Роман Сенчин

Иджим

(сборник)

Алексеев – счастливый человек

– Раз, два, три, ч-четыре. Раз, два, три, ч-четыре…

Илья Павлович Алексеев положил гантели на край коврика, помахал руками, глубоко выдохнул. Смачно потянулся, похрустел суставами. Затем стал приседать, сомкнув кисти рук на затылке.

– Раз, два, три, ч-четыре. Раз, два, три, ч-четыре…

В окно смотрит свежее, слепящее солнце, на кухне готовит завтрак жена. Проигрыватель крутит пластинку «Спейс», под музыку которой Илья Павлович каждое утро делает зарядку, набирается бодрости. Но немного и грустновато, как обычно бывает осенью. Вот скоро солнца не будет в окне – с каждым днем оно все ленивее выползает на небо, все короче его путь с востока на запад. Впереди долгая и неживая зима, но потом, после нее обязательно вернется весна, снова зацветет земля яркой зеленью, загомонят воробьи на тополях во дворе.

– Ребятки, – позвала жена, – почти готово!

– Да-да! – Илья Павлович поднялся с коврика.

Он еще немного попрыгал, помахивая руками, расслабляя и собирая тело, чувствуя, как налились силой мышцы. Наконец шумно дыхнул и успокоился. Снял с проигрывателя пластинку, спрятал в конверт. Гантели закатил под диван, свернул и убрал в шифоньер коврик. Взглянул на часы: без пятнадцати восемь.

Наскоро сполоснулся под душем холодной водой, растер спину и грудь полотенцем. Побрился, прыснул на лицо одеколона. Оделся в отутюженный, свежий костюм.

Жена и сын уже завтракали. Кухонное радио-коптилка невнятно бубнило о чем-то, создавало атмосферу уюта.

– Садись, я тебе вот положила, чтоб остывали. Да уж, наверное, холодные совсем…

– У, пельмешки! – Илья Павлович опустился на табурет напротив жены, положил на колени чистую салфетку. – Когда ты успела?

Ели, как всегда, основательно, чтоб голод не мучил в течение дня. Но сын, сегодня вялый и молчаливый, отодвинул тарелку с несколькими пельменями, в три глотка выпил чай со сливками, встал из-за стола.

– Спасибо…

– Ты чего такой? – удивился Илья Павлович. – Случилось что?

– Да нет, – замялся сын Виктор, потом сказал: – Это, у Ирки Чепурновой день рожденья сегодня. Собирают на подарок…

– Сколько?

– По пятьдесят.

– Гм… – Илья Павлович вытер салфеткой губы. – Это что за подарок такой? «Вольву» ей купить собираетесь?

– Ну, что-нибудь, я не знаю… Торты еще, чаепитие…

Алексеев посмотрел на жену.

– Как, мама Таня, выделим?

Решили выделить. Виктор повеселел, сел обратно за стол, торопливо доел пельмени.

– Не опоздай, сынок, уже восемь, – сказала мать. – После уроков сразу домой, я талон взяла к стоматологу на три часа. Сходим проверим твои зубы.

– У меня же не болит.

– Все равно надо, чтоб посмотрели. Ты можешь не замечать, а потом поздно будет – зуба лишишься.

– Да ну… – поморщился Виктор.

Илья Павлович осадил сына:

– Хорош, хорош. Предупредить всегда легче, чем лечить. – И уже мягче, жене: – Н-ну, спасибо, Танюша! – Встал, поцеловал ее в щеку. – Надо бежать.

– Я сегодня дома останусь, здесь почитаю спокойно. Договорилась, в редакцию не пойду.

– Хорошо. Я тебе звякну, если что…

Улица кипела спешащими людьми, беспокойными колоннами автомобилей. Общая суета подхватила Илью Павловича, и он, все убыстряя шаг, направился к троллейбусной остановке. Приятное, погожее осеннее утро, солнце на чистом небе лишь в первый момент, как вышел из подъезда, отозвались в его сердце тихой волной радости, и тут же ее накрыли дела предстоящего дня, лица озабоченных пешеходов… Илья Павлович втиснулся в плотную стенку из спин, надавил.

– Уплотнимся, товарищи. Так-так!.. Спасибо.

Дверцы с шипеньем сомкнулись, троллейбус тронулся. Пассажиры были молчаливы и напряженны, смотрели в окна, на одежду соседей, избегая встречаться глазами.

По салону, бойко работая локтями, словно гребла веслами, пробивалась кондукторша. Покряхтывала от напряжения, объявляла:

– За проезд рассчитываемся, пожалуйста! Рассчитываемся…

– У меня проездной, – сказал Илья Павлович, когда кондукторша добралась до него.

– Покажите.

Ему пришлось кое-как вытаскивать из внутреннего кармана куртки проездной в жесткой пластиковой оправе.

До места работы семь остановок. Троллейбус то пустел наполовину, то опять набивался до отказа. Илья Павлович заранее стал протискиваться к выходу. Его остановила у дверей кондукторша:

– Вы рассчитались, молодой человек?

– Я уже показывал вам проездной.

– Да? Ну ладно…

Алексеев сошел с троллейбуса, оправился. Перед ним двенадцатиэтажное здание областного телецентра. Здесь он и работает кинооператором.

– Здравствуйте, – кивнул вахтеру в нижнем фойе, мельком показал пропуск.

Взбежал по лестнице на четвертый этаж. Там сидел другой вахтер. Ему пропуск не нужен, он знает сотрудников в лицо.

– Из наших кто есть? – спросил Илья Павлович.

– Еще нету. – Вахтер подал ключ.

В кандейке операторов пусто. Застоявшийся запах сигаретного дыма. Илья Павлович снял куртку, кепку, причесался. Приоткрыл форточку. Включил телевизор, сел в кресло.

Вскоре стали подтягиваться остальные. Здоровались, вяло переговаривались, курили. Потом принялись доставать из шкафов камеры, осматривали их, проверяли батареи. Потом секретарь принесла план работы на день. Илье Павловичу сегодня досталось быть дежурным. Значит, сидеть здесь, по срочному сообщению выезжать на съемку. У других – командировки по области, освещение заседания городского совета, открытие математической олимпиады в Педагогическом университете…

– Повезло, Илья, – завистливо сказал один из операторов, Петренин, – а мне весь день парься, депутатов с их речами снимай.

– Завтра меня к ним отправят.

Петренин хмыкнул:

– Тоже верно.

В кандейке происходили сборы:

– Ребята, кому я вчера микрофон давал?

– А село Соловьево, это где?

– О-о, парнишка, за полями оно, за лесами. Далеко-далеко…

– Что, серьезно?

– Да брешет он. Километров сорок, не больше.

– Черт, да где ж микрофон-то?!

Постепенно расходились, сопровождаемые оруженосцами-осветителями.

Оставшись один, Илья Павлович занялся просмотром старых репортажей, предназначенных для затирки новыми. Ничего интересного, что можно пощадить. Отрывки с очередного премьерного спектакля в драматическом театре, интервью с главным режиссером, актерами, зрителями; рядовой гаишный рейд на дорогах; съемки на птицеводческой ферме, у которой была круглая дата… В конце концов Алексеев выключил видеомагнитофон и телевизор, вышел, замкнул кандейку. Отдал ключ вахтеру, предупредил, что он в буфете.

В просторном, уютно отделанном зале одиноко сидел журналист Давыдин, читал и правил какую-то рукопись, изредка отпивал из чашки. Илья Павлович купил себе кофе, подсел к нему.

– Над чем кумекаешь?

– Да вот, – Давыдин оторвался от бумаг, взялся за чашку, – решил фильмец короткометражный заснять.

– У-у… – спокойно удивился Илья Павлович. – И о чем?

– Это… это по Федору Сологубу, – заторопился Давыдин. – За основу взят рассказ «Свет и тени». Не читал? Ну и из других рассказов отдельные сценки. Фильм минут на двадцать пять – тридцать. – И журналист добавил заверительно: – И малобюджетный!

Илья Павлович пожевал губы:

– Гм… Дело непростое.

– Непростое. Но выполнимое… Там сюжет такой. Рассказать? Живет, в общем, мальчик, хороший, прилежный мальчик Володя. У него мама, они друг друга любят, то есть дружеские такие отношения. Все хорошо. И мальчик вдруг находит журнал, где есть картинки теней. Ну, руками делают такие, – Давыдин что-то попытался изобразить, сплетя пальцы, – и на стене силуэты всякие. Ну, понимаешь, надеюсь, да?

Илья Павлович кивнул, но ему стало уже скучно и неприятно слушать, к тому же он догадывался, куда клонит Давыдин.

– …И вот заражается наш Володя тенями. Тайком, вместо того, чтоб делать уроки, все пытается копировать из книжки тени. Мама застает его за этим раз, другой… – Журналист рассказывал все быстрее, увлекаясь, захлебываясь, даже про кофе забыл. – Она замечает, что с сыном что-то не то, какой-то он стал странный. Ведет его к врачу…

Буфетчица, наскучив бездельем, вышла в зал, принялась протирать и без того чистые столы, проверять, хорошо ли заправлены солонки, горчичницы; салфетки в вазочках даже, кажется, пересчитывала.

– …А действие происходит в конце прошлого века, и такие есть сценки… мистика, виртуальность самая настоящая! Как тени живут своей жизнью, следят за людьми, готовятся их поглотить… У Володи видения…

Слушать, как тараторит Давыдин, стало совсем невмочь. Илья Павлович ругал себя, что дал ему повод разговориться. Наконец не выдержал, перебил:

– Заманчиво, конечно, но дело все-таки непростое. В наших условиях…

Давыдина он и раньше считал чудаком – вечно тот носился с какими-то оригинальными проектами, пытался найти единомышленников среди сослуживцев, но такое – чтобы снять художественный фильм… Это уж просто ни в какие рамки, как говорится.

– Да можно, Павлыч, можно! – не согласился Давыдин. – Во-первых, сценарий готов, все выверено, просчитано. Время, раскадровка, декорации… Во-вторых, я договорился уже с актерами из театра, с Согоновской – она мать будет играть – и еще там с несколькими на другие роли. Все согласны, бесплатно, причем еще и рады попробовать. Детей подобрал во Дворце творчества. На роль Володи парнишка есть гениальный просто! Это насчет актеров. Теперь – костюмы…

– Ну, это все ладно. А сами съемки? На что хотя бы снимать собираешься?

– Да хоть на бэтакам! Сейчас масса фильмов, особенно эти сериалы, они все на бэтакам идут. Качество приличное. И монтировать на нашей аппаратуре запросто можно, озвучить… – Давыдин шумно вздохнул, а потом, не меняя тона, такой же увлеченной скороговоркой выпалил: – Давай, Илья Павлович, подключайся! А? Ты оператор отличнейший, лучший у нас. Давай, Павлыч!

Алексеев усмехнулся:

– Интер-ресно, конечно… А начальнички наши как?

– Что… начальники… – Журналист поморщился, на секунду как будто поблек и подостыл, а потом продолжил по-прежнему быстро, возбужденно: – Сами всё сделаем!.. С ними переговоры вести – начнется: «Да вы что!.. А это как? Вряд ли получится… Лучше не надо…» Сами снимем. А если, – Давыдин понизил голос, глаза его округлились, – а если получится! Представь, Павлыч! Можно же так развернуть это дело! Ух… Можно свою студию открыть, в фестивалях участвовать…

– Мда… – Илья Павлович допил кофе, поднялся. – Заманчиво.

– Действительно? Ну как ты, подключаешься?

– Можно, конечно, – раздумчиво-уклончиво протянул Алексеев. – Взвесить все надо, подготовить…

– Да уже взвешено! – И словно в подтверждение Давыдин схватил и покачал пачкой бумаг. – Вот сценарий, все-все готово… Даже парты старинные в тридцать первой школе на складе нашел!.. Все, теперь только осталось отснять… Почитай, Павлыч, а?

Алексеев замялся, потом принял исчерканную, затасканную рукопись.

– Почитаю, завтра верну.

– Да-да, – кивал Давыдин, с надеждой глядя на оператора.

Маша Скворцова из молодежной редакции, ведущая программы «Рост», была единственным человеком, по-настоящему доставляющим Илье Павловичу неприятности. Точнее – проблемы. Вот уже больше чем полгода Скворцова преследовала его. Началось с восьмого марта, на банкетике, посвященном Женскому дню. Илья Павлович, видя, как Маша одинока, грустна, решил сделать ей приятное, поухаживать. Танцевал с ней, наливал ей вино, следил за ее тарелкой. И надо ж было, чтобы Маша приняла это всерьез…

Нельзя сказать, что она совсем несимпатична и непривлекательна. Стройная, довольно высокая, молодая, но почему-то не пользующаяся вниманием у мужчин. Что-то есть в ней неуловимое, необъяснимое, что отталкивает людей. Не во внешности, не в характере, не в поведении, но в то же время, кажется, и в том, и в другом, и в третьем…

– Здравствуйте, Илья Павлович, – сказала Маша и остановилась.

Илье Павловичу тоже пришлось остановиться.

– Здравствуй, Мария Скворцова, – шутливым тоном постарался ответить он. – Как творческие и личные успехи?

Они стояли в узком полутемном коридоре. Справа и слева в стенах – двери различных отделов, комнат редакторов, корректоров. А дальше по коридору открывается светлый холл с теплолюбивыми растениями в кадках и большим, от потолка до пола, окном. Удобные кресла, урна для окурков, столик с журналами. Там как раз собирался посидеть Алексеев, отдохнуть после разговора с Давыдиным.

– Хорошо, Илья Павлович, спасибо… Все, в общем-то, хорошо, – скрыто-нервным голосом отвечала Маша. – Вот сегодня с утра смонтировали передачу. Все идет. А у вас как?

– Так, – пожал плечами Илья Павлович, – болтаюсь без дела. Дежурным сегодня.

– А что это у вас? – чтобы продолжить разговор, кивнула Маша на свернутую в трубочку рукопись у него в руке.

– Да Давыдин дал почитать. Сценарий. Хм… Задумал он снимать, понимаешь, фильм художественный. Меня подбивает оператором быть у него.

– Угу-угу, слышала что-то про эту идею, – сказала Маша. – Интересно, что получится.

– Как сказать… вряд ли… Ну ладно, Мария Скворцова. Пойду почитаю! – Алексеев улыбнулся на прощанье, хотел было идти дальше, но Маша тихо и жалобно попросила:

– Мне надо… надо очень поговорить с вами, Илья Павлович. Можно? Пожалуйста…

– О чем? – испугался он. В голове мелькнуло: «Вот, черт, одно за одним. Остался на свою голову в родном телецентре!»

Маша как-то по-воровски глянула налево, направо, кивнула в сторону холла:

– Давайте туда, там сядем спокойно.

Илья Павлович первым пошел по коридору. Настроение испортилось окончательно. На плечи надавило что-то тяжелое, гнуло его, мяло. Стучащие по паркету каблуки Машиных туфель иглами кололи уши… Сначала идиот Давыдин, теперь вот эта проходу не дает…

Опустились в мягкие большие кресла, в которых невозможно сидеть иначе как развалившись, откинувшись на спинку. Маша достала тонкую сигарету, закурила, уставилась на стенд с расписанием эфира на текущий месяц.

– Гм, – кашлянул Илья Павлович. – И о чем же…

Маша как будто только ждала его слов, сразу быстро начала:

– Мне надо сказать вам. Я давно собиралась, но все не могла решиться. Это тяжело, вы понимаете… Я пыталась бороться, я даже себе боялась признаться, да и сейчас… Сейчас тем более. – Она несколько раз подряд затянулась, не успевая выпускать дым, бросила сигарету с искусанным фильтром в урну. – Илья Павлович, пожалуйста, скажите мне, скажите грубость какую-нибудь, что-нибудь плохое скажите. Пожалуйста! Я вас… нет, это нельзя, нет…

И так же резко, как начала, замолчала, по-прежнему пристально, но слепо глядела на стенд.

«Вот так вот», – крякнул про себя Илья Павлович и поднялся.

– Куда вы? – умоляюще всхлипнула Маша.

– Извините, дела.

– Что мне делать, Илья Павлович?

– Н-не знаю. Я ни в чем не виноват. У меня… у меня семья, растет сын. – Ему стало стыдно за эти слова, за саму ситуацию, и уже зло он закончил: – Прошу вас оставить меня в покое. Ясно?

– Спасибо, – снова всхлипнула Маша, теперь благодарно.

Алексеев торопливо дошел до вахты, забрал ключ, укрылся в кандейке. До конца рабочего дня еще пять с лишним часов… Если она явится сюда – действительно, отматерить, чтоб волосы дыбом встали. Что это еще за дела? Дикость какая-то!.. Илья Павлович ходил из угла в угол по тесной кандейке, возмущенно сопел, прислушивался к шагам по коридору… Девчонка, дура… Нашла к кому клеиться… Он посмотрел в зеркало на стене, инстинктивно поправил чуть сбившийся галстук, пригладил волосы. Хм… Да, и не скажешь, что сорок пять почти. Моложавый, опрятный. Мужчина, как говорится, в расцвете лет.

В кандейку ввалился Петренин, за ним осветитель Саша Германов.

– Ох, и не чаяли выбраться из мудятника этого, – снимая с плеча футляр камеры, выдохнул Петренин.

– Закончилось? – отозвался Илья Павлович. – Рановато сегодня.

– И слава богу, слава богу… – Оператор бухнулся на диван, достал сигареты. – А у тебя как? Выездов не было?

– Нет, жду вот.

Саша Германов, длинноволосый сухощавый парень в металлистском балахоне, укладывал штативы в кабинку; спросил Алексеева, который как раз занялся просматриванием сценария:

– Чего читаете?

– Да Давыдин дал вот… Фильм снимать…

Германов оживленно перебил:

– Идея классная! Я уже читал… как его… «Свет и тени». Подписался участвовать.

– А что такое? – заинтересовался Петренин. – Какой еще фильм?

– Леха Давыдин написал сценарий, короче, – стал рассказывать осветитель, – по какому-то классику прошлого века. Отличный, кстати, сценарий. И вот думает фильм теперь попробовать снять.

– Глупости, – буркнул Илья Павлович.

Германов удивился:

– Почему же глупости?

– А кто финансирует? – задал уместный вопрос Петренин.

– Да там и затрат, по существу…

– Это на первый взгляд всегда так, – раздражаясь, сказал Илья Павлович, убрал сценарий в свою сумку. – А потом глядь – откуда они и берутся, затраты…

По коридору тяжелые шаги и зычный, взволнованный женский голос: «Где Алексеев? У себя? Илья-а!..»

– Что там такое! – Илья Павлович вскочил, побледнел моментом. – «Неужели Машка что…» – стукнуло в голове.

Вбежала Марина Олеговна Семак, пожилая, полная, но бойкая журналистка, специализирующаяся на из ряда вон выходящих событиях.

– Илья Палыч, собирайся! Готов? Батарей побольше бери.

Алексеев поморщился:

– Зачем так кричать… – Стал укладывать камеру в футляр.

– Куда едете? – спросил Саша Германов возбужденно, еще не успев остыть от начавшегося спора о фильме.

– На перчаточную. Опять беспорядки. Рабочие трассу перекрыли, директора держат, – скороговоркой отвечала Марина Олеговна, наблюдая за собиравшимся Алексеевым.

– А можно мне с вами? Может, подсветить там…

– Давай, Саша, конечно.

Втроем они быстро спустились во двор телецентра, влезли в гудящий «уазик».

– Давай, Гена, гони к перчаточной! – велела Семак водителю.

Перчаточная фабрика находится на окраине города. И путь бригаде предстоял неблизкий – минут двадцать, да и то опытный Гена старался миновать оживленные улицы с их неизбежными светофорами, пробками. Марина Олеговна все же подгоняла:

– Ген, прибавь газку, не дай бог не успеем. Сорвется сюжет.

«Уазик» от быстрой езды потряхивало, мотор ревел, в салоне пахло сгоревшим бензином. И в такой обстановке совсем уж раздражающе-глупа была реплика осветителя:

– Все-таки, Илья Павлович, зря вы так скептически настроены по поводу фильма. Парень Давыдин пробивной, с головой…

– Саша, здесь не место об этом рассуждать, – перебил Илья Павлович и стал смотреть в окно.

Ехали по узким укромным улочкам. Чем дальше от центра, тем все ниже и грязнее здания; вот пошли и бесконечные кварталы одноэтажных домишек, обнесенных черными глухими заборами. Город в этом направлении последние десятилетия не развивался. Так получилось, что почти все промышленные предприятия, еще с давних пор, строились здесь, одно вблизи другого. Кожевенный, деревообрабатывающий заводы, мебельная и перчаточная фабрики, ЖБИ, нефтебаза, элеватор, ТЭЦ… Вокруг предприятий наросли жилые постройки – тоже серые и скучные, как здания заводских корпусов, – ветхие избушки, двухэтажные бараки, возле которых жались худосочные огородики. Район этот назвали в народе Рабочей слободкой, а официально – Промзона. Телевизионщики в последнее время бывали здесь частыми гостями: то забастовка, то поход рабочих к городской администрации, то различный криминал, чаще на бытовой почве, то проблемы чисто производственные – авария на ТЭЦ, взрыв на элеваторе, угрожающее скопление древесины на маломощном деревообрабатывающем заводе… Сейчас вот опять ехали туда за горяченьким, да и почти сенсационным материалом: рабочие перекрыли движение по автотрассе федерального значения. Семак лихорадочно торопила водителя и заранее предупредила оператора:

– Илья, камеру приготовь, чтоб там сразу начать работать. Снимай все подряд, потом разберемся. – Нахмурилась, вспоминая: – Да, что вы там про Давыдина говорили?

Илья Павлович отмахнулся:

– А-а, пустое, так…

– Он фильм задумал снимать. Короткометражку, – заговорил Германов бойко, как очень заинтересованный человек. – Идея замечательная у фильма, никакого насилия, этой дешевой зрелищности. По рассказу какого-то писателя… забыл, как зовут…

– М-да, – усмехнулась Марина Олеговна. – Этот Давыдин… Вечно у него… А о конкретной работе, за что ему деньги платят, вконец забыл. Что он сделал за последнее время? – Обернувшись со своего переднего сиденья, она выжидающе смотрела на Германова, на Илью Павловича. Сама и ответила: – Ничего, кажется. Ничего, что заслуживает мало-мальского интереса. А вот фильм, это, конечно, – она снова усмехнулась, – это по его одаренности, его масштабы.

– А и неплохо бы, – подал голос водитель Гена. – Может, когда-нибудь и «Мосфильм» обгоним, глядишь.

Семак, явно начиная злиться, подытожила:

– Давайте, господа, своими обязанностями заниматься!

«Вот-вот», – в душе согласился Илья Павлович.

Возле ворот проходной толпились люди, человек больше ста, в основном женщины. «Уазик» остановился на площадке для служебных автобусов, привозящих на фабрику и развозящих по домам рабочих. Ничего воинственного в поведении людей заметно не было, казалось, они просто ждут автобус после смены.

Марина Олеговна, открывая дверцу, скомандовала:

– Ну, вперед! Илья, ты в гущу лезть не спеши, я разберусь сначала, выясню, что там… Снимай пока общий план.

Она пошла к людям. Алексеев остался около машины, открыл объектив, поставил камеру на плечо, микрофон держал в руке.

– Что-то на беспорядки-то не похоже, – сказал Германов, озираясь по сторонам.

Семак разговаривала с женщинами. И те быстро возбудились, окружили ее, голоса стали громкими и злыми; Марина Олеговна оглянулась на Илью Павловича, тот пошел к ней, на ходу снимая.

– …Невозможно так больше! Терпим, терпим, а только хуже!.. Что мы, зверье, что ли, какое?! – наперебой выкрикивали работницы, все немолодые, измотанные, некрасивые. – Как в какое-то средневековье снова свалились – и никому ничего!..

– Так, так! – кивала Семак, принимая у оператора микрофон; выкрики всё нарастали, и она, подняв руку, приказала: – Давайте спокойно поговорим, по порядку!

– Да как тут спокойно?! Это вам можно спокойно!.. – заверещала маленькая, вертлявая полустаруха в бордовом, из искусственной шерсти берете и стареньком, купленном скорее всего в «Детском мире» пальтишке. – Лучше тогда закройте ее, эту фабрику чёртову, чем так! За полтора года три раза кассу открывали. Сунут подачку какую-то – и снова работай за так. Это что ж такое?!

– Вот выволокут счас его, мы его на куски… – с холодной, закаменевшей злобой сказала другая женщина, сухая, высокая, некогда очень, наверное, симпатичная. – Разъелся, сволочь… Всё мы про него знаем.

– Китайцы вон все рынки позанимали, своими носками, перчатками торгуют сидят. А наше где?

Илья Павлович снимал женщин, беспомощную Марину Олеговну, тщетно старающуюся сделать приемлемый репортаж, с вопросами и ответами. Работницы снова загомонили все разом, не стесняясь камеры, сыпали матом, нечленораздельными восклицаниями… Кто-то крепко пихнул Алексеева в бок, так, что камера чуть не слетела с плеча. Забыв выключить, он ее опустил, опасаясь следующего толчка. Рядом с ним стояли трое мужчин. Передний, здоровенный, лобастый, тоже немолодой, с красной повязкой на правой руке, густым басом заговорил, обращаясь к женщинам:

– Чего вы с ними ля-ля заводите? – С ненавистью глянул на журналистов. – Они ж все по-своему переделают, чего б вы тут ни распинались. Вас дурами и покажут.

– Гнать их отсюда! – рявкнул другой мужчина.

Женщины тут же их поддержали:

– Смотрим мы ваши программы! Гады продажные!

– Жареного захотелось?!

– Спихнуть их машину в овраг, пускай, ха-ха, делом займутся!

– И-ишь! – Маленькая, в берете, дернула Илью Павловича за полу пиджака. – Гладенькие какие! Хорошо, видать, за помои ваши плотют!

Журналистов стали теснить к «уазику». Алексеев попытался было вернуть на плечо камеру, но ему не дали.

– Щас хрясну твою игрушку, тогда наснимаешь! – пригрозил обещающим басом лобастый.

Семак махнула рукой:

– Ладно, Илья, пошли отсюда.

Поехали к трассе. Марина Олеговна говорила в свой сотовый телефон:

– Да, настроены крайне агрессивно. Кое-что успели отснять, но мало совсем. Чуть было не прищучили нас. Да… Не понимаю, почему милиции нет до сих пор. Кажется, пытаются до директора добраться, угрожают, что, мол, на кусочки его разорвут. Что?… Да. Высылайте машину к фабрике, а мы на трассу. Попытаемся там что-нибудь… Ну, все. Да… – Положила телефон в нагрудный карман куртки, глядя вперед, на открывающуюся степь за недостроенным когда-то, а теперь разрушающимся скелетом несостоявшегося завода, вздохнула: – Н-да, господа, веселенькое наклевывается дело…

В голосе ее за вздохом скрывалась радость, охватывающая журналиста в тяжелой ситуации. Чем опаснее и напряженнее обстановка, тем интереснее, значит, получится репортаж… И совсем по-боевому она отдавала приказы:

– Гена, ты сидишь в машине, мотор не глуши. Понял? Мало ли что. Ты, Саша, при Илье Палыче, телохранителем. Открути от штатива трубку. Так. У меня диктофон… – Марина Олеговна проверила висящий на ремне джинсов маленький диктофон, – в порядке.

«Уазик» выбрался с разбитой, ухабистой грунтовки на новенький асфальт широкой трассы.

– Вон, налево заворачивай, – кивнула Семак.

– Вижу я, вижу, – выворачивая руль, прорычал Гена.

Вдалеке разноцветье многих автомашин. Легковушки, высокие пульманы и фуры дальнобойщиков; среди них мельтешат люди.

– Ну, дай-то бог, чтоб все удачно, – бормотнула Марина Олеговна, нетерпеливо и нервно ерзая на сиденье.

Возвращались уже в сумерках. Молчали. Все, кроме некурящего Ильи Павловича, тянули сигареты одну за одной. Уставший Гена не жалел «уазика», колеса то и дело находили выбоины, пассажиры подпрыгивали, чуть не доставали головами до тента.

Только когда въехали во двор телецентра, Марина Олеговна, словно не решаясь раньше, удовлетворенно выдохнула:

– Вот-с, господа, и готово. Сейчас обработаю, в десятичасовых новостях запустим… Спасибо за службу, орлы!

– Уху, – обиженно хмыкнул осветитель Саша, потирая ушибленное плечо, – а мне за штатив отвечать. Черт меня дернул с вами…

– Ничего, спишем как боевую потерю.

Илья Павлович был в плохом настроении. Еще со съемок позвонил домой сообщить, чтоб не волновались, он задерживается, жена расстроенным голосом ответила: сына нет и нет, в поликлинику они не попали. «Вечером разберемся», – торопливо пообещал Илья Павлович, поймав взгляд Марины Олеговны, недовольной, что он так долго говорит по дорогостоящему средству связи… Теперь вот предстояло отчитывать сына, а это Алексееву всегда было как-то неловко.

Тяжело поднялся по черной лестнице, избегая разговоров с сослуживцами, закрыл камеру в шкаф, сдал ключ на вахту и, не прощаясь с Мариной Олеговной, отправился домой.

Троллейбус почти пустой, много свободных мест. Основной поток возвращающихся с работы давно миновал. Илья Павлович сел, положил сумку на колени. Снял кепку, вытер платком лоб.

– За проезд рассчитываемся, – остановилась над ним кондукторша.

Илья Павлович пошарил в кармане, показал проездной.

Кондукторша недовольно кивнула, опустилась на ближайшее свободное сиденье, принялась сортировать деньги. Илья Павлович смотрел, как мелькают в ее руках синие, зеленые, розовые бумажки, мятые и свеженькие; почему-то не мог оторваться. Ему захотелось спросить, сколько получают кондукторы и какой у них в среднем сбор за смену, какой график работы… Одумался, не спросил. Мотнул головой, уставился в окно, за которым светится тысячами разноцветных огней вечерний город.

Еще завтра, послезавтра – и суббота. Два совсем свободных дня. Может быть, выберутся семьей на дачу. Там много бы еще надо сделать до снега. Пора и яблоньки, вишни, клубнику укрыть, ботву и мусор сжечь, развинтить поливные трубы… Да, обязательно надо съездить. Погода как раз самое то. А через неделю, глядишь, уже и зима навалится…

На качелях на детской площадке сидит человек. Слегка отталкивается ногами от земли, покачивается, и по двору, в прохладном, мертвеющем воздухе плывет ленивый, наводящий тоску и беспокойство скрип заржавевших подшипников.

Алексееву до своего подъезда остается десятка два шагов. С качелей окликнули: «Илья! Илья, погоди». Илья Павлович узнал этот голос. Поморщился, остановился.

К нему шел Максим Петров. В старом плаще, патлатый, щетинистый, заметно постаревший за те несколько месяцев, что они не встречались.

– Здравствуй, Илья, – тревожным, опасливо-заискивающим голосом поздоровался Максим, протянул руку.

– Здравствуй.

– Как живешь? М-м… Как семья?

– Да так же. – Алексеев пожал плечами. – Всё так же.

От Максима попахивало свежей водкой, но пьяным он не казался – скорее растерянным и расстроенным.

– Слушай, я тебя тут жду… часа два просидел. Как знал, что ты пойдешь. Все порывался уходить, поздно ведь, а что-то не пускало – ждал. Дождался вот.

– Н-да, – кивнул Илья Павлович. – И что? – Он стал раздражаться и злиться. – Денег занять?

– Нет-нет, – не слыша его раздражения, отмахнулся Максим, – денег не надо. Надо поговорить. А?

– Нет, Максим. Я спешу домой.

– Пятнадцать минут. Можешь ты уделить старому университетскому товарищу пятнадцать минут раз в полгода?

– Сегодня не могу, – твердо ответил Илья Павлович.

Максим жалобно смотрел на него. Потом почти шепотом, вкрадчиво сообщил:

– А завтра может и не быть. В курсе?

– Кончай, Максим, – снова поморщился Алексеев, нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Заходи как-нибудь, поговорим. Сейчас у меня действительно нет ни сил, ни времени.

– Кху… Ты же знаешь, что к вам я не пойду, зачем и приглашать…

– Почему?

– А тебе жена ничего не говорила? – удивился Максим.

– О чем?

– М-м, странно… Я, короче говоря, принес стихи… ей… Отвергли.

– И что, из-за этого?…

– А этого мало?! – В голосе Максима послышались слезы. И он снова попросил: – Пойдем, Илья, поговорим пятнадцать минут. И разбежимся.

– Пойдем, – вздохнул Илья Павлович.

В ближайшем кафе они заняли столик. Максим заказал две водки по сто граммов и два бутерброда.

– Я не буду, – сказал Алексеев, отодвигая стаканчик.

– Ну, глоток!

– Слушай, Максим…

– Все-все. Как хочешь.

С минуту сидели молча. Петров глядел в стол, Илья Павлович на него. В Максиме появилось пугающее, кажется, никогда его не отпускающее теперь напряжение, какое бывает у сходящих с ума, покоренных одной громоздкой мыслью людей; они обсасывают ее, ощупывают со всех сторон, не могут от нее отвязаться. И, глядя на своего прежнего друга, на его полуприкрытые красноватыми опухшими веками глаза, на тонкие губы, по привычке беззвучно шевелящиеся, Илье Павловичу стало жаль Петрова, захотелось сказать ему что-нибудь искреннее, хорошее. Но таких слов не находилось.

Максим усмехнулся, отпил из стаканчика половину, откусил бутерброд. Прожевав, начал нехорошим, с издевкой тоном:

– Счастливый ты человек, Илюха. Завидно даже… Это вот как у всех лихорадка, жар, а ты – здоровый. Ничего тебя не колеблет. Редкий человек… С таким образованием и… Ну, например, почему ты до сих пор простой оператор? Ты ведь и сейчас просто оператор, так?

– Да. И что?

– Неужели не предлагали чего побольше?

– Предлагали. А зачем?

– Ну, и оклад, и… гм… престиж. Должен же человек к чему-нибудь стремиться… Или стихи писать все лучше и лучше, или по службе все выше и выше… Так ведь?

– Мне и так нормально. Ты об этом хотел поговорить?

Максим опустил глаза, сморщился:

– Да ни о чем я не хотел говорить… Посидеть просто хотел с товарищем, выпить по капле… Стихи, может, почитать. Твоя жена вот…

– С-слушай, – стиснув зубы от разом подступившего бешенства, прошипел Алексеев, – ты же знаешь, как ее зовут!..

Было время, они с Максимом довольно близко общались, жены их были в хороших отношениях. Дети дружили. Потом Максим вдруг возомнил себя поэтом, запил, развелся с женой…

– А ты, а ты… – тоже сдерживаясь, чтобы не кричать, ответил Петров, – ты знаешь, как она со мной… когда я стихи ей принес? Так, словно я мразь последняя, даже сесть не предложила… И вернула так… как собаке поганую кость…

Он опрокинул в рот остатки водки, не закусывая, не переводя дыхания, продолжал:

– Я пять лет – пять лет! – над этим сборником работал, им жил только. Все вложил в него! Понимаешь?… И что теперь? Как мне теперь, у?! И ведь понятно, не из-за стихов она… не стихи тут, а сам я – в главной роли. Ей Ленка напела, что я, скотина, бросил ее, Сережку, и она ко мне так теперь. Разве правильно это? Тут же, получается, не о творчестве речь… Скажи, правильно так?

– Я узнаю, – устало и холодно произнес Алексеев. – Но я уверен, что Татьяна вернула стихи чисто из-за их… гм…

– Бездарь я, так? – потянулся к нему Максим больным и страшным лицом.

– Я их не читал… В стихах я не разбираюсь.

– Не надо. Не надо, как говорится, трындеть. Помню, как ты в университете не разбирался…

Илья Павлович встал из-за столика.

– Мне нужно идти.

– Иди, – равнодушно сказал Максим.

– Я узнаю у Татьяны…

– Не надо, не утруждайся…

…Ехал в лифте вместе с соседом.

– Как, Илья Палыч, в субботку придешь играть? – спросил сосед, светясь после пробежки по скверу здоровым румянцем.

– Естественно, – не особо бодро ответил Алексеев, – приду.

– У них, говорят, Кудряшов выйдет, поправился.

– Да? Интересно…

– Да-а, – поддержал сосед, – он-то забивать умеет. Приходи, не подведи.

– Приду обязательно. Только нужно, чтобы без задержки сыграть. В девять начать, как установили. А то будут стягиваться полдня… Хочу на дачу выбраться…

Сосед согласно кивал, машинально застегивал и расстегивал молнию на своей ветровке.

– Я обзвоню ребят, предупрежу. Ну, до встречи!

– Пока!

Каждую субботу мужчины окрестных домов собирались на футбольном поле ближайшей школы. С давних пор разбились на две команды, человек по двадцать, играли по всем правилам – с заменами, судьями. Бывали болельщики; один старичок даже вел протоколы матчей…

В квартире тихо, темно. Провинившийся Виктор сидел в своей комнате за уроками, жена читала рукописи.

– Наконец-то! – обрадовалась она, появляясь в прихожей. – Долгонько ты нынче.

– Выезжали на перчаточную… Надо десятичасовые новости глянуть, там репортаж должен быть.

– Виктор, помоги мне в зале накрыть! – позвала Татьяна и пошла на кухню.

Ели тефтели с картофельным пюре. Илья Павлович выпил три рюмки водки, сразу почувствовал облегчение от груза не очень-то приятного дня.

На экране телевизора сначала была Маша Скворцова с анонсом своей программы «Рост» – она, оказывается, будет о новом ночном клубе и фестивале молодых скрипачей. Затем пожилой, отечный диктор, ветеран областного телевидения Кандинкин, стал читать новости. А вот и репортаж о событиях на перчаточной фабрике и трассе федерального значения. Женщины у проходной; мельтешащая съемка Ильи Павловича, когда его пихнули, придала репортажу еще больше напряжения; десятки автомашин на дороге и рабочие, перекрывшие проезд автобусами; омоновцы, растаскивающие рабочих; снова у проходной: выезжает «Волга» директора, цепи милиционеров, устроивших для нее коридор. И все это под сопровождение торопливого, нервно сбивающегося голоса Марины Олеговны Семак.

– О-хо-хох, – качала головой жена, – когда ж это кончится? Каждый месяц обязательно что-нибудь такое. Доводят людей…

– Сами они виноваты, – буркнул Виктор, взглянув на экран.

– Почему это? – Илья Павлович удивился.

– Да так… Нормальные люди там давно не работают.

– Н-ну, не всем же на рынках торговать, – усмехнулся Алексеев и перевел разговор: – Кстати, я Петрова Максима встретил сейчас, – обратился было к жене, но тут же остановился: – Ладно, потом…

– А что такое?

– Так, ладно, – отмахнулся он. Строго спросил сына: – Ну и что, Виктор, случилось?

– У? – Тот сделал вид, что не понял.

– Договорились идти к зубному, мать тебя прождала, изнервничалась… Ты ее подвел, получается. В чем дело?

– У Ирки же Чепурновой день рожденья был… Чаепитие.

– Как раз сегодня?

– Уху.

– Перестань ухукать! – не выдержав, повысил голос Алексеев. – И что, ты не мог сообщить, что так и так, позвонить, чтобы мать не волновалась?

Виктор молчал, водил вилкой по пюре, оставляя на нем бороздки.

– Нехорошо, сын, подло, прямо надо сказать, ты поступил, – стал заканчивать Илья Павлович; от выпитой водки хотелось в кресло – посидеть, расслабиться. – Доедай и иди учи уроки, никаких гуляний до конца недели. Понятно?

– У… – хотел было сказать «уху» Виктор, но вовремя поправился: – Да.

– И думай, прежде чем совершать что-либо. Заранее сказать можно было, позвонить, как-то решить…

Жена принесла чай, возобновила этот уже утомивший и отца и сына разговор:

– Весь день практически получился насмарку. Работу взяла на дом, а с половины третьего места себе найти не могла. Нет и нет его. Вот в восьмом часу только пришел.

– А где ж ты был так долго?

– Ну, уроки кончились, – загундел виновато сын, – пошли подарок покупать, торты. Потом чаепитие в классе было… музыка… Кончилось – и домой сразу пошел. У Натальи Сергеевны узнайте, если не верите.

– Ладно, поверим, хотя… Ты взрослый человек, Виктор, нужно следить за своими поступками.

Илья Павлович сидел на диване, пытался читать сценарий. Тихонько, не мешая, работал телевизор. Жена корпела над рукописями, изредка что-то помечала в них карандашом.

– Такое приносят… Фуф, просто диву даешься!

Илья Павлович пошутил:

– Гениальное?

– Да уж, – вздохнула жена уныло, – гениальное – дальше некуда.

– Вот хорошо, что напомнила! Тут Петрова встретил, точнее, он меня возле подъезда ждал. И… и стал жаловаться, что, дескать, ты его стихи читала, он тебе приносил, и как-то плохо с ним обошлась, вернула как-то…

– Петров? Мне стихи? – искренне изумилась жена.

– А что, Тань?

– Да ничего он не приносил… Может, кому другому, но мне – нет.

– Действительно?

– И что он говорил?

– Н-ну, страшно обижен, принес, говорит, сборник, работал над ним несколько лет, а ты, мол, вернула, не сказав ничего… Он считает, что из-за того так, что он Елену бросил, сына… Ну и прочее в том же роде…

– Забавно! – Жена разволновалась, отложила карандаш, поднялась. – Нет, ничего он мне никогда не давал читать. Ни строчки. – Прошлась по комнате. – Может, Вере позвонить? Ей, может, давал?

– Да ладно, не стоит. Завтра узнаешь.

– А он трезвый был, Максим?

– Не особенно, но вроде и не пьяный. Ладно, Тань, успокойся. Черт с ним, с этим Петровым.

Илья Павлович взялся было опять за сценарий Давыдина, но больше читать не мог.

– Пойду сполоснусь. Спать, наверно, давай.

– Пора уж, начало двенадцатого. – Жена наводила на столе порядок, завязывала папку с рукописями. – Завтра у нас совещание, план на четвертый квартал утверждаем. И ничего стоящего почти…

– М-да, – сочувственно вздохнул Илья Павлович и пошел в ванную.

Решал, принимая душ, рассказать ли жене о сегодняшнем инциденте с Машей Скворцовой или же умолчать. Если бы не Виктор, не его этот проступок, и не Петров, то наверняка бы рассказал, а так… «Опять расстроится из-за пустяка… Да и ничего, в общем-то, не было. И не будет!»

Как следует обтерся махровым полотенцем, смазал бальзамом Караваева давно намечающуюся лысину надо лбом.

– Слушай, Тань, может быть, мне о повышеньице покумекать? – спросил жену, когда улеглись, выключили торшер. – Как ты на это смотришь?

– Что-то случилось?

– Да нет, просто… Тебе, наверное, неудобно, что муж твой просто оператор. Ты вот без пяти минут завотделом, и мне, может, подсуетиться?…

– Надоело мотаться с камерой? – улыбнулась Татьяна.

– Наоборот. Но…

– Зачем тогда?

– Ну ладно. – Алексеев поцеловал жену в щеку. – Спи, любимая. Спокойной ночи.

– Спокойной.

Будильник хороший. Он не звенит раздражающе, не пикает, не трещит как оглашенный, а играет нежную мелодию и приятным женским голосом объявляет: «Семь часов ровно. Пора вставать!.. – И после нескольких нот мелодии снова: – Семь часов ровно…»

Первой поднимается Татьяна, натягивает халат и идет в туалет, ванную. Затем встает Илья Павлович, будит сына.

Жена суетится на кухне, готовит завтрак. Виктор собирается в школу, доделывает домашние задания.

Илья Павлович раздвигает шторы, заправляет кровать, на полу расстилает коврик. Включает пластинку «Спейс», достает гантели.

– Раз, два, три, ч-четыре. Раз, два, три, ч-четыре, – расправляет он затекшие за ночь мышцы, смотрит в окно на тускнеющее с каждым днем, но пока еще живительное солнце.

1998 г.

Мы идем в гости

В субботу, за завтраком, мама вдруг объявила:

– Сегодня мы идем в гости!

У Татьяны на день были свои планы, у Мишки – свои. Услышав об этом, мама расстроилась, даже возмутилась:

– Кажется, я вас не очень стесняю. Так? Но сегодня прошу… требую!.. пойти со мной. Это очень важно.

Они жили втроем. Отец уехал четыре года назад; с тех пор Татьяна и Мишка видели, не могли не замечать, как быстро мама меняется. Что-то стало в ней появляться такое – неприятное. Стала она походить на чужую, вечно насупленную, готовую к скандалу, к ругани тетку. По вечерам сидела на диване без дела, слепо смотрела в сторону телевизора; еду готовила через силу, озлобленно как-то… Но с месяц назад мама начала слегка оживать, отмякать, с работы приходила немного позже обычного грустноватая, зато добрая и заботливая. И дети, уже почти взрослые, догадывались, в чем причина ее оживленности, поэтому не стали сопротивляться – поняли, куда зовет. Им показалось, что поняли…

Быстро закончили завтрак, оделись празднично и вышли из дому. Автобус подъехал к остановке почти сразу – ждать не пришлось. И только там Мишка не выдержал и спросил:

– Мам, а куда мы все-таки?

– Мы… Мы к Вере Ивановне.

– Чего?!

Пассажиры обернулись в их сторону…

Вера Ивановна была маминой сослуживицей; она появилась здесь совсем недавно, в конце лета, и вскоре по городку побежал слушок, что ее сын болен страшной болезнью, о которой здесь знали только из передач по телевизору… Несколько раз, возвращаясь с работы, мама вслух горевала: «Наши даже близко к ней подходить не хотят, бумаги после нее в руки взять брезгуют. Эти, в отделе кадров, ворчат всё, зачем ее приняли – не знали, что со Славиком у нее такое… Славик вообще на улицу почти не выходит… Нужно им как-то помочь, поддержать бы». И вот, значит, сегодня решилась.

Всю оставшуюся дорогу молчали, глядя в разные стороны.

Вера Ивановна с сыном жили в кирпичной пятиэтажке возле автовокзала. Мама решительно, со строгим лицом, вошла в подъезд первой.

– Только ведите себя прилично, – сказала на лестнице. – Посидим часок, чаю попьем. Они ведь тоже люди. И очень хорошие, в сущности… Договорились?

– Угу.

Мама вдавила кнопку звонка. Быстро, будто за ней стояли, дверь открылась.

– Здра-авствуйте! – чересчур радостно пропела мама. – А мы вот к ва-ам.

– Проходите, – мягкий, приятный голос в ответ; непонятно даже, девушки или парня.

Столпились в тесной – справа вешалка, слева зеркало с тумбочкой, впереди стена – прихожей; из-за спин мамы и брата Татьяна не сразу увидела невысокого, длинноволосого юношу в синем ворсистом халате. Лицо, узкое, сухощавое, какое-то по-южному яркое, было приветливым и симпатичным, но словно бы утомленным долгим недосыпанием. «Как после экзаменов», – вспомнила Татьяна себя и своих одноклассников, когда заканчивали девятый класс.

– Раздевайтесь, пожалуйста, – сказал юноша, и тонкие губы чуть раздвинулись в еле заметной улыбке. – Мама сейчас вернется. За тортиком спустилась.

– У-у! А мы тоже со вкусненьким!..

Вошли в зал. Мама познакомила Славика с Татьяной и Мишкой.

– Очень приятно! – уже открыто улыбался юноша. – Очень рад. – Заметил на себе халат, испугался: – Ой, прошу прощения! Как Обломов, до обеда… Располагайтесь, я сейчас. – Он плавно, но быстро заскользнул в соседнюю комнату.

Огляделись. Обстановка обычная – диван, журнальный столик и кресло рядом, большой, от пола до потолка сервант с посудой; в нем же – телевизор, видик, книги на двух полках…

– А это Славика, – указала мама на висящие над диваном картины.

Две, что по бокам – сине-багровые, и, на первый взгляд, на них изображены грозовые тучи, летящие в закатном небе, а на той, что в центре, оранжево-черной, – языки пламени среди кромешного мрака. Но стоило присмотреться, и тучи, пламя, превращались в силуэты изогнувшихся, сплетшихся меж собой обнаженных танцовщиков.

– Он художник, что ли? – тихо спросил Мишка.

– Да. И очень, между прочим, известный там… Даже выставки были.

Мишка как-то уважительно-удивленно усмехнулся, а Татьяна, глядя на картины, почувствовала вдруг приятное, незнакомое царапанье внизу живота. Захотелось дернуться и хихикнуть, как от щекотки…

Птичкой залился звонок в прихожей.

– Откройте, пожалуйста! – крикнул из комнаты Славик.

Мама открыла дверь и обрадовалась высокой, большой женщине в сиреневом пальто, а женщина – ей. Даже коснулись губами щек друг друга.

– Вот они – мои, – указала мама на детей. – Старшая, Татьяна, уже выпускница на будущий год, и Миша – паспорт на днях получил.

– Здравствуйте, дорогие гости! – Женщина развела руки, будто готовясь обнять и поцеловать их. – Счастлива познакомиться!

– А это – Вера Ивановна, – добавила мама.

Вера Ивановна была, конечно, уже немолодой, но все равно красивой; она напомнила Татьяне одну иностранную актрису… Катрин Денёв, кажется.

– Медовый торт любите? – спросила Вера Ивановна, снимая пальто. – А где Славик?

– Он там… переодеваться пошел.

– Отлично. Сейчас будем пить чай!

Стол накрыли в зале; мама высыпала из целлофанового пакетика в тарелку орешки с начинкой из вареной сгущенки – напекли с Татьяной вчера вечером; Вера Ивановна достала красивые, как музейные, чашки и блюдца…

Торт, орешки, конфеты «Ассорти» были очень вкусные, но особенно всем понравился чай – ароматный, крепкий, с запахом каких-то луговых цветов. На вкус одновременно и зеленый, и черный.

– Всё не решаюсь спросить, – подставляя чашку для очередной добавки, сказала мама, – что за сорт такой… Никогда не пила.

– Это нам из Франции присылают, – ответила Вера Ивановна; она сидела во главе стола, за чайниками, на ней было темное платье с кружевным воротником, волосы, тщательно зачесанные назад, собраны в шишечку, а шишечка проколота деревянным стержнем; теперь она была похожа одновременно и на барыню позапрошлого века, и на японскую императоршу. – Название очень сложное. Славик?…

– Le thé des écrivains, – тут же, умело скартавив, произнес он и перевел: – Писательский чай… Его многие французские писатели и художники пили. Мопассан, Пруст, Мане… Я тоже очень полюбил, когда жил в Париже. Чудесный аромат.

У Татьяны юркнул в горло и застрял кусок ореха. Она закашлялась. Мишка с удовольствием раз, другой хлопнул ее ладонью между лопаток. Татьяна взвилась:

– Перестань!

Наладив дыхание, глотнула чаю, стерла выступившие слезы и сидела, опустив глаза, – знала, все сейчас наблюдают за ней, сочувствующе-снисходительно улыбаются.

«Как дура», – ругнула себя.

– Славик, – раздался спасительный голос Веры Ивановны, – может быть, ребята хотят посмотреть твою мастерскую, работы. Им, наверное, любопытно.

– Да, конечно! Пойдем? – предложил он так как-то душевно, что Татьяна и Мишка сразу же поднялись.

Мастерская была в соседней комнате.

Прежде чем что-то увидеть, отметить взглядом, Татьяна почувствовала странный, необычный запах, до того сильный, что сразу слегка закружилась голова и снова приятно-щекочуще царапнуло в животе.

– Во-от, это моя берлога, – выдохнул Славик, зажег люстру. – Извините за беспорядок. Порядок, как Ван Гог говорил, – смерть.

По центру довольно большой, с двумя окнами, комнаты (видимо, она была угловой в доме) стоял мольберт. На нем холст, почти чистый, лишь тронутый в нескольких местах то ли карандашом, то ли черным мелком – вроде бы случайные скопления, пересечения линий… У дальней стены тахта, над ней полки с книгами и альбомами, а вдоль левой стены – стены без окна – широкий стеллаж, забитый картинами, пустыми рамами, рейками, папками… На полу – на газетах и тряпках – банки с какой-то желтоватой жидкостью, тюбики, тубы, ящички…

– Круто, – не удержался Мишка. – Никогда вот так у художников не был. К нам сюда вообще-то много приезжает летом. А вы?…

– Давай лучше на «ты», – с улыбкой перебил Славик. – Разница в возрасте, кажется, небольшая.

– Давай.

Он прошел к тахте, поправил на ней покрывало.

– Садитесь, пожалуйста, давайте поговорим. Получше познакомимся.

Татьяна и Мишка сели. Славик устроился напротив на табуретке. Положил правую ногу на колено левой. Он был в светло-синих джинсах, легкой оранжевой рубашке; длинные густые пряди, чуть вьющиеся, то и дело падали на лицо, и Славик закидывал их назад… Татьяна смотрела на него с интересом и слегка со страхом – в их городке, вдалеке от железной дороги, крупных городов, парней с такой прической, такого типа она до сих пор не встречала. Даже художники, про которых ляпнул Мишка, были другими – здоровые мужики, похожие на небритых штангистов, а этот… То, что каждый день показывали по телевизору – все эти клипы, ночные клубы, тусовки, модельеры, стилисты, – всегда казалось ей почти ненастоящим, как мультфильмы; местные парни всячески выпячивали свою силу и грубость, стриглись коротко, почти налысо, и частенько, встретившись, хвастались друг перед другом, потирая ладонью голову: «Во! Три миллиметра, блин, – десантский стандарт!»

– Значит, вы еще в школе учитесь? – спросил Славик.

Татьяна и Мишка кивнули:

– Да.

– Уху.

– А дальше какие планы?

– Не знаю, – сказал Мишка. – Мне еще рано думать. Надо хоть девятилетку добить, а там уж…

– Нет-нет! – воскликнул Славик почти испуганно. – Ты что?! Необходимо полное среднее получить! Я столько знал ребят, которые бросили после девятого и – покатились. Теперь слесарят, канализации чистят… А одаренные ведь от природы.

Татьяна покривила губы в невольном согласии, а Мишка с не очень большой охотой бормотнул:

– Ну да, надо, конечно…

– А вы, Таня, определились?

Она никогда всерьез не задумывалась, как-то боялась задумываться, что станет делать после школы. Но сейчас, чтобы показаться взрослее, именно определившейся, твердо сказала:

– Я решила поступать в торговый.

– В институт?

– В техникум. У нас тут институтов нет…

– Да? – Славик разочарованно покачал головой. – Торговый техникум… Гм… А на большее посягнуть не хотите?

– На что посягать? – И Татьяна услышала в своем голосе раздражение – раздражение от неловкости: будто ее на какой-то глупости поймали.

– Скажем, рвануть в Питер или в Москву, в театральный попробовать поступить, в «Фабрике звезд», условно говоря, принять участие? Вы девушка симпатичная, фактурная, голос, кажется, есть, движения…

Она почувствовала как зажгло щеки; из последних сил выдавила более-менее едковатое, независимое:

– Не всем петь – кто-то и хлеб продавать должен.

– Гм… Ну что ж, тоже логично. Продавать хлеб… – Славик пожал плечами, посмотрел куда-то мимо Татьяны и Мишки и улыбнулся почти жалобно: – Вы простите, ребята, что я так, как на допросе. Просто закис совсем, отвык разговаривать – три месяца практически не выхожу никуда. Да и никогда не жил в таких местах. Деморализован, как говорится… Общения хочется, в кафе посидеть, погулять. Места тут у вас, кажется, благодатные. Только вот… – Он вздохнул. – Вы, наверное, знаете о моей проблеме?… Да, конечно. Здесь сразу все всё узнают. Так ведь?

Сразу стало неуютно, тревожно. И тихо. Так же когда-то Татьяна с Мишкой сидели в больничной палате возле койки умирающей бабушки…

– Вот пытаюсь бороться, работать начал, – с усилием, но все-таки бодро произнес Славик, кивнув на мольберт. – Сложно, правда. На новом месте всегда сложно… Нужно осмотреться, мастерскую обжить – чтоб маслом пропиталась, флюидами, так сказать. Тогда что-то, может, и начнет получаться. Рождаться.

И только замолчал – колючая неуютность продолжила расползаться.

– А это красками так пахнет? – скорее чтоб отогнать ее, чем из интереса спросила Татьяна.

– Как? Чем-то гадким? Я привык, не чувствую.

– Нет, приятно пахнет, только странно.

– Аромат еще тот! – Славик взглянул на стоящие на полу банки и тубы: – Масло, ацетон, лак, скипидар, жидкий мел… Целая лаборатория, в общем.

Обычно заполошный, любопытный, бесцеремонный до хамоватости Мишка сидел сейчас тихонько, нахохлившись, избегая встречаться со Славиком глазами… Татьяна поискала, о чем бы еще спросить, нашла:

– Слава, а вы правда в Париже были?

– Правда. А что?… Рассказать?

– Ну, если не трудно.

Он засмеялся:

– Нет, как раз это-то мне не трудно! О нем я часами могу… – Поднялся, прошел по свободному пространству комнаты-мастерской, посмотрел в окно; за окном, внизу, – пятно привокзальной площади с пыльными ларьками, «Икарусами» и «пазиками»; в пятне мельтешили или замерли, как пойманные на липкую ленту мухи, бесцветные человечки… Дальше, за площадью, серели шифером и некрашеным деревом дома частного сектора, торчали скелетики самодельных антенн…

– Я там полгода прожил, – вырываясь из невеселого, тоскливого созерцания, заговорил Славик, – на самом Монмартре. Это холм такой, с него весь Париж… У самых ног лежит. Такие пейзажи! А на самом верху собор белоснежный. Сакре-Кёр. Очень красивый, впечатляющий такой. Архитектурно на мечеть очень похож… Вокруг кафе, магазинчики, художники сидят. До самого рассвета жизнь. Хм, праздник… – Он грустно улыбнулся. – Да там на каждом шагу что-то знаменитое. Под Монмартром – «Мулен Руж». Слышали? Кабаре такое, самое известное в мире. Мне посчастливилось побывать, но – не очень. Слишком всё для туристов. А лет сто двадцать назад, во времена Лотрека, там, наверно, действительно рай для богемы был. Настоящее чрево… Пляс Пигаль, Клиши, Опера… Нет, друзья, – Славик взглянул на скукожившихся на тахте, будто замерзших брата и сестру, – нет, это слишком великий город. Словами о нем не расскажешь. Надо видеть, вдохнуть… Лучшие дни жизни он мне подарил, но… но и вечную теперь… крест до конца жизни, в общем. – Сел на табуретку, но неловко как-то, боком к гостям. – Из-за этого мы сюда и переехали. Думали, спокойно будем здесь, никому не известными… Врачиха разболтала и – вот. И здесь я изгоем стал… Ее судить надо за нарушение врачебной тайны, на самом деле. Тупица!.. На улицу права выйти теперь не имею, маму травят… Хм, мешок надо сшить и ходить с ним на голове, звенеть колокольчиком. Как прокаженные в Средневековье. Или пусть камнями забьют…

Татьяна поежилась, а Мишка, воспользовавшись молчанием, выдавил:

– А это… как случилось… ну, что это?…

– Ты имеешь в виду, как я заболел?

– Н-ну… Уху.

Славик пожал плечами:

– Да в принципе – обыкновенно. Колол наркотики. Там многие этим увлекаются.

– У-у! Герыч? – как-то испуганно-уважительно произнес Мишка.

– Нет, – мягкая, снисходительная улыбка в ответ, – не героин. Но кое-что близкое. Тоже на опиумной основе… Теперь – теперь, естественно, с этим покончено. Да! Это пропасть, ребята, поверьте. И пробовать даже не советую. Это за гранью. – Он снова поднялся, прошел по комнатке. – Хотя… хотя, знаете, порой так тянет почувствовать, ощущение повторить, когда по крови волна проходит. Прямо как приступы… Непередаваемое все-таки ощущение! И мир изменяется. Мгновение – и всё другое… Ведь зачем-то природа создала мак, дала человеку это знание. То есть… – Словно бы очнувшись, Славик вздрогнул, поморщился. – Впрочем, много каких ядов человек придумал. Одно запрещено, другое вон лежит повсюду, продается. Но нужно научиться силой души менять свое состояние. Это я твердо понял. Слишком поздно, к сожалению.

Татьяна с тревогой, но и интересом смотрела на Славика, слушала. Да, такие юноши ей никогда не встречались: говорил он без мыканий и нуканий, почти гладко, хоть и заметно очень волновался. И ей сейчас не особенно важно было, что именно он говорит, она ловила интонацию, нотки голоса, следила за сменой выражений его подвижного лица… А Мишку занимали подробности:

– И что, в Париже это легко, ну, с наркотой?

– Как сказать… Не то чтобы легко, но и не как здесь, в России. В общем-то там относятся довольно терпимо. Без марихуаны, например, ни одно пати не обходится. Кокаин тоже довольно-таки обычное дело… Главное – не наглеть, соблюдать видимость нелегальности.

– Уху… А как ты узнал, что вот у тебя?… Ну… Я бы… – Мишка подавился словом, – я бы не знаю что сделал.

– Я тоже сначала не знал. Конечно же, не поверил. Но реакция подтвердилась, положительная реакция. И тогда в голове стало стучать, биться – одно и то же стучало каждую секунду, даже во сне: «Почему я? Что я совершил такое, что так наказан?» И возникали мысли себя убить. А как же? Зачем мне?… Из окна выпрыгнуть: секунды какие-то – и всё закончено. Ведь что меня ждет, действительно? Ад. Медленно, мучительно… Да. Вы даже не представляете, как тяжело от этого умирают. Страшнее рака.

Татьяна несколько раз быстро моргнула – глаза щипало. Ей всегда хотелось заплакать, стоило хоть мельком услышать про смерть, мучения…

– Вот кого жаль, так это маму, – продолжал Славик внешне уже почти спокойно. – С самого детства она всё делала, чтоб я стал… Ради меня жила. Без преувеличения. А я теперь живу ради нее. И знаете, ребята! – Он резко сел. – Знаете, я, кажется, начинаю не то чтобы привыкать или смиряться, а как-то приспосабливаюсь к своему положению. Да, мне суждено нести этот крест, и нужно его нести достойно, нужно заниматься серьезным делом. Нельзя умирать раньше времени. Ведь так? Я принимаю лекарства, они улучшают мое самочувствие и должны продлить мою жизнь… Я вернулся к живописи. Пока боюсь, конечно, загадывать, но вроде бы… вроде бы!.. меня хотят взять преподавателем живописи в ваш художественный лицей. Сейчас решают… – Славик вздохнул, но теперь вздохнул как-то облегченно, почти светло. – В общем, впереди брезжит некий свет. Единственное, что по-настоящему тяготит, это сознание обреченности на одиночество. Что я навсегда один… Понимаете? Страшно смириться с тем, что у меня никогда не будет жены, сына не будет… Многие, – усмехнулся, – многие, кто оказался в моем положении, любят шутить, что они категория… гм… категория людей, которая живет не с мужчинами или женщинами, а со СПИДом… Вот так… – Он опустил голову. – Одиночество.

– Но есть же, – неожиданно для себе загорячилась Татьяна, – есть способы уберечься… уберечь любимого человека… Есть же, ну… презервативы есть.

Мишка хмыкнул, услышав от сестры неприличное слово; Славик откинул с глаз волосы, взглянул на нее, как на несмышленую, наивную девочку.

– К сожалению, Таня, на самом деле это очень сомнительная защита. Я вынужден читать теперь много специальной литературы, и, по оценкам ученых, презерватив дает в лучшем случае девяносто процентов защиты от вируса. А большинство марок – те, что в киосках продают – практически бесполезны.

– Как это?! – встрепенулся Мишка. – Везде ведь… что нужно их использовать…

– Дело в том, – на лице Славика опять появилась мягкая, умудренно-печальная улыбка, – что поры латексной резины, из которой презерватив сделан, превышают размер вируса. Понимаете? Поэтому рано или поздно вирус может проникнуть в кровь партнера. Вот так… Так, всё! – Он поморщился, мотнул головой. – Всё, друзья, хватит об этом! Давайте-ка я вам лучше гуаши покажу. А? – Вскочил. – Я их в Париже сделал. Чуть ли не каждый уголок Монмартра. Посмотрим?

Вернулись домой уже к вечеру. Мишка не пошел гулять, Татьяна тоже. Допоздна сидели втроем, включив торшер, и разговаривали о том, что таких вот интеллигентных, интересных людей постигла самая, наверное, страшная беда. Лучше, наверное, быстрая, внезапная смерть, чем так… Ведь не на что им больше надеяться – так или иначе, а всё идет только к худшему… Мама благодарила детей за то, что были на высоте, заметила, как они повзрослели за один сегодняшний день… И, сидя рядом на диване, в полутьме, в тишине (телевизор включить даже в голову никому не пришло), Татьяна, Мишка и их мама вдруг почувствовали по-настоящему, до желания крепко и надолго обняться, что они – одна семья, действительно родные, самые близкие друг другу люди… В последний раз они ощущали себя родными в тот день, когда ушел отец. Но тогда это единство было трагическим, страшным, словно бы отец умер, а сегодня наоборот – словно кто-то родился или что-то они втроем нашли драгоценное.

И перед тем как разойтись и лечь спать, долго желали друг другу спокойной ночи, вроде бы направлялись к кроватям, но тут же возвращались, садились на диван, чтоб еще несколько минут побыть вместе…

Утро наступило поздно, оно было солнечным, горячий луч обжёг Татьяне лицо. Спросонок ей показалось, что это весна, а не поздний, сулящий скорый снег, холод, сентябрь…

«Ну и что! – вскочила с кровати. – Пускай. Зато настоящее воскресенье».

Мама готовила завтрак. Пахло гренками.

– А давай «Наполеон» сегодня сделаем? – предложила Татьяна.

В первый момент на мамином лице мелькнуло привычное выражение усталости и досады, какое появлялось всегда, когда намечалось что-то необычное, сложное, но тут же оно сменилось на радость и воодушевление:

– Давай! Только за маргарином надо сходить.

– Я схожу.

– И молока купи – я «Наполеон» с молоком очень люблю. – И мама шутливо причмокнула.

Татьяна пошла умываться, и как раз в прихожей на тумбочке зазвонил телефон.

Телефон у них появился недавно. И неожиданно. Родители когда-то встали на очередь, потом очередь рассыпалась, часть людей отказалась от намерения получить телефон в квартире: разоришься на него. Да и куда вообще-то звонить? Друзья в пяти минутах ходьбы живут, с родней годами не общались. Разве что, не дай бог, в «Скорую» или в пожарку… Но вот однажды пришли монтеры и протянули тонкий прозрачный провод; мама сбегала в универмаг, купила самый дешевый аппарат за сто семьдесят рублей… С тех пор телефон по многу дней стоял, как простое украшение – ни мама, ни Татьяна, ни тем более Мишка не испытывали желания, да и просто не имели привычки куда-то звонить, чтоб поболтать… И потому от звонка, утреннего, заставшего по дороге в ванную, Татьяна растерялась.

– Алло? – спросила испуганным, глуповатым голосом.

– Доброе утро, – ответили тихо, почти шепотом, но внятно, будто говорили, прикрыв трубку и губы ладонью. – Таня?

– Да. А кто это?

– Это я, Славик. Слава. Прости, не выдержал и решил позвонить.

– А-а, – кивнула Татьяна, не зная, как реагировать, но обрадовавшись. – Хорошо.

– Чем занимаешься?

– Я? Да вот… только встала. В магазин надо…

– Поня-атно. – Казалось, и он не находил, что говорить или как. – Да… А я, знаешь, всю ночь не мог уснуть – лежал, прокручивал, как мы сидели, какие произносили слова. Это, оказывается, очень сильный эмоциональный удар, когда после одиночества вдруг так общаешься, взахлеб. До сих пор не могу успокоиться – какое-то такое дрожание внутри. Приятное.

– У меня тоже… почти, – произнесла Татьяна, переминаясь босыми ногами на коврике.

– Правда? А знаешь, Тань, у меня предложение. Вы с Михаилом первые мои знакомые здесь ребята, и я бы вас хотел попросить… Покажите мне места живописные, интересное, что у вас тут есть. Но такое, где людей поменьше. Понимаешь?… Что-то зачах я в четырех стенах, чувствую – без пленэра совсем мне…

– Что? – не поняла Татьяна.

– Воздух нужен. Природа… Почему-то именно сегодня захотелось пейзажи писать или хотя бы посмотреть, найти. Солнце-то какое, а! У вас светит?

– Да, утро супер… Но я… Сейчас я с мамой поговорю… Я перезвоню сейчас, хорошо?

– Конечно, Тань. – Голос Славика улыбнулся. – Очень буду ждать.

Она вернулась на кухню.

– А что, сходите к монастырю, – посоветовала мама, – или на острова сплавайте. Лодка-то цела? Иди Мишку буди. Прогуляйтесь, и Славику очень полезно… Бедняжка.

Мишка сначала стонал и прятался под подушку, но в какой-то момент преодолел сон, вскочил, стал одеваться. Объявил, как решенный вопрос:

– На Монаший погоним! Он обалдеет… Только надо еще кого на весла.

Монаший находился в стороне от других островов; с пристани его даже не было видно – нужно обогнуть скалистую, похожую на разрушенную крепостную стену, косу и плыть на северо-запад. И постепенно, словно бы из-под воды, появлялись сначала синеватые пики елей, а потом и сам, похожий на большую кочку, Монаший остров… Татьяна была на нем всего один раз – прошлой весной они всем классом плавали туда на моторках после последнего экзамена. Жарили шашлыки, пели под гитару, парни рыбачили…

– Это же далеко очень, Миш, – сказала. – Как на нашей лодке туда? Давай на ближние.

Ближние – несколько маленьких, низеньких, заросших ивняком островков, – были всего метрах в трехстах от берега. Пацаны переправлялись туда играть в путешественников и войнушку, строили себе землянки, «штабы», мужчины ставили в укромных местах верши, случалось, кое-кто привозил полные ведра лещей, судаков, а то и пару-тройку стерлядок…

– И порыбачим там, – добавила Татьяна.

– Да ну. Если показывать, то Монаший надо. Там интересно. Колоду ему покажем, часовню.

– Какую колоду еще?

Лицо Мишки сделалось изумленным, чуть ли не возмущенным:

– Колоду не знаешь? Такая там лежит, как этот… ну, баобаб настоящий… Да там, – отмахнулся и продолжил одеваться, – много всего. И рыбалка круче.

Татьяна позвонила Славику; договорились встретиться через час на пристани. Он действительно совсем не знал города – пришлось объяснять, как до нее дойти. До самого популярного у них места…

Быстро позавтракали, взяли с собой на всякий случай перекусить; с тортом решено было подождать до следующих выходных. Может, тогда пригласят и Славика с Верой Ивановной… Мишка надел отцовскую стройотрядовскую штормовку с истертым шевроном, сунул Татьяне телескопическую удочку в чехле, сам взял весла.

– Осторожнее будьте! – сказала на прощанье мама.

Во дворе Мишка снова задумался:

– Блин, кого бы еще найти? Он-то грести навряд сможет.

– Почему это?

– Ну, видела же руки его? Он через пять минут выдохнется… И больной к тому же.

– Давай Саню тогда позовем.

Мишка остановился, посмотрел на Татьяну пристально и как-то вроде обиженно. Как младший брат, которому напомнили, что он младший брат… Они никогда не разговаривали о Сане, хотя считалось, что Татьяна его девушка. Мишке же это было на руку: сильный и авторитетный Саня явно его выделял среди молодняка, несколько раз заступался во время пацановских разборок; Мишка взрослел и солиднел, когда был рядом с Саней. Но сейчас Татьяна не могла не заметить: ему явно была не по душе их совместная поездка. Понятно, он хотел быть в ней главным. Но – дернул плечами, нехотя согласился:

– Ну, если хочешь…

Саня жил через пятиэтажку. Зашли.

– Звони ты, – подтолкнув брата к двери, сказала Татьяна.

Мишка что-то недовольно буркнул, нажал на кнопку…

Саня был дома, но заспанный и вялый.

– Здорово… – Жмурился и ежился, зевал, не открывая рта. – Чего случилось?

– Здорово, Сань, – ответил Мишка. – Эт самое… на Монаший поедешь?

– На фиг?

Теперь пришла очередь говорить Татьяне:

– Мы куда-нибудь сплавать решили, подальше. Вчера… в общем, с человеком одним познакомились… он недавно сюда переехал. Он художник, и он попросил показать…

– Чо? – глаза Сани наконец, но резко, рывком, распахнулись, округлились даже. – С этим, что ли?! А?… Вы ч-чо?

