Анаэ: Погоди! Откуда ты знаешь? Кто это тебя измерял на четвереньках-то? Хотя… чего только не бывает! Давай еще раз! Видите?

Ганс Альберт встает на четвереньки, Анаэ измеряет его деревянным метром, показывает Фридриху.

Видите? А теперь, мой любезный Фридрих, представьте себе Ганса Альберта, покрытого густой шерстью, между ужасных острых желтых зубов виднеется красный язык, из пасти вырывается зловонное дыхание, глаза налиты кровью и желчью! Представляете?!

Фридрих (содрогаясь): Боже мой, сударыня, не слишком ли сейчас ранний час для таких видений? А вы, слышите, Ганс Альберт? Не пытайтесь меня напугать! Волосатый вы или нет, ничего у вас не выйдет!

Ганс Альберт (в изумлении): А? Что? Как?

Анаэ (хохочет): Ах, ну разве этот пригожий, богатый и любезный юноша еще и не забавен?

Ганс Альберт (вставая с четверенек, обиженно): Не вижу ничего смешного!

Анаэ: Ты никогда ничего не видишь… На четвереньках! Ну что? Мы идем на охоту, господа?

Фридрих (встревоженно): Если я правильно понял… нам надо будет отказаться от этой великолепной добычи? Это будет первый раз, когда злодей, будь он четвероног или двуног… э-э-э… ускользнет по моей же воле от моего справедливого возмездия!

Анаэ: Знаю, что вам это будет нелегко, сударь, но что уж тут поделать? Я пообещала моим подданным, простите, моим крестьянам, взять их с собой на эту волчицу. Эта дрянь сожрала у них в один присест троих самцов, потом одну самку, а потом еще и шестерых грудных детенышей. Я говорю о двуногих — о моих крестьянах! Эти люди ужасно злы на нее, на волчицу то есть, и это понятно. Сегодня наша единственная задача — найти ее и сделать так, чтобы она нас не заметила. Я поклялась, что разделю с ними радость победы!

Фридрих (ободрившись): Значит, ату ее! Ату ее! Не будем ее трогать! И эту жертву я принесу вашим прекрасным глазам, сударыня!

Они медленно выходят из комнаты. Слева слышится топот удаляющейся кавалькады, затем справа — приближающейся. На колокольне вдали звонят пять часов. Входят барон Корнелиус, его жена Адель, за ними пастор.

Пастор: Ау! Ау! Фройляйн Вайбург!

Корнелиус: Это еще что за имя?

Пастор: Фройляйн Вайбург приняла имя и титул вашей матушки полгода назад, господин граф[2]. После того как Корнелиус фон Бельдт получил рогатиной в морду.

Корнелиус: Что? Что такое вы говорите?

Пастор: Ах да, простите великодушно, господин граф, ваша сестрица последние месяцы звала Корнелиусом фон Бельдтом огромного медведя, который разорял ульи с пчелами и пожирал мед. Она говорила, что его храбрость, его упрямство, а также профиль неудержимо напоминают ей вас. (Пастор пояснительным жестом обводит рукой вокруг своего лица и снова извиняется.) Так вот, короче, когда она убила его рогатиной или рапирой, уж не знаю чем, она решила поменять имя на Вайбург, но я уверен, что это временно.

Корнелиус: Бедная сестра! Вы слышали это, Адель? (Повторяет жест пастора.) Медвежья морда! У меня! Ну и ну, лестное сравнение! Вы не находите, что это не слишком лестно для нас, нет?

Адель: Да, конечно. Но если среди родственников сходство встречается часто, оно совсем не обязательно для супругов, друг мой. Так что, следуя логике, у меня нет медвежьей морды! Впрочем, как я вижу, ваша сестрица по-прежнему погружена в охоту, купается в крови — во всей этой дикости, как обычно.

Корнелиус: Охота бывает разная, дорогая женушка, и самая дикая не обязательно груба!

Пастор: Тсс! Тсс! Тсс! Не начинайте, мои агнцы! Овечки Христовы…

Адель (перебивая его): Кстати, об овечках. Странно, но, как только я сюда попадаю, мне сразу хочется блеять. Думаю, овечки недолго заживаются здесь — в этом краю и в этом имении…

Корнелиус: Напротив! У Анаэ они доживают до глубоких седин. Да, а что это за новый ухажер у моей сестрицы, господин аббат? Это опять благодаря вам он путается у нее в юбках?

Адель: В юбках? Вы хотите сказать, в сапогах, да?

Корнелиус: Результат один и тот же. Ну так что же?

Пастор: Нет-нет, господин граф, этот бросился туда сам! А ведь он богат, очень богат! Он из саксонских Комбургов!

Корнелиус: Комбург? Мне это что-то напоминает… Комбург?

Адель: Ну да, конечно, тот высокий юноша, брюнет, с матовой кожей, кудрявый, у него еще одна прядка…

Корнелиус: Хватит! Забудьте все эти прелести, душа моя! Он был на костылях, господин пастор?

Пастор: Да, действительно, когда только приехал.

Корнелиус: Ага, значит, это он! Несчастный! Несчастный парень. Встретимся с ним через десять дней.

Пастор: Встретимся? Но, господин граф, этот юноша еще не заплатил за витраж! То есть я хотел сказать… этот юноша хочет жениться на вашей сестре!

Корнелиус: Зачем? Он ведь богат? Комбурги…

Пастор: Очень богат! Мы проверяли.

Корнелиус: Ну так что же? Может, этот бедняга не в своем уме?

Адель: Не всегда!

Корнелиус: А вот и нет! Напротив! Всегда, каждый раз он ведет себя как умалишенный!

Адель: Невежа!

Пастор: Но я ничего не понимаю в вашей перебранке, дети мои! Что мне…

Корнелиус (перебивая его): В любом случае его стоит пожалеть. Из огня да в полымя! Откуда ему было знать, бедняге, что моя сестрица начнет перебирать и сортировать наши титулы и фамилии! Бедный мальчик: поехал укрепить свои косточки, чтобы почти сразу сложить их вперемешку в погребальную урну, а перед этим еще и отдал остатки здоровья и жизни моей же сестрице. Вот это не везет, так не везет! Ужасно не повезло этому юноше! А что же сестрица?

Пастор: Что, простите? Ваша сестрица?

Корнелиус: Ну… Она… довольна?

Пастор: Счастлива, господин граф!

Адель (поджав губы): Еще бы! Кто мог такого ожидать!

Корнелиус: А вас это задевает, а? Только подумать — вы и моя сестра кормитесь из одной кормушки! Ха! Ха! Ха! Но куда же они оба подевались?

Пастор: Они уехали вместе с Гансом Альбертом, доезжачим, выслеживать великую баден-баденскую волчицу. (Встает на цыпочки и воет.) У-у-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у! (Потом внезапно замолкает, смутившись.)

Корнелиус и Адель смотрят на него.

Пастор (покашливая): Гм! Да, это она так воет… Волчица…

Корнелиус: Я так и думал. Волки редко пищат! Черт! Ну и положеньице! Моя собственная сестра, не успев обвенчаться, станет вдовой!

Пастор: Как? Почему?

Корнелиус: Я вызвал этого юношу на дуэль: представьте себе, он согрешил.

Пастор: Бог милостив к грешникам!

Корнелиус: Сразу видно, что вы не женаты, господин пастор! Ведь так?

Пастор: Нет, конечно! Что за странный вопрос, господин фон Бельдт? Католическая церковь и его святейшество Папа Римский для служителей…

Корнелиус: Хорошо-хорошо! Вот и не женитесь! Храните свой целибат!

Пастор: Разве у меня есть выбор, господин граф? Я настаиваю на том факте, что для нашего ордена безбрачие обязательно! Знайте, что…

Корнелиус (в бешенстве): Не знаю и знать не хочу! Плевать мне на это! Идите спать. Адель, думаю, для нас в этом доме найдется охапка соломы и место на полу! Приличные условия здесь положены только четвероногим.

Он быстро выходит. Адель остается в комнате.

Адель: Господин аббат, а этот юноша говорил вам что-нибудь обо мне?

Пастор (тихо): Нет, сударыня! Не тревожьтесь, он…

Адель: Почему я должна тревожиться? Что бы там ни было, скажу вам, святой отец, это такая возвышенная душа!

Пастор: Это несомненно, да, он очень славный! Святой Варнава…

Адель (не слушая его): И поверьте мне, романтические чувства в наше время еще не умерли!

Пастор (смущенно): Дитя мое, я вас не понимаю.

Адель: Неважно. Неважно! Я завтра же приду исповедоваться!

Пастор (в панике): Нет! Нет! Умоляю, госпожа графиня! В прошлый раз…

Она выходит вон. Он бежит следом.

Занавес.

Сцена 5

Те же декорации. Чуть более позднее утро. Супруги в ночных рубашках и халатах зевают и покашливают в той же гостиной. Он раскладывает пасьянс, она ходит взад-вперед.

Адель: Бог мой, который час? Мы что, спали всего три часа? Вы когда-нибудь видели, Корнелиус, чтобы охота продолжалась так долго? Как вы думаете, не могло с ними приключиться какое-то несчастье из-за этой волчицы?

Корнелиус: Как бы не так! Ганса Альберта одного хватит на прокорм трем волчицам! А он за мою сестру даст себя сожрать не задумываясь! Меня больше волнует вот это… (Смеется, показывая на карты.) Я боюсь, что у меня на этот раз не сойдется!

Адель: Так передвиньте эту трефовую девятку вон туда… Вы даже пасьянс толком разложить не умеете!

Корнелиус: Оставьте в покое мои карты! Зато вы все умеете разложить, и не только пасьянсы! Чего я боюсь, учитывая время и дождь, так это что им пришлось где-то спрятаться, укрыться и что…

Адель: Что — «что»?

Корнелиус: Что на этот раз между ног у моей сестры окажется нечто совсем иное, нежели охотничий конь! Вот чего я боюсь и на что, впрочем, надеюсь, ибо это должно благотворно сказаться на ее нраве!

Адель (презрительно): Какая низость! Всегда одни низости! Решительно…

Корнелиус: Как вы это сегодня назвали? Низостью? Но она не лишена вкуса, а? Только не говорите, что вы не согласны!

Адель: Хватит. Это не смешно, переменим тему. Вы по-прежнему намерены убить этого бедного юношу?

Корнелиус: Да нет же, нет, дорогая Адель! Коли он так дорог моей сестре, я не стану стрелять в него.

Адель: Ах, как камень с души!

Корнелиус: Вам следовало бы испытать другие чувства! Вы должны бы, наоборот, быть уязвлены тем, что я приношу супружескую ревность в жертву братской любви. (Пауза. Он перебирает карты.) Слышите? Что это? Лошадь? Две? Три? Похоже, баден-баденской волчице не удалось сегодня закусить?

Дверь открывается. Ганс Альберт и Анаэ входят, поддерживая Фридриха, который находится в полуобморочном состоянии.

Анаэ: О боже, братец! Корнелиус, помогите нам. Осторожно! Этот юноша — мой друг, он очень дорог мне, уверяю вас. Здравствуйте, дорогая Адель! Положим его сюда.

Фридриха укладывают на диван.

Корнелиус (склонившись над ним): Он! Это он!

Анаэ: Он? Да кто же? Этот человек только что чуть не погиб за меня, Корнил… Корнелиус!

Корнелиус: Ах, да не называйте меня Корнилом! Ни при каких обстоятельствах! Не называйте меня Корнилом! Мне не восемь лет, да и вам тоже!

Анаэ: Да, правда, простите. Представьте себе, милый братец, этот юноша хочет на мне жениться. А ведь он очень богат! Он хорошего рода, благочестив и так далее и тому подобное, кроме того, он хорош собой, когда не такой бледный… Ох! Ганс Альберт, дайте-ка сюда греффа!

Ганс-Альберт достает из шкафа можжевеловку и дает выпить Фридриху. Тот содрогается и заходится кашлем.

Вот! Так-то лучше!

Фридрих (открывая глаза): Где я?

Анаэ: В безопасности! Среди своих!

Фридрих: Среди своих? Да? (Замечает Корнелиуса, вскрикивает и снова падает без чувств.)

Анаэ (с удивлением): Можно подумать, что на него так действует ваш вид, Корнелиус, или ваш, Адель?

Корнелиус: Нет, она тут ни при чем, впрочем, и я тоже. Этому юноше нечего опасаться. Я его НЕ ЗНАЮ. (Наклоняется к Фридриху и орет тому в самое ухо.) Я НИКОГДА ЕГО НЕ ВИДЕЛ!

Фридрих моргает.

Анаэ: Рог вам в бок, а кто говорит, что вы его знаете? Ладно, сядем, и я расскажу вам, что произошло. Поехали мы, значит, и долго гонялись за волчицей безо всякого толку, несмотря на Фридриха, который скакал как сумасшедший. Никогда такого не видела: взад-вперед, взад-вперед, и все галопом! Мы уже собрались возвращаться и были совсем близко от дома, у Лебяжьего пруда, в безопасности, как нам казалось. Мы спешились, Ганс Альберт стал поить лошадей, а мы с Фридрихом принялись… Что с вами, Адель, вы простыли?

Адель: Вовсе нет. Меня знобит от усталости.

Анаэ: Итак, он стал говорить мне о своих чувствах. Кстати… (Поворачивается к брату и шепчет.) Знаете, Корнелиус, вы никогда мне об этом не говорили, но это восхитительно!

Корнелиус: Что?

Анаэ: Флирт, ласки, поцелуи… Все такое…

Корнелиус: Я не говорил вам об этом, потому… потому что не мне было вам об этом говорить. Это должна…

Анаэ: Да, знаю, это должна была сделать наша матушка, но она умерла. Одним словом, мы с ним стояли, прислонившись к стволу березы…

Адель: Боже мой!

Анаэ: Милая Адель, ступайте же лягте в постель, если вам нездоровится!.. К стволу березы, как вдруг на тропинке, сверху… Подождите, я сейчас покажу вам, чтобы было понятнее… (Берет стулья и расставляет их парами по гостиной, воссоздавая сцену.) Вот! Тут — Ганс Альберт с лошадьми… (Ставит три стула.) Тут — тропинка, тут — овраг, тут — ясень и мы с Фридрихом. (Ставит [рядом с собой какой-то предмет].) И вдруг между нами и поляной — налитые кровью глаза! Кабан-одиночка! А мы прижаты к оврагу…

Корнелиус (со знанием дела): Крупный?

Анаэ: Мммм! Четверть тонны!

Фридрих, приоткрыв глаза, оборачивается к ним, садится на диване и слушает.

Ганс Альберт — по ту сторону. А у нас даже нет оружия! Кабан разъярен, может быть из-за моих рыжих волос или еще бог знает почему, опустил рыло, вздыбил холку, роет землю, переминается с ноги на ногу, пыхтит, представляете?

Фридрих закатывает глаза и снова откидывается назад.

Адель (в ужасе): Бедный мальчик! Вы же убиваете его своими жуткими описаниями!

Анаэ: Оставьте! Оставьте! С ним все будет хорошо.

Корнелиус: Ну, дальше-дальше! Что же кабан?

Анаэ: Кабан брызжет слюной, но пока только смотрит на нас. И тут этого юношу, который, сам того не зная, до сих пор стоял на коленях между мной и им, удивляет неподвижность моего взгляда и невнимание, с которым я слушаю его горячие речи, он оборачивается и видит кабана.

Адель склоняется над [Фридрихом, который] побледнел еще больше.

Корнелиус (в возбуждении): И тогда зверь бросается на вас, черт побери! Или не бросается?

Анаэ: Погодите! Погодите! Этот юноша высвобождается из моих объятий. Разумеется, он мог бы встать, топнуть ногой, повертеть в воздухе курткой, чтобы попытаться переключить внимание зверя на себя. (Двигает стулом.) Но я была совсем рядом, а значит, таким образом зверь мог убить нас обоих — просто затоптать!

Корнелиус (в возбуждении): Это точно, еще бы, да! Махать курткой в такой ситуации — это либо в овраг, либо всмятку!

Анаэ: И что, вы думаете, он делает? Он вскакивает на ноги, но тут же делает вид, что спотыкается, и ложится у моих ног, между мной и зверем.

Корнелиус: Черт побери! Это же надо! Разлегся перед зверюгой?

Анаэ: Именно. Лежит, не шелохнется, ни один мускул, ни одна ресница не дрогнет, как бы без чувств. Зверь подходит, обнюхивает его, толкает рылом, ищет, чем бы поживиться, и, разочаровавшись, разворачивается и убегает. А он все не двигается, лежит, весь как на ладони, такой уязвимый. Так проходит добрых две минуты, а?

Ганс Альберт: По крайней мере одна добрая минута — это точно.

Анаэ: Затем он поднимается, и мы уезжаем. Однако чувствительность и воображение этого юного рыцаря столь же пылки, как и его душа. Когда на обратном пути я рассказала ему, в каком состоянии оказался наш бедный покойный братец, после того как вот эта тварь выпустила ему кишки… (Показывает на висящую на стене кабанью голову.)

Корнелиус: Не эта, а вон та, сестрица!

Анаэ: Нет, эта.

Корнелиус: Да говорю вам, та…

Анаэ: А я говорю вам — эта. Я круглый год живу среди этих зверей и прекрасно знаю их и их историю.

Корнелиус (посмеиваясь): Они что, сами вам их рассказывают на ночь, свои истории?

Анаэ: Какой вы глупый, Корнил! Вот вам! (С силой несколько раз ударяет его кулаком по плечу.)

Корнелиус (в бешенстве): Не называйте меня Корнилом ни при каких обстоятельствах! (Дергает ее за волосы.)

Анаэ: О боже! Что за грубиян! Говорю вам — эта! (Со всей силы лупит его по ребрам.)

Адель: Хватит! Перестаньте! Не устраивайте тут драку! (Берет руку Анаэ и соединяет ее с рукой Фридриха.)

Занавес.

Сцена 6

Та же гостиная месяц спустя. Десять часов утра, весна. Фридрих фон Комбург, бледный, в шелковом халате, полулежит в шезлонге. С победным видом входит Анаэ в охотничьих сапогах и шляпе. Выглядит она лучше прежнего. Она наклоняется к Фридриху, вернее, бросается на него.

Анаэ: Ах вот он, вот он! Мой серенький волчок, мой лисенок, мой бельчонок! Ну какой же он миленький, какой хорошенький! (Осыпает Фридриха поцелуями, но он не шелохнется.) Вы принимали утром ваши лекарства, Фридрих? А в полдень гоголь-моголь с портвейном не забудете принять, а? Если я еще не вернусь?

Фридрих: Конечно, дорогая, конечно!

Анаэ: Вам надо поправляться, мой дорогой, мой прекрасный супруг! Я уезжаю, но у меня тяжело на душе, и это все из-за вас, с тех пор как вы показали мне иные игры, иные скачки, благословленные Господом и самой Венерой! Ах! Фридрих, я стольким вам обязана! Как могла я так долго жить без мужчины — без вас! Как мне наверстать упущенное время?

Фридрих: Мы стараемся, как можем, дорогая!

Анаэ (с любовью в голосе): Знаю, милый! Знаю! Но временами вы чувствуете себя раздавленным, разве нет? Обессиленным, измученным — ведь так?

Фридрих (робко): Ну-у-у-у, разве что чуть-чуть, иногда, на рассвете, я… конечно… э-э-э-э…

Анаэ: Нет! Нет! Все время! Какая ответственность для юноши! Разбудить огонь, сокрытый под золой, раздуть яркое пламя там, где прежде все было так тускло!

Фридрих: Тускло… Тускло… Тускло…

Анаэ: Кроме волос, конечно! Они пылали еще до вашего появления. Они ждали вас, мой супруг, мой пылкий любовник, мой спаситель, мой распутник, мой… мой…

Фридрих: Да-да-да-да! Да… э-э-э-э-э… то есть… это, Анаэ… А что, если нам попробовать по утрам немного поспать, чуть-чуть, например, где-то между пятью и восемью часами? Ну, знаете, просто поспать? Закрыть глаза и спать! Спать!

Анаэ: Спать? Мне? Как я могу спать, когда ваша чернокудрая голова покоится на соседней подушке?! Когда это сильное тело, такое дерзкое, горячее, полное жизни, необузданной мужской силы, лежит рядом! Спать?!

Фридрих: Конечно-конечно… Но вот только… я… я боюсь… как бы мне не утратить эту силу, любимая. Я похудел! Пощупайте: одни ребра!

Анаэ: Покажите! Покажите мне! (Хватает его поперек туловища, но Фридрих пытается вырваться.)

Фридрих: Ну, в общем, они торчат… Того и гляди проткнут мне [кожу] и…

Анаэ: А мне сердце! О эти ребра! Пронзая твое тело, они пронзят и мое сердце!

Фридрих: Понимаете, они еще и болят, и мне трудно дышать. Когда я скачу верхом, у меня даже кружится голова: перед глазами какие-то огни, и…

Анаэ: Я тоже вижу их в ваших глазах, мой волчонок! Ну а пока съешьте гоголя-моголя с портвейном. Я еду на ферму Фоссенкхерт, это в десяти лье отсюда.

Фридрих: В десяти лье? Правда?

Анаэ: Ну да, в десяти! Но не тревожьтесь: я загоню десять лошадей, чтобы поспеть обратно к обеду.

Фридрих: Нет-нет, не надо… Будьте осторожны, любимая. Не спешите, поклянитесь, что не будете скакать слишком быстро!

Анаэ: Хорошо! Я поеду потихоньку. И если я не успею присоединиться к вам за столом, то разделю с вами послеобеденный сон, хорошо? (Громко хохочет.)

Фридрих: Знаете, возможно, мой друг Венцеслав приедет из Вены, и мы… мы… то есть я… я хочу показать ему имение, аббатство… и…

Анаэ (направляясь к выходу и посылая ему воздушные поцелуи): Все, что вам будет угодно!

Она выходит. Фридрих берет газету, в изнеможении прикрывает ею лицо и глубоко вздыхает. Снаружи слышны голоса, затем радостный возглас Анаэ.

Коня! Скорее! Я спешу!!!

Фридрих снова закрывает глаза, потом, пошатываясь, идет выпить стаканчик греффа. Затем снова ложится и погружается в полусон. Входит Венцеслав, за ним пастор. Венцеслав оторопело смотрит на трофеи, замечает Фридриха и склоняется над ним.

Венцеслав (обращаясь к пастору): Он помолодел и в то же время постарел.

Пастор (тоже шепотом): Это от счастья, сын мой.

Венцеслав: Я рад снова повидаться со стариной Фридрихом и, конечно же, познакомиться с его супругой.

Пастор: О, это очаровательная женщина. Они обожают друг друга. И не расстаются ни на минуту. Уверяю вас, чувства, которым все мы являемся свидетелями, прекрасны, да! Куда ни глянь, везде встречаешь проявления самой возвышенной супружеской любви.

Венцеслав (с удивлением): Вот как?

Пастор: Именно!

Венцеслав: Что ж, тем лучше! Ну-ка, дружище Фридрих, сейчас я с тобой сыграю шутку. (Кладет голову Фридриху на плечо и шепчет тонким голоском.) Фридрих, супруг мой, мой гордый жеребчик, твоя женушка, твоя подруженька вернулась к тебе в целости и сохранности!

Фридрих буквально подскакивает, протирая глаза.

Фридрих: А? Что? Уже? Не может быть! О господи! Десять лье! Двадцать лье! Ах! Это ты, Венцеслав! Ну наконец-то! Это ты, мой дорогой, мой славный, мой добрый верный друг! Прижми меня к своим эполетам, помнишь, как мы это делали? Крепко, по-мужски, помнишь? А наши кровати? Узкие, совершенно раздельные? А рукопожатия на Рождество? А рукопашные схватки во время учений? И как все нам отдавали честь, вот так: р-р-р-раз! За три метра! Два! Да, вот она, военная жизнь, старина! Добрый день, святой отец!

Пастор: О да! Военная жизнь столь же мужественна, сколь и бесчеловечна!

Фридрих (ностальгически): Бесчеловечна? (Усмехается.) Эхх!.. А помнишь нашу квартиру, Венцеслав?

Венцеслав (обращаясь к пастору): Честно говоря, квартирка была паршивая, рядом с казармой, спальня с двумя складными кроватями да гостиная два на четыре метра, с корабельным столом, да уж…

Фридрих: И вдобавок ко всему хозяйка — до чего ж строгая! Мещанка-пуританка, просто не-у-мо-ли-ма-я! Помнишь, Венцеслав? Чтобы никаких женщин в комнатах, ни даже юбки на лестнице! Святая, просто святая…

Венцеслав (оторопев): Да уж, кошмарная зануда!

Пастор: Ах! Что за воспоминания! Армейская дружба! Славные, славные юноши! Какие незабываемые узы связывают этих молодых людей!

Фридрих: О да! О да, святой отец, о да!

Долгая пауза. Венцеслав и пастор смущенно молчат.

Венцеслав: Ну что ты там говорил, Фридрих? Вроде бы ты хотел меня угостить?

Фридрих: Прости! Вот! Ты обязательно должен попробовать греффа, местной можжевеловки. Это просто восхитительно! Ты ведь любишь разные диковинные напитки! Господин пастор, как насчет капельки греффа? Портвейна больше нет! Ну выпейте же, выпейте!

Пастор (вставая и пытаясь ускользнуть): Спасибо! Спасибо, не стоит! Мне надо еще повидать кое-кого в людской. Я должен идти! Прошу прощения…

Фридрих (мрачно, наливая Венцеславу большой стакан): Держи, ты же любитель крепкой выпивки!

Венцеслав: Спасибо. (Пьет, задыхается.) У, ччч-черт! Ччччерт! Силы небесные… Уффф… Уффф… Да что… Да что же это такое?! Из чего это сделано?

Фридрих: Довольно пикантно, правда? Это из моченого можжевельника.

Венцеслав: Силы небесные! И ты пьешь это каждый день? На глазах у этих?.. (Показывает на чучела.) Да, думаю, ночи тебе кажутся длинноватыми, как, впрочем, и дни!

Фридрих не отвечает. Отвернувшись, он раскачивает на кончике ноги домашнюю туфлю.

Ты тут очень скучаешь?

Фридрих (внезапно приходя в бешенство): Скучаю? Если б я только мог соскучиться!

Венцеслав: Но послушай, ты же отлично устроился! Как я понимаю, здесь тебе не надо строить из себя героя! Твоя жена благочестива? Тебе не надо тягаться силами с ее любовниками, так? Так что же?

Фридрих не отвечает.

Ну говори же, что происходит? Можешь ты мне сказать, а?! Что ты трус, я уже знаю! А еще что? Ты несчастлив?

Фридрих (разражаясь рыданиями): Нет, я не несчастлив… Я загнан, как лошадь, просто загнан!

Венцеслав (в панике): Ну перестань, перестань же! Не пугай меня! Ты болен? Что с тобой? У тебя что, бессилие? Ты утратил мужскую силу?

Фридрих: Если бы! Для тебя, если трус, так уж сразу и бессилие! Так вот нет, совсем наоборот! Совсем! Ах, если бы это было так! Если бы только это было так!

Венцеслав: Ну, тогда дай подумать… Твоя жена не хочет? Белый брак? Она навязала тебе белый, фиктивный брак? Так?

Фридрих (кричит): Да нет же, нет! Прекрати молоть чепуху! Нет! Что за бред, Венцеслав? Белый брак! Как же, белый! Если бы! Малиновый! Не брак, а целая радуга! Он не просто цветной, мой брак, он разноцветный! Пестрый в крапинку! Ха! Ха! Белый брак! Хорошенькое дело! (Громко, истерически хохочет.)

Венцеслав: Ничего не понимаю, старина! Да успокойся ты, ради бога! Ты меня пугаешь! В конце концов, можно же и развестись. Такое тоже случается.

Фридрих: Развестись? Да Корнелиус меня убьет! И потом, я люблю ее, люблю Анаэ, мою Нане! Нет! Зачем мне разводиться?

Венцеслав: Тогда объяснись нормально! С меня, знаешь ли, уже хватит! Ты вызываешь меня сюда, говоришь, что это срочно, а когда я приезжаю, изливаешь на меня весь этот бред! Ну что, что? Хватит! Ты трус, ладно, но, как видно, еще и сумасшедший!

Фридрих: Да нет же, нет! Я не сумасшедший! Давай садись-ка сюда, а я лягу. Представь себе: Анаэ, моей жене, сорок пять или сорок восемь лет, я точно не знаю, она кокетничает, говорит то так, то этак…

Венцеслав (игриво): Ах вот как?

Фридрих (твердо): Да! Когда я женился на ней, она тем не менее была девственницей.

Венцеслав (машинально): Тем не менее?

Фридрих: Несмотря на свои сорок пять или сорок восемь лет!

Венцеслав (присвистнув): Ишь ты! Да уж, значит, и такое еще случается.

Фридрих: Да, случается, и даже случилось со мной! Итак, Анаэ была девственницей и ничего не знала о любви, о своем теле, о своем темпераменте, о мужчинах — ничего!

Венцеслав (зачарованно): Ясно! Ясно!

Фридрих: Нет, не ясно! Ничего тебе не ясно! Ладно… Целыми днями она скакала верхом, охотилась, играла с этим кретином пастором (между нами, тот еще вор). И ничего не знала о… Девственница, одним словом!

Венцеслав: Ну да, ты уже говорил! Хорошо. Я понял.

Фридрих (доверительно): Ну, теперь она уже, конечно, другая!

Венцеслав: Еще бы! Надеюсь!

Фридрих: Это еще ладно!

Венцеслав: Ну да, это еще ладно! Ну и как она отнеслась к этому?

Фридрих (мрачно): Хорошо!

Венцеслав: Браво, дружище! Похоже, чем позже…

Фридрих (перебивает его): Очень хорошо! Она отнеслась к этому очень даже хорошо!

Венцеслав: Ну так тем лучше! Поздравляю! А что…

Фридрих (снова перебивает): Она отнеслась к этому прекрасно! Она так хорошо отнеслась к этому, что теперь только об этом и думает!

Венцеслав (игриво): О-о-о-о-о!

Фридрих: Послушай, не смейся. Она перестала отличать одну лошадь от другой! Ей все равно, на какой кляче скакать! И на прогулке она не выискивает больше взглядом кабанов, ланей или волков…

Венцеслав (показывая на стены): Ну, возможно, она считает, что у нее уже есть все, что нужно! Зачем тебе надо, чтобы она носилась за новыми образчиками местной фауны?..

Фридрих (переходя на крик): Но раньше она только этим и жила! ТОЛЬКО ЭТИМ! Ее люди перестали ее узнавать! Доезжачие на грани депрессии!

Венцеслав (рассудительно): Потому что теперь она живет только тобой! Разве это не чудесно? Тебе-то она хоть чуть-чуть нравится? Ты мне говорил как-то… что в этом смысле кто, когда, какая юбка — для тебя не имеет значения…

Фридрих: Да, конечно. Она недурна собой, от нее пахнет травой… но мне не о чем жалеть в этом смысле, мне не надо наверстывать тридцать упущенных лет, прожитых в чистоте и непорочности, понимаешь?

Венцеслав (разражаясь безумным хохотом): Да уж, правда! Ты и непорочность… Наш полковой жеребец! А теперь ты выбиваешься из сил! Интересная у тебя жизнь, Фридрих! (Смеется.)

Фридрих: Смейся, смейся…

Венцеслав: А что, слабая женщина и бравый улан! Только не говори…

Открывается дверь, и входит растрепанная и раскрасневшаяся Анаэ.

Анаэ: Дьявольщина! Фридрих, я сломала стремя, пришлось вернуться! Ах, сударь! Вы, должно быть, Венцеслав, друг моего супруга?

Венцеслав в крайнем изумлении целует ей руку.

Прошу прощения за такой прием, но мне надо ехать. Я поднялась лишь затем, чтобы поцеловать моего птенчика! Как вы его находите? Правда бледненький? Ты съел свой гоголь-моголь? А я, пожалуй, выпью капельку греффа! (Хватает бутылку, подносит ее к губам и, запрокинув голову, делает три-четыре глотка не моргнув глазом.) Хорошо согревает! Надеюсь, Фридрих угостил вас! Мой птенчик! (Бросается к шезлонгу Фридриха и страстно целует его в губы.)

Венцеслав тем временем в смущении отводит взгляд, потом снова смотрит на целующихся, потом снова отводит глаза, снова смотрит. Наконец он покашливает.

Анаэ (улыбаясь): Ах, простите, я совсем забыла о вас! Любовь! Ах, любовь! Вы женаты, господин фон Лютцен? Нет? Мне жаль вас! (Снова делает глоток из бутылки.)

Венцеслав (зачарованно): Я… Нет, я не женат, сударыня… Но… тем не менее мне известно — конечно, как холостяку — кое-что… Прелести любви…

Анаэ: Вот как? Это, должно быть, вовсе не плохо для человека спокойного и одинокого — такая постоянная возможность выбирать!.. Столько людей на планете… Какой выбор! Какое богатство! Фридрих, может быть, сходим вместе выбрать комнату для твоего друга, чтобы устроить его поудобнее? А Венцеслав пока спокойно отдохнет здесь вместе с греффом?

Фридрих смотрит на нее остановившимся взглядом, затем падает в кресло.

Боже мой! Боже мой! Он без чувств! Помогите!

Венцеслав бросается к ней и приподнимает Фридриха.

Венцеслав: Бедняга!

Анаэ: Я провожу его в спальню и уложу в постель. Я тотчас вернусь, господин фон Лютцен, подождите меня, мне надо с вами переговорить. Прошу прощения… Прошу прощения…

Она уходит. Венцеслав, оставшись один, ходит взад-вперед по гостиной, время от времени выпивая стаканчик греффа. Он строит гримасы чучелам, среди которых есть новая огромная кабанья голова, под которой, прямо над камином, прибита табличка.

Венцеслав (останавливается и читает вслух): «Семнадцатого ноября тысяча восемьсот девяносто седьмого года Фридрих фон Комбург встал безоружный между мной и своей будущей женой Анаэ, в ту пору фон Вормус»[3]. (Отступает на шаг, вставляет в глаз монокль, затем вынимает, протирает, снова вставляет и читает.) «Фридрих фон Комбург… фон Вормус». Ну и ну! Что он такое мог придумать, этот болван?

Венцеслав смеется, пожимает плечами, дергает за усы медвежью голову, насвистывает, не замечая вошедшую Анаэ. Та стоит на пороге, наблюдая за ним, затем свистит. Венцеслав вздрагивает от неожиданности.

Анаэ: Эй!

Венцеслав: О-о-о-о-о! Прошу прощения, сударыня, вы меня напугали! Вы давно вернулись? Я хочу сказать, сюда? Вы видели, как я дергал за усы медведя? Прошу меня извинить…

Анаэ: Я сама только что оторвалась от усов Фридриха, если можно так выразиться!.. Он в постели! И его прекрасные черные усики уныло свисают по сторонам печального рта! Ах, как он меня беспокоит! Как беспокоит! (Сжимает руками голову.)

Венцеслав (смягчившись, растроганно): Ну что вы, ничего страшного, стоит ли заранее так расстраиваться, ну же!

Анаэ (взрываясь): Рог мне в бок! Рог мне в бок! Конечно, черт побери! С чего бы это мне расстраиваться и хныкать из-за этого парня!

Услышав «Рог мне в бок!», Венцеслав подскакивает.

Как по-вашему, что с ним? Что с вашим другом? Он болел когда-нибудь при вас? Вы видели его таким? А? Говорите!

Венцеслав (испуганно): А? Что? Нет! Нет, черт побери! Нет! Нет, не стоит о нем беспокоиться. У него железное здоровье! Просто железное! И всегда такое было!

Анаэ (угрожающе): Да?

Венцеслав (с уверенностью): Да! Именно так! Бронзовое! Здоровье бронзовое! Даже не железное — чистая бронза!

Анаэ (снова удрученно): Так что же с ним тогда? Что с моим мышонком? С моим бедненьким, моим любименьким? Почему вечерами он падает с кровати, словно с больничной койки? Его хватает всего на две-три потасовки — и точка, конец. Я говорю с вами начистоту, Венцеслав. Думаю, между людьми разного пола такие беседы возможны, не правда ли? Мы можем себе это позволить, рог нам в бок! Кому еще говорить всю правду днем, как не тем, перед кем ночью раздеваешься донага? А? Так что же с ним, с моим бедным жеребеночком, с моим рыцареночком, с моим смуглым мышонком? (Взрываясь.) Что с ним, я вас спрашиваю, рог вам в бок?!

Венцеслав (в панике): Ничего! Ничего! С ним ничего! С вашим мышонком все хорошо, ну, может, ноги у него сейчас чуточку заплетаются, но это довольно часто случается с молодыми мыша… с молодыми мужьями… Переизбыток счастья, чувственное пресыщение… э-э-э-э… производят иногда… э-э-э-э…

Анаэ: Что же? Что?

Венцеслав: А?

Анаэ: Что, по-вашему, производит переизбыток счастья?

Венцеслав: Ну, это сказывается на силе… Э-э-э-э… Особи мужского пола чувствуют себя иногда без рук без ног, и, как ни странно, совсем наоборот, обратно пропорционально, так сказать, бывает с женщинами, которые…

Анаэ: Которые что?

Венцеслав (внезапно вскипая): Ну, знаете ли! Я глубоко опечален, сударыня, и так же глубоко сожалею, что вашей матушки нет больше с нами, чтобы просветить вас, но я не считаю себя обязанным заменять ее! (Гордо топает ногой, удивляясь собственной дерзости.)

Анаэ (задумчиво): Вы правы, рог мне в бок! Надо дать ему передышку, чтобы он выбрался из постели, надо позволить ему распоряжаться своим временем и перестать набрасываться на него с поцелуями — всегда и везде, на каждом шагу!

Венцеслав (в восхищении): Конечно! Именно! Именно так! Надо дать ему покой!

Анаэ: Заметьте, я уже сделала немало уступок!

Венцеслав: Вот как?

Анаэ: Конечно! Через месяц после свадьбы, когда я заметила, что две-три потасовки… Мне нравится это слово — «потасовка», а вам?

Венцеслав: Да. Очень! Это… Это так… выразительно!

Анаэ: И точно! Иногда… Так о чем это я? Ах да! Так вот, когда я увидела, что две, три или четыре ежедневные потасовки стали утомлять моего маленького лентяя, то решила перенести боевые действия в другое место!

Венцеслав: Я… Прошу прощения… Но эти образы меня… сбивают! Что вы хотели сказать, я имею в виду, конкретнее, сударыня?

Анаэ: Анаэ! Куда уж конкретнее! По-моему, и так все ясно! Ну же! Это проще простого! Поскольку Фридрих совершенно измотался, а я не имела намерений прекращать столь запоздалое и столь плодотворное обучение, я огляделась по сторонам! В моих имениях и среди арендаторов есть немало крепких, сильных парней, которых я знала еще детьми и которые, не ломаясь, доказали мне, что уже выросли! Хи-хи-хи! Черт подери! Извините! Прошу прощения, рог мне в бок! Короче говоря, в наших краях нет недостатка в красивых самцах, отлично соструганных матушкой-природой!

Венцеслав (потрясенный): Ах вот как! Ну да! О! Ну да! Конечно-конечно… Да…

Анаэ: Ну да! И потому мне не совсем нравится, что Фридрих, когда я скрепя сердце оставляю его в покое на два-три часа в день, отправляясь на конные пробежки, которые утомляют меня одну, так вот, мне совсем не нравится, что Фридрих встречает меня по возвращении лиловой физиономией и ведет себя как какой-то архиепископ!

Венцеслав (закрыв глаза): Да… Конечно-конечно!

Анаэ (принимая внезапно озабоченный вид): Вы же ничего не скажете моему бездельничку? Он такой трепетный, такой нежный, такой игривый! А ловкий какой! Между нами говоря, я очень рада, что в начале обучения была окружена его неустанными заботами: все же он горожанин, чистых кровей, с подобающими его званию манерами! Эти егеря хоть и горячи, но у них нет ни воображения, ни тонкости, ни… Как бы это выразиться? Выдумки! А Фридриху удалось разбудить мою выдумку! Ах, плутишка! Прелестный плутишка!

Пауза. Венцеслав, потеряв дар речи, не отрываясь смотрит на кабана, побежденного Фридрихом.

Анаэ (вздыхая): Что же делать? А что вы думаете о гоголе-моголе? Как вы считаете, господин фон Лютцен, может гоголь-моголь с портвейном поставить мужчину на ноги? Дорогой Венцеслав, я знаю, что злоупотребляю вашим временем, вашим дружеским расположением и особенно вашим терпением. Сколько раз, увы, приходилось вам слушать подобные рассказы из уст ваших приятельниц? Сколько раз приходилось терпеть одни и те же песни? Унылое, однообразное пение растерянной женщины?

Венцеслав: Откровенно говоря, сударыня, никогда не приходилось! То есть настолько растерянной — никогда!

Анаэ: Приятно слышать! Так что же?

Венцеслав (вставая, твердо): Так вот, сударыня, на вашем месте, если бы я обладал вашим состоянием, я купил бы дом в Вене и начал бы принимать вместе с мужем. Он снова оказался бы в привычной для него атмосфере своей военной молодости, и его силы восстановились бы. Да и вы нашли бы себе в Вене тысячу мышат, тысячу крепких мужчин, к тому же культурных и с выдумкой!

Анаэ: Вена! Вена! Я думала об этом… Заманчиво. Очень, очень заманчиво. (Пауза.) А она большая, Вена?

Венцеслав: Верхом ее можно объехать за четыре часа.

Анаэ: Нет… Я имела в виду — население?

Венцеслав (лукаво): Население?.. Ну, мужское население, думаю, тысяч пятьсот душ, что-то около того…

Анаэ (устремив пылающий взор вдаль): Пятьсот тысяч! (Повторяет.) Пятьсот тысяч!..

Занавес.

Антракт.

Действие II

Сцена 1

Вена, 19** год. Гостиная, примыкающая к бальному залу, где Анаэ принимает узкий круг близких друзей. Обстановка представляет собой причудливую смесь атласа и дорогой красивой мебели, среди которой выделяются рояль и оленья голова, висящая на стене рядом с головой единорога. Все это выглядит странновато, но не безобразно.

Вечер бала. На стенах горят канделябры, доносятся звуки приготовления к ужину, звон посуды. В кресле сидит Адель в вечернем туалете. Тут же Корнелиус во фраке. Они ждут. Адель приняла возвышенный вид (очень возвышенный), в руке у нее веер, которым она обмахивается то медленно и томно, то с совершенно устрашающей скоростью, словно это не веер, а автомобильный стеклоочиститель. Корнелиус с довольным, слегка ехидным видом ходит взад-вперед по комнате, разглядывая все словно в первый раз.

Корнелиус (потряхивая подхватом портьеры): Да уж, они не поскупились — моя сестрица и ее муженек! Дворец просто великолепен, и бал, по всему видать, будет под стать! Сюда съедется вся Вена, ты знаешь? Прекрасный способ сразу войти в общество — закатить такой бал!

Адель (нервно обмахиваясь веером): Это третий! Они устраивают уже третий бал!

Корнелиус: Третий? Не может быть! Когда же они успели?

Адель: Два вы пропустили с вашей охотой.

Корнелиус: Честное слово, жаль, потому как выглядит это многообещающе! К тому же наши голубки, похоже, совершенно счастливы, даже странно, ну, в общем… все хорошо! Ты не находишь, что эта картина просто восхитительна? Нет, посмотри, вот эта, левее…

Адель, с гневно поднятой головой, быстро обмахивается, не отвечая ни слова.

Нет? Жаль. Я голоден как волк, а ты? Надо было перекусить фазаньим паштетом, прежде чем ехать сюда.

Адель (обмахиваясь со скоростью двести километров в час): Я прошу прекратить ваши грубости, Корнелиус фон Бельдт!

Корнелиус: Какие грубости? Голод — это грубость? Или вы имеете в виду фазаний паштет? Ну, это уже немного чересчур!

Адель (леденея от ярости): Чересчур… Чересчур — это что вы говорите мне «ты», Корнелиус! Вы даже не замечаете, но, вернувшись с охоты, вы «тыкаете» мне на каждом шагу.

Корнелиус (удивленно): Что ты говоришь? Правда?

Адель: Да! Вы мне «тыкаете»!

Корнелиус (неосознанно): О, прошу прощения! Прошу прощения! Это по привычке…

Адель: Ах по привычке? Конечно — по привычке! Привычка! Привычка к чему? К кому привычка? Во всяком случае, не ко мне! Да будет вам известно, что мы с вами обращаемся друг к другу на «вы» уже двенадцать лет.

Корнелиус (с досадой): Вот именно, Адель! Двенадцать лет! Черт… Двенадцать лет! Это была борьба! Борьба с привычкой! Долой эту декадентскую привычку! Я действительно устал, Адель, я в отчаянии от того, что мне приходится говорить вам «вы». Правда, поневоле. Женаты мы все же или нет?

Адель: Действительно, Корнелиус, мы все же женаты, уже двенадцать лет, и я спрашиваю себя, не эта ли привычка так утомила вас, не она ли приводит вас в такое отчаяние, что вы, прихватив совершенно ненужные вам ружье и собаку, бросаетесь не в леса, а в объятия другой женщины, которая, не колеблясь, говорит вам «ты»!

Корнелиус: Черт побери! Что вы еще напридумываете?

Адель: Дайте мне договорить, Корнелиус фон Бельдт! Что вы меня безбожно обманываете, что своими грязными сапогами вы растоптали белоснежный флердоранж нашей свадьбы, что выставили меня на посмешище всему городу — все это я вынесу до конца, до вашего освобождения, но до тех пор попрошу не приносить в мой дом грубых привычек, вульгарных манер и непристойностей, которых вы набираетесь у вашей любовницы! Ваша сестра — вот кто оценит ваши гнусности…

Корнелиус: Замолчите! Не стоит употреблять слов, природы и значения которых вы не знаете!

Адель: Зато она прекрасно знает деревенские нравы и их природу, друг мой. Уж ваша сестрица церемоний не разводит, куда там! Она отдается прямо в карете и не гнушается даже кучером, если его хозяин запаздывает.

Корнелиус (раздосадованный): Вы преувеличиваете! Преувеличиваете! Анаэ никогда не гордилась нашим родом, что я могу поделать? В конце концов, я ей не муж, а всего лишь брат, и мне нечего ей сказать!

Адель: И слава богу! Потому что, если бы вам вздумалось убивать всех любовников вашей сестрицы, как вы когда-то убивали тех, кого считали моими, вся Вена облачилась бы в траур! Она превратилась бы в город амазонок, где не отыскалось бы и пары мужских сапог! Ах! Какой позор! Какой позор!

Корнелиус: А вам, случайно, не завидно, моя дорогая? Может быть, вы завидуете ее добыче?

Адель: Я? Завидую? Мой дорогой Корнелиус, сцапать у себя в гостиной мужчину, затащить его к себе в постель, сорвать с него там ботинки, гетры и все остальное… силком — вы знаете? — может любая. Мужчины — такие тру́сы! Каждый до ужаса боится показаться наивным простачком или святым Иосифом! Они даже не сопротивляются. Впрочем, как им, бедным, сопротивляться такой необузданной силе, какой обладает ваша сестрица, прелестная Анаэ?

Корнелиус (задумчиво): Да, правда, об этом уже болтают! Но чем все это время занимается наш славный Фридрих? Он что, страдает бессилием? Вы думаете, что он бессилен? О, простите, Адель, вы должны это знать наверняка!

Адель (сухо): Не время сейчас! Не время для этих шуточек! Да будет вам известно, что ваш зять вовсе не бессилен, отнюдь. Ваша сестрица устраивает с ним «потасовки» (как она это называет) по два-три раза в день. И да будет вам известно еще, что он от этого в восторге!

Корнелиус (восхищенно): Ччччерт! Ай да Анаэ! Два-три раза в день! Скажи, пожалуйста, а он и правда отчаянный парень, этот зятек! Ай да Анаэ! Два-три раза в день! Мне, как брату, конечно, трудно судить о… Но что же она тогда?.. Почему?..

Адель: Ваша сестра все время твердит — причем при всех — о лучших годах жизни, которые она потратила впустую, бездумно предаваясь охоте и скачкам, и которые ей теперь хочется наверстать любой ценой! Я говорила вам, Корнелиус, над нами смеется вся Вена, мы опозорены и скоро навлечем на себя гнев императорского двора, попомните мои слова!

Корнелиус: Я поговорю с Анаэ! Где она? Где они оба? Насколько я знаю, хозяева дома должны быть готовы раньше гостей! Или слуги не предупредили их о нашем приезде?

Адель: Слуги тут ни при чем! Они все на месте, стоят на лестнице, как обычно, и не выглядят ни растерянными, ни всклокоченными, ни помятыми, ни покрасневшими, а это означает, что эти несчастные спокойны и что ваша сестрица одевается у себя в будуаре.

Корнелиус: Но все это очень странно! А Фридрих? Вы думаете, он ничего не знает?

Адель: Бедный мальчик! Естественно, он ничего не знает! Вам же прекрасно известно, что мужья обо всем узнают последними! Да и кто отважится открыть ему глаза, когда он ходит с таким влюбленным видом? О боже, молчите! Вот они!

Входит Анаэ в малиновом вечернем платье. Румяная, как всегда, она сильно накрашена и очень весела; громкий голос, сияющий взгляд, вся горит оживлением. Следом за ней — Фридрих в черном фраке. Он очень красив и тоже выглядит довольным, хотя показывает это не так откровенно.

Анаэ (целуя их): Дорогие мои! Братец мой! Простите! Простите за это опоздание! Клянусь, я не задержалась в лесу! И в Лидо тоже! Я вернулась верхом, моя кобыла мчалась, будто и у нее огонь в заднице!

Адель (ехидно): Почему «и у нее»?

Анаэ (простодушно): Да потому что и у меня такое же чувство! Этот город приводит меня в восторг! Я готова отплясывать, как цыганка! Никогда не чувствовала себя так прекрасно! И Фридрих тоже! Правда, мой мышонок? Вам не кажется, что он выглядит лучше, чем в Баден-Бадене? Явно посвежел, шельмец этакий! А вы как поживаете? О! Адель! Какая вы красавица! Просто неописуемая! Да-да! Эти пастельные краски просто божественно идут к вашим глазам и волосам! Так бы и съела вас! Ну поцелуйте же меня! (Горячо целует Адель, на лице которой на мгновение читается испуг.) Знаешь, Корнелиус, я всегда говорила, что ты просто счастливчик: такая красавица жена!

Корнелиус: Знаю! Знаю! А ты? Думаешь Фридриху с тобой не повезло?

Фридрих: Еще как повезло, дорогой друг! И поверьте, я полностью осознаю это! В Вене нет мужчины счастливее меня. (Берет Анаэ за руку и порывисто целует. Супруги переглядываются.)

