Незнанский Фридрих Евсеевич

Возмездие

ФРИДРИХ ЕВСЕЕВИЧ НЕЗНАНСКИЙ

Глава первая РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПРАЗДНИК

7 ноября 2003 года выдалось непривычно холодным. Минус пятнадцать в начале ноября для Москвы, пожалуй, многовато. Так думал молодой человек, почти юноша, зябко ежась в тонкой осенней куртке под порывами холодного северного ветра.

Нужно было надеть пуховик! Так никто еще не надел. Все в осеннем прикиде ходят. На фиг, возьму тачку. И так предки напрягли. В праздник тащиться на край города, в Серебряный Бор. И ладно бы на тусовку с девчонками и выпивкой, так нет, к бабуле, с подарками. Как Красная Шапочка, блин! Вот тебе, бабушка, горшочек с маслом, вот тебе пирожки с капустой... Сами-то на дачу слиняли, а бабулины вздохи и ахи кто слушать будет? Пушкин? Нет, родной внук. Вообще-то бабуля у него классная, грех жаловаться. И монет всегда подкинет, и вообще... Бывает, к ней закатишься — так одно удовольствие. И накормит, и напоит, и пальнуть разок-другой даст. Мировая бабуля! Но не в праздник же к ней переться, когда вся группа на тусовку собралась!

Если честно, то предки предлагали поехать к бабуле вместе, а потом вместе на дачу. Ну уж, на фиг! Сидеть там с ними, со шнурками, смотреть, как они водку хлещут (а тебе, Олеженька, нельзя, ты еще маленький, пей апельсиновый сок), потом слушать их политдиспуты и воспоминания о комсомольской юности. А так хоть шанс есть успеть к однокурсникам. Быстренько чайку у бабули вмазать (а может, она и наливочки плеснет), а потом в общагу. Там вся группа собралась. И девчонки, и пиво, и травка, если покурить захочется. И можно заночевать, и может быть, даже удастся трахнуть Ритку Звонареву. А то ходит вся неприступная такая, как Марлен Дитрих.

—        Эй, командир! На Таврическую возьмешь?

—        Пять сотен.

—        Ты чего, охренел? Три от силы.

«Волга» взвизгнула и унеслась прочь. Олег остался на дороге. Еще две попытки снять тачку подешевле закончились неудачей. Вспомнился анекдот про женщину, которая возвращается домой поздним вечером и пытается поймать такси. Первый водитель требует заоблачную сумму, которую женщина гневно отвергает. Второй согласен на оплату натурой. И тоже в гневе отвергнут. В итоге дама садится к третьему, который берет с нее заоблачные деньги, насилует и не довозит до дому.

Ну да, сегодня же праздник. Пришлось согласиться на двойной тариф, блин! Машина, мягко шурша, двинулась в путь. Олег, покачиваясь на заднем сиденье, подумал, что, если не удастся выудить у бабули хоть три сотни, ехать в общагу — безмазовая затея. И вообще, вопрос карманных денег стоял в полный рост. Предки все чего-то боялись и ограничивали единственного сына в расходах. То есть ему, конечно, покупалось все, что он просил. Но живых монет доставалось немного. И чего они боятся-то, придурки? Бояться уже нечего. Вспомнилась кавээновская шутка: «В первый раз я расстроилась, когда узнала, что мой сын курит. Второй раз расстроилась, когда узнала, что он курит». Вот именно! Ну и что? И все курят. Весь курс. Подумаешь, марихуана. Это легкий наркотик. В Голландии его в кабаках подают. Макс рассказывал, он там был. Можно заказать в кафешнике и дунуть сигаретку на круг. И не одну. Но бесплатно ничего не бывает. Ни травки, ни девчонок... Ладно, кажись приехали.

—        Вот здесь останови.

Расплатившись, молодой человек вошел в подъезд.

—        Вы к кому? — спросила консьержка, надевая очки. — Ой, Олежек, не узнала! Ты к Елизавете Яковлевне?

—        Да, приехал бабулю с праздником поздравить.

—        Какой хороший мальчик! Дай тебе Бог здоровья! А как нынешняя молодежь относится к нашему празднику? — поинтересовалась вахтерша.

—        И вам, и вам здоровья!

Олег проскочил мимо словоохотливой тетки, нажал кнопку лифта.

«Сейчас я тебе, старперше, все расскажу: и как относимся, и где...» — пропел он себе под нос, нетерпеливо притоптывая модным ботинком. В лифте тоже думалось о деньгах. Вот, скажем, та же Ритка. Ее ж уговорами не возьмешь, маромойку тульскую. Только прижмешь где-нибудь, фыркает, как кобыла, дурища. Не лезь, мол. Только после свадьбы! Ага, разбежалась! А вот если сводить в клуб какой-нибудь крутой. В «Метелицу» там или еще куда — отдастся на помойке, по роже видно. А на что вести? На деревянные? Ха! Грины нужны! А попробуй шнуркам это растолковать! «Ах, ты еще только на первом курсе, вокруг столько соблазнов. Сиди дома и пей чай с печеньем!» Убил бы уродов!

Олег все нажимал кнопку звонка. Да что ж такое-то? Умерла она, что ли? Не дай бог, конечно!

—        Кто там? — прокричала наконец из-за двери бабуля.

—        Дед Пихто с революционным приветом, — пробурчал Олег и громко отозвался: — Это я, бабуля!

Ведь видит же, кто за дверью, в свою камеру видеонаблюдательную, нет, надо спросить, а вдруг я Фредди Крюгер... Привыкла к конспирации, все отвыкнуть не может. Сейчас еще пароль спросит...

—        Олеженька, внучек, заходи, заходи, милый!

—        Здравствуй, бабуля! С праздником тебя! С самым главным нашим праздником! С днем революции! Вот тебе подарки! — радостно прокричал Олег, коснувшись губами подставленной для поцелуя морщинистой щеки.

—        Спасибо, милый, — расчувствовалась принаряженная в белую блузку Елизавета Яковлевна, разглядывая объемистый пакет. — Раздевайся. Да что это ты принес целый короб?

—        Это шнурки собирали.

—        Кто?

—        Ну... папа с мамой. Там икорка, колбаска, чай, кофе, наливочка твоя любимая, конфеты...

—        Господи, да куда мне столько? Одной-то? Ну раздевайся, чайку попьем с наливочкой. Чего нос-то красный?

—        Холодно, блин! Минус пятнадцать.

—        Блинов я не испекла, внучек, ты уж не обессудь. Голова что-то кружится сегодня. Давление, видно, подскочило. Или упало, не пойму. Измеришь?

—        Давай, — вздохнул Олег.

Сто двадцать на восемьдесят! Это в восемьдесят лет!

—        Такое давление, бабуля, дай бог каждому... С таким давлением, бабуля, на танцы ходить!

—        Бога нет! — строго ответила бабуля. — А на танцы я и смолоду не ходила! Не до этого нам было...

Ну завелась... Понеслась, закипела... Сейчас на полчаса про сходки, маёвки, подполье... В которых, если верить рассказам, Лизонька принимала самое активное участие еще до рождения. С годами бабулин маразм крепчал. Почему-то она уверила себя, что жила еще при царском режиме и боролась с царизмом чуть ли не рука об руку с Ильичом. Ладно, главное поддакивать и переместиться на кухню, поближе к съестным боеприпасам.

—        Ага, ага, бабуля, — включив чайник, выгружая содержимое пакета на стол, обследуя холодильник, поддакивал Олег. — А Каганович что? Лазарь-то? Он тебе что ответил?

—        Лазарь был политической проституткой!

—        Ты че, бабуля? Это же Троцкий был проституткой.

—        И Лазарь! Ты мне Лазаря не пой, я лучше знаю!

—        Ну ладно, ладно. Давай праздник отметим. Наливочку открывать?

—        Открывай! — рявкнула бабуля в запале полемики.

Через полчаса раскрасневшаяся Елизавета Яковлевна начала петь революционные песни, не забывая и про наливочку. Олег мужественно пропел с ней «Тачанку», «Шел отряд по берегу», «Белая армия, черный барон».

Ну, баста, я свои три сотни отработал...

—        Бабулечка-красотулечка! Мне идти пора!

—        Что так рано-то? Посидел бы со мной, вспомнили бы былое...

—        Не могу. Зачет завтра по сопромату. Я уж и так к тебе на такси.

—        Потратился?

Олег скромно потупился.

—        Ах ты, ягодка моя! Приехал, не забыл старуху. Да еще и на такси потратился! Сколько взяли-то с тебя? Рублей сто, поди?

—        Триста, — безжалостно ответил Олег.

Называть истинную сумму, израсходованную на

соблюдение семейных обрядов, смысла не было. Больше трех сотен не даст.

—        Держиморды! Сатрапы! Душители свобод!

—        Тихо, тихо, бабуля! Ты не в полицейском участке, успокойся. Триста рублей — это по нынешним временам еще недорого. Но я всю свою стипендию отдал, — вернул он старуху к интересующему его вопросу.

—        Сейчас, сейчас, погоди...

Елизавета Яковлевна поднялась, шурша длинной юбкой, ушла в комнату. И долго не возвращалась.

Чего застряла? Все свои сберкнижки перебирает, что ли? За окном уже темнеет, блин! Так вообще пролетишь, как фанера над Парижем. Мимо денег и удовольствий...

—        Бабуля!

Тишина. Олег испуганно вскочил, бросился в гостиную, затем в спальню. Бабуля мирно похрапывала на кровати с металлическими шишечками.

Снять бы эту шишечку да и долбануть тебя по кочану, бабулечка, яростно думал Олег. Поскольку знал, что разбудить теперь бывшую революционерку,

пионерку, комсомолку и так далее — затея безнадежная. И что делать? По ящикам деньги искать? Черта с два найдешь.

М-да. В кармане остались две сотни. Положим, доехать до общаги на них можно, но нужно же и закупить чего-то. Горючего и закуси. С пустыми руками не припрешься. Черт!

От злости Олег выскочил на лестничную площадку покурить, хотя курить здесь не разрешали. Никакой пепельницы или хотя бы баночки для окурков... Только легкий аромат каких-то знакомых духов. Щелкнув зажигалкой, он затянулся «Парламентом». Дверь в квартиру напротив была приоткрыта. Олег курил, ожидая, что на площадку может выйти сосед, член Государственной думы. Он всегда улыбался Олегу, когда сталкивался с ним в лифте. И расспрашивал про учебу и вообще про жизнь. Однажды даже пригласил его в кафе! Чокнутый какой-то! Хотя... Стрельнуть, что ли, у него сотен пять? Сказать, что бабуля обещала дать, да уснула. А что? Так и есть. Или почти так. И он наверняка даст. Что ему пять сотен? Мелочь. Тем более что... Даст, если сам выйдет. Жена-то у него баба неприятная... А сын вообще пришибленный какой-то... Чего же они не выходят? В квартиру дым табачный ползет, а им хоть бы хны?

На площадку никто не выходил. Из квартиры не раздавалось ни звука. Что за тишина такая? Дома их, что ли, нет? А дверь открыта? Докурив сигарету, он ткнул окурок в щель между секциями нарядной, выкрашенной в белой цвет батареи, открыл дверь.

—        Здрасте, кто дома? У вас дверь в квартиру не заперта! — громко произнес Олег.

Ему никто не ответил.

Глава вторая. ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

22 ноября 1997 года

Сережа, Сереженька, Серый, Серенький мой! Любимый мой, солнышко мое...

Вот и все. Все кончилось. Все хорошее, все счастливое в моей жизни закончилось сегодня на Северном кладбище. Наверное, это сумасшествие, но я не верила, что тебя больше нет. Не верила, когда Софья Петровна сказала, что ничего нельзя было сделать. Она говорила, говорила, гладила меня по руке, я вроде слышала ее слова: обширный инфаркт, острая недостаточность, мерцательная аритмия... Слышала — и ничего не понимала. Какая недостаточность? Недостаточность — это когда тебя нет рядом со мной. Почему острая ? Ты был в реанимации восемь суток. Какая же она «острая» ? Это я плохо молилась. Я не умею, и никто нас не учил. Господи, ну я же не виновата, что меня не учили верить, ну почему ты не помог мне?! Я ведь каждое утро ходила в церковь всю эту неделю! Сначала в церковь, потом в больницу. И ничего нельзя было сделать... Но ведь делали же раньше! Софья Петровна справлялась же с твоими приступами! И говорила, что ты должен жить долго, чтобы поднять детей и увидеть внуков. И ничего не смогла сделать... Как же она не смогла? Она такой хороший врач. Папу столько лет тянула, а ведь у него был целый букет патологий. Помнишь, как она нам говорила: «Берегите папу, у него пышный букет патологий». Она говорила так, будто ты его сын, а не зять. И ты действительно был ему как сын, он любил тебя так же, как Севку. Господи, о чем я? Папы уже два года нет. И сегодня тебя положили рядом с ним...

А мы остались без вас. И наши мальчики остались без тебя. Я не помню, кто сказал им, что ты умер. Не я... Наверное, это малодушие, но я не смогла. Как я могла объяснить им, что тебя больше нет, когда сама в это не верила ? До сегодняшнего дня, до того момента, когда увидела гроб. Знаешь, когда я увидела тебя там, внутри, — это был не ты. Неподвижное тело в твоем костюме. И когда я увидела это тело, сердце мое оборвалось и упало, упало куда-то вниз, в пропасть. И я коснулась твоего лба, такого холодного, такого уже не моего, такого нестерпимо мертвого... Я сама помертвела, правда. И не плакала, потому что мертвые не плачут.

И мальчики держались молодцом. Они тоже не плакали. Правда, я с ними почти не разговаривала все эти дни. Мне казалось, что я должна всеми мыслями быть рядом с тобой, помогать тебе выжить и ни на что не отвлекаться, даже на детей.

Митя сидел все эти дни в своей комнате. Оттуда слышалась какая-то музыка. Я не знаю, что за музыка... А Сашенька все рисовал что-то. Он все рисовал, рисовал. Мама их кормила, провожала в школу, встречала после школы. А я ничего не могла. Только ездить в церковь и к тебе в больницу. И стоять перед дверью реанимации и ждать, когда выйдет дежурный врач и скажет... Каждый день одно и то же: состояние крайней тяжести. И потом бежать на отделение к Софье Петровне и слышать от нее те же слова. Правда, она призывала надеяться на лучшее...

Похороны были хорошие. Я все постаралась сделать так, чтобы тебе не было стыдно. И гроб мы выбрали красивый, дорогой. И отпевание было, хоть Господь и не помог нам... Наверное, он пожалел тебя, а не нас. Это ведь мы тебя заездили. Три работы, пять лет без отпуска. Это я во всем виновата. Нужно было жалеть тебя, беречь тебя, а я все о мальчиках... Митеньке нужен компьютер, Сашеньке нужен английский... И обоим — усиленное питание. А на поминках, когда твои сослуживцы выпили и расслабились, я слышала, как одна женщина сказала, что мы тебя съели. И добавила, что вот, мол, жена слезинки не уронила... не любила...

Сережа, Сереженька, это неправда! Ты ведь так не думаешь?! Я тебя так любила! Так люблю! Никогда в моей жизни не будет другого мужчины, никогда! Как же мне жить дальше, Сережа? Как растить мальчишек ? И на что мы будем жить ? Как же ты нас бросил, Сереженька?

Ты прости, что я плачу. Это только сейчас, ночью, перед твоей фотографией. Дети спят, они не видят. А я пишу в дневник все подряд, мысли разбегаются, как тараканы. Ты всегда ругал меня за то, что я нечетко мыслю. «Филолог, он и в Африке филолог», — это ты мне всегда говорил, помнишь? И кто теперь будет надо мной подсмеиваться, и чинить электропроводку, и дарить мне цветы, и справляться с протечками в ванной, и любить меня по ночам, и прижимать к себе, и утешать, когда мне плохо, и любоваться мною, как бы я ни выглядела, и достраивать дачу, и возиться с мальчишками, и учить их быть мужчинами? Кто?..

Сережа, зачем ты умер?

Она уткнулась лицом в тетрадь, глухо зарыдала.

—        Мариночка, ну что ты? Что ты, доченька? — на пороге кухни возникла пожилая женщина в пуховом платке, накинутом на ночную сорочку.

—        Мама, мама, я не смогу без него! Как я смогу?

—        Ну-ну, Мариша, тихо, тихо, мальчиков разбудишь.

Пуховый платок лег на плечи Марины, мать закутала ее, словно запеленала, прижимая к себе вздрагивающие плечи.

—        Мама, мама... я не смогу...

—        Сможешь, девочка, сможешь. Когда умер папа, мне тоже казалось, что моя жизнь кончена. Но у меня есть вы — ты и Сева, есть внуки. Разве этого недостаточно для того, чтобы жить? И разве ты имеешь право думать... Как это не сможешь? А сыновья? Они так переживают смерть Сережи. Он был прекрасным отцом, им будет очень трудно.

—        Они ничего мне не говорят, молчат... Митя все какую-то музыку дурацкую слушает, Саня рисует. Как будто ничего не случилось. Меня как будто даже сторонятся.

—        От тебя веет таким безысходным горем, что им не подойти. А они переживают свое горе.

Переживают сами, понимаешь? Как умеют, как могут. Митя вчера сказал мне, что очень жалеет, что ему только пятнадцать, что он пошел бы работать, чтобы помогать тебе. Он так повзрослел за эти дни.

—        Бред какой! Еще не хватало! В девятом классе работать! Сережа в гробу перевернется! Я не позволю!

—        Да кто ж ему позволит? Я ему говорю, что нужно готовиться к поступлению в лицей. Что это и есть его работа. И что он должен тебя жалеть. Он все это понимает. Но и ты должна их жалеть и понимать. И думать о будущем. И о своем будущем.

—        Какое будущее, мама? О чем ты?

—        Девочка, тебе только тридцать семь. Ты красивая и умная. И хорошая хозяйка.

—        Мама! Прекрати!! Я даже слышать не хочу!!

—        Ладно, ладно, молчу. Но мальчикам нужен будет отец, понимаешь? Разумеется, это вопрос будущего. Но нельзя ставить на себе крест. Ты не должна обрекать себя на одиночество. Ну тихо, тихо, не плачь. Давай-ка выпьем валерьянки и спать, спать, спать.

Глава третья и опять ПРАЗДНИК

В стенах следственного управления Северо-Западного административного округа Москвы царило оживление. Впрочем, оно царило не только там, но и во всех линейных отделениях милиции, и во всех РУВД, и в УВД, и в МВД, и на Петровке — везде, где обитали люди в милицейской форме: 10 ноября, День милиции, всенародный праздник! В этот день даже порядочный бандит сидит дома за рюмкой водки, смотрит кремлевский концерт, сентиментально вздыхая в сторону обычно ненавистной милиции.

Вечерело. Дамы в погонах крошили в миски салаты, водружали их на сдвинутые письменные столы, где томились открытые бутылки со спиртным и банки с огурцами, грибами и прочими домашними заготовками. Мужчины курили на лестнице в ожидании начала праздника.

—        Дежурная группа, на выезд! — злорадно прокричал громкоговоритель. — Следователь Подрядчиков, выезд на труп!

Мужчина лет сорока с пшеничной шевелюрой чертыхнулся, бросая недокуренную сигарету в урну.

—        М-да, Витек, не свезло тебе! Трупак в такой день!

—        А может, наоборот, свезло? Может, я как раз к

тому моменту вернусь, когда девчонки на стол танцевать полезут. Вы будете уже бухие и беспомощные, а я трезвый и прекрасный, как арабский принц! И стриптиз будет посвящен именно мне, — отозвался Подрядчиков, спускаясь по ступеням.

—        Это вряд ли, — задумчиво проронил через селектор голос внутренней связи.

Следственно-оперативная бригада прибыла на Таврическую улицу через пятнадцать минут после вызова. Добротный кирпичный дом был заселен не обычными жильцами. Здесь обитали люди, имеющие или имевшие отношение к науке, искусству, власти. В одной из квартир, например, проживает (вернее, проживал) депутат Государственной думы. Ныне покойный. Именно на этот труп и приехала дежурная группа.

Подрядчиков в сопровождении опера, криминалиста и судебного медика вошел в квартиру, ощущая явственный трупный запах.

Невысокий, худощавый мужчина лежал на светлом ковре, возле кресла. Ковер, впрочем, оставался светлым лишь по краям. Все пространство вокруг тела мужчины было словно пропитано темной краской. Неровные очертания обширного пятна напоминали какой-то материк. Австралию, что ли? Да, пожалуй, Австралию, меланхолично подумал Подрядчиков. В комнате царил почти образцовый порядок. Низкий столик со стеклянной столешницей пуст. Лишь массивная пепельница и окурок. Здесь курили. На пороге комнаты — два дорогих кожаных чемодана. На кухне молча сидела женщина лет сорока. Пахло лекарствами.

-          Ну-с, начнем, — вздохнул Подрядчиков. — Павел Петрович, прошу...

Судебный медик осторожно, стараясь не наступать на ковер, приблизился к телу, глянул в зрачки, тронул запястье, пожав плечами, посмотрел на Подрядчикова — дескать, более мертвым нельзя и быть.

—        Понятно, — отозвался следователь. — Где у нас криминалист? Работайте, товарищ Гусев. А ты, Петрович, пройдись по соседям.

Оперуполномоченный кивнул и вышел. Гусев расчехлил фотоаппарат, послышалось легкое щелканье, сопровождаемое вспышками света. Подрядчиков тем временем прошел на кухню.

—        Гражданка Новгородская? — обратился он к даме.

Дама кивнула.

—        Мы можем поговорить?

—        Не знаю, — едва промолвила дама.

—        Я понимаю ваше горе, но чем скорее мы составим картину происшествия, тем будет лучше, — ласково промолвил Подрядчиков.

«Кому лучше? Что лучше? Криминальный труп. Да еще и депутат. Придется докладывать в РУВД. И провести до этого все следственные действия, а то по шапке дадут. Ясно, что на танцы я не успею», — тоскливо думал он при этом.

—        Хорошо, я вас слушаю, — вздохнула женщина и прижила к глазам платок.

Застолье в РУВД Северо-Западного округа набирало обороты. Отзвучали тосты за Шараповых и Жегловых, за Знаменских и Анискиных, за то, что «вор должен сидеть в тюрьме», а «оборотней в погонах мы гневно осуждаем и каленым железом выжжем это зло из наших рядов»; уже были спеты «Наша служба и опасна, и трудна», а также частушки на злобу дня, сочиненные бойкими девчатами из технического отдела. Начальник РУВД уже сбацал цыганочку с молодым следователем Галиной Трюфелевой, первой красавицей данного королевства, и открыл таким образом бал. И наконец, начальство уже собралось отъезжать на кремлевский концерт. У подъезда томилось в ожидании два служебных «мерседеса». Генерал Седых оставлял за старшего майора Васильева, которому давались в данный момент последние ценные указания. Васильев, стараясь выглядеть трезвее, чем есть, усердно кивал, то и дело восклицая: «Есть, т-рищщ генерал!!» и преданно заглядывая в глаза старшему по званию.

—        Ладно, я знаю, что ты у нас мужик серьезный, усердный, хоть и... гм-м... — не закончил генерал, глянул на «Командирские» часы и провозгласил громовым голосом: — По коням!

Начальство отъехало, и веселье тут же приняло безудержный характер. На столе возникло множество нераспечатанных еще бутылок, полетели пробки из шампанского, ледяная водка полилась в рюмки.

Майор Васильев, оставшийся за старшего, взял на себя роль тамады:

—        А то вот еще: жена говорит мужу: «Вань, а Вань, скажи что-нибудь страстное...» А он ей: «Страсть как выпить хочется!» Так давайте же выпьем за страсть между мужчиной и женщиной в погонах!

Народ переглянулся, хмыкнул и выпил.

—        А то вот еще, — не унимался Васильев, — есть такая народная примета: если во время секса посвистеть, то ничего не будет! Давайте выпьем за безопасный секс!

—        В погонах, — добавил кто-то.

Выпили. Васильев постоянно запивал водку шампанским и значительно поглядывал на следователя Галину Трюфелеву.

—        А то вот еще, — не давая народу опомниться, набирал обороты Васильев. — У одного француза спрашивают: «Вам что больше нравится: вино или женщины?» А он в ответ: «Зависит от года выпуска». Ха-ха! Предлагаю тост за дам-с! Мужчины пьют стоя, офицеры до дна!

Мужчины поднялись. Васильев потянулся рюмкой к бокалу следователя Трюфелевой.

Трюфелева улыбалась майору и цедила сквозь зубы соседке:

—        Полный кретин! С ним нужно что-то делать...

—        Товарищи! — воскликнула соседка Трюфелевой, полненькая рыжеволосая барышня. — А давайте споем нашу застольную! Я начинаю, вы подпеваете!

И, не дожидаясь разрешения старшего по группе, рыжеволосая затянула звонким голоском:

—        А кто родился в январе, вставай, вставай, вставай и чашу полную вина до капли выпивай...

Несколько человек поднялись под шумные возгласы коллег, рюмки и бокалы стремительно наполнились.

—        Гей, гей, гей, гей, вставай, вставай, вставай и чашу полную вина до капли выпивай, — грянул хор, тщательно следя за тем, чтобы все родившиеся в январе товарищи выпили содержимое емкостей именно до последней капли.

—        А кто родился в феврале... — тут же вступила рыжеволосая певунья.

—        Гей, гей, гей, гей, — слышался на улице молодецкий посвист.

Прохожие шарахались от здания РУВД. Некоторые крестились.

...На кухне также царил порядок. Подрядчиков бросил взгляд на встроенную в дорогую кухонную мебель мойку — обычно где-нибудь рядом находятся предметы, бывшие в употреблении недавно, — чашки, вилки, ножи. Действительно, в керамическом стакане стояли несколько ножей и вилок. На кухонном полотенце, лежащем возле мойки, — опрокинутая чашка. Одна.

В процессе допроса выяснилось, что гражданка Новгородская Вера Павловна с сыном пятнадцати лет только что вернулась из путешествия. Осенние каникулы Кости было решено провести в Египте. Это очень познавательно — пирамиды и все такое... Вот Георгий их и отправил.

—        Георгий...

—        Георгий Максимилианович. Муж — член Государственной думы. Вернее, был, — вздохнула вдова. — Мы перезванивались почти каждый день, но позавчера, восьмого ноября, телефоны не отвечали — ни квартирный, ни мобильный Георгия. Я заволновалась, так как нас нужно было встретить. Но телефоны не отвечали и вчера, девятого. Я позвонила его водителю, но и у него мобильный не отвечал. В общем, нам с Костей пришлось брать такси. И, слава богу, что я завезла сына к своим родителям. Как чувствовала, что что-то стряслось!

Подрядчиков добросовестно записывал.

—        Что-нибудь в квартире похищено?

—        Как будто ничего. У нас в прихожей ваза стоит. Хрусталь. Там обычно лежат деньги на хозяйственные расходы. Она пуста. Но, может быть, Георгий, когда один остался, и не хранил там деньги, не знаю...

—        Михалыч, можно тебя? — крикнул из комнаты судебный медик.

—        Минуточку, — Подрядчиков прошел туда.

Павел Петрович уже трудился над трупом.

—        Три пулевых, одно в мошонку. Большая крово- потеря, сам видишь, — сообщил вполголоса судебный медик. — Смерть наступила три-четыре дня тому назад.

—        То есть седьмого или раньше... — прикинул Подрядчиков.

За его спиной возникла Вера Павловна.

—        Боже мой, Филонов!

—        Что — Филонов? — не понял следователь.

Вдова отодвинула его как предмет мебели, ворвалась в комнату, оглядывая стены.

—        Картины! Я только сейчас увидела! Они украли картины!

—        Какие картины?

—        Два полотна. Филонов. И Малевич.

—        Копии? — полуутвердительно спросил Подрядчиков.

—        Подлинники! — вскричала вдова.

—        «Квадрат»? Подлинник? Он же один. Он же в музее. В этом, как его?..

—        Пейзаж раннего Малевича! Да и «Квадратов» было несколько! И вообще... О чем вы? У нас что, диспут?

—        Действительно, — опомнился Подрядчиков. — Где у вас телефон?

Нужно срочно звонить в РУВД. Пусть начальство едет, на фиг, на фиг. Мало того что «члена» убили, так еще и подлинники сперли...

Вдова протянула трубку «панасоника». Подрядчиков набрал номер, внутренне подобравшись. Сейчас понаедут начальнички, все кому не лень. Начнут крайнего искать... Не так осмотрели, не то нашли, не о том спрашивали... Сквозь шипение раздавались далекие длинные гудки.

—        Что там шипит у вас? — раздраженно прошептал Подрядчиков в сторону вдовы.

—        Трубка такая, — злобно откликнулась та.

На том конце провода отозвался явно нетрезвый голос, представившись дежурным по РУВД, майором Васильевым. Подрядчиков начал докладывать обстановку.

Глава четвертая РАНЕЕ СУДИМЫЕ МАЛЕВИЧ И ФИЛОНОВ

—        Как — убили? Члена Госдумы? Вы что? Вы что себе позволяете? — орал в трубку майор Васильев.

—        Я? Я ничего. Я дежурный следователь, — прорываясь сквозь помехи в эфире, пытался докричаться Подрядчиков. — И с места происшествия исчезли полотна Малевича и Филонова.

—        Опять евреи! Задержать обоих!

—        Кого? — опешил следователь.

—        Преступников! И колоть их! Чтобы к утру сознались! Нам «висяки» не нужны! Проводите неотложные следственные мероприятия! Утром доложить обстановку!

Трубка дала отбой. Подрядчиков ошалело слушал короткие гудки. В квартиру вернулся оперуполномоченный, проводивший опрос соседей. Следователь отозвал его в сторону и что-то зашептал в ухо. Опер слушал, выпучив глаза.

—        Не может быть, ты не понял.

—        Как — не понял? Хочешь, сам позвони. Правда, у нее телефон барахлит.

—        Вот видишь! Ладно, я со своего мобильника.

Оперуполномоченный прошел в гостиную. Подрядчиков вернулся на кухню, где вдова опять пила корвалол. Он слышал голос коллеги:

—        Да, товарищ майор! Конечно, осмотрели... Задержать? Как это? Кого? Это же худо... Понял! Есть, товарищ майор! Нет, нет, никого не отпустим! Будем «колоть»! Так точно... Ранее судимые... Есть!!!

Опер подошел к Подрядчикову, еще более выпучив глаза.

К тому моменту, когда оперуполномоченный Гусев вслед за следователем Подрядчиковым дозвонился до РУВД, хор добрался до ноября. И собирался поздравить всех, кто родился в декабре. К последним как раз относился майор Васильев, которому ужасно хотелось встать и привлечь, наконец, внимание к своей персоне. А то уже полчаса на него никто не смотрел. Особенно Трюфелева. А тут какие-то дурацкие звонки с какого-то трупа криминального. Выслушав бестолкового опера (еще более бестолкового, чем следак, что звонил до него) и дав соответствующие распоряжения, майор вернулся к столу.

Как раз успел! Хор орал свое «гей, гей...». К нетвердо стоящему на ногах Васильеву тянулись рюмки, он чокался, отыскивая мутным взором Трюфелеву.

Но никакой Трюфелевой не было. Вместо нее за столом сидели две рыжеволосые девицы.

—        А г-г-де Галина Юрьевна? — удивился майор.

—        За ней муж приехал. И увез, — в один голос ответили рыжие.

Это было так нечестно, так несправедливо, что майор едва не зарыдал прямо здесь, среди странных рыжих женщин, вспомнив заодно, что давно не получал повышения по службе и что обещанную трехкомнатную квартиру дали не ему, а молодому (совсем еще сопляку, сорок с небольшим) старшему оперу Игнатьеву, как перспективному кадру. А он, майор Васильев, стало быть, неперспективный... Поэтому и Трюфелева уехала с молодым и перспективным мужем. А все из-за этих двух м..., что совершенно не вовремя звонили в РУВД!

Майор поднялся, пошатываясь, прошел в туалет, сунул голову под кран, чтобы никто не видел скупой мужской слезы, обильно пролившейся на дряблые уже щеки. Слезы текли и текли, смешиваясь с ледяной водой...

Постепенно в голове прояснялось. Черт, а чего они звонили-то? Какого-то «члена» кокнули?..

Матерь Божья! Чего же я стою?

13 мая 1998 года

Сереженька! Вот и прошел мой первый день рождения без тебя. Первый за пятнадцать лет. И я стала на год старше. Пройдет еще четыре года, и мы станем ровесниками. А потом я буду стареть, а ты останешься молодым и красивым, как на этой фотографии, что я держу в рамочке на своем столе. А через три дня — день рождения Мити. Помнишь, Митька всегда сердился, если мы пытались соединить два праздника в один. В этом году я ничего не собиралась устраивать. Но пришли мои девочки с работы, принесли шампанское и фрукты, пришлось отмечать — куда ж от них денешься!

Наверное, глупо писать тебе письма. Но, во-первых, никто не знает, что я их пишу. То есть это во-вторых. А главное то, что, когда я пишу, мне кажется, ты жив и просто уехал в командировку; а я докладываю тебе состояние дел, мой генерал.

Все же я дочь военнослужащего, а, как говорит Сева, гены пальцем не раздавишь.

Самая главная новость: Митя поступил в физикоматематический лицей! Тот самый, куда ходил на подготовительные курсы. Я все боялась, что после... что он сорвется, бросит занятия. Он поначалу очень замкнулся, ушел в себя — не достучишься. Но эти курсы подготовительные его буквально спасли от депрессии. У них там замечательный педагог по математике. Заслуженный учитель, и все такое. Митя говорит, что он здорово объясняет. Самые сложные вещи становятся простыми и понятными. И еще он увлечен туризмом. Водит детей в походы, представляешь? Так здорово, что у Мити будет такой наставник. Он ужасно рад, что поступил! Потом постараюсь и Санечку туда устроить. У них поступаемость в институты стопроцентная. Главное, чтобы Санечка не болел. А то он всю зиму прохворал. То грипп, то ангина. Софья Петровна говорит, что это на нервной почве. А вообще мы живем дружно. Стараемся друг друга поддерживать. С деньгами, правда, туго. Я не жалуюсь, Сереженька, что ты! Я прирабатываю. Взяла у мамы вязальную машину, помнишь, папа подарил ей лет десять назад? Севка ее наладил, я освоила, хоть и филолог... Мальчишкам свитеров наплела. Себе костюмчик, маме жакет. Теперь беру заказы. Если бы ты был жив, Сереженька, я связала бы тебе самый красивый свитер. Господи, как редко я тебе говорила, что люблю тебя! Как мне тяжело, Сереженька... Говорят, что время лечит. А мне все трудней и трудней... Прошло полгода, а я просыпаюсь ночами и все ищу тебя рядом с собою. А тебя нет. Почему ты мне не снишься? Приснись, пожалуйста...

—        Ма, ну что ты не спишь? Плачешь опять?

—        Нет, что ты, сынок...

Марина торопливо вытерла слезы, захлопнула тетрадь.

—        Опять пишешь?

Высокий, нескладный подросток подошел, сел рядом, уткнулся в ее плечо.

—        Не плачь, мама! Пожалуйста!

—        Я не буду, Митенька, честное слово!

Марина вздохнула, загоняя слезы назад, в глубину серых глаз.

—        Ну, как тебе мой день рождения? Как мои девочки?

—        Нормальные тетки. Ты самая красивая из них.

—        Ну конечно! — рассмеялась Марина.

—        Честно! И одета лучше всех!

—        О-о, да!

—        Правда! У тебя вкус хороший.

—        Ну еще бы! Раз я родила такого симпатичного сына!

—        Ага. А чего мужчин не было? Чего одни тетки?

—        Ну у нас же женский коллектив. Экскурсоводы, как правило, женщины.

—        Ма, вот ты водишь экскурсии, а что, на тебя никто не заглядывается?

—        Не знаю, я ведь в это время работаю. А что?

—        Ну просто... Ты такая классная. Я думаю, на тебя наверняка мужчины заглядываются. Ты просто не видишь.

—        Митя, ты о чем?

Марина слегка отстранилась.

—        Ну что ты, мам? Чего я такого сказал? Просто ты плачешь все время. Думаешь, я не знаю? Уложишь нас и садишься письма писать и плакать...

—        Митя!!

—        Думаешь, я сам не переживаю? Еще как! Но что же делать, если папа умер? Взял и умер и нас не спросил! А нам теперь жить без него! Я не хочу, чтобы ты плакала. Я хочу, чтобы ты была счастливая, как раньше. И чтобы смеялась, как раньше. И чтобы у нас все было, как у других... Чтобы мы одевались, как раньше.

—        Митя, ты что? Разве вы плохо одеты? Вон свитера новые...

—        Да, свитера... А джинсы? Я всю зиму в одних проходил. И Саня тоже...

—        Митя, я стараюсь, я работаю, — упавшим голосом проговорила Марина.

—        Я знаю. Но ты же не можешь все одна... Я хочу... Чтобы ты вышла замуж...

Голос его все поднимался и вдруг сорвался на тонкий плач.

—        Митя, Митенька, успокойся, Саню разбудешь, солнышко мое! Все у нас будет хорошо, я тебе обещаю!

Марина прижала к груди светловолосую голову сына, источавшую такой родной, такой любимый запах, и задохнулась от жалости.

—        Все будет хорошо, мальчик мой!

Поздним вечером 10 ноября 2003 года в дежурной части Московского уголовного розыска застучал телетайп, из которого поползла длинная лента.

«10.11.03

Настоящим сообщаю, что сего дня по адресу Таврическая ул., дом 8, квартира 90 обнаружен труп гражданина Новгородского Г. М., члена Государственной думы, проживавшего по вышеуказанному адресу. В квартире похищены картины, представляющие художественную ценность, авторства известных художников. По подозрению в совершении преступления задержаны ранее судимые Малевич и Филонов, которые в настоящее время проверяются на причастность к преступлению. На месте работает дежурная следственно-оперативная группа под руководством следователя Подрядчикова.

Передал ответственный дежурный по РУВД Северо-Западного округа, майор Васильев.

Телетайпист Миронова Е. В.»

Начальник оперативного управления Главка МВД РФ, Вячеслав Иванович Грязнов, находившийся в здании Генеральной прокуратуры, в кабинете своего друга Александра Борисовича Турецкого, показал ему телефонограмму и оглушительно расхохотался:

—        Как тебе, Санечка, этот перл?

—        Да-a, высокий класс служебного рвения... Особо впечатляет, что следствие имеет дело с ранее судимыми художниками. Это он с перепою или от невежества? — поинтересовался Турецкий.

—        Ты про ответственного по РУВД Васильева? И то и другое. Вчера, после получения этого шедевра бумаготворчества, — Грязнов помахал в воздухе бумажной лентой, — я отправил муровцев на Таврическую, а по пути они заскочили в РУВД. Посмотреть на того майора. Зрелище впечатляло. Народ гулял по полной. Некая рыжеволосая барышня исполняла стриптиз под бурные аплодисменты оперов и следаков. Орлы мои до сих пор под впечатлением. А майор Васильев почивал за служебным столом, уронив на натруженные «демократизатором» руки седую голову. Мужику год до пенсии. Жалко дурака. Да и праздник все же.

—        Ну, а что у депутата? Каковы результаты первых следственных действий?

—        Это ты уже как помощник генерального прокурора интересуешься?

—        Нет, как простой избиратель, обыватель и мещанин, — съязвил Александр Борисович. — Ты же знаешь, Слава, генеральный всю эту тряхомудию на мою шею повесил! Под личный контроль Меркулова. Депутат же, будь он... Да и, судя по твоему присутствию, и тебе твой министр уже тоже дал соответствующее указание. Так что докладывай, — хмыкнул Турецкий.

—        Ну, мы люди маленькие. А поскольку погибший — не просто обыватель, избиратель и мещанин, а, как ты видишь, «слуга народа», то, конечно, все вопросы будут решаться только на высшем уровне. И под руководством главного украшения Генпрокуратуры, — съязвил Грязнов.

—        Это ты про меня?

В этот момент в кабинет Турецкого постучали, из- за двери раздался женский голос:

—        Мужчины, кофе пожаловал!

—        Это я про Клавдию! — возрадовался Грязнов, вскакивая и отворяя дверь. — Клавдия, заходи, радость наша!

—        Вообще-то это мой кабинет, — как бы слегка рассердился Турецкий.

На пороге возникла фигуристая дама, секретарша заместителя генерального прокурора Меркулова, с подносом в руках. На подносе дымились чашечки с кофе и стояла тарелка с бутербродами. Клавдия Сергеевна замерла на пороге, подняв черную бровь в сторону Турецкого.

—        Не смотри на него, Клава! Он грубый солдат и не знает слов любви! — заревновал Грязнов.

—        Оставь в покое нашу Клаву! У тебя в управлении своя Зинаида есть! — Турецкий вскочил, помогая водрузить поднос на стол.

—        С чего это я должен оставлять ее в покое? Клава — это наше все! — не унимался Грязнов.

—        Прекратите, мужчины! — Клавдии нравился поднятый вокруг нее переполох. — Константин Дмитриевич распорядился выдать вам спецпаек, чтобы лучше думалось.

—        Хорошая идея! А больше никакого спецстимулятора умственной деятельности у него не нашлось? — серьезно осведомился Александр Борисович.

—        Нет! Еще не хватало, чтобы я через весь коридор несла вам коньяк? И чтобы все видели?

—        Верно, разумная наша, — вздохнул Турецкий.

—        Не вздыхай, Саша. Мы не будем ждать милостей от природы! — утешил его Грязнов.

—        Ладно, мужчины, работайте!

Стрельнув глазами, Клавдия удалилась.

—        Цирцея! — крикнул ей вслед Грязнов.

—        Не отвлекайся! Что-то ты игрив сегодня не в меру. Где стимулятор?

Грязнов выставил на стол фляжку с коньяком.

—        Игрив, это верно! А что? Чего печалиться? Не вижу причин. А что «члена» очередного бабахнули, так это наша работа, а не печаль.

—        Ты сам соображаешь, что сказал?

—        Я имею в виду расследование, а не преступное деяние, — поправился Грязнов.

—        Вот сидел бы здесь сейчас какой-нибудь папарацци, так завтра в прессе появилась бы статья «Киллер в погонах».

—        Ладно, давай без аналогий, Саня! Это тема грустная, и мне она весьма неприятна. Да и киллерами мы с тобой уже были...  — помрачнел Грязнов.

Саша виновато взглянул на друга.

—        Прости, Славка, не хотел обидеть. Разве твоя вина, что ты относился к тем гадам, «оборотням», как к друзьям и соратникам? Разве на лбу вора и взяточника написано «вор и взяточник»? А я сам? Мы ж с тобой прекрасно знаем, как умеет зло рядиться в белые одежды. Так же как уверены и в другом: настоящих, честных, порядочных людей в наших стенах большинство! И сколько их, отдавших свои жизни за то, чтобы жизнь других людей была спокойна! Высокопарно, скажешь? Мы вчера тоже отмечали праздник, хоть он и не совсем наш. Не День прокурорского работника. Но вспомнили многих...

—        Ладно тебе... Работаем вместе... Дело одно делаем...

—        Вот именно. И стали вспоминать, скольких друзей схоронили. Одна Шурочка чего стоит...

Память Александры Ивановны Романовой друзья чтили свято.

—        Давай за нее! За всех погибших! Светлая им память! — Турецкий достал из сейфа рюмки.

Грязнов их тут же наполнил, поднял свою:

—        Ну, не чокаемся...

Закусив бутербродами и выпив по чашечке крепкого кофе, мужчины закурили.

Глава пятая ВЫХОДЕЦ ИЗ ПИТЕРА

—        Ну? Так какую «конкретную шишку» хлопнули? И как? Рассказывай, — приступил к делу Турецкий.

—        Хлопнули депутата Новгородского из Госдумы.

—        Это кто ж такой? Из новых?

—        Член одной из партий либерального толка. В Думу попал три года назад. Вместо убитого депутата Губернаторова. Выходец из Питера. Оттуда и «выбрался» в Думу. Если помнишь, Губернаторов был депутатом от Питера.

—        И чем этот Новгородский знаменит?

—        Да вроде ничем. Известно, что сейчас, готовясь к новым выборам в Думу, он стал одной из видных фигур только что созданного блока «Справедливость». Предвыборная кампания этого блока построена на чисто популистских ходах: повысим зарплату бюджетникам, прибавим пенсии старикам и тэ дэ и тэ пэ. А нашему народу пустые обещания как мед по пузу: блок начал набирать обороты. Вполне может преодолеть пятипроцентный барьер.

—        Ну ладно, это вводная. А что на месте преступления? И что это за полотна Малевича и Филонова?

—        Убийство, Саня, прямо из триллера. Просто кровь леденеет в жилах: три пулевых ранения: в бедро, в живот и в мошонку. Большая кровопотеря. Акт баллистической экспертизы еще не готов, но эксперт-криминалист говорит, что выстрелы произведены с расстояния в два-три метра. Найдены гильзы. Девятимиллиметровки. Оружия на месте преступления нет. А что до полотен, то со слов вдовы, это — подлинники. Ранний пейзаж Малевича и небольшое полотно кисти Филонова. Спецы наши говорят, что картинки стоят баснословных денег.

—        Откуда же у него, «слуги народного», такие деньги? — как бы изумился Турецкий.

—        Откуда у него эти полотна, вот что интересно! Ребята из «антикварного» отдела начали следы искать, клубок разматывать, но пока безрезультатно. В соответствующих анналах оба полотна значатся «пропавшими без вести». Кстати, вполне возможный мотив убийства: эти картинки загнать можно за такую сумму, что на всю оставшуюся жизнь хватит.

—        Полотна из рам вырезали?

—        Хороший вопрос, — одобрил Грязнов. — Нет, полотна украдены вместе с рамами.

—        Вот как? Воры по антиквариату обычно готовят похищение тщательно. Полотна всегда вырезают — так легче спрятать. Да что я тебе рассказываю...

—        Вот именно.

—        Какой этаж?

—        Девятый в семнадцатиэтажном.

—        Как злоумышленник проник в квартиру? Через окно? На роллингсах? «Антиквары» любят альпинистское снаряжение использовать.

—        Нет, видимо, через дверь. Окна не выбиты.

—        И зачем же этого бедолагу так изрешетили? Три выстрела... Тоже как-то на кражу не тянет... Все-таки у наших клиентов котлеты отдельно, а мухи отдельно. Всякие там щипачи и медвежатники на убийство редко идут.

—        Не скажи, Санечка! Смотря какова цена вопроса... Вспомни дело Константиниди . А как я уже сказал, картинки тянут на ба-а-а-льшие деньги.

—        Кто первым обнаружил убитого?

—        Вдова.

—        Протокол допроса есть?

—        Да. Сейчас...

Грязнов достал из портфеля папку, извлек из нее несколько скрепленных степлером листков.

—        На, читай. А я пока... — Слава потянулся было к фляжке.

В этот момент в кармане генерала запиликал мобильный.

—        ...А я пока по телефону, — закончил он, извлекая трубу.

Из протокола допроса Новгородской В. П. (с применением звукозаписи)

Следователь Московского уголовного розыска Серебряков В. Н. с соблюдением требований ст. 157, 158 и 160 УПК РФ допросил Новгородскую В. П.

Вопрос. Вера Павловна, расскажите, пожалуйста, что произошло в вашей квартире по адресу Таврическая улица, дом 8, квартира 90.

Ответ. Господи, сколько можно рассказывать? (Плачет.)

Вопрос. Вера Павловна, я же объяснил вам, что это официальная дача показаний, от которой очень много зависит. Вы, пожалуйста, успокойтесь и расскажите все по порядку. Вы вернулись сегодня из путешествия?

Ответ. Да. Мы с сыном ездили на осенние каникулы в Египет. Это очень познавательно. Пирамиды, и все такое... Они как раз проходят это в школе.

Вопрос. Когда вы улетели?

Ответ. Тридцатого октября.

Вопрос. Вы разговаривали с мужем по телефону во время отсутствия?

Ответ. Да, через день-два.

Вопрос. Когда вы разговаривали с ним в последний раз?

Ответ. Седьмого ноября.

В о п р о с. В какое время? Постарайтесь вспомнить точно, это важно.

О т в е т. С точностью до минуты я вспомнить не могу. Это было между пятнадцатью и шестнадцатью по Москве. Мы вернулись в номер после обеда, и я позвонила.

Вопрос. Как вам показалось, муж был чем-нибудь встревожен? Обеспокоен?

Ответ. Нет, обычный голос. Шутя, поздравил меня с праздником, с днем... как его? Согласия, что ли?

Вопрос. Когда был следующий звонок?

Ответ. Потом я позвонила восьмого числа. Но телефоны не отвечали. Ни квартирный, ни мобильный.

Вопрос. Вас это обеспокоило?

О т в е т. В тот день — нет, так как мы договаривались созвониться девятого. Но и на следующий день телефоны не отвечали. Я забеспокоилась, поскольку муж должен был нас встретить. Но он не встретил (всхлипывает). Извините, я сейчас соберусь.

Вопрос. Вы не пытались разыскать его по каким-нибудь другим телефонам? Может быть, он был в гостях у кого-нибудь из друзей?

О т в е т. У Георгия нет здесь близких друзей. Он ведь в Москве недавно. Есть коллеги по работе в Думе, по партии, так сказать... Но это чисто деловые отношения. По сути, мы общаемся только с моими друзьями. Георгий мог быть в гостях только у моих родителей. Я им позвонила, но его там не было. Я, разумеется, не показала виду, что беспокоюсь, чтобы не волновать стариков.

В о п р о с. А вы давно в Москве?

О т в е т. Я коренная москвичка.

Вопрос. Вера Павловна, когда вы вступили в брак с погибшим?

Ответ. Мы поженились с Георгием в марте двухтысячного года.

В о п р о с. То есть три года тому назад? Его переезд в столицу был связан с женитьбой?

Ответ. Нет, Георгий прошел в Думу вместо убитого Губернаторова. Это было осенью. А мы поженились весной. Я собиралась переехать к мужу в Питер, но судьба распорядилась иначе. Он переехал ко мне. Собственно, я не понимаю, какое это имеет отношение?..

Вопрос. Хорошо, расскажите, пожалуйста, обо всем, что было после вашего возвращения.

Ответ. Как я уже говорила, муж нас не встретил.

Я взяла такси, завезла Костика к своим родителям.

Вопрос. Почему?

Ответ. Потому что беспокоилась! (Нервно.) Я  подумала, что он может быть болен. У него бывают... бывали проблемы с сердцем... Предчувствие было какое-то нехорошее, не знаю, как объяснить... И правильно сделала, что завезла! А если бы Костик увидел все это? (Плачет.)

Вопрос. Вера Павловна, может быть, лекарство примете? У вас есть что-нибудь успокоительное?

Ответ. Оставьте! Какое лекарство? Какое лекарство вернет мне картины?.. И мужа!!

Вопрос. Еще раз простите за вопрос... Вашему сыну пятнадцать лет, так? Вы состоите в браке с Георгием Максимилиановичем...

Ответ. Господи! Что вы копаетесь в таком личном? Да, Георгий женился на женщине с ребенком, ну и что? Он усыновил Костика и относился к нему, как к родному сыну. Тем более что родных детей у него не было. Вас вообще преступление интересует или наша личная жизь?

В о п р о с. К сожалению, причины многих преступлений, Вера Павловна, так или иначе связаны с личной жизнью.

Ответ. Как вы смеете? Георгий был безупречен! У нас пропали картины! Разве это не мотив?

Вопрос. Разве я выразил сомнение по поводу безупречности вашего супруга? Что касается картин, мы как раз почти добрались до них. Продолжим. Вы вернулись домой. Дверь в квартиру была закрыта?

Ответ. Да. Но только на один замок. Ригельный.

В о п р о с. Он легко открылся? Как обычно?

Ответ. Да, как обычно. Он вообще легкий такой замок.

В о п р о с. В каком смысле?

Ответ. Можно закрыть дверь, просто отжав рукой эти ну... пальцы металлические.

Вопрос. Вы пробовали так делать?

О т в е т. Я — нет. Но Костик однажды потерял ключи, обнаружил это утром, когда нужно было уходить в школу, а дома уже никого не было И он закрыл дверь именно так.

Вопрос. Как же так? В доме такие ценные вещи и такой ненадежный замок?

Ответ. Почему ненадежный? Это закрыть дверь можно, а открыть — вряд ли. Кроме того, дверь, как вы видели, снабжена и другими замками. Просто когда мы дома, все засовы не запираются. Зачем? Есть камера видео-наблюдения. Внизу сидит консьержка... Господи, неужели он сам открыл им дверь?

Вопрос. Вера Павловна, вот вы вошли в квартиру...

О т в е т. Я вошла и сразу почувствовала этот запах... И вбежала в гостиную, а он лежит... весь в крови... (Всхлипывает.)

В о п р о с. Я очень прошу вас успокоиться и, пожалуйста, не перебивайте меня. Скажите, у вашего мужа была какая-нибудь домашняя одежда? В чем он ходил дома? Особенно если бывал один?

О т в е т. В тренировочном костюме. Я ему подарила костюм «Адидас», он его любил. Господи, вы думаете...

В о п р о с. Я ничего не думаю. Я задаю вопросы. Ваш муж курил?

Ответ. Иногда. И только у себя в кабинете. Знаете, я обратила внимание на пепельницу. В ней был окурок. Георгий никогда не курил в гостиной.

В о п р о с. Вы прикасались к пепельнице?

Ответ. Да, кажется, я ее передвигала.

Вопрос. Скажите, пожалуйста, каковы размеры похищенных полотен?

Ответ. Это небольшие картины. Пейзаж где-то сорок пять на шестьдесят сантиметров вместе с рамой. Филонов — немного побольше. Тоже с рамой.

Вопрос. Откуда у вас эти полотна? Где и когда вы их приобрели?

Ответ. Это, так сказать, приданое мужа. Он привез картины из Петербурга. Говорил, что они достались ему в наследство.

В о п р о с. От кого?

О т в е т. Не знаю. Может быть, от родителей. Они уже умерли, к сожалению.

Вопрос. Неужели Георгий Максимилианович ничего не рассказывал вам об их происхождении?

Ответ. Представьте, ничего. Я не особенно разбираюсь в искусстве, это Георгий был ценителем и знатоком. Я только знала, что эти картины стоят очень дорого. Он шутя говорил мне, что, если с ним что-нибудь случится, мы с Костиком сможем продать их и жить безбедно, пока Костик не встанет на ноги. (Всхлипывает.)

В о п р о с. Он подозревал, что с ним что-то может случиться? Вера Павловна, были ли у вашего мужа враги? Или неприязненные отношения с кем-либо?

Ответ. Врагов у него никаких не было. Он имел в виду болезнь. Ну там, сердце... Пятьдесят пять — такой возраст для мужчины... Критический. А неприязненные отношения... Не знаю, может быть, кто-то и завидовал ему. Чужая душа — потемки.

Вопрос. Что-нибудь еще в квартире похищено? Вещи, деньги, драгоценности?

Ответ. Нет, все на месте. В кабинете Георгия находится сейф. Он вмонтирован в стену, завешен гравюрой. Господи, они могли и гравюру взять. Восемнадцатый век. Тогда и сейф бы обнаружили... Но все на месте, я проверяла. Да там, в общем-то, ничего особенного... Немного денег, мои побрякушки. Деловые бумаги мужа.

В о п р о с. В вашем доме было какое-нибудь оружие? Пистолет, револьвер?

Ответ. Нет, что вы. То есть мужу дарили на дни рождения что-то такое. Саблю, мушкет какой-то. Все это висит в его кабинете, на ковре. Мужчины такие игрушки любят, Георгий не был исключением. Но никаких пистолетов не было. Даже газовых.

Вопрос. Он не делился с вами своими проблемами? По работе? Скажем, трудный день... С кем-то поспорил, повздорил, разошелся во мнениях... То, что мужья обычно рассказывают вечерами женам?

Ответ. Нет, о работе мы не говорили.

Вопрос. Ваш муж, кажется, намеревался вновь баллотироваться в Думу? По партийному списку, не так ли? Только от другого блока. У него не было никаких проблем с товарищами по прежней партии? Поймите, это не праздное любопытство, любая мелочь может помочь следствию.

Ответ. Все его думские дела и партийные — это было табу. Запретные темы. Вечерами он отдыхал. Много занимался Костиком... Простите, я больше не могу говорить... (Рыдает.)

-Ну, как впечатление? — спросил Грязнов.

—        Впечатления потом. Что нашли криминалисты? — Турецкий отложил листки с протоколом допроса, закурил.

—        Во-первых, есть «пальчики» на пепельнице. Сейчас их в лаборатории изучают. И окурок в пепельнице. Потом, на лестничной площадке тоже нашли сигаретный окурок. Свежак. И тоже с пальчиками. И на замке, том самом, ригельном, тоже есть «пальчики», хоть и смазанные. Но эксперты говорят, что с ними можно повозиться. И следы ботинок в прихожей. Почти удача. Так что ты думаешь о происшедшем, мастер версий?

—        Пока еще слишком мало объективных данных. Дата смерти установлена? Кстати, где труп?

—        В морге Первой Градской. Колобов там, дежурит возле судмедэксперта. Вскрытие уже провели. Точная дата смерти — седьмое ноября. Акт экспертизы будет готов сегодня к вечеру. Никаких ядов и прочих гадостей не обнаружено. Причина смерти: острая кровопо- теря.

—        Думаю, что самоубийство исключается, — пошутил Турецкий.

—        Блестящее предположение! — оценил шутку Грязнов. — Не могу не согласиться: вряд ли найдется мужик, простреливающий себе мошонку с целью свести счеты с жизнью. Разве что самурай какой-нибудь. Да и они все же животы вспарывают, а не причинные места.

—        Давай рассуждать. Во-первых, погибший, судя по всему, сам открыл двери преступникам. То есть, скорее всего, к нему пришел кто-то знакомый. Вряд ли депутат впустил бы в дом незнакомого человека. Значит, нужно прошерстить весь круг его знакомств. Из протокола осмотра места происшествия следует, что Новгородский был одет в джинсы и свитер. Все модное, дорогое, почти «от кутюр». То есть не в тренировочном костюме мужик по квартире расхаживал. Тело лежит возле кресла, — Александр ткнул карандашом в одну из фотографий. — Если ранения в ногу, мошонку и живот являются прижизненными, а, судя по количеству кровопотери, так оно и было...

—        ...Прижизненные, прижизненные, Колобов подтвердил, — встрял Грязнов.

—        Следовательно, в момент убийства мужик сидел в кресле. Или стоял возле него. Опять же окурок. Возможно, имела место беседа с каким-то знакомым или посланцем знакомого, которая закончилась столь плачевно для депутата?

—        А при чем здесь картины? «Ранее судимые Малевич и Филонов»?

—        С картинами вопрос интересный, учитывая, что они числятся в соответствующих анналах пропавшими. И вдова ничего об их происхождении показать не смогла. Ну а если кто-то пришел к Новгородскому именно по поводу картин? Может, это наследство было спорным? Может, этот «кто-то» считал «ранее судимых Малевича и Филонова» своими? Почему картины исчезли с рамами? Это же непрофессионально! Все эти ранения многочисленные тоже свидетельствуют о непрофессионализме. Кто же так убивает? Зачем столько крови? Кстати, нужен очень тщательный опрос соседей. Неужели никто не слышал выстрелов?

—        Дежурный оперуполномоченный опрос проводил. Вроде как никто не слышал. Праздник ведь был.

—        И консьержку тоже опросить нужно. Кто входил в подъезд после пятнадцати часов?

—        Санечка, все это уже делалось по свежим следам, — поморщился Грязнов.

—        Ну и что? Сам знаешь, не все сразу вспоминается. Убийство соседа! Первая реакция у людей — шок. А в шоковом состоянии память работает плохо.

—        Знаю, знаю. Конечно, направим еще раз. Пошли своего Безухова, он у тебя товарищ тщательный и скрупулезный. Не то что мои опера.

—        Не дуйся! Я за твоего Колобова полцарства отдам. Ладно, давай дальше. С другой стороны, размеры полотен невелики, их можно спрятать и в обычную дорожную сумку, пусть даже и в рамах. Больше ведь ничего в квартире не взяли! Следовательно, преступника интересовали именно картины. То, что убийца пришел на эту встречу с оружием, свидетельствует о «заранее разработанном преступном плане», как говорится в обвинительных заключениях. Но сначала, по-видимому, был разговор. И возможно, Новгородский в процессе этого разговора подписал себе смертный приговор. Короче, нужно искать картины. Прочесать все городские скупки предметов искусства, все антикварные лавки. Маловероятно, что похищенное найдется, но чем черт не шутит? Таможню аэропортов, вокзалов, конечно, предупредили?

—        Йес! — откликнулся Грязнов.

—        Скучно с тобой работать, Слава! — вздохнул Турецкий. — Ладно, это версия номер один. А на одной-единственной версии зацикливаться нельзя.

—        Поэтому следует выпить! — догадался Грязнов.

—        Ты прав, мой проницательный друг! — воскликнул Турецкий.

Друзья выпили, зажевали лимоном, глотнули остывший уже кофе.

—        Далее. Возможно, кража вообще совершена для отвода глаз! Больше-то, со слов вдовы, ничего не исчезло! Может, причина убийства — профессиональная, так сказать, деятельность Новгородского? Вот ты говорил, что он переметнулся из какой-то либеральной партии в другую? И стал там видной фигурой? И что партия эта набирает обороты, так?

-Йес!

—        Если они возьмут пятипроцентный барьер, то Новгородский станет членом парламента нового созыва? Вернее, стал бы. Так?

—        Это нужно товарищей по партии поспрашать.

—        Нужно поспрашать, как ты изволил выразиться. Возможен вариант, что сытное депутатское кресло, предназначенное, согласно внутрипартийному разделению полномочий, Новгородскому, захотел занять кто-нибудь другой? Более голодный?

—        Почему бы нет? Теоретически такой вариант возможен.

—        Значит, мы должны его проработать. Далее: что он представлял собой в «экономическом», так сказать, плане? На что жил? Занимался ли бизнесом? Какая на нем собственность? На его жене? На ее родне? Декларировал ли он свои доходы? И каковы они за четыре последних, скажем, года? Ответы на эти вопросы многое могут сказать пытливому уму. Нужно привлечь налоговиков, да и ребят из УБЭПа.

—        Сделаем-с! И не такие дела проваливали! — угодливо произнес Грязнов.

—        Ладно ерничать-то! Делать вместе будем.

—        Тогда за нас! Здесь как раз по последней, — Грязнов разлил остатки коньяка.

—        Ну, дай бог, не последняя! — поднимая рюмку, произнес Турецкий. — А все-таки странное убийство... — добавил он.

-Чем?

—        Ну... Ты еще раз с Колобовым свяжись. Пусть в акте судмедэкспертизы укажут очередность выстрелов. Если это возможно, разумеется.

Глава шестая БОНДИАНА

Олег Николаевич Левин, «важняк» из Генпрокуратуры, когда-то начинавший свою карьеру под чутким руководством Турецкого, получил задание от руководителя следственно-оперативной группы, созданной по факту убийства депутата Новгородского, внедриться, так сказать, в штаб избирательного блока «Справедливость».

Олег получал последние наставления от Александра Борисовича.

—        Сегодня похороны, я туда Фонарева направил. А в штабе наверняка почти никого не осталось. Все хотят на поминки попасть. Любит наш народ свадьбы и поминки. Последние за то, что, слава богу, не со мной сия беда приключилась. А первые из злорадства: вот и ты, дружок, попался! И оба мероприятия — за вполне законную возможность выпить в рабочее время. Ладно, это я отвлекся. Так ты там соблазни слегка какую-нибудь секретаршу в очках и с лишним весом. А она тебе в благодарность расскажет все, что знает и не знает, — посмеиваясь, говорил Турецкий.

И, увидев напрягшееся лицо Олега, рассмеялся:

—        Ладно, шучу! Но в каждой шутке есть доля шутки! Короче, следствие возлагает на тебя, Олег Николаевич, большие надежды!

—        Так, может, лучше вы, Александр Борисович? У вас как-то лучше получается!

—        Нечего, нечего! Привыкли за моей спиной... Должен я воспитать достойную смену для сериала «Агент 007»? Трех чемоданов «зелени» на дорогие автомобили, сигары и женщин не обещаю, — процитировал рекламный слоган Александр Борисович, — но некоторую сумму на непредвиденные расходы выдам, а казенная мобильная связь у тебя и так есть. Так что дерзай, Олежка! Вот тебе телефон, звони прямо сейчас. — Александр включил громкую связь, протянул трубку Левину.