– Постой, – перебила Татьяна, – ты не понимаешь! Ему…

– Да понимаю я всё! Танька… Ну-ка, Мих, иди там… постой там внизу.

И Мишка тут же послушно и вроде бы даже с облегчением поскакал по лестнице. А Саня отвел Татьяну от двери, прижал спиной к стене:

– И чего? Дружка нашли этого?… Дода этого? Офиг-геть!

– Да перестань! Хватит! – Она совсем не ожидала, что Саня вдруг так… как с цепи сорвется. – Так нельзя. Он – несчастный человек. Что, камнями таких теперь закидывать?

– А чо ему надо? Чо он?… – Саня словно бы что-то вспомнил или о чем-то догадался: – Он там тебя ждет? – И дернулся побежать вниз; Татьяна схватила его за запястье, отметила, какая не по-живому твердая, как дерево, у него рука.

– Нет, он дома. Мы его пригласили на остров, чтоб… Он художник.

– Спидошник, блин… художник! – зло хмыкнул Саня и снова уставился на Татьяну, пригвоздив ее к стене глазами… Казалось, вот-вот ударит. И она почувствовала, как теряется, тает ее уверенность в себе, подаренная солнечным утром детская радость… И лицо Сани было сейчас таким отвратительным, почти уродливым и одновременно – притягивающим.

…У них были странные отношения. Жили рядом, играли на одних детских площадках, учились в параллельных классах: она в «б», а он в «в». Сначала Саня проявлял к ней внимание, гоняясь на переменах, но оберегая от других мальчишек; классе в четвертом стал провожать ее домой, даже портфель предлагал понести, угощал печеньками и яблоками, но потом это прекратилось – у него появилась своя пацанская компашка («толпа», как ее называли), и девчонок там принципиально не замечали…

В восьмом классе, когда их стали пускать на субботние школьные дискотеки в актовом зале, Саня пристраивался к ней танцевать, но на медленные танцы не приглашал – это было не принято у них, у таких пацанов, медленные танцы в обнимку… По вечерам они иногда сидели на скамейке во дворе вместе с другими парнями и девчонками. Пели песни с матерком или старую «В нашу гавань заходили корабли», выпивали за вечер на всех две-три бутылки пива… Несколько раз, доведя Татьяну до подъезда, Саня целовал ее в щеку. Неловко, неумело – скорее больно, чем приятно… И это продолжалось уже больше трех лет – общие со всеми танцы, общие со всеми посиделки во дворе, редкие и малоприятные чмоканья-тычки на прощанье. Одно и то же… Внешне он превратился в здорового, почти взрослого парня, а поведение осталось, как у тринадцатилетнего; он будто не замечал, что Татьяна ждет большего. А они даже никогда не разговаривали нормально наедине, не гуляли, а лишь перебрасывались какими-то короткими, мелкими фразками…

И сейчас, глядя на него – на ее глазах, вместе с ней выросшего, которого все (и она сама) считали ее другом, но с которым, как она только сейчас ясно поняла, ее ничего не связывает и, может, еще много лет ничего не свяжет, – который сейчас стоял перед ней и, вместо того чтобы что-то сказать важное, нежное или повелительно-жесткое, просто прижал ее к стене, расставив ручищи, тяжело, словно пробежав три километра, дышал, она вдруг разозлилась:

– Всё, не хочешь – не надо! И пусти. Всё! – Оттолкнула одну из рук-дубин. – Он нормальный человек, с ним беда случилась… С ним говорить интересно!

– Ну дак!

– Да! – еще сильнее распалилась Татьяна. – И рисует классно!.. Ему надо помочь. Человек не может один.

– Ага!

– Вот, только агакать и можешь. – Она стала спускаться.

– Погоди!

– Что?

– Не надо с ним… Погоди, я оденусь и щас пойдем куда-нибудь… Давай в «Лакомку»? У меня башли есть…

«Лакомка» было лучшим кафе в городке. Но кафе не для взрослых. Там продавали вкуснющие заварные пирожные, в стеклянных холодильниках-витринах стояли лотки с разноцветным мороженым; детям там устраивали дни рождения… Татьяна громко фыркнула. Побежала вниз, шелестя по бетонным ступеням подошвами кроссовок.

Славик стоял на пирсе; всегдашний ветер с озера раздувал его длинные густые волосы, шевелил полы черного, совсем не для похода пальто. К ноге была прислонена деловая сумка с кармашками и молниями.

– Приве-ет! – увидел их, обрадованно махнул рукой. – Я здесь!

– Как в театр собрался, – поморщился Мишка.

Подошли, поздоровались за руку. Пальцы у Славика были длинные и подвижные, и, когда соединились с пальцами Татьяны, как-то легко с ними переплелись, но тут же выскользнули, исчезли.

– У нас лодка там, – мотнул головой Мишка в сторону кособоких крошечных сараюшек; всю дорогу сюда он помалкивал, ни к кому заходить больше не предлагал, да и у Татьяны настроение после стычки с Саней подпортилось…

Растащив в стороны просевшие воротца, Мишка вытянул за цепь к воде четырехместную старенькую дюральку. Цепь ссыпал на дно.

– Червей только копну – и поплывем. – С консервной банкой, развалисто, он направился к сваленным в кучу трухлявым доскам и обрывкам толя.

Славик сладковато вздохнул.

– Да-а, красиво у вас. Необычно по крайней мере… А летом жарко?

– Да нет, – пожала Татьяна плечами, – не особенно. С воды надувает…

– Вот это замечательно! Я жару, признаться, не переношу. Сразу плохо становится. Голову как будто горячий обруч сжимает…

– У-у…

– А мы на этот архипелаг отправимся? – показал Славик в сторону островков.

– Нет, Мишка решил на Монаший. Он там… Отсюда не видно.

Татьяна всё посматривала в сторону города – со страхом, но и странной надеждой, ждала, что вот-вот появится Саня. И что-то произойдет. Настоящее.

– Ну чего – садимся, – по-взрослому грубовато бросил Мишка, столкнув лодку в воду, – часа два плыть, а уже обед.

Грести Славик, как они и думали, не умел. Когда все же решил попробовать, лодку стало водить, она поворачивала то вглубь озера, то обратно к берегу; передохнув, Мишка снова занял место на веслах.

– А мотора… ф-фу-у… мотора нет? Я видел, на таких лодках с мотором… летают, – сказал Славик, загнанно отдыхиваясь.

– Хорошо хоть лодка есть, – бормотнул Мишка. – Батя еще купил.

Татьяна решила объяснить:

– Мотор продать пришлось. Да и таскать его туда-сюда… Он очень тяжелый.

– Не в тяжести дело, – перебил брат, равномерно, но резковато толкая воду веслами.

Было тихо и пусто в воздухе, как это часто бывает осенью в хорошие дни… Брошенной таинственной крепостью казались сейчас старые, на высоком каменном фундаменте склады, как какой-то разбитый броненосец, чернела у пристани полузатопленная баржа; кое-где на глади озера застыли рыбаки с удочками. Вдалеке над одной точкой – над мертвой или больной рыбиной – суетились, но почему-то молчком, без криков, чайки… А высоко в небе дул, видимо, сильный ветер: мелкие хлопья туч мчались куда-то на юго-запад и то и дело заслоняли горячее солнце. И вода то искрилась и казалась прозрачной, доброй, то в один миг превращалась в почти черную, густую, тяжелую, как гудрон. Но тучи сдергивало с солнца – и снова вокруг веселело…

– Красиво как, – вертя шеей, щупая и запоминая окружающее, всё повторял Славик. – Озеро большое, да? Даже берегов не видно.

– Еще б! – гордо усмехнулся Мишка. – Самое большое по области… Это, Рыбинское, больше, конечно, но оно-то не настоящее, а наше… Наш город – в курсе? – один из самых старых вообще в России.

– Да? – недоверчиво, с полуулыбкой удивился Славик.

– Ну да. Киев, Новгород, Ростов, а потом наш где-то в то же время. Даже Ярославля еще не было!

– Интересно. Надо историю полистать…

Мишка положил весла на борта, с удовольствием морщась посжимал пальцы, покрутил плечами. Сказал совсем уже взрослым, старожильим голосом:

– У нас музей есть, там много про историю… Только город по-другому тогда назывался.

– А как? – Славик был похож на неопытного журналиста, которому дали вдруг сложное задание; Татьяна видела, что ему страшновато в маленькой, ненадежной лодочке вдали от берега. «Плавать, наверно, тоже не умеет», – подумала… Или это свое тревожное состояние она передавала ему?…

– Раньше Светлоозеро назывался. Это на многих картах… Потом уже, при Екатерине Второй, в Заволоченск зачем-то переделали.

– Мишка у нас самый специалист по истории, – вставила Татьяна. – По двум предметам пятерки сплошные – по физре и вот по истории…

– Ну, – Мишка смущенно хмыкнул, – надо ж знать, что раньше делалось.

Помолчали. Лодку медленно сносило к берегу незаметным течением… Славик всё оглядывался, глубоко, сладковато дышал. Татьяна словно бы его глазами увидела привычную ей, бескрайнюю гладь воды, ближние островки, напоминающие сбившихся в кучу ежей, покрытые ельником сопки, обступившие город, еле различимую отсюда стену монастыря, где когда-то, по преданию, несколько дней прожил Андрей Рублев…

– Светлоозеро, Беловодье, Лукоморье, – мечтательно произнес Славик и странно, обжигающе глянул на Татьяну. – Сказка наяву.

От этого взгляда или от голоса у нее запершило в горле; она быстро отвела глаза…

С того момента, как увидела его на пирсе, она, неосознанно, постоянно наблюдала за ним, ловила и замечала каждое движение, изменение выражения лица, вслушивалась в голос и сравнивала, сравнивала его с Саней. Да, не специально, не намеренно, даже не понимая, что сравнивает… И Саня вспоминался ей сейчас одним и тем же – прижавшим ее к стене, раскорячившим свои большие тяжелые руки; перед ней стояло его лицо, припухшее, распаренное долгим сном, покрытое на щеках и подбородке светлыми, почти прозрачными, тонкими волосками. Глаза зеленоватые, округлившиеся, а в уголках, у переносицы, – комочки сухих заспанок. И, будто можно потрогать, отпихнуть, торчала его розовая, толстая шея, какая-то слишком толстая и мощная, с бугорками мышц, похожая на комлистое ошкуренное полено. Из-под летней, без рукавов тельняшки выбился коричневый шнурок крестика… А в ушах неисчезающим эхом повторялось одно и то же, отрывистое, почти лающее: «Вы чо?! Чо?…»

Она оборачивалась к берегу, щурилась, напрягая зрение, и уже радовалась, что не видно сзади лодки с Саней, что он не догоняет их, чтобы устроить свои разборки: «Вы чо?! Чо такое?!»

Мишка завел дюральку в узкий заливчик с обрывистым, но невысоким берегом, выпрыгнул, обмотал цепью истертый, видимо, часто используемый для привязи ствол березы. Ловко поймал веслом борт, притянул лодку к себе. Велел:

– Выгружайтесь.

По узкой, натоптанной тропинке между елей с сухими нижними ветвями пошли в глубь острова. Мишка с веслами уверенно впереди, Славик с сумкой на плече за ним, а сзади Татьяна, держа в одной руке удочку и червей, а в другой пакет с едой.

– Как холм, да? – заметив, что приходится все время подниматься, спросил Славик.

– Угу. Даже в самые наводнения не затопляет…

На вершине острова была поляна. Крохотная, почти скрытая обступавшими ее деревьями. На поляне – черное пятно кострища, рядом – несколько закопченных поломанных кирпичей, обугленные сучки… В метре от кострища лежал на боку покрытый снизу мхом и лишайником, зато отполированный поверху чуть не до блеска огромный чурбан – знаменитая колода.

– Глядите, – в голосе Мишки послышалось уважение и гордость, – чудо какое.

– В смысле?

– Ну, колодина… Вот как она здесь оказалась хотя бы? Здесь и таких деревьев нету. – Мишка кивнул на ближние ели; стволы самых крупных можно было легко обнять. – Да и не елка это – листвяк вроде бы… И как пилили ее?

– Пилой, как же еще. Такой… – Славик наморщил лоб, вспоминая, – пилой бензиновой. Нет?

– Бензопилой? Да колода тут всегда была, говорят. Сперва на попа стояла, а потом опрокинули, чтоб сидеть.

Славик подошел, поковырял ее ногтем – как каменная.

– М-да-а, – то ли сделал вид, то ли искренне разделил удивление Мишки, – интересно… Слушайте, а давайте костер разведем! У меня купаты с собой, сыр, мерло настоящего бутылочка. Устроим пикник, хм, на обочине… Только надо придумать, на чем купаты жарить – барбекюшницы нет, к сожалению…

Но перед костром Мишка показал остатки землянки – углубление на краю поляны с торчащими из него изгнившими бревешками – и маленькую деревянную часовенку рядом. В нишу под ее кровлей была вставлена покрытая пылью, с засохшими потёками грязной воды, икона – какой-то седовласый святой в белой одежде с черными крестиками…

– Вот тут вот монахи и жили, – объяснил Мишка. – Их трое было. Когда можно стало, наши часовню собрали.

– А когда они жили?

– В тридцатых. Монастырь закрыли когда, они сюда переправились. Одну рыбу ели…

Славик медленно покачал головой. Вид у него был, словно стоит перед могилой незнакомого человека в окружении его родственников… Погрустил и оживился:

– Смотрите, деталь интересная, – показал на россыпь почерневших, почти незаметных в низкой, засохшей траве и хвоинках, щепок возле часовенки, – целым сюжетом может стать для картины. Символом.

– А?

– Вот стоит произведение искусства, прекрасная постройка, а вокруг валяется лишнее – отброшенные при ее создании частицы. Понимаете?

Мишка и Татьяна промолчали.

– Гм!.. Как бы объяснить нагляднее? Понимаете, когда эти столбики, доски, щепки, стружки были все внутри дерева, ничего не было лишнего. Было живое гармоничное творение природы. А теперь… – Славик подобрал несколько свернувшихся, пористых стружек, размял их пальцами. – Часовня построена, она простоит еще, может, двести лет, а они – это лишнее – через два-три каких-нибудь года окончательно превратятся в прах. Исчезнут. В-вот… Я к тому, что какая-то несправедливость в этом…

– Что же поделать, – отважилась подать голос Татьяна – захотелось сострить, – говорят же: искусство требует жертв.

Ей тут же стало стыдно за свое неловкое остроумие, и в душе она ругнула себя. Отвернулась.

– И искусство, – услышала горестный выдох Славика, – и вообще развитие цивилизации. Справились с чумой – появился тиф, заглушили тиф – новое. Эт цетэра, эт цетэра… – И совсем другой, мгновенно повеселевший голос: – Ну что – теперь за костер, друзья?

Набрали сучьев, шишек, наломали сухих березовых и еловых веток и разожгли на старом кострище огонь. Колбаски-купаты нанизали на прутья молодой ивы. Стали поджаривать.

– И что случилось в итоге? – спросил Славик, сняв пальто и усевшись на корточки. – Расстреляли?

– Кого?

– Монахов, которые здесь прятались.

– Да нет, – Мишка пожал плечами, – сами умерли. Никого к себе не пускали, даже кто в бога верил. Говорили, что все антихристу продались. Ну а потом умерли. Они недолго тут были – замерзли, вроде. Да и не ели ничего, рыбу одну.

– Понятно, пассивный протест. – Помолчав немного, медленно повертев прутья с купатами, Славик заметил: – И мошкары нет… А знаете, я всё удивляюсь, не могу понять, как на острова попадают семена растений, насекомые… Я этот не считаю – он близко, так сказать, от материка, да и вода пресная, а например, остров Пасхи. Слышали про такой? На тысячи миль один-одинешенек в океане, а и деревья были, и животные. И люди как-то туда попали… Интересно, да?

– Вообще всё интересно, – согласился Мишка. – Всякая мелочь, если над ней задуматься…

– Вот-вот!.. Так хочется долго жить, читать, думать, загадки разгадывать… Я иногда раскладываю карту мира на полу и смотрю по полдня. Такой ведь мир огромный, разный, а я почти нигде не бывал, ничего не видел, в сущности… Я очень, признаться, не любил такого художника… его зовут, звали точнее, Константин Васильев. Он северные пейзажи в основном писал, людей таких, из былин, с огромными голубыми глазами… богатырей… А вот сегодня понял, что есть еще уголки, – Славик тепло взглянул на Мишку, на Татьяну, – и люди… Действительно, былинное что-то. И это – прекрасно.

На Мишкиной штормовке разложили сыр, печенье, хлеб, вареную картошку, огурцы. Открыли вино. Наполнили маленькие, взятые Славиком, хрустальные рюмочки. Вкусно пахло дымом, соком купатов; было тихо и неподвижно вокруг…

– Спасибо, ребята, что привезли сюда, – перед тем как чокнуться, произнес Славик. – У меня сегодня истинный праздник. Честно говоря, только познакомившись с вами, я здесь жить начинаю. Три эти месяца, как во сне… В тяжком сне.

То ли после окрика Сани, или устав работать веслами, Мишка был неразговорчив и мрачноват. Татьяна тоже больше молчала – ее все сильнее беспокоило чувство, которое начинала испытывать к этому юноше. Из брезгливости и осуждения, когда была с ним незнакома, через вчерашний интерес и сострадание, оно перерождалось сегодня во что-то новое. И как раз благодаря неприятному разговору (если это можно назвать разговором) с Саней в подъезде… Сейчас ей хотелось, даже ощутимо что-то тянуло, подталкивало, взять и пересесть ближе к Славику; ей не надоедало слушать его, нравилось, что он говорит, а больше – как… За свои шестнадцать лет она никогда еще не чувствовала такой странной, пугающей тяги к малознакомому, да вообще-то незнакомому еще человеку, тем более – к парню. И то, что он совсем другой, непохожий на всех, кого она знала, видела в их городке, что он обреченный, понимающий, что скоро умрет, только усиливало его притягательность… Она сердилась на какую-то новую, вдруг появившуюся часть в себе, на него, что он такой, что он ей встретился. Но это не помогало. Наоборот…

– А завтра, кстати, у меня намечается очень важный, быть может, переломный день, – сообщил он, светлея и оживляясь все сильнее. – Завтра отправляюсь на беседу с директором лицея… Два месяца обсуждали мою кандидатуру на должность преподавателя, и – в-вот, кажется… Очень надеюсь, что наконец-то… Они видели слайды с моими работами, мое резюме, и, по всем признакам, впечатлило. Единственное, конечно, что пугает – мой крест… И никакими испанскими прыжками его не сбросишь. Он навсегда.

– М-м, – вырвалось у Татьяны, и она скорее запила этот полувздох-полустон вином. А Славик загорячился, словно бы доказывая кому-то, какому-нибудь директору лицея:

– Но, понимаете, это ведь собственно и не болезнь. У человека при ВИЧ понижается иммунитет, и можно умереть от чего угодно – от гепатита, от пневмонии, от гриппа даже бывает. А большинство… большинство людей, получивших вирус, остаются просто носителями. Да. Они и не подозревают об этом – считаются здоровыми и полноценными. У них, – он едковато усмехнулся, – у них всё нормально. Как все… А мне не повезло, меня, так сказать, обнаружили, и вот теперь я изгой. – Покачал головой, глядя на огонь, и тут же встряхнулся, глаза блеснули, как будто он увидел то, что может спасти. – Но, знаете, я стал понимать, что это, наверное, даже к лучшему. Дано мне на высшее благо! Гоген, Мане, Ван Гог, Лотрек, еще десятки великих болели страшной, позорнейшей болезнью. Неизлечимой тогда болезнью. И – творили. И болезнь помогала им в творчестве. Понимаете? Благодаря болезни происходит обострение восприятия. Болеть даже необходимо. Это Паскаль сказал, кажется… Благополучных гениев не бывает. Да!

Славик рванул сухую траву, бросил на угли затухающего костра. Травинки изогнулись, съежились, как живые, и вспыхнули; потом почернели, рассыпались…

– В последнее время я очень много читаю. И столько всего, оказывается, столько проблем… Вот смотрите – ведь в обычной жизни нашей… – Славик запнулся. – Извините, я такую тему затрону… Вот явно существует какое-то презрительно-ироничное отношение, скажем, к геям, к лесбиянкам, трансвеститам. Так? В шоу-бизнесе этим играть пытаются, превращают в клоунаду настоящую. Верка Сердючка сплошная… А ведь это – это ужасная гендерная проблема! Да-да! Оказывается, столько по-настоящему несчастных людей – они не могут понять, мужчины они или… гм… или нет.

Мишка сдавленно хмыкнул, Славик не обратил внимания:

– По всем внешним признакам он, так сказать, стопроцентный мужчина, а внутренне, даже не психологически, а еще глубже, – женщина. У него…

– Да как это? – не выдержал, перебил Мишка. – Таких, ну этих, их сразу можно вычислить.

– Минутку. Сейчас. – Славик, мягко и грустно улыбаясь, взял бутылку, аккуратно наполнил рюмочки. – Как это ни фантастично звучит, но ученые не так давно выявили у человечества не два, а пять полов. С одной стороны, да, мужской пол, с другой – женский, а между ними три промежуточных… И к ним, к этим промежуточным полам, относится около сорока процентов людей на Земле. Представляете, какая огромная цифра? Около сорока процентов!.. Странно, да? Но – правда.

– Хе… Хе-хе! И что, сорок процентов, что ли, таких? – И Мишка состроил смазливую гримасу. – Как-то это…

– Нет, дело сложнее. Внешне это выражается у единиц, но на генном уровне… Это сложно понять и им самим – многие создают традиционные семьи, рожают детей, пытаются вести нормальную жизнь. То есть такую, какая принята. Понимаете? Традиционную. И их жизнь становится мучением, потому что психологически всё это им совершенно чуждо. Им требуется… организм требует совершенно другую модель взаимоотношений, другого партнера…

Татьяна молчала, ей хотелось сделаться незаметной, невидимой, спрятаться; вопросы, протесты, горячие и лихорадочные, у нее, конечно, были, даже съязвить тянуло, но она чувствовала – не стоит, нельзя. Да и эти дикие вроде бы, страшные слова Славика оказывались не так уж дики, если вспомнить, что показывают по телевизору, что иногда встречалось ей в газетах, в журналах. Да и в жизни – правда, в основном среди женщин. Мужеподобных теток в их городке хватало…

– И очень быстро, по эволюционным меркам, происходит биологическое изменение человечества, – неспешно, размеренно, как-то учено-безжалостно продолжал говорить Славик. – К концу двадцатого века, недавно узнал, гормон, который определяет мужскую принадлежность, у молодых мужчин в мире составил в среднем меньше пятидесяти процентов. А норма – не ниже восьмидесяти. И через сто пятьдесят тысяч лет мужчины вполне могут исчезнуть…

– Кхе, – снова хмыкнул Мишка, – интересно, а у братьев Кличко сколько этих гормонов. Наверняк – за сто.

– А может быть, и пятидесяти нет, – отозвался Славик. – Понимаешь, Миш, внешне человек может выглядеть безупречно с точки зрения половой принадлежности, а на генном – генном! – уровне… – Он взглянул на Татьяну и замолчал; на лице мелькнул испуг, и тут же появилась жалковатая, извиняющаяся улыбка. – Совсем вас запугал, запутал! Ересь несу всякую… – Поднял рюмочку. – Всё будет отлично. Тем более – в ваших заповедных краях!

От впечатлений вчерашнего дня или от вина – алкоголь она пробовала еще считанные разы – спала плохо. Что-то постоянно снилось, тревожило, тормошило, но треск будильника стёр кошмары, оставив лишь нехорошее ощущение…

Зевая и дрожа от озноба, Татьяна вяло оделась, выпила чашку чая, с трудом, чувствуя тошноту, съела бутерброд с сыром, собрала сумку и пошла в школу. Мама, занятая сборами на работу, слава богу, не заметила ее состояния, не приставала, только посоветовала взять зонт: небо всё в тучах… Брат, как всегда по утрам, был ершистый и злой.

Кое-как отсидела первый урок. На перемене ходила по коридорам, высматривала Саню – почему-то очень нужно было его встретить, может, услышать от него пускай обидные слова насчет вчерашнего, зато искренние. Сильные, чтобы внутри что-то прорвалось, какой-то горький пузырь, появившийся вчера, взбухший за ночь… Но Саня не встретился. Прозвенел звонок.

На следующей перемене она забрела за спортзал, где пацаны обычно курили, базарили, иногда выясняли отношения «до первой крови»; на нее посмотрели как-то странно – как ей показалось, враждебно и с опаской, как на завуча. Сани среди пацанов не было… И Татьяна пошла домой. Сидеть и слушать учителей было муторно, а отвечать у доски, решать задачи, расписывать всякие химические цепочки она, кажется, при всем желании не смогла бы. Голова была тяжелая, и что-то давило, росло там непонятное, ядовитое. Хотелось уснуть. Глубоко, надолго. И проснуться такой, как вчера. В воскресенье.

Комната увиделась другой – тесной, неприятной, захламленной, заросшей вещами. Вдруг бросились в глаза давно примелькавшиеся вещи, родные, но за которые стало бы стыдно, окажись здесь посторонний. Ее детские рисунки на стенах, постер Сергея Бодрова, висящий на дверце шкафа лифчик, старенькая, жидковолосая, когда-то любимая и драгоценная Барби на письменном столе под лампой… Захотелось немедленно наводить порядок, выбросить или запрятать подальше ненужное в ее взрослой жизни или слишком личное… Но сил не было.

«Грипп, что ли, начинается?»

Не переодеваясь, в свитере и юбке, она легла на кровать. Полежала без движения, почувствовала сыроватый озноб и вытянула из-под себя покрывало. Накрылась. Вжала в подушку голову… Было обидно, что вчерашний, не то чтобы очень приятный, светлый, но уж точно необычный, останущийся навсегда в памяти день сменился таким – невыносимо тоскливым, когда места себе найти невозможно, вдыхать-выдыхать тяжело. И не понять, из-за чего…

Постель стала вдруг колючей, пыльной. Казалось, полежи в ней еще минуту, и задохнешься.

Вскочила. Тянуло куда-то… Сначала утянуло из дома в школу раньше времени, потом – из школы домой, теперь тянуло опять. Куда? Зачем?… Да, такого с ней еще не было…

Прошла от кровати к окну. Шторы висели по его краям морщинистыми длинными тряпками, и окно казалось огромным, таким, что запросто можно выпасть… За ним – буровато-оранжевое, как мокрая дресва, небо, пыльно-белая пятиэтажка напротив. Внизу, между домами, два ряда бетонных гаражей и детская площадка. Турник, катушка, песочница давным-давно без песка, качели, «черепаха», чтоб лазить… На качелях, на этих именно, Татьяна очень любила качаться.

Она знает их с тех пор, как себя помнит. Когда-то ее поддерживали родители, мама или отец, осторожно двигая влево-вправо железную ручку-трубу, а потом, постепенно, она сама без боязни стала забираться на них… Иногда она видела, как парни качают девушек, а те смеются счастливо, вскрикивают, и ей в такие моменты становилось не по себе. Какая-то злость появлялась. Недавно она поняла, что и ей хочется, чтобы ее так же качал парень… Саня этого никогда не делал, даже если она, сидя уже на качелях, притворялась, что не может раскачаться сама…

– Снег, наверно, пойдет, – чтобы отвлечь себя, с расстановкой, внятно сказала Татьяна, и на минуту стало легче, жизнь как будто вернулась; она решила включить верхний свет, переодеться в домашнее и – начать. Пойти на кухню, заняться готовкой. Сделать что-нибудь вкусное, сложное, до чего у мамы никогда не дойдут руки. Что-нибудь необыкновенное. Мама и Мишка придут и удивятся. Накроют стол по-праздничному.

Бодро пошла к стулу, где лежал халат, но заметила свое отражение в зеркале. Остановилась, пригляделась. Сейчас, в сумраке, можно было решить, что она очень красивая. Таинственно темнеют впадины глаз, волосы, вообще-то цвета подопревшей травы, сейчас темно-русые, распущены и прикрывают крупноватые уши, широкие дуги скул. Талия кажется тоньше, а бугорки грудей наоборот – выделяются. Но если включить свет…

В их городке вообще большинство людей чуть ли не одинаковые; будто одно какое-то племя. Невысокие, плотные, пеговатые, глаза у многих до того светлые, даже жутковато становится – будто бельма на них… Таких красавиц жгучих, что каждый день показывают по телевизору, печатают на календарях, в журналах, не встретишь.

Однажды, давненько уже, она прочитала где-то, что самые красивые люди получаются от родителей разных национальностей, рас. Там в пример приводили Бразилию, Таиланд, Францию, Швецию. А народы, как было написано, ведущие замкнутое существование, в конце концов вырождаются… В их городке приезжие появлялись редко; до нормального города и железной дороги – три часа тряски в автобусе. Дорога в кочках вся, а вокруг болота, полумертвые березки торчат… Да и что у них тут делать?… Мишка гордится, что до них татары не дошли – свернули на запад километров за сто всего от Светлоозера. Но, может, нечем тут особо гордиться…

Татьяна мотнула головой, фыркнула, злясь на себя за такие мысли, за какое-то лихорадочно-безвольное, странное, невыносимое состояние. Быстро вышла из комнаты.

Вместо того чтобы повернуть направо, на кухню, и посмотреть, какие там есть продукты, зашла в комнату Мишки и взяла их общий, на двоих, магнитофон. Принесла к себе, включила в розетку, машинально нажала кнопку «пуск».

Под еле различимый гитарный перебор застонал голос молодого парня:

Крутит война колесо,

Бросает жребий беспечно.

А смерть, это тот же сон,

Только намного крепче.

Татьяна скорее ткнула в «стоп». Она не любила этих солдатских и зэковских тоскливых песен. Обязательно в них про смерть, про недоступную свободу, про любимую, с которой никогда больше не встретишься… И парни их городка с детства готовились то ли к войне, то ли к тюрьме – качали мускулы, дрались, стриглись почти налысо, проявление нежности считали позором. И Мишка таким же становится, и Саня такой же, даже один из самых таких. Бугор в толпе…

Покопалась в своих кассетах, но ничего подходящего не нашла. Везде одно и то же. И в жизни… Что-то счастливых людей она и вспомнить не может, у всех всякие неприятности, нервотрепки, беды… В их семье хотя бы… До поры до времени была хорошая, дружная семья, а потом… Отец взял и уехал, сбежал, а маме уже сорок с лишним. Что ей теперь? Одинокая, двое детей. И не на что ей надеяться… А у Веры Ивановны где муж? Может, да наверняка, бросил их со Славой, когда узнал, что с сыном случилось… И девчонки в классе – то одна, то другая ноют, какие они одинокие, как парни, которые им нравятся, то посмотрят приветливо, то потом по неделе внимания не обращают…

И снова потянуло, повело открыть дверь, побежать, кого-то увидеть, найти… «Да кого тебе? – с неискренней, не от души, издевкой спрашивала себя Татьяна. – Кого тебе надо всё?» И шарила глазами вокруг, пытаясь за что-то зацепиться, отвлечься… Нужно найти Саню и сказать. Наорать, чтобы понял… Или… Да что он?… Снова вышла из комнаты. Вот стоят под вешалкой ее сапоги с твердыми, торчащими вверх голенищами, висит куртка… И где она Саню найдет? Дома? Опять в подъезде разбираться… Или у школы его караулить, как этой?… Нет, нет, переждать надо. Успокоиться, заняться… Уснуть бы.

Увидела телефон и попятилась, чтоб не снять трубку… Странно, но она очень легко, с первого раза запомнила номер. Вчера утром услышала пять цифр, и они отпечатались в голове… И ведь это так легко, даже приятно – покрутить диск и услышать мягкий, приятный голос, слова, и тоже сказать то, что очень нужно сказать, но до сих пор было некому…

Спряталась в комнате. Подошла к окну. Небо все так же висит тяжелыми мокрыми горами дресвы, готовое вот-вот рухнуть вниз. Детская площадка пуста, и вообще нигде не видно ни одного человека. Все попрятались.

– Нужно… выпить… чаю, – сказала отчетливо, велела себе, а сама торопливо соображала, что велеть еще, чтобы забыть… – Х-ха, забыть! – сморщилась. – Да уж, забыть! Забыть – самое мудрое. Забыть – и всё. – И громко, зло запела: – Нич-чего не вижу, нич-чего не слышу!..

А если так – если уехать? Собрать сумку, сесть в автобус и к отцу… Череповец, не их две улицы, один светофор. Большой город, много-много людей. И все незнакомые, и она… Как-то в конце лета отец прислал ей письмо – написал, что после окончания школы она может приезжать и поступать, он ей поможет; даже жить у него, если возникнет необходимость… Но ведь там его новая жена, ребенок, ради которых он бросил ее и Мишку, маму… И Татьяну передернуло, в горле булькнуло что-то горькое, маслянистое. Захотелось плюнуть.

Хотя отчего-то же отец уехал. Не просто что другую, моложе, встретил…

– Так! Всё! Нужно чаю! – отрывисто повторила она. – И сделать вкусный ужин. «Наполеон»… – Щелкнула выключатель.

Зажглась люстра с тремя лампами. Сразу стало живее, уютнее. Татьяна схватила свитер за подол, потянула вверх… Почти сняла, освободилась, но петли зацепились за заколку, больно рванулись волосы.

Она вскрикнула скорее не от боли, а с досады, кое-как разомкнула, вытащила заколку. А близко, у самых глаз качались оранжевые клеточки, щекотали лицо шерстинки… И в какой-то момент захотелось стоять так долго-долго, с натянутым на голову свитером, следить за качающимися квадратиками петель, разглядывать комнату через эту оранжевую сеть… В детстве она любила, лежа на кровати, играть своими руками, изображая деревья, змей, зверюшек, самолет, человечков или, прикрыв глаза, оставив совсем узкие щелки, смотреть на горящую лампочку или на солнце. И в щелках дрожали светлые разноцветные жилки, вспыхивали искорки, будто она видела струи фонтана изнутри него… Ни о чем плохом тогда не думалось, вообще ни о чем не думалось, мысли исчезали – казалось, что улетаешь в теплый светлый туннель, растворяешься в искорках.

…Нашла в холодильнике размороженный кусок мяса; картошка с красной шелушащейся кожурой была в корзине под газовой плитой. Решила нажарить картошки с мясом и луком в большой сковороде. Не ахти какой изыск, но будет вкусно. Еще бы помидор добавить, но его нет, и ладно. Вприкуску с солеными огурцами… Взяться за торт решимости все-таки не хватило. На выходных.

Постепенно увлеклась готовкой, с удовольствием резала мягкую недешевую свинину, скоблила молодую картошку. И вздрогнула, точно ее толкнули спящую, когда зазвонил телефон. С неохотой пошла в прихожую – никого уже не хотелось слышать; лучше всего, если бы просто вернулась мама с работы, прибежал Мишка, и они бы сели в большой комнате, накрыли стол, включили бы телевизор. Какой-нибудь интересный фильм…

Не удивилась, не испугалась, когда услышала заикающийся от волнения, заполошный голос мамы:

– А… алё? Алё, Таня?!

– Да, мам.

– Таня, ты дома?

– Ну да.

– Слава богу… Таня, ужас-то какой! Та-ань!..

Она чуть не отозвалась досадливым: «Ну какой еще?» Но смолчала. В правой руке держала трубку, в левой – нож и картофелину. Смотрела на календарь над тумбочкой и только сейчас заметила, что он прошлогодний. Уже сентябрь, а висит и висит… И менять как-то поздно.

– Тяня, ты ведь не знаешь!.. Славика… прямо в подъезде его!.. Слышишь? Прямо в подъезде избили! И сильно… всю голову!.. Вера Ивановна побежала, а я… Таня… Таня, ты слышишь?!

– Да, мама, – с трудом отрываясь от своих мыслей, сказала она.

– Вот ведь люди, а! Хуже волков стали… Только начал оживать, только хорошее впереди появилось… О-ё-ё-ёй!.. А Мишка-то дома?

– Нет.

– Го-осподи!..

– Да гуляет где-нибудь. Он же всегда после школы…

– Придет, ты его никуда не пускай. Пускай дома… Слышишь?

– Да… Приходи скорей. Я ужин вкусный готовлю.

2005 г.

Мелочи

Юрий Андреевич почувствовал это довольно давно. Сначала оно слабенько, приятно щекотало, согревало, потом, особенно по вечерам, когда уже ложился спать, стало жечь и царапать. И вот вчера прокололо. Как боль в позвоночнике.

Он нашел папку с нотной бумагой, полистал сухие, шершавые на ощупь, уже начавшие желтеть листы. Положил обратно в шкаф. Завтра утром приступит… Завтра нужно пораньше встать, а для этого сегодня пораньше лечь.

И, посмотрев выпуск новостей в двадцать два часа, Юрий Андреевич стал раскладывать диван.

– Ты уже? – удивилась жена.

– Да, что-то лечь захотелось.

– У тебя все нормально? – она посмотрела внимательно. – Как себя чувствуешь?

– Все нормально, – слегка раздражаясь, сказал Юрий Андреевич. – Просто… – И, не желая называть причину, слегка соврал: – Усталость просто.

Жена покивала:

– Да-а, пятница, конец недели… – Добавила бодрее: – Завтра суббота. Ложись, дорогой. Я еще посижу, хорошо?

– Ради бога.

Жена погасила большой свет, убавила громкость телевизора. Юрий Андреевич отвернулся к стене, накрылся с головой одеялом. Стало уютно, защищенно, и, как когда-то в детстве, подумалось: скорей бы наступило утро… Впервые за много-много лет он ждал завтра необычного дня. Огромного, свежего, который останется в памяти…

Вообще-то он был доволен своей жизнью, складывающейся из благополучно спокойных, без неожиданностей и встрясок, дней. Все шло своим чередом. После десятилетки Юрий Андреевич отслужил в армии, почти все два года – в гарнизонном оркестре, так как имел аттестат об окончании музыкальной школы; после армии поступил в культпросветучилище в родном городе, на отделение духовых инструментов, по классу кларнета. Работал в оркестре городского музыкального театра, участвовал в джазовых коллективах, даже на фестивали несколько раз выезжал. В двадцать шесть лет женился, в двадцать восемь родилась дочь, а в тридцать – сын. Получили трехкомнатную квартиру в новеньком тогда кирпичном доме. Теперь у детей тоже семьи…

Когда в девяносто четвертом оркестр театра расформировали (в спектаклях использовать стали фонограмму), Юрий Андреевич устроился в училище, которое когда-то окончил, стал преподавателем игры на кларнете.

Единственный тяжелый период был, когда женился сын. Молодые отказались жить с родителями, и трехкомнатную квартиру пришлось разменять. Эти поиски подходящего варианта, конторы, таскание мебели, обживание на новом месте выбили из колеи, начались конфликты с женой; однокомнатка, куда они переселились, казалась невыносимо тесной. Но прошло время, и все встало на свои места.

Пять дней в неделю Юрий Андреевич проводил на работе, проверял, как студенты разучили музыкальные пьесы, задавал разучивать новые. Показывал, как нужно играть. Первокурсники становились второкурсниками, второкурсники – третьекурсниками, потом выпускались. Почти ни о ком из них Юрий Андреевич после этого не слышал. Да и не старался следить за их судьбой – за одиннадцать лет его преподавания талантливых пока не встречалось, по-настоящему целеустремленных – тоже. Но в основном ребята были хорошие, интеллигентные – что ж, таким и простое умение сыграть «Лунный вальс» не помешает. Не всем же становиться виртуозами.

У Юрия Андреевича в классе висело несколько фотографий, где он был снят на всесоюзных и международных фестивалях. Когда-то повесил их, чтобы показывать ребятам, что их учеба здесь не такая уж пустая, что и они могут поехать, например, в Москву или в Петербург, или за границу даже, выйти на джем вместе с великими музыкантами, но мало кто обращал внимание на эти фотографии, и сам Юрий Андреевич часто и надолго о них забывал. Что-то висело на стенах и висело…

Джаз в их городе давно уже как-то заглох, в моде была другая музыка, на фестивали не приглашали, да и не слышно было о них. И, взглянув иногда на снимки, видел Юрий Андреевич потускневшие золотые надписи в уголках с названиями городов и датами фестивалей – «Паланга’84», «Москва’86», «Ленинград’87» – и становилось грустно: действительно, все это было где-то там, где-то в призрачном, полузабытом прошлом.

После занятий преподаватели с духового собирались в подсобке. Накрывали стол, по-мужски скромный, с вареной колбасой, черным хлебом, огурцами, луковицей, и распивали пару бутылок водки. Ни разу не допивались допьяна, ни разу никого не приходилось тащить домой, но после принятых под вечер – «с устатку» – двухсот граммов становилось странно легко и умиротворенно внутри. Гасилось то, что, кажется, тлело в каждом из выпивающих эти спасительные граммы… Юрий Андреевич шел домой, тихонько улыбался, пальто было расстегнуто, родной город – небольшой и тихий, скучноватый – казался особенно дорогим, а прожитый день – прожитым нормально. По крайней мере, неплохо.

И однажды выпитого не хватило, чтобы загасить тление. Стало вспоминаться, ярко, с неожиданными подробностями, старое, вспыхивали в мозгу эпизоды, случаи, которые, казалось, стерлись из памяти, и другими, помолодевшими, с живыми глазами, увиделись сидящие за столом. Почти всех их Юрий Андреевич знал с юности, и у них была почти такая же судьба, как у него. Жизнь без встрясок и неожиданностей, но с еле заметным склоном, по которому они сейчас двигались, с каждым днем сползая все ниже и ниже… И ему захотелось предложить: «Слушайте, а давайте опять соберемся? Поиграем вместе. Жару дадим!..» Подмывало растормошить их и себя. Но, слава богу, сдержался. Он знал, что€ они гасят за этим столом, понимал, что им не собраться, не дать уже жару. Не стать такими же, как когда-то. И он увидел себя – полноватое рыхлое лицо пятидесятилетнего мужчины, несколько глубоких морщин на лбу и щеках, очки в громоздкой оправе, залысины, сдавленные тяжелыми веками глаза. Бесцветные глаза.

И по пути домой Юрий Андреевич пытался убедить себя, что все нормально, все у него неплохо сложилось. Была молодость, были кое-какие взлеты, его знают и уважают в музыкальном кругу их города, где-то, наверное, хранятся записи с его мелодиями. Но это не помогало, тление крепло, стало жечь. Юрий Андреевич даже остановился возле гастронома и несколько минут боролся с желанием войти и купить бутылочку, в прихожей сказать жене: «Давай-ка посидим сегодня». И в приятном вечере пережить неожиданный, редкий приступ тоски.

Не вошел, пересилил. А дома тоска притупилась сама собой, незаметно. Был вкусный ужин, был телевизор, интересные фильмы, а потом футбол по шестому каналу. Не важно, что повторяли вчерашнюю победу «Зенита» в одной восьмой Кубка УЕФА – матч был красивый, неожиданный, настоящий спектакль.

На другой день опять были занятия. В класс входили юноши с футлярами, собирали кларнеты, раскладывали на пюпитрах ноты, играли. Юрий Андреевич хвалил, указывал на ошибки, иногда брал свой инструмент, привычно сжимал губами мундштук, из глубины живота пускал вверх струю воздуха, закрывал пальцами нужные отверстия. А после занятий пошел в подсобку.

Он уверял себя, что вчера был случайный, короткий приступ. Из-за погоды, из-за каких-нибудь магнитных бурь, космических возмущений. Нет, оказывается, не прошло. Что-то там, внутри его, постепенно росло, крепло, щекотало, жгло, не позволяя забываться, чувствовать себя хорошо, комфортно.

И как-то раз после занятий он остался в классе. Взял со стола кларнет, проверил камышинку в мундштуке, порастягивал губы и стал играть. Он не задумывался, что играет, ему важно было сейчас просто рождать звуки, соединять их между собой; и звуки, упругие, строгие, чистые звуки кларнета, плавно наполняли тесный класс для индивидуальных занятий. Звуки раздвигали его, украшали. А потом Юрий Андреевич прислушался к тому, что играет, и выдернул мундштук изо рта. Это была одна из пьес, которые он на протяжении десяти с лишним лет задавал ученикам.

Юрий Андреевич ужаснулся; ему показалось, что другое, не из программы, он уже никогда не сумеет сыграть – забыл, стер из памяти, отучил пальцы… Да нет, как это?! Что бы сыграть? Что сыграть?… Но ничего не приходило на ум, лишь тот обязательный, утвержденный в учебной части набор. И чтобы не отчаяться, не проклясть себя, он стал импровизировать. Пальцы бегали по инструменту, закрывая и открывая самые неожиданные отверстия и клапаны, правая нога начала отстукивать ритм, появилась мелодия сложная, необычная, с паузами, синкопами, с резкой сменой темпа. И словно бы со стороны, словно зритель, Юрий Андреевич следил за ней, удивляясь, что вот так, из ничего, из ниоткуда она появляется, собирается из пустоты; он боялся остановиться, вернуть мелодию в небытие.

В класс заглянул преподаватель трубы – наверное, заждались за столом, – несколько секунд изумленно и вроде даже со страхом смотрел на играющего Юрия Андреевича и закрыл дверь. А когда Юрий Андреевич в конце концов оторвался и пришел в подсобку, преподаватели уже выпили и закусили, как-то прохладно, как не со своим, попрощались с ним и разошлись. И Юрий Андреевич понял, что нарушил правило, не исполнил старинный и обязательный обряд.

С тех пор он не ходил принимать эти двести граммов, а играл. Играл долго, закрыв глаза, играл до тех пор, пока губы, устав, не размякали, пока пресс не начинало ломить, словно перезанимался гимнастикой… Мелодия была все та же, пришедшая тогда, но Юрий Андреевич исполнял ее каждый раз по-новому, украшая все новыми звуками, фразами, настроением. И мелодия сильнее и сильнее затягивала в себя, теребила, требуя, чтобы ее записали, облекли в форму нот.

И вот наступил момент, когда он уже не в силах был этому сопротивляться, удерживать – в конце концов прокололо.

Спал, понимая, что спит, помня, что нужно проснуться пораньше и сесть. И ему виделось, как он поднимается, торопливо освежает лицо холодной водой, достает бумагу, готовит кофе, устраивается за столом на кухне и пишет… Когда-то он сочинял музыку, считался основным мелодистом в их джазовом ансамбле, но это было давно, так давно, что казалось почти и не бывшим на самом деле… Нет, было – остались фотографии, в серванте хранятся почетные грамоты лауреата…

Юрий Андреевич открыл глаза, надел очки, взял будильник с тумбочки. Светящиеся зеленоватые стрелки показывали без четверти шесть. Самое время. Отлично!

Осторожно, чтоб не разбудить жену, он сполз с дивана, снял висящую на спинке стула одежду. Сунул ноги в тапки. Прошел в ванную. Оделся. Включил воду, умылся, почистил зубы… Давно не чувствовал себя таким бодрым. Вот бы каждое утро так, а то ведь… Даже и не вспомнишь, что там бывает по утрам, – автоматический набор операций. В выходные – тщетное желание выспаться. Хм! Ведь доказано, что чрезмерный сон только вредит. Проспишь лишнее, и потом весь день как вареный. Все великие спали по пять-шесть часов и столько всего успели.

Распаляя себя такими мыслями, Юрий Андреевич вошел на кухню. Взял чайник, чтоб наполнить водой. Из раковины поднялись тучкой мошки, несколько, как сухие снежинки в ветер, ткнулись в лицо. Одна попала в нос.

– Да что ж ты! – Досадливо морщась, Юрий Андреевич стал выдувать ее, кашлял, отхаркивался…

Эти мошки завелись, скорее всего, из-за рассады на подоконнике. Жена с месяц назад посеяла в ящиках помидоры, перец, и вот с тех пор донимали мошки. В земле, что ли, перезимовали? Землю Юрий Андреевич привез замерзшей с дачи, еще осенью набрал два пакета.

Кажется, избавился. Продышался. Налил в чайник воды, поставил кипятиться. Мошки кружились над столом, над хлебницей. Обычно Юрий Андреевич и не замечал их, а тут понял: они не дадут работать. Замучают.

И стал ловить, давить между пальцев, прихлопывать ладонями. Вспомнил, что может хлопками жену разбудить, закрыл дверь. Продолжил охоту. Увлекся. Помахивал над ящиками рукой, и когда мошки взлетали из зарослей рассады – хлопал их, хлопал, гонялся по кухне…

Щелкнул чайник, вскипев. Юрий Андреевич заварил чашку «Нескафе». Огляделся. Мошек не было – то ли действительно всех перебил, то ли попрятались. Ну, можно приступить.

Пошел в комнату за бумагой.

– Юр, сколько времени? – неприятный со сна, хрипловатый голос жены.

– Шесть.

– Шесть часов? А что не спишь?

– Да тут мне… – Юрию Андреевичу почему-то стало неловко. – Надо тут…

– Что случилось?

– Ну… Поработать мне надо.

– Сегодня суббота ведь.

– Над своим… для себя поработать. Спи, пожалуйста.

Взял папку и вышел. Плотно закрыл дверь в комнату. Плотно закрыл дверь на кухню. Сел. Достал бумагу.

– Та-ак, – сладковато выдохнул и тут же плюнул: – Тьфу ты! – вспомнил, что забыл ручку.

Опять идти в комнату? Бродить, как лунатику, копаться в серванте, жену раздражать?… Встал, поискал на холодильнике, потом в ящике кухонного стола. Смятые целлофановые мешочки, консервный нож, скотч, изломанные свечки для торта, какие-то таблетки… Есть, слава богу. Попробовал, как пишет. Ручка писала. Хорошо…

Устроился на табуретке. Отпил кофе. Горький. Добавил сахара, тщательно размешал. Попробовал. Как раз… Протер очки чистым полотенцем. Смотрел на бумагу, на тонкие полоски нотного стана. Почему-то стало не по себе. Стало боязно прикоснуться к нему ручкой, замарать эту чистоту, нарушить порядок. И мелодия, которую столько дней повторял в классе, бормотал по дороге на работу и с работы, сейчас перестала звучать. Затаилась, спряталась, точно бы тоже испугалась.

Юрий Андреевич поднял чашку, сделал несколько быстрых глотков. Ждал, что сейчас мелодия оживет, зазвучит, начнет легко превращаться в ноты… Сейчас бы кларнет. Казалось, простого прикосновения к нему будет достаточно, чтобы вспомнить и записать.

Его рабочий кларнет был на работе («Глупо, глупо, конечно, в такие дни расставаться с инструментом!»), но дома хранился еще один. Старенький, простенький, на котором Юрий Андреевич играл студентом. Уже лет двадцать он не открывал футляр, лишь иногда замечал его, ища что-нибудь в нижних ящиках серванта… Что, сходить? Рыться, шуршать, жену будить?… Да и что можно сыграть на нем? Там уже, наверное, камышинка в прах рассыпалась.

– О-ох-хо-х, – вздохнул Юрий Андреевич.

Поднялся, прошелся по кухне. За окном почти рассвело. Тонкие ростки помидоров были наклонены в одну сторону – к стеклу, к солнцу. Лишь два стояли прямо… Хм, тоже ведь… Почему эти не подались с остальными? Чем объяснить? И ведь не сбоку растут где-нибудь, не в тени безнадежной, а почти в центре ящика. Не хотят кланяться.

Юрий Андреевич еще раз добродушно усмехнулся, придумывая росткам подходящий термин. На языке вертелось только «протестанты», но оно не подходило. «Протестанты – это другое…»

– Нонконформисты, – нашел наконец, вслух с удовольствием произнес; стало повеселей, полегче.

Повернулся к окну спиной, увидел стол, бумагу и ручку на нем. Сел и решительно начал записывать, бормоча нечто похожее на свою мелодию.

Отвыкшие пальцы нечетко ставили нотные знаки, ошибались в тональности, не успевали за бормотанием… Юрий Андреевич остановился, отвел взгляд от бумаги. Отпил кофе. Постарался забыть о звуках, а потом прочитал написанное.

Нет, это было совсем, совершенно не то. Галиматья какая-то получилась, невразумительный, беспорядочный набор закорючек. И Юрий Андреевич зачеркнул. Посидел и жирно заштриховал.

Глотнул кофе, поставил скрипичный ключ и начал снова. Но темно-синее пятно лезло в глаза, отвлекало, злило. Юрий Андреевич скомкал лист, не вставая, дотянулся до дверцы под раковиной. Открыл, бросил в ведро.

Комок мягко ударился обо что-то и выкатился на пол.

– Ч-черт! – пришлось встать, поднять бумагу.

Хотел положить в ведро, но увидел, что там мусора с горкой. Не вынесли вчера… Впихнул комок между банкой из-под горошка и черно-желтой шкуркой банана. Сел обратно. Решительно сжал пальцами ручку. И, уже готовясь записывать, понял, что вот так может перепортить всю стопку. Нужно успокоиться. Отвлечься… Мусор хотя бы вынести… Заодно и прогуляется, кислородом подышит.

Снова подошел к окну, посмотрел на термометр. Плюс четыре. Отлично для конца марта. Совсем весна… Можно уже вишни, сливы на даче распаковывать, а то ведь запреют. Завтра съездит, скорее всего, посмотрит. Больших-то морозов быть не должно. И машину навоза надо для парника заказать. Сколько он стоит, интересно, в этом году?…

«О чем я думаю? Господи! – вдруг с негодованием опомнился. – Я же не для этого встал! Я же…» И захотелось сейчас же побежать в училище, взять кларнет и начать играть. И после каждой сыгранной фразы записывать. Ведь нельзя так оставлять, не просто же так пришла эта мелодия и столько дней не отпускает. Столько дней мучает и ласкает. Надо зафиксировать… Надо прогуляться по крайней мере. Подышать. Подумать. Вспомнить… Да.

Юрий Андреевич взял ведро, обулся, накинул пальто. Осторожно, стараясь не шуметь, вышел в подъезд. Замкнул дверь.

Контейнеры находились на краю двора. И шел Юрий Андреевич медленно, глубоко вдыхая свежий, вкусный запах оттаивающей земли, прошлогодних палых листьев… На одном из тополей, ничем не отличающемся от десятка других, шумно ругались, перескакивая с ветки на ветку, воробьи. Юрий Андреевич приостановился, смотрел, слушал. «Почему именно на этом дереве расчирикались? – опять задумался. – Как объяснить? И ведь не перелетают, на этом только мечутся. Интересно».

Улыбаясь своим вопросам к кому-то высшему, кто все знает и все так устроил, Юрий Андреевич пошел дальше.

– Ла-адно, – успокаивал себя. – Все будет нормально…

И замычал подобие мелодии.

– А я тебя потеряла совсем! – встретила жена в прихожей. – Думала, сбежал куда-то. Потом только увидела, что ведра нет.

– Да вот, решил вынести…

Жена готовила кофе, папку сдвинула на край стола.

Юрий Андреевич поставил ведро на место, вымыл руки, унес папку в комнату. Положил на шкаф. Вернулся на кухню.

– Ты еще будешь ложиться? – спросил.

– Да нет, какое уже… Сегодня дел полно.

– Каких дел?

– Я вчера забыла сказать, – жена попробовала кофе, удовлетворенно причмокнула. – Саша помочь просил. Они пианино для Аленки купили.

– М-м? Молодцы.

– Подержанное, за две тысячи всего. Надо перевезти. Поможешь?

– Ну, само собой. Что ж… Конечно… А во сколько?

– Они позвонят, сказали.

Юрий Андреевич пошел в комнату, стал складывать диван.

– Что на завтрак-то сделать? – крикнула жена.

– Да-а… – Юрий Андреевич поморщился; почему-то противно было думать сейчас о еде. – Что хочешь.

Взял папку, сел на диван. Замурлыкал, заурчал, постукивал ручкой по бумаге, стараясь оживить, снова превратить мелодию в звуки, чтобы потом облечь звуки в ноты.

Не получалось. И Юрий Андреевич, не выдержав, стал искать кларнет в серванте.

Пакеты с какой-то одеждой, спутанная елочная гирлянда, коробка со смесителем для ванны, не влезшие на полки книги…

– Что ищешь, Юр? – голос жены слева и сверху.

– Да кларнет.

– Он же у тебя на работе.

– Не тот… Другой… Старый свой.

– Гм… Не помню.

Жена понаблюдала, следя за растущим беспорядком в ящиках и на полу. Потом спросила:

– А зачем тебе?… А? Юр?

Юрий Андреевич промолчал, продолжал ворошить разный, совсем ненужный, лишний сейчас хлам.

– Юра-а, – голос жены стал настойчивее, – ты меня слышишь?

– Слышу я, слышу!

– А что случилось-то все-таки? Почему ты в таком состоянии?

Юрий Андреевич поднялся с корточек.

– Извини… Мне нужен кларнет. Могу я его найти?

Жена молча пожала плечами и ушла на кухню. Через минуту холодно, отчетливо сообщила:

– Завтрак готов.

Ели молча. Резко, раздражающе звякали, скребли о тарелки ножи и вилки, как-то тошнотворно булькала вода из чайника в чашки.

– Завтра думаю на дачу съездить, – наконец сказал Юрий Андреевич. – Деревца пора распаковывать, морозов, наверно…

– Поехали вместе, – перебила жена.

– Поехали.

Жена смотрела на него враждебно.

– Что? – готовясь к выяснению отношений, произнес Юрий Андреевич.

– Я просто спросить хочу…

– Что?

– Хочу спросить: почему ты меня… почему ты меня замечать совсем перестал?

– В смысле? Как это перестал?

– Так. Очень просто – перестал, и все. У меня чувство такое, что я не живу уже, а так… доживаю. Что все уже. Что мне и ждать уже нечего… Не женщина я уже, а… А ведь…

– Ну не надо, – поморщился Юрий Андреевич, чувствуя досаду и на жену, что именно сегодня вдруг начала, и на себя, что действительно мало о жене заботится, мало уделяет внимания. Он часто задумывался об этом, часто, возвращаясь с работы, хотелось купить ей цветы или зайти в ювелирный и выбрать какое-нибудь кольцо или сережки, но останавливал себя, вспоминал, что с деньгами у них туговато, а роза – это сто рублей, кольцо – минимум триста… Но сам понимал: не в деньгах дело. Дело в том, что он боится сделать неожиданное, и предпочитал два раза в месяц отдавать жене аванс и зарплату «на домашние расходы».

И сейчас, он знал: стоит сказать, что у него родилась мелодия, в кои веки родилась, и нужно ее записать, а это трудно, очень трудно – и жена сразу успокоится и сделает все, чтобы он записал, она будет оберегать его, помогать ему тем, что станет незаметной, невидимой. Ведь она должна помнить, как когда-то он радовался новым сочетаниям звуков, тонов, новому ритму, должна помнить их поездки на фестиваль в Палангу – ведь это было их настоящим свадебным путешествием, хотя и произошло через полтора года после свадьбы. И там звучали его, им сочиненные, темы. И огромный зал аплодировал… Но почему-то Юрий Андреевич не говорил, не признавался, а сидел и мрачнел.

Насупленные, сердитые, разошлись. Точнее – расходиться было некуда – сидели в одной комнате и смотрели телевизор. Но сидели не как обычно, рядом на диване, а порознь, в разных углах. По телевизору крутили сериалы и развлекательные программы, повторялась знакомая до последней мелочи реклама порошков, кремов, чистой воды, лекарств. Были выпуски новостей: в мире беспорядки, конфликты, новые очаги птичьего гриппа…

Юрий Андреевич смотрел в экран с ненавистью и отвращением и физически чувствовал, как летят минуты, как утекает, сокращается жизнь. Его жизнь. Потом резко поднялся и продолжил искать кларнет. Спину кололо от взглядов жены. «Пускай злится, – подумалось со странной, какой-то детской радостью. – Порядок, видишь ли, нарушаю. Стоило зашевелиться, и сразу распыхалась».

Наконец увидел знакомый, серой кожи, футляр. Он лежал под целлофановым мешочком с письмами. Вынул письма, машинально глянул, узнал свой почерк, прочитал строчку: «Утро сегодня было особенно холодным, но я согрел его во время зарядки».

– Положи, пожалуйста, – строго сказала жена. – Это мои письма.

– Тут мой почерк…

– И что?

– Да нет, ничего. – Он отложил пакет.

Конечно, сразу вспомнил, когда и где написал про холодное утро и зарядку. В восемьдесят седьмом их театр гастролировал по области. Гастроли были долгими, почти месяц, и Юрий Андреевич каждый день отправлял письма жене. Четыре страницы из школьной тетради убористым почерком…

С футляром в руках ушел на кухню. Кнопки пришлось расстегивать с помощью ножа. То ли приржавели, то ли срослись от старости. Внутри футляра пахло чем-то кислым, прелым, как из погреба на даче после зимы.

Осторожно, будто музейный экспонат, Юрий Андреевич достал кларнет, соединил его части. В боковом кармашке нашел несколько камышинок. Пересохшие, конечно, ломкие, непригодные для серьезной игры, но для его сегодняшнего дела, наверное, подойдут. Ему-то всего-навсего нужно услышать несколько фраз мелодии, уловить тональность, чтобы начать записывать.

Закрепил наиболее подходящую камышинку в мундштуке, пощелкал клапанами. Не западают. Хорошо… Действительно хорошо, судя по всему, инструмент сохранился. Еще бы играл…

Юрий Андреевич пожевал губы, подвигал скулами, несколько раз глубоко, до низа живота, вздохнул и, слегка брезгливо, как чужой, обнял губами мундштук… Подождал, настраиваясь, боясь первого звука, но решился, плавно толкнул из себя воздух. И кларнет ожил…

Играть старался тихо, чтобы не мешать жене; играл не совсем то, что хотел, не так, как у себя в классе по вечерам. Сейчас он привыкал к родному когда-то инструменту, вспоминал его, согревал своим дыханием, разминал клапаны… Камышинка была слишком твердой, плохо вибрировала, и Юрий Андреевич не решался делать сложные переходы, боясь пустить петуха… Да, он привыкал к инструменту и давал время инструменту привыкнуть к себе.

– Юра, – вошла жена, – Саша звонил.

Юрий Андреевич вынул мундштук. Слушал.

– Просил вот по этому адресу подойти. Здесь недалеко, – протянула бумажку.

Он посмотрел адрес, кивнул:

– Да, два квартала… Сейчас прямо?

– Сейчас.

– Понятно, – Юрий Андреевич покрутил инструмент в руках и стал его разбирать. – Вместе пойдем?

– Нет, я останусь. Обед надо сготовить. К поездке собраться.

– К какой поездке?

Жена удивленно подняла брови:

– Мы же на дачу, кажется, собрались.

– А! Ну да, да… Видишь, склероз наступает, – Юрий Андреевич улыбнулся.

И жена улыбнулась, тоже попыталась пошутить:

– Я йоду сегодня наварю, для укрепления памяти. И рыбьего жира куплю на обед. Хорошо?

– Да, дорогая. Я на все согласен.

Захотелось обнять ее, сказать беззаботно: «Да брось ты с обедом, со всем! Сегодня в ресторан пойдем».

– Серьезно, что приготовить? – спросила жена.

Юрий Андреевич чуть было не пожал по привычке плечами, но вовремя спохватился. И предложил:

– Может, борща? Такого, пожирней. Мясо-то есть?

– Даже кость есть мозговая! Специально приберегла.

– Вот, отличненько! После тасканья пианино самое то…

Он закрыл футляр, отнес в комнату. Положил на папку с нотной бумагой. Стал одеваться. И каждое движение сейчас совершал осмысленно, отмечал его, чувствовал мышцы и жилы, готовясь к физической нагрузке… Когда-то он занимался боксом, легкой атлетикой, неплохо плавал. Лет в тридцать пять забросил. Зря, конечно. С тех пор и началось постепенное увядание, убавление энергии. Может, пробежки по утрам устроить? Дворы у них тут тихие, ровные… Хотя ведь дача скоро, не до пробежек будет.

Но физических нагрузок сегодня принимать не пришлось. Муж дочери Борис, предприниматель, узнав про перевоз пианино, решил помочь родне, нанял шестерых грузчиков, грузовую «Газель». Так что Юрию Андреевичу оставалось наблюдать, волноваться, чтобы не поцарапали лакированную стенку инструмента, чтобы не покатился он по лестнице, кому из грузчиков руку не прищемило.

Борис и сын Саша были тут же, тоже наблюдали и волновались; Борис время от времени руководил. Он владел тремя интернет-кафе, имел несколько киосков с музыкальными дисками. Жил не сказать чтобы богато, но ездил на редкой в их городе «Вольво», двухкомнатную квартиру недавно сменил на четырехкомнатную. Зато и детей у них со Светланой было уже трое. И, что интересно, даже после рождения третьего Светлана сохраняла фигуру и свежесть, девическую веселость. Не то что большинство других, кого и рождение одного превращает в непонятное бесформенное существо… Нет, достаток в семье все-таки великое дело.

И Юрий Андреевич больше сейчас поглядывал на Бориса, чем на сына. Нравились ему в Борисе уверенная осанка, бодрость, активность. Сын же – парень, конечно, отличный, но вяловатый, словно бы вечно невыспавшийся. Окончил политехнический институт, а работает водителем троллейбуса. Места по специальности найти не может. Или не особенно хочет.

Перевезли пианино быстро – за полтора часа. Поставили в большой комнате; пятилетняя внучка тут же стала стучать по клавишам. Невестка Тамара пригласила мужчин поесть.

– Во, это правильно! – хлопнул в ладони Борис. – Нужно бы после трудов таких и не только поесть, – подмигнул Юрию Андреевичу и Саше. – Сообразим?

– У меня есть бутылка, – без особого энтузиазма сказал Саша. – Давайте.

Юрий Андреевич позвонил жене, сообщил, сделав голос усталым:

– Ну, закончили. Все нормально. Аленка шпарит уже. Я посижу тут, Борис приехал как раз…

Жена разрешила. Так что можно было и выпить, не дергаясь, с чистой совестью.

Нечасто в последнее время получалось общаться с детьми, внуками, с невесткой и зятем, хотя и жили все поблизости. Но на большие праздники все-таки собирались вместе, составляли в зале столы, приносили с собой кто соленья, кто торт, кто тушеного кролика. Хорошо сидели, подолгу, пели те же песни, что когда-то пели и родители Юрия Андреевича, и его жены, родители невестки и зятя – про степь, про мороз, про девушку, которая полюбила женатого…

Сейчас же уместились за маленьким кухонным столом между холодильником и тумбочкой, и действительно, будто после тяжелой работы, выпивали, с аппетитом закусывали.

– Как дела-то, Юрий Андреич? – наполняя в очередной раз граненые рюмочки, спросил Борис. – Там же все? Учите?

– Конечно, – вроде бы бодро ответил Юрий Андреевич, но услышал в этом ответе какую-то безысходность и потому, чтоб заглушить ее, добавил: – Интересная мелодия тут пришла в голову. Думаю записать.

– Музыка в смысле? – заинтересовался зять.

– Ну да… Джазовая тема.

Сын уважительно мыкнул, поднял рюмку:

– За удачу!

– Точно, за нее! – поддержал Борис. – Я всегда… – И, выпив, закусив соленой капустой, продолжил: – Я всегда в этом плане завидую. Очень правильно, когда человек кроме работы еще чем-то таким занимается. Или спорт, или театр, музыка. Молодец вы, Юрий Андреич.

– Да я сто лет не сочинял, – словно оправдываясь, усмехнулся он, – само вдруг. А, ладно, мелочи это.

– Какие же мелочи? Вы чего? – Борис встрепенулся. – Это-то и не мелочи как раз! Вся эта необходимость, из которой жизнь состоит, – мелочи. И большинство так и проживает – на мелочах. А нужно, чтоб еще что-то было. Вот я узнал, что Саня пианино купил, и примчался. Ведь это же!.. – Он кивнул на бутылку. – Сань, расплескай… Это же… Знаете, я только недавно стал соображать насчет этого. Когда своих ребятишек наделал. И – думаю: что их ждет? Что с ними будет, если вот так будут расти? Как эти… Как трава.

Юрий Андреевич сначала был категорически против, чтобы дочь выходила за Бориса. Коренастый, почти квадратный, вечно в черной кожаной куртке, короткие волосы, с запястья свисает пузатая сумочка, разговаривает мыкая-пыкая, и голос – будто вечно простужен. Напоминал он нового русского из анекдотов. Но ухаживал за Светланкой долго, серьезно, как-то церемонно даже. И однажды приехал со своими родителями свататься. Дочь давно давала понять, что любит Бориса, и Юрий Андреевич с женой, пораженные этим визитом, старомодным обрядом, легко дали согласие. И раскаиваться не приходилось. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

– Меня родители всё детство тащили, – говорил Борис, навалившись локтями на кухонный стол, – иди в шахматный, иди в танцевальный, в хор, на дзюдо. А мне на улицу все надо было, с пацанами лазить. И вот… Теперь так жалею. Ничего ведь не знаю, ничего путем не умею. Даже на гитаре играть.

– Давай научу, – оживился Саша.

– Да ну, поздно уже.

– Это легко: месяц посидим…

– Ну, Сань, не береди, – морщась, перебил Борис. – Смешно это в двадцать восемь лет. Все, поезд ушел, и рельсы разобрали… А вот детей… Я как раз посоветоваться с вами хотел, – он взял бутылку, разлил остатки по рюмкам. – Жалко, кончилось… Только начали… Может, сбегать? А? Как вы?

– Да я не знаю, – замялся Саша, показывая, что продолжать не стоит.

– Ладно, посмотрим. Давайте за детей!

Юрий Андреевич выпил, отдышался, взглянул на часы. Была половина третьего. Еще часок-другой можно и посидеть. А потом – домой. Надо сегодня все-таки… Или зайти в училище, взять свой кларнет, или в классе поиграть, вспомнить?… Дома ведь не очень удобно…

– Может, на улицу? – предложил Борис. – На воздухе всегда лучше. Посидим в скверике возле вазы. А? Прекрасное место.

– Я – пас, к сожалению, – сказал Саша. – Жене помочь надо. Суббота же, уборка, еще и пианино это. Теперь вон полки надо по новой вешать…

Борис как-то жалобно перебил:

– Ну, Сань, погоди. Мне с вами, на самом деле, надо о серьезном, ну, посоветоваться.

– О чем? – забеспокоился Юрий Андреевич; с зятем они хоть и ладили, но чтоб совета друг у друга просить – такого не бывало.

– О важном, Юрий Андреич. Только это нельзя так, с наскоку, за пять секунд… Давайте пойдем? Еще батлик возьмем, колбасы. Действительно, важное дело. И решать его надо как-то.

– Ну, Саш, – обратился Юрий Андреевич к сыну, – отложишь уборку?

Тот пожал плечами: дескать, что ж делать?

– Понимаете, дорогие мои люди, – уже пьяновато говорил Борис, пьяновато и с горечью, – понимаете, так хочется не упустить момент. Очень хочется… Каждый день на ребят смотрю и вижу – растут. Растут ведь, и пора их определять… Направлять, то есть. Ведь столько вокруг всего: музыка, рисование, шахматы, спорт. Спорт! И теннис, и хоккей, и футбол, фигурное катание какое! Из таких же пацанов обычных ведь и Плющенко. Ведь он тоже откуда-то… издалека пробился.

– И что ты решать-то с нами хотел? – видимо, устав его слушать, спросил Саша. – Поговори, узнай, куда они хотят. Отведи.

– Хм! Не все здесь так просто. Не-ет… В кружок, что ли, вести? А что дальше?

Они сидели в маленьком, но густом – сирень, шиповник, акации – скверике посреди квартала. В скверике была гипсовая полуразрушенная ваза, видимо, в далеком прошлом – фонтан.

От водки или от холода – погода изменилась, небо завалили тяжелые снеговые тучи, дул порывами ледяной ветер – Юрий Андреевич чувствовал острый нестерпимый голод. Но тянуться то и дело к пакету с бутербродами (продавщица нарезала их штук двадцать – колбаса и хлеб – за десятку) было неловко… Голод мешал вникать как следует в речь Бориса, готовиться что-то ответить.

– И какой смысл в этих кружках? А? – все сильнее кипятился Борис. – Научиться на коньках держаться? У нас даже катка нет искусственного… Школа художественная – что есть она, что нет… Тут надо всерьез решать, – Борис плеснул в пластиковые стаканчики. – Ритке семь, в школу осенью, самый возраст, чтобы начать. Потом поздно будет. Действительно поздно. И вот так я подумал, посмотрел и склоняюсь к тому, чтоб переехать нам.

– Что? – дернулся Юрий Андреевич. – Куда переехать?

– Ну, как… Давайте сначала вздрогнем…

– Нет, ты уж договаривай. Куда вы собрались? И Светланка согласна?

