Андреев Анатолий Николаевич

Прототип

Анатолий Андреев

Прототип

Однажды я находился в необременительной командировке в Гродно. Несколько приятных поручений официального характера, которые при желании можно было считать миссиями, да плюс личные, опять же, необязательные дела — вот и все мои хлопоты.

Стояло бабье лето, моя любимая пора. Времени было сколько угодно, беззаботное настроение соответствовало великолепной погоде. Город будто специально был создан для того, чтобы в нем можно было не спеша, со вкусом распрощаться с летом. И само это сладкое затянувшееся прощание становилось убедительным началом какой-то новой встречи. Все время хотелось грустно улыбаться, поправляя солнцезащитные очки.

Компактный центр города Гродно достаточно велик для того, чтобы в нем можно было затеряться, и вместе с тем достаточно камерный, чтобы ощущать его как единое целое, имеющее свое лицо и свой характер. Меня не покидало ощущение, что я в гостях у новых милых друзей — в той фазе процесса, когда мне еще искренне рады, и я с удовольствием оправдываю их ожидания: свежие впечатления отчетливо ложились на душу. Неторопливым шагом я прошел вдоль живописных скверов по улице Ожешко, свернул на булыжную Советскую, вышел к знаменитому Фарному костелу, украшающему старинную Советскую площадь, мимо театра советской постройки спустился к Неману, чтобы насладиться видом набережной. Современное лицо городу придавала хорошо сохранившаяся старина. Вот он, рецепт молодости и привлекательности.

Присев за деревянный столик на открытой террасе, я отпил добрый глоток холодного светлого пива из запотевшего бокала и, совершенно разомлев, наблюдал за рекой. «Странно, — лениво струились мои мысли, — вот в Ростове Дон является центром мироздания, город буквально обвивается вокруг реки, и река определяет жизнь города; это именно Ростов-на-Дону. Есть еще Лондон на Темзе, Самара на Волге. О Гродно не скажешь — Гродно-на-Немане, река не стала градообразующим началом. Почему, интересно? Величавый Неман существует как-то отдельно от города. Город сам по себе, а река.»

— Привет, привет, — укоризненно крякнул чей-то баритон возле меня. Ухо привычно отметило виртуозно исполненную интонацию: со мной здоровались, в чем-то уличая. Браво. В другой момент я бы все простил нарушителю спокойствия за этот артистичный пассаж, за блистательно возведенную на меня напраслину. А сейчас мне бы без двойного дна: просто солнце, пиво, почти летний вечер. Желательно одиночество — если, конечно, не придет та, ради которой я приехал сюда «по делам».

— Мир тебе, Григорий, — тоном «ныне отпущаеши» ответил я и пригубил пиво, прежде чем подняться и протянуть руку своему минскому приятелю.

— Наслаждаешься последними ласковыми деньками? — вновь с обвинительным уклоном рокотнул баритон.

— Наслаждаюсь погодой, — неизвестно в чем стал оправдываться я, отметив на горизонте души первую тучку, предвестницу раздражения. Мне, человеку мир- ному, хотя и, не исключено, несколько распущенному (такова неприглядная сторона культа свободы и воли), явно навязывали ничтожный поединок. Я же предпочитал способы самоутверждения более приятные и менее хлопотные, как-то: писать романы и заводить романы с прелестными женщинами.

— Разве писатели умеют наслаждаться жизнью? Разве ты видишь все это диво? — Григорий, не глядя, ткнул пальцем в сторону огромной кирпичной трубы, портившей вид на Неман. — Нет, ты не видишь райских кущ у себя под носом; ты пишешь пасквили, рассчитывая на дешевую популярность.

Бывают же люди из числа мужчин, отношения с которыми складываются всегда мелкие, однако до предела запутанные. Они не умеют общаться иначе, как «выясняя отношения». Особенно я не завидую женщинам, чьими любовниками являются эти занудные отставнички; мужья из этих провинциальных артистов никудышные, отцы — тем более, и к сорока годам они, как правило, уже неоднократно разведены — то бишь «наслаждаются свободой» (кутаться в пышные фразы — едва ли не единственное, что они умеют). Они вечно в обиде и в засаде, вечно в претензии на все и вся и вечно чем-то недовольны из ложно понятого правила хорошего тона. Кислая мина словно приросла к их мягким и безвольным чертам. Именно таков был Григорий, занесенный каким-то ветром из Минска в Гродно чудным вечером.

Не успел я допить свой бокал до половины, как уже выяснилось, что я виноват перед Григорием — безнадежно и бесповоротно виноват. Оказывается, он уже полгода дулся на меня; возможно, он говорил правду, мне было трудно судить: я не видел его больше года.

— Что же я такого натворил? — вежливо спросил я, пытаясь все же ловить взглядом безмятежные оттенки заката: я сел так, чтобы видеть заходящее солнце, а не людей, его заслоняющих.

— Как что? — всплеснул руками обиженный Григорий. — Ты же с меня списал героя твоего романа «Гармония — мое второе имя». Это же карикатура на меня. Весь город тычет пальцами, все меня узнают.

— С чего ты взял? — спросил я, думая при этом примерно следующее: «Всему городу, родной, ты нужен, как в бане пассатижи».

Ленивое солнце с бледным ананасовым оттенком завораживало меня больше, чем бредни Григория. Город Гродно жил в неторопливом ритме солнца: вот в чем секрет вальяжности горожан, выглядящих все сплошь как туристы. Интересно, есть ли здесь биржа труда? Я бы не удивился, если бы горожане слыхом не слыхивали о подобном учреждении.

— Мне сказали об этом сотрудницы журнала, где был напечатан твой роман. Говорю тебе как другу: Лидку блондинку знаешь? Вот она и сказала.

