Летчики

Книга первая

ИСПЫТАНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Снежные заносы задержали в пути поезд дальнего следования на полтора часа. Когда, устало дыша и осыпая себя искрами, паровоз вытащил из тоннеля вереницу заиндевевших вагонов, был поздний вечер. На ярко освещенном перроне давно уже мерзли ожидающие. Как только поезд подтянулся к водокачке, перрон вскипел суетой и многоголосицей. Звякнул два раза медный колокол, под крики «берегись» поплыла вдоль состава тележка с грузами, засуетились пассажиры с зажатыми в руках билетами, послышались восклицания встречающих.

Человеческий поток завертел капитана Кузьму Ефимкова. Собственно говоря, «завертеть» его было делом довольно нелегким. Широкие, резко очерченные плечи Ефимкова возвышались над добрым десятком голов. Будь у Кузьмы желание, он бы без особого труда оставался стоять на земле, заставив поток обтекать себя. Но, поддавшись общему радостному возбуждению, он с добродушной улыбкой двигался в толпе.

Когда Ефимков увидел чуть обогнавший его вагон с цифрой «6» над тамбуром, он сделал решительное движение вперед.

— Прошу прощения, извините, — сказал Кузьма гулким своим басом, и на этот бас сразу обернулось несколько человек. По образовавшейся мгновенно дорожке Ефимков ступал осторожно, неторопливо, будто смущаясь силы, заложенной в широких плечах.

По ступенькам вагона, возле которого он остановился, один за другим спускались пассажиры. Кузьма нетерпеливо заглядывал в тамбур. В вагонной двери показался военный. Кузьма увидел парадную фуражку с золотыми листьями на козырьке, майорские погоны с голубой окантовкой.

— Сережа! Мочалов! — взволнованно воскликнул Ефимков, бросаясь ему навстречу.

Он быстро принял из рук майора объемистый чемодан. И вот они уже стоят друг против друга в колеблющемся от поземки свете электрических ламп. Майор был ниже Ефимкова и у́же в плечах. Его сероглазое лицо с густыми бровями над переносьем озарилось улыбкой. Офицеры расцеловались и долго трясли друг друга, разряжая этим накопившееся чувство радости.

— Сережа! — басил Ефимков, — а ну, дай погляжу на тебя получше. Ведь в сорок третьем расстались, а сейчас пятидесятый начался. Воды-то утекло! А у тебя, сдается, ни одной морщины не прибавилось.

— Днем будем считать морщины, Кузя, — отмахнулся майор, — сейчас темно, не заметишь. Лучше вези меня поскорее куда-нибудь в тепло. Ну и холод же у вас. Не понимаю, отчего по учебнику географии этот край летом самым теплым считается.

— Так то ж летом, — перебил Ефимков, — а сейчас январь и по Цельсию тридцать ниже ноля.

Мочалов намеревался взять чемодан, но Кузьма решительно отстранил его плечом.

— Нет уж, позволь. Я, можно сказать, и по телосложению профессиональный грузчик. — Он легко подхватил багаж друга и кивнул: — Идем, машина ждет.

И они пошли: Мочалов впереди, капитан сзади.

Чемодан был тяжелый, но Ефимков двигался спокойно, не ускоряя шага, не сутулясь. Он высоко держал голову, и темные глаза глядели из-под бровей весело и беззаботно. Теплая меховая шапка с летной эмблемой была чуть-чуть нахлобучена на лоб и еще резче подчеркивала это выражение веселой беззаботности. Его щеки, продубленные аэродромными ветрами, отливали здоровым румянцем. Как и у многих сильных людей, лицо у Кузьмы Ефимкова было грубоватым — большой нос с горбинкой, крутой подбородок, широкие губы. Но когда нижняя губа добродушно вздрагивала в усмешке, это лицо сразу перерождалось. Улыбка сметала с него строгость, делала его доверчиво открытым.

На привокзальной площади у занесенного снегом фонтана стоял серый «Москвич». Шофер предусмотрительно прогревал мотор.

Офицеры расположились на заднем сиденье. Мотор сразу взял высокую ноту, и, подпрыгивая на неровностях плохо расчищенной дороги, машина помчалась. Отогрев дыханием кусочек замерзшего стекла и соскоблив остатки наморози ногтем, майор с интересом наблюдал за улицей. Проехали площадь, в центре которой сверкала разноцветными огнями высокая елка. Ее нарядили к Новому году, но потом оставили на все время школьных каникул. На окраине города Мочалов рассмотрел силуэты высоких корпусов с еще не снятыми лесами.

— Я думал, город одноэтажный, а тут, гляди, какие великаны! — сказал он.

— Новый завод строится, Сережа, металлургический.

— Строится, — задумчиво повторил майор Мочалов. — Если подумать, то весь смысл нашей жизни сводится к этому слову «строится»!

— Да ты поэт, Сережа! — улыбнулся капитан.

— Поэт? — переспросил майор. — Нисколько. Это скорее политинформация, чем поэзия.

— Однако, — подхватил Ефимков, — если такую политинформацию изложить каким-нибудь пятистопным ямбом, настоящая поэзия получится.

— «Строится!..» Это и про наш край сказать можно, — продолжал он. — Наш край тоже не тихий. Полетаешь — увидишь. Строится много. Топографы иной раз запаздывают на карты новые ориентиры наносить. И заводы появляются и гидростанции. У нас как-то недавно молодой летчик Пальчиков самостоятельно по маршруту пошел. Погодка была сложная, видимость никуда. Стал он обратно возвращаться и выскочил на минуту из облаков, чтобы на местность посмотреть. Увидел железную дорогу, прицепился к ней и пошел. Одна у нас в том районе «железка» была, к Нижним Токмакам вела. Летит он минуту, две и вдруг обнаруживает, что компас показывает совсем не тот курс, каким нужно идти. В чем дело? Оказывается, за тот месяц, что он не летал, нефтяники новую дорогу к одному из своих участков проложили, а он ее за старую принял. Чуть было не заблудился парняга.

— У вас в полку молодых летчиков много?

— Много, — отозвался Ефимков, — особенно в нашей эскадрилье. Но ты не смущайся, эскадрилья дружная, первая в части.

— А та, которой мне придется командовать? — поинтересовался Мочалов.

— О ней и речь.

Майор быстро повернулся к товарищу. Ефимков увидел, как блеснула в темноте полоска его крепких зубов.

— Что ты говоришь!

— А ты не знал?

— Откуда же? Перед отъездом генерал сказал, что я направлюсь на должность командира эскадрильи в часть подполковника Земцова, надавал кучу полезных советов, но, какую эскадрилью принимать придется, не сказал. Никак не предполагал, что судьба нас так сведет. А ты кто же, Кузя?

— Я? — Майор услышал слегка возбужденный смех. — Твой заместитель. Так что с первого же служебного дня для меня нет старого фронтового друга Сережи Мочалова, а есть командир и старший начальник товарищ майор Мочалов.

— Брось, — недовольно отмахнулся майор.

Будь в машине посветлее, Кузьма Петрович увидел бы, как сошлись в эту минуту брови Мочалова.

— Ладно, Сережа, будем считать, что я пошутил, — сказал Ефимков примирительно. — Сейчас мы всего лишь два старых товарища, давно не видевшихся, проголодавшихся, готовых по первому зову хозяйки сесть за стол. Ты, кстати, и хозяйку мою не знаешь?

— Только по письмам. Если не ошибаюсь — Галина Сергеевна?

— Совершенно верно.

— И сын — Вовка?

— Точно. Семья, как видишь, не многодетная, но, как говорят иные ораторы, сплоченная.

Машина уже выехала за городскую черту. На поворотах «Москвич» кренился. Казалось, что ветер вот-вот опрокинет его в глубокий кювет. Ефимков достал из кармана папиросы.

Вспышка спички осветила его лицо с резко очерченным крутым подбородком и прямым, с приметной горбинкой носом.

— Ты по-прежнему не куришь, или академия научила?

Мочалов отрицательно покачал головой. Он протер успевший снова заиндеветь кусочек стекла и стал смотреть на залитую лунным светом заснеженную равнину. Возникали обрывки воспоминаний. Большой, ярко освещенный зал военной академии, и они — ее выпускники — на прощальном вечере. Думал ли он, что будет назначен командовать той самой эскадрильей, где служит его старый фронтовой друг капитан Ефимков, тот самый дерзкий «великан Кузьма», который шесть лет назад вывез его, Мочалова, на своем истребителе с занятой врагом территории. Как это было давно! В ту пору Мочалов еще служил в штурмовой авиации. Это после ранения переучился он в запасном полку на летчика-истребителя.

— Значит, эскадрилья ваша крепкая? — спросил он товарища.

— Летчики у нас хорошие, Сережа. Летают крыло в крыло, можно смело в Москву на парад пускать.

Машина сделала крутой поворот, и справа в окне густо зарябили огоньки. Шофер-солдат уверенно повернул баранку еще раз и резко затормозил.

— Приехали, — объявил Ефимков и шутливо прибавил: — Прошу покорно в мои хоромы…

Ефимков несильно, с хозяйской уверенностью толкнул дверь.

— Принимай, Галя, гостя!

Мочалов вошел следом, продолжая старательно обивать снег. В обрывках морозного пара Мочалов увидел жену товарища. Галина Сергеевна торопливо вытирала руки о клетчатый передник.

— Извините, замешкалась со стряпней.

Она говорила тихо, растягивая слова по слогам. Этот тихий голос, доносившийся словно издалека, очень плохо вязался с ее внешним обликом. Она была высокая, смотрела на Сергея даже немножко сверху вниз. «Совсем под стать Кузьме», — подумал майор, пожимая ее полную теплую руку. Галина Сергеевна рассматривала гостя с откровенным интересом, чуть прищуря продолговатые черные глаза. Густые темные волосы локонам я сбивались на лоб и виски, а на затылке, сплетенные в косы, были убраны в тугой узел. Когда она улыбалась, на щеках у нее вздрагивали приветливые ямочки.

— А я вас не таким представляла.

— А каким же? — смутился Сергей.

— Думала почему-то, вы старше и выше. А вы совсем юноша.

— Виноват, я всего на год моложе Кузьмы, — возразил Мочалов. — Он только ростом меня перещеголял. — И после небольшой паузы, стремясь отплатить за минутное смущение, сказал: — А вы действительно учительница, сразу видно.

— Это почему же? — насторожилась Галина Сергеевна.

— Напали на меня, как на первоклассника: и ростом не вышел и моложе, чем следует. Пожалуй, и в самом деле за вашим муженьком не угнаться. Скажите лучше, куда повесить шинель.

— Давай, Сережа, — шагнул к нему Ефимков.

Раздевшись, Мочалов осмотрел квартиру товарища. Кузьма жил со своей семьей в двух теплых небольших комнатах. Обстановка подсказывала, что хозяин, подобно большинству летчиков, не привыкших к оседлому образу жизни, не стремился к приобретению дорогих вещей. Простой зеркальный шкаф, этажерка с книгами, широкий диван, радиоприемник в углу на подставке да дубовый стол, накрытый белой скатертью, — вот, пожалуй, и все. Справа от входной двери на гвозде висел шлемофон и пустой, без карты, планшет. Над этажеркой с книгами Мочалов рассмотрел фотографию в овальной металлической оправе: Ефимков с перекинутой через плечо планшеткой у своего истребителя. На фюзеляже самолета два ряда звездочек, обозначающих число сбитых Кузьмой вражеских самолетов. Мочалов помнил, что этот снимок подарил капитану корреспондент военной газеты, приезжавший на аэродром в сорок третьем году, а рамочку изготовил в авиамастерской механик Петя Голубев. Сергей потрогал пальцами холодный металлический ободок рамки и отошел.

Кузьма заметил, что гость рассматривает комнату, и широко развел руками:

— Вот так и живем, Сережа. Квартира вполне приличная.

— Это верно, Сергей Степанович, — подтвердила Галина Сергеевна. — Когда мы сюда приехали с островов, я нарадоваться не могла. После них любая комната дворцом выглядит.. Мы там в самое трудное время жили, в землянке. Не успела выйти замуж, а Кузьма меня сразу за тридевять земель… А здесь у нас уютно. Жалко, вы один, без жены.

Мочалов повел густыми бровями. При последних словах Галины Сергеевны серые его глаза засветились.

— Не вышло, — сказал он со вздохом. — Придется до мая жить в одиночестве. Нина наотрез отказалась переводиться в другой институт, у нее один дипломный проект остался. Хочет в Москве защитить.

Галина Сергеевна одобрила:

— С какой же стати переводиться, если осталось так мало.

— Галю, — пробасил Ефимков, — кушать нам поскорее. Не видишь разве: Сережа холодный и голодный, а ты его баснями про тридевятые царства мучишь.

— Да не слушайте его, зачем торопиться.

Мочалов протестующе поднял руку, но голубое платье хозяйки уже мелькнуло за дверь. Через минуту она вернулась, неся в руках тарелки. На столе появились закуски. Кузьма, довольный проворством жены, возбужденно прищелкивал пальцами.

— Ну, а главное, Галю, главное… — заторопил он, когда Галина Сергеевна в последний раз возвратилась из кухни с банкой маринованных рыжиков.

— Главным ты сам командуй.

Кузьма слазил за этажерку и достал две бутылки — одну с водкой, другую с шампанским. Он уже схватился за штопор, но Мочалов взял у него водку.

— Оставь до другого раза, дружище, я привез «Столичную».

Он склонился над чемоданом, который Ефимков, внеся в комнату, положил плашмя рядом со шкафом. Послышалось щелканье замков. Когда Мочалов выпрямился, в одной руке его сверкнула бутылка с белой наклейкой, в другой он держал стянутый шпагатом небольшой узелок.

— Вот голова садовая, — засмеялся он, — это поважнее всякой водки. И как я не вспомнил сразу!

Сергей быстро разрезал шпагат и, развернув упаковку, протянул Галине Сергеевне красную коробку.

— От меня и от Нины. Последняя новинка — «Белая сирень».

На лице хозяйки вспыхнул яркий румянец.

— Большое спасибо, Сергей Степанович! Да у нас об этих духах целые легенды сложили. Просто и не знаю, как вас благодарить. Я буду в Энске первой обладательницей такого богатства.

Она бережно приняла подарок.

— А где же Вовка? — обратился Мочалов к товарищу.

— Время-то позднее. Задремал, не дождавшись.

— Жалко, — огорчился Сергей Степанович, — а я ему для первого знакомства хотел пару заводных игрушек подарить — танк и мотоциклет.

— Ничего, успеет еще их распотрошить.

Кузьма расставил стопки и начал разливать водку. Оживленный, раскрасневшийся с мороза, он покачивал от удовольствия стриженной под ежик головой и улыбался. Его толстая нижняя губа, придававшая улыбке оттенок добродушия, чуть вздрагивала.

— У тебя такое блаженное лицо, хоть картину пиши, — не утерпел Мочалов.

— Верно, Сережа, верно, — поддакнул Ефимков, — и назови ее, эту картину, «Злачная душа». Вполне объяснимо: почти год «Столичной» в рот не брал, а с мороза стаканчик — у-ух! — Кузьма набрал полные легкие воздуха и так выразительно произнес это «у-ух», что все засмеялись. — Просто грудная клетка лопается при мысли о том, как эта жидкость под маринованные рыжики пойдет.

Галина Сергеевна пожала плечами.

— Что с ним сегодня, Сергей Степанович, понять не в силах. Кузьма к этой влаге прикасается только по самым большим праздникам… вот разве только прошлой осенью отличился…

— А как, если не секрет?

— Сюрприз один преподнес, — Галина Сергеевна сузила глаза, в них вспыхнули искорки смеха. — Дело под воскресенье было. У нас затянулся педагогический совет, и я возвратилась из школы поздно. Смотрю — Кузьмы нет. Жду. Проходит час, успела все диктанты проверить, — Кузьмы нет. Решила — какое-нибудь деловое совещание. Вдруг в одиннадцать стук в дверь. Вваливается мой благоверный и с ним компания человек в десять. Все навеселе. Оказывается, летчик Цыганков женился. Так Кузьма отгулял свое на свадьбе и говорит: «А теперь пошли ко мне. У меня Галя с работы вернулась, она нас тоже угостит». Стоит в распахнутой шинели посреди комнаты и гремит своим басом: «Товарищи, рассаживайся кто как может, нам Галя еще по рюмочке поднесет». Я опешила, стала упрекать, что, мол, не предупредил, а он в ответ: «А я утром и сам ничего не знал. Тут все экстренно, невеста из Киева к Цыганкову приехала, и решили прямо с корабля на бал.» Вот и пришлось им среди ночи свадьбу у нас догуливать.

— Оказывается, муженек-то у вас с выдумкой, — засмеялся Мочалов, — я и в академии слышал одну историю о широком его характере.

— Что же это за история? — поинтересовалась Галина Сергеевна.

— Про то, как он с Дальнего Востока ехал. Говорили, будто на одной из таежных станций в дальневосточный экспресс сел богатырского роста капитан… ты не припомнишь? — покосился майор на друга.

— Припоминаю, — пробасил Кузьма. — А дальше что?

— Этот капитан нанес визит директору вагона-ресторана и осведомился, сколько стоит все содержимое этого заведения. А потом и брякнул: «Покупаю ваш вагон-ресторан». У директора глаза на лоб. «То есть как?» — «А очень просто, — говорит капитан, — меня эта сумма устраивает». — «Да, но что будут делать пассажиры! Поезд останавливается очень редко и на станциях стоит мало». Тогда капитан плечи расправил и отвечает: «О пассажирах не печальтесь. Я покупаю вагон-ресторан, а вы объявите по радио, что капитан Ефимков приглашает всех желающих на ужин. Только обязательно звание и фамилию укажите». Было это, Кузя?

— Не было, — все так же добродушно улыбаясь, проговорил Ефимков, — ерунду тебе наговорили. Переврали все.

— Раз утверждаешь, что переврали, значит, какая-то основа была, — стоял на своем Сергей.

— Основа действительно была, — вдруг согласился Ефимков и как-то тепло посмотрел на задумавшуюся жену. — Так, что ли, Галю? Была основа?

— Была, — тихо подтвердила Галина Сергеевна.

Кузьма помрачнел. В черных глазах застыло выражение решительности, нервно дернулся на правой щеке мускул.

— Переврали, чудодеи, — повторил Кузьма. — Я тогда доброе дело сделал, а про меня какой-то балагур целую легенду сочинил. И выходит по этой легенде, будто Кузьма Ефимков действовал как некий разухабистый купчишка. Никакого вагон-ресторана я не откупал. По-другому все было. Ехали с нами с производственной практики около двадцати студентов: девушки и юнцы. По вине какого-то растяпы начальника они не получили вовремя денег и два дня пробавлялись сухарями с водой. Ребята хорошие, скромные. У меня в ту пору деньги большие с собой были. Что верно, то верно. Мы с Галей с островов сюда, в Энск, путь держали. Вот я и подсчитал, сколько стоит дневной рацион по ценам вагон-ресторана, да пригласил на обед и ужин всю эту веселую компанию. Словом, два дня их кормил. Доброе дело сделал, кажется. И знаешь, Сережа, что меня больше всего тронуло. Обошлось мне это все почти в две тысячи рублей. Так вот. После каждого обеда и ужина я расплачивался, а один из студентов — и сейчас его помню: курчавый брюнет в роговых очках — забирал себе все счета. Прошло месяца три, и мы с Галей одновременно получили от них перевод и письмо с благодарностями и всеми приложенными счетами.

— А мне деньги так в пору пришлись, — засмеялась Галина, — как раз на новый радиоприемник тысячи не хватало.

Мочалов неловко заерзал на стуле.

— Извини, дружище, если я обидел тебя пересказом этой легенды. Ты молодцом поступил.

Ефимков посмотрел на стопки, наполненные водкой, на бокал пенистого шампанского, на поверхности которого набухали и лопались пузырьки.

— Однако, дорогие друзья, — спохватился Ефимков, — яичница стынет. За встречу, за дружбу! — воскликнул он, подымая рюмку.

Никто не жаловался на плохой аппетит. Сергей, увлеченный разговорами, не замечал, что хозяйка время от времени выходит из комнаты, чтобы возвратиться с новыми угощениями.

После ужина, поблагодарив Галину Сергеевну, Мочалов поднялся из-за стола. Взгляд его остановился на этажерке с книгами.

— Покажи, Кузьма, книги. У меня выработалась какая-то навязчивая привычка: к кому бы ни пришел — всегда интересуюсь книгами.

Галина Сергеевна, убиравшая стол, стояла в эту минуту к ним спиной. Колечки черных волос зашевелились на ее смуглой шее от смеха.

— Сергей Степанович, если я не ослышалась, вы попросили моего мужа показать свою библиотеку?

— Вы не ослышались, попросил, — недоуменно ответил Мочалов.

Ефимкова обернулась и положила на стол кухонное полотенце, которым вытирала тарелку. Ее продолговатые глаза расширились, излучая смех.

— Но у моего мужа нет библиотеки. Это мои книги. Там только запыленный ветрочет да справочник штурмана принадлежат ему.

Мочалов подошел к этажерке и стал рассматривать надписи на корешках.

— А это?

— Это все мои книги, — подтвердила Галина Сергеевна, — могу еще заметить, что капитаном Ефимковым две трети из них не читаны.

По раскрасневшемуся лицу Кузьмы Петровича скользнула тень неудовольствия.

— Галю, опять ты за старое!

Галина Сергеевна резко повела плечом, и ее обычно тихий голос обрел неожиданную силу:

— Конечно, опять… Сергей Степанович, мы с ним ведем вот уже сколько времени непримиримую войну.

— За что? — улыбнулся Мочалов. — Как известно, войны бывают справедливые и несправедливые. В том числе между мужьями и женами, — пошутил он.

— Моя война справедливая, — уверенно сказала Галина Сергеевна и вдруг, смягчившись, широкой ладонью погладила Кузьму Петровича по голове, приминая его жесткий «ежик». — Он хороший у меня, только упрямый… и ленивый немножко. Учиться ему надо. А то кончил после войны заочно десятилетку и с тех пор ни одного учебника в руки не берет.

— А ты что же хотела, — развел руками Кузьма Петрович, — чтобы я докторскую диссертацию писал? — Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги. Шутливо улыбнулся Мочалову. — Галя никак не поймет, что у заместителя командира эскадрильи времени на докторские диссертации недостает. Хватит на мой век и десятилетки. Хоть ты меня поддержи.

Мочалов сунул правую руку в карман брюк и покачал головой.

— А вот и не поддержу, — засмеялся он, — пожалуй, Галина Сергеевна права. Время сейчас другое, друже. Техника с каждым днем усложняется, она от летчика таких же знаний требует, как и от инженера. Особенно приборы.

— Что касается приборов, — уверенно заговорил Кузьма Петрович, — так это дело хорошее, конструкторы их не зря придумали. Только знаешь что, друже, — подмигнул он майору, — на бога надейся, а сам не плошай. Капризная это штука — приборы. — Он поскреб затылок и продолжал: — Знаю я и такой случай. Во время войны это было. Перегонял один мудрец эскадрилью из тыла на фронт, лидером шел. Попали в пургу. Все его ведомые растерялись, вышли из облаков и на первом попавшемся аэродроме сели. А лидер из-под облаков выходить не стал, решил по приборам до конца идти. И что ты думаешь… на девяносто градусов ошибся, чуть ли не за линию фронта, к гитлеровцам, залетел… Стали потом выяснять разные комиссии что к чему, и оказалось, что радиополукомпас врал всю дорогу. Да. Вот тебе и приборы. Им, конечно, доверяй, но и проверяй, глазком проверяй, визуально, по наземным ориентирам. Земля-матушка, она никогда не подведет. А потом, Сережа, я не любитель иностранных всяческих слов, но к одному явную симпатию имею.

— Это к какому же?

— К слову «интуиция»… Да, да, для нашего брата летчика она хорошее дело. Я лично так всегда на свою интуицию надеюсь. Она не однажды выручала. Бывало, в воздушном бою заходишь в атаку, и вдруг будто в затылке кто-то тебе сигналит: «Обернусь, сзади «мессер». Посмотришь — и, что ты думаешь, точно. Ты почему на меня такими круглыми глазами смотришь, не веришь?

— Нет, верю, — сдержанно отозвался Мочалов. — Однако на одной интуиции не проживешь. Без приборов не обойтись. Ведь мы теперь будем летать в любых условиях. Понимаешь, Кузя, в лю-бых! Если на войне для нас существовало понятие «нелетная погода» и мы в такую погоду не летали, то теперь с этим понятием придется распрощаться. Понял? А что касается приборов, то мог быть случай, о котором ты рассказал. Да только теперь дело двинулось дальше. Теперь у тебя целая группа приборов будет, и если один забарахлит, то по другим это сразу установишь и правильное решение найдешь… знания для этого только нужны будут. Знания инженера, не меньше!

— А мне разве знаний не хватит? — пожал плечами Ефимков. — Я еще на своем коне со своими знаниями далеко уеду.

— А если коня дадут другого? — спросил Мочалов, вспомнив, что Кузьма Петрович имел обыкновение называть свой истребитель либо «конем», либо «буренушкой».

— Ты про реактивный? — весь загорелся капитан. — Эх, Сережа! Да я сплю и во сне его вижу!

— Ну, ну, — одобрительно произнес Мочалов, — это хорошо, что ты так в себе уверен. Но учиться тебя реактивная техника заставит. Сам поймешь. Может, я и прописные истины говорю, но это так. Вот тогда и на реактивном класс покажешь.

— Покажу! — подхватил Кузьма Петрович и сильной ладонью ударил себя в грудь. — Есть еще порох в пороховницах.

— В этих-то есть, — засмеялась Галина Сергеевна и, потрепав его по голове во второй раз, спросила: — А вот в этих-то как?

— Достаточно и в этих.

— Ну, а если не хватит, — вмешался Мочалов, — тогда я на правах командира эскадрильи заставлю тебя и в них подложить пороха.

— Правильно, — одобрила Галина Сергеевна, — оказывается, в вашем лице, Сергей Степанович, я надежного союзника в своей справедливой войне приобрела.

Ефимков упрямо закряхтел.

— Я вам словами Маяковского лучше отвечу. Помните: «Мы диалектику учили не по Гегелю».

— «Бряцанием боев она врывалась в стих», — подхватил Мочалов.

— Вот, вот. Именно бряцанием боев, — продолжал Ефимков. — Помнишь Канта с его теорией «вещи в себе» и непознаваемости мира?

— Чего это тебе вдруг припомнился Кант? — засмеялся Мочалов.

— А для философии: «бряцанием боев врывалась в стих», — серьезно ответил Ефимков. — В сорок пятом году мы штурмовали Кенигсберг, тебя в нашем полку тогда уже не было, выбыл по ранению. Так вот. Взяли город, и я с товарищами поехал его посмотреть. И получилось что-то вроде личного знакомства с Кантом, довелось на его могиле побывать. Бедняга всю жизнь промучился с этой «вещью в себе», твердил о непознаваемости мира, а в день взятия Кенигсберга всю его теорию неизвестный пехотинец одной фразой убил. Взял и написал на камне, рядом с могилой: «Теперь ты понял, что мир познаваем».

Мочалов посмотрел на ручные часы — перевалило за двенадцать.

— Спать хочешь, Сережа?

— Завтра подъем поздний?

— Полетов нет, но к восьми нужно быть уже в штабе. А у тебя завтра сплошные представления по начальству.

— Да-а, — протянул Мочалов, и серые глаза его по-мальчишески засверкали, — Галина Сергеевна, завтра мне предстоит уставную фразу чеканить: «Прибыл для дальнейшего прохождения службы».

— Ничего, Сергей Степанович, с вашей выправкой это несложно. Это моему Кузьме трудно рапортовать.

— Что верно, то верно, — подумав, согласился капитан, — у меня фигура не для парадов. А у тебя, Сережа, все как по маслу получится. Даже если нашему «хозяину» заставят представиться.

— Ты кого имеешь в виду? — борясь с подступающей зевотой, поинтересовался Мочалов.

— Командира соединения генерала Зернова.

Сергей быстро поднял голову, и оживление вспыхнуло в глазах:

— Зернова, говоришь? Это не тот ли, что на фронте нашей дивизией командовал? В сорок четвертом…

— Он, Сережа, — подтвердил Ефимков, вынося из соседней комнаты большую подушку и стеганое одеяло, — ты еще в то время на «Ильюшине» летал. Может, и генерал тебя помнит?

— Должен помнить, — тихо произнес майор и задумчиво посмотрел в разрисованное морозом окно, за которым стонала ветром январская ночь.

Галина Сергеевна быстро постелила гостю на диване, положила на стул рядом теплую летную куртку мужа, чтобы можно было накрыться, если к утру станет холодно.

Прежде чем затворить дверь, Кузьма обернулся и, покачивая головой, прогудел:

— А поговорили мы с тобой славно. Да-а, славно, — глаза у него были удивленные, он смотрел на Мочалова, как смотрят на незнакомого человека, желая его получше понять. Да и на самом деле в эту минуту Кузьме казалось, будто что-то новое и тревожное вошло в его дом вместе с приездом старого друга. Впрочем, это, может быть, только казалось…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мочалов слышал, как в соседней комнате щелкнул выключатель. Силясь заснуть, он перебирал в памяти прошедший день. Помимо встречи с Кузьмой Ефимковым, значительной была новость, что авиационным соединением командует генерал Зернов. Много, ой, как много всколыхнула в памяти у Сергея эта фамилия! Нет, генерал не мог его забыть, и первая их встреча будет взволнованной, радостной и вместе с тем до боли грустной…

Есть такие поступки и события, которым суждено становиться важным рубежом в биографии человека. Именно о них человеческая память хранит долгое воспоминание, озаряемое радостью или печалью в зависимости от того, что внесли в жизнь эти поступки. Так и у Сергея Мочалова было в сорок четвертом на фронте.

…Шесть месяцев Мочалов служил в штурмовой дивизии, которой командовал Зернов. В подчинении у Зернова было много летчиков, и почти каждого генерал хорошо знал в лицо. Но далеко не с каждым у этого сдержанного, малообщительного человека возникали такие отношения, какие неожиданно для обоих возникли между ним и Мочаловым.

Сергею не спалось. Одной неразрывной цепью вставали в памяти картины минувшего.

…Стоял жаркий август 1944 года, и над фронтовыми дорогами кружилась сухая, едкая пыль. После полудня Зернову принесли телеграмму. Оперативный дежурный, худой веснушчатый лейтенант, услышав короткое «идите», щелкнул каблуками и скрылся за дверями кабинета, устроенного в маленькой комнате крестьянского домика, занятого под штаб. Зернов развернул серый телеграфный бланк. Командир стрелкового корпуса, ведущего бой на подступах к большому городу, телеграфировал:

«Повторите штурмовиков. Несмотря на три налета, переправа осталась цела. Крупные силы противника уходят».

Зернов отложил телеграмму. В самом деле, положение осложнялось. В течение дня он посылал на штурмовку три группы «Ильюшиных», потерял при этом два самолета, а переправа так и осталась непораженной. Прикрытая несколькими зенитными батареями, она казалась летчикам неприступной крепостью, и командир штурмового полка всякий раз после возвращения очередной шестерки самолетов сухо докладывал:

— Цель не разбита, товарищ генерал.

До захода солнца оставалось три-четыре часа. Занавеска в окне была задернута наполовину. Генерал видел убегающую на запад сухую, пыльную дорогу, на которую уже начинали ложиться тени от деревьев, и думал: «Скоро наступит вечер, потом ночь; танки и автомашины противника будут уходить через переправу на другой берег…»

Он вызвал по телефону командира полка и, как всегда с ним бывало в минуты сильного нервного напряжения, сказал тихо и медленно:

— Подполковник, нужно повторить вылет.

Телефонная трубка молчала минуту. Зернов знал, что подполковник Василевич, человек рассудительный и осторожный, привыкший в бою беречь своих людей, думает над ответом.

— Как вы полагаете, — сказал Зернов, не дожидаясь, когда Василевич заговорит, — что, если пойти на хитрость и вместо группы послать на цель пару «горбатых», но под сильным прикрытием истребителей? Заход построить с запада, с тыла противника. Внезапная атака со стороны солнца в часы заката способна принести успех. Как вы думаете, а?

Генерал посмотрел в трубку телефона так пристально, словно мог увидеть в ней лицо Василевича. Он имел привычку в разговоре с подчиненными произносить это «как вы думаете» отнюдь не тогда, когда в чем-нибудь сомневался, а в ту минуту, когда, взвесив все плохое и хорошее, принимал то единственное, командирское решение, в котором никто уже не мог его поколебать, когда все уже было обдумано и рассчитано и, по сути дела, то, что он говорил, было приказом.

— Да, товарищ генерал, так будет лучше, — послышался далекий голос командира полка. — Такая атака — полная неожиданность для врага. Отберу самых крепких летчиков. Поведет лейтенант Мочалов, это из недавно пришедших. На полигоне он бомбил точнее всех.

— Смотрите сами, — ответил неопределенно Зернов. — Полигон и война не одно и то же, но раз вы уверены в летчике, назначайте его ведущим. Пришлите Мочалова ко мне после того, как маршрут будет проложен. Задание ответственное, и я бы хотел перед вылетом поговорить с летчиком сам.

Зернов положил трубку. Высокий, бритоголовый, он поднялся над столом, сразу заполнив собой чуть ли не половину кабинета. При быстром движении простреленная нога отозвалась тупой болью. Генерал, хромая, подошел к окну и отдернул занавеску. Высокое голубое небо заполнило глаза, и Зернов уловил далекий нарастающий гул авиационных моторов. Над степью в растянутом правом пеленге проплывали штурмовики, образуя уступ, чем-то напоминающий полет стаи птиц. Генерал проводил их долгим тоскующим взглядом. С тех пор как в 1941 году над Тильзитом зенитный снаряд разорвался в штурманской кабине самолета, который вел на цель Зернов, и крупный осколок раздробил кость, ему категорически запретили подниматься в воздух.

Когда «Ильюшины» скрылись, Зернов снова сел за стол. Его серые прищуренные глаза впились в исчерченную красными и синими стрелками карту-двухкилометровку. Кто-то громко постучал в дверь. Не поднимая головы, генерал сказал «войдите» и только секунду спустя оторвался от карты. Перед ним стоял стройный смугловатый юноша в сером летном комбинезоне с короткими рукавами.

— Лейтенант Мочалов по вашему приказанию прибыл! — доложил вошедший.

Генерал указал на стул и попросил достать карту с маршрутом. Лейтенант торопливо расстегивал планшет. Зернов машинально наблюдал, как его тонкие, длинные пальцы старательно разглаживали карту на сгибе. Внимательные глаза командира дивизии, всегда успевавшие при встрече с малознакомым человеком что-нибудь ухватить и запомнить, остановились на правой руке летчика. На ней виднелась незамысловатая татуировка: якорь и корабельная цепь. Верхняя губа генерала подернулась в усмешке.

— Это что же? — спросил он весело. — Следы зеленой молодости?

— Да, товарищ генерал, — ответил лейтенант, покрываясь румянцем смущения. — Меня еще отец сек когда-то за это баловство.

В течение нескольких минут разговор шел о самых обычных для летчиков вещах. Зернов просмотрел маршрут и несколько изменил длинную красную линию, тянувшуюся на карте от аэродрома к вражеской переправе. Потом, исчерпав все деловое, он коротко и внушительно сказал:

— Помните, лейтенант Мочалов, ваш вылет на эту цель по счету четвертый. Переправу нужно разбомбить во что бы то ни стало. Сколько бы ни было «мессершмиттов», зенитного огня и прочей чертовщины — пробейтесь к цели. Не бросайте бомбы с большой высоты — пустое дело! Ниже трехсот метров тоже не снижайтесь. Запрещаю. Собьют как куропатку!

Генерал внимательно посмотрел на Мочалова. За долгие годы командирской работы он привык, провожая летчика в опасный полет, по его глазам, по интонации, с которой тот повторяет приказ, угадывать, с кем он имеет дело — с человеком твердым, уверенным в себе или с человеком неровным, колеблющимся. Лейтенантом он остался доволен. В ответ Мочалов кивнул головой, и его глаза заблестели тем особенным блеском, какой так свойствен людям порывистым, быстрым в движениях, горячим в поступках. Неожиданно серые глаза Мочалова потемнели, и, отводя их в сторону, он тихо, но твердо произнес:

— Если не разобью — врежусь!

Зернову показалось — юноша рисуется.

— Ну-ну, — сердито перебил он, — мне мастерство нужно, а не трюкачество. — Зернов еще раз пристально посмотрел на Мочалова и только теперь понял, насколько тот молод. Тронутые загаром щеки лейтенанта покрывал пушок, на носу лепились веснушки. Лицо юноши в эту минуту было по-особенному красивым. Раздулись от волнения ноздри тонкого заостренного носа, над переносьем почти сомкнулись густые черные брови. Волосы, выбившиеся из-под шлемофона, и глаза, широкие, серые, вдруг напомнили генералу о самом дорогом, о чем так тяжело было вспоминать. Генерал болезненно поморщился: «Как он похож на моего Ваську!»

Мочалов стоял выпрямившись, придерживая рукой планшет с картой.

— Разрешите идти? — обратился он.

Внезапное воспоминание о сыне заслонило перед Зерновым все окружающее. Сын Василий тоже был штурмовиком и погиб где-то на севере в суровую зиму ленинградской блокады, при малоизвестных для отца обстоятельствах. Зернов, тогда еще полковник, узнал об этом в один из февральских дней, направляясь из штаба в столовую. На пути кто-то обратился к нему и передал конверт. Командир дивизии увидел, что адрес с номером полевой почты части, где служит сын, написан незнакомой рукой, и заволновался, почувствовав недоброе.

Стараясь овладеть собой, он разорвал конверт, развернул вложенный в него листок. И запрыгали перед глазами буквы:

«Ваш сын, лейтенант Зернов Василий Алексеевич, на 68-м боевом вылете погиб смертью героя. Подбитый ЗА противника, он, по примеру Гастелло, врезался на своем горящем самолете в фашистский бензосклад. Мы глубоко скорбим…»

Дальше читать не стал. В тексте так и были оставлены штабные сокращения: вместо слов «зенитная артиллерия» стояли буквы «ЗА», вместо «бензиновый склад» было написано «бензосклад». Торопливо, будто опасаясь, что кто-нибудь через плечо заглянет в письмо и все узнает, он скомкал листок. Так и стоял на дороге, и офицеры, старательно козыряя, обходили командира дивизии. Шел снег. Косыми мокрыми хлопьями он падал за воротник шинели, а Зернов стоял… Стоял не сгорбившись, а еще больше выпрямившись, и только стиснутые в одну полоску губы да сузившиеся глаза под сединой бровей выдавали его бесконечное горе.

Давно это было, в самом начале войны. Но встреча с Мочаловым так остро напомнила тот день… Лейтенант продолжал стоять навытяжку. Он понимал, что генерал о чем-то задумался.

— Разрешите идти? — повторил он наконец.

Генерал будто очнулся. Порывисто встряхнул головой, потрогал воротник кителя, словно тот стал внезапно тесным, и быстро заговорил:

— Послушайте, лейтенант, отец ведь у вас или мать где-то остались, а вы с такой легкостью говорите «врежусь».

Зернов пытливо посмотрел на летчика. Заметил, как вздрогнули у того губы и морщинки сеточкой собрались под глазами. Очевидно, Мочалов никак не ожидал таких слов. Он растерянно опустил глаза.

— Никого у меня теперь — ни отца, ни матери…

— Где же они?

— Их в Бобруйске… фашисты, — глухо уронил летчик, не поднимая глаз, и Зернов не стал задавать больше вопросов.

— Время полета на сколько рассчитано? — спросил он, помолчав.

— На час двадцать, — доложил Мочалов. — Вернемся в девятнадцать двадцать. — И, желая поскорее уйти, он еще раз спросил: — Разрешите быть свободным?

Лейтенант ушел, а генерал углубился в чтение оперативных сводок, обдумывая боевой приказ на следующий день. На время это отвлекло его от размышлений о предстоявшем ответственном полете на штурмовку переправы.

Когда Зернов взглянул на часы, было двадцать пять минут седьмого. И сразу завладела сознанием пара «Ильюшиных». «Сейчас самолеты, по-видимому, приближаются к переправе», — подумал он. Закрыв на мгновение глаза, Зернов представил, как два зеленых горбатых штурмовика идут высоко над землей, то взмывая вверх, то проваливаясь вниз, совершают обычный противозенитный маневр. С земли бьют вражеские батареи, окружая самолеты белыми дымками разрывов; то справа, то слева проносятся огненные трассы пулеметных очередей. Генерал постарался представить лицо Мочалова, его глаза: «Очевидно, прищурил их парнишка, губы закусил от напряжения…»

Тридцать пять минут седьмого. Два «Ильюшиных» уже мчатся к земле в крутом пике. Опять им навстречу вспышки зенитных орудий, опять за обшивкой фюзеляжа гудящий ветер, но уже нет силы, способной заставить летчика раньше определенного мгновения выровнять машину. Генерал знал по личному опыту, что означают для летчика эти секунды. Человек в кабине забывает обо всем: об опасности зенитного огня, о возможных атаках вражеских истребителей, он следит только за надвигающейся целью…

На часах без десяти семь. Сейчас оба летчика, если живы, отходят от цели. «Если живы», — повторил про себя генерал, и ему, привыкшему к неизбежным потерям, с какими связана опасная боевая работа летчиков-штурмовиков, с необычайной силой захотелось, чтобы этот юный лейтенант Мочалов возвратился невредимым.

До прихода штурмовиков оставалось полчаса. Зернов вызвал шофера и, накинув на плечи реглан, вышел из дому. Вездеход ожидал у дверей. Генерал распахнул дверцу и тяжело опустился на сиденье.

— К Василевичу!

Подпрыгивая на ухабах, вездеход помчался по широкой профилированной дороге, оставляя за собой непроницаемое облако пыли. Минут через пятнадцать сержант Оверко лихо свернул на проселок и скоро въехал на полевой аэродром. Миновав землянку командного пункта полка, над которой возвышалась тонкая радиомачта, Оверко убавил скорость и, вопросительно посмотрев на генерала, стал тормозить. Под скатами глухо зашуршал гравий.

— Стоп, Оверко! — крикнул Зернов. Выйдя из машины, он, прихрамывая, направился к взлетной полосе, где виднелась фигура командира полка.

— Ну как? — отрывисто спросил он подполковника.

Василевич отрапортовал и поглядел на ручные часы.

— Сейчас возвращаются. Через восемь минут, если все нормально, должны садиться.

— Вот именно, если все нормально, — придирчиво повторил Зернов. — А как по-вашему, Мочалов вернется?

Василевич поднял на командира дивизии узкие, восточного разреза глаза.

Если бы можно было написать на бумаге мысль, выраженную в этих глазах, она, вероятно, выглядела бы так: «Зачем вы спрашиваете, товарищ генерал! Вы не хуже меня знаете, что летчики посланы на опасное задание. Шансов на благополучное возвращение из ста только тридцать, если не меньше». Зернов прекрасно понял эту мысль и поэтому одобрительно кивнул головой, когда подполковник Василевич произнес совершенно другие слова:

— В Мочалова я верю, способный летчик. Правда, молод, но мастер атаки подлинный. Не каждый в нашем полку сравнится с ним по технике пилотирования. — Сделав небольшую паузу, Василевич спросил: — Кстати, знаете ли вы его историю, товарищ генерал? У парнишки тяжелое горе: фашисты расстреляли его родителей. С тех пор он и стал таким, вроде как мрачноватым немного. Молчит, своим горем почти не делится. А в бой рвется, не удержать.

— Может, это и хорошо, что не делится, — в раздумье произнес Зернов. — Большое горе человек вначале должен пережить один.

— А вообще вы не смотрите, что он молод, — продолжал командир полка, — этот вылет у него по счету восемьдесят пятый.

Генерал слушал подполковника рассеянно, но слова Василевича как-то сами собой укладывались в сознании. «Один, — думал Зернов, — погибла семья… Как все нелепо складывается иногда в жизни: у него родители, а у меня сын, единственный сын».

Он посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут восьмого. Значит, до возвращения две минуты?

— Так точно, товарищ генерал.

Зернов напряженно всматривался в горизонт, тщетно отыскивая черные точки штурмовиков. Командир полка, волнуясь, расхаживал рядом. «Два захода под таким зенитным огнем делать они не могли, — решил про себя Василевич, — а если делали один и до сих пор не вернулись и даже по радио не связались с аэродромом, значит…»

— Где же самолеты? — сухо спросил Зернов. — Двадцать минут восьмого.

— Придут, товарищ генерал, — отрывисто ответил Василевич. — Придут.

И вдруг, уловив далекое, нарастающее с каждой секундой гудение моторов, он широко улыбнулся.

— Идут! По шуму моторов слышу, оба возвращаются.

Действительно, через минуту над верхушками зеленеющих сосен, окаймляющих с трех сторон фронтовой аэродром, низко-низко промчались два штурмовика. Один из них шел впереди на двести-триста метров и, сделав разворот, быстро сел на летное поле.

— Это не Мочалов! — почти крикнул Василевич. — Непонятно, почему ведомый садится раньше своего командира.

Самолет Мочалова с цифрой «11» на хвосте, не делая обычного круга, неожиданно для всех с прямой заходил на посадку. Заходил неправильно, поперек бетонированной полосы.

— Что это? — вырвалось у командира полка.

Рев мотора заглушил слова. Штурмовик коснулся колесами летного поля, но сразу же взмыл вверх и опять запрыгал, выкатываясь к окраине аэродрома.

— Летчик ранен! — раздался чей-то тревожный голос.

Люди бросились к самолету, далеко укатившемуся от посадочного знака. Зернов махнул водителю и, когда машина подъехала, вскочил в нее почти на ходу. Он первым очутился у плоскости штурмовика. По ее краям висели лохмотья обшивки, в центре зияла пробоина.

— Мочалов! — позвал генерал.

Почти не прихрамывая, он взобрался на крыло самолета как раз в ту минуту, когда летчик слабой рукой открывал фонарь кабины. Зернов увидел бледное лицо лейтенанта, ручейки крови, сползавшие по щекам, и глаза — большие, серые. В них застыла та самая решимость, какой они были наполнены в минуты разговора перед полетом. Увидев козырек генеральской фуражки, Мочалов попытался приподняться в кабине, но, угадав его намерение, командир дивизий тихо, почти шепотом сказал:

— Сиди, сиди, что ты!

— Товарищ генерал, — хрипло произнес лейтенант, кожаной перчаткой стирая с лица кровь, — переправа взорвана!

Мочалов смотрел на генерала широко открытыми ясными глазами, и они так походили на глаза погибшего Василия, что Зернов вздрогнул. Слишком внезапно пришло опять это сравнение. И было оно настолько сильным, что с неожиданной для всех теплотой генерал протянул руки и приподнял голову лейтенанта. Простые, горячие слова «сын… Вася…» чуть было не вырвались из уст Зернова. Он даже прошептал их, но так тихо, что никто не расслышал.

Это был короткий, внезапный порыв. А в следующую минуту Зернов соскочил с плоскости «Ильюшина», и все увидели его лицо и потеплевший взгляд серых глаз.

Ночью, сидя в домике, окна которого были задрапированы шторами, Зернов долго старался разобраться в своем неожиданно возникшем чувстве к молодому, малознакомому до этого летчику. Что это? Порыв души, вызванный случайно обнаруженным внешним сходством с сыном, или что-то более глубокое: потребность видеть человека, чем-то напоминающего погибшего Василия?

Мочалов, разумеется, ничего не знал об этих переживаниях командира дивизии.

Как-то вечером лейтенанта вызвали в штаб для вручения награды. Торжественная церемония длилась недолго. На глазах у командира дивизии Мочалов прикреплял к выгоревшей гимнастерке орден. Вряд ли заметил он, что обычно суховатый и сдержанный Зернов наблюдает за ним с доброй улыбкой, так преобразившей его лицо.

Мочалов решил, что сразу же уедет в деревушку, где размещались летчики, и на славу отпразднует награждение. И вдруг генерал, продолжая улыбаться, опустил на его плечо свою тяжелую руку.

— Ну что, небось спешите к товарищам обмыть орден?

Мочалов ответил с веселой откровенностью:

— Спешу, товарищ генерал. Нельзя нарушать традицию. Необмытый орден плохо носится.

— А может, записку в Военторг написать, чтобы пару бутылок вина выдали?

Предложение было таким неожиданным, что лейтенант смутился и покраснел. А генерал подошел к столу, вырвал из блокнота листок и быстро набросал на нем несколько слов.

— Записка вот, — сказал он, перестав улыбаться. — А теперь, лейтенант Мочалов, и у меня к вам есть просьба. Чарку за новый орден выпить с товарищами успеете и завтра. А сегодня останьтесь на чашку чаю со мной…

Они сидели в том же маленьком кабинете генерала, что служил ему и столовой и спальней. Адъютант принес на подносе стаканы с чаем, вазочку с вареньем, бутерброды и печенье в пачках. Сергей чувствовал себя скованно, не знал, куда девать от смущения глаза и руки. Всякий раз, поднимая голову, он встречался с внимательными серыми глазами командира дивизии и отводил взгляд.

Разговор завязывался трудно. Командир интересовался детством и юностью Мочалова, спрашивал, где тот родился и рос, чем хочет заняться после войны, хвалил за последний налет на переправу. Постепенно неловкость исчезала. С вопросов и ответов разговор перешел на связную, оживленную беседу. Отодвигая пустой стакан, Зернов неожиданно сказал:

— А ты меня растрогал, Мочалов. Сильно растрогал. Сына заставил вспомнить… Вот увидел я тебя раненого в кабине и, понимаешь… — генерал оборвал на полуслове, махнул рукой. Перейдя на простое, ласковое «ты», чего никогда не делал в отношениях с подчиненными, он поведал лейтенанту все, что знал о гибели своего сына. И у Мочалова сжалось сердце оттого, что этот большой, всегда сильный человек вдруг как-то осунулся, и в крупных чертах его лица проглянуло что-то рыхлое, старческое.

— Трудная жизнь выдалась нам, лейтенант Мочалов, — продолжал Зернов, помолчав. — Еще много предстоит потерять, прежде чем завоюем победу и простые человеческие радости для нашего народа… — Он посмотрел на огонь лампы, вздохнул. — Берегите себя, Мочалов. В каждом полете берегите. Не подумайте, что командир дивизии призывает вас к излишней осторожности. Рисковать надо, на то и война. Но всегда поступайте, как при штурмовке переправы. Вы тогда действовали в обстановке, из которой трудно возвратиться живым. Семь зенитных батарей, девятка «мессершмиттов»… А вы, по сути, мелкими царапинами отделались. Почему? Да потому, что творчески подошли к полету. Заход был блестящим, замысел и штурмовой удар тоже. И солнце при атаке учли хорошо… Вот видите, сидим сейчас и попиваем чаек, у вас на груди еще один орден, а не хватило бы вам летного мастерства, мне бы, старику, только вспоминать вас пришлось: что вот родился и прожил на нашей дорогой земле двадцать один год юноша с глазами, как у моего сына. — Зернов потер ладонью подбородок, задумался. — Буду верить, что дойдете до Берлина невредимым. После войны из вас хороший авиационный командир может вырасти, настоящий. Только получиться надо как следует. И еще одно запомните: всегда нужно советскому офицеру не этим золотом жить, — генерал выразительно прикоснулся к сверкавшим на груди у летчика орденам, — а вот этим, — тепло улыбнувшись, он дотронулся согнутым пальцем до лба Мочалова.

Было за полночь, когда они расстались. И молодой, привыкший за войну к удали и безграничному риску лейтенант унес много ценных советов… Зернова вскоре перевели на другой фронт с повышением, и больше они не виделись.

Об этом вспомнил Сергей Мочалов в первую ночь, которую проводил в Энске под гостеприимным кровом Кузьмы Петровича Ефимкова.

Лунный свет, проникающий в комнату, начал постепенно меркнуть. Негромко стучал на подоконнике будильник. «Наверное, скоро рассвет», — устало закрывая глаза, подумал майор. И сразу отступили воспоминания.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хриплый звонок будильника разбудил Мочалова. Сергей неохотно открыл глаза. В предутреннем полумраке комната показалась незнакомой. Он высвободил из-под одеяла руки и сладко потянулся. Тотчас же донесся из темноты бас невидимого Ефимкова:

Рано утром на рассвете

Просыпаются мышата,

И котята, и утята,

И жучки, и паучки…

Майор привстал на диване и увидел: Кузьма в нижней рубахе около двери то нагибается, то распрямляется во весь свой двухметровый рост, подбрасывая на руках полного смеющегося мальчугана. Мальчик, взлетая вверх, старался коснуться рукой потолка, и когда это ему удавалось, звонко отсчитывал:

— И-и раз, и-и два, и-и три. Папка, ты обещал до десяти!

Ямочки дрожали на его улыбающемся лице.

— Это что еще за новое упражнение в утренней зарядке? — засмеялся Мочалов.

— Двойной жим, Сережа, — прогудел Кузьма. — Вовка в четыре года весит восемнадцать килограммов, что не так уж мало. Если по утрам приходит охота размяться, я его использую в качестве гири.

— Здорово! — одобрил майор, вскакивая с дивана и начиная одеваться. — Так это и есть тот самый Вовка, который, не дождавшись дяди, залег спать? А ну, подойди!

Ефимков опустил мальчика на пол, и тот сделал несколько шагов, неслышно ступая войлочными туфельками.

— А ты откуда меня знаешь, дядя? — Он смело рассматривал Сергея подвижными черными глазенками. — А я знаю: тебе папка про меня писал. Давай знакомиться. — Он протянул ручонку.

— Смотри, как принципиально ставит вопрос, — засмеялся Ефимков, продолжая заниматься гимнастикой. — Сразу виден мужчина во всех повадках.

— Ты приехал из Москвы, а зовут тебя дядей Сережей, — продолжал малыш.

— Верно, только почему говоришь взрослому дяде «ты», разве так можно?

— Можно, — убежденно заключил Вовка. — Мне папа сказал, что даже до пяти лет можно, а с пяти я всем буду «вы» говорить, и мне так будут.

— Безусловно, — кивнул головой майор, застегивая запонки на рукавах рубашки.

— А ты в Москве где жил, на Красной площади? — продолжал Вовка свой допрос, не без труда выговаривая букву «р». Несколько раз он все же сбился и, даже называя свой возраст, вместо «четыре» выговорил «четыле», но слова «Красная площадь» произнес старательно, без запинки. Мочалов, натягивая сапог, отрицательно покачал головой.

— Нет, Вовка, не там.

На лице мальчика отразилось разочарование.

— А я, если бы в Москве жил, то обязательно на Красной площади.

— Ну, конечно, для тебя там специальный дом строят.

— Конечно, — согласился Вовка. — Как только построят, мы с папой в Москву переедем.

— Вот это находчивость, — одобрил майор. — Оказывается, Кузьма, твой Вовка претендент на квартиру в столице. Ну, ладно, хлопец, получи игрушки. — Мочалов достал из чемодана заводной танк, красный мотоциклет с люлькой и лихо улыбающимся жестяным водителем и отдал мальчику. Вовка поблагодарил и убежал.

Ефимков беспокойно посмотрел на будильник, сложил губы буквой «о» и присвистнул:

— Нужно торопиться, Сережа. — Кузьма, чуть ссутулившись, проскользнул в соседнюю комнату. Дверь за собой он оставил неплотно притворенной, и Сергей услышал приглушенный голос Галины Сергеевны:

— Почему не разбудил?

— Галинка, милая, — громко зашептал Кузьма, — мы с Сережей в летной столовой позавтракаем.

Кузьма стал шептать тише. Мочалов с улыбкой подумал: «А ведь по-настоящему любит ее, чертяка!»

Возвратившись, Кузьма Петрович смущенно сказал Мочалову:

— Сережа, давай Галю извиним. Я уговорил ее утром ничего не затевать. У нее сегодня шесть уроков. Мы в столовой позавтракаем.

— Идет, — согласился Мочалов.

Через несколько минут они выходили из подъезда. Над Энском занималось запоздалое январское утро, и первое, что увидел Мочалов, был ярко-красный бок восходящего солнца между двумя домами на противоположной стороне улицы. Энск был маленьким военным городком, в двадцать пять — тридцать однотипных двухэтажных домов, сложенных из красного кирпича. Они составляли одну широкую улицу с небольшой аллеей посередине, так что движение транспорта было возможно только одностороннее. На торцовой стороне дома Сергей прочитал надпись на железной дощечке: улица Первомайская. Справа маячила водокачка из такого же красного кирпича, как и дома. Улица упиралась в занесенный снегом сад с широкими лохматыми соснами. Утро было морозное, дым из печных труб почти отвесно валил в небо. Над крышами зданий в морозной дымке проступали смутные очертания гор. Горы, насколько хватает взгляд, тянулись одной синеющей линией вечно холодного хребта. Линия эта была зыбкой и неровной, с провалами ущелий и острыми углами вершин. Ефимков повел рукой слева направо.

— Вот так и живем, Сережа: дома, видишь, один на другой, как братья-близнецы, похожи, да и горы как родные сестры… Еще насмотришься.

Мочалова вид Энска не удивил. Такие маленькие, похожие друг на друга военные городки он видел не раз.

— А штаб полка здесь? — спросил он.

Ефимков отрицательно покачал головой.

— На аэродроме. Полтора километра. Последняя машина скоро отойдет. У нас времени ровно, чтобы позавтракать.

У входа в столовую толпились летчики и техники, ожидающие машину. Мочалову они откозыряли с тем особенным старанием, с каким в маленьких гарнизонах козыряют незнакомому старшему в звании офицеру. Открывая тяжелую, со скрипучей пружиной дверь, он почувствовал на себе их любопытные взгляды.

В столовой было жарко натоплено. Сергея приятно порадовала и белизна скатертей и цветы на подоконниках, придававшие уют помещению. Не успели раздеться и сесть за стол, как подошла молодая девушка с лицом, густо покрытым веснушками.

— Фрося, ваш новый и постоянный клиент майор Мочалов, — представил ей Кузьма своего друга. — Прошу любить и жаловать.

— Очень приятно, — простодушно улыбнулась официантка, — мы каждому рады. Вот меню.

Завтракали торопливо. Закончив еду, Мочалов потянулся за салфеткой. Развернув ее, он рассмеялся от души:

— Кузьма, да на ней твоя фамилия вышита…

Капитан спокойно покосился на красные нитки букв.

— «Ефимков», — прочитал он и посмотрел на майора. — Это наши жены постарались каждому летчику именную салфетку приготовить. Мелочь будто, а хорошо! — оживился он вдруг. — Придешь усталый с полетов, и тут тебе кусочек домашнего уюта… это наш замполит, подполковник Оботов, придумал. Толковый он у нас мужик. Познакомишься — увидишь.

От чая предусмотрительно отказались, потому что за окнами уже сигналила полуторка. На улице Мочалов подошел к борту машины, намереваясь забраться в кузов, но какой-то летчик, утопающий в меховом комбинезоне, сказал:

— Товарищ майор, садитесь в кабину.

На подмерзшей дороге машина почти не подпрыгивала. Расстояние на самом деле было коротким, и вскоре в окне кабины замелькали выстроенные на линейке зачехленные истребители с чернеющими трехлопастными винтами. Штаб помещался на втором этаже большого, облицованного серым цементом здания.

— Ты сейчас к командиру? — спросил Ефимков, когда они поднялись по широкой лестнице наверх.

Майор кивнул головой. Кузьма остановился у одной из многочисленных дверей.

— Командир здесь. Желаю успеха. А я пошел проводить занятие по практической аэродинамике.

Мочалов постучал в дверь, на которой стояла цифра «1». Ответа не последовало. Он выждал и постучал вторично. Не получив приглашения, толкнул дверь. Глазам предстала узкая, длинная комната с пестро разрисованными стенами. У двух составленных буквой «Т» столов — три человека. Один из них, с лейтенантскими погонами на шинели, стоял спиной к входной двери в положении «смирно». Он смотрел на полного низкорослого офицера, одетого в летную курточку с блестящей застежкой «молния» на груди. Офицер рассерженно шевелил мохнатыми бровями и говорил временами срывающимся на тенор баском:

— Ваша военная профессия летчик-истребитель, товарищ лейтенант, прошу всегда об этом помнить. Следовательно, что? — он выждал несколько секунд, чтобы оценить, какое действие произведут его слова на подчиненного. — Следовательно, в воздухе нужны быстрота, смелость, стремительность. А вы как пилотировали в субботу? В ваших руках хорошая, умная машина становится допотопной телегой. Смотрите, обидится она на вас когда-нибудь и жестоко накажет, если будете так равнодушно готовиться к полетам.

По правую руку от офицера в летной куртке стоял подполковник с густыми, откинутыми назад седеющими волосами и следами ожогов на лице.

— Нет, вы только полюбуйтесь, — повернул к нему лысоватую круглую голову офицер в куртке, — командир проводит предварительную подготовку к вылету, пишет десятки планов и методических указаний, разжевывает все до кусочка, а он после этого как ни в чем не бывало нарушает строй в воздухе! Что же, вы хотите, чтобы я за вас летал, что ли? А? Нет, батенька мой, не выйдет. Полет тоже требует труда, безответственности он не терпит. А вы думаете, у вас отчего плохо получается? От незнания? Как бы не так! От безответственности, товарищ лейтенант. Вам ведь по радио, как школьнику, с земли подсказывали: уточните расчет, иначе сядете с «промазом». А вы сделали попытку предотвратить ошибку? Нет.

Офицер в летной куртке сделал паузу. Воспользовавшись этим, Мочалов с порога произнес:

— Разрешите войти.

Он уже догадался, что полный подвижной человек, распекавший летчика, и есть командир части.

— Да, да, — небрежно кивнул тот Мочалову.

Майор коротко доложил о своем прибытии в авиаполк и протянул предписание из отдела кадров.

Командир части взял предписание и окинул Сергея цепким взглядом с головы до ног, словно желая убедиться, по форме ли тот одет.

— Ага, долгожданный, — произнес он добродушно. — Ну, присаживайтесь. А вы можете идти, — кивнул он в сторону летчика, которому только что делал внушение.

Когда дверь за лейтенантом затворилась, командир части тяжело отдышался и похлопал себя ладонью по короткой крепкой шее.

— Он у меня вот где сидит, этот ваш лейтенант Пальчиков.

— На мой взгляд, не так уж он плох, товарищ командир, — спокойно сказал седоватый подполковник.

Командир порывисто повернулся.

— Плох? Разве я сказал, что плох? Упрям, а не плох, — и, подумав, прибавил: — Упрямый, а настойчивости не хватает, вот и получается пшик. Он хочет подражать Ефимкову, а силенок и опыта недостает. Ефимков — это артист в воздухе. Он как хороший тенор в хорошей опере. А Пальчикову азы нужно как следует пройти, прежде чем подражать Ефимкову. Впрочем, замполит, перенесем этот разговор на другой раз, давай лучше с новым командиром эскадрильи знакомиться. — Он протянул Мочалову твердую с короткими пальцами руку. — Подполковник Земцов. А это мой заместитель подполковник Оботов.

Пожав Сергею руку, Оботов не без досады заметил:

— Сожалею, но у меня начинаются занятия. Придется нам позже поговорить, товарищ майор. Помните, дверь моего кабинета для вас открыта в любой час.

— Спасибо за приглашение, — отозвался Мочалов.

Оботов ушел. Они остались вдвоем. Земцов притронулся к нанизанным на тонкий проволочный стержень макетам истребителей и толкнул один из них в нос. Самолетик вздрогнул и повернулся вокруг стержня.

— Значит, из академии? — быстро спросил Земцов. Его круглое в складках лицо с большими залысинами на лбу стало серьезным. — Я ее тоже кончал. Только давно. Сейчас многое выветрилось из памяти, не худо бы и освежить знания. Третий раз прошусь, да вот не пускают. Вы как доехали, где остановились? — В голосе подполковника уже улеглись возмущенные нотки, сейчас этот пожилой человек говорил мягко, участливо. — Ах, я и забыл, что вы с Ефимковым старые друзья. Значит, у него ночевали? А вообще комната для вас уже приготовлена, можете вселяться.

Земцов, вероятно, любил расспрашивать. Вопросы задавал короткие, быстрые, слушал внимательно, не перебивая. За каких-нибудь двадцать минут он уже знал и о занятиях Мочалова в академии, и что после ее окончания тот отказался от более высокой должности в штабе, а предпочел ей место командира эскадрильи в далеком Энске, и что жена приедет к майору через несколько месяцев… Слушая Мочалова, Земцов время от времени одобрительно кивал головой.

— Работы у вас будет много, — сказал он, как бы подводя итог. — Эскадрилья в основном из молодых летчиков. Правда, учебный план они выполняют хорошо, даже на первом месте идут, но срывы есть. Ефимков много с ними возится. Летчик он отличный, образования, жаль, маловато, это иной раз и подводит. Я надеюсь, с вашим приходом дело пойдет лучше. У него опыт, у вас знания.

Земцов поглядел в окно. Медленно плыли низкие облака. Они редели, и синеватая линия гор обозначалась еще более отчетливо.

— Вчера звонили от генерала, — продолжал подполковник. — Приказал, как только появитесь, немедленно доставить вас к нему. Связной самолет уже заказан. Нужно только справиться о погоде.

Подполковник взялся за телефонную трубку. Эта способность Земцова быстро переходить от слов к делу понравилась Мочалову.

— Четвертый! — громко заговорил подполковник. — Какие виды на погоду, товарищ дежурный? Значит, перевал открыт? Отлично. Майор Мочалов через десять минут будет у самолета… — Земцов поднялся из-за стола и подал Мочалову руку. — Генерал, надеюсь, долго вас не задержит, к исходу дня вернетесь. Связной «лимузин» стоит вон там, — подполковник подвел Сергея к окну. Открылся вид на покрытый хорошо утрамбованным снегом аэродром с расчищенной посередине серой бетонированной полосой. Командир показал на зеленый связной самолет, с кабины которого моторист поспешно сбрасывал чехол.

Самолет снижался. Навстречу бежали возникшие из морозной пелены тумана контуры большого города, окаймленного с востока и юга невысокой горной грядой. Мочалов увидел четкую сетку кварталов, широкие проспекты, прорезавшие город, черные фермы железных мостов. Угадывалась занесенная снегом река. Он успел даже рассмотреть на одной из прилегающих к городу гор развалины древней крепости. Летчик сквозь шум и треск мотора прокричал:

— Отруливаю на северную сторону аэродрома, буду там заправляться!

Земля приближалась. Мочалов, не любивший быть на борту самолета пассажиром, придирчиво заметил:

— Высоковато выравниваете, товарищ лейтенант.

Но летчик не расслышал, машина легким толчком коснулась земли и побежала, разметая снег. Когда они вышли из кабины, Сергей долго разминал и отогревал озябшие ноги. Летчик скептически посмотрел на хромовые сапоги Мочалова, его чуть рябоватое лицо дрогнуло в усмешке.

— У меня понадежнее обувь, товарищ майор, — он похлопал себя по мохнатым рыжим унтам и деловито прибавил: — Ожидать вас буду здесь.

На попутной машине Мочалов добрался до штаба, но попасть на прием к Зернову не смог. Кабинет генерала был опечатан. Адъютант — молодой лейтенант в безукоризненно отглаженном костюме — с сожалением поглядел на майора.

— Генерал неожиданно заболел и в штабе сегодня не будет.

Мочалов досадливо вздохнул. Припомнились сразу и болтанка над заснеженным перевалом, и онемевшие от холода ноги, и ожидание попутной машины на аэродроме. Стало жаль напрасно потраченного времени.

— А вы из Энска? — спросил адъютант. — Это я передавал приказание генерала, чтобы вас вызвали к нему на прием. Действительно досадно, если войти в ваше положение, — сочувственно покачал он головой. — Чем бы вам, право, помочь? Впрочем, знаете, — глаза молодого офицера оживились, — давайте я все-таки доложу. Дома по делам службы генерал обычно не принимает, но, может, он скажет, как быть.

Адъютант потянулся к телефону и набрал нужный номер. Минуту спустя он бережно положил трубку на рычаг.

С его лица не сразу сошло удивление.

— Ну, товарищ майор, вам повезло. Никого не принимает дома, а тут — «давайте немедленно», и голос такой веселый. — Он сообщил Мочалову домашний адрес генерала, спустился с ним во двор, разыскал дежурный «Москвич» и строго напутствовал водителя:

— Свезите майора к хозяину, и чтобы в один дух!

Пока машина мчалась, Сергей с интересом рассматривал четырехэтажные и пятиэтажные здания главной улицы. Она была нарядной и шумной. Гудки троллейбусов и автомашин растворялись в морозном воздухе. Прохожие шли торопливо, зябко поеживаясь. Дома с большими окнами и лепными украшениями понравились Мочалову. На углу двух бойких улиц у большого пятиэтажного дома машина остановилась. На первом этаже, справа от узкой лестничной площадки, Сергей увидел решетки недостроенного лифта. По холодным каменным ступеням взбежал на четвертый этаж и только там, у двери квартиры под номером четырнадцать, перевел дыхание. На звонок вышла высокая узколицая женщина с засученными по локоть рукавами, очевидно домработница, критически осмотрела Мочалова.

Через минуту она шире распахнула дверь.

— Пожалуйста!

Мочалов разделся в узком коридоре, повесил шинель и фуражку на оленьи рога. Правильно поняв кивок домработницы, Сергей направился к одной из дверей. Из глубины комнаты послышалось отрывистое: «Да, да». Мочалов шагнул вперед. Большая фигура Зернова поднялась ему навстречу. В глазах генерала засветилась радость.

— Входите посмелее, молодой человек.

— Товарищ генерал, — начал Мочалов, но Зернов сделал рукой выразительный жест, означающий, что рапортовать не надо. Сергей увидел на погонах небрежно переброшенной через спинку кресла-качалки форменной тужурки не одну, а две крупные звезды. — Вы уже генерал-лейтенант?!

— Да… — добродушно сказал Зернов. — Три года назад я был генерал-майором, а теперь… Три года! Ну, покажись каков. А поворотись-ка…

Слова прозвучали особенно мягко, душевно. Взгляд генерала ощупывал Сергея с ног до головы. Полуобняв майора за плечи, Зернов подвел его к большому зеркальному шкафу.

— Так, так, — сказал он неторопливо, и Мочалов, видевший в зеркале генерала, заметил, что улыбка сошла с его лица. Серые проницательные глаза стали грустными, задумчивыми. — Так, так. Вот она — старость, и вот она — молодость…

Рядом с Зерновым Сергей выглядел действительно очень молодо. А генерал в соседстве с майором — в пятнистом беличьем жилете, с крупными чертами рыхловатого лица и приметной сединой на висках облысевшей головы — казался стариком. Под глазами синие тени усталости, брови над ними, густые, лохматые, стали совершенно седыми.

— Да, молодость, — заключил генерал, подвигая гостю мягкий стул. — Ну садись, рассказывай. Каким тебя ветром к нам занесло, знаю. Ветер этот нами всеми правит и именуется военной судьбой.

В большом сводчатом кабинете Зернова властвовал полумрак. Дневной свет слабо сочился сквозь тяжелые синие шторы на окнах. Тишину нарушало лишь мерное тиканье часов да тяжелое, хрипловатое дыхание генерала. Освоившись с полумраком, Сергей осмотрел комнату. На стенах кабинета в лакированных рамках висели портреты. Среди них выделялась большая копия с картины Айвазовского «Девятый вал». Генерал коротко пояснил:

— Сын рисовал… Вася. Когда на фронт уходил.

Мебель в кабинете была крепкой, массивной. Два книжных шкафа поднимались почти до самого потолка и были сплошь заставлены томами различного формата и различной толщины. Над дверью, ведущей в смежную комнату, висело охотничье ружье, в углу поблескивало пуговицами глаз чучело волка.

Мочалову показалось, что здесь каждая вещь как бы хранит прикосновение хозяйской руки. Все вместе эти вещи создавали тот особенный колорит, который мог устроить уравновешенного, задумчивого, твердого в своих поступках и решениях генерала Зернова. Не было в этой обстановке ничего крикливого, режущего глаз. Вещи, населявшие кабинет, располагали к раздумью, неторопливости. И только широкая нарядная тахта, обтянутая голубым сукном, казалась тут лишней, нарушающей общую симметрию. Но Мочалов вспомнил, что у Зернова было заведено еще на фронте золотое правило: где бы он ни работал, в его кабинете всегда стояли либо диван, либо кровать. Стол генерала, широкий, массивный, заставлен густо. На нем три телефона, большой чернильный прибор, над которым едва слышно тикают самолетные часы, вделанные в мраморную арку. Бумага, в беспорядке разбросанные карандаши. Генерал поднял на Мочалова глаза, протянул книгу в коленкоровом переплете:

— Видите, чем занимаюсь. Роберта Бернса на английском языке читаю. Раньше я английский лучше знал. Сейчас к словарю прибегать приходится. Со вчерашнего дня у меня вынужденный перерыв. Был сердечный припадок, и врач запретил трое суток показываться в штабе. Вот я и пробавляюсь понемногу этим.

— А что у вас с сердцем? — осторожно поинтересовался Мочалов.

Зернов ответил не сразу.

— Сдает мотор. Если выражаться по-нашему, авиационному, то моторесурса мне хватит ненадолго. Но это слишком неинтересная тема для встречи. Лучше поведайте, как вы. Академию успешно кончили?

— Одна четверка, остальные пятерки, товарищ генерал.

— Неплохо, неплохо. — Зернов положил на стол томик Бернса. — Ну, а личная жизнь как, детишки бегают?

— Еще нет.

— Что же опаздываете?

— Только недавно женился, — смутился Мочалов, — еще будут.

— Жена, наверное, красавица?

— Василиса прекрасная, — улыбнулся Мочалов.

— Если любишь, женщина всегда должна казаться красивой, — согласился Зернов. — Когда я тридцать с лишним лет назад женился на своей Маше, она для меня идеалом красоты была. Для других ничего особенного, скромная сельская учительница — коса, карие глаза, веснушки. Но разве другие могут так оценить, как ты, если действительно любишь? Рад, Мочалов, что у вас с семьей хорошо. — Он постучал пальцами по краю стола. — Помните, я когда-то предсказывал, что из вас хороший командир получиться может. Думаю, не ошибся. Верно ведь?

Сергей покраснел.

— Ну, ну… Я вам сейчас не комплименты говорю. Вам сколько? Двадцать восьмой? Что же, это для мужчины зрелость. Небось силы так и бушуют, а?

Зернов вновь улыбнулся тепло, ободряюще.

— Честное слово, товарищ генерал, хочется горы ворочать, — сказал Мочалов.

— Похвально. А с летной практикой как?

— Плоховато, четвертый месяц не летаю. Академия оторвала от аэродрома.

Генерал дотянулся до мраморного пресс-папье и поставил его на чернильный прибор.

— Заранее предупреждаю, что не в этом главная трудность. Не в этом, — повторил Зернов. — Насколько мне известно, вы стали летчиком-истребителем в конце войны. Помнится, когда я сдавал дивизию, вы еще летали на «Ильюшине».

— Совершенно верно, — кивнул Сергей.

— У вас не должно быть опасений, что в летном мастерстве не удастся догнать других. Я вас знаю как упорного и настойчивого человека. Надеюсь, таким и остались? Но многое изменилось в вашей жизни. До поступления в академию вы были рядовым летчиком. Если не ошибаюсь, так?

Мочалов снова кивнул.

— Сколько у вас тогда было подчиненных? Три: механик, воздушный стрелок и моторист. Настоящего опыта воспитательной работы вы не имеете.

Зернов встал и, прихрамывая, медленно прошелся по комнате.

— Итак, в двадцать семь с небольшим лет вы стали командиром эскадрильи, Мочалов. И какой эскадрильи! — Генерал выпрямился и слегка прищурил левый глаз. — Эскадрильи истребителей. А наших летчиков-истребителей народ зовет часовыми советского неба. Хорошие и красивые эти слова. Не правда ли? К вам они будут относиться особенно, потому что вы принимаете эскадрилью, входящую в состав пограничного полка. Значит, вы должны, — Зернов повысил голос, как это делает преподаватель, дойдя в своем объяснении до главного места, — должны воспитать подчиненных летчиков именно истребителями с высоким боевым духом. У каждого из ваших подчиненных своя голова, свое сердце, свои устремления. И чтобы успешно командовать, вы должны знать психологию буквально каждого воина. Вот, дорогой мой, вот, — генерал приблизился к майору и положил ему на плечо руку, потому что тот попытался встать, — думаю, силенок у вас хватит, раз горы ворочать собираетесь. Ваша эскадрилья из молодых летчиков. Но зато, посмотрите, какие орлята! Горят! Ревнуют друг друга, если речь идет о лишнем тренировочном полете. Горячие головы, хорошие, отзывчивые сердца. А все вместе — благодатная почва, на нее только доброе семя нужно командиру сеять, и всходы будут отличными. Стало быть, дело за вами, за командиром. Верно я говорю?

— Безусловно, товарищ генерал, — горячо подхватил Сергей. — Пока я в Энск ехал, много передумал, какая большая ответственность на меня ляжет. Трудное это дело — быть хорошим командиром. Трудное и почетное вместе. Это я теперь понял.

— А раньше разве не понимал? — усмехнулся Зернов.

— Нет, не то, чтобы не понимал, — замялся Сергей, — но если говорить начистоту, были у меня некоторые колебания.

— В чем же?

— Нужно ли мне, Мочалову, после войны оставаться в армии.

Седые брови Зернова удивленно взлетели вверх.

— Это интересно, расскажите.

— Дело давнее, — начал майор. — Мне и над Украиной пришлось повоевать. И вот в сорок шестом году, еще до поступления в академию, поехал я в маленький украинский городок. Стояли мы от него близко, и потребовалось обследовать место для полигона. Поручение ответственное. Для начала зашел в горисполком к председателю. Душевный такой председатель, бывший партизан, по фамилии Овчаренко. Разговорились о войне, как пострадал от нее городок. Он предложил после всех дел предпринять небольшую прогулку. И когда через час мы поехали по городку, я ахнул. Ведь что, в сущности, осталось от того городка? Руины! И как же было не поразиться тому, что я увидел в сорок шестом году! Где были одни стены да печные трубы, целые улицы выросли. На окраине — корпуса сталелитейного завода, почти готового к пуску. Смотрю и не верю, и слезы на глазах едва не пробились: «Да когда же успели понастроить?» А Овчаренко смеется и по плечу меня хлопает: «Милый летчик, понимаю твое удивление. Ты проштурмовал фашистов, улетел впереди наступающих войск дальше на запад и на время забыл про наш город. А люди, что в тылу остались, без дела не сидели». Затосковал я, товарищ генерал, после такого разговора. Детство вспомнилось, школьная мечта стать инженером-строителем, годы учебы в техникуме. Не буду от вас скрывать, захотелось тогда уйти из армии. Однажды сказал об этом Овчаренко, думал — поддержит.

— А он что же? — затаив в уголках рта усмешку, спросил Зернов.

— Под орех меня разделал. Говорит: «Ты опытный, квалифицированный летчик. Подумай, сколько средств затратило государство, чтобы сделать тебя таким. Здоров, молод, можешь и дальше летать. Нет, парень, беречь мирный труд твое дело. А мы строить будем спокойно». Здорово он тогда прочистил мне мозги.

— Стало быть, убедил? — дружелюбно посмотрел генерал.

Сергей утвердительно кивнул головой.

— Вы и ваш заместитель, — продолжал Зернов, — которого я хорошо знаю, — капитан Ефимков, люди бывалые. У вас за плечами такая жизнь, что хоть по роману о каждом пиши, богатый боевой опыт. Учите подчиненных на боевом опыте. Теперь дальше. — Генерал выдвинул один из ящиков письменного стола, порылся в нем и достал карту. Развернул ее на столе, затем оседлал нос очками и жестом пригласил Мочалова подойти ближе. Ногтем указательного пальца генерал провел по коричневой линии горного хребта. Рука его слегка вздрагивала. Это не укрылось от внимательных глаз Мочалова. — Район у нас, сами видите, какой сложный. Вам в горах летать не приходилось?

Мочалов ответил отрицательно. Зернов стал подробно рассказывать об особенностях, с какими связан полет в горах, как их надо учитывать. Иногда Сергей посматривал на часы: время бежало быстро.

Оба не услышали, как отворилась дверь и в комнату вошла пожилая высокая женщина в простом домашнем платье. У нее были добрые карие глаза, на лицо падали пряди седых, когда-то, очевидно, пышных волос.

— Алексей, пора обедать, — сказала она.

Зернов обернулся.

— Это ты, Мария Андреевна!

Он встал, с шумом отодвинул кресло. Встал и Мочалов, с любопытством разглядывая вошедшую женщину. Генерал поднес к губам кулак, сухо кашлянул. Потом снял очки и повертел их в руке. Глаза под седыми нависшими бровями заблестели.

— Вовремя, Мария Андреевна, мы уже изрядно проголодались. — Зернов скосил глаза на майора. — Познакомьтесь, майор, с моей женой. Она преподаватель истории в педагогическом институте. Это, Маша, майор Мочалов, о котором я тебе рассказывал. Правда, похож на нашего Васю?

Мария Андреевна горестно покачала головой, здороваясь с Сергеем. Рука у нее была маленькая, холодная. Она рассматривала Мочалова пристальным взглядом человека, привыкшего обращаться со многими людьми и умеющего составлять о них мнение при первом знакомстве.

— Это верно, — сказала она печально. — Вы не видели нашего Васю на снимке? Я покажу.

Она принесла из другой комнаты фотографию в простенькой коричневой рамке. На Сергея Степановича приветливо взглянули широко раскрытые глаза улыбающегося юноши. Такой же, как у Мочалова, разлет густых бровей, такой же мягкий очерк губ, чуть заостренный нос и чуб, выпущенный из-под летного шлема.

— Очень мы похожи, — ощущая неловкость оттого, что не находит нужных слов, сказал Мочалов.

— Вася ростом был, может, повыше, — продолжала Мария Андреевна. — Но немножко. — Она подавила тяжелый вздох. — Погиб в двадцать два года. И пережито горе, а как вспомнишь… — она не договорила.

Сергею Степановичу показалось, что женщина вот-вот заплачет. Зернов поморщился:

— Не надо, Маша. Веди нас лучше в столовую.

Мочалов сделал было попытку отказаться от обеда, но генерал недовольно перебил:

— Если начальство приглашает к столу, подчиненному отказываться не положено. Армейский этикет. — В его голосе прозвучала напускная строгость. Сильной рукой он подтолкнул гостя к двери в смежную комнату.

В столовой было очень светло от двух больших окон, выходивших на солнечную сторону, и жарко от батарей парового отопления. Солнце поблескивало на посуде. Пока Мария Андреевна наполняла тарелки, генерал рассказывал Сергею, что его жена готовит сейчас диссертацию на докторскую степень и очень часто уезжает в командировки.

— Бывает, что я неделями в одиночестве, Мочалов. А без нее квартира пуста. Плохо, если жена не домоседка. Учтите это.

— Учел бы, да поздно, — улыбнулся Сергей, — у меня Нина геолог.

— Во-от что-о! — протянул генерал. — Ну тогда вам мои сетования скоро станут понятными. Вот кончит она институт и умчится на месяц-два от вас куда-нибудь в степи с экспедицией, тогда мои стариковские жалобы вспомните.

Обед проходил весело. Зернов рассказал много интересного об Энске, о людях части.

— Командир части там хороший, — медленно говорил Зернов, — и как летчик и как методист. Помните, в пословице говорится: «И швец, и жнец, и на дуде игрец». А молодая смена растет какая! Есть там лейтенант Спицын. Такой славный юноша, почти мальчуган по виду. Рост у него маленький, так приходилось на самолете старого типа в кабине сиденье для него выше делать.

— Нечего сказать, летчик, — улыбнулась Мария Андреевна. — Можно подумать, вы его к себе прямо из детского сада взяли.

— Не суди поверхностно, — возразил Зернов. — Ты бы его в воздухе посмотрела. Машину и голубое небо парнишка любит страстно. Разбуди ночью и скажи: «Спицын, в воздух!» — через пять минут будет в кабине. А как он уважает ветеранов, тех, кто воевал! На капитана Ефимкова как на чудотворную икону смотрит. Из такого выйдет истребитель, смелый, настоящий.

После обеда еще некоторое время беседовали за столом. Когда Мочалов посмотрел на часы, было около четырех.

— Мне бы не опоздать вылететь до наступления темноты, — обратился Мочалов к генералу.

— Не смею больше задерживать, — согласился Зернов, поднимаясь. — Тем более, что завтра у вас ответственный день — предстоит принимать эскадрилью.

Генерал протянул Сергею широкую твердую руку.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Эска-дрилья, смирно!

Команда подается протяжно, почти нараспев, но последний слог капитан Ефимков выговаривает быстро и резко, «…ррно!» — раздается отголосок за каменным зданием штаба.

Чеканя шаг, Ефимков подходит к Мочалову.

— Товарищ майор! По вашему приказанию личный состав эскадрильи собран!

Кузьма Петрович рапортует с необычной приподнятостью. На утренние построения эскадрильи Ефимков никогда не являлся таким торжественным, как сегодня. Дома он долго натирал мелом пуговицы шинели, прикалывал на погоны новые звездочки, надраивал пряжку.

— И откуда такая ретивость? — улыбнулась Галина Сергеевна.

Кузьма только головой встряхнул.

— Не отвлекай, Галю. Мне сегодня положено на уровне быть. — Натягивая на правую ногу тесноватый сапог, Кузьма Петрович неожиданно задумался: — Вот и отдаю эскадрилью под командование другого, — произнес он с неожиданной грустью, — вот и не стал комэском. Не дорос! Академию не прошел! — Кузьма Петрович закряхтел и рывком поднял голенище сапога. Галина Сергеевна складывала в это время в портфель ученические тетради. Она пристально посмотрела на мужа и, ничего не сказав, вздохнула. Кузьма встал, подошел к ней.

— Не надо грустить, — сказал он мягко, — ведь не кого-нибудь к нам комэском назначили, а Сережу. Тут нельзя давать отдушину самолюбию.

Галина взъерошила его короткие волосы, улыбнулась.

— Узнаю тебя, Кузя. Разве в этой голове может зародиться тщеславие!

…Это было утром. А сейчас Кузьма Петрович Ефимков стоит перед Мочаловым, выпрямившись, высоко вскинув голову. За его спиной — строй. Вытянувшись в одну шеренгу, замерли летчики, техники, механики.

— Здравствуйте, товарищи! — произносит Мочалов уставное приветствие, и глаза его беспокойно скользят по лицам.

— Здра-вия же-ла-ем, товарищ майор! — по слогам чеканит строй.

— Вольно! — успокаиваясь, командует Сергей.

— Вольно! — подхватывает гулким басом Ефимков.

В сопровождении Ефимкова Мочалов медленно обходит строй. Первое знакомство с подчиненными! Десятки глаз устремлены сейчас на Сергея, он хорошо это знает, потому что и сам, бывало, встречал таким же пытливым взглядом каждого нового командира. Мочалов старается запомнить каждого летчика и техника. На правом фланге его внимание привлек высокий лейтенант. На худощавом, тщательно выбритом юношеском лице зеленоватые глаза горели бойким огоньком и нисколько не дрогнули, встретившись с внимательным взглядом Мочалова — наоборот, чуть расширились и засверкали, словно хотели спросить озорно, с дерзинкой: «Ну как, товарищ майор?» И Сергей ощутил, губы у него опять шевельнулись, но не от волнения, от улыбки. Серые глаза Мочалова остались спокойными, и юноша-лейтенант, видать, тоже прочитал в них невысказанный ответ: «Я-то ничего, а вот вы?», потому что вдруг не выдержал и заморгал чаще. Нет, он определенно понравился Сергею. У Мочалова, всегда любившего в летчике подтянутость и опрятность, вызвали одобрение и ярко начищенные сапоги летчика и сверкающие пуговицы ладной шинели. Он невольно придержал шаг.

— Ваша фамилия?

— Лейтенант Пальчиков.

Сергей сразу вспомнил: он уже видел этого офицера в кабинете командира полка — Земцов отчитывал его за плохо выполненную посадку.

— Выправка у вас отличная, — заметил Мочалов, — а как с посадками? Больше не мажете?

— «Посредственно», товарищ майор, — смущенно доложил лейтенант.

— Не слишком блестяще… Буду ждать от вас большего, запомните… — Сергей двинулся дальше. На левом фланге Мочалов бегло осмотрел замыкающего. Небольшого роста лейтенант сначала ничем не обратил на себя внимания. Карие глаза из-под редких броней смотрели как-то равнодушно. Казалось, все происходящее — и построение и прием новым командиром эскадрильи — было для него делом скучным. Над верхней упрямо вздернутой губой проросла жесткая рыжеватая щетина. Вероятно, лейтенант вообще редко брился, если пришел на построение в таком виде. «Неопрятность», — отметил про себя Мочалов.

— Фамилия?

— Лейтенант Спицын.

— Вот как! — майор усмехнулся. — Слышал уже вашу фамилию. Хвалили вас за технику пилотирования. Тем более досадно, что вы в таком виде становитесь в строй. Разве не было времени побриться?

— Я вчера дежурил на аэродроме и только сменился, — ответил Спицын и покраснел.

— С вами еще кто-нибудь дежурил?

— Лейтенант Пальчиков.

— Почему же он успел побриться?

Круто повернувшись, Мочалов снова пошел к правому флангу. Не доходя до правофлангового, остановился.

— Товарищи летчики и техники! — заговорил он, заметно волнуясь. — С сегодняшнего дня вам предстоит служить под моим командованием. Впереди большие дела. Я не стану много о них говорить. Эти дела требуют и от меня и от вас одного — честного служения Родине. Буду перед вами откровенен: я никогда еще не командовал эскадрильей. Был рядовым летчиком, окончил академию — вот и все. Мне, наверное, будет трудно на первых порах. Без вашей помощи и поддержки я бессилен. У нас в армии принято считать, что успех командира — это успех его подразделения. Эскадрилья — большой коллектив. И если этот коллектив поймет своего командира, поможет ему — значит, и дела у нас пойдут успешно. И за первое место будем драться. Так, что ли, товарищи? — Мочалов оглядел строй. Увидел — у многих потеплели лица. Даже получивший замечание Спицын и тот улыбнулся. — Товарищ капитан, — обратился майор к Ефимкову, — уведите личный состав!

Кузьма выпрямился так, что заскрипели ремни, и зычно скомандовал:

— Равняйсь!

Через минуту снег переливчато запел под ногами летчиков и техников.

На первом этаже серого каменного здания, рядом с учебным классом тактики, небольшая комната с прибитой на двери дощечкой. Крупными прямоугольными буквами на дощечке было выведено: «Капитан Ефимков». А сегодня вечером Сергей Степанович прочитал: «Майор Мочалов». Кузьма Петрович, шагавший позади, усмехнулся.

— Наш писарь Сеничкин отличается похвальной оперативностью…

Сергей уловил в этой фразе грустные нотки и поспешил направить разговор на другое.

— Вы сегодня кого вызвали на беседу? — спросил он.

— Лейтенанта Карпова и старшего лейтенанта Цыганкова, командира звена. Больше никого не надо, товарищ майор?

— Достаточно.

В комнате три стола. Один — командира, за другим сидит высокий, подстриженный под бокс адъютант Нефедов, а за третьим — летчики. Здесь они заполняют полетные листы, оформляют записи о воздушных стрельбах. В их отсутствие за третий столик обычно садится писарь эскадрильи старший сержант Сеничкин.

Того, кто привык представлять писаря в образе рассеянного, суетящегося, вечно что-то подсчитывающего и прикидывающего человека, Сеничкин непременно удивит. Он высок ростом и богатырски широк в плечах. Своей армейской форме он умеет придать франтоватый вид. Гимнастерка и брюки у него всегда безукоризненно отглажены, а подворотничок может поспорить с белизной ровных крепких зубов старшего сержанта. Выправка у Сеничкина такова, что его с полным основанием можно было бы изображать на плакатах в помощь молодым солдатам, обучающимся приветствовать, ходить в строю, обращаться с оружием. Справедливо однажды заметил Ефимков, оценивая внешний вид подчиненного: «Быть бы вам, Сеничкин, старшиной, а не писарем». Но и писарь Сеничкин отменный. Он всегда готов дать любую справку, уточнить любую цифру.

— Сеничкин, сколько налетал вчера Спицын? — спросит, бывало, Ефимков.

Зашуршит бумага, и минуту спустя, а то и меньше, раздается громкий ответ:

— Один час пять минут, товарищ капитан.

— Сколько пробоин сделал в конусе Карпов?

И писарь на память называет число.

В гарнизонной футбольной команде Сеничкин незаменимый центр защиты, а в художественной самодеятельности — непревзойденный исполнитель частушек.

При появлении нового командира старший сержант Сеничкин вскочил, с грохотом отодвинув табурет.

— Садитесь, — кивнул Мочалов.

Сеничкин быстро собрал готовальню, разбросанные цветные карандаши и попросил разрешения пойти в клуб на репетицию. Правда, репетиция начиналась еще через час, но писарь подумал, что своим присутствием может обременить командира. Мочалов попросил у Сеничкина летные книжки Карпова и Цыганкова и разрешил идти.

Оставшись с Ефимковым, Мочалов подробно расспросил его, как летают Карпов и Цыганков, что им хорошо и что труднее дается в технике пилотирования.

Первым пришел лейтенант Карпов. Он был среднего-роста с усиками и подвижными темными глазами на обветренном лице. В разговоре лейтенант производил впечатление человека застенчивого и немногословного. Беседа Мочалова и Карпова вначале состояла из коротких вопросов и ответов: где родился, какое образование, где отец и мать.

Ефимков стоял, облокотившись о подоконник, курил. Смотрел на Сергея равнодушно прищуренными глазами. По всему было видно, ни вопросы, ни ответы его не интересовали. На лице у Кузьмы Петровича было написано: «Для тебя, Сережа, все это в новинку, а я Карпова как облупленного знаю». Тем временем майор еще раз вспомнил прочитанные утром в личном деле Карпова фразы из характеристики инструктора:

«В зачетном полете в зону у курсанта Карпова вышел из строя мотор. Обрыв шатуна грозил вызвать пожар. Благодаря хладнокровию и хорошей технике пилотирования Карпов успешно спланировал и посадил самолет на соседний аэродром. Начальником авиашколы объявлена благодарность и предоставлен краткосрочный отпуск с поездкой на родину».

Мочалов ладонью откинул назад волосы.

— Так что, лейтенант? — ободряюще улыбнулся он. — Значит, попали в переплет однажды?

Карпов внезапно оживился. Выражение застенчивости сбежало с лица. Подробно и торопливо стал он рассказывать о том, как давно, еще курсантом, пилотировал в золе аэродрома и обнаружил грозные признаки опасности, как передал об этом по радио на землю и, получив разрешение «в крайнем случае» покинуть машину, решил во что бы то ни стало сесть и начал планировать.

— Страшновато было? — подбодрил летчика Мочалов.

Карпов отрицательно покачал головой.

— Времени на испуг не осталось. Только вот когда из самолета вылез, рубашка к спине прилипла.

— А мыслишка выпрыгнуть на парашюте не появлялась?

— Появлялась… Только я Чкалова вспомнил, товарищ майор. Он никогда бы на моем месте не покинул самолет… Вот и я так решил.

— Ишь, куда хватил! — засмеялся Ефимков, нагибаясь над столом и гася в пепельнице папиросу. — В Чкаловы метишь?

Карпов густо покраснел, и губы у него задрожали. Приложив ладонь к груди, он горячо возразил:

— Да нет же! Не поняли вы меня, товарищ капитан. Разве я осмеливаюсь себя с таким человеком сравнивать! Но учиться у него, подражать ему, разве это плохо!

Словно ища поддержки, лейтенант поглядел на нового командира эскадрильи. В знак одобрения Мочалов слегка наклонил голову.

Сергей встал, прошелся по комнате.

— Ну что же, лейтенант, — подытоживая разговор, заключил он, — думаю, мы с вами ссориться по службе не станем. Летаете вы, как видно из документов, уверенно, хорошо. Надеюсь, так и будете продолжать?

— Постараюсь, товарищ командир, — поднялся со своего места летчик.

Когда шаги Карпова стихли в коридоре, Мочалов сказал:

— По-моему, хлопец толковый.

— И на земле и в воздухе, — сказал Кузьма.

Майор задумался. Припомнился разговор с генералом о летчиках эскадрильи. Молодежь! Учиться в авиационных школах стали в суровые годы войны… Вот только что ушедший Карпов. В сорок втором году, когда Мочалов держал в руках штурвал боевой машины, он был подростком и таскал в школьном ранце учебники для седьмого класса. Или Пальчиков, тот самый, что слишком часто ошибается в воздухе, но зато много резонерствует на земле, «желая набить себе цену», как говорит про него Кузьма. Он тоже стал учиться в авиашколе после войны. Или курчавый Спицын с мальчишеским пушком на щеках, всегда возбужденный и взволнованный, если речь идет о полете, готовый расплакаться от неудачной посадки. Он тоже из категории недавних десятиклассников. Один Цыганков — командир звена с фронтовым опытом: у него в личном деле значились записи о многих боевых вылетах.

Мочалов с интересом ждал его в этот вечер, и когда старший лейтенант ровным, спокойным голосом доложил о себе, приподнялся, шагнул навстречу, радушно улыбнулся.

— Отлично, присаживайтесь.

Цыганков сильной смуглой рукой придвинул табурет.

— С вами у меня разговор особый, — дружелюбно сказал майор, — и как с летчиком и как с секретарем партбюро.

За окнами легли зимние сумерки, и одной электрической лампочки в комнате было явно мало. Сергей включил настольную.

— У меня в девятнадцать тридцать указания по полету, — вспомнил Ефимков. — Разрешите идти, товарищ командир?

Захватив планшет, Кузьма Петрович ушел.

Теперь они двое: Мочалов и Цыганков, командир и секретарь партийной организации. Цыганков садит в полосе света от настольной лампы. Это позволяет майору хорошо рассмотреть старшего лейтенанта. На узком смуглом лице с заостренными скулами словно застыло то деловое, озабоченное выражение, какое свойственно людям, привыкшим много работать и даже в свободное время думать о своем труде. Будто в шутку, под стать фамилии, природа наградила старшего лейтенанта жесткими черными волосами и раскосыми глазами цвета затвердевшей смолы.

— Я о вас знаю, — бойко сказал Цыганков.

— Откуда? — удивился Мочалов.

— Мы в сорок четвертом году на одном фронте находились, только в разных дивизиях. Я первые вылеты совершал, когда ваш удар с бреющего по переправе командир полка с нами на специальном занятии изучал. Мы прикрывали тогда штурмовиков, ваших соседей.

— Горячие были денечки, — тепло улыбнулся Мочалов, — тот, кто в ту пору принимал боевое крещение, хорошую школу прошел. — Он поморщил лоб и вдруг обрадованно воскликнул: — Постойте, постойте, так и мне ваша фамилия знакома… Как же я не вспомнил сразу! Во фронтовой газете был снимок напечатан: обломки «фокке-вульфа-190», сбитого под Познанью, и летчик, попирающий их ногами.

— То был девятый по счету, последний сбитый мною.

— И корреспонденция под снимком была напечатана, — продолжал майор, — корреспонденция хорошая, только заголовок очень пышный: «Неистовый лейтенант»… Так будто бы? Я поэтому и запомнил.

— Так, — смущенно засмеялся Цыганков, — надо мной долго потом трунили. Так и говорили бывало: «Это кто в воздухе?» — «Неистовый», или: «Кто «козла» на посадке отодрал?» — «Неистовый». Я и до сих пор эту вырезку храню.

Цыганков спокойно и неторопливо рассказал Мочалову о себе.

После войны он остался в армии на должности командира звена, получил в подчинение молодых летчиков, много занимался с ними, и те, как по ступенькам, поднимались вверх: полет по кругу, в зону, сложный пилотаж, воздушная стрельба, групповая слетанность. Это была размеренная и в то же время обыденная для опытного летчика работа.

Цыганков считался хорошим товарищем, умел повеселиться в праздник, сказать забористый тост на семейном торжестве у друга.

И вдруг один день все изменил, заставил по-другому, глубже и серьезнее, посмотреть на события, людей, жизнь. Шло отчетно-выборное собрание эскадрильской партийной организации. Прения по докладу секретаря затянулись. Один за другим выступали коммунисты. Каждый говорил о наболевшем, и выходило, что секретарь работал не слишком успешно, многого недоделывал. Выступал и Григорий Цыганков.

— Недостатков много, — взволнованно говорил он с трибуны, — и мы вправе критиковать секретаря. Но скажите, товарищи, разве наша эскадрильская партийная организация — это только секретарь? Нет, партия — это все мы, коммунисты, — он обвел рукой зал, сузил глаза, и они блеснули угольками. — Что такое партийная работа? Ее можно сравнить с большим светлым зданием, построенным усилиями многих людей. Каждый из нас должен положить в такое здание свой кирпич. А мы увидели, что здание недостроено, и заладили: «Ой, как это плохо», и не подумали, что одному секретарю здание такое построить не под силу.

Скомкав в руке листок с тезисами, покинул трибуну. А в перерыве к нему подошли старший техник Скоробогатов и заместитель командира по политчасти Оботов.

— На пару слов, — сказал подполковник Оботов и по-дружески потянул старшего лейтенанта за рукав в коридор. Цыганков настороженно ждал разговора. А Оботов не спешил. Вытащил портсигар, долго разминал папиросу.

— Вот какое дело, товарищ Цыганков, — сказал он наконец, — думка у нас есть такая, выдвинуть вас секретарем партийной организации…

— Меня? — врастяжку спросил Григорий и сразу заволновался, сбивчиво стал повторять: — Товарищ подполковник… я же просто не в силах и на партийной работе не был. Вы еще бы кого избрали…

— Я никого не выбираю, — поправил замполит, — избирают коммунисты. А они вон все: и Ефимков, и Скоробогатов, и Спицын — вас называют.

А потом собрание продолжалось, и когда перешли к выборам, Спицын первым предложил кандидатуру Григория. Взволнованный и немного растерянный, Цыганков опять поднялся на трибуну.

— Будем ли заслушивать биографию коммуниста Цыганкова? — спросил председатель собрания, и ему ответил нестройный хор голосов:

— Знаем, не надо!

В тот вечер Григория Цыганкова избрали секретарем партийной организации. Он возвращался к себе на квартиру далеко за полночь, с наслаждением вдыхая чистый воздух запоздалой осени. Под ногами похрустывали опавшие сухие листья. На душе было радостно и тревожно. «Как же я теперь буду дальше? С чего начинать?» — думал он.

С тех пор Цыганков заметно изменился. Раньше его заботы не выходили за круг дел, связанных с подготовкой звена к вылету. Теперь перед ним встала вся эскадрилья: он отвечает за всех коммунистов, за их работу, учебу, жизнь, политический рост. И не только коммунистов. Простые слова, так часто произносившиеся на собраниях: «авангардная роль коммунистов в боевой и политической учебе» — приобрели теперь для Цыганкова самый глубокий смысл. Все, что происходило в эскадрилье, тревожило Цыганкова: и неудачная посадка молодого летчика Пальчикова, служившего в другом звене, и выполнение партийных поручений, и недостатки в столовой…

И теперь, рассказывая новому командиру о делах и планах партийной организации, он незаметно для себя начинал жестикулировать.

Мочалов попросил рассказать о людях эскадрильи. Ему нравилось, что Цыганков во всем был сдержан. Даже расхвалив молодого Спицына, спокойно, с доброй улыбкой старшего товарища прибавил:

— Однако, как говорится, на поворотах резок. Иной раз загорится и в полете что-нибудь выкинет: или высоту вывода из пикирования нарушит, или угол заложит покруче, чем положено. Сдерживать, одним словом, приходится. Говорил я о своих соображениях капитану Ефимкову, но тот отмахнулся: «На молодость, — сказал, — узды не накинешь. Если у него кровь бунтует, так я пиявки, что ли, должен прикладывать?»

— Эту точку зрения я не разделяю, — сказал командир эскадрильи. — Дисциплина полета — не узда… Как, по-вашему, сам Ефимков?

Цыганков загорелся, даже с табурета привстал.

— Я уже немало послужил, товарищ майор. Но прямо скажу: таких летчиков встречал редко. Капитан играет машиной, у него в руках истребитель просто поет. Как-то полетел на его «двойке» — и тяжеловатой она показалась и на пробеге вроде влево разворачивает. А он поднялся в воздух, так хоть с него инструкцию по технике пилотирования пиши, до чего все безупречно! А вот если как о командире о нем сказать… — глаза Цыганкова вдруг потускнели.

— Что же можно о нем сказать как о командире? — прищурился Мочалов.

— Чего-то недостает ему, на мой взгляд, товарищ майор, — с неохотой начал Цыганков. — Сам не разберусь чего. Дело касается полетов — он горит, в каждую мелочь вникает. И в то же время все, что лежит по другую сторону от полета, его интересует мало. В казарме бывает редковато. Мало с механиками и мотористами беседует. У нас есть такой сержант Железкин, механик. Числится в отстающих, замкнут. Дня за три до вашего приезда попросил разрешения у Ефимкова обратиться к нему по личному вопросу. У нас полеты были, и капитан не захотел его выслушать. Второй раз Железкин не подошел.

— А вы говорили с Железкиным?

— Говорил, — покачал головой Цыганков, — да только ничего не достиг. Железкин обещал исправиться, но все осталось по-прежнему. Работает слабо, небрежен. Я хочу вас просить, товарищ командир, обратить на него внимание..

— Хорошо, постараюсь разобраться. — Мочалов придвинул настольный календарь, отвернул лист с цифрой «17» и на нем крупно вывел: «Железкин». Потом протянул руку Цыганкову: — Будем считать, что наше знакомство состоялось, товарищ секретарь.

Если вы не были в полете, вы не знаете, что такое высота! Чудесное, непередаваемое чувство охватывает пилота, когда его машина, оторвавшись от земли, с ревом устремляется в голубое небо. Сколько радости испытывает человек за штурвалом! Вот он потянул ручку управления на себя, и зазвенел истребитель, как туго натянутая струна. Острые ребра серебристых крыльев разрезали попавшее на пути облачко. И уж ничего нет вокруг: ни красных кирпичных домиков авиационного городка, ни сереющих на снежном покрове деревень, ни темных лесных массивов у подножья гор.

Некоторое время еще плывет синяя линия горного хребта. Над самой высокой вершиной поблескивает солнце, там небо ясное и чистое. Но слева от хребта стелется серое покрывало туч, и туда направляет летчик машину. Вот острый нос истребителя, окруженный едва заметным сиянием от бешено вращающегося винта, коснулся туч, и сразу же к стеклам кабины придвинулась непроницаемая пелена. Только приборы ведут теперь летчика вперед. Но, пробив многометровый слой облаков, истребитель снова вырывается к солнцу, над кабиной опять голубеет небо, а в стороне, отливая синевой вечного снега, — остроголовые вершины хребта. Далеко внизу лежит земля, исполосованная ломаными линиями дорог, усеянная темными массивами лесов, прорезанная сверкающими полосками бурливых рек. Одно лишь небо, и раздольное и широкое, осталось на долю летчика.

Ровно и ободряюще гудит мотор. Но вот резкое движение ручки управления, и остроносый истребитель послушно срывается в крутое пике. Летчик ощущает, как неведомая сила прижимает его к спинке сиденья. Нарисовав в небе невидимую дугу, он выводит истребитель из пикирования в линию горизонтального полета, и взору предстает заснеженная земля. Она будет мчаться навстречу снижающемуся самолету, смутная и неясная в своих очертаниях. Разве можно рассказать о том, как свистит за фонарем кабины ветер и мимо белыми хлопьями проносятся обрывки облаков. Нет, не может летчик говорить о высоте равнодушно, ему хочется петь это слово!

В это погожее морозное утро Сергей Степанович Мочалов, стоя у плоскости учебно-тренировочного истребителя, испытывал особенное волнение. Рядом расхаживал подполковник Земцов.

Накануне у командира полка выдался свободный вечер. Он сходил в баню и люто попарился с березовым веником. Потом хорошо выспался и плотно позавтракал.

Полет для Земцова на самом деле предстоял ничем не примечательный: проверить технику пилотирования у нового командира эскадрильи. Сидя в задней кабине двухместного самолета, Земцов должен был наблюдать за тем, как поведет Мочалов машину на взлет, как выполнит круг над аэродромом, а потом «бочки», «штопор» и виражи в пилотажной зоне.

— Как вы думаете, майор, — допекал Земцов Мочалова, вспоминая свой добротный завтрак, — отчего перед полетами стакан кофе бодрит больше, чем чай? Витамины он, что ли, содержит какие?

— Я что-то не замечал, товарищ подполковник, — рассеянно отвечал Мочалов и думал про себя: «Чего пристал старик со своими витаминами? Откуда вдруг в кофе витамины? Чего доброго, так и женьшень в кофе обнаружит».

Механик доложил командиру части о готовности самолета. Все рассчитано, продумано заранее. Капитан Ефимков, назначенный Земцовым руководить учебными полетами, даст разрешение взлететь и…

Все рассчитано и предусмотрено, но почему Мочалов не может отделаться от волнения? Первый полет в новой части, на глазах у новых подчиненных, разве будешь спокоен перед ним! Мочалов в эти оставшиеся минуты чувствовал себя так робко, как много лет назад в авиашколе, когда сам, без инструктора, первый раз в жизни поднял машину в небе. Мочалову кажется: подполковник Земцов внимательно наблюдает за ним и в глазах под лохматыми крыльями бровей таится усмешка. Словно хочет сказать подполковник: «Ну что, волнуешься? Я-то знаю. Старого воробья на мякине не проведешь».

Стрелка на часах пробежала восемь минут.

— Пора в кабину, — приказывает Земцов.

Мочалов быстро надевает парашют, с силой застегивает лямки, взбирается на скользкое от инея крыло. Земцов залезает в самолет быстрее, увереннее, хотя он и не так ловок. В кабине Мочалов осматривается. Взгляд привычно щупает приборную доску, не задерживаясь на спрятанных под стеклами стрелках. Все в порядке. Мочалову прекрасно знаком каждый прибор, каждый рычажок, закрыть глаза, и кабина будет помниться так же ярко, как стоит она сейчас перед его взглядом. Он быстро настраивает радиостанцию, смотрит на часы. По расчетному времени выруливать еще через пять минут.

Он запускает мотор. Тонкие лопасти винта метнулись вправо и секунду спустя исчезли в круговороте вращения. Мочалов увеличил обороты, и корпус самолета начал содрогаться. То громкий, то внезапно затихающий гул показывает, что на всех режимах мотор работает бесперебойно.

Сидя в задней кабине, подполковник Земцов не сводит сосредоточенных глаз с командира эскадрильи. Ему нравится выдержка Мочалова, стремление не показать волнения. Но плотно сомкнутые губы Мочалова все же подводят. «Не того обманываешь, молодой человек, — думает Земцов и тут же по-хозяйски решает: — Если в пилотировании силен, сегодня же полетит самостоятельно».

— «Родина!» Я «Чибис-один», — передает по радио на стартовый командный пункт Мочалов. — Разрешите выруливать.

Он произносит слова медленно, врастяжку, затем повторяет снова. Кратковременная пауза, и в наушниках шлемофона раздается знакомый голос капитана Ефимкова:

— Я «Родина», «Чибис-один», выруливать разрешаю.

Убраны из-под резиновых шин истребителя деревянные колодки. Рука Мочалова уверенно трогает рукоять сектора газа. Машина, подпрыгивая, рулит к взлетной полосе и разворачивается носом на юг. Впереди маячит фигура стартера.

— «Чибис-один», взлет, — говорит по радио Ефимков.

Тормоза сняты. Машина, кажется, обрадовалась этому и сразу рванулась вперед, разметая во все стороны снег. Вот майор поднял хвост самолета. Теперь истребитель бежит только на двух передних колесах. Маленький «дутик» — третье, спрятанное под хвостом колесо — оторван от бетона. Еще мгновение — и земля начинает быстро отплывать назад. Нос истребителя нацелен прямо на две прильнувшие друг к другу горы, ограничивающие аэродром с юга. Летчики прозвали их «сестрами». Мочалов кладет самолет на левое крыло, затем снова выравнивает. Первый разворот сделан. Теперь они летят вдоль тонкой синеющей линии хребта.

Еще разворот. Изменив курс, машина продолжает набор высоты. Уплывают, становятся не больше спичечных коробков грузовые автомашины на аэродроме, в черные точки превратились люди. Внезапным резким движением Мочалов меняет положение самолета. И он и Земцов на несколько мгновений повисают вниз головами над заснеженной равниной предгорья. Затем опять появляется вверху ослепительная голубизна январского неба. Мотор берет высокую ноту. Земцов бегло смотрит на курсовую черту и передает подчиненному:

— Отлично. Направление выдержано.

