Наталья Александрова

Венец Чингисхана

– Ну, не знаю. – Крупный, холеный мужчина в дорогом итальянском костюме медленно шел по залу художественной галереи, разглядывая развешанные по стенам картины. – По-моему, ничего особенного… депрессию вызывают…

– Вы не правы, Илья Ильич, – щебетала сопровождавшая его женщина лет сорока, типичная старая дева с искусствоведческим образованием, худосочная особа в длинной коричневой юбке и льняной кофте, с унылым и многозначительным лицом. – Это новое слово в искусстве! Демонический символизм – это направление, за которым будущее…

Мужчина недовольно поморщился и бросил взгляд на картины. Мрачные краски, багровые и пурпурные тона нагоняли на него тоску и неуверенность. На каждом полотне словно лежала печать близкой гибели и разрушения. Да и темы картин были под стать колориту – мрачные руины, полуразрушенные здания, быстро зарастающие колючим кустарником, буйными побегами незнакомых растений. И из каждого угла выглядывали какие-то хищные существа, то ли звери, то ли демоны. Все это было выписано грубыми, резкими, неаккуратными мазками, как будто художник куда-то спешил или не придавал значения тщательности и законченности рисунка.

– Его выставка с успехом прошла в Лондоне, – вещала старая дева, подчеркивая свои слова широкими жестами рук, унизанных многочисленными серебряными перстнями и браслетами. – Его картины покупают ведущие музеи Европы…

Мужчина недовольно морщился, и она добавила последний, убийственный аргумент:

– Несколько его картин купил Белобородов!

– Ну, не знаю… – повторил Илья Ильич. – Мне больше нравится, когда картины тщательно выписаны… и потом, я люблю пожизнерадостнее… в жизни и без того хватает негатива…

– Пожизнерадостнее?! – возмущенно воскликнула женщина, как будто ее спутник сказал что-то неприличное. – Его картины выделяются именно своим мрачным своеобразием! Именно за это их и ценят знатоки! А то, как они выписаны… хочу вам напомнить, что Алоиз – слепой! Одно это делает его уникальным явлением искусства! Вы только вдумайтесь – слепой художник! Такого не было нигде и никогда!

– Как-то я в это не могу поверить… – тоскливо протянул мужчина. – Слепой художник! Как такое может быть?

– Это уникально! – воскликнула искусствоведша. – Это необычайно! В это никто не может поверить, поэтому вы должны увидеть Алоиза собственными глазами! Сами знаете, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Она толкнула дверь и пропустила своего спутника в соседнюю комнату.

Там было темно, Илье Ильичу отчего-то подумалось – темно, как в могиле. Женщина щелкнула выключателем, под потолком вспыхнул яркий свет, и стал виден стоящий перед мольбертом невысокий худощавый человек с длинными, вьющимися, черными как смоль волосами. В руках его были кисть и палитра. Художник быстро, резко коснулся кистью холста, нанес яркий мазок, как будто ударил холст шпагой, и на холсте появилось кроваво-красное пятно, словно кровоточащая рана.

В следующую секунду художник повернулся к двери. На нем были круглые черные очки, какие обычно носят слепые.

– Кто здесь? – спросил он неожиданно звучным, выразительным голосом.

– Это я, Ирина! – ответила старая дева. – Я привела Илью Ильича… я рассказывала о нем, Алоиз…

– Ах да! – Художник повернулся к холсту, нанес еще один удар кистью, еще одну кровавую рану. – Что ж, смотрите сколько угодно, вы мне ничуть не мешаете…

Он наносил на холст мазок за мазком – и картина постепенно оживала, наполнялась мрачной, грозной мощью.

«Жулик, – подумал Илья Ильич, – определенно жулик. Хочет меня на деньги развести. Никакой он не слепой, обыкновенный жулик… все они такие…»

– Я чувствую ваши сомнения, – проговорил художник, словно и впрямь прочитал мысли посетителя. – Что ж, я вполне могу вас понять. Сейчас вокруг развелось так много непорядочных людей, что многие перестали верить даже в очевидное.

Он положил кисти и палитру, повернулся к гостям и снял черные очки.

Илья Ильич почувствовал легкое головокружение.

У художника было удивительно бледное лицо с каким-то необычным желтоватым оттенком. И на этом лице выделялись узкие, вытянутые к вискам глаза без зрачка и радужки – два незрячих белесых провала, два мутных полупрозрачных камня.

Илья Ильич попятился – незрячие глаза художника заглянули прямо в его душу, нашли там все его слабости и пороки, все его забытые детские страхи, вывернули его наизнанку, как застиранную рубашку. Илью словно затянуло в темный водоворот, понесло по быстрой ночной реке, пахнущей мертвыми цветами…

Он потерял самого себя, растворился в темной воде, его душу охватила тяжкая безвыходная тоска. Казалось, еще мгновение – и его вообще не станет…

Но тут его выбросило волной на берег, и Илья Ильич осознал себя стоящим в просторной комнате позади художественной галереи.

Перед ним находился человек в круглых черных очках, с кистью и палитрой в руках.

– Да… – проговорил Илья Ильич неуверенно, чтобы только не молчать, чтобы убедиться, что голос ему подчиняется. – Да… мне нравится… я куплю у вас несколько картин…

Художник ничего ему не ответил, он снова углубился в работу.

Зато Ирина оживилась, подхватила Илью за локоть и повела к выходу, оживленно щебеча:

– Замечательно! Это верное решение! Кроме всего прочего, картины Алоиза – это замечательное вложение средств, прекрасная инвестиция! Со временем они будут только дорожать…

Она вывела спутника на крыльцо галереи, проследила, как он сел в свой «Мерседес», и вернулась в комнату Алоиза.

Тот отбросил кисть и повернулся.

– Ну как? – спросил с интересом.

– Как всегда блестяще! – воскликнула Ирина восторженно. – Он наш! Впрочем, я в этом ничуть не сомневалась… твоя сила растет день ото дня, ей никто не может противиться…

– Легкий случай, – художник небрежно взмахнул рукой. – Но есть кое-что, о чем мы должны поговорить. Адепты уже собрались?

– Да, они здесь, ждут тебя!

Алоиз сбросил перепачканную краской рубаху, оставшись в черной шелковой водолазке и узких черных брюках, вытер руки смоченным растворителем тампоном и уверенно, как зрячий, подошел к двери, скрытой за японской бамбуковой ширмой. Ирина последовала за ним.

Соседняя комната была обставлена с мрачной, фантастической роскошью. Черные стены покрывала роспись – удивительные золотые цветы переплетались, как будто боролись друг с другом за место под солнцем, под черным солнцем вечной ночи. Потолок тоже был черным, но он был густо усеян крошечными золотыми светильниками, повторяющими карту звездного неба. По стенам стояли золоченые кресла, обитые черным шелком, а в центре возвышался трон с высокой золотой спинкой, украшенной кроваво-красными камнями. Перед этим троном стоял небольшой алтарь из полированного черного камня.

Все кресла, кроме одного, были заняты – в них сидели на первый взгляд обыкновенные мужчины и женщины, старые и молодые. Их объединяли только черные шелковые шейные платки.

Ирина села в последнее свободное кресло, Алоиз опустился на трон с золотой спинкой, поднял руки, приветствуя присутствующих, проговорил своим удивительным голосом:

– Здравствуйте, мои верные спутники! Приветствую вас на том пути, который приведет нас к власти и могуществу!

– Здравствуй, Алоиз, наш предводитель! – выдохнули остальные, как один человек.

– Я чувствую, что-то происходит, – продолжил Алоиз озабоченно. – Проснулись какие-то древние силы. Это может быть опасно… хотя, возможно, это только ускорит нашу победу. Соберите силы, адепты, мы проведем обряд…

Ученики Алоиза зашевелились, взволнованно зашептались, взялись за руки, создавая живую цепь, и снова в комнате наступила дрожащая, наэлектризованная тишина, наполненная ожиданием. Алоиз взмахнул рукой, и на алтаре перед ним появилась коническая кучка зеленого кристаллического порошка. Он снова взмахнул рукой – и порошок загорелся тусклым зеленоватым пламенем, и тут же по комнате поплыл дрожащий зеленоватый туман, распространился сладковатый волнующий запах, запах ночной реки, запах мертвых цветов.

И тогда Алоиз снял свои очки и оглядел присутствующих узкими незрячими глазами, похожими на два полупрозрачных зеленоватых камня, два нефрита, две больные персидские бирюзы.

Черный потолок комнаты пришел в движение, золотые звезды, мерцая и переливаясь, заструились в фантастическом танце, заплясали под неслышную музыку, под музыку сфер. Они сплетались в замысловатые узоры, закручивались темными спиралями, драгоценными мерцающими кольцами. Ученики Алоиза закрыли глаза, запрокинули головы, забормотали что-то нечленораздельное, на их лицах проступила печать священного безумия. В едином порыве они вскинули к потолку сцепленные руки – и в ту же секунду все прекратилось: рассеялся зеленоватый туман, исчез сладковатый волнующий запах, и звезды на потолке прекратили свой танец, замерли в новом, незнакомом узоре.

Ученики Алоиза открыли глаза, они взволнованно переглядывались, перешептывались, вспоминая недавние видения. А сам художник снял черные очки, запрокинул голову и уставился незрячими глазами на потолок, на новый узор звезд.

Ученики мгновенно затихли: они ждали, что он заговорит.

И он заговорил.

– Меркурий посетил дом Ганимеда… Полярная звезда в третьей четверти… Волопас убывает, а Волосы Вероники на подъеме… Туманность Андромеды поменяла свой узор… Семь великих светил сложились в священный символ пентаграммы. Это случается раз в четыреста лет. Наступают удивительные дни, когда может открыться доступ к источнику великой силы, к священному артефакту моего далекого предка. Мы не должны пропустить этот момент. Я получу священный артефакт, чего бы это ни стоило.

Алоиз замолчал ненадолго, словно вглядываясь в звездный узор своими незрячими глазами. На его смугло-желтое лицо набежала легкая тень, и он добавил значительно тише:

– Одно только смущает меня… Альфа Денеба выбивается из общей картины. Есть какая-то сила, которая может мне помешать. Есть какой-то человек… женщина… и от нее многое зависит. Слишком многое. Без нее… впрочем, это не важно. Наоборот, это даже хорошо – мы используем ее, она станет нашим орудием.

Алоиз взмахнул рукой, словно поставил точку, и опустил незрячие глаза, обвел ими своих притихших учеников, проговорил с оттенком усталости и раздражения:

– Все свободны. Позднее я свяжусь с теми, кто мне понадобится. Я сам сообщу вам о новой встрече.

Ученики послушно разошлись, покинули галерею. Только Ирина задержалась, подошла к Алоизу и озабоченно спросила его:

– Я чувствую, что тебя что-то беспокоит. Все не так просто, как ты сказал остальным?

– Ерунда! – Алоиз поморщился. – Эта женщина… от нее действительно очень многое зависит. Без нее не удастся получить доступ к артефакту. Но мы с ней справимся, она станет нашим орудием. Нашим послушным орудием.

На этот раз я просыпалась медленно, словно каждая клеточка моего тела ждала своей очереди. Вот ушел сон, и уши обрели способность слышать. Хотя слышать было нечего, вокруг стояла глубокая, вязкая тишина, как под водой. Одновременно я ощутила холод в правой руке. Не открывая глаз, я подвигала локтем. Вроде бы помогло, но теперь руку что-то немилосердно кусало и кололо. Я попыталась повернуться, и тут же в уши врезался жуткий скрип.

Голова мгновенно взорвалась резкой болью. Но, как ни странно, от этой боли в ней, в моей больной несчастной голове, несколько прояснилось. И я поняла, что, как ни откладывай неприятное дело, его придется выполнить, а именно: нужно открыть глаза. Я полежала еще немного, собираясь с духом, и наконец приоткрыла глаза. И тут же с глухим стоном закрыла их снова.

Ничего не изменилось за ночь. Я нахожусь все там же – в ужасной комнате, оклеенной жуткими обоями в розовый цветочек, с окном без занавесок и с железной дверью. С первого взгляда кажется, что дверь выходит прямо на улицу, но нет, в последние несколько дней я поняла, для чего прежние жильцы поставили именно такую дверь, а не обычную, межкомнатную.

Не открывая глаз, я села на кровати, которая снова издала жуткий ревматический скрип. Потому что это не обычная деревянная кровать, а старое железное чудовище, с пружинами, которые невыносимо скрипят, когда чуть двинешься. Лет пятьдесят назад школьники сдавали такое в металлолом. В комнате вообще нет никакой мебели, только несколько картонных коробок с остатками моих вещей, да еще старая табуретка, которую мне дала дворничиха тетя Люся – добрая душа.

Что ж, дальше тянуть нельзя. И я решительно открыла глаза.

По выражению ослика Иа-Иа, и тут ничуть не лучше. Я ощупала руками лицо, потом плечи. Вроде бы все цело. Что ж, нужно начинать новый день. Еще один день в череде таких же отвратительных дней, которые выдаются у меня в последние три месяца.

Хотя, видит Бог, совершенно не понимаю, зачем его начинать. Не лучше ли оставить все как есть, накрыться с головой колючим, пахнущим нищетой и дезинфекцией одеялом и лежать, лежать…

Мда-а… человек может четырнадцать дней жить без еды. И два дня без воды. А мне уже сейчас хочется пить. А еще умыться и все такое прочее. И ничего тут не поделаешь, придется вылезать из окопа.

Я натянула старые спортивные штаны и майку, затем подошла к двери и прислушалась. Тишина, как в могиле.

Я осторожно повернула ключ в двери и высунула голову в коридор.

«Мамай прошел!» – говорит та же дворничиха тетя Люся, и в данном случае я с ней совершенно согласна.

Коридор в этой квартире длинный и узкий – «кишкой», как говорят, в него выходят двери комнат и туалета. А в ванную вход из кухни. Ничего странного, дом старый, ванну поставили уже потом, для этого отгородили кусок кухни.

Линолеум возле моей двери был весь изрезан ножом. Вешалка, на которой болталось всякое барахло (не найдется таких идиотов, которые станут оставлять приличную одежду в коммунальном коридоре), сейчас валялась на полу, и бебехи там же. На вытертом донельзя коврике у входной двери было разлито что-то липкое и вонючее. Моя собственная дверь тоже была вымазана этой подозрительной субстанцией.

Злость заглушили другие эмоции и желания – хотелось пить, есть и вымыться хотя бы холодной водой. Поэтому я осторожно сделала несколько шагов по коридору в сторону туалета.

В квартире по-прежнему стояла могильная тишина. Но я – стреляный воробей, меня на такой мякине не проведешь. Однако все обошлось, теперь посетим кухню с целью обнаружения чайника.

Кухня напоминала пейзаж после битвы. Все шкафы раскрыты и разломаны, вилка холодильника с мясом выдрана из сети, и сам холодильник валяется на боку. Только чугунная газовая плита, поставленная примерно году в пятьдесят втором (я так думаю, но может, и раньше), стоит на прежнем месте целая и неповрежденная – умели раньше делать вещи, ничего не скажешь!

На полу валяются кастрюли, ножи, вилки и осколки посуды. И моя единственная чашка, теперь без ручки. На плите грелся большой закопченный чайник. Что ж, очень кстати, сейчас приму душ и выпью растворимого кофе, это бодрит.

Я сунулась в ванную и застыла на месте.

Двери ванной комнаты не было. То есть она была, но сорванная с петель и изрубленная топором едва ли не в щепки. Остатки стояли рядом, прислоненные к стене.

И как же прикажете принимать душ? Вот тут я по-настоящему разозлилась. Но это были еще цветочки, потому что ягодки я увидела тотчас же. Покореженный водогрей валялся на полу. Но потопа, как ни странно, не было, кто-то перекрыл кран. Так, стало быть, воды нету. Я почувствовала, что закипаю.

Чугунная ванна, образца примерно того же года, что и газовая плита, способна была выдержать атомный взрыв. Но в ней валялся окровавленный топор. Да-да, топор и лужа крови, как в кино.

Может, вы думаете, что я испугалась? А вот и нет, я тихо обрадовалась. Значит, этот монстр кого-то зарубил, и теперь его, наконец, посадят. Уже лучше!

Я радостно вернулась на кухню и умылась там под краном ледяной водой. А когда открыла глаза, успела заметить, как в оконном стекле мелькнула тень.

Сердце дернулось от страха. Я мигом крутанулась на пятках и отпрыгнула в сторону. Видимо, под влиянием постоянной опасности у меня выработались новые рефлексы.

На пороге стояла старуха. Все тот же застиранный халат в мелкий цветочек, розовая кожа, просвечивающая сквозь редкие волосики на голове, и нежная младенческая улыбка.

– Холера вам в бок! – с чувством проговорила я. – Напугали до полусмерти!

Старуха не ответила, она все так же невинно и лучезарно улыбалась. При первом знакомстве мне сказали только, что бабка глуха как пень, потом я определила, что старушенция в полном маразме.

Я выхватила у бабки из рук красивую чашку с петухом на боку и налила в нее кипятку из старухиного же чайника. Она хоть и в маразме, но газ включать-выключать умеет. Ничего, перебьется, из граненого стакана попьет. Если найдет его в этом кошмаре. Затем я присела на корточки и попыталась открыть холодильник, лежавший на боку. Удалось с третьего раза.

Так, что тут у нас? Полпачки масла, колбаса сомнительного вида… ага, варенье. Удивительно, что банка не разбилась.

Холодильник чужой, и продукты тоже, но после вчерашнего у меня развязаны руки.

Я выложила бабке колбасу – мне чужого не жалко – и честно поделилась с ней маслом. Потом прихватила продукты и чашку с кипятком и потопала по коридору к себе.

И хорошо, что умная мысль пришла мне в голову уже в комнате, иначе я обязательно со страху вылила бы на себя кипяток. Мысль была проста и логична: если мы со старухой обе живы, то кого же тогда зарубил топором этот урод?

В квартире больше никого не было, Анька еще днем убежала к матери. Дворничиха тетя Люся позвонила ей на работу – твой, кричит, снова запил, срочная эвакуация! Ну, у Аньки все отработано – документы всегда при себе, деньги тоже, вещички кой-какие она у мамаши хранит. Еще бы не натренироваться за столько лет! А я, как полная дура, осталась дома. Хотя деваться мне все равно некуда. Ну, об этом после.

А сейчас нужно быстренько выяснить, кого он убил. Неужели сам себя? Нет, даже мечтать об этом не стану, такого везения просто не может быть.

Я сунула в чашку чайный пакетик и снова выскочила в коридор. Топор по-прежнему валялся в ванне, я нагнулась пониже и почувствовала кислый запах. В красной луже были осколки стекла, и вблизи стало ясно, что это вовсе не кровь, а давленые помидоры. У Аньки в буфете хранится куча домашних консервов, так этот урод просто разбил банку топором. Черт, как жалко-то… Не помидоров, ясное дело.

Тут из комнаты соседей раздался не то хрип, не то стон, не то вой, и я одним прыжком очутилась у себя. Тщательно заперев дверь на все замки, я достала из картонной коробки половину батона, ножик и пачку кускового сахара. Половину батона я разрезала вдоль, намазала куски маслом и положила бабкиного абрикосового варенья. Не знаю, кто у них его варит, но варенье вкусное. Положив в чашку три куска сахара, я уселась завтракать, вместо стола используя широкий подоконник.

Пейзаж за окном не слишком радовал – окно выходило во двор, напротив была стена дома без окон, а внизу – помойка, на которой дружно копошились бомжи и кошки.

Ну, такие мелочи меня теперь не могут расстроить. Я прихлебывала сладкий чай, откусывала огромные куски булки с вареньем и в который раз раздумывала, как же дошла я до нынешней своей жизни, хотя назвать мое существование жизнью можно с большой натяжкой.

Мне двадцать восемь лет, из которых почти десять я прожила самостоятельно, а именно: на собственные деньги. Никто не помогал, никто не заботился, соломки не подкладывал перед тем, как упасть. Впрочем, я и не падала.

Я – поздний ребенок, нежданный и нежеланный. Мать родила меня, когда ей было сорок пять лет. Она слишком поздно поняла, что беременна, уже ничего нельзя было сделать. Мне рассказывали, что отец, когда узнал о беременности жены, произнес только одну фразу: «За что ты устроила мне такую подлянку?» Впрочем, сам он отомстил ей еще круче – умер через месяц после моего рождения. Имелся у меня еще старший братишка семнадцати лет, который, узнав о том, что у него будет сестренка, только покрутил пальцем у виска. Вскорости он улепетнул в армию, и мать осталась бедовать со мной в полном одиночестве, потому что родственники тоже от нее отвернулись, уж не знаю почему.

Жили мы бедновато, я поняла это в самом раннем детстве. Брат вернулся и с тех пор то пропадал где-то у друзей или у девиц, то возвращался в нашу маленькую двухкомнатную квартирку. Отношения у нас всех троих были плохие, мать бесконечно ворчала на брата, что толком не работает и не приносит денег в семью, он вяло отругивался, что не нанимался нас кормить. На меня мать все время орала, видно было невооруженным глазом, что я ее раздражала самим фактом своего существования, и во всех своих бедах она винила меня.

Брат, наконец, окончательно ушел из квартиры, оказалось, женился, но невесту свою нам даже не показал, не говоря уже о том, чтобы на свадьбу пригласить. Мать здорово расстроилась, а я только плечами пожала – была, как говорится, нужда. Помню, мать посмотрела на меня тогда странным долгим взглядом и спросила грустно и серьезно: «Как же ты жить-то будешь?»

«Да уж получше тебя!» – хотелось ответить, но я ничего не сказала, только снова пожала плечами.

Годам к пятнадцати я твердо усвоила, что в жизни пробиваться буду сама, собственными локтями, мне никто не поможет – некому. Отца давно нету, мать пожилая, брат если и мог бы, все равно не захотел. Стало быть, рассчитывать я могу только на себя. Но это не так плохо – заботиться только о себе любимой.

Когда я оканчивала школу, матери дали бесплатную путевку в санаторий. Она вернулась довольная, блестя глазами, и через некоторое время объявила, что выходит замуж, встретила, дескать, там вдовца-пенсионера с квартирой.

С квартирой – это хорошо, оживилась я, так что совет да любовь, за здоровье молодых, и все такое прочее. Вскоре выяснилось, однако, что вдовец имеет двух взрослых дочерей и, соответственно, зятьев и внуков. И вся эта кодла встала насмерть и не пускала мать в его трехкомнатную квартиру. Молодожены просились в нашу, но я сказала твердо – не пущу ни за какие пряники. Нам тут только вдовца не хватало!

Вдовец оказался человеком решительным и без долгих раздумий увез мать в деревню, там у него был какой-то дом. Родня его на этот дом не претендовала.

После отъезда матери ко мне явился брат с женой и ребенком. Он сказал, что квартиру они снимать больше не могут, средства не позволяют, поскольку работает он один, а жена снова беременна, так что жить они будут здесь.

«Вот радость-то!» – я поморщилась, но делать нечего – квартира точно так же его, как и моя.

Пока они устраивались, я успела поступить в институт и найти временную работу. Как уже говорилось, я твердо знала, что пробиваться в жизни мне предстоит самой, так что необходимо получить образование, если я хочу достичь в жизни каких-то высот.

А я хотела. И смотрела на жизнь здраво. Во всяком случае, надеяться на то, что на улице меня подхватит принц на белом «Мерседесе», я перестала еще в детском саду. Вариант богатого мужа, который станет меня содержать, холить и лелеять, я отмела сразу. Даже если каким-то чудом попадется мне богатый муж, это ненадежно. Сегодня он есть, а завтра его нету.

Институт я выбрала серьезный, поступила туда на факультет «компьютерные технологии». Я вообще очень умная и сообразительная, в школе училась хорошо.

Через год уже нашла работу по специальности на неполный день.

У брата к тому времени родился еще один ребенок, и невестка пыталась приспособить меня в бесплатные помощницы. Сбегай в магазин за молоком, погуляй с маленьким, забери из садика старшего…

Я не люблю скандалить, поэтому объяснила ей твердо, что время у меня расписано по минутам, что я учусь и работаю, а еще нужно заботиться о своей внешности и заниматься спортом, чтобы быть всегда в тонусе. И работать бесплатной няней я просто не могу себе позволить.

Невестка отвернулась и пробормотала, что это все же мои племянники. Я молча пожала плечами, и тема была закрыта.

Наверно, она сказала что-то брату, потому что тем вечером он посматривал на меня со странным выражением, прямо как мать, уезжая в деревню.

Вообще, с возрастом он стал очень похож на мать. Чего не скажешь обо мне. Но я по этому поводу не очень сокрушаюсь – мать и в юности красавицей не была. Очевидно, я удалась в отцовскую родню, потому что мать с братом русые, светлобровые, а я – брюнетка с темными, очень яркими глазами.

Между делом я окончила институт, сменила несколько мест работы и наконец нашла вполне приличную фирму, где твердо настроилась сделать карьеру.

И за несколько лет в этом преуспела, потому что из рядовой сотрудницы превратилась в заместителя начальника отдела. Разумеется, мне стоило это много трудов и нервов. Но, как уже говорилось, я знала, на что шла, у меня в жизни была цель – самостоятельно достичь всяческого материального благополучия и финансовой независимости. Конечно, для этого понадобилось совершить парочку не слишком красивых поступков, но ведь это не я придумала крылатое выражение, что цель оправдывает средства.

Когда я первый раз метила на повышение, конкуренцию мне составила Лиза Белова. Она работала в фирме давно, пришла значительно раньше меня, и по всему выходило так, что начальство остановится на ее кандидатуре. И тут я совершенно случайно увидела ее в клинике выходящей из кабинета гинеколога.

Все знали, что у Лизы проблемы с деторождением, от нее и муж поэтому ушел. Я была заинтригована, а заглянуть в ее медицинскую карту не составило труда – я подождала, когда Лиза сдаст карту в регистратуру, подошла следом, отослала сестричку за своим мифическим анализом и успела прочитать о Лизиной беременности.

Вот как, на тридцать пятом году жизни она, разумеется, решится рожать, несмотря на отсутствие мужа.

Мне понадобилось всего два часа для того, чтобы все, включая начальство, узнали об этом факте. С повышением ей пришлось распроститься – начальство себе не враг, зачем зря деньги тратить, если сотрудница все равно уйдет на полтора года. Сама Лиза ничего мне не сказала, но ее подружка плюнула в мой бокал с шампанским, когда я проставлялась по поводу своего повышения. Через полгода, когда в компании начались сокращения в связи с подступающим кризисом, ее выгнали первую.

Разумеется, я вовремя шепнула словечко кое-кому, но в этом случае ни капельки не стыжусь – нечего плеваться.

Второй случай был посложнее.

Наша фирма вообще-то специализировалась на рекламе и продажах в Интернете, а также на всевозможных денежных расчетах и платежах опять-таки в Интернете. Был очень крупный заказ на рекламу, и всем стало ясно, что тот, кто будет курировать этот заказ, при успешном его завершении получит место заместителя начальника отдела. Опять-таки основных претендентов было двое – я и Шурик. То есть на самом деле только он. Во-первых, мужчина, а во-вторых, Шурик у нас был большой умница, очень толковый парень. Но я-то твердо знаю, что если сама о себе не позабочусь, никто за меня этого делать не станет!

Я прикидывала так и этак, раздумывала на рабочем месте и дома и наконец сообразила, что судьба подбросила мне шанс.

Был какой-то корпоративный праздник, кажется, день рождения фирмы, да еще круглая дата, так что мы отмечали его в ресторане всем коллективом.

Шеф наш жуткий бабник. Он не спит с чужими женами, не тратит деньги на девиц из шоу-бизнеса, он раз в полгода тихо меняет секретарш. Причем, что удивительно, девушки все абсолютно одинаковые – небольшого роста хрупкие блондиночки с круглыми голубыми глазами. Они настолько одинаковые, что кажется, будто сошли с одного конвейера! Шутники наши долго изощрялись по этому поводу, потом все привыкли. Ну, фишка у человека такая.

В то время шеф находился малость не у дел: прежняя секретарша незадолго до того уволилась, а новая только заступила на трудовую вахту и еще не успела осознать, что ей предстоит.

Симпатичная такая девчушка-хохотушка, вся в кудряшках, на щеках ямочки, зовут Леночкой. На празднике ее смех слышался везде. А на следующий день фотограф принес снимки.

Дело было к вечеру, народу осталось мало, все потихоньку разбежались. Ну, кто остался, перебрали снимки, забрали свои. Одна фотка мне понравилась. На ней Шурик танцевал с Леночкой. И не обнимались они, и не целовались, но так умильно друг на друга смотрели, что сразу возникали на их счет разные мысли. А может, фотограф просто снял их в таком ракурсе. Или разглядел то, что они сами еще не поняли.

Короче, я дождалась, когда Леночка уйдет, и положила пачку снимков на ее стол, а тот, интересный, был сверху.

Шеф наш не только бабник, но еще и трудоголик, он приходит на работу раньше других сотрудников, говорит, тогда его ничто не отвлекает, никто не мешает творить. А снимок тот лежал на самом виду, он не мог его не заметить.

Через три дня Шурика уволили: шеф решил не рисковать.

Курировала заказ я, выполнили его вовремя и с блеском – как я уже говорила, я очень умная и ответственная, а еще работящая. Должность заместителя начальника отдела я получила по окончании заказа – все как обещали.

Шурик работу нашел быстро, он парень способный. Леночка походила недельку с заплаканными глазами, потом съездила с шефом в Таиланд и утешилась. Сотрудники если и пронюхали о моем участии в увольнении Шурика, поостереглись что-либо говорить. К тому времени в коллективе обо мне сложилось мнение как о женщине с твердым характером, которая знает, чего хочет. К цели своей идет упрямо, и лучше не становиться у нее на пути…

Да… как давно это было… Я усмехнулась, глядя во двор. Он по-прежнему был пуст. Сейчас еще рано… Я поискала свои часы – кажется, единственный предмет, оставшийся у меня от прежней жизни. Боюсь, что скоро придется и его лишиться. Но после всего, что со мной случилось, глупо жалеть о золотой безделушке.

За дверью послышался какой-то шум, потом грохот, потом дикий вой. Так, началось, Витька проснулся. Что-то громко звякнуло и покатилось по полу, затем раздался плеск.

Кажется, этот урод своротил раковину на кухне. Может, оно и к лучшему, зальет соседей снизу, те вызовут аварийку, а может, и милицию… Хотя все в доме уже про этого козла знают и боятся связываться.

Я допила остывший чай и, чтобы отвлечься, стала думать о прежней жизни.

Прошло еще какое-то время, и я заскучала. Вроде бы карьера потихоньку шла в гору, зарплата вполне приличная. Захотелось чего-то нового. А то все работа да работа, так и жизнь пройдет.

На мои грешные мысли повлияло еще одно событие – традиционный сбор класса. Собирался наш класс каждый год, только я не ходила за полным отсутствием свободного времени, а если честно, то и желания. А теперь, когда позвонила Милка Симонова, бывшая наша староста класса, я вдруг неожиданно для себя сказала, что приду. Кажется, Милка удивилась, но виду не подала.

Вы не поверите, но я единственная была на том вечере одна, без пары. Оказывается, эти сволочи давно уже договорились приходить не поодиночке, а со спутниками. Так, дескать, интереснее, а то начнем вспоминать школьные годы чудесные, а мы еще не старики, и ни к чему на этом зацикливаться. Да и вспоминать-то, если честно, особо нечего. Школа у нас была так себе, учителя противные, кроме математички, но она была сильно пожилая и уже, кажется, умерла. Так что сбор класса – это просто тусовка, новые люди, новые лица.

В общем, я нарушила симметрию. И это всем бросилось в глаза. Подозреваю, что зараза Милка нарочно мне ничего не сказала. Правда, когда я ее увидела, то почти все простила – Милка дико растолстела, размера до пятьдесят восьмого.

Она перехватила мой пренебрежительный взгляд и тут же сообщила, что беременна вторым и третьим ребенком. Будет двойня, оба мальчики. И первый тоже мальчик.

– Ты что, совсем рехнулась? – оторопела я. – Нам же только по двадцать шесть…

– Раньше сядешь, раньше выйдешь! – рассмеялась Милка, и все с ней согласились.

Через полчаса я горько пожалела, что явилась на встречу. Девчонки все были замужем, две уже в разводе, а одна – первая наша красавица Карина – уже вышла второй раз. Разговоры шли только о свадьбах и рождении детей. Они все дружили домами, ремонтировали квартиры и ездили отдыхать, в основном в Турцию. И обменивались детскими вещами, и рекомендовали друг другу детские сады и школы, так что я, сами понимаете, в общем разговоре не участвовала.

Парни, конечно, проявляли ко мне интерес и говорили комплименты, я действительно выгляжу очень эффектно и одеваюсь дорого и стильно, так что могу произвести впечатление не только на бывших одноклассников, но их жены или подруги стояли на страже и смотрели на меня зверски.

О работе не беседовал никто, да и мне, честно говоря, не хотелось. Что я могла сказать? Как неустанно и упорно делаю карьеру? Как не даю себе расслабиться ни на минуту, как постоянно сижу на строжайшей диете, чтобы не прибавить лишних сто граммов, как истязаю себя два раза в неделю в тренажерном зале, и все это для того, чтобы выглядеть безупречной деловой леди?

Впрочем, я она, леди, и есть, а мои одноклассницы все без исключения клуши, хотя некоторые и выглядят неплохо. Это пока молодые, я-то знаю. И на что они надеются? На мужей? На родителей? Я-то этого себе позволить не могу…

Да, но все же подобрать себе спутника на эту вечеринку я могла бы. Тогда подружки не смотрели бы на меня с таким превосходством…

Впрочем, что это я? Какие они мне подружки? Просто мы учились когда-то в одном классе, и совершенно не обязательно считать этих людей близкими. Честно говоря, я никогда не понимала ярых почитателей школьного братства.

В общем, после той вечеринки я призадумалась.

Не могу сказать, что мужчинам не было места в моей жизни – как уже говорилось, я вовсе не уродина, могу произвести впечатление, так что мужчины оказывали мне внимание. Но я сама сразу давала понять, что не стремлюсь к долгим серьезным отношениям – мне нужно делать карьеру и заботиться о собственном будущем, а не варить мужу борщи и жарить котлеты. Так что романы мои длились обычно недолго – пару месяцев, и все, расставались без взаимных обид.

Одноклассницы дружно пытались учить меня жить. Дескать, в наше трудное время о замужестве надо думать серьезно и непременно заранее. Где-то в двадцать три присмотреть себе подходящего кандидата, к двадцати пяти ненавязчиво подвести его к мысли о женитьбе, а к двадцати семи родить первого ребенка. Сами-то они все сделали раньше, но лучше поторопиться, как утверждала Милка, чем не успеть. Потому что мужики после тридцати наглеют и, забалованные бабами, жениться не хотят. А если и женятся, то, козлы такие, обязательно выбирают восемнадцатилетнюю модель.

Милка и в школе любила порассуждать на отвлеченные темы, даже собиралась поступать на философский факультет университета. Не всерьез, конечно, родителей пугала.

В общем, я подумала тогда, что со временем мне понадобится статус замужней женщины, это для карьеры полезно. Сейчас, конечно, рановато вешать себе на шею этот хомут, но и слишком тянуть с этим не стоит, Милка где-то права. После тридцати найти приличного человека становится все труднее.

Но легко сказать, а трудно сделать, потому что мне нужен муж как минимум с квартирой, не в свою же двушку его приводить, там нас как сельдей в бочке – брат с женой, детей двое, да еще мать иногда приезжает из своей деревни.

И вот, пока я раздумывала на эту тему, судьба преподнесла мне неожиданный подарок.

В тот день я заболела. Вообще-то болею я крайне редко, потому что, как уже говорилось, озабочена тем, чтобы сделать карьеру, а кому понадобится сотрудница, которая все время ноет, жалуется и регулярно берет больничный? Поэтому я тщательно слежу за своим здоровьем – питаюсь правильно, занимаюсь спортом, принимаю витамины. Если нагрянет грипп, то стараюсь как-то перемочься на ногах, отгулы взять, в выходные отлежаться.

На этот раз все было очень серьезно, с утра я проснулась больной, но все же пошла на работу. А после обеда едва не упала в обморок на совещании. Мой непосредственный шеф Вася Кротов всполошился и вытащил из стола градусник. У меня было 39,5. Вася мигом выпер меня из кабинета. Хорошо, что накануне я отдала машину на профилактику, за руль сесть в таком состоянии не смогла бы.

Короче, я провалялась дома два дня, а на третий встала и побрела на кухню, чтобы сделать себе чаю. Дома никого не было – брат на работе, старший племянник в школе, невестка с младшим ушла в поликлинику или еще куда-то, я не вникала. И вот, будучи на кухне, я услышала звонок телефона. Аппарат стоял рядом, и если бы он не звенел так в моей больной голове, я ни за что не сняла бы трубку.

Звонила женщина, судя по голосу, пожилая. Она просила позвать мою мать, но я сказала, что такая здесь не живет, чтобы не объяснять долго. Тогда она поинтересовалась, кто я такая, и хоть очень хотелось бросить трубку, сработал офисный инстинкт – никогда не хамить по телефону незнакомому человеку, он может оказаться твоим новым шефом или проверяющим из головного офиса. Я оказалась права, потому что старуха представилась сестрой моего отца, стало быть, мне она приходилась родной теткой. Она сказала, что сильно болеет, находится сейчас в больнице и хотела бы увидеться с родственниками, пока не поздно.

И снова я не послала ее подальше, хотя имела на это полное право, поскольку никогда в жизни ее не видела. Где эти родственники были раньше, когда мы с матерью бедствовали и едва не голодали?

Но я собралась и поехала в больницу, несмотря на слабость и головокружение.

Тетка была плоха, это я отметила сразу же, как вошла в палату. Она была бледная, какого-то синюшного цвета, дышала с трудом, губы совершенно белые.

– Диночка… – прохрипела она едва слышно, – как ты похожа на мою мать…

Я скривилась – бабку свою тоже никогда не видела, так что сказать все что угодно можно. Тетка правильно истолковала выражение моего лица, пробормотала, что она очень виновата, после смерти моего отца, ее брата, она поссорилась с моей матерью и не интересовалась нашей жизнью. Но теперь ей больше совершенно не к кому обратиться, ей нужна срочная операция на сердце, а ждать очереди на бесплатную она не может, просто не доживет.

В этом месте она замолчала и лежала долго, дыша с видимым трудом.

– И что? – наконец спросила я. – С чего вы взяли, что я так просто дам вам эти деньги? Не малые, между прочим, деньги, и у меня их вообще нету…

Разумеется, не просто так, бормотала тетка, она понимает, что ей рассчитывать на мое хорошее отношение глупо. Но в обмен на деньги она согласна завещать мне свою квартиру. Она могла бы обратиться к посторонним людям, ей предлагало свои услуги какое-то подозрительное агентство, но она им не доверяет, уж больно жуликоватый вид у их представителя.

Я не могла не признать, что тетка хоть и больна, но соображает здраво. И надолго задумалась. Если продать машину, все равно она старая, я собиралась ее менять, и у меня есть кое-какие накопления, так что нужную сумму я соберу.

– Не завещание… – твердо сказала я, – не завещание, а дарственную на квартиру. Причем баш на баш, я вам – деньги, вы мне – дарственную. Нотариуса я своего приведу.

– А как же я потом? – заикнулась было тетка, но вдруг закатила глаза и сомлела.

А потом, когда врачи и медсестры перестали бегать вокруг, она открыла глаза и сказала, что согласна на все.

Через три дня оформили документы, и я получила в дар однокомнатную квартирку на первом этаже шестнадцатиэтажного дома. Как в старой частушке поется – я живу в высотном доме, но в подвальном этаже…

Тетка умерла во время операции – не выдержала наркоза. Напутали они там что или просто не повезло – я не уточняла. Но вид дарственной побудил меня взять на себя все расходы на похороны. Там выяснилось, что я поступила очень умно, потребовав от нее дарственную на квартиру, потому что моя родня, услышав про это, просто взбеленилась. Они требовали, чтобы я продала эту квартиру и поделила деньги на всех. Мать кричала, что их дом в деревне совсем обветшал, что нужно чинить крышу и копать новый колодец. Брат орал, что у него дети и жена не работает, у нее давление, а я обманом втерлась в доверие к тетке и так далее.

Мне все это надоело, и я послала их всех подальше, после чего собрала вещи и съехала в ту самую теткину квартиру.

Это было два года назад, с тех пор я понятия не имею, как там мои родственнички поживают. Не знаю и знать не хочу, потому что брат на прощанье обозвал меня такими словами, что даже его жена вздрогнула и прижала к себе детей.

«Зря я тебя родила, – вторила ему мать, – и отец из-за тебя умер…»

Вот так вот. Ну что ж, я посчитала, что никто никому ничего не должен, и выбросила их всех из головы.

Обстановка в квартире у тетки была бедновата, сама квартира давно требовала ремонта. Когда у меня дошли до этого руки, я для начала разобрала все шкафы и кладовку. На антресолях в самом дальнем углу нашла коробку со старыми фотографиями и еще какие-то бумажки. На пожелтевших от времени листках были записи, сделанные наклонным почерком, принятым в старину.

…Маленькая косматая лошаденка вылетела из высокого ковыля, морда ее была покрыта розовой пеной, зубы оскалены, бока ходили ходуном. Верхом на ней сидел без седла, обхватив бока кривыми ногами, одноглазый раб-меркит по имени Вогуз. Он тоже тяжело дышал, единственный глаз был выпучен от страха.

– Госпожа! – выпалил, свесившись с лошади. – Беда, госпожа, беда! Надо уходить!

– Говори толком, – проговорила госпожа Оулэн, неодобрительно взглянув на раба. – Говори толком, что стряслось! И говори с госпожой как подобает!

– Люди Таргултая! – выпалил меркит и кубарем скатился с лошади, подбежал к госпоже Оулэн, низко склонился перед нею, снизу сверкнул бешеным глазом и повторил: – Беда, знатная госпожа! Люди Таргултая, знатная госпожа!

– Собираться, быстро! – приказала госпожа Оулэн и огляделась. – Где господин Тимуджен?

Служанки засуетились, разбирая юрту, торопливо складывая нехитрые пожитки, увязывая их в тугие тюки, укладывая в седельные сумки. Они уже привыкли то и дело срываться с места, менять стоянку порой посреди ночи.

Вот уже несколько месяцев госпожа Оулэн с детьми и немногими слугами кочевала по степи, скрываясь от людей нового вождя Таргултая, родича покойного мужа.

Года еще не прошло с тех пор, как ее супруг Есугей-багатур правил необозримыми землями от Онона до Керулена. Стада его были неисчислимы, под его знаменем из шкуры белого яка собиралось два тумена – двадцать тысяч воинов. Вожди сильных и многолюдных монгольских родов были с ним в дружбе. И она, Оулэн, старшая жена вождя, мать его первенца, не знала ни в чем недостатка. Богатая юрта, верные слуги, дорогая утварь – все было у нее. Целый сундук золотых украшений везли ее люди на спине белой кобылицы.

И все это рухнуло в один день.

Есугей-багатур поехал сватать своего девятилетнего сына, своего первенца Тимуджена. Он присмотрел ему невесту, десятилетнюю девочку из знатного хунгаритского рода, оставил Тимуджена в семье невесты, чтобы будущие муж и жена пригляделись друг к другу, и поехал домой, в родной улус. В пути Есугей остановился на стоянке татар, и там его отравили. Он вернулся в свой улус тяжелобольным, проболел несколько дней и умер.

Узнав о смерти отца, Тимуджен покинул стоянку хунгаритов и помчался домой. Его мать, госпожа Оулэн, собрала старейшин племен, чтобы потребовать от них присяги юному хану. Но старейшины переговорили между собой, и старший из них, Кучулук, вышел вперед, поклонился овдовевшей ханше и проговорил:

– Даже самые глубокие колодцы высыхают, даже самые твердые камни рассыпаются, даже самые полноводные реки мелеют, почему мы должны оставаться верными тебе и твоему сыну? Тимуджен – еще ребенок. Много лет пройдет, прежде чем он станет воином и вождем. Мы не можем ждать так долго. Мы уйдем к Таргултаю. Он – родич твоего мужа, славный воин, ему сопутствует удача, и нам она будет сопутствовать под его знаменем!

Госпожа Оулэн хотела достойно ответить старейшинам, хотела сказать, что ее сын Тимуджен уже сейчас настоящий воин и настоящий вождь и что придет время, когда он воздаст каждому и за верность, и за предательство, и за трусость, и за мужество, но отвечать было уже некому: старейшины умчались в улус Таргултая, оставив позади только пыль из-под копыт, да ячий навоз, да нескольких верных слуг, да восемь лошадей. Да еще – знамя покойного Есугей-багатура, знамя из шкуры белого яка с девятью хвостами по числу монгольских родов, которые шли в бой под этим знаменем. Знамя, на котором был вышит черный ворон, предок Есугей-багатура…

– Собираться, быстро! – повторила госпожа Оулэн и схватила за повод рослую кобылицу с белым пятном на лбу.

Но не успела она подняться в седло – с четырех сторон от юрты поднялась пыль, и в клубах этой пыли появились мрачные воины в медных шлемах и кожаных безрукавках.

Десять воинов на небольших косматых степных конях.

Старая служанка охнула, выронила узел с посудой. Медный котел загремел, покатился под ноги лошади. Лошадь пугливо скосила карий глаз, переступила мохнатыми ногами.

– Где твой волчонок? – выкрикнул старший отряда, натянув повод и озираясь по сторонам. – Где Тимуджен, твой первенец? Наш владыка великий воин Таргултай велел привезти его в свою ставку. Он хочет увидеть этого волчонка…

– Здесь нет моего сына! – гордо ответила госпожа Оулэн. – Можете обыскать мою стоянку.

– И обыщем, – ответил десятник, взглянув исподлобья. – Если понадобится, каждый тюк перероем!

– Вот он! – раздался голос из-за юрты, и приземистый ойрат с длинными висячими усами выволок упирающегося мальчишку в рваном кожухе. – Вот пащенок!

– Я – сын Есугей-багатура! – проговорил Тимуджен, пытаясь приосаниться. – Я – ваш законный вождь! Вы должны служить мне, или вас постигнет страшная месть!

– В колодку щенка! – распорядился десятник и добавил: – Скорее небо обрушится на землю, скорее Онон и Керулен потекут вспять, в далекие снежные горы, чем исполнится угроза десятилетнего мальчишки!

Воины надели на шею Тимуджена две широкие доски с круглым отверстием, туго связали их веревками. Теперь мальчик не мог ни есть, ни пить без посторонней помощи, не мог даже согнать назойливую муху со своего лица. Старший отряда привязал конец веревки к луке своего седла. Госпожу Оулэн и ее слуг связали, скудные пожитки ханской вдовы погрузили на телегу, и отряд двинулся в обратный путь, в ставку Таргултая.

Тимуджен уже несколько часов бежал за лошадью десятника. Мухи облепили его лицо, но он не мог их согнать. Голод мучил его, и жажда его томила, и болели ноги, сбитые на ухабистой дороге, но он молчал, только скрипел иногда зубами да с ненавистью поглядывал на своего мучителя. Тот неспешно трясся на лошади и напевал вполголоса унылую дорожную песню. Скоро сон сморил воина, и тот ехал с закрытыми глазами, свесив голову на грудь.

Веревка, которой Тимуджен был привязан к седлу, понемногу перетиралась о жесткую дубленую кожу. Дорога пошла по краю глубокого оврага, и в самом крутом месте Тимуджен неожиданно прыгнул в сторону, разорвал веревку и скатился по склону на дно оврага, где темнело неглубокое озерцо.

Десятник проснулся, закричал, остановил своих людей. Все бросились на поиски беглеца.

Тимуджен с колодкой на шее влез в ледяную воду озера и затих, настороженно поглядывая по сторонам.

Воины Таргултая спустились в овраг, подошли к берегу озера. Мальчик погрузился в темную илистую воду, оставив снаружи только ноздри, и затих. Шаги прозвучали совсем близко.

Ледяной холод пронзил тело Тимуджена, но он только крепче сжал зубы, ни одним звуком не выдав себя.

– Его нигде нет! – крикнул незнакомый голос. – Должно быть, щенок утонул!

– Туда ему и дорога! – отозвался десятник. – Так и доложим господину Таргултаю…

Воины еще немного походили по берегу и удалились, негромко переговариваясь.

Сверху донесся удаляющийся топот копыт, и скоро все стихло, но Тимуджен не торопился вылезать из озера. Он ждал от врагов какой-то хитрости, кто-то мог вернуться.

И он оказался прав.

По склону оврага простучали конские копыта, и раздался негромкий голос:

– Выходи, молодой господин. Я не сделаю тебе ничего дурного. Я видел тебя, но не сказал десятнику.

Тимуджен не шелохнулся. Это могло быть ловушкой… воины Таргултая хитры и коварны…

– Выходи, господин! – повторил тот же голос. – Не бойся меня! Я был воином твоего отца. Твой отец был великим вождем. Я никогда его не забуду.

Тимуджен поднялся из воды и увидел старого воина Сельджуза. Сельджуз сидел верхом на низкорослой серой лошади, еще одна была рядом с ним, в поводу.

Спешившись, старик снял с Тимуджена колодку, протянул ему мех с кобыльим молоком, сам стал разводить костер, чтобы отогреть мальчика после ледяной воды.

Когда Тимуджен напился и отогрелся возле костра, Сельджуз подал ему повод второй лошади и сказал:

– Поезжай на закат солнца, сын Есугей-багатура, там кочуют родичи твоей невесты Бортэ. Хунгариты помогут тебе, дадут тебе кров и пристанище. Хунгариты свято блюдут законы степей, законы верности и гостеприимства.

– Спасибо, – проговорил Тимуджен, садясь на лошадь. – Я не забуду твою верность, Сельджуз!

– Верность и храбрость не требуют награды, – ответил старик. – Они сами – награда!

Я наскоро просмотрела листочки и запрятала подальше, отчего-то не выбросив, как остальной хлам в теткиной квартире. И позабыла про них.

Тем временем в моей жизни намечались некоторые перемены. У меня появился знакомый, который в недалеком будущем вполне мог перейти в разряд мужей.

Шефа нашей фирмы обуяла гордыня, и он решил заказать рекламный ролик на телевидении. Больших денег, однако, тратить на это не хотел. Поэтому выбрал не главный канал и даже не второстепенный, а самый завалящий. Посмотрим, мол, будет ли польза, а там можно и на Первый обратиться. Или на «Россию».

И к нам в офис явились трое парней, двое таскали аппаратуру и были мрачны и немногословны, третий был режиссером и сценаристом в одном лице. Увидев этого третьего, все наше дамское поголовье дружно потеряло голову, включая очередную секретаршу шефа Лидочку, которую он только что свозил на Мальдивы, и главбуха Нину Алексеевну пятидесяти трех лет от роду.

Парень был очень даже неплох. Темные волосы, слегка вьющиеся от природы, яркие синие глаза и широкая обаятельная улыбка. Этой улыбкой он меня и зацепил, как, впрочем, и всех остальных, кроме дурехи Лидочки, которая замирала исключительно от причастности его к сказочному миру телевидения. Какая уж тут причастность – на заштатном канале рекламные ролики клепать…

А я, как уже говорилось, – худощавая брюнетка, очень стильная, одеваюсь с большим вкусом, это у меня не от матери, а от природы. Глаза у меня темные, очень яркие, расставлены широко, от этого взгляд получается таинственный. Иногда я могу сделать его многообещающим, иногда – жестким.

В общем, мне не понадобилось много времени на то, чтобы Антон из всех наших офисных красавиц выбрал меня.

Можете себе представить, у него даже не было машины. И вообще, он был какой-то бесшабашный, совершенно не думал о будущем. Правда, первое время я тоже совсем не думала о том, что будет дальше. Как-то хорошо и весело проводили мы с ним время.

Ни разу не было у меня ни с кем таких легких и, в общем-то, безоблачных отношений. Возможно, это оттого, что встречались мы в моей собственной квартире. Антон жил с мамой примерно в такой же двухкомнатной квартирке, в какой выросла я.

На работе мне сделала комплимент даже старая грымза Нина Алексеевна – дескать, хорошо выглядишь, все тебе идет, и глаза сияют. По прошествии пяти месяцев Антон познакомил меня с мамой, бывшей учительницей. И этим все сказано. То есть мама была со мной подчеркнуто вежлива, но все время поджимала губы. Потом оживилась и стала показывать семейные фотографии.

Альбом весь был заполнен Антошей. Все девочки в детском садике, в школе и в институте были в него влюблены. Сообщив это, мама поглядела на меня с хитрецой. Я усмехнулась про себя – кто бы спорил…

Нас считали красивой парой, шло время, и мама перестала поджимать губы, теперь она смотрела на меня с большим опасением, что явно говорило о серьезности намерений ее сына.

Несомненно, он был в меня влюблен, такие вещи женщина видит четко. Кажется, я тоже позволила себе увлечься. Да что там, я даже на время позабыла про карьеру. И как-то, проснувшись рано утром и разглядывая спящего Антона, я сообразила, что нужно выйти за него замуж. В самом деле: у меня появится статус замужней женщины, я наконец успокоюсь и займусь собственной карьерой. А что муж не банкир и не сидит на нефтяной трубе, так зато он красив, мы прекрасно смотримся вместе. И со временем под моим чутким руководством он достигнет чего-то на своем телевидении.

И последнее: вместо раскладного дивана мы купим двуспальную кровать, и я не буду просыпаться так рано.

На то, чтобы внушить эту мысль Антону, у меня ушла неделя. Но, разумеется, возникло препятствие в лице мамы.

Мама не стала действовать в лоб и обливать меня грязью. Она плакала и умоляла сына не бросать ее одну в старости. Она вовсе не против его женитьбы, но он ведь уйдет к жене, а вдруг ей станет плохо ночью, и даже «Скорую» вызвать некому.

К моему удивлению, при всей своей бесшабашности Антоша оказался нежным сыном. Мама совершенно правильно рассчитала, что я не стану жить в их двушке – зачем мне этот геморрой?

Но тут судьба подбросила мне еще один подарочек.

Как уже говорилось, квартирка от тетки мне досталась в высотном доме, но на первом этаже. Дом стоял на проспекте возле станции метро. Поэтому ничего удивительного, что на дом обратила внимание фирма по продаже якутских алмазов. Они захотели сделать на первом этаже шикарный ювелирный салон и для этой цели выкупить весь первый этаж. Как-то вечером ко мне явился их представитель. Поговорив с ним и наведя справки, я поняла, что люди они серьезные и готовы на многое.

На следующий день я быстренько обрисовала Антону ситуацию – вместо наших двух квартир мы получаем просторную трехкомнатную в удобном районе с хорошим ремонтом. Разумеется, он загорелся и сказал, что маму берет на себя.

Мы поженились через две недели – фирма торопила с оформлением документов.

Когда закончился переезд, который, как известно, хуже пожара, свекровь начала усиленно портить мне жизнь. Она ныла, ворчала, наговаривала на меня Антону, устраивала сердечные приступы не реже двух раз в неделю.

Она нарочно покупала в магазине жирные творог и сметану, хотя прекрасно знала, что я не ем жирного. Она готовила наваристые щи с мясом и обижалась напоказ, когда я отказывалась их есть. Она нарочно кормила Антона за ужином копченой рыбой, запах которой не выведешь никакой зубной пастой. Она из принципа не включала посудомоечную машину и мыла посуду вручную хозяйственным мылом, так что все чашки и тарелки были серыми и липкими на ощупь. Она запихивала в стиральную машину все подряд, так что ее теплое белье ядовито-розового цвета линяло на мои шелковые блузки.

Я не стала ждать, когда эти досадные мелочи окончательно выведут меня из себя. Я выкроила время и явилась как-то домой пораньше, зная, что у Антона поздний эфир, и разобралась со свекровью раз и навсегда. Я доходчиво объяснила ей, что квартира куплена благодаря мне, наглядно с цифрами в руках продемонстрировала, сколько получает ее обожаемый сын и сколько я.

Стало быть, они с сыном живут на мои деньги. И что если она хочет, чтобы ее сын благоденствовал, то она, как в старом анекдоте, должна раз – сидеть и два – тихо. И не мешать нам с ее сыном работать и делать каждый свою карьеру. И помнить, что ее спокойная и сытая жизнь зависит только от меня. И не злить меня понапрасну, потому что если дойдет дело до открытой вражды, то ей против меня не выстоять ни раунда.