Анаэ: Боже мой, мне же надо пойти проверить, как расставлены столы, цветы — все эти приготовления! А то я совсем ничем не занимаюсь! Ничем! Несмотря на уроки Адель, которая просто сокровище, сокровище! Корнелиус, пойдем посмотрим вместе, ты мне поможешь! А вы, Адель? Может быть, тоже пойдете? Мы вместе все проверим, все устроим…

Анаэ величественно выплывает из комнаты, за ней — Корнелиус и Адель, не переставая переговариваться между собой. Фридрих остается один, берет из шкатулки на столе сигару и задумчиво прикуривает, чему-то улыбаясь про себя. Входит Венцеслав, тоже во фраке, со скучающим видом.

Венцеслав: Фридрих! А я тебя искал, старина! Знаешь, три недели охоты с эрцгерцогом и твоим шурином в роли обер-егермейстера — это было чудесно! Твой Корнелиус — замечательный стрелок!

Фридрих: Мой Корнелиус! Мой Корнелиус! Заметь, я его теперь даже люблю!

Венцеслав: Ну, ты доволен венской жизнью? А Анаэ? С Анаэ все хорошо? (Выглядит смущенным, видно, что чего-то недоговаривает.)

Фридрих: Ну да, все прекрасно.

Венцеслав: Ну что ж, тем лучше! Это… Это очень, очень хорошо.

Фридрих (смеясь): Заметь, я чудом спасся, в последний момент проскользнул под воротами. Ну, ты, естественно, в курсе.

Венцеслав (с облегчением): Ну да, я… Мне просто не хотелось тебе об этом говорить, но…

Фридрих: Отчего же? Знаешь, я действительно выше этого, дорогой мой. Не забывай, что во мне течет английская кровь…

Венцеслав (заинтригованный): Английская кровь?

Фридрих: Ну да! Я на четверть англичанин! Да я, верно, уже говорил тебе: по бабушке! Но это так, скорее занимательно, знаешь ли. Ах да, должен сказать, что венцы не менее услужливы, чем баден-баденские крестьяне… Особенно забавно, когда они заговаривают со мной. Благодаря Анаэ и Корнелиусу, я тут слыву таким отчаянным безумцем, горячей головой, что, говоря со мной, мужчины стучат зубами от страха! Не знаю уж, какие из них больше боятся: те, кто уже побывал в потасовке с Анаэ и трясется от страха, что я об этом узнаю, или те, кто еще не побывал и знает, что этого не миновать!

Венцеслав (со смущенным восхищением): Интересно… Должно быть, это интересно — быть рогоносцем, знать об этом, да еще и так часто…

Фридрих: Да, надо сказать, что Анаэ скорости не сбавляет! Что меня беспокоит, так это ее жуткая неосмотрительность, понимаешь? Она буквально виснет у них на шее и так иногда увлекается, что не слышит, когда я прихожу! А для меня это просто невыносимо: я все время должен ухищряться! Я уж и кашляю, и спотыкаюсь, и путаюсь в ковре, и что есть мочи зову ее по имени, прежде чем войти, и все равно постоянно боюсь застать ее с кем-нибудь в слишком недвусмысленной позе! Представляешь?

Венцеслав: Ну и?..

Фридрих: Ну что, если бы такое произошло у меня на глазах, мне уж точно пришлось бы драться! Вот было бы неприятно! Только подумай! Нет, что ни говори, а роль рогоносца не проста: мне приходится проявлять осмотрительность за двоих. Да что там — за троих!

Венцеслав: Нет, все же это удивительная история! Ты самый молодой, самый красивый, самый…

Фридрих: Самый, самый, но при этом, Венцеслав, и самый холодный! И этого достаточно, чтобы все оставалось как есть. Вот! Впрочем, другим мужчинам она принадлежит лишь телом, душой же она только моя! Смешно! Как вспомню, что сам был таким же с женщинами! Ну а ты как поживаешь?

Венцеслав: Со мной происходит нечто ужасное. Здесь мой старший кузен, наследник дедушкиного состояния, глава всей нашей фамилии, князь через три «К»! Ты его знаешь?

Фридрих: Через три «К»?

Венцеслав: Конрад фон Кликкенберг. Первое «К» — «Конрад», второе — «Клик», третье — «кенберг».

Фридрих: Очень интересно!

Венцеслав: От него зависит и мое наследство! Семья прислала его сюда ко мне, в Вену, с весьма строгими инструкциями! Он ни разу в жизни не покидал Пруссии, то есть своего имения.

Фридрих: Ну и что?

Венцеслав: Он чахоточник, девственник и поэт!

Фридрих: Поэт! Вот это неприятность!

Венцеслав: Он хотел поехать в Линк изучать поэзию. В тридцать пять лет — изучать поэзию! Стыд какой! В конце концов он приехал сюда, но я должен позаботиться об остальном.

Фридрих: Чахоточник — ну, это лечится, девственник — это пройдет, а вот поэт… Да уж!.. Скажи, а что, это входит в моду — оставаться девственниками?

Венцеслав: В любом случае этой моде трудно было бы следовать. Я взял его с собой на охоту, Конрада этого, так он стреляет так, что того и гляди подстрелит кого-нибудь, только не дичь. Я отвез его к мадам Флоранс (кстати, девочки тебя крепко целуют и очень скучают без тебя), так он надулся! Весь вечер прокашлял у граммофона, а потом сказал, что девицы не обращали на него внимания, потому что он девственник. Фридрих, помоги мне, умоляю! Помоги!

Снаружи раздается крик: «Венцеслав! Венцеслав!»

(Обращаясь к Фридриху.) Ну вот! Явился! Он должен уехать отсюда в Дюссельдорф мужчиной и с румянцем на щеках. Не забудь: ты обещал мне помочь. Его надо куда-нибудь пристроить. Я обязательно должен получить обратно Лютцен! Ты помнишь Лютцен, наше имение? Помнишь наши летние похождения?

Фридрих: Еще бы! Сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, Венцеслав, но…

Входит Конрад, рыжеволосый, оживленный, взволнованный. Ему тридцать пять лет, и взгляд у него мрачный и трагический.

Венцеслав: Фридрих, позволь представить тебе моего родственника, князя Конрада фон Кликкенберга, который…

Конрад (перебивая его): Через три «К».

Венцеслав: Да, через три «К»… Который приехал на несколько дней в Вену. Конрад, позволь представить тебе моего лучшего друга, графа Фридриха фон Комбурга.

Фридрих (учтиво кланяясь): Приветствую, князь. Счастлив видеть вас у себя дома.

Конрад: Я тоже, сударь. Но было бы еще лучше, если бы мы оставили все эти «князь», «граф»! Кто мы есть? Всего лишь люди, человеки, и разве «человек» — не самое прекрасное слово?

Венцеслав: Неужели ты хочешь, чтобы мы весь вечер называли друг друга «человек»? А, человек?

Конрад: Почему бы и нет? Тебе известно слово прекраснее?

Фридрих (любезно): Женщина!

Конрад: Вы правы, сударь. Хотя я и не слишком хорошо знаю представительниц этого пола.

Фридрих: Можете поверить мне на слово, сударь.

Венцеслав (обращаясь к Конраду, со смехом): Так ты что, собираешься приглашать на танец советницу Хёлиг или Адель, невестку Фридриха, говоря: «Женщина, пойдемте потанцуем!»? Получишь звонкую оплеуху, дружок! Замечательно!

Конрад (строго): Неужели ты думаешь, что я буду топтаться по паркету со стадом истеричек?

Венцеслав (строго): Прошу заметить, что ты говоришь о гостьях моего друга Фридриха!

Фридрих (с олимпийским спокойствием): Оставь, оставь, Венцеслав! Он несомненно недалек от истины, но мне это, в сущности, ничуть не досаждает.

Венцеслав: Что?

Фридрих: Ничуть не досаждает — не досаждает ничуть.

Конрад (Венцеславу): Да, дорогой кузен, день, когда ты заговоришь на более-менее приличном языке, наступит не завтра!

Венцеслав: Во всяком случае, кое-что я все же понимаю. И когда на охоте загонщик кричит: «Стреляй вверх!» — лично я не начинаю палить прямо перед собой! Мазила! Я же говорю: мазила!

Конрад (обращаясь к Фридриху, с досадой): Простите, сударь! Я действительно ошибся и выстрелил прямо перед собой, лишив жизни некоего господина по имени барон Гётц. Такая неприятность!

Фридрих (любезно): И она, похоже, до сих пор не дает вам покоя… Забудем все это. Я вижу, вы любуетесь этим роялем, князь… Простите! Сударь! Человек! Вы любите музыку?

Конрад: Страстно, сударь, как бы смешно это ни выглядело. Но мне представляется, что эта вещь стоит здесь для украшения, в декоративных целях…

Фридрих: Э-э-э-э-э… Действительно… я не…

Венцеслав (прерывает его): Ты шутишь, дружище? Жена Фридриха Анаэ — замечательная музыкантша, одна из лучших при дворе. Правда, Фридрих?

Фридрих (оторопев): Но… э-э-э… это… это немного слишком смело сказано…

Венцеслав (торжествуя): Единственное, что может тебя огорчить, Конрад, так это то, что она на публике никогда — никогда и ни за что — не желает ни играть, ни даже разговаривать о том, что она любит. Она говорит, что литературу, живопись, музыку нельзя выразить словами. И тем не менее в этом городе ты обретешь родственную душу!

Фридрих (угрожающе-весело): Вижу-вижу, куда ты клонишь, Венцеслав!

Венцеслав (невинно): Я? О чем ты?

Конрад: Насколько я понимаю, объектом сей перемолвки являюсь я? Могу я осведомиться… э-э-э-э… по какому праву?

Фридрих: Ну, разумеется, по праву дружбы, сударь! По праву дружбы! Я уверен, что моя жена, натура благородная и гордая и притом большая оригиналка, сумеет вас понять!

Конрад: Во всяком случае, ваша супруга, сударь, совершенно права, что не желает говорить попусту! Что можно сказать после Баха? Мне представляется, что ваша жена должна предпочитать музыку подобного рода!

Он садится за рояль и наигрывает сентиментальный вальс. Входит Анаэ.

Анаэ: Кто это тут бренчит на рояле, рог мне в бок?

Фридрих: Дорогая, позволь представить тебе князя… о, простите… Конрада фон Кликкенберга, родственника Венцеслава.

Конрад склоняется над рукой Анаэ.

Анаэ (улыбаясь): Здравствуйте, молодой человек! Друзья Венцеслава — мои друзья, особенно если они не князья, не герцоги и не графы. Рог мне в бок, я столько раз допускала кошмарные ошибки, мой бедный Фридрих, что теперь просто боюсь. Однажды я назвала оберкамергера казначеем, а обращаясь к епископу, сказала «фройляйн». У него была такая свежая мордашка, да еще и сутана фиолетовая, как платье, вот у меня в голове что-то и помутилось.

Фридрих (улыбаясь): Ого! Фиолетовая?! Да это был сам кардинал! Думаю, мне пора идти. Вы извините меня, господа? Мой ангел, я вас жду. (Выходит.)

Анаэ: Бедняжка! Сколько я ему еще доставлю хлопот с этими именитыми гостями. Представьте же себе, сударь, мое облегчение, когда я вдруг обнаружила гостя без титулов, без привилегий, без церемоний.

Венцеслав (немного краснея): Э-э-э-э-э… Это… князь Конрад фон Кликкенберг, через три «К».

Анаэ: Он что, немой?

Конрад: Вовсе нет! Почему вы называете вашего мужа «Рогмневбок»?

Анаэ: Я? С чего вы взяли?

Конрад: Вы сами только что спросили его: «Кто это тут бренчит на рояле, Рогмневбок?» — а потом…

Анаэ (смеясь): А-ха-ха! Да это же просто такое ругательство, мой милый, «рог мне в бок»! Если я скажу вам: «Что это вы такой бледный, черт побери?» — вы же не подумаете, что я называю вас «Чертпобери», правда?

Конрад: Это местное ругательство? Рог мне в бок? (Достает блокнот.)

Анаэ: Мой отец через слово вставлял «Рог мне в бок». А что?

Конрад: Я увлекаюсь этимологией. Ваш отец был из этого региона?

Анаэ: Да, он был местный. Он умер, бедняжка! Бедный, бедный папа! Но это к лучшему! Сейчас ему было бы девяносто лет. Как вы думаете, а мне сколько?

Конрад: Ну-у-у… Как всем нам… Как мне, Венцеславу, Фридриху. Но в любом случае, что значит возраст для человеческих существ, которым после краткого периода сознательного существования, называемого жизнью, суждено обратиться в прах? Я вас спрашиваю!

Анаэ (обращаясь к Венцеславу): Какой умный! Какой прямой! Это ваш дядюшка, Венцеслав? А что он делает в Вене? Я его никогда не встречала. Он всегда был таким рыженьким?

Конрад: Мне тридцать три года, сударыня. Видите ли, мне кажется, я достиг возраста, когда пора уже взглянуть на так называемый свет, на общество сильных мира сего. Это должно быть поучительно.

Анаэ: Вы так считаете? Прежде всего это забавно, правда?

Конрад: Да, конечно, и это тоже.

Анаэ: Я страшно веселюсь, надо признаться.

Конрад: И имеете на это полное право. Так вам не понравился вальс, который я играл, когда вы пришли?

Анаэ: Нет! Мне по душе более живая музыка, более прямая, знаете ли. Ну, вы понимаете, что я хочу сказать, хи-хи-хи!

Конрад: Вам не нравится музыка, которая разбивает сердце женщинам или, вернее, заставляет его биться сильнее, вселяя в него игривые мысли?

Анаэ: Нет, признаюсь, что все эти преамбулы, все эти штучки кажутся мне пошлыми и совершенно бесполезными. А вам разве нет?

Конрад (с воодушевлением): Сударыня, я терпеть не могу эту слащавость, эту ложь, эту сентиментальную глупость, которая делает человека только еще смешнее, — то, что обычно называют любовью. Нет, серьезно, что есть вышеозначенная любовь, как не шаткая эмоциональная надстройка, прикрывающая низменные физиологические пульсации, желание или то, что у животных называется попросту гоном или периодом спаривания.

Анаэ (рассеянно): Как вы правы! Извините, господа, меня ждут гости. Надо забросить крючок туда-сюда и принюхаться — нет ли дичи! Вы понимаете меня, Венцеслав? Тссс!

Она смеется и выходит из комнаты. Венцеслав в изумлении.

Конрад: Неслыханно! Умная женщина — и где? В Вене! В светском салоне! Замечательно!

Венцеслав: О… Э-э-э… Анаэ не такая… не такая, как все, что правда, то правда!

Конрад: О да! Да! Дорогой племянник… Дорогой дядюшка!.. Уж и не знаю… Дорогой Венцеслав, я так тебе благодарен! В кошмарной венской тьме забрезжил свет! Да-да! Не отрицай! Благодарю тебя, что ты в самый первый вечер привел меня туда, куда надо.

Венцеслав (ободренный): А что ты думал? Естественно! Это совершенно нормально! Все же у меня есть здравый смысл, и я кое-что понимаю в психологии!

Конрад: Все равно! Надо было еще отыскать ее! Только не говори мне, что в Вене много таких женщин!

Венцеслав (убежденно): Что нет — то нет!

Конрад: Уверен, что второй такой не существует!

Венцеслав: Могу поклясться! Пойду выпью шампанского и потанцую. Ты идешь? (Выходит.)

Сцена 2

Те же декорации. Тот же вечер. Те же свечи. Слева доносятся музыка и шум голосов. Конрад один сидит в углу, в полумраке, с мечтательным видом. В правой части комнаты открывается дверь, и из темноты появляются Анаэ и незнакомец, оба раздеваются на ходу.

Незнакомец (шепотом): Сию секунду, дорогая графиня! Я только развяжу галстук!

Анаэ (теребя волосы): Скорее, скорее! Поторопитесь, дорогой мой! В гостиной могут хватиться!

Незнакомец: Сейчас! Сейчас! Прошу прощения за этот… досадный дебют! (Смеется.) Но вы меня прямо врасплох захватили, посреди вальса, вот так, с места в карьер!

Анаэ: Ну и ну! Можно подумать, что вы такого не ожидали. Даже три па пропустили!

Незнакомец: Ну… Просто… Мы же не… Одним словом… Я не привык к таким внезапным атакам… Вот и проявил некоторую нерешительность…

Анаэ (похлопывая его по спине): Ну, сейчас вы исправите эту оплошность, рог мне в бок! Вы очень красиво поводите бедрами, господин советник, поверьте мне! Я еще в танце заметила: гибкий как юноша!

Незнакомец (польщенный): Да! Вы находите? Секундочку… Только жилет сниму…

Анаэ: Какие вы, мужчины, копуши! Сколько движений, сколько одежек! О господи! Давайте, давайте! Скорее же!

Незнакомец: Не могу и выразить, как я польщен, дорогая графиня…

Анаэ: Дорогая Анаэ! Чего там, думаю, мы можем себе это позволить.

Незнакомец: Я и рад бы называть вас Анаэ, но ваш супруг…

Анаэ: Знаете, мой супруг тоже зовет людей по имени! Погодите! Кстати! А вас-то как зовут?

Незнакомец (обиженно): Как? Вы не знаете?

Анаэ: Ну да! Откуда мне знать? Вы господин советник — и все.

Незнакомец (с достоинством): Меня зовут Людвиг Вольфганг.

Анаэ: Очень, очень мило! Ну, Людвиг Вольфганг, поехали! Или госпожа советница устроит вам веселую жизнь!..

Незнакомец: О боже, бедная моя жена! Ах! Имей она хотя бы половину вашей жизненной силы, друг мой… Скажите, Анаэ, мы еще увидимся?

Анаэ: Как это: «мы еще увидимся»? А сейчас мы разве не видимся, а?

Незнакомец: Ну, я хотел сказать… после… Увидимся ли мы с вами — вы и я — наедине?

Анаэ (внезапно возмутившись): Свидание? Вы хотите свидания? Я не изменяю своему мужу, господин советник! Как вы могли подумать? Все мои помыслы, все мои мечты, мои планы, мои надежды — все о нем и для него! Оставьте меня! Что это за мысли у вас?

Незнакомец: Но я не хотел… не хотел…

Анаэ: Подите! Подите! Вы человек без чести, без совести! Идите танцевать! Никаких потасовок не будет, господин советник! Ваше дело — полька!

Незнакомец: Но, сударыня, позвольте мне, по крайней мере, одеться! Я так расстроен…

Анаэ (толкая его): Как вы смеете делать такие предложения замужней женщине?.. (Вытолкнув его из комнаты, остается одна, поправляет перед зеркалом прическу и только теперь видит Конрада.) О? А вы, молодой человек, что тут делаете? Вы разве не танцуете?

Конрад: Нет, я был утомлен. И я размышлял.

Анаэ: Ну-ка! Ну-ка! Это в вашем-то возрасте! Уже?

Конрад: Почему в моем возрасте — уже?

Анаэ: Ну, не знаю. Лично у меня, в моем возрасте, на размышления никогда нет времени. А мне все-таки сорок четыре.

Конрад: Я дал бы вам больше… чуть больше.

Анаэ: Вы очень плохо воспитаны, господин…

Конрад: Конрад фон Кликкенберг, через три «К».

Анаэ: Как это — через три «К»?

Конрад (раздельно): Кон-рад фон Клик-кенберг.

Анаэ (смеясь): Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! Три «К»! Да вы сами — «К»! Казус! Хи-хи-хи-хи, ха-ха-ха-ха! (Корчится от смеха.)

Конрад сначала держится холодно, но потом тоже постепенно начинает смеяться. И вот уже оба, облокотившись о рояль, хохочут до слез.

Конрад: Скажите, а что вы делали с этим мужчиной? О чем говорили? В какой-то момент я подумал, э-э-э-э…

Анаэ: Что вы подумали?

Конрад: Пока вы не отказали ему в этом свидании, я думал, что… В вопросах любви я совершенный невежда, но…

Анаэ (перебивая его): Как это — совершенный невежда в вопросах любви?

Конрад: Совершенный! Невежда… Я девственник… Девственник я… Вот такой отсталый. Вам это, конечно, смешно, естественно, могу себе представить!

Анаэ: Вовсе нет! Смешно, мне? Это? Еще не хватало! Представьте себе, что всего год назад я сама была такой. И на самом деле мне не сорок четыре, а сорок семь лет.

Конрад: А я останусь таким и в восемьдесят, уверяю вас.

Анаэ (воодушевляясь): Да вы с ума сошли! Вы и представить себе не можете, как это приятно! Восхитительно! Это одна из самых чудесных вещей на свете! Удивительные ощущения! Вы говорите непростительные вещи!

Конрад: Вы так думаете?

Анаэ: Ну да! Вот я, к примеру: прежде чем сделала первые шаги в этом направлении, прежде чем узнала это, я была раздражительна, скучала, только и делала, что скакала верхом на бедных тварях, которые выбивались из сил, гоняясь за другими бедными тварями, которых я истребляла. Я была просто каким-то ходячим бедствием! Теперь же я сама счастлива и мужчин делаю счастливыми. Моя жизнь полностью изменилась.

Конрад: Как это — мужчин?

Анаэ: Ну, мужа моего, Фридриха. Правда он очень красивый?

Конрад: Да. Хорошо. Да. Я его совсем не знаю. А он достаточно умен для вас? И такая же художественная натура, как и вы?

Анаэ: Я? Художественная натура?

Конрад: Да-да. Я знаю. Мне говорили, что вы будете это отрицать.

Анаэ: Ну разумеется, я это отрицаю! Я ничего не понимаю в художествах. В лошадях я разбираюсь, в охоте, в фураже, в слугах, теперь вот в приемах, и еще — совсем чуточку — в любви. Но в этой области мне еще учиться и учиться.

Конрад вдруг начинает кашлять и кашляет, кашляет как сумасшедший.

Выпейте! Это из моих владений, от кашля нет лучше средства!

Конрад делает глоток и мгновенно прекращает кашлять словно громом пораженный.

Видите! Давайте еще немножко!

Он пьет.

Конрад: Это алкоголь, да? До сих пор я его ни разу не пробовал.

Анаэ: Ну вот, с этого и начнете. А потом я познакомлю вас с девушками и…

Конрад (заплетающимся языком): Девушки наводят на меня скуку. А ведь меня тем не менее хотят женить, представьте себе, сударыня. Не хочу жениться! Потому что я девственник, а еще у меня чахотка, и потом, я такой образованный… Хнык… хнык… (Принимается хныкать.)

Анаэ: Ну не надо, не надо, мой маленький! Ну и что же, что девственник? Это очень легко исправить! И чахотку можно подлечить, а про образование — просто забыть!

Конрад: А вы мне поможете? Поможете? Скажите, что вы мне поможете.

Анаэ: Ну конечно, господин через три «К»! Хи-хи-хи!

Конрад: Вы поможете мне, а? Поможете? Скажите, что вы поможете мне вынести все эти испытания? Ведь вы тоже почти что девственница, правда? Мы с вами одной породы! Породы, не запятнанной грязью… и…

Анаэ: Ну уж нет! И не думайте! Я с удовольствием помогу вам. Чудом спасшиеся просто обязаны бросить спасательный круг тем, кто еще тонет… Но если вы не перестанете дуться и игнорировать лучшую на свете вещь, воля ваша! Тут я вам уже ничем не смогу помочь, господин фон Клик-кен-берг!

Конрад: Я сделаю все, что вы захотите. А вы не будете надо мной смеяться? Как это прекрасно — то, что вы только что сказали…

Анаэ (польщенная): Вы находите?..

Конрад (мертвецки пьяный): О да! Сделайте одолжение, повторите это еще раз.

Анаэ: Что ж… Будь по-вашему. Чудом спасшиеся должны бросить тем, кто еще тонет, спасательный круг… который… который… Нет, не выходит больше.

Конрад: Какая жалость! Какая жалость! (Хныкает.) Но вы мне его все же бросите?

Анаэ: Что? Спасательный круг? Конечно!

Они смеются и плачут одновременно. Конрад, по крайней мере, плачет, когда входят Фридрих и Адель.

Адель: Что это за ужасный шум? Боже мой! Князь! Что вы тут делаете? (Замечает Анаэ.) Боже мой, князь! И вы тоже?

Конрад (пьяный): Я тоже? Что я тоже? Кто эта женщина? Такая бледная, линялая?

Анаэ: Это моя золовка, Адель.

Входит Венцеслав.

Венцеслав (входя): А, это вы! Глядя на вас двоих, можно подумать, что в камине зажгли огонь…

Конрад (пьяный): Я хочу остаться здесь с ней, с этой женщиной. Она меня исцелит, всему научит, избавит от моих напастей.

Анаэ: Ничего! Ничего! Он просто немного выпил.

Венцеслав: Ну и ну, Конрад! Ну и ну, в каком виде вы выставляете себя перед моими друзьями!

Все окружают его.

Занавес.

Действие III

Сцена 1

Несколько недель спустя. За окнами весна. Анаэ и Конрад, невидимые, смеются где-то за маленькой дверцей справа. Время от времени оттуда доносятся влюбленные возгласы.

Анаэ (за сценой): Грибок мой!.. Мой маленький бесстыдник!.. Мой рыжик!..

Конрад (за сценой, вторит ей): Мое живое пламя!.. Смысл моей жизни!.. Сосуд, наполненный сладострастием!.. Рыжее светило!..

В левую дверь на цыпочках входит Фридрих. Он слышит голоса, застывает на месте, разворачивается и так же на цыпочках уходит.

Анаэ (за сценой): Там кто-то есть!

Фридрих уже ушел. Появляется Конрад в одной рубашке, осматривает комнату.

Конрад: Эй! Стоять! Никого нет, мое золотце! Если бы кто-то тут оказался, я порезал бы его на куски, не беспокойтесь! Среди всех глупостей, которым обучили меня родители, было и фехтование. А один из величайших фехтовальщиков Европы показал мне такой выпад, которого никто не сможет парировать!

Анаэ (недоверчиво): Никто?

Конрад: Абсолютно! Атака из шестой позиции с упором на левую ногу, уклон корпуса, переводом из четвертой позиции — укол!

Входит Анаэ в халате с распущенными волосами. Она берет шпагу, бросает ее изумленному Конраду и встает в стойку.

Анаэ: Ну-ка посмотрим, что это за выпад такой, господин через три «К». Мой батюшка обучил меня в Баден-Бадене кое-каким начаткам этого искусства.

Конрад (умиляясь): Воительница! Но что вы!.. Разве могу я, даже ради забавы, угрожать вам пусть даже… э-э-э-э… (оглядывается по сторонам) пусть даже веткой сирени?

Анаэ: При чем тут сирень? Тут нет никакой сирени!

Конрад (с досадой): Да? Ну… Это такое выражение… Как бы позитивистское! Но…

Анаэ выбивает у него из руки шпагу.

Анаэ: И вы собираетесь еще кого-то убить? С таким-то запястьем? Ну и ну!

Конрад (в бешенстве): Берегись, демоница моей души! Берегись! (Суетится, рука в третьей позиции, упор на левую ногу, корпус наклонен вперед. Анаэ одним взмахом отбивает его шпагу.) О неосмотрительная! О дерзкая! Меня разоружила любовь к вам, о моя чаровница!

Анаэ: Ну, в этой области вы еще долго останетесь девственником, мой распутный бельчонок!

Конрад набрасывается на нее и тащит в направлении спальни. В этот самый момент дверь открывается и появляется Венцеслав. Услышав любовные возгласы, он кажется возмущенным и стучит в дверь.

Анаэ (из-за сцены): Кто там? Чего вам надо?

Венцеслав: Это я, дорогая Анаэ! От вас мне ничего не надо, но мне хотелось бы, чтобы мой кузен вел себя потише.

Выходит полуодетый Конрад.

Конрад: Что ты вмешиваешься?

Венцеслав: Я вмешиваюсь, потому что ты находишься у моего лучшего друга, в его доме и ведешь себя из рук вон плохо!

Конрад: Ты еще будешь меня учить! Стоило мне отписать тебе Лютцен, как ты сразу стал не в меру заносчив!

Венцеслав: Я не желаю, чтобы ты выставлял моего друга Фридриха на посмешище!

Конрад: Да ему плевать на то, смешон он или нет! Он счастлив. У него есть Анаэ, она принадлежит ему одному, ну почти. Он женат на ней.

Венцеслав: На вкус и цвет…

Конрад: Что на вкус и цвет? Неужели Анаэ оставляет тебя холодным?

Венцеслав: Вот тут ты прав, она скорее вогнала бы меня в холодный пот! От бровей и до пяток!

Конрад: Почему «от бровей и до пяток»? Обычно говорят «с головы до ног»!

Венцеслав (смеясь): Не знаю. Обычно у меня ни голова, ни ноги никогда не потеют.

Конрад: Я знаю, что с тобой: ты завидуешь!

Венцеслав: Я? Завидую? Еще чего!

Конрад: Вся Вена без ума от нее! Я не встречал еще ни одного мужчины, который говорил бы о ней не краснея.

Венцеслав (усмехаясь): Ну да, еще бы! Разумеется!..

Конрад: Что «еще бы»? Что «разумеется»?

Венцеслав: Ну вот я, к примеру, не краснею…

Конрад: Правильно, ты не краснеешь! Ты зеленеешь! Завистник! Мой распрекрасный венский кузен завидует бедному Конраду, который еще два месяца назад был девственником. Ха-ха-ха!

Пауза.

Венцеслав (беря себя в руки): Хорошо. Не будем больше об этом. Знаешь, ты и правда гораздо лучше выглядишь.

Конрад: Она исцелила меня. Даже моя раздражительность куда-то подевалась. Потому что, как только я начинаю нервничать, Анаэ успокаивает меня своей любовью, своими ласками…

Венцеслав: Хорошо-хорошо! Ладно, все правильно, тебе это пошло на пользу. Тебе надо бы поехать поскорее в Пруссию, успокоить матушку и твоих…

Конрад: Только подумать, что я был девственником! Нет, ты представь себе, Венцеслав! Какая глупость! Тридцать лет загублено зря!

Венцеслав: Как это — тридцать? Поверь, в четыре года ты вряд ли нашел бы себе таких страстных любовниц!..

Конрад (все больше увлекаясь): И она тоже полна тех же сожалений, а потому это ощущение потраченного впустую времени пьянит нас обоих! Да-да, эти сожаления действуют опьяняюще! И она, как и я, делает все, чтобы их успокоить…

Венцеслав: Это все знают. Она даже ни на кого больше не смотрит…

Конрад: На кого не смотрит?

Венцеслав (смутившись): На другие пары… До твоего приезда они с Фридрихом встречались с другими супружескими парами, ну, как все молодожены…

Конрад: Как это? Какими парами? Кто это был? Ох, Венцеслав, я сгораю от ревности! Ревность закупоривает мне вены, кровь сворачивается, густеет, сердцу тесно в груди, дыхание останавливается, я… я сейчас в обморок упаду…

Венцеслав (услужливо): Может, выпьешь греффа?

Конрад: Да. Нет, зеленая бутылка! Другая! У меня есть своя бутылка, куда этот ангел наливает липовый отвар, чтобы я время от времени мог успокоиться. Да, вот эта. Это она!

Входит умиротворенная и улыбающаяся Анаэ, на ходу заплетая косу (или закалывая волосы).

Анаэ: А я как раз собиралась напомнить, чтобы вы выпили вашу микстуру, Конрад. Самое время для лауданума. (Протягивает ему флакон, который тот опорожняет одним залпом.)

Конрад (строго): Так что это за супружеские пары, с которыми вы встречались до моего приезда?

Анаэ: Пары? Какие пары? Ни с какими парами я не встречалась! Разве что с мужьями. Не понимаю, к чему вы клоните. Супружеские пары? Что за вздор! Хотя вообще-то это могло быть забавно!

Конрад: Что? Что вы такое говорите? Попрошу вас объясниться!

Анаэ: В самом деле, пока вы не стали отнимать у меня все свободное время, мой крикунишка, мы с Фридрихом встречались с другими людьми. Я, впрочем, охотнее беседовала с мужчинами, чем с их женами. Вы же сами говорили: у женщин голова с орех!..

Конрад: Голова, как орех! Не с орех, а как пустой орех! Вы все забыли!

Анаэ (добродушно): Как вам будет угодно! А что, Венцеслав, вы уже вернулись со скачек? А где же Фридрих?

Венцеслав: Придет с минуты на минуту. Представьте себе, на скачках опять произошло покушение. Какой-то анархист стрелял в эрцгерцога. Слава богу, негодяй промахнулся и его высочество не пострадал, но преступнику удалось улизнуть. Скачки пришлось прервать. Я страшно зол: в последнем забеге я поставил на верную лошадку.

Анаэ: Да уж, что за ужасы творятся в мире! Гораздо лучше сидеть спокойно дома, не вылезая из постели!

Конрад целует ей руку. Анаэ сначала удивляется, потом улыбается.

Вы выпили ваше снадобье? Вот и ладно. А теперь садитесь, пожалуйста, за рояль… Венцеслав, вы умеете петь? Подпевайте!

Конрад садится к роялю. У него визгливый голос, у Анаэ — бас.

Анаэ и Конрад (поют вместе):

Упал платок с головы моей милой,

А я его подобрал, а я его подобрал…

Венцеслав (развеселившись): А кому принадлежит это… это… сочинение?

Анаэ: Ну конечно же Конраду! Правда, красиво? Так чисто, так свежо!

Венцеслав: Да-да… Очаровательно!

Анаэ и Конрад (снова поют вместе):

А я его подобрал, а я его подобрал.

Рука дрожала, душа трепетала,

Когда я его целовал, когда я его целовал.

А после, когда на балкон она выйдет…

Входит Фридрих. Они замолкают.

Венцеслав (сквозь зубы): Какая жалость!

Фридрих: Гляди-ка! Ты уже тут? А я только что приехал.

Венцеслав: Я тоже. Слушал вот последнюю песню Конрада. Очаровательно!

Конрад: О! Какой пустяк! Ничего особенного! Всего лишь сарабанда!

Фридрих: Старая банда? Какая банда?

Конрад (саркастически): Не «старая банда», а «сарабанда», ничего общего с бандой. Мне очень жаль, Фридрих, но вынужден вас разочаровать. Сарабанда — старинная мелодия.

Фридрих (смеясь): Ничего страшного. Я и сам не раз писал «Шекспир» через «е»! Всякое бывает! Однако лихая у вас получилась эта самая… банда! Одно слово — лихая! (Прыскает со смеху, а потом хохочет во все горло.)

Анаэ (возмущенно): В чем дело? Чему он так смеется? Ой! Лихая банда! Хо-хо-хо, и правда смешно! Фридрих, смешно-то как! Я с вами когда-нибудь помру со смеху, мой мышонок! Хо-хо-хо-хо-хо!

Схватившись за бока, она хохочет до слез вместе с Венцеславом и Фридрихом. Конрад один натянуто улыбается.

(Обращаясь к Конраду.) А вы не смеетесь вместе с нами, друг мой? Разве это не забавно? Нет? Тогда и я не буду! Как хорошо, что у меня есть Конрад. Он говорит мне, что смешно, а что нет, помогая избежать массы оплошностей и глупых положений!

Венцеслав (вытирая слезы): И все же это было очень смешно.

Конрад (сухо): Вот как? Вы находите? (Обращаясь к Фридриху.) Лично я ничего забавного в этом не вижу. Мне горько вас оспаривать, господин фон Комбург, но я нахожу вашу остроту надуманной: «лихая сарабанда», ну и что? Не понимаю, что вас так рассмешило в этой жалкой игре слов и что заставило вас рекомендовать ее вашей столь тонкой и столь восприимчивой супруге! Впрочем, если бы только я имел влияние на ее веселость, я осмелился бы запретить ей смеяться над этим. Скажем так: если вы находите это забавным, то, значит, я начисто лишен какого бы то ни было вкуса, на что вы и пытаетесь мне указать. Так?

Фридрих (переполошившись): О нет… Вернее, да… то есть… вы правы… Впрочем, я сильно смеялся только внешне, снаружи, так сказать, а внутри — почти не смеялся, то есть снаружи я хохотал, а про себя — зевал от скуки. Вот.

Венцеслав (раздраженно): А я считаю, что это очень даже забавно! И полностью согласен с твоим первоначальным мнением, Фридрих!

Конрад (сухо): Да уж, ты хорошо посмеялся.

Венцеслав: Да! Я смеялся, потому что оценил всю соль этой шутки! Я смеялся ради собственного удовольствия! Я так редко смеюсь, что решил не лишать себя этого удовольствия. И если я был не прав, пусть мне это докажут!

Анаэ: О господи! Столько шума из-за какой-то шутки! С ума вы все посходили, что ли?

Входит Адель, бледная как смерть, буквально повиснув на Корнелиусе.

Адель: Вы видели? Вы это видели?

Фридрих: Нет! Я ничего не видел, дорогая Адель! А что?

Адель: Анархист! Эрцгерцог! Из револьвера! Какой ужас!

Корнелиус: Ну и что? Что такого? Каждый год один и тот же анархист стреляет в эрцгерцога и каждый раз мимо. И ни разу его не поймали. Впрочем, не известно, тот же он или нет.

Адель: О господи! Какой ужас! Все одно к одному, мы все в опасности!

Корнелиус: Если бы все и правда было одно к одному, это было бы тревожно и я мог бы понять ваше волнение, но где тут одно к одному? Один анархист стрелял из одного пистолета, но, поскольку ни в одного эрцгерцога он не попал, все это не стоит выеденного яйца!

Адель: Не стоит?! Ах так?! Уж вы-то, конечно, не промахнулись бы, так ведь?

Корнелиус (задумчиво): На таком расстоянии и при таком освещении, сбоку, учитывая комплекцию эрцгерцога… Нет, я точно не промахнулся бы! Я даже всадил бы ему пулю прямо между глаз.

Адель: И он этим гордится! Он гордится этим, негодяй! Гордится! Вы слышите, господа, как этот человек говорит об эрцгерцоге, осыпающем его неслыханными милостями? А он рассуждает о нем, будто тот мишень или какой-то черепок!

Корнелиус: Я ничего не имею против эрцгерцога. Я просто сказал, что он отличается крепким телосложением и, следовательно, представляет собой удобную мишень для любого мало-мальски умелого стрелка!

Адель: «Мало-мальски»! «Мало-мальски умелого стрелка»! А еще и изменника, и клятвопреступника! А еще уголовника!

Корнелиус: При чем тут клятвопреступник? Кто клятвопреступник? Вы обо мне говорите? Я никогда не клялся, что не убью… вернее, что убью эрцгерцога!

Фридрих: Да успокойтесь вы оба! Уверяю вас, что никто здесь и в мыслях не имеет убивать эрцгерцога!

Анаэ: Рог вам в бок, господа! Ей-богу! О чем вы тут толкуете? О расстоянии, о чувствах! Да какая разница? Какая разница, какого зверя травить — волка или оборотня, — коль скоро он стал опасен?! Поехали, господа! Труба зовет! (Обращаясь к Фридриху.) Очень неудобно, что тут нет колоколов, в набат не ударить.

Фридрих: И правда, любимая, тут единственный колокольчик — тот, что на двери! Правда, обычно в Вене этого бывает достаточно. Здесь только попы на колоколах висят! А впрочем, зачем нам набат?

Анаэ: Затем, что наш славный эрцгерцог и правда чуть не схлопотал пару горстей свинца в грудь или голову, и теперь нам надо изловить этого негодяя, да еще и негодного стрелка в придачу, который срывает нам бега. Если жандармы не способны его поймать, значит, придется это сделать нам самим!

Конрад: А ведь, ей-богу, вы правы, сударыня! Мы пустим ему кровь! К оружию, господа! К оружию! Все на поиски негодяя!

Анаэ: Мы быстро выгоним его из зарослей, где он укрылся! Впятером-то!

Венцеслав: Боюсь, вы хотите сказать, из пивной, а не из зарослей. В людном месте легче всего укрыться.

Думаю, в это самое время он ест кислую капусту, пережевывая вместе с ней свой провал.

Корнелиус: Он так заболеет! Неприятности в сочетании с кислой капустой губительны для пищеварения, знаю по собственному опыту, так ведь, Адель?

Заинтересованное молчание.

Адель: Понятия не имею, на что вы намекаете.

Корнелиус: Вспоминайте, вспоминайте! Помните тот день, когда вы собирались ехать в Ганновер навестить вашу матушку после обильного обеда в ресторации у Царера, где было много кислой капусты? Вы тогда еще упали и вывихнули лодыжку и на восемнадцать дней потеряли способность передвигаться, а все потому что, не знаю зачем, сунули ногу в подножку кареты.

Адель: И что такого? И вообще, как это вы не знаете зачем? Что это значит: «Я не знаю, зачем вы сунули ногу в подножку кареты»? Что вы хотите этим сказать?

Корнелиус: Что сказать? Правду! Вам всего и надо-то было — спокойно выйти из кареты! Так нет! Вам понадобилось… Короче! Вместо того чтобы спокойно спуститься… От ваших воплей у меня так схватило печень, что я три дня провалялся в постели! Это был сущий кошмар! У вас нога, у меня колики! Страшно вспомнить!

Анаэ: А я помню, отлично помню! Бедняга Корнил! Ты даже попросил прислать тебе греффа, чтобы подлечиться!

Корнелиус: Никаких Корнилов! Никаких Корнилов, черт подери! Я сказал! Ладно! Короче! Боль, которую я испытал, увидев вас распростертой на земле, а также боль оттого, что вам пришлось отложить вашу поездку, поразила меня до глубины души, дорогая Адель! Вот я и думаю: может, и этого горе-анархиста его досадный промах привел в состояние прострации и пригвоздил к месту?

Адель: Досадный промах! Досадный промах! Ему не удалось убить австрийского эрцгерцога, и это называется «досадный промах»!

Корнелиус (невинно): Ну да, вы же не станете отрицать, что промахи бывают разные! Вот этот мне кажется весьма серьезным!

Анаэ громко хохочет тем самым смехом, от которого вороны падают на лету. Все застывают.

Анаэ: Давайте же, господа, давайте! Берите рогатины, шпаги, ножи! Ату его! Скорее, господа, в леса! Где собаки? Где охотничьи рога? Едем, едем!

Она выходит в развевающемся платье, звоня на ходу в колокольчик, за ней устремляются возбужденные мужчины, разбирая по пути развешанное по стенам оружие. Все веселы и румяны. Один Фридрих плетется нога за ногу. Несколько мгновений спустя он возвращается, бросает шляпу и револьвер и спокойно растягивается на диване, напевая.

Фридрих:

Ла-ла-ла-ла-ла-ла моей милой…

Ла-ла-ла-ла-ла-ла целовал…

Ла-ла-ла-ла-ла-ла дрожал, дрожал…

Ла-ла-ла-ла-ла-ла с балкона упал…

Э-э-э-э… Нет… Как это…

Ла-ла-ла-ла-ла-ла трепетал, трепетал…

Конрад (за сценой, кричит из соседней комнаты): Да где же эти перчатки?

Фридрих падает на пол и прячется под диваном.

Анаэ (за сценой): Наверное, в музыкальной гостиной!

Входит Конрад, ищет повсюду перчатки.

Конрад (кричит): Я их тут не вижу! (Бормочет сквозь зубы.) А вот что я вижу, так это шляпу мужа, в которой должны быть две хорошие дырки в самом верху! Несчастный слепец! Я убью его, убью!

Фридрих лежит, скрючившись, под диваном.

(Продолжает поиски.) Да, любовь моя, мой яркий пламень, моя рыжая орлица! Я ваш, весь ваш! Сейчас иду! Они какие — тканые или вязаные?

Анаэ (из-за сцены): Кожаные, из дикобраза! Идите же сюда, мой ангелочек! Скорее!

Конрад: Кажется, нашел! (Пытается примерить перчатки, но обе его руки тонут в них.) Черные? А они большие!

Анаэ (из-за сцены, гордо): Я ношу восемь с половиной.

Конрад: Знаю. Я столько раз целовал ваши прелестные ручки. Мне их уже не хватает, мне не терпится увидеть их, а еще больше мне не терпится убить этого спящего Адониса! (Вынимает из кармана какой-то флакон, идет к шкафу, достает бутылку водки и вливает туда жидкость.) Эта водка успокоит нашего и без того слишком спокойного муженька! (Затем берет на рояле два звучных аккорда и выбегает из комнаты.)

Анаэ (за сценой): Ну же? Ну? Мой чахоточник, эрудитик мой, шалунишка! Где же вы? Ату его, ату!

Конрад: Ату его! Ату его! Ваше жаркое тело — вот моя дичь, и вы знаете это, любовь моя!

Фридрих лежит неподвижно, затем медленно выползает из-под дивана и подходит к окну.

Анаэ (за сценой, гораздо дальше, во дворе): Едем! Едем же скорее, друг мой! А то пропустим самое веселье.

Фридрих смотрит в окно, как остальные уезжают в сторону города.

Фридрих (отряхивая пыль с одежды): Что за жизнь! Что меня заставляет все еще цепляться за нее? Неужели этот идиот, этот «человек» так и не оставит меня в покое? (Улыбается, глядя в окно.) Прелестная парочка! Как он ни трусит за Анаэ, ему ее не догнать. Уж она шагает, так шагает! (Задумывается на какое-то время.) Однако, по всей логике, как муж, я должен быть спокоен! (Оборачивается и идет к шкафу.) Ну и что же на сей раз хочет от меня этот полюбовник? Здесь водку пью только я, и он это прекрасно знает. Чего он там намешал? Отравить меня, что ли, вздумал? Дворянина? Старинного рода? (Он открывает бутылку, нюхает, капает немного на руку, останавливается в нерешительности.)

В этот момент в гостиной справа слышатся тяжелые шаги.

(Стонет.) Да оставят они меня когда-нибудь в покое?! О чем только думает этот святой Варнава? (Прячется за шторой.)

Тяжелые шаги приближаются, Фридрих в изумлении высовывает голову и сразу же прячется снова. Входит крупный бородатый мужчина, фигурой напоминающий Ганса Альберта. Одежда на нем разорвана, рубашка распахнута, он с усмешкой озирается по сторонам.

Мужчина: Никого в доме! Ха! Ха! Ха! Ха! Эти хищные буржуа, эти кровопийцы, наверное, отправились к Цареру набивать себе брюхо пирожными и горячим шоколадом! Безмозглые толстопузые ничтожества, мерзкие жирные черви! Жалкие прислужники этой коронованной гадины! (Замечает на стене портрет австрийского эрцгерцога, плюет на него, затем срывает, бросает на пол и топчет.) Ах ты! Опять я промахнулся! Но ничего! С каждым разом я ближе! Все ближе и ближе! И скоро подберусь совсем близко! Я убью тебя! Я оторву тебе голову и брошу ее на растерзание твоему народу! А потом брошу ему головы твоих приспешников! (Плюет на пол у самых ног Фридриха, который дрожит как осиновый лист и стучит зубами. Его так трясет, что со стола падает табакерка. Мужчина тянется к револьверу.) Что это? Что такое? (Выглядывает в широко раскрытое окно.) А, ветер. Да, это ветер! Яростный ветер, прилетевший из глубины веков, ветер истории! (Поддает ногой табакерку, та ударяется о ноги Фридриха. Мужчина опрокидывает стол, стул, срывает шторы и т. п., бормоча ругательства.) Жирные свиньи! Эксплуататоры! Дармоеды!.. А это что такое? (Замечает бутылку с водкой.) Вот это да! Так это же водка! Вот что пьют рабы императора, этой дохлой рыбины! Что ж, выпьем за его смерть! Смерть императору! (Пьет из горлышка.) Смерть эрцгерцогу! (Снова пьет.) И Австрии — смерть! (Снова пьет.) И священникам — тоже смерть! (Снова пьет.) Смерть… Э-э-э-э… Э-э-э-э… (Пошатывается.) Ну ладно! Пусто. (Бросает бутылку на пол, та со звоном разбивается. Берется за другую, с греффом.) А это еще что? Грефф? Какой такой грефф? Что за грефф? Наверное, какой-то сладенький ликер, который пьют разные дамочки да изнеженные прислужники самодержавия. (Делает большой глоток и застывает на месте.) Ух! (Какое-то время стоит неподвижно с удивленным видом, затем роняет бутылку, падает вслед за ней на пол и сразу же начинает храпеть.)

Пауза.

Фридрих ждет в нерешительности, потом осторожно, очень осторожно выходит из-за шторы, но тут же в страхе прячется обратно. Затем подходит к мужчине, нюхает водку, пробует на вкус.

Фридрих: Да это же… это же лауданум! Там же полно лауданума! Этот идиот решил меня усыпить, чтобы провести всю ночь в постели моей жены! Ха-ха-ха! Эй! Сударь! (Не переставая говорить, пытается разбудить незнакомца, но тот с упоением храпит. Фридрих осторожно переворачивает его на живот, обрывает шнур с сорванных штор и тщательно связывает его по рукам и ногам. Затем добавляет беспорядка в комнате, бьет, ломает вещи, разбрасывает бутылки, рвет на себе рубаху, мажет лицо сажей, лохматит волосы. Приобретя таким образом вид человека, участвовавшего в драке, снова ложится на диван и берется за книгу. Безмятежно.) Ну так на чем мы остановились?

В гостиной постепенно наступает вечер, темнеет. Фридрих по-прежнему лежит на диване, вокруг него — зажженные свечи. Вдруг снаружи доносятся быстрые шаги, в соседней комнате звучат возбужденные мужские и женские голоса.

Конрад (за сценой): Я уверен: еще немного — и мы его поймали бы!

Адель (за сценой): Говорю вам, это был тот самый странный человек на Ганноверской площади! У него глаза были налиты кровью и так и горели огнем! УЖЖЖЖЖАС! А на лацкане его пиджака висел кусочек кислой капусты!

Анаэ (за сценой): Меня лично беспокоит отсутствие Фридриха. Я нигде его не видела. Снимайте ружья и шляпы, господа!

Венцеслав (за сценой): Он, наверное, один поехал! Как настоящий охотник, Фридрих любит охотиться в одиночку!

Конрад (за сценой, насмешливо): Хм! Мы его все равно увидели бы. Должно быть, он прилег, как обычно, отдохнуть, листая свой конский справочник! Смею вас заверить, сударыня, ваш супруг — настоящий соня!

Корнелиус (за сценой, ворчливым тоном): И вы на это сетуете?

Конрад (за сценой, саркастически): Нет! Нет! Нет! Сегодня вечером, во всяком случае, я на это сетовать не буду! А что такое, барон? На что вы, собственно, намекаете?

Венцеслав (за сценой, сухо): Барон ни на что не намекает, дорогой кузен, а вот я могу вас заверить, что он из своего пистолета может с тридцати метров продырявить на лету пфенниг!

Конрад (за сценой): Ха-ха! Ну а мне что до этого?

Анаэ (за сценой, тоном рассерженной матери): Ну-ну! Довольно, дети! Замолчите вы наконец? (Зовет.) Фредди! Фридрих! (Затем входит в маленькую гостиную и застывает на месте, ошеломленная зрелищем.) Рог мне в бок!