В манере движений Мочалова Земцов при первой же выполненной «бочке» угадал хватку боевого летчика. За первой фигурой сложного пилотажа следует вторая. Майор берет ручку на себя, и самолет свечой взмывает ввысь. А минуту спустя, замедлив на высоте скорость, он срывается вниз, делая несколько поворотов вокруг своей оси. Кровь горячим звоном отдает в ушах. Нужно сделать глотательное движение, чтобы сквозь этот звон прорвался гул мотора. Мочалов отсчитывает витки «штопора»: один, второй, третий — и уверенным движением рулей прекращает падение самолета. Не сразу, но плавно и мягко машина выходит из «штопора» и, как подстегнутый конь, набирает скорость, начиная полет по прямой. Мочалов поворачивается назад, заглядывает в глаза командира полка: что в них? Спокойная сдержанность инструктора, уловившего в действиях подчиненного несколько неверных движений, или скупая похвала? И то, что он видит, превосходит все ожидания. Подполковник широко улыбается, весело кивая головой. Она у него круглая и в черном шлемофоне чем-то напоминает футбольный мяч.

— Немедленно на посадку! — приказывает он.

На посадку? Майор оборачивается снова. В чем же дело? Задание еще не выполнено. Остались виражи и «петля Нестерова». Земцов понимает недоумение летчика и повторяет снова:

— Немедленно на посадку…

Машина быстро теряет высоту. Майор подводит ее к аэродрому и делает круг перед посадкой. Внимание напряжено. Посадка едва ли не самая ответственная часть тренировочного полета. Когда летчику желают, чтобы он успешно выполнил задание, нередко вместо слов «желаем удачного полета» ему говорят «желаем удачной посадки». Эта поговорка, рожденная в авиации житейской мудростью, особенно нравилась подполковнику Земцову. Он имел привычку в зависимости от посадки снижать или повышать оценку летчику. И на этот раз он остался удовлетворенным Мочаловым. Тот притер самолет точно, напротив двух полотнищ, составленных буквой «Т».

И вот истребитель бежит по земле. Ощущая небольшие толчки, Мочалов заруливает на стоянку. Выключен мотор. Нетерпеливым движением майор отбросил фонарь кабины и вылез на крыло. Он легко соскочил на снег. Подполковник Земцов, казавшийся неуклюжим в зимнем комбинезоне, слезал медленнее. Держась руками за кабину, он неловко попятился к краю плоскости, закряхтел, потом спрыгнул.

— Ну и укатали вы меня, батенька, — зарокотал он басом. — А теперь, как говорят некоторые ораторы, давайте по существу. — Командир полка стал один за другим загибать пальцы: — Взлет, «бочка», «штопор» — «отлично». Посадка тоже «пять». Однако, — Земцов погрозил зачем-то майору пальцем, — слишком уж вы лихо… Я, когда был помоложе, тоже так вот норовил — прямо на посадочный знак. Словом, итог вполне утешительный.

У Мочалова легко стало на душе.

— Товарищ командир, — улыбнулся он, — почему же вы не дали выполнить контрольный полет до конца? Мы пробыли в воздухе двадцать минут, а должны были тридцать.

— Ишь какой, — с деланной ворчливостью ответил подполковник. — Хотите, чтобы на вас лишнее горючее тратили. Нет, батенька, авиационный бензин слишком дорогая вещь, чтобы много расходовать его на проверку такого летчика, как вы. Сегодня же полетите самостоятельно…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Наташа Большакова писала автобиографию. Перо «рондо», которым она не любила пользоваться, медленно двигалось по шершавому листу бумаги. Наташа недоумевала, почему начальник клуба, молчаливый старший лейтенант Палкин, заставил ее это делать.

— Я же к вам ненадолго, только месяц побуду, — объяснила она. — Наведу порядок в книгах и уеду. Зачем же такие формальности? Разве одной анкеты недостаточно?

В ответ Палкин рассерженно крутил продолговатой головой с пятачком лысины на затылке.

— Это не формальности, девушка. Между формальностями и порядком существует небольшая разница. Формальности любят одни бюрократы, а порядок — каждый деловой человек. Дело есть дело, и если вы к нам поступили, нужно оформляться как следует, как требует инструкция.

Биография получилась короткой:

«Я, Большакова Н. В., родилась в 1929 году в городе Орша Белорусской ССР. Родителей потеряла в годы Великой Отечественной войны. Образование среднее. В настоящее время подала заявление о приеме в Московскую Государственную консерваторию».

Она задумалась, что же следует прибавить, и, обмакнув перо, не спеша написала еще одну фразу:

«В члены Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи принята в средней школе в 1942 году.»

— Теперь, кажется, все, — облегченно вздохнула девушка и размашисто подписалась. Она пробежала глазами текст и вдруг удивилась, что ее жизнь так легко вмещается в эти десять строк. Правда, она могла бы написать о себе и еще, но, пожалуй, этого не требовалось для служебной биографии. Она могла бы написать о том, как в суровую зиму 1943 года в далеком от фронта уральском городе по четыре часа в день после занятий в школе работала на большом заводе, снабжавшем армию оружием и боеприпасами, как держала в руках напильник и его сталь сквозь варежки обжигала пальцы. Могла бы написать, что в том самом году почти одновременно два тяжелых удара обрушились на нее. Она получила известие о гибели отца, командира стрелкового батальона, и матери, майора медицинской службы. Могла бы она рассказать, как в один из осенних дней 1945 года в интернат, где воспитывалась Наташа вместе с другими осиротевшими подростками, приехал ее старший брат, демобилизовавшийся из армии инженер, и увез в этот далекий от Урала город, как потом с запозданием вспыхнула у нее страсть к музыке.

И еще одно событие, важное, большое, случилось в жизни Наташи. Она с золотой медалью закончила среднюю школу, а вместе с этим и музыкальную, осталась на год в семье брата и поступила библиотекарем на строительство металлургического завода. Однажды в клубе строителей шел концерт художественной самодеятельности. В первом ряду, справа от директора, сидел молодой, но уже известный всей стране пианист, профессор. Он учился в одной школе с директором завода и, совершая поездку по республике, заехал с ним повидаться. Профессор чувствовал себя неважно, и на концерт художественной самодеятельности директор затащил его не без труда.

Когда объявили Наташино выступление, он разглядывал большой красиво оформленный стенд: «Стахановцы передового цеха».

И вдруг случилось непонятное. Оттуда, со сцены рабочего клуба, в зал пришла настоящая музыка, талантливая музыка! Звуки росли, крепли, воскрешая в памяти едва ли не самое любимое им произведение Бетховена. Профессор машинально начал отбивать такт. Потом поднял глаза на сцену и увидел девушку в голубом платье. Он невольно залюбовался ее плавными движениями и наклонился к директору:

— Миша, Миша! Ты будешь преступником, если из отправишь эту девушку учиться в консерваторию. Кто она и чем занимается?

В тот же вечер директор познакомил его с Наташей. Профессор порывисто пожал ей руку, и глаза его радостно заблестели.

— Играете не совсем верно и точно, — заговорил он, — но в вашем исполнении много своеобразного, красивого. У вас несомненное дарование. Вам обязательно надо учиться.

И, несмотря на то, что учебным год в консерватории уже начался, профессор обещал устроить Наташу в свою группу. Прошел месяц. Наташа получила из Москвы письменное предложение поступить в консерваторию. Ехать в Москву ей предстояло в феврале, а оставшийся месяц райком комсомола предложил ей поработать в энском авиационном полку, где заболел библиотекарь. Приехавший на строительство подполковник Оботов сумел уговорить директора отпустить Наташу. Она не возражала. Наташа никогда не бывала в авиагородке и ничего не знала о жизни летчиков. Правда, она ежедневно видела, как над крышами городских зданий с тонким гулом пролетали стремительные машины, смело раскалывая голубую небесную высь. Иногда она встречала летчиков и в городе. Их обветренные сухощавые лица всегда возбуждали интерес. Наташе казалось, что те, кому повинуется самолет, это какие-то особенные, отличные от других люди. Ей нравилась их суровая, полная романтики профессия. «Почему бы не поработать у них?» — подумала Наташа. К тому же там в клубе есть пианино, и она сможет каждый день заниматься.

Нет, об этом не рассказала Наташа в своей автобиографии. А ведь если бы она это сделала, пожалуй, и получился бы настоящий рассказ о прожитом в трудные годы войны детстве, о начале юности.

…В библиотеке Наташа работала уже третий день. В двух маленьких, до отказа забитых книгами комнатах она чувствовала себя настоящей хозяйкой. Книг здесь было очень много, но за время отсутствия библиотекаря — а болел он уже три месяца — библиотека пришла в хаотическое состояние, книги валялись на полу между стенками шкафов, пыльные, с запачканными переплетами. Вооруженная ножницами и клеем, Наташа с жаром взялась за дело. Она нарезала из бумаги тонкие полоски и заклеивала порванные листы, стирала пыль, разбирала книги по полкам. Потом она стала приводить в порядок читательские формуляры. За этим занятием ее и застал майор Мочалов, заглянувший вечером в библиотеку.

Поздоровавшись с Наташей, Мочалов осведомился, как она устроилась, и несколько смущенно предложил:

— Если будут какие затруднения, обращайтесь ко мне, постараюсь помочь.

Девушка поблагодарила и улыбнулась, вспомнив, что примерно такую же фразу за эти трое суток она слышит уже в третий раз. Этим закончил свой первый разговор с ней подполковник Оботов, об этом сказал в короткой беседе Земцов. Наташа выжидающе помолчала, и Мочалов пояснил цель прихода:

— Хочу посмотреть читательские карточки офицеров нашей эскадрильи.

Девушка достала ящик с формулярами и деловито осведомилась:

— Кого вы имеете в виду?

— Некоторых, — рассматривая ее, сказал Мочалов. — Прежде всего Ефимкова, потом Цыганкова, Карпова, Спицына…

Наташа извлекла четыре формуляра.

Сергей вынул автоматическую ручку, записную книжку и стал заносить в нее названия книг.

Наташа с нескрываемым любопытством наблюдала за Мочаловым.

— Вы с ними, наверное, литературную викторину будете проводить, раз с такой старательностью записываете? — со смешинкой в глазах спросила она.

Сергей улыбнулся.

— Интересуюсь, любят ли мои подчиненные книги, что читают.

— А разве и это входит в ваши командирские обязанности?

Сергей утвердительно кивнул.

— А я полагала, что это имеет самое отдаленное отношение к самолету, — протянула она. — Оттого, что всего Тургенева прочитаешь, летать лучше не станешь.

— Как сказать. Иногда и Тургенев помогает. — Мочалов усмехнулся, спрятал записную книжку и попрощался.

Весть о том, что библиотека снова заработала, быстро облетела гарнизон Энска. Недостатка в посетителях не было. Очень часто летчики и техники приходили сдавать книги прямо после полетов, выкладывали их из глубоких карманов своих комбинезонов, и от переплетов иной раз попахивало бензином.

Вчера зашли два молодых лейтенанта. Один, с тщательно подбритыми усиками и подвижными темными глазами на обветренном лице, оказался тихим и неразговорчивым, другой, с небрежно спущенной на лоб белокурой челкой и двумя золотыми коронками зубов, сохранял неизменную насмешливую улыбку. Не успел этот второй закрыть за собой дверь, как тотчас же толкнул товарища локтем в бок.

— Видал, — зашептал он, но достаточно громко, так, чтобы девушка расслышала, — сейчас я раскину сети своего красноречия.

Делая вид, что перебирает читательские формуляры, Наташа исподлобья наблюдала за посетителями. Белокурый снял с головы фуражку, провел ладонью по челке, словно намереваясь откинуть ее назад, и картинно приподнял плечи.

— Добрый вечер, — произнес он надтреснутым тенорком. — Вы давно в Энске? Никогда бы не подумал, что у нашего начальника клуба, этого сухаря Палкина, могут появиться такие кадры. Я уверен, что с вашим приходом число читателей в нашем Энске утроится. Давайте знакомиться. Моя фамилия Пальчиков, а это Никита Петрович Карпов.

Наташа поправила тяжелые светлые волосы. Полураспущенные сзади, они ложились волнами на меховой воротник ее шубки. Шубка была расстегнута, на синем шерстяном платье Пальчиков разглядел белую костяную брошку в форме лиры. Наташа встала. На тонко очерченных губах — над верхней темнела родинка — появилась подзадоривающая улыбка.

— Ну что ж, давайте знакомиться, — отозвалась она приветливо. — Я Наташа!

— Чудесное имя! — подмигивая Карпову, воскликнул озорной Пальчиков. — Клянусь клятвой летчика-истребителя, что в субботу на танцах я завоюю вас на все фокстроты.

— Вы не угадали, — усмехнулась Наташа, — я предпочитаю вальс и… хороших кавалеров.

— А разве мы не хорошие?

— Поживем, увидим. Чтобы человека узнать, надо пуд соли съесть.

— К нам в военторговский магазин соль завозят не часто, — вновь заговорил Пальчиков, — может, одним пудом соли весь наш гарнизон живет. Что же это будет, если мы его съедим вдвоем?

— Вы очень самоуверенны. Разве я сказала, что собираюсь этот пуд соли съедать вместе с вами? Избави бог. Я не настолько жестока, — отпарировала Наташа.

Молодые летчики были не такими людьми, чтобы отступать перед первой неудачей. Холодный прием библиотекарши их только раззадорил.

— Мы на ваше внимание рассчитывали, Наташа, — вздергивая плечами, продолжал Пальчиков, уже называя ее по имени, — а вы оказались такой же, как и ваш непосредственный начальник товарищ Палкин.

Наташа улыбнулась, припомнив сухое, равнодушное лицо старшего лейтенанта.

— А какой же он?

— Человек, который вырос и воспитался по инструкции, — засмеялся Пальчиков. — Разве не заметили его самое любимое выражение: «Положено по инструкции», «Не положено по инструкции»? Раз он ехал с женой в отпуск. Времени до поезда было мало, а нужно билет взять, багаж сдать, то да се. Вот жена звонит ему с вокзала: «Ваня, успеем ли мы к поезду, приезжай скорее и помоги». А он со спокойствием древнегреческого оракула отвечает… — Пальчиков вытянул лицо, изображая начальника клуба, изменил голос: — «Ничего, Оля, делай все по железнодорожной инструкции и уехать успеешь». Вот он какой, ваш товарищ Палкин.

Девушка залилась смехом. Она припомнила — еще при первой встрече с ней начальник клуба дважды употребил: «Обязательно по инструкции».

Разговор оживился. Вечер, долгий, по-январски холодный, они скоротали незаметно. А сегодня время, как назло, тянется медленно. Автобиография давно написана. Словно исполнительные часовые, стали к окнам зимние сумерки.

…Над домами Энска то и дело проносятся боевые машины. Как раз над клубом самолеты делали первый разворот. Они раскалывали воздух ревом, переходящим по мере удаления самолета в тонкий свист. Иногда вместо рева с неба низвергался оглушительный треск, от которого позванивали стекла. Это означало, что летчик резко добавил обороты и мотор теперь работает на самую большую мощность.

Полеты в этот день закончились поздно. Наташа уже не думала, что дождется новых посетителей, но в девятом часу в библиотеку заглянул летчик в лохматых меховых унтах с перекинутой через плечо планшеткой. Было видно, возвращался прямо с аэродрома и еще никуда не заходил. Он буквально утопал в теплом меховом комбинезоне. С юношеского округленного лица карие глаза смотрели доверчиво и открыто. Энергичный подбородок и чуть поджатые губы могли бы придать летчику выражение решительности, но вздернутый нос, нарушающий все пропорции, опровергал это. Дойдя до решетчатой деревянной перегородки, лейтенант не спеша снял кожаные перчатки и шлемофон. Короткие курчавые волосы колечками посыпались на лоб. Они как-то сразу изменили лицо офицера, придав ему совершенно иное, чем три минуты назад, выражение.

Отстегнув карман комбинезона, летчик извлек два томика в светло-голубых переплетах.

— Чехова принес, пятый и шестой тома. Прошу заменить на два следующих. — Голос у него громкий, чуть хриплый, видимо, от простуды.

— Ваша фамилия? — деловито осведомилась Наташа, притрагиваясь к ящику с абонементными карточками.

— Спицын Борис Леонтьевич.

Девушка метнула на него быстрый изучающий взгляд. Лейтенанта удивило ее любопытство. Он подумал, что библиотекарша смотрит на кого-то другого, стоящего за его спиной, и даже обернулся. Кроме них, в библиотеке ни души. Спицын недоуменно пожал плечами.

— Седьмой и восьмой тома поскорее.

Не успела Наташа ответить, в дверях показались ее вчерашние знакомые — Карпов и Пальчиков. Они тоже зашли прямо с аэродрома, возбужденные, шумные.

— Здравствуйте, Наташа, — еще с порога провозгласил Пальчиков. — Мое почтение. Намерзлись мы сегодня, как бедные родственнички в гостях у двоюродной тетки. — Он заметил Спицына и тихонько хихикнул в иззябший кулак. — А Боря, оказывается, хитер! Теперь понятно, отчего он торопился уехать со старта с первой машиной. Наташа, что это, измена? — Пальчиков надул щеки, пытаясь придать лицу свирепое выражение. — Да я бы за такое дело бросил к его ногам перчатку, если бы был уверен, что в вещевом отделе мне выдадут новую. Одним словом: быть или не быть.

— Уж лучше не быть, — подхватил Спицын, — по крайней мере здесь, в библиотеке.

Наташа звонко рассмеялась, а Пальчиков нахмурился.

— Значит, говоришь, не быть? А вы что на этот счет думаете?

— Вам виднее, — уклончиво ответила Наташа.

Пальчиков сердито засопел и потянул за собой Карпова.

— Разворот на сто восемьдесят градусов, Никита, разве не видишь, что мы здесь лишние?

Они быстро ушли, Спицын расписался в получении книг и, зябко вздернув плечами, стал натягивать перчатки.

— Холодно, — посочувствовала Наташа. Она стояла в двух шагах от молодого летчика в своей теплой отороченной лисьим мехом шубке. Смешинки в ее глазах пропали. Она с интересом разглядывала Спицына. — Здорово вы его одернули. Мне и вчера этот шутник надоел.

Борис пожал плечами.

— Вы отчасти правы, — сказал он, — но зря так резко. Пальчиков заводила и болтун. Но парень безобидный. — Желая изменить тему разговора, Борис подошел к батарее у окна, потрогал ее: — Едва-едва дышит. Вам тут, небось, холодно?

— Что вы? У меня шуба теплая. Это вы, наверное, намерзлись за день на аэродроме.

— Нам положено. На старте действительно пробирает. Не так мороз, как ветер. Но знаете что? Холодно, пока вылета ждешь, а слетаешь, сразу на весь день разогреешься.

В этот вечер Спицын ушел из библиотеки с каким-то смешанным ощущением радости и недоумения. Час спустя в своей небольшой холостяцкой комнате он раскрыл одну из принесенных книг. От переплета исходил едва уловимый запах Наташиных духов. Отошли в сторону думы о завтрашнем летном дне. Спицын взял со стола небольшое зеркальце, разглядел в нем свое лицо и недовольно подумал: «А ведь я к ней небритым пришел». Он поймал себя на мысли, что хотел бы понравиться Наташе, и от досады нахмурился. Рукой разворошил курчавые волосы и насмешливо самому себе сказал:

— Эх, ты!.. Это же не на построение…

Под вечер старшего техника Скоробогатова вызвали в кабинет командира полка. Земцов в летной кожаной курточке, с поднятой до самого подбородка застежкой и в нахлобученной на лоб теплой шапке расхаживал вдоль стены. На диване сидели командиры эскадрилий капитан Андронников и майор Арамашвили. Скоробогатову сразу бросилось в глаза, что лица у них смущенные. Плотный коренастый Андронников натянуто улыбался, а стройный, как джигит, Арамашвили нервно комкал пальцами давно погасшую папиросу. Только что закончился горячий разговор. Земцов энергично чертил перед собой ладонью короткую прямую и говорил:

— Убеждать меня не рекомендую, товарищи офицеры, берегите время! Как сказал, так и будет, и никаких гвоздей. Эскадрилья Мочалова первая, первой она и новую технику начнет осваивать. А вам расстраиваться нечего, через две недели и вы начнете сложную подготовку. На этом аудиенция закончена.

Командиры эскадрилий встали с дивана.

— Хорошо, товарищ подполковник, — мрачно произнес Арамашвили, — пускай Мочалов получает новую технику первым, а кто кого в сложной подготовке обгонит, так это бабушка еще надвое сказала.

— Ладно, ладно, — проворчал им вдогонку Земцов, — рекомендую и другую пословицу не забывать: «Цыплят по осени считают».

Он остановился и выслушал рапорт вошедшего Скоробогатова.

Когда командир полка бывал в хорошем настроении, он называл своих подчиненных только по имени и отчеству.

— Аркадий Петрович, — обратился он к старшему технику, — вы уже слышали в чем дело. Завтра мы получим три комплекта новых навигационных приборов. Нужно оборудовать в эскадрилье Мочалова три машины для полетов в самых сложных метеоусловиях. Это первое. А второе, прошу вас хорошенько подготовиться и провести со всем летным составом занятие. Дайте поглубже теорию и практику полета по приборам, устройство приборов. Затем прочитайте лекцию о принципах действия радиолокатора. Договорились? Тогда у меня все.

…И вот старший техник эскадрильи Скоробогатов проводит занятие по изучению новых навигационных приборов. В классе тесно. На первой скамье — Земцов и Оботов, дальше — Андронников, Мочалов, Арамашвили и другие летчики. Кузьма Ефимков сел на заднюю скамью. Перед ним раскрытая рабочая тетрадь и зеленая автоматическая ручка. Но Кузьма слушает рассеянно. Взгляд его скользит по стенам и развешанным на них схемам реактивного двигателя. На мгновение остановив глаза на Скоробогатове, Ефимков не удержался от улыбки: «Ишь, вырядился, как на именины». Действительно, Скоробогатов тщательно выбрит, на нем новая, безупречно отглаженная тужурка, и стараниями военторговского портного его покатые плечи выглядят в ней весьма внушительно. Галстук у Скоробогатова завязан большим узлом, и на нем не найдешь ни одной морщинки.

Вряд ли кто мог подозревать, что, готовясь к сегодняшней лекции, Скоробогатов провел накануне бессонную ночь. А это было так, потому он свободно оперировал формулами, одну за другой вычерчивал мелом на доске всевозможные кривые.

— Товарищи офицеры! — говорил Скоробогатов. — По приказанию командира части первые из полученных нами навигационных приборов будут установлены на самолетах майора Мочалова, Героя Советского Союза капитана Ефимкова и старшего лейтенанта Цыганкова. — Огрубевшими от постоянного обращения с инструментом пальцами Скоробогатов взял мел. — Перейдем к вопросу о распространении электромагнитных волн. Прежде всего даю теоретическое обоснование. Начнем с формулы известного физика… — Он привстал на цыпочки и мел заскрипел, оставляя на доске цифры и латинские буквы.

Кузьма Ефимков слушал рассеянно. «Чертежи, формулы… — недовольно размышлял он. — Полет на истребителе протекает сорок пять — семьдесят минут. В кабине ни один дурак не будет в это время заниматься формулами и рисовать кривые. Мне важно знать, как будет вести себя стрелка, где будет самолет, если она уклонится от ноля вправо или влево… Вот что мне дайте, уважаемый лектор».

Он отвел взгляд от доски. За окном учебного класса увидел привычную глазу картину: ровное поле аэродрома, припорошенное свежим снегом, выстроенные на линейке зачехленные самолеты, шагающий мимо них часовой…

Когда занятия кончились, Ефимков вместе со всеми вышел в коридор. Достал из кармана папиросу и, помяв, сунул в рот. За своей спиной услышал оживленные голоса молодых летчиков Спицына и Пальчикова.

— И утверждаю, — горячился Спицын, — что при таком распространении электромагнитных волн стрелки будут колебаться по-иному!

— Ничуть! — возражал Пальчиков. — Загибаешь.

— Это я-то загибаю! А вот давай у капитана Ефимкова спросим. Давай!

Спицын подошел к Кузьме Петровичу.

— Товарищ капитан, кто из нас прав?

Ефимков слегка покраснел.

— Одну минуточку, товарищи, я сейчас прикурю у кого-нибудь.

И, закусив папиросу, не спрашивая ни у кого спичек, рванулся по коридору к спасительному прямоугольнику выходной двери…

Майор Мочалов не успел в назначенный день поговорить с механиком Железкиным. Не успел и на второй. Он глядел на листок настольного календаря, где было написано «Железкин», и сокрушенно качал головой: «Эх, брат, и тебя уже начинает заедать текучка». На третий день, придя на полеты, решил: сегодня вечером обязательно поговорю. Однако события опередили. В середине дня, когда Мочалов возвратился из учебного полета и после посадки зарулил на стоянку, к его самолету подошел взволнованный Ефимков. Еще издали по убыстренным шагам капитана, по его надвинутой на глаза шапке майор догадался: что-то случилось.

— Товарищ командир! — словно через рупор забасил Ефимков. — До каких же пор мы будем такие художества терпеть? Этот чудодей, сержант Железкин, хотел выпустить машину, не завернув пробку бензобака. Спасибо, Скоробогатов доглядел и задержал «девятку». Из-за Железкина плановая таблица полетов сегодня нарушилась.

Майор нахмурился.

— Могли бы так и вынужденную посадку нажить, — продолжал Ефимков. — Этому Железкину надо дать гауптвахты на всю катушку.

Мочалов вызвал Цыганкова. Секретарь партбюро только что вернулся из учебного полета и едва успел отстегнуть парашютные лямки. На ходу заправляя выбившийся шелковый подшлемник, Цыганков поспешил к командиру. По пути он узнал о случившемся.

— Недоработали, товарищ майор, — с горечью развел он руками. — Сигналы были, а мы Железкиным по-настоящему не занялись.

— Капитан Ефимков предлагает немедленно отправить сержанта на гауптвахту, — с расстановкой произнес Мочалов. — А вы что мне подскажете, если я обращусь к вам, как к секретарю партийной организации, за советом?

Прищуренные глаза Цыганкова внимательно смотрели на комэска.

— Думаю, торопиться не стоит, товарищ майор. Нужно как следует разобраться.

— Значит, мы сошлись в мнениях, — согласился Мочалов. — Давайте, не откладывая, займемся этим.

Вечером Мочалов, Ефимков и Цыганков поднялись по цементным ступеням лестницы на второй этаж казармы. Было время массовой работы. Сержанты наводили порядок в тумбочках, читали книги, писали письма, играли в шахматы. Сержант Еременко топил печку. Дневальный подал команду «смирно», и на мгновение все замерло. Но когда пронеслось «вольно», веселый говор возобновился и сержанты принялись за прерванные дела. Мочалов осмотрел заправку коек, проверил порядок в нескольких тумбочках и потом подошел к Железкину.

Авиационный механик сержант Железкин, рыжеволосый юноша крупного телосложения с широким, будто заспанным лицом, сонливым выражением узких глаз сидел в углу, держа в руках самодельный треугольный конверт. При появлении Мочалова он встал.

— Вы давно в армии, Железкин? — спросил майор.

— Третий год. — Простуженно покашлял механик.

— И как служите?

— Неважно, товарищ майор. На сегодняшний день имею трое суток ареста и четыре внеочередных наряда.

— Да, итог неутешительный.

Командир пристально разглядывал механика холодными строгими глазами. Тот стоял навытяжку, но мешковато, руки с огромными ладонями были чуть согнуты в локтях. В одной он зажал треугольник письма.

— Когда отвечают командиру, так не стоят, — строго заметил Мочалов.

Железкин выпрямился, прижал руки к бедрам, вскинул голову. «Вот и начался новый разнос», — подумал он уныло. Строгие глаза майора не предвещали ничего хорошего.

— Чем вы объясните сегодняшний свой проступок? — заговорил Мочалов. — Вы отдаете себе отчет, сержант, что могло произойти, если бы своевременно не обнаружили вашей ошибки? Вы поставили летчика в опасное положение, вы механик, отвечающий за исправность машины и жизнь того, кто на ней летает!

Железкин молчал.

«Как я его сухо, казенно спрашиваю», — вдруг подумал Мочалов.

— Да что тут философствовать, товарищ командир, — нетерпеливо вмешался Ефимков, — дать ему гауптвахты, скорее поймет.

Мочалов остановил капитана недовольным взглядом.

Железкин молчал, его крупные в ссадинах пальцы нервно комкали зажатый в кулаке конверт.

— От батьки, наверно, письмо? — вне всякой связи со всем предшествующим вдруг спросил командир эскадрильи. Этот вопрос, столь неожиданный и простой, застал сержанта врасплох. На лице Железкина промелькнуло какое-то смешанное выражение растерянности и удивления.

— Батьки у меня нет, — с той же хрипотцой в голосе ответил он. — Моего батьку в коллективизацию кулаки убили, он парттысячником был. От матери это.

— Что же она пишет? Наверное, наказывает хорошо служить?

— Нет, товарищ майор, — вздохнул сержант, — о помощи просит. Желудочная болезнь у матери, нужно ей операцию делать, а родных никого. Просит приехать, отвезти ее в город, в хорошую клинику.

— Вот что, — сочувственно промолвил Мочалов, — а родина ваша отсюда далеко?

— Два дня езды.

— А чего же не попросили отпуск?

Железкин широко раскрыл глаза и, казалось, был готов всплеснуть руками.

— Да что вы, товарищ майор! Кто его мне даст, я самым недисциплинированным числюсь в эскадрилье. Как же я буду просить?

— А говорили кому-нибудь об этом?

— Никому.

Майор помолчал.

— Когда вы получили письмо? — вступил в разговор Цыганков.

— Позавчера. Только оно не первое. Первое еще вначале месяца пришло. — Железкин опустил глаза и, видимо, решившись до конца быть откровенным, договорил: — Вот и с пробкой бензобака из-за этого получилось. Целый день ходил сам не свой. Так и стоит она у меня перед глазами, старушка мать. Одна у меня!

Ефимков, близко к сердцу принимавший чужие беды, не вытерпел.

— Эх, Железкин, Железкин! — воскликнул он. — Если пятнадцать дней назад письмо получил, надо было ко мне прийти, решили бы это дело.

— Думал, вы откажете, товарищ капитан, — робко возразил Железкин. — А потом, помните, на старте я у вас просил разрешения обратиться по личному вопросу, вы были заняты и сказали, чтобы приходил дня через два?..

Кузьма Ефимков при этих словах смущенно потер переносицу.

— Припоминаю, Железкин, — крякнул он. — Тут я промах допустил, что называется, не на уровне оказался.

Мочалов посмотрел на Железкина и ободряюще улыбнулся.

— Ладно, товарищ сержант, буду ходатайствовать перед командиром части о предоставлении вам отпуска. Поможем. Но помните, — майор строго сдвинул брови, — вы у меня в самом большом долгу. Разгильдяя в эскадрилье не потерплю… Можете заниматься своими делами.

Он повернулся, намереваясь идти, но в эту минуту что-то произошло с сержантом. Выражение безразличия пропало на его лице, в узких глазах не было уже сонливости, в них промелькнуло волнение. Железкин порывисто двинулся за майором.

— Товарищ командир, разрешите еще обратиться.

Мочалов замедлил шаг.

— Ну, слушаю…

А Железкин, как борец перед выходом на ковер, приложил к груди свои большие кулаки, в одном из которых все еще белел уголок конверта.

— Товарищ майор, даю честное слово, больше не услышите про меня худого, — он остановился, глотая воздух. Казарма с ее высоким сводчатым потолком вдруг показалась ему маленькой, тесной. Железкин махнул рукой и, не договорив, убежал.

В эскадрилье подводились итоги боевой учебы. В маленькой комнате было тесно. Все три стола сплошь завалены документацией. Адъютант эскадрильи Нефедов копался в ворохе свернутых трубочками полетных листов и графиков учета.

Офицер Нефедов влюблен в свое дело, «прирожденный адъютант», как именуют его летчики. Если он занялся составлением отчетности, узкое с мягким раздвоенным подбородком его лицо загорается вдохновением. Глаза упрямо смотрят в таблицы, диаграммы, схемы, словно отвергнув весь окружающий мир. Под его руководством писарь Сеничкин чертит и заполняет общий график учета летной подготовки. Белый лист ватмана разделен на множество квадратиков. В каждом из них ставится оценка летчику за выполненный полет. Но как ставится! Можно просто написать в квадратике черной тушью: «Упражнение № 4, оценка «хорошо», и всякому будет ясно, как слетал летчик. Но будет ли это красиво? Ой, нет! И лейтенант Нефедов изобрел целую систему условных обозначений, превращающих график учета чуть ли не в художественное полотно. Полет на стрельбу изображается в виде маленького силуэта самолета, от которого тянутся трассы снарядов. Если летчик отстрелялся по конусу на «отлично», силуэт самолета делается красным, на «хорошо» — голубым, а если «посредственно», то Сеничкин заштриховывает его черной тушью, при этом вид у лейтенанта и у писаря всегда бывает удрученный… Учебный полет в сложных метеорологических условиях показывается в графике тоже картинкой: к силуэту истребителя чертежное перо прибавляет несколько кудрявых завитушек облака…

Нефедов гордится своей системой. Затаив дыхание, он смотрит, осторожно ли Сеничкин заполняет квадратики.

— Туши надо поменьше в рейсфедер брать, — советует адъютант ворчливо.

Но Сеничкин, такой же ревностный составитель отчетности, не может оставить безответным это, на его взгляд, совершенно незаслуженное замечание.

— Уже овладел рейсфедером, товарищ лейтенант, — произносит он, на мгновение отрывая глаза от листа и любуясь сделанным. — Как-никак сто двадцатый график рисую. За это время и медведь научился бы тушью пользоваться.

— А вы чуть-чуть на него и похожи, — шутит Нефедов, искоса оглядывая широкую спину писаря.

Открывается дверь, и в комнату входит старший лейтенант Цыганков. Секретарь партийного бюро в хорошем настроении, из-под нависшего над бровями черного козырька фуражки глаза мечут озорные искры.

— Трудитесь, товарищи?

— В поте лица, товарищ старший лейтенант, — солидно покашливает Нефедов, — завтра подведение итогов, график должен быть готов к утру.

Цыганков подходит ближе, снимает фуражку и стряхивает с нее капли растаявшего снега.

— Заходил в соседние эскадрильи и сравнивал их результаты с нашими. По стрельбе и высотным полетам у нас вроде лучше.

На лице адъютанта появляется радостная улыбка.

— Увидите, командир части определит нам по летной подготовке первое место.

— По летной возможно, — соглашается Цыганков, — но как бы я хотел, чтобы она во всем была первой.

— А разве нет? — округляет глаза адъютант.

— Ой, Нефедов, нет, — покачивает головой секретарь партийного бюро. — Сделано немало, кто об этом спорит. Но сколько недоделок! Бьемся, бьемся, а уставный порядок до конца навести не можем.

— Что вы имеете в виду? — удивляется лейтенант.

— Дисциплину прежде всего, основу основ.

— У нас по учету только одно нарушение, механика Железкина.

— Случай с незакрученной пробкой бензобака?

— Да.

Цыганков подходит к окну, задумчиво смотрит на припорошенный снегом аэродром.

— Знаете, Нефедов, — говорит он, — а ведь этого единственного нарушения могло и не быть. У Железкина тяжело заболела мать. Парень ходил сам не свой. А если бы мы с ним раньше поговорили, вызвали на откровенность, помогли, неприятного происшествия, уверяю вас, не случилось бы. Не хватило именно того, что именуется индивидуальной работой. Это упущение парторганизации.

— Железкин беспартийный, — заметил Нефедов.

Цыганков порывисто обернулся.

— Беспартийный, говорите? А разве наша парторганизация не должна заниматься беспартийными? — Он помолчал. — У меня к вам поручение, товарищ Нефедов, от партбюро. Сержанту Железкину не хватает образования, он с трудом осваивает материалы политических занятий. Возьмите его под наблюдение.

Нефедов отвечает не сразу, словно обдумывая задание.

— Я согласен, — говорит он. — С чего начинать?

Цыганков подсаживается к лейтенанту и неторопливо начинает рассказывать.

Грустно было в этот вечер на душе у секретаря партийного бюро эскадрильи. Возвращался Григорий Цыганков с аэродрома в Энск один и, глядя на весело поблескивающие огоньки городка, думал: «Куда же идти? В клубе нет ни кино, ни концерта, в казарме уже побывал, у адъютанта эскадрильи тоже. Значит, домой?» Григорий представил себе, как уютно проводят часы вечернего отдыха его однополчане. Ефимков, конечно, возится со своим Вовкой, читает ему Чуковского (он хвалился, что Вовка уже наизусть знает «Доктора Айболита»). А быть может, забрел к ним на огонек Сергей Мочалов, и сидят они втроем: Кузьма, Галина Сергеевна, комэск — беседуют о житейских делах, слушают радио или играют «с прикупом» в домино. Пальчиков и Карпов небось подались в город к знакомым девушкам с металлургического завода. Спицын или читает, или бродит на лыжах; подполковник Оботов, если не готовится к занятиям по марксистско-ленинской подготовке, делает что-нибудь по дому. У всех в квартирах мир и покой. Только он, секретарь партбюро эскадрильи, с недобрым предчувствием переступает всегда порог собственной квартиры, сразу встречая потухший взгляд зеленоватых глаз молодой жены, очередные упреки.

«Вот ведь загвоздка, — огорченно думает Цыганков, — а других ты порываешься воспитывать, охватить партийным влиянием, как привык выражаться на собраниях, а у себя в доме не можешь навести порядок. С одним членом семьи — женой и то не можешь поладить. Вот и тоска отсюда».

Жена!.. О ней ни на минуту не переставал думать Григорий. Даже в полете, если вел он истребитель по прямой и можно было на несколько секунд ослабить внимание, возникал в воображении образ Валерии, ее тонкая высокая фигура, белые длинные пальцы, с перстнем на среднем, волнистые волосы, струившиеся на плечи, округлый чувственный рот, чуть подведенный кармином. В такие мгновения становилось грустно и начинало сосать под ложечкой. Почему такой нескладной стала их жизнь?

Он вспоминал, как глубокой осенью прошлого года встретился в Москве с Валерией Свирской, дочерью генерал-полковника авиации и его бывшей одноклассницей. Она первая узнала Григория, столкнувшись с ним на Петровке, и стала тормошить с той непринужденностью, на какую девушке в двадцать пять лет давало право школьное прошлое.

— Гришук, ты летчик! Глазам своим не верю! Ты же собирался стать рассудительным инженером-кораблестроителем, и вдруг фуражка с голубым околышем. Да знаешь, как я рада этой встрече! Сегодня до двенадцати ночи ты мой гость… И слышать больше ни о чем не хочу! Бери меня под руку.

Григорий вел ее по людным столичным улицам, потом, осторожно придерживая за локоть, поднимался на пятый этаж по широкой каменной лестнице и все еще не мог опомниться. Он заехал в Москву, возвращаясь из отпуска, собирался быстро взять билет на другой поезд и продолжать путь в Энск. И вдруг встреча с Валерией… Он даже не знал, как отнестись к этой нечаянной встрече, радоваться ей или огорчаться тому, что нужный поезд уйдет и придется остаться в Москве на лишние сутки. На пятом этаже Валерия остановилась и стала искать в коричневой сумочке ключ. Они вошли в просторную квартиру. Здесь все было пышно: и стильная мебель из карельской березы, и блестящий паркет, и картины в позолоченных рамах. Извинившись, Валерия выбежала переодеться и возвратилась в пестром кимоно.

— Садись, Гришук, — кивнула она на мягкий диван. — Вот «Казбек» и спички, а в вазе — печенье и шоколад, угощайся. Обедать будем позднее, когда тетя Паша, наша домработница, придет, — скороговоркой произнесла Валерия.

— Спасибо, я не сластена, — улыбнулся Цыганков, наблюдая стремительные движения своей сверстницы, — а ты все та же непоседа. Помнишь, в пятом «Б» тебя за это прозвали «Молекулой»?

— А тебя звали «Тунгусом», — отплатила Валерия, — ты болел малярией и был желтым-желтым. А в шестом почернел и стал «Цыганом». Рассказывай, как живешь. Ого! У тебя три ордена. Наверное, женат, куча детей?

Валерия так и сыпала вопросами. Григорий неторопливо рассказывал о своей жизни. Да, они расстались перед войной после окончания седьмого класса. В восьмом он уже учился в Туле. Потом война. Он добровольно пошел в летную школу, с сорок третьего года боевой летчик. Дрался на разных фронтах. Был один раз сбит, да и сам сбил девять фашистских самолетов.

— Я о себе коротко, как для анкеты, — засмеялся Цыганков под конец рассказа, — посмею еще прибавить, что не женат. Никак не подберу себе невесту по нраву. Ты же прекрасно знаешь, что нрав у меня крутой.

Валерия потянулась за папиросой и, смеясь, покачала головой.

— Вот и приврал, Гришук. Я отлично помню, что у нас в пятом «Б» ты был самым добрейшим мальчишкой. За всех девчонок заступался… — Она смотрела на него восторженно и вдруг впервые постеснялась закурить. Ее красивые длинные ресницы дрогнули. Валерия встряхнула головой, поправила волосы, озабоченно вздохнула. — Вот ты и нашел свое место в жизни, Гришук. Радуюсь за тебя… А у меня все просто. Десятилетка, медицинский институт, год работы в клинике. Сейчас хотят переводить в Киев. Как видишь, анатомический музей даже к папиросам приучил, — словно извиняясь, прибавила она.

В тот вечер Григорий не уехал из Москвы. Не уехал он и на следующий. Восемь оставшихся дней отпуска пролетели незаметно. Но как они изменили его жизнь! Из Москвы в Энск Григорий Цыганков возвратился уже женихом. Валерия заехала в Киев уладить свои дела, оттуда прямо в Энск…

Свадьба была веселая, шумная, с тостами под крики «горько», с шутками и песнями. Пели и «Калинушку», и «Ой, за гаем, гаем», и «Ох ты, сердце, сердце девичье». Подполковник Оботов играл на двух оловянных, ложках «русскую», а Кузьма Ефимков, подбоченившись, высоко выбрасывая вверх носки сапог, лихо пошел вприсядку. Старший техник эскадрильи Скоробогатов принес дюжины две самодельных бенгальских огней — устроили пышный фейерверк. В одиннадцать все вместе гурьбой отправились к Ефимковым. Галина Сергеевна открыла дверь и опешила: нахмурившись, посмотрела на Кузьму.

— Разве этот злодей предупредит когда вовремя! — обратилась она к неожиданным гостям.

Ее успокоили, устроили складчину, командир второй эскадрильи капитан Андронников, имевший собственный «Москвич», съездил в город и привез из дежурного «Гастронома» вина и закусок. Была суббота, и подполковник Земцов, исполнявший обязанности тамады, разрешил офицерам посидеть до половины второго. Ровно в час ночи он предложил гостям налить по последней рюмке вина и шутливо, но так, что все почувствовали серьезность, провозгласил:

— А теперь, дорогие товарищи, чокнемся в самый последний раз за здоровье новобрачных, и я, как тамада, разрешу себе спеть «Застольную», потом по домам. Мои летуны должны знать меру. Завтра отдых, в понедельник полеты. Итак, «Застольная» Бетховена.

Земцов пел с подъемом. Гости восторженно аплодировали, а Кузьма Петрович Ефимков трубным, но отнюдь не музыкальным басом даже попытался подтянуть:

Последний в дорогу…

— Вы просто второй Михайлов, — стараясь всех перекричать, тянулась к Земцову Валерия.

— Благодарю за комплимент, — смеялся подполковник, — если спишут из авиации, сразу еду в Большой театр и представляюсь: «Бас Михайлов энского гарнизона».

А позднее, уставшая от этого вечера, но счастливая, полная новых впечатлений, расплетая в полутемной комнате, перед зеркалом, волосы, Валерия говорила мужу:

— Какие у тебя хорошие товарищи, Гришук! Мы с тобой дружно жить будем, правда?

— Сто лет проживем и не поссоримся, — серьезно отвечал Цыганков.

Но прошел месяц, и его молодую жену словно подменили. Куда девалась бурная стремительность движений. Зеленоватые глаза потускнели, накрашенный рот стал брезгливо морщиться. Если Григорий, возвратившись с аэродрома, начинал рассказывать о своих новостях, она зевала и прерывала его:

— Ах, Гриша! Скучные новости. Пойми — мне тесно в Энске. Здесь люди такие же скучные, как и стандартные дома, в которых они живут. Куда ни погляди — тоска. Мне надоело слышать в магазине полковые сплетни и добродетельные разговоры о семейном уюте. Пресно все тут. Ни одного интересного знакомства, ни одной яркой личности. Да и стаж медика скоро я потеряю.

— Лерочка, — робко возражал Григорий, — чтобы не потерять стаж, ты бы могла устроиться на работу хотя бы в нашу санчасть.

— В санчасть? — переспрашивала Валерия с недобрым огоньком в глазах. — Быть старшей сестрой или фельдшерицей? Лечить чесотку у какого-нибудь рядового Сенькина и катар желудка у интенданта Сысойкина? Нет, уволь. Это бы означало совсем растерять свои знания. Пойми, для врача-стоматолога здесь убогая практика, а я о кандидатской диссертации мечтала. Да, мечтала!

— Лера, — тихо настаивал Цыганков, — в городе при металлургическом заводе есть большая поликлиника…

— Спасибо, — резко обрывала Валерия, — заведи сначала собственную «Победу». Я не хочу ездить ежедневно по восемь километров в город и обратно да еще ожидать при этом на морозе по часу автобус…

По утрам Валерия подолгу валялась в постели, курила и тоскливо смотрела в затуманенное зимнее окно. Она могла целыми днями просиживать в квартире, читая старинные романы, которые время от времени ей доставали соседки. Два-три раза в день она причесывалась у зеркала и меняла длинные разноцветные халаты.

Однажды Цыганков разбудил ее перед уходом на аэродром.

— Лерочка, разогрей, пожалуйста, кофе, — просительно заговорил он. — Мне на полеты надо торопиться, времени в обрез, а я еще не брит.

— Да что ты, Гришук! Разве сам не сможешь, — ответила она сердито, — обязательно понадобилось разбудить.

— Ну ладно, ладно, я сам, — примирительно проговорил Цыганков. Уходя, он с тяжким вздохом махнул рукой.

— Эх! — вырвалось у Григория.

За четыре месяца жизни в Энске у Валерии не появилось ни одной подруги. Ко всем местным женщинам она относилась свысока. Их наряды казались ей безвкусными, а сами они — хлопотливыми, бессодержательными «клушами». По воскресеньям сидеть дома надоедало. Валерия изредка выходила с мужем прогуляться по Энску. Она проходила по единственной улице военного городка ленивой походкой праздного человека, высоко подняв голову, увенчанную модной шляпкой, с вызывающе, приподнятым пером. Зябко куталась в модную шубку и беспощадно повторяла:

— Какая тоска, какая скука зеленая.

За время своего пребывания в Энске Валерия приобрела неважную репутацию. Жители, разумеется, наперечет знали друг друга, и заносчивость Валерии заметили быстро.

— Нет, это птица заморская, — сказал однажды ей вслед Пальчиков, — такая в Энске долго не задержится. Улетит по весне и метеосводку у Цыганкова спрашивать не станет.

— Тебе бы такую в жены, — недружелюбно буркнул шедший рядом с ним Карпов, — а то ведь надо — какому серьезному человеку досталась!

— Что? — воскликнул Пальчиков. — Мне? Да я бы с такой и на необитаемом острове жить не стал.

С невеселыми думами добрел Григорий Цыганков до своей квартиры. Он долго топтался у входа, сначала обивая снег с унтов, потом стараясь попасть в темноте тонким ключом в отверстие английского замка. Валерия сидела за вышиванием у маленького столика в своем любимом кимоно, расцвеченном крупными бордовыми розами. Она недавно выкупалась и была свежая, благоухающая, с папильотками в светловолосой голове. Большую лампу выключила, горел только ночник, распространяя розовый полусвет. Просторная комната, в которой они жили, была тесно заставлена мебелью. В углу стоял дорогой трельяж орехового дерева, всегда застланный красивой салфеткой, на которой в строгой симметрии, как боевые порядки пехоты перед наступлением, застыли все непременные спутники Валерии Николаевны: коробочки с белой и розовой пудрой, баночки с кремом, удаляющим морщинки под глазами, тюбики с китайской губной помадой. В комнате всегда господствовал идеальный порядок, но от него так и веяло праздностью…

Григорий положил шапку-ушанку на радиоприемник, но тотчас же снял и даже посмотрел, не осталось ли от нее капель. Потом несколько секунд постоял молча, выбирая, куда бы лучше ее положить, и, наконец, положил на шкаф.

— Опять ты поздно, — зевая, сказала Валерия.

— Дела, Лерочка.

— Я каждый день слышу одно и то же, Гриша, — решительно перебила она, — дела, бюро, собрания. Право, это не ново. У Земцова, очевидно, тоже дела. Однако он вернулся час назад. Я видела, как в его комнате зажегся свет. Ефимков на санках повез катать своего малыша. Ваш Спицын проехал мимо окон на лыжах с какой-то девушкой. Все дома, а у тебя дела…

— Я задержался в солдатской казарме, — пояснил Григорий. — Нужно было побеседовать с младшими авиаспециалистами. Знаешь, какой интересный вопрос задал мне моторист Новиков…

— Ох, Гриша! — воскликнула Валерия и даже привстала, отодвинув в сторону вышивание. — Ради всего святого, не впутывай ты меня в эти примитивные агитки. Я не о том хотела с тобой сегодня поговорить.

Григорий подошел к тахте, устало опустился на нее. Тугие пружины почти не продавились.

— Послушай, Гриша, — вкрадчиво начала Валерия, — после майора Мочалова и капитана Ефимкова ты третий человек в эскадрилье. Правильно я говорю? Теперь давай рассудим. Ты честно прослужил в Энске около четырех лет. Сколько же ты собираешься еще сидеть в этой дыре? Всю жизнь? Гриша, пойми, — она опустилась рядом с ним на тахту, — нельзя допускать, чтобы жизнь управляла тобой. Нужно самому брать ее в руки. Разве ты не достоин выдвижения с переводом в какой-нибудь настоящий город или поездки на учебу в Москву! Почему, например, ты не можешь поговорить с тем же Земцовым о поступлении в академию? Как бы мы хорошо зажили в Москве! Папа дал бы нам одну комнату, я бы поступила работать в клинику.

Цыганков притронулся к ее теплой руке, грустно улыбнулся.

— Ты даже не спросила, обедал ли я сегодня, а сразу переходишь в генеральное наступление.

Валерия отдернула руку, взгляд ее стал холодным.

— Обеды, завтраки, ужины! Можно ли только об этом говорить в те короткие часы, которые ты проводишь дома!

— Можно, Лера, — жестко сказал Григорий. — Если днем было два полета и ты наболтался на высоте восьми тысяч метров, а потом опоздал в столовую, то можно. Что же касается твоих вопросов — ясность в них внести действительно нужно. Я уже говорил с Земцовым. Место в академию в этом году нам дадут только одно. Земцов считает, что в первую очередь нужно послать командира эскадрильи капитана Андронникова.

— Мало ли что считает ваш Земцов, — вспыхнула Валерия. — Что такое Земцов? Почему ты так легко уступаешь это место? Почему ты, например, не можешь написать в конце концов папе и попросить, чтобы нас перевели отсюда!

— Это было бы в высшей степени нечестно, — заволновался Григорий и отодвинулся от нее. — Об этом и не говори! На такое письмо моя рука не поднимется. Посуди сама, Лера, меня уважают, считают неплохим летчиком, я секретарь партийной организации, должен руководить коммунистами. И вдруг я стану ныть: «Товарищи, переведите меня из Энска в Москву, моя жена истосковалась».

Валерия вскочила и нервно заходила по комнате.

— Григорий, не утрируй! Это твой эгоизм выплескивается, — она всхлипнула и тотчас же достала розовый надушенный платочек, поднесла к глазам. — Конечно, собственная карьера тебе дороже. А то, что жена задыхается от тоски в этом Энске, тебе безразлично. Жестокий! — она остановилась. В наступившей тишине Цыганков слышал прерывистое дыхание, видел высоко поднимавшуюся грудь. — Слушай, Григорий, — взяв себя в руки, сухо закончила Валерия, — или ты напишешь письмо папе и попросишь устроить тебя в академию…

— Или? — сузив глаза, спросил Цыганков.

— Или весной я сама уеду от тебя в Москву! А обед можешь разогревать, он на кухне.

Григорий молча вышел из комнаты, взял кастрюлю с холодным борщом и стал разжигать керосинку. Когда он возвратился за тарелкой, Валерия, свернувшись калачиком, уже лежала на кровати, демонстративно бросив на тахту простыни, подушку и одеяло для Григория.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Через две недели после того, как Мочалов прибыл в Энск, командир части издал приказ об итогах учебы, в котором поставил эскадрилью Мочалова на первое место. Так оценивалась боевая учеба эскадрильи за то время, пока ею командовал капитан Ефимков.

Вечером Кузьма Петрович впервые пришел к Мочалову в гости и, критически осмотрев его небольшую комнату с фанерным шкафом, столиком, кроватью и книжной этажеркой, загудел своим басом:

— Да, Сережа, обстановка у тебя более чем скромная.

— Спартанская, — засмеялся Мочалов. Он разбирал за столиком мелко исписанные тетради. Это были конспекты, составленные в академии, — их он давно собирался привести в порядок. Стул в комнате был всего один, и Кузьма запросто опустился на кровать.

— Ого! — воскликнул он. — Это ты столько исписал? Изрядно!

Мочалов кивнул в ответ и посмотрел на товарища. Лицо Ефимкова светилось нескрываемой радостью.

— Приказ командира полка читал? — спросил он.

— Читал. Рад и за эскадрилью и за тебя, Кузьма. Сердечно рад.

— Выходит, Сергей, фундамент я для тебя заложил крепкий. Верно? — Он поднялся, заполнив сразу полкомнаты, и сцепил руки на груди. Фигура капитана сейчас выглядела особенно массивной. — Вот видишь, — продолжал Ефимков, — а ты пророчил, что я отстану. Значит, хватает мне знаний и без этих гор бумаги, — указал он на стопки Сергеевых тетрадей.

— Выходит, пока хватает, — согласился Мочалов, — но боюсь, что ненадолго.

Улыбка на лице Ефимкова пропала.

— Никак мы с тобой не договоримся, товарищ командир. Ты меня не понимаешь, я тебя. Вот сейчас мы не на службе и ты для меня не командир эскадрильи Мочалов, а только старый фронтовой друг «Сергей-мыслитель», как тебя в полку называли…

— А ты «Кузьма-великан».

— Добро, — охотно согласился Ефимков, — стало быть, поладили. Так вот мне и хочется у тебя, моего друга, допытаться о том самом, чего капитан Ефимков не понял в действиях командира эскадрильи майора Мочалова.

— Допытывайся, — улыбнулся Сергей.

Кузьма опять тяжело опустился на кровать.

— Давай разберем. По-моему, раз ты назначен командиром эскадрильи, тебе и карты в руки. Иди в классы, на полигон, на аэродром, изучай там подчиненных, выясняй их ошибки, находи пути для исправления. А ты в первые дни гораздо больше внимания на казарму и внутренний распорядок обратил, чем на полеты. На первом построении ты сделал замечание лейтенанту Спицыну за то, что тот небрит. Спицын в летном деле талант, этот мальчик с будущим. Так и оценивать его, на мой взгляд, надо не по тому, как он выбрит — хорошо или плохо, а по тому, как он владеет машиной, как ведет себя в воздухе, дерется в учебных воздушных боях. Каждый офицер достаточно сознателен, чтобы понимать, что в строй небритым становиться плохо, что пуговицы на шинели должны блестеть. Я знаю, все это надо, но почему ты начал с этого, а не с главного — с полетов?

Глаза Ефимкова пристально глядели на товарища. Обиды в них за то, что он, Мочалов, приняв эскадрилью, пошел, по мнению Ефимкова, каким-то другим путем, отвергнув проверенные Кузьмой методы, не было. В них отражалось одно недоумение.

Мочалов ответил не сразу. Он протянул правую руку, будто желая размяться, и ухватился за край стола. Под вздернувшимся рукавом фуфайки обнаружилась синяя татуировка. Сергей Степанович задумчиво улыбнулся.

— Видишь, Кузьма, — вздохнул он, — твой метод грубого сопоставления к нашему разговору не подходит. Ты пытаешься убедить, что ярко начистить пуговицы на шинели — одно, а метко отстреляться по конусу — другое. А я уверен, что между этими отдаленными явлениями существует определенная связь. Если молодой летчик не приучен к порядку на земле, он и в воздухе не будет собранным. Каждый, в том числе и летчик, воспитывается все-таки на земле. Сколько нам усилий нужно затратить, чтобы воспитать, к примеру, того же Железкина или сделать хорошим летчиком Пальчикова!

— А я бы не стал на них время тратить, — махнул рукой Ефимков. — Наша эскадрилья передовая, а они ее назад тянут…

— Что же ты бы с ними сделал?

— Добился, чтобы перевели в другую эскадрилью, в ту, которая послабее нашей.

— А из отстающей взял бы да и перевел в нашу всех отличников, — иронически усмехнулся Мочалов. — Так, что ли? И стала бы наша эскадрилья самой что ни на есть передовой, и силенок никаких терять на воспитание и обучение не надо. Эх, Кузьма, Кузьма! До чего же все у тебя просто!

— Да нет, Сережа, я пошутил, — неохотно отступил Ефимков. — А вообще жаль, что и тебе, командиру, и мне, твоему заместителю, приходится много времени тратить на таких, как Железкин. Я полагаю, что все внимание нужно отдавать летчикам.

— Неверно, — твердо сказал Мочалов. — А воспитание сержантов и солдат разве менее важно?

Коротко остриженная голова Ефимкова закачалась, как маятник.

— А я бы все-таки на девяносто девять процентов занимался летчиками, — вставил он упрямо.

Они так и не сговорились.

Стоя в дверях в нахлобученной на голову шапке, Ефимков обвел глазами комнату товарища и с хозяйским видом сказал:

— Не нравится мне твоя спартанская обстановка. Ни к чему все это. Скажу Гале, пусть она пока тебе хоть занавески даст.

— Придумал! — добродушно засмеялся Мочалов. — Ты мне еще горшки с геранью принеси да кенаря в клетке для полноты счастья. Марш домой!

Мочалов весело подтолкнул товарища в спину и закрыл за ним дверь.

Оставшись один, он задумался. Невольно набежали тревожные мысли: правильно ли все-таки начал он свою деятельность? По опыту Мочалов знал, что к новому командиру в подразделении, пока не покажет он себя в воздухе, относятся настороженно. И если новый командир в первых учебных полетах сбросит бомбы мимо цели, сделает «козла» на посадке или неумело выполнит пилотаж, то каким бы теоретически подготовленным он ни был, как бы хорошо ни проводил методическую работу на земле, авторитет его будет невысок. Здесь вступала в силу неумолимая логика, по которой авиационный командир завоевывал себе авторитет прежде всего личным примером. Никто не знал в эскадрилье, что Мочалов и Ефимков когда-то служили вместе, вместе летали на боевые задания. Сергей был благодарен другу за то, что на службе тот держался, ничем не обнаруживая их близких отношений. Так было лучше. Но в этом была и другая сторона. Летчики, любившие Ефимкова, надеялись, что его и утвердят командиром после временного пребывания в этой должности. Приезд Мочалова явился для них неожиданностью. Сергея Степановича встретили с холодком. Когда Мочалов вместе с командиром части поднялся на самолете в воздух, за полетом наблюдали десятки пристальных взглядов.

— Кажется, хорошо пошел, — заметил Спицын, видя, как вдали на фоне горной гряды истребитель уверенно выполнил разворот.

— Взлететь — взлетел, — с усмешкой отозвался Пальчиков, — посмотрим, как сядет.

Самолет ушел за облака. Летчики, запрокинув головы, целились глазами в восьмую зону, где он должен был вскоре появиться. Вот машина вынырнула, мотор на мгновение захлебнулся, и истребитель лег на спину.

— Чисто сработал «бочку», — снова сказал Спицын.

— А до нашего Ефимкова, однако, далеко, — упорствовал Пальчиков, в котором вечно жил дух противоречия. Но когда самолет уверенной рукой был брошен в «штопор» и, сделав несколько витков, вышел из него в горизонтальное положение, Пальчиков не удержался.

— Нет, здорово, честное слово, здорово!

Ничего этого Мочалов тогда не знал. Он заметил лишь после полета, что подчиненные стали теплее смотреть на него.

— Ты, Сергей, кажется, покорил нашу молодежь, — сказал ему Ефимков. — Ты летчик на уровне.

— Уровень бывает разный, Кузьма Петрович, — возразил Мочалов, — высокий, низкий, средний. Тебя не поймешь.

— Вот чудак, — забасил капитан, — сказано: на уровне — значит, хорошо. Чего же тут непонятного!

Так, воспроизводя в памяти шаг за шагом свою короткую службу в Энске, Мочалов дошел до рассуждения Ефимкова, что заниматься надо только летчиками. Вспомнил его погоню за первым местом по летной подготовке, когда во имя ее забывалось все остальное. «Нет, я не пойду по этому пути. Я постараюсь одинаково заниматься всем. Летчиками. Техниками. Заниматься дисциплиной. И даже блестящему летчику не прощу малейшего проступка», — заключил Мочалов, ставя будильник на пять утра.

Утром предстояло вылетать на учебный полигон и руководить стрельбами по наземным целям. Завтра он впервые оценит действия подчиненных в полете на боевую стрельбу. Завтра напряженный день.

Мочалов улетел на полигон рано. Солнечный диск он увидел, когда связной самолет делал разворот над аэродромом, и, склонившись на левое крыло, оказался повернутым к востоку. Мочалов сидел рядом с тем самым рябоватым лейтенантом, который возил его к генералу Зернову. На коленях майора лежал планшет с картой района и плановой таблицей полетов, указывающей, в какое время самолеты будут появляться над полигоном и атаковать цели.

Лететь до полигона всего семнадцать минут. Связной «лимузин» наполняет воздух размеренным тарахтением мотора. Справа и слева вровень с его зелеными крыльями плывут горы. Путь к полигону лежит через широкое ущелье. Из-под снега высовываются мрачные каменистые глыбы.

Вести самолет в складках горной местности без хороших навыков невозможно. Мочалов невольно залюбовался летчиком. Он вспомнил, что в первый раз, когда летел с ним в штаб генерала Зернова, ему не понравилось, как этот летчик подводит машину к земле, и что он не смог тогда удержаться от неодобрительного замечания. А зря. Летчик, видимо, бывалый. В горах, на такой маленькой высоте, он пилотирует безошибочно. Майору хочется сказать ему что-нибудь одобрительное, и, наклоняясь, он кричит:

— На истребителе надо с такой хваткой летать, лейтенант… Переходите в мою эскадрилью!

Тот расслышал и, кивая, обнажает в улыбке ровные зубы, рябинки вздрагивают на молодом лице.

— Списали с истребителя! — кричит он в ответ. — Глаза!

Нос воздушного «лимузина» задирается вверх. Потоки солнца вливаются в остекленную кабину. Стрелка высотомера медленно поползла с цифры «200» на «300». Летчик правой рукой ткнул вперед.

— Полигон!

Мочалов слегка привстал на сиденье. Внизу широкое плато, окруженное горами. На его ровной поверхности три маленьких серых домика, из-под снега торчат узкие деревянные щиты, рядом с ними в центре площадки выделяется круг. Чуть поодаль видны расставленные почти на одной линии фанерные танки. От домиков к ним протоптаны дорожки. Около одного из домиков возвышаются бревенчатые переплеты наблюдательной вышки. На ее плоской верхней площадке маленькие фигурки людей. Очевидно, связисты развертывают радиостанцию.

Самолет опустился на небольшую посадочную площадку и, подпрыгивая, подрулил к автомашине, на подножке которой стоял офицер в теплой технической куртке с рыжим воротником из верблюжьей шерсти. Офицер подошел к Мочалову и представился:

— Начальник полигонной команды старший лейтенант Ломов.

Ломов впервые видел нового командира эскадрильи и с интересом рассматривал его.

— Не завтракали, разумеется, товарищ майор. Идемте ко мне. Я второй день сам хозяйничаю. Жена и ребятишки в городе. Хозяин плохой, но горячий чай найдется.

— А больше ничего и не нужно, — весело отозвался Мочалов, и вместе с летчиком связного самолета пошел к Ломову.

Начальник полигона жил в одном из трех деревянных домиков, в двух других размещались солдаты. В тесных комнатах, где квартировала семья Ломова, было жарко от накалившейся печки. На столе кипел начищенный самовар. Глаза Мочалова остановились на раскрытом учебнике истории древней Греции, лежавшем на подоконнике, и он вопросительно посмотрел на старшего лейтенанта.

— Учусь, — улыбнулся Ломов — С походами Александра Македонского знакомлюсь…

— Вы не шутите, он заочник военной академии, — сказал за хозяина дома летчик связного самолета. — Мы с ним друзья по несчастью, обоих списали из боевой авиации.

— Куда там, — возразил Ломов, наливая из самовара кипяток в большую фарфоровую чашку. — Ты все-таки на «лимузине» летаешь, а меня совсем… — Ломов поставил на стол банку меда, сахар, ломтями нарезанное холодное мясо. Горячий крепкозаваренный чай согрел Мочалова. Выпили по две чашки и отправились на полигон. Мочалов и Ломов поднялись по узким, скользким от налипшего снега ступенькам на наблюдательную вышку. С нее хорошо обозревался полигон. На огороженной деревянными перилами верхней площадке копошились у ящиков с походной радиостанцией два связиста. Связь с аэродромом уже налаживалась, и один из них, приблизив к губам микрофонную трубку, повторял: «Родина», я «Орел-четыре», «Родина», я «Орел-четыре». Слышу вас хорошо. Даю настройку: раз, два, три…»

— Командир полка вчера передавал, что стрелять по мишеням будут только два звена, — заговорил Ломов. — Изменений нет, товарищ майор?

— Никаких.

— В таком случае полигон готов.

— Звено капитана Ефимкова, — сказал майор старшему лейтенанту, — приходит на полигон первым в девять двадцать. Звено старшего лейтенанта Цыганкова — вторым, с интервалом в двадцать минут. Уточним результаты стрельбы, и я улечу.

Отвернув рукав комбинезона, Мочалов бегло посмотрел на циферблат ручных часов: три минуты десятого. Сейчас летчики, должно быть, прогревают моторы перед выруливанием. Пройдет несколько, минут, и первая четверка истребителей появится над полигоном. Летчики разглядят с высоты мишени, а потом зайдут снова, спикируют на них, откроют огонь из пушек. Это же самое проделает и вторая группа. А когда самолеты улетят, майор Мочалов вместе с полигонщиками подсчитает пробоины, оставленные в деревянных мишенях, оценит маневр каждого летчика и групповую слетанность. Потом он улетит в Энск на том же самом легкокрылом связном самолете и проведет разбор стрельб с личным составом своей эскадрильи.

Мочалов шагнул к радиостанции.

— Быстро мне «Родину».

Связист склонился к приемнику и стал поворачивать регулятор громкости. Мочалов присел рядом на корточки. Вскоре он разобрал голос подполковника Земцова, руководившего полетами.

— Я «Родина», я «Родина», — говорил сквозь треск командир части. — «Сокол-один», «Сокол-один», готовы ли к приему «Чибисов» для двух восьмерок? Доложите.

Сергей представил, как приземистый, шарообразный Земцов, широко и прочно упираясь подошвами унтов в снег, стоит на старте и вызывает по радио полигон, не спуская глаз с боевых машин, вздрагивающих от гула моторов. Позывные в этот день, за исключением любимого всеми позывного стартовой радиостанции «Родина», состояли сплошь из «птичьих» названий. Полигонная вышка именовалась «Соколом», истребители «Чибисами» и, наконец, связной «лимузин» «Голубем». Две восьмерки означали два захода для стрельбы по расположенным на полигоне мишеням. Мочалов взял из рук связиста микрофон и громко заговорил:

— Я «Сокол-один», я «Сокол-один», вас понял, встретить «Чибисов» готов. Прием!..

Вместе с Ломовым Мочалов проверил, готовы ли хронометражисты к наблюдениям, затем, как будут производить стрельбу истребители. Время от времени он поглядывал в сторону горного хребта: не натянет ли оттуда ветер туч. Но небо, голубое, высокое, было ясным, лишь изредка лениво передвигались по нему лохматые облака с волнистыми краями. Ущелье выходило к полигону тоннелем. Его отроги метров на пятьсот возвышались над вышкой. Чтобы стрелять по мишеням, летчики должны были, пикируя, опускаться ниже отрогов, устремляясь к серому дну ущелья, а потом выходить на юг и разворачиваться над подножием хребта, состоящим из тупоголовых сопок.

На часах было девять восемнадцать, и Мочалов забеспокоился.

— Через две минуты атака, а их еще не видно, — сказал он Ломову. — Когда же они будут делать холостой заход? Радист, соединитесь с «Чибисом-один».

Но в это время вдалеке, над мрачными отрогами ущелья, показались силуэты истребителей и стали быстро вырастать.

— Я «Чи-бис-один», я «Чи-бис-один», — донесся из эфира голос капитана Ефимкова с ведущего самолета. — «Сокол-один», разрешите две восьмерки.

— «Чибис-один», две восьмерки разрешаю, — откликнулся Мочалов, наблюдая, как истребители снижаются, меняя направление полета. В воздухе крепчал могучий слитный рев моторов. Солнечные лучи ослепительно блеснули на остекленных плексигласом кабинах. Истребители летели, плотно прижимаясь друг к другу. Их закругленные с острыми ребрами светлые крылья почти смыкались.

— С шиком идет Ефимков! — не удержался от восторженной улыбки Ломов. — Строй как на параде…

— Герою по-геройски и летать положено, — прибавил один из связистов.

Мочалов полагал, что звено свернет вправо и, описав круг, снизится для просмотра целей, но Ефимков со своими ведомыми на большой скорости приближался к центру полигона.

— Без холостого захода атакует, — удивился Мочалов.

Ломов торжествующе кивнул головой.

— Именно, товарищ майор, Ефимков никогда не делает холостого захода. Он и летчиков своих учит стрелять с ходу.

Мочалов оживился.

— Хороший стиль, — одобрил он. — Быстрота, натиск, чтобы все горело во время атаки. На войне зенитки не всегда давали возможность делать холостой заход.

В эфире опять возник голос Ефимкова — грубый, надтреснутый, требовательный:

— «Чибис-четыре», «Чибис-четыре», немедленно сократите интервал!

Окрик был адресован летчику приотставшего немного истребителя. Этот самолет вел лейтенант Пальчиков. Качнув крыльями, его истребитель приблизился к соседней машине.

— Атакуем! — загремело в приемнике, и было в этом голосе столько радостного волнения, что майор не мог сдержать улыбки: «Хорошо, Кузьма, хорошо, со страстью работаешь!»

В плотном строю на небольших интервалах самолеты мчались к земле, острыми носами метясь в мишени.

— Ог-го-нь! — скомандовал Ефимков.

Струйками вырвались из пушек трассы, и грохот выстрелов повторило горное эхо. Рассекая голубой воздух тонкими лопастями винтов, машины устремились вверх. Их светлые металлические тела поблескивали в лучах негреющего солнца. Мочалов неотрывно следил за уходящей группой.

— Молодец, Ефимков! Посмотрим, что звено Цыганкова покажет.

— Старший лейтенант тоже не лыком шит, — похвалил Ломов.

Звено Цыганкова появилось над полигоном через несколько минут. Оно атаковало не с ходу, как Ефимков, а сделав предварительно круг, но в действиях летчиков были и стремительность и точность.

— Атаковали отлично, — оценил Мочалов. — Но, — он поглядел на часы и неодобрительно поморщился, — расчет времени группа не выдержала, удар по цели нанесен с опозданием.

Когда гул удаляющихся самолетов смолк, майор вместе с Ломовым и двумя солдатами поспешил к мишеням. На снегу валялись мелкие щепки. Полигонщики стали отыскивать пробоины. Звено Ефимкова стреляло снарядами красной окраски, Цыганкова — желтой. Мочалов развернул лист со схемой расположения мишеней и отметил, в каких местах были сделаны пробоины. Число попаданий в обоих случаях давало право поставить группам «отлично». У Цыганкова на одно попадание было больше. Но Мочалов нахмурился и, обращаясь не то к Ломову, не то к самому себе, недовольно заметил:

— Нет, это не мелочь. Дальше так дело не пойдет. Будем серьезно говорить на разборе!

Покончив с делами, он попрощался с Ломовым и улетел в Энск.

Разбор полетов назначен в классе практической аэродинамики. Короткий зимний день уже на исходе, и в окна вливаются последние, особенно яркие солнечные лучи, будто стремящиеся отдать земле и людям всю силу своего негреющего света. В классе несколько узких, длинных, выкрашенных в коричневый цвет столов, с приставленными к ним высокими круглыми табуретками, черная доска и десятки нанизанных на специальную вешалку схем. Летчики эскадрильи расселись за столами.

Распахивается дверь, и в класс входит Мочалов. Офицеры мгновенно поднимаются.

— Товарищ командир, летный состав эскадрильи собран по вашему приказанию на послеполетный разбор! — голос адъютанта Нефедова звучит гулко.

Выслушав рапорт, Мочалов удовлетворенно кивнул головой.

— Товарищи офицеры…

Летчики сели. Майор подошел к схеме полигона.

— Итак, товарищи офицеры, сложность сегодняшнего задания заключалась… — Мочалов заговорил спокойно, ровным, негромким голосом. Летчики слушали его внимательно. Мочалов знал: сейчас они будут запоминать и взвешивать каждое слово, ни одной фразы нельзя произнести не обдумав. Стоит ошибиться в оценках, расхвалить чей-нибудь неудачный маневр или не сказать о мастерски выполненной атаке, и это возникшее внимание сменится недоумением и даже разочарованием. Опять в памяти всплыла последняя встреча с Зерновым. Мягко, по-отечески, генерал поучал: «Быть хорошим командиром нелегко». Мочалов посмотрел на летчиков.

— Перехожу к оценке полета, — сказал он после небольшой паузы, — оба звена действовали без ошибок в технике пилотирования. Лучшей оценки заслуживает звено капитана Ефимкова. Сидите, товарищ капитан, — махнул он рукой, видя, что Кузьма Петрович намеревается встать. — У капитана Ефимкова всем предлагаю учиться искусству маневра, стремительности атаки. А главное — Ефимков вышел к цели за две минуты до времени нанесения удара и успел точно по плановой таблице поразить мишени. Попадания отличные. Звено Цыганкова, — с ударением произнес майор фамилию старшего лейтенанта, — по слетанности замечаний не имеет. Маневр тоже был построен отлично. И попаданий на одно больше, чем у группы Ефимкова. И все-таки не могу вывести отличную оценку. Несмотря на меткий огонь, ставлю всего-навсего «хорошо». Если выражаться школьным языком — «четыре с минусом».

Цыганков, сидевший за первым столом, беспокойно задвигался.

— За что же минус?

Мочалов прошел вдоль стола, раздельно проговорил:

— Старший лейтенант Цыганков, в какое время вы должны были атаковать цель?

— В девять сорок.

— А во сколько атаковали?

— В девять сорок три.

— Следовательно, с трехминутным опозданием?

— Так точно, товарищ командир, — подтвердил Цыганков. — Один из моих ведомых при выруливании и пристраивании задержался.

— Вот за то, что удар по цели был нанесен с трехминутным опозданием, я и снижаю общую оценку.

— Но ведь всего три минуты! — подал голос Спицын.

Мочалов метнул в его сторону недовольный взгляд.

— Командира перебивать не положено, — сухо заметил он.

— Слушаюсь, — привстал лейтенант, не опуская упрямых карих глаз под встречным взглядом Сергея. Майор вспомнил: в сегодняшнем полете Спицын шел рядом с Цыганковым и не отрывался от него во время разворотов и пикирования ни на метр. Лейтенант, что называется, играл машиной. Горячность летчика Мочалову тоже понравилась. Чем-то она напомнила ему собственную юность, первые годы службы в авиации. Майор заговорил мягче:

— Вы, лейтенант, вероятно, полагаете, что трехминутное опоздание с появлением над целью — мелочь? — Мочалов на минуту задумался. В памяти всплыло бурое поле фронтового аэродрома под Ржевом, сухие осенние листья на рулежных дорожках, и Сергей почувствовал — нет, не может он сейчас не рассказать об этом. — Вы жестоко ошибаетесь, лейтенант Спицын, — строго произнес он. — Три минуты в авиации не мелочь. Вспомните, какое расстояние проходит ваш самолет за три минуты? В бою три минуты могут решить успех. В сорок втором году из-за того, что прикрывающие нас истребители опоздали на четыре-пять минут, я потерял своего любимого командира капитана Голубева. Каким это было для всего истребительного полка суровым уроком!.. Летал я в ту пору на «Ильюшине». Нам, штурмовикам, поручили взорвать крупный склад за линией фронта. С истребителями прикрытия мы должны были встретиться при подходе к переднему краю, они взлетали с другого аэродрома. По неизвестным причинам истребители опоздали, и не намного, на четыре или пять минут. Возможно, и у них, как сегодня у Цыганкова, кто-то из ведомых задержался на выруливании, или не пристроился вовремя, всяко могло случиться. Мы появились над целью вдвоем с командиром, и были атакованы шестью «мессершмиттами». Им удалось сбить моего командира… — Мочалов машинально взял в руки белый мелок, лежавший на столике руководителя занятий, крепко сжал его между пальцами. — Хороший был у меня командир, товарищи офицеры. Душа-человек! У него песня была любимая: «Раскинулось море широко». Ох, и здорово ее пел! Весь полк заслушивался. Первые шесть раз водил он меня, неопытного, необстрелянного, в бой. Бывало, в небе от зениток туча: и «эрликоны» бьют и крупнокалиберные, а капитан Голубев по радио подбадривает в самую, казалось, для тебя тяжелую минуту: «Иди с маневром, ни черта не возьмет!» или: «Отверни вправо, слева зенитные разрывы, а не бенгальские огни». Красивый был капитан Голубев, белокурый, стройный. Жена у него осталась в Омске. Как он ее любил! Ни на одну медсестру не заглядывался. Если в бой летел, — в планшете с одной стороны карта, с другой фотография Лены… Так и погиб с этой планшеткой из-за четырехминутного опоздания истребителей. Крикнул мне по радио: «Идем в лобовую, не устоят!», и первым бросился на «мессеров». У «Ила» передние огневые точки мощные. Вы знаете. Длинная очередь — и один «мессер» кувырком вниз. Но в это время вторая пара зажгла его. «Сережа, прощай, — услышал я голос Голубева, — расскажи Лене!» Внизу по шоссе шла колонна танков. И он в нее с высоты, объятый пламенем…

Мочалов сжал губы, глубоко вздохнул. Говорить было трудно.

Никто из летчиков не шелохнулся.

— Нет вопросов? — спросил Мочалов. — Тогда разбор полетов закончен.

Молча, без обычных шуток и переговоров покидали летчики класс. Курчавый Спицын задержался, взволнованно глянул на командира эскадрильи.

— Товарищ майор, вы меня извините за необдуманную реплику.

— Ничего, Спицын, — улыбнулся Сергей. — На ошибках мы учимся.

Видавшая виды черная командирская «эмка», подпрыгивая, неслась от аэродрома к авиационному городку. Водитель включил «дворник», и тот со скрипом забегал по смотровому стеклу, сбрасывая налипающие хлопья снега. Примерно на половине пути между аэродромом и Энском подполковник Земцов заметил одинокую фигуру. Офицер шел ссутулившись, очень медленно, о чем-то, по всей вероятности, задумавшись. Услышав за спиной хриплый сигнал, он поспешно метнулся к обочине. Земцов приказал водителю затормозить и, распахнув дверцу, высунулся из машины.

— Цыганков! — окликнул он, узнав в пешеходе старшего лейтенанта, с которым еще не встречался в этот день. — Садитесь, подвезу!

— Спасибо, товарищ подполковник, — смахивая с лица кожаной перчаткой снежинки, отказался Григорий. — Я пешочком по воздуху дойду.

— Этак вы на обед опоздаете, — возразил Земцов. — Забирайтесь-ка в машину да меньше философствуйте. — Командир полка пытливо вгляделся в его осунувшееся лицо с погрустневшими черными глазами и появившимися под ними тенями. — Что-то не нравится мне ваш внешний вид, Цыганков. Чем огорчены?

— Ничем не огорчен, товарищ командир, — вяло ответил старший лейтенант.

— Не огорчены? — нахмурился Земцов. — Ну, Цыганков, вы относитесь к числу тех, кому трудно скрывать свое внутреннее состояние. — Земцов дождался, пока Цыганков сел в автомобиль, и опять спросил: — Так в чем же дело? — выпуклые глаза подполковника сверлили офицера. — С полетами у вас все в порядке, с партработой тоже. Дома что-то неладно, Гриша. Верно я угадал или нет?

Цыганков опустил подбородок на грудь, задумался и вдруг признался Земцову так и легко и просто, словно речь шла о чем-то самом обыденном:

— Неладно, Михаил Макарович.

— Выходит, угадал.

Машина остановилась у входа в летную столовую. Земцов боком вылез и, широко расставив крепкие ноги в меховых унтах, ждал, пока выйдет Цыганков.

— Словом, Гриша, идем обедать, а за обедом поделишься со мной своим горем, — переходя на «ты», решительно сказал подполковник.

Земцов приехал в столовую прямо с аэродрома. Войдя в опустевший зал, он снял с себя меховую куртку, повесил на вешалку шлемофон и планшетку.

— Садись напротив, чтобы я тебя видел, — пригласил он Цыганкова.

Короткими сильными пальцами Земцов развернул салфетку и повязал ее вокруг шеи, заткнул края за воротник офицерской тужурки. Появилась остроносенькая веснушчатая Фрося с белозубой улыбкой и ямочками на щеках.

— Ох, ты! — подмигнул ей Земцов. — Как мы сегодня принарядились! Это по какому же поводу?

На Фросе действительно было нарядное платье из тонкой лиловой шерсти с вырезом на груди и янтарная брошка в виде лепестков цветка.

— На танцы собралась, — призналась она просто, — в город, в Дом культуры.

— Добро, добро, — закивал лысой головой Земцов, — а мои мальчики тебя не обижают? Партнер на танцы есть?

— С Пальчиковым уговорились ехать.

— Смотри, он мужчина коварный, — рассмеялся Земцов. — Ну, а чем будешь сегодня кормить?

Фрося наизусть продиктовала меню. Земцов что-то заказывал и на первое, и на второе, и на третье, а Цыганков равнодушно смотрел по сторонам.

— Мне то же самое, — сказал он Фросе, вопросительно поглядевшей на него.

Когда Фрося вышла, Земцов взял небольшой кусочек черного хлеба, густо намазал его горчицей и стал жевать.

— По-студенчески, — улыбнулся он Григорию. — Чего же молчишь? Рассказывай о своих домашних неурядицах.

Цыганков нервно водил вилкой по скатерти. Спохватившись, положил ее на место.

— Слишком прозаическое дело, товарищ командир, не уживаемся.

— То есть как это «не уживаемся»? — переспросил подполковник. — Вы же еще и года не прожили вместе. Ты что, сутки, что ли, ее знал, прежде чем жениться? Сам же рассказывал, еще на школьной скамье вместе сидели. На свадьбе твоя жена на меня очень неплохое впечатление произвела. Разве только капризна несколько.

— Каприз капризу рознь, — возразил Григорий. — Как я себя могу чувствовать, если жена поставила категорическое условие: либо добивайся перевода из Энска, либо я сама уеду в Москву, в Энске жить не желаю. Здесь все серо: и дома, и люди, и жизнь…

Глаза Земцова становились все шире и шире. Фрося внесла поднос и, расставив на столе тарелки, бесшумно вышла.

— Энск ей надоел! — гневно воскликнул Земцов. — Простора захотелось. Столичных огней! А наш городок без Большого театра и Парка культуры и отдыха имени Горького — жалкая глухомань! И людишки, значит, у нас серые! Ах ты, птица перелетная! — подполковник в ярости хватил кулаком по столу так, что зазвенела посуда. — Да у наших людей ей бы учиться! Ума, житейской мудрости, да и скромности заодно набираться, а ей у нас тесно. Да, Гриша, невеселые у тебя дела, жить под таким ультиматумом не сладко. Верю!

Цыганков молчал. Сдвинутые брови придавали его лицу решимость, но глаза под этими бровями были странные: тоскливые, печальные, но не жестокие.

— Так что же ты надумал? — в упор спросил Земцов.

— Трудно так жить, товарищ командир, — едва разжимая челюсти, глухо заговорил старший лейтенант, — и мысль часто приходит: а может, разрубить все это?

Земцов отодвинул от себя тарелку.

— Постой, постой! Разрубить, говоришь… Ну, знаешь ли, секретарь партбюро, — повторил он еще раз, — чтобы разрубить, большие основания нужны, а у тебя… Девчонка тебя разлюбила, что ли, за четыре месяца после свадьбы? Другого, что ли, нашла? Говори!

— Нет, товарищ подполковник, — опешил под градом этих вопросов Цыганков.

— То-то же. Девчонка у тебя с норовом, ничего не скажешь, — продолжал он, — любит она тебя, но хочет сломать, подчинить своим прихотям. Ты учти, в семейной жизни, как в воздушном бою: кто-то навязывает свою волю другому. Когда эта воля хорошая, так это не страшно… У тебя положение трудное. — Земцов отставил в сторону стакан, вздохнул. — Ребеночка вам надо, вот что! — неожиданно закончил он и улыбнулся. — Станет семья настоящей, и все осложнения сгладятся. Вот спроси мою Веру Харитоновну, она так же думает. Мы с ней однажды обсуждали такой вопрос. Не удивляйся, Энск — городишко маленький, шила в мешке тут не утаишь. Словом, вывод мой таков, Гриша. Не все ты еще пути испробовал, чтобы навести порядок в семье. Так что не спеши с выводами. Все еще можно поправить.

— Я все время пытаюсь это сделать, — развел руками Григорий, — только ничего пока не выходит.

Земцов встал из-за стола и молча начал одеваться.

Давно уже погасли огни в домах, ни одного пешехода на улице Энска. Только в жарко натопленном маленьком кабинете подполковника Земцова горит лампа. В двух соседних комнатах спит семья. Командир полка сидит за письменным столом. Бойко бежит перо по разлинованному листу бумаги, губы Земцова повторяют каждое написанное слово, круглая голова то и дело кивает, будто одобряя каждую строчку.

«Уважаемый товарищ генерал! — пишет Земцов. — Лет пятнадцать назад мы служили с Вами в одной эскадрилье. Вы были командиром звена, я — рядовым летчиком. С тех пор воды утекло много. Сейчас я командир части. Вы мой старший, хотя и не непосредственный начальник.

Товарищ генерал, у Вас есть молодая дочь, судьбой которой Вы, бесспорно, очень дорожите и за которую отвечаете, как отец. У меня есть командир звена старший лейтенант Цыганков, отличный летчик, судьбой которого я тоже дорожу и за которого отвечаю, как командир части. Летчик Цыганков и Ваша дочь Валерия — супруги. Следовательно, нам обоим в одинаковой степени дороги их судьбы. Я убедился, что с некоторых пор в этой маленькой молодой семье появились серьезные разногласия. Первой моей мыслью было пригласить Валерию и откровенно поговорить с ней как старшему товарищу и начальнику ее мужа. Но я задумался: правильно ли поступлю, достаточно ли тактично. И я ответил — нет! Валерия молодая, самолюбивая женщина, и мое вмешательство вместо благожелательного исхода может лишь обострить их и без того натянутые отношения…»

Подполковник задумался, стряхнул с пера чернильную каплю и снова склонился над листом.

«Может быть, Вы рассердитесь на мое письмо, но, сообщая Вам обо всем этом, я повинуюсь голосу совести. Буду очень рад, если Вы сделаете попытку повлиять на дочь. Ваше родительское слово смогло бы принести огромную помощь и Валерии и моему подчиненному, офицеру Цыганкову».

Земцов решительно поставил точку, расписался и погасил лампу.

Письмо было отослано на другой же день. А ровно через пять суток прямо в штаб Земцову доставили телеграмму из Москвы. Разорвав бланк, командир прочел:

«Письмо получил. Очень благодарен. Привет. Свирский».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вечером Сергея Мочалова вызвал подполковник Оботов. Кабинет замполита помещался рядом с кабинетом командира полка. Маленькая, почти квадратная комната с окном на заснеженный аэродром, широкий письменный стол, заваленный газетами, журналами, письмами, книжный шкаф да плюшевый диван.

Когда Мочалов пришел, Оботов сидел и писал.

— Прошу прощения, — сказал он, протягивая майору руку, — займитесь свежими газетами, пока я закончу. Осталось немножко.

Мочалов сел, взял «Красную звезду», но только бегло взглянул на первую страницу, а читать не стал. «Интересно, зачем я понадобился? Вызвал, а сам сочинение какое-то строчит», — думал майор, разглядывая Оботова. Лицо у подполковника худое, доброе, и, если бы не следы ожогов, оно было бы даже красивым — таким его делали правильные линии рта, подбородка, очертания большого с поперечной складкой лба. Но бурый шрам от ожога прошел через всю щеку, от подбородка к виску.

Оботова любили в полку. Он умел разговаривать с людьми, подолгу просиживал с собеседником. Сам говорил мало, больше слушал, но человек, уходя, надолго запоминал его слова. Часто Оботов появлялся среди летчиков, техников, мотористов в тот момент, когда у них возникало что-нибудь важное, в чем следовало хорошо разобраться. Он скромно присаживался рядом, слушал, а потом вступал в беседу, отвечая на неясное, недоуменное. Все знали, что замполит — опытный, заслуженный истребитель и только тяжелая вынужденная посадка после воздушного боя, при которой он получил сотрясение мозга и ожоги, заставила его отказаться от летной работы. Было известно, что уход от полетов подполковник переживает болезненно, но никто не слышал от него жалоб по этому поводу.

— Извините, майор, — сказал Оботов, откладывая в сторону исписанный лист. — Просил обождать минутку, а затянул на десять. Увлекся, люблю переписку. Здесь у нас в части служил старшина Мамошин, как раз был механиком на той «единице», что передана вам. В прошлом году демобилизовался и уехал на строительство Волго-Дона. Прислал весточку о своих делах, пишет, что стал на шагающем экскаваторе работать… А я целую неделю не мог собраться с ответом…

Он помолчал и начал снова:

— Вашими первыми шагами командир части и я довольны. Первый разбор полетов вы провели вдумчиво и вопрос интересный — об элементе времени — поставили. Похвально, что и в казарму часто заходите. Кстати, у вас в эскадрильи произошел этот случай с пробкой бензобака… у механика Железкина?

— Да, да! — подтвердил Мочалов.

— Вы правильно сделали, что лично побеседовали с сержантом. Так и нужно поступать, а то мы иной раз человека ругаем, а в душу ему как следует не заглянем, почему плохой — не знаем. Железкину подполковник Земцов дает отпуск, пусть уладит домашние дела. — Оботов улыбнулся. — Это я ваши плюсы перечислил. Но есть у вас один минус, и нужно его срочно устранить.

— Какой, товарищ подполковник? — насторожился Мочалов.

— До сих пор не включились в пропагандистскую работу. Офицер вы энергичный, из академии прибыли со свежими знаниями, но используете их еще мало. Следует выступить перед народом. Тут я для вас темку интересную подобрал. — Оботов придвинул план партийно-политической работы, положил на него ладонь. — Вот здесь написано: «Провести беседу о боевых традициях». Я решил поручить ее вам.

— Трудновато будет, — неуверенно проговорил Мочалов. — Я в Энске меньше месяца, даже истории части как следует не знаю.

— А это не самое главное, — возразил Оботов. — Боевые традиции — понятие широкое. Они всей Советской Армией созданы. Примеры же из истории части потребуются, разумеется.

— Вот это и будет трудным, — усомнился Мочалов.

— А я помогу, — поспешил Оботов. — Хотите, даже сейчас, не заглядывая ни в какие, как говорится, анналы истории, освежу вашу память? Недавно я просматривал личное дело Героя Советского Союза капитана Ефимкова и набрел на короткую запись о том, что в середине 1943 года он совершил посадку на занятой врагом территории и взял на борт своего истребителя летчика со сбитого штурмовика… По-моему, вас, товарищ майор!

Сергей оживился:

— Было дело, товарищ подполковник. Я тогда еще летал на одноместном «Иле», без воздушного стрелка.

— Вот и превосходно! — воскликнул Оботов. — Какие же еще нужны примеры, позвольте спросить? Лучшего эпизода, чтобы раскрыть высокие моральные качества нашего советского летчика, трудно и придумать. За вами беседа, не отвертитесь.

Беседа была намечена на среду. Два дня Мочалов потратил на подбор литературы и составление тезисов. Давно не выступавший перед широкой аудиторией, он работал жадно, забывая о времени. Электрический свет за полночь горел в его комнате, несмотря на то, что рабочий день начинался с рассветом. Иногда он вскакивал и с конспектом в руках расхаживал по комнате, читая вслух написанное.

Кажется, он все продумал и предусмотрел. И все-таки, когда в среду вечером подполковник Земцов, одетый в новый, старательно отглаженный костюм, громко объявил со сцены в клубе, что «майор Мочалов сделает доклад на тему «Боевые традиции Военно-Воздушных Сил СССР», Сергей почувствовал, что волнуется и репетиции помогли мало. Он подошел к трибуне, положил на нее конспект и тревожно заглянул в зрительный зал, В первых рядах сидели летчики и техники его эскадрильи. Сергей Степанович увидел возвышающуюся над другими стриженную под «ежик» голову Ефимкова, опущенную низко на лоб светлую челку Пальчикова; смугловатое, с маленькими усиками лицо лейтенанта Карпова, глаза Спицына, устремленные на сцену… Мочалов откашлялся и заговорил. Его голос постепенно обрел необходимую твердость. Речь Сергея стала стройной, он уверенно перечислял даты, названия фронтов, приводил цитаты. Зал слушал, но без особенного оживления. Некоторые летчики смотрели мимо трибуны, перешептывались между собой. Шуршала кем-то развернутая газета. «Не гожусь я в ораторы», — с сердцем подумал Сергей.

Он подошел к самому важному, как ему казалось, разделу своего доклада. В конспекте было крупно выведено: «Изложить эпизод с Ефимковым». Не отрывая глаз от написанного, Сергей продолжал:

— Высокие моральные качества, присущие советским летчикам, делают крепким и нерушимым войсковое товарищество.

Дальше подготовленный текст кончался. Мочалов выпрямился и, отложив в сторону листы конспекта, руками оперся о трибуну.

— Товарищи, — обратился он к однополчанам, — сколько песен и легенд сложено о боевой дружбе советских воинов! Сколько хороших слов сказано о ней в книгах! Мне самому пришлось не раз испытать чистоту и крепость этого чувства. — Сергей удивился, откуда вдруг нахлынули хорошие, теплые слова. Ведь кончился заранее подготовленный текст, а он стал говорить совершенно свободно, не задумываясь, прозвучит ли гладко очередная фраза, не опасаясь сбиться. — Я расскажу вам, как был спасен товарищем во время одного из боевых вылетов…

Снова кто-то зашелестел газетой, но на этот раз ее сворачивали, чтобы отложить в сторону. Пальчиков перестал шептаться с соседом. Спицын изменил позу и сидел, подперев курчавую голову ладонями. И, весь охваченный воспоминаниями, Мочалов уже не различал лиц. Просто и плавно текла его речь, временами улыбкой освещалось лицо. Многое вспомнилось. Сергей, казалось, почувствовал запах весенних трав полевого аэродрома, увидел, как взлетели в тот день штурмовики, разбрызгивая грязь непросохших дождевых луж.

Шестеркой из-под низко нависшего над землей неба навалились они на вражеский аэродром. Сергей увидел в смотровую форточку крест бетонированных полос и длинные ряды самолетов. «Юнкерсы» и «мессершмитты» чернели на земле. На рулежных дорожках высились горы ящиков с боеприпасами. Сверху штурмовиков прикрывали истребители, готовые в любую секунду броситься на «мессеров», если те попытаются взлететь навстречу группе Мочалова. Но зеленые, тяжело нагруженные бомбами, «Ильюшины» появились столь внезапно, что ни один из гитлеровских самолетов не успел подняться. Стремительной была атака. Штурмовики ударили из пушек по самолетным стоянкам, сбросили бомбы на склад с боеприпасами.

— Еще заход! — скомандовал своим ведомым Моча-лов и первым спикировал на густо расставленные, подготовленные к дальнему полету «юнкерсы».

Навстречу блеснуло лохматое пламя зенитного орудия. Когда черная шапка разрыва возникает где-то поодаль, это значит, снаряд пролетел мимо. Но сейчас, после взблеска пламени, летчик не увидел черного клуба разрыва. Машину резко встряхнуло, Мочалов едва не ударился о приборную доску головой. Откуда-то хлынуло масло. Выводя самолет из пикирования, Сергей ощутил — штурвал стал тяжелым и машина слушается плохо. Стрелка прибора, показывающего давление масла, резко заколебалась. «Мотор!» — пронеслась тревожная мысль. Самолет может продержаться теперь считанные секунды. Первым намерением Мочалова было передать ведомым, чтобы «шли домой», но радиостанция не работала. Из передатчика торчали спутанные, оборванные провода. Впрочем, «Илы», израсходовав боекомплект, сами взяли обратный курс. Мочалов запомнил, как пронеслись они над его теряющей высоту машиной.

По счастливой случайности, самолет Сергея был подбит в то мгновение, когда шел курсом на восток и летчику не потребовалось делать разворота. Из последних сил Мочалов продолжал тянуть на себя штурвал, но машина тяжелела, кренилась вправо, и земля с каждой секундой неотвратимо надвигалась. «Только бы не на лес, только бы не на лес», — стучала в разгоряченном мозгу неотвязная мысль. Сергей боялся, что его планирующая машина, которую покидали последние признаки управляемости, пронесется над ровным и гладким полем и ткнется в маячивший впереди небольшой лесок. Все возможное сделал тогда Мочалов, чтобы укоротить полет смертельно раненного «Ила». Сквозь стекла очков видел он, как бежит под крылом теряющей скорость машины широкая степь. Промелькнул маленький хуторок, прилепившийся к шоссе. Сергей успел заметить, что от хуторка вслед за снижающимся штурмовиком, размахивая автоматами, бегут вражеские солдаты. Вероятно, фашисты решили взять советского летчика живым, потому что с земли по нему не было сделано ни одного выстрела. Не выпуская шасси, Сергей старался погасить скорость, сажая искалеченный самолет, и, когда увидел близко под собой землю, выдохнув полную грудь воздуха, выкрикнул: «Ну!» Звук резкого удара наполняет уши, звоном отдается в голове. Впереди возникает облако скрошенной в пыль земли, и сразу наступает тишина. «Жив!» Мочалов сильным толчком распахивает фонарь кабины и спрыгивает на землю… Он останавливается у разбитого, с болтающимися обрывками обшивки хвоста, выхватывает из кобуры пистолет. «Немедленно в лес! — решает Мочалов, услышав близкую автоматную очередь. — Живым не дамся!»

Вдруг небо наполняется знакомым звенящим гулом. Запрокинув голову, Сергей с болью смотрит на запад: с той стороны низко над степью идет четверка истребителей, тех, что сопровождали и охраняли «Ильюшиных» при штурмовке аэродрома. Горят красные звезды на плоскостях. Сейчас самолеты промчатся над головой и скроются за горизонтом, только гул моторов постоит еще несколько мгновений после их исчезновения. И снова будет тихо, и Мочалов останется здесь один, лицом к лицу с фашистами, чтобы принять свой первый и последний бой на земле…

Но что это? Один истребитель внезапно изменил курс и, снижаясь над степью, бьет из пушек по дороге, отрезая путь гитлеровским солдатам. Красные трассы рвут воздух. От взорвавшихся снарядов на дороге вздымаются фонтанчики пыли. Другой самолет в это время, срезав круг, идет прямо на Мочалова. Летчик уже выпустил колеса. Расстояние между ними и землей быстро сокращается. Что он хочет делать? Неужели садиться! Неужели? Но отвечать на этот вопрос поздно. Истребитель, подпрыгивая, бежит по полю. Летчик, не выключая мотора, разворачивается для обратного взлета. Он убавил обороты, и мотор почти не ревет, только винт яростно рубит воздух. Летчик высунулся из кабины и машет рукой. Нет, ему не нужно повторять этого призывного жеста. Мочалов уже рядом. Стоя у плоскости, он видит стянутый туго ремешок шлемофона на упрямом большом подбородке, загорелое лицо, огромные белки глаз.

— Какого черта разгуливаете! — сорванным голосом кричит незнакомый летчик. — Тут что — парк культуры и отдыха? В машину!

— Родной, спасибо! — взволнованно отвечает Сергей, пытаясь обхватить летчика за широкие плечи, но тот свирепо трясет головой.

— К черту! — исступленно обрывает летчик. — После войны придешь благодарить.

Мочалов с трудом умещается в одной кабине с ним. Истребитель долго бежит по степи, прежде чем отрывается от ее травянистого покрова.

…Сергей и сам не заметил, как подошел к завершению своего рассказа.

— Вот и все, товарищи, — просто заключил он. — Летчик, взявший меня в свою машину, благополучно дошел до аэродрома и совершил посадку. — Он посмотрел на слушателей и без особого труда понял, что в эти минуты по-настоящему владел их вниманием. Кто-то заворочался на стуле, и на него тотчас же зашикали. Молчал, затаив дыхание, полутемный зрительный зал. — Я рассказал вам, товарищи, о том, что случилось в тысяча девятьсот сорок третьем году, — спокойно продолжал майор. — Возможно, у некоторых из вас вертится на языке вопрос, а кто же тот летчик-истребитель, который, рискуя собой, спас меня. В виде справки мне остается прибавить, что этот летчик здравствует и поныне и находится среди нас. Это Герой Советского Союза капитан Кузьма Петрович Ефимков!

Майор произнес последние слова отчетливо, медленно, и зал сразу забурлил приглушенными голосами. Кузьма Петрович почувствовал устремленные на него взгляды. Всеобщее внимание заставило Ефимкова смутиться. Густо покраснев, капитан пробасил со своего места.

— Разрешите и мне слово сказать, товарищ, подполковник.

Земцов утвердительно кивнул. Кузьма Петрович большими шагами пересек зал, вышел на сцену. Он вырос над трибуной, огромный, взволнованный, и в зале стало тихо-тихо.

— Товарищи! — заговорил капитан. — Я не мастер на речи, все об этом знают. Говорят, что как летчик я на уровне. Может, это отчасти и правда, а вот оратором я никогда не был хорошим. — Ефимков покашлял и, ободренный улыбками сидящих в зале, продолжал: — Майор Мочалов рассказал фронтовой случай и назвал его подвигом. Не так уж велик этот подвиг, товарищи. Если разобраться, так это просто выполнение своего долга, священной военной присяги, если на то пошло. Она требует, чтобы каждый воин выручал товарища в бою, не щадя жизни. Ну так вот, — капитан сделал паузу, — майор Мочалов рассказывал об этом красочно — факт. Но меня интересует одно, — Ефимков повернул голову к Мочалову, — почему, товарищ командир, вы ни словом не обмолвились о себе? А было вот что. Ровно через неделю после этого события я опять прикрывал группу штурмовиков в боевом полете. За линией фронта навалились «мессера». Двух я срубил, но и мне досталось изрядно. И когда один из фашистов решил прикончить мою искалеченную машину, взял меня в «крестик» и готовился нажать гашетку, справа появился «Ильюшин» с хвостовой пятеркой, это я как сейчас помню. Он заложил вираж и закрыл меня. Снаряды гитлеровца вдребезги разворотили ему крыло, но я был спасен… Остается и мне дать справку. Вел тот штурмовик командир нашей эскадрильи, известный всем вам майор Сергей Степанович Мочалов. — Ефимков посмотрел на Земцова и опять кашлянул. — На этом я кончил.

Большими вразвалку шагами он возвращался на свое место, и, пока пересекал зал и садился на стул, под низким потолком бушевали восторженные рукоплескания офицеров и сержантов.

Застегивая на ходу пуговицы шинели, Борис Спицын вышел из столовой. За его спиной раздавались возбужденные голоса товарищей, обсуждавших под стук ножей и вилок доклад Мочалова.

Спицыну хотелось побыть одному. Он медленно зашагал по утоптанной аллее. Только что выпал снежок, и дорога под подошвами сапог не звенела, как прежде, морозным утром. Косой скобкой висел в тучах желтый месяц. Грузовая автомашина, сигналя, обогнала Спицына. Ее фары осветили дорогу. Спицын видел перед собой до сих пор зал полкового клуба, слышал аплодисменты. Почему-то запомнилось, как аплодировал на задних рядах высокий плечистый механик сержант Железкин, вытягивая вперед увесистые ладони.

Спицын думал о своем командире. Он вспоминал Мочалова, всегда подтянутого, суховатого. И вдруг этот образ командира как-то враз отступил, отдалился, и он, лейтенант Спицын, увидел другого Мочалова: дерзкого, стремительного, способного, не задумываясь, прийти на помощь товарищу, защитить его от вражеской пушечной очереди своим самолетом, а если понадобится, то и телом.

Спицын всегда мечтал о подвиге. К этому побуждала его кипучая, деятельная натура. В те грозные дни, когда Покрышкин превращал в пылающие костры «юнкерсы» и «мессершмитты», а генерал Доватор водил в рейды дерзких кавалеристов, Борис был всего-навсего школьником с худеньким, бледным лицом, уступающим в росте многим сверстникам и, кроме своих кудряшек, в остальном ничем не приметным. Он рос в далекой от фронта Караганде, играл в футбол, гонял голубей. Вряд ли его отец, седенький, утомленный делами горный инженер, мог подозревать, что по ночам, лежа с открытыми глазами в притихшем доме, Боря видел себя рядом с панфиловцами, стоявшими насмерть, с моряками, торпедирующими вражеский корабль, с партизанами из отряда «Деда», взрывающими фашистский эшелон, в экипаже дальнего бомбардировщика, бороздящего небо над Берлином…

Потом авиационное училище, строевая часть. Из мальчика он превратился в коренастого юношу с наметившейся упрямой складкой меж бровей. Мечта сделать что-нибудь небывалое, смелое не покидала его. Он хорошо учился, летал, был принят кандидатом в члены партии. Фотограф недавно снимал его для Доски отличников. Капитан Ефимков часто говорил про Спицына:

— Мне бы такого ведомого на всю жизнь. Честное слово, не пожалел бы!

И все же этого уважения, этого всеобщего признания его летных способностей Борису было мало. Хотелось показать, на что он способен при самом большом испытании выдержки, воли, самообладания. Правда, он несколько раз летал над горами в облаках, а это считалось очень сложным учебным заданием. Но что полет в облаках! Спицын знал законы аэродинамики и физики, каким подвластен самолет, знал устройство всех новых приборов, имел отличную память. Он вел машину, строго подчиняя ее показаниям стрелок под застекленными чашечками приборов, и всегда точно появлялся над указанным ориентиром. Разве он мог бы назвать такие полеты испытанием волевых качеств?

Иногда Борис думал: вот бы у него на высоте заклинил мотор, и он, отыскав в горах небольшую площадку, в исключительно тяжелых условиях посадил бы на нее машину. Посадил прямо на колеса, с риском для самолета, для собственной жизни… Но мотор всегда работал бесперебойно. Не успевал Спицын зарулить на стоянку и отстегнуть парашютные лямки, как его механик, постоянно окающий и часто употребляющий слова «сказано-сделано», старшина Цыбин, оказывался рядом.

— Как мотор, товарищ лейтенант? Будут ли замечания?

— Поет, как в опере, — улыбался Спицын.

— Если какие сомнения, вы сразу говорите, пожалуйста, — не унимался механик, будто хотел, чтобы у командира экипажа обязательно были эти «сомнения». — Мы моментально в подобном случае отрегулируем. У меня сказано-сделано за десять лет ни одного летчика не подвел.

Углубленный в свои думы Спицын дошел до конца улицы. Дорога сворачивала круто к аэродрому. Послышался легкий шелест лыж по мягкому снегу. Борис обернулся и увидел: к нему приближалась женская фигура. Он ускорил шаг. Борис ни с одной из женщин в авиагарнизоне не был знаком. И вдруг услышал:

— Спицын, да куда же вы, постойте!

Он вгляделся в приближающуюся фигуру.

Легко отталкиваясь тонкими палками, к нему подходила Наташа Большакова.

— Здравствуйте, — неуверенно произнес Борис.

Наташа была в синем лыжном костюме. Лицо дышало морозным румянцем. Ей очень шел простой пуховый платок, какие носят женщины средних лет, но никак не франтоватые девушки. Из-под платка выбились волнистые волосы, при луне они немножко поблескивали. В глазах Наташи сияло радостное возбуждение.

— Почему в библиотеку дорогу забыли? — спросила она весело.

— А вы разве обратили внимание?

— Конечно, — задорно ответила Наташа. — Я отсутствие молодых людей не по их бровям и очам замечаю, а по читательским формулярам. Книгам вашим давно срок вышел. На Чехова спрос большой, а вы держите… И не стыдно?

— Виноват, исправлюсь, — шутливо откозырял Борис. — Завтра же доставлю в полном порядке. Сегодня было некогда.

— Обманщик. Вы же сегодня не летали.

Спицын кивнул.

— С подлинным верно.

— Откуда вы сейчас, если не секрет? — Наташа, прищурившись, посмотрела на него.

— Из клуба, — ответил Спицын.

— Ах, да. Я слышала аплодисменты. Был концерт?

— Нет, Наташа. Нам майор Мочалов доклад о боевых традициях делал.

— И вы ему аплодировали? — недоуменно улыбнулась девушка. — Что же вас так поразило? У меня для бесед о боевых традициях литературу берут чуть ли не через день. У вас этой темой увлекаются.

— То дело другое, Наташа, — возразил Спицын. — У майора доклад был особенный, не похожий на все те беседы… Вы давно катаетесь? — осмелел он.

— Нет, только библиотеку закрыла.

— Может, обождете минуту, я забегу за лыжами к Цыганкову, вот сюда, в крайний дом. А потом махнем к аэродрому и назад. Идет?

— Идет, — согласилась Наташа.

Борис побежал и быстро возвратился с лыжами. Так же быстро он приладил их и поспешил за Наташей. Она крикнула: «Догоняйте»! — и метнулась вперед легко, стремительно. Борис не ожидал, что Наташа так хорошо ходит. Он вырос на юге и ходил на лыжах довольно посредственно. Девушка стала удаляться. Как ни налегал Борис, разрыв между ними увеличивался.

— За мной все равно не угонитесь! — крикнула Наташа и остановилась. — Я в школе по лыжам всегда первенство держала.

Борис подъехал к ней и с размаху воткнул палки в снег.

— Чем же вас взволновал Мочалов? — возвратилась она к прежнему разговору.

Спицын, торопясь, рассказал о докладе.

— Вы понимаете, — горячился он, — какие люди! Ходят рядом с тобой, такие же с виду обыкновенные, как и ты. А ведь не такие. Герои! Настоящие герои, Наташа! — доверительно продолжал Борис. — И как хочется быть на них похожим. Вот бы сказали мне: «Лейтенант Спицын, изобретен новый самолет, способный долететь до Луны. Неделя на его изучение — и в полет!» Я бы ни на секунду не задумался. Пусть бы хоть сто ярусов облачности пришлось пробить на пути и сто циклонов преодолеть!

— Успокойтесь, Борис, — мягко перебила Наташа. — На Луну лететь вам через неделю, по-моему, все-таки не придется.

Спицын с досадой махнул рукой.

— Вы не поняли, Наташа, а спешите осмеять. Луна, конечно, условно. Но, может, завтра понадобится разыскать в горах заблудившуюся экспедицию геологов или спасти рыбаков в море. Так разве мы не должны себя готовить каждый день к этому?

— Послушайте, — зазвенел нетерпеливый голос девушки, — если ваша политинформация затянется еще минут на пятнадцать, я окончательно замерзну.

Слегка согнув в коленях ноги, она оттолкнулась палками и плавно скользнула вперед.