—        Слушаюсь, — делая смиренно-подчиненное лицо, ответил Левин.

Контактный телефон блока «Справедливость» отозвался унылым, простуженным женским голосом.

На вопрос Левина, есть ли кто из руководства блока, женский голос печально поведал, что все руководство сегодня на похоронах Новгородского.

—        И что, совершенно никого нет?

—        Почему — никого? Я есть, — уныло ответили ему.

—        А вы, простите, кто?

—        Я секретарь Афанасьева. А вы, простите, кто?

—        Я по поводу похорон. Хотел проститься. Я знал Георгия Максимилиановича еще по Петербургу. Вот, приехал сегодня в командировку...

—        Так гражданская панихида уже началась, записывайте адрес!

Левин угукал в трубку, как бы записывая, глядя на подмигивающего ему Турецкого: мол, что я тебе говорил?!

-Ну, вперед, Олег! Растормоши девушку, узнай, что думает о покойном секретарь Афанасьева.

Афанасьева оказалась девицей не первой молодости, тучной, простуженной, в больших, в поллица, очках. «Через стены он их, что ли, видит?» — подумал о Турецком Олег Николаевич, потрясенный сходством словесного портрета, выданного начальником, с оригиналом.

—        Добрый день, позвольте представиться: следователь Левин, — Олег протянул девушке служебное удостоверение, улыбаясь при этом как можно приветливее.

—        Афанасьева, — испуганно ответила та сиплым голосом, разглядывая «корочки». — А никого нет. У нас все на похоронах.

—        Что вы говорите? Какая жалость! А я к вам целый час добирался... Я с вашего позволения присяду?

—        Пожалуйста...

—        Что вы так смотрите на меня испуганно? Я не кусаюсь, — обворожительно улыбнулся Левин.

—        Я?.. Я не испуганно... А вы по поводу чего?

—        Я по поводу усопшего. Вы ведь в курсе, что его убили?

—        Я... я не убивала, — совсем ошалела девушка.

—        Господь с вами, кто ж на вас подумает? Я-хотел с вашим руководством побеседовать. И так неудачно пришел... А чашечку кофе можно?

—        Ага...

Девушка выбралась из-за стола, включила кофеварку. Полная фигура в брючном костюме прямо-таки источала высоковольтное напряжение.

—        Вас как зовут?

—        Маша.

—        Спасибо, Машенька, — принимая из подрагивающих рук чашечку, опять улыбнулся Левин.

«О чем с ней говорить? Как? Эх, Турецкого бы сюда. Он бы мигом ее растормошил», — с тоской думал Олег.

Вместо ответа Маша громко чихнула и отчаянно покраснела.

—        О, да вы совсем простужены! — огорчился Левин. — Разве можно в таком состоянии выходить на работу?

—        Я не заразная, у меня уже четвертый день простуда, а вирусы выделяются три дня, — оправдывалась девушка.

—        Ровно три дня? И не минутой больше? Что ж, я вам верю! Да что ж вы так нервничаете? У нас за простуду в тюрьму не сажают! Мне просто больно видеть, что такая симпатичная девушка вынуждена болеть на рабочем месте, а не дома, в теплой постели, потягивая молоко с медом. О, да у меня с собой «колдрекс» есть! — заглядывая в дипломат, удивился Левин. — Это как раз то, что вам сейчас нужно! Немедленно чистую кружку и кипяток! — голосом оперирующего хирурга приказал он.

—        Там же парацетамол! — улыбнулась наконец секретарь.

—        Это яд? — испугался Левин.

—        Нет, но мне же потом на улицу... а парацетамол... От него... В общем, я не буду.

—        Действительно, неудачная мысль, — согласился Олег и виновато взглянул на Машу.

И оба неожиданно рассмеялись.

«А он совсем не страшный. Очень обаятельный... И простой такой», — подумала Афанасьева.

—        Что ж, спасибо за кофе. Очень вкусный. Даже уходить не хочется, — вздохнул Олег.

—        Ну... посидите еще, — покраснела Маша.

—        А что если нам, Машенька, посидеть где-нибудь в другом месте? — осмелел вдруг Левин.

«Да он покраснел! Надо же, какой застенчивый», — удивилась Маша, и сердце ее слегка екнуло.

—        В каком — другом?

—        А здесь у вас поблизости есть премилое кафе. Раз уж вы отказались от химиотерапии, думаю, что глоток коньяка с горячим чаем будет вполне адекватной заменой.

—        А... когда? — смутилась девушка.

—        Сейчас!

—        Не знаю... вообще-то лучше вечером.

—        До вечера вы меня забудете. Да и какой же больной выйдет вечером из дома?

—        Но... Я же на работе.

—        Бог с вами, какая у вас сегодня работа? Отвечать на звонки? Попросите кого-нибудь подежурить у телефона. Есть же здесь кто-нибудь кроме вас?

—        Да... Мастер участка ксерокопий.

—        О! И что он делает в настоящее время?

—        Это не он, а она. Она книжку читает в соседнем кабинете.

—        Вот видите! Она же может читать и здесь, в приемной, правда?!

—        Это неудобно.

—        Но может же у вас быть перерыв на обед? Хотите, я сам ее попрошу? В конце концов, я могу изъять вас, так сказать, пользуясь своим служебным положением. Может, мы с вами в Генпрокуратуру отправимся...

—        Что вы, не надо! Ладно, я ее попрошу... А вы... подождите меня на улице, ладно?

Мастер участка ксерокопий была десятью годами моложе Маши и гораздо привлекательнее.

Афанасьева предпочла договориться с ней без участия следователя.

Кафе действительно было очень милым: небольшое, уютное, почти пустое. Они заняли столик в углу, возле аквариума, где плавали красивые, загадочные рыбы.

—        Маша, вы голодны?

—        Нет.

—        А я — да! Не могу же я есть один! Так что вы

обязаны составить мне компанию! Тем более что, выпивая, следует закусывать!

—        Может, лучше не выпивать?

—        Поздно, я уже заказал коньяк.

Действительно, на столике появился графинчик,

обещанная чашка горячего чая, какие-то закуски.

—        Ну-с, приступим к лечению! — Левин поднял пузатый бокал, призывая Машу последовать его примеру. — За выздоровление!

Они выпили.

—        А теперь чайку горячего! Вам сразу станет легче! Как узбеки делают: сначала чай, потом плов.

—        Они коньяк с чаем не хлещут, — неожиданным басом ответила Маша.

«Ого! Как быстро, однако, действует народная медицина!» — изумился про себя Левин.

—        Мне кажется, вам уже лучше!

—        Правда, — удивилась девушка.

—        Значит, нужно повторить!

—        Вы хотите меня напоить?

—        Ни боже мой! Вылечить! Закрепить успех!

Левин чувствовал, что и сам становится свободнее

и раскрепощеннее. И чтобы окончательно завоевать расположение фигурантки, начал травить байки из жизни сыщиков.

—        Был у нас, Машенька, один эксперт-криминалист. Ну, Сеня Иванов. Занятный был человек. Вечно притягивал всякие неприятности. С ним никто вместе работать не хотел. Если Иванов едет на происшествие, то помимо уже случившегося, произойдет еще ряд происшествий — сопутствующие товары, так сказать. Однажды выехал он в составе дежурной группы на взлом квартиры. Действительно, замки взломаны, дверь нараспашку, квартирная кража в полный рост, так сказать. Начали работать. Следователь делает свое дело, опер — свое, эксперт — свое. А хозяин квартиры все переживает по поводу двери: все замки раскурочены. Но один, которым он не пользовался, — цел. Только ключ плохо работает. Заедает все время. Ну, бригада работу закончила. Потерпевший все плачется по поводу двери. Дело к ночи, замок новый не купить, а дверь на ночь хотелось бы все же закрыть. Наш Сеня, преисполненный самыми человеколюбивыми чувствами, решает эту проблему: чем-то смазал ключ, повозился им в замке, короче, замок функционирует! Но Иванову этого мало. Он все демонстрирует хозяину, что можно запереть дверь и на один оборот, и на два... Бригада ждет его на лестнице. Следователь кричит, что поступил еще вызов. «Иду, иду, — отзывается Сеня и вытаскивает хозяина на лестничную площадку. — А теперь смотрите, как легко закрывается дверь снаружи!» И с этими словами захлопывает дверь перед изумленным взором хозяина. Ключи, натурально, остались в квартире. Хозяин в панике. Сеня, чувствуя свою вину, обещает открыть дверь, не ломая замка. Шум, гам, радостный возглас Иванова: «Ну вот, все в порядке! Дверь открыта, и замочек ваш цел!» Действительно, придраться не к чему: и дверь открыта, и замок на месте.

—        Что же он сделал?

—        Выломал дверь вместе с косяком и закрытым замком!

—        Какой ужас!

—        Да. Но самое интересное, что хозяин почти не рассердился. Очень уж он у нас был обаятельным, этот Сеня. Ну, как вы себя чувствуете, Машенька?

—        Знаете, гораздо лучше. Спасибо вам. И нос дышит, и горло не болит. И вообще... Я и не представляла, что следователи бывают такие... Веселые и простые. И вообще, какая у вас интересная работа! Не то что у меня...

—        Ну а разве у вас не интересная? В гуще политических событий. Можно сказать, творите своими руками историю страны!

—        Да что вы, Олег Николаевич! Разве это я творю? Я человек маленький. Устроили меня на эту должность родители. Вот отец мой, тот да — боролся за демократию с оружием в руках. Вернее, не дал оружию выстрелить...

—        Так вы дочь генерала Афанасьева? Который когда-то встал на сторону Ельцина? — воскликнул Левин.

—        Да. Когда-то встал, потом жалел... Теперь отец — друг Золотарева, лидера нашего блока.

—        И что, за кого же голосовать на предстоящих выборах? За блок «Справедливость»?

—        Ни за кого, — хмуро ответила Маша. — Все они... Да вот хоть Новгородский...

—        А что — Новгородский? — небрежно спросил Левин.

—        Пролез в Думу от одной партии, теперь переметнулся в другую...

—        Почему?

—        Так не светило ему там ничего. Очень длинный список тех, кто занял очередь раньше. Он-то приезжий, питерский. А их у нас вообще не очень любят, сами знаете.

—        Но ваш Золотарев сделал на него ставку.

—        Это не Золотарев ставку сделал, а те, кто сделал ставку на Золотарева. Они же и Новгородского приглядели.

—        Кто — они?

—        Ой, ну что вы, не знаете? За каждой партией кто-то стоит. Или власть, или капитал. Предстоящие выборы — это вообще «выборы бизнеса».

—        И за вашей стоит капитал?

—        За нами — нет. Нас, если можно так выразиться, патронируют. Но вообще на эти выборы крупные бизнесмены валом повалили.

—        Зачем им это надо? Можно же купить депутата. Он будет лоббировать интересы бизнеса, который его купил.

—        Правильно. Так раньше и было. Но наши народные избранники своей продажностью изумляют даже циничных олигархов. Да вот, недавний пример: депутаты пригласили к себе председателя Счетной палаты и осведомились, что думает означенная палата по поводу вопиющих нарушений законодательства в одном затянувшемся корпоративном споре. Там шла речь о контроле над заводом, который оспаривали две крупные компании. В ответ депутаты услышали, что в Счетную палату за подписями депутатов поступили две бумаги противоположного содержания: одна в интересах одной компании, другая — в интересах другой. Но вот подписи под документами частично совпадали! Понятно?

—        М-да-а, — покачал головой Левин. — А вы, Машенька, здорово разбираетесь во всей этой кухне! С вами ужасно интересно беседовать!

От удовольствия Маша раскраснелась.

—        Так я из крайне политизированной семьи! У нас дома только о политике и говорят. Так вот, о выборах: в нынешних выборах крупные бизнесмены либо участвуют сами, либо делегируют своих приближенных. Топ-менеджеров, например. Чье благосостояние напрямую зависит от процветания собственной компании. Чтобы будущий депутат всегда помнил, откуда у него ноги растут!

—        Что вы говорите! — изумился Левин. — Могу я позволить себе тост?

—        Ну конечно, — чуть смутилась Маша.

—        Позвольте мне поднять бокал за умных женщин! Потому что именно ум делает человека обаятельным, притягивает к нему внимание. А когда недюжинный ум обнаруживает и без того обаятельная женщина, это сражает наповал! Я хотел бы выпить за вас, Маша!

—        Вы мне грубо льстите, — улыбнулась Афанасьева. — Но если честно, мне приятно.

И они выпили. Маша задумчиво поглощала маслины.

—        А Новгородский?.. — вернул ее к интересующему его вопросу Левин.

Глава седьмая НЕЗАБВЕННЫЙ

Новгородского хоронили на одном из «закрытых» кладбищ. Небольшое, округлой формы, окаймленное высокими елями, с чистым желтым песком под ногами. С ухоженными, на европейский манер могилами без обычных для российских погостов оградок. С дорогими, но не громоздкими памятниками. Все здесь было отмечено печатью больших денег и вкуса. То тут, то там виднелись огороженные бетонной опалубкой участки.

—        Да, порядочные люди еще при жизни себе места на кладбище покупают, — произнесла холеная дама в норковой шубе, указывая на пустующие прямоугольники. — Это правильно. Чтобы не лежать потом со всякой шелупонью... Здесь много думцев похоронено...

Оперуполномоченный Фонарев скосил глаза на даму. Скажите пожалуйста! И после смерти хочется исключительности! То есть по прошествии ряда лет вся Дума такого-то созыва плавно переместится сюда... Будем знать. Вдруг когда-нибудь классовая ненависть одолеет. Ладно, мы не вандалы, могилы крушить не будем. А вообще в этой идее что-то есть. Вот если и наших всех рядышком хоронить, на каком-нибудь одном кладбище, как хорошо живым-то было бы! Собрались, поехали вместе, постояли у каждой могилы, каждого помянули... Вот, скажем, лежу я и слышу, как все мои товарищи говорят обо мне слова хорошие. При жизни-то хрен чего доброго про себя услышишь... Тьфу, черт, экая ерунда на кладбище в голову лезет.

Занятый своими мыслями, Фонарев прослушал траурную речь, произнесенную господином Золотаревым — импозантным мужчиной с седой гривой волос.

—        Спи спокойно, дорогой коллега! Мы тебя никогда не забудем! — выдал напоследок совсем уж расхожее клише партайгеноссе Золотарев.

«Спи, незабвенный наш!» — мысленно присоединился к нему ироничный Фонарев.

Массивный дубовый гроб опустили в землю. Худощавая женщина в черной шляпке с вуалью бросила в могилу горсть земли и чуть отошла в сторону, давая возможность и другим проделать то же самое. Люди потянулись к могиле, совершая этот траурный обряд. Кто-то уже направился к поминальным столам.

Фонарев, вслед за холеной дамой в норковой шубе, тоже переместился поближе к пластиковым дачным столикам, накрытым бумажными скатертями. На столиках стояли откупоренные бутылки водки, минералки, пакеты с соками. На пластиковых подносиках выстроились пирамиды бутербродов. Вокруг — с десяток пластиковых же стульев.

—        Ужас, ужас, какое несчастье! Георгий был еще так молод! — шептала норковая дама.

—        Все под Богом ходим, — ответила ей старушка в котиковом манто послевоенных времен. — Милый, налейте мне водочки! — попросила она Фонарева, усаживаясь на стул. — И бутерброд с икоркой, будьте любезны!

Было очевидно, что похороны — главное и почти единственное светское мероприятие, доступное старушке. Тем более приятное, что молодые мужчины вокруг мрут пачками, а некоторые старушки все живут себе и живут...

—        М-да, жить бы и жить, — словно в подтверждение мыслей Фонарева проговорила старушка. — Ну, за упокой души раба Божия Георгия! — закончила она почти весело и опрокинула стопочку.

Внезапно возник какой-то переполох. Фонарев обернулся. По широкой дорожке прямо к поминальным столам неслась крутая тачка. Приглядевшись, опер опознал «Лексус СК-340».

Машина замерла в нескольких метрах. Выскочивший охранник распахнул заднюю дверцу.

—        Зыков, Зыков, Зыков, — прошелестели сразу несколько голосов.

—        А Новгородский был как раз в той партии, которая изобилует людьми большого бизнеса. И ему в новый призыв от прежней партии было не пробиться, — ответила на вопрос Левина Маша.

—        А чем он стал интересен вашим, так сказать, патронам? Он что, топ-менеджер?

—        Нет. Хотя он и бизнесом занимался... Но Новгородский интересен сам по себе. Видите ли, наш блок поздно начал раскручиваться, хотя и достаточно успешно. Пятипроцентный барьер, мы, конечно, преодолеем...

—        Откуда такая уверенность? — улыбнулся Левин.

—        А вы не знаете? Неделю тому назад Фонд эффективной политики провел в нескольких городах пробное голосование, так называемый праймириз. Там были задействованы города примерно равной численности населения, из разных регионов. Чтобы выборка была репрезентативной. Были организованы избирательные участки, выданы бюллетени, все как положено.

—        Так, так. И что же? — Левину действительно было очень интересно.

—        Так вот. По итогам праймириза мы проходим в Думу. Но с очень небольшим количеством голосов. Мы, вместе с еще пятью партиями, в целом можем рассчитывать всего на шестьдесят мест в парламенте. Наша доля — примерно шесть — восемь мест. Разумеется, в Думе будет работать сам Золотарев. Еще пятеро членов блока тоже не обсуждаются. Одно место было спорным. Помимо Новгородского, на него претендовал Зыков. Но я думаю, предпочтение было бы отдано Новгородскому.

—        Почему?

—        Потому что Новгородский — блестящий оратор, с прекрасно работающими мозгами и умением убедить оппонента, увлечь своей идеей противника. А это очень важно, когда нужно разбираться в вопросах, скажем, налогового или арбитражного законодательства. Отличить поправку... условно говоря, номер сто, выгодную для нашей партии, от поправки номер сто один, из-за которой наши спонсоры могут потерять миллионы, — это не по силам демагогу и пустослову Золотареву, да и всей его свите. Когда нужно голосовать не на пленарном заседании, где один депутат нажимает кнопку за себя и за того парня, а на четвертом часу работы профильного комитета или подкомитета, когда мозги плавятся у более половины членов Думы, — Золотарев уже просто в коме. А Новгородский на этом же часу работы блестяще доказывает свою точку зрения придирчивому экономисту. И доступно и внятно — любопытному журналисту, который караулит думцев под дверью. Вот таков Новгородский!

—        Откуда же у него такие таланты? — изумился Левин.

—        У него за плечами школа! — ответила Маша, раскрасневшаяся от произнесенной пламенной речи.

«М-да, школа — это очень важно! Вот, например, школа употребления спиртных напитков... Что бы я делал, если бы ее у меня не было?» — думал слегка затуманенными мозгами Левин.

—        То есть Новгородский был блестящим человеком?

—        В определенном смысле — да!

—        Он вам нравился? — несколько ревниво поинтересовался Левин.

—        Мне? Да что вы! Он мне ничуть не нравился. Как, впрочем, и я ему. Ну я-то ладно... Это понятно...

—        Как это? Что значит — понятно? — вознегодовал Левин. — Вот мне вы очень симпатичны!

—        Спасибо, — Маша прямо расцвела майской розой. — Новгородский был весьма заносчив. Особенно с нами, с техническим персоналом. Он считал нас, видимо, подсобными рабочими. Хотя у нас девчонки работают замечательные. И за гроши, в сущности.

—        Маша! А кто вы по профессии? Или по специальности?

—        По профессии — психолог. По специальности — пиарщик. Паблик рилейшн.

—        А что закончили?

—        Московский государственный университет.

—        Я же вижу, что вы не просто секретарь! Что вы там высиживаете со своим Золотаревым? Я же вижу, что они все вам противны! А хотите к нам, в прокуратуру? Консультантом?

—        А вы принимаете на работу? — улыбнулась Маша.

—        Я — нет, — опомнился Левин. — Но мой начальник и друг... Он может...

—        Так вы сначала с ним поговорите, — рассмеялась Маша.

—        Я поговорю, — пообещал Левин. — Машенька, вы, помнится, упоминали, что у Новгородского был конкурент в партийном списке.

—        Зыков?

—        Да, да. Что это за личность?

—        Зыков?

—        Ну да, — кивнул Левин.

—        А вы правда из Генеральной прокуратуры? — помолчав, спросила Маша.

—        Я же вам удостоверение показывал!

—        Как же вы не знаете Зыкова?

—        Не имею чести. Кто это, просветите, пожалуйста?

—        Зыков — это же бывший Буренков!

Левин задумался:

—        Буренков? А это кто?

Маша посмотрела на собеседника, как на самозванца. Левин напряг мозги.

Бу-рен-ков... Что-то знакомое... Господи, да это же авторитет криминальный времен начала девяностых! Выехал за рубеж в середине тех же девяностых. На лечение, после очередного покушения. Затем вернулся, сменил фамилию, стал как бы добропорядочным бизнесменом...

—        Ах, Буренко-ов! Как же, как же! Он ведь тоже из питерских, условно говоря. Так это его место в партийном списке занял Новгородский?

—        Ну да, — кивнула Маша.

—        А как вы думаете...

—        Я ничего не думаю, — торопливо ответила девушка.

—        А где он сейчас? Буренков? То есть Зыков?

—        На похоронах, наверное, — пожала плечами Маша.

Невысокий, кряжистый мужчина в кашемировом пальто шел к могиле четкой походкой уверенного в себе человека. Пустой правый рукав пальто был всунут в карман. За ним следовали двое парней с характерными короткими стрижками. Они несли огромный венок из живых цветов. Фонарев успел прочесть на муаровой ленте: «Дорогому соратнику...»

Видимо, Зыкова ждали, потому что и вдова, и руководство блока «Справедливость» все еще стояли возле могилы. Произнеся полагающиеся в данном случае слова, поправив единственной рукой муаровую ленту на венке, постояв несколько мгновений возле могилы, он так же четко и стремительно направился прочь. За ним, забыв о вдове, кинулся Золотарев, указывая на накрытый чуть отдельно от других столик.

Зыков молча слушал, потом едва заметно кивнул. Золотарев подхватил под руку вдову, которая семенила сзаци, процессия направилась к столику.

—        Любезный, налейте мне еще водочки! Как бы не простудиться от сырости этой, — старушка все дергала Фонарева за рукав.

Фонарев исполнил просьбу, поглядывая на столик вип-персон.

—        Вы с Верочкиной стороны или от этих? — кивнув в сторону Золотарева, спросила старушка.

—        Я от тех, — сделав неопределенное движение головой, ответил Фонарев.

—        Странно, что поминки прямо на кладбище, — проронил кто-то.

—        Это Верочка распорядилась, — тут же вклинилась старушка. — И правильно сделала! Она хотела, чтобы все имели возможность помянуть Георгия. У партийных ресторан заказан. Они отсюда — прямо туда. И Верочка, конечно, с ними. Но она хотела, чтобы все имели возможность...

«Выпить, — продолжил про себя Фонарев, налив и себе изрядную порцию водки. — А что? Работаешь здесь на холоде, на пронизывающем, можно сказать, ветру...»

Справедливости ради следует отметить, что никакого ветра не было. Тихий ноябрьский день сиял холодным, багровым солнцем, озаряя могучие ели и проступающие сквозь них, еще не сбросившие золотую листву березы.

—        А почему Костика нет? — спросила норковая дама.

—        Что вы, милочка, зачем ребенку лишние переживания?

—        Ну... Не такой уж он и ребенок. Пятнадцать лет. Тем более что Георгий был ему как отец.

—        Тем более, тем более, — не унималась старушка.

—        И родителей Веры Павловны нет, — заметила дама.

—        У брата поднялось давление... — сообщила старушка.

Ага, это, стало быть, тетка вдовы, догадался Фонарев.

—        ...И Ольга осталась с мужем и внуком. Верочка правильно решила: пусть Костик запомнит отчима живым. Тем более такая ужасная смерть! И конечно, Павел ужасно переживает. Такой удачный был брак! Такой благополучный! И какое-то ворье все разрушило, растоптало! — с гневом воскликнула старушка. И дребезжащий ее голосок вдруг зазвенел глубокими грудными тонами.

«Из актрис она, что ли?» — почти залюбовался Фонарев.

—        ...Я всегда говорила Верочке: внешне нужно жить скромнее. В этой нищей стране нельзя показывать, что ты богат. Уж я-то знаю... Но разве им, молодым, объяснишь? Все считают, что кражи, разбой — это удел других людей. Ни черта! — рявкнула вдруг старушка. — Все под Богом ходим. И он, — она ткнула сухим, морщинистым пальцем вверх, — он этой ярмарки тщеславия не одобряет!

«Это он вам сам сказал?» — хотел было спросить Фонарев.

—        Как вы можете? Здесь, у могилы Георгия? — поморщилась норковая дама. — О мертвых или хорошо...

—        Я им родной человек, я могу, — не отступалась старушка.

Назревал скандал. К счастью, вдова, оставив вип- персон, уже обходила столики, выслушивая слова соболезнования и давая понять, что мероприятие закончено.

—        Я отойду покурить, — отпросился у старушки Фонарев, которому не хотелось засвечиваться.

—        Да, любезный. Только далеко не уходите. И налейте мне водочки. Очень, очень холодно...

Отойдя в сторону, Фонарев наблюдал, как Новгородская подошла к их столику, как внезапно, словно переключенный на другой канал телевизор, отчаянно зарыдала старушка, уткнувшись в плечо Веры Павловны. Так отчаянно, что вдова, до сей минуты сохранявшая на лице непроницаемую маску, вдруг и сама разрыдалась какими-то надрывными, злыми рыданиями.

Подскочил Золотарев.

—        Пожалуйста, уберите ее, — указывая глазами на старушку, прошипел он в сторону Фонарева.

Тот кинулся к своей подопечной. Вдову повели к машине. Зыков уже сел в свой шикарный «лексус». Остальные партийцы направились к «мерседесам», «БМВ», «ауди» и прочим транспортным средствам, так любимым народными избранниками. Родственники побрели в сторону автобуса.

—        Прошу вас, пойдемте! — попытался поднять старушку Фонарев.

Подопечная добросовестно попыталась встать. Но не тут-то было. Старческие ноги отказывались держать ветхое тело, которое, в свою очередь, отказывалось считать себя ветхим и все хотело жить полной, неудержимой жизнью. Пусть хоть и на поминках.

Глава восьмая ЛЕТО - ЭТО МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ

18 сентября 1998 года

Сереженька! Вот и пролетело лето. Так быстро, так незаметно! Впрочем, лето всегда пролетает быстро. Мальчишки с мамой провели его на даче. Как хорошо, что мы успели купить участок. И что ты успел построить дом. Получается, что ты успел сделать в жизни все самое главное: и построить дом, и посадить деревья, и родить сыновей. Так что мне остались пустяки — поднять наших мальчишек, поставить их на ноги.

А я все лето была в городе. Раньше ты не разрешал мне работать летом. Раньше мы ездили на рыбалку, бродили с тобой по лесам, собирали грибы. Помнишь, как ты учил меня собирать грибы? Находил грибную полянку, пересчитывал все белые, подосиновики и всякое другое съедобное добро. А потом запускал меня, и я должна была найти все, что ты обнаружил... И мы так смеялись, когда я притащила мухомор, помнишь ? И все сколупывала с него белые пятнышки и уверяла тебя, что это очаровательная, молоденькая сыроежка. Да... Какие мы были счастливые...

Ну вот, зато теперь я имею возможность в полной мере применить свои гуманитарные знания для повышения благосостояния семьи. Все лето крутилась как белка в колесе: экскурсии в Эрмитаже, потом взяла автобусные по городу, потом еще лекции в Мраморном дворце. И частные экскурсии проводила с иностранцами. Правда, пришлось вспомнить английский. Сначала ужасно боялась, а потом — ничего, втянулась. Это по пословице: глаза боятся, а руки делают. А один итальянец просто не давал мне прохода. Таскался на экскурсии целую неделю кряду... Такой специфический тип... Вроде наших грузинских мачо времен летних отпусков в Гаграх. Все смотрел на меня бараньими глазами, говорил пошлости. Я на таком уровне общаться не умею...

Зачем я тебе об этом ? Меня очень тревожит Митя. У него навязчивая идея: выдать меня замуж. Вступил в сговор с мамой. Даже на даче женихов подыскивают. Помнишь нашего дачного бобыля, Семена Ильича? Я приезжаю на выходные, а у нас Семен Ильич сидит. В мятых тренировочных, с пузырями на коленях. В майке какой-то. Грудь торчит волосатая... Это все ерунда, конечно. Хотя и не совсем ерунда. Это же неуважение — приходить в чужой дом в таком виде, правда?А мама суетится, будто он наследный принц: «Ах, Семен Ильич помог кран починить, Семен Ильич удобрения привез». А Семен Ильич ходит по нашему участку гоголем, ус покручивает и на меня плотоядно поглядывает. Вроде как я должна немедленно за эти удобрения ему отдаться. Бр-р-р!

И мама, моя умная мама не понимает, насколько унизительно все это выглядит со стороны. Неужели неясно, что невозможно лечь в постель с мужчиной только потому, что детям нужен отец. Хотя многие женщины ради детей и не такие жертвы приносят. Наверное, я плохая мать. Но я была так счастлива с тобой, мне всегда было с тобой интересно. И я всегда хотела тебя как мужчину. Только тебя, несмотря на пятнадцать вместе прожитых лет. Помнишь наши ночи? Нашу ненасытность, неутомимость... Помнишь, как мы потом засыпали, держась за руки ?

Да, так я о Митьке. Он тоже на меня наседает: почему ты ни с кем не знакомишься? Пристает и пристает.

Ну, я тут летом попыталась познакомиться...

—        Здравствуйте, меня зовут Марина Борисовна. Мы находимся с вами в залах отдела истории культуры и искусства античного мира. Государственный Эрмитаж располагает коллекцией, насчитывающей свыше ста шести тысяч памятников культуры и искусства Древней Греции и Рима, античных колоний Северного Причерноморья и Древней Италии. Большинство из них найдено во время археологических раскопок на северном побережье Черного моря на месте античных городов-колоний Пантикапея, Нимфея, Феодосии, Херсонеса, Ольвии. Некоторые экспонаты приобретены в Италии и других странах. Пройдемте в следующий зал...

Марина шла впереди группы, затылком чувствуя пристальный взгляд черноволосого мужчины с яркими синими глазами. Лет сорок пять, весьма богемный вид. Мужчина совершенно не монтировался с группой туристов из Вологды, для которых и проводилась экскурсия.

—        ...Перед вами мраморная статуя Юпитера, выполненная в первом веке до нашей эры. Это характерный образец культовой скульптуры. Статуя была найдена в девятнадцатом веке во время раскопок античного храма в окрестностях Рима. Как вы видите, статуя поражает своими огромными размерами. Неизвестный ваятель изобразил Юпитера в виде могущественного и прекрасного человека, восседающего на троне. Возле ног верховного бога располагается его спутник — орел. В одной руке Юпитера скипетр — знак власти, в другой — фигурка богини победы Виктории...

Мужчина сверлил Марину синими глазами, чуть улыбался, мешая работать. Марина старалась не смотреть на него, выбрав в качестве «объекта донесения информации» невысокую светловолосую женщину, старательно заносившую записи в блокнот.

—        Вопросы есть? Нет? Тогда перейдем в следующий зал.

—        Прошу прощения, у меня вопрос! — низким, глуховатым голосом произнес брюнет.

—        Слушаю вас.

Марине пришлось взглянуть на него. Озорные глаза смеялись на вполне серьезном лице.

—        Кажется, статуя Юпитера была выполнена в акролитной технике?

—        Да, вы правы!

Черт, как же я забыла сказать об этом? Вслух Марина торопливо добавила:

—        Действительно, первоначально статуя была выполнена в акролитной технике. Это сочетание мрамора с позолоченным деревом. Плащ, сделанный первоначально из позолоченного дерева, не сохранился. При реставрации он был воссоздан в тонированном гипсе. Пройдемте в следующий зал.

Марина сосредоточенно рассказывала о римских скульптурных портретах, стараясь ничего не упустить и не смотреть на коварного брюнета. Тот молчал, слушал и улыбался.

Наконец добрались до Венеры.

—        Венера Таврическая интересна не только как прекрасный образец древней скульптуры. Это первая античная статуя, привезенная в Россию. Обнаружили ее в Риме, во время раскопок в тысяча семьсот восемнадцатом году. О замечательной находке узнал сподвижник Петра Первого, Юрий Кологривов, опекавший по поручению царя группу русских художников, обучавшихся в Италии. Он поспешил купить статую и перед отправкой в Москву отдал ее в мастерскую скульптора Легро для реставрации. Как вы, конечно, знаете, руки статуи были отбиты еще в древности.

—        Но осуществить эту работу и восстановить Венере руки не удалось, так как на покупку был наложен арест, — неожиданно вставил брюнет.

—        Верно. Может быть, вы продолжите экскурсию, а я отдохну? — ледяным тоном осведомилась Марина, поправляя изящные очки в тонкой оправе.

—        Мужчина, что вы мешаете!

—        Как не стыдно!

—        Тоже нашелся знаток!

Вологжане дружно накинулись на брюнета.

—        Молчу, молчу. Извините, ради бога, — как бы смущенно замахал тот руками. И стрельнул в Марину ярко-синим глазом. Прямо как у Алена Делона.

—        Продолжаю. Исход дела решило личное вмешательство Петра Первого, предложившего папе римскому за статую Венеры моши святой Бригитты, от которых понтифику отказаться было просто неудобно. Состоялся обмен подарками, о чем свидетельствует дарственная надпись, гравированная по меди на пьедестале скульптуры. Вы можете подойти поближе и посмотреть.

—        Спасибо! — с чувством произнесла женщина с блокнотом.

—        У меня вопрос! — не унимался нахальный брюнет. — Скажите, пожалуйста, когда статуя появилась в Петербурге?

—        Я не закончила рассказ! Статуя появилась в Петербурге в тысяча семьсот двадцатом году. Первоначально она находилась в Летнем саду, а позднее, в семидесятых годах, украсила дворец князя Потемкина Таврического. В Эрмитаж статуя попала в середине девятнадцатого века, после того как была закончена постройка Нового Эрмитажа. Вы удовлетворены? — глядя в глаза брюнета, сухо осведомилась Марина.

—        Экскурсией — да! — ответил тот.

—        Благодарю всех за внимание. Вы можете продолжить осмотр экспозиций самостоятельно. До свидания.

—        Спасибо, было очень интересно, — чуть окая, поблагодарил Марину старший по группе туристов.

Марина с достоинством кивнула.

Брюнет подкараулил ее у служебного входа. И зашагал рядом так, словно они договаривались о встрече.

—        Валерий! — на ходу сообщил он.

Марина молчала.

—        Вы знаете, что вы женщина моей мечты? Я во- обще-то собирался на выставку нэцке. Я люблю Японию и все, что с ней связано. И вдруг вижу: в вестибюле, среди светловолосых жителей среднерусских равнин стоит маленькое японское чудо. Женщина, хрупкая, словно статуэтка, с точеными чертами лица, с этими глазами чуть раскосыми. И волосы у вас собраны в такой пучок... прямо закалывай гребнями, надевай кимоно...

—        ...И позорь перед жителями среднерусских равнин, — не удержалась Марина, поправляя свои изящные очки.

—        Я просто хотел привлечь ваше внимание! Вы так неприступны!

—        Вы тоже экскурсовод? — не удержалась от вопроса Марина.

—        Вот видите, какой правильный расчет! Женщины — народ любопытный! Я знал, что вас следует заинтриговать! Шутка!

—        Вы такой знаток женщин? — ледяным тоном осведомилась Марина.

—        Нет, я знаток Востока. И экспозиций Эрмитажа. С юности проводил здесь каждую субботу. Трехгодичные курсы. Затем университет, восточный факультет. И тоже все свободное время — здесь. Но я вас раньше не видел.

—        Представьте, я вас тоже.

—        Скажите же, наконец, Марина Борисовна...

От неожиданности Марина вздрогнула, споткнулась и едва не упала. Брюнет успел подхватить ее локоть, на мгновение прижал к себе.

—        Господи, извините! Чем я вас так напугал?

—        Откуда вы знаете? — высвобождаясь из его рук, вскричала Марина.

—        Ваше имя? Вы же его сами назвали в начале экскурсии. А потом я еще раз спросил у дежурной по залу номер сто семь. Сказал, что хочу написать благодарность за прекрасную работу. Она мне любезно назвала не только имя-отчество, но и фамилию. Это же элементарно, гражданка Оленина!

—        А ваша фамилия Бендер?

—        Нет, не Бендер. Но и не Швондер. Я ношу простую еврейскую фамилию Мендельсон. Вы ничего не имеете против?

—        Нет, — поспешно ответила Марина.

Валерий чуть усмехнулся. Теперь она будет продолжать разговор хотя бы для того, чтобы он не заподозрил ее в антисемитизме.

—        Знаете, Марина, я вам так мешал работать сегодня, что чувствую себя обязанным украсить ваш вечер! Вам знакомо заведение под названием «Террорист»?

—        Нет, это где же?

—        Не знаете? Как же так? Где ж вы проводите досуг? Чем разгоняете вы скуку?

И, не давая Марине опомниться, подхватил ее под руку.

—        Идемте со мной!

Как выяснилось по дороге, кафе со столь устрашающим названием на самом деле носило совершенно другое имя: «Серебряная луна». Но как и другие знаковые заведения города, оно было переименовано самими посетителями.

За столиками сидели богемного вида мужчины и женщины. Было слегка накурено, шумно и весело. Валерия то тут, то там приветствовали взмахом руки, приглашали присоединиться, с интересом разглядывая Марину.

Они и присоединились к одной из компаний, обсуждавшей последние светские новости: выставку нэцке в Эрмитаже, проходящий в городе джазовый фестиваль... Чей-то развод, чью-то свадьбу...

Бутылка шампанского, наполненные бокалы, смеющиеся синие глаза на смуглом лице Валерия, глаза, которые смотрели только на нее, — все это было как будто не с ней. Неожиданно для себя Марина выпила бокал почти до дна. Шампанское оказалось таким вкусным, прохладным. Так сладко пощипывало горло. Ее о чем-то спрашивали, Валерий отвечал за нее. Поскольку «девушка устала, у девушки был напряженный рабочий день с товарищами из Вологды». Марине и не хотелось говорить. Связки действительно уставали от многочасовой работы. Было приятно просто слушать веселых, умных людей, где Валерий был явно не из последних. Она слегка опьянела. Ну и пусть! В конце концов, на дворе лето, имеет она право на отдых? Дети на даче. Ее никто не ждет. И пусть все это легкомысленно. Иногда можно побыть легкомысленной...

Потом всей компанией они наняли какой-то частный кораблик, взяли еще шампанского и плавали по каналам и рекам. Вышли в Неву, под порывы влажного западного ветра, и Марина ежилась, а Валерий кутал ее в свою куртку.

И в конце концов они оказались в ее пустой квартире. И она как будто ждала его поцелуев. Но когда его руки начали расстегивать ее блузку, торопливо скользя по груди, она вырвалась изо всех сил. Все было чужим: и его запах, и его руки, и его поцелуи...

Глупо, все получилось очень глупо... Она разрыдалась, он закурил. И молча слушал «лав стори» семьи Олениных, которую она изливала на него до утра, сморкаясь и исходя слезами.

—        У тебя двое детей? И такие большие? — изумился он, разглядывая фотографии мальчиков. — Ты показалась мне совсем юной...

...Вот так, Сереженька! Я показалась ему юной и беспечной. А я почти сорокалетняя женщина, обремененная двумя детьми и горем. И кому нужны чужие проблемы ? Во всяком случае, не таким Ален Делонам. Он ушел явно разочарованным, взяв для приличия телефон. И конечно, не позвонил. Я рассказываю тебе об этом, потому что знаю, что ты желаешь мне счастья.

Но неужели для того, чтобы не остаться одной, неужели для этого необходимо прыгать в койку в первый же день знакомства? Неужели нельзя было подождать, чтобы я хоть чуть-чуть привыкла, приручилась... Какую ерунду я пишу! С тобой мне хотелось прыгнуть в койку именно с первого дня, с первой минуты знакомства!

Сама виновата. Просто нельзя знакомиться на улицах. Этому еще мама в детстве учила. Как же я забыла, а, Сережка? Ты смеешься...

Хлопнула входная дверь.

—        Ма, ты дома?

—        Митя?

Марина вскочила, бросилась в прихожую. Сын стаскивал здоровенный рюкзак. По квартире распространялся густой запах леса, костра, дыма.

—        Господи, чумазый какой! Немедленно в ванную! Сейчас я ее сполосну и наливаю воду. А ты раздевайся.

Митя, бросив рюкзак в прихожей, кинулся на кухню, к холодильнику. Отыскав кастрюльку с котлетами, схватил сразу две, откромсал от буханки ломоть хлеба, намазал маслом, обложил с двух сторон котлетами, пытаясь немедленно запихнуть все это в рот. Попутно увидел раскрытую тетрадь, подошел, пробежал глазами строки, написанные красивым, ровным почерком. Только кое-где размазанные пятна шариковой пасты. Опять плакала.

—        Ты где? — крикнула Марина из ванной.

—        Иду, ма! Я такой голодный!

—        Чудовище! Кто же ест всухомятку! Сначала ванная, потом ужин!

—        Ага! Утром стулья, вечером деньги. Но деньги вперед! — Он подошел к матери, уткнулся в плечо. — Я по тебе так соскучился, мам!

—        И я по тебе, — Марина взъерошила светлые волосы. — Иди мойся. Я тебе пенку душистую налила. Белье положила. Полотенце твое любимое, с тиграми. Ну, дуй, турист! А я пока поджарю картошку.

—        А мясо? — с надеждой в голосе спросил юный Робинзон.

—        Разумеется.

—        А где Санька?

—        В кино ушел. Скоро вернется.

Сын скрылся в ванной. Марина прошла на кухню, захлопнула тетрадь, убрала ее в ящик стола.

Через полчаса благоухающий, чистый, словно с рекламного ролика, Митька уплетал поджаренную до хрустящей корочки картошку, резал мясо, то и дело норовя схватить его прямо руками, за что тут же получал звонкий шлепок.

—        Ну, рассказывай!

—        В общем, все было так здоровски!

—        Только ваш класс был?

—        Ты что! Вся школа. То есть весь лицей. Это же слет туристический! И выпускники некоторые были.

—        Спали в палатках?

—        Нет, гнезда вили. Прямо на деревьях.

—        Не хами матери!

—        А ты не говори глупости.

—        Просто я волнуюсь! Дождь же был. Всю прошлую ночь!

—        Ерунда! У нашего Максимыча самые лучшие палатки. Легкие, с двойным верхом. Такие классные!

—        У кого? У классного руководителя?

—        Ну да, у Юрия Максимыча. У них же целый клуб туристический. И он там заправляет. Он вообще лучший учитель в городе, представляешь? По прошлому году. Среди его выпускников столько всяких людей видных. И музыканты есть. И даже банкиры. Они ему спонсорскую помощь оказывают. Так что у нас снаряжение самое лучшее.

—        Что же вы там делали два дня?

—        Ой, ну много чего. Конкурсов было тьма. Спортивное ориентирование, потом рыбу удили, потом еще там всякие... Мы почти во всех побеждали, представляешь? Максимыч все знает: как то лучше сделать, как это. Костер разводить научились. Первую помощь оказывать при всяких травмах. Песни пели. Он и петь может под гитару. Но давал другим, сам не пел. Он вообще такой... Вот бы тебя с ним познакомить! — без перерыва закончил он.

—        Через неделю родительское собрание. Вот и познакомимся, — улыбнулась Марина.

—        Да, — вздохнул Митя, — он меня ругать будет. У меня уже две пары по алгебре.

—        Плохо. Но не смертельно. Конечно, ты в своей прежней школе районного масштаба привык пятерки получать. Уже и ни за что, просто за фамилию. Не может же Дмитрий Оленин не знать алгебру! А здесь все придется заново. И совсем на другом уровне. Так что надо учиться заново! И двойки исправлять!

—        Ага. А по утрам делать зарядку.

—        Совершенно не возбраняется.

—        А когда заходишь в дом, нужно здороваться.

—        А когда уходишь — прощаться.

—        Ма, я в осенний поход пойду! На осенние каникулы.

—        Куда?

—        В Карелию. А зимой — в Хибины. А летом на Алтай. Пойду?

—        Посмотрим. Может, тебя еще и не возьмут. У вас двоечников берут в походы?

—        Ну ла-а-адно! Максимыч парней всех берет. Это девчонкам нужно еще постараться.

—        Что ж так?

—        Так а какая от них польза в походе? Нести ничего не могут. Нытье сплошное...

—        Откуда ты знаешь? Разве ты с ними ходил уже?

—        Максимыч сам говорил.

—        Прямо при девочках?

—        Нет, конечно. Он к нам в палатку приходил посидеть. Ну, в гости. И рассказывал про походы. Так интересно. Зимой — на лыжах. Летом — на байдарках. Вообще, я так рад, что поступил туда! Ты такая молодец, что меня туда засунула!

—        Здрасте! Ты сам себя засунул. Сдал экзамены и поступил.

—        Все равно. А Максимыч он такой... Он бы тебе понравился! Вот бы вас познакомить!

—        Боже мой, Митька, ты опять за свое! Да не нужен мне никто! Все они...

—        Нет, он не такой, как все! Он совсем особенный. Очень умный и веселый. И ты бы ему понравилась, ты же у меня тоже совсем особенная!

—        Он вообще женат был когда-нибудь?

—        Не. Говорят, у него мама очень долго болела. Лежачая была. И он за ней ухаживал. Ну и не успел жениться. А потом мама умерла, а все тетки уже замуж повыходили.

Марина рассмеялась:

—        Ладно, это все пустые разговоры. Поел? Иди разбирай свой рюкзак. Я машину запущу, а то весь дом дымом пропах.

—        Привыкай, женщина! — весело отозвался Митька.

Вот юный нахал! М-да... Походы — это, конечно, интересно. Но на какие деньги его туда отправлять? Такая статья расходов семейным бюджетом не предусмотрена. На заработанное летом куплен компьютер. И к школе нужно было столько всякого накупить...

Ладно, это еще не завтра. Будем решать проблемы по мере их поступления...

Глава девятая ТЬМА В ТОННЕЛЕ

В кабинете Турецкого собрались члены оперативно-следственной группы.

Министерство внутренних дел представлял генерал Грязнов, МУР — оперуполномоченные Василий Алексеевич Колобов и Шура Фонарев. От Генпрокуратуры в группу были включены Левин, Кирилл Безухов. Присутствовали и эксперты. На них-то и обратил взор Турецкий.

—        Давайте первые итоги. Что нам скажет криминалист?

Прокурор-криминалист Альберт Александрович Зуев начал докладывать обстановку:

—        На месте преступления, по адресу Таврическая улица, дом восемь, обнаружены следующие вещдоки: окурок сигареты «Парламент», свежачок, с четкими отпечатками пальцев и остатками слюны. Это на лестничной площадке. И в самой квартире Новгородского тоже свежий окурок того же «Парламента». На окурке в квартире обнаружены «пальчики» убитого. Но! Капиллярные узоры на лестничном окурке соответствуют «пальчикам» на ригельном замке квартиры и отличаются от капиллярных узоров убитого.

—        Вот как?! Получается, что некто, кто курил на лестничной клетке, затем закрыл дверь квартиры Новгородского рукой?

—        Возможно.

—        Но в самой квартире было еще одно лицо?

—        Да. Скорее всего, женщина.

—        Почему?

—        Найден черный волос длиной тридцать сантиметров.

—        Вот как? Интересно... Каким оружием совершено убийство?

—        Поскольку на месте преступления найдены гильзы-девятимиллиметровки, убийство могло быть совершено и «макаровым», и ТТ и какой-нибудь игрушкой зарубежного производства. Той же береттой.

—        Еще что-нибудь есть?

—        Да. След обуви в прихожей. Мужской ботинок. Сделаны гипсовые слепки. Больше ничего интересного.

—        Спасибо, Альберт Александрович. Каковы данные судебно-медицинской экспертизы?

Судмедэксперт откашлялся, начал читать:

—        Смерть гражданина Новгородского Георгия Максимилиановича, пятидесяти пяти лет, наступила седьмого ноября две тысячи третьего года. Убийство произведено огнестрельным оружием, а именно пистолетом или револьвером, калибр девять миллиметров. Причина смерти — острая, несовместимая с жизнью кровопотеря. Все три ранения являются прижизненными. Причем одно из них — в левое бедро — вызвало повреждение бедренной артерии, что и привело к смерти.

Эксперт оторвался от бумаги, взглянул поверх очков на Турецкого.

—        Короче, мужик истек кровью. В течение каких- нибудь пяти—семи минут потерял не меньше литра. Продолжаю, — он опять уткнулся носом в бумагу. — На вскрытии обнаружены признаки острой массивной кровопотери, а именно: значительное скопление крови в рыхлой клетчатке нижней трети левого бедра; малокровие внутренних органов; запустение артериальных и венозных сосудов; бледные трупные пятна. Вслед за разрывом бедренной артерии у погибшего начал развиваться шок, о чем свидетельствует мраморная окраска кожи. Два других ранения — в мошонку и нижнюю треть живота — последовали после выстрела, вызвавшего повреждение бедренной артерии.

—        То есть сначала был выстрел в бедро?

—        Да. Последовательность двух других выстрелов определить исходя из данных судебно-медицинской экспертизы затруднительно. Но, повторяю, все они — прижизненные.

—        На теле убитого обнаружены какие-либо следы борьбы?

—        Нет. Подногтевое пространство чистое. Никаких свидетельств того, что убитый оказывал сопротивление преступнику, не обнаружено. Образец слюны, полученный с окурка сигареты «Парламент», который был найден в элементах батареи на лестничной клетке, не совпадает по антигенной структуре с группой крови убитого и его жены. Что подтверждает данные криминалиста Зуева о том, что оба окурка — найденный на лестнице и в квартире — вероятнее всего, были оставлены разными лицами. У меня все.

—        Благодарю вас, Михаил Михайлович. Ну-с, кто у нас дальше? Василий Алексеевич, прошу!

Осанистый Колобов поднялся, одернул куртку, начал по-военному четко:

—        Была поставлена задача сбора информации на Таврической улице. Первое: гражданка Новгородская сделала заявление о пропаже бумажника мужа.

—        Да? А что же она сразу этого не заявила? При первом допросе?

—        Пояснила, что не обратила внимания. А когда стала разбирать личные вещи мужа, не нашла бумажника. Она по этому поводу дала письменное объяснение. И описание бумажника. Бежевый от Бриони, телячьей кожи. Я привез заявление, чтобы приобщить к материалам дела. Дальше: допрошена консьержка, дежурившая седьмого ноября по подъезду, гражданка Седова. С ее слов составлен список жильцов, к которым в тот день приходили гости. Серова показывает, что к Новгородскому никто не приходил. Но на сто процентов не ручается, так как день был праздничным, люди все время сновали туда-сюда. Практически все лица, которых она вспомнила, отработаны и интереса для следствия не представляют.

—        Что значит — практически? — тут же вцепился в подчиненного Грязнов.

—        Не опрошен один человек: внук гражданки Мостовой, соседки убитого по лестничной клетке. Это совсем молодой парень, студент. Приезжал поздравить бабку с праздником. Его пока допросить не удалось: парнишка лежит с гриппом. Есть справка от врача.

—        В какое время он ее навещал?

—        Со слов гражданки Мостовой, он приехал около пятнадцати, а уехал в шестнадцать часов.

—        Жаль, что не удалось допросить. Вдруг да видел- слышал чего-нибудь.

—        Допросим, Вячеслав Иванович, куда он денется?

—        Хорошо. А что до заявления консьержки о том, что к Новгородскому не приходили, так вряд ли убийца с ней раскланивался.

—        Это понятно. Но мы пока не знаем, кого ей на опознание предъявлять, а спросить ее я был обязан, правильно? Продолжаю. Проведен тщательный поквартирный опрос всех жителей подъезда, где проживал Новгородский, а также жильцов соседнего подъезда, квартиры которых примыкают к квартире Новгородских. Никаких шумов, напоминающих звуки выстрелов, седьмого ноября никто не слышал. Но нужно отметить, что звукоизоляция в доме прекрасная. Кроме того, праздник! Многих дома вообще не было. А кто был — все телик смотрели. Вы знаете, сколько времени тратит современная женщина на приготовление ужина, общение с детьми, стирку, глажку и тэ дэ? Сорок шесть минут в день. Это суммарное время всех рекламных пауз всех телесериалов на всех телеканалах! — выдал вдруг Василий.

—        Это шутка? — после секундной паузы поинтересовался Турецкий.

—        Вроде да, — обезоруживающе улыбнулся Колобов.

—        Очень остроумно! — усмехнулся Александр Борисович. — Что ж, спасибо, Василий Алексеевич. А что по антикварным магазинам? Лавкам? Скупщикам?

—        Работаем, — откликнулся Грязнов. — У каждой лавки опера не поставишь, конечно. Но во всех такого рода скупках были мои люди. Работники опрошены, предупреждены о возможном поступлении полотен. Может, повезет. Во всяком случае, через таможню они не проходили. Кроме того, работаем над историей картин. Пока есть предположение, что они вывезены из Питера.

—        Да? Может, позвонить Гоголеву? Начальник питерского угро, я думаю, не откажет нам в помощи, а?

—        Я звонил. Он уже не отказал, — коротко ответил Грязнов.

—        Ладно, будем ждать. Олег Николаевич, как прошел «сеанс связи» с секретариатом блока «Справедливость»? — кивнул Турецкий Левину. — Что там за кадры работают?

—        Отличные, между прочим, кадры! — живо откликнулся Левин. — Нам бы такие кадры!

—        Да? — поднял бровь Турецкий. — Ладно, об этом потом поподробнее. А сейчас по существу: что- нибудь интересное надыбал?

—        Рассказываю...

И Левин пересказал свой разговор с Афанасьевой.

—        То есть, со слов Марии, у Новгородского был конкурент, претендующий на место в партийном списке. И этот конкурент — некий добропорядочный гражданин, успешный бизнесмен по фамилии Зыков, он же в прошлом Буренков — лидер одной из питерских ОПГ!

—        Не слабо! — оценил информацию Турецкий. — Что ж, Зыкову депутатство обеспечивает неприкосновенность. За это имеет смысл бороться... Пусть он нынче и добропорядочный, и белый и пушистый, но все эти ребята знают, что в один прекрасный день каждого из них можно прихватить за... гениталии. А уж насчет ликвидировать кого-либо, я думаю, в этом смысле гражданин Зыков без комплексов. Прошлое у него более чем боевое. Так что это, пожалуй, мотив... И где он сейчас, тот Зыков? Справки наводили?

—        Он в Москве, — ответил Левин. — Сегодня вел прием граждан в штабе блока «Справедливость».

—        И позавчера был на похоронах Новгородского, — добавил Фонарев.

—        Что ж, следует вызвать гражданина Зыкова повесткой, — Александр сделал отметку в блокноте.

—        Так, теперь Безухов. Ну, Кирилл, поведай, каково материальное положение усопшего? Чем он занимался, кроме радения за народ?

Кирилл Безухов, бывший стажер Левина, молодое, подающее надежды дарование, все никак не мог избавиться от своей прямо-таки болезненной застенчивости. Коллеги привыкли, что перед любым публичным выступлением оттопыренные уши Кирилла приобретают кумачовый цвет, а из горла пару минут издаются нечленораздельные звуки и обрывки фраз:

—        М-м-м.. Как мне было... В связи с расследованием... уголовного дела, которое было открыто по факту...

—        Давай, Лопушок! Не тяни. Будь проще, и люди к тебе потянутся, — приободрил подчиненного Турецкий, который относился к ответственному и скрупулезному Безухову прямо-таки с отцовской нежностью.

—        По вашему поручению, Александр Борисович, — справился наконец с собой Безухов, — я связался с представителями УБЭП и налоговиками. Можно сказать, что Новгородский был человеком состоятельным. Правда, ему далеко до бывших товари- щей-либералов. Там, куда ни плюнь, в миллионера попадешь. Но и Георгий Максимилианович не бедствовал. Покойный задекларировал квартиру в Москве, ту самую, на Таврической улице, которой владеет совместно с женой, потом земельный участок — сорок соток в Подмосковье, с коттеджем, гаражом, хозблоком и бассейном. Далее, квартира в Питере площадью семьдесят метров и автомобиль «Ауди-Аб»...

—        Нормально! — оценил Грязнов. — Откуда дровишки?

—        На счету Новгородского около тридцати тысяч долларов. Деньги хранятся в Альфа-банке, — не дал перебить себя Безухов. — А источником доходов гражданина Новгородского в нынешнем году, помимо заработной платы депутата, являлось некое ООО «М.Н.Р», где Георгий Максимилианович был генеральным директором и владельцем контрольного пакета акций.

—        Это что ж такое? Что за фирма?

—        Эта фирма занимается поставкой на наш рынок импортных продуктов детского питания. Всякие молочные смеси. И пищевые добавки. Для похудания, от похудания, от облысения, для облысения. И так далее. Целый синдикат.

—        А он что, дохтур по образованию? — поинтересовался Турецкий.

—        Нет, он не врач. Он ПБОЮЛ, — по буквам произнес Безухов.

—        Что-что? — в один голос спросили присутствующие.

—        Это еще что за хренотень? — добавил Грязнов.

—        Это ноу-хау изобретено не самим Новгородским, но активно им использовалось. Так говорят ребята из налоговой. Он у них, оказывается, на особой отметке, наш покойник, — осмелел наконец Безухов.

—        Не томи, рассказывай!

—        Аббревиатура ПБОЮЛ расшифровывается как «предприниматель без образования юридического лица». Им может стать каждый, кому дозволено совмещать основную работу с предпринимательством. Для того, чтобы стать ПБОЮЛом...

—        Господи, ну и словечко... — крякнул Грязнов.

—        ...Для того чтобы им стать, нужно просто купить патент на право оказывать управленческие или консультативные услуги. Патент стоит копейки: от двенадцати до сорока восьми М РОТов. И освобождает предпринимателя от всех видов налогов. Далее ПБОЮЛ заключает договор на оказание этих самых, то есть управленческих, услуг с каким-либо предприятием. И, согласно заключенному договору, становится директором предприятия.

—        Смысл-то в чем? — начал заводиться нетерпеливый Грязнов.

—        Смысл в том, что, согласно нашему законодательству, с доходов, получаемых по такому договору, организация не платит налогов. Вообще.

—        Как это? Почему?

—        Потому что директор действует на основе патента, который освобождает его от уплаты налогов.

—        Это кто же такое придумал? — взревел Грязнов.

—        А кто у нас законы разрабатывает?

—        Что ты мне, как в Одессе, вопросом на вопрос?..

—        Законодатели и придумали. Это к вопросу о том, зачем бизнес идет в Думу. Между прочим, известный олигарх Хоботовский поскользнулся именно на этой арбузной корке. Он у нас тоже ПБОЮЛ. И в этом качестве сумел уберечь от налогообложения порядка ста пятидесяти миллионов рублей, полученных в качестве вознаграждения за работу в своем ЗАО «Саманта» и его «дочках». Новгородский не столь крупный игрок на этом поле, но тоже отличился творческим подходом к делу. Вот пример.

Как рассказали убэповцы, в прошлом году Новгородский провернул операцию по ввозу в страну крупной партии продуктов детского питания и пищевых добавок. Сделано это было так: все жители некоей приграничной деревни были оформлены как ПБОЮЛы. Большую партию товара дробили на мелкие, оформляли контракты на теперь уже не просто жителей деревни, а индивидуальных предпринимателей и по очереди прогоняли их через границу. Селяне довольны: получили вознаграждение по контракту, которое им, безработным гражданам, и не снилось. И фирма таким образом сэкономила пятнадцать процентов с оборота. Вот так.

—        Просто Остапы Бендеры клонированные! — вскричал Грязнов. — Кого мы плодим?

—        Они, Слава, сами плодятся. Как гидра дикого капитализма, — невесело усмехнулся Турецкий. — И что, все это законно? Он, как действующий депутат, имел право быть этим...

—        ПБОЮЛом? Не имел. Но купил патент еще до того, как стал депутатом. Летом тысяча девятьсот девяносто девятого года. Три года по-тихому делал деньги, заключая договора на управление то одной, то другой фирмой-однодневкой. В этом году на Министерство по налогам и сборам возложена обязанность перерегистрировать всех ПБОЮЛов. Так налоговики и вышли на Новгородского, просто по старым спискам. Но схема такова, что, если предприниматель не подавал документов на перерегистрацию добровольно, он механически исключался из соответствующего реестра. Новгородский никаких сведений не подавал. Он привлек к себе внимание именно этой махинацией с целой деревней. Но и это — дело прошлое, и инкриминировать ему что-либо было бы трудно. Все контракты заключались в рамках действующего законодательства.

—        Понятно. То есть ничего не понятно, — вздохнул Турецкий.

—        Понятно, что жук он был еще тот, убиенный Новгородский, — пробухтел Вячеслав Иванович. — То-то не люблю я народных избранников как класс.

—        Но эта экономическая деятельность какое имеет отношение к преступлению? Где и у кого здесь умысел на убийство? У жителей деревни? У руководства ООО... как его там?

—        «М.Н.Р», — подсказал Безухов.

—        Вот именно. Им, как я понимаю, тоже невыгодно терять руководителя, который освобождает их от уплаты налогов? — вслух размышлял Турецкий.

—        Я тоже так думаю, — откликнулся Безухов и виновато вздохнул.

—        Чего вздыхаешь? Поработал хорошо, молодец. Накопал много.

—        Только толку мало, — буркнул Грязнов.

—        А что его супруга? Каков ее социальный статус?

—        Бывшая учительница. Английский язык. Преподавала в гуманитарном лицее. После замужества не работает.

—        На ней какая-нибудь собственность числится?

—        Только квартира на Таврической. И та вдвоем с мужем.

—        А может, это вдовица мужа кокнула? А что? Наследство какое-никакое, — предположил Колобов.

—        Чем же он ей мешал? Не работала, жила на его иждивении. Опять же у ребенка отец появился. И картины украдены. С чего это ты? Откуда такие мысли?

—        Да понимаешь, Сан Борисыч, я разговаривал с ребятами из дежурной бригады. С теми, что первыми на труп выехали. И со своими потом... Все, кто видел ее в тот день, говорят одно: не выглядела эта дамочка убитым горем человеком. Дежурный следак вообще заявил, что пропажа картин взволновала ее гораздо больше. Ну да, она глазки утирала платочком. Все как положено. Но когда увидела, что Малевича и Филонова сперли, тут же плакать перестала. Заорала как резаная, где, мол, мои картины? Не вяжется это с настоящим горем. Потому как если ты теряешь любимого человека, то тебе на картины плевать, будь то хоть Рафаэль с Микеланджело.

—        Это, конечно, наблюдение интересное. Но нельзя же на одном только впечатлении строить версию. Даже если предположить, что она его за три года совместной жизни разлюбила, это еще не повод для убийства. Эта версия слабая, Василий.

—        А все-таки я бы за ней наружку установил. Понаблюдал бы, чем дамочка занимается, — поддержал подчиненного Грязнов.

—        Что ж, установи.

—        Хотелось бы побыстрее свет в конце тоннеля увидеть. Да только такие праздники судьба нам редко подкидывает, — вздохнул Вячеслав.

—        Ладно, быстро только котята родятся. Вот побеседуем с господином Зыковым, глядишь, что-нибудь и забрезжит...

—        Это если он еще предстанет пред твоими ясными очами, Санечка.

Глава десятая КОШКИ - МЫШКИ

—        Мама, завтра двадцать пятое сентября! — Митя Оленин вышел на кухню, где Марина листала исписанную аккуратным почерком тетрадь.

—        Одна тысяча девятьсот девяносто восьмого

года, — не отрываясь от конспекта с лекцией, откликнулась Марина. — И что?

—        Как — что? Завтра собрание родительское.

—        О, мой бог, я совершенно забыла!

—        Ничего себе! Как это? Ты что?

—        Во сколько?

—        В шесть вечера.

—        У меня в четыре — лекция.