На ее голос, толкаясь и суетясь, вбегают остальные и застывают, раскрыв рот от удивления. Фридрих растрепанный, в разорванной рубахе томно лежит на диване. Он весь покрыт синяками, но на лице его спокойная улыбка. С полминуты царит тишина. Все остолбенели.

Анаэ (подбегая к нему): Фридрих! Фридрих! Мой мышонок! Птенчик мой! Что с вами? Вы ранены? Скажите, что вы не ранены! А кто это на полу? И кто устроил тут такой погром?

Конрад (в бешенстве): Как это — мышонок?! «Мой мышонок»?! Что это за смехотворный, слащавый тон? Что это значит?

Корнелиус: Ничего особенного! Да помолчите вы хоть минуту, князь! Мышонок — это мой шурин! Да, он мышонок моей сестры Анаэ, которая за ним замужем!

Конрад (задыхаясь от бешенства): Что? Да по какому праву? И вообще, что вы называете мышонком?

Корнелиус: Я называю мышонком детеныша мыши! А вы?

Адель: Браво!

Молчание.

Браво! Да, я говорю браво своему мужу! А это что за скотина? Я говорю о человеке, что лежит на полу.

Венцеслав наклоняется.

Венцеслав: Это он?! Ну да, это же он! Анархист.

Все окружают тело.

Фридрих (улыбаясь): Да уж! Судя по его словам, это закоренелый анархист! Дорогая, прошу прощения за весь этот погром, но мы тут поспорили немного с этим господином… и в довольно резких тонах. А поскольку у слуг сегодня почему-то выходной…

Корнелиус и Венцеслав разглядывают пленника и присвистывают от удивления.

Венцеслав: Да он огромный! Посмотрите на эти ручищи! Как два окорока!

Корнелиус: У него же револьвер был, какой-то самодельный пугач, но стрелять он должен неплохо, можете мне поверить!

Фридрих (взвешивая на руке пистолет): И правда! Наш несколько оживленный спор помешал ему им воспользоваться в должной мере. Оставьте, Анаэ, оставьте, все в порядке!

Анаэ тем временем всего его ощупывает, задирает ему рубашку. Он отбивается.

Анаэ (приглаживая ему волосы): Мой бедный жеребеночек! Куда же вы днем-то подевались? И как вам удалось притащить сюда этого ужасного типа?

Фридрих: Он сам пришел! Представьте себе, я тоже забыл перчатки… то есть… это… шляпу! Я галопом помчался обратно, вы как раз отъезжали. Вернулся — никого! Ну, я и решил остаться дома и почитать спокойно.

Конрад (презрительно): Ах вы читали! Вы читали! «Почитать!» Вы читали, пока мы искали убийцу эрцгерцога, пока мы с вашей супругой, этой героической женщиной, рыскали по улицам столицы!

Фридрих: Вы, может, и рыскали, да только никого не нашли!

Анаэ: Но что же, что же наконец произошло? Он же мог убить вас!

Фридрих: Думаю, ему как раз этого и хотелось! Но после небольшой размолвки мне удалось его укротить. Я связал его и стал дожидаться вас. По правде говоря, он показался мне скорее сумасшедшим. Несет всякий вздор, ничего не помнит, он…

Корнелиус (в возбуждении): А как же это все произошло? Я имею в виду, с технической точки зрения? Как разворачивалась битва?

Адель: Вот вы какой! Конечно! Как только речь идет о драке, о крови, о насилии, так в вас просыпается интерес! Просто патологическая страсть к войне!

Анаэ: Рог тебе в бок, Адель! Но это же так интересно! (Обращаясь к Фридриху.) Так он явился сюда с оружием в руках? А как он вошел? Не через окно же?

Венцеслав (недоверчиво): И у тебя ничего не было? Ничего подходящего под рукой, Фридрих?

Фридрих (немного смутившись): Да нет же, честное слово! В общем, вошел он через… через дверь… клянусь, и обещал оторвать всем нам головы!

Адель: Ужас! Какой ужас! Оторвать… Но какой ужас!..

Анаэ: Послушайте, Адель! Дайте же мышонку договорить!

Конрад (посмеиваясь): Да-да! Я умираю от нетерпения!

Фридрих: Ну так вот, он вошел, всячески нас оскорбляя, обзывая шакалами. Вот! И еще свиньями! В общем, отзывался о нас, а главное, о наших спутницах в самых неблагозвучных и непристойных выражениях. Я не мог дольше терпеть этого, возмутился, обозвал его, а он в меня выстрелил. К счастью, пуля меня не задела и вылетела в окно, а мы стали драться. Кулаками. К несчастью для мебели. В конце концов мне повезло, и я ударил его в челюсть: нокаут, как говорят в Лондоне!

Анаэ (с воодушевлением): Ну вот! Ну вот! (Обращаясь к остальным.) Он просто чудо! Он великолепен! Настоящий лев! А какой скромник! Поразительно!..

Венцеслав (ворчливым тоном): Что правда, то правда, ты поразительное создание, старина, и не перестаешь меня удивлять!

Фридрих (в тон ему): Представь себе, я и сам не перестаю себе удивляться!

Корнелиус (берет его за руки): Ну, дорогой шурин! Богом и чертом клянусь: отныне я вам брат! Мы одной крови, Фридрих! Подумать только: ведь я тогда чуть не отправил вас на тот свет! Каких-то полгода назад!

Занавес.

Сцена 2

На сцене Конрад и Анаэ. Конрад с унылым видом играет что-то классическое, мрачно поглядывая на Анаэ, которая, вытянув ноги и положив их на каминную решетку, чистит и смазывает пистолет.

Анаэ (смеясь): Оружие покрывается ржавчиной, как девка прыщами, когда им долго не пользуются. Аххх! До чего же трудная работа для женщины — вести семью!

Он не отвечает.

Ради святого Варнавы, скажите, мой чахоточник, кто у нас помер? Что за похоронная музыка? Мне гораздо больше по душе: «Упал с головы моей милой платок, его подобрал ее старый дружок…» Или как там?..

Конрад: Умоляю! Не пойте эту мелодию — мелодию наших счастливых дней. У меня сердце разрывается!

Анаэ: Да отчего же?

Конрад: Она напоминает мне о том времени, когда вы любили меня.

Анаэ: Вы хотите сказать, что я вас больше не люблю? Я, которая устраивает с вами потасовку за потасовкой? Которая не успевает толком причесаться? Знаете, мой чахоточный, я иногда думаю, не слишком ли мы увлеклись, наверстывая упущенное время? Вы так беспокойны. А я устала и телом, и… Вы считаете, что это так необходимо, чтобы…

Конрад: Да, но все это лишь жесты, я знаю, что ваши чувства далеко. (Берет три резких аккорда, встает из-за рояля и начинает завывать.) Я ревную! Да, ревную! Что я могу поделать? С тех пор как ваш рогатый супруг поймал этого анархиста, все принадлежит только ему! Да, я ревную, ревную! (Бросается на Анаэ, опрокидывает ее в кресло, она отбивается.)

Анаэ (восклицает устало, вернее, без энтузиазма): Рыжий проказник! Рыжик-пыжик мой. Нет. Мой рыжий акуленок! Мой ревнивый акуленок! Ах! Что я такое говорю? Мой горячий, мой пламенный Конрад! Ну ладно, ладно вам! А что, если войдет Фридрих? И потом, я так устала… Так устала, знаете ли…

Конрад: Мы услышим, когда он придет! Вот: видите? Слышите?

Действительно, поблизости раздается мужской голос, напевающий что-то, потом звук передвигаемого кресла и наконец голос Фридриха.

Фридрих (за сценой): Ау! Ау! Кто взял мою шляпу и мои перчатки?

Затем Фридрих громко кашляет. Анаэ и Конрад сто раз успели бы разъединить объятия.

Конрад (сухо): С кем вы говорите?

Фридрих: А? Здравствуйте, Конрад. Я не знал, что вы здесь.

Конрад: Вам это неприятно?

Фридрих: Вовсе нет, почему же? Анаэ обожает вашу игру, а я — ваше общество.

Конрад: Это значит, что вы мою игру не любите?

Фридрих: Я плохо в этом разбираюсь, но мне ваши мелодии кажутся прелестными. Продолжайте же, прошу вас! Не буду вам мешать. Я на секунду: мне просто нужно было взять расходную книгу. Простите, что прервал вас, но внизу меня ждет нотариус.

Конрад: Но вы же у себя дома, а Анаэ — ваша жена. Вы разве забыли?

Фридрих: Ни на секунду. Так же как я не забываю, что вы — мой гость. А, вот и моя книга!

Конрад: Позвольте предложить вам рюмку портвейна?

Фридрих: Хм… Нет, спасибо. Только не вечером!

Конрад: Тем более, ведь сейчас всего лишь два часа пополудни. Вам не удастся вот так все время увиливать, дражайший граф. Предупреждаю: я вас заставлю! (Выбегает прочь.)

Анаэ (смеясь, кладет пистолет): Ну вот! Оружие готово к бою!

Фридрих: Даже если этого хочет ваш воздыхатель, драться я не желаю. Зачем? Лично мне это ни к чему!

Анаэ: Слава богу, у него нет никакого права на это! В Австрии, как вы знаете, только Корнелиус может принять вызов или сам вызвать на дуэль. (Мечтательно.) Интересно, а что делает Венцеслав? Он сейчас во дворце и скоро расскажет нам, чем принц решил вознаградить вас за вашу храбрость.

Фридрих (устало): Знаю! Знаю! Он пожалует меня землей или наградит медалью…

Анаэ: Медалью! Вы думаете? Это было бы чудесно! Обожаю медали! Вы дадите ее мне поносить?

Фридрих: Конечно, дорогая, конечно. Она вам очень пойдет.

Анаэ: И все же я чувствую себя из рук вон плохо! У меня нервы, как порванные струны на скрипке! Издерганные и вялые!

Фридрих: Тем не менее вы прелестны как никогда.

Анаэ: Вы находите? Ах как вы любезны, мой дорогой супруг! (Хватает его за воротник пиджака и стискивает в объятиях.)

Фридрих (пошатываясь и стараясь освободиться): Послушайте!.. Послушайте, Анаэ!.. Конрад сейчас войдет…

Анаэ: Ну и что?

Фридрих: Он и так обдает меня холодом.

Анаэ: Ах это! Не огорчайтесь! О Фридрих! Мой прекрасный улан! Вы были так милы в Баден-Бадене, а я так ужасна! Целыми днями гонялась за вами по коридорам, а ночами набрасывалась на вас в нашей огромной кровати! И еще сердилась, когда вы пытались улизнуть и хоть чуточку поспать! Мой бедный друг, как мне стыдно, когда я об этом думаю! Что за пытка!

Фридрих: Ну что вы, Анаэ, для меня это было удовольствие! Удовольствие, а никакая не пытка… И все же осторожно, я слышу шаги. (Снова пытается высвободиться.)

Анаэ: Да что такого? Я только хотела сказать вам, Фридрих, что я очень благодарна вам за то, что вы были столь нежны и терпеливы в то время, когда я была так ненасытна, так требовательна… Ах как бы мне хотелось, чтобы мы снова стали спать в одной спальне, рука в руке…

Фридрих: Но я вполне мог бы время от времени исполнять свой супружеский долг.

Анаэ: Ну конечно, когда вам будет угодно! Когда будет угодно вам — и точка. Я наверстала все, что хотела, по крайней мере, это теперь не главная моя забота.

Фридрих: А какая же главная?

Анаэ: Спать! Спать! Вам известно, что у чахоточных в венах течет не кровь, а раскаленная лава? Ах как вы вкусно пахнете, Фридрих… Как вкусно… Вы пахнете свежей древесиной и табаком.

Фридрих: А вы свежей травой и рисовой пудрой! Осторожно, дорогая, кажется, это все же он…

Конрад действительно входит через дверь позади них и видит Фридриха и Анаэ в объятиях друг у друга. Вне себя от бешенства, он издает крик, похожий на собачий лай.

Конрад: Браво! Браво! Что я вижу?!

Анаэ: Что? Что вы говорите?

Конрад: Вы — в объятиях этого… этого…

Анаэ: Это мой муж! Я поправляла ему воротник.

Фридрих (торопливо): Правда-правда, она поправляла мне воротник — сзади поправляла. Видите, он задрался? (Подходит к Конраду, который внезапно бросает ему к ногам перчатку.)

Анаэ: Что вы делаете?

Конрад (с торжествующим видом): Я сходил к себе в комнату за парой перчаток и сейчас бросил одну из них вашему супругу! Вот!

Анаэ (подбирая перчатки): Они и правда очень поношены, вы правы, мой чахоточник, их пора выбросить… Но почему вы бросаете их моему мужу? Смотрите-ка, одна совсем порвалась…

Фридрих (торжественно): Анаэ, будьте добры, выйдите на минутку. Мне надо переговорить с нашим гостем.

Анаэ: Как вам угодно… Как вам угодно… Но только без глупостей, хорошо, Фридрих? Не забывайте, какой вы сильный. Конрад-то вон какой хилый… то есть я хочу сказать, хрупкий. А я посмотрю, что можно сделать с этими перчатками! (Выходит, одарив улыбкой обоих мужчин, которые на миг застывают на месте.)

Конрад: Ага! Ну вот, так-то лучше! А то ваше терпение, господин фон Комбург, чуть не свело меня с ума!

Фридрих отходит к окну и, стоя спиной, говорит медленно и очень тихо.

Фридрих: Это не терпение, а страх.

Конрад (изумленно): Что, простите?

Фридрих (чуть громче): Я в течение двух месяцев сносил ваши дерзости не потому, что терпелив, а потому, что боюсь. Я трус, господин фон Кликкенберг! Трус!

Конрад: Вы опять издеваетесь надо мной!

Фридрих: Что вы! Нисколько! Я и не думаю издеваться! Я не хочу драться с вами на дуэли, потому что, перед тем как вынуть шпагу или пистолет, меня будет так трясти, что я окажусь в смешном положении.

Молчание.

Конрад: Но если все действительно так, как вы осмелились признаться в этом мне?

Фридрих: Потому что это правда! И потому что вы никому не скажете! Во-первых, потому, что я считаю вас достаточно хорошо воспитаным, чтобы хранить доверенные вам секреты, а во-вторых, потому, что вам никто не поверит.

Конрад: Хорошо, мне не поверят. А кабан?.. А анархист?

Фридрих: Увидев кабана, я действительно упал в обморок и оказался между ним и Анаэ. Случайно! Счастливая случайность! Что же до анархиста, то он выпил лауданум, который вы подмешали в водку для меня.

Конрад (покраснев от смущения): Откуда вам это известно?

Фридрих: А я прятался под диваном. Я услышал, как вы вернулись за перчатками Анаэ, и спрятался. И все видел. Ну сами подумайте… Сколько времени я терплю вас в своем доме? И при каких обстоятельствах?

Конрад: А я-то думал, что лауданум пролился вместе с содержимым разбитых бутылок! Вы говорите мне правду? Нет… Фридрих, все же присядьте!

Фридрих: Н-н-н-нет! Я отлично себя чувствую! Я не болен! Я — трус!

Конрад: Какой ужас! Так что же, вы все время и всего боитесь?

Фридрих: Всего, что может меня поранить, убить, — да!

Конрад: Во время конных прогулок, на охоте, в тире, не знаю, где еще? Боитесь военных, воров, сумасшедших…

Фридрих: А еще мужей, которых я нечаянно обманул, и слишком пылких любовников моей жены!

Конрад: А она это знает? Анаэ знает это? Нет! Она не стала бы вас больше терпеть!.. Но тогда, скажите, Фридрих… Как вы живете? Ради кого, ради чего вы умрете? Вам же некого защищать. Кого вы любите?

Пауза. Фридрих возвращается к окну.

Фридрих (ровным голосом): Я люблю жизнь. И ничего больше. Можете отнять у меня мое состояние, друзей, моего дворецкого, мои земли, родину, любовницу — мне будет неприятно, но не настолько, чтобы я стал рисковать жизнью ради возвращения всего этого.

Конрад: Но это не называется любить. Мужчина должен уметь драться, чтобы защитить свои владения, своих близких…

Фридрих: Защитить свои владения? Да на что нужны гектары лесов и каменные дома, если я не смогу больше по ним гулять, жить в них? Что касается близких… Ради кого я должен оказаться в могиле, лишившись солнца, воздуха? Ради друзей, которые в любой момент могут меня предать? Ради женщин, которые в любой момент могут предпочесть мне другого? У меня ничего нет, Конрад, я ничем не владею. Впрочем, как и вы! Только вы этого не знаете. Что же до остального… Неужели из-за того, что кронпринц прочтет депешу от президента Франции, пребывая в дурном расположении духа, я должен буду оказаться лицом к лицу с моими ровесниками, у которых, как и у меня, не будет выбора, которые, как и я, не будут иметь к этому никакого отношения и у которых я должен буду отнять жизнь или смириться с тем, что они отнимут ее у меня? Неужели из-за того, что в моих объятиях застонала от наслаждения жена другого человека, в чьих объятиях она стонет каждую ночь, — неужели из-за этого я должен расстаться с жизнью? Для чего? Чтобы возбудить зависть или любопытство своего одногодки? Ради этого я должен позволить не в меру горячему жеребцу убить себя? Или сегодня: только из-за того, что вы слишком тихо вошли в комнату, или из-за того, что Анаэ из нежности поправила мне воротник, я должен позволить вам убить себя и при этом трястись, как заяц? Да ни за что! Я только что перечислил вам самые частые причины смерти в нашей среде: честь, родина, тщеславие, собственность. Нет уж, можете на меня не рассчитывать, господин фон Кликкенберг через три «К».

Конрад (презрительно): И вам не противно каждое утро смотреть на себя в зеркало?

Фридрих: Ничуть! Временами я очень даже себе нравлюсь!

Молчание. Конрад ходит взад-вперед по комнате, проходя мимо Фридриха, он останавливается.

Конрад (тихо, обращаясь к Фридриху): Трус! Жалкий трусишка!

Фридрих слушает его со скучающим видом, никак не реагируя.

Ладно! Что ж, все складывается как нельзя лучше, господин фон Комбург. Поскольку вы ничем не дорожите, я заберу у вас то из ваших имений, которое сам желал бы иметь! Я уеду с ней, увезу Анаэ в Пруссию. Она официально расстанется с вами, а потом мы поженимся. Договорились?

Фридрих отступает на шаг назад.

Фридрих: Надо еще, чтобы она сама этого захотела!

Конрад: Ну конечно! Ей больше не нравится жить одной, и, если сказать ей, что ее общество вам в тягость, что вы любите другую, — все равно что́,— она поедет со мной.

Фридрих: Но это же неправда! Она ничуть мне не в тягость, и я не люблю другую!

Конрад: Вы и анархиста побороли, не правда ли? И кабана сразили. Так вот! Я окажу вам такую любезность и оставлю вам вашу легенду, но жену я у вас заберу. Поскольку вам ничто не дорого…

Фридрих: Анаэ! Анаэ дорога мне! Это правда, я люблю Анаэ, даже очень! Мне давно надо было сказать ей об этом, я…

Конрад: Слишком поздно, мой милый… Позовите ее и поговорите с ней. Я хочу увезти ее прямо сегодня, мне омерзительно дышать одним воздухом с трусом…

Фридрих: Я не скажу ей этого…

Конрад: Тогда вам придется драться!

Фридрих (в панике): Нет!

Конрад (внезапно бьет его): Не нет, а да! Вы будете драться, гнусный подлец! Вы будете драться, и сейчас же! Ну же, деритесь! (Наносит Фридриху удар за ударом.)

Фридрих (закрывая лицо рукой и издавая нечленораздельные стоны): Не надо, мне же больно! Прекратите!

Конрад (останавливается): Ну? Ну так что же? Зовите ее!

Фридрих заходит за стол.

Фридрих: Нет! Только не Анаэ! Только не Анаэ!

Конрад: Тогда продолжим. (Устремляется к Фридриху и замахивается.)

В комнату вбегает Венцеслав, бросается на Конрада и удерживает его.

Венцеслав: Корнелиус! Корнелиус! Сюда! Скорее!

Входит Корнелиус и в изумлении смотрит на Фридриха, стоящего в распахнутой рубахе, и Венцеслава, удерживающего Конрада.

Корнелиус, Фридриху только что пожалован титул «молочного кавалера»!

Конрад: Я убью его! Пустите меня! Этот трус…

Венцеслав: Он «молочный кавалер» эрцгерцога, Корнелиус! Слышите? Я только что из дворца!

Корнелиус: «Молочный кавалер» эрцгерцога! Вот это да! Не суетитесь так, Конрад, пожалуйста! Вы теперь не имеете права.

Корнелиус без труда удерживает Конрада, а Венцеслав тем временем подходит к Фридриху и пожимает ему руку.

Венцеслав: Поздравляю, старина! Поздравляю! Я только что из будуара Элеоноры — тайной советчицы эрцгерцога, ну, ты знаешь. Ей всегда все известно. Так вот, за мужество и услугу, оказанную трону, тебя скоро пожалуют титулом, каким я хотел бы, чтобы тебя пожаловали, и чего этой великолепной Элеоноре удалось добиться: ты станешь «молочным кавалером» эрцгерцога!

Фридрих: А что это такое — «молочный кавалер» эрцгерцога?

Венцеслав: Это титул, который делает тебя молочным братом эрцгерцога, приравнивает тебя к нему, придает тебе ту же значимость и дает те же права, которыми пользуется эрцгерцог! То есть ты становишься неприкосновенным! Тот, кто ударит тебя, кто тронет тебя хотя бы пальцем, немедленно окажется за решеткой. Тот, кто тебя оскорбит или доставит тебе неудовольствие, будет выслан. А если ты убьешь человека, тебе придется давать объяснения одному лишь эрцгерцогу, который почти автоматически тебя простит! Вот!

Фридрих (с восторгом и изумлением): Не может быть! (Вне себя от радости падает на диван.)

Конрад (ошеломленно): Что все это значит?

Венцеслав (со смехом): Э-э-э… Ну… ну… для такого отчаянного парня, как Фридрих… это значит, что он будет защищен от завистников, дураков и разных мерзавцев. (Обращаясь к Фридриху.) Клянусь тебе! Из суеверия ли или из страха неминуемого наказания, но «молочного кавалера» эрцгерцога никто никогда не посмел и пальцем тронуть! Теперь тебе придется остерегаться микробов, диких зверей и грома небесного. И все! Только не людей! Они теперь для тебя все как овечки!

Адель: Так теперь Фридриха нельзя трогать? И Корнелиус не мог бы, например, его убить?

Корнелиус (улыбаясь): Нет. Я имею право драться на дуэли, но не со всеми. Во всяком случае, не с «молочным кавалером».

Адель: Так что же тогда? Фридрих, мы спасены! Фридрих, мы снова можем любить друг друга. Я жду этого уже много месяцев! И вы тоже!

Фридрих (пораженный): Что это означает?

Корнелиус: Да, что это означает?

Адель: Ну подумайте же сами, Корнелиус. Зачем ему было жениться на вашей сумасшедшей сестрице?

Фридрих (возмущенно): А что в Анаэ такого плохого? И что такого прекрасного во мне? Может, я и хорош собой, но не слишком интересный человек, вы же знаете!

Адель: Замолчите, дамский угодник! Он сделал все это, чтобы быть ближе ко мне, чтобы не потерять меня из виду, вам следует знать это, Корнелиус! Зачем ему иначе было жениться на Анаэ якобы ради жизни в деревне, а потом так быстро возвращаться в Вену? И как он мог бы терпеть ее измены, вот так, и глазом не моргнув, если бы эта женщина не была ему безразлична? А? Нет! Фридрих и я — мы связаны на всю жизнь!

Корнелиус: Это правда, Фридрих? Скажите, что она лжет, иначе я…

Венцеслав: Как бы там ни было, у вас больше нет на это права, Корнелиус!..

Корнелиус: Стану я смотреть на что-то, как же! Будь он кто угодно — мой шурин или «молочный кавалер» эрцгерцога, — я разорву его на части!

Фридрих: Но ведь… Но ведь!.. Это все неправда! Она лжет! Я не люблю ее! Я не люблю вас, Адель, я люблю Анаэ!

Адель: Вы? Любите Анаэ? Давно ли?

Фридрих: Уже… уже с полчаса, думаю.

Корнелиус: О господи! Мне-то что делать?

Венцеслав (торжественно): Накажите вашу жену — и точка! Я свидетель, барон фон Бельдт, и я клянусь, что, с тех пор как Фридрих женился на Анаэ, он ни разу даже не взглянул на эту женщину. И если я вру, можете вызвать на дуэль меня, коль скоро «молочного кавалера» вы не можете коснуться и пальцем.

Фридрих: А! Вот верное доказательство! Ни один здравомыслящий человек не пожелает погибнуть ни за что! А уж Венцеслав обладает здравым смыслом в полной мере… (Оборачивается к Венцеславу.) Венцеслав! Брат мой, единственный мой друг! Я всем, всем тебе обязан! Поди сюда, я обниму тебя! Поди, Венцеслав! Спасибо! Спасибо тебе! (Сжимает его в объятиях.) Смотри: я даже плачу.

Венцеслав (смотрит на него): И правда, глаза у тебя мокрые!

Фридрих принимается скакать от радости.

Фридрих: Я сейчас с ума сойду! От радости! Я здоров как бык, охоту я не люблю, войны сейчас нет никакой, я жив и здоров, я молод, у меня впереди тысячи лет! Тысячи солнечных дней и тысячи ночей! И свободное время, много-много свободного времени! Урррра-а-а-а! Уррррра-а-а-а! (Прыгает на месте.)

Венцеслав: Честное слово, я почти завидую тебе! Я тоже люблю жизнь, но не до такой степени! Сердцем и разумом я предпочту ей любовь, честь, родину, общество.

Фридрих: А ты спроси свое тело. Это оно корчится от страха перед смертью, оно знает, что, кроме нее, ничего нет.

Корнелиус, который тем временем принялся шлепать Адель по заднице, на мгновение останавливается и поднимает голову.

Корнелиус: Послушайте: Адель визжит как резаная свинья! Нет, правда! Очень правильное выражение. Тот же звук. Послушайте же, господа, можно даже спутать: абсолютно тот же пронзительный тон. Наверно, дело тут еще в возрасте — и свиньи, и женщины, разумеется!

Фридрих (смущенно): Не знаю… Я нечасто встречал… Нечасто слышал, как визжит резаная свинья…

Венцеслав: Я тоже!

Корнелиус: Ну так она именно так и визжит, послушайте!

Он шлепает Адель по заднице, та снова принимается вопить.

Совершенно тот же звук, с точностью до бемоля!

Входит оглушенная Анаэ.

Анаэ: Что это за визг? Прямо как в Баден-Бадене в августе, когда режут свиней! Я думала, у меня начались слуховые галлюцинации. (Замечает Адель.) Бог мой, что это вы тут делаете, Адель? Ну вы меня и напугали! Что это вы так визжите?

Адель: Для развлечения! Пустите меня, Корнелиус! Пусть я всем тут напоминаю свинью — мне это совершенно безразлично! Но я хотела бы поправить прическу!

Корнелиус (обращаясь к Анаэ): Она мне наврала и вообще страшно меня обманывала! (Снова принимается шлепать Адель.)

Адель (снова визжит): Хватит! Не надо!

Анаэ: Да отпустите же вы ее наконец! От этого визга кровь в жилах стынет, честное слово.

Корнелиус: А мне так нравится.

Анаэ: Прекратите, Корнил! Прекратите бить мою невестку, не то хуже будет!!!

Корнелиус ухмыляется в ответ, и Анаэ набрасывается на него. Они начинают драться. Фридрих, поколебавшись немного, встает между ними. Корнелиус тут же отступает в сторону.

Анаэ (удивленно): И вы боитесь моего Фридриха?

Корнелиус: Еще чего! Но…

Венцеслав: Дорогая Анаэ, Фридриху только что присвоили титул «молочного кавалера» эрцгерцога. Вы знаете, что это значит?

Анаэ: Прекрасно знаю! Отец научил меня различать придворные звания. Так это же чудесно, Фридрих, мальчик мой! Вы такой отважный, а этот титул не даст вам зря рисковать собой! Вы будете под защитой! (Бросается ему на шею.) Ах! Как я рада! Как я рада, мой мышонок! А где медаль?

Венцеслав: Эрцгерцог послезавтра сам вручит ее Фридриху во время парадной церемонии, прежде чем отправиться в путешествие. И это будет вторая награда: мы все будем участвовать в его традиционной поездке по провинциям империи.

Все (кричат хором): Прекрасная мысль!

Венцеслав: Мы поедем с ним в одной карете.

Адель (в крайнем возбуждении): Не может быть! Правда? И мы с Корнелиусом тоже?

Венцеслав: Конечно! Представьте себе, Анаэ, эрцгерцог мечтает с вами познакомиться! Ему столько рассказывали о вас, и он, естественно, горит нетерпением вас увидеть! Он сгорает от любопытства и от симпатии, разумеется!..

Анаэ (рассеянно): Эрцгерцог? Неужели?

Адель (ехидно): А вы знаете, что он очень красивый мужчина?

Анаэ: Вот как! А мне-то что до этого?

Адель: Ну… не знаю… Кстати, о герцогах: а где князь фон Кликкенберг?

Анаэ никак не реагирует.

Венцеслав: Поскольку он не оставлял желания ударить Фридриха, мне пришлось препоручить его конной полиции с приказом отвезти прямо в Пруссию.

Адель: И конная полиция вас послушалась?

Венцеслав: Да, потому что, видите ли, я тоже был вознагражден мимоходом. Эрцгерцог даровал мне звание великого князя и назначил начальником придворной службы безопасности!

Анаэ (все так же рассеянно): Так Конрад уехал? Бедный, бедный чахоточник!

Фридрих: А не поужинать ли нам сегодня вечером у Царера? Сейчас как раз сезон перепелов и вишневых пирогов.

Анаэ: Прекрасная мысль, прекрасная! Ах, я словно заново родилась! Действительно заново: я стала совершенно другой!

Фридрих: Кстати, милая Анаэ… (Берет ее за руку и отводит в сторону.) Я… Мне кажется, я никогда не говорил, что люблю вас.

Анаэ (улыбаясь): Никогда. Но я это, конечно же, знала! В любом случае знала: иначе зачем вам было на мне жениться, мой мышонок? Впрочем, я тоже теперь люблю вас.

Фридрих (пораженный): Вы хотите сказать, что прежде меня не любили?

Анаэ: Что вы! Конечно, любила, но теперь я вас еще и предпочитаю другим!

Они смотрят друг на друга и дружно смеются. Корнелиус чокается с Венцеславом.

Корнелиус: Выпьем за жизнь!

Фридрих подходит к ним и тоже чокается.

Фридрих: Выпьем за жизнь и за эрцгерцога! И за нашу поездку! С чего мы начнем наше маленькое путешествие?

Венцеслав (улыбаясь): С Сараево!

Занавес.

Пианино в траве

Комедия[4]

Действующие лица

Мод, 44 года, невероятно богатая и красивая

Луи, 46 лет, пьющий, обаятельный, потрепанный жизнью

Анри, 44 года, привлекательный донжуан

Изабель, его жена, молодая, красивая и глупая

Эдмон, 45 лет, преподаватель, невысокий толстяк, обходительный

Алина, его жена, суровая женщина

Сильвиана, 44 года, компаньонка Мод с внешностью типичной приживалки

Жан Лу, 45 лет, бизнесмен, в прошлом большая любовь Мод

Действие I

Сцена 1

Мод, Луи, Анри и Изабель на лужайке. Эдмон весь в черном, как протестантский пастор. Сильвиана восседает на складном стуле.

Пикник.

Мод (очень весело): Очаровательное место, не правда ли? И сардины были просто превосходны. Сильвиана, раз уж ты взгромоздилась на этот насест, не передашь ли нам вареные яйца?

Сильвиана: Мод, я не просто так сижу на стуле. Все из-за ишиаса. (Запускает руку в сумку с вареными яйцами.)

Мод: Ишиас… Да тут у всех что-то не так: Луи — алкоголик, у Эдмона проблемы с печенью, у Сильвианы ишиас, у Анри… Анри, а что тебя беспокоит?

Луи: Анри — привлекательный мужчина, это серьезная болезнь. А у тебя, Мод, гиперактивность, это тоже опасно, главным образом для окружающих.

Мод: Скажите, разве здесь не чудесно?

Луи: Дорогая, тут восхитительно! Особенно мне нравится Эдмон, его черный костюм отлично смотрится на фоне зеленой травы.

Мод, Анри, Изабель и Сильвиана смеются.

Будь Сильвиана обнаженной, наше сборище напоминало бы «Завтрак на траве» Мане.

Мод и Анри покатываются со смеху.

Сильвиана (сердито): Луи, а нельзя ли повежливее?

Луи: Я сама обходительность.

Эдмон: Слава богу, я ничего не понимаю в живописи, и ваши двусмысленные намеки, Луи, на меня не действуют.

Луи: Это меня не удивляет. Вы не способны оценить искусство. Если бы не верная подруга… (потрясает бутылкой) которая давно разрушила мне печень, легкие и мозг, я уселся бы на колени к Сильвиане.

Сильвиана: Тогда вам сперва пришлось бы спросить разрешения.

Луи: О, вы никогда не видели пьяного солдафона, штурмующего складной стул. Клянусь, вы сейчас кубарем скатитесь с него! (Встает.)

Мод: Луи, прекрати немедленно! И перестань пить, умоляю!

Анри: Мод права. Луи, дорогой мой, еще только половина первого.

Луи: И что с того? Меня мучит жажда. К тому же вечером я лягу в пустую постель, и мне не нужно будет в свои сорок изображать страстного любовника. Я живу один и могу пить от рассвета до заката.

Мод (обращаясь к Изабель): Милая, хотите вареное яйцо?

Изабель (недовольно): Нет, спасибо.

Мод: Вы не любите вареные яйца?

Изабель: Я ела их двадцать два года, пока не встретила Анри. С меня хватит.

Мод (светским тоном): А почему вы питались исключительно вареными яйцами? Мне кажется, это слишком сытная еда.

Изабель: Я работала моделью. Не могла же я обжираться квашеной капустой с сосисками!

Мод: Милая, не будьте так вульгарны. В наше время светская женщина может рассказать, что переспала с Артуром или Роберто, но ни в коем случае не упоминать в разговоре квашеную капусту и прочие блюда, даже региональные.

Луи: Эдмон, пожалуйста, замрите на секунду. Тыц! (Разбивает яйцо о голову Эдмона.)

Эдмон (в ярости): Что на вас нашло? Вы с ума сошли! Что за дурацкие шуточки?

Луи: Двадцать пять лет назад я сделал бы то же самое. И вы точно так же завопили бы как ошпаренный.

Эдмон (поднимаясь): С меня достаточно! Я здесь не останусь. В конце концов, я преподаватель Сорбонны, уважаемый человек… Не собираюсь сидеть тут и терпеть издевательства Луи.

Луи: Ну не все же студентам издеваться над вами.

Эдмон (возмущенно): Студенты не издеваются надо мной, месье.

Луи: Не-е-ет? Тогда срочно расскажите коллегам, как вам удалось этого добиться, они будут благодарны.

Эдмон: Вы не уважаете людей. Я завтра же уезжаю.

Все (хором): Ох!

Анри: Дружище, что-то вы побледнели. Вас так потрясла выходка Луи?

Эдмон: Нет, думаю, это из-за сардин… Извините, я немного пройдусь. (Уходит.)

Луи: Бедный Эдмон… Поел сардин и яиц, посидел на сырой траве — и печень дала о себе знать.

Мод: Луи, ты перегнул палку. Он и правда может уехать.

Анри: Плохо. Не над кем будет издеваться, и мы быстро заскучаем.

Изабель: Можно поехать в Сен-Тропе!

Мод: Нет, крошка моя, мы не поедем в Сен-Тропе. По крайней мере, не сейчас. Сначала немного побудем здесь, все вместе. Вот увидишь, мы отлично проведем время.

Изабель: Вы так думаете?

Луи: Ну конечно. Или вы принимаете нас за обманщиков? Фантазеров? Ненормальных?

Изабель (в ужасе): Нет-нет, что вы…

Луи: Может, вы считаете нас слишком старыми, чтобы проводить вместе каникулы?

Анри: Оставьте в покое мою жену.

Изабель (обращаясь к Анри): Можно поехать в Сен-Тропе!

Мод (разъяренно): О нет! Только не это! Анри, она умеет говорить что-нибудь еще? «Можно поехать в Сен-Тропе!» Вы разочаровываете нас, милочка моя! Будьте любезны, выучите какую-нибудь другую фразу и повторяйте ее на здоровье до конца месяца! Любую, кроме этой!

Изабель (в ужасе): Хорошо, мадам.

Мод: Хорошо, Мод.

Изабель: Хорошо, мадам.

Мод: Вернемся к нашим баранам. Как не дать Эдмону уехать? Он не пьет, не курит, не… О, у меня идея!

Луи и Анри переглядываются.

Как думаете, хоть одна женщина говорила Эдмону, что он выглядит соблазнительно?

Анри (со смехом): Я не азартный человек, но сейчас готов биться об заклад, что нет.

Изабель (уверенным голосом): Я тоже. Голову даю на отсечение! Эти странные манеры, замкнутость, костюм, как у служащего похоронного бюро, полосатый галстук, лысина…

Мод: Милая, я просила придумать одну фразу, а не трещать без умолку. Кстати… Вы хорошенькая, молодая и все такое… Может, сделаете вид, что влюбились в Эдмона?

Изабель: Я? Ни за что! Анри, если ты заставишь меня играть в эти игры, я тотчас уеду в Сен-Тропе, клянусь.

Анри: Не волнуйся, милая. Это исключено. Я этого не допущу.

Мод: Ага, решил наконец показать, что ты мужчина? Ладно, остается Сильвиана.

Сильвиана (поднимаясь со стула): Что значит «Сильвиана»? Мод, как вам вообще могло прийти в голову такое? Мы с Эдмоном знакомы двадцать лет, и за все это время он ни разу не взглянул в мою сторону. Вряд ли сейчас что-то изменится!

Мод: Пф-ф-ф! В этом возрасте мужчины бросаются на любых женщин. Так что, будь добра, займись Эдмоном. А вам, мальчики, я буду весьма признательна, если вы постараетесь не зубоскалить — перед Сильвианой стоит непростая задача.

Луи: Это будет тяжело для всех.

Анри: Особенно учитывая, как легко меня рассмешить.

Мод (повелительным тоном): Иди, Сильвиана! И приведи его!

Сильвиана уходит вслед за Эдмоном.

Изабель: Вот это да! Я так просто не согласилась бы.

Тишина.

Луи (глядя вслед Сильвиане): О Сильвиана! Дорогая Энона! Мод, она беспрекословно слушается тебя! Неужто бедняжка, как в старые добрые времена, готова всюду следовать за тобой, безропотно выполняя твои капризы?

Мод: Знаешь, последние двадцать лет она только этим и занимается. Несчастная, чего она только не навидалась со мной! Мы десять раз объехали вокруг света… И все же в мире нет ничего прекраснее Турени…

Луи: Ты поэтому нас пригласила? Двадцать лет спустя, как у Александра Дюма?

Мод: И да и нет. Есть еще одна причина.

Луи: Какая?

Мод: Представь себе, впервые в жизни я почувствовала себя одиноко.

Луи: Одиноко?

Мод: Да. Я только что развелась, а сын отказался поехать со мной сюда. Кстати, вы разве не знаете, что молодость нынче в моде? Молодежь делает то, молодежь делает это, молодежи нужно что-то новое…

Анри: Дорогая, кажется, только слепые и глухие не знают об этом.

Мод: Такое ощущение, что сейчас самый шик — это быть рожденным между сорок пятым и пятидесятым годами. К нам это, конечно, не относится. Но ведь я боролась! Я перепробовала все: мини-юбки, ЛСД, бунт. Все напрасно. Надо мной лишь посмеялись. Когда я говорю «посмеялись», то имею в виду своего сына. Ему скоро шестнадцать.

Анри: Девятнадцать!

Мод: Что?

Анри (со смехом): Когда мы виделись в Нью-Йорке, ему было семнадцать. С тех пор прошло два года.

Мод: Какой ты дотошный! Ладно, пусть будет семнадцать. В общем, он сказал, что его молодость и моя молодость — это разные вещи и тому есть множество причин: экономические, моральные и социо…

Луи:…логические.

Мод: Да. Именно поэтому он отказывается разделить со мной молодость. Например, ни разу не взял с собой, когда они с друзьями шли поджигать машины. Говорил, что буду мешать, что недостаточно быстро бегаю… Бог знает что!

Анри: Хм, возможно, это он сжег мою машину… на улице Гей-Люссака… Белый «порше»…

Мод: Понятия не имею. Извини, Анри, я правда не знаю.

Анри: Не расстраивайся. К тому же это Изабель уговорила меня купить его. Я умирал от страха, когда чертова машина разгонялась до двухсот километров в час, а мне тем временем приходилось изображать самодовольного типа. Когда я увидел ее обгорелые останки и вспомнил, что у меня нет страховки, то вздохнул с облегчением и снова сел за руль своего старого «Пежо 404». Какое счастье!

Изабель: Конечно, счастье! Он еле тащится, твой «пежо». И потом, как мы будем выглядеть в нем в Сен-Тропе?

Мод: Мы отошли от темы. Короче говоря, вот что я подумала. Раз я молода душой и не хочу стареть, то с кем, как не с друзьями юности, нужно проводить время? А кто мои друзья юности? Это вы!

Луи: Мод! Дорогая!

Мод: Помните то прекрасное лето пятидесятого года, когда мы жили здесь? Мы все и Жан Лу. Так вот, в этом году мы переживем его заново, вернее, уже переживаем. Ровно двадцать лет назад, первого июля тысяча девятьсот пятидесятого года, у нас был пикник на этой лужайке.

Луи: Боюсь, нам уже не хватит задора.

Мод: Не хватит для чего?

Луи: Даже для того, чтобы придумать, чем развлечь себя.

Мод: Ошибаешься. Позавчера я нашла на чердаке вот это.

Анри: Это?

Мод с торжествующим видом достает из корзины для пикника красный блокнот.

Луи: Что это такое?

Мод: Это дневник, который я вела двадцать лет назад. Я записывала все, день за днем, с первого по тридцать первое июля тысяча девятьсот пятидесятого года. Дети мои, пусть весь этот месяц нам снова будет двадцать. Мы заново проживем события того времени и будем счастливы, как тогда.

Луи: Подожди-ка, дай вспомнить… Тем летом я вовсе не чувствовал себя счастливым. Я был страстно влюблен в Соланж Берген и не мог думать ни о ком другом…

Мод: Но ведь с тех пор твои чувства утихли?

Луи: Конечно! Видела бы ты, в кого она превратилась.

Мод: Значит, сейчас ты будешь счастливее, чем тогда. К тому же именно в том году ты пристрастился к алкоголю…

Луи: Естественно.

Анри: А что происходило со мной летом пятидесятого?

Мод: Потерпи, скоро расскажу. Каждый вечер мы будем читать дневник, а на следующий день претворять в жизнь прочитанное. Разве это не весело?

Анри: Да, наверное. Обидно, что Жана Лу нет с нами. Какая молодость без поэта?

Мод: Мне не удалось его разыскать. Двадцать лет назад он уехал в Бразилию, с тех пор никто его не видел.

Анри: Действительно. Какая жалость!

Мод: Единственный, кто может нам помешать, — это твоя жена, Анри… Что ты будешь с ней делать? Может, отправишь на юг, она пока развлечется немного…

Анри: О нет! Только не это! Если надо, пусть играет с нами, но одну я ее не отпущу, даже не надейся.

Изабель (с горечью в голосе): Да уж, я и не рассчитывала.

Мод: Ладно, пусть немного поиграет с нами. Вы не против?

Луи: Нет, конечно! Я уже вхожу в роль: я влюблен в Соланж и пью, чтобы не думать о ней, так? Отлично.

Анри: В конце концов, неплохая идея, надо рассказать Эдмону. Кстати, вам не кажется, что он долго не возвращается?

Мод: Думаю, Сильвиана уже занялась им. (Потягивается и глубоко вдыхает.) Ах! Какой запах!

Луи: Да, сладко-горький аромат юности… Думаешь, его так просто вернуть?

Мод: Думаю, это возможно. К тому же в отличие от тебя я не пью, и у меня гораздо лучше с обонянием.

Луи: Сейчас я абсолютно трезв. И вот что я тебе скажу: я нырнул в эти янтарные потоки, чтобы убежать от вас, взрослых. Знаешь, почему сейчас, в сорок лет, я нищий, алкоголик и пропащий человек? Потому что упорно, бутылка за бутылкой, защищал свою молодость, чтобы, не дай бог, не попасть в ваши силки, сплетенные из денег и тщеславия. Вот и все.

Мод: И что в результате? Ничего.

Луи: А у тебя? Чем твоя жизнь лучше моей?

Мод: У меня есть деньги. И железное здоровье. А еще желание жить и веселиться.

Анри: Хм, признаюсь, это неплохо.

Луи: Ну конечно! А ты чем можешь похвастаться? Я топил горе на дне бутылки, а ты бежал от себя, обнимая очередную красотку. Чем ты лучше, скажи?

Анри: У меня есть воспоминания. И молодая жена, такая молодая, что сердце бьется сильнее, стоит лишь взглянуть на нее. (Обнимает Изабель.)

Мод: Анри прав… Посмотри, как хорошо он выглядит… Кстати, если бы ты не сутулился и меньше пил…

Луи: О нет! Сжалься надо мной… Ради кого? Я давно потерял надежду. Я почти не занимаюсь любовью, а если и занимаюсь, то в темноте и за деньги, чтобы никогда больше не видеть эту несчастную.

Анри: Какой ужас. Просто кошмар!

Луи: У тебя другой темперамент, дорогой мой, я всегда тебе завидовал.

Анри: Прекрати! Вечно ты делаешь из меня альфонса или бездушного ловеласа. Надоело!

Луи: Разве ты способен на другое?

Анри: Я тоже влюблялся.

Луи покатывается со смеху.

Да, если хочешь знать, тем летом я был влюблен в Мод.

Изабель (ошеломленно): Да ладно!

Мод: Милочка, вам надо поучиться хорошим манерам!

Анри: Как же я мучился из-за Жана Лу!

Мод: Бедняга… Знаешь, я ведь все видела… А второго июля даже записала в дневнике. (Читает.) Вот, дословно: «Боюсь, Анри страдает из-за меня. Я тоже мучаюсь, но ничего не могу поделать».

Луи: Дословно? Как трогательно! Такое ощущение, что ты законспектировала все лето!

Мод: Так оно и есть. Я писала о том, как ты мчался на велосипеде на почту и часами разговаривал с Соланж, как останавливался в одном и том же кафе под холмом и пил «Рикар»[5] рюмку за рюмкой, чтобы прийти в себя, как ты, известный лентяй и соня, просыпался в девять утра и с нетерпением ждал почтальона. Я записывала все.

Луи (кричит): Я брошу в огонь этот дневник! В огонь! Никто не имеет права…

Мод (мягко): Не имеет права — что?

Луи: Бередить душевные раны.

Входит Сильвиана.

Анри: О, вот и Сильвиана!

Мод (Сильвиане): Ну что?

Сильвиана: Я тут бессильна.

Входит Эдмон.

Мод: Эдмон… Боже мой, как вы бледны.

Эдмон: Я неважно себя чувствую. Врач прописал мне строгую диету, а эти вольности…

Мод: Вольности! Какие-то несчастные сардины! Луи, ты тоже заболеешь, если будешь столько пить… Ах, будь с нами Жан Лу…

Анри: Да, но его нет.

Тишина.

Мод: Мы не взяли термос с кофе? Эдмон, не хотите съесть вареное яйцо? Думаю, вам надо немного подкрепиться. Они очень свежие…

Эдмон с ужасом отшатывается и снова уходит, спотыкаясь на каждом шагу.

Сильвиана!

Сильвиана: Это бесполезно! Приставать к мужчине, который прячется в кустах, потому что ему плохо… Но раз уж вы настаиваете… (Снова уходит.)

Мод: Бедный Эдмон… Когда поедем купаться, возьму для него ветчины.

Анри: Купаться? Где это ты собралась купаться?

Мод: В Луаре. Ты что, забыл небольшой пляж, куда мы всегда ходили?

Анри: Боже мой!

Луи: Хочешь сказать, нам придется облачить свои бледные телеса в купальные костюмы и залезть в Луару?

Мод: Почему бы и нет? Знаешь, водные процедуры очень полезны для кровообращения, для кожи, для всего! Пару месяцев назад я купалась во Флориде — это было восхитительно!

Анри: Это садизм, настоящий садизм! У Сильвианы ишиас, у Эдмона больная печень, я ненавижу воду, Луи никогда не просыхает, а ты хочешь заставить нас купаться…

Луи: Да уж, если я и полезу в воду, то только мертвецки пьяный!

Мод: Если вы стесняетесь своей бледной кожи — а вы действительно не очень загорелые, — мы найдем безлюдное место.

Изабель: Откуда нам быть загорелыми! Мы же не ездили на море!

Анри: Ты повторяешься.

Луи: Неважно, насколько смуглая у нас кожа, — местные мальчишки в любом случае закидают нас камнями!

Сильвиана (возвращаясь): Мод! Миссия выполнена.

Входит Эдмон.

Луи: Эдмон, что случилось? Вы весь красный! Не человек, а хамелеон! Кстати, мы только что обсуждали купание в Луаре. Что вы об этом думаете?

Эдмон: Что? Нет, Мод, только не это… Во-первых, у меня нет с собой купального костюма…

Мод: Я куплю вам полосатый купальный костюм!

Эдмон: И потом, в последний раз я плавал десять лет назад. Боюсь, я утону… О небо, что это? (Вскакивает, извиваясь.) Муравьи, здесь везде муравьи!

Мод: Тут целый муравейник!

Изабель: Анри, ты только посмотри! Их видимо-невидимо!

Мод: Солнышко мое, муравьи редко прогуливаются парочками!

Анри: Такое чувство, будто мы в Сен-Тропе!

Мод: Луи, полей на них из своей бутылки, может, они успокоятся.

Луи: Ты что! Вылить виски в муравейник?

Эдмон: Ей-богу! Мерзкие твари, маленькие монстры!

Луи: Эдмон, вы решили устроить стриптиз? Скоро вы разденетесь догола. Понимаю, мы не в городе, но тут же дамы, в конце концов!

Эдмон: Знаю, но кроме дам тут есть муравьи. Они меня пожирают.

Луи: Как вы не понимаете: муравьи — это прекрасно!

Эдмон стоит в одной рубашке, он не находит себе места.

Эдмон: С меня хватит, больше не могу… Мало того, что я болен, так еще и… еще и сел прямо на… на это! Я не переживу!