Он догнал ее двумя размашистыми шагами. Опять за своим плечом Наташа услышала возбужденный голос:

— Как хорошо сказал сегодня Ефимков: в подвиге душа воина как в зеркале отражается! Я думаю часто: на войне наши люди совершали чудеса. Но разве был для кого-нибудь из них подвиг какой-то специальной целью? Разве, Наташа, думал Матросов, что войдет в историю? Или Гастелло? Почему он направил горящую машину на фашистов? Не было возможности тянуть назад к своим, и он решил дорого отдать свою жизнь, заставить фашистов содрогнуться. Все они делали это во имя Родины.

— Это верно, — промолвила девушка, замедляя шаг. — Вы невольно заставили меня вспомнить папу. Он тоже был военным. Батальоном на фронте командовал. — Голос у Наташи задрожал. — Погиб, — добавила она тише.

Борис почувствовал себя неловко и поспешил переменить тему разговора. Он поднес к уху руку.

— Часы мои, кажется, того… остановились, — проговорил он смущенно. — Сколько на ваших?

— Я не захватила.

Наташа посмотрела в сторону аэродрома, на мигающие над зданием штаба красные огоньки ночных ориентиров. Она глубоко вздохнула, забирая в легкие морозный воздух. Спицын заметил — высоко поднялись при этом ее плечи.

— Нет, я хочу договорить про папу, — с горечью вымолвила она. — Вы вот сказали, что, совершая подвиг, наши герои не думали о славе. Это правильно. Они думали о долге. И он думал о долге. Как он любил жизнь! Был добрым-добрым. Ладони у него были тяжелые, шершавые. «Беляночкой» меня называл. Любил собирать грибы, охотиться, ловить рыбу, играл в спектаклях кружка самодеятельности. Мой папа сменным инженером на мартене работал до войны. Он мне в письмах с фронта повторял: «Как я хочу, чтобы люди поскорее получили мир, чтобы в городах и селах навсегда забыли про светомаскировку, чтобы тебя, дочка, никогда не будила сирена воздушной тревоги…» Погиб в наступлении под Гребешками. В этой деревне фашисты заперли в школе всех сельских ребят, отцы у которых были в армии и в партизанах. Сжечь собирались их заживо… Когда папа об этом узнал, он попросился у начальства атаковать Гребешки своим батальоном… Деревню взяли, а папа погиб. Его осколком гранаты, в висок… Дети остались живы, не успели гитлеровцы с ними расправиться.

Наташа смолкла. Спицыну показалось, что она собирается заплакать, и он нерешительно тронул ее за локоть:

— Вы извините, я виноват.

— В чем же? — грустно улыбнулась девушка.

Лейтенант неуклюже развел руками.

— Горе заставил вас вспомнить.

— Ничего, — быстро возразила Наташа. — Иногда тяжело бывает, это правда. Росла ведь сиротой. А поговоришь откровенно — и сердце как-то оттает, теплее станет ему. Только вы меня не жалейте, Боря.

Она назвала его по имени ласково, мягко, как младшего брата. Спицын удивленно поднял брови: они же не знакомились друг с другом по-настоящему.

— Почему же не надо жалеть?

Наташа посмотрела в упор и упрямо поджала задрожавшие губы.

— Не надо, Боря, — повторила она. — От жалости только больше расстраиваешься. — Словно поскорее стараясь забыть об этом неожиданно возникшем тяжелом воспоминании, Наташа запрокинула голову, посмотрела в звездное небо. — Воздух какой свежий. Тронулись!

Лыжи снова легко заскрипели по снегу. Пропустив девушку, Спицын двинулся за ней. На пригорке Борис нагнал Наташу. Она стояла, чуть наклонившись, и рассматривала лыжный след.

— Мы, оказывается, здесь не первые сегодня. — Наташа заглянула в наполненный мраком овраг. — Ну, давайте-ка с этой горки! А ну! — и, оттолкнувшись, понеслась вниз.

Борис устремился за ней. Дорога ныряла в глубокую балку с крутыми боками берегов. Из-под снега местами торчали жесткие заледеневшие прутья орешника. Он не прикинул заранее, позволят ли ему его заурядные способности лыжника успешно спуститься. Теперь было поздно думать. Лыжи мчали его вниз все быстрее и быстрее, и приходилось балансировать всем корпусом, чтобы устоять. Наташа мчалась впереди. Желая ускорить движение, она отталкивалась палками. Гибкая фигура девушки легко кренилась из стороны в сторону.

— Здесь трамплинчик, осторожнее! — донесся снизу ее предупреждающий голос.

Борис крепче сжал в руках концы палок и неожиданно почувствовал, что отрывается от земли. Как ни старался он удержать равновесие, все равно потянуло вперед, ноги с лыжами ушли вправо, и на своей щеке он ощутил режущее прикосновение корки сугроба. За воротником шинели стало холодно, липко от набившегося снега. Беспомощно водя руками в поисках отскочившей палки, Спицын лежал на склоне оврага, силясь подняться.

— Чертов трамплин!

— Эй, где вы? — смеялась Наташа. Она уже взбиралась на горку и находилась в нескольких шагах. — А смешно видеть летчика-истребителя распростертым на земле. Слабо же вы держитесь на ногах. — Наташа наклонилась к Борису: — Постойте, у вас кровь на щеке.

— Пустяк, — небрежно отмахнулся Спицын. — Об наст поцарапался.

— Нет, нет, я вас не могу оставить без первой помощи, — улыбнувшись, сказала, девушка. Высвободив ноги из лыжных креплений, она опустилась на колени и осторожно носовым платочком вытерла кровь. Густые пряди светлых Наташиных волос, выбившиеся из-под платка, едва не касались его лба. Белое теплое облачко слетало с губ Наташи. Борис вздрогнул от внезапно пришедшей мысли: «Вот бы поцеловать ее. Как это просто, дотянуться до ее губ…»

Но Наташа проворно вскочила и занялась лыжами.

— Кажется, все, товарищ летчик, — сказала она через несколько минут. — Будем карабкаться наверх.

Обратно шли молча, сосредоточенные, углубленные в свои думы. Со стороны донеслась и пошла гулять по горам гулким эхом песня.

Эх, сторонка, сторонка родная,

Ты солдатскому сердцу мила…

дружно, с задором выводили молодые, сильные голоса, и казалось, не эхо, а сами горы, угрюмыми великанами черневшие в эту лунную ночь, подхватывали припев:

Эх, дорога моя фронтовая,

Далеко ты меня завела…

— Младшие авиаспециалисты на вечернюю прогулку вышли. Можно часы заводить, Ровно половина одиннадцатого.

Он остановился и, отдернув перчатку, стал переводить стрелки.

Едва слышно поскрипывали на снегу лыжи. Борис и Наташа уже поднялись на горку. Впереди замелькали огоньки Энска.

— Кажется, пришли. — В голосе спутницы Спицын уловил грустные нотки.

— Если хотите, мы и завтра можем повторить такую прогулку. С вами легко, Наташа. Я вам свои заветные мысли сегодня доверял. А ведь я их никому…

— И я много вам рассказала заветного, — отозвалась девушка. — Вот и про отца. Ну, до встречи. — Наташа сняла варежку. Их горячие ладони на мгновение коснулись друг друга, и девушка торопливо отняла руку. — Надеюсь, в другой раз вы будете тверже держаться на ногах, товарищ летчик-истребитель! — прозвучал ее удаляющийся голос.

Ночь плывет над Энском, ясная, морозная ночь. Месяц то спрячется в тучи, то вынырнет из них. Если смотреть на его желтый ободок внимательно, видно, как серые, насквозь просвечивающиеся облака проносятся в звездной вышине. Уже замолчали все громкоговорители. Пусто на улице. Даже в клубе, где было сегодня кино, и там погасли огни. Рядом с клубом стоит корпус «Б», или «корпус холостяков», как называют его в городке. На первом и на втором этажах этого дома живет молодежь — недавно приехавшие в Энск летчики и техники. Вот в одном из окон на втором этаже вспыхнул яркий свет. Это возвратился домой Спицын.

Возбужденный лыжной прогулкой Спицын не может сразу лечь спать. Он неторопливо прохаживается по голубой дорожке от окна к двери и обратно. Борису хочется с кем-либо поговорить. Рядом комната Пальчикова. Подумав, лейтенант три раза стучит в стену. Никакого ответа. «Очевидно, нет дома. Где же он?» — решает про себя Борис и не успевает ответить на этот вопрос. В ночной тишине коридора раздаются гулкие шаги, доносится знакомый тенорок:

Хороши весной в саду цветочки,

Еще лучше девушки весной…

Так и есть — это возвращается его взбалмошный сосед и, невзирая на январский мороз, поет про весенние цветочки.

Из комнаты Спицына сквозь замочную скважину пробивается в коридор лучик электрического света. Шаги идущего по коридору неожиданно замирают, смолкает и песня. Легкий стук в дверь, и Пальчиков просовывает в комнату голову:

— Не спите, маэстро Спицын?

— Заходи, дружище, — тянет его Борис, — нечего соседей будить, полуночник ты этакий. Садись, раздевайся. Где шатался?

— Николай Павлович Пальчиков не может шататься, — со смехом отвечает гость. — Николай Павлович может только гулять.

Он быстро снимает чуть припорошенную снегом шинель, вешает шапку и садится на диван. Борис не выдерживает.

— Вроде на улице и не метет. Откуда же снег на твоей шинели?

— Чем допрашивать, дал бы лучше чего-нибудь пожевать. Кушать что-то захотелось.

— Давай чаевничать, — предлагает Спицын, — у меня печенье, халва и малиновое варенье есть.

— Маэстро! С чувством глубокой признательности я принимаю ваше великодушное предложение, — хохочет Пальчиков, щуря глаза.

Они быстро накрывают на стол. Пальчиков, отламывая кусок халвы, стал весело рассказывать:

— Я тебе, как на исповеди, Бориска, все до капельки готов рассказать. Ходил-гулял я в полночь глухую не с кем-нибудь, а с нашей Фросей. Вот скажу тебе: девочка — огонь. Были в кино и провожал домой, а завтра поцелую.

— У тебя как в плановой таблице полетов, — засмеялся Борис, — в девять десять выруливание, в девять четырнадцать взлет. Сегодня проводил, завтра целовать собираешься. Все расписано.

Пальчиков положил ногу на ногу и презрительно поджал губы.

— Лучше уж Фросю по морозу провожать, чем в этой комнате схимником сидеть.

Спицын посмотрел на друга и потянулся за чайником.

— Ошибся, приятель. Я тоже сегодня с девушкой гулял.

— Ты? — переспросил Пальчиков и даже поставил на стол стакан с чаем, который собирался было поднести ко рту. — Если бы мне сказали, что ты прогуливался с охотничьей собакой Земцова на поводу, я бы еще поверил. Но с девушкой… Нет, Бориска, уволь. С кем же? Таинственная незнакомка, инкогнито?

— Ты ее прекрасно знаешь, — добродушно рассмеялся Спицын, — наша новая библиотекарша, Наташа.

— Быть не может! — воскликнул Пальчиков и даже привскочил. — Бориска, да ведь ты сделал блестящий дебют. По совести говоря, я первым приметил эту Наташу. Но уж так и быть, уйду с твоей дороги. Действуй, только смотри, чтобы тебя эта любовь не засосала. А то женишься преждевременно, детишек разведешь, пеленки всякие. Тогда мне вот этак запросто, как сегодня, нельзя будет зайти к тебе в гости.

— Остынь, Никола, — улыбнулся Спицын, — почем я знаю, люблю ее или нет, любит ли она меня, а ты сразу пошел: детишки, пеленки…

— А как же! — воскликнул Пальчиков и отбросил белокурую челку назад.

— В таком маленьком городишке, как наш Энск, ты и оглянуться не успеешь, как она тебя очарует на все триста шестьдесят градусов. Будешь только кричать: единственная, неоценимая, ненаглядная. Поверь моему опыту, я знаю, — внушительно закончил Николай и, стащив с вешалки шапку и шинель, направился к двери. — Однако ты меня извини. Второй час ночи. Желаю приятных сновидений.

Пальчиков отвесил шутливый поклон и ушел. Борис убрал со стола, разделся, выключил свет и лег. Но сон долго не приходил.

…И опять ночь плывет над дремлющим Энском. Тихо. Давно погас огонек в холостяцкой комнате Спицына. И вдруг в другом доме в самый неурочный час засветилось одинокое окошко. Это Наташа Большакова встала с постели. Ей почему-то померещилось, что уже утро, — ведь и утром ранним в зимнем небе за окном стоит такая же темень. Смуглой рукой Наташа сбросила одеяло.

В комнате было тепло. Дрова, щедро заброшенные в печь около полуночи, только успели обуглиться. Рядом с кроватью маленький столик. На нем семь маленьких костяных слонят, а у их ног ручные часы. Девушка потянулась к ним. Нет еще и пяти утра.

«Чего это я так рано всполошилась? — подумала она. — Можно и еще подремать». Наташе припомнилась вечерняя лыжная прогулка, упавший Борис, его поцарапанная щека. «Смешной он. Смешной и добрый». Наташа подумала, что больше всего в Борисе ей понравились его скромность и чуть неуклюжая участливость. От летчиков, приходивших в библиотеку, она неоднократно слышала самые восторженные похвалы в адрес Бориса. Они восхищались его манерой пилотирования, меткостью огня, дерзостью в полете, которая уже не однажды едва не приводила его к наказанию за отступление от летных правил. У Наташи заранее сложилось мнение о Спицыне. «Задира, — решила она, — небось и чубчик носит такой же, как Пальчиков». Как она удивилась, когда впервые увидела курносого лейтенанта с добродушным выражением карих глаз и совсем детскими кудряшками на голове. А потом Спицын понравился еще больше тем, что и во время их первого разговора в библиотеке и на лыжной прогулке, почти ничего не говорил о своих полетах. Пальчиков, тот сразу, едва только перешагнул порог библиотеки, стал словоохотливо распространяться о том, как он «вертит «бочки», «делает «петли Нестерова», боевые развороты. А участливость! Наташе сначала показалось смешным, что во время их лыжной прогулки Борис заговорил о Гастелло, Матросове, о подвиге. Она даже подтрунила над ним, сказав, что лыжная прогулка — плохое место для политинформаций. Наташу тронула его искренность. Она рассказала ему о погибшем отце, и ей взгрустнулось. Спицын пришел на помощь, стал утешать. Его курносое лицо стало при этом добрым, растерянным.

«Да что это я о нем так много, — прервала свои мысли Наташа, — можно подумать — влюбилась».

Она подошла к висевшему на стене большому зеркалу и всмотрелась в отполированное стекло. Ей подмигнули голубые глаза, усмешливо вздрогнула родинка над верхней губой.

«Что такое любовь? — задумалась Наташа. — Говорят, ради любви на смерть идут, любые муки терпят. Вон Лариса Огудалова в кинофильме «Бесприданница» даже руку на огонь свечи поставила, когда Паратов усомнился, любит ли она. Больно ей было. Может, и я за Бориса так смогу», — рассмеялась Наташа своим неожиданным мыслям. Она вытянулась на цыпочки и поднесла ладонь к висевшей над столиком стопятидесятисвечовой электрической лампочке, но отдернула, не продержав и двух секунд.

— Ой, больно, — прошептала она. — Нет, значит, я еще никого не люблю. — Она зевнула и снова забралась в кровать, решив, что вставать пока рано. «Вчера опять не играла на пианино, — побранила себя Наташа, — совсем разбаловалась, а еще о консерватории мечтаю». Поуютнее укуталась одеялом и, смеживая глаза, подумала: «А Борис все же добрый, хороший».

Ночь плыла над Энском. Рогатый месяц сквозь оттаявшее окно заглядывал в Наташину комнату и посмеивался.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В библиотеку гарнизонного клуба Галина Сергеевна зашла прямо из школы. В этот день у нее было всего два урока. После них пришлось сходить на дом к родителям отстающего ученика, затем снова заглянуть в школу. Домой она отправилась после полудня.

Несмотря на сильный мороз, Галина Сергеевна была одета в демисезонное пальто, к которому в конце осени она подшила ватную подкладку. У Галины Сергеевны было и котиковое манто. Но Ефимкова не надевала его, если шла к родителям своих учеников, опасаясь показаться в нем слишком нарядной; была у нее еще и чернобурка. Чернобурку ей подарил Кузьма Петрович. Как-то он вернулся из штаба округа, куда летал по служебным делам, и торжественно выложил на стол шуршащий сверток со штампами универмага.

— Вот, Галю, — сказал он, широко улыбаясь, — бери и носи на здоровье. Почти полгода тайком от тебя копил на нее, окаянную. Носи и помни, что муж у тебя на уровне.

Галина Сергеевна развернула сверток и даже руками всплеснула.

— Ой, Кузя, она такая пышная, что и надеть на себя страшно!

Ефимков огорченно вздохнул.

— Тебе никогда не угодишь. Думал, обрадуешься, а ты…

— Да разве я не радуюсь, — целуя его в шершавую щеку, засмеялась жена, — я и носить ее буду. Но знаешь когда? Когда поедем в отпуск, в Москву, и пойдем в театр.

С тех пор она всего лишь два-три раза вынимала из шкафа чернобурку…

В Энск Галина Сергеевна возвратилась во втором часу. Со стороны аэродрома дул резкий, пронизывающий ветер. Солнце было ярким, белый сверкающий снег слепил глаза. В синем безоблачном небе промчалась четверка истребителей. «Возможно, Кузьма повел», — подумала Галина Сергеевна, вспомнив, что утром муж говорил о предстоящем полете.

Галине Сергеевне нужно было готовиться к методической конференции, и она решила первым делом зайти в библиотеку, взять «Педагогическую поэму» Макаренко, а затем идти в детский сад за Вовкой.

Библиотека оказалась запертой, но из дверной щели торчал белый листок. Галина Сергеевна развернула его и прочитала: «Я в зрительном зале». У входа в зрительный зал Ефимкова замедлила шаги, привлеченная звуками знакомой мелодии. Она бесшумно отворила дверь. В зале было пусто, только на сцене сидела за пианино светловолосая девушка в синем шерстяном платье. На спинке соседнего стула висело ее пальто с лисьим воротником. Девушка то склонялась над клавишами, то резко выпрямлялась, и тогда узкие ее плечи как бы застывали. То крепчала и разрасталась музыка, то становилась мягче, нежнее. Девушка играла рапсодию Листа. «Какая молодчина!» — подумала Галина Сергеевна. Ефимкова осторожно присела на скамью. После того как затихли последние аккорды, девушка устало потянулась, подняв вверх сразу обе руки, и обвела глазами зрительный зал.

— Ой, простите! — воскликнула она, обнаружив присутствие Галины Сергеевны. — Вы, очевидно, ждете, а я увлеклась и не замечаю. — Набросив на плечи шубку, Наташа быстро подбежала к ней.

— Напрасно беспокоитесь, — улыбнулась Галина Сергеевна, и в ее черных продолговатых глазах засветились приветливые огоньки. — Я давно в зале. Все слушала. Вы прекрасно играете.

Девушка посмотрела на нее серьезно.

— Прекрасно? Нет, не говорите. Вы знаете, сколько еще надо положить труда…

В библиотеке Галина Сергеевна сняла платок, поправила прическу. Она с интересом разглядывала новую, совсем молоденькую библиотекаршу, о приезде которой в Энск уже слышала, и чувствовала, что проникается к ней симпатией. Наташа охотно рассказала, что готовится к поступлению в консерваторию и ежедневно по три-четыре часа просиживает за инструментом.

— Я уже привыкла к здешнему образу жизни, — говорила она. — До пяти вечера люди почти всегда на аэродроме. В это время я и занимаюсь. Пианино здесь хорошее, его совсем недавно настроили.

Выдав «Педагогическую поэму», Наташа уговорила Галину Сергеевну посидеть с ней. В свою очередь, Ефимкова рассказала ей о жизни и работе в школе. Наташа покачала головой, узнав, что Галина Сергеевна уже несколько лет живет в Энске.

— И вы довольны этой жизнью? Скука вас не заедает?

— Привыкла, — просто ответила Ефимкова.

Наташа, не соглашаясь, пожала плечами.

— А по-моему, «привыкла» — плохое слово. Привыкла — это что-то обязательное.

— Далеко не всегда, — возразила Галина Сергеевна, ласково посмотрев на нее, — если человек нашел свое место в жизни, ему не надо стыдиться этого слова. На ваш вопрос, нравится ли мне жизнь в Энске, я могла ответить «люблю», но это было бы преувеличением. Не все можно в Энске любить. Но свое место тут я нашла. У меня семья, работа в школе. Я чувствую, что нужна другим, не только себе — в этом главное.

Глаза Наташи опять наполнились любопытством.

— А трудно, наверно, быть женой летчика, Галина Сергеевна?

— Это почему же?

— Частые переезды, вечная боязнь за мужа. Ведь все может в полете случиться.

— К этому привыкаешь… Я считаю, что с моим Кузьмой в воздухе ничего не может случиться. С таким твердым убеждением и живу. А тоски мы не знаем, милая девушка. Если есть большая любовь, тоска в твоем доме никогда не найдет себе места.

— А вы сильно любите?

Галина Сергеевна чуть-чуть покраснела от этого откровенного, прямого вопроса, но тотчас же оправилась от смущения. Она хотела было отмолчаться, но слишком уж искренней была голубизна Наташиных глаз, устремленных на нее. Девушка смотрела ей в лицо неотрывно, и Галина Сергеевна поняла: надо ответить.

— Сильно люблю, — проговорила она твердо, — иногда кажется, если бы мы даже на необитаемый остров попали, и там вдвоем с ним да с Вовкой не было бы тоскливо… Так что женой летчика быть не страшно. И к тревогам привыкнете и к переездам, — лукаво улыбнулась Ефимкова и стала завязывать платок.

— Да что вы, — вспыхнула Наташа, — будто сватаете! Я пока не собираюсь замуж и не влюбилась тут ни в кого.

— Как знать, — сказала, вставая с дивана, Галина Сергеевна, — здесь тоже неплохие люди.

— Согласна. Только я не буду спешить. Я на простор хочу, силы свои попробовать, а любовь не уйдет.

— Правильно, Наташенька, — рассудительно заметила Галина Сергеевна. — У вас вся жизнь впереди. А пока прощайте. По нашему семейному плану мы сегодня вечером майора Мочалова должны навестить, а до этого мне тысячу дел предстоит переделать. — Она потрепала Наташу по плечу и ушла.

Кузьма Ефимков и Галина Сергеевна остановились на лестничной площадке у комнаты Мочалова. Галина Сергеевна одной рукой поправила на голове теплый платок, другой плотно прижала объемистый сверток.

— Кузьма, стучи.

Ефимков снял перчатку и кулаком загрохотал в дверь.

— Входи, Кузьма, — послышался веселый голос Мочалова. — Кто же, кроме тебя, способен так ломиться!

— Я не один, с Галей. Не помешаем?

— Тем лучше, входите.

Сергей Степанович стоял у стола и старательно прыскал на белую материю. В руке он держал электрический утюг.

— Видите, чем занимаюсь, Галина Сергеевна, — произнес он смущенно. — Хорошо Кузьме, за четыре года женатой жизни небось и позабыл это искусство.

— Да вы им тоже не блещете, Сергей Степанович, — засмеялась Ефимкова. — Кто же так утюг держит? И смотреть не хочу на такую работу. Помогите раздеться, я за вас доглажу.

Минуту спустя Галина Сергеевна водила утюгом по белой материи. Мочалов топтался рядом.

— А на курсе считали, что я лучше всех владею этой материальной частью, — кивнул он на утюг.

— Представляю, как выглядели остальные, — сказала Галина Сергеевна. — Ну вот и готово. Забирайте свои брюки.

Пока Мочалов складывал брюки, убирал со стола утюг и алюминиевую кружку с водой, Ефимкова развернула сверток.

— Муженек, помогай…

Сергей посмотрел на гостей и замахал руками.

— Да что вы! Занавески?

— Именно, Сережа, именно, — пробасил Кузьма Петрович. — Мое слово — кремень, сам знаешь.

— Да зачем же? Не согласен!

— А вашего согласия никто и не спрашивает, — решительно перебила Галина Сергеевна. — Ну чего, скажите, хорошего в том, что ваше окно — единственное незанавешенное окно во всем Энске? Приедет Нина, мне же и достанется от нее на орехи. «Нечего сказать, — подумает она, — хороша у Сережиного друга жена, присмотреть за ним не могла». Кузя, — обратилась она снова к мужу, — держи шнур покрепче, да смотри, чтобы я с подоконника не рухнула.

Галина Сергеевна оперлась о широкое плечо мужа и ловко вскочила на подоконник. Она повесила занавески, расправила их, потом отошла к двери и критически осмотрела.

— Теперь дело другое, Сергей Степанович. Минимальный уют создан.

Сергей поблагодарил. Он вскипятил чай, достал варенье и банку консервов.

— Без угощения не отпущу. Чем богат, тем и рад. Беда — у меня плохо с посудой: два стакана и одна чашка. Блюдце одно. Вам, Галина Сергеевна. Да и щипцов тоже нет, а сахар видите какой, кусковой, крупный…

— Сергей Степанович! — засмеялась Галина. — Вы так усердно охаиваете все, будто аппетит у нас отбить хотите…

— Он мне одного моего знакомого горца напомнил, — сказал Кузьма. — Приехал к нему гость, а горец поставил на стол сыр да кислое молоко и говорит: «Ой, кунак, зачем ты сегодня приехал, зачем вчера не приезжал. Вчера бочонок вина был, шашлык был».

— Ладно, ладно, — остановил Сергей, — под вино не подговаривайся. Если бы даже и было, не дал бы.. Завтра полеты. Придумай лучше, как сахар колоть.

— А мы это запросто! — Кузьма положил на ладонь три куска и без особого усилия сжал кулак. — Вот и готов, — сказал он, показывая множество мелких кусочков. — Что сахар! Я однажды на спор подкову согнул, когда в авиационном училище был. Инструктор мой только ахнул тогда. «Ну, — говорит, — Ефимков, далеко ты уйдешь с такой силищей!»

Напившись чая, Галина Сергеевна встала.

— Спасибо за гостеприимство, Сергей Степанович. Нам пора. Вовка у нас дома один-одинешенек.

Мочалов не стал задерживать гостей. Пока Галина Сергеевна причесывалась, Сергей Степанович отвел капитана в сторону и вполголоса сказал:

— Слушай, друже, неужели с тобой ругаться придется!

— Это с какой же стати? — на лице Ефимкова отразилось удивление. Он даже перестал поправлять шарф, который набросил на шею, перед тем как надеть шинель. — Кто нажаловался?

— Вчера ты сдавал инженеру зачет по новому навигационному оборудованию?

— Сдавал.

— И ни на один вопрос теоретического характера не ответил?

— Да меня формулы физические и законы спрашивают, — взорвался Кузьма Петрович, — можно думать, я профессором физики или аэродинамики собираюсь стать. Все, что касается практического применения прибора, я знаю. И мне, летчику, чтобы вести машину в воздухе, этого вполне достаточно. У нас все-таки строевой полк, а не институт экспериментальной физики.

— Слушай, Кузьма, — требовательно сказал Мочалов, — ты глубоко заблуждаешься! Мы первые получили новое навигационное оборудование. И если хочешь знать, каждый наш учебный полет одновременно и экспериментальный полет… научно-исследовательский в известной степени. Он для тебя новинка или нет? Новинка! А когда ты будешь крепче в этот прибор верить: если механически запомнишь, куда какая стрелка движется, или глубоко со всеми теоретическими обоснованиями узнаешь его устройство и принцип действия? Ясно, что во втором случае. — Мочалов положил руку на плечо товарища и закончил мягче: — Займись теорией, Кузя, пока не поздно. Боюсь, как бы и себя и меня не подвел!

Капитан гулко рассмеялся:

— Не бойся, Сережа. Кузьма Ефимков в нужную минуту никого не подводил и не подведет. Галя, идем до хаты. Спокойной ночи, Сережа, не забывай к нам дороги!

Часы командира, маленькие старые ручные часы! Вот они лежат на тумбочке у кровати, снятые вечером с руки. Под круглым стеклом, вырезанным из плексигласа, движутся две стрелки: большая и маленькая, разделяя своими ритмическими ударами на часы, минуты, секунды каждый день, каждую ночь. Простые маленькие ручные часы! Как много могли бы они рассказать о тебе, командир, если бы обладали даром речи. Рано утром, когда крепок еще твой сон, старший брат этих часов — будильник — врывается в твою жизнь хрипловатым звоном, но, отсчитав положенное количество ударов, сдает свою вахту ручным часам, как бдительный часовой передает охраняемый пост другому. И маленькие ручные часы с этой минуты сопровождают тебя везде. Они с тобой в учебном классе, когда проводишь ты с летчиками предварительную подготовку, они с тобой на аэродроме, когда, стоя у рации, ты следишь за взлетевшим истребителем и первым сделанным над землей разворотом. Они с тобой и в полете и дома, когда, воспользовавшись кратковременным отдыхом, уезжаешь ты в город, в кино или в театр. Ты поглядываешь на них и в ту пору, если, увлекшись мечтами, пишешь письмо далекой любимой женщине.

Мочалов возвратился домой в половине десятого, и его ожидала большая радость. В почтовом ящике он нашел сразу три письма от жены. На каждом конверте вверху стояло: «Авиазаказное». Судя по всему, письма были написаны в разные дни, скорее всего, в день по одному, но метель, разыгравшаяся севернее Энска, задержала у одного из горных перевалов пассажирский самолет, и почта пришла с опозданием.

Не всегда сразу выразишь свои чувства, если в разлуке получишь кряду три письма от любимой женщины. Мочалов еще никак не успел проявить свою радость, еще не налетела улыбка на его лицо, а руки, торопливо расстегнувшие ремешок шлемофона, уже сбрасывали его, потом стали шарить по меховой куртке, отыскивая застежку-«молнию», и рывком отвели ее вниз.

Мочалов установил, какое письмо написано первым, и начал с него. Читал стоя в расстегнутой, но так и не снятой куртке. Потом присел на застеленную кровать и стал думать о жене, вспоминать, как впервые с ней познакомился.

Это было уже давно, но все было свежо в памяти. У слушателей военной академии на вечере гостили студентки горного института. Студенток было не более десяти, а Сергей отнюдь не слыл хорошим танцором, поэтому он скромно отсиживался в уголке… Потом опять замелькали дни занятий. Накануне восьмого марта к Мочалову подошел секретарь курсовой партийной организации. Было это в классе самостоятельной подготовки. Сергей готовился к зачету.

— Ты не очень занят, Мочалов? — осведомился секретарь. Сергей неохотно оторвался от книги. — Видишь ли, послезавтра Международный женский день, и я тебя очень прошу, сходи, пожалуйста, в горный институт. Так сказать, с ответным визитом.

Брови над переносьем Мочалова сошлись.

— Вот это здорово! Вы целый вечер танцевали со студентками, а я с ответным визитом… Козел отпущения, значит…

Секретарь был большой приятель Мочалова, и возражения Сергея не произвели на него никакого впечатления.

— Да брось, старик, — похлопал он его по спине, — просьба от всего нашего мужского общества, мы тебя когда-нибудь отблагодарим.

Мочалов не оказал стойкого сопротивления. Прежде чем уехать на электричке в Москву, он долго чистил и без того яркие пуговицы нового костюма, несколько раз завязывал перед зеркалом галстук: то узел казался ему франтовски пышным, то слишком тощим.

На торжественном собрании в институте он сидел в президиуме и даже произнес короткое приветствие от слушателей своего курса, желая девушкам института отлично учиться. После торжественной части был концерт, потом танцы, игры. Для нетанцующих устроили викторину. Каждому был выдан листочек с тридцатью вопросами из литературы, истории, географии, музыки. Сергей сел на свободный стул почти у самой сцены и достал автоматическую ручку. Вопросы были самые сумбурные, на то и викторина: «Кто в России изобрел первый печатный станок?», «Кто автор книги «Красное и черное»?, «Кто перевел на русский язык «Илиаду»?, «Как погиб Архимед и какой была его последняя фраза?», «Какие полезные ископаемые есть на Урале?» Сергей отвечал без особого труда, задумывался, если приходилось припоминать даты. Рядом с ним сидели две студентки. Одну он бегло успел рассмотреть. Высокая, с большими черными глазами. Брови и ресницы были умело подкрашены. До слуха Сергея дошел ее приглушенный смех.

— Посмотри, Нина, как мучается этот капитан… С таким глубокомысленным выражением люди, вероятно, порох изобретали…

— Тише, Лариса, — услышал Сергей другой, встревоженный, голос.

— Ах да, понимаю его тяготы, — не смущаясь, продолжала девушка, — нелегко вспомнить закон Ньютона, если десять лет не открывал физики. Скомандовать «смирно» куда легче…

— Лариса, как не стыдно!

Голос второй студентки прозвучал тихо, но требовательно.

— Ладно, умолкаю, — недовольно согласилась студентка. Взяв в руки карандаш, она тоже углубилась в дело. Минуты две карандаш уверенно скрипел, но внезапно остановился и владелица его наморщила лоб.

— Ниночка, кто придумал первый свод законов, а? Я же геологом собираюсь стать, а не историком. Прямо хоть на исторический факультет беги.

Сергей оторвался от своего листка, спокойно улыбаясь, спросил:

— Может, примете мою помощь?

— Это интересно, — насторожилась девушка.

— Можете без всяких сомнений записать: первый свод законов принадлежит Хаммурапи. Законы писались тогда на столбах. А столбы для всеобщего обозрения устанавливались на людных дорогах. Это и будущему геологу невредно знать.

— Спасибо, — смущенно пробормотала студентка и через минуту ушла на другое место.

— Ваша подруга очень нервная, — обратился Сергей ко второй студентке. Та смущенно взмахнула длинными ресницами.

— Ой! Вы слышали, как она упражняется в остроумии, и обиделись?

— На слабых не обижаются, — добродушно возразил Мочалов.

— Это правильно, — согласилась девушка. — Я тоже так отношусь к людям. Лариска неплохая, но избалованная. Дочь известного певца, — она назвала фамилию артиста, — сейчас он сошел со сцены, но три-четыре года назад гремел.

— Я где-то читал, будто он до сцены чуть ли не пастухом был.

— Да, прошел трудный путь, но дети не всегда повторяют родителей.

Сергей впервые внимательно посмотрел на собеседницу. Широко раскрытые светло-серые глаза девушки не опустились и не побежали в сторону, просто и доверчиво они встретились с его глазами. Они были мечтательными и в то же время серьезно-сосредоточенными. Узкое бледноватое лицо с мягким небольшим ртом, простенький зачес светлых волос, стянутых узлом на затылке, тонкие руки, по локоть обнаженные короткими рукавами белой блузки.

Сергей одним из первых сдал жюри свои ответы. Подведя итоги, высокий смуглый председатель студенческого профкома объявил:

— Первый приз присуждается доценту Марии Петровне Ольшанской, второй — нашему гостю, капитану Мочалову.

Под аплодисменты Сергей получил приз — флакон духов «Огни Москвы».

— Вот ведь штука, — обратился Мочалов к соседке, — слишком это роскошно переводить на себя такую вещь. Вы, конечно, извините, краем уха слышал, вас зовут Нина?

— А я обоими ушами только что слышала, что вы капитан Мочалов, — улыбнулась студентка.

Сергей смутился.

— Вот и отлично. Так разрешите преподнести духи.

— Ой, что вы! — всплеснула руками девушка и вся порозовела.

Но Мочалов уже не отступал.

— Нет, нет, все решено. Берите. Стыдно же мне в день восьмого марта духи уносить.

Студентка приняла подарок, неловко поблагодарила. Когда она собралась уходить, Мочалов предложил проводить. Большие глаза девушки взглянули на него заинтересованно.

— Ну что же, — сказала она просто. — А вы не опоздаете? Мне подруги говорили, к вам долго ехать на электричке.

— Электрички ходят до двух ночи, — возразил Мочалов.

— Вам с какого вокзала?

— С Северного.

— А я на Маросейке живу. Метро от нас близко.

— Вот и чудесно.

В вестибюле Сергей помог девушке одеться. Она предложила пройтись пешком, и он согласился. Морозило. Москва, сияющая бесчисленными огнями, встречала и провожала их на каждом перекрестке гудками автомобилей. Подходя к большой площади, Нина остановилась и придержала Сергея за локоть.

— Давайте секундочку постоим. Ох, как я люблю ночную Москву! Иногда, усталая от всех этих интегральных исчислений, сопромата и бурового дела, вырвешься на улицу, окунешься в людской поток, и появятся новые силы. — Она протянула руку в кожаной перчатке. — Если вы не москвич, вам мое чувство, может, и непонятно.

Сергей ответил не сразу. Он смотрел на ярко освещенные этажи высоких зданий, окружавших площадь, на мигающий зрачок светофора, то желтый, то зеленый, то красный, на станцию метрополитена, над которой горела буква «М». Оттуда почти непрерывно тянулся поток пешеходов. Это москвичи возвращались с заводов и фабрик, закончив вечернюю смену, из аудиторий и институтов, из театров, кино, от друзей и знакомых. Были в толпе и только что приехавшие в столицу, добиравшиеся с одного вокзала на другой. Если, выйдя из метро, человек отходил в сторону из этой живой струи и долго осматривался вокруг — можно было безошибочно сказать: это не коренной москвич, это стоит гость столицы, пораженный ее величием. А высоко вверху — над крышами зданий, над площадью, кипящей человеческим шумом, над железными фермами мостов и закованной в гранит Москвой-рекой, над куполами древних церквей, этих свидетелей старины над острыми шпилями вокзалов — спокойно и ярко горели рубиновые звезды Кремлевских башен.

— Огни Москвы… Даже сквозь дымку тумана их видно, — восторженно сказал Сергей. — Нет, Нина, я вас хорошо понимаю. Я сам люблю Москву. Люблю крепко. В сорок первом под ее стенами воевать начинал.

Девушка посмотрела на него в упор, в ее глазах отразилось ласковое внимание.

— Сколько же вам тогда было? — негромко спросила она.

— Девятнадцать с хвостиком.

— А мне пятнадцать, — заметила Нина в раздумье. — Что можно рассказать о себе! Очень простая биография. Кончила восьмой, осенью по вечерам дежурила в госпитале. Я тот год никогда не забуду. Сирена, прожекторы, стрельба зениток… Ой, неужели может повториться?

— Есть люди, только и мечтающие об этом, — вздохнул Мочалов, — если бы не они, я бы тоже, честное слово, ушел из армии, пошел бы строить или с вами бы укатил в геологическую экспедицию. Вы бы меня взяли?

— Конечно, — быстро согласилась Нина, — вы добрый, а мне такие по душе.

Расставались у серого трехэтажного здания. Нина сказала:

— Видите на втором этаже угловое окошко?

— Лампа под зеленым абажуром? — уточнил Сергей.

— Да, да, — подхватила девушка, — мама меня дожидается. Никогда не ляжет первой… В этом доме я родилась и выросла. Так что настоящая москвичка.

— Настоящая маленькая москвичка.

— Почему маленькая?

Сергей засмеялся:

— Ростом подкачали. Я так и буду вас звать: «маленькая москвичка».

Часы показывали двенадцать.

— Торопитесь, вы можете опоздать, — забеспокоилась Нина.

Сергей ушел, записав номер ее телефона и пообещав достать на ближайшее воскресенье два билета в Большой театр. Позже Нина признавалась: «Если бы ты не предложил театр, у нас бы знакомство прервалось, — и прибавляла: — Я бы всю жизнь жалела».

Они сходили на «Садко» и после встречались как старые друзья каждую субботу вечером и проводили вместе воскресенья.

Временами Мочалову казалось, что с Ниной его ничто не связывает. «Просто с ней занятно проводить время», — думал он.

Но потом вышло так, что Сергей не видел ее почти две недели. Подходя к знакомому подъезду, он ощутил всем своим существом, что волнуется и не может этого волнения подавить. «А вдруг я ей наскучил, и она ушла в театр, с кем-нибудь из студентов? Разве нет молодых, красивых парней?» Но Нина ждала и вихрем выбежала на первый звонок. Распахивая дверь, спросила шутливо:

— Какие ветры и где вас носили так долго?

Шутила, а большие серые глаза смотрели тревожно, вопросительно. И он почувствовал, что привязан к ней крепко-крепко.

Пожалуй, это воскресенье было для них самым необычным. Нина часто задумывалась, заставляла Сергея много рассказывать о своем детстве, о фронте, о товарищах. А он, наоборот, не мог сдержать своей радости и все время говорил и говорил… После его ухода мать Нины, шестидесятилетняя Ольга Софроновна, поправляя на носу очки в роговой оправе, лукаво улыбалась.

— И когда же нам теперь его ждать, твоего сокола?

— Ждать в субботу, — хмуро отвечала Нина, — а почему моего?

— Да что, я разве не вижу, как вы друг на дружку-то смотрите!

Нина бросилась к матери и, пряча в теплом плече лицо, зашептала:

— Мама, и он? Да, и он? А ты не ошибаешься?

Морщинистая рука Ольги Софроновны нежно гладила светлые волосы дочери.

— Ах ты, дурнушка, скоро инженером станешь, а такая смешная…

Наступила весна. Неторопливая московская весна с капризным небом и капризным солнцем. В конце апреля у Нины предстоял день рождения: двадцать два года. Сергей готовился к этому событию. Он заказал в ювелирной мастерской подарок — серебряную пудреницу — и попросил выгравировать на ней надпись. Когда заказ был готов, он испугался: не слишком ли пышно и имеет ли он право на такой дорогой подарок? «Совсем как невесте», — подумал он.

За четыре дня до праздника у Мочалова стряслась беда: от простуды заболели зубы. Врач отказался рвать зуб, пока не спадет опухоль. К счастью, она продержалась недолго, и зуб мудрости — виновник треволнений, был удален. Но все равно два последующих дня никак нельзя было снимать повязки. Мочалов, стоя у зеркала, сокрушенно качал головой и ругался:

— Только и осталось с такой рожей на именины!

После долгих колебаний он все же поехал. У дверей Нининой квартиры остановился в нерешительности. Гости были уже в сборе. Из комнаты слышался громкий смех. На звонок выбежала Нина в новом светло-зеленом платье. Увидев на голове Сергея бинты, она вздрогнула, подалась назад и застыла. Глаза, не моргая, уставились на Мочалова, маленький рот задрожал. И вдруг, не поняв толком, что произошло, закрыла ладонями лицо и побежала в комнату, откуда вышла на звонок. Сергей кинулся следом. За стеной молодые голоса выводили с увлечением:

Пусть дни нашей жизни, как волны, бегут,

Мы знаем, что счастье нас ждет впереди…

Чей-то баритон выделялся в общем хоре, так и взлетал над другими голосами.

В комнате было темно. Сергей услышал всхлипывания и скорее натолкнулся на Нину, чем увидел ее.

— Нина, Ниночка, да что ты, — позвал Сергей, — или я чем обидел?..

Она подняла лицо. Теперь, освоившись с темнотой, он увидел близко от себя ее большие, ставшие удивительно красивыми глаза. Они горели тревожной радостью, ожиданием.

— Ой, Сережа, что с тобой случилось? Скажи, что?

— Ах ты, чудачка, — растерялся Мочалов, — ничего не случилось. Зуб мудрости вырвали всего-навсего. И я сразу поглупел на несколько лет…

Нина, успокаиваясь, вздохнула.

— Это хорошо.

— Что хорошо? Что поглупел?

— Нет, что все в порядке, — улыбнулась она.

И, уже не стыдясь невысохших слез, она вся сразу потянулась к Мочалову, прижалась щекой к его шинели, сырой от мелкого весеннего дождя. Сергей поцеловал девушку в губы.

В июне они поженились. Сергей перебрался в квартиру Ольги Софроновны, «в зятья», как шутливо объявил он старушке. Вместе с Ниной они затолкали один на шкаф, другой под кровать кожаные чемоданы Мочалова, вмещавшие все его нехитрое холостяцкое имущество. В Москве Сергею приходилось бывать по-прежнему редко, только часть субботы и воскресенье они проводили вместе. Нина уже начинала готовиться к дипломной работе. Сергей заканчивал академию и много занимался перед выпускными экзаменами. В декабре он получил звание майора и назначение в Энск, а после Нового года Нина в один из вечеров провожала мужа. Стоя на широком перроне, раскрасневшаяся от холода и волнения, говорила она последнее напутствие:

— Пиши почаще, Сереженька, расскажи, какой он, этот Энск, чтобы я знала, куда мне ехать, к чему быть готовой…

Не стыдясь посторонних, он держал Нину за плечи и улыбался одними глазами.

— Еще какие будут наказы? Молодой жене положено перед разлукой спрашивать мужа: «будешь ли верным», а мужу — жену…

— Ой, ой, как не стыдно, — смеялась она. — Разве ты способен забыть или обмануть? Ты же весь светлый, Сережа, у тебя каждая мысль в глазах…

Мочалов крепко обнял ее.

…Прозвучал короткий гудок паровоза.

Скрипели колеса, бежал за вагоном перрон, бежала рядом с вагоном Нина, стараясь подольше не отстать от него, и лицо ее было ласковое, доверчивое, изумленное, словно не верила еще, что Сергей уезжает далеко, надолго…

Мочалов бережно сложил прочитанные письма. «Нет, я счастливый!» Подошел к окну и на секунду прислонился горячим лбом к холодному стеклу…

Подполковник Оботов неторопливо прохаживался по учебному классу — от широкого окна, в квадрате которого розовело утреннее солнце, до двери. Только что закончилось двухчасовое теоретическое собеседование по диалектическому материализму, и офицеры разошлись. Один капитан Ефимков остался в классе. Он сидел за самым первым столом, насупив брови, смотрел на черную грифельную доску.

Подперев широкой ладонью крутой подбородок, Ефимков молчал, напряженно ожидая, когда заговорит Оботов. И надо же такому случиться: целый месяц готовились офицеры к этому собеседованию, а он не прочитал ни одной из рекомендованных книг, не заглянул ни в один из первоисточников. Он думал отмолчаться, но пришлось выступать. Ефимков заговорил о переходе количественных изменений в качественные, о том, как этот закон проявляется в развитии общества. Все, что было ему известно, он изложил в двух-трех сбивчивых фразах, а потом замолчал и ничего не мог прибавить. Ответ получился куцым, поверхностным. Ясно, что замполит за такую подготовку к собеседованию не похвалит. Оботов подошел к скамье и остановился, внимательно заглянул в глаза капитана.

— Не ожидал, — сказал он со вздохом. — Честное слово, не ожидал.

Замполит замолчал и потом продолжал еще тише:

— Кузьма Петрович, какую литературу вы прочитали перед семинаром по теме? Только по-честному.

— Брошюру о диалектическом материализме.

— Всего-навсего?

— Да.

— Для вас этого мало, Кузьма Петрович, — мягко продолжал замполит, и чем мягче он говорил, тем тревожнее становилось на душе у капитана. — Я недоволен вашим сегодняшним ответом.

Кузьма Петрович нахмурился.

— Разве я отвечал с ошибками?

— Нет, без них, — проговорил замполит, — но слишком поверхностно. Мелкая пахота, Кузьма Петрович.

— Значит, я на глубокую не способен, — заявил Ефимков.

— А кто вам дал на это право? — вдруг строже заговорил Оботов, и глаза его потемнели. Под острой правой скулой нервно запрыгал мускул, голос зазвучал сухо, требовательно. — Кто вам дал право поверхностно изучать теорию нашей партии? Эта теория вела нас изведет на самые великие дела. Вас еще на свете не было, когда за дело коммунизма светлые люди шли на каторгу. Кандалами гремели! Да, да, и кандалами! — возвысил голос замполит. — На баррикадах гибли. А теория, которую вы ленитесь изучать, всегда указывала нам путь вперед. Вы были ребенком, когда строился Днепрогэс, Ростовский сельмаш, когда, не боясь пуль из кулацких обрезов, лучшие сыны нашей партии боролись за колхозы…

— Меня она тоже вела вперед всю Отечественную войну, — мрачно перебил Ефимков. Он вдруг вспомнил яркий весенний день на полевом аэродроме и себя, усталого, возвратившегося из пятого по счету за день боевого вылета. Под плоскостью истребителя начальник политотдела вручил ему партийный билет: «Смотрите, Ефимков, — говорил он так же вот строго, как сейчас замполит, — такую книжечку великий Ленин имел. Тот, кто носит ее, должен иметь ясную, чистую душу».

— В этом вы правы, — неожиданно успокоился замполит при последних словах капитана. — Вы дрались в войну честно, как и подобает коммунисту. Но без теории вам, советскому офицеру, не прожить… Задумайтесь над этим. Опасаюсь, как бы ваше отставание в теории не стало помехой в службе.

Кузьма молчал, опустив глаза, острым ногтем указательного пальца скоблил обложку тетради с конспектом.

— Подумайте, Ефимков, — еще раз повторил замполит.

Железкину не спалось. Впервые за все время службы в армии солдатская кровать казалась такой узкой и жесткой. Он ворочался с боку на бок, улавливая под собой шорох соломенного матраца, силясь осмыслить все, что с ним произошло за последнее время. В памяти ярко стоял, — словно это было только что, — разговор с командиром эскадрильи. Почему этот новый майор с внимательными серыми глазами так хорошо отнесся к нему? Нашел утешительные слова, обещал похлопотать об отпуске. Отпуск дают за хорошую службу. А разве он, Железкин, служил хорошо? На самолете работал небрежно, имел взыскания. Но сейчас ему хочется работать хорошо, быть лучшим механиком в эскадрилье. Не новый ли командир вызвал это желание?.. Мысли были беспокойные и радостные.

Вчера, узнав от писаря Сеничкина, что ему выписали отпускной билет, Железкин, как никогда в жизни, потрудился при смене мотора, выработавшего свой ресурс. Уже сумерки опустились на аэродром и все механики уехали на ужин, а он остался закончить регулировку деталей, твердо решив: «Пока не кончу — не уйду». Сержант едва успел к отбою, голодный и страшно усталый. Об ужине нечего было и помышлять: столовая закрылась в девять вечера. Железкин умылся и отправился спать, но в коридоре встретился со старшим лейтенантом Цыганковым. Старательно отдав честь, механик пошел к своей койке, но секретарь партбюро остановил его.

— Ужинали?

— Никак нет, только с аэродрома.

— Ступайте поживее в столовую, на вас заявлен расход.

Железкин с большим аппетитом съел миску гречневой каши с мясом и был приятно удивлен, когда старший повар, сверхсрочник Михеев, предложил добавок.

— За что же, собственно, что я за персона такая? — спросил Железкин, стараясь скрыть волнение под грубоватым тоном.

— А за хорошую работу, сержант, — подкручивая усы, наставительно ответил Михеев, — сам старший лейтенант Цыганков приказал накормить отлично.

Сегодня перед строем всей эскадрильи Железкин получил отпускной билет и первую в жизни благодарность от командира эскадрильи. Когда зачитывали приказ, у него на лбу проступили крупные капли пота. Потом его поздравляли, желали успехов в учебе и работе. Все это до сих пор в памяти. Железкин продолжал ворочаться и заснул в эту ночь, пожалуй, позже всех.

Утром он попрощался с товарищами и под напутственный возглас Сеничкина «ни пуха тебе, ни пера» с маленьким фанерным чемоданом в руке отправился на вокзал. Попутной машины не было, и семь километров механику пришлось пройти пешком. Идти было легко, он вступил в город, когда солнце уже всплыло над корпусами строящихся зданий. Железкин остановился, любуясь работой каменщиков. Скрип лебедки, шум ссыпаемого песка и звонкие голоса: «давай, пошел», приятно возбуждали сержанта, любившего всякое мастерство. «Хорошо, хорошо», — повторял он про себя.

В каскаде солнечных лучей на пятом этаже недостроенного кирпичного корпуса Железкин увидел женскую фигуру. Ловко сгибаясь над кладкой, женщина быстро перекладывала политые цементным раствором кирпичи.

— Ох, ты! — восторженно воскликнул сержант, любуясь ее складными движениями, — даже девка там. И как ей не боязно на такой верхотуре.

Улица была длинной. Железкин прошел ее всю, пересек площадь и очутился в центре. Здесь город пересекала река. Сержант задержался на мосту. Середина реки была незамерзшей, он видел, как бурлит пузырьками темная вода. Но у берегов река покрыта толстым слоем льда, припорошенного снегом. Железкина все радовало в этот день. Облокотившись на металлические перила моста, он с интересом наблюдал, как с крутого правого берега съезжали на санках ребятишки и лихо метрах в десяти-двенадцати от незамерзшей полоски реки сворачивали по льду направо, так что слышно было, как скрежещут полозья салазок. Один из них, толстячок в белом заячьем треухе и пальтишке с непомерно длинными рукавами, особенно умилил сержанта. Подталкивая ручонками санки, он бежал за ними чуть ли не до половины спуска и только там лихо вскакивал на них. Санки, нарастив скорость, стремительно мчались к полынье. Когда до холодно поблескивающей воды оставалось совсем немного, мальчик ловко тормозил ногой, приподнимая санки за переднюю часть, и они резко брали в сторону. «Посмотрю, как он еще раз скатится», — решил сержант. Мальчик в белой шапке снова забрался на пригорок и, толкнув санки, быстро понесся вниз, высоко задирая ноги в подшитых красной резиной валенках.

— Ва-алька, я пошел! — крикнул он своему товарищу.

На этот раз санки заскользили с особенной быстротой. Они попали на чистую от снега полоску льда и, заблестев полозьями, помчались еще быстрее к темневшей впереди полынье. Мальчик отчаянно затормозил, но скорость не уменьшилась. Почуяв опасность, он попытался упасть на лед, но или промедлил, или растерялся. Санки пронеслись последние метры по ледяной поверхности и с плеском ухнули в воду.

— Ребята! Петька тонет! — прорезал морозный воздух отчаянный мальчишеский крик.

Железкин видел; как белая шапка скрылась под водой. Стоя у перил, сержант растерянно глотал большим ртом воздух. До того быстро все произошло, что он не успел поверить в случившееся. А рядом уже сбивались в толпу прохожие.

— За багром скорее бегите!

— Спешите, мальчонку водой унесет!

— Может, вы за багром помчитесь, военный? — обратился к Железкину какой-то старичок с окладистой белой бородой. — Тут недалече у рыбака, вон в той хате, что под серой черепицей.

А вода в полынье, поглотив мальчишку, по-прежнему бурлила кольцами. Железкин застывшими глазами оцепенело смотрел на старичка, не понимая, о чем тот толкует. Ему было ясно одно: маленький озорной Петька в белом треухе и в пальтишке с длинными рукавами погибает на глазах у суетящейся толпы. Не получив от сержанта никакого ответа, старичок возмутился:

— Да вы что стоите истуканом, за багром надо!

— Минуточку, батя, — отстранил его Железкин.

Сержанту вдруг подумалось, что сейчас все зависит от него. Если он, Железкин, не примет никакого решения, белый Петькин треух никогда не выплывет на поверхность.

Не отдавая себе ясного отчета в том, что делает, Железкин рывком сорвал ремень, скинул шинель, шапку и торопливо вскарабкался на железные перила моста.

Железкин вырос у большой реки и хорошо плавал. Секунду или две простоял он на перилах и затем, вытянув вперед руки, сложив вместе ладони, громко крикнул:

— И-эх!

В ту же минуту большое сильное тело сержанта полетело вниз, в зияющую кипень январской воды. Руки его не почувствовали прикосновения к ней, но когда он весь вошел в воду, перехватило дух, и Железкин даже подумал, что не выплывет. Но странное дело — эта мысль не испугала. Другая, короткая и повелительная, обожгла мозг: «Где мальчонка?!» Река была не особенно глубокая. Сержант уже шарил руками по каменистому дну и быстро натолкнулся на какой-то мягкий ком. Да, это был Петька!

Выпуская из легких последние пузырьки воздуха, Железкин стал подниматься на поверхность. Он плохо помнил, как его схватили десятки рук и вместе с Петькой перенесли в приехавшую к месту происшествия машину «скорой помощи». В сознание он пришел в большой теплой комнате. Кто-то настойчиво совал в рот стакан. Тонкое стекло неприятно стукалось о стиснутые зубы. Железкин подумал, что это врач, но, открыв глаза, увидел капитана Ефимкова и старшего лейтенанта Цыганкова. В белых халатах они сидели у его койки.

— Ты не противься, выпей чарку, — гудел Ефимков, — это же не микстура какая-нибудь, а чистейший спирт. Сто болезней сразу убьет!

Железкин глотнул и задохнулся. Горло и желудок обожгло, по жилам прошел огонь. Но сразу стало легче.

— Как мальчонка, товарищ капитан? — спросил он сипло.

— Дышит, — ответил Ефимков. — Теперь выживет.

— Это хорошо, — пошевелился Железкин, но тотчас же лицо его стало озабоченным. — Беда! Я в брюках нырял, а там отпускной билет был. Наверное, размок!

Цыганков улыбнулся.

— Об этом не сокрушайтесь, сержант. Вам подполковник Земцов прибавил еще семь суток.

— Да, Железкин, всех ты порадовал, — растроганно сказал Ефимков, ставя на тумбочку стакан.

Выйдя из городской больницы, Кузьма Ефимков достал пачку папирос и протянул ее Цыганкову.

— Угощайтесь.

Он все еще находился под впечатлением короткого разговора с Железкиным. Всматриваясь в высокое чистое небо, Ефимков покачал головой:

— Вот и пойди узнай человека сразу. Последним в эскадрилье считал я его все время, а парень на уровне оказался. Честная натура у него, Гриша.

— Только ключик мы с некоторым опозданием к этой натуре подобрали, — усмехаясь, вставил Цыганков. — Так, что ли?

— Так-то оно так, — нехотя согласился капитан. — Однако в этом не один я виноват. И вы, товарищ секретарь партбюро, тоже.

По улице то и дело проносились груженные лесом и кирпичом автомашины. День был ясный, морозный. Ефимков расправил плечи, потянулся. Взгляд его скользил по железным крышам донов и возвышающимся над ними заводским трубам.

— Погодка-то стоит, — добродушно сказал Ефимков, — сейчас бы ружьишко да на лыжах за зайцем. Вы любите свежую зайчатину, Цыганков, особенно если с жареной картошкой?

— Люблю, Кузьма Петрович, — подтвердил секретарь партбюро. — Одна беда — охотник я плохой.

— А я бы вас все равно взял с собой. В загонщики. Знаете, что такое загонщик на охоте?.. Мыслю, вы подойдете для этой роли.

Цыганков не ответил, он посмотрел на часы, и лицо его сразу стало обеспокоенным.

— Нам пора ехать, Кузьма Петрович. Через два часа партийное собрание.

Офицеры докурили и направились к ожидавшей их командирской «эмке». Уже в машине Цыганков вспомнил, что забыл дома тезисы доклада. За ними нужно было обязательно заехать. Но он неожиданно задумался. Идти в квартиру одному, оставив в машине Ефимкова, было как-то неловко, но в то же время он не хотел, чтобы кто-нибудь посторонний неожиданно заходил к нему: кто его знает, как к этому отнесется Валерия. Правда, когда к Григорию приходил на несколько минут кто-нибудь из однополчан, Валерия вела себя подчеркнуто вежливо, но гость легко угадывал под этой холодной сдержанностью неискренность и равнодушие. Поборов в себе неловкость, Цыганков сказал:

— Я по пути домой заскочу, всего на две минуты, за конспектом. А потом сразу на аэродром. Вы как, Кузьма Петрович, на это смотрите?

— В машине посижу, — будто все поняв, буркнул Ефимков.

Шофер затормозил у дома, где жил секретарь партбюро. Старший лейтенант торопливо выскочил из машины, вбежал в подъезд. Нашарив в кармане тонкий ключ, он открыл замок и, распахнув дверь в свою комнату, застыл от удивления.

Валерия Николаевна плакала, стоя посреди комнаты. Слезы обильно катились по щекам. Горячая волна жалости внезапно захлестнула Григория.

— Лера, ты что! — заговорил он, бросаясь к ней. — Что случилось?

Не отнимая руки от глаз, Валерия продолжала всхлипывать.

— Случилось? Да, случилось! Можешь радоваться, ты достиг своего! Конечно, тебе легче всего было пожаловаться папе. Можешь теперь взглянуть на его ответ.

Она положила на стол письмо. В центре листка строчки были размазаны, и чернила еще не успели просохнуть. Цыганков узнал четкий почерк генерала Свирского — этот почерк сразу запоминался: каждая буква была выведена ясно и правильно. Ни одного крючка, ни одной завитушки.

«Лера! Ты у меня одна, — писал генерал. — После смерти мамы у меня нет более близкого человека. Я старик, и жить мне осталось не так уж много. Все мысли мои только о тебе, о твоей судьбе. Я хочу видеть тебя счастливой, нянчить твоих детей, хочу, чтобы твой муж был достойным офицером, а он, по-моему, такой.

С горечью узнал я о ваших неурядицах. Доченька, ты не права! Эгоизм заглушает в тебе чувство здравого смысла. Откуда ты взяла, что не сможешь прожить без Москвы? Выкинь это из головы. Ты обязана найти свое место в жизни и в том маленьком пограничном Энске, где живешь, где служит сейчас твой Григорий. Я охотно соглашаюсь, что там жизнь суровее, что там меньше развлечений, но люди Энска ничем не хуже москвичей или жителей любого другого большого города. Вспомни, Лера, что и я с твоей покойной мамой прожил свыше десяти лет в различных провинциальных городках и местечках, куда только нас ни забрасывала моя военная служба. Но разве становилось от этого ее чувство ко мне мельче и холоднее? Нет! А у тебя и у Гриши вся жизнь впереди, и уверен я, что не в одном Энске вы ее проживете. Будет время, когда и в Москву придется возвратиться. А пока живи там, где нужен Родине твой муж. Будь его надежной подругой, дочурка. Вот мое тебе отеческое слово, Лерочка…»

Цыганков положил письмо на стол и поднял на жену недоуменные глаза.

— Я никакого письма отцу не посылал. Откуда знает он о наших неурядицах?

— Наверное, я ему писала, — язвительно заметила Валерия, сузив покрасневшие от слез глаза.

Цыганков высоко поднял голову, посмотрел на жену, и столько тоски, столько осуждения было в его взгляде, что Валерия не выдержала, обессиленно опустившись на стул, закрыла ладонями лицо.

— Почему ты так смотришь, Гриша!

— Я тебя никогда не обманываю, — тихо произнес Цыганков.

Валерия отняла ладони от лица.

— Кто же мог написать отцу? Кто? — Она решительно взмахнула рукой и срывающимся голосом закончила: — А впрочем, какая в том разница. Что я, ученица третьего класса, чтобы меня подобным образом воспитывали! Хватит, сыта по горло!

Цыганков горько вздохнул и вышел из комнаты.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Возвращаясь из зоны пилотирования, лейтенант Пальчиков принял по радио поздравление Ефимкова:

— «Чибис-четыре», задание выполнили хорошо.

Молодой летчик заулыбался. Капитан никогда не хвалил зря. Пальчиков сделал четвертый разворот и начал снижаться. Он видел набегающую на нос самолета бетонированную полосу и сбоку финишера. На мгновенье показалось, что посадочный полотняный знак почти под крылом, а высота большая. Подумал уйти на второй круг, но тут же самонадеянно решил: «Ничего, сяду». Машина долго неслась над аэродромом и коснулась колесами земли уже за ограничителем. Самолет закончил пробег в конце летного поля. Будь аэродром короче метров на двести, машина неминуемо выкатилась бы за его пределы и могла произойти поломка.

Не успел лейтенант дорулить до стоянки, как услышал в наушниках гневный бас Ефимкова:

— «Чибис-четыре», немедленно ко мне…

Неуверенными шагами шел Пальчиков к автомашине радиостанции, около которой стоял Ефимков.

Самый юный в полку, Пальчиков, отличался задиристостью и упрямством. Ему нелегко давалось летное дело. Не однажды на разборах полетов Ефимков ставил его по команде «смирно» и жестоко отчитывал за неудачные взлеты и посадки. Тяжело переживая свои ошибки, Пальчиков, как щитом, прикрывался остротами. И сейчас, подходя к руководителю полетов, лейтенант решил: «Не подам виду». На Ефимкове не было лица. Он не дал Пальчикову произнести ни единого слова.

— Да вы понимаете, что делаете! — не в силах сдержаться, закричал Кузьма Петрович. — Еще одна такая посадка, и я стану седым. Вы в самолете черт знает о чем думаете, а тут с ума сходи. Куда вы смотрели после четвертого разворота?

Кузьма стоял, широко расставив ноги, подбоченясь. Огромный, плечистый, он сверлил молодого летчика глазами. Пальчиков, решив не показывать товарищам, что его испугал резкий тон капитана, натянуто улыбнулся, в то время как его дрожащие руки мяли ремешок планшета. Эта улыбка еще больше распалила Ефимкова.

— Что вы улыбаетесь, как институтка! — Капитан отбросил фанерные макеты самолетов, с помощью которых собрался было объяснять лейтенанту его ошибку. — Не хотите учиться, заявите прямо. Завтра же подам рапорт об отчислении вас из истребительной авиации!

Удар был нанесен сильный. Вечером Пальчиков не пошел ни в столовую, ни в клуб, а заперся в своей комнате и с тоской вспоминал прожитый день. Мысль, что Ефимков добьется его отчисления из части, угнетала. На столе в небольшой рамке стоял портрет матери, колхозницы с далекого Алтая. С фотографии пристально и ласково глядели добрые родные глаза, оплетенные сеточкой морщин. На шерстяной с незатейливой вышивкой кофточке блестел орден Трудового Красного Знамени, полученный за высокий урожай. И перед Пальчиковым встали картины недавнего прошлого. Вот он приехал в родное село после окончания авиационной школы. На нем красиво сидит летная форма. Ребятишки как зачарованные не сводят глаз с золотого «краба» на фуражке, с маленьких птичек на петлицах, бегают за ним табунами, захлебываются счастливым шепотом:

— Летчик пошел, летчик. Нашей бригадирши тетки Паши сын…

Рядом сияющая мать.

Вот председатель колхоза, участник двух войн, — гражданской и Великой Отечественной — Ефим Денисыч Наумкин беседует с ним как с равным, хвалится ожидаемым урожаем и, солидно покашливая, говорит: «Ты небо наше береги получше. Вишь, какое оно у нас чистое».

Что скажет Пальчиков при встрече с ними, если его отчислят? Он думал и чувствовал, как в горле зреет тяжелый комок.

Подавленный горестными мыслями, лейтенант не сразу обратил внимание на осторожный стук в дверь. Он неохотно отворил и удивленно попятился. На пороге стоял подполковник Оботов.

— Не спите? — спросил Оботов. — А я шел и завернул на огонек. Дай, думаю, посмотрю, как живете.

Голос у замполита ровный, спокойный. Пальчиков смутился.

— Проходите, товарищ подполковник, вот стул, — пригласил он.

Но странное дело: не прошло и минуты, как знакомая раздражительность завладела им. Лейтенант небрежно поправил свою белокурую челку и покривил насмешливо губы.

— Распекать будете? — Пальчиков смотрел на замполита дерзко, вызывающе, но вздрогнул, когда обычно спокойный Оботов сказал резким, повелительным голосом:

— Перестаньте кривляться, лейтенант! Усмешка-то у вас не получается. Выдавливаете ее. Никому не нужна такая усмешка, а вам первому. Что вы хотите ею сказать? Мне, мол, и море по колено, как бы ни ругали. Так? А на самом деле на душе кошки скребут. Тревога там, робость, неуверенность в себе. В глаза не можете посмотреть прямо.

Пальчиков не выдержал внимательного, прощупывающего взгляда подполковника. Быстро опустил голову, стоял, положив узкие руки с длинными пальцами на стол.

Привычка держаться со всеми насмешливо неожиданно показалась ему жалкой, ненужной. И сам он вдруг стал как-то меньше ростом, слабее. Оботов не спускал с него строгих глаз.

— Сколько вам лет, лейтенант? Двадцать минуло?

Пальчиков утвердительно кивнул.

— Значит, двадцать, — продолжал замполит. — А мне сорок четыре. В отцы бы вам сгодился. Слушать следовало бы, когда говорят старшие, а не насмешкой встречать.

— Вы меня не поняли, — окончательно запутавшись, пробормотал лейтенант и поднял на подполковника погасшие глаза. Он увидел перед собой пожилого, много пережившего человека. Пальчиков различил на его лице глубокие, оставленные войной морщины, бурое пятно ожога, седые пряди волос на висках, и лицо это казалось суровым и покоряюще простым. Не стесняясь внезапного порыва, Пальчиков сдавил руками голову.

— Что мне делать, товарищ подполковник, капитан Ефимков подал рапорт о моем отчислении из истребительной авиации?

— Знаю.

— Нет, вы не знаете, — загорелся лейтенант. — Вы думаете, Пальчиков плохой, легкомысленный. А то, что для Пальчикова быть истребителем — цель жизни, вы знаете?

— Знаю, Коля, — улыбнулся замполит, и его рука, сильная, в прожилках, легла на плечо молодого офицера, — эх ты, молодо-зелено… А я, по совести говоря, шел сюда и думал, что ты будешь покрепче. Как же так, Коля… небось и про Павку Корчагина читал и про Маресьева. Думаешь, им было легко? Вспомни хотя бы Маресьева: остался без ног, а с каким упорством добивался своей цели — быть в боевом строю, летать на истребителе. А у тебя, Пальчиков, две ноги и две руки, приличный объем грудной клетки, ни одной болезни. Так неужели советский офицер не в состоянии преодолеть трудности? Не верю, Пальчиков. — Замполит прошелся по комнате. Остановился и сузил черные глаза. — А может быть, я и на самом деле ошибаюсь? Может быть, если бы кандидат партии Пальчиков попал в такие условия, как Маресьев или Корчагин, из него бы не вышло… — помолчал и закончил, — настоящего человека?..

Лейтенант выпрямился и, как будто боясь, что замполит уйдет, не выслушав его, стал в дверях, загораживая дорогу. На смену минутной растерянности опять возвратилось упрямство. Но это было новое, совершенно иное упрямство. Нет, не на пустую улыбку толкало оно, а на серьезное, решительное.

— Неправда, товарищ подполковник, — воскликнул Пальчиков горячо, — вышел бы из меня и Маресьев, и Корчагин… и Пальчиков настоящий выйдет, еще убедитесь!

Подполковник посмотрел в полыхнувшее румянцем лицо офицера и засмеялся своим добрым глуховатым смешком.

— А если так, — заключил он, меняя весь ход разговора, — то немедленно за дело. Теперь вас не выпустят сразу в самостоятельный полет, заставят сделать несколько провозных. Чтобы не ударить лицом в грязь, как говорится, надо поработать над собой, советую прежде всего побольше тренироваться в кабине. Это очень полезно. Вот и по рукам! Время уже позднее, и я вас покидаю. Тем более, вы такой негостеприимный хозяин, что даже чашки чаю не предложили, — добавил шутливо Оботов.

Пальчиков покраснел и стремительно бросился к электрическому чайнику.

— Не надо, не надо, — остановил его подполковник, надевая шапку. — Я пошел. Помните, раз у вас не ладится с посадкой, каждый день в свободное время забирайтесь в кабину машины и учитесь работать с арматурой с закрытыми глазами, добивайтесь, чтобы ни единой погрешности не было. Начните такой тренаж, а я посмотрю…

И Пальчиков начал тренаж. На следующий же день он остался на аэродроме после занятий. Забрался в кабину истребителя. Перед глазами пестрела приборная доска. «Значит, буду действовать как при посадке», — сказал он сам себе и только хотел приступить к делу, как услышал: кто-то карабкается по крылу самолета. Пальчиков обернулся и увидел Оботова. Тот делал знаки, чтобы лейтенант открыл фонарь кабины.

— Тренируетесь? — спросил подполковник. — Давайте я буду ставить вводные, а вы отвечайте.

Они занимались больше часа. На прощанье Оботов сказал:

— Ошибочек у вас еще многовато, сразу их не выведешь. Нужно как следует покорпеть на тренировке.

Пальчиков пришел на самолетную стоянку и на следующий день. Мела поземка. Полетов не было, и летчикам предоставили время для самоподготовки. Едва лейтенант успел разместиться в кабине и прорепетировать действия после четвертого разворота, появился Борис Спицын. Несмотря на мороз, был он в фуражке, из-под голубого ее околыша торчали покрасневшие уши.

— Ты чего? — удивленно встретил его Пальчиков.

— К тебе.

Пальчиков насторожился.

— И если не секрет?..

— Помочь в подготовке к завтрашнему полету!

— Ты?

— Я.

Пальчиков даже присвистнул, до того забавной показалась ему цель прихода Спицына. Он положил ладонь на шлемофон и потянул его назад, словно собирался спять. На лоб посыпались белокурые волосы.

— Знаешь что, дорогой ас, — сказал он, помолчав, — шел бы ты лучше в библиотеку с Наташей амурничать. А уж я как-нибудь.

— Наташу оставь в покое, — без обиды ответил Спицын, — нужно будет, найду к ней дорогу, а сейчас давай ближе к делу. Пришел я к тебе по поручению Цыганкова и времени терять не намерен.

— Загвоздка! — протянул Пальчиков. — Сдается мне, старший лейтенант Цыганков не нашим звеном командует.

— Ты забываешь, что он еще и секретарь партийной организации, — спокойно напомнил Спицын, — в данном случае я выполняю поручение партбюро.

— А если я откажусь от твоей помощи, что сделаешь?

— Доложу партийному бюро.

— Загвоздка, — повторил Пальчиков и нехотя опустился на жесткое пилотское сиденье. — Ну уж ладно, давай. Только помни, я твою помощь принимаю как касторку.

— Это меня мало интересует, — по-прежнему спокойно ответил Спицын. — Кстати, касторка тоже иногда небесполезна.

— Не знал! — засмеялся Пальчиков. — Ну давай. Только боюсь, как бы у нас не получилось, как в анекдоте с попугаем-инструктором и обезьяной-летчиком. Знаешь такой анекдот, нет? Могу рассказать в двух словах. Готовил однажды инструктор-попугай к самостоятельному полету обезьяну. Вот летят они над аэродромам. Обезьяна в передней кабине, попугай в задней — инструкторской. Делают второй, третий, четвертый разворот. Идут на посадку. Попугай кричит обезьяне: «Выравнивай, выравнивай. Выравнивай. Ручку на себя!» Видит, что дело дрянь, обезьяна вот-вот разложит машину. Завопил тогда попугай: «Я пошел на второй круг, а ты как знаешь», — и вылетел из самолета на своих крыльях.

— Не бойся, — засмеялся Спицын, — я надеюсь, что ты у меня будешь более смышленым учеником, чем героиня твоего анекдота. — Спицын перешел на деловой тон, заговорил настолько уверенно, словно то, что им предлагалось, давно уже было принято и одобрено Пальчиковым. — Значит, тренируешься в расчете на посадку. Давай так. Будешь быстро рассказывать о своих действиях после четвертого разворота.

Через минуту из кабины доносился надтреснутый тенорок Пальчикова:

— Вывожу самолет из крена. Взгляд на лампочки шасси. Свет зеленый. Смотрю влево вперед на посадочную полоску, э-э… — Пальчиков замялся.

— Плохо, — оборвал его Спицын. — Ты потерял лишние секунды. Посадочное «Т» под самолетом, уходи на второй круг. Одним словом, все сначала.

— Ладно, — неохотно согласился Пальчиков.

Спицын внимательно прислушивался к словам летчика.

— Так, так, — одобрительно повторял он, — верно. Быстрее с выравниванием!

Пальчиков уже «отруливал» с бетонированной полосы.

— На сей раз получше, — заметил Спицын.

— А давай-ка еще! — азартно воскликнул Пальчиков, обрадованный похвалой. — Начинаем!

Спицын потер замерзшие уши и опять стал слушать отрывистый доклад товарища.

— Отлично! — весело воскликнул Борис, когда Пальчиков закончил. — Если бы ты, алтайская твоя душа, всегда так действовал, все бы в ажуре было!

— Да ну! — приподнялся Пальчиков, опираясь на ручку управления. — Ведь я так могу.

— Вот и действуй.

— И будет хорошо?

— Всегда.

— Даже здорово?

— Конечно.

— Ну, спасибо…

Они посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись.

— Кажется, и касторка помогает? — спросил Спицын.

Пальчиков протянул ему руку:

— Помогает, Борис. Не скрою…

На столе у Сергея Мочалова общая тетрадь в черной коленкоровой обложке. Возвратившись со службы домой, он часто раскрывает ее, прочитывает исписанные листы. Потом усталым движением руки разгладит густые пряди волос, потянется за ручкой и внесет новую запись о самом главном и самом волнующем, что произошло в его жизни за неделю.

Быстро бежит по бумаге перо, оставляя мелкую цепочку букв. Уютно горит под зеленым абажуром настольная лампа, отбрасывая на тетрадь легкие тени.

20 января 1950 года.

Вот уже около двух недель живу я в Энске, в этом маленьком глухом пограничном городке, которого нет на географических картах. Приехавшему сначала кажется, что жизнь здесь должна быть однообразной, скучной, но когда погружаешься с головой в летную учебу, видишь, какой высокий темп жизни у здешних солдат, сержантов и офицеров.

Я командир эскадрильи! Почетное, но трудное дело. Тысячу раз был прав старик Зернов. Да, трудно стать хорошим командиром. Мало быть хорошим летчиком, чтобы успешно командовать эскадрильей. Нужно знать психологию каждого воина, уметь к каждому найти подход.

Идут дни. Я придирчиво анализирую свои командирские задатки и часто говорю: спасибо тебе, академия. На самые трудные вопросы по аэродинамике, тактике, воздушной стрельбе я в состоянии подробно и квалифицированно ответить своим подчиненным.

Кажется, навел уставный порядок, подтянул работу техсостава. Но как этого мало, чтобы считать себя хорошим командиром! Если я увлекусь только организацией учебы и жизни по уставам, то, чего доброго, в глазах подчиненных превращусь в педантичного методиста. А мне бы хотелось стать таким командиром, каким, например, был для подчиненных Чапаев. Как он говорил про себя: «Я вам командир, но командир я только в строю. На воле я вам товарищ. Приходи ко мне в полночь, за полночь. Надо — так разбуди… Обедаю — садись со мной обедать, чай пью — и чай пить садись. Вот я какой командир!»

Если чувствуешь, что тебе подражают, что с тебя берут пример, что общение с тобой считают за честь, — ты хороший командир. Только добиться этого очень трудно.

Я не могу назвать себя сухарем, не могу сказать, что мне не свойственны отзывчивость, внимание к людям. Но сидит во мне какая-то суховатость, тормозящая доступ к душам подчиненных. Близкие друзья ее во мне не видят, а те, кто меня знает мало, при первом знакомстве считают меня малообщительным. Мне думается, что и в нашей эскадрилье некоторые думают обо мне так…

Вчера был нелетный день, мела поземка. Офицеры стояли около штаба, с надеждой поглядывая на небо. Группа молодых летчиков: Карпов, Спицын, Пальчиков и другие — окружила Кузьму Ефимкова. Велась та веселая непосредственная беседа, какие бывают обычно во время перекура. Я находился метрах в двадцати от них, ожидал Скоробогатова. Ветер дул в мою сторону, и я отлично слышал весь разговор.

— Пальчиков, а ну, расскажите, как вы перепугали в аэропорте пассажиров, — басил Ефимков.

Пальчиков, горячо жестикулируя, рассказывал:

— Я все по порядку, товарищ капитан. Дело в аэропорте было. Я поехал туда по поручению Земцова и, пока не было диспетчера, разговорился с летчиком пассажирского самолета. Как сейчас помню: на мне новая шинель, новая фуражечка, брюки навыпуск, выутюжены как следует. Словом, одет идеально, ни пылинки, ни морщинки не найдешь.

— По-пальчиковски одет, — вставил Спицын.

— Бориска, помолчи, — одернул его лейтенант и продолжал: — Летчик пассажирского самолета все время меня презрительно оглядывал и никак не хотел поверить, что я на истребителе летаю. «Ты желторотик еще, — говорит, — небось в штабном АХО проездные документы выписываешь». Я обиделся. Не удостоверение же личности ему показывать, в самом деле. «Ладно, — говорю, — вы еще узнаете, какой я желторотик». Прошло не более тридцати минут. Стали на эту машину собираться пассажиры. Какой-то старичок в очках, очень почтенного вида, молодая дама с ямочками на щеках, две студентки. На самолете уже моторы опробуют, пассажиров с посадкой торопят, а я в это время в разговор вступил. Показываю им на моторы самолетов и говорю самым убедительнейшим образом: «Товарищи, вы на этом тарантасе лететь хотите?» — «На этом», — отвечает дамочка. Я закатил трагически глаза и ораторствую: «Неужели вам жизнь не дорога, дорогие товарищи? Да вы присмотритесь получше. У этого самолета винт одного мотора в одну сторону вращается, а винт другого в другую. Это на земле. А в воздухе и не то может быть!» И начал всякие страсти рассказывать. Смотрю, старикан боком, боком — и в кассу. «Извините, — говорит кассирше, — но лететь этим самолетом я не хочу. Буду ждать следующего. У вас следующий по расписанию без посадок идет до Москвы, так вот я с ним». Девушки-студентки тоже за стариканом сдавать билеты: «Не хотим на этом самолете». Половина пассажиров отказалась лететь. Узнал про такое мое вмешательство начальник аэропорта, Земцову нажаловался…

Пальчиков заканчивал под общий смех, и я не мог расслышать его последних слов. Потом он стал рассказывать еще какую-то потешную историю, явно стараясь угодить Кузьме, но Ефимков ушел в штаб. Летчики остались одни. Им было весело. Когда же через несколько минут к этой группе подошел я, шутки и смех смолкли. Летчики подтянулись, дружно ответили на мой вопрос: «Как дела?» — короткой фразой: «Дела неважные, погода подкачала». — «А настроение как?» — спросил я с улыбкой и получил в ответ: «Ничего, доброе». Мне очень хотелось, чтобы продолжался тот веселый, непринужденный разговор, что был затеян при Ефимкове, но летчики посерьезнели, стали сдержанными, веселья как не бывало!

Вот и выходит, что Кузя благодаря своей общительности легче находит дорогу к их сердцам. Как бы хотелось, чтобы подчиненные видели во мне не только требовательного командира, но и товарища, чтобы шли они за советом и помощью, делились своими думами, горестями и радостями!

30 января 1950 года.

С Кузьмой Ефимковым у нас снова возник принципиальный спор. Лейтенант Пальчиков допустил грубую ошибку на посадке, чуть было не разложил самолет. Кузьма рассвирепел, написал рапорт об отчислении его из истребительной авиации. Мой приятель твердо решил, что из этого юнца не выйдет летчика-истребителя. В ответ на все мои доводы твердил одно и то же: «Хватит, нанянчился». Пришлось передать рапорт по команде подполковнику Земцову. Вопрос решался у командира части. Наш Земцов с виду ворчун, но на самом деле — добрейшая душа. Если он волнуется, то вскакивает со стула и начинает быстро ходить по кабинету, насупив лохматые брови. В хорошем настроении командир склонен шутить, иногда даже мурлыкать себе под нос какой-нибудь мотив, обычно из оперы. Рапорт Кузьмы он прочитал дважды, а последнюю фразу даже вслух: — «Считаю, что лейтенант Пальчиков относится к числу людей, которым трудно прививать летные навыки. Настаиваю на отчислении его из истребительной авиации».

Земцов кончил читать, положил на стол карандаш и вперил свои выпуклые черные гл-аза в Кузьму.

— Значит, считаете, непригоден?

— Считаю, — тряхнул коротко остриженной головой Ефимков.

— А вы личное дело Пальчикова читали? — вдруг загремел командир и выпрямился над столом.

Он говорил о том, что в личном деле Пальчикова лежат положительные характеристики из оконченного им авиаучилища, что Пальчиков обладает крепким здоровьем, что в технике пилотирования он постоянно ошибается только в одном — в действиях при посадке.

— Что же получается, товарищ капитан? — грозно спрашивал Земцов. — Молодой летчик служит у нас всего около года, а мы не в состоянии отучить его всего лишь от одной ошибки. Кто виноват? Вы, а не он! Поняли? Вы обязаны сделать его летчиком, заботливо воспитать. А вы не можете методически верно подойти к этому! Напишите новый рапорт и закончите его такими словами: «Я, капитан Ефимков, не в состоянии обучить летному делу лейтенанта Пальчикова, а поэтому, ввиду моей методической неспособности, прошу отчислить его из истребительной авиации». Вот как будет правильно! — Земцов остановился и полоснул ладонью воздух сверху вниз. — Командир эскадрильи майор Мочалов, вы как считаете?

— Считаю, что Пальчикова нужно упорно тренировать, — быстро ответил я. — Об отчислении не допускаю и мысли.

— Вот и хорошо, — заключил Земцов. — Идите оба в эскадрилью и больше по этому вопросу ко мне не обращайтесь.

Мы вышли из кабинета в коридор и поглядели друг на друга. Я ожидал увидеть на лице Кузьмы выражение недовольства, но он неожиданно расхохотался.

— Ай да батя! Вот это дал мне выволочку. Надо обдумать теперь, как дальше этого Пальчикова воспитывать, чтобы все на уровне было.

Без числа

Я часто думаю, как много может сделать человек, у которого появились проблески воли. Каждый день наблюдаю за Пальчиковым. Он буквально меняется у нас на глазах. Можно с уверенностью сказать: нет в эти дни летчика в нашей эскадрилье, который бы готовился к любому занятию, к полетам с таким потрясающим упорством. Пальчиков теперь совершенно другой.

Он даже внешне изменился в эти дни: как-то посерьезнел, улыбка вылиняла, никто не слышит от него обычных прибауток. Кузьма временами ворчит и безутешно машет рукой, утверждая, что из лейтенанта ничего не выйдет. Я стою на иной точке зрения. Сегодня на двухместном самолете проверил Пальчикова. Лейтенант здорово волновался, подводя машину к земле. Когда он передавал «делаю четвертый разворот», голос его дрожал. А посадка получилась.

Завтра дам ему два самостоятельных полета по кругу. Справится — поверю в него окончательно…

На этом записи обрываются. Сергей прочитал их до конца и улыбнулся при мысли о том, как быстро заполняются листы. «Приедет Нина, а у меня уже целый том заметок о воинском воспитании, — подумал он. — «Мысли начинающего командира» — вот как надо озаглавить эту тетрадь».

Медленное февральское утро подступало к Энску. Еще час назад над крышами каменных зданий плавал предрассветный туман. Сейчас, подгоняемый ветром, он стал быстро рассеиваться, открывая взору далекую панораму синеющих гор. На одной из самолетных стоянок сержант Еременко суетился у истребителя с цифрой «4» на хвосте. Под его руководством моторист Новиков, маленький, по-волжски окающий ефрейтор, старательно чистил фюзеляж и плоскости. Иногда он позевывал, без смущения открывая рот.

— Что, не выспался? — строго спросил у него Еременко. — А вроде и с девушками на посиделках не был.

— Рано сегодня подъем устроили, товарищ сержант.

— А это потому, что полеты большие назначены. А без нас, технарей, тут не обойдется. Знаешь, есть такая авиационная присказка: «Кто встает раньше всех? Петух и технарь. Петух, чтобы петь, технарь, чтобы моторы греть».

Новиков усмехнулся.

— В архив пора сдавать эту пословицу.

— С какой же стати?

— Скоро получим реактивные самолеты и позабудем слово «мотор».

— Слово, может, и позабудем, — возразил рассудительный Еременко, — но вставать с петухами технический состав все равно не разучится.

На соседней стоянке зарокотал мотор и заглушил их веселый говорок.

«Пора и нам опробовать», — решил Еременко и залез в кабину. Мотор работал бесперебойно. Прогрев его положенное количество минут, механик со вздохом вылез из самолета. «Не мотор, а зверь, — пронеслась мысль, приходившая в голову чуть ли не каждое утро, — и какая жалость, что эта машина Пальчикову досталась». В глубине души Еременко недолюбливал нового командира экипажа, лейтенанта Пальчикова. Тактичный, дисциплинированный, он, разумеется, никому не высказывал этого вслух. Раньше Еременко обслуживал самолет лейтенанта Спицына и об этом времени вспоминал с тоской. «Спицын — тот орленок настоящий, — думал сержант, сравнивая прежнего командира экипажа с нынешним. — А новый что? Хочет Ефимкову подражать, но не получается».

— Товарищ сержант, — вполголоса предупредил Новиков, — командир экипажа…

Пальчиков приближался к стоянке, что-то насвистывая. Шнурок от шлемофона, откинутый назад, бил его по плечу. Еременко отдал обычный рапорт, что «материальная часть исправна и самолет к полетам готов». Пока лейтенант производил внешний осмотр истребителя, Еременко ходил рядом, с холодным, сосредоточенным лицом. А Пальчиков продолжал насвистывать и мотивы все подбирал веселые, бодрые: то марш тореадора, то «Шагай вперед, комсомольское племя», то «Ах вы сени, мои сени…» «Не тореадора бы тебе свистеть после давешней посадки, а «Эх ты, доля, моя доля», — мрачно думал механик. Он не вытерпел и вызывающе сказал:

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант!

Пальчиков перестал насвистывать.

— Чем интересуетесь?

— Когда же про наш экипаж в боевом листке напишут? Уж и про Спицына писали и про лейтенанта Карпова, одни мы вроде как в немилости.

Сержант думал, что лейтенант смутится, но Пальчиков только заулыбался и ответил как ни в чем не бывало:

— Придет и наше время, Еременко. — И спокойно полез в кабину.

Полеты начались ровно в десять. Первым поднялся самолет-буксировщик с привязанным к нему за длинный трос полотняным конусом, по которому летчикам предстояло стрелять в воздухе. Пока буксировщик ревел на старте, конус лежал на снегу серым мятым полотнищем. Но едва машина рванулась вперед для разбега, тонкая линия троса выпрямилась и серое полотнище стало шевелиться, как живое. Оно потащилось по снегу, затем приподнялось, наполняясь сильным потоком воздуха, и, когда рассталось с землей, приняло завершенную форму конуса.

— «Чибис-два», я «Родина», — командовал со стартового пункта подполковник Земцов, — выруливайте!

Самолеты капитана Ефимкова и лейтенанта Пальчикова отделились от стоянок и, подпрыгивая, побежали к взлетной полосе. Сержант Еременко тревожными глазами проводил свою «четверку». «Хоть бы на взлете не подвел», — подумал он с опаской про лейтенанта. Но вопреки опасению Пальчиков взлетел удачно и быстро пристроился к ефимковской «двойке».

Пальчиков не мог знать, что накануне, когда его включили в плановую таблицу учебных полетов, между Ефимковым и Мочаловым произошел такой разговор:

— Хоть четвертуйте меня, товарищ майор, но вместе с Пальчиковым иду на задание в последний раз, если он повторит хотя бы одно из своих художеств.

— Давайте не делать поспешных заключений, товарищ Ефимков, — недовольно перебил Мочалов. — Я проверял Пальчикова, и, думаю, он с полетом справится…

…Сейчас, пролетая над заснеженным предгорьем, Пальчиков, как никогда, верил в себя. Сколько готовился: с Оботовым, со Спицыным, один. Еще никогда не было такого сильного желания отлично выполнить задание. Воля сделала упругим каждый нерв. «Нет, товарищ подполковник, — словно продолжая недавнюю беседу с Оботовым, говорил лейтенант, — Пальчиков себя еще покажет. В нем тоже есть кое-что от Маресьева и Корчагина».

Набрав высоту, Ефимков умышленно сделал боевой разворот. Он бросил «двойку» вправо в полной уверенности, что ведомый с опозданием даст «ногу и ручку». Но истребитель лейтенанта Пальчикова, разрезав голубизну неба, рванулся вперед и шел вплотную с небольшим принижением, как и требовало задание. «Держишься? — удивился Ефимков. — А ну, попробуем еще разок». Кузьма перевел машину в угол набора. «Двойка» свечой ринулась ввысь.

— «Чибис-четыре», — скомандовал он Пальчикову, — переходим в пике!

Внезапно сломав линию полета, Ефимков заставил свой истребитель помчаться вниз. Ветер свирепо засвистел за стеклами кабины. После вывода машины из пикирования капитан сразу повторил боевой разворот и «горку», не давая ведомому опомниться. Если бы сейчас рядом летел самый опытный летчик, то и ему трудно было бы сохранить интервал и дистанцию. Ефимков чуть-чуть наклонил самолет на крыло и посмотрел, далеко ли позади ведомый. Ему тотчас же пришлось придать машине противоположный крен, потому что истребитель с «четверкой» на хвосте был совсем близко и сокращать расстояние стало рискованно. Нет, произошло нечто странное: Пальчиков не оторвался ни на метр. Будто связанный незримыми нитями с машиной командира, он повторял одно стремительное перемещение за другим.

— «Чибис-четыре», пилотируете отлично, — не утерпел Ефимков и сразу же приказал: — Атакуем конус. Я иду первым.

Самолет-буксировщик с серым конусом проплывал внизу слева под углом к линии полета Ефимкова. Кузьма стремительно спикировал и очутился в хвосте у полотняного «противника». В сетке прицела он увидел очертания конуса и, маневрируя, стал сближаться. На положенной дистанции выровнял самолет, нажал гашетки. Машину встряхнуло от дробного грохота пушек.

— «Чибис-четыре», атакуйте! — крикнул он по радио Пальчикову, бросая «двойку» вверх.

Набрав высоту, Кузьма осмотрелся. Пальчиков выходил из пикирования и сближался с мишенью. Резко заломив машину его, «ефимковским», приемом, лейтенант достиг наивыгоднейшего для стрельбы положения. Желтая дорожка трассы протянулась от капота «четверки» к конусу и внезапно оборвалась. Как и любой опытный летчик, Кузьма знал: если трасса оборвалась, встретившись с целью, значит, цель поражена. «Но как он сманеврировал, — подумал Ефимков о Пальчикове, — как сманеврировал!»

Подполковник Земцов не видел всего, что происходило в воздухе. Неотложный телефонный разговор оторвал его на несколько минут. Он возвратился к наблюдению, когда один из самолетов внезапным маневром близко подошел к надутому конусу и дал длинную очередь.

— Это, я понимаю, атака! — восхищенно воскликнул Земцов. — Сразу виден почерк Ефимкова.

— Обознались, товарищ командир, — заметил Оботов, — то не Ефимков, а Пальчиков…

Земцов оторвал взгляд от голубого неба и насмешливо дернул нижней губой.

— Что? Да если бы это был Пальчиков, мне бы осталось только запеть: «Вот уж сорок лет живу, ни во сне, ни наяву…» — он похлопал себя по бедрам и рассмеялся. — Никак нет, товарищ Оботов. Такой выход на дистанцию открытия огня у нас один Ефимков способен сделать… разве вот еще майор Мочалов.

— И тем не менее это Пальчиков, — спокойно повторил замполит.

Земцов продолжал возражать, но на всякий случай потянулся за микрофонной трубкой и попросил радиста вызвать «двойку».

— Сейчас я вам представлю более убедительные аргументы. «Чибис-два», «Чибис-два», — закричал он в трубку, — вы две минуты назад атаковали конус? Отвечайте!

— Я «Чибис-два», я «Чибис-два», докладываю: две минуты назад конус был атакован «Чибисом-четыре». Повторяю: не мной, а «Чибисом-четыре».

Земцов потешно зашевелил лохматыми бровями.

— Сдаюсь, замполит, честное слово, сдаюсь. Никогда бы не подумал…

В стороне от бетонированной посадочной полосы упал конус, сброшенный самолетом-буксировщиком. Его тотчас окружили летчики и техники.

— Какого цвета у Пальчикова были снаряды? — спросил Мочалов.

— У Пальчикова желтые, у Ефимкова красные, — поспешно доложил Скоробогатов. — А ну-ка, Еременко, быстро подсчитать пробоины!

Пока Нефедов поднимал над землей то одну, то другую сторону конуса, десятки глаз искали дыры в сером полотнище. Сержант Еременко торопливо бубнил:

— Одна красная, две желтые, еще одна красная, еще две желтые.

— Ого! Да лейтенанту Пальчикову можно дважды поставить отличную оценку! — воскликнул Скоробогатов. — Даже у Ефимкова на одну пробоину меньше.

Конус быстро оттащили подальше от бетонированной полосы, потому что самолеты уже заходили на посадку. Вскоре и «двойка» и «четверка» зарулили на свои стоянки. Ефимков первым вышел из кабины, освободился от парашюта и, ничего не говоря подоспевшему механику, бросился к самолету лейтенанта. Пальчиков стоял рядом с истребителем и синим клетчатым платком вытирал на лбу обильный пот. Кузьма подошел вплотную и взволнованно заговорил:

— Ну и ну! У кого вы научились так вести атаку?

— У вас, товарищ капитан, — несмело ответил Пальчиков.

Ефимков порывисто сгреб его в объятия.

— Ах, молодец! А я-то каркал, что из вас не выйдет истребителя… Вот-то ошибся. Да ведь вы золотой для авиации человек!

Вряд ли когда-нибудь Пальчиков покидал аэродром таким возбужденным и счастливым, как сегодня.

На «красной линейке» высился столб, к которому обыкновенно прикрепляли боевой листок. Сейчас у столба толпились сержанты и офицеры. Пальчиков приподнялся на цыпочки. «Что там за сенсация?» И вдруг зарделся, отступил. Захотелось поскорее отойти незамеченным в сторонку. На первом столбце боевого листка рукой писаря Сеничкина было выделено красными крупными буквами:

«Летчики! Стреляйте по конусу так же метко, как лейтенант Пальчиков…»

Пальчиков неожиданно лоб в лоб столкнулся со своим механиком, сержантом Еременко. И тут летчик не удержался.

— Ну что, сержант, — озорно подморгнул он левым глазом, — и про нас сегодня упомянули. Выходит, что и мы не самые последние. Так-то!

Пальчиков ладонью поправил свою челку и, весело насвистывая, зашагал дальше…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На рассвете, пронизывая сильным светом фар густой туман, новенькая «Победа» въехала в притихший авиационный городок. Она стремительно промчалась по улице мимо зданий, погруженных в сон. Предрассветный час — это час самого крепкого сна у летчиков. Привыкшие к раннему пробуждению, в эти последние минуты отдыха они полностью доверяют будильникам, а еще больше женам, которые всегда просыпаются пораньше, чтобы приготовить все необходимое к отъезду мужей на аэродром. «Победа» сделала резкий поворот по направлению к летному полю и, не сбавляя скорости, нырнула в крутую балку. Водитель, старшина сверхсрочной службы Оверко, опасливо покосился на своего пассажира, не сильно ли тряхнул его на повороте. Нет, генерал Зернов даже не пошевелился, он продолжал сидеть, вдавив широкую спину в мягкую подушку сиденья. Оверко прошел с Зерновым всю войну и прекрасно знал, что тот не прощает даже самой маленькой ошибки в езде.

«Или решил после «снять стружку», или задумался и не заметил», — гадал водитель.

Его второе предположение было верным. Генерал поднялся сегодня в три утра, чтобы к шести поспеть в Энск. Он приехал проверить, как будет выполнена истребителями ответственная задача, о которой никто из них не знал. Сейчас Зернов еще раз повторял в памяти весь произведенный накануне расчет, чтобы лишний раз убедиться в его правильности. У въезда на аэродром «Победу» остановил часовой, строго потребовал документы. Пропуск он проверял с особой тщательностью.

— Пожалуйста, товарищ генерал, — сказал он и поднял за веревку полосатый шлагбаум.

В штабе Зернова встретил дежурный. Прозвучала громкая команда «смирно», гулко раскатившаяся по пустому коридору. Лейтенант Осинин доложил, что «за время его дежурства никаких происшествий не произошло и личный состав отдыхает». Генерал откозырял и коротко произнес: «Хорошо, вольно!», после чего по коридорам снова пошли гулять отголоски поданной дежурным команды «вольно».

Зернов откашлялся.

— Проводите меня в кабинет командира части и немедленно вызовите его в штаб.

В кабинете подполковника Земцова командующий разделся и, достав из бокового кармана шинели записную книжку, стал просматривать записи. Его высокий лоб покрылся глубокими складками. Три часа езды по дорогам предгорья не утомили генерала, он себя чувствовал бодро.

В эту минуту в квартире подполковника Земцова длинным, непрерывным звонком уже надрывался телефон. Еще не проснувшись окончательно, подполковник на ощупь снял трубку.

— Подполковник Земцов слушает. Хорошо, товарищ лейтенант. Ясно. Еду. — Он положил трубку и, сорвав с себя одеяло, торопливо стал одеваться.

Прошел одну комнату, где спали, разметавшись, дочери: пятилетняя Люба, двенадцатилетняя Ольга и семилетняя Вера, затем осторожно открыл дверь во вторую. Там на широченном диване, укрывшись стеганым одеялом, лежали сыновья Олег и Виктор — один четырнадцати, второй десяти лет. «Кажется, не разбудил», — подумал Земцов, но из детской кроватки, что стояла в самом углу, высунулась вихрастая головка самого младшего, четырехлетнего Терентия.

— Папа, ты куда? — закартавил он.

— На аэродром, сынок, спи.

Но Терентий не унимался:

— А зачем на аэродром?

— Генерал зовет, — свистящим шепотом ответил отец.

— Ну, что за генерал — спать не дает.

— Да тебя не угомонишь, — Земцов наклонился и, поцеловав сына, уколол его щеку. — Чего, как петух, поднялся? Видишь, еще темно…

У Земцова было семеро детей, включая старшего Владика, который уже учился на первом курсе института и не жил в Энске. Подполковник любил детей, много занимался их воспитанием. Заботы о доме не тяготили его. «У меня скучно не бывает, — шутил он. — Каждый день кто поет от радости за пятерку, а кто рыдает над двойкой…»

На кухне жена Земцова, располневшая, но хорошо сохранившаяся в свои сорок четыре года, с непотухшими черными глазами, Вера Харитоновна, засучив рукава, месила тесто.

— Так рано уходишь, Михаил? — удивилась она. — Возвращайся часам к восьми на завтрак. Пельмени будут.

— Постараюсь.

Так же торопливо, как и младшего сына, Земцов поцеловал жену в щеку и, на ходу застегивая блестящую «молнию» летной куртки, вышел.

Генерал Зернов сразу оживился и поднялся навстречу, едва лишь командир части доложил о себе.

— Садись ближе, Макарыч, — запросто начал он.

Лысоватый, рано располневший Земцов был на целую голову ниже ростом генерала, но зато гораздо подвижнее. В соединении Зернова Земцов заканчивал войну штурманом полка и всегда был на хорошем счету. А генерал имел обыкновение теплее и проще обращаться с теми командирами, дела у которых шли хорошо. К Земцову он особенно благоволил и во время разговоров наедине обращался на «ты», чего не делал в обращении с другими. Он и сейчас смотрел на подполковника подбадривающе.

— Что, потревожил?

Брови у Земцова взлетели и опустились.

— У меня вся жизнь тревожная, товарищ генерал.

— Подожди, подожди, — добродушно заворчал Зернов. — Вот состаришься, в отставку выйдешь, тогда и закончатся тревоги. Забудешь, что такое рассвет над аэродромом.

— Вот это нет, товарищ генерал, — решительно и быстро запротестовал Земцов. — Во-первых, песок из меня еще не так скоро посыплется, а во-вторых, я бы и в отставке себе беспокойную работу подыскал.

— Это хорошо, — одобрительно заметил Зернов. — Как твой «маленький гарнизон», Михаил Макарыч?

— Спасибо, в порядке, — улыбнулся Земцов, догадываясь, что генерал спрашивал о семье, которую обычно именовали «маленьким гарнизоном».

— Владик как преуспевает?

— Пишет, что идет на пятерках, только по химии тройку схватить удосужился.

— Гм… — хмыкнул Зернов, — ты что же, думаешь, что всю жизнь можно на пятерках идти? Двойки для студентов как те шрамы, что украшают воинов.

Земцов не спускал с генерала внимательных вопрошающих глаз. Ранний приезд командующего настораживал. Зернов перехватил этот взгляд.

— Решил по пути завернуть, делами вашими поинтересоваться, — кратко объяснил он, пряча в грудной карман тужурки записную книжку. — Сегодня личный состав чем занимается?

— Небольшие поверочные полеты по технике пилотирования, товарищ генерал. Может быть, до их начала позавтракаем? Могу сообщить по секрету, у меня дома пельмени… — Земцов улыбнулся, вспомнив, что это любимое блюдо генерала.

Зернов встал, размял широкие плечи.

— Пельмени, говоришь, Михаил Макарыч? Хорошее дело пельмени, очень хорошее! — Он поднес к уху руку с часами и быстро ее отнял. В серых глазах под нависшими седыми бровями на мгновение промелькнула улыбка, затем они стали холодными и строгими: — Сейчас без двух минут семь. Подполковник Земцов, через две минуты объявите боевую тревогу!

— Слушаюсь, — торопливо ответил Земцов, вытягивая руки по швам. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Земцов быстро вышел, и в коридоре тотчас же раздался его изменившийся, требовательный и сухой голос:

— Дежурный! Немедленно сигнал подъема. Послать в городок машины за летным техническим составом. Быстро!

Густой бас сирены повис в морозном воздухе, над крышами кирпичных трехэтажных зданий. Он необычно всколыхнул запорошенный снегом сонный Энск. Казалось, он вырывается разом из всех каменных труб, вместе с обрывками дыма, настолько он был резок и оглушителен. В черных стенах домов стали мгновенно оживать квадратики окон. Блеклый электрический свет залил подъезды. Черные тени заколыхались на улице. Это летчики и техники выбегали из подъездов, спешили к месту сбора. Скрипел снег под ногами людей, улица наполнялась голосами. Во всем этом внезапно возникшем движении не было, однако, суеты и сутолоки. Люди действовали сноровисто, деловито.

Подтянувшись на крепких мускулистых руках, Сергей Мочалов быстро впрыгнул в кузов грузовой автомашины и сразу же услышал хрипловатый басок Ефимкова:

— Здравия желаю, товарищ командир.

Мочалов ответил на приветствие.

— Наши здесь все?

— Так точно.

Полуторка тронулась. Ветер колюче плеснулся в лицо, засвистел в ушах. Навстречу мчалось шоссе, знакомое до каждой кочки и канавки. С аэродрома уже доносился рев, то громкий, нарастающий, то обрывающийся. Это механики и мотористы, первыми прибывшие по тревоге, уже опробовали моторы. Аэродром сбросил с себя дремотную тишину и был теперь полон звуков. По бетонированной полосе скользнул луч прожектора, потом поднялся над землей и устремил в низкое небо сноп ослепительного света. В темноте чернели на стоянках расчехленные истребители. Машина остановилась, и летчики торопливо выпрыгнули на землю.

— По самолетам! — приказал Мочалов.

Ефимков, оказавшийся рядом, осторожно тронул Сергея локтем:

— Командир полка…

Майор обернулся. Из предрассветного мрака на них надвигалась круглая фигура Земцова. В темноте он казался еще ниже и толще. Обычно Земцов передвигался по летному полю неторопливо, сейчас он почти бежал.

Мочалов шагнул навстречу.

— Товарищ подполковник, личный состав эскадрильи прибыл по боевой тревоге!

— Отлично, Мочалов, быстро собрались! — прогудел где-то рядом знакомый бас. В темноте белела генеральская папаха Зернова. Он протянул майору большую, сильную руку.

— Выбор пал на вашу эскадрилью, — пропуская мимо ушей его четкое «здравия желаю, товарищ генерал», сказал командующий, — будете перехватывать «противника». Задачу поставит командир части.

Земцов выдвинулся вперед и выпрямился, вытянув руки по швам.

— Майор Мочалов, — заговорил подполковник отрывисто. — В восемь ноль-ноль, с наступлением рассвета, у города Б. появится бомбардировщик «синих». Его цель — прорваться к заводу и нанести бомбовый удар. Вы обязаны перехватить «противника». Метеорологические условия сегодня сложные. Будете пользоваться новыми навигационными приборами. Бомбардировщик «синих» идет на высоте пять тысяч шестьсот. Пошлете один самолет наперехват, второй держите в готовности «номер один»… — Земцов сделал небольшую паузу. — Ставлю в известность: бомбардировщик идет до населенного пункта Н. с курсом девяносто восемь. — Подполковник поднес к глазам планшет. Мочалов предусмотрительно вынул из кармана фонарик. Электрический лучик скользнул по целлулоидной поверхности планшета, осветив кусочек карты. Палец Земцова остановился на скрещении двух шоссейных дорог. — Ровно в восемь ноль-ноль бомбардировщик «синих» будет производить разворот над этим перекрестком. Здесь он и должен быть перехвачен. Взлет немедленно!

Ефимков, стоявший рядом, поспешно приложил руку к шлемофону.

— Товарищ генерал, разрешите вылететь мне?

— Задачу наперехват решает командир части, товарищ капитан, — подчеркнуто сухо ответил Зернов, — обратитесь к нему.

Ефимков с надеждой посмотрел на подполковника Земцова. Тот смерил его пристальным, оценивающим взглядом. Секунду Земцов колебался, кому поручить это ответственное задание: Мочалову или Ефимкову. «Нет, Мочалов у нас недавно, мало летал в ночных условиях. Пошлю Ефимкова», — рассудил он. Ефимков выжидающе молчал. Будь светлее, нервное подергивание мускула на левой щеке капитана выдало бы его волнение. Да, теперь он жаждал этого ответственного полета. Он покажет умелый маневр и меткий огонь по условному противнику. Командир части энергичным взмахом руки рассек воздух.

— Слушать решение. На перехват бомбардировщика «синих» вылетает капитан Ефимков. Майор Мочалов дежурит на старте в готовности «номер один». Все.

Сергей посмотрел на Кузьму и невольно улыбнулся. Большая фигура капитана с необычайной поспешностью растаяла в темноте. Вскоре на одной из ближних стоянок уже гудел его бас:

— Живей поворачивайтесь, товарищи!

И вот машина Ефимкова сорвалась с места и, подпрыгивая по мерзлой земле, направилась к взлетной полосе. В темноте казалось, что она движется с гораздо большей скоростью, чем та, с которой выруливают самолеты. Навстречу истребителю приветливо замигали электрические точки ночного старта. Впереди под покровом предутренней темноты лежала широкая бетонка. Мотор загудел сильнее, истребитель плавно, почти не подпрыгивая, помчался вперед. Легко оторвался он от земли. Несколько мгновений повисели над аэродромом бортовые огни самолета, зеленый и красный, и скрылись.

Ефимков скользнул взглядом по доске приборов. Он умел читать ее, как книгу. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить давление масла, температуру воды, запомнить, сколько делений отсекла черта на компасе, потушены ли сигнальные лампочки, темнота которых убеждает, что шасси убрались хорошо.

Стрелка высотомера, вздрагивая, ползла к четыремстам метрам, когда капитан лег на заданный курс и принял данные локатора о полете «вражеского» бомбардировщика. Внизу под крылом промелькнула россыпь электрических огоньков Энска, через минуту показались другие огни, растянувшиеся подковой. Это проплыли город и железнодорожная станция. Стрелка высотомера перешагнула за шестьсот. Теперь ни сверху, ни по сторонам ничего не было видно. Истребитель вошел в облака. В кабине полумрак, только фосфоресцирующие стрелки приборов поблескивают перед глазами. Ефимков пробил облачность, и за стеклами кабины сразу посерело. В эти предрассветные минуты над облаками было светлее, чем на земле.

Ефимков ощупал взглядом циферблат часов. Он уже восемнадцать минут находится в полете. Через две минуты нужно, изменив курс, уйти вправо, чтобы там встретиться с бомбардировщиком «синих» на подступах к городу Б. На коленях у капитана подпрыгивал планшет с картой. Мысленно он провел маршрутную черту. Она делала излом над маленьким поселком и голубым пятнышком озера Белого. Кузьма Петрович передернул оцепеневшими от напряжения плечами. В этом полете, не видя за облаками земли, он впервые вел машину по новому навигационному прибору. «А так ли я иду?» — появилась тревожная, навязчивая мысль. Ефимков не особенно любил летать вслепую, когда сидишь в кабине самолета и не видишь под собой смутной сетки дорог, весело поблескивающих рек, контуров городов и селений — всего того, по чему сразу можно установить, где находишься. А тут чувствуешь себя как с закрытыми глазами, и нужно всецело полагаться на эти стрелки. В глубине души он не доверял приборам, и это недоверие усиливало сейчас нежданно возникшую тревогу. Ефимкову внезапно стало казаться, что идет он совсем не к озеру Белому, а с большим отклонением от него. Он видел, что стрелки приборов показывают правильное положение машины, а тревога становилась все острее, все мучительнее и не было силы от нее освободиться. Истребитель снова вошел в облака. Кузьма Петрович взглянул на авиагоризонт. Силуэт самолетика, находившийся в центре этого прибора, показал, что его машина сохраняет горизонтальное положение. Ефимков почему-то и этому теперь не поверил. Ему неожиданно стало казаться, что его «двойка» идет с большим левым креном. Это ощущение усиливалось с каждой секундой. Кузьма Петрович почувствовал за воротником комбинезона липкие капли пота. Тревога разрасталась все сильнее и сильнее, диктовала ему свою волю. И Ефимков отступил перед ней. «А что, если «клюнуть» разок — спуститься под облака и посмотреть, точно ли я над озером?»