– Погодите, – повысил голос и Борис. – Чего нервничать? Я ведь и попросил вас посоветоваться. Это ведь, – вздохнул, – не диски толкать… жизнь строить. Я и так, и так… Но ведь – надо. Ради детей. Ведь вырастут, будут потом… Как я… Давайте выпьем. Слова даже не подбираются.

Выпили молча, без непременного до этого тоста… Юрий Андреевич, не закусывая, хотел тут же начать убеждать зятя, что переезд это не выход, это может привести к катастрофе. Но Борис опередил:

– Я очень наш город люблю. Вы ж знаете. И бизнес у меня здесь. В Томске, например, я неизвестно кем буду, там у них своя мафия, порядки свои…

– Послушай меня, – заговорил Юрий Андреевич. – Послушай, Борь… – поставил на скамейку стаканчик. – Я много где был, многое видел. И скажу тебе: это мираж, иллюзия, что в большом городе больше шансов. Миф. Здесь, в таких вот именно городах, и появляются таланты.

– Я не спорю. Таланты здесь родятся… Сейчас, вспомнить надо. Таланты появляются на востоке, а прославляются на западе. Это еще кто-то великий сказал.

– Это Наполеон сказал, – отозвался Саша. – Но по-другому: появляются на западе, а славу обретают на востоке. Не надо передергивать.

– Ну, раньше так было, а теперь – так… Кого ни увидишь, все или в Москве, или в Петербурге. Лыжники только из Коми… Я не собираюсь далеко ехать куда-то. Но хоть в Томск бы… Студенческая столица, жизнь какая-никакая. Шанс есть засветиться, чтоб заметили. И команда, вон, по футболу крепкая…

– Я вот никуда никогда не рвался, – строго, с обидой заговорил Юрий Андреевич. – Просто делал свое дело прилично. На уровне. И не затерялся нигде. Это последние годы только… возраст уже все-таки. А сколько гастролей было! И вся Сибирь, Урал, Москва. На фестивалях бывал сколько раз. В восемьдесят четвертом в Ригу предлагали переезжать, в филармонии там работать. Я отказался. Будто знал, что так все будет там.

– В Ригу звали вас? – удивленно переспросил Борис.

– Да. Было такое… Сначала, честно говорю, жалел, забыть хотел, а потом бога благодарил. Сейчас бы что с нами было в этой Риге? По-латышски бы чирикали и с голоду пухли… Вот так… – и Юрий Андреевич залпом выпил свою водку.

Борис тяжело покачал головой.

– М-да-а… Но что же делать-то?… Все равно ведь надо за центры цепляться. Там все решается. Тут ведь… дичает все тут, – поболтал своим стаканчиком и бросил его содержимое в рот. – Ух-ха-а!

Посидели молча. Саша нетерпеливо поглядывал на часы. Наконец не выдержал:

– Ладно, я пойду.

– М-м, – кивнул Борис, – что ж, давай. – Спохватился: – А твое-то как мнение?

Саша снова присел. Подумал.

– Не знаю. Сложно это… Говорят же, два переезда – как один пожар.

– Вот-вот! – оживился Борис. – Я и говорю: надо с умом все делать. Место выбрать, все просчитать, почву там подготовить. Чтоб было где зарабатывать, детей обеспечить. Так ведь? Я к Томску склоняюсь – триста пятьдесят километров всего. А?…

– А Светланка-то как? – вспомнил свой вопрос Юрий Андреевич. – Как она к этой идее относится?

– Светлана… Ну, как… – снова замялся, поблек Борис. – Тоже думает. Боится. Всё вот от этого: боимся менять что-то всерьез. Лучше медленно плесневеть, чем попытаться… Ну, в общем, ладно…

Юрию Андреевичу стало жалко его, он почувствовал себя старшим, умудренным опытом товарищем, положил руку ему на плечо, приобнял:

– Борис, ты, пожалуйста, горячку не пори. Я не против в принципе. В принципе! Надо взвесить, со всех сторон посмотреть. Это ведь… Всю жизнь можно сломать. Но, в принципе, повторяю, я не против переезда вашего. Только помни, Борис: это твоя семья, ты за нее в ответе. А мы… Мы – чем можем, поможем.

– Да… Спасибо… – как-то беззащитно, неожиданно слабо произнес всегда уверенный в себе зять. – Спасибо…

– Уважаемые! – радостный голос со стороны. – Уважаемые, секундочку!

– Ну вот, – простонал Саша, – досиделись. Блин!

Подошли трое милиционеров. Сержант и два ефрейтора. Сержант поигрывал рацией.

– Пьем, ребята? – спросил он, разглядывая бутылку. – Хорошо-о.

– И что? Какие проблемы-то? – К Борису мгновенно вернулись самоуверенность и жесткость.

– Ну как же? Распитие спиртных напитков в общественном месте. Самое малое – штраф. Но вы уже в приличной кондиции, так что…

– Да ладно, какая кондиция? – фыркнул Борис. – Бутылку ноль семь на троих выпить не можем.

– Умеючи можно и с тридцати граммов умотаться, – с усмешкой сказал сержант.

– Ну, тебе, видно, лучше знать.

– Боря, Боря, – предостерегающе зашептал Юрий Андреевич, – не надо.

– Ладно, уважаемые, давайте решать, – объявил сержант. – В вытрезвитель едем? Вызывать машину?… Или как?

– Мы же трезвые почти, – жалобно сказал Саша. – Честно.

– Хм! Там и определят: трезвые, пьяные. Там врач у нас…

– А сколько штраф? – перебил Борис.

– Сто шестьдесят с человека. Распитие спиртных напитков в общественном…

– Понятно, – Борис раскрыл сумочку, не вынимая пачку, стал отсчитывать нужную сумму.

Сержант повесил рацию на ремень. Строго и одновременно заговорщицки сказал:

– И через десять минут я вас тут не увижу. Договорились?

– Борь, извини, сейчас нет. Я с получки сразу отдам, – говорил Юрий Андреевич, когда шли по улице; шли неизвестно куда, лишь бы подальше от скверика.

– Да бросьте! – возмущался зять. – Фигня это, мелочь. Им тоже жить надо, у них зарплата три тыщи. Пускай…

Как только штраф был уплачен, Саша убежал домой; Юрий Андреевич тоже хотел идти к себе, но вместо этого шагал куда-то вместе с Борисом. Что-то не отпускало от него, держало. Наверное, нужно было убедить его как следует, чтобы не принимал поспешных решений. Не совершил ошибку.

Оказались на перекрестке улиц Ленина и Трудовой. Если идти по Трудовой, то через десять минут Юрий Андреевич окажется дома. Раздеться, разложить диван и упасть. Вытянуться, суставы так хрустнут приятно… Господи, на старости лет чуть в вытрезвитель не загремел! Да к тому же вместе с сыном…

– Ну что, Борис, – протянул руку Юрий Андреевич, – счастливо. Только еще раз прошу…

– Может, по пиву? – перебил тот, как-то резко, тревожно озираясь. – На посошок.

– А не перебор уже?

– Да ну! Суббота, дело к вечеру. Иногда можно ведь.

Подошли к ларьку. Борис сунул в окошечко сотку:

– Два «Невских» и два полосатика. И открыть. – Повернувшись к Юрию Андреевичу, признался: – Муторно чего-то. Знаете, как будто заехал куда-то, и впереди трясина, и сзади. И надо аккуратно выруливать… В-во-о! – другим тоном воскликнул, принимая покупки. – Сколько там сдачи?… Не надо тогда, у нас праздник сегодня. Пианино купили!.. Держите, – подал бутылку и пакетик с рыбкой Юрию Андреевичу. – Вон скамейка как раз.

– Скамейка… – Юрий Андреевич невесело усмехнулся.

– Да пиво можно.

– Вроде же был закон…

– А-а, все пьют. Пиво можно.

Сели на скамейку возле почтамта. Мимо по тротуару шли люди. Их было немного, как и всегда по субботам, – в субботу в основном сидят дома, убираются, спят, смотрят телевизор. Суббота – мертвый день в их городе.

– Нет, Борис, если ты считаешь, что вот просто необходимо, то я, конечно, не против, – сказал неожиданно для себя Юрий Андреевич. – Ты человек серьезный, сильный. Честно-то – прав ты. Как бы у меня все сложилось, если бы я не здесь жизнь прожил?… Последние десять лет совсем как во сне каком-то. Недавно только проснулся. Вот взял однажды и просто начал играть, и мелодия появилась такая… так зацепила. И не отпускает. А записать – не могу. Все утро сегодня пробовал – без толку. Разучился. Разучился ноты писать. Звук ведь, тон, точнее, – это одно; а знак, который его обозначает, – другое. А раньше даже не замечал. Само… – Юрий Андреевич отпил пива. – Знаешь, как мы выступали? Самым модным ансамблем в крае были в восьмидесятые.

– Да я знаю, Юрий Андреич. Кому ни скажу из старших, кто у меня тесть, и сразу: «О, помним! Билеты с рук покупали. Отличный был джаз!» Спрашивают, как вы, где.

Юрий Андреевич поежился, покряхтел, глаза зацарапались. Нервно поправил очки.

– Ну вот, скажи: так вот. Таким вот стал…

– Ю-урий Андреич! – теперь уже Борис его обнял. – Все нормально, Юрий Андреич. Наладится. А эт самое… Давайте возродим ансамбль? Сейчас такая мода на живую музыку! Нарасхват будете. А?

Только на днях Юрий Андреевич думал о том же самом, приглядывался в подсобке к ребятам и готов был предложить. Но сейчас, услышав свою же мысль от Бориса, понял: несбыточно это и смешно. Так же какой-нибудь заболевший смертельной болезнью начинает хлопотать о здоровье…

– Как он у вас назывался? А?

– Кто? – не понял Юрий Андреевич.

– Ансамбль ваш.

– Ансамбль… Я в нескольких играл… Лучший, тот… – Юрий Андреевич вспомнил название и усмехнулся: – «Палитра».

– «Палитра»… Неплохо. Красиво… Красивое название. А люди-то как, живы, с кем играли? Музыканты?

– Да куда они денутся?… Почти все там же, в училище – работаем вместе. Они меня туда и затащили, когда оркестр закрылся.

– М-м, тем более! – Борис энергично допил пиво. – Ох-х! Ну и вот, давайте восстановим? Я насчет выступлений договорюсь. Юрий Андреич? Вон клубы у нас какие открылись, и дрыгаются под компьютеры. А ведь живая-то музыка!.. А?…

Юрий Андреевич надолго приложился к бутылке, тоже допил. И, кажется, стал трезвее. Вздохнул:

– Ладно, Борь, ладно… Как ты там сказал? Поезд ушел, рельсы разобрали.

– Да ну! Это так, под настроение… Давайте обдумаем и на той неделе поговорим. Добро-о?

– Добро.

Поднялись, аккуратно опустили бутылки в урну.

– В общем, – энергично оправляя одежду, сказал Борис, – в понедельник вечером созвонимся. Поговорите с музыкантами. Реально ведь всё, силы надо только приложить…

– Да, да, – Юрий Андреевич хотел сейчас одного – скорее попрощаться с Борисом; он боялся, что возьмет и побежит по ребятам, будет стучаться в двери и предлагать возродить «Палитру». – Да, Борь, до понедельника… Нет, лучше во вторник. Понедельник – тяжелый день, то, сё… Во вторник.

…Юрий Андреевич быстро шел по Трудовой, мимо знакомых с детства домов – серых, каменных, вечных – с магазинами, парикмахерскими, сберкассами, ювелирными на первом этаже и просторными квартирами на остальных шести… Он перешагивал бугры на асфальте, который упорно разрывали корни тополей. Раз в несколько лет корни вырубали, асфальт клали новый, но вскоре он опять вспучивался…

Молодец все-таки Боря. Молодец. Есть в нем этот необходимый, но редкий заряд. Такие люди, с зарядом, и толкают жизнь дальше, вперед, тащат за собой вялых и неуверенных, что-то меняют. И надо им помогать. Хоть и сильные они, но тоже – до определенного предела. Бьются, бьются, борются, а однажды – бац! – и все…

Надо помочь, надо, конечно. Он прав… В принципе, прав и с переездом, и что детям пора уже базу для дальнейшей жизни готовить. И с ансамблем тоже. Действительно, собраться, порепетировать, устроить сначала в училище концерт, показать молодежи, что умеют, как могут их преподаватели. А то ведь учат, учат, а настоящего примера-то нет. Молодежь и не представляет, как кларнет звучит, саксофон, труба, фагот, что на контрабасе можно выделывать… Дальше – филармония и клубы эти. Ничего зазорного… И деньги какие-никакие заработать можно. «Башлей начесать», – раньше говорили…

Да нет, бог с ними, с деньгами. Главное, ребята воспрянут, после занятий не будут в подсобку бежать, чтоб влить в себя двести граммов, тоску глушить. Не заглушить ее никогда, все равно будет колоть. Только дело по душе поможет. А для них всех такое дело – музыка. Настоящая, живая, свободная, та, ради которой когда-то и научились играть.

Со стороны глядя – запнулся Юрий Андреевич почти незаметно. Просто резко качнулся вперед, оперся руками об асфальт и тут же выпрямился. И сам он поначалу не почувствовал ничего серьезного – ну зацепился мыском ботинка за корень, полетел было вперед и вниз, но руки спасли, не дали клюнуть носом в асфальт, измазать куртку… Через секунду он шел дальше, но уже иначе, сжимая запястье правой руки пальцами левой. Боль была не острой, но нехорошей. Растянул, что ли…

«Ну вот, – ругал себя, – мечтатель! – Надавил на запястье, боль стала острее. – А завтра на дачу ведь ехать. Ч-черт возьми! И зачем так выпил?… Болеть буду… Дурацкий день». Вспомнилось, как он начинался, как тихонько, без будильника, встал в шесть утра, как пил кофе, глядя на чистый нотный лист, и предвкушал: вот сейчас возьму ручку и сотворю… Те минуты, сейчас понимал, были счастливыми, а потом… Нет, и там были мошки, были поиски ручки, что-то еще, что портило… Вечно найдется что-нибудь, что портит.

Юрий Андреевич свернул с тротуара, вошел во двор. Вот и пятиэтажный дом, где на третьем этаже их с женой квартирка. Прямо, как войдешь, кухня, рядом туалет, ванная, слева – дверь в комнату. Тесная квадратная клетушка. Только спать в ней и телевизор смотреть. Начнешь шевелиться, и самому становится тесно, не говоря уж о тех, кто рядом. Поэтому, наверно, и с женой утром поругались – он зашевелился, и она сразу почувствовала себя лишней…

– Наконец-то! – встретила она в прихожей. – Я уж Саше обзвонилась, а он говорит: посидели во дворе, потом разошлись. Уже часа полтора назад… – Заметила, что Юрий Андреевич держится за руку, встревожилась: – Что случилось? Что с рукой-то, Юр?

– Да так… – он неуклюже стаскивал куртку. – Растянул, кажется. Помоги-ка.

– Из-за пианино этого?

– Потом уже, сейчас. Запнулся о корень.

– Да господи, когда ж их уберут в конце-то концов! Может, врача? Юр? Вдруг серьезно?

– Не надо… – Юрий Андреевич прошел на кухню, сел. – Бинтом надо перетянуть. У тебя где-то бинт специальный был…

– Эластичный? Сейчас.

Туго перебинтовали запястье, боль исчезла, но рука была одеревеневшей, почти чужой. Юрий Андреевич инстинктивно шевелил пальцами, разминая эту одеревенелость, и боль возвращалась, колола тупыми иглами. Он морщился, про себя постанывал, даже не от боли, а скорее с досады…

– Как там у них? – ставя перед ним тарелку с борщом, спросила жена. – Пианино-то хоть хорошее?

– Все нормально… Сашка только…

– Что он?

– Да квелый какой-то, унылый весь. Борис зато – прям пышет идеями.

– Ну, он всегда, – добродушно-снисходительно подтвердила жена и тут же опять нашла повод встревожиться: – Что опять у него за идеи?

– А-а, так…

Юрий Андреевич пожалел, что заговорил о Борисе, но отступать было некуда, да и держать в себе то, что обсуждали сегодня на протяжении нескольких часов, из-за чего напился, было невозможно. И он рассказал про желание Бориса переехать.

Жена, конечно, побежала к телефону. Юрий Андреевич – за ней. Уговаривал:

– Не надо сейчас! Погоди. Давай сами обсудим… Слышишь? Завтра поговоришь.

Но она не слышала, торопливо, со страшным перекошенным лицом набирала номер. Пришлось нажать на рычажок. Жена взвилась, завизжала:

– Ты что делаешь?! Он будет Светланке и детям жизнь курочить, а я ждать тут? Ты этого хочешь, да? – и разрыдалась. – Куда они поедут, куда-а?! Сам подумай! На какие деньги? Они что, миллионеры?!

– Да погоди, – сморщился Юрий Андреевич, злясь на жену за этот визг и рыдания, на себя, что пьяный и не в состоянии говорить убедительно, здраво, все объяснить.

– Дай мне хоть со Светланкой поговорить, – настаивала жена. – Отдай телефон сейчас же!

– Да делай, что хочешь. – Юрий Андреевич отошел, включил телевизор; жена унесла телефон на кухню.

На экране мощные парни в камуфляжных костюмах и черных косынках без единого звука резали ножами чеченцев в полутемном туннеле. Чеченцы мягко ложились на пол, а парни бежали дальше… «Морские дьяволы», – узнал Юрий Андреевич непременный в выходные дни сериал. – Значит, седьмой час уже. Вот и день кончается».

Нажал красную кнопку на пульте, экран погас. Снял со шкафа футляр, кое-как расстегнул, достал части кларнета. Собрал.

Была уверенность: сейчас как раз тот момент, когда сможет сыграть, как надо. Только рука… Или, наоборот, это тоже к лучшему?… Пошевелил пальцами. Больно, конечно, но терпеть можно. Ничего. Надо попробовать. Постоянно надо пробовать.

Юрий Андреевич проглотил густую горькую слюну, хотелось пить. Идти на кухню, сталкиваться с женой, увидеть борщ на столе… Нет. Перетерпеть. И он облизнул губы, поднял мундштук ко рту. Привычно сделал несколько неспешных, глубоких вдохов-выдохов. Сжал мундштук губами, расположил пальцы над клапанами и отверстиями, не зная еще, какие из них зажмет через мгновение.

Обвел глазами комнату. Все как всегда, как всегда порядок, вещи на местах. Сервант с закрытыми дверцами, стол со свежей скатертью и пустая фарфоровая ваза в центре, телевизор на тумбочке, сложенный диван, а над диваном – ковер, купленный лет тридцать назад с огромным трудом, по какому-то (теперь уже и не вспомнишь) талону. И в серванте – тоже когда-то страшно дефицитные хрустальные рюмочки и фужеры… Снял очки, комната тут же размылась, расширилась. Посветлела.

Прислушался. Жена что-то возбужденно говорила почти без пауз, интонация та же, что и раньше, когда отчитывала детей за провинности или двойки… А Светлане уже двадцать восемь, сыну двадцать шесть. Взрослые люди, совсем взрослые. Пусть сами решают…

Юрий Андреевич даже качнулся в сторону кухни, и тут же передумал: нет. Нужно, наверное, чтобы все затянулось в тугой узел, сплелось, перепуталось и потом – лопнуло. И станет легко, ново, свежо. Да… Сколько раз за жизнь слышал, встречал в книгах это слово – катарсис – и сейчас только почувствовал, что это не просто термин, что он действительно происходит. Притом не только в искусстве, а и в жизни. Нагнетание напряжения, взрыв и – очищение. И Юрий Андреевич улыбнулся, почувствовал, что помолодел, помолодел вдруг лет на тридцать пять, превратился снова в студента, бредящего музыкой, исписывающего тетради конспектами лекций, готового отдать все за пластинку Бернстайна, по ночам сочиняющего пьесы и темы; и сколько было сил тогда, какими длинными были дни! А сейчас, когда дней остается все меньше и меньше, когда нужно ценить их, наполнять делами и смыслом, не мелочными делами и не меленьким смыслом, он проживает их пусто, никчемно. И никто не виноват в этом, никто, кроме него самого. И в его же силах все изменить. Вернуться из пустоты.

Юрий Андреевич прикрыл глаза, плотнее сжал губами мундштук; водка помогала, водка сделала так, что он поплыл, мягко, ласково, плавно закружился. И из глубины живота медленно пошла вверх упругая струя воздуха, чтобы родить мелодию. Музыку.

Получился отвратительный писк. Словно из треснувшего детского свистка с вынутым шариком…

Юрий Андреевич отдернул кларнет, разжал руки, и инструмент отлетел на диван… За такие свисты второкурсников жестом, даже слов не желая тратить, он выставлял из класса. А сам… Нет, конечно же, это из-за камышинки старой, из-за того, что выпил. И он схватил кларнет, принялся по-новому устанавливать камышинку, моргал и отдыхивался, чтобы сбросить сонливость, выгнать водочные пары, но понимал – не поможет. Нельзя продолжать, добивать, убивать окончательно этот день.

Не разбирая, сунул кларнет на шкаф, но неудачно – тот покатился обратно, зацепил папку с нотной бумагой. По-вратарски изогнувшись, Юрий Андреевич поймал и папку, и инструмент. Шепотом выругался. Выругался такими словами, каких, казалось ему, даже не знал…

Не обращая внимания на колющую боль в правой руке, Юрий Андреевич разложил диван, разбросал как попало простынь, одеяла, подушки, быстро разделся и закатился к стене. Накрылся одеялом, спрятал лицо в ладони, до боли сжал веки… Скорей, скорей уснуть. Скорей оказаться в завтра. Может, завтра будет удачнее…

2006 г.

Сегодня как завтра

Прямоугольник окна становится все светлее. Шторы уже не могут сдержать утро, и оно вливается в комнату, наполняет ее гулом очнувшегося города. Забытье уходит, оставляя после себя привычную тяжесть неспокойного сна, которая сменится скоро другой – тяжестью очередного дня.

Ганин смотрит на будильник. Без пятнадцати семь; еще десяток минут можно полежать в тепле постели, позевать, «поваляться», как называла это когда-то мама. Впереди все известно, все столько раз пережито, что заглядывать туда нет никакого желания. Просто сейчас затарахтит «Рассвет» – и начнется.

Хрипло, нехорошо кашлянула во сне жена. Да, она часто просыпалась сегодня, кашляла, принимала таблетки. Ганин спрашивал, как ей, она шептала в ответ неразборчивое и засыпала. И он тоже скорей засыпал, словно ловил жадным сопением минуты бесчувствия… Татьяна на седьмом месяце, пора бы закончить с торговлей, – сидеть целыми днями на улице перед столиком с розетками, изолентой, электрокипятильниками, но сейчас это единственные денежные поступления, хоть небольшие (на самое необходимое), но постоянные. На заводе про зарплату совсем забыли. Вот четыре дня как слегла Татьяна, простудилась, и на хлеб уже нет. И обратиться не к кому, у всех такие проблемы.

Вот-вот сработает старый, но безотказный будильник, пять раз в неделю поднимающий Ганина на давно надоевшую работу, толкающий дальше по плоской, однообразной дорожке жизни. Многие ушли с завода: те, кто порасторопней и поумней – завели свое дело, другие – в грузчики или еще куда-нибудь, где за работу стабильно платят, пусть даже нанимают на один день. А Ганин остался. Уже и не надеется, что на заводе дела поправятся, но что он еще умеет? Как во время производственной практики получил специальность формовщика (каждую пятницу в девятом-десятом классах возили парней на шефский завод, обучали ремеслу изготовления железобетонных изделий), так и пошел туда в семнадцать лет. С тех пор там работает. Можно, конечно, уйти, найти место получше…

Минутная стрелка добралась до верхушки циферблата. Ганин вдавил кнопку, опережая тарахтенье «Рассвета», вылез из-под одеяла. Жена, потревоженная его шевелениями, проснулась, закашляла.

– Я сам соберусь, лежи, Тань, – шепнул Ганин, провел ладонью по ее волосам. – Как тебе?

– Да вроде температуру сбила…

Голос у Татьяны глухой, усталый. Он теперь обычно такой, эти годы замужней жизни…

Женились они восемь лет назад, в сентябре, будто начали новый учебный год, обоим не исполнилось тогда еще восемнадцати. И учились в одной школе, в параллельных классах. Татьяна сдавала выпускные экзамены беременной – «залетела», неизвестно только, от Саши Ганина или другого какого-то парня. Но женился на ней Ганин; они не любили друг друга, просто, наверное, нужно было жениться, поскорей уйти от родителей. И вот теперь живут в двухкомнатной, неплохой вообще-то квартире; мать Татьяны сошлась с мужчиной, переехала к нему в частный дом, освободила жилплощадь для молодых.

Прохладно, отопление еще не дали, а осень в этом году ранняя. Ганин поставил чайник, умылся, зашел к детям. Павлик и Людочка лежат в кроватках; мирно, спокойно дышат во сне. На стуле обложкой вверх раскрытая книга – «Остров сокровищ», – жена читала им перед сном. Поправил одеялко на дочке. Вот скоро станет она не младшим, а средним ребенком. Подумать только, Ганину и двадцати пяти нет, а сын во втором классе, Людочка в следующем году учиться начнет. И не запомнил, как время пролетело. Будто во сне всё. Вот так вот проведает каждое утро детей, стоит над ними и думает, пытается оставить в памяти эту минуту, но она уходит, плавно и безвозвратно, и на смену ей приходит другая, тоже проскальзывает, теряется в тумане прожитых часов, дней, лет; и мелькают они, как точки на электронных часах, и ничего не остается, не отмечается.

Милицейские «Жигули», завывая, пробиваются сквозь еле заметно двигающийся поток автомобилей; находчивые водители гонят машины по тротуарам, беспрерывно сигналя; пешеходы шарахаются к бордюрам, ругаются. Даже небольшой город в утренние часы становится тесным, набитым людьми, транспортом; его лихорадит, в нем нечем дышать. Все спешат, нервничают, шумят… Не видят, как умер и сорвался с ветки желтый листок, как выползает, привычно и все равно неповторимо, из-за цепи пятиэтажек солнце, осеннее солнце, которому нужно так много времени, чтоб обогреть землю, расцветить серость и уныние живыми лучами.

Утро сегодня чуть не предзимнее. На водянистой, ядовито-зеленого цвета траве лежит иней, воздух плотный, синеватый, наполненный гарью отработанного бензина; холод не дает ему подняться, прибивает к земле. Ноздри щекочет, тянет чихнуть. Ганин закурил, – вкус сигареты немного разбавляет этот душащий бензиновый дым; он подходит к остановке.

– Бляха, заколебать он, что ли, хочет? – ругается Костя Сергеев, сухощавый парень с остреньким нервным лицом, поеживаясь, сердито глядя на вереницу автомобилей. – Не май же месяц!

Ганин среди хмурых, кажется, навсегда уставших мужчин. Он бы тоже мог высказаться об опаздывающем служебном «Икарусе», но что толку. Поднял повыше воротник пальто, натянул кепку на уши и ждет; автобус почти всегда приходит на пятнадцать – двадцать минут позже положенного, не привыкать.

– А потом будут: «Давай, давай!» Всё бегом, бляха… – Сергеев со свистом втянул воздух, громко прокашлялся, сплюнул. – Ур-роды, бля!..

Счастливый парень, он хоть ругается, а остальные словно бы спят; кажется, могут стоять так и час и два. Какая разница, все равно что делать: стоять здесь или сидеть в раздевалке, мерзнуть сейчас или обливаться по€том немного позже.

– Вон, е-едет, – еще более недовольным тоном произнес Сергеев. – Соизволил наконец-то, спасибочки!

Мужчины затягиваются чаще, двигают головами, мнутся с ноги на ногу, освобождаясь от дремоты, чтобы войти в автобус и погрузиться в нее опять.

Завод находится на окраине города. Огромная территория огорожена забором из бетонных плит, а за забором несколько цехов, там днем и ночью работают люди. Ганин знает только свою линию, основную, где отливают панели для зданий; лет в шестнадцать бегал повсюду, было интересно, а потом, когда пришел в бригаду, ничего больше не замечал, не вникал ни во что – выполнял свои обязанности.

Автобус остановился у ворот, и люди потянулись через проходную. Так же молча, внешне равнодушно, лениво расходились по рабочим местам.

Цех сейчас пуст, ночная смена закончилась, через полчаса начнется дневная. Впереди – восемь часов в жаре глотать цементную пыль, глохнуть от шума механизмов. Вроде бы вросли в это, знают до мелочей, но все же первые минуты всегда тяжелы. Отвращение смешивается с привычкой. Отвращение к однообразной, ежедневной работе и привычка находиться здесь и делать эту однообразную, ежедневную… Она, работа, съедает остальную жизнь, и в выходные, в отпуск, после смены многие торопятся напиться, потому что не знают, чем заняться, на что убить время до следующей смены. Почти никто не читает, не ходит в музеи, театры – им это не нужно. Культурное времяпрепровождение – глядеть телевизор или беседовать о политике у пивного ларька. На огородных участках растет зачастую одна картошка, так как выбираются они на свои «дачи» несколько раз в году, сельским хозяйством, тем более садоводством, заниматься не умеют. Жены у одних бойкие, крикливые, у других, наоборот, тихие, но и те и другие удивительно жизнестойки, выносливы; большинство их теперь занимается тем, что торгует с лотков за проценты мороженой рыбой, книгами, канцтоварами, конфетами на развес. Жены не уважают, не любят мужей, а мужья жен, но для тех и других очень важны, очень дороги семьи, они заводят детей и мучаются, добывая деньги на еду, на кой-какую одежду. Большинство живет в старых домах, в квартирах, полученных их родителями, другие навсегда застряли в общежитиях для семейных.

Последние годы становится все хуже и хуже. Завод назвали акционерным, но рядовые рабочие никаких акций не получили; несколько шебутных пытались было возмущаться, но потом бросили. Тогда зарплату еще платили вовремя, дирекция строила планы по расширению производства. Этот завод – один на область, плиты, панели – первое дело в строительстве; раньше везли из соседних регионов, своих не хватало. Но строительство пошло на убыль, начались перебои с поставкой цемента, керамзита, арматуры, а это тут же отозвалось на зарплате. Сначала отменили авансы, затем задержали зарплату на две недели, в следующий раз – на полтора месяца. И пошло – не остановить.

– Я вообще, получается, могу машину купить запросто, – по привычке возмущается, переодеваясь, Костя Сергеев. – Мне должны десять лимонов почти. Хе-хе, бляха, да! Только когда я их увижу? В кармане одна Нищета Ивановна…

Узкая комната-раздевалка, вдоль стен кабинки-вешалки. Рабочие, сидя на длинных низких скамьях или стоя, облачаются в грязно-серые спецовки. Наматывают на ноги портянки, – в кирзачах носков и на неделю не хватит. Курят. Холодный ветер, влетая через открытую форточку, беспокоит серый дым дешевых сигарет.

– У тебя жены нет, детей… – ответил Ганин и тут же пожалел, что это сказал. Сейчас Сергеев начнет с новой силой ругаться, слушай его.

Ночная смена оставила подарочек – в форме прикипевший кусок бетона, чуть не четвертая часть всей панели. Наверное, плохо смазали поверхность эмульсией или резко нагрели. Пришлось взять ломики и долбить. Этим занялась одна часть бригады, вторая, в том числе и сварщики, готовили другую форму. Носили со склада пенопласт, укладывали его, соединяли арматуринами.

Цех – как отдельный мир, забываешь, что есть за его стенами солнце, свежий воздух, скверики, уютные квартиры. Несколько минут работы, и люди становятся автоматами: они не разговаривают, перестают курить, шум и духота уже не раздражают. Не смотрят на часы в ожидании обеда. Каждый из них знает, что ему делать и что должен делать другой, и они не мешают друг другу, не толкаются: вроде бы каждый поодиночке, у них все отлажено. Когда в бригаду приходит новичок, работа на несколько дней расклеивается, начинают нервничать, выбиваются из колеи, но вот новичок втянулся, встал на свое место – и возвращается необходимый порядок.

Одни заняты пенопластом, другие арматурой, сварщики приваривают арматурины друг к другу. Подгоняют форму под бетоноукладчик, из отверстия сыплется густая, аппетитная масса раствора. Его разравнивают лопатами, забивают пустоты. Затем включают вибрацию. Форму трясет, бетон прессуется… Еще порция, еще раз вибрация. Потом – в печь на пропарку. Следующая форма. Снова пенопласт, арматура, вспышки сварки… На соседней линии плиты шлифуют, вставляют оконные рамы. Между линиями тоже кипит работа. Вот здесь щетками и струями воды сдирают бумагу с внешних панелей. На панели остаются маленькие белые, голубые квадратики – декоративная облицовка. Вот идет погрузка плит на грузовики, которые загоняют в огромные ворота в торце цеха; сейчас загрузят и повезут на стройку. Вот стоят аппараты точечной сварки, здесь собирают из арматуры сетку, чтобы плита была прочнее. Рядом станок для резки арматуры. На станке надпись белой краской: «Ласточка! Пятьдесят тысяч км без ремонта!» Надпись была и тогда, когда Ганин ходил сюда по пятницам на практику; интересно, сколько еще протянет эта «ласточка»…

Все двигается, каждый метр цеха занят, повсюду что-нибудь делают. Как оазисы – собранные из ДСП, с большими окнами, будки, в которых сидит мелкое начальство: технологи, мастера, всевозможные замы начальников линий; они что-то рассчитывают, озабоченно разговаривают по телефонам. Ганин наткнулся взглядом на одного из них, – нес с напарником сетки из арматуры и, подняв глаза, увидел в окне лицо с телефонной трубкой у рта, – инженер кричал в трубку уверенно и недовольно; увидел белую рубашку и галстук, а поверх рубашки чистую спецовку, на голове – каска. И подумал с неожиданной злостью: «Дирижеры!» Тут же почувствовал глупость своей злобы, но она разрасталась, к ней примешалась обида. Руки отяжелели, дальше идти не хотелось. Бросить эти железки к чертовой матери… «А получают-то больше нас раза в три, и получают… с ними считаются… Зачем ему каска? Каска, галстук…» Рабочие не носят касок, они неудобны, при резких движениях наползают на глаза, голова под каской сильно потеет. Начальники же, наоборот, каски любят, – что им, пройдутся по цеху, проконтролируют что как и обратно к себе в будочку… Нет, злиться нельзя, это просто, как говорится, усталость накрыла; пора, что ли, обедать… И действительно – Сергеев бросает лопату, снимает верхонки:

– Шабаш, ребята, айда жрать!

Шум постепенно стихает, станки выключают, рабочие тянутся к выходу. Часовой перерыв на обед.

Столовая на первом этаже центрального здания завода. В этом здании дирекция, бухгалтерия, много-много разных кабинетов, где планируют, думают – руководят. По лестницам, коридорам мягко снуют рыхлые, лысоватые мужчины в костюмах, полные дамы с жидкими, завитыми в колечки волосами. У них там, на пятом, кажется, этаже – свой буфет, в который рабочие не заглядывают, – в спецовках и кирзачах туда не пойдешь, да и денег на буфетные деликатесы, конечно, нет. Мало кто из рабочих бывает выше первого этажа – первого этажа вполне хватает: слева столовая, справа касса и отдел кадров.

Кормят комплексными обедами под запись. У поваров журналы по цехам с фамилиями рабочих, за каждый обед нужно расписываться в особой клеточке. Когда появится наконец зарплата, из нее вычтут за эти обеды.

Встают в очередь, берут подносы и тихонько двигаются вдоль стеклянных прилавков. Тарелка с салатом из свежей капусты, сдобренной растительным маслом; борщ с ложкой сметаны, второе – «хлебные» котлеты и отварной рис; кислый компот; три куска хлеба. Затем женщина, сидящая на том месте, где была некогда касса, находит фамилию, ставит галочку, а рабочий расписывается.

Ганин сидит за одним столом с ребятами из своей бригады, хлебает борщ. Потный, нахохлившийся Сергеев ворчит, глядя в свою тарелку:

– Сваливать надо отсюда. Сейчас этого встретил, бляха, из бухгалтерии: не обещают, говорит, в ближайшие дни. Куда, скажите, деньги деются? Работаем, как эти, работаем, а деньги где?

– Помолчи, а, – устало попросил пожилой, грузный Дугин. Его в бригаде уважают, он здесь дольше остальных, чуть ли не с самого открытия завода, считается одним из опытнейших формовщиков. – Переживем как-нибудь.

Сергеев закинул в рот несколько ложек борща, откусил хлеба. Жевал, смотрел недовольно на Дугина.

– Конечно, бляха, переживем! На горе и выживаем… Надоело! Пойду вот в охранники, тем более друг зовет. В армии я отслужил, молодой, как раз…

Дугин поставил на пустую тарелку из-под борща второе, усмехнулся, снова попросил, но уже мягче:

– Ешь давай, Костя, силы нужны. – Ломая вилкой котлету, добавил задумчиво: – С завода счас сбежать немудрено, только потом жалеть будешь, когда наладится…

– Да не наладится, дядь Юра! – вырвалось у Ганина. Он доел уже, поскорей поднялся, отнес поднос на стол для грязной посуды. Сам себе повторил твердо: – Не наладится.

К трем часам стало почти тепло, но это ненадолго – солнце спрячется и сразу похолодает. Скоро зима. Картошки достаточно, Ганин накопал около двадцати мешков (еще б как-нибудь в город с дачи перевезти), могло быть и больше, но воры перерыли с треть деляны, мешков пять, по крайней мере, там было… Вообще, дачи чистят только так. Рассказывали соседи: посадили они рассаду помидоров, а на следующий день приехали, ее нет – кто-то выкопал и унес. Может, свои же, с ближайшего участка, теперь не знаешь, от кого чего ждать.

Забравшись на подогретые солнцем плиты, Ганин курит. Перед глазами невеселый пейзаж: пыльно-серые корпуса цехов, склады, огромные резервуары для цемента. Кучи, целые курганы песка, керамзита, гравия. И снова странное, мутное чувство мучает Ганина. Отвращение, усталость, обида, злость, привычка и даже какая-то нежность к этому грубому, металлическому, одноцветному миру… Всё вместе. Да, прав Сергеев: нечего здесь ловить, на заводе. Выдавливаешь силу, здоровье, а денег, хоть какой-то компенсации или что там бывает, нет. Наворует дирекция и закроет завод… Надо искать, куда бы устроиться, поговорить со знакомыми, объявления посмотреть… Куда-нибудь…

Закончился перерыв. Ганин бросил окурок, спрыгнул с плит. Ладно… Можно и в деревню, одноклассник уехал вот, как пошутил, на подножный корм. Адрес оставил. Списаться, узнать, как устроился. Можно, конечно, в деревню, там-то легче… Ладно…

Разделались наконец с той плитой, где прикипевший бетон. Зачистили, обмазали эмульсией, принялись закладывать: сначала декороблицовку, потом арматуру, пенопласт, еще арматуру. Успеют, наверное, с ней. Значит, три панели за смену. Неплохо.

Подошел Генка Антипов, «печник».

– Ребята, там опять застряла, собака. Помогите.

Идут к камерам пропаривания. В одной из них заклинило форму, не выезжает. Это частенько случается, оборудование старое, половину работы, рассчитанной на механизмы, приходится делать вручную.

Забрались в печь, двинулись, пригибаясь, к форме. Над головой стальные трубки, из них бьет по плите пар, снизу такие же. Сейчас все отключено, конечно, но жара страшная. Моментом одежда наполнилась влагой, голова отяжелела. Воздух раскаленный, пускаешь его в себя маленькими дозами, чтоб легкие не обжечь.

Форма стоит на рельсах, почти на уровне груди. Генка пролез под ней, проверил, не попал ли на рельсы камень или еще какой предмет, помешающий форме двигаться. Выбрался, сказал на выдохах:

– Чисто… Проводка, наверное… Ну, взялись…

Уперлись руками в бок формы, толкнули. Она нехотя, сопротивляясь, пошла. Рукам в тонких верхонках горячо, приходится то и дело менять положение. То ладонями, то пальцами, то плечом.

– Осторожно… Переступаем… – предупреждает «печник», остальные послушно поднимают ноги, перешагивают через ряды трубок.

Идти все сложнее, силы тают, расплавляются, превращаются в пот. Тело становится ватным, сапоги от пола не оторвать. Хочется лечь.

– Еще немного, парни…

И когда кажется, что вот-вот действительно упадешь и уснешь здесь навсегда, в лицо ударяет свет, а следом – свежий, взбадривающий поток кислорода. Форма упирается в стену, под кран, здесь она и должна стоять. Все. Люди валятся рядом, жадно дышат. Холодно, по коже пробегает озноб, хотя в цехе градусов тридцать.

Достают сигареты, скорей закуривают.

– Спасибо, парни, выручили! – Генка жмет каждому руку, уходит, утираясь грязным платком, пошатываясь.

– Банька, бля… – Сергеев дует дымом себе под спецовку. – На хрена мне это надо…

После «баньки» работа двигается кое-как, сил нет, движения вялые, в голову будто свинца налили, глаза слипаются. Часто курят, чтоб немного ожить.

С трудом справились с третьей плитой, отправили печься. На часах почти шесть, рабочий день заканчивается. Сбивают раствор с лопат, складывают инструмент на положенное место, окидывают взглядом линию и направляются в раздевалку. Цех пустеет на пару часов, до ночной смены.

Душевая не действует уже давно, да и нет времени и желания мыться. Сейчас хочется скорее домой, многим пора на подработку, – в основном подрабатывают на оптовых рынках грузчиками. Утром и вечером там грузчики нарасхват.

Торопливо переодеваются, споласкивают лица над раковиной и уходят. Автобусы везут их в город.

Ганин оказался на сиденье по соседству с Сергеевым. Сергеев смотрел в окно, жевал, часто щелкал резинкой. В его волосах застряли зерна пенопласта. Большие грубые руки устало лежали на коленях ладонями вверх. Неплохой парень, и видно, что мучается ужасно, не знает, как быть, что делать; ерепенится, злится, грозится уйти с завода, но этим пытается он скрыть беспомощность и растерянность.

– Женюсь на днях, – повернул он к Ганину острое, нервное лицо. – Заявленье подали…

– У, поздравляю, Костя!

– Да не с чем. – Сергеев поморщился, снова уставился в окно. – Подруга вот забеременела, а денег нет на аборт этот… Да и сама рожать хочет, ребенка ей надо… А-а, хрен с ним, бляха…

Ганин вздохнул:

– А мы третьего ждем.

– Вот этого я вообще не понимаю. – Сергеев повернулся, глаза его по обыкновению были сердиты. – Один, это еще ладно, хрен с ним, но трое… Зачем, бляха, нищету плодить?

Ганин ничего не ответил. Это и так ясно, что троих детей не прокормить, двухкомнатная квартира слишком тесна для семьи из пяти человек, но почему-то он с трепетом, нетерпением ждал этого третьего, уже сильнее, казалось, любил его, чем Павлика и Людочку…

Дети были во дворе. Сын с мальчишками играл в войнушку на развалинах ларька для приема стеклопосуды, Людочка и подружки соревновались, прыгая в «резиночку». Людочка, хоть и маленькая, но прыгает вроде не хуже других, которые повзрослее. Ганин стоял в стороне, курил, смотрел на детей. Потом вошел в подъезд. Пусть играют, вечер выдался хороший, мягкий. А скоро ждать снега – первые числа октября… Еще успеют дома насидеться.

– Привет.

– Привет.

Коротко, привычно поцеловался с женой.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше… Таблетки весь день пила. Завтра, думаю, уже можно будет…

Ганин хотел сказать: «Нет, больше ты никуда не пойдешь. И надо сдать все недопроданное обратно». Но не сказал. А на что жить? Стал раздеваться, медленно, виновато.

– Подожди, Саш, сходи в магазин. – Татьяна протянула ему пакет и пачечку мелких денег.

– Откуда?

– Вот починила те рваные всякие… Сходи, купи гречки хоть, тут как раз на кило хватит.

– Уху… – Ганин принял сотки, двухсотки, склеенные скотчем; у Татьяны накопились за время торговли грязные, порванные, затасканные, теперь вот и они сгодились. – Уху… Нам не обещают пока, спрашивали… Нет, говорят… – Зачем-то сказал это, ведь Татьяна и так знает, что денег ему в ближайшее время вряд ли дадут.

И она ответила, как отвечала много-много раз; сказала с безысходной, механической надеждой, надеждой, без которой нельзя:

– Что ж, как-нибудь…

Как-нибудь, как-нибудь… Все спасаются этим «как-нибудь». Что еще остается…

1997 г.

Иджим

Саяны не отличаются особо грандиозными, вызывающими зуд покорения у альпинистов вершинами. Нет здесь пятитысячников, шеститысячников с вечными ледяными шапками и неприступными пиками. Саяны уступают по мощи Тибету, Кавказу, Памиру, но это тоже огромная страна гор, от Красноярска на севере до монгольских степных просторов на юге; на западе граничит она с такой же горной страной Алтаем, на востоке подступает к Байкалу… Конечно, Саяны – это не только горы, есть тут и животворные, благодатные котловины, и каменные пустыни, и барханы, почти как где-нибудь в Каракумах, и целебные грязевые озера, и не тронутые человеческими механизмами таежные дебри.

Сотни рек, речушек, ручейков то торопливо, то медлительно, а то бешено разрезают толщи камней, глины, песка или будто напитанного жиром, самого по себе, кажется, съедобного чернозема и, извиваясь, петляя, в конце концов находят хозяина – Енисей; словно бы тонкие жилки корней, поодиночке вроде совсем и ничтожные, питают этот мощный ствол, что вытянулся от самого центра Азии до Ледовитого океана.

Строить железную дорогу через Саяны никогда всерьез не планировали. И не то чтобы нужды в ней не возникало, – все-таки там, в Саянах, богатая асбестом, углем, древесиной и бараниной Республика Тува, да и до братской (до недавних пор) Монголии явно ближе, чем через Улан-Удэ. Но уж слишком много пришлось бы преодолевать перевалов, слишком много копать туннелей, ставить мостов. Автомобильную дорогу – знаменитый здесь Усинский тракт – и ту тянули несколько десятилетий, то бросая, то вновь берясь за нее, и довели до ума лишь после вхождения Тувы в состав СССР, уже в конце войны, в сорок четвертом. Тогда-то и поползли по тракту караваны грузовичков, тратя на пятьсот с небольшим километров от города Абакана до города Кызыла без малого неделю.

Не преувеличивая – вся жизнь Сергея Александровича Деева, с раннего детства, связана с этой дорогой. Его отец одним из первых стал возить по Усинскому тракту грузы в мощном по тем временам, надежном «ЗИСе» и жил то в Абакане, то в Кызыле, в общежитиях и гостиничках, а чаще – в кабине своей машины.

Однажды субботним вечером, после рейса, встретил он в абаканском парке культуры и отдыха девушку, протанцевал с ней до закрытия площадки, проводил домой. Наверное, много и красиво говорил, потому как, вернувшись из следующего рейса, Саня Деев увидел: стоит девушка у ворот автобазы, ждет его. То, что его, он догадался сразу и не ошибся… Девушка сообщила, стараясь быть деловитой, что у нее есть два билета в заезжий цирк; хотели, мол, пойти с подругой, но она не смогла… Саня в пять минут умылся, собрал у ребят в долг по червонцу, взял у начальника колонны пиджак и галстук и после цирка повел девушку в единственный в городе ресторан. А через две недели они подали заявление…

В октябре сорок восьмого родился у них Сережа, потом еще сын и дочь.

Сергею пяти не исполнилось, когда отец стал брать его в рейсы. Мать, как потом рассказывала сама, переживала, ворчала на мужа, но слишком не протестовала, – поняла сразу, что жизнь старшего сына повторит отцовскую.

Так до восемнадцати и катался Сергей на пассажирском сиденье, а потом сдал на права, около года мучился на полуразвалившемся «газике», прикрепленном к благоустройству, – саженцы развозил по озеленяемым улицам, сухие ветки на свалку, другой еще мусор, но три года в армии, в автомобильных войсках, сделали его чуть ли не асом, и Сергея без волокиты посадили на новенький «МАЗ». Отец же к тому времени нажил язву желудка, повышенное давление, скучал в чине механика на родной автобазе. А было-то ему всего немногим за пятьдесят.

При любой возможности Сергей брал отца с собой. Они сидели рядом, но теперь сын крутил баранку, а отец лишь шевелил инстинктивно пальцами, подавливал ногами в пустое, без педалей, днище кабины да привычно пристально вглядывался вперед. Иногда Сергей доверял ему руль, отец торжественно пересаживался и вел «МАЗ» осторожно, на малой скорости, тщательно объезжая каждую колдобину, каждый бугор на асфальте. Словно бы совсем недавно научился водить…

Машины стали другими, мощнее, комфортнее; менялась и дорога. Срезали целые горы, засыпали ущелья, возводили галереи из железобетона в лавиноопасных районах; в прошлое уходили много значащие для старых шоферов слова: «тягунчик», «цепи», «ловушка», «петля». Не осталось на тракте не покрытых асфальтом участков, потому что не стало крутых подъемов и спусков, на которых, если б лежал асфальт, машина катилась бы при гололеде как по стеклу.

Постепенно сокращалась и протяженность Усинского тракта, и рейс вместо почти недели в послевоенные годы стал к девяностым занимать меньше суток, а с недавних пор, когда удалось обойти тяжелый, опасный перевал с ироничным прозвищем Веселый, от Абакана до Кызыла добирались за один световой летний день, а иномарочки и новые «Жигули» проскакивали эти четыреста километров за пять-шесть часов.

Но со всеми новшествами терялась и красота тракта, исчезали деревушки на ставших лишними – «аппендицитами» – участках; пропадало к дороге уважение, очарование ею. И отец Сергея, совсем уже, правда, пожилой, изболевшийся, не высказывал желания прокатиться на «КамАЗе» сына, выжимающем на большей части пути под девяносто километров, а сидел дома, вспоминая тракт, брюзжал дрожащим голосом: «В наше время караванами шли, по три дня снаряжались, готовились. Ночевали все вместе, костер жгли, беседы вели, как люди, а теперь… Пролетит и не заметит ничё, не почувствует, что пролетел…» И Сергей, теперь давно уже Сергей Александрович, уважаемый человек на автобазе, один из старейших дальнобойщиков, поколесивший и по монгольским аймакам, и по северному Китаю, объездивший весь восток Сибири, усмехался бы отцовским словам, принимая их за обычные стариковские жалобы, но усмешку гасили его детские впечатления, ночевки в тесной родной кабине «ЗИСа», вкус сваренного на костре чифира, свои ободранные руки, помогавшие отцовским одевать колеса цепями, чтоб смогла машина выбраться из снежной пробки; он помнил шоферские легенды, жутковатые, но так правдоподобно рассказываемые, про речку Оленью, что полюбила шофера Кольку, манила, манила его и в конце концов забрала вместе с машиной, про набитый золотыми монетами царских времен чугунок старовера Макария, что закопан где-то на берегу Ойского озера… Помнил Сергей Александрович радость возвращения домой, походку бывалых водил – местных, сибирских моряков дальнего плавания, их гульбу в ресторанах, безудержную, долгожданную. Помнил подруг их из таежных чайных, памятники товарищам на глухих перевалах – облупленный руль на пихтовом колу и стебельки завядших, почерневших жарков… А теперь… Теперь натянул спортивный костюм, ноги – в шлепанцах, сунул в пакет парочку бутербродов и кефир, прыгнул в просторную кабину «КамАЗа» и – понужаешь, музыку из магнитофона слушаешь. Легко, да, но почему-то не радостно от этой легкости. Или и он, Сергей, Сергей Александрович, тоже близок к старости, к стариковским брюзжаниям?…

Этой весной отец умер. Мать еще раньше, в девяносто седьмом, хоть и была на три года моложе его. Самому Сергею Александровичу Дееву стукнуло пятьдесят три, женат, двое детей, дочь и сын, трое внучат… После смерти отца в его двухкомнатную квартиру по завещанию перебрался сын с семьей, а дочь с мужем и их Павлик живут вместе со старшими Деевыми. Квартиру отдельную получить теперь, конечно, несбыточно, а купить никаких денег не хватит; с год снимала семья дочери однокомнатку, тратила на нее чуть ли не половину своих зарплат. Потом, намучившись, вернулись к Сергею Александровичу и его жене.

Не очень-то, честно сказать, клеится в последнее время жизнь. Автобаза удержалась на плаву после перестроечных и переходных ураганов, но количество машин сократилось больше чем наполовину, старые «ЗИЛы», «МАЗы», «КамАЗы» пустили на запчасти более молодой технике – заказывать с завода обходится слишком дорого… И грузов стало меньше, в основном обращаются коммерсанты, нанимают машины, чтоб отвезти в Кызыл консервы, сахар, мороженые окорочка, еще разное, а оттуда – баранину, кедрач, кожу. Но коммерсанты на то и коммерсанты, что деньги считают ой как дотошно, особо на этих перевозках шоферу не заработать.

Одно время всерьез собирался Деев перейти в пассажирское АТП, но для этого оказался уже староват, реакция, на комиссии сказали, не та, здоровьице барахлит. А может, и все со здоровьем нормально, просто место слишком блатное, денежное, – со стороны брать человека, хотя бы и опытного водилу, резону нет.

Но, вообще-то, с работой более-менее. Есть у Сергея Александровича «КамАЗ», надежный, девяностого года сборки (в тот год последний раз пригнали партию прямо с завода – десять машин, – позже сама автобаза покупала по случаю и со стороны по одному-два), и в рейсы Деев первый на очереди, а рейс – это деньги. Да, с работой терпимо, в семье вот куда сложней… Двадцать семь лет они с женой вместе, сына и дочь на ноги подняли, у тех теперь свои дети, работа, а сами на старости лет что-то потеряли необходимое единство жены и мужа.

Часто, разговаривая, Деев замечает (сперва с удивлением замечал, а теперь уже воспринимает как должное), что говорят они на разных языках совсем, не понимая и не стараясь друг друга понять, и оба от этого раздражаются, в итоге переходят на крик. И в такие моменты не верится, совсем не верится, что прожили они вместе так долго, так много разделили и радостей и испытаний, тосковали, расставаясь на несколько дней, вместе растили детей, купали их, малюсеньких, в ванночке, просиживали ночи у кроватки, если дочка или сын болели, гуляли в выходные в парке, вместе весело отмечали праздники… Теперь же каждая встреча с женой предвещает долгий, лишний, тягостный разговор на разных языках; сулит непонятные претензии, обиды, упреки, новые и новые ссоры. Слезы…

Сергей Александрович знал, что годам к пятидесяти у женщин неизбежен тяжелый период, когда они не могут больше зачать ребенка, и это отражается на психике, но и в себе он замечал изменения – приступы мнительности, раздражения, непонятную и острую, чуть не до слез, обиду… С недавних пор он стал заначивать часть денег из зарплаты, прятал их или за обшивку кабины своего «КамАЗа», или где-нибудь в квартире; сколько бы он ни получал, жене теперь всегда не хватало, а ему казалось, что тратит она деньги совсем не на то – транжирит… И, возвращаясь домой, Деев чувствовал нарастающее с каждым шагом, крепнущее раздражение, и сам, бывало, первым провоцировал скандал, точно бы желая опередить жену.

Она долгое время, без малого двадцать лет, проработала бухгалтером на вагоностроительном заводе, а в позапрошлом году вдруг устроилась администраторшей на рынок. Зарплата, как объяснила, там выше (а это для пенсии будет очень существенно), да и кое-какой навар со стороны… К рынку и торгашам Деев всегда испытывал неприязнь, презрение даже, и новое место работы жены, новые, рыночные ее словечки, повадки, само собой, подбавляли раздражения.

С дочерью и зятем, хоть и жили в одной квартире, старались не особенно сталкиваться. Вместе даже за ужином собирались редко. Не сказать, что отношения были неважные, а понятно – у них ведь как бы своя семья, отдельная, чего же мозолить друг другу глаза… И вдобавок общих дел, общих интересов не возникало – утром разбегались на работу, трехлетнего Павлика отводили в сад, вечером возвращались с работы, перекусывали на кухне и сидели по своим комнатам, телевизор глядели.

Да, не очень-то весело, как-то нездорово жизнь идет, это Сергей Александрович понимал, только вот как изменить, оздоровить ее, не знал, не решался и способ искать. Бывало, во время скандала вдруг протрезвевшими глазами смотрел на злое, но такое родное, пусть и постаревшее, но для него красивое лицо жены, и внутри толкало, убеждало, вопило: «Да обними ты ее, успокой, скажи слова хорошие, и все наладится». Но новая волна раздражения и обиды смывала этот внутренний голос; особо хлесткое словцо жены пьянило яростью, и он продолжал кричать, трясти тяжелой, покрытой седоватыми волосами рукой, выпучивать страшно глаза… А ночью, лежа в одиночестве на узком диванчике, повторяя мысленно подробности ссоры, правильные и слепо-злобные фразы, что бросали они друг другу, понимал: не вернется, как было, сломалась их единая семейная жизнь, надо что-то решать…

И в начале этого лета, вскоре после похорон отца, он решил и стал потихонечку, обстоятельно, со спокойной решительностью готовиться…

Конечно, это не последний его рейс. Наверняка будут их еще десятки и десятки, только вопрос – захочет ли завтра он сам садиться за руль? Сумеет ли? Ведь все тяжелей, не телу даже, пусть постаревшему, поизносившемуся, а там, под черепом… Может, вот только эта цель и помогает, дает силы опять отправляться в путь, бороться с тоской, глядя на знакомую, дорогую, но и чужую, чуждую в то же время ленту дороги.

Каждый раз, в каждый рейс по Усинскому тракту он берет с собой что-либо нужное для строительства, необходимое в хозяйстве. То матрац и одеяла в мешках из толстого целлофана, то гвозди разных размеров, плотницкий инструмент, то крупу, макароны, консервы; бензопилу недавно купил за три тысячи (собрал по заначкам деньги) и тоже отвез…

Была такая деревушка на тракте – Иджим. Маленькая, изб в двадцать, без школы, без шоферской заежки, даже почти без электричества – по вечерам запускали дизель, освещались часа по два-три. Единственное, что имелось, – магазинчик и дорожная мастерская, грейдер, чтоб с дороги снег соскребать. К этой мастерской, видимо, и подселились в сороковые-пятидесятые годы таежные люди – или бывшие староверы, или охотники, или просто романтики, решившие от цивилизации отстраниться; был тут, конечно, фельдшер, как и в каждом населенном пункте, было, само собой, кой-какое начальство.

Редко глушил мотор в Иджиме Сергей Александрович, зато всегда неизбежно чувствовал еще на подъезде, километров за двадцать, тоску и желание остановиться. Но разум отговаривал: «Зачем? Жми дальше, до Турана, до Арадана, там и заправка, и столовая – будет с кем позубоскалить». И пролетал на своем «МАЗе», а позже «КамАЗе» мимо крошечного, по обе стороны тракта налепившегося, сжатого тайгой Иджима.

А раньше, давно, когда ездил еще пассажиром вместе с отцом, заворачивали они к одному старику, – ни имени, ни фамилии его Сергей Александрович не запомнил, да и вряд ли когда-нибудь знал, – старший Деев и старик садились на лавку в ограде, курили. Шофер – беломорину, а старик – трубку. Подолгу молчали, потом Деев показывал на своего сына: «Вот, такое дело, Сережка-то растет как…» Старик медленным, глубоким кивком подтверждал этот факт и отвечал: «И мои тоже тянутся». У крыльца стояли в ожидании чего-то пацаны лет десяти – двенадцати. Наверно, и не был этот старик тогда никаким стариком, но стариком казался Сергею из-за густой, окладистой бороды, неторопливости, степенности в движениях, разговоре… Потом выходила из дома женщина, крупная телом, но не полная, гладкощекая, свежая и тоже словно бы пожилая, и звала обедать. В доме были еще две девочки, кажется – ровесницы Сергею и своим братьям; они помогали матери накрывать на стол. Ели обычно вареную картошку и какое-то жесткое, с неприятным привкусом мясо. Деев-старший по традиции выкладывал на стол бумажный кулек с халвой, иногда плитку шоколада «Золотой ярлык»… Во время обеда Сергей искоса осматривал кухню, дивился необычным вещам. На полочке стояли вместо металлических банок берестяные туеса, ложки были деревянные, а миски – железные, глубокие. К огромной, напоминающей ему формами грузовик печи были прислонены знакомые по картинкам из сказок рогатый ухват, деревянная лопатка с длинной ручкой; кажется, на такую лопатку сажала Баба-яга Иванушку, чтобы испечь… Ели молча и сосредоточенно, основательно и как-то дружно, точно исполняли очень важное и необходимое дело; и хоть мясо Сергею не нравилось, но все же казалось, что обед был вкусным.

Однажды он решил поиграть с пацанами в футбол. Отец только что купил ему кожаный мяч со шнуровкой, и Сергей всюду таскал его с собой, даже в рейс вот взял. Но пацаны в футбол играть не умели и, сколько он ни объяснял правила и ни вызывал интерес к игре, смотрели на него как на полоумного. А потом предложили свою игру. Один из пацанят принес маленький, набитый, скорее всего, мелкой дробью мешочек в виде мячика и стал подпинывать его, брат же считал. Насчитал пятьдесят восемь, пока мячик не упал в траву. Дали Сергею. Он добрался до трех. Второй брат подопнул раз тридцать и успокоил Сергея: «Приноровишься!» Но Сергею эта игра не понравилась, и они побежали к реке.

Река. Ее слышишь здесь и днем и ночью. В избе ли ты, или в ограде, или отправился в тайгу грибы порезать. Она шумит не переставая, не смолкая ни на секунду. Поначалу кажется, что от этого грома и гула можно сойти с ума, он сверлит уши, забивает голову, каждая клетка мозга заполняется им. Человек мучается и в то же время привыкает. И вот уже грохот реки для него как тиканье часов или работа исправного, без перебоев, мотора.

Река дала название всей этой дороге, тракту; даже в энциклопедиях так и пишут – Усинский тракт. По названию реки. Река Ус. Петляет Ус среди горных хребтов, скачет по камням в узких ущельях, и вдоль него-то в давние времена двигались первопроходцы – казаки и староверы – в южные, тувинские степи, а потом по этим тропам прокладывали дорогу.

Говорят, двенадцать мостов через Ус первоначально перекинуто было. Потом осталось семь. Сергей Александрович застал всего пять. Высокие были мосты, из потемневших до угольной черноты листвяжных бревен, с быками-срубами… Но дорогу продолжали спрямлять, и когда он сам сел за руль, уцелело два. Теперь же Ус переезжают в одном лишь месте, по бетонному, не боящемуся никаких половодий мосту. Сократили очередной крюк, сделались бесхозными те два, а меж ними как раз Иджим, уже, правда, без дорожной мастерской, без магазинчика, без жителей… Старик тот, молчаливый друг отца, исчез задолго до этого, куда-то уехал с семьей – то ли еще дальше забрался в глушь, то ли, наоборот, к цивилизации повез детей…

В первое время, как сократили этот участок, многие шофера€ по старинке ездили еще по нему. Не сразу ведь отпускают места такие знакомые, дорогие памяти. Вот на этом бревне на обочине как-то посидел в тишине, хорошо посидел, словно бы от земли оторвался, а вон тот куст жимолости над ручьем однажды весь был синий от ягоды – за полчаса ведро набрал, жену порадовал… Но в конце концов один из мостов провалился, и пришлось обкатывать новый асфальт.

Население Иджима перебралось в ближайший поселок Шивилиг. Многие перевезли и срубы изб, баньки, сарайчики (строения в Иджиме были добротные, на века), и от деревни почти ничего не осталось. Лишь кое-где столбы ворот, каменные фундаменты, жерди изгороди…

Тогда-то как раз – запоздало, конечно, а может, нет – и потянуло в Иджим Деева. Нешуточно, по-настоящему, всерьез. Сами руки так и просились крутануть баранку на старый участок, туда, где некогда стояла деревня… В один из рейсов Деев свернул, на свой страх и риск оставил «КамАЗ» у берега, по развалинам моста перелез на другую сторону, прошагал три километра по выщербленному, красноватому от выступившей наружу щебенки асфальту. Зачем шагает, он умом и не старался ответить. Просто звало что-то в Иджим, требовало прийти. То ли кусочек детства его, то ли желание увидеть крепкого, уверенного в своей крепости и от этого степенного старика, его дом, его тихих, послушных, тоже крепких детей, всю их дружную, нет, не дружную даже, а какую-то слитую воедино семью. И хоть на деле увидел он лишь безлюдность и брошенность, одичалость, стало все-таки легче…

Заросшей без людских ног превратившимся в лопухи подорожником тропинкой Сергей Александрович спустился к Усу, присел на корточки, глубоко затягиваясь сигаретой, слушал грохот катящейся по камням воды, наблюдал за ее бегом, и от этого однообразного грохота, от вечной, живой, напоминающей рыбью чешую ряби приходила вера во что-то постоянное, неизменное, надежное. А когда вдруг на мгновение грохот изменился, – вода наконец-то сдвинула с места камень и передвинула его своей силой на сантиметр вниз по течению, – Дееву показалось, что наступила мертвая тишина, и она, мгновенная, испугала, и мелькнуло в голове: сейчас все кончится, провалится в черную бездну… сейчас… Но вот камень укрепился на новом месте, на следующую сотню лет опять стал неподвижным, однообразие грохота вернулось, вернулась и вера в постоянное, неизменное. И Деев с благодарностью погладил ледяную, спешащую воду, поднялся, по лопухам-подорожнику возвратился в бывшую деревню, зачем-то поправил обвисший пролет прясел, а потом нехотя, через силу, пошел обратно, к оставленному за три километра отсюда «КамАЗу».

Не только разлад с женой, малородственные отношения со взрослыми детьми, тем более не напряженности на работе, а может, все это, вместе взятое, дополненное чем-то еще, что ощущал Сергей Александрович, ежедневно окунаясь в изменившуюся, неуютную, неприятную жизнь, подтолкнуло его к мысли обосноваться в Иджиме. Мысль, он сам понимал, глупая и несбыточная, детская игра в Робинзона Крузо, но она неотступно тормошила, донимала его, заставляла покупать консервы, инструменты, одежду, набираться опыта в искусстве класть печь, скатывать сруб избы.

Теперь уже каждый рейс Деев бывал в Иджиме и однажды, бродя по бывшей деревушке, наткнулся на подвал. Он узнал место – раньше здесь стоял магазин, и подвал был во дворе. Вырыт полого в глубь земли, стены выложены камнем-плитняком; уцелели металлические стеллажи, какие-то бочонки, фляги. В подвале оказалось на удивление сухо, лишь под потолком, в левом дальнем углу, прижились клочки плесени… Двор густо зарос мясистыми таежными травами, и то место, где находился подвал, выделялось лишь небольшим холмиком да щелью двери в травяных джунглях… Дверь исправна, крепка, и в следующий приезд Сергей Александрович повесил на нее замок, замаскировал гнилыми досками, ветками, а потом стал прятать в подвале необходимые вещи. Матрац и одеяла в мешках из толстого целлофана, гвозди разных размеров, провизию, плотницкий инструмент…

Все лето Деев готовился, делал запасы, пытался собрать из разбросанных по деревне бревен сруб для землянки, чтоб пережить первую зиму. Рейсы стали интересны ему лишь тем, что можно на несколько часов заскочить в Иджим, пополнить подвал новыми вещами. И не раз, ругаясь с женой, – ругаясь механически, равнодушно, – он представлял, как возьмет однажды и не придет домой. Жена, подождав, побежит на автобазу, там ей скажут, что он вернулся из рейса, оставил машину в боксе, пошагал, как всегда, наверно, домой. Но нет, не домой. Он сядет на ночной автобус Абакан – Кызыл, сойдет на том месте, где свороток на старый участок Усинского тракта, доберется до Иджима и станет там жить. Один, сперва в подвале, потом выроет землянку, а за будущее лето постарается построить просторную, крепкую избу. Вскопает огород, засадит картошкой, еще разными овощами. Ведь когда-то люди только так и жили, без электричества, без денег, без телевизоров, «КамАЗов», городов… Он научился у знакомого охотника ставить петли на зайцев; этот же знакомый теперь ищет ему ружье на продажу и уже сам продал Дееву дроби, пороху, два десятка патронов, капсюли…

Наверняка в одной из абаканских газет, на последней странице, напечатают фотографию Сергея Александровича и текст, что «ушел и не вернулся», приметы, номер телефона для сообщений. Наверняка родные будут переживать, жена раскается, закорит себя за ссоры… С каким-то странным, неприятным интересом и удовольствием Деев представлял это, стараясь увериться, что совсем не для того он хочет сбежать, потеряться; нет, он просто-напросто хочет другой жизни, он устал. Устал от людей, от квартиры, машины, работы, всего того, что составляет его работу и отдых, составляло пятьдесят с лишним лет. А он ведь еще не знает землю, ту природу, где человек не хозяин; он никогда не охотился, не собирал грибы, даже леску на крючок привязать правильно не умеет. Пора пробовать.

И вот сентябрь, уже сентябрь. Вот-вот в Саянах выпадет снег. Хвоя на соснах и кедраче темнеет, становится почти синей, опушка лиственниц посерела, а листья черемух, берез, осин раскрасились веселым багрянцем, желтизной, сыроватым, молодым золотом. Воздух свежий, в нем все меньше аромата трав, явно потягивает холодом; по небу гуляют сизые комья туч… Деев совершает рейс из Абакана в Кызыл. Далеко, видимо, не последний рейс – очередной.

Вчера он равнодушно наблюдал, как загружают кузов его «КамАЗа» какими-то ящиками, сегодня утром получил путевку, перебросился обычными приветствиями со знакомыми ребятами, перекурил по традиции с механиком, а потом сел за руль, повернул вправо ключ зажигания…

Сейчас он свернет с гладкого, ухоженного асфальта на давно не ремонтируемый, доберется до разрушенного моста, взвалит на плечи рюкзак с необходимым для одинокой, таежной жизни добром… Сколько еще таких рейсов?… Скорей бы купить ружье и тогда – тогда, наверное, он решится не возвращаться…

2001 г.

В норе

Середина декабря – самое скучное, сонное время. Деревня, спрятавшись в низине по берегу пруда, съежившись, укрылась снегом. Избы превратились в большие сугробы, из них плотными серыми столбами поднимаются вверх дымы. Холодное, мутно-красное солнце – на него и в полдень можно смотреть не щурясь, – проползает по краешку неба и равнодушно закатывается за гору, оставляя на небе, тяжелом и низком, на сухом колючем снегу багряные разводы. Разводы эти обещают назавтра мороз.

Люди прячутся по домам, смотрят телевизор, едят и спят. Забот немного – следить за оставленной в зиму скотиной, поддерживать тепло в жилище да еще расчищать тропинки в ограде и к колодцу после снегопадов. А так, что еще делать…

Вечер тихий и спокойный. Длиннющий. Собаки свернулись в своих тесных будках, сунули морду под хвост. Ничего не хотят слышать и видеть. Их особо и не тревожат. Редко-редко в эту пору встретишь прохожего, еще реже проскрипят по насту полозья саней, которые тащит равнодушная, в каплях замерзшего пота, с бахромой инея на морде лошадка.

Вот уже стемнело совсем, небо изрябили зеренки звезд, а глянешь на часы – и шести нет…

– Да, открыто!

Обитая клеенкой дверь запищала, поддалась трудно, скребя половицы сенок. В кухню ворвался белесый ком пара, секунду-другую клубился и, когда дверь закрылась, исчез.

– Здоро€венько! – Гость нашел взглядом сидящего за столом хозяина. – А я вот к тебе, Игорек. Можно?

– Проходите, Юрий Васильевич. Хм… проходите, конечно.

Юрий Васильевич ответно мыкнул, потопал о коврик, стряхивая с валенок крупинки снега.

– Дверь-то подладить бы надо, – заметил, – скоро, гляди, и совсем не сдвинешь.

– Разбухла, – равнодушно объяснил хозяин. – С одной стороны тепло, с другой – мороз. Перекорежило.

– М-да…

– Раздевайтесь, у меня чай как раз заварился.

– У-у, дело! – Юрий Васильевич снял шапку, коротенькую, на искусственном меху шубейку. – Что, пишешь все? – кивнул на заваленный бумагами стол.

– Так… – Хозяин подставил ему единственный стул, сам сел на табуретку.

Устроившись, Юрий Васильевич раскрыл портсигар с двумя сплетшимися в танце журавлями на крышке.

– Закуривай, Игорек, я тут днем накрутил.

– О, спасибо! У меня сигареты кончились, а эти вот штуки никак делать не научусь. Расползаются.

– Для всего способность нужна. У тебя к одному способность, у меня, например, к другому. Тем, Игорек, и живем.

Закурили, не спеша втягивали едкий, драконящий горло и в то же время ароматный и сладковатый дым самосада.