Мод: Успокойтесь, у меня для вас есть сюрприз.

Анри (удрученно): Еще один сюрприз? Боже! Луи, дай глотнуть из твоей бутылки.

Мод: Покажи им, Сильвиана.

Сильвиана достает из-под складного стула старый механический проигрыватель. Мод с торжествующим видом ставит пластинку на семьдесят восемь оборотов. Звучит музыка. Все переглядываются.

(Весело.) Ну что, никто не хочет потанцевать?

Тишина. Все смотрят на нее как загипнотизированные.

Да что с вами такое?

Анри: Это песенка Жана Лу, разве не помнишь? Он постоянно напевал ее, придумал слова для каждого из нас. Играл ее на гитаре и даже на пианино в тот день, когда мы танцевали на улице. Ах как это было красиво — пианино в траве!

Мод: И что?

Анри (сухо): Мне грустно от этой мелодии.

Сильвиана: Мне тоже.

Эдмон: И мне.

Мод (обращаясь к Луи): Тебе, конечно, тоже?

Луи: Вовсе нет. Потанцуем, дорогая? Если будешь крепко держать меня за талию, я, наверное, не упаду.

Мод и Луи медленно танцуют, остальные смотрят на них.

Мод: Ладно, раз от этой музыки вам грустно, поставлю что-нибудь другое. (Меняет пластинку.) Надеюсь, это вас немного развеселит. Джиттербаг![6] (С упоением пританцовывает.) Ну что, кто со мной?

Луи: Мы.

Мод: Эй, что происходит?

Луи: У Эдмона болит печень. У Сильвианы ишиас. Анри ударился в ностальгию. Изабель привыкла танцевать джерк. Я пьян. И потом, нам уже не двадцать. Никому из нас. Только тебе.

Мод: Действительно, вы не в лучшей форме. Но я никого не держу. Если вам здесь скучно или вы хотите по-другому провести каникулы, уезжайте, я не обижусь.

Изабель (обращаясь к Анри): Может, мы…

Анри: Ну конечно! Поедем в Сен-Тропе! Твои негодяи уже там?

Тишина.

Мод: Эдмон, если вы считаете, что дело в климате…

Эдмон: Нет-нет, что вы… Мне здесь очень нравится. И знаете что, Мод, думаю, завтра мне станет лучше, я уже сейчас чувствую себя значительно бодрее. (Улыбается Сильвиане.)

Мод: А ты, Луи? Может, парижские бары соскучились по тебе?

Луи: Нет. Мне уже нигде не наливают в кредит, дорогая. Так что я остаюсь.

Мод: Сильвиана, тебя я не спрашиваю. Итак, Эдмон танцует с Сильвианой, Анри со мной, остальные разбирайтесь сами. Давайте, давайте! Веселее!

Один за другим все принимаются танцевать.

Занавес.

Сцена 2

Просторная гостиная в доме Мод в Турени. Вдалеке виднеется лужайка. На сцене Сильвиана, она поправляет цветы и ловит мух. Затем негромко включает пластинку Жана Лу и тихонько подпевает. В дверях появляется Луи. При виде Сильвианы он улыбается.

Луи: О чем мечтаем?

Сильвиана: Ах! Как вы меня напугали… Я думала, вы вместе со всеми отправились на прогулку в «родстере».

Луи: Нет, мне удалось избежать этого. Что у вас нового? Как ощущения после двадцати лет рабства?

Сильвиана: Прекрасно.

Луи: Легкая жизнь, много денег, путешествия, а время от времени удается поживиться любовниками Мод. Я прав?

Сильвиана: Абсолютно.

Луи: Вы никогда не мечтали о чем-нибудь другом?

Сильвиана: Например?

Луи: Ну, вам не хотелось иметь что-то свое?

Сильвиана (ошеломленно): Свое?

Луи: Хорошее слово, да? Кого-нибудь, кто принадлежит только вам, кто любит вас!

Сильвиана: Мой дорогой Луи, я никогда не могла себе этого позволить. Когда я стала компаньонкой Мод, мне было восемнадцать и ни гроша.

Луи: Сейчас вам на двадцать лет больше, а на счете в банке кругленькая сумма, так?

Сильвиана: Именно так.

Луи: И вы довольны жизнью?

Сильвиана: Безусловно.

Луи (со смехом): Да уж, рядом с вами Мод — просто ребенок. Неужели вы никого не любили?

Сильвиана: Любила, вас. В тысяча девятьсот пятидесятом году. Когда вы проводили все свободное время на почте.

Пауза.

Луи: Да, вы неоднократно намекали на это. А сами, не теряя времени, забавлялись с Анри на сеновале.

Сильвиана: И что с того? Сколько себя помню, я всегда вела ночной образ жизни, всегда в тени, но это открыло мне немало возможностей, в том числе возможностей получать удовольствие.

Луи: Правда?

Сильвиана: Правда. Вы, красивые, добрые и одаренные, вы выбираете. Вам нужно любить тех, с кем занимаетесь любовью, — мне нет. Я внешне непривлекательна, но внутри у меня горит огонь.

Луи (смущенно): Замолчите.

Сильвиана: Почему? Вам не понять. После Анри я спала с любовниками Мод… И даже этот ужасный портье в Нью-Йорке… Какое наслаждение… А сейчас бедняга Эдмон… Вы хотели быть «счастливым» — какое комичное слово! — но мечты лишили вас сил… А я наоборот. Мне нужно лишь одно, неважно с кем. Но какое же это наслаждение!

Луи: Дорогая моя, да вы нимфоманка.

Сильвиана: Мне хотелось бы быть ею. Я и Мод этого желаю. Мод, которая стремилась обладать всем, а осталась без ничего. Которая мечтала о Жане Лу, ненавидела жестокость… Неужели что-то, пусть даже самое прекрасное воспоминание, может сравниться с живым человеком, тепло которого ты ощущаешь?

Луи: Сильвиана, честно говоря, вы меня пугаете.

Сильвиана: Я сама себя пугаю. Уже сорок лет. (Выходит.)

Луи стоит неподвижно, потом выключает музыку. Входит Изабель с журналом в руках.

Изабель: О! Простите. Думала, вы на прогулке.

Луи: Нет, я не поехал.

Изабель садится и открывает журнал. Молчание.

Что читаете? Небось статью о жизни в Сен-Тропе?

Изабель: Нет, о женщине в современном мире.

Луи: Бог мой! Вас интересуют подобные вещи?

Изабель: Что вы имеете в виду?

Луи (спокойно): Вам интересно то, что вы читаете?

Изабель: Но я ведь женщина и живу в современном мире. И хочу быть в курсе новостей. Знаете, сейчас в газетах пишут обо всем, нет никаких табу, не то что раньше. Люди стали свободными.

Луи: Свободными? Неужели? Вы окружили себя врачами, психологами и прочими советчиками. Вам указывают, что есть, как вести здоровый образ жизни, как заниматься любовью, и это вы называете свободой?

Изабель: Это советы, а не приказы.

Луи: Какая разница! Вы пойдете на пляж без крема от солнца? Ляжете спать, не сняв макияжа? Поедете в горы летом, а на море в январе? Ах, вы свободны… Вы робот, милая моя, как и все остальные. Вами управляют. Конечно, ваши дружки, которые строят баррикады, часто выводят меня из себя, но у них есть свои причины для недовольства. Кстати, что вы об этом думаете?

Изабель (оторопело): О чем?

Луи: Что вы думаете о молодых людях вашего возраста? Тех, что строят баррикады и выражают недовольство современной жизнью.

Изабель: Разрушить старый мир — это неплохо, но надо знать, что собираешься построить на его месте.

Луи: Браво. (Выпивает.) Вы прочли это в своей газете?

Изабель: Нет, так говорит Анри. И Жан Пьер.

Луи: Жан Пьер… Ах да! Один из ваших шалопаев из Сен-Тропе?

Изабель: Шалопаев? Что значит «шалопаев»? Он всего лишь приятель, просто Анри ко всем ревнует. Жану Пьеру двадцать шесть лет, он недавно открыл свое дело, поэтому студенты его не особо волнуют. Ему некогда, понимаете?

Луи: Понимаю.

Изабель: А вы чем занимаетесь?

Луи: Пью.

Изабель: Я имею в виду, кто вы по профессии?

Луи: Милая моя, это и есть профессия.

Изабель бросает на него взгляд, пожимает плечами и снова принимается за чтение.

Как вам наша игра? Эта попытка вернуть молодость… Что вы вообще думаете о молодости?

Изабель: О, я о ней не думаю, мне всего двадцать два года.

Луи: Это ваша первая достойная реплика, ангел мой.

Пауза.

Изабель: Скажите… кто такой Жан Лу? Все только о нем и говорят.

Луи (с улыбкой): Жан Лу — это мягкая трава, сильные чувства, стихотворение, рассказанное другу, сомнения и нерешительность, кровь, приливающая к вискам. Жан Лу — это образ, который вовремя исчез, это символ нашей молодости.

Изабель: Вы все его любили?

Луи: Да. Когда поднимался ветер, он трепал волосы Жана Лу, когда выходило солнце, оно отражалось в глазах Жана Лу, когда в доме был кот, он запрыгивал на колени к Жану Лу. Бывают такие люди…

Изабель: Он умер?

Луи: Наверняка. Впрочем, мы тоже немного умерли. А он привык во всем идти до конца.

Пауза.

Изабель: Все в порядке?

Луи: Да.

Изабель (спокойно): Мне кажется, вы все немного не в себе.

Луи: Даже Анри?

Изабель: О, Анри тут самый нормальный. Но мы вряд ли долго протянем. Ему сорок четыре года!

Луи: Конечно! Значит, вы не любите его?

Изабель: Я вижу, что эти отношения ни к чему не приведут, и предпочитаю не привязываться слишком сильно.

Луи: Ну да. А потом придет очередь Жана Пьера, который к тому времени станет успешным бизнесменом… Вы не такая, как студенты: ломая старое, заранее знаете, что построите на освободившемся месте. Это хорошо.

Изабель: У нас одна жизнь.

Луи: Это правда. Но в вашем возрасте обычно считают, что их много, — в этом его прелесть.

Входят Мод, Анри и Эдмон, растрепанные и заметно уставшие.

Анри: Проехали всего километр и умудрились два раза проколоть шину… Не лучшая идея реанимировать «шенар-уолкер»… Пришлось возвращаться пешком.

Мод: Не знаю, я отлично провела время… Видел бы ты Эдмона с домкратом!

Эдмон (обиженно): Вот спасибо. Знаете, я лучше разбираюсь в истории, чем в механике, и, между прочим, никогда не утверждал обратного…

Мод (заходясь в смехе): Луи, ты столько всего пропустил!

Анри: Тебя, кстати, очень не хватало. Я сам менял колесо — посмотри на мои руки. А Мод в это время сидела в машине и умирала со смеху. (Тоже хохочет.)

Мод (захлебываясь от смеха): Я заметила, что Эдмон носит фланелевый жилет, а у Анри руки дрожат, как у пьяницы. Ха-ха-ха, прекрасная прогулка в машине с откидным верхом с двумя влюбленными молодыми людьми. Ха-ха-ха! Простите, я умираю от усталости. (Выходит, плача от смеха.)

Анри: Да уж, кажется, она начинает понимать.

Луи: Но ей нравится игра, это самое ужасное.

Анри: Что ты имеешь в виду?

Луи: Она не любит ошибаться.

Изабель: Анри, думаю, нам лучше поехать в Сен-Тропе. Посмотри, что стало с твоим пиджаком и манжетами… Давай я приведу их в порядок.

Луи: Да она, оказывается, хорошая хозяйка! Кто бы мог подумать! Так заботится о муже.

Анри: Почему ты это говоришь?

Луи (мягко, почти нежно): Она беспокоится о тебе, хотя могла бы разозлиться, ведь наверняка каникулы в компании старых сумасшедших — это не то, о чем она мечтала.

Анри (обращаясь к Изабель): Да, я тебя понимаю.

Изабель выходит.

Эдмон: Какое дерьмо, этот домкрат, черт бы его побрал!

Луи: Эдмон, что за выражения? Кстати, нам надо поговорить.

Эдмон (сидя в кресле): Вы что-то хотели мне сказать?

Анри: Хотели спросить, довольны ли вы той жизнью, которую мы здесь ведем.

Эдмон (чопорно): Это допрос?

Луи: Слушайте, мужчина с домкратом, Анри задал вопрос, отвечайте: да или нет. Вам нравится то, что навязывает нам Мод?

Эдмон: Ну… Я, как и вы…

Луи: Нет-нет, совсем не как мы. Я приехал, чтобы месяц пить за чужой счет, Анри, совершивший глупость и под конец прекрасной карьеры альфонса женившийся на молоденькой девушке, не хочет, чтобы она общалась с пронырами из Сен-Тропе. А вы? Вы-то что? Вроде все прекрасно: кафедра в Сорбонне, признание коллег… Что вас тут держит?

Эдмон: После помолвки двух дочерей мы с женой стали часто ссориться. Я подумал, что будет неплохо какое-то время пожить отдельно. А поскольку ученым, увы, платят не так много, столь неожиданное предложение нашей дорогой Мод…

Луи: Все ясно. Я бегу от банкротства, Анри от конкуренции, а вы от жены. По крайней мере, теперь понятно. Благословляйте небеса, Мод и ее архангелов…

Эдмон: На что вы намекаете?

Луи (со смехом): Ни на что!

Анри: Знаете, друзья мои, сколько денег досталось Мод от нефтяного барона и типа, занимавшегося пишущими машинками? Нет? Давайте попробуйте угадать. Пятьсот миллионов. Старыми, конечно.

Луи: Неплохо. Хотя скажи ты пятьдесят миллионов, я все равно был бы за нее рад.

Эдмон: Боже милостивый… Пятьсот миллионов… Кто бы мог подумать об этом двадцать лет назад?

Анри: Что владелица небольшого поместья в провинции сделает такую головокружительную карьеру? Да, мой дорогой, это достойно восхищения. Хотел бы я оказаться на ее месте.

Луи (заинтересованно): Разве ты плохо живешь? Женщины всегда заботились о тебе, ты как сыр в масле катался.

Анри: Да, но либо они влюблялись и отдавали себя целиком и полностью, либо наоборот. Это никогда не совпадало. Бред!

Луи: Ты как настоящий донжуан. А жена?

Анри: Увы, это я влюбился в нее. Хотя перед ней у меня была долгая связь с Дафной Ван Крук.

Луи: Что? Со старушкой Ван Крук?

Анри: Старушкой? Что значит «старушкой»? Дафна — очень деликатная женщина! А на эту мне приходится тратить кучу денег. К тому же она чудовищно глупа.

Луи: Бедный Анри… Я всегда считал, что чем вежливее обращаешься с жизнью, тем больше вероятность того, что она ответит взаимностью. Но иногда появляется желание взять ее за шкирку, как щенка, и ткнуть носом в лужу со словами: «Кто это сделал? Кто?» Только, как все щенки, она отбрыкивается и ничего не отвечает.

Эдмон: Да вы философ, я смотрю.

Луи: Все алкоголики — философы. Водится за ними такой грешок. А теперь, Эдмон, приведите себя в порядок, вы выглядите еще более отталкивающе, чем обычно.

Эдмон: Я запрещаю разговаривать со мной таким тоном.

Луи: И правильно делаете. Это непозволительно, разговаривать с людьми таким тоном. Прошу простить меня.

Эдмон (изумленно): Что?

Луи: Я прошу у вас прощения.

Эдмон: Вы слишком много выпили…

Луи (со смехом): Потрясающе.

Анри: Да, потрясающе. Ладно, надо вымыть руки.

Анри и Луи выходят, смеясь. Входит Сильвиана.

Сильвиана: Мне послышалось, что они вернулись… А, Эдмон, вы здесь.

Эдмон: Да, моя дорогая Сильвиана. Мне было жаль расстаться с вами, пусть даже ненадолго, но вы знаете, что Мод невозможно отказать. (Чувственно.) Так же, как и вам иногда.

Он обнимает ее, Сильвиана отшатывается.

Сильвиана: Ах, Эдмон, прошу, вымойте сначала руки, вы весь в машинном масле. К тому же вдруг нас увидят? Представьте, что будут обо мне говорить! Вы ведь женатый мужчина!

Эдмон: Простите, той ночью я был так потрясен… и удивлен… Сильвиана, это было незабываемо… Просто незабываемо!

Сильвиана: Да, действительно.

Эдмон: Как думаете, они догадываются? Только не беспокойтесь… Если что-то станет известно, я скажу, что соблазнил вас.

Сильвиана (сухо): А разве могло быть иначе?

Эдмон (удивленно): Но я… я… Мне казалось, что я…

Сильвиана: Не прикидывайтесь простаком, Эдмон. С вашим лицом, взглядом, походкой невозможно в одиночестве прогуливаться по полям и лесам. Вы не представляете, насколько привлекательны.

Эдмон (в восторге): Сильвиана… Дорогая моя Сильвиана… Позвольте мне…

Появляется Луи. Перед тем как войти, он нарочито громко кашляет.

Сильвиана (обращаясь к Луи): Когда-нибудь я вас… (В ярости уходит.)

Эдмон: Может, хватит шпионить за мной?

Луи: Эдмон, вымойте руки, в сотый раз повторяю.

Эдмон: Да, вы правы… Я весь в грязи… Домкрат… Машинное масло… Свежий воздух…

Луи: Так идите же, мой хороший, идите!

Эдмон выходит. Тут же появляется Мод. Она поправляет волосы и ведет себя очень непринужденно.

Мод: О, ты один, замечательно! Ах, дорогой мой, видел бы ты этот спектакль…

Луи: Да уж, я посмеялся бы. Скажи, что ты задумала?

Мод: Я же все объяснила в первый день.

Луи: Только не говори, что эта клоунада позволяет тебе почувствовать себя молодой, слышишь?

Мод: Слышу-слышу. Знаешь, что забавно, дорогой мой? Вначале я сама в это верила. Я вообще становлюсь слишком наивной, когда мне чего-то хочется. Именно поэтому меня всегда любили мужчины, понимаешь?

Луи: А во что тебе захотелось поверить сейчас? Тебе же плевать на молодость, зачем разыгрывать спектакль?

Мод: Абсолютно незачем. Я соскучилась по Жану Лу.

Луи (потрясенно): По Жану Лу?

Мод: Да. Я знаю, что с тех пор, как он уехал, никто его не видел, но все же отправила ему телеграмму. А вдруг? Этим летом я вместе с вами вернулась в то время, когда любила его, побывала в тех местах, где мы гуляли тогда и где теперь выросли новые дома, увидела знакомые лица, нынче испещренные морщинами. Ничего не изменилось. А вы все, да-да, вы все, позволили мне вновь увидеть Жана Лу точно таким же, каким он был тогда.

Луи: Ты так сильно его любила?

Мод (спокойно): Так сильно? Он единственный, кого я любила! Потом был лишь фарс, спектакли, пари, заключенные с самой собой. Цирк, гигантское цирковое представление, где происходит все, что угодно: люди ходят колесом, занимаются любовью, страдают… Прекрасный цирк для женщины, которая любит мужчин и пользуется их вниманием. Ты даже не представляешь, сколько на этой крошечной планете городов, лиц, жестов и слов любви… Я могу признаться в своих чувствах на восьми языках. Неплохо, учитывая мою слабеющую память, да?

Луи: И с тех пор никого? Я имею в виду, помимо всех них?

Мод: О, все не так плохо, не думай. Кроме любви есть еще удовольствие, нежность, а иногда даже дружба.

Пауза.

А чем ты занимался все это время, ангел мой?

Луи: Да что я…

Мод: Будешь строить из себя загадочного типа — отберу бутылку.

Луи: Милая, добрая Мод… ты всегда знала, как разговорить меня. Короче говоря, после истории с Соланж я чувствовал себя так, словно с меня содрали кожу живьем. Я отгородился от жизни и от женщин алкоголем и успокоился. Время от времени чувства просыпались, но я тут же напивался до беспамятства, и все возвращалось на круги своя. Я просадил, вернее, постепенно пропил отцовское наследство, и вот я здесь, такой же, как двадцать лет назад, улыбающийся и, можно сказать, девственно чистый.

Мод: А живопись?

Луи: Давай не будем об этом. Я писал десять лет, у меня даже был некоторый талант, а мои картины хорошо продавались. К несчастью, я дальше не пошел.

Мод: Это уже неплохо.

Луи: Нет, плохо. Видит бог, я очень нетребователен ко всему, что касается повседневной жизни, но живопись… Я хотел быть гением — мне не повезло. Так что прощай, живопись. Понимаешь?

Мод: Честно говоря, нет!

Луи: Неудивительно. Понятие абсолюта умерло. Люди не понимают очевидных вещей: чтобы создать нечто стоящее, нужно хоть немного таланта. Что за поколение! Любой идиот поет, пишет, сочиняет и к тому же рассказывает, как он это сделал и зачем. А еще непременно надо с кем-то спать, иначе тебя все будут фрустрировать, и быть счастливым, чтобы не сочли неудачником. Только представь себе это!

Мод: Такое ощущение, что тебе ничего не нужно от жизни. Помнишь ту ночь в Лондоне? Это было в… В каком же году…

Луи: В пятьдесят втором.

Мод: Тогда ты горел энтузиазмом, а теперь стал ко всему равнодушен.

Луи: Думаю, я, как обычно, был пьян.

Мод: Ты преувеличиваешь. Дай-ка глотнуть твоего эликсира. (Пьет.) Ты мне очень нравишься, Луи.

Прежде чем ответить, Луи отпивает из бутылки.

Луи: Ты тоже мне нравишься, Мод. Что собираешься делать дальше? Отпустишь на свободу этих несчастных?

Мод: Зачем? Ты с ума сошел? Мне же так весело. И потом, до конца дневника еще далеко. Нас ждут прекрасные дни, вот увидишь. Я отлично развлекусь.

Луи: Даже без Жана Лу?

Мод: Я ничего не говорила о Жане Лу.

Луи: А, извини.

Входят Анри с Изабель, вслед за ними Сильвиана.

Анри (весело): Я чувствую себя лучше. Прогулки на свежем воздухе поднимают настроение. Мы уедем отсюда помолодевшими если не на двадцать лет, то на десять точно. Особенно Эдмон. Любовь творит чудеса.

Сильвиана: Тихо!

Входит Эдмон.

Анри: Что случилось, Эдмон?

Эдмон: Знаете, из-за этого домкрата у меня начался приступ радикулита. А еще я получил письмо от жены. Алина передает вам пламенный привет.

Мод: Очень мило с ее стороны. А разве мы знакомы?

Эдмон: Хм… Даже не знаю.

Мод: Она по вам не очень скучает?

Эдмон: Спасибо за заботу, нет.

Изабель хохочет.

Анри: Изабель, прекрати!

Изабель, всхлипывая, выходит из комнаты, Анри делает шаг в ее сторону.

Луи: Оставь ее в покое. Пусть хоть раз посмеется над нами.

Все пьют и весело болтают.

Мод: Сегодня семнадцатое, да? Жаль, что прогулка оказалась недолгой — эта колымага уже не та, что была когда-то.

Сильвиана: А ведь раньше, когда за руль садился Жан Лу, он всех обгонял.

Анри: Да, он водил как ненормальный, но так хорошо.

Мод: Это точно… Помните, как… (Встречается взглядом с Луи и замолкает.) Ладно, у меня хорошая новость. Восемнадцатого июля, то есть завтра, мы едем в Тур на велосипедах.

Анри: На чем?

Эдмон: О нет!

Мод: Да, вы правильно услышали. Я купила новые велосипеды, завтра в десять утра встречаемся внизу, у входа.

Анри: Черт возьми! (Падает в кресло.)

Сильвиана: Мод, вы забыли про мой ишиас?

Мод: Велопрогулка — лучшее лекарство. Немного подвигаешься, и все придет в норму.

Сильвиана в ярости выходит.

Не понимаю, что с ней творится в последнее время, она так болезненно на все реагирует.

Луи: Это из-за Эдмона.

Эдмон: Из-за меня?

Луи: Да, дорогой мой. Разве вы не замечаете, что она пожирает вас глазами?

Эдмон (самодовольно): Вы издеваетесь… Но если вернуться к вашей безумной затее, Мод, вот что я скажу. Во-первых, из-за этого домкрата у меня начался приступ радикулита, во-вторых, я не садился на велосипед уже…

Анри: Честно говоря, мне тоже не по душе эта идея, но при мысли о том, что я увижу Эдмона, взгромоздившегося на велосипед, мне становится немного легче.

Мод: Эдмон, вы растолстели, немного физических упражнений вам не повредит. Алина будет мне благодарна. И потом, это же наше прошлое. Неужели вы не цените историческую правду? Вы ведь историк! (Поворачивается к Луи.) У тебя есть какие-то возражения?

Луи: Дорогая, мне абсолютно все равно, я что на своих двоих, что на велосипеде прямо двигаться не могу.

Мод: Тогда договорились. Вечером немного послушаем би-боп, ляжем пораньше, а завтра в десять утра в путь!

Занавес.

Сцена 3

Дорога. Те же действующие лица лежат в дорожной пыли с искореженными велосипедами. Одна Мод, целая и невредимая, гордо восседает в седле.

Анри (поднимаясь): Черт возьми… Черт возьми… Черт возьми…

Луи (утираясь): Не черт, а Сильвиана.

Анри: Действительно. Не поверни Сильвиана вправо так внезапно, тебе не пришлось бы делать маневр, чтобы объехать ее, и ты не врезался бы в меня в тот момент, когда этот идиот Эдмон налетел на нас…

Луи: Изображаешь комментатора гонки «24 часа Ле-Мана»? Какой смысл? Мы все равно лежим в дорожной пыли, точка. Впрочем, этим и должно было закончиться.

Анри: Вообще-то, пока мы ехали не торопясь, все шло отлично. Но при виде спуска я сразу понял, что мы обречены.

Эдмон: Я тоже. В ушах свистел ветер, в глазах туман, вместо людей цветные пятна… Ужасно! Анри, простите, что я проехался по вам, но я так крепко вцепился в руль, что не мог дотянуться до тормозов.

Мод (сухо): Может, хватит ныть? Все живы и здоровы, так что по коням!

Луи (непреклонно): Ни за что. Моя бутылка цела, я остаюсь с ней. Счастливого пути.

Эдмон: Мы тоже никуда не поедем. Будем сидеть тут.

Все садятся на землю.

Анри: Черт возьми, где Изабель?

Мод: Она промчалась мимо, как взбесившаяся лошадь. Думаю, у нее сломались тормоза. Сильвиана, ты не видела ее?

Сильвиана: Видела, но недолго — одну сотую секунды.

Мод: Забавно, я увидела, что Сильвиана, дурочка, свернула вправо, когда вы с Анри уже лежали посреди дороги, и тут мой мозг заработал с нечеловеческой скоростью. Я подумала: или упаду в канаву, а это настоящая катастрофа, учитывая, какие там заросли колючек… или проеду по вам — я не тяжелая, и у меня есть все шансы на успех. С ума сойти, как быстро принимаешь решения в подобных ситуациях.

Луи: Да, быстро и эгоистично. Ты говоришь о нас так, словно мы не люди, а ухабы или выбоины на дороге.

Эдмон: Но я же упал из-за вас. На велосипеде и так тяжело сохранять равновесие, а когда на пути встречаются препятствия…

Луи: Старина, скажите лучше, что мчались как ненормальный и раздавили нас своим весом, это будет правдой. Только не надо винить нас в своем падении!

Эдмон: Я ненормальный? Вы заплатите за это!

Он бросается на Луи, Анри его останавливает.

Мод (строго): Эй, ну-ка прекратите! Что такое? Эдмон, хотите подраться? Сильвиана, что ты с ним сделала? О, вот и Изабель.

Появляется заплаканная Изабель, она везет рядом велосипед.

Изабель (всхлипывая): Я упала в самом низу и разбила лицо… Всхлип… Оказалось, что тормоза не работают.

Луи: Их наверняка кто-то подпилил. Мы попали в роман Агаты Кристи и скоро все умрем.

Анри (забирая у Изабель велосипед): Не плачь, дорогая, ничего страшного не случилось. Ты немного ободрала нос, вот и все.

Изабель (садясь): Если бы только нос! Я порвала блузку из дикого шелка, посмотри… Нет, с меня хватит, хочу в Сен-Тропе.

Анри с велосипедом отходит от Изабель.

Сильвиана: Милая, вы выглядите неприлично. Позвольте одолжить вам шаль.

Сильвиана укутывает Изабель.

Эдмон: Зря вы так. Ха-ха…

Мод (развеселившись): Ого! Вот это да! Эдмон, откуда в тебе столько похоти?

Эдмон: Нормальный мужчина имеет право полюбоваться на красивую женщину.

Луи: Анри, не обращай внимания, у него шок.

Анри: Я не злюсь, мне плевать.

Мод: Что с тобой?

Анри: Ничего, мне весело. Когда я смотрю на Изабель и ее ободранный нос и слушаю бесконечное нытье по поводу Сен-Тропе, мне хочется расхохотаться.

Мод: Неужели? Кажется, ты приходишь в себя.

Анри: Да. Но ведь я сама доброта. Я люблю ее, она живет за мой счет, я в десять раз умнее, а она мечтает об инструкторах по плаванию! Господи, как мне это надоело!

Тишина. Изабель приходит в ярость.

Изабель: Что ты несешь? Может, мне послышалось?

Анри (запальчиво): Нет, не послышалось. Хотя, признаюсь, мне тяжело об этом говорить, ведь впервые я вижу тень сомнения в твоих словах.

Изабель: Ах вот как! Сажаешь на сломанный велосипед, я падаю на первом же спуске, а ты оскорбляешь меня при своих дружках…

Мод (гневно): «При своих дружках»! Вы ошибаетесь, мы никогда не были «дружками». Мы были друзьями, любовниками, врагами, но не дружками и даже не приятелями…

Луи (примирительно): Мод, оставь в покое этого ребенка, у каждого поколения свои слова.

Изабель (шмыгая носом): У Луи доброе сердце. У единственного из вас всех. Он хороший человек, хоть и много пьет.

Луи: Нет, доброты во мне ни на грош. Я гнусный тип. Но он еще хуже. (Показывает на Эдмона.)

Эдмон: Кто… Что… Я гнусный?

Луи (забавляясь): Он соблазнитель, коварный соблазнитель. Казалось бы, женатый человек, две взрослые дочери, и покушается на честь и достоинство нашей чистой Сильвианы. Как тут можно оставаться бесстрастным?

Анри: Он сделал это? Правда?

Луи: По крайней мере, пытался. Не знаю, что из этого вышло. Сильвиана, не расскажете нам?

Сильвиана: Луи, не изображайте идиота. Я сама соблазнила Эдмона.

Эдмон (горделиво): Ну уж нет… Раз пришло время открыть правду, я во всем признаюсь… Что греха таить, я пытался соблазнить Сильвиану…

Луи: Я расскажу вашей жене.

Эдмон: Боже мой, нет! Только не это… Какой позор…

Анри: Да ладно, Луи, пусть Эдмон делает что хочет. В конце концов, ты ему не мать и не сестра.

Луи: Слава богу, нет!

Анри: Что значит «слава богу»? Неужели быть матерью или сестрой Эдмона так унизительно?

Луи: Нет, но я не хотел бы оказаться на их месте.

Мод: Честно говоря…

Эдмон: Ну что вы, ей-богу! Мы же взрослые люди… И я… В общем, думаю, я был не первым у Сильвианы…

Луи: Вы хотите сказать, что Сильвиана, этот ангел во плоти, была не девственна?

Изабель: Надеюсь, что да.

Сильвиана: Не лезьте не в свое дело.

Изабель: Хочу и лезу. Раз уж здесь все чокнутые… Знаете, что вы чокнутые?

Мод: Ну и словечко! Кстати, Эдмон, вы не хотите загладить свою вину?

Эдмон: Конечно хочу. Даже скажу как.

Анри: Луи, может, простим его?

Луи: Хорошо… (Смеется.) Дорогой Эдмон, мальчик мой, неужели вы и вправду думаете, что я способен донести вашей жене? Конечно, nobody is perfect[7], но я ничего ей не расскажу.

Эдмон: Так это была шутка! Умеете же вы поиздеваться над людьми. А я уж испугался.

Мод (мечтательно): Кстати, по поводу «Nobody is perfect»… Это мне кое-что напоминает… Не помню, кто это придумал: Жан Лу или Луи, а может, даже я… Забыла… Стоял весенний вечер, мы сидели втроем и ужасно напились. Помнишь, Луи?

Луи: Нет, но это не удивительно!

Мод: Мы решили создать особенный клуб. Клуб терпимых людей, которые знают, что никто не совершенен, и не придают этому значения. Клуб людей, которые никого не осуждают. Не помнишь?

Луи: Нет, но это отличная идея.

Мод: Мы долго искали, но мало кого нашли. Жан Лу всю ночь таскал нас по городу, выискивая тех, кто достоин членства в клубе. К утру он потерял надежду.

Луи: Сколько народу было в итоге?

Мод: Кажется, шестеро, включая нас троих. Жан Лу придумал знак, который должен был остаться на всю жизнь… Кстати, Луи… Покажи-ка левую руку.

Луи (ошеломленно): Вот.

Мод (торжествующе): Видишь белый след на тыльной стороне ладони? Это и есть символ клуба «Nobody is perfect». Всем, кто вступил в него, Жан Лу прижег руку сигаретой.

Луи: Ты уверена? Знаешь, я не раз задавался вопросом, откуда взялась эта отметина… А ты? Покажи свою руку.

Мод (смущенно): Я полностью разделяла идею Жана Лу, но, понимаешь, след от ожога на женской руке — это не очень красиво. И потом, такая болезненная процедура…

Луи (мягко): Да, конечно. (Задумчиво потирает руки.) И что стало с клубом?

Мод: О, ты же знаешь, что происходит с такими вещами: они живут один вечер или один год, а потом благополучно забываются.

Эдмон: Нет, о таком клубе забывать нельзя. Друзья, мне нужна ваша поддержка! Я написал Алине, что хочу развестись с ней.

Анри: Как?

Сильвиана: Почему?

Луи: Что он несет?

Эдмон: Да. Я знаю, вы считаете меня занудой, но мне с вами хорошо и весело. Дома и в Сорбонне я умираю от скуки. Мне хочется остаться здесь, а не возвращаться к Алине и дочерям. Я готов хоть каждый день кататься на велосипеде, лишь бы не уезжать отсюда.

Луи: Ничего себе, бунт пятидесятилетних! Эдмон, а как же долг перед семьей и обществом?

Эдмон: С меня хватит. Не хочу больше жить на улице Сен-Жак и просиживать все вечера перед телевизором с Алиной и этими глупыми девицами. Или проверять идиотские работы студентов. Или читать идиотские лекции и чувствовать себя идиотским профессором. Хочу остаться с вами и совершать глупость за глупостью. В конце концов, мне осталось недолго жить.

Мод: С чего вы взяли? Вы больны?

Эдмон: Нет, просто я старый.

Мод: Что за бред, мы с вами одного возраста! И вы отлично себя чувствуете. Ну же, Сильвиана, сделай что-нибудь.

Сильвиана: Мод, я сделала все, что было в моих силах. Вам напомнить?

Мод: Да, ты права. Эдмон, не плачьте, мы что-нибудь придумаем. Хотите — можете больше не ходить в школу. А вашей жене мы пошлем денег. Скажите, мой милый, вряд ли вы со всеми своими дипломами много зарабатываете?

Эдмон (хлюпая носом): Триста плюс премии…

Мод: Да это же сущие гроши. Хотите — оставайтесь здесь, будете следить за домом. Может, Луи останется с вами.

Эдмон (заливаясь слезами): У-у-у, какой я несчастный, я всю жизнь мучился…

Мод (твердо): Луи, дай ему глотнуть.

Эдмон (в слезах): Никакого алкоголя!

Мод: Выпейте. А не то я позвоню Жозефине… э-э-э… то есть Алине. Давайте пейте. Бедный Эдмон, что на него нашло?

Луи: Это все молодость, моя дорогая. Вспоминать ее — все равно что дразнить тигра. Время идет-идет, и в один прекрасный день ты замечаешь, что уже не так юн. Эдмон, я рад, что вам понравилось пить, но это моя бутылка.

Луи хочет забрать бутылку, но Эдмон вцепляется в нее и залпом допивает остатки.

Эдмон: Ох как хорошо. Простите, мои нервы не выдержали.

Изабель: Прямо как мои тормоза.

Луи: Это одно и то же, моя дорогая. (Обращаясь к Эдмону.) Милый мой, вы не представляете, как приятно это слышать! Мы даже не думали, что у вас есть нервы.

Эдмон: Я нисколько не удивлен, что вы могли проявить сомнения на этот счет.

Луи: Эдмон, умоляю, не будьте педантом. Три минуты назад вы вели себя как нормальный человек.

Эдмон (в слезах): Я постараюсь, клянусь.

Мод: Ну хватит-хватит, не стоит плакать из-за таких пустяков.

Луи: Это единственное, что у нас осталось, моя дорогая…

Мод: Луи, прошу, избавь нас от своих разглагольствований. Ты очаровательный добрый алкоголик, но это не повод доводить Эдмона до слез.

Луи: Эдмон плачет не из-за меня, несчастного пьянчуги, который сидит на чужой шее. Он плачет, потому что он честный, образованный, женатый человек, хороший гражданин и отец, да к тому же известный ученый. Знаешь, когда ему было двадцать лет, у него тоже были мечты.

Сильвиана: О чем же он мечтал?

Мод: Все мы о чем-то мечтали. Но теперь с этим покончено. По крайней мере, я это четко осознаю. Гораздо лучше, чем ты. Ведь тебе наверняка на дне бутылки нет-нет да и является нечто… нечто светлое, доброе, беззаботное…

Луи: Ты права. Это случается, хоть и крайне редко.

Мод: А я, в отличие от тебя, не пью.

Тишина. Внезапно Мод заливается смехом.

Кстати, еще немного — и я изменю свое отношение к алкоголю.

Анри: Отличная идея. Больше женщин, больше приключений, больше бутылок… Округлых и тонких, светлых и темных…

Луи: Даже говоря об алкоголе, ты думаешь о женщинах.

Эдмон: Не знаю, выдержит ли моя печень…

Мод: Я куплю вам новую. Первый же умерший в Турени отдаст свою печень Эдмону. Сделаем пересадку, сейчас это ничего не стоит.

Эдмон: Когда я думаю, что у Алины ни разу в жизни не болела печень…

Мод: О нет! Мы не будем убивать вашу жену ради внутренних органов. Бросить ее — еще куда ни шло, но, уходя, прихватить печень — это уже нехорошо.

Эдмон: Мод, что вы говорите, мне такое и в голову не пришло бы!

Мод: Вам вообще ничего не приходит в голову!

Анри: Думаю, Эдмон прав. Нам надо остаться здесь, чтобы вместе состариться и умереть.

Мод: Хорошо. Я готова вас содержать.

Изабель: О нет! Кажется, вы окончательно сошли с ума!

Мод: Напротив, дитя мое. Зато вы начинаете раздражать нас своей молодостью, прекрасной фигурой и бунтовским характером. Скажу честно: нас это утомляет. Мы собрались вместе, люди одного поколения, не знающие, что такое презрение и снисхождение, и решили весело умереть вместе. Вас это удивляет?

Изабель: Анри… Анри… ты же не останешься здесь?

Анри: Еще как! Мы будем вспоминать юность, устраивать пикники, а по воскресеньям кататься на велосипедах. Не думаю, что ты захочешь разделить со мной эту жизнь. У тебя есть клубы и пляжи. И будущее. Но не забывай, радость моя, что однажды ты тоже состаришься. Как мы все.

Изабель (переходя на крик): Нет! Не говори этого!

Мод: Так и есть, только вы будете кататься на «веспах» в Сен-Тропе, а не на велосипедах в Турени, вот и вся разница.

Луи: Меняются только эпоха и климат. Ну и скорость.

Анри: Да, а все остальное как было, так и остается. Так что давай звони своему Жану Пьеру.

Изабель (обращаясь ко всем): Вы мне отвратительны.

Эдмон (с улыбкой): А вы мне очень симпатичны, милая девочка. И так привлекательно выглядите в этой кофточке… (Неспешно направляется в сторону Изабель.)

Луи: Да он маньяк, честное слово!

Сильвиана: Вовсе нет, просто вы его напоили.

Изабель (в ужасе): Анри… Он сошел с ума, посмотри на его глаза, он же меня изнасилует…

Анри: Ну, если это доставит ему удовольствие… (Покатывается со смеху.)

Эдмон: Конечно доставит.

Изабель: Что?

Эдмон (угрожающе): Конечно доставит. И потом, здесь каждый делает, что хочет.

Луи: Да он мертвецки пьян.

Мод (рассеянно, в то время как Эдмон устремляется в лес вслед за Изабель): Поскольку нам так хорошо вместе, осталось одно — обсудить меню. Думаю, у всех свои гастрономические пристрастия.

Луи: Мод, мы будем есть все, что ты приготовишь.

Анри: Даже вареные яйца.

Из леса доносится пронзительный вопль.

Мод: Анри, кажется, Эдмон насилует твою жену.

Анри: Вряд ли. Изабель бегает быстрее, так что я спокоен. Главное, чтобы убежала как можно дальше, и все будет отлично. А завтра она уедет отсюда. (Вытягивается на траве.) Как же хорошо полежать на травке.

Луи (мечтательно): Да, с ума сойти, как приятно. Что с нами случилось?

Мод (мягко): Мы снова молоды, мой дорогой.

Занавес.

Действие II

Сцена 1

Та же обстановка, что в сцене 2 действия I, но идет дождь, а в камине горит огонь. Мод, Сильвиана, Анри и Эдмон играют в карты. Луи сидит у огня, погрузившись в думы.

Мод (обращаясь к Эдмону): Ну что, решились?

Эдмон (с сомнением в голосе): Я могу думать, сколько захочу.

Мод: Вижу, вы не торопитесь. И кажется, бедная Алина не очень-то счастлива с вами…

Эдмон ходит.

Ага, можете сдаваться! Валет! Сильвиана, дорогая моя, считай, мы выиграли. У меня белот, так что у них никаких шансов на победу. Вперед!

Эдмон: Белот? Что за белот?

Мод: Бубновый.

Эдмон: Не может быть, у меня недавно была бубновая дама.

Мод: Значит, у меня белот червей.

Анри: Я не слышал, чтобы ты сообщала о белоте.

Мод: То есть я жульничаю? Скажи это прямо.

Анри: Не жульничаешь, а ошибаешься.

Мод: В картах это одно и то же… Правда, Луи? Луи, проснись!

Луи: Ну вы же не на деньги играете. Так что не стоит ссориться.

Мод: Белот без ссор — это не белот. И я, между прочим, говорила, что у меня король и дама.

Сильвиана: Какая пошлая игра, этот ваш белот!

Мод: Пошлая? Это же детская забава… Дорогая моя, я видела, как на Багамах светские люди ставили по доллару на каждый балл, играя в джин-рамми. Там ты быстро поняла бы, что такое пошлость. Эдмон, будете сдавать? Или вы дуетесь на меня?

Эдмон: Я выпил бы немного кальвадоса.

Мод: Ого! Луи, у тебя появились последователи: Эдмон пьет кальвадос, Сильвиана — мятный ликер, Анри — джин-тоник… Что происходит?

Луи: Жизнь невыносима, но тебе, моя дорогая, этого не понять. ЛСД, алкоголь, транквилизаторы и морфий позволяют немного ускорить ход времени.

Мод: Ты прав. Но мне и так нравится жизнь, без таблеток и алкоголя. Эдмон, я сняла.

Луи: Да, но ты же чудовище, моя дорогая.

Мод: И правда, как я могла об этом забыть! Тогда скажи на милость, на земле есть кто-то помимо неудачников и чудовищ?

Луи: Никого, моя бедная Мод, больше никого. Разве что бесстрашные псы, вот и все.

Анри: Кто-кто?

Луи: Псы. (Изображает): Гав! Гав!

Анри: Я пас.

Сильвиана: Я тоже пас.

Эдмон: Пас.

Мод: Он пьян. Снова пьян. А у меня терц.

Луи: Я скучаю по парижским барам.

Мод: Езжай в Париж.

Луи: Мне страшно. Надоело выбиваться из сил, чтобы заработать десять франков. Эдмон страдает без студентов, Анри без женщин… Но мы все боимся. К счастью, ты тоже скоро соскучишься по интригам и путешествиям, и нам придется свалить отсюда. Уф!

Анри: Он бредит. Мод, я в восторге от твоего гостеприимства… (Целует Мод руку.)

Эдмон: Да, я полностью разделяю чувства Анри. (Тоже склоняется к руке Мод.)

Мод (вскрикивает): Ах! Вы с ума сошли! Эдмон, что случилось? Он меня укусил.

Анри: Укусил?

Мод: Да, укусил. Вот, посмотри.

Анри: Эдмон, объясните наконец, что с вами происходит?

Эдмон: Мне захотелось слегка укусить Мод. Я прочитал, что в этом нет ничего ужасного, и ни в коем случае не собирался…

Мод (в ярости): Где вы это вычитали? Что за глупая развратная книга?

Эдмон (в шоке): Что вы! Это рыцарский роман!

Мод: Рыцарский роман… Все равно не понимаю, зачем кусать мне руку. У вас все в порядке с головой?

Луи (декламирует): «Он кусает руку, которая его кормит».

Мод: Что за глупости! Один лает, другой кусается. Если так дальше пойдет, придется класть Сильвиане на нос кусочки сахара.

Сильвиана приходит в ярость, Анри, глядя на нее, заливается смехом.

Анри (сквозь смех): Простите, это нервное. А кто ходит? О, звонят в дверь. Я открою. (Выходит, держась за живот от смеха.)

Сильвиана: Не понимаю, что смешного в шутке про сахар.

Эдмон (галантно): Я тоже, моя дорогая Сильвиана.

Мод (задумчиво): Надо протереть руку спиртом — вдруг заражусь чем-нибудь.

Луи: Дорогая, не преувеличивай. Твой поклонник хоть и похотлив, но бешенством не болеет. (Тоже заливается смехом.)

Эдмон (встает): Вы… вы допрыгаетесь… Я вам устрою взбучку…

Луи: Что это за школьный жаргон? А, ну да, конечно…

Входит Анри, все еще смеясь. Он смотрит на Сильвиану и, утирая слезы, отдает Мод телеграмму.

Мод (с улыбкой): Успокойся, Анри, тебе же не двенадцать лет. Вы позволите? (Открывает телеграмму.) Боже мой…

Анри: Что случилось?

Мод: Дети мои, Жан Лу приезжает.

Всеобщее оцепенение.

Анри: Жан Лу? Он же умер…

Мод: По-твоему, это мертвец отправил телеграмму? Вот смотри. Ах! Я знала, я чувствовала, что он жив. Иначе было бы слишком глупо и жестоко. Послушай, что он пишет: «Получил твою телеграмму. Приеду двадцать пятого. Жан Лу». Луи, Луи, скажи, ты рад?

Луи: Нет, я волнуюсь.

Мод: Он жив, понимаешь…

Луи: Но какой ценой? Какой ценой? Он ведь тоже что-то делал все эти двадцать лет. А время не проходит бесследно — посмотри на нас.

Мод: О нет… Только не порти мне удовольствие.

Луи (мягко): Как скажешь, Мод.

Анри: Вот это новость… Но я буду очень рад повидаться с Жаном Лу!

Эдмон: И я.

Мод: Двадцать пятое… Но ведь сегодня и есть двадцать пятое! А я даже не причесана. Мы живем здесь, как дикари в лесной хижине. Сильвиана, помоги мне переодеться.

Эдмон: Как думаете, на чем он приедет?

Мод (со смехом): Пешком придет, как же еще? С палкой на плече, худой, а в шевелюре несколько седых волосков.

Анри: Или одолжит у какой-нибудь несчастной женщины старый «пежо торпедо» и примчится на нем. А может, зайцем на поезде. Интересно, чем он занимался в Бразилии двадцать лет?

Сильвиана: Небось жил в каком-нибудь племени и смотрел, как утекает время.

Эдмон: Или влюбился без памяти в аборигенку и любовался ею издали, не раскрывая своих чувств… чтобы не запятнать ее честь…

Луи: Эдмон, вам нельзя читать рыцарские романы.

Мод: Луи, что с тобой? Смотри, как мы счастливы. Неужели ты не рад вновь увидеть Жана Лу?

Луи: Рад, конечно. Это меня и волнует.

Анри: Что же тебя смущает?

Луи: Я же сказал: меня пугают эти двадцать лет.

Эдмон: А как же белот? Мы ведь не доиграли.

Мод: Белот… Какое это имеет значение? Сильвиана, пойдем скорее.

Мод выходит, следом за ней Сильвиана.

Эдмон: Вот это да. А я выигрывал. Надоело, всюду несправедливость… (Кидает карты и выходит.)

Луи и Анри остаются вдвоем.

Анри: Кажется, Эдмон сходит с ума. Он был абсолютно нормальным, когда приехал, а теперь… Ох уж эта Сильвиана… Луи, о чем ты думаешь?

Луи: О том, как сильно любил Мод.

Анри (удивленно): Понимаю. Я тоже любил ее. Но почему ты об этом заговорил?

Луи: Я подумал, что действительно очень ее любил, а теперь переживаю за нее.

Анри: С чего вдруг? Она так счастлива, сегодня приедет ее ненаглядный Жан Лу.

Луи: «Ее» Жан Лу… Ты уверен, что это будет ее Жан Лу? Анри, посмотри на нас с тобой. Вернее, на меня. Ты-то выглядишь гораздо лучше из-за своей подростковой одержимости женщинами. Любовь — я имею в виду ее физическую сторону — продлевает молодость. Но взгляни на меня! Помнишь, каким я был в юности?

Анри: Ты неплохо сохранился, старина.

Луи: Спасибо, очень мило с твоей стороны. Скажи, ты доволен своей подтянутой фигурой?

Анри: Знаешь, дружище, у меня нет выбора. В наше время нужно быть стройным, загорелым и веселым, иначе нет смысла жить…

Луи: Это же каторга. Представь, что я каждый день хожу в спортзал, не злоупотребляю виски и глотаю витамины? Может, еще поселиться в торговом центре «Парли II» и пользоваться лосьоном после бритья с брутальным мужским запахом? Скажи, что это за мир? Они что, с ума посходили? Если женщина меня любит, ей плевать на мой вес. Я ведь никогда не влюблялся в женщину только потому, что у нее тонкая талия… Меня привлекает другое…

Анри: Меня тоже, но ничего не поделаешь. Они только и говорят, что о диетах и вибромассажерах.

Луи: Знаешь, что я скажу, Анри, чувственность и красота почти не связаны между собой. Покажи мне самую красивую стройную девушку, но если у нее в глазах нет искорки… ничего не получится.

Анри: А что ты думаешь об Изабель?