Ефимков двинул ручку вперед, и, разрезая туманную мглу, истребитель ринулся вниз. Прорезав толщу облаков, самолет появился над уже просветлевшей от наступающего рассвета землей. Блеснула синеватая гладь незамерзающего горного озера, правее летчик увидел домики селения. «Значит, правильно шел, — постыдился он своей минутной неуверенности, — эх, только время зря потерял!»

Капитан бросил машину круто вверх. Опять за стеклами фонаря облака, но уже побелевшие от рассвета. Потом они неожиданно оборвались, и показалось солнце, яркое, круглое, как бубен. Облака остались внизу. Смятой, вывернутой наизнанку барашковой шубой лежали они под крыльями истребителя. Вверху и впереди небо было чистым, слепяще голубым.

Более десяти минут шел Кузьма новым курсом. Он достиг точки, в которой, по расчетам, должна произойти встреча с самолетом «синих». Три минуты потратил он на спуск над озером и повторный набор высоты. На три минуты опоздал он в пункт встречи и теперь беспокойно осматривался. Чистое небо расстилалось кругом, и не только бомбардировщика «синих», даже следа инверсии от него не было видно. «Ушел», — подумал Ефимков, чувствуя, как от волнения в висках начинает бить горячая кровь. Он отвел ручку влево и ногой нажал одну из педалей. Нос самолета резко накренился в сторону, и капитану стала видна не осмотренная еще часть горизонта. Самолета не было и здесь. «Упустил, — с болью подумал Ефимков, — эх, шляпа!»

В ту же минуту в наушниках послышался голос подполковника Земцова:

— «Чибис-два», «Чибис-два», почему не докладываете о встрече?

— Я «Чибис-два», я «Чибис-два», — глухим от волнения голосом радировал Ефимков, — нахожусь в квадрате сорок три. «Филина» не обнаружил. — Он говорил с трудом, горло сжимала тяжелая спазма.

— Немедленно возвращайтесь! — донеслось с земли. Бас командира части звучал грозно.

Как только погасли бортовые огни истребителя Ефимкова, командир части стал обдумывать дальнейший план перехвата. По опыту он знал, что одиночному истребителю перехватить бомбардировщик нелегко и полагаться на одного, даже самого безукоризненного, летчика в таком деле нельзя.

— Товарищ генерал, — обратился он к подошедшему Зернову, — разрешите действовать дальше?

— А что вы надумали? — с интересом спросил Зернов.

— Я послал на выполнение задачи всего один самолет. Считаю, этого мало. Чтобы гарантировать атаку бомбардировщика «синих», через пять минут выпускаю вторую машину. Мочалов пойдет наперерез «Филину» с другим курсом, вот с этим. — Земцов поднял планшет и ногтем прочертил на карте прямую линию. Она прошла через горный перевал и остановилась у топографических знаков, обозначавших окрестности большого города.

— Решение обдуманное, — согласился Зернов. — Действуйте, подполковник.

Вскоре с бетонированной полосы аэродрома взлетел истребитель, пилотируемый майором Мочаловым. Генерал внимательно наблюдал за тем, как летчик переводит машину в двухточечное положение и отрывает ее от бетонного покрова. Истребитель плавно описал над аэродромом круг, унося с собой гул мотора.

— Чистая работа, — улыбнулся генерал, теряя из виду самолет Мочалова, — мои предположения оказались верными. После академии ваш новый комэск быстро восстанавливает летные навыки. Что вы о нем скажете, подполковник?

— Одно слово, товарищ генерал: молодец! Когда он в воздухе, я нисколько не волнуюсь. Даже сегодня.

— А почему, если не секрет, сегодня волноваться нужно больше? — быстро спросил Зернов.

— Да ведь задание сложное… перехват!

— Перехват, — задумчиво повторил генерал, — сложное задание! — Он повернул голову и в упор посмотрел на Земцова. — Нет, подполковник, сложного в сегодняшнем полете не так уж много. Это первый перехват, а потому он и упрощен. Вы сами посудите. Бомбардировщик «синих» идет курсом, известным для вас, известна точка встречи с ним, высота… Нужно точно выйти к месту встречи в сложных метеорологических условиях — в этом единственная трудность… В дальнейшем мы будем проводить перехват только по данным локатора и по командам со станции наведения. Взлетит Ефимков или Мочалов, и неизвестно где, когда и на какой высоте встретится он с противником. Будет держать радиосвязь со станцией наведения и ничего не знать о «противнике», совсем как на войне. Понимаете, как тогда станет важно летать по приборам в любых, самых трудных условиях?

— Почему же мы сразу не начали с этого?

— Горяч, Михаил Макарыч, — возразил генерал, — к сложному в летном деле одна дорожка — от простого.

Зимний рассвет нехотя занимался над летным полем. Постепенно стало видно, как низкое хмурое небо отсекает заснеженные вершины гор. Дул ветер, заметая самолетные стоянки снежной пылью. Белесые облака висели над землей.

— Восемь ноль-ноль, товарищ генерал, — доложил Земцов. — Через две минуты капитан Ефимков сообщит об атаке бомбардировщика. Я свяжусь с ним.

Командир части подошел к стартовой радиостанции и приказал дежурному радисту вызвать капитана. Взяв микрофонную трубку, он стал слушать. В эфире носились десятки различных звуков, и голос Ефимкова он услышал не сразу. Но вот капитан откликнулся на позывные. Напряженно ловил командир полка каждое слово подчиненного, и вдруг его короткая, проглядывающая над меховым воротником шея стала быстро багроветь.

— Немедленно возвращайтесь! — крикнул Земцов в трубку.

По лицу подполковника, несмотря на сильный мороз, покатились крупные капли пота. Он притронулся короткими пальцами к «молнии» с таким видом, будто ему действительно жарко и он хочет ее расстегнуть. Земцов яростно сжал в кулаке переговорную трубку. Она, казалось, вот-вот треснет.

Подошел генерал. Расстроенный вид командира полка заставил его насторожиться.

— В чем дело? — отрывисто спросил Зернов.

— Товарищ генерал, капитан Ефимков не встретился с бомбардировщиком «синих», — задыхаясь от гнева, доложил Земцов и не выдержал, сорвался, погрозил кулаком в небо. — Он, видите ли, не нашел. Да я тебя на прогулку, что ли, послал? Воздух утюжить?

— Бе-зо-бра-зи-е! — раздельно произнес генерал и резким движением сунул руку за борт шинели. — Сам напросился в полет, да еще с такой горячностью и с таким треском сел в лужу. Если еще и Мочалов ошибется, — экипажу бомбардировщика останется вас только поздравить за создание благоприятной для бомбометания обстановки. Плохие же вы часовые неба!

Косматые брови Земцова упрямо сдвинулись. Он взволнованно сказал:

— Товарищ генерал, если Мочалов выдержит расчет времени и маршрут, он перехватит.

— Вот именно, если выдержит, — усмехнулся Зернов. — Нельзя ли нам обойтись без этого «если»?

— Обойдемся, — нахмурившись, сказал Земцов.

Он снова поднес к губам микрофонную трубку и стал вызывать Мочалова:

— «Чибис-один», «Чибис-один», — с трудом подавляя волнение, повторял Земцов. — Учтите, что «Чибис-два» «Филина» не перехватил. Срезайте маршрут, форсируйте скорость.

В эту минуту Сергей Мочалов напряженно осматривался но сторонам. Во время учебы в академии ему приходилось не однажды решать задачи на перехват вражеского бомбардировщика и производить все необходимые теоретические расчеты. Его решения отличались быстротой и точностью. Сейчас он сумел подсчитать, сколько нужно прибавить лишних градусов к основному курсу, чтобы наверняка встретить самолет «синих». Склонив истребитель на левое крыло, Мочалов изменил направление полета. Теперь «единица» шла под совершенно другим углом к полосе солнечных лучей. Впереди, ниже себя, майор увидел бомбардировщика, разрезающего винтами моторов небесную синь. «Чужой» самолет ослепительно поблескивал белой окраской фюзеляжа. Он шел над облаками.

— Я «Чибис-один, я «Чибис-один», — радировал Мочалов на землю, — «Филина» встретил, иду на сближение…

И, ощутив всем своим существом тот горячий азарт, который всегда овладевает летчиком-истребителем перед атакой, Мочалов отдал ручку управления вперед, прибавил сектор газа. Взлохмаченное море облаков стремительно помчалось навстречу. Стрелок-радист на бомбардировщике, видимо, заметил пикирующий истребитель, потому что молочно-белое туловище самолета «синих» тоже изменило в воздухе свое положение. Судя по всему, бомбардировщик решил уходить в облака. Но было поздно. В колеблющейся сетке прицела Мочалов хорошо видел правый мотор бомбардировщика. «Противник» был теперь, что называется, в «крестике». Мочалов уверенно включил фотокинопулемет.

Если бы сейчас перед ним был настоящий вражеский корабль, везущий на мирный советский город смертоносный груз бомб, и Сергей стрелял не условными, а боевыми снарядами, враг бы уже падал на землю, оставляя дымный след в небе.

Резким маневром Мочалов вышел из атаки и взял курс на аэродром. Только теперь, когда задание было выполнено, он подумал о Ефимкове. «Почему же Кузьма не встретил «Филина»? Сергей Степанович не мог знать, что в это время его товарищ с низко опущенной головой подходил к Земцову, гневно шагавшему около стартовой радиостанции. Командир полка поднял голову, и Ефимков без труда понял, сколько ярости бушует в черных глазах подполковника.

— Как же это случилось, а?! — почти прошептал Земцов, приближаясь к нему и сжимая от негодования кулаки.

Плечи капитана устало опустились, темные глаза блуждали, словно ища спасения, и, наконец, остановились на приминающих снег носках унтов в надежде избежать встречного взгляда.

— Не знаю, товарищ подполковник… Я…

Но Земцов не дал договорить, сорвался, взмахнул рукой и загремел суровым басом:

— Не знаете? Да разве это ответ для офицера? Можете быть свободным. Поговорим на разборе.

Круто повернувшись, командир полка пошел прочь от капитана к самолетным стоянкам, в сторону которых рулил приземлившийся истребитель Мочалова.

В кабинете командира полка тесно. Собрались командиры звеньев, летчики, пришли подполковник Оботов, старший техник эскадрильи Скоробогатов. Генерал Зернов стоит у вывешенной на доске схемы полета на перехват воздушного «противника». На носу очки, которые Зернов надевает лишь в тех случаях, когда приходится читать мелкие надписи, в руках указка. Время от времени она движется по линиям, обозначающим маршруты полетов капитана Ефимкова и майора Мочалова, точку встречи с бомбардировщиком «синих». Голос у генерала ровный и громкий, окончания слов он произносит особенно четко:

— Перехват одиночного вражеского бомбардировщика — ответственная задача, товарищи офицеры. Мы летчики-истребители. Родина доверила нам охрану своего неба. Кто способен отлично выполнять эту задачу? Тот, кто владеет своим оружием, своим самолетом. Вот с этих позиций и буду разбирать сегодняшний полет. Разве плохие летчики капитан Ефимков и майор Мочалов? — генерал сделал паузу и посмотрел на сидевших рядом Кузьму и Сергея. — Кто посмеет сказать так про них? — возвысил голос и решительно, как отрубил, ответил: — Никто!

Майор Мочалов смотрел на генерала, глаза Ефимкова были опущены. Ожидая резких слов, Кузьма сидел, не подымая головы, сосредоточенно рассматривая стертый паркет.

— Так почему же, — продолжал генерал, — так плохо показал себя сегодня офицер Ефимков? Два летчика, два коммуниста решали одинаковую задачу. Майор Мочалов блестяще ее выполнил. Пленку фотокинопулемета уже дешифровали. Она показала, что будь на месте «синего» настоящий враг, ему бы несдобровать. За умелые действия майору Мочалову объявляю благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — громко ответил Мочалов.

Генерал, не выпуская из рук указки, подошел к окну, взглянул на летное поле и самолетные стоянки, где возились механики и техники, завершая послеполетный осмотр, потом продолжал:

— А вот почему не мог перехватить «противника» капитан Ефимков, летчик не менее опытный, чем его командир эскадрильи, понять не могу, товарищи офицеры.

Зернов сделал на каблуках резкий полуоборот, подошел к схеме, указкой уперся в точку, где линия маршрута делала изгиб.

— В этом месте вы, капитан Ефимков, неожиданно снизились и вышли под нижнюю кромку облаков, а потом снова стали набирать высоту. Это было, ведь так?

— Так, — не поднимая головы, ответил Кузьма.

— На это было затрачено время, позволившее «синему» уйти. Если говорить откровенно, причина, помешавшая летчику осуществить перехват, всем нам ясна: это нарушение фактора времени в полете. Но для чего капитану Ефимкову понадобилось выходить из облачности под поворотным пунктом?

Генерал окинул недоуменным взглядом поднявшегося Ефимкова. Капитан стоял, беспомощно вытянув руки по швам, сузив потемневшие глаза. В классе возникла напряженная тишина. Летчики смотрели на Ефимкова. Выжидающе молчал Зернов. Внезапно тишину нарушил голос Мочалова, в котором ощутимо чувствовалось волнение:

— Товарищ генерал, разрешите сказать.

Зернов недовольно повел бровями.

— Что у вас?

Мочалов встал и, окинув взглядом тесно заполненный летчиками кабинет командира полка, вдруг почувствовал, что волнуется. Серые глаза его быстро пробежали по воротникам комбинезонов, по затылкам офицеров, сидевших к нему спиной, встретили расширившиеся от удивления глаза Спицына, увидели, как у Земцова, не ожидавшего, что он, Мочалов, прервет генерала и попросит разрешения говорить, настороженно поднялись брови. Все оборачивались на голос Сергея Степановича: и Скоробогатов, и Карпов, и смуглый комэск Арамашвили, и крепыш капитан Андронников. «Сказать», — подумал Мочалов, и у него засосало под ложечкой. Два противоречивых чувства, исключающих одно другое, продолжали бороться в нем. Суровый командирский долг обязывал говорить. Ошибка капитана Ефимкова была серьезной. Когда летчик, вылетев на перехват «противника», не сумел его обнаружить, командир должен считать это чрезвычайным происшествием.

«Долго будут говорить об этом случае и ругать всю эскадрилью на каждом служебном совещании, при каждом подведении итогов боевой подготовки, — думал Сергей Степанович, — а все из-за него. Если не сказать, он и в будущем повторит такое».

Но другой, не менее решительный голос наперекор всему говорил: «Послушай, долг командира долгом, но ведь это твой лучший друг. Если ты промолчишь, все останется на месте. Упрекнут Ефимкова — и только. Настоящей причины, по которой он завалился, никто не назовет». — «Ее нужно назвать», — требовало первое чувство. «Нет, не могу», — оборвал Сергей Степанович самого себя, чувствуя, что пауза уже и так затянулась до предела и больше молчать нельзя.

— Разрешите мне ответить за капитана Ефимкова, — глухо, с нарастающим волнением продолжал майор. — Мне очень трудно говорить. Капитан Ефимков мой старый друг. Большой друг. Но и молчать я не могу. Я командир эскадрильи, и мой долг говорить о подчиненных правду, какой бы суровой она ни была. Неудача Ефимкова не случайна. Тому, кто его знает ближе, не надо быть большим психологом, чтобы правильно понять причину. — Мочалов повернул голову и посмотрел на Кузьму. — Капитан Ефимков, — каким-то чужим, неповинующимся голосом продолжал Сергей, — вы вышли над поворотным пунктом из облачности, чтобы сверить карту с местностью, убедиться, не сбились ли с маршрута. Верно?

— Верно, — глухо уронил капитан.

— А теперь отвечу на другой вопрос, — голос Мочалова в наступившей тишине зазвучал сурово. — Объясню, почему, имея перед собой новейшие приборы, позволяющие безошибочно пилотировать в облаках, вы все-таки им не поверили. Потому что вы изучили их механически. Вы знаете, когда и как движутся стрелки, а каким они законам повинуются, как обосновать действие прибора, этого не знаете. Новая техника обогнала вас, капитан Ефимков. И обогнала потому, что вы не работаете над собой, не стараетесь повышать летную культуру, общую культуру. Стыдно сказать, вы же в год не больше пяти книг прочитываете. Да так недолго и Митрофанушкой стать, который отказывался учить географию потому, что были извозчики…

Послышался чей-то смешок. Зернов положил на стол указку и холодно произнес:

— Мне все ясно, майор Мочалов, прошу садиться и продолжим разбор.

Он говорил еще несколько минут, оценивая действия связистов и локаторщиков, затем объявил, что все могут быть свободными.

— Майору Мочалову остаться, — прибавил генерал.

Офицеры вышли из комнаты. Сергей видел, как, ссутуля широкую спину, мимо него медленно, ни на кого не глядя, прошел Кузьма Петрович. Мочалов, передвигая на пути стулья и табуретки, шагнул к столу, остановился перед Зерновым в выжидательной позе. Зернов снял очки и, платком протирая стекла, смотрел на командира эскадрильи. Глубокие складки бороздили лоб генерала. Вот он медленно сложил очки в футляр.

— В воздухе сегодня действительно хорошо, товарищ майор, — сказал генерал, — а вот на земле допустили ошибку.

— Какую, товарищ генерал? — насторожился Сергей.

— Слишком вы резко на Ефимкова обрушились. — Зернов смотрел на командира эскадрильи, что-то взвешивая в уме. — Как вы думаете, а?

Мочалов порывисто тряхнул головой и вспыхнул. — Товарищ генерал, его теоретическая отсталость может стать помехой для всей эскадрильи.

— Так-то оно так, — произнес Зернов в раздумье, словно не зная, к какому выводу прийти. — Вы были бы, бесспорно, правы, если бы подобным образом обрушились на него при мне или вот при Земцове, — кивнул он на командира части. — Но так честить Ефимкова в присутствии его подчиненных не стоило. Правду тоже надо говорить умело: смело, но дружески, так, чтобы при этом не страдал авторитет командира. Представьте, майор Мочалов, что завтра вдруг капитану придется повести подчиненных в бой против врага, нарушившего наши государственные границы. Они будут лететь и думать: «Ну и командир группы у нас, настоящий Митрофанушка». Нет, товарищ майор. Развенчать капитана Ефимкова и поставить на правильный путь, безусловно, надо, да не так.

Генерал помолчал, словно давая возможность Мочалову лучше усвоить то, о чем он говорил.

— Надо делать замечание, — продолжал Зернов, — чтобы не подрывать служебного авторитета командира, советского офицера. Запальчивость тут неуместна… Можете быть свободны, майор Мочалов. Рекомендую на досуге побольше подумать над своей ошибкой.

По-уставному повернувшись кругом, Мочалов быстро вышел и тихо притворил дверь. В узком коридоре было пусто, летчики, вероятно, ждали у подъезда машину, чтобы ехать в авиационный городок на обед. Один лишь Ефимков стоял у стенда «Герои Социалистического Труда» с непокрытой головой, зажав в руке снятый шлемофон, и бессмысленно смотрел на расклеенные фотографии девушек, собирающих хлопок. В его позе было столько подавленности, что у Сергея что-то дрогнуло в груди.

Проходя мимо, он остановился и тихо позвал:

— Кузьма!

Капитан обернулся и моментально выпрямился во весь свой двухметровый рост. На командира эскадрильи отчужденно блеснули разгневанные глаза.

— Кузьма?.. Это вы ко мне так обращаетесь? Здесь больше нет Кузьмы, товарищ майор Мочалов! — почти выкрикнул он. — Да, нет! Я не Кузьма для вас и не Митрофанушка, которым вы только что меня окрестили. Для вас я капитан Ефимков. И в ответ от меня вы будете получать одно-единственное слово «слушаюсь». Ясно вам или нет? — И Ефимков, резко махнув левой рукой, быстро зашагал по коридору.

Мочалов как-то сразу ослаб, бессильно опустил плечи. Он посмотрел в окно на то, как мотористы широкими деревянными лопатами расчищали снег вокруг самолетных стоянок, как падали на плоскости истребителей косые белые хлопья.

Чья-то рука легла ему на плечо. Сергей Степанович обернулся и встретился с пристальным взглядом спокойных черных глаз подполковника Оботова.

— Час будто обеденный, товарищ майор, — участливо заговорил замполит, — а вы…

— Не хочется, — вяло ответил Мочалов. Он тупо смотрел на маленькую электрическую лампочку, мерцавшую над входной дверью.

— Негоже, товарищ Мочалов. Летчик недоедать не имеет права. Тем более после такого вылета, как сегодня. Поехали ко мне. Я нынче по-холостяцки. Жинка с ребятишками в городе, а наготовить успела на всех, не пропадать же в самом деле харчам.

— Что ж, поехали, — согласился Сергей. Ему было решительно все равно.

Командирская «эмка», подпрыгивая на ухабах, помчала их в Энск. Оботов говорил в пути что-то о хоккейной команде, которую предлагал создать Сеничкин, о необходимости развивать лыжный спорт… Мочалов иногда поддакивал, хотя сразу же забывал, с чем он соглашался.

Оботов жил на втором этаже. В двухкомнатной квартире бросался в глаза тот прочный уют, который сохраняется во всяком хорошо обжитом доме даже в отсутствии хозяйки. На стенах коврики и портреты, чисто протерты стекла буфета, солнечные лучи падают на них и отражаются на стене множеством зайчиков; в углу детские игрушки, огромный плюшевый мишка с выдранным левым глазом, деревянный кораблик с треугольным парусом на единственной мачте, кубики с азбукой…

Мочалов долго вылезал из тяжелого комбинезона, сковывающего движения, мыл руки. Когда он вошел в комнату и стал перед зеркалом расчесывать волосы, хозяин уже наливал борщ. На столе стояли две рюмки и четвертинка водки. Лицо замполита тронула усмешка, когда он перехватил удивленный взгляд гостя.

— Завтра воскресенье, если верить календарю, — подмигнул Оботов. — Полетов не будет, а после того, как сегодня вы натряслись в облаках, гоняясь за этим самым «Филином», сто граммов только прибавят здоровья.

— Я пить не стану, — решительно заявил Мочалов.

— Это почему же? — Оботов заглянул ему в глаза.

Майору показалось, будто тонкие губы замполита сомкнулись, сдерживая улыбку.

— Порядок у меня такой, — пояснил Сергей, — пью, когда настроение хорошее. А сейчас, — он сделал неопределенное движение рукой, — кошки на душе скребут.

— Хорошая черта, — серьезно одобрил подполковник, — человек, сильный духом, всегда так должен поступать. — Замполит молча налил одну рюмку.

Он выпил и, взяв ложку, стал черпать из тарелки горячий борщ. Мочалов приступил к еде равнодушно. Но потом, не зная даже с чего, видно, переутомление вызвало аппетит, стал есть быстро, с удовольствием.

— Почему же у вас кошки скребут на душе?

Мочалов пожал плечами.

— Дружба с Ефимковым пошатнулась. Кто знает, может и навсегда. А ведь я для друга все это сделал. Сколько убеждал Кузьму взяться за ум, мягко, по-товарищески! Разве подействовало — ни черта! А когда накипело на душе и выложил ему все на разборе, конечно, он не подал мне руки. Да и подаст ли!

Замполит покачал головой.

— Вот уж тут вы хватили, что называется, лишку. Никогда Кузьма Петрович не порвет дружбы. Никогда! Хорошего склада человек Кузьма Петрович. Вспыльчивый, темпераментный, но всегда справедливый, всегда искренний и всегда настоящий.

— Я тоже так думал, — загорелся Сергей.

— А теперь?

— И теперь!

Оботов вышел на кухню, чтобы снять с электрической плитки жаркое.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — донесся оттуда его голос, — и ошибки ошибкам рознь. А кто работает, работает много и совершает поправимые ошибки, тот на исправлении их растет, набирается жизненного опыта. — Оботов возвратился, неся в руках дымящуюся кастрюлю, и стал раскладывать второе по тарелкам. — Ваша сегодняшняя ошибка, да и ошибка Ефимкова, как раз и относится к числу таких поправимых. Берите горчицу, я угощать не умею, — подполковник пододвинул гостю стеклянную баночку. — В чем не прав Ефимков? В том, что он стал жить «блинчиком». Знаете, есть такой авиационный термин?

— Знаю, — весело отозвался Сергей. — Так про неопытного курсанта говорят, который в первых полетах боится порезче сделать крен, боится сложной фигуры, старается летать по прямой, без острых ощущений.

— Верно. Именно это с вашим другом и произошло. Летное дело дается ему легко, пилотирует он блестяще, одаренный летчик-истребитель — ничего не скажешь. Но техника стала посложнее, потребовала побольше знаний, и здесь наступил разрыв. Ефимков захотел жить старым опытом, ограниченными знаниями. Решил, что можно и так, без борьбы с трудностями, «блинчиком». Вот и сорвался… А вы тоже не во всем правы, Мочалов. Опасную ошибку товарища вы распознали вовремя. Но обо всем этом следовало вести речь не на общем разборе в присутствии подчиненных капитана, а в другом месте. У командира части или у генерала Ефимков тоже бы обиделся, но, уверяю вас, не так. Одним словом, на разборе обстановку вы оценили продуманно, но решение приняли неверное…

— Что же мне теперь делать? — спросил Сергей, машинально поднося к губам вилку с горячей картошкой.

— Исправить ошибку. Дождаться, когда капитан «остынет», и поговорить с ним, да как следует, по душам. Я ведь вашего друга изучил хорошо. Он в своем самолюбии как железо в кузне. Раскалится — шипит. А опустишь в воду — станет нормальным и твердым.

— Вы правильно подметили, — согласился Мочалов, — сейчас к нему и не подступись.

— Ничего, я с ним по душам поговорить попробую. — Оботов встал и разлил в стаканы компот. — Все утрясется, Мочалов, — уверенно заключил он, — а на будущее сделайте вывод: к людям нужно относиться мягче, теплее. Особенно, если принимаешь решение. — Оботов прищурил глаза. — В решении сила командира. А жизнь — сплошное движение. Иногда и рад бы возвратить время, чтобы по-иному, не так, как случилось, решить вопрос, да разве можно? Я тоже совершал ошибки, товарищ Мочалов, — задумался замполит, — но однажды в бою решил настолько правильно, что этим решением могу гордиться всю жизнь. — Он вынул чайной ложкой из стакана желтый разваренный абрикос и медленно его съел. — Дрались под Минском в сорок четвертом году. Я расстрелял весь боекомплект и вдруг увидел: на командира бросился в атаку «мессер», с желтым крокодилом на фюзеляже. Вероятно, какой-то ас. Пришлось таранить. В госпитале я много раздумывал: правильно ли сделал, пойдя на таран? Ведь таран для летчика с приличным мастерством — крайнее средство. И всегда отвечал: да, правильно, потому что спас командира. А вот если бы я бросился таранить никому не угрожающего истребителя, сбил бы его и покалечился сам — была бы просто непоправимая ошибка. Такому тарану мало цены…

Оботов отодвинул от себя стакан, нашарил в кармане спички и закурил. Над столом поплыло кольцо синеватого дымка.

Генерал Зернов заехал к командиру полка на обед. Вера Харитоновна, предупрежденная по телефону Земцовым, уже успела накрыть на стол. Едва генерал в сопровождении подполковника переступил порог квартиры, к нему кинулись приодетые по случаю прихода гостя дочери Земцова Люба и Вера. Четырехлетний Терентий, растолкав сестер, бросился колобком под ноги Зернову и, картавя, закричал давно уже подготовленное приветствие:

— Генелал, здлавия желаю!

Зернов подхватил его на руки.

— Постой, постой, солдат, — засмеялся он, — шинель-то у меня, как лед. Люба, Вера, здравствуйте. Ой, да какие же на вас нарядные платьица. Олег и Виктор, как вы подросли, возмужали! — Зернов шагнул вперед и взъерошил волосы Олегу, солидно стоявшему в стороне и оттуда наблюдавшему за тем, как семья встречает гостя. Вера Харитоновна протянула гостю руку.

— Давайте вашу шинель, Алексей Петрович.

— Сам повешу, сам, — отказался генерал. — Ведь у вас в доме я свой человек. Надеюсь, вешалка на старом месте? — Он разделся и, запустив руку в карман, вынул оттуда целую пачку шоколадок. — Ребята, подходите, я сегодня с подарками. Терентий, получай первый, Люба, Вера, берите.

— Балуете вы моих отпрысков, товарищ генерал.

— Гм… — протянул Зернов, — а как же не баловать? Или ты забыл, что я твоему Терентию крестный?

— Прошу к столу, товарищи взрослые, — сказала певуче Вера Харитоновна и полной, обнаженной по локоть рукой сделала широкий жест. — Дети у меня уже накормлены, очередь за нами.

От пестро разрисованной супницы, доверху наполненной пельменями, шел вкусный запах. Генерал сел за стол, на его широком лице появилась улыбка, от которой морщинки разбежались под глазами.

— Вера Харитоновна, всякий гость хвалит хозяйку, а я вдвойне. Честное слово, нигде не едал таких вкусных пельменей, как у вас!

Жена Земцова улыбнулась, искоса наблюдая за поведением озорного Терентия, с аппетитом жевавшего шоколад и хитро поглядывавшего на стол. Земцов сидел напротив генерала, подливая в тарелку с пельменями уксус. В центре стола поблескивал хрустальный графин с квасом. Зернов снял с него стеклянную пробку, налил полный стакан и жадными глотками выпил.

— Хороший квасок. Помнится, Вера Харитоновна, что с тех пор, как вы сюда приехали, такой квасок стал и в летной столовой к каждому обеду подаваться. Кстати, сколько лет вы живете в Энске?

— Почти четыре года, Алексей Петрович.

Генерал макнул в уксус горячий пельмень, подул на него и отправил в рот.

— Я нахожу, что многовато. Как ты думаешь, Михаил Макарович, а? Идут годы, меняются люди. За такой солидный срок, как четыре года, новые города и заводы на нашей советской земле повырастали. Люди выросли как! А единица измерения у нас одна. Заслуживает человек большего — надо его двигать, давать ему пошире поле деятельности. Не оправдал надежд, не можешь на своем посту работать — с дороги долой, не мешай нам двигаться вперед, не путайся под ногами.

Земцов и Вера Харитоновна настороженно слушали. Они вдруг почувствовали, что эти слова генерала лишь предисловие к большому, важному разговору. Зернов говорил неторопливо, успевая с аппетитом прожевывать пельмени.

— Иногда бывает поучительно подводить итоги. Четыре года, к примеру, Михаил Макарович Земцов командовал здесь, в Энске, пограничным истребительным полком, — продолжал генерал, чуть прищуря серые глаза. — За это время выросли у него отличные молодые летчики вроде Карпова и Спицына. Через месяц полк получит новую реактивную технику. Про винт забыть придется. Часть не имела на протяжении этих четырех лет ни одной аварии. Выросли летчики, техники, а вместе с ними и командир полка Михаил Макарович Земцов. И было бы слишком большим эгоизмом с моей стороны, — генерал развел руками и добродушно улыбнулся, — держать тебя в Энске дальше.

Вера Харитоновна, не сводя напряженного взгляда с Зернова, спросила:

— Значит, опять переезд?

— Подожди, Вера, не суйся поперед батьки в пекло, — шутливо остановил ее Земцов.

Генерал положил вилку на тарелку.

— Держи голову выше, Михаил Макарович, — подбодрил он хозяина, — речь идет вовсе не о пекле, но изменения в твоей жизни действительно произойдут.

— Какие? — не выдержал Земцов.

— Во-первых, — неторопливо продолжал генерал, — я представил тебя к званию полковника. Во-вторых, весной выдвинут на должность командира соединения. Разумеется, при том условии, если ты успешно переучишь своих летчиков на реактивный истребитель. Справишься с соединением, а? — Серые глаза Зернова ушли далеко в глазницы и оттуда испытующе кололи собеседника.

— Справлюсь, — убежденно ответил Земцов, — если доверят, справлюсь!

— Вот и хорошо! — одобрительно подтвердил генерал. — У тебя, Макарыч, непочатый край оптимизма. — Зернов посмотрел на покрасневшую от волнения Веру Харитоновну и закончил: — А семье Земцовых беспокоиться нечего. К переездам вы люди привычные, жить вам приходилось в самых трудных, самых захолустных гарнизонах. На этот раз речь идет о назначении Михаила Макаровича в соединение, штаб которого в большом городе.

— Вот это здорово! — вырвалось у Земцова. — Но кого же на мое место пришлют, товарищ генерал?

— Вероятно, никого.

Вера Харитоновна решила, что коль разговор перешел целиком на служебные темы, мужчинам следует создать для этого все условия. Кстати, ей надо было присмотреть и за тем, как делают домашние уроки Олег и Виктор. Извинившись, она вышла из комнаты. Генерал принялся за прерванную еду.

— Пельмени-то остывают, — напомнил он Земцову.

— Остывают, — машинально согласился подполковник и равнодушно нацелился вилкой в самый большой пельмень. — По правде сказать, товарищ генерал, вы мне весь аппетит перебили своими загадками.

— Вот и напрасно, — усмехнулся Земцов, — чего-чего, а аппетит никогда не надо терять.

— Ну, а все-таки, кого на мое место надо подобрать?

— Об этом ты мне должен сказать, Михаил Макарович, — с ударением перебил Зернов. — Найти офицера, достойного стать командиром полка, надо здесь, в Энске.

— Вот как! — просветлел Земцов. — Что же, товарищ генерал, у меня есть на примете кандидатура. Полагаю, достойная.

— А именно? — Зернов отодвинул в сторону пустую тарелку и поднес к губам салфетку.

— Майор Мочалов, — спокойно сказал командир полка.

Зернов сцепил перед собой большие ладони и выпрямился.

— Не рано ли? Комэск он у вас новый, изучить вы его как следует не успели. Как видишь, даже сегодня на разборе он с ненужной резкостью обрушился на Ефимкова, не подумал, что этак можно подорвать командирский авторитет своего заместителя. И для чего нужно было сравнивать капитана с Митрофанушкой? Согласись, подполковник, что это непростительная бестактность.

Земцов упрямо замотал головой. Под густо нависшими бровями глаза прищурились, их остановившийся взгляд стал твердым.

— Эпизодическая ошибка, товарищ генерал. Ни больше ни меньше, — возразил Земцов. — Когда я присматриваюсь к стилю работы майора Мочалова, у меня невольно возникает чувство гордости. Если бы каждый комэск был таким, как бы мы далеко ушли!

Зернов улыбнулся. Все же приятно слышать столько хорошего о летчике, которого знал еще юнцом, который когда-то так остро напомнил ему погибшего сына.

— Сдаюсь, сдаюсь! — воскликнул он. — Вера Харитоновна, идите сюда поскорее, мы вас не отпускали от себя надолго. Садитесь поближе. Вам предоставляется редкий случай убедиться, как ваш муж стоит перед начальством за своих подчиненных.

— Горой стою! — подхватил Земцов.

Генерал потянулся к графину с квасом, снова наполнил свой стакан.

— Твоя правда, Макарыч, — согласился он, отпив большой глоток, — подумаем о выдвижении на эту высокую должность майора Сергея Мочалова. А за сегодняшнюю ошибку, допущенную на разборе, ты его отчитай. Не имеет права способный комэск этак ошибаться в отношении к людям.

Галина Сергеевна поднималась по лестнице с туго набитым портфелем в руках. День у нее сегодня был напряженный: шесть уроков, педагогический совет, и она устала. На узкой площадке она остановилась перевести дыхание и удивилась: из квартиры доносились звуки вальса «На сопках Маньчжурии». Играл Кузьма. Галина Сергеевна хорошо знала — муж брался за аккордеон лишь в том случае, если у него что-нибудь не ладилось. Аккордеон ему подарил командир дивизии на фронте за удачный вылет, во время которого Кузьма со своей пятеркой рассеял над стратегической переправой три группы «юнкерсов», заставив их отбомбиться по своим войскам. С тех пор он выучил на аккордеоне только две вещи: «На сопках Маньчжурии» и «Выйду ль я на реченьку». Играл он неверно, страшно фальшивил, и не успевали окончательно растаять грустные, замедленные аккорды первой мелодии, как мехи моментально рвали бойкий мотив второй. Получалось какое-то невообразимое попурри.

Галина Сергеевна открыла дверь и перешагнула порог. Бросив на диван портфель, она стала расстегивать круглые коричневые пуговицы пальто. Кузьма Петрович сидел на стуле между шкафом и этажеркой с книгами. Наклонив голову, он с силой вдавливал большими пальцами клавиши и негромко с хрипотцой подпевал:

Ти-хо вокруг,

Ветер туман унес.

На сопках Маньчжурии

Воины спят

И русских не слышно слез.

— Ты пришел сегодня раньше меня, — обратилась к нему жена, осторожно и неуверенно улыбаясь, — просто небывалый случай.

Ефимков мотнул головой.

— Отлетался рано — и до дому сразу.

Пристально поглядев на мужа, Галина Сергеевна недоуменно пожала плечами.

— Обычно ты приходишь в сумерки.

— А сегодня взял да и пришел раньше, — недовольно нахмурился Кузьма Петрович. — А тебе, Галю, уже и не по душе?

Говорил он рассеянно, глуховатым, ломким голосом. Галина Сергеевна подняла голову. Увидела у мужа тоскливые глаза, прорези морщин на лбу. «Нет, определенно что-то случилось», — окончательно утвердилась в своем предположении Галина Сергеевна и почувствовала, как всю ее захлестывает тревога.

— Что с тобой, Кузя? — спросила она, приблизившись.

Правое плечо Ефимкова поднялось вверх и тотчас же опустилось, словно кто-то взвалил на него непосильную ношу. Капитан попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, растерянной. Нет, Кузьма не умел скрывать перед людьми решительно ничего: ни своих радостей, ни обид.

— Твоя неприятность связана с военной тайной? — настойчиво допытывалась Галина. И, как обычно, он не выдержал, перестал запираться.

— Нет, Галю. Особой военной тайны здесь нет. Просто твоего мужа сегодня зверски обидели, сказали, что он плохой летчик и тянет назад всю эскадрилью.

— Кто же это сказал?

— Человек, от которого я меньше всего ожидал. Мой лучший друг, Сергей Мочалов. Произнес это громогласно, при всех моих подчиненных. От него же я узнал, что являюсь кем-то вроде Митрофанушки.

— Да как он смел! — вспыхнула Галина Сергеевна.

— Вот и я думаю, как он смел! — подхватил капитан. — Тоже друг!

Галина Сергеевна чуть отступила назад и ладонями охватилась за виски, словно у нее внезапно заболела голова.

— Постой, постой, — произнесла она, напряженно думая. — А что он говорил еще?

— Кто? Мочалов?

— Ну да.

— Всякое говорил, — мрачно понурил голову Кузьма Петрович, — что я безнадежно отстаю в теории. Новую технику плохо знаю. Ну и все такое прочее.

Галина Сергеевна выпрямилась. Уголки ее губ поползли вниз в разные стороны.

— Горькие слова, Кузьма. А как ты полагаешь, есть в них правда?

— Правда? — озадаченно переспросил Ефимков. Вопрос жены прозвучал для него неожиданно. В самом деле, за те часы, что прошли после разбора полета и резкого выступления Сергея Мочалова, он успел о многом подумать. Обида жгла душу. Кузьма вспомнил фронт, дни, прожитые с Сергеем в одной землянке, совместные вылеты на штурмовку и то, с какой заботой справлялся он всегда по радио в воздухе о состоянии друга в бою. Вспоминал Кузьма их переписку. Она не прекращалась все годы, пока Мочалов учился в академии, и была по-мужски грубовато-нежной. Вспоминал, какими искренне-откровенными были они всегда. «Как же он мог, как он мог так меня оскорбить?» — думал Ефимков с горечью. Но ни разу не задумался Кузьма, была ли правда в словах Сергея. Сейчас об этом спросила жена. Ефимков с шумом пододвинул стул, поставил на него аккордеон и, заложив руки в карманы, заходил по комнате.

— А какое мне дело, сколько процентов правды в его словах! — почти закричал он. — Что я, бухгалтер, чтобы процентами этими заниматься. Он на дружбу нашу не посмотрел, на славу мою командирскую… Вот с чего душа заболела!

— На славу, говоришь? — с ожесточением повторила за ним Галина Сергеевна. — Может, ты еще про Золотую Звезду Героя скажешь? Да, она хороша тебе для парадов или в тех случаях, когда ты, большой, рослый, идешь по городу и она блестит у тебя на груди. Или когда ты сидишь в президиуме на торжественных собраниях. Все это так. — Галина понизила голос, глаза ее стали осуждающими. — Только помни, Кузьма, на одной Золотой Звезде далеко не улетишь. Учиться надо, расти, а ты… — она махнула рукой, отошла. — Хорошо тебе Мочалов сказал про это, пусть и резко. Эх, Кузьма, Кузьма, призадумайся.

Ефимков тяжело опустился на стул.

— Галю, послушай меня и пойми. Я же не от всего отказываюсь. Да, я действительно плохо выполнил задачу, потому что не поверил в новый прибор, а не поверил потому, что плохо его знал. Но зачем Сергей, мой старый друг, мой нынешний командир, говорил обо мне в самых обидных словах? Молчал, молчал и сразу так рубанул.

Кузьма сбивался. Ему трудно было говорить от переполнявшего его волнения. А жена смотрела на него молча, прямо, и черные продолговатые глаза были наполнены болью. Ефимков не прочел в них одобрения.

— Кузьма, ты не прав, — сказала она уверенно. — Мочалов говорил тебе об этом при первой встрече, здесь, у этой этажерки с книгами.

Ефимков удивленно посмотрел на нее.

— Здесь, у этажерки с книгами?

— Да, здесь.

— Галю! Да неужто то был серьезный разговор? Он же тогда мне шуткой сказал, а разве меня так проймешь?

Галина Сергеевна развела руками.

— Как же тебя пронимать прикажешь? Мягко — не доходит. Резко — действует, но ты приходишь в ярость. А золотой серединки тут нет и не может быть.

Она подошла к нему. Ласково прижалась щекой к стриженной под ежик голове. Внезапная вспышка гнева потухла. Наступило молчание. Кузьма мрачно уперся глазами в брошенные у порога унты — возле них появилась лужица от растаявшего снега. Галина гладила его крутой подбородок холодной ладонью.

— Непокорный ты мой, — тихо звучал ее голос. — Постригся под «ежа» и колоться, как этот зверек, хочешь. А кого колоть? Людей, желающих тебе добра? Ну, посуди сам, можно ли выставлять колючки против товарищей! Прав ведь в конце концов Мочалов. Пусть резко сказал, пусть обидел тебя сравнением с Митрофанушкой, но он же добра тебе хочет. Ты лучше подумай, как себя переделать, догнать товарищей, которые успели уйти вперед. Думаешь, мне за тебя не больно? Я твоя жена, Кузя. Твоя слава — это и моя слава. Твоя ошибка — моя ошибка. Кузя, Кузя, какой ты огромный, непослушный ребенок!

Ефимков потянулся к ее голове, широкой своей ладонью стал бережно гладить волосы, разделять и спутывать локоны.

— Галю, Галинка…

Он чувствовал, как ободряет близость этой женщины, такой понятной и доброжелательной, что в устах ее самые горькие слова звучали лаской. «А Галина, в сущности, повторяет то же самое, что сказал Мочалов на разборе, а я ее слушаю спокойно, не загораясь от возмущения…»

И Ефимков ощутил, как новые упрямые силы закипают внутри. Ему, в свою очередь, захотелось чем-нибудь утешить жену.

Рука, гладившая ее голову, собралась в жесткий кулак, способный согнуть подкову.

— Ничего, Галю, ничего, не волнуйся, — сказал он решительно, — не настало еще время списывать Ефимкова из авиации. Я в академию, конечно, не лезу и доктором аэродинамики становиться не собираюсь. Но мы еще посмотрим. Потерпи, Галю, голубка, тебе за меня не будет стыдно.

Он хотел еще что-то прибавить, но громкий стук в дверь оборвал сбивчивую речь. Кузьма поспешил отворить. На пороге стоял посыльный из штаба, молоденький солдат в шинели, запорошенный снегом.

— Вам телеграмма, товарищ капитан.

Ефимков пропустил солдата в комнату, принял от него маленький листок бумаги. Телеграфировал младший брат:

«Проездом буду станции семнадцать двадцать вагон пять возможности встречай. Привет Гале. Михаил».

Кузьма передал телеграмму жене, взглянул на часы. Без трех пять. До прихода поезда двадцать с лишним минут, а до города семь с лишним километров.

— На чем же я доберусь? — озабоченно спросил он и посмотрел на безбровое лицо посыльного.

— Подполковник Земцов прислал машину, — доложил солдат, — ждет у парадного. Разрешите идти?

Ефимков кивнул и не успел затворить дверь, как Галина Сергеевна вынесла из соседней комнаты шинель и шапку-ушанку.

— Морозит, оденься теплее.

— А ты, Галю? — в его глазах отразилось недоумение. — Разве не поедешь на Мишку взглянуть? Мы же его несколько лет не видели.

— А кто заберет Вовку из детского сада?

— Не додумал, — виновато улыбнулся Кузьма. — Тогда разреши тебя покинуть.

Он поцеловал жену и ушел.

Дорогой мела поземка. Глядя, как бьются в окно «эмки» хлопья снега, Ефимков вспоминал своего брата Михаила. Бывший командир саперного взвода в звании лейтенанта, Михаил Ефимков ушел в запас и поехал работать токарем на один из крупных заводов. Кузьме вспомнилось, что на его свадьбе Михаил был самым что ни на есть бесшабашно веселым гостем. Он стал, что называется, «душой общества», произносил тосты один задиристее другого: или за то, «чтобы у Кузьмы Ефимкова, старшего моего брата, росла дюжина «ефимчат», или за то, «чтобы ридный братец поскорее достиг какой-либо планеты или по крайней мере привез ему, Михаилу, хотя бы одну яку маленьку звездочку — ведь он же великан и может в ночном полете достать ее своей лапищей». Отца Галины Сергеевны, седого почетного железнодорожника Горпенко, Михаил покорил раз и навсегда своими песнями. Чтобы понравиться новому родственнику, он умышленно пел своим мягким, так не похожим на голос старшего брата, заливистым тенором одну за другой то грустно-задумчивые, то бурно-веселые украинские песни. Старик Горпенко так растрогался, что, целуя поочередно то дочку, то Кузьму, то Михаила, со слезами на глазах восклицал:

— От гарный парубок, ты, Михайло… Яка обида, що дочки у меня больше нема. Ох, и добрый был бы ты зятек!..

А Михаил уже наливал себе и брату «Запеканку» в рюмки и, озорно блестя глазами, кричал:

— Держи, Кузя, штурвал покрепче, чтобы выше звезд и месяца летать, а мы, станкостроители, такую технику тебе на земле подготовим, что в обиде не будешь.

…По пути на вокзал «эмка» дважды садилась в кювет, к счастью неглубоко, и ее сравнительно легко удавалось вытаскивать. Ефимков едва поспел к московскому скорому. Он вбежал на перрон, когда к вокзалу подкатила длинная вереница вагонов. Михаил стоял на ступеньках, такой же высокий и плечистый, как и Кузьма. Только глаза у него были синие, материнские, да густые волнистые каштановые волосы красиво зачесаны назад. Но подбородок крутой, упрямый, как у старшего брата, и губа нижняя полная, вздрагивающая от усмешки.

Пальто с котиковым воротником было распахнуто, и Кузьма увидел под ним красивый коричневый костюм из дорогой шерсти.

— Жду, Кузя, жду, — приветствовал брат, — ты уже на целую минуту опоздал.

Они крепко обнялись, и Кузьма Петрович ощутил запах тонких духов.

— Ого, да мы, кажется, франтим!

Михаил спокойно встретил шутку.

— А по-твоему, токарь должен всегда в замасленном комбинезоне ходить? Я и учиться начал, Кузя, не только франтить. Можешь поздравить, уже на первом курсе института металлов.

Глаза капитана округлились.

— Вот как!

Младший брат довольно рассмеялся, показывая крепкие белые зубы.

— Удивил, а? Можешь сказать: «Дай бог нашему теляти да волка сжевати». Ничего, дело пойдет.

— Значит, у станка уже не работаешь?

— Это почему же?

— Ты сам сказал, что в институте.

— И что же? Нет, брательник, учусь и работаю.

— Молодец, Миша! — с восхищением одобрил капитан. — Я в тебя всегда верил. А теперь куда путь держишь?

— В Москву. Есть там знаменитый токарь-скоростник Быков. Слыхал? В своем деле он, что у вас называется, ас. Так вот дирекция и парторганизация вроде как на практику к нему посылают. По секрету тебе скажу, я и мой напарник дядя Федя Оленин уже на трех сменах его рекорд побивали. Вот и хочется силами с ним померяться. Таким, как Быков, стать, понимаешь.

— Ты станешь, Миша, ты упорный.

— Конечно, стану. Надо топать вперед, в двадцатом веке ведь обитаем. А ты чего такой вроде как грустный?

Капитан вяло улыбнулся.

— А что, разве заметно?

— Натурально.

— Устал немного, Миша, — соврал Кузьма, — ночные полеты были.

— Ну, проводишь меня и отоспишься. Галинка как, Вовка?

— Спасибо, все в порядке.

Раздался свисток дежурного по станции и под вагонами зашипели тормоза. Михаил ухватился за тонкие поручни, полез в тамбур. Из перестука колес донесся его тенор:

— На обратном пути жди в гости.

Поезд ускорял ход. Кузьма бежал за вагоном, постепенно отставая.

У края перрона остановился, в последний раз поднял руку, махнул.

«Вот и уехал Мишка». И он вдруг подумал о том, как, должно быть, светло сейчас и радостно на душе у этого парнишки, доводившегося ему родным братом, оттого, что едет он в столицу осуществить заветную свою мечту. «Он не только собирается «топать вперед». Он и топает, — подумал грустно Ефимков. — А я?»

И ему вдруг с нестерпимой остротой стало больно за ту первую в жизни потерю ориентировки в полете, которую допустил сегодня, за то, что в воздухе, в кабине истребителя, сегодня он впервые в жизни почувствовал себя каким-то неуверенным. На душе стало холодно и пусто.

— Нет, так дальше не пойдет, — тихо сказал Кузьма, — так нельзя.

Он медленно поднял голову. Сверху на него смотрели крупные фиолетовые звезды. Было безветренно, неправдоподобно ярко искрился снег. Впереди, насколько хватает глаз, стелилось пестрое множество огоньков. Это город начинал свою вечернюю жизнь.

Над одним из отстроенных заводских корпусов курилась тонкая, уходящая в небо труба, на привокзальной площади молодые голоса выводили «Калинушку», веселую и задорную, непонятно почему распеваемую в этот мороз.

Кузьма стоял и стоял и вдруг физически ощутил, как хорош этот вечер, как крепок и бодрящ сухой морозный воздух.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Человек, потерявший в полете минуты, подобен пассажиру, опоздавшему на поезд. С багажом в руках мечется такой пассажир по перрону, все еще не желая верить, что последний вагон скрылся из глаз за поворотом. Примерно с таким же чувством восстанавливал в памяти детали прошедшего полета на перехват воздушного «противника» Кузьма Ефимков. «Эх, вернуть бы этот полет, — тосковал он, — ни за что бы не стал выходить под облака. Я бы этого «синего» срубил первой очередью». От воспоминаний о неудаче портилось настроение. Дома он слышал горькие вздохи Галины, ловил ее укоризненные взгляды. Однажды она не выдержала и спросила:

— Ты как, с Сергеем помирился?

Он свирепо затряс головой.

— Не тревожь, Галю, дай душе выболеться!

На службе Ефимков избегал встреч с Мочаловым. Иногда догадывался: Сергей хочет подойти, заговорить. Кузьма хмуро сдвигал брови и сразу поворачивал дело так, что разговор по душам становился невозможным. Про себя он уже на третий день думал спокойно и холодно: «Правильно получил, по заслугам. Не знал теории, вот и не поверил приборам. Думаешь, не так? Так!» В самые трудные минуты Кузьма Ефимков любил мысленно разговаривать с самим собой. При этом к себе он обращался всегда с самыми обидными словами: «Ну что, Ефимков, прошляпил? Кричал, шумел, что всегда на уровне будешь, а сам… Тяжело в облаках летать? В войну этим заниматься тебе почти не приходилось. Самолеты сбивал в ясном небе, когда аэродром закрывало, взлетать и садиться не требовали. Новое все это для тебя. Эх, приятель, неужели ты уже ненужным для авиации становишься! Пальчиков и тот бы не стал на твоем месте выходить из облаков, а стрелкам поверил. А впрочем, все ерунда! — решительно обрывал себя капитан. — Одно интересно — сколько времени мне нужно, чтобы в приборах получше разобраться. Трое, четверо суток? Может, пять? Возьмусь!»

И Кузьма взялся. Он занимался упорно, с яростной настойчивостью, на какую только был способен. Два вечера капитан просидел у Скоробогатова над учебником физики, разбираясь с помощью старшего техника во всех теоретических основах.

Придя к старшему технику, он сказал:

— Вы, конечно, не поймите меня превратно, Аркадий Петрович. А то скажете, дескать, покритиковали Ефимкова, он и перелицевался. Теоретиком становиться не думаю. И знаний хватит мне, чтобы машину по синему небу водить. А вот прибор новый освоить помогите.

Потом три дня подряд оставался в опустевшем здании штаба и проводил вечера в штурманском классе.

Сегодня Ефимков тоже направился в учебный класс. Сам подготовил несколько маршрутов полета за облаками и, поставив стрелки в необходимое положение, засекая условно время и скорость, тренировался в полетах на «приводную» радиостанцию.

— Ты идешь вправо от нолика, — вполголоса повторял он, имея в виду длинный конец стрелки, — стало быть, я делаю доворот. Теперь мы с тобой идем к аэродрому и скоро будем пробивать облачность. Допустим, что летное поле закрыто туманом и даже с пятидесяти метров ничего не видать: ни финишера Петькина, ни «бати» Земцова, ни нашего мудреца Мочалова. Как будем поступать, а?

Тут происходила заминка. Полет на приводную Ефимковым был освоен полностью, а посадка вслепую с пробиванием облаков над совершенно невидимым аэродромом — недостаточно. Такая посадка представляла большую сложность.

Скрипнула дверь. Ефимков мгновенно обернулся: любой вошедший сейчас был бы только помехой. «Если даже Скоробогатов, все равно откажусь от его помощи, — решил Кузьма. — Разве только спрошу, как будет себя вести прибор». Но в класс вошел не старший техник, а подполковник Оботов.

— Добрый вечер, — сказал он радушно, — чем занимаемся?

Ефимков привстал и неохотно ответил на приветствие.

Но Оботов, не обращая внимания на недовольный вид офицера, подошел ближе. Бегло взглянул на листок бумаги, что лежал исписанный цифрами, и одобрительно кивнул.

— В пробивании облачности над аэродромом тренируетесь?

— Так точно, — подтвердил Кузьма.

— И как получается? — Оботов присел рядом.

— Да вот после четвертого разворота не все ясно… Как, например, тут быть? — Кузьма говорил нехотя, как человек, которого вынудили к этому.

— Давайте попробуем разобраться вместе, — предложил Оботов. — Значит, каковы условия «полета»? Над посадочной полосой ноль видимости в высоту и ноль по горизонту.

— Совершенно точно.

— И вы уже вышли к аэродрому?

— Да.

— Теперь нужно будет поступать таким образом…

Оботов снял с головы шапку и положил на соседний стол. Пригладив жесткую седину висков, он заговорил спокойно, не торопясь, повторяя по два раза, когда и каким будет каждое колебание стрелок и как летчику нужно их понимать. Объяснял замполит просто, и Кузьма удивился, что этот человек, уже несколько лет не поднимавший в небо истребитель, все до тонкостей понимает в новом навигационном оборудовании.

— Вы и это знаете! — воскликнул Ефимков, когда Оботов стал говорить о том, какие возможны отклонения в показаниях прибора при пробивании облаков. — А для чего вам знать с такой глубиной? — Кузьма хотел сказать: «Вам, бывшему летчику», но запнулся.

— Вы собирались сказать — вам, которому не придется никогда летать? — будто угадал Оботов.

— Нет, я не совсем так, — густо покраснел Кузьма Петрович.

Подполковник спокойно посмотрел на скрытые под стеклом прибора стрелки.

— А как же можно иначе, — убежденно возразил он, — какое право я имею знать этот прибор, допустим, хуже вас? Пусть я не летаю, но изучать новую технику я должен больше других. Что же я за политработник, если не сумею ответить на вопрос любого офицера, который младше меня и по должности и по званию? Что тот подумает: «Ну и Оботов. Только и может политинформации да занятия по марксистко-ленинской подготовке проводить». Нет, Кузьма Петрович, учиться, учиться и учиться, иначе быть не может.

Замполит молча взял шапку, собираясь уходить. Потом, что-то вспомнив, постучал о стол указательным пальцем.

— Вот еще что, Кузьма Петрович! Помните, на занятии мы как-то вели речь о переходе количества в качество, и вы не могли назвать примера?

— Помню, — насторожился Кузьма.

— Вот вам убедительнейший пример из вашего личного жизненного опыта, ваш неудачный полет наперехват. Вы стали мало учиться, пренебрегли теорией. Вам казалось, что такой опытный офицер, как вы, может обойтись старыми практическими навыками. А новая техника требовала знаний, знаний и знаний. Вы не замечали, как происходили эти количественные изменения. А в один прекрасный день количество перешло в качество, в плохое качество. Скачок. Вы не сумели перехватить «синего».

— Да, это был ска-ачок! — Кузьма всей пятерней провел по волосам. — У меня этот скачок из головы не выходит!

— Вижу, — согласился замполит, — но вижу и другое: вы взялись за дело, и радуюсь этому особенно!

Оботов дружески потрепал Ефимкова по плечу.

— Эх, Кузьма Петрович! Отличный вы человек. Прямой, душевный, дело свое любите. Так надо к черту выбросить упрямство свое и самолюбие, как самолет-буксировщик сбрасывает простреленный конус. Я уверен, что в следующем тактическом полете вы себя покажете!

Ефимков быстро встал, двинулся к замполиту и чуть не обнял его в бурном порыве.

— Спасибо, товарищ подполковник, спасибо вам человеческое от всей души, что поддержали, — трубно заговорил он и покраснел. — Увидите, что Ефимков не только ошибки делает, но и исправлять их умеет.

Оботов ушел, а Кузьма еще долго повторял теоретические расчеты слепой посадки…

— Через неделю мы расстанемся, Боря, — сказала Наташа. Ее широко раскрытые глаза смотрели куда-то поверх Спицына, — должно быть, на дверь библиотеки, ее неплотно притворил за собой один из последних посетителей.

Шел уже десятый час. Библиотеку полагалось закрывать. Спицын смущенно перелистывал страницы восьмого тома Чехова. Он принес его сдавать, и Наташа уже вычеркнула книгу из формуляра, но томик еще продолжал лежать на столе, и пальцы лейтенанта переворачивали страницы.

— Значит, уезжаете?

— Через неделю.

Наташа бесцельно переложила с места на место зеленую ручку, подула на стол, хотя ни одной соринки на нем не было.

— Так скоро?

— Да.

Спицын вздохнул. Он не обладал счастливой способностью быстро сходиться с людьми, а с девушками был особенно робок и нескладен. Борис нередко завидовал Пальчикову: у того и речь бойкая и шутка всегда наготове. Даже с Наташей, а к ней его очень потянуло за эти дни, он был неразговорчивым. Сегодня одна из последних встреч. Скоро проходящий поезд заберет эту девушку и увезет далеко-далеко.

— Я вам напишу, обязательно напишу, — решительно сказал Спицын, — про то, как у нас тут в Энске жизнь пойдет. И про себя, и про Колю Пальчикова, и про всех. А вы ответите?

Наташа молча кивнула.

— Я буду радоваться каждой весточке, — загорелся Борис и покраснел оттого, что заговорил откровенно. — Правда, Москва большая — метро, парки, театры. Там у вас друзей найдется много.

— Они у меня теперь не только в Москве, — перебила Наташа.

Борис благодарно улыбнулся.

— Спасибо. Значит, помянете и меня вместе с нашим Энском.

— Вспомню, Боря, — тихо отозвалась Наташа, поправляя слегка растрепавшиеся волосы. — И прогулку под ночными звездами на лыжах вспомню и вашу готовность улететь на Луну.

У Спицына гулко заколотилось сердце. Он перестал листать книгу, отложил ее в сторону.

— Поставьте на полку, — попросил он.

— Давайте, — охотно согласилась Наташа и поспешно отнесла томик, словно он был помехой в их плохо завязывавшемся разговоре.

— Наташа, — заговорил лейтенант. — Знаете, я о чем подумал… Вот вы уедете и обещания своего не исполните.

— Какого?

— Вы обещали мне что-нибудь сыграть на пианино.

Наташа несмело тронула лейтенанта за рукав шинели.

— Хотите, сейчас? Клуб сегодня пустует, мы проберемся к пианино, как два заговорщика. Идет?

Узким коридором прошли они в пустой, полутемный зрительный зал. Пианино стояло на сцене. Туда нужно было подниматься по узким ступенькам.

Борис легко вскочил первым и протянул девушке руку.

— Осторожнее, здесь темно.

Как жалко, что до сцены всего шесть ступенек! Вот была бы лестница крутая, высокая — и он вел бы Наташу на самую вышину, заботливо, нежно. С неохотой Борис отпустил ее руку.

— Нет, подождите, — капризно произнесла девушка. — От меня отделаться не так просто. Вам еще придется подержать мою шубу…

— А вы не простудитесь, здесь холодно?

— Да что вы! Какой же музыкант, даже самый начинающий, играет в шубе!

Девушка сбросила шубку прямо ему на руки и осталась в черном шерстяном платье, еще больше подчеркивающем белизну ее лица, волос, рук. Спицын бережно принял шубу, сохраняющую тепло ее тела, и осторожно, на некотором отдалении, держал ее, словно эта была дорогая хрупкая вещь, способная при неосторожном обращении разбиться.

Скрипнула крышка инструмента. Наташа опустила на клавиши руки, откинула голову. И вот струны зазвенели.

Спицыну показалось — музыка пришла откуда-то издалека. Была она задумчивой, мягкой. Он представил: «Должно быть, так плещется море, тихо и спокойно, в ясное безветренное утро под лучами солнца, или журчит в камнях ручеек, или шелестит весенняя листва…»

Пальцы девушки то замедляли, то ускоряли бег, взлетали вверх над клавиатурой и, помедлив, опускались на нее вновь.

Но вот Наташа взяла несколько бурных аккордов. Они сильно раскатились по залу, на смену безмятежным, ласкавшим ухо звукам метнулась целая буря. Так бывает, когда небесные тучи с громом и молнией обрушиваются на землю потоками проливного дождя. Были здесь и гнев, и призыв, и борьба. Потом звуки стали слабеть. И вот все закончилось мягкой, замедленной мелодией, грустной и радостной в одно и то же время. Наташа оторвала руки от клавишей, тихо положила их на колени.

— Хорошо, Наташа, очень хорошо, — возбужденно похвалил Спицын. Музыка еще звенела в его ушах.

— Это мое собственное, — покраснев, призналась девушка.

Борис помог ей надеть шубку.

— Что-то мягкое и грозное, нежное и могучее. Это о природе?

— Не угадали. Это называется «Подвиг».

Лейтенант удивленно остановил на ней глаза.

— А содержание?

— Это еще набросок, — пояснила она смущенно, — настоящая музыка появится потом. Если, конечно, получится. А все это я памяти своего папы посвящаю. Вот послушайте и скажите, воспринимается содержание или нет… Тихое утро. Солнце всходит над степью, над лесом и над крышами маленькой деревеньки. Но почему в этой деревеньке от околицы до околицы слышен плач? Это фашисты сгоняют детей в школу, чтобы запереть их там и поджечь здание… Один шустрый парнишка вырывается из толпы и бежит в сторону наших траншей. Свистят пули ему вдогонку, злобно ухает миномет. Но мальчик переходит линию фронта. Вот он у командира батальона. Сомкнув шершавые от ветра губы, в суровом молчании слушает его командир батальона. «Атаковать деревню!» — приказывает он. И вот мчатся вперед танки, бегут следом за ними советские автоматчики. Батальон ворвался в деревню. Штыками и прикладами бьют воины гитлеровцев. Командир вбегает на порог школы и распахивает дверь. «Дети, вы спасены!» — кричит он запертым в доме ребятам, но в эту последнюю минуту падает, насмерть сраженный вражеской пулей. Он лежит на пороге школы с рукой, простертой вперед. Кончился бой. И опять над лесом и степью голубеет небо и светит солнце. Спасенные дети проходят мимо павшего героя, и каждый из них кладет ему на гимнастерку букетик полевых цветов. Дети остались жить. Их путь — к счастью! Вот и все, Боря, — закончила взволнованно Наташа. — Ну как, вам… понравилось? Только вы по-честному…

— Не знаю, Наташа, — развел лейтенант руками, — мне понравилось. Но, если по-честному, я бы на вашем месте сделал более строгим начало. У вас оно слишком мирно звучит и тихо, а ведь действие происходит на войне.

— Я подумаю, — отозвалась девушка. — Пожалуй, вы верно заметили.

Застегивая верхнюю пуговицу шубки, она дружески смотрела на летчика.

— Знаете что, Наташа, — смущенно сказал Спицын, — завтра я и Мочалов поднимаемся первыми, и как раз когда вы открываете библиотеку. Это я вам по секрету.

— Мне бы хотелось увидеть, как вы полетите. Только как я узнаю, на каком самолете вы, а на каком Мочалов?

Спицын задумался, наморщив по-детски лоб, потом радостно махнул рукой.

— Мы будем набирать высоту горкой, это подниматься вверх резко, как бы свечой. Знаете?

— Знаю.

— Так вот, я в это время «бочку» крутану.

— Ой, как здорово! — девушка поднесла к его вздернутому носу указательный палец и слегка погрозила. — А потом вы не сможете меня проводить, потому что будете на гауптвахте. Нет, не согласна.

Лицо Бориса расцвело в улыбке.

— За два года службы в Энске это будет мое единственное нарушение. Ну, поругают. А я ведь это для вас специально.

— Не знаю, как и быть, — успокаиваясь, ответила девушка, — а когда вы будете взлетать? — По озорному огоньку, затеплившемуся в глазах Наташи, было видно, что дерзкое предложение Спицына ей по душе.

Из клуба вышли вместе и попрощались, расставаясь, весело…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Майор Мочалов прибыл на аэродром в самом невеселом настроении. Еще не остыла боль, вызванная размолвкой с Ефимковым. Все эти дни раздумывая над случившимся, Мочалов пришел к выводу, что должен извиниться перед товарищем за резкий тон на разборе, но одновременно и повторить, что от своего взгляда на его ошибки не отказывается. Вчера он хотел было уже пойти к Ефимкову, но вспомнил, что тот после шести вечера заступил дежурным по гарнизону. В комнате дежурного такой разговор вряд ли возможен. Впервые за время пребывания в Энске Мочалов написал жене грустное, с жалобами на одиночество письмо. Однако, прочитав его, сунул в печь.

— Тоже расплакался, — выругал он себя.

Полеты на утро были запланированы несложные, к ним все уже подготовлено. Перед тем как лечь спать, Сергей позвонил на метеорологическую станцию и справился об ожидаемой погоде. Дежурный наблюдатель информировал весело и даже пошутил:

— Все будет ясно как на ладони, товарищ майор. Видимость сто километров по горизонту и сто в высоту. Перевал будет открыт целый день.

На аэродроме майор первым делом принял рапорт от механика о готовности самолета. Старательно начищенный мотористами фюзеляж «единицы» ярко блестел. Мочалов обошел истребитель, осматривая его снаружи, затем сел в кабину и проверил агрегаты. Правый карман комбинезона что-то оттягивало. Мочалов вспомнил: официантка Фрося, заметив, что за завтраком он ни к чему, кроме чая, не притронулся, завернула несколько бутербродов и настойчиво сунула в руки:

— Негоже, товарищ майор, — говорила она, — вы и так у меня вечно недоедаете, берите с собой, на старте аппетит придет.

Сейчас они оттягивали карман комбинезона, но делать было нечего. Мочалов махнул рукой и смирился с тем, что этот кулек вместе с ним уйдет в учебный полет. «Бортпаек заменит», — усмехнулся комэск про себя. В кабине Мочалов решительно отогнал невеселые мысли. Он весь превратился в слух и внимание, собрал себя в упругий комок, подчиненный единственной мысли — хорошо выполнить задание. Вместе с лейтенантом Спицыным он пройдет по маршруту вдоль синеющего горного хребта, выполнит групповой пилотаж и через сорок пять минут возвратится назад.

По радио дано разрешение на вылет. Машина, притормаживая, несется к старту. Белый флажок стартера описывает в воздухе дугу и застывает в вытянутом в направлении взлета положении. Стремительно пробежав по бетону, истребитель Сергея отделяется от летного поля. Когда самолет набирает первые метры высоты, звук мотора меняется, становится менее оглушительным, чем был при разбеге. Делая разворот, Мочалов посмотрел влево: посадочное «Т», выстроенные на линейке самолеты, радиостанция, на тонкой мачте ее полосатый, с расходящимися солнечными лучами флаг Военно-Воздушных Сил, фигуры расхаживающих на старте командира части и замполита Оботова. Выровняв самолет, Мочалов поглядел вправо. В слепящих солнечных лучах появился самолет Спицына с хвостовой «тройкой». Ведомый шел ровно, на положенном интервале. Под прозрачным колпаком кабины Сергей видел сосредоточенное лицо лейтенанта. Время от времени Спицын поворачивал голову в разные стороны. Мочалов удовлетворенно подумал: «Держится правильно».

Борис Спицын нравился Мочалову и на земле и в воздухе. На земле — внешней скромностью, походкой немножко вразвалку, говорящей о добродушии, внезапной способностью оживляться, если речь заходила о полетах. В воздухе он покорял майора темпераментностью, смелостью пилотирования.

Сделав плавный круг над аэродромом, Мочалов и Спицын по условиям задания должны горкой набирать высоту. Спицын переводит острый нос истребителя в крутой угол и, едва не опережая Мочалова, устремляется ввысь.

Летчики уже отошли от аэродрома и висят над крышами городка. Еще секунда, и, закончив набор высоты, нужно переходить в горизонтальный полет. Но что это? Самолет Спицына внезапно опрокидывается на спину, расчерчивая синь неба плоскостями, и через мгновение занимает прежнее положение.

— Молодец, паренек, — чуть не крикнул Мочалов, залюбовавшись исполненной фигурой, но тотчас же вспомнил: «бочку» делать нужно не здесь, а в зоне, через три минуты полета.

— «Чибис-три», «Чибис-три», — посылает Мочалов в эфир резкий окрик, — кто разрешал «бочку»? Немедленно прекратить!

— Вас слышу, вас понял, — раздается в ответ, — больше не повторится.

А в это время весь покрасневший от прилившей крови Борис Спицын представил девушку, ради которой пошел на первое в своей жизни нарушение летной дисциплины. Опершись руками о подоконник, смотрит, наверное, Наташа в небо. Замерли настороженные голубые глаза. Может быть, верхняя губа с родинкой вздрогнула от улыбки. Может быть, просто и ласково прозвучало сейчас его имя… Картина мгновенно исчезает. Снова проясняется доска приборов с белыми заостренными концами стрелок, словно их, прежде чем поместить под стекла, окинули в сметану. Перед летчиком небо, свободное от облаков, послушно расступающееся перед стремительной скоростью истребителя.

Подполковник Земцов приложил к мохнатым бровям ребро ладони и сердито покачал головой.

— Нет, вы только посмотрите, — обратился он к шагавшему рядом Оботову. — Как вам это нравится?

— Что такое? — удивился замполит, не наблюдавший за взлетом истребителей.

— «Бочку» сделал на три минуты раньше, чем положено. Где, я спрашиваю, нужно «бочку» вертеть: в зоне или над аэродромом? — Земцов погрозил летчику кулаком, будто тот мог его сейчас увидеть и услышать. — Ну, подожди, узнаешь у меня, где раки зимуют! Я покажу!

— Да кто сделал, Мочалов, что ли?

Земцов перевел глаза на Оботова. От подобного предположения он даже опешил.

— Ну нет. Как можно о серьезном человеке такое подумать? Если уж командир эскадрильи своевольно начнет «бочки» вертеть, так мне только в отставку проситься останется. До этого у нас еще не дошло. Спицын отличился! Передам, чтобы шел на посадку!

Командир сделал решительное движение к радиостанции.

— Товарищ командир, — окликнул замполит, — а может, не стоит? Поломаем всю организацию летного дня. Пусть выполнит задание, а потом и накажем. Ведь это у нас за два года первое нарушение летной дисциплины.

— И последнее! Не будь я Земцов! — горячился подполковник, но возмущение его постепенно угасало. — Ладно, пусть продолжают полет, — заключил он сердито, — но без взыскания не обойдется. Я с ними сейчас свяжусь; может, Спицыну пришла идея и на маршруте что-нибудь отчудить…

Подполковник потянулся за микрофонной трубкой. Мочалов быстро отозвался на вызов. На вопрос командира полка: «Как ведет себя ведомый?», майор ответил, что условий полета больше не нарушает.

Земцов успокоенно отошел от радиостанции.

— Кажется, угомонился, — сказал он облегченно. — Эх, и молодежь, всегда над ней нужна твердая командирская рука. Особенно, когда пилотажные вольности в голову лезут…

Было ясное утро со свежим ветром и крепким пощипывающим морозом. Небо на востоке горело яркими красными отсветами. Холод пробирал даже в унтах. Земцов и Оботов расхаживали вокруг стартовой радиостанции. После взлета пары истребителей наступил перерыв. Следующая группа должна была подняться после двенадцати часов.

— Завтра будто среда, товарищ командир, — сказал Оботов.

— И что из того? — скосил на него глаза Земцов.

— По плану намечен ваш доклад для летно-технического состава — о Берлинской операции.

— Дошел намек, — улыбнулся командир. — Вы интересуетесь, готов ли я? Сделано порядочно, Павел Иванович. Первый вариант, который вы читали, исчеркал. По-моему, теперь стало получше. — Земцов потер перчаткой замерзшие щеки и прибавил: — Но было бы отлично, если бы вы еще разок пробежали доклад перед тем, как мне показываться на трибуне. Ум, говорят, хорошо, а два лучше.

— Договорились, — согласился замполит, но тотчас же поморщил лоб, словно что-то припоминая. — Да, вот еще что, — спохватился он, — все забываю у вас спросить: как семейные дела у Цыганкова? Я делаю вид, будто ничего не знаю про его личные неурядицы. Дело это тонкое. Тут сочувствием да широкой оглаской не поможешь, а только напортить можно. Раз он открылся только вам, вам и удобнее заниматься этим.

— Что верно, то верно, — согласился Земцов. — Вчера беседовал с Цыганковым. Он же у нас немного скрытный. Спрашиваю, как дела, улыбается, и одно лишь слово: «Порядок». Помолчал и говорит: «Мы с коммунистами решили теоретическую конференцию о полете в сложных метеоусловиях провести». Я пожал плечами — и напрямик: «Не про теоретическую конференцию тебя спрашиваю, Гриша. Дома у тебя как?».

— А он что же?

— Нахмурился. «Не хочу сейчас об этом говорить, товарищ командир. Кажется, что-то изменилось. Я лучше вам после, через неделю-две, расскажу». На том и кончился разговор. Думаю, тревожить расспросами Цыганкова пока не стоит. Подождем, может, все образуется…

— Согласен, — одобрил Оботов, — в чужую личную жизнь командиру вмешиваться — это все равно, что по тонкому первому льду через реку идти. Очень и очень большая осторожность нужна. — Замполит сунул руку в карман своей меховой куртки, достал пачку папирос. — Угощайтесь «Казбеком». Московский.

Земцов взял папиросу, подул в мундштук, но закурить не успел. Затрещал телефон, и в прямоугольнике двери стартовой радиостанции показалось круглое румяное лицо дежурного радиста.

— Вас просят, товарищ командир.

— Кто там еще?

Земцов тяжело взобрался по ступенькам в кузов автомашины, приложил трубку к посиневшей от холода гладко выбритой щеке. Лицо его имело выражение, свойственное человеку, успевшему за день сделать пятнадцать дел и собирающемуся прибавить к ним шестнадцатое, но еще не знающему, каким оно будет. Лицо Земцова не было равнодушным, но и не было нетерпеливо ожидающим. Скорее всего оно было деловым, озабоченным, и только. «Что же, — говорил спокойный рассудительный взгляд черных глаз, — я и это шестнадцатое дело готов сделать не хуже, чем первые пятнадцать». «Вероятно, это начальник КЭЧ звонит, — подумал Земцов, — по поводу батареи, которую вчера не успели починить в шестом корпусе. Сейчас я его пропесочу!»

— Кто там еще? — Земцов взял трубку. — Да, да, слушаю! — крикнул он и сразу насторожился.

Минуту длилось молчание. Потом в трубке послышался далекий и, как всегда, спокойный голос генерала Зернова, четко произносивший каждое слово.

— Я вас слышу, товарищ генерал, — громко сказал Земцов, очевидно, в ответ на вопрос о слышимости. — Есть ли у нас кто в воздухе? Майор Мочалов и лейтенант Спицын идут вдоль главного хребта по маршруту. Что, что? Послать их в квадрат пятнадцать-десять? Но ведь это же переваливать главный хребет? Что? Немедленно выполнять?.. Где, в этом квадрате?.. Слушаюсь!

По лицу командира полка красными пятнами прошло волнение. Рука, положившая телефонную трубку, затеребила узкий ремешок планшета. Нет, уже не было на этом лице обычной деловой озабоченности. В больших черных глазах под разлетом мохнатых бровей горела решимость, голос звучал строже и требовательнее, чем обычно.

— Вызвать Мочалова! — приказал он радисту и отбросил незажженную папиросу. Земцов наклонился к Оботову и негромко сказал: — Иностранный самолет нарушил границу и углубляется на нашу территорию.

Оботов резко выпрямился.

— Вы уже приняли решение? — спросил он поспешно.

— Принял, — твердо ответил Земцов. — Поднимать наперехват новую пару истребителей или четверку бесполезно. Нарушитель уйдет. Дам команду Мочалову перевалить хребет кратчайшим путем. Хватит ли у него только горючего на обратный маршрут? — Командир части досадливо закусил губу, помолчал, производя в уме подсчет. — Хватит, — ответил уверенно. — Если Мочалов и Спицын сделают один круг и дадут нарушителю сигнал идти на наш аэродром, вполне хватит. Да и выход один все равно. Перехватить могут только они!

Радист уже протягивал подполковнику микрофон. Земцов обдал трубку горячим дыханием и твердо, словно впечатывая каждое слово в эфир, заговорил:

— «Чибис-один», «Чибис-один», как вы меня слышите? Я «Родина», я «Родина». Немедленно идите в квадрат пятнадцать-десять кратчайшим путем, через главный хребет. Понятно?

— «Родина», я «Чибис-один», вас понял, — донесся из небесной выси голос Мочалова.

— А теперь слушать боевой приказ! — твердо и властно скомандовал Земцов…

Хорошо назвали люди воздушный простор, по которому приходится совершать летчикам свои смелые путешествия: пятый океан!

Да, действительно, нет лучше имени для голубого бездонного неба. Пятый океан! Безбрежен он и высок, ласков и свиреп!

Вот плывут по нему вдоль и вширь облака самых различных форм и очертаний. Одно изогнулось двумя горбами, как верблюд, наклонившийся к водопою, другое, словно заяц, приникший к луговой кочке, третье, широкое у основания и узкое вверху, напоминает кудрявое дерево, какое рисуют на картинках в детских книжках… Красив и спокоен в такие минуты голубой океан.

Но бывает, быстро наполнится он свинцовыми тучами, с громом и молнией обрушит на землю потоки дождя. Трудно в такое время летчику на высоте. Все свое мастерство и хладнокровие должен он вложить, чтобы достигнуть земли. Но и могучий пятый океан покорен людям, отважным, мужественным.

Сегодня небо чистое и спокойное. Редкие облака, освещенные багровым морозным солнцем, похожи на длинные перья какой-то невиданно большой птицы. Синяя линия горного хребта, изрезанная зубцами вершин, лежит справа. В смотровую форточку кабины Мочалов отчетливо видит его очертания. Он впервые так близок к хребту. Под белой плоскостью истребителя плывут горные отроги, зияют запорошенные снегом расщелины. Внизу, у подножья хребта, снег белый, такой же, как и везде, а на вершинах, вздыбившихся над землей, он меняет окраску, принимая голубоватый оттенок. Холодом и одиночеством веет от этих покрытых вечным снегом вершин. Зимой горный хребет отчужденно угрюмый. Весной и летом склоны его становятся привлекательными, нарядными. Ветер шумит в буковых рощах, раскачивает тонкие зеленые сосны, с шелестом путается в густой листве граба…

Близок хребет сейчас. Если набрать еще несколько сот метров, можно уверенно перемахнуть через него. Ширина хребта небольшая, лететь над ним не более пяти минут…

Мочалов посмотрел на часы. Через три минуты следует поворачивать обратно к аэродрому. Спицын рядом. Он нигде не отстал. Мотор гудит ровно. Вот еще немного — и посадка, доклад руководителю полетов… А вечером беседа с Кузьмой Ефимковым, прямая, честная, после которой тот опять дружески протянет свою огромную руку. Мочалов уже ищет внизу перекресток дорог, чтобы от него поворачивать назад. Он собирается окрикнуть Спицына, но в наушниках раздается голос с земли. Это дежурный радист аэродрома вызывал Мочалова. «Сейчас спросят, прошел ли я поворотный пункт», — подумал Сергей.

— Я «Чибис-один», я «Чибис-один», — быстро ответил он.

В наушниках раздался голос подполковника Земцова, но не обычный, каким тот всегда запрашивал летчиков о выполнении задания, а четкий, требовательный. Мочалов, услышав приказание переваливать хребет и идти в квадрат пятнадцать-десять, сначала даже не поверил. Но голос прозвучал вторично.

— «Чибис-один», я «Родина». Слушать приказ. В квадрате пятнадцать-десять государственную границу нарушил иностранный самолет. Следуйте в этот квадрат. Дайте сигнал нарушителю идти на наш аэродром. — Наступила пауза, будто отдающий приказ не верил в другую возможность. Но вот твердо прозвучали заключительные слова. — Окажет сопротивление — открывайте огонь.

Мочалов вздрогнул. Чем-то далеким, но никогда не забываемым дохнуло на него от этих слов. Так командовали ему с земли, когда пересекал он бурлившую зенитным огнем линию фронта под Орлом, Бобруйском, Брестом. Пронеслась тревожная мысль: «Иностранный самолет… Зачем он здесь? Заблудился? Но граница далеко, а горы — отличный ориентир. Если заблудился, пойдет за нами. А если со злым умыслом…»

Вместе со Спицыным они круто полезли вверх к сверкающим солнечным лучам. Нос истребителя нацелился в седые вершины хребта. Винт с яростью рубит морозный воздух. Стрелка высотомера приближалась к пяти тысячам. От холода начинали замерзать ноги. Напряженно, опасаясь лишний раз моргнуть, Мочалов вглядывался вперед. Над главной вершиной хребта они прошли так низко, что оба разглядели ее мрачноватую тупую макушку и тонкую железную мачту, оставленную там альпинистами.

Хребет стал отплывать. Стрелка на самолетных часах передвинулась на четыре минуты. Теперь под крыльями истребителей расстилалось предгорье, изрезанное скалами. Они тянулись до того места, где узкая река пролегла границей между нашей и чужой страной.

Мочалов беспрестанно поворачивал голову, отыскивая нарушивший границу самолет. От напряжения, от ярких солнечных лучей резало глаза.

— Товарищ командир! — сообщил по радио Спицын. — Под собой слева вижу иностранный бомбардировщик!

Мочалов положил истребитель на левое крыло, чтобы лучше осмотреться. Внизу он увидел силуэт чужого самолета с выступающими вперед капотами моторов. Сергей сразу узнал очертания этой машины. Не однажды изучал он эту конструкцию по схемам и чертежам. «Четыре мотора, девять человек экипажа, тринадцать огневых точек». На самых больших оборотах вращались винты. Выли мощные моторы. Бомбардировщик шел над нашей территорией, вдоль границы. Заметив истребителей, нарушитель изменил курс.

— Пикируем и даем сигнал идти за нами! — скомандовал майор своему ведомому. — Подтянитесь!

Спицын подошел на более близкую дистанцию, и оба самолета устремились вниз. Истребители стали нагонять бомбардировщик. С каждой секундой он увеличивался в объеме. Летчики уже хорошо видели похожую на сигару остекленную носовую часть, где помещались пилот и штурман, знаки иностранной державы на фюзеляже. Мочалов и Спицын шли круто наперерез бомбардировщику, подавая сигнал следовать за ними. Борис мельком увидел в задней куполообразной башне чужого стрелка-радиста и даже успел простодушно подумать о нем: «Попал бедняга в беду. Слабак же у вас штурман. Завел черт знает куда!»

Истребителям в обрез хватило бы горючего, чтобы долететь до Энска, сопровождая перехваченный иностранный самолет. Но тот и не собирался идти за ними. Он продолжал лететь под углом к границе, постепенно приближаясь к ней.

— Сигналу не подчинился! — услышал майор голос ведомого.

Земля быстро отлетала назад. С каждой секундой приближалась граница. В морозной дымке, слабо заметные с высоты, уже проступали изгибы реки.

— Повторить сигнал! — приказал Мочалов.

И опять обрушились они с высоты вниз, опять промчались мимо нарушителя, прижимая его к земле, сигналя «следуйте за мною». Но и на этот раз бомбардировщик не подчинился приказанию. Когда истребители стали набирать высоту для нового захода, Мочалов увидел, что стрелок-радист в задней куполообразной башне бомбардировщика приник к турели. И сразу же под фюзеляжем «единицы» проложила дорожку красноватая струя трассирующих пуль.

«Он меня обстрелял! — возмущенно подумал Сергей. — Обстрелял над нашей территорией!» И, как бы подтверждая эту мысль, новая трасса разорвала небо над самым фонарем кабины. Да, иностранный бомбардировщик открыл огонь по нашим истребителям в шестидесяти километрах от государственной границы. «Нет, ты не заблудился!» — обожгла Сергея короткая мысль. В наушниках звенел эфир, наполненный звуками. Среди них ясно и отчетливо услышал майор голос Спицына:

— «Чибис-один», иностранный бомбардировщик ведет огонь!

— «Чибис-три», слушать приказ! — зазвеневшим голосом отозвался Мочалов. — Снять с предохранителя пушки, идти в атаку!

Высота для атаки набрана. Грузное тело бомбардировщика плывет внизу. На остекленной носовой части поблескивает солнце, а с хвоста из спаренных пулеметов рвутся в небо трассы. Одна, вторая, третья… Видно, стрелок-радист на иностранном самолете знает, как целиться. Трассы проносятся совсем близко от истребителей. Бомбардировщик старается поскорее пересечь границу. Две минуты — и под его плоскостями блеснет лед пограничной реки. Советские летчики не смогут гнаться дальше. Но две минуты — немалый срок. Мочалов уже научил этому Спицына. Борис видит издали, как, сблизившись с нарушителем, дает короткую очередь его командир и поспешно выходит из атаки. Теперь очередь Спицына. Он ловит в прицел широкую плоскость бомбардировщика. Дистанция все короче и короче. Спицын отчетливо различает на капотах моторов выступы болтов. Что-то ослепительно блеснуло перед глазами. Это новая трасса с чужого бомбардировщика… Машину встряхнуло. Борис почувствовал, как ярость сжала ему горло.

— Это ты в меня! Огонь! — скомандовал он сам себе. Указательный палец Спицына давит кнопку. Первая очередь по настоящему воздушному противнику. Машина вздрагивает от дробного грохота пушек, чуть кренится вправо.

— Разворот влево! — командует Мочалов.

Спицын едва-едва не отстал. Но вот они оба уже рвутся вверх к солнцу. Иностранный самолет с резким снижением идет к земле. От него отделяются черные точки и повисают на куполах парашюта. Февральский ветер раскачивает их, относит в сторону от реки. А на земле непрошеных гостей уже ждут наши пограничники…

Но этого ни Мочалов, ни Спицын не видят. На своих истребителях они уносятся ввысь. «Ра-а-а!» — слышится басовитый голос мотора, поднимающего самолет на высоту заснеженных гор. Машины устремляются к синеватой шапке самого высокого пика, на котором пламенеет флаг. Снова на десятки километров окрест тянутся под крыльями истребителей горы. Пять минут лететь над хребтом, всего пять минут!

Спицын смотрит на доску приборов с улыбкой, он необычайно взволнован. У него, как струна, натянут каждый нерв. Толчками бьется под мехом комбинезона сердце. Все произошло так неожиданно и быстро, что он не успел даже осмыслить по-настоящему свой первый воздушный бой.

— Спицын, хватит ли горючего? — слышится в шлемофоне.

Голос Мочалова резок, как пистолетный выстрел. Глаза метнулись к приборной доске, и Борис ощутил, как на смену взволнованности приходит леденящее оцепенение. Стрелка около ноля. «Значит, в баках пусто… Перехват занял очень много времени. Мотор вот-вот обрежет…» Эта же мысль и в сознании Мочалова. Нужно быстро решать: самолеты могут продержаться в воздухе недолго. Сергей вызвал землю:

— «Родина»! Я «Чибис-один», я «Чибис-один», — заговорил он медленнее и тверже, чем говорил обычно. — Остались без горючего. Находимся в районе главной высоты перевала…

— Садитесь на «живот», не выпуская шасси! — хрипло и напряженно прозвучал ответный голос Земцова. — Дайте квадрат посадки. Прием!

Сергей пристально рассматривает землю. Под крыльями истребителя совсем близко беспорядочно громоздятся горы, вздымаются утесы, зияют провалы ущелий. Но вдруг острый глаз летчика, привыкший быстро оценивать любую местность, замечает впереди широкую ровную площадку. Окруженная со всех сторон почти отвесными скалами, она прилепилась полукругом к северному склону одной из вершин с наветренной стороны. По счастливому капризу природы площадка почти совсем свободна от снега. Голо и мрачно выглядит ее каменистая поверхность. Мочалов вспомнил, как на одном из занятий по штурманской подготовке Земцов поучал летчиков: «Ну, а если у кого из вас откажет мотор над горами, помните, что и там есть три площадки, подготовленные в прошлом году геологами-изыскателями. Это все же лучше, чем ничего, при аварийной посадке…» Вероятно, это одна из трех площадок и есть. «Метров двести шириной и почти километр в длину, — прикинул в уме Мочалов. — Да это целый аэродром!»

— «Чибис-три», садитесь прямо перед собой, я буду заходить вторым! — скомандовал он ведомому. Спицын ничего не ответил. Сергею показалось, что лейтенант не понял, и он обеспокоенно повторил:

— Идите на посадку.

Снова никакого ответа, только легкое потрескивание в наушниках да гул мотора, способный вот-вот оборваться.

— «Чибис-три», как меня слышите? — крикнул Мочалов.

Истребитель Спицына дважды наклонился с крыла на крыло и стал снижаться. «Теперь моя очередь», — подумал Мочалов и снова вызвал «Родину».

— Я «Чибис-один», — сдерживая волнение передал он. — Бензин кончился, идем на вынужденную в квадрате номер…

Но на аэродроме его так и не расслышали: непонятно, откуда на несколько секунд возник раздирающий эфир скрежет, наполнил наушники, заглушил голос летчика. Повторять было поздно. Гул мотора резко оборвался. Земля бежала навстречу снижающемуся самолету серыми глыбами утесов, неласковая, пугающая. А на далеком от горного хребта аэродроме подполковник Земцов безнадежно дул в микрофонную трубку и с неодолимой настойчивостью повторял:

— «Чибис-один», «Чибис-один», повторите номер квадрата посадки… повторите номер квадрата посадки. Как меня слышите?..

Никто не откликался на его зов…

В этот вечер Наташа грустила. Дома все ее нехитрое имущество было уже упаковано и подготовлено к отъезду. Впереди — дорога в Москву, но странное дело, вместе с радостью неясная печаль владела девушкой. Наташа думала об Энске, и он не казался ей скучным и однообразным, вспоминалось лицо Бориса.

Наташа привела в порядок каталоги и читательские формуляры перед сдачей дел… Почему-то никто сегодня не заходил в библиотеку. Даже Спицын, обещавший забежать сразу после полетов. Полеты закончились к обеду: хорошая погода к середине дня внезапно испортилась, на Энск опустился густой, непроницаемый туман, а Спицын не пришел. Наташа видела, как приехали с аэродрома летчики, как прошли они мимо окон библиотеки в столовую. Возможно, Бориса наказали за то, что он сделал над аэродромом «бочку»? Наташа видела эту «бочку». Она стояла у входа в клуб, когда истребители со звоном взмыли вверх и один из них перевернулся с крыла на крыло в морозно-безоблачном утреннем небе…

«Зачем он? — возбужденно подумала Наташа, но другой голос наперекор возразил: — Пускай, это же для меня».

Не пришел Борис и вечером.

Только перед закрытием зашел лейтенант Пальчиков. Без обычных шуток и без задиристой своей улыбки он спросил:

— Мне четвертый номер «Большевика» за прошлый год.

Взяв журнал, он поспешно направился к двери с нахмуренным, озабоченным лицом.

— Товарищ Пальчиков, — несмело окликнула его Наташа, — напомните лейтенанту Спицыну, что за ним должок. Книги он сдать обещал.

— Не придет Спицын сегодня, — буркнул Пальчиков и сердито затворил за собой дверь.

В другое время на ее вопрос он сразу посыпал бы шутками и колкостями, но сегодня отчего-то и смешливый Пальчиков был сух и сдержан. Наташа прождала лишние полчаса, но Спицын не появился. Один раз ей даже показалось, будто за окном раздался его голос, но это проходил начальник клуба Палкин, на ходу споря с кем-то из офицеров.

Закутав голову платком, Наташа вышла из библиотеки, закрыла ее и пошла домой.

Небо было невидимым, беззвездным. Косо мела поземка. Ветер усиливался, предвещая сильный снегопад. Наташа услышала возбужденные голоса летчиков, стоявших у входа в клуб.

— Правильно дали ему, — раздавался простуженный баритон Карпова, — будет знать, как соваться без спроса. Рубанули здорово, что и говорить!

— Ребят только жалко, — сокрушался другой. — Там горы на десятки километров, разве сядешь… Беда!

— Чего раньше времени панихиду справляешь, техник, — гневно перебил кто-то третий. — Не знаешь — так молчи. И в том районе три площадки есть. Если они хоть на одну вышли, так обойдется.

— Вполне возможно, что невредимыми останутся.

— Обязаны остаться, — прозвучал бас. — Завтра с рассветом искать будем. Я первый приду к подполковнику Земцову в полет проситься. Лишь бы погода наладилась. Главное, место посадки быстрее обнаружить.

Девушка замедлила шаги. «А если это про Борю?» — подумала она, и тревога сжала сердце. Наташа не знала, что делать — остановиться или идти прямо к летчикам. И вдруг какая-то сила толкнула девушку вперед. Она оказалась в толпе говоривших. Голоса летчиков сразу смолкли. Наташа почувствовала на себе напряженные взгляды. Растерявшись, она спросила:

— Товарищи, возможно, кто видел лейтенанта Спицына, он мне книги должен сдать…

Молчание. Хмурые, сосредоточенные лица. Наконец кто-то обронил:

— Не будет сегодня лейтенанта Спицына, девушка. И завтра не будет… У него задание… — Говоривший по,-молчал и глухо прибавил: — Особое!

Не сказав «до свидания», плохо разбирая дорогу, Наташа нетвердо зашагала по улице. Теперь она знала: это говорили про Бориса, это с ним что-то произошло… Серьезное, может, непоправимое…

В шесть часов вечера, или в восемнадцать ноль-ноль, как принято говорить на военном языке, капитан Ефимков снял с рукава красную повязку дежурного по гарнизону и передал ее младшему технику-лейтенанту Рудневу, молоденькому, недавно прибывшему в часть офицеру. Вместе они зашли в кабинет командира части.

— Капитан Ефимков дежурства сдал!

— Младший лейтенант Руднев дежурство принял!

Подполковник выслушал офицеров стоя. Взгляд его черных выпуклых глаз был озабоченным. Жестом он задержал Ефимкова. Едва закрылась дверь за Рудневым, Земцов сухо сказал:

— Вам, товарищ капитан, придется на несколько дней принять на себя командование эскадрильей.

Кузьма упрямо встряхнул головой. Неожиданное приказание вызвало в памяти ссору с Сергеем. Это заслонило собой все. Ефимков даже не подумал, чем вызвано приказание.

— Я бы просил, товарищ подполковник, поручить это кому-нибудь другому. Майору Мочалову не по душе стиль моей работы. — Ефимков помолчал и хмуро закончил: — Не могу я его замещать. Опять он скажет, что я не на уровне, что эскадрилью не туда веду и все такое прочее.

Земцов устало провел ладонью по лбу, переставил на письменном столе массивное пресс-папье из белого мрамора. Затем заложил руки за спину и подошел к окну, за которым надсадно выл ветер. Не поворачиваясь к Ефимкову, он медленно и громко произнес:

— Принять эскадрилью на несколько дней придется все-таки вам. Дело в том, что майор Мочалов… — Земцов медленно обернулся, и Ефимков заметил, как дрогнуло его спокойное лицо и длинные линии морщин стрелами легли от углов рта вниз к подбородку… — Дело в том, — еще медленнее повторил подполковник, — что майор Мочалов и лейтенант Спицын не возвратились из учебного полета.

Ефимков отшатнулся. Нет, он не ослышался. Подполковник произнес именно эти страшные слова, какие так редко говорились летчиками после войны: «Не вернулся из учебного полета!» Это значит вынужденная посадка, авария, возможно смерть! Мускул на левой щеке забился как в лихорадке. Потом стриженная под «ежик» голова с крутым затылком наклонилась так низко, что подбородок уперся в шершавый воротник шинели. Перехваченным от волнения голосом Кузьма Петрович спросил:

— А Сережа… Мочалов жив?

Земцов ответил не сразу:

— Пока неизвестно.

— Что произошло? — встревожился Ефимков еще больше.

— Вам сообщить некоторые подробности могу. Мочалов и Спицын встретили над главным хребтом иностранный самолет, нарушивший границу. Дали сигнал идти на наш аэродром. Все мы думали, иностранец просто заблудился. А оказалось, он должен был сбросить двух диверсантов… Сигналу нарушитель не подчинился, открыл огонь. Наши вели бой.

Ефимков весь напрягся:

— И как?

— Успешно. Экипаж иностранного самолета захвачен нашими пограничниками.

— А летчики?

— Мм не хватило горючего над главным хребтом.

— Значит, пошли на вынужденную?

— Это было последнее сообщение, принятое от Мочалова, — вздохнул Земцов. — Майор назвал номер квадрата. Но его не разобрали из-за сильных помех. Помню, что окончание «надцать». Но ведь на «надцать» кончаются и двенадцать, и тринадцать, и еще несколько цифр. Из соседней эскадрильи вылетели на поиски два истребителя, но погода внезапно ухудшилась, перевал оказался закрытым туманом. А сейчас уже ночь…

Ефимков стоял с искаженным лицом, полузакрыв глаза. Тяжелые руки обвисли вдоль туловища бессильно, как плети. Он-то хорошо знал, какими дикими, пустынными и страшными для вынужденной посадки выглядят тупые вершины гор, когда пролетаешь над хребтом. Он зябко повел плечами при одной мысли о том, как свирепо гудит там сейчас ветер. Но вдруг вспомнил:

— Там есть три мало-мальски пригодные площадки. Их геологическая экспедиция подготовила летом.

— На них вся надежда, — произнес Земцов. — Если бы Мочалов их нашел да смог спланировать…

— Товарищ командир, — тихо, но с необыкновенной решимостью заговорил Кузьма. — А что, если бы я вылетел на поиски?

— Сейчас, ночью?

— Да!

— Но вы послушайте! — командир части кивком головы указал на окно. Ветер выл за ним, переливаясь на несколько ладов, как плохо слаженный духовой оркестр, швырял в стекла жесткий снег. — На земле восемнадцать метров в секунду. А что делается там, над перевалом? — Земцов ткнул пальцем в белый сводчатый потолок кабинета, словно это и был перевал. — Нет, Ефимков, ночью невозможно.

— А завтра?

— Посмотрим, Кузьма Петрович, — сказал подполковник теплее. — В народе считается утро вечера мудренее. А пока идите принимать эскадрилью…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Мочалов очнулся в потемках. Ныла спина тупой, непрекращающейся болью. Он удивился, что, открыв глаза, не видит тех знакомых предметов, какие всегда представлялись во время минутного пробуждения среди ночи. Ни платяного, шкафа с поцарапанным боком, ни маленького столика с книгами, ни высокого прямоугольника двери с поблескивающей даже в потемках никелированной ручкой. Вместо всего этого майор увидел мерцающий циферблат самолетных часов, показывающих начало десятого, и понял, что находится в кабине.

Мочалов стал припоминать прошедший день. Взлет утром с аэродрома, дерзкая «бочка» Спицына, приказ Земцова идти в квадрат пятнадцать-десять, бой с иностранным самолетом и, наконец, вынужденная посадка в горах. Спицын садился первым, и Мочалов, планируя, видел, как его машина все теряла и теряла высоту и, подняв облака пыли, протащилась несколько метров по каменистой площадке. Потом садился он сам. Подбалтываемая ветром «единица» снижалась, как показалось тогда Сергею Степановичу, со слишком большой скоростью. Он видел слева впереди от себя неподвижно прильнувший к земле самолет Спицына и еще подумал: «Почему лейтенант не открывает фонарь?» Серая каменистая земля, свободная от снежного покрова, стремительно надвинулась на него. «Только бы ослабить удар!» — пронеслось в голове Мочалова. Потом его резко подбросило, в ушах зашумело. Больше он ничего не помнит. Сейчас он в кабине, значит там, где совершена вынужденная посадка. А как машины, как Спицын?

Мочалов потянулся и, преодолев боль в спине, открыл фонарь кабины. Темное небо с тонким изгибом месяца висело над ним. Ветер кружил над самолетом, и было слышно, как поднятая им мелкая каменистая пыль, звеня, билась о фюзеляж. Глаза не сразу привыкли к темноте. Вглядевшись, Мочалов различил силуэт нависшей над его самолетом огромной скалы, а несколько левее очертания второго истребителя.

— Спицын! — с усилием позвал он.

Ветер подхватил его хриплый, слабый голос и размножил в ущельях. Мочалов вслушался в темень. Никакого ответа. «Ранен, наверное, а может, разбился», — пронеслась мысль. Майор набрал полную грудь воздуха и крикнул что было сил:

— Спи-цын!

— …цын! — отдалось в горах и смолкло.

Настороженный слух не улавливал ничего, кроме шума ветра. Сергей снова сложил ладони рупором и поднес к губам. Крикнуть он не успел. Новый порыв ветра донес до него скрип открываемого фонаря кабины. Сергей устало смежил глаза и так сидел несколько мгновений. А когда открыл — лейтенант уже стоял на крыле его истребителя, придерживаясь руками за борт кабины.

— Давно зовете меня, товарищ командир?

— Только два раза крикнул, — улыбнулся Мочалов, обрадованный уже одним тем, что Спицын жив.

— А я задремал, — словно извиняясь, продолжал лейтенант. — Как вы себя чувствуете?

— Цел. Голова и спина побаливают. — Сергей Степанович потрогал голову, она была в бинтах. — Это вы надо мной врачевали? Спасибо.

— Да что вы, товарищ майор, — смутился летчик. — Не так уж ловко я перевязал — как сумел. Мы в школе во время войны первую медицинскую помощь оказывать учились.

— А откуда взяли бинты?

— Подшлемник свой изорвал…

— Ну, вот еще… — грубовато прервал Сергей Степанович, растроганный заботливостью юноши.

— Вы головой о прицел при посадке ударились, — сказал Спицын. — Несколько часов без сознания пробыли…

— А как самолеты?

— Повреждения маленькие. Одно плохо: на вашем радиостанция вышла из строя.

— А на вашем? — тревожно спросил Сергей.

Спицын низко опустил голову, тяжело вздохнул.

— На моем тоже… Мне ее пулеметной очередью разворотило. Откуда же я знал, что он огонь откроет… Я бы сманеврировал.

— Не надо об этом, — остановил его Мочалов. — Теперь дела не поправишь. Значит, остались без связи… Без связи на высоте более четырех тысяч метров…

— Она у меня еще работала, — отрывисто продолжал Спицын, — а когда стали на вынужденную заходить, отказала. Сначала я вас слышал, товарищ майор, а вы меня, очевидно, нет, а потом и я вас перестал слышать. — Спицыну хотелось говорить, и он продолжал, не глядя на майора: — Я уже местность пытался изучать. Площадка крохотная. И как только вы ее сумели разглядеть? Тут геологи летом были. На одном камне отметка есть. Хотел дорогу вниз поискать, но не успел и ста метров пройти, провалился в снег по самое горло, едва выкарабкался!

— Вот это зря! — строго прервал Мочалов. — За такие эксперименты не похвалю. Этак и угробиться можно.

— Больше не буду, товарищ майор, — подавленно произнес Спицын. — Дал три залпа из ракетницы, хоть бы кто на мой салют откликнулся, — прибавил он грустно. — Ну и занесло же нас. Как-то выберемся!

— Отыщут!

Наступило молчание. Каждый из летчиков подумал об одном и том же: как трудно будет их разыскать без радиосвязи и сколько препятствий возникнет на пути у тех, кто попытается прийти на помощь. Мочалову вспомнились рассказы Ефимкова о том, что даже в летнее время, когда пропасти не бывают сплошь запорошены снегом, опытные альпинисты достигают этой вершины не менее чем за трое суток. Летом здесь побывали геологи, значит где-то рядом есть дорога. Но разве найдешь ее под обманчивым покровом снега, без риска провалиться в стремнину! Сейчас путь к этой площадке, продуваемой со всех сторон ветрами, лежит через покрытые ледяной коркой скалы, через ущелья: он вдвое длинней и опасней. Нет, не сразу придет к ним помощь. Не желая отдаваться во власть тревожных дум, Мочалов сказал:

— Досталось нам крепко, Спицын. Тяжеловато пришлось. Но все-таки долг свой мы выполнили. И никто не упрекнет, что плохо.

— Верно, товарищ командир, — подхватил лейтенант, и будь посветлее, майор увидел бы, как загорелись его карие глаза. Казалось, Спицын снова переживает минуты атаки. — У меня этот бомбардировщик сейчас перед глазами стоит, тяжелый, неповоротливый. Вы здорово по нему полоснули из пушек!

— Положим, вы тоже не промахнулись, — усмехнулся майор.

— Правильно! — горячо воскликнул лейтенант. — Я сначала думал, заблудился. Когда же он дал первые очереди, сомнений не оставалось: не в гости к нам пожаловал, бандит в полной форме.

Мочалов пристально разглядывал лейтенанта. Изо рта Спицына вместе с торопливой речью вырывался парок, крепкие зубы сверкали в потемках. Он еще до сих пор был наполнен той отчаянной оживленностью, которая приходит почти к каждому человеку после первого боя, когда хочется говорить, говорить и говорить, не смущаясь тем, что речь получается несвязной, что одни и те же слова повторяются чуть ли не через каждые две фразы. Мочалов улыбнулся и неожиданно подумал, что и сам он после первого боевого вылета был таким же неудержимым в разговоре.

— Ладно, лейтенант, — остановил он Спицына, — в полете действовали хорошо, а вот за самовольную «бочку» трое суток на губе отсидите, когда вернемся.

— Я и на пять согласен, товарищ командир, — озорно сказал лейтенант.

— Ну, ну, — оборвал его Сергей Степанович. — Вы мне этот ребяческий энтузиазм оставьте. Наверное, замерзли на плоскости?

— Ноги прохватывает, — признался Спицын.

— Забирайтесь к себе в кабину и постарайтесь подремать еще. Что-нибудь придумаем утром.

— Хорошо, товарищ майор. — Спицын сделал движение, но, о чем-то вспомнив, задержался. — Если вам пить или еще что понадобится, окликните.

Мочалов кивнул головой. Для него, уже много пережившего в свои двадцать семь с небольшим лет, каждый человек быстро раскрывался в делах и поступках. «Хороший паренек», — подумал он про лейтенанта.

Сергей силился заснуть. Он поднял воротник комбинезона и лицом уткнулся в мягкий мех, но сон не приходил. Одно за другим возникали в памяти несвязные воспоминания. Сергей подумал о Нине. «Сидит, наверное, в аудитории на консультации: у них занятия бывают и поздно… А может, дома?» И Мочалову представилась маленькая уютная комната на Маросейке. Вечер. В углу поет медный самовар, его очень любила Ольга Софроновна. Старушка, если она работала в утреннюю смену, наверное, сидит сейчас в кресле и читает книгу. Кот Васька, по определению Нины «наполовину сибирский, наполовину обыкновенный», с густой шерстью и длинным пушистым хвостом, дремлет у нее на коленях. А Нина склонилась над чертежной доской и проводит одну за другой тонкие линии. Может, она оторвалась от ватмана, посмотрела на портрет Сергея, вспомнила о нем…

Ветер свистит за колпаком кабины однообразно, убаюкивающе. И Мочалов не замечает, как подкрадывается к нему сон, цепко охватывает усталое тело. Его пробуждает громовой удар. Быстро протерев ладонью глаза, майор возвращается к действительности. На часах ровно семь. Вероятно, он проспал очень долго, и скоро будет светать. Самолет почему-то покачивается, как при выруливании перед взлетом. Порывы ветра стали гораздо сильнее. Как волны на море во время шторма, налетают они на истребитель. Жалобно звенит проволока антенны. Сергей Степанович слышит, как с гулом срываются вниз каменные глыбы и, дробясь, несутся в ущелье. «Буря!» — подумалось сразу. Сергей Степанович не однажды слышал, что такое ураган в горах. Могучий ветер способен сокрушать скалы.

Еще не уловив до конца всей опасности, Мочалов выскакивает из кабины. Про боль он забыл. Отплевываясь от набивающегося в рот сухого песка, он бежит к самолету Спицына. В редеющей мгле летчики сталкиваются.

— Самолеты! — взволнованно говорит Мочалов. — Их сдвинет ветер!

Спицын отрицательно качает головой и, наклоняясь к Мочалову, кричит:

— Нас выручит скала, основная, сила ветра приходится на нее!

Они идут к скале, и майор, вновь ощущая боль в спине, садится на один из больших серых валунов, примерзших к земле. Только теперь понимает он, что все равно против урагана они беспомощны. Хорошо, что ветер не усиливается. Спицын наклоняется к Мочалову и меховой рукавицей показывает на скалу.

— Это надежный щит и для нас и для самолетов! — Он смотрит на часы и вспоминает, что ел ровно сутки назад. — Эх, товарищ майор, — мечтательно заключает лейтенант, — сейчас наша Фрося разносит ребятам шницели и свиные отбивные…

Представив, как Пальчиков или Карпов режут ножом вкусно зажаренное мясо, окруженное на тарелке рисом или картофелем, и запивают завтрак горячим черным кофе, Спицын подавленно вздыхает.

Мочалов вынимает из кармана комбинезона сверток.

— Хотите подкрепиться? Здесь бутерброды. Фрося позаботилась. Я вчера отказался от еды, так она мне целый продсклад завернула. Тут и с ветчиной и с маслом. Только вот что… — Сергей Степанович нахмурился, и его брови сомкнулись в одну цепочку на переносице. — Убаюкивать себя нечего. Мы должны быть готовы к тому, что помощь подойдет не раньше трех-четырех дней… Следовательно, весь этот запас надо поделить на три части. Вот вам сегодняшняя порция. — Он протягивает лейтенанту два кусочка хлеба, намазанного маслом. — Это вам на сегодня. Второй раз в жизни ем с таким аппетитом, — усмехнулся Мочалов. — Как-то, лет девяти, забрел я с ребятами в лес и отбился. Хожу по тропкам, кричу «ау», ни одна живая душа не откликается. Долго ходил. Проголодался и вдруг вспомнил, что мамаша на дорогу сухарь в карман положила. Обыкновенный ржаной сухарь. Эх, до чего он тогда мне вкусным показался!