После этих слов свекровь посмотрела мне в глаза и поверила. С этого дня в доме настал относительный покой, а я окунулась в заботы о муже и собственной карьере.

Потихоньку я сумела убедить Антона, что бесшабашный мальчишеский вид хорош не всегда, может и надоесть. Я постригла его в своем салоне, помогла выбрать соответствующую одежду. После нескольких визитов к моему же стоматологу его улыбка стала ослепительной. Мои заботы незамедлительно принесли свои плоды – Антона взяли в кулинарное шоу. Там стареющая телезвезда делала вид, что готовит экзотические блюда, а Антон должен был делать вид, что их пробует и ему все безумно нравится. При этом еще и разговаривать. Все же по сравнению с рекламными роликами это был хоть какой-то прогресс.

Пристроив мужа и утихомирив свекровь, я окунулась в работу. Все шло неплохо, пошел второй год нашего брака. О ребенке мы с мужем по общему согласию даже не заговаривали – не время.

Все рухнуло меньше месяца назад, в мае, как раз после моего двадцать восьмого дня рождения. Говорят же, кто в мае родится – намается. Как-то я раньше не верила пословицам. Выходит, зря.

Но тогда я не подозревала, что над головой моей сгущаются тучи. Я подарила себе на день рождения новую машину – красную «Мазду» – и пригласила мужа и свекровь в ресторан. Вроде бы неплохо посидели.

Ирина осторожно открыла дверь и остановилась за спиной художника, боясь побеспокоить его случайным звуком, шорохом, самим фактом своего присутствия. Алоиз стоял перед мольбертом и наносил по нему удар за ударом, как будто в его руке была не кисть, а шпага или меч.

Наконец он остановился, отступил на шаг от мольберта, опустил руки.

Только теперь женщина решилась напомнить ему о себе.

– Ты звал меня?

– Да, я хочу, чтобы ты взглянула на нее.

Алоиз отступил в сторону, и Ирина увидела на холсте лицо. Женское лицо. Смуглая кожа, чуть приподнятые скулы, удлиненные глаза и густые темные волосы.

Ирина неожиданно почувствовала укол ревности. Это лицо было ярким, выразительным, женственным. Чего нельзя сказать о ней самой…

Впрочем, кто она такая, чтобы ревновать? Ученица, послушная исполнительница воли Алоиза, не более того!

– Кто это? – спросила она, стараясь не выдать голосом свое волнение.

– Это та женщина, о которой я говорил тогда, во время встречи с адептами. Запомни ее лицо. Звезды выстроились так, что она будет играть важную роль в нашей игре. Сейчас ей на долю выпали серьезные испытания…

Снова я очнулась от воспоминаний, потому что возле двери послышалась подозрительная возня, как будто волокли что-то тяжелое. Бабку он, что ли, возит по полу? Да нет, ее он почему-то не трогает, просто не замечает.

Бум! – в дверь ударили чем-то тяжелым, отчего она отозвалась негодующим гулом.

– Аня-а! – провыли за дверью. – Дай выпить!

Ага, урод продрал глаза и зовет свою Аню, думает, что она здесь. Дворничиха тетя Люся подробно обрисовала мне всю схему. С утра он не то чтобы добрый, но беспомощный. Можно выходить, он не тронет, потому что страдает, даже прощения может попросить. Нужно мне его прощение, как собаке телевизор!

Потом Витенька раздобудет где-то водки или еще какого пойла, нажрется и начнет все крушить, потому что впадет в неописуемую ярость. Все это я наблюдаю уже второй день. Когда он отвлечется или выползет за водкой, можно проскочить мимо и остаться в целости и сохранности. При особой ловкости и везении. Если бы мне нужно было выйти… но мне никуда не нужно. И я никому не нужна. Никто меня не хватится. Есть теперь не захочу до обеда, да все равно денег нету, продукты купить не на что. Ну, когда-то же это кончится…

В дверь упорно стучали, похоже, что Витенька работал головой. У него там монолит, мозгов уж точно нету, давно пропил.

Я отошла от окна и плюхнулась на продавленную кровать, вспоминая по порядку все, что со мной случилось.

Как я уже говорила, наша фирма занимается рекламой и продажами в Интернете. Дела у нас шли не сказать чтобы плохо, но и без особого размаха. Так, серединка на половинку. А тут шеф сумел договориться с руководством одной из самых крупных социальных сетей – с сетью «Однокурсники». Вряд ли помог тот рекламный ролик, что сделал когда-то мой муж, но тем не менее заказ был перспективный и денежный.

Шеф собрал всех сотрудников и полчаса распинался, что это – наш большой шанс, что мы выйдем на совершенно другой уровень, если сможем хорошо справиться с работой и закрепить сотрудничество с такой мощной сетью. В общем, накрутил всем хвост и дал понять, что в ближайшее время придется работать без передышки.

Ну, я-то и без дополнительных накруток работала как зверь, потому что давно усвоила – кроме себя самой, мне рассчитывать не на кого.

Наша задача заключалась в том, чтобы организовать среди пользователей «Однокурсников» эффективную систему виртуальных платежей и, желательно ненавязчиво, встроить в эту систему контекстную рекламу. Все наши сотрудники бились над этой задачей с утра до вечера, отбросив все остальные дела, но шеф оставался недоволен и повторял, что то, что у нас есть, нельзя показывать заказчику.

И тут у меня случился гениальный прорыв.

Подтолкнуло меня к этому вполне реальное событие.

У одного из наших ведущих специалистов по рекламе был день рождения. Фирма сделала ему подарок – новый продвинутый мобильник и организовала праздник. Поскольку, как я уже сказала, рабочая обстановка была очень напряженная, не было никакой выпивки, и даже в ресторан не пошли, а просто устроили чаепитие в офисе. Но зато к чаю заказали огромный торт, на котором вместо обычных поздравлений и банальных пожеланий написали кремом и цукатами самый удачный рекламный слоган именинника.

И тут меня осенило.

Почему всегда рекламу подают отдельно от основного текста? Почему бы не объединить одно с другим – как в нашем случае, совместить торт с рекламным слоганом? Чтобы было немножко понятнее, поясню на примере. Вот, скажем, в газете печатают программу телевизионных передач и тут же, внизу страницы, помещают рекламу препарата против склероза, не помню, как он называется, допустим, склеротин. А почему бы не рекламировать этот препарат прямо в тексте программы? Например, в программе стоит фильм с Шварценеггером «Вспомнить все», а мы добавим – «Вспомнить все вам поможет препарат склеротин».

Конечно, так вписать в текст рекламу довольно трудно, но зато уж никто ее не пропустит!

В общем, я загорелась этой идеей, работала день и ночь и подготовила проект программы, которая могла встраивать рекламу в основной текст, используя смысловые аналогии. И тут мой непосредственный начальник Вася Кротов заметил победный блеск в моих глазах, вызвал в свой кабинет и потребовал отчета.

Я, конечно, девушка опытная, понимала, что он постарается приписать себе все заслуги, и предложила ему честную сделку – докладываем шефу как о нашем общем проекте и делим пополам все дивиденды от моего изобретения.

Кротов меня благосклонно выслушал, милостиво согласился на взаимовыгодную сделку и сказал, что на следующий день вместе со мной пойдет к шефу с докладом.

Я впервые ушла с работы вовремя и в самом замечательном настроении. Мне уже виделось повышение, просторный кабинет на работе, большая зарплата, а там, глядишь, и деньги появятся, можно наконец свекровь отселить…

Утром я пришла пораньше, но почему-то все, кого я встречала в фирме, шарахались от меня, как от зачумленной. Даже секретарша шефа Лялечка, встретив меня в коридоре, не поздоровалась. Ничего не понимая, я пришла на свое рабочее место и увидела, что мой стол открыт, все его содержимое вывалено на пол, а за включенным компьютером сидит Славик из службы внутренней безопасности.

Я попыталась выяснить у него, в чем дело, но он посмотрел на меня с откровенной неприязнью и жалостью и сказал, что меня с самого утра дожидается шеф.

Бросилась в кабинет шефа, но не успела толком ничего спросить – шеф с порога заорал, что я уволена и он постарается сделать так, чтобы меня не взяли на работу ни в одну приличную фирму.

– И скажи спасибо, что я тебя не отдаю под суд! – орал он, брызгая слюной.

– Да что случилось-то? – безуспешно пыталась я добиться.

– Она еще спрашивает! Убирайся немедленно, пока я тебя лично не прикончил!

Я вылетела из его кабинета красная, как переходящее знамя, и совершенно растерянная.

Все сотрудники от меня шарахались, и только лохматый программер Леша Бланк, которому ни до кого и ни до чего нет дела, ввел меня в курс событий.

Оказывается, накануне вечером к нам в фирму нагрянули люди из той самой социальной сети и сказали, что у них случилась серьезная утечка информации – личные данные их пользователей утекли в конкурирующую сеть. Все фамилии, имена, домашние и мобильные телефоны, номера счетов попали в посторонние руки. Разумеется, клиенты были очень недовольны, причем произошла утечка именно тех данных, доступ к которым имела наша фирма.

Шеф всячески оправдывался, лебезил перед заказчиками, обещал немедленно найти виновника и разобраться. Тут же в кабинете присутствовал Вася Кротов, и он с умным видом намекнул, что знает, кто виноват в утечке.

Шеф, конечно, немедленно потребовал объяснений.

Вася стал мяться, жаться, как монахиня на танцах, говорить, что не хотел бы обвинять кого-то без достаточных улик, но на прямой вопрос шефа ответил, что это я виновата. Что я якобы давно хотела перейти к тем самым конкурентам и понемногу сливала им секретную информацию, к которой получала доступ по работе.

И тут же, между делом, Вася изложил шефу мою гениальную рекламную идею. Разумеется, приписав ее себе. И добавил, что поделился со мной этой идеей и теперь боится, как бы я не сбежала с ней к тем самым конкурентам.

Шеф сперва не очень поверил. Он был обо мне лучшего мнения и считал, что я на такое не способна. Не то что порядочность не позволяет, а я не такая дура, чтобы сливать секретную информацию. Потому что за это при неудачном раскладе и сесть можно.

Тогда Кротов предложил проверить мой компьютер.

Шеф упираться не стал, очень уж ему хотелось найти кого-то, на ком можно выместить злость.

Они влезли в мой комп и там нашли переписку с конкурирующей фирмой, да еще исходный файл шпионской программы, предназначенной для скачивания личных данных пользователей…

То есть все ясно и понятно, никаких сомнений – вот он, шпион и предатель!

И вот герой и спаситель фирмы – Вася Кротов, который мало того что придумал гениальный рекламный ход, способный вывести нашу фирму в лидеры рынка, так еще и разоблачил того самого подлого шпиона и предателя!

Кротов действительно придумал гениальную комбинацию – и мою идею заграбастал, и свалил на меня свои махинации.

Ай да Вася, ай да сукин сын! Подозревала я, что он сволочь, но такого не ожидала! Опередил меня по всем статьям. Влез в мой комп, внес туда все нужные файлы, а потом показал шефу.

И что оставалось мне?

Идти к шефу и доказывать, что это я придумала новый рекламный ход, а мерзавец Кротов давно работает на конкурентов и теперь убил двух зайцев одним выстрелом – приписал себе мое изобретение и свалил на меня свое предательство?

Да кто же мне теперь поверит?

Но тем не менее я пошла. Но не дошла, потому что меня не пустила секретарша Лялечка.

Ну, с этой-то я расправилась быстро – просто отшвырнула в сторону, она только пискнула.

Увидев в кабинете подлеца Кротова, я заорала. Не помню что, на этот раз мне изменила обычная сдержанность. Он только усмехался, пока шеф не рявкнул, чтобы я убиралась вон. Тогда досталось и шефу, я обозвала его старым идиотом и бабником. Шеф начал багроветь и хватать ртом воздух, в кабинет ворвался зам по безопасности Славик и обхватил меня сзади, а Васька подошел и залепил мне пощечину. Гад какой, воспользовался моей беспомощностью!

Поскольку Славик держал меня крепко, я только плюнула Кротову в лицо, а шеф, очухавшись, сказал, что теперь мне работу вообще нигде не найти, какое там в компьютерную или рекламную фирму, на кассу автоматическую в супермаркет – и то не возьмут! Уж он об этом позаботится.

Я присовокупила, что шеф еще и импотент к тому же, это все знают, его секретарши делятся с коллективом интимными подробностями.

Но сказала я это без должного драйва, потому что вдруг почувствовала себя безумно уставшей. И обреченной, как человек, на которого мчится локомотив. Остановить его не получится, отскакивать тоже поздно. В последний момент ветром отбросит на насыпь да там и оставит. И никто не хватится, и никто не вспомнит.

Так и я поняла, что ничего никому не смогу доказать. Никто слушать не станет.

Славик воспользовался временным затишьем и выволок меня в коридор. Там никого не было, сотрудники попрятались по углам. Впрочем, мне было уже все равно.

– Пусти, – буркнула я, когда мы проходили мимо туалета, – мне нужно.

– Вот-вот, иди, освежись, – усмехнулся он, – только не бузи больше, все равно не поможет.

– Дурак ты, – устало сказала я, – все вы тут дураки.

– Ага, одна ты умная… – он сказал это просто так, без особенной злости и насмешки.

– Я тоже дура, – согласилась я, – доверчивая дура. Ладно, счастливо оставаться.

В туалете у зеркала красила губы Лиза Белова. Увидев меня, она посмотрела очень красноречиво. Потом вытащила из косметички салфетку и протянула мне.

Вид в зеркале заставил меня заскрипеть зубами. Сволочь Васька дал мне в морду, и теперь правая щека распухла, и под глазом размазалась тушь. Глаза вообще были какие-то дикие, волосы всклокочены. Я тут же поймала себя на мысли, что мне все равно, какой меня увидят сотрудники. Бывшие сотрудники.

– Рада? – процедила я. – Теперь займешь мое место…

– Возможно, – протянула она, – но прыгать от радости по этому поводу не стану.

– Слушай, но неужели вы все думаете, что все так и было, как говорит Васька? – в отчаянии спросила я, но тут же пожалела об этом, ни к чему заводить пустые разговоры, это ничего не даст, только продемонстрирую им свою слабость.

– Я так не думаю, – ответила Лиза, тщательно подбирая слова, – это не в твоем духе. Очевидно, тут какая-то интрига. Но что ты от меня хочешь? Чтобы я пошла к шефу и сказала ему об этом? Извини, но ты не тот человек, за которого мы вступились бы всем коллективом. Хотя сейчас такая ситуация, что и это бы не помогло.

Я прикинула, кто из сотрудников был бы на моей стороне. Выходило, что никто, за несколько лет работы я не приобрела друзей. Я работала, делала карьеру. Работала, кстати, хорошо, не филонила, не прогуливала, не удирала пораньше. За то и получила.

Я развернулась на пятках и вышла, не сказав Лизе ни слова на прощанье.

У двери ждал Славик. Он держал мою сумку и еще кое-какие вещи из письменного стола, а также тощий конверт с расчетными деньгами. Все успели, гады, специально дали расчет, чтобы я больше на фирме не появлялась.

Дома, к счастью, никого не было. Свекровь умотала куда-то по своим свекровским делам – не то в магазин, не то в поликлинику. Я бросила вещи прямо на пол и прошла в ванную. А когда вышла, малость придя в себя от горячего душа, застала в прихожей свекровь, которая изумленно пялилась на мои сумки.

– Что с тобой случилось? – выговорила она и тут же еще больше вылупила глаза, заметив, надо полагать, мою безобразно распухшую щеку. Еще бы не заметить, когда от горячей воды она стала пунцовой. – Что у тебя с лицом?

– Рожистое воспаление, – буркнула я первое, что пришло в голову. – Очень серьезная инфекция, вот, с работы отпустили, чтобы сотрудников не заражала…

Свекровь, надо сказать, не шарахнулась от меня в сторону, а в сомнении поджала губы.

Антон пришел поздно, мы не успели поговорить.

Следующую неделю я провела в спальне, потому что щека распухла до полного безобразия, не иначе Васька Кротов подпустил мне яду. А что, если речь идет об этом подлеце, я во все что угодно поверю.

Между примочками, припарками и другими лечебными процедурами я обратилась к компьютеру и выяснила, что шеф свою угрозу осуществил – ни в одной более-менее крупной компьютерной фирме не было для меня места. Я перешерстила все мелкие фирмочки, они тоже все были в курсе. Я искала место менеджера или хотя бы просто рядового специалиста по рекламе, но как только называла предыдущее место работы – все переговоры стопорились.

Дело обычное – тот же Лешка Бланк разослал по Интернету предупреждение на мой счет. Как только появится на экране такое сочетание – Динара Гузеева, программа приема на работу сразу его блокирует. То есть меня занесли в черный список.

По прошествии недели я решила обратиться к тем самым конкурентам, которым якобы сливала секретную информацию. Дескать, я на вас работала – так вот она я, помогайте теперь. Это, конечно, было глупо, потому что мне там не просто отказали, а грубый мужской голос мне заявил, чтобы я сидела тихо и помалкивала, если не хочу еще больших неприятностей.

Нет, ну каков Васька, какую змею пригрел шеф на своей груди! Впрочем, меня это уже не касается, шеф тоже хорош.

Все это время мы с мужем не разговаривали. Он приходил поздно, а уходил рано, мы перебрасывались какими-то словами – он спрашивал, где полотенце и носки, а я отсылала его к свекрови, ей, мол, лучше знать, она хозяйством занимается.

Свекровь, кстати, за эту неделю ко мне не вязалась, ее днем не было дома, а вечерами она смотрела телевизор у себя в комнате.

Но как-то в выходной я определила, что лицо у меня более-менее в порядке и нервы тоже слегка успокоились, так что вполне можно поговорить.

В самом деле, я, конечно, всегда знала, что должна заботиться о себе только сама, но Антон все же мой муж. Он должен помочь мне с работой, у них там на телевидении куча народу крутится, кто-то да посодействует. А я согласна на обычную зарплату, златых гор не надо.

Ну, не поможет, так хоть выслушает.

Я чувствовала, что если никто меня не пожалеет, я просто сойду с ума. В конце концов, для чего нужны мужья? Все же близкий человек, полтора года прожили…

После обеда, который приготовила свекровь, Антон удалился в ванную, а когда вышел оттуда, благоухающий лосьоном, я слегка удивилась. Он явно брился и вообще наводил красоту. И куда, спрашивается, он намылился? Скажет, что на работу, но его кулинарное шоу записывается рано утром, и уж зубы чистить к нему вовсе не обязательно!

И он не спросил, отчего я неделю валяюсь дома на кровати – такое времяпрепровождение для меня совершенно нехарактерно.

– Антоша, у меня неприятности… – заговорила я неуверенно, – понимаешь, кажется, я потеряла работу…

– Что? – Он искал в шкафу чистую рубашку и не сразу понял, что я обращаюсь к нему. – Что ты сказала? Черт, ну почему в шкафу вечно такой бардак? Ничего не найти!

– Антон, ты меня слышишь? – Я подошла к нему и тряхнула за плечо. – Мне нужно с тобой поговорить!

– Ну, говори! – Он незаметно посмотрел на часы, отчего я сразу же завелась.

И выдала ему все – про подлеца Ваську и дурака шефа, который пригрел в коллективе змею, про то, как меня подставили и прокатили и теперь я без работы и без перспектив.

– И что же ты от меня хочешь? – протянул Антон.

Я поглядела на него в упор, и он отвел глаза. Да, насчет того, что муж меня пожалеет, успокоит и подставит плечо, я ошибалась. Такого от моего муженька не дождешься.

– Помоги мне с работой! – Я даже расстроилась, до того неуверенно и жалко звучал мой голос. – Наверняка у тебя много знакомых, поговори с рекламодателями, замолви словечко.

– Ну, не знаю… – Он все прятал глаза.

– Что значит – не знаешь? – вскипела я. – Ты полтора года жил, считай, на мои деньги, теперь настало время…

– Все собирался тебе сказать, – Антон, очевидно, принял решение, – да как-то времени не было.

Он помедлил немного, как человек, собирающийся прыгнуть в ледяную реку.

– Понимаешь… я встретил другую женщину…

– Чего? – От удивления я поперхнулась собственными словами и закашлялась. – Нашел время для интрижки!

– Это не интрижка, это очень серьезно! – Он повысил голос и смотрел гораздо тверже, как будто переплыл уже больше половины реки и теперь хоть и холодно, и страшно, и ноги сводит судорогой, но дороги назад нету, вперед ближе.

– Ну что у тебя может быть серьезного… – устало сказала я, я-то прекрасно знала своего мужа. – Ну, завел себе на студии очередную девчонку двадцати лет, они вечно на тебя вешаются. Антон, отвлекись ты от этой ерунды!

Я ни капельки не возмутилась и не обиделась, услышав его признание, – до того ли мне сейчас! Я ему за полтора года не изменяла, а он – возможно, мне некогда было за ним следить и приглядываться.

– Это не ерунда! – Теперь я уловила в его голосе некоторое превосходство. – Пойми ты, я принял важное решение! Эта женщина… она, ей не двадцать лет. И даже не тридцать, как тебе, ей больше. Она вполне состоявшая серьезная дама, у нее свое крупное дело…

– Как это – мне тридцать лет? – по инерции возмутилась я. – Ты что несешь-то, когда мне всего двадцать восемь? То есть… что ты сказал? Твоей тетеньке – сколько? Сорок? Пятьдесят?

– Сорок один! – сказал он, улыбаясь. – Но ее это не портит. Потому что она к своим годам добилась очень многого.

Я молчала, ошеломленная. Сорок один – это серьезно. С дамой сорока одного года не закрутишь легкую интрижку. Если мой красавец-муж обратил на нее внимание, стало быть, она привязала его чем-то очень весомым. А чем может привязать состоятельная женщина? Только деньгами. Или связями.

– Выкладывай все, – хмуро сказала я.

Да не надо было и просить, он тут же все выболтал. Ничего нового, кстати, не сказал, я примерно догадывалась.

Эта дама положила на него глаз, когда он по старой памяти явился к ней делать рекламный ролик. И живо взяла быка за рога. Очевидно, у моего муженька хватило ума намекнуть ей, что за небольшие материальные блага типа новой машины или отдыха в пятизвездочном отеле его не купить. А может, она и сама сообразила. Короче, она предложила оказать ему спонсорскую помощь, то есть оплатить его собственное ток-шоу – не на главных федеральных каналах, конечно, но рангом повыше, чем тот, на котором он в данный момент подвизался. Деньги, конечно, немалые, поэтому бизнес-леди вовсе не собиралась отдавать их просто так, за красивые глаза. Она решила выйти за Антона замуж, очевидно, ей тоже понадобился статус. Деньги у нее есть, так что красивый муж не помешает. Я в свое время рассуждала примерно так же. С той только разницей, что тогда Антон был свободен.

– Та-ак, – протянула я, выслушав его рассказ. – Та-ак… Приплыли. И что же ты, муженек, от меня хочешь?

– Я хочу развестись, – сказал он твердо, – и как можно скорее.

Я поглядела на него пристально, он не отвел глаз. Что-то уж больно расхрабрился, неужели у меня такой жалкий и беспомощный вид? Хотя нет, скорее, чувствует поддержку.

– С чего такая спешка? – пробормотала я.

– Шура торопит! – Он улыбнулся, и я отметила машинально, что улыбка у него стала не такая обаятельная, как прежде. Программная стала улыбка, профессиональная, заученная, как будто он долго репетировал ее перед зеркалом.

– Шура? – фыркнула я. – Ну и ну! Выразительное имя! А если я не дам тебе развода?

– Лучше нам договориться полюбовно, – сказал он уверенно, – ты уж поверь…

Я не поверила, и на следующий вечер бизнес-леди явилась к нам в дом. Увидев ее, я онемела.

Представьте себе плотную такую коренастую тетку с деревенским румянцем во всю щеку. Глазки у нее были маленькие и необычайно подозрительные, это уж от природы. Да еще и подведены густо по моде двадцатилетней давности. Волосы коротко стриженные, обесцвеченные, да еще и тени голубые аж до самого лба. Губы щедро намазаны ярко-красной помадой.

– Здравствуйте, Шура, – сказала я.

– Кому Шура, а кому – Александра Ивановна Аксюта, – ответила она совершенно серьезно, затем прошла в гостиную и без приглашения расселась на диване.

Я перевела взгляд на Антона – боже мой, настолько неподходящих друг другу людей я не видела в жизни! Как же он с ней будет куда-то ходить? А он не будет, тут же поняла я, ей некогда, она в своем бизнесе, а он – в своем ток-шоу. Но вот как же с ней спать… Ну ничего, постарается…

– Хм, – откашлялась мадам Аксюта, – я – человек занятой, мне попусту болтать некогда. Значит, мое предложение такое. Вы быстренько подаете на развод, и как только у тебя, Антон, будут на руках документы, мы расписываемся, и я перевожу деньги на телеканал. Пока там переговоры предварительные проведи, кое-что уже наклевывается.

– А если долго будут документы оформлять? – робко заикнулся Антон.

– А ты заплати за срочность, если хочешь, чтобы быстрее было, – отмахнулась Шура.

– Минуточку, – вмешалась я, – мы еще не решили, станем ли разводиться. Может, я не согласна…

– А кто тебя спрашивает? – мерзкая баба пожала плечами. – Что вас связывает? Детей нету…

Я прислушалась к себе и поняла, что тут она права, нас с мужем ничего не связывает. Полтора года прожили вместе – и я готова расстаться с ним в любой момент, даже вспомнить нечего. Но просто так сдаваться этой отвратительной бизнес-леди я не собиралась. Да что она себе возомнила? Тоже мне – хозяйка жизни!

– Не дам развода – и все тут! – сказала я. – Буду тянуть время, не являться в суд, а вам время дорого, ему ток-шоу заполучить невтерпеж…

– Дина, ну давайте же будем интеллигентными людьми! – это вмешалась свекровь, которая подслушивала под дверью, а теперь не утерпела и вставила словечко.

– С чего это вдруг? – холодно удивилась я. – И вообще, вы-то что встреваете? Это вас не касается, мы с вашим сыном уж как-нибудь сами разберемся.

– Как это – не касается? – свекровь всплеснула руками. – Я же человек не посторонний! Я родная мать! И желаю своему сыну всяческих благ! А не ты ли сама говорила мне, что это в моей жизни должно быть главное! И теперь я точно знаю, что с Александрой… Ивановной ему будет лучше! Потому что с тобой у него нет никакого будущего! С карьерой ты ему помочь не сможешь, у тебя теперь будут большие проблемы с работой.

– А вы откуда знаете? – дернулась я. – Подслушивали?

– Зачем подслушивать? Я никогда не подслушиваю! Вот, я из почтового ящика вытащила.

Она протянула мне большой незаклеенный конверт, там были какие-то документы и трудовая книжка, очевидно, принес курьер с работы и опустил в почтовый ящик.

– Мама права, – Антон нарушил затянувшееся молчание, – лучше тебе не сопротивляться.

– Допустим, – протянула я, – но если вам так срочно, то вы должны заплатить мне отступные…

– С какой стати? – заорали мать с сыном хором, хотя я даже не успела назвать сумму.

Нет, ну с кем я жила полтора года! А свекровь – это же ужас какой-то, она еще говорит об интеллигентности!

– Теперь насчет жилплощади, – заговорила мадам Аксюта, – мне, конечно, все равно, квартира не моя, но вот мама… – она махнула рукой с толстыми пальцами, унизанными жуткими кольцами, – мама хочет остаться здесь.

– А мне куда? – я оторопела.

– Тебе что-нибудь подберем, – теперь мадам махнула рукой неопределенно, на пальце сверкнул бриллиант величиной с булыжник, который, как известно, оружие пролетариата, – однушку какую-нибудь. Я в строительном бизнесе работаю, это не проблема…

– Ага, сейчас, однушку! – Я вконец разозлилась. – Меньше двухкомнатной ни за что не возьму! В приличном районе, и дом чтобы новый, с охраной и парковкой! Этаж не первый, не последний, и чтобы обязательно балкон или лоджия…

Я запнулась, наткнувшись на взгляд мадам. Очень мне не понравился ее взгляд. И вид тоже. Щеки ее из просто румяных стали малиновыми, а глаза спрятались в щелочки и оттуда сверкали уже не всяческим недоверием, а самой настоящей злостью.

Аксюта вскочила с дивана и рявкнула:

– А губа не треснет? Ты, шавка подзаборная, заткнись и бери, что дают, пока я не передумала! И на моей дороге не становись – раздавлю, мокрого места не останется!

– Ах ты! – Я почувствовала, что бешенство заливает мне глаза. – У себя на стройке на работяг ори! Пошла вон из моего дома! Я пока еще тут хозяйка! А ты, – я повернулась к мужу, – кому продался, идиот! Она же тебя с потрохами сожрет и не подавится! Не дам согласия ни на развод, ни на размен!

С этими словами я покинула гостиную и захлопнула за собой дверь спальни.

– Пожалеешь потом, да поздно будет! – сказала вслед Аксюта, теперь в голосе ее было олимпийское спокойствие.

Через некоторое время хлопнула входная дверь, очевидно, Аксюта ушла, Антон тоже. Свекровь поскреблась в мою дверь, бормотала что-то, но я обозвала ее старой сводней и послала подальше открытым текстом, после чего она удалилась к себе.

Только я начала засыпать, как явился Антон.

У нас на дверях спальни нет ни замка, ни задвижки, так что он вломился в комнату и начал скандалить.

Наслушалась я о себе таких вещей, что только диву давалась. Сама, разумеется, в долгу не осталась, уж очень он меня разозлил. В самом деле – если бы не я, он до сих пор сидел бы на заштатном канале со своими роликами. Кто привел в порядок его внешний вид? Кто на свои деньги покупал ему модную одежду? Кто пристроил его к собственному стоматологу? И теперь этот альфонс решил переметнуться под крылышко мадам Аксюты! Да и черт бы с ним, но он хочет меня еще и обобрать! Этот номер не пройдет!

В процессе разговора мы ругались, как извозчики, обзывали друг друга вовсе уж неприличными словами, я пыталась драться, но он ловко перехватывал мою руку. Наконец я исхитрилась и пнула его ногой под коленку, да так сильно, что он окончательно озверел.

– Все шмотки твои к чертям перережу! – орал он, прыгая на одной ноге.

– Ты что – совсем с ума сошла? – вторила ему свекровь. – У него же утром эфир!

– А мне теперь плевать! – ответила я, с удовлетворением глядя, как свекровь подставляет плечо и волочит своего дорогого сыночка в ванную на санобработку.

Однако, оставшись одна, я призадумалась. Антон дошел уже до ручки, меня совершенно не боится, а тут еще я разбила ему колено. Знаю, как трепетно он относится к собственной внешности, так что сейчас совершенно озверел. Поэтому ночью спокойно может зайти в спальню и испортить мою одежду – так, из вредности. Я не могу запереться на ключ – замка нету. Подумав немножко, я решила отнести пока самые ценные вещи в машину, что стояла во дворе. Потом придумаю, куда все это деть, а пока пускай в багажнике несколько коробок полежат.

Антон лежал на диване в гостиной, свекровь забинтовала ему колено и принесла чаю с лимоном, печенья и фруктов. Конфеты он не ест, зубы бережет, кофе тоже не пьет.

Я тихонько вынесла две коробки и чемодан и уместила все это в багажник своей «Мазды».

Из-за сложных семейных отношений спала я очень плохо. Долго ворочалась в кровати, безуспешно пытаясь заснуть. Раньше в таких случаях люди считали овец или слонов, сейчас это неактуально, и я считала в уме фирмы, в которых мне показали на дверь за последние дни, и те, которые мне еще предстояло посетить, хотя что-то подсказывало мне, что толку от этих посещений не будет.

Понятно, что такое занятие не способствовало здоровому крепкому сну. Однако постепенно усталость брала свое, глаза у меня уже начали слипаться, перед ними поплыли какие-то бессмысленные цветные узоры, и мне начал сниться сон.

Тимуджен два дня ехал на закат солнца, но все еще не видел кочевья хунгаритов. Голод и усталость лишали его сил. Кобыла его тоже спотыкалась от усталости. Когда солнце начало второй раз клониться к закату, впереди показался крутой обрывистый холм, на вершине которого виднелось сухое дерево. На этом дереве сидел черный ворон и мрачно смотрел на маленького всадника.

Лошадь Тимуджена остановилась как вкопанная и громко заржала. Черный ворон хрипло каркнул, словно ответил лошади Тимуджена на ее приветствие.

– Иди вперед, глупая скотина! – проговорил мальчик и ударил лошадь пятками. – Иди вперед, нам еще далеко до привала! Иди вперед, если не хочешь пойти на корм волкам!

Но лошадь и не думала идти.

Тимуджен обругал ее и снова взглянул на вершину холма.

Там, где прежде был только черный ворон, теперь стоял старик с редкой белоснежной бородой, в черном плаще из шкуры яка. Старик смотрел на Тимуджена, опираясь на длинный суковатый посох.

– Здравствуй, старый человек! – приветствовал его Тимуджен. – Не скажешь ли, далеко ли до кочевья хунгаритов?

– Здравствуй и ты, Тимуджен, сын Есугей-багатура! – ответил старец хриплым голосом, напоминающим воронье карканье. – Здравствуй, властитель тысячи народов!

– Должно быть, ты шутишь, старый человек, – пробормотал мальчик. – У меня нет ничего, кроме этой старой упрямой кобылы. А откуда ты знаешь мое имя?

– Мне назвал его западный ветер.

– Должно быть, ты все же шутишь, старый человек. Ответь же, далеко ли становище хунгаритов?

– Один дневной переход. Однако, прежде чем отправиться в путь, благородный Тимуджен, ты должен посетить мое скромное жилище и отведать моего угощения. Ты знаешь закон степей – встретив одинокого путника, я должен оказать ему гостеприимство. Так исстари повелось на нашей земле…

– Я знаю закон степей, старый человек, – учтиво ответил Тимуджен. – Однако я не вижу твоего становища. Не вижу ни лошадей, ни стада овец, не вижу твоей юрты.

– Это не беда! Бескрайняя степь – самая богатая юрта, западный ветер – самый быстрый конь, стада диких гусей многочисленнее, чем отары самого богатого нойона.

Старик хлопнул в ладоши, и Тимуджен увидел пылающий костер, а над ним – огромный котел, в котором варилось мясо.

– Благодарю тебя, старый человек! Я и вправду голоден! – Тимуджен спешился, подошел к костру и уселся на черную кошму, расстеленную на земле.

Они сидели возле костра, ели сочное вареное мясо и пили кобылье молоко. Солнце закатилось за далекие холмы, и в степи наступила ночь. Небо покрылось тысячами и туменами ярко сияющих звезд. Вдалеке послышался волчий вой, и кобыла Тимуджена забеспокоилась. Тимуджен насытился, перевернул свою пиалу, вытер руки о кошму, и тогда старик поднялся и громко хлопнул в ладоши.

– Прости меня, благородный Тимуджен, – проговорил он. – Я должен покинуть тебя ненадолго, чтобы поговорить со своим родичем. Я знаю, что оставлять гостя в одиночестве неучтиво, но это очень важный разговор.

– Но я никого не вижу вокруг! – воскликнул Тимуджен удивленно. – С кем ты собираешься говорить, старый человек?

– Если ты никого не видишь – это не значит, что здесь никого нет. Настоящий воин должен видеть невидимое и слышать неслышимое. Жди меня, Тимуджен, я скоро вернусь!

С этими словами старик скрылся в темноте.

Тимуджен не сдержал своего любопытства, он встал и пошел следом за стариком.

Пройдя сотню шагов, он остановился: впереди в темноте виднелся неяркий огонь. Маленький костер горел в степи, а возле костра темнела сгорбленная фигура старца. Старик огляделся по сторонам, поднес руки ко рту и завыл волчьим голосом.

И тут же из темноты донесся ответный вой.

Старик снова завыл – и тут же из тьмы вышел огромный старый волк с седым загривком и шрамом на морде. Волк остановился в нескольких шагах от огня, запрокинул морду к небу и снова громко завыл.

– Слышу тебя, Серый Брат! – проговорил старик, не сводя глаз с волка. – Слышу и понимаю. – Здравствуй, Серый Брат! – продолжал старик. – Хороша ли была твоя охота?

Волк коротко взвыл, словно ответил старику.

– Я рад за тебя, Серый Брат. Но я не для того позвал тебя из ночной степи. Видишь ли ты мальчика, который прячется в темноте за моей спиной?

Тимуджен вздрогнул и отступил дальше в темноту. Старик же продолжил:

– Это великий воин, которому суждено объединить все степные племена и стать владыкой тысячи народов, властелином всего мира. Цари будут подавать ему стремя и прислуживать за обедом, ханы будут на коленях ждать перед его юртой, пока он соизволит решить их судьбу. В седельной сумке своего коня он пронесет по всему миру священный закон нашей степи, донесет его до последнего моря, в котором каждый вечер тонет солнце. Ты, Серый Брат, много лет верно хранил бесценное сокровище, а до тебя это сокровище хранил твой отец и отец твоего отца. Теперь настало время, которого мы ждали. Этот мальчик – тот самый человек, которому мы должны передать Венец Власти. Ты знаешь, Серый Брат, что нужно делать.

Волк развернулся и неспешно, размеренной трусцой побежал в темноту. Старик встал, разбросал посохом догорающие угли костра и пошел следом за зверем.

И Тимуджен не удержался, поплелся по степи за удивительным стариком.

Они шли недолго, хотя в темноте путь показался Тимуджену длинным и трудным. Они то взбирались на холмы, то спускались в заросшие кустарником ложбины. Где-то вдалеке ухал филин, тоскливо кричала ночная птица, словно неприкаянная душа. Наконец из ночной тьмы выступила огромная масса, еще более темная, чем ночь. Волк остановился перед ней, запрокинул голову к небу и завыл. И тотчас из-за туч выглянула луна, озарила степь своим мертвенным светом, и Тимуджен увидел возвышающуюся впереди скалу, похожую на сидящего медведя.

Волк подбежал к скале, прыгнул на широкий уступ, пригнул голову, словно поклонился своему волчьему владыке, и поскреб камень когтистой лапой.

– Спасибо тебе, Серый Брат! – проговорил старец, и волк тут же исчез в темноте. А старик обернулся и выкрикнул своим хриплым, каркающим голосом: – Подойди ко мне, Тимуджен, сын Есугей-багатура! Подойди ко мне, великий воин!

Тимуджен замешкался, и старик повысил голос:

– Не медли! Твоя судьба ждет тебя! Тот, кто не слышит голос судьбы, никогда не станет властелином тысячи народов!

Тимуджен шагнул вперед, подошел к скале и поднялся на уступ, где ждал его старец.

Перед ними была ровная поверхность скалы. Старик поднял руку и проговорил:

– Тот, кто таится во тьме и видит каждый наш шаг! Тот, кому ведомы дороги зверей и понятны голоса птиц! Тот, кто стар, как горы, и молод, как весенний ручей! Великий Тенгри, открой нам врата тайны!

Ничего не изменилось, но старик взял Тимуджена за руку и шагнул вперед.

Казалось, сейчас он уткнется лицом в камень, в кровь разобьет свое лицо о скалу – но случилось иначе: в скале открылся проход, и Тимуджен вместе со своим провожатым вошел в пещеру.

Старик хлопнул в ладоши – и в руке его оказался горящий факел, озаривший пещеру неровным багровым светом. Этот свет залил закоулки пещеры, ее крутой свод, ее темные углы, он осветил в беспорядке сваленные в ней сокровища. Никогда Тимуджену не приходилось видеть ничего подобного.

Когда его отец, Есугей-багатур, был повелителем многих племен, он владел многочисленными стадами и несметными сокровищами. В его сундуках было дорогое оружие из Дамаска и китайские шелковые наряды, золоченая сбруя из Хорезма и узорные хоросанские ковры. Но в сравнении с тем, что увидел Тимуджен в этой пещере, сокровища отца показались ему черепками нищего гончара.

Здесь были золотые и серебряные сосуды из заморских краев, кубки, украшенные драгоценными камнями, изумрудные и сапфировые ожерелья и браслеты, ларцы и шкатулки из слоновой кости, усыпанные рубинами и смарагдами.

Но больше всего поразило Тимуджена оружие – мечи и сабли с драгоценными рукоятками, диковинные кинжалы и кривые ятаганы… Тимуджен протянул руку к длинному мечу в золотых ножнах, но его остановил хриплый окрик старца:

– Остановись, безумец! Если ты тронешь хоть что-то – тебя постигнет гнев Тенгри, тебя постигнет страшная смерть! На это сокровище наложено древнее заклятие!

– Но тогда зачем ты привел меня сюда, старый человек? – раздраженно выкрикнул Тимуджен. – Только затем, чтобы подразнить видом этих сокровищ?

– Нет, – ответил старик. – Я привел тебя, чтобы отдать тебе самое дорогое, что спрятано в этой пещере. То, в сравнении с чем меркнут все драгоценные камни, тускнеет все золото мира.

Он прошел в глубину пещеры, наклонился и что-то поднял.

Вернувшись к Тимуджену, протянул ему небольшой головной обруч из тусклого металла с красным камнем посредине.

– Возьми это, Тимуджен, сын Есугей-багатура, – проговорил старик торжественно. – Возьми этот венец и храни его как зеницу ока…

– Не больно-то он хорош… – разочарованно протянул Тимуджен. – Мне больше нравится меч…

– Ты еще очень молод, Тимуджен! – вздохнул старец. – Ты еще молод, поэтому не можешь отличить подлинную драгоценность от блестящей побрякушки. Этот венец – величайшее сокровище мира, он принесет тебе победу над всеми врагами и покорность тысячи племен. Возьми его, Тимуджен, сын Есугей-багатура! Возьми и береги, как свою жизнь!

– Я возьму этот венец из уважения к тебе, старый человек! – согласился Тимуджен, но все же еще раз с сожалением взглянул на драгоценный меч.

Старец снова громко хлопнул в ладоши – и тотчас все пропало: и пещера, и наполнявшие ее сокровища…

Тимуджен лежал на кошме возле догорающего костра, а над ним, как драгоценные камни, сверкали тысячи звезд.

Он приподнялся на локте и с сожалением огляделся по сторонам.

Никого не было возле костра, никого, кроме него. Стреноженная лошадь паслась поблизости, опасливо косясь в темноту.

«Выходит, все это мне только приснилось? – подумал Тимуджен. – И странный старец, похожий на ворона, и послушный ему волк, и пещера, полная несметных сокровищ…»

Из темноты донесся голодный волчий вой. Лошадь испуганно заржала, переступила связанными ногами, сдвинувшись ближе к костру, ближе к хозяину.

Тимуджен подбросил в костер немного сухого валежника. Пламя вспыхнуло ярче, отодвинув темноту и таящуюся в ней опасность. Тимуджен снова лег, подложив под голову мешок, уставился в ночное небо, густо усыпанное яркими степными звездами. Перед его глазами снова засверкали сокровища из его сна… вот бы снова увидеть во сне ту пещеру!

Что-то ему мешало.

Он вытащил из-под головы мешок, запустил в него руку и нащупал твердый круглый предмет. Вытащил, взглянул при свете костра…

Это был головной обруч из тусклого серебристого металла с красным камнем посредине.

Тот самый обруч, который отдал ему похожий на ворона старик из его сна… так, значит, это был не сон?

Внезапно мой сон прервался, я проснулась, пытаясь понять, что меня разбудило. Наконец я осознала, что с улицы доносится до боли знакомый звук: жалобно выла сигнализация моей машины.

Всякий автомобилист кидается на этот звук, как молодая мать на плач своего единственного ребенка. Я не была исключением и тут же вскочила и бросилась к окну.

Пока я добежала до окна, завывания сигнализации прекратились, захлебнувшись в странном гудении, как будто мою бедную машинку кто-то придушил. Я припала к стеклу и увидела страшную картину, которая могла привидеться мне только в кошмарном сне: моя чудесная новенькая красненькая «маздочка», моя гордость, горела темно-багровым пламенем, пылала, как костер в ночном лесу!

Возле нее бегали полуодетые встревоженные люди. Один из них возился с огнетушителем, другой звонил по мобильному, должно быть, вызывал пожарных и милицию, остальные просто паниковали, переживая за свои машины.

Я охнула, что-то на себя натянула и бросилась на улицу.

Вблизи зрелище оказалось еще страшнее, чем из окна.

Моя машина полыхала, как коробок спичек в руках душевнобольного. От нее веяло таким жаром, что у меня затрещали волосы, и я невольно отшатнулась. Вокруг суетились растрепанные, заспанные люди – хозяева соседних машин, которые боялись, что огонь перекинется на их собственность.

В том мужчине, который возился с огнетушителем, я узнала хозяина джипа, припаркованного рядом с моей «Маздой». Он все никак не мог привести огнетушитель в действие – то ли от волнения, то ли огнетушитель был неисправен. Увидев меня, он сквозь зубы чертыхнулся, высказал вкратце, что он обо мне думает, и от злости справился с огнетушителем. Из раструба хлынула мощная струя пены, как из сопла реактивного самолета, мужик не устоял на ногах и повалился на тротуар, не выпуская огнетушитель. Кто-то из зрителей помог ему встать, он направил струю на пламя, но это было все равно что пытаться залить ведром лесной пожар.

Тут, наконец, с тревожным завыванием подъехали две пожарные машины, из них вылезли большие сильные мужчины в громоздких защитных костюмах, похожие на марсиан, разогнали зевак, размотали шланги и принялись поливать все машины подряд – и мою красавицу (точнее, то, что от нее осталось), и соседние, которые уже начинали дымиться.

– Девушка, не стойте так близко! – проговорил, повернувшись ко мне, один из пожарных. Я что-то хотела ему ответить, но не смогла – зубы у меня стучали, как кастаньеты в руках испанской танцовщицы, меня трясло, как в приступе лихорадки. Пожарный увидел мое лицо и сочувственно покачал головой:

– Твоя, что ли?

Я смогла только кивнуть.

– Да не переживай так! – попытался утешить меня пожарный. – Наверняка ведь машина застрахована?

Я снова кивнула.

Не говорить же пожарному, что у меня в машине лежали чемоданы с одеждой и прочим барахлом. Пришлось бы объяснять слишком многое, практически всю историю, а мне этого совсем не хотелось, кроме того, я сейчас едва могла говорить.

С вещами, оставленными в машине по чистой глупости, придется распрощаться. Что там было-то? Норковая шуба, потому что именно ее мой благоверный грозился испортить в первую очередь, приличное осеннее пальто, новые итальянские сапоги, дорогущее вечернее платье, к нему открытые туфли, парочка костюмов… Да, хорошо хоть хватило ума сохранить документы и кое-какие драгоценности при себе. Ну да ладно, сейчас лето, ни шуба, ни пальто мне не понадобятся еще долго. Что-то подсказывает, что вечернее платье тоже, так что переживем.

Но в главном пожарный был прав. Разумеется, моя машина застрахована. Однако и тут был один небольшой нюанс, который сейчас всплыл у меня в голове.

Дело было примерно месяц назад, еще до начала всех моих неприятностей.

В тот день я подъехала к дому, поставила машину на парковку и задержалась, вынимая пакеты из багажника. Рядом со мной остановился черный «Фольксваген». Его хозяин, толстый молодой парень в свитере от «Лакоста», выбрался из машины и показал мне на небольшую царапину на бампере моей красавицы «Мазды»:

– Глядите-ка, вы где-то приложились!

Я расстроилась.

– Ну, не переживайте, вы же наверняка застрахованы, – поспешил утешить меня толстяк.

– Так-то оно так, – вздохнула я. – Но я не заметила, когда это случилось, не оформила все по горячим следам и теперь набегаюсь и потрачу массу нервной энергии, пока докажу, что это страховой случай, и разберусь со страховой компанией…

– А какая у вас компания?

Я назвала.

– Да! – он сочувственно вздохнул. – В этой компании трудно будет что-то получить, знаю по собственному опыту. Недавно я застраховался в компании «Вест-Страх», вот там любые выплаты без проблем, и условия отличные!

– «Вест-Страх»? – переспросила я с интересом. – У них офис где-то рядом. Правда хорошая компания? У меня как раз прежняя страховка заканчивается…

– Не то слово! – оживился толстяк. – И для новых клиентов у них такие скидки, пальчики оближешь…

В общем, через полчаса я уже стояла в приемной страховой компании «Вест-Страх».

За стойкой сидела девица с кукольным личиком – вздернутый носик, ямочки на щеках, рыжие волосы, уложенные в сложную прическу. Она внимательно разглядывала ногти с потрясающим маникюром – на каждом пальце красовался цветок, причем все цветы были разные. Я подумала, что с таким маникюром ей непросто работать на клавиатуре. Услышав, что я хочу застраховать машину, она заметно оживилась и начала набирать на компьютере мои данные.

Как я и думала, дело у нее продвигалось очень медленно. Мало того, что ей мешал немыслимый маникюр, у нее еще были большие проблемы с грамотностью, и вообще мне показалось, что она впервые видит обыкновенный компьютер.

Я уже пожалела, что пришла в эту компанию: если они не могут найти нормальную сотрудницу для работы с клиентами, может, и с остальными вопросами у них такие же проблемы?

Пока эта говорящая кукла пыталась напечатать полис, дверь у нее за спиной приоткрылась, и оттуда выглянул толстый мужик в сером костюме, подозрительно похожий на того парня с парковки, который меня сюда направил.

– Даша, – сказал он кукле. – Сделай мне кофейку!

– Александр Антонович, я сейчас не могу! – простонала она, мучительно пытаясь найти на клавиатуре букву «Ы». – Вы видите, я новую страховку оформляю…

– Знаете что, я, пожалуй, пойду… – проговорила я, заглянув ей через плечо и увидев, что она пишет слово «автомашина» через «Ы».

Тут мужик заметил меня. На лице его тут же возникло выражение неуемной радости, и он воскликнул:

– Девушка, вы наш новый клиент? Зайдите ко мне в кабинет, я вам хочу сделать ценный подарок! А за Дашу вы не беспокойтесь, она справится! Девушка толковая…

Я пожала плечами, но все же зашла в его кабинет.

Он тут же вручил мне бутылку французского шампанского и огромный настенный календарь с видами Канарских островов, пообещал, что в будущем году непременно сделает мне скидку в пятьдесят процентов страхового взноса (даже пометил это в своем блокноте), и закончил с подозрительным энтузиазмом:

– Главное правило нашей компании – заботиться о каждом клиенте, как о родном, близком человеке! Понимаю, что это звучит удивительно, но скоро вы в этом убедитесь! В других компаниях клиентам приходится неделями добиваться своих законных выплат, у нас же такие вопросы решаются за считаные минуты…

Пока шеф заливался соловьем, кукольная Даша все же закончила оформлять документы, причем умудрилась сделать всего три ошибки, и я покинула офис компании в несколько раздвоенных чувствах. Условия у них были и вправду выгодные, но все же у меня остались какие-то неясные сомнения.

И вот теперь мне предстояло на деле проверить слова шефа страховой компании.

Пожарные закончили свою работу, и главный подошел ко мне.

– Вы, девушка, никому дорогу не перешли? – спросил он вполголоса и оглянулся по сторонам.

– В каком смысле? – по инерции спросила я и похолодела. – То есть вы думаете, что это поджог? А тут говорят, что сигнализация закоротила…

– Ну, милиция разбираться будет, а только я на своей работе всякого повидал. Машина, говорите, новая была? Так с чего ей коротить? Подумайте над моими словами, как бы хуже не было…

И он пошел к машине. А я бросилась домой.

– Ах ты сволочь! – крикнула я, врываясь в комнату, где Антон с самым похоронным видом лежал на диване, причем вид этот был настолько нарочитый, что я тут же поняла – он полностью в курсе событий и едва успел отскочить от окна. – Ты что же это делаешь? Думаешь, тебе это так с рук сойдет?

– О чем ты, Дина? – свекровь просочилась в комнату и распахнула глаза. – Если ты думаешь, что это Антоша поджег твою машину, то он встать не может, я свидетель! И где угодно это подтвержу! У него нога не двигается!

– Я не думаю, я знаю! – крикнула я. – Это твоя… – я употребила непечатное слово и ничуть этого не стыжусь, – это она все устроила! Запугать меня решили?

– Оставь его в покое! – закричала свекровь. – Мы ничего не знаем!

Тут соседи сверху постучали в потолок, я плюнула и ушла спать.

На следующее утро после ночного пожара я явилась в офис компании «Вест-Страх». На входе сидела та же самая девица с кукольным личиком и умопомрачительным маникюром. Только маникюр теперь был другой – на каждом ногте были нарисованы не цветочки, а кораблики. Девица внимательно разглядывала в маленьком зеркальце какой-то невидимый невооруженным глазом прыщик на своем вздернутом носике. Заметив меня, девица торопливо спрятала зеркальце в верхний ящик стола, сложила на столе руки, как примерная ученица младших классов, и проговорила кукольным голосом с заученной интонацией:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Еще как можешь, Барби! – ответила я, сегодня я решила не церемониться, нервы были на пределе.

– Я не Барби, я Даша! – возразила девица, показав ногтем на аккуратный бейджик.

– Один черт! – отмахнулась я. – Мне нужно…

– Вам страховку оформить?

– Оформила уже! Мне бы насчет выплаты…

– Ах, выплаты! – девица поскучнела. – Это вам Александр Антонович объяснит…

У меня в голове зазвенел тревожный звоночек. Не понравилось мне это «объяснит».

– Детка, – проговорила я, подойдя вплотную к столу Барби… то есть Даши. – Мне не объяснение нужно. Мне нужны деньги. Знаешь, такие, которые шуршат? Которые тебе дважды в месяц выдают в конверте. На которые ты покупаешь лак для ногтей, тушь для ресниц, губную помаду и прочие предметы первой необходимости! Мне нужны мои деньги – я понятно излагаю?

Барби испуганно взглянула на меня, схватила телефонную трубку и быстро проговорила в нее:

– Александр Антонович, тут клиентка насчет страховой выплаты… очень нервничает…

– Кто тебе сказал, что я нервничаю? – осведомилась я сухо. – Детка, ты не видела, как я нервничаю. И надеюсь, не увидишь. Это зрелище исключительно для взрослых.

– Пройдите к Александру Антоновичу! – пискнула девица и показала на дверь за своей спиной.

Я открыла эту дверь и вошла в знакомый кабинет.

За время с моего прошлого визита здесь совершенно ничего не изменилось. За столом сидел тот самый толстый тип, который дарил мне шампанское и заливался соловьем о немыслимой заботе, которой окружает его фирма каждого клиента.

– Здравствуйте! – сказал он, привстав из-за стола. – Чем я могу помочь? У вас какие-то проблемы?

– Надеюсь, что мои проблемы вы сейчас решите. И помочь вы мне очень даже можете. Деньгами.

– Не понял? – переспросил он, высоко подняв брови. – О каких деньгах вы говорите?

Похоже, у них это общая болезнь. Судя по всему, они все в этой фирме не знают, что такое деньги. В таком случае им можно только позавидовать. Они живут при коммунизме.

– О страховой выплате, – ответила я, стараясь не раздражаться, поскольку знаю по своему опыту, что раздражение только мешает благополучному решению любых проблем. – Я застраховала в вашей фирме машину. Автомобиль, если так вам понятнее. Средство передвижения на четырех колесах с мотором. Машина этой ночью сгорела. Вот мой страховой полис. В этом полисе предусмотрен такой случай, так что я хочу получить свои деньги. Вы мне совсем недавно в этом самом кабинете говорили, что в вашей фирме получение страховой выплаты занимает считаные минуты. Время пошло…

Он смотрел на меня с нескрываемой обидой, как школьник, которого поймали за списыванием. Наконец его лицо прояснилось, и он протянул руку:

– Покажите, пожалуйста, ваш полис!

Я положила полис на стол.

Страховщик уставился на документ с таким удивленным видом, как будто он был составлен на незнакомом языке – к примеру, на норвежском или, наоборот, на языке аборигенов острова Бора-Бора.

Полюбовавшись несколько минут страховым полисом, толстяк поднял на меня незамутненный взгляд и проговорил:

– Но позвольте, этот полис выдала вам страховая компания «Вест-Страх»!