Юрию Васильевичу за пятьдесят. Он крепкий, неповоротливый, с широким, изрезанным морщинами лицом, седоватой щетиной на скулах. Двигается тяжело, всегда как бы устало, и хотя на самом деле невысок и совсем не толст, но кажется большим, грузным в этой маленькой комнате-кухонке, рядом с сухощавым, длинноволосым и бородатым, в истертом плюшевом пиджачке в черную и салатную полоски, всегда словно обиженным на что-то Игорем – Игорьком.

– Помешал небось? – Юрий Васильевич опять кивнул на бумаги. – Ты извини…

– Да нет, чему тут мешать…

– Не скажи, не скажи.

Хозяин сунул бумаги в лежащий на кровати фанерный чемодан, спросил с показным интересом:

– Как там погодка?

– Да как – морозит вовсю. Шел вот, чуть нос не отпал… Хотя лучше пускай счас морозит, чем в апреле. Декабрь – он на то и декабрь… Весной-то, чую, предстоят дела… – Юрий Васильевич досадливо покряхтел. – Тут моя понасмотрелась на этих, на Калашовых, как они в том годе теплиц понаделали, всё в целлофане, и тоже решила вот… Кхе-хе… Собирается после Нового года в первое полнолуние рассаду сеять. Помидорчики, перец… Ящиков заставила наколотить, все доски извел… Захотелось ей, видишь ли, чтоб помидоров как картошки было. Сдурела на старость.

Гость разошелся, увлекся хотя бы заочным спором с женой, а ведь думал, закурив, сразу предложить Игорьку сообразить насчет выпивки.

– Я ей говорю: «Целлофан этот покупай, но на свою пенсю. – Она ж у меня на инвалидности, больная вся. – Он бешены деньги стоит, а рвется легче бумаги. Накупить его, а потом сидеть, что ли, голодом? Помидоры, еслив даже и уродятся, они все же не хлеб». Не понимает. – Достал еще самокрутку, покатал промеж шершавых ладоней, но раскуривать пока что не стал. – Пуска-ай подурит… Эти Калашовы, видать, матерые, наловчились в своем Казахстане, и машина у их – сел и поехал в городе торговать. А нам-то куда? Нам с ей и с десяти корней хватит, дети у тех же Калашовых купят, слава богу, могут позволить себе. Работают, зарабатывают… А тут эти туманы еще чёртовы от комбината, сам видишь, картошка и та после их чернет, а она – помидоры… А отдуваться кому? У нее-то приступы по три раза в неделю. Значит, опять я… Помидорщица тоже… – Юрий Васильевич тяжко вздохнул и тем же расстроенным голосом предложил: – Давай, Игорек, что ли, пропустим маленько. У? С устатку, после рабочего дня.

– У меня денег нет, – виновато-уныло развел руки хозяин.

– Да не, у меня-то есть. Полкуля комбикорма тут пихнул одним. Все равно крысы сожрут, так хоть с пользой… Посидим тихонечко, побеседуем.

– Можно, конечно. Настроение какое-то, как раз для этого.

– Во-во! – поддержал Юрий Васильевич. – А пропустим, вроде и посветлей станет. – Поднялся. – Тогда побегу. Я до Егоровых, так что на одной ноге. – И, натягивая шубейку, узнал как бы мимоходом: – Зажевать-то есть чего?

– Картошка, капуста.

– У-у, милое дело. Ты тут пока… а я мигом.

Игорь наскоро и небрежно собрал на стол. Кастрюля с вареной, уже остывшей и посиневшей картошкой, два стакана, две вилки. В литровой банке морс из остатков протертой с сахаром жимолости. Из сенок принес эмалированный бак, надолбил ножом в миску заледеневшей соленой капусты… Бак оставил у двери на случай, если понадобится еще.

Осмотрел сервировку, кушанья, ухмыльнулся. Сел на кровать.

Только достал бумаги – опять постучали.

– Открыто же!

Дверь задергалась, туго стала уползать в глубь сенок. Из пара вместо Юрия Васильевича появилась невысокая девушка в зеленом пуховике и пышной собачьей шапке с опущенными ушами. Левое плечо тянет к земле туго набитая сумка.

– Добрый вечер, добрые люди! – Девушка поставила сумку и огляделась; без церемоний стала развязывать тесемки под подбородком. – Погреться можно у вас?

Игорь смотрел на нее, в руках застыли листы… Гостье в конце концов надоела его оторопь:

– Ну, слушай, встреть меня.

– Хм… – Он сунул бумаги обратно в чемодан, захлопнул крышку, поднялся. – Хм, извини… Привет… Проходи, пожалуйста.

Она засмеялась:

– Спасибо! – И наклонилась, чтоб расшнуровать мощные, на толстой подошве, ботинки.

– Нет, не надо, не разувайся. Из подпола дует… да и грязно.

Отдав Игорю повесить пуховик, она прошла к столу.

– О, королевский ужин на двоих. Меня ждал?

– Да так… сосед должен… посидеть решили…

– Понятненько. – Девушка обежала взглядом обстановку в кухонке – разбросанные повсюду книги, буфет с дверцами без стекол, с облупившейся краской, магнитофон «Томь» с расколотым и заклеенным изолентой корпусом; остановила глаза на хозяине. – Да-а, Игорек… Борода, пиджачок в полосочку, картошка вареная… Женька все верно описывал.

– Да?

– Да.

Стояли, глядя друг на друга. Ее лицо, разгоряченное морозом, свежее, на щеках алые, будто гримом выведенные пятна; он же бледный, заросший до глаз рыжеватой, слегка вьющейся бородой… Молчали.

Но вот гостья отвела взгляд, и хозяин встряхнулся, засуетился.

– Ты садись, – подвинул ей стул. – Ф-фу, что-то я совсем… Никак не могу в себя прийти. Извини…

Она села.

– Ну, как тут?

– Нормально… Хм, живу вот. Холодно, правда. Эти дни под утро на сорока держится… Второй рамы нет, одеялом вот окно затянул. Все равно сифонит… Печка слабая… А вообще-то, – голос его пободрел, – вообще-то – отлично.

– Понятненько. Прочно, значит, в норку забился?

– Можешь и так считать. – Игорь тоже сел, взял оставленную Юрием Васильевичем самокрутку. – Сейчас сосед должен бутылочку принести. Как раз… Вот отметим приезд, так сказать… Ты как собралась приехать-то? – Закурил. – До сих пор не верится…

– Прыгнула в автобус и приехала. Решила взглянуть, как тут наш Игорь Фролов великий поживает, как ему творится. К тому же, может, здесь учителя нужны.

Он усмехнулся:

– В сельские учительницы хочешь податься?

– Может быть…

– Как учеба?

– Неплохо. Диплом пишу.

– А тема?

– Тема?… «Юродивые в русской литературе».

– У-у, материал богатый…

– Глухомань тут у вас. Я вот прошла, глянула, хоть и темно…

– Ты, кстати, на чем приехала? – Игорь, нахмурясь, взглянул на будильник. – Рейсовый два часа как был. Задержался, что ли, опять?

– Я на том, который Красноярск – Шушенское.

– И с трассы пешком?! Тут же километров пять…

– Ничего, прогулялась.

– Ну ты даешь…

Замолчали, разглядывали друг друга, изучали, как близкие некогда, но давно не видевшиеся люди… Вдруг Игорь вскочил, ткнул цигарку в пепельницу, засуетился.

– Хм!.. Что-то я совсем отупел… Так, так, – увидел ведро под умывальником, полное помоями до зарубки. – Ты не скучай, я сейчас.

Сунул ноги в разношенные почти до бесформенности валенки, кинул на голову кроличью шапчонку; взял ведро, пихнул дверь.

– Вот привезла кой-чего, – объявила гостья, когда он вернулся. – Женька мне порассказал, как ты живешь, чем питаешься. Я каждый раз от этого плачу, представляешь?

– Гм… – Игорь вытащил из ведра несколько обледенелых березовых полешков, положил сбоку печки, чтоб подсыхали. – Спасибо.

– Даже на водку какую не поскупилась! «Серебро Сибири», семнадцать тысчонок за ноль семь литра. Вы здесь, наверное, самогон хлещете…

– Спирт. Самогон с чего гнать? А тут спиртзавод в соседнем селе… – Он уставился на горку продуктов – колбаса, консервы, пакеты с крупой, сардельки, лимоны; протянул ошалело: – Дела-а…

– Что, может, выпьем до твоего соседа? За встречу.

– Конечно, конечно! – потянулся Игорь к бутылке. – Давай открою.

– Да она винтовая, легко. Ты лучше консерву какую-нибудь…

Игорь покрутил в руках одну банку, другую. Спросил потерянно:

– Какую?… Скумбрию? Сайру?

– Открывай сайру. С картошкой вкусно.

Пока он разрезал ножом жесть консервы, девушка скрутила крышечку бутылки, сама стала разливать.

– У, стаканы-то! – возмутилась.

– Это от чая… налет. Рюмок, извини, нет.

Сели, чокнулись. Подождали, точно собираясь еще что-то сказать, но не собрались. Выпили.

– У-у-ух! – Гостья передернула плечами, подцепила вилкой бледно-оранжевые лохмотья капусты. – А хлеб имеется?

– Нет, нету… Всё не могу в магазин собраться. Картошка… А, сейчас! – Он вскочил, достал из буфета тарелки; высыпал картошку из кастрюли. – Накладывай, какая поаппетитней, а то тут с глазками есть… для себя варил… Рыба классная. Тыщу лет сайру не пробовал.

Некоторое время увлеченно ели. Девушка, видимо, проголодалась с дороги.

– Что-то сосед пропал, – опять взглянув на будильник, бормотнул Игорь. – Может, кого-то встретил другого… Хорошо бы.

– Читала твои рассказы в «Просторах», – отозвалась гостья на его бормоток. – У Женьки хранятся в папочке.

– И как?

– Да так, если честно… Понимаешь, тогда, там, ты был действительно писателем, до каких-то глубин пытался добраться, а теперь стал вроде журналиста… на злобу дня. И у тебя это вдобавок не получается.

– Может быть…

– А на что живешь вообще?

– Н-ну, – Игорь замялся, – родители иногда помогают. Мне тут много не надо. Капуста, картошка… В ноябре девять петушков зарубил, три курицы, какие старые. Так что с мясом… В кладовке висят. Может, приготовить?

Гостья улыбнулась ему сочувствующе-грустно, как больному или увечному:

– Оставь про запас. Зима длинная.

Он поймал эту ее улыбку, заговорил живей:

– Всё у меня отлично! Едой сам себя обеспечиваю. Женьке, конечно, спасибо за бумагу, за стержни, ленту вот для машинки привез. А в остальном… Все, в общем, отлично. – Ему не вовремя попалась банка с самосадом, и голос сам собой опять потускнел: – Особенно когда курево есть.

– А сейчас?

– Что – сейчас?

– Есть курево?

– Вот, табак. Он полезнее, кстати, чем сигареты. Привыкнуть только никак не могу…

– Тогда, – девушка наклонилась, достала из сумки несколько пачек «Явы». – Не знаю, какие ты куришь. Когда-то, кажется, эти…

– Ух ты! Мари-инка… Вот спасибо! – Торопливо распечатав пачку, Игорь вытянул сигарету и закурил; шумно выпустил дым, признался: – Только сейчас понял по-настоящему, что это действительно ты!

– Что, изменилась так?

– М-м… да нет… но, вообще-то, времени много прошло.

– Да, два года совсем не виделись… Когда ты в последний раз домой приезжал?

– В сентябре позапрошлого. Ну, как раз больше двух лет…

– И как, не тянет? – В голосе желание услышать «тянет», но хозяин то ли не догадался, то ли не захотел – рубанул:

– Нет. – И поднял бутылку: – Еще по чуть-чуть?

– Наливай. Никак не могу согреться.

– Отличная водка, – выпив и наскоро закусив, похвалил Игорь. – Мы тут к другому привыкли…

– Зря институт бросил, – перебила гостья. – Вот пролетело время, может, лучшее, а ты – в стороне. Восстанавливайся, пока не поздно. Тебя там помнят, тем более, спрашивают…

– Хм, да какой из меня студент уже… ты что… – Игорь отмахнулся, перевел разговор на другую тему: – Затопить? Действительно, прохладно что-то. Да и на дворе не Ташкент… – Взял спички со стола, направился к печке. – Вообще-то затапливаю обычно после восьми, но коль у меня замерзшая дама…

Она не отозвалась на эту попытку шутки, о чем-то думала. Игорь открыл дверцу топки, где заранее были сложены колодцем мелконаколотые полешки, а внутри колодца – щепки и береста.

– Дрова экономить стараюсь, – продолжал объяснять заодно, – все лето валежник таскал, пилил ножовкой. Вроде бы много, а всегда получается, что к апрелю приходится снова идти, а в бору снега еще по колено… Днем вот плитка справляется…

– Прямо каморка какая-то, – вряд ли слыша его, сказала гостья. – А еще ведь комната есть?

– Да… Но я ее, это… законсервировал. Так теплее. Для жизни мне и этой хватает.

– Понятно. А школа тут как?

– Так… – Игорь прикрыл дверцу, вернулся к столу. – В прошлом году из средней в девятилетку переделали. Последние классы теперь, так сказать, заочно учатся, самостоятельно. Я в одном рассказе, который в «Просторах», писал об этом.

– А с учителями?

– Ты серьезно, что ли, решила здесь? – Голос Игоря стал тревожным, почти испуганным. – Зачем тебе?…

– Я пока ничего не решила. Думаю. А ты что учительствовать бросил?

– Какой из меня учитель… – Он снова прошел к печке, бросил туда два просохших сосновых полена. – К тому же голова только этим забита: плазма, ядро, пойма, масштаб… За те месяцы, пока работал, ни страницы путём не написал… Ну, кажется, разгорелось. – Сполоснул под умывальником руки. – Что-с, выпьем еще?

– Выпьем! – с несколько наигранной готовностью кивнула гостья.

– А ты все-таки изменилась, Маринка.

– В какую сторону?

– Да не пойму… Или просто давно не видел, не общался… и кажется.

– Скорее всего.

– Ну, вот волосы, по крайней мере, короткие стали.

– А, устала возиться, мешают. А что, не идет?

Игорь пожал плечами:

– Идет.

Чокнулись, выпили, закусили.

– Сам солил, – похвалился хозяин, заметив, что Марина с удовольствием хрустит капустой. – Вон, целый бак. На всю зиму. И вырастил сам. Огурцы, помидоры есть в подполе. Достать?… Давай спущусь.

– Не надо. Ты же знаешь, у меня мама по соленьям специалист – закормила.

– Как хочешь… – Игорь потер глаза, встряхнулся. – Не по себе как-то… Отвык от событий, жутковато даже.

– Из-за меня?

– Ну, вообще… ситуация.

Постучали.

– Это сосед, – вроде обрадовался Игорь и почти выкрикнул: – Можно! Открыто!

– Зажда-ался? – Юрий Васильевич, еще не заметив девушку, топтался в пороге, будто бы пританцовывал. – Веришь, нет, у Егоровых спирт кончился! Пришлось до этих… Во!..

– Здравствуйте, – улыбнулась гостья на его изумление.

– Здоровенько! – Сосед суетливо снял шапку, шубейку, с бутылкой в руке прошел к столу, уселся. – А я и не знал…

– Знакомьтесь, это Марина. Вместе в пединституте когда-то учились. Она на филологическом, а я на географа, – сказал Игорь. – А это Юрий Васильевич, сосед мой, на ферме работает… м-м…

– Скотником, – закончил за него Юрий Васильевич. – Ну, будем знакомы.

– Очень приятно.

– Хе-хе. А еслив приятно, то надо закрепить этим, как его? – возлияньицем. – И он подцепил вилкой пробку своей поллитровки; девушка остановила:

– Давайте нашу сначала, а потом уже… Это спирт у вас?

– Он, он, родимый. Но он ничё, не беспокойтесь. Из него-то вот таку дорогую и делают.

Игорь поставил перед соседом стакан, тарелку. Налил всем «Серебро Сибири»; Юрию Васильевичу побольше, оговорился:

– Штрафная.

– Пускай будет штрафная. Ну, значится, за знакомство! – Сосед крепко приложился своим стаканом к двум другим, махом выпил, причмокнул. – Ух-х, хороша-а! Сладкая… – Закусил, продышался. – И сколь стоит такая?

– Почти семнадцать.

– На мою получку это, выходит… хм… четыре штуки взять можно да хлебушком закусить.

– А учителям сколько платят, не знаете?

– Учителям-то?… Да по-разному, но, ясное дело, больше моих. Зато им с их работы и взять больше нечего, а у нас комбикорм, дробленка…

– Ну, повторим? – Игорь стал разливать.

– Мне каплю буквально, – предупредила Марина. – Юрию Васильевичу… ему надо нас догонять.

– Уж я догоню, будьте спокойны! – И, выпив, снова хвалил «Серебро Сибири», потом достал портсигар. – Я подымлю маленько махорочкой? Ничего?

– Вот сигареты есть, – подвинула ему гостья «Яву».

– Не, я свое. После сигарет кашель бьет, не могу их. А это – милое дело. Сам вырастил, насушил, нарубил и дыми-задымись.

Марина хихикнула. Сосед насторожился:

– Чего?

– Да Игорь только сейчас: «сам, сам», теперь вы…

– А как иначе? В магазинах еслив все покупать – никаких денег не хватит, да и ведь на земле же живем. – Юрий Васильевич затянулся, сладко вздохнул: – Полезно так вот пропустить вечерком. Весь день на морозе, со скотиной ведь. Орешь на ее, дерьмо выгребаешь, солому таскаешь, как проклятый, а уж вечером – выпил грамм триста, включил телевизер… У нас тут недавно коммерческая стала ловиться, так до двух часов фильмы. У-у, и чего только не кажут! Моя старуха «Ангела» все глядит, а я такие люблю, чтоб в одной серии, зато мощно так. Как следует чтобы вжарили! Игорек вот сидит без телевизера, столько теряет!..

– Да я их насмотрелся. Было время.

– А-а, насмотрелся… Их там мильёны! Вот как стали по этой коммерческой, и ни одного повтора! Во наснимали, да?… Эх-хе, пора вроде как пропустить. – И сосед сам, не дожидаясь хозяина, разлил по стаканам. – Сто граммчиков разом, да под закуску добрую – счастье!

– Игорь, открой еще консерву, пожалуйста.

– Да нет, это я так… не в том, то есть, смысле… э-э, забыл, извиняюсь…

– Марина.

– Да, Мариночка. Я не в том смысле.

– Нет-нет, все хорошо, – она улыбнулась. – Не единой картошкой жив человек.

– Эт точно! Вот это вы в самое яблочко! – Осушив свой почти полный стакан в пару глотков, округлив страшно и в то же время потешно глаза, сосед из глубины груди выдохнул: – Продрало-о! Да… давненько так… ух-х!

Марина скорее положила ему на тарелку кусок скумбрии:

– Закусывайте, Юрий Васильевич, закусывайте!

Тот, кивая и надсадно отдыхиваясь, стал есть. Марина и Игорь смотрели на него; Марина с любопытством и чуть с жалостью, а Игорь уныло. Сосед заметил эту унылость:

– Чего опеть куксишься? Девушка вот приехала, а ты туча тучей. – И обратился к Марине: – Да-а, как так можно, даже не знаю… Может… э-э… вы на него повлияете как-то. У него ведь, знаете, даже радио нету. Как же так?… Ну, телевизер, ладно, но уж радио!.. Предлагал динамик задаром, проводки€ вон в стене – подключай и слушай… Кругом чёрти чё делается, только успевай удивляться, а он все: «Нет, спасибо, не надо». Сидит как не знаю кто. Хотя бы уж там на танцы когда, кино у нас крутят… «Нет, не хочу». Сидит всё, пишет вон…

– А вы читали, что пишет?

– Читал, как же! Чита-ал. Я почитать-то люблю. По пословице: «Сколь оторвал, столь и прочитал». – Юрий Васильевич хохотнул, но быстро успокоился и снова стал досадливо-серьезен: – Нет, кроме шуток, читал я Игорька рассказики, как же… соседи же…

– Ну а впечатление?

– Да… м-м… как вам сказать… Очень уж он всё в темный угол загнать старается. Это я против. Нет, сильно, конечно, написано, только… Вот как у него наша деревня описана: избы кривые, темные, ходишь в них чуть ли не в три погибели согнувшись, заборы гнилые, народ пьяный валяется, ворует, пакостит. Бывает, ясно, и это, только не это же главное… А вот, к примеру, как у нас бабы поют! Слыхал же, а, Игорек?

Тот молча кивнул.

– Во-во! Летом сидишь с удочками на пруду. Вечерняя зорька. Ни ветерка, бывает, ни тучки. Коршуны высоко так кружатся, покрикивают, как бы жалуются на что-то. Карась плавится. Спокойно, хорошо, даже, знаешь, слезы от такой благодати… А тут бабы еще!.. Коров отдоили, дела переделали и – запели. И по всей деревне слыхать. Бывает, и слов не разберешь, а сами голоса так – прям душу скребут, в пруд прыгнуть охота… Тут как-то какие-то городские купались, услыхали и не поверили. Думали, магнитофон. – Юрий Васильевич подкурил окурочек самокрутки. – А пруд у нас какой, пляж! Правда, в ту весну плотину прорвало, пока восстанавливали – наполовину сошел, потом по берегу позарос ряской и камышом. Как-то надо бы чистить… А земля! Вот материшь это хозяйство, материшь, а весна подходит – руки чешутся. А у тебя, Игорек, всё как-то… Помнишь, у тебя рассказ есть: огород, всё цветет, пышет, всё прекрасно, правильно, и вдруг туча нашла, град – и от огорода одна мешанина.

– Ну, так ведь бывает, – вступилась за Игоря гостья.

– Бывает, не спорю. Но к чему так-то описывать? Прямо – конец света какой-то… И чем рассказ кончается: мужик выходит из-под навеса, где от града прятался, видит всю эту мешанину и падает на чурбан. Всё, дескать, жизнь кончилась, некуда… – Сосед, кряхтя, переменил позу на маленьком, жестком табурете. – На самом-то деле не так. Если даже выхлещет град, пускай даже в июле, то по новой садят. Никто от этого не помирает. А у него…

– Ладно, лучше выпьем давайте, – не выдержав, перебил Игорь.

И сосед сразу переключился:

– Это – всегда готовы!

Бутылка «Серебра Сибири» уже опустела, Юрий Васильевич откупорил свою.

– Вы, Марина, не бойтесь, – предупредил, – спирт хороший. Мы гадость не пьем. А вот из этого вся водка и производится.

– Да, вы уже говорили.

Но все же разбавленный градусов до тридцати, плохо очищенный и вдобавок отдающий жженой резиной спирт отличался от «Серебра Сибири». Марина глотнула неосмотрительно щедро, поперхнулась, стала ловить воздух широко открытым ртом. Глаза налились слезами. Игорь протянул ей морс:

– Запей скорее.

– Что, не пошло! – испугался сосед.

– Ничего-ничего… сейчас… – Марина продышалась, пожевала капусты; чтобы загладить неловкость, спросила: – Юрий Васильевич, а у вас дети есть?

– Как же, трое. Две дочки и сын, Александр.

– Они здесь живут?

– Нет, зачем же – в городе все, на хороших работах. Квартиры отдельные, семьи. Пять внуков уже. Богатые мы со старухой насчет этого дела. Только, – сосед потускнел слегка, – она теперь еще хочет и деньгами разжиться. Решила теплицы делать, помидоры ро€стить под целлофаном. На приезжих тут одних насмотрелась, на Калашовых. Они целую эту, оранжерею устроили, и ездят в город, торгуют. И ей тоже вот надо стало. Тут помирать не за горами пора, а она, гляди-ка… Да пускай бы росло нормально, так ведь столько всего для этого надо. И целлофан, и мотор для полива, и шлангов…

Игорь пошел к печке подбросить. А Юрий Васильевич, не на шутку увлекшись, жаловался Марине:

– Просто так ничего у нас не растет. Не Африка. Еще и выбросы эти с алюминиевого комбината. От их всё язвами покрывается, даже картошка с капустой, а уж что о помидорах-то говорить. Еще жучки всякие, тля… Целлофан она собралась покупать! – Сосед ухмыльнулся. – Пускай покупает, только я ей твердо сказал…

– Что, разливать? – вернулся к столу хозяин.

– Дава-ай! – Юрий Васильевич уже заметно опьянел, лицо раскраснелось, сделалось каким-то хитровато-задиристым. – Давай, чего тянуть… А вы, Мариночка, извиняюсь, к Игорьку-то как? В гости… или как?

Она посмотрела на Игоря, с серьезным видом делящего алкоголь, ответила:

– Думаю, в гости.

– У-у… Я к тому спросил, вы уж не сердитесь… ведь сидит же, никуда не ходит. Борода отросла, как у деда, а молодой парень ведь! Здесь уже… – сосед беззвучно пошевелил губами, – ну да, уже три с лишним года…

Марина поправила:

– Скоро четыре.

– У? Ну тем более! Четыре года, и не видать его, не слыхать. Жалко даже, ведь не понимает, что жизнь, она же одна… А девки-то… – Юрий Васильевич осклабился и подмигнул Марине, – девки ой как интересуются. Я б, хе-хе, на его-то месте…

– Каждый живет так, – пожала гостья плечами, – как ему удобнее.

– Чего ж тут удобного? Приехал из самого Красноярска, из квартиры с душем…

– Пьем или нет? – снова перебил Игорь, поднял свой стакан.

Чокнулись, но выпили без тоста, без подъема.

– Не-ет, – продолжил Юрий Васильевич, проглотив кусок колбасы, – Игорек, он парень талантливый. Он далеко пойти может! Печатают ведь его, в этих «Родных просторах» вон, еще где-то, а если печатают – видят: достоин. Только жалко же саму-то жизнь. Разве вот это, – он обвел взглядом комнатёнку-кухонку, – это вот – жизнь? И как отсюда что увидишь путное? Хоть бы искупнулся когда, с удочкой посидел для души.

– А Марина учителем здесь быть собирается, – вдруг громко произнес хозяин, и в голосе то ли искренняя радость, то ли ехидство.

– Да? Правда?

Она качнула головой:

– Может быть.

– Хорошее дело. Учитель, это правильно. Школа у нас добрая, отопление от кочегарки. Классы, правда, маленькие, но и детей-то нынче…

– А с учителями как?

– Н-ну, с учителями сложный вопрос, – Юрий Васильевич, размышляя, пожевал губы. – На первый взгляд посмотреть – милое дело. Парни такие, лет по двадцать, нарядные, городские. Душа радуется. И историю парень ведет, и химию сейчас, и черчение. А если разобраться… Кхм… Вот глядите, Марина, закончил он институт, и ему в армию. На сколько там их сейчас? Опять вроде на два… Но можно вместо нее у нас поработать, в деревне. В такой школе вот.

– И что здесь плохого? – удивилась Марина расстроенному голосу соседа. – Наоборот, кажется…

– Да вообще-то так-то так… Только ведь как срок кончается, они сразу бегут. Все как один, без задержки, сейчас же. И учат так же, без интересу. Какой интерес, если почти тюрьма для них… Согласны?

– В этом плане – да. Но бегут потому ведь, что условий, наверное, нет.

Игорь на эти слова громко хмыкнул, Марина вздрогнула, как-то съежилась и не продолжала.

– Эх-хе, хорошо у вас, – разбил паузу Юрий Васильевич, – но идти надоть. Старуха там, чувствую, уже рвет и мечет. Еще возьмет побежит на ферму искать. – Доразлил себе и Игорю из бутылки, у Марины еще оставалось с прошлого раза. – Давайте-ка, ребятки, на посошок. К семи работать опять, опять с коровами там… общаться.

– А личная корова есть у вас? – встряхнулась, сбросила обиду на ухмылку Игоря гостья.

– Е-есть. И корова есть, и куриц стая целая, и свинью по весне берем. Скоро вот помидоры в целлофане появятся.

– Никогда так, вживую, коров не видела.

– Да и ничё интересного, – поморщился Юрий Васильевич. – Мычит, сено жрет без отдыху, навоз потом из-под ее ворочать не переворочать. Доить в шесть утра подыматься… Ну, вздрогнем давайте!

Выпили, и он, покряхтывая, явно неохотно, встал.

– Счас жена накинется. Когда при ей пью – пожалуйста, а на стороне… – И другим, деловым тоном предупредил Игоря: – Бутылку не затеряй, вернуть надо будет. – Надел шубейку, шапку, потоптался в пороге, остановил взгляд на Марине. – Не знаю, увидимся еще, нет, так вот я попросить хотел, если можно. Игорек, только ты не обижайся, лады? – Тот молча пожал плечами. – Вы, Мариночка, все-таки подействуйте на него как-нибудь, чтоб зажил нормально. Ведь нельзя так. Что это?… Сами же видите… У?

– Я попробую, но это вряд ли в моих силах.

– Ну как-нибудь… построже как-нибудь.

– До свидания, Юрий Васильевич? – потеснил его за дверь хозяин.

– Да, бывайте. Не сердитесь только.

– Да что вы, всё нормально…

– И часто вы так? – Марина потихоньку начала убирать со стола.

– Раз в неделю, иногда реже.

– Ну, это нормально, я уж думала…

– Нет, не нормально. Завтра насмарку.

– В смысле?

– Работать не смогу, голова не та будет. – Игорь присел на корточки, поорудовал кочергой в топке. – Хотя что – у бога, как здесь выражаться любят, дней много. – Положил поверх углей пару березовых поленьев, прикрыл дверцу, поднялся. – Н-да, все поверить никак не могу, что это ты. Как ты вообще решилась, за тридевять земель, в такой дубак?

– По дурости, наверно… Сама не знаю. Что-то как бы толкало… А холодильника, конечно, нет?

– Вон сенки – лучше любого холодильника – минус сорок градусов, мгновенная заморозка.

– А летом как?

– Ледник есть в подвале… Да я без холодильника вполне обхожусь.

Марина вздохнула:

– При желании без очень многого обходиться можно.

– Вот именно. Обилие удобств развращает.

– Слушай, тебе надо бы в монастырь лучше уйти.

– К сожалению, – теперь вздохнул Игорь, – я в бога не верю. И тем более никому не хочу подчиняться, особенно после армии… может, природе только, но с ней не поспоришь. – Он сел на кровать, зевнул, потер глаза.

– Что, – в голосе Марины послышалась то ли жалость, то ли ласковость, – спати хочешь?

– Да, наверно, надо поспать. Что еще делать…

– Можно поговорить, например. Тебе не интересно, как в Красноярске? Как там твои многочисленные друзья?

Игорь пожал плечами:

– Да нет, прости, не интересно, и друзей перезабыл уже.

– А Женька с Лизой, кстати, заявление подали.

– Куда?

– Ну, куда – в загс. – И гостья задержала на Игоре взгляд, ожидая, удивится он или нет; но он лишь снова пожал плечами:

– Пускай.

– Через месяц свадьбу планируют. Приедешь?

– Если пригласят, может… Не знаю.

Замолчали. Игорь развалился поперек кровати, прикрыл глаза, Марина сидела у стола, постукивала пальцами по истертой клеенке. Наконец, не выдержала:

– А этот Юрий Васильевич интересный человек, кажется. Хотя я ведь раньше с такими никогда не сталкивалась… И разговаривает забавно – целое сплетение диалектов.

– Сибирь – кого только нет.

– Материал идеальный для курсовой.

– А-а…

– Правда, что ты ни с кем тут не общаешься?

– Да почти. А зачем? Ну их.

– Встретила на днях твою маму случайно. Хотела спросить, как ты… еще не думала, что возьму вот и приеду… Не решилась. Кажется, сильно они переживают.

– Хм… что им переживать? Живу сам по себе, их не напрягаю.

– Но ведь всю жизнь так нельзя, невозможно.

– Почему? Они вон, – Игорь кивнул на занавешенное одеялом окно, – всю жизнь здесь почти так же живут. И в большинстве не алкаши, работают, как могут.

– Они здесь родились. Это их мир.

– Ах! А мы ведь городские – нежненькие, интеллектуальные до предела!.. Извини… Просто мне здесь лучше, Марин, честное слово… – Рука его натолкнулась на лежащий рядом чемодан. – Слушай, давай я тебе почитаю. Может, станет понятней…

– У тебя язык заплетается. Лучше потом.

– Как хочешь.

В печке пощелкивало, воздух комнатки прогрелся, и было почти душно, попахивало смолянистым дымком.

– А ты-то замуж не собираешься? – спросил Игорь бесцветно.

– За кого?

– Ну, хоть за этого, за сына замдиректора?

– Ты же знаешь его имя, зачем так… А вообще-то – с ним не получилось.

– А так бы вышла?

– Да.

Игорь отметил, насколько это «да» было сказано твердо, сочувствующе вздохнул:

– Жалко тогда… – А продолжил уже с явной издевкой: – Вам ведь таким надо жить, и жить хорошо. Сыновья замдиректоров в подавляющем большинстве живут не хуже людей…

– Перестань! Лучше так, чем по-твоему. Прав твой сосед – ты-то вообще не живешь.

– Я как раз и живу, Марин. Хм… Прямо как в детском садике получается: «Я – лучше!» – «Нет, я!»

– Да, давай не будем об этом. Кстати, а удобства, которые на дворе, имеются?

– А? – Игорь не сразу сообразил. – А, это… За поленницей стоит, увидишь. Сегодня луна. – И не преминул похвалиться: – В прошлом году поставил, новый. Яма – два метра глубиной!

Гостья надела шапку и, сжавшись, будто ныряла в ледяную воду, толкнула дверь. Рванувшийся ей навстречу пар действительно напоминал что-то жидкое…

Игорь потянулся, зевнул широко, со стоном. Поднялся. Вынес в сенки бачок с капустой, тарелку с остатками скумбрии. Не зная, чем еще занять себя, снова пошуровал в печке кочергой, кое-как всунул туда полено.

– Ну и колоту-ун! – Вернулась Марина, радостная и румяная. – Бр-р! А небо какое, видел? Все в звездах. И снег так хрустит – совсем стекло!

– Да, в городе такого неба не увидишь, – тоже приподнято, гордовато отозвался Игорь.

– В городе окна, как звезды, и фонари… Мне, в принципе, окна и фонари больше нравятся. – Позвякивая штырьком умывальника, Марина вымыла руки. – Слушай, а чай у тебя имеется?

– Сейчас вскипячу. – Игорь поставил на чугунную плиту печки чайник, когда-то блестящий, а теперь покрытый жирным сажным налетом. – Чай у меня отличный. Купил тут десять пачек «Майского», теперь кайфую. Вот сахара, извини, нет. Варенье зато…

– Я не пью сладкий.

– Фигуру держишь?

– Да.

Опять твердое, открытое «да»…

– Чаёк, чаёк… Сейчас взбодримся. – Игорь прошелся по комнатке, помахал руками. – Сыт, пьян, случай неожиданный… Фуф, и эта еще борода дурацкая. Смешно я с ней выгляжу?

– Немножко. Впрочем, – Марина улыбнулась, – достаточно романтично.

– Хе! Я всегда этим отличался, вечно изображал из себя… Помнишь, ты меня называла каким-то… как его?

– Жюльен Сорель? Нет, теперь ты скорее под Аввакума работаешь.

– Не издевайся.

– Я и не издеваюсь. Мне тут книгу подарили недавно, «Пустозерская проза». Мы Аввакума по его «Житию» в основном знаем, а там и тексты его соратников, и вообще об их жизни в Пустозерске свидетельства.

– Угу.

– И, оказывается, они сидели в разных землянках. Ночью стражники их иногда выпускали, чтоб они поговорили. И их беседы о вере в основном заканчивались драками, так что разнимать приходилось. Аввакум соратникам, оказывается, всякие гадости делал, стрельцов натравливал…

– И что? Какая-то параллель со мной?

– Да нет, просто рассказываю.

– Так-так… – Игорь сел к столу, закурил. – Знаешь, если честно, в идиотское положение я попал. И ты права, и Женька, и этот… Юрий Васильевич. Но не могу я там… и здесь тоже почти что уже… Здесь все-таки легче, но все равно… Все меня раздражает. И пишу фуфло… Нет, интересно, пока пишу, а потом просмотришь – фуфло полнейшее. Раздражение, получается, выплесну, и на большее не способен. Правильно сосед говорил. Все так и есть. А туда вернуться – от одной мысли тошнит. – Он замолчал, глядя на широкие плахи пола с залепленными пластилином щелями; еле слышно зашумел чайник. – Что мне там делать?… То ли я придурок такой, то ли, действительно, мир сумасшедший.

– Но все ведь как-то живут.

– Я не все.

– Да, ты у нас особенный, прямо сил нет!

Игорь поднял глаза, наткнулся на готовое стать злым лицо Марины, ответил с вызовом:

– Особенный. У меня нет иммунитета, чтоб в вашем мире жить. Почему я радио даже не могу слушать? Включаю новости, а там голос ведущей. И такой бодрый, энергичный, дикция, и чешет про взрывы, про Чечню, про наводнения. Будто радостное сообщает что-то. Что, думаешь, это честно? Их надрессируют, а мы слушаем… И так в любой мелочи.

– Ладно, Игорь, давай не будем. Все равно ничего не докажем друг другу. Давай лучше спать.

– А чай?

– Расхотелось. Завтра вставать рано. Вот морса попью…

– Почему рано вставать?

– Домой поеду.

– Я понял, что ты вроде как побыть собиралась…

– А зачем? Посмотрела вот, что еще…

– Ну да… Как хочешь… – Игорь убрал чемодан с кровати, поставил на табуретку. – Белье, извини, несвежее, чистого нет. Жду потепления, тогда постираю, помоюсь.

– А можно не раздеваться? Так, пуховиком накроюсь.

– Как хочешь. Но лучше под одеяло. Оно верблюжье, а изба к утру выстывает… На сколько будильник завести? Автобус обычно без пятнадцати девять приходит.

– Тогда на восемь. Пока соберусь…

– Угу… Ну, устраивайся, я пойду пока выйду…

Он погасил большой свет, оставил только тусклую лампочку в прихожей. Надел шапку, толкнул дверь.

Морозный, колючий воздух обжег ноздри и грудь, тело моментом сделалось плотным, сжалось, плечи сами собой ссутулились… Осветив спичкой термометр, Игорь разглядел, что красный столбик опустился до тридцати восьми. Под утро, значит, будет за сорок. И небо все в ярких точках. Днем пасмурно, а ночи ясные…

Хотел было заглянуть в стайку, где зимовали куры, но передумал. Зачем лишний раз пускать туда холод? Завтра будет кормить, проверит. Да должны выдержать, не впервой…

Когда вернулся, Марина уже лежала в кровати, укрывшись поверх одеяла пуховиком.

– Да-а, – Игорь передернулся от бегающих под одеждой ледяных мурашек, что сейчас, в тепле, были особенно неприятны, – ночка серьезная. Утром, вообще, думаю, прижмет… А тебе на автобус.

– Как-нибудь.

Он сел на край кровати.

– Марин…

– Да.

– Помнишь…

Она засмеялась:

– Мы с тобой прямо как старые любовники после двадцати лет разлуки.

– Так и есть почти что… М-да… Это было давно, для меня действительно – в другой жизни. – Игорь сам почувствовал, что впервые за вечер говорит искренне, искренне-душевно, и ему казалось, что это получается довольно смешно. – Я был тогда безбородым, активным первокурсничком, мне все было ново, интересно, удивительно просто. Ясно, после двух-то лет в армии… Стишки писал, в театральную студию записался… А ты была всеми любимая Мариночка-медалистка… И с чего ты на меня внимание обратила?… Помнишь, как по парку гуляли? Я, как дурак, листья подбрасывал. Хм, дворники сметали, а я хватал в охапку и подбрасывал… А потом… вот…

– Ты сам этого захотел.

– Да я ничего… я не жалуюсь. Там я не могу. Честно. Совсем не могу… И, да, пусть бы я закончил институт, и что дальше? Я вот ненавижу теперь географию. И что, идти и рассказывать ее детям? Или как? Как Женька, что ли, в милицию? Пединститутские, он говорил, там нарасхват…

– Но люди ведь как-то живут, работают. Им, думаешь, все приятно? Держатся как-то, не теряют человеческий вид. А ты, извини… – Марина приподнялась на локте. – Ладно, пускай борода, а пиджачок вот этот… Ты где его откопал? Ты в нем как концлагерник.

– Не совсем, – усмехнулся Игорь. – Скорее – полосатик.

– Какой полосатик?

– Н-ну, это так приговоренных к смертной казни называют.

– О господи…

Локоть Марины подломился, голова упала на подушку. Поворочалась немного и повернулась лицом к стене. А Игорь не мог успокоиться, так же смешно-романтически продолжал:

– Завтра ты уедешь и я сяду писать рассказец про этот вечер. Или лучше – пьеску… Не знаю, правда, как еще назову…

– Назови – «Нежить».

– А?

– Да так… Давай спать, в самом деле.

– Дава-ай…

Игорь поднялся, подошел к печке. Приготовил чай. Заглянул в топку, где догорали дровишки. Закурил, прошелся до стола и обратно.

– Слушай! – позвала, почти воскликнула гостья. – Бросай ты дурить, пожалуйста! Поехали домой, а? Месяц бы, два, а то ведь столько… Не надоело?… Зачем? – я вот все понять не могу. Жила и как-то не верила. Женька рассказывал, ну, думаю, уехал и уехал, а теперь… Ты только посмотри, как ты здесь… Язык не поворачивается это жизнью назвать. Бред какой-то… Полосатик… Смертную казнь у нас отменяют, кстати, так что живи. Поехали, Игорь! Пива купим, к Женьке завалимся, вот он рад будет… Ну, Игорь, правда…

– Нет, – почти сразу же ответил он, – не поеду. Никуда я больше не поеду. Мне здесь хорошо. Хм, ну, не хорошо, но там еще хуже. Гаже. И не хочу я никого видеть… Ребята другими стали, да и всё… Что Женька? Над картинами своими смеется, говорит, что обычное детство было, теперь сгущенкой торгует, в милиционеры собрался. Андрей из гитариста в охранника превратился. И что? И я тоже должен?

– Можно попытаться совместить как-нибудь. Люди не только тем, что им нравится, занимаются. Главное – цель поставить. У них, может, действительно детство, а ты докажи, что у тебя – всерьез. Вот так-то, конечно, легко в избенке прятаться… Окно одеялом забил и рад… А ладно, это как в песок, кажется, все слова…

Пока она говорила, Игорь переставил табуретку к печке. Налил из чайника заварку в большую, до черноты закопченную чашку, добавил кипятку. Шумно, с удовольствием, хлебнул. Посидел, размышляя, несколько раз хотел что-то сказать, но осекался, и все же не выдержал:

– Марина, я понимаю, представляю, как со стороны выгляжу. Но, честное слово, не могу… Нет, я пытался. И этой осенью даже пытался. Съездил, хм, в Новосибирск. Об этом не знает никто, даже Женька, да и не надо… Куриц перенес соседу, корму на них дал, дом запер и поехал. Даже не в сам Новосиб, а в Академгородок. Просто погулять, подумать, может, понять… Деньги были как раз, картошку хорошо продал. И вот решил… Знаешь ведь, что такое Академгородок. Раньше столько раз там бывал – как будто в рай попадал. Сосны эти, покой, тишина какая-то мудрая, белки ручные. И люди другие совсем… На остановках очередь в автобус, без толкотни заходят, интеллигентно… Перед армией я там неделю прожил, комнату снял в общежитии геологов, и действительно – как в раю. И вот повторить захотелось… – Игорь собрался закурить, но спичка сломалась о коробок, и сигарета упала на пол, он ее не поднял. – Ну, доехал на поезде до Новосиба, пересел на электричку. Но еще на вокзале… Стоят женщины такими шеренгами возле прохода на перрон, в руках колбаса, батоны, рыба всякая – продают в дорогу, короче, а их милицейский «уазик» разгоняет. Ездит так кругами по площади и разбивает эти шеренги. Я где-то с час наблюдал… «Уазик» медленно так катит, женщины поднимают сумки, расходятся, пропускают его и снова строятся. И так бесконечно, одно и то же. У меня крыша поехала, а женщинам этим как, да и ментам… Ну, думаю, ничего, это только вокзал… Сел в электричку. Вокруг люди беседуют умными, поставленными голосами. Баритоны, басы, что там еще бывает… Но если прислушаться… Кто-то в какое-то консульство ездил, а визы до сих пор нет, кому-то радио отрубили за неуплату, кто-то с сыном судится из-за квартиры… Вообще-то пусть, это везде, но от них слышать… Их же, академовских, сразу видно, они особые, как какая-то особая каста… И тут еще… Сначала молодой мужчина с пачкой газет, и тоже умным, академовским таким голосом: «Уважаемые пассажиры! Вашему вниманию…» И газеты – «Спид-инфо», «Мегаполис-экспресс», «Мистер Икс». В номере то-то и то-то… И видно, что он доцент какой-нибудь или еще вроде того. Очёчки, берет, бородка такая… И видно, ему самому противно, но делает вид. А эти – берут, листают, читают… Потом женщина, и тоже: «Мегаполис», «Спид-инфо», «Комсомолка». Рассказывает содержание, кто там с кем поженился, развелся, как удержать мужа, как Лариса Долина в Америку съездила. Рассказывает, как лекцию читает, идет по проходу, газеты так удобно на руке веером… В общем, я на ближайшей станции выскочил, приехал обратно на вокзал и скорей сюда. К деревне когда подходил, тепло стало так, до ворот, хм, бегом бежал… Нет, Марина, я – здесь. Правда.

Поднял сигарету. Закурил. Глотнул чаю. Открыл дверцу печки и, всовывая поленья, заговорил иначе, по-хозяйски деловито:

– Надо протопить хорошенько, а то утром неуютно будет совсем. Углем бы хорошо, но в этом году не заказывал. Дорого. А дровами жар трудно нагнать. Да и печка – дымоход вон прямой, все моментом выносит.

С кровати хрипловатый, точно со сна, голос Марины:

– Вот об этом бы и писал.

– О чем?

– О чем сейчас рассказывал. Только объективно, с историей, неоднозначно. А эти твои деревенские заметки… Видно, что со стороны человек… И, извини, конечно, Игорь, но заметно ты деградировал. Даже по речи твоей заметно.

– Хм, не отрицаю, – усмехнулся он, – не отрицаю… Да у меня все как-то всегда со стороны получается. Боюсь глубоко во что-нибудь зарываться. А без этого… Вот тут написал рассказец, вроде бы неплохой, аллегорический даже, а оказалось… Отправил впопыхах в «Родные просторы», они напечатали, тридцать тысяч гонорара прислали. И там есть такое: пчелы собирают пыльцу с цветов, чтоб превратить ее в сладкий, душистый мед. Ну, что-то в этом смысле… А потом случайно узнал, что из пыльцы они делают воск для сот, а мед – из нектара. И два месяца так стыдно было, такой депрессняк!.. Нет, смешно, конечно… – Глотнул из чашки и предложил: – Может, чаю все-таки? Вкусный, настоялся. У меня варенье клубничное есть.

– Нет, спасибо. Завтра попробую.

– Ну, как хочешь. Спокойной ночи.

– Спокойной… А ты что не ложишься? Ложись, я подвинусь.

– Да я еще посижу. Я привык по ночам…

Марина укрылась с головой одеялом. Игорь курил, глядя через щелку на огонь. Дымок сигареты тянулся туда синеватой прозрачной змейкой. Шипели сыроватые березовые дровишки… Лицу было жарко, а спину знобил втекающий из сенок мороз.

Докурив, Игорь перенес к печке свой чемодан, достал тетрадку. Попробовал на ладони, как пишет ручка, еще глотнул чаю и стал записывать…

1995 г.

Прогноз погоды

1

До восьми нужно успеть сделать многое. Во-первых, выпустить из загончика на пруд гусей, снять целлофан с огуречных парников, распаковать помидорную теплицу. После наскоро выпитой чашки крепкого чая Георгий Михайлович кормил кроликов, свиней, собаку, угощал кур-попрошаек горстью-другой распаренного комбикорма. Жена, подоив, отводила в стадо корову; телка привязывала на длинную веревку на лужайке за оградой. Принималась готовить завтрак.

Управившись с обычными утренними делами, Георгий Михайлович уходил в огород. Мало на что хватает времени и сил у жены. Помидоры опять обросли, хотя и пропасынковали их основательно пару недель назад; грядки с морковкой, луком в густых зарослях сорняка; огурцы полегли, – тесны им стали натянутые веревочки, усы, не находя новых зацепок, потянулись вниз.

Пока не позвала жена к столу, Балташов брал моток бечевки и подвязывал огурцы или приседал к грядке, полол. И забывал в эти минуты, что до осени остались дни, скоро все это отомрет, но не мог он видеть и терпеть непорядка… Поэтому, наверное, двор Балташовых один из первых в селе. Не видели здесь праздных дней, но зато и не знали нужды; с мая ели редиску и лук, продавали соседям никак не могущие уродиться у тех огурцы и помидоры, набивали в ноябре полон ледник мяса.

Жили последние годы Георгий Михайлович и его жена Ирина Павловна вдвоем. Оба сына осели в райцентре, обзавелись семьями, бывали на родине несколько раз в году. На Пасху приезжали, в конце мая, когда приходило время садить картошку, потом летом пару раз, тяпать, и осенью, на копку. Младшая дочь – Люда – здесь же, в Захолмово, но у нее тоже теперь своя семья, двое детишек, свое хозяйство. Конечно, старикам все тяжелее становилось, слабели силенки, однако уменьшать или упрощать посадки (вместо, например, прихотливых помидоров сеять морковь) они и не думали. Как когда-то закатывали пятьдесят банок соленых помидоров минимум, бочонок огурцов, так и старались не уменьшать.

– Его-р! – позвала от крыльца Ирина Павловна. – Давай завтракать. Слышь!

– Иду!

Балташов распутывал темно-зеленые мохнатые стволья морковной ботвы от скрутившего их мокреца; нашел и сам корень этого настырного сорняка, выдернул, бросил в проход между грядок. Встал с корточек, покряхтывая от колющей боли в пояснице, выгнулся, потянулся. Посмотрел на небо. Оно чистое-чистое, почти белое, словно бы его выжарило, обесцветило немилосердное солнце. Ни тучки нигде, ни легкого облачка.

Завтракали на кухне, открыв окно, дверь в сенки; тюлевые занавески еле приметно шевелились от слабого сквозняка. Докучливые августовские мухи лениво кружили над головой, садились на еду.

– Пойду на двор, дихлофосом напрыскаю, – поминутно сгоняя их с хлеба, сала, говорила жена.

– Огурцы бы надо полить, уже сникнуть успели, – вздохнул Георгий Михайлович. – М-да, погодка…

– Ну, ты мотор поставь, я полью.

– Угу…

Хлебали окрошку. От перекисшего, а потом намороженного в холодильнике кваса вязло во рту; теперь и жажда после него не так донимать будет.

– Ты, это, – заговорил Балташов, подставляя под половник жене пустую тарелку для добавки, – ты кроликам водички подлей. Особенно Ласковой и Белянке, они вот-вот разрешиться должны. Может, принесут штук хотя бы…

– Погоди! – Ирина Павловна вскочила, прибавила громкость приемника.

Знакомый голос ведущей краевого радио не спеша и без выражения сообщал: «…днем на юге края по-прежнему сухая и солнечная, плюс двадцать восемь – тридцать два градуса. Относительная влажность двадцать шесть процентов, давление семьсот восемьдесят миллиметров ртутного столба. Но к вечеру погода резко изменится, и причина тому – активный циклон, приближающийся с юго-запада…»

– Чего там, чего? – поздно оторвался от своих мыслей Георгий Михайлович.

– Да тише ты!

«…порывы до двадцати семи метров в секунду…»

– Бурю обещают, вот чего, – убитым голосом ответила жена.

– У нас?

– Ну, «на юге края» сказали… Циклон идет…

Ирина Павловна устало опустилась на стул. Балташов взглянул в окно.

– Мда, неспроста жарит так… неспроста…

– Обойдется, может.

– Может…

Георгий Михайлович без аппетита, быстро дохлебал окрошку, выпил залпом кружку остывшего чая. С минуту сидел, о чем-то размышлял. Потом поднялся.

– Надо идти.

Он надел поверх рубахи старый и линялый, стираный пиджак, сунул в карман «Приму», спички, проверил, на месте ли блокнот и ручка. Натянул на голову иностранную кепочку с сеточкой вместо ткани и пластмассовым большим козырьком, которую жена в прошлом году купила в автолавке, польстясь на дешевизну.

– Если что, заскочу в течение дня. Ты тут посмотри, убери с ветра…

– А мотор-то, слышь, Егор!

– Ах, ну да.

Он вытащил из-под буфета обмотанную тряпкой «Каму» с торчащим, как хобот, куском шланга, пошел к пруду.

Огород Балташовых (большое удобство!) примыкает к самому пруду. Когда-то берег был заросшим камышами болотцем, но Георгий Михайлович с сыновьями затаскали болотце сначала гнилыми бревнышками, хворостом, опилками, навозом, а сверху – плодородной землей. Получилась просторная палестина под капусту.

Георгий Михайлович примотал «Каму» проволокой ко вбитому в дно колу, набрал в шланг воды, соединил с другим, ведущим в огород. Включил мотор. «Кама» завизжала сначала оглушительно и страдальчески, работая вхолостую, но вот визг ее осекся на мгновение и стал глуше и деловитее: по шлангу пошла вода.

– Тэк-с… – Балташов подождал немного, чтобы вода заполнила трубы поливной системы, затем выдернул вилку из прикрытой от дождя резиновым обрезком розетки. Приподнял шланг, подложил под него чурку, – теперь вода вся не сойдет.

– Готово, – сказал жене. – Будешь поливать, чурку убери.

– Ага, ага. Ну давай, с богом!

– И, это, если вдруг начнется что… снять-то сумеешь? А то волной захлестнет.

– Как-нибудь.

Георгий Михайлович помялся, махнул рукой:

– Ладно, я еще заскочу. – Глянул напоследок на огород, на подгнивший нижний брус у баньки, который с весны все собирался заменить, даже домкраты подготовил… – Пошел!

– С богом! – повторила Ирина Павловна.

По дороге почесал у ластившегося к ноге старого, полуседого Пирата за ухом, открыл калитку, вышел на улицу. Закурил. Теперь начинаются другие проблемы и заботы, о своих надо до вечера подзабыть.

2

Уборка шла вторую неделю. Начали не спеша, немного загодя, без гонки и особой надежды на высокие результаты. Люди давно привыкли работать кое-как, словно исполняли надоевшую повинность, придуманную лишь затем, чтобы их помучить, на что-то растратить их силы. Пахали, высевали, а теперь вот велели им убирать это ненужное зерно, и они принялись его убирать. Отдачи от своего труда мало в чем видели, да и то – разве что наполнить пшеницей лари у себя в кладовке на корм животине и на черный день, или удастся перемолоть, отвезти в город и продать там на рынке десятка два-три кулей муки. Те же центнеры, что везли с полей райцентровские грузовики, исчезали бесследно – шли на погашение каких-то огромных, непереводящихся, вновь и вновь возникающих долгов; расчет происходил никому не понятными безналичками, обидным бартером: импортное мыло, пластиковые ведра, чулки, сгущенное молоко.

Георгий Михайлович Балташов – бывший председатель колхоза «Светлый путь», а ныне директор так называемого акционерного общества «Захолмье», человек пожилой, но еще не старый, хотя и руководит своим селом и хозяйством без малого двадцать лет. Во времена всеобщих перевыборов, перемен и отстранений его оставили председательствовать, так как другого человека не нашли, да и никто особенно не претендовал. В дореформенные годы Балташов вел дела неплохо, колхоз был не то чтобы образцовым, но и не в числе отстающих, и случалось – на стене за председательским креслом висело переходящее знамя. И теперь «Захолмье» в общем-то, по сравнению с другими многими хозяйствами, держится на плаву: есть еще кой-какая техника, правдами-неправдами добывается горючее, запчасти, строительный материал. Магазин, клуб, детсад, школа, почта функционируют, хотя каждый пустяк стал нынче трудноразрешимой, почти катастрофической проблемой. Район мало чем, да если подумать – ничем не помогает, сам еле сводит концы, и Георгий Михайлович, более по привычке быть руководителем, хозяином, отцом и заступником для односельчан, бьется, мечется, заключает договоры, выискивает пути, как изловчиться, чтоб вовсе не захирело его Захолмово. Вот обвалился мост через речку Муранку, а для восстановления нужны по нынешним временам затраты баснословные. Райцентру же вроде бы все равно – есть этот мост или нет; пришлось Балташову стучаться во все двери, от дорожной мастерской до губернатора края. Восстановили кое-как. Или чтобы продукты для сельмага исправно возили, или об отмене решения сделать школу не средней, а девятилетней, и так далее.

Председательский «УАЗ» давно превратился в кучу ржавого лома; Балташов ездил в райцентр Тубинск на попутках хлопотать о том, чтобы его Захолмово и ближние деревеньки хоть как-то имели связь с внешним миром. Чего стоило только добиться у начальника автовокзала (а для этого пришлось обойти с десяток вышестоящих начальников, чтоб рейс «Тубинск – Захолмово» остался, а не был сокращен, как большинство других, связывающих город с окрестными селами. И вот теперь снова пять раз в неделю утром и вечером подкатывал к захолмовскому магазину пустой по большей части «пазик» и уезжал тоже пустым, зато жители чувствовали, что, если захотят (были бы на билет деньги), могут спокойно сесть в этот автобус и через сорок минут оказаться в Тубинске. То же моральное успокоение имели люди от прибытия продуктовых машин с консервами, печеньем, фруктами, сосисками в вакуумных упаковках…

Захолмово достаточно большое село, около тысячи жителей, но на первый взгляд почти необитаемое, оставленное людьми. Заборы и постройки гнилые и черные, полуразвалившиеся. Местная пилорама в порядке, да что толку? – у людей нет денег, чтоб заказать досок, бруса, а в долг уже не обслуживают, почти на всех долги огромные и безнадежные. У водонапорной башни силенок хватает поднять воду только себе, до колонок она уже не доходит, жители таскают ее на коромыслах, возят во флягах, прикрепленных к тележкам; чтобы огород разбить – и думать нечего, картошку садят да неприхотливый, живучий лук-батун. Счастливчик, у кого в ограде колодец вырыт… Клуб работает только в теплое время года, так как по халатности сторожей-истопников в позапрошлую зиму котел разморозился, трубы полопались, а отремонтировать, новый котел установить – нужны деньги, и деньги немалые. В конце концов Балташов сумму собрал, заказал котел, но что-то не везут его.

Идут деньги на самое необходимое: на оплату работникам (всё, кроме почты и участкового, – школа, детсад, фельдшерско-акушерский пункт, клуб – находится в составе самого акционерного общества, центральное руководство, вроде районо, при просьбах о поддержке намекает, что не против и вовсе прикрыть ту же школу); на закупку горючего для техники, угля (при здешних морозах за минус сорок дровами не отопишься, не считая, конечно, старинных избушек, тесных, низких, из добротных листвяжных бревен). Да и вообще, с тех пор как стало Захолмово как бы отдельным мирком, появилась масса все новых и новых, ранее находившихся в ведении района, края, забот, требующих к себе внимания и выкачивающих все имеющиеся финансы. А добывались деньги любыми путями, вплоть до просто смехотворных. В приемный пункт, например (Георгий Михайлович добился, чтобы он продолжал существовать и принимать от акционерного общества различную продукцию, и именно от общества, а не от частных лиц, так как при этом все же в казну «Захолмья» капали какие-то крохи-проценты), сдавали соленые грибы, бруснику, шкуры, мед, сушеный тысячелистник и еще много чего, но по ничтожной, конечно, цене. Была при обществе пасека на сто ульев, многогектарное поле капусты; ими торговали в городе на рынке. Картошку продавали бизнесменам, отправляющим ее на Север – в Норильск и Дудинку, и это приносило довольно солидные деньги, этим в основном и жили захолмовцы с осени до осени.

Но все же центральным считалось хлеборобство, и вот оно-то многие годы, если и не приносило прямых убытков, но и не давало ощутимой прибыли. Хотя земля добрая, жирная, а всегда в самый неподходящий момент находились причины, портящие всё, сводящие труд людей на нет…

Было время, колхоз «Светлый путь» объединял четыре населенных пункта: само Захолмово, немного меньшее по числу жителей Листвягово и маленькие, дворов по двадцать пять – тридцать, деревеньки Бугутар и Сухое Озеро.

Листвягово (это километрах в двадцати от Захолмова) лет восемь назад откололось от колхоза, почти половина семей, разделив листвяговские поля, занялась фермерством, другие же промышляли от близкой тайги или упирались на своих подворьях. Фермеры вскоре прогорели все до одного, поля стали дичать, заросли полынью, по ним бродили, уныло позвякивая колокольцами, коровы, топтались отары овец… Сухое Озеро крепко держалось колхозного центра, благо и расположено близко, в семи километрах, а вот деревушка Бугутар совсем вымерла, население перебралось в Захолмово и другие села, перевезло свои срубы, и теперь от Бугутара только и осталось, что несколько ветхих домишек, полуповаленные прясла, замшелые сараюшки; доживают в Бугутаре четыре старухи и два старика, раз в месяц приходят они в Захолмово, получают на почте пенсию, уносят в мешках кой-какие продукты.

Население Захолмова больше чем наполовину состоит из людей пожилых, пенсионеров и инвалидов. Молодежи мало. Многие после школы и армии отправляются, как и прошлые поколения, искать места в городах, некоторые, помотавшись, возвращаются. Парни часто попадают на отсидку, гибнут в драках, по пьянке. Зимой село вовсе кажется безлюдным, все прячутся в избах, живут как кроты в норах. Злой ветер гоняет по улицам сухой колючий снег, трещат от мороза сосны. Зато летом здесь благодать. Съезжаются родные, дачники, туристы, много становится подростков, ребятишек. В клубе тогда каждый вечер устраивают танцы на полночи, а потом до зари слышатся песни, которые горланит, гуляя по селу, молодняк. На берегу пруда в летние дни настоящий Крым – песчаный пляжик весь усыпан загорающими… Эта веселая отпускная жизнь мало распространяется на местных. У них свои ежедневные хлопоты, трудности, мысли о не сулящем ничего особо хорошего будущем.

Георгий Михайлович пытается поправить дела хозяйства, хватается за любую возможность, чтобы спасти, удержать «Захолмье» от полного краха. Но его действия напоминают потуги немощного старика, взявшегося укрепить сгнивший забор: он приспосабливает подпорки, связывает доски проволочками, выравнивает валящиеся столбы, подкладывает под них камушки, кирпичи, но нет у него сил поставить столбы свежие, просмоленные, сменить трухлявые жерди… Так же и Балташов прикрывает все новые и новые бреши жалкой ветошью, вместо выбитых стекол затягивает окна целлофановыми мешками, чтобы дом его продолжал еще какое-то время быть пригодным для жизни.

3

– Слыхал, Михалыч, погодку? – здороваясь, спросил агроном Саманов, как раз наравне с Балташовым подошедший к крыльцу конторы.

– Слыха-ал.

Они поручкались, поднялись внутрь. Когда шли по коридору к своим кабинетам, Георгий Михайлович спросил:

– Как там на полях-то дела?

– Еще не был, счас поеду. Вчера перед ночью убирали…

– Про вчера я знаю…

Контора теперь – пристанище для многих учреждений акционерного общества. Здесь и бухгалтерия, кабинеты начальства, почта, приемный пункт, медпункт. В последние годы потребовалось уплотнение. Содержать, особенно зимой, казенные помещения стало накладно, поэтому сбились в одно место. То же и с магазинами: раньше было их в селе аж пять штук – продуктовый, промтоварный, универмаг, хозяйственный и хлебная лавка при пекарне. Теперь же вполне обходятся тремя. Продуктовый так и остался, в универмаге остальное. Хлебная лавка. Два магазина пустуют, иногда сдают их коммерсантам…

– Давай, Николай Юрьич, съезди. Если что – бей тревогу. Каждая минута теперь дорога.

Саманов кивнул, отпер дверь своего кабинета, вошел. Через пару минут выгнал в коридор велосипед, покатил на улицу. Предстояла ему неблизкая поездка – навестить комбайнеров.

Балташов сел в старое, продавленное кресло за массивный, но тоже старый, попорченный временем письменный стол, закурил. Задумался, глядя на сигаретный дымок, затем снял трубку с телефона, набрал сложный номер связи с городом.

– Алё! – коротко кашлянув, ровным голосом сказал в трубку. – Здравствуйте! Это директор «Захолмья» беспокоит. С Эдуардом Сергеичем можно?… – Выслушал ответ, не так ровно уже спросил: – А кто там есть? Этот, Борис Романович, по сельскому? Тоже нет… Ну, ладно тогда… Да, а будут? Угу. Ла-адно. До свиданья.

Нажал пальцем на рычажок, снова набрал сложный номер. Подождал.

– Алё, здравствуйте! Метеоцентр? Это вас директор АО «Захолмье» беспокоит. Тут вот по радио… Да. Да-да. – Слушал, что ему там говорили из метеоцентра, и лицо постепенно мрачнело; Георгий Михайлович понимающе и тяжело покачивал головой. – Ну, ясно. Значится, не миновать? Угу… Ну, спасибо вам и за это.

Положил трубку, некоторое время сидел, курил, механически двигал туда-сюда стеклянную пепельницу по столешнице. Обжег пальцы об окурочек, затушил его, встал.

– Ла-адно… – Поправил свою кепочку с длинным пластмассовым козырьком, вышел из кабинета. – Ладно…

В голосе его можно было уловить угрозу потягаться с кем-то сильным, но на самом деле надеялся теперь Балташов только на чудо, что все-таки – пронесет мимо бурю… На полях работали три комбайна, все, что осталось в хозяйстве: два старых «Сибиряка» и один совсем древний, зато надежный, прицепной комбайн, который таскал единственный у «Захолмья» гусеничный трактор. А убрано едва ли треть пшеницы. А еще овса сколько, зеленки…

Но нужно что-то предпринимать. Хоть людей поподгонять, чтоб перекуривали пореже.

Балташов заглянул на почту, сказал связистке Ане:

– Кто звонить будет, я на полях. Спрашивай, кто звонит. Может, важный кто…

– Хорошо, – лениво и устало от духоты ответила Аня, перебирая какие-то квитанции.

Вдалеке, но уже оглушительно и устрашающе заревело. По этому рёву все село знало мотоцикл Димки Егорова, семнадцатилетнего паренька, доучившегося в этом году с горем пополам в школе, теперь ожидающего призыва в армию; Димка числился у Георгия Михайловича водителем. Без средства передвижения в эти страдные дни совсем невозможно.

– Такси подана! – подлетев к крыльцу, заорал голый по пояс Димка, показывая в улыбке прокуренные, мелкие зубы.

– Здорово! – Балташов умостился сзади Димки, правой рукой уперся в борт люльки «Урала».

– Куда прикажете?

– Давай на поле. Ураган обещают к вечеру. Немного б еще убрать.

Димка крутанул рукоятку газа, ногой подцепил педаль, мотоцикл рванулся с места, сыпанув из-под заднего колеса струйкой гравия.

Беспрестанно шевеля рогами руля, объезжая многочисленные колдобины, Димка гнал «Урал» за село, к полям, что находились за цепью невысоких, поросших чахлым осинником гор.

Бивший в лицо ветерок немного освежал. Георгий Михайлович высовывался из-за Димкиной спины, глотал ветерок, морщился, когда в лоб или щеку ударялась муха, твердый, как камешек, жучок. За мотоциклом стеной вставала плотная, душащая пыль и долго висела над проселком серым ядовитым туманом.

Справа и слева от дороги тянутся огороды и картофельные поля с почерневшей ботвой, свернувшимися на солнцепеке в трубку листьями. У многих изб окна плотно закрыты ставнями – таким образом пытаются сохранить в них прохладу… Потом село кончилось, пошли высокие, чуть не в рост человека, заросли конопли, среди них кучи битого кирпича, изржавевшие дырявые ведра, сопревшие опилки. Дорога стала совсем тряской. Димка гнал напрямик – по разбитому, заброшенному проселку, но вот наконец вывернул на более ровную и широкую дорогу, за которой следили, подсыпали гравий, два раза в год прогоняли грейдер. Эта дорога как раз на поля.

– Да, плохи дела! – полуобернувшись к Балташову, выкрикнул Димка.

– Чего случилось?

– Ну, ураган-то. Мать у меня готовится. Заставила крышу укреплять, трубу на бане… Поэтому и припоздал…

– Ну-ну, – мыкнул Георгий Михайлович, пихнул парня в голую, загоревшую до шоколадного цвета спину, – ты за дорогой гляди, таксист!

Димка выправил руль, сбивавшийся было к кювету «Урал» пошел ровнее.

– А чего теперь с хлебом будет? Поляжет ведь. – Димка снова обернулся к директору.

Балташов негромко, через силу ответил:

– Посмотрим. Спешить надо…

– А?

– Понужай давай, там видно будет!

По левую сторону небольшой, но превратившийся в овраг, карьерчик. Лет двадцать назад брали отсюда глину на хозяйственные нужды, потом забросили. Еще весен пяток – и доберется овраг до дороги. От мысли этой Георгий Михайлович поморщился, скорей отвернулся. В сентябре должны ровнять дорогу, придет техника, тогда и покумекают, как овраг остановить.

Мотоцикл пошел заметно тяжелее – дорога в гору. Димка с остервенением щелкал педалькой, крутил газ. Из отверстий в прогоревшей выхлопушке вылетали черные клубы дыма.

– Стой, Дим! – толкнул парня Георгий Михайлович. – Вон Саманов, кажись, катится.

Навстречу действительно трясся на велосипеде агроном. Димка завернул на обочину, заглушил мотор. Слезли с сидушек, размяли ноги, закурили. Смотрели на приближающегося Саманова.

– Ну как у них? – крикнул Балташов.

– Стоят!

– Как – стоят?!

– Бункера забиты доверху, а машин нету. С вечера ни одной… – Агроном прислонил велосипед к люльке «Урала», достал сигареты. – В-вот… Что делать будем, Михалыч?

– А я знаю? – вырвалось у Балташова тоненько и жалобно. Он кашлянул, мотнул головой. – Звонил счас в район. Ни Жгутовича, ни этого, по сельскому. Где-то оба в разъездах…

Помолчали. Саманов вытер платком сухой морщинистый лоб… Солнце, казалось, давно выпарило и из земли, и из людей, и из растений всю влагу. Травы стояли прямые и светло-желтые, в них на все лады трещали кузнечики и саранча.

– Да вот, – вздохнул агроном, – все одно, видать, к одному.

Его слова оживили Балташова. Он бросил окурок, поправил кепочку, делово, командно заговорил:

– Слушай, сейчас возвращаемся, собирай все тракторишки, что на ходу. И пускай дуют сюда. Пускай в них сдо€ются.

– Да они плестись два часа будут, – хмыкнул Димка.

– Два не два, а все хоть немного вывезем, – поддержал директора Саманов.

– Восемь «Беларусей» у нас. На фермах которые, не считаем. Так? Пускай цепляют прицепы, обернут брезентом…

– В них дыр-то, что в прицепах, что в брезенте, как сито, – снова встрял парень.

– Примкнись, слушай, пока! – крикнул на него Балташов. – Умник тоже… А ты что предлагаешь?

Димка пожал плечами:

– Мое дело, как говорится…

– Вот именно! Тогда и не встревай. Ладно, по ко€ням!

Кое-как устроили велосипед: Саманов сел в люльку, просунул голову между рамами.

«Дожились, грузовика ни одного, – с каким-то стыдом подумалось Балташову, даже глаза заслезились. – Хозяйство тоже…»

Впереди в низине черной широкой полосой лежало село, перерезанное напополам речкой Муранкой. Свежей чистой синевой манил пруд. С трех сторон подступал к селу сосновый бор. «После дождей рыжик должен полезть», – мелькнула в голове директора приятная мысль и тут же омрачилась боязнью дождя, перемены погоды.

– Щас искупнуться б! – улыбнулся мечтательно Димка.

– Искупнемся, – пообещал Балташов. – Вот покроет нас ураган этот, тогда делать нечего будет. Купайся тогда до чертиков.

4

Добравшись до конторы, Георгий Михайлович побежал к телефону. Решил дозвониться до кого-нибудь в администрации (с ними заключали договор насчет машин), выяснить, почему нет транспорта. А Саманов с Димкой поехали по селу поднимать трактористов.