Луи: Изабель — это да, я тебя понимаю.

Анри: Спасибо, мой хороший. А насчет Жана Лу… Мод выглядит прекрасно, и даже если он поправился на несколько килограммов и немного поседел…

Луи: Анри, я имею в виду не только внешность. Пойми, мы ждем не человека, а нашу молодость. Он ее воплощение. Из-за него мы тут торчим, как идиоты. Разве ты не понимаешь?

Тишина.

Анри: Луи, не надо. Зачем ты все время говоришь то, о чем лучше молчать?

Луи: Я хочу, чтобы ты помог мне… защитить Мод, если можно так выразиться.

Анри (со смехом): Защитить Мод… Странная идея… От кого?

Луи: От нее самой. Ладно, надо привести себя в порядок!

Анри и Луи выходят. Тут же входят Сильвиана и Мод в длинном платье. Сильвиана выглядывает в окно.

Мод: Сильвиана, там никто не едет?

Сильвиана: Нет. Странно, ни разу не видела, чтобы вы так нервничали.

Мод: Я не нервничаю — я радуюсь, что скоро увижу Жана Лу, вот и все.

Сильвиана: Вот и все? Простите, Мод, вы кое-что забываете. Двадцать лет я распаковывала ваши чемоданы в сотнях гостиниц в разных странах мира и, если вдруг вы были без мужчины, всегда знала, куда поставить пожелтевшую фотографию Жана Лу: на ночной столик.

Мод (холодно): И что?

Сильвиана: Вы забываете, что именно я расплачивалась с детективными агентствами, когда вы разыскивали его по всей Латинской Америке.

Мод: И что?

Сильвиана: Ничего.

Мод: Вот и хорошо.

Пауза.

Сильвиана: Ах… Я вижу машину, вернее, свет фар.

Мод (вставая): Это он?

Сильвиана (медленно): Не знаю… Едет сюда… Нет, свернул направо.

Сильвиана резко поворачивается к стоящей рядом Мод и улыбается. Мод, словно очнувшись от сна, пристально смотрит на нее.

Мод (медленно усаживаясь): Что ты хочешь сказать, Сильвиана? Ты считаешь меня смешной, я тебя — холодной. Какая разница…

Сильвиана: Уже никакой. После двадцати лет подобных отношений две женщины могут испытывать друг к другу только ненависть.

Мод: Я не думала тебя ненавидеть.

Сильвиана: Конечно. Но если бы вы хоть однажды, хоть раз проявили ко мне немного нежности или как-то показали, что дорожите мной, мы нашли бы общий язык.

Мод: Мне это не приходило в голову.

Сильвиана: Знаю. Почему, кстати?

Мод: Никогда не задумывалась. Так сложилось.

Сильвиана: Хорошо быть богатым: все складывается, как тебе хочется!

Входят мужчины. Они одеты аккуратнее, чем обычно.

Луи: Ну что, Сильвиана, ничего не видно?

Сильвиана: Нет.

Луи: Анна, сестра моя Анна[8], вы никуда не годитесь.

Анри: Мог бы предупредить, во сколько приедет, чтобы мы не волновались.

Эдмон: Мод, кажется, я поправился у вас в гостях, воротничок врезается в шею.

Анри: Зачем мы так вырядились? Он наверняка придет одетый, как последний нищий, и при виде нас умрет со смеху. Помните, как он начинал хохотать и никак не мог остановиться?

Сильвиана: Я вижу свет фар внизу холма.

Тишина. Луи, Анри и Эдмон делают шаг в сторону окна. Мод замирает на месте. Луи смотрит на нее.

Да, поворачивает налево. Едет сюда.

Сильвиана отходит от окна. Остальные поспешно и словно пристыженно усаживаются в кресла, делая вид, что читают журнал или пьют. Одна Мод неотрывно смотрит на дверь. Входит Жан Лу. Высокий, хорошо сложенный, с красноватым лицом, очень любезный. Останавливается на пороге.

Жан Лу: Привет, вот и я.

Все ошеломленно смотрят на него.

(Очень весело.) Мод, моя дорогая Мод. Тебя я обниму первой… Ты все так же красива… И, кажется, невероятно богата… Я не сомневался, что так и произойдет… (Обнимает Мод.) Анри, прекрасный Анри… (Обнимает Анри.) Луи… Эдмон… Сильвиана… У меня хорошая память, не правда ли? Я так рад вас видеть! Кстати, никто не нальет мне немного скотча? Дорога была долгой. (Падает в кресло.)

Анри: Как… как доехал?

Жан Лу: Знаешь, три дня назад я купил новый «Ситроен DS». Неплохая машина, я даже умудрился «мерседес» обогнать, пока летел к вам. Тип за рулем был вне себя от ярости…

Пауза.

Ну?

Мод: Что «ну»?

Жан Лу: Как вы поживаете? Мы же не виделись двадцать лет… Я заехал в Нью-Йорк уладить кое-какие дела и получил твою телеграмму… Рассказывайте, чем вы тут занимаетесь?

Луи: Ждем тебя. А ты что делал все это время?

Жан Лу: Если помнишь, двадцать лет назад я уехал в Бразилию без гроша в кармане, а полгода спустя материализовался в Париже с фирмой «Кофинель». Это моя компания.

Эдмон: «Кофинель»… «Кофинель»… Что-то знакомое…

Жан Лу (со смехом): Да уж наверняка. Строительная фирма. Годовой доход — десять миллиардов.

Эдмон: Пресвятая дева! Это ваша фирма? То есть твоя?

Жан Лу: Да, старина. Моя фирма, которая, когда я состарюсь, перейдет моим пацанам. У меня их трое. А ты как поживаешь?

Эдмон (заикаясь): Э-э-э… Я… я преподаю историю в Сорбонне и… э-э-э… у меня две взрослые дочери.

Луи: Может, сразу продемонстрируем свидетельства о браке, чтобы ускорить процесс обмена новостями?

Жан Лу: А, старина Луи, все такой же саркастичный… А ты чем занимался все это время?

Луи: Я? Я пил.

Жан Лу: И все? А на что ты живешь?

Луи: Сейчас меня содержит Мод.

Жан Лу: Ты шутишь? Дружище, я пристрою тебя в свой парижский филиал. Работа непыльная, денег много… А что у тебя, Анри? Все бегаешь по бабам?

Анри: Да, знаешь, по-разному…

Жан Лу: А ты, Мод, до сих пор разбиваешь мужские сердца и опустошаешь кошельки? Знаешь, ты восхитительно выглядишь.

Мод: Спасибо, Жан Лу. У меня сейчас отпуск.

Жан Лу: Такое ощущение, как будто вы спите на ходу. Хорошо, что я приехал и, как в старые добрые времена, расшевелю вас. Помню, как мы здесь веселились… Чем вы занимаетесь целыми днями?

Луи: Вначале мы катались на велосипедах, устраивали пикники…

Жан Лу (покатываясь со смеху): Это шутка? В вашем возрасте?

Мод: Да, в «нашем» возрасте.

Жан Лу: Прости, в нашем возрасте. Кстати, мы все неплохо сохранились. Мод, скажи, как я выгляжу?

Мод: Превосходно.

Жан Лу: Это все насыщенная жизнь, дела, бизнес. Я много работал, боролся, шел вперед шаг за шагом, один, без всякой поддержки. Помнишь, я хотел быть поэтом? Так вот, реальная жизнь и поэзия — несовместимые вещи. Я давно понял это. Кто-нибудь хочет сигару?

Луи: С удовольствием. Если я правильно понял, у тебя фирма «Кофи-что-то-там», трое «пацанов» и новый «Ситроен DS»… А жена есть?

Жан Лу: Конечно. Ее зовут Дженни. Она потрясающая. Анри, тебе она точно понравилась бы. Хотела приехать со мной, но ты знаешь женские капризы: сейчас в Париже проходят показы мод, и если она пропустит хотя бы один, то умрет от огорчения. Она их обожает. Мне недешево обходится ее увлечение, но, раз уж ей так нравится, я готов платить, я могу себе это позволить.

Мод: Может, отнесешь вещи в комнату? Я приготовила твою спальню. Серую.

Жан Лу: К чему эти слова? Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я облачился в смокинг? Нет, мой ангел, только не это, мне и так каждый вечер приходится нацеплять галстук-бабочку. Дженни постоянно куда-то меня таскает, а поскольку она знает весь парижский свет… Можно, я хоть ненадолго почувствую себя в деревне? Проснусь и надену старые вельветовые штаны, толстый вязаный свитер… Кстати, завтра вечером я уезжаю.

Луи: Уже?

Жан Лу: Дела, мой друг, дела.

Мод: Ты теперь только об этом и думаешь?

Жан Лу: О чем мне еще думать? Разве что о молоденьких девушках время от времени. Это здорово отвлекает от грустных мыслей, правда, Анри? (Дружески хлопает Анри по плечу.)

Анри (смущенно): Знаешь, я…

Жан Лу: Знаю, знаю… В общем, если я правильно понял, Эдмон преподает, ты бегаешь за девочками, Луи пьет. Одна Мод чего-то добилась в жизни.

Мод: Что ты понимаешь под словом «добилась»?

Жан Лу: То, ради чего люди ведут войны, моя дорогая. Деньги. Звучит не очень поэтично, но это правда жизни.

Мод: Тогда ты прав, я многого добилась.

Пауза.

Какой идиотизм!

Пауза.

Это я о себе. Еще виски?

Жан Лу: Нет, спасибо. Я выпиваю одну порцию виски до обеда, одну после — и точка. С алкоголем шутки плохи.

Луи: Почему ты постоянно говоришь про шутки? Это твоя любимая присказка?

Жан Лу: Хм… Я правда так говорю? Не замечал. Хотя, между нами говоря, жизнь — та еще шутка.

Мод: Да, с этим не поспоришь. Луи, налей мне что-нибудь выпить, все равно что. Жан Лу, я очень рада, что мы снова встретились. Знаешь, у меня есть несколько миллионов, не знаю, куда их вложить. Может, в твою фирму? Я могу купить акции? Или посоветуешь что-нибудь другое? Так приятно, что здесь появился хоть один серьезный человек. Ты же знаешь, Луи, Анри и Эдмон немного не от мира сего. Они еще дети… Это особенно чувствуется сейчас, когда появился ты, спокойный взрослый мужчина, знающий себе цену.

Луи: Лед положить?

Жан Лу: Не беспокойся, я тебе все объясню и обязательно познакомлю со своим брокером, он прекрасный специалист. Так забавно, я встретился с вами и словно вернулся в детство. Эта деревенская жизнь, дом, деревья, старая мебель, проигрыватель…

Луи: Боюсь, меня сейчас вытошнит.

Жан Лу: Тогда тебе лучше выйти, мой дорогой. Ты слишком много пьешь. Кстати, у меня есть отличный врач, если хочешь, он может посмотреть твою печень.

Луи: Такое впечатление, что у тебя все есть. Или нет?

Жан Лу (со смехом): Наверное, все. Хотя… У меня очень мало свободного времени. Я дорого заплатил бы, чтобы провести с вами неделю, как в юности. Но что было, того не вернуть.

Мод: Да, что прошло, то прошло, в том числе молодость, так ведь?

Жан Лу: Ты права. Мод, дорогая, я отмахал сегодня пятьсот километров и очень хочу спать. Так что пойду к себе, а завтра отвезу вас обедать, и мы отпразднуем встречу. Я заглянул в Мишленовский гид[9] — в десяти километрах отсюда есть трехзвездочный ресторан. Как вам предложение?

Мод: Отличная идея, я согласна.

Жан Лу обнимает всех и выходит. Долгое молчание. Все прячут глаза.

Эдмон (покашливая): Да, наш Жан Лу неплохо выглядит.

Луи: С этим не поспоришь.

Эдмон: Нет, вы только представьте себе — «Кофинель»! Мой шурин занимается финансами, он только об этом и говорил… еще месяца три назад. Это самая крупная во Франции строительная фирма и…

Мод: Эдмон, замолчите. Мне плевать на «Кофинель».

Эдмон: Но вы же хотели купить акции, говорили…

Мод: Боже мой! Эдмон, замолчите, умоляю. (Обращается к Луи.) Луи, что произошло?

Луи: Ничего особенного — прошло двадцать лет.

Анри: Да, время меняет людей.

Сильвиана: Он, наверное, помнит, что я была компаньонкой, — за весь вечер ни слова мне не сказал.

Эдмон: Не думаю, дорогая Сильвиана. Жан Лу… э-э-э… немного изменился, но все равно остался прекрасным человеком. Я бы даже сказал, что он очень мил и вежлив, особенно учитывая его положение.

Луи: А что, владелец «Кофинеля» может вытирать ноги о людей?

Эдмон: Нет, но такое случается довольно часто.

Анри: О боже, всюду деньги, какой ужас… Когда я вижу юных бездельников, которые шатаются по городу с тремя франками в кармане, курят гашиш и не думают о работе, мне хочется бросить все и последовать за ними.

Луи: Да, покуривая эвкалиптовые сигареты и время от времени останавливаясь в хорошей гостинице. Нет, старина, это уже не для нас. Нам хочется провести остаток жизни в комфорте или в позолоченной нищете. А еще вот что я скажу: к тридцати пяти годам человек понимает, что упустил нечто важное — любовную историю, амбициозный проект, возможность осознать себя. И потом это растет как снежный ком.

Мод: Луи, налей мне еще выпить!

Луи: Это второй бокал за десять минут. Ты скоро меня переплюнешь.

Мод: Замолчи и наливай. (Быстро выпивает.) Дорогие мои, я пью за нашу молодость, образцовые жизни и славное прошлое. Я пью за наши детские мечты, природную глупость и бесконечные унижения. Я пью за нашу смерть, которая, надеюсь, не заставит себя долго ждать, я пью…

Луи: Прекрати, пожалуйста.

Анри: Да, перестань.

Эдмон: Ненавижу, когда говорят о моей смерти.

Луи: Забавно, чем меньше удовольствия человек получает от жизни, тем больше боится смерти.

Анри (мечтательно): Потому что мы, любители наслаждений, порой видим смерть очень близко, но нам плевать на нее. Например, в постели с женщиной.

Луи: Или на дне бутылки. Интересно, где может увидеть смерть владелец «Кофинеля»?

Мод (пьяным голосом): Вы бредите, мы все бредим… Мы несчастные психи, которые собрались, чтобы вместе нести бред. Да, Луи, алкоголь — это восхитительно. Только что меня бил озноб, теперь мне жарко. Было плохо, стало хорошо. Я снова могу дышать полной грудью. Жизнь в панике отступает передо мной. Налей еще…

Анри: Мод, ты не думаешь…

Луи: Не мешай. (Наливает Мод очередной бокал.)

Мод: Как смешно: он был таким милым мальчиком, невероятно милым, прекрасным принцем, о котором мечтают все девушки, а иногда даже, ха-ха-ха, как это ни глупо звучит, зрелые женщины… И вдруг выясняется, что прекрасного принца зовут месье Кофинель… Ха-ха-ха… Превосходно… (Смеется.) Жизнь — та еще шутка, как сказал бы месье Кофинель. Да, друзья мои, он великолепен, он восхитителен, этот месье Кофинель. (Заходится в смехе.) Ха-ха-ха, черный «Ситроен DS» и трое «пацанов» — я сейчас умру от смеха… И, ха-ха-ха, мадам Кофинель, которая ходит к известным кутюрье. Ха-ха-ха! Я не могу… (Всхлипывает.)

Все смущенно смотрят на Мод.

Сильвиана: Мод, кажется, вы напились.

Мод: Еще как! И это прекрасно… Странно, что вам не смешно… По-моему, обо всем этом невозможно говорить серьезно… Только представьте: месье Кофисоль, или как его там… Кофинель — это Жан Лу. То же тело, те же волосы, тот же взгляд, те же руки. Наш Жан Лу.

Луи: Это был Жан Лу.

Эдмон: Ну, учитывая, что наши клетки полностью обновляются каждые семь лет, волосы отрастают, а…

Анри: Эдмон, как же вы нас достали!

Эдмон: Анри, вы казались мне единственным джентльменом среди присутствующих, будет очень жаль, если…

Анри: Замолчите, это невозможно слушать! Старый филин.

Мод: Да, он правда похож на филина. Хотя сегодня вечером мы не лучше… Хи-хи-хи… (Пытается встать, но тут же падает обратно в кресло.) Луи, будь добр, помоги мне подняться, я хочу спать.

Луи и Анри поддерживают Мод. Она слегка покачивается. В дверях она оборачивается.

Идите спать, дети мои, завтра месье Кофинель посадит нас в свой прекрасный «Ситроен DS» и накормит превосходным обедом в трехзвездочном ресторане.

Мод выходит в сопровождении Анри и Луи. Сильвиана и Эдмон в ужасе переглядываются.

Эдмон (заикаясь): Ничего не понимаю. Почему она недовольна, что Жан Лу преуспел в жизни?

Сильвиана: Да, Эдмон, вы и вправду идиот.

Эдмон (игриво): Раньше вы этого не говорили.

Сильвиана (измученно): Ох, Эдмон… Сейчас не время заводить такие разговоры…

Эдмон: Вы правы. Но у меня это в голове не укладывается. Вчера Мод рассказывала о клубе, члены которого принимают людей такими, какие они есть. Жан Лу — я это вижу — далек от совершенства. С ним… скажем так… довольно тяжело общаться. Но что поделать, нужно смириться.

Сильвиана: Знаете, забавно получилось. Я посмотрела на руку Жана Лу, думая увидеть пресловутый след от ожога… Так вот, его нет… Наш красавец, наверное, много времени проводит на солнце, чтобы хорошо выглядеть. От этого кожа пересыхает и следы от ранок стираются. Прекрасно, согласитесь? В результате метка осталась только у Луи. У нашего доброго Луи. Единственного доброго мужчины из здесь присутствующих. Хотя нет, есть еще Анри. Да и вы тоже, Эдмон. Я никогда не была близка с добрыми нежными мужчинами, поэтому Мод немного побаивается меня.

Эдмон (галантно): Не была близка — какая скромность…

Сильвиана: Я сейчас не об этом. Я о молоке человеческой нежности. Вам не приходилось читать Шекспира, прежде чем вы стали профессором Сорбонны?

Эдмон: Конечно, как же без этого. Он, правда, вольно трактовал историю, но…

Сильвиана: Спокойной ночи, Эдмон, бедный мой Эдмон.

Сильвиана целует его. Эдмон смотрит ей вслед, а когда она выходит, направляется к проигрывателю и тайком, словно стесняясь, ставит пластинку.

Занавес.

Сцена 2

На следующий день после обеда. На сцене Мод и Жан Лу. Мод бледна.

Жан Лу: Да уж… Туренское винишко хорошо дает по голове! Зато печеночный паштет был великолепен… Просто объедение… Ты не находишь?

Пауза.

Мод, ты оглохла? Тебе понравился обед?

Мод (вздрагивает): Не кричи. Да, паштет был великолепен. И вино… э-э-э… дает по голове. Так ты выразился?

Жан Лу: Что такое? Чем я тебе не угодил? Мало того, что, едва получив телеграмму, сел за руль и отмахал за день пятьсот километров…

Мод (устало): Проехал пятьсот километров. Не отмахал, а проехал. Пожалуйста, говори по-человечески.

Жан Лу: Старушка моя, сколько в тебе снобизма.

Мод: Я не старушка.

Жан Лу (нежно): Нет, конечно. А когда-то я называл себя совсем по-другому.

Мод: О нет, замолчи.

Жан Лу: Послушай, Мод, я знаю, ты считаешь меня неловким, слишком увлеченным бизнесом и так далее. Сейчас это не модно, и ты предпочла бы стихотворца дельцу. Но подумай хорошенько… Что бы я дал тебе, останься я поэтом? Ничего. Я был бы жалким неудачником, как твои приятели.

Мод: Наши приятели.

Жан Лу: Хорошо, наши приятели. Они ничего не добились в жизни, а мы с тобой, слава богу, выкарабкались.

Мод: Что значит «выкарабкались»?

Жан Лу (со смехом): Мы не сидели сложа руки, вот и все. Знаешь, я восхищаюсь тобой. Сначала этот промышленник, потом банкир… э-э-э… Штокель, кажется… Потрясающе, великолепно… Мне нравятся такие женщины. Ты решаешь завести мужика…

Мод: Мужчину.

Жан Лу: Извини, мужчину. И все идет как по маслу. А главное — так легко и непринужденно… Они же были уверены, что все отлично и ты у них в руках…

Мод: Да.

Жан Лу: А потом — оп! — и моя дорогая Мод сваливает со всеми их драгоценностями. Так и надо этим кретинам. Скольких ты обобрала! Правильно делала, что бросала их, они и мизинца твоего не стоили!

Мод: Почему? Они ведь любили меня.

Жан Лу: И что дальше? Ты их любила?

Мод: Нет.

Жан Лу: Вот видишь.

Мод ставит пластинку.

Мод: Тебе это ничего не напоминает?

Жан Лу: Нет, а что? Знаешь, ты прекрасно выглядишь. Молода, красива и к тому же обеспечена до конца жизни. Вот что я скажу тебе, Мод: если бы не жена и… э-э-э… дети, я сделал бы тебе предложение.

Мод: Спасибо.

Жан Лу: Честно говоря, мне скучно с женой. Меня не особо смущает ее снобизм, но иногда хочется развлечься, расслабиться… Скажи, я больше не нравлюсь тебе?

Мод: К чему этот вопрос?

Жан Лу: Я вот что подумал: у меня есть квартира на улице Монтеня, и я довольно часто езжу в деловые поездки… (Смеется.) На Багамы, например. Помнишь, как нам было хорошо вместе в этом доме?

Мод: Да, хорошо было.

Жан Лу: Помнишь тот вечер, когда мы сидели под тополями и смотрели на луну?

Мод: Да. Сидели под тополями.

Жан Лу: Вот видишь, все будет отлично. Ты многого добилась в жизни, я тоже. Никаких сожалений и угрызений совести. Мы люди одного круга. Это будет честная игра. Что скажешь?

Мод: Ты о чем?

Жан Лу: О нас с тобой.

Мод: О том, что мы люди одного круга?

Входят Луи и Анри.

Спасибо за прекрасный обед, Жан Лу. Если ты не против, пойду отдохну немного. Не будите меня.

Жан Лу: Конечно. Это туренское винишко хорошо дает по голове, правда?

Мод молча выходит.

Да и печеночный паштет был неплох. А как вам утка?

Анри (покашливая): Да, утка превосходная.

Пауза.

Жан Лу (мягко): Объясните, что происходит? Во время обеда, кроме меня и Эдмона, никто рта не раскрыл. Что не так? Я могу что-то сделать?

Луи: Нет. Надеюсь, уже ничего.

Анри: Видишь ли, Жан Лу… Пока тебя не было, мы немного расслабились… и нам показалось, что мы снова… можем быть такими же юными и бесшабашными… как раньше… Когда мы узнали, что ты приедешь, то подумали… подумали, что… э-э-э… что ты остался таким же, каким был в молодости…

Жан Лу: А-а-а… Так вы ждали поэта? Вы, наверное, не поверите, но в глубине души я им остался и все еще помню то стихотворение, которое мы все знали наизусть… Сейчас, подождите…

Вечером в Лондоне полутуманном

Встретил однажды прохожего странно

Похожего на двадцатилетнюю

Любовь мою встречу мою прошлолетнюю[10].

Луи: Жан Лу, пожалуйста, оставь в покое Аполлинера. Кури свою сигару и считай, что мы ни о чем не говорили.

Жан Лу: Старина, это уже хамство. Ты не имеешь права так обращаться со мной. Пока вы, как старики, оплакиваете молодость, я наслаждаюсь жизнью и чувствую себя юным и бодрым… и ничего не могу с этим поделать. Да, я вкалываю круглые сутки, забыл все стихи, которые знал раньше, зато плачу зарплату тремстам сотрудникам, содержу жену и своих пацанов…

Луи: Своих сыновей… Пожалуйста, не называй их пацанами, это сводит меня с ума.

Жан Лу: О’кей, своих сыновей. Я чувствую себя не постаревшим юношей, а зрелым мужчиной. Разве это преступление? Я ведь не упрекаю вас в том, что вы живете за счет Мод и выглядите смешно. Что же вам не нравится во мне?

Анри: Ничего. Наверное, ты прав. Проблема в том, что мы ждали не тебя. И главное, Мод ждала не тебя.

Жан Лу: Мод? Какой ужас… Я был безумно влюблен в нее, помнишь? И она в меня, кажется, тоже. После тех достопамятных каникул я, бедный поэт, сделал ей предложение. Угадайте, кто испугался и потребовал сначала сколотить состояние? Мод. Кто отправил меня в Бразилию, клятвенно обещая ждать? Мод. А кто случайно узнал о ее браке? Правильно, я. Тогда от тоски я стал работать, так же как ты, Луи, от тоски стал пить. Ты не можешь жить без скотча, я без «Кофинеля». Вот и вся разница.

Пауза.

(Мягко.) Да… Я, кажется, догадываюсь, чего вы ждали от меня… У меня ведь сохранились старые фотографии… Только сейчас я успешный бизнесмен, а вы неудачники…

Луи: Неудачники, неудачники… Какое это имеет значение? Скажи, ты счастлив?

Жан Лу: Абсолютно.

Луи: Ты чувствуешь себя счастливым, когда просыпаешься утром и что-то шепчет тебе, что однажды ты умрешь? Чувствуешь себя счастливым, когда встаешь на весы? Чувствуешь себя счастливым, когда жена надоедает, а дети разочаровывают? Чувствуешь себя счастливым, когда смотришься в зеркало?

Жан Лу: Может, и нет. Но что с того? В мире нет абсолютно счастливых людей. Вот ты, например?

Луи: Я и не говорил, что счастлив.

Жан Лу: Какая разница?

Луи: Огромная.

Жан Лу: Это лишь повод, чтобы пить.

Луи (устало): Думай, что хочешь, а мне все надоело. Ничего не выйдет. Анри, похоже, нам пора возвращаться в Париж.

Анри: Не знаю, мне тоскливо.

Входит радостный Эдмон.

Эдмон: Дорогой Жан Лу, обед был просто великолепен… Вы умеете устроить праздник… Воистину королевское пиршество, клянусь богом…

Луи: Не удивляйся, Эдмон читает исторический роман.

Эдмон: Странно, обычно после таких обильных трапез мне неописуемо плохо, а тут все в порядке. Наверное, дело в свежем воздухе… Кстати, где Мод?

Луи: У себя. Вам снова хочется покусать ее?

Эдмон: Ну что вы, Луи, это была игра… немного фривольная, согласен, но игра. Мы остались большими детьми, дорогой Жан Лу, как вы, наверное, заметили… Кстати, немного кальвадоса мне сейчас не повредит. (Наливает кальвадос.)

Входит Сильвиана с торжествующим видом.

Сильвиана: До свидания, господа. Я бы даже сказала: «Прощайте».

Анри: Что происходит?

Сильвиана: Я дала клятву покинуть Мод и этот дом, как только накоплю сумму, достаточную для того, чтобы провести достойную старость. Только что я получила известия из своего банка — радостный момент настал. У меня на счету сто миллионов старых франков, я покидаю вас и чрезвычайно этому рада.

Тишина.

Луи: Поздравляю. Достойная плата за двадцать лет безупречной службы.

Сильвиана: Двадцать три года.

Луи: Какой ужас! Неужели вы так просто бросите Мод?

Сильвиана: Конечно. Мне кажется, я довольно долго была для нее всем: горничной, конфиденткой и компаньонкой.

Анри: Разве вы не подруги?

Сильвиана: Подруги? Вы с ума сошли! Наряды, украшения, мужчины — все это принадлежит Мод. С какой стати мне быть ее подругой? Я всю жизнь жила ее подачками.

Анри: Сто миллионов — неплохая подачка.

Сильвиана: Достаточная. Мод останется здесь с тремя идиотами, большой любовью, ставшей большим разочарованием, — это я о вас, Жан Лу, — и своей тоской. А я буду наслаждаться жизнью: куплю дом в Париже и поживу наконец одна… Домашний халат и старый кот вместо друзей — это для меня счастье!

Луи: Мы обязательно навестим вас. У вас наверняка будет очень уютная квартирка.

Сильвиана: Я вас не приму. Вы останетесь здесь и станете приятной обузой для Мод, ее компаньонами. Желаю удачи в этом деле.

Анри: Лично я буду рад, если так случится.

Сильвиана: Джентльмен… Стареющий красавец-джентльмен, алкоголик-философ, бестолковый эрудит — бестолковый во всем, поверьте мне на слово — и успешный бизнесмен… Вы не люди, вы карикатуры…

Луи: Осторожно, Сильвиана, вы тоже запросто можете превратиться в карикатуру.

Пауза.

Сильвиана: Пойду собирать вещи. И предупрежу Мод. Это самый счастливый момент в моей жизни.

Анри: Она просила не беспокоить ее.

Сильвиана: Знаю. Но я больше не обязана слушаться ее. (Выходит.)

Тишина.

Жан Лу: Вот стерва!

Анри: Она наверняка натерпелась за эти годы.

Жан Лу (мечтательно): Кстати, тем летом она была ко мне неравнодушна.

Анри: Ко мне тоже. И еще к Луи.

Эдмон (наивно): А этим летом даже ко мне.

Луи (со смехом): Старый добрый Эдмон… За эту фразу я готов простить все. Идите, я вас расцелую. Идите, идите, это очень важно. (Направляется к застывшему в ужасе Эдмону.)

Эдмон: Луи, не надо, прошу вас… Это совершенно неуместно, мы же мужчины… Я…

Луи: О, я и забыл, что университетские профессора и поцелуи — это отдельная история. Идите ко мне, Эдмон, и прижмитесь своим бородатым подбородком к моей заросшей щеке в знак мужской нежности…

Эдмон бегает по комнате, уворачиваясь от Луи. Анри и Жан Лу хохочут.

Эдмон, остановитесь, не убегайте, не то придется подкараулить вас в коридоре и там поцеловать, как делают в рыцарских романах. Идите же ко мне в объятия. Между прочим, сейчас это модно. Ну же, Эдмон, один разок…

Появляется мертвенно-бледная Сильвиана. Все замирают и смотрят на нее.

Сильвиана: Мод… Мод лежит в ванне. Там все в крови.

Пару секунд никто не может сдвинуться с места.

Затемнение.

Сцена 3

На сцене Луи и Анри, оба небритые (если возможно, в одних рубашках, у них изможденный вид). За окном рассвет.

Анри: Вот это ночь! Никогда не забуду ее!.. Мне страшно ложиться спать.

Луи: А надо бы, ты очень бледен.

Анри: Между прочим, ты тоже. Но я боюсь идти к себе. Странно.

Луи: Ничего странного. Мне тоже не хочется оставаться одному. Я даже пить не могу, а это кое-что значит.

Пауза.

Если задуматься, получилось забавно… Эта история с переливанием… и то, что единственным подходящим донором оказалась Сильвиана… Природа любит такие шутки… Да и жизнь полна ими. Сильвиана вернула долг сполна. Вернее сказать, подарила Мод жизнь… ровно в тот момент, когда собиралась упорхнуть.

Анри: Не знаю, уедет ли она теперь, когда Мод стольким ей обязана…

Луи: Конечно уедет, причем невероятно довольная тем, что вернула долг. А что делает Эдмон? Он заснул наконец?

Анри: Думаю, да. Нам повезло, что врач приехал так быстро. Он успел в последний момент.

Луи: Это точно.

Анри: Почему ты так грубо обошелся с Жаном Лу? Вышвырнул его из дома…

Луи: Он ничем не мог помочь. Не стоит разочаровывать людей, особенно тех, у кого совесть чиста, это слишком тяжело для них. Что будешь делать теперь?

Анри: Поеду в Сен-Тропе, буду умолять жену вернуться. Не могу жить без женщин. И потом, кажется, операция «Молодость» провалилась.

Луи: С самого начала, старина. Молодость — это когда тебе двадцать — тридцать лет, и я, кстати, не понимаю, зачем цепляться за нее. Не знаю, что на нас нашло.

Анри: Я тоже. Наверное, это влияние моды.

Луи: Влияние моды и Мод, прости за каламбур. Что же она будет делать?

Анри: Я только об этом и думаю. Странно, но ее судьба тревожит меня больше, чем моя собственная.

Луи: Не мучай себя. После неудавшегося самоубийства человек обычно становится добрым и щедрым. А к тебе через пару дней вернется твой природный эгоизм. Это еще кто?

В дверях стоит незнакомая женщина. У нее суровый вид.

Женщина: Где он? Не обманывайте меня. Где он, что вы с ним сделали?

Анри (встает): Мадам, о ком вы говорите?

Женщина: О моем супруге, месье.

Анри (растерянно): Если вы имеете в виду Жана Лу, то он уехал…

Луи: Анри, ты забыл, что супруга Жана Лу — поклонница известных кутюрье?

Анри: И правда. (Внезапно понимая свою ошибку.) Простите, мадам.

Женщина: Я ищу не Жана Лу, а своего мужа Эдмона Синьяка, преподавателя истории.

Анри: А! Так вы Алина… Ну конечно. Присаживайтесь, прошу вас…

Алина: Я не буду садиться. И не смейте называть меня по имени.

Анри: Но… Позвольте представиться…

Алина: Не надо, меня это не интересует. Мне вчера позвонил Эдмон, он ужасно волновался и сообщил, что здесь происходят презабавные вещи.

Луи: Происходят, мадам, но в них нет ничего забавного. Комната Эдмона вторая справа по коридору. Хотя если он знает о вашем приезде, то наверняка уже спрятался в глубине сада.

Алина: Не буду отвечать на ваши оскорбления, месье.

Луи: Я и не надеялся. А в противном случае пришел бы в ужас.

Анри: Луи!..

Смерив их взглядом, Алина выходит. Анри и Луи переглядываются и заходятся в смехе.

Ах как хорошо посмеяться. Я чувствую себя гораздо лучше. Только представь, бедный Эдмон… Он и так испугался… а теперь…

Из коридора доносятся вопли Алины: «Эдмон! Эдмон! Эдмон!» На обоих мужчин опять нападает нервный смех. Алина вновь появляется на сцене.

Алина: Где он? Я зашла в комнату, там лежат его вещи, а его самого нет. Где Эдмон? Отвечайте, не то я вызову полицию.

От смеха Луи и Анри не могут говорить. Анри, утирая глаза, показывает в сторону сада. Алина выбегает с воплем «Эдмон!». Входит Сильвиана, у нее уставший вид.

Сильвиана: Кто так кричит? Она же разбудит Мод.

Анри: Хи-хи-хи… Это жена Эдмона, милейшая Алина… Приехала забрать мужа.

Вдали слышны призывы Алины: «Эдмон! Эдмон!»

Луи: Душераздирающие крики… Как там Мод?

Сильвиана: Хорошо, она спит. Нам попалась отличная медсестра.

Луи: Вы не передумали уезжать?

Сильвиана: Нет, конечно. У меня поубавилось крови, но сто миллионов все еще при мне.

Анри: Не изображайте циника, это вам не идет. Вы испугались не меньше нашего.

Сильвиана: Естественно, я ведь тоже человек.

Луи: Вам надо поспать.

Сильвиана: Не могу уснуть.

Анри: Если бы вам не взбрело в голову разбудить Мод…

Сильвиана: Да, знаю. Впервые за столько лет ослушалась ее — и спасла жизнь. Забавно, да?

Вбегает Эдмон.

Эдмон: Спасите, помогите… Кажется, она видела меня… (Прячется за канапе.)

Анри: Эдмон, не придуривайтесь. Вы сами позвонили ей!

Эдмон (из-за канапе): Да, я испугался… из-за Мод… из-за всего, что здесь происходило. Но ее я боюсь еще больше. Спасите меня.

Луи: Она грозила полицией. Выругайтесь, если хотите, но поговорите с ней, черт возьми.

Эдмон: Боюсь! Я не хочу возвращаться домой. Скажите, что я уехал сегодня утром…

Слышно, как Алина зовет Эдмона.

Боже мой, это она.

Эдмон прячется, крики постепенно приближаются.

Луи: Здесь нужны стальные нервы. Я все же выпью.

Возвращается Алина, она кипит от злости.

Алина: Где Эдмон? Я видела, как он бежал по аллее. Он здесь, я чувствую.

Луи: Как это прекрасно, супружеские инстинкты. А мне кажется, что после ночи в аду я вдруг оказался в пьесе Фейдо[11]. С меня хватит. Ваше здоровье! (Пьет.)

Алина (обращаясь к Сильвиане): Мадам…

Сильвиана (сухо): Мадмуазель…

Алина: Мадмуазель, кажется, вы здесь единственный приличный человек… Прошу вас, у меня две взрослые дочери, они ждут возвращения отца…

Луи: Прекратите, я сейчас разрыдаюсь.

Сильвиана: Вы ошибаетесь, мадам. Меня точно не назовешь приличным человеком — на прошлой неделе я изнасиловала вашего мужа в роще у дома. Так что оставьте меня в покое и ищите его сами.

Пауза.

Алина обводит всех взглядом и внезапно издает вопль: «Эдмон!» Эдмон, словно загипнотизированный, вылезает из своего укрытия.

Эдмон: Здравствуй, дорогая.

Алина: Ты готов?

Эдмон: Да, дорогая.

Алина: Я возьму твои вещи. Нет, пойдем вместе.

Эдмон: Ладно, я… До свидания, Анри. До свидания, Луи. До свидания, Сильвиана.

Все важно пожимают ему руку. Алина выходит, Эдмон поворачивается, остановившись в дверях.

Скажите Мод, что… что я очень ей благодарен… и скоро напишу. Это были восхитительные каникулы, я никогда не забуду… э-э-э…

Алина (снова появляется на сцене): Поторапливайся.

Алина и Эдмон выходят.

Луи: Прощай, Эдмон. Бедняга. Кто следующий?

Сильвиана: Я уезжаю днем в Ниццу, такси подадут в полдень.

Анри: В Ниццу? Я и не знал, что в это время есть поезд. Дорогая Сильвиана, в вашем такси найдется место для меня? Наверное, я уже ничем не смогу помочь Мод.

Сильвиана: Найдется. До скорого. (Выходит.)

Луи: Прощай, Сильвиана.

Анри: Как думаешь, может, стоило остаться ненадолго? Хотя, если честно, я уже отправил телеграмму приятелю в Сен-Тропе. Деньги на поезд у меня есть, а там он встретит меня.

Луи: Оставайся не оставайся… Это уже неважно.

Анри: А ты когда уезжаешь?

Луи: Еще не знаю. Думаю, скоро.

Анри: Знаешь, Луи, ты всегда считал меня наивным и недалеким ловеласом, но я неплохо разбираюсь в людях… Ты очень хороший человек.

Луи (растроганно): Что на тебя нашло?

Анри (смущенно): Ничего, просто хотел сказать, если можно… (Замолкает.)

Луи: Что?

Анри: Луи, не пей так много. Глупо давать такие советы, но мне будет очень жаль…

Луи: Спасибо. Не знаю, прислушаюсь ли я к нему, но благодарен тебе за заботу. Удачи!

Анри: Спасибо. (Выходит.)

На сцене остается один Луи. Он берет газету и принимается за чтение. Входит Мод в халате, с забинтованными запястьями.

Мод: Луи… Ты не уезжаешь, как все остальные? Кажется, сегодня меня ждет день трогательных прощаний. (Смеется.)

Луи: Тебе лучше?

Мод: Да. Еще чувствую слабость, но мне уже не так плохо.

Луи: Я тоже чувствую слабость. (Улыбается ей.)

Мод: Когда ты уезжаешь?

Луи: Когда захочешь. Думаю, скоро. Какие у тебя планы?

Мод: Вернусь в Париж. У меня ведь есть квартира на авеню Йены. Займусь своим несчастным сыночком. Не так просто быть молодым, я поняла это на собственной шкуре. (Смеется.) Луи, ты злишься на меня?

Луи (спокойно): За что?

Мод молча показывает запястья.

Нет. Совершенно нет.

Мод: А остальные злятся. И бегут, как крысы с корабля. Они считали меня сильной — я их разочаровала.

Луи: Ты и есть сильная. Чтобы решиться свести счеты с жизнью, надо очень любить ее. Мне на жизнь плевать, поэтому я не способен на такие поступки.

Мод: Неприятно, что это заживает медленно. Руки будут выглядеть ужасно. (Рассматривает запястья.) Слава богу, у меня достаточно браслетов, можно скрыть следы хоть от пятнадцати неудачных самоубийств.

Луи: Да, это хорошо.

Пауза.

Мод: Бедный Анри… Он был такой бледный.

Луи: У него все прекрасно: он доказал своей цыпочке, что спокойно может прожить без нее целый месяц. Ему повезло. Она наверняка ждет его и плачет от счастья при мысли, что скоро увидит. А вот Сильвиана…

Мод: Бедная Сильвиана… Я ведь все о ней знаю. Она из кожи вон лезла, чтобы заполучить моих любовников. Но меня не мучает совесть: она не способна отдавать себя людям.

Луи (со смехом): Ну, с этой точки зрения… А Эдмона ты не жалеешь?

Мод: Он немного отдохнул от жены, это уже неплохо.

Луи: Значит, все хорошо?

Мод: Да. С безумием покончено.

Луи: Надо выпить за это… (Протягивает бокал Мод и наливает себе.)

Мод: Вчера после этого ужасного обеда в ресторане я ненадолго осталась наедине с Жаном Лу в гостиной… и поставила ту пластинку…

Луи: И что?

Мод: Он не вспомнил ее.

Луи: Жаль. Это действительно прекрасная музыка. Поставить?

Он включает проигрыватель. Звучит музыка. Проходит некоторое время.

Мод: Луи…

Луи: Да.

Мод: Луи, ты не хочешь остаться со мной?

Луи: Хочу.

Мод: Почему?

Луи: Чтобы не платить за выпивку.

Мод: Луи, я серьезно спрашиваю.

Луи (нервно): Что ты хочешь услышать? Что я испугался и все понял? Что мы испортили свою жизнь? Что нам, может быть, осталось несколько счастливых лет совместной жизни? Ты ведь и так это знаешь!

Мод: Да.

Луи: И что мы будем жить втроем: я, ты и алкоголь?

Мод: Я понимаю.

Луи: Тогда зачем я тебе нужен? Боишься остаться одна?

Мод: Нет. Весь этот месяц, все эти проклятые каникулы я думала о том, что очень люблю тебя. Вот и все. Ты мне кажешься… э-э-э… подходящим человеком.

Луи: Никогда не слышал таких пылких признаний в любви.

Мод: Ладно, надо поспать. Скажи, ты стал бы жить в районе авеню Йены?

Луи: Мне все равно.

Мод: Ладно. А дом я думаю продать.

Луи: Хорошая идея: продать дом и сломать пластинку.

Мод: Да. Этим я и займусь. (В дверях оборачивается.) А ведь хорошая была идея провести вместе каникулы?

Луи поднимает бокал. Мод улыбается и выходит.

Конец.

Днем и ночью хорошая погода

Моему отцу

[12]

Действующие лица

Зельда

Этьен

До рис

Поль

Лоранс

Том

Мужчина

Действие I

Сцена 1

Маленькая, обсаженная платанами площадь, с которой открывается потрясающий вид на горы, расположенные со стороны зала, таким образом, что скамейка, с которой можно ими любоваться, и подзорная труба помещаются прямо напротив публики. В глубине виднеется деревушка. На сцене Зельда, одетая в вязаный свитер акварельных тонов. Она сидит на скамейке и разглядывает какой-то буклет. Рядом с ней сумка и транзистор, из которого слышится сладкая лирическая музыка. Она встает, подходит к подзорной трубе, тщетно пытается вставить в нее пятифранковую монетку, тем не менее заглядывает в нее, потом пожимает плечами и снова возвращается на скамью. На деревенской колокольне бьет шесть часов. Появляются запыхавшиеся Этьен и Дорис, одетые по-спортивному. Они падают без сил на скамью по обе стороны от Зельды. Этьен — красивый мужчина, немного слишком гладкий и угодливый. Дорис когда-то была хороша собой, она и сейчас весьма недурна, хотя полновата, носит удобную одежду в нейтральном стиле.

Дорис (снимая ботинки): О господи, что за испытание… Конечно, этот вид того стоит, но все же далековато! Бедные мои ножки… Ботинки вдрызг, а они стоили восемьсот франков!.. Мы часа два добирались? В котором часу мы вышли?

Этьен: В половине четвертого. Во всяком случае, на часах Зельды было половина четвертого. Ну-ка, посмотрим… (Берет Зельду за запястье.) Ну вот, они показывают полшестого, хотя на колокольне только что пробило шесть. Зельда всегда на полчаса спешит или запаздывает — в зависимости от настроения.

Они разговаривают через Зельду, которая продолжает читать свой буклет. Дорис берет его у нее из рук и разглядывает.

Дорис: Она, наверно, уже выучила его наизусть. «Драк берет свое начало из источника, который бьет из земли в урочище Пьер-Фоль на высоте… Вершина Ксенотан… (поднимает глаза) поднимающаяся на тысячу восемьсот пятьдесят два метра над уровнем моря…» Этьен, только не говори, что мы за час поднялись на тысячу восемьсот пятьдесят два метра.

Этьен: Мы сделали из-за Зельды крюк к первой смотровой площадке. Впрочем, это кафе, устроенное в горном шале, было прелестно. Его, наверно, видно отсюда. (Встает, шарит по карманам и подходит к подзорной трубе.) Естественно, нужна монетка! В этих краях без монетки и шагу не ступить! Дорис, у тебя есть франк?

Дорис встает, подходит к нему и дает монетку.

Спасибо… Погоди… Немного левее… Ага, вот оно. Смотри, Дорис.

Оба стоят, нагнувшись к подзорной трубе. Тем временем Зельда встает со скамьи, подходит к ним и довольно грубо их толкает. Они подскакивают от неожиданности и пятятся.

Дорис: О! Прости, дорогая. Ты еще не смотрела? Господи, да у тебя не было монетки…

Этьен: Ах какая жалость! Зельда, мне правда очень жаль. (Обращается к Дорис.) Не знаю, как это получается, что мы никогда не оставляем Зельде денег. Даже я и то забываю об этом.

Тем временем Зельда водит трубой во все стороны.

Дорис: Потому что поэтическая натура Зельды совершенно несовместима с такой вульгарной вещью, как деньги. И ты знаешь об этом не хуже меня.

Они со смехом возвращаются к скамейке и усаживаются, растирая ноги. Зельда же, направив подзорную трубу вверх, почти вертикально, присаживается перед ней на корточки. Этьен и Дорис хмурятся.

Этьен: Зельда, что ты там разглядываешь? На небе ни облачка…

Зельда послушно встает на ноги, труба же застревает на штативе, и в этот самый момент смолкает тиканье часового механизма. Зельда застывает на мгновение, трясет трубу, потом тоже возвращается к скамье.

Зельда (нежным голоском): Дайте мне монетку…

Дорис (роясь в сумке): У меня, кажется, больше нет. Но, знаешь, ты уже все видела. Зельда, лучше нам спуститься обратно, холодает.

Этьен встает, берет со скамьи пальто Зельды и выключает транзистор. Он с улыбкой подает Зельде пальто, но та отстраняет его рукой и снова включает транзистор.

Зельда: А у тебя есть франк?

Этьен: Нет, и у меня нет. Дорогая, Дорис права: холодно; надень-ка это.

Зельда: Нет, спасибо. Мне нужна монетка в один франк. Пожалуйста.

Дорис: Послушай, милая, у нас нет монетки и нам неоткуда ее взять. Поверь мне, я ничего не могу сделать.

Зельда: Я верю. Тогда, Этьен, дай мне, пожалуйста, сигарету.

Этьен стоит, ему мешает пальто. Дорис достает из кармана пачку сигарет и протягивает Зельде.

Дорис: Держи.

Зельда (вежливо, с улыбкой): Нет, спасибо. Я хотела бы те, что курит Этьен.

Дорис: Но это те же самые, абсолютно те же. Его просто подлиннее, и все.

Зельда (с сожалением, но твердо): Мне больше нравятся длинные.

Этьен передает пальто Дорис, достает из кармана пачку сигарет и протягивает Зельде. Та зажигает сигарету. Пока она прикуривает, Дорис делает попытку накинуть пальто ей на плечи, но Зельда резким движением сбрасывает его. Зельда снова садится на скамью. Пальто лежит на земле между Этьеном и Дорис, которые смотрят друг на друга. В конце концов Этьен поднимает пальто и резкими движениями отряхивает с него пыль, пытаясь успокоиться.

Дорис (ставя ногу на скамейку и стоя прямо напротив Зельды): Ты собираешься сидеть здесь до ночи?

Зельда (улыбаясь): Ну что ты, нет, конечно. Нет, вам же станет скучно, тем более без монеток. (Смеется.)

Этьен (вымученно улыбаясь в ответ): Ладно. Ну тогда пойдем.

Они с Дорис делают несколько шагов влево, но Зельда не двигается с места, а лишь включает транзистор погромче. Дорис в бешенстве широкими шагами возвращается к скамейке.

Дорис: Сейчас же пойдем, Зельда. Хватит! Мы не намерены терпеть твои капризы. Ты не в Брабане, а мы — не сиделки. Мы гуляем; ты сама захотела пойти сюда со своим мужем и лучшей подругой. На полпути тебе вздумалось остановиться и дождаться нас, чтобы вместе спуститься обратно. Хорошо. Вот мы вернулись и теперь спускаемся, потому что мы замерзли. И хотим есть.

Этьен (тихо): Дорис, не нервничай так. Зельда просто хочет докурить сигарету. Она, вероятно, расстроилась из-за этой трубы, из-за того, что не смогла ею воспользоваться. Это естественно. Я тоже расстроился бы, если бы у меня вот так заклинило.

Дорис: Тебя это расстроило бы, если бы ты жаждал увидеть гору… как там ее… крупным планом и исток Драка. Только тебе на все это наплевать, и Зельде тоже. Зельде чихать на этот вид — и вблизи и издали, просто…

Этьен (отчетливо): Просто — что?

Дорис: Я хочу сказать, что этот вид никому не нужен. Мы пошли сюда, потому что утром в холле гостиницы Зельде попался на глаза этот буклет. Точно так же она могла подхватить там ресторанное меню или железнодорожное расписание. Конечно, погода прекрасная, мы отлично прогулялись, да и Зельде полезно было пройтись. Все отлично, но давайте на этом и остановимся. Не будем разыгрывать тут комедий для единственной зрительницы, которая к тому же в них не верит. Давайте вести себя нормально. Зельда выздоровела… Мне кажется, Шарвен ясно выразился на этот счет: она здорова. То, что мы наблюдаем, это не болезнь, а капризы. Или я не права, Зельда? Отвечай, я не права?