—        Отмени.

—        Не могу! Как я ее отменю, если билеты уже проданы? И мне уже аванс выдали. Может, я не пойду? Или бабушку отправим?

—        Ну ты что?! Я же тебя предупреждал! Тебя несколько преподов хотели видеть.

—        Откуда ты знаешь?

—        Они сами список зачитывают, с кем из родителей хотят поговорить. По каждому предмету. Тебя хотят математик и физик. И химичка.

—        А в чем дело?

—        В том, что у меня проблемы по алгебре, и по физике, и по химии. И нужно поговорить с учителями. Ты что, хочешь, чтобы меня выгнали?

Митька аж покраснел от возмущения. Марина чувствовала себя виноватой. Привыкла в прежней школе на собрания не ходить, вот и забыла... Что делать? Попросить Наташку Глебову? Она этот материал знает, может, согласится заменить?

Марина бросилась к телефону. К счастью, приятельница и коллега оказалась дома.

—        Наташка, выручай, горю синим пламенем! Завтра должна читать лекцию по европейскому изобразительному искусству восемнадцатого века... — Марина объяснила ситуацию.

—        Но у меня же нет текста готового, Мариш! — попыталась отказаться Наташа.

—        У меня есть! И текст и слайды. Все готово, только прочитай! И заработаешь, и меня выручишь. А то сын меня из дома выгонит, — шепотом добавила Оленина.

—        Ладно, — рассмеялась Наталья. — А как ты мне все это передашь?

—        Завтра, в Эрмитаже.

—        Я завтра не работаю. У меня свободный день.

—        Ну тогда давай встретимся где-нибудь. Или мне к тебе подъехать?

—        Нет, это долго. У тебя туда-обратно часа два уйдет. Твои мужички за это время с голоду опухнут. Давай на Маяковской. И зайдем куда-нибудь кофе выпьем, поболтаем.

—        Отлично! — обрадовалась Марина.

—        Ну что? — Митька вырос на пороге кухни.

—        К счастью, тетя Наташа согласилась меня заменить. Но нужно встретиться, отдать текст лекции. Придется мне на пару часов отлучиться. Так что ужинай сам.

—        Не, я тебя подожду! — широко улыбался обрадованный Митька.

Они сидели в небольшой уютной кофейне. Пили кофе, курили.

—        Ну как твои архаровцы? Митька, Санька?

—        Санечка сейчас в основном у мамы живет. К школе ближе. И болеет он часто. Под присмотром бабушки идет борьба за здоровье. А Митька борется за успеваемость в своем знаменитом лицее.

—        И как успехи?

—        Переменные. Завтра узнаю в деталях.

—        Ольга Бычкова собирается увольняться, слышала?

—        Да? Почему?

—        Она же замуж выходит! Помнишь, летом такой итальяшка жирный по залам бегал? Он и к тебе клеился.

—        A-а, помню. Противный такой. Глаза плотоядные, ноги короткие, пузо на глаза лезет, а сам все наскакивает, наскакивает. И такое несет.... мама миа...

—        Ага, вот за него! Он ее в Италию забирает. Вместе с дочкой.

—        Что ж, совет да любовь, — пожала плечами Марина и, вспомнив итальянца, передернулась: — Бр-р- ры-ы!!

Женщины рассмеялись.

—        А вообще, Маришка, ты зря так. На ее месте могла быть ты. Подумаешь, пузо, глупости несет... Зато Италия! Венеция, Флоренция... За это можно все отдать...

—        Тебе так только кажется. Это в первый-второй день можно все отдать. От избытка впечатлений и эмоций. А на второй месяц захочешь все забрать и скрыться. Потому что он пошляк совершеннейший. Знаешь, что он мне говорил? Он меня увидел первый раз в жизни, я веду экскурсию. И через пять минут слышу, что его чрезвычайно волнует моя маленькая грудь. Придурок!

—        Зато вырастил бы тебе детей.

—        Да от такого мужика я бы через месяц удавилась и выросших детей уже не увидела бы. А я еще хочу на них посмотреть.

—        Ладно, он тупой пошляк, согласна. А кто умный и деликатный? Где они, ау?

—        Да уж, пустые разговоры, Наташа!

—        Девушки, вы позволите угостить вас бокалом вина? Вы, пожалуйста, не отказывайтесь. У меня сегодня, видите ли, день ангела. — За их столик сел пожилой господин приятной наружности. — Очень хочется получить подарок. Может, это мой ангел и послал мне общество столь прекрасных молодых дам? Так я могу угостить вас?

—        Спас-с-и-бо, — поощрительно откликнулась Наталья.

—        Спасибо, но мы, к сожалению, уходим, — перебила ее Марина.

—        Вот как? Очень, очень жаль! — Мужчина не сводил с Олениной глаз. — Может быть, мне удастся вас уговорить? Мы можем переместиться в другое место, более изысканное и соответствующее вашей редкостной красоте.

—        Нет, нет, спасибо! Наташа, мне домой пора, меня ребята ждут. Ты, если хочешь...

Марина поднялась, торопливо направилась к выходу. Наталья едва поспевала за подругой.

—        Мне очень жаль, что я вас напугал! — воскликнул вслед мужчина.

Они завернули за угол.

—        Давай еще по сигаретке выкурим? — Наташа достала пачку, щелкнула зажигалкой. — Ну и чего ты вскинулась, побежала, как Наташа Ростова? Этот-то чем тебе не угодил? Воспитанный, хорошо одет, никаких пошлостей не говорил.

—        Так и осталась бы с ним. Ты не торопишься, а меня дети ждут. Правда, Натусь, вернись, а? Он еще там. А то мне стыдно, что я лишила тебя развлечения.

—        Нужна я ему.

—        Он обращался к нам обеим.

—        Но смотрел только на тебя. Дура ты, Маринка!

Что ты шарахаешься от всех? Что ты хранишь и для кого?

—        Наташ, позавчера был год, как Сережи не стало...

Марина затянулась.

—        Мариша, но ты-то жива! — ласково проговорила приятельница. — Что же ты себя словно замуровала? Зачем? Ради детей? Думаешь, они тебе спасибо скажут? Вырастут, женятся, уйдут в свои заботы. А ты с кем останешься? И кому вообще нужны жертвы?

—        Да я не жертвую, Наташка. И дети совсем не помеха. Митька, наоборот, очень хочет, чтобы я... папу им нашла. Я просто не могу ни с кем... Мне после Сережи никто не нужен, понимаешь? Все не то, не так и поэтому не-за-чем, — по слогам закончила Марина.

—        Ты себя настраиваешь.

—        О господи!

—        Ну я не так выразилась, извини. Но, Маринка, это же очень редко так бывает, что с первого взгляда, с первой встречи.

—        Именно так и бывает. У нас с Сережей так и было. С первого взгляда и словно ток по жилам. И потом еще две недели одна мысль: когда можно прикоснуться, дотронуться... А потом понеслось...

—        Но ведь и по-другому бывает. Это у тебя было так. А я своего Глебова три года в упор не видела. Ходит кто-то по соседству. И еще год он за мной ухаживал. Но приручил. Я теперь без него никуда.

—        А кто с мужчиной только что заигрывал? — рассмеялась Марина.

—        Ну, это как физзарядка. Не может же кошка не ловить мышей.

—        Ладно, Наташка, спасибо за слова и за то, что выручила! Я побегу! Пока!

—        Беги, беги! Только не убегай слишком далеко в поисках своего «я», — пошутила вслед Наташа.

Глава одиннадцатая РОБИН ГУД

Утром следующего дня в кабинете Турецкого ровно в назначенное время возник невысокий, коренастый мужчина с простоватым лицом, глубоко посаженными умными глазами, в дорогом, шоколадного цвета костюме, пустой правый рукав которого был засунут в карман.

—        Здравствуйте, Михаил Владимирович. Прошу садиться.

—        Сесть, как говориться, всегда успеем, — усмехнулся Зыков.

—        Тогда присаживайтесь.

Зыков опустился на стул напротив. Турецкий установил на столе диктофон, проговорил обязательный текст об ответственности за дачу ложных показаний, упомянув соответствующие статьи УПК.

—        Ну-с, начнем. Назовите, пожалуйста, свою фамилию, имя и отчество.

—        Зыков Михаил Владимирович.

—        Ранее Буренков?

—        Да, ранее Буренков.

—        Когда вы изменили фамилию?

—        Пять лет тому назад. После женитьбы. Взял фамилию жены.

—        И вы до сих пор женаты? На той же женщине?

—        Да. Если вы подразумеваете, что я вступил в фиктивный брак, то ошибаетесь. У нас двое детей.

—        Замечательно. Скажите, Михаил Владимирович, где вы были седьмого ноября сего года?

—        Я был в своем избирательном округе. Работал с избирателями.

—        Это где?

—        В Смоленске. Это моя родина. Весь день седьмого ноября был расписан по минутам. Вот график моей работы в этот день. — Он протянул следователю листок. — Там, слева, время и место проведения мероприятия, а справа — фамилии и адреса лиц, которые могут подтвердить факт моего на них присутствия.

Турецкий взял бумагу, пробежал глазами текст.

—        Что ж, я вижу, вы подготовились к разговору.

Зыков не ответил, лишь чуть скривил губы.

—        Я, собственно, не сомневался, что у вас на этот день будет подготовлена масса свидетелей.

—        Подготовлена? Вы полагаете, что можно «подготовить» весь город?

—        Я полагаю, что столь бывалые люди, как вы, никогда не осуществляют задуманное своими руками. Для этого существуют исполнители.

—        И что? Вы нашли исполнителя?

—        Вы о чем?

—        Александр Борисович, не пытайтесь ловить блох. Понятно, что вы вызвали меня в связи с убийством Новгородского. Давайте не будем играть в прятки.

—        Давайте не будем. Вас удивляет, что я вас вызвал? Вы с погибшим Новгородским боролись за место в партийном списке, не так ли? Вы ведь хотите попасть в Думу?

—        Да, я собираюсь туда попасть. Иначе и не ввязывался бы в борьбу.

—        А зачем вам это нужно?

—        А почему мне это не нужно? Вы всем кандидатам в депутаты задаете этот вопрос в связи со смертью Новгородского?

—        Нет. К счастью, пока еще не все депутаты в парламент вышли из организованных преступных сообществ.

—        Tempore mutanter et me mutamer in illis.

Зыков насладился легким замешательством на

лице Турецкого и перевел:

—        Времена меняются, и мы меняемся с ними. Если вы хотите разбираться со мной по поводу прошлого — пустая затея. Все уголовные дела в отношении меня давно закрыты. Кроме того, я достаточно много потерял в разборках девяностых, чтобы не ввязываться более в уголовщину. И достаточно много приобрел, чтобы дорожить тем, что есть. Господь меня, к счастью, вовремя вразумил, — он указал глазами на пустой рукав, — и направил. Когда человек переживает восемь покушений на свою жизнь, когда он переживает клиническую смерть и возвращается к жизни, пусть покалеченным, но в здравом уме и памяти, поверьте, это много меняет в сознании. Я человек верующий. И отвечаю за свои поступки перед своим духовником. Он мне и отец и судья.

—        Кто же ваш духовник?

—        Иеромонах Тихон из Каменецкого мужского монастыря. Это в Ленинградской области. Съездите туда, спросите братию обо мне. Там прощать и понимать грехи умеют.

—        Понятно. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не вознесешься, так, кажется?

—        Зря вы выбрали со мной такой тон разговора, — процедил Зыков. На щеках заходили желваки.

«Вот-вот, рассердись, милый. А то больно уж ты спокойный, робин гуд мамин».

—        Давайте ближе к делу. Я спросил вас, являлся ли Новгородский вашим соперником? И зачем вы идете в Думу?

—        Иду, чтобы людям помогать. И чтобы не таскали меня на допросы всякий раз, когда в городе кого-нибудь шлепнут. Надоело. То один министр заявляет, что восемьдесят процентов предприятий Питера контролируется мной... То другой «силовик» — что пятьдесят в Москве тоже за нами. Откуда такие цифры? Почему пятьдесят? А не сорок восемь? И кто контролирует остальные? Надоело каждый раз через суд доказывать, что ты не верблюд.

—        То есть все-таки конечная цель — депутатская неприкосновенность? — усмехнулся Турецкий.

—        Конечная цель — коммунизм, — в ответ усмехнулся Зыков. — Повторяю, не нужно со мной в таком тоне разговаривать! Вы хотите, чтобы я пригласил сюда своего адвоката? Могу пригласить. Он в коридоре ждет.

Ага, все-таки завелся!

—        Адвокатов я, Михаил Владимирович, на своем веку перевидал немало и особого трепета перед ними не испытываю. Так что не пугайте. И напрасно вы обижаетесь. Вся ваша прошлая жизнь дает мне право разговаривать с вами именно в таком тоне. Или вы полагаете, что, сменив фамилию, и жизнь всю поменяли? Переписали начисто? И нет за вами смертей? Пусть среди бандитов, и что? Тоже ведь люди. Их тоже Господь сотворил, если оперировать вашими терминами.

—        Это для вас термины. А для меня — смысл нынешней жизни. Вы слетайте в Смоленск, спросите,

сколько мы с помощниками сделали для города за последние пять лет! Какую технику приобрели дня агрокомплекса! Заводы строим для переработки сельхозпродукции. Новые рабочие места появились. Число безработных в городе сокращается. Помощь оказываем детям беспризорным. Нет, этого в ваших ведомствах никто видеть не желает! Как же: бандит, он на всю жизнь бандит. Олигархи, которые все население страны ограбили, сидят себе по заграницам. Никто их за жопу не прихватывает. А когда пытаешься в своей стране жить и помогать людям — все равно клеймо на тебе: ты бандит! Хотя никто этого не доказал, между прочим. Если вы в курсе, я сидел один раз за ношение оружия. Восемь месяцев. Вот и все. И если уж начистоту, у бандитов порядка больше. Хоть и живут они по понятиям, но понятия на законах справедливости основаны. А ваши законы для чего? Чтобы народ собственный гнобить и грабить!

—        С вашим приходом в Думу ситуация, безусловно, изменится, — съязвил Турецкий.

—        Не верите... Съездите в Питер, спросите там...

—        А что там? Какое чудо вы там сотворили? Накормили всех страждущих одним хлебом и двумя рыбинами?

—        Какое? Вот в один из ведущих питерских театров приехал ваш московский режиссер. Отличный мужик. Талантище. И, как человек в высшей степени серьезный, он к новой должности подошел со всей ответственностью и решил провести ряд перемен. И что? И тут же наткнулся на очень жесткое сопротивление. И когда он мне рассказал...

—        Вы помогли ему разработать концепцию нового спектакля?

—        Нет. Я помог ему справиться с чернож... с кавказским засильем в театре. Там такое творилось... Все буфеты в театре — это кавказцы. Замдиректора — тоже. В этих буфетах днем, во время репетиций, сидят на корточках соплеменники, анашу курят. По ночам девок в царские ложи таскают. Я посоветовал режиссеру расторгнуть договор аренды с этими... кавказцами. Дал ему своего адвоката. Такой вой поднялся! Из администрации города люди забегали! Как это так: кавказцев выгоняют из русского театра! Я не шовинист, но это же немыслимо! Пришлось подключить свои связи. Выйти на руководство диаспоры, потолковать. Заплатили им неустойку какую-то. Они убрались. Так мне актеры чуть ли не руки целовали. Мы, мол, десять лет в своем театре сгорбившись ходили, слово произнести боялись. У них теперь походка изменилась! А решил я вопрос не через суд, а через сходку. Мирную, без выстрелов и поножовщины. Моего авторитета достаточно, чтобы и не такие вопросы решать. Вот я и хочу их решать. Что ж тут плохого? У меня две дочки растут. Им здесь жить. Я в Европе три года кантовался и понял, что делать нам там нечего. Нужно свою страну обустраивать.

«Прямо Александр Исаевич!» — мысленно усмехнулся Турецкий.

—        Усмехаетесь? Не верите? Что ж, зря это я... бисер мечу. Как сказано в Ветхом Завете: «Если подуешь на искру, она разгорится, если плюнешь на нее, угаснет: то и другое выходит из уст твоих». Так что валяйте, плюйте.

—        Давайте вернемся к Новгородскому.

—        А что к нему возвращаться? Его уж не вернешь. Касаемо вашего вопроса о соперничестве, это вопрос смешной. Ну какой он мне соперник, Новгородский? Кто он такой, пидор этот?

—        Я вас попрошу не выражаться!

—        Да это я так, по-медицински, извините. И что с того, что я нахожусь в конце партийного списка? Это совершенно не означает, что те лица, кто занимает в этом списке первые строки, будут украшать Думу. Они лишь вывеска.

—        А вы?

—        А я человек реальный. С реальными деньгами и возможностями. Кто блок финансирует, вы в курсе?

—        Вы?

—        В том числе. И не в последних рядах.

—        Понятно. А скажите, Михаил Владимирович, у вас есть какие-либо предположения относительно гибели Новгородского? Мне показалось, он вам не нравился?

—        Мало ли кто мне не нравится? Это мой грех. Господь заповедовал всех любить. Меня и отец Тихон укоряет... Но я с собой борюсь. Вот вы мне, к примеру, крайне неприятны, но я же с вами разговариваю, пытаюсь достучаться... А что до мотива убийства?.. Я Новгородского мало знал. Но мне думается, искать нужно в прошлом. Откуда он в Думе взялся? На место убитого депутата попал, так?

-Да.

—        Ну вот...

Зыков замолчал, глядя на Турецкого темными глазами из-под нависших надбровных дуг.

—        Вы думаете?

—        Я ничего не думаю. Это вам думать нужно. Конечно, Зыкова легче всего подозревать — за ним прошлое. Вам, я вижу, не объяснить, что человек может в корне измениться. Но какие у меня мотивы-то? По-серьезному?

—        Так, может, просветите, у кого они есть? Вы ведь человек бывалый. Помогите следствию.

—        Я следствию не помогаю. С детства. У каждого своя работа.

—        То есть вы и здесь и там? И в прошлом, и в настоящем. И за этих, и за тех?..

—        Я за себя.

—        Понятно, Михаил Владимирович. Что ж, прошу вас не уезжать из города. Мы можем вызвать вас еще раз.

—        Вызывайте.

Зыков смерил Турецкого тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз, поднялся.

—        Сегодня я вас более не задерживаю, — не отвел глаз Александр Борисович.

«Ишь, благородный разбойник», — с раздражением думал Турецкий, глядя на закрывшуюся дверь. Он закурил, прослушивая запись разговора, затем снял телефонную трубку.

—        Але, это архив? Танечка? Как я рад вас слышать, прелесть моя! Всем одно и то же? Ложь! Я всем разное. Клавдия Сергеевна? Она моя радость. А вы — прелесть. И вообще, кто же ревнует к Клавдии Сергеевне? Она как законная жена. А вот передавать ей этого не следует! Доносчику первый кнут, это еще Горький сказал. Да не вы горькая... Писатель Горький. Господи, вот ведь племя молодое... Вы книжки в школе читали? Интернет? Да, я безнадежно отстал от жизни. Я ведь по делу. Так и думали? Ну, вы ведь умница! Так вот, Танечка, найдите мне дело Губернаторова. Это девяносто девятый год. И справку подготовьте. Что там по материалам? Через три дня? Таня, это ни в какие ворота... Да? Совсем другое дело! Ценю ваше отношение! С меня шампанское. Жду!

«В каких сложных условиях приходится работать!» — вздохнул про себя Александр. Включил кофеварку, открыл сейф, где стояла бутылка коньяка «Д’Бержерак». В мозгу высветился где-то увиденный лозунг: «Распитие спиртных напитков в одиночестве — верный путь к алкоголизму!»

Александр закрыл сейф. Где, спрашивается, Грязнов?

Грязнова не было. Вздохнув, Турецкий раскрыл «визитницу», набрал номер.

—        Але? Игорь Николаевич! Приветствую, Турецкий. И я рад слышать. У меня к вам вопрос: кто у нас финансирует блок «Справедливость»? Мне нужны не официальные данные, а истинное положение вещей. Буду ждать звонка. Спасибо.

Игорь Николаевич Самойлович — полковник ФСБ, не был официально включен в состав следственной группы, но прежде уже работал вместе с Турецким, по другим громким делам. И не отказывал в просьбах как заместителю генпрокурора, Константину Дмитриевичу Меркулову, так и Александру Борисовичу Турецкому.

В пределах дозволенного, разумеется.

Глава двенадцатая ЗНАКОМСТВО

Здание лицея находилось в старом центре Петербурга, рядом с бывшей церковкой, обустроенной под кинотеатр. Кинотеатр этот любила молодежь семидесятых — восьмидесятых годов, так как он был единственным местом в городе, где демонстрировали шедевры мирового киноискусства. Марина и сама не раз бывала здесь в ранней юности.

Она вошла в вестибюль лицея, рассматривая скульптуру женщины в царском облачении и огромную Доску почета, на которой значились фамилии именитых лицеистов.

С некоторым трепетом поднялась по мраморным ступеням на второй этаж, разглядывая длинную, во весь пролет лестницы фотогазету, повествующую о походе веселых, чумазых лицеистов на Алтай. Среди ребят определялся худощавый мужчина с густой щеточкой усов.

В кабинете математики мужчина с газетных фотоснимков предстал, что называется, в полный рост. Где-то сто семьдесят пять. Мы почти одного роста, прикинула Марина. Боже, какая чушь лезет в голову... Она так боялась опоздать, что пришла первой.

—        Добрый вечер! Вы чья мама? — густым баритоном спросил педагог.

—        Мити Оленина. То есть Дмитрия.

—        Марина Борисовна? — сверившись с записью в журнале, уточнил классный руководитель.

-Да.

—        Рад познакомиться. Вы пока посмотрите тетрадь. Здесь выписаны все оценки ребят за первые два месяца. Или вот альбом мы сделали. После туристического слета. — Он передал Марине тетрадь, альбом и вышел из кабинета.

Пока Марина тихо ужасалась двойкам сына, начали подтягиваться другие родители, и вскоре собрание началось. Марина все переживала за Митины отметки и плохо слушала речь Юрия Максимовича. Что-то об общей концепции преподавания...

—        ...Короче говоря, мы относимся к лицеистам как к студентам, а не школьникам. Это означает, что каждый должен работать самостоятельно. Никаких натяжек, вытягивания неуспевающих за уши у нас нет. Мы не районная школа. Вы уже знаете, что к нам трудно поступить — ваши дети прошли жесткий отбор. Но и далеко не все поступившие заканчивают лицей. Отсев очень большой. Я не хочу пугать. Ребята, которые действительно хотят учиться, имеют шансы на успех. Это, собственно, все, что я хотел сказать. Теперь я прочту фамилии детей, с чьими родителями хотели встретиться наши педагоги. Начнем с русского языка. Дмитриев, Кологривова, Литвенчук... Пройдите, пожалуйста, в кабинет тридцать восемь. География...

Марину, помимо самого Юрия Петровича, хотела лицезреть химичка, по определению сына, «та еще крыса». К Юрию Петровичу выстроилась очередь. Марина решила начать с естественных наук. Когда она вернулась, очередь истаяла. Оленина постучала в кабинет. Юрий Максимович был один.

—        Заходите, Марина Борисовна, я вас жду.

Марина робко вошла.

—        Ну, ну, смелее! Это же не вы двойки получаете, — улыбнулся учитель.

И у Марины сразу как-то отлегло от сердца.

—        Садитесь поближе, вот так. Ну, что сказать о Мите? Он мальчик способный, но очень рассеянный. Я ему об этом еще на подготовительных курсах говорил. Один раз, на экзамене в лицей, он собрался, сумел написать контрольную. Но теперь, когда работать нужно каждый день, я вижу, что он меня не слушает! Просто витает где-то. Его очень отвлекает одна девочка из класса. Настя Мишулина. То записки ему бросает, то шепоток какой-то. Сидит за ним, все время его дергает!

Учитель явно сердился на невидимую Настю. Его голос, вначале спокойный и доброжелательный, при упоминании имени девочки поднялся до почти истерических нот.

Марина прямо-таки съежилась.

—        У нас так нельзя! У нас каждый день новый материал. Каждую неделю — контрольная работа. А у него уже три двойки!

—        Я думала — две, — упавшим голосом произнесла женщина.

—        Третью он получил сегодня. И опять его отвлекала Мишулина. Если так пойдет дальше, он не сможет написать полугодовую контрольную и будет отчислен.

—        Что же делать? — едва сдерживая слезы, прошептала Марина.

—        Вы сами не можете ему помочь?

—        Как? Я не то что математику, я арифметику не помню. Если бы был жив муж...

—        Да, да, я знаю, какое у вас горе. Очень вам соболезную. Остаться одной с двумя детьми, да еще мальчиками... И этот возраст переходный... И Митя, конечно, переживает. Безусловно, потеря отца сказывается на его состоянии. Но нужно что-то делать! Мне бы очень не хотелось терять его. Он умный мальчик. И на слете проявил себя хорошо. Ребята к нему тянутся... Постойте...

Юрий Максимович заглянул на последнюю страницу журнала.

—        А ведь мы с вами соседи! Я живу в двух остановках от вас.

—        Да? — не поняла Марина.

—        Вот что. Я вижу, что с Митей нужно позаниматься индивидуально. Объяснить заново то, что он прослушал.

—        Я сама хотела попросить вас, Юрий Максимович! Только постеснялась. Как хорошо, что вы сами предложили... Сколько это будет стоить?

—        Перестаньте! Откуда у вас эти деньги? — поморщился учитель. — Кроме того, Митя теперь мой ученик и я за него отвечаю.

—        Но... Я же не могу просто так...

—        Хорошо. Обедом старого холостяка накормите?

—        Конечно! — просияла Марина.

—        Вот и отлично. И давайте не откладывать дело в долгий ящик. Времени остается мало.

—        Я хоть завтра...

—        Завтра я сам занят, а вот послезавтра, часов в шесть... Как?

—        Замечательно! — воскликнула Марина.

—        Но предупредите его: если он не перестанет отвлекаться на уроках на Мишулину, моя помощь исключается!

И опять что-то злобное мелькнуло в его лице.

Марина поспешно отвела глаза, чтобы отогнать неприятное впечатление.

Весь вечер следующего дня Марина носилась по магазинам. Нужно было приготовить настоящий, хороший обед. Сами они привыкли питаться согласно девизу: главное, чтобы было первое! Так было заведено в доме родителей. Если есть суп — значит, есть обед. На второе можно обойтись сосисками, сардельками, полуфабрикатными котлетами. Но Митиного педагога, «старого холостяка» (господи, да какой же он старый? От силы полтинник!), его нужно было накормить по высшему разряду. А то еще передумает с Митькой заниматься...

Марина купила грудинку для борща, капусту, свеклу, перец, помидоры, чеснок, зелень — все как положено. Картофель, лук и морковь в доме есть всегда. Так, на второе — куриное филе. Если приготовить его в кляре, со специями — это очень вкусно! В качестве гарнира — рис. Марина умела готовить его рассыпчатым, как для плова. И закуски. Они с детьми очень любили корейскую кухню, и Марина купила корейской спаржи и рыбы. Долго стояла возле винного отдела. Покупать вино к ужину или нет? Решила не покупать. Все-таки он по делу придет. Купила сок, минералку, хороший чай и кофе, несколько видов печенья и конфет. Да, еще фрукты. И не бананы, которые теперь дешевле картошки, словно растут в каждом огороде, а виноград и груши.

Кажется, все. Кошелек изрядно отощал, но дело того стоит! Будем считать это инвестициями в Мить- кино образование, утешала себя Марина. Как дотянуть до следующей получки? Вопрос, конечно, интересный. Ладно, займу у Наташки.

И вот на плите тихо побулькивает бульон, на сковородке тушатся овощи для борща. Марина помешивает их лопаткой и думает свою думу.

Вчера после собрания она устроила сыну выволочку по поводу Насти Мишулиной. Митька таращил глаза, божился, что ничего такого... Ну, спросит она у него иногда что-нибудь... Так что же, не отвечать? Записки? Господи, всего одна! И то про контрольную по географии. Потому что он, Митя, по географии первый ученик в классе! Могли бы гордиться, мамаша!

—        Ты не в гуманитарной гимназии, среди барышень с бантиками. Когда исправишь алгебру, тогда и буду гордиться, — отрезала Марина.

Но известие о том, что Юрий Максимович придет к ним домой, ошеломило Митьку. Он изо всех старался быть хорошим. То и дело выскакивал на кухню и спрашивал, не нужно ли помочь.

—        Ты алгебру учи! Вот твоя помощь!

—        Ма, пусть и Санька завтра придет. Во-первых, я соскучился. Во-вторых, столько еды вкусной! И потом, пусть Юрий Максимович на него посмотрит. Ему ведь через два года тоже нужно будет к нам поступать!

—        Саня придет. Это я и без тебя продумала. А ты о чем думаешь? Ты об алгебре думаешь или где? Прав твой Максимыч: ты все в облаках, в эмпиреях! Вместо того чтобы разобраться хоть в чем-нибудь самостоятельно, показать, что ты умеешь работать...

—        Все, все, мамаша! Не бухтите! Иду разбираться с интегралами!

Ровно в шесть часов в пятницу в дверь позвонили. Митька ринулся открывать.

—        Здравствуйте, Юрий Максимович!

От того, с каким щенячьим восторгом смотрел сын на учителя, у Марины сжалось сердце. Только что на шею не бросился. Вот она, безотцовщина, в полный рост. Эх, был бы жив Сережа...

—        Привет, двоечник! Здравствуйте, Марина Борисовна! — улыбнулся учитель. — Ну, куда можно куртку повесить?

—        Сюда, пожалуйста. Вы голодны? Может быть, сначала пообедаем?

—        Нет. Я из дома. И вообще — первым делом самолеты!

Когда он улыбался, его лицо из строгого и чуть надменного становилось молодым, даже мальчишеским.

—        А когда подавать обед?

—        Господи, что вы зациклились на обеде? Я ведь на нем и не настаиваю, — рассмеялся учитель.

—        Как это? Нет уж, нет уж, — испугалась Марина.

—        Ну хорошо. Через полтора часа. Годится?

—        Годится! — улыбнулась Марина.

Она отварила рис, поджарила филе, накрыла на стол. Заварила себе кофе и вышла на лоджию с чашкой и сигаретой. Из окна Митькиной комнаты доносился баритон Юрия Максимовича и ломающийся, хриплый голос сына.

«Надо же, как Митька к нему бросился!» — снова вспомнила Марина. Она впервые пожалела, что не пошла работать в школу. Конечно, от них с ума сойти можно. Но и такой чистой, беззаветной любовью могут одарить только дети. Ну, еще животные.

Окно отворилось, высунулась голова сына.

—        Ма, ты куришь?

—        Да. Что, мешаю? — испугалась Марина.

—        Нет. Юрий Максимович тоже курит. Можно, он присоединится?

—        Конечно!

Марина сдернула фартук, поправила очки. На лоджию вышел Юрий Максимович.

—        Я ему задачу дал. Пусть решает, — сказал он, прикуривая. — Запахи у вас на кухне умопомрачительные!

—        Ну как он? — как о тяжелобольном спросила Марина, не реагируя на комплимент.

—        Да нормально! Я же говорю, башка у него хорошая. Если бы на уроках не отвлекался...

—        Я с ним вчера поговорила! И про Настю... Он обещал!

—        Ну-ну, что вы так переживаете, — чуть поморщился учитель. — Возможно, я зря вас напугал. Сегодня он с Настей вообще не разговаривал. Так что все наладится.

«Сегодня он вообще не разговаривал», — про себя повторила Марина. Он что, за каждым Митькиным шагом наблюдает? Ну, вообще-то, хорошо. Хотя не один же Митька в классе...

—        Юрий Максимович! Я решил! — раздался сквозь окно радостный голос.

И у Марины опять защемило сердце. Господи, за то, чтобы этот ломающийся голосок был всегда радостным, — отдашь что угодно!

—        Сейчас посмотрим, как ты решил. Не хвались раньше времени, — весело откликнулся Максимыч.

Через полчаса они сидели за обеденным столом. Юрий Максимович водрузил бутылку коньяка.

—        Надеюсь, вы не против? — осведомился он у хозяйки дома.

—        Нет, это даже хорошо, — простодушно ответила Марина. — Я и сама хотела купить. Так, знаете ли, переволновалась за эти два дня... Но не купила, постеснялась.

—        И правильно. Спиртное в дом должен приносить мужчина. А из-за чего волновались?

—        Ну как же! Из-за Мити!

—        Не стыдно тебе, Дмитрий, маму волновать?

—        Я больше не буду, — протараторил Митька, радостно глядя то на учителя, то на мать.

—        Смотри у меня! — погрозил пальцем Макси- мыч. — Ну-с, куда наливать коньяк?

—        Ой, бокалы-то! Я и забыла!

Марина торопливо поставила коньячные бокалы. Да что это я как школьница? Спокойнее нужно быть! Нужно срочно выпить!

Она открыла супницу, из которой повалил густой, ароматный пар, разлила по тарелкам ярко-красный борщ, посыпала толченым чесноком и зеленью.

—        О-о-о!! — в один голос воскликнули мужчины.

—        Предлагаю тост за хозяйку! — воскликнул Мак- симыч.

—        Нет, сначала за знакомство, — перебила Марина. — Вы в первый раз в нашем доме, Юрий Максимович, и мне бы очень хотелось, чтобы вы стали здесь частым гостем. Я очень рада, что у Мити такой замечательный наставник. Спасибо вам! За вас!

Максимыч склонил голову в знак благодарности. Они чокнулись, выпили.

—        А теперь ешьте! Борщ вкусный, когда горячий.

На несколько минут за столом воцарилась тишина.

По тому, как прижмуривались оба едока, Марина поняла, что борщ удался.

—        Невероятно вкусно! — подтвердил ее предположение Юрий Максимыч.

Потом подошел черед куриного филе с рисом. И опять Максимыч рассыпался в комплиментах. И подливал Марине коньяк. И она чувствовала себя все легче и свободнее.

—        А где ваш младший сын?

—        Он в музыкалке. Скоро придет.

—        Вот как? Какой инструмент?

—        Флейта.

—        Здорово! А Митю не учили музыке?

—        Почему? Он закончил музыкальную школу. Он у нас саксофонист.

—        Да что вы? — изумился учитель. — Митя, что же ты свои таланты скрываешь?

—        Да ну, мам, зачем ты? — забухтел Митька, притворяясь, что рассердился.

—        У тебя и саксофон есть? — повернулся к Мите учитель.

-Да.

—        Так, может, ты нам сыграешь?

—        Ой, я так давно не играл...

—        Не ломайся, Митька! Сыграй, пожалуйста! — Марине очень хотелось похвастаться сыном.

—        Ну ладно. Только учтите, я очень давно не играл! Целый год! — повторил Митя и достал из шкафа футляр.

Он извлек тяжелый сверкающий инструмент, вставил мундштук. Марина с радостным предвкушением смотрела то на сына, то на педагога.

Вот Митька размял губы, то вытягивая их в трубочку, то растягивая в улыбку, несколько раз облизнул их. Зрелище вообще-то не очень приятное, но необходимое. Марина взглянула на Юрия Максимыча — мол, так надо, вы ведь знаете? И увидела какое-то особое, плотоядное выражение на его лице.

Митя обхватил губами мундштук, и учитель непроизвольно подался вперед, лицо его стало даже угрюмым, по щеке прошла судорога. Марина поспешила отвести глаза.

Зазвучала тихая джазовая композиция. Юрий Максимович не отрываясь смотрел на Митю, словно забыв обо всем на свете. Марина постаралась отогнать неприятное впечатление. Просто человек тонко чувствует музыку. Это же прекрасно! И Митька так хорош!

Она умилялась и гордилась сыном, который был в эти минуты прекрасен, как юный греческий бог, с золотыми прядями волос, рассыпавшимися по плечам.

Последние звуки растаяли в воздухе, но еще несколько мгновений в комнате стояла тишина. Митька смущенно переминался с ноги на ногу, прижимая саксофон к груди.

—        Потрясающе! Это просто потрясающе, Митя, — глубоким, взволнованным голосом произнес учитель.

—        Ой, ну что вы, Юрий Максимыч, я раньше лучше играл... — зарделся от удовольствия Митя.

—        Не скромничай! Я говорю тебе — это потрясающе!

Пафос момента сбавил длинный требовательный звонок в дверь.

—        Это Санька пришел! — обрадовался Митя и бросился встречать брата.

Юрий Максимович засиделся допоздна. Обед был давно закончен. Дети, по указанию учителя, убрали со стола и вымыли посуду — чего отродясь не было! Марина отнесла им в комнату вазу с фруктами и оставила общаться друг с другом — они очень соскучились. Кроме того, у Марины было подозрение, что Митька сознательно умыкнул младшего брата, чтобы оставить взрослых наедине.

Итак, взрослые сидели на кухне, он — в кресле, она — на маленьком уютном диване. Настенный светильник освещал пространство неярким, уютным светом. Они пили кофе с коньяком, курили и болтали.

—        Замечательные у вас мальчишки! — в который раз повторил Юрий Максимович.

—        Спасибо.

—        Удивительно, они на вас совсем не похожи. Оба светловолосые.

—        Они в отца, — тихо произнесла Марина.

—        А сколько лет Саше?

—        Тринадцать. Он в восьмом классе.

—        Через год нужно поступать к нам.

—        Да, Митя тоже об этом говорил.

—        Митя меня сегодня потряс. Как он играл! Почему он не стал заниматься музыкой дальше?

—        Ой, ну что вы, Юрий Максимович, разве туда пробьешься? В музыкальном мире такая клановость! Нужны связи. Или родственные, или какие-либо другие. У меня их нет. Да Митя и не хотел становиться музыкантом. Если честно, мы с большим трудом заставили его закончить школу. Это сейчас он с удовольствием играет для гостей. А тогда, когда нужно было каждый день после обычной школы ехать в музыкальную... О, страшно вспомнить! Сколько я выслушала о загубленном детстве! Все ребята во дворе играют в футбол... А он мимо, с футляром в руке.

—        Понимаю. Что ж, вы умница, что заставили его доучиться! В жизни все пригождается, всякое умение. Будет у нас в походах играть. Он на гитаре играть умеет?

—        Да. И на фортепьяно.

—        Фортепьяно мы вряд ли возьмем с собой, а вот гитару — непременно!

—        Митя в вас буквально влюблен! Вернулся из похода последнего...

—        Это вы про слет туристический?

—        Ну да. И все разговоры только о вас! Какой вы замечательный! Наверное, это счастье — знать, что дети тебя любят.

—        Да, — покачал головой Юрий Максимович и чуть улыбнулся чему-то своему.

Они помолчали.

—        Юрий Максимович! А вот эти походы ваши... Митя так мечтает о них. А сколько это стоит? — осмелев от выпитого коньяка, спросила Марина. — Ну, я потому спрашиваю, что мне нужно заранее готовиться...

—        Я прекрасно понимаю, Марина Борисовна, что ваше материальное положение... достаточно сложное. Взносы на каждый поход разные. От маршрута зависит, от продолжительности похода. Но вы не волнуйтесь, мы этот вопрос решим. У нас есть спонсоры. Это бывшие мои ученики, которые сделали успешную карьеру и могут позволить себе благотворительность. Есть денежный фонд. Некоторые ребята, чье материальное положение является тяжелым, участвуют в походах на льготных условиях. Я не могу полностью освободить вас от взноса, это вызовет разговоры...

—Что вы, что вы! — замахала руками Марина.

—        ...Но существенно снизить его размер — это реально. Вы просто будете говорить мне, сколько сможете заплатить. Сколько сможете, столько и заплатите. Хоть три рубля. Ну, успокоились?

Он улыбнулся ей спокойным, почти неподвижным лицом.

—        Спасибо вам! — Марина поправила очки.

—        У вас очень красивые очки. И очень вам идут. Вы очень красивая женщина. Не дешевой красотой с глянцевых обложек. А совсем особой, редкостной, которую нужно уметь увидеть. Да, вы очень красивы... Среди ваших предков наверняка была какая-нибудь придворная японская красавица. Я прав?

—        Не знаю. Я коренная ленинградка. Как минимум в четвертом поколении. Но если и есть среди моих предков японцы, скорее самураи, чем красавицы, — усмехнулась Марина.

—        Одно не исключает другого. Самурай тоже может быть красавцем. Хотя какой же в вас самурай? Вы такая мягкая и женственная. И очень молодо выглядите. Вы это знаете? Дать вам огня?

Марина, в замешательстве вертевшая в руке сигарету, подалась навстречу огоньку зажигалки, которой щелкнул ее визави.

Он произнес такие слова, которые в принципе могли означать начало романа, если бы она была к этому готова. Но... почти безразличный взгляд и тон, которым эти слова были произнесены, никак не вязались с их смыслом.

Глава тринадцатая КРУГ СУЖАЕТСЯ!

Грязнов возник в кабинете Турецкого как черт из табакерки.

—        Привет, Саня!

—        Здорово! Ты Откуда? Мы вроде не договаривались.

—        Мимо проезжал. Не мог же я не зайти! Что грустный сидишь?

—        Да вот, размышляю о своем моральном убожестве.

—        С чего это? — подивился приятель. — Кто это вверг тебя в столь несвойственное настроение, Джеймс Бонд Генеральной прокуратуры?

—        Михаил Владимирович Зыков.

—        Уголовник? Бандит?

—        Ошибаешься, Слава. Господин Зыков — меценат, благотворитель и вообще другой человек. Глубоко верующий. Это Буренков какие-то противоправные действия совершал, да и то непонятно какие. То ли улицу на красный свет перешел, то ли из окна плевался. Вру, плевался — это я!

—        Что-что? У тебя температуры нет? Грипп шагает по Москве. Можно сказать, по Садовому кольцу.

—        Не-е-ет, это не грипп. Это Зыков что-то такое процитировал из церковного. Получилось, что я в него плевался. В иносказательном смысле. Вот я и печалюсь, что обидел благородного человека, пусть и разбойника. В прошлом.

—        А-а-а, — протянул Вячеслав. — Ладно, я тебе сейчас процитирую что-нибудь другое из «церковного», как ты выразился. Слушай: «Не предавайся печали душою твоею и не мучь себя своею мнительностью; ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет!» Каково?

—        Это кто сказал?

—        Это из Ветхого Завета. А кто именно — не помню. Какая разница? Главное — чтобы помогло! Тебе помогло?

—        Да! Жаль, что в Высшей партийной школе не изучали Ветхий Завет.

—        А разве ты заканчивал Высшую партийную школу?

—        Нет. Но я бы в этом случае обязательно ее закончил!

—        Еще не все потеряно. Можешь закончить семинарию. Заочно.

—        А что? Это мысль! В нашем ведомстве лиц духовного сана еще не было. Опять же можно преступников исповедовать... Представляешь, какие открылись бы неограниченные возможности? Хотя, с другой стороны — тайна исповеди, и все такое... Я бы разрывался между...

—        Саня, Саня... — Грязнов помахал рукой перед лицом Турецкого. — Очнись! Ты пока еще «важняк», а не исповедниик. Здесь Генеральная прокуратура, а не больница Кащенко.

—        Фу, как грубо! Ладно, Славка, давай тяпнем! А то у меня какое-то смятение душевное. А распитие в одиночку — путь к алкоголизму!

—        Считай, что я спас тебя от алкоголизма! — обрадовался Грязнов при виде извлеченной из сейфа бутылки коньяка.

—        И от печали! — добавил Турецкий, разливая напиток и извлекая из пакета бутерброды, как всегда приготовленные заботливыми руками Ирины.

—        Так что Зыков, он же Буренков? — поинтересовался после первой рюмки Слава.

—        На седьмое ноября у него, конечно, алиби. Весь день был на людях. Работал с избирателями.

—        Ну, так это дело ясное...

—        Но дело не в том, а в том, как говорил наш Моисеев. Знаешь, он мне почти понравился. Держался уверенно, спокойно. И почти убедил, что мотива убийства у него нет. Что свое место в Думе он и так займет. Поскольку этот блок «Справедливость» он и финансирует. Я проконсультировался у Самойловича из ФСБ, он подтвердил, что так и есть. Генеральный спонсор блока — Зыков со своими коммерческими банками. Но зачем ему убивать Новгородского? У него и так все хорошо.

—        Что ж, тогда нужно выпить!

—        За что?

—        За то, что на одного подозреваемого стало меньше. Круг сужается.

—        Что значит — на одного? У нас есть другие?

—        Пока нет. Но будут! Свято место не бывает пусто!

В дверь постучали. Мужчины, не сговариваясь,

молча опрокинули стопки.

—        Кто там? Входите, — чуть придушенным голосом проговорил хозяин кабинета.

—        Здравствуйте, Александр Борисович! — На пороге стояла симпатичная молодая женщина с очаровательными ямочками на щеках и пластиковой папкой в руках.

Она оглядела пустой стол и мужчин, взирающих на нее с немым укором. Втянула густой запах коньяка.

—        Александр Борисович, я, видимо, не вовремя...

—        Что вы, Танечка! Вы всегда и безусловно вовремя! — вскричал Турецкий, поднимаясь из-за стола. В ногах его звякнуло.

Танечка едва сдерживала смех, от чего ямочки на щеках проступали особенно явственно и волнующе.

—        Боже, какие кадры! — взревел Грязнов. — Ви роза!.. — неожиданно запел он.

Танечка все же не удержалась и прыснула.

—        Извините! Александр Борисыч, вы просили материалы по делу Губернаторова.

—        Да, моя прелесть! Вы их принесли?

—        Вот, — девушка протянула папку.

—        А отчего такая тонкая? — он раскрыл ее. — Да здесь почти ничего и нет!

—        Так пожар же был! — воскликнула Танечка. — Там по этому поводу справка прилагается.

—        А на словах?

—        Киллер сидел в СИЗО. Дело вел следователь

Миронов. И однажды взял дело домой. А ночью квартира загорелась. И все сгорело.

—        Точно, Слава, помнишь, Миронов погиб? Задохнулся в огне.

—        Да, вспоминаю... Он нашего Моисеева приятелем был.

—        Ну да. Он уже старый был. Почти шестьдесят.

—        Не старый, а немолодой, — поправил друга Грязнов, разменявший шестой десяток. — Танечка, вы как считаете?

—        Я — как старшие по званию, — ни секунды не мешкая ответила Татьяна.

—        Правильно! Верной дорогой идете, товарищ! — одобрил Грязнов.

—        Ладно, Танюша. Спасибо, — Турецкий уже погрузился в материалы дела.

—        А шампанское? — осведомилась Таня.

—        А где шампанское? — поддержал ее Грязнов, укоризненно глядя на друга.

—        Танюша, завтра! Чтоб я сдох!

—        Смотрите... Не давайте опрометчивых обещаний, — сузила глаза девушка.

—        Это вы про шампанское или про «сдохнуть»? — попытался уточнить Турецкий.

Но Татьяна уже исчезла.

—        Какие девушки на нас бросают взоры. Фотограф щелкает, и птичка вылетает... — меланхолично промурлыкал Грязнов. — Это, между прочим, Окуджава.

—        Иди ты... — как бы удивился Турецкий, не отрываясь от папки.

—        Что это ты? Что так пытливо изучают твои глаза?

—        Напоминаю: Губернаторов, убитый член Госдумы, чье место занял Новгородский.

—        Ну... и?..

—        Киллера взяли почти сразу. Редкое везение. За обещанное сотрудничество со следствием ему оформили явку с повинной.

—        Он сотрудничал?

—        Да. Но следователь Миронов унес домой почти готовое к передаче в суд дело. И аллее капут. Ты же слышал.

—        А киллер?

—        А киллера перевели в другую камеру, где он повесился на рубашке.

—        Нормально. Темная история. Так, может, рванем к Моисееву? Вдруг старикан что-нибудь знает? Может, Миронов с ним откровенничал по дружбе. И вообще, давно мы у него не были.

—        Это верно! Хорошая мысль! Что ж, собираемся.

Турецкий поднялся, убирая бумаги в сейф, спросил:

—        А что скупки, Слава? Где наши «ранее судимые Малевич и Филонов»?

—        Тишина, Саня, — вздохнул Грязнов. — Глухо, как в танке.

—        Але? Кто? Саша? Не может быть! А и где Слава? И тоже с вами? Не может быть! Как? Уже едете? Не может быть! А что так трещит? Трубка? Чтоб я так жил!

Турецкий, звонивший Моисееву прямо из «мерседеса» Грязнова, едва успевал вставить слово в радостную скороговорку старика.

—        Что купить, Семен Семенович?

—        Ничего не надо! Я вчера делал базар! Все в доме есть!

—        Мы все равно в магазин заедем. Лучше скажите, чего бы вам хотелось?

—        Какой магазин? Зачем эти вирванные годы? Вы пока туда-сюда, вы же передумаете ехать! А я так хочу вас видеть — вей з мир!

—        Скоро будем!

—        Как скоро?

—        Через полчаса.

—        Хорошо, хорошо, я пока уберу свой гармидер.

-Что?

—        Ну... беспорядок. Подмету пока. Ой, Саша, вы ж за деньги говорите? Шо я вам голову морочу?!

Моисеев шмякнул трубку. Саша рассмеялся:

—        Так обрадовался старикан!

Дети Семена Семеновича давно уехали в Израиль. В прошлом блестящий прокурор-криминалист, Семен Семенович Моисеев жил в одиночестве и, можно было бы сказать, в забвении, если бы не визиты Александра и Вячеслава, да еще племянника Грязнова — Дениса. Правда, навещали старика не так часто, как хотелось бы. Но всегда с большим удовольствием.

Заехав по пути за продуктами и бутылочкой коньяка, чтобы не расходовать пищевых боеприпасов «сделавшего базар» Семеныча, друзья ввалились в его дом.

—        Боже ж мой, как я рад! Ну, проходите, проходите! Что ли будем выпивать на кухне или где?

—        На кухне, Семен Семенович. Мы там привыкли.

—        Это упрек или как? Мы можем и в комнате, их есть у меня!

Но Грязнов уже выгружал на кухонный стол колбасу, рыбу, паштеты, баночки огурчиков и маслин. Турецкий выставил коньяк. Стол был накрыт в мгновение ока.

—        Ну-с, начнем? — потирал руки Моисеев.

—        Непременно!

—        За встречу!

Выпили, закусили. Грязнов расспрашивал Семеныча о здоровье, тот отшучивался.

—        Как ваши глаза, Семен Семеныч?

—        А что глаза? По возрасту. Левый, правда, старше.

—        А ноги? Что-то вы сильнее прихрамывать стали...

—        Слушайте, Слава, ну что мы про здоровье? Оно нормальное, как в том анекдоте: «Боря, ты совсем сумасшедший! Ну зачем тебе не нравится Роза из третьей квартиры?» — «Она плохо говорит...» — «Слушай, тебе надо, чтобы она с утра до вечера морочила тебе голову?» — «Она плохо видит правым глазом...» — «А тебе надо, чтобы она за тобой подсматривала?» — «Но она хромает на левую ногу». — «А тебе надо, чтобы она везде за тобой таскалась?» — «Да, но у нее вдобавок ко всему еще и горб!» — «Вей з мир! Ну какой ты привередливый! Может быть у девушки хоть один недостаток!»

Вячеслав и Александр рассмеялись старому, как сам Моисеев, анекдоту. Тот, довольный «реакцией зала», продолжил:

—        Так вам надо, чтобы я хорошо видел, слышал и бегал? И вернулся на работу и капризничал, а вы бы вокруг меня вились, как мотыльки над керосиновой лампой? Вы теперь такие большие люди, а я помню вас пацанами и вставлял бы вам по первое число? Оно вам надо? Лучше рассказывайте про себя!

—        А что про нас? Александра сегодня расстроил кандидат в депутаты Госдумы Зыков. Он же Буренков.

—        Это какой Буренков? Тот, что в Ленинграде рэкетиром начинал?

Моисеев упорно не желал переименовывать Питер.

—        Он самый.

—        И что, он теперь большой человек? Уважаемый?

—        Да уж, — вступил Александр. — Целый час рассказывал мне о своих добрых делах. Как он умеет решать вопросы по понятиям.

—        Это да, это он умеет! — откликнулся Грязнов. —

Об       этом его умении в свое время легенды ходили. До Москвы докатывались. Ну вот, например: некий гражданин N работал охранником на одном частном предприятии. И однажды как бы невзначай прихватил партию товара. Чтобы, значит, его продать. Да плохо припрятал. В результате через некоторое время обнаружил, что некие его знакомые, в свою очередь, этот товар у него сперли. Гражданин N пытается разобраться. Тогда приятели прислали рэкетиров, и те доходчиво объяснили N, что, поскольку он работал охранником, то есть мусором, порядочные пацаны правильно у него украли. По понятиям. Пострадавший N обращается к Буренкову. Тот доходчиво объясняет другой стороне, что его подопечный сам украл на предприятии, поэтому он не мусор, а самый что ни на есть правильный пацан. А те, кто забрал его товар, — у него украли, «скрысили», так как взяли у своего брата-вора. Отбил Буренков подопечного.

—        ...Да, интересные были времена — этот конец восьмидесятых. Государство породило и первые кооперативы, и первый рэкет, — рассказывал Моисеев вполне нормальным голосом, напрочь убрав свой «застольный» акцент. — Вот, тоже помню историю на эту тему: одного кооператора хотела подставить его же крыша. Договорились со смежниками, так сказать. И другая бригада начала наезжать на бедного кооператора. Месяц его грузили. Забили «стрелку», во время которой крыша кооператора должна была отчаянно защищать его интересы и, обороняясь, как бы убить представителя другой бригады. После чего клиента-лоха следовало развести на большие деньги, чтобы спасти его «спасителя», который ради босса рисковал собственной жизнью. То есть обеспечить «спасителю» липовые документы, обеспечить ему срочный выезд из столицы, проживание какое-то время за границей. Самое интересное, что все так у них и получилось. А то, что «спаситель», сев в поезд, через два часа вышел в Твери и тем же вечером вернулся в Москву, и то, что «убиенный» им противник с растекшейся под рубашкой капсулой крови через полчаса ожил, — все это осталось загадкой для клиента. Эта история стала известна позже, когда этих бойцов на другом деле прихватили. Тогда они уж и этим похвастались. И знаете, что говорили? Что подобного острого чувства восторга никогда не испытывали. Это почище, чем актерская работа на сцене. Здесь сцена — жизнь и никто заранее не знает, как выстрелит сообщник. В капсулу с кровью или в башку... М-да. А Буренкова, да, я тоже помню. Великий был мастер «вести базар» и выворачивать понятия в свою пользу.

—        Теперь он это мастерство будет в парламенте использовать, — вставил Турецкий.

—        М-да-а... Как сказал поэт:

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?

Худощавая, но с полными ногами.

Ты с ней спал еще... А нынче она жрица

Жрица, Постум, и беседует с богами...

Семен Семенович, процитировавший Бродского, еще раз глубоко вздохнул.

—        В общем-то ничего нет нового под солнцем, — резюмировал Грязнов. — А посему предлагаю выпить за нас.

Что и было сделано.

—        А что это вы, Сашенька, Буренкова-то к себе вызывали? По какой надобности? И не с ним ли ваш визит ко мне связан? Вы говорите, не стесняйтесь, я ж понимаю, что не просто так вы в рабочее время прилетели.

—        Семен Семеныч! — взревели в один голос Турецкий с Грязновым. — Мы вас нежно любим!

—        Так одно другого не исключает. Ну, как говорится, колитесь!

—        Вы слышали об убийстве депутата Новгородского?

—        Слыхал, по ящику говорили. Он что, с Буренковым связан был?

—        Они шли на выборы от одного блока. И была у нас такая рабочая версия, что Новгородский являлся соперником Буренкова, то есть Зыкова, по партийному списку. Версия эта довольно слабая, так как Новгородский для Зыкова — мелкая сошка. Но в биографии убитого есть пикантная деталь: сам он попал в Думу вместо убитого Губернаторова. Был такой депутат от Питера. Вот такая печальная тавтология.

—        Губернаторова? — задумчиво произнес Моисеев. — Постойте, постойте... Это дело вел Леня Миронов...

—        Верно, его вел Леонид Николаевич. Материалы дела почти полностью сгорели.

—        Да, да. Бедный Леонид! Мы ведь с ним приятельствовали.

—        Мы знаем. Семен Семенович, может быть, он вам что-нибудь об этом деле рассказывал? Странное оно. Во-первых, киллера сразу поймали. А это, согласитесь, редкий случай.

—        Вот именно случай, Сашенька! Его величество случай! Киллер — спец высшего класса. Работал «по профессии» лет пять. Выполнял заказы только избранных и весьма влиятельных клиентов. Так вот, он выстрелил на лестничной площадке, когда Губернаторов вышел из лифта, затем бросил оружие и спустился в парадное. А на улице, возле дверей, шла драка. Какой- то дебош пьяный. И наш киллер случайно подвернулся под чей-то кулак. Ударили его весьма крепко. Вырубили. А тут и милиция — жильцы вызвали. И всю компанию — в отделение. А через несколько минут в отделение звонок — сообщение об убийстве. Так этого голубчика и повязали. Он быстро смекнул, что его дело — швах, и дал согласие сотрудничать. Леонида на это дело поставил бывший генеральный. Собственным распоряжением. И требовал ежедневного доклада: какие показания дает убийца. А тот давал такие показания, что Леня однажды с бутылкой водки приехал сюда, ко мне, напился и, заплакав, сказал, что боится за свою жизнь. Что заказчика этого преступления киллер не знает, общался с посредником. Но и фамилия посредника весьма впечатляла...

Семен Семенович назвал фамилию. Грязнов с Турецким переглянулись, присвистнули.

—        Я думаю, — продолжил Моисеев, — бывший генеральный умышленно назначил на это дело именно Леонида. Он был идеальным служакой, исполнительным, довольно робким. И ему оставался год до пенсии. И думаю, что взять дело домой по своей инициативе Леонид не мог — это было совершенно не в его характере.

—        А вы знаете, что почти сразу после пожара в квартире Миронова киллер повесился?

—        Или ему помогли повеситься... — добавил Грязнов.

—        Знаю, конечно. Помню. Хвосты обрубались, следы заметались, — покачал головой Моисеев.

—        Что ж, получается, что дорогу в Думу Новгородскому расчищали. Некто весьма влиятельный. И чем же он им так люб был, убиенный Новгородский? — задумчиво произнес Турецкий.

Возникшее молчание оборвала трель мобильного телефона. Грязнов полез в карман.

—        Але? Что?! Не может быть! Куда? Сейчас будем! — он отключил трубу, поднялся из-за стола — Саша, вперед! Картины нашлись!

Глава четырнадцатая ЗАДЕРЖАНИЕ

—        Где нашлись? — уже в машине спросил Турецкий.

—        Антикварный магазин на Пречистенке. Принес молодой парень, почти мальчишка. Хозяин лавки тут же позвонил в МУР. И торговался, пока мои орлы не подъехали. Взяли голубчика с поличным. Оба полотна — и Малевич и Филонов — в рамах. Кроме того, при досмотре личных вещей парня в кармане обнаружен бумажник Бриони. Бежевого цвета. Помнишь, Новгородская показала, что мужний бумажник пропал? Думаю, это он и есть, тьфу, тьфу, тьфу.

—        Что за парень?

—        Парень-то? Олег Мостовой, восемнадцать лет. Сейчас приедем, увидим, что за парень. Его на Петровку привезли. Так что, если ты не против, там и допросим.

...Олег Мостовой оказался высоким, нескладным юношей с характерной для этого возраста угреватой кожей. В кабинет его ввели под конвоем. Мальчишку сотрясала крупная дрожь.

—        Садитесь, — Турецкий указал на стул.

Мальчишка буквально рухнул на жесткое сиденье.

Грязнов с удивлением разглядывал предполагаемого преступника.

—        Включайте видеокамеру, — кивнул он оперативнику. Раздался щелчок, зажужжала пленка.

Александр Борисович Турецкий зачитал статьи УПК, предупредил задержанного об ответственности за дачу ложных показаний.

—        Назовите свое имя, отчество, фамилию.

—        Мостовой Олег Николаевич, — пролепетал парень.

—        Говорите громче. Повторите ответ.

Вместо этого парень громко, отчаянно зарыдал. Оператор выключил камеру.

—        Принесите валерьянки, — приказал по селектору Грязнов.

В кабинете возникла очаровательная секретарша Зиночка. По комнате поплыл сильный запах валерианы.

—        На, выпей, — ласково, как мать над больным ребенком, склонилась Зиночка над Олегом.

Тот взял дрожащей рукой рюмочку. Было слышно как стучат его зубы о стекло.

—        А теперь запей, — она протянула чашку с водой. — И не бойся ничего. Никто тебя здесь не обидит. Это они только с виду страшные, — ворковала секретарша.

—        Зинаида! Ты что себе позволяешь? Выйди из кабинета! — рявкнул Грязнов.

—        А вы на меня не кричите, — ничуть не испугалась Зинаида. — То войди, то выйди...

—        Ну все, все! Свободна!

Зинаида приняла из рук преступника рюмочку и чашку.

«Были бы у нее руки свободны, она бы его еще и по голове погладила. Или прижала к материнской груди», — подумал Турецкий и чуть насмешливо взглянул на Славу. Тот покраснел от возмущения, свирепо глядя на свою секретаршу. Зинаида не спеша направилась к дверям, проворчав на ходу:

—        Запугали ребенка. И чего хотят-то. Орать не надо...

Грязнов открыл было рот, но Зинаида уже скрылась. Однако ее неслужебное поведение оказало положительное воздействие на Олега. Он перестал дрожать и стучать зубами.

Турецкий кивнул оператору. Пленка опять зажужжала.

—        Продолжим, Олег Николаевич. Вы учитесь, работаете?

—        Учусь.

-Где?

—        В Баумановском. На первом курсе.

—        Сегодня, двадцатого ноября, вас задержали в магазине антиквариата при попытке продать две картины. Покажите полотна.

Оперативник вытащил из клеенчатой хозяйственной сумки две небольшие картины.

—        Эти картины вы пытались продать?

-Да.

. — Откуда они у вас?

—        Я... Я их взял, — вымолвил Олег.

—        Где? Когда?

—        Седьмого ноября. У бабушкиного соседа... Я нечаянно! Я не хотел! Но я вошел, а он уже мертвый лежит. Я и подумал, что ему уже не надо...

—        Подождите! Давайте по порядку. Что вы делали седьмого ноября сего года?

—        С утра?

—        Давайте с утра, — разрешил Александр.

—        Встал. Родители решили ехать на дачу, звали меня с собой. Лучше бы я поехал... — Он всхлипнул.

Опять двадцать пять!

—        Послушайте, Олег Николаевич! У нас здесь не пыточная камера, и вам не пять лет. В ваших интересах рассказать все подробно и искренне. Если вы будете биться в истерике, мы не дойдем до сути дела. А это может быть расценено как отказ сотрудничать со следствием. Понимаете?

Олег кивнул, глотая слезы.

—        Вы курите?

-Да.

—        Тогда закурите, здесь можно.

Мостовой полез в карман куртки, вынул пачку «Парламента», выудил сигарету. Александр достал свою, дал Олегу прикурить, затянулся сам.

—        Ну вот, покурим и поговорим по-мужски. Итак, родители уехали на дачу. А вы?

—        Я поехал к бабушке на Таврическую. Родители просили, чтобы я ее с праздником поздравил. Ну, я и поехал. Взял такси, потому что было холодно очень. И все деньги истратил на это такси чертово...

—        Дальше?

—        Я приехал к бабушке...

—        В какое время?

—        Это... Около трех часов дня. Ну, поздравил... Чаю с ней выпил. И наливки... А потом она уснула. А

я хотел взять у нее денег. Потому что свои все истратил. А она уснула, — повторил Олег и замолчал.

—        Дальше?

—        Я... Я очень расстроился, потому что остался без денег. А в общаге все ребята собрались уже. И я обещал приехать...

—        Дальше?

—        Я вышел на лестницу покурить. Стою, курю, думаю, что делать... И вижу, что дверь в соседнюю квартиру приоткрыта.

—        Чья это квартира?

—        Там депутат жил. Которого убили. Новгородский.

—        Откуда вам известно, что Новгородского убили?

—        Так я вошел... А он лежит в комнате на ковре. Я сначала так испугался, выскочил на лестницу... Потом думаю, что ему-то теперь? Он уже мертвый. А мне деньги нужны были... Если бы родители давали деньги, разве я стал бы брать?