– Ну да, – кивнула я, ничего не понимая. – Конечно.

– Но вы сейчас обратились в компанию «Страх-Инвест»!

– Что? – Я тряхнула головой, как после купания, чтобы осознать его слова. – Какая компания?

– «Страх-Инвест»! – повторил он медленно и внятно, как будто я была глухой или слабоумной, и показал на свой бейдж. На пластиковом прямоугольнике было черным по белому напечатано:

«Частная страховая компания «Страх-Инвест». А. А. Башковитый, начальник отделения».

– Возможно, вы не заметили перед входом в офис табличку с названием фирмы, это и привело к ошибке. Так что извините, мы ничем не можем вам помочь! – И этот башковитый тип сочувственно развел руками. – Как говорится, и рады бы… наша компания вообще известна вниманием к каждому клиенту, но вы, к сожалению, не наш клиент…

– То есть как это – не ваш? – опешила я от такой удивительной наглости. – Ведь я именно здесь, именно в этом самом кабинете оформляла свою страховку!

– Да, возможно, это так и было, – согласился Башковитый. – Возможно, что в этом помещении раньше размещался офис другой страховой компании. Я не могу исключать такого совпадения. Но теперь, как видите, здесь наш офис…

– Ваш? – повторила я. – Но ты же сам со мной здесь прошлый раз беседовал! – от злости я перешла на «ты». – Ты же мне подарил бутылку дешевого шампанского и дерьмовый календарь, ты же курским соловьем заливался о том, как ваша компания заботится о каждом клиенте, словно о родном!..

– Зачем же так горячиться! – проговорил он обиженно. – Да, раньше я действительно работал в другой компании, но теперь сменил место работы. Насколько я знаю, это не возбраняется. Думаю, вы тоже не раз меняли место…

Вспомнив о своих проблемах с работой, я окончательно скисла и потеряла боевой настрой.

Черт его знает, может, и правда он перешел в другую фирму.

– А где теперь находится офис компании «Вест-Страх»? – спросила я Башковитого.

– Вообще-то обычно мы не даем справок о других компаниях, – проговорил он задумчиво. – Но в традициях нашей фирмы – всем чем можно помогать гражданам, даже если они не являются нашими клиентами… Алексей!

На его призыв откуда-то из-за шкафа появился очень похожий на него парень, в котором я узнала соседа по парковке, с чьей наводки обратилась в компанию «Вест-Страх». Он взглянул на меня равнодушно и повернулся к Башковитому.

– Алексей, – проговорил тот просительно. – Тут вот девушка интересуется, где сейчас находится офис страховой компании «Вест-Страх». Ты случайно не знаешь?

– Случайно знаю, – ответил тот. – Нигде.

– То есть как это – нигде?

Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

– Очень просто. – Алексей только сейчас обратил на меня внимание. – Эта компания разорилась и прошла процедуру банкротства.

– Что? – я плюхнулась на случайно подвернувшийся стул. – Разорилась?

Слова до меня как-то плохо доходили, как сквозь толстый слой воды или такое же толстое стеганое ватное одеяло. – Значит, я не получу своих денег?

– Скорее всего, нет.

Я подняла глаза на этого толстого свиномордия и сказала с глубоким чувством:

– Но ведь это ты меня уговорил застраховаться в этой компании! Чуть не за руку сюда привел!

– Я уже не помню, – он пожал плечами. – Вообще-то своей головой надо думать…

И тут до меня все дошло.

Эти мерзавцы набрали клиентов, таких же доверчивых лопухов, как я, собрали у них уйму денег – и тут же объявили себя банкротами, а денежки клиентов присвоили!

Самое обидное в этой ситуации было чувствовать собственную глупость и доверчивость. А я-то всегда считала себя умной и предусмотрительной девушкой!

– Жулики! Ворюги! – закричала я. – Я вас выведу на чистую воду! Я добьюсь справедливости!

– Алексей, – проговорил Башковитый, повернувшись к своему двойнику. – Позови охрану!

Тут я отчетливо представила дальнейшее развитие событий.

Сейчас придет здоровенный охранник, в лучшем случае просто выставит меня из офиса, а в худшем еще и накостыляет, так что ко всем моим неприятностям добавится еще парочка синяков и ссадин, не говоря уже о моральном унижении.

– Не надо охраны, – проговорила я сквозь зубы и пошла к выходу.

Кукольная девица в приемной проводила меня испуганным взглядом и вернулась к изучению собственного носа.

Я зашла за угол и вынуждена была остановиться, потому что от ярости стучало в висках и перед глазами плавали красные мухи.

Дрожащими руками я достала мобильник и набрала номер мужа, теперь уже точно бывшего.

– Слушай, ты, ублюдок! – прошипела я. – Я сейчас же иду в милицию. И указываю в заявлении на тебя! Пускай они расследуют поджог, подозреваемый у них уже есть!

И отключилась, чтобы не слышать ненавистный голос.

По дороге мне попалась вывеска кафе, и я решила выпить там чаю, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Заодно подсчитать потери.

В кафе было по утреннему времени пустовато, я села в уголке под кондиционером и неожиданно для себя заказала целый завтрак – блинчики с медом, кофе с молоком и сахаром и еще булочку. Странно, раньше я на мучное и не смотрела, кофе пила крайне редко и уж сахар и сливки вообще не употребляла. Не то чтобы фигуру берегла, просто считала, что так полезнее.

Мой ежедневный завтрак состоял из половинки грейпфрута, стакана зеленого чая и тоста из муки грубого помола, причем на тост я не намазывала даже диетического джема. Не хотелось.

Но сейчас некогда было об этом думать, имелись более важные задачи.

Итак, работы нет, мужа нет, машины нет, денег тоже нет. На карточке пусто – откуда взяться накоплениям, если человек недавно купил новую машину? Ох, не напоминайте… И с жильем, кажется, тоже проблемы. Пугнуть муженька милицией, может, он отвяжется? Да не станут они ничего расследовать, но дело все же завести обязаны.

Да, нынешнюю ситуацию, пожалуй, не назовешь просто полосой неудач. Как в анекдоте про зебру – полоска белая, полоска черная, полоска белая, полоска черная, задница…

И это не про меня, даже не знаю, как назвать то, что со мной происходит.

Ну не бывает таких совпадений, чтобы сразу и на работе такая подлянка, и муж так по-свински поступил, да еще и в страховой компании на мошенников попала! Определенно, это неспроста. Мать моя сказала бы в этом случае – Бог наказывает. Но за что?

По аналогии я вспомнила мать и брата. Больше двух лет их не видела. И что теперь – бежать к ним и жаловаться на судьбу-злодейку? Я вспомнила, как мы расстались, как брат кричал вовсе уж что-то несусветное, а мать обвинила меня в смерти отца. А я в то время была младенцем, всего месяц от роду!

Я вышла из кафе и оглянулась в поисках подходящей маршрутки. Вот, кажется, нужная вывернула из-за угла. Я уже лет пять передвигаюсь на автомобиле и плохо знаю общественный транспорт.

Я подошла совсем близко к проезжей части, и тут, прямо рядом со мной, остановилась машина, выскочил здоровенный такой парень и мигом втянул меня внутрь, я даже пискнуть не успела.

Все случилось так быстро, что опомнилась я уже в салоне, крепко зажатая между двумя здоровенными типами.

– Куда вы меня везете? – закричала я. – Помогите!

И попыталась вырваться и пихнуть одного из парней ногой. Это было все равно что пытаться пихнуть каменную статую.

На повороте машину тряхнуло, я навалилась на второго парня и укусила его в плечо. Чуть зубы не сломала, а он даже не поморщился. Тогда второй нажал пальцем какую-то точку у меня на шее, было не то чтобы больно, просто я поскучнела и дальше сидела тихо, как мышка, потому что вдруг стало все равно.

Машина выехала за город, там были какие-то промышленные корпуса, потом чахлый лесок, а потом большая строительная площадка. Порядком запущенная, вместо котлована – просто большая яма, никакой техники. Сбоку притулился небольшой домик – не то бытовка строителей, не то жилье сторожа.

Меня вывели из машины и почти волоком потащили внутрь бытовки. Помещение было относительно просторное и чистое, там стоял дешевый письменный стол и диван, обитый материей в желто-зеленую клетку. Парни бросили меня на ломаный стул, потом один вышел, а второй устроился на диване.

За столом сидела Аксюта. Когда я ее узнала, из меня полились совершенно нецензурные слова. Она подождала немножко, потом сделала знак своему громиле, и он дал мне по шее, так что у меня клацнули зубы, да еще язык прикусила, так что рот наполнился кровью.

– Заткнись, – спокойно сказала она, – заткнись и слушай. Я два раза повторять не буду. Вот заявление на развод, ты его подпишешь, все остальное тебя не касается. Разведут быстро, тебе и ходить никуда не надо. И с квартирой – подписываешь отказ от своей доли в пользу мужа, а тебе я комнату уже подобрала.

– Комнату? – возмущенно вскинулась я. – Да ты в уме ли, тетя? Какую еще комнату?

– Надо будет – поедешь хоть в подвал! – припечатала Аксюта. – Или вообще из города на фиг выпишу! Деревня Запечье – не желаешь?

– Я заявление в милиции оставила, – быстро проговорила я, – там все написано – про машину и вообще…

– Не смеши, – отмахнулась она, – никуда ты не ходила, а если и оставила заявление, никто его читать не станет!

Какая же я дура, что позвонила Антону! Он нажаловался этой монстрихе, она-то оперативно действует, сразу меня сцапала.

– Будешь подписывать? – снова спросила Аксюта.

– Да пошла ты! – заорала я и плюнула кровью.

Я метила в нее, а попала на документы. В ту же минуту громила схватил меня и заломил левую руку за спину. В глазах потемнело от нестерпимой боли.

– Больно? – спросила Аксюта. – Посиди спокойно и послушай. Ты, дорогая, никто и звать тебя никак. Вот дам я команду – и придушат тебя прямо здесь, а потом закатают в бетон в фундаменте нового дома. И никто никогда не найдет, знаешь почему? Потому что искать не станут. Некому искать. На работе тебя не хватятся, а муж скажет, что уехала ты далеко, с любовником. И все. Родственников у тебя нету, а кто остался – тем до тебя никакого дела.

Я слушала ее и понимала, что она совершенно права, так оно и будет. Может, оттого, что Аксюта говорила так буднично и спокойно, я ей поверила.

В самом деле, кто я теперь? Никто и звать никак. Была деловая женщина, много работала, получала приличную заработную плату, люди в подчинении были, муж, квартира трехкомнатная. И все это улетучилось за очень короткое время, буквально в один миг. Так, может, ничего и не было? Может быть, мне только казалось, что у меня достаточно прочное положение, а на самом деле все, что я создавала упорным трудом, не гнушаясь мелких гадостей, – фантом, карточный домик, готовый развалиться от малейшего прикосновения?

– И не стану я тебя убивать только потому, – продолжала Аксюта, – что у Антона из-за этого неприятности будут. Если пропадешь ты, то развод не оформить, из квартиры тебя сразу не выписать, пойдет юридическая тягомотина… А мне надо быстрее, я – человек деловой, поэтому сделаем все законно.

– Законно? – Я попыталась усмехнуться, но громила еще сильнее заломил руку, так что я застонала.

– Подписывай бумаги, и разойдемся красиво! – миролюбиво предложила Аксюта, сделав незаметный знак своему бодигарду, чтобы не слишком усердствовал.

– Слушай, – пропыхтела я, – ну за каким чертом он тебе сдался? Ну, невтерпеж, что ли? Так от него в постели толку мало, это я тебе совершенно серьезно говорю! Вообще, у него внутри ничего нету, это вывеска одна красивая! Я за полтора года его изучила вдоль и поперек, с него толку не будет, он любой проект провалит, не сможет ничего добиться! Мне он, конечно, тоже не нужен, но тебе-то зачем такое барахло? Еще деньги на него тратить!

– Учту твои замечания, – буркнула Аксюта, – но хватит разговоров. Ты поняла уже, что со мной шутки шутить не стоит? Убить тебя не убью, а руки-ноги Леша переломает запросто. Будешь по больницам муниципальным валяться…

На этом месте Леша снова заломил руку. Я уже притерпелась, так что даже не вскрикнула.

– Ну, ломать руку? Последний раз спрашиваю… Сначала левую, чтобы правой подписать смогла…

Я взглянула искоса на свою мучительницу.

В том, что Леша по ее приказу не только сломает мне руку, но и свернет шею, как цыпленку, я не сомневалась. Не то чтобы я потеряла волю к сопротивлению, просто старая истина о том, что плетью обуха не перешибешь, возникла передо мной во всей красе.

Потихоньку во мне разрасталось одно сильное чувство – любопытство. До какой степени судьба может издеваться над человеком? И для чего было отнимать у него работу, имущество, квартиру, чтобы потом отнять жизнь? Нет, жизнь судьба мне оставит, это точно, кто-то могущественный там, наверху, небось хочет понаблюдать, как я стану барахтаться.

– На, подавись! – Я не глядя поставила везде свою подпись.

Аксюта внимательно просмотрела документы и кивнула своему Леше.

– Давай!

На миг я испугалась – не задумала ли она все же меня убить, но Леша мигом сдернул меня со стула и потащил к выходу, так что сердечного прощания с мадам Аксютой у нас не получилось. Впрочем, не знаю, как она, а я и не собиралась.

Снова меня везли на той же машине двое громил, так же зажав на заднем сиденье, только теперь я молчала, лишь изредка потирала онемевшую руку. Пальцы двигались, плечо шевелилось – ничего, отойдет.

Мы приехали к моему дому, то есть бывшему моему, теперь мне там не было места. После всего случившегося сначала ночью, а потом утром в организме моем на время иссякли запасы отчаяния, я воспринимала все довольно спокойно.

Дверь открыла свекровь. Коробки с моими вещами, аккуратно завязанные, стояли в прихожей.

– Диночка, я все положила, и тапочки твои, и книжки, и фотографии… – суетилась она, – ничего не забыла… ой, расческу… – Она бросилась в ванную и принесла щетку для волос.

– Вот, возьми!

Дура она круглая или скотина первостатейная?

Я поглядела пристально свекрови в глаза и заметила в них тщательно скрываемый страх. Значит, не дура, соображает, с кем ее сыночек связался. Боится.

Все это время дверь в гостиную была плотно закрыта, но я знала, что муженек мой дома. За материну спину прячется, хотя знает, что ничего ему сделать я все равно не смогу.

Ну ладно, счастливо оставаться.

– Возьми расчесочку… – лебезила свекровь.

– Оставьте себе, – я не хотела ничего брать из ее рук, – на память.

На этот раз мы ехали долго и приехали в центр города, где старые, давно не ремонтируемые дома стояли вплотную друг к другу. Чуть в сторону от проспекта – и улочки становились узкие, проходные дворы темные и пустые, ни единого деревца или кустика.

Дом стоял на перекрестке, через заржавленные, никогда не закрывавшиеся ворота мои провожатые провели меня в захламленный двор, пересекли его и зашли в неприметную дверь. Лифта не было и в помине, на лестнице пахло кошками и помойкой. Еще неделю назад я содрогнулась бы от одного вида этой лестницы, а уж от запаха точно бы закашлялась. Теперь же, когда мне предстояло тут жить, я спокойно поднималась по крутым щербатым ступенькам.

Этаж был четвертый. Дверь в квартиру вполне чистая, свежепокрашенная. У двери дожидалась бойкая, хоть и немолодая тетка в старых джинсах, выгоревшей клетчатой рубашке и косынке, повязанной на манер банданы.

– Это у вас ключи от комнаты? – спросил Леша, не утруждая себя приветствием.

– У меня, у меня, – закивала она, – меня тетей Люсей зовут, дворничиха я здешняя.

Она нажала на кнопку звонка и держала долго-долго.

– Там бабуля глухая совсем, – объяснила она, – а Аньки с Витькой, должно быть, дома нету.

Однако открыла нам молодая вертлявая женщина самого обычного вида.

– Аня, это жиличка вот новая… – тут же принялась объяснять дворничиха.

– Да ради бога! – женщина махнула рукой и удалилась по длинному коридору.

А мы пошли в другую сторону и уперлись в железную дверь. Я слегка удивилась, отчего внутри квартиры дверь такая крепкая, но не стала ничего говорить.

– Их здесь трое всего, Михрюткиных, – Витька, мать его, она глухая совсем и говорит плохо, да еще вот Анька, она Витьке жена. Только они в разводе, так что она не всегда здесь находится… – тараторила дворничиха, ловко отпирая дверь.

– Замок хороший, – одобрительно сказал Леша, второй парень промолчал, он вообще за все время не сказал ни слова.

Комната была чистая, оклеена дешевыми обоями в жуткий цветочек, на полу линолеум. Пахло свежей краской и клеем.

– Ну вот, ремонтик тут сделан… – тараторила тетя Люся, – а я уж все вымыла, выскребла, так что надо бы…

– Тебе, тетка, за все заплачено! – сказал Леша.

Дворничиха поглядела обиженно и вышла вместе со вторым парнем. Я оглядела комнату. Из мебели присутствовала только железная кровать, ровесница, надо полагать, Русско-японской войны.

– Ну, – сказал Леша, – вполне себе ничего устроилась, может, на новоселье пригласишь?

– Ты серьезно? – спросила я. – Или так, для разговора?

– Мне пустые разговоры вести некогда, – ответил он, слегка надувшись.

– Ах да, ты же у нас деловой человек… – протянула я, – а теперь задание выполнено, можно и отдохнуть культурно с девушкой… Скажи, Леша, тебе работа твоя холуйская нравится?

– А за холуя можно и схлопотать, – он помрачнел, – вот сейчас как двину…

– Не-а, – я не испугалась, – не двинешь. У тебя приказа нету. Ты, Леша, только приказов слушаешься, своей головой не работаешь. А здесь не армия, иногда так жизнь повернется, что нужно подумать.

– Уж не тебе говорить… – Он хлопнул дверью и ушел.

Я огляделась по сторонам и села на жуткую скрипучую кровать. Теперь я буду тут жить. Вот как…

Наскоро перебрав коробки, я поняла, что свекровь запихнула туда только мою одежду, личные вещи и разные мелочи. Не было там ни посуды, хотя обеденный сервиз и даже кастрюли покупала в свое время я, как и множество хозяйственных вещей. Да что там, белья постельного и то не было! Вот интересно, как себя чувствует человек в такой ситуации? Я имею в виду свекровь. А ведь она учительницей когда-то была, детей учила хорошему, сеяла в них разумное, доброе, вечное…

Я хоть никогда не притворялась, всегда была законченной стервой.

Вот именно. Здесь, в этой ужасной комнате, до меня дошла истина. Вот кем меня считали на работе, да и родные, пожалуй, тоже – равнодушной себялюбивой стервой. Оттого и подруг нету, оттого и доброго слова ни от кого не услышала, когда Васька Кротов меня подставил. Ну, теперь это уже не имеет значения.

Я пересчитала наличные деньги – негусто, но на первое время хватит. Нужно купить самое необходимое – хоть чашку, ложку…

На кухне мои соседи вкушали пищу. На мое приветствие ответила только Анна. Ее муж, кажется, Виктор, посмотрел рассеянно и кивнул, продолжая жевать. Был он хлипкий, узкоплечий, жиденькие волосики приклеены к темечку, глаза тусклые, какие-то рыбьи. Бабуля смотрела прямо перед собой и улыбалась бессмысленной младенческой улыбкой. Ну что ж, мне с ними детей не крестить.

Я решила не приставать к людям с расспросами, если сами не идут на контакт.

Дворничиха тетя Люся мела двор у нашего подъезда.

– Ну, устроилась? – оживилась она, мигом позабыв про метлу.

Потом пригляделась ко мне, взяла за руку и повела куда-то в глубь двора. Там оказался проход в следующий двор, и в этом проходе под аркой – дверь в квартиру, бывшую дворницкую. Дверь была новая, железная, на ступенечках чистый половичок.

Помещение внутри мне показалось огромным, наверное, оттого, что не было перегородок.

– Тетя Люся, да у вас не квартира, а студия! – восхитилась я.

– Да уж как-нибудь… – она слегка обиделась, – давно тут живу, привыкла. А мы с тобой сейчас чаю попьем.

Чай у нее был крепкий и сладкий, еще подавался к нему шоколадно-вафельный торт, которого я с детства не ела, и карамельки в липких бумажках.

От чая я размякла, и вдруг полились слезы. До чего я дошла, если, кроме старухи-дворничихи, никто и доброго слова не скажет…

– Не горюй, девонька, перебедуешь! – приговаривала тетя Люся. – Везде люди живут… Соседи у тебя, конечно… Бабка-то, она безобидная, а Витька… Так-то он тихий, руки золотые, если чего по дому или вообще. Но вот когда болеет… Да ты, верно, знаешь, раз согласилась в эту квартиру въехать.

Я кивнула, потому что не хотелось посвящать дворничиху в мои сложные обстоятельства.

Прошло несколько дней. Я потихоньку обживалась в комнате, купила посуду и кое-что по хозяйству. Тетя Люся дала мне старую табуретку и больничное серое одеяло, клялась, что чистое.

Компьютера у меня теперь не было, да в этой дыре все равно Интернет наверняка не работает. Я пыталась искать работу через газету, но куда бы я ни звонила, везде говорили, что место уже занято.

Один раз пригласили приехать, там требовался секретарь-референт. Фирмочка была зачуханная, принял меня наглый тип, по виду совершеннейший браток, представившийся директором. Да из него такой директор, как из меня – китайский император! Небось, и подписывается крестиком.

Но я была согласна на все. Я, но не он. Не подошла я ему по внешнему виду. Или по возрасту, я уж не знаю.

Потихоньку деньги заканчивались, я даже отнесла в ломбард пару недорогих колечек. Дали мало.

Я сократила расходы, питалась исключительно дома, причем, как выяснилось, булочки и макароны – самая дешевая и сытная еда. На то, что я от такой пищи растолстею, мне было плевать.

Чтобы не сидеть в четырех стенах и не пялиться бездумно на железную дверь, я много гуляла по городу, разглядывала витрины.

Пожалуй, никогда в жизни не было у меня такого спокойного времени, даже в детстве я вечно куда-то торопилась – то в школу, то на занятия по рисованию или на бальные танцы. А уж потом и говорить нечего – учеба, работа… Карьера… Ну-ну.

Теперь это казалось таким далеким – и карьера, и все эти метания, и Васькина интрига, и даже подлость мужа. Меня никто не беспокоил, и я ни с кем не общалась, только с дворничихой перекинусь парой слов да и пойду…

Я шла домой и наткнулась у подъезда на тетю Люсю с неизменной метлой.

– Понимаешь, – озабоченно сказала она, – неприятность такая. Витька запил.

– Ну и что? – я пожала плечами. – Это его проблемы! Или, в крайнем случае, Анькины.

– Ты думаешь? – прищурилась тетя Люся. – Тебя разве не предупреждали?

– О чем? Что Витька может запить?

– Витя – он запойный, – пояснила дворничиха, – у него цикл – неделя через три. То есть три недели он нормальный, работящий даже, а потом – полный кошмар! Неделю гудит, а потом – опять тихий, работящий, все починит, залатает, поменяет…

В этом месте меня едва не сбило дверью подъезда. Это оказалась соседка Анна. Она летела как наскипидаренная кошка, меня даже не заметила и скрылась за углом.

– Чего это с ней? – оторопела я.

– Эвакуируется, – на полном серьезе ответила тетя Люся, – и тебе бы лучше туда не ходить…

– Ага, а жить где? – рассердилась я и вошла в подъезд, дворничиха увязалась за мной.

– Я тебя провожу, но в квартиру не войду, и не проси, – бубнила она, тяжело топая за мной по ступенькам. – Ты же понимаешь, я сама себе не враг…

Мы послушали под дверью.

– Вроде тихо… – неуверенно пробормотала тетя Люся, – если он в кухне или у себя в комнате, может, и проскочишь. Главное – дверь сразу запри…

Она взяла из моих рук ключ и осторожно повернула в замке. Я всунула голову в квартиру. Посреди коридора валялась кастрюля с борщом. То есть борщ уже вытек на пол.

– Аккуратненько так иди… – напутствовала в спину тетя Люся.

Чтобы не вляпаться в борщ, я ухватилась за вешалку, она качнулась, ноги мои поехали по мокрому полу, кастрюля с грохотом покатилась прямо под ноги выскочившему Витьке.

Полно, да Витька ли это, мой сосед? Где рыбьи безразличные глаза, где волосики, прилипшие к черепу, где хрупкое телосложение, про таких говорят в народе – соплей перешибешь…

Передо мной стояло чудовище, просто монстр Франкенштейна, только ростом малость не вышел. Волосы у него стояли дыбом, глаза едва не вылезали из орбит, и белки были сплошь покрыты красными жилками. Лицо было красное, по щекам стекал пот и затекал за воротник рваной рубахи.

– Это ктой-то? – проскрежетал он. – Ктой-то в квартиру ломится? Рабочему человеку отдыхать мешает?

– Здравствуй, Витя, – пролепетала я. – Ты меня не узнал? Соседка я, живу тут…

– Живешь? – заорал он. – Живешь? Ах ты… – дальше пошло вовсе непечатное.

Выкрикивая все это, Витька неотвратимо продвигался ко мне по коридору. Он не спешил, как человек, предвкушающий законное удовольствие от вкусной еды, к примеру, или от просмотра интересного фильма. Пироги ведь или жареная курица никуда не убегут, как и видеомагнитофон.

Что делать? Бежать из квартиры? Перекантоваться пока у тети Люси?

Но она говорила, что Витька такой будет неделю, что ж мне, так и торчать в дворницкой? Да и ее стеснять неудобно, человек ко мне со всей душой, а я сяду на шею… Опять же хоть вещички какие взять, белья смену, деньги…

Ни на минуту не выпуская Витьку из виду, я прикинула расстояние до своей двери.

– Тихо-тихо… – приговаривала я миролюбиво, – не будем ссориться, я к тебе не лезу…

– Ты? – заорал Витька. – Да как ты смеешь, тля позорная, с рабочим человеком так разговаривать? Да ты мне по жизни завсегда должна и всем обязана! Да я ж тебя… в порошок сотру, с дерьмом смешаю и все это съесть заставлю!

Я поняла, что зря пытаюсь вступить с этим уродом в мирные переговоры, нужно молчать и делать вид, что его не замечаю. Он же, нарочно накручивая себя, подступал все ближе. Я с тоской покосилась на дверь своей комнаты. Допрыгнуть-то до нее я пока могу, но надо же еще и замок отпереть…

Я зажала ключи в зубах, так чтобы руки были свободны. Когда-то давно, в прошлой жизни, я занималась на курсах самообороны, не закончила, правда, но кое-какие приемы в памяти остались. Главным образом обманные маневры.

Я шагнула к своей двери, и Витька тут же рванул в ту же сторону. Он был здорово пьян, но не потерял координации движений.

Я метнулась в сторону вешалки, схватила старую куртку и бросила ее в этого недоноска. Пока он отмахивался обеими руками, я успела проскочить к двери и вставить ключ в замок.

И тут этот урод схватил меня сзади за горло. Я была готова ко всему и, поскольку руки у меня были свободны, махнула кулаком назад и попала, надо полагать, Витьке в глаз.

Он заорал и на миг выпустил мою шею, я развернулась, тут он схватил меня за плечи и примерился для удара головой. Руки его держали меня как стальные клещи, вообще весь он был налит чугунной силой. До сих пор не понимаю, как мне удалось увернуться, и Витька со всего маху врезался головой в мою железную дверь. Вот теперь я поняла, для чего бывшие жильцы ее установили!

И если вы думаете, что этот монстр потерял сознание, то глубоко ошибаетесь. Правду говорят, если человек пьян, лупи его хоть колокольней – ничуть не пострадает.

Он очумело тряс головой, но меня не выпустил.

Положение спасла тетя Люся. Она отважно проникла на вражескую территорию и добавила Витьке по битой голове шестилитровой кастрюлей из-под борща. Это возымело свое действие, он упал на пол. Я мигом проскользнула к себе и заперлась на все замки. В глазок мне было видно, что тетя Люся тоже успела уйти.

Через двадцать минут урод очнулся, и началась катавасия, которая продолжалась почти сутки. Он крушил стены и мебель, орал, бился головой о мою дверь.

Дверь выдержала.

Я звонила в милицию, но там, когда узнали номер квартиры, сказали, что никуда не поедут, что у Витьки, оказывается, есть справка из психдиспансера и что надо звонить туда.

Туда я, конечно, не дозвонилась. Дежурный в милиции доброжелательно объяснил мне, что лучше на неделю съезжать куда-нибудь из квартиры, если уж я оказалась такой дурой, что въехала в этот клоповник по собственной воле. Прежние жильцы два года не могли комнату продать, деньги совершенно смешные просили.

Да, мадам Аксюта зря деньги тратить не любит, это точно.

Урод угомонился часам к пяти утра, и я прикорнула на скрипучей кровати. Чтобы проснуться утром и сообразить, что это был только первый день из семи, которые отведены под запой.

И вот я сижу как в тюрьме, гляжу в окно на унылый двор-колодец и вспоминаю, как я дошла до такой жизни. Все, конец, больше вспоминать нечего.

В художественной галерее было пусто. Посетители нечасто баловали ее своим присутствием. Эти картины, мрачные, нагоняющие тоску, не пользовались спросом. Впрочем, художнику вовсе не нужна была известность, ему нужно было совсем другое.

Слепой человек с длинными черными волосами стоял перед мольбертом. В дверь заглянула унылая женщина в длинной коричневой юбке и бурой кофте с таким количеством мелких пуговиц, что сводило зубы.

– Алоиз, – сказала она почтительно, – ты меня звал?

– Ты мне нужна, Ирина, – ответил мужчина, не поворачивая головы, – настало время для…

– Для чего? – восторженно спросила она. – Неужели звезды дали понять?..

– Разумеется… Но не сейчас.

Он замолчал, опустив голову. Ирина молчала, ожидая. Она чувствовала, что он сказал еще не все.

Алоиз все еще молчал, и Ирина не выдержала.

– Есть еще что-то. Что-то, о чем ты мне не сказал тогда, когда собирались адепты.

– Ты права, – Алоиз кивнул. – Есть кое-что, что меня беспокоит. Эта женщина…

Он припал губами к уху Ирины и что-то едва слышно прошептал, как будто даже здесь боялся, что его кто-то подслушает.

– Ты должна действовать. Причем сегодня же. Ее нельзя выпускать из виду.

Неожиданно на меня накатило глубокое, спокойное отчаяние.

Не то истерическое состояние, когда хочется плакать и бить посуду, а тяжелое, как могильная плита, чувство безысходности.

Для истерики с рыданиями и битьем посуды требуется как минимум посуда, а еще непременно – благодарный зритель. А у меня не было ни того, ни другого. Мои жалкие чашки-плошки расколотил ночью это урод.

Ну да, сегодня мне удалось счастливо избежать встречи с Витькой. И вчера тетя Люся помогла, отбила меня от урода, вовремя его кастрюлей приложила. Но я не смогла ни помыться, ни поесть по-человечески. И завтра такое «везение» может не повториться. А мне жить в этом клоповнике и завтра, и послезавтра, и на следующей неделе, и через месяц, потому что никаких перспектив у меня нет и не предвидится. Ни работы, ни жилья, ни накоплений, ни богатых родственников, на чью помощь можно рассчитывать.

И сколько я продержусь в таких условиях?

Может быть, не стоит и цепляться за такую жизнь?

Закончить все одним махом, прекратить свои мучения…

И я начала на полном серьезе перебирать способы добровольного ухода из жизни.

Ну, застрелиться мне не из чего, этот вариант сразу можно отбросить. Говорят, в нашем городе можно достать любое оружие, но для этого нужны большие деньги, а у меня нет никаких, даже маленьких.

Отравиться? В аптеке яды не продаются, по крайней мере, без рецепта. Утопиться? Но в Неве и прочих речках и каналах нашего города такая грязная вода, – меня передернуло от одной мысли, что придется обрести в ней свой конец! И потом найдут в таком виде… Я в детстве видела утопленницу, когда мы жили на Вуоксе. Девушку затянуло в омут, никого из сильных мужчин не было рядом, она не смогла выплыть. Тело всплыло через трое суток, я три ночи потом спать не могла, просыпалась с криком, мать даже хотела меня в город к невропатологу везти.

Можно, конечно, выброситься из окна высотного дома, но сейчас все приличные дома оснащают кодовыми замками или домофонами, а если выпрыгнуть с моего четвертого этажа, могу разбиться не насмерть, остаться инвалидом, а это – удовольствие ниже среднего…

Так что остается – повеситься?

Я подняла голову, посмотрела на железный крюк, к которому когда-то крепилась люстра, сейчас на нем висела пыльная лампочка без абажура. Крюк, может, и выдержит, и веревку достать можно, но я представила, какое лицо у меня будет – багровое, распухшее, и вздрогнула от омерзения.

И тут у меня зазвонил мобильный телефон.

Вот уж чего я не ожидала!

Денег на нем давно уже не было, но я по многолетней привычке время от времени заряжала мобильник. И вот он зазвонил…

Я схватилась за него, как утопающий хватается за случайную доску, за обломок утонувшего корабля, поднесла к уху…

– Гузеева? – произнес в трубке женский голос.

Я не смогла сразу ответить, потому что от волнения спазм перехватил горло.

– Это Динара Гузеева? – повторила незнакомка с легким раздражением.

– Да, это я!..

– Кажется, вы ищете работу?

Никакие другие слова не вызвали бы у меня такой бешеной, животной радости! Работа! Выход из моего тупика!

– Да, – проговорила я как можно спокойнее, стараясь не выдать охватившего меня волнения. – Я ищу работу. А что вы мне хотите предложить?

– Вас устроит место менеджера по рекламе?

Мне хотелось радостно закричать – да, да, еще как устроит!

Но я вспомнила правила поведения при поиске работы и произнесла спокойным голосом уверенного в себе человека:

– Ну, это зависит от того, какие условия вы мне предложите.

– Хорошо, приезжайте в художественную галерею «Сфера», мы с вами обсудим условия. Скажем, через час… это вас устроит?

– Через час?

Я вспомнила, как сейчас выгляжу, и пришла в ужас. В таком виде меня не возьмут не то что менеджером, но даже дворником или уборщицей!

– Нет, через час я не смогу, – проговорила я, стараясь не выдать голосом охватившую меня панику. – У меня сейчас важная встреча. Давайте через два часа, если можно…

– Ну, через два так через два… – ответила она без энтузиазма и продиктовала мне адрес галереи.

Я положила телефон и прикрыла глаза.

Значит, мой всемогущий шеф вовсе не так всемогущ? Все же нашлась добрая душа, которая решила взять меня на работу, несмотря на разосланные им предупреждения?

Интересно, кто такая эта женщина, что говорила со мной?

По голосу в трубке я почему-то представила старую деву с жидкими бесцветными волосами. Впрочем, что мне за дело, как она выглядит? Самое главное – она согласна взять меня! Причем она знает мое имя и фамилию – и они ее не отпугнули!

Я открыла глаза.

Не расслабляться! Через два часа у меня собеседование, а я к нему совершенно не готова!

То есть на профессиональные вопросы я отвечу с легкостью, в этом я не сомневалась. Все-таки я специалист высокого уровня. Беспокоил меня мой внешний вид.

Я перерыла коробку, в которой лежали мои немногочисленные пожитки, и нашла зеркало.

То, что я в нем увидела, было не так страшно. Я боялась худшего.

Ну, конечно, волосы растрепаны и потеряли естественный блеск, кожа увяла и побледнела от недосыпа и плохого питания, глаза потухли, но это все можно легко поправить при помощи горячей воды, расчески и косметики…

Ах, ну да – ванной сегодня не воспользуешься, так что горячая вода отменяется. Но все остальное у меня должно быть.

Я зарылась в коробку с головой и нашла там тоник, косметическое молочко, губную помаду и прочие необходимые каждой нормальной женщине вещи.

Волосы кое-как расчесала, подкрасила губы, слегка подрумянила щеки… теперь из зеркала на меня смотрела не ожившая покойница, как двадцать минут назад, а более-менее привлекательная молодая женщина. Ну, немножко усталая и запущенная, но все же в пределах нормы. По крайней мере, на улице на меня не будут жалостливо оглядываться прохожие.

Теперь нужно подобрать одежду.

Я вывалила на пол все содержимое коробки и, о счастье, нашла довольно приличный бельгийский костюмчик – темно-красный пиджачок и такая же юбка. Помню, я купила его на распродаже в Брюсселе… как давно это было! В другой жизни…

Красный цвет мне идет, как большинству брюнеток, и сидел костюмчик просто замечательно, особенно после того, как я надела черные итальянские лодочки на высоком каблуке. К сожалению, у меня не было утюга, но костюм не слишком измялся и на мне кое-как разгладился. Нет, для тех условий, в которых я сейчас находилась, я сделала все, что можно, и даже больше!

Я испытала законную гордость.

Нет, рано еще меня списывать! Поживу еще!

Бросила взгляд на часы – до встречи оставался всего час, только-только доехать!

С бьющимся от волнения сердцем открыла дверь комнаты.

Прежде чем доехать до художественной галереи, мне предстояло выбраться из квартиры, преодолеть коридор, отделяющий мою комнату от входной двери. К несчастью, моя комната – самая последняя по коридору, так что до двери мне предстояло пройти метров двадцать, и эти двадцать метров смело можно назвать дорогой смерти.

У нас в фирме недолгое время работал охранником мужик, который в молодости служил в Афганистане, в так называемом ограниченном контингенте. Так вот, он вообще-то не очень распространялся о своей интернациональной службе, видно, не хотелось ему о ней вспоминать, но как-то к слову сказал, что дорогу от казармы до туалета они называли дорогой смерти, потому что этот путь простреливался афганским снайпером. Так что, отправляясь в сортир, никто не знал, вернется ли он обратно.

Вот и я, выходя из комнаты, не знала, доберусь ли до выхода из квартиры. Все зависело от того, где в данный момент находится Витька и в каком он состоянии.

Я замерла на пороге и прислушалась.

В квартире стояла гулкая, напряженная тишина, как на поле боя перед началом артобстрела.

Ну, с Богом!

Я пригнулась и побежала…

Но добежать до двери не успела: прямо передо мной из темноты возник он, ужас нашей квартиры – моральный урод и запойный пьяница Витька.

Я замерла на месте, закусив губу и моля всемогущего Бога о том, чтобы мирно разойтись с соседом, хотя и понимала, что шансы такого благополучного исхода невелики.

Моя молитва не была услышана.

Судя по налитым кровью глазам, по набухшим жилам и мрачному взгляду, урод уже успел надраться и находился сейчас в том состоянии, когда, как бешеный носорог, в каждом движущемся предмете видел врага. А уж я-то была для него буквально как красная тряпка для быка – в приличном костюме, накрашенная и причесанная, да еще и в туфлях на высоком каблуке!

– Ух ты, блин горелый! – проговорил Витька в злобном восторге. – Какая профитролина в нашем гадюшнике обитает! Ну, я же ее сейчас отремонтирую! Я же сейчас восстановлю эту… сексуаль… социальную справедливость!

В другое время я не стала бы искушать судьбу. Я кинулась бы стремглав назад, в свою комнату, под защиту железной двери, и пересидела там час, два или сколько понадобится, только бы избежать встречи с соседом. Но сейчас меня ждали на собеседование, которое должно было решить мою судьбу, и мне пришлось рисковать.

– Витенька! – пролепетала я слабым голосом. – Это же я, Дина! Ты же меня знаешь!

– Никого не знаю и знать не хочу! – взревел он, надвигаясь на меня, как грозовая туча на приморский курорт. – Ты не она, а ежели она – так это не меняет твою сучность! Ежели ты – она, значит, ты до сих пор удачно маскировалась! Но я тебя выведу на чистую водку!

Он встал посреди коридора, как вратарь в футбольных воротах, и растопырил руки от стенки до стенки.

– Витя, пропусти! – взмолилась я. – Будь человеком! Мне очень нужно пройти!

– Труд сделал из обезьяны человека, – сообщил он. – А мне, чтобы стать человеком, нужно две поллитры. Или хотя бы три. Ты еще не знаешь Виктора Михрюткина, но ты его узнаешь!

С этими словами он немного отступил вправо и потянулся к чудом уцелевшей полке. Я решила воспользоваться удачным, как мне показалось, моментом и устремилась вперед, надеясь вписаться в промежуток между этим паразитом и левой стеной коридора.

Но это оказалось моей роковой ошибкой.

Именно в тот момент, когда я поравнялась с ним, Витька развернулся и запустил в меня трехлитровой банкой, которую взял с полки. Я уклонилась, и банка с размаху впилилась в стенку. Разумеется, банка разбилась, и на меня вылилось ее содержимое – три литра лечо, консервированной овощной закуски из помидоров, красного перца, лука, чеснока и других ингредиентов, густо заправленных домашним томатным соусом. У Аньки таких консервов полная квартира, ей тетка дарит, она круглый год на даче живет и огород держит.

Лечо растеклось по моему лицу, по волосам, но большая часть оказалась на бельгийском костюме.

Увидев результат своего меткого броска, Витька пришел в восторг, захлопал в ладоши, как курсант на концерте Киркорова, и попытался схватить меня за волосы, чтобы довершить победу.

Я взвыла, вывернулась и поднырнула под его руку, но Витька исхитрился и пнул меня ногой, так что я ракетой отлетела к двери своей комнаты.

Он бросился на меня, издавая звериные вопли.

Мне ничего не оставалось, как юркнуть в свою комнату и захлопнуть дверь. К счастью, я успела даже закрыть ее на задвижку ровно за секунду до того, как на дверь обрушился страшный удар – это Витька с размаху врезался в нее головой.

Дверь выдержала.

Я перевела дыхание и подскочила к зеркалу…

Увидев свое отражение, я заплакала. Не громко и бурно, а тихо, жалко и безнадежно.

Волосы, которые я с таким трудом привела в божеский вид, были теперь густо заляпаны томатным соусом с вкраплениями красного перца и луковых колечек. На плечах, как погоны, лежали два раздавленных помидора. Костюм был покрыт томатными разводами, по нему были равномерно распределены кусочки лука и перца. Цветовое сочетание получилось крайне выразительным.

На сегодняшнем собеседовании можно было поставить крест. Впрочем, как и на любом другом собеседовании, потому что больше у меня не было приличной одежды.

Я потерпела полный крах и снова с интересом посмотрела на железный крюк в потолке. Но сначала надо было снять с себя это безобразие, которое еще недавно было вполне приличным бельгийским костюмом.

Я кое-как оттерла лицо и руки от вонючего лечо, костюм завернула в пакет, чтобы выбросить. Туда же отправила лодочки. Что-то подсказывает мне, что такая одежда больше не понадобится. Возврата в ту, прежнюю, жизнь не будет у меня никогда.

Снова меня одолело любопытство – сколько я могу продержаться? И что еще подкинет мне злодейка-судьба?

Во всяком случае, вешаться я не буду. Когда станет совсем невмоготу, я просто открою дверь и выйду в коридор к этому уроду. Пускай он меня убивает, авось потом посадят – все соседям доброе дело…

– Дина-а! – донеслось снизу. – Дина-а!

Это тетя Люся кричит и размахивает своей метлой.

– Ты жива там?

– Угу, – мрачно ответила я, – пока…

– Выйди, дело у меня к тебе…

– Ага, выйти, – окончательно помрачнела я. – Вы это как себе представляете?

– Что, уже встал Витька-то? Снова буянит?

– Не то слово…

– Ладно, я тут подежурю, как он снова за водкой побежит, я тебе крикну!

– Слушайте, а где он деньги берет? – запоздало удивилась я.

– У старухи, оттого ее и не трогает.

Дворничихин план сработал, на этот раз мне удалось выйти из квартиры беспрепятственно. Добрая душа тетя Люся разрешила мне вымыться и дала полотенце, а потом накормила до отвала наваристым мясным супом.

Раньше я такого супа в рот бы не взяла – как же, густой бульон, холестерин и все такое. Теперь же он показался мне удивительно вкусным – и не от голода вовсе.

– Тут в соседнем дворе живут одни такие… – начала тетя Люся, – оба пожилые, он болеет…

– Как Витька? – усмехнулась я.

– Да ты что! – Она возмутилась не на шутку. – Очень приличные люди, особенно он. Только его инсульт хватил в прошлом году – возраст, что поделаешь. А она, конечно, тоже пожилая… короче, им домработница нужна. Платить много не смогут, но харчи, и… квартира у них большая, можно там ночевать. Хоть неделю эту перекантуешься, попробуешь…

– Это что – за паралитиком горшки выносить? – нахмурилась я.

– Да нет, к нему медсестра ходит, уколы делает, и уход там кое-какой… А твое дело будет уборка, готовка – обед какой-никакой сварганить сможешь? Или вы, девки, совсем от хозяйства отбились?

– Смогу, – ответила я, помедлив.

Да что тут думать-то, хоть на неделю избавиться от урода Витьки!

– Так сейчас сразу и пойдем! – засуетилась тетя Люся. – Только платок надену.

Она повязала платок на манер банданы, и мы отправились.

Дверь была какая-то старорежимная – обитая выцветшим дерматином, по которому медными гвоздиками были выведены замысловатые узоры – то ли буквы, то ли просто какие-то завитушки.

– Только ты смотри, – еще раз напомнила мне тетя Люся, прежде чем позвонить в дверь. – Я за тебя поручилась, так что ты там… того… не хами и лишнего себе не позволяй…

– Ты вообще о чем, теть Люся? – спросила я недоуменно. – Что ты имеешь в виду?

– Да я так, вообще, на всякий случай… – дворничиха немного смутилась. – Августа, она женщина строгая… иногда такое скажет, что и не придумаешь, так ты…

– Да ладно тебе, после моей квартирки мне все нипочем.

– Ну, смотри, я тебя предупредила! – и тетя Люся решительно нажала на кнопку звонка.

Звонок прозвучал тоже как-то старорежимно – надтреснуто и неуверенно, как будто раздумывая, а надо ли вообще звонить или и так обойдется. Однако тут же за дверью раздались шаги, и сухой скрипучий голос осведомился:

– Кто?

– Это я, Августа Васильевна! – с преувеличенным подобострастием проговорила тетя Люся. – Я, Люся…

Лязгнул замок, дверь открылась. На пороге стояла высокая сухая тетка неопределенного возраста, с длинным лошадиным лицом и седыми волосами, собранными в тугой узел. Одета она была в длинную черную юбку и белую блузку с воротником-стойкой. В общем, типичная старорежимная училка, а точнее – завуч.

– Что надо? – проскрипела тетка, оглядев нас.

– Так вот, Августа Васильевна, это та девушка, про которую я вам говорила, – суетливо и поспешно произнесла тетя Люся, указав на меня глазами. – Ну, насчет уборки и прочего…

– Ах вот оно что… – Тетка взглянула на меня неприязненно, как на червяка в яблоке. – Значит, девушка…

Последнее слово у нее вышло как-то особенно неодобрительно и даже оскорбительно. У меня мелькнула мысль, что я с этой Августой еще огребу уйму неприятностей, но я вспомнила урода Витьку, заразу Аньку и маразменную бабульку и решила, что хуже, во всяком случае, мне не будет.

А тетя Люся, посчитав, что она уже сделала свое дело, быстренько простилась и исчезла, только что была – и уже нету, только в воздухе витал стойкий запах вчерашних щей и дешевого стирального порошка.

– Ну что, девушка, так и будете стоять в дверях? – проскрипела тетка и отступила в сторону, освобождая мне проход.

Я вошла в прихожую, а тетка закрыла за мной дверь, накинула огромный железный крюк и задвинула задвижку.

В прихожей было темновато, и я сперва почти ничего не видела, только откуда-то сверху на меня пристально смотрели круглые зеленые глаза. Кот, что ли?

Однако хозяйка щелкнула выключателем, и над моей головой загорелась тусклая лампа в пыльном старомодном абажуре. Намного светлее от этого не стало, но я все же смогла разглядеть, что зеленые глаза принадлежали вовсе не коту, а чучелу совы, которое располагалось на высоченном шкафу справа от двери.

Кроме этого шкафа в прихожей имелись еще две или три тумбочки, кривобокая этажерка со старыми журналами и еще огромный сундук, окованный железными полосами. В общем, прихожая была так заставлена всяким старьем, что едва оставалось место, чтобы протиснуться в глубину квартиры.

– Итак, – хозяйка оглядела меня с ног до головы. – Как же вас зовут, девушка?

– Ди… Дина, – ответила я, справившись с голосом. Мне почему-то не захотелось называть ей свое полное имя, хотя я понимала, что рано или поздно это придется сделать.

– Вам сказали, что нужно будет делать? – проскрипела Августа.

– В общих чертах… – отозвалась я, удивленно оглядываясь.

– Значит, в общих чертах? – повторила она недовольно. – Нет уж, давайте мы сразу все уточним, чтобы потом не было никаких недоразумений. Вы должны убирать в квартире, вытирать повсюду пыль, причем очень тщательно…

«Да уж, пыли здесь просто ужас сколько, – отметила я про себя. – Похоже, все это старье просто притягивает ее. Или здесь не убирали с прошлого века».

– Далее, вы должны ходить в магазин за покупками, должны готовить… надеюсь, вы умеете готовить? – Она окинула меня таким подозрительным взглядом, как будто спросила, не работаю ли я на международную террористическую организацию.

Я ответила неопределенным междометием, которое при желании вполне можно было принять за утвердительное. В самом деле, я не обладаю кулинарным талантом, но уж как-нибудь сумею сварить суп и пожарить мясо…

За этим приятным разговором мы обходили квартиру. Надо понимать, Августа Васильевна ненавязчиво представляла мне будущее поле деятельности.

А поле было немаленькое!

Честно говоря, мне таких огромных квартир видеть не доводилось. Сколько же здесь комнат? Четыре? Нет, пять, а то и шесть. И убирать эти комнаты будет сущим наказанием, потому что они все были заставлены старой мебелью – шкафами и диванами, столами и комодами, тумбами и этажерками и еще какими-то предметами, точных названий которых я не знала, но в голову откуда-то лезли забытые слова «шифоньер» и «жардиньерка».

Конечно, у моего бывшего шефа, генерального директора фирмы, квартира тоже была большая. Мне там довелось однажды побывать, когда я привезла ему важные документы. Но ту квартиру убрать было бы не в пример легче – она была почти пустой, обставленной с лаконичной строгостью в стиле хай-тек.

Августа открыла передо мной очередную дверь, и, не успев еще ничего увидеть, я почувствовала запах лекарств, дезинфекции и еще чего-то неуловимого… пожалуй, это был запах старости, болезни и беспомощности.

В следующий момент я разглядела старика в инвалидном кресле.

Старик был крупный, с внушительным, породистым лицом, густыми серебристо-седыми волосами и тяжелым подбородком. Ноги его были укутаны темно-красным шерстяным пледом, руки лежали на подлокотниках кресла. Надо признать, руки у него были красивые – сильные, тяжелые, правильной формы.

Наши глаза встретились, старик приоткрыл рот и издал какое-то нечленораздельное мычание, в котором прозвучала нечеловеческая мука, беспомощность и безысходность.

Я вспомнила, что он парализован – инсульт или что-то вроде того. Это было страшно и несправедливо – от его фигуры веяло силой и значительностью, но на деле он был слабее и беспомощнее грудного ребенка…

– Сейчас, сейчас! – озабоченно проговорила Августа, подошла к старику и вытерла клетчатым платком подбородок, по которому сбегала тонкая прозрачная ниточка слюны. Затем она повернулась ко мне и раздраженно проговорила: – Не беспокойтесь, вам не придется ухаживать за Павлом Васильевичем, к нему ежедневно приходит квалифицированная медсестра.

– А убирать в его комнате? – уточнила я.

– Само собой! – Она вышла из комнаты и глазами показала мне, чтобы я следовала за ней.

Я так и сделала, однако, прежде чем закрыть дверь, бросила на старика последний взгляд.

Глаза его были полны жизни и страдания. И он смотрел на меня, словно хотел мне что-то сказать. Что-то очень важное.

– Ну что ж, думаю, вы поняли, что от вас требуется, – проговорила Августа тоном не вопроса, а утверждения.

– Да… – подтвердила я и торопливо добавила: – Только еще одно… Люся говорила, что я могу жить у вас… понимаете, у меня в квартире такая ситуация…

– Меня нисколько не интересует ваша ситуация! – отчеканила Августа, но тут же добавила с крайним неудовольствием: – Да, Люся мне говорила, что вам негде жить… ну ладно, это будет, пожалуй, даже удобно, учитывая ваши обязанности. По крайней мере, вы всегда будете под рукой. А то ваша предшественница вечно то опаздывала, то вовсе не приходила, ссылаясь на какие-то дурацкие обстоятельства. Так и быть, вы можете ночевать вот в этой комнате…

Она толкнула очередную дверь, которую я раньше не замечала, и показала мне крохотную комнату, точнее сказать – чулан без окна, куда они, по-видимому, сваливали все совсем уж ненужные вещи.

– Но как здесь устроиться? – проговорила я растерянно, окинув взглядом груду старых цветочных горшков, ломаных табуреток, пустых коробок и прочего барахла.

– А это уж, милая, ваша забота! – фыркнула Августа Васильевна. – Вы же хотите здесь ночевать – вот и разберитесь! Здесь, по крайней мере, есть кровать!

Кровать в этом чулане действительно была – если, конечно, это складное страшилище было именно кроватью, а не гибридом антикварной швейной машинки и складной гладильной доски времен Первой мировой войны.

Я вспомнила урода Витьку, вздохнула и поблагодарила Августу.

– Устраивайтесь! – проворчала она и удалилась.

Я встала посреди чулана и огляделась.

У задней его стены стоял большой платяной шкаф. Он оказался пустым, и я довольно быстро умудрилась запихнуть в него весь хлам: цветочные горшки, коробки, обломки мебели, детские санки, старую вешалку для одежды, допотопную пишущую машинку «Ундервуд», чугунную подставку от швейной машинки «Зингер» и еще множество совершенно ненужных вещей. Оставила я одну табуретку, которой еще можно было пользоваться по прямому назначению, более-менее целую тумбочку и ту самую кровать.

Если с табуреткой и тумбочкой все было ясно, то кровать еще предстояло привести в удобоваримое состояние.

Кровать, как уже сказано, была складная и очень древняя. Она состояла из десятка металлических частей, соединенных друг с другом самым причудливым образом, и куска плотной парусины, на котором мне предстояло спать.

Я оглядела эту конструкцию и тяжело вздохнула.

Такое впечатление, что это все же не кровать, а головоломка. Кубик Рубика позапрошлого века. Все эти железяки никак не подходили друг к другу.

В прежние времена за неимением мужа мне время от времени приходилось самостоятельно собирать новую мебель и бытовую технику, но тогда у меня хотя бы были инструкции и чертежи, а сейчас – только эта груда металлолома…

Однако я вспомнила неповторимого своего соседа и решила, что преодолею любые трудности, лишь бы не оказаться снова в одной квартире с ним.

Первые полчаса я безуспешно пыталась найти в устройстве кровати какую-то логику, какую-то инженерную мысль. Когда из этого ничего не вышло – применила метод проб и ошибок, случайным образом соединяя детали.

Нетрудно догадаться, что это тоже ни к чему не привело.

Я выругалась, чтобы выпустить пар, и с ненавистью встряхнула проклятую раскладушку…

И вы не поверите, но от этой встряски все детали встали на свои места, и груда металлолома превратилась в кровать!

Да, не зря говорят, что основательная встряска может быть очень полезной, причем, как я только что убедилась, не только для людей, но и для предметов быта…

Я облегченно вздохнула и придвинула раскладушку к стене, чтобы увеличить ее устойчивость.

В ту же секунду дверь чулана открылась, и на пороге возникла Августа Васильевна со стопкой постельного белья в руках. Она увидела относительный порядок в моем чулане, увидела благополучно собранную кровать – и на ее лице проступило нечто, отдаленно напоминающее уважение.

– Я смотрю, вы тут неплохо устроились! – проговорила она с непонятным выражением, то ли удивленным, то ли разочарованным. – К работе можете приступать завтра.

Отдав мне белье, она удалилась.

Осторожно устроившись на своей раскладушке, я попыталась заснуть.