– Алё! Ну как, вернулся Эдуард Сергеевич?… – старался говорить спокойно Балташов. – А где он все-таки? По району… Это, а этот, Борис Романыч? Тоже… Ч-черт… А кто там есть? У меня хлеб сгружать некуда, комбайны стоят… Да, из Захолмова! Уж вы, девушка, выясните. Пускай хоть пяток дадут. Тут ураган идет, а тут… У нас же договор все-таки… Ну, все ясно. Узнайте, девушка! Очень надо. Ага. До свиданья.

Положил трубку, постоял над телефоном.

– Посмотрим, – выдохнул тем же тоном угрозы кому-то, что и утром. Поцарапал ногтем теплую пластмассу козырька кепочки, пошел на воздух.

– Георгий Михайлович! – окликнула связистка Аня. – Вас завклубом искал. Прибегал два раза уже.

– А что у него?

– Котел вроде как привезли. Да что-то там проблемы.

Прибытия котла ожидали с весны. Послали заявку, перевели деньги. И вот надо ж было обстоятельствам так сложиться, чтобы именно сегодня…

Клуб находится на той же улице, что и контора, метрах в трехстах. Кочегарка клубовская сзади, в примыкающей к клубу пристройке. На дороге стоит «ЗИЛ» с новым котлом в кузове. Рядом с ним – кран. И еще «ГАЗ» с будкой.

– Ну, и что такое? – заранее раздражаясь, что приходится отвлекаться на второстепенное сейчас дело, спросил Балташов.

– Привезли вот котел, Георгий Михайлович, но вы сами посмотрите… – начал с несвойственным ему нехорошим возбуждением завклубом Андрей Николаевич.

Это лет сорока пяти, высокий, сухощавый мужчина, довольно образованный, старающийся всегда быть спокойным и рассудительным. В Захолмово он с семьей перебрался лет семь назад из Северного Казахстана, когда жить там стало невмоготу. Жена Андрея Николаевича устроилась в школу учительницей музыки, а сам он приводил в порядок усадебку. Вскоре при школе организовали супруги театральный кружок (оказалось, у обоих культпросветовское образование), поставили удачный детский спектакль, выступили в Тубинске на смотре художественной самодеятельности, взяли второе место; потом еще спектакль, еще…

В прошлом году Балташов уговорил Андрея Николаевича принять клуб. Обветшавший, полуразворованный, без отопления, тот почти всегда был на замке; по вечерам, правда, проводили танцы (магнитофон приносили сами ребята), иногда крутили кино да совсем изредка проводились собрания захолмцев. Андрей Николаевич взялся за дело пылко, рьяно – выбил из районного отдела культуры сколько получилось денег на косметический ремонт (покраска, шторы на окна, линолеум для скрипящего, из давно отживших плах, пола), на сносный магнитофон; вместе со школьным учителем труда отремонтировал сиденья в зрительном зале, привел в порядок заброшенную библиотеку при клубе, договорился о регулярной поставке фильмов. Начал серьезную работу над спектаклем по пьесе Солнцева «Ждем человека»…

Сейчас вот наступил ключевой момент в восстановлении клуба – установка котла.

– Вот посмотрите, что они за накладную составили. – Андрей Николаевич протянул Балташову лист бумаги. – Это ж… Это фантастика просто какая-то!

Балташов пробежал взглядом накладную – аккуратно, на компьютере напечатанные столбцы требующихся на ремонт кочегарки материалов, их стоимость. Под ними стояли подписи начальника строительного управления, бухгалтера, а еще ниже было место для подписей директора АО «Захолмье» и заведующего клубом.

– Одного цемента полторы тонны! – продолжал возмущенно Андрей Николаевич. – Тут пятью мешками обойтись можно. А еще шифер, кирпич, доски… это ж…

Георгий Михайлович с накладной в руке направился к курящим на травке в тени яблоньки-дички строителям.

– Здорово! – громко и бодро сказал им.

Те, не вставая, мыкнули в ответ, покивали.

– Кто тут бригадир у вас?

– Ну я. – Поднялся немолодой, кряжистый мужчина, с хитрецой в глазах, но лицом простой, даже несколько (может, показно) глуповатый. – Я бригадир. – Он оправил свежестиранную, с застаревшими масляными пятнами спецовку, пожал протянутую Балташовым руку.

– А я директор здешний, – представился Георгий Михайлович и спокойным голосом стал объяснять: – Вот что, товарищи. Нам ваша помощь требуется в смысле установки котла. Старый выкинуть, новый на его место поставить. И все дела, в общем-то. А трубы там подсоединить, стену отремонтировать, крышу заново настелить, это уж, извиняйте, мы сами как-нибудь.

Бригадир отрицательно мотнул головой:

– Не пойдет. У нас путевка: ремонт котельной. Вот бетономешалку привезли, кирпич, цемент.

– Чья у вас путевка?

Бригадир замялся было, потом указал глазами на бумажку в руке Георгия Михайловича:

– Н-ну, Анохина, начальника СМУ нашего.

– А он-то каким, извиняюсь, боком?…

– Как это – каким? – Голос бригадира снова окреп. – СМУ наше подрядили вести у вас работы… Установка котла, ремонт котельной.

– Интер-ресно! – усмехнулся завклубом, тронул Балташова: – Можно вас на пару слов?

Отошли. Андрей Николаевич возмущенной скороговоркой зашипел:

– Понимаете, им намного выгоднее произвести полностью ремонт. В накладной – одно, а они используют в пять раз меньше. Вот и налево, на коттеджи свои… а нам расплачивайся. Нельзя соглашаться, Георгий Михайлович, ни в коем случае! На котел подали заявку, заплатили, так пусть поставят и едут…

– Да это-то ясно, – кивал, закуривая, Балташов. – Но видишь, у них свои задумки. Вряд ли сторгуемся.

– Что ж делать?

Директор пожал плечами.

Вернулись к строителям.

– Ребята, устанавливайте котел, а остальное – мы сами как-нибудь, – по-простецки предложил Георгий Михайлович.

– Да нет, – бригадир невесело улыбнулся, – не пойдет так. Говорили уже…

– Ну а как? – теряя терпение, спросил Балташов. – У нас договоренность только на котел была. Зачем нам цемент ваш, когда у нас его пол-ангара вон!..

И опять начался нудный, ни к чему не ведущий спор. Строители лениво курили, полулежа на травке, гоняли по кругу канистру с пивом. Поблизости стояли несколько старух, слушали спорящих, о чем-то шепотом переговаривались. С разных концов села слышалось рокотание приближающихся к конторе тракторов.

– В общем, это, – решил Георгий Михайлович, – сейчас мы с завклубом попытаемся дозвониться до СМУ вашего, в администрацию… И вы тоже, пожалуйста, с нами.

– Да что я? – Бригадир пожал плечами, но все же пошел за Балташовым и Андреем Николаевичем.

Снова долго мучил директор телефон у себя в кабинете, но не добился никаких результатов – никого из начальников на месте на оказалось.

– Замкнутый круг какой-то! – Балташов с силой бросил трубку на рычажки. Телефон обидчиво звенькнул.

5

Неизвестно, сколько бы тянулась эта история, но тут появился перепуганный учитель труда, сообщил:

– Жгутович приехал, Георгий Михайлович!

– Чего?

– В школу приехал. Оказывается, совещание у них с Зинаидой Петровной, завучами, – опасливо поглядывая на незнакомого – на бригадира, – говорил трудовик. – Мне вот велели вам сообщить.

– Ну, ну… – Балташов зашагал на улицу; за ним, словно свита, завклубом, бригадир и учитель труда.

Перед конторой выстроились гуськом четыре стареньких трактора «Беларусь» с прицепами, обтянутыми изнутри брезентовыми тентами.

– Вот, что собрал, – идя навстречу Георгию Михайловичу, сказал Саманов.

– А где остальные?

– Два в ремонте, один черт знает где… не нашли. Да и с горючим… оказывается, мало совсем.

– Как это мало совсем?!

– Ну…

– Запасли же… Сколько тонн у вас было?

Никто не знал.

– Тьфу, мать вашу! – в досаде сплюнул Балташов, наскоро проверил пару прицепов, повернулся к агроному: – Сам контролируй, понял? У меня тут… Ладно, езжайте.

– А куда ссыпать?

– Вези на пекарню, у них найдется место. Зерно сухое… Ну, под любую крышу засунь пока.

– Я-асно, – вздохнул Саманов, полез в кабину головного трактора.

«Беларуси» запыхтели, звеня прицепами, поползли по улице.

– А мне что делать, Георгий Михалыч? – спросил от мотоцикла Димка. – Может…

– Будь здесь, еще кататься и кататься сёдня.

– А на пруд можно? Десять минут!

– Димка, уволю!

…Возле школы две казенные «Волги». Одна черная, другая светло-серая. Из черной «Волги» слышится эстрадная песенка – девичий голосок весело вопрошает: «Мамочка-мамуля, открой мне секрет. Как же я могла появиться на свет?» В салоне черной оба водителя дремлют, откинувшись на спинки сидений.

Балташов и его свита прошли внутрь школы. Тихо, пусто и чисто. Одиноко сидит уборщица у двери, держит в руках швабру. При появлении директора вскочила:

– Здравствуйте, Геор!..

– Где глава?

– У Зинаиды Петровны они, в кабинете сидят.

Балташов через две ступеньки взбежал по лестнице. В фойе второго этажа прогуливались трое высоких здоровюг-парней в дорогих костюмах. Один из них преградил дорогу к кабинету директора школы.

– Куда?

– Туда, – показал Балташов на дверь и хотел было обойти парня.

– Там совещание, – официально и сдержанно-угрожающе сказал тот. – Нельзя.

– Я директор этого… м-м… общества. Мне можно.

– Сказано – никого.

Двое остальных, предвидя возможность опасности, подошли ближе к коллеге и этому, дескать, директору, а по виду – так обычному деревенскому алкашу-скандалисту в морщинистом пиджачишке, несуразной бейсболке.

– Да что ж это?! – Балташов растерянно оглянулся.

Андрей Николаевич скривил губы и потупился. Трудовик смотрел испуганно, мало что соображая. Бригадир же нехорошо, с издевательским сочувствием вздохнул, пожал плечами.

– Скоро закончится, – пообещал тот парень, что вел беседу с Балташовым, покачался с каблуков своих черных туфель на носки и обратно; добавил снисходительно-примирительным тоном: – Можете здесь подождать. – И даже указал на рядок стульчиков вдоль стены.

– Спаси-ибо! – вскричал Георгий Михайлович, чуть не кубарем скатился обратно вниз по лестнице.

Выскочил из здания школы, дрожащими пальцами стал доставать из кармана пачку с сигаретами, спички; никак не мог прикурить, приглушенно рыча, матерился.

…Глава администрации Тубинского района Эдуард Сергеевич Жгутович – человек нового склада. Даже внешне. Еще достаточно молодой, высокий, крепкий, широкоплечий, аккуратно и коротко стриженный. Умеет внятно и скупо выражать свои мысли…

Начал он с того, что в девяностом году, уволившись из вооруженных сил в чине старшего лейтенанта, организовал первую в небольшом Тубинске секцию рукопашного боя. Секция была первой и поэтому популярной среди молодежи; ходили туда и отставные офицеры, отслужившие десантники поддерживать форму. На базе секции Жгутович открыл охранное бюро. Клиентура у него, конечно, появилась, но была небольшой – десяток свежеиспеченных бизнесменов. Поэтому, просуществовав года два, бюро себя изжило, но принесло Эдуарду Сергеевичу солидный навар. С этим наваром Жгутович поступил так: ранней весной девяносто второго закупил у обесхозевших складов Минторга огромную партию картошки, моркови, капусты, погрузил на баржу и, как только Енисей освободился ото льда, погнал баржу вниз по течению, в северные города Норильск и Дудинку, находившихся тогда на грани голодного вымирания. После Эдуарда Сергеевича этим занялись очень многие, одни терпели убытки, другие имели прибыль, но те первые рейсы Жгутовича стали поистине золотыми.

Он быстро свернул ставший распространенным и, значит, маловыгодным бизнес на овощах, переключился на строительство. Дело в том, что Тубинск, по штату обыкновенный районный центр, стал в смутные переходные годы пристанищем для тысяч людей, одной из столиц Сибири… Тубинск – единственный в радиусе шестисот километров настоящий город: вокруг лишь села, деревни, обнищавшие после закрытия шахт горняцкие поселки. Население Тубинска быстро растет. Съезжаются и из округи люди, и вынужденные переселенцы из граничащего на юге с районом суверенного центральноазиатского «государства в составе России» (бывшей автономной республики); из Казахстана, из постепенно дичающего Прибайкалья; и, конечно, с многострадального Севера… Цены на квартиры в Тубинске стали баснословны, рынок жилья требовал новых и новых домов, и Жгутович оказался практически единственным поставщиком товара. Государственное ведомственное строительство по большей части заморозилось, а Жгутович наладил дело – ежегодно пять-семь крупнопанельных девятиэтажек квартир на сто каждая. Вскоре в его руках оказалось все квартирное строительство в Тубинске.

В девяносто пятом году появилось кабельное телевидение Жгутовича, в начале девяносто шестого – его ежедневная газета; затем ночной клуб в два этажа: первый этаж – для малоденежной, но желающей веселиться молодежи, а второй – для немногочисленной элиты города – друзей и партнеров Эдуарда Сергеевича.

Как и положено, за последние годы Жгутович несколько раз чуть было не оказывался за решеткой, на него заводились и закрывались дела. Про него рассказывали много разного, порой фантастически-жуткого; все видели, как его крепкие объятия стремительно охватывают город и район, как его власть и воля проникают повсюду, все перебирая, переставляя, встряхивая и пуская по угодным Жгутовичу рельсам.

Он устраивал и финансировал по любым поводам грандиозные праздники с обязательными салютами и фейерверками. Дни пива, дни бесплатного проезда на общественном транспорте, дни молодежи, собак – друзей человека, кошек, ветеранов. Он любого чем-нибудь, да одаривал… Неудивительно, что на очередных выборах Эдуарда Сергеевича без видимой агитации, почти единогласно выбрали на пост главы администрации района.

И вот почти полтора года Тубинский район жил под его руководством.

6

Жгутович вышел из школы. Энергично, но грузно, не глядя по сторонам, направился к «Волгам». Он был одет в темный блестящий костюм и белоснежную рубашку, при галстуке; правой рукой играл солнцезащитными очками. За главой администрации следовал еще какой-то районный начальник, держа пиджак под мышкой, и хмурая заврайоно, пожилая, болезненно-полная женщина. Еще сзади – трое парней-охранников.

– Эдуард Сергеич! – ринулся наперерез процессии Балташов. – Погодите минутку!

Глава администрации обернулся на голос, остановился. Глянул на слепящее солнце, надел очки.

– Здравствуйте, Эдуард Сергеич! Хорошо, что вы тут сегодня как раз. У нас тут проблем по горло просто…

– Какие проблемы? – сипловато, как человек, долго перед тем говоривший, спросил Жгутович.

Директор «Захолмья», глядя в мутно-черные, непроницаемые овалы очков, стал рассказывать:

– Во-первых, машин нет под зерно. По договору десять штук за нами закреплено, а сегодня ни одна не была, а тут еще ураган обещают…

– Простите, – перебил Жгутович. – Гм… Как вас?

– Балташов, Георгий Михайлович.

– Так вот, Георгий Михайлович, вопрос этот в ведении моего заместителя по сельскому хозяйству…

– Э, да звонил я ему, – махнул рукой Балташов, – не дозвонился.

– Простите, но не могу же я сам все контролировать, отправлять вам машины? – теряя спокойствие, чуть повысил голос глава. – Так? Еще что у вас?

– Еще, это… – сразу не нашелся Балташов. – Еще вот привезли нам котел для клуба. Ну, кочегарка у нас, это… И не хотят ставить…

– Кто это не хочет?! – возмутился бригадир строителей.

Жгутович перевел на него два мутно-черных овала, затем снова уставился ими на Георгия Михайловича, который объяснял, теперь уже как бы оправдывался:

– То есть ставить-то хотят, но, это, полностью, и весь ремонт хотят делать. А этого не было, мы этого не просили. Мы только котел заказывали, кран…

– Уважаемый, гм, Георгий Михайлович, они ведь строители, профессионалы, им виднее. – Губы Жгутовича покривила снисходительная улыбка.

– Но, погодите, Эдуард Сергеич… У них же такая накладная там! – Балташов оглянулся к завклубом, который сунул ему в руки бумажку. – Вот, цемента одного полторы тонны. А там всего-то часть стены разобрана, да еще по мелочам… А нам эти полторы тонны в какую копеечку… кирпичи, трубы, все прочее… Трубы мы уже сами достали… Здесь вот все перечислено, вон список какой!

Жгутович взял накладную, пробежал спрятанными за стекла глазами.

– Что ж, по-вашему, они совершенно в этом вопросе не разбираются? Или что? Не могут подсчитать объем требуемых материалов? – все больше раздражаясь, спрашивал глава. – Кто составлял накладную? Анохин, Ендриев. СМУ-4. Отличная организация. Они реконструировали недавно дом писателя Яна, теперь там музей. Возвели многие объекты, ставшие украшением города…

Эдуард Сергеевич все говорил и говорил, почти стыдил Балташова, и все понимали, что говорит он чушь, шьет белыми нитками простое вымогательство, пытается придавить своим уверенным баском сопротивление парочки жалких захолмовцев.

– …В конце концов, Георгий… Михайлович, не по их, а по вашей вине котельная вышла из строя. И тому же Анохину, я знаю, стоило больших усилий достать вам котел. – И, резко оборвав речь, взглянул на часы. – Извините, время. Пора ехать. Всего доброго!

Он повернулся, пошел было к машинам.

– Нет, слушай, погоди! – прихватил его за рукав Балташов. – Погоди, мы еще не договорили…

– Что еще?

Парни-охранники обступили сзади Балташова, готовые к решительным действиям.

– Котел, я заявляю, мы так принимать не согласны! И не надо нам это… Это ж грабеж… на ровном месте грабеж!

– Хорошо, не принимайте. Это ваши проблемы. Но, я думаю, – Жгутович глянул на бригадира, – что СМУ-4 в полном праве подать на вас в суд.

– Ч-чего? – изумился Балташов.

– А вы как думали?

– Да это на вас… на них в суд надо! Что же это такое-то! – Георгий Михайлович обвел людей вопрошающим взглядом. – Как же?…

Люди молчали, откровенно устав. Одни желали сесть в машины и уехать поскорей отсюда, другие – спрятаться куда-нибудь с солнцепека, выпить холодненького квасу.

– Все, больше времени я вам уделить не могу, – решительно сказал Жгутович. – До свиданья!

– М-м…

Мягко затарахтели «Волги», хлопнули дверцы. Тронулись. Над дорогой поднялась тяжелая пыль. И медленно, нехотя оседала, припорашивая следы колес.

– Хм, – кашлянул за спиной Балташова бригадир. – Ну так как решать будем?

Георгий Михайлович посмотрел на завклубом. Тот был настроен твердо:

– Только установка!

– Да, – подтвердил Балташов.

– Ну, как знаете, ребята. – Бригадир пошел в сторону клуба.

– Дикость какая-то, – закуривая, произнес Андрей Николаевич. – И во сне не приснится.

– Не приснится…

– В край надо писать, губернатору.

– Напи-ишем, – уныло вздохнул Балташов, а потом несмело и словно бы через силу спросил: – Что, эт самое, все-таки откажемся от котла, Николаич?

– Ну а как иначе?! Если они так, по-волчьи, так нам что – в роли овец, что ли, быть? Один раз согласись, на поводу пойди, потом они… Н-нет, черт возьми, нет! – Завклубом вчастую, несколько раз затянулся, не успевая выпускать дым, бросил окурок, придавил ботинком. – Нет, Георгий Михайлович!

Балташов молчал, что-то обдумывал, заглядывая в накладную.

– Тут и денег-то выходит, – забормотал еле слышно. – По большому счету, не слишком…

Андрей Николаевич нервно хохотнул:

– У этих – ха-ха! – у этих каждая копейка на счету. Они знают в этом толк, с одной овцы три шкуры снять могут.

– Так-то оно так…

Подошли к конторе.

– Это, – несмело, стыдясь и сомневаясь, начал Балташов уговаривать, – а может, хрен с ним, может, уступим. Как без отопленья-то?

Завклубом посмотрел на него удивленно и пристально. Пожал плечами:

– Решайте сами, Георгий Михайлович. В принципе, все зависит от вас…

– Да уж… Но сам подумай, до холодов осталось месяц с лишком, а пока то да сё… Опять клуб стоять будет.

– Я не против.

– А как быть-то? Все за них, видишь, они все друг с другом…

– Я не против. Давайте ставить, – холодно и почти равнодушно согласился завклубом.

Издалека замахали отъезжающему от клуба «ЗИЛу». Быстро пошли навстречу.

– Чего вам? – враждебно бросил водитель.

– Где бригадир?

Из кабины высунулась голова бригадира:

– Ну?

– Давайте работать, – ответил Балташов. – Согласны мы…

– Вот, сразу б так! – Бригадир повеселел.

«ЗИЛ» дал задний ход. Строители прыгали из будки «ГАЗа». Кран подбирался ближе к котельной, ломая вставшее на его пути деревце дички.

7

Неожиданно и сразу, до рези в желудке, почувствовал Георгий Михайлович приступ голода. Так часто бывало после беготни, нервотрепки, неприятных и нудных переговоров с так называемыми деловыми людьми.

– Слушай, Дим, давай счас заскочим ко мне. Перекусим немного, – предложил он. – А потом надо на поля мотнуть.

Димка вылез из-под крыльца, где дремал, потянулся, завел мотоцикл. Георгий Михайлович уселся на задней сидушке.

Усадебка Балташовых живописно расположена на взгорке, у самого пруда. На берегу несколько ив с обрезанными ветками (чтобы не затеняли огород), но хоть и обстриженные, все равно создают ощущение, что под ними прохладно, свежо. Так бы и сел на травку с удочкой, забылся… Георгий Михайлович с тоской смотрел на эти ивы, на свою избушку, на почерневший от жары целлофан теплиц, на спекшуюся зелень на грядках. «Все, этой зимой выходить буду на пенсию, – решил быстро и твердо. – Хорош, пора о старости позаботиться. Напрыгался. Язву с этими прыжками наживешь или вообще чеканёт однажды…» И его теперешнее положение показалось ему смешным, комичным каким-то, и сегодняшний день – яркий пример тому. Да и все прошлые, будущие… До судорог, до зуда в скулах прихлынула злоба. На умного, непрошибаемого Жгутовича, на его зама по сельскому хозяйству, на этого Бориса Романовича. На СМУ-4, на истопников, запоровших отопление, которых следовало засадить. На рвущуюся к его «Захолмью» бурю…

– Вот сволота, им и горя мало! – кивнул в сторону пляжа, когда Димка заглушил «Урал», остановившись у ворот. – Веселятся… Их бы счас собрать, дать серпы, да на поля, да чтоб до колоска…

– У них другие заботы, – с ухмылкой ответил Димка.

– Да какие у них заботы? Как половчей прихватить и пожрать послаще… заботы. Нас вот сегодня нагрели с котлом этим, и все хорошо.

– И воровать – тоже работа, – буркнул парень и перевел разговор: – Я, может, искупнусь, пока вы обедаете?

– А ты не хочешь, что ль?

– Да нет, меня в конторе бухгалтерши угостили.

– Бухгалтерши… – И к ним, двум толстым теткам, гоняющим целый день чаи в своем кабинете, чувствовал Балташов зудящую, пугающую его самого злобу.

Хотелось пойти сейчас и что-нибудь устроить… На пляж, например. Швырнуть в воду висящий на столбе магнитофон, разогнать всех, продырявив колеса на их «Жигулях», «Ауди». Тем более что заметил Балташов среди отдыхающих зятя, дочериного муженька, бесшабашного и ленивого мужичка, до сорока почти лет зовущегося по селу Славкой.

– Сволота, – повторил Георгий Михайлович про себя; Димке сказал почти грубо: – Ладно, купайся. Я позову.

– Лады!

Парень побежал к пляжу, на ходу стягивая штаны.

…Жена, как могла, готовилась к непогоде. Собрала с помидоров и огурцов плоды, срезала десятка три вызревших подсолнухов, укрепила посильно целлофан на теплицах и парниках, сняла с веревок в ограде постиранное белье.

– О-ох, не к добру, как знала, не к добру жарило так, – быстро накрывая на стол, причитала она. – Часам к семи надо ждать.

– Может, минует все-таки, – попытался успокоить жену Балташов.

– Нет, не минует. По радио каждые полчаса штормовое предупреждение передают. О-ох, на все, видать, воля Божья…

Балташов резал хлеб, громко сопел, сдерживая нарастающее раздражение. Хотел жену успокоить, а сам еле владел собой.

– Такой урожай намечался… Воля, говоришь… Да, крепко нас там, наверху, невзлюбили, ой крепко!

– Не говори так, Егор! – Жена испуганно глянула на висевшую в углу засиженную мухами фотографическую икону.

Балташов в ответ крякнул, принялся за еду.

Молча жевали вареную картошку, запивали молоком. Неуютно и тяжело было в избе, словно ожидали, когда привезут дорогого покойника.

На дворе глухо и зло залаял Пират.

– К нам вроде как, – почему-то шепотом сказала Ирина Павловна, пошла на улицу.

Вернулась с завучем школы, пожилой Еленой Егоровной. На лице завуча крайняя степень страдальческого возбуждения, горькой обиды. К кофточке приколота медаль за подвиги в тылу, что вручали к пятидесятилетию Победы…

– Здравствуйте, – скорее простонала она, чем сказала, присела на ближайшую табуретку.

– Уху, уху, – промычал Балташов, торопливо прожевывая горячую картошку. – С нами вот пообедайте…

– Да какое тут… Я с горем к вам.

– Что такое, Егоровна? – засуетилась вокруг нее Балташова.

– Да что ж… Ох, водички б… – Глотнула из поданного Ириной Павловной ковшика воды, начала: – Приехали к нам эти начальники, Жгутович сам, заведующая районо…

– Ну, это я знаю. Дальше-то? – поторопил Балташов, снова принимаясь есть, чтоб не терять времени на пустое слушанье.

– И такую нам лекцию этот Жгутович устроил. Не приведи господи… – Елена Егоровна говорила отрывисто, никак не могла продышаться после быстрой ходьбы или задыхаясь от негодования. – Вы б слышали, вы б слышали только, что он молол…

– Меня не пустили, – хмыкнул Балташов. – Охранники остановили, объяснили: конфиденциально. Ну и что говорил-то?

– Ну, начал вроде нормально, с проблем… А нам за полчаса-то перед приездом сообщили, что едет – и подготовиться не успели путем… Ну, цифры приводил всякие, о планах на будущее говорил. А потом как-то хитро так перевел, что у нас, в сельской местности то есть, образование только вредит. Детям, мол, сказками всякими мозги пудрят, а они потом бегут отсюда, ищут сказки эти, а от этого только и им хуже, и селу, и всем. Потом мыкаются, дескать, всю жизнь, кто возвращается, тот сломленный, усталый, развращенный, ничего делать не хочет, спивается… Цифры насчет уголовных дел приводил. Из сел получилось больше шестидесяти процентов… Слушаем, а он гнет к тому, что зря мы детей наших учим, что не нужна им литература, биология, физика, химия, что это только вред несет. И потом прямым текстом: «Зачем трактористу или доярке постулаты Бора, формулы тригонометрии?» Я аж задохнулась от слов таких. А заврайоно сидит синяя вся, в стол уткнулась, видать, сдерживает себя, терпит… И тут Зинаида Петровна, – завуч нервно хлебнула из ковшика, – Зинаида Петровна как вскочит. Она ж женщина боевая, за это и сделали ее директором, чтоб пробивала… И как она начала: «Да вы что это такое говорите?! Да как это можно так? Вот если мы будем из людей с детства скотников делать или доярок, то они скорее станут плохими людьми, никакими, в лучшем случае. Кем может стать человек, не зная ни своей истории, ни великих достижений человечества?!» А Жгутович спокойно так: «Но даже такой гений, как Николай Васильевич Гоголь, сомневался в том, что образование полезно крестьянству». И дальше и дальше в том же духе. Потом на часы посмотрел, поднялся: «Спасибо за содержательный разговор. Мне пора». Вот так вот… Не знаю, что и думать, как понять… И к чему это все привести может.

– Да к чему? К крепостному праву прямой дорожкой. К чему ж еще? – ответил отчего-то повеселевший Балташов. – Закроют школу, клуб… Оскотинят, а там – делай с нами, что душе угодно. Ну, ясно. – Он встал из-за стола, утерся полотенцем. – Пока что надо кувыркаться как-нибудь. Тут ураган идет, слыхали? Вот продует, доломает все к чертям собачьим, тогда и успокоиться можно. Спасибо, Ирина Пална, за обед!

Жена сидела, глубоко задумавшись, опустив голову; не слышала мужа. Завуч же смотрела на Балташова вопросительным, озадаченным взглядом.

Георгий Михайлович надел пиджак, бейсболку, пошел из избы.

– Что ж нам-то делать теперь? – плачущим голосом спросила Елена Егоровна. – Писать надо куда-то. Ведь это ж…

– Пишите, пишите, – не оборачиваясь, отозвался Балташов.

8

По пути на поля заскочили к клубу посмотреть, как идут там дела. Строители уже разобрали часть крыши и снимали старый котел. Бригадир был в хорошем настроении, даже подмигнул Балташову. Андрей Николаевич, наоборот, даже не взглянул в его сторону.

С пастбища гнали намного раньше обычного коров, боясь, что буря застанет на выпасе, – потом собирай разбежавшееся по буеракам стадо.

В одном из дворов отец с сыном спиливали большую засыхающую березу. Если поломает ее ветром, упадет как раз на избу.

Георгий Михайлович велел Димке заехать к электрику. Строго-настрого приказал тому отправляться к центральному трансформатору и дежурить там.

– Как только начнется – вырубай свет!

– Да в городе раньше нашего отключат, – лениво ответил электрик.

– Отключат не отключат; а ты давай. Не дай бог замкнет где, полдеревни выгорит.

– Ну уж, Георгий Михайлыч…

– Ты что – сесть хочешь! – заорал Балташов, багровея, выкатив налитые бешеной злобой глаза. – Хорошо, я тебе обещаю! Иди, отдыхай давай!

Электрик пробурчал что-то, надел резиновые сапоги, бросил на плечо сумку с инструментами. Пошел к трансформатору.

…Совершив по небу положенное для конца августа путешествие, солнце начало склоняться к верхушкам сосен. Среди бледной небесной голубизны появились жиденькие облака, словно бы по голубому холсту мазнули несколько раз смоченной в известке кистью.

– Нехорошие облака! – крикнул Димка, подбавляя газу ревущему и трясущемуся на дороге «Уралу».

Георгий Михайлович тоже посмотрел в небо, стал на ходу закуривать, пряча в горсти спичку.

Обогнали два трактора, навстречу пропылил один с груженным пшеницей прицепом. Щебень дороги кое-где посыпан янтарными каплями зерна. Балташов все больше и больше раздражался, любая мелочь, казалось, могла окончательно выбить его из колеи. Равнодушная покорность обстоятельствам и стихии боролась с желанием сопротивляться, действовать; надежда пробивалась из-под уверенности в скорой и необратимой катастрофе…

За перевальчиком открывается вид на лучшие поля «Захолмья», куда стянута вся зерноуборочная техника. Поля поделены снегозащитными полосками из шиповника и тополей. Два ржаво-красных пятна «Сибиряков» на золотисто-желтом фоне. Один комбайн стоит, а другой медленно ползет, вращая мотовилом, срезая, будто саранча, колосья. За комбайном остается сероватая дорожка оголенной земли и посередине ее – полоска соломы. Третий комбайн, прицепной, на другом краю поля; он, кажется, тоже стоит.

Георгий Михайлович заерзал на сиденье, нервно затягивался в конце концов раскуренной сигаретой. Димка вилял с одного края дороги к другому, сгоняя мотоцикл по крутому спуску.

Комбайнер, его сменщик и Саманов сидели в тени от «Сибиряка». Перед ними расстеленная на жнивье тряпка с провизией, – видимо, только что перекусывали.

– Ну, и чего стоим? – слезая с мотоцикла, раздраженно спросил Балташов.

– Горючее кончилось. – Саманов поднялся ему навстречу.

– Послали?

– Уж часа полтора как послали.

Георгий Михайлович помялся, переступая с ноги на ногу, что-то соображая, оглянулся на дорогу. Саманов в это время докладывал:

– Из района были три машины, загрузили их.

– Что? – Балташов, задумавшись, не расслышал.

– Были, говорю, три машины. Загрузили.

– Путевки-то отметил? А то потом открестятся, сволота.

– Отметил, конечно, и номера записал, – кивнул агроном. – Как там насчет погоды?

– Да идет, вроде бы… – Георгий Михайлович вдруг как-то весь расслабился, посветлел лицом. Стал спокойным и ленивым. Не спеша, будто гуляя, прошелся по скошенной полосе, попинал щетинистую, ссохшуюся в камень землю. Глубоко вдыхал густой дух нагретой догоряча пшеницы, смотрел на ее прямые, высокие стебли, на поникшие и набухшие колосья. Подошел ближе, резанул ребром ладони по верхушкам. Выпало, шелестя об засохшие, уже мертвые былки, провалилось на землю несколько зернышек. Даже слабых порывов ветра хватило бы сейчас, чтобы подпортить пшеницу.

– Опоздали мы, Юрьич, – сказал Балташов. – Опять пропадет урожай.

Саманов безнадежно возразил:

– Пронесет, может быть.

– Если и пронесет даже… такими темпами пока проваландаемся, оно и без всякого урагана все вытечет.

– М-да… Вы трактора не обгоняли?

– Обгоняли, – равнодушно ответил Георгий Михайлович. – Обгоняли…

– Сейчас заправим, покосим еще.

– Давайте, давайте…

Нехорошая, пустая тишина повисла над землей. Одиноко и нерадостно стрекотал неподалеку работающий комбайн. Воздух словно бы замер и окаменел. Ни мух, ни назойливой мошкары, кузнечики замолчали. Даже вечно беспокойные листья осин лесополосы успокоились и притаились, – казалось, чего-то ждали, к чему-то прислушивались.

– Слышишь? – спросил Балташов.

Агроном с надеждой уставился на дорогу.

– Да, кажется, едут.

– Не то. Слышишь, тишина какая?

– М-м-да…

Комбайнеры поднялись, тревожно озирались по сторонам. Димка сел на мотоцикл. На макушку горы вынырнули «Беларуси», но и их тяжелое рычание не разбило каменной тишины.

– Вон, наконец-то! – обрадовался Саманов, крикнул комбайнерам: – Сейчас тронемся, ребята!

Георгий Михайлович усмехнулся:

– Поздно, Юрьич. Глянь вон туда. – И пошутил: – Ну, запоминай, где не скосили, на следующий год и сеять здесь не надо будет. Хе-хе.

С юго-запада, из диких, бесплодных степей бежали похожие на каких-то морских каракатиц коричневые комочки перекати-поля. Цеплялись за кусты и травы, дергались, вырывались и снова бежали, спасаясь от безжалостной, страшной силы. В небе от горизонта к зениту, клубясь и пенясь, расползался красивый, багрово-серый дым. Как будто огромный злой великан, пуская огонь, шагал по земле. Дотянулся до солнца, схватил его в кулак, и стало почти темно.

– Георгий Михалыч! – кричал Димка, дергая педаль «Урала», от волнения никак не заведя мотор. – Георгий Ми… садись же! До коровников успеем. Там переждем. Георгий Михалыч!

Балташов достал сигарету, размял толстыми шершавыми пальцами. Закурил, поправил бейсболку и пошел к мотоциклу. По полю уже стлалась первая, пока слабая и теплая волна ветра, примериваясь, гнула перезревшую пшеницу, трогала гибкие ветви осин. А дальний перелесок уже утонул в пыльной бездне мчащейся бури.

1998 г.

Перед снегом

Весь сентябрь и первую неделю октября стояла необыкновенная для этих мест, удивительная теплынь. Ребятня и молодежь загорали, даже плескались в озере, взрослые торопились докончить до зимы неотложные, неубывающие дела, а всякое повидавшие на своем веку старухи, собравшись на скамейке возле чьих-нибудь ворот, вяло, с привычной тревогой пророчили: «Не к добру это, о-ох, не к добру. Страшной зимы надо ждать…»

Но, казалось, зимы не будет. Зацвела по второму разу смородина, взошло новое поколение лебеды и крапивы; отжившие было, засохшие огуречные плети и те вдруг выбросили свежие побеги, зажелтели цветочками.

Удивительно.

И все же в этой непредусмотренной, второй за год, весне угадывалась худосочность, какая-то пародийность на весну настоящую. Дни, хоть и теплые, становились все короче, земле не хватало соков питать растения. Люди тоже устали и, радуясь новому погожему утру, хватаясь за работу, в душе ждали мороза и снега, что закроет собой недоделки, убелит грязь, даст передышку.

Девятого октября наконец-то подул с Саян, с уже белых, но далеких отсюда, еле различимых взглядом вершин, пахнущий снегом ветер; солнце то и дело заслонялось летящими тяжелыми тучами, их становилось все больше, и вот они закрыли солнце совсем, не пропуская к земле горячие пики лучей, окрашивая мир коричневато-серым…

Люди заторопились, забегали по дворам, собирая какие-то тряпки, пряча под навесы ящики, доски, ведра, всякую мелочовку; докапывали на огородах чеснок и морковь, рубили капусту. Казалось, вот-вот тучи прорвутся и обрушится снег.

Но снова обманула природа. Наверно, слишком быстро гнал ветер тучи, не дал им разродиться над этим селом, увел куда-то на юг, в степи. А здесь опять голубое, словно бы летнее, небо, солнце слепит глаза, чирикают воробьи – внеочередная весна продолжается. Только вот в воздухе нет больше жизни. Знаменитая хрустальность сковала его, каждый звук сопровождается еле уловимым перезвоном, предметы видятся до странности четко, выпукло. И, значит, скоро уже нагрянет мороз, вытравит аромат перезрелых трав, земляного пара, запах киснущих озерных водорослей. Превратится хрустальность в толстое ледяное стекло.

Зима, зима-то будет, но вот поспеет ли снег… Опытные хозяева забеспокоились, – стали пригибать к земле и укрывать сеном ветви садовой малины, обматывать мешковиной плодовые деревца, прятать под сеном же (листвы-то, как назло, до сих пор не нападало) клубнику – «викторию». Так бы закрыл, одновременно закалив и согрев, снег, но если мороз без снега – могут вполне повымерзнуть культурные, невыносливые растения. А под защитой, может, и обойдется…

Еще во сне, лежа под толстым верблюжьим одеялом, Виктор Борисович понял, что – случилось – зима схватила землю, сжала, добила полумертвые травы, истребила разную насекомую живность, какая не схоронилась в надежных норках и щелках. Кончилась удивительная, незапланированная теплынь, теперь же будет новая, не летняя жизнь.

Вставать не хотелось, при каждом движении под одеяло втекала колючая стылость, прижигала, пускала по коже стайку мурашек.

Виктор Борисович кутался, прятал себя в нагретый мирок, на какое-то время задремывал, но вспоминалось о делах, и он снова шевелился, готовясь подняться… Наконец собрался с духом, сел на кровати, нашел взглядом будильник.

Половина восьмого. Охо! На полтора часа позже летнего распорядка. Сам организм, кажется, в одну ночь перестроился, понял, что теперь спешить особенно некуда. Можно слегка расслабиться…

– Что там? Как? – всполошилась разбуженная скрипом кроватной сетки жена.

Виктор Борисович успокоил:

– Лежи, лежи, все нормально.

– У-ух, а колотун-то какой! – Она поежилась всем телом: – Бр-р-р!

– Дождали-ись. – Виктор Борисович почувствовал, что сказал это двусмысленно – и как бы расстроенно, и удовлетворенно.

Оделся в домашнее, потом достал из шифоньера лохматый, плотной вязки свитер; вместо резиновых бот, в которых ходил летом, обул ботинки. Снял бушлат с вешалки, на голову натянул выцветшую от стирок и пота спортивную шапочку.

– Ты лежи пока, – велел жене, – чего зря морозиться… Сейчас печечку раскочегарю.

Включил плитку, посмотрел, как закраснели круги спирали, поставил чайник. Вышел на улицу.

Сперва показалось, что вместе с морозом подоспел ночью и снег. Нет, это всего лишь иней такой. Густо облепил траву, доски, бревна, шифер на крышах. Переливается синеватыми, алыми, золотистыми точками в косых лучах солнца. Жутковатая, бездыханная красота. И недолговечная – сейчас солнце поднимется чуть выше, соберется с силами, растопит, слижет ее без остатка, эту красоту. Нет, кое-что все же останется. Убитая, пожухлая трава, почерневшие листья приозерных ив, останется запах зимы.

Виктор Борисович постоял на крыльце, невольно любуясь изменившимся миром, вдыхая чистый, бодрящий, щекочущий ноздри морозцем воздух.

Старый, полуседой Шайтан, услышав хозяина, вылез из будки, заскрипела жалобно цепь. Потянулся, расправляя затекшее тело, встряхнулся, словно бы после купания.

– Что, брат, холодно? – спросил Виктор Борисович и тут же успокоил: – Ничего, супчику сейчас тебе сварганю, согреешься.

Пошел по двору, заметил кадку под стоком крыши… Поставил ее сюда с месяц назад, когда лили дожди, чтоб набралась водой, замокла, – сильно рассохлась она за лето, даже обручи не держались, – а сейчас того и гляди разорвет ее льдом.

Ткнул костяшками пальцев в стеклянисто-белесый блин на поверхности, тот, хрустнув краями, нырнул, выпустил на поверхность черноватую воду. Ничего, значит, не сильно приморозило. Но все-таки надо слить воду, – завтра может и всерьез прихватить. Это уже не шутки.

Первым делом растопил печь в летней кухне, поставил на нее бак, кастрюли. Принес в избу охапку дров, растопил и там.

И очень быстро, с готовностью, воздух ожил, задвигался, превращаясь из стылого в теплый и мягкий. Теплый, крепчая, давил холодный ниже, ниже, и, только б в печке работа не утихала, в конце концов размажет по полу, отыщет в самых потаенных углах.

Встала жена, умылась под рукомойником, накрыла на стол к чаю.

– Вот и лето кончилось, – вздохнула, глядя в окно.

Виктор Борисович хлебнул крепкого, до вяжущей оскоминки в горле, чуть подслащенного чая, бодро ответил:

– Ну, оно неплохое нынче выдалось. Грех жаловаться.

– Да-а…

Этим летом гостили у них и сын, и дочь со своими половинами и ребятишками. Семья сына пробыла почти весь июль, а семья дочери в конце июля – начале августа две с лишним недели. Несколько дней удалось и всем вместе пожить. Девять человек в общей сложности, за столом сидели впритык, не повернуться; дочь с мужем на вышке ночевали, где сеновал. Зато – самые лучшие дни, самые светлые, если всякие малоприятные мелочи не вспоминать… И по хозяйству молодые помогли очень – на грядках ни травинки лишней, помидоры, огурцы подвязаны, «виктория» обобрана, усы срезаны. Но и увезли с собой огородного добра вдоволь, по лесу пошуровали, по полянам, набрали и жимолости, и грибов, и дикой клубники, а она ни в какое сравнение с садовой не идет – меленькая, вроде полузасохшая, зато варенье – от одного аромата сладко становится.

В прошлом году лишь сын в одиночку на неделю заскакивал, дела у всех были, а нынче – вот, полная чаша. И хорошо, и можно еще теперь жить, вспоминая и ожидая, готовясь к новому такому же лету.

Виктор Борисович поставил пустую чашку на стол, поднялся:

– Н-ну, пойду, однако, меньшим братьям налаживать. Хлебца Шайтану выделишь?

Жена отрезала от буханки ломоть, подсказала:

– Там жир-то старый не забудь бросить. А то и так сколько лежит.

– Угу, угу, хорошо, что напомнила!

Еще в мае купили по дешевке три литра комбижира, но сами на нем готовить не смогли – будто пластмасса расплавленная, – добавляют теперь в собачье варево. Собака ведь на одном хлебе да дробленке не протянет.

Вдавив красную кнопочку, стал крутить валик настройки, выискивая «Радио России». Вместо него лишь треск, писк, ни «России», ни какой другой станции.

– Да я уж пробовала, – говорит жена. – Опять, что ли, ретранслятор отключили… Садись, не мучайся.

Виктор Борисович снова нажал на кнопку радиолы, та выскочила, треск смолк.

В соседней комнате телевизор – громоздкий фанерный «Рубин», но он сломался. Лампа, наверно, перегорела какая-нибудь. Сделали запись в журнале вызова мастеров, что висит в магазине, уже месяца два назад. Пока глухо, даже слухов нет, что собирается телемастер в их село. Да и собирается ли вообще… Информацию, как там, в большом мире, получают из районной газеты «Надежда». Приносят ее два раза в неделю, когда бывает почтовая машина из города, сразу по три номера…

На столе гречневая каша, сдобренная куриным кубиком «Магги», соленые огурцы, сметана, несколько вчерашних пирожков с луком, яйцами. Едят не спеша, основательно, чтоб подольше голод не отвлекал от дел, не мешал.

– Ты как с капустой-то думаешь? – подает голос Виктор Борисович. – Будешь солить? Я тогда воду из кадки солью. Ее так и так надо освободить, а то дождемся – лопнет ото льда.

– Собираюсь, конечно, собираюсь, – отвечает жена, – тянуть некуда. Как раз и день сегодня свободный.

Они на пенсии. Виктору Борисовичу Чащеву шестьдесят три, его жене пятьдесят девять. Оба родом орловские, познакомились в Орловском культпросветучилище; Чащев учился на отделении духовых инструментов по классу трубы, а Елена, его будущая супруга, на театральном.

В шестьдесят втором году, окончив училище, поженившись, уехали на тогда еще неокультуренную, необжитую целину. Родные с обеих сторон особо не отговаривали – с жильем было неважно, на отдельную квартиру в скором времени рассчитывать не приходилось, да и не принято было тогда отговаривать – сотни тысяч молодых людей срывались с мест и ехали строить свои города в Сибирь, на Север, в Забайкалье, на целину… За тридцать лет пожили и поработали Чащевы в Петропавловске, Целинограде, Кокчетаве. Виктор Борисович в оркестрах играл, руководил самодеятельным ансамблем, Домами культуры, клубами, жена его организовывала массовые мероприятия, праздники, вела театральные студии и кружки.

Декабрь девяносто первого застал их в Павлодаре, где они собирались, выйдя на пенсию, спокойно доживать свои дни. Но вдруг Казахстан сделался самостоятельным государством, с таможнями на границах, своей валютой, своим президентом. С юга покатились волны коренного народа, а русские потихоньку подались на север, в омские, челябинские, красноярские земли, на Алтай. Оставшиеся оптимистически поговаривали, что вот-вот северные области отделятся, потому что они почти, дескать, и не Казахстан, а скорее Россия; мужчины вступали в казачьи сотни, митинговали. Некоторых из них арестовывали, судили как заговорщиков-экстремистов, разжигателей розни.

Неуютно и тревожно, зыбко стало на новой родине (да нет, какой новой? – тридцать лет ведь здесь прожили), и в конце концов Чащевы решили перебраться в Россию. Сын и дочь уже давно там устроились, еще с институтов, – сын в Томске, дочь в Екатеринбурге. А Россия-то, вот она, в двух сотнях километров от Павлодара… Со своими орловскими родственниками Виктор Борисович и его жена отношения давно не поддерживали, да и привыкли к Сибири; стали выбирать место неподалеку, куда переехать.

В июне девяносто третьего Виктор Борисович попал под сокращение (закрыли тот Дом культуры, которым руководил) и, получив свободу, правда, нерадостную, с кое-какими деньгами отправился в Красноярский край. Нашел в одном сельце подходящий домишко, большой участок земли при нем, а через месяц привез сюда жену, пригнал пульман с необходимыми вещами. Часть мебели, квартиру и дачку удалось неплохо продать; на эти деньги отремонтировали избу, стайки, переделали баню, поставили новый, надежный забор.

Этот переезд совпал с подступившей старостью, и, хоть еще есть силенки, но немощь не за горами. Успокаивает сознание, что осели они здесь накрепко, надежно, есть хозяйство, ухоженная земля, пенсия. Пришлось, конечно, побегать, оформляя бумаги, пришлось показать свою твердость, утверждаясь, – даже с вилами в руках по ночам во дворе дежурить, приучая местное деревенское ворье, что получат отпор.

Появились знакомые и приятели, жена поработала в школе, вела уроки музыки и рисования, а теперь бесплатно, по собственной инициативе, руководит театральным кружком и даже грамоты на районных смотрах получает; две девочки из кружка в этом году в училище искусств поступили. Виктор Борисович перед пенсией три года был директором местного клуба, наладил его работу (до того в клубе только кино крутили да танцы устраивали по субботам), собрал самодеятельный хор, с городским театром договорился, чтоб со спектаклями приезжали, для библиотеки новые книги закупил. Но вышел на пенсию, с работы уволился, и снова клуб бо€льшую часть времени на замке. Управляющий – так сказать, начальник села, – предлагал вернуться, только, сам чувствует Виктор Борисович, нет у него прежней энергии, кончилось что-то в нем; теперь он вообще с неохотой выходит за ворота, предпочитая копаться в огороде, ухаживать за животиной.

Семь лет как они здесь. Переняли местную речь, научились многому, чего не умели в своей прежней городской жизни, и уже почти не вспоминают о прошлом, занятые повседневными делами, проблемами, хозяйством.

– Может, слушай, курицу тяпнем? – спрашивает-предлагает Виктор Борисович. – Ну, ту, которая нестись перестала. Чего зря кормить? И мяса что-то давно не ели…

Все лето мясо им заменяли караси, которыми полно озеро. Виктор Борисович чуть не каждое утро ходил рыбачить, приносил по два-три десяточка. И жарили их, и уху варили, пироги жена рыбные стряпала. Но последнее время, как обычно осенью, клев стал неважный. И вспомнилось мясо.

– Давай, чего ждать, – легко согласилась жена, – все равно ведь придется.

– Да, морозы установятся, будет мне работенки…

У Чащева намечено на убой штук сорок кроликов, с десяток кур, семь пятимесячных петушков, еще и свинья томится в тесной клетушке, того и гляди стены обрушит своими заплывшими жиром боками.

– Н-ну-у, – по привычке выдыхает Виктор Борисович, поднимаясь из-за стола. – Спасибо, Елена Петровна, за завтрачек!

Целует ее в щеку и идет к печке курить и пить чай. Жена убирает посуду.

– Что на обед сварить, – советуется, – щи или гороховый суп?

– Да я и то и то с удовольствием, – Чащев пожимает плечами. – Можно гороховый, он посытнее как-то.

– Ладно, а на ужин тогда курицу с картошкой. Заруби, я ощиплю.

– Ладно.

– И в магазин бы надо сходить. Сегодня хлеб привезут, а у нас две буханки всего осталось. Соль еще… Сходишь? А я капустой займусь.

– Схожу, – без особой охоты говорит Виктор Борисович, глядя в приоткрытую дверцу топки на тающие угольки прогоревших дров.

Начало десятого. Заметно потеплело, но солнце заслонено жиденькой хмарью. Да и нежелательна теперь ясная погода: при прояснении холодней будет ночь. Пусть лучше пасмурность, тучи, снег. Пора.

Виктор Борисович окунает руку в кастрюлю с облепленной комбикормом вареной картошкой, загребает добрую пригоршню, вываливает в кормушку. Наполняет водой примотанную к сетке консервную банку-поилку. Одни кролики, когда он открывает дверцу, отскакивают в дальний угол, сидят там, затаившись, наблюдая за человеком исподлобья; некоторые еще и угрожающе притопнут задними лапами, другие же, в основном старые племенные крольчихи, просят ласки, лезут под ладонь и блаженно жмурятся, когда гладишь их шерстку, почесываешь за длинными, вечно приятно-прохладными ушами.

Три года назад случилась у Чащевых в кроличьем хозяйстве беда. Мор напал. По пять-семь кроликов за день пропадало, а то и больше… Вроде бегает, резвится, ест хорошо и вдруг заскучает, мордочка становится сырой, глаза мутнеют, и вот повалился на бок, забился и вытянул тельце в мертвом оцепенении.

Сперва на овес грешили, что по случаю купили у местных алкашей, думали, протравленный. Стали кормить только травой, в воду марганцовки добавляли, но все равно… В две недели клетки опустели до последней, стояли открытыми, темными, жутковато тихими. Чащев собирался их разломать и больше с кроликами не связываться, а на следующую весну снова завел. Не по необходимости даже, – на мясо вполне достаточно свиньи и кур, – а как-то грустно без них, точно не хватает важного… Поначалу, как сюда переехали, собирались заиметь и корову, но в первые годы много времени уходило на клуб и школу, а теперь боязно: справятся ли? – ведь опыта маловато и возраст уже не тот…

– Кыш вы, кыш отсюда! – отгоняет Виктор Борисович от кастрюли настырных кур. – Я ж вам пшеницы насыпал. Идите, клюйте.

Куры отвечают обидчивым квохтаньем, отходят на несколько своих куриных шагов и, как только человек перестает обращать на них внимание, снова лезут к кастрюле, норовят вытянуть дольку картошины. И если какой-нибудь повезет, бегают за ней всем скопом, галдят, дерутся. Молодые петушки, появившиеся на свет в июле, только еще начавшие украшаться гребешками, серьгами и настоящими петушиными хвостами, то и дело схватываются друг с другом, подпрыгивают, как заправские бойцы, хлопают крыльями. А старый петух степенно прохаживается в стороне, грозно поглядывая то на кур, то на ерепенистых своих сыновей, то на человека. В его походке и взгляде гордость собой, уверенность, готовность навести порядок, если домочадцы слишком расшалятся. Будто знает, что решили его люди помиловать, оставить и на будущий год управлять куриным семейством.

В отличие от других кур та, которую Виктор Борисович с женой задумали пустить на еду, держится поодаль. А ведь обычно она – самая наглая. Предчувствует, что ли, опасность?… Что ж, надо было яйца нести, дорогая, а то вон – вышагивает царицей, перья блестят, как жиром смазанные. Ясно, не на что ей себя растрачивать, вот и жиреет…

Но изловчился Виктор Борисович, без особой беготни и шума схватил тунеядку, и хоть та не особо кричала, петух тут как тут налетел, ударил Чащева в ногу выше колена, всполошил свое семейство, перепугал кроликов; даже свинья в клетушке тревожно засопела.

Чащев поскорей вышел на задний двор, захлопнул калитку, в которую тут же врезался петух, взял курицу за лапы, голову опустил на колоду, где рубил дрова. Тунеядка захлопала крыльями, выгнула шею, истошно стала звать муженька на помощь. Но вот мягко вошло в дерево сквозь ее шею лезвие топора, крик оборвался, на глаза наползли сизые пленочки век. А тельце еще живет, еще напрягается, крылья бьются, желая взлететь, вырваться… Секунда, другая, и вот обмякла, стала безвольной и словно бы тяжелей.

И петух, больше не слыша криков подруги, успокоился, подбежал к миске, где лежала пшеница, принялся, делая вид, что с аппетитом клюет, собирать вокруг тех, кто остался.

Огород гол, одноцветен, безрадостен. Чудом уцелевший ствол подсолнуха только подбавляет тоски. Кажется, никогда не зеленели здесь пушистые косы морковки, не торчали перья лука, не вытягивался вверх по подвязкам сочный горох; совсем не верится, что бурели, поспевая, здоровенные помидоры «бычье сердце»; огуречный парник сейчас напоминает какой-то разоренный склеп, вокруг него, как истлевшие саваны, раскиданы перегоревший навоз и солома.

Да, нет веселости для глаза, но нет и уныния. И земля, и человек хорошо поработали: земля вскормила семена и рассаду, дала пропитание человеку, а человек помогал земле. Теперь нужно им отдохнуть, набраться новых сил и весной снова сажать, питать, полоть, удобрять, поливать…

Сидя на перевернутом вверх дном ведре, Чащев курит не спеша сигарету, размышляет, оценивает прошедшее лето. «Сезон», как любит он называть активный, не зимний период года.

Никак нельзя назвать сезон этот легким. Не произошло и особых событий, кроме, конечно, приезда детей с семьями, не выдавалось и вот таких минут, когда можно сидеть, никуда не торопясь, не подгоняя себя, хоть на чуток отключиться от насущных забот, покуривать в свое удовольствие… Весна, лето, ранняя осень промелькнули в беготне, спешке, вечном неуспевании. Но были мелкие, вроде бы не такие уж и большие радости. Как съели первый огурец восьмого июня, на три дня перекрыв свое прошлогоднее достижение, как, когда уже и не надеялись, села курица парить яйца и вывела четырнадцать цыплят. Как не успевали даже вдевятером собирать рясную «викторию», варенье варить; как продали заезжим скупщикам кроличьи шкурки на две с лишним тысячи, купили обувь зимнюю, жена себе в городе костюм хороший приобрела – жакет и юбку, – она ведь кружок ведет, время от времени со школьниками на смотры ездит, надо ей на уровне выглядеть…

И плохого, в принципе, тоже не было. Град их в этом году миновал, а он здесь, в отрогах Саян, частый гость; однажды так исхлестал все, от посадок одни лохмотья остались, кабачки, арбузики, тыквы точно пулями пробитые лежали. А нынче как на заказ – с неделю солнце, жарища, а потом гроза, короткий, теплый, как душ, ливень, и снова жара, духота парная, от которой растения как на дрожжах поднимаются, бухнут силой, сочностью.

Сын, помнится, с какой-то хорошей завистью, грустинкой признался: «Эх, поменяться б с вами… и возрастом бы, прошлым…» «В смысле?» – не понял Виктор Борисович. Сын, глядя на вялую, будто разморенную жарой рябь озера, ощупью полез за сигаретами. «Счастливые вы, – сказал через силу, но, видно, искренне. – И тогда, там… ну, в Целинограде том же, знали, как жить, для чего работать. И вот теперь тоже. А у нас не так как-то все…» Виктор Борисович с той ласковой, неосознанной снисходительностью, с какой отцы часто беседуют с сыновьями, ответил: «Ну, каждое поколение думает, что живет не совсем так, не совсем в то время, в какое бы надо…» «Нет, не «совсем», – перебил сын, и в голосе уже ни следа от той хорошей, доброй зависти, а одна неприкрытая горечь, – нет, не «совсем», а совсем, понимаешь, не так. Всё не так». – «Погоди, – Виктор Борисович встревожился, – с женой, что ль, нелады?» – «Да при чем здесь она. Не в ней дело, и не во мне… то есть… А-а…» Сын бросил окурок, наступил на него подошвой старой кроссовки, что носил еще в юности, а теперь нашел на чердаке, в коробке, среди привезенных из Казахстана вещей, зачем-то надел… «Ладно, пап, – улыбнулся, встряхнул руками, как после зарядки, – давай лучше дрова пилить. А то, ха-ха, расфилософствовались…» И стали дальше работать, а потом рыбачили на вечерней зорьке, и Виктор Борисович не решался продолжать разговор, выяснять, советовать, – видел, что сын не хочет, а если не хочет, то ничего и не скажет, не услышит совета. Решил, наверняка позже еще будет момент…

Так, надо курицу жене отдать, и в магазин пора собираться.

Село тесно, двор ко двору, собралось вокруг озера Талое. В озеро впадает на севере речка Талая, неширокая, – в некоторых местах, разбежавшись, перепрыгнуть можно, – зато торопливая, горная; и покидает она озеро такой же узенькой, быстрой змейкой, бежит дальше. Одна из тысяч жилочек, что питают жилу великую – Енисей.

Название у села – Захолмово. Потому, наверное, такое, что отделено от райцентра, старинного сибирского города, цепью холмов. Коренных захолмовцев, таких, у кого на местном кладбище лежит не одно поколение родственников, в селе почти нет. Нынешние жители на две трети люди пожилые, подобно Чащевым, приехавшие сюда незадолго до пенсии или выйдя на нее. Купили за бесценок избушки, занимаются хозяйством, проводят на природе остаток жизни. За счет таких приезжих и сохранилось Захолмово.

До шестьдесят какого-то года был здесь, говорят, колхоз, поля довольно большие, правда, не особенно урожайные на пшеницу, овес, зато по молоку одними из первых обычно шли по району. Потом объединили три соседних колхоза в один совхоз, центр оказался не здесь, а в Ильичеве, это километров пятнадцать отсюда, и Захолмово стало хиреть, обезлюдевать. А вот с середины восьмидесятых потекли в него пожилые бывшие горожане.

Выбирая место для переезда, Виктор Борисович зашел в маленький, при школе, краеведческий музейчик в райцентровском городе и увидел на стене карту юга Красноярского края 1884 года. Стал разглядывать, читать благозвучные названия сел и деревень: Ермаковское, Тигрицкое, Богородское, Арадан, Григорьевка… И вот наткнулся глазами на кружок с надписью «Захолмово», рядом – крестик, означающий церковь, и полумесяц – мечеть. От города недалеко, уже сто с лишним лет назад, судя по карте, была здесь дорога. И он поехал в это Захолмово.

Ни от церкви, ни от мечети, ясное дело, и следа не осталось; что село старинное, угадывалось лишь по зданию местной школы – двухэтажный кирпичный дом с замысловатой кладкой вокруг окон, под кровлей, да несколько изб из толстенных, чернющих бревен, с высоким каменным фундаментом.

На многих воротах известкой было написано «Продается!», а в конторе Чащеву с готовностью дали несколько городских адресов хозяев продающихся усадеб. Он присмотрел дом на берегу озера, определил на глаз, что огород соток двадцать, что сараюшки в неплохом состоянии. Да, поселиться можно. И отправился назад в город искать продавца. Без особого торга и волокиты купил. Перевез жену, вещи, книги…

На центральной площади почти все учреждения. Контора, где сидят управляющий и бухгалтерши, почта, фельдшерско-акушерский пункт, магазин (вообще-то магазинов два – промтоварный и продуктовый, – но еще до приезда сюда Чащевых все товары собрали в одном, разделив его на две половины, а второй магазин стоит на замке, с побитыми окнами, снятым шифером и ободранной со стен вагонкой); здесь же – клуб и библиотека, школа, окруженный ранетками памятник погибшим в Великой Отечественной войне, автобусная остановка, водонапорная башня; чуть в стороне – детский сад.

Хоть и бывает в центре Виктор Борисович по два раза на неделе, но всегда чувствует неудобство, неуютность какую-то. Вот шагают по площади несколько человек, и они кажутся толпой, рычащий у магазина «Беларусь» оглушает, а от дыма сгоревшей солярки из его выхлопной трубы перехватывает дыхание… Попади сейчас в город, сразу голова кругом пойдет, и забудешь, зачем там оказался. Да и что делать в городе? Давно не возникало нужды, и слава богу…

Первым делом надо зайти на почту.

Открывая дверь, успел заметить, как связистка Люда сворачивает газету, а почтальонша Светлана, обернувшись, тревожно стрельнула глазами на входящего… Почитывают барышни чужую прессу, первыми знакомятся с новостями. Ну да ладно, и Виктору Борисовичу хватит.

– Здравствуйте! – приветливо улыбается он. – Как жизнь?

Люда, смущенно хохотнув, ответила:

– Да ничего, ничего, спасибо. – И, пошуршав бумагой на своем столике, подала Чащеву три номера «Надежды». – Вот, только что привезли.

– У… А писем-то нет?

– Нет, к сожалению.

– М-да…

Тянет посетовать вслух, что давненько не получали вестей ни от сына, ни от дочери, что очень неспокойно от этого на душе, тягостно. Виктор Борисович сдерживается, не подает вида, прощается и степенно выходит на улицу.

Навстречу, со стороны магазина, шагает Тернецкий, высокий, сухощавый мужчина в клетчатой кепке и светло-серой штормовке, в обрезанных по щиколотку кирзовых сапогах. На спине, в растянутой сетке-авоське, буханок десять хлеба, меж ними синеют пачки «Беломора».

– Салют! – приподнял левую, свободную, руку, увидев Виктора Борисовича.

– Добрый день, Николай Станиславович!

Остановились на скрипучих плахах тротуарчика, что протянут от почты до магазина, поручкались. Не сговариваясь закурили. Чащев «Приму», а Тернецкий – «Беломор».

– Привезли-таки «явской» фабрики! – похвалился он, показывая на папиросной пачке значок «Ява». – Сейчас покупал, Майя так и сказала: «Специально для вас». Заставила двадцать штук сразу взять. А чего ж – я с радостью. Лучшее курево.

– Канская «Прима» все-таки лучше, – шутливо не согласился Чащев.

– Не-ет, не скажи…

Разговоры во время таких вот встреч у них обычно шутливые, простенькие, и отношения тоже бесхитростные, почти дружеские. Лишь однажды, два с лишним года назад, побыли они противниками. Во время выборов губернатора края. Николай Станиславович был наблюдателем от кандидата-коммуниста Романова, а Виктор Борисович – от тогдашнего губернатора Зубова. В клубе, где стояла урна, и не смотрели друг на друга, вид оба имели серьезный, чуть не воинственный, но победил третий кандидат – бывший генерал и малоудачливый московский политик, путавший в своих речах названия «Красноярский край» и «Краснодарский край». И вскоре после выборов Чащев и Тернецкий, успокоившись, примирившись с поражением, снова стали тепло здороваться, вернулись к таким вот разговорчикам и совместным перекурам.

– Вчера трактор нанял, – говорит Николай Станиславович, – привез сена копешку. Клубнику вот накрываю, сливы, яблоньки. Мороз обещают, а снег-то… где он?…

– Да-а, – кивает Чащев, – осень дурная в этом году…

Тернецкому за семьдесят пять, хотя выглядит, наверно, из-за высокого роста и природной сухощавости, намного моложе. Успел он повоевать – в неполных восемнадцать ушел в ополчение, когда осенью сорок первого немцы прорвались к окраинам Москвы. Сам он, как рассказывал, родом из столицы, отец преподавал минераловедение в Горном институте; позже там учился и Николай Станиславович, стал геодезистом. Но было это уже после войны… На фронте Тернецкий пробыл совсем недолго – в первом же серьезном бою посекли осколки, контузило. Три месяца провел в госпиталях в Мичуринске и Тамбове, а потом его комиссовали. Работал чертежником, в сорок шестом поступил в Горный. После войны искал тех, с кем уходил в ополчение, кое-кого отыскал, но из своей роты – ни одного. Ни единого, говорит, человека.

По распределению отправили его на Урал, в Нижний Тагил, а через три года, в пятьдесят четвертом, он перебрался в Иркутск. Изыскивал место для строительства Братской ГЭС, позже – Красноярской, бывал на том месте, где стоит сейчас Саяно-Шушенская. Но об электростанциях, о буровых он рассказывать не любитель, зато с удовольствием (несколько раз Виктор Борисович и Николай Станиславович с женами вместе отмечали праздники, тогда-то Чащев и узнал его биографию), подробно описывает, как бродили, увешанные футлярами, рюкзаками, со штативами на плечах, по якутской тайге, работали на Становом нагорье, как зимовали однажды, заблудившись, в заброшенном староверском скиту, а особенно, на каждом застолье, вспоминает Тернецкий случай на своей свадьбе.

«Идем, значит, расписываться в сельсовет. Мы впереди так с Ниной Матвевной, под ручку, понятно, а за спиной наши ребята из экспедиции, ее родня, подруги. Гармошка шпарит. Люди все улыбаются, которых по дороге встречаем, здоровья желают, счастья. Нина-то первой красавицей в поселке была, долго мне пришлось ее добиваться. И с кулаками, бывало. Ухажеров-то – у-ух-х! – На этом месте Николай Станиславович неизменно обхватывал свою пышную, улыбчивую супругу, подтягивал к себе, точнее – сам к ней накренялся, звонко чмокал в румяную, не по-старушечьи тугую щеку. – И тут из переулка, у меня – верите, нет? – сразу колени подогнулись, женщина с коромыслом… Уж насколько я вроде немаленький, метр девяносто два, а она еще на полголовы, да и в теле. Гора горой! И вышагивает так не спеша, плечи прямые, ведра плавно покачиваются, ничего в них не плещется… Всё, думаю, вот и свадебка. Вот и счастье впереди, туды-т твою… Ведь примета есть – бабу с пустыми ведрами встретишь, и день пустой получится. А здесь свадьба, первый день новой жизни, считай!.. Остановились мы с Ниной, сзади тоже стоят, притихли, гармошка играть перестала. Ошалели все от этой горы с ведрами, всех, думаю, мурашки продрали. А она перед нами, как символ, скажи, будущих пустых лет, будущей пустоты. С пустыми-то ведрами… И тут вдруг так улыбнулась, до последнего зуба, а они белые, большие, как рафинадины, улыбнулась и говорит: «Не бойтесь, полные ведра, полные». Так коромысло поднагнула, а в ведрах-то песок сахарный! По верхнюю зарубку сахара. «Ведра, – говорит, – купила, и в них сахара заодно. Малины натру!.. Идите, идите, милые, не бойтесь». Да-а, – Николай Станиславович снова поворачивался к жене, обнимал и целовал ее. – Нельзя, понятно, сказать, что вся жизнь у нас сахарной получилась, но и не пустой. Совсем не пустой. Двое сыновей, дочка, все с высшим образованием, у всех семьи, детишки. Шесть ведь внуков, у! Мы с Ниной Матвевной хорошо, считаю, поработали, ребята тоже работают, не прозябают. Стоит выпить за них, за детей. Давайте-ка!..» – Он поднимал фигуристую бутылку со своей любимой водкой «Серебро Сибири», разливал по хрустальным патрончикам.

Елена Петровна, жена Чащева, чтоб уточнить тост, напоминала: «И наши тоже не подвели. Сын – начальник цеха, а ему и тридцати семи еще нет. Дочь – замдекана в пединституте. Теперь в ранг университета его перевели… И трое внучат…» Тернецкий кивал одобрительно: «Молодцы, молодцы! Ну, давайте, дорогие, за детей наших, за внуков!». Виктор Борисович тогда тоже что-то говорил, хвалился детьми и внуками, с удовольствием чокался и пил, стараясь не думать, что не все так просто, так ясно, хорошо и безоблачно…

– А вы как? – затягиваясь беломориной, щурясь от дыма, спросил Тернецкий. – К зиме-то готовы?

– Да уж давно, – Виктор Борисович махнул рукой, – устали ждать. Свинью бы резать пора, а тут чуть не весна.

– Скоро, скоро даванут морозы. Утро-то было какое!..

– Я сперва подумал – снег. А это иней такой, толщиной с палец…

Поговорили еще о дровах и угле, который никак не везут, даже ветеранам, и постепенно переключились на неизменное – на политику.

– На днях в «Комсомолке» вычитал, – стал рассказывать Николай Станиславович. – Создали, оказывается, новый союз. Как-то там… ЕврАзЭС, что ли… Путин в Казахстан съездил, подписал договора. Валюту единую планируют сделать. Хм, – предложил он разделить иронию и Чащеву, – то расходимся, то обратно. Как дурные супруги, скажи… А сколько ведь денег туда идет, на эти союзы, переговоры пустые, бумаг сколько штампуют, структуры всякие, бюрократов плодят… Ох, намывают себе денежки, намывают…

– М-да, – соглашается Чащев, – и не видно конца. Наоборот, вроде только начинается… черт знает что.

– А вот слушай, – перебил Николай Станиславович, и голос его сделался вкрадчивым, будто важный секрет собрался он передать. – Помнишь, была шестнадцатая республика? Не Карельская тогда называлась, а как-то… А, вот – Карело-Финская. Шестнадцатая республика СССР. Потом ее в автономную переделали… Хм, а если б осталась союзной, и тоже бы – отдельное государство. А, представляешь, Виктор Борисыч?

– Да уж, – без особого удивления отозвался Чащев.

С недавних пор он как-то перестал искренне интересоваться политикой, перестал понимать ее, чему-либо удивляться, возмущаться, негодовать. Даже смену президентов, неожиданную, шокирующую, встретил почти равнодушно. Ну, устал Ельцин, взял и ушел… И Виктор Борисович тоже устал, выдохся, перегорел, нанегодовался за последние пятнадцать лет.