— Как Фросины бутерброды?

— Пожалуй, так.

Оставшиеся бутерброды Мочалов снова положил в карман. Спицын проводил жадным взглядом движение его руки.

Начало светать. Над острой вершиной горы небо стало пепельно-серым. В минуты этого тусклого рассвета можно было разглядеть площадку, ставшую местом вынужденной посадки. Длинная и узкая, она примкнула к огромной остроголовой скале. В противоположном от скалы конце — сугробы, может, быть, под ними пропасть. Только сейчас Мочалов понимает всю опасность, которой подверглись они при посадке. «И как он ходил здесь ночью, — думает майор о Спицыне, — больше не разрешу». Мочалов принял твердое решение: они оба останутся у самолетов. Конечно, было бы заманчивым сделать попытку отыскать дорогу вниз, но этому препятствовало несколько обстоятельств. Уйти вдвоем, бросив самолеты, они не имели права, кто-то один должен был остаться около машин. Пускать же Спицына одного он не решился: не зная дорог, тот мог бы попасть в беду. В горах не положено ходить одному. К тому же Мочалов был уверен, что на их поиски бросят все средства. И они остались.

С рассветом ветер стал постепенно стихать, но на смену пришел морозный туман. Холод сулил летчикам новые бедствия. Они теснее прижимались друг к другу. Мочалов чувствовал, как мороз все сильнее заползает за воротник мехового комбинезона, под туго стянутые обшлага рукавов. Стали неметь ноги; он пошевелил пальцами и почти не ощутил их прикосновения к подошвам.

— Спицын, нужно размяться, — сказал Мочалов, стараясь придать голосу возможно больше бодрости.

Лейтенант поспешно вскочил, точно давно ждал этого предложения. Он сжал кулаки и стал рубить на ходу воздух, нанося удары невидимому противнику. Это упражнение входило в ежедневный комплекс утренней зарядки.

— И вам советую.

Мочалов встал и, разминая ноги, заходил взад и вперед, вначале медленно, потом быстрее. От ходьбы стало теплее.

— Костер бы сюда, — мечтательно произнес он.

Спицын обвел площадку, безнадежным взглядом. Все в молочном тумане.

— Да, будь тут лес, мы бы себя чувствовали получше. Не повезло нам.

— А может, все-таки повезло? Ведь будь тут лес, мы бы и машины вдребезги побили и сами изуродовались.

Спицын улыбнулся:

— Верно, товарищ майор. В этой голой поляне все наше счастье.

— Нужно в сорочке родиться, чтобы в такую минуту такое счастье привалило, — сказал Мочалов. — В безвыходном положении это выход.

— Единственный, — порывисто подхватил Спицын, но Сергей снова сел на камень и, обхватив руками колени, отрицательно покачал головой.

— Был еще один выход, — медленно и тихо проговорил он, не поднимая головы.

— Какой же? — живо придвинулся Спицын.

Усмехнувшись, Мочалов посмотрел ему прямо в лицо. Холодно и колко блеснули серые глаза майора:

— Можно было бы открыть фонарь, встать на сиденье и дернуть за кольцо парашюта. А это, как вы знаете, легко делается. И мы бы сейчас спокойно пили чай у пограничников, а не мерзли на высоте четырех с лишним тысяч метров.

— А самолеты? — встревоженно перебил Спицын.

— Вот в том-то и дело, что самолеты. Я ни одной машины не разбил за годы летной службы. И на войне ни разу не выпрыгивал из самолета, когда его можно было довести до аэродрома. Как же я мог бросить целую, исправную машину, да и вам приказать это сделать? Мы правильно пошли на риск. Если бы перевалили через хребет, давно были бы в Энске. Давайте подведем итог. Человек силен способностью к анализу. — Мочалов положил руки на плечо лейтенанта. — Я рассчитывал перетянуть хребет, но горючего не хватило. Если разобраться, всего на несколько минут полета не хватило, чтобы набрать побольше высотенки. В этом я, как командир, ошибся. Но я был дважды прав в другом. В том, что на площадку, которую увидел, самолеты можно посадить без серьезных поломок. Какой итог? Боевая задача выполнена, мы целы. Материальная часть спасена тоже. Значит, решение было принято верно и нас никто не осудит.

— Вас можно только благодарить! — воскликнул Спицын.

Мочалов остановил его.

— Здесь не очень весело, конечно. Кроме нас, на десятки километров окрест ничего живого. Скоро нам нечего будет есть, а обнаружат нас, если погода не изменится, не сразу. Нужно держаться, Спицын, зубами скрипеть, но держаться.

Над их головами проносились низкие свинцовые тучи. Туман уплыл вниз, и теперь за краями площадки ничего не было видно. Стоя у обрыва, летчики видели внизу одну только молочную пену. Какая погода на земле, ни Мочалов, ни Спицын знать не могли, но каждый хорошо отдавал себе отчет: не может быть и речи о том, чтобы кто-нибудь из летчиков полка смог прорваться в этот день сюда на высоту и обнаружить их, не рискуя разбиться в тумане о скалы.

— Сегодня никто не прилетит на розыски, Спицын, — угрюмо заключил Сергей Степанович. — Давайте извлечем из баков остатки бензина, если они там есть, и попробуем обогреться.

Лейтенант Пальчиков, дежуривший по штабу, подтянул ремень и приотворил дверь в комнату замполита.

— Товарищ подполковник, вас командир полка зайти просит.

Оботов кивнул головой:

— Иду.

Земцов только что вернулся из штаба соединения. В расстегнутой шинели командир полка крупными шагами расхаживал по узкой дорожке от окна до двери и обратно. На воротнике шинели виднелись пятна от растаявшего снега. В тех местах, где Земцов сходил с дорожки, на полу оставались мокрые отпечатки. По скорости, с которой передвигался Земцов, Оботов безошибочно определил, что командир полка не в духе.

— Что случилось, Михаил Макарович? — тихо спросил Оботов.

Земцов остановился и сунул в карманы расстегнутой шинели пухлые руки. Лицо его побагровело.

— Случилось? Нет, Павел Иванович, это больше чем случилось. Я только что из города. В штабе был по поводу снегоочистителей. Оказалось, что мы напрасно ждали еще две машины, там интендант подполковник Стешин документы вместо Энска в Высокое заслал. Энск к юго-западу от штаба расположен, а Высокое двести километров на север. Вот и уплыли туда наши снегоочистители. Фюить! А метель усиливается, все летное поле занести грозится.

Оботов сжал губы, и на его обожженной щеке в нервном тике дернулся мускул.

— Выходит, расчистку аэродрома нам придется вести только двумя снегоочистителями. Мало. Видите, как метет.

— Вижу! — уставившись в окно, мрачно сказал Земцов. В его черных глазах бушевал недобрый огонь. — Я этому интенданту Стешину такой дал разгон, что навек запомнит. Привыкли приходить на службу в десять, уходить в шесть, и все остальное их так же волнует, как и проблема жизни на Марсе.

— Что же вы сделали?

— У генерала Зернова был. Командующему округом звонил. Нам не два; а три снегоочистителя занарядили. Да что толку. Машины придут не раньше как через два дня. А если просвет какой в погоде будет, мы и завтра должны в полет на поиски людей посылать. Дрянь дело, Павел Иванович. Видите, что способен наделать один чиновник в офицерской форме.

Земцов подошел к столу и, стоя к Оботову спиной, сильно толкнул нанизанные на вращающийся стержень макеты истребителей. Самолетики повернулись носами к Оботову. Это резкое движение несколько разрядило накопившийся гнев. Мохнатые брови Земцова раздвинулись, придав его полному лицу обычное выражение.

— Интенданту Стешину командующий обещал как следует всыпать. Это полезно, но положение не исправит. Лишних снегоочистителей нет, а аэродром к утру должен быть расчищен… Павел Иванович, — продолжал Земцов мягче, — один выход я вижу. Всех на расчистку. Летчиков, техников, мотористов… Выстройте полк и пару слов им теплых перед расчисткой. Пусть на работу идут, как на боевое задание. Сделаешь?

— Сделаю, — ответил Оботов.

Четыре дня висел холодный непроницаемый туман над аэродромом. Все тонуло в белесой мгле. Даже верх мачты над штабом, на которой обмякшим мешком висел полосатый матерчатый конус, прозванный за свое участие в определении погоды «колдуном», и тот был скрыт от глаз. Иногда из тумана сыпались на землю капли, смерзались на чехлах самолетов в ледяные комочки.

Четыре дня не раздавался над летным полем рокот моторов. Разгульная вьюга, сменяя туман, намела целые сугробы. На аэродроме работали два снегоочистителя, но их явно не хватало. Подполковник Земцов приказал вывести на расчистку весь личный состав. Люди трудились не покладая рук. Но едва они успевали освободить от снега часть поля, как метель поднималась снова и безжалостно уничтожала их труд.

В эти дни Энск насторожился, притих. Летчики и техники обменивались сухими отрывистыми фразами. Не слышалось обычных шуток и смеха. Капитан Ефимков, временно принявший на себя командование эскадрильей, стал раздражителен и придирчив. На лейтенанта Карпова, опоздавшего на расчистку аэродрома, он даже раскричался:

— Вы на службу пришли или «бабу» из снега лепить? Когда прекратите безобразие?

— Товарищ капитан, да ведь только на пять минут задержался, — обиженно оправдывался летчик, но Ефимков не дал ему договорить:

— Что? Пять минут?! Мало, что ли, учил вас майор Мочалов тому, что такое пять минут! Сегодня пять минут — это тридцать взмахов лопаты с отброшенным снегом. А может, эти тридцать лопат как раз и помешают взлететь на поиски, когда установится, погода… На поиски людей. Вы понимаете, лю-дей!

Ефимков швырнул с досады в сугроб лопату, которой работал вместе со всеми. Подошел подполковник Оботов.

— Товарищ подполковник, — с надеждой посмотрел Ефимков на Оботова, — добились бы вы мне разрешения у командира части вылететь. Я бы и в-такую погоду попытал счастья. Надо рисковать. Мы не можем сидеть сложа руки, когда товарищи гибнут.

В глазах замполита загорелся живой огонек, но сразу же погас.

— Командир части этого не решит, — сухо ответил он.

— Но кто-то может решить. Кто? — наступал Ефимков.

— Генерал.

Ответ Оботова прозвучал неутешительно. Кузьма Петрович разочарованно вздохнул.

— К нему я не могу идти…

— Завтра погода по прогнозу несколько улучшится. На высоте четырех тысяч метров слой облачности будет кончаться…

— Значит, — перебил Ефимков, — если подняться выше четырех тысяч метров, пробив сплошную облачность, горы в квадратах четырнадцать и пятнадцать будут просматриваться. Я бы эти три площадки непременно разыскал. Товарищ подполковник, помогите.

Оботов медлил, поджав сухие обветренные губы. Наконец выговорил:

— За успех не ручаюсь, Кузьма Петрович. Но поговорить с генералом попробую.

Расчистку закончили поздно вечером. Снег был рыхлый и не светился голубыми огоньками, как в лунные морозные ночи. Подходя к зданию штаба, Ефимков заметил серую «Победу» Зернова. Возле мотора хлопотал водитель Оверко. С ним Ефимков был знаком. Прошлой весной Оверко приезжал в Энск ремонтировать генеральский вездеход и на обратном пути захватил Кузьму в город, на слет отличников боевой и политической подготовки соединения. Сейчас Оверко озабоченно копался в моторе. На его обвисших усах белели намерзшие льдинки. Ефимков подошел. Поздоровались.

— Один приехал или с хозяином?

— С хозяином. Дорога ось яка, черт поихав бы к ведьме на свадьбу, так теж бы голову сломав. Едва пробились. А генерал гнав як на пожар. Вин что-то важное затеяв.

Оверко не успел развить свои предположения. К ним подошел дежурный по штабу и передал Ефимкову, что его вызывает генерал. Кузьма быстро взбежал на второй этаж. Дверь в кабинет командира части была приотворена, оттуда на цементный пол коридора падала полоска электрического света. Подойдя к двери, Ефимков услышал голос Зернова:

— …Две экспедиции, третья наготове. Генерал Михаил Романович снаряжает, командир пограничников… такие хлопцы, что с лучшими альпинистами могут поспорить… Нужно любым путем облететь участки возможной посадки…

Ефимков с волнением постучал. Им ни разу еще не овладевала такая робость, как сейчас.

За столом командира перед развернутой картой горного перевала сидел Зернов, по сторонам стояли Земцов и Оботов. У всех сосредоточенные лица. Зернов в расстегнутой шинели, с непокрытой головой и красным карандашом в руке. Ефимков знал: любому вошедшему офицеру генерал после представления предлагал стул. Но на этот раз Зернов воздержался от обычного кивка, и Кузьма продолжал стоять. В ответ на рапорт капитана генерал только коротко сказал «хорошо» и поднялся сам. Не спеша, заложив руки за спину, он сделал несколько шагов по кабинету, затем остановился и резко обернулся к Ефимкову, будто только что обнаружил его присутствие в комнате.

— Капитан Ефимков выражает готовность вылететь на поиски летчиков, — отчеканивая каждое слово, произнес генерал и вопросительно посмотрел не на него, а на командира части. — Метеосводка на завтра получена. Погода будет немногим лучше, чем сегодня. Горизонтальная видимость до пятисот метров. Вертикальная — пятьдесят — сто. Толщина слоя облачности от трех с половиной до четырех тысяч метров.

Земцов кашлянул.

— Наставление не дает права выпускать самолет при такой погоде. Горизонтальная видимость очень мала для взлета.

— Наставление? — генерал сдвинул брови, и голос его взял на одну ноту выше. — Вы правы, товарищ подполковник. И, говоря объективно, выпускать в полет Ефимкова или кого-либо другого я не могу.

Кузьма сжал шершавые, горячие от волнения губы.

— Товарищ генерал! Ведь пятые сутки пошли. Если даже люди невредимы, то могут погибнуть от голода.

Зернов остановил его суровым взглядом.

— Спокойнее, капитан, я еще не кончил. У летчика-истребителя должны быть крепкие нервы. — Он снова прошелся по комнате. Слышно было, как поскрипывают подошвы его сапог. — Итак, повторяю, правила летной службы запрещают в подобных метеорологических условиях выпускать кого-либо в учебный полет. Верно, подполковник?

— Так точно, — ответил Земцов.

— Однако, — продолжал генерал, — речь идет не о простом учебном полете. Как вы думаете, а? — Земцов смотрел настороженно. В глазах Ефимкова вспыхнула надежда. Если генерал употребил «как вы думаете?» — значит… Генерал подошел к капитану вплотную. — Да. Речь идет о гораздо большем. Полет завтра необходим. Это задание особой важности. Надо спасти летчиков, выполнивших боевой приказ, отличившихся при охране государственных границ. Это наш долг, товарищи офицеры. И я беру на себя ответственность разрешить вылет.

Ефимков тяжело задышал от волнения.

Генерал подошел к столу и карандашом уперся в коричневый массив хребта.

— Да, товарищи офицеры. Это серьезный камень преткновения. Долететь сюда, — рука с карандашом сделала над картой круг, — долететь, когда на пути все закрыто облаками, может только летчик, безупречно владеющий приборами. Могу ли я положиться на вас, Ефимков, зная, что неверие в приборы помешало вам совсем недавно выполнить задание?

Ефимков покраснел еще больше.

— Было дело, товарищ генерал, — глухо уронил он. — Не на уровне я тогда оказался. Только после этого горького урока я многое понял и исправил.

— Что же вы исправили?

Зернов спрашивал требовательно. На какие-то мгновения их взгляды встретились: взгляд Зернова, пытливый, ощупывающий, и взгляд капитана, ясный, искренний.

— В детстве я увлекался голубями, товарищ генерал, — смело отвечал Ефимков, — и еще мальчишкой установил одну закономерность: если голубя не выпускать ежедневно в облет, он начинает жиреть и летает хуже. Со мной похожее происходило, только не оттого, что я мало летал, а оттого, что мало учился. Это большая ошибка в моей жизни, но, думаю, поправимая.

— Для человека, имеющего волю, понимающего, что значит честь советского офицера, — вмешался в разговор замполит.

Зернов сочувственно посмотрел на Оботова, будто хотел сказать: «Правильно».

— Но в чем гарантия, что вы справитесь, капитан, с таким полетом?

— Разрешите, товарищ генерал, — вновь заговорил Оботов. — Мы с командиром части все это время наблюдали за капитаном Ефимковым. Он сутками сидел за книгами, тренировался в работе с новой аппаратурой и лучше всех сдал зачет. Мне кажется, товарищ Ефимков действительно многое понял и многое исправил.

— Вы как думаете, Земцов? — повел бровями генерал в сторону командира полка?

— Замполит сказал правильно, — подтвердил Земцов. — Я верю, Ефимков способен выполнить задание.

— Я вложу в полет всю душу, — горячо сказал Кузьма Петрович.

— Тогда желаю удачи, — сдержанно улыбнулся генерал. — Готовьтесь. — Он крепко, пожал руку капитану.

Вечер. Снег падает на землю косматыми тяжелыми хлопьями. В центре аэродрома на бетонированной полосе рокочут снегоочистители. Медленно движутся в сумерках огоньки машин. У здания штаба двумя шеренгами выстроен весь личный состав части. Подполковник Оботов, уставший от беспокойно прошедшего дня, обводит взглядом строй. Глаза у него чуть порезывает, но лицо, похудевшее, заострившееся, выглядит бодрее и энергичнее, чем обычно.

— Товарищи офицеры, сержанты, солдаты! — в голосе замполита слышится волнение. — Помните, что сегодня вы будете выполнять особо ответственную задачу. Скажу больше — по своему значению эта задача равна боевой. Снегоочистители не справятся с расчисткой. Нужно каждому из вас проработать целую ночь, чтобы к утру аэродром был готов. Могу вас порадовать. Генерал принял решение на рассвете выпустить капитана Ефимкова в полет на розыски Мочалова и Спицына. Задача ясна?

И, как из одной груди, вырвалось многоголосое, уверенное:

— Ясна!

— Выполним? — возвысил голос Оботов.

И опять рванулось ему в ответ единодушное непреклонно-твердое:

— Выполним!

Заблестевшими глазами замполит обвел строй с левого до правого фланга.

— А теперь, — скомандовал он, — всем на расчистку! Командиры звеньев, два шага вперед. — Оботов отлично знал аэродром и минут за пять определил каждому звену объем работы. — Старший лейтенант Цыганков будет руководить эскадрильей, — прибавил замполит, — а его звеном во время расчистки приказываю командовать лейтенанту Пальчикову.

Когда все разошлись, Пальчиков приблизился к Оботову. Замполит строго на него посмотрел.

— А вы почему медлите, лейтенант? Команда для всех подана.

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник… — Тяжело вздохнув, Пальчиков сжал пальцы в кулаки, потоптался, потом порывисто поднял голову, и в глазах появилась решимость. — Товарищ подполковник, завтра погода будет такая же, как и сегодня. Вы сами летчик и знаете, что там, — лейтенант показал рукой вверх, — ни дорог, ни регулировщиков. Это шоферу хорошо — чуть не так, отвернул в сторону, расспросил куда ехать. А у нас при такой погоде ошибка в воздухе — знак равенства — гибель. У капитана Ефимкова — жена, ребенок… Разрешите мне вместо него полететь. Я все свои знания, все умение вложу, чтобы Бориску Спицына и майора найти. Поговорите с подполковником Земцовым. А?

Пальчиков с надеждой глядел в глаза замполиту, стараясь по глазам узнать, что у него на душе. А на душе у Оботова было хорошо. И хотя стояли они почти вплотную, подполковник шагнул к лейтенанту и крепко потряс ему руку.

— Спасибо, Пальчиков! Верю, что смелый вы и храбрый офицер. Только лететь вам не придется.

Пальчиков разочарованно отступил.

— Подождите, не расстраивайтесь, — подбодрил его замполит. — Во-первых, решение на полет Ефимкова принял не Земцов, а сам генерал. Во-вторых, генерал ни за что не послал бы Ефимкова, если бы не был убежден в благополучном исходе полета. А как по-вашему, в кого он должен был больше поверить: в Ефимкова, летчика с огромным опытом, или в вас?

— Конечно, в Ефимкова…

— Вот и правильно. Идите и трудитесь как следует на расчистке. Ведь и от этого зависит успех завтрашнего полета. А если уж понадобится повторный вылет в горы, даю слово, что доложу о вашем желании.

— Спасибо и за это, товарищ подполковник! Разрешите идти?

— Действуйте.

Лейтенант круто повернулся и почти бегом бросился на свой участок. Его звену предстояло расчищать снег вокруг зачехленной ефимковскои «двойки». Пальчиков схватил широкую деревянную лопату, с силой вонзил ее в сугроб.

— А ну, пошевеливайтесь! — буйно крикнул он сержантам. — Кто будет хорошо работать — тому увольнение в город обещаю. С девушками танцевать будете. А тому, кто плохо, рекомендую скипидар в качестве ускорителя… Взялись!

Механики ответили на шутку смехом, и работа пошла живее.

Через полчаса Пальчиков разрешил сделать пятиминутный перерыв на перекур, чтобы люди не утомились преждевременно. Опершись о лопату, он стоял у истребителя Ефимкова и с тоской наблюдал, как безжалостная метель заносит только что расчищенную площадь.

— Ну, дьяволы-архангелы! — выругался Пальчиков, грозя кулаком в небо. — Все равно с нами не справитесь. Десять, двадцать раз пройдем, а к утру все в ажуре будет.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться, — услышал он позади себя хрипловатый голос. Пальчиков быстро обернулся.

— А-а, Железкин! — произнес он почему-то обрадованно.

— Так точно, товарищ лейтенант. Сержант Железкин. Прибыл из краткосрочного отпуска!

Пальчиков протянул ему руку и ощутил крепкое пожатие узловатых пальцев механика.

— Ну, как мамаша?

— Спасибо, товарищ лейтенант, — словоохотливо начал Железкин. — Все обошлось. Как приехал, свез ее в областную поликлинику. В районе у нее рак подозревали, а вышло, что опухоль незлокачественная. Профессор операцию делал. Пошла на поправку. Так что спасибо, — еще раз поблагодарил он, тронутый тем, что Пальчиков, командир не его экипажа, задал такой вопрос.

— Вы когда приехали?

— Прямо с вокзала. Зашел в казарму — там никого, кроме дневального. Он мне и рассказал все про майора Мочалова и лейтенанта Спицына. — Железкин вздохнул. — Скажите, где мне лопату взять, товарищ лейтенант?

— А вы не устали с дороги?

— Да что вы, товарищ лейтенант! У Железкина сил много. Какая усталость, раз такое дело!

Минуту спустя Железкин уже отбрасывал от самолетной стоянки снег.

Ветер не унимался. Небо, темное, беззвездное, смешалось с землей. Подполковник Оботов поглядел на светящийся циферблат ручных часов: половина одиннадцатого. Он пошел против ветра спиной вперед в ту сторону, где под руководством Цыганкова работали летчики, техники и механики мочаловской эскадрильи. Ветер мешал идти. Оботов с теплым чувством думал про свой разговор с Пальчиковым. «Эх, Паша, Паша, — обращался мысленно замполит к самому себе, — а все-таки до чего жалко, что ты сейчас не летаешь. Если бы ты летал, ты бы тоже, подобно этому пылкому лейтенанту, просился на розыски. Разве нет?»

Оботов повернулся и пошел вперед, навстречу метели.

Было около полуночи, когда Григорий Цыганков заехал домой, чтобы выпить стакан горячего чаю и снова возвратиться на расчистку аэродрома. Старший лейтенант устал, ныли мышцы рук, казалось, даже позвоночник был наполнен тупой болью. Он подумал о Валерии: встанет или нет? За последнее время между ними установились какие-то странные отношения. Почему-то жена стала задумчивой, молчаливой. Несколько раз Григорий пытался решительно с нею поговорить, но Валерия перебивала:

— Подожди, Гришук, не время.

И оттого, что она называла его мягко, как прежде, «Гришуком», Цыганкову начинало казаться, что в отношении Валерии к нему что-то изменилось. Но что? Лучше или хуже стала она к нему относиться — сказать было трудно. Несколько раз он заставал жену за вузовскими учебниками. Валерия читала курс хирургии с красным карандашом в руке, отчеркивала целые абзацы. С мужем она не была ни раздражительной, ни ласковой. Иногда у Григория появлялась тревожная, пугающая мысль: «К чему вся эта перемена? А вдруг она уложит вещи и уедет?» И от этого вновь пробуждалась тоска…

Войдя в комнату, старший лейтенант зажег свет. Очевидно, он слишком громко прихлопнул за собой дверь. Валерия проснулась и привстала на локтях в кровати. Распущенные волосы упали на ее белую шею.

— Опять ты в полночь, Гришук!

Григорий остановился, молча расстегнул верхнюю пуговицу комбинезона и так и остался стоять, прислонившись спиной к косяку двери. Очевидно, столько невысказанного горя было в его глазах, что Валерия Николаевна не выдержала. Выражение сонного равнодушия уступило место удивлению. Она вдруг свесила с постели ноги, нашарила ночные туфли и приблизилась к нему:

— Что с тобой, Гриша? Почему ты молчишь?

Цыганков устало провел ладонью по холодной щеке, сказал медленно, точно отрывал от себя эти слова:

— Ты жена офицера, Лера. Я не должен этого делать, но тебе скажу. Наши товарищи, майор Мочалов и лейтенант Спицын, не вернулись с задания. Они в горах, на вынужденной.

— Почему? — тихо спросила Валерия.

— Вели бой с иностранным самолетом, нарушившим нашу границу, и остались без горючего.

— Мочалов, это тот красивый майор с черными бровями? — невпопад спросила Валерия. — А Спицын молоденький, курносый, почти мальчик.

— Да. Две жизни, две человеческие жизни!

Валерия пошевелила теплыми губами, словно что-то подсчитывала в уме.

— Гриша, — сказала она задумчиво, — а ведь и с тобой это могло бы случиться… Это верно?

— Если бы я был на их месте, — подтвердил Цыганков.

— И ты бы остался там… в далеких безлюдных горах?

— Да. Тогда бы остался, — мягко улыбнулся старший лейтенант. — Но, как видишь, со мной этого не случилось, и сейчас у меня новые заботы. Я выпью стакан чаю, Лерочка, и уйду на аэродром на всю ночь, — помолчав, сказал Григорий и стал сбрасывать с себя комбинезон. — Видишь, какой буран. Но завтра все равно полетим па поиски.

Валерия подошла к нему вплотную, положила голые руки на плечи.

— Кто полетит, Гриша?

— Прежде всего капитан Ефимков. Будет мало — полетят и другие. На очереди Андронников и я.

Валерия тяжело вздохнула. Ночник из-под розового абажура щурился, словно удивлялся, что вот встали двое на пороге и не проходят дальше, будто нет лучшего места в этой теплой комнате. Странные мысли нахлынули вдруг на молодую женщину. Нет, не о Мочалове и Спицыне думала она, а о том, что именно здесь, в суровом пограничном Энске, течет настоящая большая жизнь, та жизнь, которую она чуть было не проглядела, затосковав по далеким огням Москвы, по уютной трехкомнатной квартире на Кузнецком, по ежедневным телефонным перезвонам с подругами. Прав отец. Как же могла она не найти своего места здесь, среди этих простых, прямодушных людей, таких, как ее Григорий, никогда не жалующихся на трудности, даже страдающий и то потихоньку, так, чтобы не видели этого другие? Нет, дальше не может все оставаться так… Валерия привстала на цыпочки. Горячее ее дыхание опалило Григория, необычно блестели большие зеленоватые глаза.

— Гриша, ты чуточку отдохни. Давай я сниму воротничок, развяжу галстук. Не помогай, я сама.

Цыганков почувствовал легкое прикосновение ее пальцев. «Что с нею, совсем как раньше», — подумалось тревожно и радостно.

— Вот так! — тихо сказала Валерия, забирая галстук и воротничок. — Теперь за стол. Я сейчас согрею тебе чай. Ты что будешь — котлеты или яичницу?

— Ты раздетая, простудишься, — остановил ее Григорий.

— Да нет, что ты! — мягко возразила Валерия. Она сделала шаг к буфету, но остановилась и оглянулась на мужа. — Гриша, — произнесла она твердо, — я тоже пойду с тобой. Пока ты будешь кушать, я оденусь.

— Куда? — удивленно попятился Цыганков.

— На расчистку снега. Да, да, не смотри на меня, пожалуйста, такими глазами. Я и у Оботова и у Земцова могу попроситься. Ведь лишние руки на аэродроме сейчас не помеха. Я разбужу в Энске всех женщин и позову с собой… У меня нет валенок, но я возьму твои старые унты. В них будет тепло.

— Лерочка! — Цыганков нежно взял ее за руки, привлек к себе. Он хотел ей сказать какие-то особые теплые слова о том, что все плохое в их жизни кончено, что она стала опять его прежней, близкой Валерией, но он не нашел подходящих слов и топтался на месте, улыбаясь широкой простодушно-доверчивой улыбкой, говоря ей совсем другое. — Не надо. При всем желании не могу тебе этого позволить. Мы стараемся, чтобы об этом знало как можно меньше людей. А если понадобится, — нерешительно прибавил он, — я приду за тобой. Ладно?

— Спасибо, Гришук! Я спать сегодня не буду до твоего возвращения. Мне нужно будет подробно ответить папе. На то письмо. Помнишь? — Она запнулась, так же, как и он, не находя подходящих слов, и тогда Цыганков смело шагнул вперед, покрыл горячими поцелуями ее лицо.

Ночь, глубокая зимняя ночь. Оголтелый ветер мечется по единственной улице Энска и воет, воет не переставая. Будто озлобившись на все живое, человеческое, он заносит горбатую, ныряющую в овраг дорогу, с яростью набрасывается на часовых, охраняющих самолетные стоянки. Уже пробило двенадцать. Откуда-то издалека, вероятно из казармы, донеслись звуки Государственного гимна. На одном из постов прозвучал голос часового: «Стой! Кто идет?» И опять тишина. Но если внимательно прислушаться к шуму ветра, то можно различить приглушенное рокотание снегоочистителей. Пронзая фарами февральскую ночь, машины медленно движутся по летному полю. А рядом с ними непрерывно трудятся солдаты авиатехнического батальона, механики и летчики, молчаливо и упорно очищая подъездные пути от липкого, бьющего в лицо снега. Нужно все сделать, чтобы к рассвету аэродром был готов и капитан Ефимков на своей «двойке» смог отправиться в трудный, опасный полет…

Не спится в эту вьюжную ночь и самому Кузьме Петровичу Ефимкову.

Он лежит на спине с широко раскрытыми глазами. Завтра трудный полет, нужно бы отдохнуть, забыться, а сон не приходит, и Кузьма Петрович продолжает смотреть в едва различимый темный квадрат окна. Мысли теснятся в мозгу торопливые, несвязные, беспокойные.

Вспомнилось детство. Старик отец с поседевшими усами и шрамом на подбородке, полученным при штурме Зимнего дворца, возвращался с завода поздно вечером. Шумно отфыркиваясь, он долго мылся на кухне под краном, потом, растираясь мохнатым полотенцем, входил в комнату, с усов еще падали на пол капли. И весело спрашивал сына:

— Сколько отличных отметок из школы принес, стрекулист?

— Одну, — улыбался Кузьма.

— А я сто сорок процентов нормы! — бас отца в небольшой комнате раздавался мощно. Он поднимал сына на руки и громко смеялся.

Отец хотел, чтобы Кузьма заменил его в цехе, вырос хорошим токарем. Но старший сын не оправдал его надежд. Проучившись после семилетки год в фабзавуче, ушел по спецнабору в авиацию.

Когда Кузьма Петрович получил после войны первый отпуск и прилетел в Ленинград, отца уже не было в живых. Старик умер от воспаления легких вскоре после начала блокады города. В их комнате жили другие люди. Комната была заставлена незнакомыми вещами, но каждый угол, каждая царапина на стене остро напоминали о прошлом.

— Эх, батя, батя, — горько покачал головой Кузьма, обводя комнату тоскливыми глазами.

Из Ленинграда он уехал в Полтаву к своему другу-однополчанину, у которого и прожил остаток отпуска. Там, в городском театре, познакомился с молодой учительницей Галиной Горпенко. Веселая плечистая украинка с яркими черными глазами приветливо улыбнулась летчику, когда их знакомили друг с другом.

— Галина Сергеевна, — назвала она себя.

— Для учеников шестого класса вы, конечно, Галина Сергеевна, — сказал Кузьма, — а для меня просто Галина. Я так и буду вас звать, хоть сердитесь, хоть не сердитесь.

Через год они отпраздновали свадьбу. Они очень подходили друг другу — оба красивые, рослые. Покладистый, но временами бурный Кузьма так часто нуждался в ласковом спокойствии Галины. За все годы совместной жизни у них не произошло ни одной серьезной размолвки. Рос сын Вовка. Семья была здоровая, дружная. Кузьма вспомнил, как упрекала его Галина за то, что он мало читает, не учится.

Мысли тотчас же повернули к другому — к недавней ссоре с Сергеем Мочаловым. «Медведь я! — выругал себя Ефимков. — Что я сделал за четыре послевоенных года, кроме того, что закончил среднее образование? Ноль целых, ноль десятых. Нет, дудки, теперь все пошло по-иному. Пойдет или уже пошло? — спросил он самого себя и удовлетворенно ответил: — Да, пошло!.. Позавчера я лучше всех сдал зачет по новой навигационной аппаратуре. Подполковник Земцов сам сказал это.»

Ефимков усмехнулся, подумав, что все дни после ссоры с Мочаловым он даже себе не признавался в том, что взялся всерьез за учебу. В учебный класс он приходил тайком, когда там никого не было. Обращаясь изредка с теоретическими вопросами к Скоробогатову, он упросил его об этом никому не рассказывать. Мысленно самому себе Ефимков говорил: «Дай я только с приборами разберусь, а потом баста. Ни в какие теоретические глубины не полезу. Хватит с меня. Как там говорил наш мудрец Мочалов: летчик теперь должен быть почти инженером. Ничего. Мне только в слепой посадке потренироваться, а там я всех инженеров за пояс заткну».

Но проходил день, и Ефимков обнаруживал вдруг, что слабо разбирается в радиолокации, что не все ему ясно в аэродинамике больших скоростей. И он снова брался за книги, не говоря об этом никому. Один лишь Оботов, заставший его за повторением расчета на слепую посадку, знал об этих изменениях. Но замполит после их последнего разговора тактично молчал.

Как-то Кузьма Петрович набросал тезисы доклада «О советской военной гордости», который должен был сделать по плану партийного бюро. Вечером Галина перечитала их, подчеркнула синим карандашом неудачные фразы:

— Ой, Кузя, — вздохнула она, — был бы ты моим учеником, честное слово, и тройку бы не поставила. Ты же лучше можешь!

Он изорвал тезисы, сел и написал все снова.

— А теперь?

— Теперь на четыре с минусом, — засмеялась жена, прочитав новый текст.

— Когда же пятерку поставишь, милая моя учительница-мучительница?

Она ладонью взъерошила его волосы, сказала обычным голосом, тихим и ласковым:

— Сразу пятерка не дается, милый мой ученик.

Сейчас Галина Сергеевна спала. На белой подушке выделялись ее черные распущенные волосы. Край одеяла съехал и оголил плечо, Ефимков неслышным движением поправил одеяло. Галина Сергеевна тотчас открыла глаза.

— Почему не спишь, Галю? — прошептал Кузьма.

— А ты почему?

— Ты спи, спи, я только на минутку проснулся.

— Ой, неправда!

Галина Сергеевна села в постели. Будто решив сбросить с себя остатки сонливости, потерла висок ладонью.

— Зачем меня обманываешь, родной? У тебя опять неприятности?

Голос ее звучал встревоженно. Кузьма вздохнул и тоже поднялся. Мягкая ладонь жены неслышно опустилась ему на лоб, потом осторожно прошлась по волосам, задержалась на затылке и упала на спину.

— Галю, не беспокойся. Ложись, спи. Я тебя прошу, голубка.

В соседней комнате стучал будильник, ритмически отсчитывая секунды. Галине почему-то показалось: стучит он очень громко.

— Зачем ты его завел, Кузя? Тебе же завтра никуда не лететь.

Кузьма Петрович наклонился, поцеловал ее в плечо, коротко сказал:

— Лететь!

Жена сделала порывистое движение рукой.

— Лететь? В такую погоду? Да ты вслушайся!

Ветер на улице надрывно выл: «дзиу-дзиу-дзиу». Где-то близко громыхнул железный лист кровли. Кузьма нащупал в темноте мягкую руку жены, сжал ее в своей.

Галина слегка отодвинулась, резко повернула голову. Прядь распущенных волос скользнула по лицу Кузьмы. Как они хорошо пахли, эти дорогие волосы! Словно черпая воду, он набрал их в ладонь, поднес к губам, глазам, щеке.

— Родной, что случилось? — еще больше обеспокоилась Галина. — Почему тебя посылают в такую погоду? Я жена летчика и знаю, что значит вылет, если и завтра так, — она выразительно показала рукой на окно. — Кузьма, неужели ты мне не доверяешь? Я никому ни одного словечка, только объясни, отчего ты полетишь в такой опасный день?

— Всего не могу.

Вся охваченная беспокойством, Галина Сергеевна потянулась к мужу.

— Но хоть что-нибудь ты скажешь?

Ефимков кивнул головой.

— Тебе, Галю, да! Ты самый мне близкий человек…

Она слушала и, улыбаясь, думала о том, как потеплел вдруг его грубоватый голос.

— Галю, — донесся как издалека шепот Кузьмы и оборвался неловким смешком. — Вопрос у меня к тебе… По существу, как говорят. Давно хотел спросить, да все как-то стыдно было.

— О чем же, родной?

— Мне иногда казалось… Вот мы повздорили с Сергеем. Я, может быть, допустил ошибку в жизни, отстал от товарищей… И только опомнился, когда вышло это… с полетом наперехват. И я себя спрашивал, могла бы ты меня вот за все это… ну, за то, что стал я неучем и прочее… разлюбить? Ну, если даже не совсем, так наполовину?..

Галина Сергеевна покачала головой и тихо засмеялась:

— Кузьма, и как ты мог подумать такое! Или я для тебя в беде не первый друг!

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Спасибо, Галю. Я так и думал, что ты это скажешь. Ты у меня в жизни как радиокомпас: из любого тумана на верный путь выведешь, — пошутил он. — А за себя я взялся. На чем споткнулся, с того и начал поправляться. И теорию и практику по слепой посадке сдал на «отлично». И завтра меня выпускают в такой полет, в какой редко кого пустят.

Она опять настороженно притихла, выжидающе всматриваясь в его глаза.

— У нас несчастье, Галю! — доверчиво продолжал Ефимков. — Сережа Мочалов сел на вынужденную в районе главного хребта.

Галина Сергеевна вздрогнула.

— Кузьма, неужели правда?! — И один нетерпеливый вопрос вырвался у нее. — Жив?

Кузьма Петрович угрюмо наклонил голову.

— Неизвестно…

— А есть ли надежда, хоть какая-нибудь надежда, Кузя?

— Есть. Там три посадочные площадки. Но они разбросаны друг от друга на десятки километров. Если бы он сразу одну из них нашел, если бы смог на нее спланировать, если бы эта площадка не была под снегом… Видишь, сколько этих «если бы», Галю! Сплошная теория вероятностей, как видишь.

Они долго молчали. Будильник стучал сухо, однообразно.

— Ты полетишь на розыски? — наконец спросила Галина, хотя теперь это было ясно и так.

— Да, — отрывисто бросил Кузьма и вдруг весь загорелся, придвинулся к ней, задышал в самое ухо. — Мы даже помириться не успели с Сережей. А с ним там еще и Спицын. Двое погибнуть могут. Галю, нужно ли тебе рассказывать, как мне сейчас тяжко. Да я всего себя наизнанку выверну, чтобы их спасти. От смерти мы с Сережей друг друга защищали, как братья были в войну. Как же я могу бояться погоды? Я сам выпросился на задание…

Она прервала:

— Полет опасный? Очень?

— Да, Галю, да. Нужно пробиваться чуть ли не до самой вершины хребта в тумане. Ни черта не увидишь, кроме приборной доски. Очень сложно.

— А ты в себя веришь?

— Верю.

Галина Сергеевна спрашивала быстро, отрывисто, не продумывая хорошо вопросы, не вслушиваясь как следует в ответы. Сейчас она собрала все это воедино, несколько минут молчала и заговорила спокойнее:

— Значит, ты полетишь. Что же я могу тебе сказать, Кузя, чем напутствовать? Ни одна женщина не имеет права удерживать в таких случаях самого родного человека. Но… — голос ее внезапно осекся. Она бросилась к нему на грудь, и он почувствовал, как горячи ее слезы.

— Ну что ты, родная, — старался утешить ее Кузьма Петрович. — Ну зачем… Все же на уровне.

А за окном была ночь, темная, беззвездная, и уныло, на один и тот же мотив, захлебывался ветер: «дзиу-дзиу-дзиу…»

…А утром, едва только пасмурный рассвет пришел на смену длинной зимней ночи, с широкой бетонированной полосы аэродрома оторвался одинокий истребитель с цифрой «2» на хвосте и мгновенно исчез в белесой пелене тумана. Несколько минут спустя подполковник Земцов принял первое сообщение летчика:

— «Родина», я «Чибис-два». Пробиваю сплошную облачность. Высота тысяча шестьсот. Задание выполняю…

Сергей Степанович уже несколько раз выворачивал карман, рассчитывая найти хотя бы хлебные крошки, оставшиеся от бутербродов, но там было пусто. Только клочок газеты упал на землю. Майор с досадой подбросил его ногой, подхваченный ветром листок помчался к обрыву площадки и нырнул в туманную мглу. Мочалов угрюмо махнул рукой и лег на землю, прислонившись к одной из каменных глыб, составленных полукругом для защиты от ветра. Ночевали летчики в самолетах: там было несколько теплее, плексиглас защищал от бушевавшего ветра, но за ночь уставали и отекали руки и ноги.

Спицын переносил лишения лучше. Его молодой крепкий организм не поддавался ни наступившему голоду, ни мучительным холодам. В бойких карих глазах не убавилось упрямства, хотя они и были уже окружены отеками. Мочалов выглядел хуже. Лицо его почернело, нос заострился, он все время чувствовал надломленность, руки и ноги были слабыми, неподатливыми.

Случайно притронувшись к ладони командира, Спицын ощутил, что она горячая. Сомнений не оставалось: у майора была высокая температура. Это подтверждал и лихорадочный блеск его глаз. Борис ничего не сказал о своем открытии майору, так же, как и, в тот второй уже день не выдавал мучительного озноба. Видимо, Мочалов простудился позавчера, когда, почувствовав сильную жажду, проглотил несколько горстей снега.

Мочалов вытащил из-за пазухи записную книжку, привстал и, сняв меховую рукавицу, стал писать мелким убористым почерком. Спицын лежал рядом, полузакрыв от слабости глаза. Он решил не отвлекать командира и думал о своем. Ему вспомнилась последняя встреча с Наташей, звонкий подзадоривающий голос девушки, голубизна больших ее глаз под длинными ресницами. Потом опять встал перед глазами накренившийся набок иностранный бомбардировщик, ощетинившийся огнем пулеметных точек. Может, это и было наивысшее испытание воли, о каком и не мог предполагать Борис? Может, перехват чужого самолета, нарушившего нашу границу, и будет расценен однополчанами как подвиг?.. «А вдруг, да?» — с волнением подумал Спицын.

Когда лейтенант очнулся от нахлынувших дум, он увидел, что Сергей Мочалов откинулся навзничь и спит. Ветер вырвал из его пальцев записную книжку и не сразу, а короткими, сильными рывками понес к краю площадки. Еще несколько метров, и книжка полетит с обрыва. Спицын побежал за ней и едва настиг. Возвращаясь, он случайно остановил глаза на исписанной страничке. Мелкие, почти печатные буквы читались легко, без усилия.

«Надежд на спасение мало. Проплыли они перед глазами. Больше рисковать его и своей жизнью не имею права. Сегодня же прикажу Спицыну уйти, а сам останусь у самолетов. Возможно, парнишка выберется, останется жив. Нина, если не увидимся…»

Следующее слово оказалось размазанным, и его нельзя было прочесть. Лейтенант вскинул голову, и сухие его губы зашевелились. «Командир разрешит мне уйти», — подумал Спицын. Перед ним мгновенно возникла картина. Вот, вконец обессилев, потеряв способность передвигаться на ногах, он сползает вниз с последнего крутого склона. Снег набивается в рот. Ледяной ветер успел обморозить лицо, руки. Но он жив, он дышит, он спасен. У подножья хребта его встречают вышедшие на поиски лыжники. А вдруг среди них Наташа? Она же прекрасно ходит на лыжах. Да, конечно, его находит Наташа! Она первая склоняется над его неподвижным телом, обдает лицо теплым дыханием, шепчет нежно, едва не плача: «Боря, вставайте, Боря, откройте же глаза!»

И вот в теплой комнате он подробно рассказывает девушке и однополчанам про все, что видел и пережил. Про то, как ударил в него из спаренных пулеметов иностранный бомбардировщик, про бой с ним и про вынужденную посадку. Фрося принесет из столовой усиленный обед: на второе два, нет, три бифштекса. И хлеба, хлеба. Очень много хлеба! Будет хорошо, уютно…

А Мочалов? Утомленный мозг безотказно рисует Спицыну другую картину. В то время как он будет отдыхать в теплой комнате, ветер переменит направление и нанесет снег на голую площадку, завьюжит холодное, неподвижное тело командира… И кто-нибудь из однополчан обязательно перебьет длинный рассказ Бориса о пережитом одним суровым, неотразимым вопросом: «А где майор Мочалов?»

Что ответит тогда Спицын? Будет говорить об этом приказании. Нет, никогда не повернулся бы у лейтенанта язык для такого ответа. И всю жизнь преследовал бы его этот короткий, жестокий вопрос, от которого не было бы ни защиты, ни оправдания: «А где Мочалов?»

Дрожь, но уже не от холода, промчалась по телу Спицына: «Эх, да что же я зря пугаюсь, — подумал Борис с облегчением, — ведь я же еще не сделал этого, не ушел от беспомощного командира, которому ни за что нельзя покидать боевые машины. И не уйду! Никогда не уйду, — весь напрягшись, продолжал рассуждать Борис. — Если спасемся, так вместе. И никому не придется задавать мне этот страшный вопрос: «А где майор Мочалов?»

Мочалов очнулся от забытья и пристально посмотрел на Спицына.

— Уже прочитали? — спросил он отрывисто, кивком головы показывая на записную книжку.

— Я только последние слова, — побледнев, признался лейтенант.

Мочалов нахмурился, брови стремительно слетелись над переносьем, стали одной неразрывной линией.

— Это очень плохо — читать чужие письма, лейтенант, — тихо сказал он.

У молодого летчика задрожали губы.

— Я не хотел, товарищ командир, получилось случайно, — забормотал Спицын, — ветер унес записную книжку, я побежал за ней и вот… прочитал. — В голосе Бориса было столько искренности, что Мочалов сразу отошел. Он медленно привстал, положил ему на плечо руку.

— Я не прав, извини, — сказал он мягче, впервые обращаясь к лейтенанту на «ты». — Может, даже и хорошо, что ты прочитал. Нам теперь легче понять друг друга.

Спицын, склонив голову, напряженно ждал самого главного. Мочалов присел поудобнее, под ногами его неохотно заворошился песок. Майор почему-то медлил. Наконец они упали, эти слова, тяжелые, гулкие.

— Боря, дружок, ты должен уйти, — тихо сказал Сергей Степанович. — Нет уверенности, что нас обнаружат сегодня или завтра, если такая погода… И не нужно зря рисковать двоим. Давай по русскому обычаю поцелуемся напоследок, и ты пойдешь искать дорогу вниз, к людям… Видишь ли, в тот день, когда мы совершили вынужденную, я был другого мнения. Я даже запретил тебе одному искать дорогу вниз. Я твердо верил, что через два-три дня придет помощь. Теперь у меня такой уверенности нет. Ты уходи!

— А вы, товарищ командир? — стараясь избежать его взгляда, обронил лейтенант.

— Останусь у самолетов. Бросать боевые машины мы не имеем права. Кто-то должен остаться.

— Почему не я? — голос лейтенанта осекся.

Мочалов усмехнулся и с наигранной бодростью похлопал его по плечу.

— Потому, что в данном случае командир я, а не вы, юноша, — он снова перешел на «вы».

— Это приказ, товарищ майор? — испуганно спросил молодой летчик.

— Да, — отрывисто подтвердил Мочалов и вдруг медленно осел на землю и откинулся на спину. Борис встревоженно наклонился над его побледневшим лицом. Глаза Мочалова были закрыты, только из пылающего, пересохшего рта вырывалась бессвязная речь. Мочалов бредил. Он звал жену Нину, в чем-то горячо и непоследовательно убеждал капитана Ефимкова, обещал в чем-то исправиться генералу Зернову и часто повторял тихо и хрипло:

— Снега… Побольше снега… В груди горит.

Спицын побоялся дать ему снега. Лейтенант сел на землю, вплотную придвинулся к командиру, стараясь как можно больше прикрыть его от усилившегося ветра своим телом, подставляя пронизывающим порывам заледеневшую спину. Через некоторое время бред прекратился. Мочалов открыл глаза, встревоженно и удивленно посмотрел вокруг.

— Я спал? — едва слышно спросил он. — Почему вы не ушли?

— Вы не спали, вы бредили…

Майор грустно, в знак того, что он все понимает, кивнул головой.

— Уходите, Спицын. Я приказываю!

Карие глаза лейтенанта сузились, сверкнули острыми льдинками.

— Не уйду! — заговорил он резким, обозленным голосом, какого никогда еще не слыхал майор. Верхняя, поросшая рыжеватой щетинкой губа подпрыгнула. — Я любой ваш приказ выполню, так и запомните, товарищ майор, любой, только не этот! Хоть судите потом. Да как я брошу вас такого!

Мочалов сделал попытку приподняться.

— Я приказываю!..

— Такой приказ может выполнить только трус. А я не выполню! — еще злее перебил его лейтенант. — Мне присяга велит другое: грудью защищать командира. Пусть потом хоть судят. Да, да, хоть судят!..

Голос у Спицына задрожал и оборвался. Он отвернулся, поднес к лицу руки, лбом уткнулся в промерзший рукав комбинезона. Что он делал: растирал застывшие щеки или плакал?

Мочалов чувствовал, что встать ему на ноги сейчас будет очень трудно. Холодная каменистая земля казалась удобной, чтобы лежать вот так, бессильно распластавшись. «А если Спицын уйдет и из-за неосторожности угодит в пропасть, а меня спасут?» — подумал он неожиданно.

— Борис, — спросил Мочалов после долгой паузы, — сколько дней человек может прожить без пищи?

— Говорят, если с водой, так до десяти, — угрюмо ответил лейтенант.

— А мы голодаем третий день. Значит, можно держаться целых семь? — Сергей Степанович хотел, чтобы эти слова прозвучали шуткой, но шутки не получилось.

— Значит, семь, — вяло подтвердил Спицын.

— Тогда по рукам, оставайтесь, — слабым голосом согласился майор.

Лейтенант обрадованно обнял Мочалова за плечи.

— Правда, товарищ командир? — воскликнул он повеселевшим голосом. — Вы разрешаете? Спасибо. Не может быть, чтобы нас бросили в беде. Возможно, погода улучшится и нас обнаружат с воздуха. Нас обязательно найдут.

— Да, да. Обязательно найдут, — занятый какими-то своими мыслями, ответил Мочалов.

Но часы проходили, а день по-прежнему оставался хмурым. Чтобы отвлечься от тоскливых дум, летчики рассказывали друг другу о своей жизни, о детстве, о первых инструкторах, у которых учились летному мастерству. Не чувствуя никакого смущения, Спицын поделился думами о Наташе. Он увлекся и пересказал Мочалову все подробности их встреч.

— На лыжах она меня здорово осрамила, — смеялся он. — Но я в ближайшее время подучусь и перещеголяю ее в этом жанре… — Борис осекся, подумав, что неизвестно, когда наступит это ближайшее время.

— Одним словом, успели влюбиться? — подытожил Мочалов.

— Нет, я этого не сказал, — упрямился Борис. — Просто она славная и талантливая.

— Самая лучшая?

— Может, и не самая, но одна из лучших, это факт!

— А стихи вы ей писали?

— Откуда вы знаете? — насторожился Спицын.

Мочалов рассмеялся. Разговор окутал его на время приятной теплотой, отдалив суровую действительность.

— С этого все начинают, — объяснил он серьезно.

— Вот что… — протянул Спицын. — А я решил, кто-нибудь подглядел. Я и в самом деле за стихи брался, только неважные получались.

— Прочитайте!

— Нет, нет.

— Стыдитесь? А чего же тут стыдиться, я тоже писал стихи своей Нине, когда еще не был женат на ней. И даже на занятии писал.

— Я тоже один раз писал на занятии, — подхватил Спицын. — Как сейчас помню, товарищ майор. Нам начхим про способы защиты от иприта объясняет, а меня в поэзию бросило.

— Ну, читайте, читайте, — настаивал Мочалов.

— Не буду, — опустил глаза Борис. — Вы лучше эти послушайте, товарищ командир. — Спицын как-то сразу преобразился, лицо его стало торжественным, ноздри вздрогнули:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася; бедный челн

По ней стремился одиноко…

Сначала голос Бориса был тихим и слабым, но потом зазвучал тверже. Мочалов слушал, полузакрыв глаза.

— Вот это поэзия, — прошептал он, когда Борис закончил. — А вы молодец, всю главу знаете.

— Я из «Евгения Онегина» три главы знаю, — похвастался лейтенант.

— Прочтите хотя бы одну.

…Вечером Спицын с трудом дотащил Мочалова до самолета и помог ему забраться в кабину. Ночью несколько раз подходил к командиру. Майор спал крепко, не впадая больше в бред. Но лоб у него по-прежнему был горячим, а щеки полыхали болезненным румянцем.

А на Спицына напала бессонница, к он беспокойно вертелся на жестком пилотском сиденье. То затекала спина, то плечо начинало поламывать. Вой ветра был противно однообразным. Ветер ослабел, но окончательно не стих, так и шастал по каменистой площадке, поднимая песок. По фюзеляжу вызванивала тонкую дробь проволока антенны. Была она раньше могучей, способной в любую минуту связать летчика с землей, в каких бы заоблачных высях он ни находился, а сейчас болталась безвольно, расслабленно, будто ей было стыдно собственной ненужности.

Борис зажмуривал глаза, чтобы не видеть приборной доски. В голове теснились разные мысли. Сначала они были тревожными, обрывочными: «Эх, хорошо бы отсюда выбраться. Неужели не выберемся? Неужели так и погибнем? Нет, выберемся!» Потом тревога исчезла, появилась и крепла надежда, мысли обретали стройность. Спицын видел себя и Мочалова спасенными, прибывшими в Энск. Они снова в строю. Настанет лето, и, может быть, их эскадрилью пошлют в Москву на воздушный парад. Они к тому времени обязательно станут летать на реактивных истребителях. Об этом и генерал говорил, и подполковник Земцов, и Оботов. Спицына тоже возьмут на парад, и он пролетел бы не хуже других, уж постарался бы на совесть.

И возникла новая картина. Гудит, волнуется людское море на Тушинском аэродроме. Ярко пламенеют плакаты, голубеют флаги Военно-Воздушных Сил, у киосков с газированной водой и мороженым не пробьешься. Всюду улыбки, смех, оживленный праздничный говор. А день на славу удался! Солнечный, с лазоревым небом, таким чистым, словно его перед этим целую неделю мыли все поливальные машины столицы. Играет музыка. Но вот начинается воздушный парад, и небо наполняется гулом самолетов. Диктор объявляет:

— К аэродрому приближается колонна реактивных истребителей. Ее ведет заслуженный летчик подполковник Земцов. Слава советским летчикам, блестяще овладевшим реактивной техникой!

Оркестры раскатятся торжественным маршем, но их на мгновение покроет мощный гул реактивных турбин. И голубое небо не застыдится от бесконечного множества устремленных на него взглядов. Ведь летчики без единой ошибки проведут по его простору свои стремительные машины. И, конечно, Борис Спицын будет во второй девятке, рядом с Мочаловым или капитаном Ефимковым. На мгновение он увидит внизу огромное людское море. Промелькнет под крылом правительственная трибуна и поле Тушинского аэродрома, окаймленное со всех сторон толпой. Реактивных истребителей проводят тысячи взглядов. Прикрывая ладонями глаза, будут всматриваться люди в голубую высь, и, возможно, скажет кто-нибудь: «Это те самые летчики? Из Энска? Спасибо им. Они надежно охраняют наше небо». А реактивные истребители будут уже далеко…

…Борис раскрыл глаза, потянулся, разминая усталое тело. И сразу возвратился к действительности. Ветер шумел за стеклами кабины. Небо было беззвездным, тяжелым.

И опять подумалось тревожно:

— Ну, а если не смогут нас найти? Если придется погибнуть в этих горах? Нет. Не сдамся! И Мочалов не сдастся, — яростно зашептал он, — а погибать придется, за минуту до смерти нацарапаю на плоскости самолета: «Родина! Мы, советские летчики, майор Мочалов и лейтенант Спицын, честно выполнили свой долг, как коммунисты…»

Словно обогрели его эти думы. Борис ощутил новый прилив сил. В кабине было тесно, неудобно и холодно. Он вылез из самолета и быстро заходил по земле, стараясь размять закоченевшие ноги…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Наступил новый день. Утром летчики опять сидели у сложенных оградой камней. Стараясь развлечь больного Мочалова, Спицын наизусть читал ему стихи, какие только помнил. Случалось, что он сбивался, и тогда майор со слабой улыбкой поправлял его. Лицо у Мочалова осунулось, глаза запали. Спицын слышал тяжелое, сиплое дыхание Мочалова.

— Вам бы поспать, товарищ командир, — посоветовал лейтенант.

Ничего не отвечая, Сергей кивнул головой и закрыл глаза.

Спицын встал и медленно пошел вперед по каменистой площадке. Ветер почти стих. Свинцовые тучи поредели, вдали смутным силуэтом обозначились очертания самой высокой гряды хребта. Если бы тогда хватило горючего еще на несколько минут, они набрали бы недостававшие сотни метров высоты и свободно спланировали бы на один из ближайших от Энска аэродромов. И не было бы ни мучительного одиночества, ни холода, ни голода. Захваченный этой мыслью, Спицын не сразу понял, какое изменение внезапно произошло в природе. Облака раздвинулись, и в просвете их показалось солнце. Солнце, по которому так долго тосковали их глаза!

— Вот так штука! — воскликнул радостно Борис, подбегая к майору. — Солнце!

Мочалов раскрыл глаза и посмотрел на восток. Да, над синеватой гривой хребта светило солнце. Диск его был багрово-красным, предвещавшим перемену погоды. Мочалов протянул к нему ослабевшие руки и радостно вздохнул:

— Хо-ро-шо!

Но потом взгляд его опустился вниз. Вровень с краями площадки по-прежнему было беспросветно, плыли кудлатые облака. Скалы поднимались из этой серой кипени, как могильные памятники на кладбище. Улыбка на лице Сергея Степановича погасла.

— Мало хорошего в таком солнце, юноша, — сказал он, помолчав. — На земле небось снегопад и никакой видимости.

— Вероятно, — утратив веселость, согласился с этим предположением Борис. Вдруг он уловил на лице майора какое-то резкое движение. Губы Мочалова зашевелились, серые, воспаленные жаром глаза открылись шире, взгляд их стал тревожным и напряженным. Тяжело и медленно майор начал подниматься. Сначала оперся о землю ладонями и привстал на корточки, как спортсмен перед стартом, затем с усилием разогнулся и встал на ноги. Пошатываясь, он сделал несколько шагов к скале и стоявшим около нее истребителям. Защищая глаза от солнца, он приложил к виску ладонь.

— Неужели померещилось? — с нарастающим волнении заговорил Сергей. — Да нет же… Нет! Спицын, слушайте!

Борис сдвинул с правого уха черный кружок шлемофона и уловил в воздухе хорошо знакомый плавный гул авиационного мотора.

— Отсюда, со стороны главного хребта!

Летчики торопливо подошли к скале и устремили в лохматое небо взгляды, полные радости и смутной надежды. Глаза Мочалова видели синеватую линию главного хребта, озаренную солнечным светом. Она была такой же, как обычно, строго-холодной, безрадостной. Внезапно со стороны солнца из самой низкой тучи вынырнул тонкий остроносый самолет. Они видели, как накренился он с крыла на крыло. Вероятно, летчик пытливо рассматривал в эти секунды скалистую горную гряду.

— Спицын, ракету! — скомандовал Сергей Степанович.

У них еще оставались три сигнальные ракеты. Один за другим ушли в небо два зеленых огня. Самолет резко изменил направление полета и пошел прямо на них. Вот он описал круг, снижаясь и оглушая ущелье и горы ревом мотора, пронесся над самой площадкой. На фюзеляже Мочалов и Спицын увидели красную «двойку». Майор сорвал с головы шлемофон и в безотчетном возбуждении замахал им навстречу вновь развернувшемуся истребителю. Разве мог он когда-нибудь забыть, чья сильная рука поднимает в небо эту машину с «двойкой» на хвосте и фюзеляже!

— Кузьма, родной! На-а-шел! — Мочалову казалось, что кричит он громко, на самом деле с пересохших губ слетал лишь хриплый шепот.

На этот раз истребитель снизился еще больше. Чуть не цепляясь за острые скалы, он промчался над летчиками. Когда Ефимков планировал, от машины отделился тюк и полетел на площадку, глухо плюхнулся на ее каменистую поверхность.

Спицын подбежал, ножом вспорол мешковину. На большом листе бумаги рукой Кузьмы было выведено:

«Ребята, держитесь, помощь близка. Вами гордится вся часть».

— А еще что? — взволнованно спросил подоспевший Мочалов.

— Товарищ командир, да тут целый продсклад! — Спицын стал проворно извлекать пакеты с продуктами, теплые спальные мешки, аптечку в деревянном ящике.

А в эту минуту, пробивая облачность, радостно взволнованный Кузьма Петрович Ефимков радировал на командный пункт части:

— Я «Чибис-два», я «Чибис-два», слушай меня, «Родина». Мочалов и Спицын находятся на высоте четыре тысячи двести, квадрат номер шестнадцать. Площадка геологов. Передайте альпинистам, чтобы шли скорее!

Эту ночь Мочалов и Спицын спали в настоящем тепле. Уже под утро они были разбужены гулкими выстрелами. Борис первым выполз из спального мешка. Ему показалось, что стреляют отовсюду. Горное эхо размножало каждый выстрел. Схватив ракетницу, Борис добежал до середины площадки и оттуда пустил в небо последнюю сигнальную ракету. Описав в воздухе кривую, она медленно распалась на мелкие огоньки. С пистолетом-ракетницей Борис остановился у обрывистого края. Снизу донесся отдаленный многоголосый крик спешивших к ним на помощь пограничников.

— Э-ге-гей!.

Борису показалось, что даже горы, седые, тысячелетние, безразличные ко всему живому, на этот раз вздохнули радостно и облегченно:

— Э-ге-гей!

Летчики жадно прислушивались к приближавшимся голосам, напряженно вглядываясь в предутренний мрак.

В маленькой уютной палате санитарной части жарко натоплено. Окно под тюлевой занавеской выходит на аэродром. Занавеска отдернута. На стеклах причудливые зигзагообразные листики, искусно выведенные морозом. Две кровати. Тумбочка, на ней книги, газеты, шахматная доска.

Ни к чему из этого Мочалов еще не притрагивался. Три дня подряд он метался в бреду. Всю дорогу от места вынужденной посадки пограничники несли его на носилках. В санчасти подполковник медицинской службы Мерлушкин, седой, худощавый, определил у Мочалова воспаление легких.

— Собьем болезнь, — утвердительно ответил он в телефонную трубку генералу Зернову. — Сердце у майора здоровое, организм крепкий.

Борис Спицын, которому врач предложил отлежаться для восстановления сил две недели, наотрез отказался от отдельной палаты.

— Только с командиром, — категорически заявил он. Пришлось ставить в тесной комнатке две кровати.

Сегодня утром Мочалову стало значительно легче. Температура спала до тридцати восьми. Но он снова временами впадал в забытье. Приходя в сознание, хриплым шепотом спрашивал:

— Это меня куда несут? В Энск? А самолеты? Кто остался у машин?

— Спите, товарищ командир, — успокаивал Спицын, — полный порядок. У машин выставлен пост, в полку решают вопрос об их эвакуации.

Когда Мочалов окончательно пришел в себя, ему принесли целую пачку писем. Сергей читал:

«Родной мой, я зачеркиваю дни в календаре, и с каждым из них наша встреча становится все ближе и ближе. Их уже осталось двадцать пять. Многое изменилось, и я смогу приехать раньше, чем собиралась. Сегодня 20 февраля, а 16 марта я защищаю диплом — и сразу же к тебе. Эти последние дни, как назло, самые длинные. Соседский мальчик Витька подходит к календарю и, когда я начинаю объяснять, что через двадцать пять дней уеду к тебе, говорит: «Тетя Нина, давай я оборву все эти листки до шестнадцатого марта, и ты сразу поедешь к дяде Сереже». С проектом у меня все хорошо. Декан намекнул, что есть возможность остаться в Москве в Главном управлении. Ты сам понимаешь, что для меня такое предложение отнюдь не заманчиво, и я отказалась. Нет, мое место не в Москве, не в проектном бюро. Я неуемная, и тянет меня простор.

Пока шумит молодость, хочется пробовать свои силы в трудных экспедициях, искать и находить новое, даже о диссертации стала мечтать. А для нее нужен живой, а не книжный материал.

Короче говоря, я уже выпросила себе подходящую должность. Не делай удивленные глаза, это не означает новую разлуку. Где-то по соседству с вами на горном перевале геологи начали вести сложную разведку и уже подготовили площадки. Я напросилась в эту экспедицию. Мы будем вместе, Сережа!

Мне кажется, ты не станешь упрекать свою Нину за то, что она будет временами исчезать от тебя на неделю-полторы в горы. После этой разведки я останусь там же, рядом с тобой, на строительстве новой гидростанции. Что же может быть лучше?»

Мочалов прижал к щеке разлинованный листок.

— Боря, вы не спите? — Спицын привстал, упираясь ладонями в постель. — Получил письма от жены. Пишет — приедет работать с геологами, что исследуют перевал. На их площадке мы посадили самолеты. Счастливое совпадение…

— Счастливое! — согласился Спицын. Потом шумно заворочался в постели.

— Вам действительно хорошо, товарищ майор… А вот если, допустим, ты любишь человека, а в ответ получаешь одно равнодушие…

Мочалов провел ладонью по волосам и засмеялся. Рука с темным пятном татуировки на кисти потянулась в сторону лейтенанта.

— Это вы не про Наташу ли?

— А про кого же еще?

— Эх, лейтенант, лейтенант, — насмешливо заметил Сергей Степанович, — не годится грустить, отправляясь в дальнее плавание по жизни. Пока вы спали, Наташа дважды приходила. Ее сестра не впустила, ссылаясь на мою температуру. Я слышал их разговор за дверью.

Спицын смахнул с себя одеяло и быстро соскочил с постели. Сделав два шага по ковровой полосатой дорожке, наклонился к Мочалову.

— Товарищ майор, вы не шутите?

— Марш на место, врач явится…

Борис послушно забрался на свою кровать. В коридоре послышались шаги. Спицын почему-то подумал, что это Наташа. Но в распахнувшейся двери показался генерал Зернов. Он шел в накинутом на плечи белом халате, высокий, негнущийся. Генерала сопровождали Земцов и Оботов.

Увидев Зернова, Мочалов попытался сесть. Ослабевшее тело с трудом повиновалось.

— Товарищ генерал, — доложил он, — майор Мочалов в паре с лейтенантом Спицыным в учебном полете встретили иностранный бомбардировщик, нарушивший государственную границу. На сигнал немедленной посадки экипаж ответил огнем. Мы были вынуждены принять воздушный бой. Точных результатов не знаем. Из-за нехватки горючего сели в горах. Материальная часть повреждена незначительно.

Генерал слушал этот необычный рапорт выпрямившись, строго подняв голову. Едва Мочалов умолк, он порывисто склонился к нему и поцеловал в горячий лоб.

— Молодцы, — сказал генерал, обращаясь уже к обоим летчикам и слегка щурясь. — Говорите, результаты боя вам не известны… Но их знает Родина и хорошо знает. — Зернов обернулся к стоявшим позади Оботову и Земцову и попросил газету. Командир полка подал. — Внимание, — начал генерал торжественно. — Довожу до вашего сведения, что за образцовое выполнение своего долга перед Родиной Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановил наградить орденом Красного Знамени офицеров Военно-Воздушных Сил: майора Мочалова Сергея Степановича, лейтенанта Спицына Бориса Леонтьевича.

Читал он медленно, с расстановкой, старческий голос вздрагивал от волнения. Это было так неожиданно, что оба, и Мочалов и Спицын, растерялись и молчали, словно не сразу поняли, что речь в указе идет именно о них.

— Служу Советскому Союзу! — первым опомнился Мочалов.

— Служу Советскому Союзу! — с опозданием, но звонко выкрикнул Спицын.

Генерал возвратил Земцову газету, достал очки и укрепил их на носу, хотя теперь они были ему совершенно не нужны. Мочалов заметил — пальцы у Зернова дрожали.

— Хорошо служите, товарищи офицеры, — улыбнулся генерал.

После его ухода почти сразу пришла Наташа Большакова. Мочалов услыхал за дверью ее голос и уткнулся в подушку, сделав вид, что спит. Спицын нервно сжал пальцами одеяло. Он поймал себя на мысли, что ждет с нетерпением этой встречи и в то же время пугается ее.

Наташа ворвалась в палату с возбужденно пылающим лицом и встала у кровати Бориса. Она почему-то показалась лейтенанту очень высокой. «Наверное выше меня», — подумал Спицын и подивился, отчего эта ненужная мысль пришла первой. Белый больничный халат оттенял голубизну ее больших остановившихся глаз. Все такое знакомое — мягкие очертания подбородка и рта, золотистый завиток волос за порозовевшей от мороза мочкой уха. Только на лице не было всегдашнего подзадоривающего, полунасмешливого выражения.

— Боря, здравствуйте!

Она смущалась, щеки полыхали румянцем все сильнее. Девушка пододвинула себе стул. Спицын привстал на согнутых в локтях руках и ответил:

— Здравствуйте.

Разрисованное морозом окно отбрасывало на стену и пол солнечные зайчики. Они передвигались, как живые. Наташа неловко наклонила голову, повела глазами за одним из них.

— Я к вам уже третий раз, — заговорила она, — насилу прорвалась.

— Тут стража грозная, — подтвердил Борис, машинально следя за Наташиным зайчиком. «И опять не то, — подумал он. — При чем тут стража?» — А я решил, что вы уехали, — сказал он после минутного молчания и покраснел.

Наташа поправила прическу и, поборов смущение, заглянула ему в глаза.

— Уехать, не узнав, что с вами? Не дождавшись? Знаете, сколько я волновалась…

Спицын неловко заворочался.

— Зачем же волноваться, Наташенька. Ведь ничего такого не было. Обычное дело. Вылетели на задание с посадкой на чужом аэродроме, вернулись. Командир немножко приболел. А больше, ей-ей, ничего не было.

— Вот что, Боря, — строго перебила девушка и нахмурилась. — Посмотрите мне в глаза и перестаньте врать. Думаете, я ничего не знаю? Да ведь, живя в Энске, все можно было понять. — Решительным движением она положила ему на лоб руку. — Ах вы, лохматый, непослушный притворщик. Неужто вы думаете, я такая наивная! — голос был тихим, ласковым.

Борис крепко сжал ее руку.

— Спасибо, Наташа. С вами легко, как с хорошим другом. Вы бы еще пожили у нас в Энске. Я скоро встану, и мы снова пойдем бродить на лыжах.

— Под ночными звездами?

— Может, и луна в ту пору будет поярче.

— Нет, Боря, не суждено.

— Почему?

Не отнимая руки, Наташа взглянула на маленькие часики:

— Через семьдесят минут отходит мой поезд. Мне пора на вокзал.

Борис молчал. Тогда она осторожно высвободила свою руку из его горячей и твердой руки, сказала неуверенно, словно извиняясь:

— Да ну же, ну! Что вы нахохлились? Сестре я оставила письмо с московским адресом, к вечеру вы его получите. Мне сказали, что вскоре и вам предстоит поездка в Москву за получением награды. Я полагаю, вы разыщете там меня.

Глаза лейтенанта мгновенно заблестели.

— Что вы говорите, Наташа! Нас — в Москву? Как здорово! И мы увидимся снова.

— Если не поленитесь разыскать меня.

Наташа встала, сделала шаг к двери, но остановилась, над чем-то мучительно раздумывая. Видимо, решившись, она сказала:

— Боря, дайте слово, что будете лежать тихо и неподвижно, с закрытыми глазами.

— А глаза закрывать обязательно?

— Да.

Он вытянулся на спине, закрыл глаза.

Наташа вернулась к его кровати, склонилась над ним и неумело поцеловала в губы.

— До встречи, дорогой, — прозвучал ее взволнованный шепот.

Спицын быстро приподнялся, стремясь удержать девушку, но ее каблучки уже простучали за дверью палаты.

Он долго лежал неподвижно, счастливо улыбаясь. Взволнованный множеством выпавших за этот день на его долю переживаний, Борис не заметил, как задремал.

Когда он проснулся, было поздно. За окном в холодном небе висел месяц. От него в комнату падали широкие дорожки голубого света.

Лейтенант услышал голоса. Разговаривали Мочалов и Ефимков.

— А этот малыш спит, что ли? — спросил бас Ефимкова.

— Спит. Ты его не тронь. У паренька сегодня самый счастливый день. И первый орден, и девушка приходила. Кажется, в любви они объяснились.

— Это какая же девушка?

— Наташа Большакова.

— Наша библиотекарша?

— Она.

— Славная дивчина. Эх, парень! С такой ты легко пойдешь по жизни.

— Ты стал философом, Кузя.

— А думаешь, нет! Сейчас только доклад о советской военной гордости прочитал. Кстати, могу проинформировать: в нашу эскадрилью двух новичков дали. Недавно школу летную кончили. Когда узнали из моего доклада, как вы со Спицыным бой вели с нарушителем, проходу не дают: «Покажите нам этого лейтенанта», «Вот бы посмотреть на лейтенанта поскорее». Сам понимаешь, что их больше всего поразило. Молодой летчик, недавно из авиаучилища, и вдруг такой подвиг…

Дверь приоткрылась. Раздался сердитый голос врача:

— Капитан Ефимков, я вас на десять минут впустил. А вы? Дайте больному отдохнуть.

— Иду, иду! — недовольно забасил Кузьма. — Ну и свирепый же народ эти врачи. Пока, друже. Привет тебе от Гали. Поправляйся поскорее, чтобы все на уровне было, а потом привози в Энск Нину. Я тебя второй раз заставлю свадьбу справить. Со звоном, по-настоящему!

Наступила весна. Под лучами апрельского солнца стали быстро оседать порыхлевшие сугробы. А когда солнце засветило щедрее, бурными потоками побежала с гор талая вода. Долгоносые скворцы с хозяйской уверенностью хлопотали в своих гнездах. На север, с переливчатым криком, потянулись птичьи косяки. И на аэродроме пограничного Энска весна навела свои порядки. На самолетных стоянках зазеленела травка, политая благодатными каплями первых дождей.

Борис Спицын уже вышел из санчасти, и в маленькой палате его кровать стояла чисто убранной. Мочалов тоже проводил в санчасти последние дни. Он расхаживал по палате в теплом байковом синем халате, ожидал срока выписки. Майор обрадовался, когда во время очередного обхода седоватый подполковник медицинской службы Мерлушкин потрепал его сухой ладонью по плечу и сказал:

— Завтра ступайте себе на все четыре стороны. Хватит, залежались…

Мочалов беспокойно провел тот день и долго не мог заснуть. Встал он очень рано, когда в санчасти царила полная тишина, а за окном, запотевшим от тумана, пробуждалось солнце, обещая погожий день. Сергей Степанович долго сидел у подоконника, потом взялся за принесенный накануне последний номер «Нового мира». До его слуха не сразу дошел нарастающий слитный гул. «Наши, что ли, поднялись так рано, — подумал Мочалов, — но почему же я не слышал тогда шума моторов при выруливании и взлете? Это же гудят в воздухе».

Сергей Степанович, приподнявшись в бесшумных войлочных больничных туфлях на цыпочки, чутко прислушался. Гул нарастал, становился мощнее, ближе. Но он совершенно не походил на тот, с которым пролетали истребители его полка. Самолеты, приближавшиеся к Энску, наполняли воздух звенящим пронзительным свистом. Мочалов прильнул к синему от весеннего неба квадрату окна и вдруг увидел в нем под самым обрезом рамы четыре силуэта. По яркому простору неба промчалась четверка истребителей, за ней вторая, третья. Машины сделали огромный круг и стали по парам заходить на посадку, снижаясь над Энском. Ярко блестели их белые стреловидные крылья. Под углом отведенные назад, они, казалось, подчеркивали стремительность полета этих машин. Солнечные блики играли на прозрачных кабинах, на консолях плоскостей и фюзеляжах. Не было у новых самолетов ни винтов, ни моторов. Эти машины и были тем новым, к чему так стремились летчики Энска. Каждую из них отрывала от земли и уносила в сверкающее бездонной синевой весеннее небо сила реактивного двигателя.

Мочалов, застыв у подоконника, провожал ликующим взглядом заходившие на посадку истребители.

— Реактивные! — повторял он радостно. — К нам пригнали реактивные самолеты!

В его серых глазах горело возбуждение. С улыбкой всматриваясь в синее небо, в далекие очертания горного хребта, Сергей Степанович чувствовал, как наливаются силой мускулы его окрепшего тела.

Над весенней землей поднимался новый день.

Книга вторая

ЛИНИЯ ЖИЗНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бывает иногда, что в жизни человека события начинают совершаться одно за другим, не давая опомниться, осмыслить их как следует и пережить. Именно так случилось с подполковником Сергеем Степановичем Мочаловым в апреле того памятного года. Ранним воскресным утром вместе со своим заместителем по политической части капитаном Цыганковым, майором Ефимковым и командиром эскадрильи Андронниковым на новеньком «газике» выехали они из Энска в аэропорт проводить улетавшего в Москву командира дивизии полковника Земцова.

Утро было свежим и ясным. Из горных ущелий тянуло ветром. В небе дремали перистые облака с пушистыми розоватыми подкрылками.

Машину вел Андронников. Плотный, коренастый, он нередко казался флегматичным. Его светлые навыкате глаза смотрели бесстрастно. Андронников мог сердиться, а лицо его оставалось совершенно равнодушным, и это подводило молодых летчиков, которым порой доставалось от требовательного командира эскадрильи.

Но в полете и за рулем автомобиля майор менялся, становился подвижным, оживленным. Даже в голосе его, размеренном грудном баритоне, чувствовалось волнение. Андронников был искусным водителем. По узкой горной дороге он вел «газик» на большой скорости.

Кузьма Ефимков и капитан Цыганков сидели на заднем сиденье, в раздумье курили.

— Все же грустно расставаться со старым командиром, — сказал Ефимков и потрогал свой крупный с горбинкой нос, — отличным он для нас «батей» был.

— Еще бы! — не оборачиваясь, подтвердил Андронников.

Капитан Цыганков высунул из-под брезентового верха машины руку с погасшей папироской и бросил окурок в кювет.

— Жалеете? — улыбнулся он. — А я нет!

— Бездушный! — буркнул Ефимков. — Чему же радоваться?

— Радоваться? — переспросил Григорий. — Тому, как растут наши военные кадры. Да, да, вы не улыбайтесь, что я употребил фразу из передовицы. Разве нам не грустно было провожать в прошлом году Оботова? А кто он сейчас? — начальник политотдела. Уехал генерал Зернов на большую работу. А теперь и насчет Земцова приказ пришел. В академию едет. Радоваться этому надо.

— А я все-таки печалюсь, — упрямо повторил Ефимков. — Какого «батю» теряем! И Сергей Степанович грустит, — кивнул он на сидевшего впереди подполковника Мочалова, — не признается нам, конечно, а грустит. И понятно почему. Это же учитель, товарищи офицеры! Он в каждом вопросе приходит на помощь. Ты иной раз только подумать успеешь — неплохо бы, мол, посоветоваться с командиром, а Земцов уже тут. Или придет на аэродром, или по телефону позвонит: «Ну как, товарищи офицеры, будем решать задачу? Кто у меня повесил нос перед трудностями?»

Дорога перестала петлять. Теперь она шла под уклон, узкая и прямая, поблескивающая от утренней росы. Впереди показались покатые крыши ангаров гражданского аэродрома. На серой бетонной площадке, прямо перед зданием аэровокзала, виднелся двухмоторный пассажирский самолет с длинным рядом маленьких окошечек в фюзеляже. Андронников остановил машину у самого хвоста. Под широким правым крылом, упершись руками в бока, стоял невысокий полковник и черными глазами из-под нависших густых бровей смотрел на выскакивающих из «газика» офицеров. Грудь парадной тужурки полковника блестела орденами и медалями. Гладко выбритое лицо озарилось улыбкой.

— Други мои! — растроганно воскликнул Земцов, протягивая каждому по очереди руку с короткими жесткими пальцами. — Проводить старика приехали! Вот спасибо!

— Перед дорожкой полагается посидеть, — улыбнулся с хитринкой Ефимков.

— Уж если посидеть, так лучше в буфете, — подхватил Земцов, — тем более, с меня, как с отлетающего, причитается.

— Да, да, надо размочить дорожку, чтобы все на уровне было, — потер ладони Кузьма Петрович.

Несмотря на ранний час, буфет аэровокзала был открыт. В зале с пестрыми кавказскими орнаментами было пустынно. Все пятеро они уселись за придвинутый к огромному окну стол. Подошел сонный официант с франтоватыми черными усиками. Когда рюмки были наполнены, Земцов с серьезным, задумчивым лицом посмотрел на офицеров.

— Право на первый тост за мной, товарищи! — он высоко поднял над столом рюмку. Его черные глаза смотрели сейчас приветливо, лохматые брови, часто делавшие лицо полковника сердитым, разлетелись в разные стороны и застыли. — Друзья мои дорогие! Я оглядываю всех и думаю: а когда еще так же вот дружно соберемся мы за одним столом? Не скоро. У меня впереди учеба, потом новое назначение. Буду командовать другими полками, жить в других гарнизонах. Но разве я забуду когда-нибудь наш пограничный Энск и вас, моих бывших подчиненных! В военные годы в дивизии генерала Зернова прошумела моя молодость, а здесь, в Энске, проходила моя командирская зрелость. Дорог он мне, этот Энск. Когда мне предлагали либо принимать дивизию под Ленинградом, либо здесь, я выбрал второе. А почему? Жаль, нет сейчас среди нас генерала Зернова. Сказал бы он свои любимые слова: «Авторитет командира — это авторитет его подчиненных». Мне Зернов говорил два года назад, перед тем как меня назначили командовать дивизией: «Вырос ты, Михаил Макарыч!» — Полковник, усмехнувшись, посмотрел на всех. И Мочалов, и Ефимков, и Андронников, и сидевший напротив окна щурившийся от бьющего в глаза утреннего солнца Цыганков внимательно слушали. — Вы, конечно, подумаете, старик расхвастался, но я скажу: «Да, вырос!» А почему опять-таки вырос? Да потому, что вы, мои дорогие, выросли. — Земцов поставил на стол рюмку, потрогал рукой твердый узел галстука и хитровато прищурился. — Да, да, выросли. — И при этом должен заметить: все выросли, решительно все. Пальчиков и Спицын уже старшие лейтенанты, командиры звеньев. Цыганков был секретарем партбюро, а теперь стал замполитом полка. Оботова заменил, нашего рассудительного Оботова. А Сергей Степанович Мочалов? Кажется, совсем недавно пришел на должность комэска, а сейчас командир полка и полк ведет хорошо. А на него вон посмотрите. — Полковник перевел взгляд на крепыша Андронникова. — Летчик первого класса, первым освоил высотные полеты на реактивных истребителях… И для тебя найдется доброе слово, Кузьма Петрович. Прическу «ежик» ты и три года назад носил такую же оригинальную. Однако раньше под этой прической мыслишки вразброд шагали. Учиться не хотел, технику новую недооценивал.

— Теперь полный порядок, — опустив глаза и смущенно потирая большие крепкие ладони, вставил Кузьма. — Все на уровне.

— Вижу, — согласился Земцов, — вижу и одобряю. И в особенности за то, что начал учиться, заочником академии стал.

— Тут Галина меня перепилила, — под общий смех признался Кузьма.

— Знаю, знаю, — прервал его Земцов. — Галине Сергеевне любой политработник может позавидовать. Ладно, Кузьма Петрович, не будем вспоминать старые грехи. И потому не будем, что нет больше среди нас прежнего, отставшего в теории капитана Ефимкова, а буду я чокаться с майором Ефимковым, заместителем командира полка. Итак, товарищи офицеры, выпьем этот бокал не за мои проводы, а за то, чтобы и дальше продолжался этот ваш рост, чтобы у каждого офицера главной линией жизни, если так можно выразиться, всегда был творческий подход к делу, стремление к новому. За работу и удачи!

Пять рук одновременно протянулись друг к другу, пять рюмок на секунду соединились с приглушенным звоном.

Наскоро закусив, офицеры покинули буфет, потому что дежурный по аэровокзалу напомнил, что самолету время взлетать. Уже последние пассажиры взбирались по стремянке в машину. Земцов крепко пожал руки Мочалову, Андронникову и Цыганкову, а с Кузьмой Петровичем Ефимковым, вдруг растрогавшись, даже расцеловался и грузно полез по узким ступенькам стремянки в самолет. Он еще выглянул из люка и, сняв с лысой головы фуражку, помахал ею на прощанье. Загудели мощные моторы, и, взметая пыль, самолет двинулся к старту. Летчики махали ему вслед, пока он взлетал и делал круг над аэродромом.

Обратно ехали молча. Рыча мотором, взобрался «газик» на горный подъем и, перевалив его, помчался к Энску. Когда впереди обозначились красные здания авиационного городка, Ефимков, ни к кому не обращаясь, раздумчиво сказал:

— Вот так и бывает. Сживешься с человеком, срастешься с ним — и вдруг разлука.

— Ничего, майор, — откликнулся Цыганков, — лишь бы из сердца человека не вырывать, остальное не страшно.

— Такого, как полковник Земцов, не вырвешь, — не оборачиваясь, заметил Андронников, — кого нам вместо Земцова пришлют?

Мочалов пожал плечами.

— Пока его обязанности будет исполнять полковник Шиханский.

Андронников переключил скорость и затормозил на повороте:

— Как он?.. Не очень крут?

— Не знаю, — сдержанно ответил Мочалов. — Мне известно, что вопрос о назначении нового командира дивизии еще не решен. Что касается полковника Шиханского, так он назначается начальником штаба и временно будет за командира. Объективные данные у него хорошие: кончил две академии, был на фронте.

— А мне он не особенно понравился, — прогудел над ухом Мочалова Ефимков, — говорит и не смотрит на тебя. Дважды повторил: «я начальник строгий». Для чего это?

— Первое впечатление обманчиво, Кузьма Петрович, — решительно возразил Мочалов. Он вдруг вспомнил чуть желтоватое лицо недавно приехавшего полковника Шиханского, его манеру разговаривать, не поднимая тяжелых век, растягивая слова, словно процеживая их сквозь зубы. После первой встречи Мочалов не мог отделаться от мысли, что полковник Шиханский заранее устанавливает в отношениях с подчиненными ту дистанцию, на которой невозможны простые и теплые отношения, такие, какие, скажем, были и у него и у всех других с полковником Земцовым или генералом Зерновым. Шиханский говорил рассудительно, очень хорошо знал реактивную технику и несколькими вопросами даже озадачил Мочалова. Когда Сергей на два из них не смог ответить, полковник Шиханский ответил сам, но при этом так холодно посмотрел на него, будто хотел сказать: «Вот видите, товарищ подполковник, я объясняю вам вещи, которые вам положено знать не хуже меня. Я не делаю зам замечания, потому что я корректен, но вы задумайтесь».

Мочалов густо покраснел тогда и почувствовал себя школьником, плохо выучившим урок. Почему-то подумалось: «А вот Земцов — тот бы не так. Тот бы вспылил, выругал, а потом по-дружески все объяснил. И была бы полная ясность в отношениях». Однако сейчас откровенность Ефимкова покоробила Мочалова. При офицерах так не стоило говорить о том, кому на время было доверено командовать дивизией.

— Первое впечатление обманчиво, Кузьма Петрович, — еще раз повторил подполковник Мочалов. — Разные бывают командиры. У одного, как у Земцова, всегда видна добродушная прямота, другой хорошее сердце прячет под внешней строгостью. Поживем — увидим.

— Я-асно, — врастяжку произнес Кузьма, давая этим знать, что он угадал мысли Мочалова.

«Газик» уже мчался по широкой улице Энска. Андронников развез своих пассажиров по домам. Мочалов сошел у здания клуба и медленно побрел на квартиру. Он решил, что поваляется часок в постели, просмотрит свежие газеты, а потом отправится на полковые соревнования по волейболу. Но едва он переступил порог своей комнаты, телефон захлебнулся длинным оглушительным звонком. Вероятно, с коммутатора звонили уже не однажды, потеряв надежду застать его дома, потому что телефонистка и ни собиралась прерывать вызова. Звонок длился до тех пор, пока Сергей не крикнул в телефон с неожиданном раздражением:

— Девушка, нельзя без шумового сопровождения?

— Это вы, товарищ подполковник? — послышался бойкий голосок дежурной телефонистки. — Вас «Планета» вызывает.

— Давайте, — насторожился Сергей.

Говорили из штаба соединения. Пискливо, чуть слышно играло радио.

— Я «Планета», — наконец раздался чей-то далекий голос. — «Лена», где Мочалов?

— У телефона, — громко сказал Сергей.

— Мочалов? С вами полковник Анисимов говорит. Вы хорошо слышите?

— Да.

— Передаю приказание Шиханского. Все учебные полеты на понедельник и вторник отменить. Завтра в девять ноль-ноль вы должны быть у него. Полковник поручил передать, что через два дня будете выполнять четвертый маршрут. Всей «Леной». Ясно?

— Вас понял, — лаконично ответил Сергей. — Передайте полковнику Шиханскому, что его приказание будет выполнено.

— Еще не все. К выполнению четвертого маршрута подготовку необходимо начать сегодня же.

— Слушаюсь.

— Всего доброго, — сказал Анисимов, и в трубке опять чуть слышно заиграло радио.

Мочалов отошел от телефона, снял с головы фуражку и, размахнувшись, бросил ее на диван. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Не успели проводить «батю» Земцова, как и самим приказали покидать Энск». Выполнить «четвертый маршрут» всей «Леной» было заветной мечтой не только подполковника Мочалова, но и всех его подчиненных. Это означало, что весь летный состав истребительного полка должен будет вылететь за получением самолетов самой новейшей конструкции. О тех машинах знали они пока только по техническим описаниям да рассказам немногих очевидцев, но для каждого летчика и техника эти новые машины были теперь заветной мечтой.

Четвертый маршрут был длинным и продолжительным. Пролегал он над тремя горными перевалами, тянулся потом над сверкающим морем, шел над югом страны и потом за Воронежем круто брал вправо к заволжскому городу, где находился центр переучивания. Начальником центра переучивания был генерал-лейтенант авиации Зернов, «старик Зернов», выдвинувший два года назад Сергея Мочалова на должность командира полка. «Снова встретимся», — подумал Сергей. Несколько дней назад он бы несказанно обрадовался, узнав о близкой возможности вылететь за получением новых самолетов, но сегодня, после проводов Земцова, стало жаль, что два таких события обрушились без передышки в один и тот же день.

Не успел он разобраться как следует в своих ощущениях, как в дверь постучали.

На пороге появился ефрейтор Елкин, маленький, конопатый, доставлявший обычно из штаба почту.

— Телеграмма, товарищ подполковник, — сказал он, протягивая склеенный бланк.

— Спасибо. Можете идти.

Сергей закрыл дверь и разорвал бумажную полоску, склеивающую листок.

«Выезжаю Москвы пятнадцатого двадцать вторым вместе партией профессора Хлебникова. Вагон шесть. Тысячи раз целую. Встречай Нина».

Сергей оторопело опустился на диван. Нет, в этот день события, словно сговорившись, следовали одно за другим, не давая отдыха и пощады, и это, третье по счету, скрывавшее в себе столько радости, было, пожалуй, одновременно и самым огорчительным. Он даже не встретится с женой. Поезд с партией геологов промчится с севера на юг по одной из центральных железнодорожных магистралей страны в то самое время, когда полк истребителей будет лететь в синеве весеннего неба противоположным курсом, с юга на север. Временами железнодорожная магистраль будет совпадать с «четвертым маршрутом». Возможно, на одном из таких отрезков группа Мочалова повстречает поезд. Гудя турбинами, промчатся истребители над железнодорожным составом. Если Нина будет в ту пору стоять у окна, она увидит, как скользнут по зеленеющим полям стрельчатые тени самолетов. Только Нина едва ли подумает, что впереди этой колонны летит Сергей. И опять разлука. Как надоели эти разлуки за немногие годы их супружеской жизни!

Позапрошлым летом сразу же после окончания института Нина приезжала в Энск. Она принесла с собой в их небольшую комнату тепло, уют и радостное спокойствие разделенной любви. Сергей и сейчас улыбается, вспоминая, с какой энергией принялась она вышвыривать из комнаты неказистую холостяцкую мебель. И фанерный поцарапанный шкаф, и этажерку, и стол, и кровать с проржавевшей железной сеткой — все по ее безоговорочному приказанию было увезено на склад гарнизонной КЭЧ[1]. Только занавеси, узорчатые, тюлевые, заботливо повешенные женой Кузьмы Ефимкова Галиной Сергеевной, остались на месте.

— Сразу видно, единственная вещь, к которой женская рука прикасалась, — одобрительно заключила Нина, — все остальное долой. Я не в гостиницу жить приехала, а к себе домой.

Сергей в душе одобрил неумолимость жены.

И комната вскоре стала совсем другой. Даже сейчас, хотя Нины не было здесь более семи месяцев, вещи сохраняли на себе следы ее прикосновения. Сергей регулярно стирал пыль с полированного шкафа и трельяжа, поправлял на круглом обеденном столике вышитые Ниной салфетки. Спал он на диване, а постель свою складывал в шкаф. Новая никелированная кровать так и стояла нетронутой, аккуратно застеленная розоватым покрывалом, с высоко взбитыми подушками. Только письменный стол, заваленный книгами и тетрадями, нарушал порядок в комнате. Мочалов даже улыбнулся при мысли о том, как напала бы на него Нина, если бы приехала внезапно, увидела этот завал. Но Нины не было.

Держа в руках телеграмму, подполковник смотрел на большой портрет, повешенный над кроватью. Из позолоченной рамки выглядывало смеющееся лицо. Над широким, без единой морщины лбом вились разделенные пробором мягкие волосы, чуть припухлые губы открывали ровную строчку зубов, а светлые глаза лучились смехом и недоумением, смотрели куда-то вверх, будто Нина видела там что-то особенно интересное и веселое. Легкое с вырезом платье оттеняло ее загоревшую шею. Нина казалась на этой фотографии совсем юной, простенькой девочкой. Прожила она в Энске менее года, успела со всеми подружиться, особенно с Галиной Сергеевной Ефимковой и женой Цыганкова Валерией, а потом сразу на четыре месяца уехала на изыскания. Правда, каждые две-три недели она наведывалась в Энск, с целым ворохом чертежей и карт, с наспех исписанными в экспедиции журналами. Она и дома работала много и напряженно, но умела это делать так, что Сергей, возвращаясь с полетов, никогда почти не видел на столе раскрытой готовальни или пузырьков с тушью. В чисто прибранной комнате она встречала его ласковым взглядом. Теплыми руками обнимала твердую шею, помогала раздеться, плескала на него водой из-под крана. Он отфыркивался, вытирался жестким полотенцем и, довольный, говорил:

— Умница моя. Опять у тебя все в ажуре. И чистота, и обед, и сама, небось, целый день трудилась. Ты знаешь, как меня сюда тянет, когда ты дома. Эта комната сразу становится Курской аномалией… Только как же дальше?

— Что дальше? — спрашивала Нина.

Сергей обескураженно разводил руками:

— Поживешь и опять уедешь, а я…

— Будешь ждать, — улыбалась Нина, — ты же у меня товарищ проверенный, с любой разлукой справишься.

— Мучительница! — смеялся Сергей. — Вот возьму и не отпущу никуда.

— Как не стыдно, — грозилась Нина. — Феодал! — Но, посмеявшись, становилась серьезной и говорила, пытаясь ослабить острую грусть: — Мы уже прошли через самые тяжелые испытания, Сережа, осталось немного.

— Что ты подразумеваешь под этим? — спрашивал Мочалов и нежно гладил ее мягкий, совсем детский подбородок.

— Многое, — отвечала Нина и делалась задумчивой. — Я всегда думаю, что каждый человек должен видеть перед собой главную цель в жизни. Без этого вся жизнь «наперекосяк» пойдет, как шолоховский дед Щукарь говорил. Я хочу стать научным работником. Вот кончу аспирантуру, защищу диссертацию, тогда долой разъезды. Буду все время с тобой до тех пор, пока не попадем в большой город.

— А там?

— А там буду преподавать либо работать в каком-нибудь геологическом управлении. Будет у нас восьмичасовой рабочий день, уют и никаких разлук.

Потом они говорили о будущем ребенке.

— Будет, Сережа, конечно, будет, — тихо и ласково повторяла Нина, — смуглый, упрямый, весь в тебя. Только якорь с корабельной цепью выкалывать на руке ему не позволю. Будет, только подожди, не сейчас… — и, чуть ли не умоляюще заглядывая ему в глаза, спрашивала: — Ладно? Согласен?

Он сдержанно отвечал:

— Ладно, будет по-твоему.

…Нина твердо осуществляла свою линию. Завершив изыскательские работы, она уехала в аспирантуру. Прошли месяцы, и, сдав последние зачеты, с геологической партией профессора Хлебникова она снова направлялась в горный район собирать материал для своей будущей диссертации. Опять она намеревалась провести в Энске не более недели и присоединиться к изыскателям, отправлявшимся к перевалу. «На этот раз даже и встреча не состоится», — подумал Сергей.

Было около полудня. Жаркое солнце взобралось высоко на небо и оттуда жгло безлюдный аэродром и кирпичные здания Энска. Едва-едва колебалась от накалившегося воздуха занавеска на окне. Мочалов подошел к телефону и два раза повернул ручку.

— Квартиру майора Ефимкова.

— Слушаю, — почти тотчас же откликнулся Кузьма.

— Ты мне нужен, Кузьма Петрович, — сказал Мочалов. — Ничего не поделаешь, придется ломать воскресный отдых. От Шиханского передано приказание начинать подготовку к четвертому маршруту.

— Да ну! — нетерпеливо перебил Ефимков. — Когда полетим?

— Узнаешь, узнаешь, — усмехнулся Мочалов. — Сейчас заеду за тобой. Выходи на улицу.

— Слушаюсь, — с готовностью ответил майор.

Сергей позвонил в автороту и стал собираться. Когда он спустился по лестнице, «газик» был уже у подъезда. Мочалов прыгнул в него и отрывисто скомандовал водителю, молодому солдату с коричневым от загара, обветренным лицом:

— К майору Ефимкову, Мелик.

Кузьма стоял у парадного. Машина притормозила. Подполковник, неловко сгорбись, перелез на заднее сиденье.

— Садись рядом, Кузьма Петрович.

Высокий плечистый Ефимков, кряхтя, залез в машину. Был он чисто выбрит, на щеках и подбородке еще не просохли капли одеколона.

— Мы было с Галей на дневной сеанс в кино стали собираться — и вдруг звонок. — Он помолчал и улыбнулся шершавыми губами. — Значит, состоялось, Сергей Степанович, летим?

— Состоялось, Кузьма.

Глаза Ефимкова стали озабоченными.

— А я рад, — сказал он просто. — Пересесть на новые машины — моя мечта. Один прибор чего стоит… Поднимут тебя на перехват воздушной цели, так ты и днем и ночью — всегда как с открытыми глазами будешь. Любого противника заблаговременно увидишь. А в технике пилотирования эта новая машина от нашей почти не отличается, мы с тобой ее быстро освоим.

— Мы-то быстро, — усмехнулся Мочалов, — а вот как все другие? Никак я не научу тебя, Кузьма Петрович, думать не только за себя, но и за весь полк.

Ефимков тяжелыми ладонями хлопнул себя по коленкам.

— Ничего, — прогудел он. — На этот раз и за полк я спокоен. Всех переучим. Летчики наши на уровне. Единственно с кем если и придется повозиться, так это с новыми ведомыми Пальчикова, с Лариным и Москалевым. Эти дружки туговато усваивают новое.

Машина резко подпрыгнула на повороте и стремительно сбежала в овраг, потом взяла подъем. Впереди мелькнул полосатый шлагбаум перед въездом на аэродром.

Часовой, издали узнавший командира полка, поднял перекладину, пропуская машину. Колеса глухо зашуршали по горячему песку, которым было посыпано шоссе, опоясывающее аэродром. Выстроенные на линейке реактивные истребители безмолвно смотрели остекленными фонарями в душный горизонт. Над серым зданием штаба бессильно повис матерчатый конус, показывая безветрие.

Мочалов легко взбежал на второй этаж. Кузьма Ефимков через две ступеньки прошагал сзади. Длинный, безлюдный по случаю воскресенья коридор штаба приятно обдал холодом каменных стен. Навстречу командиру полка шагнул плотный офицер с красной повязкой на рукаве.

На широкоскулом лице с узкими сонными глазами мелькнуло удивление.

— Товарищ подполковник, — с некоторым опозданием начал он рапорт, — за время моего дежурства никаких происшествий не произошло. Дежурный по части младший техник-лейтенант Железкин.

— Вольно, Железкин, — остановил его Сергей. — Откройте нам кабинет.

Став командиром полка, Сергей первое время ничего не менял в кабинете Земцова, до мелочей сохраняя скромную обстановку, унаследованную от своего прежнего начальника. Но потом, поразмыслив, вызвал как-то начальника КЭЧ и решительно приказал:

— Столы заменить на новые. Поставить еще диван, тумбочку для графина с водой и книжный шкаф для справочной литературы. Завести вешалку и ковровые дорожки. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник, — ответил начальник КЭЧ немного оторопело. Казалось, ему хотелось сказать: «Сколько лет жили без всяких украшений и вдруг…» Угадав эти невысказанные мысли, Сергей прибавил:

— Рамки на портретах заменить на новые. А то что же, живем в век реактивной техники, летаем со скоростью звука, а у командира полка такая бедность. Ко мне комэски приходят на деловые совещания, командиры, звеньев, нужно, чтобы они здесь чувствовали себя как дома.

Кабинет в короткий срок преобразился. Расторопный начальник КЭЧ достал даже приличную репродукцию картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Повесили и ее. Полковник Земцов чуть не ахнул, попав в свой старый кабинет.

— Ай да Мочалов, ай да молодец! — вскричал он. — И духа моего не оставил, стариковского. Правильно. Пора нам побогаче жить. Приемник еще поставьте, коль уж за благоустройство взялся. Только с «мишками в лесу» ты перехлестнул.

— Каким образом? — недоуменно спросил Сергей.

— А самым что ни на есть обыкновенным, — засмеялся комдив. — Опять на старике Шишкине решил выехать. Эти «мишки» где только не процветают: и на конфетных обертках, и на коврах, и в каждом Доме офицеров. А ты их еще и в кабинет командира полка втащил.

— Ничего, — улыбнулся Мочалов. — Пусть эстетический колорит нашей авиации придают.

Вскоре появился и радиоприемник. С тех пор в перерывах между методическими совещаниями в кабинете командира полка нередко раздавались звуки музыки или слышался голос диктора, читающего последние известия.

Сергей подошел к стене и дернул за белый шнурок. Бесшумно раздвинулись занавески, и показалась большая пестро-коричневая карта с несколькими кругами, в центре которых находился Энск.

— Подойди поближе, Кузьма Петрович.

Раскуривая папироску, Ефимков шагнул к нему. Сергей взял с письменного стола указку, провел ею от Энска вверх, на север, через темные линии горных перевалов, к голубому пространству, изображающему на карте море.

— Этот отрезок пути самым трудным будет для нашей молодежи. Пойдем на большой высоте. От моря и дальше будет полегче. Значит, нужно обязать командиров эскадрилий сегодня и завтра повторить все особенности полета строем на большой высоте, провести занятия по таким элементам полета, как сбор на петле, посадка большой группой на чужом аэродроме. Вот здесь, — острие указки, поднявшись над морем, ткнулось в большой черный квадрат, прилепившийся к устью, — будет первая посадка. Нужно учесть все особенности перевалочного аэродрома. Сейчас вызовем Скоробогатова, Скрипникова, Цыганкова, Андронникова и Арамашвили.

— А вылет?

— Ориентировочно — послезавтра во второй половине дня. Эх, рановато, Кузя. Хотя бы на пару деньков позднее.

Мочалов покачал головой. Глубокая складка легла над его слетевшимися густыми бровями.

— Отчего заскучал, Сережа? — удивился Ефимков. — Столько ждал этого события…

— Разве тут будешь весел? На-ка, прочти.

Он вынул из кармана тужурки телеграмму и подал ее другу. Нижняя губа майора досадливо вздрогнула.

— Значит, разъедетесь с Ниной? Вот несуразица!

— Еще бы! — подхватил Мочалов. — Рушатся все надежды на встречу. Хоть бы на минуту ее увидеть.

— Постой, постой, Сережа! — вдруг перебил Ефимков и двинулся к нему. — Да не может быть в мире безвыходных положений. Найдем выход!

— Ну? — недоверчиво покосился на него Сергей.

— Самый верный, — забасил Кузьма и, потирая от удовольствия руки, прошелся по кабинету. — Твоя Нина выезжает из Москвы какого?

— Пятнадцатого.

— Следовательно, шестнадцатого она будет проезжать мимо города, близ которого мы всем полком совершим первую посадку на маршруте. Значит, наш маршрут и маршрут ее поезда совпадут на встречно пересекающихся курсах.

— Верно, — оживился Мочалов.

— И ты легко перехватишь на городском вокзале свою супругу. Даже без помощи радиолокаторов.

Сергей засмеялся и обрадованно посмотрел на друга:

— Кузьма Петрович, да ты выдающийся стратег.

— Творческого мышления тебе на этот раз не хватило, чтобы на уровне быть! — съязвил майор.

— Ладно, зубоскаль, — отозвался Мочалов. — Теперь семейный конфликт улажен. Давай браться за дело. Времени мало.

Первый этап перелета подходил к концу. Выли турбины, и белесоватый воздух дрожал и вихрился позади самолетов. В плотном строю шел над горными массивами юга истребительный полк. Именно шел — до того строгими и ненарушаемыми были дистанции и интервалы между самолетами, до того точно чувствовали летчики локоть соседа. Под прозрачными колпаками кабин они хорошо видели друг друга. Скошенные стреловидные крылья реактивных истребителей расчерчивали синий небесный простор, ослепительно поблескивая на солнце. Острые, вздыбившиеся над фюзеляжами кили резали воздух.

Эскадрильи пролетали одна за другой. Сначала они шли на большой высоте, оставляя далеко внизу седые от снега, оскалившиеся утесами горы. Потом, когда горный перевал остался позади, Мочалов изменил курс, и следом за ним полк вышел к морю, снизившись на три тысячи метров. Перелет продолжался. Машины шли теперь на средней высоте, из кабин хорошо просматривалось побережье. Легкие тени истребителей чертили желтый песок приморья. Внизу в буйной субтропической зелени мелькали белые воздушные здания санаториев, морскую гладь бороздили прогулочные глиссеры. Далеко впереди небо падало на воду, и трудно было сразу отыскать линию горизонта, до того неразделимо сливались два голубых цвета.

Мочалов знал, какой высокой должна быть осмотрительность в полете над морем. Стоило только спутать эти два цвета, принять один за другой, и можно было легко потерять пространственное положение, врезаться в воду. Успевая любоваться развертывающейся впереди панорамой морского берега, Мочалов посматривал на ведомых и на приборную доску. Временами он окликал по радио майора Ефимкова и командира эскадрильи Андронникова, летевших во главе второй и третьей групп.

Даже этот перелет, не входивший в планомерную боевую учебу, Мочалов использовал для тренировки своих летчиков. Несколько раз по его команде эскадрильи перестраивались в воздухе. Тупоносые тела истребителей то вытягивались в одну линию, образуя строй, именуемый «фронтом», то, чуть оттягиваясь назад, делали уступ левый или правый, «пеленг», то строили треугольник, получивший название «клин»: одно звено вырывалось вперед, а два других на одинаковом уровне оставались сзади, справа и слева от него.

Когда исчезла под плоскостями синяя гладь моря, горизонт услужливо открыл перед летчиками новый пейзаж Теперь на нос самолета набегала равнина с темными контурами городов и селений, с прозеленью полей и озерами, поблескивающими на солнце острыми стекляшками.

В герметически закрытой кабине было светло и тихо. Мощный гул турбины сюда почти не проникал. Только легкий свист, какой-то мечтательный и убаюкивающий, доходил до слуха. Самолетные часы показывали без девяти два. Мочалов подумал о том, что поезд с геологами будет на станции в четыре дня и простоит всего семнадцать минут. После посадки у него останется не более часа на то, чтобы добраться на вокзал. Прибор скорости показывал девятьсот.

Еще на земле, готовясь к этому сложному перелету на большую дальность, Мочалов предусмотрел, что на последнем отрезке пути его эскадрилья выйдет вперед, чтобы поскорее совершить посадку и освободить полосу для следующей группы. Андронников со своими одиннадцатью ведомыми оторвется от группы Ефимкова, тот же выйдет к аэродрому последним. Мочалов приказал всем ведомым своей группы увеличить скорость.

Впереди уже пробивались сквозь дымку контуры большого города, виднелся высокий железнодорожный мост над рекой. За рекой зеленело полузатопленное весенним паводком займище.

Мочалов прибавил газ, оглянулся вправо и влево. Слева от него, четко выдерживая интервал и дистанцию, шло звено старшего лейтенанта Спицына. Справа четверку истребителей вел Пальчиков. Из трех его ведомых наибольшее опасение вызывали лейтенанты Москалев и Ларин, оба молоденькие, остроносые, веснушчатые — «аяксы», как называл их смешливый Пальчиков. Сейчас один из них, лейтенант Ларин, немного отстал от строя, и в звенящем эфире раздался окрик Пальчикова:

— «Семнадцатый», прибавить скорость!

Ларин поспешно выполнил приказание, но, очевидно, прибавил лишние обороты, и по инерции его машина вырвалась вперед на один уровень с самолетом Мочалова.

— «Семнадцатый»! — протяжно повторил Пальчиков своим надтреснутым тенором. — Стать на место, вы не флагман!

Голос Пальчикова издевательски холоден.

Группа Мочалова, постепенно снижаясь, уже заходила на посадку. Таяла дымка, обволакивающая землю. Солнце теперь не резало глаза, как на высоте. Внизу виднелся крест из длинных, рассекающих широкий аэродром бетонированных полос, показались выкрашенные в белый цвет аэродромные постройки. Мочалов услышал команду с земли.

— «Соколы», я — «Зенит», к приему готов.

И они стали садиться. Горючего оставалось в обрез, поэтому летчики пилотировали с особенной осторожностью, чтобы никого не заставить уходить на второй круг. Мочалов первым подвел свою машину к земле и, закончив пробег, отрулил на указанное для эскадрильи место. Выключив двигатель, он откинул фонарь и ногами встал на пилотское сиденье. Поднявшись во весь рост, смотрел из-под ладони на посадку последних групп.

Вздымая легкие облачка пыли, через равные промежутки времени парами опускались истребители на аэродром и приземлялись сначала на два основных и секундой позже на переднее колесо. Вот уже и последнее звено, ведомое старшим лейтенантом Карповым, завершило полет.