Зельда (зевая): Да нет, ты права. Просто мне хотелось посмотреть на это очаровательное шале-кафе на склоне, о котором говорил Этьен. Я не успела его разглядеть. И если бы у меня был франк…

Дорис (кричит): Нету! Нет у меня франка! Есть пятифранковые монеты, есть купюры по сто франков, есть дорожные чеки, доллары, а вот швейцарских франков — ни одного!

Зельда (рассеянно): Жаль.

Они молча, не двигаясь, смотрят друг на друга.

Этьен (быстро): Хорошо. Дорис, и правда становится холодно. Спускайся-ка ты одна, а я подожду Зельду и спущусь вместе с ней немного позже. Думаю, так будет проще, правда?

Дорис (с каменным лицом): Нет, это как раз не проще, дорогой.

Они все втроем усаживаются на скамейку. Зельда, улыбаясь, слушает музыку, двое других — с мрачным видом. С колокольни доносится один удар колокола.

Зельда: Это, должно быть, четверть или половина седьмого. Как вы думаете, сколько времени мы проговорили? На эти часы нельзя положиться. Этьен говорит, что они окончательно спятили. Странно, в Брабане они шли нормально. Можно подумать, что швейцарцы действуют на людей лучше, чем на часы; а мне всегда казалось, что наоборот. Помнишь, Дорис, что сказал о Швейцарии Орсон Уэллс в «Третьем человеке»? Ты тогда еще захохотала как сумасшедшая, громко-громко, а за тобой весь зал…

Дорис (холодно): Нет. Я смотрела «Третьего человека» в Нью-Йорке и вовсе не «хохотала как сумасшедшая». Разве что улыбнулась.

Этьен: На самом деле это я «хохотал как сумасшедший» в Париже; и ты тоже, дорогая.

Зельда: Да?.. Надо же… Я, должно быть, снова вас перепутала. Хотя это ведь старый фильм? И это было еще до… до моих каникул. (Показывает рукой на свою голову.)

Дорис: Может быть, твои каникулы уже тогда начались, милая, только никто об этом не знал.

Зельда (радостно): Нет-нет! Нет! Профессор Шарвен сказал совершенно точно. У меня было не в порядке с головой с апреля семьдесят пятого по май семьдесят восьмого, и все. Ровно три года и один месяц. Психиатры выражаются очень ясно, когда говорят обо всех этих неясных вещах. Им так, наверное, легче, бедняжкам. Хотя все мужчины любят даты, числа, круглые цифры; а вот женщины — наоборот…

Дорис: Ну знаешь, я хоть и женщина, но не питаю никакой страсти к разным туманностям, фантазиям, отклонениям…

Зельда: Говоря о женщинах, я не имела в виду тебя, Дорис. Не сердись. Ой, смотрите, кто это?..

Входит мужчина, по виду — буржуа, солидный, руки в карманах.

Мсье? (Встает.) У вас, случайно, нет одного франка? Не могли бы вы мне его дать?

Мужчина: Франк? Зачем он вам?

Зельда: Чтобы включить вот эту штуку. (Трясет подзорной трубой.) Без монетки она не работает.

Мужчина (смеясь и шаря по карманам): Что ж, франк найдется, коль скоро это не на выпивку…

Этьен (сухо): Послушайте, любезный, вас, кажется, нормально спросили.

Мужчина (с удивлением и раздражением): Вы считаете, это нормально: в таком виде, как у вас, выпрашивать у прохожих франки?

Этьен (извиняющимся тоном): Послушайте, моей жене очень хочется разглядеть поближе эту вершину, а у нас не оказалось мелочи. Если у вас есть пять монеток по одному франку, это нас устроило бы наилучшим образом.

Мужчина: Ну ладно, тогда другое дело! Хотя мне все равно, франк так франк, главное — тон, понимаете? Весь вопрос в тоне.

Зельда: Мой муж никогда не умел выбрать нужный тон для разговора с незнакомыми людьми; впрочем, и с остальными тоже. Он даже со мной не умеет разговаривать — никак не может выбрать нужный тон, а ведь он знает меня много лет.

Мужчина (смутившись): Слушайте… Э-э-э-э… Погодите… Кажется… Да, вот.

Зельда: Прекрасно! Как это мило с вашей стороны. Вы уверены, что хотите мне ее дать? Вы уверены, что не посчитаете меня смешной, что я не буду выглядеть в ваших глазах избалованной девочкой? Вы дарите мне ее от чистого сердца?

Мужчина: Ну да, конечно. В общем-то, мне это понятно, бывают такие глупые желания, со всяким может случиться.

Мужчина явно польщен. Зельда, слегка опершись о его руку, играет монеткой.

Зельда: С моим мужем такое не случается. Я вот сейчас вставлю монетку в эту машину. Мне хочется разглядеть этот пейзаж поближе, увидеть, как тает снег, как прыгает зайчик с круглыми глазами, как скачет лань. А может быть, я даже увижу это здание, там, такое красивое… Как оно называется?

Мужчина (со смехом): Ну знаете, сейчас все лани уже попрятались! А то здание, там, это Брабан, лечебница для умалишенных.

Зельда: Для умалишенных? Какой ужас!

Зельда вставляет монетку в подзорную трубу и наклоняется, медленно ее поворачивая. Мужчина смотрит на нее.

Мужчина: Красиво, но совсем не весело. Я там бывал.

Зельда (поднимая голову): Вы там бывали? Вы…

Мужчина (со смехом): Нет, не бойтесь. Я навещал одного человека — одну знакомую.

Зельда (фальшивым тоном): Должно быть, это ужасно? Особенно если этот человек вам дорог — видеть его вот так… И ничего нельзя сделать, ничем нельзя помочь, и уезжаешь, а он или она остается там… Это, должно быть, так противно.

Мужчина (немного смутившись): Да! Конечно! Но прошу заметить, это была подруга моей матери, старая дама, и, на мой взгляд, она всегда была чокнутая, так что…

Зельда: Да, это совсем другое дело.

Труба останавливается. Зельда выпрямляется.

У вас есть еще монетка? Я все вам верну.

Мужчина: Не беспокойтесь.

Зельда: Нет-нет, верну обязательно. Вы были так любезны, вы поверили нам. А ведь мы могли оказаться грабителями.

Мужчина (смеясь): Стоять здесь и требовать с прохожих по франку? Ну, вы не слишком много заработали бы таким образом! Что за странная идея…

Зельда: Да, у меня часто бывают странные идеи. Но как я верну вам эти деньги? Вы живете в деревне?

Мужчина: Я остановился в «Черном охотнике». Но я вовсе не хочу, чтобы вы мне их возвращали. Мне было приятно помочь вам.

Зельда: Ну, если вы не хотите денег, может быть, я угощу вас сегодня вечером в баре «Черного охотника»? Возможно, бокал вина не так стеснит вас, как монетка. Кстати, меня зовут Зельда, как Зельду Фицджеральд. Мой дедушка повстречался с ней в «Рице» в тридцатые годы и так влюбился, что заставил мою бедную маму дать мне ее имя. Все это тем более смешно, поскольку к тому времени, как я появилась на свет, Зельда уже давно сгорела заживо в своей клинике. Он этого, разумеется, не знал.

Мужчина: Никогда не слышал об этих Фиц… Фицджеральдах.

Зельда (чуть ли не извиняясь): Ах, ну это совершенно естественно: они были чудаки-американцы и практически никогда не бывали во Франции. И потом, он никогда не был нобелевским лауреатом… Так приходите сегодня вечером в бар «Черного охотника». Мы поболтаем, вы расскажете мне, о чем вы думаете, чего вам хочется, потому что вы ведь совсем как я, и на вас тоже бывает находит что-то такое, какие-то прихоти, капризы…

Мужчина (смущенно глядя на Этьена): Но… Э-э-э-э… Если ваш муж не против, я, конечно, буду очень рад.

Зельда: Мой муж никогда не против, правда, милый? Мой муж и моя лучшая подруга позволяют мне все и всегда.

Этьен (кивая): Это точно, мсье.

Мужчина (с несколько натянутой улыбкой): Ну что ж, тогда, значит, договорились. Сегодня в восемь вечера я буду в баре. Вам подходит — в восемь?

Зельда: Да, а еще лучше в восемь без одной минуты.

Мужчина наклоняет голову в неясном приветствии и, практически пятясь, уходит. Зельда спокойно вставляет в подзорную трубу последнюю монетку и снова погружается в созерцание. Остальные переглядываются.

Дорис: Ну и что все это значит, Этьен?

Этьен: Ничего. Ты же сама слышала. Зельда снова стала такой, как раньше. А раньше она всегда любила разговаривать с незнакомыми людьми, играть на автоматах и бросаться в объятия направо и налево, не обращая внимания на нас.

Дорис: А ты, как раньше, будешь ей во всем потакать. Вспомни, куда это ее привело! В Брабан!

Этьен: И что? Если понадобится, она будет туда время от времени возвращаться. Ей там было совсем неплохо.

Зельда (по-прежнему глядя в зал через подзорную трубу): Неправда, Этьен.

Этьен: Что?

Зельда (резко поворачивая трубу и направляя на них): Какие вы смешные крупным планом! И у вас такие старые лица — ужас!..

Дорис: Обязательно об этом говорить? Тебе это доставляет удовольствие?

Зельда: Вовсе нет. Просто это стекло какое-то уж слишком увеличительное; наверное, я тоже буду жутко в нем выглядеть.

Пауза.

Этьен: Почему ты это сказала? Что, тебе там было плохо?

Зельда (направляя на него трубу): Этьен, а у тебя на подбородке угорь. Он выглядит просто угрожающе: по всему видно, что ему не терпится с тобой расстаться, я вечером удалю его салфеткой и протру одеколоном.

Дорис: Ты не ответила на его вопрос.

Тиканье смолкло. Зельда опускает трубу, облокачивается на нее, оборачивается и смотрит на них.

Зельда: Какой вопрос? Плохо ли мне там было? Конечно плохо. А ты как думаешь? Сумасшедший дом, даже самый роскошный, — ужасное место. Там все бежевое, все кругом, только бежевое, все время. В конце концов от этого бежевого цвета становится неловко. У него такой презрительный вид, честно-честно. И кресла в саду, такие плетеные, тоже презирали нас. Стоят по углам лужаек, зеленых-зеленых, как яблоко, и смотрят с подозрением, будто ожидают какой-то гадости; привыкли, что их вечно ломают, портят или пачкают. Многие, особенно женщины, садились на них и забывались. Забывались! То есть они так показывали, что, наоборот, ничего не забыли. Это всегда были одни и те же дамы, и они всегда выбирали одни и те же кресла: усядутся поглубже и уткнутся с прилежным видом в свое вязанье или кубик Рубика. А через какое-то время расставят ноги, выкатят глаза и как начнут кричать от ужаса, пока не прибегут медсестры. А потом смеются, смеются, извиняясь…

Этьен: Дорогая, все это ужасно и совершенно ни к чему. Эти подробности тебя только расстраивают и утомляют.

Зельда: Да нет, ничуть они меня не расстраивают, а вам так даже приятно это слушать. Да-да, не спорь, вам где-то это даже приятно.

Дорис (кричит): Неправда! Ты не имеешь права так говорить!

Зельда (смеясь): Имею: меня уже там нет. Я могла бы даже показать, как они это делали, эти старушки, испачкать эту скамейку; тебе, конечно, стало бы неудобно за меня, противно, но ты была бы и рада тоже, не правда ли?

Дорис: Рада? Чему?

Зельда: Тому, что можешь меня презирать. Ты очень удобно устроилась со своим презрением, Дорис: ты презираешь не только то, чего бы тебе не хотелось иметь, — безумие, бедность, нелепость, болезнь, но и то, чего ты иметь не можешь, — людей, мысли, Этьена, меня, «Джоконду», способность хохотать как сумасшедшая. А зря. Этьен, например, еще очень даже ничего, не находишь? Кстати, тебе следовало бы самой выдавить ему этот угорь, только жаль, что ты об этом не подумала.

Этьен: А разве ты не должна мне помогать?

Зельда: Должна, конечно. (Понизив голос.) Но от одной мысли, что мне придется прикоснуться к тебе, пусть даже только двумя ногтями, у меня мурашки бегут по всему телу. Если честно, после этого я наверняка превращусь в соляной столб, как жена Лота.

Этьен (улыбаясь): Ты правда так думаешь? (Делает шаг вперед с несколько самодовольным видом. Зельда сурово смотрит на него.)

Зельда: Да, и не пытайся заманить меня в свои ловушки, Этьен, время ушло.

Этьен (сухо): Нет, милая. Ловушки, о которых ты говоришь, если вообще существуют какие-то ловушки, ты расставляла себе сама. Пьянство, игра, наркотики, разные подонки, бессонница, швыряние денег на ветер, безалаберность — вот твои ловушки. Безумие, наконец!

Дорис: На это тебе нечего возразить…

Зельда: Ты называешь это ловушками, а для меня это были удовольствия.

Дорис (нравоучительным тоном): Удовольствие, без которого ты не можешь обойтись, — это и есть ловушка, Зельда, жалкая ловушка.

Зельда: А человек, без которого ты не можешь обойтись, — это любовь! Скажешь, и это жалкая ловушка?

Дорис (тем же тоном): Любовь — это чувство. У тебя не было любви, одни желания, пристрастия.

Зельда: А разве любовь — это не желание, которое длится дольше обычного, не пристрастие, которое со временем только усиливается? Нет, Дорис, я просто более требовательна в любви, чем ты, и потому любовь у меня короче. Женщина легкого поведения — это была не я, а ты, пойми же это наконец.

Дорис: Ах вот как! Я была замужняя женщина, я и сейчас замужем — за Томом, я не изменяю ему. Ты же меняла любовников каждый вечер, и при этом я — женщина легкого поведения?

Зельда: Ну да, конечно, потому что с тобой легко жить! Ты знаешь, что такое женщина легкого поведения? Это женщина, которая ведет себя так, что с ней легко: она и в постель ляжет, и потом еще ее, эту постель, заправит, и ждет, и всегда наготове у этой самой постели. Она все стерпит: и глупые смешки, и жирные колени, и храп по ночам, и равнодушие к себе. Вот это и есть женщина легкого поведения. Можешь назвать ее преданной женой, терпеливой, как хочешь, но только не говори, что это женщина трудного поведения.

Этьен: В этом смысле и правда тебя не назовешь женщиной легкого поведения. Наоборот, трудного, очень и очень трудного. Ты права.

Зельда (устало): Я повела себя легко только однажды, Этьен, один-единственный раз, когда вышла за тебя замуж, это верно. Тогда со мной не было трудно.

Этьен (улыбаясь): А что? Я был хорош собой, приятен в общении, гетеросексуален, прост, не требователен, не заносчив, у меня было красивое имя. И свадьба наша удалась тогда, в Трувиле, правда?

Зельда: Правда удалась. Жених был само совершенство, он все знал, был в курсе моих подонков, моих подозрительных знакомств, моих ночных похождений и их тяжких последствий. Он был готов на все, готов сделать мне ребенка сам или позволить сделать это другим. Готов понять. Ведь ему столько говорили про то, что он должен меня понять. Нет, если честно, Этьен прекрасно выполнил условия контракта. И потом, я была так рада, что вы познакомились, что так быстро поняли друг друга. Я была рада вашей дружбе, рада, что в один прекрасный весенний день вы вместе взяли на себя эту ужасную ответственность. Рада, что вы вместе выехали тогда на «мерседесе» из сада этого очаровательного швейцарского домика, где бросили меня ради моего же блага. Я была рада, что вы вместе слушаете, как грустно скрипит под колесами вашей машины гравий.

Затемнение.

Сцена 2

Большая темная комната. В глубине открывается дверь, в освещенном прямоугольнике появляется Зельда, за ней Этьен и Дорис. Этьен чиркает зажигалкой, проходит через всю комнату и открывает настежь окно справа. Комната наполняется светом. Это большая заброшенная спальня: стеллажи, кровать, два кресла, туалетный столик — все в чехлах.

Этьен (оборачиваясь к Зельде): Ну как? Обрати внимание: вместо Булонского леса ты будешь здесь любоваться панорамой соседнего двора.

Зельда (с порога): Я знаю, это же была моя девичья комната.

Зельда медленно проходит в глубь комнаты. Дорис сдергивает чехол и садится на краешек кресла. Этьен садится на кровать. Зельда останавливается у камина, проводит по нему пальцем.

Боже мой, какая пыль… Серая-серая, легкая-легкая… Я и забыла, как это поэтично — пыль.

Дорис (насмешливо): Я тоже.

Зельда (отряхивая палец): Смешно, но я три года не видела ни пылинки.

Этьен: Еще бы! Клиника, к тому же швейцарская…

Зельда (разглядывая свой палец): А правда, что за чудо эта пыль! Нежная, неуловимая, трогаешь ее и не чувствуешь, как будто ничего нет. Нельзя представить себе пыль горячую или цветную. Нет, просто — пыль, запятая, то, чем мы станем, когда умрем, точка. С ума сойти…

Дорис: А ты веселая.

Зельда: Но ведь это так и есть, Дорис. Посмотри на себя, посмотри, к примеру, на свою правую руку: она вся бело-розовая, она шевелится, что-то из себя строит, делает вид, что приносит пользу. Но вот однажды… Или нет, лучше посмотри на свой ноготь на указательном пальце, ты покрасила лаком ноготь этого месяца…

Дорис: Почему этого месяца?

Зельда: Потому что этот ноготь совсем не тот, что был у тебя три месяца или месяц назад. Он новенький, от корня и до середины; он лишь недавно вырос из твоего пальца, из твоего тела. Он вылез на свет божий и все продолжает расти, разрастается, становится все больше. Скоро он дорастет до самого кончика пальца, потом перерастет его, будет красоваться под лаком, прелестный, сверкающий, острый, короче, сплошное загляденье. И вдруг — такая напасть! Он впадает в немилость, становится совершенно бесполезным, ненужным. Тогда он в отчаянии начинает за все цепляться: за твои чулки, за волосы, за мебель. И чем больше он старается, тем больше вызывает раздражения. И вот в один прекрасный день появляются ножницы: щелк! — внезапная смерть. Или пилка — долгая продолжительная болезнь. В любом случае конец один — падение, забвение, «в прах обратитесь», все такое… (Дергает занавеску.) Дорис, тебе это ничего не напоминает? Трагическая и поучительная история ногтя твоего правого указательного пальца?

Дорис: Я знаю, Зельда, у тебя просто дар вести бесполезные разговоры, но нам некогда. Зачем тебе нужна эта комната? Эта мрачная пустыня? Тебя уже десять дней ждет твоя комната, настоящая, привычная, напротив спальни Этьена, окнами на лес, полная солнца, цветов. Твой туалетный столик, твои шкафы, твоя одежда, твой телефон, твой звонок. Можешь ты мне объяснить, зачем тебе переселяться сюда, в самый конец бесконечного коридора, за несколько километров от гостиной, в это запустение, без телефона, со всеми этими чехлами?

Зельда: У тебя тоже дар вести бесполезные разговоры. Я прекрасно понимаю преимущества одной комнаты перед другой, но эта лучше.

Дорис (сдерживаясь): И чем же она лучше?

Зельда: В ней есть очарование. Пыль и очарование. И еще запах… Ты ничего не чувствуешь, Этьен?

Этьен: Чувствую: припахивает плесенью, а оттого немного пахнет прошлым. В запертых комнатах всегда пахнет прошлым.

Дорис: Так ты действительно хочешь поселиться здесь, несмотря на то что внизу тебя ждет благоустроенное жилье? Ты уверена?

Зельда (продолжая расхаживать по комнате): Милая Дорис, по причинам, о которых ты, конечно, догадываешься, любое благоустройство наводит на меня ужас. Мне невыносимы слова, частью которых является «благо». «Благоустроенный», «благополучный», «благожелательный». Я не хочу комнаты, благоустроенной для моего же блага. Мне нужна просто комната. Как эта — большая, темная, печальная.

Этьен:…И которую ты сама выбрала.

Зельда: Возможно, правда, возможно… Никто не знает, что кроется в глаголе «выбирать», пока не лишится такой возможности. А мне всегда были отвратительны удовольствия, соль которых становится ясна, так сказать, только после того, как они, эти удовольствия, становятся тебе недоступны. Это как с людьми, которые понимают, что влюблены, только после того, как их бросят. Им недостает воображения. Мне тоже явно его недоставало, пока я была свободна. Как я могла знать тогда, что выбирать между двумя комнатами, колебаться, не решаясь выбрать что-то одно, что сам этот факт может быть таким наслаждением? (Не переставая говорить, она ходит взад-вперед по комнате, трогает покрытую чехлами мебель, подходит к кровати и ложится на нее с края, противоположного тому, где сидит Этьен.)

Дорис (поднимаясь): Значит, я распоряжусь, чтобы твою комнату привели в порядок. (На ходу приподнимает один из чехлов.) Боже, в каком это все, должно быть, состоянии…

Зельда (резко): Не трогай чехлы!

Дорис: Ты что, собираешься все так и оставить? Разве можно жить среди чехлов?

Зельда: А что? Ты-то сама как живешь? Да оставь ты наконец в покое это кресло! А то оно похоже на толстяка, которого раздевает шлюха.

Оскорбленным жестом Дорис поправляет чехол. Этьен смеется.

Зельда: Почему ты смеешься?

Этьен: Не знаю, это нервное. Мне представилась Дорис в виде шлюхи, как она снимает одежду с толстяка, а тот не дается…

Этьен и Зельда смотрят на Дорис, представляя себе эту картину, затем оба хохочут.

Этьен (всхлипывая от смеха): Дорис в чулках в сеточку…

Зельда: И говорит ему: «Ты не забыл про подарочек для меня?»

Этьен и Зельда хватаются за бока, плачут от смеха. Дорис невозмутимо, с презрением смотрит на них, потом выходит, хлопнув дверью.

Этьен (шмыгая носом): Ну вот, разозлилась. Разозлилась, потому что ее трудно представить себе в виде шлюхи… Если бы было наоборот, ее это тоже разозлило бы, надеюсь… Здо́рово она меня рассмешила… В кои-то веки Дорис меня смешит.

Зельда (мечтательно): Знаешь, я совсем забыла, как мы хохотали вот так, вместе, заражаясь друг от друга… Я поддавалась смеху, скатывалась в него вместе с тобой… Правда, мы ведь много смеялись. Но всегда над другими, да?

Этьен: Вообще-то не всегда. Не преувеличивай. Ты что, стыдишься этих воспоминаний?

Зельда: Нет, скорее удивляюсь им. Я вдруг увидела нас — как мы смеемся за каким-то ужином; увидела, как ты смотришь на меня, прищурившись от смеха… Странно.

Пауза.

Этьен (тихо): Знаешь, у нас ведь есть и другие воспоминания.

Зельда (очень быстро, отчетливо): Знаю, но они не станут ни с того ни с сего набрасываться на меня со стен, как чужие. Те воспоминания, о которых ты говоришь, Этьен, я наблюдала, разглядывала, изучала в течение трех лет и давно выбросила их вон.

Этьен (холодно): Очень жаль. Ты всегда была такой красивой, Зельда.

Зельда (холодно): Ты так считаешь?

Они смотрят друг на друга, сидя на разных краях кровати, потом Зельде становится как будто скучно, и она отворачивается.

С кем ты жил?

Этьен: Со всеми и ни с кем.

Зельда смотрит на него.

Ну, с одной девицей, довольно юной, студенткой. Смешная. Молодая и свободная, свободная, как я. Хорошее поколение. Они инстинктивно делают то, на понимание чего нам понадобилось двадцать лет.

Зельда: А ты что, что-то понял? Я — нет. Правда, надо сказать, что я никогда и не пыталась, кроме того, у меня и данных-то для этого не было, отсюда и… (Стучит себе по голове.)

Этьен: Не надо путать, дорогая: ты никогда не была дурой, ты была сумасшедшей, а это совершенно разные вещи. Сумасшествие — это страшнее, но не так унизительно, как глупость.

Зельда (садится на кровати, будто очнувшись): А тебе не кажется странным, что все это время я была сумасшедшей? Невероятно… Я чувствовала себя пьяной, тупой, аморфной, пустой, совсем пустой, но сумасшедшей, не в своем уме — нет. И все же… Более того, я и сейчас не чувствую себя «выздоровевшей», как раньше не чувствовала себя «больной».

Этьен: Может, оставим эту тему?

Зельда: Ты прав. Эту тему лучше не трогать, я должна потренироваться. Сумасшествие — это как сифилис, да? На тебя вечно будут поглядывать с подозрением, тебе никогда не удастся окончательно отмыться. Люди вроде бы согласны, что тебе лучше, что сумасшествие — эта одновременно смешная, пугающая и неприличная штука — тебя отпустило, но все равно относятся к тебе с опаской. Эта болезнь так далека, так чужда им, она им будто бы совсем не грозит! Они боятся ее и в то же время презирают, потому что она не заразна. Она им непонятна! Есть две болезни, о которых говорят вот так, понижая голос. Во-первых, рак — о нем говорят тихо, с жалостью; и во-вторых, сумасшествие: тоже тихо, но чуточку весело. «Вы знаете, такая-то сошла с ума, вот бедняжка». И произносят это с таким забавным выражением, как будто сказали непристойность, но непристойность смешную, да еще и по секрету. Здоровые стыдятся смерти и потери рассудка гораздо сильнее, чем неприличных болезней. Сифилис, например, можно где-то подцепить, потом он проходит — тут дело в невезении или неосторожности, короче, это «нормально». А вот сумасшествие и смерть приходят извне, падают с огромного пустого неба. Во всяком случае, тут обходится без обнадеживающего контакта.

Этьен: Похоже, дорогая, ты много думала там, в Брабане. Раньше, позволь заметить, твои речи не достигали таких высот, они были проще.

Зельда: Что значит «проще»?

Этьен: Ты говорила о платьях, о путешествиях, о любви, о мужчинах, о мужчинах — особенно…

Зельда: И ты говоришь, что это просто? Но послушай, это же все было очень серьезно, мой бедный Этьен. Это сегодня мои речи, мои мысли пусты и бессмысленны. Будто бесконечные узоры, которые плетет, вышивает ограниченный, одинокий разум — мой разум. Плетет, вышивает часами напролет, сидя у озера… А все же, Этьен, как все это произошло?

Пауза.

Этьен: Ты имеешь в виду три года назад?

Зельда: Да, три года назад. У меня такой туман в голове. Я думаю о той весне и ничего не могу вспомнить. У Дорис я не могу спросить: она засыплет меня точными фактами, всякими полицейскими протоколами, медицинскими заключениями! А вот ты знаешь настоящую правду, живую? Этьен, я же обо всем тебе рассказывала, правда?

Этьен: Да, обо всем, что тебе было противно…

Зельда поднимает руку, чтобы остановить его.

Зельда (твердым голосом): Этьен, мне ничего не было противно. Мне было весело или неприятно, только и всего. Ты, должно быть, путаешь меня с Дорис или с самим собой.

Этьен (скучающим тоном): Ну, скажем, что ты говорила мне о том, что тебе было неприятно. В ту весну ты была влюблена в Дюбуа, Жана Жака Дюбуа, ты помнишь его?

Зельда: Да. Я? Влюблена в Дюбуа?..

Этьен: Ну да. Удовольствие ты получала только рядом с подонками, но влюблялась только в порядочных людей. Это случалось редко, но тут тебе это было нужно.

Зельда: Дальше.

Этьен: Дюбуа был женат и влюблен в свою жену, дурочку Анн Мари. Ты все сделала, чтобы его заиметь, ты даже купила дом в Солони, рядом с ним, потом ты этот дом, напившись, проиграла в покер. Дорогая вышла история…

Зельда: Не будем об этом…

Этьен (саркастически): «Не будем»… Ты не желаешь, никогда не желала говорить о презренной материи. И ведь находились дураки, которые считали это твоим особым шармом. А кстати, скажи, как мне говорить о тебе — в настоящем или прошедшем времени?

Зельда: Какая разница? Думаю, при чужих — в прошедшем. Я ведь выздоровела, да? И что дальше?

Этьен: Ничего. Он тебя не хотел. Тогда ты соблазнила его жену. Дюбуа чуть не помешался от ревности, а ты пила, накачивалась амфетаминами, скрывалась от Анн Мари, которая тебя преследовала, и гонялась за Дюбуа, которому нужна была Анн Мари. Замкнутый круг.

Зельда: Но ведь не всех же отвергнутых женщин сажают в лечебницу, правда?

Этьен: Когда они с четырех углов поджигают свою комнату, предварительно проглотив шесть упаковок снотворного, а перед этим за два дня умудряются еще и угробить три машины, это, знаешь ли, начинает внушать определенное беспокойство…

Зельда (тихо): Ничего не помню.

Этьен: Три года назад ты не могла вспомнить, что происходило днем раньше, ты все забывала… Одним словом, в тот вечер Анн Мари бродила, как обычно, под твоими окнами и хныкала, она увидела пламя, подняла тревогу, позвонили пожарным, в «скорую помощь», ну и так далее. На рассвете ты очнулась и больше никому не сказала ни слова. Врачи высказались весьма определенно, даже Шарвен, единственный, кому ты доверяла и кто априори был против помещения в лечебницу, даже он был категоричен. Ты стала потенциальной самоубийцей — больше, чем обычно. И тогда…

Пауза.

Зельда (легким тоном): А почему на три года?

Этьен (таким же тоном): А вот тут, моя милая, мне ничего не известно. Могу только сказать, что твои энцефалограммы были по сто раз читаны и перечитаны всеми психиатрами Франции и Америки, специально собиравшимися на консилиум ежемесячно в течение всех трех лет. И больше двух лет не было никакого улучшения.

Зельда: Надо же какая смешная история! Какой-то Жан Жак Дюбуа, какая-то Анн Мари — и целых три года сумасшедшего дома из-за этой парочки. Особенно из-за него. Он был очень занудным?

Этьен: До безумия. О, прости…

Они смеются вместе.

Зельда: Но как же так? Почему я ничего этого не помню? Что мне дали в тот момент? Что со мной делали все эти три года? Я помню всю свою жизнь, понимаешь, Этьен? Все вплоть до той весны. Помню, что Дюбуа всегда нагонял на меня скуку. Что же случилось?

Этьен (презрительно): Любовь, моя милая.

Зельда (задетая его тоном, смотрит на него): Любовь сильнее скуки? Невероятно. И правда, похоже на сумасшествие… (Тут Зельда понимает, что будет мстить. Она зажигает сигарету и начинает расхаживать по комнате, время от времени быстро поглядывая на Этьена.) А ты?

Этьен: Я играл свою роль, дорогая: был вежлив, терпелив, утешал Анн Мари, успокаивал Дорис, присматривал за тобой, вернее, пытался.

Зельда: Ты несчастлив?

Этьен: Я? Нет, уже давно нет.

Пауза. Зельда подходит к нему, берет его за подбородок, смотрит на него.

Зельда: Так ты был несчастлив? Но мы этого не предусмотрели — возможности такого непредвиденного несчастья…

Этьен (спохватившись): Ну, несчастлив — это не совсем то. Страдала главным образом гордость. Ты не особенно стремилась соблюдать приличия, жила, как говорится, на полную катушку. Впрочем, в нашем браке это было моим делом, моей заботой — соблюдать приличия. Я убирал за тобой, чистил, исправлял все вместо тебя, стирал повсюду твои отпечатки, прятал твои руки под золотыми перчатками, которые ты унаследовала от деда.

Зельда: Мне следует в чем-то извиниться?

Этьен: Нет! Мы поженились из-за денег, это был брак по расчету. Нам обоим заплатили: ты получила гарантию безопасности, я — необходимый мне образ жизни. Я был богатым молодым человеком, богатым, но разорившимся. Бедность пугала меня, была неприятна мне больше, чем бесчестье или опасность оказаться в смешном положении. Поэтому твой дед меня и выбрал, ему так было спокойнее. Ты же считала это недостойным. Ты говорила, что спесь богача сочетается у меня с униженностью бедняка. Ты говорила так с первых дней нашего знакомства, и если бы твой дед не умер, как в мелодраме, умоляя тебя перед смертью выйти за меня замуж, ты никогда бы этого не сделала.

Зельда: Знаю, знаю, я помню. Помню даже, как дедушка говорил о чести имени. О чести имени завода… Только подумай! Все это понятно, а вот после…

Пауза.

Этьен: После? Как все было после? То есть после пожара, после дороги, Брабана?

Зельда: После… Летом — после, и в другие времена года — после… О, тут тоже все перепуталось. Что-то видится очень четко — из-за швейцарского солнца и электрического света — и в то же время мутно, смазанно — из-за лекарств, наверное. Руки, лицо, походка — все у меня застыло, ничто не шевельнется, не дрогнет ни в комнате, ни в коридорах, ни в общей гостиной, огромной гостиной на первом этаже, обставленной в стиле ридженси и выходящей окнами на озеро Леман. Ты не представляешь себе, Этьен, какие разговоры велись в этой гостиной по вечерам. Сплошные любезности, изысканные и бессвязные, — разговоры местных сумасшедших. Как во сне. Каждый день, как сон, разбитый на части каплями, таблетками, уколами; все — в определенное время, швейцарское время. Тысяча восемьсот двадцать пять белых пилюль, тысяча восемьсот двадцать пять голубых, которые иногда, конечно, перемежались розовыми или зелеными. Тысяча восемьсот двадцать пять уколов и тысяча восемьсот двадцать пять порций капель, падающих из одной и той же капельницы в небьющуюся стопочку с незамутненной водой. А потом… (Пауза. Затем Зельда продолжает радостным, ликующим тоном.) А потом — чудо. Все эти убийственные элементы в сумме дали одну выздоровевшую — меня, Зельду, которая сейчас чинно и благородно говорит со своим мужем о своем же прошедшем сумасшествии. Нет, что ни говори, а швейцарцы все же молодцы!

Этьен (подхватывая в том же тоне): А у Дюбуа в это самое время двое прелестных деток, и живут они хорошо и спокойно, хотя и поговаривают, что она так и не оставила мыслей о женщинах. Он растолстел: я видел его как-то в гольф-клубе.

Зельда: Ты по-прежнему играешь в гольф? Встань, пожалуйста, Этьен.

Он не спеша поднимается.

Да, ты по-прежнему играешь в гольф. Ты такой же стройный, элегантный, красивый. Эти морщинки тебе очень идут — вот тут и тут… (Касается своих висков.) Это ведь от смеха, да? Ты хорошо повеселился, Этьен, несмотря на мое непредвиденное отсутствие?

Этьен: По-моему, ты слегка перегибаешь с иронией.

Зельда: Да нет, почему бы тебе и не соскучиться даже по мне? Мы так смеялись вместе. Я хорошо смеялась с тобой. С тобой, но никогда над тобой.

Этьен: Да, действительно, эту заботу взяли на себя наши друзья. Нам и правда было весело вместе — когда мы бывали вместе. Ты была очень остроумной, дорогая Зельда, и очень красивой. Впрочем, ты такой и осталась. Действительно, ты была бы идеальной женщиной для выхода, если бы не возвращалась домой каждый раз с другим.

Зельда (ласково): Этьен, думаю, ты не станешь сегодня, в день возвращения блудной, я бы даже сказала блудливой, дочери, пускаться в сожаления и взаимные упреки? И это в то время, когда я осыпаю тебя комплиментами по поводу твоей внешности, твоей любви и твоего терпения. Ах, чуть не забыла: и твоей мудрости! Наше состояние, кажется, еще увеличилось, как сказал мне господин Дюрматт. Вы с Дорис жили как маленькие честные муравьи. Вы заделывали оставленные мной дыры, исправляли содеянные мной глупости, заново позолотили славное имя Ван Пееров… (Ласково смеется.) Все это очень хорошо.

Этьен: Твои банкиры, как обычно, проявили чудеса изворотливости, и мы все это время жили роскошно, во всяком случае я. Что касается Дорис, то ее по-прежнему так возмущает цена железнодорожного билета Париж — Трувиль, что она все так же ездит туда на «бентли». Правда, нам пришлось продать конюшни, это ты знала. Слишком дорого было их содержать.

Зельда: Да, правда, мои лошади были чуточку слишком красивы.

Этьен: Кстати, о красоте: я был бы весьма тебе признателен, если бы ты не заявляла публично — пусть даже только при твоей кузине и лучшей подруге, — что я вызываю у тебя физическое отвращение. Это неприятно.

Зельда (любезно): Ты прав, хорошо, я буду осторожна, обещаю. Особенно при твоей юной подружке… Как ее зовут? Прости, я не запомнила.

Этьен: Лоранс. Я еще не называл тебе ее имени, так что можешь не извиняться.

Зельда (с воодушевлением): Я так думаю, что ты поедешь с ней в отпуск в Каренак? Она хорошо ладит с Дорис? А мое возвращение ее не слишком расстроило? Ты хорошо ей все объяснил?

Этьен: Естественно. Впрочем, она обожает Каренак. Она предпочитает его даже Таити или Идре. В этом одна из ее прелестей.

Зельда: И она не боится общаться с пациенткой Брабана?

Этьен: Да нет. Это поколение имеет уже кое-какое представление о психиатрии, а следовательно, и взгляды на душевные болезни у него не такие средневековые, как у нас. А ты как? Тоже собираешься пригласить кого-нибудь в Каренак?

Зельда (хохочет): Этьен, да кого я могу пригласить? Милого дружка из Брабана? Вылечившегося однокашника — товарища по палате? Но знаешь, выйдя на свободу, они всячески стремятся избегать друг друга. Я уверена, что ни один из них не захочет меня узнать, если вдруг такое случайно произойдет. Ты шутишь, Этьен. У сумасшедших есть одна общая черта с детьми: они ужасные снобы. Я видела, как кое-кто из моих товарищей по несчастью возвращался после трехмесячной неудачной попытки прижиться на воле. Так вот: они нас не узнавали, как будто никогда раньше тут не бывали!

Этьен (очень быстро): Ну знаешь, я вообще-то имел в виду скорее наших общих друзей. Дорис собирается устроить ужин, коктейль. Мы туда пойдем. Там, конечно, будут Оберы, Доминик. Все само собой устроится.

Зельда (весело): Да нет же, нет! Послушай, Этьен, я исчезла со скандалом — весь этот огонь, пожарные, любовные крики, — и я совсем не хочу, чтобы мое возвращение было отмечено дружеским ужином на шесть персон у моей кузины Дорис!..

Возвращается Дорис, в руках у нее букет, который она кладет на стол. Зельда, проходя мимо, нежно целует ее в щеку.

Какой роскошный букет! Как это мило с твоей стороны, спасибо, дорогая! Ты больше не сердишься?

Дорис (ворчливо, но тем не менее растроганно): Сержусь? Нет, конечно! С чего бы? Ты же всегда была такой оригиналкой!

Зельда: Это еще мягко сказано. Ты очень кстати, Дорис. Я как раз объясняла Этьену, что нам надо устроить большой коктейль по поводу моего возвращения.

Дорис (в ужасе): Коктейль?!

Зельда: Да, коктейль или ужин а-ля фуршет. Это еще существует?

Дорис (растерянно): Кто?.. Что?.. О чем ты?

Зельда: Я о вечеринках, которые устраиваются дома, на которые приглашается полно народу, все едят и пьют с восьми вечера до рассвета, и все это в чью-нибудь честь или просто так. Так это все еще существует? Практикуется?

Дорис: Конечно, только я не думаю…

Зельда (перебивая ее): Ну так мы и организуем такой ужин у меня дома в честь моего возвращения после трехлетнего отсутствия. Что с тобой, Дорис?

Дорис пристально и серьезно смотрит на нее.

Дорис: Ты это серьезно?

Зельда: Ну да. Я выздоровела или нет? Отвечай.

Дорис (пожимая плечами): Естественно, выздоровела. Шарвен сам тебе это сказал, только…

Зельда: Только что?

Дорис: Не знаю… Все это кажется мне… Э-э-э… Этьен, а ты что думаешь?

Этьен: Ничего.

Зельда (наивно): Ну так подумайте. Мои друзья не видели меня целых три года! Наверняка среди них найдется кто-нибудь, кому приятно будет снова меня повидать, как ты думаешь?

Дорис: Ну да, ну да, разумеется! Только, может быть, стоит начать с маленького ужина именно для этих…

Зельда: Только, видишь ли, после трех лет разлуки трудно сказать, кто будет рад тебе по-настоящему. Кто бы это ни был, где бы это ни происходило — никогда не знаешь точно. А потому давай пригласим всех одним махом, это увеличит мои шансы.

Дорис по-прежнему молчит с подавленным видом.

Этьен (услужливо): Дорис, Зельда имеет в виду Каренак.

Дорис: Каренак? Я не понимаю…

Этьен: Ты там будешь с Томом, я — с Лоранс, которую Зельда сама только что пригласила. Наверное, Зельде будет не слишком весело оказаться пятой в нашей маленькой семейной компании. Конечно, она всегда любила нечетные цифры, только не в такой комбинации.

Дорис: Боже мой, Зельда, ну конечно! Только так быстро? Я хочу сказать… Э-э-э…

Этьен: Зельда же не в трауре была, Дорис, к счастью для меня. Она была в Брабане, и теперь ей хочется повидаться с теми, кто ей нравится. По-моему, это естественно.

Дорис: Ну конечно-конечно, Этьен! Я же не дура!.. Но так сразу — и коктейль… И что она думает написать на пригласительных карточках? Этьен, можешь ты мне сказать?

Зельда (очень весело): Она может написать, что «госпожа д’Уши́ будет рада по случаю своего выздоровления…». Не волнуйся, Дорис, и перестань говорить обо мне в третьем лице: это очень заразно, поверь мне.

Дорис: Послушай, Зельда, устраивать коктейль по случаю выздоровления… Это дурной вкус, поверь мне…

Зельда: Вот как? Этьен, ты тоже так считаешь?

Этьен (сухо): Да, очень дурной вкус. Но если тебе так хочется, чтобы твое возвращение было громким и как можно более нелепым…

Зельда: Почему нелепым? Я была больна, а теперь выздоровела. Выздоровление обычно празднуется. Помнишь, Дорис, как ты в Церматте сломала обе ноги? Когда тебя выписали из больницы, мы устроили целый праздник в Париже…

Дорис: Зельда, это совсем другое.

Зельда (ледяным тоном): И правда: три года — это не два месяца, это гораздо дольше. (Смотрит на них, потом вдруг смеется.) Ну ладно-ладно, я прекрасно знаю, что выздоровления бывают разные: одни празднуются, другие — нет. И я знаю, что, напиши я: «Госпожа д’Уши́ приглашает вас на праздник по случаю своего возвращения из сумасшедшего дома», меня тут же отправят туда обратно. Так что я не настаиваю. Не сейчас. Нет-нет, мы напишем так: «Господин и госпожа д’Уши́ приглашают вас на коктейль в честь своей кузины и лучшего друга Дорис Мандель». И людям этого будет достаточно. Кто-то позвонит мне, кто-то — тебе или тебе… (Указывает на обоих.) А кто-то позвонит друг другу. Но все придут и будут говорить о другом. А позже, гораздо позже им вспомнится длинная нервная депрессия с небольшой порцией туберкулеза да еще и с малокровием в придачу, а может, и еще с чем-то, уж не знаю. С каким-нибудь вирусом, во всяком случае, с чем-то очень достойным: мы ведь люди богатые, правда? Я буду восхитительна на этом коктейле. Я постараюсь найти себе шестого, но только чтобы он не был ни женатым, ни вульгарным, ни вором. Если такого не найдется, обойдусь просто приятелем на одно лето. А если какой-нибудь из приглашенных дам захочется попудрить носик, я отведу ее в свою комнату — настоящую, в ту, что внизу, с телефоном и без чехлов. (Глядя на Дорис.) Ну что с тобой такое, Дорис? Почему ты плачешь?

Дорис действительно плачет, прислонившись к дверному косяку.

Этьен (улыбаясь): Дорис? Ну, она плачет от облегчения — из-за пригласительных карточек.

Дорис поднимает голову и смотрит на Этьена.

Дорис: Ну ты и сволочь! Какая же ты сволочь!

Зельда удивленно смотрит на них.

Занавес.

Сцена 3

Та же печальная комната. Постель застлана, но кресла все еще покрыты чехлами. Зельда одна в вечернем платье сидит перед туалетным столиком. Через открытую дверь доносится праздничный гомон, а через окно со двора снизу — звуки кухни. Зельда медленно расчесывает волосы. Время от времени она останавливается, чтобы перевернуть страницу альбома, который лежит у нее на коленях. Слышится голос Дорис, зовущий: «Зельда! Зельда!» — затем входит она сама, нарядно одетая, пышная. Она очень весела, возможно, чуточку пьяна, но явно довольна.

Дорис (целуя Зельду): Зельда! Я беспокоилась о тебе. Куда ты подевалась? Уже четверть часа прошло. Что ты тут делаешь? Красишься? Ну и зря! Ты великолепно выглядишь. Все так и говорят: великолепно, очаровательно. Ах, я так рада, так рада! Такой успех, киска, поздравляю! (Опускается на диван и тут же вскакивает, ворча.) Эти чехлы, право, что за блажь…

Зельда (улыбаясь): С чем поздравляешь? Ты боялась, что я их покусаю или стану говорить непристойности?

Дорис (смеясь): Нет, конечно! (Пауза.) Заметь, с тобой случалось и то и другое.

Зельда: Потому что те люди наводили на меня тоску, и это меня бесило. Но это было не нарочно, скорее от нервов, ты же знаешь.

Дорис: Значит, сегодня ты не скучаешь, что уже хорошо.

Зельда: Да нет, конечно скучаю, но теперь мне все равно — скучаю я или нет. Раньше скука проникала мне в кровь, как огненная вода. А теперь как будто слабенькая настойка растекается по венам.

Дорис (покладисто): Согласна, они далеко не все интересны, но среди них попадаются и занятные типы. Дорогая, эти люди заправляют миром. Их межнациональные корпорации, их статьи, их власть все направляют, все организуют, даже беспорядки. Революции, катастрофы, войны выгодны им так же, если не больше, как мир, экономический рост и прогресс. Фантастика, правда — такой дирижер, который всем управляет, всякой музыкой, даже фальшивой?

Зельда: Это называется атональная музыка или серийная, да? А ты что, теперь пустилась в политику?

Дорис (твердо): Я считаю, не женское это дело, что бы там ни говорили наши разбушевавшиеся феминистки. Но стоит туда сунуть нос, понять кое-какие механизмы — и это так захватывает, уверяю тебя.

Зельда: А что твой муж-идеалист? Он по-прежнему весь такой левый-левый или с возрастом его направленность все же поменялась?

Дорис (смеясь): Он неисправим… Дитя, большое дитя, которое рассуждает об абстрактных вещах. У них бывают такие вечеринки со всеми этими изобретателями в духе профессора Турнесоля!.. Я как-то позвала туда Этьена, так он чуть не помер со смеху, потихоньку, конечно.

Зельда (не переставая расчесывать волосы): Почему — потихоньку? Ему что, иначе набили бы морду?

Дорис (шепотом): Что ты… Эти левые, крайние левые — там есть просто настоящие коммунисты, — очень, очень воспитанный народ, такие умные. Ты удивилась бы.

Зельда (отчетливо): Нет.

Дорис (удивленно): Что — нет?

Зельда: Я не удивилась бы, если бы увидела вежливого коммуниста. Никогда не представляла их себе плюющими на ковер. Так, значит, Этьен хорошо тогда повеселился?

Дорис: Да. (Замолкает в замешательстве.) Знаешь, мне понадобилось на это какое-то время, но я по-настоящему оценила юмор Этьена. А ты нет?

Зельда: Да. Мне тоже понадобилось на это какое-то время.

Дорис: Зато мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы оценить его чувствительность, настоящую чувствительность.

Зельда (тем же тоном): Да, мне тоже понадобилось на это гораздо больше времени.

Дорис: Знаешь, Зельда, в сущности… (Смотрит на Зельду, но та не оборачивается и никак не реагирует на начатую фразу, будто глухая. Вздыхает.) Ладно, ничего.

Зельда (улыбаясь): Да? Ну тем лучше. Я никогда не знала, что там такое «в сущности». Мы померли бы со скуки.

Дорис: Что ж, посмотрим. Так скажи-ка мне, нашла ты себе кого-нибудь? А? И кого? Лично мне интуиция подсказывает двоих, моя девочка… (Грозит Зельде пальцем.)

Зельда (холодно): Дорис, я совсем тебя не понимаю. Моя задача на сегодняшний вечер заключалась в том, чтобы быть любезной со всеми нашими знакомыми. Мне надо было еще что-то найти? Что же? Что я должна была найти среди этих людей, таких непринужденных, таких предупредительных, таких культурных? И таких здоровых к тому же… Раньше — во времена Бальзака, правда? — всегда считалось, что деловые люди должны быть худыми, с желтой кожей, мрачным взглядом, отечными, болезненными. Я же здесь увидела одних только молодых людей разного возраста, иногда даже очень и очень солидного, но все они бодры, полны сил, с прекрасным цветом лица, открытым взглядом, даже с юмором; безупречны и неумолимы. И что я должна была найти среди этих цветущих джентльменов? (Ее голос становится резким, угрожающим. Дорис молчит в замешательстве. Зельда резко оборачивается к ней.) Так что же?

Дорис (испуганно): Гостя… Ты хотела… Мы хотели пригласить кого-нибудь в Каренак на лето.

Зельда: Юная подружка Этьена не играет в бридж? Если надо, я могла бы тряхнуть стариной. (Улыбается Дорис.)

Дорис встает с облегчением. Она сама не знает, чего испугалась.

Дорис: Во всяком случае, повторяю, вечер удался, Зельда. А что это у тебя на коленях?

Зельда: Альбом. Репродукции Карпаччо, очень красивые.

Дорис (возмущенно): Ну, знаешь ли, Зельда, у тебя две сотни гостей! Тебе не кажется, что читать сейчас — это по меньшей мере легкомысленно по отношению к нашим друзьям? К друзьям, которые проявили такую деликатность, вели себя так естественно, так тепло отнеслись к тебе! Не допустили ни единой фальшивой ноты! Ни на секунду!

Зельда, не глядя на нее, листает свой альбом.

Твое поведение становится странным. Мне кажется, что это… не хорошо. Да, вот так. Не хорошо.

Зельда (закрывая книгу и с усилием поворачиваясь обратно к туалетному столику): Я ведь не читала, а только рассматривала картинки. Я открыла для себя Карпаччо в Брабане.

Дорис: Зельда, сегодня речь не о Карпаччо, а главное — не о Брабане. (Решительно.) Послушай, Зельда, сегодня мы веселимся. Давай не будем больше говорить о Брабане, никогда не будем. И прежде всего — сегодня, ладно? (Пауза.) Я хочу тебе сказать, Зельда, что уверена, ты прекрасно можешь «забыть» все это! Надо только немножко постараться, да?

Пауза. Зельда сидит к ней спиной.

Зельда (медленно): Ты права, давай все забудем. Я скоро. Подожди меня, Дорис. Секундочку. Сейчас произойдет чудо… Нет! Только не смотри на меня… Ты увидишь, как немного румян и туши для ресниц меньше чем за минуту превратят увядшую от тоски женщину в цветущую… Нет-нет, отвернись, а то ты ослепнешь.