Я думала, что засну в ту же секунду, как моя голова коснется подушки. В самом деле, Витька был далеко, я находилась в безопасности и здорово устала…

Однако заснуть оказалось не так просто: при малейшем движении чертова кровать издавала ужасный скрип и раскачивалась, как палуба корабля в шторм. Правда, мне не случалось бывать на корабле в шторм, но так я, по крайней мере, думала.

Я промаялась так минут сорок или больше и поняла, что заснуть не смогу.

Тогда приняла более-менее удобное положение и решила просто немного отдохнуть. Но и это мне не удалось.

Во-первых, в чулане было ужасно душно. Во-вторых, как я уже говорила, здесь не имелось окна. То есть, как только я погасила единственную лампочку, в помещении воцарилась полная, непроницаемая, беспросветная тьма.

Казалось бы, это не должно мешать, наоборот, обычно мешает спать свет за окнами – но теперь эта тьма обступила меня, как будто в ней таились неизвестные, враждебные и злобные существа, отдаленно напоминающие незабвенного моего соседа-урода. Я понимала, что это – всего лишь игра моего подсознания, и попыталась призвать его, это распоясавшееся подсознание, к порядку…

Но вдруг услышала стон.

«Прекрати! – мысленно воскликнула я. – Это тебе только мерещится! Здесь некому стонать, кроме тебя и чертовой раскладушки!»

Мне уже почти удалось убедить себя, что стон – всего лишь плод моего воображения, но тут он повторился.

Причем на этот раз я поняла, что он раздается не в моем чулане, а доносится снаружи.

Я решила не обращать на этот стон внимания. Мало ли, какие проблемы у хозяев квартиры, меня они не должны волновать.

Я закрыла глаза, повернулась на левый бок…

И проклятая раскладушка развалилась подо мной, так что я оказалась на полу!

Я вскочила, выругавшись, и включила свет.

Раскладушка снова превратилась в груду металлолома.

Конечно, можно было снова ее собрать, раз это удалось мне один раз – удастся снова. Но для этого требуется время, а самое главное – для этого потребуется трезвая, спокойная голова, а я сейчас была взвинчена, нервы на пределе.

И тут из-за двери снова донесся тот же стон.

То есть не совсем тот же. На этот раз в нем было гораздо больше муки и безнадежности.

Я не выдержала, накинула поверх ночнушки длинную джинсовую рубаху и тихонько выбралась в коридор.

В коридоре было темно и тихо.

То есть, конечно, не совсем темно и тихо, как я поняла через несколько секунд. Во-первых, с разных сторон доносилось негромкое потрескивание и поскрипывание. Наверняка эти звуки издавала старая рассохшаяся мебель и такой же старый паркет. Во-вторых, из-за какой-то двери доносился довольно громкий храп, время от времени перемежающийся сонным бормотанием. Прислушавшись, я поняла, что с таким музыкальным сопровождением спит Августа Васильевна.

С точки зрения темноты тоже все было не так просто. Тут и там на полу и на стенах виднелись какие-то неясные блики и отсветы – наверное, пробивался слабый уличный свет из неплотно занавешенных окон. Кроме того, я увидела над собой два тускло светящихся зеленых огня. В первый момент я их ужасно испугалась, но потом вспомнила, что на шкафу стоит чучело совы и два огонька – это ее отсвечивающие зеленью стеклянные глаза.

И только было я успокоилась, как в коридоре снова раздался стон.

Я двинулась в том направлении и тут же заметила на полу под одной из дверей узкую полоску света.

Сориентировавшись, я поняла, что это – дверь в комнату того парализованного старика, Павла Васильевича, и притормозила.

Августа однозначно дала мне понять, чтобы я к нему не совалась. И действительно, зачем брать на себя лишнюю головную боль? Мне и своей собственной хватает за глаза! Я нанялась в этот дом прибираться, готовить и ходить в магазин за продуктами, мне за это платят не слишком щедро, и нет совершенно никакого смысла за те же деньги брать на себя дополнительные обязанности.

Я хотела уже вернуться в свой чулан и попытаться заснуть, но за дверью снова застонали.

Я перестала раздумывать и открыла дверь.

Мало ли что говорила Августа. Нельзя же оставить больного человека без помощи…

Я успела еще мимолетно удивиться, что раньше мне бы такая мысль и в голову не пришла – помогать абсолютно незнакомому человеку, теперь же я почти не колебалась.

Сейчас комната Павла Васильевича выглядела совсем иначе, чем при дневном свете.

Собственно, прошлый раз я не особенно-то и приглядывалась к ней – меня больше интересовала не комната, а ее обитатель, точнее – вопрос, придется ли мне за ним ухаживать, тратить на него свое время и свои силы. Сейчас же я никуда не спешила и разглядела его комнату. Ее освещал тусклый синеватый ночник, и это мертвенное освещение превратило вполне заурядное помещение в таинственный подводный грот. Вдоль стен, как подводные скалы, громоздились старинные книжные шкафы, на полках которых темнели массивные тома в кожаных переплетах. В простенках между шкафами висели мрачные портреты мужчин и женщин в старинной одежде. Некоторые мужчины были в военных мундирах, один даже был изображен верхом на коне.

Кроме этих портретов были здесь и старинные цветные гравюры. На одних – лошади, скачущие или мирно пасущиеся, на других – степные и горные пейзажи, стоянки каких-то полудиких кочевников, войлочные юрты, те же лошади, овцы, верблюды.

Я отвлеклась на убранство комнаты и забыла, зачем, собственно, сюда пришла, но новый стон недвусмысленно напомнил мне об этом.

Повернувшись на этот звук, я увидела Павла Васильевича.

Он лежал в своей постели, голова – на высоких подушках, тяжелые руки покоились поверх одеяла. То есть это только говорится – покоились, на самом деле его руки дрожали от немыслимого внутреннего напряжения, как будто больной пытался что-то сказать мне своими руками.

Это судорожное напряжение как будто передалось мне, мне показалось, что я сама сейчас потеряю дар речи, стану таким же беспомощным, бессловесным созданием…

Мне захотелось немедленно уйти из этой комнаты, пока я не заразилась от Павла Васильевича старостью и беспомощностью.

Но тут он снова застонал, и я невольно перевела взгляд на его лицо.

Оно тоже кривилось в мучительной, болезненной судороге, не в силах выразить самую простую просьбу. Единственное, что было осмысленным и человеческим в этом лице, – глаза. Выразительные, умные, страдающие, они смотрели на меня с надеждой и ожиданием.

Я устыдилась своего порыва, своей минутной слабости и попыталась понять немую просьбу.

Павел Васильевич показывал глазами на тумбочку возле кровати, где стоял стакан с водой и лежал стеклянный пузырек с лекарством. Он всего лишь просил, чтобы я дала ему таблетку и воды…

Я вытряхнула на ладонь одну таблетку, взяла стакан… вода в нем была тепловатая, мутная, с белесым осадком. Ну, Августа Васильевна! Так-то она заботится о своем брате! Свежей воды налить не могла!

Я отошла от кровати со стаканом в руке, направилась к двери. Услышав за спиной прежний стон, обернулась и проговорила:

– Не волнуйтесь, я сейчас вернусь, только налью чистой воды!

Лицо Павла Васильевича успокоилось, разгладилось, он опустил веки, показывая, что понял меня.

Я вышла в коридор.

На этот раз раздававшиеся там скрипы и шорохи ничуть меня не беспокоили – я к ним привыкла, а главное – у меня было конкретное дело. Поравнявшись с комнатой Августы Васильевны, я на секунду задержалась и прислушалась. Оттуда, как и прежде, доносился художественный храп. Неожиданно он прекратился, послышался скрип кровати, и вдруг Августа громко и внятно заговорила на каком-то незнакомом мне языке.

Я отчего-то испугалась, как будто застала хозяйку квартиры за неприличным или криминальным занятием, но голос уже замолк и из комнаты снова раздался мирный храп.

Я пожала плечами: странности обитателей этой квартирки меня совершенно не касались. Я могу здесь пожить какое-то время, зализать свои раны и ушибы (к счастью, только душевные), а до остального мне нет никакого дела.

Дошла до кухни, налила в стакан чистой воды и вернулась в комнату Павла Васильевича.

– Ну вот, вы видите – я вас не обманула!

В его глазах засветилась радость.

Я приподняла его голову, положила в рот таблетку и поднесла к губам стакан с водой.

Никогда не думала, что так трудно напоить парализованного человека!

Вода текла по шее за воротник пижамы, а когда я сумела влить ее в рот – он едва не захлебнулся.

Наконец я сумела добиться поставленной цели. Старик выпил несколько глотков, стакан с оставшейся водой я поставила на столик, вытерла его лицо и подбородок и проговорила:

– Ну, все, спите, я пойду к себе!

В его глазах появилось разочарование, но это меня уже не касалось – я и так сделала то, за что мне никто не платил.

Заснула я на этот раз быстро и видела удивительно яркий подробный сон.

Долгий день клонился к закату, когда Тимуджен увидел впереди отару овец и двух пастухов в косматых шапках хунгаритов. Он ударил лошадь пятками, да она и сама пустилась вскачь, почуяв воду, тепло и безопасность человеческого жилья.

Один из пастухов проводил Тимуджена к юрте Джамалыка, вождя хунгаритов, отца невесты Тимуджена Бортэ. Джамалык с плетью в руке стоял на пороге юрты, смотрел на гостя.

Тимуджен спешился, низко поклонился Джамалыку и проговорил, стараясь не задыхаться:

– Отец, прошу твоей помощи и защиты! Люди Таргултая гонятся за мной. Таргултай хочет моей смерти. Я ушел от них, три дня скакал по степи, искал твое кочевье.

Полог юрты приподнялся, вышел сын Джамалыка Дзагыш в пышной лисьей шапке, в узорных сапогах. Посмотрел на Тимуджена исподлобья, сплюнул и проговорил сквозь зубы:

– Отец, не помогай ему! Таргултай – сильный вождь, храбрый воин. У него много скота, много людей. Нам ни к чему ссориться с ним. У нас мало людей и много врагов.

Джамалык посмотрел на сына задумчиво, ударил плетью по своему сапогу, хотел что-то сказать.

Тимуджен повернулся, снял с луки седла дорожный мешок. Мешок развязался, из него выпал на траву головной обруч из тускло-серебристого металла. Тимуджен поднял его, повернулся к Джамалыку. Вождь хунгаритов смотрел на него странным пристальным взглядом. Снова ударив плетью по сапогу, повернулся к сыну и сказал:

– Я удивлен твоими словами, Дзагыш. Тимуджен – сын Есугей-багатура, моего названого брата. Он – жених твоей сестры Бортэ. А ты предлагаешь отказать ему в помощи?

Дзагыш сверкнул глазами, отступил к юрте и процедил:

– Есугей мертв! Пусть он был хороший воин, пусть у него было много людей, но теперь от него не больше проку, чем от мертвого пса! А Бортэ еще девочка, она подрастет, и мы отдадим ее за сына Таргултая. Не помогай этому волчонку, отец!

Джамалык скрипнул зубами, шагнул к сыну, замахнулся на него плетью, но передумал. Сказал тихо, грозно:

– Я еще больше удивлен. Есугей-багатур был моим побратимом. Даже если он мертв, это ничего не меняет. Я обещал твою сестру Бортэ его сыну, а мое слово крепко. Да если бы и не это… Ты не знаешь закон степей? Тимуджен пришел в наше становище, он попросил помощи. Если я не помогу ему, это будет позор. Я удивлен твоим словам, Дзагыш, и не хочу больше их слышать.

Сказав эти слова, вождь отвернулся от сына, подошел к Тимуджену и положил руку на его голову:

– Тимуджен, сын моего побратима, отныне ты под моей защитой! Ты будешь жить в моей юрте и есть за моим столом, пока не станешь достаточно взрослым, чтобы жениться на Бортэ!

Слепой человек с длинными черными волосами был недоволен.

– Ирина, я же просил тебя… – процедил он.

– Алоиз, я сделала все, что ты велел, – огорченно ответила Ирина, – я позвонила ей и пригласила на встречу.

– Она ничего не заподозрила?

– Напротив, она обрадовалась и обещала быть…

– И где же она? Отчего не пришла?

– Но я не знаю, что случилось… – Голос Ирины дрожал. – Ей так нужна работа, она должна была прийти…

– Ничего нельзя поручить, все должен сам…

Алоиз махнул рукой, чтобы она ушла и не беспокоила его.

Я вышла на улицу и огляделась.

Августа дала мне список продуктов, сказала, где что покупать, но не уточнила, где находятся нужные магазины. Хотя я неделю болталась по округе, заходила преимущественно в магазинчик рядом, там все подешевле. Августа же велела купить продукты качественные, дорогие. Вот интересно, зачем ей столько деликатесов? Старика кормят жидкой кашей или пюре, иного он проглотить не в состоянии, гостей у них не бывает, стало быть, его сестрица трескает икру и семгу, и французские сыры, и экзотические фрукты. И куда в нее столько влезает?

Августа Васильевна мне активно не нравилась. Ей-богу, ее брат, хоть и тяжко болен, ведет себя гораздо приличнее!

Но, в конце концов, работодателей не выбирают. То есть, конечно, выбирают, но не в моем случае.

Я пошла вдоль улицы, приглядываясь к витринам и думая о своей жизни.

Разве я когда-нибудь думала, что опущусь до того, что буду работать прислугой? Впрочем, как известно, то, что не убивает нас, делает нас сильнее. А я пока что жива.

Конечно, ночь сегодня выдалась беспокойная, но после несравненного Витеньки это просто рай!

За этими мыслями я дошла до угла и увидела на противоположной стороне улицы яркую вывеску универсама.

Ну, там наверняка можно будет купить все продукты из моего списка…

Я подошла к переходу, и вдруг рядом со мной откуда-то появился мужчина небольшого роста с длинными, черными, как смоль, волосами, в круглых черных очках, какие носят слепые. Да он и был, несомненно, слепым – неуверенно шел в мою сторону, постукивая по тротуару тонкой тросточкой.

– Девушка, – проговорил он, остановившись рядом со мной. – Пожалуйста, помогите мне перейти через дорогу!

«Вот интересно, – подумала я. – Если он действительно слепой, откуда он знает, что я – девушка, а не двухметровый байкер, не моряк дальнего плавания или не старушка – божий одуванчик? Ведь он не слышал моего голоса! Впрочем, говорят, слепые удивительно чувствительны и компенсируют отсутствие зрения другими чувствами».

Вообще говоря, раньше мне не приходилось переводить через дорогу стариков или слепых. Мне это занятие казалось каким-то дурацким, недостойным нормального человека, чем-то свойственным неудачникам, лузерам, и я старалась от него увильнуть под любым предлогом. Впрочем, у нас это было взаимно, и сами старушки и инвалиды раньше ко мне никогда не обращались за помощью – видно, чувствовали, что со мной этот номер не пройдет. А последние пять лет я вообще редко ходила пешком, все больше ездила на собственном автомобиле.

Я тяжко вздохнула – вот чего было жалко, так это моей новенькой «Мазды», которую сожгли по приказу Аксюты, чтоб ей в аду досталась горелая сковородка…

Но этот слепой стоял передо мной и явно ждал помощи.

И я подумала – почему бы и нет? Ведь я теперь стала совсем другим человеком, теперь я не успешная деловая женщина, не сотрудник крупной процветающей фирмы, а самый что ни на есть лузер. Если я убираюсь в чужой квартире, хожу за продуктами, а ночью подаю лекарства парализованному старику, почему бы, что называется, до кучи не перевести слепого через дорогу? Говорят, такие вещи всем нам когда-нибудь зачтутся… пожалуй, мне не помешает пара добрых дел в биографии…

Я шагнула навстречу слепому и проговорила несколько смущенно:

– Да, конечно…

Я хотела взять его под руку, но слепой меня опередил и сам вцепился в мой локоть клешней, как рак. Я даже ойкнула от неожиданности, но выдираться не стала – ничего, потерплю, долго это не продлится, переведу через дорогу и забуду о нем…

Загорелся зеленый свет, и мы ступили на мостовую.

Слепой шел вполне уверенно, постукивая по асфальту палочкой. Когда мы дошли до середины, он повернул ко мне голову и что-то едва слышно пробормотал.

– Что вы сказали? – переспросила я недовольно.

– Я сказал, что вы – очень милая девушка.

– Вот уж нет! – фыркнула я. – Да и откуда вам знать? Вы ведь меня не видите. Могу вам честно признаться: у меня огромное родимое пятно на щеке, бородавка на носу, маленькие глаза разного цвета и жидкие бесцветные волосы…

Слепой усмехнулся:

– Вы описали просто мой идеал красоты! А вообще, милая девушка, не думайте, что слепой ничего не видит. Я вижу вас внутренним взглядом и знаю, что вы – удивительно красивы…

Я покосилась на него, и вдруг у меня слегка закружилась голова, я почувствовала странный сладковатый запах, запах ночной реки, запах мертвых цветов…

Что это со мной? Не заморочил ли мне голову этот слепой донжуан?

Мы уже дошли до противоположного тротуара, я хотела распроститься с этим странным слепцом и пойти своей дорогой, но он по-прежнему цепко держал меня за локоть.

– Эй, – я попыталась сбросить его руку. – Мы перешли дорогу! Все свободны!

– Подождите еще немного, – проговорил он просительно. – Доведите меня до автобусной остановки, это не займет много времени! Всего одна минута!

– Но мы договорились только перейти дорогу, – проворчала я. – Я вообще-то на работе… мне нужно в этот магазин…

– Но это не займет больше минуты! – Слепой снова повернул ко мне лицо, словно посмотрел на меня своими слепыми глазами. И будто для того, чтобы усилить действие своей просьбы, он снял свои очки.

Я увидела его глаза – узкие, вытянутые к вискам, лишенные зрачков и радужки, похожие на два мутных зеленоватых камня, вроде нефрита или бирюзы.

Ну, во всяком случае, в одном я была теперь твердо уверена – он действительно слепой, а не жулик, которых развелось в последнее время очень много.

Впрочем, это еще не повод, чтобы возиться с ним, отложив свои собственные дела…

Именно это я хотела ему сказать – но промолчала. У меня снова закружилась голова, только куда сильнее, чем первый раз, и я опять почувствовала сладковатый волнующий запах, запах ночной реки, запах мертвых цветов.

То ли под действием этого запаха, то ли под влиянием его незрячих глаз я утратила свою волю и послушно зашагала в ту сторону, куда он меня ненавязчиво подталкивал. Я забыла про магазин, забыла про Августу Васильевну и ее парализованного брата, забыла обо всех своих проблемах и шла, машинально переставляя ноги.

Какая-то часть меня еще пыталась протестовать, пыталась взбунтоваться и вернуть себе волю – но она говорила все тише и глуше, заглушаемая запахом мертвых цветов.

– Еще совсем немного… – раздался над моим ухом голос слепого. – Еще одна минута… мы уже почти дошли…

Теперь он подталкивал меня к краю тротуара, где стояла большая черная машина. Та самая непослушная часть меня снова попыталась возражать, попыталась напомнить, что нельзя садиться в машины незнакомцев, особенно таких странных, подозрительных незнакомцев, но голос этой моей осторожной части стал почти неслышен.

Дверца черной машины открылась. Я почувствовала страх и безысходность и вместе с тем удивительное равнодушие. Я понимала, что сейчас со мной произойдет что-то непоправимое, смотрела на происходящее со мной со стороны, как равнодушный, бесчувственный зритель…

И вдруг что-то изменилось.

Рука слепого на моем локте ослабела, а затем и вовсе разжалась, он отшатнулся от меня.

Я вздрогнула и пришла в себя.

В двух шагах от нас рвался с натянутого поводка огромный пес, похожий на полярного волка – голубовато-серый, с седым загривком и шрамом на морде. Кажется, эта порода называется маламут, похожий пес был у одного моего сослуживца в той, прошлой жизни.

Этот пес не лаял, он только грозно рычал, пытаясь сорваться с поводка и дотянуться до слепого, чтобы вцепиться в него своими огромными клыками.

Слепой пятился, отмахиваясь от злобного пса своей палкой, которая на фоне огромного зверя выглядела несерьезно.

Хозяин маламута, полный мужчина средних лет с короткой седой бородой, изо всех сил держал поводок, тянул его на себя и пытался утихомирить свою собаку:

– Гай, назад! Спокойно! Назад! Сам не знаю, что с ним такое… – виновато проговорил он, повернувшись к слепому.

Тот что-то раздраженно пробурчал, сел в машину, и та мгновенно умчалась.

И в ту же секунду маламут успокоился и послушно прижался к ноге хозяина.

– Ну что ты такое устроил? – отчитывал тот пса. – Ну разве можно так набрасываться на слепого беспомощного человека? И девушка вон испугалась…

– Я не испугалась, – тихо сказала я, – все хорошо, спасибо вам…

И поскорее пошла прочь, чтобы не отвечать на вопросы хозяина собаки. Сам пес смотрел на меня строго, как будто знал что-то важное.

«Что творится, – сердито думала я, – мало бандитов, так еще слепые на улице людей похищают! Что от меня нужно было этому странному человеку?»

И очень опасному, поняла я, пройдя еще немного.

Алоиз вошел в художественную галерею, уверенно, как зрячий, прошел через ее пустые залы, толкнул дверь задней комнаты, где размещалась его мастерская. Навстречу ему метнулась высокая худая женщина с бледным бесцветным лицом.

– Ну что? – воскликнула она взволнованно. – Как все прошло? Где она?

– Видишь же, что ее нет! – раздраженно бросил Алоиз. – Зачем задаешь глупые вопросы? Ты бываешь иногда просто невыносима!

Ирина попятилась, как побитая собака, губы ее обиженно задрожали, на глазах выступили слезы.

Алоиз почувствовал ее обиду и смягчился. Протянул руку, погладил по блеклым волосам, потом расщедрился, взял за подбородок и поцеловал в сухие бесцветные губы. Ирина всхлипнула, умиротворенно вздохнула, глаза ее засияли, она даже немного похорошела.

– У меня не вышло, – нехотя признался Алоиз, отстранившись. – Вмешались какие-то большие силы. Все сложнее, чем мы думали. Теперь она будет осторожна, к ней не подойдешь просто так. Ее обязательно нужно привести сюда…

– Но разве нельзя ее просто… ну… – Ирина замялась, подбирая нужное слово, – устранить прямо там, на месте… Или на улице?

– Устранить? – неприятно рассмеялся Алоиз. – Ни в коем случае! Ее нельзя устранять, потому что только она может… впрочем, с этим я сам разберусь. Короче, нужен какой-то человек из ее окружения, кто-то, кому она доверяет. Ты ведь наводила о ней справки?

– Она была замужем, – поспешно сообщила Ирина, преданно глядя на Алоиза. – Может быть, бывший муж… правда, они расстались со скандалом…

– Бывший муж? – Алоиз задумался. – А почему бы и нет? А кто у нас бывший муж?

– У нас? – удивленно переспросила Ирина, и щеки ее порозовели. – Но ты же знаешь, Алоиз, что я не была замужем…

– Господи! – Алоиз тяжело вздохнул. – Классику читать нужно! Ну, кто у нее бывший муж, у Динары!

– Ах, ну да, конечно… – Ирина покраснела. – Извини…

Она в нескольких словах изложила все, что ей удалось выяснить про Антона Серова, про его отношения с бывшей женой и с будущей, бизнес-леди Аксютой.

Алоиз немного помолчал, вдруг встрепенулся, словно к чему-то прислушиваясь, и проговорил:

– А вот идет тот, кто нам поможет!

– Кто? – удивленно переспросила Ирина.

– Любитель живописи Илья Ильич, – ответил Алоиз и повернулся к мольберту, – проводи его ко мне!

Ирина торопливо прошла в главный зал галереи и, увидев там крупного холеного мужчину в дорогом итальянском костюме, ничуть не удивилась: она давно привыкла к ясновидению Алоиза.

– Здравствуйте, Илья Ильич! – проговорила она, изображая бурную радость. – Вы все же решили вернуться и приобрести какие-то работы Алоиза? Это мудрое решение…

– Да понимаешь… – смущенно проговорил мужчина, в приступе доверительности в одностороннем порядке перейдя на «ты». – Спать не могу, все мне эти его картины видятся… прямо запал на них… на психоаналитика кучу денег потратил, не помогло… видно, придется покупать. Только уж больно дорого… ты бы, того… не могла посодействовать, чтобы он мне скидку сделал? Я все-таки не последний человек в городе, могу ему пригодиться…

– Вот, кстати, Алоиз хотел с вами поговорить, – оживилась Ирина. – Возможно, он пойдет вам навстречу…

Илья Ильич вошел в знакомую комнату.

Как и в прошлый раз, здесь было темно. Ирина тут же включила свет и деликатно удалилась, оставив их наедине с художником.

Илья Ильич увидел Алоиза и снова удивился его худобе и внешней незначительности. Художник стоял спиной к дверям и наносил кистью удар за ударом по холсту, как будто сражался с невидимым противником. Наконец, почувствовав чье-то присутствие в комнате, он повернулся.

– Это вы, Илья? – проговорил уверенно. – Вы все же решили что-то купить?

– Да, но только вот цена… нельзя ли как-то скинуть…

– Почему же нет? – Алоиз задумался. – Мы же с вами деловые люди. Я охотно сделаю вам скидку в обмен на небольшую услугу. Вы ведь знаете Александру Ивановну Аксюту? У нее строительный бизнес…

– Знаю, – пробормотал Илья Ильич, вспомнив крепко сбитую, приземистую бизнес-леди с бульдожьей хваткой и ярким деревенским румянцем на щеках. – Знаю. А что – она тоже… гм… покупает ваши картины?

– Упаси боже! – Алоиз усмехнулся. – Нет, она не покупает никаких картин, даже Шишкина. И Айвазовского тоже не покупает. Больше вам скажу, она не покупает пасхальных яиц Фаберже. И не коллекционирует ни мебель, ни фарфор, ни старинные книги. Книг она вообще не читает. Но вот что мне буквально сейчас пришло в голову… – Алоиз сделал паузу, как будто эта мысль и вправду только что пришла в его голову и он ее додумывает, прежде чем озвучить. – У вас ведь очень большие возможности?

– Ну… – Илья Ильич скромно потупился. – Скажу вам без ложной скромности, кое-что я действительно могу… к моему мнению в городе прислушиваются…

– А можете вы устроить госпоже Аксюте серьезные неприятности? Скажем, сделать так, чтобы она не получила строительный подряд, которого она сейчас добивается, да еще чтобы совершенно неожиданно случилась внеплановая налоговая проверка… О которой она узнала бы буквально за минуту…

Илья Ильич задумался.

Все это было очень неожиданно. Какое отношение имеет этот депрессивный художник к серьезному бизнесу? Аксюта – не олигарх, конечно, но серьезная женщина, с деньгами и со связями. Он, Илья Ильич, может задействовать административный ресурс и разворошить ее муравейник, но этот пресловутый ресурс – такая валюта, которую надо расходовать бережно, приберегая для серьезных случаев. Так что получается, что на одной чаше весов – несколько мрачных картин этого слепого, а на другой – его, Ильи Ильича, влияние в коридорах власти… нет, это вещи совершенно несоизмеримые!

Только было Илья Ильич хотел в самых обтекаемых выражениях сообщить художнику о своем решении, как тот снял свои круглые очки и уставился на чиновника незрячими глазами.

На Илью Ильича смотрели два белесых провала, два полупрозрачных камня, две замочные скважины, открывающие дверь в другой мир, в другое измерение.

Чиновник отступил, он хотел закрыть свои глаза, чтобы веками отгородиться от этого взгляда, но у него ничего не получилось – слепые глаза Алоиза втянули его в темную воронку, в мощный бездонный водоворот, проникли в его душу. Илья Ильич снова, как при первой их встрече, почувствовал запах ночной реки, запах увядших, мертвых цветов. Он лишился своей воли, теперь его несло по темной реке вперед, туда, откуда слышался приближающийся грохот водопада…

И сквозь этот нарастающий гул до него донесся ясный гипнотический голос Алоиза:

– Думаю, вы примете единственно правильное решение. В конце концов, кто вам эта Аксюта? Не жена, не родственница. У вас с ней нет никаких общих интересов…

Голос художника замолк, и Илья Ильич почувствовал, что темные воды отпустили его, выбросили на песчаный берег.

Он облегченно вздохнул и огляделся.

Алоиз стоял перед ним в очках, и вид у него был самый безобидный. Но в комнате по-прежнему чувствовался запах ночной реки, запах увядающих цветов.

«Да черт с ней, с Аксютой! – подумал чиновник. – Кто она мне? Как в старой песне поется – не жена, не любовница и не родная мне дочь… В общем никто! А тут, как-никак, хорошее вложение средств… да и спать, наконец, буду спокойно…»

– Вы совершенно правы, Илья Ильич! – защебетала неизвестно откуда появившаяся Ирина. – Картины Алоиза – это прекрасные инвестиции, со временем они будут только дорожать! Пойдемте, обсудим финансовые вопросы…

«Что же это, – подумал чиновник, выходя из комнаты и нервно оглядываясь. – Я уже вслух начал разговаривать, или Ирина научилась от своего Алоиза читать мысли?»

Ответа на этот вопрос он так и не получил.

Снова я заснула сразу, едва легла на свою допотопную раскладушку. И снова мне начал сниться сон, как и прошлой ночью. И опять этот сон был цветной, очень яркий и интересный.

Мне снилось, что я сижу на золоченом троне в просторном, богато украшенном зале. На мне – расшитый золотом халат и головной убор из дорогого собольего меха, усыпанный драгоценными камнями. Возле трона стоят безмолвные воины с обнаженными кривыми мечами. К трону подходит чужеземец в странном, непривычном костюме, какие носят жители удивительных стран, расположенных далеко на закате солнца, возле холодного западного моря. Чужеземец опускается на колени и ставит к моим ногам большую золотую клетку, в которой сидит на жердочке диковинная птица.

– Позволь, благородная царевна, поднести тебе эту удивительную птицу! – произносит чужеземец. – Она умеет говорить совсем как человек, причем знает несколько языков!

– Пусть скажет что-нибудь! – требую я, недоверчиво разглядывая заморскую птицу.

Птица открывает сильный кривой клюв, словно и впрямь собирается что-то сказать, но вместо слов из ее клюва вырывается негромкий, мучительный стон…

И я просыпаюсь.

Как и накануне, в квартире раздавался стон Павла Васильевича.

– Вот черт, – проговорила я вполголоса и села в кровати. – Если он будет будить меня каждую ночь, придется искать другую работу или, по крайней мере, потребовать прибавки за вредность!

Сна не было ни в одном глазу, и я решила встать и проведать парализованного старика.

Вообще-то, подумала я, мне за это никто не платит, но раз уж я все равно проснулась…

Я вышла в коридор, прошла мимо двери Августы (оттуда, как и накануне, доносился заливистый храп) и вошла в комнату Павла Васильевича.

Он лежал в той же позе, что и вчера, и опять его руки дрожали, и опять лицо перекосила мучительная судорога. И снова только глаза жили на его лице осмысленной, человеческой жизнью.

– Что, опять лекарство? – спросила я, стараясь не показать ему свое раздражение.

В конце концов, если ему каждую ночь нужны эти таблетки, почему бы Августе самой не подниматься и не давать их брату? Ведь они как-то решали эту проблему, пока меня здесь не было!

– Лекарство? – повторила я вопрос и взглянула в глаза старика.

И честное слово, в этих глазах я вполне отчетливо прочитала: «Нет!»

– А что тогда?

Он широко открыл глаза и посмотрел на что-то за моей спиной.

– Ну что еще? – Я обернулась, проследила за его взглядом.

Он определенно смотрел на один из книжных шкафов.

– Книга? Вам нужна какая-то книга?

Он опустил веки, что наверняка значило «да».

– Что – вы хотите, чтобы я вам что-то прочла?

Снова он утвердительно опустил веки.

– Вот еще! – Я недовольно фыркнула. – Это уж вы со своей сестрицей договаривайтесь. Я здесь не для того, чтобы читать вам занимательные истории! И вообще, сейчас глубокая ночь, а я ночью предпочитаю спать, а не читать книжки старым…

Я чуть было не сказала «старым паралитикам», но вовремя удержалась и вместо этого произнесла:

– Старым аристократам!

Не знаю, почему мне подвернулось именно это слово. Я вообще никогда в жизни не встречала аристократов, но именно Павлу Васильевичу это определение, как ни странно, подходило, несмотря на то что он был далеко не в лучшей форме.

Тем не менее я хотела развернуться и уйти.

Одно дело – подать больному старику лекарство, поднести ему стакан воды, но читать ему…

Однако я перехватила его взгляд. В этом взгляде была такая жалкая, такая горячая мольба, что в моей душе что-то сломалось.

– Ладно, бог с вами! – проговорила я, сама себе удивляясь. – Все равно я проснулась и теперь долго не смогу заснуть. Ну, какую книжку вам почитать?

Он снова показал глазами на шкаф.

Я подошла к нему, открыла дверцу.

Там ровными рядами стояли старые громоздкие тома в потертых кожаных переплетах. И как, интересно, узнать, какую из этих книг он хочет послушать?

Я вытащила наугад первую попавшуюся под руку, прочитала имя автора и название на потертом корешке – Марко Поло, «Книга чудес света»…

Глаза Павла Васильевича широко открылись, что, как я уже поняла, значило «нет».

– Ну, нет так нет… – Я отложила первую книгу и вытащила с полки другую, такую же толстую.

– Рашид-ад-дин, «Сокровенное сказание»…

И снова – «нет».

– Ну, так мы будем до утра перебирать вашу библиотеку! У меня вообще-то были другие планы… Могу озвучить – я жутко хочу спать! Ваша сестрица задает мне столько работы, что к вечеру я просто валюсь с ног!

Но Павел Васильевич прямо уставился на эту злосчастную полку. Ну что с ним делать? Я вытащила еще один том. «Путешествие монаха Гийома Рубрука в Каракорум»…

Конечно, опять не то!

– Ну все, самую последнюю! – Я вытащила очередную толстенную книгу, при этом с полки свалилась еще одна, которая лежала сверху, – довольно тонкая книжка, потрепанная и без обложки.

И тут Павел Васильевич заморгал, как сумасшедший.

– Эта, что ли? – Я подняла с полу упавшую книжку и показала ему. И он утвердительно опустил веки.

У этой книжки был такой вид, как будто ее выудили из мусорного бака. Страницы измятые, кое-где оторваны уголки, тут и там жирные пятна, как будто в нее заворачивали селедку. Я ее держала двумя пальцами, с отвращением. И это я должна читать?

Но Павел Васильевич смотрел на меня с немой просьбой и с ожиданием.

«Ладно, – подумала я неожиданно для себя самой. – Вымою после нее руки… раз уж он держал ее среди антикварных томов, наверное, это что-то стоящее. Ну, так и быть, почитаю ему немножко, минут пятнадцать, не больше».

Я поднесла книжку к свету и получше ее рассмотрела.

Как и остальные книги в этой комнате, эта книжка была дореволюционная, с «ятями», так что читать ее с непривычки будет непросто. Но раз уж взялась – придется выполнить свое обещание.

Как я уже сказала, обложки у нее не было, как и первой страницы с заглавием и именем автора.

Текст начинался прямо с середины.

Хунгариты охотились на волков.

Тимуджен гнал своего коня, преследуя крупного белого волка, и отбился от остального отряда. Солнце начало клониться к закату, волк ушел, и Тимуджен повернул коня назад, к ставке Джамалыка. Вдруг раздался свист стрелы, конь Тимуджена споткнулся и упал, придавив ногу всадника. Тимуджен вытащил нож, перерезал подпругу, но не смог выбраться из-под коня.

Конь тяжело, хрипло вздохнул и вытянулся бездыханным. Из-под лопатки у него торчала стрела. Тимуджен выдернул стрелу и внимательно посмотрел на нее.

Это была не охотничья стрела, а боевая, с двойным железным наконечником. Это была хунгаритская стрела.

– Это моя стрела! – раздался над ним насмешливый голос. – Отдай-ка мне ее!

Возле Тимуджена стоял черно-белый конь Дзагыша. Сам Дзагыш сидел в седле, ухмыляясь.

– Возьми ее сам, если сможешь! – проговорил Тимуджен, снизу вверх глядя на ханского сына.

– Конечно, смогу! – ответил Дзагыш, спешиваясь. – Кто мне помешает? Не ты ли, волчонок?

Он наклонился над Тимудженом, посмотрел на него с ненавистью и прошипел, как степная гадюка:

– Ты обманом проник в юрту моего отца, чтобы занять мое место! Ты хочешь получить Бортэ, а вместе с ней – стада отца, табуны отца, воинов отца! Ничего у тебя не выйдет, волчонок! Ты не вернешься с сегодняшней охоты! Я скажу, что тебя подкараулили люди Таргултая…

Дзагыш достал свой нож, занес его над Тимудженом… и вдруг на лице его проступил ужас, Дзагыш выронил нож, покачнулся, захрипел и тяжело упал на спину. Над ним стоял огромный старый волк с седым загривком, с шрамом на морде.

– Ты… ты колдун! – прохрипел сын Джамалыка, пытаясь дотянуться до своего ножа. – Убери своего зверя!

– Даже если бы мог, я бы не стал этого делать, – ответил Тимуджен. – Ведь ты сам назвал меня волчонком! Нам с тобой не жить в одной юрте, не есть за одним столом!

– Пощади! – взмолился Дзагыш. – Пощади ради моей сестры! Пощади ради Бортэ!

Тимуджен хотел что-то сказать, но волчьи челюсти уже сомкнулись на горле Дзагыша.

Джамалык стоял над телом мертвого сына. На лице его была тяжелая каменная скорбь. В руке была плеть, которой он время от времени хлестал по своим сапогам. Рядом с ним стояла Бортэ – крепкая, сильная, с золотыми рысьими глазами. Чуть в стороне столпились воины – ждали, смотрели на предводителя.

Джамалык поднял глаза на Тимуджена и проговорил, подбирая слова медленно, с трудом, как будто это были тяжелые камни, катящиеся по руслу горной реки:

– Я хотел принять тебя в свой род, Тимуджен. Хотел, чтобы у меня было два сына. Но, видно, это было неугодно богам, неугодно великому Тенгри. Теперь у меня нет ни одного сына. Ты принес смерть в мое кочевье. Я дал слово твоему отцу – и я его сдержу. Я отдам тебе Бортэ и дам за ней приданое, – Джамалык снял дорогую соболью шубу, кинул ее к ногам Тимуджена. – Возьми, эта шуба стоит табуна коней. Но об одном прошу тебя, Тимуджен, – уходи из моего кочевья. Глядя на тебя, я буду вспоминать сына. А воин не должен жить скорбью, не должен жить прошлым. Прощай, Тимуджен, прощай, сын моего побратима!

Джамалык резко развернулся и ушел в юрту. Бортэ молча смотрела на своего нареченного. Тимуджен поднял шубу, уложил ее в седельную сумку, только после этого повернулся к Бортэ.

– Ты едешь со мной?

– Как я могу не ехать? – ответила она просто. – Ты – мой муж, мой повелитель. Твоя судьба – это моя судьба.

Тимуджен хотел помочь ей взобраться на коня, но она отстранила его руку и легко взлетела в седло. Тимуджен тоже вскочил на коня, огляделся и крикнул звонким молодым голосом:

– Кто пойдет со мной навстречу судьбе?

И из рядов воинов один за другим вышли двадцать человек – двадцать бесстрашных багатуров, иссеченных шрамами, выдубленных степными ветрами, степным солнцем. Те, кто воевал под знаменем его отца, Есугей-багатура.

– Хорошо, – проговорил Тимуджен, поправляя косматую хунгаритскую шапку. – Вы избрали трудную дорогу, и вы об этом не пожалеете. Настоящий воин должен смело глядеть в лицо судьбы.

– Куда мы поедем? – спросил, подъехав к нему, старый сотник Менге.

– Мы поедем к Ван-хану, – произнес Тимуджен давно решенное. – Мы поедем к кереитам.

Неисчислимы стада предводителя кереитов. Необозримы земли, на которых эти стада пасутся. Под его знаменем выступает восемь туменов, восемьдесят тысяч человек, восемьдесят тысяч закаленных в боях воинов. Когда армия кереитов идет в бой – земля дрожит от топота копыт. И впереди его туменов скачут славные багатуры с хоругвями, на которых руками благочестивых кереиток вышиты лики западного бога Иисуса и матери его Марии.

Владыка кереитов почитает Христа, и Христос дарует ему победу над всеми врагами.

Тимуджен вошел в юрту Ван-хана, низко поклонился.

Властитель сидел на золотом троне, окруженный советниками и друзьями. Ближе всех к трону стояли монахи в длинных черных одеждах. Властитель пристально, с интересом взглянул на молодого багатура, гостеприимно улыбнулся ему:

– Здравствуй, Тимуджен! Я знал твоего отца, это был славный воин. С чем ты пришел ко мне?

– Я пришел к тебе с даром и просьбой. – Тимуджен бросил к ногам Ван-хана соболью шубу, приданое Бортэ.

– Я вижу твой дар и принимаю его, – кивнул властитель. – В чем же твоя просьба?

– Я прошу у тебя помощи и покровительства. Мой родич, Таргултай, захватил стада моего отца, увел его жен, его людей. Я хочу вернуть себе свое. Помоги мне, справедливый владыка. Я знаю, что ты уважаешь законы степей и судишь справедливым судом.

Ван-хан помолчал недолго, затем проговорил:

– Я знал твоего отца, Тимуджен. Это был славный воин и справедливый правитель. Я помогу тебе.

Один из монахов приблизился к трону, заговорил тихо, однако Тимуджен расслышал его слова:

– Не следует помогать язычнику, владыка. Пусть Тимуджен примет истинную веру сам и крестит все свое войско – тогда ты поможешь ему вернуть власть…

Ван-хан задумался.

Тимуджен шагнул вперед и проговорил учтиво:

– Прости, владыка, мне следует молчать и слушать, но я должен сказать несколько слов, прежде чем ты примешь решение.

– Говори, – позволил хан.

– Мой отец верил богам неба, богам туч и громов, богам необозримых степей. Мой отец верил великому Тенгри, и великий Тенгри даровал ему победы. Все мои люди верят великому Тенгри, и они будут недовольны, если я силой крещу их. Ты веришь чужеземному богу – и он помогает тебе. Это твой бог и твоя судьба. Но я хочу сохранить верность богам предков, богам своего отца. Твоя воля, владыка, – помочь мне или отказать в помощи, но я не хочу торговать своей верой.

– Хорошие слова, – проговорил вождь кереитов и внимательно посмотрел на Тимуджена, как будто только сейчас увидел его.

Перед ним стоял юноша, у которого только начала расти борода, но вся его приземистая фигура дышала силой, а глаза его были глазами взрослого мужчины. И на голове этого юноши тускло блестел головной обруч из серебристого металла с красным камнем посредине. Красный камень сверкнул, словно глаз неведомого бога, и властитель кереитов на мгновение забыл слова, которые хотел произнести.

– Хорошие слова, – повторил хан через мгновение. – Слова настоящего воина. Я помогу тебе, помогу без всяких условий, а там уж посмотрим – может быть, ты и твои люди поверят в Иисуса и его мать, может быть, вы добровольно примете святое крещение. Садись к моему столу, Тимуджен, раздели со мной мою трапезу. Ты прошел большой путь, чтобы прийти ко мне, и устал в дороге.

– Благодарю тебя, благородный хан, – ответил Тимуджен с поклоном. – Однако прежде чем принять твое приглашение, я прошу у тебя гостеприимства для всех моих людей. Они тоже устали и голодны. И их кони нуждаются в воде и пище.

– Хоть ты и молод, но в тебе есть мудрость настоящего правителя, – произнес хан с улыбкой. – Я проверял, вспомнишь ли ты о своих людях и их конях. Теперь я вижу, что ты достоин моей помощи.

Едва Александра вошла в квартиру, Антон почувствовал, что она не в духе. Впрочем, как он успел заметить за те две недели, что жил с ней рядом, мадам Аксюта крайне редко бывала в благодушном и умиротворенном настроении. Это – бизнес, говорила она, в бизнесе размазням и тряпкам делать нечего. И тратить свое драгоценное время на разные сюси-пуси она не намерена.

Но сегодня мадам была особенно мрачной.

Антон почувствовал вполне понятное раздражение.

Когда он решил жениться на ней, у него и в мыслях не было, что ему придется чуть ли не ежедневно выслушивать про вероломство чиновников, про алчность налоговиков и работников прокуратуры, что ему придется утешать жену и служить при ней едва ли не домашним психотерапевтом.

Он считал, что заключил с Аксютой взаимовыгодную сделку – она получила красивого, импозантного мужа, который принесет ей простое женское счастье и с которым к тому же не стыдно появиться на людях, и в благодарность за это жена решит все его материальные проблемы. А самое главное – обеспечит ему карьерный рост.

Антон нисколько не сомневался, что он достоин куда лучшего места работы, чем заштатный региональный канал, который смотрит только сотня-другая побитых жизнью домохозяек. Не сомневался, что он, со своей безупречной внешностью и убийственным мужским обаянием, непременно должен попасть на один из федеральных каналов. Ему нужен всего лишь начальный толчок, а дальше он сам взберется по карьерной лестнице на недосягаемую высоту…

И Александра обещала обеспечить ему этот толчок, используя свои деньги и связи. На первых порах она согласилась пристроить мужа на один из главных городских каналов. Это, конечно, не предел мечтаний, но все же шаг по карьерной лестнице.

Именно это обещание сыграло главную роль, именно из-за него Антон решил жениться на Аксюте с ее непривлекательной внешностью и тяжелым характером. Точнее, решение приняла она, а он согласился. С боязливым восторгом, потому что с Аксютой начнется у него совершенно другая жизнь – без материальных проблем. Однако, когда он увидел, какими способами решает будущая жена свои проблемы, как быстро она расправилась с Диной, он слегка взволновался. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что если он не угодит мадам Аксюте, то с ним она поступит так же сурово. Но Антон отгонял от себя такие мысли, в голове у него сияли софиты, сидели в большой студии дорого одетые гости (все известные, уважаемые люди, не какая-нибудь шантрапа, которую приглашают, чтобы заполнить пустые места), а в центре зала стоял он – красивый, с белозубой улыбкой, и вся страна замирала у экранов телевизоров, слушая его речи.

Поэтому он устранился, сделал вид, что болен, и вообще выбросил из головы бывшую жену, с которой, кстати, до сих пор официально не развелся – что делать, бюрократия в учреждениях страшная. Александра обещала посодействовать, да все отмахивалась – не до того, мол, занята очень.

Прошло почти три недели с той ночи, когда у Дины сожгли машину и она согласилась подписать все документы, а Аксюта все не торопилась выполнять свое «предвыборное обещание», каждый раз, когда он напоминал ей о ток-шоу, отговаривалась очередной серьезной и уважительной причиной, заявляла, что уже работает над этим, но требуется еще немного времени…

И вот теперь Антон сорвался.

В глубине души он понимал, что момент не самый подходящий для серьезного разговора, что Александра устала и расстроена, что у нее очередные неприятности и нужно подождать, дать ей хотя бы немного отдохнуть и прийти в себя. Но он не выдержал и, с трудом сдерживая накопившееся раздражение, спросил:

– Ну как, ты поговорила с директором канала?

– Что? – Александра посмотрела на него тусклым взглядом, и Антон понял, что она его не слушает.

– С директором городского телевизионного канала, – процедил он медленно и внятно, стараясь не повышать голоса. – Ты обещала поговорить с ним о моем ток-шоу. Ты обещала профинансировать это шоу. Или ты уже забыла обо всех своих обещаниях?! Или никогда всерьез не собиралась этим заниматься?!

К концу фразы Антон не выдержал и сорвался на резкий, истерический визг. Щеки его покрылись красными пятнами, руки задрожали, рот некрасиво перекосился. В самом деле, если у него не будет ток-шоу, то за каким чертом он вообще с ней связался? Сытно есть, мягко спать, дорого одеваться и за это ублажать ее в постели! И в качестве премии получить новую машину!

Он не комнатная собачка.

Благодарит покорно, его давно уже тошнит от ее коренастой бесформенной фигуры, от ее толстых пальцев и злобных маленьких глазок, от ее храпа по ночам и от тех звуков, которые она издает по утрам в ванной, прочищая нос.

Аксюта прежде не видела мужа таким. Она от удивления и неожиданности попятилась, но тут же взяла себя в руки. Не тот человек Александра Аксюта, чтобы ее можно было взять на крик! Ее боялись строительные прорабы, перед ней тряслись бывалые бригадиры, и даже генеральный директор строительной компании «Монолит» Артемий Михайлович Топтыгин не раз говорил с уважением: «Шура Аксюта – женщина авторитетная!»

Оглядев мужа с недоумением, Аксюта проговорила довольно миролюбиво:

– Антон, угомонись. Сейчас я не могу этим заниматься. Мне не до того.

Ей сейчас действительно было не до мелких дел будущего мужа. Да какой муж? Она и забыла уже, что купила себе вот такую красивую игрушку. В конце концов, имеет право деловая, много работающая женщина позволить себе немного расслабиться? Уж больно красив, стервец, как улыбнется – так даже у нее, трезвой здравомыслящей тетки, сердце не на месте.

Но сейчас не время для утех. У нее колоссальные неприятности. Крупнейший строительный подряд, который был, можно сказать, у нее в кармане, внезапно сорвался. И главное, все чиновники во всех инстанциях были ею своевременно проплачены, и только вчера один тип заверял ее в своем кабинете, что все в полном порядке, и пожимал руку, похлопывал по плечу и даже проводил до дверей кабинета.

И что? Сегодня, когда она узнала, что дело провалилось, он даже не дал ей аудиенции, а его заместитель отводил глаза и мямлил что-то вовсе уж несусветное. Шура была женщиной опытной и сразу поняла – раз чиновники так себя ведут, стало быть, ее уже списали. Причем где-то в верхах. Но за что? Откуда пришел негласный приказ, от кого исходил телефонный звонок? Непонятно.

Тихий голос и мирный тон жены ввели Антона в опасное заблуждение.

– Ты повторяешь мне это уже несколько недель! – раздраженно выкрикнул он, наступая на нее. – Мне это, в конце концов, надоело! Ты обещала помочь мне с карьерой, твердо обещала, пора, наконец, выполнять!

– Что-о? – Александра посмотрела на Антона очень внимательно.

Глаза ее, и без того маленькие, еще больше сузились и почти спрятались под нависшими бровями, щеки вспыхнули неприятным румянцем, Антон отстраненно подумал, до чего же она некрасива. Раньше ему несколько импонировала та энергия, та внутренняя сила, которая исходила от этой женщины, теперь же она не вызывала в нем ничего, кроме отвращения.

Аксюта уперла руки в бока, запрокинула голову и рявкнула:

– А ну, заткнись, козел! Какой канал? Какое ток-шоу? У меня неприятности, ты понял? Мне светит полное разорение, а может быть, даже срок! На меня наехали все – от налоговой и пожарной до Следственного комитета и прокуратуры! Решается вопрос самого существования моей фирмы – а тут ты со своими идиотскими претензиями! Не до тебя! Заткнись, пока я тебе рога не обломала! Шелупонь мелкая, таких на рынке пучок – пятачок!

Она резко развернулась, ушла в свою комнату и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Антон смотрел ей вслед в полной растерянности.

Он тоже впервые видел Александру такой и внезапно понял, что такая она – настоящая и именно такую Аксюту знают ее подчиненные и деловые знакомые.

До сих пор он видел ее совсем другой – спокойной, рассудительной, пусть и с тяжелым характером, но его этот характер раньше не касался. Но с сегодняшнего дня ему наверняка придется иметь дело с настоящей Аксютой…

И потом, она же ясно сказала, что никакого ток-шоу сейчас оплачивать не собирается. А у него как раз переговоры прошли успешно, и директор небольшого, правда, канала дал понять, что если будут деньги, то можно запускать пилотный выпуск программы буквально в следующем месяце. И если Антон сейчас скажет, что денег нет и не будет, то его просто турнут, как нашкодившего щенка. И никогда больше не примут всерьез.

Ему стало страшно.

И еще захотелось курить.

Антон похлопал себя по карманам и нашел последнюю пачку сигарет. Пачка была пуста. Ну да, он выкурил последнюю сигарету час назад в ожидании Александры!

Антон решил выйти из дому за сигаретами.

Подсознательно ему просто хотелось сбежать из квартиры, чтобы не находиться под одной кровлей с Аксютой, не дышать с ней одним воздухом.

Стараясь не шуметь, он открыл входную дверь, выскользнул на лестничную площадку и кубарем скатился на первый этаж, не вызывая лифт.

На улице он отдышался и немного успокоился.

Ну почему он впал в такую панику? Да, Александра на него накричала – но это только потому, что он подошел к ней не вовремя. Она устала, у нее неприятности на работе – вот она и сорвалась. Отдохнет, справится со своими проблемами и станет прежней – уверенной деловой женщиной, руководителем крупной строительной компании.

Да, но если она ничего не станет делать для его карьеры?

Судя по всему, неприятности у нее серьезные… тогда чего ради он с ней живет? Прежняя жена, Дина, была хоть красивой! Она, конечно, не чета Аксюте, не тот масштаб, но все же зарабатывала какие-то деньги, с ней было не стыдно появиться на любой тусовке, она сама выглядела всегда очень стильно и его приучила серьезно относиться к своему внешнему виду.

Да, и характер у нее был получше, и манеры… Уж Дина-то не стала бы рявкать на него и обзывать шелупонью! Слово-то какое… неприятное…

Антон пригорюнился.

Он перешел улицу, направляясь к круглосуточному магазину, и тут рядом с ним притормозила большая черная машина.

– Садитесь! – раздался из нее негромкий голос.

– Что? – раздраженно проговорил Антон. – С какой это стати?

Ему, конечно, приходилось слышать, что садиться в машину к незнакомцам опасно не только для молодых девушек. Попадаются разные люди с очень странными вкусами. Кроме того, его жена (будущая) – деловая женщина, а у деловых людей всегда есть враги.

– Да не дергайтесь вы. Разговор есть, – ответил незнакомец. – Насчет работы. Вы, кажется, хотели иметь свое собственное ток-шоу?

– А вы кто такой? – Антон наклонился, заглянул в салон.

На заднем сиденье сидел человек с длинными, черными, как смоль, волосами, в круглых черных очках, какие носят слепые. Однако он совсем не был похож на слепого, движения его были уверенны. За рулем сидела бесцветная немолодая женщина, по виду – типичная старая дева.

– Садитесь, – повторил слепой. – Садитесь, Антон!

– Откуда… откуда вы меня знаете? – Антон смотрел на странного незнакомца удивленно и растерянно.

Может быть, это та самая судьбоносная встреча, о которой Антон Серов мечтал всю свою сознательную жизнь? Ему часто виделось в мечтах, как его встречают Константин Эрнст или Олег Добродеев и берут к себе на работу.

Правда, этот человек не похож ни на Эрнста, ни на Добродеева, да и вообще – разве может слепой работать на телевидении?

– Да садитесь же! – нетерпеливо повторил незнакомец. – Не разговаривать же о серьезных вещах на улице!

Антон перестал колебаться.

Он сел на заднее сиденье и повернулся к странному человеку.

– Так кто же вы такой?

– Это не тот вопрос, который вас должен интересовать!

Слепой снял очки, и Антон увидел его глаза – узкие, удлиненные, затянутые полупрозрачной тускло-голубой пленкой, похожие на два полудрагоценных камня.

– Вас должно интересовать только одно. Я – тот человек, который может помочь вам с карьерой. Ведь ваша гм… мадам Аксюта не выполняет взятых на себя обязательств?

– Откуда… откуда вы все это знаете? – проговорил Антон, с трудом шевеля внезапно пересохшими губами.

– И опять вы задаете ненужный вопрос. Не все ли вам равно, откуда я это знаю? Знаю – и все. Знаю, потому что у меня есть нужные источники информации. И еще – у меня есть рычаги, которые можно использовать, чтобы придать вам ускорение, вывести вас на орбиту большой карьеры. Ведь вы – очень способный человек, вам нужен только первый толчок, дальше вы справитесь своими силами!

Этот странный человек говорил именно то, о чем сам Антон очень часто думал. Он буквально озвучивал самые сокровенные мысли Антона! И еще…

Эти его глаза… они гипнотизировали Антона, затягивали его в темный водоворот. Антона подхватила ночная река, он почувствовал странный, волнующий запах, запах мертвых цветов…

Еще немного – и он утонет в этой ночной воде…

Но тут его выбросила на берег темная волна, и он пришел в себя.