Да, помнит, как ругал в компании таких же, как он сам, провинциальных интеллигентов, «Софью Власьевну» (так в их кругу называли советскую власть), давал неизвестно кому, но кому-то наверх, из своей тесной кухни советы государственного масштаба; ходил на митинги против наших войск в Афганистане, шестой статьи Конституции; смотрел по телевизору с блокнотом в руках первый съезд Верховного Совета, не пропуская ни одного заседания; повесил на стену фотографию Сахарова, восхищался смелостью Ельцина, потом пытался понять реформы Гайдара, смысл выражения «либерализация цен» и мучился вопросом: то ли он, Чащев, дурак, то ли его дурят. Потом были Первое мая и октябрь девяносто третьего года, когда по телевизору, на экране, показывали одно, а комментировали совсем другое; был ноябрь девяносто четвертого, когда непонятно чьи танковые колонны шли на Грозный и непонятно куда сгинули, а через месяц российские пацаны «умирали с улыбками на губах» под стенами дудаевского дворца… Много чего было. И постепенно в мозгу и душе Виктора Борисовича расширялись черные, мертвые пятна, словно бы выжигалось там кислотой, отравой. И не хотелось больше ничего видеть, знать, думать, кроме того, чем сам он живет, чем живут его близкие. Подворье, избушка, здоровье, запасы еды и топлива, погода, известия от детей и внуков… Последняя искра пыхнула, слабо, неярко, как и положено последней искре, на тех выборах губернатора края, но, во-первых, неудачно для Чащева они закончились, а во-вторых, честно говоря, согласился он быть наблюдателем только из-за того, что работал тогда директором клуба (общественная фигура как-никак), и, выполнив свои обязанности, встретил результаты выборов спокойно, почти равнодушно. По крайней мере – не особо расстроился. Тем более, на нем лично и на жизни села смена губернатора никак не отразилась: пенсию выплачивают, автобус в город ходит так же три раза в неделю, в магазине худо-бедно кое-что есть, а рабочих мест в Захолмове как не было, так и не предвидится…

Тернецкий порассуждал еще о республиках автономных, союзных, о «субъектах Российской Федерации», Чащев ему покивал, а затем они попрощались и разошлись, зная, что встретятся еще не раз, не раз еще постоят покурят и поговорят…

К доске объявлений, что возле автобусной остановки, приколоты, приклеены разного размера бумажки. Крупными, печатными буквами на них лаконичные тексты: «продается супоросная свинья…», «дом с участком 15 соток…», «мотоцикл «Иж»…», «пила-циркулярка…». Везде «продается» и ни одного, чтоб искали что-либо купить.

Чащев пробежал взглядом по объявлениям. Нужного – когда же приедет мастер чинить телевизоры – не нашел. Раньше мастер чуть ли не каждый месяц бывал в их селе, сам ходил по дворам, предлагал кому антенну усилить, кому профилактический осмотр телевизора произвести, а теперь вот уж с полгода как не заглядывает, с самой весны… Да и давно не было сообщений о других мастерах – по холодильникам, моторам для закачки воды, даже парикмахер приезжать перестал. То ли клиентов нет, то ли перевелись мастера…

Сбоку от магазина кое-как сколоченный навес и прилавок для заезжих и своих торговцев, но на деле он в основном пустует, лишь вечерами сидит здесь немногочисленная местная молодежь. Щелкают семечки или пьют спирт.

– Бо!.. Виктор Борисович! – окликнули из-под навеса. – Погоди минуту! Я, это…

Оттуда выбрался Юрка Пичугин, воровато озираясь, подбежал к Чащеву.

– Слушай, купи, а! Совсем дешево отдаю, за тридцатку. – Юрка распахнул ватник, показал зажатую под мышкой электродрель. – Возьми, возьми, Борисыч, в хозяйстве же пригодится…

Провод дрели выскользнул, размотался, вилка упала на землю. Пичугин скорее стал запихивать его обратно между рукой и ребрами.

В позапрошлом году он вернулся из армии и с тех пор болтается без дела. Выпивать он и до армии был не прочь, а теперь видит его Виктор Борисович лишь в двух состояниях – или уже невменяемым, или с похмелья. Сегодня Юрка с похмелья, аж колотит всего. Лицо опухшее, рыхлое, в капельках пота. Ноющим голосом умоляет:

– Возьми, а, ради бога! Дырку проделать, еще там чего… Тридцать рублей – копейки ведь. А? Дядь Витя, пожалуйста, подыхаю…

– Нет, Юр, не возьму, – отвечает Чащев. – Спёр ведь.

– Да моя! Моя! От бати осталась…

– Ай, ну чего ты… Гляди, поймают, повесят ведь на этом же шнуре. – Виктор Борисович кивнул на торчащий провод дрели. – Отдай иди лучше обратно. Извинись.

Летом, в июне, уже спас его Чащев если не от смерти, то от серьезных побоев. Копался на огороде и услышал топот за забором, пыхтение, а потом удары, как если б несколько кулаков стали тыкать в набитый крупой мешок… Подтянулся на заборе, увидел – трое мужиков молотят валяющегося посреди дороги Юрку Пичугина, бьют основательно и молча, а тот закрыл ладонями голову, скрючился и только коротко, пискляво выдыхает после очередного удара.

Может, да почти наверняка, не вступился бы Виктор Борисович за ненавистного всем алкаша-ворюгу, но один из бивших, что помоложе, вдруг подпрыгнул и, как в американских боевиках, смачно приземлился на Юркины ребра. Соскочил, перевел дух и примерился прыгнуть еще… Чащев, не помня себя, перемахнул через забор, растолкал мужиков, что-то стал орать про срок за убийство, про самосуд (всплыло вот словечко из комсомольской юности), еще какую-то чушь нес без остановки. И мужики очухались, – слава богу, трезвые были, – отошли в сторону, закурили, почти спокойно уже рассказали Чащеву, как заглянул к ним Юрка в дорожную мастерскую, стрельнул сигарету, похвалился, что берут его на ферму скотником, а когда мужики занялись работой, сунул под неизменный свой ватник паяльную лампу и пошел. На счастье, быстро хватились пропажи, погнались, догнали вот… Паялку Юрка по дороге бросил, когда понял, что догоняют.

Отведя душу хоть не расправой, так разговором, мужики ушли в мастерскую, а Пичугин еще часа два лежал – то ли боялся, то ли не мог подняться.

– Прибьют ведь тебя, дурачок, – говорит ему и сейчас Виктор Борисович, но, увидев в глазах парня непереносимую муку похмелья, машет рукой: – А, чего тебе объяснять… Пошли, куплю пива хоть, немного поправишься. И верни ты дрель, пока не поздно.

– Что-то долгонько ты, – встретила во дворе жена.

Оборудовала себе место у стены летней кухни, режет вилки. Весь стол в горках бело-зеленой капустной стружки.

– Пока на почту зашел да Тернецкого встретил, поговорили, то, сё, – отвечает Виктор Борисович. – Я тут тебе подарочек принес. – Достал из пакета шоколадку. – Вот, посласти душу.

– О-о! – Жена обрадовалась то ли искренне, то ли понарошку. – Спасибо, дорогой! А я только подумала: хочется такого чего-нибудь…

– Ну, видишь, какой я догадливый.

Обедали густым гороховым супом с кусочками соленого сала, закусывали колбасой и хлебом. Виктор Борисович передавал подробности своего похода. Когда рассказал про Юрку Пичугина, жена горестно вздохнула:

– И ведь молодой совсем парень. Сколько ему? Лет двадцать пять, не больше…

– Да меньше, ты что! Ме-еньше.

– О-хо-хох…

Виктор Борисович промолчал, сосредоточенно хлебал суп… Ну, чего сокрушаться? Много повидали они таких парнишек. Лет в десять – открытый, талантливый, жизнерадостный; из Дома культуры не выходит, во всех кружках занимается, и рисует отлично, и танцует, и стихи так читает со сцены, что у слушателей слезы в глазах, а потом – бац! – и что-то ломается в нем, моментально и неожиданно, и вот уже в беседке где-нибудь напротив Дома культуры с компанией оболтусов портвейн глушит, травку курит. А потом услышишь мельком, случайно: или посадили за драку, за кражу, или убили…

– Что, Вить, подлить еще супчика? – спрашивает жена.

– Нет, все, спасибо. Наелся.

По традиции поцеловал ее, пересел в единственное у них дома кресло, которое купили лет тридцать назад, возили с места на место, из города в город, и, когда переезжали сюда, не решились оставить, взяли с собой, словно бы талисман, или друга, вернее.

Прихлебывая горячий, крепкий чай, Виктор Борисович стал просматривать газеты – четырехполосную районную «Надежду».

Тернецкий выписывает «Комсомольскую правду», время от времени предлагает Чащеву заходить, брать у него издающиеся в Москве, толстенькие, обильные статьями номера, но Виктор Борисович теперь благодарит и отказывается. Последний раз, когда взял, посмотрел на передовицы четырех номеров и поморщился, и захотелось подальше отбросить их… На одной большими буквами, от края страницы до края: «Ротвейлер убил хозяйку своей любовью», на следующей: «Фильм, который их убил» (о Дворжецком, Глебове и Ромашине, которые снимались в «Саге о древних булгарах» и умерли почти в одно время); на третьей передовице – «Охотник Василий нашел золото Колчака», на четвертой – «Ту-144 уплыл в Германию»… Так и прет желание завлечь читателя сенсацией, скандалом, ужастиком. И сами статьи написаны без чувства, без боли, с иронией какой-то поганенькой. Местная газета хоть и скучнее, зато человечней. Бывает, и наивно совсем написан материал, а трогает. Да и ужасов меньше, – стараются журналисты найти светлое, поднять настроение, а если уж затрагивают мрачные темы, то по делу, не за ради щекотания нервов… Так, что у нас тут сегодня?…

«В прошлом году за девять месяцев в родильном отделении Центральной районной больницы белый свет увидели 766 малышей. В нынешнем году это число гораздо скромнее – 688. Не потому, что в наших краях разразилась демографическая катастрофа, просто женщинам в городе негде было производить младенцев – родильное отделение было закрыто на капитальный ремонт. Теперь, когда ремонт позади…» Да-а, ну и язык! Хорошо хоть, что отделение отремонтировали, а то, говорят, потолок бревнами подпирать приходилось, чтоб не рухнул.

А вот эта заметка Тернецкого бы порадовала: «В Нижнем Новгороде прошел 3-й Всероссийский слет юных геологов. В составе команды Красноярского края участниками слета были двое наших ребят: Иван Михалев (8 класс, лицей) и Алексей Покровский (9 класс, школа № 9)».

«Замечательная новость!

Оргкомитет национального театрального фестиваля «Золотая маска» принял решение о выдвижении творческого коллектива спектакля «Циники» по повести А. Мариенгофа (Городского драматического театра) на Государственную премию России».

Время бежит, время уже к четырем. Скоро и темнеть начнет. Ладно, газеты подождут, а поработать не мешает. Дрова надо колоть, перегной разбросать по огороду, животину покормить. Ночь-то на пустой желудок любому неуютной покажется.

Елена Петровна, наскоро убрав со стола после обеда, снова была во дворе, крошила капусту.

– У-у, много уже, – заглянул Чащев в кадку. – Поди сегодня успеешь и всю уработать.

– Куда уж! Сейчас пойду курицу готовить. Как ее, отварить или пожарить?

– Лучше свари. Помягче будет.

– Ладно, – жена удовлетворенно кивнула; понятно, что сварить легче и выгоднее – бульон получится для будущего супа.

– Пойду дровишки колоть, – Виктор Борисович взял из сенок топор, – а то снег нагрянет, и до чурок не докопаешься.

– Давай, давай, Вить. Зима суровая, говорят, обещается.

Чащев вспомнил слышанные в последнее время старушечьи пророчества, усмехнулся…

Размеренно, неторопливо, но стараясь при этом вложить в каждый удар всю силу, Виктор Борисович орудует увесистым, со стальной длинной ручкой колуном. Легкие на колку сухие сосновые поленья чередует с плотными, неподатливыми березовыми. И складывает в поленницу вперемежку, чтоб потом, по морозу, схватить зараз и тех, и других. Сосновые на растопку, а березовые – для жара.

Натюкав горку дровишек, сложив их в поленницу, решил закругляться. Через час-полтора стемнеет, а дел перед ночью – еще достаточно… Перво-наперво бушлат надо надеть, – разогрелся на дровах, распотел, а воздух холодает, ветер усиливается, вполне можно простыть.

Снегом пахнет все явственней. Неужели пойдет… Да уж хоть бы – пора, пора.

Топор поставил на предназначенное для него место в сенках, рядом с другими инструментами. Зашел в избу.

Жена чистит картошку. Тут же сообщила, как важную и радостную новость:

– Курицу целиком сделать решила, в жаровне.

– У-у, – кивает Виктор Борисович, но для порядка высказывает сомнение: – А не жестковата будет? Зубы-то не молодые.

– Да ты что! В ней жир один, совсем обленившаяся была… Я часть жира срезала, для супа или в кашу… Ничего-о, сжуем и не заметим.

– Сжуем… – И Чащев объявляет свое известие: – Приближается вроде снежок. Сегодня в ночь должен. У тебя-то всё убрано, а то завалит.

– Сто лет как убрано, перебрано… Единственное, кадку надо в сенки бы закатить. Там где-то три четверти. Завтра уж докрошу.

Потихоньку, ступенька за ступенькой, подняли кадку на крыльцо, с крыльца – в сенки. Поставили в угол. Жена накрыла ее деревянным кругляшом, а Виктор Борисович водрузил сверху тяжеленный, заранее омытый кипятком булыжник.

– Готово…

Потом кормил животину. Кроликам дал сена и по маленькому куску черствого, посыпанного солью хлеба. Свинье, псу Шайтану наладил того же, что и утром. Сонным курицам сыпанул горсть дробленки (они и так, видно, сытые, наклевались под клетками).

Солнце, наполовину скрывшись за поросшими березняком и осинником холмами, шлет селу напоследок жиденькие лучи. Ничего они уже не в силах обогреть, расцветить, сделать веселым. Наползают сумерки. Снеговая, тяжелая полоса все ближе. Теперь это даже не полоса, а стена скорее. Стена из плотных, спрессованных туч. И ветер не порывистый, не игривый, а серьезный, размеренный, деловитый. Он не торопится, не балует с деревьями, травой, проводами, он идет со спокойной решительностью, не обращая внимания на пустяки.

Дела переделаны. Три охапки дров лежат в избе за печкой – это на утро, чтоб не бегать за ними по холоду. Вот-вот жена позовет ужинать. Виктор Борисович предложит пропустить по рюмочке. У нее, он знает, припасено. Под курятинку.

Поедят, почитают газеты, потом поделятся друг с другом впечатлениями о прочитанном. Кого-то поругают, кого-то похвалят. Попереживают, как там дети, внучата, подосадуют, что давненько не было писем. Только, в общем-то, летние телеграммы: доехали до дому нормально. А ведь уже прошло-то два месяца… Потом Виктор Борисович выйдет на крыльцо, перекурит, проверит, какая погода. Если почувствует, что крепко ниже нуля, скажет жене: пора, однако, готовиться резать свинью. И жена, как всегда, забеспокоится, кого звать помочь, а Виктор Борисович отмахнется: да справлюсь один, силенки есть пока. Потом будут укладываться спать, нехотя, словно бы по чьему-то велению. А там и новый день, новые дела, события. Мелкие, малозначительные на первый взгляд, но из них и складывается жизнь. Конечно, хочется, чтоб было больше событий хороших, хотя без плохих и хорошие не так радостны. Как бог даст…

Снова вспомнился разговор с сыном. Не тот, когда дрова пилили, а позже, уже в последний вечер перед отъездом. Выпили тогда, вот он, видимо, и разговорился… Сидели на завалинке, как раз здесь же, где сейчас сидит Виктор Борисович. Перед глазами, в низине, озеро, на том берегу домишки, огороды; дальше – холмы, за которые так же почти, но по-другому, по-летнему, уползало солнце. Приятная свежесть волнами накатывала с озера, тесня дневную жару… Сын начал с незначительного вроде, напоминающего анекдот:

«Тут с Юлей после работы встретились у подъезда, случайно, в одно время как раз вернулись. Решили пива взять, кассету, чтоб фильм перед сном посмотреть. У нас видеопрокат в соседнем доме… Купили четыре бутылки легкого, Юля в прокат зашла, а я задержался что-то… да, сигарету докуривал. И так смотрю, люди из троллейбуса выходят и к киоску за пивом, а потом – в видеопрокат. Как, понимаешь, сговорились. И я тогда понял. Да, понял и испугался, жутко стало. У всех позади день на работе, а теперь пиво, видик и сон, а утром завтрак на скорую руку, работа и дальше опять пиво, видик, сон. В выходные, если силенки есть – на дачу, а лучше – на диване валяться, сил набираться для новой недели… И, понимаешь, отец, ничего особенного я, например, не делаю на работе, а усталость, как будто… На троллейбусе пять остановок проехать и то каторга…»

«Город так действует, – объяснил Виктор Борисович. – Я тоже как в город съезжу, потом голова сутки гудит». И он хотел в полушутку, но и с тайной серьезностью предложить: «А перебирайтесь сюда! Избу купим, отремонтируем, бычков разводить будем или, лучше, кроликов». Но не сказал вслух. Догадался, что сын лишь поморщится и отмахнется. Нет, это надо говорить не сейчас, а позже. Но и позже… Когда? Сыну сейчас тридцать шесть. Должность у него хорошая, место надежное, завод их пережил все эти катаклизмы переходные, закрывать его не собираются. Наоборот, расширяют производство. Значит, работать там сыну до пенсии. А потом, может, и переберутся со своей Юлей сюда, квартиру оставят дочери. Хм, только самому-то Виктору Борисовичу сколько тогда будет-то? Под девяносто. Н-да, какие уж бычки тогда, кролики…

Сын же продолжал негромко, не спеша, но с напряжением, будто говорил через силу, по какой-то внутренней необходимости, когда слова, хоть и принося боль, все же дают некоторое облегчение:

«Спираль такая, отец, получается, понимаешь… Как вон у вас в плитке. И по ней вращаешься изо дня в день, изо дня в день. И любая мелочь, которая не ежедневна, она до неразрешимой проблемы, чуть ли не до беды разрастается… Тут дверь в ванную отвалилась. Шарнир верхний лопнул, она упала, и нижним шарниром кусок косяка вырвало… Ну, полчаса работы, если собраться. А я просто охренел, понимаешь… Такая растерянность вдруг, безвыходность. Стою, смотрю на эту дверь, на косяк, и ступор какой-то… В итоге вынес ее на балкон, вместо нее тряпку повесили. И месяца два так жили, потом Юля начала постепенно: «Дверь надо наладить». Я отмалчивался, она сильнее: «Наладь дверь, в конце концов. Невозможно же!» Вплоть до скандалов доходило, даже дома один раз не ночевал. А чем кончилось, хм… Иду как-то по улице, и мужичок разные вилки, розетки, шурупы продает, ну и шарниры есть. Купил я две пары и сделал… И не то что я лентяй какой-нибудь, а просто не входит ремонт двери или там еще подобное в набор моих ежедневных дел, вот и… Понимаешь?»

Виктор Борисович молча кивнул. Он и сам всю жизнь сталкивался с этим, пытался бороться, зная за собой, как подчиняется графику, распорядку, автоматизму. Этот автоматизм и в деревенской жизни есть, но когда работаешь на производстве, когда знаешь расписание троллейбуса и рассчитываешь свои дела по его прибытию и отбытию, автоматизм заслоняет остальное. И жизнь становится узенькой, да, как вот действительно проволочка плиточной спирали… А сын выдавливал слово за словом, забытая сигарета тлела меж пальцев.

«Вот говорят – друзья, любовь, круизы, романы, любовницы… M-м, у нас, я как-то уже рассказывал, традиция такая, еще с института… Собираемся раз в месяц, во вторую субботу, в бане. У нас там есть хорошая и недорогая… Человек пятнадцать было сначала… Ну, парились, пивко пили с воблочкой, рассказывали, что за месяц произошло, анекдоты, само собой… Хорошо, по-простому… А вот последние года три почти никто не приходит, да и я пару раз в год – если вспомню, и то хорошо. И сидим, пиво сосем и молчим. И вроде не стали чужими, а просто, понимаешь, нечего рассказывать, анекдотов на языке нет… Женщины… Женщины тоже… даже и не замечаешь их. Тогда вот с Юлей у подъезда столкнулся, и в голове: «У-у, какая женщина!» Бац! – да это жена ведь моя! Подошел и не в щеку, как обычно, поцеловал, а в губы. Она аж испугалась: «Что случилось?» – «Мадам, – говорю, – разрешите пригласить вас в бильярд-клуб на партию американки». А она ведь здорово в бильярд играла когда-то… «Ох, голова раскалывается, – говорит, – устала, трудный день был. Давай лучше дома. Пива возьмем, чипсов, фильм хороший… Тем более, я Наташу к подруге с ночевкой отпустила. Завтра у них двух первых уроков нет». Ну, купили пива, чипсов, фильм хороший так и не выбрали, взяли, какой по телевизору рекламируют, а он совсем дерьмо оказался… Тихий, уютный вечер вдвоем провели, необычный такой… Только, понимаешь, от этого еще как-то тоскливее. Хорошо – это значит необычно. Синонимы, да!.. И ведь все же, отец, так живут. По крайней мере, кого вижу…». – «Хорошо… – Виктор Борисович, произнеся это слово, замялся и кашлянул – не очень оно подходило к тому, что собирался дальше сказать, но другого не нашел и повторил: – Хорошо, что видишь. Многие, большинство, и не видят, и не чувствуют. Наоборот, рады, что так все течет. Надо сильным, очень сильным быть, чтобы жизнь разнообразить, из спирали этой выбираться узенькой».

Сын усмехнулся: «А как? Вы вот с матерью как-то разнообразили. И работали с душой, и сколько городов сменили, а каждый все равно был родным, и дачи заводили, и дома по вечерам не было скучно. Откуда энергию брали, а? Фантазию? – Он опять усмехнулся и, помолчав, заговорил вроде спокойней. – Наталья, вот, я считаю, хорошая у нас дочь получилась, хотя и не воспитывали особо. Ужины готовит, по дому там, уборка, стирка на ней в основном. Учится нормально. Восьмой класс вот с двумя четверками закончила, по остальным «пять». А тоже – вечером, когда дел нет, на тахту упадет и лежит с плеером, в потолок часами глядит. Может, и музыку даже не слушает, а так – отключается, копит силы на завтра. Ни подруг у нее что-то, ни парня…».

«Рановато бы парню еще», – заметил Виктор Борисович.

«Да почему… четырнадцать лет… Нет, я не в том плане, я о том, что одиночество. Одиночество и усталость у всех. И как избавиться, встряхнуться?… Вот я о чем».

Ничем этот разговор не закончился, – пришли женщины, муж дочери, дети, среди которых и Наталья, девочка милая и работящая, но слишком уж молчаливая, хмуроватая. Пришли, и женщины стали возмущаться шутливо, что их бросили, сломали застолье. И разговор потонул в общении с другими людьми.

Да и что мог бы ответить сыну Виктор Борисович? Как он мог что-то советовать, когда сам не понимал, не находил причины, почему вдруг и его работа, любимая, полезная – его призвание, – казалась под конец жизни тягостной, почти напрасной… Вот руководил бы и сейчас клубом, да, нервничал, ругался бы с управляющим, с администрацией района, но это стоит результатов, – за те неполных три года, что поработал директором, возродил клуб, заметил, как посветлели лица людей, голоса их стали мягче, в очередях за хлебом ругались даже меньше; от желающих в хоре петь, в спектаклях участвовать отбоя не было. Ребятишки какие талантливые занимались… А он взял и ушел, и теперь за ворота выходит скрепя сердце, фальшиво радуется встречам со знакомыми, лишь ради приличия поддерживает разговор…

Да, что он мог тогда сказать сыну? Что посоветовать? И теперь, размышляя, ничего дельного не надумал. Для него самого лучшие минуты, это когда он один. Когда никто не говорит над ухом и сам он молчит. И он не тяготится молчанием, отсутствием человека… Сегодня получился богатый общением день. Почтальонши, Тернецкий, Юрка Пичугин, продавщица. Жена… жена, ясно, не в счет, она давно, давным-давно как часть его, неотделимая и необходимая; они обычно понимают друг друга с полуслова, по одному взгляду; ссорятся теперь очень редко и тут же мирятся, понимая, что никого-то ближе у них нет, кроме друг друга… Дети далеко, и видятся редко, нужно время, когда приезжают, чтобы почувствовать, возродить родство, на одном языке заговорить…

Чащев сунулся в карман бушлата за сигаретами. Под ноготь иголкой впилась острая боль.

– Ч-черт! – ругнулся, выдергивая руку.

Под ногтем среднего пальца – черная скорлупка семечки. Вошла неглубоко, но все равно болезненно, и заживать будет долго… Виктор Борисович, ворча, вытащил эту занозу, закурил, принялся вычищать карманы от сора. Много там всякого. Семечки, табак, гвоздики, засохшие хлебные крошки, болтики… Гвозди и болтики пригодятся, а остальное прочь.

Тут как тут подлетели стайкой не по-осеннему бойкие воробьи. Запрыгали в метре от человека, то ли угадав, то ли почуяв, что бросает он на землю съедобное.

– У, здорово, здорово! – улыбнулся им Чащев. – Зимовать, гляжу, здесь настроились. Да куда вам лететь. Здесь будете.

Сейчас он их жалеет, и не вспоминается, как гонял наверняка этих же самых воробьев летом, когда обклевывали они подсолнухи, а еще раньше, в апреле-мае, разоряли только что засеянные морковкой и редиской грядки… Жалко их, им, бедолагам, скоро мерзнуть где-нибудь на чердаках, копаться в стылом конском навозе, голодать. И Виктор Борисович бросает крошки подальше, чтоб клевали безбоязненно, приговаривает:

– Давайте, ребятки, давайте. Последние дни такие, скоро засыплет ваш корм… Это вон перелетным удобно. Одно лето здесь, потом откочевал на юг и – новое лето. А вам все здесь и здесь. Вот, держите, – сыпанул щепотку крошек, выуженных из угла кармана. – Шайтанку угощал, да вот осталось. Клюйте, клюйте, только без драки.

– Ты с кем это? – встревоженный голос жены. Стоит у крыльца, недоуменно щурится.

– Да вот с воробьями беседуем. Тоже зимовать готовятся…

– А я через стекло слышу – будто пришел кто, – успокаиваясь, с улыбкой произносит Елена Петровна. – Думала, опять Юрка, что ли, выбежала тебя выручать… Что, ужин готов, если что…

– Пойди сюда, – поманил ее Чащев. – Садись вот на досочку, она теплая.

Присела. Виктор Борисович обнял ее, прижал к себе, крепко, по-молодому поцеловал в губы. Мелькнул в памяти рассказ сына, как он так же неожиданно поцеловал свою Юлию, и Чащев со страхом приготовился увидеть изумление в глазах жены. Но она с готовностью приникла к нему, положила голову на плечо, как-то облегченно вздохнула… Надо сказать слова, теплые, ласковые слова, а может, совсем и не надо. Может, они будут лишними и только разрушат. Ведь, наверно, и так все понятно.

Чащев посмотрел на темнеющее, сердитое небо, на багровую полоску заката; хотел затянуться сигаретой, но передумал, бросил ее, придавил ботинком… В стайке нехотя, сонно прокукарекал петух, ему ответили с края улицы, потом еще, из-за озера, и потянулась цепью их перекличка.

«Наш – первый», – с удовольствием отметил Виктор Борисович, а вслух сказал:

– Хорошо.

– Да, – еле слышно согласилась жена. Посидели еще, и она добавила с сожалением:

– Но зябко. Я-то испугалась, только кофту накинула, думала, Юрка опять наседает.

– Замерзла?

– Есть немножко.

– Пойдем тогда. Курочка, говоришь, готова… Может, и по рюмашке-другой пропустим. Для сугреву. Если позволишь, конечно.

Жена отстранилась, с ненастоящей строгостью предупредила:

– Только для сугреву, не больше!

– Ох, и на этом спасибо.

Они поднялись и, пересмеиваясь, пошли домой по отжившей, но пока еще не засыпанной снегом траве.

2001 г.

За встречу

Полтора месяца, почти все каникулы, Андрей благополучно скрывался за забором в ограде. Погулять по селу, с приятелями встречаться в этот раз совсем не тянуло, даже в магазин сходить или в клуб, а рыбачил он прямо в огороде – метров двадцать берега пруда лежали на их участке…

Но как-то вечером, уже под самый конец августа, вышел за водой и влип. У колодца на лавочке трое парней разводили спирт.

– О, Дрюня! – первым узнал его долговязый, чернявый Олег – Олегыч, – парень лет двадцати, живущий на соседней улице. – Здоро-ово!

– Привет, – ответил Андрей без особой радости, примостил ведра на краю лавочки; вытер руку о штормовку, протянул парням.

В первое лето, когда он приехал сюда с родителями, почти сдружился с Олегом, еще с некоторыми, кто жил в околотке. Валялись на пруду, пили пивко, вечерами ходили на танцы или в кино, или просто гуляли по улицам, к девчонкам подкатывали. Такая жизнь Андрею понравилась, деревенские парни оказались совсем не страшными, и его, бывшего городского, да тем более из другой, можно сказать, страны, из Казахстана, приняли в свою компанию, даже как-то выделяли, уважали.

Но спустя год Андрей почувствовал, что надо что-то делать. Менять. Каждый день и каждый вечер были одинаковыми, разговоры и дела у парней тоже повторялись почти с детальной точностью. И в июле он взял документы и поехал в город, неожиданно легко поступил в пединститут. И вот уже четыре года появлялся дома, хоть и в большом, но дальнем селе, спрятавшемся между хребтами Саян, на два летних месяца. Первое время еще по привычке радовался парням, загорал на берегу пруда, ходил на танцы, катался на вечно полуживом, трескучем, но никак не умирающем «Урале», гордости и драгоценности Вовки Белякова, которого все почему-то называли Редис и Редя. А потом, приезжая, почти не выходил за ворота, при редких встречах с ребятами на их предложение «посидеть, пропустить», как мог отказывался – «сейчас не могу, дела…»

И сегодня – то же.

– Пропустить не хочешь? – спросил коренастый, почти квадратненький, с короткой стрижкой, в старых, истресканных сапогах-дутышах татарин Ленур. – Пойла набрали вот, а хавчика нету. Возьми чего зажевать – и поторчим.

– Да холодно… – Андрей поежился. – Может, завтра днем?

– Да чё ты! В сторожке прекрасно, – мотнул головой Олегыч в сторону развалин пошивочного заводика в конце улицы. – Там печка, всё. Давай, Дрюнька! Да и надо ж – за встречу.

– И как житуха городская, расскажешь, – добавил Вица, третий в компании.

Ленур энергично-аппетитно взбалтывал двухлитровую пластиковую бутыль с разбавленным спиртом, даже язык чуть высунул. И Андрей согласился:

– Ладно, только воду сейчас отнесу.

– И возьми закусить. Хлеба хоть, лука!

– Мяска там…

Мама расщедрилась на соленые огурцы, несколько пирожков с картошкой, полбулки хлеба, пару головок лука. Нарезала сала с прожилками. Заодно, собирая пакетик, раз десять испуганно, будто провожая Андрея на опасное дело, попросила быть осторожней, скорей возвращаться… Андрей слушал ее с улыбкой: да, когда ребенок перед глазами, о нем, наверное, душа болит куда сильнее, чем когда знаешь, что он далеко и живет самостоятельно. По себе он знал – вдали от родителей их существование представлялось разнообразным и спокойным, надежным, работа их благодатной, а стоило приехать, увидеть, как и что, – и дня хватало, чтобы захотелось сбежать…

И сегодня, с удовольствием вроде бы занимаясь делами, Андрей чувствовал грусть какой-то бесконечной и неисправимой безысходности. Выдергивал засыхающие, с отрезанными шляпками, будылья подсолнухов, отщипывал ногтями бесконечные усы ягоды «виктории», рвал сорняки, готовые высыпать на землю свои семена, и понимал, что такая работа никогда не кончится, и на будущий год будет то же самое. Весной вскопка, посадка, летом прополка, полив, подкормка настоявшимся во флягах навозом, а под осень – собирание жиденького урожая, кучки ботвы, снова вскопка гряд, чтоб померзли личинки, чтоб весной земля помягче была. И так – бесконечно. И если у него еще есть какие-то шансы изменить свою жизнь, то у родителей, кажется, уже все… Когда-нибудь он похоронит их на здешнем маленьком кладбище, что лежит на опушке леса, а точнее – на границе села и дикой горной тайги…

– Ты где будешь примерно? – на прощанье спросил отец. – На всякий случай знать.

– В сторожке у пошивочного, скорей всего… Да я скоро вернусь. Просто надо же с местными отношения поддерживать.

– По идее-то надо, – отец кивнул невесело; у них с мамой это не особенно получалось – ни хороших знакомых, ни друзей тем более они за эти годы не нажили. Они здесь оставались людьми другого мира, городского. – Ну, счастливо…

Пока собирался – стемнело. Темнело тут быстро – стоило солнцу заползти за хребет, что чуть ли не нависал над селом, – и тут же наступала ночь. Будто выключали в чулане лампочку… Дни были даже в июне короткими, поэтому и росло почти все на огородах плохо. Только капуста не подводила, морковка, «виктория» и, конечно, картошка…

Олегыч, татарин Ленур и вечно смурноватый, слегка хромоногий Витя, по прозвищу Вица, ждали у колодца. Сидели на спинке лавочки, отпивали по глотку спирт из бутыли, запивали водой. Если бы не Андрей с закуской, наверняка так бы и рассосали все два литра, не заедая, или, что вероятней, полезли бы к кому в огород. Добыли чего-нибудь.

– Во, ништяк, ништяк! – Ленур увидел пакет у Андрея в руке.

– Прекрасно посидим, – добавил Олегыч и соскочил на землю. – Айда!

Пошивочный заводик находился в конце улицы с красивым названием Заозерная. Стоял несколько на отшибе; ворота виднелись издалека, словно бы звали, манили к себе работников, машины с грузом или за грузом.

Два лета назад он еще вовсю функционировал, выпускал мешки из пеньки, давал работу двум сотням жителей, а позапрошлой зимой – сгорел. Сгорел дотла. Лишь каменный фундамент остался.

То ли случайно это произошло, то ли кто-то поджег. Родители рассказывали Андрею, что удивительно быстро сгорел, за полчаса. Головешки, как ракеты, по небу летали… Тушить никто не пытался.

И вот теперь осиротело ржавели на пригорке ворота (забор после пожара весь растащили), а чудом не съеденная огнем и пощаженная людьми сторожка служила местом выпивок и свиданий у молодежи…

– Во-о, ништя-ак, – улыбался Ленур, все поглядывая на Андреев пакет. – Теперь можно…

– Прекрасно посидим, – добавлял Олегыч. – Не в обиду…

Сторожка имела почти жилой вид. Даже огарок свечи на столе лежал, а у железной печки – дровишки. Окно без стекол затянуто мешковиной.

Пока самый деловитый из парней Олегыч разбирался с закуской, Вица и Ленур пытались растопить печку. Привычно и беззлобно переругивались:

– Да куда ж ты, бляха, сразу коряги эти суешь? Дай разгореться.

– Ага, счас жар спадет, и эти хрен примутся!

– Вица, да ты долбон. Я и не знал!

– Гля, в торец схлопочешь, поскоть драная…

Андрей достал сигареты, присел на чурку возле стола. Теперь он слегка жалел, что притащился сюда. Зачем? Лучше бы провел вечер дома, в своей украшенной книжными стеллажами комнате, почитал, полистал бы энциклопедии, альбомы с коллекцией марок, которые собирал в детстве, карауля их новые завозы в магазинчике «Филателия»…

– Айдайте, готово, – празднично объявил Олегыч. – Как в лучших домах.

– Н-но! – Вица, потирая грязноватые руки, устроился на пластмассовом ящике из-под колы.

Появились из тайника – щели в полу – три белых пластиковых стаканчика; один, треснувший, пришлось выкинуть. В оставшиеся потек спирт.

– Вица, Дрюнчик, глотайте первыми, а мы с Лёнчей, так и быть, во второй партии.

Ленур поморщился:

– Ты как в армейке базаришь. Кончай. Там тоже всё партии – на призыв, блин, на дембель…

– Ну, оттарабанил же, – усмехнулся Олегыч, – чего ее вспоминать? Полгода дома…

– Уху, сходи, я потом посмотрю, сколько ты ее помнить будешь.

– Ну, погнали, – поднял Вица стакан. – Давай, Дрюня, за встречу…

– Давай.

Выпив сладковатый, некрепкий спирт и куснув пирога, Андрей слегка удивленно заметил:

– А я и не в курсе, Лёня, что ты успел послужить. Вроде бы постоянно тебя здесь видел.

Татарин обидчиво выпятил губы:

– Не знаю, кого ты тут видел. Два года как с куста в Карасуке. И без отпуска.

– Летит время…

– Уху, это здесь летит, а там… сукин хрен! – Ленур с размаху влил в себя спирт, громко, будто ошпарившись, выдохнул: – К-ха-а… С чем пирожки?

– С картошкой. А где это Карасуль?

– Карасук, бля. Новосибирская область. Юг. Рядом с твоим Казахстаном. Дырища.

– Понятно…

Олегыч набулькал в освободившиеся стаканчики, перед тем как выпить, поинтересовался:

– Как живешь-то вообще, горожанин?

– Так, – дернул плечами Андрей, – ничего.

– Ты ж в педе, да?

– Ну да.

– И чё, когда закончишь, сюда думаешь возвращаться?

Андрею стало совсем неприятно – о будущем думать он не любил. Кивнул вымученно:

– Наверно. Куда ж еще…

– Так, пьем или как? – встрял Вица.

Приняв по первой порции, довольно долго сидели молча. Курили. Огонек свечи колебался от сквозняка, по стенам и потолку бегали, метались жирные тени.

– Как ни крути, а в городе лучше, – произнес в конце концов Ленур.

– Кхе, – тут же смешок Олегыча, – хорошо, где нас нет.

– Не скажи. Я вот проучился в путяге три года, пробухал всю дорогу. Надо было как-нибудь там цепляться. Тетку найти, опылить, жениться… Потом вот армейка. А теперь чего? Двадцать два хлопнуло. А здесь чего ловить?

Андрей вздохнул:

– Да и там особо нечего. – И почувствовал в голосе неправду, и испугался реакции парней на эту неправду.

Но Вица выручил – хмыкнул, наполняя стаканчики:

– Когда башлей нет – везде хреновасто.

– Во, во! – обрадовался Олегыч. – Это ты в точку.

Задымившая при растопке печка теперь наладила свою работу, тяга была аж с подвыванием. То Ленур, то Вица подбрасывали в нее сучья и разломанные трухлявые доски.

– Гудит-то как, – сказал Андрей. – Завтра солнечно будет.

– Днем солнечно, а ночью дубак.

– Пора уже… – отозвался Ленур.

– Чего пора-то? Чего, блин, пора? – с неожиданной ожесточенностью вскричал Олегыч. – Я б зиму тыщу лет не знал! Вот зимой в натуре ловить нечего. Ни здесь, нигде…

– Летом, ясно, прикольней: тетки, танцы, пруд. Валяйся, где хочешь.

– Да чё базарить, – осадил их Вица, – давайте глотнем.

Глотнули. Сначала Вица с Андреем, потом Ленур с Олегычем. Стали вспоминать лето.

– Нынче меньше приезжих было.

– Вообще какое-то пресное получилось. Вот в тот год…

– Да ну, и это прекрасное лето!

– Ничего прекрасного. Прекрасное, кхе… На танцы вход по тридцатине стал, и бесплатно хрен пролезешь. Одно дело с городских драть, а то с нас…

– Подпалить бы скотов! – прошипел вдруг Вица; Ленур и Олегыч уставились на него.

Олегыч очнулся первым:

– Бля, ну ты и мудел, вообще! А без клуба чё делать будешь?

– Н-дак, можно подумать, ты там каждый вечер торчишь…

– Под крыльцом! – гогот Ленура.

Вица досадливо вздохнул и снова взялся за бутыль…

– Нет, чуваки, летом все-таки прекрасно жить, – повторил Олегыч свою позицию и сочно потянулся. – Пруд хотя бы… С утряни пришел, окунулся и лежи на песочке. Один бухла подгонит, другой – чего на кишку. Да мне и танцев особо не надо. Все равно с танцев на пруд все валят, а я уже там с кастриком, с окуньками печеными. И любая клава – моя.

– Да уж, аха, – усмехнулся Вица. – Как его?… Идиллия.

– А ты чё, Дрюнчик, – обратился Олегыч к Андрею, – так скучно жить-то стал? Как ни увижу – на огороде всё, всё чего-то роешься. Купаться даже не ходишь.

Андрей пожал плечами:

– Устаю, времени нет. Родителям же надо помочь.

– Вам повезло, – теперь Вица вздохнул как-то грустно-завистливо, – вода под боком, а у нас из колонки такой ниткой течет – за полчаса ведро… Ни хрена напора не стало.

– Какой там напор, – поддерживает Ленур, – башня рухнет вот-вот. Все кирпичи размякли, от труб одна ржавчина…

Разговор полз медленно, словно бы через силу, то и дело прерывался, перерастая в бессвязные мыки и хмыки. Парни, знал Андрей, и раньше на слова были бедны, их языки развязывались лишь при девчонках да после какого-нибудь особенно зрелищного фильма в клубе или по телевизору. А в основном же слышались междометия, кряхтение, матерки, сплевывание через щербины в зубах… И сейчас казалось, что им смертельно надоело сидеть здесь, в тесной, полутемной сторожке, пить жиденький спирт и пытаться общаться, но они почему-то всё не могут разойтись. Они будут сидеть долго-долго, по крайней мере – пока не опустеет бутыль.

Чтобы как-то расшевелить их и себя, Андрей спросил:

– Что-то Редю давно не видно. Тоже, что ли, в армии?

– Какое – в армии! – усмехнулся Ленур. – Мне б лучше в армии на два года больше, чем как Редису.

От родителей Андрей знал, что приключилось с Вовкой Беляковым, но сейчас изобразил удивление:

– А что такое?

– Да что… Загремел он нехило, – ответил Олегыч, наливая в стаканы граммов по тридцать.

– Из-за чего?

– Да из-за тупи своей… Глотайте.

Андрей и Вица выпили. Ленур и Олегыч – сразу за ними. Вица, слегка запьяневший, сделавшийся общительнее, чем обычно, стал рассказывать:

– Тупи я тут не вижу особой. Так, если так судить, он правильно сделал всё… Ну, короче, это, в конце июня, когда все к бабкам своим съезжаться стали, как раз более-менее зажилось. На Ивана Купалу классно позажигали…

– Да, – Андрею вспомнилось одно из невеселых последствий этого зажигания, – на колодце кто-то с журавля груз снял, потом вешать обратно замучились.

Олегыч многозначительно и довольно усмехнулся. А Вица, всё распаляясь, продолжал:

– Ну и Редис втюрился в одну приезжую, из Ангарска вроде она. Я ее вообще раньше как-то не видел.

– В Юльку Мациевскую, – уточнил Ленур. – Нехилая теточка вызрела!

– Нехилая, а Редис из-за нее, суки, вон…

– Это понятно.

– Ну…

– М-да…

– А к этой Юльке, – оборвал Вица нить скорбных вздохов, – стал Гришка Болотов из Знаменки подкатывать. На танцы сюда на своей «Яве» каждый раз пригонял… Мы даже собирались ее увести, до того достал, урод, но потом же со знаменскими воевать – на фиг надо. Их-то раза в три больше – загасят.

Между их селом, в котором жили раньше в основном татары, и соседней русской Знаменкой, что километрах в пятнадцати и ближе к городу, издавна тлела вражда. Было время, парни пару раз в год сходились где-нибудь на нейтральной территории и устраивали побоища. Обязательно одного-другого увечили. Но потом их село стало хиреть, многие семьи перебрались как раз в Знаменку, и открытая война стихла.

– И Юлька эта, короче, на Редисика ноль внимания, – медленно, с трудом подбирая подходящие слова, вел повествование Вица, – а он прям бесится, серый весь стал. Втюрился, как этот самый… Каждый вечер на танцы, когда башлей нету – на крыльце стоит или в окна заглядывает: где там, блядь, Юличка. С Гришкой по пьяни все рвался схлестнуться, мы еле держали.

– Я ему сколько раз: «Блин, Редя, забей. Девок вон сколько других. Выбирай и дрючь, никто слова не скажет», – подключился к рассказу Ленур. – Их штук двадцать приехало, и все хотят, и все не хуже Юльки этой. Нет, как чокнутый – только о ней и о ней.

– Чуть не ныл, когда она с Гришкой на «Яве» рассекала. А у него «Урал» как раз сдох окончательно, он целыми днями с ним возился, но чего-то…

– Да чего, – опять перебил Ленур, – мотор переклинило. Тут уж – всё.

– Уху… Но, эт самое, к Гришкиному мотику, когда он у клуба стоял, не подходил даже, даже колеса не порезал. «Я, – говорит, – буду в открытую. Я его задавлю, клянусь». Ну, Гришку.

Олегыч подвинул Андрею и Вице стаканчики.

– Опрокиньте.

– Долго он терпел, – опрокинув и наскоро закусив, вздохнул Вица. – И вот недели две назад случилось. Ты уже тут же был? И не слышал, что ли?

– Да нет, – соврал Андрей. – Я ведь и не ходил никуда.

– У, ясно… И вот Юлька, короче, собираться стала домой, а с Гришкой у нее крепче и крепче. Он каждый вечер тут, даже мотик стал в ограде у Мациевских ставить. Жених, дескать, все дела… И Редис тут сорвался. Ну… Мы тогда вместе сидели, спирта взяли… Я, Редис, Лёнча вот, Димыч, Пескарь…

– Нажрали-ись, – с ностальгической грустью вставил Ленур.

– Нажрались охренеть как, еле стояли. И решили в клуб идти, хоть башлей уже ни копья. Решили силой вломиться, зажечь там по полной.

– Ну-дак, там веселье каждый день, а мы, как эти…

– Выбирать надо, парни, – пустился в рассуждения Олегыч. – Так мало кому удается – и чтоб бухать, и потом в клуб цивильно… А так – или пить, или…

– На фиг мне трезвому в клубе? Чего там делать? – возмутился Вица. – Я лично трезвым вообще ничё не могу…

Разговор не спеша, но все дальше отступал от истории с Вовкой-Редей… Устав слушать малопонятные высказывания о танцах, выпивке, деньгах, Андрей прервал их вопросом:

– Так что там случилось-то?

– Ну что… Дотащились до клуба, глядим, а его нет. Ну, Редиса. Делся куда-то. Думаем, срубанулся, задрых в кустах где-нибудь. Он-то заглатывал дай боже в тот раз, как в последний раз будто…

– И получилось, что в последний.

– Ну не навсегда же! Ты чё, Лёнча?!

– Кхм…

– Стали, в общем, искать, обратно сходили. А датым-то как искать? Сами еле держимся… Вернулись к клубу опять, а там суетня, народ вокруг носится, ор такой!.. Ну, я плохо помню, что там и как в подробностях… Короче, оказалось потом, сбегал Редис до дому, взял топор – и туда. Вломился и прямо на Гришку. Рубнул его вот так вот… Всё плечо разрубил, ключицу вывернул.

– Чё на себе показываешь? – поморщился Олегыч. – Дурак, что ли…

– Фу-фу-фу, – Вица замахал перед собой, словно отгоняя злых духов. – На фиг, на фиг…

Андрей вздохнул:

– М-да-а…

– Н-но! – кивнул Ленур, и в его тоне послышалась смесь сожаления, что так произошло, и гордости за геройство друга. – Творанул Редя – надолго запомним.

– Ладно, давайте, – Олегыч кивнул на стаканчики.

Выпили молча, слушая завывания в печке. Ленур понюхал сало и отложил. Вица стрельнул у Андрея сигарету «Союз-Аполлон» – «давай-ка вкусненькую покурим» – и продолжил:

– Кто-то за участковым сбегал, за фельдшерицей. Танцев, ясен пень, не было больше. А Редис в суетне опять смылся, мы его так и не видали… Юлька тоже сбежала. Гришка этот один на полу валяется, посреди зала, вокруг кровищи вообще. Топора не было. Мы посмотрели, на крыльцо вышли…

– Не, погоди, – перебил Ленур, – там его директриса перевязывать пыталась. Теть Валя. Так бы, наверно, в натуре бы вся кровь вытекла.

– Уху, хлестала дай боже… Короче, приехала «Скорая» из Знаменки, ментов бригада. Двое суток Редиса искали, всё вокруг облазили, все лога. По дворам шмонали. Засады везде, как в кино, собака следы нюхает… Нигде, будто утонул, в натуре…

– И ведь понятно, – снова встрял Ленур, – что некуда деться ему. Ни башлей, ни родни нигде, кроме как здесь…

– Сам потом сдался.

– Теперь парится. Через месяц, говорят, где-то суд. Лет пять могут завесить.

– Да ну! – вскричал до того вроде бы придремавший Олегыч. – Больше! Если бы сразу остался, то пять, скорей всего, а так – семь, самое малое. Если этот еще выживет.

– Но, может, смягчение – что любовь там, ревность…

– Хрен знает…

Андрей слегка иронично вздохнул:

– Любовь, оказывается, дело серьезное.

– Ай, да фуфло это, а не любовь! – отмахнулся Вица. – И есть она вообще? Просто в башку втемяшилось, мол, только эта – и никакая больше. И всё. Просто дурь голимая.

– Да, блин, не скажи-ы! – Ленур замотал головой. – У меня тоже было, давненько, правда, так я по себе знаю: тут уж башка отключается, вот здесь, – он потер себя по груди, – что-то так… прямо горит.

– Душа? – усмехнулся Олегыч, как-то мудровато-снисходительно усмехнулся.

– Ну… может… Хрен знает…

После этого долго молчали. Курили. Потом молча же выпили и стали доедать закуску – спирт разжег аппетит, только на мозг действовал не особенно. Бутыль почти опустела, а парни были почти трезвые.

– Эх, прости Аллах… – После долгой откровенной борьбы Ленур сдался и бросил в рот ломтик сала, заел большим куском хлеба; на него посмотрели с улыбкой, но промолчали.

– Слушай, Дрюнча, – обратился к Андрею Вица, – вот твоя мать всё о культуре говорила что-то такое, вот про любовь тоже, про прекрасное. Так?

Вица из ребят был самым младшим, лет девятнадцать ему, поэтому успел побывать на уроках, которые, переехав в это село, стала вести мама Андрея. Уроки эстетики для седьмых – девятых классов.

– Ну, – осторожно подтвердил Андрей, настраиваясь на спор. – И что?

– Да, понимаешь… – Вица помялся, почесал кадык, а затем решился и начал, по обыкновению трудно подбирая слова: – Ее вот послушать, так все в жизни чудесно, люди все правильные такие. Ну, в основе. Понимаешь, да? Этот… как его… Чехов, он вообще, по ее словам, какой-то святой. Людей лечил чуть не даром, был бедным, не воровал, еще и книжки писал хорошие… Или про небо как рассказывала, про созвездия всякие, про галактику. Хе-хе, спецом, помню, зимой собирались вечером, когда небо ясное, и по два часа на морозе искали, где какая Медведица, где Овца… И интересно казалось так, важно…

– Я уже не учился тогда? – спросил Ленур.

– Ну дак! Ты ж меня на три года старше, ты в путяге был уже.

– У-у…

– И к чему ты про это? – поторопил Андрей Вицу.

– А? Ну, я к тому, что ее послушаешь, ну, твою маму, так она эту нашу житуху и не видит, ну вот эту, эту всю, а там где-то витает в созвездиях, в прекрасном во всем. И других заражает. Мне вот лично как-то тяжело становилось, как мне внутри скребли чем-то таким. Ну, раздражение, короче, тоска такая… И до сих пор.

– Это и правильно! – оживился Андрей. – Значит, в тебе, Витя, борьба происходит. Может быть, благодаря этому ты силы почувствуешь и взлетишь.

– А-а, кончай. И твоя мать… Не помню уже, как ее зовут, извини…

– Валентина Петровна Грачева.

– Уху, – кивнул Вица. – Вот… Она о прекрасном расскажет и идет картофан тяпать, навоз ворочать. Какие ж созвездия, бляха? Если уж взлетать, так по полной взлетать.

– Давайте-ка лучше еще долбанем, – предложил Олегыч. – Что-то куда-то вы углубились в другую сторону…

– Жизнь, понимаете, это борьба, – выпив, заговорил Андрей довольно раздраженно, то ли за маму обиделся, то ли решил парням что-то серьезное объяснить. – Постоянная борьба, постоянное сопротивление вонючим волнам животных потребностей. Практически все, что нас окружает, тянет нас вниз, в грязь, в яму сортирную. Но, понимаете, человек живет не для этого, не для низа. И единственный способ не свалиться – это сопротивление. Ну, пусть не взлететь, но хотя бы делать попытки, держать рожу вверх, не глотать дерьмо. А иначе… Помните, глава района сюда приезжал? И была встреча с учительским коллективом…

– Когда это? – нахмурился Ленур.

– Лет пять уже. И он там сказал учителям: «Здесь, в сельской местности, образование людям только вредит. Детям сказками всякими мозги пудрят, а потом они бегут отсюда, ищут сказки, а от этого только и им хуже, и селу, и всем». Почти как ты сейчас, Вить, говорил… И те, кто возвращается, всю жизнь, дескать, сломленные, усталые, развращенные, ничего делать здесь не хотят, спиваются… и потом открытым текстом уже: «Зачем трактористу или доярке постулаты Бора, формулы тригонометрии? История Столетней войны?» У мамы потом приступ астмы случился, после этого совещания. И тогда я решил ехать в институт поступать… Нужно к чему-то стремиться, что выше, потому что иначе какое будет отличие людей от свиней там, коров, куриц? У них одно предназначение: рожать себе подобных на пропитание нам. А у человека назначений, – Андрей резанул себя по горлу ребром ладони, – вот сколько.

– Хоть одно чисто человеческое назови, – хитро прищурился Олегыч.

Андрей задумался, и заметно было, как пыл его гаснет, словно воздух вылетает из продырявленного, нетуго надутого шарика.

Честно сказать, у него было очень сложное отношение к этому высокому стройному парню, черноволосому, носастому, слегка похожему на цыгана. Олегыч, по рассказам, отучился в школе года четыре, мать его страшно пила, отца когда-то за что-то убили; он, кажется, никогда никуда не уезжал из села, ничего не читал, но как-то природно, первобытно был очень умен. И этим своим природным, первобытным, хищным умом он был и симпатичен Андрею, и опасен. А от любимого Олегычева словца «прекрасно» у Андрея неизменно пробегали по спине крупные ледяные мурашки, будто слышал он нечто жуткое.

– Н-ну…

– Ладно, братва, хорош грузиться! – сказал Вица. – Зря я начал про это… Ясно, надо взлететь стараться, навоз не хавать. Вот мы и, хе-хе, подлетаем, в меру силенок. – Кивнул на бутыль. – А иначе чего? Захлебнешься или из сил выбьешься. Лошадь вон может без остановки пахать, а потом ляжет и всё – и сдохла. Скучно, конечно, поэтому и… Редис вот любовь себе придумал, носился с ней, как этот.

– Доносился, – хмыкнул Олегыч. – Налива-ай, Вицка!

– Нет, погоди! – снова полез в спор Андрей. – В труде много необходимого. Я тоже это недавно понял. Иногда так увлечешься, до полной темноты делаешь…

– Работать бы я пошел, – перебил Вица. – Чего… Только куда? Здесь у нас глухо совсем с этим. В город надо. Устроиться бы куда на завод… В общаге поселиться, с ребятами, чтоб кто-нибудь на гитаре играл. Как в старых фильмах. А чё?… Днем поработал, вечером переоделся в чистое и – танцы, выпивка легкая, хорошие чтоб девчонки…

– Ну и езжай, блядь, на здоровье! – не выдержал, перебил Олегыч. – Я тебе даже на билет до города бабок найду. Давай, Вица, взлетай!

– И куда я там?…

Закуска кончилась, спирта оставалось еще по глотку. Парни стали соображать, как быть дальше – расходиться спать или попробовать найти выпивки и «чего-нибудь на кишку» для продолжения…

– Ну-к тихо! – хрипнул вдруг Олегыч, наморщил лоб, прислушиваясь.

– Чего?…

И тут же раздались снаружи шаги, громкий сап запыхавшегося человека. «Отец, что ли?» – мелькнула у Андрея догадка, и стало неловко.

Нет, это оказался дядя Олегыча, брат его матери. Он резко распахнул дверь, огонек почти растаявшей свечи испуганно метнулся к завешенному мешковиной окну, чуть не захлебнулся в лужице парафина.

– Олег, гад, тут ты, нет? – Сощурившись, дядя с порога разглядывал сидящих вокруг стола.

– Угу, – отозвался Олегыч. – А чего случилось?

– Где домкрат?

– А?

– Домкрат!..

– Я-то откуда знаю!

Его дядя был трактористом в дорожной мастерской. Невысокий, широкий мужик лет пятидесяти, неповоротливый, но такой, что, кажется, если схватит за шею, сожмет, то все позвонки раздавит… В селе он был одним из самых хозяйственных, прижимистых, за это его уважали, но не любили…

Вошел в сторожку, прикрыл дверь. Даже вроде крючок поискал, чтоб закрючить. В правой руке держал молоток.

– Где домкрат, гаденыш? – сдерживая бешенство, повторил он. – Тебя у нас видали на задах перед темнотой… Где домкрат?

Олегыч медленно поднялся:

– Да не знаю… Не был я нигде… Точно.

– Я ж тебе бошку щас проломлю. Говори, кому продал? – Бешенство дяди сменилось холодной, самой страшной, решимостью. – Каждый день чего-нибудь тащишь…

– Да я…

– Ты это, ты!.. Ты башкой не дрыгай. Ворьё! Зря я тебя вилами тогда не пырнул, пожалел племяша… Где домкрат? Кому продал, гаденыш!

– Не брал я домкрат ваш! Не видел! – вдруг со злой обидой завизжал Олегыч. – Я на пруду весь день!.. Блин, теперь ту банку бензина всю жизнь помнить, что ли?! Ничего я не брал с тех пор!

– А на что пьешь? – Дядя кивнул на стол и пошевелил пальцами, сжимавшими молоток. – На что пьете? А?

– Да-а… ну как… – Олегыч замялся, даже, кажется, приготовился сдаться, и тут же торопливо затараторил: – Да вот Дрюня… Андрей угостил! Перед отъездом посидеть позвал! Вот он, он в городе учится. Уедет скоро… Решили…

Дядя пригляделся к Андрею:

– Это Грачевых сын?

– Ну да, да! – Олегыч затряс головой, явно почувствовав близость своей победы. – Вот встретились, посидеть решили. Литрушку спирта… Скажи ты, Дрюнь!

Андрей хотел что-то сказать, но вместо слов послышался хрип. Прокашлялся и тогда уж сказал внятно, твердо:

– Да, на мои деньги. Мы еще утром договорились. У магазина…

– А я у Дарченковых спирт покупал, – добавил Ленур. – На Дрюнин полтинник.

– Ну вот…

– М-м… – как-то вроде расстроенно мыкнул дядя, рука с молотком расслабилась. И все же так просто отступать он не хотел – выпалил на остатках боевого запала: – Все равно я тебя выслежу! Ночами спать не буду, а выслежу. Запомни! Ты ведь таскаешь, ты-ы!..

Олегыч с ухмылкой пожал плечами: выслеживай, дескать. Дядя развернул свое крупное тело, вытолкнулся на воздух. Огонек свечи опять заметался бешено… Постояв секунду-другую за порогом, дядя с силой захлопнул расхлябанную, разбитую дверь. Куда-то потопал.

– Ф-фу, – выдохнул Вица, – пронесло. – Взялся за бутыль, взболтнул: – Ну, давайте на посошок.

– Давайте, – Олегыч шлепнулся обратно на ящик.

В стаканчик потекла тоненькая прозрачная струйка. Андрей слегка дрожавшими пальцами потянул сигарету из пачки.

– Прекрасно встретились, – проворчал.

Олегыч подмигнул:

– Да ладно, бывает.

2000 г.

В обратную сторону

Торговля сегодня получилась удачнее, чем во вторник. Погода помогла – не жарило, но и пугающих дождем туч ветерок не нагнал. Серовато-белесая хмарь расстелилась по небу, словно кисейная занавеска. Редкий для июля денек – тут в основном или настоящее пекло, или, наоборот, гроза и обложной дождь на неделю; да к тому же впереди выходные, их хочется провести ни о чем не заботясь, не покидая родных квартир. И люди повалили на рынок с сумками и пакетами – продуктами запасаться.

К трем часам у Натальи Сергеевны осталось на прилавке несколько пучков укропа и батуна, лук головками и килограмма два не слишком-то аппетитных, с желтоватыми попками, огурцов. Огурцы поменяла у соседки-конфетницы на пригоршню барбарисок (лучше б шоколадных, конечно, конфет, только съедятся они в минуту, а эти сосательные – ребятишки с ними повозятся, хоть просить будут реже). Упаковав весы, Наталья Сергеевна пробежалась по рядам, купила макарон, чаю, бараньих ребрышек, трусики для Юры за семнадцать рублей. Пора и на автобус.

По городу вместо вместительных желтых «ЛиАЗов» бегают маленькие, шустрые «ПАЗы», еще какие-то кособокие, остроносые коротышки; на боковых и лобовых стеклах у них у всех объявления большими буквами: «БЕЗ ЛЬГОТ!»

Несколько уж лет назад закрылся местный автобусный парк, старые, изломанные «ЛиАЗы» ржавеют на его территории, зато расплодились вот эти, коммерческие, с крепкими парнями-кондукторами у входа. Три рубля проезд для всех категорий – инвалид ты, не инвалид, ветеран, не ветеран. Зато причаливают к остановкам, грех жаловаться, один за другим. Прибыльное, видно, дело, и люди, хоть и ворчат, что дорого, пешком не ходят. Да и как тут походишь – город все-таки не в один километр, и весь день можно потратить, чтоб с одного конца до другого добраться, если здоровье худое.

В начале семидесятых, когда автовокзал поставили, город вроде расстраивался рядом с ним, а потом вдруг переметнулся на противоположный край. Закипело там что-то большое, шумное, и вскоре поползли вверх девятиэтажки из белых панелей. Между ними, конечно, нашел себе место и рынок (старый, «колхозный», давно уже захирел, всеми забылся, а недавно вдобавок сгорел почти целиком)… Наталье Сергеевне нужно с рынка на автовокзал, ей без этого коммерческого, за три рубля, не обойтись.

Вон, едет. Народ на остановке заволновался, старики стали подступать ближе к проезжей части, чтоб первыми оказаться в салоне, занять сиденья. Наталья Сергеевна покрепче сжала ручки трех своих сумок, с которыми, туго набитыми, утром приехала торговать.

На пути в салон ледяной глыбищей – неулыбчивый парень. Обилечивает при входе. Это новый метод у них, научены скандалами, когда какой-нибудь пенсионер или молодой наглец, приехав, куда ему надо, вырывался на улицу, не заплатив. А вот так, если подумать, даже удобнее: взяли с тебя деньги – и спокойно езжай хоть до конечной.

Слава богу, есть сиденья свободные. Наталья Сергеевна устроилась недалеко от выхода, облегченно вздохнула, расслабилась. Но здесь бы можно и постоять, главное – чтоб с деревенским повезло…

За окном длиннющие, буквами «П» и «Г», жилые дома нового микрорайона, пестрой лентой бегут-спешат куда-то «Жигули», «Москвичи», «Ауди», веселят взгляд рекламные вывески. А в автобусе тихо и неуютно, люди молчаливые, хмурые, даже мужья с женами ведут себя как чужие. Да и о чем говорить?… Едут и едут.

Перебрались по мосту через широкую, но сонную, словно отдыхающую после долгого путешествия по саянским ущельям, реку Ою и оказались в старой части города. Вот Соборная площадь, вот сам собор, большой, белый, с пятью золочеными куполами, напротив него – двухэтажное здание бывшей городской управы, а ныне музей… Город некогда был центром большого пограничного уезда, потом, уже в тридцатые годы, территорию уезда разрезали на пять районов и понизили его столицу до простого райцентра. Но город – он город и есть, особенно если один на несколько сот километров…

А вот старинный каменный дом с полуосыпавшимися лепными цветами на стенах – собес. Надо зайти бы, опять справиться насчет пенсии, но сегодня уже не успеть, да и заходила две недели назад, сказали – как обрубили: «Ничего в обход закона сделать не можем. Будет живой – получите, нет – так что делать… Не имеем права». Вообще-то так, но если, не дай бог, умрет, на что ж хоронить…

Автовокзал с виду – прямо дворец. Даже две колонны перед центральным входом держат бетонную плиту-козырек, а на козырьке тесной рощицей – крепкие стволья полыни.

Да, грандиозное здание, а вот оказалось ненужным. Буфет прикрыли сперва на ремонт, но теперь, кажется, навсегда; туалет как сломался, так заколотили дверь гвоздями, вместо него построили деревянный сортир на улице. А прошлой осенью и кассы упразднили, и с тех пор три полукруглых окошечка вечно зашторены. Плату собирают сами водители, набивают автобусы до отказа. Раньше как было строго – только на сиденья продавали билеты, всё контролеров боялись, ссылались на технику безопасности, но зато автобус давали большой – «ЛАЗ» или даже «Икарус» (ох, настоящей автобусной специалисткой с этими поездками стала), теперь же неизменно – крошечный «пазик».

При посадке случаются ссоры, крик, бывают и потасовки среди мужиков; едут, как кильки в томате, обязательно кому-то плохо становится, детишек от тесноты и тряски тошнит… Писали, говорят, жалобы, к главе администрации даже пытались сходить. Везде вместо помощи дают понять, что, наоборот, благодарить должны, что вообще рейс этот не закрыт, как другие многие. «Убыточно», – говорят. А что значит убыточно? Билет до Большой Кои двадцать три рубля, а ехать пятьдесят с небольшим километров. Десять пассажиров – вот и окупается и бензин, и остальное. Но с начальниками особенно ведь не поспоришь: дадут от ворот поворот – и гуляй…

С городского – рысцой к деревенскому. «Пазик» уже на положенном месте – под указателем «Большая Коя». Шофер у двери собирает плату, запуская по одному. У Натальи Сергеевны деньги наготове – восемнадцать рублей в кулаке. Ей до села Малая Коя, оно к городу ближе.

Пока бежала, все вглядывалась в окна автобуса – есть ли просвет, есть ли места свободные. Дал бы бог… Как раз соседка по улице с шофером рассчитывается, попросить ее, чтоб заняла место. Но за соседкой две старушки, еле на ногах держатся, еще сзади – парень лет тридцати пяти, крепкий и ладный на вид, только вот вместо рук слишком розовые и гладкие для живой кожи протезы. Как тут попросишь… Наталья Сергеевна пристроилась за инвалидом, вынула из кармана кофты часики с порванным ремешком. Три двадцать. До отхода еще почти полчаса. И эти полчаса придется провести в тесном и душном салоне. Сходить куда-нибудь время-то есть – по магазинам бы пробежаться, обязательно попадется, что необходимо купить, – но потом и вообще не втиснешься. Бывает так «пазик» забит, что и дверца не может закрыться.

– Здесь деньги, возьми, – слегка приподнимает парень своими протезами висящую на шее сумку. – До Большой Кои…

Шофер заглянул в сумку, достал скрученные в трубку купюры, пересчитал, разрешил:

– Заходи. – И потянулся к деньгам Натальи Сергеевны: – Куда едем?…

На эти рейсы тоже никаких льгот, кроме двух бесплатных поездок в месяц инвалидам первой и второй групп. Но талончики достать – целая проблема, их почему-то вечно не хватает, а ведь должны носить вместе с пенсией… Наталья Сергеевна инвалидности не удостоилась, хотя астма у нее, бывают страшные приступы; несколько раз пыталась пройти комиссию, но безрезультатно. Мужу талоны положены, только какой ездок из него… Год почти лежит без движения, от мертвого не отличишь… Тоже ходила, просила, чтоб самой по его талончикам ездить: «Лекарства купить, с врачами посоветоваться». – «Нельзя, – в ответ каждый раз, – так не положено. И удостоверение инвалида к талону необходимо. Без удостоверения на лицо, предъявляющее талон, он недействителен». И точка.

Сиденья не хватило. Придется стоять. Пробралась, здороваясь по пути со знакомыми, в конец салона, где давка всегда несколько меньше. Положила сумки к гудящим, отяжелевшим ногам. Полчаса до отъезда, потом минут сорок трястись. О дальнейшем лучше пока что не думать – там-то, дальше, самое будет тяжелое.

– Что, Сергевна, с базара? – встретившись с ней глазами, спрашивает малознакомая женщина с другого края села, имени-отчества которой Наталья Сергеевна не знает.

– Да, съездила вот, – без особого желания отвечает она.

– И как – расторговались?

Наталье Сергеевне не хочется говорить об этом, тем более когда вокруг столько людей, и она лишь отмахивается: неважно, мол.

Женщина как-то одновременно и сочувствующе, и укоризненно кивает, покачивая колечками завитых рыжих волос, и достает из пакета красочный журнальчик «Сторожевая башня».

Постепенно «пазик» забивается все плотней. Впереди выходные, многие едут к родне в деревню, все с сумками, рюкзаками, ведрами. А один вот, будто не знает, что тут и людям не уместиться, притащил на горбу обернутый мешковиной рулон толя.

– Живым бы уехать, а он еще толь этот вонючий! – заворчала немолодая полная женщина с лицом начальницы; Наталья Сергеевна определила ее бухгалтершей или завучем в школе.

– И не пускать! Еще чего!.. Пускай машину нанимает, барон! – поддержали другие. – И так вон впритык, задыхаемся!..

Выступали в основном пожилые, молодежь же, особенно те, кому посчастливилось урвать место на сиденьях, даже не интересовались, отчего шум. Одни доедали мороженое, другие щелкали семечки или шептались между собой; щуплый темноволосый паренек, сын бывших учителей Сазоновых, увлеченно – или делая вид, что увлеченно, чтоб не поднимать глаз, не видеть стоящих стариков, – читал книгу.

Возмущение пассажиров не помогло – водитель все-таки пустил мужичка. Сам и помог уложить рулон в проходе. Люди все еще поругивались, но теперь без азарта, поняв, что бесполезно.

Водитель, примирительно лыбясь, прогудел:

– Хорош ворчать. Надо человеку срочно, до циклона, зачинить избу. Должны ж соображать…

– Всем надо чинить, так не лезут же с досками, с шифером, совесть имеют, – плеснулась последняя волна недовольства, и снова тяжелое молчание; все ждут одного – когда тронутся.

– Шофер, да поехали! – не выдержав, вскричал старик с орденом. – Чего еще ждать?

Тут же многоголосая поддержка с разных сторон:

– Действительно! Кому надо – давно здесь! Заводи!

– Аха, – в ответ ухмылка водителя, – чтоб мне влетело потом.

– Да от кого…

– От кого… У меня, что ль, начальства нет?

– А-а, какое начальство! Набил автобус, деньги собрал, потом отдал хозяевам, сколько надо. И все.

– Ух ты! – Водитель снова ухмыльнулся, но на этот раз совсем уж не добродушно. – Эт кто там такой образованный? Покажись-ка! – Никто не показался. – То-то, ждите тогда. – И подчеркнуто не спеша стал разминать сигарету.

Люки в потолке подняты, окна открыты, а духота все равно страшная. Наталья Сергеевна кое-как сняла шерстяную кофту, свернула, положила в сумку, из сумки же достала ингалятор-пшикалку астмопена, предчувствуя скорый приступ… Старается не касаться соседей: тела их горячие, одежда пропитана потом. Как в парилке все…

Наконец-то долгожданный хлопок водительской дверцы. Завелся мотор, с шипением стала распрямляться гармошка двери салона, по пути придавливая стоящего на ступеньках парня в бейсболке. Закрылась, парень тут же навалился на нее спиной, облегченно крякнул.

Поехали. Лица людей посветлели, будто в самом деле какое-то чудо свершилось; свежий ветерок потек в окна и люки, вымывая спертый, выдышанный воздух… Да, сначала ветерок приятен, но вот «ПАЗ» набрал скорость, ветер окреп и похолодал. Наталья Сергеевна чувствует, что поспешила снять кофту, – простыть после такой парилки можно запросто. А просить, чтоб окна прикрыли, бесполезно – молодежь взбунтуется. Стала вынимать кофту обратно.