—        Что именно вы взяли?

—        Ну... бумажник этот. Я в карман залез, там бумажник. Я его и взял. Так там было-то всего пятьсот рублей! Это же мало!

—        Для чего — мало?

—        Ну там... на сигареты, и все такое. А в комнате еще картины висели. Ну я и взял две. Чего они стоят-то? Скупщик сказал, что по тыще рублей каждая. Это же не кража в крупных размерах, да?

—        Вы утверждаете, что, когда вошли в квартиру, Новгородский был уже мертв?

—        Конечно! Когда я вошел, он не шевелился. Я еще пульс проверил. Если бы он был жив, я бы, конечно, «скорую» вызвал. А так-то что?

—        Вы щупали пульс?

-Да.

—        Рука была холодная?

—        Нет. Теплая. Только пульса не было. И глаза были открыты и такие... пустые...

—        В какое время это было?

—        Сейчас... Я вышел на лестницу курить, это было... Четверть пятого. Ага! Я на часы смотрел, еще переживал, что в общагу опаздываю. Значит, когда я в первый раз вошел, это было двадцать минут пятого. Ну, еще минут двадцать ходил туда-сюда.

—        Вы взяли картины и бумажник и что дальше?

—        Дальше вернулся к бабуле. Она спала. Я взял ее сумку хозяйственную, положил туда картины и уехал.

—        В квартиру Новгородского больше не заходили?

—        Нет. Я дверь закрыл, чтобы сразу не увидели...

-Что?

—        Ну, что в квартире кто-то был. Я боялся, что кто-нибудь вернется домой. Жена его с сыном.

—        Вы полагаете, что если дверь в квартиру закрыта, то такая мелочь, как убийство и кража, отменяются сами собой?

—        Я его не убивал! — вскричал Олег. — Я же вам все рассказал. Все по-честному, как было!

—        Как вы закрыли дверь?

—        Ну, пальцами. Отжал замок и захлопнул.

—        Хорошо. Что вы делали потом, после хищения?

—        Поехал в общагу. То есть в общежитие.

—        С картинами?

-Да.

—        Что вы там делали?

—        В общаге? Ну... праздник отмечали.

—        Когда вернулись домой?

—        Я в общежитии ночевал. Утром уехал домой.

—        С картинами?

—        Нет, я сумку в общаге оставил. У приятеля из группы. В его комнате.

—        Вы сказали ему, что в сумке?

—        Нет. Ну, то есть я сказал, что это картины бабушки. Что она их мне подарила. Что я их потом заберу.

—        А если бы эти картины у вашего приятеля обнаружили? Его обвинили бы в краже. Вы это понимаете?

—        Да кто нашел бы? И кому они нужны-то? Маленькие. Мазня какая-то. Если бы родичи давали деньги, я разве взял бы их? Они же ничего не стоят.

—        Олег Николаевич, вы признаете себя виновным в хищении двух полотен художников Малевича и Филонова, совершенном седьмого ноября сего года по адресу: улица Таврическая, дом восемь, квартира девяносто?

—        Я не знаю, каких художников. Висели две картины...

—        Вы признаете себя виновным в краже данных полотен? Пожалуйста, поднесите картины поближе к гражданину Мостовому. Вот так. Спасибо. Вы эти полотна украли?

—        Ну да. Я... взял...

—        Отвечайте на вопрос!

—        Ну... украл... Так они же нашлись.

За дверью послышались громкие, нервные голоса.

—        Папа! Мама! — закричал Олег и снова зарыдал.

—        Зинаида Петровна, что у вас за шум там? — грозно спросил через селектор Грязнов.

—        Здесь родители задержанного. Они просят разрешения войти. С ними адвокат.

—        Пусть заходят.

В кабинет буквально ввалились женщина и двое мужчин.

Олег взвыл и бросился было к родителям.

—        Олег Николаевич, я прошу вас оставаться на месте, — предостерегающе произнес Грязнов.

Олег опустился на стул.

—        На каком основании вы задержали моего сына? Вы знаете, с кем имеете дело? — взвизгнула женщина.

—        Что ему инкриминируется? — по-деловому спросил адвокат.

Турецкий спокойно произнес:

—        Олег Николаевич Мостовой только что признал себя виновным в хищении предметов, имеющих высокую художественную ценность. Статья сто шестьдесят четвертая, часть первая. До десяти лет лишения свободы. Кроме того, Олег Николаевич подозревается в совершении убийства гражданина Новгородского. Статья сто пятая, часть вторая, пункт «ж» — совершенное с особой жестокостью. От восьми до двадцати лет.

На несколько мгновений в кабинете Грязнова повисла жуткая, звенящая тишина. Ее прорезал громкий, отчаянный, прямо-таки животный визг:

—        Я не-е-е ви-и-но-ва-а-т...

Глава пятнадцатая НОВЫЙ ГОД

—        Итак, итоги полугодовой контрольной. — Юрий Максимович оглядел притихших ребят. — В целом я вами доволен! Все справились! Молодцы!

Класс радостно зашумел.

—        Тихо, тихо! Спокойствие! Оценки интересуют? -Да!!

—        Нет!!

—        Голубев, тебя твоя отметка, понятно, не интересует?

—        Конечно, Юрий Максимович! Главное — что она положительная.

—        В данном случае не буду спорить. Она минимально положительная.

Класс рассмеялся.

—        Это только начало, — ничуть не смутился Голубев. — Меня в следующем полугодии Оленин подтянет, — он подмигнул соседу по парте.

—        Кстати, Оленин меня порадовал. Хорошая, крепкая четверка. А начинали мы с чего?

—        С двоек, — широко улыбнулся Митя.

—        Так что, Голубев, достигай! Ну, не отвлекаемся, идем по списку. Аристова — четыре. Молодец, Оля. Богданов...

—        Митя, ты в поход идешь? — Девичья рука легонько ткнула в спину сидящего впереди Оленина.

—        ...Митрохина — очень слабая тройка. Если ты, Настя, не перестанешь отвлекаться и отвлекать других, боюсь, нам в следующем полугодии придется расстаться.

—        Господи, — прошептала девушка, убирая руку. — За что он меня так ненавидит? Что я ему сделала?

—        ...Яковенко — хорошая тройка. Можно сказать, с плюсом. Поздравляю всех с завершением первого полугодия.

—        Ур-ра! — закричал класс.

—        Завтра — школьный вечер. Конкурс на лучшее новогоднее убранство класса, не забыли?

—        Нет!

—        И чем мы потрясем окружающих?

—        У нас газета новогодняя!

—        И прибамбасы разные!

—        Да мы же много чего напридумывали, Юрий Максимыч!

—        Сейчас прямо и начнем украшать, можно?

—        Нужно! Я даю вам на это ровно час. Затем в классе остаются те, кто идет в зимний поход. Распределяем обязанности, составляем меню, пакуем вещи. С нами идут двое выпускников прошлого года — Алеша Семенов и Гоша Юрков. Они как раз через час подойдут. Ну, украшайте помещение, я вас оставляю.

Едва учитель вышел, класс взорвался радостным шумом и визгом.

-Ну, дорогие дамы, с наступающим Новым, тысяча девятьсот девяносто девятым годом! Годом Кота! Желаю всем кошачьей грации, умения при любых обстоятельствах падать на четыре лапы...

—        ...И выпускать коготки! — вставил кто-то из дам.

—        Только в случае крайней необходимости!

—        ...И мурлыкать под рукой начальника...

—        О-о, об этом я могу только мечтать!

Невысокий, полненький, очень уютный мужчина

лет семидесяти закатил блеклые глазки, представив себе мурлыкающих под его рукой принаряженных, благоухающих, роскошных женщин — его подчиненных.

—        С наступающим! Ур-ра! — провозгласили подчиненные, сдвинув бокалы с шампанским.

Вскоре опьяненные шампанским, собственной красотой и комплиментами начальника дамы раскрепостились. Слышался смех, над столом поплыл сигаретный дым.

—        Наташка, давай за тебя! За то, что ты у меня есть, такая хороошая! — шепнула приятельнице Марина.

—        Спасибо, Мариша! А я за тебя! Чтобы у тебя в следующем году случилось что-нибудь такое... — Наташка закатила глаза. — Чтобы ты с ума сошла!

—        Вот спасибо, — рассмеялась Марина. — Мало у нас сумасшедших...

—        От любви — мало! Пусть будет больше!

—        Эй, вы что там шушукаетесь? Оленина, Глебова, что за сепарат?

—        За что пьете в отрыве от коллектива?

—        За любовь, которая сводит с ума! — провозгласила Наташа.

—        Прекрасный тост, — живо откликнулся начальник. — Я присоединяюсь.

—        Одна уже сошла с ума в своей Андалусии.

Дамы прыснули.

—        Что за смех? Уж не надо мной ли? — не понял руководитель.

—        Да что вы, Виталий Ярославович! Просто от Ольги Бычковой письмо пришло.

—        И что? Как наша итальянка?

—        Ну, во-первых, он увез ее не в Италию, а в Испанию. У него там, оказывается, птицеферма. И небольшая вилла. В Андалусии. И вот выходит наша Оленька в легком утреннем одеянии из спальни, чтобы понежиться на ласковом утреннем солнышке... Вся такая влекущая, к поцелуям зовущая... А вокруг куры, куры, куры...

Женщины грохнули.

—        До чего все-таки бабы злой народ, — усмехнулась Наташа.

—        Да уж, — Марина закурила длинную ментоловую сигарету.

-Ну, что твой роман?

—        Ну какой роман, Наташка? Я же говорила тебе, он ходит заниматься с Митей.

—        Это официальная версия. Не может же он сразу так и заявить, что ходит к тебе. А вдруг бы Мите это не понравилось? А он его ученик.

—        Но он действительно занимался с Митькой по два раза в неделю! Я не всегда при этом и дома-то бывала. Он в самом деле хотел ему помочь. И помог. Митька теперь чуть ли не в передовиках производства по математике.

—        И не брал с тебя ни копейки?

—        Не брал. Наоборот. Если я дома, приносил что- нибудь к обеду. Мартини или коньяк...

—        Маринка, ну что за наивность? Кто в наше время будет бесплатно заниматься с чужим ребенком? И приносить с собой мартини?

—        Никто, — согласилась Марина и поправила очки.

—        Следовательно, он ходит в ваш дом из-за тебя! А что занимается с Митей — это очень умно. И потом, раз он такой учитель-разучитель по призванию, со всякими наградами, значит, любит детей. И ему эти занятия в кайф. И тебя потихоньку приручает. Известно, что путь к сердцу женщины лежит через ее ребенка.

—        Это верно, — улыбнулась Марина. — Я поначалу дергалась. Теперь уже привыкла к нему. Он очень интересный человек. Широко образован. Остроумен. Но как-то... холоден, что ли. Особенно когда мы одни остаемся. Оживляется только при детях. Словно ему кровь вливают. Правда.

—        Ну, может быть, он просто очень застенчив. С детьми ему легче, он среди них — главный. А с тобой — не главный. Он, наверное, робеет. Ты же у нас такая неприступная, как маленький самурай.

—        Не такой уж и маленький — метр семьдесят три.

—        Не важно.

—        Нет, с ним я не неприступная. От него в какой-то мере зависит Митина судьба, так что это накладывает отпечаток. Мне как раз наоборот кажется: он мою внутреннюю зависимость чувствует. И даже упивается ею, что ли...

—        А может, у него какой-нибудь комплекс? Мало ли?.. Какая-нибудь сексуальная неудача?.. Вот почему он не был женат?

—        Долго ухаживал за больной матерью.

—        Она жива?

—        Нет, умерла.

—        А он не женился?

—        Нет. Наташа, ну когда ему жениться? Он же весь день с детьми.

—        При чем здесь дети? Кому и когда они мешали жениться? Тем более чужие дети. Я думаю, тебе нужно идти на опережение. Как-то поощрить его.

—        Помурлыкать и подставить спинку. Чтобы погладил, да?

—        Да!

—        И хвост поднять и распушить?

—        Да! Распушить! Что ли, тебе распушить нечего? Он хоть видит, какая ты красавица?

—        В первый визит было отмечено. Как факт. Без всякой эмоциональной окраски.

—        Точно, он застенчив! Они, застенчивые, или вытворяют от своей застенчивости черт знает что. Как Пугачиха. Или лепечут что-нибудь бесцветными голосами, не глядя в глаза.

—        Да! Так и было, — рассмеялась Оленина.

—        Маришка, бери инициативу в свои руки!

—        Да не хочу я ничего брать и не буду! Пусть все идет как идет. Мне и так хорошо. Он прекрасно относится к моим детям. Он интересный собеседник. Ну что еще? А может, он просто так ходит? Живет рядом. Одному грустно. Ну и приходит на огонек. А я полезу к нему с инициативой? Старые холостяки — народ пугливый. И он от нас сбежит. А так... Пусть приходит и греется. От добра добра не ищут.

—        Пусть греется, пингвин! Только я тебе одно скажу: одинокий мужчина к одинокой женщине просто так не ходит!

—        Наташка, отстань! — замахала руками Оленина.

— Ну, давайте палатки складывать. Сколько всего?

—        Начнем с этой, солдатской. Она здоровенная. Давай, Оленин, расстилай! И ты, как тебя?

—        Голубев.

—        Идите вдвоем на тот конец.

—        Леша, а как в универе, трудно учиться?

—        Нормально. Главное — поступить.

—        А поступить трудно?

—        Конечно, трудно. Но у Максимыча на нашем факультете все схвачено. Если скажет, чтобы человечка взяли, — возьмут, даже если он глухонемой даун. А если скажет, чтобы выгнали, — и гения турнут. Максимыч своих проталкивает, так что не бздите, салаги.

—        Всех?

—        Почему всех? Я сказал — своих. Кого любит.

—        Слышь, Оленин? Значит, тебе поступление гарантировано.

—        С чего это? — огрызнулся Митя в сторону приятеля.

—        Так он тебя любит. На каждом уроке спрашивает. Когда материал объясняет, только на тебя и смотрит.

—        Может, он на тебя смотрит? Ты рядом сидишь. И вообще... Кого он не любит-то?

—        Настьку Митрохину. Вот уж ту точно не любит.

—        А он вообще девчонок не любит, — вставил Алексей. — Считает, что им в физмате делать нечего. И, по большому счету, прав. А ты, Оленин, если он тебя выделяет, ты момент используй, не будь лохом! У Максимыча и связи, и деньги... Озолотит. И при бабках будешь, и в универе напрягаться не придется. Давай действуй! — нехорошо усмехнулся студент, оглянувшись на однокурсника Гошу Юркова. Тот в другом углу класса составлял походное меню.

—        Ты про что? — Митя оторвался от палатки.

За дверью раздался голос Юрия Максимыча. Алексей замолк, затем излишне небрежно проговорил:

—        Да так. Ни про что. Забудь. Ну, сворачиваем. Ровно идите, ровно. Это вам не скачки. Ну вот, Голубев вперед ушел. Куда несешься? Раскатывайте! Назад! И по новой!

—        Вот она, дедовщина, в полный рост, — вздохнул Голубев.

—        То ли еще будет! — отозвался «дед» Алексей Семенов.

Глава шестнадцатая СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ

ПОСТАНОВЛЕНИЕ о назначении трассологической экспертизы следов обуви

г. Москва 11 декабря 2003 г.

Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ государственный советник юстиции третьего класса Турецкий А. Б., рассмотрев материалы уголовного дела №..., возбужденного по признакам ст. 164 ч. 1 и ст. 105 ч. 2 п. «ж» УК РСФСР,

установил:

7          ноября 2003 г. в кв. 90, д. 8 по Таврической улице совершено убийство гражданина Новгородского. Из квартиры похищены две картины, художников Малевича и Филонова, представляющие высокую художественную ценность.

В процессе расследования 20 ноября 2003 года при попытке продать указанные картины в антикварном магазине был задержан гражданин Мостовой О. Н.

При первичном допросе в качестве подозреваемого (с применением видеозаписи) Мостовой О. Н. признал себя виновным в хищении полотен авторства Малевича и Филонова. Однако впоследствии от первоначальных показаний отказался, отрицая свою причастность к краже и заявляя, что в квартире № 90 не был, а картины приобрел возле станции метрополитена «Охотный Ряд» у незнакомого мужчины.

При задержании Мостового у него были изъяты ботинки. Форма и размер их дают основание предполагать, что следы обуви, обнаруженные во время осмотра места происшествия, оставлены ботинками, изъятыми у Мостового О. Н.

Принимая во внимание, что для выяснения этого вопроса необходимы специальные познания, руководствуясь ст. 78 и 184 УПК РСФСР, постановил:

1.         Назначить по настоящему делу трассологическую экспертизу, производство которой поручить экспертно-криминалистическому отделу ГУУР МВД РФ.

2.         На разрешение эксперта поставить следующий вопрос: не оставлены ли следы, обнаруженные в кв. 90, дома 8 по Таврической улице во время осмотра места происшествия, ботинками, изъятыми у Мостового О. Н.?

3.         В распоряжение эксперта предоставить ботинки, изъятые у Мостового О. Н., и два гипсовых слепка со следов обуви, обнаруженных на месте происшествия во время его осмотра.

Руководитель следственно-оперативной группы Генеральной прокуратуры РФ государственный советник юстиции третьего класса Турецкий А. Б.

Александр включил принтер, из узкой щели пополз лист бумаги. Зазвонил телефон.

—        Турецкий, — чуть раздраженно произнес он, прижимая трубку к плечу, одновременно вытягивая текст и прикуривая.

—        Александр? — раздался в трубке глуховатый голос Меркулова. — Зайди ко мне.

—        Иду, — откликнулся тот. — Через пять минут буду.

В приемной заместителя генерального прокурора благоухала французским парфюмом Клавдия Сергеевна.

—        Привет, моя радость! — привычно бросил на ходу Саша и направился к двери начальника.

—        Какая же я радость? Что-то радости на вашем, Александр Борисович, лице не видно?

—        Это не твоя вина.

Саша подмигнул боевой подруге и скрылся за дверью.

—        Здравствуй, Саша, садись, — устало произнес Меркулов. — Ну, что там у вас по Новгородскому?

—        А что у нас? Дела идут, контора пишет.

Саша положил на стол папку.

—        Кого вы там схватили и упрятали в застенки?

—        Ага, пытали электрическим током, подвешивали за...

—        Давай по делу! У вашего обвиняемого отец — президент банка «Арго». Так что нам пристальное внимание со всех сторон обеспечено. Вот мне уже жалобу адвокат принес. И ходатайство об изменении меры пресечения под подписку о невыезде. Прочитать?

Турецкий отрицательно мотнул головой, поморщившись, как от зубной боли.

—        Здесь и характеристика безупречная с места учебы прилагается. И про то, что данное правонарушение является первым и единственным, очень художественно рассказывается. Про то, как он любит бабушку и домашних животных. И вообще он белый и пушистый... Где мальчишка?

—        В СИЗО. Условия содержания нормальные, камера вполне приличная.

—        А с подпиской о невыезде нельзя было оставить?

—        Костя, этот мальчик на первом же допросе сознался в краже. Но когда в кабинет Грязнова ворвались родители с адвокатом, он завопил, что ничего не делал. Мол, не виноватая я... Мы бы его отпустили под подписку, а его папаша, богатенький Буратино, тут же сплавил бы сыночка за рубеж. Что, не так?

—        Так.

—        А там ведь еще и труп! Убийство! И что нам, «висяк» нужен?

—        Не нужен. Ты думаешь, что убийца этот мальчишка?

—        Я ничего еще не думаю. То есть думаю, конечно, но это за скобками.

—        Родители такую волну подняли! Меня с утра пресса достает. Клавдия в приемной изо всех сил отбивается. Генеральный звонил. У вас как с доказательной базой?

—        Доказательной базы у нас — хоть задницей ешь, извини, конечно. Вот! — он потряс папкой. — Я назначаю экспертизы: трассологическую, биологическую, дактилоскопическую. Преступник оставил на месте происшествия и рядом с ним окурок «Парламента» и «пальчики». Наследил на дверном замке входной двери, внутри квартиры. Есть и слепки с обуви. Есть образец слюны. Когда у нас будут заключения экспертов, думаю, родители поутихнут. Кроме того, существует видеозапись первого допроса, где он признается в хищении. И на десерт: вдова покойного опознала бумажник, который мальчик Олежка спер из кармана ее мужа. От бумажника он даже отказаться забыл, придурок!

—        Жалко парня.

—        Жалко? Он входит в квартиру, где лежит убитый человек, и хладнокровно шарит по карманам. И тащит из его дома картины. Потом едет в общежитие, веселится, отмечает праздник, оставляет картины приятелю, которого могли повязать вместо него. Это сытый, хорошо одетый и достаточно совершеннолетний мальчик из очень состоятельной семьи. Он не от голода пошел на воровство. А может, и на убийство... И тебе его жалко?

—        Звонила мать. Рыдала...

—        Конечно! Они всегда рыдают, когда их детей настигает наказание за гадости, которые они делают. Как же, милого мальчика неизвестно за какие грехи засунули в каталажку!.. А он что? Просто озорничает по молодости и глупости... Парню девятнадцатый год! Он за все несет ответственность! Ты бы слышал, какой визг устроила эта убитая горем мамаша в кабинете Грязнова! Как она угрожала ему! И мне! Она обещала стереть нас в пыль, закатать в асфальт и еще что-то такое...

Александр не замечал, что почти кричит. В дверь кабинета просунулась Клавдия, спросила:

—        Константин Дмитриевич, вам чаю принести?

И укоризненно взглянула на Турецкого.

—        Принесите, голубушка. И кофе для Турецкого. Можно с валерьянкой.

—        Лучше с сахаром, — буркнул Александр.

Клавдия внесла поднос, оставила его на столе,

стрельнула в Турецкого аккуратно подкрашенными глазами, мол, что за моветон, Александр?! и молча удалилась.

—        Так ты из чувства мести ее сына в тюремную камеру отправил? — прихлебывая чай, мирно спросил Меркулов.

—        Брось ты, Костя, — тихо ответил Саша. — Сам же понимаешь, что это не так. Этот парень — единственный, кто может вывести нас на убийцу Новгородского.

—        Так все-таки ты считаешь, что убийца не он?

—        Думаю, не он. Конечно, он маленький сукин сын. Но не убийца. Не похоже. Но! Он был в квартире почти сразу же после убийства, вот что важно! Может быть, он что-нибудь вспомнит. Должен! Хоть какую-то деталь... Там сейчас в соседней квартире, у бабушки нашего «героя», Колобов работает. Может, и старуха что-нибудь вспомнит.

—        Она, чтобы внука выгородить, не только вспомнит, она и придумает вам историй с три короба.

—        Мы котлеты от мух отделять умеем, — Турецкий помолчал. — Какие у этого мальчишки мотивы? Одно дело в карман залезть, другое — расстрелять человека почти в упор.

—        А у кого есть мотивы?

—        Черт его знает. Вообще этот Новгородский — темная лошадка. Во-первых, получается, что в Думу его кто-то пропихнул. И для этого, чтобы расчистить ему место, убили другого депутата — Губернаторова. Не слабое начало парламентской карьеры, да? За те три года, что покойничек радел за народные нужды, он весьма приумножил свое благосостояние, проворачивая некие финансовые аферы. Этакий а-ля Хоботовский. Только дым пожиже да труба пониже. Но тоже гусь еще тот... И картины «ранее судимых Малевича и Филонова» неизвестно каким образом попали к убиенному. Откуда они у него взялись? Вдова не в курсе. Мол, это была часть его приданого. Как в рекламе. Ей-богу, хотелось бы взглянуть на него при жизни, познакомиться поближе. Шутка. Нет, серьезно, я такого депутата, по фамилии Новгородский знать не знал...

—        Ну, по этому вопросу можешь проконсультироваться у Самойловича. Они там, в своем ведомстве, курируют весь депутатский корпус.

—        Да лучше бы их вообще не знать никого. А то по «ящику» глядишь — вроде приличные люди. А как поближе подойдешь... такие конюшни авгиевы...

—        Но-но, ты не обобщай! Что это за депутатофоб- ство такое?

—        Ладно, не обращай внимания, это я так... В рабочем порядке. Пары выпускаю.

Пока Турецкий «выпускал пары» в кабинете Меркулова, Василий Алексеевич Колобов вел ожесточенные бои местного значения в квартире Елизаветы Яковлевны Мостовой, старой большевички, человека активной жизненной позиции. Колобов сидел напротив старухи красный как рак. Он бился с нею минут двадцать. Но дальше первого вопроса они так и не продвинулись.

Мостовая, выпрямив спину, смотрела на него горящими ненавистью глазами и тыкала кривым сморщенным пальцем чуть ли не в лицо Колобова. Судя по всему, старуха видела себя в данный момент где-нибудь в подвалах не то гестапо, не то царской охранки. И сдавать товарища по борьбе, то есть собственного внука, не собиралась.

Двое муровских оперативников, присутствовавших на спектакле, едва сдерживали смех.

—        Повторяю вопрос, Елизавета Яковлевна. В какое время ваш внук, Олег Николаевич Мостовой, пришел к вам седьмого ноября сего года?

—        Когда надо, тогда и пришел! Нет такого закона, чтобы внук не мог бабку навестить!

—        Отвечайте на вопрос!

—        А ты на меня не рычи! Молокосос!

—        Гражданка Мостовая, я к вам не для беседы под чаек пришел! Ваш внук подозревается в тяжком преступлении. Дача ложных показаний, введение следствия в заблуждение, короче, воспрепятствование производству предварительного следствия — это уголовно наказуемое деяние!

—        Напугал! Да я всю юность в тюрьмах провела! Когда тебя, щенка, еще на свете не было!

Она едва не ткнула своей когтистой лапкой прямо в глаз Колобова. Тот отпрянул.

—        Василий Алексеевич, а давайте ее на пятнадцать суток посадим. За хулиганство, — предложил один из оперов.

—        Сажайте! Сатрапы! Держиморды! Висельники! — заорала старуха.

—        Да ты понимаешь, дура старая, что твоему внуку двадцать лет светит? За убийство! — еще громче заорал окончательно вышедший из себя Колобов.

Старуха захлопнула беззубый рот, выпучила глаза.

—        Какое убийство? Ты чего несешь?

—        Соседа вашего грохнули седьмого ноября, вы что, не в курсе? — вежливо поинтересовался Колобов.

—        Ну и что? Туда ему и дорога, дерьмократу чертову!

—        Не выражайтесь. Ваш внук был у вас дома седьмого ноября?

—        Был! Нет такого закона... — опять начала было старуха.

—        Во сколько он приехал? В четыре часа, в пять? — тут же перебил Колобов.

—        Почему в четыре? Он в три приехал!

—        Вы точно помните?

—        Точно. У меня с памятью все в порядке. Я ноо- тропил принимаю.

—        Еще раз: он приехал ровно в пятнадцать часов? Почему вы так точно называете время?

—        Потому что я обедаю в половине третьего. Я как раз пообедала, посуду помыла и ушла в залу. У меня там часы с боем. Вот они отбили три раза, а Олежек в это время в дверь звонил. Я еще не сразу и услышала.

—        Хорошо, — не веря, что сломал упрямую старуху, почти ласково проговорил Колобов. — И сколько времени он у вас пробыл?

Старуха молчала.

—        Вы вопрос слышали?

Глухо, как в танке.

—        Он в четыре часа ушел? В пять? — попробовал применить прежнюю тактику Колобов.

—        Не помню...

—        Но как же так? А ноотропил?

—        Чего пристал? Мы с Олежкой выпили... чаю. Меня и сморило. Уснула я. Проснулась, его нет уже.

—        А во сколько вы проснулись?

—        В восемь вечера. Олежек как раз по телефону позвонил, узнать, как я себя чувствую. Он такой мальчик заботливый! А ты такое говоришь про него! Как язык-то не отсохнет?!

—        Спокойно! Дима, — обратился Колобов к подчиненному, — покажи сумку. Это ваша сумка, Елизавета Яковлевна?

Старуха долго разглядывала клетчатую хозяйственную сумку.

—        Не знаю. Таких сумок много.

—        У вас такая есть?

—        Вроде была.

—        Точнее, пожалуйста.

—        Была. И что?

—        И где она?

—        В шкафу, должно быть.

—        Давайте посмотрим.

—        Или на кухне в ящике. A-а, так я ее потеряла!

—        Когда?

—        А вот перед праздником в магазин пошла и потеряла.

—        Вы сами в магазин ходите?

—        Хожу, а что?

—        Ничего. Просто человек вы старый. Неужели родные не могут о вас позаботиться?

—        Кто сказал, что не могут? Пусть о тебе, голодранце, так в старости заботятся, как обо мне! Если ты до нее доживешь, конечно.

«Вот стерва!» — красной молнией пронеслось в мозгу Колобова.

—        Елизавета Яковлевна, — вежливо произнес он, — вы, кажется, вашего соседа не любили?

—        Депутата? А чего их любить-то? За что? За нищету народную?

—        Но вы-то вроде не бедствуете...

—        Меня сын кормит! Два раза в неделю продукты привозит, копейку мне потратить не дает! Я не за себя. Я за других! Выйдешь на улицу, на лавочке посидеть со старухами, волосы дыбом встают. Они все сами с хлеба на квас перебиваются, а еще детям помогают. Потому как взрослым детям, которые должны стариков содержать, им не прожить иначе! Это что ж такое? Все с ног на голову поставили! Все устои жизненные перевернули! Кто это сделал, я тебя спрашиваю?

—        Сосед ваш...

—        И он в том числе. Тот еще крендель был!

—        Что это значит?

—        А то! У меня слух-то хороший. Я однажды у двери-то стояла, на улицу собиралась. А тут он как раз из лифта выходил. Я переждать решила. Не хотела с ним встречаться, раскланиваться... А у него телефон зазвонил. Мобительный.

—        Мобильный?

—        Ну! И слышу, он злобно так кричит: «Убрать его надо! Ликвидировать! Чтобы не болтал языком поганым».

—        О ком это он?

—        Не знаю о ком. А только нормальный человек так кричать не будет!

—        Елизавета Яковлевна, а где ваша сумка?

—        Какая?

—        Хозяйственная.

—        Так Олежка забрал.

—        Он вам сказал об этом?

—        Ну да. Когда звонил. А что?

—        Ничего. Просто вы пять минут тому назад утверждали, что потеряли ее.

Мостовая вперилась взглядом в Колобова.

—        Ах ты, змееныш, — зловеще улыбнулась она. — Старуху на слове ловишь, беспризорник? Я же тебя сейчас пристрелю, как муху.

—        Как это пристрелите? — ошалел Колобов. — Из чего?

—        Из оружия наградного. Небось не разучилась еще...

—        Из оружия? Какого? — глупо улыбнулся Колобов.

—        Из браунинга, вот из какого!

—        Да откуда у вас браунинг-то, бабушка? — все улыбался оперативник.

—        Откуда? Отсюда!

Старуха неожиданно резво поднялась, подскочила к комоду, пошарила в одном из ящиков и, обернувшись к Колобову, весело крикнула:

—        Руки вверх, сатрапы!

Глава семнадцатая ВЕЩДОК

Когда Колобов прибыл на Большую Дмитровку, в кабинете Турецкого уже находился Грязнов.

Об изъятии из квартиры Мостовой возможного «вещдока» Василий Алексеевич сообщил шефу по телефону. От него же получил инструкцию двигаться в направлении Сан Борисыча.

—        Ну, рассказывай! — вместо приветствия вскричал нетерпеливый Грязнов. — А что это у тебя на ро... лице? Кто тебя расцарапал так?

—        Хрычовка старая! Засадить бы ее на год-другой...

—        Это кого?

—        Бабку. Каргу. Мало ее по тюрьмам гноили. Они от этого только крепчают, видно.

—        Да что произошло?

—        Она в меня из пистолета целилась! Мы ее насилу обезвредили, ведьму!

—        А сколько ведьме лет?

—        Восемьдесят, — ответил Колобов.

Грязнов с Турецким расхохотались.

—        А вы не смейтесь. Вас бы туда! Сколько я оскорблений наслушался! Я же не могу со старой женщиной по ее правилам играть... Тем более что там старческий маразм в полный рост... Вот запись диктофонная. А вот пистолет.

Колобов положил на стол диктофон и упакованное в полиэтиленовый пакет оружие.

—        Какой красавец, — разглядывая пистолет, восхищенно произнес Вячеслав. — Вороненой стали! Хорош!!

—        Ага. Особенно когда дуло на тебя направлено... — проворчал Колобов.

—        Брось ты. Он же не заряжен? — полуутвердительно, но с надеждой в голосе спросил Турецкий.

—        Я не смотрел. Что же мне его нужно было своими пальцами лапать? Чтобы я, кроме всего прочего, еще и подозреваемым стал?

Александр набрал номер внутренней связи.

—        Клава? Радость моя, не в службу, а в дружбу. Свяжись с криминалистами. Вызови ко мне Зуева. Спасибо. И еще вот что: ты первую медицинскую помощь оказывать умеешь? Искусственное дыхание? Как? Рот в рот... Через платок?.. Интересная мысль... Нет, не мне. Васе Колобову. И ему можешь? Что-то ты никак расшалилась?.. Боевые раны обработаешь? Хорошо, жди больного.

Положив трубку, Турецкий покачал головой:

—        Ну Клавдия дает! Иди, Колобов. А мы пока запись прослушаем. Но смотри, береги честь смолоду!

—        Ага! Мне про молодость сегодня уже говорили, — кивнув на диктофон, на ходу проворчал разменявший пятый десяток Василий.

—        Итак, что мы имеем? — вопрошал через пару дней Турецкий, собрав в своем кабинете часть следственно-оперативной группы. — Мы имеем новые обстоятельства по делу. Альберт Александрович, ваше слово. Прошу.

—        В качестве вещественного доказательства к уголовному делу приобщен девятимиллиметровый пистолет системы браунинг. На рукоятке, стволе и других частях оружия обнаружены капиллярные узоры пальцев рук, идентичные таковым, полученным при проведении дактилоскопической экспертизы в отношении Елизаветы Яковлевны и Олега Николаевича Мостовых. То есть револьвер побывал в руках как бабушки, так и внука.

—        То, что он бывал в руках революционной бабушки, оно и понятно. Оружие наградное. Бабуля наша в ЧК работала. На рукоятке дарственная надпись времен Ягоды, — пояснил присутствующим Турецкий. — Он же спустя год и засадил ее на червонец.

—        Но есть и «пальчики» Олега Мостового, — перебил Зуев. — А как вы все, конечно, помните, на месте происшествия были найдены восемнадцатимиллиметровые гильзы от патронов девятого калибра, которые извлечены из тела убитого. То есть эти пули могли быть выпущены из браунинга.

Но... Для этого пистолета оптимальная длина гильзы — семнадцать миллиметров. Восемнадцатимиллиметровые пули можно загнать в ствол браунинга, но перезарядка пистолета в таком случае будет затруднена, что должно увеличивать промежуток времени между выстрелами. А по данным судмедэкспертизы, все три выстрела произведены практически друг за другом.

—        Браунинг был заряжен?

—        Нет. Но им недавно пользовались.

—        Так что же получается? Этот мальчишка хлопнул депутата? — недоверчиво спросил Олег Левин.

—        Скорее уж его старуха хлопнула, — проворчал Колобов. Щека его была залеплена пластырем.

—        Какая?

—        Изергиль. Она же Мостовая.

—        Мотив? — серьезно спросил Левин.

—        Из чувства классовой ненависти. Между прочим, из ее показаний следует, что Новгородский собирался кого-то ликвидировать. Кричал об этом по мобильнику.

—        Мало ли кто и что кричит? Она сама тоже угрожала. Тебя замочить хотела. Как муху, — не удержался от улыбки Турецкий.

—        Так она чуть не замочила! Дай ей волю, она бы всех замочила...

—        Ладно, Колобов, угомонись. Она у нас недееспособная, оказывается. Сын ее в срочном порядке опекунство оформляет.

—        Это правильно. А то пришлось бы передачи носить не только сыночку Олежке, но и мамаше.

—        Ну и что, что «пальчики» мальчишки обнаружили? — перебил их Левин. — Конечно, если он знал, что у бабки есть браунинг, неужели он его в руки не брал? Конечно, брал! Вы себя-то в детстве-юности помните? Если бы у вашего отца или деда был наган какой-нибудь или кортик... Неужели бы вы его в руках не вертели? Боевое оружие — это же мечта каждого пацана! Лучшая игрушка! Тем более гильзы на месте убийства не совсем те...

—        Это так, это так... Но ведь, заигравшись, можно и в человека пальнуть. Особенно если цену человеческой жизни не знать, ее уникальность не понимать. Если быть уверенным, что всегда, при любых обстоятельствах папа с мамой «отмажут», спасут, уберегут свое чадо от неприятностей. Что, разве не бывает глупых, бессмысленных, но беспощадных убийств? Кого-то забили до смерти, кого-то придушили ради смеха. Разве ты таких случаев не знаешь, Олег? И зачастую виновники самых жестоких и бессмысленных убийств — подростки, накурившиеся всякой дряни. А наш подследственный «травку» покуривал, согласно показаниям однокурсников.

—        Уже проводили экспертизу. В крови чисто. Не курил он в тот день ничего, — возразил Левин.

—        А что до гильз?.. Так сейчас легче купить патроны к «Макарову», чем к браунингу. Разница — всего один миллиметр. Это несущественно. Мог наш Олежек натренироваться и «макаровские» патроны в браунинг запихивать? Мог! — словно бы уговаривал себя Александр. — В общем, я сам не верю до сих пор, что он соседа хлопнул. Но с другой стороны, как у классика сказано: «Если в первом акте пьесы на стене висит ружье, в последнем оно должно выстрелить». Верно? Вот что. Ты, Олег, отправляйся в СИЗО, допроси парня в связи с изменившимся текущим моментом. А я свяжусь с блоком «Справедливость». Хочется все-таки побольше узнать о покойничке, — решил Турецкий.

—        Хорошо, — откликнулся Левин.

Олег Левин сидел в почти пустой, небольших размеров комнате для проведения следственных действий. Стены, выкрашенные угрюмой темно-серой краской, привинченные к полу стол и два стула, настольная лампа, закрепленная на столе, вмонтированные в стены глазки камер видеонаблюдения по углам — все это производило гнетущее впечатление.

Давненько не приходилось проводить допрос в СИЗО. Даже ему, взрослому мужчине, пришедшему в тюрьму на час-другой, не по себе. А каково мальчишке?

Контролер ввел длинного, худого, с запавшими глазами парня. Тот смотрел на следователя настороженно. Вообще он выглядел гораздо старше своих восемнадцати. Что ж, тюрьма быстро взрослеть заставляет...

—        Здравствуйте, Олег Николаевич, садитесь, — улыбнулся Левин. — Я — старший следователь Генпрокуратуры Левин Олег Николаевич. Так что мы с вами полные тезки, — опять улыбнулся он.

Мостовой на улыбку не ответил. Левин включил диктофон.

—        Жалобы на условия содержания есть?

—        Нет, — коротко ответил Олег.

—        Олег Николаевич, я допрашиваю вас в связи с новыми обстоятельствами по вашему уголовному делу. Скажите, пожалуйста, вы знали, что в квартире вашей бабушки, Мостовой Елизаветы Яковлевны, хранится боевое оружие?

Олег молчал, опустив глаза.

—        Знали? Отвечайте, пожалуйста.

—        Знал.

—        Какое это оружие?

—        Браунинг. Наградной. Она его получила еще до войны.

—        На оружии есть дарственная надпись?

-Да.

—        Вы ее помните?

—        Помню.

—        Процитируйте, пожалуйста.

—        «Елизавете Мостовой за безупречную службу». И дата: 7 ноября 1938 года.

—        Вы это оружие в руки брали?

Олег опять замолчал, затем поднял глаза на следователя.

—        Теперь на меня убийство повесят, да? — тоскливо спросил он. — Мне в камере говорили, что если найдут оружие, это все — хана.

—        То есть вы признаете, что пользовались пистолетом?

—        А что мне отрицать, если вы его нашли? Там же наверняка мои отпечатки есть.

—        Верно, есть. То есть вы им пользовались?

—        Пользовался? Конечно, брал в руки. Интересно же. Бабуля сама мне его давала подержать. Целиться учила.

—        Елизавета Яковлевна?

—        Ну да. Она до сих пор стреляет классно. И меня учила.

—        Где же вы стреляли? — изумился Левин.

—        В Серебряном Бору. Там есть один уголок укромный. Ставили банки консервные на пень и стреляли.

-Чем?

—        Я патроны покупал, привозил.

—        А зачем она вас этому учила?

—        Она считает, что каждый мужчина должен уметь стрелять. Она вообще хотела, чтобы я военным стал. Или хотя бы в армию служить пошел. Она же у нас... Все в своих тридцатых годах живет. Все считает, что Родина в опасности. И ее нужно уметь защищать с оружием в руках. Вот и учила. А мне просто интересно было. — Олег было оживился, даже раскраснелся чуть-чуть, но через минуту опять впал в оцепенение. — Только получается, что зря она меня учила. Мне теперь это боком выйдет, — бесцветным, ровным голосом добавил он. — Вам, конечно, удобно все на меня свалить. Зачем вам убийцу искать, если я подвернулся? Мне и в камере говорят, что труп на меня «вешать» будут. Зачем вам «висяк»?

Быстро, однако, усваивается специальная терминология. Левин смотрел на мальчишку почти с жалостью. Длинный маленький дурак.

—        Никто ничего на вас «вешать» не будет, — ответил он. — Олег, вы должны помочь нам, понимаете? Предположим, я вам верю. Вы не убивали. Но вы были первым, кто вошел в квартиру после убийства. Может быть, что-нибудь привлекло ваше внимание? Постарайтесь все вспомнить. По минутам. Вот вы вышли на лестницу покурить, так?

-Да.

—        И увидели, что дверь в соседскую квартиру приоткрыта?

-Да.

—        А вы ничего не слышали перед тем, как вышли на площадку?

—        Меня про выстрелы уже спрашивали. Я выстрелов не слышал. Хотя мне выгоднее было бы сказать, что я их слышал...

—        А разговор какой-нибудь с площадки?

—        Нет. Но когда я на лестницу вышел, там духами пахло. И в прихожей Новгородского тоже ими пахло.

—        А в комнате?

—        В комнате... Не помню. Я, когда его увидел, сначала в шоке на лестницу выскочил. Потом уже как-то не до запаха было.

—        А какие духи? Может, вы их знаете?

—        Да, я эти духи знаю. Это «Опиум». Моя мама такими пользуется... Ой, что я говорю. Вы теперь ее...

—        Нет, конечно. У ваших родителей алиби. Они ведь на даче были? По этому поводу есть свидетельские показания, так что не волнуйтесь. А то, что этот запах вам хорошо знаком, это важно. Значит, вы, скорее всего, не перепутали.

—        Это точно «Опиумом» пахло. Но толку-то что?

—        Ну... Всякая мелочь важна.

—        Запах к делу не пришьешь, — философски заметил Мостовой.

—        Запах — нет, а показания о нем — да. Олег, а вы были знакомы с Новгородским?

—        Как сказать... Я с ним иногда встречался в лифте, когда бабулю навещал. Здоровался. Он меня об учебе расспрашивал. А однажды в кафе пригласил.

—        В кафе? Почему? По какому поводу?

—        В том-то и дело, что безо всякого повода. Я как-то раз уходил от бабушки, и мы с ним опять в лифте столкнулись. Он меня разглядывал как-то странно... А потом, когда на улицу вышли, спросил, не хочу ли я с ним выпить. Ну там, пива или еще чего-нибудь. И что, мол, он знает хорошее кафе неподалеку.

—        Вы согласились?

—        Нет. Я сказал, что тороплюсь.

—        А он?

—        Он улыбнулся и сказал: «Как хочешь».

—        А почему вы отказались? Пиво-то любите?

—        Пиво люблю. Но... Я его почему-то испугался.

—        Почему?

—        Ну... Я не могу объяснить. Но он так странно смотрел на меня... Так нормальные мужчины не смотрят. Я в камере рассказал, а мне говорят, что, мол, он пидор.

—        Выбирайте выражения.

—        Ну, гомосексуалист.

—        Вы знаете, что Новгородский женат, что он воспитывал сына?

—        А в камере говорят...

—        Я не спрашиваю вас о том, что говорят в камере. Отвечайте на вопросы. Когда это было?

-Что?

—        Когда Новгородский приглашал вас в кафе?

—        В начале сентября. Мы как раз с Кипра вернулись. И я заехал бабулю проведать.

—        После этого случая вы с Новгородским встречались?

—        Да, еще пару раз виделись. Так же в лифте.

—        Больше он вас никуда не приглашал?

—        Нет. Но он мне как-то сказал, что, если у меня

будут какие-нибудь проблемы, я могу к нему обратиться. По любому вопросу. Я потому и зашел в их квартиру. Хотел денег у него занять. А он убитый лежит... Если бы мне родители давали денег, я разве стал бы...

—        Что ж, на сегодня все.

—        Скажите, а это правда, что мне большой срок светит? На первом допросе другой следователь сказал, что до двадцати лет, это правда? — губы его задрожали.

—        Это по сто пятой статье, часть вторая, убийство с особой жестокостью. Да, максимальный срок — вообще пожизненное заключение. Но вы ведь не убивали?

—        Нет! Я не знаю, как это доказать! — вскричал Олег и заплакал.

—        Доказательная база — это дело следствия. Ваша задача — помогать нам. Содействие в проведении следствия всегда учитывается. Только придумывать ничего не нужно.

—        Зря я вам про кафе сказал... — вздохнул Олег.

—        Придумал, что ли? — дружески улыбнулся Левин.

—        Ничего не придумал! А только все это так... ощущения. Их же не докажешь...

Глава восемнадцатая ПЕРЕХОД

Короток полярный день. Длинна полярная ночь. Темна украинская ночь. Чуден Днепр при тихой погоде. Аты-баты, шли солдаты... А пчелочка златая, а что же ты жужжишь? Ай-ай жалко мне, что же ты жужжишь... Нужно все время что-то говорить про себя, что-то петь. Иначе я просто упаду сейчас в этот снег, потому что нет больше сил передвигать ноги, налитые свинцом лыжных ботинок. Нет сил выбрасывать вперед короткие широкие лыжи. Правая, левая... Правая, левая... Ну вот, опять в гору! А пчелочка златая, а что же ты жужжишь? Зачем я пошел в этот чертов поход? Лежал бы сейчас дома, на диване... Смотрел телевизор... Всякие киношки, концерты новогодние... Левая, правая... Правая нога стерта, каждое движение причиняет резкую боль... Я просто упаду и все... И плевать...

—        При-и-ва-а-а-ал! — раздался впереди колонны низкий голос Максимыча, отраженный огромными разлапистыми елями.

Митя остановился, прислонившись спиной к первому же дереву.

—        Подтягивайтесь сюда! — крикнул Максимыч.

—        Давай, Оленин, ты что встал-то? — сзади колонну замыкал Алеша Семенов. — Вперед, салага!

Митя оторвался от ствола, ощутил весьма сильный толчок в спину.

—        Ты чего толкаешься?

—        Иди, иди, любимчик!

Митя стиснул зубы, чтобы не ввязываться в ссору, которая могла привести к драке. Алеша Семенов, выпускник прошлого года, студент, спортсмен и все такое, почему-то невзлюбил Митю с первой минуты знакомства.

Оленин доковылял до обширной поляны, где, уперевшись рюкзаками в деревья, стояли измученные длинным, двадцатикилометровым, переходом лыжники. Юрий Максимович отдавал распоряжения:

—        Вы четверо идете за лапником для палаток. Приносите и ставите палатки. У кого пила и топоры?

—        У меня.

—        И у меня.

—        Идете за дровами. Пилите сухие деревья. Вот там, там пожар был, — указал рукой преподаватель. — Оленин, Голубев, Семенов — притаскиваете дрова, разжигаете костер, разбираете рюкзаки с едой. Все делаем быстро. Через час стемнеет!

Через час на поляне уже стояли две палатки, одна большущая, брезентовая, человек на десять, другая маленькая, нарядная, двухслойная. Между ними горел костер, на треноге висел котел, в котором начинала закипать вода.

—        Оленин, подай макароны!

Митя сидел на пороге палатки, пытаясь снять резиновую бахилу со стертой ноги. Лешка Семенов стоял возле рюкзака с едой. Но ему непременно хотелось заставить достать чертовы макароны именно его, Митю.

—        Сам возьми! — огрызнулся Дмитрий в его сторону.

—        Я не понял, ты чего? Тебе трудно, что ли?

—        Трудно, — ответил Митя, но, опять-таки не желая связываться, принес к костру пакет с макаронами.

—        Чего хромаешь? Ножку стер? Сидел бы дома.

—        Тебя не спросил!

—        Оленин, зайди ко мне! — раздался голос учителя.

Семенов насмешливо смотрел на Митю. Тот, согнувшись, скрылся в маленькой палатке.

—        Митя, что у тебя с ногой? Ты хромаешь?

—        Стер, Юрий Максимович.

—        Как же ты? Я же учил тебя обматывать.

—        Не знаю. Торопился утром.

—        Снимай обувь.

—        Да ну, Юрий Максимович. Я сам потом...

—        Снимай! — приказал учитель. — Я за тебя перед Мариной Борисовной в ответе.

Митя, смущаясь, начал разматывать портянки.

—        М-да, — оглядев прорвавшийся волдырь, произнес учитель. — Сиди ровно, сейчас рану обработаю.

Он извлек из кармана тюбик с мазью, выдавил на рану, осторожно накрыл марлевым тампоном и закрепил пластырем.

—        Ну вот. Эта мазь с барсучьим жиром. К утру все должно затянуться. Больше нигде ничего не стер?

—        Нет, Юрий Максимович.

—        Как ты вообще? Тяжело?

—        Нормально, — улыбнулся Митя.

—        А что у тебя за конфликт с Семеновым?

—        С чего вы взяли? Никакого конфликта. Все нормально.

—        Честно?

—        Ну! — честно глядя в глаза преподавателя, ответил Оленин.

Максимыч неожиданно привлек Митю к себе, поцеловал в лоб, произнес:

—        Ты молодцом! Не ноешь, не куксишься!

Митька прижался к нему, как щенок, едва сдерживая слезы благодарности и любви.

Полог палатки отодвинулся, в проеме возникла голова Гоши Юркова. Увидев Митю, Юрков остолбенел. Глаза в длинных ресницах выражали полнейшую растерянность. Митя отпрянул.

—        Обувайся, Митя, — спокойно проговорил Максимыч. — Гоша, что у тебя?

—        Я... У меня... Там ужинать зовут.

—        Прекрасно! Иду. Вылезай, Гоша! — неожиданно раздраженно прикрикнул он. — Мне же не пройти!

Голова Юркова исчезла.

—        Митя, обувайся и подходи! — через плечо бросил учитель и покинул палатку.

Еще через час отогретые пылающим костром, разморенные после неприхотливого, но сытного ужина ребята жмурились, глядя на потрескивающие поленья. Митя Оленин, перебирая струны гитары, тихонько напевал хрипловатым, ломающимся голосом:

—        Откроем музыке сердца, устроим праздники из буден, своих мучителей забудем, свой путь пройдемте до конца...

Ребята тихо переговаривались, некоторые уже дремали. Юрий Максимович слушал, не сводя с Мити блестевших влагой глаз.

Леша Семенов насмешливо и злобно поглядывал то на учителя, то на Оленина.

—        Дым-то какой, прямо до слез пробирает, — сказал Максимыч, поймав на себе его взгляд.

Он резко поднялся, чуть потянулся, сделал знак Мите. Тот оборвал песню.

—        Все, ребята, на горшок и спать! Подъем в семь утра. Семенов, распредели дежурных по огню. Ну, встали в кружок, гасим костер!

Угасающий уже огонь с шипением исчез под грудой угольков.

Ребята забирались в армейскую палатку, посередине которой стояла буржуйка. Возле нее лежала охапка дров.

—        Значит, так, — по-деловому начал Семенов. — Дежурный следит, чтобы огонь не погас. Дрова кидайте понемногу, чтобы до утра хватило. Дежурим по двое. Каждые два часа пересменок. Первый — я и Голубев. Дальше...

Мите досталось самое тяжелое время: с четырех утра, когда сильнее всего хочется спать. В шесть — пересменок, в семь — подъем. Самый разорванный сон. «Это он нарочно мне такое время выбрал, — думал Митя, раскладывая спальник. — Ждет, что я жаловаться побегу... Врешь, не дождешься!»

—        А где Гошка? — спросил кто-то из ребят.

—        Он в палатке Максимыча ночует.

—        Максимыч же объяснял, что одному в палатке нельзя ночевать, мало ли что... Лес все-таки. Одному спать нельзя...

—        Тем более Максимычу, — с отвратительной усмешкой проговорил Семенов. — Он-то точно один спать не любит... Он любит с мальчиками, — едва слышно добавил он.

Митя не успел ни о чем подумать. Ненависть с неведомой силой подхватила его, вышвырнула на середину палатки. Он накинулся на Семенова, повалил его, вцепившись в горло.

—        Не смей!! Не смей говорить о нем гадости!! Я убью тебя! — орал Оленин.

—        Митька, ты что?

—        Прекратите, вы пожар устроите!

—        Митька, отпусти его!

Полог палатки откинулся, Юрий Максимович рявкнул:

—        Прекратить!

Митя отпустил Семенова, который тут же отполз и закашлялся.

—        Что у вас происходит? Оленин, отвечай!

Митя молчал, тяжело дыша.

—        Семенов! Что произошло?

—        Ничего, — глядя в сторону, ответил Леша. — Мы боролись просто.

—        Митя?

—        Ага. Боролись. Размяться решили.

—        По наряду вне очереди каждому! Если что-нибудь подобное случится еще раз, обоих отправлю домой! Семенов, ты не в первый раз в походе! Я от тебя такого не ожидал! Всем, кроме дежурных, спать! Я останусь здесь.

Юрий Максимович сел возле буржуйки.

Глава девятнадцатая МАНДАРИНОВЫЙ СВЕТ

Турецкий сидел в кабинете руководителя блока «Справедливость» господина Золотарева, который уже с полчаса распинался о замечательных деловых качествах покойного Новгородского.

—        Он был такой яркой, незаурядной личностью! Да вы ведь должны были видеть его на теледебатах.

—        Признаться, я поздно возвращаюсь домой. Теледебаты в это время суток уже не идут. Сожалею, что не удалось послушать.

—        У нас есть видеозапись. Если хотите, можно посмотреть!

—        Это было бы интересно.

—        Маша, принесите, пожалуйста, видеозапись последних теледебатов с Новгородским, — отдан Золотарев распоряжение по внутреннему телефону.

Полная девушка в очках принесла кассету с пленкой.

—        Машенька, и кофе принесите нам, голубушка! — попросил Золотарев включая видеомагнитофон.

Потягивая крепкий ароматный кофе, Турецкий смотрел на экран, где давно знакомые лица проговаривали один и тот же знакомый текст. Все три партии, участвовавшие в теледебатах, выступали за социальную справедливость, народовластие и патриотизм.

Новгородский оказался худощавым господином среднего роста с густыми, ухоженными усами, приятным, интеллигентным лицом. Пожалуй, он точнее других отвечал на вопросы, пожалуй, в его ответах было меньше демагогии и больше фактов. Но ничего особенно яркого, такого, о чем говорила Левину Маша Афанасьева (та самая, что готовит такой вкусный кофе, — попутно отметил Турецкий), — ничего такого он пока не видел. Но вот пошли вопросы друг другу — этакий перекрестный допрос. Один из участников, далеко не харизматический лидер одной из партий, бросил в лицо Новгородскому:

—        Ваш блок выступает за усиление власти Центра. За уменьшение дотаций регионам. Вы понимаете, что это ухудшит и без того тяжелое экономическое положение граждан? Регионы не будут за вас голосовать!

—        Да, окраины всегда голосовали за Центр, который дает деньги! С этого еще ваши предшественники, большевики, начинали! Это они кричали губерниям: «Выберите нас! Мы дадим вам денег!» Так и пошло-поехало! На протяжении всей советской истории. Да, согласен, сейчас губернаторы будут голосовать за тот блок, который ближе к «верховному главнокомандующему»! Регионы привыкли быть нахлебниками. Вы знаете, что одна Татария в этом году получила пять миллиардов рублей? Башкирия — восемь миллиардов, Чечня — двенадцать. А Россия — всего один! Мы кормим всех, кроме себя! И разве полученные регионами деньги идут на народные нужды? Это вы плодили местную знать, баев, которые ни за что не отвечают, а только кричат: «Дай, дай!» Мы за то, чтобы прекратить поощрять нахлебников! Тогда они сами научатся зарабатывать! А будут ли голосовать за нас регионы, это мы посмотрим! Они состоят не из одних губернаторов. Они, в том числе, состоят из русских людей, чьи интересы мы защищаем!

Новгородский произнес свою речь пламенно, с воодушевлением и сорвал бурные аплодисменты присутствующих.

—        Вот видите, он умел зажечь зал! — прокомментировал Золотарев.

Как оказалось в конце передачи, спич Новгородского произвел впечатление и на телезрителей. Он был признан лучшим оратором.

—        Да, это тяжелая потеря для нас, — вздохнул Золотарев.

—        Скажите, пожалуйста, а вы знали, что Георгий Максимилианович занимался запрещенной экономической деятельностью?

—        Как? — поднял брови Золотарев.

—        Что он оказывал некие платные управленческие услуги, оказывать которые, будучи депутатом, не имел права?

—        Что вы говорите? — изумился Золотарев. — Нет, мы не копались... У нас все на доверии... Вообще-то я подозревал что-то такое...

—        Да? А точнее?

—        Ну, у меня нет фактов... Георгий Максимилианович был человеком, конечно, одаренным, но очень в себе... Мы его мало знали.

«Ишь ты, заелозил, как уж на сковородке», — про себя усмехнулся Турецкий.

—        У него были враги? Недоброжелатели?

—        Я таких не знаю, — пожал плечами Золотарев. — Но, наверное, были. Раз уж его застрелили.

Вечером Турецкий встретился с Грязновым в своем кабинете на Большой Дмитровке. Вячеслав появился там, когда Александр читал протокол последнего допроса Олега Мостового.

—        О, какие люди! И без охраны! — обрадовался Турецкий.

—        Привет! Есть новости с фронтов? Говорят, нашли орудие убийства, так сказать? Колобова моего изранили? Однако!

—        А-а-а, ерунда все какая-то, Слава. Пустые хлопоты. Пистолет нашли, это верно. Вернее, старуха сама его и предъявила в полный рост. Но лучше бы мы его не находили, ей-богу! Что теперь с ним делать? И не выбросишь, и к делу не пришьешь...

—        Почему не пришьешь? Очень даже можно пришить! Патроны девять миллиметров! И гильзы соответствуют найденным на месте...

—        Да это-то все я понимаю, Слава! Патроны вполне могли быть выпущены и из этого браунинга, эксперты работают. А Мостовой такие показания дал, что хоть сейчас следствие заканчивай и дело в суд передавай. На, почитай! Он, оказывается, его и в руки брал, и стрелять в лес по воробьям ходил... Дурдом какой-то.

Грязнов пробежал глазами листки бумаги.

—        Ха! Не слабо! Какие боевые старушки у нас водятся! Внуков стрелять учат... Оно, конечно, правильно: ученье — свет.

—        Вот и будет внучеку белый свет в копеечку, — неожиданно для себя выдал двустишие Турецкий.

—        Браво, — оценил Грязнов. — А это что?

-Что?

—        Что за грязные намеки в сторону депутата? — он ткнул в листок. — Про «голубизну»?

—        А-а-а, — отмахнулся Турецкий. — Это он в камере глупостей всяких наслушался. Какая «голубизна»? Тот женат, воспитывал сына.

—        Сын не от него, — тут же вставил Грязнов.

—        Ну и что? И потом, помнишь, женский волос в квартире? Черный. Женщина там была! Жена-блондинка в отпуске, а дома — любовница-брюнетка. Какая «голубизна»?

—        Это ты, Санечка, по себе судишь? — съехидничал Грязнов.

—        Не могу понять, кто этого типа грохнул?! Ну не мальчишка же... — не среагировал Турецкий.

—        А я так понимаю, что ты именно его и подозреваешь?

—        Колобов сообщил? Да это я... от безрыбья. Костя дергает. Его самого тоже дергают: мол, отпустите мальчика под подписку. Я думал, Мостовой хоть что-нибудь дельное вспомнит, а, кроме запаха духов — ничего.

—        Может, его любовница грохнула? На почве ревности?

—        Кстати, как там вдова? Под наблюдением?

—        Да, и не напрасным! У нашей вдовицы есть, оказывается, сердечный друг. Он разведенный. Род занятий — писака-графоман. Пишет все подряд, как чукча. Тексты для календарей, рассказики про жизнь в дамский журнал, еще чего-то. Не богат, помоложе ее и довольно красив. Вдовица наша бывает у него вечерами. Часа по три-четыре. Но ночует всегда дома.

—        На Таврической?

—        Нет, они с сыном живут сейчас у ее родителей. Квартира на Таврической выставлена на продажу. Кроме того, «наружка» показывает, что вдова водит сына в некий центр психологической помощи подросткам.

—        Что, так переживает смерть отчима?

—        Да он ему не отчим, а отец. Новгородский же усыновил мальчика.

—        Ну, помню, помню. И что, так переживает?

—        Не знаю. Врачебная тайна. Дохтур ничего не говорит.

—        «Дохтур, я умру?» — «А как же!» — невесело пошутил Саша.

—        А что там революционная бабуля под дверью подслушала? Какие-такие ужасные угрозы расточал убитый?

—        Кого-то хотел ликвидировать. Все — пустые разговоры, ничего не доказать.

—        Ладно, что-то ты совсем загрустил?

—        Короче, нужно просто все начать сначала. Еще раз допросить консьержку. Если в квартире Новгородского была женщина, не в окно же она залетела.

—        Она могла залететь в любой день отсутствия жены.

—        Тем не менее, Слава, тем не менее. Повторение — мать учения. Вон, Мостового сразу не допросили — сколько времени потеряли?

—        Конечно, Санечка, можно еще раз допросить.

—        Все же копать нужно личную жизнь покойничка.

—        Будем копать! — с готовностью откликнулся Грязнов.

—        А посему вызову-ка я на допрос вдову. Я ведь еще и не знаком с этой дамочкой.

—        Вызови, Сашенька. Дамочка вполне... Фигуристая, блондинистая... И все такое.

—        Плевать мне на ее фигуристость. Хочется развязаться побыстрее..

—        А вообще, знаешь что? Давай-ка отделять службу от жизни.

—        Это как?

—        Пойдем-ка в ресторан? Давно мы в «Узбекистане» не были.

—        Ага. И будем там опять того же Новгородского мусолить? Впрочем, ты прав, нужно сделать капитальную паузу. Поэтому предлагаю переместиться ко мне! У нас ты тоже сто лет не был. Ирина нам о работе говорить не даст. Она по тебе соскучилась.

—        Да? — заблестел очами Грязнов. — Откуда ты знаешь?

—        Сама призналась. Что-то, говорит, давно к нам Слава не захаживал. Давно у нас на кухне дым коромыслом не стоял.

—        Так и отлично! И пойдем, устроим маленький раскардаш! А что у вас нынче на обед?

—        Что-нибудь вкусное. У Ирки невкусно не бывает.

—        И что мы тогда здесь сидим? Вперед! За вином для дамы и коньяком для мужчин!

Друзья покинули служебный кабинет, вышли на улицу, с удовольствием вдыхая свежий вечерний воздух. Падали редкие снежинки, шары фонарей горели ровным оранжевым, мандариновым светом.

—        А ведь скоро Новый год, Славка! — удивленно заметил Турецкий.

Глава двадцатая ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ

Лето 1999 года было жарким с самого начала, с июня, который обычно не балует питерцев теплом. Высокий светловолосый юноша и мужчина средних лет с густой щеточкой усов, весело болтая, вышагивали по Дворцовой площади по направлению к Эрмитажу. На плече юноши висела большая спортивная сумка. Оба были одеты в странную помесь рабочей и спортивной одежды. Так, легкие полукомбинезоны, выполненные из темной плащевки, были явно прикуплены в каком-нибудь магазине рабочей одежды. Белая футболка и кроссовки юноши и создавали эклектичный образ рабочего-спортсмена. Тогда как темная рубашка мужчины и черные кеды дополняли образ именно рабочего человека.