– Чего вы хотите взамен? – спросил он слепого.

– Что? – переспросил тот, делая вид, будто не понял вопроса.

– Я не ребенок. Я понимаю, что такие предложения не делаются просто так. Вам от меня что-то нужно. Что я должен сделать?

– О, совсем немного! – Слепой улыбнулся. – Вы должны встретиться с Диной…

– С кем? – удивленно переспросил Антон.

– С Диной Гузеевой! Только не говорите мне, что вы не знаете, кто это такая. Ведь вы с ней были женаты… И еще не получили документов о разводе…

– С Диной?! – Антон не скрывал удивления.

После того судьбоносного дня, когда Дина в сопровождении двух мордоворотов явилась в их квартиру за вещами, Антон постарался выбросить прежнюю жену из своей жизни, из своей памяти. Она его ничуть не интересовала. Как сказала Александра – убогие неудачники не должны мешать сильным и успешным. Антон согласился с такой постановкой вопроса и даже не стал уточнять, куда же Александра устроила Дину. Ушла – и ладно, бог с ней… он не станет про нее думать. А вскоре он и сам переселился к Александре.

Изредка звонила мать, робко интересовалась, как его дела, говорила, что скучает. Раньше, мол, было много народу и дела находились по хозяйству, а теперь она ходит одна по пустой квартире, и тоска берет… О Дине по обоюдному соглашению они не вспоминали.

– Вы должны с ней встретиться и привести ко мне, – повторил загадочный слепой.

– Но я… я даже не знаю, где она… – Антон отчего-то заробел.

– Она сейчас служит домработницей в одной семье, – ответила бесцветная женщина, похожая на старую деву, голос у нее был такой же невыразительный и бесцветный, как и внешность. – Вы можете записать адрес.

– Но она… она, наверное, не захочет со мной разговаривать… – промямлил Антон.

– А вы уж постарайтесь, – сказал слепой, – и помните – от вас зависит, будете ли вы иметь свое собственное ток-шоу буквально на следующей неделе.

Перед глазами Антона раскинулась огромная студия, и в центре он сам в ослепительном свете софитов, красивый и успешный, и вся страна с замиранием смотрит на его обаятельную улыбку.

Я решила приготовить котлеты. Причем на пару или запечь в духовке, чтобы накормить Павла Васильевича. А то что такое, в самом деле, сама Августа деликатесы трескает, скоро из ушей они у нее полезут, а старика кормит пустой картошкой да жидкой манной кашей. С такой пищи не поправишься!

Электрических приборов у них на кухне вообще не водилось, даже кофе Августа молола на ручной мельнице. Я все же отыскала в дальнем углу странный агрегат, напоминающий мясорубку, но как представила, что его потом нужно будет разбирать и мыть, мне стало грустно. Поэтому фарш я купила в магазине, с виду он был вполне свежий.

На кухне у Августы нашлась старинная поваренная книга.

Я сверилась с рецептом и добавила в фарш молотого черного перца. В это время на пороге кухни возникла Августа. Она принюхалась, поведя носом, как крыса, и неприязненно осведомилась:

– Что это вы такое делаете?

– Котлеты, – ответила я миролюбиво.

Ссориться с ней не входило в мои ближайшие планы.

– Что?! – Жидкие волосы Августы встали дыбом, как у рассерженного ежа. – Котлеты? Из магазинного фарша?!

Я решила, что она сейчас или лопнет от злости, или испепелит меня взглядом. А потом заметет горсточку пепла в совок и спустит в унитаз. Но именно в этот момент в дверь квартиры позвонили. Я выразительно взглянула на свои руки, перемазанные фаршем, и кротко осведомилась:

– Мне открыть?

Она не удостоила меня ответом и величественно удалилась в прихожую.

Оттуда донеслось лязганье замка, а затем… затем я услышала до боли знакомый голос, который проговорил:

– Извините за беспокойство. Я – сотрудник телевидения…

Этот звучный, выразительный голос я не перепутала бы ни с каким другим. Еще бы – ведь это был голос моего бывшего мужа Антона.

Какого черта! Как он здесь оказался?

Я вытерла руки кухонным полотенцем и выглянула в прихожую.

Действительно, на пороге квартиры стоял Антон во всей своей красе, с призывной неотразимой улыбкой на губах.

Я неоднократно убеждалась в том, что перед улыбкой Антона не может устоять ни одна женщина, независимо от возраста, внешних данных и социального положения. Кроме тех, кто, как я, уже разобрался в нем и понял, какое он дерьмо.

Августа Васильевна не явилась исключением.

Она смотрела на Антона в полном обалдении, приоткрыв рот, и хлопала глазами, безуспешно пытаясь вникнуть в его слова.

А Антон нес какую-то галиматью.

– На нашем канале готовят серию передач о старых петербургских квартирах. Понимаете, это будут такие исторические репортажи, можно сказать, журналистские расследования – кто раньше жил в этих квартирах, судьбы этих людей… мы хотим проследить их историю от дореволюционных лет до нашего времени – довоенный период, блокада, послевоенные годы…

Что за чушь? Никогда захудалый канал, на котором работает Антон, не занимался историческими проектами. Они передают городские новости, крутят старые сериалы, которые прошли уже по всем остальным каналам, и пытаются впихнуть в эту сетку дешевую рекламу пива и памперсов. Да если бы у них вдруг сменился формат, все равно Антона близко не подпустили бы к такому серьезному проекту!

Хотя, возможно, его мадам все же оплатила какую-то передачу… Ну, тогда я тому каналу не завидую, Антоша передачу благополучно завалит!

Но даже если допустить, что все это всерьез, как вышло, что Антон пришел именно сюда, в ту квартиру, где я обосновалась? В такие удивительные совпадения я не верю.

И тут Антон поверх головы Августы Васильевны взглянул на меня.

Причем ничуть не удивился моему присутствию. Он прекрасно знал, что встретит меня в этой квартире.

И мне сразу все стало ясно: все эти разговоры про исторический телевизионный проект, про старые квартиры – это полная туфта, он притащился сюда исключительно из-за меня. А поскольку я ни на секунду не поверила, что в его душе всколыхнулись прежние чувства (по-моему, у него души вообще нет), – значит, он пришел, чтобы устроить мне какую-то очередную гадость. Казалось бы, куда уж больше? Но вот человеку все неймется.

И тут возникает целый ряд вопросов. Во-первых, как он узнал, где я обосновалась? Во-вторых, чего ему от меня надо? Вроде бы он уже напакостил мне, как мог…

А мой бывший муженек продолжал заливать Августе:

– И вот мы узнали о вашей квартире и решили, что она как нельзя лучше подходит для нашей передачи. Она расположена в историческом центре, в красивом старом доме, в ней наверняка в свое время жили интересные люди…

Нет, все-таки его обаяние – это страшная сила, можно сказать, оружие массового поражения! Августа Васильевна, сухая, неприятная тетка, совершенно поплыла, она не сводила с Антона глаз и наверняка без разговоров отдала бы ему все самое ценное – ключи от квартиры, сберкнижку или пенсионное удостоверение.

С этим нужно было что-то делать.

Я вернулась на кухню, взяла самую большую кастрюлю, снова выглянула в прихожую и бросила эту кастрюлю на пол.

Кастрюля с грохотом покатилась по старому выщербленному паркету, Августа вздрогнула и встряхнула головой. Внезапный грохот разрушил гипнотический транс, в который ввел ее Антон своей улыбкой и чарующим голосом, и она снова стала прежней Августой – подозрительной, недоверчивой и недоброжелательной особой. Наверняка она вспомнила многочисленные телевизионные передачи, где рассказывают о жуликах и аферистах, которые ходят по квартирам пенсионеров и выманивают у тех последние деньги. А иногда обманом заставляют переписать на них саму квартиру.

Августа поджала губы, в глазах ее мелькнул недобрый огонек, и она проговорила подозрительным тоном:

– Интересно, откуда вы узнали про мою квартиру?

Антон осекся на полуслове, заморгал глазами и ответил без прежней уверенности:

– Ну, у нас на телевидении есть свои источники информации…

– Знаем мы эти источники! – процедила Августа неприязненно, шагнула вперед, оттесняя Антона к выходу. – И вообще, кто вас впустил в подъезд? Там внизу домофон…

Антон снова поверх Августиной головы поймал мой взгляд и отчаянно заморгал – мол, очень нужно поговорить.

Августа тем временем оттеснила его к самой двери, а там и вытолкала за пределы квартиры.

Нет, все же я ее недооценила – она на самом деле железная женщина, и то, что на нее сперва подействовало обаяние Антона, – это случайность, минутная слабость, которая бывает даже у самых непоколебимых людей!

Захлопнув дверь, Августа Васильевна повернулась ко мне и раздраженно проговорила:

– Никогда не открывайте дверь незнакомым людям!

– Что?! – Я уставилась на нее в полном изумлении. – Но ведь это вы открыли ему дверь!

Она не удостоила меня ответом и величественно удалилась в свою комнату. А я вернулась к своим котлетам и глубоко задумалась.

Что значит визит Антона?

Чего он от меня хотел? Как он узнал этот адрес?

Ответа ни на один из этих вопросов у меня не было, а между тем от ответов на них зависело для меня очень многое. Зная Антона, я не сомневалась, что он действует по чьему-то подлому замыслу, и теперь, разнюхав, где я устроилась, не оставит меня в покое. Так что лучше сразу выяснить, что ему нужно, и постараться от него избавиться.

Переглянувшись со мной в дверях, он явно дал понять, что хочет переговорить. Что ж, это можно устроить!

Я подхватила мешок с мусором, взяла ключи от квартиры и направилась к выходу. Из-за двери комнаты высунулась Августа и прошипела:

– Куда это вы направились?

– На помойку! – Я сунула мешок ей под нос и с трудом удержалась от того, чтобы высыпать его содержимое ей на голову, до чего же мне не нравилась эта тетка!

Видно, Августа это почувствовала, во всяком случае, она втянула голову в свою комнату, как черепаха в панцирь.

А я спустилась по лестнице и зашла во двор.

Как я и думала, Антон поджидал меня там, сидя на скамеечке рядом с тихим алкоголиком с первого этажа дядей Петей.

– Здравствуй, Дина! – Антон вскочил со скамейки и шагнул мне навстречу.

Захотелось немедленно стукнуть его мешком по голове. Одна беда – ничего там тяжелого нету, только мусор да очистки. Так что должного эффекта не получится.

Я поставила мешок и сухо спросила:

– Что тебе от меня нужно?

– Я хочу с тобой поговорить, – произнес он проникновенно.

В ранние времена нашего знакомства такая интонация действовала на меня убийственно, но те времена прошли, да и я теперь стала совсем другим человеком. Снова захотелось послать его подальше, но пришлось напомнить себе, что за Антоном явно кто-то стоит и мне не повредит знание о том, что это за интрига.

– Говори, – разрешила я. – Только быстро и по делу.

– Ну, не здесь же! – он оглянулся на дядю Петю. – Может быть, пойдем куда-нибудь, посидим…

– Ага, вот в таком виде и с полным мешком пищевых отходов! – проговорила я раздраженно. – Или ты его не заметил? Ах, ну да, у тебя всегда была удобная способность не замечать то, что тебе не по душе…

– Дина, ну что ты сразу в штыки… – начал Антон, и тут вдруг подал голос дядя Петя:

– Да они, бабы, все такие! Моя Верка тоже так – всякие слова говорила, то ей не то и это не это, а потом собрала вещички и к мамаше уехала. Ты, парень, главное, не давай слабину! Будь до конца, как говорится, настоящим мужчиной…

Антон неприязненно покосился на алкоголика, подхватил меня за локоть и увел за куст сирени. Я тут же сбросила его руку и повторила:

– Ну какого черта тебе надо? И кстати, как ты меня нашел?

Он мне, разумеется, не ответил, только удивленно оглядел и спросил:

– А ты что – домработницей в ту квартиру устроилась?

И даже не сумел, подлец, скрыть брезгливое выражение лица! Так я вся в его глазах отразилась – в стареньком сарафанчике, ненакрашенная, да еще и пятно от томатного соуса на животе вчера посадила. Августа, жадина такая, даже фартука кухонного жалеет, у вас, говорит, милочка, должна быть собственная спецодежда!

– А как ты думаешь? Ты же знаешь, что с работы меня уволили и ни на какую другую не брали. Не притворяйся, что впервые об этом слышишь! Правда, ты очень быстро заметил, что я перестала приносить в дом деньги, ты тут же переметнулся к этой сволочи Аксюте!

– Вот, кстати… – На лицо его набежала тень. – Она так подло со мной обошлась… она меня обманула… вообще, она оказалась пошлой, грубой, бесчувственной особой!

– Да что ты? – Я даже не стала делать вид, что удивилась. – И я теперь должна тебя пожалеть? – Я усмехнулась. – Ты пришел ко мне за сочувствием? Не придумал ничего лучше? Ты вообще в своем уме?

– Ну, Дина, зачем ты так! – завел он прежнюю песню. – Ведь у нас с тобой были хорошие дни…

Неужели Аксюта его совсем бортанула? Но не полный же он дурак, чтобы тут же кинуться ко мне! Денег с меня он никаких не получит, видно же…

– Дина, – канючил Антон, – ну было же у нас что-то…

– Знаешь, дорогой, если что-то такое и было – я давно уже это забыла, потому что разглядела твою сущность. Кроме того, у меня в жизни столько всего случилось, что нет ни времени, ни желания копаться в прошлом. Так что проваливай. И побыстрее. И забудь этот адрес. Не хватало еще, чтобы я и этой работы из-за тебя лишилась…

– Ну, стоит ли держаться за эту работу? По-моему, хозяйка у тебя редкая сволочь, платят наверняка копейки…

– Да, но ничего другого у меня нет! – выпалила я зло. – Здесь у меня хотя бы есть крыша над головой… слушай, последний раз спрашиваю: зачем ты пришел?

– Вот, кстати, насчет работы… собственно, я из-за этого и пришел… у меня есть знакомый, который может тебе с этим помочь…

Я посмотрела на него с удивлением.

Совершенно не похоже на Антона, чтобы он хоть пальцем шевельнул для кого-то, кроме себя любимого. В жизни не поверю, что он разыграл всю эту комедию с телевизионным историческим циклом, чтобы помочь мне с работой. Кроме того, глаза у него так предательски бегали, что никаких сомнений у меня не осталось.

– И кто этот твой знакомый? – спросила я, делая вид, будто с аппетитом заглотила наживку. – Директор компьютерной фирмы? Хозяин социальной сети?

– Ну да, что-то вроде этого… – промямлил Антон, пряча глаза.

– Но мой прежний шеф по всем фирмам города раззвонил, что я – шпионка и предательница, так что меня никуда не берут!

– Ну, я ничего этого не знаю… – бубнил он. – Ты просто встреться с ним, поговори…

В голосе его была такая фальшь, что у меня аж зубы свело. И он еще хочет преуспеть на телевидении! Да там умение врать – наипервейшее качество! И еще… еще я почувствовала, что Антон кого-то или чего-то боится.

Вот ведь гад! Влип в какую-то скверную историю и теперь хочет выкарабкаться за мой счет!

– Знаешь что? – Я отступила на шаг, наклонила голову и окинула его взглядом с ног до головы. – Может, какую-то другую дуру ты и можешь уговорить на что угодно, но я в тебе разобралась. Иди ты знаешь куда? Сам догадаешься или тебе указать конкретное направление?

Он обиженно заморгал, а я вдруг представила, как высыплю ему на голову содержимое своего мешка с мусором. Представила, как здорово будут смотреться картофельные очистки в его волосах и банановая кожура, свисающая с ушей. Представила – и расхохоталась.

Антон очень удивился и обиделся. Все же женщины над ним никогда до этого не смеялись. Уж больно он хорош собой. А то, что внутри он такое барахло, – это ведь не сразу видно.

– Чему ты смеешься? – спросил он подозрительно. – Лично я не вижу ничего смешного!

– Ну как же, – я вытерла глаза, заслезившиеся от смеха. – Кожура на ушах и томатный соус на физиономии…

– Что?! – он взглянул на меня как на сумасшедшую. – Какой соус?

– Я же сказала – томатный. На физиономии, на пиджаке и еще немного на левой штанине!

– Знаешь, иногда мне кажется, что ты ненормальная! – Он резко развернулся и зашагал прочь со двора.

И слава богу! Век бы его не видеть!

Единственная мысль, которая меня беспокоила после встречи с Антоном, – я так и не узнала, зачем же он ко мне приходил, кто тот его знакомый, который хотел со мной встретиться, и чего ради ему эта встреча понадобилась…

Я проводила бывшего мужа взглядом и тут же выкинула его из головы, заодно выбросила мусор и направилась прочь со двора, чтобы вернуться в квартиру. Котлетный фарш киснет на столе, и еще предстоит переделать массу домашних дел, и Августа уже наверняка исходит на мыло…

Но в подворотне, через которую мне предстояло пройти, меня ждало неожиданное препятствие. Из темноты навстречу мне шагнула огромная собака, оскалила клыки и зарычала.

Я попятилась – и кто бы не попятился на моем месте?

Собака была действительно здоровенная, и вид у нее был самый угрожающий, как будто она серьезно решила мной пообедать.

Я знаю, что собаки не любят резких движений, поэтому отступила медленно-медленно, приговаривая:

– Хорошая собачка, хорошая! Зачем же ты так сердишься? Ведь мы с тобой знакомы!

А ведь мы с ней и правда были знакомы: это была крупная, похожая на волка собака с седым загривком и большим шрамом на морде. Та самая, которая пару дней назад на улице отогнала от меня подозрительного слепого.

Кажется, упоминание о нашем знакомстве ее немного успокоило: собака закрыла пасть с таким лязгом, как будто это был стальной капкан, перестала рычать и даже пару раз лениво махнула хвостом.

Я решила воспользоваться перемирием и пройти через подворотню, но едва я сделала шаг вперед, как собака снова зарычала и двинулась мне навстречу.

– Что же ты? – проговорила я, снова отступая. – Не хочешь пропустить меня через подворотню? Но мне нужно выйти, чтобы вернуться домой. Не могу же я провести в этом дворе всю оставшуюся жизнь! Пропусти меня, пожалуйста, ведь ты хорошая, умная, воспитанная собака…

Говорят, лесть – самый действенный метод убеждения, но на эту собаку данное правило не распространялось. Во всяком случае, она и не думала прислушиваться к моим словам.

Напротив, собака медленно двинулась ко мне, продолжая угрожающе рычать. Я вскрикнула и отбежала. Собака последовала за мной.

– Слушай, ты! – проговорила я, когда увидела, что эта зверюга снова приближается ко мне. – Мы так не договаривались. Ты на ходу меняешь правила игры, а это нечестно. Сначала ты не пропускала меня в подворотню – но я туда больше и не пытаюсь пробраться. Так, может, оставишь меня в покое?

Собака рычала и теснила меня в угол двора.

– Слушай, как тебя зовут? – Я судорожно пыталась вспомнить имя, которым называл ее хозяин. – Бен? Боб? Рэй?

Я помнила, что имя было короткое, из одного слога, но какое – никак не могла вспомнить.

– Рекс? Макс? Бакс?

Собака рычала и теснила меня в угол.

Я оглянулась. За моей спиной была дверь, которую раньше я не замечала. Чертова собака сделала еще один шаг вперед, обнажила клыки и приготовилась к прыжку…

– Мама! – вскрикнула я, метнулась к двери и в долю секунды оказалась за ней. Теперь нас с собакой разделяла хоть какая-то преграда.

В двери было застекленное окошечко, через которое я видела собаку. Чертова зверюга ничуть не выглядела разочарованной. Она спокойно улеглась под дверью, лениво помахивая хвостом. Похоже, что она добилась своего – загнала меня в эту дверь и не собиралась отсюда выпускать. Так что мое положение оставалось таким же безвыходным, как прежде.

Я оглянулась, чтобы понять, куда, собственно, попала и где мне придется провести ближайшие несколько лет, пока собака не оставит меня в покое.

Это был, должно быть, пресловутый «черный ход» – запасная лестница, каких много в старых домах исторического центра. Лестница и впрямь была черная – грязные ступеньки круто уходили вверх, туда, где обитали многочисленные кошки и гулкое лестничное эхо.

Но гораздо больше меня заинтересовало то, что по другую сторону лестницы была еще одна дверь с таким же пыльным окошечком.

Я подошла к этой двери, посмотрела в окошко – и едва удержалась от радостного, победного крика: вторая дверь выходила на улицу, именно туда, куда мне нужно было попасть…

Как, однако, странно устроен человек!

Всего несколько минут назад я пребывала в ужасном настроении – ни работы, ни жилья, ни машины, ни денег, да еще бывший муж объявился с какими-то подозрительными предложениями.

А теперь мне удалось увернуться от наглой собаки, могу вернуться в квартиру к старому паралитику и его мрачной сестре – и я уже на седьмом небе от радости!

Я толкнула дверь. Она, к счастью, не была заперта, и я уже вышла было на улицу – но вдруг замерла на месте и осторожно прикрыла дверь.

В двух шагах от этой двери стоял мой бывший муж Антон и разговаривал с каким-то человеком…

Впрочем, не просто «с каким-то человеком».

Он разговаривал с тем самым длинноволосым слепым, которого я недавно переводила через улицу. С тем слепым, который пытался затащить меня в свою машину.

И, кстати, эта машина стояла тут же, возле тротуара.

Большая черная «Ауди».

Я замерла, сердце от волнения провалилось куда-то в живот и теперь билось там, как пойманная рыба в сачке.

Что за дела у моего мужа с этим подозрительным слепым?

И тут я услышала их разговор.

В подъезде, где я пряталась, отчетливо были слышны их голоса.

– Ничего не вышло, – проговорил Антон. – Она со мной и разговаривать не стала! Послала прямым текстом…

Ага, это он обо мне! Выходит, этот слепой и есть тот самый человек, с которым Антон хотел меня свести?

Сначала он сам попытался меня похитить на улице, а когда не вышло – решил поручить это дело Антону!

Вот только хорошо бы понять, зачем я ему нужна. У меня нет ни больших денег (да и вообще никаких), ни богатых родственников, готовых заплатить за меня выкуп… и вот еще что интересно – как этот слепой заставил Антона работать на него? Предложил ему денег? Или у него есть на моего бывшего какой-то компромат?

Разговор на улице тем временем продолжался.

– Что значит – не вышло? – холодно и неприязненно ответил слепой. – Вы что – ребенок? Вы должны были использовать все свое обаяние, применить самую грубую лесть – но добиться своего! Вы слишком легко сдались!

– Да я как только к ней не подкатывался! – ныл Антон. – Все без толку! Понимаете, мы с ней разошлись довольно… некрасиво, и она на меня затаила… так что теперь не хочет со мной разговаривать…

Да уж, разошлись некрасиво – это еще мягко сказано! Меня до сих пор трясет от этих «приятных» воспоминаний. Правда, в основном меня возила мордой по столу неподражаемая мадам Аксюта, а Антон аккуратно держался в сторонке. И когда машину жгли, и когда руку мне выламывали, и когда выбросили из квартиры, чтобы вселить в эту дыру к Витьке… А вот интересно, если бы Аксюта выполнила свою угрозу и закатала мой труп в бетон, он бы тоже сделал вид, что все прекрасно?..

– Не хочет разговаривать! – передразнил Антона слепой. – Что за детский подход? Вы хотите получить собственное ток-шоу?

– Конечно, очень хочу! – Даже по голосу было слышно, что мой бывший затрясся от вожделения.

Ну, теперь ясно, чем его зацепил этот подозрительный тип. За собственное ток-шоу Антон собственную мать убьет и приготовит под соусом бешамель!

– Конечно, хочу! – повторил Антон окрепшим голосом.

– А если хотите – вернитесь и добейтесь того, о чем мы говорили! И доведите дело до конца! Без нее не возвращайтесь!

Слепой сел в машину, хлопнул дверцей и уехал.

Антон остался стоять в задумчивости. Потом вздохнул и медленно потащился к моему подъезду.

Ах он поганец!

Хочет затащить меня в какое-то подозрительное логово? Отдать на растерзание этому ненормальному слепому? Он, наверно, маньяк!

Я вспомнила, как слепой снял свои очки и меня охватила странная апатия, я готова была идти за ним куда угодно, хотя было ясно, что ничего хорошего со мной там не будет. Я тряхнула головой, и туман рассеялся. Ну ладно, Антоша, я тебе устрою!

В моей голове мгновенно сложился гениальный план.

Я вернулась к той двери, которая вела обратно во двор.

Седая собака исчезла, как будто посчитала свою задачу выполненной, в чем бы эта задача ни заключалась. Открыв дверь, я стремглав пробежала через двор, нырнула в подворотню.

Собаку я так и не встретила и через минуту с самым невинным видом шла по улице навстречу своему бывшему мужу.

Столкнувшись с Антоном, изобразила на лице крайнюю степень удивления.

– Ты?! Что ты здесь делаешь? Ведь я ясно сказала тебе, что не хочу тебя больше видеть!

Антон на секунду растерялся, видно, не рассчитывал на такую скорую встречу, и застыл с приоткрытым ртом. Вид у него при этом был глупейший. Я решила продолжить игру в стиле мыльного сериала и выпалила с хорошо сыгранным чувством:

– Немедленно уйди из моей жизни! Покинь ее сию секунду, вытри ноги и закрой за собой дверь!

Конечно, ноги вытирают, входя в помещение, а не выходя из него, но я решила не обращать внимания на такие мелочи – для Антона сойдет, лишь бы красиво звучало.

Этот эффектный оборот действительно произвел на Антона сильное впечатление. У себя на телевидении он наверняка такого наслушался, но от меня не ожидал подобного пафоса. Он попятился, посмотрел на меня в крайнем удивлении, но быстро пришел в себя и продолжил в том же сериальном стиле:

– Но, Дина, нельзя так походя зачеркивать все, что было между нами… – Он схватил меня за руку и послал мне взгляд, полный мольбы и печали. Представляю, как такой взгляд действует на среднестатистическую женщину от пятнадцати до семидесяти лет! Да я сама не так давно от таких взглядов млела и теряла самообладание! Правда, ненадолго. Только с тех пор я поняла, что за потрясающей внешностью Антона нет никакого содержания и его не интересует ни один человек в мире, кроме себя любимого.

Так что теперь у меня выработался стойкий иммунитет к его взглядам, улыбкам и прочему оружию из его арсенала.

Однако для осуществления моего гениального плана я должна была изобразить частичную капитуляцию перед его мужским обаянием. Что я и сделала, не отходя от кассы.

Я не отняла у него руку, не послала его прямым текстом по известному всем направлению, не двинула под дых и не ударила коленкой в самое чувствительное место (с мадам Аксютой я не дружу, поэтому мне глубоко плевать, чем она станет с ним заниматься в постели в ближайшие три ночи, хоть в домино пускай играет).

Вместо этого я выразительно замолчала и изобразила на лице смятение чувств.

– Ну да… – промямлила я, опустив глаза, якобы не в силах скрывать переполняющие меня эмоции. – Ну да, у нас, конечно, были счастливые минуты, может быть, даже часы, но ты их грубо перечеркнул своим беспардонным эгоизмом…

Антон почувствовал, что я дала слабину, и оживился. Он прижал мою руку к своим губам и жарко задышал, изображая страсть:

– У каждого бывают ошибки, но главное – вовремя их осознать, главное – вовремя понять, что наше чувство – самое важное, самое дорогое, что было у нас в жизни!

Меня от этой пошлости чуть не стошнило. Как же я раньше-то не замечала, какой он дурак? Наверное, сама была дурой, а теперь, получив от жизни свою порцию синяков и шишек, поумнела и научилась разбираться в людях… Правда, раньше он так не изъяснялся и вообще был похож на нормального человека. Или уж совершенно списал меня со счетов?..

Но мне нужно было продолжать свою игру, иначе, при всей его глупости, Антон почувствует фальшь.

Я томно вздохнула, с видимой неохотой отобрала у него руку и неуверенно проговорила:

– Ну, не знаю, смогу ли я тебя простить…

Антон решил, что победа у него в руках, и посмотрел на меня гоголем. Не тем, который писатель, а тем, который птица.

– Ты только не отталкивай меня! – проворковал он, развивая успех. – Дай мне еще один шанс… только один шанс! Ты увидишь, что я изменился, стал другим человеком!..

– Ну, не знаю… – повторила я, старательно изображая сомнения. – Просто не знаю, что тебе ответить… Все же я не могу так сразу забыть, как ты со мной обошелся… бросил меня в такой трудный момент, променял на эту отвратительную Аксюту…

– Не напоминай мне об этой грубой, бессердечной женщине! – воскликнул Антон с большим чувством.

Причем на этот раз я могла поклясться, что чувство это было самое неподдельное. Видно, Аксюта его тоже успела достать. Или обманула его ожидания.

А он продолжил, снова завладев моей рукой:

– Давай посидим где-нибудь… поговорим… вспомним то хорошее, что было между нами… пока я не прошу ничего большего…

– Что ты говоришь? – Я посмотрела на него глазами умирающей лани и вздохнула. – Ну, может быть, поговорим… Но знаешь, мне сейчас непременно нужно вернуться, а то меня выгонят и с этой работы. У меня такая строгая хозяйка…

– Но я же обещал, что подыщу тебе другую работу! – выпалил Антон, и глаза его снова воровато забегали.

Я вспомнила его разговор со слепым и чуть не задохнулась от злости. Но вовремя взяла себя в руки и продолжила игру:

– Ну, это еще неизвестно как обернется, а здесь все же какая ни на есть работа… знаешь что? Я сейчас вернусь к своим хозяевам, кое-что доделаю, и мы с тобой встретимся, скажем… – я взглянула на часы, – скажем, через два часа…

– Так долго? – Антон сделал вид, что расстроен таким долгим ожиданием встречи, но я-то понимала, что ему нужно как можно скорее отчитаться перед слепым.

Ну ничего, дорогой, подергайся!

– Да, быстрее не получится, – вздохнула я с показным сожалением. – Я же говорю, хозяйка строгая.

– А где мы встретимся? Я знаю неподалеку хорошее кафе… там такая романтическая обстановка…

– Нет, только не в кафе! У меня есть идея получше. Ты ведь знаешь ту квартиру, куда я переехала после нашего… расставания?

В его глазах проступила тень сомнения. Очевидно, подлец все же имел представление о том, какое жилье я получила. Не то чтобы он заподозрил меня в коварных планах, но все же та квартирка, куда меня загнала Аксюта, вряд ли могла считаться идеальным любовным гнездышком. Уж чем-чем, а романтикой там и не пахнет. В конце концов Антон вообразил, что я мечтаю встретиться с ним в интимной обстановке. Кроме того, особого выбора у него не было…

– Хорошо, – согласился он. – Значит, там, через два часа!

Ровно через два часа я подошла к дому, где провела самые ужасные недели в своей жизни. От одного только вида его мрачного фасада из красного кирпича у меня засосало под ложечкой и заломило затылок. Но нужно было довести план до конца, и я прибавила шагу.

Антон прохаживался перед подъездом, то и дело посматривая на часы. На лице у него было выражение брезгливого недовольства – вот, мол, на что приходится идти ради любимого дела!

«Ах ты паразит! – подумала я. – Ну ничего, ты у меня надолго запомнишь этот день!»

И тут же устремилась к нему с выражением радостного нетерпения на лице. Я даже приоделась, сменив старенький сарафанчик на длинную юбку и простую майку. Юбку я купила когда-то давно в турпоездке – была экскурсия в монастырь, а в шортах строгие монахи женщин не пускали. Юбки эти продавались тут же, возле ворот, сами понимаете, как они выглядели. И вот зараза свекровь, когда собирала мои вещи, положила эту юбку. Увидев ее, я выругалась – лучше бы кастрюлю какую дала или чашку, а вот теперь юбка пригодилась.

Я еще подвела глаза и накрасила губы – пускай Антон думает, что я многого жду от нашей встречи.

Антон увидел меня и тоже придал своему лицу приличествующее случаю выражение.

– Дорогая! – воскликнул он, кидаясь мне навстречу. – Я боялся, что ты не придешь!

– Дорогой! – ответила я таким же тоном. – Я боялась, что ты меня не дождешься!

Вот так вот. Единственное, что меня примиряло с таким обменом фальшивыми проявлениями чувств, – предвкушение скорой расплаты с этим подонком. А его, как я полагаю, грели мечты о будущем собственном ток-шоу.

Тут мне совсем некстати пришло в голову, что некоторые семьи так живут годами – ложь в обмен на ложь, фальшивые проявления чувств ради каких-то мелких сиюминутных выгод…

Впрочем, мне сейчас было не до философии и психологии семейной жизни.

Я открыла своим ключом кодовый замок на подъезде, и мы с Антоном вошли внутрь.

Поднявшись на пятый этаж, я с удовлетворением отметила, что входная дверь квартиры стоит на своем месте. Крепко все же делают у нас некоторые вещи!

Чувствуя понятное волнение, я вставила ключ в замочную скважину.

Теперь осуществление моего плана зависело от того, в какой фазе находится в данный момент Витька. Если он в активной стадии запоя – нам и в квартиру-то не удастся зайти. Если же он в тихой стадии – мой план сработает на все сто процентов.

Впрочем, судя по тому, что за дверью царила тишина, скорее всего, все будет как надо…

Я открыла дверь и осторожно заглянула внутрь.

В коридоре все выглядело как обычно – пейзаж после боя. Я вошла, втянула Антона и закрыла за ним дверь. Он огляделся по сторонам и заметно побледнел:

– Ой, мамочки, что это здесь случилось? Здесь что – произошел террористический акт?

– Да ничего страшного, – поспешила я его успокоить. – Соседи ремонт затеяли…

– Ремонт? – переспросил он недоверчиво. – Как-то непохоже…

– Ну да, ремонт! Ты же понимаешь, перед ремонтом нужно все ободрать, отчистить…

Я не успела договорить, потому что в коридоре появилась старуха. Она была одета в свой неизменный халат, сквозь реденькие седые волосики просвечивала розовая младенческая кожа. И выражение лица было соответствующее – на губах играла бессмысленная радостная улыбка, глаза ничего не выражали. Впрочем, увидев меня, она вдруг тоненько захихикала, показала корявым пальцем в сторону кухни и потом поднесла этот палец к губам.

Ага, надо понимать, Витька на месте! А бабка-то, оказывается, частично соображает!

Теперь я чувствовала себя как укротитель, входящий в клетку к хищникам, – страшно, но дело делать надо!

Антон, похоже, тоже занервничал – разгром в квартире и сумасшедшая старуха кого хочешь напугают. Я на всякий случай взяла его за локоть, чтобы не улизнул в последний момент, и потянула в сторону кухни. На первых порах он слегка упирался, но потом пошел как миленький – видно, вспомнил про свое ток-шоу.

На кухне картина была обычная – разгром, конечно, но не хуже, чем всегда. Видно, после последнего Витькиного загула Анька успела кое-как прибраться. И сам виновник торжества сидел посреди кухни на трехногом табурете в позе роденовского мыслителя – подперев кулаком подбородок и тупо глядя перед собой.

Ну, ясно, мне повезло – он сейчас находится на завершении пассивной стадии запоя, то есть мучительно раздумывает, где бы раздобыть выпивку. И как раз в этом я ему помогу. Анька, конечно, будет очень недовольна – но тут уж каждый за себя.

– Здравствуй, Витя! – проговорила я жизнерадостно. – Познакомься, это – Антон, мой… муж.

Уточнять, что муж бывший, я не стала – ни к чему усложнять ситуацию, тем более что до этого урода сейчас все плохо доходит. Точнее, все, что не касается выпивки.

Витька поднял на нас тусклый взгляд и попытался осознать, кто я такая. Кажется, в глубине его рыбьих глаз проступила какая-то смутная мысль. Мне нужно было действовать быстро.

– Антон, познакомься, это Виктор, мой сосед. Вы тут пока пообщайтесь, поговорите, а я схожу за ключом от своей комнаты. А чтобы вам было не скучно, вот вам предмет для разговора… – и я поставила на кухонный стол, накрытый протертой, прожженной окурками клеенкой, пол-литровую бутылку водки, купленную по дороге.

При виде бутылки взгляд Витьки прояснился, на щеках расцвел румянец, и он издал радостный возглас – примерно такой, я думаю, какой издал Колумб, увидев на горизонте неизвестную землю.

Теперь нельзя было терять ни минуты. Промедление было в самом буквальном смысле смерти подобно.

Я развернулась на пятках и выскользнула в коридор.

Захлопнув за собой дверь, на секунду застыла на пороге. Из глубины квартиры донесся звериный рев, я кровожадно усмехнулась и скатилась вниз по лестнице.

Антон был в надежных руках.

Антон Серов рассеянно посмотрел на мужичка, с которым его оставила Динара, и перевел глаза на часы.

Куда это она ушла? Вроде за ключом от комнаты… как все долго! Теперь придется разговаривать с этим коммунальным придурком, да еще и выпивать…

Антону иногда случалось выпивать с осветителями, монтажниками и прочим обслуживающим персоналом телестудии. Водку он не любил, пить ее не умел, быстро пьянел и потом маялся тяжелым похмельем. Поэтому перспектива выпивки с соседом бывшей жены ввергла его в уныние. Впрочем, ради собственного ток-шоу он готов был на любые подвиги и жертвы.

А сосед, как назло, оживился, достал из ящика два граненых стакана, зубами содрал с бутылки крышку, наполнил стаканы и, потирая руки, проговорил:

– Ну, Антоша, будь здоров!

Антон пробормотал в ответ что-то невнятное и слегка пригубил из своего стакана.

Виктор одним махом осушил свой и подозрительно взглянул на Антона.

– Ты что же это не пьешь? – проговорил он тихо и напряженно. – Ты что – брезгуешь выпить с простым человеком? Считаешь, блин горелый, что тебе это западло?

– Да ладно тебе, не заводись! – отмахнулся от него Антон.

Виктор не произвел на него серьезного впечатления – тощий, тщедушный мужичок маленького росточка, с жидкими волосиками, кое-как разложенными по большой рахитичной голове. Явно законченный неудачник и хилятик, такого никто всерьез не принимает…

И тихий голос собутыльника ничуть не насторожил Антона.

А зря. Соседи по коммунальной квартире, жена Аня и прочие случайные и неслучайные знакомые Витеньки знали, что предвещает такой голос, и спешили заблаговременно подыскать безопасное укрытие. Причем понадежнее, в идеале – рассчитанное на прямое попадание ядерной бомбы среднего тротилового эквивалента.

– Что?! – проговорил Виктор, медленно поднимаясь с табуретки. – Ты мне сказал – не заводись? Это что же – я, по-твоему, псих? Это ты мне, мне говоришь?

– Да перестань, – поморщился Антон и добавил миролюбивым тоном: – Что ты прямо как мотоцикл с полуоборота… я тебе ничего плохого не сказал! Садись, выпей…

– Я-то выпью. – Витенька торопливо вылил в свой стакан остатки водки, влил ее в глотку, занюхал рукавом, и глаза его начали наливаться кровью. – Я-то выпью, а вот ты, прослойка, еще пожалеешь, что не оказал мне уважения!

– Какая еще слойка? – недоуменно переспросил Антон. – Тебе что – закусить надо?

– Насчет того, чтобы закусить – этого за мной никогда не бывало! Я сказал, не слойка, а прослойка! Я тебя насквозь вижу, кто ты есть! Ты есть гнилая прослойка, иначе эта… как ее… интеллихенция! А я – пролетарий, иначе говоря – гегемон, поэтому ты должен мне по жизни!

Витенька грохнул по столу кулаком – не всерьез, в четверть силы, и продолжил:

– Я двадцать лет на заводе «Северная галоша» галоши штамповал! И, между прочим, исключительно левые, по причине своей необычайно узкой специализации! А что я сейчас временно нахожусь без работы – так это исключительно из-за такого, как ты, интеллихента, инженера Пудельмана, который заместо рабочего человека автомат поставил! Автоматы, они, конечно, тоже нужны, ежели они газированную воду дают или особенно ежели это автомат Калашникова, а галоши штамповать должен исключительно я!

На этом Витька посчитал лирическое отступление законченным и схватил Антона за грудки:

– Ты мне прямо скажи – ты когда-нибудь штамповал левые галоши?

– Нет, – честно ответил Антон и попытался сбросить руки нервного гегемона.

Однако, к его удивлению, руки этого тщедушного мужичонки оказались сильными и твердыми, как будто были отлиты из высокоуглеродной оружейной стали. На шее гегемона надулись жилы, а глаза налились кровью и едва не вылезали из орбит.

– Значит, ты галоши не штамповал, а на меня голос повышаешь?! – воскликнул он в праведном гневе.

– Да отвяжись ты от меня! – Антон сделал еще одну безуспешную попытку сбросить мозолистые руки гегемона. – Что ты, Виктор, прямо как петух?

– Что?!! – Витька разинул рот, едва не лопнув от гнева. – Ты меня петухом обозвал?! Да ты у меня сейчас сам закукарекаешь! Ты у меня так закукарекаешь – на Колыме будет слышно!

Антон запоздало вспомнил, что петух – это особенно оскорбительное блатное ругательство, и испугался.

– Я ничего такого… – забормотал он. – Я не хотел… Тебе, наверное, послышалось…

– Ничего мне не послышалось! – проревел в ответ Витька, сграбастал Антона и принялся колотить его, как боксерскую грушу.

Антон практически не оказывал сопротивления и вообще почти сразу отключился, поэтому Витенька не получил от экзекуции настоящего морального удовлетворения. Он еще несколько минут лупил Антона, напоследок как следует встряхнул его и швырнул, словно ненужную ветошь, в дальний угол возле чугунной плиты. Пнув ногой, плюнул и презрительно проговорил:

– Правильно говорят – гнилая прослойка! Ну прямо вся насквозь совершенно гнилая!

Закончив расправу, он огляделся по сторонам: душа горела, и срочно требовалось еще кого-нибудь отколотить.

Я выскочила из дома и наткнулась на тетю Люсю.

– Ты откуда? – обрадовалась она. – Домой не ходи, там Витька орудует – слышь, крик стоит? Лупит кого-то, не иначе Петьку со второго подъезда. Тоже пьянь хроническая…

Я вздохнула – вовсе там не Петька, а Антошка. Ну, сам напросился, никто его силой не тянул ко мне ходить.

– А ты чего такая встрепанная? – проницательно спросила тетя Люся. – Случилось чего?

– Ой, да со мной за последнее время столько всего случилось! – отмахнулась я.

– Как у тебя на работе-то, с Августой ладишь? – перевела она разговор.

– С трудом, – честно призналась я, – уж больно противная баба.

– Она – да, – охотно согласилась тетя Люся, – но он-то человек очень приличный.

– Павел Васильевич? А он кем раньше был?

– А он – профессор восточных наук, – важно сказала тетя Люся.

– Это как? Историк или языки знает?

– Уж не знаю, как там в подробностях, а только раз приехал к нему один такой… – она пальцами сделала раскосые глаза, – одет – это не представить как! Шапка высокая меховая, кафтан такой, весь расшитый… По-нашему – ни бум-бум! А Павел-то Васильевич как давай тарахтеть по-ихнему! Профессор, в общем…

– Пойду я, а то Августа снова икру метать станет…

Я только было хотела уйти, как в окне четвертого этажа показалась голова маразменной бабуси. Сейчас, однако, она не улыбалась бессмысленно, а махала рукой с зажатым в ней грязным полотенцем.

– Михаллна! – всполошилась тетя Люся. – Ты чегой-то? Витька кого-то насмерть успокоил?

Бабка жестами показала, что дело и впрямь серьезное. Я слегка перетрусила – ну как и правда он Антона убил? Господи, и прошло-то всего минут двадцать…

Додумывала я уже на бегу, мчась через три ступеньки наверх. Тетя Люся шустро поспевала следом.

Антон кулем лежал в коридоре. Потом он вяло пошевелился и застонал. У меня отлегло от сердца. Пока я трясущимися пальцами тыкала в кнопки мобильного, чтобы вызвать «Скорую», дворничиха дозвонилась до милиции. И сказала им строго, чтобы не тянули кота за хвост, а выезжали как можно быстрее, по такому-то адресу Витька Михрюткин человека убил, так что на этот раз никакая справка из психдиспансера ему не поможет.

Витька вывалился из своей комнаты и попер было на нас танком, но налетел на ментов, которые приехали на удивление быстро. Витьку повязали споро и радостно, как видно, милиции давно осточертели жалобы соседей.

Тут подоспела «Скорая», и Антона увезли. В сознание он так и не пришел.

Я шла по улице и прислушивалась в себе. Ей-богу, не чувствовала никаких сожалений. Ну что за гнилая порода у моего бывшего муженька! Я, слабая женщина, и то против Витьки устояла! А он не смог продержаться и двадцати минут!

Расстроившись от таких мыслей, я едва не налетела на детскую открытую коляску.

– Простите… – Я подняла голову и узнала своего брата.

Он посмотрел на меня, близоруко щурясь, и тоже узнал.

– Дина… – проговорил наконец он после долгого молчания.

Он очень постарел. Похудел, как-то высох, на лбу появились большие залысины, взгляд потухший и какой-то покорный. Как будто человек ждет от жизни одних неприятностей и заранее с ними примирился. Я прикинула наскоро: у нас с братом разница в семнадцать лет, стало быть, ему сейчас сорок пять. А выглядит старше…

– Здравствуй… – сказала я.

Мы постояли, настороженно присматриваясь друг к другу. По его глазам я поняла, что он тоже отметил во мне перемены, причем отнюдь не к лучшему.

– Ты как здесь? – наконец спросил он.

– Я? Да так, случайно… – Я не собиралась рассказывать ему о своих проблемах. – А это кто? – Я наклонилась к коляске.

Там спал ребенок лет полутора. Вроде бы в последнюю нашу встречу с родственниками о нем не было и речи.

– Сын, – брат отчего-то вздохнул, – у нас теперь трое. Егор, Макар и вот, Захар… ему год и семь.

Ребенок в коляске проснулся и посмотрел на меня сонно. Глазки у него были яркие и темные, как спелые вишенки. И волосики темные, и маленький ротик.

– Вот, многодетный отец… – брат снова вздохнул.

Раньше я бы скривилась и сказала в ответ, что если так трудно, то нечего было плодить нищету. Ему сорок пять, а детей ведь еще вырастить нужно. Теперь же я погладила мальчика по голове и улыбнулась.

– Зато фамилия наша не пропадет. Шутка ли – целых три сына!

– Слушай, а ведь он на тебя похож! – рассмеялся брат. – У нас больше никого темных не было! Ты в ту породу, отцовскую… Дина, у тебя все в порядке?

– В порядке, – быстро сказала я, – не волнуйся. Я позвоню.

И пошла прочь, потому что вдруг меня обожгла страшная мысль. Вполне возможно, что этот странный слепой следит за мной. И теперь он знает, что у меня есть брат и племянники. И вдруг он станет шантажировать меня ими? Не уверена, что приму это спокойно. Вовсе незачем привлекать внимание к моим родственникам.

– Ну, как мы себя чувствуем? – Толстенький круглый доктор вкатился в палату, потирая руки, и подошел к кровати.

– Вы – не знаю, – прохрипел Антон Серов. – А я шебя чувштвую так, как будто меня переехал товарный шоштав…

Он лежал в палате на восемь человек. Левая нога была системой блоков подтянута к потолку, правая рука в гипсе, все остальное тело туго спеленато бинтами. Лицо тоже было перебинтовано, из бинтов выглядывал единственный глаз.

– Шутить можете, батенька, – констатировал доктор. – Значит, все не так плохо.

– А што это у меня с произношением? – прошепелявил Антон.

– С произношением? – переспросил врач. – Вообще удивительно, что вы с такими травмами можете говорить. И не надо этим злоупотреблять, а то плохо срастется. Всю жизнь будете пшекать!

– А вообще, когда вы меня выпишете?

– Что вы, батенька, о выписке вам еще и думать рано! – доктор всплеснул руками. – При таких травмах…

– Вы не могли бы… это… огласить весь список?

– Ну, если, конечно, успею до обеда… список очень длинный… во-первых, конечно, сложный перелом левой ноги, вывих голеностопного сустава…

– Это он меня об чугунную плиту… – простонал Антон.

– Затем – перелом двух ребер, правого предплечья и лучезапястного сустава… – продолжил доктор, загибая пальцы. – Ну, там еще по мелочи – трещина правой голени, повреждение коленного сустава, множество ушибов…

– Да это все не важно, доктор! – перебил его Антон. – Вы мне главное скажите…

– Главное? – Доктор слегка смутился. – Что вы, батенька, собственно, имеете в виду?

– Лицо, доктор! Лицо! Я ведь телевизионный ведущий, и лицо – это мой главный рабочий инструмент!

– Ах лицо… – Врач пригорюнился. – С лицом, батенька, все не очень хорошо, как говорится, не ахти!..

– Да что вы тянете? – взмолился Антон. – Говорите правду! Лучше ужасная правда, чем сладкая ложь!

– Правда, батенька, такова, что у вас множественный перелом нижней челюсти, осложненное повреждение лицевых костей, раздробление скулы, сломан нос…

– О гошподи! – взвыл Антон. – Доктор, я не хочу больше жить! Я не могу больше жить! Скажите, у вас нет услуги по добровольному усыплению?

– Прекратите немедленно, молодой человек! – Доктор неожиданно рассердился. – Мы его, можно сказать, по кусочкам сложили, а он жить не хочет! Срастется ваше лицо, ну подумаешь, нос слегка на сторону будет и рот кривоватый. Как говорят – синяки и шрамы мужчину только украшают!

Доктор ушел, рассерженно хлопнув дверью. Антон со стоном закрыл глаза.

Все кончено. Никогда уже не будет у него своего собственного ток-шоу. Больше того, никогда не позовут его ни в одну приличную передачу, ни в кулинарную – есть еду, якобы приготовленную людьми, которые на самом деле не имеют представления о приготовлении пищи, ни в какое другое шоу в качестве подставного гостя. Никогда не встанет он в центре освещенной площадки, в огромной студии, заполненной публикой, и ни один человек не замрет перед телеэкраном, восхищенно глядя на его ослепительную улыбку и слушая его умные речи.

Я вымыла посуду после завтрака и только было присела передохнуть, как на пороге кухни показалась Августа Васильевна.

Губы ее были поджаты, в глазах читалось крайнее неодобрение.

– Не знаю, где вы работали раньше, – проговорила она ледяным голосом. – Может быть, там вам платили просто так, за присутствие на рабочем месте. Но я не так богата, чтобы разбрасываться финансами. Если я вам плачу, я рассчитываю, что за мои деньги вы будете работать, а не распивать чаи!..

Я хотела было достойно ответить ей – сказать хотя бы, что за те жалкие гроши, которые она мне платит, и так делаю слишком много, но сдержалась.

Еще вчера я подумала бы, что с подачи бывшего шефа меня никуда не берут на работу, что у меня жуткая комната в коммуналке и пьяный урод Витька, поэтому ссориться с Августой мне никак нельзя, я останусь без гроша в кармане и без крыши над головой. Сегодня вопрос с крышей был решен положительно, Витьку замели, и Анька на радостях выбросила даже его барахло на помойку. Ей в милиции сказали, что срок светит Витьке приличный. Так что мне можно возвращаться. И уж такую-то работу, как у Августы, и за такие смешные деньги я найду. Но мне было жалко Павла Васильевича – ведь эта ведьма совсем уморит старика.

Вот так вот, я становлюсь другим человеком, откуда-то взялась любовь к ближнему. Поэтому я взяла себя в руки и самым сдержанным тоном ответила:

– Но, Августа Васильевна, я уже все прибрала, и посуду вымыла, и ковры пропылесосила…

Хотела добавить «и намолола кофе на семь недель», но вовремя удержалась.

Августа наверняка удивилась моей кротости. Она посмотрела на меня свысока и произнесла сурово:

– Вы все прибрали? А окна вымыли?

– Еще и окна?! – У меня резко испортилось настроение от этой перспективы. Мытье окон всегда было для меня самой нелюбимой домашней работой.

– Да, окна! Не можем же мы жить с грязными окнами! Скоро через них уже ничего не будет видно! – отчеканила она, развернулась и с величественным видом удалилась.

Я тяжело вздохнула и приступила к работе. Начать решила с кухни. Нашла средство для мытья окон, тазик, тряпки, вскарабкалась на подоконник и высунулась из окна, чтобы вымыть его снаружи. Высоты я никогда не боялась и воспринимала это акробатическое упражнение вполне спокойно. Побрызгала на стекло моющим средством и начала его смывать.

Рядом со мной было открытое окно соседней комнаты – той, в которой обитал Павел Васильевич. И вот сейчас я отчетливо услышала доносящийся оттуда голос Августы. С кем она разговаривает? Я невольно застыла с тряпкой в руке, прислушиваясь.

– Павел, – проговорила Августа тихим, елейным, насквозь фальшивым голосом. – Ты не можешь так со мной поступить! Подумай, что будет, если ты умрешь?

Павел Васильевич, разумеется, не отвечал – ведь он при всем желании не мог вымолвить ни слова!

– Паша! – не унималась Августа. – Не делай вид, что ты меня не слышишь! Я знаю, ты все слышишь! Подай мне какой-нибудь знак!

На какое-то время наступила тишина, затем Августа воскликнула, не сдержав раздражения:

– Скотина! Я нянчусь с тобой, как с грудным ребенком, в память о Марине, оплачиваю врачей и сиделок, выполняю каждый твой каприз! Ты должен сказать, где это спрятано! Ну, не сказать, но ты же можешь подать мне знак! Когда тебе что-то нужно, ты прекрасно справляешься! Павел, где это спрятано?

«Вот интересно, – подумала я. – Чего она добивается от своего брата? Наверное, тот припрятал где-то в доме большие деньги, и она хочет, чтобы он указал ей тайник… и еще – кто такая Марина?»

Августа взяла себя в руки и снова заговорила с фальшивым смирением:

– Паша, ну сам подумай – что мне делать, если с тобой… что-то случится? Я останусь без средств к существованию! Ты не можешь так со мной поступить! Покажи, где это спрятано! Ты должен, ты обязан обеспечить меня на случай своей смерти! В благодарность за мою заботу, в благодарность за те годы, которые я тебе отдала…

Ну да, точно! Братец спрятал деньги и не хочет ей говорить, где! Тоже хорош!

– …Я ухаживала за тобой, кормила тебя с ложечки, выносила за тобой горшки…

В жизни не поверю, что Августа все это делала! Она же нанимает профессиональных сиделок… А уж насчет кормления помолчала бы. Ночью больному человеку лекарство подать некому! Сама храпит, как компрессор!

Августа опять сорвалась и закричала:

– Сволочь! Негодяй! Я вожусь с тобой который год – и никакой благодарности! Проклятый эгоист! Ты довел Марину до могилы – и теперь хочешь моей смерти?

Порыв ветра качнул окно, и я едва не свалилась. Уцепившись за раму, переступила по подоконнику в глубину комнаты. В соседней комнате Августа что-то услышала, подошла к окну и захлопнула его, так что больше до меня не донеслось ни звука.

Но позднее в тот же день, вынося мусор, я встретила на помойке дворничиху тетю Люсю. Она с задумчивым видом разглядывала выброшенный кем-то из жильцов ковер, прикидывая, можно ли использовать его в собственном хозяйстве. Увидев меня, Люся оживилась:

– Глянь, Дина, какие хорошие вещи выбрасывают! Совсем народ распустился! Раньше бы за таким ковриком в очередь стояли, а теперь – на помойку! Помню, в каком же году? То ли в восемьдесят седьмом, то ли в семьдесят восьмом Марина, хозяйки твоей сестра, еще молодая была, так она такой ковер по случаю купила…

– А что – у Павла Васильевича две сестры было? – заинтересовалась я, вспомнив подслушанный разговор.

– У Павла-то? – переспросила тетя Люся. – Никаких сестер у него не было. С чего ты взяла насчет сестер?

– Ну как же, – удивилась я, – Августа Васильевна ведь его сестра, а сейчас вы про Марину говорите…

– Тю! Да никакая она не сестра! – отмахнулась тетя Люся. – Она Марины сестра, жены его покойной!