– Чего не стоится-то? – в ответ на случайный толчок пихнул ее стоящий сзади мужчина; еще, конечно, поворчал: – И возятся, и возятся…

Миновали двухэтажные, обшитые почерневшей вагонкой бараки, какие-то безлюдные, давно умолкшие заводики, и начался загородный пустырь. По пустырю, меж курганчиков мусора, бродят скучные, серенькие коровенки, выискивая подходящую траву. Следом за ними тащится пацаненок-пастух лет двенадцати, помахивает скакалкой… «Не много же молока они здесь нагуляют», – подумала Наталья Сергеевна и вспомнила свою Милу – гладкая и всегда спокойная, степенно радостная; с выпаса возвращалась царицей, нет, какой царицей… матерью скорее, кормилицей. Прошлой осенью пришлось продать за полторы тысячи, когда муж слег. Деньги испарились в мгновение ока: ушли на еду, на лекарства, на поездки в город за лекарствами…

Скучный пейзаж пустыря сменяет дачный городок на опушке соснового бора – строящиеся коттеджи из красного кирпича. Сперва они, помнится, раздражали народ, обязательно кто-нибудь цедил презрительно и угрожающе: «У-у, буржуины, лепят замки себе. Ничего, их и здесь достанут! Как раз все в одном месте – легче будет…» Но щелкает год за годом, а коттеджи все никак не достроятся, некоторые, наоборот, разрушаться начали – видно, и буржуям не очень-то сыто живется. Да к тому же участочки у них соток по десять – двенадцать, один дом половину земли занимает. Пародия какая-то, а не дачи.

Почти вся жизнь Натальи Сергеевны прошла в небольшом, но столичном городе, в четырехстах километрах отсюда, по ту сторону Саянских гор… Еще в середине девятнадцатого века пробрались туда, за границу Российской империи, русские и основали поселения, распахали утоптанную овечьими отарами землю, засеяли хлебом. Худо-бедно уживались с местным народцем – тувинцами, перенимая друг у друга полезное в быту, культуре. В сорок четвертом году Тува присоединилась к Союзу – стала последним приростом СССР; через горы, по извилистому Усинскому тракту, поползли караваны грузовиков; вместо кочевых юрт поднялись благоустроенные дома-многоэтажки, Дома культуры, кинотеатры, задымили заводские трубы. А в девяносто первом обожгла терпимую вроде жизнь цепь погромов и убийств. Из сел в столицу республики и самый русский по населению город стали съезжаться дети и внуки тех, кто эту республику «поднимал и окультуривал». А из города вскоре поехали дальше, за Саяны, «в Россию». Были дни, когда по мосту через Енисей проходило по десятку «КамАЗов» с контейнерами. Наталья Сергеевна провожала их, глядя из окон своей трехкомнатной квартиры с видом на реку, на далекие горы, за которыми Красноярский край – русская земля…

По семейному преданию, их род, Шаталовых, появился в Туве – тогда еще Урянхае – чуть ли не одновременно с первопроходцами-казаками. И бабушка, и мать Натальи Сергеевны лежали в этой земле, уцелела и избенка, где Наталья Сергеевна родилась. Но вот пришло время уехать… Дети, а их было трое тогда, выросли, старшие – дочь и сын – давно уже устроились от Тувы подальше, муж, электромеханик, родом из-под Новосибирска, тоже все уговаривал переехать, да и возраст подходил к пенсионному – потянуло в сельскую местность, к земле, животине… «Чего тут ждать? – спрашивали друг друга, а скорей самих себя «некоренные» и отвечали-предполагали: – Вот протянем, может, придется и пешкодралом через Саяны чесать. Даже староверы обратно в Россию стекаются, а у них-то нюх – о-го-го!..»

Покружив по югу Красноярского края, муж Натальи Сергеевны выбрал для переезда Малую Кою – село довольно большое, места вокруг живописные: рядом сосновый бор, пруд рыбный, километрах в семи Енисей, и от райцентра не слишком-то далеко… Продали квартиру, ухоженный садовый участок с домиком и тепличками, гараж бетонный, в селе же купили трехкомнатную избу, огород при ней в пятнадцать соток. Перевезли вещи, стали обустраиваться на новом месте.

Многие переехавшие, кого встречает теперь Наталья Сергеевна, жалуются, что не могут прижиться, что преследуют их напасти и неудачи. То одно, то другое, словно бы какие-то силы за что-то мстят. И природа, и люди, и земля – всё не то, всё не так…

Не обошли беды и ее семью. Во-первых, обворовали в первые же дни, как переехали, – ночью, прямо в ограде, вытащили из «Москвича» аккумулятор, запасное колесо, детали, какие в багажнике были, еще по мелочам… Собаку тогда завести не успели, да и не думали, что так воруют. А оказалось – постоянно начеку нужно быть, спать вполглаза, курятник, летнюю кухню, сараи запирать надежными замками… Конечно, вызвали тогда участкового, в милицию городскую звонили, но те ошарашили ответом: «А, это каждую неделю бывает. Сторожить надо лучше. Сами разбирайтесь».

Потом выяснилось, что огородом здесь заниматься – дело сложное. С водой проблемы, напорная башня не действует, и пришлось забивать скважину; полмесяца муж с сыном Юрой каждый день с утра до ночи кувалдой по трубе стучали, по сантиметру сквозь скальный пласт ее двигали. К тому же накрывают село выбросы алюминиевого завода (он километрах в пятидесяти от Малой Кои, но все равно достает, да и направление ветров способствует). После этих выбросов – черными туманами их здесь называют – даже картофельная ботва словно бы обугливается, не говоря уже о помидорах, огурцах, перце – они только под целлофаном… А на огород в смысле зарабатывания денег очень рассчитывали. Три теплицы поставили, но выращивать столько, чтобы всерьез торговать, все равно не получилось. И спрос на овощи в этих краях не такой, как в Туве, – здесь каждый в общем-то имеет свой клочок земли, еще со времен декабристов земледелием занимаются…

Много, да, много неприятностей, бед было за последние годы, но все они тускнеют, все отступают перед одной… Смерть Юры застилает остальное… Начал учиться в педагогическом училище в городе, двадцать три было ему, как раз за год до переезда вернулся из армии. И вот однажды во время сильного ветра возвращался в общежитие… а перед тем перестилали шифер на крыше и не закрепили несколько листов… Сорвались, и один ребром прямо на Юру… Говорят, наказали кого-то за халатность; похороны РСУ на себя взяло, которое ремонт крыши осуществляло… Теперь лежит сынок на новом кладбище, что растет за северным концом города в бесплодной каменистой степи. Добраться туда без машины – эпопея целая: от ближайшей автобусной остановки километра три пешком, петляя меж предприятий, складов, очистных сооружений…

На похороны приезжали старшие – сын Андрей из Новосибирска и Ольга, дочь, из Кемерова. Нехорошо они себя повели, не напрямую, но дали понять, что родители виноваты – переехали, мол, в какую-то глухомань, деньги профукали (а за квартиру, дачу, гараж удалось выручить копейки – многие тогда продавали), и Юре пришлось в общаге ютиться… Пять лет с тех пор прошло, и вот только этой весной кое-как отношения с Ольгой стали налаживаться, но благодаря тоже печальным обстоятельствам. Разводится она с супругом, делят двухкомнатку, судятся, и пока что Ольга привезла сыновей – шестилетнего Вадика и двухлетнего Юру – родителям. В апреле привезла, второпях, как сказала, на пару недель, почти без сменной одежонки, а уже июль кончается, до холодов недалеко… Конечно, радость, что рядом внучата, а с другой стороны… Как вот их оставлять без пригляда, когда торговать уезжаешь? Муж-то лежит.

Много лет она была воспитательницей в детском саду, в Доме пионеров кружки вела, а в деревне пришлось последние три года до пенсии работать уборщицей в школе, и это было везением – работы почти нет, совхоз, в который входила Малая Коя, развалился; люди кормятся, как кто может, – одни огородом и животиной, другие воровством. Муж Натальи Сергеевны, электромеханик, так места и не нашел, да и заболел после Юриной смерти: два инфаркта, потом отнялись ноги; оформили первую группу инвалидности…

Как-то страшно быстро и неожиданно постарели они, обессилели. Сюда переезжали еще бодрыми, крепкими, планы новой жизни строили, а тут словно в мышеловку попали. Прищелкнуло – и не освободиться, не дернуться, кости переломаны. Узнали деревню, поняли, что совсем это не садово-огородный кооператив, а страшный, жестокий мирок, что не найти им здесь друзей; каждое семейство живет особняком, и чем работящей семья, тем сильнее враждует с окружающими, никого не подпускает к себе, – может, напуганы жуликами, ворами, алкашами, в каждом их подозревают… Да, кто что-то имеет, постоянно живет с чувством страха, что в любой момент (только слабинку дай) запросто лишится этого немногого; дошло до такого: гусей и уток перестали на пруд выпускать – вечером и половины из стада можно недосчитаться. Отправляя корову на выпас, дрожишь – вернется она или нет. Пастух на самом деле никакой ответственности не несет, может и отмахнуться запросто: «Забрела куда-нибудь. Что я, стоглазый, что ли?!» И бегай всю ночь по бору, по заброшенным, заросшим колючим осотом полям, зови свою «дочу», а от нее – бывали в Малой Кое такие случаи – лишь кишки да окровавленная шкура тебе остались…

В позапрошлом году, словно вдобавок к прочему, пришла новость: скоро село вполне может ухнуть под землю.

Давно всем было известно, что километрах в пятнадцати от Малой Кои еще с дореволюционных времен остались угольные шахты. Почти без всяких наземных сооружений, просто ямы и вокруг кучи не зарастающей кустарником и травой глубинной почвы… Старики пугали детишек историями про призраков, что бродят ночами вокруг шахт, а на головах у них горят свечи, и кого поймают живого, утаскивают в холодные, бездонные норы… Но в действительности происходит куда страшнее: подземная река нашла шахты и затопила их, стала размывать породу, пробиваясь к Енисею кратчайшим путем. И на пути у нее оказалась Малая Коя. И уже в трех-четырех километрах от села появились провалы.

Приезжали геологи, топографы и в конце концов объявили официально, что провалы рано или поздно дойдут до села и утянут в бездну, сожрут дома, речку Кою, пруд, все остальное. Скальный пласт, что лежит под селом, не спасет – вода сильнее…

Началось переселение. Раскатывали срубы, метили каждое бревно и везли подальше от страшного места. За два года село в триста почти дворов уменьшилось наполовину. Закрыли клуб, фельдшерский пункт, магазин; из средней школы сделали начальную (почти все учителя разъехались, а другие, как вот родители этого паренька Сазонова, спиваются потихоньку); почта еще работает, электричество, кажется, до первого урагана или аварии – ремонтировать, ходят слухи, не станут. А как без света? – вот и еще причина покинуть дичающую Малую Кою… Продукты и хлеб привозят в автолавке, да и то время от времени.

В общем, на новых картах вот-вот прибавится к названию «Малая Коя» сокращенное обозначение в скобочках – (нежил.).

Остались лишь старики, совсем уж бедные, кому переезжать не на что и некуда, ну и алкашня. Наверно, как-нибудь эвакуировать будут, когда совсем прижмет. А может быть, и не будут…

Когда муж Натальи Сергеевны выбирал место, Малая Коя вроде бы возрождалась после разрухи перестроечных лет. Акционерное общество организовали, стали коровники ремонтировать, дорогу асфальтовую строить – завезли камень, завалили старую грунтовку, да так и бросили. Теперь ездят рядом по ухабистому проселку, и автобус отказался в Малую Кою заруливать: «Тут в полмесяца любой вездеход расхряпаешь. Ходите пешком». А пешком с трассы до села – без малого пять километров. Напрямик короче, но там другие сложности…

Проблемы, сложности, беды и ожидание новых бед. Вот так и встретила Наталья Сергеевна свою старость, неизлечимую немощь мужа. Действительно, как в мышеловку попали…

Загородный сосновый бор резко, будто по линейке обрезанный, кончился, и – поля, поля с уже пожелтевшей, дозревающей пшеницей. Если смотреть вдаль, очень красиво: желтые прямоугольники чередуются с зелеными, уходят к самому горизонту. Точно лоскутное одеяло набросили на неряшливо заправленную постель – бугры, морщины, складки… Слегка наклонившись к окну, Наталья Сергеевна засмотрелась, забылась, даже невеселые мысли пропали, растворившись в бездумном, очищающем каком-то созерцании…

– Насеять-то дело нехитрое, – проскрипел над ухом ворчливый голос, – а как убирать… Наш глава опять по радио плакался: горючего нет, техника вся на приколе…

– Да-да, я слышала, буквально позавчера, кажется, – еще не опомнившись, по привычке поддержала Наталья Сергеевна, и тут же ее взгляд потускнел, краски стали бледнеть, превращаясь в серое одноцветие; короткий, свободный полет кончился.

А ворчливый сосед, получив поддержку, заскрипел уверенней:

– Дождемся, ох дождемся, что скоро обратно косами и серпами придется. Как при царе Горохе…

– Ага, как же! – ввязался старик с юбилейным орденом на затасканном пиджаке. – Косами и серпами – это адский труд, понимаете? А народ-то разучился трудиться. Не к царям Горохам, а сразу в первобытность провалимся, чего уж там! Собьемся в стаю, дубин наломаем – и на соседнюю стаю. Вот так!..

Автобус тряхнуло, и все дружно умолкли, будто поприкусывали языки. А потом интерес пассажиров переключился с глобальных проблем на другое: «пазик» приближается к первой остановке – селу Знаменское.

Наталья Сергеевна гадает, сколько выйдет народу. Сесть бы не сесть – много здесь никогда не выходит (через Знаменское следуют еще с десяток автобусов), но хоть встать поудобнее, никого не касаться…

Село большое и богатое; это их поля проезжали только что, самые плодородные и ухоженные по всему району. Да тут и грех чахнуть – Знаменское находится на Усинском тракте (участок трассы федерального значения Красноярск – Госграница), и в селе большая дорожная мастерская, рабочие места, техника. К тому же функционируют пеньковый и спиртовой заводы, а это тоже рабочие места, деньги, жизнь… Вот сюда бы, частенько мечтает Наталья Сергеевна, перебраться, какую-нибудь работенку найти. В детском саду или где еще… Но поселиться в Знаменском трудно: власти села, как и всякого благополучного региончика, не приветствуют увеличение населения со стороны. Места под строительство дорогие, а чтоб кто-то дом в Знаменском продавал – настоящее чудо. Дураков нет из рая бежать.

«Пазик» остановился возле теремка-столовой, где обычно обедают перед многочасовым путешествием через Саяны дальнобойщики. Дверца с шипеньем стала сжиматься; парень в бейсболке вновь скорчил страдальческую гримасу, подался в глубь салона, влип лицом в чью-то спину.

– Ну-ну, господа, сокращаемся! – весело крикнул водитель.

Потихоньку, кое-как дверца открылась, и парень вывалился на улицу. За ним еще человек десять. Но почти все тут же заспешили обратно – просто выпускали других, из глубины салона. Вдобавок подсело и несколько знаменских…

Снова бор за окном, прямые, золотистые стволы сосен, пестрое разнотравье у обочины… Год обещают нынче грибным, да и ягоды, говорят, бери не хочу. На рынке завались клубники, ведро – пятьдесят рублей всего-навсего, желающих купить нет почти. Многие сами за город едут, собирают. Конечно, если время есть – чего не ездить… Наталья Сергеевна за весь июль только раз сбегала к ближайшим кустам жимолости, нацарапала по оборкам литров пять. С сахаром перетерла, да ребятишки почти всё сразу съели. Был бы Вадик чуть повзрослее, его бы можно отправлять, но шесть лет ему – страшновато… Да и вряд ли согласился бы он по косогорам лазать, собирать клубнику по ягодке – не то воспитание, городской мальчик… Сложно Наталье Сергеевне с внуками, внутренне сложно. Вот почти всю жизнь вроде с детьми, и они к ней тянутся, а внуки наоборот. Бывает, начнет рассказывать им что-нибудь интересное или книжку вечером возьмется читать и вдруг поймает взгляд Вадика: смотрит он как-то по-взрослому, закостенело так, как на дурочку смотрит. Играть не любит, с Юрой держится холодно, не по-братски, может и оттолкнуть, если тот слишком к нему пристает с каким-нибудь своим детским вопросом; если тот есть просит, сунет хлеб или печеньку, а суп из кастрюли ни в какую налить не заставишь. Чаще всего сидит перед телевизором, смотрит без разбора все передачи, смотрит тупо, без всяких эмоций, не двигаясь по полчаса. И младший, Юра, на него глядя, похожим становится…

Свернули с тракта на узкую, давно не подновляемую, но тоже асфальтовую дорогу. Автобусик затрясся, запрыгал – увиливать от выбоин бесполезно, они тут на каждом метре.

– В Малой выходит кто? – окликают со стороны водителя.

– А как же! Выходят, ясно! – в ответ дружные восклицания. – У оврага остановите, у оврага!..

Если считать по недостроенной дороге – до села пять километров, а напрямую, через овраг, чуть больше двух. Конечно, через овраг удобнее, только вот… Дело в том, что за оврагом есть полоса хорошей земли, и Макеев, знаменский предприниматель (некоторые из зависти, наверное, называют его кулаком), засаживает ее картошкой. Не сам, конечно, людей нанимает, чтобы сажали, сторожили. И перейти эту двухсотметровую – по ширине – деляну получается не всегда…

Сегодня у оврага сошло четверо. Сама Наталья Сергеевна, тот паренек Сазонов, что всю дорогу просидел, уткнувшись в книгу, рыжеволосая неприятная женщина, заведшая было расспросы о торговле, и намятый автобусной дверцей парень в бейсболке. Остальные несколько коевцев до своротка поехали…

Гуськом, словно стародавние пилигримы, побрели вверх по склону холма. Места вокруг безлесые, открытые; вот сейчас поднимутся на верхушку – и слева вдалеке можно увидеть Большую Кою, а за ней совсем узенькую отсюда ленточку Енисея. За Енисеем крутые и синие хребты Саян, несколько гряд, одна за другой, все выше и светлее, и наконец уже не поймешь, горы это или облака. Если же смотреть с холма вперед, через овраг, видна окраина Малой Кои, дальше пруд и еще дальше – сосновый бор.

Молча, лишь покряхтывая да шурша комками засохшей в камень глины, стали спускаться на дно оврага, хранящее следы промчавшегося здесь в апреле потока снеговой воды. Спустились, постояли с минуту, передохнули и так же молча, не помогая друг другу, потянулись наверх.

Наталья Сергеевна позади. Она тут самая больная и пожилая, дотелепается в хвосте как-нибудь… А паренек Сазонов вообще-то мог бы помочь, хоть сумки взять, видит же… Ох, свалится, и никто ведь внимания не обратит, молча уйдут – и все… Теряя равновесие, ухватилась за куст карагатника, уколола пальцы, но с радостью поняла в тот же момент, что не свалится обратно на дно, чуть-чуть еще – и выберется…

Выбралась, света не видя, бросила сумки, хватанула ртом черный воздух, но не продыхнулось. Из кармана кофты вытащила баллончик, судорожно сняла крышку, сунула пластмассовый хоботок ингалятора меж зубов. Прыснула в глубину горла горьковато-леденящую струйку, долгую секунду ждала, пока та доберется до груди, до забитых душащей мокротой бронхов. И, почувствовав еле уловимую лазейку для воздуха, стала расширять ее кашлем. Сплюнула вязкий комок, кое-как продышалась.

И вот снова заблестело летнее солнце, уши наполнил энергичный стрекот кузнечиков, жалобные, протяжные зовы кружащего в небе коршуна… Наталья Сергеевна подняла сумки, пошла догонять остальных.

Да, спору нет, картошка у Макеева – точно на опытном поле. Даже выбросы алюминиевого ботву не берут. То ли сорт какой-то особенный, то ли действительно возятся с ней, как с ребеночком, удобрений не жалеют, или Макеев из той породы, кому всегда, при любых обстоятельствах, везет, все у таких получается, все идет как по маслу… В деревне на огородах картошка уж давно чахлая, поцвести как следует не смогла, а на этой ягоды что виноградины. Дело понятное: хочешь урожай получить – силы вложи. Если не свои, так вот как Макеев: найми работников, пригоняй раз в две недели водовозку на поле… Осенью сплавит на Север эту картошечку, продаст – и сытая жизнь у кулака. А тут бьешься, бьешься за копейку несчастную – и ни здоровья, ни мозгов, ни средств, чтоб из нищеты выбраться.

– Ну и куда?! – издали резкий, воинственный окрик.

Наталья Сергеевна вздрогнула, уставилась на остановившихся попутчиков, а от них перевела взгляд дальше.

Навстречу, торопливо и в то же время старательно переступая через картофельные гнезда, шагают двое мужиков. В руках вилы.

– Всё не научитесь. А? – Голос ближе. – Сколько ведь раз!..

Оба они знакомы Наталье Сергеевне. Братья Тишины, здоровые, кряжистые ребята, немолодые уже. Раньше работали трактористами, а теперь вот у Макеева. Следят за картошкой.

Забредшие на деляну мнутся в нерешительности. И обратно поворачивать, ясное дело, не хочется, и вперед, напролом, шагать опасно. Пырнуть вилами Тишины вряд ли пырнут, но бока намять могут. Хозяин им, народ говорит, щедро платит, а они стараются отработать на совесть.

– Заворачивай давай, – велит старший Тишин, Борька. – Чего ждете-то?

Парень в бейсболке – первый раз, что ли, идет здесь – решил посопротивляться:

– А в чем дело? Что по картошке? Так ведь аккуратно же…

– Да уж ты аккуратно! – перебивает Борька. – Гля, в самом гнезде стоишь, умник!

– Ты бы поосторожней, – подсобрался, набычился парень.

– Ты, хе-хе, тоже… Давай, короче, заворачивай. Все равно не пропустим.

– Ребята, Боря, Саша! – тоненько, жалобно заговорила та рыжеволосая, неприятная Наталье Сергеевне женщина. – Зачем вы так? Зачем же мучить друг друга? Ради чего, ребятки? Все ведь это ничтожно, все наши кусанья, грызня эта. О другом нам думать нужно, не о прахе, ребятки, заботиться!..

– Ай, теть Шур, хорош! – отмахнулся, сморщившись, Борька. – Не агитируй. У меня спиногрызы каждый день жрать просят, а кормлю я их вот этим, – обвел рукой деляну, – этим прахом вот денежку добываю. Ступай в обход лучше и думай там о вечном своем.

– Е-ех, ребятки, ребятки, – жалобный тон сменился на скрыто-угрожающий, – пожалеете ведь, когда великая битва начнется. Ведь кто в стадо Господне не вольется, тому мучиться страшными муками во веки веков…

Тут вступил паренек Сазонов – выпалил нервно, срывающимся голосом:

– Сами ведь ходите, а нам осталось каких-то сто метров!..

– Нам положено здесь ходить, – хмыкнул Борька, – таких вот гонять. Чужая это территория, ясно, нет?

– Так огородите ее и псов притащите! Кретины…

Паренек развернулся, зашагал назад, специально давя, ломая картофельную ботву.

– Э-э! – зарычал вслед Борька Тишин. – Догоню ведь, мордой натыкаю! – И, взяв наперевес вилы, двинулся на остальных. – Заворачивайте, не доводите…

По заросшей пыреем и осотом кромке пахоты потащились вдоль картофельной полосы. Все так же гуськом, так же молча. Лишь парень в бейсболке что-то злобно бурчал, оглядываясь на Тишиных. А те шагали метрах в двадцати, следя, чтоб кто не ринулся опять через поле…

У села вид такой теперь, будто по нему ураган свирепый промчался или, точнее сказать, будто обстреляли его из тяжелых пушек. Добрая половина дворов разрушена, вместо домов – лишь кучи досок с висящими на них кусками штукатурки, битые кирпичи, ржавая, никуда не годная жесть. Заборы полуповалены, более-менее добрые доски или увезли хозяева на новое место, или же растащены соседями.

Всегда, как идет по улице Наталья Сергеевна, одна мысль приходит в голову: «А когда мы?… Ведь надо куда-нибудь, надо, дождемся…» А куда?! Как? Где деньги? Где силы?…

Дом Натальи Сергеевны на другом краю села от того, где они вышли, огибая картофельную деляну. А это еще с километр топать на очугуневших ногах, вдобавок вот любоваться разрухой…

Возле бывшего сельмага (от него, собственно, за полгода бесхозности сохранился лишь сруб – вагонку со стен, оконные рамы, шифер забрали какие-то приезжие люди, увезли на грузовике) стоит хлебовозка. Из кабины далеко вокруг разносится оптимистическая магнитофонная хрипотца: «Я-а замерзаю, вшей кормлю, на голых нарах сплю! Но-о не желаю поменять профессию свою!..» Снова сегодня поздно приехал – раньше строго привозили хлеб в час дня, а теперь могут и в три, в четыре или, например, как сейчас – почти что в пять.

Орудует в забитой лотками будке Геннадий, мясистый, кучерявый мужичина, добродушный и нагловатый. Его знают все в Малой Кое, он одновременно и шофер, и продавец, три раза в неделю привозящий в село необходимый каждому хлебушек… Если уж такое дело – машина на пути, – Наталья Сергеевна решила прикупить буханку-другую. Есть вообще-то дома, но запас, как говорится, лишним не бывает…

Перед дверцей будки людской ручеек. Все уставились на Геннадия, в руках давно готовые деньги, пакеты, сумки. И каждый, дождавшись очереди, обязательно пожалуется:

– Вот весь день просидели здесь, прождали… Приезжал бы пораньше… ведь дома тоже дела…

В ответ Геннадий то ли шутя, то ли всерьез басит:

– Спасибо сказали б, что еще езжу! Задарма, считай, трястись к чертям на кулички… Машина вон, мля, рассыпается. А чего мне без нее? Новую-то хрен дадут. В скотники, что ль, наниматься?

– Ох, Гена, езди, езди, ради Христа. Как нам без хлеба?…

Поблизости от машины крутится ребятня, мечтая о булочках с повидлом, что имеются у дядь Гены в ассортименте товаров. Взрослые редко их покупают – «тут бы где на хлеб наскрести!» – а дядь Гена, бывает, выдаст на всю ораву пару штучек и веселится, глядя, как их делят, рвут из рук друг друга, ругаясь и чуть не дерясь.

Да, надо подкупить хлебушка – можно сухарей насушить. Действительно – все на волоске висит, может, больше и не появится здесь Геннадий, и как тогда… Муки есть у Натальи Сергеевны килограммов десять, но разве это надолго?

Протянула четырнадцать рублей:

– Две белого, пожалуйста, и две черного.

Пока Геннадий возился с лотками, пересчитала деньги в кошельке. После всех покупок, платы за автобусы от торговли осталось всего-то тридцать восемь рублей. А до пенсии – больше недели. Как только огурцы нарастут, надо будет опять в город; к тому же цветная капуста подходит, и она как раз сейчас на рынке в цене. Что ж делать, поедет. Опять весь день на ногах ради сотни рублей, которые тут же испарятся, потратятся на незаметные, но необходимые мелочи… А если в воскресенье дождь проливной, или жарища, или у мужа ухудшение (о самом плохом думать нельзя), или что с внуками… В общем, лучше уж не загадывать – как бог даст…

Сложила буханки в сумку, где утром был белокожий, длинный, натертый растительным маслом, чтоб блестел и выглядел пособлазнительней, кабачок (продать его, двухкилограммового, удалось за десяточку), пошла дальше. Навстречу – Татьяна Дмитриевна.

– Здравствуйте, моя дорогая!

– Добрый день, добрый день, Сергеевна!

Сразу как-то легче стало, потеплело и отмякло в груди… С этой женщиной у Натальи Сергеевны по-настоящему хорошие отношения. С одной, пожалуй, из всех жителей Малой Кои. Беды их подружили… До гибели Юры в основном здоровались только, фразами о погоде перебрасывались, о чем-то еще, что сразу же вылетало из памяти. Но вот когда с Юрой случилось, единственной, кто помог тогда, оказалась Татьяна Дмитриевна. И словом душевным, и делом – поддержала. Моталась по разным конторам с бумагами, поселила Наталью Сергеевну и ее мужа в городе у своей сестры, на похоронах что-то делала, поминки были на ее плечах. Мало что видела и соображала, конечно, в те дни Наталья Сергеевна, но все-таки заботу всегда почувствуешь.

Старая и такая верная истина: кто сам несладко живет, тот к чужому горю отзывчивей… У Татьяны Дмитриевны вся жизнь несладкая. Единственная дочь – дочери уже под сорок – с рождения очень больна психически. Почти все время ее держат в пансионате для неизлечимых; мать берет ее иногда – долго перед тем просит медицинских начальников, – но после какой-нибудь выходки (уровень развития у нее как у ребенка трех лет) приходится сдавать обратно врачам…

За чашкой чая посидеть, не спеша побеседовать удается редко – все дела, суета, заботы. Обычно встречаются вот так, посреди улицы, делятся новостями, жалуются, горюют, а потом, спохватившись, бегут дальше, куда кому надо.

– Как у вас? – осторожно спрашивает Татьяна Дмитриевна. – Как супруг?

– Все лежит, все лежит. – Наталья Сергеевна покачивает головой. – Уж, наверно, теперь к одному концу…

– Не надо так, ведь бывали случаи…

– Надеюсь, на это только и стоит надеяться. Что ж… Вот с рынка еду, – говорит Наталья Сергеевна более живым голосом. – Вроде расторговалась, а денег снова тридцать рублей. И не купила особенно ничего.

Татьяна Дмитриевна соглашается:

– Да, деньги летят сумасшедше. Тоже пенсии жду не дождусь. Настюшу взять хочу хоть на неделю. Лето кончается, а она там в четырех стенах, бедняжечка. Тут съездила к ней… Ох, худая, желтая вся, плачет, со мной просится домой…

– Конечно, родной дом есть родной дом. Все легче. – Но против воли вспоминается Наталье Сергеевне случай из прошлого лета: Насте вдруг разонравилось ее платье, и она при чужих людях – а это у магазина произошло – стала его снимать; Татьяна Дмитриевна бросилась к ней, но отлетела, получив от дочери локтем в грудь, парни загоготали; с трудом удалось завести ненормальную за калитку, успокоить.

– Вам-то дочь пишет? – спрашивает Татьяна Дмитриевна.

– Телеграммы шлет, писать не любит. Да и что писать… Телеграммой легче… Просит, чтоб ребята еще побыли здесь, пока разводится, работу ищет. Все собираюсь ей написать – у них ведь и одежонки нет почти, обуви самое главное… Да чем она… тоже сама без денег.

– Ну а муж ее? – напоминает Татьяна Дмитриевна. – Отец их? Должен же помогать.

Наталья Сергеевна снова вздыхает и совсем по-старушечьи – сама это чувствует – поджимает губы:

– Ох, не знаю, не знаю… Пускай сами решают. Что мне ввязываться… только лишний повод для ссор. – И переводит разговор на другую, менее болезненную тему: – Вы с переездом-то как, не надумали?

– Да куда мне? – отмахнулась подруга. – Если им надо, перевезут, а у меня ни сил, ничего… И ради кого трепыхаться? Настюша там, в больнице, больше у меня нет никого. Ради кого?… Плохо вот, если свет отключат, продукты совсем перестанут возить. А так… Доскриплю и здесь как-нибудь. Господь не оставит, не допустит, чтоб провалилась под землю…

– Я тоже надеюсь, – согласилась Наталья Сергеевна. – Странно только, что никак спасти нельзя. Вот по телевизору показывают – чего-чего только не изобретают, каких чудес уже нет. Как в сказке какой-то, а мы, глядишь, при лучине доживать будем…

– Чудеса, Сергеевна, для тех, кто заплатить может. А мы… зачем им нас-то спасать? Одно только, что Господь не оставит…

И тут как толкнул кто Наталью Сергеевну – надо же скорее домой! Всю поездку прятала, гасила страх, старалась не думать о груде дел, какие необходимо сделать до ночи, а теперь вот прорвалось, потянуло…

– Побегу я, Дмитревна, извините! Ведь целый день ребятишки одни, Павел лежит, может, некормленый… Старшего-то, Вадю, не допросишься, а сам уж подавно не сообразит и стакан воды принести. Побегу!

– Да-да, дорогая, бегите, и мне надо тут… – Татьяна Дмитриевна запнулась, кашлянула, а потом закончила как бы стыдящимся голосом: – Шура Громова должна сегодня новый журнал привезти… новый номер. Не видали, была она в автобусе? Рыженькая такая?

А, рыженькая, да… Это та неприятная…

– Была, – ответила Наталья Сергеевна и увидела, как вспыхнул какой-то новый, жадный огонечек в глазах подруги. Неужели и она подалась к этим свидетелям Иеговы? Спрашивать неудобно и боязно. Да и что? Каждый свободен выбирать, хуже, наверное, вот так, как сама она, Наталья Сергеевна, ни в какие силы такие не верить. Может, потому и валится жизнь, точно под откос, и – никаких зацепок…

Прощаются, как всегда, тепло, ободряя друг друга:

– Всё хорошо будет, Сергеевна, не отчаивайтесь!

– Надеюсь, увидим еще светлые дни. Еще порадуемся, Татьяна Дмитревна! Заходите к нам, не забывайте.

С центральной улицы сворачивает в малоприметный переулочек, идет меж двух рядов высоченной, сочной крапивы, лучше любого забора защищающей огороды от пакостников. Сейчас переулок кончится, будет Садовая улица, пыльная, кривая, короткая, совсем непохожая на свое название. Наталья Сергеевна повернет направо, и третий дом по левую руку будет ее. Изломанная, полусухая черемуха в палисаднике, окрашенные зеленой краской ворота, скамейка возле калитки. Перед калиткой, конечно, гуляют выбравшиеся из ограды курицы. Их пятнадцать вместе с петухом быть должно, если какую уже алкаши не утащили или собака не задавила… Наталья Сергеевна загонит кур, переложит, подмоет, оботрет мужа, накормит его и ребятишек, потом надо огурцы полить (остальное уж завтра), запарит дробленки свинье, может, помидоры подвяжет, какие совсем повалились; уложит внуков спать, приготовит еды на завтра (бараньи ребрышки с картошкой потушит), заштопает Ваде футболку – обязательно! – другой чистой нет. И надо бы пораньше спать лечь сегодня. Устала.

Что-то заставило поднять голову. По светло-синему, чистому небу серебристой капсулкой ползет самолет. Медленно, но упорно. За ним остается густая белая полоса; постепенно она расползается, и небо теряет свою чистоту, становится затуманенным, низким каким-то…

Но, может быть, сложится вечер совсем не так. Может, там уже… Или с мужем, или с ребятишками, или… Нет, не надо гадать, а то… не надо. Сейчас дойдет и сама все увидит. Дойти бы только…

2001 г.

Шайтан

Началось так.

Хозяин не появился, как всегда, на крыльце с дымящейся палочкой между пальцев и не спросил: «Ну, как дела, Шайтанка? Нормально все, а?»

Уже давно выполз из-за сарая ослепительный и веселый шар, стал припекать, собирать с травы прозрачные капельки. А хозяина не было. По ступенькам крыльца безбоязненно прыгали воробьи, чирикали, что-то поклевывали…

Шайтан вспомнил, что вчера вечером хозяин обещал отпустить его с цепи, сводить на озеро и дать искупаться, и ему стало обидно – хозяин никогда его не обманывал. Он замер возле будки, поднял уши, глядя, не мигая, на дверь избы. Дверь была тяжелой и мертвой, как камень. Шайтан поскулил, приподнял переднюю лапу, будто желая царапнуть дверь, но тут же опустил и, не выдержав, громко, досадливо гавкнул.

Воробьи взлетели с крыльца, вскрикнул возмущенно петух за забором, ему успокаивающе ответили куры. А хозяин не отозвался.

Вместо него дверь открыла хозяйка, не замечая Шайтана, прижимая к глазам смятую белую тряпочку, постанывая, побежала через двор. Дернула задвижку, скрылась за калиткой.

Калитка сначала закрылась, а потом отползла внутрь ограды. Шайтану стала видна улица. Одинокая, большая, с кривоватым стволом сосна, которую метили все кобели их околотка, ворота соседей, за которыми жил его главный враг – здоровенный трехлеток Пират… Несколько минут Шайтан смотрел в проем приоткрытой калитки, зачарованный близкой свободой, тоскуя по ней, вспоминая, как хорошо бегал там, от ворот к воротам, как славно когда-то сцеплялся с Пиратом и как они вместе, забыв вражду, гоняли забредшего к ним чужака… Потом вспомнил, что что-то сегодня не так, совсем не так. Снова повернулся к крыльцу, натянул цепь, стараясь учуять свежий запах хозяина.

Глотку свело ошейником, Шайтан отступил, лизнул из миски воды. Прилег на брюхо, не ослабляя лап.

…Он не помнил, откуда взялся. Осознал себя в ящике, набитом сеном, и первым делом увидел большую теплую руку, которая совала ему в нос белое, мокрое, пахнущее чем-то знакомым, известным Шайтану еще оттуда, где он был, ничего не понимая. И тогда он схватил это пахучее, стал сосать его, учиться жевать… Так узнал он смоченный в молоке хлеб и того, кто каждый день кормил его большими теплыми руками, – узнал хозяина.

Иногда хозяин выходил за калитку и исчезал на несколько дней; Шайтан беспокоился, тосковал, но знал, что он обязательно вернется, появится во дворе и, остановившись перед Шайтаном, потреплет его за загривок: «Ну, соскучился, брат? Нормально дом-то охранял?… Молоде-ец!..» Но вчера, когда яркий горячий шар закатился за землю, хозяин вошел в свой дом, а сегодня не вышел.

Ожидание и тревога стали невыносимы, и Шайтан гавкнул уже несколько раз. Лай как-то сам собой перерос в скуление, а скуление – в вой. Шайтан испугался его, дневного, но черного, как в зимнюю морозную ночь. Испугался, умолк, бестолково пробежал полукругом возле будки. Зато подал голос Пират – пролаял басовито и насмешливо. Самодовольно.

Обычно Шайтан отвечал ему, и возникали долгие злобные перебранки, так что хозяину или хозяйке приходилось кышкать на него, а то и палкой грозить. Но сегодня Шайтан промолчал; ошалев от неизвестности, снова прилег на брюхо… Так хотелось вскочить, хвостом завилять, вывалить в улыбке язык – но для этого он должен увидеть хозяина…

Он не знал, сколько пролежал так, глядя в одну точку, на ручку двери. Уже ни о чем не думал, не слышал никаких звуков, слушая только одно – ничем не нарушаемую тишину в доме. И что-то страшное, страшнее катящейся по небу грозы, учуял Шайтан, но, стараясь не верить в это страшное, продолжал смотреть на ручку. Надеялся – сейчас дверь откроется и появится он, хозяин. И скажет: «А-а, заждался? Щас хлебца вынесу. Чего-то я заспался сегодня…»

…За спиной шаги и тонкий, повизгивающий голос хозяйки, торопливый ручеек тихих слов, которых Шайтан раньше не слышал, не понимал, что они значат.

Не успев подняться, он уловил запах чужого; лапы его дернулись вверх, распрямились, как пружины, и, перевернувшись в воздухе, рыча, еще не видя, кто там, он бросился к калитке.

– Да фу ты! Фу! – сыро, сквозь слезы и одышку закричала хозяйка, дрожащей рукой схватила истершийся, свернутый в трубку ошейник, оттащила Шайтана, сказала в сторону: – Про… проходите быстрее!

Женщина, которую Шайтан уже видел несколько раз в их ограде, почти пробежала к крыльцу, болтая небольшой твердой сумочкой. Пахну€ло чем-то едким, тяжелым, как от пьяного…

Вообще-то свирепостью он не отличался, и стоило хозяину или хозяйке негромко, беззлобно на него прикрикнуть, он замолкал, начинал повиливать хвостом, хотя и напряженно следил за появившимися в его владениях чужими людьми. Сегодня был не такой день. Сегодня было непонятно, странно, жутко. Совсем не так – не так, как всегда.

А дальше он и вовсе не мог ничего понять.

Во-первых, в этот день его долго не кормили. Когда в брюхе начинало сосать, он подходил к миске, обнюхивал ее, пустую и даже почти что совсем потерявшую запах еды, и снова и снова смотрел на дверь… Свинья тоже проявляла недовольство в своей стайке – сопела, пыхтела, громко тянула воздух своим пятаком; куры толпились в загончике у самого входа, квохтали, толкались, клевали друг друга… Наконец появилась хозяйка с куском хлеба. Большим куском! Шайтан обрадовался, забыл о тревоге, даже вскочил на задние лапы, угодливо изогнулся, зачмокал, глотая слюни.

– Да перестань ты! – с досадой выкрикнула хозяйка, оттолкнула его, бросила хлеб внутрь будки.

Конечно, Шайтан метнулся за ним, схватил зубами и полез обратно, но вход уже заваливали треснувшей чугунной плитой. Шайтан толкнул плиту задом, потом с трудом развернулся и ударился в нее лбом. Плита вроде бы подалась, и тут же его пихнул назад громкий приказ:

– Ну-ка лежать там! Фу!

Он замер, прилег. Положил хлеб перед собой, на искрошенную, истертую до трухи солому-подстилку.

Негодной плитой с печки закрывали его и раньше. Не часто, но случалось. И он слышал тогда распевный, сладковатый голос хозяйки: «Проходи-ите, гости дорогие! А мы уж заждали-ись!» И хозяин тоже радовался чужим: «Давайте-давайте! Стол-то прям ломится – надо его скорей разгрузить!»

Мимо будки проходили люди, каждый был со своей поступью, своим запахом, а Шайтан молчал, зная, что опасности нет – все хорошо, это друзья тем, кого он охраняет, кого должен защищать. И ему становилось почти спокойно, как-то приятно-щекотно в брюхе, только немного беспокоило любопытство. Он скашивал глаза в кривую трещину плиты, совал нос в щели с боков… А что сегодня? Тоже, что ли, будут эти самые гости?…

Забыв о хлебе, Шайтан принюхивался, стараясь уловить новые запахи, пытался увидеть в трещину, что там происходит в ограде, уши его поворачивались на каждый малейший звук. Но – ничего. Очень, очень долго ничего.

Не выдержав, он снова толкнул плиту головой, потом, собравшись с силами, толкнул сильнее. Нет, крепко привалена. Наверно, еще и кирпичами. Хозяин делал так, когда чужие гуляли в ограде.

…Его выпустили только вечером. Выпустил не хозяин и не хозяйка, а похожий на них человек. Он часто здесь появлялся, Шайтан к нему привык.

– Н-ну, вот так-то, бродяга, – голосом, тоже немного напоминающим хозяйский, вздохнул он, – вот… осиротели. М-да-а…

Шайтан потянулся, вильнул несмело хвостом, потом встряхнулся, сбрасывая с шерсти солому и пыль. Поднял морду.

Похожий дымил белой вонючей палочкой, глаза его были где-то далеко и высоко; он вроде бы забыл о Шайтане.

К этому человеку Шайтан всегда испытывал непонятное чувство. С одной стороны, он был для Шайтана следующим после хозяина и хозяйки, иногда они играли; этот человек имел право кормить его, приказывать не лаять или лезть в будку, и Шайтан ему иногда очень нехотя, но подчинялся. Правда, от этого человека пахло, остро пахло другим псом, и Шайтану иногда хотелось на него броситься, погнать из ограды.

И сейчас он не знал, приласкаться ли к похожему на хозяина или быть начеку… А главным было то, что мучило Шайтана с рассвета, – где сам хозяин, куда он взял и пропал?

Тихим, опасливым скулением он спросил об этом.

– Угу, – очнулся, снова вздохнул похожий, бросил ставшую короткой палочку, положил ладонь на макушку Шайтану. – Видишь, как оно – вдруг… – Раз, другой провел вдоль шерсти, кашлянул, и голос его стал поживее: – Сейчас, значит, я тебя покормлю, попою. Сделаешь свои дела – и давай в будку обратно. Две ночки нам предстоят – э-хе-хе…

Две ночи и два дня Шайтан провел в основном взаперти. Тело ломило от постоянного лежания, лапы затекли, голова кружилась от духоты. Хозяин, делая для него этот домик, явно не предполагал, что Шайтану придется в нем находиться так долго. Да и забирался он туда по собственной воле нечасто – в грозу и сильный дождь, и в морозы самые нестерпимые. Тогда будка была удобной – Шайтан сворачивался клубком и дремал, дыша в теплую сухую шерсть. Теперь же дремать не получалось, и не получалось больше не от неудобства, а из-за тревоги.

Шайтан смотрел в щель плиты до рези в глазах, видел, как по ограде ходят чужие люди, слышал чужие голоса, которые шуршали, шуршали непонятными словами, и лишь из речи похожего он мог выудить что-то членораздельное: «…машину нашли… в магазин надо сходить… лапника нарубили?…» И, отзываясь на его голос, Шайтан громко, жалобно, протяжно скулил, бил головой твердую, шершавую стену плиты. Похожий на это коротко и угрожающе отвечал:

– Ну-ка тихо! Л-лежать!..

Поначалу Шайтан лаял на тех, кто шастал мимо, но вскоре понял, что бесполезно, и наблюдал молча, лишь дрожал лопатками, готовый в любой момент, при первой возможности выскочить наружу, и представлял, как грабят, растаскивают, уничтожают то, что так берег, о чем так заботился его хозяин… А хозяйку он за все это время не увидел ни разу, лишь улавливал где-то далеко ее слезливый, измученный голос.

Единственным не то что развлечением, а отвлечением от сумбура вокруг и в себе самом была для Шайтана охота на мух. То одна, то другая влетали через щели между плитой и входом и, противно, занудно жужжа, кружили под потолком, пытались сесть на шерсть. И Шайтан с небывалой злостью гонялся за ними, выгибая шею, рыча, щелкая зубами так, что в пасти появлялся вкус крови.

Похожий на хозяина выпускал совсем ненадолго. Под его взглядом Шайтан лакал воду, справлял нужду на привычном месте – возле трухлявой, лежащей на боку чурки за будкой. Потом похожий давал ему большой кусок хлеба и чуть не пинками загонял обратно в духоту и тесноту… Шайтан через силу, давясь, проглатывал хлеб, от которого сразу хотелось пить и пучило в брюхе, и смотрел, смотрел в кривую трещину плиты или же сражался с мухами.

…Наступило утро третьего дня непонятности. С самого рассвета в ограде стало особенно суетливо, чужие люди бегали в избу, встревоженно бормоча, что-то озабоченно выкрикивая полушепотом. Потом все исчезли, ненадолго наступила тяжелая тишина, и – топот многих ног по крыльцу, протяжный разноголосый плач, но тоже словно бы полушепотом. И вот мимо Шайтана несколько чужих мужчин медленно пронесли большой длинный ящик, за ними пошла толпа в темном, с причитаниями и подвыванием. Шайтан заметил хозяйку в платке, лицо ее все было в морщинах и какое-то очень светлое, особенно по сравнению с платком и одеждой; она шла, качаясь, ее держал под руку похожий, сердито смотрел вперед…

Неизвестно откуда, но вдруг Шайтан уловил запах хозяина. Точно, его! Точно, тот запах, который он так долго искал, который ждал с позапрошлого утра, когда хозяин не появился на крыльце, как всегда, и не сказал: «Ну, как дела, Шайтанка?» Но в то же время это был очень странный запах – будто хозяин набил карманы вонючей лесной травкой и стоял где-то в стороне от всех этих идущих мимо будки людей. Он стоял там неподвижно, беспомощный, слабый. И тогда Шайтан, не жалея лба, ударился в плиту, которой загородили, упрятали его здесь, мучили, не давали увидеть, помочь хозяину. Плита подвинулась, сверху образовалась довольно широкая щель. Шайтан полез в нее, налегая на плиту передними лапами, помогая мордой и грудью. И тут же подскочил похожий, зашипел, толкая плиту обратно:

– Пшё-ол на место! На место, сказал!

Шайтан рявкнул в ответ, продолжая ползти наружу, и получил удар в голову, шатнулся вбок и назад, на какую-то секунду расслабил тело, и плита закрылась, зашуршали кирпичи, лязгнуло что-то железное, глубоко воткнулось в землю.

И сколько потом он ни пытался хоть на чуть-чуть снова сдвинуть плиту – она не поддавалась.

…Долго было совсем тихо. Нет, звуки рождались, вспыхивали почти беспрерывно, но все они были давно привычны, обычны, давно знакомы слуху Шайтана: кудахтали куры, пробегали ребятишки по улице, забасил на кого-то Пират и смолк; вскрикивали гуси, жужжали мухи, чирикали воробьи возле миски… Шайтан лег на бок, насколько возможно, высунул нос в щель у земли между плитой и будкой; теперь ему больше уже ничего не хотелось – он понял, хозяина больше не будет, его навсегда отняли. Больше незачем смотреть в трещину, рваться на волю. Лучше всего тоже не быть.

И впервые с того страшного утра Шайтан глубоко, в оба глаза, уснул.

Сквозь сон он слышал, как скрипела калитка, как чужие вернулись в ограду, как снова топали, топали по крыльцу. Но теперь он даже не шевелился, он лежал с неживым спокойствием, равнодушно слушал, и, казалось ему, полезь сейчас кто-нибудь из чужих прямо сюда, даже на хвост наступи, он не ответит, а просто застонет и, может быть, перевалится на спину, поджав лапы в знак того, что он побежден. Сдается.

Люди, тихо переговариваясь, волной прошли в избу, потом еще кто-то несколько раз пробегал мимо будки туда и сюда, а после этого ограда надолго опустела, в избе же многоголосо гудело, звякала посуда, однажды раздались и быстро смолкли рыдания хозяйки.

Приоткрыв однажды глаза, Шайтан увидел, что уже стемнело. Дышать стало легче, подул свежий ветерок. «Вот так навсегда бы», – подумалось Шайтану, и он снова уснул.

…С неприятным удивлением он почувствовал, что стали разбирать кирпичи за плитой, выдернули из земли что-то железное. Ворчливо, но и как-то ласково похожий на хозяина разрешил:

– Давай выходи. Пожрать принес… Весь день просидел…

Тоже с ворчанием Шайтан поднялся, вылез, вяло отряхнулся. Вильнул хвостом, посмотрел на похожего. В руках у него была большая чашка с чем-то очень вкусно пахнущим, но от самого пахло едко и тяжело, как от пьяного… Потянувшись, гася зудящую ломоту в лапах и ребрах, Шайтан направился к трухлявой чурке.

Потом он медленно жевал мягкие кости, глотал размокший в жирном бульоне хлеб. Похожий сидел на завалинке, дымил палочкой, говорил тихо, с паузами, частыми вздохами:

– Вот, всё, проводили. Попрощались с батей… Не старый совсем еще ведь… А… а если подумать – как положено он ушел, хорошо… М-да… Всем бы так – во сне… Да и прожил хорошо. Хорошо, – повторил похожий громче, словно доказывая кому-то. – Любил он все это. – Бросил окурок под ноги, обвел взглядом ограду, постройки, похлопал ладонью завалинку.

Шайтан поднял морду от миски и тоже посмотрел по сторонам. Он тоже любил, даже не то что любил, а считал своим миром эту окруженную забором землю, эту избу, стайку со свиньей, пропахшую холодным дымом и плесенью баню, заполошных кур и даже наглецов воробьев, грядки в огороде, на которые ни в коем случае нельзя наступать…

С тех пор, как он научился ходить, он изучал то, что называется домом. Поначалу боялся отстать от хозяина, потеряться; его пугало чудовище на длинных ногах, с кривым носом и волнистым наростом на маленькой голове, дико орущее и хлопающее огромными широкими лапами, которые отделяло от боков. Потом оказалось, что это петух – глупое, но самодовольное существо; петухи часто менялись, и все поразительно были похожи друг на друга, все любили гулять, выпятив грудь и вытягивая тонкие лапки, грозно поглядывать вокруг, следить за своими женушками-курами… Помнится, Шайтана очень поразил скачущий в траве вонючий липкий комок. Когда они столкнулись на тропинке в огороде, и комок прыгнул прямо на него, Шайтан отпрянул назад, аж перевернулся через себя и, слегка опомнившись, чуть не захлебнулся лаем. Подошел хозяин, поймал этот комок, посмеялся и объяснил: «Это лягушка. С пруда. Нельзя ее трогать, Шайтанка, она всяких вредителей ест».

Целыми днями бегая за хозяином, он узнал, что такое парник, летняя кухня, омшаник, дровяник, баня, научился аккуратно ходить по огороду, понял, зачем нужен, необходим хозяевам – для защиты. Постепенно он метил столбы забора, прясел, определяя свою территорию… Однажды настал момент, когда хозяин посадил его на цепь.

В первое время Шайтану было очень неудобно – ошейник впивался в горло и душил его, стоило забыться и побежать куда-нибудь, цепь была тяжелой и тянула шею к земле; хотелось гулять, повсюду сопровождать хозяина. Но мало-помалу он привык и уже чувствовал неуютность, тревогу, если долго бывал на свободе.

Хозяин частенько отпускал его по утрам. Шайтан проверял сперва местность, отделенную забором, затем бежал на улицу, искал подруг, дрался с соперниками, метил сосну у дороги, купался в озере…

– Настроил батя – да-а, – горько и как-то восторженно-завистливо вздохнул похожий. – На две жизни настроил. – Достал из кармана новую палочку, сделал в руках огонек, задымил. – Что ж теперь?… А, бродяга? – обратился к стоящему над миской Шайтану. – Что делать-то будем?

Шайтан опять неуверенно вильнул хвостом, слизнул с губ налипшие крошки.

– Ладно, – похожий махнул рукой, – жри давай, делай дела и лезь обратно. Скоро гости уже расходиться начнут. – И тут же усмехнулся своим словам: – Н-да, гости…

И опять была будка, заваленная плитой, и Шайтан, ожив, ободрившись после разговора с похожим, скашивал глаза в трещину и щели, жадно принюхивался, снова стараясь уловить, поймать запах хозяина.

Но пахло чужими, пахло от них едко и тяжело, пахло вкусной едой, теплом, по€том… Люди медленно шли от крыльца к калитке, некоторые что-то говорили, один-другой даже достаточно громко, но Шайтан помалкивал, не лаял и не ворчал в ответ – изображать из себя защитника, сидящего в будке, было глупо и унизительно.

Когда ушли все и слега на калитке была задвинута, похожий выпустил его, потрепал по загривку:

– Вот и кончились мученья твои. Все, свободен. – Плиту поставил на ее исконное место – к стене сенок.

На другой день похожий ушел, осталась одна хозяйка. Она и раньше не очень баловала Шайтана вниманием, а теперь совсем уж молчком кормила его (давала чаще всего один хлеб), наливала в миску воды. Глаз ее Шайтан никак не мог поймать, прочитать, что там в них…

Знал он хозяйку всегда куда-то спешащей, торопливой, вечно она бегала по ограде туда-сюда, бывало, покрикивала на хозяина. Шайтан не уважал ее за суету, его раздражало это ее беспрестанное мельтешение, теперь же он вспоминал о ней такой, прежней, и тосковал; теперь ее суета казалась ему знаком того, что все в их семье, в их маленьком мирке хорошо, надежно, и все здоровы. Но вот случилось непонятное, страшное – хозяин взял и исчез, а хозяйка стала ходить еле-еле, согнувшись, толчками, будто кто-то невидимый постоянно находится перед ней и с борьбой уступает каждый шаг.

По утрам Шайтан радовался ей открыто и шумно, намного сильнее, чем раньше, – приветливо скулил или даже гавкал, крутил хвостом, иногда и привставал на задние лапы. Она же, будто не слыша этих приветствий, тяжело брела за баню, хватаясь то за перила крыльца, то за стены, за ствол черемухи… И в течение дня радость Шайтана при виде хозяйки все уменьшалась и уменьшалась, и вечером он лишь косился в ее сторону и еле заметно двигал хвостом.

Дни он проводил, лежа возле будки в теньке; ложился так, чтобы держать под наблюдением калитку, – совсем-совсем слабо, но он верил, что хозяин вернется, и если вернется, то обязательно появится со стороны улицы. Ведь тогда, когда его держали запертым в будке, хозяина увели отсюда, и почему-то тогда он не дал знать о себе, кроме того непонятного, будто смешанного с вонючей лесной травкой запаха… Не сказал ничего, не попрощался…

А похожий стал появляться чаще, чем раньше. Хоть он обращал внимание на Шайтана, гладил его, спрашивал: «Ну, все тоскуешь, бродяга? – И вздыхал: – Ничего, всем нам плохо. Что уж…»

Он приносил воду в ведрах, что-то где-то приколачивал, таскал из огорода кули картошки, случалось, шумно ловил курицу, а потом в своей миске Шайтан встречал обваренную куриную голову, кости, вкусные шершавые лапки… Иногда похожий усаживался на завалинку и дымил белой палочкой. И странно – раньше Шайтану был противен этот дым, от него свербило в носу и чихалось, голова кружилась, он ворчал и отворачивал морду, а теперь с удовольствием втягивал в себя плывущие по воздуху ленточки дыма, и сразу же вспоминалось, как здесь же сидел по вечерам хозяин, медленно беседовал с ним, как было тогда понятно все, хорошо, надежно.

…Постепенно погода менялась. По ночам становилось холоднее, Шайтан сворачивался калачиком, но спал еще на дворе. Потом несколько дней и ночей дул ровный ветер, собирая на небе темные жирные тучи, сливая их в одно целое, а после ветра полил тоже ровный, обложной, тоскливый дождь. Шайтан перебрался в будку, смотрел оттуда, как никнет к земле трава, слушал монотонные ударчики капель о крышу, доски забора, разный хлам, лежащий по углам ограды.

В конце концов дождь прекратился, снова появился ослепительный шар, но светил он уже не жарко, а как-то мягко, прощально. Мухи жужжали грустно, надсадно, реже стали кудахтать куры, объявляя миру о снесенном яичке, даже воробьи прыгали молча, почти не чирикали… Шкура Шайтана потяжелела, шерсть стала гуще. Днем это мешало ему, было трудно дышать, хотелось чесаться, зато по ночам холод не доставал до кожи, а нос он прикрывал своим лохматым, пышным хвостом.

…Как-то утром к воротам подкатила большая машина. Остановилась. Шайтан подскочил, стал с удовольствием злобно, отчаянно лаять – давно уже не находилось ему повода проявить себя защитником дома. А машины, эти чудища, гудящие, воняющие удушливой копотью, с детства были ему ненавистны. Правда, забирались они на их улицу редко, зато, когда Шайтан чуял, видел их и был свободен от цепи, гнался за ними, пока хватало сил, старался куснуть за крутящуюся круглую лапу, которую люди называли колесом…

Машина заглохла, стала похожа на огромную притаившуюся лягушку; в ней скрипнуло, хлопнуло, и в прорезь между досками калитки сунулась человечья рука.

В порыве бешенства Шайтан ринулся на эту руку, что старалась отодвинуть запор-слегу, натянул цепь до предела, так что в горле хрустнуло, но тут же почувствовал знакомый запах. Запах похожего. Отступил назад, завилял хвостом.

– Чего, не узнал? – ласково спросил тот, входя в ограду. – Здорово, бродяга! – потрепал Шайтана. – Вот… м-м… за вами приехал с матерью. У меня жить будете… Чего? Согласен?…

Шайтан не понял многих слов, но, радуясь дружелюбному тону, вскочил на дыбки, положил передние лапы на грудь похожему.

– Ну-ну, хорош… – Похожий сбросил лапы.

На крыльце стояла хозяйка. Лицо моляще-перепуганное, готовое сморщиться в плаче.

– Здорово, мать, – сказал похожий и коротко глянул вверх. – Чего, день хороший обещается – грузиться надо.

Хозяйка, ничего не отвечая, развернулась, ушла в избу. Похожий досадливо вздохнул и побрел за ней.

Через некоторое время он снова появился в ограде, заметно пободревший. Прошагал к воротам и долго с ними возился. Ворота были большие, высоченные, из черных широких досок. На памяти Шайтана их не открывали, они осели, обросли травой, и похожему пришлось срывать землю лопатой, раздвигать створки постепенно, по чуть-чуть.

Наконец – открыл. Сразу за воротами стояло чудище, поглядывая на Шайтана маленьким глазком на боку… Похожий залез в голову чудищу, что-то там подергал, потыркал, и оно загудело, испуская ядовитый дымок, а потом осторожно, задом поползло в ограду.

Шайтан бросился навстречу, куснул упруго твердое колесо, но, кажется, не причинил никакой боли – чудище лезло так же размеренно, неостановимо.

Проползло через всю ограду, почти уперлось в стену бани. Похожий спрыгнул на землю, стал закрывать ворота. Чудище стояло и гудело, однообразно пофыркивало. Шайтан лаял своим надсадным, хрипловатым лаем и кусал доступное ему колесо.

– Вот та-ак, – выдохнул похожий, когда ворота были закрыты и чудище, подобравшись к ним носом, в конце концов затихло. – Ладно, ладно, – он погладил еще продолжающего рычать и дрожать Шайтана, – хорош. Своя это техника. Грузиться будем.

А потом произошло возмутительное и самое противное природе Шайтана событие: похожий входил в избу и вскоре возвращался с коробкой или мешком, или с огромным узлом, или со стулом и клал все это добро в раскрытую деревянную утробу чудища. Иногда на крыльце появлялась темная, как тень, хозяйка, смотрела в эту утробу, громко, со стоном вздыхала…

Вещей было много, невиданно много. И все они, одни больше, другие меньше, хранили родной Шайтану запах – запах хозяина.

Ему вдруг вспомнился случай из времен его детства; он тогда еще был совсем щенком, только-только начал осознавать себя, свою роль в этом мирке, роль тех двух людей, что каждый день были рядом. И однажды хозяин надолго куда-то делся. Может быть, и не надолго, но Шайтану тогда показалось это время невыносимым, он первый раз в жизни затосковал… Вечером, улучив момент, когда хозяйка оставила летнюю кухню без присмотра, открытой, Шайтан пробрался туда, сдернул висевший на гвозде хозяев ватник и уволок под навес, где у него тогда было место. Долго возился с ватником, играл, а потом уснул, зарывшись мордой в рукав…

А теперь он следил, как чудище наполняется тем, что – он знал это, чувствовал – носил, трогал, любил хозяин. Он волновался, лапы подрагивали, в груди то сжималось, то начинало бешено прыгать, как мяч, что-то важное, главное в нем. Он тихо скулил, прося похожего перестать, бросить, нести вещи обратно, обратно туда, где им нужно быть. Не держала бы цепь, он бы встал между крыльцом и чудищем. Ведь вот сейчас ворота откроются и чудище убежит, и что тогда делать ему, Шайтану? Зачем, для чего он тогда будет нужен?… И, не находя ответа, не в силах помешать разорению, он изо всех сил гавкнул. Не зло, а просительно.

– Тих-хо ты! – тут же выкрикнул, тоже словно гавкнул похожий; сунул в утробу чудища табуретку, как-то дергано выхватил из кармана пачку, задымил белой палочкой. – Все нормально, – заговорил спокойней. – Надо так, понял, нет?… Как тут матери одной с вами со всеми? У меня жить будете. Понял?

Шайтан стоял, сморщив от напряжения лоб, подняв уши, повиливал хвостом заискивающе, старался увидеть глаза похожего. Но похожий все время смотрел куда-то в сторону. А без глаз Шайтан не мог как следует понять сказанных слов. Как хотя бы понять такое: «У меня жить будете»? Шайтан изо всех сил напрягал свое собачье воображение, но ничего определенного не получалось. Он знал лишь этот двор, эту избу, калитку, а чужие дворы, избы, калитки были владением других псов и сук, и лишь для того, чтоб их подразнить, Шайтан иногда подбегал к калиткам, воротам, палисадникам, метил из озорства столбы и доски. И другие делали то же. А теперь?… Похожий возьмет и уведет его? А как же здесь?…

Весь остаток дня он мучился в поисках ответа, давил, приглушал в себе не дающее ни секунды покоя тяжелое предчувствие; бродил возле будки, наблюдал за похожим, зачем-то тщательно обнюхивал мелкие камешки, траву, мусор под лапами… А потом похожий на хозяина взял и сбил молотком кольцо цепи со стены будки и повел Шайтана к чудищу. Открыл дверцу и приказал:

– Запрыгивай!

Шайтан попятился, присел на задние лапы. Испуганно глянул на похожего.

У того в глазах – затравленность и боль, но вот взгляды встретились, и похожий мгновенно стал злым, чужим каким-то, опасным.

– Прыгай давай! Ну-ка!

Шайтан, сидя, пополз еще назад и взлетел от удара-пинка. Взвыл, бросился прочь.

– Стоять, сказал!

Цепь натянулась, дернула Шайтана так, что ошейник сразу перекрыл дыхание. В глазах стало темно… Шайтана потащило обратно к чудищу.

– Еще с тобой, скотина, возиться, – тоже словно придушенно шипел похожий. – Всех уговаривать!.. Лезь д-давай!

Он схватил Шайтана под мышки и приподнял. Шайтан забил в воздухе лапами, замотал шеей, стараясь выскользнуть из объятий похожего; увидел рядом, совсем рядом с пастью темно-белую руку с короткими редкими волосками. Ему очень захотелось куснуть эту руку, с двух сторон сжать зубами, чтобы ослабла и отпустила его, но какой-то огромной силы запрет, запрет, который был объявлен далеким-далеким предкам Шайтана, не позволил этого сделать. Наоборот, он почувствовал, что обязан повиноваться, смириться с волей этого похожего на хозяина человека.

Так он оказался в большой душной голове чудища с прозрачным черепом. Стоял на чем-то мягком, высоком, подогнув лапы, закрыв брюхо поджатым хвостом. Озирался, осторожно ворочая шеей, звякая при каждом движении бесполезной сейчас, ненужной цепью.

– Лежать! – приказал похожий, и Шайтан тут же, как стоял, лег на мягкое.

За его спиной хлопнуло. Похожий куда-то пошел.

Маленько обвыкшись, Шайтан приподнялся и сразу увидел: похожий раскачивал его будку, вытягивал ее из земли. Вот вытянул, повернул на попа, тряхнул несколько раз. Из будки посыпались сено и старые, обглоданные до ровной желтизны кости… Шайтан собирал, копил их с давних пор. Иногда зимними длинными ночами, когда от мороза невозможно было уснуть, он доставал их из сена, перебирал, обнюхивал, скреб клыками, и ему становилось теплее, уютнее; кости помогали дождаться момента, когда на небе появлялся живой и дарящий жизнь ослепительный шар… А теперь его единственное богатство, его спасение от мороза летит на траву, как обычный сор.

Шайтан опустился на мягкое, спрятал морду между передних лап, зажмурил чешущиеся, сырые глаза.

…Ехали очень долго, или это ему так показалось. Сперва он боялся и вертелся волчком, мотая цепью, путаясь в ней, смотрел, как мелькают мимо заборы, деревья, как проскакивают совсем близко другие чудища. Протяжно, тоненько поскуливал.

– Лежать! – то и дело кричал похожий; Шайтан поджимал лапы, замирая, но очередная кочка или ямка на дороге подбрасывали его, и он снова начинал вертеться, видел летящий вокруг с бешеной скоростью мир, скулил, и похожий опять кричал: – Лежать, тебе сказано!

Вскоре, правда, Шайтан осмелел и с завистью, почти восхищением подумал: «Вот бы так же бегать и не уставать!» Даже обо всем остальном, страшном и непонятном, в тот момент забыл…

Уже по темноте устраивались на новом месте. Шайтан мало что мог видеть, о чем соображать – после пережитого за сегодняшний день он еле держался, чтоб не упасть, его шатало, в пасти было горько и горячо, как будто сожрал ядовитую букашку… Повинуясь дерганью цепи, он шел куда-то, отрешенно наблюдал, как похожий приколачивает гвоздями кольцо к бревну какой-то постройки, но все же обрадовался появлению его будки, пускай разоренной, но родной. И когда похожий сунул в нее охапку сена и сказал:

– Ну, обживайся. Спи, – без промедлений залез внутрь, свернулся и накрыл морду хвостом, хотя было тепло.

…Новая территория Шайтану очень не понравилась. Это было то, что называется хоздвором – повсюду завалы какой-то рухляди, кривые поленницы, стоят попиленные козлы, штабеля ящиков под трухлявым навесом, банки с потеками висят на жердинах редкой изгороди… Отсюда не было видно ни крыльца, ни двери в избу, ни калитки на улицу – тех мест, которые Шайтан с юности определил как главные места своей охраны… Обследовав окружающее его теперь пространство, он понял, что охранять здесь нечего…

Оказалось, исчезновение хозяина – еще не самое страшное. Да, было тревожно и странно, когда он вдруг не появился на крыльце, как всегда, не улыбнулся и не заговорил с Шайтаном; конечно, те несколько проведенных в заточении дней были большим мучением, почти что невыносимым, но теперь стало еще хуже. В этом хоздворе Шайтан окончательно потерял смысл жить дальше… Первые дни он подолгу стоял, вытягивая из досок будки остатки запаха своего дома, своих воробьев, травы, что росла рядом с будкой. Но запах быстро улетучивался, выветривался, а больше ничего, напоминающего о том месте, где Шайтан провел всю жизнь, здесь не было.

Правда, похожий принес и составил под навес несколько ящиков и сложил обрезные доски, которые были явно привезены на чудище, но от них исходило так мало домашнего духа, что, как Шайтан ни старался, не мог принять их за частицу своего прошлого мира.

Очень резко он почувствовал старость; он повидал много старых псов, всегда презирал их, с удовольствием облаивал и гонял. Эти псы бегали в общей собачье стае, так же, как и остальные, высунув язык и облизываясь, жадно дышали призывным запахом суки, но стоило крепкому псу рявкнуть на старого, и он тут же послушно отскакивал в сторону. У этих псов почему-то вовремя не вылезала старая шерсть – на боках всегда висели мертвые, седовато-грязные колтуны; если подойти к калитке, за которой живет такой пес, и пометить ее, то он чаще всего сделает вид, что не заметил, притворится спящим… И вот теперь Шайтан вдруг почувствовал, что стал старым. Наверное, из-за потери хозяина, унизительного сидения в будке, непонятного переезда он постарел, одряхлел. Постарел и одряхлел раньше времени.

Как только темнело, Шайтан забирался в свой домик, сворачивался там, как бы желая спрятаться в самом себе; он знал, что утром тело будет ломить, лапы станут деревянными, а в голове образуется словно камень вместо мозгов. Он с трудом засыпал, зато спал крепко, не слыша теперь ночных шорохов, гула чудищ-машин, лая соседских собак, протяжного мяуканья встретившихся для поединка котов… Утром приходилось долго разминать, растягивать дрябловатые мышцы, но делать этого не хотелось, даже вытряхивать сено и пыль из шерсти было лень. И, побродив немного вокруг будки, ощущая, какая тяжелая и неудобная стала цепь, Шайтан ложился на землю и без особой охоты ждал, когда принесут еду.

Кормил его только похожий. Хозяйку он не видел здесь еще ни разу; случалось, забегала какая-то женщина и, не обращая внимания на неуверенный лай Шайтана, снимала с жердины банку или набирала охапку дров… Похожий приносил незнакомую Шайтану кастрюлю, выливал из нее похлебку в незнакомую миску. Шайтан, вильнув хвостом, начинал есть.

Вкус у еды тоже был другой – казалось, в ней меньше жира, густоты, а хлеб был кислым и пустоватым.

– Ну что, бродяга, – заговаривал иногда похожий, присаживаясь на ящики и дымя палочкой. – Как тебе тут? Ничего?

Шайтана давно обижало это слово «бродяга», да и вообще хотелось много чего сказать похожему, пожаловаться, узнать, что же все-таки случилось, почему он оказался здесь, надолго ли, где хозяйка… Он поскуливал, даже, бывало, взлаивал, но похожий лишь кивал в ответ, кивал сочувствующе и непонимающе:

– Ну-ну, ла-адно… Хорош, бродяга. Все нормально будет… Хорош…

Если Шайтан продолжал скулить, то похожий уже сердился:

– Хватит, сказал! Мне, думаешь, легко это все?… Мне б твои заботы, собака… Хватит ныть! Ну!..

Запахло снегом. Шуба плохо спасала, еще не до конца была она готова к зиме, и на рассвете, когда воздух становился особенно колючим, Шайтан дрожал и клацал зубами, возился на сене, стараясь поглубже в него забиться. Когда лежать было уже невозможно, он вылезал из будки и стоял, неотрывно глядя в ту сторону, откуда выползал на небо ослепительный шар, ловил шкурой лучи… Но шар становился все менее ослепительным и горячим, и легче было, когда шел дождь – холод не так донимал, постукивание капель усыпляло.