Завернув за угол, они двинулись вдоль Невы к служебному входу. Юноша распахнул двери, пропуская мужчину вперед, с видом человека бывалого, можно сказать, имеющего постоянную прописку в этих стенах. Так оно, в сущности, и было.

—        Митя? — узнала юношу женщина-вахтер. — Боже мой, вымахал-то как! Ты к маме? — разглядывая при этом Митиного спутника, спросила она.

—        Ага, — сияя белозубой улыбкой, ответил Оленин. — А это мой классный руководитель, заслуженный учитель Российской Федерации! — представил спутника Митя.

—        Да-а? — удивилась вахтерша странному виду педагога.

—        Мы завтра в поход идем! — сообщил Митя. Как бы поясняя, что походную одежду нужно надевать накануне. Чтобы попривыкнуть. И именно в таком виде и следует появляться в главном музее страны.

—        Кто это? — безмолвно спросил дежуривший на входе лейтенант, подняв брови в сторону странных пришельцев.

—        Это Олениной сын, — объяснила вахтерша, снимая трубку телефона. — Марина Борисовна! Здесь вас сын дожидается. Не один, с учителем. Хорошо, — она положила трубку.

—        Сейчас, Митенька, мама придет. Как дела-то у тебя? Ты в какой класс-то перешел?

—        В одиннадцатый.

—        Какой большой! И куда поступать будешь?

—        В университет.

—        Какой умный мальчик!

С лестницы, постукивая каблучками, спускалась высокая, тоненькая женщина. Блестящие черные волосы, разделенные прямым пробором, разлетались в стороны, словно два крыла.

Лицо лейтенанта озарилось благоговейной улыбкой.

—        Здравствуйте, Марина Борисовна! — едва не взяв под козырек, воскликнул он.

—        Добрый день, Слава. Боже, что за вид! — ужаснулась Марина, приблизившись к парочке. — Митя, Юрий Максимович! Что это на вас надето?

Парочка переглянулась и расхохоталась.

—        Мы только что купили! — сквозь смех проговорил Митя. — Это для похода!

—        И что, нужно было это немедленно надеть? Где твои джинсы?

—        В сумке. Ма, ну это же прикольно! Прийти сюда в рабочей одежде!

—        Чтобы мои коллеги решили, что я тебя черт-те

как одеваю, — как бы нахмурилась Марина. — А вы, Юрий Максимович? Взрослый чловек...

—        Ладно, ладно, упреки потом! Мы спешим.

—        Ну пойдемте. Зоя Игнатьевна, вот пропуска на них.

Оленина показала две голубые бумажки.

—        Идите, идите, — кивнула вахтерша.

Сержант проводил концессию долгим взглядом.

—        Хорошая женщина! — вздохнув, сказал он.

—        Кто? Марина Борисовна?

—        Ну да. Она с моим сынишкой английским занималась. Бесплатно, представляешь, Игнатьевна? Я ей как-то пожаловался, просто так, к слову пришлось. Дождь сильный был, она стояла здесь, пережидала. Ну и разговорились. А она и говорит, приводите его сюда, я с ним позанимаюсь. И подтянула его, шельмеца.

—        Да, славная женщина. Простая такая. И красивая.

—        Ну насчет красоты не знаю... Я блондинок предпочитаю. Но женщина хорошая.

Хорошая женщина Марина Борисовна вела гостей -по длинному коридору в кабинет, который временно, по случаю ежегодного летнего ремонта, делила с реставратором Наташей.

—        Сейчас вы попадете в святая святых реставрационного отдела. И познакомитесь с лучшим специалистом — Наталией Ивановной Глебовой.

Наташа колдовала над укрепленным в подрамнике небольшим холстом. Ее рабочий стол был уставлен множеством баночек, склянок, тюбиков с краской, некоторые из них были выдавлены на палитру.

—        Наталья, знакомься. Это Митин учитель, наставник, друг — Юрий Максимович.

—        Здрасте, маляров вызывали? — весело спросил Максимыч.

—        Полюбуйся, в каком они виде! — вздохнула Марина.

—        Ну и что? И нормально. Митька, как ты вырос! Какой красавец стал!

—        Ну вы что, тетя Наташа! Вот вы настоящая красавица!

—        Маришка, ты смотри! Он и комплименты делать умеет! Как быстро растут дети! А мы...

—        А вы — две очаровательные женщины, которым предлагается выпить по бокалу шампанского! Митька, доставай! — приказал учитель.

Митя извлек из сумки шампанское.

—        В рабочее время? — округлила глаза Наташа.

—        За успешное окончание Дмитрием Олениным десятого класса можно выпить и в рабочее время! Разве нет? — Юрий Максимович так обезоруживающе улыбался, что Наташа сдалась.

—        Только давайте закроем кабинет. Вдруг Ярославович припрется. Скандал будет на весь этаж.

Кабинет был закрыт на ключ, пробка с шумом вылетела из горлышка, пенная струя полилась в подставленные бокалы.

—        За тебя, Митя! Ты молодец! Ни одной тройки! — похвалил учитель.

—        Молодец, сынок! Я тобой горжусь!

—        Поздравляю, Митя!

Митя, сияя медным тазом, важно чокался, принимая поздравления.

—        Я хочу поднять бокал за Митиного педагога и друга! — воскликнула Марина. — Если бы не Юрий

Максимович, просто не знаю, как бы мы... Митька бы не выдержал, оказался бы погребенным под кучей двоек. За вас! Спасибо вам огромное за помощь!

—        Ну-ну, учить детей — это моя работа. Это во- первых. А во-вторых, мне очень симпатично это дружное семейство, — он кивнул в сторону мамы и сына. — Как же было не помочь?!

Шампанское кружило голову, внезапно Марине захотелось сделать Максимычу подарок. И не какой- нибудь, а самый необыкновенный.

—        Наташа, а что, если мы Юрию Максимовичу покажем запасник? А?

Наташа на минуту замешкалась. Водить в запасник посторонних категорически запрещалось. Но Марина смотрела на нее с такой мольбой в чуть раскосых глазах... Было очевидно, что ей ужасно хочется поразить Юрия Максимовича чем-нибудь из ряда вон...

—        Ну что ж, пойдемте.

Глебова направилась к небольшой двери в глубине комнаты, достала ключ.

—        Дверь, между прочим, бронированная! — неизвестно кому и зачем сообщила Наташа, поворачивая ключ. — Идите сюда. Только тихо! Здесь у нас русская живопись начала прошлого века. Митя, оставь сумку у двери.

Митя снял болтавшуюся на плече сумку, поставил ее у входа в хранилище. Наташа нащупала выключатель, вспыхнул свет, озарив небольшие полотна, натянутые на подрамники, стоявшие прямо на стеллажах.

—        Смотрите. Конечно, основные экспонаты в Русском музее. Но и у нас кое-что есть.

Юрий Петрович рассматривал полотна. Лицо его стало серьезным, даже угрюмым, по нему прошла легкая судорога. Как тогда, когда Митя играл на саксофоне, вспомнила Марина. Он так остро, так тонко чувствует искусство, до боли, до спазмов, думала она. И сердце ее трепетало от... восхищения? Да, восхищения!

Они не сразу услышали, что в дверь кабинета стучат.

—        Наталья Ивановна! Вы здесь? Оленина у вас? — раздавался раздраженный мужской голос.

—        Атас! — шепотом воскликнула Наташа. — Это Туманов! Все, он меня с работы выгонит. Господи, что делать-то? — запаниковала она.

—        Закройте нас здесь и откройте ему дверь! — так же шепотом приказал Юрий Максимович.

—        Ага, — послушно, как маленькая девочка, ответила женщина.

Она выскочила из хранилища, на ходу выключив там свет. Увидев Митькину сумку, запихнула ее ногой внутрь помещения, защелкнула замок, включила приемник, впихнула бутылку из-под шампанского под стол, стаканы — в шкаф и открыла дверь.

—        Вы почему заперлись? — возмущенно спросил Туманов.

—        Я была раздета! Не могла же я открыть дверь раздетая!

—        Как — раздеты? Почему?

—        Так жарко же! Попробуйте посидите здесь, на солнцепеке, а окна открывать нельзя!

Кабинет действительно плавился от бьющего сквозь жалюзи солнца.

—        Что за музыка дурацкая у вас грохочет? Не слышно же ни черта! Выключите!

Наташа бросилась выключать магнитолу.

—        Черт знает что! Где Оленина?

—        Она в медпункт ушла. За таблеткой от головной боли. Она вам нужна?

—        Нужна! Когда она нужна, ее почему-то нет!

—        Она вот-вот вернется. Я ее тотчас же к вам пришлю.

—        Сделайте одолжение! — буркнул начальник и удалился.

Наташа перекрестилась, бросилась к двери в хранилище. Пленники были выпущены на свободу.

—        Какой кошмар! — все еще шепотом воскликнула Наташа.

—        Он ничего не понял?! — прыснула Марина.

—        К счастью, нет!

—        Ну тогда все отлично! — Юрий Максимович поправил сумку на плече. — Что ж, мы пойдем, да?

—        Да уж. Идите. А то неприятности будут.

—        Ма, так я же за деньгами пришел. Нам же сейчас за покупками.

—        Господи, ну конечно, я и забыла.

Марина полезла в кошелек.

—        Сколько, Юрий Максимович?

—        Как договаривались, Марина Борисовна. У вас льготный тариф. Пятьсот рублей.

—        Ага. Я как раз зарплату получила. Вот, возьмите.

—        Это Мите. Он у нас финансовый директор.

—        Ах, какие мы важные! Дмитрий Сергеевич, возьмите, пожалуйста, — Марина сунула сыну купюру. — Надо бы вас проводить до выхода.

—        Мариша, беги к начальству, а я их выпровожу.

Наташа приоткрыла дверь в коридор, убедилась, что грозный Туманов не маячит в пределах видимости, махнула рукой:

—        Выходите!

Возле двери все четверо переглянулись и, словно заговорщики, расхохотались.

Они вновь шагали по улице, теперь уже в обратном направлении, все так же весело болтая.

—        Ну что? Осталось купить кошелек поясной для денег — и все!

—        Ой, а где моя сумка? — вскрикнул Дмитрий.

—        Где она? А? Ну где? — Максимыч вертелся, скрывая от мальчика правое плечо.

*

—        Я ее у мамы, что ли, оставил?

—        У мамы! Какой же ты финансовый директор, если не помнишь, где сумка? А если бы в ней были деньги? Или патроны? На худой конец, макароны? Ну что, испугался? Да вот она. Я ее уже полчаса несу.

—        Ой, как я испугался! Давайте мне, Юрий Максимович!

—        Ладно, ладно, отдам, не боись. Давай-ка в этот лабаз зайдем, — он кивнул на двери крупного универмага. — Кстати, прежний финансовый директор, Леша Семенов, как выяснилось, вел двойную бухгалтерию.

—        Да что вы, Юрий Максимович? Как это?

—        Как это? Это плохо. Так что не спрашивай «как»? Я тебя плохому учить не намерен.

—        Ой, ну что вы? Я ни за что... Если вы сомневаетесь, то назначьте кого-нибудь другого.

—        Я в тебе абсолютно уверен. Как в самом себе. Просто ставлю тебя в известность: Семенова в походе не будет. И вообще, у него проблемы. Его отчислили.

—        Как — отчислили? За что?

—        За неуспеваемость, за что же еще?

—        А Гоша Юрков будет? — почему-то спросил Митя.

—        Гоша будет. А что нам Гоша? Он ни в чем не провинился. Смотри, вот эта, черная, как она тебе?

—        Нормально.

—        Ладно, ты попроси ее показать и выбивай, если нормально. Я на улице подожду.

Когда Митя вышел на улицу, учителя не было. Дмитрий растерянно оглянулся и увидел Максимыча, выходившего из подворотни.

—        Все-таки это безобразие, что в городе совершенно отсутствуют туалеты! — как бы извиняясь, пробормотал Максимыч. — Слушай, а что это я таскаю твою сумку?

—        Не знаю, — улыбнулся Митя.

—        Забирай! Что еще не куплено?

—        Там такая бейсболка клевая! Но... дорогая очень.

—        Сколько?

—        Четыреста, — вздохнул Митя.

—        Ладно, делаю тебе подарок в связи с переходом в выпускной класс!

—        Ой, Юрий Максимович, ну что вы! Это же я так просто... Не нужно!

—        Нужно, нужно! С финансовым директором экспедиции нужно дружить! Пойдем!

Они снова скрылись в дверях универмага.

—        Ну как он тебе? — излишне небрежно спросила Марина приятельницу за чашкой кофе.

—        Очень обаятельный мужчина, — отозвалась Наташа. — И не производит впечатления застенчивого. Наверное, напрасно я сочинила такой образ. Чувствуется, что с Митькой у него отношения прекрасные! Полный альянс.

—        Да уж. Знаешь, когда он к нам приходит, я даже порой чувствую себя лишней. Они уходят в Митькину комнату. Оттуда смех, болтовня... Я на стол накрываю и думаю, а кто же я в этой группе? Какова моя роль? Накормить, убрать посуду?

—        С тобой он все так же сдержан? Никакой динамики?

—        Представь, никакой! То есть он, конечно, и со мной общается. За обедом и рюмкой коньяку. Говорит комплименты. Но как некий обязательный текст, предусмотренный ролью. И потом, всегда присутствует Митька, а иногда и Санечка. И разговоры исключительно общего характера. И про то, что маме нужно помогать. Воспитмомент, так сказать.

—        Понятно, куда ж от детей денешься? А к себе он тебя не приглашал?

—        Ни разу. Хотя живет один. Мне, в принципе, ничего и не надо. Я в него не влюблена. Просто... привыкла, что ли. Ладно, это все ерунда. Главное, что Митька совершенно преобразился. Учится с удовольствием. Рожица такая счастливая! Завтра на Алтай уедут почти на целый месяц. Здорово, правда?

—        Это же дорого!

—        Да, по три тысячи собирали. Но с меня — пятьсот, ты же слышала. Мы у него относимся к категории льготников.

—        Маринка, но это же не просто так!

—        Митька не один такой. Еще трое ребят из малообеспеченных семей тоже по сниженным ценам едут.

—        Все-таки я не понимаю! Ты такая красивая...

—        Ладно, ладно, слышали уже!

—        Наверное, он импотент!

—        Боже мой, сейчас все лечится, было бы желание.

—        Так ты и должна это желание пробудить! Я ж тебе говорила: сделай первый шаг! Обольсти! Ну хоть из спортивного интереса!

—        Из спортивного интереса я лучше Туманова обольщу, это не опасно. А учителя, от которого зависит поступление в институт...

—        От него зависит поступление?

—        Да, так все говорят. Все родители. Шепотом, разумеется. Но в один голос: Юрий Максимович может обеспечить поступление еще до окончаниия школы.

—        Это как?

—        На факультете, куда будет поступать Митя, система олимпиад. Проводятся эти олимпиады в течение всего учебного года. Письменные работы по математике и физике. Несколько лучших работ принимаются как вступительные экзамены. То есть школьник еще до окончания школы может быть зачислен в институт.

—        Ну и при чем здесь школьный учитель?

—        Говорят, у него на этом факультете все свои. А результаты олимпиадных работ проверяются только на факультете. Никто их не контролирует. Понятно?

—        Поня-ятно.

—        Поэтому, знаешь, лучше не делать резких движений. Дружат они с Митькой — и прекрасно! Если бы я в него влюблена была безумно, ну, тогда другое дело. А так... Я что-нибудь не так сделаю, а отыграется он на Митьке.

—        Думаешь, он мстителен?

—        Откуда мне знать? У меня очень ограниченный опыт общения с мужчинами. Но наши дамы говорят, что все мужчины...

—        Животные! Это правда!

—        Фу, Наталья! Замужняя женщина! Идеальный муж — и такие слова! Как не стыдно?! Ладно, давай-ка работать!

—        А мы что делаем? — наливая вторую чашку кофе, осведомилась Наташа.

Глава двадцать первая ДОЗНАНИЕ

Из протокола допроса Серовой И. Ф. (с применением звукозаписи).

Вопрос. Ирина Федоровна, вы работаете?

Ответ. Вообще-то я на пенсии. Но подрабатываю вахтершей. То есть консьержкой по-ихнему.

Вопрос. По какому адресу вы работаете?

Ответ: Улица Таврическая, дом восемь, второй подъезд.

В о п р о с. Вы работали седьмого ноября этого года?

Ответ. Да, работала. Я уже говорила другому следователю.

В о п р о с. А мы еще раз все повторим, не возражаете? Чайку хотите?

Ответ. Нет, спасибочки.

Вопрос. Тогда продолжим...

Турецкий дружелюбно улыбнулся сидящей напротив женщине за шестьдесят с печатью вековых проблем на морщинистом лице. Она сидела на стуле как- то бочком и все время отводила глаза.

—        Ирина Федоровна, в какое время вы заступаете на дежурство?

—        В девять утра.

—        Дежурства суточные?

—        Да. До девяти утра следующего дня. Сутки через двое.

—        Тяжелая работа? — посочувствовал Турецкий.

—        А чего в ней тяжелого? Сиди, смотри. Конечно, весь день сиднем сидеть устаешь, да что ж делать? Деньги нужны.

—        Поспать-то ночью удается?

—        Нам разрешают! — испугалась Серова.

—        И правильно делают! — улыбнулся Саша. — Ночью-то и жильцы в основном спят, верно?

—        Да, у нас подъезд спокойный. Вечером собачники с псинами своими погуляют, и после одиннадцати, глядишь, уже тишина. Ну, и приляжешь. Только какой там сон? Топчан узкий, да и холодновато. Так, подремлешь маленько.

—        М-да, вот как у нас жизнь несправедливо устроена. Человек всю жизнь отработал... И в преклонном возрасте отдыха себе позволить не может. Вы ведь всю жизнь отработали?

—        Да, товарищ следователь. Сорок лет стажа.

—        Кем трудились?

—        Чертежницей. В конструкторском бюро. Пенсия маленькая. А у дочки двое детишек. Муж, подлец, бросил, другую нашел. Предпринимательшу с рынка. Сам торгашом стал. А ни алиментов, ни другой какой помощи... Детишек жалко, — Серова полезла за платком.

—        Ну-ну, не расстраивайтесь. Как это — алиментов не платит? С этим нужно разобраться! Мы этот вопрос решим. Я свяжусь с кем нужно, позвоню вам.

—        Правда? Вот спасибочки!

—        Пока не за что. Давайте вернемся к седьмому ноября. Вы этот день хорошо помните?

—        Так помню... Меня уж допрашивали.

—        Я знаю. Но бывает ведь так, что не все сразу вспоминается, верно?

—        Бывает, конечно, — женщина опять полезла за платком.

—        Вас когда допрашивали?

—        Да вот, десятого. Когда приезжали следователи и другие мужчины.

—        Вы именно тогда узнали о смерти Новгородского?

—        Да. Ужас какой!

—        Вас это известие расстроило?

—        Конечно! Такого приличного человека... За что? Да к тому же в мое дежурство... — она осеклась, вытерла рот. — Только я следователю всех называла. Кто к кому приходил, в какую квартиру.

—        Понимаете, получается, что кто-то все же прошел мимо вас. О ком-то вы забыли. Потому что все, кто были вами названы, они к убийству отношения не имеют. Все, кроме одного: Олега Мостового.

—        Как? — всплеснула руками женщина. — Олеж- ка? Этого быть не может! Такой мальчик хороший!

—        Получается, что может. Есть ряд серьезных улик, которые против него, понимаете? Если в квартиру Новгородского не входил кто-то, кого вы не заметили, то Олегу светит большой срок, понимаете?

—        Гос-с-поди, как же Елизавета Яковлевна? Она ж его обожает. Она же не переживет.

—        Не переживет, — согласился Турецкий.

Женщина заерзала на стуле, лицо ее изображало

смятение чувств.

—        Этот следователь, что до вас допрашивал, он напугал меня до смерти!

—        Чем же? — удивился Саша.

—        Ну, грозный такой! И все про ответственность. Мол, если что скрыли, вас посадят!

—        Ну, это вы не так его поняли. Вы же могли просто не вспомнить сразу все и всех. Это нормальная реакция на стресс. Вы только что узнали о смерти знакомого вам человека, конечно, вы ошарашены, расстроены. А потом, даже если что-то еще вспомнили, испугались, что вас обвинят в халатности... Что, мол, по вашей вине преступник прошел в подъезд. Ну, правильно? Испугались?

—        Боялась, — тихо ответила Серова.

—        И напрасно! Никто ни в чем вас обвинять не собирается. Напротив: спасибо скажем и в ноги поклонимся, если что-то припомните. Ведь жалко же мальчишку! Сядет лет на пятнадцать, а то и больше. И все — считайте, нет человека. Потому что, даже если он и доживет до свободы, это будет совсем другая особь... И Елизавета Яковлевна закончит свою жизнь с вечной болью за внука... Ну как, Ирина Федоровна, можете еще что-нибудь добавить к прежним показаниям?

—        Да. Только я не знаю... Разве такие преступники бывают?

—        Какие? — как бы небрежно спросил Турецкий.

—        В общем, тогда, седьмого ноября, где-то в половину четвертого дня, дочка привела ко мне внучек. Ей-то самой нужно было в магазин сбегать, а девочек одних мы не оставляем — им по четыре года... Мало ли что. Ну и убежала. А я на внучек отвлеклась. Пока им книжку-раскраску нашла, карандаши... Только смотрю, у лифта стоит кто-то спиной. Я кричу: выл мол, к кому? А тут кабина подъехала, она туда шасть — и наверх.

—        Она?

—        Да. Она когда кнопку нажимала, я увидела ее в профиль. В темных очках. Куртка с капюшоном, джинсы. Сутулая такая. Плечи подняты. Вроде как лицо в воротник прячет. Прядь волос ей на лицо упала. Темные такие волосы. Ручка такая... тоненькая, как у девочки.

—        Волосы длинные?

—        Нет, до подбородка. Одной длины. Вроде как каре.

—        То есть лица почти не видно было?

—        В тот момент — нет. Ну, я смотрю, на какой она этаж поехала. Гляжу, к Елизавете Яковлевне. Думаю, может из собеса? А тут дочка из магазина вернулась, ну и... заболтала меня: что купила, да почем, да что не купила и почему. Такая трещотка, прости господи! И как назло, внучки чего-то не поделили, рев подняли. Пока мы их успокаивали, тут Громовы с улицы пришли. Они сами бездетные, а детей любят. Начали девчонок моих конфетами угощать. В общем, кутерьма какая-то, прости господи. Наконец разошлись они все. Таня девочек домой увела — мы в соседней парадной живем. Громовы к себе на десятый поехали. А когда кабина спустилась — эта девчонка сутулая из нее и вышла. Молодая такая, хоть и очки черные, и капюшон, а видно. Я ей: «Вы к кому ходили-то?» А она молчком мимо меня шасть — и на улицу.

—        Во сколько это было?

—        Когда она спустилась? Там минут через двадцать после того, как вошла. Значит, где-то в начале пятого. Вот и все. Я сначала про нее забыла. А потом вспомнила, да следователя вашего испугалась. Да еще испугалась, что выгонят меня с этого места, а где я другую работу найду? А мы и так с хлеба на квас... — Серова всхлипнула.

—        Успокойтесь, Ирина Федоровна, никто вас не выгонит, это я вам обещаю. И вообще, существует такое понятие: тайна следствия. Так что ничего ваше начальство не узнает. Спасибо вам, что нашли в себе мужество дать показания. Это очень важно, то, что вы мне рассказали. У меня к вам еще одна просьба: помочь нам составить фоторобот этой женщины.

—        Это что такое-то?

—        Вам объяснят. Прочитайте протокол, распишитесь, и идемте.

—        А про зятя-то, товарищ следователь, поможете, не забудете?

—        Чтоб я сдох! — охотно пообещал Турецкий.

Вечером того же дня Александр Борисович допрашивал вдову убитого депутата, Веру Павловну Новгородскую.

Она вошла в кабинет в роскошной норковой шубе, которую небрежно сбросила с плеч.

Александр поднялся навстречу. Новгородская была красивой женщиной, с густой копной светлорусых волос, ухоженным лицом, тщательно подкрашенными серыми глазами.

—        Здравствуйте, Вера Павловна! Позвольте вашу шубу, мы ее на вешалку повесим. Вот так. Присаживайтесь. Моя фамилия Турецкий, — Александр слегка суетился.

Ну нравились ему красивые женщины, что ж тут поделаешь!

—        Да, на повестке написано, — холодно ответила женщина.

—        Можете называть меня Александром Борисовичем. Присаживайтесь. Хотите кофе? Чаю?

—        Вы же не за тем меня вызвали, чтобы кофе пить? — надменно произнесла дама.

«Ах ты, батюшки, какие мы неприступные!»

—        Не за тем. Но можно совместить приятное с полезным, правда?

—        Я не люблю смесей, — холодно откликнулась Новгородская.

—        Что ж, как угодно. Тогда начнем.

И чего в них хорошего, в этих блондинках крашеных? Александр достал из папки листок.

—        Вам не знакома эта женщина? Это, конечно, не фотография, а фоторобот, но может быть, данное лицо кого-нибудь вам напоминает?

Вера Павловна пододвинула листок, несколько секунд молча разглядывала.

—        А это вообще женщина? Я бы сказала, что это мужчина. Или юноша.

—        Почему?

-Ну, узкое лицо, высокие скулы. Если бы были видны глаза... А в темных очках трудно опознать даже того, кого знаешь. Тем более капюшон...

—        Есть вариант и без капюшона. Вот.

Женщина посмотрела на другой лист, пожала плечами.

—        Но, может быть, среди ваших знакомых есть люди, которые как раз носят темные очки и куртку с капюшоном?

—        Среди моих знакомых — она сделала ударение на местоимении, — таких нет.

—        А среди знакомых вашего мужа?

—        Я мало знала его знакомых. Его круг общения — товарищи по партии. Вам лучше спросить у них.

—        Представьте, уже спрашивали.

—        И что?

—        Вообще-то, вопросы здесь задаю я. И ничего. Теперь спрашиваем у вас.

—        Я ответила.

—        Человек, чье изображение воссоздано с помощью фоторобота, был в квартире вашего мужа в предполагаемое время убийства. Причем ваш муж сам открыл ему дверь. А у вас есть камера видеонаблюдения. Значит, он видел этого человека — мужчину или женщину — и впустил его.

—        Видимо, так.

—        У вас никаких предположений по этому поводу нет?

Новгородская лишь снова пожала плечами.

«М-да-а, на безутешную вдову она действительно не тянет, — вспомнив первое впечатление Колобова от Веры Павловны, подумал Турецкий. — Впрочем, у нее ведь сердечный друг имеется, как обозначил это Грязнов».

—        Кстати, я хотела бы знать, найдены ли украденные полотна?

—        Работаем, Вера Павловна, работаем, — не ответил Турецкий. — Простите, что задаю вам такой... щекотливый вопрос. У вашего покойного мужа могла быть связь на стороне? Женщины ведь очень тонко чувствуют такие вещи. Он вам не изменял?

Вдова коротко и зло рассмеялась.

—        Боже, и я должна отвечать на подобные вопросы?

—        Поверьте, они задаются не из праздного любопытства.

—        Мне он не изменял, — опять сделав ударение на первом слове, ответила женщина и холодно взглянула прямо в глаза Турецкому.

«Что все это значит? Что за эзопов язык?»

—        Вам знаком Борис Борисович Бондаренко?

Лицо Новгородской начало заливаться краской.

—        Знаком.

—        Где и когда вы познакомились?

—        Где-то год тому назад. В Доме кино. На каком-то просмотре. После фильма был коктейль. Там и познакомились.

—        Какие отношения вас связывают?

—        Какое это имеет отношение? — Лицо ее уже пылало. — Если вы ищете любовный треугольник, то никакого треугольника не было!

—        То есть вы не близки с господином Бондаренко?

—        Я сказала то, что сказала! И вообще... Украдены две картины, которые стоят баснословных денег. Разве это не мотив убийства? Разве не приходит в голову предположение, что вор, наткнувшись на сопротивление Георгия, попросту расправился с ним. Это же очевидно! А вы вместо того, чтобы искать вора, который, видимо, и является убийцей, лезете в мою постель!

—        Ну, вот вы и признались, что являетесь любовницей господина Бондаренко, — усмехнулся Турецкий. — И вообще... Знаете ли, дражайшая Вера Павловна, ничего очевидного на свете нет. Даже дважды два далеко не всегда равняется четырем. А что касается предположений, можно ведь фантазировать и в другом направлении. Например: молодая, красивая женщина по каким-то причинам разлюбила мужа и полюбила другого человека, который отвечает ей взаимностью. Но вот беда — возлюбленный небогат. А наша героиня привыкла жить если не в роскоши, то в достатке. И кто виноват? Конечно же муж, который потерял любовь героини. И что делать? А не пришить ли его к чертовой матери? И остаться богатой наследницей? Квартира, коттедж, земельный участок, дорогая машина — и все это может стать моим, то есть нашим — героини и ее возлюбленного. Остается пустячок — убрать мужа. А чтобы не вызвать подозрений — организовать кражу. И не чего-нибудь, а предметов искусства, представляющих высокую художественную ценность. Мол, за такие картинки не только депутата Госдумы грохнут, но и президента Буша со всеми куриными окорочками, вместе взятыми. Героиня при этом уезжает в жаркие страны — нет алиби более надежного. Исполнитель — не то мужчина, не то женщина — но в капюшоне, быстренько расстреливает опостылевшего супруга, заливая все пространство кровью — для пущего эффекта, что ли? Хватает картины и исчезает. Следствие сбито с толку. Возлюбленные ликуют. А? Как вам такая версия?

Новгородская сидела на стуле каменным изваянием, лишь глаза ее наливались ненавистью.

—        Как... вы... смеете?.. — задыхаясь, вымолвила она.

—        А что я такого сказал? Это версия, не более того. Вы ничего не хотите нам рассказать. Мы ходим по кругу, как медведи в цирке. Вы что-то утаиваете! Что-то важное, что могло бы пролить свет на всю эту историю.

—        А вы думаете, что свет всегда во благо? А если он освещает подлость, гадость, запредельную мерзость — зачем он нужен, этот свет?

—        Чтобы наказать подлеца, — убежденно воскликнул Саша.

—        Он уже наказан, — тихо ответила Новгородская.

—        Послушайте, я занимаюсь этим делом три недели. И чем больше узнаю о вашем покойном муже, тем меньше симпатий он у меня вызывает. Скажите, почему вы, красивая, образованная женщина, со знанием языков — чем, замечу, всегда можно прокормиться, — вышли за него замуж?

—        Потому что он тоже образован — мы люди одного круга, это раз. Потому что он дал мне положение в весьма высоких кругах, это два. Потому что он обещал стать отцом моему сыну. — В этом месте она на мгновение запнулась, но продолжила; — Потому что мой первый муж — пьяница и хам — внушил мне отвращение к семейной жизни. А Новгородский казался мне человеком, который может дать женщине спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Так оно и было поначалу... Я же не знала, что...

-Что?

—        Ничего. Мне плохо... Сердце... Дайте воды... — хрипло произнесла Вера Павловна.

Глава двадцать вторая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Поезд двигался, то замедляя, то снова набирая ход. За окном простирался знакомый, почти пригородный пейзаж: черные избы деревень перемежались блочными пятиэтажками, сооруженными вокруг птицефабрик или леспромхозов. По-деревенски загорелая ребятня, с черными от жаркого июльского солнца руками и ногами, торчащими из молочно-белого тела, кидалась в речки, озера, карьеры, поднимая фейерверки брызг.

Возникали перед глазами и стремительно исчезали густые ели, стройные сосны. И следом — полянки, пестревшие ромашками и колокольчиками, окаймленные осинками, рябинами и тонкими молодыми березками...

Митя лежал на верхней полке, то поглядывая за окно, то задремывая и видя в мгновенных сновидениях темно-зеленые склоны Алтая, безупречно прозрачные, быстрые речки, разноцветный палаточный лагерь. Редкие глухие деревеньки, где они покупали молоко — густое, тягучее, чуть сладковатое и пахнущее чем-то бесконечно домашним и древним. Словно оно, это молоко, лилось в подставленные бидоны откуда-то из тьмы веков, прямо от сотворения мира...

И сенокос, на котором они заработали целого барана. Коса в руке. Отточенное лезвие, на котором вспыхивает жгучее солнце. Вжих, вжих, вжих — и жесткая трава покорно падает к ногам, словно принося себя в жертву всемогущему божеству... Ночные костры и песни. Первые влюбленности... Славка Голубев влюбился в Настю Митрохину. И таскал ее рюкзак, и не отходил от нее на привалах. И когда Настька отравилась, сидел возле ее палатки, как пес, и выносил тазики, мыл их и приносил обратно. И ему было наплевать на смех мальчишек, шушуканье девчонок... Митя даже позавидовал другу — надо же так отчаянно влюбиться! Правда, завидовать было нечему: Настька хоть и принимала ухаживания, но делала это так надменно и пренебрежительно, что Мите порой хотелось двинуть ей по башке.

—        Вот и тресни! — ответила Настька, когда в раздражении и обиде за приятеля он высказался по этому поводу.

—        Дура ты! Он так тебя любит!

—        Я его не просила меня любить. Может, мне не его любовь нужна! — огрызнулась Настька.

—        А чья? Ты, я вижу, совсем зажралась!

—        Сам ты! Дурак безмозглый! — разозлилась вдруг Настька и убежала плакать.

Вот и пойми их, девчонок. Темное царство какое-то... Да и фиг с ними! Все это еще будет когда-нибудь и в его жизни. Но пусть уж лучше попозже. Тяжелые они создания. Все-то нужно к ним приноравливаться, приседать перед ними, лебезить... Дуры!

То ли дело мужская дружба! И с кем? С самим Максимычем! От одного только имени, произнесенного неслышно, про себя, Митю захлестывала волна восхищения и любви.

Максимыч был безупречен и всесилен, как Бог. Он был справедлив, он так умело разрешал все конфликты, что за три недели похода никто по-настоящему и не разругался.

Он все-все умел делать — и отдавал свои умения щедро, как добрый волшебник. Учил, какие именно выбирать деревья, чтобы не покалечить лес, как разжигать костер от одной спички, как уложить рюкзак и уберечь ноги от мозолей, как сплавляться на байдарках по быстрым, извилистым горным речушкам. Как удить рыбу и варить уху, как находить в лесу всякие полезные коренья, как выходить из леса, когда не светит солнце, а небо стремительно набухает черными тучами. Как не хныкать, когда устал, не скулить, когда больно, не ябедничать, когда тебя обидели. Как не быть слабаком!

Максимыч вроде бы ничем не выделял Митю среди остальных, но он-то, Митя, чувствовал, что учитель выделяет именно его! И Митька старался изо всех сил, чтобы не разочаровать своего кумира. Шел впереди цепочки, сглатывая пот, что струился по лицу, не давая себе ни минуты передышки. Собирал хворост для костра на привалах. Поднимал уставших девчонок-поварих на борьбу с голодом; шел в близлежащую деревню за молоком и хлебом, когда все остальные ребята отдыхали после переходов.

Это, последнее, занятие он любил больше всего — потому что в этих коротких походах они были вдвоем с Максимычем. И разговаривали обо всем на свете. Митя рассказывал о своем так рано ушедшем отце, Максимыч — о своей маме, за которой так долго и терпеливо ухаживал... Они говорили о Митином будущем и о всякой всячине. Это были самые лучшие, самые светлые моменты походной жизни...

В остальное время возле учителя все время крутился Гоша Юрков, и это, надо признаться, ужасно раздражало Митю. «То есть я его ревную, что ли?» — спрашивал он себя. И признавался, что да, ревнует!

Ему казалось, что даже своего отца он любит меньше, чем Максимыча. Потому что отец умер, умер почти два года тому назад, бросив их одних, оставив выживать, как смогут. А Максимыч — он рядом, он никогда не предаст. Он такой классный! Таких больше нет!

—        Оленин, спишь? — раздался голос Юрия Максимовича.

Рука его при этом щекотала Митькину пятку.

—        А-ай! — Митька поджал ногу. — Сплю!

—        Не ври!

—        Буду!

—        Через два часа приезжаем. Хочешь маме позвонить?

—        Ага! — Митька кубарем скатился с полки.

Мобильный телефон был только у Максимыча.

—        Звони.

Митька пощелкал кнопками, набирая номер рабочего телефона.

—        Але? — послышался далекий, заглушаемый помехами голос.

—        Мамулька! — заорал Митя.

—        Митя? Митенька, ты где? Ты откуда? Господи, это ты? — заверещала мама.

—        Едем, едем! Через два часа Питер! Я такой грязный, ужас!

—        А у нас воды горячей нет, Митенька! Езжай к бабушке мыться.

—        Ты когда с работы придешь?

—        В шесть.

—        Не задерживайся! Привет тебе от Юрия Максимовича! Все, отбой.

Он протянул трубку учителю.

—        Спасибо!

—        Ну что мама, обрадовалась?

—        Ага! Представляете, у нас горячую воду отключили. Вот гадство!

—        Ладно, решим как-нибудь. Мама здорова?

—        Ага. Она на работе.

—        Все в порядке там у нее?

—        Да вроде.

-Давай-ка пройдись по вагону. Посмотри, чем народ дышит.

—        Есть! — Митька щелкнул несуществующими каблуками.

Эх, поженить бы их, маму и Максимыча! Это было бы самым главным, самым большим счастьем в его жизни... Но Максимыч все тянул какую-то непонятную резину. Митька даже, набравшись храбрости, напрямую спросил учителя, нравится ли ему его мама как женщина. Ага, так и спросил. И тот ответил, что да, безусловно нравится... Но, видишь ли, Митя, пока ты, Митя, мой ученик, ни о чем таком не может быть и речи. Я не могу демонстрировать свои чувства...

Как-то так он ответил...

То есть после того как он, Митька, закончит школу, Максимыч сделает его маме...

Ух, дальше лучше не думать, чтобы не сглазить!

Поезд прибыл по расписанию, возле вагона уже толпились родственники. Слышались возгласы, причитания, охи-ахи — всякая такая кутерьма.

Митя категорически запретил маме встречать его — что он, маленький, что ли? А Гошку Юркова сразу и мама и папа встречают. Студентик! Детский сад!

Толпа стремительно рассосалась, они остались вдвоем с Максимычем, зашагали по перрону.

—        Ну, ты куда, орел?

—        Не знаю. К бабушке, наверное. Помыться-то надо.

—        А где бабушка живет?

—        В Веселом поселке.

—        Ого! Ближний свет. Вот что, я сейчас соседке по площадке звякну. Если у нас вода горячая есть, поехали ко мне мыться. Чтобы тебе потом через весь город с рюкзаком не тащиться. Идет?

—        Ага, — еле вымолвил Митя, молясь всем богам, чтобы воду в квартире учителя не отключили!

И боги его услышали!

—        Юрочка, вода пока есть, обещали вообще не отключать, а сантехник говорит...

—        Ладно, ладно, — оборвал словоохотливую соседку Максимыч. — Я по мобильному! — Что ж, порядок в танковых войсках! Знаешь что, мы сейчас зайдем в магазин, купим всяких вкусностей, а потом возьмем машину. Имеем мы право на маленькие радости?

—        Имеем! — радостно воскликнул Митя.

Все было так празднично, словно Новый год среди лета. Максимыч купил мяса, овощей, бутылку коньяка, сок, сладости, фрукты. Он покупал все подряд, все, на чем останавливался голодный Митькин взгляд. Они еле-еле дотащили сумки и рюкзаки до улицы, где их уже ждал нанятый Максимычем «жигуленок».

Наконец, замирая от благоговения, Митя шагнул в прихожую большой двухкомнатной квартиры сталинского дома.

—        Оставляй рюкзак здесь, у входа. У меня флотский порядок, как на корабле! А сумки с провизией тащи на кухню, — распорядился учитель.

Митька выполнял указания с усердием служебного пса. Кухня была огромной, метров пятнадцать, с дорогой старинной мебелью. И вся нашпигована бытовой техникой.

—        Пойдем, я тебе квартиру покажу.

Обняв Митю за плечи, Юрий Максимович увлек его в коридор.

—        Вот здесь мой кабинет, он же гостиная.

Почти квадратная комната, письменный стол с

компьютером, кожаный диван и кресла, низкий столик со стеклянной столешницей и стоящей рядом барной стойкой в виде глобуса. Множество книг на полках. Все свободное пространство стен увешано картинами.

—        Ого! Сколько картин! — удивился Митя.

—        Да, у меня неплохая коллекция. Ее начинали собирать еще родители. И я стараюсь добавлять. Жаль, оставить будет некому, — усмехнулся он. — Может, какому-нибудь музею завещание оставлю... Ну, пойдем дальше. Вот, это спальня.

Митю поразила широкая, просто-таки необъятная кровать, покрытая тяжелым шелковым покрывалом темно-зеленого цвета. Такого же цвета были шторы на окнах. Две прикроватные тумбочки, шкаф-купе с зеркальной дверцей. Все это производило впечатление супружеской спальни, а не холостяцкого логова.

—        Эта кровать еще от родителей осталась, — объяснил Юрий Максимович. — Я решил не менять.

Митя обернулся и увидел на противоположной стене большую картину, на которой был изображен обнаженный мужской торс. Вид сзади. Мускулистая спина, круглые ягодицы. Голова с коротким ежиком волос чуть повернута назад. Из-под полуопущенных век на зрителя смотрит юноша. На губах его играет развратная полуулыбка.

Митя отвернулся. Картина неприятно поразила

его.

—        Ну, как тебе спальня?

—        Красиво, — выдавил он и поспешил выйти из комнаты.

—        Так, я сейчас приготовлю тебе ванную, а ты поищи белье. Что-нибудь чистое осталось в рюкзаке?

—        Ага, — Митька начал копаться в своих вещах, стараясь отогнать неприятное чувство, вызванное картиной.

—        Ты вроде как засмущался? — угадал его состояние учитель.— Что, картина не понравилась?

Он говорил из ванной, оттуда слышался шум воды.

—        Ну почему... — откликнулся Митька.

—        Я же видел. Ты аж покраснел, как барышня. Вот уж не думал, что ты такой ханжа! А как же в Эрмитаже целая коллекция скульптуры? Как же древние греки и римляне? Они умели видеть и ценить красоту не только женского, но и мужского тела. Все, что естественно, — все прекрасно.

Максимыч вышел из ванной.

—        Ну, ванна готова. Белье нашел?

—        Ага.

Митька держал в руках майку и трусы.

—        Вот и хорошо. Полотенце и халат я тебе принесу. Ну, дуй мыться! Я пока стол организую.

Глава двадцать третья РАЗЛОМ

Митька вошел в ванную. Густая шапка пены благоухала какими-то удивительными запахами.

Скинув грязные шмотки, он сунул их в мешок и погрузился в восхитительно горячую воду.

Господи, какое это счастье — горячая вода! Особенно после трех походных недель! Митька блаженствовал, чувствуя, как из кухни плывет запах жарящегося мяса.

Это после тушонки. Да и то в весьма ограниченном количестве...

«Нет, все-таки Максимыч относится ко мне, как к сыну! Вон как ухаживает. Так только мама умеет. Здорово, что он у меня есть! И что я из-за этой картины дурацкой напрягся? Подумаешь, задница голая... а если бы тетка голая была нарисована? Я бы не удивился, так ведь? Что же получается: теток рисовать можно, а мужиков нельзя? И вправду это ханжество какое-то...»

Его мысли оборвал баритон учителя.

—        Ну, как ты?

Максимыч вошел с большим банным полотенцем и халатом.

—        Вот, наденешь халат.

—        Да ну... — попытался было отказаться Митя.

—        Никаких «ну». Чтобы после ванной, весь чистый и пушистый, ты залез в грязные, вонючие джинсы и футболку? Не позволю! Домой пойдешь, тогда и наденешь. Я вымоюсь и тоже халат надену, чтобы ты не смущался. Годится?

—        Годится, — улыбнулся Митя.

—        Вставай, я тебе спину потру. И не спорь! У тебя руки хоть и длинные, но всю грязь со спины не соскребут. Давай мочалку!

Митька послушно протянул губку. Максимыч налил на нее гель, который также источал удивительно вкусный запах.

—        Вставай, поворачивайся.

—        А чего вставать-то? И так можно! Вот моя спина, — стоя в ванной на четвереньках, возражал Митька.

—        Разговорчики! А ну встал! — как бы рассердился учитель. — Вот так! Господи, а грязищи-то!

—        Щекотно! — завизжал Митька.

—        Терпи! Так, смываем, еще раз намыливаемся. Нам грязнули за столом не нужны... Хорошо! Митя, а ты знаешь, что ты невероятно красив? Что ты сложен, как юный бог! — каким-то особенным, хриплым голосом спросил вдруг Максимыч, и горло его перехватил спазм.

От неожиданности Митька тут же сел в ванную, подняв фонтан брызг.

—        Тьфу, дурень! Облил меня всего! Нет, ты определенно дикарь какой-то! Ну тебя к черту! Домывайся сам!

Юрий Максимович вышел. Митька сконфуженно молчал.

«Чего я в самом-то деле? Что он сказал-то такого? Мне и мама говорит, что я хорошо сложен... И что теперь делать? Он же обиделся...»

Митька наскоро помылся, потеряв всякое удовольствие от столь желанной процедуры, тщательно вымыл за собой ослепительно белую ванну, нацепил дурацкий шелковый халат. Черт с ним, посижу часок в халате. Лишь бы он не сердился!

—        Юрий Максимович! Я готов! — весело крикнул он.

Максимыч обнаружился в кабинете, где был уже накрыт столик возле дивана. Тарелки, бокалы, нарезанные и красиво уложенные помидоры, огурцы, перцы и зелень. Определялись плошка с маслинами и бутербродики-канапе с икрой. Рядом стояла ваза с фруктами.

У Митьки голова закружилась от голода.

—        Теперь я приму ванну и будем ужинать. Съешь бутерброд, а то впадешь в кому, — рассмеялся Максимыч. — Хочешь альбомы посмотреть? Эпоха Возрождения.

—        Ага, — уплетая икру, кивнул Митька.

—        Только руки вымой!

Слопав еще два бутерброда, сцапав гроздь винограда, Митька решил, что, пожалуй, хватит, а то неприлично... Так можно все стрескать. И вернется Максимыч к пустому столу...

Оленин вышел на кухню.

—        Митя? — позвал из ванной учитель. — Давай-ка потри и ты мне спину.

Митя взял намыленную мочалку. Максимыч поднялся, постоял перед мальчиком во весь рост. Словно демонстрируя свои бедра и низ живота. Затем повернулся, присел. Митя тер изо всех сил, стараясь не анализировать события. Ну, встал, ну, голый мужик, и что? Что я, голых мужчин не видел? Мальчишек — да. А мужчин?.. В Эрмитаже-то скульптуры видел? Видел, конечно. Но в жизни все, оказывается, не так... скромно... Что же, Максимычу из-за этого в ванной одетым сидеть? А если бы он был на маме женат, и мы ходили бы с ним в баню, и я бы видел его эти... места каждую неделю. Ну, и что? Ну, и привык бы. Тоже мне, бином Ньютона...

Но все же что-то было не так... «Что? — пытался понять Митя. — Отчего я испытываю чувство неловкости и стыда? Это оттого, что он смотрит так... Изучающе? Да. И оценивающе. Будто проверяет меня на какую-то свою, особую «вшивость». Или на «слабо»...»

—        Все, хорош! А то кожу сдерешь! — остановил его Максимыч. — Иди, я через пять минут буду.

Митька вернулся в кабинет и, чтобы не схватить очередной бутерброд, начал листать альбом. Эпоха Возрождения. Мадонны с огромными, головастыми младенцами на коленях... Скульптуры. Вот «Скорчившийся мальчик» Микеланджело.

—        Ну-с, вот мы: я и горячее!

Юрий Максимович, также облаченный в шелковый, расшитый драконами халат, внес блюдо, на котором ароматные куски мяса были обложены молодой отварной картошкой, щедро посыпанной укропом.

—        Ух ты! — только и смог вымолвить Митька.

Блюдо заняло почетное центральное место. Юрий

Максимович откупорил коньяк, разлил по пузатым бокалам, поднял свой, весело проговорил:

—        Ну что, Дмитрий Сергеевич! Поздравляю тебя с завершением похода, в котором ты замечательно справился с должностью финансового директора, в котором ты был примером выдержки, силы духа, стойкости. Ты был мне опорой, моей правой рукой. Ты вел себя, как взрослый мужчина. Давай за тебя!

—        И мне коньяк пить? — спросил Митя.

—        Конечно! Ты же не на улице и не в дурной компании. Или в дурной? — улыбнулся учитель.

—        Вы что?! — выдохнул Митька.

—        Ну, до дна!

Максимыч выпил, Митька, зажмурившись, последовал его примеру. Коньяк обжег горло, пищевод, желудок. Митьке показалось, что все его внутренности заполыхали огнем.

—        Запей! Теперь закуси икрой! Вот так. Ты что, в первый раз коньяк пьешь?

—        Ага, — едва отдышавшись, кивнул Митя. — Я крепкие напитки не люблю. Я пиво люблю.

—        Ну да, подсадили вас рекламщики на пиво. Вся молодежь с бутылками. Как партизаны с «лимонками». Тяжелый, между прочим, напиток. На печень давит. Глоток хорошего коньяка куда полезнее. Ешь, ешь. Боже, неужто ты такой голодный? — смеялся Максимыч, глядя, как Митька буквально рвет мясо чуть ли не руками.

—        Ой, Юрий Максимыч, правда, ужас, какой голодный! А вы что-то совсем мало едите!

Максимыч не спеша потягивал коньяк.

—        Я вообще немного ем. Давай-ка выпьем еще. За твою маму. Она у тебя замечательная, — с легкой, непонятной усмешкой произнес он и плеснул в бокал Мити изрядную порцию коньяка.

—        За маму конечно, — согласился Митя, чувствуя, что пьянеет и от непривычно обильной еды, и от непривычно крепкого напитка. — Моя мама вправду очень хорошая, очень! — он так страстно произнес эти слова, что Юрий Максимович рассмеялся:

—        Хотелось бы мне, чтобы кто-то так же истово хвалил меня. Ну, прозит!

Они выпили. Митя опять сделал большой глоток, стараясь не отставать от учителя. И потянулся к соку, чтобы скорее запить.

—        Так я и о вас так же говорю, — хватая виноград, откликнулся он. — Я маме о вас столько говорю!! Ик, — он неожиданно громко икнул. — Что это я... Ик... Ик...

Юрий Максимович рассмеялся:

—        Митька, да ты опьянел совсем!

—        Я... Нет, чт-то вы, — чувствуя, что сокрушительно пьян, лепетал Митя.

—        Давай-ка в постель! Ляжешь, поспишь. — Голос учителя звучал повелительно и нетерпеливо.

—        Нет, чт-то вы! Я домой!

—        Я тебя в таком виде никуда не отпущу! Проспишься и поедешь! — не допускающим возражения тоном произнес Максимыч, поднял Митю из-за стола и буквально потащил его в спальню.

—        Н-не надо, неудобно, я с-час домой, — слабо отбивался мальчик.

Но едва они добрели до постели, Митя рухнул и заснул.

Он проснулся от ощущения какого-то ужаса... Понял, что обнажен и что рядом с ним лежит кто-то голый. И к еще большему ужасу осознал, что это Юрий Максимович. Его руки шарили по Митькиному телу.

—        Что вы делаете? Не надо, — едва прошептал Митя, пытаясь вырваться.

—        Тихо, тихо, не рыпайся, — хриплый голос возле уха исходил возбуждением. — Не бойся, это не больно, тебе понравится... Ты мой сладенький мальчик...

Крепкие руки держали Митьку, одна из них, вымазанная каким-то кремом, спустилась вниз...

—        Не надо! — заплакал Митька.

Но что-то жесткое, большое уже вонзилось в него, причиняя резкую боль, заставляя выгнуться дугой.

—        Не так, согнись, — хрипел в ухо совсем чужой, гадкий, мерзкий мужик, наваливаясь на него всей своей тяжестью, хватая зубами его ухо... — А-а-а, хорошо, как хорошо!.. — хрипело чудовище...

Марина в который раз смотрела на часы. Девять вечера! Она обзвонила всех, чьи телефоны были в записной книжке сына. Все, кто был в походе, вернулись домой еще в пять вечера. Звонить еще раз маме она побоялась. Митька к ней не приезжал. И если сказать, что ее драгоценного внука до сих пор нет дома, она с ума сойдет. Телефон Юрия Максимовича тоже не отвечал. Ребята сказали, что с вокзала они ушли вместе. Да что же это такое?

Марина курила одну сигарету за другой, то набирая «Справку о несчастных случаях» и выслушивая очередной раз: «Об Оленине сведений нет», то усаживаясь изваянием у телефона, ожидая звонка с обреченностью приговоренного к смерти. Вот сейчас позвонят из больницы... Его сбила машина. Господи, только не это! Только бы он был жив и невредим! Только бы был жив! В груди стоял комок, который мешал дышать.

Она все пыталась вздохнуть полной грудью и не могла...

В дверь позвонили. Звонок был таким слабым, тихим, что Марина не сразу услышала его, а услышав, вскинулась, бросилась к двери, на ходу крестясь и повторяя какую-то несвязную молитву.

Митька шагнул в прихожую, и Марина вздохнула, ощутив, что комок исчез: ее мальчик жив! Боже, какое счастье!

—        Митька! Как ты напугал меня!

Митя опустился на пол и зарыдал. Он рыдал так горько, так безутешно, как не рыдал даже в детстве. Даже в день смерти отца.

—        Митя, Митенька, что с тобой? Что случилось?

Марина упала перед сыном на колени, заглядывая в глаза. Он отворачивался, отталкивал ее и продолжал плакать.

—        Где ты был? Тебя избили? Обокрали?

Она разглядывала, ощупывала сына. Он отталкивал ее с каким-то истерическим визгом.

Она никогда не видела его в таком состоянии. Никаких следов побоев, только сильный запах спиртного.

—        Ты выпил? Попал в милицию? Митя, да скажи же что-нибудь? Тебя... Тебя там изнасиловали? — пронзила ее страшная догадка.

Митя отчаянно замотал головой:

—        Нет! Нет! Нет!

—        Да что же с тобой? Я ведь могу помочь тебе!

—        Нет, не можешь, — сквозь рыдания едва вымолвил сын. — Я хочу в ванну! Немедленно! Сделай мне ванну!

—        Конечно, сейчас! Я тебе воды согрела. Целую кастрюлю кипятка. Сейчас, сейчас!

Марина метнулась на кухню. Еле оторвала от плиты тяжеленную кастрюлю, согнувшись, потащила ее в ванную. Митька даже не взглянул в ее сторону. Он уже не рыдал, а тихо, безнадежно-тоскливо выл, уткнувшись лицом в колени. Как подстреленный зверек, подумала Марина.

В ванной зашумела вода.

—        Сыночек, иди, ванна готова. Иди, маленький!

Митя поднялся, прошел мимо нее, закрыл дверь.

—        Там белье я тебе положила и полотенце висит. Сейчас ужин разогрею, — через дверь проговорила Марина. Митя не ответил.

Марина бросилась звонить. Трубку наконец сняли.

—        Юрий Максимович?

—        Да, я вас слушаю.

—        Это Оленина.

—        Добрый вечер, Марина Борисовна.

—        Извините, что беспокою... У меня с Митей беда.

—        А что с ним? — Голос напрягся.

—        Вы давно дома?

—        С пяти часов.

—        Я вам звонила...

—        Я спал. Телефон был отключен. Так что с Митей?

—        Он только что пришел. Совершенно не в себе. Рыдает...

—        А что он говорит? — Еще больше насторожился голос.

—        Да в том-то и дело, что ничего не говорйт! — отчаянно закричала Марина. — От него пахнет спиртным, и с ним случилось что-то ужасное, я же чувствую!

—        Ерунда, — тут же успокоилась трубка. — Он устал после похода. Выпил с кем-то. Наверное, поругался. Может, девочку не поделили... Не обращайте внимания, — промурлыкал Юрий Максимович модуляциями сытого, довольного кота. — Дайте ему валерьянки, сами выпейте коньяку. Завтра все будет нормально. Спокойной ночи.

—        Спокойной ночи, — растерянно ответила Марина, никак не ожидавшая такого равнодушия со стороны классного руководителя, друга и наставника Мити.

Митя сидел в ванне, дрожа от омерзения и страха.

Вспоминая, как напялил на себя одежду, бросился вон из квартиры. И услышал вслед холодный, безжалостный голос:

—        Если хоть слово скажешь матери, вылетишь из школы в один момент. И никуда не поступишь, я тебе обещаю. Пойдешь в армию, я это устрою. И у матери твоей будут очень крупные неприятности, оч-чень крупные. Ты еще даже не знаешь какие. А если не будешь дураком, все будет нормально. Это я тоже обещаю.

...Жизнь разломилась надвое. Все светлое, хорошее осталось там, позади.

Глава двадцать четвертая ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЕГР

Александр Борисович, сидя в служебном автомобиле, двигался в направлении Садового кольца. А именно к Сухаревскому переулку, где проживал гражданин Бондаренко Борис Борисович.

Саша решил навестить работника пера, служителя муз и поклонника прекрасных дам (во всяком случае, как минимум одной из них) по месту прописки, поскольку гражданин Бондаренко оказался на больничном, что затрудняло его визит в прокуратуру.

«Острое респираторное заболевание — это очень заразно!» — сообщил Турецкому по телефону сердечный друг Веры Павловны Новгородской.

Ладно, зараза к заразе не пристает, решил Турецкий и направил стопы в Сухаревский переулок.

Дверь коммунальной квартиры открыл довольно высокий мужчина арийской наружности в тренировочном костюме. Мой ровесник или чуть моложе, прикинул Турецкий.

Горло демонстративно замотано шарфом. Это чтобы мне стыдно стало. А мне не стыдно.

—        Врача вызывали?

— Нет, — удивленно просипел Бондаренко действительно простуженным голосом.

—        Правильно, я и не врач.

Он протянул служебное удостоверение.

—        Здрас-сте, прошу! — Бондаренко сделал широкий жест, с любопытством разглядывая Александра. — Я, признаться, не думал, что вы приедете.

—        Что ж так?

—        Ну... Не царское это дело...

Прямо как Грязнов, когда хочет съязвить, мысленно улыбнулся Саша.

—        У меня, знаете ли, девиз: «Надо быть проще, и люди к тебе потянутся».

—        Понятно, понятно. Сначала к вам потянутся, потом, значит, на Колыму, — тут же отбил мяч Бондаренко. — Прошу, вот моя берлога.

Берлога представляла собой большущую, метров тридцать комнату, довольно замысловато разделенную на зоны проживания.

Так, длинный платяной шкаф стоял лицом к входной двери, образуя некий коридор. Миновав его, Александр попал в гостиную, одна из стен которой была образована тем же шкафом, обитым изнутри темнобордовым гобеленом, другая — диваном, подпирающим гобеленовую же перегородку. Внутри гостиной стояли уютный круглый стол под оранжевым абажуром, вполне современный телевизор и видеомагнитофон на одноногом столике-вертушке. Два кресла и низенький журнальный столик расположились возле внутренней, гобеленовой стены шкафа. Там же — музыкальный центр. В другом углу, возле окна — старинный буфетик-горка. В общем, государство в государстве. Правая часть комнаты, которая начиналась коридором, была перегорожена далее высоким стеллажом, уставленным горшками с вьющимися растениями. Сквозь живую изгородь просматривался кабинет, а именно, стол с компьютером, настольная лампа, книжные полки, столик с факсом и ксероксом. Полный набор необходимого и достаточного.

—        Там, в левом углу у меня спальня, — сообщил Бондаренко. — Можете посмотреть.

Александр прошел между разделительной, как в медицинских боксах, стеной и стеллажом с цветами. Действительно, в левом углу располагалась широкая тахта, покрытая ковром. На ковре — множество разноцветных подушек. Над тахтой — развешанные по стенам литографии, изображающие весьма фривольные сцены из восточной жизни. Маленькие светильники, вмонтированные в стену, освещали эту часть комнаты ровным приглушенным светом.

—        Нравится? — явно гордясь своим жилищем, спросил Бондаренко.

—        Да, очень функционально. И уютно.

—        Аск! Считайте: прихожая, она же гардеробная — раз! Если открыть дверь шкафа, за ней можно спокойно переодеться. Никто из присутствующих в комнате не увидит. Далее гостиная, она же столовая — два! Далее, кабинет — три и спальня — четыре. Четыре в одном флаконе.

—        Вы это все сами сделали?

—        Аск! Что здесь делать-то? Плиты ДСП, обтянутые гобеленом. Я ведь это давно придумал, задолго до нынешних дизайнеров. Когда еще современных материалов не было. Можно все переделать, сделать раздвижные стены-гармошки. Но мне и так нравится. Где будем пить? В гостиной или в столовой? — без паузы спросил он.

—        Это же одно и то же. Одна зона этого... проживания, — слегка обалдел от натиска Турецкий.

—        Не скажите. Возле круглого стола — это столовая. А возле журнального, с креслами, — там гостиная.

—        Давайте в гостиной, — выбрал Саша.

—        Велл!

Бондаренко вынул из горки два бокала, бутылку коньяка. Из маленького подвесного холодильника, выдержанного в темных тонах, извлек тарелочку с нарезанным сыром и блюдце с порезанным же лимоном.

—        Это у вас всегда закуска наготове?

—        Конечно! Я же писатель!

—        Вообще-то я с официальным визитом, — напомнил Турецкий.

—        Ну и что? Можно совмещать полезное с приятным. Лично я вообще стараюсь жить по этому принципу.

—        Получается?

—        В общем, да.

Он налил коньяк.

—        Если служебная этика запрещает вам выпивать с... допрашиваемым — так, что ли, я называюсь? — можете считать данный акт профилактикой гриппа. Микробы от коньяка дохнут.

—        А вирусы?

—        Те еще быстрее. Ну, прозит!

Саша пригубил рюмку, наблюдая, как лихо опрокинул порцию его визави.

—        Тем не менее разговор наш будет записан на пленку. — Турецкий поставил диктофон на столик. — Должен же я отчитаться перед начальством за столь приятное времяпрепровождение.

—        Да, да, приятное с полезным.

—        Тогда начнем. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Где вы работаете, Борис Борисович? Кто вы по профессии?

—        Я литератор. Закончил сценарные курсы ВГИКа.

—        И где-то служите?

—        Не где, а кому. Я служу литературе. Где служит Солженицын? Или, положим, ха-ха, Александра Маринина? За своим письменным столом. Вы, я вижу, в замешательстве. Вспоминаете писателя по фамилии Бондаренко?

—        Признаться, не имел удовольствия читать...

—        Думаю, что имели. Я, Александр Борисович, «литературный негр». Знаете о существовании такой профессии?

—        Читал в газетах. Но встречаться, признаться, не приходилось.

—        Я перед вами, — склонил голову Бондаренко. — Работаю в жанре детектива.

—        И что, это выгодное занятие?

—        На жизнь хватает. Я, знаете ли, неприхотлив. На коньяк, приличную закуску и одежду зарабатываю. А также на подержанную иномарку и ежегодную поездку куда-нибудь в Турцию...

—        ...Или Египет, — вставил Турецкий.

—        В Египте я был прошлой зимой, — спокойно ответил Бондаренко и налил себе еще коньяку. — Я, с вашего позволения, еще хряпну. Очень помогает от болей в горле.

—        Валяйте. А как же вы зарабатываете себе пенсию?

—        Обыкновенно. Заключаю договор с издательством. Все положенные законом отчисления делаются, ежегодно сдаю декларацию о доходах. Я чист перед законом, как первый зимний снег.

—        А самолюбие? Неужели не хочется стать знаменитым?

—        Не хочется. Теряешь право на частную жизнь. Прайвиси. Я ценю свою частную жизнь превыше всего.

—        Вот о ней и поговорим. Вы знакомы с Верой Павловной Новгородской?

—        Знаком. И вы об этом знаете, раз уж пришли сюда с визитом. Кроме того, за нами с Верой следят, — спокойно заявил Бондаренко.

—        Неужели? — как бы удивился Турецкий.