Мочалов успокоенно вздохнул. Незнакомый механик подставил к его самолету стремянку, и Мочалов вылез из кабины. На земле он с удовольствием расправил руки и плечи, замлевшие от долгого напряжения. После трудного перелета было приятно чувствовать под ногами твердую землю, покрытую весенней травкой. Откуда-то вынырнула серая «Победа» и остановилась рядом с его «единицей».

— Вы подполковник Мочалов? — окликнул Сергея смуглый черноволосый старший лейтенант. — Вас просит к себе начальник гарнизона. Садитесь.

Подполковник забрался в машину. По пути они прихватили успевшего вылезти из самолета Кузьму Ефимкова и поехали на командный пункт. По узкой винтовой лестнице поднялись на вышку: впереди старший лейтенант, за ним Мочалов и Ефимков.

На вышке Мочалов и Ефимков увидели кряжистого, круглолицего генерала. По всему было видно, что генерал мало времени проводил в своем кабинете и привык подставлять аэродромным ветрам свое лицо. На его шее болтался бинокль. Генерал окинул Сергея беглым цепким взглядом.

— Подполковник Мочалов, командир истребительного полка, — представился Сергей.

— И, вероятно, весьма не плохой командир, — басовито подхватил генерал, — хорошо сажал свою воздушную армаду. Я с секундомером стоял. Не могу придраться. Будем знакомиться. Лавров.

Мочалову эта фамилия была известна. Лавров командовал одной из дивизий на Берлинском направлении и не однажды отмечался в приказах Верховного Главнокомандующего. Сергей с удовольствием пожал его руку и тотчас же представил Ефимкова:

— Знаю и такого, — отозвался Лавров, — о нем мне ваш бывший хозяин, генерал Зернов, рассказывал. Да и о вашей, Мочалов, эпопее с иностранным самолетом он говорил. Значит, к нему, к старику Зернову, путь держите? Что же, отлично. Вашу миссию знаю. Обратно будете лететь на новых самолетах. Совсем не на таких, на каких летите сейчас. Сам с удовольствием покатаюсь в тех новых машинах. Как вы думаете, а? — Он смахнул с рукава соринку и, переходя на официальный тон, уточнил: — Путь будете продолжать в шестнадцать тридцать. Метеосводка получена. Вам разрешен второй этап маршрута. А пока идемте в столовую на обед с кваском, — гостеприимно закончил генерал.

Сергей тревожно посмотрел на часы: тридцать минут оставалось теперь до прихода московского поезда. Если придется обедать, то все пропало, а сразу отказаться от приглашения генерала было как-то неловко. Пока он обдумывал наиболее удобную форму отказа, Ефимков без всяких предисловий спросил:

— Товарищ генерал, а как бы у вас машину до вокзала на часок взять?

Выгоревшие брови Лаврова удивленно поползли вверх:

— Машину? На вок-зал?

— Да, да, на вокзал, — не давая Лаврову опомниться, продолжал Кузьма, — моему командиру нужно поспеть к московскому скорому, жену, встретить.

— Жену? — с нарастающим недоумением переспросил Лавров. Он вдруг расхохотался, лукаво погрозил Кузьме пальцем. — Хитрите вы, шутники! Жена у Мочалова в Энске. Не обманете! Наверно, какую-нибудь проезжую курортницу решили встретить. Они целыми косяками уже потянулись на побережье.

Сергей клятвенно прижал руки к груди и стал торопливо объяснять свое затруднительное положение. Генерал внимательно слушал, усмешка сбегала с его лица.

— Ладно, верю. Раз такое дело, мчитесь. «Победу» мою берите, а обратно прямо в столовую. Буду ждать.

Горячо поблагодарив Лаврова, Сергей с Кузьмой бросились к машине. Они еле-еле успели к поезду. Когда, запыленные, вспотевшие от жаркого полуденного солнца, выбежали они на перрон, московский скорый уже стоял на первом пути. Вероятно, он только-только остановился, потому что из всех тамбуров продолжали выскакивать уже по-летнему одетые пассажиры. Летчики шли вдоль состава от хвоста к паровозу. Перрон бурлил голосами. Пассажиры толпились у лотков с мороженым, стояли в очереди за пивом, под навесом в летней столовой ели горячий борщ. Пробегали мимо вагонов ребятишки с кульками первой черешни, выкрикивая: «На три рубля пара».

Шестой вагон был уже близко, но входить в него не понадобилось. Еще издали Сергей заметил Нину. В длинном шелковом зеленом халате шла она вдоль поезда под руку с тонкой светловолосой девушкой. Тугой узел волос на затылке и походка, легкая, при которой она, чуть приподнимаясь на носки, очень прямо несла свою голову, — все это не могло обмануть Сергея. Опередив заулыбавшегося Ефимкова, он бросился вперед и, волнуясь, окликнул ее. Нина порывисто обернулась, вздрогнув от неожиданности и удивления.

— Сережа, ты… Сережа?!

И, отпустив локоть подруги, она кинулась к нему, крепко припала к груди, часто задышала в пропитанную пылью тужурку.

— Родной, ты как из-под земли, даже напугал. И с Кузьмой Петровичем?.. Здравствуйте, Кузьма Петрович. Но какими же вы судьбами?.. И почему здесь?

Ее большие глаза с радостным изумлением перебегали с одного на другого. Кузьма стоял, широко расставив крепкие ноги, из-под низко надвинутого на лоб козырька фуражки смотрел на нее хитро сощуренными глазами.

— Судьба наша, Нина, такая. Как в песенке: «Потому, потому что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом», — смеясь продекламировал он. — Впрочем, Сережа вам все объяснит, а я пойду попить.

— Кузьма, пиво не бери, — не отводя глаз от Нины, строго сказал Мочалов, — на высоте пойдем.

Но Ефимков так поспешно выставил мизинец, сказав: «Да я только такую маленькую. Я же знаю, что медицина против пива перед высотным полетом», что Сергей и Нина лишь рассмеялись. Они стояли на самой середине перрона, и хотя все вокруг так и кипело голосами, смехом, звоном посуды, им казалось, что сейчас на этой большой станции они только одни. Сергей обнял Нину, почувствовав губами ее мягкие, пахнущие ветром губы.

— Как не стыдно, Сереженька. На нас же все смотрят, — ласково укоряла она и оборвала свою речь тихим, счастливым смехом. — Значит, опять в разные стороны? Я мечтала провести с тобой целую неделю… а ты на север…

— Нина, да когда же всему этому придет конец?! — глухо заговорил Сергей. — Истосковался я, пойми. Все живое восстает против такой жизни.

Жена ласково провела ладонью по его шершавой щеке, голос ее стал тихим, задумчивым:

— Успокойся. Два месяца всего лишь осталось мне странствовать, а потом я сяду за диссертацию. На нее не меньше года уйдет. Целый год, понимаешь? Вместе будем все время. Ну, не грусти, Сереженька.

Он держал ее за обе руки, смотрел в упор, глаза в глаза, так что видел в зрачках свое лицо. Диктор объявил, что до отправления скорого осталось пять минут. На ходу обтирая платком мокрые губы, подошел Кузьма Ефимков.

— Хорош квасок!

Мимо проходили два пассажира в пестрых полосатых пижамах. Один из них, высокий, с припухшими веками и лоснящимся носом, был явно навеселе. Другой, помоложе, с красивым зачесом каштановых волос, посмеивался над своим спутником не то осуждающе, не то добродушно. Улыбка очень шла к его лицу, придавая ему выражение доброго лукавства, свойственное сильным, уравновешенным людям. Около Нины они остановились.

— Вы рискуете опоздать, дорогой ученый секретарь, — косо оглядев Мочалова и приняв его, по-видимому, за случайного знакомого, сказал подвыпивший.

— Не тревожьтесь, Мотовилов, — холодно заметила Нина, и Сергею послышалась в ее голосе неприязнь.

Спохватившись, жена потянула его за рукав.

— Лучше познакомьтесь. Мой муж. Это, Сережа, коллеги по экспедиции, инженеры Мотовилов и Бекетов.

— Весьма приятно, — вежливо сказал Мочалов. И пожал им обоим руки.

У Мотовилова ладонь была мягкая и потная. Бекетов сжал руку Сергея очень крепко, даже встряхнул ее. В жестких пальцах его ощущалась сила. Отойдя к тамбуру вагона, он оттуда дважды взглянул на летчиков. В потемневших вдруг широко поставленных его глазах мелькнуло любопытство. Напрасно хотел он придать своему взгляду рассеянность: он смотрел только на одного Сергея. Это был взгляд человека, всерьез заинтересовавшегося новым знакомым, — неспокойный, пытливый и упорный взгляд. Губы Бекетова упрямо сжались, их тронула невеселая усмешка. Кто его знает, о чем он в эту минуту подумал, но Мочалов, заметивший эту усмешку, поймал себя на мысли, что она ему не понравилась. Хрипловато вскрикнул паровоз. Крепко поцеловав Нину на прощанье, Мочалов подвел ее к ступенькам вагона.

Высунувшись из тамбура, она махала ему тонкой загорелой рукой, и ветер трепал короткие рукава зеленого шелкового халатика. Ожили колеса поезда. Сначала они повернулись лениво и не спеша, недовольно скрипнув, но потом завертелись все быстрее и быстрее, унося состав из-под навеса вокзала навстречу ветрам и солнцу. Несколько провожающих остались на перроне и долго еще глядели вслед поезду. Стайка воробьев опустилась на теплый асфальт. С веселым чириканьем, радуясь тому, что перрон, наконец, опустел, птицы стали клевать валявшиеся хлебные крошки и завертки от мороженого.

Сергей вздохнул.

— Пойдем, Кузьма, скоро вылетать.

Ефимков не ответил. Он шагал с Сергеем рядом молча, поджав толстую нижнюю губу, что было признаком глубокого раздумья.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Расчерченный со всех сторон черными и белыми клетками небольшой деревянный домик, в котором размещался стартовый командный пункт, издали напоминал шахматную доску. Он находился на северной стороне летного поля. Стоя около рации, подполковник Мочалов видел в одном направлении длинную серую бетонную дорожку — бетонку, как называли ее летчики, и маленькую фигуру финишера, в другом — бесконечный ряд истребителей, не участвовавших в сегодняшних полетах. На блестящих телах самолетов темнели чехлы.

Аэродром был огромный, границы его чуть ли не сливались с горизонтом. По дорогам, окаймляющим летное поле, беспрерывно сновали автомашины. То пузатые зеленые керосинозаправщики, КЗ, то «Победы», на которых разъезжали офицеры штаба и командиры полков. Вдали виднелись коричневые учебные корпуса.

На этом аэродроме базировалось несколько эскадрилий, прилетевших с той же целью, что и эскадрилья Мочалова, — получить новые усовершенствованные самолеты. Центр переучивания непривычно оглушал суматохой. Здесь не пропадало ни минуты. С одного и того же старта поднимались по очереди эскадрильи. Летели днем. Летели ночью. Летели, когда небо над головой было ясным и прозрачным, летели и в ту пору, когда покрывалось оно пепельно-серыми облаками. Разные люди поднимали в воздух стремительные машины, но с одинаковым упорством выполняли они полученные задания в любых метеорологических условиях.

Время бежало быстро, потому что каждый день был уплотнен до предела. Мочалов сожалел, что не застал на месте начальника гарнизона генерал-лейтенанта авиации Зернова. Его вызвали в Москву, в издательство — там готовилось к опубликованию написанное им учебное пособие о методике обучения летчика технике пилотирования на реактивном истребителе. Возвратиться Зернов должен был через неделю.

Полк Мочалова принял заместитель Зернова полковник Ветошкин, сорокалетний здоровяк с пунцовым румянцем на щеках. Несмотря на то, что ему приходилось с рассвета и до заката носиться по аэродрому и ежедневно несколько раз подниматься в воздух, Ветошкин постоянно имел свежий вид. Он и сейчас стоял рядом с Мочаловым на вышке стартового командного пункта бодрый и подтянутой, не сводя взгляда с подруливающих по бетонке двух истребителей.

— Это кто вылетает? — спросил он Мочалова. — Взгляните в плановую таблицу.

Мочалов добродушно заметил:

— Порядочный командир такие вещи должен знать на память.

У него с Ветошкиным с первого же дня совместной работы установились хорошие отношения. Мочалов любил таких, как этот рослый полковник, непосредственных, прямых людей. Ветошкин и с солдатом, и с полковником разговаривал одинаково: сердился, так сердился, одобрял, так одобрял.

— Ладно, ладно, подполковник, — проворчал Ветошкин, — не люблю самоуверенности. Иной раз и порядочному командиру не грех в плановую таблицу заглянуть. Так кто же летит?

— Командир звена старший лейтенант Пальчиков и лейтенант Ларин… один из «аяксов», — прибавил Сергей шутливо.

— Как это из «аяксов»? — насторожился Ветошкин.

— А это старший лейтенант Пальчиков своих новых ведомых так окрестил. К нему после училища пришли два молоденьких лейтенанта, летали не очень крепко. Оба конопатенькие, похожие. Пальчиков посмотрел на них и брякнул: «Я из этих «аяксов» людей сделаю». Так и пошло: «аяксы» да «аяксы».

— Здорово, — засмеялся Ветошкин. — А у вас почему прозвища в ходу? Наверное, мифологию на предварительной подготовке изучаешь с подчиненными, а?

— Мифологию тоже невредно повторять, — заметил Сергей, — а что касается прозвищ, то я сделал внушение Пальчикову. Он дал мне слово больше этим не заниматься.

— Видать, орелик у вас этот Пальчиков, — засмеялся полковник. — Ну, а слово свое сдержал? Научил их аэропланом пользоваться?

У Ветошкина были любимые словечки, летчиков в минуты хорошего расположения он именовал за глаза «ореликами», а самолеты называл устаревшим словом «аэропланы».

— Научит, по-моему, — уверенно ответил Мочалов и потянулся за микрофонной трубкой. — «Восемнадцатый!» — крикнул он Пальчикову, самолет которого, подпрыгивая, выруливал к старту. — Чуть побыстрее.

Был пасмурный безветренный день. С низкого сумрачного неба срывались капли дождя. Облака, сливаясь в сплошной серый покров, все ниже и ниже опускались к летному полю. Полковник Ветошкин сладко зевнул и, словно устыдившись, сказал:

— Дождь пойдет, на сон потянуло. — Он посмотрел на небосвод и вздохнул. — А вообще повезло вам, подполковник Мочалов. В эту пору в наших краях редко бывает такая облачность. Иногда ее неделями ждут не дождутся. А вам, как по заказу.

Мочалов засмеялся:

— Мои ребята действительно везучие.

Он подумал о том, что в считанные дни летчики полка успели освоить новые истребители. Правда, за исключением приборного оборудования, новая машина мало отличалась от старой, разница в технике пилотирования была небольшой и не всегда давала себя знать в воздухе. Но все равно к каждому новому самолету надо было привыкнуть, выверить на практике его управление и приборы. Мочалову оставалось потренировать своих подчиненных в пробивании облачности, и можно было готовиться к обратному перелету в Энск. Новый прибор, позволяющий с большой точностью выходить на встречу с воздушным «противником», было решено осваивать уже в Энске на своем аэродроме. Для Сергея самым главным и ответственным был сегодняшний летный день — день тренировок в сложных метеорологических условиях.

— Если бы не было такой, как сегодня, погоды, вы бы у нас загостились, орелики, — усмехаясь, сказал Ветошкин. — А теперь могу о вас смело докладывать генералу Зернову, что к перелету готовы. Смешно сказать, все перевернулось в авиации в наш двадцатый век. Вы, Мочалов, до войны еще не летали?

— Нет.

— А я в тридцать седьмом ручкой ворочать начал. В то время мы, как манну небесную, синее ясное небо ожидали. Едва появятся тучки, сразу выкладываешь знак всеобщей посадки и все орелики на своих аэропланах на землю. А сейчас даже говорить «нелетная погода» разучились. Ждем не дождемся облачности.

Вот было бы сегодня ясно, и твои орелики на земле бы сидели. Не так?

— Так, — согласился Мочалов. Он посмотрел на часы и размеренным голосом передал: — «Восемнадцатый», взлет.

Загудели на старте турбины. Самолет старшего лейтенанта Пальчикова с гулом помчался по бетонке, мимо неподвижного стартера и, оторвавшись, круто полез вверх. Машина лейтенанта Ларина с некоторым запозданием пошла за ним в правом пеленге. Вскоре машины исчезли в плотной мгле.

— Пальчиков взлетел превосходно, — прозвучал у него за спиной голос полковника Ветошкина, — а этому вашему, как его… «аяксу» стоило бы раньше поднимать переднее колесо. Однако и он на четверку вытянул.

Ветошкин сделал короткую запись в журнале руководителя полетов. На бетонке снова стало пустынно.

Гул турбин отдалился от аэродрома и смолк.

Мочалов взял микрофон и приказал выруливать старшему лейтенанту Спицыну.

В это время Пальчиков упорно пробивал облака. Как и предсказывали метеорологи, слой облачности тянулся вверх на сотни метров. По условиям задания его нужно было пробивать под небольшим углом так, что бы самолеты одиннадцать минут находились в сплошной облачности. Чем выше поднимался истребитель, тем светлее становилось за стеклами кабины. Пальчиков уже начинал видеть на некотором расстоянии от себя смутный силуэт второй машины. Желая ободрить молодого летчика, он кратко спросил:

— «Семнадцатый», как двигатель?

— Норрмально, — напирая на «р», ответил ведомый. Голос у лейтенанта Ларина был возбужденно-веселый. Накануне он очень волновался, разрешат ли ему полет в сложных условиях. По подготовке Ларин несколько отставал от своих однокашников. За день до вылета он с тревогой посматривал на старшего лейтенанта. «Вычеркнут из плановой таблицы. Верное слово, вычеркнут», — думал Ларин, морща веснушчатый нос с таким видом, будто чихнуть собирался. Но Пальчиков не вычеркнул. Только вернувшись от майора Ефимкова, сдержанно сказал:

— Отстоял я вас, Ларин. Хотели было не ставить… Так что смотрите, не подводите меня.

И сейчас Ларин пилотировал с особой старательностью. За фонарем кабины было совсем темно, но он, неотрывно наблюдая за приборами, вел машину строго по курсу, лишь иногда, когда это требовалось, делал небольшие крены. Вот посветлело вверху, и молодой летчик облегченно вздохнул. Еще минута — и он вырвался из облаков, подставляя машину ярким солнечным лучам. Высотомер показывал шесть тысяч сто метров. Только теперь почувствовал лейтенант усталость от напряжения. Семь минут предстояло идти над облаками, в полосе хорошей видимости. Здесь было просторно и солнечно, небо синело так ярко, что хотелось зажмурить глаза, а внизу легкой волнистой поверхностью лежали бесконечные облака. Облака мирно дремали, и сейчас трудно было представить, сколько коварства таится в них, какие силы требуются от летчика, прорывающегося через их многометровый слой.

Ларин вплотную подошел к самолету Пальчикова и под колпаком увидел чуть ссутулившуюся спину старшего лейтенанта, сосредоточенный профиль. На секунду Пальчиков обернулся, будто почувствовав взгляд. Лейтенант увидел на лице командира улыбку, и от этого стало, спокойнее. «Одобряет», — подумал Ларин.

За полгода службы в энском полку лейтенант Ларин успел привязаться к Пальчикову всей душой. Он копировал его походку, и острить пытался, как Пальчиков, и даже челочку одно время начинал носить, но волосы у него были жесткие, рыжие, товарищи стали подтрунивать, и Ларин от челочки отказался.

По времени истребителям полагалось возвращаться.

— Идем домой. Разво-рот! — протяжно скомандовал Пальчиков.

Под небольшим углом Ларин стал подводить машину к верхней кромке облаков.

— Будьте внимательны, — передали с земли. — Облачность пробивает вверх «двадцатый».

«Двадцатый» — Спицын — шел со своим ведомым другим курсом, в стороне. Но все равно от летчиков требовалось повышенное внимание. Пара истребителей вот-вот должна была вынырнуть из облаков. Только тогда, не опасаясь, можно начинать снижаться Пальчикову и Ларину.

Спицын не опоздал — над верхним белесым обрезом облаков сверкнули два истребителя и ушли ввысь.

По команде Пальчикова Ларин опустил нос самолета. Белой скатертью надвинулись облака. Секунда — станет темно. Заблестели белые цифры на приборах. «Нужно выдержать скорость», — подумал лейтенант. Он скользнул взглядом по вариометру и вздрогнул. Гнетущая тяжесть навалилась на плечи. От прежней веселой уверенности не осталось и следа: остроконечная стрелка безвольно болталась по циферблату. Прибор отказал. Еще не до конца понимая всю тяжесть положения, Ларин взглянул на высотомер и прибор скорости. И на них стрелки давали невообразимые показания. Высотомер показывал триста метров, а скорость не превышала пятисот.

Ларин похолодел. Идти в облаках, не зная скорости и высоты, было опасно. В любое мгновение он мог догнать самолет Пальчикова, ткнуться в него.

— «Семнадцатый», — прозвучал в эту минуту голос старшего лейтенанта. — Почему отстали?

— Я — «семнадцатый», я — «семнадцатый», — два раза повторил Ларин, чувствуя, как с верхней губы скатываются холодные капли пота, — отказали приборы скорости и высоты… скорости и высоты.

У него чуть было не вырвалось «что делать?» Тягостное молчание наступило в эфире. Самолет нес его вперед в беззвучной мгле облаков на неведомой высоте, с неведомой скоростью. Молчание длилось. Думал Пальчиков в кабине ведущего истребителя, думал Мочалов, стоявший в эту минуту у микрофона на стартовом командном пункте. Закусил было от волнения губы полковник Ветошкин, но тут же рассмеялся и потянулся за микрофонной трубкой.

— Эх, орелик! Ободрить тебя, что ли, а то совсем растеряешься?

Мочалов сделал протестующее движение и нахмурил брови:

— Я вас очень прошу, товарищ полковник, — заговорил он решительно, — не надо подсказывать. Пусть сами примут решение. Ведь в воздухе летит не только рядовой летчик Ларин. Рядом с ним командир звена старший лейтенант Пальчиков. С него и спрос. Он должен раньше нас принять решение.

— Гм… — смущенно протянул Ветошкин. — А я бы все-таки подсказал ему.

— Что, товарищ, полковник? — улыбнувшись, спросил Сергей.

— Пробить облачность, пристроиться к Пальчикову и в паре зайти на посадку. По скорости полета машины Пальчикова Ларин определит свою скорость и без прибора.

— Посмотрим, что решит старший лейтенант, — перестав улыбаться, строго произнес Мочалов. — Это и для меня, командира полка, проверка.

Молчал эфир. Легкое потрескивание раздавалось в радиостанции. А в это время два человека напряженно думали в кабинах истребителей. У лейтенанта Ларина мысли метались торопливо и нестройно. Ему рисовалось, как он заходит на посадку, на скорости значительно большей, чем надо, как несет его к земле машина и с ревом врезается в бетонированную полосу, разламываясь на тысячи кусков. Ларин лихорадочно смотрел на отказавшие приборы и уже не следил за авиагоризонтом, с каждой секундой проникаясь все большей и большей тревогой от тягостного молчания.

Пальчиков, криво усмехаясь, не отводя глаз от приборной доски выводил самолет из мглы облаков. Могло показаться, что он всецело сосредоточился на пилотировании и совсем не думает о попавшем в беду лейтенанте. Длилась минута, тяжелая, нескончаемая… И вот эфир раскололся короткой чуть насмешливой командой старшего лейтенанта:

— Спокойнее, «семнадцатый»… спокойнее! — заговорил Пальчиков. — Я уже выхожу из облачности. Подстраивайтесь ко мне. На посадку заходим парой… парой…

Мочалов победоносно посмотрел на полковника.

— Молодец, ничего не скажешь. Экзамен выдержал! — похвалил Ветошкин.

Из сизой мути облаков вывалился истребитель Ларина и, подстроившись к самолету Пальчикова, зашел на посадку. Когда бетонка загудела под колесами самолета, лейтенант Ларин ощутил неимоверное напряжение. Громко застучало сердце, кровь горячим звоном забилась в ушах. Пожалуй, в жизни молодого летчика не было еще дня, когда таким дорогим и бесценным показалось благополучное возвращение на аэродром.

Зарулив на стоянку, он поспешно выбрался из кабины и, полный горячей благодарности, бросился к самолету Пальчикова. Старший лейтенант только что выключил двигатель. Вокруг его машины еще висело серое облако пыли. Вот он открыл фонарь и спустился на землю.

— Техник, дайте-ка фуражку, — сказал он подбежавшему офицеру и медленно снял с головы шлемофон. Не глядя па приблизившегося Ларина, Пальчиков надел фуражку, взял под козырек и строевым шагом прошелся вдоль самолета от носа к хвосту. У стабилизатора он круто, по всем правилам, повернулся и, не отрывая ладони от виска, вернулся к озадаченному этой неожиданной выходкой подчиненному.

— Видели, лейтенант Ларин? — спросил он, прищурив зеленоватые глаза. — Вот так бы вам надо перед реактивным истребителем проходить. Строевым шагом. И приветствовать его при каждой встрече. Эта машина строгая. Обращения на «ты» не терпит, лейтенант. Поняли?

— Не совсем, — растерянно замигал Ларин.

Пальчиков нравоучительно покачал головой:

— Эх, лейтенант. Изучать приборы получше надо, да в воздухе посмелее быть. Иначе какой же вы летчик-истребитель! Екнуло сердечко, когда приборы забарахлили?

— Екнуло, — сознался Ларин.

— Вот и плохо. Я вам сегодня подал команду, как действовать. Но как бы я был рад, если бы вы это решение приняли сами.

Пальчиков подмигнул подчиненному и похлопал его по плечу.

— Ладно. Чур, голову не вешать. Идемте докладывать об этом особом случае руководителю полетов. Сделаю я из вас, аяксов, настоящих людей.

Размашистым шагом, насвистывая что-то веселое, старший лейтенант, двинулся к клетчатой дощатой постройке, где размещался стартовый командный пункт.

II

Борис Спицын сидел у раскрытого окна в пустом номере гарнизонной гостиницы, не зажигая света. Семеро его товарищей по комнате ушли в кино. Когда они уходили, Пальчиков задержался в дверях и покачал головой:

— Не годится, Бориска, фильм наш, чисто авиационный, про «дедушку русской авиации». Его в обязательном порядке нужно смотреть.

— Спасибо, — отшутился Борис, — я дважды смотрел эту картину в порядке личной инициативы.

Шаги летчиков затихли в коридоре. Спицын затворил окно и включил радиоприемник.

Мягкий желтоватый свет зажегся на шкале. В комнату проникли далекие, сначала чуть слышные, а потом ясные и отчетливые звуки пианино. Они всколыхнули в памяти Бориса далекие воспоминания. Играли рапсодию Листа, любимую рапсодию Наташи, ту самую, что слышал он несколько раз в ее исполнении. «А что если это Наташа играет, если ее транслируют!» — с трепетом подумал Спицын. Он вообразил огромный концертный зал, с притушенными люстрами, затихшие ряды зрителей и ее, Наташу, быстро ударяющую тонкими пальцами по клавишам… Потом овации. Целый гул оваций от первого и до последнего ряда… Почему-то представилась большая афиша и на ней полуметровыми буквами фамилия Наташи. И опять концертный зал. А вдруг Наташа станет большой известной пианисткой? И он рядом с ней — простой старший лейтенант из далекого провинциального Энска. Борису даже страшно стало от этого сравнения. Он подпер ладонями подбородок, втянул голову в плечи. Музыка кончилась. Диктор назвал фамилию пианистки. Нет, это была не Наташа. И Спицын успокоился.

Он достал из большого бумажника фотографию Наташи, с которой никогда не расставался, и долго смотрел в большие веселые глаза девушки. На этой фотографии было удачно схвачено выражение лица, чуть удивленное, чуть насмешливое. Так она и в жизни всегда смотрит.

С тех пор, как Наташа уехала из Энска в консерваторию, они виделись очень мало. Последние два года подряд их отпуска не совпадали. Борис оба раза приезжал в Москву осенью, когда у Наташи уже шли занятия. Они встречались урывками, и встречи их были робкими и несмелыми. Но зато переписка их никогда не прерывалась. Не было еще случая, чтобы раз в неделю Спицын не получил письма от Наташи. В этом году Наташа заканчивала консерваторию и должна была вернуться в Энск.

Сейчас Спицын грустил особенно остро. В Энске переносить разлуку было все-таки легче. Там о Наташе многое напоминало. Получая у библиотекарши Полины Семеновны книгу, Борис думал, что здесь когда-то на этом же стуле сидела Наташа, пользовалась этими же ручками и карандашами. Проезжая на аэродром через балку, Борис вспоминал их первую лыжную прогулку, глазами отыскивал то место, где он упал, не осилив трамплина… Дни тянулись нестерпимо медленно. С тоской Борис думал, что в Энске его ждут, наверное, письма от Наташи, здешнего адреса ведь он ей не сообщил.

Служебные дела у Спицына шли неплохо. Фотографии летчиков его звена были вывешены на полковую Доску отличников. Приезжал корреспондент из окружной газеты и написал о Борисе большую статью, в которой подробно рассказывал о его работе с подчиненными, о его летном мастерстве. Когда номер газеты со статьей был получен в части, Спицын, смущенно разводя руками, отвечал на поздравления товарищей:

— Слишком пышно расписали меня, перехвалили.

Но в глубине души ему все это было приятно. Борис тайком от товарищей припрятал две газеты и даже отослал экземпляр Наташе.

Спицын одним из первых в полку освоил реактивный самолет. Вначале новая машина почему-то не произвела на него большого впечатления. Особенно не понравился внешний вид самолета. «Тупоносый он какой-то. Ни винта, ни красоты», — раздумывал Борис. В первых полетах было непривычным, глядя вперед, не видеть перед глазами зыбкого сияния, создаваемого бешено вращающимся винтом. Не сразу Борис освоил посадку с расположенным впереди колесом. Он целыми часами занимался на тренажерах, расспрашивал Ефимкова, втайне завидуя тому, с какой легкостью овладел Кузьма Петрович новой машиной.

Один человек оказался в особенности полезным для Бориса — техник Железкин. Спицын и не предполагал, сколько технических знаний содержится в голове этого человека. Самые мелкие особенности, связанные с эксплуатацией двигателя в воздухе, были известны Железкину.

Спицын скоро привык к машине и горячо ее полюбил. Он быстро обогнал в подготовке многих однополчан, почувствовал силу двигателя, научился по-хозяйски распоряжаться огромной скоростью реактивного истребителя, вести воздушные бои, стрелять по конусу. Одновременно с Мочаловым, Кузьмой Ефимковым и командиром эскадрильи майором Андронниковым он получил звание летчика первого класса и желтенький значок с маленьким щитом посредине, на котором значилась единица.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

В сумерках хлынул проливной дождь. Косые молнии разрывали сумрачное небо и вонзались в зеленую рощицу на окраине аэродрома. Удары грома раскалывали душный воздух. Мочалов и Ефимков на дежурной «Победе» последними уезжали со старта. Пока машина мчалась по безлюдному аэродрому, Сергей молчал, погрузившись в раздумье. Он вспоминал короткую встречу с Ниной, старался объяснить ее молчание. От Нины он не получил еще ни одного письма. «Скорее бы в Энск, — размышлял Мочалов, — все-таки там мы будем ближе друг к другу. И над горами придется летать чуть ли не ежедневно. Непременно проложу себе маршрут как-нибудь так, чтобы можно было над лагерем геологов пройти».

Кузьма курил и косился в окно машины, словно прислушиваясь к тому, как бьют в него вместе с ветром тугие капли дождя.

— Крепко полосует, — промолвил он наконец. — Своевременно пошел. Пусть земля пропитается, а то хлеба в этих краях невысокие всходят.

Он проглотил горьковатый дымок папиросы. Вспомнился дом, Галина с Вовкой, непривыкшие к долгим разлукам и, вероятно, тосковавшие по нему.

— Домой бы скорее, — сказал он вслух, — как думаешь, Сережа, к следующей субботе разрешение на перелет получим?

— Думаю, раньше, — живо откликнулся Мочалов. — Чего тянуть? Сегодня всех проверили в сложных метеоусловиях. Остался полковой вылет. Если пройдет успешно, нам сидеть тут нечего. По газам и в Энск. Это я точно говорю.

«Победа» выехала с аэродрома на московское шоссе. Сбавив скорость, шофер вывел автомобиль на центральную улицу. Замелькали высокие светлые здания. Ливень внезапно прекратился, только ручьи бурно шумели в водостоках да на прояснившемся небе задержалась фиолетовая туча. Проехав город, машина свернула вправо. Впереди показались огни авиационного городка.

Летчики и техники полка жили на первом этаже гарнизонной гостиницы. Прежде чем пройти к себе в номер, Мочалов и Ефимков решили заглянуть в «кают-компанию» (так окрестили летчики большую, на восемь коек комнату, где размещались командиры звеньев).

Мочалов осторожно приоткрыл дверь, и они вошли. В комнате было темно и прохладно. Около железной печки на корточках сидел Пальчиков и ножом колол лучину. Поддувало было открыто. В печке уже оживал огонек, бойко пощипывал сухие поленья. Очевидно, после дождя летчики решили протопить сырое помещение.

За спиной Пальчикова двигались неясные тени. Приглядевшись, Мочалов узнал Бориса Спицына и старшего лейтенанта Карпова. Остальные обитатели комнаты сбились в кружок в дальнем углу. У самой печки, раскуривая трубку от горящей щепки, стоял заместитель командира полка по политчасти Григорий Цыганков. Закурив, капитан отошел в сторону и присел на стул.

— Странно, — шепнул Ефимкову Мочалов, — он собирался сегодня проводить беседу с командирами звеньев о воспитании волевых качеств, а сидят без света, судачат.

— Присядем, — предложил Кузьма.

Они сели на кровать, ближнюю к дверям. Пальчиков ударил ножом по полену, и еще одна лучина упала к его ногам. Он аккуратно собрал с пола все щепки и кинул в печь. Огонь живо набросился на них, наполнив комнату легким треском. Веселые отсветы заплясали на стене. Пальчиков положил нож и выпрямился. При вспышках огня был отчетливо виден его профиль. Не оборачиваясь, но, видимо, обращаясь к Цыганкову, старший лейтенант проговорил:

— Товарищ капитан, вы вот насчет воли речь повели. Дескать, нужное это для каждого из нас качество. Да кто спорит! Это всем нам так же ясно, как и то, что аш два о — есть формула воды. Аксиома. Даже самого молодого летчика спросите, скажем моих Ларина и Москалева, что такое воля. Не хуже квалифицированного пропагандиста ответят. А в воздухе, когда эту самую волю надо проявить, другой коленкор получается. Вон позавчера приборы в облаках у Ларина отказали.

— Ну и что же? — вынимая изо рта трубку, спросил Григорий. — Вам же за правильное решение Ветошкин благодарность объявил.

Пальчиков почесал затылок и хмыкнул:

— Благодарность, разумеется, дело не лишнее. Но как бы я гордился такой благодарностью, если бы мой подчиненный самостоятельно принял решение. А то ведь что… попал в беду лейтенант Ларин, глаза сразу квадратными стали, и голос как у короля Лира, оплакивающего свою дочь. Я умышленно промедлил с минуту. Все надеялся — он сам выпутается. Не вышло, пришлось подсказывать. — Пальчиков огорченно махнул рукой. — Вот и получается, что не хватило ему волевых качеств, и я, как командир звена, виноват, что их в этом офицере не развил.

— Волевые качества не с рождения у человека появляются, — вставил Цыганков, лица которого не было видно в полумраке. — Они постепенно вырабатываются. Происходит как бы известный процесс накапливания.

— Совершенно справедливо говорите, — подхватил Пальчиков, — именно так. Взять, к примеру, старшего лейтенанта Спицына. Он у нас в недалеком прошлом отличился в воздушном бою с иностранным самолетом. В горах сумел вынужденную посадку сделать. Нашего командира подполковника Мочалова в трудную минуту не бросил. А почему? Хоть и не принято говорить о присутствующих, но я о нем скажу и не в порядке комплимента. Спицын себя годами закалял. Он эту самую волю начинал с мелочей вырабатывать. Помню, мы еще курсантами были. Кому в зимнюю стужу утром не охота подремать лишние пять минут перед побудкой. А Борис, тот еще до сигнала выбежит на улицу, весь снегом разотрется по пояс… С гантелями каждый день упражнялся. У него и сейчас дома под кроватью гиря для утренней зарядки лежит. Только я ему советую ее выбросить, как на своей пианистке Наташе женится.

— Это почему же? — не выдержав, усмехнулся Ефимков.

Пальчиков обернулся на голос и, узнав Ефимкова и Мочалова, ответил:

— Наш Боря упрямый, а Наташа тоже. Еще проучит его этой гирей когда-нибудь.

— Ладно, ладно, ты не отвлекайся от главной мысли, — засмеялся Спицын, и тень от его курчавой головы двинулась на полуосвещенной стене. В комнате становилось тепло. Цыганков снял с себя кожаную куртку и положил ее на колени.

— Так все и образовалось, — продолжал Пальчиков. — Спицын был из нас самым упорным в работе с тренажерами, над книгой сидел постоянно, каждый свой промах по мелочам разбирал, над теорией полета много думал. Вот и развивались в нем волевые качества. А потом вспыхнули и проявились, когда этого обстановка потребовала. А мой аякс Ларин что! Я вот порекомендовал ему строевым шагом вокруг реактивного истребителя раз в сутки проходить да под козырек при этом брать, чтобы он уважением к своей машине проникся да ответственность за нее почувствовал настоящую. Может, поможет.

— Не поможет, Николай, — возразил Спицын.

— Я тоже такого мнения, — согласился Пальчиков. — Видать, долго мне с ним придется помаяться. Тяжела ты, шапка Мономаха…

— Да еще на твоей буйной головушке, — насмешливо вставил Спицын. — Эх, Пальчиков, Пальчиков. Начал свои рассуждения за здравие, а кончил за упокой. Совсем уничтожил бедного лейтенанта Ларина. Да разве так можно! — Борис пододвинулся ближе к огню, протянул к нему руки. Ладони сразу стали розовыми от бликов пламени.

— Хорошо ты начал, Николай, а плохо кончил. Да разве есть среди нас безнадежные, неисправимые летчики. Тем, что рекомендуешь строевым шагом вокруг самолета проходить и под козырек брать, волевые качества у лейтенанта Ларина не разовьешь. А он вовсе не безнадежный. Они оба — и Москалев, и Ларин — пытливые ребята. Настойчивости только не хватает, руки иной раз перед трудностями опустить готовы. Верно, непорядок это. Тем более, если учесть, что пытливость плюс настойчивость это уже в какой-то мере и есть «воля». А раз выпало одно слагаемое, значит, нет и суммы.

— Правильные слова, Спицын, — одобрительно заметил Ефимков.

— Ты себя вспомни, Николай, — укоризненно продолжал Борис.

Он уже согрелся и отодвинулся от печки.

— Было время, и на тебя хотели рукой махнуть. Год, если не больше, ты серьезные ошибки на посадке допускал. Если бы с тобой в ту пору перестали заниматься, конец бы тогда твоей летной карьере. А как тебя поддержали! Оботов в тебя уверенность вселил, наш командир с тобой сколько занимался. Меня партийное бюро на тренажи посылало. Кузьма Петрович Ефимков тебя в воздухе потом учил! И слетела твоя неуверенность. Стал хорошим командиром звена, в отличниках целый год ходишь.

— Ну, ну, — замахал Пальчиков длинными руками, — совсем из меня икону нарисовал.

Спицын вскочил и сделал к нему шаг.

— Видишь, как обернулось дело, — закончил он, — а ты разве извлек из этого подобающие уроки? Да никаких. Сделай попытку так же заботливо подойти к подчиненным и увидишь, они лучше станут летать.

— Придется попробовать, — не сразу отозвался Пальчиков и опять, присев на корточки, стал колоть лучинки, хотя в этом не было никакой нужды — огонь бушевал вовсю.

— Правильно Спицын тебе советует, — заговорил обычно молчаливый командир звена Карпов, — тем более, что летают твои крестники в основном неплохо. А вот то, что в трудную минуту Ларин подрастерялся, — не делает ему чести. Если бы так в бою случилось, когда не было возможности ему подсказать, если радиостанция вышла из строя… катастрофой могло бы дело закончится. Из-за первого отказа приборов…

Цыганков выбил пепел из погасшей трубки на железный лист, прибитый на полу возле печки.

— Думаю, у всех у нас мнения сходятся, — поддержал он Карпова, — а старший лейтенант Пальчиков один-единственный вывод для себя обязан сделать — повысить контроль за подготовкой подчиненных, общаться с ними больше, ближе к ним быть… А что касается объявленной вам сегодня благодарности, то, думаю, не зря вы на нее ответили хорошей уставной фразой: «Служу Советскому Союзу». Для вас это происшествие тоже было испытанием. А вы приняли решение правильно, в срок, действовали спокойно. Да и молодой летчик выполнял это решение умело. Помогать надо Ларину. Помогать и воспитывать.

Цыганков встал, надел кожаную куртку.

— Однако мне пора, — сказал он, — хочу еще к техническому составу наведаться. Техникам самолетов тоже не вредно извлечь урок из случившегося. Надо получше готовить приборное оборудование на земле. Спокойной ночи, товарищи офицеры.

Он шагнул к двери, но Пальчиков порывисто двинулся за ним следом:

— Товарищ капитан, постойте… так вы же… вы же собирались с нами беседу провести.

Цыганков замедлил шаг, обернулся. Косящие черные глаза весело скользнули по старшему лейтенанту.

— Простите, а на какую тему?

— О воспитании волевых качеств у летного состава, товарищ капитан. Вот и в плане она записана, и комэск нас об этом предупреждал.

— А-а, — протянул Цыганков, — так мы ее уже провели. Разве не об этом мы говорили здесь у печки?

Мочалов и Ефимков вышли из комнаты следом за Цыганковым. В коридоре Кузьма Петрович остановил замполита, положил ему на плечо тяжелую руку и раскатисто рассмеялся:

— Вот это здорово! Как это вы сегодня наших летунов обошли. И без конспекта, и без всякой прелюдии о самом главном поговорили. На уровне была беседа, ничего не скажешь.

Все трое двинулись вперед по коридору.

II

С раскрытым учебником английского языка в руках Кузьма Петрович Ефимков расхаживал по номеру гарнизонной гостиницы. Мочалова и Цыганкова не было дома, они с рассветом уехали на аэродром. Один майор сегодня домоседствовал. Год назад, едва только он был зачислен на заочный факультет академии, Мочалов издал специальный приказ по полку, по которому каждую субботу отводили Кузьме Петровичу на самоподготовку.

— Ты можешь сколько угодно заниматься в этот день. Шесть часов, двенадцать или два, это меня не касается. Но на аэродроме ноги твоей в субботу чтобы не было!

С тех пор так и повелось. Какими бы напряженными ни были учебные полеты, Ефимков проводил субботу дома за книгами. Сейчас он расхаживал по пыльной ковровой дорожке и сердито бубнил:

— Иф ай кам… Иф ай кам. Если я приду сюда завтра… — Он отложил учебник, зевнул. — И что только за глупый текст…

За окном медленно спускалось к земле горячее весеннее солнце. То и дело над крышей гостиницы проносились истребители. Их тонкие блестящие тела походили на стрелы, выпущенные из гигантского лука.

Самолеты возникали и исчезали внезапно, и только потом раздавался рев мощных турбин. Ефимков то и дело отрывался от учебника и провожал истребители взглядом — ему хотелось сейчас на старт, к товарищам, в аэродромную суету.

…Мочалов приехал в восьмом часу вечера, один.

— Где же замполита потерял, Сергей Степанович? — спросил Ефимков.

— Он в эскадрилье у Андронникова на партийном собрании остался, — ответил подполковник оживленно, сбрасывая с себя тужурку и рубаху. Он с удовольствием подставил разгоряченное тело под тугую холодную струю воды и стал, отфыркиваясь, с наслаждением плескаться.

— Давай-ка, студент, полотенце, — сказал он с улыбкой Кузьме Петровичу и вдруг хлопнул себя по мокрому лбу. — Дружище, как же я позабыл. Нам с тобой по письму принесли сегодня от женушек. Я уже прочитал. А твое в кармане тужурки. Забери.

Ефимков достал плотный конверт и нетерпеливо его разорвал. Галина Сергеевна писала, что дома все в порядке. Вовка собирается выехать на месяц в горный санаторий с детским садом, оба соскучились и очень его ждут. В этот же конверт жена вложила присланную из академии рецензию на последнюю работу Ефимкова по тактике. Пока Кузьма Петрович разворачивал тонкие листы бумаги, испещренные ровными строчками пишущей машинки, Мочалов точил на ремне бритву, ловко поворачивая лезвие с одной стороны на другую.

— Надо приводить себя в порядок, Кузьма Петрович, — сказал он, — приехал сегодня из Москвы генерал Зернов. Тебя и меня на вечерний чай к себе приглашает. Я по телефону с ним разговаривал. Пришлет скоро за нами машину. Собирайся.

— Подожди, Сергей Степанович, — отмахнулся Ефимков, — дай мне прочитать, что тут за рецензию один ученый муж на мою работу написал. Ого, как кроет! А!

Кузьма сконфуженно крякнул и сел на кровать.

Бурые, задубелые на аэродромном ветру его щеки пробила густая краска.

— Сергей, — забасил он взволнованно, — за что он меня так… помоги разобраться.

— Кто «он»? — спросил Мочалов, стирая газетной бумагой с острого лезвия бритвы мыльную пену.

— Старший преподаватель, подполковник Лебедев. Я работу по тактике написал: «Действие истребительной авиации в оборонительных боях 1941 года». Помнишь, тебе говорил?

— И что же?

— На все корки меня разложил. Вот послушай. — Кузьма Петрович сердито сдвинул брови. — «…Работа заочника майора Ефимкова поражает своими неправильными суждениями. Неверно понимая природу оборонительных боев, происходивших в сентября — декабре в районах Вязьмы, Юхнова и Подмосковья, автор явно преуменьшает роль активной обороны и преувеличивает значение фактора внезапности. Майор Ефимков, очевидно, упустил из вида, что первый период войны был периодом изматывания противника, периодом четко спланированной активной обороны. Давая схему наземной обстановки, майор Ефимков описал дело таким образом, будто бы враг имел на этом фронте неоспоримое преимущество и создал угрожающее для жизни страны положение. Ефимков забыл, что активная, четко спланированная оборона была нашим огромным преимуществом, позволившим допустить немецко-фашистскую армию в глубь страны и обескровить ее за это время…» Нет, дальше не буду!

Кузьма Петрович вскочил и с негодованием отбросил листки. Мочалов с намыленной щекой повернулся к нему.

— Постой, постой, а как же ты решал тему?

— Правильно! — закричал Ефимков, и его губы плотно сомкнулись. — Я ему все по деталям, весь характер наших воздушных боев того времени раскрыл, а он меня поленом по лбу хватил за это, да еще обвиняет в искажении исторической правды. Да кому она больше известна, эта историческая правда, как не мне!

Кузьма Петрович остановился перед Мочаловым и выпрямился, расправив широченные плечи. Глаза его гневно сверкали.

— Я каким сорок первый год знаю, Сергей Степанович? Самым тяжелым… грозным для страны. В ночь на двадцать второе июня я мирным сном в лагерной палатке спал, ни о какой войне не думал. На всех самолетах нашего звена боекомплектов не было, только моя «чайка» заправленной стояла… Это правда, дорогой товарищ старший преподаватель, что я босиком взлетел на ней, потому что враг застал нас врасплох и некогда было одеваться. Да, да, взлетел босиком и в таком виде сбил первый «юнкерс», бомбивший Брестскую крепость. А разве не правда, что «мессершмитты» и по высоте, и по скорости превосходили наших «чаек», и что до тех пор, пока не пришли «яки», было, ох, как трудно в боях! И потом откуда это взяли, будто наша, как он тут пишет, «четко спланированная оборона» предполагала немецких фашистов до стен Москвы допустить… чтобы измотать? Нам что — вспоминать об этом радостно? А если и вспоминаем, так нужно правдиво и честно говорить, особенно для тех офицеров, которые пороха не нюхали. И внезапность большое значение имеет в современной войне! Большое! Так я думаю.

Мочалов положил бритву и подошел к другу. Мыльная пена ссыхалась на его щеке, образуя корочку.

— Обожди, обожди, да ты же правильно рассуждаешь! Мне тоже эти мысли приходили в голову, когда я в академии учился. Только я не бунтовал, как ты.

— А я буду бунтовать! — крикнул Кузьма Петрович. — Не знаю только вот, у кого узнать, правильно мы судим или нет.

— Знаешь что, — предложил Мочалов, — давай у генерала Зернова спросим, чего стесняться.

— И спросим, — сказал, успокаиваясь Ефимков, — иди добрейся, раз за нами заедут.

III

Генерал-лейтенант авиации Зернов принял их в просторном кабинете своей новой квартиры. Большие окна делали комнату светлой. Обстановка напоминала Сергею прежнюю квартиру Зернова: те же шкафы, забитые книгами, письменный стол и тахта, та же картина Айвазовского «Девятый вал» на стене и то же поблескивающее пуговицами глаз чучело волка в углу. По всему видно, что генерал не менял своих привычек. Правда, бросилось в глаза и новое в этом кабинете — большой портрет молодого летчика с задумчивыми глазами. «Все-таки не ослабело горе, — подумал про себя Мочалов, — крепко бережет он память о сыне».

Генерал вышел навстречу офицерам в парадном мундире. Его глубоко поставленные глаза смотрели приветливо. Три года не видел его Мочалов, но, вглядываясь в лицо, не заметил больших изменений. Как и прежде, большая голова генерала была гладко выбрита. Лицо казалось свежим, щеки пробивал легкий румянец. Крепко пожав гостям руки, Зернов указал одному на тахту, другому — на плетеное кресло-качалку.

— Очень рад, очень и очень рад, товарищи офицеры. Откровенно говоря, я побаивался, что дела задержат меня в столице еще на недельку и я вас не застану. А как же не повидать своих старых друзей?! — Он улыбнулся, и от углов широкого рта во все стороны разбежались морщинки. — Ну, как понравились новые машины?

— Чудо, а не машинка, — отозвался Сергей Степанович. — Скоростёнки прибавили нам конструкторы, о высоте позаботились. А главное — прибор…

— Мне полковник Ветошкин докладывал, что переучились вы быстро, — продолжал Зернов, — не буду вас томить ожиданием. Сегодня принял решение готовить вас к перелету в Энск. Ветошкин говорит: «Домой пора этим ореликам. Нечего им аэродром занимать. Других пора принимать на переучивание, а эти новый аэроплан освоили». Словом, через три дня буду вас выпускать. Сам приду на старт… Да, да. Ну, рассказывайте, как живете. Как ваши семьи и жены? Наверное, соскучились по всем? А я только из Москвы, как видите. Сдали в набор мою книгу о методике обучения летчика-истребителя. Плод двухлетних усилий. Выйдет — непременно вам пришлю. И буду от вас, старых соратников, ждать честных отзывов. Вы, Сергей Степанович, не слишком плохо ведете полк. Слышал. В главном штабе слышал. А заместитель ваш как? — кивнул он на Ефимкова. — Больше с теорией не конфликтует?

— Уже давно, — засмеялся Кузьма, — то у меня «детская болезнь «левизны» была, когда в приборы не верил. Вот Сергей Степанович вылечил. Насчет теории теперь не беспокойтесь. Выводы для себя сделал на всю жизнь. Я сейчас ведь заочник академии.

— Да что вы говорите! — обрадовался Зернов. — Просто-таки приятная неожиданность.

Кузьма Петрович, смутившись, забарабанил пальцами по коленке.

— Это вот они главные виновники, — бросил он взгляд исподлобья на Мочалова, — Сергей Степанович да моя Галина. Сговорились и год мне житья не давали. Чуть ли не каждый разговор кончали одним и тем же: «Поступай да поступай». Сергей так тот даже учебную программу выписал. А когда меня заместителем командира полка назначили, Галина категорически заявила: «Я, — говорит, — буду как добродетельная героиня из современной пьесы. Та бы на моем месте вопрос так бы поставила: либо академия, либо развод». Я вторую часть ультиматума снимаю, а первую оставляю, без слова «либо». Ничего не попишешь, пришлось идти.

— Здорово! — рассмеялся генерал. — Взять такую крепость, как заочная академия, — дело нешуточное. И как успехи?

— Вообще ничего, — замялся Кузьма и, как обычно, когда бывал в раздумье, потрогал на носу горбинку, — только вот как-то написал работу по тактике, а сегодня получил разгромную рецензию.

Глаза у майора Ефимкова потемнели, пальцы сжались в кулак.

— Я ведь, товарищ генерал, мысли свои сокровенные выложил, а меня за них в непонимании основ нашей стратегии обвинили. У меня товарищи, погибшие в воздушных боях, перед глазами стояли, когда я бои сорок первого года описывал, бои, где мы пятеркой или девяткой против тридцати, а то и сорока «мессеров» насмерть дрались. А меня старший преподаватель какой-то в незнании жизни заподозрил. Не согласен я с ним, товарищ генерал.

— Да вы не горячитесь, Кузьма Петрович, — мягко заметил Зернов, — лучше толком расскажите, в чем дело.

Генерал выслушал Ефимкова, не перебивая. Но раза два на левой щеке его дернулся мускул, и тонкие губы плотно сжались.

— Занятно, Кузьма Петрович, очень занятно, — задумчиво отозвался он и посмотрел в сторону Сергея, — а вы как думаете, Мочалов?

— Думаю, в его рассуждениях есть зерно истины.

Генерал тяжело поднялся с кресла, обошел вокруг письменного стола, остановился:

— Значит, по мнению вашего рецензента, первые сражения были четко спланированной активной обороной?

— Выходит, так.

— Да, — протянул Зернов, — давайте-ка разберемся. Так же, как и вы, я начал воевать в сорок первом и на собственной шкуре испробовал тяжесть первых боев. Сильный был противник, ничего не скажешь. — Зернов задумчиво покачал головой, взгляд его глубоко посаженных глаз стал сосредоточенным. — И первый удар его был страшным. Тем более, мы не во всем были подготовлены к отпору. И боеприпасов не всем полкам хватало, да и организованности тоже. Что касается самолетного парка, так греха таить нечего. Конечно, «чайка» против «мессершмитта сто девять» слаба была как истребитель. Помню, мои соседи танкисты на второй же день боев без горючего и боеприпасов остались. Досадно, если вдуматься. Я до начала войны полком бомбардировщиков командовал, в двухстах километрах от границы стоял, — тихо продолжал генерал, — ночью 21 июня из театра вернулся. Мы с Машей «Сильву» слушали, в городе оперетта гастролировала. На рассвете от взрыва вскочил. Стекла из окон вылетели. В небе «юнкерсы» воют… Маша, испуганная, стоит посреди комнаты, а в доме от осветительных бомб, как днем, и я каждую черточку на ее лице вижу. «Это что?» — шепчет она. — «Война пришла, Маша», — ответил, да за реглан и на аэродром. Так и началось… А потом отступление за отступлением. Танков у них в три раза больше, самолетов и подавно. Трудно и тяжело было отходить, да что поделаешь. Не выстояли мы в первые дни, откатились. Города оставляли, ценности. Так о какой же планомерной обороне можно говорить! Как вы думаете, а?

Зернов, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

— И учить в академии нужно сейчас честно. Каждую операцию правдиво анализировать, не бояться говорить об ошибках. И врага не изображать слабым. Мы должны быть готовы защищать Родину от самого сильного противника. Слабый на нее не посягнет.

Зернов посмотрел на Кузьму Петровича и улыбнулся:

— А этот ваш старший преподаватель — талмудист законченный. Так ему и скажите от моего имени.

— И скажу, если случай представится, — подхватил обрадованно Ефимков.

Зернов снова устроился в кресле и повеселевшими глазами посмотрел на собеседников.

— Порадовали вы меня сегодня, майор Ефимков, по-настоящему порадовали.

Генерал ободряюще улыбнулся. И вдруг он хитровато прищурился и заговорщицки подмигнул сидевшему поблизости Мочалову:

— А у меня тоже для вас новость. Я ведь отцом стал, дорогие товарищи офицеры… Да, да, самым настоящим папашей, вот и сияю, как медный самовар, своей радостью.

Мочалов и Ефимков удивленно переглянулись.

— Что? Не верите? — захохотал от удовольствия генерал, — аргументов хотите! Маша! — закричал он. — Мария Андреевна, выходи к нам! Да не одна, а с ним, с аргументом!

— Сейчас, — послышался за дверью негромкий голос, и в кабинет вошла поседевшая жена Зернова. Она была в голубом шерстяном платье, на запястье поблескивала золотая цепочка часов. Следом за ней, обеими ручонками уцепившись за подол ее платья, шагал пухлый смугловатый мальчик в белоснежной матроске с голубым воротничком. Из-под уже помятой бескозырки с надписью «Варяг» торчал непокорный чубчик. На вид мальчику было меньше трех лет. Он остановился и стал пытливо рассматривать незнакомых людей раскосыми глазами, потом бесцеремонно ткнул ручонкой в Мочалова и спросил:

— Ти кто… летчик?

— Летчик, — с недоумевающим видом ответил Сергей.

Мальчик, не переставая улыбаться, подошел к Кузьме и, зажмурив от беспричинного удовольствия глазенки, повторил:

— Ти кто… летчик?

— Видите, он какой! — усмехнулся генерал, явно наслаждаясь замешательством своих гостей. — С пеленок командует нами всеми… а спрашивает как властно! Знакомьтесь, друзья. Это Зернов-младший… Пак Алексеевич Зернов.

— Пак, подай дядям ручку, — сказала жена генерала и, видя, что он пятится от Кузьмы к коленям мужа, улыбнулась тоже. — Мы еще не успели научиться хорошим манерам, извините нас… а сейчас мы с Паком пойдем накрывать на стол… Алеша, крепкие напитки подавать?

— Да, да, Маша, ради такой встречи по рюмочке коньяку мы пропустим. — Генерал с удовольствием посмотрел вслед малышу, который на толстых ножках протопал за его женой.

— Хорош?

— Хорош, — охотно подтвердил Ефимков, — глазенки особенно. Так и бушует интерес к белому свету.

— Вот и молодею ради него. Пак — кореец, — пояснил генерал, — я под Вонсаном взял, в детском доме, и усыновил.

— Вы разве были в Корее? — спросил Сергей.

Зернов утвердительно кивнул головой:

— Четыре месяца… После заключения перемирия пришлось выполнять одно поручение. Дали мне трофейный «виллис». Бороздил горные дороги. Картина не из веселых. Едешь по шоссе и не находишь отмеченных на карте населенных пунктов.

Пепел, остатки стен да разрушенные очаги. Кое-где печальные женские фигуры копаются в обломках, а вместе с тем, каким героизмом пропитан на этой земле каждый квадратный метр! И люди, мужественные! Под Вонсаном мы заночевали в одной деревне у заведующего детским домом. Этот пожилой кореец рассказал мне историю маленького Пака… У одного командира зенитного орудия рядом с батареей, в селении, жила семья. Корейский лейтенант из укрытия, где было замаскировано его орудие, даже видел крышу родного дома. Вы, конечно, можете представить, с какой яростью защищал он свой объект. Однажды двадцать штурмовиков налетели на селение и забросали его напалмовыми бомбами. Лейтенант видел, что огонь бушует над домиками. Но по счастливой случайности крыша его родного жилища осталась нетронутой. Девятнадцать вражеских самолетов легли на обратный курс. Только двадцатый задержался над целью, вероятно, чтобы сфотографировать результат. Снизившись, он прошелся над горящей улицей и сбросил фугаску на последний уцелевший дом. Зенитчик видел, как черный столб дыма встал на месте его жилища. Не помня себя от ярости, он вел огонь по штурмовику. Той машиной, как выяснилось впоследствии, управлял хваленый ас, некий подполковник Роджерс. Так вот этот Роджерс решил расправиться с дерзкой зениткой и дважды ее проштурмовал. Загорелись боеприпасы. Были убиты все номера расчета, а сам лейтенант смертельно ранен в грудь. Но он продолжал вести огонь и поймал самолет в прицел в ту минуту, когда тот подзавис, выходя из пикирования. Снаряд сделал свое дело. Штурмовик раскололся в воздухе. Это было последнее, что смог увидеть лейтенант.

— А семья? — спросил Ефимков.

— Погибла, — вздохнул Зернов, — только маленького Пака извлекли тогда живым из-под обломков хижины… Вырастет, я ему расскажу в свое время правду, а пока не стоит бередить детское сердце.

Генерал встал и, чуть наклонив голову, сказал:

— Что же, дорогие гости, прошу к столу.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Поздним вечером Нина Мочалова сошла с поезда на перрон маленькой южной станции. Инженер Бекетов пронес ее чемодан через зал ожидания на привокзальную площадь и торопливо попрощался. Дежурный по станции уже бил в древний, чудом сохранившийся на вокзальчике колокол. Крепко пожимая Нинину руку, Бекетов сказал:

— Поскорее возвращайтесь, Нина Павловна. Скучно без вас как-то…

— Обещаю, — весело ответила Нина.

Бекетов исчез.

Минуту спустя поезд проплыл мимо станции. Нина вздохнула и поправила на затылке тугой узел волос.

Впереди тянулись ровные строчки фонарей главной улицы города, берущей свое начало от широкой привокзальной площади. Электрические лампы отбрасывали на панель пятна колеблющегося света. Смутно чернели над крышами зданий тонкие трубы металлургического завода.

На площади Нина увидела зеленый огонек такси и, взяв тяжелый чемодан, направилась к машине. Машина тронулась в черноту прохладной ночи. Город проехали быстро. Было в нем все так же, как год назад, когда она проезжала тут в последний раз. Лишь на мосту через узкую бурливую горную речушку появились новые стального цвета перила.

Авиационный городок встретил ее огоньками знакомых корпусов. Шумели от ветерка кроны молодых лип на центральной аллее, в офицерском клубе играла радиола.

Расплатившись с шофером, Нина поднялась по лестнице на второй этаж. На ощупь открыла дверной замок. Комната обдала ее духотой и запахом пыли. Но это был жилой запах. Бродил легкий аромат табачного дыма, пахло тушью и кожей реглана. Нина щелкнула выключателем. Знакомые домашние вещи стояли сиротливо. На телефоне густым слоем осела пыль. «Скучно здесь будет», — подумала Нина и стала распаковывать чемодан.

Она вынула из чемодана разноцветные тенниски, одеколон, легкие летние брюки, воротнички к рубашкам и галстуки. Сейчас эти вещи никому не были нужны. Нина со вздохом уложила их в один из ящиков шкафа и вдруг подумала: «Может, к Гале Ефимковой сходить на чашку чаю». Она посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Да, конечно же, Галя не спит. Достав из чемодана коробку шоколадных конфет, Нина вышла из комнаты.

Семья Ефимковых жила теперь в новой трехкомнатной квартире. После отъезда Земцова эту квартиру должен был занять Мочалов, но он наотрез отказался и передал ордер Кузьме: «Бери, у тебя чадо, а у меня пока одна Нина».

В окнах горел свет. Нина перебежала улицу и вошла в подъезд. На звонок вышла сама Ефимкова в простеньком домашнем халате и легких кавказских чувяках на босу ногу.

— Ниночка! — вскрикнула она. — Да вы как снег на голову! Ну проходите, проходите, буду ругать за то, что не прислала телеграммы, я бы встретила.

— Да что вы, Галя! — замахала руками Нина.

В большой светлой комнате за обеденным столом сидел полусонный сын Ефимкова Вовка и равнодушно тыкал вилкой в остывшую котлету.

— А я вот сына кормлю, — певуче говорила Галина Сергеевна, по привычке слегка растягивая слова по слогам, — беда с ним. Совсем выбился парень из режима. Узнали бы родители моих учеников, как преподаватель Ефимкова собственного сына растит, — досталось бы мне на орехи.

— Тетя Нина! — внезапно очнувшись от дремы, закричал Вовка, вскакивая со стула. — Вы из Москвы? А папу видели?

— Нет, малыш, — улыбнулась Нина, — они с дядей Сережей теперь далеко. Мы только в пути с ними встретились.

— Неужели правда? — вся просияв, спросила Ефимкова и придвинулась к ней с радостно заблестевшими глазами.

— Правда, Галя, — подтвердила Нина, — они меня под Ростовом встретили. Посадку там сделали, узнали, во сколько поезд проходит, — и сразу на вокзал. Оба в пылище, усталые… На, малыш, — протянула Нина коробку конфет. Вовка взял конфеты неторопливо, с достоинством, смущенно бормотнул: «Спасибо, тетя Нина», и отошел от стола.

— Мам, я котлетку завтра доем, ладно, а сейчас можно конфетку?

— Бери, только ложись поскорее, — прикрикнула на него Галина Сергеевна.

Уложив сына, она вскипятила чай, нарезала колбасу, сыр, разогрела остывшие котлеты и усадила Нину за ужин. Медленными глоточками прихлебывая горячий чай, хозяйка добродушно говорила:

— Рада я вашему приезду, Ниночка. Глухо сейчас у нас в Энске стало. Кругом пусто, лишь несколько техников осталось. Даже в домах многие окна по вечерам без света. Мы иной раз соберемся с Валерией Николаевной Цыганковой, посудачим немного и опять по домам. Мне хоть Вовка, сорванец, заботы доставляет, а ей одной очень скучно без Григория.

— Как сейчас у них? — поинтересовалась Нина, вспомнив, что много слышала всяких пересудов о семейной жизни Цыганковых.

— Ничего, работает в нашей полковой санчасти. Довольны ею. А как у них дома — не знаю. Раньше ссорились часто, а теперь как будто нет. У нас, Нина, сами знаете, какой есть показатель. Если в военторговском ларьке не судачат, значит все в порядке, — засмеялась Галина Сергеевна, и на ее круглых щеках обозначились ямочки.

— А сама она не рассказывает?

— Нет, Валерия на рассказы о себе скупа. Мне кажется, что когда ваш Сережа со Спицыным в горах вынужденную посадку потерпели, Валерия другими глазами стала на своего мужа смотреть, поняла, что иной судьбы ей искать нечего, рядом эта судьба, с трудностями своими и радостями. Теперь ребенка ждет. Значит — любовь… А сложно это все. Мой отец, например, любитель пофилософствовать, так он говорит: «Счастливый брак — это выигрышный лотерейный билет. Один из тысячи его вытаскивает». А я смеюсь над этим изречением. Смеюсь потому, что очень уж у нас с Кузьмой все хорошо. Правда, Валерия думает, что мы с ним очень ровные характерами. Ну так что же… зачем нам африканские страсти какие-то. Берите варенье, Ниночка. Вот это вишневое, собственное, даже Кузьма участвовал в варке.

Нина взяла розетку и рассеянно положила в нее несколько ягод. Ее бледноватое лицо приняло задумчивое выражение.

— Да, Галя, — вздохнула она, — но не у всех сразу получается. Мы вот любим друг друга с Сережей, крепко любим, а семью построить никак не можем, хотя уже четвертый год как поженились.

— Кто же виноват? — тихо спросила Галина.

Нина пожала плечами.

— Только не он, только не он. У меня душа болит, когда я об этом думаю. Он хороший, добрый, простой. Вот встретились мы в пути на несколько минут, а теперь опять врозь на целый месяц. Иногда мысль появляется — бросить все к черту… и диссертацию, и экспедицию, и профессию геолога вообще.

— Так нельзя, — возразила Галина, и брови ее упрямо сдвинулись. — Это легче легкого.

— Вот и я думаю, — обрадовалась Нина, и лицо ее порозовело. — Слишком уж глубоко сидит во мне несносная потребность что-то делать. Помню, маленькой была, отец все говорил: «Человек в жизни свою линию должен искать, дочка. Есть линия — есть человек. Нет линии — нет человека!» Я в ранней юности еще стала искать эту линию. Нашла, кажется. Люблю изыскания, геодезию, геологию, могу сутками не чувствуя усталости бродить по горам, обрабатывать данные топографических съемок или бурения. О научной работе мечтаю, тему избрала. Но ведь все это требует разлук. Да что разлук — это я слишком мягко выразилась. Пожертвовать надо личной жизнью.

— А как Сергей?

— Молчит, — тихо ответила Нина, и горестные морщинки легли в углах ее рта. — Со всем соглашается. Но я-то вижу как ему тяжело. У него большое доброе сердце, Галя. Скорее бы он приезжал, — Нина шумно вздохнула, усталым движением руки поправила волосы. Галина Сергеевна тепло посмотрела на свою гостью: как хорошо она понимала ее сейчас и как не хотелось тратить пустые слова на утешение.

— Ниночка, не надо раскисать, — улыбнулась Ефимкова, — все наладится.

— Конечно, наладится. Подлейте мне чаю… Ваше варенье и на самом деле очень вкусное.

II

Запыленный «газик» карабкался вверх по узкой извилистой горной дороге, открывающей на каждом повороте далекую перспективу горных ледников. Буйная зелень, покрывавшая горы внизу, на время уступила место серому цвету скал и стремнин. Альпийские луга, радующие глаз пышным покровом трав, остались где-то справа. Высовываясь из кабины, Нина видела над своей головой одну только каменную скалистую стену с острыми зазубринами, из которых кое-где торчали пучки пожелтевшего на солнце мха.

Мотор «газика» начинал сдавать на крутых подъемах. Из радиатора валил белесый пар. Тогда водитель, Гриша Оганесян, останавливал машину и доливал воды. Нина помогала ему доставать из кузова тяжелое брезентовое ведро. Налив воды, Оганесян снова садился за руль. Веселый, простодушный парень, он постоянно что-нибудь напевал. Гриша недавно вернулся из армии и свои родные армянские песни пел вперемежку со строевыми или русскими лирическими, которым научился будучи солдатом. В партии изыскателей он совмещал две должности: шофера и проводника. Никто лучше его не знал горных тропок, не умел проложить более безопасного пути к трудной высоте, организовать хороший ночлег на живописной полянке. Гриша Оганесян мог быстро настроить рацию и поймать трансляцию футбольного матча со стадиона «Динамо», подстрелить молодого джейрана или клыкастого кабана, руками изловить ядовитую змею в скалистых расщелинах.

— Ты веселый, Гриша, — щурясь от бьющего в глаза солнца, сказала Нина. Он польщенно улыбнулся, не отрывая взгляда от извилистой дороги.

— Правильно говоришь, Нина Павловна, — согласился он, — Гриша действительно веселый.

— Значит, жить долго будешь.

— Опять правильно, — захохотал он. — У Гриши прадед Вартапет до ста пятидесяти одного года жил, дед Арам до ста сорока шести. Хочешь, я тебе веселую историю про деда Арама расскажу? Хочешь?

Гриша говорил по-русски неплохо, но все-таки вместо «е» у него сплошь и рядом, особенно если он начинал волноваться, прорывалось характерное для кавказского акцента «э».

— Слушай, Нина-джан, — весело говорил Гриша, стараясь заглушить голосом шум мотора, — мой дедушка Арам жил недалеко от озера Севан, на втором этаже дома. А на первом этаже со своей семьей обитал его брат Аршак. Узнали в Академии наук, что дедушке Аршаку исполнилось сто двадцать лет, и послали к нему экспедицию научную изучать причины долголетия. Приехали два старых профессора и одна такая же, как ты, белая-белая барышня, которую даже солнце нашей Армении не берет. Профессора вопросы дедушке Аршаку задают, а белая барышня ученый протокол пишет. «Дедушка Аршак, — спрашивает один профессор, — это правда, что вам на прошлой неделе сто двадцать лет исполнилось?» — «Такая же правда, как и то, что мы сейчас с вами разговариваем, почтенный профессор», — отвечает дедушка Аршак. — «Хорошо, — говорит профессор, — объясните нам, ученым людям, каким образом вы сумели так хорошо сохранить здоровье? Вы курили?» — «О нет, никогда», — отвечает дедушка Аршак. — «Вино пили?» — «Никогда». — «Пишите, товарищ секретарь, — говорит профессор девушке, — все ответы этого мудрого старца пишите». Не успела девушка обмакнуть ручку в чернила, как на втором этаже раздался стук, потом еще и еще. С потолка кусок штукатурки упал прямо в чернильницу. «Скажите, чтобы на втором этаже перестали безобразничать, — зашумел профессор, — они нам мешают работать! Что там происходит?» — «Не волнуйся, профессор-джан, — говорит тогда дедушка Аршак, — это мой старший брат, дедушка Арам, шумит. Никак его не перевоспитаю. С самой молодости и табак курит, и вино пьет». — «А сколько же ему лет?» — «Да уже сто сорок первый пошел, он на двадцать один год меня старше».

Нина засмеялась. Налетевший из-за поворота ветер чуть не сорвал с нее шляпу.

— Гриша, ты это все выдумал?

— Какая разница — выдумал или не выдумал? Не хочешь, не верь. Тебя, Нина Павловна, хотел развеселить, — улыбнулся шофер.

Юркий «газик» преодолел последний перевал и вырвался на широкую просторную поляну, необычайно ровную для гористой местности. Нина увидела в центре поляны серые палатки, штабель деревянных ящиков с буровым инструментом, пестрые геодезические раздвижные рейки. Несколько человек выбежали навстречу. Когда Гриша Оганесян выключил мотор, они со всех сторон окружили «газик». Нина спрыгнула на землю, с удовольствием потопала затекшими ногами. Первым к ней подошел инженер Бекетов.

— Как хорошо, Нина, что вы приехали.

Он был в темно-красной тенниске и светлых широких брюках. Его сильные, обожженные солнцем руки вздувались мускулами. Открытое лицо улыбалось. Бекетов вытащил из машины тяжелый Нинин чемодан. А она уже здоровалась с инженером Анной Березовой, высокой темноглазой девушкой, и тоненькой белокурой практиканткой Наточкой Слезкиной. Чуть поодаль стоял инженер Мотовилов, глядя на Нину из-под тяжелых век лениво и равнодушно.

— Мое почтение, Нина Павловна, — буркнул он наконец, протягивая руку, — я всегда и везде последний.

Бекетов, подхватив чемодан Нины, пошел с ней рядом, безуспешно стараясь подладиться под ее мелкие и быстрые шаги.

— Видите, какая у нас тут прелесть. Пейзаж, лучшего не сыскать, хоть картину рисуй. В одной палатке помещаемся мы с профессором Хлебниковым, в другой буровые мастера, а вон та, что на отшибе, ваша, женская. Вы что-нибудь теплое с собой захватили? Ночами здесь бывает иной раз чертовски холодно.

— Не предусмотрела, — улыбнулась Нина.

Вместе с Аней Березовой и Наточкой Слезкиной Нина вошла в палатку. Ее койка, стоявшая в дальнем углу, была прикрыта белоснежным одеялом. На маленьком столике, в жестяной банке из-под абрикосового компота, стоял огромный букет огненно-красных цветов с широкими лепестками.

— Это к вашему приезду, — приветливо сказала Наточка.

— Водяные лилии, какая прелесть! — воскликнула Нина.

— Это Бекетов постарался, — заметила Аня Березова, — отчаянный он. По такой круче к горному озеру спустился, что у нас даже мурашки по коже пошли.

Умывшись и наскоро перекусив, Нина отправилась к руководителю экспедиции. Профессор Хлебников встретил ее у входа в свою палатку. Он был в просторном парусиновом костюме и желтой соломенной шляпе.

— Рад вас видеть, товарищ ученый секретарь! — воскликнул он бодрым баском и, как крыльями, замахал длинными руками, — безмерно рад. Столько работы нас ожидает впереди. Без вас я как без рук. Вы же — альфа и омега всего. Отдохнули, покушали? Тогда за дело. Идемте, идемте.

Он взял Нину под руку и распахнул перед нею брезент. Палатка, где жил Вениамин Львович Хлебников, была настоящим штабом экспедиции. Так ее обычно именовал и сам профессор, хотя он никогда не служил в армии. Под потолком и на стенах висели связки бумажных рулонов, на столе стояли наполненные водой сосуды, в углу виднелись желтые ящики с геодезическим инструментом, нивелиром и кипрегелем, без которых нельзя было обходиться при съемке участков. Здесь же стоял и шкаф с книгами. Профессор Хлебников никогда еще не отправлялся ни в одну экспедицию без того, чтобы не захватить всю необходимую справочную литературу. Помимо книг по геодезии, геологии, минералогии, стояла у него и такая литература, которая, на первый взгляд, не имела отношения к задачам экспедиции. Был здесь и большой очерк о флоре горных районов юга, и медицинское пособие для врачей, имеющих дело с тропической малярией, и книга «Животный мир Кавказа и Средней Азии».

Профессор снял роговые очки и посмотрел на разбросанные по столу тетради.

— Видите, какой хаос. Нужна ваша твердая рука, Нина Павловна. К ней мы все привыкли. Даже наш самый недисциплинированный Мотовилов…

Хлебников заботливо пододвинул Нине складную табуретку с брезентовым сиденьем, сам сел на кровать. Звучным высоким голосом, каким он обычно читал в институте лекции, он стал рассказывать о первых шагах экспедиции. Неделя не прошла бесплодно. Изыскатели заложили несколько шурфов и взяли пробу интересной породы. Накопились материалы, нуждавшиеся в обработке. Однако топографические съемки еще не велись. Профессор достал карту района и провел на ней пальцем извилистую линию.

— Мир познаваем, Нина Павловна, — улыбнулся он, — однако познаваемость мира дается человечеству нелегко и уж во всяком случае не без труда. Наиболее интересную разведку пока провел инженер Бекетов. Да, да, Игорь Николаевич подает большие надежды. Слабость стариковская: в институте был любимым учеником. Но оправдал. Да, так нужно нам в ближайшие четыре-пять дней заснять вот этот участок. — Профессор обвел ногтем указательного пальца коричневый горный склон. — Причем этой карте я не верю. Скажете, старый скептик и все такое прочее, но не верю. Как говорил покойный Фамусов: «Все врут календари». Мы должны своими силами сделать карту крупного масштаба на этом участке.

Эту задачу я возлагаю на Бекетова и на вас, Нина Павловна. Местность там трудная. Придется с нашим проводником пойти.

— Ничего, Вениамин Львович, — успокоила его Нина, — я соскучилась по работе. Горы меня не напугают. И по расщелинам прыгать я теперь научилась…

— Вот и хорошо, — одобрил Хлебников и опять водворил на нос очки, — на днях знакомился с наметками вашей диссертации. Это, так сказать, абрис, набросок, но весьма и весьма обещающий. Учтите, что на защите я постараюсь быть вашим оппонентом. А я оппонент строгий, и даже весьма. Если вам удастся подкрепить свой замысел интересным анализом, работа удастся несомненно. Словом, дерзайте, не боги горшки обжигают.

Хлебников по-восточному сверху вниз провел ладонью по своему узкому морщинистому лицу. Таким движением старики обычно разглаживают бороду. Но ни бороды, ни усов у профессора Хлебникова не было.

III

День в лагере изыскателей начинался рано, когда солнечный диск еще не поднимался над зубчаткой ледниковых гор, а лежал гораздо ниже их, краснея в далеком, рассекавшем хребет ущелье. Казалось, веселое солнце выспалось на дне этого ущелья и вместе с предутренним туманом всплыло оттуда, как большой воздушный шар. Гнусаво и протяжно кричал ишак по прозвищу Мунька, это заменяло сигнал подъема. Мунька был аккуратен: кричал трижды в день — на рассвете, в полдень и вечером в одно и то же время, до того точно, что по нему можно было проверять часы. Мунька и сторожевой волкодав Дичок были единственными животными в лагере изыскателей.

Заслышав утренний Мунькин крик, обитатели лагеря выбегали из палаток, чтобы поплескаться в бурливом потоке, протекающем в самом конце поляны. После умывания завтракали, и начиналась работа.

Нина быстро освоилась в лагере. Профессора Хлебникова она знала давно. Аня Березова оказалась добродушной и немного застенчивой, ее постоянно дополняла своим щебетом белокурая Наточка. Инженера Мотовилова Нина не особенно уважала и, когда оставалась наедине с женщинами, называла «неисправимым циником». Для этого, как ей казалось, были все основания. Когда Нина поступала в институт, Мотовилов был уже на последнем курсе, слыл хвастуном, задирой и чуть ли не самым легкомысленным студентом, хотя учился на одни пятерки и успешно защитил диплом. Ему не нравилось простое имя Никита, и еще с четвертого курса все окружающие звали его Ник. Мотовилов считался неплохим инженером-изыскателем. Он каждый год выезжал с партиями, но, как правило, ни с одной из них не работал по два сезона. Нику Мотовилову было все равно, где работать: в Воркуте или в Северном Казахстане, в болотистом Полесье или в горах Кавказа, лишь бы были подходящими условия. Если хорошо платили, он работал лучше, если платили мало, он старался поскорее сменить адрес одной изыскательской партии на другую.

Тридцатипятилетний холостяк, он не нажил друзей, хотя и тянулся всегда к людям. Когда представлялась возможность, он любил на широкую ногу кутнуть, причем денег, вынутых из кармана, никогда не считал и никому не разрешал расплачиваться. Он мог в один раз выложить в ресторане всю свою месячную зарплату, рассчитываясь за случайных собутыльников, а потом, коротая дни до получки, вспоминать об этом без сожаления, приговаривая с улыбкой: «Дали мы в ту ночь антраша, ничего не скажешь». Ник мог занять у товарища крупную сумму и отдавать ее на протяжении года, а то и больше. Собственно говоря, он всегда был в долгах. К нему и сюда, в горы, приходили письма со штемпелями разных городов. Авторы этих писем напоминали о давно взятых в долг маленьких или больших суммах. Мотовилов читал эти письма улыбаясь, лениво покусывая мундштук маленькой трубочки желтыми прокуренными зубами и посвистывая. Если в каком-либо из писем содержались очень крепкие выражения, Ник щурился, словно что-то взвешивая в уме, и наконец изрекал:

— А Степке, пожалуй, и впрямь надо деньги вернуть. С прошлого года ждет. Такое стоическое терпение достойно награды. Конечно, не все четыреста, а двести переведу в первую же получку.

Но приходил день зарплаты, и Мотовилов решал:

— Жирно ему двести. Хватит и ста на первый случай, продержится.

И отправлял перевод с поцелуями и приветами, с красноречивым заверением выслать остальную сумму «на днях».

Вероятно, чувствуя неприязнь Нины, Мотовилов никогда не отпускал по ее адресу тех вольных шуточек, за которыми не лез в карман, разговаривая с Аней или Наточкой.

Был еще один человек в экспедиции, присутствие которого постоянно чувствовала Нина. Она никогда не вспоминала об этом человеке, если его не было рядом, но стоило лишь ему появиться, как в ней просыпались далекие воспоминания. Открытое лицо Бекетова, его умный прямой взгляд и всегда отдающая добродушием улыбка сильного, здорового человека не могли вызвать недоброжелательства. Но большие синие глаза смотрели с плохо скрытой тоской.

С Игорем Бекетовым Нина вместе поступала в институт и вместе защищала диплом. На третьем курсе он ухаживал за ней, приглашал в кино, в театр. Но он ни разу не попытался объясниться в любви, был только учтив и предупредителен во время их нечастых совместных прогулок и смотрел на нее взглядом, полным восхищения… Когда Нина вышла замуж за Сергея Мочалова, Бекетов неделю не приходил в институт на занятия. В радостной суете первых дней она не обратила на это внимания. Когда Игорь появился в институте, он был сдержанным и серьезным, только некоторая бледность могла навлечь на мысль, что он был не совсем здоров. И в самом деле, Бекетов принес справку от врача, что болел ангиной. А на следующей неделе институт облетела новость: Игорь женится на Ире Шпаковой, студентке второго курса, худенькой, робкой девушке, с маленьким болезненным личиком. Многие не верили и обращались к Бекетову за подтверждением, и тогда он резко встряхивал головой и, вызывающе поджимая губы, говорил:

— Да, женюсь. В четверг приглашаем на свадьбу. Будем с Ириной рады…

Злые языки стали говорить о Бекетове: «Это он не на Ирке, а на ее трехкомнатной московской квартире женится, да на заслугах покойного папы. Вот посмотрите, останется в главке, и дело с концом. Карьерист».

После смерти отца у Иры действительно осталась в центре Москвы трехкомнатная квартира со всеми удобствами… Но Бекетов опроверг эти предсказания. Защитив на «отлично» дипломный проект, он уехал на север в самый далекий, труднодоступный район. Ира осталась в Москве и родила сына. Два года спустя Бекетов был зачислен в экспедицию профессора Хлебникова, в ту самую экспедицию, с которой выехала и Нина. Они встретились в Москве, оба повзрослевшие, начавшие самостоятельную жизнь.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, как здоровье Иры? — первая заговорила Нина. Но Бекетов отвечал неохотно, и Нина сразу почувствовала, что ему неприятны эти расспросы.

Так было перед отъездом из Москвы. Здесь же, в затерянном горном лагере, Нина все чаще и чаще стала замечать на себе его пристальный внимательный и, как ей казалось, тяжелый взгляд.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Родной мой Сережа, — читал Мочалов. — Я уже добралась до места назначения. Была в нашем гнездышке, все вымыла и вычистила и за беспорядок на столе тебя побранила. Только не строго. Опасаюсь лишь, что мои труды уничтожит пыль. В ветреные дни она набивается во все щели.

Завтра мы уходим на несколько дней в горы на топографическую съемку. Страшно скучно без тебя, и все мои мечты сейчас только о будущей встрече. Когда вернешься в Энск, дай об этом знать. При первой же возможности вырвусь к тебе. Не болей и не грусти слишком много. Грусти ровно столечко, сколечко не мешает твоей работе. Целую тебя, бесценного. Твоя Нина.»

Подполковник Мочалов читал это письмо, стоя на твердых плитах бетонированной дорожки аэродрома невдалеке от стартового командного пункта. За его спиной сновали техники и механики, проносились керосинозаправщики, в будке СКП звонили телефоны. А он стоял, отвернувшись от суетящихся людей, с таким видом, словно до всего этого ему не было ровным счетом никакого дела.

Время от времени к Сергею подходил то один, то другой офицер, коротко рапортовал, получал указания и быстро отходил.

Низкий гудок автомашины отвлек Мочалова от письма. Сергей Степанович поднял голову. Прямо на него мчался коричневый «Зим». Мочалов торопливо сунул письмо в карман. «Зим» замер напротив, качнувшись на тормозах. Из него вышел генерал Зернов.

Мочалов вытянулся, шагнул навстречу:

— Товарищ генерал, — отрапортовал он, — полк готов к перелету. Летчики на самолетах. Технический состав занят последним осмотром.

— Добро, добро, — Зернов приветливо протянул руку. — Значит, все готово? Ну что же, еще раз справимся о погоде на маршруте, и можно будет выруливать на старт.

Генерал внимательно осматривал длинный ряд истребителей, подготовленных к перелету. Возле каждой машины сновали люди. Шел прием техники. Летчики заученными движениями по раз и навсегда намеченному маршруту ходили вокруг своих самолетов, производя внешний осмотр. Техники и механики еще раз проверяли агрегаты. Распахнув прозрачные колпаки кабин, летчики забрались в машины и стали проверять приборы, рули управления, настраивать радиостанции. Над дальней рощицей пронеслось нежное, розовеющее по краям облачко. Переливчато вскрикнул жаворонок.

— Хорош утром аэродром, а?

— Хорош, — улыбнулся Сергей Степанович, — и почему никто из художников не нарисовал всего этого?

— А машинки-то каковы! — сдвинул седые брови генерал. — Так и сияют. Понять не могу людей, что прослужили в авиации десяток лет и покинуть ее хотят.

— А разве бывают такие?

— Бывают, — проворчал Зернов и, не оборачиваясь, головой кивнул назад, в сторону «Зима». — Вон один из таких. Оверко!

Хлопнула дверца, и перед ними появился старшина сверхсрочной службы Оверко, старый шофер генерала. Чуть понурив голову, подошел он к генералу.

— Явился по вашему приказанию.

Зернов толкнул Мочалова в бок и сердито сказал:

— Вот этот из нашей авиации бежит. Подал заявление, чтобы в колхоз его отпустили. Он до войны там бригадиром был, так и сейчас задумал от меня бежать.

— Ни, товарищ генерал, — возразил Оверко, — тико не бежать. Да як можно от вас и бежать?..

— Оверко, — прервал его генерал, недовольно задвигав бровями, — кто у полковника Зернова в июле сорок первого года был воздушным стрелком на дальнем бомбардировщике и кто с полковником Зерновым в глубокий тыл немцев на Штеттин летал?

— Та я ж, товарищ генерал, — упавшим голосом сказал Оверко.

— А кто генерала Зернова, раненого, из-под обстрела на Висле вынес?

— Та я ж…

— Э-эх, ты! — укоризненно закончил Зернов, — а теперь в бега!

— Та ни… — смиренно протянул Оверко и посмотрел на Мочалова, — товарищ подполковник, як перед богом, я перед вами. Ни в какие бега ни собирався. А вот як прочел постановление нашего ЦК о сельском хозяйстве, так будто мени сказав хтось: «Чуешь, Оверко, це для тебе написано». Я ж у колхози до армии був. Своими руками урожаи собирав, та яки урожаи! Зернышко к зернышку. А теперь? Бегут уси из деревни. Тот в токари, тот в инженеры, тот в артисты. Этак чего доброго доживем до коммунизма, а хлеб вырастить да корову подоить нема кому будет. Правильно партия говорит, нужно укреплять на селе кадры. Вот и потянуло меня назад, на ридну батькивщину. Пойду под Запорожье хлеб растить. Тильки ось, товарищ генерал серчают на мене.

— Ладно, Оверко, иди в машину, я еще подумаю, — сердито сказал Зернов и, когда шофер удалился, опять подтолкнул локтем Мочалова, — видали, подполковник? Упрямый он у меня, этот Оверко. Жалко отпускать, да что поделаешь, не век ему баранку крутить. Пусть едет. Между нами говоря, хороший из него бригадир выйдет. Придется мне, старику, нового шофера искать. Жаль. Свыклись. — Генерал посмотрел на далекий горизонт. — Денек сегодня будет жаркий. Так что же, Мочалов, в добрый путь, до взлета осталось немного.

— У нас все готово, товарищ генерал.

— Порядок взлета и сбора все летчики знают?

— Все.

— И этот ваш, отстающий, лейтенант Ларин?

— С ним дополнительно занимался Ефимков. Вчера дал два контрольных полета. Результаты неплохие, можно выпускать.

— Так, — одобрил Зернов и снял фуражку, подставил осмелевшим солнечным лучам свой голый, словно отполированный череп. — На маршруте идите с увеличенными дистанциями между эскадрильями. Плотным строем всего полка на этих новых машинах вам идти еще рано. Сейчас мы поднимемся на СКП, получите последние указания. — Зернов надел фуражку. — Кстати, передайте Ефимкову, что его работа по тактике получила достойную оценку. — Зернов помедлил. Неторопливо пожевал губами, носком сапога толкнул камешек, глаза его насмешливо прищурились:

— Признаюсь вам, Мочалов, меня та беседа за живое задело. Два дня я за Кузьму Петровича переживал. И не утерпел. Знаете, кому позвонил? Маршалу! Очень уж меня возмутило это стремление некоторых наших преподавателей историю причесывать.

— И что же маршал?

— Поддержал. Сказал, что и он обратил внимание на то, что отдельные наши ученые мужи упрощают подобным анализом военную науку. А вчера ночью мне звонил начальник кафедры этой академии, старый мой знакомый. Ефимкову поставили отличную оценку за самостоятельность в анализе воздушной обстановки первых месяцев войны. Так и передайте ему.

Мочалов просиял:

— Вот это подарок будет Кузьме!

Вместе с генералом Сергей Степанович пошел на командный пункт. Там еще раз были повторены все особенности взлета и сбора полка над аэродромом, порядок следования эскадрильи по маршруту. Зернов сразу же сделался сухим и строгим, задавал Сергею короткие контрольные вопросы, времени на раздумье не давал, заставлял отвечать быстро и четко. Когда Мочалов ответил на добрый десяток вопросов, генерал улыбнулся и широкой ладонью хлопнул по карте, лежавшей на столике руководителя полетов.

— Ясно, подполковник Мочалов.

Потом они объехали ровный ряд самолетов, и на выборку у трех или четырех летчиков Зернов проверил готовность к выполнению сложного перелета. Кузьме Петровичу, возившемуся у своей машины, он кратко рассказал о своем разговоре с маршалом и даже заулыбался, видя, как изменилось у Ефимкова лицо, каким восторженным оно стало.

— Спасибо, товарищ генерал. Право слово, мне даже неловко, что за себя заставил побеспокоиться.

— За вас? — строго прервал Зернов, — за одного? Ну, знаете ли, майор! Вот за такие речи стоило бы вам поставить двойку. За военную науку нашу я побеспокоился — вот за что! Нельзя же было стерпеть такие дилетантские рассуждения. По секрету скажу, меня этот вопрос до того взволновал, что появилось желание серьезную большую статью в военный журнал написать. Как вы думаете, а?

— Думаю, она принесет великую пользу.

— Вот это другой разговор, Ефимков, — одобрил генерал, — это уже не только со своей колокольни. Ну что же, товарищи офицеры, пожелаю счастливых посадок, как говорится.

Зернов пожал руку Кузьме и Мочалову, сделал шаг к «Зиму», но обернулся и несколько растроганно посмотрел на них:

— До следующей встречи, дорогие товарищи офицеры. У нас в авиации дороги пересекаются часто. Мы еще, несомненно, встретимся. Не забывайте старика Зернова, будет время — обязательно пишите.

Генерал махнул рукой и сел в машину. Оверко включил скорость. «Зим» бесшумно двинулся вперед, словно поплыл по ровному полю аэродрома. Мочалов и Ефимков переглянулись.

— Хороший мужик, — тихо произнес Кузьма, — заботливый.

Сергей взглянул на часы:

— Пора по самолетам, — сказал он отрывисто, стараясь не выдавать такого же теплого чувства, чтобы не показалось оно меньше и мельче, чем было на самом деле.

А минуту спустя, когда, забравшись в кабину истребителя, Мочалов включил радиостанцию, он услышал ровный и спокойный голос генерала:

— «Радий-один», я — «двадцать первый». Я — «двадцать первый». Как меня слышите? Прием!

Ожил, забурлил аэродром. До этого безжизненные, казавшиеся большими яркими игрушками самолеты огласили воздух упругим ревом турбин.

Сергей взглянул, свободна ли впереди полоса, улыбнулся сидевшему в кабине соседнего самолета Григорию Цыганкову, скользнул глазами по пестрой доске приборов.

— «Радий-один», — донесся снова голос генерала Зернова, ставший вдруг строгим и требовательным, — взлет разрешаю!

И вот уже бежит по бетонке первый истребитель, отбрасывая на траву косую тень. Земля неслышно уходит из-под колес. За герметически закрытой кабиной возникает плавный, едва слышный посвист — он будет сопровождать теперь летчика на протяжении всего маршрута. Растет высота, и кажется, будто самолет, встав на огромные ходули, идет теперь вокруг аэродрома.

Сделав разворот, Мочалов оглянулся назад. Все шло строго по плану. Одни самолеты уже пристроились к нему, другие отрывались от земли и набирали высоту, последние еще бежали по серой бетонке, чтобы в нужном месте оторваться и круто устремиться ввысь, догоняя на петле свои полк. Еще немного, и боевые порядки эскадрилий лягут на курс. В последний раз донесся с земли голос генерала Зернова. Видимо, и взлет, и сбор на петле понравились старому авиатору, потому что голос его прозвучал тепло и добродушно:

— «Радий-один»… Я — «двадцать первый». Счастливого пути!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Техник Железкин оказался в числе тех немногих офицеров, которые не были включены Мочаловым в так называемый «наземный эшелон» — группу техников и механиков, сопровождавшую самолеты в центр переучивания. Железкин остался в опустевшем авиационном городке, но почти каждый день выезжал на аэродром, бродил по рулежным дорожкам, присматривал на стоянках за двумя «спарками»[2]. В душе он, безусловно, завидовал однополчанам, изучавшим в эти дни новый истребитель, но старался убедить себя, что и здесь делает важные дела.

Среди поручений, которые Железкин получил от подполковника Мочалова, было и наблюдение за состоянием летного поля. Когда до возвращения летчиков в Энск остались считанные дни, Железкин в качестве представителя летной части отправился принимать работу аэродромной роты, приводившей в порядок взлетно-посадочную полосу.

Надвинув низко новенькую авиационную фуражку и придав широкоскулому лицу самое строгое выражение, он шел по разогретому солнцем летному полю рядом с командиром роты, высоким щеголеватым капитаном Пастуховым.

Пастухов что-то насвистывал, время от времени с грустью посматривая на свои новые ладно сшитые хромовые сапоги с узкими голенищами, быстро покрывавшиеся аэродромной пылью.

— Ну что, представитель «ВЧ» подполковника Мочалова, принимайте нашу работу. Скажем прямо, аэродромщики мои лицом в грязь не ударили. Порядок идеальный. Может, и обходить аэродром не будем? Просто подпишем акт, да и все.

— Нет, товарищ капитан, обойдем, — сухо возразил Железкин.

Пастухов никогда бы не смог предположить, что этот мешковатый с виду техник окажется таким беспощадным контролером. Узкие, будто заспанные глаза Железкина внезапно оживились, они осматривали каждый квадратный метр летного поля, и Пастухову казалось, что все недоделки его роты, как назло, попадаются им.

— Не это ли вы называете идеальным порядком, товарищ капитан? — с вежливой усмешкой говорил Железкин, указывая на небольшую ямку, обнаруженную на бетонированной полосе. — Да если сюда на разбеге попадет колесо, — до поломки рукой подать. Что же это вы хотите, чтобы у моего командира старшего лейтенанта Спицына, или, чего доброго, у самого подполковника Мочалова покрышка лопнула?

— Сказки рассказываете, младший техник-лейтенант, — недовольно морщился Пастухов, — в квадрат каждую мелочь возводите.

— И в куб возведу, если потребуется, — сурово отчеканил Железкин, — я эту самую алгебру знаю.

Когда, уставшие от долгой ходьбы по аэродрому, они вернулись в штаб и сели составлять акт, Железкин потребовал внести в него примечания о пятнадцати дефектах.

— Вот теперь подпишу, — сказал он, снимая фуражку, и красным клетчатым платком вытер со лба пот. Он поставил свою подпись на листе чуть пониже подписи Пастухова. Капитан неодобрительно взглянул на него и удрученно вздохнул:

— Тяжелый вы человек, Железкин!

— Тяжелый, товарищ капитан, — нисколько не обижаясь, с готовностью подхватил Железкин, и щеки его затряслись от смеха, — это вы точно сказали — тяжелый. Целых девяносто кило вешу. Откуда же во мне может легкость взяться?

В городок Железкин вернулся в приподнятом настроении. Причин для этого было две. Во-первых, возвращаются товарищи и скоро опять закипит на аэродроме беспокойная, несущая каждый день что-то новое, трудовая жизнь. А во-вторых…

В прошлом году в городе на новогоднем балу Железкин познакомился с бойкой, смешливой девушкой Катей Лебедевой. Она работала каменщицей на стройке. Всякий раз, как только Железкин получал городской отпуск, он торопливо мчался к огромному, возведенному наполовину, кирпичному корпусу и там находил Катю. В простом черном ватнике и косынке, чуть спадающей на лоб, выпачканная известью и цементным раствором, она встречала его не особенно приветливо, приводя часто в смущение и растерянность:

— Ну, чего пришел? Сколько раз тебе говорила — на участок не приходи.

— Катя, — жалобно тянул Железкин, — я два билета на второй сеанс достал. Увольнительная у меня до двадцати трех ноль-ноль. Как раз бы успели. Пойдешь?

В Катиных глазах быстро исчезало суровое выражение, и они уже добродушно щурились, излучая смех.

— Ты после работы заходи, я сегодня в пять кончаю, — говорила Катя. И они шли в кино.

Однажды Железкин пришел на строительный участок грустный, и Катя даже не решилась его отругать. Пытливо вглядываясь в его осунувшееся лицо, она спросила:

— Что-то случилось?

— Случилось, — хрипловато ответил Железкин, — истек срок службы. В запас меня из армии и всех моих одногодков увольняют.

Катя побледнела и стала зачем-то долбить мастерком первый попавшийся кирпич.

— Значит, на родину поедешь? В деревню?

— А ты? — вместо ответа спросил Железкин.

— А что я! — беззаботно ответила Катя, — мы скоро четвертый этаж закончим и на другой объект перейдем. Вот и все!

Железкин помолчал и спросил:

— Катя, а как ты думаешь, может, мне на сверхсрочную остаться?

Он ждал ответа… Шли секунды, Катя молчала, но не потому, что для нее что-либо было неясным, а потому, что она хотела заставить его поволноваться. Наконец девушка улыбнулась, просто, доверчиво.

— А ты оставайся, — сказала она тихо, — опять будем вместе.

Железкин еще не знал, оставят его на сверхсрочную или нет. В тот вечер он вернулся в казарму полный раздумий, мрачный и расстроенный. А у писаря Сеничкина, вездесущего и всезнающего, была заготовлена для него особая весть. Под большим секретом Сеничкин сообщил:

— Слышь, Железкин, я точно знаю. Тебе наши офицеры складчину делают и подарок перед демобилизацией хотят преподнести — именной серебряный портсигар. Хочешь, скажу, кто участвует? Подполковник Мочалов, майор Ефимков, Спицын и Цыганков. Вот! Это точно, но только по секрету!

Железкин растроганно заморгал глазами.

— Значит, и подарок преподнести решили? А если я, допустим, увольняться не хочу, тогда что?

— Ты что, надумал на сверхсрочную проситься?

— Надумал.

— Тогда к своему командиру обращайся.

В тот же вечер Железкин отправился к Спицыну. Спицын пошел к командиру эскадрильи, тот к Мочалову, и судьба старшего сержанта была решена. Его оставили в полку на сверхсрочную службу. Прошло несколько месяцев, и за отличное обслуживание реактивной техники Железкину присвоили звание младшего техника-лейтенанта. Он так и остался работать в звене Бориса Спицына. Когда в полку узнали, что Железкин собирается жениться, Мочалов отдал приказание выделить ему отдельную комнату, и Железкин переехал в нее из общежития.

Неделю назад Железкин с Катей расписались.

Но жила Катя по-прежнему в городе, так как в комнате еще нужно было покрасить полы и выбелить стены.

И вот сегодня Железкин, чувствуя в себе необыкновенный прилив сил, решил, не дожидаясь, пока КЭЧ пришлет рабочих, отремонтировать комнату сам.

Он облачился в старый летный комбинезон, принес из коридора два ведра с краской, большую малярную кисть и лестницу. Через минуту он уже работал вовсю. Кисть размеренно двигалась по стене, оставляя за собой влажный голубоватый след. В окно заглядывали вечерние солнечные лучи и причудливыми бликами ложились на пол. Железкин остановился передохнуть и, по-хозяйски осматривая комнату, стал прикидывать, где будет стоять шкаф, кровать, где обеденный стол. То ли от солнца, то ли от внезапно нахлынувших приятных дум, его глаза весело щурились.

Еще не было никакого официального сообщения, еще никто не получил никаких телеграмм и писем, а большинство обитателей Энска уже знало, что где-то над центральной полосой России со стремительной скоростью рассекают небо новые реактивные истребители, с каждой минутой сокращая путь до Энска.

Началось с того, что утром в гарнизонном магазине Галина Сергеевна Ефимкова столкнулась с комендантом аэродрома капитаном Сидоркиным, покупавшим новые погоны и петлицы.

— В честь чего это вы решили принарядиться? — улыбаясь, спросила она.

— День очень ответственный у меня сегодня, — ответил капитан и, не вдаваясь в подробности, поспешил раскланяться. Галина Сергеевна вдруг подумала, что предстоит какое-то важное событие. Выйдя из магазина, она встретила Железкина. Он был чисто выбрит, сапоги блестели, как на параде.

— Здравствуйте, Железкин, — окликнула его Галина Сергеевна. И спросила, подстрекаемая любопытством: — Куда собрались в такую рань?

— На аэродром тороплюсь.

— Это зачем же? Если летчиков нет дома, техникам тоже мало заботы.

— Не так, — хрипловатым баском ответил Железкин, — техникам всегда много заботы.

А потом по просторной улице Энска мимо широкостволых лип промчались два зеленых пузатых керосинозаправщика. Эти автомашины подавались на аэродром только в день полетов, в иное время им нечего было там делать.

Не рассеялись еще клубы пыли, как по направлению к аэродрому, подпрыгивая, пронесся «газик» командира авиатехнического батальона майора Розова. Высунувшись из кабины, Розов помахал Галине Сергеевне.

Городок оживал, становился бурливым и озабоченным. Теперь Ефимкова не сомневалась, что весь оставшийся в гарнизоне личный состав к чему-то готовится.

Не заходя домой, она завернула в санчасть. Валерия сидела в небольшой комнатке дежурного врача и что-то писала.

— Подождите, Галя, я сейчас, — извинилась она.

— Да я только на минуточку, — сказала Галина Сергеевна, — по важному делу.

Валерия подняла на нее глаза. Тяжелый локон упал на белоснежный, еще похрустывавший после стирки халат.

— Вам не кажется, Валерия, что сегодня у нас в Энске необычайное оживление?

— Да как же не кажется, я еще с утра заметила. Наш начальник велел выслать на аэродром санитарку. А когда на аэродром санитарку высылают? Если полеты назначаются. И мудрствовать нечего.

— Значит, наши прилетят? — обрадованно спросила Галина Сергеевна и покраснела, словно ей стало неловко оттого, что вырвалось это восклицание.

— Соскучились, Галина Сергеевна, по своему богатырю?

— Соскучилась.

— Я тоже, — Валерия доверчиво положила ладонь на ее локоть, — по секрету скажу: краситься и следить за собой стала в эти дни больше.

И, заметив удивление в глазах Галины Сергеевны, пояснила:

— Лицо у меня пожелтело, не хочется Грише показываться такой. На аэродром хотела поехать сама, да разве подполковник Мерлушкин позволит. Усадил за отчетность. — Она вздохнула. — Не пишется. Никакая латынь не идет сейчас на ум.

— Значит, по-вашему, точно, что это ждут наших?

— А кого же еще? — убежденно ответила Цыганкова и, отойдя к подоконнику, поправила потревоженную ветром занавеску.

— Спасибо, Валерия, побегу обед готовить, — заторопилась Галина Сергеевна.

— Не забудьте про вино, — улыбнулась Цыганкова.

…Не было еще и двенадцати, когда слитный гул турбин известил обитателей Энска о приближении полка. Из домов на улицу выбегали ребятишки, в распахнутых окнах появлялись головы женщин, оторвавшихся от домашних дел, чтобы увидеть, как промчатся над Энском стремительные тени самолетов, чтобы, по крайней мере, выделить из общего строя ту дюжину сверкающих на солнце истребителей, в составе которой летит муж.

Принимать полк на аэродром приехал исполняющий обязанности командира дивизии полковник Шиханский. Он стоял на СКП, держа в руке микрофон. На первый взгляд могло показаться, что полковник нервничает и лишь поэтому так крепко вдавливает черную пластмассу микрофона в ладонь. Но нет ничего более обманчивого, чем первое впечатление. Шиханский был расчетливым человеком, привыкшим прежде всего все хорошо взвесить, а потом решать. Зная, что Мочалов один из лучших командиров, он не стал вмешиваться и сдержался, ни слова не послал в эфир даже в тот миг, когда молодой лейтенант Ларин слишком поздно выровнял свою машину, а потом так небрежно приземлился, что едва не чиркнул плоскостью о бетонку.

Шиханский только плотнее сжал зубы и нахмурился.

Один за другим заходили на посадку истребители, и была во всем этом стремительном движении строгая последовательность, доступная лишь тем, кто много и упорно тренировался. Высокие хвосты самолетов уплывали в сторону от бетонки, скрываясь в коричневатой пыли.

Шиханский хмурился, но хмурился сдержанно. Сквозь эту сдержанность так и пыталась пробиться улыбка, и если бы не способность полковника всегда оставаться внешне непроницаемым, пожалуй, улыбке это бы удалось. Шиханский накануне получил сообщение о важной доверенной ему задаче. Трезво оценив возможности своих командиров, он пришел к выводу, что задача по силам прежде всего подполковнику Мочалову. Пусть Мочалов немного педантичен и своенравен, все равно никто лучше его летчиков не сможет выполнить эту задачу. Вот почему всегда требовательный и взыскательный полковник Шиханский готов был на этот раз простить командиру энского полка некоторые прегрешения его подчиненных в технике пилотирования.

Постепенно гул турбин затихал над аэродромом. У машин собирались техники, механики, младшие авиаспециалисты. Керосинозаправщики тотчас же подъезжали к истребителям, чтобы наполнить горючим опустевшие баки, — боевые машины на приграничном аэродроме всегда должны быть готовы к взлету.

Из окна СКП Шиханский видел, как мчался через аэродром открытый «газик». В нем сидели Мочалов, его заместитель Ефимков. Спустя минуту узкая лесенка, ведущая на второй этаж СКП, задрожала от тяжелых шагов. Полковник Шиханский с равнодушным видом повернулся спиной к выходу. Лицо его, располневшее, чуть желтоватое, моментально приобрело замкнутое выражение. Застыли глаза, и резче обозначились на щеках складки. Можно было подумать, что это смотрит человек, которому глубоко безразлично, сколько самолетов прилетело, как они совершили посадку и произвели рулежку и, тем более, кто придет к нему сейчас. Именно в таком подчеркнутом спокойствии усматривал Шиханский способность старшего начальника заставить подчиненных проникнуться к себе уважением и почувствовать некоторую боязнь. И действительно, шаги у него за спиной стихли значительно раньше, чем раздался голос Мочалова:

— Товарищ полковник, разрешите войти.

— Да, да, — рассеянно отозвался Шиханский, словно только что очнулся от задумчивости.

Мочалов, запыхавшийся от быстрой ходьбы, вытянулся в положении «смирно». За ним, комкая в руках шлемофон, стоял Ефимков.

— Товарищ полковник, — громко доложил Мочалов, — полк закончил переучивание и прибыл на место базирования. Перелет выполнен без происшествий.

Шиханский шагнул к нему, внезапно заулыбался, приветливо сощурились глаза под редкими бровями. Он протянул Мочалову руку и бодро сказал:

— Вольно, подполковник. Однако вы упустили в своем рапорте одно слово. Надо было сказать не просто «прибыл», а «благополучно прибыл». Именно благополучно, если, конечно, не брать во внимание корявую посадку офицера Ларина.

Шиханский опять улыбнулся, а Мочалов смущенно кашлянул, уловив в этом полушутливом замечании укор. Он хотел что-то ответить и сделал порывистое движение, но полковник жестом остановил его.

— Ничего, Мочалов, ничего. Эта посадка не ложка, а малюсенькая капля дегтя в хорошо выполненном перелете на новых машинах. Будем считать, что все благополучно, тем более, что последний отрезок маршрута вы шли в трудных условиях. Я доволен, полк вы привели вполне прилично. Летный состав, вероятно, устал?

— Так точно, товарищ полковник.

— Распустите его немедленно по домам. Сегодня никаких совещаний и никаких разборов. Вас всех семьи заждались.

— Не только семьи нас, — загудел Кузьма, — и мы их.

— Ну, можно сказать, вы уже на пороге радостной встречи, — быстро произнес полковник, снова принимая озабоченный вид. — Завтра — отдых. Затем даю вам три дня на то, чтобы боевая техника была приведена в полный порядок. А потом за учебу. Помните, что полеты потребуют от вас большого напряжения.

— Да, товарищ полковник, — подтвердил Сергей, — пользоваться прибором в полетах наперехват дело сложнее. Я уже раз попробовал и убедился.

Шиханский ладонью провел по худой щеке и вздернул плечами:

— Сложное? — прищурился он, словно от солнца. — Ну, Мочалов, разочаровываете вы меня. Я на вас как на каменную гору надеюсь, а вы пасовать перед трудностями собираетесь.

— Вы меня не совсем верно поняли, — поправился Сергей, — сложная задача — это не значит невыполнимая.

— Вот именно, подполковник, — одобрительно кивнул головой Шиханский. — Ваши слова дают мне основание верить, что выполните вы и новую, более трудную задачу, возложенную на ваш полк. Вам предстоит в ближайшее время испытать новую машину в полетах на высоту. Для этой цели сюда путь держит конструктор генерал Северцев.

— Северцев! — воскликнул Сергей, — тот самый…

Сергей Степанович тотчас же вспомнил лицо пожилого человека, так хорошо знакомое по портретам каждому летчику-реактивщику.