Однажды неожиданно и как-то запросто появилась хозяйка. Вошла, даже не взглянув на Шайтана, нагнулась, стала копаться в ящиках под навесом. Некоторое время он просто смотрел на нее, проверяя, на самом ли деле это она, а потом, убедившись – хозяйка, завилял хвостом, тихонечко заскулил. И, не дождавшись ответа, громко, во всю глотку гавкнул… Хозяйка обернулась, бросила раздраженно:

– Да замолчи ты! – Снова занялась ящиком, пробормотала себе под нос: – Задергали всю… то то, то это…

Что-то чужое, зловещее, ночное было в ней, в ее маленькой сгорбленной фигуре, в тихом неразборчивом бормотании, и из ящика слышался неживой, пугающий звяк опасных для Шайтана вещей. Ему стало страшно, но страшно по-особому, будто видел он сейчас не живого человека, а того, что не дышит, но почему-то шевелится, говорит; так же случалось и раньше – ему вдруг казалось, что за воротами идет не просто человек, а вот такой, не дышащий, которого пугать и даже кусать бесполезно – он не чувствует боли, ничего не боится, и Шайтану оставалось лишь молча надеяться, что он не полезет в ограду, сам его не закусает… И сейчас, здесь, он вдруг решил, догадался, что именно из-за нее, из-за вот этой, что так долго называлась хозяйкой, а оказалась такой, все и случилось: исчез единственный, кто любил его и кого он любил; по ограде бродили чужие, а он сидел взаперти, бессильный и бесполезный; из-за нее его привезли сюда, поселили среди рухляди и никому не нужного хлама, из-за нее так быстро он стал немощным старым псом. И вместо того чтоб пожалеть, сказать что-то важное, потрепать между ушами, все объяснить, она не хочет его замечать, на его приветствие отвечает окриком и бормотанием.

То ли от страха, то ли от злобы (он пока сам не мог определить) зашевелилась шерсть на хребтине… Он смотрел на голову в темном платке, на спину с двигающимися лопатками, на руки, что копались в ящике, рождали тусклое, тупое звяканье.

И постепенно злоба становилась сильнее, она росла, заливала его, топя страх, и мышцы становились тугими, крепкими, лапы напряглись, на языке появилась сладковатая, как перед едой, слюна.

И Шайтан тихо, осторожно пошел к ней. Так когда-то он шел к огромному злому телку, который чесался о штакетник их палисадника. Шайтан уже не раз убеждался, просто лаем его не прогонишь, и решил укусить. Неожиданно и сильно, чтобы надолго запомнил.

…Цепь не доставала до той, что называлась хозяйкой, несколько собачьих шагов. Шайтан остановился и ждал. Того запрета, что недавно не позволил укусить похожего, сейчас он не помнил – в нем была только злоба, спокойная, отстоявшаяся за последние месяцы…

Его враг, видимо, нашла то, что искала. Медленно, как через силу, выпрямилась, вздохнула и наконец отступила назад. Шайтан мгновенно растянул тело, изогнулся, рванулся; он сумел дотянуться до ноги, обхватил ее челюстями и резко сжал. Клыки легко прокололи ткань колготок и кожу, врезались глубже… Враг ухнула, дернулась, потащила его за собой. Ошейник превратился в удавку, челюсти свело, зубы застряли в ноге.

– А-а-а! – в полный голос уже кричала та, что называлась хозяйкой, нога тряслась, а Шайтан висел на ней уже не по своей воле – он не в силах был отцепиться, он трясся вместе с ногой, закатив от удушья глаза, и хрипел.

Потом сквозь кровяной шум в ушах услышал голос похожего; враг попятилась – Шайтан сумел освободить клыки, глотнул воздуха и еще через мгновение получил сильный удар по ребрам. Отлетел куда-то в сторону, снова задохнулся; он ничего не видел – в глазах была искрящаяся слезами темень.

– Ты что же!.. Ты что делаешь, гад?! – совсем рядом хрипло кричал похожий.

И его снова ударили, на этот раз в голову. Он снова отлетел, инстинктивно, против воли скуля, но тут же замолчал, попытался прийти в себя, увидеть врагов, занять оборону… Что-то подсказывало ему: нужно забиться в будку, спрятаться, переждать. И, может быть, все обойдется. Но что обойдется? Зачем? И как ему жить дальше так? Здесь? И он стоял, принимая удары ногами, палкой, и скалился, выбирая момент, чтобы броситься на похожего.

– Ну… ну щас ты получишь! – пообещал похожий, отбежал на безопасное расстояние и повел плачущую в сторону дома.

Боли Шайтан почти не чувствовал – тело онемело, вся жизнь собралась в груди, там, где стучало. Сейчас стучало бешено, как после долгого, на износ, бега. В глотке першило, и воздух с трудом пробивался внутрь… Шайтан стоял, свесив язык, тяжело, громко дыша, и смотрел в ту сторону, куда похожий увел ту, которая прежде была хозяйкой. Он слышал ее плач, ахи и охи, до захлебывания торопливый голос похожего, чьи-то негодующие, тоже ахающие и охающие восклицания. Потом все эти звуки удалились и смолкли. Стало тихо. Потом вдалеке закричал петух, за ним тут же другой, еще один. Дошла очередь до местного, что жил со своими курами за забором. Он кричал писклявым голосом, от которого Шайтана всегда тянуло залаять, да к тому же неправильно: не «кукареку», а как-то «кукаку»…

– Ку-ка-ку-у! – выдал петух, а глупые куры одобрительно-уважительно поквохтали.

Шайтан почему-то вдруг вспомнил, как лета два назад вечером после жаркого, душного дня они с хозяином пошли на озеро. У хозяина были с собой длинные прутья, ведро, банка с найденными в земле червяками. «Даст бог, рыбешки наловим, – говорил хозяин. – А мама пожарит – вкусно!» Шайтан никогда не был любителем рыбы, но не отреагировать на такие слова он не мог и согласно лизнул хозяеву руку… Пришли на берег, хозяин стал ловить рыбу – ловил долго и не очень успешно, а Шайтан сидел и наблюдал, косился на кружащих над озером коршунов… Ему хотелось купаться, но он терпел, зная, что, пока прутья направлены в воду, – купаться нельзя. Искупался, только когда хозяин собрался уходить.

И сейчас то ожидание, тягостное, досадливое, готовое перерасти в обиду на хозяина, показалось Шайтану счастливейшими минутами в жизни.

…Появился похожий. В руках – большая кривоватая палка. «Сейчас будет бить», – подумал Шайтан, напрягся, пригнул голову. Снова что-то внутри стало тянуть его в будку, сжаться там, стать маленьким, незаметным, а он стоял на месте в угрожающей позе, готовый к драке. Следил за каждым движением похожего. Похожий тоже смотрел на Шайтана. Лицо было спокойным, но спокойным так, как успокаиваются на что-то важное решившиеся люди. И в своем взгляде Шайтан тоже чувствовал успокоенность решимости. Он устал, хотел освободиться от груза всего, что случилось за последнее время, и, если бы его сейчас отпустили с цепи, он убежал бы далеко-далеко, лег бы в лесу, в глухой чащобе, и больше уже не вставал.

Похожий поднял палку к лицу. «Подбежит и ударит…» Шайтан гадал, куда он будет бить, чтоб увернуться и, может, успеть укусить… Вспыхнуло ослепительным светом, громыхнуло, и крошечный, но необыкновенно сильный камешек ударил Шайтана в бок. Ударил так сокрушительно, что опрокинул на землю. Шайтан взвыл – взвыл не от боли, а от страха перед этой новой силой, с которой неизвестно, как нужно бороться, как защищаться…

Он тут же вскочил, куснул то место, куда ударило. Почувствовал вкус своей крови… Громыхнуло опять и ударило теперь в голову. Шайтан полетел. Стало темно… Ему показалось, что он нырнул в черную теплую воду, уши сразу противно залило, защекотало, и вместо того чтоб всплывать, перебирая лапами, он стал опускаться ниже, ниже. Вода хлынула в грудь, уже не дышалось, и то, что стучало в Шайтане всю жизнь, – остановилось.

Он мягко упал на дно. И больше ничего не было.

2004 г.

Всё нормально

1

Конференция прошла без сюрпризов. Да Чеснов и не представлял, что бы могло его удивить, расстроить или обрадовать, раздражить. Быть может, лишь прямо на него направленное хамство вывело бы из себя или обрушение потолка во время пленарного заседания стало бы потрясением. Но люди и в этот раз подобрались корректные, спокойные – в основном, как и сам Чеснов, профессиональные участники всевозможных научных собраний; потолки везде были крепкие, здание университета, где проходила конференция, недавно отремонтированное. И вообще все было нормально. Как всегда.

…Еще в марте к Чеснову обратились с предложением приехать в этот город на ежегодную конференцию с докладом минут на двадцать или сообщением на десять. Чеснов поинтересовался, берут ли на себя организаторы оплату дороги, проживание и питание, намекнул на небольшой гонорар. Ему, доктору наук, ездить из чистого энтузиазма уже было как-то несолидно.

Дорогу, проживание и питание организаторы, естественно, оплачивали, гонорар, «к сожалению, скромный» (а это, по опыту знал Чеснов, тысяч пять-семь), пообещали. В ответ Чеснов с ходу продиктовал им тему своего доклада.

За неделю до конференции курьер принес билеты на поезд в оба конца; Чеснов сообщил в отделе, что уезжает на три дня, а вечером сказал о том же жене.

Жена отнеслась с пониманием – она привыкла к его командировкам, да и, кажется, радовалась им. Трехкомнатная квартира для четырех взрослых людей была тесна, все, особенно по вечерам, мешали друг другу; Чеснов давно уже всерьез не работал дома, а предпочитал, если было нужно, задерживаться на службе, где у него был крошечный, зато отдельный кабинет. Впрочем, особых поводов на чем-то сосредоточиться, во что-то погрузиться, не появлялось. Последний раз – докторская, посвященная голоду сорок шестого – сорок седьмого годов в Западной Сибири, которую он защитил пять лет назад. С тех пор работал по мелочам, вполсилы, наскоро, и доклады для конференций и симпозиумов не писал, а лишь набрасывал в виде тезисов, фиксировал кое-какие цитаты, цифры (часто по памяти, не совсем точные), не заботясь, произведет его доклад впечатление или останется незамеченным. Знал по себе – большинство в зале во время чтения дремлют или думают о постороннем. Главное, ради чего на конференции собираются, происходит по вечерам, за банкетным столом.

…В день отъезда Чеснов жил по обычному расписанию и лишь за два часа до поезда надел костюм, обул выходные туфли, уложил во вместительный кейс тапочки, туалетные принадлежности, сменные носки, пару рубашек. Щелкнул замочками, с плохо скрываемым облегчением вздохнул, обращаясь к жене: «Что ж, пора». Жена для виду засуетилась: «Ой, нужно ведь что-то собрать!» Распахнула дверцу холодильника. «Не надо ничего, – взял ее за руку Чеснов. – Не в тундру, чай, еду». Чмокнул в щеку (дети были в школе), вышел на площадку, вызвал лифт.

Рядом с домом, в пятидесяти метрах, находился гипермаркет. Десяток касс не позволяли создаваться очередям даже в часы пик. И в этот раз Чеснов без проблем купил бутылку дербентского коньяка, палку сервелата, шоколадку, несколько пачек легкого «Винстона». Пешком дошел до метро. Через сорок минут был на Казанском вокзале. Поезд как раз подали.

Не удивился, увидев в купе Степанова, Ремникова и Зюзькова. Всё это были, как и он, доктора наук, завсегдатаи подобного рода мероприятий.

Поздоровались тепло, но без объятий; несколько натужно обменялись малоинтересными новостями. Дождались, то и дело поглядывая в окно на людную платформу, пока тронется поезд, и когда тронулся, вынули из портфелей и кейсов бутылки, закуску. Алеша Ремников поставил свои фирменные стальные рюмочки на пятьдесят граммов.

Все они уже посещали тот город, куда их пригласили, представляли, как примут, чего ждать от предстоящих дней. О достижениях друг друга были осведомлены, и разговаривать оказалось, по существу, не о чем. И когда после третьего тоста, в районе Коломны, Зюзьков достал карты, вздохнули с облегчением.

Играли в дурака два на два. Увлеклись, посмеивались, подшучивали над соперниками; выпивать стали чаще. Но спать легли довольно рано и почти трезвыми – помнили, что завтра в восемь утра нужно будет вставать. А в двенадцать – открытие.

Приняли хорошо. Встретили на перроне, посадили в микроавтобус, заселили в центральную гостиницу. Дали отдельные номера. Накормили сытным, «с аперитивчиком» завтраком в гостиничном ресторане.

После завтрака Чеснов полежал на широкой кровати, обвыкаясь в новой обстановке, затем принял душ и побрился, надел белую рубашку, костюм, затянул на горле узел бордового галстука, прошелся обувной щеткой по туфлям. Глянул на себя в зеркало: «Готов».

Педагогический университет, где должна была проходить конференция, находился на другой стороне площади Ленина. Пять минут ходьбы. Чеснов шел медленно, поглядывая по сторонам… Последний раз он приезжал сюда, во второй по величине город одной из центрально-черноземных областей, два года назад. На такую же конференцию. В тот раз она проводилась в девятый раз. В этом году, значит, в одиннадцатый. «А на юбилейную не пригласили», – слегка обожгла Чеснова обида. Но он тут же вспомнил, что в прошлом году в это время был на конференции по истории российско-абхазских отношений, проходившей в Сухуми, прекрасно провел там почти неделю, и обида погасла.

…Город этот пощадила Великая Отечественная – сражения происходили севернее и южнее, а здесь даже почти не бомбили. Здания в центре остались середины девятнадцатого века, но за ними возвышались, поддавливая старину, построенные недавно небоскребики из стекла и бетона. К трехэтажному корпусу педагогического университета была пристроена современная девятиэтажная «книжка».

Из общения с горожанами, общения не приватного, а в составе группы ученых, Чеснов понял, что здесь не любят ни коммунистов, ни демократов, сильны монархические настроения – во время Гражданской войны в городе шли тяжелые, жестокие бои деникинцев с красноармейцами, – но памятник Ленину, маленький, зато на высоченном постаменте, не сносили, улицы Куйбышева, Кирова, Горького, Ворошилова, Красных героев не переименовывали. «Пускай так пока, – сказал замглавы городской администрации во время позапрошлогодней встречи. – Не Ельцина ж с Горби увековечивать».

Над входом в университет висела кумачовая растяжка с надписью: «Привет участникам XI Научно-практической конференции «Крестьянство – опора Государства Российского»!»… Чеснов усмехнулся – палочка после римской десятки была явно свежеоттрафареченной, зато другая, перед десяткой, – закрашена красной краской. Издалека не видно, но вблизи бросалось в глаза.

Возле дверей курили, болтали студенты. Много девушек, высоких, стройных, в совсем летних платьицах и юбочках… Да, в Москве только-только листья расправились, а здесь каштаны цветут…

По пологой, истертой миллионами ног лестнице Чеснов поднялся на второй этаж. Раньше, он знал, здесь находилось уездное дворянское собрание, а с двадцатых годов – вуз. В актовом зале, где через несколько минут должно было начаться открытие мероприятия, когда-то, наверное, устраивали балы, благотворительные лотереи. Может, какая-нибудь местная Анна на шее сводила мужчин с ума и разоряла мужа…

Актовый зал был почти заполнен, в основном молодежью (студенты, аспиранты), лишь первые два ряда пустовали – преподавательский корпус и участники еще не подтянулись. Чеснов постоял у входа и вернулся на улицу. Закурил… Становилось жарко, и захотелось снять галстук, купить пивка, сесть в тенек на скамейку и сидеть, сидеть, наблюдая за прохожими, не спеша о чем-нибудь размышлять. Или лучше подремать на свежем воздухе… В Москве такие мысли, о сидении на скамейке и пиве на улице, не возникали – там он торопливо выходил из подъезда и кратчайшей дорогой шагал к метро, не тяготясь, просиживал на службе, тратя бо€льшую часть времени на питье чая и листание газет и журналов, а вечером так же торопливо, скорее, торопливо заодно с остальными, ехал домой, – а в таких вот небольших городках тянуло в приятный, освежающий полусон на бульварчике.

Чеснова окликнули. Это были Степанов, Ремников и Зюзьков, тоже в костюмах, при галстуках, с портфелями. Чеснов бросил окурок в урну и вместе с ними вошел в университет.

…Сперва традиционно выступали танцевальные коллективы, пел народный хор. Репертуар соответствовал предстоящей конференции – песни и пляски были крестьянские. Слава богу, продолжалось это недолго. Потом начались выступления. Тот же замглавы администрации, ректор с приветствиями, после них – с докладами – профессора, доктора исторических наук, писатели, доценты… Выступление Чеснова было запланировано на завтра, поэтому он мог не вслушиваться в голос председательствующего, который вызывал очередного докладчика. На несколько секунд Чеснов даже задремал, но этого, к счастью, кажется, не заметили.

В два часа тридцать минут объявили перерыв, и участников пригласили на кафедру общественных наук закусить и выпить кофе.

Письменные столы в просторном помещении кафедры были уставлены тарелками с бутербродами и печеньем, лаборантки наливали в пластиковые чашки кипяток.

«Заморим червячка-а, – доверительно говорил входящим один из устроителей конференции, приземистый, с гладкой лысиной и горизонтально лежащим на круглом брюшке галстуком. – А в семь часов сядем уже основа-ательно».

Люди с улыбкой кивали, принимали у лаборанток чашки, делали себе кто чай, кто кофе, выбирали бутерброды.

«Коньячку бы сейчас фужерчик, – пошутил Зюзьков, пристраиваясь рядом с Чесновым, – для укрепления духа». – «М-да, не помешало бы». – «У меня выступление сейчас, – в голосе Зюзькова появилась искренность, – и что-то, слушай, мандраж потряхивает. Столько особей привлекательных, вдруг опозорюсь». – «Да брось, – усмехнулся Чеснов и огляделся. – Правда, что-то особо привлекательных не наблюдаю». Зюзьков шумно, губами, втянул горячий кофе, мотнул головой: «Ну вон хотя бы стоит пышечка. Под Ключевским». Чеснов посмотрел.

Действительно, под портретом историка Ключевского стояла невысокая, налитая здоровой полнотой женщина. Немного моложе Чеснова – лет тридцати семи. Щеки румяные, волосы зачесаны назад и по-казацки собраны на затылке в шишечку, а шишечка прикрыта чехольчиком с узором. Одежда же современная – легкий свободный свитер, голубые, женского покроя джинсы… Глаза хорошие – блестящие, притягивающие, беспокойные какие-то. «Да, ничего, – кивнул Чеснов, – крестьяночка южных губерний». – «А студентки какие! – возбужденно зашептал Зюзьков. – Ползала студенток, и все смотрят. Боюсь засмущаюсь». – «Ну что ты! Когда это ты смущался? Помню я Саранск в прошлом году, как ты мордовочек своими голосовыми переливами с ума сводил. И что потом было». Зюзьков сладко вздохнул: «Ох-х, не напоминай».

Продолжая перешучиваться, подходили к столам за новыми бутербродами. Потом курили на улице (в университете курить было нельзя – ректор гонял на улицу даже деканов); потом вяловато рассаживались в актовом зале. Без желания снова слушать доклады.

Чеснов, зараженный словами Зюзькова о женщинах, поглядывал по сторонам, невольно искал ту, с шишечкой на затылке. Да, привлекательная. И ведь действительно нужно с кем-то сойтись, чтобы эти три дня не были совсем уж пресными. Тем более номер отдельный, условия есть.

Иногда случалось, устроители подобных мероприятий сразу прикрепляли к участникам этаких опекунш – из лаборанток или старшекурсниц. И это было очень удобно и приятно – без всяких поисков и прелюдий появлялась рядом женщина. И поговорить с ней, и выпить, и по городу погулять, и остальное…

Несмотря на боязнь смутиться и опозориться – показную, конечно, боязнь, – Зюзьков прочитал свой доклад о самобытности крестьянского уклада России накануне отмены крепостного права прекрасно. (Хотя идиллии в докладе было чересчур.) Да и остальные читали на высоком уровне – с выражением, проникновенно, не выбиваясь из регламента.

Один только, явно нетрезвый, бородатый писатель-почвенник, начал буровить, что крестьянство в России погибло, перебили его, уничтожили, и говорить не о чем. Зал отвечал ему холодной тишиной, и, уловив это, писатель все же закончил речь более-менее пристойно: «Но возрождается, возрождается наш кормилец, словно феникс восстает он из пепла. И значит – жив-ва Русь, и будет жить! Спасибо вам, братья и сестры!» Даже аплодисменты сорвал.

В восемнадцать ноль-ноль первый день конференции объявили оконченным, и участники медленно направились в ресторан. «М-м, в «Барский двор» идем, если не ошибаюсь», – сказал Степанов. Зюзьков иронично дернул плечами: «А куда ж еще? У них это одно приличное место». – «Да, кормят там вкусно. И главное, – поддержал разговор Чеснов, – на воздухе. Люблю выпить на воздухе». Ремников хохотнул: «А кто не любит!»

Их компания замыкала вереницу, и Чеснов то и дело выхватывал взглядом из идущей впереди группы людей в разнообразной одежде голубые джинсы, бежевый свитерок, бордовый, с вышивкой чехольчик на шишечке волос. «Зад тяжеловатый, – отмечал с сожалением. – Вот в юбке бы хорошо смотрелась. Или в платье пышном. С кружевами. И разве не понимает, что безвкусно это, особенно вкупе с такой прической?»

«Барский двор» находился почти в центре, у пересечения двух широких улиц, но стоило войти за ограду, возникало ощущение, что ты где-то в сельской местности, на берегу маленькой речки. Журчала перебегающая из одного мраморного бассейна-прудика в другой вода, шелестели листья берез и еще каких-то, неизвестных Чеснову, деревьев… Все постройки, вплоть до туалета, были в «Барском дворе» бревенчатые.

Разместились на веранде за поставленными буквой «П» столами. Чеснову, Зюзькову, Степанову и Ремникову выбирать, куда сесть, не пришлось – сели на свободные места с краю.

Банкеты нравились Чеснову куда больше московских фуршетов, где нужно было скорей хватать тарелку, толкаясь, накладывать на нее что попало, успеть к столу с напитками, а потом ходить меж кучек неловко едящих людей, выискивая, к кому бы пристроиться. А банкеты напоминали Чеснову большие праздники его детства – тогда в избе у бабушки и дедушки составляли в ряд все имеющиеся столы, собиралась родня и соседи, человек двадцать – тридцать (каждый обязательно что-нибудь приносил с собой), и сидели подолгу, распотевая, размякая, ели и пили, потом пели песни, даже плясали на свободных пятачках. И на банкетах тоже иногда начинали петь и плясать.

Чеснов огляделся, заметил – женщина с шишечкой недалеко: на противоположной стороне стола, на пять человек левее его. «Неплохо, – порадовался, – лицо приятное, есть на что смотреть». Снял с тарелки салфетку, положил на колени. Ослабил галстук.

«Что ж, господа, – предложил Степанов, но негромко, – приступим. Н-ням, и грибочки мои любимые имеются, сёмужка…» Да, стол был приличный.

Поедание деликатесов перемежалось тостами в честь организаторов конференции, русского крестьянства, «во многом благодаря которому нам есть, что в рот положить».

Усмехаясь про себя подобным фразам, Чеснов чокался с удовольствием и пытался дотянуться до рюмки выбранной женщины. Первые несколько попыток были неудачны, а потом она заметила его усилия, улыбнулась, привстала, их рюмки звенькнули друг о друга. Встретились взглядами, и Чеснов понял, что они вполне могут быть вместе этой ночью. Главным стало – разговорить ее.

«Простите, – спросил, когда чокались в следующий раз, – зачем у вас кружок лимона в рюмке?» – «О, это мое секретное оружие». – «Да? Раскройте секрет». Но расстояние между ними было все-таки немалое, поэтому женщина лишь пообещала: «Позже». И повернулась в сторону произносившего тост завкафедрой естественных наук.

«Н-ну-с, – удовлетворенно выдохнул Чеснов, – не все так печально». Выпил, не дождавшись остальных.

…Когда, казалось, опьянение стало осиливать, был объявлен танцевальный перерыв. Из висевших под крышей колонок грянула музыка. Люди с готовностью поднимались, начинали танцевать, разминая затекшие тела, сжигая хмель взмахами рук, подбрасыванием ног… В динамиках задорно пел женский голос:

Бежит ручей, течет ручей,

И я ничья, и ты ниче-ей!..

Чеснов поморщился – надоели до тошноты песни этого «Золотого кольца», почему-то очень любимого в провинции. Закурил, прислонился к столбу веранды. «Так, надо бы приступать».

Среди танцующих блистал Ремников – высокий, сухощавый, он выделывал нечто почти акробатическое; галстук вился, как флажок во время урагана… Когда Чеснов впервые увидел ремниковский танец, ему стало смешно и страшновато, и он какое-то время сторонился коллеги, но потом понял, зачем тот так выкаблучивается, – женщины заинтересовывались им, выделяли из остальных. И почти всегда Ремников возвращался с таких банкетов в гостиницу под руку с дамой.

Сейчас многие тоже глядели на его выкрутасы с удивленными улыбками. Среди них и она, в бежевом свитерке. «Так, тянуть нельзя». Чеснов сунул окурок в высокую вазу-пепельницу, подошел к ней.

«Да, Лёша у нас по танцам спец, – сказал слегка снисходительно. – Полгода – ученый муж, а потом три дня – рубаха-парень. Но вообще-то мы все, московские доктора наук, – люди скучные». «Правда?» – она сделала вид, что удивилась и разочаровалась. Чеснов нарочито спохватился: «Но не всегда, не всегда! Можно вас пригласить на танец?» Энергичная песня про седого луня как раз закончилась, зазвучала медленная – «Течет река Волга». Женщина смущенно улыбнулась: «Что ж… Я, правда, давно…» – «Я тоже небольшой мастак», – перебил Чеснов. Обхватил ее за талию и легко вытолкнул на площадку меж прудиками. Перетаптываясь, стали вращаться по часовой стрелке.

«Как вас зовут?» – спросил Чеснов. – «Лариса». Ему сразу вспомнилась сценка, увиденная за несколько дней до приезда сюда: пошел на рынок за овощами, и всё его пребывание там сопровождал негодующий крик какого-то кавказца: «Ларыса! Ларыса!» Видимо, владелец палатки искал свою продавщицу.

«Очень приятно, – сказал вслух. – А я – Сергей». Она улыбнулась, показывая, что ей тоже приятно. Чеснов покривил губы: «Обычное имя. Мальчиков моего поколения или Сережами называли, или Сашами. На большее фантазии не хватало. У нас в классе было четверо Саш и трое Сереж. И я, знаете, так завидовал Владику – он даже внешне казался другим. Не-Сережей. Понимаете?»

Женщина покивала: «Да, я понимаю. У нас тоже было много Тань, Оль, Наташ. И они плакали. Это очень обидным казалось – когда еще есть Тани, Оли». Голос у нее был густой, мягкий, полный какой-то – голос сильной, неглупой женщины. Чащину нравились такие голоса – казалось, что обладательницы их никогда не кричат, не ругаются, не сбиваются на визг…

«Может быть, прогуляемся? – спросил Чеснов, когда всех пригласили возвращаться за стол. – Что мы там…» – «Давайте еще поприсутствуем, – ответила Лариса так уже по-дружески просяще, что в животе у Чеснова приятно заныло. – Мой шеф должен тост произносить. Послушаем – и тогда свободны».

Он повел ее к столу, придерживая за локоть. «Кстати, Лариса, – вспомнил, – а зачем же вы все-таки кладете лимон в рюмку? Вы обещали открыться». – «А, это… Чтобы утром не болеть. Лимон всякие сивушные масла втягивает». – «Я-асно. Я тоже, пожалуй, возьму на вооружение. Можно?» – «Да пожалуйста».

2

Все получилось, как и планировал. Как обычно. И теперь он и женщина лежали рядом на двуспальной кровати, лежали и смотрели в потолок, отходя от объятий, поцелуев, перекатываний друг через друга.

На столе стояли пакеты с соком, бутылки, лежали грудой колбасные нарезки, фрукты, упаковка сыра «Хохланд»… По пути в гостиницу Чеснов завел Ларису в мини-маркет и купил все это бесполезное, ненужное после сытного банкета. Но та щедрость, с какой он бросал в корзинку бесполезное и лишнее, явно была симпатична Ларисе; вообще женщины любят щедрых, пусть и щедрых до глупости, мужчин.

«М-да, – усмехнулся Чеснов, вспомнив, как ходит с женой за продуктами: жена то и дело порывается купить что-нибудь дорогое, необычное, вроде морского коктейля или маринованных улиток, Чеснов же смотрит на нее так иронически, что она не решается. – М-да, а здесь ты – гусар».

И ему стало неловко, кольнула вина: он с чужой женщиной, а жена в опостылевшей квартире, с детьми. «Подруг натащила, – выручило оправдание, – или сама куда-нибудь… Может, и не только…» И он обнял лежащую рядом, погладил по прохладному, кругленькому плечу. Лариса с готовностью напряглась, потянулась к нему, посчитав, что он готов снова…

– Странно, да? – спросил Чеснов.

– Что странно?

– Что мы вот так, сразу. Совсем незнакомые. – Он говорил, продолжая глядеть в потолок; выражение лица Ларисы видеть не хотелось. – Еще утром о существовании друг друга не ведали, а сейчас так… Сплелись.

Ему нравилось начинать разговор с этакой банальщины – женщин она всегда обескураживала и в то же время провоцировала как-то ответить не пусто.

– Хорошо хоть, хм, имена спросили, а то бы вообще… И знаешь, Лариса, что это значит?

– Что? – выжидательный полушепот.

– А это значит, что мы с тобой страшно одинокие люди. Вот и бросились… Скажи мне, пожалуйста, когда мы заговорили там, за столом, ты подумала, что мы можем быть… что между нами может быть близость? Да?

Она оказалась действительно сильной и неглупой – не вскочила, как, бывало, большинство других, не стала истерично, путаясь в белье, одеваться, а ответила внешне совершенно спокойно:

– Да, мелькнуло, что неплохо бы. Ты обаятельный.

– Неужели? Гм… А мне кажется, я окаменел совсем, закостенел. – Чеснов убрал руку с ее плеча, потер лицо. – Полнейшее однообразие. Разве мог поверить, что лет пять могут слиться в одни какие-то сутки. Распорядок, как в армии…

– Ты служил в армии? – В ее голосе послышался интерес.

– Да, было дело. После института… Но там даже разнообразней. Тот год лучше помню, чем эти пять. Да что пять – десять.

– А если бы там десять лет прослужил, тоже бы ощущение одного дня появилось.

– Эт в точку… Выпьем?

– Я чуть-чуть.

Чеснов поднялся, не стесняясь волосатой спины, висящего козырьком брюшка и худых рук, прошел к столу, открутил крышку с водочной бутылки. Плеснул в гостиничные, тонкого стекла, стаканы.

– Тебе с лимоном?

– Мх!.. Если можно.

Разорвал целлофановый пакетик, вынул лимон. Сходил в душевую и помыл его. «Надо было все-таки полотенцем обмотаться, – подумал и тут же спросил себя: – Зачем?» Он стеснялся ходить голым перед женой – жена помнила его юношей, а здесь…

– Закусить? Запить? – обернулся к Ларисе.

Она лежала поверх одеяла, тоже далеко не юная, со складками, излишним весом, морщинами на горле… «Да, чего нам стесняться…»

– Немного запить.

– Воду? Сок? – Чеснов стал слегка раздражаться, и женщине тоже было, видимо, утомительно это обилие вариантов:

– Хоть что.

Налил в стакан сока, присел на кровать с ее стороны.

– Ну что ж, Лариса, за нас. Я рад, что мы сейчас вместе. Честно. Может быть, – погрустнел голосом, – даже счастлив.

Ее глаза влажно блеснули, губы дрогнули.

– Я тоже… наверное…

Чокнулись, проглотили водку. По очереди запили из одного стакана яблочным соком.

– А от чего это у тебя на животе? – помолчав, поблуждав взглядом по номеру, спросил Чеснов.

У нее на животе были не то чтобы шрамики, а словно заросшие трещины кожи. Подобное он видел у многих женщин на груди, на бедрах, но у Ларисы они испещряли весь живот, напоминали чешуйки.

– Это… – Она прикрыла живот рукой. – Это во время беременности. Когда сына носила. Родился четыре триста. Очень крупный для моей комплекции – я тогда худенькая совсем была. Вот кожа и лопалась.

– Ясно. Взрослый уже?

– Сын? В девятом классе.

Чеснов усмехнулся:

– А у меня в одиннадцатом… А еще дети есть?

– Дочка. Младше на три года.

– Да? – Он уже искренне удивился. – У меня тоже почти на три. Четырнадцать вот исполнилось… Странное совпадение.

– Почему же странное? – И она объяснила: – Не странное, а традиционное скорее. Сделали первого ребенка, за ним второго. А дальше – выращиваем… – Лариса помолчала, будто раздумывая, договаривать или нет, и договорила: – До пенсии.

– М-да. И все меньше и меньше им нужны. Я вот… Я и не помню, когда с детьми разговаривал по-настоящему. Утром: «Доброе утро», вечером: «Спокойной ночи». В конце четверти день гнева устраиваешь, чтоб без двоек… А так… – Чувствуя, что распаляется и радуясь этому, Чеснов поднялся. – Иногда хочется сказать важное, совет дать, убедить, чтобы о будущем задумались, а… а подумаешь, и понимаешь, что глупо получится. Никого ведь ни в чем убедить невозможно… И боюсь, – прошел к столу, снова плеснул водки, – боюсь не сдержаться, если фыркнут… Никогда не наказывал, но кулаки, в последнее время особенно, чешутся. – Вернулся к кровати, протянул один стакан Ларисе, она приняла. – И, честно сказать, никого нет отвратительней пацанов лет шестнадцати. Даже стыдно, что и я сам таким был – прыщеватым напыщенным дебилом. Родителям фыркал, права все качал, свою личность идиотскими поступками утверждать пытался. Сколько нервов им попортил. – Чеснов выпил свою водку, глянул на женщину: – А у вас как в семье, благодать или тоже?

Она не сразу ответила. Смотрела перед собой, лицо было уже не румяным и миловидным, а почти страшным, и стало ясно, что для нее эта тема неприятна, что то, о чем она пыталась хоть на день – два забыть, Чеснов взял и стал бередить.

– Если ничего не замечать – терпимо, – сказала медленно и бесцветно. – Дети сами по себе, муж сам по себе… То есть – не муж уже, а… – Она как-то коротко, всем телом дернулась, заметила у себя в руке водку и выпила. – Развелись три года назад, а живем вместе. Он с сыном в одной комнате, я с дочкой – в другой.

– Да?… Из-за чего развелись?

– Да если б можно было объяснить… Невозможно стало. Сплошное раздражение друг на друга. Все не так… М… как в какой-то песне: «Груз взаимных обид». Нет, трудно объяснить…

Она замолчала, а Чеснов ждал, покручивая пальцами стакан, гоняя по дну капельку водки…

– Пока дети маленькие были, – продолжила Лариса, – ругались, конечно, бесились, но как-то… Были, в общем, единым целым. Хм, ячейкой этой самой. А потом… Утром просыпаемся в одной постели и начинаем – я вижу, что я ему не интересна совершенно, мне противно, как он одевается, как зевает, кряхтит, и ему тоже во мне все не так… У меня после вторых родов вокруг сосков волоски стали появляться, и он чуть ли не каждый вечер на грудь косился, кривился. Выщипывала, но все равно… Шутил: «У тебя, Лор, пол, что ли, меняется?» Да нет, – она отмахнулась, – не это главное. То есть – из мелочей и скопился ком… Я на развод подала, он сначала, кажется, испугался, уговаривал, а потом пошел в суд со мной, все подписал, со всеми условиями согласился. Да и условий особых не было – я из райцентра сама, родители там… Ради детей живем вместе…

– Извини, Ларис, – перебил Чеснов, – я же и не знаю, откуда ты. В нашем положении, в смысле, что в конференции вместе участвуем, это странно.

Она назвала столицу одной из южных областей.

– М-м, я так и думал.

– Почему?

– Похожа на уроженцев тех мест. И прическа. Только вот джинсы не очень подходят. Тебе бы такую юбку широкую, казачью.

– Да, чтоб как на маскараде…

– Никакого маскарада! Почему-то все по-настоящему органичное становится маскарадным, а эта усредненность вроде джинсов… Ладно, не в этом суть. – И, поставив на тумбочку стакан, Чеснов полез на женщину; она тоже успела поставить свой стакан, раскрылась, возбужденно задышала. «Как это быстро у нее, – удивился Чеснов, стараясь возбудиться сам. – Или вид делает?»

Через пятнадцать-двадцать минут снова лежали рядом, глядя в потолок. Отдышавшись, Чеснов перевел взгляд на часы. Половина первого ночи. «Еще часа два можно». И спросил:

– Лариса, ты говорила, вы с мужем… с бывшим мужем в одной квартире…

– Да.

– А у вас близость бывает?

– Бывает.

Разговаривать после секса она явно не хотела. По крайней мере – не хотела об этом. Но Чеснов не мог не говорить. Ради этого, по существу, он все и затеял.

– А мужчин у тебя много было? После развода, я имею в виду…

Лариса села на кровати. Спустила ноги.

– Меньше, чем хотелось бы. – И пошла в душевую. Зашумела вода.

«Сейчас оденется и уйдет», – решил Чеснов; сразу потянуло спать.

Он поднялся, подошел к столу. Налил водки. Довольно прилично – граммов сто. Хотелось опьянеть, чтобы быстро, легко уснуть. Разорвал упаковку с колбасной нарезкой, вытянул три пластинки, свернул в трубку. Выдохнул из груди воздух, влил в себя водку. Приятно, как положено, перехватило дыхание. Мотнул головой, сунул в рот трубку из колбасы. Разжевал поистершимися, с частыми пломбами, зубами.

– Хорош-шо, – произнес.

– Что?

Лариса стояла у двери душевой. Обнаженная и соблазнительная при слабом освещении… Чеснов почувствовал прилив возбуждения, но теперь оно было уже неприятно – в паху стало покалывающе давить. «Староват я часами этим заниматься». А вслух сказал:

– Выпьешь?

– Глоточек.

– Глоточки разные бывают. Один мой знакомый, профессор филологии, полстакана одним глотком мог…

– У меня поменьше, – с улыбкой перебила Лариса, подошла к столу. – На донышко… Хватит.

Выпила и вернулась на кровать. Уходить, видимо, не собиралась.

Чеснов лег рядом с ней, потянулся. Погладил себя по груди, животу.

– Не предохраняться не боишься? – спросил без внутренней борьбы, уже совсем не стесняясь.

– В каком смысле?

– Забеременеть.

– Не боюсь. Я таблетки пью, «Ярину»… Двоих мне хватит.

– Я-асно… Крестьяне, которых мы с тобой изучаем, о ком доклады делаем, таблеток не знали и презервативов. Вот и плодились… и Россию кормили.

Лариса ничего не ответила, да и сам Чеснов не знал, зачем сказал это. Снова встал, взял сигарету, закурил. Нашел среди закусок пепельницу.

– Я не всегда таким был, – признался, может, и искренне, но уже далеко не первой женщине. – В юности был очень застенчивым. Парни, которые с девушками запросто общались, обнять могли, поцеловать, героями казались. Но какими-то отрицательными героями. Мне Обломов близок был. Помнишь, он на женщину не мог прямо посмотреть – считал неприличным. И такое отношение, наверное, правильно. По какой-то высшей человеческой морали правильно… Долго не мог переступить. Зато читал постоянно. Не художественное любил, а исторические книги, мемуары великих людей, хроники разные… Я родом из маленького городишки в Сибири, в Новосибирской области… Всю городскую библиотеку сначала перечитал, потом в библиотеку музея краеведческого стали пускать. В архив даже… Лет шестнадцать мне было, еще застойное время. – Чеснов задумался, вспоминая, какой это был год. – Восемьдесят третий – четвертый. М-да… И такие там документы стал обнаруживать про коллективизацию, про период Великой Отечественной, как тогда у нас люди жили… А у нас и город как деревня большая, и вокруг колхозы, точнее, тогда совхозы уже… В общем, по нашему району документы… Конечно, и раньше читал у Шукшина про колоски, про голод, у Тендрякова, у Богданова… Был такой поэт, кстати. Стихотворение у него есть, как он колхозную солому воровал… Но когда документы читаешь – другое совсем восприятие. А их, наверное, до меня с сороковых годов не трогали, и не знали, наверное, что там, в папках этих… И тогда вот я решил заняться историей, показать людям, что раньше было, какие ужасы. Да и героизм какой нечеловеческий… Стал ездить по деревням, у стариков свидетельства собирал. Осторожно, конечно: «Расскажите, как раньше жили, в войну, до войны, при Хрущеве как». И столько услышал… Диктофона у меня не было, конечно, а записывать тут же, со слов, опасно – люди пугались. Послушаю, выйду за ворота, в траву сяду – и записываю скорее, пока не забыл факты. Иногда в сельсоветовских архивах покопаться удавалось. Говорил, что родня из этой деревни, корни свои ищу, и, бывало, верили, пускали к документам… В восемьдесят пятом, после школы, в Москву рванул. Хотелось, конечно, в МГУ, но удалось в пединститут имени Ленина. На втором курсе женился на, – Чеснов усмехнулся, – на первой же девушке, которая на меня внимание обратила. На своей однокурснице. Получили отдельную комнату в общежитии… Ребенка завели, когда я уже из армии вернулся, в аспирантуру поступил. Осенью девяносто первого чудом каким-то дали однушку в Люблино. Представляешь? Накануне краха… Потом уже, в девяносто четвертом, общими всякими усилиями до трешки расширились. Там же. Метро вскоре открыли – «Волжскую». Удобно, хорошо, деньги появились… Работаю в институте, разрабатываю программы, докторскую защитил в тридцать семь лет. Только вот заряда того, чтоб людям показать, что было, какие ужасы и лишения их отцам и дедам, да и некоторые живы еще…

Запутавшись в словах, Чеснов вздохнул, налил водки и выпил. Ощущал взгляд сидящей за спиной женщины – сочувствующий, сострадательный взгляд. И ему становилось легче и легче.

– Да и людям, знаю, это не нужно. Не нужна история. Без багажа легче вперед шагается. – Обернулся к Ларисе: – Как думаешь, правильно?

Обычно женщины в этих случаях начинали доказывать, что нет, неправильно, что нужно открывать страницы прошлого. Нельзя так, нельзя остывать; что он, Сергей Чеснов, не для того столького добился, чтоб жить теперь просто так. (Женщины как-то сразу прикипают к мужчинам, бросившим в них хоть и бесполезное, но все же семя.) Случалось же, его поддерживали, и это нравилось Чеснову больше – полнее очищало душу. Поддержала и Лариса:

– Да, лучше без багажа. Есть афоризм: «Знания лишают решимости». Я считаю – правильно. Да и что такое знание? То есть… – Видимо, длинный монолог Чеснова утомил ее, и слова шли с трудом. – Большой разницы между знающим и незнающим нет. Повседневность всё застилает, вытравляет все знания.

Чеснов согласно покачал головой, плеснул себе водки.

– Мне тоже налей, пожалуйста… Всё, в общем, одинаково происходит и для тех, и для других. Знание переворачивает жизнь единиц, а тех, кто оказался способен общую жизнь перевернуть, знанием обладая, за всю историю человечества по пальцам можно пересчитать. И то половина из них – мифические персонажи.

«Как сложно она формулирует», – подумал Чеснов, подавая ей стаканы – один с водкой, другой с соком.

Лариса как-то жадно выпила и запила, и продолжила:

– Я вот… Стыдно, конечно, для кандидата наук, но я «Архипелаг» Солженицына совсем недавно прочитала. Столько о нем слышала, что сильнейший документ, и боялась – прочитаю и или с ума сойду, или… Открыла после Беслана, когда гайки завинчивать стали – конституцию уже откровенно нарушать… Ну, помнишь ведь…

Чеснов не отозвался, смотрел в сторону. Она заговорила дальше:

– Вообще чем-то страшным повеяло… И вот взяла «Архипелаг». И знаешь, что меня больше всего потрясло? – Снова сделала паузу; Чеснов молчал. – Что так все безропотно в этот жернов репрессий шли. Солженицын и о себе пишет – вот его арестовали, везут через всю Польшу в общем вагоне, потом в Москву, потом в метро, вокруг люди, те люди, для которых Солженицын и писал свои письма. И все в нем просит, требует: «Закричи! Сопротивляйся!» А он сам конвойных до Лубянки доводит – они и не знали, где она расположена… И он на первых же страницах «Архипелага» к такой мысли приходит: «Мы просто заслужили всё дальнейшее». Каково, а?… Действительно, все эти миллионы дворян, белых офицеров, рабочих, эсеров, чекистов самих – здоровых мужиков – видели, как одного, другого выдергивали, и он исчезал, и – терпели, и потом тоже – руки назад и шли… В голове не укладывается, если задуматься… И уже дальнейшее в «Архипелаге» воспринимается не таким уж кошмаром. Сами заслужили… Но ведь так в любое время, при любом строе. Знай хоть самую истинную истину, хоть каждому ее вдолби, а пойдут, куда скажут. И сам тоже пойдешь.

– Эт в то-очку, – вздохнул Чеснов. – Пойдешь, куда скажут. Только вот самое обидное, что сегодня говорит не какое-нибудь КГБ, не идеологические отделы, а… Ежедневность эта говорит пресловутая… Ее и жизнью не назовешь. Ежедневность. Или – точнее – жизнеустройство. Вся эта система, включая семью, работу, квартиру с коммунальными удобствами. И чтоб не погрязнуть в этом, такую силу надо иметь! Иногда, хм, жалею даже, что женился, по крайней мере так быстро женился, детей понаделал. Кажется, не будь их всех, всего груза, – смог бы вздыбить. Тому же Солженицыну ведь удалось…

– Но у него есть жена, сыновья, – слегка, как показалось Чеснову, насмешливо, словно отличница троечника, поправила Лариса; он был готов к этому.

– Сыновья потом… То есть Решетовская ему скорее соратником была… Нет, не то… Солженицын, я считаю, в заключении созрел, выкристаллизовался. Выстроил дальнейшую жизнь. И потом реализовывал. Когда везло – легально действовал, чем-то слегка жертвовал, а нет – лез напролом… На этой, на второй… забыл, как ее…

– Наталья Дмитриевна?

– Да, спасибо… На ней он женился, когда все стало ясно: на родине полный запрет, в Европе – слава. И – или убьют, или вышлют… Нет, не совсем так… – Чеснов приподнял бутылку, налил себе в стакан, выпил. – В общем, он уже главное сделал к тому времени, и тогда женился, детей стал делать. Как и дворяне раньше – пошел в семя… А здесь… а у меня, у тысяч подобных. Кому было что сказать, но – вот… Бытовые наручники, можно сказать, с юности защелкнулись… Я же помню, – Чеснов встал, прошел по комнате, с удовольствием отметил, что женщина смотрит на него без неприязни, – я застал время, когда еще требовали не перегибать палку: да, дескать, были ужасы коллективизации, был голод и так-то, и так-то, и жизнь колхозников почти скотской была, но всего рассказывать не надо, все документы огласке предавать – антигосударственно… Вот бы тогда и долбануть, в восемьдесят седьмом, восьмом! А я в это время – днем учился, вечером за всякой халтурой сидел. Что ж, жена, деньги нужны, сбережения – вдруг ребенок зачнется… И вместо того чтоб архивы открывать, я курсовые строчил, чужое редактировал… И до сих пор так – так и не выпутался. А ведь и сегодня есть что сказать, что людям открыть. За последние годы такое ведь с деревней сотворили! Одна только трагедия с фермерством чего стоит… Помнишь, выступал сегодня писатель? Пьяный, конечно, чушь в основном буровил, но в главном-то прав: в набат надо бить, во все микрофоны кричать, что спасать надо крестьян, пока окончательно не… – Чеснов устал, хотелось спать; нужно было заканчивать. – Э-эх-х… Внешне-то все нормально, а – стыдно. Стыдно за жизнь, за все эти наши конференции липовые, за банкеты. За все… Разбросать нас всех, докторов да кандидатов, по деревням и посмотреть, как мы. Сколько через год человеческий облик сохранит, да и просто в живых останется. Теоретики… А я ведь, – усмехнулся саркастически, – года три назад почти так и поступил. Взял и вместо Сочи рванул на родину. Жена с детьми отказались. Один. Ну, дома сначала – родители, одноклассники, застолье. А потом сел в автобус – и в первую попавшуюся деревню. Километров за тридцать… Приехал, иду по улице. Навстречу «Беларусь» тарахтит. Проехал мимо и остановился. И что-то меня дернуло обернуться. Понимаешь!.. Обернулся, а на меня тракторист бежит. Медленно так бежит, основательно, как работяги только умеют. В руках – монтировка, или… Железка, в общем, какая-то. Подбежал, замахивается, встречаемся взглядами. И он резко обмяк, руку с железкой опустил. «А, – говорит, – это не ты?» Я ему пискляво-хрипло так: «Не я». Он кивнул, развернулся и – обратно к трактору… Через два часа я уже у родителей сидел, а на другой день – в Москву… Какая уж нам деревня, крестьяне… И ведь я даже не пытался увернуться, железку выбить. Стоял и смотрел. И, честно говоря, прав был бы тракторист этот, если б башку мне раскроил. Избавил бы…

Чеснов замолчал, вздохнул тяжело, покосился на женщину. Она, видимо, это заметила, отозвалась:

– Думаю, ты прав. Паразиты мы еще те. И таких сейчас в России каждый третий, если не больше. Как Солженицын назвал – образованщина. Один действительно трудится – строит, выращивает, изобретает, – а семеро рядом стоят и обсуждают…

– Да-а… – Чеснову понравились ее слова, но сил уже не было ни слушать, ни обсуждать. Налил в стаканы граммов по тридцать, подошел к кровати. – Что ж, Лариса, давай вот на посошок. Спать пора. Завтра в девять тридцать – заседание. В одиннадцать у меня доклад.

Она взяла стакан, посмотрела ему ниже живота.

– Может быть, еще?…

– Давай завтра лучше. Устал.

– Но, – ее лицо напряглось, снова, как час назад, стало некрасивым, – но мне тоже надо о многом сказать. Я тоже…

– Завтра, завтра, – перебил Чеснов, быстро прикоснулся своим стаканом к ее стакану, выпил, поставил на тумбочку и, перебравшись через вытянутые Ларисины ноги, лег на свободную половину кровати. Повернулся на бок, накрылся одеялом. – Все завтра.

Уже в полусне слышал, как она одевается, что-то ищет, чем-то шуршит. «Ничего не стащит?» – встревожился было, но тут же над собой хохотнул и, расслабившись, уснул глубоко, спокойно.

3

В восемь с четвертью, как и заказывал накануне, постучала в дверь горничная. «Поднимаемся-а!» – пропела ласково-повелительно. «Да-да, – отозвался Чеснов. – Спасибо».

Полежал минуту-другую с закрытыми глазами, приходя в себя. Потом поднялся. Голова была тяжелая, в висках билась кровь. Но особого похмелья не ощущалось.

Чеснов принял контрастный душ, растерся гостиничным махровым полотенцем. Выпил немного водки, запил минералкой.

«Т-а-ак-с!» Сложил продукты в холодильничек, оделся и пошел в буфет на этаже завтракать.

Степанов, Ремников и Зюзьков сидели за столом, ели кашку. Встретили Чеснова двусмысленными улыбками, шутками: «О-о, наш герой полночных утех!..» Чеснов присоединился к ним, привычно положил салфетку на колени. «Да ладно, ребят, не идеализируйте». Зюзьков укоризненно покачал головой: «Отбил у меня девушку. Я наметил, сценарий продумал, а ты…» – «Что ж делать, – развел руками Чеснов. – Надеюсь, ты-то не провел ночь в холоде». – «Да уж этого от меня не дождетесь». И все засмеялись.

За соседними столами тоже разговаривали и тоже временами начинали смеяться мужчины и женщины. Доктора и кандидаты, профессора, доценты… «Хорошо, что Лариса на другом этаже живет», – подчищая с тарелки геркулес, подумал Чеснов. Конечно, он был благодарен ей за проведенный вечер, но продолжения не хотелось. Особенно общих приемов пищи, прогулок…

«Вам чай, кофе?» – подошла буфетчица. «Чай… Чай, – зазвучало в ответ. – А мне кофейку, пожалуйста, мягонького… Чай, если можно, зеленый…»

Потом, когда после завтрака стояли в холле и курили, Зюзьков предложил: «Ребята, не завалиться ли нам после ужина в сауну? Тут есть недалеко. Говорят, приличная». «Женщин брать?» – бодро спросил Алеша Ремников. «Да кто же в сауну с женщинами ходит! – Зюзьков возмутился. – Они на месте ждут».

Снова посмеялись и решили вечер провести в сауне. «Я звоню тогда, заказываю», – сказал Зюзьков. Разошлись по номерам за пиджаками, галстуками, кейсами.

…Свой доклад Чеснов прочитал отлично. Не прочитал, точнее, а рассказал, лишь изредка заглядывал в бумаги, где были цифры, тезисы, цитаты… В зале было тихо – значит, слушали.

Во время обеда в университетской столовой (но блюда отменные, и аперитивчик имелся) Чеснов видел Ларису. Обменялись кивками, но не более. Мешало заговорить и расстояние, и не слишком приветливый взгляд женщины – видимо, обиделась на него за вчерашнюю бесцеремонность, когда улегся спать, а ее практически выгнал. «Но джинсы-то, – отметил с торжеством, – сменила на юбку!» И юбка была пышная, пестрая. «Или с собой взяла, или утром в универмаг сбегала».

…Ужин был в том же «Барском дворе», правда, без вчерашней пышности. Но насчет напитков – не поскупились. Трудно было не переборщить.

Время от времени Чеснов ловил взгляды Ларисы, уже потеплевшие и даже призывные, но не реагировал. Уже настроился на сауну. И она в конце концов перестала взглядывать, сдалась приставаниям писателя-почвенника, довольно-таки трезвого сегодня и даже галантного. «Ну и хорошо, – обрадовался Чеснов. – Им будет нескучно вместе».

В половине девятого, прихватив со стола пару бутылок водки, бутылку вина, две-три бутылки минералки, Зюзьков, Степанов, Ремников и Чеснов отправились в сауну.

В парилку почти не заходили. Завернувшись в простыни, сидели за низким столом на мягких диванчиках. Выпивали, травили анекдоты, вспоминали разные случаи из прошлых поездок. При каждом была девушка. Периодически то одна пара, то другая поднималась, уходила в соседнюю комнату, где была кровать…

Чеснов выбрал невысокую, стройненькую, на вид совсем девочку. Это в первый момент насторожило, спросил: «Сколько лет?» – «Двадцать три». И Чеснов успокоился: «Пусть так». Да и глаза у нее были недетские, многое видевшие.

И теперь они сидели рядом. Девушка (имени ее Чеснов не спросил, да и не хотел знать) как-то, как к защитнику, жалась к нему, а он ее почти не замечал. Только спрашивал, подлить ли вина. Она тихо отвечала одно и то же: «Капельку», – и затем эту капельку отпивала – в бокале все время было на донышке… Два раза сходили в комнату с кроватью. Чеснову понравилось, даже похвалил: «Хорошо работаешь».

Сауна была оплачена на три часа, поэтому в полночь нужно было уходить. Продлевать не стали – хотелось спать. Ноги дрожали от усталости, выпитой водки. Степанов попросил свою девушку: «Надюша, сходи, скажи, чтоб такси вызвали». – «Оно уже ждет, – сказала та, – у нас с этим налажено». Степанов хлопнул девушку по ягодицам: «Э-эх, переезжаю к вам! Все у вас хорошо в городе, прекрасно просто!» Посмеиваясь, стали одеваться.

Последний день конференции был отдан сообщениям кандидатов, аспирантов и студентов. Позавтракав, Чеснов решил не идти. Вернулся в номер, снял брюки. Лег на кровать, включил телевизор. Сразу наткнулся на выпуск новостей спорта и узнал, что сегодня вечером наша хоккейная сборная будет играть в полуфинале с финнами. Голос диктора был торжественный и тревожный. Чеснов иронически покривил губы: «Н-да, финнов победить – это вам не хухры-мухры». Вспомнил, что на прошлогоднем чемпионате наших тоже в полуфинале остановили финны. Но, может, и не на прошлом и, может, не в полуфинале – он давно не следил за хоккеем, не смотрел матчи с тем напряжением, которое называют болением. Узнавал результаты, иногда, по случаю, обсуждал на работе, возмущаясь очередным поражением, вспоминал былое величие нашего хоккея. «Вот Касатонов, Фетисов, Крутов, Ларионов, Макаров, это пятерка была! Тем более когда в воротах стоял Третьяк. А эти все шоумены… Пятнадцать лет ничего не могут».

Так же отмахнулся и сейчас, переключил на MTV, сделал звук потише, прикрыл глаза.

И телесно, и душевно Чеснов был приятно опустошен. Словно весь хорошенько промылся. «Да-а…» И душу очистил, и новых женщин попробовал. Важное совершил, без чего, наверное, невозможно нормально существовать; без чего или в слизняка превратишься, или в тупое животное с бронебойным лбом, чтоб все преграды на пути разрушать и тащить за собой семейство…

Насчет секса вопрос спорный (немного царапает чувство вины за неверность), а вот по поводу откровенных разговоров… С женой так не поговоришь, перед ней не поплачешься. Жена должна видеть, что муж крепкий, надежный, чувствовать, что он – защита. А душу излей… Нет, может быть, и поймет, пожалеет, поддержит, но это еще хуже. Начнет мучиться, искать какие-то пути, как мужу помочь. А ведь он на самом деле всем доволен, рад, что жизнь так сложилась. Могла и иначе сложиться – хуже или лучше, неизвестно. Но нынешняя – не худший вариант. Все, в общем, нормально. Конечно, что-то не дает покоя, крутит, мучает. Неудовлетворенность. Но, хм, есть ли люди удовлетворенные? Не на час, не на день, на годы? Вряд ли… И, чтоб пригасить весь этот душевный зуд, он и изливается раза два-три в год. Иногда реже. Как получится… Да и сознание вины за неверность жене тоже помогает некоему очищению. Недаром, наверное, купцы, дворяне время от времени по-свински кутили, били зеркала, цыган целовали, на ночь откупали дома терпимости. Наверное, чтоб очиститься. «Как там, – наморщил лоб Чеснов, вспоминая, – не постояв на четвереньках, не понять, что значит стоять на ногах». Да, очень точно сказано.

…До начала первого Чеснов лежал в полудреме, мысленно переживая произошедшее за последние двое суток. Потом поднялся, умылся, надел костюм и отправился в университет. Нужно было пообедать, поприсутствовать на закрытии конференции. «А то скажут, что совсем обнаглел… Приглашать перестанут».

Появился как раз вовремя – из актового зала выплеснулся людской поток, и Чеснов удачно в него влился…

Пообедали, покурили на улице, плотоядно, но и пресыщенно поглядывая на стоящих неподалеку студенток. Зюзьков, как всегда, пошучивал, вспоминая их вчерашние похождения. Остальные хмыкали, с деланым смущением пожимали плечами: «Да уж, что тут скажешь…»

«Не хочется уезжать. Симпатичный все-таки городок», – кажется, по-настоящему искренне признался Степанов. «Так не уезжай». – «Да как… Семья же там, дела, работа… Договор подписал на новую книгу в серии «Тайны истории». О народовольцах буду писать». – «М! – иронически изумился Зюзьков. – Неизвестная страница!» – «Напрасно ёрничаешь. – Степанов был необычно серьезен. – На самом деле – неизвестная. Правду о них никогда не писали. Во всей полноте. А ведь это, если разобраться…» – «Ладно, ладно, Паш, – мягко перебил Ремников. – В зал надо идти. Дорасскажешь в поезде».

Закрытие было, как и положено, благостным и оттого долгим и нудным. Ректор университета, присутствовавший лишь на открытии и банкете, сообщил, что доклады произвели на него огромное впечатление, конференция – огромный шаг вперед в изучении русской истории, что она, без сомнения, пойдет на пользу делу возрождения российского крестьянства, и так далее. Выступали и проректоры, деканы, ученые, в том числе и Степанов. От лица московской делегации он поблагодарил университет «маленького, но с огромной историей и светлыми традициями» города за подвижничество, выразил надежду, что эта конференция не станет последней.

…После закрытия на час разошлись – приезжие должны были собрать вещи в гостинице, сдать номера, – а в восемнадцать ноль-ноль был намечен прощальный ужин все в том же «Барском дворе».

Поезд москвичей приходил в двадцать один сорок, поэтому на ужин они пришли с кейсами и портфелями. Чеснов, оставляя номер, пожалел о продуктах в холодильнике и в последний момент забрал водку (с треть бутылки), нераспечатанные упаковки с нарезкой, целый пакет яблочного сока. «В поезде, может, уйдет. А нет – так выброшу».

На ужине держались той же четверкой, общались с сидящими рядом женщинами. Лариса находилась на другом конце стола, была всецело поглощена писателем-почвенником. Чеснов даже слегка заревновал. И когда объявили танцы, воспользовался тем, что писатель куда-то отлучился (в туалет, видимо), подошел к Ларисе.

«Добрый вечер», – сказал. – «Добрый». – «Ну как оно?» Она дернула плечами – так, мол. «Вы… ты сегодня сообщение делала?» – «Да, утром. Тебя не было?» – «К сожалению… Проспал». – «Понятненько. Да и, в общем, правильно». – «Почему?» – «Так… Ничего интересного». – «А тема?» Лариса невесело улыбнулась: «В программе написано». – «Да, кстати. Правда, я ведь ни твоей фамилии не знаю, ни должности». – «Ну и не надо». – «Да почему же? Скажи, пожалуйста». – «Нет, – твердо сказала она своим сильным, грудным голосом, – не скажу». – «Хорошо. – Чеснову надоело ее кокетство. – Твоя воля».

Тут появился писатель и увлек Ларису танцевать. На Чеснова бросил взгляд угрожающего бороться за свою самку самца.

Чеснов закурил, посмотрел время. До поезда оставалось еще два часа. Пить больше не хотелось, есть тоже… Устал он, сделал все, что нужно, и теперь тянуло домой.

Подошел к своим: «Что, на вокзал, может?» – «Да куда?! – возмутился Зюзьков. – На такси десять минут. И что, сидеть там на скамейках? А здесь у нас…» – И он погладил по спине дородную доцентку из Вологды.

…Людей за столом постепенно становилось все меньше. То один, то другой, то целая группа поднимались, принимали от устроителей контейнер с провизией «в дорогу», конвертики с гонорарами и, попрощавшись, исчезали. Исчезла и Лариса. Писатель стал пить водку рюмка за рюмкой.

Наконец и Чеснов получил контейнер, конверт (заглядывать в него сразу, конечно, не стал, сунул в карман пиджака). Завкафедрой естественных наук крепко пожал ему руку: «Ждем вас, Сергей Павлович, на будущий год». – «Спасибо, постараюсь. Главное, было б с чем приезжать». Завкафедрой лукаво улыбнулся: «Ну уж с этим, уверен, у вас проблем не будет».

…Облегченно отдуваясь, Степанов, Зюзьков, Ремников и Чеснов расположились в купе. Были утомленные, сытые, в меру хмельные. Всем явно хотелось спать. Кое-как дождались, пока поезд тронется, и стали укладываться. Степанов первым изучил содержимое конверта, объявил: «Норма-ально поработали – восемь тысяч». – «Но, может, – пошутил Зюзьков, доставая свой конверт, – тебе поболе. Ты ж на закрытии речь толкал. – Но пересчитал свой гонорар и подтвердил: – Нет, тоже восемь».

Для порядка и Чеснов проверил деньги (восемь тысячных купюр), разделся и залез на верхнюю полку. Уснул мгновенно, но вскоре был разбужен шумом за стенкой – в соседнем купе вскрикивали и айкали. Сначала Чеснов негодовал, а потом понял: там слушают по радио хоккей. «А, – усмехнулся, – матч века Россия – Финляндия». Накрылся с головой одеялом…

Утром слегка, не перебарщивая, похмелились, плотно позавтракали, а уже в час дня подъезжали к Москве. Поезд замедлил ход, время стало тянуться. Ремников, глядя в окно, произносил иногда: «Воскресенск… Раменское… Кратово… Быково…» Степанов не выдержал: «Давайте еще по капельдинеру. Не повредит. Леш, достань свои заветные стальные стопочки».

Как Чеснов ни упирался, пришлось выпить раз, другой. Поэтому дома сразу лег. Поднялся только к ужину.

Ели все вместе; сын и дочь, как обычно, когда папа возвращался из командировки, старались вести себя прилично, жена не донимала разными проблемами, идеями и жалобами, наоборот – старалась угодить. Конечно, устал муж, зарабатывая шесть тысяч рублей (две Чеснов заначил), и вот отдал ей, а она положила в супницу на серванте, где держали семейный бюджет.

Воскресенье Чеснов провел дома. Шуршал газетами, листал книги, путешествовал по телевизионным каналам. Приходил в себя. Иногда неожиданно и ярко возникали перед глазами то обнаженная Лариса, то миниатюрная девушка из сауны, пальцы чувствовали тепло их тел, гладкость кожи, и Чеснову становилось не по себе. Даже пугался – казалось, и жена может увидеть и почувствовать то же, что и он. Но это быстро проходило, и к нему возвращался внутренний покой. Хотя… Внешние раздражители донимали: дети опять, как каждые выходные, то и дело начинали спорить, кому и сколько сидеть в Интернете (Чеснову пришлось прикрикнуть, чтоб прекратили), и часы на стене, мягко пощелкивая, напоминали, что время идет напрасно, сгорает впустую.

У Чеснова в большой комнате (две другие были отданы детям) было сооружено некое подобие кабинета – стоял письменный стол, отгороженный от остальной комнаты книжным шкафом. Но какое занятие там, где рядом телевизор, где за спиной ходит жена, а в соседних комнатах шумят дети…

Для его работы нужна целая лаборатория – длинные столы, на которых разложены документы, есть два-три компьютера, несколько энциклопедий и словарей. И – тишина. И – космос времени впереди. Работать и не знать, ночь сейчас или день, не отвлекаться на пустяки, вроде спора сына и дочери из-за Интернета… Нужно вживаться в то время, о котором по крупицам, по клочочкам собираешь штришки, выстраиваешь их, соединяешь, словно камешки огромной мозаики. А тут…

Минутная стрелка медленно, неостановимо совершала круги, часовая переползала от одной цифры к другой, оставляя в прошлом и этот день. Снова был ужин, потом всей семьей смотрели пошловатый, но уморительный, местами очень точный сериал «Счастливы вместе» про семейку моральных уродцев. Потом жена с дочерью следили за развитием событий в «Доме-2», сын слушал у себя музыку, а Чеснов посидел за компьютером. Нашел в Интернете информацию о прошедшей конференции. Отзывы были нормальные – никаких скандалов, но и никаких восторгов. Так, «состоялась», «приняли участие», «в ходе работы»…

В десять вечера разогнал детей спать: «Завтра в школу». Принял душ и тоже лег на разложенный и застеленный женой диван. Она еще чем-то позанималась на кухне и тоже легла. Сделала попытку поласкаться, но Чеснов не отвечал, и она быстро оставила. Только спросила сочувствующе: «Устал?» – «Да, что-то тяжеловато. Давай завтра…» Отвернулся к стене и стал пытаться заснуть.

Было не по-живому тихо и в квартире, и во дворе. Только часы пощелкивали. Казалось, вся Москва успокоилась, готовясь, копя силы для новой рабочей недели. Долгой и бурной. И лишь Чеснов не может уснуть, лежит на правом боку с закрытыми глазами, внешне выглядит как спящий, а на самом деле готов в любую секунду вскочить. Только зачем?…

Но не выдержал. Сначала открыл глаза, потом медленно перелег на другой бок. Обнял жену, та как-то жалобно застонала. Спит… Завтра к девяти разбегутся. Он и жена на работу, сын и дочь – в школу. У сына выпускной класс, вот-вот экзамены… Что там у них? ЕГЭ ввели или нет? Надо поговорить, выяснить. Жена оберегает его от таких проблем, но… И думать надо, куда поступать. М-да, действительно запустил он семейные дела…

Эти мысли раздражили, расстроили. Чеснов осторожно перебрался через жену, ушел на кухню. Закурил. Посмотрел в окно. В стекле отразился он сам, по-выходному небритый, непричесанный; припухшие после трех дней выпивок глаза угрюмы… Стало совсем тяжело. Чеснов погасил свет. Снова посмотрел на улицу.

Поздний вечер, а почти все окна в соседних домах горели. Обычно в воскресенье люди в их районе успокаивались довольно рано – случалось, Чеснову нравилось так же стоять и смотреть на темные громады семнадцатиэтажек напротив, ощущать себя тем, кто, один из немногих, способен сейчас размышлять, не поддаваться тупому отрубу. А сегодня… Праздник, что ли, какой-то?

Тщательно загасил в пепельнице окурок, вернулся в комнату. Постоял, слушая равномерное посапывание жены. Спать не хотелось.

Сел в кресло, взял дистанционку и включил телевизор. Тут же убавил звук почти до полной неслышности. И стал автоматически переключать каналы – что-то определенное смотреть желания не было. Только, может быть, динамичный ужастик; фильмы про зомби Чеснов любил еще с тех пор, когда существовали видеосалоны. Посмотришь каких-нибудь «Живых мертвецов» в семнадцать лет в тесном подвале поздним вечером и потом от прохожих шарахаешься – кажется, каждый из них зомби, который сейчас схватит, укусит, заразит…

На одном из каналов мелькнуло что-то особенно яркое, по-настоящему живое. Не клип, не реклама… Чеснов вернулся на этот канал.

Хоккейная площадка, разбросанные шлемы, краги, клюшки. И куча-мала из парней в красной форме. «Что-о? – подавшись к экрану, Чеснов немного прибавил звук. – Да неужели?!»

Зазвучал глухой из-за царившего вокруг гама, захлебывающийся голос комментатора: «Да, друзья, это не фантастика – после пятнадцатилетнего перерыва, и не где-нибудь, а на родине родоначальников хоккея российская сборная вернула себе титул чемпионов мира! Вспомним, сколько критики еще до начала турнира прозвучало в адрес тренера сборной Вячеслава Быкова: мало кто был согласен с подбором игроков, с выбранной тактической схемой… Но вся эта критика оказалась несостоятельной: наша сборная, сборная России, стала чемпионом мира по хоккею!»

«Ну вот, – выдохнул Чеснов и отвалился на спинку кресла. – Смогли же. Ура!» И пожалел, что не посмотрел матч, не увидел, как была добыта победа.

Ожила улица – захлопали петарды, засигналили машины. Чеснов поднялся, открыл бар в серванте, налил в рюмку коньяку, стараясь не шуршать, отломил кусочек шоколада. Вернулся в кресло. По телевизору как раз повторяли решающий гол. Илья Ковальчук прошел по левому борту, принял шайбу и бросил с довольно острого угла. Секунду не верил, что забил, что это – триумф, а потом, поняв, кинулся на ограждающее стекло. К нему, скидывая краги, шлемы, летели товарищи…

«Неплохо, непло-охо. – И Чеснов выпил коньяк. – Поздравляю».

Потом налил и выпил еще рюмочку под гимн России. Растрогался, даже глаза повлажнели. И, боясь, что так может не уснуть до утра, выключил телевизор, лег. Шепотом, словно уговаривая себя, успокаивая, повторял: «Нормально, все нормально…»

Постепенно мысли о хоккее сменились другими – мелькнуло улыбающееся лицо Зюзькова, богатый стол в «Барском дворе», кабинет на работе… Очень захотелось оказаться в кабинете. Сесть за стол, включить лампу, взяться за большое, сложное дело. Развязывать тесемки кожаных папок, осторожно листать желтоватые, ломкие листы, расшифровывать подписи, разбирать выцветшую машинопись или торопливые автографы. Делать открытия, наполнять историю – историю родной страны – новыми фактами, окрашивать прошлое новыми полутонами… И так хорошо стало Чеснову, свободно, как когда-то в юности – точно бы он приподнялся над суетным, беспамятным сегодня и увидел мир во всей его сложности и полноте. Не понял всю эту сложность и полноту, а только увидел. Но и это уже немало, совсем немало.

«Да, надо, надо взяться, – поддержало не в голове, а в груди где-то, у сердца. – Надо. Ведь нормально же все… все нормально…» И Чеснов медленно, осторожно поплыл. Наверное, в глубину сна.

2009 г.

Content

Роман Сенчин
Иджим
(сборник)

Алексеев – счастливый человек

Мы идем в гости

Мелочи

Сегодня как завтра

Иджим

В норе

Прогноз погоды

Перед снегом

За встречу

В обратную сторону

Шайтан

Всё нормально