– Да? А я подумала – он Васильевич и она Васильевна, значит, брат и сестра…

– Да ничего это не значит! К примеру, я Федоровна и директор углового гастронома – Иван Федорович, так что же мы с ним – родственники? Августа – Марины сестра, но жила с ними в одной квартире. Потом Марина померла, а Павла Васильевича удар хватил, так она при нем и осталась. Так с тех пор и живут, а ты говоришь – сестра! Так про что я толковала? Ах да… когда Марина такой коврик купила…

Дальше слушать я не стала.

Августа Васильевна вошла в ювелирный магазин и прямиком направилась к прилавку с бриллиантами.

Холодное сияние драгоценных камней, как всегда, наполнило ее душу трепетом, удивительным волнением.

«Если бы у меня были деньги, я непременно купила бы это кольцо, – подумала она, склонившись над витриной. – И еще это… и вот эти серьги… и эту брошь…»

– Вам что-нибудь показать? – сухо осведомилась молодая продавщица, оглядев Августу оценивающим взглядом.

Она не первый раз видела эту пожилую женщину далеко не самого богатого вида, с неприличной жадностью взирающую на самые дорогие изделия. Наверняка она ничего не купит, но директор магазина строго-настрого запретил продавщицам хамить даже самым неказистым, самым бесперспективным покупателям.

«Кто ее знает, может, она только с виду такая невзрачная, а денег куры не клюют…»

Августа с сожалением оторвалась от завораживающего зрелища.

Вот если бы Павел открыл ей свою тайну… тогда она могла бы скупить все эти драгоценности! Но Павел молчит, ни за что не хочет с ней делиться! Так и унесет свою тайну в могилу! Эгоист, как все мужчины! Она отдала ему столько лет своей жизни, и он должен, просто обязан ее за это отблагодарить!

– Вам нравятся бриллианты? – раздался вдруг совсем рядом приятный, выразительный голос.

Августа вздрогнула и обернулась.

Рядом с ней стоял невысокий худощавый мужчина средних лет, с длинными, черными, как смоль, волосами. Он был в круглых черных очках, какие обыкновенно носят слепые, но держался с уверенностью зрячего.

Августа хотела было ответить: «А вам-то что», – но язык словно прилип к гортани, и вместо резких и неприязненных слов женщина растерянно проговорила:

– Да, я от них просто теряю голову… они так удивительно сверкают… они меня просто гипнотизируют…

– У вас хороший вкус, – одобрил незнакомец. – В мире мало что сравнится красотой с настоящими бриллиантами. Однако то, что выставлено в этой витрине, – мелочь, дешевка, третий сорт. Я хотел бы показать вам настоящий бриллиант, прекрасный бразильский камень чистой воды.

«С чего это вдруг?» – собиралась отшить его Августа, но снова не смогла выговорить грубость, и язык словно сам, помимо ее воли, пролепетал слова благодарности.

Мужчина в черных очках открыл дверь магазина, придержал ее для Августы и подошел к длинной черной машине.

Двигался он легко и уверенно, как зрячий.

«Я никогда не сажусь в машины незнакомых людей!» – хотела сказать Августа решительно, но не только язык, все ее тело больше ей не подчинялось.

Она послушно села на заднее сиденье и замерла в безмолвном ожидании.

Так куклы-марионетки застывают в шкафу после спектакля, дожидаясь, когда их снова оживят руки кукловода.

Слепой сел рядом с ней, достал из кармана маленькую черную коробочку, откинул крышку.

На мгновение Августа ослепла от хлынувшего на нее сияния.

На черном бархате футляра лежало кольцо с удивительным, волшебным камнем. Едва увидев его, Августа поняла, что слепой прав, все те бриллианты, которые она видела до сих пор, – дешевка, ширпотреб, массовая продукция. Вот этот камень – настоящее чудо, и за обладание им она готова отдать все, что угодно, даже душу.

Августа мимолетно удивилась таким мыслям – не тому, что все готова отдать за холодный камень, а тому, что подумала о душе. Прежде это слово и связанное с ним понятие ничуть ее не интересовали, как нечто абстрактное, не существующее в реальной жизни.

Сияние бриллианта захватило ее, подчинило своей воле. Но в ее мозгу прозвучал какой-то посторонний голос, и, повинуясь этому голосу, Августа подняла глаза на своего странного соседа.

Слепой снял черные очки, и она увидела его глаза – удлиненные, вытянутые к вискам, лишенные зрачка и радужной оболочки, полупрозрачные, как два зеленоватых камня, два нефрита, две персидские бирюзы.

Да, несомненно, он был слепым, но своими незрячими глазами он видел гораздо больше других людей, и не только видел.

Полупрозрачные глаза незнакомца втянули Августу в темный водоворот, в глубокую ночную реку. Она почувствовала удивительный запах – запах увядших цветов, запах сна и смерти.

Августа растворилась в темной воде, растворилась в чужой воле.

Собственно, у нее теперь и не было собственной воли – она стала послушным орудием незнакомца.

Алоиз надел очки и проговорил сухим, будничным тоном:

– Ваша задача будет очень простой: вы должны послать вашу домработницу Дину в это место… – и он написал адрес на квадратике белого картона.

– Дину? Но зачем… – растерянно проговорила Августа.

– Делайте то, что вам велят! – резко сказал странный слепой и добавил чуть мягче: – Вы же хотите получить это кольцо…

Августа кивнула.

Августа умотала из дома после ухода медсестры. После укола Павел Васильевич обычно спал, поэтому я делала уборку, стараясь не шуметь. И торопилась все закончить, чтобы выкроить время для нашего ставшего уже обычным времяпрепровождения. Вот раздался привычный стон, я уже различала, когда Павлу Васильевичу плохо, а когда он просто зовет меня.

Я обтерла ему лицо и, ничего не спрашивая, принялась читать книгу с того места, где остановилась прошлой ночью.

Тимуджен хлестнул коня плеткой из шкуры яка, и черно-белый конь вынес его на плоскую вершину холма. Рядом с ним ехали близкие друзья – нукеры, командиры отрядов, тысячники и сотники. Позади, под командой верных сотников, двигались всадники из его собственного отряда. Поднявшись на холм, Тимуджен оглядел лежащую перед ним долину.

Керулен делал здесь петлю, огибая невысокий взгорок. Солнце поднималось над степью, и в его нежном сиянии воды великой реки отливали тусклым серебром. Птицы, которые только что приветствовали восход громким радостным пением, неожиданно замолкли, словно чувствуя приближение битвы.

– Таргултай пойдет на нас с запада, – проговорил Тимуджен, ни к кому не обращаясь. – Это хорошо. Солнце будет слепить его. Джамуха, ты выступишь первым со своим отрядом, медные шлемы и щиты твоих людей будут ярко сиять на солнце, пугая лошадей Таргултая, мешая целиться его лучникам. Только запомни, Джамуха: наступай, когда между вами останется полет стрелы, потом разверни своих людей и отходи к тому холму, что рядом с черной скалой. Там в засаде будет поджидать тысяча кереитов под командой Есылена. Как только поравняешься с холмом – сворачивай налево, пропускай войско Таргултая мимо себя и бей ему в тыл. Есылен со своими бьет из засады, и тогда я спускаюсь с холма с остальными людьми.

– А что делать мне? – недовольно спросил старый кереит Маргуз, второй тысячник Ван-хана.

– Ты, достопочтенный Маргуз, будешь стоять со своими людьми в лесу на берегу Керулена. Вступите в бой только тогда, когда увидите, что нашим силам грозит разгром.

– Чтобы тебе досталась вся слава? – недовольно проворчал Маргуз, но не стал спорить с молодым полководцем.

Тимуджен запрокинул голову. Высоко в небе плавал широкими кругами беркут, высматривая добычу.

– Будет тебе добыча, пернатый брат! – проговорил Тимуджен, провожая взглядом гордую птицу.

Командиры отрядов спустились с холма, разъехались по своим местам.

Наступила тревожная, звенящая тишина, какая бывает только перед битвой. И вдруг эта тишина прорвалась, как внезапно прорывается запруда на горной реке, и равнина наполнилась топотом коней, хриплым криком тысяч глоток.

Из-за излучины Керулена поднялось сначала облако пыли, потом в этом облаке проступили мчащиеся кони, всадники в косматых кожухах, в медных панцирях, в лисьих малахаях. Они нахлестывали коней плетками и кричали, как тысяча шайтанов, чтобы напугать врага, заставить его растеряться, сбить строй.

Против наступающих стоял отряд Джамухи, любимого нукера и побратима Тимуджена. Все как на подбор багатуры, славные воины в медных шапках, с круглыми щитами и короткими, мощными луками из буйволиных рогов.

Как и приказал полководец, всадники Джамухи двинулись вперед навстречу противнику. Они ехали молча, постепенно горяча лошадей, набирая скорость, набирая мощный разгон атаки. Их было мало, очень мало по сравнению с вражеским отрядом, но они мчались вперед, полные мужества и решимости. И впереди них, на белом коне, мчался Джамуха в шлеме с султаном из перьев.

Тимуджен смотрел на поле боя с холма, не сводя глаз с белого коня и его всадника.

– Пора поворачивать, – проговорил он, когда расстояние между сближающимися отрядами сократилось до одного полета стрелы. – Пора поворачивать, побратим! Что же ты медлишь?

Джамуха все несся вперед, опьяненный скоростью, опьяненный жарким весельем боя, известным только настоящим багатурам. Тем жарким весельем, когда смерть, своя или чужая, кажется легкой и праздничной, как глоток вина.

– Пора поворачивать! – закричал Тимуджен, хотя и знал, что Джамуха не может слышать его на таком расстоянии.

Стрела сбила султан из перьев на медной шапке Джамухи. Он уже отчетливо видел лица передовых всадников врага, прищуренные от яркого солнца узкие глаза, оскаленные, искореженные диким криком рты. Вдруг, когда столкновение казалось неизбежным, Джамуха резко осадил коня, поднял на дыбы, развернул и помчался назад, навстречу своему отряду. И весь отряд повторил его маневр, покатился вспять по равнине, разбитой конскими копытами.

В первый момент конники Таргултая растерялись, притормозили, но сотники закричали, замахали плетками, и воины помчались вперед, радостно крича и завывая. Они поверили, что враг не выдержал их мощного напора, испугался их крика, победного топота коней и отступил, и теперь победа близка.

Тимуджен вцепился в луку седла, закусил губу, не сводя глаз с массы конников, с диким криком катящейся по равнине.

Отряд Джамухи сворачивал налево, к холму, за которым ждала в засаде тысяча кереитов под командой нойона Есылена. Тимуджен оглядел выстроившиеся позади него ряды его собственного отряда – ветеранов его отца, тех воинов, с кем он пришел в ставку кереитского хана. Все были готовы к атаке и ждали только его приказа.

Внизу, на равнине, воины Джамухи миновали холм и начали забирать в сторону. Авангард Таргултая прибавил ходу, всадники нахлестывали коней, кричали дикими хриплыми голосами, натягивали луки, готовились к кровавой схватке.

И в этот миг из-за холма вылетели передовые багатуры кереитов – в блестящих кольчугах с медными крестами на груди, с выставленными вперед длинными пиками. Сбоку от передового отряда скакал багатур-знаменосец, в руках его плыла хоругвь с вышитым на ней ликом Девы Марии, матери бога кереитов Иисуса.

Люди Таргултая растерялись, они пытались перестроить ряды, направить коней на нового противника – но сбоку их уже теснили воины Джамухи, и короткие кереитские стрелы летели на них, жужжа, как рой смертоносных пчел.

Тимуджен оглянулся на своих воинов, взглянул на солнце.

Оно было еще невысоко, с начала битвы прошло совсем немного времени. И там же, в небе, по-прежнему плавал широкими кругами огромный беркут.

– Скоро ты получишь добычу, пернатый брат! – крикнул ему Тимуджен. – И я получу свою добычу!

Пока все шло по его плану. Только одно немного смущало Тимуджена – он не видел в рядах врагов своего родича Таргултая. А тот – не из тех, кто прячется за спинами воинов…

Впрочем, сейчас не было времени для раздумий, пришел решающий миг боя.

– Вперед! – закричал Тимуджен и ударил пятками бока своего коня.

Его отряд скатился с холма, понесся на противника, как скатывается с горного склона смертоносная лавина.

И тут же из леса на берегу реки вырвалась вторая тысяча кереитов под командой старого Маргуза.

Всадники Маргуза неслись туда же, куда и отряд Тимуджена, целясь в тыл воинов Таргултая. Еще немного – и два отряда столкнутся, смешают, сомнут свои ряды…

– Что же ты делаешь, старик? – гневно закричал Тимуджен, привстав в стременах и размахивая плеткой.

Но старый кереит не мог и не хотел слышать его слова, он вел своих людей на сбившуюся в кучу, растерянную, смешавшуюся конницу Таргултая, чтобы не отдавать всю славу этой победы молодому полководцу. Всю славу – и всю добычу, всю богатую добычу, которую он рассчитывал захватить в бою с Таргултаем.

– Уходим влево! – выкрикнул Тимуджен, обернувшись к своим сотникам.

И вся масса его конницы сменила направление, сдвинулась влево, чтобы избежать столкновения с кереитами.

И тут из-за ближнего холма раздался дикий вой, и оттуда вылетел на равнину многочисленный конный отряд, во главе которого на вороном коне мчался Таргултай.

Всадники Таргултая мчались сбоку на отряд Маргуза, теперь уже они метили в его незащищенный фланг. Старый кереит приподнялся в стременах, оглянулся, увидел вражескую конницу – и резко развернул коня, выкрикнул команду, которую подхватили его сотники. Кереитская конница сменила направление, ушла к реке, и теперь конница Таргултая мчалась в тыл отряда Тимуджена.

На какой-то миг душу молодого полководца охватило отчаяние. Он огляделся по сторонам. Отступать нельзя – тогда он подставит под удар отряд Есылена, от которого сейчас зависит исход всей битвы. Нужно принять удар на себя – но у Таргултая гораздо больше воинов, силы неравны, и ему не выстоять под ударом…

Но как бы то ни было он – воин и должен принимать свою судьбу, а если понадобится, свою смерть!

Тимуджен осадил коня, нашел взглядом своего верного нукера Сухэчина и крикнул:

– Разворачивай войско! Идем на Таргултая!

Сухэчин кивнул, не задавая лишних вопросов, передал команду сотникам, и отряд, почти не потеряв строя, повернул навстречу вражескому войску.

Два конных отряда быстро сближались. Рядом с Тимудженом скакали его нукеры, сотники, багатуры. Сухэчин вытянул из-за спины короткий лук, положил стрелу на тетиву, выбирая взглядом цель в приближающемся отряде.

Внезапно Тимуджен почувствовал, как резкая боль охватила его голову. Он поднял руку, прикоснулся к головному обручу и ощутил, что тот горяч, как будто целую ночь пролежал в костре.

И тут же боковым зрением Тимуджен увидел бегущего по степи матерого волка.

Огромный зверь с седым загривком и шрамом на морде метнулся в кусты, пропал…

И вдруг впереди, перед отрядом Таргултая, вырвался из перелеска огромный табун диких лошадей. Лошади с испуганным ржанием понеслись наперерез конному отряду, кони передовых всадников Таргултая перепугались, сбились в кучу, охваченные передавшейся от диких лошадей паникой, задние налетели на них, всадники теснили друг друга, падали, они безнадежно потеряли строй…

Тимуджен привстал в стременах и выкрикнул команду.

Ее тут же подхватили его верные нукеры и сотники, и весь отряд помчался вперед, осыпая стрелами сбившуюся в кучу конницу Таргултая. Среди удивленных, испуганных, растерянных лиц Тимуджен нашел своего родича и понесся прямо к нему, на ходу вытаскивая меч. Таргултай увидел его, вскинул лук…

Оперенная стрела прожужжала, ударила прямо в голову Тимуджена – но отскочила от металлического обруча, а он уже занес свой меч над головой Таргултая.

Предсмертный крик Таргултая слился с громким, раскатистым боевым кличем – это отряд Джамухи мощно и неотвратимо ударил в тыл врага, довершая его разгром.

Я закрыла книгу, потому что заметила, что Павел Васильевич утомленно прикрыл глаза. Мне и самой требовалось передохнуть, хоть чашку чая выпить, а то в горле пересохло.

И только я уселась в кухне за стол, как на пороге возникла Августа Васильевна. Вроде бы такая женщина крупная, а умеет подкрадываться неслышно, как кошка!

По обыкновению поджав губы, она осведомилась:

– Вы, как обычно, ничем не заняты? Тогда будьте добры, сделайте для разнообразия что-то полезное!

Я хотела возмутиться, перечислить все, что я сделала только за последние три часа, но поняла, что Августа меня не слушает и ничуть не интересуется моим ответом.

Она протягивала мне тяжелый пакет и маленький картонный квадратик.

– Отвезите эти шторы в химчистку. Вот адрес.

Я взглянула на адрес и удивленно осведомилась:

– Но ведь это на другом конце города! Разве нельзя отдать ваши шторы в другое ателье? Тут есть одно неподалеку, в пяти минутах ходьбы!

– Нельзя! – отрезала она. – Это очень ценные старинные шторы ручной работы, и их качественно чистят только в одном ателье города. Так что уж не сочтите за труд, прокатитесь туда. Ведь я, кажется, именно за это вам плачу!

Я хотела возразить, что платит она мне за уборку в квартире, готовку и походы по продуктовым магазинам, но Августа так на меня посмотрела, что я предпочла промолчать.

Что-то последнее время я утратила свой бойцовский дух…

Я надела босоножки без каблуков, взяла пакет и отправилась в химчистку.

Чертова химчистка действительно располагалась у черта на куличках – на Пряжке, неподалеку от известной психиатрической больницы. Она занимала первый этаж старинного пятиэтажного дома.

Я вошла в просторный холл.

Здесь было тихо и безлюдно, за окошечком скучала приемщица, унылая толстая тетка средних лет с коротко стриженными черными волосами, на которых криво держалась заколка в виде пунцовой пластмассовой розы.

Я выложила перед ней свои, точнее, Августины шторы – и удивилась: это были какие-то жуткие допотопные занавески из дешевого синтетического материала грязно-зеленого цвета в безобразных блекло-оранжевых маках. Это она называет ценными старинными шторами ручной работы? Из-за этого безобразия я целый час тащилась через город на общественном транспорте?

Но делать нечего, я уже приехала.

– Синтетику принимаем без гарантии! – сурово проговорила приемщица.

– Как это – без гарантии? – не сдержалась я. – Почему без гарантии? Что значит – без гарантии?

– Без гарантии – значит, могут остаться пятна! – огрызнулась приемщица. – Сами видите, грязь застарелая… и явно вручную застирывали, так что вряд ли отойдет!

– Ничего не застирывали! – уперлась я. – Обычное загрязнение! На то и химчистка, чтобы отчистить!

– Розалия Ферапонтовна! – крикнула приемщица куда-то в глубину помещения. – Тут клиентка очень настойчивая, выйдите, поговорите с ней!

Ей никто не ответил.

– Мне не нужно, чтобы со мной говорили! – возмутилась я. – Мне нужно, чтобы шторы отчистили!

– Вам заведующая все объяснит насчет синтетики… Розалия Ферапонтовна!

Ответом ей снова была тишина.

Приемщица подождала полминуты, поднялась и вперевалку, по-утиному отправилась на разведку.

Я ждала, нервно постукивая по прилавку и от нечего делать разглядывая полки с готовыми заказами.

На одной из полок ровными рядами стояли мягкие игрушки – медведи, обезьяны, зайцы. Чуть в стороне стояли игрушки очень большого размера – пони чуть ли не в натуральную величину, голубой слон с большими выразительными глазами, серая собака…

Удивительно знакомая собака!

Густая серовато-голубая шерсть, седеющая на загривке, шрам на морде… точь-в-точь как та собака, которая облаяла на улице подозрительного слепого, как та, которая напугала меня во дворе…

Странно, почему приемщица так долго не возвращается?

Я просунула голову в окошко и окликнула ее:

– Эй, вы где там пропали?

Мне никто не отвечал. В помещении повисла гнетущая, тяжелая тишина.

– Ну здесь и порядки! – пробормотала я, теряя терпение.

И тут в глубине комнаты, там, куда удалилась приемщица, послышались приближающиеся шаги. Только это были не утиные шаги приемщицы – это были, несомненно, шаги мужчины.

Мне отчего-то сделалось невыносимо страшно, ноги словно приросли к полу, я окаменела, как соляной столп, и в ужасе вслушивалась в эти приближающиеся шаги…

Вдруг с другой стороны послышался какой-то шум. Я повернула голову и снова увидела полку с игрушками. И тут… не знаю, что со мной случилось, но мне показалось, что серая игрушечная собака ожила, оскалилась и зарычала на меня…

Я вскрикнула, схватила чертовы занавески и пулей вылетела из химчистки.

По инерции пробежала еще метров двадцать, оглянулась и увидела, что следом за мной едет длинная черная машина. Точно такая, как та, в которую меня чуть не затащил слепой.

В страхе я дернула дверь магазинчика, возле которого случайно оказалась, и влетела внутрь…

Над моей головой звякнул колокольчик.

Я огляделась.

Это был очень странный магазин. На полках и витринах были разложены какие-то безделушки – статуэтки, колокольчики, коробочки, всякая ерунда, на мой взгляд, ничего не стоящая.

За прилавком стоял тщедушный старичок в очках с толстыми стеклами, с круглой розовой лысиной, обрамленной редкими легкими волосиками, похожими на пух одуванчика. Он разглядывал в лупу игрушечную балеринку, но, услышав звон колокольчика, поднял голову, взглянул на меня и доброжелательно проговорил:

– Вас ожидают!

– Кто? – спросила я растерянно. – Почему? Где?

– Вас ожидают! – повторил он и взглядом показал на дверь у себя за спиной. Точнее, не дверь, а дверной проем, завешенный шторой из блестящих разноцветных шнуров.

Я хотела что-то еще спросить, что-то возразить, но боковым зрением увидела остановившуюся возле магазина черную машину и, перестав раздумывать, устремилась вперед, за блестящую радужную штору.

Пройдя сквозь нее, как сквозь водопад, я оказалась в коротком полутемном коридоре, который упирался в неплотно прикрытую дверь. Из-под этой двери выбивалась полоска теплого оранжевого света. Я сделала еще шаг вперед, открыла дверь и вошла.

Я стояла на пороге с глупейшим видом, прижимая к груди ужасные Августины шторы, и удивленно оглядывалась по сторонам.

Это была большая комната, неярко освещенная настольной лампой из цветного стекла. Из-за этой лампы по углам комнаты разбегались красные, желтые, оранжевые отсветы. Раз уж лампа была настольная – значит, имелся и стол – большой, старинный, покрытый причудливой резьбой. Кроме лампы на этом столе стояла золотистая клетка с попугаем. Попугай был большой, очень яркий, он смотрел на меня высокомерно, как английский дворецкий на сунувшегося в замок попрошайку.

– Здор-рово! – приветствовал он меня.

– Пр-роходи!

– Ты здесь один? – осведомилась я. – А кто же меня ждал?

– Я, – раздался низкий, хрипловатый, но определенно женский голос.

И тут я увидела его обладательницу.

Вот только что, честное слово, за столом никого не было – и вдруг за ним оказалась пожилая женщина с темными круто завитыми волосами и с попугайским носом.

Словно отвечая на мой невысказанный вопрос, она показала янтарный мундштук:

– Вот, уронила!

Ага, значит, когда я вошла в комнату, она наклонилась за мундштуком, поэтому я ее и не заметила. А я-то подумала невесть что…

– Присаживайся, деточка! – сказала она, глазами указав на глубокое, обитое бархатом кресло. Я опустилась в него – и поняла, как ужасно устала за этот бесконечный день.

Женщина за столом вставила в мундштук тонкую коричневую сигарету, закурила, выпустила в потолок аккуратное колечко дыма и проговорила:

– Положи ты куда-нибудь эти дурацкие занавески!

Ну да, у меня на коленях лежали жуткие Августины шторы…

Я бросила их прямо на пол и откинулась на спинку кресла. Мне стало удивительно удобно и спокойно. Хотя почему бы? Все же что это за странное место?

Я огляделась по сторонам.

В комнате было темновато, но я разглядела несколько книжных шкафов. Что-то они мне напоминали… ну да, такие же шкафы стоят в комнате Павла Васильевича!

Ну, положим, в этом еще нет ничего странного – мало ли, люди покупали мебель в одном магазине. Но на полках этих шкафов я увидела такие же старинные кожаные переплеты, как у старика, а между ними – такие же безделушки…

Все это более чем странно!

Приподнявшись, я спросила хозяйку:

– Тот человек в зале… он сказал, что меня ожидают. Он, наверное, с кем-то меня перепутал?

– Нет, отчего же! Я тебя действительно ждала, деточка…

– Но как вы могли знать… – выпалила я. – Я сама-то ничего не знала!

– Ты, может быть, и не знала… – Женщина стряхнула пепел со своей сигареты, выдвинула ящик стола и достала оттуда какие-то предметы. Тут же быстро расставила и разложила их на столе, и я с удивлением увидела странный мерцающий кристалл, стеклянный шар, в котором как будто шел снег, старинную колоду карт и свечу в высоком серебряном подсвечнике.

Хозяйка зажгла свечу.

Пламя было таинственного зеленоватого цвета, и в комнате запахло какими-то восточными пряностями и благовониями.

Затем она открыла колоду карт – карты были очень красивые, черные, с тонкими изящными рисунками и золотым обрезом. Перетасовав их, она протянула мне колоду:

– Сними, деточка!

«Ну да, – подумала я. – Сейчас развелось множество всяких гадалок и предсказателей, колдунов и колдуний, которые выманивают деньги у простофиль. Но у меня-то денег нет…»

– Вот именно! – проговорила женщина, улыбаясь.

Что я – вслух сказала последние слова?

А она тем временем, что-то негромко бормоча, разложила карты на столе. Я с невольным интересом следила за этим процессом. Пиковый валет, который лег слева, подмигнул мне нахальным черным цыганским глазом. Я моргнула – что это, мне уже всякая ерунда мерещится!

А хозяйка погрозила валету пальцем и проговорила:

– Куда ты лег, у нее и без тебя хлопот полон рот!

И валет, словно устыдившись, заполз обратно в колоду.

– Бр-раво! Бр-раво! – громко прокричал попугай.

– Что это за фокусы? – Я недовольно смотрела на происходящее.

– Фокусы? – хозяйка подняла брови. – Ну, вообще-то с ними гораздо веселее, ты не находишь, деточка? Разве в детстве ты не любила фокусников?

Она посерьезнела, еще что-то пробормотала, переложила какую-то карту и с интересом посмотрела на меня:

– Ну вот, никакой ошибки – это действительно ты!

– Действительно я. – Я не стала спорить с очевидным. – И что с того?

– Я хочу сказать, что именно тебя мы ждали, ты – именно тот человек, который должен многое изменить.

– Изменить? – повторила я за ней. – Что изменить? И кто это – вы? И с чего вы взяли, что я – тот человек?

– Не находишь ли ты, деточка, что задаешь слишком много вопросов? – проговорила хозяйка, внимательно разглядывая какую-то карту, прежде чем отложить ее в сторону.

– Вопр-росы! Вопр-росы! – хрипло прокричал попугай.

– Но я действительно ничего не понимаю!

– Скоро поймешь, всему свое время! – Она отодвинула карты, поставила перед собой стеклянный шар, в котором шел снег, положила на него тяжелые старые руки, вгляделась… крупные хлопья снега, медленно кружась, падали на дно шара…

Крупные хлопья снега, медленно кружась, падали на промерзшую соленую землю. Низкое небо нависло над степью, словно войлочная кровля огромной юрты. Тимуджен привстал в стременах, оглядел раскинувшуюся перед ним бескрайнюю равнину.

Сотни, тысячи дымов поднимались к низкому небу, тысячи костров пылали в предрассветной полутьме. Тысячи юрт были торопливо расставлены по берегам Керулена, десятки тысяч лошадей нервно всхрапывали, оглашали окрестности негромким полусонным ржанием. Десятки тысяч воинов задавали лошадям корм, тщательно поправляли сбрую, примеряли парадные доспехи.

Здесь были широкоскулые меркиты в панцирях из шкур черных яков, остролицые недоверчивые ойраты, поклоняющиеся черному ворону, немногословные татары в расшитых золотом шапках, хитрые расчетливые найманы в дорогих хорезмийских кольчугах, с кривыми мечами из далекого Дамаска, высокомерные заносчивые хунгариты, кереиты, верящие в странного западного бога Иисуса, и еще десятки, сотни других племен, больших и малых.

И все эти люди, все эти храбрые воины и мудрые старейшины собрались этим утром на берегу Керулена не для кровавой битвы, не для заключения договора о границах кочевий и пастбищ – они собрались здесь этим морозным утром, чтобы вручить ему, Тимуджену, ключи от своей судьбы.

Тимуджен опустил тяжелые веки.

Он вспомнил, как кочевал с матерью по степи, скрываясь от людей Таргултая, заметая следы, терпя бесчисленные лишения, страдая от голода и холода, вспомнил, как десятилетним мальчишкой бежал за лошадью кривоногого десятника, бежал, неся на плечах тяжелую деревянную колодку. Вспомнил, как прятался в темной ледяной воде, пережидая погоню. Где сейчас тот десятник? Где сам Таргултай? Где его былой нукер и побратим Джамуха, который, движимый завистью и расчетом, предал Тимуджена, сговорился за его спиной с могущественным повелителем кереитов Ван-ханом и выступил с четырьмя туменами против названого брата?

Вороны давно уже выклевали их глаза, шакалы и степные лисицы обглодали их кости. А он, Тимуджен, победил всех своих врагов и теперь сидит на прекрасном найманском жеребце, ожидая, когда вожди племен и народов принесут ему изъявление своего почтения и покорности. Он, Тимуджен, ведет в бой десятки туменов, никто не может противостоять мощи его войска, границы его державы с каждым годом расширяются, и будут расширяться, пока есть куда скакать низкорослым монгольским коням, будут расширяться до пределов мира, до последнего моря, в которое на закате погружается солнце.

Тимуджен открыл глаза, услышав, как гулко и мощно затрубили трубы из рогов яка.

От каждого становища, от каждого лагеря бесчисленных степных племен отъехали всадники в нарядных одеждах, в дорогих парадных доспехах, собрались в один отряд и медленно, торжественно подъехали к подножию холма, на котором ждал их Тимуджен в окружении своих преданных нукеров, отборных багатуров из его сторожевой сотни.

У подножия холма вожди и старейшины спешились, отдали поводья коней молчаливым воинам, дальше пошли пешком, демонстрируя ему покорность и уважение.

В десяти шагах остановились, сняли шапки. Вперед вышел старый найман Удженчи, мудрый, как столетний ворон. Подошел к Тимуджену, коснулся стремени его коня, поклонился.

– Приветствую тебя, Тимуджен, сын Есугей-багатура! Приветствую тебя, великий воин, властитель тысячи народов!

Тимуджен вспомнил, что уже слышал эти слова.

Он вспомнил старика, которого встретил в степи, на пути к кочевью хунгаритов. Вспомнил разговор у ночного костра и доносящийся из степи волчий вой.

Собственно, он никогда и не забывал ту ночную встречу. Ему напоминал о ней головной обруч из тусклого серебристого металла, обруч, украшенный красным камнем, с которым он никогда не расставался, который он прежде носил в своем походном мешке, в своей седельной сумке, обруч, который теперь возил за ним преданный воин-кереит, христианин по имени Джалия.

Главное, что он сохранил в память о той встрече помимо серебристого венца – уважение к вечным законам степи.

И старый найман Удженчи словно прочитал его мысли, как открытую книгу, написанную мудреными китайскими письменами, читать которые найманы большие мастера.

– Приветствую тебя, Тимуджен, хранитель священных степных законов! Ты объединил под своей рукой все бесчисленные народы степей, ты дал им закон и процветание, покончил с грабежами и междоусобицами. И в благодарность за это племена и народы принесли тебе свою покорность, и сегодня всеобщий курултай, собрание старейшин и багатуров, дарует тебе почетное имя Чингисхан. Прими же от меня это имя и надень эту шапку как знак твоей власти!

С этими словами, еще раз почтительно поклонившись, мудрый старик протянул Тимуджену шапку из драгоценного черного соболя, сшитую руками самых искусных найманских мастериц и украшенную дорогими каменьями, привезенными из загадочной южной земли под названием Хиндустан.

Тимуджен приветливо поклонился старому найману, принял из его рук шапку и осторожно надел на свою голову.

И тут же радостный крик исторгся из тысяч глоток, наполнив степь гулом далекого эха, поднявшись к низкому войлочному небу. И тут же перестали падать крупные хлопья снега, и в разрыв облаков выглянуло скупое зимнее солнце, словно глаз любопытного бога, который захотел увидеть, что происходит в степи.

Хлопья снега перестали падать, внутри стеклянного шара как будто засветилось неяркое январское солнце. Я вздрогнула, удивленно приоткрыв глаза – что это было? На какое-то мгновение мне показалось, что я перенеслась в далекую зимнюю степь, заполненную тысячами монгольских воинов.

– Да, деточка, – проговорила старая гадалка, внимательно вглядываясь в стеклянный шар. – Жизнью управляют удивительные, вечные силы. Мы не можем противостоять им – но иногда можем прочитать их волю. По звездам, по картам, по кофейной гуще – какая разница? Все эти способы помогают только знающему человеку, позволяют ему заглянуть одним глазком в книгу судьбы, прочитать в ней одно-два слова, одну-две строчки. И сейчас я вижу, что звезды сложились единственным способом, так что на свет выйдет из небытия, из безвестности древний артефакт, великое сокровище исчезнувшего народа.

– Ну а я-то при чем?

– Ты? – Гадалка посмотрела на меня поверх стеклянного шара, ее большие яркие глаза засветились таинственным, загадочным блеском. – Дело в том, деточка…

Вдруг она замолчала, к чему-то прислушиваясь, потом поднялась из-за стола, неожиданно легкой для своего возраста и комплекции походкой подошла к двери, приложила к ней ухо.

– Тр-ревога! – прохрипел попугай и забегал по клетке, хлопая крыльями. – Полундр-ра! Кар-раул!

– Да ладно тебе, Ришелье! – гадалка махнула рукой на трусливую птицу. – Не стоит преувеличивать опасность!

В коридоре тем временем раздались приближающиеся шаги.

Медленные, уверенные шаги решительного, знающего себе цену человека. Точно такие же шаги я совсем недавно слышала в химчистке.

Я вздрогнула, вскочила… но старая гадалка повернулась ко мне, сделала рукой успокаивающий жест и прошептала:

– Сиди спокойно! Главное – помалкивай и не шевелись!

Дверь комнаты скрипнула и начала открываться. Гадалка метнулась обратно к своему столу, по дороге схватила брошенные мной на пол занавески Августы Васильевны и набросила их на меня.

Я хотела что-то сказать, что-то спросить – но хозяйка прижала палец к губам и села за стол, глядя на дверь.

Дверь открылась, и в комнату вошел человек.

Я сидела в кресле прямо посреди помещения, на самом виду. Старые занавески накрывали меня с ног до головы, в них оставался небольшой просвет, через который я могла видеть происходящее.

Сейчас я хорошо видела вошедшего.

Это был тот самый человек с длинными, черными, как смоль, волосами, в круглых черных очках, какие носят слепые. Тот самый человек, с которым я уже несколько раз сталкивалась за последние дни. Он прошел мимо меня, не видя, как мимо пустого места. Впрочем, так и положено слепому. Остановился перед столом и, опершись на него руками, нависнув над хозяйкой кабинета, проговорил:

– Где она, Летиция?

Гадалка подняла на него взгляд и недоуменно ответила:

– Не знаю, Алоиз, о ком ты говоришь. И вообще – ты пришел без приглашения, я тебя не ждала…

– Прекрасно знаешь! Я видел, как она вошла в твою лавчонку…

– Но ты же видишь, что ее здесь нет!

Слепой снял круглые очки, оглядел комнату удлиненными блекло-зелеными глазами, похожими на два полупрозрачных камня. Взгляд этих незрячих глаз коснулся меня, я почувствовала это мимолетное прикосновение, как будто по моему лицу прополз слизень, оставив за собой влажный холодный след.

Алоиз снова повернулся к гадалке и злобно прошипел:

– Снова твои фокусы, Летиция!

– Ну что ты, Алоиз! – Она улыбнулась одними губами. – Какие фокусы! Ты же видишь, что здесь никого нет, кроме нас с тобой… ну, и Ришелье! Правда, Ришелье?

– Пр-равда! Пр-равда! – проорал попугай.

Алоиз навис над гадалкой и процедил:

– Лучше не зли меня, Летиция! Ты знаешь, что я обладаю большой силой…

– Силой? – переспросила та. – На всякую силу, Алоиз, найдется сила побольше!

– Вот как? – Слепой взмахнул рукой, словно хотел ударить по столу, но не ударил. Зато из его сжатого кулака вылетел сноп искр, озарив комнату резким пронзительным светом. Искры ударили в стол, и неприятно запахло паленым.

– Кто-то говорил о фокусах? – Гадалка хлопнула в ладоши, и от этого хлопка в воздухе возник светящийся переливающийся шар размером с теннисный мяч. Этот шар втянул в себя остатки Алоизовых искр, заметно увеличился, поплыл, качаясь, к Алоизу и замер перед самым его лицом, непрерывно меняя цвет от тускло-красного к оранжевому, затем ослепительно-желтому.

– Только-то? – Алоиз попятился, вытянул вперед руку с очками, и шар с негромким треском втянулся в его ладонь.

Слепой полез в карман, достал платок и встряхнул его над полом.

Из платка высыпались табачные крошки и еще в полете превратились в сотни мелких насекомых. Эти насекомые темными струйками поползли к столу гадалки, вскарабкались на него и расползлись по столешнице, по дороге увеличиваясь в размерах и превращаясь в крупных скорпионов с угрожающе поднятыми ядовитыми хвостами.

– Честное слово, Алоиз, это неспортивно и невежливо! – Летиция поморщилась. – Ты знаешь, как я забочусь о чистоте, а ты мусоришь в моем кабинете!

Она дунула на поверхность стола, и скорпионы снова превратились в табачные крошки, которые гадалка метелочкой из перьев замела в серебряный совок.

– Это все, на что ты способен? – На этот раз Летиция откровенно усмехнулась.

Алоиз коротко выругался, снова полез в карман и вытащил оттуда сырную корку. Бросил ее на пол, и корка рассыпалась на десятки кусочков, каждый из которых превратился в крысу. Крысы побежали к столу гадалки, но одна из них свернула с пути, подбежала к моему креслу и уставилась на меня, шевеля усами, поводя из стороны в сторону голым хвостом и злобно сверкая маленькими красными глазками.

Крыс я с детства не перевариваю. В этом я не одинока – покажите мне человека, особенно женщину, которая иначе бы к ним относилась. Вот и сейчас, увидев крысу возле своей ноги, я вздрогнула и убрала ноги в кресло. При этом край занавески немного сполз, открыв мое колено. Я осторожно поправила ее.

Алоиз повернулся и внимательно уставился в мою сторону.

Я вспомнила слова гадалки – помалкивать и не шевелиться – и замерла, затаив дыхание.

Алоиз встряхнул головой и пробормотал:

– Показалось…

Крыса, которая сидела возле кресла, тоже отвернулась с явным сожалением и вслед за остальными побежала к столу гадалки.

Летиция взмахнула рукой, и тут же глиняная статуэтка кошки, стоявшая на книжной полке, ожила, увеличилась в несколько раз и превратилась в огромного угольно-черного кота с горящими глазами. Кот громко мяукнул, перепрыгнул с полки на письменный стол и принялся размахивать передними лапами, как снегоуборочная машина. Каждым взмахом лапы он захватывал очередную крысу, и эта крыса снова превращалась в крошку сыра.

Через минуту все было кончено, кот снова превратился в обычную керамическую статуэтку, а Летиция замела сырные крошки туда же, куда и табачные.

– Ну, может быть, хватит? – проговорила она, откинувшись на спинку стула. – Честное слово, ты мне надоел!

– Только я решу, когда закончить! – Алоиз отступил на шаг, сцепил руки и дунул на них.

Тут же в воздухе возник его маленький двойник, переливающийся и колеблющийся, как мыльный пузырь. Уменьшенная копия Алоиза – такие же длинные черные волосы, такие же вытянутые незрячие глаза.

Маленький Алоиз начал увеличиваться, надуваться и скоро превратился в огромного трехметрового монстра, которому пришлось наклониться, чтобы не упираться головой в потолок комнаты. Он по-прежнему переливался радужной пленкой, но уже не казался забавным и безобидным. Скаля длинные кривые зубы и глядя по сторонам незрячими мутно-зелеными глазами, монстр направился к столу Летиции. По дороге он остановился возле моего кресла и подозрительно завертел головой.

Я сжалась в комок.

Летиция торопливо схватила щепотку табачных крошек, втянула их носом – и тут же громко чихнула.

И от ее чиха радужный монстр лопнул, как и положено мыльному пузырю, рассыпавшись на сотни капель.

– Ну все, хватит! – проговорила гадалка. – Убирайся вон, ты все равно ничего не добьешься!

– Ты устала, Летиция! – прошипел слепой. – Ты стареешь! Долго ли ты продержишься?

– Извини, дорогой, но ты ненамного моложе меня! И вообще это невежливо – напоминать женщине о ее возрасте.

– Последний раз спрашиваю – где она?

– Последний раз отвечаю – не знаю, а если бы и знала – ни за что бы тебе не сказала!

– Ты об этом еще пожалеешь! – Алоиз резко развернулся, подошел к двери, но, уже выходя, задержался, вытянул руку и метнул в сторону Летиции сгусток ослепительных искр.

Искры ударили в магический стеклянный шар, и шар с печальным звоном раскололся на сотню сверкающих кусков.

Дверь за Алоизом захлопнулась.

Летиция с грустью взглянула на расколотый шар, смела со стола его осколки и проговорила:

– Вот это уже было лишнее! Но, впрочем, это не самый большой урон… я опасалась худшего…

– Ур-ра! Тр-риумф! Тр-риумф! – закричал попугай, громко хлопая крыльями.

Я сбросила на пол занавески, встала, подошла к столу:

– Что это было?

– О чем ты, деточка? – Летиция взглянула на меня с недоумением.

– Что здесь сейчас происходило? Все эти светящиеся шары, искры, скорпионы… ведь это было не на самом деле? Ведь это мне только привиделось?

– Ах это! – гадалка рассмеялась. – Ну, ты же сама сказала, деточка, что любила в детстве фокусников. Что с фокусами жизнь куда веселее, чем без них.

– Вообще-то это не я говорила, это вы.

– Ну, какая разница, кто говорил, если это правда!

– Так это были простые фокусы? – протянула я разочарованно.

– Ну, не такие уж простые! – Летиция выглядела слегка обиженной. – На самом деле довольно сложные, требующие как минимум третьей степени посвящения. Ну, да это не важно. О чем мы с тобой говорили перед тем, как появился этот невежа?

– Вы говорили о каком-то древнем артефакте, а я хотела узнать, какое отношение все это имеет ко мне. И теперь, после того, что я увидела, это желание только усилилось. И вдобавок я хочу узнать, кто такой этот человек, Алоиз…

– Давай по очереди. Сначала – о тебе.

Летиция выдвинула ящик стола, взглянула на меня исподлобья и спросила:

– Что ты знаешь о своем происхождении?

– Очень мало, – я пожала плечами. – Мама у меня женщина очень простая, никогда не интересовалась своими предками…

– А отец?

Я пожала плечами:

– Он умер рано, я его не помню. Кажется, его прадед был рязанским помещиком…

– Совершенно верно. – Летиция достала из ящика несколько фотографий, положила их передо мной.

Фотографии были старинные, чуть коричневатые, наклеенные на плотный глянцевый картон, с именем фотографа внизу. На первой были двое – мужчина и женщина. Мужчина – в длинном светлом пиджаке с высоким стоячим воротником, женщина – в белом платье с пышной юбкой. Она сидела в кресле, мужчина стоял за ее спиной.

Красивый мужчина, с небольшой острой бородкой и выразительными, чуть раскосыми глазами.

Я вспомнила, что где-то видела это лицо.

Ах да, когда я попала в теткину квартиру, я нашла там пакет с фотографиями. На одной из тех фотографий я и видела этого мужчину, только он был гораздо старше, с усталым, изможденным лицом. И одет он был не в отутюженный светлый пиджак, а в потертую гимнастерку без погон и нашивок.

– Кто это?

– Это твой прапрадед, тот самый рязанский помещик, Леонид Филиппович Гузеев.

– Его лицо кажется мне знакомым. Он на кого-то очень похож.

– Ну да, естественно. Он похож на твоего отца, своего правнука. Да и на тебя саму…

Да, пожалуй, в зеркале я вижу похожее лицо – такие же высокие скулы, такой же разрез глаз…

– Посмотри еще вот сюда…

Рядом с фотографией прадеда лежали еще две старинные фотографии и одна гравюра. На одной из фотографий был изображен офицер в черной черкеске с газырями, в высокой папахе, с саблей на боку. И в его лице я снова увидела знакомые черты – высокие скулы, чуть раскосые глаза.

Подпись под этой фотографией гласила, что это – полковник Ахмет Гузеев, георгиевский кавалер, командир батальона четвертой горной дивизии.

На последней фотографии я увидела мужчину в расшитом золотом халате и черной шелковой шапочке. И в нем я узнала те же фамильные черты, только куда сильнее выраженные. Это был самый настоящий «сын степей».

– Это – твои более отдаленные предки, – пояснила Летиция. – Полковник Гузеев – дед помещика Леонида Филипповича. Он принял православие, крестился и стал Антоном Ивановичем Гузеевым. А на соседней фотографии – его дед, татарский князь, или мурза, как тогда говорили, Абдалла Дешти-Гузеев. А вот на гравюре – предок еще более отдаленный, можно сказать, легендарный…

На гравюре был изображен всадник на невысокой татарской лошади. Он был одет в короткую блестящую кольчугу, на голове – косматая меховая шапка, у седла – лук и колчан со стрелами. За спиной его виднелась пика с прикрепленным к ней флагом или вымпелом – кусок шкуры с девятью хвостами.

Подпись под гравюрой гласила:

«Мурза Дешти-Гизей из рода Чингисхана».

– Это значит, – догадалась я, – это значит, что мой отец был потомком Чингисхана?

– Совершенно верно! – подтвердила Летиция. – И в твоих жилах тоже течет кровь великого полководца и правителя древности.

– Кр-ровь! – хрипло прокричал попугай. – Пр-роисхождение! Ар-ристокр-ратия!

– Ну и что из того? – я пожала плечами. – Конечно, приятно сознавать свое благородное происхождение, но что это значит на практике? Что – я могу претендовать на монгольскую корону? Там, по-моему, давным-давно республика, да и места уж слишком отдаленные. Мне бы лучше устроиться менеджером в приличную фирму…

– Шутки шутками, но вот насчет короны… тот артефакт, о котором я говорила, как раз и есть корона. Точнее, венец. Этот венец принадлежал Чингисхану, но он гораздо древнее монгольского полководца, его сделали мастера глубокой древности, и он дает своему владельцу огромную власть, огромную силу…

– Ой, да ладно вам! – Я хотела сказать, что не верю в бабушкины сказки, но вспомнила удивительные вещи, которые происходили в этой комнате несколько минут назад, взглянула на фотографии своих предков… и растерянно замолчала. Мои представления о действительности требовали срочного пересмотра.

– Так вот, деточка, – продолжила Летиция, убедившись, что я ее внимательно слушаю. – Этот венец много веков таился в безвестности, но теперь звезды сложились таким образом, что он выйдет из тьмы и снова попадет в человеческие руки. И многое зависит от того, в чьи именно руки. Когда венец попал к Чингисхану – во все стороны помчались неисчислимые войска степного полководца, сея на своем пути страх и смерть. Сотни стран были покорены, тысячи цветущих городов разорены и разрушены, сотни тысяч людей лишились жизни или крова, и на обломках этих стран и городов, на могилах этих людей возникла бескрайняя империя Чингисхана. Никогда до этого и никогда после ни один человек не держал в своих руках такую безграничную власть, ни один человек не владел такой огромной частью земли. После смерти великого императора венец исчез. Никто не знает, где он таился все эти годы. И вот теперь он снова должен объявиться. Алоиз узнал об этом, прочитал по звездам – и те же звезды указали ему на тебя. Звезды сказали ему, что ты – ключ к венцу Чингисхана, что только тебе откроется древнее сокровище…

– А кто такой этот Алоиз? – задала я свой второй вопрос.

– Алоиз – авантюрист, который случайно овладел древними знаниями. Он – человек опасный и беспринципный. Даже сейчас он приносит много вреда, а если ему удастся завладеть артефактом… – На лицо гадалки набежала тень. – Он на все готов ради этого, так что будь осторожна, деточка!

– Осторожна?! – воскликнула я. – Да я вообще не представляю, что мне делать, кому верить и кого опасаться. На меня и без вашего артефакта обрушилось такое количество разнообразных несчастий и неприятностей! У меня нет ни жилья, ни денег, ни работы! Только этого венца мне не хватало для полного счастья…

– Что делать, деточка, что делать! – сочувственно проговорила Летиция. – Иногда высшие силы испытывают своего избранника, прежде чем довериться ему. Иногда они таким образом подталкивают избранника к его единственному пути. Со стороны, да и ему самому может показаться, что на него обрушились все несчастья мира – но это лишь испытания, которые сделают его сильнее и приведут к правильному выбору…

– Ага, хорошо говорить так, если несчастья происходят не с тобой! Но не дай бог оказаться этим самым избранником!

– Что делать, деточка? Быть избранником высших сил – трудно, но это высокая честь…

– С удовольствием бы поделилась с кем-нибудь этой честью! И все же – что мне делать?

– К сожалению, ничего не могу тебе посоветовать. Это – твоя судьба, и ты должна действовать на свой страх и риск. Единственное, что могу тебе сказать, – прислушивайся к своему сердцу. Оно укажет тебе правильный путь… а сейчас, деточка, тебе пора возвращаться, Августа Васильевна будет недовольна.

– Откуда вы знаете про Августу… – начала я, но Летиция приложила палец к губам.

Она встала из-за стола, проводила меня до двери, прошла со мной по короткому полутемному коридору, раздвинула штору из цветных переливающихся нитей.

Мы вышли в торговый зал магазина.

Здесь было тихо и безлюдно.

Продавец, тщедушный старичок, стоял спиной к нам, держа в руках маленькую фарфоровую коробочку. Волосы, похожие на пух одуванчика, окаймляли аккуратную розовую лысину. Он не повернулся в нашу сторону и даже не шелохнулся, услышав наши шаги.

– Эраст Аскольдович! – окликнула его хозяйка, но старик не пошевелился.

– Ох уж этот Алоиз! – Летиция неодобрительно покачала головой, обошла вокруг старика.

Я последовала за ней.

Продавец был неподвижен, как статуя, приоткрыв рот от удивления, он смотрел на что-то, видимое ему одному. Летиция порылась в кармане, вытащила щепотку табачных крошек и бросила их в лицо старика. Тот громко чихнул, удивленно захлопал глазами и выронил фарфоровую коробочку, которая разлетелась на десятки кусков. Виновато взглянув на Летицию, он проговорил:

– Не знаю, что на меня нашло… я задремал… извините, Летиция, такого со мной никогда не бывало…

– Ничего, Эраст Аскольдович, в нашем возрасте такое иногда случается, – успокоила его Летиция.

– Ну, не вам говорить о возрасте! – галантно заверил ее старик. – Вы еще так молоды!

– Спасибо, Эраст Аскольдович, – усмехнулась Летиция. – Кстати, вы случайно не видели никаких снов, когда задремали?

– Вот странно, что вы спросили. – Эраст задумался. – А ведь действительно, я видел сон. Мне снилось, что молодой кочевник скачет по зимней степи…

Молодой царевич подгонял свою лошадь ударами сыромятной плетки. Его немногочисленные спутники едва поспевали за ним.

Оторвавшись от свиты, его нагнал Сучен, старый наставник и учитель.

– Ты загонишь своего коня, царевич! – проговорил он, приподнимаясь в стременах. – Нужно остановиться на привал.

– Я должен успеть в Каракорум до начала совета! – раздраженно ответил юноша. – Старшие братья разберут себе все лучшие доли! Мне достанутся объедки с их стола!

– До Каракорума еще три дневных перехода. Если ты загонишь еще одного коня, ты не поспеешь туда раньше. Я часто повторял тебе – тот, кто не спешит, всегда приходит первым.

– Ты повторял это слишком часто! – раздраженно перебил его царевич. – Если тысячу раз повторять «халва, халва», во рту не станет слаще! Лучше скажи мне, Сучен, что сделать, чтобы получить себе большой кусок отцовского пирога?

Три дня назад царевич получил известие о смерти своего отца, великого хана. Царевич осаждал небольшой город в земле кипчаков, взбунтовавшийся против власти императора, он был уже близок к победе, но когда к нему явился гонец, оставил армию на командира тумена и с ближними людьми помчался в столицу, в Каракорум.

После смерти великого государя все его сыновья, все чингизиды, должны были собраться на совет, чтобы решить, кому достанется власть в главной орде, какие улусы получат остальные.

– Как получить большой кусок? – повторил Сучен, придерживая лошадь. Царевич прислушался к нему и тоже натянул поводья.

– Ты – один из младших сыновей Тимуджена, – рассуждал Сучен, зорко вглядываясь в вечереющую степь. – Ты – сын не от жены, а от одной из наложниц.

– Скажи мне что-то, чего я не знаю! – резко оборвал его юноша. – Или молчи и возвращайся к остальным!

– Не перебивай меня, царевич! Я много раз говорил тебе – тот, кто умеет слушать, добивается большего, чем тот, кто умеет говорить.

– Говорил, говорил! – скривился царевич. – Ты всегда слишком много говоришь!

– Да, ты знаешь, что среди чингизидов положение твое не самое высокое и вряд ли тебе выделят большой улус. Но знаешь ли ты о венце своего отца, о венце Чингисхана?

– Это еще что такое? – царевич с интересом взглянул на своего спутника.

– Это древний венец, который твой отец получил в молодости, когда он был в твоих летах. Этот венец выковали древние мастера, и он дарует своему хозяину огромную власть. Если тебе удастся его получить, все может перемениться, и старшим братьям придется считаться с тобой.

– Так сделай так, чтобы это случилось! Достань для меня этот венец, Сучен!

– Твой отец хранил этот венец как зеницу ока. Теперь, после его смерти, сокровища Тимуджена оберегает его кравчий Арды-нойон. Но доверенный слуга нойона – Джелинай, перс. Знаешь ли ты его, царевич?

– Еще бы мне его не знать! – Глаза юноши заблестели. – Джелинай – брат моей матери!

– Совершенно верно, царевич! Значит, когда мы приедем в Каракорум, ты отправишься на совет чингизидов, а я встречусь с Джелинаем…

В магазине наступила тишина.

Я встряхнула головой, прогоняя странное оцепенение, простилась с Летицией и вышла на улицу.

И почти сразу увидела подходящую маршрутку, которая довезла меня почти до самого дома.

Входя в квартиру, я услышала крики и шум, доносящиеся из комнаты Павла Васильевича. Бросив в прихожей пакет с занавесками, подбежала к двери, открыла ее…

В комнате больного царил разгром, как будто здесь только что побывали грабители. На полу грудами валялись книги, гравюры в металлических рамках, безделушки, которые прежде красовались на полках. Посреди комнаты стояла Августа Васильевна, она трясла старинную книгу, которую держала за корешок, и кричала визгливым, истеричным голосом:

– Скотина! Мерзавец! Негодяй! Если ты не отдашь мне это – я превращу твою жизнь в ад!

Павел Васильевич сидел в своем кресле, в глазах его были ужас и беспомощность. Увидев меня, он широко открыл глаза, губы его затряслись, словно он пытался что-то сказать. Августа подскочила к нему, схватила за воротник рубашки, встряхнула:

– Что ты пялишься, урод? Я и так слишком долго терпела твои капризы! Я отдала тебе столько лет своей жизни! Сволочь, ты должен меня обеспечить!

– Что здесь происходит?! – воскликнула я.

Августа развернулась, увидела меня и позеленела от злости.