Я знал только, что Григорий числился в ленивых поклонниках «Лидки».

— Скажи мне: верно, что именно я стал прототипом твоего романа?

— Нет, неверно.

— Признайся, N., что разглядел во мне героя: я тебе все прощу. С тебя пиво — и разбежались. Идет?

— Прототипом моего романа был я; это самый банальный случай во всей литературе, — внятно ответил я, автор. — Можешь рассказать о моем саморазоблачении всему городу. — Не приписывай себе несуществующих достоинств. Писатели, как все пустые люди, имитируют личность, подражают другим. В этом и заключена суть таланта: в имитации. Разве нет? Вы паразитируете на других, на таких, как я.

Возражать дураку, который наловчился выражаться умными словами, — самое тягостное из всех известных мне занятий.

— Я поставлю тебе пиво. Только с условием.

В моем маршальском тоне не было ни намека на капитуляцию.

— Никаких условий. Извинения и пиво в благодарность за мой кроткий нрав.

Наглость пустышки, возомнившей себя романной личностью, превосходила

все мыслимые пределы.

— Ну и черт с тобой. Обойдешься без моего пива.

— Хорошо, я согласен на твои заведомо неприемлемые условия. Ты пользуешься моим незаслуженно хорошим отношением к тебе. К тому же тебе чуждо великодушие. А таланты, заметь, великодушны.

— Условие простое. Я ставлю тебе пиво за то, чтобы ты великодушно оставил меня одного. Немедленно.

— Ты предлагаешь, чтобы я взял твое угощение деньгами?

— Именно. И тут же растворился в нагретом воздухе.

— Тогда это будет два пива.

— В таком случае тебе придется уносить ноги в два раза быстрее.

Солнце не стало дожидаться, чем окончится мой торг с Григорием; оно, презрительно уменьшаясь в размерах, погрузилось за кромку леса и скрылось, с намерением направляя свои остывающие прощальные лучи в сторону от меня.

— Прототип чертов, — выругался я и, чтобы немного взбодриться, заказал себе второй бокал прохладительного напитка.

Когда я допивал бокал (пивной хмель удивительно рифмуется с легкой печалью), в голове моей сложился рассказ, который я и записал тем же поздним вечером, переходящим в ясную ночь, — после того, как проводил свою подружку, раздражительно напоминавшую Мэрилин Монро, легкомысленно впорхнувшую в информационную эпоху на своих умопомрачительных шпильках, очаровательно не выходящих из моды, как и красивая женская ножка. Вот только концовка опуса мне никак не давалась. Смысл никак не хотел становиться объемным, внутренне противоречивым и распирающим форму изнутри, как это положено смыслу в приличном рассказе. Моим мыслям не хватало решающего штриха.

Пустяковый рассказ ни о чем не отпускал меня, и я, уподобляясь классику жанра (я развалился на просиженном диване, копируя расслабленную чеховскую позу; Антон Павлович интеллигентно пялился мне в спину с фотографии, стоявшей у меня на столе, на котором царил толстовский порядок), позвонил своему давнему приятелю, прозаику Кр. Хорошуну, считавшемуся выдающимся экспертом по части чужих шедевров, — очевидно, потому, что сам давно уже ничего не писал, — и поделился с ним своими соображениями.

— Написал рассказ под названием «Прототип». Впервые позволил себе вставить почти реальную сцену. Представляю, как обидится пострел Григорий. Но он сам напросился. Оцени-ка свежим взором, почитай. Кажется, чего-то не хватает, не могу понять чего.

— Отчего же не почитать? Почитаем, вникнем, оценим, — мастито бубнил экс-профи, явно кого-то напоминая своими дурацкими тягучими интонациями. — Почитаем, отчего же не почитать…

Он напоминал мне меценатствующего купца, в наказание за что-то лишенного буйной брады, — тип, который я, конечно же, никогда не встречал в своей жизни, да и он, разумеется, тоже. Но ведь мы оба читали Островского и Лескова. А также Чехова.

— Знаешь, — сказал мне приятель Кр. Хорошун на следующий день, тяжко дыша в трубку, — больше мне не звони. Прототипом ты сделал меня, не наводи тень на плетень. Только зачем тебе надо было выставлять меня таким идиотом? Не понимаю. Я ведь совсем недавно был в Гродно и позволил себе поболтать о том о сем с одним из твоих собратьев по перу. Что вы за люди такие, писаки? Сплошное вранье. Испорченный телефон. Я ничего не говорил о Лидке, это ты сочинил. А теперь весь город будет сплетничать. Не думал, что ты из числа тех, для кого не существует ничего святого. Кстати, твой собрат видел тебя в Гродно с молодой блондинкой. Ты уже бродишь с ней под ручку звездной ночью в его рассказе. За что боролся, на то и напоролся. Бывай.

Я молча повесил трубку, даже не извинившись. А за что, собственно?

После этого отправился на кухню, где тихо колдовала моя жена (есть такой удивительный тип женщин, в меру умных и в меру хозяйственных, который счастливо подходит писателям): я знал, что меня ждут огненные голубцы под ледяную рюмку водки. Еще нет семи, можно позволить себе плотный ужин. Потом пораньше лечь спать. Завтра, как всегда, будет суетливый, хлопотливый день, после которого останется впечатление напрасно потраченного времени. Если бы не голубцы — совсем беда.

Я ведь тоже был не похож на тот прототип, который грустно развлекался в Гродно с белокурой подружкой. Пиво я, кстати, не люблю. И к блондинкам равнодушен.

Интересно, поверит ли этому жена, если ей при случае шепнет на ухо правдоподобную сплетню ушлый Хорошун?

Content

Андреев Анатолий Николаевич Прототип

Анатолий Андреев Прототип