—        Не изображайте, пожалуйста, святую простоту, Александр Борисович. Я ведь в некотором роде еще и актер. И тонко чувствую фальшь. А поскольку работаю в детективном жанре, некоторые вещи чувствую острее, чем обычный обыватель. Мы выходим с Верой Павловной на прогулку и видим праздношатающегося молодого человека, которому почему-то тоже хочется гулять в промозглую осеннюю сырость. Вера Павловна приезжает ко мне в гости и жалуется, что возле ее дома стоит бежевая «пятерка», которая следует за ней, едва она выезжает со двора. По пути следования «пятерку» меняет вишневая «восьмерка», которая сопровождает Веру Павловну до моего дома. Неужели вы подозреваете Веру в убийстве? Или меня?

—        Вы полагаете, нет никаких оснований? Какие у вас отношения с Новгородской?

—        Порядочный мужик о своих отношениях с женщиной, тем более с замужней женщиной, никому не рассказывает. Даже следователю по особо важным делам. Мы с Верой Павловной знакомы уже год, мы дружим. А все остальное никого не касается.

—        К сожалению, касается. Устранение нелюбимого мужа, вполне приличное наследство, на которое можно безбедно существовать с любимым, но ленивым человеком, — разве это не мотив? Разве в детективах такие мотивы не описаны?

—        Александр Борисович! Должен вам заметить, вы плохой психолог. Мне кажется, моя берлога вполне отчетливо говорит о том, что я человек абсолютно самодостаточный. Что меня все устраивает в этой жизни. И я слишком ленив, чтобы кого-либо убивать. Пусть даже не своими руками. Согласитесь, убийство — хлопотное занятие, чреватое к тому же возможностью лишения свободы. А я более всего на свете ценю именно свободу, понимаете? Свободу жить так, как хочется. Это выражается и в том, что я абсолютно не амбициозен — иначе я изо всех сил рвался бы наверх — на телевидение, например. Сценарии телесериалов — вы думаете, их сложно написать? Тьфу! Как два пальца... Извините за выражение. И знакомые люди, которые могли бы составить протекцию, в этой среде у меня есть. Но я не хочу быть рабом ни кретинов-продюсеров, ни чванливых мальчиков — руководителей телеканалов, ни режиссеров с сомнительными наклонностями. Ни больших денег, в конце концов. Также я не хочу быть рабом семейных уз. И Вера Павловна прекрасно это знает. Я не собираюсь жениться на ней и претендовать, таким образом, на ее наследство. Я даже в отдельной квартире жить не хочу. Меня вполне устраивает эта коммуналка, где есть старушка соседка, которая всегда нальет мне стакан молока, если я накануне перепил. А я всегда принесу ей хлеба из лабаза и лекарств из аптеки. Вера Павловна нравится мне как женщина, но она слишком состоятельна для меня. А я презираю мужчин, живущих за счет женщин, понимаете? Так какой же у меня или у Веры мотив убийства? В чем он состоит?

—        Вера Павловна была замужней женщиной. Ее супруг мог узнать о вашей связи. И вряд ли одобрил бы поведение жены. Он мог запретить ей встречаться с вами, мог быть помехой.

—        Господину Новгородскому было плевать на ее интимную жизнь, уверяю вас. Ему было важно соблюдение внешних приличий. А в этом отношении Вера Павловна вела себя безукоризненно. Мы берегли ее репутацию. И я намерен делать это впредь.

—        Борис Борисович, а что вы делали седьмого ноября?

Бондаренко рассмеялся:

—        Я думал, вы именно с этого вопроса и начнете наш диалог. Седьмого ноября я был за городом. В одной киношной компании. Мы уехали шестого вечером, а вернулись девятого. Если нужны свидетели, я составлю список.

—        Да, пожалуйста. Скажите, вам не знаком этот человек?

Турецкий показал фоторобот. Бондаренко повертел в руках листки бумаги, вернул их следователю.

—        Нет, эту даму в капюшоне я не знаю. Или, по крайней мере, не могу опознать.

—        У вас есть какие-нибудь предположения относительно убийства Новгородского? Может быть, Вера Павловна делилась с вами чем-то? Может быть, у него были враги?

—        Насколько я знаю, из квартиры похищены картины? Может, это и являлось мотивом?

—        На этой версии с непонятным упорством настаивает сама Новгородская. Но у нас есть основания предполагать, что хищение картин и убийство — это два разных преступления. С хищением мы, возможно, скоро разберемся. А вот с убийством — сложнее. И пока убийца не найден, Вера Павловна и вы — вы оба будете находиться под подозрением.

Александр помолчал, затем, доверительно склонившись к собеседнику, продолжил:

—        Я не должен был бы вам этого говорить. Но мы почти коллеги — я расследую убийства в жизни, вы — на бумаге. Так что я вам это сообщаю как свой — своему.

Бондаренко задумался, затем так же доверительно произнес:

—        Спасибо за то, что временно берете меня в свою компанию. Пока не уличили в жутком преступлении, — он рассмеялся. — Что ж, откровенность за откровенность. Видите ли, Вера Павловна лишь догадывалась, а я слышал от людей весьма сведущих, что ее покойный муж, господин Новгородский, был человеком нетрадиционной сексуальной ориентации. Среди богемной братии много геев, это не секрет. Они своих братьев по разуму из других социальных слоев, естественно, знают. Утверждается, что Георгий Максимилианович срывал цветы удовольствий на той же поляне. Может быть, на той же поляне имеет смысл искать убийцу?

—        Зачем же он женился? — стараясь не выдавать изумления, спросил Турецкий.

—        Как — зачем? Паблисити. Респектабельность. То положение в обществе, на которое он претендовал, предполагало наличие семьи, даже обязывало ее иметь. На чем строится предвыборная платформа их партии? Патриотизм, социальная защищенность, стабильность во всем: в экономике, в политическом курсе, в частной жизни. Семья как основополагающая ценность, как святыня — это из их предвыборных девизов. Новгородский должен был иметь семью. Он ее и заимел, как только решил идти в политику. Прикупил сразу и жену и сына.

—        Это звучит цинично.

—        Это и было цинично.

—        И Вера Павловна ничего об этом не знала?

—        Когда выходила замуж? Думаю, нет. По крайней мере, мне она говорила именно так. И не думаю, что лгала. А вот когда мы с ней познакомились, она уже догадывалась. Москва — город маленький. Какие-то слухи, шепотки, шуточки...

—        И как она к этому относилась?

—        Не знаю. Мы ее семейную жизнь не обсуждали. Она не жаловалась. А я не расспрашивал. Зачем мне чужие проблемы? Думаю, как спутник жизни он ее устраивал. Он был достаточно спокойным человеком, внимательным мужем. К тому же очень много времени уделял ее сыну, его воспитанию. Согласитесь, для женщины это очень важно.

—        Соглашусь. И что ее сын, платил ему любовью?

—        Да, Костя был очень привязан к Новгородскому. Но... Не знаю, поможет ли это вам... Когда они были в Египте, что-то произошло. Один раз, буквально на второй-третий день путешествия, она мне позвонила оттуда почти в истерике... Трудно было понять что - либо. Она была пьяна... И что-то все выкрикивала.

—        Что именно?

—        Что-то нечленораздельное, оскорбительное в адрес мужа.

—        А точнее?

—        Точнее я вам ничего сказать не могу. Она и сама ничего толком не объясняла. Только плакала и бранилась.

—        Странно. Уехала отдыхать вдвоем с сыном. Чем же ей муж насолил?

—        Вот именно... вдвоем с сыном, — задумчиво проронил Бондаренко.

—        А по приезде она ничем с вами не делилась? Чем же прогневил ее муж?

—        Когда Вера вернулась, как вы знаете, мужа уже в живых не было. Так что все претензии к нему остались в прошлом. Если они вообще были.

—        Вы не ответили на вопрос.

—        Нет, она мне ничего не говорила... Что-то голова у меня болит. Наверное, опять температура поднимается. Я, с вашего разрешения, градусник...

—        Мы, в общем-то, закончили. Благодарю вас. Если возникнет необходимость, я вас еще побеспокою.

—        Буду рад вас видеть.

—        Это я буду рад вас видеть. У себя в кабинете, — осадил хозяина Турецкий.

Глава двадцать пятая ОБОРОТЕНЬ

31 августа 1999 года

Дорогой Сереженька!

Как давно я тебе не писала! Как давно с тобой не разговаривала. Ты, наверное, думаешь, что я тебя потихоньку забываю. Это не так. Просто суета, множество всяких дел, хлопоты, хлопоты... И никак не сесть за дневник.

Вот и пролетело лето. Второе лето без тебя. Наши материальные дела не так уж плохи: в августе я и мальчишки съездили в Крым, в Коктебель. Я водила их по нашим местам, рассказывала о наших походах, пела наши песни. Митька немного успокоился...

С ним что-то произошло, Сережа. Не знаю, что именно. Вообще ничего не понимаю. Весь учебный год, который начинался для него так тяжело, шел по восходящей. Он все лучше и лучше учился, все увереннее себя чувствовал. Максимыч столько тепла, души, времени отдает детям — это просто удивительно! И особенно он привязался к Митьке, что как раз не удивительно — он ведь у нас замечательный мальчик. И Митька полюбил его, как отца. Как тебя, Сережа! Санечка изначально меньше переживал твой уход... А вот Митька — очень. На разрыв сердца. Я очень радовалась, что рана, связанная с утратой, потихоньку затягивается в его сердечке. Он хорошо закончил десятый класс. В июле ушел с классом в поход. И не рядовым членом экспедиции, а финансовым директором! Может, это первый шаг к будущей карьере олигарха? Смеюсь. Какой из Митьки олигарх? Последнюю копейку отдаст...

В общем, они уехали на Алтай. Почти на целый месяц. Мама с Санечкой были на даче. Я вкалывала на трех работах. Лето — самое время зарабатывать деньги. Все было хорошо.

Но Митька вернулся из похода такой непоправимо несчастный, такой... как в воду опущенный. И я ничего не могла от него добиться. Как ему нужен был в этот момент мужской разговор! Но тебя с нами нет. Может быть, он безответно влюбился? Первая любовь, да еще несчастная — это очень сильное переживание. Сколько я ни пыталась разговорить его — безуспешно. Он уходит в себя, как улитка в раковину. В Крыму чуть-чуть оттаял, отошел. А сегодня вечером, когда я повесила на плечики отглаженные костюмы — ему и Санечке, он опять помрачнел. Мама привезла с дачи два шикарных букета. И вдруг Митька заявляет, что цветы в школу не понесет. Уперся бараном, ушел в комнату, погасил свет. Прямо дурной какой-то...

Придется самой дарить цветы Юрию Максимовичу. Знаешь, Сережка, он мне нравится. Просто как учитель... Ну и вообще...

Вечером первого сентября Марина накрывала праздничный стол. Санечка болтался под ногами и мешал готовить, с упоением рассказывая о встрече с одноклассниками.

—        Танька Мирошникова похудела, такая дылда стала! И ресницы намазаны, представляешь? Вот дура!

—        А как твои друганы?

—        Серега нормально! Он на даче все лето был. Алешка Москвин в спортивном лагере парился. В Евпатории.

—        Здорово! — рассеянно говорила Марина.

—        Чего здорового? Все по расписанию. Упал, отжался. Разве это отдых? А где Митька? Чего его нет так долго?

—        С ребятами гуляет. Отмечают начало учебного года.

—        Пивом?

—        Не знаю.

—        А я знаю!

—        Ну и не ябедничай!

—        Когда ужинать-то будем?

—        Когда все соберутся.

—        Кто — все?

—        Митя. И Юрий Максимович.

—        Он тоже придет?

—        Да, утром я ему цветы дарила. Он на ужин напросился.

—        А чего он все ходит-то к нам?

—        Саша, он одинокий человек. Ему одному скучно. Он привязан к Мите. Ему вообще у нас нравится. Почему же ему не приходить? И вообще... Вот начнешь у него учиться, сам в него влюбишься по уши.

—        Еще чего!

—        Вот увидишь! Митька его обожает. Его все обожают.

В дверь позвонили.

—        Ну вот и Митька! — обрадовался младший брат.

Но на пороге стоял Юрий Максимович с букетом

цветов и объемистыми пакетами в руках.

—        Добрый вечер! — просияла Марина. — Проходите!

—        Это вам, Марина Борисовна!

—        Спасибо!

Ясно, что цветы — из утренних, подаренных учениками, но все равно приятно.

—        Здесь шампанское, коньяк, фрукты, сок. — Он протянул пакет. — Мальчики дома?

—        Саша — да. Мити еще нет.

—        Где же он? — удивился Максимыч.

—        С ребятами. Они собирались где-то посидеть. У кого-то дома.

—        Вообще-то им уже на завтра достаточно много задано, — заметил учитель, проходя в комнату. Александр, как ты вырос! И загорел! Отлично выглядишь.

—        Вы тоже неплохо, — оглядев Максимыча, заметил Саша.

—        Саня! Ты бы попочтительнее, что ли, — как бы извинилась за сына Марина.

—        Он нормально общается. Мы ведь в неформальной обстановке, — улыбнулся Максимыч. — Ну что, Саша, будешь к нам в лицей на будущий год поступать?

—        Конечно! А вы в походы брать будете?

—        А как же! А как у тебя с математикой?

—        Ну... Пятерка вообще-то.

—        Да? Пойдем-ка, я тебя протестирую слегка, пока Митьки нет. Посмотрим, чего стоит твоя пятерка.

Саша нехотя направился в комнату, которую они делили с братом. Юрий Максимович с усмешкой приговаривал:

—        Не вздыхай, не вздыхай!

Они скрылись в комнате. Воспользовавшись моментом, Марина бросилась обзванивать Митькиных одноклассников. Где он, черт возьми, болтается? Митька обнаружился довольно быстро. Оказывается, вся компания собралась у Насти Мишулиной.

—        Митя, мы же тебя ждем! Ужинать не садимся! Мы с Саней оголодали совсем!

—        Иду, ма! Через полчаса буду!

—        Хорошо. Ждем!

Голос оживленный. Уже хорошо! Может, это в На- стьку он и влюбился? И радуется, что она пригласила его в гости?! Пусть вместе со всеми, но все же... Какие они смешные, эти ребята! Тычутся друг в друга глупыми щенячьими мордами. Эмоций много, а слов не находят...

Марина ушла на кухню, завершая приготовления к ужину. Вскоре там же нарисовались Максимыч и Саня.

—        Что ж, все не так плохо! Но, конечно, Саше следует записаться на подготовительные. В мою группу. К весне я выведу его на должный уровень.

Юрий Максимович покровительственно потрепал Сашу по плечу.

Раздался звонок.

—        Ну вот и Митька! — с облегчением воскликнула Марина и бросилась открывать дверь.

Митя вошел и увидел Юрия Максимовича, обнимавшего младшего брата.

Лицо и руки его задрожали.

—        Митя, мы тебя заждались! — возбужденно воскликнула Марина, не замечая, как изменилось лицо сына. — У меня плов! Он уже перетомился. И пирожки остывают!

Митя молча прошел в ванную. Закрыл за собой дверь, пустил воду, уставившись в зеркальную дверцу шкафчика.

Он не мог себе представить сегодняшний день. Ему казалось, что и Максимыч будет его, Митю, бояться. Будет избегать взглядов и разговоров. А может, и вообще переведет в другой класс.

Но Максимыч вел себя абсолютно непринужденно, весело общался с классом, расспрашивал всех о каникулах, о том, кто и куда собирается поступать. Он обсуждал с каждым, в том числе и с ним, Митей, какие предметы следует подтянуть, на что обратить внимание. Он говорил с Митей с той же веселой улыбкой, с теми же теплыми интонациями, которые были в их беседах раньше, до того... Пообещал вести бесплатные дополнительные занятия для отстающих... Все пересыпалось шутками, подначками. Он был тем самым Максимычем, в которого был когда-то влюблен он, Митя. Все происходящее было так нереально, что Митя невольно думал: «Может быть, то, что произошло в квартире учителя, может, мне это вообще приснилось?» Но нет. К ужасу, это не было сном. Это было... Это было! Да он просто оборотень, наш заслуженный учитель Юрий Максимович!

Если бы мать сказала, что Максимыч у них в гостях, он, Митя, ни за что не вернулся бы домой...

—        Митя, ты там заснул, что ли? Ну сколько можно?

—        Иду, — глухо откликнулся он.

Они сидели за столом, Марина подкладывала сыновьям лакомые кусочки.

—        А вам, Юрий Максимович?

—        Нет, нет. Спасибо! Очень вкусно, но я уже сыт. Как у вас на работе дела? Как ваша очаровательная подруга?

—        Наташа? — Марина замялась. — Она уволилась.

—        Как? — удивился учитель. — Почему?

Марина пожала плечами:

—        Я ведь еще в отпуске. Завтра выйду на работу, что-нибудь узнаю.

—        А ты ей не звонила, тете Наташе? — спросил Митя.

—        Звонила, разумеется. Ее муж и сообщил эту новость. Сказал, что Наташа уехала в Новгород. По путевке. Скоро вернется и сама обо всем расскажет. Она вам понравилась? — Марина повернулась к Юрию Максимовичу.

—        Да, симпатичная женщина. Но вы мне больше нравитесь, — улыбнулся он. — Ну что, орлы, наелись? Можно приступить к раздаче слонов?

—        Йес! — вскричал Санечка.

Юрий Максимович достал из пакета набор дорогих гелевых авторучек.

—        Это тебе, Саша. Поздравляю тебя с началом учебного года.

—        Спасибо, Юрий Максимович! Классные ручки! Здоровский подарок.

—        Рад, что тебе понравилось. И хочу сказать, что девятый класс — это очень ответственно. Это, по сути, выпускной класс. Чем ты собираешься по жизни заниматься?

—        Компьютерами! Компьютерной графикой. Это очень перспективно!

—        Что ж, хорошо, когда у человека ясная цель впереди. Митя, а тебе альбом. Итальянская живопись эпохи Возрождения. Возьми!

Митя, наблюдавший за учителем со странной полуусмешкой, не двинулся с места. Юрий Максимович поднял на него холодный взгляд. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

«Как боксеры на ринге», — пронеслось в мозгу Марины.

—        Митя, что же ты? Возьми. Посмотри, какой прекрасный подарок! — глядя на бледное лицо сына, она пыталась сгладить возникшую за столом неловкость.

—        У меня руки грязные. Я потом посмотрю.

—        Так иди и вымой! — резко произнесла Марина.

Митя поднялся и вышел из комнаты.

—        Не знаю, что с ним происходит, — пожаловалась женщина. — То все нормально, а то вдруг озлобленность такая...

—        Не обращайте внимания — переходный возраст, — одними губами улыбнулся Юрий Максимович.

—        А когда он начинается? — встрял Саша.

—        А что? — Марина повернулась к младшему сыну.

—        Когда мне можно будет выкаблучиваться? Со ссылкой на переходный возраст? Можно, я завтра же и начну?

—        Попробуй только! — вскричала женщина. — Мало мне Митьки! Вы меня с ума сведете!

—        Ладно, я к себе, можно?

—        Иди, чудо мое. Спасибо матери, конечно, никто не скажет.

—        Кто-нибудь да скажет, — откликнулся Саня и исчез.

—        Эти дети — гвозди в крышку моего гроба, — вздохнула Марина.

—        Ну-ну, не преувеличивайте. Они у вас отличные ребята.

—        Спасибо! Юрий Максимович, можно мне альбом посмотреть? У меня руки чистые.

—        Конечно! Я знаю, что вы — хорошая девочка.

Марина, невольно покраснев, именно как девочка, села на диван, разложив альбом на коленях. Юрий Максимович сел рядом. Они перелистывали страницы, тихо переговариваясь. Митя вернулся в комнату, сел на свое место.

—        Посмотрите, Марина Борисовна, какие удивительные лица! Посмотрите на эти четко очерченные женские рты — своевольные, сластолюбивые, которые любили и умели рисовать великие мужеложцы той эпохи.

—        Да, да, вы правы! Я сама всегда глаз оторвать не могу. Идешь по этим залам и замираешь от восхищения...

Короткий, сдавленный возглас, не то смешок, не то рыдание, заставил Марину поднять голову.

Митя смотрел на них немигающими глазами.

—        Знаете, Марина Борисовна, мне порой кажется, что Митя родом из глухой тайги. Из семейства старообрядцев Лыковых. Мне порой кажется, что он и в Эрмитаже-то не был.

—        Почему? — растерялась Марина. — Он был. С вами.

—        А без меня?

—        Митя там постоянно бывает. Его все знают.

—        В таком случае откуда это ханжеское неприятие... интимных сторон жизни. Да, гениальные художники и скульпторы имели склонности, которые сегодня некоторым кажутся... неприемлемыми... Но это не умаляет их таланта!

—        Конечно, Юрий Максимович! — с жаром откликнулась Марина. — А Древняя Греция? Римская империя? Митя, просто тогда на эти вещи смотрели гораздо проще и шире! Дозволялось любить всех... И вообще, если люди любят друг друга, если чувство взаимно, какая разница, между кем оно возникает: между мужчиной и женщиной или мужчиной и юношей. Или...

—        То есть ты бы не возражала, чтобы твои дети стали гомиками? — грубо оборвал ее сын.

—        Митя, что ты говоришь? — прошептала Марина.

—        Дмитрий сегодня явно не в духе. Поссорился с кем-нибудь? — Максимыч глядел на него холодным, властным взглядом светло-серых глаз.

—        Нет.

Митя отвел глаза. Не умел он выдерживать этот взгляд. И ненавидел себя за это.

—        Мне пора. Спасибо, Марина Борисовна! Прекрасный ужин! Как всегда, впрочем. А ваше милое общество не заменят никакие яства. Митя, проводи меня! — приказал учитель.

—        У меня уроки не сделаны...

—        Митя! Да что это, в самом-то деле! Немедленно одевайся и проводи Юрия Максимовича! — вскричала Марина.

Митя молча вышел в прихожую, надел кроссовки, накинул ветровку.

Когда они вышли на улицу, Максимыч схватил его за отвороты куртки, резко встряхнул и прошипел, глядя в глаза:

—        Если ты, щенок, позволишь себе еще одну подобную выходку, твоя мать потеряет работу. А может быть, и жизнь. Автотранспорт, знаешь ли, совершенно неуправляем. Понял? А теперь катись домой! И помни: я буду делать с тобой все, что захочу! И когда захочу!

Глава двадцать шестая ПОКОЙНИК, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

Константин Дмитриевич Меркулов пригласил к себе Турецкого и Грязнова утром двадцатого декабря.

—        Ну что, друзья, как дела? Напоминаю, что сегодня ровно месяц со дня задержания и взятия под стражу Олега Мостового. У следствия остается в запасе два месяца. А учитывая надвигающуюся лавину новогодних праздников — гораздо меньше. И меня постоянно дергают. Все, кому не лень. Каковы успехи в расследовании убийства Новгородского?

—        Никаких, — честно ответил Саша.

—        То есть? Совсем ничего?

—        Как тебе сказать? Информации много, толку мало. Версии есть, но доказательств нет. Да и версии, честно говоря, слабоваты.

—        Поделись, облегчи душу...

—        Депутат убит не из браунинга, который был обнаружен у бабки Мостового. Экспертиза доказательств не нашла.

—        Это значит, что Олег Мостовой — не убийца?

—        Естественно. Вор — да, а убийца — нет. Собственно, факт хищения картин, бумажника из кармана трупа он и не отрицает. И с доказательной базой все в порядке. Так что есть статья... Что же касается убийства?.. Нет, действовал кто-то другой.

—        Вы следственный эксперимент проводили?

—        Проводили, а как же? Он все показал: как вошел, где висели картины, как лежал убитый, как в карман залез, как потом замок закрывал. Все показал, — повторил Турецкий. — Но он не убивал.

—        А кто убил?

—        Хороший вопрос. Потому что двое других подозреваемых, помимо Мостового, имеют алиби. И не имеют видимых причин для убийства. Первый — бизнесмен Зыков, он же Буренков, который рассматривался как конкурент Новгородскому по партийному списку, таковым не является. Он сам кого хочешь в депутаты пропихнет. И вообще он у нас теперь человек верующий и придерживается десяти заповедей, — усмехнулся Турецкий. — Если серьезно, сам он в день убийства работал с избирателями и каждую минуту этого дня был на виду. А полагать, что нанятый им киллер расстрелял Новгородского таким варварским и непрофессиональным способом — это из области фантастики. Другой кандидат в убийцы — любовник вдовы Новгородского, господин Бондаренко, тот из породы Обломовых или даже Диогенов. Сидит в своей бочке и очень доволен жизнью. И достаточно убедительно объяснял мне, что не имеет никаких мотивов для совершения преступления. Представь, он меня убедил. И алиби мы его проверили, все четко. И получается, что один подозреваемый не убивал, поскольку слишком крутой для такой мелочи, как Новгородский, а другой — слишком ленив.

—        И кто же убил? — повторил Меркулов.

—        Есть данные, что в подъезде Новгородского в предполагаемое время убийства побывала женщина. Возможно, она была именно в его квартире, так как лифт, в котором она поднималась, остановился именно на девятом этаже. Конечно, киллер мог подняться на другой этаж и затем спуститься ниже, или наоборот, по собственному вкусу. Но то — профессиональный киллер. А в нашем случае — не киллер, а недоразумение какое-то. Как разгадать непрофессионала? Но в квартире убитого обнаружен женский волос. Черного цвета. Остается найти незнакомку, выдернуть волос из ее прически и сравнить с тем, что хранится у криминалистов.

—        Какие еще мысли? Более конструктивные?

—        Мысли такие, что покойничек был порядочной дрянью. Фактически пролез в Думу по трупу, по костям. Там занимался такой финансовой деятельностью, за которую нынче сажают. И никто его не укорачивал. И кто-то все время его патронировал. В чем же дело, думаю? А тут Бондаренко, это любовник Новгородской, выдал мне информацию о нетрадиционной сексуальной ориентации депутата. Правда, на уровне слухов. Но, если эта информация достоверна, дело приобретает совсем другую окраску.

—        Голубую, — подсказал Грязнов.

—        Вот именно. Известно, что эта, весьма нынче обширная группа товарищей составляет буквально какую-то ложу, типа масонской. Государство в государстве. Они друг друга куда только ни протаскивают. От телевидения до...

—        Ладно, не продолжай, — остановил Турецкого Константин Дмитриевич.

—        Это я к тому, что и мотив убийства может быть связан с личной жизнью покойничка. Предположим, мадам Новгородская узнала о его «голубизне» и почувствовала себя оскорбленной женщиной.

—        И наняла другую даму, чтобы та прострелила ему яйца, — грубовато пошутил Грязнов.

—        А что, Слава? Может быть, мы имеем дело не с бессмысленным кровавым убийством, а с жестоким и беспощадным бунтом. Актом возмездия.

—        Ну да, русский бунт — он жесток и беспощаден, — хмыкнул Грязнов. — Мадам взбунтовалась против пренебрежения ею, и сия пучина поглотила ее.

—        Хватит болтать! — оборвал Меркулов. — Ты, Саша, если действительно считаешь, что работать нужно в этом направлении, свяжись с Самойловичем. У него информация не на уровне слухов, а на уровне фактов.

—        Есть, товарищ начальник! — Турецкий шаркнул под столом ногой.

—        Слава, а что по картинам? Какова история вопроса? Откуда у покойного появились полотна Малевича и Филонова?

—        Завтра будет заключение.

—        Работайте! Работать надо! — как бы грозно произнес Меркулов.

—        Кто-нибудь хоть когда-нибудь сказал нам, что иногда нужно отдыхать? — вздохнул Александр.

—        Не дождетесь! — отмахнулся Меркулов. — У меня это убийство вот где сидит. — Он выразительно провел рукой по горлу. — С одной стороны душит генеральный: когда мы наконец изобличим убийцу народного избранника и накроем его, понимаешь, карающей дланью закона... С другой стороны папаша Мостовой, владелец заводов, газет, пароходов — тот тоже каждый день через адвоката требует выдачи сына из узилища... Вы телевизор смотрите? Хоть иногда?

—        Бывает, — Турецкий вздохнул. — Раз в две недели, когда вдруг выходной случается.

—        А я каждый день. И почти ежедневно слушаю в московских информационных выпусках сагу о томящемся в застенках юноше из благородной семьи... Давайте мне факты! Короче, я звоню Самойловичу, а ты, Александр, сегодня же с ним встречаешься. Договорились?

—        Кто спорит-то?

—        А мне, друзья, еще один моментик покоя не дает, — прогудел Грязнов.

—        А именно?

—        Как я уже сообщал Сане, — Слава стрельнул глазом в сторону Турецкого, — мадам Новгородская каждую неделю таскается со своим сыном в некий Центр оказания психологической помощи подросткам. Мои опера сунулись было туда, но доктора тамошние молчат как рыбы об лед. Если давить, можно спугнуть Новгородскую. А хотелось бы знать, что за необходимость таскать пятнадцатилетнего парня дважды в неделю в данный Центр. Что у него за проблемы?

—        Мало ли юношеских проблем? Девочки не любят, прыщи одолели, двойки замучили, на наркотики подсел мальчик, — пожал плечами Турецкий. — Не дай бог, конечно. Хотя... Со слов Бондаренко, мадам Новгородская однажды позвонила ему из Египта вдребезги пьяная. И поливала мужа отборной бранью. Но по какой-такой причине — говорить не захотел. Лишь намекнул, если я правильно его понял, что претензии к мужу возникли у Новгородской, когда она оказалась вдвоем с сыном вдали от дома... Может, что-то в этом направлении есть, какая-то сермяжная правда. Короче, Слава, засылай в этот Центр «казачка».

—        Я племянника пошлю, Дениса. Под видом молодого папаши.

—        Детали вы обсудите сами, меня генеральный ждет. Если Олег Мостовой к убийству не причастен, как вы оба и считаете, думаю, парня можно выпустить под подписку.

—        Готов поспорить: тут же сбежит. И подписка не поможет, — возразил Турецкий.

—        И черт с ним... Пусть только попробует! — Меркулов поднялся из-за стола. — Дерзайте!

—        А мы что? Груши околачиваем? — обиделся Турецкий.

—        Я сказал — дерзайте, а не дерзите! — осадил его зам генерального прокурора. — Брысь из моего кабинета, оба! И за что я вас терплю?

Друзья выкатились в приемную, где на них таращилась испуганными глазами Клавдия Сергеевна.

—        Что там у вас за шум?

—        Все, Клава, меня уволили, — трагически произнес Турецкий.

—        Как? — ахнула женщина.

—        Шучу, шучу, радость моя!

-Ну, знаете, Александр Борисович! Это уже ни в какие ворота! — Клавдия Сергеевна рассерженно отвернулась к компьютеру.

—        М-да... Какой-то я сегодня неадекватный, — вздохнул Турецкий, когда они с Грязновым вышли на Большую Дмитровку. — А все потому, что не нравится мне это дело. Покойник не нравится. Как-то дурно он пахнет.

—        Так покойник же... Как же ему пахнуть еще?

—        Брось, Славка, все ты прекрасно понимаешь.

—        Понимаю. Конечно, если бы расследовать убийство какого-нибудь честного и благородного дона, защитника сирых и убогих, павшего от руки наемного негодяя. И найти убийцу и покарать его!.. Это вызвало бы в нас чувство морального удовлетворения. Но... Приходится работать с теми покойниками, какие есть.

—        А Мостового этого я все равно не отпущу. Он — вор, а вор должен сидеть, так?

—        Вони много, Саня, — поморщился теперь уже Грязнов.

—        А почему они на нас давят, а мы должны оказывать им снисхождение? Закон — он для всех закон, даже для детей банкиров... Ладно, я к Самойловичу.

—        А я — в «Глорию», к Денису.

Александр Борисович шел к Лубянской площади, любуясь неоновыми гирляндами, которые уже украшали город, напоминая, что через каких-нибудь десять дней наступит самый любимый, самый сказочный праздник — Новый год. Столько всякого ждешь от него! Столько сумятицы, приготовлений, суеты! Сколько вкусностей на столе, покрытом лучшей семейной скатертью. Столько подарков, которые тщательно готовятся заранее или приобретаются в последний момент — у кого как получается, — но всегда преподносятся с желанием порадовать, угодить или рассмешить. Потому что это и самый веселый, самый детский праздник.

Саша подумал о подарках для своих любимых девочек — Ирины и Ниночки. Каждый год хотелось порадовать их чем-нибудь необычным, и каждый раз он ловил себя на мысли, что они сами — его жена и дочь — это самый лучший подарок судьбы, доставшийся ему, Саше Турецкому, не по чину, но... По крайней мере, он научился ценить этот дар.

Занятый своими мыслями, Александр не заметил, как подошел к известному зданию на Лубянке.

Игорь Николаевич Самойлович служил в данном ведомстве давно, но, несмотря на немолодые уже годы, не продвинулся дальше звания подполковника. Это объяснялось личностными качествами чекиста: был он человеком очень ответственным, но не амбициозным, предпочитая усердно возделывать скромную грядку, нежели плохо пропалывать огород.

Успешному карьерному росту мешала также излишняя порядочность и щепетильность Самойловича — качества, которые мешают в нашей стране любой карьере, на любом поприще. Но именно за эти качества Самойловича очень ценил Константин Дмитриевич Меркулов. Их связывали приватные отношения. Зачастую именно Игорь Николаевич оказывал заместителю генерального прокурора неоценимую помощь в сборе информации по интересующему вопросу. И в достоверности этой информации можно было не сомневаться.

Самойлович вышел в вестибюль навстречу Турецкому, вежливо и благожелательно улыбаясь.

—        Рад вас видеть, Александр Борисович!

—        Я тоже рад, — откликнулся Турецкий, пожимая мягкую пухлую руку.

—        Прошу...

Они прошли через «вертушку», поднялись на второй этаж, где бесшумно сновали по длинному, устланному ковровой дорожкой коридору мужчины и женщины в штатском. Небольшой кабинет Самойловича был обставлен скромной офисной мебелью. В углу два кресла и низкий столик. Напротив — телевизор с плоским экраном и видеомагнитофон. Кроме входной двери, имелась еще одна.

«Это чтобы в случае чего смыться», — мысленно пошутил Турецкий.

Над письменным столом висели два портрета — Путина и Дзержинского.

Поймав взгляд Турецкого, Самойлович с достоинством произнес:

—        Я не сторонник крушения памятников и идеалов.

—        Понимаю, — склонил голову Александр, стараясь скрыть улыбку.

Все-таки Самойлович вызывал в нем смешанные чувства уважения и иронии.

—        Присаживайтесь, Александр Борисович! Лучше сюда, в кресло. Кофе?

—        Не откажусь.

Заказав по телефону две чашки кофе, Игорь Николаевич достал из сейфа картонную папку, сел напротив. Невысокая женшина с очень невыразительной внешностью внесла поднос. Расставила на столике чашечки и закусочные тарелочки, блюдо с бутербродами и другое — с пирожными. Разлила кофе, оставила кофейник и незаметно испарилась.

—        Вы, я знаю, предпочитаете кофе с коньяком, но мы на рабочем месте не употребляем, — заявил Самойлович.

«Все-то вы про нас знаете!» — мысленно усмехнулся Турецкий.

—        Лично я вообще предпочитаю коньяк всем другим видам напитков, — с некоторым вызовом ответил он. — Но, учитывая, что нахожусь в гостях, и не желая вас компрометировать, с удовольствием выпью кофе.

Александр отхлебнул ароматный напиток и с улыбкой добавил:

—        Тем более что кофе, безусловно, хорош.

На полном лице Самойловича не отразилось никаких эмоций. Он поправил очки и произнес:

—        Итак, вас интересует личность убитого депутата Госдумы Новгородского Георгия Максимилиановича? Верно?

—        Верно.

—        В связи с расследованием убийства?

—        Разумеется.

«Не для личного же интереса», — стараясь подавить раздражение, подумал Турецкий.

—        Что конкретно? Или весь жизненный путь, начиная с рождения? — Самойлович раскрыл пухлую папку.

Зная дотошность Самойловича, Турецкий торопливо ответил:

—        Думаю, детство, отрочество, юность мы пропустим. Собственно, меня интересует его личная жизнь. Есть предположение, что покойный был...

—        Геем, — продолжил Самойлович. — Это правда. Именно «голубое» сообщество и протолкнуло его в Думу. У них там по Грибоедову: «...ну как не порадеть родному человечку».

—        И для этого убили Губернаторова?

—        Нет. Губернаторов был убит соратниками по партии, поскольку был не в меру болтлив и жаден. Крысятничал, то есть воровал у своих. А этого не прощают ни воры, ни партийцы. Но когда его место оказалось вакантным, было решено приблизить Новгородского. Ему, видите ли, очень симпатизировал сам Уткин. Это, как вы понимаете, весьма существенный патронаж.

Турецкий едва не поперхнулся.

—        Как? И он? Он тоже из этих?

—        Да. К тому же сей господин также родом из Питера. Они даже были знакомы еще по прежней жизни. Вот Уткин его и пропихнул в «светлое завтра». Было поставлено одно условие: Новгородский должен был немедленно жениться. И он немедленно женился. А потом началась московская жизнь. С заседаниями комитетов, подкомитетов и пленарными заседаниями Думы. Это в качестве наружной рекламы. Так сказать, глянцевой обложки. И с регулярным посещением неких закрытых клубов. Где и проистекала настоящая жизнь депутата.

—        Вам известны подробности этой тайной жизни? Убийство может быть связано именно с любовной историей. Они ведь, говорят, жутко ревнивы, эти господа.

—        По этому поводу ничего определенного сказать не могу. Покойный не разрабатывался нами специально. Так, в общем плане. Но есть видеозаписи, сделанные скрытой камерой в одном из клубов, завсегдатаем которого был Новгородский. Там часто выступал мужской балет Михайлова. И танцовщиков этой труппы пользовали, так сказать, именитые гости. Между некоторыми из них действительно возникали романы. Но это скорее исключение, чем правило.

—        Давайте посмотрим записи.

—        Какого периода?

—        Пожалуй, с сентября этого года. До десятого ноября.

Самойлович открыл другой сейф, порылся среди видеокассет. Отобрал три. Одну из них впихнул в прорезь видеомагнитофона, щелкнул «лентяйкой».

—        Что ж, смотрите. Я этого добра нагляделся, так что буду рядом. Если что, позовите.

И Игорь Николаевич скрылся за дверью, которую Турецкий мысленно окрестил «запасный выход».

Между тем на экране разворачивалось действо. Турецкий увидел зал, оформленный в приглушенных, темных тонах. Столики, за которыми сидели исключительно мужчины, небольшую пустую сцену в глубине зала, освещенную светом рампы. Посетители выпивали, закусывали, болтали друг с другом. Некоторые сидели тесно обнявшись, то и дело сливаясь в страстных поцелуях. Камера медленно скользила по лицам. Господи, вот известный телемагнат, вот ведущий популярной телепередачи, и еще один, и еще... А вот и Новгородский. Он сидел в компании члена правительства и двух других незнакомых Турецкому мужчин. Двое незнакомцев явно составляли пару влюбленных. Они держались за руки, ворковали, пили из бокалов друг друга. Новгородский беседовал с лицом, известным всей стране.

Но вот зазвучала музыка, взоры присутствующих обратились на сцену. Исполнялось что-то очень знакомое, но что именно, Турецкий никак не мог понять, поскольку все внимание его было сосредоточено на лицах балерин. Это были загримированные, ярко накрашенные лица юношей. Крепкие, мускулистые мужские руки и ноги и женская пластика, легкое, воздушное женское балетное оперение, томные взоры, обращенные на публику. Все это было так противоестественно, что Александр отвернулся, достав из кармана пачку сигарет.

—        Я покурю, можно? — крикнул он в дверь.

—        Курите, — вздохнул из соседней комнаты Самойлович.

Танец закончился, публика наградила артистов аплодисментами. Тут же зазвучало нечто совсем другое, что-то ритмичное, зажигательное. Выпорхнувшие на сцену танцовщики в тесно облегающих полосках ткани, оставляющих все тело открытым, выставленным напоказ, начали вытворять нечто совершенно непотребное. Более чем откровенные позы, имитация омерзительной оргии — все это вызвало шквал аплодисментов, выкриков из зала. Волна порочного сладострастия словно выхлестывалась наружу, в комнату, где сидел Турецкий, мрачно думавший о том, что напрасно он не взял с собой коньяк. Сейчас он выпил бы, невзирая на запрет. Наконец спектакль закончился, танцовщики хлынули в зал.

Турецкий увидел на коленях Новгородского одного из балетных мальчиков. Депутат был весьма раскован. Мальчик тоже не стеснялся. Короче, после киносеанса сомнения в сексуальной ориентации убитого отпали.

Поздно вечером, лежа в постели с женой, лаская Ирину, Александр думал о том, какое это чудо — женское тело! Сколько в нем тайных уголков, ложбинок, ямочек. Какой влекущий аромат источает это тело. Как это восхитительно — уткнуться лицом в густые волосы, скользить рукой по гладкой, атласной коже, отыскивать губами нежный рот, погружаться в трепетное лоно и ощущать его упругость и ответное желание...

Ну, как же можно спать с мужиками, господа?

Глава двадцать седьмая ТО, ЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Ноябрь 1999 года стоял холодный, злой, с пронизывающими северными ветрами. И от того, что снег все никак не выпадал и не покрывал землю, и без того темная питерская осень казалась беспросветно черной и нескончаемой. Марина, зябко ежась в куртку, надвинув капюшон, почти бежала под порывами ветра к многоэтажке, одиноко стоящей в глубине парка. Еще пять минут, и вот он, подъезд. И знакомый голос в домофон:

—        Маришка? Открываю.

И лифт, и шестой этаж — и вот она, квартира Натальи Глебовой.

—        Привет! Проходи! Боже, замерзшая-то какая!

—        Наташка! Как я рада тебя видеть! Соскучилась, спасу нет!

—        А я, а я? — затараторила Наталья. — Раздевайся и сразу же выпей рюмку коньяку, а то заболеешь!

—        Прямо с порога?

—        Конечно. Это в лечебных целях. Не пьянства ради, а здоровья для.

И она вынесла на блюдце рюмку и ломтик лимона.

—        Боже мой, Наташка, так майоры в рюмочных выпивают.

—        Ага. И не закусывают. Пей!

Марина послушалась. И внутренняя дрожь унялась, плечи расправились. Тепло разливалось по оледеневшим конечностям.

—        Хорошо!

—        А то! Теперь ноги — в тапки, руки — под кран, и за стол.

—        А квартиру посмотреть?

—        В рабочем порядке. Собственно, смотреть особо незачем — мы здесь не задержимся. Столько всего случилось за эти месяцы. Обмен, и все такое...

Марина бродила по пустым комнатам, в одной из которых лежал на полу огромный надувной матрас.

—        Это пространство из чего образовалось?

—        Наша «двушка» и моя комната в коммуналке. Мы ее сдавали, помнишь? Теперь объединили и обмениваем на шикарный коттедж. Это громко сказано, конечно. Но домик миленький. На берегу реки. Все удобства. Садик под окном.

—        Где? — изумилась Марина. — И где. твой Глебов?

—        Глебов в Великом Новгороде.

—        Командировка?

—        Вроде того. Командирован мною.

—        Зачем? И вообще, Наташка, что произошло? Почему ты уволилась из Эрмитажа?

—        А ты ничего не слышала?

—        Слышала глупости какие-то... Бред сивой кобылы...

—        Ладно, соловья баснями не кормят. Давай-ка за стол. Знакомиться, делиться успехами и неприятностями лучше всего за столом. Ты ведь с работы?

—        Ага! И опьянела от твоей рюмки, как извозчик!

—        Тогда немедленно повторить! Под горячую картошку, селедочку и всякие другие незамысловатые закуски. Еще в ассортименте мясо с черносливом.

—        Это перебор! Но я не возражаю.

Подруги разместились на кухне — единственном месте, имеющем жилой вид.

Марина с удовольствием набросилась на еду, глядя на улыбающуюся Наташку.

—        Ты не ешь ничего! Так нечестно!

—        Мариша, ты сравни свою талию и мою. Тебе до меня года два непрерывно есть. И то не догонишь.

—        Ладно, не в талии счастье. Вкусно ужасно!

—        Давай выпьем! Сколько можно не выпивать?

—        Давай. А мы не торопимся?

—        Тормозим. Ну, за встречу!

Марина заметила, что руки Наташи дрожат. И вообще ее лицо, которое всегда полыхало отменным здоровьем, осунулось и поблекло. Под глазами набрякли мешки.

—        Как твои мальчишки? Как ты с ними?— Наташа нехотя что-то жевала.

—        Как? На войне как на войне. То слева обстрел, то справа засада. Санька часто болеет. Митька двойки начал хватать.

—        Двойки?

—        Ну да. Причем по математике. Дурдом какой-то. В прошлом году Юрий Максимович так подтянул его. А сейчас опять «пара» за «парой». Не просить же Максимыча снова за него взяться. В выпускном классе! Это уж совсем запредел какой-то!

—        А что Митька говорит? Чэм матэвирует? — на грузинский манер спросила Марина, поднимая очередную рюмку.

—        Чем? Ничем. Молчит, как партизан. Он вообще изменился после похода их летнего. Помнишь, они к нам накануне приходили?

—        Помню. Я-то помню, — усмехнулась Наташа, вертя рюмку в пальцах.

—        Наташа, — Марина всмотрелась в лицо подруги, — скажи мне, ради бога, что произошло?

—        Что? Тебе, наверное, рассказывали? В августе была проверка запасников. Ты как раз в Крыму отдыхала. Приехали из Минкультуры. Что-то такое внеплановое. И представляешь, в нашем хранилище, где русское искусство начала двадцатого века, недосчитались двух полотен.

—        Так это правда?

—        Правда.

—        Куда же они?.. Ты их вообще видела? Может, их давным-давно не было?..

—        Они были, — глухо произнесла Наташа и выпила. — Меня спас Виталий Ярославович. Он-то как раз и заявил, что картин нет давно. Подняли журналы, протоколы всякие. Ты же знаешь, там действительно была неразбериха еще, можно сказать, с Гражданской... Мы приводили все в порядок по мере сил и времени... Но именно об этих полотнах никаких четких записей не было. То ли были они у нас, то ли не было их...

—        А они были?

—        Конечно. Я их видела своими глазами.

—        Когда?

—        Этим летом, когда работала над полотном Кандинского.

—        А когда же они пропали? — подцепив соленый груздь, спросила Марина.

—        Ты выпей лучше.

—        Ну... я выпила.

—        Они пропали после того, как в хранилище побывали твой сын и его учитель.

—        Ты с ума сошла, — одними губами проговорила Оленина.

—        Мариша, я понимаю, что тебе трудно, даже невозможно в это поверить... Но кроме вас троих туда никто не заходил.

Наташа закурила, выпустив струю дыма, продолжила:

—        Ярославович отмазал меня от комиссии, но потом, наедине, потребовал, чтобы я ушла. И я ушла.

—        Этого не может быть.

—        Потому что этого не может быть никогда... — с грустной усмешкой закончила Наталья. — Я ни в коем случае не подозреваю ни Митю, ни, упаси боже, тебя... Но этот Митин учитель... Держитесь от него подальше.

—        Наташа, этого быть не может! — с жаром повторила Марина. — Он просто святой человек, понимаешь?

—        Не сотвори себе кумира, — усмехнулась Наталья. — Я ведь и сама тебя уговаривала соблазнить, его и все такое... Но, видимо, он далеко не так прост.

—        Ты ошибаешься! Знаешь, я сама его об этом спрошу!

—        О чем? Брал ли он картины? Ты как дитя малое. Он заплачет, раскается и отдаст их, да?

—        Но почему ты так уверена, что это он? — закричала Марина. — Ты же сама их провожала! Помнишь, меня Ярославович искал, я ушла к нему, а ты довела Митю и Юрия Максимовича до выхода. Их же могли обыскать!

—        Но не обыскивали. Потому что они были со мной. И потому что Митя — твой сын, которого знают все вахтеры. У них ведь была с собой большая спортивная сумка, помнишь?

—        Ну да, была. В ней Митькины вещи. Ты что думаешь, это Митя?..

—        Я уже сказала, что Митю не подозреваю.

—        Это могло произойти на следующий день! В любой день до начала проверки, так?

—        Так.

—        И что, разве никто не мог туда проникнуть? Разве этот объект был снабжен сигнализацией? Нет, не был, потому что шел ремонт. И что, разве маляры... Вернее, преступники под видом маляров не могли вскрыть замок и утащить картины? Или просто вынести их как бы на реставрацию? Помнишь фильм «Старики-разбойники»? Двое преступников в рабочих спецовках выносят картину. Открыто, не таясь. Разве так не могли?

—        Теоретически — да. Практически — никого в нашем кабинете в мое отсутствие не было.

—        Ну как не было! А когда стены красили?

—        Ладно, Мариша, закроем тему. Ты не хочешь верить, не верь. Я тебя понимаю. Да и ничего уже не изменишь. Мы переезжаем в Новгород. Меня взяли в музей. В Кремлевский ансамбль. Буду работать там. И Глебов работу себе нашел. И городок замечательный. К старости нужно перебираться в чистые небольшие городки.

—        Какая старость? Бред какой!

—        Не перебивай! Ты будешь в гости приезжать. Я просто... Я ведь не уличить хочу, это, я думаю, невозможно. Я хочу тебя предостеречь. Если такой человек находится рядом с твоим сыном, воспитывает и наставляет его... Это может плохо кончиться.

—        Не надо, Наташа! Я понимаю, стряслась беда. Ты вынуждена уехать... Но нельзя винить человека, которого ты не знаешь! Это... непорядочно.

Наташа сухо рассмеялась:

—        Между прочим, я никому не сказала, что в хранилище заходили ты и твой сын. И его учитель. А могла бы сказать. И возможно, мы уезжали бы в Новгород вместе. Это к вопросу о порядочности.

—        Сказала бы! Разве я просила тебя молчать? — вскричала Марина.

—        Ладно, все! Проехали! Ночевать останешься?

—        Нет, спасибо, я домой. Ребята там одни...

Марина начала собираться, поспешно засовывая

ноги в мокрые сапоги, пытаясь попасть и все не попадая в рукава куртки. Наташа молча наблюдала.

—        Ну, успехов тебе! Обустроитесь — позвони! — попыталась улыбнуться Оленина.

—        Это обязательно!

Женщины обнялись.

По дороге домой Марина вспоминала тот день, когда Митя с Максимычем пришли к ней на работу. Все по минутам. Как они пришли в каких-то дурацких рабочих спецовках (рабочих спецовках!), как пили шампанское. Как она, Марина, упросила подругу показать запасники. То есть ни Митя, ни Юрий Максимович не знали, что они туда попадут. Это была спонтанная идея самой Марины. Значит, никто из них не мог спланировать ничего преступного. Они не знали даже того, что спецхран имеет выход именно в кабинет Наташи. Что было потом? Они зашли в хранилище, рассматривали полотна... Потом голос начальника. Все задергались, замельтешили. И Юрий Максимович велел Наташе закрыть их внутри. Ну и что? Просто он единственный, кто не растерялся в этой ситуации, — вот и все. Наташа сама выключила свет. Черт ее знает, зачем она это сделала? От страха, не иначе. И сумку Митькину сама задвинула к ним, внутрь. Потом музыку врубила. Она, Марина, стояла возле самой двери, пытаясь услышать, что происходит там, в кабинете. И никаких других шумов не слышала. Прошло всего минуты две-три, и Виталий Ярославович ушел. И Наташа открыла дверь. Что можно было сделать за три минуты? Бред какой-то! Не верю!

Всю ночь Марина промучилась без сна, с дикой головной болью. Слова Наташи: «Этот человек рядом с твоим сыном, он воспитывает его. Это может плохо кончиться» — не давали покоя. Проводив утром детей в школу, Марина весь день провела в тех же тяжких думах, механически проговаривая необходимый текст экскурсантам, думала о Наташе — блестящем реставраторе, которая вынуждена покинуть город. Потому что после исчезновения картин никто ее в Питере на работу не возьмет, это как дважды два. И от того, что вся жизнь подруги так круто изменилась, от того, что на безупречную Наташу легло несмываемое пятно, — от этого хотелось взвыть. Тем более что сама Наталья считала виновниками своей беды если не ее, Марину, то близких ей людей. Поскольку Юрий Максимович действительно стал для Марины близким человеком, почти членом семьи. И пусть их не связывают любовные отношения, это не значит, что она позволит усомниться в его порядочности. Не позволит. Ни себе, ни кому-либо другому. Так говорила себе Марина.

Но маленький, гнусный червь сомнения все же глодал ее где-то изнутри. И нужно было избавиться от этого омерзительного чувства. Чтобы иметь возможность и дальше тепло и открыто встречать Юрия Максимовича, дружить с ним, доверять ему своих детей.

Нужно поговорить с Митькой. Он уже взрослый, ему можно довериться.

Вечером, за ужином, после общих разговоров о прошедшем дне Марина отправила Саню учить уроки, попросив Митьку задержаться. Она все никак не могла начать разговор, боясь оскорбить чувства сына к Максимычу, живому Митькиному божеству.

Но поговорить было нужно. Марина закурила, раздумывая, как начать.

—        Ма, дай и мне сигаретку, — неожиданно попросил сын.

—        Как? Ты куришь? — оторопела Марина.

—        А что такого? Половина класса курит.

—        Митя, это...

—        Только не говори, что это вредно! Я рассмеюсь!

И они засмеялись. Марина протянула сыну сигареты, и за столом мгновенно возникла та самая доверительность, которая всегда была в их отношениях до последнего лета.

—        Слушай, тут такая история... Я вчера у тети Наташи была.

—        Я знаю. Вернулась поздно.

—        Они черт-те куда поменялись! Это ужас какой- то. Но не в этом дело. Господи, да ты затягиваешься, как солдат перед боем.

—        Это как?

—        Полной грудью и будто в последний раз.

—        Не отвлекайся.

—        Ладно, не буду. Короче, такая история...

Марина рассказала о пропаже картин.

—        Это конечно, было бы смешно, когда бы не было так грустно. Из-за этой истории тете Наташе пришлось уволиться. Она вообще уезжает из города. Еще счастье, что начальник сумел предотвратить возбуждение уголовного дела. Все очень-очень серьезно! Попробуй вспомнить все по минутам, все то время, когда мы стояли внутри хранилища. Может быть, ты что-нибудь слышал?

Митя уставился в стол, лицо его побледнело. Молчание становилось невыносимым.

—        Что, Митя? — прошептала Марина. — Это он?..

—        Нет, — решительно тряхнул головой сын. — Это не он. И не я.

—        Господи, как ты меня напугал! — с облегчением выдохнула Марина.

Глава двадцать восьмая МИР ТАНЦА

Турецкий сидел в «пежо», покуривая и наблюдая через затемненное окно автомобиля за молодыми людьми, выпархивающими из небольшого здания на Солянке. Здесь арендовал площади мужской балет Михайлова. Именно здесь проходили ежедневные репетиции — с одиннадцати до пятнадцати часов. Было начало четвертого, танцовщики покидали репетиционные залы. Вечером представление в одном из театров. Многие разъезжались на машинах, некоторых поджидали поклонники. Александр тоже кое-кого поджидал. Наконец стройный молодой человек в меховом полупальто, с затянутыми в хвост темными волосами, вышел из здания, по-балетному разворачивая длинные ноги в кожаных брюках. Он шел по тротуару, Александр двинулся следом. Притормозив у бровки, распахнул дверцу:

—        Валентин, позвольте вас подвезти? — учтиво произнес он, стараясь придать своему лицу выражение, хоть отчасти напоминающее обожание.

Молодой человек оценивающе оглядел автомобиль, затем самого Турецкого.

—        Что ж, пожалуй, — он жеманно повел плечами и опустился на сиденье.

По салону поплыл запах духов.

—        Какой дивный аромат! Что это за духи?

—        «Опиум», — ответил Валентин, взмахнув накрашенными ресницами.

—        Прелестные духи! Куда вас отвезти? Домой? На Воздвиженку?

—        Вы знаете, где я живу?

—        Как же мне, поклоннику вашего таланта, не знать, где живет кумир?!

Юноша искоса разглядывал Турецкого.

—        Вы видели меня на сцене?

—        Видел, и не раз, — усмехнулся Турецкий. — Вы так воздушны, легки!

—        Что-то я вас не припомню... Вы не похожи на наших... Вы натурал?

—        В общем-то да! Не стану лукавить.

—        А куда мы едем? Нам же нужно направо...

—        Едем мы, дорогой Валентин Антонович Варфоломеев, на Большую Дмитровку.

—        Мне туда не нужно! — занервничал юноша. — Что там?

—        Там, дорогой Валентин Антонович, располагается Генеральная прокуратура. Нам туда.

—        Зачем?

—        Поговорить, дражайший, поговорить.

—        Это произвол! Это захват! Вы что... похитили меня?

—        Что вы! Упаси бог! Я подвез вас. Оказал вам услугу. Потому что мог бы вызвать вас повесткой. А зачем нам огласка, верно? Мы поговорим тихо-мирно. И разойдемся. Может быть, — зловеще добавил он.

Автомобиль замер.

—        Прошу на выход, — мило улыбнулся Александр. — Нам туда, — указал он рукой на проходную.

Варфоломеев выбрался из автомобиля, на негну- щихся ногах пошел в указанном направлении.

В этот день вся Генеральная прокуратура, в той ее части, что расположена в здании на Большой Дмитровке, подавляя смешки, высыпала в коридоры, разглядывая спутника Александра Борисовича Турецкого. Спутник его шел на журавлиных ногах, то и дело испуганно взмахивая накрашенными ресницами и покусывая губы в вишневой помаде.

«Завтра насмешек не оберешься!» — раздраженно думал Александр Борисович.

—        Вот сюда, пожалуйста, — он распахнул перед танцовщиком дверь своего кабинета.

—        Присаживайтесь. Шубку можно скинуть. Разговор будет длинным, — пообещал Турецкий.

—        У меня в шесть спектакль! — нервно вскричал Варфоломеев.

—        Не в шесть, а в семь, — поправил его «важняк».

—        Но я еще должен разогреться!

—        Вот сейчас и разогреемся, — усмехнулся Александр, доставая диктофон и включая стоящий в углу кабинета видеомагнитофон.

Варфоломеев вперился в экран. Александр тем временем внимательно его разглядывал. Узкое лицо, высокие скулы, темные глаза, удлиненный нос с горбинкой. Красивое, породистое лицо. Но назвать это лицо женским, даже с учетом накрашенных губ и ресниц, было весьма трудно. Впрочем, если темные очки и капюшон... Варфоломеев нервно теребил сумку. Крупные, жилистые руки с выпирающими венами, широкие, чуть искривленные в суставах пальцы с длинными, в ярком лаке, ногтями. А уж руки тем паче на

женские не тянут. Консьержка Серова говорила, что неизвестная женщина в черной куртке с капюшоном сутулилась, а у танцовщика гордая прямая осанка с высоко поднятой головой. Тем не менее, тем не менее...

На пленке между тем завершилась театрализованная оргия, зал рукоплескал. Спустя несколько мгновений танцовщики высыпали в зал. За столиком Новгородского расположился Валентин Варфоломеев. Минуту спустя он уже сидел на коленях депутата. Турецкий щелкнул пультом, остановил кадр.

—        С этого места начнем поподробнее. Вам знаком этот мужчина?

—        Который из них?

—        Тот, у которого вы сидите на коленях.

—        Это Жорж.

—        А полностью? Полное имя, отчество, фамилия?

—        Я знал его под этим именем.

—        Почему — знал? — тут же вцепился Турецкий.

—        Потому что... Он к нам давно не приходил.

—        Как давно?

—        Месяца полтора... Наши говорят, что его убили...

—        Кто это — ваши?

—        Ну, балетные.

—        Вас с этим Жоржем связывали какие-нибудь отношения?

—        Ну какие отношения, господи? Трахались иногда, вот и все отношения.

—        И где это происходило?

—        Он приходил в клуб «Чайковский», где мы обычно выступаем. Там есть кабинеты. Там все и происходило.

—        Часто он там бывал?

—        Где-то раз в неделю. Иногда чаще.

—        И всегда выбирал вас?

—        Почему — всегда? Кого хотел, того и выбирал. Мы же для них как проститутки.

—        То есть вас заставляли с ним спать?

—        Ну что значит «заставляли»? Никто никого не заставлял. Все совершеннолетние. Только если клиенту откажешь, вылетишь из труппы на следующий же день. Это всем известно.

—        То есть руководитель труппы все-таки принуждал вас к...

—        Траханью? Напрямую — нет. Но я же говорю: не переспишь — вылетишь. А у меня руки больные, я в нормальной труппе работать не могу. Мне ни одной балерины не поднять. У меня полиартрит.

—        Вы встречались с Жоржем только в стенах клуба? Он никуда вас не приглашал?

—        Нет. Мы вообще с ним пару раз только... Потом он на Андрея Маслова переключился, честное слово!

«Что это ты так нервничаешь, дружок?» — Александр видел, что сквозь слой пудры на лице танцовщика проступают алые пятна.

—        Вас это огорчило?

—        Как вам сказать... Он, конечно, не супермужчина, от него головы не потеряешь... Но не жаден. Деньги давал. На лекарства в том числе.

Турецкий поменял кассету, включил ее. Замелькали кадры. Александр остановил пленку. Рядом с Новгородским за столиком сидел светловолосый молодой человек.

—        Вот! Это Андрей! — вскричал Варфоломеев. — Он и был пассией Жоржа, пока не пропал.

—        Пропал? Куда и когда?

—        Где-то в начале октября. Вечером возвращался домой после спектакля и до дома не дошел.

—        И что же? До сих пор о нем ничего не известно?

—        Нет.

—        Заявление в милицию подавали?

—        А кто будет подавать? Он из Коврова родом. У него там из родственников одна тетка. Кому он нужен-то?

—        Как же так? Ваш товарищ по сцене пропал и никому нет дела? А ваш худрук? Он-то куда смотрит?

—        Он смотрит, чтобы клиенты были довольны! Чтобы никаких скандалов, чтобы тишь и гладь...

—        Что ж, придется его огорчить. Поскольку скандала, видимо, не избежать. А что вы делали седьмого ноября, Валентин Антонович?

—        Седьмого ноября? — молодой человек задумался. — Я не помню.

—        Постарайтесь вспомнить, — улыбнулся Александр. — Это праздничный день. Вы, наверное, участвовали в каком-нибудь спектакле?

—        Нет, седьмого у нас спектакля не было. Это был свободный день.

—        И где же вы его провели? С кем?

Варфоломеев молчал.

—        Я жду, Валентин Антонович. Это всего-то полтора месяца тому назад. Седьмое ноября, праздничный день, — повторил Александр. — Неужели у вас такая короткая память?

—        Нет, память у меня нормальная, но что именно я делал седьмого ноября... Ах, вспомнил! Дома был, отдыхал. Читал книжку. — Он все теребил пальцами сумку.

—        Замечательное занятие. Какую книжку читали?

—        Артуро Перес-Реверте. «Кожа для барабана».

—        Отличная книга! — одобрил Турецкий. — Весь день читали? И никуда не отлучались?

—        Не помню. Кажется, никуда.

—        И кто может подтвердить, что в этот день вы были дома?

—        Кто? Мама может.

—        Мама, конечно, может, в этом я не сомневаюсь, — вздохнул Турецкий. — Мамы чего только не подтвердят, чего только не подтвердят...

—        Что вы имеете в виду?

—        А знаете, Валентин Антонович, мне ведь придется вас задержать.

—        Как? На сколько?

—        Пока суток на трое. А там видно будет.

—        На каком основании? Вы что? — вскричал танцор. — У меня спектакль вечером!

—        Придется пропустить, — вздохнул Турецкий.

—        Меня из труппы выгонят, вы что? Куда я денусь-то? Это бесчеловечно! На каком основании?

—        На каком основании? У меня, видите ли, есть основания подозревать вас в совершении тяжкого преступления. Нужна биологическая экспертиза, дактилоскопическая, потом следует провести опознание. Все это удобнее делать, имея вас, извините за невольный каламбур, где-нибудь поблизости. Чтобы не искать. Как Андрея Маслова.

—        A-а!! Так вы хотите «повесить» на меня Новгородского? — взвизгнул танцовщик.

—        Кажется, вы не знали его фамилии? — как бы удивился Турецкий.