Дорис (немного раздраженно, но тем не менее отворачиваясь к зрительному залу): Ты все ребячишься. Я тысячу раз видела, как ты красишься… Ты сама научила меня разным штучкам. Помнишь, когда мне тоже захотелось стать женщиной-вамп… Ха-ха-ха! (Смеется.)

Зельда, сидя спиной к залу, быстрыми, ловкими движениями снимает макияж. Потом берет щетку для волос и яростно расчесывает волосы в обратном направлении, при этом продолжая говорить спокойным голосом.

Зельда: Да, правда, я научила тебя многим штучкам. Кстати, тебе стоило бы продолжать в стиле вамп. У тебя отлично получилось бы, что ни говори.

Дорис: С такой конкуренткой, как ты?.. Нет уж… Ха-ха! Так мне можно уже повернуться?

Зельда (смеясь низким смехом): Секунду… Знаешь, последнее время у меня было много времени, чтобы усовершенствовать свою технику. Три года — это более чем достаточно, чтобы исчерпать все радости макияжа…

Дорис (поворачиваясь к Зельде, которая все еще сидит к ней спиной, и грозя ей пальцем): Зельда, веди себя хорошо… (Жалобным голосом.) Только не сегодня. На сегодня мы обо всем забыли.

Она смотрит на Зельду, которая все еще не оборачивается, но теперь уже стоит перед туалетным столиком во весь рост со щеткой в руках; стоящие дыбом волосы выглядят странно даже издали.

Зельда (мечтательно): Обо всем забыли, забыли о сумасшествии… Почему бы и нет?

Зельда резко оборачивается. Дорис ахает. У Зельды лицо настоящей сумасшедшей: бледное, с темными тенями вокруг глаз, красные губы перекошены, волосы прядями свисают на лоб, блуждающий взгляд. На нее страшно смотреть. Дорис оседает на диван.

Дорис (умоляющим тоном): Нет… Нет… Не надо… Зельда, не надо, не играй этим… Ужас какой… Кошмар…

Дорис старается не смотреть на Зельду, которая стоит у двери все с тем же безумным видом. Она делает шаг в сторону Дорис, та не двигается с места, только отрицательно мотает головой.

Зельда (спокойным голосом): Ты меня не боишься? Но почему же, Дорис? Я так отлично загримировалась. Себя я, конечно, в таком виде ни разу не наблюдала, а вот других — сколько угодно. Страх, бешенство, ужас именно так и накладываются на лицо — такими вот линиями.

Пауза. Дорис по-прежнему прячет лицо в ладонях.

Дорис, на этот раз ты меня разочаровала. Если бы ты с воплями бросилась от меня в гостиную, я, может быть, побежала бы за тобой, чтобы чуточку оживить вечеринку и развлечь наших чудесных гостей. Но, думаю, это позабавило бы только официантов. (Поднимает голову Дорис, которая сидит, откинувшись на спинку дивана и не открывая глаз, и ласково берет ее за руку.) Согласна, шутка мерзкая. Но не более мерзкая, чем твой прелестный оптимизм, твой дивный совет. (Передразнивая ее.) «Я уверена, что ты прекрасно можешь “забыть” все это! Надо только немножко постараться, да?»

Дорис (убитым голосом): Согласна: такой энтузиазм был неуместен. Но не настолько, чтобы ты превратилась в это. (По-прежнему не открывает глаз.)

Зельда (глухо): Послушай, Дорис. Ты же сама отвезла меня туда в разгар приступа, ты видела, как я превратилась в это, разве нет? И до того тоже, кажется, и не один раз? Этот животный страх, это закатившееся сознание, эта постыдная злоба и есть лицо безумия, Дорис. Я тоже видела его у других и знаю, что забыть его невозможно. И ты это знаешь. Мне хотелось вырвать тебя из этого упрямого, сладенького оптимизма. Вернуть к действительности, к правде. Вот и все, Дорис.

Дорис стоит, не отрывая глаз от пола.

Дорис (упрямо, тихо, устало): Зельда, такого лица — лица, которое только что было у тебя, — я никогда не видела; его никогда не было, его не было в действительности. Во всяком случае, для меня — никогда. (Выходит, пошатываясь.)

Зельда идет к окну, прикрывает его наполовину, по пути ставит на проигрыватель пластинку. Это венгерская мелодия. Она слушает, улыбаясь, потом танцует несколько па вальса, что при ее макияже выглядит довольно устрашающе. Она замечает свое отражение в зеркале справа, останавливается, подходит ближе и внимательно рассматривает эту чужую ей женщину. Можно подумать, что после ухода Дорис она спрашивает себя, была она когда-то такой или нет. Завороженная и напуганная собственным отражением, она танцует, глядя на себя в зеркало. Пластинка останавливается, и Зельда, вернувшись к туалетному столику, принимается снимать макияж. Снаружи слышны голоса, они приближаются, и появляется Этьен. На нем смокинг, он очень элегантен. Вслед за ним входит неизвестный мужчина в сером, плохо сшитом костюме. Он молод и довольно хорош собой. У него располагающая внешность, открытое выражение лица, но рядом с Этьеном он смотрится инородным телом.

Этьен (входя первым): Зельда, тут один господин утверждает, что вы знакомы.

Зельда: Подожди, я совершенно не накрашена. (Оборачивает к ним лицо, действительно совершенно лишенное макияжа. Увидев Поля, встает и смеется от счастья.) Боже мой, Поль, что ты тут делаешь?

Поль смотрит на нее и тоже смеется. Оба выглядят совершенно счастливыми, как если бы у них была какая-то общая шутка. Этьен, о котором явно позабыли, нервничает.

Этьен: Ладно. Хорошо, во всяком случае, я очень рад, что вы знакомы. Это уже много. Я совершенно не стремлюсь вдаваться в подробности, но все же существуют определенные традиции вроде вот этой: представлюсь. Меня зовут Этьен д’Уши́. Я муж Зельды.

Зельда (очнувшись): Ах да, верно, извини. (Встает, подходит к Полю, кладет руку ему на плечо и, не целуя, в качестве приветствия просто прислоняется к нему. Обращаясь к Полю.) Да, Поль, это мой муж Этьен, ты знаешь, я рассказывала тебе о нем.

Поль (протягивая руку): Здравствуйте.

Этьен (пожимая Полю руку): Здравствуйте. Ну ладно, меня представили, так что я, пожалуй, пойду. (Медлит секунду.) Твоего друга, Зельда, разыскивает полиция?

Поль: Меня? Полиция?

Этьен (невозмутимо): Я хочу сказать, что, когда один человек называет другому свои имя и фамилию, довольно часто тот в ответ делает то же самое. Тут нет никакого снобизма, думаю, то же самое делается и в рабочей среде. (Бросает быстрый взгляд на костюм Поля.)

Зельда (с искренним удивлением): О господи, ну конечно: это Поль.

Поль (тем же тоном): Правда, простите, пожалуйста, я так обрадовался, увидев Зельду… Мне следовало сразу назвать вам свою фамилию. Меня зовут Поль Мансар.

Этьен: Ну что ж, очень приятно, господин Мансар, очень приятно. Если желаете к нам присоединиться, у нас сегодня небольшой праздник, как вы, должно быть, заметили, — по случаю возвращения моей жены, — будете желанным гостем.

Поль: Да я не одет для такого случая, думаю, вы все в смокингах.

Этьен: Это не имеет никакого значения. Некоторым людям совсем не обязательно быть одетыми, чтобы все сразу могли определить их… их принадлежность.

Зельда вспыхивает, но Поль улыбается.

Поль: А вот тут я вам не поверю. Например, как вы думаете, чем я занимаюсь? Угадайте. (Ведет себя крайне добродушно, совершенно не заметив злобной выходки Этьена.)

Этьен (разочарованно): Прошу меня извинить, но, когда речь идет о друзьях моей жены, воображение мне отказывает.

Поль (радостно): Нет, а вы все же попробуйте угадать. На кого я похож? На банкира, на пилота «боинга», на каменщика — на кого? Попробуйте. Это забавно, когда совсем не знаешь друг друга.

Этьен (холодно): Нет. Мне очень жаль, но я вынужден отказаться. Сдаюсь. К тому же, если позволите, меня ждут гости. Между прочим, и тебя тоже, Зельда. Что это ты вдруг решила сменить макияж?

Поль (обращаясь к Зельде): А как ты была накрашена в начале вечера? Жаль, я не видел…

Зельда (улыбаясь): Как светская дама. Во всяком случае, надеюсь, что я выглядела именно так. И думаю, мне надо снова накраситься так же. Ты знаешь, Поль: чуть удлиненные глаза, как у лани, четко очерченный рот, красно-коричневая помада, немного румян на скулы для цветущего вида…

Поль (смеясь): Никакой туши и никаких мушек.

Зельда (хохочет): Извини нас, Этьен. Мы с Полем часто развлекались с моей косметичкой там, в Брабане.

Этьен (кивая): Ах, простите, так вы тоже были в этом очаровательном заведении? Я не знал. И давно вы оттуда?

Поль: Нет, только что.

Этьен (с интересом, но холодно): Ах, так вы только что приехали и сразу решили повидаться с Зельдой, чтобы снова поиграть с ней в макияж, если я правильно понял? Как это мило с вашей стороны. Тем более вы должны присоединиться к нам: вместо одного выздоровления отпразднуем сразу два.

Зельда смеется, садится снова к туалетному столику и красится, пожимая плечами.

Поль: Это, конечно, должно вам показаться ребячеством, но я ни разу в жизни не встречал женщины, которая так лихо управлялась бы с макияжем, как Зельда. Она изображала самых разных женщин… например, ревнивых… Да-да, она даже чувства могла изобразить своими красками и тенями. А я должен был угадывать. К концу я здорово навострился. Правда, Зельда?

Зельда: С тобой было страшно трудно. Ты все угадывал. Знаешь, Этьен, я однажды сделала макияж брошенной жены в день примирения с мужем. Он и тут угадал.

Этьен: Что ж, поздравляю. Надеюсь, что вы продолжите в том же духе и как-нибудь продемонстрируете нам свое умение. Вы окончательно покинули Брабан?

Поль (смеясь): Ах это! Да, боюсь, что так. Они страшно разозлились, что я ухожу вот так, без предупреждения. Разозлились и удивились. Впрочем, мне и самому было неприятно. Я там пробыл почти восемь лет, конечно, мне надо было их предупредить.

Этьен: Ах, так вы ушли против их воли? Это еще интереснее…

Зельда (сидя за туалетным столиком): Этьен, боюсь, что ты слегка заблуждаешься. Поль в Брабане был не пациентом, он там работал.

Поль (развеселившись): А! Так вы подумали… Ну конечно! Ох, простите, вы решили, что я сумасшедший, вернее, бывший сумасшедший. (Улыбается. Улыбка у него очень обаятельная.)

Этьен (сначала смутившись): Право… э-э-э-э… В вас все говорит о крепком здоровье, о здравом смысле, и выглядите вы весьма буднично, что внушает доверие, но я подумал, что у вас могло быть какое-нибудь небольшое расстройство, как у моей жены, например. Расстройство такого рода, какие, думаю, не свойственны сложным или очень тонким натурам. А чем вы занимались в Брабане? Только не говорите, что вы психиатр, иначе мы там встретились бы.

Поль: Я занимался лодками. Знаете, на озере, в нижней части луга, есть понтон, лодочный сарай и лодки. Буйным и просто очень нервным часто прописывают греблю. Говорят, это идет им на пользу. Вот я и содержал в порядке лодки и наблюдал за теми, кто катается.

Этьен: Одним словом, вы были там лодочником.

Поль: Да, так.

Этьен и Поль смотрят друг на друга. Поль улыбается все шире, и Этьен делает странное движение, как будто хочет его ударить. Зельда наблюдает за ними. Через секунду разговор возобновляется.

Этьен (вновь овладев собой): Хорошо. Ну вот, я совершенно спокоен и одновременно смущен. Спокоен, потому что вы лодочник. У Зельды, кстати, было немало друзей среди гондольеров. И смущен, потому что принял вас совсем за другого. Надеюсь, вы на меня не сердитесь? (Снова говорит теплым, любезным тоном.) Правда, если вам это доставит хоть какое-то удовольствие, то приходите в гостиную, выпейте чего-нибудь. Мне это будет очень приятно. Зельда, не беспокойся, я объясню как-нибудь твое отсутствие. Но все-таки поторопись, будь любезна. (Выходит.)

Поль: А он симпатичный.

Зельда смеется, смотрит на него, делает ему знак головой. Он подходит к ней сзади и обнимает. Оба смотрят в зеркало.

Зельда: Кто этот высокий незнакомец в зеркале? Кто этот молодой человек, загорелый и довольный собой, который прижимается щекой к моим волосам? Кто этот небритый мальчик, которого занесло к богатеям? Откуда ты, лодочник? (Напевает.)

Поль: Я пытался, знаешь, я пытался остаться там, но без тебя у меня ничего не получилось. Странно, я такой спокойный человек, я так боюсь перемен и люблю свои лодки, и вдруг все там мне стало казаться зловещим. Все — озеро, луг, больные. Мне страшно не хватало тебя. Я ведь тебе так и сказал, помнишь? Я сказал, что мне будет тебя не хватать, что я не смогу жить вот так, один.

Зельда высвобождается из его объятий, поворачивается к нему лицом.

Зельда: Сядь.

Поль садится у ее ног, положив руки на колени. Зельда сидит, склонившись над ним. Она медленно кладет ладонь ему на щеку и, продолжая говорить, гладит ему волосы, а потом наклоняется и нежно целует его в лицо, справа налево.

И ты, естественно, даже не подумал меня предупредить, и ты, естественно, сел на поезд, как большой, пришел по моему адресу, поднялся наверх и спросил у человека в черном с галстуком-бабочкой, где Зельда. И вот ты здесь, сидишь у меня на ковре, и в кармане у тебя всего три франка, и ты не знаешь, ни где ты будешь жить, ни на что, и при этом прекрасно себя чувствуешь. Ну как, ты счастлив? (Произносит это веселым, насмешливым тоном, но вдруг ее голос меняется и становится серьезным. Говорит торопливо.) Так ты счастлив, правда? Скажи мне, счастлив… (Наклоняется, упирается в него головой.)

Поль: Я счастлив, счастлив, никого нет счастливее меня.

Зельда на секунду замирает, прижавшись к нему, потом встает и подходит к окну.

Зельда: Ну вот, ты у меня в логове. Как тебе нравится мой дом?

Поль: Красивый дом. Это твоя комната?

Зельда: Моя девичья комната. Это не настоящая моя комната. Моя взрослая комната, комната жены Этьена, внизу. Она гораздо красивее, наряднее, чем эта.

Поль (спокойно): А тебе больше нравится эта… Знаешь, мне эта тоже больше нравится, в любом случае.

Зельда смеется.

Зельда: Почему? Погоди, послушай, я нашла в Париже пластинку. (Ставит ту же мелодию.)

Поль: Вот здо́рово! Наша была совсем заезженная… Конечно, эта комната мне нравится больше. Она говорит, что ты не спишь со своим мужем, что ты осталась такой же, как раньше, и что, может быть, ты будешь спать со мной.

Зельда (указывая подбородком в сторону гостиной): Ты думаешь, что выдержишь все это? И их тоже? (Говорит как будто сама с собой.) Ты их не знаешь, не знаешь, какие они. И я даже не знаю, имею ли я право оставить тебя у себя. Из-за тебя же.

Поль: Чего ты боишься? Что мне сделают плохо? Ты правда считаешь, что мне можно сделать плохо? Я же такой сильный, Зельда, помнишь, как ты мне сказала однажды? (Склоняет голову набок, изображая ее.) «Тебя ничем не проймешь». Зельда, ты единственная могла бы меня пронять. Если бы я перестал быть тебе нужен, если бы ты смогла жить без меня…

Зельда: Ты так думаешь? А я уж и не знаю. С тех пор как я вернулась сюда, к остальным людям, к нормальным, к ним, к себе, вернулась к жизни, к «реальной действительности», как они говорят, к обычным дням, у меня такое впечатление, что дня и ночи как раз не стало — ничего, что хоть как-то обозначало бы ход времени. Ты думаешь, это возможно, чтобы я скучала по времени пилюль, времени уколов, времени посещений?

Поль: Нет. Ты скучаешь по тихому часу и по времени в общей гостиной. Потому что в тихий час ты приходила ко мне в лодочный сарай, а после бесед в гостиной я приходил к тебе через окно. У меня ведь то же самое. Я остался совсем один, без часов, поэтому я пришел. А теперь мы будем вместе, и у нас снова будут дни и ночи, и нам будет тепло и уютно. Мне надо только найти работу. Но, думаю, это будет нетрудно.

Зельда (смеясь): Так, значит, это ты будешь шестым? Ты любишь деревню? Ну конечно же, какая я дура: ты обожаешь деревню. Скоро мы все туда поедем, всей семьей. Поедешь с нами? Это на юго-западе, там большой красивый дом, довольно старый.

Поль: Конечно. А сад у тебя там есть?

Зельда: Да, конечно, и сад есть.

Поль: Ну вот, я буду садовником. Я очень хороший садовник. У меня и диплом есть, и вообще, говорят, у меня золотые руки.

Зельда хватает его за руку.

Зельда (смеясь): Какой ты хвастун! Значит, у тебя руки золотые? Нежные, горячие и плюс ко всему еще и золотые? Но знаешь, ты можешь поехать с нами и как гость. Я же говорила тебе: я богатая, просто жутко бо-га-та-я. (Произносит это слово по слогам.)

Поль (простодушно, рассеянно): Нет-нет, я лучше буду работать.

Зельда: Ты боишься, что мой прелестный муж посчитает тебя за альфонса? Это было бы забавно!

Поль: Нет, вовсе нет. Дело не в этом. Просто мне с ними будет очень тоскливо. А тебе, думаю, придется подолгу быть с ними, и я в это время мог бы заниматься садом, деревьями, в общем, развлекаться по-своему! Ну как, согласна?

Зельда: Конечно согласна. (Прислоняется к нему и говорит очень тихо.) Боже мой, как все это странно, непонятно… И как я могла думать, что ты — всего лишь привычка?

Поль (тоже тихо, шепчет в волосы Зельды): Знаешь, привычка — это уже что-то. Во всяком случае, такая привычка, как ты, — это уже что-то.

Из коридора доносится шум. Входит Дорис, она пришла в себя и теперь возбуждена, глаза горят, как два фонаря; за ней улыбающийся Этьен и очень молодая женщина с заинтригованным видом.

Дорис: Зельда, тебя ждут… (Делает вид, что только что заметила Поля.) Ох, простите! Здравствуйте, мсье. Этьен говорил, что вы нас посетили. Позвольте представиться: я кузина и самая старая подруга Зельды.

Поль: Да, я знаю, вы — Дорис.

Дорис (обращаясь к Зельде): Ты рассказывала ему обо мне? Как это мило, киска. Ах! А это Лоранс Дюкен, подруга Этьена, впрочем, и наша тоже. Зельда, почему ты никогда ничего не рассказывала мне об этом господине?

Зельда (снова усевшись за туалетный столик): Когда мне было тебе о нем рассказывать? Мы же не написали друг другу ни строчки, так?

Дорис: Да, но я ведь навещала тебя, ты могла бы…

Зельда: Не надо, Дорис, когда ты меня навещала, ты одна только и говорила. Ты приезжала оттуда, снаружи, была представительницей реальной жизни. Не стану же я тебе рассказывать о наших больничных буднях.

Дорис: Думаю… Ладно. Этьен сказал, что вы работали в Брабане, мсье Мансар. Ведь ваша фамилия Мансар? Как у знаменитого архитектора?

Поль: Архитектора?..

Зельда: Милый, так звали архитектора Людовика Четырнадцатого, который, среди прочего, построил Версаль.

Поль: А, понятно. Ну, у меня Мансар пишется через «а», не знаю, как у него.

Дорис (великосветским тоном): Впрочем, какое это имеет значение? Во Франции тысячи Мансаров и через «а», и через «о»… (Нервно смеется.) Думаю, мы не будем устраивать по этому поводу прения?

Зельда: А тебе хотелось бы устроить прения по какому-нибудь поводу?

Дорис (твердо): Нет. Я пришла, чтобы познакомиться с этим господином, которого безмерно рада здесь видеть, а заодно, чтобы напомнить тебе, что тебя ждут гости. Мсье, вы тоже можете пойти с нами. Уверяю вас, никто не обратит внимания на вашу одежду. В конце концов, вы же не знали! Мы, конечно, принадлежим к буржуазии, но, слава богу, выше всех этих глупых условностей… (Ищет поддержки у остальных, но Зельда и Этьен предательски смотрят в сторону, и Дорис, встретившись глазами с Лоранс, вынуждена обратиться к ней.) Правда, Лоранс?

Лоранс (вежливо): Не знаю. Дорис, я все же не совсем принадлежу к вашему кругу. (Смеется.) Но в самом деле… (Обращается к Полю.) Думаю, ваш вид никого не шокирует. (Улыбается Полю, тот отвечает ей улыбкой.)

Дорис (вновь обретая твердую почву под ногами): Мы скоро все сюда переберемся — в эту комнату с этими жуткими чехлами! Господи! Вы только представьте себе, Лоранс: Зельда живет тут уже неделю и так и не хочет снять эти чехлы… При этом она никогда не страдала манией относительно порядка и всяких там пятен. Скажите, вот вам не кажется это странным — жить среди чехлов?.. (Все больше нервничает, поскольку ей приходится говорить одной.) Должна сказать, что лично я считаю это откровенно ненормальным!

Зельда: Тссс, тссс! Осторожно, Дорис, осторожно. Есть слова, которые не надо произносить.

Дорис (зажимая ладонью рот): Прости… Прости, пожалуйста…

Этьен украдкой прыскает со смеху, Зельда тоже с трудом сдерживается.

Зельда: Подумать только: наши гости проявили такую деликатность, вели себя так естественно, так… Как ты сказала?.. Так тепло отнеслись ко мне! Что ты там еще говорила только что? «Не допустили ни единой фальшивой ноты!» И вот ты сама вдруг — ба-бах! Такая бестактность — кошмар! Знаешь, Дорис, это просто счастье, что тут нет чужих — только наша маленькая семья. (Поворачивается к Лоранс.) Извините, Лоранс, что я так необдуманно причислила вас к членам нашей семьи.

Лоранс (улыбаясь): Но это честь для меня.

Зельда: Вы правда так думаете?

Зельда и Лоранс переглядываются с симпатией и вместе смеются.

Лоранс: Будем считать, что это знак согласия.

Зельда: Так и есть. Ладно, Дорис, ты права, пойдем в гостиную. Но сначала я сообщу тебе одну очень хорошую новость. Помнишь, в каком состоянии ты находила свои хризантемы, когда приезжала летом в Каренак? Помнишь, сколько слез ты пролила над своими рододендронами, кустами бирючины и бог весть чем еще?

Дорис (удивленно): О чем ты? С чего это ты вдруг?

Зельда: Думаю, ничего не изменилось за это время? Все тот же старый папаша Кантен, который каждый год все так же приводит тебя в бешенство?

Дорис (волнуясь): Да-да, именно. Мне никак не выгнать Кантена, просто духу не хватает. Наверное, для женщины нашего круга это слабость. Надо быть безжалостной, но мне не хватает духу выставить этого старика за дверь… А ведь…

Зельда (перебивая ее): Послушай, Дорис, не будем начинать. Просто я рада тебе сообщить, что отныне у тебя есть новый и очень способный садовник, у которого к тому же золотые руки. Это Поль.

Дорис (сдавленно): П-п-п… Поль?

Поль с улыбкой кланяется ей.

Поль: Да, если вам угодно.

Дорис: Я хочу сказать… Вы хотите сказать… Поль… то есть господин Мансар, вы хотите сказать, что занимаетесь садоводством?

Зельда: Он занимается садоводством не от нечего делать, а потому что он садовник. У него диплом садовника — и золотые руки, как я только что сказала.

Дорис (оторопело): Но… Но я думала, вы лодочник…

Зельда: Может, ты обойдешься без снобизма?

Лоранс и Этьен покатываются со смеху.

Дорис (обиженно): О чем ты? Какой снобизм? Мне совершенно все равно, чем мсье… то есть чем Поль занимается: садовник он, лодочник или буйно-помешанный.

Зельда: Ну вот, опять ты! Это бестактно!

Дорис (четко выговаривая слова): Все! Хватит! С меня достаточно!

Этьен: Дорис, дорогая, не надо так нервничать. Зельда просто хотела сказать, что наш «шестой» имеет к тому же склонность к садоводству. Господин Мансар, то есть Поль, поедет с нами в Каренак и станет опекать там и розы, и нашу дорогую Зельду. Вот и все, что тебе хотели объяснить.

Дорис: Хорошо, так бы сразу и сказали.

Этьен: Это было не так просто сделать. Мы же не могли сказать тебе: «Вот господин Мансар, через “а”, который был лодочником в Брабане, а летом поедет садовником с Зельдой в Каренак». Ты все равно ничего не поняла бы. Ну ладно, что, пойдем? (Подталкивает Дорис, Лоранс и Зельду к двери и останавливает проходящего мимо Поля.) Я очень рад, что вы поедете с нами, мсье. Не потому, что вы садовник, а потому, что вы займетесь Зельдой. Возможно, она вам уже говорила, но я хочу сказать сам: мы с женой всегда были большими друзьями. И любой, кто сможет способствовать ее душевному равновесию или счастью, будет мне другом.

Поль: Очень любезно с вашей стороны, что вы так говорите.

Этьен: Я хотел, чтобы вы не испытывали неловкости.

Поль (улыбаясь): Я никогда не испытываю неловкости, тут другое. Но я хочу заверить вас, что сделаю все, чтобы она была счастлива… Что же до ее душевного равновесия, вы же, как и я, отлично знаете, что оно всегда было отменным…

Он выходит, а Этьен несколько мгновений стоит у двери, озадаченно глядя ему вслед.

Конец первого действия.

Действие II

Сцена 1

Большой дом на юго-западе Франции. Смесь роскоши и семейных воспоминаний, смягчающих эту роскошь. Гостиная, сверкающая полированным деревом, за окнами — солнце. Шторы в глубине приспущены, чтобы сохранить в помещении прохладу и полутень. Чувствуется, что снаружи очень жарко. Зельда в халате, насвистывая, ставит в вазу цветы. Входит Лоранс, тоже в халате, и останавливается в дверях.

Лоранс: Зельда, вы уже на ногах? В такую рань? Что случилось?

Зельда: Лоранс, правда, я чудесно смотрюсь? Сегодня я играю в молодую женщину, которая на заре ставит в вазу цветы в своем прелестном загородном домике; в милую, веселую хозяюшку, украшающую свой прелестный домик к приезду гостей. Правда, чудесная композиция? (Наклоняется к букету, принимая позу, как на открытке.)

Лоранс (смеясь): Правда, вы само совершенство. Но скажите честно, что вы делаете в такую рань?

Зельда: А вы, юная дева? Какая бессонница, какое застарелое отрочество привело вас на рассвете в эту гостиную?

Лоранс: Меня разбудил петух. Это тоже напоминает открытку, но это чистая правда: моя комната выходит окнами прямо на курятник, а эта тварь не знает устали.

Зельда: Надо будет свернуть ему шею или поменять вам комнату. А меня разбудил мой садовник, когда отправлялся на свои грядки. Похоже, садоводством можно заниматься только на заре. Мне здо́рово повезло… Хотите чашечку чая? Там, на подносе.

Лоранс садится и, помешивая ложечкой в чашке, смотрит на Зельду, которая продолжает возиться с букетом.

Эти яблоневые ветки немного густоваты, вам не кажется? И в этом красном пятне я не уверена… (Отступает на шаг.) Ах, а вообще-то мне совершенно все равно. Плевать мне на этот букет! Что изменится, скажите мне, от того, удачно или неудачно я расставлю эти цветы? Интересно, как это женщинам, которые живут, так сказать, нормальной жизнью, удается не спятить окончательно. Чтобы вести домашнее хозяйство, надо быть маньяком, психоманьяком, ненормальным. Вы не находите?

Лоранс: Боюсь, что в этом смысле я до ужаса нормальна. С утра до вечера пребываю в полном беспорядке и сплошных развлечениях. Знаете, Зельда, мне так нравится Каренак, это просто чудесное место!

Зельда: Надо же? Мне очень приятно. Я и сама любила Каренак, когда была маленькая, да и потом тоже. Очень и очень любила.

Лоранс: А почему в прошедшем времени?

Зельда: В прошедшем? И правда. Я уже сама заметила, что после Брабана о многих вещах говорю в прошедшем времени. Но в некоторых случаях я этому рада.

Лоранс: Например?

Зельда: Например, я очень любила кокаин, я очень любила стомиллионные ставки, я очень любила всякую уличную шпану, я очень любила допинг, я имею в виду и людей, и таблетки.

Лоранс: А теперь вы больше не любите всего этого?

Зельда: Нет. Вернее, у меня нет желания проверять, люблю я это или нет, что очень важно для спокойствия бедной Дорис и бедного Этьена. Врачи сделали свое дело: они меня «успокоили». А может, уже возраст сказывается?

Обе смеются.

Не смейтесь, не смейтесь, мне скоро тридцать четыре. Вам-то, наверное, на десять лет меньше?

Лоранс: На девять. Но вы такая молодая… Если бы меня спросили, сколько вам лет, я не смогла бы ответить.

Зельда: В действительности я должна выглядеть на тридцать один. Три года вне жизни! С другой стороны, три года вне жизненных неурядиц. Странно было бы, если бы я набрала в Брабане, в Швейцарии, все эти банкетные килограммы, алкогольные мешки под глазами, морщинки от смеха. Хотя морщинки у меня как раз есть. Смотрите: тут и тут. (Наклоняется к Лоранс.) Несправедливо, вам не кажется?

Лоранс: Нет, это морщинки от Поля.

Зельда: Верно-верно. Глупо с моей стороны так говорить. Вы не представляете, как мы смеялись с Полем… Мы прятались в его сарае, как школьники, сбежавшие с уроков. Я целый год пробыла одна в этой клинике, в этом бежевом аду. А потом еще два года — тайно встречаясь с любовником. В свои тридцать четыре года я, умная, тонкая (во всяком случае, меня такой считают), если не в здравом рассудке, то со здравым смыслом, дрожала от страха, чтобы под моим любовником не скрипнула половица, чтобы за его спиной не открылась вдруг дверь, пока мы любим друг друга, чтобы меня не вытащили силой из его постели или чтобы в Брабане просто-напросто не сменили лодочника. Что мне тогда было бы делать? Кого умолять? Правда?

Лоранс: Простите, что я спросила вас, Зельда, меня это не касается… А впрочем, это дурацкая фраза: «Меня не касается». Ведь я по-настоящему люблю вас. Ну а сейчас вы счастливы? Все хорошо?

Зельда: Да, конечно. Я на самом деле очень счастлива. Сама не знаю почему, но счастлива. Ведь вообще-то, если подумать: я на свободе, я еще молода, богата, я в деревне, которую люблю, со мной человек, которого я люблю, — и все это после нескольких лет кошмара… Мне следовало бы скорее чувствовать себя несчастной. Вы же знаете, что такое количество положительных факторов обычно приводит к жуткой тоске… Но нет, у меня ощущение полной гармонии.

Лоранс: Да тут и сама жизнь — полная гармония. Даже Этьен как будто расслабился, вы не находите?

Зельда: Да, верно. Он стал… веселее, а иногда — печальнее, он стал живее. Он ведь любит вас? Правда, это никчемный вопрос: и так видно, что любит. Мне странно смотреть на это: я ведь никогда не видела Этьена влюбленным.

Пауза. Лоранс озадаченно смотрит на Зельду, которая спокойно пьет чай.

Лоранс: Зельда, я не понимаю вас. Что вы такое говорите? Этьен был влюблен в вас.

Зельда: Что вы! Нет, конечно! Он же вам рассказывал, наверное: у нас был брак по расчету, и только. Мы были хорошими друзьями, но ни о какой любви и речи не было. Я думала, вы знаете.

Лоранс: Я знаю, что это официальная версия. Но вы же такая умная, неужели вы в это поверили?

Зельда: Ну да, абсолютно поверила. Нас поженили наши семьи, чтобы мы следили друг за другом, вернее, чтобы Этьен следил за мной, и мы оба четко соблюдали условия контракта: то есть я заводила себе любовника за любовником, совершала глупость за глупостью и всячески отравляла Этьену жизнь, и так долгие годы.

Лоранс: И ему было все равно? Вы правда думаете, что мужчина у всех на глазах может терпеть такое от жены, от женщины, которая является ему женой, просто соблюдая условия контракта? Как бы приличия ради? Вы считаете это правдоподобным? В наше-то время?

Зельда: Ну да. И именно потому, что он не любил меня, в этом не было ничего страшного… Ну, возможно, это его раздражало…

Лоранс (поднимаясь, изменившимся тоном): Зельда, я ни разу не замечала, чтобы вы лгали. Сколько вас знаю, хотя это и немного, но на самом деле уже давно. И вот уже два года, как я знаю Этьена и как он любит меня и говорит со мной обо всем. Вы и в самом деле считаете, что Этьен никогда не любил вас?

Зельда: Да, я так считаю. (Пытается улыбнуться.) Правда, для женщины хвастать тут нечем. Но дело обстоит именно так: мой муж никогда не был в меня влюблен!.. Вы же знаете, он женился на мне, прекрасно зная, кто я и что я…

Лоранс (перебивая ее): Ну и кем же и чем же вы были?

Зельда: Комком, дорогая моя, комком нервов, волос, крови, любви, желаний, отчаяния, страстей. Меня как будто выбросили в открытое пространство, думаю, я была почти символом. Во всяком случае, ничего общего с человеческим существом у меня не было, а следовательно, и с женой. Возможно, все это из-за денег, из-за огромного состояния, которое осталось мне от деда почти целиком — за вычетом четвертой части для Дорис, — из-за них все так… покатилось… Одним словом, я была не из тех, кого любят, кого можно полюбить. Да меня и не любили: желали, обожали, ненавидели… А вот любовь… Нет, на нее не было времени. У меня у самой не было времени на любовь, и я никому не давала на это времени. Любовью я занималась, но без разврата… И не из соображений морали, и не от недостатка возможностей… (наполовину обращаясь к Лоранс, наполовину разговаривая сама с собой) но я всегда была слишком распутной, чтобы заниматься любовью не с одним партнером. Вообще трудно представить себе разврат, слова, вздохи, которые позволяют себе наедине. Я приказываю мужчине слушать, трогать меня одну, смотреть только на меня, и сама тоже смотрю только на него, слушаю только его, целую его одного. Он погружается в меня, тонет во мне, я заполняю его всего. И я говорю ему всякие вещи: то велю, чтобы он сделал мне больно, то рассказываю, как в школе была лучшей по истории. Я говорю ему, что убью его, если он меня обманет, и тут же — что боюсь грозы. И он тоже говорит мне всякие вещи: все, что приходит ему в голову в данный момент, а главное — когда после нашей любви от нее отливает кровь. В это самое время, я знаю: он принимает меня, он видит меня, хочет меня, хочет, чтобы я была. Для кого-то нужно, просто необходимо, чтобы я была на свете, чтобы я была сама собой, Зельдой, чтобы я была вот тут, у него перед глазами, безмолвная и голая. И тогда я действительно начинаю жить, дышать. А что мне делать сразу с несколькими возбужденными типами? Смотреть на их спину, уши, затылок? Ждать, когда они забудут о моем существовании? Нет уж! Пусть в эти детские игры играют трусливые переростки. На любовь у меня не было времени. Я говорю не только о Поле. То же было со всеми моими подонками. И мне тоже было необходимо, просто чудесно сознавать, что все эти случайные люди есть на земле. Вы понимаете?

Лоранс: У Этьена было время. Он был рядом.

Зельда: У Этьена была своя жизнь. Он не лил слезы у домашнего очага, дожидаясь, когда я вернусь. Конечно, он не так спешил, как я, и не был таким фантазером, если только мое больное воображение можно назвать фантазией.

Лоранс: Так, значит, этот привлекательный молодой мужчина женился по расчету и до сих пор состоит в браке с женщиной, которая все это время выставляет его на посмешище, изменяет ему, унижает его перед всеми — перед друзьями, матерью, любовницами и им самим, в конце концов! Зельда, кроме любви существует еще и мужская гордость, чувство собственного достоинства. И что, кроме любви, могло помешать Этьену сразу же вас бросить, хотя бы для того, чтобы сохранить хоть каплю самоуважения?

Зельда не отвечает.

Молчите? Пожалуйста, Зельда, скажите, что, кроме любви, могло удерживать Этьена рядом с вами?

Зельда (устало): Послушайте, Лоранс, все очень просто: были две крупные фирмы, которые всю жизнь были связаны между собой. Их наследники оказались оба выродками, ну, во всяком случае, не желали иметь ни малейших забот о будущем, при этом эстетически и социально абсолютно подходили друг другу. Их решили поженить, они по беспечности своей согласились, и ни один из них не стал от этого ни счастливее, ни несчастнее. Поверьте, это все правда.

Лоранс: Я не верю.

Зельда (раздраженно): Ну ладно, вполне возможно, что Этьен и правда меня любил и что какое-то время я заставляла его страдать от этого. Может быть, я и вела себя по отношению к нему как хищная тварь, но я таких случаев не помню. У меня было много жертв повсюду, и они гораздо больше интересовали и забавляли меня. Впрочем, за это я понесла наказание…

Лоранс: Не надо, Зельда! Знаете, я ужасно не люблю такие разговоры…

Зельда (смеясь): Не беспокойтесь, я тоже. Я никогда не верила, что кто-то в том или ином смысле может понести наказание за что бы то ни было — или заслужить его. Только не спорьте, Лоранс. Вы любите Этьена, он любит вас, и это главное. Но все же, вы полюбили его не за то, что он был рогоносцем с разбитым сердцем, правда?

Лоранс: Не знаю.

Зельда: То есть?

Лоранс: Все не так просто, конечно. Я познакомилась с Этьеном, потом увидела его таким, каким его видят все: блестящий, остроумный циник, привлекательный, без иллюзий и т. д. и. т. п., образец сорокалетнего мужчины, само совершенство. Потом мы переспали вместе, и я думала, что это будет история на один уикэнд — и из-за меня, и из-за него. Знаете, мы, современные девушки, циничны… Вы читали «Мари Клер»?

Обе смеются.

Зельда: А потом?

Лоранс: А потом, в воскресенье вечером, Этьен рассказал мне о вас, о себе, обо всем, чего я не знала — чего никто не знал.

Зельда: Да, знаю, вернее, могу вообразить, что говорилось о нашем браке через пять лет. Вы мне расскажете или лучше я это сделаю сама?

Лоранс: Честно говоря, если уж вообще об этом надо говорить, то я предпочла бы, чтобы это сделали вы.

Зельда: Хорошо. «Вот Этьен д’Уши́, который женат на внучке Ван Пеера, ну, знаете, заводы Ван Пеер. Совершенно чокнутая, нимфоманка, да еще и алкоголичка в придачу. Бедный молодой человек, он столько вытерпел, но все равно дело кончилось Брабаном». Точка. Я не ошиблась?

Лоранс: Ни единым словом… Так вот, Этьен рассказал мне о вас, о том, какой вы были, о вашем обаянии, о вашем уме и о том, что его терпение, о котором все говорили, на самом деле было вовсе не терпением, а настоящей пыткой для хорошо воспитанного человека, невыносимой пыткой. Возможно, это противоречие между блестящим сорокалетним красавцем и мучеником и стало настоящей причиной, почему я его полюбила. Я не говорю здесь о роскоши, которой окружен Этьен, о его безбедной жизни, которые тоже имели для меня определенное значение. Я ведь родилась в небогатой семье, приличной, но очень стесненной в средствах.

Зельда: Ну так что же вы еще хотите узнать, Лоранс? От меня вы вряд ли узнаете что-то новое, наоборот, это вы мне открыли глаза на некоторые вещи, например на то, что мой муж был одной из моих жертв. Мне очень жаль, хотя теперь, пожалуй, поздно жалеть. (Внезапно переходя на светский тон.) Я очень тепло отношусь к Этьену, он и правда отлично держится. Вы знаете, он же провел несколько лет в Итоне. Что бы там ни говорили, а эти англичане умеют воспитывать молодых людей…

Лоранс открывает рот, чтобы что-то возразить, но Зельда уже повернулась к ней спиной, и Лоранс оставляет попытку. Пауза.

(Звонким голосом.) Внимание, внимание, Лоранс… Вставайте! Бежим! На нас надвигается Дорис, одетая как труженица полей, с кошелкой в руках. Вы знаете, что она каждую субботу ездит в Вильфранш на базар за овощами? Они там дешевле, чем в магазине.

Лоранс подходит вслед за ней к окну, и они со смехом смотрят куда-то наружу. Зельда кладет руку Лоранс на плечо.

Она берет автофургон, прихватывает с собой нашего беднягу-дворецкого, а тот — такой сноб — терпеть не может открытые рынки, ему подавай лучших гастрономов. Она привозит тонны, десятки ящиков. Помните, я говорила вам, что мой дедушка оставил ей четверть своего состояния? Так вот, это все же четыре или пять миллиардов, знаете ли… Я пошла одеваться.

Лоранс: А я спасаюсь бегством.

Они выходят, каждая в свою дверь. Появляется Дорис. На ней и правда брезентовая ветровка, на голове платок. У нее румяные щеки и довольный вид. Входя, она кричит во весь голос.

Дорис: Репка… Репка на два с половиной кило, дыни по шесть фунтов каждая, топинамбуры просто гигантские — я таких никогда не видела! В этом году творится что-то невероятное! Огромная репка, шестифунтовые дыни, топинамбур гигантский…

Дорис говорит все тише, потом и вовсе замолкает, заметив, что в комнате никого нет. Она закрывает сумку, которую держала раскрытой, с разочарованным видом садится у чайного подноса и нехотя съедает несколько тостов. Входит Этьен в халате.

Дорис (вновь обретя голос): Дыни по шесть фунтов каждая… (Снова открывает сумку.) Топинамбуры просто гигантские, репка на два с половиной кило… Представляешь, Этьен?

Этьен (твердо): Нет, дорогая Дорис! Нет и нет! Только не сейчас! Я не сомневаюсь, что ты открыла новые чудеса природы, только, умоляю, не делись своими открытиями со мной! Меня никогда не прельщали овощи, никогда. Правда, Дорис, не с утра! (Садится рядом с ней и тоже вяло грызет тост.)

Дорис (закрывая сумку): Ты не понимаешь, как это приятно — потрудиться в поте лица, чтобы семь потов сошло…

Этьен: Дорис, передо мной лежит газета, и там написано, что акции «Энджинз энд компани» поднялись еще на три пункта. У тебя в сейфе этих акций целая пачка. Так зачем мне рыдать над твоими хозяйственными проблемами? Я согласен, все это очень мило, наивно, я даже сказал бы, что это милое ребячество, я даже могу — с натяжкой — признать это поэтичным, но полезным и захватывающим — уволь!

Дорис (очнувшись): «Энджинз» поднялись на три пункта? Дай-ка сюда газету. А «Скотланд»?

Этьен (протягивая ей газету): Знаешь, вот такой ты мне гораздо больше нравишься.

Дорис (уткнувшись носом в газету): Ты представляешь, что там сейчас творится, на американском рынке? Черт ногу сломит! А ты и правда удачно распорядился своими «Скотланд». Сколько они у тебя дают? Тридцать процентов?

Этьен (довольно): Тридцать два.

Пауза. Дорис читает газету.

Дорис (опуская газету): Ох! Вот это да… Этьен, Шарвен умер!

Этьен: Что?

Дорис (читает): «Вчера вечером в Женеве после тяжелой и продолжительной болезни внезапно скончался выдающийся швейцарский психиатр, знаменитый профессор Шарвен».

Этьен (прочитав в свою очередь): Рак, конечно. Он очень похудел, это точно. Мне показалось, что он как будто стал меньше… Чего не скажешь о его гонорарах…

Дорис: Да-да, ладно, не будем об этом.

Этьен: А кстати, это его решение выписать Зельду, вот так, одним махом, — тебя это не удивило?

Дорис: Знаешь, три года — это так долго. И потом, появились новые законы о содержании в психиатрических лечебницах, очень и очень жесткие.

Этьен: Да, знаю, но учитывая, что он каждый месяц получал за это целое состояние…

Дорис: Он практически не вылезал из казино: Канны, Довиль, Лондон — везде побывал. Просто с ума сошел!

Этьен: Этой зимой он, наверное, сорвал неплохой банк, раз решил вот так, в одночасье, отправить нам обратно Зельду.

Дорис: Не будь циником, Этьен. В конце концов, что бы он там ни сделал, Зельда совершенно успокоилась. Я боялась, что она сразу пулей помчится в то же Монте-Карло, или на Таити, или в Сан-Франциско, и что бы мы тогда стали делать? Нет, честно, что? Ан нет, она сидит в Каренаке, и вид у нее совершенно довольный, так что нам просто повезло.

Этьен: Да-да, повезло. Она и правда довольна, сидя здесь со своим юродивым садовником. Молодчина Поль, мастер золотые руки. Кто бы мог подумать? Сумасбродка Зельда укрощена каким-то крестьянином… Как ты думаешь, Дорис, он что, как-то особенно хорош в постели?

Дорис: Меня это не касается. Ты же знаешь, я терпеть не могу разговоры на такие темы.

Этьен: Это правда: я ничего не знаю о твоей сексуальной жизни, правда и то, что она меня совершенно не волнует, даже если допустить, что она у тебя есть…

Дорис: Так вот, я считаю, что этот парень просто прелесть. Спокойный, вежливый, да и Зельде от него одна польза…

Этьен (повышая голос): Ого! С каких это пор тебя заботит, что Зельде полезно, а что нет?

Дорис: С тех пор, как она снова стала жить с нами, с тех пор, как она вылечилась.

Этьен (насмешливо): Вылечилась? Ты так думаешь?

Пауза.

Дорис (тихо): Вылечилась от своих сумасбродств, скажем так. Что с тобой, Этьен? Ты какой-то нервный. У тебя не все в порядке с Лоранс?

Этьен: Ах, прошу тебя, не впутывай Лоранс в эту историю! Лоранс не имеет никакого отношения к Ван Пеерам, да и к д’Уши́ тоже. Слава богу, Лоранс тут не живет.

Дорис: Погоди-погоди, а где же она, твоя Лоранс?

Этьен: Лоранс в Парме, вместе с Сансавериной и Стендалем. Лоранс бродит по улочкам Арля вместе с Ван Гогом. Лоранс живет в ностальгической любви Пруста. Лоранс в моих объятиях, представь себе, и я ее не выпущу.

Пауза. Дорис пристально смотрит на него и вдруг улыбается.

Дорис: Верно. Теперь самое время. Самое время.

Этьен: Самое время для чего?

Дорис (зло посмеиваясь): Самое время купить себе Антигону, милый Этьен, Антигону с маленькой ножкой; нищую студенточку из Сорбонны, которую пока еще приводят в восторг твои «бентли» и утомление жизнью. Не каждый может себе позволить Зельду, настоящую Зельду Ван Пеер. И все же, между нами говоря, Зельда Ван Пеер во всей красе — это совсем не то же самое, что какая-нибудь Антигона из Латинского квартала. Вот ты всегда говоришь о «породе»… Не скажу, что тебе ее недостает, этой породы, нет, тут другое: просто ты слишком много стал о ней говорить.

Этьен (сквозь зубы): Ты дорого заплатишь за это, малышка Дорис, очень дорого. Я всегда знал, что время от времени ты срываешься и показываешь свое истинное лицо, как другие срываются и напиваются в стельку, но обещаю, на этот раз похмелье у тебя будет тяжелое.

Дорис (довольно смеется): Ага, значит, я попала в точку?

Этьен: Нет. То, что ты до сих пор пускаешь восторженные слюни от Зельды, — твое дело. Но знаешь, все это уже несколько старомодно, все это отдает тридцатыми годами, китчем, да, все это окончательно вышло из моды, безнадежно устарело. Дорис, это уже смешно, даже вульгарно, если хочешь знать, вся эта история с Зельдой.

Дорис: А что тут такого вульгарного?

Этьен: Да все: молодая невротичка, богачка проводит три года в дорогой частной клинике и, подлечившись, выходит оттуда под ручку с каким-то чернорабочим. Лично мне эта история представляется вульгарной.

Дорис: Эта история, может быть, и выглядела бы вульгарной, если бы у нее не было другой стороны, которая, кстати, пришла в голову именно тебе.

Этьен: Она пришла в голову мне, а ты ее быстренько подхватила. Мы с тобой хорошие сценаристы, умеем подправить слабый сценарий.

Пауза.

Дорис (нежным голосом): Почему Зельда тебе так мешает? В чем она тебе мешает? Серьезно, Этьен, почему?

Этьен: Я тебе только что сказал почему — из эстетических соображений. Мне не нравится, когда по моему дому разгуливает мужлан, пусть даже в качестве успокоительного средства.

Дорис: Но ведь твой дом это и ее дом тоже? На самом деле тебе не нравится, что с этим мужланом Зельда счастлива. Ты ненавидишь ее. Она тебя унизила, и ты ее ненавидишь. Ее счастье для тебя, как нож острый, ты даже дурнеешь от этого. Да-да, Этьен, обрати внимание, злоба тебя уродует.

Этьен: Ну что ж, комплимент за комплимент. Ты тоже последи за собой, Дорис. Только ты не дурнеешь, а пухнешь. Пухнешь от чувств, которые не решаешься назвать своим именем, вечерами они бросаются тебе в лицо, твоя прелестная шейка краснеет, тебя раздувает, пучит. Хочешь, я помогу тебе подобрать им название?

Дорис (обороняясь): Не понимаю, о чем ты.

Этьен: Все ты понимаешь. Вот сидишь ты тут, на диване. Жарко, как сейчас, рядом с тобой сидит твой дорогой, всем довольный Том. Том — символ твоих личных достижений. Том — вторая пешка в примерном сообществе, в счастливой семейной паре, в этом образце стабильности. Твоя семейная жизнь, тоскливая и несокрушимая, — это твое единственное преимущество перед Зельдой, единственное, в чем ты ее перещеголяла в глазах общества.

Дорис (задрав подбородок): Да, мой брак в самом деле оказался удачным и долговечным, и я горжусь этим. Я действительно считаю, что лучше быть счастливой в браке с умным честным человеком, чем до конца своих дней гнить в лечебнице вместе с несчастными психами, набитыми золотом.