– А ты что здесь делаешь, дрянь? Подглядываешь? Подслушиваешь? Немедленно убирайся из моего дома!

– И не подумаю! – Я смотрела ей прямо в глаза, мной овладело холодное бешенство. – Я не позволю вам издеваться над больным человеком! Это вообще не ваша квартира, а его, а вы здесь на птичьих правах! Я вызову милицию или… или органы социальной опеки, расскажу им, как вы злоупотребляете своим положением, мучаете беспомощного инвалида!

– Что?! – Она истерически расхохоталась. – Да не смеши мои тапочки! Органы опеки? Они у меня вот где! – Она похлопала по карману. – И вообще, кто тебя станет слушать? Ты никто и звать тебя никак! Я тебя сама наняла по глупости, сама тебя и выгоню! Чтобы через пять минут тебя здесь не было!

Я хотела уйти – но тут перехватила взгляд Павла Васильевича.

В нем была мольба, мольба и надежда.

– Немедленно убирайся! – повторила Августа.

Ну нет, не могла я ей уступить! Не могла оставить в ее власти беспомощного человека! Те часы, которые я провела рядом с ним, читая ему книгу или просто молча, связали меня с Павлом Васильевичем крепкими нитями, и теперь я чувствовала ответственность за него.

– Убирайся! – Августа схватила подвернувшуюся под руку статуэтку, бросила в меня. Она промахнулась, статуэтка попала в дверь и разлетелась на части.

И тут меня осенило.

Я скромно опустила глаза, понизила голос и проговорила самым невинным тоном:

– Хорошо, Августа Васильевна, я уйду. И расскажу в милиции о том человеке…

– О каком еще человеке? – подозрительно переспросила она.

– О слепом. О незрячем человеке с длинными черными волосами… об Алоизе!

В глазах ее вспыхнул страх. Она попятилась, опустила руки и проговорила неуверенно:

– Откуда… откуда ты про него знаешь?

Ага! Я стреляла наугад – и попала в яблочко!

Значит, Августа послала меня в ту химчистку по приказу Алоиза… Я только что догадалась об этом – и она сама подтвердила эту догадку! Теперь нужно только развить успех…

– А вы знаете, кто этот человек? – проговорила я многозначительно.

Августа молчала, в глазах ее была растерянность.

– Это преступник, международный террорист! – вдохновенно врала я. – Его разыскивает полиция двадцати стран! Ну, и у нас он, разумеется, в розыске. Так что если кто-то узнает, что вы с ним связаны, – пойдете на зону за соучастие! Знаете, каково жить на зоне особого режима?

Августа еще сильнее побледнела, закрыла руками лицо и выбежала из комнаты.

А я принялась наводить порядок после учиненного ею разгрома – поднимала с пола и расставляла по местам книги и статуэтки, развешивала гравюры…

В последнее время я сделала открытие, что уборка и наведение порядка обладают замечательным успокоительным действием, а мне после стычки с Августой не мешало бы успокоиться.

В процессе этого полезного занятия я случайно взглянула на Павла Васильевича.

И вы мне не поверите – он улыбался! Конечно, одними глазами, поскольку мышцы лица ему не повиновались, но улыбался! Ему определенно понравилось, как я разделалась с Августой.

– Не беспокойтесь, – проговорила я, поправив плед на его коленях. – Я не оставлю вас с ней. Мы ведь с вами теперь друзья, правда?

Он опустил веки в знак согласия, а потом часто-часто заморгал, как будто хотел мне что-то сказать.

– Пить? – спросила я.

Он поднял веки, что значило «нет».

– Лекарство?

Нет.

– Вам что-то нужно?

Веки снова утвердительно опустились, а потом глаза Павла Васильевича уставились на что-то за моей спиной.

Я повернулась, проследила за его взглядом и увидела случайно закатившийся под стол карандаш.

– Карандаш? – уточнила я на всякий случай, и он утвердительно опустил веки.

И тут меня снова осенило, второй раз за последние полчаса.

Ведь он может немного двигать правой рукой – значит, хочет попытаться что-то написать!

А то, что не пробовал этого раньше, – тоже понятно: не хотел, чтобы этим воспользовалась Августа. Если бы она знала, что он может писать, она бы не оставила его в покое!

Я подняла карандаш, нашла на полке чистый блокнот, подложила его под правую руку Павла Васильевича, карандаш вложила в его пальцы. В глазах мужчины засветились радость и благодарность. Он напряг пальцы, сжимая карандаш…

Но не удержал его, карандаш выпал из руки и снова упал на пол.

Я наклонилась, подняла его, снова вложила в руку больного, поудобнее передвинула блокнот.

Пальцы снова сжались, и карандаш медленно, неуверенно заскользил по бумаге.

Я склонилась над блокнотом, пытаясь разобрать появляющиеся на листе каракули.

Сперва ничего не получалось – на бумаге появлялись только бессмысленные корявые линии. Но вдруг несколько штрихов сложились в буквы, а буквы – в слово.

«Венец».

Буквы были такие корявые, они плясали, наползали друг на друга, что я не была уверена в своей догадке. Может быть, это слово всплыло в моем сознании после рассказа Летиции? Может быть, он написал что-то совсем другое?

Чтобы проверить себя, я спросила Павла Васильевича:

– Венец?

И веки его утвердительно опустились.

И тут, чтобы до конца развеять сомнения, я тихо проговорила:

– Венец Чингисхана?

В его глазах появилось удивление, но тут же он снова опустил веки, подтвердив мою догадку.

Но этого просто не может быть!

Честно говоря, я вообще не поверила в историю, которую поведала мне старая гадалка, а теперь такое совпадение…

С другой стороны, ведь Летиция сказала, что звезды или какие-то неведомые высшие силы выбрали именно меня, – тогда чему я удивляюсь? Может быть, для того они, эти силы, черт бы их побрал, и обрушили на мою голову столько неприятностей, чтобы привести меня в эту квартиру, к этому парализованному человеку, который теперь решил сообщить мне свою тайну?

Честно говоря, я бы предпочла, чтобы ничего этого не было, чтобы у меня осталась моя работа, моя квартира, моя машина…

Но высшие силы – они на то и высшие силы, что не спрашивают, что ты предпочитаешь. Они делают то, что считают нужным, а человек для них – всего лишь слепое орудие. А кого интересуют мысли и чувства слепого орудия?

Тем временем карандаш полз и полз по бумаге, постепенно набирая уверенность.

Я пригляделась к каракулям, постепенно заполняющим лист блокнота, и с трудом разобрала:

«Я хранил его много лет и теперь должен передать тебе».

– Но почему именно мне? – спросила я, подняв глаза на Павла Васильевича.

Впрочем, я уже знала ответ и ничуть не удивилась, когда он написал:

«Так хотят звезды».

Звезды, звезды! Опять эти звезды! И никого не интересует, чего хочу я!

Карандаш снова со скрипом пополз по бумаге. Я видела, что Павел Васильевич до предела утомлен, его дрожащие пальцы едва удерживали карандаш, но он старался дописать еще какое-то слово, донести до меня свое послание. Вот он завершил слово длинным, неровным росчерком, пальцы разжались, выронили карандаш, веки опустились, и обессиленный мужчина задремал. Лицо его разгладилось, как у человека, который исполнил свой долг, завершил тяжелую, но необходимую работу.

Я склонилась над блокнотом.

Буквы клонились, расползались, сталкивались, наползали одна на другую, карандашная линия то и дело прерывалась. Я никак не могла прочесть короткое слово, которое нацарапал на листке Павел Васильевич. Всего четыре буквы, но именно в этих буквах сосредоточен основной смысл его сообщения…

Я закусила губу, взглянула на лицо больного.

Оно было спокойным, умиротворенным, он спал сном праведника, и будить его было бы жестоко. Да и поможет ли это? Похоже, что Павел Васильевич истратил все свои силы на эту последнюю запись. Значит, я должна сама ее прочесть.

Я осторожно взяла блокнот у старика, стараясь не потревожить его хрупкий сон, поднесла страницу с последней записью к настольной лампе. На просвет стали видны тонкие, едва заметные штрихи, соединяющие разрывы линии.

Первая буква, несомненно, «С». Следующая – то ли «О», то ли «А». Третья, кажется, «Б», а четвертую никак не прочесть – видимо, под конец Павел Васильевич совсем обессилел… может быть, он не дописал это слово? Может быть, он хотел написать слово «собака», но силы оставили его на середине?

Но нет, у него вид человека, который завершил важный труд, – значит, он дописал слово до конца…

Но что же это за слово?

Я вернулась к его креслу, опустилась рядом с ним на ковер и попыталась проследить за взглядом Павла Васильевича.

Куда он смотрел перед тем, как задремал?

Его взгляд был направлен на верхнюю полку книжного шкафа. Там стояли дореволюционные книги по истории Российской империи, тома Ключевского и Соловьева.

При чем здесь история России?

То есть, конечно, тайна, которую хранил Павел Васильевич, тесно связана с историей, в том числе с историей России, но он хотел передать мне не ссылку на исторический труд, а какое-то конкретное указание.

На той же полке помимо исторических книг стояло несколько статуэток – старинная фигурка шахматного коня из пожелтевшей от времени слоновой кости, глиняная фигурка женщины с кувшином в руках, сова из темного стекла…

Сова!

Вот какое слово из четырех букв написал Павел Васильевич на листке блокнота!

Я бросилась к шкафу, подставила стул – иначе мне было не дотянуться до верхней полки, схватила сову…

Она оказалась неожиданно тяжелой, и я ее чуть не выронила.

Слезла со стула, поднесла сову к письменному столу, внимательно осмотрела.

Сова как сова – небольшая тяжелая статуэтка из темного стекла, никаких углублений или тайных пружин, никакого тайника. Кроме того, она слишком мала, чтобы спрятать в ней корону или венец. В ней мог поместиться разве что перстень, в крайнем случае браслет – но ведь речь шла именно о венце, венце Чингисхана…

Я еще раз осмотрела статуэтку, взвесила ее на руке.

Как мне и показалось в первый момент, сова была слишком тяжелой для своего размера. Видимо, только снаружи она была отделана темным стеклом, внутри же была металлической. Но что это мне дает?

Я покосилась на Павла Васильевича – может быть, он проснется и даст мне какую-нибудь подсказку?

Но он спал, лицо его впервые за долгое время было спокойным и безмятежным.

Черт, какую же тайну хранит эта сова?

Я стала вспоминать все, что знаю о совах.

Ну, все знают, что они – ночные хищники, прекрасно видят в темноте, а днем становятся беспомощными.

Хорошо, но что это мне дает? Только то, что сова вполне может быть хранительницей тайны…

Что еще?

У совы короткая, но очень подвижная шея, она может повернуть голову на сто восемьдесят градусов, вот так…

Я машинально повернула голову совы…

И она действительно повернулась с негромким скрипом, при этом голова отделилась от туловища, как крышка от банки кофе. Точнее, от сосуда, хранящего в себе тайну.

Я чуть не вскрикнула от радости.

У меня в руках был теперь небольшой сосуд, внутри которого лежал старинный медный ключ с фигурной бородкой и небольшая, сложенная вчетверо бумажка.

У меня в руках был ключ от тайны…

В буквальном смысле ключ, вот он. Но что этот ключ должен открыть? Какую дверь? Какую шкатулку? Возможно, подсказка находится на этом листке, раз уж он был спрятан вместе с ключом?

Я развернула бумажку.

Это была квитанция ремонтной мастерской.

В верхней части стояло название мастерской – «Золотые руки» и ее телефон.

Ниже от руки шариковой ручкой было вписано:

«Настольная бронзовая лампа-надгробие» – видимо, так назывался тот предмет, который отдали в ремонт в эту самую мастерскую «Золотые руки»…

Правда, «лампа-надгробие» показалось мне довольно странным названием для светильника, однако я продолжила внимательно изучать квитанцию.

И тут же была еще больше удивлена: ниже названия лампы был указан срок изготовления заказа – десятое июля тысяча девятьсот девяносто пятого года!

Этот срок наступил и прошел больше пятнадцати лет назад!

На смену бурной радости пришло горькое разочарование.

В девяностые годы прошлого века в нашей стране открывалось множество маленьких частных фирм, мастерских и магазинчиков, которые тут же закрывались или просто исчезали, не выдержав конкуренции, не справившись с рэкетом со стороны бандитов и чиновников.

Какова вероятность, что эта мастерская «Золотые руки» до сих пор существует?

Да никакой!

А если даже эта мастерская каким-то чудом уцелела – неужели там до сих пор хранится настольная лампа, которую отдали в ремонт пятнадцать лет назад?

Но Павел Васильевич недвусмысленно указал мне на тайник в сове…

Значит, я должна сделать все, что могу, а уж получится это или нет – зависит не от меня!

В комнате Павла Васильевича был телефонный аппарат. Я сняла трубку и набрала номер, напечатанный на квитанции.

И заспанный женский голос недовольно проговорил:

– Квартира Ивановых!

Ну, вот и все, я сделала, что могла, но чуда не произошло. Никакой мастерской «Золотые руки» больше не существует. Там, где была эта мастерская, живут теперь какие-то Ивановы…

На всякий случай я все же спросила:

– А вы не знаете, ремонтная мастерская…

– «Золотые руки», что ли? – переспросила женщина и тут же крикнула куда-то в сторону: – Василий Иваныч, это тебя!

Некоторое время в трубке молчали, затем послышались приближающиеся шаги, и сварливый мужской голос проговорил:

– Да не знаю я, куда ваша бритва подевалась! Раз у вас нет квитанции, так не о чем и разговаривать! Может, вы ее вообще в другую мастерскую отдали!

– Да я вовсе не по поводу бритвы, – прервала я его монолог. – И квитанция у меня есть…

– Ну, если квитанция есть – тогда другое дело! – успокоился мой собеседник. – Если квитанция имеется, приходите, мы вам все выдадим. Только новых заказов, извиняйте уж, не принимаем, у нас мастер уволился…

– Нет-нет, никаких новых заказов! – заторопилась я. – Мне бы свое получить… только напомните мне адрес вашей мастерской.

– Адрес? Адрес, это можно, только вы по адресу просто так не найдете. Вы лучше послушайте, как до нас дойти. Доезжаете, значит, до Андреевской церкви…

– А это где?

– Ну народ! – вздохнул мой собеседник. – Ну ничего не знают! Андреевская церковь – это которая на шестой линии…

– На Васильевском острове? – догадалась я.

– Ну да, а где же еще? Значится, доезжаете до Андреевской церкви, переходите дорогу и прямо напротив заходите во двор. Оттуда, значит, во второй двор, направо… только направо, налево не ходите! – в голосе его прозвучала непонятная тревога. – Свернете, значит, направо, пройдете мимо цветника, тут будет подъезд…

– Это и есть ваша мастерская? – обрадовалась я.

– Да нет, погоди, какая прыткая… – мужчина перешел на «ты». – В этот подъезд ты не входи, а сверни возле него в подворотню, а вот там уж будет дверь железная, синяя такая. Так это тоже не то, ты мимо этой двери пройдешь, а за ней будет лестница, четыре ступеньки. Ты по этой лестнице поднимайся и звони, мы тебе откроем!

Я хотела попросить еще раз продиктовать маршрут, но из трубки уже доносились сигналы отбоя.

Хорошо, подумала я, что я от природы обладаю прекрасной памятью и запомнила инструкцию слово в слово.

Едва дверь квартиры захлопнулась за Диной, Августа ворвалась в комнату Павла Васильевича.

Зять лежал в инвалидном кресле с закрытыми глазами. На лице его было счастливое, умиротворенное выражение, как у человека, закончившего трудную и важную работу. На полу у его ног валялось несколько листков с карандашными каракулями. Тут же лежал и сам карандаш, выпавший из его ослабевших пальцев.

Увидев разбросанные записки, Августа Васильевна побагровела.

– Так ты можешь писать?! – воскликнула она в гневе. – А меня все это время водил за нос!

Павел Васильевич ее не слышал. Он спал или был без сознания.

Августа тяжело опустилась на колени, собрала бумажки и с трудом разобрала нацарапанные на них слова.

Первая же записка привела ее в ярость.

«Я хранил его много лет и теперь должен передать тебе».

Августа поселилась в квартире Павла Васильевича еще при жизни своей сестры Марины. Сестры никогда не были особенно близки, они были слишком разными: Марина не расставалась с книгами, Августу интересовали вещи простые и приземленные – наряды, мальчики, веселые компании. Их детство прошло в небольшом провинциальном городке в самом сердце России. После школы Марина собрала вещи и уехала в Ленинград, поступать в институт. В родной город она больше не вернулась.

Уже в институте она познакомилась с молодым ученым, после защиты диплома они поженились. Вместе с мужем Марина ездила в далекие экспедиции – в Туву, на Алтай, в Монголию. Детей они не завели – это было очень трудно при их образе жизни. Сибирь и Камчатка, Якутия и Средняя Азия… где на грузовике, где на моторной лодке, где на лошади или верблюде. Какие уж тут дети!

Только в родной город Марина не наведалась ни разу. Впрочем, Августа ее тоже нечасто вспоминала. Она вышла замуж, но неудачно – муж пил и вскоре по пьяному делу погиб в аварии. Второй муж был человек более основательный, он не пил и неплохо зарабатывал, но бросил Августу, когда узнал, что у нее не может быть детей из-за раннего аборта. Потом был еще один человек, и еще один – тут уже речь не шла о замужестве, и эти мужчины тоже как-то незаметно исчезали из ее жизни, не оставляя после себя ничего, кроме разочарований.

В один далеко не прекрасный день, оглядевшись по сторонам, Августа неожиданно поняла, что жизнь прошла, что семьи у нее нет и никогда не будет и впереди – только одинокая нищая старость.

Тут-то она и получила письмо от сестры.

В письме Марина сообщала, что тяжело, неизлечимо заболела. Она вспоминала их далекое детство, маленький городок, сожалела, что они давно не виделись, и писала, что очень хотела бы напоследок повидаться с сестрой.

Прочитав это письмо, Августа недолго раздумывала.

Она поняла, что это – шанс изменить свою жизнь, вырваться из провинции, поселиться в большом городе и, возможно, улучшить свое материальное положение.

Она приехала к сестре и поразилась, увидев огромную квартиру профессора. Сестра была ей рада. Она действительно была тяжело больна и хотела напоследок вспомнить прошлое, родной город, общих знакомых. Августа не спешила возвращаться, и ее никто не торопил. Профессор видел, что жене легче вдвоем с сестрой, и это его радовало.

Никаких особенных обязанностей у Августы не было – Павел Васильевич был достаточно обеспечен, чтобы нанять сиделку для больной жены и домработницу для ведения хозяйства, так что свояченица жила как у Христа за пазухой.

Как-то Августа подслушала разговор сестры с мужем. Из этого разговора она поняла, что профессор хранит какую-то огромную ценность, какой-то древний артефакт. Что такое артефакт, Августа не знала, но поняла одно: он наверняка стоит огромных денег.

Вскоре Марина умерла.

Августа перед смертью сестры добилась, чтобы та прописала ее в свою квартиру. На похоронах она плакала отчасти искренне, отчасти же – чтобы завоевать расположение зятя и надежно укорениться в его просторной квартире.

И Павел Васильевич не стал возражать. Он оставил свояченицу у себя отчасти в память о покойной жене, отчасти же – в силу привычки, чтобы ничего не менять в жизни, и Августа начала понемногу забирать власть в доме.

После смерти жены профессор резко постарел и сдал. Денег стало заметно меньше, и пришлось отказаться от домработницы. Августа сказала, что возьмет хозяйство на себя, но денег стало еще меньше (часть средств предусмотрительная Августа припрятывала «на черный день»), и вскоре она прямо заявила зятю, что не может поддерживать дом на такие скромные заработки.

Профессор понемногу продавал книги и антиквариат, но денег все равно не хватало. В один прекрасный день Августа намекнула, что знает о сокровище, которое хранит Павел Васильевич, – якобы о нем перед смертью рассказала ей Марина.

– Ты не понимаешь, о чем ты говоришь! – возмущенно воскликнул профессор. – Этот артефакт не принадлежит мне! Им распоряжаются высшие силы! Я – только хранитель тайны, доверенное лицо, и не могу обмануть это доверие!

– Какие еще силы?! – расхохоталась Августа. – Какие тайны мадридского двора? Ты что, Паша, чушь несешь? Тоже мне, тайный агент нашелся! Профессор кислых щей! Пойми одно – денег мало, мы еле сводим концы с концами, а не дай бог, с тобой что-то случится – я вообще останусь нищей! Ты вспомни, как я ухаживала за твоей умирающей женой, сколько сил на нее потратила… ты хотя бы в память о Марине должен обо мне позаботиться!

В этом месте она разрыдалась, поскольку помнила по своим замужествам, что на некоторых мужчин женские слезы очень сильно действуют.

Она теперь и сама верила, что преданно ухаживала за умирающей сестрой, и старалась внушить эту мысль зятю, чтобы он преисполнился чувства благодарности и постарался вознаградить ее.

– Ты сама не понимаешь, о чем просишь! – рявкнул профессор и вышел, хлопнув дверью.

Но Августа не сдалась. Она снова и снова возвращалась к этому разговору, бесконечно требовала денег и повторяла, что Павел должен продать таинственный артефакт. Она считала, что вода камень точит, и не сомневалась, что со временем добьется своего – но добилась только того, что совсем расшатала здоровье профессора, и так пошатнувшееся после смерти жены.

И однажды он не вышел к завтраку.

Войдя в комнату Павла, Августа увидела, что он лежит на полу без сознания.

У него случился инсульт, Павел Васильевич был полностью парализован и лишился речи.

Августа не собиралась сама за ним ухаживать, тратить на него собственное здоровье. Она наняла профессиональную сиделку, но по-прежнему пыталась добиться от зятя, чтобы тот любым способом передал ей тайну, которую хранил. Теперь это стало для нее вопросом жизни и смерти, правда, не своей собственной – ведь Павел мог умереть в любую минуту, и тогда она осталась бы у разбитого корыта…

Он оставался глух к ее просьбам и требованиям или же и правда ничего не помнил.

Августа уже готова была сдаться…

И вдруг – эта записка!

«Я хранил его много лет и теперь должен передать тебе».

Выходит, он столько времени обманывал ее, столько времени прятал от нее свое сокровище только для того, чтобы без долгих раздумий отдать его первой подвернувшейся смазливой девчонке?

Мерзавец, подонок, как все мужчины!

Августа схватила Павла Васильевича за воротник, встряхнула его с ненавистью. Но он не подавал никаких признаков жизни. Может, уже умер? Нет, слабый пульс еще прощупывался…

Она снова опустилась на пол, перебрала все записки.

Прочла отдельные слова, непонятные фразы – «Венец»… «Так хотят звезды»… снова этот его бред о звездах, о каких-то высших силах… а вот венец – это что-то конкретное, серьезное. Венец может быть очень дорогим…

Ей попалась еще одна записка, кое-как нацарапанное неразборчивое слово. Она разбирала его так и этак, подносила ближе к свету и наконец догадалась, что это слово – «сова».

Тут же Августа заметила в углу массивную статуэтку совы, бросилась к ней…

Статуэтка была пустой внутри.

Выходит, все это время сокровище было здесь, под рукой? Она так часто видела эту статуэтку, переставляла с места на место, вытирала с нее пыль, ничего не подозревая…

В конце концов, она могла ее продать и не сделала этого только потому, что за статуэтку предлагали слишком маленькие деньги. И вот теперь выходит, что именно в ней хранился тот самый артефакт…

Правда, емкость внутри совы была маловата, но там вполне могли поместиться драгоценные камни на большую сумму!

Выходит, Павел ее все же перехитрил, отдал свой клад девчонке! Но она, Августа, тоже хороша, пригрела змею у себя на груди, сама привела в дом эту дрянь!

Эту маленькую дрянь, воровку, которая посмела украсть у Августы то, что той принадлежало по праву! Ведь она столько сил, столько времени, столько заботы отдала профессору, что заслужила такую малость, как это таинственное сокровище!

Августа заметалась по комнате, хватаясь за голову и заламывая руки, как трагическая актриса в заштатном театре, – что делать? Что делать? Неужели все потеряно, неужели ее шанс упущен? Неужели она снова оказалась у разбитого корыта?

И вдруг остановилась, пораженная простой и очевидной мыслью.

Есть человек, который поможет ей восстановить справедливость, поможет вернуть свою законную собственность.

Она вспомнила мужчину, с которым встретилась в ювелирном магазине, мужчину в черных очках, слепого, но с уверенными и точными движениями зрячего. Более зрячего, чем обычные люди. Августа вспомнила, как он снял очки – и она увидела его удлиненные глаза, лишенные зрачка и радужки, полупрозрачные, как два тускло-зеленых камня, два нефрита, две персидские бирюзы. Его глаза, которыми этот слепой видел гораздо больше любого другого человека. Его глаза, которые втянули Августу в ночную реку, в темный водоворот.

Алоиз поможет ей, Алоиз накажет эту бессовестную девчонку, отберет у нее артефакт!

Августа не думала, зачем он это сделает. Она снова плыла по той ночной реке, и впереди, как две путеводные звезды, сияли тускло-зеленые глаза Алоиза.

Она перерыла карманы и нашла визитную карточку.

«Художественная галерея «Сфера».

Ниже был отпечатан адрес.

Доехав на маршрутке до Васильевского острова, я без труда нашла Андреевскую церковь, но дальше начались сложности.

Напротив церкви была не одна, а целых две подворотни.

Которую из них имел в виду мой собеседник?

Сначала я сунулась в правую – но она оказалась закрыта коваными воротами с кодовым замком.

Ну что ж, тем проще…

Я вошла в левую подворотню и оказалась в типичном петербургском дворе – пыльная трава, ржавеющий в углу «Запорожец», два кота, выясняющих отношения возле помойного бака.

Я вспомнила инструкцию. Отсюда мне нужно было пройти во второй двор, но здесь путь снова раздваивался – одна арка вела направо, другая – налево.

Черт, что же он сказал? Направо или налево? Налево или все же направо? Выходит, у меня все же далеко не такая хорошая память, как я думала?

Немного поколебавшись, я вошла в левую подворотню…

И тут же метнулась назад: эта подворотня вела в маленький дворик, в котором на короткой цепи металась огромная черная собака. Она не лаяла, не рычала, но взглянула на меня очень кровожадно и бросилась в мою сторону, до предела натянув цепь…

Да, неудивительно, что в этом месте голос человека из мастерской прозвучал испуганно!

Я перевела дыхание и вошла в правую подворотню, ожидая любой неожиданности.

Но здесь был обычный двор, более того – довольно приличный и чистый, даже с цветником в углу.

Вспомнив инструкцию, я направилась к этому цветнику, возле него свернула, прошла мимо подъезда и только тут увидела еще одну подворотню, которая пряталась в укромном углу двора.

Свернула в эту подворотню, прошла мимо ярко-синей двери, которую упоминал обстоятельный Василий Иванович, и увидела лесенку – четыре ступеньки, поднимавшиеся к очередной железной двери. Рядом с этой дверью имелся дверной звонок.

Кажется, мой путь подходил к концу.

Я поднялась по ступенькам и позвонила.

Некоторое время ничего не происходило. Я позвонила еще раз, и тут за дверью раздались шаркающие шаги, и знакомый мне по телефонному разговору голос проговорил:

– Иду, иду! Ишь, прыткая какая!

Дверь лязгнула и открылась.

Передо мной стоял невысокий крепкий дядечка лет семидесяти в синем сатиновом халате и очках в строгой металлической оправе. В старых советских фильмах, которые я раньше смотрела для прикола, так выглядели пожилые, насквозь положительные рабочие, которые помогали главному герою справиться с ретроградами и бюрократами и внедрить передовое сверло или новый способ закручивания гайки.

Приглядевшись ко мне, дядечка протянул руку:

– Ну, где твоя квитанция?

Я протянула ему сложенную бумажку из тайника Павла Васильевича. Дядечка аккуратно развернул ее, сдвинул очки на лоб и внимательно изучил квитанцию. Потом удовлетворенно кивнул:

– Правильная бумажка! – развернулся и пошел куда-то внутрь дома.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Мы прошли через темную захламленную прихожую, я налетела в темноте на настоящий медный самовар, ушибла об него ногу, потом на меня чуть не свалились лыжи, а потом провожатый повернулся ко мне и предупредил:

– Ты, это, осторожно, сейчас будут ступеньки!

Предупреждение оказалось очень своевременным – если бы не оно, я бы запросто сломала шею, потому что впереди действительно оказалось несколько ведущих вниз ступенек.

Спустившись по ним, мы внезапно оказались в просторной кухне, где возле огромной плиты хлопотала женщина средних лет в цветастом фланелевом халате.

Заметив нас, она проговорила скандальным голосом:

– Опять, Василий Иванович, ваш кот в коридоре ночью шумел. Вы же знаете, что у Николая Николаевича сон очень чуткий. Давно пора среди кота воспитательную работу провести, а не то мы будем жаловаться в пожарную инспекцию!

– Проведу, проведу! – успокоил ее мой спутник.

– То-то! – Тетка сняла крышку с огромной кастрюли, в которой кипело что-то неаппетитное, буро-зеленое, зачерпнула поварешкой и раздраженно поморщилась: – Опять пересолила! Николай Николаевич будет недоволен!

Мой спутник сделал мне знак и свернул в открытую дверь справа по курсу.

На этот раз мы оказались в просторном помещении с низким сводчатым потолком, по стенам которого располагались стеллажи, заставленные самыми странными вещами.

Здесь были старые телевизоры с маленькими выпуклыми экранами, еще более древние радиоприемники в деревянных полированных корпусах, с зелеными стеклянными глазками индикаторов, дореволюционные швейные машинки знаменитой фирмы «Зингер» и пишущие машинки не менее знаменитой фирмы «Ундервуд», настольные письменные наборы из двух чугунных чернильниц и массивного устройства неизвестного предназначения, арифмометры «Феликс» с черной деревянной ручкой и еще множество столь же странных и столь же бесполезных в современной жизни предметов.

Василий Иванович еще раз сверился с моей квитанцией, нашел там какую-то только ему понятную пометку и, приставив к стеллажу стремянку, забрался на нее и достал с самой верхней полки какой-то громоздкий предмет.

Спустившись со стремянки, он поставил свою добычу на стол и удовлетворенно проговорил:

– Ну, вот она, твоя, значит, лампа! Согласно квитанции, все, как говорится, в полной сохранности!

Если бы не надпись в квитанции, я вряд ли догадалась бы, что передо мной именно лампа. Это громоздкое сооружение из потемневшей бронзы и зеленого стекла напоминало то ли уменьшенную копию греческого храма, то ли мавзолей какого-нибудь восточного правителя. Да, вот на что это было похоже – на надгробие! Четыре бронзовые колонны по углам, треугольный фронтон, а сверху – еще и купол, увенчанный странной композицией из креста, звезды и полумесяца. Правда, часть этого купола была стеклянной, видимо, именно она и играла роль лампы. Хотя вряд ли эта лампа давала много света.

Я осмотрела лампу со всех сторон.

Видимо, ей было больше ста лет. Изначально она была керосиновой или даже масляной, но позднее, лет пятьдесят назад, ее переделали в электрическую.

– Ну, вот она! – повторил Василий Иванович. – В полной, как говорится, сохранности. Ежели претензий не имеешь, распишись вот тут, – он положил передо мной раскрытую амбарную книгу и ткнул карандашом в нужную строчку.

Я расписалась, взяла тяжеленную лампу под мышку и неуверенно проговорила:

– Вы меня обратно выведете? А то у вас здесь так сложно, я сама дорогу не найду…

– А обратно и не надо, – ответил он. – Зачем тебе обратно?

– То есть как зачем?

– Так вот тут гораздо короче будет. – Он открыл неприметную дверь в глубине мастерской, я шагнула туда – и оказалась в сквере на Большом проспекте Васильевского острова.

Я удивленно огляделась: если в эту странную мастерскую можно запросто попасть с Большого проспекта, зачем же было вести меня таким сложным путем?

Однако, обернувшись, я не нашла двери мастерской и вообще не смогла понять, каким образом попала в этот сквер. Я могла бы подумать, что и мастерская Василия Ивановича, и сам он мне только померещились, но в руках у меня была громоздкая бронзовая конструкция, напоминающая небольшое надгробие. Лампа, с позволения сказать.

И что мне теперь с ней делать?

Кроме всего прочего, лампа была жутко тяжелая, и долго нести ее я не смогу…

Я подошла к скамейке и поставила на нее лампу, чтобы перевести дыхание и подумать, что делать дальше.

И тут на другой стороне проспекта увидела длинную черную машину. Ту самую машину, в которую меня несколько дней назад пытался затащить Алоиз…

Да нет, мало ли в городе похожих машин! Мне уже всюду мерещится Алоиз со своими незрячими глазами…

Черная машина остановилась, задняя дверца открылась, и на тротуар выбрался худощавый мужчина в круглых черных очках, с длинными, черными, как смоль, волосами…

Не раздумывая ни секунды, я схватила лампу и понеслась прочь, пока он меня не заметил. Пробежала метров двадцать и юркнула в полуоткрытые ворота какого-то гаража. Выглянула наружу и увидела, как Алоиз приближается к той скамейке, возле которой я только что стояла со своей чертовой лампой.

Остановившись возле скамьи, Алоиз снял очки и огляделся. Его тускло-зеленые полупрозрачные глаза, похожие на два холодных камня, казались куда более зрячими, чем глаза обычного человека. Они осматривали окрестности, как два тускло-зеленых луча.

Я спряталась за воротами от их пронзительного, гипнотического взгляда.

И тут у меня за спиной раздался знакомый голос:

– Эй, девушка, вы ко мне?

Я обернулась, собираясь извиниться и как-то объяснить свое вторжение, и увидела Славика, начальника службы безопасности из моей прежней фирмы…

– Славик?! – Я уставилась на него удивленно – бывают же такие неожиданные встречи… не зря говорят, что Петербург – город маленький.

– Дина?! – воскликнул он таким же удивленным тоном. – Ты как здесь оказалась?

И окинул меня цепким взглядом. От этого профессионального взгляда не укрылся мой потертый внешний вид, и отсутствие косметики, и, надо полагать, тревожный блеск в глазах – в общем, Славик просветил меня как рентгеном и все про меня понял. Я мгновенно разозлилась – а чего он ожидал?

– Так как ты здесь оказалась? – повторил он.

– А ты? – агрессивно спросила я.

Задав этот вопрос, я поняла, что сморозила глупость.

– Да это, вообще-то, мой гараж… ну, раз уж зашла – проходи…

– Пройду, если не станешь вопросов задавать, – недовольно буркнула я, – как живешь, да на что живешь… неохота мне отвечать!

Тут я подумала, что напрасно хорохорюсь – не в том я положении, у меня Алоиз, можно сказать, на хвосте, мне бы пересидеть здесь некоторое время…

Славик все понял, он помолчал немного и проговорил, смущенно опустив глаза.

– Ты, это, на меня не обижайся, что я с тобой тогда так грубо… работа у меня такая…

Я вспомнила тот день, вспомнила подлеца Кротова, вспомнила шефа, Славика… впрочем, Славик прав – такая у него работа. Хотя и тогда он вел себя вполне прилично – просто выставил меня из офиса, а мог ведь еще и накостылять напоследок, я-то вела себя тогда очень буйно.

После всего, что мне пришлось пережить за последний месяц, я Славика уже ни в чем не обвиняла и нисколько не сердилась. Вот Васька Кротов – это совсем другое дело.

– Славик, – проговорила я неуверенно. – Можно, я у тебя здесь немножко посижу? Понимаешь, там, на улице, человек, с которым я не хотела бы встречаться…

– Нет проблем. – В его голосе прозвучало явное облегчение: наверное, он ждал, что я буду скандалить, в чем-то его обвинять, припоминать былые обиды. – Нет проблем, – повторил он. – Только извини, мне сейчас нужно кое-куда смотаться по делу. На час примерно. Ты меня здесь подожди, а я тебя потом отвезу, куда скажешь. У тебя ведь такая лампа тяжелая…

Вот интересно, как он сразу догадался, что это именно лампа, а не кофемолка или мышеловка времен войны с Наполеоном?

– Выпей пока кофе. – Славик показал мне дорогую итальянскую кофемашину, шкафчик с посудой и банку с хорошо прожаренными кофейными зернами.

Вообще, у него в гараже было очень уютно и просторно. Здесь можно было разместить не одну машину, и еще оставалось бы место для небольшой жилой комнаты. Куда удобнее и просторнее, чем моя комнатка в коммуналке, подумала я с завистью.

Правда, задняя стена была ободрана, торчала деревянная перегородка, кое-как оклеенная старыми газетами.

– Хороший у тебя гараж! – проговорила я одобрительно.

– А то! – Он огляделся с гордостью. – Да еще в таком месте! Это вообще-то бывший каретный сарай. Я его сам отремонтировал, вот тут только немножко осталось доделать, все руки не доходят, – он показал на ободранную стену. – Ну ладно, я побежал, а ты тут располагайся, будь как дома!

Он исчез, а я уселась с ногами в старое кресло, которое стояло возле стола с кофейными принадлежностями, и задумалась.

Что происходит? Что за странные люди крутятся вокруг меня? Неужели Летиция права, и все это каким-то образом связано с моим происхождением?

И тут я спохватилась, что разгадка, может быть, находится сейчас передо мной, в этой бронзовой лампе.

Я вскочила, поставила лампу на стол, оглядела ее.

Ну да, в этом бронзовом страшилище можно спрятать не то что венец Чингисхана – в нем поместилась бы корона Российской империи или знаменитая шапка Мономаха!..

Вот только как ее разобрать?

Я крутила лампу и так и этак, пыталась нажимать на разные ее части – на колонны, на купол, на детали фронтона, но нигде не было потайных пружин или тайников.

В конце концов, перевернув лампу вверх тормашками, я увидела, что ее основание крепится четырьмя латунными винтами.

Всего-то! Как говорится, ларчик просто открывался…

Среди инструментов Славика я нашла отвертку, отвинтила и сняла основание лампы.

Меня ждало разочарование: внутри лампа оказалась пустой.

Ничего – ни венца, ни какой-то подсказки.

В чем же дело? Может быть, меня уже кто-то опередил? В принципе, в этом нет ничего удивительного – лампа простояла в странной мастерской Василия Ивановича больше пятнадцати лет, за это время сам хозяин или кто-то из его знакомых мог разобрать ее и присвоить содержимое.

Но ведь Летиция говорила, что древний артефакт – венец Чингисхана – только сейчас должен вернуться из небытия! И что именно я должна его найти!

Мало ли, что она говорила? Почему я должна верить этой подозрительной гадалке? Только потому, что она показала мне несколько удивительных фокусов?

Или все же я должна верить ее словам?

За этими мыслями я расхаживала по гаражу Славика, от стены к воротам, от ворот к стене, от сомнений к уверенности, от уверенности к сомнениям. Дойдя в очередной раз до ободранной задней стены, я остановилась.

Мой взгляд наткнулся на старую газету, торчащую из многослойных поздних напластований.

Газета была пожелтевшая от времени, еще дореволюционная, с «ятями». Но вовсе не это привлекло мой взгляд.

Я увидела часть заметки, в которой мелькнула знакомая фамилия.

Не просто знакомая – моя собственная фамилия.

«…известный скульптор Архангельский… на могиле полковника Антона Ивановича Гузеева…»

Остальная часть заметки была скрыта под многочисленными более поздними слоями.

Это не может быть случайностью!

Теперь я верила словам Летиции, верила, что каждым моим шагом руководят звезды, или судьба, или какие-то высшие силы… иначе как объяснить такое совпадение? Я случайно попала в этот гараж, в этот старый каретный сарай – и нашла на стене упоминание о своем предке, о самом существовании которого узнала только накануне!

Нет, я должна немедленно прочесть эту заметку!

Я нашла среди инструментов Славика широкий нож, осторожно отодрала верхние слои газет и обоев, стараясь не повредить дореволюционную газету.

Через несколько минут мне удалось прочесть всю заметку.

Она посвящалась надгробию, которое помещик Гузеев установил на могиле своего героического деда. Это надгробие по заказу Гузеева изготовил известный скульптор Константин Архангельский.

Но самым интересным был не текст заметки.

Гораздо интереснее была помещенная тут же фотография самого надгробия. Я долго стояла, разглядывая эту фотографию, и с трудом верила собственным глазам.

Потому что это надгробие как две капли воды было похоже на ту лампу, которую я получила в мастерской Василия Ивановича.

Я подбежала к столу, схватила лампу и вернулась к стене с газетой.

Никаких сомнений – те же четыре колонны по углам, тот же треугольный фронтон, тот же купол, увенчанный крестом, звездой и полумесяцем – ну, понятно, полумесяц символизирует мусульманских предков покойного, крест – его переход в православие, ну а звезда… не знаю, еще что-нибудь.

Не это важно – важно, что у меня была новая цель.

Я вспомнила книжку, которую читала в детстве, – «Бронзовая птица».

В ней герои искали клад, думали, что карта, где указано его местоположение, спрятана внутри бронзовой птицы, украшавшей кабинет старого графа. Оказалось же, что сама птица является картой, точнее, ключом к кладу.

Так и в моем случае: лампа – не вместилище древнего артефакта, она – указание на настоящий тайник! Сам же артефакт наверняка спрятан в надгробии!

Я перечитала заметку, чтобы узнать, где же находится могила полковника Гузеева. И в конце заметки прочла, что эта могила находится на Смоленском православном кладбище, неподалеку от того места, где я сейчас находилась.

На всякий случай я вырезала заметку с фотографией надгробия.

Как раз в это время вернулся Славик.

– Ты даже кофе не выпила? – проговорил он, оглядевшись.

– Ой, ты знаешь, мне некогда! – Я заторопилась. – Кофе ты меня как-нибудь в другой раз угостишь.

– Да? – Он выглядел разочарованным. – А я думал – посидим, поговорим спокойно. Знаешь, у нас столько всего случилось, я должен тебе рассказать… Тебе из фирмы звонили, только мобильный все время выключен, а по домашнему какая-то ведьма отвечает, что такая здесь больше не живет.

– Это свекровь бывшая…

– Ты с мужем развелась? – В голосе Славика прорезался нешуточный интерес.

– Потом, потом, дорогой, все потом! – взмолилась я. – Потом посидим, поговорим, все мне расскажешь. Ей-богу, времени совсем нету! А вот если ты меня подвезешь, я тебе буду очень благодарна.

– Не вопрос! – Славик вновь выглядел собранным и решительным. – Куда тебе? Домой?

– Нет, только не домой! Лучше уж на кладбище!

– Это ты так шутишь? – Славик посмотрел на меня с подозрением.

– Какие шутки! Мне действительно нужно сейчас на Смоленское кладбище. Это ведь недалеко отсюда.

– Ну да, совсем рядом! За пять минут довезу! Самое большее – за десять!

Славик вывел машину из гаража, я выглянула наружу.

Ни Алоиза, ни его машины поблизости не было, и я спокойно села рядом со Славиком.

– Ты свою лампу забыла! – спохватился он, выжимая сцепление.

– Да она мне уже не нужна, – отмахнулась я. – Оставь себе.

– Ты серьезно? – Славик недоверчиво покосился на меня. – Это же антиквариат!

– Да мне этот антиквариат уже вот где! – я провела ребром ладони по горлу. – Ладно, потом заберу!

Славик не обманул: через десять минут мы уже подъехали к главным воротам Смоленского кладбища. Я поблагодарила Славика и выбралась из машины.

– Тебя подождать? – спросил он.

– Не надо, – твердо ответила я, – это мое личное дело!

– Но я беспокоюсь, такое место…

– Ты не на работе! – крикнула я на бегу.

Возле ворот меня окликнула сгорбленная старушонка:

– Деточка, купи маме цветочков!

– Маме? – переспросила я удивленно.

– Ну да, хорошие цветочки, свежие! Мама будет довольна!

Она совала мне в руку маленький букетик каких-то странных блеклых цветов. Я почувствовала их запах – и мою душу охватило непонятное волнение. Цветы пахли пыльной степью, простором, вечностью, дальними странствиями. Я словно вспомнила что-то смутное, неясное, давным-давно забытое.

Я порылась в кармане, сунула старухе немного денег и взяла у нее букет.

– Молодец! – прошамкала мне вслед старуха. – Маму не забываешь!

Только теперь до меня дошло – она решила, что я пришла на могилу матери…

Я хотела сказать, что мама у меня пока жива, но старухи уже и след простыл.

Только войдя на территорию кладбища, я поняла, какая передо мной стоит сложная задача.

Найти среди многих тысяч надгробий одно – немногим проще, чем найти иголку в стоге сена!

Правда, я знала, как это надгробие выглядит, знала, какое имя на нем выбито, – но не представляла, где оно находится, в какой части кладбища.

Я шла по дорожкам, то и дело сворачивая, выбирая участки с самыми старыми могилами.

Каких только надгробий здесь не было!

Простые кресты – каменные и чугунные, склоненные над могилами рыдающие ангелы, гранитные плиты и пирамиды. Были и копии античных храмов, но не такие, как на фотографии.

Имена усопших на надгробиях были столь же разнообразны. Я нашла могилу купца первой гильдии Синепятова и капитана первого ранга Сильверсвана, почетного гражданина Мерзяева и доктора Смертева, генерала Трусова и профессора Дурнева…

Но никаких следов моих предков Гузеевых!

Я уже почти отчаялась найти нужную могилу, как вдруг увидела небольшую группу людей, которая внимательно слушала высокого, очень прямого мужчину лет шестидесяти, который говорил, показывая на очередную могилу:

– Здесь похоронен знаменитый сахарозаводчик Абрикосов, основатель музея народных промыслов. У его могилы мы закончим нашу экскурсию. Следующая экскурсия состоится в понедельник, я расскажу вам о могилах деятелей отечественной науки, известных физиков, химиков и математиков…

Люди начали благодарить экскурсовода и расходиться.

Я подошла к нему и спросила, протягивая вырезку из старой газеты:

– Скажите, а где находится вот эта могила?

Экскурсовод поправил очки, пригляделся к фотографии и проговорил:

– Как же, как же… полковник Гузеев… ну да, это здесь, неподалеку… а почему вас интересует именно эта могила?

Я выдала ему домашнюю заготовку:

– Я пишу статью о скульпторе Архангельском и разыскиваю все его малоизвестные работы.

– Об Архангельском? Вы? – Он оглядел меня с недоверием. – А для какого издания, если не секрет?

– «Городской курьер», – назвала я первое, что пришло в голову.

– Надо же, Варвара Михайловна… странно, почему она не обратилась к специалисту? – В голосе экскурсовода прозвучали ревнивые нотки. – Ну что ж, пойдемте, я покажу вам эту могилу…

Он зашагал вперед своими длинными ногами. Я за ним едва поспевала.

Мы прошли до самой ограды кладбища, свернули, прошли мимо помпезного склепа какого-то купца. Впереди показалась небольшая часовня. Вдруг на кладбищенской дорожке перед нами появилась сутуловатая женщина средних лет с бесцветным невыразительным лицом, с жидкими волосами неопределенного цвета.

– Арсений Авдеевич, – окликнула она моего провожатого. – Здравствуйте, хорошо, что я вас встретила! У меня для вас есть интересное предложение! Работа по вашему профилю…

– Здравствуйте, Ирина! – экскурсовод кивнул блеклой особе. – Я скоро освобожусь…

– Но я вас долго не задержу! Давайте зайдем сюда, буквально на два слова… – она кивнула на часовню.

– Ну ладно… – Экскурсовод повернулся ко мне. – Подождите, пожалуйста, я сейчас освобожусь и покажу вам могилу полковника Гузеева…

Я кивнула и остановилась возле часовни, разглядывая старинные надгробия.

Прямо рядом со мной была очень старая плита, на которой было высечено:

«Здесь покоится действительная статская советница Авдотья Тихоновна Сарафанова, почившая с миром на сто первом году жизни после ссоры со своим родителем Тихоном Ермолаевичем».

Сколько же лет было этому бравому Тихону Ермолаевичу?

На соседней могиле был скромный памятник, надпись на котором гласила:

«Отцу нашему Ивану Николаевичу Дидыкину – от сыновей Прова, Фрола, Евстигнея, Еремея, Василия, Никодима, Филиппа, Антипа, Прохора, Филимона и Нила Дидыкиных».

Однако сколько детей было у этого Ивана Николаевича! И все как один сыновья…

Рядом с этим скромным памятником возвышалось солидное надгробие из темного полированного гранита с такой надписью:

«Здесь похоронен фабрикант ситца Африкан Прохорович Гнилорыбов. Ситцы Гнилорыбова – лучшие ситцы России».

Надо же, даже надгробный памятник купцы норовили использовать в рекламных целях! Надо сказать, эта реклама – очень долговечна, она пережила сами ситцы…

«Но где же мой провожатый? – спохватилась я. – Обещал вернуться через несколько минут, а пропал чуть не на полчаса!»

Я подошла к часовне, заглянула внутрь. Там было полутемно, и я деликатно окликнула экскурсовода:

– Арсений Авдеевич, вы про меня не забыли?

Мне никто не ответил.

Мои глаза привыкли к скудному освещению часовни, я огляделась и увидела, что внутри никого нет, кроме худенькой старушки, которая истово молилась перед иконой Николая Чудотворца.

Куда же девался экскурсовод? Забыл про меня и ушел через другую дверь?

Из часовни действительно был другой выход. Я выглянула оттуда и увидела в дальнем конце дорожки удаляющуюся фигуру сутулой женщины средних лет с бесцветными жидкими волосами. Экскурсовода рядом с ней не было.

Я пожала плечами: ну что ж, придется самой искать могилу своего предка. Тем более что Арсений Авдеевич сказал, что она близко, и вел меня в нужном направлении…

В дверях галереи Августу встретила невзрачная женщина с лицом типичной старой девы, в длинной бесформенной юбке, с жидкими бесцветными волосами. Она ревниво взглянула на посетительницу, но что-то прочла в ее глазах и проговорила:

– Пойдемте, Алоиз ждет вас.

Он действительно ее ждал. На его лице были нетерпение и интерес.

Августа бросилась к нему, взволнованно, обиженно рассказала о сегодняшних событиях, протянула смятые листочки с карандашными каракулями Павла Васильевича.

Алоиз внимательно ее выслушал, проглядел записки.

– Остановите ее! – воскликнула Августа с пафосом. – Верните мне артефакт! Он мой, мой! Я столько сил и времени отдала Павлу, что имею на него право!

– Имеете право? – переспросил Алоиз странным тоном. – Вы? Ну ладно, я что-нибудь придумаю!

Он переглянулся со своей ассистенткой и сухо проговорил:

– Ирина, позаботься о нашей гостье!

Ирина вздрогнула, подошла к нему ближе, переспросила:

– Ты имеешь в виду…

– Да, именно это! – подтвердил Алоиз и добавил одними губами, так что слышать его могла только Ирина: – Она слишком много знает. Она смеет предъявлять права на артефакт. Она посмела назвать его своим!

– Но я… но я никогда… – Ирина заметно побледнела, отступила на шаг, как будто опасаясь удара.

– Все когда-нибудь случается впервые, – холодно ответил Алоиз.

– Но я… я не смогу…

Алоиз снял очки и уставился на Ирину своими тускло-зелеными глазами. Она покачнулась, на мгновение опустила веки, но тут же глубоко вздохнула и проговорила будничным тоном:

– Хорошо, Алоиз, я о ней позабочусь!

Августа Васильевна ничего не поняла из этого странного разговора. То есть она поняла только, что Алоиз поможет ей вернуть ее законную собственность.

– Пройдемте со мной! – Ирина повернулась к ней и сдержанно улыбнулась. – Вы хотите выпить кофе?

– Кофе? Да! – Августа неожиданно почувствовала, что и правда очень хочет кофе и что-нибудь съела бы. Перенесенные волнения, сильные чувства всегда вызывали у нее аппетит.

– Пойдемте! – повторила ассистентка Алоиза.

Она не заметила, что Алоиз проводил ее странным взглядом своих слепых глаз, как будто прощаясь навсегда.

Женщины вышли из комнаты через боковую дверь и оказались на лестничной площадке перед клеткой лифта. Здесь пахло пылью и краской, на стене красовались надписи и рисунки, творчество сексуально озабоченных подростков. Ирина нажала на кнопку, и сверху, дребезжа и грохоча, поползла допотопная кабина.

Августа удивленно покосилась на свою спутницу, и та, не дожидаясь вопроса, проговорила:

– Внизу у нас только галерея, а комната для приема гостей на верхнем этаже. Конечно, это неудобно, но так уж получилось…

Они с трудом втиснулись в тесную кабину и поднялись на шестой этаж. Но и здесь путешествие не закончилось – Ирина указала на узкую металлическую лесенку, поднимавшуюся еще выше.

Августа уже не рада была, что попросила кофе.

Однако не возвращаться же теперь…

Она поднялась по лесенке. Ступени гремели под ногами, как корабельный трап.

Перед ней было большое, открытое настежь окно, за ним виднелись разноцветные городские крыши, а внизу, под ногами, темнел маленький квадратик двора.

По низкому карнизу, раздувая зоб и громко воркуя, расхаживал голубь.

– Куда теперь? – растерянно спросила Августа, повернувшись к спутнице.

– Сюда, – ответила та и неожиданно толкнула Августу в плечо.

Августа покачнулась, потеряла равновесие и шагнула в пустоту, в распахнутое окно. В последний момент она вцепилась в оконную раму и повисла над пропастью. Испуганный голубь взлетел, громко хлопая крыльями.

Августа висела на раме, медленно раскачиваясь. Под ее весом ржавые петли с треском отдирались от оконного косяка, рама медленно, страшно кренилась. Ирина выглянула в окно, попыталась подтолкнуть падающую – и тут Августа мертвой хваткой вцепилась в подол ее длинной бесформенной юбки.

Ирина вскрикнула, попыталась оторвать руки от подола, но ее уже тащила в пустоту страшная, непреодолимая сила…

В то же мгновение рама с треском оторвалась. Августу подхватил горячий городской воздух, и на какое-то безумное мгновение женщине показалось, что она научилась летать.

Они и вправду полетели – внизу Августа, за ней – Ирина с расширенными от ужаса глазами, но полет продлился недолго и закончился страшным глухим ударом и вечной тьмой.

На кладбище стояла тишина.

Из-за угла часовни вышел, опираясь на длинный суковатый посох, нищий старик с редкой белоснежной бородой. Он протянул ко мне смуглую морщинистую руку и проговорил негромким, дребезжащим старческим голосом:

– Подай мне сколько-нибудь, высокородная царевна! Подай бедному старику!

– Я не царевна, – проговорила я, улыбнувшись одними губами. – Я немногим богаче тебя, дедушка!

Однако я наскребла в кармане какую-то мелочь и положила ее в сложенную лодочкой ладонь.

– Благослови тебя Бог, царевна! – проговорил старик, поклонившись. – Тебе вот туда!

Я пошла вперед по той дорожке, на которой незадолго до того рассталась с экскурсоводом.

Дорожка становилась все уже и уже, могилы по сторонам – все старше, а главное – они были все более заброшенными. Вместо гранитных и мраморных памятников из травы выглядывали невзрачные плиты с полустертыми надписями и покосившиеся кресты. Трава на дорожке росла все гуще, видно было, что здесь уже давно никто не ходил.

Впрочем, я была не права: навстречу мне брели, негромко разговаривая, пятеро пожилых гастарбайтеров – поношенные, заляпанные краской спецовки, бесформенные шапочки, плоские восточные лица в сетке морщин, узкие глаза. Один из них катил тачку, в которую было сложено несколько лопат и тяжелая кирка.

Я посторонилась, пропуская их. Один из работяг покосился на меня, проговорил с сильным акцентом:

– Дэвушка, ты туда нэ ходи, нога сломаешь!

Я отмахнулась от него и пошла дальше.

Наконец дорожка и вовсе пропала среди густого бурьяна. Прямо передо мной рос куст жасмина, густо усеянный цветами и распространявший терпкий сладковатый запах.

Я по инерции шагнула вперед, раздвинула ветки, полные цветов и листьев, и увидела впереди, за зеленой завесой, маленькую уединенную полянку, на которой находилось несколько старинных надгробий, скрытых кустами от посторонних глаз.

Обойдя жасминовый куст, я огляделась по сторонам.

Я действительно оказалась на небольшой круглой поляне, со всех сторон окруженной цветущими кустами жасмина, наполненной его дурманящим, приторным запахом.