—        Знал, конечно! Только меньше знаешь, крепче спишь! На черта мне вам про него рассказывать? Вы меня от них отмажете, что ли?

—        От кого?

—        От всех этих деятелей, клиентов наших. Андрей попробовал Новгородского шантажировать, и что? Начал пугать его, что выступит в телепередаче какой-то. Типа «Стирки». Дурак! Приехал из своего Коврова, думал, все эти «Стирки» и «Окна» про живых людей с улицы делаются. Я ему, дураку, объяснял, что там статисты из одной программы в другую перепрыгивают. Новый грим, парик — вот и новый образ.

—        Маслов шантажировал Новгородского? — пепе- бил Турецкий.

—        Пробовал. Ему, видите ли, машину срочно захотелось. Всего-то пару месяцев как в труппу попал, а уже «рено» ему подавай! И начал выклянчивать у Новгородского. А тот с машиной не спешил. Тебе, говорит, еще рано. Еще не отсо... не отработал на машину. Да и вообще, этот Новгородский, он мальчишек предпочитал. Совсем салаг. С нами уж так, до кучи. Мне двадцать два — так он мне прямо в глаза говорил, что я для него староват. Андрею девятнадцать, так и то... Не больно-то Жорж им увлечен был. А вот когда его младший брат из Коврова приехал, вот тут у Жоржа глаза и заблестели. А Андрей, вместо того чтобы брата в хорошие руки пристроить, отправил его назад, в Ковров, да еще сдуру пригрозил Жоржу телевидением. И все. Где тот Андрей? Никто не знает! А у меня мама старенькая, я у нее и кормилец, и опора, и единственная радость!

—        Я очень сочувствую вашей маме. Тем не менее, Валентин Антонович, вам придется на несколько дней подзадержаться, — произнес Турецкий.

—        Я имею право на звонок, — совсем уж по-киношному произнес Варфоломеев.

Глава двадцать девятая ЧУЖАЯ ВОЛЯ

Раздался звонок в дверь. Звонок был коротким, слабым, словно тот, кто стоял за дверью, долго колебался, позвонить или нет.

—        А, Оленин, пришел? Ну проходи. — Юрий Максимович отступил, пропуская Митю в квартиру. — Раздевайся. Хорошо, что пришел.

Митя стащил куртку, повесил ее на вешалку и все медлил, топтался в прихожей.

—        Ну, что же ты? Не стесняйся, проходи.

—        Мама просила поздравить вас с праздником. Вот, подарок от нее.

Оленин неуклюже сунул в руки учителя пакет.

—        Спасибо Марине Борисовне. Действительно, Новый год на носу. Двухтысячный! Подумай, Митя, заканчивается целое тысячелетие! А впереди у тебя, Митя, поступление в университет. Хочется в универе учиться? Конечно, хочется. Не в армию же идти. Правда, ты уже столько двоек нахватал, что следует подумать об армии. Исправлять думаешь? Молчишь? Ну что мы здесь в прихожей, как неродные? Пойдем, я тебя чаем напою. Иди в кабинет, я сейчас.

Митя прошел в кабинет, где всего полгода назад он сидел рядом со своим тогда еще божеством, упивался сытной едой, которая после походного голода казалась неправдоподобно вкусной...

И все, что случилось потом, тоже казалось неправдоподобным... Но оно случилось, Митя помнил об этом каждую минуту. И пришел сюда потому, что ему не давал покоя мамин рассказ о пропаже картин. И потому, что Максимыч закидывал его двойками преднамеренно. И что-то нужно было со всем этим делать. Митя хотел попросить учителя, чтобы его перевели в другой класс.

А пока он рассматривал картины, пытаясь отыскать те, о которых говорила мама. В прошлый раз, летом, он не слишком-то разглядывал стены кабинета и, конечно, не запомнил досконально, какие именно полотна их украшали.

Юрий Максимович внезапно распахнул дверь, словно стоял за ней и наблюдал за ним в какое-то невидимое Мите отверстие. Он вкатил сервировочный столик, на котором стоял графинчик с коньяком («Ни за что не буду пить!» — дал себе зарок Митя), крупные, нарядные мандарины в вазочке, дорогие конфеты и аккуратные бутерброды с черной икрой. Чайные чашечки белого фарфора, столь же изящный, почти прозрачный высокий чайник. Все изысканно, красиво и... порочно. Почему-то теперь Митя ощущал присутствующий здесь порок почти осязаемо, словно дурманящий аромат восточных палочек.

—        Садись, Митя. Что ты стены разглядываешь? Картины нравятся? А мне казалось, ты не особый ценитель изобразительного искусства, — усмехнулся учитель, опустившись в глубокое кресло напротив мальчика.

Он разлил чай, затем налил на дно пузатых бокалов коньяк.

—        Я пить не буду! — заявил Митя.

—        Боже, сколько категоричности! — рассмеялся Юрий Максимович. — Кто же тебя заставляет? Не пей. Мой долг хозяина наполнить твой фужер, не более того. А я выпью. Коньяк, между прочим, отменный!

Юрий Максимович смаковал коньяк, откровенно разглядывая Митю. И под этим взглядом, уверенным, холодным, властным, силы мальчика, силы, которые он мучительно долго собирал для этого визита, для предстоящего разговора, они таяли, уходили, растворялись в чужой воле.

—        Говори, Митя, — разрешил учитель. — Ты ведь хочешь что-то сказать. Или спросить, так?

—        Да, хочу! — Митя все же поднял на него глаза и, стараясь не отводить их в сторону, произнес: — Юрий Максимович! Помните, мы летом, перед походом были в Эрмитаже?

—        Помню, — тут же откликнулся учитель. — Как не помнить? Твоя очаровательная мама и ее не менее очаровательная подруга... Кажется, Наталия Ивановна, так?

—        У них в хранилище пропали две картины. Очень ценные. Это случилось после того, как мы с вами были там заперты, — выпалил Митя.

—        Что ты говоришь? — поднял брови Максимыч. — И что же? Какая связь?

—        Вы же... Я помню, мы стояли там в темноте, а вы передвинули к себе мою сумку. И потом я слышал, что вы что-то делали там, сзади. Я слышал звуки...

—        Я что-то делал у тебя сзади? — Максимыч расхохотался. — Надеюсь, ты не станешь утверждать, что я обесчестил тебя в музейном спецхране? Хотя мысль, конечно, интересная...

От гнева и ненависти Митя застонал, вскочил и набросился на Юрия Максимовича, пытаясь дотянуться до горла.

—        Вы... сволочь, я вас ненавижу! — кричал мальчик.

Но учитель ловко, одним движением скрутил его руки, заставив Митю упасть к себе на колени.

—        Мальчишка! Глупый мальчишка! Как ты меня возбуждаешь! — прерывисто дыша, произнес Максимыч. — Ладно, молчи и слушай, что я тебе скажу! Если в музее пропали картины, да еще в тот день, когда в спецхране были ты и твоя мать, значит, это вы их и украли, понял? У кого была с собой большая спортивная сумка? Кто внес ее в музей? Ты. Кто предложил эту экскурсию в спецхран? Твоя мать.

—        Но это же вы вынесли сумку из музея! — вскричал Митя.

—        Нет, это ты ее вынес! Я к ней не прикасался. — улыбаясь, проговорил учитель.

—        Вы же врете!! Вы врете!! — Митя задыхался от ненависти.

—        Вру? Кто? Я?! Заслуженный учитель страны? Лучший учитель года? Ты соображаешь, что говоришь? — Голос Юрия Максимовича спустился до звенящего шепота. — А если я вызову милицию и заявлю о том, что ты рассказал мне здесь и сейчас, что вы вместе с матерью совершили кражу художественных ценностей из Эрмитажа, а? Что тогда? Тебе, положим, много не дадут. А вот мамаша твоя получит по полной программе. Лет десять, думаю, оттяпает. Как тебе такая перспектива?

Митя молчал. Юрий Максимович отшвырнул его и, глядя на лежащего у его ног подростка, продолжил:

—        Жалея твою мать и младшего брата, я, так и быть, никому ничего не скажу. Но и ты прекрати свои выходки! — Голос его начал повышаться. — Ты что же думаешь, сявка, я позволю тебе дерзить, фыркать, делать какие-то намеки на наши отношения? Я дал тебе полгода, чтобы ты привык к создавшейся ситуации. Ты уже не ребенок. И нечего строить из себя невинность! Я говорил тебе, что буду иметь тебя когда захочу и сколько захочу? Говорил? Так и будет!

Он помолчал, упиваясь зрелищем поверженного юноши. И продолжил уже спокойно и уверенно:

—        Если ты будешь хорошим мальчиком, если ты будешь меня любить, я сделаю для тебя все! Ты будешь учиться на лучшем факультете лучшего учебного заведения города. Я буду помогать тебе материально. Я буду опекать тебя. Понял? А ты будешь приходить ко мне сюда два раза в неделю, во вторник и в пятницу, в шесть вечера. И без напоминаний и всяких глупостей. Иначе твоя мамаша будет сидеть в тюрьме, а ты сгниешь в армии — это я тебе обещаю! Запомни: я всегда имею то, что хочу иметь. Мне понравились эти две картинки, — он указал рукой на два небольших полотна на стене, — правильно, они самые. Так вот, я захотел иметь их в своей коллекции, и я их имею. Я хочу иметь в своей коллекции тебя, и я буду тебя иметь, понял? А теперь выпей коньяку и снимай штаны, щенок!..

Константин Дмитриевич Меркулов мерил шагами кабинет, сердито и шевеля густыми бровями в сторону Турецкого и Грязнова, сидящих рядом, плечо к плечу, как Великая Китайская стена.

—        И что еще нового мне предстоит выслушать в связи в этим чертовым делом? — вопрошал Меркулов. — Какого дьявола, Александр, ты засадил на трое суток еще и этого танцора?

—        Интересное кино! Сам же велел мне копать среди гомиков. Я нашел подозреваемого, который ложится в картину преступления, как бильярдный шар в лузу, и я же еще и виноват!

—        Чем же он похож на убийцу?

—        Да всем! Ростом, цветом волос, отсутствием алиби, присутствием мотива убийства, запахом духов, наконец!

—        И какой у него мотив?

—        Ревность! Он уже не молод: двадцать два года для танцовщика — это почти старость. Плюс болезни.

Подвернулся Новгородскому. Тот, видно из жалости, снизошел до Варфоломеева, даже на таблетки раскошелился. И вдруг более молодой и смазливый соперник уводит «папика» прямо из-под носа. У него и взыграло ретивое!

—        Что у него взыграло? Что ты несешь, Саша? Ты абсолютно несерьезно относишься к этому преступлению!

—        Я абсолютно серьезно, Костя! — повысил голос Турецкий. — Этот человек вызывал подозрения! У него нет алиби. Я должен был провести с ним ряд следственных действий. И следствию удобнее, чтобы эти трое суток, пока мы проводили дактилоскопию, биологическую экспертизу, опознание подозреваемого консьержкой, — мне было удобнее, чтобы он это время был под рукой. Чтобы не гоняться за ним по всей Москве. И чтобы он вообще остался жив. Его соперник, смазливый юноша, между прочим, пропал два месяца назад. И если бы танцовщик Варфоломеев не был педерастом, ты бы и слова не сказал против его задержания?

—        Не выражайся в моем кабинете!

—        Извини! Но ведь у нас в стране существуют особые привилегии для сторонников однополой любви? Для них особые законы? Более мягкие? Ну, кто звонил тебе по поводу этого клиента, а? Признайся, Костя, что и у Варфоломеева нашелся защитник в стане «голубых». Так?

—        Ну, так.

—        Кто же это? — заинтересовался Грязнов.

—        Один генерал, — глянув на генеральские погоны Вячеслава, ответил Меркулов.

—        Это не я, — как-то даже шарахнулся в сторону Грязнов.

—        А ты в Москве не единственный генерал. Есть и погенералистее, понял? Дело не в том! Если бы вы что-нибудь доказали — другое дело! А что у вас вышло? Похвастайтесь, товарищ Турецкий! — язвительно произнес Меркулов.

—        Хвастаться нечем, — признался Турецкий. — Волосы Варфоломеева по структуре ДНК не совпадают с волосом, найденным на месте преступления. То же с отпечатками пальцев.

—        А опознание? Кого опознала консьержка из дома убитого? Серова, так ее фамилия, кажется?

—        Это вообще конфуз, — вздохнул Саша. — Представляешь, Костя, рядом с Варфоломеевым наши ребята — Кирилл Безухов и Саша Фонарев. Все в черных куртках с капюшоном, все стоят. Входит Серова, рассматривает троицу, указывает на Безухова и уверенно так заявляет: «Это он!»

Грязнов, не удержавшись, прыснул.

—        Смейтесь, смейтесь, — покачал головой Меркулов. — Напоследок самое интересное: лично мне звонит генерал-майор, фамилию просил не называть, и сообщает, что седьмого ноября задержанный Варфоломеев весь день провел с ним, в его загородной резиденции. Поскольку он ему, оказывается, как сын родной. И его старушка жена тоже обожает этого мальчика. Вот так!

—        Эх, какая сплоченность рядов! Какая забота о товарищах по оружию! Ей-богу, позавидуешь этим геям. Что-то нас, натуралов, никто так не защищает! — вздохнул Турецкий.

—        А может, нас всего-то трое на всю Москву и осталось? — оглядев присутствующих, предположил Грязнов.

—        Хватит паясничать! Тебе, Александр, лучше бы

вообще отъехать куда-нибудь на несколько дней. Чтобы здесь волны улеглись.

—        Понятно. Куда прикажете отъехать?

—        Не злись, это я так, к слову. Ладно, идите работайте. Танцора выпустили?

—        Выпустили. Еще утром. До вечера успеет генерала навестить, — буркнул Саша, покидая кабинет начальства.

—        Клавдия, ты женщина мудрая. Вот объясни мне, как можно спать с мужиками? — спросил Турецкий.

—        А с кем же еще спать? — оторопела женщина, разглядывая приятелей.

—        Да он не о тех, а о тех, — попробовал объяснить Грязнов и удрученно махнул рукой. — Пойдем, Саня, обмозгуем ситуацию.

И они вышли, провожаемые изумленным взглядом Клавдии.

В кабинете Турецкого, не сговариваясь, друзья стремительно наполнили рюмки из принесенной Грязновым фляжки.

—        За натуралов! — провозгласил Турецкий.

—        Присоединяюсь! — отозвался Грязнов.

Они выпили и с наслаждением закурили.

—        А что этот танцор? С чего ты его прихватил-то, Саня?

—        А ты почитай протокол допроса. И посмотри кассету. С того и прихватил, что его коллега, который якобы шантажировал Новгородского, после ссоры с депутатом пропал, как и не было. И этот мог пропасть. А у него, я считаю, мотив для убийства был. И внешность подходящая. Ты сравни с фотороботом. И духи «Опиум» опять же.

—        А кто пропал после ссоры с Новгородским? Фамилия какая?

—        Андрей Маслов. Еще одно мимолетное увлечение покойного депутата. Что-то не так сказал нашему Новгородскому и сгинул.

—        А помнишь, бабка Мостовая показала, что слышала угрозы Новгородского в чей-то адрес? Может, как раз по этому Маслову колокол звонил?

—        Может быть. Я их худрука, Михайлова, вызвал, заставил подать заявление о пропаже парня... Кто же эту сволочь прикончил? — задумчиво закончил Турецкий.

—        Это ты о Новгородском?

—        О ком же еще? Распутать бы этот клубок поскорее и забыть.

—        Тогда давай за успех нашего безнадежного предприятия! — Грязнов налил по второй, одновременно доставая запиликавшую трубку мобильного.

—        Грязнов слушает. Витя? Гоголев? Здорово, дружище!

Турецкий улыбнулся, махнул рукой. Мол, от меня привет! Гоголев — начальник питерского уголовного розыска, коллега и давний приятель, гудел в трубку таким громким, густым басом, что каждое слово было слышно на весь кабинет.

—        Слава! У меня новости кое-какие. По картинам Малевича и Филонова.

—        Ну-ну, не томи! — вскричал Грязнов.

—        Да видишь ли, информация неофициальная, но вполне достоверная. У наших музейщиков свои скелеты в шкафах. И своя корпоративная солидарность. Сколько мои ребята коньяку с ними выпили, пока разговорили, — это не счесть!

—        Сочтемся!

—        Да не в этом дело. Короче говоря, основная коллекция русской живописи начала века хранится в Русском музее. Но именно те два полотна, которые тебя интересуют, были подарены Эрмитажу в начале войны. Хозяин картин, известный коллекционер Саатрян, подарил их тогдашнему директору Эрмитажа Орбели. Но в эрмитажные каталоги эти картины внесены не были. Существовали какое-то время на правах частного дара, в каких-то своих, внутренних списках. Много позже, в девяносто девятом году, в Эрмитаже проводилась внеплановая проверка Министерства культуры. И тогда-то эти два полотна не обнаружились. Поговаривают, что к исчезновению полотен причастна одна из бывших сотрудниц Эрмитажа. Мне назвали ее фамилию. Но это на уровне слухов. Если вам нужна информация официальная, приезжайте! Ты или Турецкий.

—        Виктор! Считай, что я уже выезжаю! — отнимая у друга трубку, закричал Турецкий.

Глава тридцатая ТАКТИКА ПСИХОТЕРАПИИ

Денис Грязнов, руководитель частного сыскного агентства «Глория», выполнял частное поручение своего именитого дядюшки в праздничный день двадцать пятого декабря. В наших палестинах так уж заведено, что новогодние праздники начинаются одновременно с Рождеством в просвещенной Европе, а заканчиваются рука об руку с Востоком. То есть с наступлением Нового года какой-нибудь зеленой Крысы или черного Кабана.

В «Глории», начальником которой и был Грязнов-младший, в это время накрывали стол и расставляли свечи. А он, Денис, отыскал наконец двухэтажный особнячок в районе Покровских ворот, у входной двери которого висела табличка со странной надписью: «ЦОППП», которая расшифровывалась следующим обпазом: «Центр по оказанию психологической помощи подросткам».

Денис вошел в небольшой, уютный вестибюль, расстегнул дубленку, снял кепку, огляделся. Довольно уютная, даже домашняя, обстановка. Пальмы в кадках, несколько диванчиков. Зеркала и картины на стенах, выкрашенных светло-зеленой краской. В глубине — стойка, за которой стояла миловидная барышня-регистратор. Возле стойки ожидали чего-то двое: женщина лет сорока пяти и девочка лет шестнадцати.

Денис топтался на месте, изображая крайнюю степень замешательства и нерешительности, невольно прислушиваясь к весьма громкой перепалке.

Девочка злобно шипела:

—        Я никуда не пойду! Никто мне не нужен!

—        Но как же не нужен, доченька, — ласково увещевала мамаша. — Мы же вчера вечером обо всем договорились. Ты же обещала, что пойдешь к доктору!

—        Это тебе нужен доктор! Это ты больная шизофреничка! А я здорова! — почти рычало на мать юное создание.

—        Аленька, но мы же записались на прием! Доктор тебя ждет!

—        А мне плевать на доктора! И на тебя плевать! Ты мою жизнь сломала, а теперь по докторам таскаешь!

—        Господи, ну почему сломала? Дядя Коля прекрасно к тебе относится! А я люблю тебя больше всех на свете!

—        Ха! Очень ты меня любишь! Выскочила замуж за первого же подвернувшегося старика.

—        Аля! Ему только пятьдесят лет!

—        Продалась за двадцать тысяч рублей! Какая у него зарплата-то? Семьсот баксов? Дешево ты себя ценишь!

—        Как ты смеешь! Здесь посторонние люди! — В голосе женщины зазвенели слезы.

Дежурная барышня, не встревая в перепалку, тихо говорила по телефону внутренней связи.

Через минуту в холле возник моложавый мужчина с веселыми голубыми глазами.

—        Масальцева? А почему вы еще не у меня в кабинете? Пойдемте-ка! — не допускающим возражения тоном проговорил он.

—        Я с ней не пойду, — прошипела в сторону матери девочка.

—        А я приглашаю именно вас, Алевтина Львовна, а не вашу маму. Вы барышня взрослая и вполне можете пообщаться с симпатичным мужчиной без маминого участия. Правда? Я ведь симпатичный мужчина?

—        Ну-у, ничего. — Алевтина Львовна остолбенела.

—        В чем же дело? Прошу в кабинет. Вы курите? — не оборачиваясь на оставшуюся в холле мамашу, весело спросил доктор. И, не дожидаясь ответа, пророкотал: — У меня в кабинете можно! У меня есть чудесные ментоловые сигаретки! Легкие и вкусные. Минздрав, правда, предупреждает, но мы ему не скажем. Мы с вами понемножку, по одной затяжечке...

Пара исчезла за поворотом коридора.

—        Теперь все будет в порядке! — уверенно произнесла девушка-регистратор. — Главное, довести ее до кабинета Михаила Юрьевича. А дальше все пойдет как по маслу. Вы свою дочь не узнаете!

Мама перекрестилась. На глазах блестели слезы.

—        Спасибо огромное! Она нас с мужем замучила. Он так старается ей понравиться, так заботится о ней. А в ответ оскорбления в мой адрес, а с ним вообще война на поражение... Я просто измучилась вся...

—        Обычный юношеский эгоизм. Это коррелирует- ся. Михаил Юрьевич специалист высшего класса как раз по семейным проблемам такого рода.

—        Да, да, он мне так понравился, когда я с ним беседовала.

—        Вам еще не раз придется беседовать. Коррекция семейных отношений — это процесс коллективный. И муж ваш должен прийти.

—        Конечно! Мы с Михаилом Юрьевичем это обговорили. Он велел прийти мужу отдельно, чтобы Аля не видела его здесь.

—        Правильно. Чтобы она не думала, что все вокруг озабочены исключительно ею. Но тактика психотерапии в данном случае такова, что врач заставляет выговориться и выслушивает каждую из сторон, а затем объясняет позицию другой стороны. Ваша девочка вас, безусловно, ревнует, но вам она этого никогда не скажет. А доктор заставит ее в этом признаться. А когда диагноз установлен, с болезнью можно бороться.

—        Спасибо вам за участие. Я выйду покурю, — улыбнулась женщина.

—        У нас не курят, — строго проговорила девушка.

—        Я знаю, я на улице в машине посижу.

Женщина прошла мимо Дениса, изучающего настенную живопись.

—        Вам нужна помощь? — приветливо окликнула его регистратор.

Денис кивнул и подошел к стойке.

—        Какие у вас проблемы?

—        Сам не знаю, — тяжко вздохнул Грязнов. — У меня, видите ли, тоже с дочкой не порядок...

—        В каком смысле? Объясните. Чтобы можно было направить вас к нужному специалисту.

—        Я не знаю. Мы с ней вдвоем живем, она со мной не откровенничает, — вздыхая и запинаясь, начал Денис.

—        Сколько ей лет?

—        Тринадцать. Такой возраст, знаете ли... И что-то с ней случилось. Замкнутая стала, плачет часто. А в чем дело — не говорит.

—        А где ее мама, простите?

—        Мамы у нас уже два года нет. Но я ни с кем не встречаюсь. Я ей все время и все силы...

Девушка задумалась.

—        Я вас направлю к Звонаревой Зое Петровне. Она психотерапевт общего профиля. Вы с ней поговорите. Расскажите все подробно. Может быть, у вашей дочери обычная гормональная перестройка и она стесняется говорить с вами об этом. Зоя Петровна подскажет, как вам следует вести себя с девочкой. Но может быть и другой вариант, который ни в коем случае нельзя запускать. Не хочу вас пугать, но может быть, ваша дочь подверглась каким-нибудь действиям сексуального характера?

—        Не знаю. Я ее об этом расспрашивал, если честно. Она все молчком да молчком. Просто не знаю... Не могу же я ее насильно вести к гинекологу.

—        Ни в коем случае! Если вам понадобится помощь психотерапевта-сексолога, то у нас лучший специалист — Щеголев Виктор Семенович. Он на всю Москву славится. Прекрасно работает с подростками. А пока сходите к Звонаревой. Она как раз на приеме. Пойдете?

—        Конечно.

—        С вас тысяча сто, — мило улыбнулась девушка.

«Ничего себе!» — мысленно крякнул Грязнов-

младший, но полез в бумажник. За его спиной хлопнула дверь.

—        Вера Павловна! Костя! Добрый день! — прощебетала девушка, улыбаясь кому-то за спиной Дениса. Тот изо всех сил держался, чтобы не обернуться.

—        Здравствуйте, Оля! — послышался ровный женский голос.

Мимо Дениса прошествовала дама в норковой шубе. Рядом шел невысокий подросток. Пара тут же скрылась за углом короткого коридора. Но и беглого взгляда было достаточно, чтобы опознать госпожу Новгородскую.

—        Вам в десятый кабинет. — Девушка отдала Денису квитанцию и номерок. — Сейчас налево, потом на второй этаж, первая дверь направо.

—        Спасибо, — Денис приложил руку к сердцу, демонстрируя высшую степень благодарности за содранную с него тысячу, и устремился вслед за Новгородской. Благо перестук каблуков на лестнице указывал, что мать и сын также направили стопы на второй этаж.

Действительно, вскоре он обнаружил Веру Павловну возле кабинета с табличкой: «Щеголев Виктор Семенович. Доктор медицинских наук». Лицо ее было сосредоточено на каких-то собственных мыслях. Брови нахмурены, образуя на безупречном лбу две продольные морщинки.

Денис Грязнов внимательно изучил надпись, уткнулся в свою бумажку.

—        Нет, мне нужен десятый, а это тринадцатый, — пробормотал он, изображая папашу-дебила, и испарился.

...Двумя часами позже того же рождественского дня к особнячку, украшенному странной аббревиатурой ЦОППП, подъехал служебный «мерседес» генерала Грязнова. Двери центра были закрыты. Пришлось звонить в аккуратную кнопку звонка.

Дверь отворила хорошенькая барышня в нарядном костюмчике и симпатичных рожках из елочной мишуры на аккуратно уложенной головке. Грязнов прошел внутрь.

—        Мне нужен ваш главный врач, — заявил Вячеслав Иванович.

—        Анатолий Борисович ждет вас в своем кабинете. Пойдемте, я вас провожу, — вздохнула девушка. Она шествовала впереди, демонстрируя хорошенькие ножки, и то и дело оглядываясь на строгого генерала. Генерал понимал, что приехал в учреждение некстати, но времена, как говорится, не выбирают.

Анатолий Борисович Жердин оказался сухощавым мужчиной лет пятидесяти с чеховской бородкой и в очках без оправы. Своего рода пенсне. Он поднялся навстречу, протянул Грязнову крепкую, теплую руку.

—        Здравствуйте, товарищ генерал. Присаживайтесь. Чем могу служить?

—        Мы, собственно, уже общались с вами по телефону, Анатолий Борисович. Но разговор не получился. Я приехал, чтобы повторить свою просьбу лично: в интересах расследования весьма тяжкого преступления следствию необходимо знать, по какому поводу в вашем учреждении проходит курс лечения Константин Новгородский.

—        Уважаемый товарищ генерал...

—        Можно просто Вячеслав Иванович, — перебил Грязнов.

—        Уважаемый Вячеслав Иванович, — мягким голосом продолжил Жердин, — я вынужден повторить вам то же, что говорил по телефону: мы не сообщаем никаких сведений о своих пациентах. Есть такое понятие, как врачебная тайна.

—        Я, разумеется, в курсе, что такое понятие есть. Но речь идет о тяжком преступлении. Есть основания полагать, что Константин Новгородский может оказать содействие следствию. Может предоставить информацию, которая способствовала бы раскрытию преступления. Я не хотел бы допрашивать мальчика, который нуждается в помощи врача-сексолога. Мне представляется, что мы с вами, двое взрослых мужчин, могли бы обсудить проблемы Кости Новгородского в узком, приватном кругу. Я обещаю вам, что полученная от вас информация не получит огласки.

—        А зачем она вам в таком случае нужна? — усмехнулся доктор. — Как вы ею распорядитесь?

—        Пока не знаю. Я ведь не знаю, что мог бы от вас услышать. Но думаю...

—        И не узнаете, — перебил его Жердин тихим, но твердым голосом.

Грязнов и Жердин несколько мгновений молча смотрели друг другу в глаза. В соседней комнате были слышны взрывы смеха, веселые возгласы, хлопки пробок шампанского.

—        Что ж, извините, что потревожил, — поднялся из-за стола Грязнов.

—        Что вы, что вы! Я понимаю, у вас работа такая...

—        Придется действовать официальным путем, — словно не слышал его Грязнов.

—        Это ваше право, — откликнулся главврач.

Да, черт возьми, это наше право! Разгребать дерьмо, пачкать при этом руки, расследовать убийства всяких именитых подонков, вытаскивать на допрос мальчишек, пострадавших от рук разного рода вурдалаков...

Так думал Грязнов, покачиваясь на заднем сиденье «мерседеса». Вокруг сияла огнями нарядная, украшенная к празднику Москва, которой, казалось, не было никакого дела до маленьких и больших трагедий.

Глава тридцать первая ПРИЗНАНИЕ

Утром следующего, рождественского, дня Грязнов сидел в своем кабинете, обдумывая предстоящий разговор с Верой Павловной Новгородской. Накануне вечером они созвонились с Александром, находившемся в данный момент в Питере. И было принято решение, что второй допрос Новгородской проведет именно Грязнов, которому отводилась роль «доброго следователя». Готовый к работе маленький черный трудяга-диктофон стоял на столе.

Вера Павловна должна была подойти с минуты на минуту, и Вячеслав Иванович еще раз подумал о том, что основания для предстоящей беседы достаточно зыбки: показания танцовщика Варфоломеева да визит в частную клинику доктора Жердина. Да рассказ Турецкого о личной жизни депутата Новгородского, подробности которой Александр почерпнул в известном здании на Лубянке. Но чутье подсказывало Вячеславу, что эта зыбкость, она словно рябь на воде, маленькие волны, расходящиеся вокруг брошенного на дно камня. А имя этому камню — истина. Что там говорил Турецкому больной полиартритом танцовщик: «Да и вообще, этот Новгородский, он мальчишек предпочитал. Совсем салаг. С нами уж так, до кучи. Мне двадцать два — так он мне прямо в глаза говорил, что я для него староват. Андрею девятнадцать, так и то... Не больно-то Жорж им увлечен был. А вот когда его младший брат из Коврова приехал, вот тут у Жоржа глаза и заблестели...» — это первое. И второе то, на что он, Грязнов, обратил внимание с самого начала следствия: после возвращения из Египта Вера Новгородская не сразу поехала домой, а вначале отвезла сына к родителям. И потом выяснилось, что ее сын проходит курс лечения у очень специфического доктора...

Очень много зависело от предстоящего разговора. Он, Грязнов, должен был разговорить Новгородскую, вызвать ее на откровенность. Так или иначе. Мытьем или катаньем.

—        Вячеслав Иванович! К вам Вера Павловна Новгородская, — прощебетала в селектор Зиночка.

—        Пусть заходит.

Генерал поднялся навстречу еще молодой, красивой женщине с холеным лицом.

—        Здравствуйте, Вера Павловна! Позвольте вашу шубу. Мы ее вот сюда, на вешалку. Какой красивый мех! И вам очень к лицу. Ну, прошу!

Вера Павловна опустилась на предложенный стул возле длинного стола для заседаний.

Генерал сел не на свое начальничье место во главе стола, а напротив женщины, положил на стол крупные руки с короткими, в веснушках, пальцами. Мол, вот он я, весь перед вами.

Вера исподтишка разглядывала его. Лет за пятьдесят, лысоват, полноват. Но очень дружелюбное, умное лицо с внимательными глазами доктора. Пожалуй, генерал понравился ей больше, чем тот «важняк», что допрашивал ее в первый раз. В генерале угадывалась способность сочувствовать. А в Турецком... Вряд ли. Вера окрестила его про себя карьеристом.

—        Вера Павловна! Рад сообщить вам, что украденные из вашего дома полотна Малевича и Филонова найдены! Сейчас их принесут, и вы должны их опознать, хорошо? Если это, разумеется, те самые полотна, — улыбнулся он обезоруживающей улыбкой.

Вера невольно улыбнулась в ответ.

—        Зинаида Николаевна, попросите ко мне Гордеева с картинами. Хотите чаю или кофе? — это уже Новгородской.

—        Нет, благодарю. Я из дома. И мы ведь ненадолго, да?

Генерал не ответил, достал из кармана пачку сигарет.

—        Вы курите?

—        Иногда.

—        Могу я предложить вам сигарету?

—        Нет, спасибо. У меня есть свои.

—        А я, с вашего разрешения, закурю. Можно?

—        Разумеется. Вы здесь хозяин.

—        Да. И разговор наш вполне официален. Посему я включаю диктофон. Об ответственности за дачу ложных показаний вас уже предупреждали, не так ли? Так что я проговариваю обязательный текст исключительно формально, — снова улыбнулся он и почувствовал, как женщина моментально напряглась.

—        Можно, товарищ генерал? — В проем двери просунулась русая голова руководителя экспертного отдела предметов, представляющих художественную ценность, Павла Гордеева.

—        Нужно! — откликнулся Грязнов.

Симпатичный майор вошел, неся в руках картонную коробку.

—        Павел Сергеевич, покажите Вере Павловне полотна.

Картины были извлечены из коробки. Майор держал их, демонстрируя Новгородской.

Вера Павловна воскликнула:

—        Да, это они!

И потянулась к рамкам, ощупывая их, как найденных детей.

—        Спасибо, Павел Сергеевич. Можете идти.

Гордеев уложил картины обратно, ухватил коробку

и исчез.

—        А когда я могу получить их? — опешила Новгородская.

—        Не знаю, Вера Павловна. Картины проходят экспертизу. Вы ведь так и не смогли объяснить, как они попали к вашему мужу. Поэтому сейчас восстанавливается их история, так сказать. Как только все точки над «и» будут расставлены, вы получите полотна. Разумеется, если история их приобретения чиста.

Новгородская замолчала, разглядывая поверхность стола.

—        Зачем же вы меня вызвали? — произнесла она наконец.

—        Чтобы порадовать вас. Картины найдены! Разве вы не этого требовали от нас весь этот месяц?

Новгородская снова замолчала. Затем произнесла:

—        Следовательно, найден и убийца моего мужа?

—        Вот с этим сложнее, — вздохнул Грязнов.

—        То есть как? — Женщина вскинула на него серые глаза. Глаза горели напряженным огнем.

—        Видите ли... У следствия есть основания полагать, что хищение картин и убийство вашего мужа — это суть два разных преступления.

—        Почему? — Этот возглас вырвался у нее нечаянно и звучал вполне искренне.

—        Почему? Есть ряд улик, которые подтверждают мои слова. И есть тайна следствия. А оно еще не закончено. Вера Павловна, мне очень неприятно затрагивать больную для вас тему. Но я вынужден коснуться вашей семейной жизни.

—        Ее уже касался ваш... коллега, — глухо произнесла Новгородская.

—        Да, Александр Борисович пытался говорить с вами об этом, но вы от разговора уклонились. Видите ли, мы довольно много времени занимаемся расследованием убийства вашего мужа. И круг, так или иначе, сужается. Я очень прошу вас, расскажите о вашей семье, — действительно попросил Грязнов, накрыв руку женщины своей ладонью. Вера Павловна секунду сидела неподвижно, словно птичка на плече великана, затем убрала руку, молча полезла в сумочку, достала пачку «Вог». Грязнов поднес зажигалку. Женщина затянулась, руки ее подрагивали. — Хорошо, я вам помогу. Вы познакомились с Георгием Максимилиановичем в мае двухтысячного года на московской конференции, посвященной вопросам образования. Вы на этой конференции сделали блестящий доклад о разработанной вами методике изучения английского языка. В перерыве к вам подошел симпатичный мужчина, представился, выразил восхищение вашим докладом и лично вами... И не отходил от вас ни на шаг. Правильно?

Новгородская молча кивнула.

—        Вы к тому времени — разведенная женщина, воспитывающая сына, без алиментов, безо всякой помощи, с больными стариками родителями за спиной. Едва сводящая концы с концами, несмотря на талант педагога. Правильно? Правильно. Вы устали от одиночества, от вечной заботы о хлебе насущном, а ваш новый знакомый, как выяснилось, имел весьма радужные перспективы... хм-м, трудоустройства в Москве. Он довольно быстро сделал вам предложение. И вы его приняли. У будущего мужа было много достоинств. И лишь один недостаток. О котором он вас не предупредил.

—        Зачем вы говорите мне все это? Вам так нравится мучить людей? — еле слышно процедила Новгородская.

—        Нет, мне совсем не нравится кого-либо мучить. В том числе вас. Но я делаю свою работу. Итак, Новгородский прошел выборы в Думу, переехал в Москву, вы расширили жилплощадь, ибо к тому времени уже были замужем... И жизнь пошла своим чередом.

Грязнов помолчал, прикурив новую сигарету.

—        Когда вы узнали, что он гей? — мирно спросил он.

—        Какая разница? — устало произнесла Вера Павловна. — Какое это имеет значение? Вообще — его сексуальная ориентация, кого она касается? Меня мой муж устраивал. У нас сексуальная свобода. Он имел право спать с теми, с кем хотел.

—        Вот как? — Грязнов внимательно рассматривал лицо сидящей напротив женщины. — Вера Павловна, я буду вынужден пригласить на допрос вашего сына.

—        Как? — одними губами промолвила Вера. — Вы не имеете права! Он несовершеннолетний!

—        Я имею право. Согласно статье сто пятьдесят девятой УПК я имею право его допросить. При допросе будет присутствовать педагог. И, может быть, вы. Если следствие сочтет это необходимым.

—        Вы не сделаете этого! Оставьте его в покое! — закричала было женщина. Но горло ее перехватил спазм. Она зашлась мучительным кашлем.

—        Выпейте воды! — Грязнов протянул стакан, который Вера Павловна с силой оттолкнула. Вода пролилась на мундир, но Грязнов не обратил на это никакого внимания.

—        Пейте, я прошу вас! — почти страдальчески произнес он.

Женщина послушалась, сделала пару глотков. Кашель стих. Она смотрела на Грязнова ненавидящими глазами.

—        Вера Павловна, это вы убили мужа? — тихо спросил Грязнов. — Вернее, вы его заказали?

Новгородская рассмеялась сухим, каким-то лающим смехом:

—        Я его убила? Ха-ха! Да я бы сто раз убила его! Сто, а не один, понимаете? Он влез в мою душу стихами, музыкой, выставками, спектаклями... Он приручил меня, как собачонку. Он очень быстро перестал спать со мной, это так. Я научилась думать, что это не важно! Что он устает на работе. От этой сволочной депутатской работы и половой гигант станет импотентом.

Мне было важно, что он рядом. Что он умен, богат, успешен. Рядом с ним и я была богата и успешна. Для женщины в сорок пять это важнее секса. Мне было важно, что он полюбил моего мальчика, что он заботился о нем! Я жила в этих иллюзиях два года, пока «добрые самаритяне» не раскрыли мне глаза... Я чуть с ума тогда не сошла: мой муж — гей! Но я научилась жить и с этим, понимаете? И скрывать от Костика причины ночных похождений отца. Он ведь усыновил моего мальчика, понимаете?

Новгородская кричала, но кричала почти беззвучно, как выброшенная на берег рыба. Грязнов боялся вставить даже звук в этот горячечный поток слов. Ему казалось, что от возникшего в кабинете почти осязаемого, словно разряды молнии, напряжения вот-вот лопнет пленка диктофона.

—        А потом я встретила Бондаренко, нормального мужика. Ленивого, циничного, но нормального, понимаете? А у меня пять лет вообще не было мужчины. Как будто я в колонии строгого режима отсидела. И я в него влюбилась. Просто влюбилась в его запах, его постель, его член, называйте это как хотите. И потеряла голову. Да! Потеряла голову. И упустила ситуацию... А когда поняла, что с Костей что-то происходит, было поздно!

Она разрыдалась отчаянно. Без слез. Мучительными спазмами.

—        Знаете, когда я узнала всю правду, до конца? Когда уехала с Костиком в Египет. Только там, вдали от своего «папаши», он признался мне, что Георгий растлил его, понимаете? Своего приемного сына! Он заставлял моего мальчика заниматься с ним всякими гнусностями и шантажировал его. Он пугал ребенка тем, что со мной может что-нибудь случиться! Что я каждый день за рулем, и мало ли что... Подонок! Он так запугал Костю, что тот перестал разговаривать! Мне казалось, у него начался аутизм, понимаете? И я увезла его. Только за границей, за тысячи верст от дома, он открылся мне. Так он боялся своего папочки, понимаете?! Вы считаете, что это я его убила? Ха! Я летела домой с единственной мыслью застать этого подонка дома и всадить кухонный нож в его поганые яйца! И поворачивать, поворачивать! Раскрошить его гнусную мошонку в клочья, в дым! Но меня опередили...

Она разрыдалась уже по-настоящему, по-бабьи... Слезы струились по лицу, ставшему почему-то очень молодым, но и очень несчастным.

Грязнов подавленно молчал. Вера выплакалась, подняла на него глаза в опухших веках.

—        Почему вы не рассказали всего этого сразу? При первом допросе? — спросил Вячеслав Иванович.

—        Потому что я защищала своего ребенка, неужели непонятно? Новгородскому уже не поможешь. Да, честно говоря, собаке — собачья смерть! Я думала, его убил кто-то из «голубых». И картины прихватил заодно. Но если бы я все рассказала, вы начали бы допрашивать Костю! А это невозможно! Я этого не позволю! — она опять закричала, и осеклась, и посмотрела на Грязнова раненой птицей, и тихо добавила: — Вы ведь не тронете моего мальчика, да? Вы не сможете этого сделать...

—        Успокойтесь, Вера Павловна. Я вам обещаю, никаких допросов не будет. Занимайтесь сыном и ни о чем больше не думайте. Я сейчас вызову машину и вас отвезут домой, хорошо? — глухо проговорил Вячеслав Иванович.

Вера молча кивнула.

Глава тридцать вторая ЯБЛОНИ В ЦВЕТУ

15 марта 2000 года

Дорогой Сереженька!

Какая у нас радость! Митька почти студент! Представляешь, поступил в свой университет с первой же олимпиады! Еще три месяца учиться в школе, а он уже зачислен в вуз! Ура, ура!! Как жаль, что ты не дожил до этих дней, не можешь порадоваться вместе с нами. А мы все счастливы: твоя теща закармливает внуков

вкусностями, Севка прислал телеграмму со своей границы, поздравил племянника. Он ведь скоро демобилизуется. И что будет делать дальше? Ладно, найдет себе применение. Что-то у меня мысли разбегаются, как тараканы. Ты всегда ругал меня за то, что перескакиваю с одного на другое, помнишь?

Лучше я тебе расскажу побольше о Мите. Он в начале учебного года так пугал меня! По математике сплошные двойки, представляешь? Это в выпускном классе! А потом как-то взялся за ум. Правда, опять пришлось позаниматься с Юрием Максимовичем. Теперь уж Митька сам к нему ходил. Все-таки Юрий Максимыч очень деликатный человек: понимал, что вводит меня в лишние расходы — обеды, ужины, — и перенес занятия с Митей на свою территорию. Митька, правда, всю осень и зиму бродил угрюмый, неразговорчивый. Прямо весь в себе. Я думаю, он очень боялся, что не поступит. Сейчас, когда стало известно о зачислении, немного повеселел. А Санечка весь год ходил на подготовительные курсы в Митькин лицей, как раз в группу Юрия Максимовича. И влюбился в Максимыча, как Митька когда-то. В мае будет поступать туда. Надеюсь, поступит. Как здорово, что у них с Митькой такой учитель! Тебе бы он тоже очень понравился, честно. И мне он нравится.

Если честно, я была бы не против видеть его постоянно в нашем маленьком сумасшедшем доме. Но он очень самодостаточен. Увы!

Марина раскрыла дневник наугад и попала как раз на эту запись, сделанную в марте. А теперь уже конец мая. Вовсю цветут яблони.

Девятого мая приходил Юрий Максимович. Захо-

тел познакомиться с Марининой мамой. Это было настолько неожиданно, что Марина перепугалась и чуть было не отказалась, придумав на ходу поездку на дачу. Но мама расхворалась, никуда не захотела ехать и, как нарочно, напросилась в гости. Пришлось перезванивать Максимычу и приглашать. А то могло получиться очень неловко: Марина патологически не умела врать. И наверняка потом проговорилась бы, что девятого мая была дома.

Опять огорчил Митька, удравший из дома еще поутру, едва узнав о визите бабушки и своего учителя. Наговорил с три короба: встреча класса, катание на лодках... И ушел, как Марина ни уговаривала его остаться.

Знакомство произошло в той самой напряженной обстановке, которую так умела создавать Маринина мама. Все чувствовали себя скованно под ее пристальным взглядом, просвечивающем, как рентген. Юрий Максимович был главной мишенью артобстрела. Но нужно отдать ему должное: терпеливо и учтиво отбивал стрелы противника.

Марине в конце концов удалось вытащить Максимыча на кухню покурить. И здесь произошла другая неожиданность: Юрий Максимович предложил ей вместе с мальчиками совершить поездку в Европу.

—        Как это? — не поняла Марина.

—        Что — как? Выбираем маршрут и едем. Вы, я, Митя и Саша.

—        Но... Это очень дорого, я не смогу собрать такой суммы, — пролепетала Марина.

—        Во-первых, у меня есть люди, работающие в турагентствах. Нам могут подобрать недорогой маршрут. Во-вторых, вы, кажется, забыли, что находитесь в нашем туристическом клубе на льготных условиях?

Основную часть расходов я беру на себя. Мне очень хочется порадовать Митю, который досрочно стал студентом, и Сашу, который наверняка станет лицеистом. А также вас и себя. Вы прикиньте, сколько вы сможете потратить, чтобы не чувствовать себя... обязанной, что ли. Хотя мне было бы приятно освободить вас от всех расходов.

У Марины часто-часто забилось сердце. Это было что-то новое в их устоявшихся отношениях. При сдержанности Максимыча это приглашение можно было рассматривать как предложение руки и сердца...

К счастью, мама засобиралась домой, категорически запретив ее провожать. И через несколько минут они втроем сидели на кухне и прорабатывали предполагаемый маршрут. Максимыч настаивал на Италии, Саня вопил, что хочет в Испанию на корриду (как будто он повидал все, кроме корриды!), Марина соглашалась и на то, и на другое.

—        Я сейчас рекламную газету принесу, — заявил Саня, сползая со стула, на котором сидел немыслимой колбасой, закрутив ноги чуть ли не за уши.

—        Иди, иди, и побыстрей! — Юрий Максимович звонко шлепнул мальчика по заду.

Саша на мгновение почувствовал его пальцы в своей промежности и ошалело обернулся.

Марина увидела лицо сына. Действительно, жест Максимыча был каким-то непотребным. «Так девок в кабаках шлепают», — подумала Марина, стараясь отогнать неприятное впечатление

Юрий Максимович тут же отвлек ее каким-то разговором. Затем вернулся Саня с газетой, и они погрузились в ее изучение.

За этим занятием их и застал Митя.

—        Сынок, слушай, какая новость потрясающая! —

воскликнула Марина. — Юрий Максимович приглашает нас съездить вместе за границу.

—        Куда? — опешил старший сын.

—        Куда-нибудь! Мы как раз маршрут выбираем. Присоединяйся!

—        А с какой это стати? И на какие мы деньги поедем? — ни на кого не глядя, спросил Митя.

—        Это мой подарок. Тебе на поступление в институт. Саше — на поступление в наш лицей, — Юрий Максимович посмотрел на Митю своим особенным взглядом, властным и колючим.

Митя очень хорошо знал этот взгляд. Тем не менее возразил:

—        Он еще не поступил в лицей. А я еще не окончил школу.

—        Так мы не завтра и поедем, — спокойно ответил Максимыч, но глаза его сверкнули злобным огнем.

—        Митя! Это вместо «спасибо»? — укоризненно произнесла Марина.

—        Большое вам спасибо, Юрий Максимович, — вежливо ответил Митя, не глядя на учителя.

—        Ладно, Марина Борисовна, отложим этот разговор на несколько дней. Завтра я уезжаю в Москву на конференцию, вернусь через три дня. А вы за это время примите общее решение: куда именно вам хотелось бы поехать. Рассчитываем на август, идет?

Марина радостно кивнула. Прямо как девочка.

—        А теперь позвольте откланяться. Как всегда все очень вкусно. У вас очаровательная мама, Марина Борисовна.

—        Спасибо. Удачи вам на конференции.

—        Благодарю.

Едва дверь за учителем захлопнулась, Митя заявил:

—        Я никуда не поеду. Ни в какую заграницу.

—        Почему? — Марина опустилась на стул.

—        Не хочу, и все. Я хочу провести лето на даче. А вы поезжайте. Не обязательно всем колхозом по Европе шастать.

И ушел в свою комнату. Как он умеет одной фразой испортить матери настроение!

Прошло три дня, затем пять. Прошла неделя, другая. У Митьки приближались выпускные экзамены. Санечка поступил в лицей, в класс Юрия Максимовича.

Учитель давно вернулся со своей конференции, но ни разу не позвонил. Это было странно, совершенно не похоже на Максимыча. И Марина не находила никакого объяснения объявленному бойкоту. Неужели он так обиделся на Митю? Марина сама завела с сыном разговор о путешествии.

—        Митька, ты что же, хочешь лишить свою мать единственной возможности побывать за границей?

—        Это ты о чем?

—        Как — о чем? О приглашении Юрия Максимовича. Если ты не поедешь, я тоже не поеду.

—        Расслабься. Мы оба не поедем — усмехнулся сын.

—        Почему?

—        Поговаривают, что Максимыч уезжает в Москву.

—        Как это? Надолго?

—        Говорят, навсегда.

—        Почему?

—        Говорят, он женится на москвичке. Буквально на днях. И переезжает в Москву.

Марина рухнула на стул, распахнув на сына черные глаза.

—        А как же... Как же мы?

—        А что мы? Я поступил куда хотел, Саня тоже. Чего же еще?

Вглядевшись в побледневшее лицо матери, Митя опустился перед ней на колени и с жаром произнес:

—        Мама! Ты не переживай! Не нужно переживать! Ты даже не представляешь себе, до какой степени тебе не нужно расстраиваться из-за его отъезда!

—        Что? — рассеянно переспросила Марина.

Она словно не слышала сына, уставившись пустыми глазами в окно.

Глава тридцать третья ДЕСАНТ

Турецкий сел в поезд, отправлявшийся в Великий Новгород. Ровно три дня тому назад на этом же вокзале его встречал Гоголев. Начальник питерского угро стал еще осанистее, сановнее, прибавив в весе и количестве звездочек на генеральском погоне. Но для Турецкого он оставался тем же Виктором Гоголевым, с которым не раз приходилось работать вместе. С которым было легко работать и приятно отдыхать за празднично накрытым столом.

Они обнялись и направились в «Октябрьскую», гостиницу, где обычно останавливался Турецкий, приезжая в Петербург. Там Гоголев еще раз рассказал Саше все, что удалось узнать о судьбе «ранее судимых Малевича и Филонова».

Собственно, он повторил то, что уже поведал Грязнову в телефонном разговоре. Действительно, отсутствие картин в эрмитажном хранилище было установлено при проверке, которую проводило Министерство культуры в августе 1999 года. «Тогда, знаешь ли, копали под директора — вот и организовали проверку», — пояснил Гоголев. Но картины эти не значились в соответствующих списках, поскольку были личным даром умершего в блокаду коллекционера тогдашнему директору Эрмитажа. А тот, человек в высшей степени щепетильный, передал картины музею. Но блокадная зима, которая выкашивала сотрудников как траву в сенокос, бомбежки и прочие военные трудности — все это и привело к двусмысленной ситуации: кто-то из администрации забыл издать соответствующее распоряжение, так как много других, более срочных и неотложных дел приходилось решать ежедневно. А сотрудники не спешили вносить картины в официальный каталог, ибо они все-таки значились личным даром умершего лично академику. Словом, к моменту проверки картин в хранилище не оказалось.

Руководитель реставрационного отдела, на чьих площадях и располагалось хранилище, вышел на пенсию. Адрес его, впрочем, был известен. Так же как и тот факт, что лучшая сотрудница отдела — Глебова Наталья Ивановна уволилась сразу после окончания работы комиссии. И, со слов Гоголева, злые языки в приватных беседах утверждали, что именно она и была причастна к исчезновению картин.

Александр навестил бывшего начальника Глебовой. Это был мужчина лет семидесяти, с сердитым лицом обиженного мальчика. Представившись, показав удостоверение и объяснив цель визита, Саша в который уже раз выслушал историю о неразберихе в каталогах, о двойных списках...

—        Вы знаете, сколько единиц хранения в запасниках Эрмитажа? — грозно вопросил Виталий Ярославович.

Турецкий был вынужден признать, что не в курсе.

—        Боже мой! И эти люди работают на защите закона! Мне жаль ваше поколение! — рассердился Виталий Ярославович.

На вопрос, чем было вызвано увольнение Глебовой из Эрмитажа сразу после завершения проверки, ее бывший начальник с жаром воскликнул:

—        Глебова прекрасный специалист и исключительно порядочный человек! Так что я ваши намеки не принимаю!

—        Помилуйте, какие намеки? — замахал руками Турецкий.

—        А такие! Будто я не знаю, что всякие дураки болтают! А вы слушаете! Глебова уволилась по собственному желанию! И уехала из города по состоянию здоровья! У нее очень слабое здоровье, а у нас очень тяжелый климат! — и старик сердито уставился на Турецкого, давая понять, что именно он, Александр, виновен в слабом здоровье реставратора Глебовой и тяжелом питерском климате.

Выяснить, куда же именно отправилась поправлять здоровье бывшая сотрудница Эрмитажа, не удалось. Виталий Ярославович утверждал, что никогда не лез в частную жизнь своих подчиненных, что он и сам слаб здоровьем и вообще... Вот сейчас, например, ему следует принять лекарства и лечь отдохнуть.

На том и расстались. После чего Александр посетил лучший музей страны и в отделе кадров выяснил, что Глебова переехала в Великий Новгород. Это было широко известно, поскольку оттуда, прежде чем принять Наталью Ивановну на работу, на нее запрашивали

характеристику, которую готовил именно Виталий Ярославович. Все складывалось очень просто.

Пользуясь случаем, Саша прошелся по музейным залам, надолго застряв среди «больших и малых голландцев».

Уже спускаясь по лестнице, он обратил внимание на молодую женщину, стоявшую внизу среди группы экскурсантов. Стройная, с весьма привлекательным лицом, которое ничуть не портили, а, пожалуй, оттеняли очки в тонкой оправе, с поднятыми в узел черными, с проседью волосами, эта женщина удивила его печальным, даже тоскливым выражением глаз.

Но вот она повела свою группу куда-то в эрмитажные чертоги, и Саша потерял ее из виду.

Вечером он гулял по городу, уже убранному в новогодние одежды. Поразился, как преобразилась центральная его часть, с красиво подсвеченными творениями гениальных зодчих. «Я вернулся в свой город, знакомый до слез», — мурлыкал про себя Александр. Ибо для него этот город был действительно родным и знакомым именно до слез. Поскольку здесь, среди этих прямых, как стрелы, улиц, пронеслись когда-то самые волнующие, самые прекрасные мгновения его жизни...

Александр приподнял занавеску. Питер давно остался позади. Нескончаемое белое пространство простиралось там, за окном. Казалось, поезд стоит на месте, если бы не проносившиеся мимо огоньки деревень да мерный перестук колес...

Новгород поразил его прямо-таки стерильной чистотой улиц, приветливыми, улыбчивыми людьми, которые охотно объясняли, как дойти до гостиницы, и какую лучше выбрать, и что следует посмотреть в их замечательном городе. Давненько Александру не доводилось бывать в таких тихих, уютных городках.

Он поселился в лучшей гостинице и подивился, сколь несущественна плата за вполне приличный одноместный номер. Гостиница располагалась на берегу Волхова, затянутого ледяным покровом. Здесь же, совсем рядом, находился Детинец — ансамбль новгородского Кремля, где работала реставратором Наталья Ивановна Глебова.

Кинув вещи, Турецкий направился в музей.

Директор, ухоженная седая дама в перстнях, увидев служебное удостоверение Александра, округлила глаза.

—        Вы, пожалуйста, не пугайтесь, — как можно лучезарнее улыбнулся Турецкий. — Наталья Ивановна нужна мне как эксперт. Мне ее рекомендовали как знатока русского искусства начала двадцатого века и прекрасного реставратора...

—        Да, да, она действительно уникальный специалист! — облегченно выдохнула директор. — Вы хотите, чтобы я вызвала ее сюда?

—        Она сейчас на работе?

—        Конечно! У нас строгая трудовая дисциплина. Мы работаем до семнадцати сорока.

Саша взглянул на часы. До окончания рабочего дня оставалось двадцать минут.

—        Уверяю вас, она на месте. Таня, позвони в реставрационный отдел, узнай, Глебова на месте?..

—        Я бы предпочел пройти туда сам, если можно. Заодно посмотрю, как работают реставраторы.

—        Боюсь, сегодня вы уже этого не увидите. Сейчас они моют кисти, убирают свои рабочие места и все такое, — объяснила начальница.

—        Все равно, зачем пугать человека вызовом к директору, правда?

—        Вы полагаете, они меня боятся? — насупилась дама.

—        Тамара Викторовна, Глебова на месте, — доложила секретарша.

—        Если можно, пусть ваша Танечка проводит меня и познакомит с Натальей Ивановной, — настаивал Турецкий.

—        Разумеется, — обиделась директор.

Было очевидно, что ей ужасно хочется присутствовать при беседе подчиненной и «важняка» аж из самой Генеральной прокуратуры.

«Обойдешься!» — не очень вежливо подумал про себя Турецкий.

Танечка накинула шубку и повела Александра через двор, если можно назвать так пространство, огороженное одноэтажными каменными строениями, в середине которого возвышалась фигура, представлявшая собой точную копию памятника Екатерины Второй в Питере. Разве что поменьше в размерах. Танечка на ходу просвещала Турецкого:

—        Каменные стены Кремля были заложены в одна тысяча сорок четвертом году по приказу Ярослава Мудрого. Год спустя началось строительство храма Софии, видите, вот он? Красавец, правда?

—        Не то слово! — с жаром откликнулся Турецкий.

Наконец они добрались до цели. Отдел реставрации почти в полном составе, то есть в количестве шести человек, собирался домой. Три женщины и трое мужчин, все примерно одного возраста, тридцати пяти — сорока лет, весело переговариваясь, надевали шубы, куртки, дубленки. Танечка обратилась к одной из дам — полненькой, очень милой, с короткой стрижкой русых волос, которые оттенял темно-коричневый мех шубки.

—        Наталья Ивановна, это к вам! — Таня выдвинула вперед Турецкого, который был мгновенно и внимательно изучен присутствующими.

—        Александр Борисович Турецкий, — представился Саша.

—        О, какие люди! — оценила внешние данные «важняка» одна из женщин.

Сейчас добавят «и без охраны», усмехнулся про себя Александр.

—        И без охраны! — тут же вставила вторая.

—        Наташ, ты где будешь-то? Что Глебову сказать? — поинтересовался кто-то из мужчин.

Наташа не ответила, настороженно посмотрела на Турецкого:

—        Только что Тамара Викторовна звонила, сказала, что вы хотите со мной поговорить?

—        Это правда, хочу, — обаятельно улыбнулся Турецкий.

—        Только не здесь, хорошо? Наш рабочий день уже закончен. А мы всегда уходим с работы все вместе. Пойдемте, Александр Борисович! Ребята, закроете, да?

—        Наташ, ты где будешь-то? — повторил все тот же мужчина.

—        Да не волнуйтесь вы за меня! Александр Борисович — не людоед, правда? Ну, до завтра, ребята!

Наталья Ивановна подхватила Сашу под руку и буквально вытащила на улицу.

—        И где же мы будем разговаривать? — слегка растерялся от такого напора Турецкий.

—        Где хотите. Хотите, пойдем ко мне домой?

—        А ваш муж не будет против?

—        Мой муж — прекрасный человек. Он всегда и во всем со мной «за» и никогда не «против».

—        Это далеко? Ваш дом?

—        Ну... около получаса пешком. Прогуляетесь.

Они как раз проходили мимо Сашиной гостиницы.

—        Знаете, Наталья Ивановна, а можно я приглашу вас в ресторан? Это рядом. А потом вызовем такси. За мой счет, — поспешно добавил он.

—        Это излишне. Я позвоню мужу, и он за мной заедет. Если вам удобнее в ресторане, пожалуйста!

Глава тридцать четвертая ИСТИНА В ВИНЕ

Да, ему было удобнее в ресторане. Впрочем, ему было бы удобно побеседовать с Натальей Ивановной и на ее рабочем месте, но оттуда Глебова выставила его с непонятной и даже неучтивой настойчивостью. Идти же к ней домой Турецкий не хотел потому, что предстоящий разговор не был подкреплен никакими фактами с его стороны. Вся информация, уличающая Наталью Ивановну в преступном деянии (выражаясь языком протоколов), носила неофициальный характер. И она могла бы его попросту выставить, если бы ей не понравился ход и тон их беседы. Конечно, то, что Наталья Ивановна причастна к хищению полотен, — это весьма гипотетическое предположение. Глебова ему понравилась. Кроме того, и это более существенно, ему понравилось, что ее завуалированно, но страстно защищал бывший начальник, Виталий Ярославович. Но все это лишь впечатления, не более того. Так что лучше изучать противника — или партнера? — этого он и сам еще не знал, на нейтральной территории. Турецкий не оценил лишь одного: того, что в маленьких городках нейтральных территорий не бывает.

Они вошли в зал ресторана, где было достаточно людно, несмотря на раннее еще для вечерних мероприятий время: часы показывали начало седьмого. Пока Турецкий вел свою спутницу к столику, ее то и дело окликали, приглашали присесть, спрашивали о муже, поглядывая на Александра благожелательным, но чуть настороженным взглядом, который он расшифровал так: «Она наша, и мы ее любим. Ты ее гость, мы тебе рады. Но не дай тебе Бог ее обидеть!»

Короче, Турецкий чувствовал себя иноземцем в большой чужой стае.

—        Что делать, это провинция, — улыбнулась На- гаша, словно прочитав его мысли. — Я забыла вас предупредить, что меня здесь все знают и многие, надеюсь, любят. Так что нам с вами обеспечено пристальное внимание присутствующих. Впрочем, оно весьма ненавязчиво, так что не пугайтесь!

Турецкий усадил свою даму, сел напротив, разглядывая карту меню. Глебова тут же достала из сумки пачку сигарет.

—        Извините, я курю, как извозчик. Вредная, но любимая привычка.

—        Я и сам не без греха, — откликнулся Саша, выложив на стол свою пачку, и, щелкнув зажигалкой, дал даме прикурить. — Будем считать, что обменялись верительными грамотами, — улыбнулся он.

—        Это вы сказали, — чуть отстраненно произнесла Наталья.

«То есть я пока с тобой, московским прощелыгой, ничем не обменивалась» — так расшифровал Александр ее слова. И рассердился. Тем не менее весело произнес:

—        Предлагаю заодно и поужинать.

—        Заодно с чем? С наручниками и кандалами? — так же весело улыбнулась она в ответ.

—        Вы опасаетесь кандалов?

—        Я ничего не опасаюсь. Все плохое в моей жизни уже случилось. Худшее, правда, еще впереди.

—        А что вы считаете худшим?

—        Худшее — это если мой муж умрет раньше меня. А для него худшее — наоборот. Так что нам следует умереть в один день, как героям Грина.

—        Вы так любите друг друга?

Наталья вскинула брови, на мгновение задумавшись.

—        Любим? Не знаю. Это уже не любовь. Это дальше. То, что не можем друг без друга жить, — это точно!

К их столику подошел официант.

—        Добрый вечер, Наталья Ивановна! Что будем заказывать?

—        Добрый вечер, Олег! Пожалуйста, рыбное и мясное ассорти, овощной салат, маслины, жюльен. На горячее пельмени из медвежатины, это попозже. Все на двоих.

—        И бутылку коньяку! — едва успел вставить Турецкий. — Вы пьете коньяк? — с сомнением обратился он к своей даме.

—        И не надейтесь! Пью! — категорично заявила дама.

Все-таки она ему определенно нравилась.