Этьен (не слушая ее): Так вот, сидишь ты тут на диване, в жару, и видишь Зельду, видишь, как она идет через комнату в своем потрясающем пастельном костюме или в рубашке и брюках, видишь ее непринужденность, изящество, видишь, как она с удовольствием пьет из запотевшего бокала, видишь, каким взглядом она смотрит на своего мужлана — взглядом, полным самых нежных ночных воспоминаний (потому что — увы! — впервые в жизни ее взгляд полон нежности)… Так вот, когда ты видишь Зельду, свободную, счастливую оттого, что она свободна, видишь, как она ходит по гостиной, ты думаешь, как целых три года она ходила кругами по комнатушке четыре на четыре метра, между выкрашенных краской стен, где температура зависела от кондиционера, и тогда, Дорис, в тебе поднимается что-то, и это «что-то» мешает тебе, стоит комком в горле, и ты начинаешь страстно желать, так страстно, как никогда ничего не желала, чтобы грянула молния или что там еще может грянуть из этого безоблачного неба, пролетела через всю комнату и убила бы Зельду — пусть только она исчезнет, потому что видеть ее ты больше не можешь.

Дорис (покраснев): И ты тоже.

Этьен и Дорис смотрят друг на друга вне себя от бешенства, но на этот раз Дорис побеждена.

Этьен (с улыбкой, ласково): Тебя мучит совесть, Дорис.

Дорис (раздраженно): Меня? Совесть? Ничего меня не мучит. То, что я сделала, я сделала для общего блага, ради тебя, ради Тома, ради завода, да, в сущности, и ради самой Зельды!

Этьен: Не для блага… для благосостояния.

Этьен и Дорис глядят друг на друга. В комнату входит Поль. Он очаровательно выглядит: джинсы, непокрытая голова. Остальные смотрят на него с измученным видом. Поль останавливается, удивленный выражением их лиц, смотрит на них и наконец улыбается.

Дорис (разбитым голосом, медленно открывая сумку): Дыни по шесть фунтов, репка на два кило, топинамбуры гигантские… Поль, вы видели?

Затемнение.

Сцена 2

Те же декорации, полночь. У камина стоит карточный стол, которым, очевидно, недавно пользовались. В комнате Поль, Зельда и Том, у всех оживленный, радостный вид. Том — пятидесятилетний мужчина приятной наружности с высоким лбом, действительно несколько напоминающий профессора Турнесоля. На проигрывателе заканчивается пластинка.

Том: Красивая мелодия. Теперь она все время будет крутиться у меня в голове. Все нейтроны и протоны будут кружиться в вальсе. Знаете, это не очень-то хорошо, когда физик-ядерщик мурлычет что-то себе под нос…

Зельда: Вы ошиблись в выборе профессии, Том. Вы рождены для поэзии, а не для уравнений. Я всегда это говорила.

Том: Господи, час ночи! Надо идти спать. Дорис будет сердиться.

Поль: Как это — сердиться? А что она вам скажет?

Том: Она скажет, что я слишком поздно ложусь, что не высыпаюсь, что это неразумно, что я плохо выгляжу и т. д. Она обращается со мной как с ребенком.

Поль: И вам это нравится?

Том (удивленно): Ну да, наверное. Думаю, нравится, раз я все это терплю. Странный вопрос.

Зельда: У Поля все вопросы «странные». Для него ничто не разумеется само собой. В этом его главная прелесть, во всяком случае для меня.

Том: Надо же!

Поль: Зельда преувеличивает, но это правда, я не слишком-то верю в то, что считается естественным. Например, говорят мне о счастливой паре, а мне сразу хочется узнать, кто из них счастливее, и давно ли, и надолго ли — понимаете?

Том: Ну, приблизительно. Вы разрушитель по духу, мой мальчик.

Поль: Да нет, что вы. Я просто считаю, что на свете нет ничего окончательного, ничего нормального, ничего само собой разумеющегося. Я вот не думаю, что, когда мать любит своего ребенка, это естественно и само собой разумеется, или когда мерзавец остается мерзавцем. Мне кажется, что в людях всегда есть какое-то движение, что они меняются, но при этом упрямо стараются это движение остановить, навешивая ярлыки, как тормоза. Например, совсем не естественно, что вы, умный, ученый человек, терпите, когда вам делают дурацкие замечания о том, когда вам ложиться спать.

Том (изумленно): Ну, знаете ли, это уж… Зельда, что это у вас за садовник такой — ниспровергатель истин? (Смеется. Он выглядит славным человеком.)

Зельда: Разбирайтесь сами.

Том: Так вы спрашиваете меня, как я могу терпеть Дорис? Болтушку, придиру, немного скупердяйку, немного сплетницу, не слишком умную, так?

Поль: Нет. Никогда не знаешь, за что ты любишь человека. Дело не в этом. Я спрашиваю, почему в отношениях с ней вы терпите этот тон. Тон неправильный.

Том: Потому что для нее он правильный.

Поль: Отличный ответ.

Том: Она и правда все еще побаивается, что утром у меня будет неважный вид; она и правда все еще верит в то, что спать долго полезно, и для нее действительно все еще важно, и может быть, даже важнее, чем раньше, чтобы я был здоров. Уже много лет, сколько я ее знаю, я существую в голове у Дорис в виде сильного, загорелого красавца, и в благодарность за это ее представление обо мне — представление ложное — я и напускаю на себя виноватый вид, развязывая после полуночи шнурки на краю кровати.

Оба смеются.

До нашего разговора я не задумывался об этом, но это правда: я всегда жил цифрами, как ученый из комиксов. Я вспоминаю самые яркие моменты своей жизни, сильные переживания, всплески эмоций, и вижу не постель, не женщину, не женское тело, а исписанную цифрами черную доску на стене да, может быть, угол окна рядом с ней. Вот такой я… как бы это выразиться… бесчеловечный.

Поль: Ну, человечность тут ни при чем!

Том: Одним словом, кроме Дорис у меня в жизни была еще одна великая любовь — Зельда, которая всегда была для меня воплощением всего, что любят в восемнадцать и о чем сожалеют в сорок лет, — поэзии, недоступности, безумия… О, прошу прощения!

Зельда: За что? Тут все свои.

Том: Да, правда. Тем более что я, знаете ли, никогда не считал вас сумасшедшей. Я видел вас безмолвной, отстраненной, отсутствующей или пьяной, буйной, загнанной, но сумасшедшей — никогда. В ту памятную весну вы все время спали; вы спали за столом, спали в машине, спали везде, но это был сон — не безумие. Правда, Шарвен, конечно, знал, что делал. А вам, Поль? Вам Зельда показалась сумасшедшей?

Поль: Нет, ни разу. Да она никогда и не была сумасшедшей. Когда она приехала в Брабан и когда я ее узнал, она была усталой, грустной, она скучала, сердилась на себя, не знала, кого любить, что делать, не знала, зачем она здесь, зачем живет. В общем, эти вопросы обычно приходят к людям по очереди, но на нее они свалились все сразу. Может, она и совершила какой-нибудь безумный поступок, вот на нее и навесили ярлык, но все три года этот ярлык был неправильный.

Том: А как вы познакомились? Расскажите, Зельда.

Зельда: У Поля лучше получается рассказывать. Моя версия печальна и жестока: я была одна, мне было страшно, я думала, что сошла с ума, я забыла, что это такое — прикасаться к чужому телу, в своем я ничего больше не понимала, оно вызывало у меня отвращение. А потом один мужчина, красивый мужчина, попросил меня лечь с ним. Это было какое-то безумие. Юноша попросил женщину в здравом уме и твердой памяти пойти с ним на полное безумие. Он спросил у меня разрешения поцеловать меня. Короче говоря, кто-то захотел от меня безумства, распутства, криков, кто-то хотел, чтобы я потеряла голову, потеряла сознание, потеряла равновесие; кто-то ждал от меня совершенно обратного тому, чего требовали от меня целыми днями вот уже год.

И тогда я поцеловала его, и мы спрятали лодку в камышах и любили друг друга как дикари, и на озере Леман пахло рыбой и водорослями, и этот запах — бесцветный, безвкусный, теплый запах озера Леман — стал для меня запахом моего воскресения, если позволите так выразиться.

Том: Тем не менее ваш рассказ кажется мне очень поэтичным. А что скажет Поль?

Поль (мечтательно): Когда Зельда появилась в первый раз, она шла между двух санитарок — как всегда бывает в первый раз. На ней была белая шляпа, которая скрывала лицо, и я не увидел сначала, какая она красивая. Вообще-то «красивая» не то слово, я не увидел, какая она непоправимо красивая… Я и не знал, что бывают такие непоправимо красивые люди.

Том (глядя на Зельду): Да, это слово ей очень подходит… Зельда, непоправимая Зельда…

Поль: Правда, это звучит как сигнал опасности: «непоправимая»? Но все же, тогда, в первый раз, Зельда совсем не походила на что-то опасное. Наоборот, она как будто сама была в опасности. В то лето она была похожа на ласточку. Билась обо все, но была такая же храбрая, такая же изящная, такая же серьезная, как ласточки. (Пауза.) Мне было очень странно потом увидеть ее здесь, у себя дома, в стае хищных птиц.

Том: Здесь, у Ван ден Бергов? Да, верно, только они называют это своим орлиным гнездом.

Они смеются.

Рассказывайте, рассказывайте дальше, Поль, пожалуйста. Значит, появилась Зельда в белой шляпе…

Поль: Я протянул ей руку, чтобы помочь войти в лодку, она подняла голову, чтобы не упасть, я увидел ее лицо, она посмотрела на меня, и мы отчалили. Я сразу ее полюбил. Я даже грести не мог, у меня не было сил, такое на меня напало счастье. Знаете, я был как половинка яблока, которая вдруг встретила другую свою половинку.

Пауза.

Том: А я встретил Дорис на вечеринке в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году на улице Лоншан, ее устроили кузены Ван Пееров. У нее было платье нестерпимо зеленого цвета и такие глаза!.. Она сразу меня выбрала.

Зельда: Что за выражение — «выбрала»?

Том: Да, я из тех мужчин, которых надо выбирать, брать и оставлять себе. Только это не так просто, знаете ли: меня надо было выбирать все время, на протяжении всей жизни. Помнится, однажды я заболел, у меня было два или три плеврита подряд, которые неожиданно дали осложнение на сердце. Болезнь научных работников. Дорис семь ночей просидела на стуле у моей постели. Я не видел ее, только чувствовал, что она рядом. Когда я женился на ней, она была толстой, не слишком уверенной в себе девушкой, с чуть кукольным личиком, и она мне поверила. На восьмой день я увидел, как она спит, сидя на стуле, прислонившись головой к подоконнику. Она была старше на тридцать лет, у нее была морщинка в углу рта и все та же вера в меня. На щеке виднелся влажный след, но это от усталости. Увидев, что я смотрю на нее, она строгим голосом велела мне спать — для моего же блага. Дорис всегда желала мне добра. Странный повод для любви, но это так. Кроме того, я знаю, что Дорис никогда никому не желала зла.

Зельда: Занятные вещи вы говорите. Наверное, это одна из причин, по которым я люблю Поля. Может быть, Поль — первый в моей жизни человек… который хочет добра… мне, а не моего… (Смеется.) Поль, ты хочешь добра?

Том: Если вы хотите добра мне, то отпустите меня: мне надо спать. Зельда, вечер был прелестный. Вы самые спокойные из обитателей этого дома. И самые веселые. Я полный ноль в психологии, но нервные волны я улавливаю. Спокойной ночи, Зельда. (Целует ее.) Спокойной ночи, господин садовник. (Пожимает руку Полю и выходит.)

Зельда: Я его обожаю. Ты не представляешь, сколько в нем доброты, сколько терпения. Я вполне допускаю, что Дорис — прекрасная сиделка, но на месте Тома я давно бы уже сделала маленькую атомную бомбу и разнесла бы в пух и прах наш милый семейный очаг…

Поль: Почему? Разве он не счастлив?

Зельда: Надеюсь, что работа его отвлекает. Но жить с Дорис в ее декорациях и с ее голосом — ты только подумай!

Поль: Мне кажется, ты слишком строга к Дорис. Ты ее никогда не любила?

Зельда (удивленно): Я?

Поль: Какой ответ… А что, любовь друг к другу у вас тут не в ходу? Это правда — то, что я только что сказал Тому: знаешь, я так удивился, когда увидел тебя здесь… (Мечтательно.) Моя чудна́я ласточка с ястребиным прошлым… Ласточка моя и две ее жертвы, или двое сообщников, которые ждали ее, ждут и будут ждать всегда… Странная у вас все-таки семья…

Зельда смотрит на него.

Если бы я вообще кого-нибудь боялся, вы напугали бы меня, но я никого и никогда не боялся, кроме себя самого… иногда… когда жизнь, окружающая действительность становились уж слишком трудно переносимыми…

Зельда: Странно слышать такое от тебя, которого окружающая действительность, кажется, всегда устраивала, разве не так?

Поль: Она и сейчас меня устраивает — из-за тебя, потому что я смотрю на нее глазами, влюбленными в тебя, но иногда и я тоже видел ее, эту действительность, плоской, жалкой, нескончаемой.

Зельда: Ты никогда не говорил мне о себе в такие моменты, я ничего о тебе не знаю, и чем больше мы разговариваем, тем больше узнаём друг о друге и тем больше хочется узнать, кажется, что нам никогда не хватит времени, чтобы узнать друг друга до конца. И чем больше мне хочется знать, тем больше мне хочется самой рассказать тебе. Но я никогда не смогу рассказать тебе все, потому что есть вещи, которые я забыла, я знаю, что забыла их… Мне хочется наконец прочитать это письмо, ну, знаешь, письмо Шарвена, которое я получила сегодня утром.

Поль: Ты его еще не распечатала?

Зельда: Нет. Я боюсь. Это глупо. Там, наверное, какие-то рекомендации, теплые слова, но оно — оттуда, а все, что оттуда, меня пугает…

Поль: Прочитай его или брось в огонь, все равно.

Зельда (успокоившись): Ты прав.

Зельда берет письмо, переворачивает его, хмурится, вскрывает и читает. Затем откидывается назад, роняет руки, которые свешиваются вдоль кресла, вытягивает ноги, закрывает глаза и застывает без движения.

Поль (встревоженно): Зельда! Зельда…

Она не отвечает. Он протягивает руку, касается руки Зельды, та разжимает пальцы, и письмо падает на пол. Поль подбирает его.

Зельда (не открывая глаз, спокойным голосом): Прочти его, пожалуйста. Вслух.

Поль (разворачивает письмо, читает): «Дорогая Зельда, когда Вы получите это письмо, меня уже не будет, я умру, и это к лучшему. Но я должен написать Вам: с человеком можно сделать что угодно, но нельзя заставить его всю жизнь бояться самого себя. Вы никогда не теряли рассудка. А вот я в тысяча девятьсот семьдесят пятом году был совершенно разорен, и Ваш муж и Ваша кузина Дорис в течение трех лет платили мне за то, что я держал Вас в своей клинике, в чем мне невольно помог один старый психиатр, который потом умер. С конца января они стали пичкать Вас наркотиками, а в конце марта, три года назад, Вы попали ко мне. Вот и все. Я не прошу у Вас прощения, потому что знаю: тому, что мы с Вами сделали, прощения нет и быть не может. Жан Андре Шарвен».

Поль прочел письмо, стоя у камина. Положив его на камин, он наклоняется к Зельде, берет ее руку и прижимает к себе.

Зельда (не открывая глаз): Ты понимаешь: я не сумасшедшая… Я никогда не сходила с ума и никогда больше не сойду. Поль, мне не надо больше прятать руки, когда они дрожат. Не надо самой дрожать по утрам, припоминая, что я сделала накануне. Не надо бояться увидеть страх в чужих глазах, в глазах Кантена, Лоранс… Не надо взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его, не надо потом обдумывать, как оно было воспринято. Не надо бояться себя, Поль! Я могу теперь смотреть на себя в зеркало, не отводя глаз, смотреть без страха, без отвращения… Поль, я смогу снова нравиться себе…

Поль (гладя ее по волосам): Я всегда знал, что ты не сумасшедшая, а ты мне не верила.

Зельда: Я не смела тебе поверить!.. Поразительно! Я была как будто слепая, и вдруг мне вернули зрение, вернули жизнь: время, пространство, землю, людей. Я могу идти куда хочу, встречаться с кем хочу, могу хохотать во все горло, громко говорить, пить, напиваться, делать глупости, болтать всякую ерунду, говорить нелепые, несуразные, да что там — безумные вещи, и никого это не будет волновать. Я могу делать и говорить все, что угодно, без страха очнуться потом среди гладких стен под таким же гладким взглядом санитарок, без страха оказаться перед осторожными психиатрами связанной по рукам и ногам, оглушенной лекарствами. Именно так я очнулась там в первый раз, три года назад. И с тех пор каждое утро, перед тем как открыть глаза, я сначала шевелю руками, я… (Тихо стонет и прячет лицо на груди у Поля.)

Поль: Зельда, обещаю тебе, теперь удерживать тебя в постели будут только мои руки.

Зельда: Я могу любить тебя, любить по-настоящему, так, чтобы моя любовь была для тебя подарком… (Смеется, поднимает голову.) Я могу стать для тебя «счастьем». Ведь я больше не больная, от которой никак не отделаться, я женщина, вроде бы даже красивая… Ты даже сможешь мной гордиться.

Поль (смеясь): Да я всегда тобой гордился.

Зельда (торопливо): Ты пойми!.. Я буду красивой, очень красивой — для тебя, я буду тебя смешить, знаешь, я ведь веселая… Я буду путешествовать с тобой, мы наделаем детишек — с тобой. Ты представляешь, Поль? Ребенок, наш с тобой ребенок… И мне надо будет следить только за его весом, за его молочными зубками, за его школьными отметками! Он будет беленький, как ты… Боже мой! Я живу, снова живу… (Потягивается.)

Поль (ласково): Ты все еще так себя боялась? Ты потому и бросила меня там? Ты боялась себя, себя свободную?

Зельда: Да, но я знала, что ты приедешь за мной. (Смеется.) Я всегда это знала. (Повернувшись к зеркалу.) Смотри. Странно: я вижу там свое лицо. Мое собственное лицо… И оно мне улыбается, Поль. Впервые за несколько лет мое лицо улыбается мне. Видишь, эти синие глаза напротив, у них взгляд умного человека, сознательный взгляд. И в нем не может вдруг всплыть ничего ужасного, ничего постыдного, что заставило бы меня отвернуться. Понимаешь, Поль: я так долго смотрела на себя в зеркало украдкой, тайком, смотрела глазами, полными страха, даже жалости, если не презрения… (Прислоняется лбом к зеркалу. Пауза.) Оказывается, я зря боялась. Все эти дни, ночи, эти мгновения, особенно — мгновения, когда от страха, от ужаса перед самой собой я буквально складывалась пополам, когда ощущала себя грязной, старой, и эти мгновения были тоже зря. И вопросы, все эти вопросы, на которые не было ответов… Что такое я могла сделать? Что могла наговорить? Что такое я позволила себе, что меня заперли там, среди всех этих живых развалин? (Замолкает. Поль устремляется было к ней, потом отступает назад, когда она тихим голосом, внезапно окаменев от ужаса, продолжает.). Они сделали это со мной, они упекли меня туда, они отдали меня на растерзание себе самой, а потом поехали заниматься своими делами…

Поль: Не думай об этом, это неважно, этого нет.

Зельда (негодуя): А о чем еще мне думать, по-твоему? Ты сам, что ты делал бы на моем месте? Ушел бы с достоинством? Простил бы им все после трогательной сцены? Я не ты, Поль, я не знаю, откуда ты такой взялся, почему ты такой добрый и сколько еще ты сможешь оставаться таким. Я не ты, я это я, Зельда Ван Пеер, которая хорошо повеселилась на этой земле, которая громко смеялась на улицах и которую на три года посадили к сумасшедшим, посадили из-за денег. Слышишь, Поль?

Поль: Слышу, да. Я понимаю твою злость, но мне не нравится, как она звучит. Пойдем, пойдем отсюда, мы…

Затемнение.

Сцена 3

Те же декорации, вечер. Лоранс, Том, Этьен и Дорис сидят за карточным столом. Судя по всему, они заканчивают партию в бридж.

Дорис (кладет карту): Десятка пик, козырная. Вот. (С торжествующим видом собирает взятки.)

Этьен (мрачно): Ты что, не могла спросить шлем? С такими-то картами?

Дорис: А зачем? У меня на руках пять бубен. Партия закончена.

Этьен (в бешенстве): И что? У тебя с самого начала в руках был малый шлем. Ты просто обязана была его заказать. Понимаешь? Нет, конечно. У тебя для этого не те мозги, и всегда были не те. Шляпа!

Дорис (багровея): Спасибо. Большое спасибо. А у господина Этьена д’Уши́ мозги, конечно же, те. Он ими придумывает и заключает смелые контракты — на чужие деньги.

Том: Дорис, ты с ума сошла? Держите себя в руках, вы, оба.

Лоранс (обращаясь к Тому): Последние два дня они оба не в духе. С тех пор, как Зельда больше не выходит к ужину. Пора бы ей уже вернуться к нам.

Этьен: Вот Зельда как раз заказала бы большой шлем и взяла бы его. (Пауза.) Хотя нет, теперь это уже не так.

Лоранс: Что ты хочешь сказать?

Этьен: Зельда Ван Пеер слишком остепенилась за эти три года, дорогая. Это бросается в глаза. Она все время всем уступает, всех боится — даже саму себя, извиняется. Выглядит как молодая женщина, а ведет себя как старуха. Она перестала быть той невыносимой, неотразимой Зельдой, которую мы знали. И слава богу!..

Том (сухо): Зельда устала, но постучите по дереву. Мне кажется, вы ведете себя неосмотрительно.

Этьен (с печальным видом): Да нет. Сами посмотрите: мы с Лоранс едем в Кордильеры, вы с Дорис будете бороздить на яхте Грецию, а Зельда остается дома, в своей тихой деревеньке. Пока ее Тарзан художественно подстригает кусты в саду, она будет варить варенье на зиму. Варенье тетушки Зельды, Зельды Ван Пеер! Ах, времена переменились!

Лоранс: Не грусти так, Этьен. Я надеюсь, что у Зельды получится не только варенье, но и ребеночек — вместе с Полем.

Этьен (подпрыгивает от удивления): У Зельды? Смеешься! Зельда детей терпеть не может.

Дорис: От тебя — конечно, а от Поля, может быть…

Этьен: Да, правда, Зельда однажды не захотела иметь ребенка. Мне было жаль. Я представлял себе, что он будет таким же красивым, как она. Я по нему с ума сходил бы. По крайней мере, по кому-то… (Пауза.) Прошу прощения. Хотя признайся, что все это весьма забавно: Зельда бежит из города, сидит здесь, в деревне, толстеет понемножку, а мы с Дорис прожигаем в это время жизнь в Париже. Все переменилось…

Дорис: Да, надо признать, Шарвен ее здо́рово успокоил. По идее, она сейчас должна была бы заниматься любовью в Акапулько или на Антильских островах. Все же она должна быть бедняге Шарвену обязана по гроб жизни.

Этьен (с напускной строгостью): Тссс, тсссс! «Все же»! Тссс, тссс…

Дорис (спохватившись): Но это же так и есть, в конце концов. А что тут такого смешного, Лоранс?

Лоранс: Извините, это нервное, просто я представила себе Зельду на вашем месте, а вас — на ее… (Хохочет.)

Дорис (обиженно): Ну и что? Я тоже умею веселиться, представьте себе. И прежде чем встретиться с Томом, я была очень даже веселой девицей. И успела натворить много бед, знаете ли…

Открывается дверь, и появляется Зельда, ярко накрашенная в стиле «вамп», совсем другая. Том восхищенно присвистывает.

Том: Зельда, вы потрясающе выглядите!

Этьен: Да уж… И в честь чего такой наряд, дорогая?

Зельда: В вашу честь. Ты разве не узнаешь эту прелестную вечернюю пижаму? А ты, Дорис?

Дорис: Ну, милочка, моя память не в силах запомнить весь твой гардероб, увы! Но это и правда красиво. Немного старомодно, но красиво.

Зельда: Верно-верно, память у тебя никуда. А ведь это историческая пижама: в ней я попала в Брабан, она была на мне в ночь пожара. Правда, смешно? (Поворачивается вокруг себя, проходится по комнате, положив руку на бедро, как манекенщица, все смущенно смотрят на нее.) Она немного помята… Мы же с ней, с этой пижамой, были вместе привязаны к одному матрасу, у нас обеих остались от этого замятины, не знаю, удастся ли их разгладить. Я очень люблю ее. В той одежде, которую мне потом привезли в Брабан, не было никакой изюминки. Моя бедная горничная прекрасно умела собирать чемодан мадам для поездки на охоту, на море, в Нью-Йорк, но чемодан мадам для поездки в сумасшедший дом оказался ей не по зубам. Вот она, терзаясь сомнениями, и напихала туда всяких юбок, свитеров, брюк, спортивных рубашек, туфель на низком каблуке — полный гардероб пациентки приюта для умалишенных. И эта клоунская пижама осталась в моем шкафу единственной уликой.

Лоранс: Почему уликой?

Зельда: Ну, у нее был такой разгульный вид, она говорила о бурном, пагубном прошлом, том самом, которое и привело меня туда. Я смотрела на нее с ужасом, но, надо сказать, и с ностальгией. (Что-то напевает.)

Этьен: Действительно, я теперь ее вспоминаю, эту пижаму.

Дорис: Она все еще в моде. Это же Пакен, да? Вещи этого типа стоят бешеных денег, но, по крайней мере, они успевают окупиться…

Зельда (сладчайшим голоском, каким она будет говорить в течение всей сцены): Я хотела бы попросить вас всех помочь мне.

Лоранс и Том (хором): Ну конечно же, разумеется! В чем?

Зельда: Вы знаете, что такое психодрама?

Лоранс: Конечно. Берется какая-нибудь сцена, какое-нибудь тяжелое событие, день, который тяготит вас, но подробности которого вы уже не помните, и воссоздается в мельчайших деталях. Это что-то вроде изгнания злых духов.

Зельда: Ну так вот, меня преследует день моей отправки в Брабан.

Дорис: Милочка, нужно ли это? Ты же знаешь, как это все было тяжело для тебя. Зельда, тебе надо забыть об этом… (Спохватившись.) То есть я хочу сказать, надо постараться забыть.

Зельда (наивно, по-детски обезоруживающе): У меня одной не получается, мне нужна ваша помощь. Мы только вспомним в общих чертах, это не долго, уверяю вас. Я просто хотела проверить кое-что, что осталось в моей памяти, а осталось совсем немного.

Лоранс: В психодраме действующие лица меняются местами: я, например, могла бы сыграть Дорис, а Том — Этьена.

Дорис: Но как вы собираетесь это сделать? Вас же там не было.

Зельда: Но я-то там была все время. Вы просто будете поправлять меня по ходу дела, если понадобится. Какие-то воспоминания, хоть и смутные, у меня все же есть.

Лоранс: А вы с Дорис что будете делать? Никто не приходил тогда?

Этьен: Приходили. Сначала Дюбуа, потом Анн Мари.

Зельда: Ну вот, ты мог бы сыграть Дюбуа, а Дорис — красотку Анн Мари… Может получиться очень весело.

Дорис: Ты так думаешь? По-моему, все только запутается.

Зельда: Ты пойми, меня интересуют не слова, не действующие лица, а ситуации. Дорис, тебе что, не хочется мне помочь? Я ведь прошу тебя о помощи, о настоящей помощи. Я уверена, после этого мне станет намного лучше.

Дорис (доброжелательно): Ну, это совсем другое дело, милочка, конечно! Если тебе это поможет, я готова сыграть даже Калигулу.

Зельда: Моя жизнь была довольно трагична… Но, надеюсь, до этого мы не дойдем. (Обращаясь к улыбающейся Лоранс.) Лоранс, вам действительно это интересно?

Лоранс: Ну конечно, Зельда. Что нам делать?

Зельда: Начнем с самого начала. Итак, в тот знаменательный день, двенадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят второго года, я проснулась в своей постели… Во сколько?

Дорис: В двенадцать — полпервого, думаю.

Зельда: Ну вот, поехали. Полпервого дня, я просыпаюсь. (Ложится на диван, закрывает глаза, потом открывает их.) Дорис?..

Дорис (подходя ближе): Да.

Зельда: Нет, не ты, Лоранс.

Дорис: Прости.

Дорис отступает назад. Этьену и ей явно скучно, но остальные увлечены игрой.

Лоранс (выступая вперед): Да. Доброе утро, как вам… Как ты спала, Зельда?

Зельда: Как каменная глыба. Никак не проснуться. У тебя мои капли?

Лоранс: Твои капли?

Зельда: Капли, которые ты даешь мне по утрам. Ведь Шарвен тебе поручил следить за этим: капли, таблетки, уколы…

Лоранс: Шарвен уже занимался вами?

Зельда (садясь): Да. Он был старый друг, поэтому ему и доверились. Со мной он говорил, разумеется, только про анемию: мне очень не понравилось бы, что меня считают сумасшедшей. (Снова ложится.) Ну, так на чем мы остановились? Да, мои капли.

Лоранс подходит к подносу, берет бокал, наливает в него воды и возвращается к Зельде, затем берет воображаемый пузырек и трясет им над бокалом.

Лоранс (немного смущенно): Вот, выпей, пожалуйста…

Зельда (прерывая ее): Нет, не так, не две капли, а двадцать пять, самое меньшее. У Шарвена насчет транквилизаторов была тяжелая рука. Или нет, по утрам это были стимуляторы, да? (Поворачивает голову в сторону Дорис.)

Дорис (с рассеянным видом): Что ты сказала?

Зельда: Что ты мне давала по утрам, когда я просыпалась, не амфетамины, а что?

Дорис: Но я не помню, Зельда, три года прошло…

Зельда: Ну ты же давала мне этот наркотик целых три месяца.

Дорис: Правда, не помню. Но это, конечно, были транквилизаторы.

Зельда: Ладно, но по вечерам ты давала мне снотворное кроме моих собственных таблеток, а по утрам — успокоительное! Представляю, какая я была безмятежная.

Этьен (сухо): А вот и нет, ты была вся наэлектризованная.

Зельда: Ладно-ладно, давайте дальше. (Обращается к Лоранс.) Дорис, Жан Жак не звонил? Только скажи правду.

Дорис (подсказывает Лоранс): Звонил, сказал, что придет в три.

Лоранс (ласково): Звонил, милочка, а в три часа придет сам.

Зельда: Правда? Ой, прости. Конечно, это правда, ты не стала бы развлекаться, обнадеживая меня впустую. Ты ведь такая добрая, Дорис. Даже со мной, хотя я веду себя ужасно, ты добрая, я же знаю. Ты иногда кажешься мне скупердяйкой, придирой, соглашательницей, но это все такие мелочи. (Улыбается Лоранс.) Все же у нас с тобой было прекрасное детство. Взрослая сестра-зануда, подружка, старый друг, единственная моя подруга-женщина…

Этьен: Боюсь, что твои пробуждения в ту пору не были столь лирическими, дорогая. Ты ни с кем не разговаривала.

Зельда: Знаю, но главное, что я помню, — это крепкие узы, которые нас связывали, понимаешь? Дорис навсегда останется для меня единственной в жизни прочной связью, самым близким человеком.

Дорис (с усилием): Конечно, Зельда. И для меня тоже, ты ведь знаешь.

Этьен: Ну, если так пойдет дальше, мы все тут разрыдаемся.

Зельда (с улыбкой, мягко): Да, ты прав. Ладно, беру себя в руки и встаю… Дорис, я сразу надела пижаму?

Дорис (обеспокоенно): А? Что? Пижаму? Да, сразу.

Зельда (оглядывая себя): Вот это — в половине первого дня?.. Да, и правда со мной было не все в порядке. А дальше? Какая была погода?

Дорис и Этьен (вместе): Шел дождь.

Дорис и Этьен переглядываются, оба в замешательстве.

Зельда (спокойно): Ладно, идет дождь. Я, конечно, позавтракала, опустим это, и стала ждать Жана Жака. Где — в гостиной или у себя в комнате?

Дорис: Мы ждали его в гостиной.

Зельда идет и садится на стул, Лоранс, поколебавшись, садится напротив нее.

Зельда (обращаясь к Лоранс): Какой дождь, бедняжка Дорис… Что за день для тебя. Ты оставила Тома одного? Как он? Все такой же милый? Как тебе повезло, что ты нашла себе такого Тома…

Лоранс: Но, Зельда, у вас… у тебя есть Этьен. Он тоже мог бы стать таким Томом.

Дорис (со своего места): Нет, такого я никогда не говорила.

Том (раздраженно): Тсс…

Зельда: Брак по расчету есть брак по расчету, и Этьен первый так думает, уверяю тебя.

Лоранс (увлекшись): Зельда, а если он только притворяется? Ты понимаешь, сколько он всего выносит по твоей милости? А если он несчастен? Подумай, может, он только напускает на себя этот цинизм?

Зельда: Ты правда так думаешь? Знаешь, странно, я ведь чуть не полюбила его… Помню, однажды вечером в Перигё… Почему в Перигё? Не помню, но мы были в Перигё, я и Альдо, ну, ты знаешь, этот итальянец…

Лоранс в неведении качает головой.

Так вот, однажды вечером в Перигё мы с Альдо должны были сесть на поезд, и Этьен, как благородный принц, отвез нас на вокзал в моем «феррари». На вокзале в Перигё лил дождь. Я до сих пор чувствую запах этого вокзала… Я встала у окна купе. Этьен на перроне смотрел, как мы отъезжаем. Он слегка улыбался, а дождь — дождь? — оставлял на его лице странные следы. Он махал рукой, вот так, и, не отрываясь, смотрел на меня через стекло. В тот вечер, сейчас просто невероятно такое говорить, в тот вечер я чуть не выбежала из вагона, не соскочила на перрон и не бросилась в его объятия. Я чуть не полюбила его, только представь себе, Дорис, в тот вечер в Перигё. И это был не единственный раз.

Все смотрят на Этьена, который было окаменел, но тут же опомнился.

Этьен (насмешливо): Не беспокойся, дорогая, тогда в Перигё мое лицо было мокрым действительно от дождя.

Зельда (ласково, с огорчением): Знаю, но я действительно чуть не сошла с поезда.

Этьен и Зельда смотрят друг на друга.

Том, эта игра не наскучила вам?

Том: Ничуть. Просто роль Этьена несколько ограничена. Этьен, я что, ничего не делал?

Этьен: Нет, старина, мне очень жаль, но в тот день я был на скачках в Лоншане.

Том: Но вы все же вернулись оттуда?

Этьен: Да, конечно, ну уже потом, после всех. (Вытягивает ноги, успокаиваясь, с довольным видом.)

Зельда: И в этот момент пришел Жан Жак?

Том: Ага! Ваш выход, Этьен.

Этьен (сидя): Послушай, Зельда, эта реконструкция совершенно ни к чему. Зачем тебе эта надуманная мелодрама? На самом деле в тот день в тебе уже должно было сидеть три сухих мартини, с десяток таблеток амфетамина и ты должна была просить Дорис оставить тебя в покое. Если тебе так нужна правда, Зельда, то вот она.

Том: Откуда вы знаете? Вас ведь там не было, да? Ну так… И вообще, если этот эксперимент полезен Зельде, то вам-то что с этого? Да и Дорис тоже? Кроме того, вы слышите о себе только приятные, даже чудесные вещи…

Дорис: Конечно-конечно, только это напоминает мне тот жуткий день. Ну, давайте играть дальше… Когда пришел Дюбуа, я была с Зельдой. Часы пробили ровно три.

Том: Ну же, Этьен?

Этьен (вставая): И вдобавок я должен изображать этого идиота Дюбуа, этого пуританина, этого кретина… Да уж!

Лоранс: Да уж, Этьен, ты сегодня невыносим.

Этьен (напыщенно): Хорошо. (Подходит к Зельде.) Вот и я, Зельда. Я снова пришел, чтобы сказать вам, что женат и верен своей жене и что ваша любовь мне неприятна. Попрошу вас также вернуть мне мою супругу Анн Мари, которую вы отвратили от исполнения супружеского долга. (Поворачивается к остальным.) Если я и преувеличиваю, то самую малость, поверьте.

Зельда (подходит к нему, мечтательная и обворожительная): Жан Жак, Жан Жак, вы не поцелуете меня?

Этьен пятится.

Забудьте, что я люблю вас, что я смешна, что вы ненавидите меня, забудьте мое имя и свое, поцелуйте меня из милосердия. Если бы вы только знали, как это ужасно любить того, кто тебя не любит… Эта мука, это бессилие, это отчаяние, когда в мечтах видишь чье-то лицо, которое целует тебя, а наяву это лицо отворачивается от тебя… Притворитесь только раз, один лишь раз… Прижмите меня к себе, вот так, просто, и я освобожу вас от всего. Любовь моя, умоляю, притворитесь на мгновение, всего лишь на мгновение…

Этьен, слегка побледнев, пятится. Остальные не шелохнутся.

(Звонким голосом.) Тут он не стал пятиться. Прошу прощения. (Устремляется к Этьену, обвивает руками его шею, кладет голову ему на плечо.) Любовь моя, о любовь моя, мой равнодушный, и все-то он от меня бегает, все-то опускает глаза, все-то избегает меня… Ты ведь знаешь, знаешь — правда знаешь? — как все могло бы быть между нами… Золотые дни, счастливые дни, смех, поцелуи, путешествия, самолеты, огромные кровати в отелях… Мы забыли бы о времени, забыли бы о жизни, забыли бы об остальных. Все кругом сходили бы с ума от зависти, а мы, прижавшись друг к другу, никогда не могли бы насытиться… Почему же это невозможно — ты и я, созданные друг для друга, навеки вместе, как близнецы, любовники, друзья, ты и я?..

Этьен (сухо): Хватит.

Зельда (успокаивая его, кладет ему руку на затылок): Молчи. Вот, еще одно мгновение, еще одна секунда украдена у действительности, у правды, у жизни. Не двигайся… Как стучит твое сердце, ты весь дрожишь. Посмотри на меня. (Поднимает лицо к Этьену, тот завороженно наклоняется к ней. Зельда высвобождается и нежным голоском продолжает.) Так оно и было, в точности: он поцеловал меня и ушел. (Нежно смотрит на Этьена.)

Остальные застыли в потрясении. Этьен открывает рот, затем резко отворачивается, отходит на середину комнаты и закуривает сигарету.

(С нервным смехом.) Подумать только, чего не наговоришь, когда влюблен… Невероятно… В общем, Жан Жак ушел, а я расплакалась. Потом, думаю, пришла Дорис…

Дорис: Да-да, верно, ты была в таком состоянии!..

Зельда (торопливо): Ты дала мне выпить капель или сделала укол?

Дорис (машинально): Укол.

Зельда: Что именно?

Дорис (нервно): Да не помню я, Зельда, какое-нибудь успокоительное, конечно, что-то подкрепляющее.

Зельда: Хорошо. Лоранс?

Лоранс подходит к ней.

От укола я вас освобождаю. Садитесь и возьмите меня за руку. Слушай, Дорис, слушай меня хорошенько. Ты видишь, во что я превратилась: в ненасытную тварь, и какой-то Дюбуа меня презирает. Всю свою жизнь я все либо воровала, либо покупала, что есть одно и то же. И я решилась: хватит, эти ужасные деньги держали меня оторванной от всего мира, я не хочу их больше, я оставляю их тебе.

Дорис (со своего места): Что?

Зельда (обращаясь к Лоранс): Я оставляю тебе все, Дорис, все полномочия, право подписи. Сама я поеду жить в Каренак. Ты назначишь мне содержание, а я буду заново учиться желать и ждать… Понимаешь, Дорис?

Дорис (вставая, возмущенно): Ты никогда не говорила мне ничего подобного! Уж это я запомнила бы!

Зельда (оборачиваясь к ней): Разве нет? Но ты все же знаешь, что я приняла решение — на самом деле. Прежде всего из отвращения к самой себе. И потом, я чувствовала, что мне не хватает чувства ответственности, чтобы продолжать. Я даже написала мэтру Дюрматту, чтобы уведомить его о своем решении; и представь себе, в Париже, в одном из ящиков в комнате с чехлами, я нашла это письмо.

Дорис (краснея): Ты хочешь сказать, что хотела… Э-э-э…

Зельда: Все бросить, да. Ты и без меня отлично со всем справилась бы. А я сидела бы в Каренаке, у тебя на поводке, полностью тебе доверяя, и все — никакого швыряния денег на ветер. Ты мне не веришь? Я покажу тебе то письмо.

Дорис (будто разговаривая сама с собой): Ужас, какой ужас…

Том: А что такого ужасного?

Этьен: Успокойся, Дорис, эти прекрасные планы так и не осуществились. Зельда, скажи, а я? Какое место в этом плане отводилось мне? Мы больше не разводились?

Зельда: А мы что, должны были развестись?

Этьен (сухо): А ты не помнишь?

Зельда: Нет. Должно быть, я сказала это по пьянке, в припадке агрессии. Развод? Ради кого, ради чего, Этьен? Жану Жаку я была не нужна, правда? Я представляла себе, что ты поможешь Дорис вести дела и, может быть, время от времени, от нечего делать или по дружбе, будешь приезжать ко мне в Каренак.

Этьен (нерешительно): Должен сказать тебе, дорогая моя, что тогда ты была далеко не так миролюбива.

Зельда: Могу вообразить… Я все время чувствовала себя то страшно взвинченной, то страшно подавленной… Взлеты и падения, взлеты и падения — как у настоящей маньячки… Но мои истинные привязанности, мои длительные чувства — их я все же хорошо помню.

Этьен: Ты меня удивляешь…

Зельда (раздражаясь): А что тут, по-твоему, такого удивительного? Денег я никогда не любила, к тому же была безумно влюблена в Жана Жака, чувствовала себя виноватой; мне хотелось изменить свою жизнь. Что тут такого странного? Ладно, давайте дальше…

Дорис (обращаясь к Этьену): Я не могу в это поверить.

Зельда (радостно): Во что ты не можешь поверить? В себя в роли Анн Мари? Ничего, сейчас сама увидишь. Продолжим. Она пришла тоже вся в слезах, это я помню, потому что мои к тому моменту едва высохли. В тот день наша гостиная была вообще какой-то долиной слез. Подойди сюда.

Дорис (подходит и тупо садится рядом): Ну и? Что дальше?

Зельда: Анн Мари сказала, что любит меня, что хочет повсюду следовать за мной, еще какие-то глупости… Мне было стыдно, совестно, она хоть и женщина, но еще совсем ребенок. Думаю, я вела себя с ней ласково. (Берет Дорис за руку.) Ну что ты, Анн Мари, бедная моя, очнись, это был всего лишь кошмарный сон. Такие истории не для тебя, ты слишком впечатлительна. Как ты могла так втянуться? Ты ведь любишь порядочного человека, и он тебя тоже. Ты только подумай, какое это счастье. Что ты можешь любить во мне, чего желать? Я одинокая, пресыщенная жизнью эгоистка, пропащая, вот я кто! Ты ведь веришь в Бога? Так молись Ему, чтобы Он был ко мне милостив.

Дорис: Перестань… Перестань, я не могу вынести этой истории, этой роли. Все это гадко, стыдно…

Зельда: Почему гадко? Господи, не надо преувеличивать, мы с бедняжкой Анн Мари и были-то вместе всего две ночи, не больше.

Дорис: Не в этом дело… (Всхлипывает.)

Том: Ну, Дорис, что с тобой такое? Такая нервозность на тебя не похожа…

Зельда: Мне очень жаль, Том. Я не думала, что Дорис примет все так близко к сердцу. Надо заканчивать поскорее. Анн Мари ушла около восьми. А я вернулась к Дорис. Идите сюда, Лоранс. (Берет Лоранс за руку.) Дорис очень расстроена, она снова приходит мне на помощь, на этот раз… Что это было, Дорис? Капли? Уколы?

Дорис (всхлипывая): Капли.

Зельда: Значит, капли. Дайте-ка их мне, спасибо, Дорис.

Лоранс нерешительно протягивает ей рюмку.

(Внезапно заторопившись, четко и быстро выговаривая слова.) На этот раз вы накапали слишком много, какую-то зверскую дозу. Вы провожаете меня до постели. Пойдемте. (Тянет Лоранс за руку к дивану и ложится. Дорис поднимает голову.) Вот, я ложусь, почти без сознания. Хотя сами подумайте: капли в полдень, укол в два часа и в шесть — снова капли… Вы оставляете меня лежать вот так, в черной пижаме, а потом… (Поворачивается к Дорис.) Дорис, а что потом? Пришел Этьен?

Дорис: Не сразу.

Зельда (лежа): Конечно… Бедный Этьен не слишком торопился. Значит, в эти полчаса Дорис проходит в кухню, берет там бутылку с бензином, возвращается ко мне в комнату и поливает бензином кровать, одеяло — все. Потом поджигает и звонит пожарным.

Дорис (кричит): Это не я! Это Этьен поджигал, я звонила пожарным!.. (Замолкает.)

Всеобщее молчание. Зельда, закрыв глаза, растягивается на диване.

Этьен (обращаясь к Дорис, свистящим шепотом): Идиотка! Дура несчастная! Ты что, не видела, как она заманивает тебя в ловушку? Ничего не видела? Опять она тебя сделала!

Дорис (в панике): Зельда, клянусь, это его идея! Я не хотела тебя сажать в сумасшедший дом, он меня заставил! Он и чеки Шарвену посылал, спроси сама в банке… Зельда, это все он! Он!

Этьен (стоя напротив нее): А капельки кто капал? Кто давал ей этот чудесный коктейль Шарвена, от которого у Зельды совершенно прохудилась головка? А укольчики? Я что, держал тебя за руку, что ли? А психотропы, возбуждающие, антидепрессанты, барбитураты? У меня, что ли, был ключ от аптечки? Знаешь, Дорис, ты уж как-нибудь держись все же!

Дорис: Но мотив, настоящий-то мотив был у тебя! Это ты боялся, что она подаст на развод и выбросит тебя на улицу, как обыкновенного альфонса, каким ты, собственно, всегда и был.

Этьен: Можно подумать, что у тебя мотива не было! Веди себя прилично, пожалуйста! Кто в ужасе наблюдал, как тает семейное наследство, кто дрожал за свои швейцарские франки и взывал к душам предков Ван Пеер?.. А главное, кто всю жизнь завидовал своей прекрасной, остроумной кузине Зельде и умирал от злобы, когда собственный муж восхвалял ее прелести? Скажи-ка, кто ненавидел Зельду всей душой за то, что она была такой, какой тебе не быть никогда? Кто?

Дорис (в панике): Он лжет! Он все лжет, Зельда. Поверь мне! Это правда, я беспокоилась за будущее, за тебя, за нас, и я подписала то заявление о помещении тебя в клинику, это правда… Но он поклялся, что ты выйдешь оттуда через месяц.

Этьен: Скажи, пожалуйста, ты проявила просто чудеса терпения, за три-то года. А вспомни-ка тот день, когда я хотел ее выпустить, а ты воспротивилась, обозвала меня трусом.

Дорис (обращаясь к Этьену, кричит): Нет! Нет! Нет! И потом, в тот день ты это говорил не всерьез.

Этьен: Откуда ты знаешь? Может быть, я устал от всего этого. Моя ненависть была не такой застарелой, не такой живучей, как у тебя.

Дорис: Как бы не так! Обманутый, выставленный на посмешище, жалкий, всеми презираемый — вот каким ты был… И ты устал? Неужели? От наших денежек, наверное?.. Да что было делать в Париже такому, как ты, Этьен д’Уши́, насквозь разъеденному гордыней, без гроша за душой? А теперь что ты будешь делать?

Этьен (в бешенстве): А теперь я уеду с Лоранс. Ей-то как раз наплевать на деньги… (обращаясь одновременно к Зельде и к Дорис) на ваши проклятые семейные деньги, на деньги Ван Пееров, она-то не боготворит их, не поклоняется им!

Зельда (открывая глаза): Ты говоришь это мне, Этьен?

Этьен (останавливаясь на полуслове): Да, и я прошу у тебя прощения.

Зельда (садясь и потягиваясь с усталым видом): Этому нет прощения, Этьен, я искала и не нашла, и ни Лоранс, ни Тому его не найти. (Беспомощно разводит руками.)

Этьен: Лоранс! (Делает неопределенный жест рукой и выходит.)

Дорис: Том! Где Том? Боже мой… (Падает на диван.) Он никогда меня не простит.

Открывается дверь, появляется Поль, оглядывается и окликает Зельду.

Где Том? Что он делает?

Поль: Том и Лоранс собирают вещи.

Дорис: Он никогда меня не простит! Как ты могла, Зельда, как ты могла?! (Выходит.)

Поль (глядя на Зельду): Ты довольна?

Зельда: Нет. Но все же, Поль, с их стороны это было чересчур…

Конец.

Примечания

1

Слова в квадратных скобках были вставлены Дени Вестхоффом в тех случаях, когда оригинал был неразборчив. (Прим. ред. фр. издания.)

2

Так в оригинале, хотя Корнелиус, как это не раз уже звучало, носит титул барона. (Прим. перев.)

3

Так в оригинале, хотя прежде девичья фамилия Анаэ звучала как фон Вайбург. (Прим. перев.)

4

Первое издание этой пьесы вышло в свет в издательстве «Фламмарион» в 1970 году.

5

«Рикар» — одна из первых анисовых настоек, придуманная после запрета абсента с целью создания ее аналога. Этот напиток изобрел француз по имени Поль Рикар в 1930-х годах. (Здесь и далее прим. ред., кроме особо оговоренных.)

6

Джиттербаг — эксцентричный, импровизированный быстрый танец с резкими движениями.

7

Никто не совершенен (англ.). (Прим. перев.)

8

«Анна, сестра моя Анна» — аллюзия на сказку Ш. Перро «Синяя Борода». (Прим. перев.)

9

В Мишленовский ресторанный гид входят рестораны не только Франции, но и других стран Европы. Упоминание ресторана в справочнике — это уже указание на высокое качество его кухни. Если ресторан имеет одну звезду Мишлена — это очень серьезная награда. Две звезды — блюда ресторана уже могут рассматриваться как произведения искусства. Три звезды имеют рестораны с авторской кухней величайших, зачастую потомственных шеф-поваров — гениев своего дела.

10

Перевод Максима Анкудинова. (Прим. перев.)

11

Жорж Фейдо (1862–1921) — французский комедиограф. Развил и углубил жанр водевиля. Его пьесы с неизменным успехом ставились на бульварах Парижа.

12

Первое издание этой пьесы вышло в свет в издательстве «Фламмарион» в 1979 году.

Content

Франсуаза Саган
Днем и ночью хорошая погода (сборник)

Счастливая случайность Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Действие I

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Действие II

Сцена 1

Сцена 2

Действие III

Сцена 1

Сцена 2

Пианино в траве Комедия

Действующие лица

Действие I

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Действие II

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Днем и ночью хорошая погода

Действующие лица

Действие I

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Действие II

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Примечания