Эту часть кладбища наверняка давно никто не посещал. Между могилами выросла густая высокая трава, но сами надгробия хорошо сохранились. В самом центре стоял памятник, который я не могла не узнать – уменьшенное подобие античного храма с четырьмя колоннами по углам, с треугольным фронтоном и круглым куполом. Все в точности как на снимке в дореволюционной газете, в точности как на бронзовой лампе из мастерской Василия Ивановича.

Вокруг этого центрального памятника по сторонам поляны располагались еще несколько надгробий – не таких высоких и помпезных, но тоже довольно старых и хорошо сохранившихся.

Но меня интересовала могила моего предка полковника Гузеева.

Я подошла к ней, прочитала надпись на фасаде античного храма:

«Здесь покоится полковник Антон Иванович Гузеев, верно служивший Богу, Царю и Отечеству».

Ниже были выбиты даты рождения и смерти.

Ну вот, я пришла сюда, на могилу своего прапрапрадеда, – и что теперь? Разные люди много раз повторяли мне, что я избрана какими-то высшими силами, звездами, мировым правительством или кем-то еще, что передо мной стоит высокая цель – и я должна к этой цели стремиться, забыв о своих собственных низменных интересах, вроде жилья, работы и средств к существованию. И я как последняя дура носилась по городу в поисках неизвестного артефакта. И наконец оказалась здесь, в заброшенном уголке кладбища, – и теперь не знаю, что делать.

Я снова взглянула на надгробие полковника, на венчающий его купол, украшенный бронзовым крестом, пятиконечной звездой и полумесяцем. Снова мелькнула прежняя мысль: крест и полумесяц – понятно, это символы ислама и православия, а звезда-то при чем?

Проследив за лучами этой звезды, я заметила, что они указывают на остальные могилы. Их было пять, они располагались вокруг центрального надгробия и были повернуты к нему лицевыми сторонами гранитных плит с именами покойников, как будто пятеро каменных часовых внимательно и неотступно стерегли могилу моего предка. Отсюда, с середины площадки, я смогла прочитать имена на этих плитах:

Ротмистр Сельдукеев.

Штабс-капитан Рахманов.

Хорунжий Джабраилов.

Подполковник Ахалабеков.

Капитан Каримов.

Должно быть, здесь похоронены сослуживцы моего предка, как и он, перешедшие из ислама в православие – в противном случае их не похоронили бы на этом кладбище.

Впрочем, это нисколько не помогает мне решить основной вопрос: что мне делать дальше?

Тут сквозь приторный запах жасмина пробился другой аромат – сухой и тревожный. Я осознала, что держу в руке букетик, купленный у старухи перед воротами кладбища, и решила, что раз уж пришла сюда с цветами, нужно положить их на могилу предка.

Я подошла к надгробию, опустилась на одно колено и положила букетик к подножию храма. При этом снова почувствовала странный, волнующий запах – запах степи, запах вечности, запах дальних странствий.

Не поднимаясь с колен, я случайно подняла глаза на памятник. Солнце ярко светило сквозь ажурную бронзовую звезду на куполе, падающие сквозь нее лучи обрисовывали на основании надгробия контур звезды, и в самом центре этого контура я увидела отверстие в каменной плите.

Я сунула руку в карман джинсов и нащупала там ключ, который нашла в тайнике Павла Васильевича вместе с квитанцией на лампу.

Движимая внезапной догадкой, достала этот ключ, вставила в отверстие…

Ключ вошел в каменную плиту легко и плавно, как в хорошо смазанную замочную скважину. Я повернула ключ – и передняя стена надгробия отодвинулась в сторону, как будто в античном храме открылись ворота, чтобы впустить участников богослужения.

В волнении я заглянула в темный проем.

В глубине каменной ниши стояла шкатулка.

Я вытащила ее на солнечный свет. Это была простая деревянная шкатулка с вырезанными на крышке иероглифами.

Я осторожно поставила шкатулку на постамент надгробия, вставила в замочную скважину тот же самый ключ, который открыл тайник. Ключ подошел и на этот раз, я повернула его и открыла крышку.

Внутри на черной бархатной подушке лежал тонкий обруч из тускло-серебристого металла с прозрачным красным камнем посредине. Мне показалось, что от этого обруча, от этого красного камня исходит едва ощутимое живое тепло…

Я протянула к нему руку…

И вдруг за моей спиной раздался негромкий голос:

– Молодец, девочка! Ты сделала для меня всю работу – а теперь отдай мне венец!

Я вздрогнула и обернулась.

На краю поляны стоял невысокий худощавый человек с длинными, черными, как смоль, волосами, в круглых черных очках, какие носят слепые.

Алоиз.

– Отдай мне венец! – повторил он требовательным тоном.

Я не шевелилась, словно парализованная его голосом и настороженной, тревожной тишиной кладбища.

Он по-своему истолковал мое молчание и проговорил мягко, убедительно:

– Мы с тобой разделим власть, которую дарует этот венец своему хозяину. Ты не представляешь, что нас ждет! Весь мир будет повержен к твоим ногам, правители и владыки десятков стран будут униженно добиваться твоей милости… я буду властелином мира, ты – моей королевой! Ведь ты – избранная, как и я, твой род восходит к Чингисхану, тебя выбрали звезды…

Я по-прежнему молчала.

Тогда Алоиз шагнул ко мне, лицо его перекосила мучительная судорога, он сбросил маску и выкрикнул истеричным, повелительным голосом:

– Отдай мне венец! Он принадлежит мне по праву! Он мой, только мой, и я ни с кем не собираюсь делить свою власть!

Я попятилась, закрывая собой шкатулку с венцом. Я поняла, что этот человек – сумасшедший, опасный маньяк, ему ни в коем случае нельзя доверить власть и могущество, даруемые этим венцом…

Алоиз потемнел лицом. Он сорвал темные очки, уставился на меня своими незрячими глазами, похожими на два полупрозрачных камня.

Меня охватила слабость, тупое безразличие.

Ну и пусть он забирает этот чертов венец. Наконец кончатся мои мытарства и мучения, высшие силы оставят меня в покое, и я, может быть, смогу жить нормальной человеческой жизнью…

И вдруг за спиной Алоиза раздвинулись кусты, на поляну вышли пятеро пожилых гастарбайтеров – те самые, которых я встретила по пути к надгробию предка.

Алоиз раздраженно обернулся, чтобы увидеть, кто ему посмел помешать. Увидев пятерых, он нахмурил брови и рявкнул:

– Убирайтесь прочь! Проваливайте, пока живы!

Однако гастарбайтеры и не подумали подчиниться. С ними начали происходить какие-то удивительные метаморфозы – замызганные спецовки превратились в кожаные доспехи и сверкающие кольчуги, бесформенные шапочки – в кованые шлемы, украшенные соколиными перьями. Только лица остались прежними – узкоглазые восточные лица, покрытые сеткой морщин. Но теперь это были не лица забитых гастарбайтеров – нет, это были лица гордых степных воинов, полководцев и победителей.

– Что это? Кто вы такие? – испуганно воскликнул Алоиз.

– Ты знаешь, кто мы! – ответил старший из степных воинов. – Мы – карающая рука судьбы! Твой час пробил! Ты пошел против воли звезд – и должен за это поплатиться!

Пятеро воинов достали из-за спины короткие монгольские луки, положили на них стрелы, нацелили их в грудь Алоиза…

Это были странные стрелы – не из дерева, не из металла, не из кости. Казалось, они были сделаны из звездного света – не стрелы, а холодные голубые лучи.

Алоиз упал на колени, воздел руки и проговорил униженно, раболепно:

– Пощадите меня… я не хотел нарушать волю звезд, я верил, что мне предназначено владеть Венцом Власти…

Но степные воины ничего не ответили на его мольбу.

Они с нечеловеческой силой натянули луки и послали в грудь Алоиза пять сияющих стрел.

Пять голубых лучей вонзились в грудь слепого.

Он издал звериный вопль, в котором слились боль и тоска, разочарование и несбывшаяся надежда, – и вспыхнул, как соломенное чучело от удара молнии.

Я зажмурилась от невыносимого света…

– Дэвушка, твой плохо? – раздался надо мной участливый голос с немыслимым акцентом. – Твой доктор надо?

Я открыла глаза.

Я сидела на траве возле могилы полковника Гузеева, надо мной склонился пожилой гастарбайтер, остальные стояли в сторонке.

– Спасибо, все в порядке! – проговорила я, поднимаясь.

– Если больной, не надо кладбище ходить! – наставлял меня работяга. – Если больной, надо дома сидеть, плов кушать!

Выходит, все это мне померещилось?

Да, конечно – не могло же всего этого быть на самом деле! Чего только не привидится – монгольские воины, стрелы из звездного света… бред какой! Все-таки на дворе двадцать первый век, а не Средневековье… Вот они, эти пятеро гастарбайтеров, – жалкие, забитые люди, ничуть не похожие на гордых кочевников, воинов степей. А Алоиз? Да вряд ли он вообще появлялся здесь!

Я огляделась.

Трава в нескольких шагах от меня была выжжена, на черной проплешине лежала горстка золы.

Ну, мало ли – кто-то бросил в сухую траву окурок…

Я опасливо перевела взгляд на надгробие…

Возле него в траве стояла деревянная шкатулка с вырезанными на крышке иероглифами.

Значит, мне ничего не померещилось? Или… или померещилось, но не все?

Я опасливо оглянулась на гастарбайтеров – но их и след простыл.

На поляне не было никого, кроме меня.

Кроме меня и шкатулки.

Я снова откинула ее крышку.

Внутри на бархатной подушке лежал серебристый обруч с красным камнем.

Я снова почувствовала исходящее от него живое тепло.

И еще… еще я почувствовала, что этот обруч, этот венец притягивает меня, как магнит притягивает железные опилки.

Я не удержалась, коснулась его рукой…

Прикрыв глаза, я увидела огромную массу конных воинов, которая, как живая река, растекалась по бескрайней равнине. Отряд за отрядом воины проходили у моих ног, салютуя мне кривыми саблями, мечами, тяжелыми палашами.

Они салютовали мне и кричали хриплыми, сорванными голосами:

– Привет тебе, повелительница! Веди нас в бой! Мы завоюем для тебя весь мир! Мы положим его к твоим ногам, повелительница, как хоросанский ковер!

А я сидела на прекрасном текинском жеребце, в дорогих позолоченных доспехах, выкованных искусными мастерами Хорезма, и смотрела, как передо мной проходит мое войско. Войско, которое покорило для меня половину мира и готово по первому моему приказу двинуться на завоевание второй половины…

Эта картина померкла, вместо нее тут же возникла другая.

Я находилась в большом зале, освещенном тысячами свечей. Стены зала были затканы золотом, потолок подпирали мраморные колонны, на потолке, казавшемся очень далеким, были нарисованы пухлые розовые амуры и нимфы. Окна высокие, стрельчатые, с розоватыми стеклами. Огромные люстры, множась, отражались в настенных зеркалах.

Я сидела на троне, а вдоль стен стояли люди, много людей. Все они были одеты в дорогую одежду, мужчины и женщины в пышных завитых париках. В ближайшем зеркале отразилась я сама – тоже в напудренном парике, в темно-зеленом бархатном платье, расшитом золотом, в ушах – два огромных грушевидных бриллианта, на шее – бесценное бриллиантовое колье. Рядом со мной стоял высокий седой человек с шелковой повязкой на глазу.

Отворились резные золоченые двери, и вошел церемониймейстер.

– Посольство Франции! – объявил он и стукнул жезлом об пол.

Вошло несколько людей, предводительствуемых подвижным невысоким человеком с живыми темными глазами.

– Ваше величество, – приблизившись к трону, он склонился в почтительном поклоне.

– Я рада вас видеть, маркиз! – ответила я по-французски. – Какие новости привезли вы мне с вашей чудесной родины?

– Я привез вашему величеству письма от господина Вольтера… И еще кое-какие безделицы…

– Это замечательно! – Я милостиво улыбнулась уголком губ, помня, что на меня смотрят сотни людей. – Мы поговорим об этом в самое ближайшее время.

– Английский посланник! – прокричал церемониймейстер, и маркиз поскорее отошел, чтобы освободить место.

– Саксонский посланник! – слышалось дальше.

– Посол Венеции!

– Голштинский посланник!

Они шли и шли, мои подданные смотрели на меня и кланялись почтительно и покорно, я – великая императрица, государство мое огромно, владения мои простираются от Черного моря до Белого, от Польши до Аляски.

Внезапно зал закружился передо мной, блеск золота и бесчисленных свечей слился в один сверкающий круг, и перед глазами возникла совсем другая картина.

Я сидела в просторном кабинете, за огромным окном которого виднелась панорама современного города. На стене висела карта мира, утыканная разноцветными флажками.

Я сидела во главе длинного стола. Передо мной, по обе стороны этого стола, располагались мужчины в темных деловых костюмах, которые ловили каждое мое слово.

– Госпожа президент, – проговорил один из них, попросив слова. – Сейчас очень удобный момент, чтобы выбросить наши акции на Токийскую биржу. Мы можем завоевать весь азиатский рынок, открыть новые филиалы в Сингапуре и Гонконге. Достигнута договоренность с китайским правительством. Достаточно одного вашего слова. Ваша империя распространится от океана до океана…

На соседнем столе зазвонил телефон. Вышколенный секретарь снял трубку, подошел ко мне и сказал вполголоса:

– Это президент Соединенных Штатов. Он спрашивает, состоится ли ваша сегодняшняя встреча…

И эта картина померкла.

Я снова оказалась на кладбище, рядом с могилой полковника Гузеева.

На траве у моих ног стояла открытая шкатулка, в ней лежал головной обруч из серебристого металла.

Я вспомнила картины, только что промелькнувшие в моем сознании, картины власти и могущества, которые может принести своему хозяину этот венец…

И тут же перед моими глазами возникло лицо Алоиза, лицо, перекошенное мучительной судорогой алчности, ненасытной жаждой власти…

Нет, я не хочу стать такой, как он!

Да, венец дарует своему обладателю власть и могущество – но он порабощает его, делает своим рабом, рабом низменных страстей. Я вспомнила старый стишок: «…но только деньги, власть и почести – вода соленая морская, чем больше пьешь, тем больше хочется, а жажда все не отпускает».

Венец принес Чингисхану власть над всем миром, небывалую в истории власть, – но какой ценой эта власть была достигнута? Тысячи разоренных, разграбленных городов, сотни тысяч убитых, изувеченных, лишенных крова людей. А вскоре после смерти Чингисхана его империя распалась, развалилась на части…

Нет, этот венец – не для меня!

Но тогда чего ради я искала его, забыв о своих собственных делах?

Чего хотели от меня эти непонятные высшие силы, черт бы их побрал?

Кусты жасмина снова раздвинулись.

Я попятилась, ожидая любой неприятности… но это был всего лишь старик с реденькой белоснежной бородкой, старик в длинном черном плаще, опирающийся на суковатый посох. Тот самый старик, который просил подаяния возле часовни. Правда, на этот раз рядом с ним бежала собака – не какая-нибудь приблудная дворняжка, а крупная псина с седым загривком и кривым шрамом на морде.

Да ведь это та самая собака, которая несколько дней тому назад отогнала от меня Алоиза, а потом напугала меня во дворе…

Я опасливо поглядела на собаку, но нищий старик улыбнулся и проговорил:

– Не бойся его, высокородная царевна, Серый Брат не причинит тебе вреда, наоборот – он защитит тебя от любых врагов. Он – верный твой слуга…

– Я не царевна… – ответила я, как и в прошлый раз, но взглянула на венец у своих ног… и замолчала: я и сама уже не знала, кто я такая. Наследница Чингисхана? Обладательница Венца Власти? Или все же простая девушка, которой нужно забыть эти средневековые легенды и заняться решением собственных проблем?

– Подай мне что-нибудь, царевна! – проговорил старик своим дребезжащим голосом. – Подай что-нибудь бедному скитальцу…

Я хотела ответить, как и в прошлый раз, что сама немногим богаче его, но увидела венец – и решение мгновенно возникло в моей душе.

Я наклонилась, взяла венец и протянула его нищему старику.

Он низко, почтительно склонился передо мной и спросил:

– По доброй ли воле, царевна, ты отдаешь мне Венец Власти?

– По доброй воле, старый человек! – ответила я уверенно. – Ты распорядишься им лучше меня. В моих руках он принесет больше горя, чем радости.

Старик еще раз поклонился и принял венец из моих рук. Спрятав его под своим черным плащом, он проговорил:

– Много веков назад я передал этот венец юному монголу по имени Тимуджен, ибо так хотели звезды. Тимуджен стал великим полководцем Чингисханом, правителем почти всего мира. Империя его простиралась от восхода солнца до заката, от одного океана до другого. Его подданные говорили на тысяче языков. Но его власть принесла людям неисчислимые страдания. Большая сила нужна, чтобы принять Венец Власти, возложить его на свое чело и пройти по миру победителем. Но куда большая сила требуется, чтобы отказаться от власти, отказаться от этого венца. Мудрый не любит побеждать, ибо победа одного – это кровь и страдания многих. Звезды избрали тебя – и звезды не ошиблись: ты нашла в себе силы предотвратить большое зло, остановить круговращение насилия и крови, вернуть Венец Власти туда, где он будет покоиться многие столетия. Прощай, высокородная царевна! И помни – звезды помогут тебе, непременно помогут…

– Чем это они могут мне помочь? – пробормотала я в сомнении… но старика уже не было на прежнем месте, только собака стояла передо мной, виляя хвостом.

– Ну что, ты на меня больше не будешь рычать? – спросила я.

Собака подошла ко мне и уткнулась мокрым носом в ладонь.

Что ж, похоже, что история подошла к концу. Хорошо бы теперь забиться в какое-нибудь тихое место и хорошенько поразмыслить над тем, что случилось со мной за последний месяц. Но сначала я должна повидаться с Павлом Васильевичем и рассказать ему все мои приключения на кладбище.

Приближаясь к подъезду, я столкнулась с дворничихой тетей Люсей. На ней лица не было.

– Что у вас случилось? – спросила я, почувствовав беспокойство.

– Да это не у нас, это у вас! – вздохнула тетя Люся. – Павел-то Васильевич умер!

– Да что вы?!

Я заметалась, бросилась к подъезду, потом вернулась, спросила Люсю:

– Как это случилось? Когда? Августа там? И что сейчас делать?

– Ну, ты сразу столько вопросов мне задала… как случилось? Да как – сама знаешь, человек тяжело болел, это всегда могло случиться, в любую минуту. Августы нету, в самый момент подевалась куда-то. А что сейчас делать – ты пойди в квартиру, там адвокат какой-то распоряжается, он тебе все скажет…

Я поднялась по лестнице, собралась с силами и позвонила в дверь. Открыл мне какой-то долговязый молодой человек в черном костюме, взглянул озабоченно и спросил:

– Вы из похоронного бюро?

– Нет. – Я растерялась, не зная, как назвать себя, и сказала просто: – Я Дина, Дина Гузеева. А вы кто?

Он мне ничего не ответил, обернулся и крикнул кому-то:

– Станислав Петрович, она пришла!

В прихожую тут же выкатился невысокий круглый человечек в клетчатом пиджаке. Кроме клетчатого пиджака, все в нем было круглое – круглое лицо, круглая блестящая лысина, в которой отражалось бронзовое бра, круглые маленькие ручки. Он протянул мне руку, сочувственно вздохнул и проговорил:

– Вы Дина? Примите мои соболезнования… пойдемте в кабинет, нам нужно поговорить…

В полной растерянности я прошла за ним в кабинет Павла Васильевича.

Здесь было прибрано и проветрено, но в воздухе еще витал легкий запах лекарств, запах болезни и беспомощности.

Круглый человечек усадил меня в кресло, сам сел за стол, сложил маленькие ручки и представился:

– Я – Станислав Петрович Гайворонский, адвокат и душеприказчик покойного. Мы с Павлом Васильевичем были знакомы много лет, и на мне лежит печальная обязанность организовать его похороны и объявить его последнюю волю…

– Но как это касается меня? – спросила я не очень-то вежливо, должно быть, оттого, что была очень расстроена.

Тут же захотела исправить бестактность и сбивчиво проговорила:

– То есть, конечно, я готова принять участие в похоронах, но думаю, что его последняя воля не имеет ко мне никакого отношения. Я ведь ему никто, просто прибирала в квартире…

– Тут вы ошибаетесь.

Адвокат раскрыл лежащую на столе папку, надел очки, но прежде, чем ознакомить меня с ее содержимым, мягко проговорил:

– Павел Васильевич так не думал. Не считал, что вы просто прибирали у него в квартире. Напротив, он считал, что вы его очень поддержали, скрасили его последние дни и помогли ему в каком-то очень важном деле. И по этой причине он завещал вам свою квартиру со всем находящимся в ней имуществом…

– Ничего себе! – выпалила я от неожиданности. – А как же Августа?

– Насчет Августы Васильевны здесь также есть указание. Павел Васильевич хотел, чтобы вы разрешили ей жить в этой квартире, если она сама этого захочет. Но…

Я представила, как буду жить под одной крышей с Августой, и мне резко поплохело. Возникла даже мысль отказаться от наследства. Однако адвокат продолжил:

– …Но этот пункт завещания утратил силу, поскольку Августа Васильевна найдена мертвой.

– Как?! – удивленно воскликнула я. – И она в тот же день?

– Да, – адвокат кивнул. – Это очень странная история, она погибла, выпав из окна вместе с женщиной-искусствоведом, директором художественной галереи «Сфера». Обе разбились насмерть. Что Августа Васильевна делала в этой галерее, как они с той женщиной оказались наверху и что там случилось – неизвестно…

Тут у меня возник еще один вопрос.

– А как вы смогли узнать последнюю волю Павла Васильевича? Ведь он был парализован?

– Ну, у нас, адвокатов, тоже есть свои профессиональные приемы. Ведь нам очень часто приходится иметь дело с клиентами, способности которых ограничены в результате болезни или аварии. В общем, Динара Олеговна, если вам все ясно и у вас больше нет вопросов…

– Вопросов у меня нет, – поспешила я. – Но я хотела бы последний раз увидеть Павла Васильевича. Если он еще здесь.

– Да, он еще здесь. – Адвокат встал, вежливо взял меня за локоть и проводил в соседнюю комнату.

Павел Васильевич лежал на диване, как живой. Он был таким же, как тогда, когда я увидела его в первый раз, – значительное, породистое лицо, обрамленное густыми серебряными прядями, тяжелый, волевой подбородок, глубокие складки морщин. Несомненно, он и при жизни был красивым человеком, смерть же сделала его еще значительнее, словно проявив черты сильного характера. Только теперь на его лице застыло выражение покоя и умиротворенности, то выражение, какое бывает у человека, завершившего важное и трудное дело, дело всей своей жизни…

На полу возле дивана лежала старая потрепанная книга без обложки.

Та самая книга, которую я читала профессору по ночам. Она была раскрыта на одной из последних страниц.

Никогда не спит Каракорум, столица монголов, столица бескрайней империи, созданной великим Чингисханом. Даже глубокой ночью горят тысячи костров, возле них суетятся люди, раздается ржание лошадей, рев ослов и верблюдов, скрипят несмазанные оси телег и повозок. Кузнецы подковывают коней, оружейники точат сабли, мастерят короткие тугие луки из рогов яка, купцы считают деньги и проверяют тяжелые сундуки с товарами.

Только в верхний город не пускает простолюдинов стража.

В большой юрте хана Джучи, сына и наследника великого Чингисхана, пируют. Недавно здесь закончился большой совет, на котором чингизиды решали судьбу огромной империи, судьбу наследия своего отца. Верховную власть в Большой Орде получил Джучи, но и всем его братьям достались большие улусы.

Не все чингизиды остались довольны своей долей, но до поры они спрятали свое недовольство, улыбались друг другу, почтительно кланялись Джучи.

По кругу ходили золотые чаши с хмельным питьем, голоса становились все громче, речи – хвастливее. Чингизиды похвалялись друг перед другом своими боевыми подвигами, богатством оружия, числом преданных багатуров. Старый акын Джалал тронул струны, запел древнюю песню о золотой реке Алтын Су.

В углу сидел старый полководец Чингисхана Субедей, мрачно смотрел на молодых князей, думал, сохранят ли они империю, приумножат ли завоевания отца.

Вокруг огромной юрты несли стражу преданные воины из караульного отряда, зорко следили, чтобы никто не помешал пиршеству князей, никакой враг не приблизился к их шатру.

Рядом с этой юртой стояла еще одна – поменьше, но охраняли ее столь же тщательно, как юрту Джучи. В этой юрте хранилась казна покойного правителя и самые дорогие сокровища Чингисхана. Здесь были сундуки с золотом и серебром, драгоценные византийские чаши, золотое оружие правителей Хорезма, перстни и браслеты из далекого Хиндустана, украшенные россыпью самоцветов.

Часовой, охранявший юрту с сокровищами, увидел в темноте приближающуюся фигуру, закутанную в черный плащ.

– Кто идет?! – воскликнул воин, выхватив из ножен короткий хоросанский меч.

– Это я, Джелинай! – отозвался голос из темноты.

Стражник поднял факел, осветил человека в плаще и узнал в нем перса Джелиная, доверенного слугу кравчего Арды-нойона. Спрятал меч в ножны, спросил, что понадобилось персу в такой поздний час.

– Мой господин Арды-нойон велел срочно пересчитать золотые греческие сосуды. Новый Великий Хан потребует от него отчета, а старый перечень истрепался.

– Проходи! – Часовой отступил в сторону, подумав, что и у важных сановников нет покоя. Чем выше должность, тем больше ответственность. Чем выше взберешься, тем ниже придется падать…

Эта мысль была последней в его жизни.

Поравнявшись с часовым, Джелинай внезапно вытащил из-под плаща длинный кинжал дамасской стали и вонзил его в горло воина, под завязки медного шлема. Монгол охнул и повалился на землю, как тяжелый сноп пшеницы.

Джелинай оттащил мертвеца в кусты, сделал знак рукой.

Из темноты появился Сучен, наставник молодого царевича.

– Путь открыт, – прошептал Джелинай, приподнимая край войлочного покрытия, пропуская Сучена в юрту с сокровищами.

Перс зажег маленькую масляную лампу, осветил сокровищницу.

В неярком свете лампы засверкали россыпи драгоценных камней, груды золота, кубки и чаши, ожерелья и диадемы. Сучен на мгновение ослеп от нестерпимого сияния. Никогда прежде не случалось ему видеть столько золота и драгоценностей. Сколько же людей заплатили своими жизнями за эти сокровища?

– Не гляди на сокровища, досточтимый наставник! – окликнул его Джелинай. – Многие от их лицезрения сходили с ума. Тебе нельзя сходить с ума, ты должен найти то, зачем пришел. То, что сделает сына моей сестры Великим Ханом, а нас с тобой – большими людьми при его дворе, может быть, даже нойонами.

– Непросто найти среди такого изобилия сокровищ одну вещь, – проговорил в ответ наставник Сучен. – Не проще, чем в огромном табуне отыскать единственного коня.

– Чтобы найти коня в табуне, нужно знать его имя. Скажи мне, наставник, что мы ищем?

– Мы ищем головной обруч с красным камнем в центре.

– Ага! Думаю, это должно быть здесь!

Перс отодвинул сундук с золотыми монетами из далекой Венеции, небрежно отбросил ногой византийскую чашу в рубинах и сапфирах и достал небольшую деревянную шкатулку с иероглифами на крышке.

– Не то ли это, что ты искал?

Сучен открыл шкатулку и увидел внутри головной обруч из тускло-серебристого металла с красным камнем в центре. Увидел венец, о котором прежде ему доводилось только слышать. Ему показалось, что обруч излучает тепло, как живая человеческая рука.

– Да, это он, это Венец Власти! – проговорил наставник взволнованно.

– Так пойдем скорее прочь, пока кто-нибудь не поднял тревогу!

Сучен спрятал шкатулку под плащом и вслед за персом направился к выходу из сокровищницы. Возле самого выхода он на мгновение задержался, оглянулся на своего провожатого, быстро схватил золотое запястье с изумрудами и сунул под плащ. Немного отойдя от юрты, он тихо окликнул перса:

– Обожди, благородный Джелинай!

– В чем дело? – оглянулся тот в тревоге. – Нам нельзя здесь задерживаться!

– Куда ты спрятал убитого часового?

– Неподалеку отсюда, в кустах!

– Проведи меня к нему! – потребовал Сучен. – Нам нужно кое-что сделать, чтобы отвести от нас подозрения. Не столько даже от нас, сколько от царевича, нашего господина.

– И сына моей сестры, – уточнил перс.

Он подвел Сучена к телу убитого часового.

– Вот он. Что ты хочешь сделать, наставник?

– Вот что. – Сучен достал из-под плаща золотое запястье и вложил в руку монгола. – Когда его найдут, подумают, что он был вором и не поделил добычу с сообщником.

– С каким сообщником? – удивленно спросил Джелинай.

– С тобой! – и Сучен вонзил в шею перса узкий клинок.

– Что?! – удивленно выдохнул Джелинай и повалился рядом с монголом.

– Вот теперь все правильно, – удовлетворенно проговорил наставник, перекладывая золотое запястье в его руку. – Вы с часовым не поделили добычу и убили друг друга… кроме того, ты не будешь больше повторять, что царевич – сын твоей сестры, не будешь бесконечно требовать себе наград и почестей!

Сучен прикрыл глаза, представил себе картину будущего.

Царевич, его воспитанник, снова соединит под своей властью великую империю своего отца, великую империю Чингисхана. Он не только соединит ее, он и расширит ее пределы, его непобедимые войска дойдут до далекого западного моря. А он, Сучен, будет правой рукой властителя, его мудрым советником, его всемогущим визирем. Он будет давать властителю верные и справедливые советы, да что там – фактически на самом деле он от имени своего воспитанника будет управлять государством, управлять всем миром!

Конечно, придется пролить немало крови, но великие дела никогда не делаются чистыми руками!

Сучен огляделся по сторонам и направился во тьму, туда, где стояла юрта царевича.

Но вдруг на его пути вырос безмолвный воин в сверкающей кольчуге и медном шлеме, украшенном соколиным пером.

– Позволь мне пройти, – проговорил наставник. – Я Сучен, учитель молодого царевича…

– Я знаю, кто ты, – ответил незнакомец. – Но знаешь ли ты, наставник, кто я? Точнее – кто мы?

И в ту же секунду Сучена окружили пятеро воинов – одинаковые кольчуги, одинаковые шлемы с соколиными перьями, гордые лица степных кочевников.

– Кто же вы? – в страхе спросил Сучен, уже догадываясь, каким будет ответ.

– Мы – карающая рука судьбы! – ответил старший из пятерых. – Мы пришли остановить тебя, Сучен! Ты нарушил волю светил, похитил Венец Власти, пролил кровь невинных людей и поплатишься за это. Твой час пробил, наставник Сучен. Только прежде отдай нам то, что не принадлежит тебе. Отдай нам венец.

Сучен достал венец из-под плаща, но долго не мог расстаться с ним. Он сжимал обруч, как утопающий сжимает брошенную ему веревку, и перед его глазами пробегали картины власти и могущества, которых он мог достичь с помощью этого венца…

– Хватит, Сучен! – проговорил воин и протянул руку. – Твое время истекло.

Наставник нехотя, с трудом преодолевая себя, вложил в руку воина венец.

И тут же пятеро воинов достали из-за спины короткие тугие луки из рогов яка, положили на них удивительные стрелы и нацелили их в грудь наставника Сучена.

Сучен никогда не видел таких стрел.

Они были не из дерева, как у меркитов или найманов, не из стебля камыша, как у ойратов, не из кости, как у молчаливых самоедов Сибири, казалось, они были сделаны из холодного звездного света, из сияющих голубых лучей.

Наставнику Сучену померещилось, что в его грудь направлены лучи пяти звезд, пяти вечных светил, которым дали имена ученые арабы, – Мицара, Альголя, Альтаира, Антареса и Полярной звезды, указующей путь кочевникам и морякам.

Он хотел упасть в ноги пятерым воинам, умолять их о пощаде – но понял, что это ничего не даст ему, кроме унижения, почувствовал исходящий от пятерых холод вечности и остался стоять, чтобы умереть, как подобает мужчине.

Пять молчаливых воинов с небывалой силой натянули тугие луки и послали в грудь Сучена пять холодных сияющих стрел, пять лучей немеркнущих вечных звезд.

Наставник вскрикнул тяжко и протяжно, как смертельно раненный зверь, в этом вопле слились воедино страх смерти и тоска по упущенному могуществу, нечеловеческая боль и горечь разочарования. В то же мгновение он вспыхнул, как стог сена, подожженный молнией.

Через секунду он сгорел, и на том месте, где только что стоял человек, полный несбыточных надежд и коварных планов, осталась только горстка пепла.

После похорон на меня навалилась тоска. Очевидно, всех событий было слишком много для моих измученных нервов. Я бродила по огромной запыленной и заставленной мебелью квартире и не могла представить, как я стану тут жить. Все здесь было чужое и какое-то неприветливое. Исключение составлял кабинет Павла Васильевича, тут я чувствовала себя комфортно, вспоминая, как читала ему по ночам удивительную книгу, в которой, как оказалось, не было ни слова вымысла.

Вот, все кончилось, думала я, звезды поиграли моей судьбой и успокоились. Сначала разрушили мою жизнь до основания, а потом подарили вот эту квартиру. Другая бы радовалась, раздался где-то у меня внутри трезвый разумный голос, на такое жилье тебе до скончания жизни не заработать… Оно-то так, но что дальше? Кто я теперь? Что мне делать? Чем заниматься? С кем я?

Одна, как, впрочем, и раньше. Муж был, свекровь, знакомых куча, а все равно я была одна. Так надо ли жалеть о прошлой жизни?

Но эта прошлая жизнь сама позвонила в мою дверь. В самом буквальном смысле.

Как-то вечером – не поздно, часов в семь – раздался звонок в дверь. Я даже обрадовалась – все какое-то событие.

На пороге стоял Славик. Да-да, тот самый, зам моего бывшего шефа по безопасности. Я так удивилась, его увидев, что столбом застыла на пороге. Мы долго молчали, потом до меня дошло, что я веду себя неприлично, посторонилась и пропустила его в квартиру.

Славик выглядел смущенным. Он переминался с ноги на ногу и отводил глаза. При его габаритах такое поведение выглядело забавным.

– Что еще стряслось? – спросила я весело. – Я забыла расписаться в какой-нибудь ведомости? Или не сдала казенный степлер, точилку и четыре цветных карандаша? Фирма имеет ко мне претензии?

– Да нет, – он вздохнул, – я так пришел, поговорить…

– Как ты меня нашел? – запоздало удивилась я.

– Ты забываешь, что я все-таки за безопасность отвечал… – он приосанился, – у меня свои источники.

– Да знаю я твой источник – свекровь моя бывшая!

– Не, она со мной и разговаривать не захотела, обругала даже! Чем ты ей так насолила?

– На то она и свекровь, чтобы быть недовольной, – дипломатично ответила я, потому что не хотела посвящать Славика в сложные перипетии своей семейной жизни.

– Дина, – Славик вдруг взял меня за руку, – а ты точно с мужем развелась?

– А тебе-то что? – по инерции ответила я, но кое-что поняла по его глазам.

Вот, значит, как. Может, и раньше так было, а я не замечала. Ну что ж, как поется в одной песне, еще не вечер.

– Слушай, а давай чай пить! – предложила я, чтобы перевести разговор со скользкой темы на более нейтральную.

К чаю я выставила сухари с маком и коробку конфет, еще Августе в свое время покупала, так не пропадать же добру!

За чаем я пыталась вести светскую беседу, Славик успокоился и не выглядел таким смущенным.

– Да, а что с Васькой-то Кротовым у нас случилось! – спохватился он. – Это такая история – с ума сойти!

Дело было вот как.

Как я уже говорила, моя фирма – моя бывшая фирма, разумеется, – занималась платежами и рекламой в Интернете. По этой причине к нам попадали личные данные многих пользователей. Подлец Кротов за деньги сливал эти данные конкурентам, а когда запахло жареным, свалил это на меня. После чего меня из фирмы со скандалом выгнали.

В этом, разумеется, нет ничего нового, все это я знала и без Славика.

Не знала я некоторых нюансов, которые оказались очень важными.

Среди тех клиентов, которые пострадали от слива данных, был один очень богатый и влиятельный человек, бывший спортсмен, а ныне – владелец сети спортивных магазинов. Близкие знакомые звали его по имени, менее близкие знакомые и коллеги по бизнесу за глаза называли Пан Спортсмен.

Спортивные магазины – это, конечно, хорошо, но это не главное. Не они делали его влиятельным и опасным.

В прежней своей спортивной жизни Пан Спортсмен свел дружбу с очень серьезными людьми, которые, как и он, занимались спортом. Теперь эти люди спортом больше не занимались, пути их разошлись, причем очень далеко – кто-то стал серьезным криминальным авторитетом, кто-то, наоборот, достиг больших постов в правительстве и в правоохранительных органах, но Пан Спортсмен умудрился и с теми, и с другими сохранить хорошие отношения.

Так вот, когда этот самый Пан Спортсмен узнал об утечке своей личной информации, он буквально озверел.

А когда такой влиятельный человек звереет – это вызывает примерно такие же последствия, как тайфун в Юго-Восточной Азии.

Первым делом Пан Спортсмен провел свое собственное расследование, установил источник утечки и выяснил, что этот источник находится в моей бывшей фирме.

И в один прекрасный день он нагрянул в фирму со своей свитой.

Дальнейшее Славик описывал в лицах, поскольку был свидетелем этого визита.

– Посреди рабочего дня открываются двери, и входят сначала три здоровенных бугая под два метра, а за ними – толстый дядька с бритой головой, в костюме от Армани и с руками в перстнях с бриллиантами по десять карат. Охранник их спрашивает:

– Вы к кому?

А его один из мордоворотов за грудки схватил, встряхнул и говорит сквозь зубы:

– Радуйся, козел, что пока не к тебе!

Я тут тоже поблизости оказался, прикидываю, что ситуация нештатная, взялся за телефон, хотел позвонить кому надо. Но тот же мордоворот пиджак расстегнул, показал «вальтер» в кобуре и говорит:

– Положи, блин, мобилу, если не хочешь неприятностей!

Я им – что за дела, не девяностые годы, давайте работать цивилизованно! На что мне бритый дядька отвечает:

– Проводи меня к своему боссу, я ему сейчас цивилизованно рыло отполирую!

Сама понимаешь, против лома нет приема.

Я проводил их в кабинет шефа, тот как раз с Кротовым о светлом будущем разговаривал. Я говорю – Борис Викентьевич, вот, люди с вами хотят поговорить! – и сам сел в уголке, на всякий случай, мало ли как дело обернется.

Шеф сперва вскинулся:

– Что за люди? Я вроде ни с кем о встрече не договаривался! – но тут увидел этого бритого и малость побледнел. Привстал и уже другим тоном: – Андрей Андреевич, это вы? Какими судьбами?

А тот усмехается:

– А это ничего, что я к тебе без стука? Ты ведь у нас крутой начальник, к тебе ведь можно только по предварительной записи!

Шеф трясется, как студень, но пытается лицо держать:

– Вам, Андрей Андреевич, всегда можно! Вам, Андрей Андреевич, я всегда рад помочь! Вы только скажите, что вам нужно, и я вам немедленно, всеми силами…

Тот через стол перегнулся, схватил ноутбук шефа, швырнул его на пол, так что ноут пополам развалился, и как заорет:

– Мне нужно твои кишки на батарею намотать! И твоя помощь здесь не обязательна, сам справлюсь!

Шеф совсем позеленел, в кресло вжался и блеет:

– Ну что вы, Андрей Андреевич, в самом деле! Мы же с вами цивилизованные бизнесмены! Вы мне только изложите свои претензии, и я немедленно разберусь!..

А этот Пан Спортсмен медведем ревет:

– Я уже сам разобрался! Это через твою дробленую контору мои счета попали Онуфриеву!

Шеф подскочил:

– А, так вот вы о чем? Так это мы уже разобрались, виновную нашли и уволили, она у нас уже месяц как не работает! Я ее с позором выгнал и так устроил, что ее никуда не возьмут, даже в ларек газетами торговать! Если вы хотите с ней лично разобраться, то мы вам сейчас ее адрес предоставим! – и на меня кивает.

– Что?! – Пан Спортсмен еще больше разъярился. – На девчонку все списал? Хочешь и мне ее подставить? Говоришь, она у вас месяц не работает? А у меня последняя утечка только две недели назад случилась! И вообще, мои спецы по компьютерам проверили, девчонка тут ни при чем, здесь другой козел постарался!

После этих его слов сразу две вещи случились.

Во-первых, шеф наш за грудь схватился, обмяк и задышал часто и с хрипом, как старый патефон.

Но на него никто внимания не обратил, потому что в этот же момент Васька Кротов из-за стола вскочил и к двери метнулся. Не убежал, конечно – его один из мордоворотов Пана Спортсмена за шкирку ухватил и обратно приволок.

Конечно, прокололся наш Вася. Ему бы надо было, после того как на тебя все свалил, затихариться, но жадность заела, и он еще раз слив провернул, на этом и попался. И сейчас, в кабинете, струсил и выдал себя с головой.

Заверещал:

– Это не я! Я не виноват! Это все Динка, зараза! Это все она, тварь подзаборная!

А Пан Спортсмен послушал его, улыбнулся так нехорошо и говорит без крика, спокойно так:

– Опять, сучонок, хочешь девчонку вместо себя подставить? Не пройдет, не получится! Вот тут шеф твой сказал, что мы с ним – цивилизованные бизнесмены. И он, как ни странно, прав. Как ты думаешь, козел, что это значит?

– Н-не зн-аю… – натурально проблеял Кротов.

– Ничего, я тебе объясню! Раньше, червяк навозный, я бы тебя без всяких разговоров и разбирательств в бетон закатал или на куриный фарш переработал. А теперь я с тобой, козявка, разговоры разговариваю. И думаю, как с тобой поступить. Потому что не девяностые годы на дворе и я теперь цивилизованный бизнесмен.

У Кротова блеск в глазах появился. Ему почудилось, что если Пан Спортсмен кричать перестал, так он свой гнев преодолел и вроде как ему надежду дает. Васька даже голос подал:

– Простите меня, Андрей Андреевич, это я от глупости наворочал! Я вам век служить буду…

А тот на него снова рявкнул:

– Молчать, червяк! То, что я тебе что-то говорю, еще не значит, что мы с тобой разговариваем.

Васька замолк, только глазами хлопает, ждет, что с ним будет.

А Пан Спортсмен поудобнее устроился и говорит:

– Так вот слушай, спирохета бледная, как я с тобой решил поступить. Ну, то, что ты ни здесь, ни в другой приличной фирме работать не будешь – это ежу пьяному понятно, об этом я уже позаботился. Тебя не то что начальником или менеджером – даже курьером или уборщиком никуда не возьмут. Про здешние художества твои наслышаны, и со мной отношения не захотят портить. Теперь дальше… я тут с нужными людьми поговорил, и они выяснили, что у тебя были счета в нескольких здешних банках… в «Лямбда-банке», в «Ликбез-кредите», в «Колян-банке»… я ничего не пропустил?

– Ни…ничего! – проблеял Кротов. – Только почему – были? Они есть… там, конечно, денег немного…

– Это ты, паразит кишечный, думаешь, что есть. А я вот считаю, что их давно нету. В банковской системе сбой произошел, и твои счета обнулились… чисто случайно, в мою пользу. Конечно, денег там было немного, это ты прав. Кстати, – спохватился Пан Спортсмен. – Как же ты говоришь, что я ничего не пропустил? Я же главный твой счет пропустил, который ты год назад открыл в Гибралтаре! Или ты, гриб поганый, забыл про такую подробность?

Вот тут Васька стал по цвету примерно как бумага для факса.

Пан Спортсмен это заметил и улыбнулся:

– Вижу, что вспомнил! Еще бы не вспомнить – ведь ты как раз на этот счет перечислял те деньги, которые тебе за слив информации платили. Но теперь можешь забыть, больше на этом счете ничего нету. И сам счет закрыт за ненадобностью.

– Как это? – Васька лепечет. – Они говорили, что там очень надежно… что, кроме меня, про этот счет ни одна живая душа не узнает и никто к нему доступа не получит…

– Правильно. – Пан Спортсмен улыбнулся еще шире. – Ты же сам, сморчок недожаренный, на прошлой неделе в тот банк пришел, все деньги со счета снял и счет закрыл.

– Я?! – опешил Васька.

– Ну да, ты! Правда, ты почему-то был ростом повыше, в плечах пошире и чернокожий, но мало ли что с людьми случается – спортом позанимался, позагорал… спортом, кстати, заниматься полезно, особенно тебе с твоей новой профессией…

– Новой профессией? – Васька переспросил.

– Ну, что ты, как попугай, все повторяешь?! Про новую профессию я тебе еще объясню! А сначала с квартиркой твоей разберемся! Ты что же, бактерия, инвалида обижаешь?

– Какого инвалида?

– Обыкновенного инвалида, Сопрунова Максима Максимовича! Ты когда свою квартиру покупал, не знал, что в ней гражданин Сопрунов прописан?

– Какой еще Сопрунов? Квартира чистая была, без обременений! Мне в агентстве недвижимости все документы предъявили!

– Это же надо! – Пан Спортсмен сочувственно покачал головой. – Везде жулики! Даже в приличных агентствах! Никому нельзя верить! Абсолютно никому! Выходит, они тебе, вирус злокачественный, фальшивые документы предъявили. В той квартире прописан инвалид Сопрунов, и без его ведома продать ее никак не могли, так что сделка эта признана недействительной, квартира твоя теперь возвращена законному владельцу Максиму Максимовичу Сопрунову, по совместительству – моему родному дяде…

Васька застонал, схватился за голову:

– А как же я?

– А ты, козел безрогий, с сегодняшнего дня – лицо без определенного места жительства, короче говоря – бомж. Но ты не волнуйся, я о твоем будущем позаботился…

– Как?

– А вот так. Ты сейчас отсюда выйдешь, потому как здесь тебе делать больше нечего. На выходе тебя примет Толик Синетутов. Хороший человек, держит свалку возле Осиновой Рощи. Он тебя по моей просьбе трудоустроит, будешь у него на свалке мусор сортировать – банки отдельно, бутылки отдельно. Там же и жить будешь…

– На свалке?!

– Там тебе самое место! Если будешь норму по мусору выполнять – Толик тебя на довольствие поставит…

В общем, Васю Пан Спортсмен списал по полной программе и только тут к шефу нашему повернулся. А шеф в кресле полулежит, весь зеленый, и признаков жизни не подает. Я спохватился, вызвал «Скорую». Приехали, правда, быстро, врач как на шефа посмотрел – говорит, срочно в реанимацию. Оказался инфаркт, но вытащили, сейчас в санатории находится, в Сестрорецке, здоровье поправляет, о душе задумался.

Я, конечно, к шефу не испытывала теплых чувств, но все же пожалела – человек тяжело болен…

– А кто же теперь в фирме заправляет?

– А фирма развалилась, – сообщил Славик. – Пан Спортсмен постарался, да и вообще, после той истории с утечкой информации у нас дела шли плохо. Народ разбежался кто куда, Лешку Бланка, конечно, с руками оторвали, он сейчас на хорошем месте работает, в «Юндексе». Лизавета Белова рядовым менеджером, но все же быстро устроилась, остальные кто где… Девчонки, кто замужем, дома осели.

– А ты?

– А я в активном поиске. – Славик усмехнулся. – Сперва сунулся было в страховую компанию «Страх-Инвест»…

– Боже тебя упаси с ними связываться! – Я вспомнила жуликов, которые нагло обманули меня со страховкой.

– Да эта компания уже сгорела! – Славик махнул рукой. – Одни угольки остались!

– В каком смысле? В переносном? Разорились, что ли? Так они этот трюк каждый месяц повторяют – наберут клиентов, соберут со всех взносы и банкротятся, а денежки прикарманивают…

– Да нет, не в переносном! В самом буквальном смысле сгорели! Они, понимаешь, опять провернули свою операцию, закрылись и присвоили деньги клиентов. Клиенты приходят – а на старом месте новая компания, и никаких денег не платят…

– Вот-вот, и со мной так было!

– Ну да, только на этот раз один клиент попался неудачный. Они, жулики эти, вообще-то каждый раз проверяли своих клиентов, чтобы не нарваться на какую-нибудь крутую шишку. А этот клиент вроде был простой студент, а оказалось, что он – любимый племянник очень крутого воротилы, хозяина большого строительного треста. У студента сгорел его «Лексус», он пришел за страховкой, а ему показали шиш. Он и пожаловался дяде, и тот не стал долго разбираться. Той же ночью у страховщиков офис сгорел, и их личные машины заодно. Шеф их, толстяк такой, еще фамилия у него такая интересная…

– Башковитый, – подсказала я, с содроганием вспомнив толстого афериста.

– Вот-вот! Этот Башковитый выскочил в одних трусах, бросился свою «Ауди» гасить – а там его уже ждали. Отделали так, что в больнице с трудом разобрались, где у него низ, где верх.

– Вот ему я почему-то совсем не сочувствую!

– Я тоже, – признался Славик. – Но я порадовался, что не успел к ним устроиться. А то бы тоже получил свою порцию синяков и шишек. Не стали бы разбираться, кто прав, кто виноват…

– Так что – в итоге ты так и не нашел работы?

– Я же говорю – пока я в активном поиске. Но я не отчаиваюсь, люди с моей специальностью сейчас очень востребованы. Ты, кстати, тоже легко найдешь работу – когда все выяснилось, Лешка Бланк по всем профильным фирмам разослал информацию, что ты вне подозрений и, наоборот, на очень хорошем счету.

Тут я задумалась – хочу ли я вернуться к прежней работе, к прежнему образу жизни?

– Что молчишь? – спросил Славик.

– Думаю… Знаешь, пожалуй, не пойду я пока на работу… Надо с делами разобраться и вообще… Хочу свою жизнь по-новому организовать, с родственниками помириться, а то вон третий племянник растет, а я и не знала… И откровенно тебе скажу, не нравилась мне моя работа. Рекламировать всяческое барахло…

– Ну вот, а я думал – вместе устроимся, часто тебя видеть буду… – Славик погрустнел.

– А одно с другим не связано, – я погладила его по плечу, – не унывай, дорогой, наше счастье впереди!

– Все шутишь… – но он смотрел веселей.

Я стояла на стремянке и пыталась отмыть потолок в бывшей гостиной квартиры Павла Васильевича. Пока суд да дело, я решила приспособить ее под жилье – не ночевать же в том жутком чулане, что выделила мне в свое время Августа. Тетя Люся предложила свою помощь в виде мелкого ремонта, потому что денег у меня по-прежнему не было, нанять рабочих не на что.

Звонок в дверь раздался в самый неподходящий момент, я едва не свалилась со стремянки.

– Теть Люся, ты же попозже собиралась… – проговорила я, распахивая дверь.

Последние слова застряли у меня в горле, потому что на пороге стояла свекровь. Бывшая свекровь, но дела это совершенно не меняет.

– Здрасте! – ляпнула я. – Какими судьбами?

– Дина! – сказала она душераздирающим голосом героини мыльного сериала. – Я пришла к тебе от полного отчаяния! Дина! Мне просто не к кому больше обратиться!

Вид у нее и правда был не блестящий. Одета кое-как, юбка мятая, на куртке пятно, сама бледная, даже губы не накрашены.

Что я сделала бы раньше, до того, как стала другим человеком и многое поняла? Обругала бы свекровь, припомнила ей все то хорошее, что она мне сделала, и выставила бы вон. Или просто захлопнула бы дверь перед ее носом. Теперь я прикинула про себя – видно, и впрямь плохо ей пришлось, если решилась обратиться к бывшей невестке.

Я посторонилась и пропустила свекровь в квартиру. Провела ее на кухню, где она обессиленно опустилась на табурет.

– Устала так, пока к тебе ехала…

– Что у вас случилось? – Я безжалостно пресекла ее намеки на чай, кофе, лимонад или просто воду. Я, конечно, стала другим человеком, но не до такой же степени!

– Понимаешь… Антона выписали из больницы в ужасном моральном состоянии.

Я отметила про себя, что раз она говорит о моральном состоянии, стало быть, физическое состояние моего бывшего не внушает ей серьезных опасений.

– У него останутся шрамы, он шепелявит, и еще там много всего… – свекровь вздохнула, – но дело не в этом.

Я молча подняла брови.

– Понимаешь, когда он… ну в общем, когда в нашей жизни появилась эта Аксюта, она обещала ему вложить деньги в ток-шоу и настояла на том, чтобы получить гарантии… ну, если ток-шоу провалится и не будет прибыли, чтобы деньги не пропали…

Я кивнула – мне ли не знать, что мадам Аксюта денег на ветер бросать не любит.

– Антон подписал какие-то бумаги, что занял у нее деньги под залог квартиры…

– Ну и? – Я уже знала, что будет дальше. – Теперь она выселяет вас из квартиры?

– Не она, – свекровь поникла головой, – понимаешь… она… она разорилась. Как-то у нее вдруг случилась масса неприятностей, кто-то могущественный вмешался и перекрыл ей кислород везде, по всем направлениям.

– Да что вы говорите? – оживилась я. – Это интересно!

– Она пыталась спасти хоть что-то, но тут прокурор докопался до каких-то ее темных дел. А ее помощник… телохранитель и вообще доверенное лицо…

– Лешка, что ли?

– Да, кажется… Так вот, он дал исчерпывающие показания. И оказалось, что она вообще преступница и чуть ли не убийца.

– Верю! – Я вспомнила, как Аксюта собиралась переломать мне конечности и закатать в бетон.

– Для того чтобы избежать заключения, ей пришлось отдать все, буквально все, – продолжала свекровь, – она уехала в деревню, будет огородом жить.

– Деревня Запечье? – ахнула я, вспомнив, что именно ею пугала меня в свое время Аксюта.

– Она самая… – закивала свекровь.

– Круто! – восхитилась я. – Ай да звезды! Ай да высшие силы!

– И мало ей еще! – страстно закричала свекровь. – Она сломала нам жизнь! Она сбила Антона с пути!

– Ну-у… – Я тут вполне могла бы поспорить, но не захотела – время дорого.

– И эта бумага, что подписал Антон, – скорбно продолжала свекровь, – она попала к таким бандитам… в общем, они сказали, что дают нам три дня, потом выбросят силой.

– Дурак какой, – не сдержалась я, – разве можно такие документы подписывать? Впрочем, он никогда особым умом не отличался. А что вы от меня хотите?

– Дина! – свекровь посмотрела искательно. – У тебя ведь теперь такая большая квартира… Ты пусти нас хоть в уголок, временно… ну не на улицу же мне с сыном-инвалидом…

Та-ак… Я представила, как свекровь станет слоняться по квартире, как Антон будет ныть, жаловаться на судьбу и упрекать меня во всем… да от них мне никогда не избавиться! Нет, все же надо было спустить свекровь с лестницы.

С другой стороны, ведь это я косвенным образом поспособствовала их бедам. Это я уверила Аксюту, что Антон – пустой, ни к чему не способный человек, и она решила подстраховаться, это я внушила Лешке, что нужно головой думать, а не слепо повиноваться приказам. Он и подумал – и сдал свою хозяйку прокурору.

Однако мой альтруизм не распространяется до такой степени, чтобы пустить жить к себе бывшего мужа и его мамашу.

– Есть один вариант, – сказала я после недолгого раздумья, – тут в соседнем дворе у меня комната в коммуналке. Хотела ее продать, да пока подожду. Можете пожить пока там. Соседа Витьку теперь посадили, так что в квартире тишь да гладь. Анька, жена его, замуж вышла за милиционера. Он вообще-то дядька не вредный, только уважительного обращения требует – звать по имени-отчеству, здоровья желать, когда чихает, в туалет всегда без очереди… Сумеете ему угодить – он поможет квартиру вашу вернуть, пугнет тех бандитов. А нет – так уж на себя пеняйте. Вот ключи, тетя Люся вас проводит.

– Спасибо, Дина, – сказала свекровь на пороге, – пойду я, Антошу кормить нужно.

– Не за что, не стоит благодарности, – вежливо ответила я.

Content

Наталья Александрова
Венец Чингисхана