Пока на столике появлялись закуски, они молча курили, словно соперники в разных углах ринга. Официант разлил коньяк и исчез, пожелав «очаровательной Наталье Ивановне и ее гостю приятного вечера».

—        Мы постараемся не разочаровать вас, — натужно улыбнулся в ответ Турецкий.

—        За что? — Глебова подняла свой бокал.

—        За истину. В вине, — попытался пошутить Александр.

—        Идет!

Она хлопнула — именно хлопнула — одним глотком изрядную порцию коньяка и прищурилась на Александра большими серыми глазами. Ему ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру.

—        Закусывайте! — приказала Глебова и принялась раскладывать по тарелкам закуски.

Он обратил внимание на ее руки: маленькие, округлые, с изящной кистью и круглыми, покрытыми светлым лаком ноготками. Давно уже Сашу не брали в такой крутой оборот мягкие женские ручки.

Он налег на закуски, поскольку был голоден. И для того, чтобы взять определенный тайм-аут. Казалось бы!

—        Так что, картины нашлись? — небрежно осведомилась Глебова.

—        Какие картины? — едва не поперхнулся Турецкий.

—        Филонов. Малевич. Вы ведь из-за них приехали в наше захолустье под самый Новый год, не так ли?

Спокойно. Взять паузу. Закурить. Посмотреть в глаза нахалки прищуренным взором следователя по особо важным делам.

—        Откуда у вас такие сведения?

—        Какие? Что вы приехали за мной из Москвы в связи с этими полотнами? Александр Борисович! Питер — город маленький. Новгород — того меньше. Все, кому нужно, получают информацию от тех, от кого нужно.

—        Вам звонил ваш начальник? — догадался наконец Турецкий.

—        Бывший начальник! — подняла пальчик Наташа. — Да, звонил, — она весело тряхнула головой. — И умолял меня уехать куда-нибудь на недельку. В Комарово, до второго — как в песне поется.

—        И что же вы не уехали?

—        А зачем? Мне как раз очень интересно знать, где вы нашли эти полотна. Вернее, у кого.

—        Ну, этого я вам сказать не могу. Тайна следствия.

—        Тайна следствия... — по слогам произнесла Наталья и покачала головой, как бы оценивая государственную важность произнесенных слов.

—        Вы бы сами-то закусывали, Наталья Ивановна, — посоветовал Турецкий.

—        Можно просто Наташа. Мы с вами ровесники. Так вот, хотите, я открою вам тайну вашего следствия?

—        Попробуйте.

—        Вы нашли полотна Малевича и Филонова у убитого в ноябре депутата Госдумы Новгородского, — четко произнесла Глебова и посмотрела на Турецкого совершенно трезвыми глазами. — Так?

Пока Турецкий прожевывал семгу, раздумывая над ответом, Наталья закурила следующую сигарету. Ответ Турецкого нельзя было назвать ответом. Да и оригинальностью он не блистал.

—        Откуда вам это известно? — произнес «важняк».

—        Откуда мне это известно... Хорошая фраза, как в кино, — задумчиво произнесла Глебова. И, помолчав, добавила: — О том, что картины находятся у Новгородского, я догадывалась с июля одна тысяча девятьсот девяносто девятого года.

—        За месяц до проверки минкульта?

-Да!

—        Как они у него оказались? И почему вы никому ничего не сказали?

—        Давайте выпьем, Турецкий! Я вам все расскажу. Нет повести печальнее на свете...

Александр налил коньяк, они выпили, и Наташа тут же закурила.

—        Слушайте и не перебивайте. Была у меня в Эрмитаже очень близкая и надежная приятельница. Вернее, подруга. Экскурсовод. Умница, красавица и все такое прочее. Очень порядочный, чуткий и отзывчивый человек. Чтобы вы поверили?.. Ну вот, пример. Знаете, у меня был период в жизни, когда умерли родители и я осталась одна. И оказалось, что существуют некие долги, о которых я не знала, но которые должна была отдать, в память о родителях... Так вот, тогда Марина целый год меня кормила. В буквальном смысле слова. Я почти всю зарплату отдавала кредиторам, а она каждый день — каждый день! — в течение года носила мне бутерброды, водила меня в столовую Эрмитажа, совала мне домой сумку с продуктами. Наливайте!

Турецкий молча выполнил просьбу. Наташа глотнула коньяку и продолжила:

—        Вы знаете, что такое благотворительность? Это когда сытый, румяный дядя или тетя выезжает на «мерседесе» делать добрые дела. Он ездит по городу целый день и жертвует некоторые средства на сирот, бомжей, больных туберкулезом, чесоткой или СПИДом. И потом весь год он трубит о своей добродетельности, обдирая тех же сирот, бомжей и больных. А Марина кормила меня целый год! Год, а не день! Со своей, тоже очень небольшой зарплаты. И об этом не знал никто. Ни одна живая душа. Даже ее муж, которого она очень любила. Она меня тогда спасла. От депрессии, от голода, от нежелания жить. А потом у Маринки умер муж. Она осталась одна с двумя детьми. Мальчик и еще мальчик. Она тогда высохла вся за один месяц. Мы боялись, что она уйдет вслед за своим Сережей. Такая это была любовь. Но дети держат на земле сильнее всяких любовей. Марина удержалась. И жизнь продолжалась. Вы ешьте, Турецкий, ешьте и слушайте. Я ужасно за нее переживала, ужасно! Но что же можно было сделать? Сережу ей не вернуть. И вот спустя некоторое время оказывается, что у старшего сына, Мити, который поступил в какой-то суперлицей, образовался совершенно замечательный педагог по математике — Юрий Максимович. Холост. Носится со своими ребятами, как наседка. И особенно отличает Митю, Марининого сына. Он приходит к ним в дом, занимается с Митей своей долбаной математикой... Обедает, приносит с собой коньяк или мартини... Все это рассказывает мне Марина. И я вижу, что ее погасшие глаза загораются, как только она начинает говорить об учителе своего сына. Товарищ Турецкий, знаете, что это такое?

—        Что? — встрепенулся Александр.

—        Это любовь крыльями машет. Марина сама себе не отдавала отчета в том, что влюблена. Да они все — и Митя, и Санечка — все были влюблены в Макси- мыча. До потери пульса. А я еще и подзуживала ее: давай, Марина, действуй! Поощряй, наступай! Ура!! Гол!!

—        Не понял?

—        Не понял? Ну и зря... Короче говоря, однажды, а именно в июле того самого девяносто девятого года, Митя и его педагог, Юрий Максимович, приходят к нам в Эрмитаж. В мой кабинет, который я тогда делила с Мариной. Вообще-то у экскурсоводов свои помещения. Но... Ремонт, отпуска, летняя вольница. Короче, Марина временно переехала в мой кабинет. И вот они приходят — Митя и Юрий Максимович. И я вижу, как загораются глаза Мариши. Как влюбленно смотрит на своего учителя Митя. И Марина просит меня показать высокому гостю картины, которые хранятся в запасниках. А я не могу отказать Марине ни в чем по определению, понимаете? И я их туда запускаю. Всех троих. Хотя это почти должностное преступление. И как водится, тут же в дверь моего кабинета стучит непосредственное начальство в лице Виталия Ярославовича, с которым вы имели честь познакомиться пару дней тому назад. Паника, переполох. Только Юрий Максимович не теряет присутствия духа. Он повелевает — именно так, повелевает! — закрыть их всех в запаснике, как будто их и нет. Я, представьте, подчиняюсь. Что вообще-то мне не свойственно. Начальство, побухтев для порядку, уходит. Троица на свободе. Марина бежит к Ярославичу, ибо именно ее он и разыскивал, а я провожаю гостей до выхода. М-да-а. Наливайте. Прозит! — женщина подняла бокал.

Она казалась совершенно трезвой. Только серые глаза горели сумасшедшим огнем.

—        И вот какая интересная деталь. Когда они пришли к нам, Митька держал на плече большую спортивную сумку. Знаете, черные такие, из брезента, что ли. Я же реставратор, я обращаю внимание на форму. Когда они к нам пришли, эта сумка болталась на Митькином плече, как подушка с мягкими углами. А когда уходили — она, эта сумка, приобрела несколько другие формы, с четко очерченными углами. И висела она на плече его учителя, Юрия Максимовича.

—        Почему же вы их выпустили? Не обыскали сумку?

—        Я сама никогда никого не обыскивала, вы, должно быть, не поняли, кем я работала, — надменно произнесла Наташа. — А почему я не дала указания проверить их при выходе? Как вы себе это представляете? Я прошу охрану проверить сумку сына моей подруги? Как же я могла думать что-либо дурное о Маринином божестве? И углы эти острые у сумки, они потом мне вспомнились, когда я стала осматривать хранилище перед проверкой. И я увидела, что полотен нет.

—        А что Марина?

—        Марины не было в городе. Она с сыновьями уехала в Крым. Все произошло очень быстро и очень непоправимо — эта проверка внеплановая и все остальное...

—        И вы никогда ничего Марине так и не сказали?

—        Нет, у нас был разговор. Где-то в октябре того же года. Мы с мужем уже собирались переезжать. Марина приехала ко мне в гости. Я все ей рассказала. Но она не захотела верить. Она предпочла потерять меня, а не Новгородского.

—        Но у Новгородского другое имя: Георгий Максимилианович.

—        Возможно. Но это он! Я же знала его фамилию от Марины. И потом, когда он появился в Москве как депутат, я, конечно, следила за его судьбой. Мне была интересна судьба человека, который переехал мою жизнь. Я видела его в теледебатах. Я знала из рекламных телевизионных роликов, что он женат и имеет сына, примерно того же возраста, что и Митя. Но его жена — не Марина, а сын — не Митя.

—        А вы общались с Мариной после этой истории? Прошло три года...

—        Нет. Наш разговор на моей кухне еще в Питере, когда я изобличила Новгородского, этот разговор был последним. Потом мы с мужем переехали сюда, и все. Началась другая жизнь и другие песни. И, знаете, что ни делается, все к лучшему. Здесь, знаете ли, очень хорошо. Тихо, люди хорошие, нельзя делать подлостей исподтишка: все у всех на виду. «Коль пришлось тебе в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря...» Здесь, правда, моря нет, но река замечательная. У нас здесь появились настоящие друзья. И на работе меня ценят. И Глебова тоже. Я цветоводством увлеклась. Нет, все замечательно! Я раньше думала, что без Питера жить не смогу. А теперь... Позови меня кто обратно — не вернусь.

Она помолчала, раскурив бог знает какую по счету сигарету, и произнесла:

—        Я ни разу не говорила с Мариной с тех пор, как уехала. Но пишу ей открытки на каждый праздник. Пишу: «Приезжай, Оленина! Устроим охоту на оленей!» Помните, фильм такой американский? Чудный фильм, с Мерил Стрип и Робертом де Ниро...

—        И что она отвечает?

—        Ни-че-го! Марина, знаете ли, человек очень цельный и даже прямолинейный. Маленький самурай. Поскольку я выступила против ее божества, значит, я не с ней. И значит, меня больше нет в ее жизни, так я думаю.

—        Она могла убить Новгородского? — мирно спросил Турецкий, покусывая веточку петрушки.

—        Она? Новгородского? Да вы что? Скорее Луна упала бы на Землю. Марина о-бо-жа-ла его, понимаете? Ах, я вижу, вы ничего не поняли из моего рассказа, ни-че-го-шень-ки, — грустно заключила Глебова.

В этот момент над ними навис высокий полный мужчина.

—        А! Вот и Глебов! Я знала, что он не бросит меня в трудную минуту! Знакомься, Глебов, это прокурор! Или прокуратор? Я уже запуталась. Он приехал за мной! Возможно, меня даже посадят! — похвасталась Наташа.

—        Идем домой, девочка! — ласково проговорил мужчина, игнорируя Турецкого, как предмет мебели.

—        Позвольте представиться, — начал было Александр.

—        Завтра представишься, — грубо оборвал его Наташин муж. — Хватит женщине нервы трепать. Она и так жизнь свою сломала. Ты где остановился?

—        Здесь, в гостинице. Вы только не ругайте жену. Это я сам ее сюда пригласил. Можно было, конечно, и на работе поговорить...

—        Да кто ты такой, чтобы ее передо мной защищать? — великан склонился к Турецкому. — Я сам за нее каждого... Знаешь, почему она с тобой сюда пришла, а не осталась на работе поговорить? Потому что она с тех самых пор, о которых вы беседуете, никогда одна в рабочих помещениях не остается. Чтобы разговоров не было, понял? Будут еще вопросы, звони мне, понял?

Мужчина положил на стол визитку, поднял жену, как пушинку, и почти вынес ее из зала. Турецкий остался один. Люди за соседними столиками веселились, обсуждали предстоящие новогодние праздники, пили, танцевали, переходили от столика к столику.

Никто не смотрел в его сторону. Более того, его обходили, словно он был болен опасной заразной болезнью.

Оставалось одно: допивать коньяк и смотреть, как пожилая супружеская пара безупречно правильно и красиво танцует танго возле помоста, где весьма недурно играл небольшой эстрадный оркестр.

«Пожалуй, на старости лет перееду жить в Великий Новгород, — подумал Турецкий. — Если здешняя община примет меня», — мысленно добавил он.

Спустя еще два дня Турецкий снова посетил отдел кадров Эрмитажа. Сухонькая дама — начальник данного отдела — представила в распоряжение следователя каталог всех сотрудников музея. Турецкому не хотелось привлекать внимание к интересующей его женщине. Он быстро просматривал карточки и уже к обеду добрался до буквы «о», где между буфетчицей Окуловой и археологом Орловым обнаружилась экскурсовод Марина Борисовна Оленина, отделение культуры и искусства Древнего Рима. Со снимка в углу карточки на него смотрело строгое, очень молодое лицо, с высокими скулами, красиво очерченным ртом, прямыми волосами, подстриженными в каре, с длинной челкой, почти накрывающей очки в тонкой оправе. Пожалуй, именно по этим очкам он и узнал ее, женщину, которую видел в вестибюле музея два дня тому назад.

Порывшись в картотеке еще минут двадцать, Турецкий поблагодарил начальницу, ответив на ее бесконечные вопросы: да, нашел то, что искал, спасибо, вы очень любезны, с наступающим Новым годом, и прочее, прочее, прочее.

Он спустился к центральному входу. Выяснить, что следующая экскурсия «Коллекция античных памятников Эрмитажа» состоится через полчаса и проводит ее Марина Борисовна Оленина, было делом минуты. Он купил билет и вышел на улицу покурить. Зачем ему нужна эта экскурсия и эта Оленина — он сам не мог себе объяснить. Из рассказа Натальи Глебовой следовало, что Оленина никак не может быть причастна к убийству депутата. Тем не менее... Сегодняшним вечером он возвращался в Москву, а дело ни на йоту не продвинулось, лишь еще более запуталось.

Депутат Новгородский, ко всему прочему, оказался еще и вульгарным вором. Но кто его, черт возьми, убил?

Марина Борисовна, в черном костюме с прямой юбкой чуть ниже колен, позволяющей по достоинству оценить стройные ноги, с той же прической: волосы забраны вверх и сколоты гребнем, с тем же отсутствующим выражением на не таком уж молодом при ближайшем рассмотрении лице (на свои сорок), так вот, Оленина терпеливо поджидала группу слегка подвыпивших иногородних туристов, которые не спешили собраться вокруг экскурсовода. Саша подошел сзади и увидел на черном пиджаке блестящий черный волос, выпавший из прически. И, не успев осознать, что делает, снял этот волос. Женщина резко обернулась, почувствовав на своем плече чужую руку.

—        Простите, это вы проводите экскурсию по Древнему Риму? — как можно учтивее спросил Саша.

Оленина внимательно посмотрела в глаза Турецкому и ответила:

—        Да, я. Вы хотите присоединиться к группе?

—        Хотелось бы.

—        Что ж, пожалуйста, — обернулась она к группе. — Добрый день. Меня зовут Марина Борисовна. Я познакомлю вас с памятниками культуры Древнего Рима. Прошу за мной!

Саша топал среди иногородних граждан, останавливался у экспонатов, не слушая, что говорит Оленина, а любуясь ее лицом, ее станом, который портила лишь легкая сутулость. Он смотрел, как она поправляет очки тонкими пальцами, как порхает в ее руке указка. Невозможно было представить себе эту хрупкую женщину в оружием в руках, да еще за шестьсот миль от Петербурга. Не можег быть!

Она ни разу не взглянула на него, но он чувствовал, что она каждую секунду чувствует его присутствие и что это присутствие ей неприятно.

—        Если у вас есть вопросы, я с удовольствием отвечу. Если нет, благодарю за внимание! До свидания и с наступающим Новым годом!

Все это было произнесено без малейшего намека на улыбку.

Группа мгновенно растаяла. Александр нагнал удаляющуюся Оленину и преградил ей путь. Глаза ее испуганно расширились, но лишь на сотую долю секунды. Затем на лице застыла все та же непроницаемая маска.

—        Марина Борисовна! Вы замечательный экскурсовод! Я получил массу удовольствия!

—        Спасибо, — кивнула Марина.

—        Можно попросить у вас автограф? — глупо улыбнулся Турецкий.

—        У меня? Я не актриса...

—        Ну и что? Просто пару слов на память. Я буду вас вспоминать.

С этими словами Саша протянул купленный в киоске буклет и шариковую ручку, которую тут же и вытянул из целлофана.

—        Вот, я и ручку специально купил! — еще более распустил он губы в дурацкой улыбке.

Марина Борисовна несколько секунд смотрела на него чуть раскосыми черными глазами, затем усмехнулась, взяла буклет и ручку.

—        Что же вам написать?

—        Ну... Не знаю... Что хотите... — мямлил Турецкий и переминался с ноги на ногу.

Она закусила губу, затем написала короткую фразу.

—        Что это? — спросил Саша, разглядывая текст.

—        Это древнегреческий. На досуге разгадаете. Вы ведь по этой части, да?

И стремительно ушла, постукивая каблучками.

Турецкий вернулся в вестибюль. Кассы уже закрылись. Посетители спускались вниз, в гардероб. Возле билетерши, проверявшей у Александра входной билет, стоял колоритный бородатый мужчина, явно из своих, эрмитажных. Саша подошел к нему и, не выходя из образа дремучего провинциала, попросил расшифровать надпись.

Мужчина несколько мгновений разглядывал текст, затем уверенно перевел:

—        «Глупец познает только то, что свершилось». Это из Гомера. Кто это тебе так книжку подписал?

Саша застенчиво пожал плечами, сказал «спаси- бочки» и убрался восвояси.

Поздно вечером, когда Гоголев провожал его на поезд и они курили возле вагона, Александр проговорил:

—        Так не забудь, Витя, мою просьбу.

—        Помню, помню. Выяснить, ездила ли Оленина Марина Борисовна в Москву в районе седьмого ноября. Завтра же выясню. И сразу тебе позвоню. Ну, бывай! Привет Грязнову!

Глава тридцать пятая КОШМАР

1 сентября 2000 года

Дорогой Сереженька!

Ну вот и началась наша новая жизнь: Митька студент! Сегодня отправился учиться уму-разуму в свой университет! В новом костюме, туфлях, подстриженный. И даже впервые побрился! Самое главное событие года — поступление в институт, которое для всех детей наших знакомых было неким восхождением на Голгофу, — для Мити прошло незаметно и даже как-то буднично. Я так рада за него! Прекрасный факультет, да еще и куча школьных приятелей будет учиться там же, чуть ли не половина класса.

Проводила старшего сына в высшую школу и пошла на первый звонок к Санечке — он у нас теперь лицеист! Жаль, что не будет у Сани такого же прекрасного педагога, как у Митьки, — Юрий Максимович переехал в Москву. Он баллотируется в депутаты Госдумы. Что ж, большому кораблю — большое плавание! Главное — он дал путевку в жизнь обоим нашим мальчикам. Оказался подле нас в самые трудные годы, когда мы жили из последних сил, задавленные горем, не в силах примириться с тем, что потеряли тебя. Теперь, Сереженька, мы сильные и смелые! И ничто нам не страшно! И все нам по плечу! Я знаю, что ты рад за нас и гордишься своими сыновьями. А может быть, немножечко и мною.

Я сегодня нахально прогуливаю работу: хочу приготовить ребятам по-настоящему праздничный ужин. Наказала Митьке, чтобы он пригласил в гости всех, кого захочет. Так что, может быть, у нас сегодня будет куча народу. А может, наоборот: сам усвистит куда-нибудь... Ничего не поделаешь, он уже взрослый и не держать же его век подле своей юбки. Я стараюсь не быть наседкой, не опекать его излишне, не превращать в маменькиного сынка. Он хоть и грубоват, но очень меня любит и не хочет огорчать. Я это всегда чувствую. Санька — он другой. Более независимый и внутренне самостоятельный. Знаешь, я уже подумываю о старости. И думаю, что хотела бы жить на склоне лет (как пишут в романах), так вот, хотела бы жить на этом самом «склоне» вместе с Митькой. И нянчить его детей. Я была бы хорошей свекровью и бабушкой. Ты смеешься? Тебе трудно представить меня бабушкой? А что? Еще лет пять-шесть... Конечно, он может преподнести сюрприз и раньше. Главное, быть на стороне своих детей, не предавать их ни при каких обстоятельствах, правда?..

Заканчивалась вторая пара. Митя сидел на задних рядах аудитории рядом с Володей Иволгиным, бывшим одноклассником, а теперь одногруппником. В одной группе с Митей оказались еще несколько ребят. В общем, не нужно обживаться заново — знакомые все лица! Митька находился не просто в прекрасном настроении, в эйфории — кошмар последнего года кончился. Новгородский навсегда уехал из города, и, значит, можно забыть все, как дикий сон, который не имеет никакого отношения к реальной жизни. Можно начать жить заново — среди друзей и приятелей. Старых и новых знакомых. Можно не бояться вторников и пятниц, можно как прежде, легко и просто, разговаривать с мамой, не опасаясь выдать себя и навредить ей.

Потому что картины, пропавшие из Эрмитажа,

действительно висели на стенах квартиры Новгородского. И угроза посадить его мать, если Митя будет «дурить», не была пустой угрозой. Митя знал, как злобен, опасен и безжалостен его учитель.

Все, забыть об этом! Никогда не вспоминать! Ничего этого не было!

Впереди него сидела девочка из их группы — очень красивая и, как вначале показалось Мите, очень неприступная — Надежда Абрамцева. Худенькая, с огромными зелеными глазами и пепельными волосами, разбросанными по плечам. Признаться, он никак не ожидал увидеть на своем «заумном» факультете такую красоту. Вокруг нее, конечно, тут же закрутился вихрь поклонников. А она обратила внимание на него, Митю. На лекциях садилась поблизости, обычно на ряд впереди. Наверное, для того, чтобы он мог видеть ее пепельную гривку. И то и дело оборачивалась со всякими вопросиками.

Вот и сейчас она обернулась, вскинула на Митю зеленые глазищи:

—        Оленин, ты на вечер сегодня пойдешь?

—        А ты? — При взгляде на эту девушку лицо Мити немедленно расплывалось в улыбке.

—        А как же? Посвящение в студенты все-таки! А потом будет классная дискотека! Пойдешь?

—        Пойду.

Надя небрежно кивнула: дескать, кто бы сомневался? Конечно, пойдешь, раз там буду я!

—        Есть ужасно хочется! Пойдем в перерыве в столовку?

—        Пойдем! — эхом откликнулся Митя.

Девушка еще раз сверкнула глазами и отвернулась.

Володька сунул Мите тетрадный листок, на котором было написано: «Она в тебя втюрилась! Действуй на опережение!»

Оленин фыркнул и написал в ответ: «Тебе показалось!» Но в груди разливалось что-то незнакомое, какое-то неизведанное волнение. Даже дыхание перехватывало.

Чтобы успокоиться, Оленин пытался записывать за гнусавым, нудным лектором что-то из курса общей химии.

В перерыве Надя, подхватив рюкзачок, нетерпеливо притоптывая ножкой, дождалась, когда Митя выберется из середины ряда.

—        Ты не воображай себе! Я просто одна идти не хочу. А то привязываются сразу всякие!

—        Я и не воображаю, — огорчился Митя.

И, увидев его расстроенное лицо, Надя рассмеялась:

—        Какой ты смешной, Оленин. И симпатичный. Ну, идем!

Они вышли во двор. Перерыв — целый час. Столовая — в соседнем корпусе. Можно не торопиться. Невдалеке, на одной из скамеек, которые были разбросаны по всей территории и всегда заняты студентами, Митя увидел одноклассников: Голубева и Митрохину, которые поступили на платное отделение. Рядом с ними сидел Алеша Семенов. Тот самый, с которым у Мити был конфликт в походе. Максимыч говорил, что Семенов вылетел из универа. Значит, тоже теперь на платном. Вместе с Ромкой и Настей. Троица курила.

Настя увидела Митю с девушкой, мгновенно оценивающе осмотрела Надю и, презрительно скривив губы, шепнула что-то на ухо Семенову. Тот, широко улыбаясь, махнул рукой:

—        Оленин, привет. Подходи, покурим!

—        Надь, это мои одноклассники. И еще парень — мы вместе в поход ходили. Подойдем? А то неудобно.

Надя недовольно тряхнула челкой.

—        Нет, я их не знаю, чего мне с ними? Ладно, я пойду очередь займу. Подходи, если успеешь, может быть, пропущу тебя, — голосом капризной, но снисходительной красавицы проговорила она и, подняв головку, направилась к столовой.

Едва Митя приблизился к ребятам, Семенов громко, так, чтобы услышали все, кто находился в это время на соседних лавочках, произнес:

—        Ну, здорово, Оленин! Привет педерастам! Что, любовник твой в Москву перебрался? Кто ж тебя теперь защищать будет? И вообще, ты чего это с красивыми девчонками ходишь? Голову им морочишь?

Митя окаменел. Краем глаза он увидел, как дернулась спиной Надя, уже миновавшая компанию. Она не обернулась, лишь замедлила шаг.

—        А может, любовничек-то нашему Оленину в столице местечко готовит? — хохотнул Голубев. — А что? Говорят, у них там «страна голубых».

Семенов говорил что-то еще. Митя не слушал слов, вернее, уже не понимал их значения. Он слышал только бесконечно повторяющееся «педераст» и мгновенно установившуюся вокруг них абсолютную тишину. Казалось, даже птицы перестали петь. Все взоры были обращены на него, Митю Оленина. Еще он запомнил злорадный, мстительный взгляд Митрохиной.

Он не помнил, как отошел от них, не помнил, что он делал до вечера. Просто бродил по аллеям парка, в котором расположились институтские корпуса. Он выкурил пачку сигарет и выпил «маленькую» водки. И ничуть не опьянел. И решил пойти на вечернее «посвящение в студенты». Потому что, если не пойти, можно вообще больше здесь не появляться. Нужно сделать вид, что все это — глупая болтовня, чушь, на которую не стоит реагировать.

...Но едва он вошел в зал, где уже было тесно от огромного количества подвыпившей молодежи, за ним пополз шепоток, который становился все громче:

—        Смотрите, это гомик!

—        Кто? Где?

—        Вот тот? Блондинчик?

—        Откуда он? С какого факультета?

—        Ого, там есть педики? Как интересно!

—        Он там один такой. Голубой-голубой.

—        Девчонки, это Оленин, он гей!

—        Парни, держитесь подальше от Оленина! А то начнет приставать!

—        «Голубым» везде у нас дорога!..

Он шел, как сквозь строй, постоянно видя в поле зрения ухмыляющуюся физиономию Семенова, слыша его голос:

—        Говорю же — педик! Кто ж поступает с первой олимпиады? Это его любовник пристроил! Учитель наш. Заслуженный педераст республики.

—        Откуда ты знаешь?

—        Да все знали, вся школа. Связываться боялись. А теперь его «папик» отъехал в другую жизнь. И бросил своего мальчика.

—        Бедный мальчик! Такой хорошенький, «голубенький».

Неожиданно Митя наткнулся на Надю, едва не упал на нее, ухватив девушку за плечо.

—        Не смей меня трогать! — завизжала красавица и шарахнулась в сторону.

Митя развернулся и направился к выходу.

...Он вернулся домой поздно. Включил бра, едва освещающее прихожую тусклым светом.

—        Митенька, это ты, сынок? — Марина вышла в прихожую в ночной сорочке, без очков. — А я уже легла. Устал? Как ваш праздник?

—        Ма, разогрей мне ужин, пожалуйста!

—        Конечно. Я сейчас. — Марина вернулась в комнату, накинула халат, прошла на кухню.

—        Ты где, Митька? — нацепив наконец очки, спросила она.

Как только Марина исчезла на кухне, Митя вышел на балкон, легко перекинул ноги через перила и шагнул вниз.

Последнее, что он услышал, был пронзительный, разрывающий ночную тишину крик матери. Потом густая чернильная мгла поглотила его.

Глава тридцать шестая ПРИВАТНОЕ ДЕЛО

Турецкий появился в своем кабинете утром двадцать девятого декабря и сразу же вызвал криминалиста Альберта Александровича Зуева.

Долговязый Зуев возник на пороге, едва Александр успел заварить кофе.

—        Привет, садись, — кивнул он члену своей оперативно-следственной группы. — Кофе будешь.

—        Буду!

—        А с коньяком?

—        Вопрос?!

Зуев сел, внимательно поглядывая на Турецкого. Приглашение выпить кофе, да еще и с коньяком, да еще и в рабочее время обычно распространялось лишь на ближайшего друга Грязнова. Что бы сие значило?

Турецкий разлил кофе по чашечкам, достал фляжку.

—        В кофе или так?

—        Или так, — выбрал Зуев. — Как съездили, Александр Борисович?

—        Нормально. Проезда ходят исправно. Побывал в Великом Новгороде. Прямо экскурсия за казенный счет. Хорошая у нас работа! Ездим, любуемся красотами, а нам за это деньги платят!

—        У вас ко мне какое-то приватное дело? — чувствуя, что Турецкий никак не подберется к главному, спросил Зуев.

—        Как хорошо иметь чутких и прозорливых коллег! Да, Алик, у меня к тебе дело. И именно приватное.

Александр извлек из ящика стола полиэтиленовый пакет, оттуда — маленький пластиковый пакетик, заклеивающийся наверху чем-то вроде липкой «змейки».

—        Это что там у вас? Драгоценности? — попытался разглядеть Зуев.

—        Не знаю, возможно. Вот, возьми.

В пакетике лежал довольно длинный черный волос.

—        И вот еще.

Александр протянул закрытую в целлофан шариковую ручку.

—        Этот волос и отпечатки пальцев с авторучки нужно сравнить с теми, что были получены в квартире Новгородского.

—        Понятно, — Зуев придвинул к себе «вещдоки».

—        Ничего тебе не понятно. Как быстро ты сможешь провести экспертизу на ДНК?

—        Два-три дня.

—        А ты можешь сделать все один?

—        Смогу, конечно. Отпечатки — это вообще ерунда. Если «пальчики» на авторучке хорошо «сидят».

—        Хорошо сидят. Я постарался, не сомневайся!

—        А со структурой ДНК по волосу — посложнее. Но тоже можно одному управиться. Методикой я владею.

—        Сделай это так, чтобы никто ничего не знал, ладно? До Нового года ты уже не успеешь, так?

—        Учитывая, что он наступает послезавтра...

—        Значит, сразу же после. Выйди в выходные дни. Там ведь четыре выходных подряд, так?

—        Так, — вздохнул Зуев.

—        Ладно, Алик, не вздыхай! Дело серьезное. От результатов экспертизы зависит очень многое. И я еще раз повторяю просьбу: чтобы никто ничего не знал!

—        Ага! А сами все Грязнову расскажете. А он — своим. А те — нашим. И пойдет: Зуев делает подпольные исследования.

—        Грязнову я ничего не расскажу. И никому другому тоже. Понятно? — Турецкий так глянул на Зуева, что тот тут же ответил:

—        Понятно.

—        Когда потребуется, мы результаты озвучим. А пока...

—        Понял! На роль убийцы претендует какая-то крупная шишка? Которую с кондачка не возьмешь?

—        Примерно так, — кивнул Турецкий.

—        Понято! — Алик допил коньяк, глотнул кофе. — Так я забираю материалы?

—        Забирай и действуй!

Зуев убрал улики в пакет и исчез.

Спустя полчаса из Питера позвонил Гоголев и сообщил, что Марина Борисовна Оленина выезжала в Москву в ночь на седьмое ноября. Билет куплен за десять минут до отхода поезда.

Это по данным о продаже билетов. Учитывая, что билеты эти сданы не были, а в поезда граждан нынче пускают лишь по предъявлении паспорта, можно с большой долей вероятности утверждать, что она действительно совершила путешествие в Москву.

«И обратно», — мысленно добавил Турецкий. Ибо уже знал, что Оленина вернулась в Питер седьмого же ноября дневным поездом, так же купив билет за несколько минут до отправления.

—        Спасибо, Виктор. Еще одна просьба: пробить ее адрес.

—        Это вообще момент. Подожди у телефона. Сейчас выясним...

Они поболтали о том о сем буквально три минуты, и Гоголев представил нужную информацию:

—        Оленина проживает по адресу: улица Хрустицкого, дом шестнадцать, квартира пятнадцать. С нею прописаны два сына, двадцати лет — Дмитрий и семнадцати лет — Александр. Твой тезка, значит.

—        Спасибо, Витя! С наступающим тебя!

—        Взаимно! Надеюсь, в будущем году свидимся!

—        Возможно, даже раньше, чем ты думаешь, — откликнулся Турецкий.

—        Привет Грязнову!

—        Это непременно! Ну, бывай!

Едва Александр положил трубку, как в кабинет ворвался только что упомянутый Вячеслав Иванович.

—        Привет! Как съездил? Какие новости?

—        Славка, ты как пулемет. Ну здравствуй! Как съездил? А черт его знает! Виделся с реставраторшей, порассказала она мне... Как говорится, знания умножают скорбь. С ее слов получается, что полотна Малевича и Филонова украл из Эрмитажа сам Новгородский.

Саша ожидал, что удивит друга.

—        А я ничуть не удивляюсь! — вскричал Грязнов — Этот подонок и не на такое способен!

—        А именно? Ты допрашивал Новгородскую?

—        Допрашивал, Саня. Сейчас я тебе пленку поставлю. Послушаешь — волосы дыбом встанут!

—        Послушаю. Давай я сначала кофе заварю. А то мозги с дороги ватные.

Саша засыпал в кофеварку свежую порцию кофе, раздумывая, в каком объеме выдать Грязнову информацию о Марине Олениной. Впервые в жизни ему не хотелось делиться со Славой своими подозрениями. Он разлил кофе.

—        А коньяк?! — вскричал Грязнов.

—        Наливаю! Что это ты такой возбужденный?

—        Сейчас и ты возбудишься, это я тебе обещаю.

Грязнов включил диктофон на «воспроизведение».

Саша пил кофе, курил, слушая запись.

Вот голос Веры Павловны смолк, пленка еще некоторое время шуршала пустотой. Наконец Слава нажал кнопку. И еще несколько секунд они сидели молча.

—        Это что же? Он совратил своего сына? Пусть приемного, но сына? Ушам не верю! — воскликнул Александр.

—        И я не поверил бы. Если бы не видел Новгородскую, когда она все это мне поведала. В такие минуты не лгут. И такими вещами не играют. Я получил официальное заключение медиков: Костя Новгородский действительно подвергался сексуальному насилию.

Саша молчал, прикурив следующую сигарету от предыдущей.

—        Чего молчишь-то?

—        Да я задумался... Представил себе... не дай бог, конечно. Представляешь, Слава, вот пристрелили бы меня, скажем...

—        Кто?

—        Да кто угодно. Мало, что ли, за пятнадцать лет возможностей было пулю поймать?

—        Ну... И что?

—        И вот моя Ирина вышла бы с горя замуж за такого Новгородского. А что? Заботливый, внимательный... А он бы мою Ниночку... Знаешь, я бы с того света пришел и удавил бы его собственными руками.

—        Господи! Чего ты несешь-то? При чем тут ты? Ирина?

—        А что? А при чем была Вера Павловна. Или... — Саша хотел добавить «еще кто-нибудь», ибо страшная догадка уже вклинилась в мозг, застряла в нем занозой. Но он пока не давал ей развиться в четкую мысль. — Я к тому, что Вера Павловна вполне могла «заказать» супруга...

—        Могла бы! Она и не отрицает. Она, как ты слышал, сама готова была его убить. Но Новгородская узнала правду только там, за границей. Это подтверждают и врачи: она впервые привела сына на обследование по возвращении из Египта. Как же она могла организовать убийство из-за границы? В течение недели? Она все же не главарь итальянской мафии.

—        Что ж, значит, возвращаемся к исходному. Честно говоря, я впервые в жизни не очень расстроюсь, если мы не найдем убийцу.

—        А Мостовой? На него, что ли, труп вешать будем?

—        Ну какой он убийца, Слава? Сам понимаешь,

что влип парень по-дурацки. Нужно будет выделить в отдельное производство хищение картин и передавать дело в суд. А парня можно выпустить пока под подписку.

—        Так его же родители увезут! Спрячут в какой- нибудь Швейцарии. Ты же сам это говорил!

—        Говорил... Я думал, он выведет нас на убийцу. Не вышло.

—        А хищение картин — это не преступление?

—        Слава! Он за свою глупость получит червонец! Впрочем, почему мы так уверены, что Мостовой скроется от суда?

—        Саня! А с тобой в Питере ничего не произошло? — подозрительно прищурившись, спросил Грязнов.

—        А что?

—        Странный ты какой-то...

—        Что там могло со мной произойти?

—        Ну, не знаю... Были уже прецеденты...

—        Брось, Славка! Если ты о женщинах...

—        О ком же еще? Не о мужиках же...

—        У меня давно иммунитет. Пожизненный. И вообще, ты подарки к Новому году купил?

—        Кому?

—        Племяннику своему, Денису. Косте, мне, Ирине, Ниночке...

—        Нет. А ты?

—        И я — нет. Поедем сегодня за подарками.

—        Не-е, тебя в Питер отпускать нельзя! — покачал головой Грязнов.

Турецкий не ответил. Он стоял у окна, глядя на вышагивающих по улице горожан с елками на плечах, пакетами и коробками в руках. Но думал о Марине Олениной. И о ее сыновьях. Если Новгородский совратил сына женщины, на которой был женат, что мешало ему использовать в своих гнусных целях ученика? Сына одинокой женщины, вдовы, которую некому защитить. Что мешало ему запугать мальчика так же, как он запугал сына Веры Павловны? Ученик престижного лицея зависит от учителя в гораздо большей степени, чем сын жены... И он мог шантажировать Дмитрия украденными картинами! Вот что! Они же были там вместе, в этом хранилище!

Хотя... Новгородский уехал из Питера три года тому назад. Если что-то ужасное и происходило между учителем и учеником — это было тогда. Значит, если бы Марина узнала об этом тогда, если можно так выразиться, по свежим следам, она убила бы Новгородского еще три года тому назад (и он, Турецкий, понял бы ее!). А если тайное стало явным только сегодня? Три года в жизни молодого человека — достаточно большой срок, чтобы забыть страшное прошлое. И вряд ли Оленина поехала бы на расправу с депутатом теперь. Она же понимает, что ее рано или поздно найдут. И с кем останутся ее дети?

Но она была в Москве! Именно в день убийства.

Одно не давало ему покоя: надпись, сделанная ею на обложке буклета: «Глупец познает только то, что свершилось». Она взывала к нему... так, что ли?

Несомненно, она поняла, кто он. Несомненно, она поняла, что он приходил к ней. И следовательно, понимает, что в следующий раз он придет за ней. При этом она не прячется. Оставляет отпечатки пальцев на его авторучке, спокойно глядя ему в глаза. Не то чтобы спокойно... Он вспомнил ее взгляд — взгляд человека, который уже поставил на себе крест...

Теперь все зависит от результатов экспертизы.

Глава тридцать седьмая ВОЗМЕЗДИЕ

Четвертого января две тысячи четвертого года криминалист Зуев сообщил Турецкому результаты экспертизы. И Александр получил подтверждение тому, в чем был почти уверен: Марина Оленина была на месте преступления в день убийства.

Саша позвонил Меркулову и сказался больным — благо грипп шагал по столице. Затем строго-настрого наказал Ирине отвечать всем, кто будет звонить, что у него, Саши, высокая температура, он бредит, никого не узнает и ни на что не годен. И, трижды ответив на трижды задаваемый женою вопрос: что, и Грязнову так говорить? И Меркулову?

—        Да! В первую очередь и Славе, и Косте. И всем остальным тоже!

Турецкий отправился на Ленинградский вокзал и ранним утром следующего дня вновь ступил на питерскую землю.

Домашний и рабочий телефоны Олениной были записаны, адрес он запомнил наизусть. Пятое января — рабочий день. Особенно для тружеников культпросвета, выражаясь шершавым языком плаката.

Он взглянул на часы. Половина девятого утра. Музеи открываются в одиннадцать. Взяв машину, через полчаса Александр оказался на улице Хрустицкого, отыскал нужный дом и подъезд. Закурил сигарету, раздумывая о предстоящем разговоре. Почему-то он был уверен, что Оленина никуда не уехала. Ему казалось даже, что она ждет, когда за ней придут.

Как жаль, думал Саша, как жаль молодую, красивую женщину, которую он должен изобличить в преступлении.

Дверь подъезда открылась, и на улицу вышла Марина Борисовна в брюках и черной зимней куртке с меховой опушкой капюшона. В этой одежде она казалась совсем молоденькой, почти девочкой. Она взглянула на Турецкого, споткнулась, будто увидела невидимую преграду, и остановилась перед ним. Александр молчал.

—        Я могу сходить за вещами? — спокойно произнесла Марина.

—        Давайте сделаем это вместе, хорошо?

—        Пожалуйста. — Она пожала плечами и повернула назад.

Саша открыл дверь, они вошли в подъезд блочной пятиэтажки.

—        Четвертый этаж, лифта нет, — на ходу проронила Оленина.

—        Ничего, мы привычные, — откликнулся Александр.

Они молча поднимались, она впереди, он сзади, ощущая легкий аромат «Опиума».

Марина отворила дверь. Саша оказался в небольшой, чисто убранной квартире.

—        Я сейчас, у меня все собрано. — Женщина направилась было в комнату.

—        Не спешите, Марина Борисовна! Куда вы так торопитесь? Может, угостите приезжего чашкой кофе?

Марина удивленно вскинула брови:

—        Кофе? Пожалуйста.

—        Позвольте, я за вами поухаживаю.

Он помог ей снять куртку, снял свою.

—        А где ваши сыновья?

—        Сыновья? — Лицо ее дернулось, как от удара. — А что? Что вам до моих сыновей?

—        Ну... Если я приехал сюда не на служебной машине в сопровождении пары омоновцев, наверное, мне есть до них дело. Как вы думаете?

Марина пожала плечами, прошла на кухню.

—        Можно мне пройти? И куда? — крикнул ей вслед Саша.

—        Да, пожалуйста. Идите куда хотите.

Саша прошел в комнату, видимо самую большую в квартире. Обычная обстановка человека более чем скромного достатка. Разве что обилие книжных полок, на которых, впрочем, книги стояли отнюдь не плотными рядами. Еще пианино. На нем — фотографии в рамочках. Марина и ее муж, молодые и счастливые. Марина с мужем и сыновьями, еще совсем маленькими. Потом фотографии сыновей. На одной из них молодой человек с пробивающейся бородкой, сидит в инвалидном кресле. Сзади — Марина. Оба улыбаются. Александр вгляделся в дату, выбитую в нижнем углу красным цветом: 15 мая 2002 года. Полтора года тому назад.

—        Это Митя, — проронила Марина.

Она поставила на стол поднос. Звякнули чашки, из длинного носика старинного кофейника полился ароматный, густой напиток.

—        Вам с сахаром?

—        Да, одну ложку, если можно.

Александр подошел к столу.

—        Садитесь. Можно, я буду курить?

—        Почему вы спрашиваете? Вы у себя дома.

—        В вашем присутствии я уже не чувствую себя дома, — откликнулась женщина и усмехнулась. —

Странно как-то... Пить кофе с человеком, который пришел тебя арестовывать...

—        А кто вам сказал, что я пришел сюда за этим?

Марина закурила, посмотрела прямо в глаза Турецкому.

—        А зачем же вы сюда пришли?

—        Марина Борисовна, вы расслабьтесь. Давайте поговорим.

—        Это что, прием такой? Вы «добрый следователь»? Это излишне. Я и так признаюсь, что убила Юрия Мак... Георгия Максимилиановича Новгородского.

—        А почему у него было два имени? В лицее его называли Юрием Максимовичем, так? — не среагировал на признание Турецкий.

—        Ребятам было проще называть его Юрием Максимовичем. Он говорил мне, что сам с трудом произносит имя, которое значится в его паспорте. Георгий и Юрий, в сущности, одно и то же.

—        Вы шли на работу? Позвоните, скажите, что сегодня прийти не сможете. Чтобы там не волновались.

—        А завтра смогу? — насмешливо спросила Марина. Глаза ее при этом оставались безжизненными, тускло мерцая черным.

—        Завтра — это завтра.

—        Я не буду звонить. У меня сегодня нет экскурсий.

—        Не звоните, дело ваше. Марина Борисовна, вы сделали надпись в буклете, который я вам подсунул.

—        Это чтобы получить отпечатки пальцев?

—        Да, — кивнул Саша.

—        Я так и подумала.

—        Вы сделали надпись на древнегреческом, — повторил он. — Я ее расшифровал. «Глупец познает только то, что свершилось», правильно?

—        Правильно, — Марина глубоко затянулась.

—        Вы ведь не просто так написали эти слова? Пожалуйста, помогите мне понять... объясните, что было раньше? До того, как все свершилось. Почему вы убили Новгородского?

Марина вздохнула, запрокинув голову, видимо загоняя вглубь слезы. Затем начала говорить монотонно, глядя куда-то поверх Турецкого. Словно объяснялась не с ним, а с неким божеством, с некоей высшей справедливостью.

—        Потому что он монстр. Чудовище, которое никогда не остановилось бы, которое пожирало бы все новых и новых детей. Кто мог его остановить? Его, депутата, заслуженного педагога и все такое? За ним была его парадная репутация. За мной — только правда. Голая, страшная и беззащитная. Вы хотите все знать? Что ж, слушайте.

Три года тому назад, третьего сентября, мой старший сын Митя выбросился с балкона. Вот с этого самого, — она кивнула на балконную дверь. — К счастью, внизу газон и кустарник. Он не погиб. Но получил сильное сотрясение мозга и тяжелые переломы ног. И знаете, что он сказал мне, когда пришел в сознание? Он сказал: «Я не хочу жить. Зачем ты меня вытаскиваешь? Я хочу умереть!» Мы его еле вытащили с того света. Он действительно очень туда стремился. Мы все — врачи, моя мама, мой брат, который бросил службу во Владивостоке и примчался сюда, — мы все первые полгода боролись только за то, чтобы он захотел жить, понимаете? — Марина смотрела на него сухими глазами. — Чтобы он начал разговаривать! В конце концов я разговорила его. И он стал рассказывать все, с самого начала. И я узнала, что человек, которому я поклонялась, как божеству, которого мой сын полюбил сильнее, чем собственного отца, человек, который приходил в наш дом, как в свой, обедал, учил Митю математике, мило шутил со мною, хвалил мою стряпню и моих детей, что этот человек насиловал моего ребенка. И делал это в течение полугода. Методично, дважды в неделю. Он шантажировал Митю картинами, которые сам же украл из Эрмитажа. Он пугал его тем, что меня посадят. Бедный мой мальчик! Чтобы спасти меня, он... — Марина запнулась, закурила новую сигарету, замолчала.

—        И что дальше? — осторожно спросил Турецкий.

—        Дальше? Я хотела убить Новгородского еще тогда, три года тому назад. Я задушила бы его собственными руками, так мне казалось! Но я удержалась. Нужно было спасать Митю. Это было главным. Нужны были операции. Очень дорогостоящие, с заменой суставов. Нужны были деньги. Я ничего не сказала ни маме, ни тем более брату: его мне было бы не удержать, а он был нужен нам здесь, рядом, чтобы поднять Митю на ноги. Сева демобилизовался, устроился охранником в хорошую фирму, я распродала почти всю библиотеку... Знаете, у нас такие врачи! Таких нигде больше нет! Митя встал на ноги! — Марина в первый раз улыбнулась. — Мы прошли через все! Четыре операции! Сейчас он на реабилитации, в санатории. Я собиралась сегодня ехать к нему.

Она вздохнула, замолчала. Саша тоже молчал. Так они и сидели молча, думая каждый о своем. Турецкий, например, думал о том, что не даст арестовать эту женщину... Но почему все-таки теперь, а не тогда?

—        Почему все-таки теперь? Раз уж вы не сделали этого тогда? — вслух повторил он.

—        Почему теперь? — Она опять закурила. — Я сделала большую ошибку. Впрочем, все те два года, что Новгородский ходил в наш дом, я только и делала, что ошибалась. В этом и состоит моя вина. Мой младший сын Саша тоже был учеником Новгородского. Но так, по касательной. Когда Санечка поступил в лицей, Новгородский как раз переехал в Москву. Мы с Митей условились говорить Сане, что произошел несчастный случай. Что Митя случайно упал с балкона. Почему? Мне казалось, что для Санечки правда будет особенно чудовищной: он ведь тоже привязался к этому монстру. Три года я занималась Митей: операции, больницы, каталки, костыли... Саша практически был на моей маме. А осенью этого года...

Она замолчала, зажмурилась. И Турецкий увидел, как две слезинки скатились с высоких скул к уголкам губ.

—        Я сейчас, я сейчас доскажу, — сквозь сцепленные зубы проговорила женщина.

Она несколько раз глубоко вздохнула и торопясь, словно боясь, что не хватит сил, заговорила:

—        Осенью он приехал в наш город. Предвыборная кампания или что-то еще в этом духе. И позвонил сюда. Дома был один Санечка. Я была в больнице: Мите сделали последнюю операцию. Новгородский назначил Саше свидание. Пригласил его к себе домой — питерская квартира осталась за ним. Там он напоил Сашу и... повторил то, что сделал с Митей.

Когда я вернулась домой, Саша сидел на подоконнике, свесив ноги наружу. Я вошла и замерла, боясь шевельнуться. Мой мальчик обернулся ко мне и сказал: «Мама, я очень хотел выброситься. Но я не могу, у меня нет таких сил, как у Мити». И заплакал.

Я сняла его с окна. Он бился, кричал, рвался из моих рук... Острый психоз. Той же ночью его увезли в клинику... Сейчас уже лучше, врачи говорят, что он должен восстановиться, — ответила она на безмолвный вопрос Турецкого. — Но первые недели к нему никого не пускали, даже меня. Когда Митя оправился после операции, я договорилась с мамой, что она подменит меня в больнице на седьмое ноября. Накануне заехала к ним — брат живет вместе с мамой. Я ничего не планировала заранее, но все складывалось мне на руку. Брат спал после дежурства, пистолет с кобурой лежал в письменном столе, на обычном месте, запертом на ключ ящике. Но все ключи в столе подходят ко всем ящикам — старая мебель, не рассчитанная на секреты, — усмехнулась Марина. — Я вытащила пистолет, положила в сумочку и рванула на вокзал. В кассе были билеты, несмотря на предпраздничный день. Я приехала в Москву и позвонила Новгородскому, не зная, дома ли он, один ли. Меня словно кто-то вел... И он оказался дома. И один.

—        У вас был его телефон?

—        Этот негодяй оставил Саше визитку. Он приглашал его в гости, обещал... Чего только не обещал... «А этот дурак не понял своего счастья» — это он сказал о моем младшем сыне при встрече.

—        Он впустил вас в дом?

—        Да. Он был один. Семья в отъезде. Он решил, что это любопытно, снова посмотреть на дуру, которую он водил за нос два года. Это тоже его слова. Он, оказывается, считал, что я была влюблена в него...

—        Не только он так считал, — тихо вставил Турецкий.

—        Да? Кто же еще? Впрочем, неважно. Я не была в него влюблена. Я его боготворила! Разницу чувствуете? Разве можно влюбиться в божество как в мужчину?

Она помолчала, словно вспоминая что-то.

—        Нет, если честно, бывали моменты, когда мне

казалось, что божество может спуститься на землю и оказаться постоянным жителем нашего маленького сумасшедшего дома. Но это так, моменты... Я была так благодарна ему за детей, что все остальное было неважно... Ах, да что говорить! Не сотвори себе кумира! Потом, после несчастья с Митей, я вспоминала столько штрихов, которые должны были меня насторожить... Но меня ничто не настораживало. И почему я не предупредила Санечку? Почему считала, что чудовище исчезло вообще? Господи, так просто сесть в поезд и оказаться в другом городе. Это оказалось просто даже для меня. А ему, монстру, это вообще не составляло трудов. «Летайте самолетами «Аэрофлота». Его не было в нашей жизни три года! Я надеялась, что кошмар позади. А он надвигался на нас новой волной. Этот подонок даже не пытался отрицать чего-либо. Он смеялся мне в лицо! Он говорил о своей депутатской неприкосновенности и еще что-то такое... Мол, кто мне поверит? И кто поверит моим детям, которые так глупы: не захотели быть богатыми наложниками. Которые истеричны так же, как их дура-мамаша. Он говорил: «Я тратил на вас деньги. Водил вашего сына в походы. Занимался с ним, обеспечил ему поступление в институт. И вы думаете, все это так просто? Задаром?» Задаром, говорил он, ничего не бывает.

Что касается института — это полная чушь! Все Митины одноклассники поступили в институты. Многие — туда же, куда и он... Правда, теперь он там учиться не будет... Кто-то из ребят пустил слух, что Митя... После этого он и выбросился из окна. Дети так жестоки... У меня мысли, как тараканы, разбегаются. Извините... В общем, я сидела напротив него в кресле и сжимала в кармане пистолет. Он сказал еще, что тогда, три года тому назад, он мог бы жениться и на мне, так как ему вполне по вкусу мои сыновья, но подвернулась москвичка, а это было удобнее. К тому же у нее тоже есть сын. Он говорил, говорил, глядя на меня наглыми, бесстыдными, парализующими чужую волю глазами. А я все слушала, все никак не могла вынуть руку из кармана. Он начал угрожать мне. Говорил, что если я где-нибудь что-нибудь вякну — так и сказал «вякну» — то, мол, исчезну так же, как какой- то Маслов (как будто я знаю, кто такой Маслов!), что меня собьет машина или случайные отморозки забьют до смерти в парадном. Но сначала изнасилуют. В этом месте он рассмеялся. «Вас когда-нибудь насиловали? — спросил он. — Хотите почувствовать, что это такое? В качестве репетиции...»

Встал и шагнул ко мне. И я выстрелила. И еще и еще! Я хотела попасть ему в мошонку. Не знаю, попала ли... Было столько крови...

—        Попали, — успокоил ее Турецкий.

—        Что ж, собаке — собачья смерть, — повторила Марина слова Веры Павловны Новгородской.

—        То, что вы рассказали, — это кошмар, — проговорил Турецкий. — Так не бывает.

—        Я тоже так думала. Раньше.

—        Кто-нибудь знает, что вы были в Москве?

—        Никто.

—        А как же оружие брата?

—        Я вернулась тем же вечером, поехала прямо к маме. И успела положить пистолет на место до того, как Сева его хватился. И с тех пор жду ареста, каждый день, каждый час. Так что я даже рада, что все наконец кончилось. И готова идти...

—        Как же дети? Вы о них подумали?

—        Я только о них и думала. Митя все понял. И Саня поймет. И вообще... Что случилось, то случилось.

Я готова, — повторила она и умолкла, словно сдутый воздушный шарик.

Заговорил Турецкий:

—        Лично я не берусь вас судить. Никаких улик против вас нет, понятно?

—        И что же? — не поняла Марина.

—        И ничего. Я бы посоветовал вам уехать из Питера.

—        Куда? — совсем опешила Марина.

—        Например, в Новгород. Там удивительно здоровый климат. Во всех отношениях. Забирайте мальчиков и переезжайте. Правда! Вы там восстановитесь. Кроме того, у вас там есть подруга, которая помнит о вас.

—        Наташа?

—        Наталья Ивановна.

—        Да, я получала от нее все эти годы открытки. Но ни разу не ответила. Сначала было просто не до них. Только Митя, его спасение. На это уходило все время и все силы. Кроме того, мне было стыдно перед ней. Получилось так, что я стала невольной виновницей ее неприятностей, того, что ее жизнь так круто изменилась... И ведь она предупреждала меня в отношении Новгородского. Я ей не поверила. Не поверила, что он вор. И убедилась, что он не просто вор, а еще и растлитель, насильник, чудовище... А вы видели Наташу? — она подняла на Турецкого черные глаза.

—        Видел. И беседовал с ней. Она вас по-прежнему любит. И если вы решитесь переехать в Новгород, я уверен, она поможет вам с работой. И вузы там есть. Целых три.

—        Но как же?..

—        Никак. Бывают, знаете ли, нераскрытые преступления. Редко, но бывают. В моей практике это будет первый случай. И, надеюсь, последний.

В квартире зазвонил телефон.

—        Кто это?

—        Сева, наверное. Мы должны были ехать к Мите вместе. Я не пришла на место встречи.

—        Так возьмите трубку.

—        И что сказать?

—        Что опоздали. Сейчас подъедете. Обо мне не распространяйтесь.

Марина сняла трубку и повторила то, что велел следователь. Турецкий смотрел на ее худенькие ссутулившиеся плечики, на седину, которая так не шла еще молодому, удивительно красивому лицу. На тонкую руку, сжимавшую трубку. И слушал тихий голос, которым она отвечала брату.

Что нужно было сделать, чтобы довести эту женщину до убийства?

Именно то, что сделал заслуженный учитель, депутат Новгородский.

В канун старого Нового года Турецкий и Грязнов находились в кабинете Меркулова и в который раз получали от начальства втык. Даже два. Первый касался того факта, что Мостовой О. Н., обвиняемый в краже полотен Филонова и Малевича, выпущенный следствием до суда под подписку о невыезде, как раз выехал за рубеж. Поправлять пошатнувшееся здоровье. О чем сообщил ряд СМИ.

—        И что? — пожимал плечами Турецкий. Разве не Костя Меркулов наседал на него, Турецкого, в отношении изменения меры пресечения сыну банкира и внуку старой большевички? Разве он, Турецкий, не предостерегал Меркулова? Разве не предполагалось, что Олежка Мостовой не станет сидеть дома, дожидаясь суда, а дунет прямиком за границу? Именно поправлять пошатнувшееся здоровье. И процесс этот, видимо, затянется лет на десять.

—        Да черт с ним, Костя! Уехал и уехал! Картины найдены, возвращены в музей. В конце концов, Мостовой поступил как истинный духовный наследник революционной бабули: то есть экспроприировал экспроприированное, согласно революционному лозунгу: «Грабь награбленное!» Главное, парень понял, что воровать нехорошо. Не в этом ли и состоит конечная цель правосудия? Глядишь, за границей, вдали от банкира-папаши, он поумнеет и выбьется в люди...

—        Это что за демагогия? — взревел Меркулов. — Я тебя, Александр, не узнаю! Ладно, черт с ним, с мальчишкой, но убийство депутата...

По данному пункту, против обыкновения, Турецкий не спорил, а наоборот, во всем соглашался с Константином Дмитриевичем. Он сокрушался, что дело Новгородского грозится перейти в разряд «висяков». В то же время ненавязчиво намекая, что и «висяки» иногда нужны, дабы не казалось всяким чинушам в погонах и без, что расследование заказных («Я подчеркиваю, заказных!» — смодулировал голосом Саша) убийств такое уж простое занятие. Да, как правило, мы их расследуем! И находим виновных! Но должны быть и исключения! Иначе как же подтвердить правило? И поэтому лично он, Турецкий, готов подвергнуться некоторому взысканию, чтобы у заместителя генерального прокурора Меркулова не было неприятностей.

—        Тьфу ты! — опять рассердился Меркулов. — Ты меня в гроб загонишь!

—        Типун тебе на язык, Костя! — замахал руками Грязнов и достал коньяк.

—        Знаешь, Костя, это, конечно, плохо, что у нас отчетность пострадает. Но есть в этой истории и кое- что хорошее, — уже серьезно заметил Турецкий.

—        Это что же? — сердито спросил Меркулов.

—        Одним подонком, одной мразью на земле стало меньше.

Александр произнес эти слова таким тоном и так посмотрел на Костю, что тот лишь махнул рукой в сторону Грязнова:

—        Наливай!

—        Вот это правильно! Все же праздник: старый Новый год! Наш, исконно-посконный! Ни у кого такого нет! — примирительно произнес Грязнов.

Потом, когда они остались вдвоем и зашагали по заснеженным улицам Москвы, потому что им захотелось дойти до дома Саши Турецкого именно пешком, Грязнов сказал:

—        Ну что, Саня, мне-то правду расскажешь? Нашел преступника?

—        Нет, Слава, — серьезно ответил Турецкий. — Преступника я не нашел.

—        Как же так? Куда-то ездил, нашел улики...

—        Куда ездил? Какие улики? Нет никаких улик. Все, что были, выделены в дело о краже картин.

—        Поэтому и Мостовой сумел за границу махнуть? — усмехнулся Грязнов. — Чтобы не было судебного следствия?

—        А вот это ты брось! — с ухмылкой немедленно возразил Турецкий. — За пределы Родины он без нашего позволения махнул! Но то, что судебного следствия не будет, это, пожалуй, в данном случае и неплохо. Зачем дерьмо ворошить? Кажется, об этом тебе и Вера Павловна Новгородская говорила, так?

—        Так. Но куда улику-то деть?

—        Какую улику?

—        А женский волос?

—        Какой волос? Не было волоса. А если и был, то, наверное, давно потерялся. Волос — это же не слепок со следа ботинка, верно?

—        А запах духов?

—        А что запах? Его к делу не пришьешь. И вообще, Слава, давай мы это дело закроем. Не было никакого преступника. И знаешь почему? Потому что бывают ситуации, когда возмездие важнее правосудия. Согласен?

—        Согласен, — подумав, откликнулся проницательный и мудрый Грязнов.

Content

Незнанский Фридрих Евсеевич Возмездие

ФРИДРИХ ЕВСЕЕВИЧ НЕЗНАНСКИЙ

Глава первая РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПРАЗДНИК

Глава вторая. ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Глава третья и опять ПРАЗДНИК

Глава четвертая РАНЕЕ СУДИМЫЕ МАЛЕВИЧ И ФИЛОНОВ

Глава пятая ВЫХОДЕЦ ИЗ ПИТЕРА

Глава шестая БОНДИАНА

Глава седьмая НЕЗАБВЕННЫЙ

Глава восьмая ЛЕТО - ЭТО МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ

Глава девятая ТЬМА В ТОННЕЛЕ

Глава десятая КОШКИ - МЫШКИ

Глава одиннадцатая РОБИН ГУД

Глава двенадцатая ЗНАКОМСТВО

Глава тринадцатая КРУГ СУЖАЕТСЯ!

Глава четырнадцатая ЗАДЕРЖАНИЕ

Глава пятнадцатая НОВЫЙ ГОД

Глава шестнадцатая СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Глава семнадцатая ВЕЩДОК

Глава восемнадцатая ПЕРЕХОД

Глава девятнадцатая МАНДАРИНОВЫЙ СВЕТ

Глава двадцатая ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ

Глава двадцать первая ДОЗНАНИЕ

Глава двадцать вторая ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава двадцать третья РАЗЛОМ

Глава двадцать четвертая ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЕГР

Глава двадцать пятая ОБОРОТЕНЬ

Глава двадцать шестая ПОКОЙНИК, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

Глава двадцать седьмая ТО, ЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Глава двадцать восьмая МИР ТАНЦА

Глава двадцать девятая ЧУЖАЯ ВОЛЯ

Глава тридцатая ТАКТИКА ПСИХОТЕРАПИИ

Глава тридцать первая ПРИЗНАНИЕ

Глава тридцать вторая ЯБЛОНИ В ЦВЕТУ

Глава тридцать третья ДЕСАНТ

Глава тридцать четвертая ИСТИНА В ВИНЕ

Глава тридцать пятая КОШМАР

Глава тридцать шестая ПРИВАТНОЕ ДЕЛО

Глава тридцать седьмая ВОЗМЕЗДИЕ