— Да, тот самый, — подтвердил Шиханский, — он страшно хочет, чтобы эту машину как следует-погонял на высоте не заводской испытатель, а строевой летчик, основной потребитель конструкции. К тому же на одну из машин поставят кое-какое новое оборудование, облегчающее на высоте пилотаж.

II

Лейтенант Ларин сидел у себя в комнате и листал толстый черный альбом. В альбоме хранились фотографии родных и знакомых. Но сейчас он искал там другое. Бережно вынул он заложенные между двумя листами альбома голубые курсантские погоны. Это были те самые погоны, которые он впервые нашил на свою гимнастерку в авиационном училище, куда поступил, закончив спецшколу ВВС. Губы лейтенанта сложились в горькую усмешку. Ларин бережно провел пальцами сначала по одному, затем по другому погону, пробуя, не запылились ли они. Нет, погоны были чистыми. Он поднес их к лицу, даже понюхал и положил на место.

Потом он перевернул в альбоме еще одну страницу и увидел вырезку из многотиражки. В небольшой заметке рассказывалось о его успехах в обучении летному делу. Заметку эту Ларин знал наизусть, слово в слово, но сейчас начал читать ее опять. Услышав за спиной шаги, он торопливо встал.

— Дверь у вас не заперта, лейтенант, — прозвучал надтреснутый тенорок Пальчикова, — вот я и вошел без спроса. Совсем по пословице: «нежданный гость хуже татарина». Может, во мне и впрямь есть что-то от татарина, а? Где у вас зеркало, лейтенант?

Пальчиков подошел к висевшему в углу зеркалу, поправил волосы и весело присвистнул:

— Ничего нет. Истинно русское лицо. Чем занимаетесь, лейтенант?

— Альбом вот со всякими детскими и курсантскими снимками рассматриваю.

— А-а, мемуарное настроение? Надо о будущем, о завтрашнем дне подумать, а вы о прошлом.

Ларин угрюмо наклонил голову, захлопнул альбом. Глаза у него сузились, и полоски бровей над ними слились.

— А какое у меня будущее, товарищ командир звена? Отчислят меня за сегодняшнюю посадку, не иначе.

— Да, посадочка у вас была сегодня такая, что у меня мурашки по спине проскользнули, — не переставая улыбаться, сказал Пальчиков. — Еще бы немного, и вы бы классически разложили аэроплан. И какой аэроплан! Не «По-2» древний какой-нибудь, а реактивный…

— …который дороже такого непутевого летчика, как я.

— Ну, это положим, — перебил Пальчиков, — что касается меня, то я привык считать, что самое дорогое в авиации — это одушевленный предмет… То есть, летчик… Душно что-то у вас…

Ларин открыл окно. В небольшую комнату ворвался холодящий вечерний ветерок. Ларин задумчиво посмотрел на далекую перспективу горного хребта. Вершины были освещены заходящим солнцем, и снег на них от этого приобрел мягкий розовый цвет.

— Мне так и кажется, товарищ старший лейтенант, — грустно заметил Ларин, — что сейчас, пока мы с вами беседуем, командир полка пишет приказ о моем отстранении от полетов.

— Когда кажется, — нужно креститься, — сухо прервал его Пальчиков, — эх вы! Не дорога вам, оказывается, честь нашего звена.

— Нет, дорога! — убежденно воскликнул Ларин, — очень дорога. Поэтому и стыдно, что вас подвел.

Пальчиков насмешливо скользнул по нему зеленоватыми глазами.

— Стыд на этот раз можете оставить при себе, — отрезал он. — Понятно? А мне упорство, настойчивость, волю выложите. Вот!

— Да как же, если у меня не получается, — почти с отчаянием воскликнул лейтенант Ларин, и на его макушке смешно встрепенулся рыжий, совсем мальчишеский вихор, — что же мне делать?

— Прежде всего, не впадать в меланхолию, — холодно посоветовал Пальчиков. — Подумаешь — страдания молодого Вертера! Нужно проще и мужественнее смотреть на трудности. Тогда и порядок будет. Я вот знал одного молодого летчика, Ларин. В недалеком прошлом то, что расскажу, было. Тоже вроде вас летал. Что ни посадка, то промаз и промаз. Бедный истребитель до самого конца бетонки выкатывался. «Козлов» отдирал — не счесть. И махнули было на этого парня рукой. Дескать, в отставку списать. А он тоже, вроде вас, вместо того, чтобы бороться, взял да повесил голову.

Пальчиков неторопливо опустился на свободный стул и согнутым пальцем постучал себя по лбу.

— Тормозных щитков в этом агрегате тому товарищу не хватало. И нашелся у нас в полку человек, который приделал эти тормозные щитки и работать их заставил. Замполит наш бывший, подполковник Оботов. Пришел к нему и кулаком по столу как стукнет: «Вы, — говорит, — настоящий советский человек или нет? Неужели вы даром носили в детстве пионерский галстук, а потом комсомольский значок, а теперь кандидатский билет в члены партия? Неужели вы даром пели хорошие советские песни о мужестве и геройстве. Неужели вы даром читали про Павку Корчагина и летчика Маресьева?.. Как взял его в работу, так что у того даже рубашка к спине прилипла. Отругал его наш Оботов, а потом все до капельки рассказал, с чего надо начинать самостоятельную подготовку, какие тренажи и как проводить в кабине. Сам стал к нему на тренажи приходить, каждый вылет разбирал. На общем разборе полетов — оно, знаете, одно дело. Там не всегда про все время есть командиру сказать. А вот когда каждую твою промашку оценивают да про каждый успех говорят — здорово получается. Летчику, о котором я говорю, наука пошла впрок. Получился из него кадр, в составе любых групп теперь летает.

Пальчиков встал и медленно прошелся по комнате.

— С вами подобное же происходит, Ларин, — продолжал он, — значит, надо взять себя в руки. Больше твердости, упорства. У вас все данные летчика-истребителя. Я вам поместному скажу, каждый день буду вам помогать, но и вы приложите силенки. Идет?

Ларин вскинул голову.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Значит, вы верите в меня? С завтрашнего же дня возьмусь за тренажи и теорию. — Лейтенант помолчал и добавил: — А тот летчик, про которого вы только рассказывали, он что, и теперь в нашем полку служит?

— Служит.

— И кто же это?

— Ваш покорный слуга, маэстро, — рассмеялся Пальчиков и, сняв с головы фуражку, шутливо раскланялся с опешившим лейтенантом Лариным…

III

Дома одиночество тяготило Сергея Мочалова. Когда он останавливал взгляд на портрете жены, на ее больших, ясных глазах, ему казалось, что и в них живет такая же тоска, что и в его душе. Острая тоска по встрече. Она гнала из дому. Мочалов старался как можно меньше бывать в своей комнате, где каждая вещь напоминала Нину.

Новые самолеты в первых же полетах обнаружили свои особенности, показали летчикам свой «характер». Одним из первых вылетел на перехват учебной цели — бомбардировщика, поднятого с соседнего аэродрома, Цыганков. Двадцать минут вел он поиск, то и дело принимая с командного пункта короткие распоряжения офицера, руководившего наведением на цель.

— Крыша — триста, — звенело в эфире, — ручей — двести сорок, скорость восемьсот, пять минут.

По зашифрованной переговорной таблице под словом крыша подразумевалась высота, цифра триста означала десять тысяч метров, ручей — курс.

И пока гудели турбины в воздухе, на земле оператор напряженно следил за тем, как на экране локатора перемещаются две отметки целей — отметка, обозначающая «воздушного противника», и отметка, обозначающая самолет, ведущий поиск.

Отметки все ближе и ближе надвигались друг на друга, так же, как в воздухе надвигались друг на друга истребитель и бомбардировщик. Все короче и короче становилось расстояние между самолетами и, наконец, достигло той величины, с которой начинал действовать новый прибор.

Полковник Шиханский, лично руководивший первым перехватом, процедил сквозь зубы:

— Теперь опеки достаточно. Пусть сами выходят.

В воздух ушла команда:

— Я — «Планета». «Первый» приказал встречать гостя самостоятельно. О сближении доложить.

— Я — «Сокол-пятнадцать», — передал на землю Цыганков, — вас понял.

И с этой секунды началось самое трудное. Маленькая подвижная черточка на экране прибора у Цыганкова показывала «противника» впереди. Цыганков мчался над верхним слоем облачности по ее указанию и проскочил цель, не успев произвести атаку. Черточка на приборе отплыла вниз, словно говоря ему издевательски: не поймал. И снова команда дежурного штурмана выводила его на цель. Так повторялось три раза. Цыганков заглушал в себе пугающую мысль: «Уйдет. Не перехвачу». И только в четвертый раз, вовремя сделав разворот, он сумел удачно выполнить прицеливание. Весь загоревшись от радости, он передал: «Гостя» вижу. Атакую». На земле, на командном пункте Шиханский с непроницаемым лицом сказал радисту:

— Атаки прекратить. Пусть идет домой.

Устало вылезая из кабины, Григорий откровенно признался Мочалову:

— Трудно было, командир. Ох, и трудно!

— Где же вы видели, замполит, чтобы новое давалось без труда, — весело улыбнулся Сергей Степанович. — Хорошо хоть — перехватили. Задал бы нам Шиханский…

— Но вы понимаете, — настойчиво повторил Цыганков, — мне было трудно. Мне, старику. А что будет, когда мы станем поднимать на такие перехваты молодежь?

— И что же вы предлагаете?

Медленно стаскивая с головы Шлемофон, Григорий сказал:

— Большую работу надо вести. Одних методических занятий мало. Мне думается, товарищ командир, надо во всех эскадрильях провести партийные собрания по этому вопросу, иначе народ не мобилизуешь. С молодняком нужны дополнительно беседы и тренажи.

— Одобряю, — согласился Мочалов.

Вскоре работа в эскадрильях закипела. Дни наполнились занятиями, разборами полетов, тренажами. Учились летчики. Учились техники под руководством Скоробогатова.

Мочалов ежедневно в пять утра выходил из подъезда своего дома. Вдыхал холодный воздух предгорья, так напоминающий своей чистотой родниковую влагу, осматривал горизонт, прикидывая, соврали или не соврали «ветродуи», обещавшие «подходящую облачность». Потом подкатывал Ефимков на «газике», и, наскоро позавтракав в столовой, они мчались на аэродром.

Стояли дни с низкой облачностью и ветром, с редкими, скупыми дождичками. Их никак нельзя было пропускать, потому что только в такие дни можно было обучать летный состав сложным видам подготовки. Мочалов работал чуть ли не сутками. Иногда, закончив в семь вечера дневные полеты, он оставался тут же, чтобы поприсутствовать на ночных, начинавшихся в девять и длившихся до утра.

Когда солнце рассеяло облачность и небо над Энском победно заголубело, сложные полеты пришлось прекратить, и Мочалов перенес внимание на обучение молодых летчиков технике пилотирования. Он решил сделать три полета в паре с лейтенантом Лариным и вызвал его накануне в штаб. Вместе с Кузьмой Ефимковым Мочалов составлял плановую таблицу, когда в кабинет вошел Ларин. Лицо лейтенанта было бледным. Он нервно комкал ремешок планшета.

— Чего волнуетесь? — сердито спросил Сергей Степанович, глядя на него уставшими глазами.

— Простите, товарищ командир, — окончательно растерялся Ларин, — когда мне сказали, что вы меня вызываете, я решил, что речь пойдет о моем отстранении от полетов за последнюю посадку.

Кузьма посасывал папироску, прислушиваясь к разговору.

— Какой прыткий, — усмехнулся Мочалов, — значит, сразу к такому заключению пришли? Ерунда. Самое лучшее средство научить летчика летать — это заставить его летать. И часто. Вот и Кузьма Петрович подтвердит. Понятно?

— Понятно, — машинально повторил Ларин, ровным счетом ничего не понимая.

— И решение мое таково. — Сергей положил руку на белый лист плановой таблицы с видом, означающим: «Решение твердое, бесповоротное». — Вы будете летать, пока стоит хорошая погода, и по два раза в день. — Сергей поморщил лоб и прибавил: — А если себя хорошо покажете, то и по три! На завтра я вас включил в плановую таблицу. Подойдите ближе. Утром вместе со мной сделаете полет по кругу на учебном. Справитесь с посадкой, пущу на боевом. Пойдем вот по этому маршруту парой.

Подполковник взял из стоявшего на чернильном приборе деревянного стаканчика остро отточенный карандаш и по разложенной на столе пестрой карте провел тонкую линию. Она начиналась от Энска и углублялась в коричневый горный массив, заканчивалась почти у самой вершины хребта. Кузьма Ефимков улыбнулся, наблюдая за движением карандаша, и, когда Ларин вышел из кабинета, сказал, сбивая пепел с угасающей папиросы:

— Значит, не выдержало сердечко! Решил поближе к геологам маршрут проложить?

Мочалов слегка покраснел и засмеялся:

— Что же поделать — и у командира истребительного полка сердце не камень!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Дорога кончилась, исчезла и тропинка. Изыскатели карабкались по голым скалам меж огромных угрюмых гранитных валунов, напоминающих в темноте кладбищенские памятники. Шли в строгом порядке: впереди Гриша Оганесян, за ним три буровых мастера, в самом конце цепочки Игорь Бекетов и Нина.

Все были нагружены. Гриша нес тяжелый ящик с кипрегелем и рюкзак с провизией. Буровые мастера — пару пестрых геодезических реек, складную палатку и треногу. Громоздкий ящик захватил Бекетов. Улыбаясь, он говорил, что доставит его к месту назначения не хуже ишака Мульки. Нину, единственную в этой небольшой экспедиции женщину, решили освободить от всякой ноши, но она наотрез отказалась и взяла рюкзак с провизией.

Гриша Оганесян шел легко и пел длинную песню на армянском языке. Песня была печальная, древняя, как и самый род Гриши Оганесяна.

Буровые мастера, не привыкшие к трудным переходам, тяжело отдувались и почем зря ругали горы, недоумевая, кто их мог только выдумать.

Нина тоже устала. Ремни рюкзака резали ей плечи. Она уже не однажды снимала его и несла в руках. Перед ней широким шагом опытного альпиниста двигался Бекетов. Рукава его клетчатой рубашки были закатаны, обнажая крепкие мускулистые руки. Бекетов часто оборачивался и предлагал Нине взять у нее мешок с продуктами. Остановившись, он ждал, пока она, тяжело дыша, приближалась к нему. И странное дело: незнакомое чувство неприязни вдруг овладевало Ниной. Ей не хотелось показаться слабой и беспомощной перед этим человеком, она не хотела принимать от него никакой помощи. Под войлочной широкополой шляпой оживали прядки ее светлых волос и на ветру бились о лоб, покрытый каплями пота.

— Спасибо, — отвечала она с деланной улыбкой, удерживаясь в самый последний момент от резкости, — у меня еще есть силы, Игорь Николаевич.

Бекетов молча кивал головой. Взгляд его умных глаз, казалось, говорил: «Да, я вас понял, Нина Павловна. Вам неприятно мое вмешательство, как и сам я. Я же вижу, что вы устали по-настоящему. Зря противитесь». Нина понимала все это, и, когда Бекетов поворачивался к ней спиной и продолжал путь, она смотрела вслед ему с сожалением, ей становилось неловко. «В сущности, чего я упрямлюсь?», — думала она раздраженно, противореча себе самой. Мелкие камешки похрустывали под ногой. Внизу в извилистом узком ущелье лежал непроницаемый туман. Вероятно, над землей висели облака, возможно, накрапывал дождь. Здесь же, на высоте, ослепительно голубел горизонт.

К вечеру изыскатели достигли района, намеченного профессором Хлебниковым для съемки. Горный пейзаж внезапно изменился. Подъем закончился, и широкая зеленая поляна предстала перед глазами.

— Оу! — весело закричал сверху Гриша Оганесян. — Мы пришли, Нина-джан, как самочувствие?

— Проголодалась, Гришенька, — непринужденно ответила Нина.

— Оу! Шайтан меня забери, да что мы будем за мужчины, если не накормим одну-единственную женщину. Нина-джан, сейчас костер будет, шашлык будет.

Гриша отличался неиссякаемой энергией и никогда не бросал слов на ветер.

Покрикивая на буровых мастеров, он заставил их ломать кору орешника и сосен. Минут через двадцать запылал костер, вырывая из тьмы усталые лица изыскателей. Огонь заставил отступить черную горную ночь, сучья потрескивали, даже дым был горьковато-приятным. Люди повеселели. Забыв про усталость, Нина стала помогать Оганесяну готовить ужин. Бекетов и буровые мастера быстро расчистили место для палаток и организовали ночлег. Потом у догорающего костра все вместе ели приготовленный Гришей шашлык и запивали его горячим чаем. После ужина разбрелись кто куда. У костра остались только двое — Бекетов и Нина. Нине не хотелось спать. Она думала о Сергее, об Энске, о будущей диссертации, к которой так много нужно еще готовиться, о Бекетове, молчаливо стоящем рядом. «Ох и трудно мне с ним будет работать, с Мотовиловым бы и то легче».

Пламя костра неожиданно метнулось в сторону, потом вновь выпрямилось.

— Мы завтра рано начнем работу? — спросила Нина у Бекетова. Он поднял голову, и Нина увидела его упрямый широкий подбородок.

— Ваша воля, Нина Павловна, хотите рано, хотите позже.

— Наверное, интересы дела выше моей воли, — улыбнулась она.

— Вы сегодня очень устали, — мягко сказал Бекетов, — мне попросту хочется дать вам возможность получше выспаться.

— Опять скидка на женскую слабость?

— Нет, что вы! В этом переходе вы не уступали по выносливости мужчинам.

Он нагнулся и длинным прутиком помешал в костре. Кончик прутика моментально занялся пламенем. Бекетов подумал и бросил в костер весь прутик. Помолчали.

— Вы почему такой грустный, Игорь Николаевич? У вас дома что-нибудь неладно. С Ирой?

— Нет, с Ирой все в порядке, — ответил Бекетов односложно.

— Так что же?

— Нина Павловна, — усмехнулся инженер, — вы приняли за грусть задумчивость. Просто все эти дни меня преследуют всяческие раздумья о нашей работе.

— Только это? А мне почему-то казалось, вы грустите.

Нина загляделась на огонь. Бекетов, помолчав, спросил:

— Нина Павловна, вас не удивляет то, что мы вот с вами, встретившись через два-три года после института, стали вдруг такими чересчур чопорными и официальными. Помните, как мы с вами на втором курсе в «Бедность не порок» играли? Вы Любой были.

— А вы добрым обездоленным Любимом Торцовым.

— Совершенно верно, — вздохнул Бекетов, — а теперь «вы», «Нина Павловна», «Игорь Николаевич». А ведь однажды, когда я потерял хлебную карточку, вы мне четыре своих талона отдали. Помните?

— Забыла.

— А я помню. По-моему, такие вещи не забываются.

— Хорошее было время, — тихо проговорила Нина.

— Говорят, — продолжал Бекетов, — что у человека до какого-то определенного возраста происходит накапливание мозговых клеток, а потом он начинает существовать за счет накопленного. Если это так, то самое бурное развитие всего сознательного у меня происходило в студенческие годы. Помните: наши лыжные прогулки, диспуты о любви и верности. Мечты о будущем. Хороша юность. В ней идешь по дороге жизни на ощупь, совершаешь ошибки, принимаешь опрометчивые решения, но все это делаешь со светлым чувством искренности. И всегда в юности счастлив, какой бы суровой она ни была!

— А в зрелости?

— Зрелость у человека по-всякому складывается, — пожал плечами Бекетов, — у кого счастливо, у кого нет.

Он вдруг резко поднялся.

— Однако мы засиделись, Нина Павловна. Пора и на отдых.

II

Рано утром изыскатели начали свою работу. Участок для мензульной съемки был нелегким. Белый планшет, привинченный к треноге, то и дело переносили с одного места на другое. Буровые мастера с пестрыми рейками в руках забирались на отвесные скалы. Чтобы съемка площади была наиболее полной и правдивой, нужно было брать отметки во всех характерных точках. Работа шла настолько дружно, что вопреки ожиданиям ее удалось закончить к обеду. Не оставалось никаких сомнений, что за сутки удастся закончить съемку всего участка и на следующее утро можно будет возвращаться на основную базу. Потом по этому маршруту пойдут одни только бурильщики и в намеченных местах возьмут пробу породы, заложат шурфы.

После полудня, когда белый планшет уже изрядно нагрелся на солнце, Бекетов подал сигнал сделать перерыв и возвращаться на обед. Во время съемки, весь поглощенный работой, Игорь Николаевич был внимательным и собранным, приказания его звучали деловито и кратко. Но когда кипрегель был погружен в деревянный ящик, тренога сложена и все оживление рабочего дня прошло, к Бекетову опять возвратилось его вчерашнее настроение. Угрюмая морщинка пересекла лоб.

Забрав рейки и инструмент, двинулись к лагерю. Впереди шли буровые мастера, чуть приотстав от них, Бекетов и Нина. Было тихо. Голубел под лучами яркого солнца вековой снег на горных вершинах, шумел ветерок, запутавшийся в ветвях буковой рощицы, что темнела справа, внизу. Сосны стояли на голых утесах прямые, будто влитые в синее небо.

Неожиданно над пустынными горными долинами и ущельями возник низкий басовитый гул. Нина прислушалась. Гул надвигался и, подхватываемый эхом, становился все мощнее и мощнее. Нина с жадным любопытством стала осматривать небосвод. С востока прямо на них наплывали силуэты реактивных самолетов. Два стреловидных истребителя промчались над поляной, оставив в накалившемся от солнца воздухе только гул. Нина сорвала с головы шляпу и счастливо засмеялась, махнув вслед летчикам.

— Это же мой Сережа весточку о себе прислал! — воскликнула она, обращаясь к Бекетову. — Смотрите, они развернулись и снова летят на нас.

Истребители опять промчались над поляной и круто полезли вверх, набирая высоту. Один из них, тот, что летел впереди, накренился с крыла на крыло.

— Наши… наши… из Энска, — растроганно повторяла Нина и провожала машины неотрывным взглядом, пока они не скрылись в голубой дали, оставив на небе лишь две белые полосы, изогнувшиеся в виде спирали.

— Ой, Сережа, как же хорошо, что ты вернулся! — вслух проговорила Нина, но внезапно смутилась, вспомнив, что Бекетов смотрел мимо нее, туда же, в голубую даль. По лицу его, неожиданно побледневшему, пробежала едва уловимая тень.

— Счастливчик… ваш муж, — невесело усмехнулся он.

Нина даже не поняла сначала смысла этих слов. Она вспыхнула.

— Счастливчик? Да как вы смеете судить о человеке, которого видели всего раз…

Бекетов нахмурился, нагнул голову.

— А как же я могу еще отозваться о нем? Ему все удалось в жизни… Академия, реактивный самолет, любовь…

Нина, не дослушав, пошла вперед быстрыми шагами.

Бекетов остался на месте. Он пристально смотрел на ее вздрагивающие плечи, на колыхающиеся поля широкой войлочной шляпы.

…Ни на обед, ни на ужин Бекетов не пришел.

В этот день изыскатели рано легли спать. Только Нина молчаливо сидела около догоревшего костра. Неожиданно в нескольких шагах от нее из темноты появилась фигура.

— Гриша оставил вам ужин, — сухо сказала Нина.

— Благодарю, я не голоден, — коротко ответил инженер и тихо, с неожиданной искренностью прибавил: — Нина Павловна, я, конечно, все врал.

— О чем? — спросила она, не поднимая глаз.

— О нем, о вашем муже, — голос Бекетова стал глухим, — он хороший, наверное, парень. Но мне-то от этого не легче.

Вопреки ожиданиям Нины, спуск к лагерю изыскателей оказался гораздо труднее восхождения. С рассвета небо затянули серые тучи. Казалось, все живое замерло. Не пролетит, распластав недвижные крылья, серый, как скалы, орел, не шевельнется ящерка в расщелине. Все замерло, и только дождь, нудный, однообразный, шел непрерывно и бесшумно.

Нина чувствовала, как тяжелеет с каждой минутой и плотнее прижимается к телу плащ-накидка. Ноги скользили по желтоватому суглинку.

Возвращались почти в том же порядке. Впереди Гриша Оганесян, за ним два буровых мастера, потом Бекетов и Нина. Третий буровой мастер, пожилой, с морщинистым лицом и красноватым носом, бывший донецкий шахтер Макогоненко, тащился позади всех.

Гриша часто оборачивался, критически оглядывая растянувшуюся цепочку и, не переставая улыбаться, покрикивал: «Быстрэй, быстрэй». Он торопился пройти расположенное на половине пути узкое глубокое ущелье, на дне которого бушевал поток.

Год назад изыскатели перекинули в этом месте неширокий висячий мостик, прозванный Ником Мотовиловым «суворовским». Когда человек, придерживаясь за канатные перила, ступал по нему, мостик покачивался из стороны в сторону. Нина однажды заглянула вниз, в ревущий поток, терпеливо обтачивающий серые валуны, и сейчас же почувствовала неприятный холодок и легкое головокружение. На десятки метров уходила вниз серая пропасть. Но стоило перейти мостик, и человек попадал под навес тысячелетней скалистой громады. А дальше дорога в лагерь становилась все более проходимой…

Один из шагавших впереди бурильщиков, не привыкший к горным переходам, сердито ругнул проводника:

— Привал бы сделать, а ты гонишь.

Но Гриша отрицательно покачал головой:

— Быстрэй шагать надо. Суворовский мостик пэрэйдем, потом про привал говорить будэшь, человек хароший.

— Товарищ Бекетов, — взмолился бурильщик, — разрешили бы хоть вы привал. Замучит он нас. Мы же не норму на альпиниста первого класса сдаем.

Инженер хмуро посмотрел на говорившего, потом глянул вверх, на низко провисшее небо, и ничего не ответил, только зашагал быстрее.

И опять шли. Дождь неожиданно стих, но не надолго. После небольшой паузы он припустил еще сильнее. Теперь видно было, как косыми струями полосует он землю и бредущих по ней людей, усталых и обессиленных.

Чтобы не поддаваться усталости, Нина решила не думать о переходе. Она размышляла о предстоящей диссертации, для которой осталось собрать еще немало материала, обследовать десятки образцов горных пород. Вспоминала Сергея и улыбалась при мысли, что вряд ли он может предположить, что в такую погоду ей приходится идти по этим опасным тропам.

Впереди уже замаячила теснина и перекинутый через нее мостик, покачивающийся над пропастью.

Гриша Оганесян вступил на мостик первым и неторопливо перешел его. Очутившись на другой стороне ущелья, он обернулся, наблюдая, как переходят через стремнину два буровых мастера. Очевидно, по мнению проводника, они это сделали вполне удовлетворительно, потому что Гриша взял тяжелый ящик с кипрегелем, поставленный минуту назад на землю, и вновь зашагал вдоль скалистой стенки. Вот он скрылся за поворотом.

Потом мостик переходил Бекетов. Нина видела его широкую намокшую спину. Он беспокойно оглянулся на нее.

Нина ступила на дощатый, шириной всего в полтора метра настил, тотчас же задрожавший под ее ногами. Она взялась правой рукой за толстый трос. Откуда-то из ущелья внезапно потянуло ветром. Сильный неожиданный вихрь пронесся над ее головой. Но Нина уже видела противоположный берег и твердо сделала несколько шагов по настилу. Новый порыв ветра остервенело качнул мостик, так, что все у нее внутри похолодело. Не выдержав, она заглянула вниз и вскрикнула — до того головокружительной показалась высота и страшен темнеющий далеко внизу поток. Сделав еще несколько шагов, она снова взглянула вниз.

— Что вы делаете?! — закричал Бекетов и с силой потянул ее за собой. Споткнувшись, она прыгнула на твердый грунт.

Бекетов держал ее за руку. Нина подумала, что она бы и сама сделала последний шаг. Но в это самое время наверху послышался нарастающий гул. Нина подняла глаза. Прямо на них катился оторвавшийся от покатого бока горы огромный серый валун. Увлекая за собой соседние камни, он быстро несся вниз, и эхо диким ревом сопровождало его падение.

Бекетов снова с силой рванул ее за руку. Ничего не соображая, она пробежала за ним четыре или пять метров и очутилась под навесом скалы. Обдав их песком и градом мелких камней, лавина пронеслась мимо.

Висячего мостика над пропастью больше не существовало. Ураган сбросил его в горный проток. А на том берегу бессмысленно топтался буровой мастер Макогоненко. Он не кричал и не звал на помощь. Изрезанное глубокими морщинами лицо его замерло в гримасе. Широкой ладонью закрывал он беспомощно раскрытый рот, будто силился удержать крик. А ветер крепчал, и где-то наверху, еще далекий, но уже различимый, возникал гул новой лавины. Никто не знал, в каком направлении она устремится. Огромные камни могли обрушиться на противоположный берег и раздавить, расплющить бурового мастера, оставшегося на открытом месте.

То, что произошло минутой позднее, Нина запомнила, как какой-то кошмарный сон. Бекетов быстро расстегнул рюкзак и выхватил оттуда толстую длинную веревку. С веревкой в руках выбежал он из укрытия и, остановившись у самого края пропасти, крикнул:

— Макогоненко, лови!

Изогнувшись в нечеловеческом прыжке, Макогоненко поймал конец веревки, брошенной через пропасть, и с лихорадочной поспешностью обвязался ею. Потом он двумя руками схватился за веревку, которая недавно служила перилами. Гул лавины стал громче. Огромные глыбы были уже совсем близко. Черная фигура бурового мастера вдруг отделилась от скалы и повисла над пропастью на туго натянувшейся веревке. Бекетов повалился на землю и с трудом удерживал болтавшегося над пропастью человека. Он что-то кричал сквозь ветер и усиливающийся гул. Острые куски гранита резали инженеру руки, песок набивался в рот, скрипел на зубах. И казалось Бекетову, что он вот-вот выпустит из рук канат. Нина не видела, как Макогоненко, перебирая канат двумя руками, балансируя, подтянулся к самому верху. Ветер сдул с его головы кепку. Макогоненко сумел подтянуться у самого конца веревки и схватить протянутую руку Бекетова. Едва только они отбежали к укрытию, груда тяжелых камней с воем посыпалась в ущелье.

— Спасибо, браток, — дрожащими губами повторял Макогоненко, — чуть не помер с переляку. Если бы не ты, трое ребятишек сиротами бы стали.

Бекетов посмотрел на кровоточащие свои руки и улыбнулся широкой улыбкой. Его темные глаза повеселели.

— Все обошлось, Макогоненко, теперь это только для биографии.

— Хорошо для биографии, если волосы поседеют, — отозвался буровой мастер.

Нина подошла к Бекетову и тихо сказала:

— Игорь Николаевич, давайте я перевяжу вам руки.

Свистел ветер над ущельем в низком сумрачном небе, и ее никто не услышал. Лишь одному инженеру показалось, что эти слова были произнесены очень громко.

Практикантке Наточке Слезкиной, самой молодой в партии изыскателей, в воскресенье исполнилось двадцать один год. Белокурая, живая, она бегала по лагерю, приглашая всех на день рождения.

За последнее время лагерь разросся. В нем появились новые люди, новые палатки. Нина жила с Аней Березовой. Сейчас Ани не было в лагере, вместе с профессором Хлебниковым она уехала на два дня в город.

Наточка застала Нину в палатке за геодезическими вычислениями.

— Нина Павловна, — звонко прощебетала Наточка, — мне сегодня двадцать один год. Вот… — Она остановилась и круглыми синими глазами обвела палатку. — И я приглашаю вас на маленькое торжество. Будут все, все! Вот! Придете?

— Конечно, приду, Ната.

…День рождения Наточки праздновали шумно. Было немало вина, много песен, а еще больше веселья. Ник Мотовилов по этому случаю «пошел на очередной заем» и преподнес Наточке коробку духов «Жди меня»:

— Хотя и был я отвергнут вами,

Но в именины пришел с дарами, —

срифмовал он и гордо поправил модный пестрый галстук. В самой большой палатке буквой «П» поставили легкие раздвижные столики. Гриша Оганесян накануне съездил в город и привез массу кульков, сверточков и пакетов. Он даже ухитрился достать льда и захватил большой торт из мороженого, чем особенно поразил именинницу. Из машины выгрузили целую батарею разных бутылок.

— Такой банкет давал в свое время Александр Македонский в честь завоевания Аравии, — объявил Ник Мотовилов и аппетитно прищелкнул языком, — а ну-ка, подайте гитару.

И пока завершались сборы, он запел шуточную студенческую песенку. Голос у него был хрипловатый, но громкий. Он далеко разносился в ночной тиши:

— Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать земли вращенье.

Остальные дружно подхватывали окончание куплета:

— Чудак, зачем он не напился,

Тогда бы не было сомненья.

Забавно подмигивая, Ник подбрасывал гитару, как лихой цыганский куплетист, успевая ударить согнутыми пальцами по ее тыльной стороне, и опять уверенно трогал струны.

Даже Бекетов громко смеялся, вторя озорному Мотовилову. Потом чокались и поздравляли Наточку, желали ей дожить до ста двадцати одного года и к тому времени иметь кучу внучат. Нина выпила вместе со всеми несколько рюмок вина.

В самый разгар веселья Бекетов неожиданно ушел в свою палатку. Нина обнаружила его отсутствие, когда было около полуночи. Под звуки патефона гости кружились в вальсе. Смешно взбрыкивая ногами, танцевал одетый в черную тройку Макогоненко с одним из буровых мастеров. С невозмутимым величественным видом выделывал «па» Ник, которого удостоила внимания сама виновница торжества. Во время танца у Наточки забавно подпрыгивали пышные белые локоны, и она беспрестанно поправляла их тонкой, загорелой рукой.

Нина сидела в глубоком раздумье. Против воли она думала о Бекетове, и ей становилось жалко его. Она вспомнила Иру: «Нет, с такой ему тяжело, они совсем разные». Она ушла в свою палатку — ей захотелось побыть одной. Она зажгла маленькую керосиновую лампу, но потом подумала, что луна светит достаточно ярко, задула огонь и тихо опустилась на кровать.

Издали доносились обрывки песен и звуки патефона. Потом раздались дружные восклицания «асса!» и громкие прихлопы в ладоши. Вероятно, уговорили Гришу Оганесяна сплясать лезгинку. Нина улыбнулась, представив, как пляшет Гриша, высоко подпрыгивая, выбрасывая вперед ноги, обутые в мягкие кавказские сапожки.

У входа в палатку послышались шаги, и знакомый голос громко произнес:

— Нина Павловна, можно войти?

Прозвучали в этом голосе и тревога, и робость. Нина почему-то не удивилась. Она была твердо уверена, что Бекетов придет, придет обязательно и скажет те самые слова, о которых она смутно догадывалась и на которые ей очень трудно было ответить.

— Входите, Игорь Николаевич, — сказала она совершенно спокойно.

Зашуршал полог палатки, и фигура Бекетова выросла на пороге. Верх палатки был открыт, и в отверстие вливался колебающийся лунный свет, позволяющий различать силуэты вещей. Инженер придвинул к себе складную табуретку и сел в двух шагах от Нины.

— Почему вы ушли оттуда? — сказала Нина, чтобы хоть чем-нибудь заполнить томительную паузу. Она увидела, как дернулись в полумраке его плечи.

— Разве вы это заметили?

Нина не ответила.

— Как ваши руки, Игорь Николаевич? — спросила она, немного помолчав, и этот второй вопрос прозвучал гораздо теплее, чем первый.

— Спасибо, заживают.

— Я тогда испугалась… — заговорила вновь Нина. — Вы так…

— Вы меня явно недооценили. Я все-таки альпинист первого разряда, Нина Павловна, — улыбнулся Бекетов, — мы выручали друг друга в походах неоднократно, и тут я действовал наверняка. Собственно говоря, здесь и не так уж было много риска…

— А лавина?

— Вот только лавина…

— Игорь Николаевич, — тихо заговорила Нина, разглаживая на коленях юбку, — для чего вы напускаете на себя всю эту замкнутость, все это деланное равнодушие?

Он усмехнулся:

— Вы еще, чего доброго, Печориным меня назовете. Вернее, плохой пародией на Печорина, — перебил он. — Эх, Нина, вспомните лучше, какими мы были раньше, в ту веселую пору, когда говорили друг другу «ты».

— Вы тогда не были таким угрюмым.

— Не был! — горячо подхватил Бекетов и вдруг перешел на шепот, словно опасался, что кто-нибудь мог услышать их разговор. — Вы меня сейчас упрекаете в замкнутости и нелюдимости, Нина. Но это вам только кажется, я ведь не такой. Я всегда приду на помощь товарищу, постараюсь выручить его из беды, поделиться с ним последним. Я же не могу при всех своих пороках, или, как там их можно назвать мягче, недостатках, сравнивать себя с таким пижоном, как наш Ник Мотовилов. Но что поделаешь!.. Посудите сами. Разве может человек прыгать от радости на одной ноге в честь того, что у него отняли вторую? А ведь я лишен личной жизни…

— Игорь Николаевич, Ира — хорошая женщина, — неуверенно возразила Нина.

— Ира! — воскликнул Бекетов. — Ира — страдалица. Я не видел человека более чуткого, чем она. Но послушайте, Нина, полюбить я ее никогда не смогу! Я любил только однажды в жизни, — Бекетов вместе с табуреткой ближе придвинулся к Нине, и она ощутила на щеке его опаляющее дыхание. — Вы вспомните первый курс. Я пришел в институт здоровым крепким парнем, и у меня уже была своя биография. Еще пятнадцатилетним мальчишкой я был разведчиком в партизанском отряде. Под Вязьмой мы впятером взорвали железнодорожный мост. Вот этими вот руками подкладывал я взрывчатку под рельс. Мы отползали под огнем немецких станковых пулеметов. Пули повизгивали над головой, хлестали по лицу прутья орешника. Знаете, зимой, на морозе они бьют очень больно. Ледяные корки сугробов резали лицо. Помню, как ранили командира отряда лейтенанта Сороку, того, что полз впереди. Потом ранило меня. Небольшой осколок застрял в правом боку. Он и сейчас ноет в сырую погоду, совсем как у боевых ветеранов, — невесело усмехнулся Бекетов и замолчал, прислушиваясь к шуму, доносившемуся из палатки, где происходило празднование.

— Говорите, говорите, — торопливо прошептала Нина, — вы никогда об этом не рассказывали мне в институте.

— Да, да, — словно очнувшись, продолжал Бекетов, — я пришел в институт зрелым. Но я думал… жизнь впереди — это прямая дорога, только трудись — и будешь идти по ней… а потом, когда я оступился, я понял, что это далеко не так.

— Как же вы оступились, Игорь Николаевич?

— Полюбил… — ответил он очень тихо, — видно, я отношусь к числу людей, способных любить по-настоящему только однажды. Девушка, любимая мною, вышла замуж. Вот тогда, чтобы как-нибудь заглушить свое горе, я женился на Ире. Мне думалось, что вдвоем мы сможем быть счастливы, хотя бы ограниченно счастливы. Но и этого куцего счастья не получилось, к сожалению. Я по-прежнему люблю ту первую, не обратившую на меня внимания.

Бекетов склонил голову низко к коленям.

Острое чувство жалости шевельнулось в душе у Нины, и она вдруг окликнула его тихо, просто и ласково, как несколько лет назад:

— Игорь… не надо. Ты очень хороший… успокойся…

Он медленно отнял ладони от висков и, выпрямившись, как будто еще не до конца веря услышанному, взглянул на нее. Нина почувствовала, как захлестывают ее жалость и нежность. Они были нестерпимы и рвались наружу. Они проникали в душу и сознание, подавляли волю, становились все сильнее и сильнее, так что не было никакой силы противостоять им. И Нина сдалась, отступила.

Был мир, над которым качалось усеянное звездами, облитое луной небо, и были в нем сейчас только двое: она и ее старый знакомый Игорь Бекетов. Ей захотелось прийти на помощь этому сильному, душевно надломленному человеку. Нина притянула к себе голову Бекетова и поцеловала его в горячий лоб. Она хотела успокоить и ободрить его и страшно растерялась, когда почувствовала, как сомкнулись за ее спиной сильные руки. Молча, не сопротивляясь его ласкам, сидела Нина. Ее голова бессильно склонилась к его плечу, и только когда раздался шепот Бекетова: «Нина, так это правда, ты любишь?..», она быстро отодвинулась.

— Игорь, не надо… дай я поцелую тебя сама, сама один раз — и ты уходи…

Она вырвалась из его объятий.

— Что я наделала… Игорь, хороший, добрый, уходи, — почти молила она.

Бекетов хотел снова обнять ее, но она встала и шагнула к выходу. Игорь покорно опустил голову.

— Ниночка, — почти простонал он, — я уйду.

Ей вдруг стало опять жалко его той острой непонятной жалостью, что заставила ее отвечать на ласки. Тихим и взволнованным шепотом она сказала:

— Да, да… ты уходи, Игорь… мы завтра лучше поговорим… Обязательно поговорим.

— Спасибо. Я буду ждать этого завтра… Ниночка.

Он вышел из палатки. Нина трясущимися руками засветила лампу. Блеклые желтые пятна света растеклись по палатке, выхватив из мрака висевшую над ее кроватью рейсшину и полевую сумку. Нина налила из графина воды и поднесла стакан к губам, удивляясь тому, что до сих пор бурно колотится сердце, а о края стакана стучат зубы. Вода была жесткой и кисловатой. Сделав глоток, Нина выплеснула остатки на земляной пол. Было радостно оттого, что Бекетов так покорно ушел по первому ее приказанию, и она впервые подумала о том, какой, должно быть, сильной была любовь к ней этого порывистого человека, любовь, длившаяся несколько лет…

Нина разделась и улеглась в кровать, накрывшись шерстяным одеялом.

Она не помнила, как заснула. Когда она очнулась, был уже предрассветный час.

Сквозь откинутый полог виднелись рябившее мелкими звездами черное небо и черная луна, совсем низко повисшая над ее головой. Нина устало потянулась и почувствовала какую-то неприятную скованность и смутную тревогу. «Что это? Уж не заболела ли?» — подумала она и вдруг вспомнила все, что произошло несколько часов назад. Ей даже показалось, будто кровать еще теплая на том месте, где сидел Бекетов. Значит, все это было наяву. Он держал ее в объятиях, и она сама целовала его в лоб, в губы. Она первая пообещала поговорить с ним завтра, и он ушел из ее палатки, обнадеженный этим.

А Сережа! Как посмотреть теперь ему в глаза при встрече. Сначала она постаралась ответить на вопрос легко: «Подумаешь. Можно и скрыть. Разве у других не бывало похожего? Вот Леночка Позднышева, ее однокурсница, возвращаясь из санатория, многим хвасталась, как она «дурила своего Мишку», а он об этом ничего не знал. Делают же так. А я?»

И вдруг Нина почувствовала, как все замирает у нее внутри в тяжелой неподвижности — и мысли, и сердце. Она с ясной отчетливостью подумала о том, что эти поцелуи не были случайностью, что к ним ее привела большая жалость и нежность, что несколько часов назад он был ей по-настоящему дорог, этот угрюмый, искренний и прямой человек, и что она совсем не вспомнила тогда о муже, охваченная лишь одним стремлением — успокоить и приласкать Бекетова.

Пересилив себя, Нина вскочила и, набросив пыльник, выбежала из палатки. Ей думалось — там, на воздухе, станет легче.

Едва она переступила порог — порывистый горный ветер ударил в лицо удушливым песком. Тонкая яркая молния разорвала небо. При ее мгновенном неверном свете горы и разбросанные палатки геологов показались Нине причудливыми, как театральные декорации, неживыми, ненужными.

— Сережа! — воскликнула она с болью и, обхватив голову руками, побрела от палатки.

У обрывистого края площадки она остановилась. Неожиданно ей показалось, что вот и кончилась та часть ее короткой жизни, по которой до сих пор она шла ясной и чистой поступью, не встречая преград, не понимая, почему на этой дороге оступаются другие.

— Ой как плохо!

Снова блеснула молния, выхватив из мрака окружающие предметы. Резкий, пронизывающий ветер набросился на Нину. Косыми бичами захлопал по скалам дождь. На лице у нее появились капли, волосы намокли, стали тяжелыми. Нина машинально их отжала. А что, собственно говоря, случилось? Ведь кроме этих нескольких поцелуев ничего не было. А теперь она вообще не будет говорить с Игорем и окончательно возьмет себя в руки. Все будет, как прежде.

«Как прежде ли? — спросила себя Нина. — А чувства?» Было же у нее к Бекетову большое и смутное, хотя и недолговечное чувство. И можно ли будет сразу и навсегда выбросить из памяти эти минуты? Нет, воспоминание о них будет возникать часто и ложиться тяжелым грузом на душу.

Нина вдруг подумала, что ее Сергей сейчас, вероятно, спит, а может, под дождем, в темноте обходит посты и караулы на аэродроме. И конечно же, он думает о ней, об их скорой встрече.

В палатке, где жил Мотовилов, еще играл патефон и оттуда доносился скорбный голос певца:

Не верю, не верю…

Нина мысленно повторила слова романса. И опять подумала о Сергее, об их жизни и о том, что до сих пор в этой жизни у них не было ничего недоговоренного, ни одной тайны. А теперь ей нужно скрывать от Сергея воспоминания о Бекетове. Нет, ей никогда не удастся этого сделать, при первом же взгляде мужа, всегда такого искреннего и прямого, она не выдержит и обо всем расскажет.

«А нужно ли ждать этой минуты? — размышляла Нина. — Сережа великодушный, он, может быть, поймет и простит. Я напишу ему.»

Она заснула, когда начало светать, и сон ее был крепким и спокойным. На другой день она написала письмо Мочалову.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

I

Ранним июньским утром в Энск въехало несколько автомашин. Впереди мчался зеленый «Зим», взметая сухую придорожную пыль, за ним три «Победы».

Это полковник Шиханский сопровождал в Энск конструктора Северцева и его группу. Когда в соединение приезжал какой-либо генерал или инспектор, настойчивый и энергичный в подобных случаях Шиханский выпрашивал на несколько дней «Зим» у председателя горсовета. При этом Шиханский говорил: «Долг платежом красен. Ты мне сегодня «Зим» дал, товарищ Морозов, а случись завтра к тебе председатель облисполкома завернет и округу посмотреть захочет — так я тебе «ПО-2» дам и самого лучшего летчика».

Сидя на заднем сиденье автомашины, Северцев рассказывал полковнику Шиханскому о своих планах. Его худощавое лицо с глубокими прорезями морщин в углах рта и огромным, крутым лбом всегда сохраняло сосредоточенное выражение, свойственное людям, привыкшим к постоянному раздумью. И только улыбка, появлявшаяся внезапно на упрямо сжатых губах, меняла это выражение. Широкие крепкие плечи Северцева облегал темно-синий костюм. Шиханский привык видеть Северцева на портретах в форме генерал-лейтенанта инженерно-авиационной службы и не знал, как обращаться к нему сейчас. «Называть просто Сергеем Лукичом, — думал полковник, — скажет, панибратство. Говорить при обращении «товарищ генерал», назовет тебя в душе сухим штабистом. Они, старики, с причудами!»

И Шиханский вел беседу осторожно, прибегая к одинаково удобному во всех случаях жизни «вы».

В этот день в Энске проходили полеты. Раскалывая свистом синеву ясного жаркого дня, проносились в высоком небе реактивные истребители. Одни шли по маршруту, другие вели воздушный бой, третьи выруливали, четвертые заходили на посадку. Во всем этом не было суеты и суматохи. Подчиняясь командам с земли, летчики, каждый в свое время, взлетали и садились, находили в воздухе свою зону, в которой никто не мог помешать выполнению учебного задания.

Предупрежденный по телефону о приезде конструктора, Мочалов оставил вместо себя руководить учебными полетами Ефимкова, а сам отправился встречать Шиханского и Северцева. Сергей никогда не видел конструктора. Но он чувствовал к нему то глубокое уважение, которым были проникнуты и все другие летчики-реактивщики нашей страны. Северцев не был прямым создателем чудесной машины, на которой летал Мочалов и его подчиненные. Но он оснастил ее так, что она получила возможность подниматься на громадную высоту, и на этой громадной высоте летчик чувствовал себя свободно и просто, как и в обычной зоне пилотажа. В одном из многочисленных газетных очерков Сергей прочитал, что конструктор прослужил в строю около пятнадцати лет, что он любит охоту и спорт. Поэтому Мочалов, в отличие от Шиханского, хорошо знал, что не ошибется, называя старика «генералом», держась с ним, как обычно положено держаться с любым приехавшим в гарнизон старшим начальником.

— Разрешите доложить, это мой лучший командир полка, — представил Мочалова Шиханский, любивший часто произносить: «моя дивизия», «мой полк», «мои комэски». Северцев вышел из машины и надел шляпу. Выпуклые глаза с любопытством остановились на Сергее.

— Как же, знаю, — заговорил конструктор, и у него оказался неожиданный для всех бас, — это от него в пятидесятом году иностранный самолет-нарушитель удалился с «большим снижением». Так, что ли?

— Было, товарищ генерал.

— Ив горах пришлось тогда поголодать?

— Пришлось, товарищ генерал.

— Ну, вот видишь, — сощурился Северцев, имевший обыкновение быстро переходить на «ты» с теми, кто нравился ему с первого взгляда, — оказывается, я про тебя все знаю.

— Выходит, — не пошевелившись, сказал Мочалов.

— А чего стоишь, словно аршин проглотил? — вдруг фыркнул Северцев. — Лучше говори, командир полка, куда везти меня собираешься.

— Как пожелаете, товарищ генерал. Могу в гостиницу, чтобы отдохнули с дороги.

— Эка невидаль, — сердито перебил конструктор, — от штаба до вашего Энска и дороги-то всего шестьдесят километров. А в наш век реактивной техники да «Зимов» час с небольшим. Где же тут устать, даже мне, старику.

— Могу на охоту тогда проводить. У нас здесь охота хорошая, — вдруг весело предложил Мочалов и улыбнулся. Северцев нахмурил кустистые брови. Шиханский укоризненно посмотрел на Сергея — дескать, переборщил. Но конструктор басовито расхохотался:

— Уже постарался кто-то, расписал мои слабости! Нет, командир полка. Охоту я действительно люблю. Но сейчас не соблазните. Хорошая есть пословица: «Кончил дело — гуляй смело». А у нас дело еще впереди.

Запрокинув голову, он посмотрел в небо и на далекую горную гряду.

— Воздух у вас тут и на самом деле чудесный. Не мешало бы действительно с ружьишком побродить. Только потом.

— Тогда прошу ко мне в кабинет, товарищ генерал, — предложил Мочалов и направился к подъезду штаба. Конструктор и полковник Шиханский шли рядом. В кабинете Сергей включил бесшумный настольный вентилятор, и в комнате стало прохладно. Уступая Северцеву место, Мочалов отошел от стола.

— Прошу садиться, товарищ генерал.

— Нет, нет, — запротестовал Северцев, — хозяин всегда должен оставаться хозяином, а гость гостем, в каких бы он чинах ни был. Я себе место найду.

Он повесил плащ и шляпу на вешалку и сел на диван. Рядом с ним присел и Шиханский. Северцев сразу стал серьезным.

— Излагаю свои планы, товарищ подполковник, — громко заговорил он, — мы намерены прожить здесь не более недели. Задача нашей группы строго очерчена: поставить на одну из машин новое экспериментальное оборудование и провести два-три испытательных полета. Быть может, вы удивитесь: зачем делать такие полеты здесь, в Энске, если есть специальные конструкторские бюро, испытательные аэродромы, наконец, штаты летчиков-испытателей? Дескать, нет ли в этом логического противоречия. Нет, товарищи офицеры, такого противоречия нет. Скажу вам по секрету, что заводские испытания уже прошли и дали неплохой результат. Похоже на то, что мы выиграли еще полторы тысячи метров на этой же самой конструкции. Но вы понимаете, как важно, чтобы результаты этих испытаний проверили вы, строевые летчики, наши непосредственные потребители. Никто не мог бы требовательнее оценить наш труд.

Северцев встал с дивана и оживленно зашагал по кабинету.

— Остановили выбор на вашем полку, товарищ Мочалов. Не буду здесь петь дифирамбы. Полк ваш крепкий, на хорошем счету. Практически, с помощью вашего инженера полка, мы намерены сегодня же приступить к оборудованию одного из самолетов. В этом прошу помочь.

— Я готов, товарищ генерал, — вставая из-за стола, проговорил Мочалов.

…И работа началась. Еще шли полеты, а на одной из стоянок «единицу» Мочалова с наиболее мощным двигателем, отмеченную красной тонкой стрелой на фюзеляже, стали готовить к испытаниям. Пришел Скоробогатов, собрался еще добрый десяток техников и механиков, прослышавших о приезде конструктора. По требованию Северцева Скоробогатов выделил в помощь инженерам трех техников и в их числе Железкина, считавшегося в полку самым выносливым человеком. Шиханский предоставил конструктору одну из штабных «Побед» на все время его пребывания. Он и сам бы остался в Энске, но, когда заговорил об этом, сразу же уловил хмурый взгляд генерала и понял, что тот не любит лишней опеки. Поэтому, сославшись на дела, полковник сказал, что ему надо ехать.

— Да, да, поезжайте, — буркнул конструктор, — нельзя же в самом деле бросать целое соединение ради одного Северцева.

Шиханский укатил, но до вечера трижды звонил Мочалову по телефону: узнавал, как оборудовали Северцеву и его группе жилье, чем их кормили, не нужно ли подбросить свежей зелени и рыбы.

— Если и летчикам моим заодно, то нужно, — усмехнулся Сергей.

— Вы не шутите, подполковник, — сухо одернул его Шиханский, — таких, как Северцев, у нас десять — пятнадцать человек в стране. Ими нужно дорожить, создавать все условия для творческой работы, Помните, что я делаю на вас большую ставку. Не ударьте лицом в грязь.

«Я делаю на вас большую ставку…» — Шиханский любил произносить эти слова, если говорил с командиром, на которого возлагал надежды. Приехав сюда, на юг, он быстро разобрался в обстановке. Он понял, что, когда речь будет идти о каких-либо особенно важных, ответственных заданиях, он больше всего может надеяться на Мочалова. «Каждый успех мочаловского полка — это в то же самое время и мой успех, — рассуждал Шиханский, — ибо действует полк под моим руководством.» Именно поэтому, забывая порой других командиров, Шиханский привлекал Мочалова то к одному, то к другому ответственному заданию. Мочаловский полк первым получил новые самолеты, первым освоил полет на перехват по новому прибору, первым в соединении и, очевидно, в Военно-Воздушных Силах, испытает машину на самых больших высотах.

Мочалов был далек от того, чтобы понять эту тактику. Но даже если бы он ее и понял, он бы все равно с прежним рвением продолжал выполнять каждую поставленную задачу, вовсе не думая о том, кому достанется слава.

До самого вечера кипела работа в конструкторской группе. Уже начало темнеть, когда Северцев распустил своих подчиненных. Сам он с инженером Скоробогатовым, хорошо знавшим окрестности Энска, по горной извилистой дороге проехал к озеру Белому. На берегу Северцев разделся и с наслаждением выкупался в ледяной воде, посмеиваясь над инженером, который рискнул зайти в воду только по колено, быстро растер себе грудь и тотчас же выскочил на берег.

Шел одиннадцатый час ночи, когда машина остановилась у входа в штаб, и старый конструктор, предъявив часовому пропуск, бодро взбежал на второй этаж. В длинном коридоре было пусто, и только из одной двери, из кабинета командира полка, падал на пол светлый лучик. Северцев отворил дверь. Мочалов сидел за письменным столом, без тужурки, в одной рубашке. Черные волосы прядями падали на его бронзовый от загара лоб. Верхний свет был выключен, и только горела маленькая настольная лампа под зеленым абажуром. Сергей читал какой-то мелко исписанный текст.

— Ай, ай, ай, — по-старчески запричитал Северцев, — какое безобразие! Одиннадцать ночи, а командир полка до сих пор в штабе.

— А где ж ему быть? — улыбнулся Мочалов и приподнялся.

— Дома, — строго ответил Северцев, — завтра подъем в шесть, а вы еще здесь торчите. Семья заждалась дома, наверное.

— У меня здесь нет семьи.

— А где же она?

— Большой семьи не нажил. А жена — геолог. В горах, с экспедицией.

— Так, так, — сказал Северцев, опускаясь на диван, — а мы сейчас с вашим инженером в Белом озере выкупались.

Мочалов удивленно посмотрел на него:

— Не может быть! Там же вода ледяная. У нас один Ефимков выдерживает. Выкупаться в Белом — верное воспаление легких.

— Чепуха, — добродушно засмеялся Северцев, — не верите, можете мою голову потрогать. Волосы до сих пор мокрые. А воспаления легких не опасаюсь. Зимой, в январе, обтираюсь водой из проруби. Наше старшее поколение в этом смысле живучее. Так-то… И часто вы с женой порознь живете?

— Бывает, по шесть месяцев не видимся, — вздохнул Сергей.

— Плохо.

— Я ей верю, — тихо сказал Мочалов.

— Дело не только в этом, — возразил конструктор, — семью вам пора создавать. Настоящую, крепкую, с детским писком и пеленками.

— Не уйдет, товарищ генерал, — заверил Сергей. — Нина скоро вернется ко мне в Энск, будет работать над кандидатской диссертацией. Тут и семья начнется.

— Ну, ну, — одобрительно пробасил Северцев, — а чем сейчас занимаетесь?

— Читаю работу своего заместителя майора Ефимкова об аэродинамике больших скоростей. Он заочник академии и готовится к зачету, попросил посмотреть.

— Вот и я пришел к вам на эту самую тему побеседовать, об аэродинамике больших скоростей… Только на больших высотах, на высотах предстоящего испытания.

Северцев подошел к Мочалову, взял лист бумаги и набросал чертеж. Тонкое перо провело три параллельные линии.

— Вот, глядите, — медленно заговорил Северцев, и Мочалов понял, что это начался тот серьезный разговор с ним, командиром полка, без которого нельзя будет выпустить в трудный испытательный полет ни одного летчика. — Здесь, до первой линии высота от ноля до двенадцати тысяч метров. Как себя ведет истребитель на этой высоте, у вас в полку прекрасно знает каждый летчик. Далее следует слой высоты от двенадцати и выше тысяч метров. Тут тоже все известно, сплошные проторенные пути. А вот здесь, — тонкое перо авторучки написало новую, более крупную цифру, — здесь вы пока не знаете, как поведет себя самолет. И я пока в достаточной степени не знаю, — снизив голос до шепота, продолжал конструктор, — то есть, я знаю все, что относится к области теории, но, к сожалению, теория полета на такой высоте практикой пока мало подтверждена. А нам нужна эта высота… Теперь слушайте, с какими особенностями, по опыту заводских испытаний, придется столкнуться летчику на этой высоте. Самым опасным и тяжелым становится инертность самолета. Вот посмотрите, — Северцев взял со стола деревянный макет истребителя и зажал его в большом кулаке, — что происходит в полете на такой высоте?

Конструктор говорил медленно и подробно, повторял самые главные выводы по два и по три раза, совсем как при чтении лекции, и, переходя на «ты», строго спрашивал Мочалова: — Понимаешь? Пойдем теперь дальше.

Сергей представлял, каким ответственным и опасным будет этот полет, какого напряжения потребует от летчика, пилотирующего машину, с какими неожиданностями может его столкнуть.

— У вас, у летчиков-истребителей, есть две неизменные единицы измерения в тактике, — басовито говорил генерал, — высота и скорость. Чем крупнее цифры, которые их выражают, тем лучше. Если враг задумает когда-нибудь направить на один из наших советских городов самолет с атомной бомбой, вполне понятно, что тот пойдет на самой большой высоте, какую только в состоянии достичь. А чтобы его перехватить, мы должны летать еще выше. Элементарный закон. Я еще раз подчеркиваю — первые полеты на такой высоте будут сложными. Идешь на ощупь, задумываешься над каждой эволюцией. Нужно, чтобы летчик, которого ты пошлешь на испытания, не знал всех этих колебаний. Мы же с тобой должны их знать, командир полка. Да, только мы!

Мочалов встал и вытянул руки по швам.

— Разрешите доложить, товарищ генерал, — произнес он, — летчик, которому придется первым в полку испытывать на этой высоте машину, их знает.

Северцев отбросил деревянный макет самолета:

— Сам хочешь лететь?

— Сам, — сдержанно улыбаясь, подтвердил Сергей, — чего же в этом удивительного?

Высокий лоб старого конструктора взбороздили складки. Расстегнув пиджак, он прошелся по кабинету и, остановившись напротив командира полка, смерил его испытующим взглядом.

— Значит, хочется лететь, Сергей Степанович?

Он говорил это очень мягко, голос прозвучал тепло, но выпуклые глаза оставались пытливыми. Мочалов тронул прядку волос, отбрасывая ее со лба назад. Блеснули его крепкие зубы, и лицо сразу помолодело, засветилось лукавством.

— Хочется, Сергей Лукич… и не только мне. Любому нашему летчику хотелось бы в этот полет. Но испытывать нужно мне. Сами посудите. В пехоте командир полка почти никогда не идет впереди наступающей цепи. А у нас — авиация, и командир всегда ведет группу в бой.

— Что верно, то верно. — Северцев вновь зашагал по кабинету, запрокинув голову, посмотрел на репродукцию шишкинских «мишек», потом остановился у раскрытого окна, за которым пестрела звездами ночь и едва-едва угадывались при лунном освещении очертания гор. — А если… — он помолчал, голос стал тверже, требовательнее, — если с машиной что-нибудь случится?

— Так я же летчик, — с подчеркнутой наивностью развел руками Мочалов.

— Да, но не летчик-испытатель!

— А ручкой истребителя работать одинаково, — отмахнулся Сергей, — все равно.

— Далеко не все равно, Сергей Степанович. — Быстрыми шагами Северцев приблизился к нему. — Нет, нет. Летчик из строевого полка и летчик-испытатель далеко не одно и то же! Здесь вы поднимаетесь в небо на серийной, тысячу раз проверенной машине, а там каждый полет совершаете словно впервые. Вам приходилось когда-либо коня необъезженного под собой чувствовать? Нет? Жаль! Вы бы могли тогда сделать сравнение. Вы знаете, что летчик-испытатель несет двойную нервную нагрузку. Да что там двойную, порой трехкратную и четырехкратную.

— Я и к десятикратной готов, — упрямо сказал Сергей.

— Рисуетесь, — проворчал Северцев и провел ладонью по жестким седым волосам, — вы мне, может, еще скажете, что совершенно не волнуетесь перед таким полетом.

— Нет, — покачал головой Сергей, — этого не скажу. Без волнения не обойтись. Но волнение волнением, а в полете я уверен, Сергей Лукич.

II

Полковник Шиханский даже обрадовался, узнав про намерение Мочалова самому выполнить испытательный полет. Шиханскому нужен был успех, а успеха добиться, по его мнению, в энском полку могут в первую очередь двое — либо Мочалов, либо Ефимков.

В день испытания, чтобы не создавать на аэродроме излишнего ажиотажа, Мочалов решил проводить очередные полеты. Северцев это намерение одобрил. Старый конструктор волновался за исход полета не меньше Мочалова и прекрасно понял, почему командир полка принял такое решение.

— Давайте, Сергей Степанович, — поддержал он, — я тоже не люблю, когда за летчиком-испытателем наблюдают, словно за испанским тореадором.

Полеты шли в этот день своим обычным чередом. С утра отправилось по маршруту на большой радиус звено Пальчикова и четверка Андронникова. Майор Арамашвили поднялся в зону на двухместном самолете проверять технику пилотирования у командира звена Карпова. Готовилось выруливать на старт звено Бориса Спицына. Мочалов стоял у радиостанции стартового командного пункта. Рядом Ефимков сосредоточенно разглядывал плановую таблицу.

— Товарищ командир, разрешите обратиться, — услышал Сергей за своей спиной, — письмо.

Полковой почтальон, ефрейтор Елкин, протягивал ему синий конверт. Сергей узнал почерк Нины и торопливо распечатал письмо. «Здравствуй, Сережа», — прочитал он, не обратив никакого внимания на то, что не было в этом обращении обычных ласковых слов. Он аккуратно разгладил сложенный вдвое листок, чтобы легче было читать. В это время из приемника раздался настойчивый голос Спицына, уже успевшего залезть в кабину истребителя и запустить двигатель.

— «Родина», я «Сокол-восемь», разрешите выруливать.

— Майор Ефимков, — отрывисто спросил Мочалов, — как там звено Спицына?

— Готово выруливать, товарищ командир, — доложил Кузьма, бросив беглый взгляд на четверку гудевших истребителей.

— Тогда выпускайте.

Сергей проводил их внимательным взглядом и опять вернулся к письму. «Когда же она приедет?» — подумал он, углубляясь в листки. Внезапно Мочалов вздрогнул. Сдвинув брови, он читал и читал одни и те же строки. Потом медленно поднял голову и посмотрел вокруг. Нет, вокруг ничто не изменилось. Все было по-прежнему. Расплывалось над бетонкой облачко пыли после улетевших самолетов, прислушивался к очередной радиопередаче связист, Кузьма Ефимков водил пальцем по плановой таблице, гудел мотор проезжавшего мимо керосинозаправщика, светило солнце.

Сергей ощутил, как наваливается на него страшная слабость. Он снова поднес к глазам письмо. Ровные строчки были жесткими, четкими. Когда он вторично проник в их смысл, они вдруг запрыгали в глазах, сливаясь воедино, как серые плиты бетонки на взлете. Сергей бы никогда не поверил, если бы об этом писал кто-то другой, посторонний. Но нет, в конце письма стояла Нинина подпись. Она сама рассказывала о том, как целовал ее другой, как, забыв про Сергея, слушала она объяснение в любви.

Стало еще тяжелее, когда Кузьма, оторвавшись от плановой таблицы, добродушно спросил:

— От кого, Сергей Степанович? От Нины?

Сергей зажал конверт в кулак, сбежал по лесенке вниз и, не разбирая дороги, побрел по травяному полю аэродрома. Кто-то из повстречавшихся техников откозырял ему, но Сергей, не ответив, прошел мимо с низко опущенной головой.

С горечью думал он о Нине.

Нет, он ни разу не посмотрел на другую женщину или девушку, ни разу ни с кем не пошел в театр, никому не назначил свидания. Он жил, захваченный полковыми делами от зари до зари. Полеты заполняли его жизнь, и только для большой светлой любви к Нине, любви, составляющей всю его жизнь, еще оставалось у него время и место. «Как она могла… как могла! — задыхался Сергей. — И еще пишет, что тот добрый и хороший человек. Хороша доброта, обернувшаяся подлостью. Да и первый ли это случай! Может, и в других поездках находила она этих «хороших, добрых!»

За спиной Сергея послышался приглушенный автомобильный гудок. Сергей поспешно сунул письмо в карман и обернулся. Прямо по целине мчалась к нему легковая машина. Из машины вышел Северцев, одетый в генеральскую форму, и полковник Шиханский.

— Куда же вы запропали, Сергей Степанович? — забасил старик. — Ищем вас на стоянках, на СКП, а вы тут!

— Подполковник Мочалов часто так поступает, — улыбнулся Шиханский, показывая прокуренные зубы. — Полеты в разгаре, а он в стороне, будто до всего этого ему нет дела. А в сущности, в любую секунду все у него на учете.

— Приятно, когда командир полка получает комплименты от командира дивизии, — усмехнулся Северцев. — В этой трудной должности не всегда можно на них рассчитывать. Однако, Сергей Степанович, нам пора к машине. До взлета тридцать минут.

— Да, да, — рассеянно ответил Сергей, — совершенно верно, товарищ генерал. Я готов.

Ему сейчас было решительно все равно: лететь или нет. Предстоящий полет не радовал, как раньше. Он чувствовал страшную усталость и даже подумал о том, как бы было хорошо не лететь вовсе. Но разве можно было отказаться? Кто поверит, что он, опытный летчик, который сотни часов провел в воздухе, сейчас физически не готов к вылету. Шиханский бы брезгливо пожевал губами и, пожалуй, подумал, что он попросту струсил.

— Я готов, — повторил Мочалов.

— Чудесно, подполковник, чудесно, — заторопился Северцев, — прошу в машину. Мы все уточним и проверим перед вылетом.

…На стоянке Мочалов принял рапорт от техника Рубцова, выслушал замечания инженера полка Скоробогатова и последние указания Северцева. Стоя на плоскости истребителя, генерал тыкал пальцем в чашечки приборов и пояснял, когда какому показанию надо безоговорочно следовать на той неизведанной высоте. Потом он дружески пожал Сергею руку и сошел на землю, а Мочалов с глухим щелчком закрыл фонарь. Шли минуты, последние минуты до взлета, но сейчас они казались Сергею нестерпимо медленными. Наконец он услышал в наушниках голос Ефимкова, руководившего полетами.

— «Синус», — окликнул Кузьма, — разрешаю выруливать.

Двигатель свистел, работая на малом газу. Сергей, притормаживая, стал рулить к старту.

Десятки техников и несколько находившихся на земле летчиков провожали его напряженными взглядами. Истребитель подпрыгивал, а Мочалов зорко смотрел вперед, стараясь отогнать навязчивые, некстати пробивавшиеся мысли.

— Разрешите взлет? — запросил он через минуту, привычно осматривая впереди себя бетонку, убеждаясь, что на ней нет никаких посторонних предметов. Стартовый командный пункт был теперь слева, и Сергей увидел, как над разрисованной клетками стеной взметнулась вверх зеленая ракета. Это Кузьма решил отсалютовать другу, провожая его в трудный полет.

Забурлило в наушниках, и голос Ефимкова произнес:

— «Синус», взлет разрешаю.

Мочалов снял тормоза. С гулом устремился вперед истребитель с нарисованной на фюзеляже тонкой красной стрелой. Стало тихо за плексигласом кабины, и земля плавно и быстро начала отдаляться. Сергей повел машину с той рассчитанной еще на земле скоростью, с которой выгоднее всего было набирать высоту. Стрелка высотомера отсчитывала метры сотню за сотней. Турбина уносила машину в небо без рывков и подбалтываний, так что подъем был мало ощутим. «Эх, Нина», — с тоской думал Сергей. Промелькнуло сбоку легкое зыбкое розоватое облачко, и опять бескрайняя голубизна повисла над кабиной. Сергей впервые радировал на землю:

— «Родина», я — «Синус». Крыша сто. Продолжаю набор.

Когда стрелка высотомера показала шесть тысяч, он проверил курс. Самолет уже был на высоте восьми тысяч. В кислородной маске дышалось легко и свободно. Небольшая изморозь покрыла кромки плоскостей и тонкую, устремленную вперед трубку Пито. Термометр показывал минус сорок четыре градуса, но в герметически закрытой кабине даже в легком летнем комбинезоне было не холодно.

— «Синус», я — «Родина», передайте, где находитесь, — донеслось с земли. Это уже спрашивал не Ефимков, а сам Северцев.

— Крыша двести, — радировал Сергей, и цепким взглядом окинул доску приборов. Все было в порядке. Стрелки жили под стеклом своей правильной, сосредоточенной жизнью. Тонкий убаюкивающий свист двигателя непрерывно слышался за кабиной. Пронизывая невесомое пространство тупым носом, мчалась ввысь «стрела». Стрелка термометра заколебалась и стала быстро падать. Уменьшилась изморозь на отведенных назад крыльях. Теперь самолет Сергея находился в том далеком от земли пространстве, в котором небо почти всегда бывает свободным от облаков, и которое именуется стратосферой. Температура достигла минус пятидесяти. Прибор показывал огромную высоту. Это был рубеж, выше которого еще не поднимался ни один из летчиков полка. На этом рубеже обычно кончались поиски «воздушного противника» и полеты на его перехват. Достигнув этой высоты, самые опытные летчики начинали снижение. Сегодня Мочалову предстояло перешагнуть этот рубеж, и перешагнуть сразу на километр с лишним.

— «Синус», где находитесь? — окликнул с земли генерал Северцев, и оттого, что его голос прозвучал отчетливо, будто старик был рядом, Мочалову стало спокойнее. Он не ощутил неуверенности, когда машина перешагнула еще вчера запретную высоту и стала подниматься выше.

— Я — «Синус», я — «Синус», — повторил он, — прошел крышу триста, прошел крышу триста. Пр-рием! — и этим самым нажимом на «р» в слове «прием» он подбадривал себя точно таким же образом, как и десятки летчиков в грозные минуты боя, или в трудные минуты борьбы со стихией, или просто в тех случаях, когда они хотели вселить уверенность в себя и своих подчиненных.

— «Синус», слушайте меня внимательно, — передал Северцев, — через каждые пятьсот метров делайте площадки, пробуйте крены и скорость. Все замечайте.

Мочалов понял. Конструктор приказывал через каждые пятьсот метров набранной высоты выравнивать машину и некоторое время идти по прямой, что и называлось «площадками». На этой прямой нужно делать виражи, обращая внимание на то, как слушается машина рулей управления. Сергей прекратил подъем и пошел строго горизонтально. Самолет вел себя точно так же, как и на тех предельных высотах, на которых приходилось ему бывать. Но когда Сергей набрал еще пятьсот метров, он вдруг почувствовал, что его испытанная «стрела» начинает нервничать. Едва он сделал легкое движение ножной педалью и ручкой, чтобы выполнить левый крен, как самолет очень круто накренился влево и далеко не сразу выровнялся. Сергей попробовал увеличить скорость полета и не спеша двинул вперед рукоять сектора газа. Самолет рванулся, словно подстегнутый бичом, и тотчас же контрольный прибор требовательно просигналил летчику: «Убавь крен!» Мочалов выполнил этот приказ и снова повел истребитель вверх.

— «Родина», я — «Синус», — передал он на землю по радио, — крыша триста пятнадцать, продолжаю набор.

— «Синус», — донеслось в ответ с земли, — выше крыши триста двадцать набор высоты запрещаю!

— «Родина», вас понял, — сообщил он в ответ, — пробую машину на этой высоте и снижаюсь.

Но пока он это говорил, истребитель достиг высоты гораздо больше той, что считали расчетной. Сергей перевел машину из горизонтального положения в крен и удивился, как легко она на это подалась. Здесь, на громадной высоте, в разреженном воздухе стратосферы, его «стрела» стала вдруг легкой и чуткой к малейшим движениям рулей. Казалось, она попросту перехватывает мысли летчика. Летчик подумал сделать левый крен и только прикоснулся ногой к педали и ладонью тронул ручку, как машина очутилась в левом крене. Он чуть-чуть увеличил газ, а самолет уже мчался, бешено наращивая скорость. Мочалов не привык к таким изменениям в технике пилотирования, и они его сейчас волновали. Нужно было заметить каждое движение машины, чтобы потом, ничего не упустив, подробно рассказать конструктору.

— «Синус», достаточно, снижайтесь, — донеслось с земли.

Но Сергею показалось, что это не ему, а кому-то еще кричит рассерженный генерал Северцев. Сергей был один в этом огромном воздушном пространстве, где сильно слепило солнце и где не был еще никто. Он смотрел на приборную доску и вдруг опять вспомнил о Нине, о том голубом конверте, что смятым лежал в кармане. То ли лямки парашюта больно врезались в плечи, те ли что-то сжалось в груди от огромной и неожиданной тяжести. Сергей тупо глядел на приборную доску, ощущая сильную резь в глазах, и машинально двигал вперед рукоять сектора газа. Один из приборов уже давно давал тревожное показание, словно силился крикнуть зазевавшемуся Мочалову: «Убавь крен! Убавь немедленно! Слышишь?» Но смысл этих показаний не дошел до сознания вовремя. Сергей глянул на прибор, когда машину резко встряхнуло один раз, второй и еще сильнее — третий. И только тогда понял, что случилось, но было уже поздно. Сделав резкий наклон, его «стрела» внезапно опрокинулась на спину, а потом, не слушая рулей, устремилась вниз, в бездонную пропасть, прямо к покрытой дымкой земле.

Сергей попытался выполнить рулями те необходимые движения, которые должны были вывести машину из угрожающего положения, и не смог. Доска приборов расплывалась перед глазами, горизонт зашатался, и голова бессильно упала на грудь. Сергей успел крикнуть по радио: «Вошел в штопор!» — и вдавился в сиденье отяжелевшим непослушным телом. А «стрела» будто обрадовалась, что нет больше руки, способной, подстегивая, гнать ее ввысь на большой скорости. Стремительно и неудержимо валилась она на землю, делая витки один за другим. Сергей сидел без движения с закрытыми глазами, вдавившись подбородком в одну из брезентовых парашютных лямок. Лицо тяготила кислородная маска…

Машина продолжала падение. Мочалов очнулся, когда стрелка высотомера была на шести тысячах метров, и мутными глазами обвел кабину. В переднем смотровом стекле с непонятной быстротой возникала земля, все вырастающая в размерах. В эту секунду на ее пестром покрове можно было разглядеть пятна лесов, блестевшие среди них озера и синеватые макушки гор. Мочалов падал на свой родной аэродром, с которого столько раз поднимал его истребитель. «Да неужели же конец? Неужели все?» — подумал Сергей, силясь выпрямиться.

— «Синус», немедленно катапультируйтесь, немедленно катапультируйтесь, — доносилось до стартового командного пункта, это уже не генерал Северцев, а Кузьма Ефимков говорил в эфир. Голос у Ефимкова был зычный, твердый, требовательный. В нем нельзя уловить тревоги.

— Катапультируйтесь, — снова услышал Сергей голос Ефимкова и подумал, с каким трудом удерживает майор волнение, боль, отчаяние.

«Выброситься?» — промелькнула мысль. Он бы мог повернуть знакомый красный рычаг, автоматически сбрасывающий в любом положении фонарь, а потом привести в действие пиропатрон катапульты. Но как он покинет машину, если во всем случившемся виноват только он, один он, и никто больше. «Нет, ни за что», — заскрипел зубами Сергей.

А выгоревшее от солнца, знакомое до каждой кочки и рытвины поле аэродрома с ровными рядами самолетов и полосатой будкой СКП мчалось навстречу. И не куда-нибудь, а в него, в это родное поле своего родного аэродрома, должен был врезаться он вместе с машиной. Беспорядочно падавший самолет уже заметили с земли. Инженер Скоробогатов закрыл ладонями глаза; надрывно воя, мчалась на старт санитарная машина. И только Ефимков повторял размеренно и требовательно:

— «Синус», немедленно катапультируйтесь! «Синус», катапультируйтесь!

Сорвав с лица маску, Сергей с огромным трудом дотянулся до ручки и вытянул ногу. Он вдруг почувствовал привычную твердость педалей. Он сделал один раз и второй те плавные, нерезкие движения, в силу которых верил. И машина вдруг замедлила вращение, пошла вниз уже не отвесно, а косо, а затем облегченно вздохнула двигателем, и все, что было на земле, — самолеты, серое здание штаба, красные кирпичные постройки Энска, заблестевшее озеро и покрытые снегом горные вершины, — все стало на свое место. Впереди кабины появилась линия горизонта.

Чувствуя огромную усталость, Сергей подвел машину к аэродрому и, сделав круг, точно «притер» ее около «Т». Он дорулил до стоянки, хотя перед глазами окружающие предметы двоились, двигались, покрывались зелеными искорками. И только там, открыв слабеющей рукой фонарь, он бессильно откинулся на борт кабины.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

I

Сергей Мочалов лежал в маленькой палате гарнизонной санчасти. У него была высокая температура. Он бредил. Возле постоянно дежурила Валерия Николаевна Цыганкова. Приходили друзья: Ефимков, молчаливый комэск Андронников, Цыганков, Спицын. Ночью несколько часов просидел у постели генерал Северцев. Он держал бессильную жаркую руку Мочалова и, глядя в лунный квадрат окна, о чем-то напряженно думал.

Подполковник медицинской службы Мерлушкин так и не мог определить причину тяжелого состояния командира полка. Из штаба военного округа вызвали ведущего терапевта. Он осмотрел Мочалова. На теле не было ни единой раны и царапины. Тогда он пригласил для консультации невропатолога. Вдвоем они сделали лаконичное заключение: нервное потрясение, нужен покой и правильный режим.

Сергей пришел в себя лишь на третьи сутки. Случилось это вечером, когда у кровати дежурил возвратившийся из полетов Кузьма Петрович. Он сидел на табурете в белом халате и широченной загорелой ладонью гладил наволочку рядом с плечом Мочалова так трогательно, будто эта наволочка и была плечом друга. Сергей глубоко вздохнул и заворочался.

— Сережа, дружище! — радостно зашептал Ефимков, — да открой же глаза, посмотри. Ну!

Мочалов с усилием поднял веки. Комната поплыла перед глазами, один только голос Ефимкова был устоявшимся во всем окружающем. Электрический свет резко бил в лицо. Слабым голосом Мочалов попросил:

— Потуши… лампу.

— Тебе больно, Сережа? — сказал Ефимков, щелкая выключателем.

— Не-еет, легче, — протянул Мочалов.

— Я послал телеграмму Нине. Она скоро будет здесь.

Мочалов протестующе поднял руку:

— Не надо! Не надо!

— Что не надо? — уставился на него Ефимков.

— Не хочу видеть.

— Кого?

— Ее, Нину.

Пожав плечами, Кузьма положил ладонь на его горячий лоб и, отдернув, пробормотал:

— Да и на самом деле ты неважно выглядишь, Сережа… снова бред.

Мочалов сделал попытку приподняться, но голова бессильно завалилась на подушку.

— Как «стрела»?

— В порядке. У тебя, оказывается, трубка кислородная на высоте рассоединилась, прекратился доступ кислорода… Страшно смотреть было, как ты с такой высоты сыпался. Думал, останусь седым… Почему ты свалился в штопор? Не держится машина на такой высоте, а?

— Держится, — тихо ответил Сергей, — хорошо держится. А в том, что она свалилась в штопор, я сам виноват. Больше никто. За скоростью лучше нужно было следить. Меня предупреждал об этом Сергей Лукич.

— Так ведь лампочки сигнальные на что?

— Знаю. Зажглись они вовремя, а я проглядел, курсантскую оплошность допустил. Непростительную. Где Северцев?

— Спать ушел. Он всю ночь дежурил у твоей кровати. Переживает здорово.

— Напрасно. Оборудование годится для таких высот. Я на семьсот метров выше предельной высоты испытания поднялся. Двигатель тянет нормально. Нужно только особенности в пилотаже учитывать. Движения рулей делать плавными и, главное, скорость. Постоянно следить за скоростью.

Дверь заскрипела, и в палату быстрыми шагами вошел Северцев. Он еще с порога услышал последние слова Сергея и, обрадованный, приблизился к кровати.

— Да, вы пошли на поправку! — заговорил он, волнуясь. — А я себя казню, считая, что из-за меня все вышло, что нужно было еще раз проверить оборудование лабораторным путем, а испытательный полет преждевременен.

— Нет, Сергей Лукич, нет, — приподнимаясь, заговорил Мочалов. Серые глаза его потемнели, — машина ни в чем не повинна. Оборудование прекрасное. Если завтра мне разрешат подняться на такую высоту, я все тридцать минут пройду на ней. Только нельзя зевать. На лампочки я вовремя не посмотрел. Скорость превысил. Вот и получилось. Каюсь перед вами, мне бы в тот день не стоило летать.

— Это почему?

— Плохо себя чувствовал, Сергей Лукич, — глухо ответил Мочалов и откинул на подушку голову.

— Чего же вы, батенька, не сказали? — строго спросил Северцев. — Если летчик плохо себя чувствует перед полетом, он должен об этом заявить. Кому-кому, а вам, командиру полка, такая истина, я думаю, известна.

— Известна, — подтвердил Сергей, — но, все-таки, я не рядовой летчик. Это меня и удержало.

— Понимаю, — нахмурился конструктор, — вы решили, что отказ от полета со стороны командира полка, да еще от полета ответственного, испытательного, подчиненные могут расценить, как проявление боязни. Ложная гордость. Не ожидал я этого от вас, подполковник. Думал, вы зрелый офицер, — он насмешливо скривил губы. — Если же придаете значение тому, что кто-то может заподозрить вас в трусости, обратились бы к врачам, заручились, так сказать, официальным подтверждением.

— Справку у врачей! — горько усмехнулся Мочалов. — Да кто бы мне дал такую справку, если у меня не селезенка, не печень, а душа болела. Бывают в жизни исключительные положения, товарищ генерал.

Серые глаза Сергея нервно заблестели, плотно сомкнулись губы, и старый конструктор, сердцем чуя горе Мочалова, примирительно произнес:

— Бывают. Что верно, то верно. Успокойся, Сергей Степанович. Есть мудрая, на все случаи жизни подходящая пословица: «Все хорошо, что хорошо кончается». Ты уже сделал доброе дело, Мочалов. По целине, можно сказать, прошел. Там побывал, где никто не был, доказал, какая высота для этой машины доступна. Остается подтвердить результаты испытания еще одним полетом.

— За этим дело не станет, товарищ генерал, — улыбнувшись, промолвил Кузьма.

Северцев окинул оценивающим взглядом его рослую фигуру и кратко ответил:

— Именно на вас я и рассчитываю, майор Ефимков!

II

На самом исходе короткой летней ночи, когда особенно густым был мрак, обволакивающий землю, от Энска к аэродрому мчались три машины. Миновав ворота аэродрома, они разъехались по трем направлениям: «Зис» помчался на старт, полуторка свернула в сторону самолетных стоянок, а «ГАЗ-67» остановился у штаба.

Полуторка приблизилась к реактивному истребителю, отмеченному красной стрелой на фюзеляже, дверца ее со скрипом распахнулась, из кабины выпрыгнул Ефимков. Кузьма Петрович успел облиться по пояс холодной колодезной водой и ощущал во всем теле приятную бодрость. Во мраке его фигура казалась еще более высокой. Уверенными быстрыми шагами приблизился он к истребителю, от которого, медленно разворачиваясь, отъезжал керосинозаправщик. Откуда-то выросла фигура Железкина.

— Товарищ майор, самолет к испытательному полету подготовлен.

— Вольно, товарищ Железкин.

Ефимков крепко пожал руку технику и взглянул на часы. До наступления рассвета оставалось тридцать пять минут. Невдалеке горели две линии огней ночного старта. В чахлой траве стрекотали кузнечики, Кузьма Петрович облегченно вздохнул, подумав о том, что в этот час на летном поле присутствует самый ограниченный круг людей. Все-таки, прав был генерал Северцев. Это по его настоянию решили повторный испытательный полет провести ночью, чтобы личный состав гарнизона узнал о нем после того, как это испытание будет завершено. Когда нервы напряжены, любопытные взгляды только помеха.

Железкин приставил к борту самолета узкую лесенку и с парашютом в руках подошел к майору. Кузьма Петрович привычно надел парашют, крепко затянул лямки. Когда он выпрямился, Железкин пристально смотрел на небо из-под надвинутой на лоб фуражки. Глаз его не было видно, но Ефимков угадал, что в этих глазах сейчас нет обычного флегматичного выражения, в них и тревога, и ожидание, и напряжение.

— Ни пуха вам, ни пера, Кузьма Петрович, и чтобы, значит, благополучно назад.

Кузьма Петрович, тронутый необычной теплотой, прозвучавшей в голосе Железкина, ласково потрепал техника по плечу и без улыбки, задумчиво, сказал:

— Спасибо, Железкин… Доброе слово никогда не пропадет даром.

А десятью минутами позднее его истребитель уже мчался по бетонке. Ни тумана, ни облаков над землей не было, и когда Ефимков оторвался от земли, он еще видел некоторое время и две линии огней ночного старта, и светящееся «Т», и редеющие к утру огоньки городских улиц. Самолет набирал высоту круто, но от напряжения казалось, что он поднимается совсем медленно. Перед глазами маячила полуосвещенная приборная доска, над прозрачным колпаком кабины вздрагивало звездами ночное небо, на нем уже начинали появляться предутренние светлые тона.

— «Чернослив-один», — запросил с земли полковник Шиханский, — сообщите высоту и видимость.

Кузьма Петрович подумал, как, наверно, волнуются сейчас на земле те десять-пятнадцать человек, которые следят за его полетом, и стало почему-то спокойнее от этой мысли.

— «Родина», — пробасил он, — я — «Чернослив-один». Крыша сто.

Это значило, что он уже достиг высоты пять тысяч метров. Двигатель свистел ровно, на одной и той же ноте. Минуты три Ефимков вел машину в горизонтальном положении, потом снова устремился вверх.

— «Родина», крыша — двести, — передал он на землю, достигнув десять тысяч метров. Погруженная в сон земля была теперь далеко внизу, и там, на ней, в будке стартового командного пункта, подавляя в себе волнение, следили за ним Северцев, радисты, Шиханский.

— Крыша двести плюс пятнадцать, — передал Ефимков.

— Будьте повнимательней, — донесся с земли голос Северцева, — не разгоняйте скорость.

Кузьма Петрович уже вел «стрелу» на той самой высоте, на которой секундное ослабление внимания едва не погубило Мочалова. Впервые Ефимков почувствовал, что нервничает. Он чутко прислушивался к свисту двигателя, напрягая глаза до боли, переводил их с прибора на прибор. Машина сделалась удивительно чуткой и на каждое самое незначительное движение рулей реагировала мгновенно.

— Скорость выдерживаю, — передал Ефимков, — крыша плюс двадцать пять.

— Пробуйте виражи, — приказал Северцев.

Кузьма Петрович заставил «стрелу» развернуться и в левом, и в правом вираже. Делал он их с небольшими кренами и запоминал каждую особенность в поведении самолета. Больше десяти минут находился он на этой огромной высоте. Ощущение неизвестности уже успело смениться обычной деловитой сосредоточенностью, от волнения остались только капельки пота над бровями.

— «Чернослив-один», возвращайтесь, — послышался голос Северцева, и Ефимков без труда распознал в нем радостное возбуждение, облегченность.

Делая одну за другой замысловатые спирали, Ефимков снижался, и с каждой тысячей метров приближалась земля… Гудел двигатель, оглашая предгорья, словно трубил победу.

Когда Ефимков выбрался из машины и сошел на упругую, влажную от росы землю, он почувствовал и сильную усталость, и радость, и жадное нетерпение поскорее рассказать о результатах испытания. У машины собрались люди, и он шагнул в круг этих людей. Здесь были и Северцев, и Шиханский, и Цыганков, и техники, и мотористы. Майору не дали даже освободиться от парашюта. Сильные руки подхватили его, и внезапно Кузьма Петрович почувствовал, что снова летит в высоту.

III

Повторный полет на большую высоту подтвердил все наблюдения Сергея Мочалова. Данные Кузьмы Ефимкова помогли Северцеву составить окончательное заключение о том, в каком направлении надо совершенствовать конструкцию и оборудование.

Проводив вместе с полковником Шиханским Северцева, Кузьма с букетом сирени ворвался в санчасть, но у самой двери был остановлен Валерией Николаевной Цыганковой:

— Нельзя сейчас, Кузьма Петрович, честное слово, нельзя.

— Да что за тайны мадридского двора такие, — нетерпеливо гудел Кузьма, — почему доступ к командиру закрыли?

— Нина у него… — помявшись, ответила Валерия, и Кузьма понятливо закивал головой. — Тогда хоть веник этот передайте, — сказал он, кладя на столик врача букет…

…Мочалов проснулся от прохладного прикосновения чьей-то руки и открыл глаза. Прямо перед ним в белом больничном халате сидела Нина. Ему показались усталыми ее большие серые глаза, осунувшимся лицо. В глазах жены не было следов раскаяния, они смотрели сухо и напряженно.

— Ты пришла? — сипло дыша, сказал Сергей и приподнялся.

Она молча кивнула, и губы ее вздрогнули.

— Сережа… тебе очень больно?

Мочалову показалось, что она спрашивает об этом лишь потому, что не припасла другого вопроса и не знает, как можно начать разговор. Злое чувство раздражения глухо поднималось в нем. Эта женщина вдруг показалась ему безразличной и чужой.

— Спасибо. Сейчас не больно. Больно, когда у человека что-то отнимают. Я уже пережил свою боль.

— Сережа! — заговорила она, с трудом подыскивая слова, и опустилась на пол, рядом с его кроватью. — Сережа, пожалей меня, ты же все должен понять.

Она уронила голову на край постели, щекой ткнулась в грубое ворсистое одеяло и беззвучно заплакала, сотрясаясь в рыданиях. Ее светлые волосы разметались по подушке и смешались с черными прядями Сергея. Мочалов до боли сжал зубы и, глядя в потолок, молчал.

— Встань, Нина, — сурово и требовательно сказал, наконец, он, — ты говоришь о жалости… а ты меня пожалела?!

— Я понимаю… я все теперь понимаю, — всхлипывала Нина.

— Не надо, — заговорил он тихо, — встань и забудь о том, что ты передо мной в чем-нибудь виновата. Если бы ты смолчала, я бы тебе не простил… до конца своей жизни не простил бы. Слышишь?!

— А теперь?

— Я тебя не осуждаю теперь, — как-то медленно, почти равнодушно заговорил Мочалов, так что можно было подумать, словно речь идет о самом обыденном и незначительном. — Я не осуждаю тебя, Нина… да, да не осуждаю. Только дороги у меня к твоему сердцу больше нет. Поняла? Оборвалась она!

Он глотнул подкатившийся к горлу клубок. И продолжал:

— Эх, Нина… а я в тебя верил… Я всю душу тебе открыл, ни одного темного переулка в ней не оставил… А ты предала мою любовь. Разве не так? Молчи! Я ни о чем тебя не прошу. А теперь уходи.

Он приподнялся над смятой, подушкой. Распахнулась рубашка, обнажив смуглую крепкую грудь. Глухо застонав, он повернулся лицом к стене.

Нина молча подняла сумочку и шагнула к двери.

IV

Сидя на корточках, Нина укладывала в чемодан свои летние платья, белье, книги. В комнате было жарко, полуденное солнце било прямо в окно. Под шелковым абажуром жужжала муха.

Нина посмотрела на свой большой портрет, висевший над кроватью, задумалась, потом решила: пусть остается.

Она тщательно выгладила все рубашки и галстуки Сергея, привела в порядок письменный стол. Потом позвонила на городскую почту и попросила задержать Гришу Оганесяна, если он приедет за газетами и письмами для экспедиции. В дверь постучали. Нина отрывисто сказала «да, да, войдите», и почему-то не удивилась, увидев на пороге Галину Сергеевну Ефимкову.

— Нина, — заговорила Ефимкова, волнуясь, — в Энске всякая новость облетает дома со скоростью звука. Мне сказали, вы уезжаете. Это правда?

— Да. Правда.

— И еще мне сказали, что вы уходите от Сергея…

«Уже все знают», — горько подумала Нина.

— Нина, я не верю, — тихо, с испугом в голосе сказала Галина Сергеевна, и на ее лице появились красные пятна. Нина усмехнулась и глазами показала на чемодан.

— И я не верю до сих пор, но, вот, видите…

— Почему так поспешно, Нина?

— Так, вероятно, лучше.

Ей хотелось расплакаться, головой уткнуться в теплое плечо Галины Сергеевны, но, пересилив себя, она молчала.

— Так будет лучше… — повторила она, наконец, тихо, с расстановкой и сжала ладонями виски, — я сейчас ничего не понимаю… ничего не понимаю. Может быть, я и виновата… Это все так просто и страшно. Сережа мне не до конца поверил, ему представилось все в другом свете, все совсем не так. А может… может, мне и на самом деле нет оправдания. Все-таки, мне было не просто жалко другого человека, было к нему и какое-то чувство, если я позволила ему себя целовать. А потом… потом мне стало больно, ужасно больно за Сережу. И я написала ему обо всем без утайки. Когда я узнала, что он в санчасти, я шла сюда почти двое суток. После дождей обвалилось шоссе, и «газик» не мог по горной дороге проехать. Я шла пешком, голодная и больная малярией. Я всю правду ему рассказала. А он меня прогнал. Какая же это любовь, если она без жалости и сострадания… Нет, Галя, уеду я.

Светлый узел волос вздрагивал у нее на затылке. Галина Сергеевна стояла в нерешительности, молча теребя пальцами воротник платья. Она хотела утешить Нину, наговорить ей много ободряющих слов. Но подумала, что слова эти будут сейчас ненужными, ничего не значащими, пустыми. И она их не сказала.

V

Прямо с полетов с папкой бумаг майор Ефимков заехал в санчасть. Мочалов лежал на кровати, просматривая какой-то журнал. Он только вымылся в ванне, волосы его были еще влажны. Кузьма ввалился в палату без больничного халата, в запыленных сапогах и коричневой летной куртке.

— Здравствуй, друже. Я тебе бацилл не нанесу. Ты уже выздоравливающий.

— Верно, — без улыбки сказал Сергей, — подполковник Мерлушкин с завтрашнего дня разрешает выходить на службу. Что у тебя за бумаги?

— На подпись, Сергей Степанович. Отпускные билеты адъютанту Нефедову и Железкину, да еще Цыганков план партийно-политической работы подбросил. Сам он на полигоне сегодня.

Мочалов взял документы, строгая морщинка появилась у него над переносьем.

— Нефедову отпускной подпишу, а Железкину отпуск придется отставить. Не подумал ты, Кузьма Петрович. У нас такая горячка, а ты офицера на отдых отправляешь. План партполитработы давай.

— Есть еще одна новость, — сказал Кузьма. Мочалов вопросительно поднял на него глаза. — Звонил полковник Шиханский и приказал готовиться к дивизионному учению. В штаб соединения приехал инспектор ВВС генерал Олешев. Шиханский предупреждал, что надеется на тебя, как на бога.

— Так и сказал? — криво усмехнулся Сергей.

— Так и сказал.

— Узнаю Шиханского, это на него похоже. Задачу он поставил?

— Поставил. Тема — отражение массированного налета бомбардировочной авиации. Мы — «синие». Будут действовать с нашей стороны два полка: наш и Кравцова. В штабе определены два рубежа встреч. Кравцов будет атаковать колонну бомбардировщиков на маршруте от Энска до Ажиновки, наш рубеж — Ажиновка — Черный стан. Решение приказано готовить самостоятельно. Полковник Шиханский предупредил, что от нас ожидает успешной групповой атаки всем полком. Даже при ухудшении метеорологических условий.

— Та-ак! — протянул Мочалов. — Значит, потребовался эффектный удар всем полком, чтобы покорить инспектирующего генерала. Ну, а если облачность будет низкой?

— Все равно рекомендовано готовиться к атаке всем полком сразу.

— Понятно, — заключил Сергей, — когда срок готовности к учению?

— Понедельник.

— Хорошо. Завтра выхожу на службу. У тебя ко мне все?

— Нет, не все, — покачал головой Кузьма и, замолчав, отвернулся.

— Нина уехала, Сережа, — сказал он после паузы.

Мочалов не пошевелился. Наклонившись, он сосредоточенно наблюдал за тем, как колышется край белой простыни от влетевшего в окно ветерка.

— Когда?

— Вчера, Сережа, — громко вздохнул Кузьма, — может, зря вы погорячились оба: и ты, и она. Как-то странно. Дружно жили, она в Энске всем нравилась.

— Она и там всем нравилась, — резко перебил Мочалов, — там, в экспедиции.

— Сергей, тебе, конечно, решать, — настойчиво возразил Ефимков, — а мое мнение такое — поторопился ты! Как можно было все это сразу, даже не выслушав человека как следует. Тем более, ты командир полка, нас всех воспитываешь.

— Решил поучить? — усмехнулся Мочалов.

Ефимков развел руками и сухо, с явной обидой произнес:

— Извини на слове. Сказал, что думал.

Он встал и, не глядя на Мочалова, стал собирать в папку бумаги.

— Я тебе все же друг и говорить, что думаю, имею право. Мы с тобой руководящий состав полка, Сережа, и об этом нельзя забывать ни на минуту. С нас пример должны брать. Значит, и быт у нас должен стоять всегда на уровне. У Цыганкова, вон, тоже в прошлом не все с Валерией ладилось, а он сумел найти общий язык. И смотри — живут дружно, ребенка ожидают.

— Да что Цыганков! — перебил Сергей и взъерошил волосы, — у него мелкие неурядицы были и только. Его ли со мной сравнивать. Если тебя обманул, обманул жестоко человек, в которого ты верил, как в себя, — это непоправимо, и ты меня не убеждай. Что же мне радоваться, что ли, прикажешь, если я узнал, что она провела целую ночь в палатке с другим. Да и так ли все было, как она об этом говорит. Больно мне, Кузя… Очень больно ее из сердца вырвать. Вот поверишь, словно повязку срываю с незажившей раны. А иначе, брат, не могу…

Сергей поморщился, ему хотелось сейчас, чтобы Ефимков поскорее ушел, оставив его наедине с горем. Но Кузьма Петрович продолжал стоять, упрямо поджав губы. Не глядя на друга, он сказал:

— Так-то оно так… но я стою на своем. Рано ты решил узлы рубить.

Мочалов нервно затеребил одеяло.

— Ладно, Кузя, не береди душу. Все равно сейчас ничем не поможешь. Иди!

Ефимков шагнул к двери, буркнул «до свидания».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

I

Мочалов вышел на службу на другой день. После болезни он заметно осунулся, острее обозначались скулы на потемневшем лице. В глазах появился беспокойный блеск. Здороваясь с офицерами, Мочалов пытливо вглядывался в их лица, стараясь понять, знает человек о его семейном конфликте или нет. Но ни разу не подметил он вопрошающего любопытства, никто не обронил неосторожного слова, а когда инженер полка Скоробогатов сочувствующе сказал: «Как жаль, что Нине Павловне пришлось уехать по делам до вашего выздоровления», Мочалов окончательно упрочился в мысли, что никто почти в Энске об их размолвке не знает. И от этого стало легче.

Мочалов прошел к себе в кабинет, вызвал Ефимкова и командиров эскадрилий на короткое совещание, посвященное подготовке к предстоящим учениям. Потом, отпустив комэсков, он задержал Ефимкова, раздумчиво произнес:

— Я полагаю, Кузьма Петрович, к учению можно допускать всех. Даже у старшего лейтенанта Пальчикова эти молодые лейтенанты Ларин и Москалев, эти «аяксы», и те подготовлены.

— Их разок еще проверить не грех.

— Это вы сделаете, Кузьма Петрович, — согласился Мочалов, — но не это главное. Главное подготовить и продумать схему отражения массированного налета бомбардировщиков и потом провести предварительную подготовку со всем летным составом. Утром я получил прогноз погоды. Она нас не балует. Если учение состоится в понедельник, наши метеорологи сулят облачность, при которой одновременная атака полком будет очень сложна. — Мочалов подошел к стене, где висела карта района. Задумчиво глядел Сергей на коричневый массив хребта, мысленно проводя прямую линию маршрута от аэродрома к полигону Черный стан, над которым его полку предстояло во время учения атаковать колонну реактивных бомбардировщиков.

— Значит, Шиханский сказал, что в решении задачи инициатива предоставляется нам самим?

— Сказал. Но тут же прибавил, что ждет от нас хорошей массированной атаки.

— Первое отрадно, второе плохо, потому что начисто зачеркивает первое, — скороговоркой произнес подполковник и внезапно оживился: — Эх, Кузя, а как бы хорошо было, если бы мы получили полную свободу действий. Мы бы подумали тогда, как выгоднее атаковать «противника», — всем полком сразу или по-другому. Но что поделать, — он вздохнул и, задернув карту, строго прибавил: — Вызывай штурмана полка и начальника воздушно-стрелковой службы. План подготовить к вечеру.

— Слушаюсь, товарищ командир, — сказал Ефимков и удалился.

Из штаба Мочалов отправился на аэродром. Он шел вдоль длинного ряда реактивных истребителей. Вокруг самолетов суетились люди.

Старший лейтенант Пальчиков, поджав по-восточному ноги, сидел на траве и, тыча пальцем в планшет, что-то взволнованно объяснял своим ведомым Ларину и Москалеву. Сдвинув на лоб фуражки, из-под которых выбивались рыжие чубы, «аяксы» внимательно слушали командира. Заметив Мочалова, все трое вскочили.

— Сидите, товарищи офицеры, — мягко сказал Сергей, — чем занимаетесь?

— Район полетов еще раз изучаем в связи с предстоящими учениями, — бойко доложил Пальчиков и, помедлив, спросил: — А скоро предполагаются эти учения?

— Я знаю пока столько же, сколько и вы, — усмехнулся Сергей, — на войне, как на войне. Время будет указано в самые последние минуты, перед вылетом. А задачу поставлю завтра.

— Ясно, товарищ подполковник, — произнес Пальчиков, — до нас дошли слухи, что будем вести бой с бомбардировщиками всем полком сразу, атаковать их в строю полка… Мы вот тут думали и немножко сомневаемся. А если облачность ухудшится? Видите, как натягивает с гор, — летчик показал рукой на юг. Там, над ближайшими вершинами, уже плыли кудлатые облака. — Если придавит облачность к земле, полком трудно будет действовать.

— Что думаете — хорошо, — прервал Мочалов, — а когда получите приказание, советую думать об одном — как его лучше выполнить.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — откозырял Пальчиков, поняв, что неуместно пустился в обсуждение возможных приказов. Мочалов зашагал по аэродрому дальше, с раздражением думая: «Пальчиков — старший лейтенант, и тот трезво оценивает недостатки атаки полком при такой погоде».

Он хорошо понимал, что Шиханский решил блеснуть перед инспектором, — показать, что его полки и в трудных условиях в состоянии наносить массированные удары по воздушному противнику. Ослепленный внешним эффектом полковой атаки, Шиханский не учитывал, видимо, что этот тактический прием по результатам окажется менее успешным, чем атаки мелкими группами. Сергей твердо был уверен, что его полк даже в трудных метеорологических условиях сделает первую массированную атаку. Но соберется ли он до второй на сравнительно коротком отрезке маршрута, который реактивные бомбардировщики пройдут за считанные минуты? «Нет, навряд ли, — думал он. — Эх, нет рядом ни генерала Зернова, ни рассудительного «бати» Земцова. С ними бы можно было посоветоваться, выход найти. Едва ли при таких метеорологических условиях стали бы они настаивать на атаке всем полком. Поговорить с Ефимковым? Но Кузьма горяч. Ему скажи о своих сомнениях — он и понесет»…

Но майор Ефимков «нес» и без того, даже не будучи убежденным, что командир полка мыслит с ним одинаково.

— Разве это тактически зрелое решение? А? — говорил он опешившему от неожиданности Цыганкову, сидя в его кабинете. — Слушай, замполит, я же правду говорю. Кому нужна одна атака, после которой наши ребятишки рассыплются, как горох, а соберутся, когда бомберы уже покидают бомбы на Черный стан? Я же не спорю. При хорошей видимости массированный удар — это вещь. А когда тебя облака к земле прижмут, такой метод — одна филькина грамота, типун им на язык!

— Кому им? — настораживаясь, переспросил Григорий.

— Им… Шиханским, — со злостью выпалил майор, — любителям порисоваться перед инспектирующими генералами.

— Послушайте, Кузьма Петрович, — строго перебил Цыганков, — не советую вам пропагандировать такие вещи среди летного состава. Полковник Шиханский исполняет обязанности командира дивизии, а вы позволяете себе обсуждать его действия.

— …Обсуждать его действия… пропагандировать, — проворчал Кузьма, — эх, Гришенька, брось ты эти штампованные слова. Ими можешь в докладе пользоваться да в протоколах, а не в дружеской беседе. Ты же политработник, глаза и уши нашей партии. Я к тебе с душой нараспашку пришел. Значит, выслушай, а потом и суди. Еще не было такого, чтобы Кузьма Ефимков отказывался выполнять приказ старшего начальника. Но приказа официального пока нет. Есть только пожелание Шиханского. Против кого я иду? Против двух-трех штабных консерваторов, да и только. А разве Суворов или Ушаков, великие полководцы, против консерваторов не шли?!

— Время тогда было немножко другое.

— Другое, говоришь! А в наши дни что — везде тишь да гладь и никакого консерватизма в нашем военном деле? Мы, офицеры, разве не должны возражать против консерватизма? Нет, спорить должны!

— С кем? Со старшим начальством?

— Значит, по-твоему, нельзя? — часто задышал Кузьма. — Открывай неверным методам дорогу только потому, что их насаждает один из старших. А, по-моему, нет! По-моему, борись, истины добивайся! Разве при сильной облачности принесет успех атака целым полком? Это лишь догматики из штаба могут утверждать. Те, что давно в воздух не поднимались. Им важно блеснуть. Дескать, смотрите, товарищ инспектор, какая хорошая в полку у Мочалова слетанность. А мы своих летунов не к парадам, а к боям готовить должны. А? Мы живем в реактивный век. Какая скорость у твоего истребителя, а? Больше тысячи в час. То-то же! Машина на уровне, значит, и мы должны быть на уровне. Другие методы боя нужно искать, чтобы самолету за нас стыдно не было!

Цыганков весело посмотрел на Ефимкова и встал.

— Что же вы предлагаете, Кузьма Петрович, практически?

— Разработать другой, более эффективный, как выражаются наши штабисты, метод атаки по колонне бомбардировщиков. Хочешь, поделюсь своими планами?

— Давай.

— Тогда пошли ко мне.

…Был глубокий вечер, когда Кузьма вошел в кабинет командира полка, подтянутый, сияющий, с большим листом ватмана, свернутым в трубку.

— Принес, товарищ командир, — сказал он торжественно и развернул скатку.

— Что такое, Кузьма Петрович? — спросил подполковник, отрываясь от пачки приказов, принесенных начальником строевой части.

— План и схема атак на учении.

— А-а. Очень хорошо.

Сергей осторожно развернул трубочку ватмана, и лицо его засветилось удивлением. В первые секунды он не знал, что делать — радоваться или осуждать друга. На бумаге был изображен метод отражения массированного налета «вражеских» бомбардировщиков. Мелко лепились друг к другу старательно вычерченные силуэты самолетов: побольше, с двумя выступами турбин впереди крыльев — бомбардировщики, поменьше — истребители. На четырех участках маршрута были нарисованы точки встречи истребителей с колонной бомбардировщиков. Во всех четырех случаях удар наносился мелкими группами истребителей, вылетавшими с аэродрома, в разное время и с разными курсами. Сергей вспомнил, что всего час назад полковник Шиханский сказал ему по телефону: «Удар по бомбардировщикам готовьте самостоятельно. Я укажу лишь время и рубежи атаки. Но думаю, вы нанесете массированный удар всем полком. Я на вас рассчитываю, Мочалов: вы — культурный исполнитель». Он так и сказал: «культурный исполнитель», и это особенно покоробило Сергея. Теперь перед ним лежал чертеж, четко и безукоризненно воплотивший решение, опровергающее все ожидания и предположения Шиханского.

— Ку-зьма! — вскочив, закричал Мочалов, — Кузьма! Да ведь это же творчество. Самое смелое настоящее командирское творчество.

Толстая нижняя губа Ефимкова добродушно зашевелилась в улыбке:

— Одобряете, товарищ командир? Всерьез одобряете?

Но Сергей вдруг помрачнел.

— Эх, Кузьма Петрович. Ты как будто мысли мои прочитал. И я мечтал об атаке мелкими группами. Но мое одобрение — это еще не исполнение. Если я доложу полковнику Шиханскому о твоем замысле, он прикажет этот чертеж в порошок стереть или сжечь и пепла не оставлять.

Ефимков смотрел на Мочалова ясными веселыми глазами, пощипывая на верхней губе шершавую щетинку.

— А зачем докладывать? Зачем докладывать, Сергей Степанович. Разве полковник отдавал официальное приказание атаковать бомбардировщиков строем всего полка? Нет. Он лишь пожелание такое высказал. А задачу мы обязаны самостоятельно решать. Верно?

— Верно, Кузя. — откликнулся Мочалов. Легкие складки взбороздили лоб Сергея, густые брови сдвинулись у переносья. Но вдруг он улыбнулся беспечно и широко:

— Эх, Кузьма Петрович! А, давай, была не была, по этой схеме действовать. И баста!

— Правильно, Сергей, — загудел Ефимков, — узнаю тебя. Чего же мешкать? Увидишь, как удачно все у нас получится. Когда проявят пленки фотокинопулеметов, у наших ребят сбитых бомберов в два раза больше окажется, чем у кравцовского полка. А там и Шиханский признает наш успех. Одним словом, победителей не судят.

Мочалов засмеялся:

— Вот об этом рано говорить. Не таков у нас полковник Шиханский. Впрочем, если одного победителя, то есть подполковника Мочалова, и высекут, то дело от этого не пострадает. А дело мы, кажется, хорошее задумали, Кузьма Петрович. Прямо скажу — нельзя быть педантом и куда нужно и не нужно соваться с массированными ударами. Будет облачность — большие группы лишь скуют друг друга в маневре. Там не за «противником» смотри, а за тем, как бы место свое в строю не потерять, да в облаках на кого-нибудь не наскочить. На прицельный огонь и времени не останется.

— Вот именно, — подхватил Кузьма, возбужденно жестикулируя, — наша машина свободы для маневра требует. Лучше за пятнадцать минут четыре раза атаковать цель, чем один, а потом тратить время на сбор группы. Значит, благословляешь?

— Завтра же утром приказываю провести предварительную подготовку к учению.

II

Полковник Шиханский был в самом хорошем расположении духа. Вчера вечером ему звонил знакомый офицер из управления кадров и сообщил приятную новость: удачные высотные испытания одобрены в штабе. Встал вопрос о его переводе в другое соединение с повышением. Этот перевод состоится, если на учении, в присутствии инспектирующего генерал-лейтенанта авиации Олешева, полки успешно выполнят поставленную задачу.

Жена Шиханского, его бывшая фронтовая машинистка, Леля, осталась этой новостью весьма довольна и даже погладила его редеющие волосы, что считалось у нее самой щедрой лаской.

— Ты у меня удачливый, — певуче сказала она, разливая суп по тарелкам.

Шиханский встал и чмокнул покрытую веснушками душистую женину руку.

— Это так же верно, как и то, что ты у меня самая красивая.

Леля жеманно засмеялась.

— Полковник, вы шутите!

— За семь лет семейного счастья тебе пора научиться отличать мои шутки от серьезных заключений.

После обеда он не пошел в штаб, а позвонил своему заместителю, полковнику Анисимову, чтобы тот самостоятельно еще раз проверил готовность полков к учению и доложил по телефону. Сам же Шиханский облачился в новую синюю пижаму и завалился на тахту с томиком Герцена. Шиханский не очень любил художественную литературу, но всегда считал святой обязанностью прочитывать те книги, на которые подписывалась скучающая супруга.

В большой квартире, тесно заставленной мебелью, было тихо. Полковник услышал, как мягко прошуршала под окном машина и замерла у подъезда. Это Леля вызвала ее из гаража, чтобы ехать к портнихе. Вскоре она сама вошла в комнату, в ярком шелковом платье, тщательно причесанная, благоухающая.

— Георгий, жара становится совершенно невозможной, а жена у тебя существует без белых туфель.

— Ты же их заказала.

Леля в это мгновение помадой подводила припухлые губы. Не оборачиваясь, она сказала:

— Благодарю покорно. Улита едет, когда-то будет. Обещают не раньше чем к концу месяца.

— А ты бы поторопила, — зевнул Шиханский.

Леля спрятала в сумочку тюбик губной помады и осуждающе посмотрела на мужа.

— Еще раз благодарю, — сказала она холодно, — дать такой совет гораздо легче, чем помочь. Позвонил бы сам этому Табачникову. Что авторитетнее для заведующего военторговской мастерской: моя просьба или звонок начальника штаба? Впрочем, можешь этого не делать. А то ты опять будешь говорить, что я вынуждаю тебя злоупотреблять служебным положением.

— Неудобно, Леля, — протянул Шиханский, — я и так по каждому твоему заказу звоню. Неловко как-то.

— А мне неудобно обходиться летом без белых туфель, — обрезала она.

— Лелик! — не выдержал полковник и встал с тахты, — зачем так… Лелик! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Знаю, — с холодной иронией повторила Леля, — не по словам, а по поступкам знаю, в том числе и по этому.

— Лелик, не надо, — плачущим голосом протянул Шиханский и, сняв телефонную трубку, стал набирать номер.

— Кто? Позовите Табачникова. Табачникова, говорю! Шиханский.

В трубке послышался треск, чуткое Лелино ушко уловило голос встревоженного заведующего мастерской.

— Кто? Табачников? — еще суровее заговорил Шиханский. — Это я с тобой говорю, слышишь? Жалоба на тебя поступила. От кого? Да не пугайся, не пугайся, не от госконтроля. От собственной жены моей. Что, что? Говоришь, что собственная жена строже госконтроля. Да, пожалуй, ты не без основания так считаешь. Напоминаю, что и я в этом отношении не исключение, — прибавил полковник и с улыбкой взглянул на Лелю. — Словом, найдите заказ и сделайте этак через четыре-пять дней. А сможете раньше — попробуйте отличиться. Ясно?

В трубке голос забулькал от волнения. Туча гнева промчалась по лицу Шиханского.

— Что?! — закричал он. — Мастер-заготовщик ангиной заболел? Может, я еще лечить его должен?! Не знаю ничего. Чтобы было готово через пять дней. Все.

Шиханский бросил трубку на рычаг и подошел к жене. Теперь на его лице сияла улыбка.

— Довольна, Лелик?

— Ты всегда у меня такой милый и чуткий, — кротко сказала Леля, — дай я тебя поцелую.

Она чуть коснулась его лба и убежала.

Возвратилась она очень поздно, муж уже спал. Лег пораньше, чтобы выспаться перед поездкой на учения. Когда он проснулся, на столе лежала записка:

«Георгий! Устала. Не буди. С заказом все в порядке. Еще одно тебе спасибо и поцелуй».

Шиханский самодовольно улыбнулся и потянулся к стулу, на котором лежала одежда.

«Победа» дежурила у парадного. Немногословный молоденький шофер Володя Опрышко, солдат первого года службы, всегда вскакивал и вытягивался при появлении Шиханского. Это нравилось полковнику, который в глубине души почему-то недолюбливал своего шофера. Возможно, потому, что слишком ласково относилась к нему Леля. Он и сейчас осмотрел Опрышко придирчиво, потом милостиво сказал «здравствуй».

— В Черный стан, товарищ полковник? — почтительно осведомился Володя.

— Туда, — ответил Шиханский, открывая дверцу.

Володя умел водить машину на большой скорости так осторожно, что пассажирам можно было делать что угодно — спокойно читать газету или писать, даже играть в шахматы. Он знал на этом шоссе каждую кочку, каждую колдобинку. Неудивительно, что Шиханский задремал. Когда он очнулся, солнце уже проникло в кабину. Свежий ветерок бился о стекла. На одном из дорожных столбов Шиханский увидел цифру сто девятнадцать.

— Ого, отмахали! — сказал он одобрительно и ладонями помассировал щеки.

Стряхивая с себя сон, полковник внимательно вглядывался в набегающее на капот машины по-утреннему пустынное шоссе. Скоро полагалось сворачивать направо и ехать еще пятнадцать километров. Когда Володя Опрышко достиг развилки и сделал поворот, машину затрясло: «Не выдерживает «Победа» этаких кочек», — подумал Шиханский.

— Хорошо бы иметь «Зим», — сказал полковник водителю.

— Когда «Зим» вам дадут, вы себе шофера другого станете подыскивать, товарищ полковник, — отозвался солдат.

— Это почему же?

— Не сгожусь я для «Зима». Говорят, он сложный.

Шиханскому польстило, что Опрышко серьезно верит в близкую возможность получить «Зим», и он сказал ободряюще:

— Ничего, Опрышко. Плох тот солдат, который не думает стать генералом. И ты «Зимом» овладеешь. У тебя есть похвальное качество — аккуратность.

Вдоль дороги бежали зеленые кусты шиповника. Пряные запахи исходили от согретой солнцем земли. Шиханский вдруг задумался. Мысли привычно переключились на деловой лад. Он подумал о том, что многое в его биографии — Шиханский не терпел слово «карьера» — зависит от генерала Олешева, который будет присутствовать на учении. Кажется, все предусмотрено. И Кравцов и Мочалов сумеют атаковать полками, показать, что такое массированный удар истребителей. Он посмотрел вверх и с неудовольствием поморщился, увидев большие кудлатые облака. «Лишь бы плотнее не сомкнулись да ниже не опустились». При такой высоте полком атаковать еще можно. Интересно, что сейчас делает генерал Олешев? Наверное, тоже выезжает из города.

— Опрышко! — позвал Шиханский.

— Слушаю вас, товарищ полковник.

— Как ты думаешь, Опрышко, есть ли к Черному стану дорога более короткая, чем та, по которой мы едем?

— Есть, товарищ полковник, но только одна.

— Почему же мы по ней не поехали?

— «Победа» там не пройдет, товарищ полковник.

— Гм… — протянул Шиханский, — не думаю, чтобы генерал-лейтенант Олешев поехал по той дороге. Я выпросил для него у председателя горисполкома «Зим».

Шиханский снова погрузился в размышления. Теперь, когда в голове посвежело, он опять думал о предстоящем учении. Беспокойно посмотрев на часы, решил, что, должно быть, сейчас на аэродромах уже проводится предполетная подготовка, отдаются последние указания, техники снуют у самолетов, а командиры полков на своих СКП беспокойно наблюдают за часами, готовясь дать сигнальную ракету, означающую: «К запуску». Потом побегут по бетонке, взвывая турбинами, бомбардировщики, и все начнется — загремит от слитного гула двигателей весеннее небо. В этот день там, на высоте пяти тысяч метров, они, летчики, будут выполнять не только свои задачи, будут стараться не только метко поразить цель и удачно провести воздушный бой, быть может, и его, полковника Шиханского, судьбу решат они в этот день. В душе Шиханский немного побаивался генерала Олешева. Инспектор суров, скуп на слова. Шиханский сделал было попытку узнать, с каким настроением едет тот на учения, но Олешев наградил его столь суровым взглядом, что полковник понял: нет, нельзя идти напролом… Такой за словом в карман не полезет, чего доброго, и в бестактности упрекнет. «Только бы не подвели, только бы не подвели», — думал Шиханский про всех тех, кто через несколько минут поднимется в воздух.

Солнце уже вскарабкалось на порядочную высоту, пригрело воду, оставшуюся в кюветах от недавнего дождя. Впереди замаячили строения полигона, специально к учениям построенная вышка. «Сейчас приеду и всех подкручу, — решил про себя Шиханский, — нужно, чтобы инспектора подчиненные встретили подтянутыми, выправкой строевой блеснули». Он облегченно вздохнул, заметив, что около вышки стоит лишь несколько «газиков», на которых приехали на учение офицеры штаба, и что там не видно «Зима». «К приезду генерала порядочек успеем навести», — обрадовался Шиханский.

Машина плавно подкатила к вышке, полковник, приняв свой обычный гордо-независимый вид, легко соскочил на сырую утреннюю землю. У входа в низенький бревенчатый домик, где обычно помещался Шиханский, приезжая на учения, стояли офицеры. Полковник выпрямился и подготовился небрежно откозырять дежурному, который подбежит с рапортом. Но к нему никто не бросился, никто не подал зычной команды «смирно». Офицеры смущенно переминались. «Разгильдяи», — багровея, подумал Шиханский, но вдруг попятился и сам вытянул руки по швам. Дверь деревянного домика распахнулась, и на пороге показалась сутуловатая фигура генерала Олешева. Просторный плащ делал его шире в плечах, чем он был на самом деле. Большой рыхлый нос генерала был оседлан роговыми очками, тонкие губы плотно сжаты. Спохватившись, полковник Шиханский взял под козырек.

— Товарищ генерал. Полковник Шиханский прибыл для руководства летно-тактическим учением.

— Вольно, — ответил генерал и без улыбки прибавил: — Очень приятно, что вы прибыли, но было бы еще более приятно, если бы вы прибыли раньше инспектора.

— Товарищ генерал, — смутился Шиханский, — я выехал ровно в четыре, как и договаривались. Не понимаю, как вы могли меня обогнать.

— По проселочной дороге проехал, — усмехнулся Олешев, — и вам бы следовало это сделать. Когда офицер едет на войну, он не должен удлинять себе путь.

— Товарищ генерал, «Победа» бы там не прошла.

— На войну на фронтовых «газиках» ездят, полковник, — спокойно сказал инспектор, и в глазах его промелькнула насмешка.

Потом Олешев подобрел:

— Хорошо. Идемте на КП.

Шиханский поплелся за ним, почтительно приотстав на полшага. Когда Олешев переступал порог, он немного согнулся, и Шиханский согнулся тоже, хотя в этом не было никакой необходимости. Олешев сел за стол, снял с головы фуражку, поправил на ней витой золотистый шнур. Волосы были у него совершенно седые, но густые.

— Показывайте схему учения, — сказал генерал требовательно.

Шиханский подошел к доске, на которой висела карта. Это был хорошо знакомый полковнику чертеж, каждая его деталь была десятки раз обдумана им. Шиханский стал говорить и сразу почувствовал, что успокаивается, от недавнего волнения не остается и следа. Он водил указкой по тонким линиям чертежа и говорил короткими рублеными фразами о времени и месте сбора групп, о боевых порядках, о рубежах атак.

— Значит, истребители будут отражать налет большими группами? — прищуриваясь, спросил Олешев.

— Я полагаю, что так, товарищ генерал, — подтвердил Шиханский, — должен оговориться… Полкам предоставлена полная инициатива самостоятельно выбирать метод атаки. В этом отношении мы им не навязываем своего решения. — Заметив, что Олешев одобрительно кивнул головой, Шиханский воспрял духом. — Но, по всей видимости, оба полка будут атаковать массированно. Часть полковника Кравцова атакует над озером Белым, а часть подполковника Мочалова в основном над Черным станом. Групповая атака всем полком у Мочалова отработана в совершенстве. Я не навязывал им своего решения, но предполагаю, что командир полка избрал именно этот метод — атаку большой группой.

— Посмотрим, — сказал Олешев и задержал пристальный взгляд на карте. Было уже девять утра. Где-то недалеко от полигона гудели в бескрайней небесной синеве турбины бомбардировщиков. А навстречу этой армаде с соседнего аэродрома уже устремились истребители, наполняя воздух звоном.

— Пора на вышку, — проговорил полковник Шиханский, вопросительно посмотрев на генерала Олешева, — первая атака будет произведена в семидесяти километрах отсюда на высоте восьми тысяч метров, и мы ее не увидим. Что же касается Мочалова, то он со своим полком нанесет удар по бомбардировщикам на высоте трех тысяч пятисот метров, прямо над нами. Пора идти.

Олешев молча кивнул и надел фуражку, давая понять, что принимает предложение Шиханского. И опять они пошли: Олешев впереди, полковник Шиханский сзади, на дистанции в шаг.

С вышки полигона хорошо обозревались лесные массивы, среди которых затерялся Черный стан — небольшая поляна с могильным памятником на одной из опушек в виде черного мраморного обелиска, увенчанного когтистым орлом.

Про памятник ходила легенда. Рассказывали, будто древний князь Бекмурат живьем закопал в землю на этой опушке свою неверную жену, а затем покончил с собой, повелев похоронить себя в этой же могиле.

На вышке утренний ветер обдавал приятным холодком. Полковник поеживался. Олешев внимательно осматривался по сторонам, вглядываясь в лесистые массивы предгорья.

— Зайчишки, небось, в лесах прыгают, а?

— Совершенно верно, товарищ генерал, — подтвердил Шиханский, — если после учений захотите побаловаться с ружьишком, можно будет организовать.

— Времени не остается, полковник, — вздохнул Олешев.

Ветер сбивал облака, и они стали теснее прижиматься друг к другу. В просветах между ними голубело небо. Связисты уже включили переговорный динамик, висевший над радиостанцией, чтобы было слышно все команды, передававшиеся в воздухе.

— Я — «Ребус», — раздавался надтреснутый басок с флагмана колонны реактивных бомбардировщиков. — Нас атакуют маленькие, плотнее строй. Сохранять огневое взаимодействие.

— Началось! — торжественно сказал Шиханский и, подняв вверх палец, настороженно посмотрел на Олешева. Лицо генерала было непроницаемым. Суровые складки в углах рта стали глубже. Он молча вслушивался в эфир. Неожиданно в динамике послышалась взволнованная скороговорка командира истребителей Кравцова:

— «Чара-два», «Чара-два», куда рассыпались… Скорее занимайте исходное. «Ребусы» уходят.

Несколько минут длилось молчание, только динамик рассерженно потрескивал.

И вдруг оттуда, с высоты, донесся торжествующий голос стрелка-радиста с замыкающего колонну бомбардировщика. Коротко и радостно передавал он флагману:

— «Ребус», маленькие рассыпались после первой атаки в облаках и отстали, маленькие отстали. Идем спокойно.

Группа бомбардировщиков прорвалась через рубеж, уклонившись от атаки, и теперь уверенно шла к цели. Шиханский опустил голову, стараясь не встречаться с взглядом инспектора. Значит, атака Кравцова не удалась. Несколько минут — и бомбардировщики будут над целью. Теперь вся надежда на Мочалова. Отирая шелковым платком пот со лба, Шиханский сказал:

— Похоже на то, что у Кравцова вышла заминка.

— На войне, как на войне, — бесстрастно вставил Олешев.

— Ничего, товарищ генерал, — поспешил сгладить неприятность Шиханский, решив, что последние слова произнесены инспектором с иронией, — увидите, как их атакует подполковник Мочалов. У него строй отличный. Время еще не упущено. Групповая атака Мочалова закроет путь к цели.

— Посмотрим, посмотрим.

Динамик молчал. Шиханский подумал о том, что неудачная атака кравцовского полка пошатнула его авторитет в глазах инспектора: «Разделает на разборе, — решил он, косясь на крутой затылок Олешева. — Чего доброго, доложит и в вышестоящем штабе. Тогда — пропало повышение. А то и вообще выговор. Зря обнадеживал Лелю насчет переезда».

Минуты тянулись медленно. А ведь это были те самые минуты, которые решали его судьбу. Именно сейчас полк Мочалова, где-то совсем близко от Черного стана, набрав высоту, разворачивался для атаки. Шиханский ждал. Он даже вздрогнул, когда динамик заговорил, до того показалось это неожиданным. «Вот оно. Началось, — подумал Шиханский, — теперь «ребусы» завоют от групповой атаки. Давай, Мочалов, жми, вывози, дружище». Но вдруг он осекся: в динамике раздался голос с одного из бомбардировщиков:

— «Ребус»! «Ребус!» — прозвучал он предостерегающе. — Нас атакует шестерка маленьких, атакует два последних звена, ракурс две четверти.

— Что они делают! — вскричал Шиханский, позабыв о том, что рядом инспектор и проявлять нервозность не следовало бы. Впрочем, он сразу спохватился и умолк. «Последняя надежда рушится, — подумал он про себя, — полк Мочалова рассыпался и даже одной массированной атаки не сумел произвести. Вот и передовые. Говорил — перехваливаем!»

Снова загудел динамик, и тот же голос, ставший более громким, передал:

— «Ребус», нас атакует новая шестерка маленьких.

— Держите строй! — грубо ответили с флагмана, — нас тоже атакует шестерка.

— Не понимаю! — возмущенно произнес Шиханский, с тревогой глядя на широкую спину Олешева, — ничего не понимаю. Почему они не атаковали всем полком сразу!

Олешев не отозвался. Повернувшись в ту сторону, откуда должны были появиться самолеты, он напряженно вглядывался ввысь. Не оборачиваясь, кинул:

— Бинокль!

Шиханский взял с маленького столика бинокль и протянул генералу. Олешев торопливо навел на фокус. Окуляры бинокля приблизили два голубых круга. В правом генерал увидел черную ниточку. Это звено за звеном шли бомбардировщики. С каждой секундой они приближались к вышке. Неожиданно сверху эту ровную вытянувшуюся цепочку стремительно пересекла другая линия. Шесть маленьких силуэтов приблизились к строю бомбардировщиков и нырнули под него. Бомбардировщики наплывали. Бинокль стал теперь ненужным. Олешев отдал его оторопевшему Шиханскому. Как раз в это мгновение новая шестерка истребителей, появившаяся снизу, атаковала колонну. Солнце весело заиграло на остекленных кабинах и консолях крыльев. Ровный гул бомбардировщиков прорезал рев шести турбин истребителей, набирающих высоту после атаки. Не успели они скрыться из виду, как еще одна шестерка бросилась на строй бомбардировщиков.

— Шестая по счету, — спокойно подытожил Олешев и только теперь оглянулся на Шиханского, — это не совсем то, что вы мне обещали. Где же групповая атака всем полком? Насколько я понимаю, Мочалов атаковал колонну бомбардировщиков мелкими группами, на разных рубежах.

— Самоуправство! — не выдержал Шиханский и сжал от негодования кулаки, — поговорить придется.

Олешев не слушал. Он опять смотрел в бинокль на строй самолетов. Истребителей в небе уже не было. По условиям учения они не должны были продолжать атаки над полем боя. Теперь бомбардировщики ложились на боевой курс. Они стремительно шли на Черный стан.

— Бросай! — послышалось в динамике.

Бомбы засвистели в воздухе. А когда прекратился этот свист, вышку качнуло и стоявших на ней людей обдало плотной воздушной волной. Загрохотали взрывы, над прямоугольником, изображающим цель, выросли столбы дыма и пыли. Генерал Олешев впервые за все время учения улыбнулся. Шиханскому эта улыбка показалась недоброй.

— Кучно! — сказал генерал, — хорошая работа у бомбардировщиков.

III

Кузьма Ефимков, засучив по локоть рукава, помогал лаборанту фотоотделения промывать в большой плоской ванночке снимки. В фотолаборатории было темно, мягкий красноватый свет фонаря делал очертания предметов призрачными. Вытащив очередной лист бумаги из проявителя, Ефимков воскликнул:

— Семнадцатый! Неплохой баланс. Да если бы в настоящем воздушном бою спустить с небес на землю семнадцать бомбардировщиков, группа была бы рассеяна. Вот они, наши маневренные атаки. Одно слово — на уровне!

Через несколько минут он уже был в кабинете у Мочалова и раскладывал на столе мокрые фотоснимки.

— Видишь, сколько нащелкали. А у Кравцова всего шесть «слитых». Можешь спокойно предъявить это на разборе. Чего говорить — веский аргумент. Победителей не судят.

Мочалов стоял у стола, нервно теребя «молнию» у куртки. Результаты «атаки» радовали его, но вместе с тем под ложечкой неприятно посасывало: он уже получил приказание полковника Шиханского прибыть к нему в штаб.

— Опасаюсь, Кузя, что одному из победителей достанется сегодня по первое число.

Ефимков подбадривал:

— Терпи, казак, атаманом будешь.

В полдень Мочалов на связном самолете улетел в штаб соединения.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

I

Полковник Шиханский принял Сергея немедленно.

— Явились! — заговорил он угрюмо, — «…прибыл по вашему приказанию». Это все, что, оказывается, в состоянии сделать командир так называемого передового полка. Да вы знаете, что провалили вчера мне все учения!

— Нет, не знаю, — сухо ответил Мочалов.

— Почему вы вместо массированной атаки полком предпочли эти комариные укусы?

— Я не получал приказания — обязательно атаковать полком.

— Приказания! — вспылил Шиханский. — Надо головой жить, а не одними приказаниями. Где ваша командирская зрелость, способность творчески оценивать обстановку? Вам все надо обязательно разжевать и как малому дитяте положить в рот?

— Никак нет, товарищ полковник, — громко возразил Сергей, — как раз я и сделал попытку творчески подойти к решению. Была низкая облачность, затруднявшая атаку бомбардировщиков всем полком сразу. Я решил действовать мелкими группами.

— Испугались! — закричал полковник и забегал по кабинету. — Увидели три облачка и испугались. Эх вы, Мочалов! Забыли, что живете в двадцатом веке, когда действия авиации нужно вести массированно. Мас-си-ро-ванно! Понимаете?!

— Я не воспринимаю это как догму, — спокойно возразил Сергей и сдвинул брови. Шиханский смерил его уничтожающим взглядом, и голос его сорвался на тонкий фальцет.

— Дерзость! — вспыхнул он. — Если каждый командир полка станет со мной так разговаривать, что останется от единоначалия? Вы не имеете права меня поучать!

— Товарищ полковник, — усталым голосом заметил Сергей, — я и не делал такой попытки. Вы меня превратно поняли. Я только лишь ответил на ваш вопрос.

— Хорошо, — неожиданно успокоился Шиханский и ладонями уперся в стекло письменного стола, — но вы все-таки скажите, кто вам дал право подменить массированный удар атаками мелких групп?

— Творческая инициатива, товарищ полковник, — твердо сказал Мочалов, — та самая, о которой вы мне только что говорили и к которой призывали.

Сергей прекрасно понимал, как много сейчас зависит от этого решительного разговора, и, стараясь быть сдержанным, горячо продолжал развивать свою мысль:

— Товарищ полковник, не велите, как говорится, казнить, велите слово вымолвить. Вы осуждаете меня за это неожиданное для вас решение. А я проявил здесь свою командирскую самостоятельность. Думаю, вполне зрело проявил. Ефимков и я — мы возражаем против атак большой группой при облачности. Верно ли это? Верно. Ведь вот что получается, товарищ полковник. — Сергей заметил на подоконнике несколько деревянных макетов самолетов и, взяв два в правую руку, два в левую, стал приближать одну пару к другой. — Делаю грубое округление: здесь не два самолета, а две девятки истребителей. Вот атакует на большой скорости цель одна девятка, за ней другая. Скорость атаки огромна. Что происходит? Первая атака сделана, а собраться и атаковать вторично в сложных условиях трудно. Если это настоящий бой, противник уйдет без серьезного поражения… А что предложил майор Ефимков? — Мочалов положил один макет на подоконник. — Он предложил вести атаку на разных рубежах мелкими группами. Смотрите, товарищ полковник… — Мочалов медленно, справа налево стал передвигать левую руку. — Вот он доходит до рубежа А. — Мочалов приостановил движение левой руки и сблизил с ней правую, так, что зажатый в руке макет истребителя ткнулся в два других, — шестерка истребителей атакует колонну сверху сзади и тотчас же уходит. Строй противника дрогнул, но снова собрался и уже подошел к рубежу Б. Здесь его атакует новая маневренная группа. На рубеже В — еще одна, на рубеже Г — еще. Спрашивается, в каком случае будут у противника наибольшие потери? Да ясно, как дважды два, что в последнем, а не тогда, когда мы обучаем летчиков по мертвой скучной инструкции.

— Подполковник Мочалов, — вскричал Шиханский, потеряв обычную выдержку, — вы забылись. Кто вам дал право критиковать инструкцию вышестоящего штаба?

— Я ее не критикую. Но эта инструкция не может быть догмой. Вот почему я позволил Ефимкову в конкретных условиях прошедшего учения применить творческий метод. И как командир части я отвечаю за это головой. А что касается инструкций, так ведь не подходит она ко всем случаям жизни.

— Ерунда! — бушевал Шиханский. — Ваши экспериментам боком мне выходят. Вы зазнались, Мочалов, забыли элементарное уставное положение, известное каждому сержанту, о том, что любое устное или письменное распоряжение старшего следует считать обязательным. Боюсь, с такими задатками вы далеко не пойдете. Командовать полком вам явно не по плечу. Полагаю, что вашу карьеру придется несколько подпортить. Тоже мне экспериментаторы! Можете идти! — оборвал свою речь Шиханский и прибавил: — Завтра на разборе поговорим.

Мочалов положил на стол макеты самолетов и, вытянув руки по швам, смело посмотрел на Шиханского.

— Товарищ полковник, моя карьера — честно служить родине, и запомните, что никакими угрозами вам ее не испортить. В любом ранге и любой должности я буду продолжать эту карьеру… пока, — он чуть не задохнулся от стеснившего грудь волнения, — пока бьется в моей груди сердце.

И, круто повернувшись кругом, широкими шагами он вышел из кабинета.

В приемной было тихо. Бесшумно двигался маятник стенных часов под резной кукушкой: влево-вправо, влево-право. Посетители — их было четверо — сидели на мягких стульях, равнодушно просматривая газеты, взятые со столика у адъютанта. Один только полковник Анисимов, заместитель Шиханского, расхаживал по комнате, мягко ступая по ковру. Внимательно взглянув на покрасневшего от волнения лицо подполковника, он приостановил шаг.

— Ну что, горячей была аудиенция? — спросил он, подмигивая.

— Отсюда, вероятно, многие так выходят, — усмехнулся Мочалов, — как после пожара себя чувствуешь.

Анисимов взял его за локоть и в самое ухо, шепотом, чтобы не слышали остальные, сказал:

— А ты не ершись, не ершись, не ты первый, не ты и последний. Из этого кабинета только те удовлетворенными выходят, кто умеет вовремя поддакнуть. А ваши атаки на учении — блеск. Прямо скажу.

Их разговор прекратился, потому что в эту минуту над головой адъютанта раздался отрывистый звонок. Адъютант торопливо раскрыл дверь в кабинет, и все, находившиеся в приемной, услышали голос Шиханского:

— Анисимова ко мне. А этот командир полка пусть немедленно улетает в Энск. Нечего ему здесь делать. На разборе закончим с ним.

Адъютант закрыл за собой толстую, обитую клеенкой дверь и, выразительно посмотрев на Сергея, пожал плечами:

— Вы, очевидно, слышали?

— Слышал, — мрачно ответил Мочалов и снял с вешалки свою фуражку, — счастливо оставаться, товарищи офицеры.

Связной самолет тарахтел над зеленеющими отрогами гор, над пастбищами, где бурыми пятнами передвигались колхозные стада. Мотор трещал весело, и под крыльями пестрый покров земли тоже казался веселым: искрились разлившиеся речушки, поблескивала вода в дорожных колеях. Мочалов на этой небольшой высоте залюбовался пейзажем и вдруг ощутил, что легкость и спокойствие возвратились к нему. «Ерунда! — подумал Сергей о недавнем разговоре с Шиханским. — Ну что он может мне сделать, если я прав! Снять с должности — пускай! Снимет — министру напишу, в ЦК. Не из-за корыстных побуждений полез я в этот спор. Дело государственное мы с Кузьмой отстаивали. А когда так — к чертям все рогатки. Буду бороться!»

От легкого толчка он чуть-чуть покачнулся на сиденье. Это летчик положил лимузин на левое крыло и низко прошел над стайкой серых козуль, выбежавших на лесную полянку. Потешно взбрыкивая ногами, животные разбежались в разные стороны, а летчик обернулся и, посмеиваясь, посмотрел на Сергея. Мочалов покачал головой и погрозил ему пальцем.

II

Разбор учений проходил в трехэтажном красивом особняке. У подъезда с белыми колоннами, гудя, останавливались «победы» и «газики». Из машин выходили полковники, подполковники. Только одному майору было разрешено явиться на разбор — Кузьме Петровичу Ефимкову. Тяжело ступая по ковру, устилающему мраморную лестницу, Кузьма поглядывал на свои запыленные сапоги.

— Вот дела. Все из-за Мелика, — ворчал он на шофера, — если бы не пришлось эти скаты качать, нам бы хватило времени почистить сапоги… А теперь…

— Ничего, ничего, — подбадривал Сергей.

У входа в зал стоял полковник Шиханский с большой папкой под мышкой и зорко осматривал входящих. Остановив взгляд на сапогах Мочалова и Ефимкова, он брезгливо сморщил губы и покачал головой. За долгие годы службы Шиханский выработал в себе почти автоматическую привычку, встречая подчиненного, особое внимание обращать на его внешний вид. Ефимков, отгадавший мысли полковника, со вздохом покаялся:

— Машина в дороге три раза останавливалась. Времени не хватило себя привести в порядок.

— Несерьезно, товарищи офицеры, — хмуро заметил Шиханский, — тому, у кого нет внутренней дисциплины, не хватает и внешней. — Он взял за локоть Мочалова и отвел в сторону. — А вас могу поздравить. Задали вы нам хлопот. Ох, и влетит же мне за вас. Достоверно знаю, генерал Олешев о ваших атаках на разборе специально говорить будет, пометки у себя в блокноте делал. И вам достанется, и мне заодно.

Мочалов вздохнул. «Раз инспектор осудил, значит, все», — подумал он, хмуро глядя на Шиханского.

— Что же вы молчите. Допрыгались?

— Товарищ полковник, но ведь пленки фотокинопулеметов говорят в нашу пользу. У нас больше «сбитых».

— Пленки, пленки, — зло прервал Шиханский, прижимая папку с бумагами к заметно выдававшемуся из-под парадной тужурки животу, — откуда у вас такая наивность? Можно подумать, пленки — это те гуси, что, по преданию, Рим спасли. Не оправдают вас и пленки. Инспектор ожидал от вас хорошего массированного удара, а вы шестерками противника клевали.

Лицо Шиханского внезапно изменилось, стало почтительным, улыбающимся, внимательным. По лестнице, в сопровождении своего адъютанта поднимался генерал Олешев.

Мочалов и Ефимков вошли в зал. После того как Шиханский окончил рапорт, Мочалов сел и осмотрелся. Он увидел впереди себя ровные линии голов. Все ряды были заняты.

Мочалов впервые присутствовал на таком ответственном заседании и чувствовал, что волнуется. Он беспокойно оглянулся на Ефимкова и обрадовался, встретив его ободряющий взгляд.

— Порядок, дружище, — шепнул Кузьма, — мы сегодня на уровне.

С хозяйской неторопливостью генерал Олешев поднялся на высокую, обитую красным сукном трибуну. Шиханский повернул к нему лицо, весь застыл в ожидании. Олешев гулко кашлянул.

— Товарищи офицеры! Заранее хочу вас предупредить, что я не отношусь к числу инспекторов, имеющих обыкновение говорить на разборах лишь половину замеченного и написанного, а вторую половину выкладывать только в Москве. Правда, принято говорить, что слово серебро, а молчание золото, но я предпочитаю начистоту выкладывать свои мысли и замечания.

По залу пронесся оживленный говор и тотчас смолк.

— Я — инспектор. Даже генерал-инспектор, — продолжал Олешев, — и к вам приехал не с задачей выискивать пороки и громить. Долг инспектора, находящегося в войсках, изучать жизнь, анализировать ее в разных проявлениях, вскрывать и бороться со всем отрицательным, внедряя ценное, доброе и разумное. Иногда, правда, бывает, что отрицательное при этом цепляется, удерживается. Вот тут уж ничего не сделаешь, приходится инспектору применять и нажим, дабы освобождать от него хорошее и ценное.

Он снял очки и, взяв их за дуги, повертел перед глазами.

— Перейду к оценке прошедшего учения. Мы с вами, товарищи офицеры, живем во времена, когда нам, летчикам-истребителям, нужно быть постоянно начеку. И спать нам нужно, товарищи офицеры, как никому другому, чутко. Учение было для вас ответственной проверкой. Да, да, весьма ответственной. Проверялись и ваше мастерство и ваша боевая готовность.

Олешев подошел к схеме. Острый конец указки неторопливо побежал по линиям чертежа. Инспектор начал подробно рассказывать о ходе учения и обстановке, в которой действовали летчики. Указка остановилась в самом центре схемы, где скрещение двух пунктиров обозначало место встречи колонны бомбардировщиков с группой истребителей Кравцова.

— Вот здесь бомбардировщики были встречены большой группой истребителей. Офицер Кравцов атаковал их сразу всеми эскадрильями. Такая атака — это крепкий, я бы сказал, боксерский удар по противнику. — Указка поползла дальше и теперь остановилась там, где трассу полета бомбардировщиков пересекал второй пунктир. — А вот здесь, товарищи офицеры, по замыслу организаторов учения, общую колонну должна была атаковать вторая группа истребителей, руководимая офицером Мочаловым. Подполковник Мочалов должен был так же, как и Кравцов, нанести удар одновременно большой группой. Однако, — Олешев взял с трибуны очки и надел их, — однако, товарищи офицеры, массированный удар не состоялся. Да, не состоялся, — повторил он и обвел глазами зал, будто стараясь установить, как все находящиеся в нем реагируют на эти слова.

В зале стало тихо.

Шиханский при последних словах генерала взял со стола пачку тонко отточенных карандашей и нервно сжал их в руке. По спине у него пробежал холодок. «Вот оно, начался разгром. Эх, Лелик, прощай мечты о матушке-Одессе. Не назначат».

А Олешев продолжал:

— Массированной атаки на втором намеченном рубеже не состоялось. Иными словами, «противник» не получил второго боксерского удара. — Генерал налил в стакан воды и сделал крупный глоток. — Но зато, товарищи офицеры, — строго возвысил он голос, — «противник» получил не один, а шесть таких ударов, благодаря творческой смелости подполковника Мочалова, правильно решившего, что в затруднительных метеорологических условиях более удачным будет удар мелкими группами. Решение этого офицера считаю в конкретной обстановке учения правильным и обдуманным. На войне такими последовательными атаками после одной, массированной, истребители растрепали бы колонну бомбардировщиков, заставили бы их отбомбиться неприцельно, покидать бомбы куда попало. Впрочем, и на учении продуманные действия офицера Мочалова окупились неплохими результатами. Сколько у вас заснятых на пленку самолетов «противника», товарищ подполковник?

— Семнадцать, — четко ответил Мочалов.

Шиханский растерянно мигал. Впрочем, и Мочалов еще не понял и не оценил всего произошедшего.

— Сережа! Да ведь нас хвалят! — раздался торжествующий шепот Кузьмы, до того громкий, что его услышал в напряженной тишине и Олешев. Дряблое лицо генерала внезапно расплылось в доброжелательной улыбке. Покачав головой, он обратился к Ефимкову:

— Вы правы, товарищ майор. Действительно, инициативу командира вашего полка, инициативу, родившуюся в вашем полку, я высоко ценю и, как инспектирующий, объявляю за смелые действия подполковнику Мочалову благодарность.

— Служу Советскому Союзу, — произнес Сергей.

— За детальную разработку атак мелкими группами объявляю благодарность Герою Советского Союза майору Ефимкову.

— Служу Советскому Союзу, — пробасил Кузьма Петрович и побагровел.

Им обоим показалось, что инспектор осуждающе взглянул на начальника штаба. Впрочем, был в зале еще один человек, почувствовавший силу этого взгляда, — сам Шиханский. Он низко нагнул голову, опустил плечи. Ему вдруг показалось, что все сейчас стало вдвое меньше: зал с высоким сводчатым потолком и амуром, удерживающим люстру, окна, выходящие на центральную улицу города, трибуна, на которой стоял генерал Олешев, и, главное, сам он, Шиханский, никогда не ожидавший, что беда придет именно с этой стороны.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

Борис Спицын затосковал. Он сидел в тесной комнате дежурного по гарнизону за столиком, уставленным телефонами, и с безразличным видом смотрел в окно на притихший аэродром. Только что догорел на западе поздний июльский закат. Вдалеке, на стоянке дежурного звена, мигал в чьей-то руке маленький электрический фонарик. Из офицерского клуба доносился треск киноаппарата и обрывки мелодии.

У Спицына была серьезная причина тосковать. От Наташи две недели не было писем.

Как-то уже довольно давно Пальчиков прибежал к нему в полночь и притащил номер газеты «Советская культура».

— Бориска, гляди, — закричал он с порога, — я было белье для бани в эту газету собрался завернуть, а тут про твою Наташу написано.

Спицын впился глазами в мелкий шрифт. Короткая заметка сообщала о концерте выпускников консерватории. Там так и было написано:

«Особенный успех выпал на долю молодой пианистки Н. Большаковой и солиста Игоря Степкина, исполнившего арии из опер «Евгений Онегин» и «Севильский цирюльник».

— В гору идет твоя Наташка! — восторгался Пальчиков. — Но только Степкин какой-то к ней примазался. Будь бдителен, Бориска. Они, эти оперные дарования, знаешь какие!

Потом, примерно через неделю, Наташа прислала письмо и фотографию, где была снята со студентами старшего курса.

— Похорошела твоя Наташка. Честное слово, похорошела, — не сдержался Пальчиков, когда Спицын показал ему эту фотографию. — А глазищи какими выразительными стали! Как у знаменитой мадонны Рафаэля. Но рядом с ней, смотри, какой-то стиляга. Как бы это не был тот самый Степкин, «подающий надежды» или как там про него писали. Давай я тебе на картах погадаю. Честное слово, не хуже, чему какой-нибудь Кармен получится.

— Валяй, — засмеялся Борис.

Пальчиков принес из своей комнаты колоду карт, в которые друзья иногда сражались в «дурачки».

— Вот твоя судьба, — провозгласил он, бросая на стол одну за другой карты. — Значит, так. Во-первых, дорога, дальняя, счастливая.

— Это что же еще за дорога? — Спицын провел ладонью по курчавой голове и пожал плечами. — Отпуск только осенью обещают, а ты дорогу пророчишь.

— Если говорю, значит, будет, — упрямо повторил Пальчиков. — Кармены никогда не обманывают. Теперь смотри. Вот твоя Наташка. Вот рядом твоя надежда и, конечно же, твоя большая любовь. — Он перевернул еще одну карту и захлопал в ладоши: — А это ее любовь к тебе. Понимаешь, курносый. Существует и у нее к тебе это древнее чувство. Однако, однако… Э-э, брат! Бойся вот этого бубнового короля. Ни дать ни взять тот самый подающий надежды певец Степкин и есть. Метнем еще раз. Эге! Да он к твоей Наташке имеет большое расположение. Смотри в оба!

Пальчиков смешал всю колоду и, прищелкнув пальцами, заключил:

— Так-то, приятель. Жизнь наша полна конфликтов — держи ухо востро. И вообще я тебя не совсем понимаю. Почему не поставишь все точки над «и»?

Борис стоял перед товарищем без тужурки, в одной красной безрукавке. Он согнул в локте правую руку:

— Видел, желваки какие, — пошутил он, — и с бубновым королем справлюсь как-нибудь!

Пальчиков серьезно спросил:

— А почему в Энск ее не везешь?

— Жду, пока консерваторию окончит.

— Ждешь, — встряхнул головой Пальчиков, — наш командир, подполковник Мочалов, тоже ждал, пока жена диссертацию напишет. Смотри, чтобы не получилось, как у него.

— А что у него? — спросил Борис с удивлением.

— Ушла она от него. Уехала.

— Может, куда-нибудь по работе, — предположил Спицын, — а наши гарнизонные дамы сочинили легенду.

— Нет, Бориска, поссорились.

— Жаль, — вздохнул Спицын. — Хорошая женщина. Взгляд у нее какой-то светлый, глаза большие, умные.

Пальчиков достал из кармана трубочку с леденцами и, сорвав обертку, протянул приятелю:

— Угощайся, Бориска. Мне тоже жаль и ее, и командира, — сознался он, и в бойких зеленоватых глазах улеглись смешливые искорки. — Обо мне у всех одно и то же мнение господствует — дескать, первый пересмешник. Может, у меня и на самом деле язык иной раз без костей, но душа, ей-богу, добрая. И жалко сейчас мне их. Наверное, погорячился командир, повздорили, а она тоже гордая, вот и уехала. Я не верю, что она могла его обмануть.

— И я не верю, — присоединился Спицын, — поговорить кому-то с ним надо.

— С кем? С командиром? — оживился Пальчиков. — Тебе бы лучше всего. Вы же с ним вместе иностранный самолет перехватывали, в горах на вынужденной сидели, голодали. Взял бы и поговорил.

— Неудобно, Николай, — робко возразил Спицын, — что же получится — какой-то командир звена и учит командира части.

— Чепуха! — прервал Пальчиков, — ты же не боевой приказ учишь его отдавать, а о личном. Человек всегда остается человеком, какие бы знаки различия он ни носил на погонах.

— Может, с нашим замполитом посоветоваться? — неуверенно предложил Спицын.

Этим и закончился в тот день разговор между приятелями.

Сейчас Борис сидел за столом, чуть прикрыв веки. Он видел в мечтах Наташу, видел ее такой, какой она была прошлой осенью, когда во время отпуска он заезжал на несколько дней в Москву. Бродя по Москве, они зашли в уже тронутый осенью парк культуры и отдыха имени Горького. Наташа взяла у Бориса летную фуражку и надела себе на голову. Так они и сидели на одной из скамеек парка, в глухом уголке, до тех пор, пока не стали один за другим гаснуть вечерние огни. Она трепала ладонью его курчавые волосы и смеялась счастливым приглушенным смехом. И было тогда у них такое состояние, в котором люди не задают друг другу вопросов и не ждут ответа, потому что все кажется им ясным и понятным.

— Какой ты у меня славный! — говорила Наташа. — Примчался, и сразу все у меня стало светлым и радостным… А завтра опять уедешь, и снова разлука.

— Кто же виноват в этом, как не ты. Бросила бы все — и со мной в Энск!

— Нельзя, мой хороший, — улыбалась Наташа, и он видел, как над верхней ее губой вздрагивает родинка, — год всего остался. Нужно окончить консерваторию, тем более, что наши профессора сулят мне будущее.

Борис носком ботинка начертил на песке какой-то замысловатый узор.

— А я боюсь твоего будущего. Станешь, чего доброго, известной пианисткой, потянут, как это говорится, огни рампы, и прощай навсегда старший лейтенант из захолустного Энска.

Она заглядывала ему в лицо и прижималась теснее.

— Как же я могу забыть? Где же я найду еще одного такого, курносого и упрямого? Все равно от тебя никуда! Все равно после консерватории прямо в Энск, навсегда в Энск.

— А как же с музыкой? — недоверчиво спрашивал Борис.

— Музыка везде остается одинаковой, — смеялась Наташа, — и в Москве, и в Энске. Заведем пианино, буду тебя изводить. Если когда-нибудь доведется жить в большом городе, стану выступать в концертах. А нет — в самодеятельности. Но чтобы вместе, всегда вместе! Пусть даже в клубе буду выступать у своего бывшего начальника Палкина. Проживем и без гонораров.

— Проживем, — улыбался Борис, — счастливо проживем! С тобой нигде не будет скучно.

— Нигде! — повторяла Наташа, и они снова целовались.

А теперь две недели подряд нет от нее писем.

В окно влетел светлячок и зигзагами стал кружиться по комнате, натыкаясь на стены, увешанные плакатами.

«Попался, глупый», — пожалел Борис. Он без особого труда изловил эту живую искорку и выбросил в окно. Светлячок по спирали начал снижаться и сел на чахлые кусты сирени, росшие под окнами штабного здания. Потом снова влетел и долго еще мельтешил в потемках, излучая ровный спокойный свет.

Раздался телефонный звонок.

— Дежурный по гарнизону старший лейтенант Спицын слушает.

— Спицын? — раздался на другом конце провода знакомый голос, — это Цыганков говорит.

— Слушаю вас, товарищ капитан.

— Мне срочно нужна дежурная машина. Жену отвезти в родильный дом.

— Сейчас будет, — ответил Спицын, — подъеду сам. Мне как раз в столовую надо.

Схватив фуражку, Борис сбежал по лестнице. У подъезда дремал в открытом «газике» шофер. Спицын потряс его за плечо:

— На квартиру Цыганкова.

Мотор заурчал, и, прыгая по ухабам, машина помчалась в городок. За пять минут доехали к дому, где жил замполит. У подъезда уже стоял Цыганков, придерживая за локоть жену. Валерия Николаевна была в широком белом пыльнике. Она смущенно посмотрела на выскочившего из машины Спицына.

— Берите «газик», товарищ капитан.

Цыганков подсадил жену и, разводя руками, сказал:

— Вот дела, Спицын. Спать было собрались, и вдруг… А она у меня хоть и храбрится, но трусит немного.

— И ничего подобного, — подала голос Валерия Николаевна, — сам ты, Гришук, трусишь. Врачу и перед родами первого ребенка не положено бояться.

Машина плавно скользнула по асфальтовой дорожке к выездным воротам, и вскоре задний темно-красный огонек скрылся из вида.

Спицын наведался в летную столовую, проверил порядок на кухне, поговорил с дежурным по столовой. На все это ушло около получаса. Выйдя из помещения столовой, он сразу попал в полосу фар подъезжавшей машины. Резкий свет ударил в глаза, скрипнули тормоза.

— Ну что, Спицын, побывал в столовой? — раздался возбужденный голос Цыганкова.

— Да, товарищ капитан, а как у вас?

— Порядок, дружище. Врач сказал, что доставил в самую пору. Одним словом, к утру я стану отцом.

Он выскочил из машины и стал тормошить Бориса, беззвучно смеясь. Ровные крепкие зубы замполита поблескивали в темноте.

— Кого хотите: мальчика или девочку? — спросил Спицын.

Цыганков остановился, хлопнув себя ладонью по лбу.

— В самом деле? Вполне обоснованный вопрос. Ясное дело, что лучше хлопца. Как-никак, появится продолжатель рода Цыганковых. Впрочем, и девочка неплохо. Кто ни родится, все равно наш. Хочешь, Спицын, в крестные запишу?

— Да я как будто уже принял участие, машину прислал.

— Верно! — закричал Цыганков, — по рукам. Только одно условие. Когда у Наташи появится сын или дочь, тоже меня позовешь.

— Ой, когда это еще будет, — смутился Спицын.

Григорий уловил печаль в его голосе.

— Будет, Борис Леонтьевич, обязательно будет. Любит она тебя.

— Да откуда вы знаете?

— Замполиту все положено знать. Когда вы поймали заморского гостя и после воздушного боя сидели в горах на вынужденной, я наблюдал за нею: на девке лица не было, одни только глаза горели. И столько в них тоски, столько тревоги было, Спицын!

— Она такая, она это может, — обрадованно подхватил Борис, — а когда рядом, только и знает, что шутит.

Цыганков достал папиросу, размял ее в руках:

— Шуткой часто настоящие чувства прикрывают.

Над ними блестело звездами небо. В офицерском клубе погасли огни. Большие каменные здания Энска сразу потемнели. Лишь в редких окнах горел свет. Неумолчно трещали цикады.

— Чего же мы стоим? — спохватился Цыганков.

— Мне, как дежурному, пора в штаб.

— Давай и я с тобой проеду, — неожиданно предложил Цыганков, — дома пусто, непривычно. Схожу-ка в дежурное звено, поговорю с летчиками, а потом к беседе с офицерами буду готовиться.

Через час замполит уже был в штабе. Он снял с себя тужурку, подтянул рукава рубашки и сел за стол. Придвинув к себе кипу газет и журналов, он стал набрасывать тезисы предстоящего доклада. Но работа двигалась туго. Мысли путались в усталой голове.

Шел третий час ночи. Перед замполитом лежали две мелко исписанные страницы. Григорий с шумом отбросил от себя книги, взялся за телефонную трубку и назвал номер родильного дома.

— Это Цыганков, — одним дыханием выпалил Григорий, — капитан Цыганков, из Энска. У меня жена…

— Знаю, что жена, а не дедушка, — сердито ответили из приемного отделения родильного дома, — сейчас посмотрю.

И опять все замерло в мире. Только сердце у капитана Цыганкова стучало в эту минуту гулко, как стенные часы. Оно, казалось, умолкло лишь в ту секунду, когда в трубке опять заговорила дежурная.

— Слушаете?

— Да, да…

— Все благополучно с вашей женой, дорогой товарищ. Сорок минут назад родила мальчика. Весит три кило четыреста граммов. Бывайте здоровы.

Григорий с шумом ворвался в «дежурку».

— Борис! Полное исполнение желаний. Появился на свет Володька Цыганков, весом в три четыреста.

— Поздравляю, товарищ капитан! — бросился к нему Спицын.

А за окном уже брезжил рассвет. Небо было чистым и безоблачным. И в самом низу, у подножия двух удивительно похожих гор, прозванных в Энске Сестрами, блеснула розовая веселая заря…

II

После полудня Григорий Цыганков вырвался на два часа в город. С кульками в руках он вошел в прохладный вестибюль роддома. Седая старушка, подняв на лоб очки, критически оглядела его с головы до ног.

— Вы, что ли, Цыганков и есть?

— Я и есть, — весело согласился Григорий.

— Ну и трезвонила ваша телефонистка давешней ночью. Как ко всенощной.

— Смилуйтесь, я тут ни при чем, — засмеялся капитан.

Дежурная прикрыла очками подслеповатые глаза.

— Передачу оставьте и записку можете написать, а жену свою только через неделю увидите.

Оставив кульки и записку, Григорий вышел на улицу. Два раза он остановился и оглянулся на окна второго этажа с тайной надеждой увидеть в одном из них светлую головку Валерии. Но к окнам никто не подходил, тихо и мирно колыхались на них марлевые занавески.

День выдался жаркий. Солнце неподвижно повисло над городом, у Григория легко и весело было на душе. Опять, как и три года назад, когда в глухую вьюжную ночь помирились они с Валерией, большое чувство любви захлестнуло его.

Думая о сыне, Григорий неожиданно открыл, как много интересного есть в окружающем его мире, чего он прежде никогда не замечал, к чему никогда не присматривался. Разве привлек бы его внимание раньше торговец разноцветными воздушными шарами, стоявший на углу, где сходились две главные улицы. А теперь Григорий подошел к нему и даже узнал, сколько стоит шар.

Мимо бежал чумазый босой мальчишка в засученных по колено штанишках с удочкой в руке и единственным микроскопическим ершом на кукане. Качались цветистые шары над головой у продавца, и мальчишка оглянулся на них с затаенным желанием.

— Эй, паренек! — крикнул Цыганков, — подойди-ка сюда.

Мальчик приблизился, недоуменно глядя на летчика. Григорий купил самый большой шар и протянул малышу:

— Бери.

Улыбаясь во весь рот и крикнув: «спасибо, дяденька», парнишка помчался дальше.

Цыганков медленно шел по городу. Ему никуда не хотелось спешить. На одном перекрестке его обогнала молодая женщина, толкавшая впереди себя детскую коляску. Григорий с добрым вниманием посмотрел ей вслед, собственно, не ей, а детской коляске, в которой спал закутанный в красное одеяльце ребенок. «Надо такую же купить для нашего», — решил он. Раньше он равнодушно проходил мимо витрины детского магазина, теперь она привлекла его внимание. Он остановился перед ней и, облокотясь о железные перила, долго рассматривал предметы, выставленные за стеклом. Глаза его перебегали с одной игрушки на другую, и все, абсолютно все нравилось в этот день Григорию: и пестрая матрешка с морковным румянцем на щеках, с широкой, щедро, до ушей намалеванной улыбкой, и целлулоидовые куколки, и кубики с азбукой, и маленькая железная дорога с жестяным паровозом, и громадный конь-качалка, такой удобный для сына — пусть он только подрастет. Григорий прикидывал, что он купит, заранее представляя, как отведет целый угол в комнате для игрушек ребенку.

Он вернулся на аэродром, когда рабочий день подходил к концу. Проходя по коридору и услыхав в кабинете у командира полка громкие голоса, он толкнул дверь. Мочалов, стоявший у карты, радостно закричал.

— Капитан Цыганков появился. Можно начинать.

За длинным столом сидели несколько офицеров. Ефимков сосредоточенно смотрел на карту, морща загорелый лоб. Комэск Арамашвили, черноглазый, горбоносый майор, сидел, резко выпрямившись, кряжистый коренастый Андронников задумчиво смотрел в окно на аэродром. Инженер полка Скоробогатов листал потертую тетрадь, в которую ежедневно заносил записи о всевозможных мелких работах на самолетах. Чуть поодаль устроился начштаба капитан Струнников.

— Итак, товарищи офицеры, — заговорил Сергей после того, как Григорий присел в конце стола, — небольшое служебное совещание считаю открытым. Полчаса назад у меня состоялся разговор с полковником Шиханским. Он передал важную новость. Во-первых, инспектор генерал-лейтенант авиации Олешев объявил всему летно-техническому составу нашего полка благодарность за действия на учениях. Во-вторых, как передовой полк, нас посылают для участия в воздушном параде на Тушинском аэродроме в день воздушного флота.

— Здорово! — воскликнул Ефимков.

Мочалов сделал ему знак рукой, чтобы помолчал, и продолжал:

— Задача на нас возложена почетная, товарищи офицеры, но сроки даны жесткие. На подготовку к перелету отводится всего два дня. В пятницу вылетаем всем полком на подмосковный аэродром и там будем тренироваться к параду. Как, инженер, успеем машины просмотреть, а?

— Трудновато, товарищ командир, но приказ выполним, — приподнялся Скоробогатов.

— Иного ответа от вас и не ожидал. — Мочалов серьезно посмотрел на Андронникова и Арамашвили. — Что скажут товарищи комэски? Хватит ли им этого времени?

— Хватит, — пылко ответил Арамашвили, — если я объявлю летчикам, какая им выпала честь, у них силы утроятся.

— Подготовимся, — присоединился и Андронников.

— Меня ваш оптимизм радует, — заключил Мочалов. — Значит, за дело. — Сергей Степанович посмотрел на Цыганкова, лицо которого одновременно отражало и радость и огорчение. — Замполита мне жаль. Улетит, а жена в родильном доме. Может, поговорить с командованием, чтобы вас оставили по семейным обстоятельствам, а?

— Ни в коем случае, — решительно возразил Григорий, — мое место в боевом порядке полка, товарищ командир. С женой я до отъезда повидаюсь. Любыми правдами и неправдами прорвусь на сынишку взглянуть. А на торжественный ужин по случаю рождения сына позову, товарищи офицеры, как только с парада прилетим.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Подмосковный аэродром, на который прилетел полк реактивных истребителей Сергея Мочалова, с трех сторон был окружен лесом. Лес был редким. Пролетая над ним, можно было увидеть десятки просек и тропок. У опушки лепились легкие коричневые дощатые домики под железными крышами, во дворах пестрело развешанное белье, расхаживали гуси и куры, собаки и кошки грелись на июльском солнце. С четвертой, северной стороны за аэродромом пролегало широкое московское шоссе, всегда заполненное автомашинами. На расстоянии километра от аэродрома начинался дачный поселок, постепенно переходивший в небольшой городок. На окраине городка, в гарнизонной гостинице, разместился личный состав полка.

Дни стояли ясные, солнечные. Готовясь к параду, Мочалов ежедневно проводил полеты. На время были забыты и воздушные бои, и перехваты «противника», и стрельбы по конусу. Один вид подготовки сделался для летчиков наиболее важным, вытеснив все остальные, — групповая слетанность. Под руководством Цыганкова Сеничкин и Железкин изготовили большой плакат и установили его на линейке. Огромными красными буквами на белой материи было написано:

«Отличная групповая слетанность — основа успеха в боевой подготовке».

Цыганков сам провел с молодыми летчиками подробную беседу об особенностях полета в составе большой группы, проверил, как командиры звеньев проводят тренажи, сам проконтролировал подготовку ранее отстававших лейтенантов Москалева и Ларина и вечером, запыленный, обрадованный, доложил командиру полка:

— Все летчики хорошо подготовлены.

— Полеты покажут, — осторожно ответил Мочалов.

Но он и сам вскоре убедился в правоте замполита. Готовиться к параду Мочалов начал по старому методическому правилу — хочешь научиться сложному, начинай с простого. Сначала он заставил всех летчиков совершить несколько полетов, в составе звена, потом начал поднимать эскадрильи и, наконец, поднял весь полк. Все шло гладко. И взлеты, и посадки, и перестроения в воздухе летчики выполняли безошибочно.

Однажды на аэродром приехал генерал-полковник авиации Седов. Небольшого роста, сухой и моложавый, он быстро взбежал на вышку стартового командного пункта, принял от Мочалова рапорт и строго спросил:

— Кто у вас в воздухе, подполковник?

— Эскадрилья майора Арамашвили.

Как раз в эту минуту три четверки реактивных истребителей на небольшой высоте промчались над аэродромом.

— Строй ничего, — ответил Седов, наблюдая за удаляющимися машинами. Мягкие рыжеватые волосы генерала трепал ветер, в каждом жесте чувствовалась энергия.

— В эскадрилье есть молодые летчики?

— Да, товарищ генерал, в третьем звене замыкающим идет лейтенант Ларин.

— Вы уверены, что он подготовлен для участия в параде?

— Уверен.

— Прикажите лейтенанту Ларину взять на себя командование эскадрильей в воздухе, а майору Арамашвили стать на его место. Пусть Ларин проведет группу над аэродромом, распустит ее и выполнит посадку. — Седов зелеными спокойными глазами посмотрел на Мочалова и, не увидев на его лице тревоги, прибавил: — Это и для вас зачет.

Мочалов поднес к губам микрофон.

— «Барий-четыре», «Барий-четыре», — слушать приказ. — Я — «Родина»…

В далекой голубой выси, невидимые со стартового командного пункта, самолеты майора Арамашвили и лейтенанта Ларина быстро поменялись местами, и молодой летчик передал:

— «Родина», я — «Семнадцатый». Ваше приказание выполнил. Занял место «Бария-четыре».

— «Семнадцатый», — продолжал Мочалов, — проведите группу над аэродромом и распустите на посадку. — Сергей повторил приказание, опасаясь, что для Ларина оно прозвучало слишком неожиданно.

— Выполняю, — передал Ларин с промедлением, и Мочалову показалось, что произнес он это с тревогой. Командиру полка вдруг представилось курносое, веснушчатое лицо молодого летчика, под шлемом прилипшая ко лбу от пота прядка волос. «Растеряется! — подумал Мочалов и сжал в руке микрофон. — Никогда не водил он эскадрилью, звено не водил».

Мочалов знал, что еще во время войны генерал Седов нередко ставил опытным боевым командирам такие задачи, над которыми приходилось ломать голову. Его метод — метод внезапных вводных — позволял безошибочно отличать офицера волевого, хорошо подготовленного от неуравновешенного, неспособного к находчивости и быстрой реакции.

Мочалов чувствовал на себе нетерпеливый взгляд генерал-полковника и неожиданно под этим взглядом сделался сдержанным и сосредоточенным.

Гул турбин надвигался. Три четверки реактивных истребителей уже приближались к аэродрому. Пересилив себя, Мочалов глянул в зенит и радостно улыбнулся. Словно связанные шли на небольшой высоте, крыло в крыло, парадным строем двенадцать истребителей. Промчавшись над аэродромом, группа сделала разворот, и лейтенант Ларин распустил ее на посадку ничуть не хуже самого майора Арамашвили. Пара за парой снижались боевые машины и, коснувшись колесами бетонированной полосы, завершали свой полет пробегом.

Генерал Седов толкнул Мочалова локтем в бок и засмеялся.

— Что, командир полка, набрался страха? Практиковать надо почаще такое. Доверия к летчикам нужно больше. Пока прощайте, поеду в другие полки.

Сергей проводил его к машине и взял под козырек, когда автомобиль плавно поплыл по аэродрому.

В очередную субботу состоялась первая репетиция воздушного парада. Реактивный полк Мочалова по огромной, в несколько десятков километров, петле прошел в общей колонне самолетов над Москвой и над полем Тушинского аэродрома. Самолеты разных размеров, конструкций и очертаний поднялись в этот день в воздух. И нужно было пилотировать особенно точно и непогрешимо, чтобы не потерять свое место в этой армаде, не сковать маневр соседу, чтобы точно выдержать заданную высоту, скорость и время.

После этого полета Кузьма Ефимков в течение двух часов в просторном учебном классе проводил с летчиками и техниками разбор, придираясь к малейшим неточностям, поднимая с мест, «для внушения», добрый десяток офицеров. Задавая им вопросы, он сверлил каждого своими темными глазами, будто видел в нем бог весть какого нарушителя. А когда окончился разбор и с черной доски были стерты сделанные мелом чертежи, Кузьма одобрительно поглядел на своих слушателей.

— Ну и молодцы же вы, товарищи офицеры. Все как по нотам получилось. Одно слово — на уровне оказались.

И сразу всем стало легко и радостно.

После разбора капитан Цыганков поручил летчику Карпову выпустить специальный номер боевого листка, а всем агитаторам провести беседы на одну и ту же тему: «Отлично подготовиться к воздушному параду — наш долг».

Свободного времени было мало, и эти беседы пришлось проводить в небольшой перерыв, отведенный на отдых перед очередным тренировочным полетом. Решив послушать агитаторов, Цыганков по очереди обошел все эскадрильи. Кое-где он наткнулся на небольшие группки летчиков и техников, сидевших в тени каптерок на еще не успевшей пожухнуть от солнца траве. Несколько человек собралось вокруг Железкина и слушало его. В другом месте беседу проводил Андронников. Он со своими подчиненными разговаривал просто, без конспекта, задавал сам себе вопросы и отвечал на них, лишний раз напоминая слушателям о самом главном, чего ни в коем случае нельзя забыть при подготовке к полету.

Почти на самой окраине аэродрома стояли четыре самолета звена Пальчикова. Под одним из них сидели летчики, техник Еременко и два механика. Все заразительно и дружно смеялись, слушая Пальчикова, а тот, оживленно жестикулируя, говорил:

— Разрешите мне, товарищи, перейти на, так сказать, чисто авиационный репертуар.

Он опустился на траву, вытянул ноги и расширил глаза, силясь изобразить испуг.

— Вышла из дома бабка и вдруг видит, прямо на ее огород кто-то садится на самолете «ПО-2». «Мишка! — кричит бабка внучонку. — Покарауль телка, а я пойду с этим супостатом разберусь!» Подбегает она к самолету, а оттуда из первой кабины вылазит курсант энского, как говорится, авиаучилища в расшитых золотом погонах. «Ты куда, супостат этакий, смотришь на планировании, — кричит бабка. — Всю капусту мне поломал при посадке.»

Пальчиков так скопировал речь шамкающей бабки, что все опять захохотали.

— «Отстань, бабка, не до тебя, — говорит курсант и начинает копаться в моторе. — Никак не пойму, отчего он забарахлил». — «Ах ты, супостат! — кричит бабка. — И чему только вас в этой авиации учат! Огороды портить! Я старая и то слышу». Залезла бабка в капот «ПО-2» и еще громче голосит: «Пятый цилиндр у тебя не в порядке, супостат! Вынь-ка свечи, зажми ножичком контакты, вот и заработает мотор». Известное дело, курсант бабку послушался, все по ее сделал. «Вот теперь и взлетай, супостат, — шумит бабка. — Давай я тебе винт проверну. Да не сразу включай мотор, меня зашибешь. Будешь взлетать, хвост не передирай, понял!» Мотор заработал, и бабка прытко отскочила от самолета. А курсант убрал газ и опять ей машет. «Бабушка, а куда же мне лететь?» — «Ах ты, — ворчит бабка, — бери курс триста двадцать, выходи на железку, а потом прямо по железке держи и увидишь свой аэродром!» — «Бабушка, да откуда ты так хорошо все знаешь?» — удивляется курсант. А старуха ему в ответ: «Так на мой огород каждую неделю кто-нибудь из вас, супостатов, садится. И самолет-то ваш, одно слово, огородник». Говорят с тех пор так и стали звать наш «ПО-2» — огородник. А все из-за того непутевого курсача…

Пальчиков перевел дух, с самым невозмутимым видом поглядел на смеющихся летчиков и техников, призывно хлопнул в ладоши и сразу стал сосредоточенным.

— Вот, дорогие товарищи, авиационные басенки — дело, конечно, хорошее, но я и о серьезном хотел с вами поговорить. Нужно, чтобы ни у кого из вас не получилось, как у этого курсанта с бабкой. До парада остались считанные дни, а работу нам предстоит проделать большую: и младшим авиаспециалистам, и механикам, и техникам, и летчикам. Чтобы хорошо поработать, во всяком деле, и в большом и в малом, нужно проявлять высокое чувство ответственности.

Пальчиков начал перечислять по порядку, чем именно следует заняться подчиненным. Речь его стала деловитой, выражение лица озабоченным. Цыганков постоял в стороне и, никем не замеченный, пошел назад, к центру аэродрома. «Ай да Пальчиков, — думал он про себя, — правильно подходит к людям, толково!»

Широкая лестница с белыми мраморными ступенями вела на третий этаж. Каждый, кто поднимался по ней хоть раз, видел перед собой два крест-накрест прикрепленных к стене флага Военно-Воздушных Сил с расходящимися во все концы, золотыми полосками солнечных лучей. Под флагами в стене — сводчатая ниша: из нее, вся устремленная в порывистом движении вперед, выступала бронзовая фигура Ленина.

Много раз поднимался по этой лестнице Шиханский. Поднимался уверенно, смело ступая на каждую ступеньку. Так было и в суровом 1941 году, когда в звании капитана, с дипломом об окончании военной академии, он взбежал наверх, чтобы поскорее получить назначение в действующую армию и умчаться с первым попутным самолетом на фронт. Так было и в позапрошлом году, когда после окончания второй по счету военной академии приходил он сюда на прием и покидал один из кабинетов сияющим, держа в руке командировочное предписание к «месту прохождения дальнейшей службы» с назначением на должность начальника штаба дивизии.

А вот теперь он плетется наверх неуверенной, робкой походкой, низко нагнув лысеющую голову, прижимая к себе тонкую папку из крокодиловой кожи с «кое-какими оправдательными документами». Он плетется, и ему кажется, что мраморные ступеньки ускользают из-под ног, как палуба корабля в штормовую погоду.

Шиханскому уже известно, что инспектировавший соединение генерал-лейтенант Олешев доложил о случае на летно-тактическом учении, о попытке наказать Мочалова, проявившего инициативу.

Была и еще одна причина, заставлявшая Шиханского с большим опасением ждать предстоящего разговора. Около года назад офицер службы тыла Киримов написал Шиханскому и Земцову докладную записку, в которой осуждал применявшуюся в авиатехнических батальонах соединения систему обслуживания полетов автотранспортом. Киримов не знал, что эта система была введена самим Шиханским. Полковник Земцов, рассмотрев предложения Киримова, согласился с ними. Но когда он уехал, Шиханский снова все оставил по-старому, мало того, он записал Киримову в служебную аттестацию безжалостные слова: «В работе вял и безынициативен, утратил перспективу». При первой возможности Шиханский сумел добиться того, что Киримов был переведен с понижением по службе…

…И вдруг на учениях этот тихий, незаметный Киримов чем-то сумел понравиться инспектору. Генерал Олешев объявил ему в приказе благодарность и, вероятно, выслушав горькую исповедь офицера, доложил обо всем в главном штабе. «Вот тебе и новое назначение!» — шепчет Шиханский.

Поднявшись на третий этаж, он тяжело переводит дух и смотрит на разовый пропуск. Там написано: комната 353, к Осипову. «Осипов — генерал-лейтенант, — думает Шиханский, — на этой должности он недавно. Инициалы его И. Е. И нашим бомбардировочным полком в сорок первом под Смоленском командовал полковник Осипов Иван Ефимович. А впрочем, кто-то мне говорил, что Осипов после войны пошел учиться».

Шиханский входит в приемную, несмело направляется к широкому, заставленному несколькими телефонами столу, из-за которого ему навстречу поднимается моложавый адъютант.

— Товарищ капитан, — неуверенно начинает Шиханский, — я прибыл из Энска. К двенадцати часам меня вызывает генерал Осипов. Сейчас без одной минуты двенадцать. Вы доложите?

— Генерал-лейтенант вас ждет. Можете заходить.

Шиханский весь подобрался, одернул рукава тужурки, поправил на груди орденские планки и толкнул дверь. Он увидел большую длинную комнату и в самой глубине ее огромный письменный стол, за которым сидел генерал в легком белом кителе. Шиханский узнал Осипова. Да, это был он, его бывший командир полка. За двенадцать лет он заметно постарел. Короткий жесткий ежик волос густо выбелила седина. Но в сухопарой высокой фигуре Осипова чувствовалась энергия, и выпуклые глаза совсем молодо блеснули из-под седых бровей. «Не может быть, чтобы он меня не вспомнил», — с надеждой подумал Шиханский.

— Полковник Шиханский, — заговорил Осипов, и Шиханский тотчас же вспомнил, что и тогда, в сорок первом, этот человек говорил таким же звучным баритоном. — По долгу службы мне приходится вести в своем кабинете разговоры не только приятные. Разговор, который у меня предстоит с вами, относится к числу неприятных. — Генерал сделал паузу, быстро вскинул вверх голову, так что острый, старательно выбритый подбородок очутился на уровне глаз Шиханского, и вдруг спросил: — Где вы служили в сорок первом?

— В двадцать пятом бомбардировочном полку, товарищ генерал, — отчеканил Шиханский, — вы должны меня помнить. Этим полком в сорок первом году командовали вы.

Генерал быстрыми шагами прошелся по кабинету, потом, заложив руки за спину, подошел к окну. За окном кипела дневной суматохой одна из московских улиц. Звенел трамвай, с глухим шумом цеплялась за провода дуга пробегающего троллейбуса, мчались «зимы», «победы», «москвичи». На широкой аллее зеленели кроны деревьев. Осипов оперся руками о подоконник. Ветер туго надул рукава белого кителя.

— У меня в полку служил капитан Шиханский, — заговорил генерал, не оборачиваясь, и в его голосе зазвучали недовольные нотки, — штурманом эскадрильи был. Такого помню. И плохого про него ничего не могу сказать. Сам вручал ему первый боевой орден. На Минск рвалась колонна гудериановских танков, а у меня из всего полка оставалось девять исправных бомбардировщиков. И я их послал на цель. Помнится, штурманом на флагмане тогда полетел капитан Шиханский. Ему в ту пору, кажется, тридцать или тридцать два года было.

— Тридцать два, — уточнил полковник, напряженно глядя на седой затылок генерала.

— Значит, тридцать два, — по-прежнему не оборачиваясь, продолжал Осипов, и недовольные нотки в его голосе становились все ощутимее, — жена у него была, двое детей. А он пошел в этот боевой полет, из которого не было никакой надежды возвратиться живым… Знал, что требовалось постоять за Родину. Помнится, в небе не мы были в те суровые дни хозяевами высоты. Все больше «мессеры» да «юнкерсы»… Зенитки фашистские на каждом кубическом метре ставили стену заградительного огня. Сильно охраняли с воздуха гитлеровцы свою танковую колонну. А СБ[3] наши пошли девяткой, без прикрытия и по расчету собирались отбомбиться со средней высоты. Но по узкой ленточной цели такой удар мог быть не особенно метким. И штурман эскадрильи капитан Шиханский, всему наперекор, решил отбомбиться с низкой высоты… А потом командир эскадрильи приказал всем экипажам снизиться до бреющего и штурмовать колонну. И действительно, как в песне поется: «смелого пуля боится», — из самого пекла все тогда возвратились живыми и невредимыми, а командир эскадрильи и ее штурман были представлены к награде. Вот какого офицера Шиханского я помню! — с неожиданной злостью закончил Осипов и быстро заходил по кабинету. — А полковника Шиханского я не узнаю. Вернее, прежнего капитана Шиханского не узнаю в этом полковнике. Вы меня, старого солдата, извините за резкость, но вы опасно ожирели… Да, да… а в подобных случаях и два академических образования не спасают.

Генерал усмехнулся и с вызовом посмотрел на собеседника.

— Вы раньше были пытливым, ищущим офицером. А теперь? Дело не только ведь в том, что вы не поддержали смелой творческой инициативы подполковника Мочалова на учениях. Дело в другом. В том, что вы стараетесь жить спокойненько, идти проторенными путями, глушить все, что связано с риском… И потом, откуда у вас этот барский эгоизм, это стремление подмять всех под себя, грубый, надменный тон в обращении с подчиненными? Насколько мне известно, к вам на прием офицеры штаба по два дня иногда пытаются попасть. А с другой стороны, боязнь принять смелое решение, постоянная перестраховка. Нет, этих качеств не было у капитана Шиханского.

Осипов продолжал ходить взад и вперед по кабинету.

В эти минуты пробежала перед полковником вся его жизнь за последние двенадцать лет. Вспомнил Шиханский, как вышел он из госпиталя в 1942 году с осколком в плече. Его временно отстранили по состоянию здоровья от летной работы. Он негодовал, возмущался, писал многочисленные рапорты. Но так и пришлось уйти на штабную работу. Наша армия наступала. Линия фронта на значительном большинстве участков переместилась на запад. Еще шли жестокие бои, и сопротивление врага не везде было сломлено. Шиханский проявил хорошие организаторские способности, оказался инициативным, мыслящим работником. Летный опыт помогал ему успешно решать многие вопросы. Он закончил войну подполковником, заместителем начальника штаба дивизии.

А потом, в сорок пятом, уже после победы, встретилась на пути миловидная, жизнерадостная, вся в ласковых завитушках машинистка Лелечка, и жизнь его пошла по совершенно другому пути. Жену и двоих детей Шиханский бросил. Он добросовестно выплачивал семье алименты, энергично добивался развода, не считаясь ни с какими препятствиями, и думал, что только теперь устроил по-настоящему свою личную жизнь. Правда, иной раз ему казалось, что он замечает в Лелечке что-то вроде холодной расчетливости и обдуманного эгоизма. Но Шиханский тотчас же гнал из головы эти мысли, уверяя самого себя, что во втором браке он очень счастлив.

Здоровье уже позволяло Шиханскому возвратиться к летной работе. Когда он робко заикнулся об этом намерении Леле, она его круто осадила:

— Летать?! Да ты что, спятил?! Нет, ты и не думай. А вдруг разобьешься и оставишь меня совсем одну? Что тогда? Ты лучше в академию иди. Оттуда прямой путь в генералы.

И Шиханский пошел в академию, хотя одна академия уже была у него за плечами. Потом жизнь в Энске.

Леля научила его завязывать близкие отношения только с теми, кто мог пригодиться. Она умела очаровать за обедом приехавшего инспектора, которого приглашал к себе в гости Шиханский, поговорить о литературе, о музыке, которой когда-то училась. Сам того не замечая, Шиханский заметно изменился. Он потучнел, в голосе появилось самодовольство. С подчиненными полковник стал откровенно груб, со всеми старшими начальниками, от которых в какой-то мере могла зависеть его карьера, заискивающе любезен.

А Леля требовала нарядов и денег, денег и нарядов. Шиханскому приходилось удивляться, что зарплаты им едва хватало, чтобы дотянуть до очередной получки.

Редко, очень редко вспоминал полковник о своей первой семье. Однажды окольными путями ему стало известно, что старший сын Михаил с отличием окончил десятилетку и поступает в институт. Шиханский тайком от жены собрал деньги, купил дорогие часы и отослал их Михаилу. Но часы возвратились назад через неделю с короткой запиской.

«Ты нам не отец, и подарки твои нам не нужны!» — написал сын. Шиханский прочел эту записку и почувствовал себя так, точно его ударили по щеке. А когда минутой позднее в кабинет вошел подчиненный, не успевший к заданному сроку выполнить его приказание, Шиханский грубо накричал на него и даже стучал ногами, чего с ним раньше никогда не бывало.

Так он и жил. А патом эта история с учениями и Мочаловым.

И вот теперь он сидит перед генералом, смятенный, подавленный, бессильно опустив плечи. А Осипов продолжает расхаживать по кабинету и говорит резкие, беспощадные слова, которые бьют словно бич. Наконец генерал замолчал, сел в кресло и хмуро взглянул на него.

— Товарищ генерал, — упавшим голосом проговорил Шиханский, — меня теперь снимут?

Осипов с шумом передвинул на письменном столе тяжелое пресс-папье, точно оно ему мешало.

— Снять легче всего, — произнес он сурово, — когда у начальника есть власть. Но только снимать надо людей бездарных, никудышных. Вы, Шиханский, все же не такой. У вас хорошее честное прошлое, боевые ордена. И во имя этого хорошего прошлого вам предоставляется последняя возможность исправить положение. Конечно, уволить вас в запас было бы легче всего. Но я вас знаю и другим. Хорошим офицером. Поэтому подчеркиваю: возможность, которую вам предоставляю, — последняя. Не исправитесь, пеняйте на себя.

Полковник Шиханский медленно поднял голову. Он вдруг вспомнил, как в суровом сорок первом году провожал его Осипов в тот опасный полет на бомбежку фашистской танковой колонны. Осипов стоял тогда на бетонной дорожке аэродрома в выгоревшей от солнца гимнастерке, сдвинув на лоб синюю пилотку. Он приветливо махал рукой и чуть ли не с болью в голосе говорил:

— Только вы возвращайтесь, хлопцы! Все до одного возвращайтесь.

И у него, у тридцатидвухлетнего капитана Шиханского, защемило тогда сердце от отеческой теплоты, с которой эти слова были сказаны.

— Вернемся, товарищ полковник! — ответил он твердо.

Вот и теперь в самых строгих, безжалостных словах генерала полковник уловил теплоту. И его пересохшие губы вздрогнули от волнения.

— Товарищ генерал… Иван Ефимович. Спасибо вам большое, за человечность, за доверие. Оправдаю!

Осипов сдерживающе поднял руку.

— Поедете на старое место, на прежнюю должность начальника штаба. Где наделали ошибок, там и будете исправляться. Ясно? Постарайтесь получше наладить деловые взаимоотношения с новым командиром соединения.

— Товарищ генерал, — горячо заговорил Шиханский, — благодарю вас. Я все сделаю, чтобы опять стать прежним Шиханским.

Генерал пытливо взглянул в осунувшееся лицо Шиханского и первый раз за весь этот долгий разговор улыбнулся широкой ободряющей улыбкой.

В дни подготовки к параду подполковник Мочалов запретил летному составу отпуска за пределы гарнизона. Москва была рядом, манила своим шумом, театрами и блеском огней. У многих были там родственники и почти у каждого близкие знакомые.

Борис Спицын, несмотря на запрещение, рискнул попроситься у командира на вечер в Москву.

— Это не отразится на моей летной подготовке, честное слово, не отразится, а потом, вы знаете, что меня туда тянет, — почти умолял он.

Ефимков поддержал старшего лейтенанта.

— Отпустите, командир. Пора устраивать парню семейную жизнь. Сколько же еще он должен ходить вокруг своей Наташи!

И Спицын поехал. Возвратился в гостиницу он после полуночи и, стараясь никого не будить, стал раздеваться. Окна небольшой комнаты, где жил он вместе с Карповым и Пальчиковым, были раскрыты настежь. Где-то далеко играла гармонь и молодой голос напевал грустную песню о рябине. Спицын раздевался, не зажигая света. А без шума все-таки не обошлось: скрипнул стул, когда Борис бросил на него тужурку. И скрипа этого оказалось достаточно, чтобы Пальчиков привстал с постели. Спицыну показалось, что даже и в темноте он видит его насмешливые глаза.

— Что, повидал?

— Повидал, — помолчав, ответил Борис.

— И как?

Спицын вдруг рассмеялся.

— Ты, Николай, словно шаман, — заговорил он глухим шепотом, — все наперед видишь. Не соврали твои карты. Пришел к ней в восемь вечера и застал у нее в комнате… думаешь, кого? Бубнового короля!

— Степкина? — радостно воскликнул Пальчиков. — Я же говорил. А как Наташка реагировала?

— Бросилась на шею, целовать стала, — счастливо засмеялся Спицын, — и на ухо успела шепнуть: «Не обращай внимания на гостя, это такой скучный субъект». Ее ведь не поймешь, хохотушку, когда — смеется, когда — говорит правду. Она с ним на «вы».

— Тогда у тебя все в порядке, — знающим тоном произнес Пальчиков и сел в постели, свесив на пол ноги. — А что потом?

— Битый час сидел этот баритон и через каждые две минуты поправлял поэтическую прическу. А потом все-таки понял, что он третий лишний.

— Идол он! — закричал Пальчиков. — Да я бы за такую невоспитанность шасси ему перебил, на которых он по божьему свету ходит.

— Зачем, Николай? Он и так добровольно сдал бубновые позиции. Наташа потом смеялась от души. Мы с ней обо всем договорились. В сентябре свадьба, дружище, — понизив голос, закончил Спицын.

Пальчиков весело стал его тормошить.

— Бориска, бери меня на свадьбу шафером… или как там на свадьбе эта должность при капитализме именовалась…

— Возьму, Николай, обязательно, — смеясь, заверил Борис.

И они хлопнули друг друга по рукам.

Плыла темная ночь над маленьким подмосковным городком, горели красные ориентиры на аэродроме, где-то сонно прогудела последняя электричка.

На другой день полк Мочалова должен был принимать участие в воздушном параде, и многие удивились тому, что старший лейтенант Спицын явился на аэродром с букетом нарциссов. О том, откуда взялся этот букет, знали только его владелец да Пальчиков, посвященный в тайну товарища, да, пожалуй, дежурная гарнизонной гостиницы, отпиравшая им дверь во втором часу ночи и подозрительно покосившаяся на спрятанную за спиной Пальчикова охапку цветов, еще мокрых от ночной росы.

— Он по консерватории решил этим букетом отбомбиться, дабы устранить соперника, — пояснил любопытным Пальчиков.

— А может, от Наташи получил? — предположил Арамашвили и погрозил пальцем: — Эй, старший лейтенант, не вздумайте от радости кабину цветами украшать. Реактивный истребитель не оранжерея.

Даже командиру части подполковнику Мочалову, очень занятому в этот день подготовкой к ответственному полету, успели шепнуть о таинственном букете, но он лишь развел руками.

— Оставьте, товарищи. Опять какой-нибудь лирический порыв.

Что касается виновника всех этих пересудов, самого Бориса Спицына, то в эту минуту он сидел на квадратной скамейке, сооруженной около одной из технических каптерок, и беседовал с Железкиным, держа в руках букет. Железкин накануне повредил себе руку и не мог участвовать в подготовке самолета к параду.

— Беда, товарищ командир, — говорил он, сокрушенно качая головой, — две недели старался, а тут из-за какого-то пореза не могу снарядить машину.

— Ничего, Железкин, — утешал Спицын, — на трудовых руках болячки заживают быстро. Я уверен, что и сегодня мой самолет под вашим руководством готовили.

— Это точно. В каждую щелочку заглянул, — согласился Железкин и вопросительно скосил глаза на нарциссы.

Борис достал из кармана пачку папирос. Сам он не курил, но по торжественным дням покупал папиросы, и не какие-нибудь, а «Казбек» или «Наша марка», и щедро угощал ими механиков и техников. Железкин взял папиросу, размял ее, большими заскорузлыми пальцами сунул в рот и опять посмотрел на цветы.

— А теперь два слова про букет. Когда мы прилетим с парада, я вряд ли сумею вырваться в Москву. Вы такую возможность имеете, тем более, что на руках у вас освобождение от врача. Так вот, Железкин, буду очень рад, если этот букет и записку вы занесете на квартиру…

— Наталье Семеновне, нашей бывшей библиотекарше, — невозмутимо закончил техник.

— К ней, к Наташе, — подтвердил Спицын, — я надеюсь, вы найдете дорогу.

— Как можно, товарищ командир. По любому маршруту готов Москву исходить… Будьте уверены.

— Вот и спасибо.

На часах было без двадцати пяти двенадцать, когда со стартового командного пункта в небо взвилась зеленая сигнальная ракета и, разделившись в выси надвое, упала вниз. Повсюду разнеслось:

— По са-а-моле-там!

Спицын, торопливо пристегивая парашютные лямки, уселся в тесную кабину истребителя. Взлетела вторая сигнальная ракета, и заревели могучие двигатели. А потом маленькие тупоносые самолеты с отведенными назад крыльями, подпрыгивая, подрулили к широкой бетонированной полосе.

В паре со Спицыным летел новый ведомый лейтенант Блинов. Звено Бориса быстро заняло свое место в кильватере общей колонны. И вот уже остался далеко позади маленький подмосковный городок, приветливо зеленеющее поле аэродрома, разрезанное серыми бетонками, техник Железкин, одиноко маячащий на опустевшей стоянке с букетом нарциссов в руках.

Ведомые плотнее придвинулись к машине командира. Между крыльями теперь оставался совсем небольшой зазор воздушного пространства. Трудно идти плотным строем на такой бешеной скорости. Борис бросал напряженные взгляды то на ведомых, то на впереди летящую четверку. Если бы кто увидел сейчас лицо Спицына, оно бы показалось некрасивым. Над редкими нахмуренными бровями проступили капельки пота, около рта пролегли глубокие складки. Только глаза, карие, сузившиеся, жили самостоятельной жизнью. Цепко схватывали они в одно и то же мгновение и приборную доску, и положение, занятое в воздухе летящими справа самолетами, и расстояние до идущей впереди четверки. Лишь один раз, когда звенья делали разворот, успел Спицын мельком посмотреть на празднично оживленную столицу с Кремлевскими башнями, с рекой, закованной в гранитные берега, с людными площадями и улицами, с зеленью парков и уходящими ввысь шпилями высотных зданий.

А в это самое время через гудящую толпу москвичей, наводнивших Тушинский аэродром, протискивалась Наташа Большакова, выбирая место, откуда бы можно было получше видеть воздушный парад.

Уже слышалась в воздухе тонкая медь фанфар и раздавались залпы салюта. Ясный и солнечный день выдался в это воскресенье. Словно по заказу: ни одного облачка, ни одной тучки в небе. Наташа поехала в Тушино вместе со своими однокурсницами и Игорем Степкиным, который увязался за ними. А потом случилось как-то так, что подруги потерялись в людском потоке и рядом оказался один только Степкин. По случаю праздника был он в легком сером костюме, плечи которого портной искусно увеличил до богатырских размеров. Идеально выбритый, с гривой красиво вьющихся черных волос, Степкин привлекал к себе взгляды. Он шагал через толпу уверенно, высоко поднимая голову и осторожно придерживая за локоть свою спутницу.

Наташа в последнее время привыкла к тому, что он часто бывает рядом. Ей нравилось, что Игорь приносил билеты на концерты, где выступал как выпускник консерватории, что накануне таких концертов, подходя к ней, он обычно с таинственным видом шептал: «Имейте в виду, Наташенька, арию Онегина посвящаю исключительно вам». И пел он действительно хорошо, с подъемом. Наташа привыкла к Степкину. Она дружески подтрунивала над тем, что Игорь любит часто выступать в концертах, над его явно преувеличенным мнением о собственной одаренности.

Однажды Степкин где-то выкопал порыжевшую от времени, изданную еще в дореволюционные годы книжонку, где писалось о том, какую пищу должны употреблять оперные певцы, и решительно сказал девушке:

— Шутки в сторону, Наташенька. Нужно дорожить своим голосом. Завтра же перехожу на строгую диету.

— Но ведь диета предписана для теноров, а у вас, Игорь, баритон.

Давно уже не хохотала Наташа так звонко и неудержимо. Трепетали от смеха тонкие губы, даже родинка над верхней губой вздрагивала. А самоуверенному Степкину именно тогда показался иным по смыслу устремленный на него взгляд девушки. «Нравлюсь», — решил Игорь.

Сейчас, на поле Тушинского аэродрома, он держал Наташу за локоть, больше заглядывая ей в лицо, чем в небо.

А Наташа совсем забыла про Степкина. Она, не отрываясь, смотрела вверх. Ее увлекла картина воздушного праздника. Как зачарованная следила Наташа за стремительными перемещениями пятерки спортивных самолетов, выполнявших групповой пилотаж. Вытягивая вверх тонкие смуглые руки, бурно аплодировала она, когда на голубом фоне неба легкокрылые «ПО-2» построили гигантскую пятиконечную звезду. Медленно и величаво проплыла звезда над полем Тушинского аэродрома, провожаемая восхищенными взглядами москвичей. А после этого другие спортивные самолеты прошли в вышине строем, образуя слова «Слава СССР». За ними выполняла пилотаж пятерка реактивных истребителей. Потом проплыли большие четырехмоторные бомбардировщики, сверкнув белизной широких крыльев. И вот, наконец, диктор объявил:

— Колонну реактивных истребителей ведет подполковник Мочалов.

Стоявший рядом с Наташей усатый старичок с орденом Ленина на пиджаке улыбнулся:

— Люблю воздушные парады — на них молодеешь!

Наташа почувствовала, что волнуется. В этой колонне третье звено будет вести ее Боря. Прищурив глаза от солнца, еще выше подняла она голову, потому что ожидала увидеть самолеты высоко в небе. Но ошиблась. Низко, почти над самой головой промелькнуло первое звено реактивных истребителей. Самолеты бесшумно скользнули вперед, отбрасывая легкие тени. А секунду спустя обрушился на землю могучий рев двигателей, отставший от скорости полета.

За первым звеном пронеслось второе, затем третье. Наташа успела выделить в нем ведущего. «Боря!» — прошептала она, теряя машину из виду. И, конечно же, девушке показалось, что третье звено пролетело лучше всех остальных. Иначе быть не могло!

А воздушный парад продолжался. В вышине теперь распускались белые куполы парашютов. Это мастера спорта, совершавшие групповой прыжок, спускались на землю под аплодисменты зрителей. Потом, гудя моторами, проплыли над полем тяжелые, медлительные транспортные самолеты, и было видно, как из распахнутых люков выбрасываются парашютисты. Синие, красные, желтые шелковые куполы возникли над аэродромом, и было их так много, что небо стало на минуту разноцветным. Зрители горячо зааплодировали этому многочисленному парашютному десанту. Рослые, загорелые, приземлялись солдаты и офицеры, быстро управлялись с парашютами и вскакивали на ноги.

Равномерно стрекоча винтами, появились похожие на кубики вертолеты. Они смешно застыли в воздухе и вдруг все разом стали опускаться вниз. И снова оркестры и аплодисменты заглушили все кругом. Степкин легонько зевнул и, коснувшись Наташиной руки, сказал:

— Самолеты и вертолеты еще так-сяк, а парашютисты меня не интересуют. На завтра у меня два билета в театр. Пойдете?

Она обернулась и отрицательно покачала головой.

— Не могу, Игорь, честное слово, не могу. Вы не сердитесь. Я жду гостя.

— Это того самого старшего лейтенанта? — спокойно спросил Степкин. — Он что — родственник вам?

— Нет, не родственник, — покраснев, ответила Наташа, — он мой жених.

И опять раскатились над полем медным звоном оркестры, опять появились в небе машины, опять аплодировала им вместе со всеми Наташа. И пожалуй, был в этом людском море зрителей только один человек, которому совершенно не хотелось улыбаться, — Наташин спутник Игорь Степкин.

…Ласковый и безветренный пришел в этот праздник вечер. Наташа стояла на балконе. Отсюда хорошо видна была панорама одной из самых оживленных улиц Москвы. Вдоль ровных цепочек фонарей, сверкая красными и зелеными огоньками, мчались «зисы», «победы» и троллейбусы, переполненные пассажирами, непрерывным потоком стекались к площади празднично одетые москвичи. Наташа скучала. Двоюродная сестра Виктория и соседи по квартире ушли гулять. Они звали Наташу, но она отказалась. В душе оставалась смутная надежда, что Борис все же успеет после парада приехать на вечер в Москву. Она бы пошла тогда с ним вместе по этой же самой улице, и ей бы, конечно, хотелось, чтобы каждый москвич, видя Бориса, знал, что именно он провел сегодня в колонне реактивных истребителей третье звено.

В передней раздался продолжительный звонок. «Боря!» — обрадованно решила Наташа и бросилась открывать. Рывком распахнула девушка дверь и разочарованно отступила. Нет, это был не Борис. На пороге стоял плечистый офицер в авиационной форме с огромным букетом нарциссов. Наташа сейчас же узнала его.

— Товарищ Железкин!

— Я самый. Не забыли, значит.

— Как же можно, — радостно засмеялась Наташа, — когда я работала в библиотеке, вы единственный называли меня Натальей Семеновной. Но вы тогда старшиной были или старшим сержантом, а сейчас офицер.

— Так ведь годы прошли…

— Однако, чего мы здесь стоим. Идемте в квартиру.

Железкин следом за девушкой вошел в комнату.

— С праздником, Наталья Семеновна, — произнес он хрипловато, — поручил мой командир Борис Леонтьевич передать вам этот букет и письмецо. Сам он не смог приехать.

— Спасибо. Большое, большое спасибо, — откликнулась Наташа и приняла из его рук букет.

Девушка быстро вскрыла конверт. Там лежала записка с просьбой быть завтра дома в шесть вечера, чтобы вместе пойти в театр.

— Что же вы стоите? — пробежав записку, обратилась Наташа к технику. — Садитесь.

— Благодарю, не тревожьтесь, — остановил ее Железкин. — Мне пора на электричку. Что передать Борису Леонтьевичу?

— Передайте, что я очень рада, что буду ждать.

Проводив Железкина, Наташа возвратилась в комнату. Прижав к груди букет, она закружилась с ним по комнате. Остановилась у зеркала и, увидев в нем свои широко раскрытые сияющие радостью глаза, повторила последнюю строчку короткой записки:

«Жди завтра в шесть вечера. Твой Борис».

И ей стало приятно от мысли, что есть на большой нашей земле человек, который ставит в конце каждой записочки короткое, но такое значительное, полное глубокого смысла слово «твой».

Был жаркий, ясный день. С девяти часов утра бродили Мочалов и Ефимков по Москве. Заходили в ГУМ, там Кузьма купил Галине Сергеевне несколько обновок, съездили на Ленинские горы, в университет, где Кузьма надеялся повидать своего старого знакомого, летчика Панкратова, который после ранения ушел в запас и теперь заканчивал филологический факультет. Но там им сообщили, что Панкратова нет в Москве, и они возвратились в центр.

Беседа не вязалась. Сергей думал о Нине. Отсюда, от Арбата, по которому они шли, несколько минут ходьбы до ее дома. Что она делает сейчас? Дома ли? Мысль о том, хочет ли он ее видеть, еще не пришла в голову, он просто думал о Нине упорно, настойчиво, с какой-то тяжелой мучительностью и не мог от этих дум избавиться. То ему казалось, что если он зайдет, то застанет ее в тоске и слезах, то думалось, что Нина вышла замуж за того инженера, о котором писала ему в письме. Острая боль перехватывала горло, и кровь начинала бунтовать в висках. «К черту», — обрывал себя Мочалов, рассеянно глядел на пестрые вывески магазинов, на продавцов газированной воды в белых фартуках, на бесконечный поток автомобилей, на шагавшего рядом Ефимкова. Но проходила боль, и опять думалось о той, первой Нине, которая может тосковать по нему, смутно надеясь на встречу.

Ефимков остановился и достал из кармана платок.

— Ух, и жарища! — сказал он, обтирая лоб. — Кажется, всю Москву исходили мы с тобой сегодня, Сергей Степанович. И осталось нам еще один визит нанести. — Кузьма посмотрел на друга в упор, и Сергей понял его без слов.

— Ты считаешь — нужно? — почти испуганно спросил Мочалов.

— Считаю? Мало сказать — считаю! — рассерженно набросился на него Кузьма. — Необходимо. Что она для тебя? Случайная знакомая, с которой ты крутил фигли-мигли? Она твоя жена. Ты обязан зайти. Понимаешь, обязан. Я же знаю, ты и сам сейчас о ней думаешь!

— Думаю! — горько вздохнул Мочалов. — Трудно вырывать ее из сердца. Сказать «забуду» — легко, а забыть — трудно!

— А ты еще посмотри. Может, и забывать не нужно! Идем…

Они молча поднимались по лестнице. Сергей шагал медленно, останавливаясь после каждых трех ступеней, словно его мучила одышка. Никогда еще не поднимался он по этой лестнице с таким трудом. Остановившись у двери, он с болью посмотрел на исцарапанную стену и на ржавую ручку, которую предстояло толкнуть вперед. Сергея захлестывало волнение. Это было тяжелое, гнетущее волнение. Он долго топтался у порога.

— Мне, что ли, позвонить, — зло сказал за спиной Кузьма.

И тогда рука Сергея нерешительно поднялась, надавила кнопку. Слишком резким показался ему на этот раз звонок. Замерло все и, как показалось Сергею, замерло прочно. Только громкое дыхание Ефимкова слышал он за спиной. Но вот раздались шаги, легкие, неторопливые, и шум снимаемой цепочки.

Дверь приотворилась, и Сергей обрадовался, увидев на пороге не Нину, а Ольгу Софроновну. Старушка вышла без очков и, подслеповато щурясь, рассматривала Мочалова. Казалось, она не удивилась его неожиданному появлению. Ее выцветшие светло-серые глаза смотрели спокойно, не моргая. Какое-то тоскливое отчужденное выражение появилось в них.

— Здравствуйте, Ольга Софроновна, — неуверенно сказал Сергей.

— Здравствуйте, — глухо ответила старушка и движением руки пригласила их пройти. Небольшая комната выглядела так же, как и четыре года назад, когда Сергей с двумя чемоданами, вмещавшими его нехитрое холостяцкое имущество, пришел сюда и весело сказал: «В зятья принимайте». Мерно тикали древние стенные часы, приобретенные еще Нининым дедом, дремал в мягком кресле дымчатый сибирский кот Васька. На подоконнике стоял столетник, его сочные зеленые стебли просвечивали на солнце. На стене висела рейсшина, на шкафу лежала в чехле чертежная доска.

— Ты садись, Сергей, — сказала Ольга Софроновна, — и вы садитесь тоже, — кивнула она Кузьме.

На стене Сергей увидел большой портрет. Нина смеялась, чуть запрокинув голову, на фоне заснеженных гор. «Это снимали там, в экспедиции. Может быть, он снимал», — почему-то подумал Мочалов и снова ощутил боль. Старушка перехватила его взгляд и вздохнула.

— Значит, приехал, Сергей?

— Приехал, Ольга Софроновна.

— Я ждала тебя. Долго ждала. Что скажешь? Значит, конец у вас супружеству с Ниной?

Сергей кивнул. Бессильно упали на лоб две прядки волос.

— Эх вы-и-и, молодые, гордые, — почти простонала старушка.

Сергей молчал. Ольга Софроновна заговорила тише, взгляд ее потемнел, редкие рябинки на лице проступили ярче.

— Ты мужчина, Сергей, глава семьи. Ты должен жизнью управлять, с тебя и первого спрос. За что оскорбил дочку? За то, что она сказала тебе всю правду без утайки! А ты в ее душу заглянул, прежде чем от себя ее оторвать? Нет! А заглянул, так понял бы, что без тебя жизни ей нет. Мой покойный Павел любил говаривать: «Человек всегда свою линию в жизни должен иметь. А она не прямая, эта линия. Не протоптанная дорожка, и вкривь и вкось уклоняться может. Но ежели ты человек с характером, ты возьми ее и распрями… иначе ноль тебе цена, если свою линию выдержать не можешь». Может, они и простые, эти слова, но тебе их знать не вредно.

Мочалов нервно заерзал на стуле, завертел пуговицу парадной тужурки.

— Ольга Софроновна, мне тяжело об этом говорить вам, потому что она вам дочь, но ведь она меня первая вынудила…

— А ты помолчи, помолчи, — строго перебила старуха, — будет за тобой еще слово. Дай мне сказать. Ты разве до Нины никого не целовал? Ни одной женщины?

— Целовал. Девушку одну целовал, — тихо заговорил Сергей, задумчиво глядя в окно, — то даже не любовь была. Да я и Нине об этом по-честному рассказал, Ольга Софроновна. По-честному!

— Эх ты! — укоризненно вздохнула старуха. — Честности, погляжу, у тебя много, а вот человечности ни на каплю. Она у тебя какая-то прокурорская, твоя честность. Да разве Нина моя не честная? Разве не рассказала она тебе все без утайки про то, что случилось? Да была бы она нечестная, ты бы всю жизнь прожил и ничего об этом ее коротком увлечении и об этих нескольких поцелуях не узнал. Другие вон нашкодят и всю жизнь потом с ангельским ликом живут. А она не такая. Если бы ты знал, как она мучилась, моя Нинушка. Не нарочно у нее это вышло. Воспользовался он ее жалостью минутной. Он тоже ее любил раньше. Несколько лет любил безответно… Да… Нина поплатилась, конечно, и жестоко. Но ты представь, сколько она выстрадала. Когда узнала она про твою аварию, непогодь была. А она с гор пешком к тебе. Дороги размыты, а она босиком, пешком, без проводника. Потом рассказывала: «Два дня шла без сна и без отдыха. Ноги все в царапинах, в голове шумит от усталости, лицо до бровей пылью все покрыто. Пришла, а он меня прогнал. Навсегда прогнал». И так уж она зарыдала, бедняжка, так горько зарыдала, что не рассказать никакими словами. «Теперь, — говорит, — я всякую веру потеряла в человеческое чувство…» Эх, Сережа!

Старушка ладонями обхватила седую голову, но не заплакала, только сморщилась, как от зубной боли.

— Ольга Софроновна, — глухо выдавил Мочалов, — она, Нина, в Москве?

— Сегодня приезжает, — успокаиваясь, ответила старушка, — в командировке была. Теперь вернется, работу свою писать сядет. Надолго сядет. Вон и телеграмма лежит от нее. Поезд двадцать третий, вагон восемь. В девять вечера будет. Пойду встречать.

— Ольга Софроновна, — вдруг заговорил молчавший во время всего разговора Кузьма, — а вы не ходите. Мы встретим. Вот только покупки разрешите у вас оставить.

Старушка встала и зачем-то потянулась к лежавшим на столе роговым очкам. Медленно надела их на нос, будто хотела получше рассмотреть высокого плечистого Ефимкова.

— Спасибо тебе, дорогой человек, — дрогнувшим голосом сказала она, сняла очки и стала их протирать первым попавшимся под руку лоскутом.

А Кузьма Петрович подошел к шкафу и положил на него сверток.

— Я свои обновки сюда, Ольга Софроновна. Идем, Сережа!

Когда они вышли, Мочалов неуверенно обратился к товарищу:

— Послушай, Кузя, а может, лучше не ходить на вокзал? Просто взять и написать ей длинное письмо и все точки над «и» поставить.

— Ерунда, — вспылил вдруг Кузьма Петрович, — что там длинное письмо с объяснениями. Действуй решительнее. Так ты меня, кажется, учил исправлять ошибки!

С тяжелым чемоданом в руке сошла Нина на перрон вокзала и сразу очутилась в гуще встречающих. Где-то в потемках устало отдувался паровоз, сновали носильщики. Нина беспокойно оглядывалась в надежде увидеть седую непокрытую голову матери. Ольги Софроновны нигде не было видно. Нина отошла в сторону, и вдруг над самой ее головой раздался низкий знакомый голос:

— Да вот же она!

Нина обернулась. Прямо на нее в упор смотрели с осунувшегося, обветренного лица чуть прищуренные, такие родные глаза.

— Сергей, — прошептала Нина и разжала пальцы. Чемодан с глухим стуком ударился об асфальт.

Испуг, тоска и радость пробежали одновременно по ее лицу. Она протянула вперед руки.

— Сережа… ты!

Ее большие серые глаза вдруг застыли, часто заморгали. Мочалов испугался, что она заплачет. Он схватил ее за руку и отвел в сторону.

— Не надо, Нина, не надо. Ничего не надо говорить.

Все, что было им выстрадано: сомнение, муки, отчаяние — все отступило в сторону, сделалось маленьким и незаметным перед взглядом этих ясных светлых глаз, столько ему сейчас сказавших.

Он повел ее по перрону за руку, как маленькую девочку, и она шла послушно, растерянная, оглушенная, еще не понявшая ничего. Наконец она остановилась.

— А чемодан?

— Все на уровне, — пробасил шагавший позади Кузьма Петрович Ефимков. — Что касается чемодана, так это по моей части. У меня и фигура и сила бурлацкая, ни один носильщик не сравнится.

…И они направились к выходу, продолжая держать друг друга за руки.

1951—1955 гг.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Четыре весны прошумели с тех пор над приграничным Энском. Четыре осени прошли, обволакивая дома и аэродром туманами и паутиной солнечного «бабьего лета». Четыре зимы завьюживали пологие, прильнувшие друг к другу горы, прозванные Сестрами. А на пятую весну, далеко от Энска, на подмосковном, вечно шумном Внуковском аэродроме произошла встреча, пролившая свет на дальнейшие судьбы наших героев.

С некоторых пор вошло в обычай, что из отпуска военный летчик стремится попасть в свой полк не поездом, а самолетом гражданской авиалинии, ибо привыкшему покрывать большие расстояния за считанные часы нудно трястись в вагоне долгими сутками. И вот в один из майских дней во Внуковском аэропорту появился загорелый моложавый летчик первого класса в генеральской форме. В это время москвичи встречали одну иностранную делегацию, и летчик не без труда протискивался через густой человеческий поток. Его генеральская фуражка с витым позолоченным шнуром выделялась среди шляп и кепок. Он уже приблизился к дежурной кассе, где компостировали билеты, когда услышал хрипловатый, не совсем уверенный голос:

— Сергей Степанович!

Генерал-майор обернулся. Толпу таранил человек в фетровой шляпе и светлом костюме. У него широкая радостная улыбка и бурое пятно ожога на левой щеке.

— Павел Иванович… Оботов! — обрадовался генерал.

— Ну я, конечно же я! — весело воскликнул подошедший. — Ай да встреча! Гляжу и глазам своим не верю: генерал, и вдруг на Мочалова похож как две капли воды. Он или не он?

— Выходит, что он! — засмеялся Мочалов, обнимая и трижды целуя своего старого однополчанина. — Ну, а вы-то, Павел Иванович, откуда и куда? Давненько мы не слыхали про вас ничего.

— Далеко путь держу. Через два часа «ТУ-104» вознесет меня и опустит затем в Алма-Ате.

— А меня другой «ТУ-104» в наши края через час сорок минут помчит. Так идемте же закусим, наговоримся перед отлетом.

Пока они поднимались по лестнице на второй этаж, пока сдавали на вешалку чемоданы и головные уборы, а потом отыскивали укромный столик, Оботов успел рассказать о себе. Авиационную дивизию, где был он начальником политотдела, перебросили из Германской Демократической Республики в Советский Союз и расформировали.

— Мне сто должностей предлагали, и все мирные, — улыбался Павел Иванович, — и на север, и на восток. Что поделаешь? — не без грусти спросил он. — Все я тогда взвесил. Возраст мой — под пятьдесят. Здоровье расшатано, летать не могу. А в юности агрономил. Словом, приговорил я себя, дорогой Сергей Степанович, к пожизненному приземлению.

— Ну и как? Где приземлились, Павел Иванович?

— На целине. Директором совхоза. Пожаловаться не могу. Вчера министр на совещании хвалил наш совхоз. Приезжайте при случае к нам. Кумысом угощу, какого в мире не сыщешь. А уж охоту устрою! А вы, Сергей Степанович, по-прежнему в Энске?

— Да, соединением теперь командую. Ведь и теперь кому-то надо границы охранять.

— Надо, надо. Что верно, то верно. А это давно? — кивнул Оботов на его генеральские погоны.

— Самые свежие, Павел Иванович. К маю присвоили.

— И правильно, — заметил Оботов, — очень приятно, когда люди становятся генералами в тридцать пять, а не в пятьдесят лет, когда, мягко говоря, песок начинает сыпаться из нашего брата.

Мочалов разлил в бокалы холодное сухое вино.

— Наше соединение в прошлом году первое место заняло в небе, — похвалился он не без удовольствия.

— А как мой старый друг Земцов, Михаил Макарович?

— Он у нас нержавеющий, — пошутил Мочалов.

— И за штурвал еще держится?

— Нет, не держится. В ракетные войска ушел, и сейчас, дорогой Павел Иванович, в руках у него такое оружие, каким за считанные минуты любой точки достигнуть на земном шаре можно.

— Что ж, хорошо, — сказал Оботов. — Переговоры нашим дипломатам при этом легче вести. Ну, а молодежь наша: Пальчиков, Карпов, Спицын?

— Все трое эскадрильями командуют. Спицына при случае буду и дальше выдвигать. Способный, чертяка.

— А Наташа его как?

— С ним, Павел Иванович. Концертами веселит нас. Дочка у них родилась — Аленушка.

— А у вас?

— А у нас с Ниной Володька уже второй год ножками землю топчет.

Оботов внезапно с досадой хлопнул себя ладонью по лбу.

— Чуть не забыл! А общий наш друг, Кузьма Петрович?

Мочалов подлил в бокалы вина.

— В Москве сейчас Кузьма Петрович. Академию кончил. Полковник. Руководит испытаниями новых типов реактивных истребителей. Он недавно на триста километров побил рекордную скорость, установленную американским летчиком-испытателем. А сейчас готовится к испытанию нового сверхвысотного истребителя. Ему на эту неделю такой жесткий бытовой режим установили, что ни-ни насчет дружеского бокала. Даже меня проводить не смог как следует — распрощались по телефону… Ну что же, за новую встречу, Павел Иванович, за незабываемые дни, за верную боевую дружбу!

Друзья высоко подняли бокалы.

Через несколько минут генерал-майор авиации Мочалов поднялся по высокому трапу на борт подрулившего к зданию аэропорта огромного реактивного самолета и дружески помахал Оботову:

— Прощай, замполит. Прощай, наш добрый, хороший Павел Иванович!

…Вот и все.

Здесь бы автору и поставить точку. Но разве сделаешь это, если время идет вперед и приносит непрерывные обновления нашим людям, героям книги? И разве угнаться перу за делами тех, кто строит большую светлую жизнь на нашей земле и охраняет ее в воздухе? Ведь в любой час дня или ночи кто-то из летчиков Энска бороздит наше высокое небо на своем стремительном истребителе. И когда раскатисто гудят над землей наши реактивные самолеты, спокойнее и увереннее становится на душе у каждого человека, кем бы ни был он, слесарем или инженером, трактористом или шахтером. Вглядываясь в бескрайние выси, ласковым взглядом проводит он едва заметную точку истребителя и от души скажет:

— Счастливых полетов!

Примечания

1

КЭЧ — квартирно-эксплуатационная часть.

2

Спарка — двухместный учебно-тренировочный самолет.

3

СБ — скоростной бомбардировщик.

Content

Летчики

Книга первая ИСПЫТАНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Книга вторая ЛИНИЯ ЖИЗНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания