Джун Зингер

Секс пополудни

Пролог ЛОС-АНДЖЕЛЕС 14 февраля 1990 года

Погрузившись в мечты, она стояла у окна своей спальни и бессознательно смотрела, как занимается зимнее утро.

Она узнала о его присутствии по дыханию у ее затылка и почувствовала, как его разгоряченное тело прижимается к ней.

Она несколько мгновений не двигалась, едва дыша и чувствуя, как по ее телу проходит знакомая и желанная дрожь. Затем он повернул ее к себе и наклонился к ней. Она провела губами по его губам и лицу, погладила его волосы, желая обнять его всего. Того же хотел и он. Они исполняли ритуал: он гладил ее, она ласкала его. Это из века в век делают все любящие, удивляясь новизне и желанности ощущений. Когда желание стало неодолимым, он понес ее к кровати.

Когда он вышел, она расслабленно лежала в постели, погрузившись в блаженную дремоту, наступившую после бешенного взрыва наслаждения. Такие ощущения она испытывала и раньше, но только после близости с ним, близости, озаренной дневным светом, она поняла, что имела в виду ее мать, когда говорила о золотом даре, о минутах, похищенных у вечности…

Она пошевелилась, подняла веки и поняла, что лежит не в своей большой бархатной кровати с кружевными подушками, атласными простынями и пуховым одеялом. Нет, она лежит в какой-то другой кровати и со всех сторон опутана тонкими трубочками. Она поняла, что с ней что-то случилось, что она находится в больнице, а может быть, и при смерти…

— О, Господи! Не сейчас! Я не готова к смерти! — закричала она.

Да, в первый раз случилось так, что жизнь показалась ей невероятно милой, и она была не готова — ни она, ни он.

И затем она опять тихо взмолилась:

— Пожалуйста, Господи, не надо, не сейчас…

Она почувствовала холодную руку на лбу и как сквозь туман увидела людей — медсестер и врачей в белых халатах, двигавшихся и разговаривавших друг с другом.

«Они так заняты, а я так устала…»

— Где я? — спросила она сестру, которая начала прилаживать какое-то приспособление.

Молодая женщина приветливо ей улыбнулась:

— Не беспокойтесь, с вами все будет хорошо.

— В какой я больнице? — продолжала она.

— В Седерс-Синае.

— Разве? Не может быть!

— Но почему? — спросила сестра с улыбкой.

— Потому что я навещала здесь друзей и всегда был какой-нибудь вид…

«Может быть, только из лучших комнат Седерса, открывался вид на красивые голливудские горы, — подумалось ей. — Но разве она — не его жена? И лежит не в одной из лучших комнат? «Люкс» на восьмом этаже…»

— Но здесь ничего не видно, — воскликнула она по-детски. — В этой комнате нет окон.

— Это потому, что вы — в ОИТ. Но, должно быть, скоро у вас будет очень хорошая комната с самым лучшим видом.

ОИТ! Отделение интенсивной терапии! Ну конечно! Куда же еще могли ее поместить. Ее предупреждали, да-да, ее предупреждали, что ее положение опасно, и она пошла на это, но не безрассудно. Это был обдуманный риск. Это для него.

— Какой сегодня день? — спросила она.

— Сегодня среда, четырнадцатое, день святого Валентина. Может быть, вам сегодня что-нибудь подарят. Правда, будет здорово?

— Сегодня — точно — Валентинов день?

— Да, точно.

— Сегодня особенный день, — сказала она сестре.

— Конечно.

Но сестра едва ли поняла ее. Она не знала, конечно, что это большой день. В этот день ОН перешел важную черту, черту, которая отделяла просто миллионера от миллиардера. И хотя она могла бы получить сегодня подарок, он говорил ей об этом, а в отличие от нее он никогда не лгал, она знала, что теперь от него больше не будет подарков. Как только он узнает, что она в больнице — и почему, он ее не простит. И конечно, его подарок не имеет такого большого значения, дело было в ее подарке для него.

— Не надо ему говорить, что я здесь, — прошептала она. — Он очень рассердится.

— Нет, — ответила сестра. — Никто на вас не рассердится.

— Нет, рассердится. И он имеет на это право.

На самом деле она никогда не видела, чтобы он сердился. По крайней мере, на нее. Но на этот раз по-другому быть уже не может. Теперь он придет в ярость и проклянет ее навечно… Как Хэтчиф проклял Кэти.

— Мы должны знать, кто ваш доктор, — сказала сестра, наклоняясь к ней. — Это очень важно. Мы его вызовем сюда, и все будет хорошо.

— Нет, он рассердится. Кто привез меня сюда?

— Точно не знаю, но говорили, что ваш домохозяин.

— Хорошо, — сказала она с облегчением. — Я не хотела бы, чтобы его беспокоили. Сегодня у него слишком важный день. Не надо его беспокоить.

— Вы не хотите беспокоить вашего доктора? Поверьте мне, он сам бы хотел, чтобы его вызвали, и он, конечно, не рассердится, я вам обещаю.

— Нет, не доктора! Хэтчифа! — Она дернулась в волнении.

«Она не понимает, надо, чтобы она поняла».

— Не надо беспокоить Хэтчифа! Он рассердится! И он проклянет меня! Он бросится на кровать и будет горько плакать. А потом проклянет меня навечно. Он скажет: «Катарина Эрнтшоу, пусть твоя душа никогда не найдет покоя, пока я жив. Потому что ты — моя душа, а я не могу жить без своей души».

— Нет, дорогая, никто вас проклинать не будет. Закройте глаза и постарайтесь немного отдохнуть, ладно? — Сестра вздохнула и погладила ее по руке.

Она послушно закрыла глаза — их было трудно держать открытыми. Трудно было даже говорить…

Она услышала, как мужской голос спрашивал у сестры:

— Она сказала вам имя своего врача?

«Нет! Нет! Я не могу никому об этом сказать! Это секрет!»

— Боюсь, что нет, доктор. Она бредит. Она говорит, что какой-то Хэтчиф на нее очень рассердится, что он ее проклянет, что он бросится на кровать и скажет: «Катарина Эрнтшоу, я проклинаю тебя навечно». Но разве ее так зовут, доктор Хейл?

— Едва ли. — Голос был сухим и в то же время печальным. — Хэтчиф и Катарина Эрнтшоу — это герои романа о трагической любви, мисс Петерс.

— Но, доктор, значит, она думает, что она — Кэти?

— Да… Но это не необычно в ее положении, когда теряется чувство реальности.

— Ах, доктор, сможем ли мы!.. — Слова застряли в горле девушки.

— Может быть… Если мы найдем ее врача. Если мы вовремя сможем выяснить, с чего, черт возьми, все это у нее началось… Проклятье! Я не могу поверить, что доставленная сюда в таком положении чертовски богатая женщина не имеет доктора или его никто не знает. Может ли такое быть?

И тут она услышала, как другой человек, тоже врач, сказал:

— Наконец-то нашли ее мужа.

«Ах, нет, не надо его беспокоить сегодня! Нельзя!»

Она хотела закричать, но голос не слушался ее.

— Он позвонил из машины и сказал, что едет.

— А врача-то удалось найти? — Это опять был доктор Хейл. — Кто-нибудь объяснил ему, что нам нужны ее медицинские данные и что это крайне важно?

— Я не знаю. Я с ним не говорил. Но я думаю, что ему объяснили ситуацию.

— Да, ему нужно было бы быть здесь уже давно, и тогда бы мы…

— Давно? Ладно. Остается только молиться, что это будет сделано до того, как эта женщина впадет в кому, из которой ей уже не выйти. Положение невыносимое. Здесь, в одной из лучших больниц мира, жена одного из четырехсот — между жизнью и смертью, а мы вынуждены работать в потемках, без истории болезни. Невероятно!

«Ах, нет, доктор, совсем не невероятно! Секреты сопровождали меня всю мою жизнь!»

Но теперь все это неважно. Все ее секреты высвечены жестоким светом дня. Вызовут ли его гнев все эти секреты и ложь или сегодня он переживет беспокойство за все дни? Сегодня, когда его мечты уже почти осуществились…

Наступило напряженное молчание. Она с усилием открыла глаза и увидела, что все смотрят на нее. Сама она переводила взгляд с одного лица на другое, и все они выражали разные чувства. Печаль. Отчаяние. Жалость. Даже злость. Вот это лицо, исполненное гнева, конечно, принадлежит доктору Хейлу.

Веки сомкнулись. Невозможно было выносить такое напряжение чувств.

— Как это печально: она такая красивая! — сказала сестра Петерс, словно бы уже оплакивая ее.

И перед тем как она снова ушла в беспамятство, она услышала тихий голос другого врача:

— Да, это впервые. Среди моих пациентов еще не было жены миллиардера.

— Он правда миллиардер? — спросила сестра.

— Если не совсем, то почти. — Это опять подал голос второй врач.

А доктор Хейл сказал хрипло:

— Дело в том, что я совсем не уверен, чтобы ее могли спасти даже его миллиарды…

Когда она снова открыла глаза, то сразу же определила, где находится. Вспомнив все, вновь ощутила холодный страх. Сколько прошло времени? Валентинов день еще не кончился? ОН не приходил? Или уже ушел разочарованный? Или пришел и ушел, холодно вычеркнув свою потерю, как положено хорошему бизнесмену, каким он и был?

Она вспомнила, как он говорил:

— Если ясно, что дело гиблое, то не надо валять дурака, чтобы подсластить пилюлю, бросая на это большие деньги. Надо скорее освободиться.

А разве ее дело не было гиблое?

Или ей, может быть, только показалось: вот он стоит над ней и в ярости проклинает навеки?

И тут она увидела его. Он стоял в дверях. И — о Господи! — он действительно был в гневе, никогда она не видала его таким мрачным. Даже Хэтчифа превзошел. Его лицо выражает гнев, и он что-то кричит.

До того как она узнала его, она отошла от прошлого, чтобы не терять время, но она также не думала и о будущем. До того как она полюбила его, она цеплялась только за неустойчивое настоящее. Но встретив его, она отважилась мечтать о будущем — о любви, о полуденных ласках…

«И вот он пришел: чтобы проклясть ее или чтобы попрощаться?»

Он подошел к кровати и, несмотря на слезы и ярость, никогда не казался ей таким красивым, даже в первый раз. О, она никогда не забудет, как она впервые увидела Джонатана Веста…

Часть первая «КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА» 9-13 ноября 1988 года

1. В среду утром

Она всегда будет помнить, как впервые увидела Джонатана Веста, — как будто в кадре цветного широкоэкранного фильма. Это было в холодный осенний день, когда она должна была подняться на борт «Королевы Елизаветы», чтобы отправиться из Саутхемптона в Нью-Йорк.

Они стояли у причала с Дуайтом Рамсоном, который привез ее на лимузине. Как все преуспевающие люди, Дуайт легко не отступал. И теперь он делал последние попытки удержать ее. Он хотел, чтобы она вышла за него замуж, и клялся, что страстно ее любит.

Он стоял совсем рядом и настойчиво повторял, что они могут вернуться в машину и уехать, а корабль отплывет без нее. Для него это было просто, но он ошибался. Это было совсем не просто и даже невозможно.

Все же она слушала его очень внимательно. Она многим ему обязана. Он всегда был ей добрым другом. Но вот, когда она увидела высокого светловолосого незнакомца на палубе, который смотрел на нее, она почувствовала легкое учащение пульса, что ее несколько озадачило. Она давно уже, очень давно не чувствовала ничего подобного.

Она стала оглядываться по сторонам, пропустив последние слова Дуайта мимо ушей. Но Дуайт заметил это.

— В чем дело? — спросил он раздраженно.

— Как в чем?

— Ты не слушаешь, Энди, — сказал он с упреком.

Она терпеть не могла, когда он называл ее Энди.

— Да нет же, я слушаю.

Она мило улыбнулась ему и решила больше не смотреть на красивого незнакомца. В конце концов мало ли было красивых незнакомцев в ее жизни. А таких друзей, как Дуайт, еще поискать.

— Я думаю, мне пора на корабль, Дуайт. Проводишь меня? А может, не надо? Может, лучше попрощаться здесь? — Она готова была уехать на много месяцев, и так уже задержалась, по крайней мере, в Лондоне. И позволяла Дуайту проявлять свое внимание, что превратилось в удобную привычку. А для нее это означало также ощущение безопасности и надежности от его присутствия, как уже бывало… с другими мужчинами и в других местах.

Кроме того, что бы ни думал Дуайт, оставаясь здесь дольше, она давала ему ложную надежду. Он не понимал, что выйти замуж за него или за кого-то еще вовсе не входило в ее планы. Даже если бы она была безумно влюблена в него, чего вовсе не было.

Да, она по-своему любила его и, конечно, будет скучать. Но влюбиться по-настоящему? Эта пора жизни для нее уже миновала. После тридцати пяти женщине не стоит влюбляться безумно. Это для очень молодых или для тех, у кого сохраняется «невозможный блеск в глазах».

И вот когда Дуайт схватил ее за руку, как бы стараясь удержать силой, она снова подняла голову и заметила, что этот неизвестный красавец на палубе смотрит на нее не отрываясь.

Конечно, скорее всего это был американец. Как он себя держит? Широкие квадратные плечи, как у футбольного кумира. Он на самом деле такой или это отвечает его представлениям о том, как одеваются и держат себя американцы?

На нем не было ни пальто, ни дождевика, хотя день был холодный и пасмурный, особенно на воде. Американцы любят демонстрировать, что они не боятся непогоды. Да и костюм его не походил ни на тщательно сшитый банкирский костюм Дуайта, надетый под хорошо сидящим кашемировым плащом, ни на твидовый костюм в сельском стиле, ни на ужасно стильное произведение итальянских мастеров. В его одежде было что-то истинно американское: приятно аккуратное, достаточно современное, но не высший стиль. И все-таки она почувствовала, что сам человек в этом костюме… В нем что-то угадывалось необыкновенное. Это было смутное, неуловимое чувство…

А как он на нее смотрел!

Даже на расстоянии, которое их разделяло, она чувствовала силу этого взгляда. Это был не случайный интерес корректного англичанина и не откровенная сексуальность человека с континента, нет, в этом взгляде было нечто большее. Она подыскивала слово — откровенное и прямое любопытство, явный интерес, очень большой интерес.

Она почувствовала себя глупо. Очень привлекательный и очень живой молодой человек просто-напросто смотрит на нее с интересом, а она воображает бог знает что.

«Довольно этих глупостей», — говорила она сама себе. Но она по-прежнему отдавала себе отчет в том, что на нее смотрят, пока они поднимались по трапу и следом за ними шел шофер, неся несколько мест багажа. А сама она несла шкатулку драгоценностей. Она посмотрела на шкатулку, которая, как и другая часть ее багажа, включая чемоданы, уже переправленные в ее отдельную каюту, быть может, говорят о ней больше всего в эту минуту. Больше, чем Дуайт, обнявший ее за талию, больше, чем шофер в униформе и блестящий черный лимузин, который привез ее, больше, чем то, что она купила билет в одну из самых дорогих кают «Королевы».

Дорожные сумки из мягкой, цвета бургундского, кожи, были подарком от Дуайта, ее английского миллионера, точно так же, как уиттонский набор, с которым она покинула Америку более тридцати лет назад, чтобы начать новую жизнь на чужой земле, был подарком от другого миллионера — возлюбленного ее матери, Эндрю Уайта.

— «Может быть, потому, что миллионеры играли такую особую роль в их жизни, — подумала она, — это предопределено в ее генах как некий задаток, как, может быть, даже тяжелая болезнь».

Но это было не такое предопределение. Вполне допустимо, что ее мать Елена любила Эндрю Уайта больше жизни. Ей же самой просто нравились ее миллионеры, она любила их так же, как Дуайта Рамсона.

И вот сейчас, пока переносили багаж, она вспоминала о том, как давно она, испуганная маленькая девочка с широко раскрытыми глазами и длинными темными косами, покинула солнечную Калифорнию ради новой, чужой земли, с новым именем и новой личностью, причем новые имена и личности стали для нее привычными на всю жизнь. Уже давно она стала одной из тех космополиток, которые бродят по городам и весям, с места на место в поисках неизвестно чего, и ни одну часть земли не могут назвать родиной.

— Откуда вы?

Обычно она отвечала:

— Из Лондона… Из Парижа… Из Цюриха… — Иногда: — Из Рима…

— Вы там родились?

Иногда она отвечала «да», и тем дело кончалось. В иных случаях она говорила: «Я английская гражданка (или французская, швейцарская и так далее), но вообще-то я родилась в Италии (Южной Африке, Малайзии, Швеции), мой отец работал за границей».

Это когда она упоминала об отце. А то еще она говорила, что рано осиротела и жила потом вместе с дядей, который работал за границей. По поводу своего безупречного английского она говорила:

— Я всегда ходила в английские и американские школы, где бы я ни жила. — И это из всех ее заявлений было ближе всего к правде.

Когда ее иногда напрямик спрашивали: «Кто вы?» — у нее наготове было стихотворение Эмили Диккенсон:

Я никто, а вы кто же?

И вы никто тоже?

Значит, мы с вами пара!

Молчите, другие скажут за вас!

Обычно это произносилось с очаровательной улыбкой. Но, по крайней мере, никого не обманывало.

Таинственно? Безусловно. Но разве это не было свойством соблазнительных и привлекательных женщин этого света?

Была ли она богата? Кто мог сказать точно? Она выглядела и одевалась как богатая и поступала так же, а ее ювелирная коллекция была сказочной.

Была ли она знаменитой? Нетрудно заметить, что известность и тайна не очень сочетаются друг с другом. Но она все-таки заставляла думать о себе, и это было так же неуловимо, как она сама.

Конечно, кое-какие факты были очевидны и несомненны. Она была хороша собой, элегантна, и ее видели в самых лучших местах с самыми избранными мужчинами. Кто бы она там ни была, во всяком случае то, что она делала, было мирового класса.

Она хорошо понимала, что в тех местах, где она появлялась, каждый раз люди создавали ее образ, но никто не угадывал одного: что она была женщиной в бегах, которая старалась убежать как от прошлого, так и от будущего.

Когда Джонатан Вест впервые увидел на причале высокую стройную женщину, кутающуюся в шубу, он стоял отдельно от других пассажиров, которые, предвкушая путешествие по океану, оживленно беседовали и махали тем, кто остался на берегу. Он наслаждался свободным временем — редким для него удобством — и попутно заносил разные наблюдения в небольшую кожаную тетрадь, которую постоянно держал при себе уже много лет. Но вот он взглянул на нее — и его рука с ручкой застыла в воздухе. Это, должно быть, самая поразительная женщина из всех, кого ему доводилось видеть.

Прежде всего волосы — длинные и чернильно-черные, которые ветерок раздувал вокруг ее головы, так что они напоминали грозовое облако. И кроме того, она умела великолепно держать себя. Ее спина была эффектно выпрямлена, голова на длинной шее высоко и гордо приподнята, подбородок слегка выдавался вперед, и у нее был такой вид, словно она прекрасно понимает, кто она такая, и гордится этим.

Затем он обратил внимание на роскошную шубу, хотя он точно не знал, норка это или соболь. Но не это остановило его внимание, скорее, то, как она закуталась в нее — не просто для тепла или так, как носят модную вещь, а как бы защищаясь ею от давления чуждого мира.

Считая себя знатоком телесного языка, Джонатан Вест был заинтригован. Эту женщину окружала атмосфера таинственного и интересного. Затем он перевел взгляд на заметного пожилого человека, который быстро и оживленно что-то говорил, стоя совсем рядом, как бы нависая над ней. И тут он узнал его. Он часто видел его портрет в финансовых газетах. Это был Дуайт Рамсон, знаменитый британский финансист, один из богатейших людей Европы. Это еще больше заинтриговало Джонатана. Он почувствовал также ревность — как из-за веса Рамсона в финансовом мире, так и из-за его явно близких отношений с этой красивой женщиной.

«Красивой? Точно ли такое определение?» — подумал он. Многие женщины были красивее, особенно в Лос-Анджелесе, у него на родине, где физическая привлекательность совсем не редкость. Может быть, лучше подойдет слово «удивительная»? Хотя описать это экзотическое существо одним словом вряд ли возможно.

Как только Дуайт Рамсон с женщиной поднялись на корабль, Джонатан начал дюйм за дюймом подвигаться к ним, стараясь жадно вглядеться в каждую ее черту и возможно больше понять из разговора. Ему хотелось определить, что же у них за отношения, и убедиться, что этот Рамсон только ее провожает. Это значило бы, что ближайшие дни на море он может провести вместе с ней.

Он оказался примерно в ярде от них. Уже достаточно близко, так что за отвернутым воротником шубы различил ее лицо, одновременно нежное и сильное, в чем он усмотрел противоречие. Могло ли так быть?

Теперь он различал впалые щеки и резко обозначенные скулы, строгую четкую линию подбородка и породистый рот. Нос у нее был прямой, не слишком короткий и не слишком длинный. Аристократический нос, как он решил. А глаза у нее были большие и овальные.

Он хотел понять, какого же они все же цвета. Но угол поворота головы затруднял это, так что ему пришлось отложить свои записи. Но, слегка нагнувшись и стараясь занять удобную позицию, он смог заглянуть ей прямо в глаза.

И пока ее глаза не были прикрыты веками, он определил, что они у нее янтарного цвета. Он был не из тех людей, которые верят в ясновидение или оккультизм, но он вдруг почувствовал, еще до того, как поглядел в ее глаза, что они должны быть желто-оранжевыми, как у кошки, как будто он уже смотрел в них в какой-то другой жизни.

Он вспомнил о том, как в последний момент, когда уже собирался в аэропорт Хитроу, он совершенно случайно узнал, что «Королева Елизавета» отплывает в Нью-Йорк в тот же день и что там есть первоклассные каюты. Одна из них — фешенебельная каюта — называлась «Королева Анна». И вот — буквально в несколько секунд — он переменил решение, чего прежде никогда не делал.

Он попытался рационализировать свое импульсивное решение, сказав себе, что за несколько дней на море сможет расслабиться, но и это также было не его занятие, этим он занимался редко. Бизнес практически был единственным делом, которому он посвящал себя. Это было и его призвание, и любимый спорт, и смысл для него. Не сумев убедить себя, что ему потребовалось просто расслабиться, он стал убеждать себя в том, что ему нужен опыт путешествия на большом корабле, который может пригодиться в будущем. Он подумывал о возможном расширении своих операций. Его владение, его первая любовь и основа успеха, кажется, начинали ему надоедать. Между тем можно получить удовлетворение прежде всего от расширений и преобразований, и идея превращения его в блестящий комплекс современных отелей потеряла свою привлекательность. Отели, отели, отели… Но вот судоходные линии — это, может быть, совсем иное дело. С морем всегда связано что-то романтическое. Возможно, это окажется полезным для расширения дела и поэтому нужно иметь опыт в подобных операциях — это было бы предусмотрительно.

Теперь он уже думал: была ли простая случайность в том, что он попал на борт «Королевы»? Случайность? Удача? Путь в будущее? Или здесь сыграла свою роль какая-то невидимая сила — и он оказался на том же самом корабле, что и эта женщина с желтыми, светящимися глазами? Судьба, предопределение, случай… Да какое это имеет значение! Главное, что он — здесь, и она — здесь же. Значит, все возможно.

Для него всегда все было возможно. Когда его спрашивали, к чему отнести его фантастические успехи, всего в тридцать пять лет — вундеркинд в финансовом мире, он обычно отвечал с кинематографической улыбкой: верьте в себя, прислушивайтесь к своему нутру и не тратьте времени на волнения о ком-то еще. Часто после соответствующей паузы он еще добавлял: если вы потратите всю свою жизнь на то, чтобы предохранять себя от ножей в спину, вы никогда не сможете идти вперед.

Сейчас нутро подсказывало ему, что за время на пути в Нью-Йорк у него с этой женщиной могут возникнуть судьбоносные отношения.

Конечно, если она жена Рамсона…

Но почему-то ему так не казалось. Он стал размышлять: женат ли Дуайт Рамсон? Если это и так, он не мог сейчас этого вспомнить. А может быть, она его содержанка? Ведь, кажется, у людей вроде Рамсона, матерых деятелей и воротил, всегда бывают содержанки?

Соответствует ли она этому положению? Может быть. Он не так много знал об этом. Есть ли определенный тип женщин, которые становятся содержанками богачей? Старше или моложе, более умудренные, светские или, наоборот, свежие, как роса. В последнем случае не будет ли она отстранена, когда роса на цветке высохнет? С его точки зрения, у этой женщины не было возраста, она чем-то напоминала легендарных женщин: Елену из Трои, Клеопатру, Жозефину Наполеона, волшебницу, которую мужчина едва ли может оставить.

Ну, содержанка или жена, это было не его дело. Усмехаясь про себя, он вдруг вспомнил Харли Томпсона — настоящего магната недвижимости на Западном побережье, своего постоянного соперника. В интервью «Форчун», когда его попросили прокомментировать слова Джонатана: «У этого малого может торчать в спине десяток стилетов, он все-таки будет улыбаться, протягивая руку для рукопожатия своей очередной жертве, и только потом отправится в больницу». Он сказал, что эту цитату — крупными буквами — он повесил на стене в своей конторе, где она и висит уже три года.

Прекрасно понимая, что американец старается подобраться поближе к ним с Дуайтом, она была взволнована, обрадована и раздражена одновременно. Она понимала, почему она раздражена: злилась на себя за это чувство радости, ей не следовало так реагировать на этого слишком молодого, слишком привлекательного американца.

Но когда они обменялись взглядами, за какую-то секунду, прежде чем она опустила глаза и отгородилась от него, она как бы увидела свой образ, отраженный в его глазах, и испугалась этого отражения. Это была страшно глупая женщина, опасно теряющая голову, женщина, способная полюбить.

Она по-прежнему улыбалась Дуайту, но хотела, чтобы он ушел, а она пошла бы в свою каюту. Надо было уйти подальше от этого американца с его слишком назойливым взглядом и слишком смелыми манерами. А она очень устала.

Но Дуайт никак не хотел заканчивать затянувшееся прощание.

— Ты напишешь? Позвонишь? — настаивал он.

— Конечно.

— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю, Дуайт. Никто не был так добр ко мне.

— Добр? — вскричал Рамсон. — Я хочу на тебе жениться, а ты говоришь, что я добр?

— Но, Дуайт, я же говорила с самого начала, что замужество для меня исключено.

Джонатан почувствовал радость, даже злорадство: и дураку понятно, что Рамсон и она — совсем не пара.

Рамсон схватил ее за руку:

— Но ты никогда не говорила — почему? Если человек не приводит доводов, то, что он говорит, бессмысленно.

Джонатан услышал, как банкир вздохнул:

— Я думал… Я добьюсь, что ты меня полюбишь.

Ее улыбка была кисло-сладкой:

— Но я же люблю тебя.

Рамсон мрачно покачал головой.

— Недостаточно. Не так, как следует.

Джонатан с удовлетворением заметил, что она не стала возражать. Последовал второй предупредительный гудок для пассажиров.

— Не удивляйся, если я появлюсь в Штатах прежде, чем ты думаешь, — предупредил Рамсон.

«Но и не удивляйся, если ты там появишься, а женщина будет уже сговорена».

— Это будет отлично, Дуайт. Как только я устроюсь, я дам тебе знать, где я.

— Видишь ли, я не хочу отступаться. Я надеюсь переубедить тебя. Я хочу добиться, чтобы ты стала моей.

«Чтобы ты стала моей!» — какие амбиции! Но тут Джонатан сообразил, что у него ведь тоже есть свои амбиции. Притязания молодости против притязаний сверхбогатства… Он на секунду задумался, передернул плечами. Такова жизнь! Когда-нибудь какой-нибудь юнец будет наступать ему на пятки со своими притязаниями…

И вот последний поцелуй, страстный для Рамсона и просто дружеский для нее.

«Хорошо», — подумал Джонатан, с нетерпением ожидая, когда же Рамсон уйдет.

Вот она подошла к перилам, помахала Рамсону рукой и послала ему воздушный поцелуй. Но как только Рамсон сел в лимузин, она отошла в сторону и еще плотнее завернулась в шубу. Почувствовала ли себя вдруг заброшенной и уязвимой без своего миллиардера? Были ли у нее какие-то другие побуждения? Или то и другое одновременно?

Может быть, он сам слишком многое вложил в этот ее жест? Нет, Джонатану так уже не казалось. Более того, если бы он был кинорежиссером, то в кадре, где некогда самоуверенная героиня вдруг должна почувствовать себя покинутой, лишенной покровительства, он использовал бы именно такой жест. Вроде бы как женщина, пересекая границу, вдруг вспомнила, что здесь проверяют документы, а у нее их нет… Но вот через мгновение она вновь подняла плечи, откинула голову, привычным движением отвела волосы и снова стала величественной и непроницаемой.

Он сделал шаг к ней, но тут она взглянула ему в лицо, и ее непроницаемые глаза как бы послали ему приказ: остановись! Она повернулась, что-то сказала моряку и быстро ушла.

Джонатан Вест не пал духом. Скорее, он почувствовал волнение крови и жар во всем теле. Может быть, он ничто так не любил, как вызов. Это уже половина игры, а игра началась. Но прежде всего надо узнать, как зовут эту даму. Для этого достаточно обратиться к моряку.

Он узнал не только ее имя, но и название каюты: «Королева Анна» на сигнальной палубе. Значит, они были соседями.

И как бы пробовал ее имя на вкус. «Прекрасное имя, — думал он, — очень подходящее для своей хозяйки». И, стоя у перил, повторял его снова и снова… Андрианна де Арте… Андрианна де Арте… Андрианна де Арте… Такое имя вполне подходило героине романа, современной сказки, какой и была эта женщина. А он всю свою жизнь, с детства в солнечном Сан-Диего мечтал о принцессе из книги, почти так же, как мечтал стать миллионером. Теперь ему стало ясно, что он должен разузнать о ней побольше.

Через корабельную спутниковую телефонную систему он позвонил в свой офис в Лос-Анджелесе. Сообщил ее имя своему секретарю и потребовал срочно представить сведения о ней. Думая, что ответ сможет получить через пару часов, он отправился в один из холлов на корабле и стал ждать.

Коротая время в баре яхт-клуба, он выпил на стакан больше, чем обычно, но ответ получил раньше, чем ожидал. Срочно удалось узнать только то, что эта дама — актриса второго разряда, последние два-три года жила в Лондоне, где несколько раз выступала в соответствующих представлениях, а также то, что она — постоянная компаньонка Дуайта Рамсона, знаменитого в Британии банкира и кандидата в рыцари.

— Я это уже знаю, — сказал он раздраженно. — А что еще? Где она жила до Англии? Замужем или разведена? Какова ее история?

Но эту информацию, очевидно, нельзя было получить срочно. Не начать ли более углубленное расследование? Джонатан был удивлен: как можно было получить так мало сведений о женщине, которая явно была великосветской красавицей и компаньонкой такого человека, как Рамсон? Это казалось невероятным. Такая краткая информация только углубляла, а не разъясняла тайну.

Разозлившись, он сердито повысил голос: кто-то, очевидно, или не выполнил задание, или нашел не ту женщину. Во всяком случае, он несомненно настаивает на углубленном расследовании — и немедленно! — чтобы получить ответ к утру. На этом он повесил трубку и покончил с напитком. Завтра, подумал он, он все узнает, вовсе не предполагая, что дело это, казавшееся простым для компетентного расследования, создаст новые сложные проблемы.

В это время он не представлял себе, что эта самая женщина меняет страны проживания так же, как иные женщины меняют кожаные сумочки. Да и с именем, например… Он не мог знать, что Андрианна де Арте была Энн Соммер, Анной де ля Розой, Андриа де Соммер и так далее, а начинала она как Андрианна Дуарте в прекрасной Северной Каролине, в вечнозеленой долине Напа.

2. Долина Напа. Май 1959 года

Ей было всего семь лет, и она ничего не знала о смерти. Но хотя никто и не сказал ей ни слова — ни приходящая сиделка, ни доктор, ни ее любимая Роза, — она поняла, что ее красивая мама при смерти. А когда друг матери — такой высокий, прямой, всегда, как ей казалось, суровый и неулыбчивый, приехал к ним на своей длинной черной машине, она в этом уверилась.

Этот человек с глазами цвета синего мрамора и желто-коричневыми волосами, под цвет одного из мелков в ее огромной коробке с цветным мелом, приезжал в их чистенький, беленький домик, стоящий несколько в стороне от группы менее ухоженных домов, раз, самое большое — два раза в месяц. А теперь, всего через два дня после последнего визита, он снова приехал и уже не казался таким суровым. Он даже улыбнулся ей. И это был единственный раз, когда он не привез ей подарка.

Обычно, когда его водитель Ральф открывал дверцу машины, он выходил с подарком в руках и тут же вручал его ей, не сказав ни слова, не поцеловав и даже не погладив по голове. Но подарки всегда были красивые, завернутые в розовую фольгу с атласными лентами или в блестящую желтую бумагу с шелковыми цветочками. Однажды он подарил ей платье, такое замечательное, что ее мама воскликнула, обнимая своего друга: «Ах, Энди! Такого прекрасного платья я никогда еще не видела!» Потом мама повернулась к Андрианне: «Правда, это самое лучшее на свете платье, лапочка?»

Чтобы маленькой девочке не понравилось роскошное синее бархатное платье, усеянное жемчужными точками, с большим кружевным воротником и с оборками?! Это был наряд, достойный принцессы, и она только кивала головкой в знак молчаливого согласия. Но тут Елена слегка подтолкнула ее: «Что надо сказать, деточка?» И та вспомнила, чему, ее учили, и сказала: «Спасибо, сэр».

При этом она смутно улавливала, что Роза, которая жила у них и вела хозяйство, так как Елена была «хрупкая» и ей часто нужно было отдыхать, ворчала себе под нос: «А где она будет носить такое платье? Пойдет в гости к королеве? Или будет пить чай с вашей замечательной женой в вашем большом, красивом доме, мистер Богач?»

Тогда она почувствовала, что Роза, которая, кажется, всегда знала все, не любит человека, которого мама называет Энди, и не доверяет ему, сколько бы тот ни делал подарков. Это ее удивляло. Ей казалось, что человек, делающий столько подарков, должен быть замечательным, пусть он и редко улыбается.

Каждый раз, когда приезжал Энди, шофер Ральф возил их с Розой на блестящей черной машине, и они катались по окрестностям, а иногда ездили в соседний городок поесть мороженого на каком-нибудь местном празднике. И девочке, несмотря на недовольное бурчание Розы, всегда доставляло радость кататься на прекрасной машине, ерзать на мягком кожаном сиденье, трогать деревянные панели, дышать ароматом роз в вазочках, украшавших роскошный салон.

«Правда, замечательная машина?» — спрашивала она всякий раз у Розы, а та обычно сердито ворчала: «А с чего ей не быть замечательной? Это машина миллионера». Или: «Миллионеры могут купить все, что только захотят…»

А когда девочка говорила, что миллионеры, должно быть, очень славные, Роза недовольно отвечала, что они славные, но только тогда, когда тратят деньги на что-нибудь хорошее, например на доброе имя.

Многие из этих замечаний Андрианна пропускала мимо ушей, но одно она запомнила: мамин друг — миллионер.

Через несколько лет она узнала, что эта машина называется «роллс-ройс», а вазочки в машине также имеют славное имя — «Тиффани». Но тогда она узнала также, что этот, кого мама называла Энди, был Эндрю Уайт, из сан-францисских Уайтов, и что в Северной Каролине имя Уайтов известно, а имя Дуарте — нет. Тем более, что это была девичья фамилия матери…

Когда она выросла, то поняла, что имеет в виду Роза под «именем», будь то «роллс-ройс», «Тиффани» или… Уайт.

А что «Андрианна» — женский вариант имени Эндрю, это она поняла задолго до того, как выросла.

С возрастом она стала понимать многое другое — вдруг ясно вспоминая какие-то дни и ясно понимая смысл каких-то слов и разговоров, которые раньше были совсем непонятными. Например, горькие жалобы, и мрачные предсказания Розы, и сбивчивые оправдания Елены, ее безрассудно-оптимистические ответы… Особенно запомнился один разговор — как раз после предпоследнего визита мистера Уайта.

Как только они с Розой вернулись с прогулки, Уайт наскоро попрощался на ходу и сел в машину. Елена с извиняющейся улыбкой объяснила Розе, что у него очень важная встреча в Сан-Франциско.

— А что сегодня заявил мистер Богач, Елена? Не сказал ли он, между прочим, что даст свое хорошее имя… вы знаете кому? Или что хочет обеспечить ее будущее?

Красавица Елена устало вздохнула:

— Мы не говорили об этом сегодня.

— А почему нет, скажите, — настаивала Роза. — Что было для вас важнее, чем говорить о будущем?..

Она осеклась, когда Елена отчаянно посмотрела на Андрианну, упала в кресло и вскрикнула:

— Роза, прошу вас! Не сейчас! В другой раз, Роза, поймите! Он любит меня… нас обеих. И я это сделаю. Я с ним поговорю! В нужное время. Но не сейчас. Время летит. Прежде чем я это поняла, вы с ней вернулись и было поздно. Знаете, как это бывает…

— Нет, — ответила Роза. — Я не знаю, как это бывает. Я только знаю, что надо что-то делать, пока не поздно! Елена, вы теряете время!

Но, взглянув на Елену, такую беззащитную и хрупкую в своем серебристо-розовом халатике, с пучком черных волос, оттягивавших голову назад, с тонкими чертами лица, пожилая женщина не решилась настаивать дальше.

Она сделала слабую попытку шуткой загладить неприятный для Елены разговор и, забыв на минуту о присутствии Андрианны, вскинула свои короткие руки с нарочитой веселостью и сказала:

— Вот что получается из дневных ласк. Я всегда говорила: нет ничего хорошего в том, чтобы заниматься любовью до захода солнца. Разве я не говорила это не раз?

— Ах, Роза, — вскрикнула Елена, признательная за желанную передышку, и, встав, стала осыпать поцелуями встревоженное, но уже как будто веселое морщинистое лицо. — Разве вы не знаете? Секс… Любовь днем — золотой, удивительный дар! Минуты, похищенные у вечности!

Слова матери были тогда понятны Андрианне не больше, чем ее собственные разговоры с Розой. О дарах и подарках она знала, но секс… любовь днем? Она знала, что любовь — это то, что чувствовали друг к другу она, мама и Роза, но что такое «секс»? Что касалось минут и вечности, то она плохо понимала, что значит «вечность», насколько это долго.

Она хотела спросить у мамы, что значит «удивительный дар», но тут Елене стало трудно дышать, и ей пришлось лечь в постель.

Думая, что матери надо только отдохнуть несколько часов, как не раз бывало, и, стремясь помочь Розе, чтобы мать устроилась поудобнее, Андрианна начала взбивать подушки, забыв все вопросы.

Вечером Андрианна ждала, что матери станет лучше и она встанет и будет танцевать, как всегда, когда чувствовала себя счастливой. Но ждала она зря.

На следующее утро она снова ждала, что теперь мама встанет, подойдет к окну и воскликнет: «Какой чудесный день!» А после завтрака они, может быть, пойдут гулять в сад, где росли душистые розы, которые мама очень любила.

Но начался ясный день, а Елена так и не встала. Потом пришел доктор Германдес, который несколько раз приходил и уходил в этот день, и у Андрианны родилось страшное подозрение, что мать никогда не встанет, подтвержденное неожиданным приходом Энди, и тут она очень испугалась. Но через несколько секунд она стала думать по-другому: она вспомнила, как Роза говорила о миллионерах, что они могут купить и сделать… все что угодно! Поэтому, когда Розу и ее тут же услали кататься, она была убеждена: «Когда они вернутся, мама поправится и будет как новая!» Она будет сидеть и улыбаться им, будет смеяться и выглядеть такой же красивой, как всегда. Миллионер пришел, чтобы сделать это!

Когда Ральф, чье бесстрастное лицо обычно было хмурым, наконец привез их домой и открыл дверку, Андрианна бросилась вслед за ним, не желая больше ждать ни секунды. Но когда она вбежала в дом, а затем в спальню, она увидела, что мать ее лежит совершенно неподвижно, глаза открыты, руки сложены на чистой белой простыне. И тут Андрианна увидела его — миллионера, сидящего на стуле у кровати и ничего, совершенно ничего не делающего. Он просто сидел, закрыв лицо руками.

В ужасе она повернулась к Розе, которая стояла за ее спиной, но Роза на нее не смотрела. Она уставилась на Елену, лежавшую так неподвижно, а потом Роза вдруг вцепилась себе в волосы, побежала к кровати матери, стала на колени в ногах и начала плакать.

Андрианна почувствовала, что ей словно обожгло глаза, а ноги как будто окаменели, так что она не смогла двигаться. Она открыла рот, а нижняя губа отвисла, словно изнутри у нее рвался крик, но не мог вырваться. Он словно застрял в горле и душил ее, и единственным звуком было какое-то страшное сопение.

Роза, которая в горе своем на мгновение позабыла об Андрианне, повернулась, еще стоя на коленях, и протянула к ней руки. А доктор Германдес подошел и положил руку на ее плечо.

— С ней все будет в порядке, — сказал он Розе. — Нужно только немного времени. Конечно, это травма для ребенка…

И тут вырвался пронзительный крик, высокий и страшный, заполняя собой всю комнату, а за ним последовали низкие частые вскрикивания.

Доктор наклонился к ней, а Роза встала и кинулась к ней, чтобы заключить ее в объятия. Но Андрианна вырвалась и вдруг, как тигренок, бросилась на Эндрю Уайта, который сидел отключенный и погруженный в себя. Она била его сжатыми кулачками, лягала ногами, дико рвала волосы пальцами.

Эндрю Уайт попытался схватить ее за руки и остановить ее пинки, а также защитить щеки от ее ногтей, которыми она царапалась. Но девочка сопротивлялась так яростно, что доктор и Роза только вдвоем оттащили ее от него. И тут вдруг она как будто сломалась и зарыдала, как всякий ребенок в горе. Она ведь была так уверена, что он пришел спасти ее маму. Миллионер, белый рыцарь на черной машине вместо коня.

Ей было всего семь лет, и все это для нее было как какая-то сумятица, правда, она была уже достаточно большая, чтобы инстинктивно почувствовать испуг, когда они с Розой, вернувшись в свой белый домик после похорон, нашли там Эндрю Уайта, который не был на похоронах, а ждал их здесь. И она была достаточно сообразительная, чтобы догадаться подслушать разговор между ним и Розой, когда ее выслали из комнаты. И вот, слыша их голоса, высокий и громкий — Розы и приглушенный — мистера Уайта, она смогла понять, что чей голос громче — это не так уж важно. В конце концов, миллионер добьется своего, а Розе будет нечего сказать.

— Вам не следует волноваться, Роза. Я обещал Елене, что вы будете обеспечены, и это так и будет. Вы сможете остаться в этом доме, сколько захотите, и будете получать ежемесячный чек, назовем это пенсией.

— Да какое мне дело до этого дома и до вашей пенсии, — выкрикнула Роза. — Он ее, девочкин, Андрианнин, вам она не нужна, а мне нужна, я люблю ее, я буду заботиться о ней как о своей дочери. Елена так хотела…

— Нет. Я знаю, у вас хорошие намерения и вы любите Андрианну, но Елена не этого хотела, — сказал он твердо. — Я обещал ей…

Роза фыркнула:

— Что вы обещали Елене? Что вы будете любить ее ребенка, что дадите ей свое имя, возьмете ее в свой дом, в свою семью? — Пожилая женщина горько рассмеялась.

— Ну, Роза, вы же понимаете, что я не могу этого сделать… Это невозможно. Елена это понимала. Она это всегда понимала. Я никогда не давал ложных обещаний. Я просто обещал, что я позабочусь об Андрианне, о том, чтобы у нее был хороший дом, подходящее окружение и образование. Именно это я и собираюсь сделать. Я также озабочен благополучием Андрианны, ее счастьем, как и вы.

— Нет! — хрипло закричала Роза. — Вы не думаете о ее счастье. Как она может быть счастлива без любви, без настоящей семьи?

— Я вижу, вы не понимаете, Роза… У нее будет семья! Подобающая семья и подобающее имя, как я и обещал Елене. А это ведь то, чего и вы хотели для нее, не так ли? Я думаю, вам это понравится. — Тут его голос настолько понизился, что Андрианна больше не расслышала ничего. Она слышала только, как плакала Роза.

Они были в аэропорту Сан-Франциско. Роза крепко прижимала к себе Андрианну, а Ева Хэдли с бесстрастным лицом стояла в стороне, давая им возможность попрощаться. Ей предстояло сопровождать Андрианну в полете.

— Пожалуйста, Роза, ты должна лететь со мной, — шептала Андрианна, страшно боясь расставаться с той, которая, конечно, любила ее.

— Но я не могу, — всхлипывала Роза.

— Почему же?

— Я тебе говорила, моя ненаглядная. Ты начинаешь новую жизнь… Хорошую жизнь в хорошей семье. — Роза попыталась улыбнуться сквозь слезы.

— Но я не хочу! Мне не нужно новой семьи! Я не хочу никуда уезжать. Я лучше останусь с тобой. Пожалуйста, Роза, пожалуйста. Почему мне нельзя остаться с тобой?

— Потому что так говорит мистер Уайт, — сказала Роза в отчаянии.

И тут объявили, что началась посадка на рейс 1020, рейс ее девочки.

— Но почему мы должны слушаться его?

— Так надо, — пробормотала Роза, пока мисс Хэдли, радостно улыбаясь, собиралась взять Андрианну за руку. — Уже пора. Я боюсь, — сказала она быстро. — Поцелуй Розу на прощание — и пойдем.

Руки Розы беспомощно повисли. Она сделала два шага назад и слегка подтолкнула Андрианну:

— Иди.

— Но почему, Роза, почему? — Андрианна продолжала всхлипывать, увлекаемая решительной Евой Хэдли. А Роза, закрыв лицо большим носовым платком и съежившись, просто отвернулась.

Ева Хэдли взяла бокал шампанского у хорошенькой светловолосой стюардессы.

— А тебе чего, милочка? — спросила молодая женщина у Андрианны, которая теперь тихо сидела, вытирая слезы на щеках. — Апельсиновый сок или имбирный напиток?

Так как девочка не ответила, та спросила еще раз:

— Как насчет кока-колы?

Андрианна опять промолчала, и Ева веселым голосом ответила за нее:

— Я думаю, сейчас Энн ничего не хочет. Может быть, попозже.

— Хорошо, Энн. Если передумаешь, то дай мне знать, — вежливо сказала стюардесса, уходя.

Андрианна взглянула на свою спутницу с негодованием:

— Меня зовут не Энн. Я Андрианна? Андрианна Дуарте.

— Нет, дорогая, боюсь, что это не так. Теперь тебя зовут Энн Соммер, — сказала Ева решительно.

— Вы лжете.

— Не надо говорить таких слов, Энн, и не надо повышать голос. Соммеры — не такие люди, чтобы позволять подобное поведение. Ты умеешь читать?

— Соммеры? Кто они такие? И конечно, я умею читать. Разве вы ничего не знаете? Мне уже почти восемь лет, и осенью я иду в третий класс.

— Хорошо. Тогда вот смотри… — Она достала из сумочки какую-то книжку. — Это называется паспорт. Когда ты переезжаешь из страны в страну, у тебя он должен быть. А это — твой. Смотри: вот твоя фотография.

Андрианна с удивлением увидела, что Ева Хэдли говорит правду. Действительно, это была ее фотография, хотя она не помнила, когда ее снимали.

— А так как ты уже большая девочка и умеешь читать, скажи, какое имя там написано?

Андрианна не прочла имя вслух, но, конечно, легко разобрала его. В паспорте под ее фотографией было имя Энн Соммер!

3. В среду вечером

Джонатан выпил вторую порцию шотландского виски, когда ему пришло в голову, что к ужину, если уж он хочет сидеть за одним столом с Андрианной де Арте в ресторане «Королевский гриль», следует подготовиться. По счастью, число мест было ограничено, что облегчало его задачу.

— Это Джонатан Вест, — сказал он в телефонную трубку. — Проверка. Когда мисс де Арте делала распоряжение насчет ужина, напомнила ли она, что наши места будут рядом?

— Мисс де Арте? — Один момент, сэр… Боюсь, что нет. Кажется, мисс де Арте пока не делала никаких заказов. Но это, конечно, не проблема. Разумеется, вы будете сидеть за одним столом.

Когда это было решено, Джонатан отправился за покупками. Для ресторана требовался определенный костюм, которого у него не было, — ведь он думал, что в Лондоне проведет одну ночь, и взял с собой из Лос-Анджелеса только чистую рубашку и смену белья.

К счастью, на корабле был неплохой магазинчик, и там он нашел вечерний пиджак, который не требовал дополнительной подгонки, а также брюки, в которых хотя и требовались небольшие изменения, но они должны были быть готовы к завтрашнему дню у корабельного портного.

Итак, готовясь к пяти дням жизни на море, здесь он выбрал еще тяжелый кожаный пиджак, а также купальный халат, плавки на случай проведения времени с Андрианной, два кашемировых свитера и еще тренировочный костюм для утреннего бега по палубе. Интересно, Андрианна тоже бегает или она предпочитает гулять?

Закончив с покупками, Джонатан, что было редкостью, стал думать, как убить время. Как такому «запойному» работнику использовать время, оказавшееся свободным? Ну, раз он решил изучать корабельное дело, то и надо заняться этим: осмотреть этот плавучий дворец. Он начал с Золотого минерального источника на море, покрутился на электронном гольфе, затем поработал в гимнастическом зале и закончил плаванием и массажем. Потом он еще зашел в парикмахерскую, побрился и слегка постригся, хотя нужды в этом не было. Затем он решил вернуться к своим контрактам и письмам в почтовом ящике, но оказалось, что сосредоточиться трудно, и он с облегчением стал одеваться к ужину.

В вечернем костюме и черном галстуке Джонатан одним из первых занял свое место, чтобы сразу заметить Андрианну, когда она придет, и самому, не дожидаясь официанта, предложить ей стул. Но вот он сел, не обращая никакого внимания на роскошную обстановку столовой: кленовые панели, итальянскую мозаику, гравюры на стенах, хавиландский фарфор, хрусталь баккара, и стал с нетерпением ожидать. Он вежливо, но бегло познакомился с соседями, продолжая не отрываясь смотреть на вход.

Потом, когда Джонатан равнодушно принялся за омара, он решил, что мисс де Арте из тех женщин, которым нравится опаздывать, делая свое появление более эффектным. А может быть, в последнюю минуту она почему-то решила переодеться. И хотя ее отсутствие омрачало настроение и уменьшало удовольствие от салата и грибного супа, оно только увеличивало предвкушение того момента, когда она наконец появится перед его голодными глазами. Но вот подали уже жареного утенка и «Мерсо», а она так и не пришла. Джонатан, упавший духом, наконец понял, что де Арте не придет вовсе. Он быстро поднялся и ушел, бормоча извинения перед другими гостями. Три женщины за столом проводили его заинтересованным взглядом, а их мужчины посмотрели на него с неприязнью и завистью.

Остаток вечера он провел в игорном клубе, бродя туда-сюда от буфета к рулетке. Он играл механически, но постоянно выигрывал, рассеянно подсчитывая выигрыши. В какой-то момент ему показалось, что он заметил Андрианну за соседним столом. Он бросился туда, не засунув деньги в карман. Приятная брюнетка взяла его за руку и тихо спросила:

— Может быть, месье не знает, на что истратить деньги?

Джонатан взглянул на нее, улыбнулся широкой улыбкой и ответил:

— Ну, я уверен, что вы найдете, на что, — и, галантно бросив пачку денег на ее столик, ушел, прежде чем она успела сказать что-то еще.

А мисс де Арте нигде не было Огорченный, он уселся на стул около бара.

— Не повезло этой ночью? — спросила серебристая блондинка в синем шелке.

— Да нет, я бы сказал, все хорошо, — усмехнулся Джонатан.

— Много ли выиграли?

— Я точно не знаю, — заявил он.

— Правда? — Она подняла брови, не очень-то веря ему.

— Правда, — ответил он.

Это действительно было так. Когда он играл ради игры, как сегодня, имели значение не деньги, а сама победа. Выигрывать — это тоже серьезное дело. Для него это всегда было так, даже если в соревновании не было никакой ставки или награды. Когда он был еще маленьким мальчиком и соревновался с другими мальчиками, кто дольше всех просидит под водой, он всегда старался быть первым. Иногда ему казалось, что легкие его сейчас разорвутся, но он не вылезал, пока не убеждался, что остальные уже вылезли.

— Может быть, посчитаем вместе? — предложила блондинка. — Тогда вы будете знать точно.

— Спасибо, но я думаю, что сегодня посчитаю сам.

В другое время и в другом месте он, конечно, принял бы это предложение — она была достаточно привлекательной: густые серебристо-пепельные волосы, мягкие зовущие губы, ясные, живые, голубые глаза. Он не видел ничего плохого в этих огромных глазах, откровенно и призывно уставившихся на него.

Потом он понял, что он вспоминает и чего ему недостает. Глаза у той женщины были прекрасны, они были только другого цвета. Продолжая размышлять о женщине с глазами янтарного цвета и о том, почему она не пришла ужинать, он решил вернуться в каюту к своим контрактам. Если не удается сосредоточиться, решил он, надо воспользоваться аудио- и видеобиблиотекой, доступной на корабле среди других развлечений.

Подойдя к двери каюты, он увидел женщину в шубе. В сумерках из-за спустившегося тумана она стояла и глядела на темное море. Но он сразу узнал ее, и, как в какой-то давней популярной песенке его детства, которой он не придавал значения, так как всегда был рационалистом, его сердце замерло.

Продолжая размышлять, он направился к ней. Прежде, чем он подошел к ней, она плотнее укуталась в шубу, как бы желая в ней спрятаться, пока она еще не в своей каюте. Тогда он понял, что ее каюта — «Королева Анна» — рядом с его каютой, и почувствовал большое удовлетворение: их разделяла только стенка…

Рекордно быстро раздевшись, Джонатан лег в постель и стал представлять, как она раздевается, медленно снимая одно за другим. Сначала шубу, потом платье, потом рубашку… Обнажая совершенные линии тела, расстегивая кружевной пояс… Руки ее коснулись шелкового трико… Вот она стягивает чулки с длинных, он был уверен, замечательных ног и, может быть, в это время смотрит на себя в зеркало и улыбается, довольная тем, как она хороша… Может быть, даже поглаживает сама себя, набрасывая ночную рубашку на полную грудь и крутые бедра. «А может быть, она и вовсе не носит ночную рубашку?» — подумал он.

Интересно, она уже легла? Он почувствовал прилив желания, какого еще никогда не было. Он мог бы дойти до полного возбуждения, но… Остановил себя так же быстро, как и настроил на это чувство. «Не следует, — подумал он, — ослаблять замечательное (а он не сомневался в этом) занятие любовью вместе с ней воображаемым актом». Думая о ней в страшном нетерпении и одиночестве, он понимал, что надо подождать реальной близости. Нужно только время, уговаривал он себя. Завтра… А если не завтра, то послезавтра…

Вдруг Джонатан встал, зажег свет и потянулся к телефону. Несколько минут перед разговором с секретаршей показались бесконечными.

— Да, сэр, — быстро ответила Петти. — Я подготовлю вам доклад через…

— Забудьте об этом, — сказал ей Джонатан. — Я хотел сказать вам: надо закрыть расследование об Андрианне де Арте.

— Да, сэр. Забыто, мистер Вест. И, раз вы позвонили, Боб Дюген говорит, что ему нужно…

— Петти, Дюген может получить все, что ему нужно, от Мартина. Перед тем как уехать, я соединил его с Брюстерским объединением.

— Я понимаю, сэр. Но он говорит…

— Скажите ему то, что я сказал, ладно?

Повесив трубку, Джонатан повеселел. Все сведения об Андрианне де Арте он узнает сам… когда они познакомятся поближе. И насколько более захватывающе раскрывать тайну интригующей женщины самому! Так когда-то он делал свои первые дела, все находил сам, и от этого победы были еще слаще.

Да, это чертовски интересно, и поэтому он решил не смущать ее, так как она могла узнать, кто наводил о ней справки. Может быть, это и целесообразно, но он не сомневался, что для женщины ее породы это может показаться безвкусным и пошлым.

Уже сейчас, когда они еще и не разговаривали друг с другом, ему было важно предстать перед ней человеком очень уважаемым, даже, выражаясь старомодно, человеком чести.

Андрианна бросила шелковое платье на пол и скользнула под одеяло. Она думала об интересном молодом американце, которого она даже не знала, как зовут. Конечно, это было роскошью, но ведь грезить-то она могла!.. Разве мог какой-нибудь мстительный бог или демон, вершитель судеб, запретить мечтать? В конце концов она ничего плохого не сделала, чтобы заслужить такое.

Между тем ее все время как будто за что-то наказывали, и она не знала точно, за что. Может быть, за то, что она родилась у Елены Дуарте, которая жила так безрассудно и умерла так рано, доверив будущее дочери человеку, которого это мало занимало. И разве, подумала она жадно, она не может позволить себе то же, что любая другая женщина с этим симпатичным незнакомцем в эти пять дней на море, когда ничего другого не остается? Ничего, кроме как заняться любовью. Пять дней, такой маленький кусочек от вечности…

Нет, она хотела не так уж и многого по понятиям обычной женщины. Но она — Андрианна де Арте, урожденная Дуарте, впервые за тридцать лет возвращается на родину, вряд ли была обычной женщиной. Да и обычного детства у нее не было. Разве маленькие девочки летают из Сан-Франциско в Багдад, обнаружив в воздухе, что теперь у них какое-то чужое имя и они должны жить с чужими людьми?

Испуганная, не понимающая, что происходит, она повернулась к окну, и смотрела в него невидящими глазами. А когда мисс Хэдли сказала: «Ты можешь называть меня Ева», — упорно продолжая называть ее Энн, — она не повернулась и ничего не ответила.

— Ты ведешь себя слишком грубо, Энн, и если хочешь, чтобы в новом доме тебе было хорошо, нужно улучшить свое поведение. Ведь не все так же терпеливы, как я. Ты понимаешь меня, Энн?

— Я не Энн, не Энн. Меня зовут Андрианна Дуарте. И я не хочу быть Энн Соммер!

Ева вздохнула, закрыв журнал. Она даже восхищалась смелостью девочки. Но у нее был приказ.

— Если ты такая решительная девочка, Энн, то постарайся понять, что я тебе говорю. Я уже давно знаю один секрет. Иногда случаются вещи, которые нам могут нравиться или не нравиться, и мы к ним можем относиться двояко — и так и эдак, по-разному. Первый путь — простой, это значит вести себя как хорошая девочка. Второй путь — трудный: сопротивляться. Но это сделает для тебя все только труднее. А сейчас дело обстоит так: что ни говори — ты уже стала и будешь Энн Соммер. И тебе лучше привыкнуть к этому, ведь с этим ничего не поделаешь. Ты понимаешь меня, Энн?

Андрианна повернулась к своей мучительнице, глаза ее распухли от слез, в них были гнев и ненависть:

— Меня зовут не Энн, меня зовут Андрианна Дуарте!

Когда стюардесса принесла обед, Андрианна посмотрела на бургундский бифштекс — и ее вырвало. На еду, на себя, отчасти на Еву Хэдли.

Когда они наконец приземлились в Багдаде после всех задержек, их ждала машина с шофером в какой-то странной одежде, а потом они поехали по улицам с так же странно одетыми людьми, и Андрианна подумала, что все это выглядит очень занятно. Вокруг были какие-то удивительные здания, так не похожие на дом, в котором они жили с мамой и Розой.

И вот после того, как девочка долго сдерживала слезы, они потекли ручьем. Она принялась тереть глаза кулачками и жалобно прошептала Еве Хэдли:

— Мне здесь не нравится. Я не хочу, чтобы у меня было новое имя. Пожалуйста, верните мне мое старое. И я хочу домой. Можно мне вернуться домой? Там Роза. Я хочу вернуться к Розе. Разве нельзя мне вернуться и вернуть настоящее имя? Я обещаю, что буду хорошей. Простите, что меня вырвало на вас. Я этого не хотела. И пожалуйста, скажите мистеру Уитту, что прошу простить меня, если я вела себя плохо. Скажите ему, что я обещаю быть очень хорошей.

Она зарыдала:

— Я никогда не буду делать ничего плохого.

Ева Хэдли бессильно покачала головой и посадила Андрианну на колени:

— Нет, девочка, я знаю, что ты не плохая. И мистер Уайт знает это.

Она стала укачивать ребенка, но у нее самой капали слезы.

— Ты будешь счастлива, вот увидишь, — сказала она и могла только надеяться, что так и будет.

Еще она надеялась, что Хелен Соммер с мужем — люди достойные, и еще ей хотелось, чтобы хозяин Эндрю Уайт сам делал грязную работу или, по крайней мере, разрешил бедному ребенку остаться у себя на родине, а не посылать ее неизвестно куда, напугав почти до безумия.

4. Четверг

Когда Джонатан занял место наблюдателя за каютой Андрианны, солнце еще не взошло. Ожидая ее появления, — он почему-то решил, что ей нравится такое время дня, — он не замечал холода. Он, вообще говоря, делал это не без опаски, несмотря даже на густой туман, в котором он не видел даже пара от собственного горячего дыхания в холодном воздухе. Свитер и тяжелый кожаный пиджак, купленные накануне, пригодились, хотя он и не думал, что они понадобятся ему для этой странной утренней вахты.

Часа через два, когда она все еще не появлялась, ему стало холодно, хотя солнце уже взошло. И чтобы согреться, он стал время от времени бегать на месте. Все же он решил продолжать свою службу, так что готов был даже пропустить завтрак, несмотря на острую потребность в согревающей чашке кофе.

Он не уходил со своего поста, пока не увидел, что стюард привез к ее каюте еду. Тогда он понял, что можно будет на какое-то время уйти самому чего-нибудь поесть, по крайней мере, пока она не закончит завтракать. Но он так спешил вернуться назад, что успел только проглотить булочку с двумя чашками кофе, а вторую забрал с собой.

Рано или поздно, рассуждал он, ей придется выйти. Подышать свежим воздухом, поплавать, погулять, может быть, зайти в салон Элизабет Арден, который он заметил еще вчера. Может, ей нужно что-нибудь купить.

Когда уже стало понятно, что ничто не заставит ее выйти из каюты этим утром, он продолжал стоять, как часовой, ощущая, что в этом есть что-то возвышенное. «Ну конечно, — сказал он сам себе, — должна же она выйти на обед». Но вот опять появился стюард и опять привез еду к дверям ее комнаты. Когда стюард возвращался, Джонатан вежливо спросил:

— Мисс де Арте себя хорошо чувствует?

— Да-да, я так полагаю, сэр. Она хорошо выглядит. К тому же у нее хороший аппетит.

— Хорошо, очень хорошо. Я рад это слышать, — проговорил Джонатан. Тут он вспомнил, что сам страшно проголодался, и спросил:

— Не могли бы вы и мне привезти чего-нибудь на обед?

— Конечно, сэр. Вам принести меню?

— Нет, не обязательно. Можно обойтись. А что взяла мисс де Арте?

— Поджарку из меч-рыбы. Во всяком случае, она говорила, что эта вещь очень аппетитная. Не желаете ли попробовать?

Джонатан немного подумал и покачал головой:

— Нет, спасибо. Пожалуйста, пару сандвичей, отбивную или ростбиф. Недожаренный.

— А чего хотите выпить? — Тут стюард позволил себе едва заметную улыбку. — Мисс де Арте взяла себе чай.

— Ну, она англичанка, — рассмеялся Джонатан. — Мы, американцы, предпочитаем кофе.

— Очень хорошо, сэр. Кофе. Обед принести в каюту?

— Нет, спасибо, я будут обедать прямо здесь, на палубе.

— Но не слишком ли здесь прохладно, сэр?

— Нет, ничего, мне это нравится. Освежает. Кроме того, солнце сейчас выйдет.

— Конечно. Вы совершенно правы, сэр.

Но солнце появлялось на короткое время и опять исчезало. И так продолжалось все время, а его, Джонатана, «добычи» все не было видно.

Озадаченный и огорченный, он наконец пошел к себе в каюту переодеться к ужину. «Ведь не может же она там оставаться бесконечно, — думал он. — В конце концов должны же ее заинтересовать многочисленные развлечения на этом корабле. Ведь почему-то она не полетела на самолете, так же как и он сам? Ясно, что она не торопится в Штаты. Что там ее может ожидать?»

В голове у Джонатана было множество вопросов и ни одного ответа. Когда выйдет? Чем она будет заниматься? Ужинать? Танцевать? Играть в рулетку? Может быть, ей больше нравятся игровые автоматы? А может быть, она пойдет не на танцы, а в кино? Или на шоу в кабаре?

Как бы там ни было, он представлял себе, что при ее появлении к ней поворачиваются головы. Он представлял себе, как она отделывается от одного поклонника за другим. Так же, как она обошлась с Дуайтом: негрубо, но непреклонно. Во всяком случае, он надеялся, что она будет отсылать их… Всех… Потом он задумался о том, какой человек может ее привлечь. Что должно было бы заинтересовать ее или даже вызвать страсть…

Потом он стал воображать себе, какой будет близость с ней. Что тело ее прекрасно — это и так понятно. Но как все это будет выглядеть? Совпадает ли ее ритм с его ритмом? Или она просто срастется с ним, как вторая кожа? Будет ли она дикой и горячей или спокойной и неторопливой? Трудно ли ее пробудить или она сама вскрикивает в экстазе дико и требовательно? Каким бы ни был, однако, ее стиль и ее предпочтения, он мог бы поспорить на последний доллар, что Андрианна де Арте — женщина высшей страстности.

Одетый в вечерний костюм, Джонатан, выходя из каюты, насвистывал что-то в приятном настроении. Но не успел он закрыть за собой дверь, как заметил, что стюардесса подкатила тележку к дверям Андрианны — в третий раз за этот день.

Это зрелище привело его в такую ярость, что ему хотелось вырвать тележку у девушки и вместе со всей едой выбросить ее за борт, в темную воду. Но тут же ярость оставила его. Утомленный, озадаченный, разочарованный, Джонатан вернулся в каюту, не желая ни ужинать, ни наслаждаться вечером. Он улегся на диване и подумал: «Какого черта она там делает?» Он встал с дивана и зашагал. «Что же такого хорошего у нее в каюте, что она не хочет оттуда выходить?» Он поднялся в спальню по небольшой лесенке. «Или она все время проводит за международным телефоном? С кем, черт возьми, у нее может быть такой интересный разговор?» Он бросился на кровать. «Она что, ведет любовные дневники или смотрит видео? Или слушает стереомузыку?»

Ему уже казалось, что он слышит немые звуки музыки. Они складывались в печальную песню любви. И, погрузившись в глубокую меланхолию, он уже сам напевал про себя.

От Андрианны не ускользнуло странное бдение перед дверью ее каюты весь этот день. Ночью ей не спалось, и она смотрела в темноту через иллюминатор еще задолго до рассвета и видела, как он вышел на палубу и занял свою позицию. И еще не раз в этот день она выглядывала и видела, что он все там же — бродит по палубе туда-сюда без конца.

И чем бы он ни занимался, она знала, что будет дальше: он ждет ее, чтобы познакомиться. И она понимала, что ей тоже хочется контакта с этим симпатичным незнакомцем. Она размышляла, стараясь найти оправдание своему интересу к тому, что он увлекся ею. «В конце концов, это только способ провести время», — убеждала она сама себя.

Но вот наступил полдень, и она обратила внимание, что он все еще здесь, и поняла, что она еще более заинтересована и напряжена. Постепенно его присутствие также стало завораживать ее, как ее отсутствие — его. Многие мужчины хотели ее, и кое-кто добился некоторого успеха, по крайней мере, на какое-то время. Несколько человек очень долго добивались своей цели, но никогда еще не встречался мужчина, который, едва взглянув на нее, готов был часами ждать на холоде только для того, чтобы еще раз увидеть. И ведь эту женщину он никогда раньше не встречал и ничего не знал о ней, и у него нет никаких гарантий… Может быть, это игра? Ну, если это так, он найдет в ней серьезного противника. Сейчас, даже если ей и хотелось раньше пойти на ужин, она не пойдет, желая увидеть, что же будет дальше.

Но заметив, что она все больше и больше увлекается этим незнакомцем, она вдруг стала сердиться: как посмел он смущать ее своим присутствием, не зная даже, хотят его или нет! Ведь это его молчаливое наблюдение извне дразнит ее, вызывая всякие невозможные представления и заставляя ее думать о том, чего никогда не может быть, соблазняя лишь к самообману. А ведь годы назад, накануне восьмилетия, она уже давала себе обещание, что ее уже никто не обманет.

Когда они прибыли в дом Соммеров, где-то на окраине Багдада, Ева Хэдли уговаривала Андрианну принять новое имя и дом Соммеров, чтобы начать жить здесь заново.

— Нельзя быть счастливой, — объясняла Ева, — если ты не захочешь быть счастливой. А миссис Соммер не сможет заменить тебе мать, если ты не готова полюбить ее и не веришь, что она готова полюбить тебя. У них с мистером Соммером нет своих детей, а это значит, что они будут счастливы, когда ты станешь их приемной дочерью. А дело это особое… Ведь если в этом случае родители выбирают ребенка, значит, действительно хотят его.

Но все было совсем не так. Причем с самого первого мгновения, как только они с Евой вошли в дом Хелен Сом-мер. Очень маленькая, очень худая, с бледно-серыми глазами, очень светлая блондинка, Хелен Соммер не поцеловала ее. Она пожала руку Еве Хэдли и только взглянула на девочку, которую, как считалось, она выбрала в дочери. Хелен осторожно облизывала губы, как будто попробовала что-то очень кислое.

— Ну… посмотрев на нее, лучше считать, что она — племянница моего мужа, а не моя, — сказала она мисс Хэдли. — Я не думала, что она такая высокая, что у нее такие темные волосы, и она выглядит так… экзотически. Вы объяснили ей ситуацию?

— Я не знаю точно, что вы понимаете под ситуацией, — моргнула Ева.

— Я говорю о будущем окружении и воспитании Энн, заявила Хелен Соммер. — О той истории, которую выработали Энди… мистер Уайт и я: что она дочь моего бедного покойного деверя, Хуго Соммера, конечно, англичанина и бизнесмена, который работал в Испании и женился на испанской аристократке. Этим можно объяснить цвет волос девочки. Я думаю, она немного говорит по-испански?

— Я не уверена, — пробормотала Ева. — Я не знала, никто не говорил об этом… окружении. Ведь мы говорили только по-английски.

Хелен Соммер сделала нетерпеливый жест:

— Ты говоришь по-испански, Энн? Да или нет?

Андрианна сосала палец, чего она уже давно не делала, и ничего не отвечала.

— Ну, не важно, — сказала миссис Соммер так же нетерпеливо. — Мы будем говорить, что у нее всегда были английские гувернантки и что она посещала американские школы в Европе, это и решит проблему с языком. Называть нас она будет тетя Хелен и дядя Алекс, поэтому со всей историей проблем не будет. Во всяком случае, большую часть времени она будет проводить в школе. Как только через несколько недель мы переедем в Цюрих, — мистер Уайт не говорил вам, что мистер Соммер назначен туда? — так вот, лучше, думаю, будет для всех, если Энн сразу отослать в школу, как и предполагалось. В английскую школу, я полагаю, где она будет говорить с английским акцентом, а не с калифорнийским.

Она усмехнулась:

— Я жила в Сан-Франциско и, откровенно говоря, не нахожу их выговор особенно приятным. Конечно, я не хочу никого обидеть. Так вот английская провинция — самое лучшее место для Энн.

Ева Хэдли быстро и виновато посмотрела на Андрианну, у которой было растерянное выражение лица, и поторопилась сказать:

— Хорошо. Я собиралась остаться в Багдаде на несколько дней. У меня тут есть друг, который работает в американской нефтяной компании… Я могу побыть два-три дня с Андрианной, пока…

— С Энн, — поправила ее Хелен Соммер, холодно улыбаясь. — Да, мисс Хэдли, трудно ожидать, чтобы ребенок спокойно пережил трагедию, которая и взрослой-то женщине не под силу. Но вам оставаться здесь с ней необязательно. Чем раньше девочка научится самостоятельности, тем лучше будет для всех. Впрочем, вы, если хотите, поднимитесь наверх и побудьте с Энн. Можете объяснить ей всю историю, пока она не усвоит ее, и тогда вы будете свободны.

Когда Еве пришло время уходить, в присутствии Соммеров она обняла Андрианну и стала шептать ей с убежденностью, которой недоставало ей самой:

— Все поправится, вот увидишь, маленькая Энн Соммер…

— Я не Соммер! Я Андрианна. Дуарте! Андрианна Дуарте! Андрианна Дуарте! — Она повторяла это снова и снова; как будто для того, чтобы не забыть.

Как только Ева ушла, Хелен Соммер холодно посмотрела на нее:

— Думаю, лучше всего тебе сейчас же уйти в свою комнату, Энн, и оставаться там, пока ты не запомнишь, как тебя зовут. Может быть, тебе стоит повторять: меня зовут Энн Соммер, меня зовут Энн Соммер, — и ты это усвоишь.

Поднимаясь по ступенькам, Энн слышала, как «тетя» Хелен говорит «дяде» Александеру:

— Ты слышал? Она все повторяет, что она Андрианна Дуарте! Неблагодарная маленькая негодница! Вот что бывает, когда покровительствуешь своим подчиненным! Интересно, о чем думал этот дурацкий Эндрю, когда…

Она слышала, как «дядя» Александер рассмеялся, и это был гадкий смех.

— Я понимаю, тебе очень неприятно, моя дорогая, связываться с незаконным ребенком твоего богатого, но бывшего любовника, и мексиканской крали, ради которой он тебя бросил.

— Меня огорчает? Я тебе уже говорила: меня огорчает то, что мне пришлось связаться с этим отродьем из-за того, что ты мало на что годишься. Если бы ты не был таким неудачником, мне не пришлось бы брать ее, чтобы вырваться из этой проклятой дыры в цивилизованный мир.

— А разве мы попали в эту проклятую дыру в первую очередь не из-за тебя, дорогая? Ведь твой бывший любовник, этот кобель, так хотел от тебя избавиться, что использовал все свои связи, чтобы назначить меня сюда.

— Однако я не вижу, чтобы ты отказался от назначения в Цюрих, которое тебе тоже устроил «этот кобель». Не помню также, чтобы ты отказался от своей доли денег.

Но эти слова мало что значили для Андрианны, продолжающей подниматься. Она думала только о том, чтобы не заплакать, и все повторяла:

— Я — Андрианна Дуарте…

Через неделю Андрианна стала ходить в школу в Хассли, где получают образование отпрыски европейских сливок общества, пока их родители добиваются власти, заботятся о престиже и умножают богатство. Когда она вновь увиделась с Соммерами, они уже жили в хорошеньком домике в Цюрихе, где Александер служил в британском консульстве. Но она не часто видела Хелен. Как только она приезжала на каникулы, ее «тетя» уезжала за покупками в Париж, и так продолжалось несколько лет. Тем лучше было для Андрианны. С нее было достаточно и первой встречи с Хелен, которая не могла стать для нее даже другом, не то что матерью.

Андрианна сердито покачала головой, чтобы избавиться от непрошеной слезы. «Будь проклята Хелен… и Алекс… и Эндрю Уайт… Все они, которые все еще заставляют меня плакать!» Тут она вздохнула и горько рассмеялась, так как понимала, что проклятие лежит на ней самой.

5. В пятницу утром

Когда рядом с кроватью зазвенел телефон, Джонатан проснулся почти мгновенно. Привычным, почти автоматическим движением он взял трубку и взглянул на часы, которые снимал очень редко. Семь часов. Черт возьми, опять переспал.

— Джонатан Вест слушает, — проговорил он, прочищая горло.

— Доброе утро, мистер Вест, — донесся бодрый голос секретарши. — Извините за столь ранний звонок, но я хотела застать вас до вашей утренней тренировки… Я вас не разбудила? — недоверчиво добавила она.

— Нет, нет… Но в чем дело, Петти?

— Только что заходили из журнала «Тайм». Они хотят взять у вас интервью. Так как у них очень плотный график, ответ надо дать как можно скорее. Они хотят выудить статейку о вас, как об одном из четырехсот Форбса. Знаете тот ежегодный список четырехсот самых богатых в стране?

— Да, знаю, — сухо проговорил он. — Но почему меня? Я отнюдь не среди тех, кто возглавляет список, — в голосе прозвучало сожаление.

— Но вы ведь есть в списке. Во всяком случае, они хотят интервью с вами. Они сказали, что вы один из самых колоритных.

— Они так сказали? Колоритный? — Он потянулся, посмеиваясь, но на самом деле был доволен, поскольку никогда не избегал внимания прессы.

— Да, сэр, колоритный. И говорили о вас как о вундеркинде Калифорнии.

— В таком случае вам лучше позвонить им и сказать, что вундеркинд Калифорнии будет рад дать интервью. На какое время они его планируют?

— В том-то и дело, что у мистера Тея мало времени. Они хотят его на следующей неделе.

— Идет. Когда я вернусь, у меня будет запарка, так что назначьте на четверг или пятницу.

Положив трубку, Джонатан понял, что забыл спросить Петти, будет ли это статья для первой страницы с вынесенным на обложку заголовком. Вряд ли, решил он. Тем не менее большая статья в «Таймс» — дело не шуточное. Это еще одно подтверждение его статуса большого игрока. И что касается его, то ведь любая публикация всегда оборачивалась только благом. Так, статья о нем в «Лос-Анджелес таймс» привела к сделке о курорте в горах близ Санта-Круз. Эта покупка привлекла интерес Форбса. Когда же он приобрел еще несколько отелей на западном берегу, «Бизнес уик» приветствовала его как «восходящую звезду Калифорнии», а затем был разворот в «Форчун». И список продолжался. Он уже не уверен, что пришло раньше — успех или популярность.

Шагнув под горячий душ, Джонатан раздумывал: может ли на женщину, привыкшую быть в компании мировых знаменитостей, произвести впечатление нечто меньшее, чем передовица, вынесенная на обложку? Затем с острым приступом удовольствия он понял, почему проспал позже своих обычных шести утра: он грезил о встрече с прекрасной Андрианной. Припоминая маленькие камеи из этой воображаемой встречи, он наполнялся удивительным ощущением чувства благополучия и новой решимостью.

«Veni, vedi, vici. Пришел, увидел, победил». Он улыбнулся промелькнувшей в голове фразе. Слова Цезаря и его самого звали к оружию. Покорение Андрианны де Арте вскоре будет свершившимся фактом. Он был в этом уверен!

Одеваясь к завтраку, он увидел, как сквозь иллюминатор струилось сильное, яркое солнце. Добрый знак. Он сверил время. Пять минут девятого, а он умирал с голоду, словно провел ночь в лихорадке страсти.

Джонатан выполнил утреннюю рутину, словно был дома. Чтобы позавтракать, тело требовало движений. Он побрился у парикмахера, сходил в гимнастический зал, поплавал в бассейне, сфокусировав мысли на разработке стратегии дня. Но вместо того чтобы рассортировать приемы, которые он мог бы использовать, скажем враждебный захват, он обдумывал следующий шаг в битве за Андрианну. Вчерашний план — ожидать около ее каюты, когда она появится, оказался совершенно неприемлем. Он ругал себя за то, что подошел к ней так, будто ее охраняют мама с папой, а не вполне определенный международный конгломерат. Андрианна де Арте была непростая женщина и требовала более сложной стратегии.

Он осмотрел выставку цветов в Оранжерее и заказал отнести содержимое целой стеклянной витрины в каюту мисс де Арте. Менеджер магазина не повел и бровью. На борту «Королевы Елизаветы» все возможно, особенно когда в деле участвует богатый янки.

Когда его спросили, не хочет ли он написать записку, сопровождающую его дар, он немного подумал и решил ограничиться визитной карточкой и номером своей каюты. Крепости не берутся, если заранее сообщается о таких намерениях. Затем он вернулся к себе, чтобы наблюдать вручение цветов в свои иллюминаторы.

Часом позже он увидел, как восемь стюардов появились у дверей каюты Андрианны, мучаясь с массивным грузом. Тогда он опять уселся на диван смотреть «Даллас-видео», посмеиваясь над проделками Дуайта Рамсона. Если бы реальный деловой мир всегда был так забавен и занимателен!.. А тем временем сам с благоговением ждал телефонного звонка.

Через несколько минут в дверь постучали, и он прыгнул с дивана. Она пришла поблагодарить его лично! Неосознанным движением откинув волосы назад, другой рукой он распахнул дверь… И увидел всю восьмерку, возвращающую его цветы…

Он был разочарован и от этого злился, видя, как они расставляют цветы в каюте, переполняя ее густым ароматом. Что, черт возьми, она воображает о себе?

Но когда он порылся в карманах, чтобы дать стюардам несколько банкнот, гнев его испарился, и он улыбнулся себе. Возвращение цветов было как раз тем приемом, который был нужен — вызов! Андрианна де Арте знала, как вести игру с изысканностью.

Он признан. Не переиграл ли он? И не была ли полная каюта цветов слишком расточительной и показушной? В этом случае ему следовало сменить стиль и перейти на что-нибудь не столь грандиозное.

Он поднял трубку и заказал бутылку шампанского «Кристал», полагая свой выбор для женщины с очевидной проницательностью таким же очевидным и проницательным. Направляя вино в каюту мисс де Арте с двумя стаканами, он потребовал, чтобы к этому добавили две унции черной икры. Затем он почти не обращал внимания на происходящее на экране: разворачивающаяся его собственная игра была в тысячу раз более захватывающей.

Не отвергнет ли она его дар и на этот раз? Или все-таки оценит перемену тактики и позвонит, чтобы поблагодарить за внимание и пригласить распить шампанское вместе?

А может, она придет с приглашением сама?

С другой стороны, она может быстро набросать записку с благодарностью, но без приглашения присоединиться, оставляя ему возможность позвонить, предлагая выпить вместе.

Чтобы шампанское и икру доставили Андрианне, требовалось минут двадцать. Он посматривал через иллюминатор каждые две-три минуты. Еще четыре минуты следил уже за секундной стрелкой. Вот и ответ. Переведя дыхание, подошел к двери и, распахнув ее, опять увидел тележку и стюарда с запиской в руке.

«Обожаю шампанское, но никогда не ем икру. Так почему бы вам не съесть икру, пока я пью шампанское?» — прочитал он, развернув послание.

Джонатан был поражен, как громом. В записке не то что благодарности — подписи не было. И она не давала ему возможности позвонить ей и напроситься на визит.

Он рассмеялся: «Два ноль в вашу пользу, мисс де Арте».

Он не мог припомнить, чтобы какое-либо состязание, в котором он участвовал, приносило бы ему столько радости и развлечения.

Андрианна, глядя в свой иллюминатор, видела, как Джонатан, насвистывая, покидал свою каюту, счастливый, как жаворонок. «Проклятый дурак! Откуда он взялся? Что он теперь затевает?»

Когда к ее двери принесли цветы, казалось, что их был миллион, всех цветов и оттенков. Она была ошарашена. На мгновение она забыла даже, что решила вчера вечером… А вчера вечером она решила, что не может позволить себе… не имеет времени… играть игру незнакомца.

Но затем она убедила себя, что раздражена столь показным подарком, и приказала стюардам отнести цветы прямо — она сверилась с вложенной деловой карточкой — мистеру Джонатану Весту.

Как только они покинули ее со всеми ее великолепными цветами, ей захотелось крикнуть: «Это не честно!» Она свернулась на диване с его карточкой в руке. По крайней мере, она знала его имя! Джонатан Вест! И по странной иронии, этот мистер Вест жил в Калифорнии, где она родилась.

А затем она заплакала.

Когда принесли шампанское и икру и она поняла, что он не унялся, то так переполнилась чувством облегчения, что немного расслабилась. О, ничего страшного, если она пофлиртует денек-другой. Кроме того, она была уверена, что все, чего он хочет, всего лишь морской роман на время поездки, и ничего серьезного не случится. Конечно же, это не повредит.

Нацарапав ответ и вручив его стюарду, она вдруг поняла, как сильно стала занимать ее эта игра. Как же вы умны, мистер Джонатан Вест!

Прогуливаясь между корабельными магазинчиками, Джонатан обдумывал свое решение. Он имел дело с леди, вернувшей цветы и икру, но принявшей шампанское. Теперь следует послать ей подарок, который установил бы точнее, что она примет, а что нет.

Он предположил, что делу может помочь что-нибудь интимное. Но здесь требовались тонкое равновесие и точный расчет: да, интимное, не слишком. И он остановился на парадном халате из серебристого атласа от Диора и накидке в тон ему. Он полагал, что ансамбль произведет нужное впечатление. Халат можно использовать для интимных случаев… но — опять же — не обязательно.

А затем как человек, склонный к излишеству, он выбрал духи, чтобы присоединить их к подарку, — небольшой флакончик с названием «Страсть», покорившим его воображение. И все же он чувствовал себя неудовлетворенным.

Но теперь он знал, чего она хочет. Драгоценностей! Только не сочтет ли она такой подарок оскорбительным? Слишком нахальным? Откажется ли от него? Возможно. Но произведет ли это на нее впечатление? И интересно, что она сделает с ним?

Он выбрал тонкий браслет из желтого золота с маленькими бриллиантами и сапфирами, не столь кричащий и не крикливо дорогостоящий.

Затем, приведя в действие третью атаку, Джонатан вернулся в каюту и стал ждать последствий.

Прежде чем усесться выпить за себя дарованное шампанское, Андрианна решила сделать из этого нечто — обставить все таким образом, как если бы сам Джонатан Вест сидел напротив или, вернее, рядом с ней на дамасском диване, обитом бледно-голубым шелком… Она потягивала бы вино, а он смотрел бы на нее… Прежде всего она зажжет ароматизированные свечи. И Андрианна побежала к чемодану, чтобы найти их. Она всегда возила их с собой, наслаждаясь роскошью пузырящейся ванны в помещении, освещенном их соблазнительным светом и пропитанном их пьянящим ароматом. Она давно уже стала полагаться на эти уединенные удовольствия, чтобы поддерживать себя, успокаивая тем самым свои дух и тело.

Затем она точно решила, где и как она выпьет свое шампанское. В водовороте. В ванне из розового мрамора, с кружащейся вокруг нее ароматичной водой, при свечах Рено и наполняющей комнату музыкой.

Как играющий во взрослого ребенок, она побежала приводить все это в исполнение. Поставила шампанское рядом с лавандовой ванной, щедрой рукой насыпала в нее соли, зажгла свечи и, вдыхая их аромат, стала выбирать пленку в каютном шкафчике. Что-нибудь дымчатое и соленое, решила она. Эдит Пиаф? Нет — слишком французское, слишком печальное и, возможно, слишком apropos[1]. Вот нашла — Билли Холлидей. Тоже печально, но поскольку он американец, то подходит. Сев затем под жалобную мелодию, плывущую по комнате, в ванну, она поднесла игристое вино к губам.

Она едва могла дождаться его следующего шага. Он несомненно что-то предпримет, в этом она была уверена. Может, он предложит сделать что-нибудь совместно? Как он представляет себе идеальный романтический вечер здесь, на самом роскошном в мире океанском лайнере, где выполняется любая причуда? Или он пришлет другой подарок?

Нельзя сказать, что она не привыкла получать подарки от мужчин. Они являлись важнейшей частью ткани, из которой формировалась ее жизнь. Но она гордилась, что никто и никакие подарки не покупали ее. Одни подарки она принимала, другие возвращала, строго согласуясь с тем, как относилась к дарителю, а вовсе не к его дару. При всем том даже дорогие вещи, которые она оставляла себе, для нее значили немного. И самые изысканные обычно не имели сентиментальной ценности. Они были всего лишь элементами обеспечения безопасности, создаваемой на то возможное время, когда она вдруг будет отчаянно нуждаться в обмене их на… голые деньги, если окажется беззащитной.

Это была модель, выработавшаяся скорее из обстоятельств и нужды, чем продуманная заранее. И хотя она стала ее образом жизни, ей вначале и в голову не приходило, что все сложится именно так…

Иногда она уподобляла себя Бланш Дюбуа в «Трамвае Желания» — роли, которую она пыталась сыграть в Лондоне несколько сезонов назад, женщины, зависящей от доброты незнакомцев. Но правда заключалась в том, что независимо от того, сколько подарков она принимала от незнакомцев и друзей, ей удавалось жить самой по себе, не принадлежа никому и никому не будучи обязанной. И независимо от того, что она принимала, она никому не давала взамен никаких обещаний. Так она намеревалась действовать и дальше. Она живет и умрет… О, да, умрет… Но никому ничем не будет обязана!

Что же касается подарков, то многие, как и те, кто преподносил их, были очень забавны. Первым настоящим подарком от мужчины была ночная рубашка, скорее хлопчатобумажная, чем атласная или шелковая, но с ручной вышивкой. Подарок был, как ни удивительно, от «дяди» Алекса по случаю ее приезда из школы на недельные каникулы.

«Дядя» Алекс отнес миленькую коробку с подарком в ее спальню на втором этаже шале в Цюрихе и объяснил, вручая ее, что «тетя» Хелен не могла дождаться, чтобы поприветствовать ее, и отбыла в круиз по Средиземному морю на яхте Ари Онассиса.

Энн кивнула. К этому времени она уже вполне свыклась с тем, что Хелен Соммер старалась избегать ее, насколько было возможно. И действительно, она не питала к «тете» ничего, кроме отвращения, столь же сильного, как у Хелен к ней. Она не понимала, зачем «дяде» понадобилось объяснять ее отсутствие.

— Все о'кей, — уверила она Алекса, разворачивая подарок и обнаружив невинно выглядящую комбинацию. — Как мило, дядя Алекс. Спасибо!

Она действительно была обрадована, даже скорее фактом, чем самим подарком. Конечно, она вряд ли была обычной невинной и простодушной тринадцатилетней девочкой, но все же оставалась в достаточной степени ребенком, чтобы ее не возбудило получение подарка. Особенно если его сделал ее приемный «дядя», годами едва ли обращавший на нее внимание. По правде, она жаждала малейшего проявления внимания.

— Примерь ее! Побыстрее! — крикнул Алекс, возбужденный своим дарением не меньше, чем она получением подарка.

Она скрылась в ванной, чтобы выполнить его требование, и через пару минут доложила через дверь:

— Какая прелесть, как раз по мне.

На самом деле все было не совсем так. Она сильно выросла за последнее время и к тому же раздалась, так что рубашка оказалась ей мала и не совсем скрывала ее зрелое тело. Только что развившиеся груди с деликатными розовыми сосцами упирались в легкую белую ткань и выпирали через прорези для рук, а тонкий материал чуть не лопался, туго обтягивая ее округлившиеся женственные ягодицы. Но так как «дядя» Алекс никогда не должен увидеть ее в этом наряде, она не видела причин разочаровывать его или портить ему удовольствие, открыв ему, что подарок, по крайней мере, на размер меньше, чём надо. «Может, мне удастся без его ведома обменять ее на большую?»

Но тут Алекс позвал:

— Отлично. Выйди-ка, покажись, как ты выглядишь!

Она сразу же заколебалась. Даже если Алекс не поймет, что рубашка не подходит, она слишком стеснялась показываться в одной лишь ночной рубашке, оставлявшей ее почти голой.

И вдруг он уже был вместе с ней в ванной!

— Да ты такая аппетитная, — пробормотал он. — Прямо как я и предполагал. Очень сладкая… — Он протянул руку, и она инстинктивно отпрянула, но он мягко засмеялся: — Я только хочу высвободить твои волосы из этого смешного «конского хвоста».

Она стояла очень тихо, пока он освобождал ее длинные темные волосы, свободно рассыпавшиеся ниже пояса.

— Ну вот, так значительно лучше, — проговорил он, тяжело дыша.

Он повернул ее лицом к зеркалу, а сам встал сзади.

— Посмотри, так ведь гораздо лучше? Разве ты, дорогая моя, не выглядишь сладкой? Такой сладкой, юной и девственной…

Сначала ей показалось странным, что, оглядывая ее с головы до пят, он совсем не обратил внимания, что рубашка явно не по ней. Или если он это и заметил, то ничего не сказал. Но увидев в зеркале странное выражение в его глазах, она почувствовала, как в душу к ней закралось предчувствие беды.

Когда же он, почти глотая воздух, спросил ее: «Ты понимаешь, что уже никогда не будешь выглядеть так, как сейчас?» — она почти не слышала его, слишком ощущая давление его прижатого к ней сзади тела. Теперь у нее было не только предчувствие. Теперь она была напугана и пыталась увернуться от него и взять одежду на скамеечке, выкрикивая:

— Думаю, мне лучше теперь одеться. Думаю, нам пора пообедать.

— Не спеши, моя девственная принцессочка… — И вдруг выражение его лица изменилось, оно стало сердитым. — Ты ведь девственница, да?

Она гневно вспыхнула.

— Конечно, — проговорила она, стараясь, чтобы это прозвучало естественно, но теперь она запаниковала и старалась убежать.

Она рванулась к двери, но он оказался проворнее. Прежде чем она успела взяться за ручку двери, он поймал ее и прижал к двери, взбешенно шепча: «Сейчас мы это проверим!..»

— Нет! — протестовала она. — Нет, нет, нет! — визжала, стараясь освободиться от него. Но как ее борьба, так и ее крики были напрасны: никого, кроме них, в шале не было. Алекс разорвал ее рубашку, оставив груди и бедра совершенно голыми, и вдруг она почувствовала боль от его другой руки у себя между ног.

Он пытается проверить ее девственность пальцами? Она агонизировала от ужаса. Не порвет ли он ее так же легко, как разорвал рубашку?

Он толкал и толкал, пока она не впала в полуобморочное состояние и не соскользнула на твердый плиточный пол. Здесь, лежа с закрытыми глазами, она не двигалась даже тогда, когда почувствовала влагу его эякуляции на своем обнаженном податливом теле.

Утром она уехала, зная, что никогда больше не увидит шале Соммеров в Цюрихе. Но две недели спустя от «дяди» Алекса по почте прибыл простенький золотой браслетик, за которым последовали в течение нескольких месяцев другие мелкие ювелирные подарки. Пытался ли он купить ее молчание? — раздумывала Андрианна. Но ведь «дядя» Алекс едва знал ее… И поэтому ему было неизвестно, что молчать ее заставляли не столько эти безделушки, сколько глубокое чувство стыда.

Поэтому, хотя она и хранила эти вещички, ей никогда не хотелось носить их — символы ее унижения. А когда она уже не могла больше молчать, то позвонила Хелен.

Та только посмеялась. Посмеялась и посоветовала ей держать язык за зубами, иначе люди подумают, что она растревоженный ребенок, придумывающий сказки, или порочное отродье, наговаривающее всякую ложь. В любом случае ее отправят туда, где ей не очень понравится…

После этого Энн проводила каникулы либо в школе, либо у других девочек, а летом в лагере или летней школе. При сложившихся обстоятельствах это прекрасно ее устраивало. Единственное, что ее беспокоило, это думала ли Хелен, что она выдумала все или же поверила ей. Но постепенно она пришла к выводу, что это не имеет значения… А потом даже стала изредка носить один из подарков Алекса. А почему бы и нет? Они всего лишь кусочки металла с кусочками камня или без него и не имеют ни совести, ни памяти…

* * *

Когда подарки Джонатана прибыли в ее каюту, Андрианна едва сдерживала свое возбуждение. Подарки Веста были из совсем иной категории, чем те, что она получала до этого, поскольку — как бы она того ни хотела — между ними не может быть никаких отношений.

Нет, все подарки, которые он ей преподносил, были всего лишь пешками в шахматной игре, играть в которую могли только они вдвоем. Он делает ход, она на него отвечает своим. Игра, надо надеяться, развлечет их обоих и ко времени их прибытия в док Нью-Йорка закончится матом.

Соответственно и даже несмотря на то, что ей очень понравились халат и накидка, а они сидели на ней как влитые, она тщательно уложила их в коробку. Затем вдохнула аромат и нашла, что он тоже ей нравится, но, вздохнув, положила флакон в коробку, как и ансамбль. Надев браслет и полюбовавшись им на своем запястье, она подняла телефонную трубку и вызвала стюарда, чтобы возвратить коробку тому, кто ее прислал, и села писать сопроводительную записку:

«Благодарю, хотя халат и накидка оказались не совсем по мне, а духи не те, к которым я питаю страсть!»

Браслет она не упомянула вовсе, но совершенно очевидно, он не должен был быть возвращенным. Удержание его — мощный ход в этой шахматной игре. Следующий ход — его… И она надеялась, ради блага их обоих, он будет бриллиантовым…

6. В пятницу пополудни

Джонатан вновь и вновь перечитывал записку Андрианны, вынужденный признать, что она действительно управляет им. Эта женщина не любит икру или духи «Страсть», но обожает шампанское. Она вернула цветы и неглиже, но взяла золотой браслет, усыпанный бриллиантами и сапфирами. Можно ли из этого сделать заключительный вывод?

На этот раз ему придется поломать голову.

Он обдумывал следующий ход. Следует ли ему посылать ей еще один подарок? Для чего? Для того только, чтобы еще раз испытать ее? Тогда — что именно? Бриллиантовый теннисный браслет с безобидной плиткой шоколада и глупой запиской вроде «Сладкое для сладкой»? Что она оставит, а что вернет?

Когда стюардесса принесла Джонатану заказанные им ведро со льдом и бутылку «Гленфидих», он подарил ей диоровский ансамбль и флакон духов. Когда же она рассыпалась в благодарностях, говоря: «Не знаю что и сказать», Джонатан, улыбнувшись, произнес:

— Один мудрый человек однажды посоветовал мне: когда сомневаешься, что сказать, лучше всего не говорить ничего. Я нашел, что это хороший совет.

Заканчивая свой скотч, он пришел к выводу, что, когда мудрый человек не знает, что делать, он не делает ничего. Именно это он и сделает — ничего. Пусть теперь будет ее ход. Если она закончит игру на пате, то она не столь достойный противник и может катиться к черту!

Андрианна, беспокойно двигаясь от стерео к видео, наконец, выключила то и другое, пытаясь сосредоточиться на журнале. Все ее мысли постоянно и неуклонно возвращались к пассажиру в соседней каюте. Пришлет ли он ей еще один подарок? Когда?

Время шло, а ничего не происходило. Андрианне стало не по себе. Ее тоненький, маленький, невинный, безобидный флиртик не взлетел даже с земли, а оставались всего два дня и две ночи, включая этот вечер, — и рейд окончен. Fini[2].

Она сверила часы. Еще осталось время, чтобы одеться к обеду. Переодеваться или нет?

Нет. И если бы я действительно была в печали, то не переодевалась бы?

Но через несколько дней они пришвартуются в Нью-Йорке и она никогда его больше не увидит. Действительно, что значат три ночи и два дня в общей схеме жизни?

— К черту! Не надо, но я так сделаю!

Поскольку она решила никогда не покидать свою каюту иначе как для того, чтобы подышать воздухом, она не позаботилась распаковать свои вещи, достав лишь пару платьев, две пары джинсов и несколько свитеров. Теперь почти в лихорадке она набросилась на багаж, чтобы найти вечернее платье. Платье, которое сразит мистера Веста наповал, заставит его глаза вылезти из орбит. Затем она вспыхнула. Поистине она смехотворна! Она бросила на ветер всякую осторожность! Но опять же всего один только раз — последнее ура! И тогда это кончится…

Осмотрев себя в зеркале, идущем от пола до потолка, она перебирала наряды один за другим, прикладывая их к себе. Первый — короткое платье из оранжевого шелка с открытым верхом и юбкой, покрытой плиссированным золотистым газом. Нет, это не то, что ей хочется. Слишком много наготы и слишком мало тайны.

Длинное и изумрудно-зеленое скааси. Но был ли когда-нибудь изумруд ее истинным цветом? Только когда это был реальный камень.

Вечерний костюм из красной тафты с черным сутажом, длинная узкая юбка с курткой-болеро последовали за первыми нарядами. Она не могла представить, зачем вообще его покупала.

Белый валентино с драпированной удлиненной талией (Дуайт настоял, чтобы она его купила) был отвергнут, как и Оскар дела Рента с верхом цвета загара, украшенный бисером и массивной атласной юбкой цвета cafe au lait[3]. Наконец она остановилась на черном бархатном платье без бретелек, которое показывало ее шею и гладкие плечи и делало ее еще тоньше, чем она была на самом деле. Но если платье, которое она выбрала, было простым, то туфли нет. Они были из черного бархата, но почти целиком расшиты жемчугом.

Она почти ничего не делала с волосами, а лишь просушила их и позволила спадать подобно облаку в кажущемся беззаботном изобилии.

Выбор драгоценностей, которые должны были завершить ее наряд, был не столь уж простым. Следует ли ей надеть длинную нить эгейского жемчуга «под туфли»? Есть ли у нее настроение для жемчуга? Когда она была школьницей, жемчуг ей нравился до тех пор, пока одноклассница не сказала, что он напоминает слезы, нанизанные на нитку, — одна печальная слеза за другой, все в ряд. Через несколько месяцев эта девочка прыгнула со швейцарской крыши и разбилась насмерть. После этого Андрианна не могла смотреть на жемчуг, как раньше.

Нет, сегодня ночь не для нанизанных на ниточку слез. Она не наденет и эти бархатные туфли, расшитые жемчугом… Она выудила пару черных замшевых лодочек с четырехдюймовыми каблуками в виде золотых детских стилетов. Так гораздо лучше.

Она порылась на подносе с украшениями, подхватила серьги в виде капли, сделанной из червонного золота и рубинов, прикинула топазовый кулон на двойной бриллиантовой цепочке. Попробовала брошь из алмаза с цветком из желтого золота и листьев из изумрудов, посмотрела на эффект и сняла. Склонилась над наручными часиками со вставленным в крышку бриллиантом, прежде чем отвергнуть их, затем надела на палец большой перстень с группкой бриллиантов и ониксом, но тут же сдернула, словно он обжигал ее. Ей всегда нравился этот перстень, его вес и ощущение его на руке, пока она не обнаружила, что подарил его производитель амуниции со старинным титулом и склонностью к садо-мазохистским забавам и развлечениям, она избавилась от него, но сохранила кольцо. Однако она больше никогда не надевала его. И когда ей потребуются деньги, он, вероятно, будет продан в первую очередь.

Она добралась до подарка Джонатана Веста, усыпанного бриллиантами и сапфирами браслета и взвесила его в руке, стараясь принять решение. Хотя он и был простеньким по сравнению с другими экспонатами ее коллекции, такими, как булавка в виде райской птицы из платины, бриллиантов, сапфиров, рубинов и цитринов, спроектированная известным парижским художником двадцатых годов. Но браслет как раз то, что надо на сегодняшний вечер. Только он — и ничего больше! Никаких серег, колье или колец! Когда увидит, что она надела только его подарок, у него будет над чем подумать.

Одевшись, она накинула на плечи пелерину из белой норки и посмотрела программу вечера. Капитан дает вечер коктейлей перед ужином. Возможно, на нем она найдет Джонатана Веста…

Проходя по пути на вечер мимо его каюты, она тайком скользнула взглядом по его иллюминаторам и увидела, что внутри темно. Прекрасно, подумала она. Он уже отправился туда. Он уже на палубе, ожидая, когда она найдет его.

Капитан вышел вперед, чтобы поприветствовать ее, он, как всегда, тщательно ознакомился со списком пассажиров и точно знал, кем была эта великолепная женщина — Андрианна де Арте с английской сцены.

— Сожалею, что не имел удовольствия видеть вас на сцене, мисс де Арте.

Андрианна, стараясь быть любезной, в то же время обшаривала комнату глазами, разыскивая Джонатана, и поэтому отвечала что-то рассеянно, но улыбаясь:

— О, не огорчайтесь. Миллионы не испытали этого сомнительного удовольствия.

— Ваша скромность весьма ободряющая, хотя я уверен, что это не так.

— Но…

Некая внушительных размеров женщина прервала их беседу. Вклинившись между ними и не подумав даже извиниться, она безапелляционно заявила:

— Я — леди Спенсер, а вы — энтертейнер Анна де ля Роза? Уверена, что видела вас в «Паризьен ревю» чуть раньше, так ведь?

— Вряд ли, — слабо рассмеявшись, ответила Андрианна. — Меня зовут Андрианна де Арте, и я никогда не была ни в каком ревю.

Она воспользовалась моментом, чтобы извиниться, и, мило улыбнувшись капитану, быстро удалилась.

— И все же она Анна де ля Роза! Я в таких вещах никогда не ошибаюсь. Никогда!

Капитан, опечаленный тем, что его беседа с миловидной актрисой была так неожиданно прервана, едва смог проговорить успокаивающе:

— Когда путешествуешь так много, как вы, моя милая леди, и встречаешься со столькими людьми, я уверен, нетрудно иногда их и перепутать.

— Не будьте смешным, капитан, я никогда никого не путаю!

Андрианну не слишком расстроило то, что эта ужасная леди Спенсер узнала ее как Анну де ля Роза. В течение многих лет она не раз меняла имена и занятия, и поэтому такое узнавание не было для нее большой редкостью. Иногда она нагло отрицала его, как, например, в этот вечер. А если отрицать было невозможно (в конце концов театральная сцена в Европе — не такой уж большой мирок, где актеров много, но толпятся они в одном и том же месте и в одно и то же время), она отделывалась смешками или восклицаниями: «Ах… Одно из моих профессиональных имен. Ведь при одном и том же имени можно быстро наскучить, не так ли?» На этом обычно все и кончалось. А если нет, она делала грустные глаза, что предполагало нечто слишком болезненное, чтобы это вообще можно было обсуждать.

Все же такие случаи становились все чаще и чаще, и именно по этой причине она решила покинуть Англию и континент. К тому же она все больше уставала от всех мест, где она побывала, и тех жизней, которые она в них прожила. Конечно, она могла бы найти другие места, где могла бы укрыться и где шанс быть узнанной или встретиться с тем, кто знает ее, был бы равен нулю. Дочь, на которую не претендует ни один отец, молодая женщина без каких-либо талантов, кроме способности привлекать на свою сторону богатых и могущественных мужчин, и наконец, женщина с тайной, которая может нанести смертельный удар в то время, когда его меньше всего ждали… Но это когда она будет настолько глупа, что осмелится быть счастливой…

Но она уже устала как от тех мест, где была, так и от тех, где никогда не бывала. Чего бы она действительно хотела, так это снова поехать домой и снова стать маленькой Андрианной Дуарте… Какой она была до того времени, когда ей внушили, что быть Андрианной Дуарте — это совсем немного, это почти то же самое, что не быть совсем…

Она вряд ли чувствовала такое же воодушевление, как тогда, когда покидала свою каюту, но решилась посмотреть, что будет за весь вечер. Надо быть сильной. Надо наслаждаться. Надо получить удовольствие. Надо…

Ловко избегая желающих познакомиться с ней, она закончила проверку помещения и, убедившись, что Джонатана Веста среди пирующих и веселящихся нет, покинула коктейльную вечеринку, чтобы обследовать другие уголки корабля, где была мешанина людей — встречающихся, болтающих, смеющихся. Она надеялась, что Джонатан будет одним из них, но, убедившись, что это не так, уверила себя, что она обязательно должна быть на ужине.

— Ну, разумеется, мисс де Арте, — метрдотель был рад видеть ее. — У нас есть место, зарезервированное для вас прямо рядом с мистером Джонатаном Вестом. Это подходит?

Скрытно улыбнувшись, она кивнула в знак согласия. Но когда стол заполнился другими посетителями, она обнаружила, что едва способна вести вежливую беседу.

Где он? Придет ли на ужин? Не поймал ли кто-то еще его интерес? Какая-нибудь бесстыдная дура, знающая, что по чем, не стала делать секрета, что она привязана к нему, что отчаянно его хочет, и сказала ему об этом. Они попивают винцо в его каюте, ужинают вдвоем, думая о том, что неизбежно последует за этим, как ночь за днем. О, она была дурой, что оставила сегодня свою каюту!

Проснувшись, Джонатан нашел себя лежащим на диване в гостиной и сразу же вспомнил, что намеревался напиться до бесчувствия, но преуспел лишь в том, что заснул и проснулся в темноте, когда уже наступил вечер, и с головной болью. Он встал, включил лампу и обхватил голову руками. Ух!

Сверил время. Приближалось к десяти. Затем осмотрел бутылку «Гленфидиха». Он выпил ее наполовину, отчего проспал пять часов. Теперь ему нужен был свежий воздух.

Только он открыл дверь и вышел на палубу, как увидел призрак. Очаровательное видение, одетое в черное с белой развевающейся накидкой. У призрака была люминесцирующая кожа, мерцающая в темноте призрачным, жемчужным светом. Подобная сновидению женщина была вылитой Андрианной и пристально смотрела на него. Затем она быстро исчезла в каюте реальной Андрианны!

Он потряс головой, словно хотел очистить ее. Ну, вероятно, он уже совсем дошел, если теперь ему начали видеться призраки. Но вдруг он понял, что не настолько пьян и что видение, только что мелькнувшее перед ним, было вовсе не фантомом, а реальной женщиной… Она, однако, уже закрыла дверь. Боже, какой же он осел! Она была в вечернем туалете. Она ходила ужинать! Она, наконец, появилась, а он упустил ее!..

Закрыв за собой дверь, Андрианна сначала возликовала: она-то вообразила, что он занимается любовью с какой-то красоткой, но по его одежде — джинсам и кожаному жакету и по его взъерошенным волосам было совершенно очевидно, что в этот вечер он не покидал своей каюты. Затем у нее возникло сожаление: почему она ничего ему не сказала. Хотя бы только холодное: «Добрый вечер…» Конечно же, человек с такой решительностью сделал бы из этого вывод… И началась бы магия.

Какая же она дура! Потратила столько часов, одеваясь для него, обшаривала пароход в поисках его, сидела за столом в этой чертовой столовой и, ожидая его появления, разговаривала с людьми, к которым не питала ни малейшего интереса. А когда она практически налетела на него, ничего не сказала, упустила момент и скрылась у себя в каюте. А чего, собственно, ради? Чтобы снова скрыться от него? Чтобы прийти в себя на другой день? Но другого дня может уже и не быть… Почему он не заговорил? Сделал новый ход?

Это могло значить только одно: она слишком тянула со своим ходом…

Чувствуя себя хуже, чем когда-либо, Джонатан остался на палубе. Он прогуливался, совершая то короткие переходы, то почти бегая. И все время разглагольствовал сам с собой о том, что не последовал правилу, принятому им в начале жизни: лови момент, хватай возможность обеими руками, веря, что добыча достается тому, кто хватает.

Но затем он остановился. Итак, возможность проскользнула у него между пальцами! Такое бывало и раньше. Но что делать теперь? Чтобы исправить ошибку, ему следует измениться на сто восемьдесят градусов, вернуться назад, чтобы вновь обрести эту возможность и изменить ход событий. Обычно это срабатывало. Возможно, получится и на этот раз.

Андрианна металась и вертелась. Уж не больна ли она? Горло пересохло, и она вскочила с постели, чтобы взять стакан воды. Отвернув кран, она стала изучать себя в зеркале. Забавно, но она не выглядела ни убогой, ни больной, разве что слишком бледной. Отхлебнув из стакана, она отступила на шаг, чтобы лучше рассмотреть свою фигуру. У нее все еще было тело молодой женщины — крепкое, полное, желанное и желающее. Вот в чем все дело. Она желала его, а он устал от нее, даже не получив ничего. Но так ли это?

Она должна это выяснить, и не завтра, а сегодня же ночью. Она провела жизнь, постоянно отказывая, но сегодня ночью отказа не будет. Андрианна выскочила из ванны, схватила накидку, сбежала на несколько ступенек и обернула накидку на голое тело. Если он еще не у себя в каюте, она прочешет весь корабль, пока не найдет его!

Широко распахнув дверь, приготовясь рвануться в ночь, она сразу же наткнулась на него, дышащего так же тяжело, как и она, и с глазами, пылающими, как два огня. Когда его руки скользнули под ее накидку, она почти почувствовала биение его сердца… Почти такое же яростное, как и ее собственное. А затем, с закрытыми глазами, прижимаясь друг к другу, она и впрямь услышала биение, и оно показалось ей наилучшей музыкой, которую она когда-либо слышала.

7. Ночь на субботу

В спальне каюты Джонатана была почти абсолютная темнота: единственным освещением оставался свет звездной ночи, проникающий через иллюминаторы. Но этого было более чем достаточно, чтобы Джонатан увидел красоту своего трофея, лежащего рядом с ним в широкой кровати, — эту таинственную Андрианну.

Никакая женщина, которую он знал раньше, не могла сравняться с ней в полнейшем великолепии, никогда он не испытывал такого удовлетворения от своих прежних завоеваний, какое он ощущал сейчас. Она была всем, чего он мог только ожидать от женщины в постели: безмерно страстная, отвечающая на каждое прикосновение, дающая и требующая еще. И чудо было в том, что такая искусная в сексе, она проявляла это как… искусство любви.

К тому же была превосходнейшая красота ее тела: изысканная бархатистость кожи, невероятное изящество шеи, несравнимо пышные груди, крепкие и податливые одновременно, с твердыми заостренными сосцами, которые он находил особенно эротичными, и превосходные длинные ноги. А лицо? Полные губы, аристократические скулы, глаза, мерцающие в полутьме жесткими искорками. У него было навязчивое чувство, что, раз взглянув в эти глаза вблизи, в самой интимной близости, он уже никогда не будет самим собой: глаза околдовали его так, что никакое время никогда не снимет этих чар… он останется в ее рабстве навечно.

Теперь он мог видеть только ее профиль, так как она смотрела прямо перед собой, по-видимому, потерянная в мыслях. Он коснулся рукой ее подбородка, нежно повернул ее лицо так, что снова смог смотреть ей в глаза, но теперь они были еще более загадочны, и это смущало его. Почему — если не губы, то глаза — не улыбались ему? Почему она не была, как он, охвачена эйфорией?

— О чем ты думаешь? — спросил он, понимая, что как это ни невероятно, но это были первые настоящие слова, которые он сказал ей, не считая тех, что были произнесены в порыве страсти.

Теперь она улыбалась ему, но вопреки этому он видел, что выражение ее лица оставалось столь же непроницаемым, как и прежде.

— Я думаю о том же, о чем и ты…

— Скажи мне, — прошептал он, — о чем же я думаю? — Он пощипал ее шею губами, прежде чем поцеловал в лоб, а она нежно погладила его волосы рукой и провела по губам кончиками пальцев.

Какие удивительные волосы…

— Я думаю, и, надеюсь, ты тоже: почему мы просто лежим, когда могли бы все еще заниматься любовью?

Голос у нее был гортанным, волнующим, и, помычав, он снова покрыл ее тело своим.

Джонатан сел, издал тарзаноподобный крик и объявил:

— Я умираю от голода! А как ты?

Она громко рассмеялась. Всего несколько секунд назад он был совершенным, наиболее изощренным из любовников, а теперь действовал, как восемнадцатилетний мальчик, и она нашла и то и другое занимательным и приятным. «Но почему же тогда я готова заплакать?»

— Я позвоню в службу обслуживания кают, — заявил он, включая лампу у кровати. — Что бы ты хотела?

— Но какой сейчас час? Вероятно, глухая ночь?

— Не совсем. Двадцать минут третьего, но кого это волнует? Я голоден и могу съесть лошадь, а так как они обещали круглосуточное обслуживание и все, что мы можем пожелать, может быть, я как раз лошадь и закажу. А что заказать тебе?

Она снова засмеялась. Боже! Он полон жизни! В чем же его секрет? Великие ожидания? Жизнь не преподносила ему ничего, кроме добра?

— Хм, и что ты будешь делать, если у них окажутся свежие лошади?

Он мальчишески улыбнулся ей ровной белозубой улыбкой, и она подумала:

«Какая удивительная улыбка! Какие великолепные зубы! Правда ли, как кто-то сказал ей, что только у американцев бывают такие великолепные зубы? Но в нем все удивительно и великолепно!»

Большинство мужчин, которых она знала, были богаты, изощренны и влиятельны. Некоторые были к тому же культурны, остроумны и ярки, немало среди них было и красивых на европейский манер, а некоторые имели даже стройные мускулистые фигуры, вроде захватывающего тела Джонатана. Но ни один из них не обладал всем… таким множеством ослепительных качеств, сплетенных в единое целое. Ни один из них не был, она подбирала слова, золотым мальчиком. Да, это как раз то слово. Джонатан Вест был золотым мальчиком. Самым золотым…

— Поразмыслив, я решил, что мне нужна не лошадь, а десерт, поскольку я уже получил лучшее основное блюдо, — признался он. Его губы были всего в нескольких дюймах от ее губ. Она показала ему язык, не в силах отказаться от того, чтобы присоединиться к его чепухе.

— Надеюсь, что ты не обо мне говоришь, как о котлетах со спагетти.

— Вряд ли котлеты со спагетти. — Он взял ее язык в свой рот и попробовал его на вкус.

— Если бы я описывал тебя в терминах пищи, то употребил названия из меню наилучших ресторанов мира, которыми, как я полагаю, являются французские, но, честно говоря, я предпочитаю простую американскую кухню с юго-западным привкусом. А когда хочется экзотики, предпочитаю итальянскую, если ее можно назвать экзотикой, или скорее миноги, чем escargots[4]… Надеюсь, ты не обиделась?

— Почему я должна обидеться?

— Но ты же француженка? Де Арте — французская фамилия, n'est се pas[5]?

— Нет, фактически она испанская.

Она почти вошла в свою обычную рутину, говоря заученное наизусть. Хотя сейчас ей меньше всего хотелось рассказывать Джонатану одну из своих старых сказок.

«Де Арте — испанская фамилия, мое сценическое имя. Когда я решила пойти на сцену, я взяла девичью фамилию матери. Она была из старинной кастильской семьи и очень красива. Поэтому, когда отец, который был при «Инглиш форин сервис» в Мадриде, впервые увидел ее на балу в посольстве, ей было всего семнадцать, и без памяти влюбился в нее. Но, конечно, ее семья не хотела и слышать о браке с англичанином. Возможно, если бы он был самим британским послом, они бы и закрыли глаза на то, что он англичанин, но он был слишком молод для этого. Поэтому им пришлось бежать… Разразился скандал, отца перевели в Багдад, где я и родилась…»

Но она совсем не хотела лгать ему.

Итак, вместо этого она просто рассмеялась. А когда он спросил, что ее рассмешило, сказала:

— Да вот это n'est се pas. По акценту американского школьника сразу видно, что ты не больше француз, чем я. Ты не обиделся?

— Разумеется, нет, — смеясь, ответил Джонатан. — По правде говоря, французский не был у меня ни самым любимым, ни особенно успешным предметом.

Она села, натянула простыню, чтобы отчасти скрыть свою наготу, и устроилась на подушках, чтобы лучше наслаждаться непривычным удовольствием такого простого и милого разговора на тему «расскажи мне о себе». Их любовные утехи были невероятно хороши, потому и беседа эта доставляла невероятное удовольствие.

— А что было твоим любимым предметом? — спросила она. Ее янтарные глаза оставались широко открытыми и сияли. — Был ли это предмет, в котором ты больше всего преуспевал? Мне давались языки, но любимым предметом всегда была литература. Особенно поэзия. Но, бьюсь об заклад, ты был любимчиком у учителей, у матери — радостью и гордостью, так ведь? Я хочу знать о тебе все.

— Тебе действительно все это интересно? Я был заурядным американским школьником, ходил в обыкновенную соседнюю школу в Сан-Диего. Калифорния, довольно приятное место, чтобы там расти. Я имел массу радостей и развлечений, но уверен, что твое детство было более интересным, более захватывающим и, вероятно, более забавным и веселым.

«Как бы удивились вы, мистер Вест, узнав правду… Полагаю, мое детство было интересным, если у вас есть вкус к причудам. Но радость и забава были в нем редкими гостями. Что же до вас, то сомневаюсь, чтобы заурядный и обычный когда-либо подходило к вам».

— Оно было прекрасно, но мне хотелось бы знать все, как ты рос в Сан-Диего. Что тебе нравилось? Что ты делал?

Теперь он откинулся назад, полностью расслабился и продолжал:

— Но в Сан-Диего люди живут одним днем. «Обождет!» — это лозунг всех калифорнийцев, но в особенности он в ходу в Сан-Диего. Ты когда-нибудь слыхала об этом?

— Нет, совсем ничего.

— Хорошо. Попробую объяснить. В Южной Калифорнии, особенно в Сан-Диего, солнце сияет практически круглый год, и это создает желание наслаждаться сегодняшним днем и не очень заботиться о завтрашнем, и поэтому люди там не слишком склонны из-за чего бы то ни было расстраиваться. «К чему волноваться, раз жизнь прекрасна? И если даже землетрясение или цунами могут на день-два выбить ее из колеи, то потом все равно все уладится… Пусть все идет само собой!» Итак, все желают всем «доброго дня» и думают, как бы удрать на пляж, в горы или Диснейленд. Особенно маленькие дети, когда у них на уме только пляж и велосипед и одна-единственная забота: позволит ли им менеджер их детской спортивной лиги играть в следующем субботнем матче?..

— И он позволял?

— Да. Как правило.

— Я так и думала.

— Да? А почему?

— Потому что я уверена, что ты был местной звездой, от которой весь город был без ума.

— Да, я получил свою долю популярности. Но я много тренировался и честно зарабатывал ее.

— И, бьюсь об заклад, ты был бойскаутом и газетным мальчиком тоже.

— Как ты догадалась? У вас в Европе тоже есть мальчишки-разносчики газет?

— Право, не знаю, — пожала она плечами. — Я в основном проводила время в пансионате. И ты был хорошим разносчиком? Таким, который становился разносчиком года?.. Надежным, никогда не опаздывающим, приносящим газеты в дождь и снег?

— Мне кажется, ты путаешь разносчиков газет и почтальонов. Кроме того, в Сан-Диего не бывает снега, и едва ли можно говорить о дождях. Но должен признаться, что действительно был надежен и почти никогда не опаздывал. И был-таки разносчиком года. Но должен открыть секрет: истинная причина, по которой я стал разносчиком года, заключалась в том, что у меня не было шанса не стать им. Понимаешь, я распродавал больше газет, чем любой другой мальчишка в городе. У меня было три маршрута, тогда как у других только по одному.

— Да? И как же тебе это удавалось?

— Очень просто. Я делил разноску между группой ребятишек на год-два моложе меня, которые еще не доросли до того, чтобы им давали собственные маршруты, но которые могли подбрасывать газеты по определенному направлению. Я был скорее дилером, чем разносчиком, и давал им половину выручки с каждой врученной газеты.

Она не удивилась.

— Тогда тебе было десять. Расскажи, что ты делал, когда тебе стало двенадцать.

— В двенадцать я продавал подержанные велосипеды на нашем заднем дворе. Вся окрестная ребятня приносила свои велики, из которых они выросли, и получала взамен большие или лучшие, конечно же, за дополнительную плату. У меня был лозунг: «Здесь в торговле виден класс, Вест обслужит вас как ас!»

— Как мило! Мне очень нравится. Наверняка это ты сам сочинил.

— Разумеется. Даром, что ли, я был чемпионом пятого класса по рифмованию. Numero uno[6] каждый раз, — он отвесил притворный поклон.

— О Боже! Ты был невероятно самоуверен и абсолютно обворожителен. Сознайся, у тебя было эго большое, как дом, и ты был также ас по показухе. Как бы я хотела быть маленькой пятиклашкой, которая сидит с тобой за одной партой… Скажи мне, было ли что-нибудь, в чем ты не был бы чемпионом? Что-нибудь, что ты делал не лучше, чем другие?

— Хорошо, — согласился он. — Допустим, это был французский…

Андрианна рассмеялась и возразила:

— Нет, это не в счет. Я говорю о том, что ты выбрал, на что ты был нацелен.

Он изобразил, что пытается припомнить что-то, но затем беспомощно повел плечами и сказал:

— Извини, но я действительно ничего не могу припомнить.

— Ничего? Я этому не верю. Я думаю, ты просто большой жирный лжец.

Джонатан поцеловал ее в нос:

— Послушайте, мисс де Арте, я не знаю, что говорили у вас, когда вы ходили в школу, а у нас говаривали…

Андрианна почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Не подразумевает ли он, что ему известно, какой отъявленной лгуньей является она сама? Что практически вся ее жизнь была ложью.

Нет, у него не было возможности узнать об этом.

— Ладно, я дам тебе еще один шанс рассказать о жизни в солнечном Сан-Диего, иллюстрирующей твои выдающиеся достижения, отложив свой вопрос — являешься ты большим жирным лгуном или нет? — до той поры, пока не выслушаю ответ. Ты будешь говорить?

— Хорошо, мадам Судья. Или ты — обвинитель? — Он наклонился, чтобы коснуться ее губ своими.

— Пожалуйста, сэр, постарайтесь воздержаться от незаконного воздействия на суд, имея в виду, что в конечном счете это поможет вам в вашем деле.

Она ушам своим не верила: почему она несет такую чушь? Но ведь и он действует не лучшим образом…

— Будьте добры, Ваша Честь, поясните данное заявление. Что поможет в моем деле? Воздержание или попытка? — Он поцеловал ее снова.

— Предупреждаю вас, мистер Вест, такие отвлекающие приемы сработают только против вас. Продолжайте свой рассказ.

— Это угроза? — Джонатан проводил пальцем по шелковистой коже ее груди. Даже это легкое прикосновение начало возбуждать ее, и ей пришлось сдерживаться.

— Хватит оказывать давление на правосудие, мистер Вест, продолжайте свой рассказ.

— Хорошо, хорошо. Дайте только собраться с мыслями. В конце концов слишком многое зависит от вашего решения, и мне надо как следует подготовиться…

— Правда — вот и все, что нужно, мистер Вест. Правда, и только правда!

— Я готов. Расскажу о лете, когда мне исполнилось десять. В сентябре я собирался пойти в пятый класс, и в октябре было всегородское состязание по спеллингу, которое я намеревался выиграть, хотя знания мои в этом предмете были весьма паршивыми.

— И что же ты сделал?

— Ничего сверхъестественного. Просто начал готовиться к нему уже летом. Поначалу я стал брать с собой в постель словарь и каждую ночь половину ее отводить на штудирование и запоминание.

— Но почему тебе пришло в голову, что ты можешь запомнить словарь? Даже в десять лет это неразумно.

— Но у меня было секретное оружие.

— Ну да, конечно. Секретное оружие. Истинный герой! У таких всегда бывает какое-нибудь секретное оружие, которое делает их непобедимыми. И иногда это — всего лишь чистое сердце.

— У меня был… Хорошо, назовем это даром… На деле — это способность запоминать, если я достаточно сконцентрировался, почти все, что я прочитывал. Но это не было фотографической памятью, хотя и чем-то близким к ней. Как бы то ни было, я думал, что стоит попробовать, и все лето штудировал словарь, пользуясь фонариком, чтобы меня не застукали мои родители. Я запоминал тысячи тысяч слов, о которых я раньше и не слыхивал. И это было самое чудесное чувство, которое только можно представить!.. — В голосе у него и сейчас слышался восторг. — Мне казалось, что я лопну от знаний… Что нет ничего, чего бы я не знал, не мог бы сделать. Я чувствовал себя царем всей этой чертовой вселенной и никогда уже потом не ощущал себя так же. Да, с тех пор я совершил многое. Я нажил миллионы долларов, но то время было уникально! Ты можешь в это поверить?

Да, она могла. Она почти видела его читающим словарь с фонариком, когда все остальные спали, стойкого, особенного, красивого мальчонку, уверенного в своей непобедимости. Но она понимала также, даже если это было непонятно ему самому: победил бы он или проиграл — это не имело значения. Он мог проигрывать перестрелки и стычки, но битва уже выиграна. И все же она спросила:

— И ты выиграл? Общегородской финал?

— Разумеется, я не мог не выиграть. Я ведь запомнил даже такие слова, как спирохеты.

— Ну нет! Никогда не поверю, что могло бы прийти в голову спросить тебя проспелинговать такое… такое, как спирохетиклы, или — как там это смешное слово? Ты действительно большой жирный лжец! — засмеялась она.

— Минуточку! Я никогда и не утверждал, что они попросили меня… Все, что я сказал, это то, что запомнил спелинг… Если хочешь, я и сейчас могу это повторить. И он стал выговаривать букву за буквой, стараясь говорить обиженным тоном. — Можешь записать все и проверить по словарю…

Внезапно он посерьезнел:

— Я не вру тебе, Андрианна. Разве ты не знаешь, что я никогда не лгу тебе? Ты веришь?

Все дело в том, что она полностью верила ему. А она между тем никогда прежде не знала ни одного человека, в отношении которого могла бы поклясться, что он никогда ей не врет… Она понимала: правда заключается в том, что она полностью заворожена, потеряна в восхищении им, в его золотом сиянии, околдована его искренностью, его сияющей виртуозностью и потрясающей верой в себя. Она верила не только в его слова, но в него так, как никогда не верила в саму себя. Она была невероятно опечалена. Возможно, если бы она встретилась с ним несколько лет раньше, где-нибудь в Калифорнии, между прекрасным ее севером и Сан-Диего, и он мог бы «потереться о нее» — в чем-то есть и побочное проявление любви, — тогда она приобрела бы большую уверенность в себе. Может быть, тогда она могла бы смотреть на небо в звездах и думать: я — Андрианна Дуарте и могу схватить любую из вас; я — Андрианна Дуарте, и нет никого и ничего, с кем бы или с чем бы я не сравнялась и с кем бы или с чем бы я не справилась… Но теперь было слишком поздно.

Он скользнул рукой вокруг нее:

— Так я все еще жду ответа. Ты мне веришь? У тебя такой серьезный вид. О чем ты думаешь?

— Верю, — улыбнулась она в ответ. — А если ты хочешь знать, о чем думаю, то это — «О Боже, вот совершенно невероятный человек! Просто колдун какой-то!».

Оба они разразились смехом, сжимая одновременно друг друга в объятиях. Но вдруг он перестал смеяться и зарылся лицом в ее темных волосах.

— Андрианна! Андрианна? — пробормотал он. А затем: — Я люблю тебя, Андрианна де Арте.

Тогда и она перестала смеяться. Он произнес магические слова: «Я люблю тебя, Андрианна де Арте». Но все дело было в том, что Андрианна де Арте не существовала. Была только женщина, одна часть которой была Андрианна Дуарте, одна Энн Соммер и так много маленьких частиц разных женщин, что она и сама не могла понять, какой процент кому из них принадлежал.

«Целое иногда больше, чем сумма его частей», — вычитала она где-то, и хотя это звучало потрясающе, она в это не верила. Если бы кто-то спросил ее, она бы сказала иначе: «Целое часто уменьшается его различными частями».

Когда все это началось — уменьшение целого? Тогда, когда она, все еще Андрианна, поцеловала Розу на прощание в аэропорту Сан-Франциско? Или первая ложь объявилась в момент, когда она вступила на порог Хелен Соммер как маленькая Энн Соммер? А может быть, в тот день, когда она впервые вычислила, что ее отцом был Эндрю Уайт? Или со времени, когда она начала подозревать, что Хелен презирала именно ее, а не факт ее вторжения во владения Соммеров? Может быть, это произошло, когда ее, еще не достигшую четырнадцати лет, изнасиловал Алекс? Или когда она рассказала Хелен об этом? После ее жестокого ответа Андрианна думала, что ничто уже не может вызвать у нее шок… или заставить ее плакать… или сделает ее более циничной, чем она уже была…

Но она ошибалась. Ей еще предстояло пройти по этому пути. И только со временем, когда она узнала, почему Хелен презирала ее, она решила быть такой же холодной, жестокой и бесчувственной, как ее «тетя».

Кота из мешка выпустила ее одноклассница из Сан-Франциско Патрисия Сизерс, иначе известная как Битси, когда вернулась в Хаксли после каникул в Штатах.

— О, Энн! — заверещала Битси. — Знаешь, моя мама знает твою тетю Хелен бог весть с какого времени? — Битси подмигнула кружку девчонок около нее, группке ее подруг, которую она собрала, чтобы они засвидетельствовали, как эта зазнайка Энн получит хорошенькую взбучку.

Уловив подмигивание и чувствуя: что бы ни сказала Битси — это будет неприятным (Битси все время, с тех пор как Андрианна отвергла ее попытки втянуть себя в группку ее подруг, старалась делать ей гадости), она решила, что просто не будет слушать, и бодро отвернулась, чтобы уйти. Причем сделала это так поспешно, что ее плиссированная юбка школьной формы задралась выше колен.

Но когда Битси заговорила вновь, круто остановилась.

— Едва я упомянула маме имя Соммер и сказала, что твой дядя был на британской службе где-то в Цюрихе, она сразу же поняла, о ком идет речь. Да она же их всегда знала! Она помнит их с того времени, когда твой дядя был консулом в Сан-Франциско, — до того, как его отправили в ссылку или как там это называется, как поступают с людьми на иностранной службе, если они обесчестили себя.

И пока подружки Битси хихикали, Андрианна лихорадочно думала. Она впервые услышала о том, что Соммеры действительно жили в Сан-Франциско, так близко от того места, где она родилась. Не желая показать Битси, насколько ее заинтересовало ее сообщение, Андрианна улыбнулась и сказала:

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Но догадалась, почему тебя называют Битси. Они имеют в виду размер твоих мозгов.

— Правда? Хорошо, может, ты и не представляешь, о чем я говорю, зато мама прекрасно знает, о чем говорит. Она помнит о твоей тете все… все пикантные подробности. Ты знала, что тетечка Хелен была в Сан-Франциско общественным скандалом и путалась с женатым мужчиной по имени Эндрю Уайт?

Путалась с Эндрю Уайтом? У Андрианны отчаянно заколотилось сердце.

— Мама говорит, что с самого начала твоя милая тетушка кидалась на каждого, пока не подцепила Эндрю Уайта, который был из сливок сан-францисского общества, имел банки и все такое.

Андрианна невольно подвинулась ближе.

— Мама говорит, что у Хелен и Эндрю Уайта все действительно было уже на мази, когда он наткнулся на маленькую мексиканскую потаскушку.

Маленькая мексиканская потаскушка? Елена! Битси говорит о ее матери! У Андрианны сжалось в груди и стеснилось дыхание.

— Можете себе представить? — обратилась Битси к аудитории. — Эта расфуфыренная тетушка нашей Энн была брошена ради какой-то мексиканской потаскушки, которая, вероятно, не говорила ни слова по-английски? — усердствовала она и была вознаграждена восторгами и хихиканьями.

Теперь Андрианна чувствовала, как к лицу прилила кровь и оно начало пылать. В тот момент, когда она узнала, что ее отец, человек, которого ее добрая, милая мама обожала и в которого она верила, как в божество, на самом деле был любовником Хелен, это вряд ли что-либо значило для нее. Все, о чем она могла думать, было то, что Битси назвала ее мать потаскухой! Проституткой! Ей казалось, что она может задушить Битси собственными руками, но она оставалась недвижимой.

— А затем, — жизнерадостно продолжала Битси, — Соммеров высмеяли и выслали в Багдад. По-видимому, ни одна другая страна не приняла их. И мама сказала, что потребовались годы, прежде чем они пробили свой путь к цивилизации, которая, как я полагаю, называется Швейцарией. Конечно же, мама разгневана на Хаксли за то, что она приняла тебя, Энн, в школу, которая считается привилегированной. Но я этот взгляд не разделяю, — заявила вдруг Битси фарисейским тоном. — Я сказала маме, что всякий, как бы низок он ни был, заслуживает право на хорошее образование — независимо от того, кем он является или от каких родителей происходит. Это по-американски, — ханжески пояснила она своим слушательницам.

Но Андрианна больше не слушала. Теперь она могла думать только о том дне, предпоследнем в слишком короткой жизни нежной и кроткой Елены, когда та, веря в красоту любви, которую разделяла со своим Энди, говорила Розе об этой любви… этих золотых моментах, украденных у вечности, не зная, что до нее была Хелен Соммер, которая также наслаждалась с Эндрю украденными моментами. Бедная, наивная Елена, не знавшая, что то, что блестело, как золото, было всего лишь бронзой, к тому же почерневшей.

Неудивительно, что Хелен ненавидела ее! Она потеряла Эндрю Уайта из-за Елены. Ненавидела мою мать… ненавидит меня! И она согласилась взять ее из рук Эндрю Уайта ради денег и отвезти в Багдад. Все сходится. Почти сразу же, как они прибыли в Багдад, Соммеры переехали в Цюрих. Ее отец, видный миллионер, очевидно, купил новое назначение. Но тут до ее сознания дошел голос Битси, которая все еще громко разглагольствовала:

— Я наконец уговорила маму не требовать, чтобы Энн выбросили из школы, — говорила она девочкам. — Не ее вина, что она племянница женщины tres declassee[7], в сущности, такой же шлюхи, как и мексиканочка, но только, конечно же, британской и с массой претензий. Как бы то ни было, я отговорила маму и даже не ожидаю благодарности…

Теперь уже Андрианна налетела на Битси: била руками, ногами, хватала за волосы, царапала и даже кусала. Золотистые кудряшки Битси превратились в месиво, а сама Андрианна истекала потом и совершенно обессилела…

Руководство школы сочло обеих девочек виновными в том, что они сами называли «разногласием». Но поскольку ни та ни другая ничего не сказали в свое оправдание, было решено спустить это дело на тормозах и не посылать писем домой при условии, что такое не повторится.

После этого Битси всячески избегала ее. И все-таки Андрианна в чем-то была ей благодарна. По крайней мере, она поняла массу вещей гораздо лучше.

Да, весь этот инцидент был еще одним звеном в уменьшении целого, но, оглядываясь назад, она поняла, что он не изменил общего положения вещей.

Именно сейчас были только Джонатан Вест и она, не Андрианна Дуарте или Энн Соммер, но Андрианна де Арте, и у них есть два дня, ровно сорок восемь часов. Независимо от того, что сулит им будущее, ничто и никто не сможет отобрать у них эти часы. Это великое богатство, которое она будет бережно хранить всю жизнь и которое является ее единственным достоянием в бренном мире.

8. Суббота

В ту ночь Андрианна так и не вернулась к себе в каюту. Только к рассвету сон наконец одолел их. Первым уснул он, а она еще несколько минут смотрела на него, спящего, и невольно любовалась — каким юным и трогательным выглядел он во сне.

В эти минуты ей стало ясно, что она бесконечно сожалеет о каждом пролетевшем мгновении, с трудом расстается с ним и с радостной горечью встречает следующее. Может, это и есть цена настоящей любви? Неутолимое желание, страсть, бесконечные требования, мольбы, просьбы — и все об одном и том же?

Наконец, когда ее глаза стали слипаться и она почувствовала, что проваливается в сон, она приказала своим внутренним часам разбудить ее, пока не станет слишком поздно, и тайно надеялась, что хоть этот механизм не подведет ее.

Он склонился над ней, и она медленно начала просыпаться. Он разбудил ее чувственность, целуя ей плечи и грудь, и она теснее прижалась к его губам, наслаждаясь роскошью этих минут. Но увидев льющийся через иллюминаторы солнечный свет, она резко села в постели.

— Который час? — спросила она тревожно.

— Не знаю. Не интересовался. Девять… может, десять. А что? Разве не все равно? Мы ведь никуда не опаздываем? — Он рассмеялся, наклонил голову и провел языком по ее шее. — Или я не прав? Может, тебя ждут на партию в шафлборд[8] или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — призналась она, чувствуя себя очень глупо. Она откинулась на подушки и улыбнулась ему, стараясь выглядеть как можно более спокойной. — Никто меня не ждет. Но мне обязательно надо знать, сколько сейчас времени. Ну, скажи мне, пожалуйста. Это у меня пунктик. Я непременно должна знать время, иначе я теряю чувство ориентации.

— О'кей. Больше всего мне не хотелось бы, чтобы ты потеряла чувство ориентации. Мне необходимо твое полное внимание. — Он взглянул на свои наручные часы, лежавшие на ночном столике. — Девять сорок две, ровно. Довольна? Я и представить себе не мог, что у такой леди, как ты, может быть хозяин по имени «время», — поддразнил он ее.

Время не хозяин — время мой враг.

— А как ты думаешь, какая я леди?

Вопрос пустой, банальный, но не без значения. Это вопрос той, которая любит и, следовательно, задан по существу. Тем более что она знала, что он скажет ей. Прекрасные слова, удивительные слова… и он их сказал, все до единого.

— Ты голодна? — спросил он.

— Ну, вчера мы так и не поужинали.

— Верно. Но я не желаю об этом, учитывая… — Он усмехнулся. — А ты?

Она рассмеялась в ответ:

— Нисколько. Но нам нужно что-нибудь поесть, чтобы поддерживать силы. Так ведь принято говорить? Кроме того, мне просто необходим кофе, я бы выпила целый кофейник.

— Тогда решено. Мы пойдем завтракать.

— Нет, пожалуйста, не проси меня растрачивать драгоценные часы так безрассудно!

— А разве обязательно идти? Мне здесь так хорошо, что я не хочу уходить отсюда. Почему бы нам не позавтракать прямо здесь, в этой прекрасной постели? Так ведь гораздо уютнее. Гораздо… интимнее, если можно так сказать. — Она ласкала голосом это слово, и он сразу же все понял, почувствовав тонкий оттенок ее интонации.

— Мы действительно можем так сказать, — торжественно согласился он.

Когда после завтрака она собралась пойти к себе, чтобы почистить зубы, принять душ и взять себе что-нибудь из вещей, хотя бы пеньюар, он запротестовал.

— Даже не хочу слышать об этом. Ты можешь вообще не уходить отсюда.

— Боже мой, как ты любишь командовать, — сказала она с игривостью шестнадцатилетней девочки. — А что ты сделаешь, если я не послушаюсь?

— Попробуй, тогда узнаешь.

— Ты накажешь меня?

— Обязательно.

— Обещаешь? — Обещаю.

— Ах, я согласна! Накажи меня! Накажи своими поцелуями…

В его белой кафельной ванной она почистила зубы его зубной щеткой. Она была совсем без всякой одежды, а он стоял за ней и обнимал ее за талию, встречаясь с ней в зеркале взглядом и улыбаясь ей, и она думала, какой это прекрасный способ чистки зубов. И когда она почувствовала его эрекцию, толчки и нетерпеливые, ищущие прикосновения, она подумала: «О да, это самый лучший, самый прекрасный способ».

Он настоял на том, чтобы они вместе помылись под душем. Сначала она сопротивлялась, говорила, что за ширмой нет места двоим. Но потом, когда она медленно и тщательно намылила его, а потом он намылил ее точно так же — медленно и старательно, и они стояли обнявшись, и вода нескончаемые минуты лилась на их поднятые вверх лица и на их тела, — тогда она поняла ритуал совместного мытья в душе как новый любовный опыт.

Это было так же прекрасно, как и раньше… Но когда они опустились на кафельный пол и сели, и она почувствовала, как он входит в нее, это было уже нечто совсем другое. Она и представить себе не могла, что это могло быть настолько утонченным и одновременно эротическим.

Еще раньше, когда Джонатан отправился к стюарду, чтобы взять у него поднос с завтраком, он обнаружил под дверью целую кучу телефонограмм — следствие того, что накануне вечером он не снимал телефонную трубку. Сейчас он быстро пробежал их глазами. Каждое послание представляло собой панический вопль из его офиса, казалось, служащие впали в истерику от невозможности связаться с ним.

— Черт, — пробормотал он.

— Что такое? Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Просто ни с того ни с сего люди, зарабатывающие больше двухсот тысяч, растерялись только оттого, что я выпал из пределов их досягаемости на… Неужели всего на сутки? Можно подумать, что я не кто иной, как президент Соединенных Штатов, который вдруг снялся с места и пропал из вида.

— А раньше тебе приходилось исчезать на сутки?

— Кажется, нет.

Она улыбнулась:

— В таком случае ты сам виноват.

— Пожалуй, ты права. Может, мне следует взять тебя к себе работать, если ты такая смышленая. Ты бы навела там порядок. Как насчет должности исполнительного помощника? Подумай. Хорошая зарплата, баснословные льготы.

Она рассмеялась:

— Льготы очень соблазняют, но боюсь, такая работа не придется мне по душе.

Конечно, это была шутка, но вдруг он отчетливо осознал тот факт, что, обсуждая тысячу всяких вещей, они никогда не говорили о ней — вообще не касались ее планов, — а ему ради своего собственного благополучия надо было знать о них все.

В последние несколько часов он постоянно занимался с ней любовью и сейчас наизусть знал ее тело. Он знал любое выражение ее лица, изучил подробно каждую черточку в нем, так что с закрытыми глазами мог точно воспроизвести в воображении ее облик, вплоть до самых мелочей. И все же он ничего не знал о ней. Он без конца говорил о своем детстве, но о ее детстве ничего не узнал. Он даже не знал, почему она едет в Штаты. Намеревалась ли она остаться в Нью-Йорке или, как и он, собиралась сразу же лететь на побережье. Она актриса, у нее, вполне понятно, могли быть дела в Голливуде.

Но ему придется начинать с самого начала. Спросить ее, чем она занималась. На этой стадии их отношений ему было неловко признаться, что он пытался расследовать ее прошлое, несмотря на то что почти сразу же прекратил расследование. Некоторым женщинам могла бы польстить такая реакция на первое произведенное ими впечатление, но он был уверен, что Андрианна к ним не относится. Скорее всего, она страшно возмутится, и будет права. С его стороны это был невероятно наглый, даже подлый поступок.

Но потом он во всем ей откровенно признается. Тогда, когда они смогут посмеяться над этим вместе. Это могло бы превратиться в одну из смешных историй, которые люди рассказывают о самих себе — как они встретились и какие творили глупости.

Он уселся в большом удобном кресле, напротив кровати.

— Итак, чем же ты занимаешься?

— Занимаюсь? — Она провела языком по губам, выигрывая время, не желая развивать эту тему.

«Богатая девушка, бедная девушка, нищий, вор…»

— Я актриса. Не знаменитая, может быть, даже посредственная. Но это и есть мое занятие, более менее.

На секунду он забыл, что в действительности хотел спросить у нее — куда она поедет, когда они прибудут в порт.

— Что за странное выражение, — упрекнул он ее, — «более менее»?

Она пожала плечами, ей не хотелось обсуждать отсутствие у нее интереса к изображению чужих страстей или отсутствие честолюбия вообще.

— Оно тебе не нравится? — спросила она, чуть улыбнувшись.

— Черт побери, совсем не нравится. Если ты актриса, тогда ты должна быть самой лучшей актрисой или, по крайней мере, думать, что ты самая лучшая. А если ты так не думаешь, ты никогда не станешь ею.

Она решила обратить это в шутку:

— Я открою тебе тайну, если ты пообещаешь не удивляться и не сердиться на меня. У меня нет ни малейшего желания стать самой лучшей, даже если это было бы в моих силах.

С одной стороны, он все-таки был поражен. Он не мог себе представить, как это можно не стремиться быть лучше всех. Такой взгляд ему был абсолютно чужд. С другой стороны, его невольно впечатлило такое равнодушие. Возможно, именно этим она и отличалась от других.

Он так и не смог спросить о ее планах в Нью-Йорке. Но он надеялся, что разговор об этом зайдет до того, как они сойдут на берег. Кроме того, ему надо было все обдумать. На тот случай, если она не собиралась лететь на побережье, он должен иметь наготове предложение — заманчивое предложение. Такое, от которого она не сможет отказаться.

Было уже девять вечера, когда они вспомнили про ужин. Просматривая последние сообщения из своего офиса, он попросил ее сделать заказ.

— Хорошо. — Она подняла трубку телефона, который стоял на кофейном столике перед серо-голубой софой. — Что тебе хотелось бы поесть?

Широким шагом он пересек комнату по мягкому ковру, подошел к ней:

— Тебя!..

— Думаю, у меня возражений не будет, — шепнула она и нежно положила трубку на место.

Когда они снова подумали о еде, было уже очень поздно. Он сказал:

— Ты знаешь, чего мне сейчас хочется? Устроить пир. Настоящий праздник.

Ее так и подмывало спросить: «А что мы будем праздновать?» Но передумала. Она прекрасно знала, что он собирается праздновать, и даже лучше, что слова не были произнесены. Может, наступило время дать ему понять, что то, что он собрался праздновать, было достойно разве что самой скромной вечеринки. Но у них был еще один день и она еще не была готова…

— Как ты думаешь, что заказать для такого праздника? Толстый сочный гамбургер, много жареного лука и двойную порцию жареной картошки? И ни в коем случае не телятину с грибами. Я-то знаю! Бутерброд с сосиской, густо намазанный горчицей и острой приправой! — дразнила она.

— Ты смеешься надо мной и моим пристрастием к уличной американской еде, но я тебя прощаю. Я знаю, какие снобы вы, европейцы, по части кулинарии. Для меня это все не имеет значения. Более того, я могу тебе точно сказать, что бы мне хотелось видеть из еды на нашем празднике.

— Расскажи, — кающимся голосом попросила она.

— Конфеты «фадж»[9], шоколадный слоеный торт, пирожные с малиной и мороженое с сиропом, фруктами. Мороженое обязательно, всех сортов — с шоколадной стружкой, орехами, политым ромом, арахисовым маслом, не говоря уже о фисташках… — Он поднял трубку и вызвал службу заказов. — Ты так разожгла мой аппетит, что у меня слюнки потекли. Какое мороженое тебе хочется? Только назови, и оно твое, — сказал он с таким видом, будто предлагал ей выбор из бриллиантов, изумрудов, рубинов или на худой конец луну со звездами.

Она рассмеялась и покачала головой:

— Ты похож на маленького мальчика на своем дне рождения, который уже получил свои подарки и предвкушает мороженое и торт. Ты и к жизни так относишься? Как к одному большому дню рождения?

Он удивился, посмотрел на нее и положил трубку на место.

— Да. По крайней мере, мне бы хотелось этого — день рождения с подарками, перевязанными шелковыми лентами.

— И воздушные шарики?

— Воздушные шарики, и специальные шляпы, и поздравительные плакаты. Черт побери, почему бы и нет? А по-твоему, какая должна быть жизнь?

Бог мой, что я думаю о том, какая должна быть жизнь?

— Я думаю, что мне бы хотелось, чтобы жизнь была, как… как… секс пополудни…

Хотя он и не мог предугадать, что ответит она на его вопрос, ее ответ настолько поразил его, что невольно он перевел глаза на указатель времени, светящийся на видеомагнитофоне, который стоял перед кроватью. Без пятнадцати двенадцать. Потом он посмотрел на иллюминаторы, через которые в комнату проникал лунный, а не солнечный свет. Он сел на кровати и посмотрел в ее потемневшие янтарные глаза.

— Как это, секс пополудни? — повторил он. — Как это понять?

Она слабо улыбнулась:

— Знаешь, это как удивительный сюрприз… неожиданный и искренний. Ты занимаешься любовью и видишь в окно — весь мир купается в теплом, мягком, золотом сиянии, и… это так прекрасно, как если бы ты похитил золотые мгновения у жизни… — у вечности.

Ее глаза блестели, а он сидел неподвижно, захваченный ее словами.

— А дальше?

— И ты понимаешь… Глубоко в душе ты понимаешь, что испытываешь большее, чем просто сексуальное наслаждение, что это и есть любовь, в ее самом необыкновенном, возвышенном смысле. Это как будто ты занимаешься любовью на нежно-розовых шелковых простынях или на белой меховой шкуре. Это все равно что ходить по алому бархату, и пить искристое вино, и чувствовать, как оно взрывается у тебя в голове и льется прямо к тебе в душу; это значит слушать удивительную музыку, которую могут услышать только двое. Это значит вдыхать ароматы самых изысканных в мире духов — в комнате, полной цветов, и все время смеяться…

Она откинулась на пуховые подушки, темные волосы рассыпались по обнаженным атласным плечам, глаза полуприкрыты, она как будто была где-то далеко от него, погруженная в собственные видения.

— Да… — сказала она хрипловатым шепотом. — Вот какая должна быть жизнь. Как секс пополудни, удивительный подарок перед заходом солнца.

Он был зачарован. Она нарисовала перед ним картину, которую, доживи он до ста лет, никогда не сможет изгладить из своего воображения. Во рту у него пересохло, ему показалось, что ему трудно дышать. Он не мог ни о чем думать. Он знал только одно, что он должен овладеть ею снова, немедленно, сейчас же, но он также знал и то, что он хотел бы сделать это так, как она описала, — не мороженое и шоколадный торт, а поцелуи шампанского, любовь на шелковых простынях, в комнате, залитой золотым светом… Любовь, похищенная у вечности.

Он достал из шкафа ее меховое манто и бросил его на пол, подошел к иллюминаторам и закрыл их, чтобы не мешал лунный свет. Они оставались в полной темноте, пока он не включил по очереди все лампы, осветившие комнату ярким желтым светом.

— Вот… — Он поднял ее с кровати, бережно уложил на мех и опустился на колени рядом с ней. — Я превратил ночь в день, поменял свет луны на свет солнца…

— Ты это сделал, — прошептала она, глядя на его красивое бронзовое тело, сиявшее в золотом искусственном солнце, которое он только что создал, в его сияющие глаза. Она знала, что даже если солнечный свет не настоящий, все остальное было настоящее. Такое настоящее… такое совершенное… каким не будет никогда.

Она протянула ему руки, и он взял ее и овладел ею с грубостью, порожденной похотью. Но даже полностью поглощенный своей горячей страстью, он знал, что она родилась из любви — любви к этой красивой, экзотичной женщине. И еще он знал, что хотел этого так, как никогда ничего не желал…

Она смеялась, думая о том, как ей удалось обмануть вечность, украсть у нее намного больше, чем несколько золотых мгновений, но когда он спросил, почему она смеется — внезапно приревновав ее ко всему вокруг нее, что не включало его самого, — она сказала ему, что смеется просто от счастья. Он остался доволен этим ответом, потому что и сам чувствовал, как взрывается от счастья.

— Утром мы поженимся.

— Что? — Она перестала смеяться. — Что ты сказал?

— Ты слышала. Утром мы поженимся. Так поется в одной песне, ну, ты знаешь… — и он пропел несколько строк для нее, забыв о том, что его слух оставлял желать много лучшего.

— Поженимся! — Она уставилась на него, как будто он сошел с ума.

Зачем ему это надо? Почему он не хочет понять, что это всего лишь роман на пароходе, который и не рассчитан на то, чтобы продолжаться вечно? В отчаянии она жестом обвела рукой ярко освещенную каюту.

— Весь этот солнечный свет подействовал на твою голову. Разве ты не знаешь, что слишком много солнца тебе вредно?

Он рассмеялся:

— Я рос в Калифорнии, у меня с солнцем прекрасные отношения. Мы там знаем, как с ним обращаться.

— О-о-о! — Она безнадежно махнула на него рукой.

Он снова рассмеялся, думая, что все эти разговоры о солнце и ее притворный гнев всего лишь уловки, для того чтобы собраться с мыслями, — она просто была озадачена тем, как быстро развивались события.

Не то чтобы он винил ее в этом. Он и сам был немного растерян. Он никогда ни одной женщине не предлагал выйти за него замуж. И если в самом начале он был абсолютно уверен в успехе, то сейчас его одолевали сомнения. Тогда он надеялся, что их связь будет продолжаться. Они будут жить вместе. Но сейчас он понимал, что ничего, кроме брака, ему не подходит. Совместное проживание годилось или для тех, кто хотел проверить свои отношения, или для дураков, которые не хотели понять того, что, если вам встретилось то, что вы хотите, нужно хвататься за это двумя руками и забирать себе, пока кто-нибудь другой не опередит вас.

— Послушай, забудь эту чепуху про солнечный свет. Было красиво, волнующе, и если бы я мог выбирать, мне не нужно ничего другого. И я надеюсь, что для нас всегда будет секс пополудни. Я уверен, что так оно и будет. Но дело заключается в том, что я хочу быть с тобой в радости и горе, в темноте и на солнце. Разве ты не понимаешь этого?

Она слишком хорошо понимала это. Но он-то не понимал.

— Ах, не говори глупости! — воскликнула она.

— А я и не говорю. Вполне серьезно. Может, тебе будет легче понять, если я растолкую это тебе по пунктам? Андрианна де Арте, я люблю вас и сделаю все, что в моих силах, чтобы вы всегда смеялись от счастья, как смеялись только что. Я всегда буду дорожить вами. Теперь, когда вы знаете об этом, согласны ли вы стать моей? Но вам не следует тянуть с ответом. Я хочу, чтобы наш капитан завтра утром прежде всего зарегистрировал наш брак, и мне кажется, что его надо часа за два предупредить об этом. Иначе это будет выглядеть неприлично.

— А как же я? — спросила она с негодованием. — Ты меня предупредил хотя бы за два часа? Хотя нет, это ни к чему. Меня не нужно предупреждать заранее. Вся эта затея смехотворна, и я отвечаю тебе: нет! Понял? Н-Е-Т. Нет!

Он никак не мог понять, почему она себя так ведет, почему устраивает эту сцену, но он ни на секунду не сомневался, что она все это делает в шутку. Он не сомневался в том, что она влюблена в него так же, как и он в нее. Он так сильно это чувствовал, что не мог ошибаться.

— Ты хочешь, чтобы я еще за тобой поухаживал? Я понимаю, мы недавно знакомы, у меня не было возможности полгода страдать и околачиваться у твоего порога, но я обещаю тебе, что всю жизнь буду влюблен в тебя.

Он попытался ее обнять, но она уклонилась, лихорадочно соображая, что делать дальше.

Очевидно, она выбрала неверную тактику, не стоило изображать, что она рассержена. Куда может завести гнев? Нет, надо было все обратить в шутку — убедить его в том, что она считала, что он только дурачит ее… дать ему шанс взять свои слова обратно и спасти реноме.

— Не смешно, Вест, — игриво упрекнула она его. — Только вообрази, что я могу принять твои речи всерьез. Ты бы разбил мое бедное сердечко. Нет, не смешно и не слишком красиво. Даже нечестно, правда.

С упавшим сердцем она увидела, что он даже не улыбнулся. Наоборот, его глаза сузились, как будто он начинал медленно закипать, и спросил:

— Что с тобой случилось? Я влюблен в тебя и нутром чую, что ты тоже влюблена в меня. Так зачем мы играем в эту игру?

Она поняла, что надо найти способ выпутаться, не причинив ни себе, ни ему слишком сильной боли.

— Игра? — холодно переспросила она. — Вот не знала, что мы играем в игры. Я-то думала, что мы замечательно проводим время. Знаешь, развлекаемся? Наслаждаемся друг другом. И мы наслаждались, правда? И ничего плохого в этом нет, правильно?

Пора закрывать занавес, подумала она, и ком встал у нее в горле.

Ее меховое манто все еще валялось на полу, она подняла его и завернулась в него.

— И это все? — спросил он резко. — Повеселились и хватит? Я правильно понял?

Нет, безболезненно не выйдет.

Все дело было в том, что Джонатан Вест при всем своем богатстве и успехе был невероятно наивным человеком. Он думал, что удивительные занятия сексом и то, что немного походило на любовь, и была любовь, та самая — «пока смерть не разлучит нас». Что ж, он ошибся, и каким-то способом — любым, который она могла придумать, — ей придется доказать это ему.

— Что ты вообразил? — Она улыбнулась в его глаза чуть-чуть зло, стараясь не расплакаться, чтобы все не испортить. — Ну трахнул удачно пару раз — и думаешь, что я уже на крючке?

Она направилась к невысокой лесенке и медленно спустилась по ней вниз. Прошла гостиную и, прежде чем отворить дверь, обернулась. И увидела, что он стоит наверху совершенно потрясенный.

— Но ты мне понравился. Очень. Я давно такого не испытывала…

В первый момент Джонатан рассвирепел так, как еще никогда в жизни. Он придумывал в ее адрес самые страшные ругательства, на какие был способен. Потом он сказал себе, что еще легко отделался от нее. Только представить, что он уговорил бы ее выйти за него замуж. Она была из тех, кто сначала вываляет вас в грязи, а потом выпьет из вас всю кровь.

В порыве гнева Джонатан подбежал к смежной с ее каютой стене и ударил ее ногой, насколько хватило сил, и разозлился еще больше, когда увидел, что не сумел сделать в ней даже трещины. Он только больно ударил босую ногу и возненавидел ее еще и за это.

После, упав на кушетку, растирая рукой ушибленную ногу, Джонатан понял, что испытывает скорее горе, чем злость, и ему захотелось только плакать, больше ничего. Но он постарался утешить себя. Что-то выигрываешь, что-то проигрываешь, а большие мальчики не плачут. Даже он, Джонатан Вест, выигравший столько битв, может когда-нибудь проиграть.

Сначала Андрианна не знала, кого ей было жаль больше — себя или бедного Джонатана. Она сильно ранила его. Завлекла его и влюбила в себя… соблазнила, и не телом, а ложью — своей выдумкой о золотом видении любви. И после того как увлекла, обманула, заставила заниматься с ней любовью, она его отвергла. И какое это имело значение, что она отвергла его ради его же собственного благополучия? Что для нее это было смерти подобно? Это не уменьшит его страданий. Не заставит его ненавидеть ее меньше.

И почему бы ему не ненавидеть ее? Она была виновна. Виновна в том, что ей казалось, что она может быть счастливой на каких-нибудь несколько часов, и заставила и его поверить в это. Если это не преступление, тогда что же называется преступлением? В лучшем случае это была чудовищная ошибка.

— Ну, запишем еще одну ошибку Андрианны в большой небесной книге ошибок, — громко сказала она, глядя в зеркало и вытирая слезы. В этой книге ей должна быть отведена отдельная страница, самая длинная, так что какое значение может иметь еще одна запись? Но она снова начала плакать, понимая, что эта ошибка была куда серьезнее всех предыдущих…

9. Воскресенье

Джонатан провел свой последний день на корабле, работая над контрактами, ведя переговоры с офисом, стараясь выполнить в один день все то, что он упустил за четыре минувшие. Он старался не думать об Андрианне — задвинул ее подальше в шкаф.

В офисе «Вест Пропрайети» у них был специальный шкаф для архива, который все называли кладбищем, выкрашенным, однако, в ярко-желтый цвет, цвет знаменитого калифорнийского лимона. Внутри этого ослепительно яркого шкафа находились отчеты о тех сделках, которые скончались, прежде чем родиться на свет, скисли еще до употребления.

Время от времени Джонатан просил выдать ему ту или иную папку из недр шкафа, просто для того, чтобы освежить память, подумать, что произошло не так в каком-то определенном случае, проверить, какая проблема возникла в самом начале, главным образом для того, чтобы не повторять ошибку в оценке или в выполнении действия. Большую часть времени папки оставались нетронутыми, так как одно из правил успеха Джонатана состояло в том, чтобы поменьше тратить времени на разбор неудач, а продолжать идти вперед. И в очень редких случаях сделка возобновлялась.

И все же, когда он пытался сосредоточиться на контракте — заключительном этапе многомесячной работы, который должен был прибавить в его постоянно разбухающий от акций портфель еще и акции отеля «Уилшир Вест», престижную «маленькую» гостиницу в «Коридоре» Уилшира (ряд дорогостоящих небоскребов между Биверли-Хиллз и Вествудом), — Джонатан не мог стереть из памяти образ Андрианны, лежащей в его постели, изысканной, как произведение искусства, ярко блестящими глазами, рассказывающей ему о сексе пополудни. Он не мог забыть, как было прекрасно заниматься с ней любовью. Или как он чувствовал… Даже если он проживет до ста лет, он сомневался, что ему придется когда-нибудь еще испытать то же чувство.

Он попробовал провести мысленный эксперимент — вообразить, как он хоронит Андрианну на своем «кладбище», втискивая ее божественное тело в желтую папку. Опыт не получился — Андрианна все время высовывалась из папки, выпрыгивала из ящика, отказываясь быть побежденной.

Он не переставал задавать себе вопрос: «Почему?» Почему он не мог вычеркнуть ее так же, как неудачную сделку, как один из тех проектов, в которых ошибка была заложена с самого начала.

И ему постоянно напрашивался один и тот же ответ. Потому что все это неправда! Та Андрианна, которая с такой опытностью отделалась от него в конце их связи, была совсем другой женщиной, не той, с которой так красиво все начиналось.

Ничто не могло убедить его в том, что он так сильно ошибся в ней. Андрианна де Арте никак не могла быть хладнокровной шлюхой, какую она изображала из себя, когда ушла из его каюты и из его жизни после того, как он предложил ей стать его женой. Он никогда не ошибался в таких вещах, особенно когда испытывал такие сильные чувства. За всем этим что-то скрывалось, но будь он проклят, если догадывался, что именно, и только надеялся на то, что успеет раскрыть эту тайну до того, как сойдет в могилу.

Андрианна пыталась сосредоточиться на том, как занять себя в оставшиеся часы на корабле, убеждая себя в том, что если она сможет пережить этот последний день путешествия, то будет спасена. Как только она попадет в Нью-Йорк, ей будет чем занять свои мысли, и образ Джонатана Веста померкнет.

«Не пойти ли в салон к Элизабет Арден?» — раздумывала она. Маникюр, педикюр, прическа, тонизирование кожи, массаж лица… Может, попробовать совершенно новую косметику, или это называется грим? Может, это то, что надо — совершенно новый грим, — и перед вами новая Энн Соммер, или новая Андрианна де Арте, кому как нравится.

Все это займет, по крайней мере, все утро, может быть, продолжится и после обеда. Стоило попытаться.

Надев свитер и джинсы и набросив на плечи длинное меховое манто, она, крадучись, прошла мимо каюты Джонатана, старательно отводя глаза. Но как ни тверды были ее намерения — не смотреть в ту сторону, — краем глаза она все-таки заметила, что шторы на окнах были плотно задернуты от утреннего света, от всех случайных прохожих.

Несмотря на все процедуры, новый макияж, новую прическу, просмотренные журналы, обед в салоне, она вернулась к себе в каюту к двум часам.

«Что теперь с собой делать?» — раздумывала она, глядя в зеркало на себя то с одной стороны, то с другой, то анфас, то в профиль. Ей не очень нравилась темная губная помада, которой так старательно накрасили ее губы, не нравился бледный фон лица, на который был наложен яркий румянец. Ей казалось, что из нее сделали кинозвезду прошлых лет, когда съемки в черно-белых фильмах требовали сильных контрастов. Не нравилась ей и новая прическа — крупные локоны, делающие волосы короче, редкая челка. Может, это и была последняя мода в современных прическах, но это была уже не Андрианна де Арте, а также и не Энн Соммер, и даже — если на то пошло — не Анна де ля Роза.

Она попробовала по-своему причесать свои кудри, приглаживала их то так, то этак, пока не добилась того, что они снова ровно падали назад и на плечи естественным образом. Потом она смыла весь грим с лица, решив больше в этот день не краситься.

Ее подружка Николь, которой были знакомы многочисленные секреты красоты еще с тех времен, когда она сидела на коленях своей матери-француженки, всегда повторяла, что коже надо давать возможность «дышать, дышать, дышать…». Николь дала ей этот совет, когда они еще учились в школе, что было очень давно. Но Андрианна все еще следовала мудрым советам своей подружки. Николь со своим длинным списком правил входила в одно из самых любимых воспоминаний о прошлых днях.

Тут Андрианна отвернулась от зеркала и стала раздумывать, что же ей делать дальше, Может, принять снотворное, чтобы пережить этот день и ни о чем не думать? Нет, лучше она пересмотрит свои вещи, найдет что-нибудь, от чего можно отказаться. Когда дело доходит до разбрасывания камней — чем они легче, тем лучше, слишком много мха затрудняет движение и быстрое бегство.

Но не дойдя до середины, она бросила это занятие, она все это проделала еще до того, как покинуть Англию, зерна отделены от плевел — осталось все самое ценное, безумно дорогие творения великих мастеров стиля и моды, с незаметно вделанными в швы этикетками с именами художников-модельеров. Эти шедевры не были рассчитаны на то, чтобы от них можно было легко отделаться. Каждая вещь, на которую ушло сотни часов работы, должна была служить долго, ей не были страшны ни депрессии, ни подъемы, ни хорошие времена, ни плохие, ни войны, ни катастрофы. Хорошая одежда была неподвластна времени, и от этой мысли Андрианне стало грустно. Ее гардеробу было суждено пережить ее.

Тогда она решила пересмотреть содержимое своей шкатулки с драгоценностями, хотя в этом не было никакой нужды — у нее был список с подробным описанием каждой вещи, с указанием даты приобретения и места происхождения. Одна копия была у страховой компании, другая хранилась в самой шкатулке, чтобы облегчить таможенные процедуры, через которые приходилось проходить так часто. Еще одна копия лежала вместе с ее «важными документами» и еще одна в сумочке… на всякий случай.

Но тот осмотр драгоценностей, о котором она думала, имел совершенно иную цель. Ей надо было решить, что продать в первую очередь, когда ей потребуются деньги. И она начала раскладывать украшения на кровати на разные кучки, начиная с тех, которые она хотела бы сохранить, поскольку это было легче всего — эта кучка должна быть меньше всех.

Первым был браслет из белых и розовых бусинок, из которых было составлено ее имя — то имя, которое ей дали при рождении. Роза отдала его ей вместе с немногочисленными простыми украшениями, принадлежавшими ее матери, — подарки от Эндрю Уайта, предполагала Андрианна. Это случилось как раз перед тем, когда она уезжала в аэропорт, в тот день, когда изменилась вся ее жизнь. Она отложила его в ту кучку, которая была предназначена на «хранение». Туда же попал и браслет, недавно подаренный ей Джонатаном. Но вдруг она схватила его и надела на руку, не желая так быстро отправлять его в ящик Пандоры, как она называла свою шкатулку для драгоценностей.

Следующим был детский браслетик с талисманом, который она получила в подарок от Эндрю Уайта в день, когда ей исполнилось семь лет. Этим браслетом она начала новую кучку — кучку «жертв», подумала она.

Потом она достала несколько не очень дорогих вещиц, подаренных ей «дядей» Алексом. Начать ли с них еще одну кучку? Она будет называться «трофейной», так как все это было преподнесено ей в надежде купить ее молчание. Нет, на самом деле это были не трофеи, полученные от вымогателей. Пожалуй, это была цена за то, что она снова была принесена в жертву.

Она швырнула подарки «дяди» Алекса на браслет с талисманом от Эндрю Уайта и бросилась на кровать, уткнув лицо в подушку…

Да, она была жертвой. Жертва. Как судьбы, так и людей. Но с тревожным чувством она осознавала и то, что наряду с этим она стала жертвой по своей собственной вине, это происходило постепенно, незаметно, без четких границ, отмечающих, когда что случилось и где. С течением времени эти границы стали почти неразличимы.

Когда же все началось? Когда она перешла невидимую границу и стала жертвой своих же действий? Не тогда ли, когда умер Александер Соммер и правила, по которым она жила, резко изменились?

Ей было пятнадцать лет, она училась в «Ле Рози» в Швейцарии. Тогда ее вызвали в кабинет начальницы и сообщили, что ее «дядя» Алекс безвременно скончался от сильного сердечного приступа. Ей выразили соболезнования и сказали, что все уже готово для ее срочного возвращения в Лондон.

— Для чего? — спросила она.

Возвращение в Лондон. Вот это да. Она никогда не жила в Лондоне, никогда не видела дома Соммеров.

— Для чего? Ах, моя милая. Чтобы утешить свою тетю, конечно, и чтобы присутствовать на похоронах, — сказала начальница, грустно улыбаясь.

Когда Энн пришла собраться в дорогу, Пенни Ли Хопкинс из Далласа, ее подруга по комнате, трудилась над своим французским произношением. Мать Пенни сказала дочери, что если та не приобретет настоящего французского выговора или, по крайней мере, не научится приличному английскому в этой баснословно дорогой иностранной школе, то может собирать чемоданы, плевать на то, во что обошлось заграничное образование, гори оно все синим пламенем.

— Понимаешь, — смеясь, объясняла ей Пенни Ли, — так всегда говорят те, кто занимается нефтью, — что все горит синим пламенем. Но я не знаю никого, кто хотел бы продать свою скважину.

— Ты чего, детка? — спросила Пенни, радуясь поводу отвлечься от нудного занятия и забыв на секунду, что ей пора отучаться от своего техасского жаргона.

— Умер мой дядя, и я должна ехать в Лондон на похороны.

— Чего бы я не дала за то, чтобы оказаться на твоем месте. Вырваться отсюда, провести хоть немного дней в Лондоне! Походить по клубам, послушать приличную музыку. Может, даже «Битлов». Сорить деньгами в магазинах на Карнаби. Поверь мне, милая, я бы там так разгулялась, что даже щеки черной монахини стали бы цвета перезревшего помидора.

— Да, жаль, что мы не можем поменяться местами, Пенни. Как бы я хотела, чтобы ты поехала в Лондон вместо меня.

— О, прости меня, душечка. Я, наверное, черствая дура, ведь умер твой дядя и все такое…

— Тебе не нужно извиняться передо мной. Ведь я не видела дядю Алекса с того дня, как он изнасиловал меня… Правда, не тем, что ты думаешь, а рукой…

Пенни ахнула:

— О, Энни! Не может быть… Это правда?

— Да, это правда. И я не имею ни малейшего представления, зачем моя тетушка хочет, чтобы я была на похоронах. Она ненавидит меня за один только мой вид, и уверяю тебя: чувство это взаимно.

Но и до того телефонного разговора, когда Андрианна сообщила «тетушке» о том, что произошло между ней и Александером, они с Хелен почти не общались. Нечастые каникулы в Цюрихе, когда Хелен большей частью отсутствовала. Посылки по почте — подарок ко дню рождения или на Рождество, иногда что-нибудь очень дорогое, вроде шелковой блузки из Парижа, или огромного экстравагантного флакона духов, или, что бывало чаще, что-нибудь практичное, вроде прочной кожаной сумочки из Италии или Испании. Кроме того, были посылки с вещами, без которых нельзя было обойтись.

Каждую осень ей присылали две новые школьные формы, состоящие из жакета и юбки и серого свитера (на смену белым блузкам), и дважды в год — смотря по сезону — приходили пальто, плащ и какой-нибудь жакет. Кроме того, были еще и носовые платки, и белье, банные халаты и ночные рубашки, целый набор белых блузок для формы, воскресное платье для посещения церкви и два нарядных выходных платья.

Раз в месяц на ее имя приходил чек на небольшую сумму — карманные деньги — и дважды в год чек на другие расходы: на поездки, покупку туфель, сапог, лифчиков (когда она выросла достаточно, чтобы их носить), поскольку такие предметы лучше всего примерять на себе.

Но после того телефонного разговора, когда Хелен обозвала ее мерзкой маленькой вруньей, приходили только посылки с самыми необходимыми вещами за вычетом легкомысленных предметов, карманные деньги были урезаны вдвое, а подарки и чек на дополнительные расходы и вовсе ликвидированы.

Если не считать того, что Андрианну удручала ничтожная сумма денег, во всех других отношениях такой порядок прекрасно устраивал ее. К этому времени она стала находить необъяснимое удовольствие в том, что «тетка» ненавидит ее, и давно уже перестала плакать по ночам.

Андрианна взглянула на платье, которое она должна была надеть на похороны — черное бархатное, с большим белым кружевным воротником и широкой юбкой, доходившей ей почти до щиколоток, — и открыла рот от удивления.

— Это мне? Тетя Хелен, я уже не девочка. — Она посмотрела опекунше прямо в лицо и увидела, что та прекрасно ее поняла. — Я буду выглядеть в нем просто смешно.

— Тогда прекрати строить из себя девочку, — прошипела Хелен. — А чего еще ты ожидала? Последнюю модель от Мари Квант? Нечто умопомрачительное из «Петтикоут Лейн»? Неужели ты думаешь, что я позволю тебе красоваться в платье, которое едва прикрывает промежность?

Думаешь, я не заметила твою фотографию в «Эль», где на тебе такое короткое мини, что волоски можно пересчитать? Где была сделана та фотография? Ах да, в Сан-Тропезе, во время твоих бесконечных каникул. В какой же компании на этот раз? Кто эта девчонка и два идиота рядом с тобой? Шведская шлюшка, отец которой сделал деньги на производстве унитазов?

— Жан-Поль Полиньяк и Тедди Роберт не идиоты, как вы выражаетесь, а мои школьные товарищи, которые случайно оказались в Сан-Тропезе в одно время со мной. А Пия Стромберг и ее отец, известный промышленный дизайнер, были так добры, что пригласили меня в Сан-Тропез только потому, что мне некуда было деваться в каникулы. А ту юбку мне купили Пия и ее отец, а еще и джинсы, сандалии, бикини, потому что у меня не было ничего, что хоть отдаленно походило бы на то, во что одеваются девушки в Сан-Тропезе, а на те деньги, что были у меня, я бы не смогла купить и пары колготок.

— Ах так? В таком случае я могу дать тебе совет, который может пригодиться тебе в будущем. Не езди в Сан-Тропез, и у тебя не будет никаких проблем. В конце концов, где это сказано, что пятнадцатилетние девчонки должны прохлаждаться на Ривьере да еще с гардеробом, который больше подходит проститутке, чем школьнице?

— Тогда куда, по-вашему, мне деваться, когда все едут домой или на курорт со своими родителями? — ровным голосом, тихо спросила Андрианна.

На секунду Хелен растерялась, но тут же взяла себя в руки:

— Как ты мне надоела, Энн. Ты даже не в состоянии найти себе подходящих подруг. Ведь именно для этого тебе предоставлена возможность учиться в одной из самых лучших в мире школ для избранных. Неужели я еще должна выбирать для тебя подруг? Разве я недостаточно сделала для тебя?

О да, дорогая «тетя» Хелен, вы сделали для меня больше, чем достаточно.

Андрианна смотрела на черное бархатное траурное платье, брошенное на китайскую софу в стиле чиппендейл[10], что стояла в бело-золотой гостиной огромного особняка георгианской[11] эпохи на фешенебельной Гросвенор-сквер. Потом она обвела глазами всю комнату, позолоченные канделябры и фарфоровые мейсенские фигурки на каминной доске, на старинные гобелены и картины, висящие на стенах.

Когда она впервые попала в эту комнату, она переходила от одной картины к другой, очарованная подписями художников, все они были ей знакомы по урокам искусства. Два портрета работы Джорджа Ромни, один Гейнсборо, два Констебля и один Тернер. Только одна эта коллекция Хелен стоила целое состояние… и за которую она почти ничего не дала взамен. И даже при этом она умудрилась надуть покупателя, миллионера, который не удосужился как следует проверить, за что платит такие деньги. Кем бы ни был Эндрю Уайт, бизнесмен он был преотличный.

И от нее еще требовали благодарности!

Она подняла бархатное платье и бросила его на мраморный пол.

— Я не надену это дурацкое платье. Я буду выглядеть в нем посмешищем — впрочем, именно этого вы и добиваетесь.

— Не серди меня, Энн. Это очень дорогое платье, и я специально выбрала его для тебя, потому что, когда ты вернешься в школу, ты сможешь ходить в нем на танцы, на разные вечера, приличные вечера, как я надеюсь.

— На танцы? Интересно, как вы представляете себе такие танцы? Во всяком случае, в крикет в нем я не собираюсь играть, еще запутаюсь насмерть! Если оно вам так нравится, почему бы вам самой не надеть его? — Она подчеркнуто уставилась на черный шелковый костюм Хелен, юбка которого скромно, но стильно не доходила до колен всего на один дюйм.

— Предупреждаю тебя, Энн. Бери платье, поднимайся наверх и надевай его. Потому что если ты этого не сделаешь, то у тебя больше никогда не будет новых платьев, не говоря уж о туфлях, сапогах или лыжах, одежды для верховой езды и других подобных вещей. Денег тебе тоже не будет, так что ты прекратишь мотаться по Сан-Тропезам, греческим островам и Костам-Эмеральдам со всеми этими твоими подружками, которые, по твоим словам, обожают тебя. Поверь мне, ты быстро узнаешь цену их любви, когда им придется тратить на тебя свои лиры и франки. И тогда — где ты окажешься в то время, когда все остальные будут развлекаться? В холодной и пустой школьной спальне, совершенно одна.

Андрианна схватила с пола бархатное платье. Она умела проигрывать.

— Скажите мне только одно. Зачем вам понадобилось вытаскивать меня в Лондон на эти похороны? Вы знаете, что я презирала Алекса, сами вы терпеть меня не можете, как и я вас. Зачем вы хотите, чтобы я была здесь?

— Если по-честному, Энн, ты здесь находишься ради соблюдения приличий. Ведь ты племянница Александера — была ею, а он был твоим официальным опекуном.

— Приличия? — глухо повторила Андрианна.

— Да, конечно, приличия. И хотя ты права в одном — я действительно не выношу тебя, я дам тебе один хороший совет. Иногда бывает так, что только соблюдение приличий и имеет какое-то значение. Иначе зачем мне нужно было затевать всю эту игру с элегантными похоронами, да еще выкидывать на них столько денег? В особенности учитывая тот факт, что смерть Александера поставила меня, по меньшей мере, в неловкое положение, если вспомнить, как и где с ним случился сердечный приступ.

— Неловкое положение. Что вы хотите этим сказать? Где же с ним случился сердечный приступ?

Хелен зло рассмеялась:

— Не твое дело, моя дорогая. Единственное, что я могу сказать, — это то, что я уже давно привыкла нести бремя соблюдения приличий. А теперь поднимайся наверх и переоденься. У нас не так много времени.

Тут она заметила, что шторы на окнах в дальнем углу гостиной висели немного косо. Она пошла поправить их, тяжело вздыхая, будто несла на своих хрупких плечах всю скорбь мира.

Закончив, она обернулась и увидела, что Андрианна все еще стоит и смотрит на нее.

— Почему ты еще здесь? — рассердилась она. — Разве тебе не велено отправляться наверх и переодеваться в это чертово платье!

Когда через два часа Андрианна спустилась вниз, на ней было черное бархатное платье, обрезанное на шесть дюймов выше колен. Она даже не подшила его по линии среза; она просто повыдергивала нитки, и получилась бахрома. «Хоть один раз, — думала она, — я возьму верх над Хелен».

Но Хелен сдержала свою угрозу. Месяцами для Андрианны не приходило ни новых платьев, ни туфель, ни даже трусиков. Карманные деньги сократились до микроскопических размеров, о расходах на поездки и говорить было нечего, поэтому Андрианне пришлось учиться приспосабливаться к новым условиям.

Она быстро обнаружила, что ключом к успеху могут быть подруги, и не обязательно те, кому она симпатизировала больше всех, вроде Пенни Ли Хопкинс, Николь Партьер и Пии Стромберг. Если выбирать друзей правильно, девушке обеспечены самые лучшие развлечения в самых лучших местах, и она никогда не будет чувствовать себя одинокой.

«Ле Рози» было прекрасным местом, откуда можно было начинать новую жизнь. Школа представляла собой как бы перекресток, на котором сходились дети со всего мира — одни более менее знатного происхождения, другие просто имевшие очень богатых родителей, третьи — знаменитости, а также те, кто счастливо объединял в себе все эти признаки. Некоторые из учеников были королевских кровей, в будущем их ждал трон, другие — только претенденты на престол — это была особая порода европейской аристократии, правившей странами, которых не было в природе, имеющей титулы, но не подданных.

Именно они и привлекали Андрианну — со стороны могло показаться, что они вели сказочную жизнь, но особенно завораживали Андрианну претенденты на трон. Она тоже была претенденткой, а все, что требуется от претендента — это просто быть им, излучая необыкновенно романтичное, влекущее загадочное сияние, не омраченное обязанностями, которые могут быть у настоящих властителей. Такими, например, как долг, обязательства… или даже потребность в истине.

Андрианна сложила все свои украшения обратно в ящик Пандоры. Не тогда ли, в тот период ее жизни в «Ле Рози», она стала своим собственным злым гением и ее подхватило вихрем, с которым она не смогла совладать?

Что ж, завтра она будет в Нью-Йорке и — по крайней мере, теоретически — начнет новую жизнь. Может быть, у нее еще есть время, чтобы все изменить.

Но верила ли она в это на самом деле? Или же она понимала, как понимала всегда, что уже слишком поздно… Что все кончилось, не успев начаться.

Часть вторая НЬЮ-ЙОРК 14–16 ноября 1988 года

10. Понедельник

Джонатан уже удобно уселся в лимузин, присланный за ним в порт. Мотор заурчал, шофер готов был тронуться с места. Вест взглянул на длинный ряд автомобилей, ожидавших клиентов.

«Один из них ждет ее — ту женщину, которая занимала каюту «Королева Анна» и предпочитала уединение шумной разношерстной компании. Да, Андрианна вряд ли станет топтаться на тротуаре и ловить такси».

— Подождите! — сказал он шоферу.

— Извините, сэр.

— Выключите мотор. Мы посидим некоторое время просто так.

— Как скажете, сэр. Но до вашего отлета не так много времени…

Джонатан кивнул — он знал расписание своего самолета.

Он прошел таможню одним из первых, чтобы проскочить пробки, типичные для движения из города в аэропорт Кеннеди по утрам в понедельник. До отлета оставалась еще пара часов, но проводить их в очереди на таможню было глупо.

Пробиваясь через толпу пассажиров, Джонатан искал глазами Андрианну. Не найдя ее, он решил, что так даже лучше. Он не будет знать, куда она уедет или куда ее увезут с теплохода. Он не подбежит к ней, не начнет трясти ее, как тряпичную куклу, не станет спрашивать, почему она лжет ему и говорит, что не любит, хотя любит. Он же знает!

Хорошо, что он не встретил ее в толпе!

Он понял, что она была продувной бестией, и пусть будет благодарна ему за то, что он не преследует ее, словно тень или привидение. Но все равно, вот он сидит, ни с того ни с сего изменив свои планы. Нет, он все же на самом деле полный идиот. Поэтому, когда шофер попытался завести машину: «Сэр, никогда не знаешь, что будет на дороге. Вы можете опоздать на самолет», — Джонатан улыбнулся: «Ну что же. Если я опоздаю на один самолет, то смогу полететь другим рейсом. Знаете, это большое преимущество коммерческой авиации. Можно лететь любым рейсом в течение всех суток!»

Шофер пожал плечами. У него была почасовая оплата, ехать или не ехать — ему лично было все равно. «Да, конечно, сэр. Вы правы. Но, может быть, вы скажете, как долго мы будем просто так сидеть? Я позвоню тогда и проинформирую начальство…»

Джонатан вспомнил, что и ему не мешало бы позвонить и предупредить о том, что он задержится, вероятно, на час, на два, может быть, на день. «О, черт! Что толку быть миллионером, если ты не в состоянии распоряжаться своим временем?» Он наклонился вперед:

— Друг, как тебя зовут?

— Ренни, мистер Вест.

— Хорошо, Ренни, позвони им. Скажи, что я задержу тебя на целый день.

— Да, сэр, отлично.

Ему даже лучше сидеть просто так здесь, а не пробираться по забитой дороге. Да и нос его всегда за версту чуял хорошие чаевые. Похоже, и сейчас чутье его не обманывает…

— Может быть, вы желаете посмотреть утренние новости, мистер Вест? Регулятор программ на крышке телевизора, а «Таймс» и «Уолл-стрит джорнел» — вот там, в боковом кармане. Можете воспользоваться и этим баром — там неплохой выбор напитков, — конечно, если вы употребляете спиртное так рано. Если хотите, я могу сделать вам коктейль или приготовить сыр с крекерами. Все это здесь же — в багажном отделении. У меня все займет буквально минуту…

Время тянулось невыносимо медленно, пассажиры сходили с корабля. Джонатан все смотрел и смотрел на толпу, зная, что Андрианна, конечно, сойдет одной из последних. Она не любит толкаться в толпе.

Вдруг он увидел знакомое лицо — друг и сосед Малибу — Хэл Крамер направлялся к одному из автомобилей. Хэл был одним из тех в Лос-Анджелесе, кого Джонатан искренне уважал, хотя тот и не был ведущим игроком… Он был адвокатом и считал свою частную практику своим гражданским и человеческим долгом.

Джонатан нажал на кнопку и опустил окно на дверце.

— Хэл! — позвал он. — На лице адвоката засияла улыбка, и он подошел к машине, где сидел Джонатан.

— О, Джонни! Не думал встретить тебя здесь!

— Даже не верится, пять дней плыть на «Королеве» и ни разу даже не столкнуться с тобой! Бывает же! Где ты прятался? — спросил Джонатан, забыв, что сам редко появлялся в людных местах, предпочитая оставаться в каюте.

— Господи, Джонни! Я простыл в Лондоне и провалялся весь рейс. Ты не поверишь, но я обещал себе эту поездку последние пять лет, а когда наконец оказался на корабле, то не смог выйти из каюты — весь в соплях и с температурой. — Он чихнул, потом зашмыгал носом. — Ну ты-то хотя бы насладился всеми прелестями поездки на «Королеве Елизавете»? — спросил он Джонатана, пожалуй, излишне патетически.

Джонатан рассмеялся:

— Буду откровенным, я и сам в основном проторчал в каюте. Знаешь, как это бывает. У меня была с собой целая кипа документов…

Хэл кашлянул, шмыгнул носом, потом понимающе хмыкнул:

— Ты все тот же старик, Джонни. Прежде всего — бизнес, а все остальное — на втором месте.

— Ну что ответить? — улыбнулся Джонатан. — Не всем же быть такими, как ты, вечно радеть о других. С другой стороны — где бы была твоя филантропия и все твои высокие идеалы, если бы люди, подобные мне, не вкалывали, чтобы заработанные деньги направить на твои добрые дела? Мы нужны друг другу — мы друг друга уравновешиваем.

— Неплохо ты все разложил по полочкам. И хорошо, что ты все это сказал — вряд ли у нас вновь будет время поболтать на эту тему, когда мы вернемся в Лос-Анджелес. Я как раз собирался тебе позвонить — мне очень нужна твоя помощь. Но сейчас нужно быстро ехать — у меня билет на самолет, я боюсь опоздать. Кстати, может быть, мы летим одним и тем же рейсом? Тогда можно поехать вместе, а по дороге все обсудить, — Хэл отвернулся, закашлявшись.

— Ничего не получится, я улетаю вечером, а может быть, задержусь еще немного. Точно не знаю. Да я не так уж и жажду провести время в твоей компании. — Он скорчил гримасу и рассмеялся. — А то еще подхвачу какую-нибудь заразу. Если хочешь, выкладывай свое дело прямо сейчас. Мне не требуются долгие объяснения. Что это за важное дело и во что оно мне обойдется?

— Нет-нет, Джонни. Деньги на этот раз не нужны. Мне нужно немного твоего времени и нужен твой совет. Речь идет о проекте, который совет мурыжит уже года три. Проект создания Центра театрального искусства на Хилл-стрите. Проблемы так и валятся на нас. Сначала — участок, потом проект застройки. Потом мы не смогли уложиться в смету. Один подрядчик за другим отказывались иметь с нами дело. Мы никак не можем сдвинуть проект с мертвой точки.

Джонатан кивнул:

— Я слышал об этом.

— Значит, ты в курсе. И вот мне пришло в голову, что сам главный застройщик, мой друг Джонни Вест может помочь нам сделать экспертизу проекта. Что ты скажешь, Джонни? Я бы прислал тебе подшивку материалов с цифрами и расчетами. Может быть, ты посоветуешь, как сдвинуть дело с места…

Хэл подошел вплотную к окошку и наклонился к Весту:

— Джонни, буду с тобой откровенен. Мне нужен не только твой совет. На самом деле мне хотелось бы, чтобы ты подтолкнул комитет, который занимается этим делом. Предприятие на самом деле стоящее, — продолжил он. Голос его был хриплым и от простуды, и от напряжения. — Это поможет развитию театров в Лос-Анджелесе, с одной стороны, а с другой — даст толчок развитию всей нижней части города. Что ты скажешь? Может быть, ты хотя бы обдумаешь затею?

Джонатан серьезно посмотрел на своего друга. У Хэла на уме всегда была какая-нибудь затея или мечта. Но его мечты выходили за рамки личного. Поэтому, потерпев очередную неудачу, Хэл никогда не ощущал подлинного разочарования.

Джонатан принял решение. Что же, на этот раз он, подобно Хэлу, попытается осуществить мечту, которая может послужить обществу. Он улыбнулся:

— Скажи мне, что я должен сделать…

Хэл вплотную приблизился к Джонатану:

— Ты согласен?

— Я построю этот центр для тебя.

— Что ты имеешь в виду? Построишь в прямом смысле слова?

— Я имею в виду, что сниму заботу об этом проекте и с твоих плеч, и с плеч городского совета. Я построю центр и возьму все расходы на себя. Я сделаю это меньше чем за год и подарю центр городу. Это будет дар Лос-Анджелесу от Веста.

— Ты смеешься надо мной!

Джонатан усмехнулся:

— Ни в коем случае.

— Тут какая-то хитрость?

— Никакой хитрости.

— Ты никак не будешь обусловливать строительство какими бы то ни было условиями? Например, налоговыми льготами?

— Я ничего не собираюсь просить взамен. Я просто делаю твою мечту своей мечтой. Ты не против?

— Против? Черт, конечно, нет! Ну ты и сукин сын! Я не ожидал от тебя этого!

— В обмен я хочу только одно…

— Что?

— Я хочу, чтобы Центр театрального искусства носил мое имя. Согласен? — Джонатан улыбнулся.

Хэл тоже улыбнулся:

— Я только повторю, Джонатан, то, что уже сказал. Ты просто сукин сын! Я тебя люблю!

Прошел еще час, и наконец Джонатан увидел ее. На ней была та же шуба, что и во время плавания. В руках — тот же саквояж для драгоценностей. На стоянке оставалось два автомобиля.

Пульс его участился. Джонатан наклонился вперед и крикнул в ухо водителю слова, которые он мечтал крикнуть с самого детства:

— Следуй за этой машиной, Ренни!

Шофер сел за руль, выключил радио, отложил в сторону номер «Спортс илластрейтед», стряхнул дремоту и крикнул в ответ:

— Слушаюсь, сэр!

Неплохо, подумал Ренни. Каждый водитель в глубине души мечтает, что к нему в машину сядет пассажир и крикнет подобные слова. Но до сих пор с ним такого не случалось. Ренни взглянул в зеркало заднего обзора, чтобы рассмотреть получше своего пассажира. Интересно, что у него на уме? Он выглядел слишком солидно и не походил на частную ищейку, которая следит за чьей-нибудь женой, собирая улики ее измены. На агента ФБР или ЦРУ он тоже не был похож. Да и заказной лимузин не лучшее средство прикрытия для слежки.

Что за черт, думал Ренни, плавно маневрируя в потоке автомобилей. Если я попаду в какую-нибудь историю, то скажу, что сукин сын выдал себя за агента ЦРУ и сказал, что речь идет о национальной безопасности. Была не была!

К большому разочарованию Ренни, вместо захватывающего преследования он полз, чуть ли не тыкаясь бампером в идущую впереди машину. И так они ползли почти час — от Вест-Сайда до Пятьдесят девятой авеню. Белая шуба женщины в автомобиле все время маячила у них перед глазами. Когда они затормозили перед входом в «Плаца»-отель, их отделяли от нее три лимузина.

«Разве ты не знал? — подумал Джонатан. — Где еще ей бы остановиться, как не в «Плаца»-отеле, принадлежащем Трампу?» Ирония судьбы. Доналд Трамп, скорее всего, никогда не слышал о Джонатане Весте, но играл немалую роль в жизни последнего. Именно ему он стремился подражать, с ним хотел бы вступить в состязание, ему он больше всех завидовал и именно с ним хотел бы столкнуться, чтобы отбить какое-нибудь выгодное дело.

Но эти тайные мысли не имели ничего общего с тем, что происходило сейчас. Поэтому, когда его вынужденный сообщник Ренни взволнованно спросил: «Что дальше?» — Джонатан, секунду поколебавшись, сказал: «Ничего… Сидим и ждем».

Он проследил, как багаж Андрианны наконец перенесли из машины в вестибюль, как сама она исчезла за дверями отеля. Ему ужасно хотелось выскочить из своего лимузина, подойти к ней прямо сейчас… Но что из того?

Он заставил себя посидеть еще пару минут, потом вышел из машины, бросив шоферу «жди», а сам, словно ищейка, идущая по следу, прошел в вестибюль и занял место, откуда он мог бы продолжать незаметно наблюдать за Андрианной. Если она все же заметит его — у него было готово объяснение. Он улыбнется и скажет: «Мы не должны больше встречаться так неожиданно…»

Он увидел, как портье проводил ее до лифта — и едва избежал искушения подойти и узнать, на каком этаже и в каком номере она остановилась. Но тогда он несомненно открыл бы свое присутствие.

Черт, как же себя вести в подобной ситуации? В детективных книгах и фильмах сыщики обычно подходят к клеркам, суют им в руку — в зависимости от класса гостиницы — от десяти до двадцати долларов и задают любые вопросы. Конечно, «Плаца»-отель был гостиницей высокого разряда, пожалуй, ему придется раскошелиться на сто, а то и на двести долларов. Но скорее всего в отеле, принадлежащем мистеру Трампу, подобная выходка не пройдет. Нужно действовать тоньше.

— Номер для Джонатана Веста должен был быть зарезервирован! — Он был искренне возмущен. — Мой секретарь забронировала мне номер в гостинице по телефону, она звонила из Лос-Анджелеса, по крайней мере, две недели назад, а моя секретарь — сама аккуратность и точность! Если и есть ошибка, то это ошибка по вине «Плаца»-отеля, но не по ее вине. Ни единого раза никогда ничего подобного не случалось. А я давний клиент вашего отеля!

На самом деле он ни разу не останавливался в «Плаца», но решил, что вряд ли кто-либо станет проверять его слова. Джентльмен, с которым он разговаривал, проверил по компьютеру, не отменил ли кто-нибудь свой заказ. В конце концов выяснилось, что есть свободный номер. Как долго мистер Вест будет жить в гостинице?

Джонатан пожал плечами:

— Два… три дня. Может быть, дольше.

— Как желаете.

Портье взял ключ. Джонатан уже повернулся было, чтобы следовать за ним, и как бы невзначай заметил:

— Кстати. Мне кажется, я видел одну свою знакомую, она только что поднялась на лифте. Андрианна де Арте. Высокая, красивая женщина с темными волосами.

У клерка блеснули глаза.

— Да, я только что оформил номер одной молодой женщине, похожей на ваше описание. Но имя ее не де Арте, а Анна де ля Роза. — Он проверил информацию по компьютеру. — Да, совершенно верно. Анна де ля Роза.

— Де ля Роза? Что за черт?

— Запоминающаяся внешность. Темные волосы, а глаза какого-то необычного цвета. Я не мог не заметить.

— Да нет же, это Андрианна. Я уверен, что это была она. Она актриса и, вероятно, путешествует инкогнито. Не хочет, чтобы пресса узнала о ее прибытии. — Джонатан рассмеялся. — Но я хотел бы удивить ее. Какой у нее номер комнаты?

Молодой человек сдержанно улыбнулся:

— Мы обычно не даем справок о своих постояльцах. Ради безопасности. Но если вы позвоните по внутреннему телефону и назовете имя своей знакомой, то вас соединят с ней немедленно. Если клиент захочет, то сам назовет номер своей комнаты. — Он вновь улыбнулся.

Подниматься в номер не было смысла, потому что его чемодан и папка с документами остались в машине. Джонатан зашел в цветочный магазинчик, находившийся здесь же, в гостинице, и заказал тринадцать белых роз для мисс Анны де ля Роза. Он не стал писать записку, а решил проследить за портье, который отнесет цветы в комнату Андрианны.

— Заказ будет выполнен через час.

— Почему не немедленно? Она может выйти, а я хочу, чтобы цветы она получила как можно скорее.

— Хорошо, сэр. Цветы будут доставлены немедленно.

Ему подобрали тринадцать роз… Джонатан видел, как клерк поднял телефонную трубку и вызвал портье, потом нажал другую кнопку и узнал номер Анны де ля Роза. Клерк слушал какие-то объяснения, потом передал их Джонатану:

— Кажется, возникла проблема. Они не могут найти записи о регистрации мисс де ля Роза.

— Это смехотворно! Я собственными глазами видел, как она регистрировалась в гостинице каких-нибудь полчаса назад. И я видел, как она поднялась в лифте, к себе в комнату!

— Она только что въехала в гостиницу, — объяснил молодой человек невидимому собеседнику. — Ах, вот оно что! — Он положил трубку. — Произошла некоторая путаница. Мисс де ля Роза зарегистрировалась под своим собственным именем, но проживает в номере, забронированном на имя мистера Гаэтано Форенци. Этот номер забронирован круглогодично.

Гаэтано Форенци! Джонатану было знакомо это имя. «Форенци моторс», Италия.

— Номер 924, — подтвердил информацию продавец и записал его. — Ну вот все и уладилось. Мисс де ля Роза получит цветы через несколько минут.

— Просто великолепно! — воскликнул Джонатан. Он вышел из магазина со смешанным чувством. Теперь у него в руках была новая информация — Андрианна остановилась в номере Форенци под именем Анны де ля Роза. Что делать дальше?

Когда Андрианна получила букет без визитки, то сразу подумала о Гаэтано. Да кто еще, кроме него и Пенни, мог знать о том, что она в «Плаца»? Кто еще, кроме Гая и вопреки всем суевериям, мог выбрать и прислать ей тринадцать роз? Конечно, другие люди тоже иногда отваживались бросить вызов судьбе, проходя под лестницами и не обращая внимания на черных кошек. Гай же просто смеялся в лицо судьбе и насмехался над всеми суевериями, делая лишь редкое исключение из правила.

Воспоминания нахлынули на нее, как весенний ливень: сплошной и теплый, с проблеском радуги в конце.

Ей еще не было и шестнадцати лет, когда она познакомилась с Гаем. Он был года на два старше, неотразимо хорош собой и один из самых дрянных мальчишек в школе «Ле Рози». Может быть, поэтому ее сразу потянуло к Гаю, хотя она и на минуту не могла представить, что они станут друзьями. Гай Форенци, гадкий и притягательный одновременно, был легендой «Ле Рози».

Гай нарушал все возможные правила, но оставался невредимым. Он курил везде, где хотел — начиная от классной комнаты и заканчивая игровой площадкой. Он оставался ночи напролет там, где ему вздумается. Он уезжал на каникулы раньше всех, а возвращался позже всех. Не раз являлся на занятия подвыпившим. Его не раз заставали в постели с леди, правда, вовсе и не леди, но чья-то жена — то ли одного из преподавателей, то ли тренера по физкультуре. В конце концов она и ее униженный и оскорбленный муж вынуждены были покинуть школу, Гаэтано же оставался цел и невредим и, как всегда, смеющийся.

Ходили слухи, что его как-то застали в весьма пикантной ситуации с девушкой из Южной Африки в дамской комнате. Однако слух этот не был ни подтвержден, ни опровергнут. Как бы там ни было, похождения Гаэтано, которые никому, кроме него, не сошли бы с рук, заставляли Андрианну обмирать от восхищения. В те времена, когда ей самой еще не было и шестнадцати, любой нарушитель правил, оставшийся безнаказанным, в ее глазах был настоящим героем.

Иногда из очередной истории Гаэтано вызволял его всепрощающий отец, пользуясь своим влиянием и пуская в ход свои деньги. Зачастую его проступки сходили ему с рук просто потому, что никто, даже директриса, не могли устоять перед этим латинским шармом, этой дразнящей улыбкой, этим мягким голосом, звук которого напоминал сладчайший поцелуй, перед карими бархатными глазами Гаэтано.

Глаза Гая напоминали Андрианне коричневые анютины глазки, хотя анютиных глазок коричневого цвета она никогда не видела. Но если бы они существовали в природе, то их можно было бы назвать именем Гая, как имена людей даются сортам роз. «Флорибунда Уинстон Черчилль», например. Не нужны были никакие объяснения — Гаэтано просто очень нравился Андрианне.

Каждый год «Ле Рози» переезжала на зиму из Ролли в Гштаадт. В это время года вся спортивная программа учебного заведения ограничивалась только занятиями на лыжах. Особенностью программы «Ле Рози» являлась обязательная спортивная нагрузка. И атлетикой, и спортивными играми занимались учащиеся из всех сорока стран, независимо от того, в англоязычной или франкоязычной секции они занимались. Собирались ли они защищать диссертацию на звание бакалавра в Сорбонне или сдавать экзамен на ученую степень в Великобритании или в США.

Именно на лыжных прогулках в Гштаадте Гаэтано и заговорил впервые с Андрианной. Правда, еще осенью, в начале учебного года, они обменивались многозначительными взглядами, но и только. Этот романтический и увлекательный флирт глазами преподала Андрианне ее французская подруга Николь Партьер. Однако не она его изобрела. Николь, в свою очередь, научила флирту глазами ее мать-парижанка, которая уверяла, что выразительные взгляды куда более значимы, чем все остальное.

— Я думаю, правда, — говорила Николь, смеясь, — что маме не стоит слишком уж верить. Она просто хочет сохранить подольше мою девственность, сама-то она — о-ля-ля!

Андрианна и ее соседка по комнате Пенни прекрасно понимали, что скрывается под этим «о-ля-ля», и им безумно хотелось почувствовать, что это такое — «о-ля-ля».

Поначалу Андрианна была склонна соглашаться с мадам Партьер. Однако, когда школа переехала в Гштаадт, она почувствовала скуку оттого, что ничего не происходит. Глаза ее устали, и ей было интересно узнать, что думал обо всем этом Гаэтано. Иначе все это можно было бы назвать занятием любовью на расстоянии.

Андрианне так понравилось ее собственное определение, что она попросила Николь разузнать у своей мамы, что она думает об этом.

Николь только вздохнула:

— Я думаю, что мама сочтет твое определение вполне подходящим для меня, но ни к черту не годящимся для нее самой.

Николь сделала это замечание, находясь в несколько фривольном расположении духа. Андрианна так и не поняла, что же ей делать.

Разговор с Гаэтано произошел, когда Андрианна неудачно упала на лыжах. Она лежала на склоне горы, неловко подвернув под себя руку, пронзенную болью. Глаза ее были закрыты. Вдруг она услышала над собой голос. Открыв глаза, она увидела Гаэтано, который внимательно смотрел на нее.

— Очень болит, да?

Его слова потрясли ее. Он говорил так же, как ее приятели — англичане. Она же привыкла видеть в нем поэта или художника итальянского средневековья. Он и говорить должен был, как поэт. Например, произнести ей нараспев что-нибудь вроде: «Прекрасная леди, не думай о боли, а думай о днях прекрасных боле…»

И вот от своей мысли Андрианна, лежа в сугробе с подвернутой рукой, чуть не плача от боли, вдруг… рассмеялась. Рассмеялась на саму себя. Конечно, он говорит, как и все другие ребята в английской секции. Вдруг бы он заговорил как итальянский поэт средневековья! Она вскочила бы и побежала прочь во все лопатки, считая, что разговаривает с призраком! Главное же было не то, что он сказал, а то, как он это сделал. Голос Гая звучал, как музыка. Легкий итальянский акцент придавал лишь мягкость и певучесть его речи.

«Бархатные глаза, бархатный голос», — думала она, почти не ощущая боли.

— Можно терпеть, — произнесла она, как выдохнула, пытаясь предстать в его глазах отважной героиней, веселой, как будто ничего и не произошло. В конце концов, это было не менее романтично, чем флирт глазами.

Очевидно, Гай тоже так подумал. Он взял ее здоровую руку в перчатке, поднес к губам и прошептал:

— Не нужно казаться отважной, моя дорогая. Ты можешь плакать и не двигаться сколько захочешь. Главное, не двигайся, пока они не увидят, какая сладчайшая часть тебя сломана.

«Моя дорогая! Сладчайшая часть тебя!» Он на самом деле говорил, как поэт.

Андрианна пролежала в клинике пару дней. И персонал, и атмосфера в клинике были так же холодны, так же стерильны, так же полны всяческих запретов, как это, вероятно, бывает в женской тюрьме. Андрианна искренне обрадовалась, когда пришли навестить ее Пенни и Николь.

Пенни принесла ей бутылочку духов «Май син», опрыскала ими с ног до головы всю Андрианну и всю комнату, чтобы убить «спермицидные запахи».

— Это звучит просто ужасно! Что это значит?

— Так пахнет мазь, которой смазывают диафрагму. У тебя ее еще нет, но тебе придется ей обзавестись, коль скоро ты в коротких отношениях с Гаэтано Форенци. Я права, Николь?

— Обязательно! — Николь произнесла это так серьезно, что все трое закатились от смеха.

Николь принесла ей прозрачную сорочку, извлеченную из заветных запасов, и потребовала, чтобы Андрианна немедленно ее надела.

— Боже мой! Представь, сюда придет Гаэтано, умирая от желания увидеть тебя, и вот он видит тебя в этом! — Она с отвращением показала на казенную бесформенную сорочку. — У него пропадет всякое желание. Ты его просто оттолкнешь своим видом.

— Ты приехала из страны испорченных нравов! — запротестовала Андрианна, произнеся одну из любимых присказок Пенни. — Во-первых, он не придет сюда. Почему, собственно, ему приходить? Да и захочет ли он прийти? Почему ты думаешь, что он захочет? — Она с надеждой переводила взгляд с Николь на Пенни.

— Он обязательно захочет, потому что он в тебя безумно влюблен, — сказала Николь быстро и убежденно. Пенни стояла молча и внимательно смотрела на Андрианну — так внимательно и так долго, что Андрианна захотела придушить ее.

— Он обязательно придет, — объявила наконец Пенни. Они с Николь набросились на Андрианну, пытаясь стянуть с нее казенную сорочку и надеть французскую. За этой возней и застала их медсестра. Она выкинула из палаты обеих девушек вместе с прозрачной сорочкой.

— Больше никаких посетителей сегодня вечером! — сказала она, как отрезала, и выключила свет.

Не прошло и двадцати минут, как словно по мановению палочки появился Гаэтано. В темноте она не сразу его разглядела, но лишь услышала, что кто-то вошел. Ей подумалось, что, может быть, это Гаэтано. Когда он наклонился над ней, поцеловал ей веки, шею — она уже знала, что это он. Андрианна открыла глаза — и увидела Гая! Теперь уже она видела его лицо, его блестящие черные глаза. Она запустила пальцы здоровой руки в курчавую шевелюру, притянула его лицо, их губы встретились…

Когда они перестали целоваться, чтобы перевести дыхание, Андрианна пробормотала:

— Как ты сумел войти? Ведьма в обличье медсестры сказала, что сегодня вечером ко мне больше никого не пустят.

— Я уговорил ее.

— Ты? Уговорил ведьму? — Она открыла рот от восхищения. — Но как ты это сделал?

В ответ Гай засмеялся, потом наклонился над ней и что-то шепнул в ухо.

— О, нет! Только не ведьма в обличье медсестры! Я не верю! Но как?

Он залез к ней на кровать, нырнул под одеяло.

— Вот так… — шепнул он снова.

И она поверила.

— Ты сумасшедший, — шептала Андрианна Гаэтано, когда он затащил ее в женский туалет концертного зала Лозанны. — Кто-нибудь войдет!

Но Гай уже стянул с нее колготки, а когда вошла женщина, он аккуратно натягивал их на Андрианну и вежливо объяснил вошедшей даме — перед тем, как они оба неторопливо покинули туалет:

— Это просто удивительно, но эти колготки совершенно на ней не держатся и спадают в самых неподходящих местах.

Андрианна не переставала удивляться, в каких только местах Гаю вдруг не приходило в голову заниматься любовью. Он был бесконечно изобретателен. В ее комнате, в своей комнате, в туалете, в чулане. В его красном «форенци». Даже на горных спусках. Когда она протестовала, говоря, что они могут отморозить некоторые важные части своего тела, он уверял ее, что жар их страсти не позволит им замерзнуть, и даже растопит снег на несколько километров вокруг. Она верила ему, верила в силу их страсти.

Андрианна была раздражена и растеряна, когда перед самыми каникулами Пенни, которая собиралась лететь домой в Даллас, попросила ее:

— Скажи Гаю, пусть он привезет мне немного травки.

— Что ты сказала? Что ты просишь его привезти? — Андрианна подумала, что ослышалась.

— Я сказала, чтобы ты попросила Гая привезти несколько граммов этого ужасного зелья, которое он привозил в прошлый раз. Я не думаю, что смогу достать что-нибудь в Далласе. Все думают, что в Америке можно добыть что угодно, но там так строго относятся к наркотикам, особенно в Техасе. К тому же я давно не была там, у меня нет связей. Мои друзья в Далласе… Я хочу хотя бы пару граммов!

— Всего лишь? Ты уверена, что это все? Почему мы так скромны? Почему сразу не пару килограммов?

Пенни озадаченно посмотрела на Андрианну, не понимая, что именно ее так разозлило.

— Нет, я не хочу пару килограммов, и даже не килограмм. Я хочу лишь пару граммов. Если на таможне вдруг меня застукают, то не смогут обвинить в провозе наркотиков для продажи. Смотря на тебя, можно подумать, что я оскорбила Гая или тебя. В чем дело? Что ты взвилась?

— Что я взвилась? Сейчас объясню. Конечно, Гай всегда так щедр, всегда всем делает подарки, вместо того чтобы оставлять себе, как это делают все на свете. А у тебя хватает совести просить у него пару граммов. Я даже не думала, что ты так жадна!

Теперь настала очередь Пенни рассердиться.

— Я вовсе не прошу о подарке. Мне не нужны подарки, я даже не прошу о скидке. Я заплачу столько, сколько это стоит. Если хочешь, твое отношение ко всему — просто идиотское. В конце концов, мы друзья…

— Что значит, ты заплатишь столько, сколько это стоит? По-твоему, выходит, что Гай — поставщик? — Голос Андрианны был полон презрения.

— Ради Бога, Энни, ты что, не знаешь? Гай на самом деле занимается этим. Может быть, он и мелкий делец в общих масштабах, но здесь, в «Ле Рози», — он самый крупный. Джемми Причард тоже занимается понемногу наркотиками, но у него никогда не достанешь больше двух пилюль враз. Энни, а ты что, не знаешь на самом деле?

Андрианна подумала, что Пенни что-то путает. Она была так близка с Гаем, они были любовниками, они были друзьями. Как могло произойти, что она чего-то не знала о Гае? Как могло произойти, что она не была знакома с частью его жизни?

Однако Гай не стал отрицать слов Пенни. Он просто засмеялся, как он обычно это делал. На этот раз, однако, она не была ни удивлена, ни восхищена. Ее беспокоило не то, что он был главным поставщиком наркотиков в «Ле Рози», а то, что она узнала обо всем последней, как обманутая жена.

— Но почему ты мне не сказал? Я думала, мы с тобой близки настолько, насколько это вообще возможно. Почему ты скрыл от меня это?

Гай обнял ее:

— Я ничего не скрывал от тебя, дорогая моя. — Он поцеловал ее. — Ведь все давным-давно знают, почему же ты не знала? Ты же не глупее других. Я думаю, ты не знала потому, что не хотела знать. Если ты не хотела знать — это твое дело.

Но Гай был не прав. Андрианна думала, что и на самом деле не знала. Или знала? Или она закрывала глаза на недостатки своего возлюбленного? Ответить Андрианна не могла, поэтому спросила Гая:

— Но зачем ты занимаешься наркотиками? Твой отец присылает тебе столько денег, ты их даже не успеваешь все потратить. У тебя все есть. Подумай и об опасности. Вдруг тебя поймают? — Мысль была ужасной. Гай в тюрьме! Оторванный от нее. — Я не понимаю, зачем идти на подобный риск.

Гай не засмеялся, но пожал плечами. Андрианна знала его ответ. Он делал это специально, чтобы рисковать. На самом деле: ему не было и девятнадцати, в глазах окружающих он не был еще мужчиной. В то же время у него было все, что можно пожелать — внешность, воспитание, деньги Форенци, отец, подруга, которая его обожала, — не хватало лишь опасности, риска, остроты ощущения жизни на грани дозволенного.

Андрианна пыталась уговорить Гая, чтобы он бросил свое занятие. Она не хотела, чтобы он подвергал риску их обоих.

— Пожалуйста, я умоляю тебя. Я не вынесу, если тебя посадят в тюрьму. Разве ты не знаешь, что ты — единственный в мире человек, на кого я могу положиться — за исключением Николь и Пенни.

Пожалуй, считанные разы за все время их знакомства она видела Гаэтано таким серьезным.

— Я единственный, кого ты любишь, или единственный, на кого ты можешь положиться?

— Это одно и то же.

— Вовсе нет. Прекрасно, что ты меня любишь, но не стоит полагаться на меня чрезмерно.

Сомнение вдруг закралось ей в душу.

— Но если я люблю тебя, почему же мне на тебя не полагаться?

Разговор явно не нравился Гаю, даже утомлял его. Он начал делать то, что обычно делал, когда не желал продолжать разговор — щекотал языком ее ушко. Но она отодвинулась.

— Почему же мне не полагаться на тебя?

Он нежно улыбнулся ей, играя завитком ее волос:

— Очень хорошо. Прекрасно, если ты полагаешься на меня, но не стоит слишком уж полагаться.

Андрианна понимала, что не стоит продолжать разговор. Но она была не в силах остановиться:

— Почему?

— Когда слишком полагаешься на человека, то неизбежно разочарование. А я буду презирать себя за то, что ты разочаруешься во мне.

Она с облегчением вздохнула — хорошо, что он не сказал ничего иного. Больше всего она боялась, что Гай скажет ей, что не любит больше, что она ему надоела, что он не хочет брать на себя ответственность…

Она обхватила его за шею:

— Я никогда не разочаруюсь в тебе.

Она не отставала от него, пока Гай не пообещал, что не станет больше заниматься наркотиками, может быть, одну-две таблетки время от времени.

— Пообещай мне теперь. Говори: «Я обещаю, что я никогда…»

— Хватит! Обещаю! А ты чертова зануда! — сказал он с нежностью.

— Зануда? Ну, хватит с меня. Теперь ты еще меня и оскорбляешь!

Он попытался не смеяться:

— А у меня были такие прекрасные планы на каникулы. Отец попросил нас приехать к нему на виллу в Порт Эрколе. Он будет огорчен, если ты не приедешь со мной…

— Хорошо, тогда я прощаю тебе грубость. Я не хочу огорчать твоего отца. Бедняга, сын доставляет ему немало хлопот! Кроме того, я никогда не была в Порт Эрколе и просто убью свою тетушку Хелен тем, что поеду туда, где она сама ни разу не была. Она безумно хотела туда съездить с тех пор, как узнала, что Радзивиллы снимали в тех местах дом, а Джекки Кеннеди приезжала к ним в гости…

Лишь она упомянула имя своей «тетки», ее настроение резко ухудшилось. Гай напомнил ей, что в конце концов Хелен Соммер в действительности не являлась частью ее жизни.

— Да ты не видела эту чертову суку с похорон своего дядюшки. Что тебе до нее? Главное, чтобы тетка платила деньги, которые тебе причитаются, и выполняла свой опекунские обязанности, — заметил он с чисто латинской практичностью.

Он потерся щекой о ее волосы, нежно провел рукой по груди, чтобы Андрианна как можно скорее забыла о своей тетке. Но одно последовало за другим, и Андрианна уже совершенно забыла и о Хелен Соммер, и об обещании Гая не заниматься больше наркотиками, и о его обеспокоенности тем, что Андрианна излишне полагалась на него…

Но она не поняла тогда, не услышала его. Она просто не понимала, насколько он ее любил, предупреждая не слишком то полагаться на него.

Пользуясь удобствами, которые предлагал отель, Джонатан лично отнес обед Ренни.

— Я не хочу, чтобы ты покидал машину, — объяснил он. — Ты должен быть готов в любой момент отъехать. Я не знаю, когда и зачем. Я просто хочу, чтобы ты был здесь. Если я сам не появлюсь, я побеспокоюсь, чтобы тебе принесли ужин. И предупреди своих хозяев, что завтра тоже будешь мне необходим.

Ренни поразмышлял, не поинтересоваться ли, как долго еще ему сидеть в машине сегодня. Потом раздумал. Если Джонатан Вест не забыл, что Ренни, как и всем другим людям, нужно пообедать, Он позаботится и об остальном. Он понимал, что отныне они оба будут действовать наугад.

Джонатан удобно уселся в кресло недалеко от лифта. Его самого заметить было трудно, зато Весту было видно, кто входил и выходил из лифта. К тому же он прикрылся газетой «Юсей тудей», издание, которое он никогда не читал. В данной ситуации это не имело значения, потому что он все равно не успевал прочесть и фразы — лифты поднимались и опускались постоянно.

Он не различал текст, который держал перед своими глазами. Перед его мысленным взором стояла фотография, виденная им в одном популярном журнале пару месяцев назад. Усатый нахальный Гай Форенци рядом с поло-пони, в окружении фотографий тех, кого связывала с ним газетная молва: принцесса Монако Стефани, американская красавица Корнелия Гест, еще какая-то актриса, чье имя он не мог вспомнить. Заголовок под фотографией гласил: «Будет ли итальянский король автомобилей играть или царить?»

Статья рассказывала о том, что стареющий глава автомобильного гиганта поставил сына перед выбором: либо отказаться от своих бесконечных похождений, либо лишиться возможности возглавить в будущем компанию Форенци.

Итак, вот оно что, подумал Джонатан. Андрианна зарегистрировалась под чужим именем, чтобы скрыть свое пребывание здесь от жадной до слухов прессы, а заодно и от его отца, который, вероятно, тоже считал ее одним из очередных похождений своего сына.

Потом Джонатан попробовал проиграть другой вариант. Она и Гаэтано встречались здесь, в «Плаца», чтобы обсудить возможность узаконить свою давнюю связь. Они занимались любовью в десятках стран мира, скользили по склонам Швейцарии на горных лыжах, целовались в международных казино, смотрели друг на друга влюбленными глазами в ночных клубах Рима и Лондона. Но время развлечений прошло. Наступила пора пожениться, чтобы удовлетворить требования его отца. Он, очевидно, воспримет женитьбу сына как знак того, что тот готов принять на себя соответствующие обязательства.

— Ты можешь это сделать, Андрианна, — наверное, скажет он. — Или он зовет ее Анна? Ты сумеешь убедить моего сына, что именно ты должна стать его женой. Что только с тобой я смогу стать достойным отцом.

«О, да! Она могла бы это сделать!» — подумал Джонатан ревниво. Кто еще сумел бы убедительнее сыграть эту роль? Ведь кроме выдающихся внешних данных, она обладает и незаурядным артистическим талантом. Ему ли это не знать? Джонатан почувствовал физическую боль в руках, так ему захотелось ударить и Андрианну, и Гаэтано. Он едва мог усидеть в кресле, будучи теперь совершенно уверенным в том, что Форенци явится предъявить свои права на Андрианну де Арте, или Анну де ля Роза, или как там еще ее зовут. Какой бы безумной ни была его идея, он будет стоять на страже, рядом с лифтом, и не позволит этому сукину сыну подняться к ней в номер. Он был убежден, что и Андрианна думала о своем любовнике, нетерпеливая, горячая, ожидающая своего варианта любви пополудни.

И зачем он сидел здесь, отупевший от ревности? Но и уйти сил не было. Джонатан не мог отделаться от поглотившего его чувства: он знал, что когда Анна и Гай были вдвоем, то любили друг друга так, как любят друг друга женщина и мужчина, с той же страстностью, какую испытал он сам… Мысль оказалась невыносимой.

Джонатан просидел в кресле остаток дня. Хватило бы и двух минут, чтобы Андрианна вышла из гостиницы или чтобы приехал Форенци и поднялся к ней на девятый этаж. А он тогда не будет точно знать, что происходит.

Наступил вечер, он позвал портье и заказал свежие газеты и журналы, вызвал официанта и заказал ужин для Ренни и коктейль для себя.

Когда время перевалило за полночь, Джонатан вышел из гостиницы, чтобы забрать папку с документами, отослать Ренни домой и попросить его быть здесь же в восемь утра ровно. Уже в этот ранний час что-нибудь могло случиться. Андрианна де Арте не просто так скрывалась в номере Гаэтано Форенци в «Плаца». Потом Джонатан поднялся в свой номер на одиннадцатом этаже и попытался заснуть, хотя его не покидало предчувствие проигрыша.

11. Вторник утром

Джонатан встал в шесть утра, позавтракал в семь. Как и было договорено, в восемь приехал Ренни и после небольшого совещания с Вестом установил машину напротив «Плаца»-отель, на углу Пятой авеню. В восемь десять Джонатан уже сидел в кресле напротив лифтов, погруженный в чтение «Таймс» нью-йоркского и лос-анджелесского выпусков, а также «Уолл-стрит джорнел». Единственное, в чем он был полностью убежден к этому времени — стоит лишь Андрианне покинуть уютное гнездышко в гостиничном номере, он и Ренни последуют за ней куда угодно.

А может быть, мрачно размышлял он, сегодня появится и Гаэтано Форенци. От этих мыслей его отвлекали сообщения «Джорнел». Но, пытаясь сконцентрировать внимание на статье, посвященной возможному слиянию «Рэдсон интернейшнл продактс» и «Элайд Глобал», он вдруг подумал, что Гаэтано мог вполне приехать в полночь, а Джонатан его упустил. Он корил себя за то, что не просидел здесь всю ночь. Если он сам не в состоянии за всем уследить, почему было не нанять нескольких частных детективов? Черт с ними, с угрызениями совести, — подобными делами можно и не заниматься самому. Зато он знал бы точно: здесь Форенци или нет.

Андрианна поставила вазу с тринадцатью розами посередине стола, на котором ей накрыли завтрак, и наслаждалась их тонким ароматом. Вдруг она заметила, что цветы уже начали терять свою свежесть и появились едва заметные следы увядания.

Да, розы начали вянуть — она загрустила. Необычные розы Гаэтано начали вянуть… «Но это неизбежно. Розы всегда вянут, — думала она, и на нее нахлынула меланхолия. — Вероятно, чем пышнее и необычнее цвет, тем быстрее увядание. Это происходит постепенно, незаметно, но неотвратимо. Как и первый юношеский взрыв любви. Сначала думаешь, любовь будет продолжаться вечно…»

* * *

Когда Андрианна и Гай по старой Римской дороге добрались в Порт Эрколе, она была потрясена роскошью виллы. Дом стоял на каменистом берегу, далеко вдававшемся в море. Земля была куплена Форенци у Боргезе, старинной семьи, первых владельцев этого участка. Она шутливо называлась — Бедлам. Сама вилла была значительно больше тех домов, где Андрианне приходилось бывать в гостях. Пол был выложен мраморными плитками в виде шахматной доски. Во всех комнатах были зеркала, развешанные и расставленные таким образом, что море было видно в любом уголке дома.

Джино Форенци, отец Гая, произвел на Андрианну колоссальное впечатление. Они были похожи с Гаем: те же курчавые волосы, те же бархатные глаза.

Еще больше Андрианну потрясли гости Форенци. Буквально каждый имел какой-нибудь титул. Герцог такой-то, граф такой-то, принцесса оттуда-то — Андрианна и не слышала никогда такого географического названия. Если у них не было титула, то было всем известное имя или слава, принесенная немыслимой карьерой или достижениями в искусствах. Как, например, Беатрис де Аяла, итальянская актриса, известная не столько своим талантом, сколько бесконечными сплетнями и своим злым языком, нынешняя возлюбленная Джино Форенци.

Актриса показалась Андрианне безумно уродливой. Нос был слишком толстым, кожа грубой, ноги тяжелыми и волосатыми. Почему Джино Форенци и все другие гости — и мужчины, и женщины — так ею восхищаются?

Шел четвертый вечер каникул на вилле. Как и три предшествующие вечера, Беатрис сидела на месте хозяйки и вела беседу. Как и все три предшествующие вечера, Джино Форенци с удовольствием ел, пил один бокал вина за другим, постоянно смеялся шуткам Беатрис. Она отпускала едкие комментарии в адрес каких-то их общих знакомых, насмехалась то над одним гостем, то над другим, все ее шутки были одна противнее другой.

Сама Андрианна находила все это настолько отталкивающим, что не только не смеялась, но даже и не съела ничего. Неужели именно такими были развлечения людей, считающих себя всемирно Известными? В этом заключалась их утонченность?

Андрианна попыталась не слушать то, что говорила актриса, разглядывая цветочный узор на тарелке лиможского фарфора. Баронесса Тереза фон Лихенхаус, сама тоже далеко не агнец, попросила актрису прочесть несколько своих непристойных лимерик, которыми она славилась. Андрианна не могла не слушать, но прочитанное было так похабно — кажется, никогда на свете она не слышала ничего более отвратительного. Все покатились со смеху, и отец Гая тоже. Одна Андрианна не смеялась, она сидела пунцовая, как салфетка у нее на коленях.

Беатрис увидела, как потупилась Андрианна, и насмешливо поинтересовалась:

— Что-нибудь неладно, малышка? Я чем-нибудь тебя шокировала?

Все снова засмеялись, а Беатрис через стол громко спросила Гаэтано:

— Слушай, Гай, ты что, недоделанный? Твоя маленькая путана, может быть, даже не знает, что такое трахаться?

Все опять грохнули от смеха. Джино пытался остановить актрису, но Андрианна выбежала вон из комнаты, чувствуя себя оскорбленной и униженной.

Гай нашел ее на одной из террас. Она стояла у балюстрады и смотрела на море. Он попытался успокоить девушку, обняв ее за талию и покачивая слегка из стороны в сторону.

— Не стоит так расстраиваться. Это была просто шутка.

— Шутка?.. Но весьма отвратительная. И сама она совершенно отвратительная женщина… В чем ее привлекательность? Можешь ты мне объяснить?

Гай пожал плечами:

— Ты права, она — сама противоположность прекрасному, но ведет себя как первая красавица. Я даже сомневаюсь, что есть ли у нее школьное образование. Но сама она считает себя очень и очень умной, к тому же талантливой актрисой. Поэтому и все вокруг думают так же. Поэтому как бы она себя ни вела, что бы ни говорила, у нее есть стиль и она умеет производить впечатление. Она производит впечатление, которое не соответствует ее сущности.

«Стиль!.. Производит впечатление!..»

Андрианна угрюмо размышляла над этим. Ее мама была, конечно, красивой и изысканной женщиной. Ее прекрасное лицо было в полной гармонии с ее душой. Но стиль? Умение произвести впечатление? Вряд ли. Может быть, потому ее мама была так обделена жизнью, а у этой суки Беатрис было все и даже больше?

Андрианна пыталась понять:

— Значит, все эти кривляния, все выкрутасы, балаганные наряды, грубый голос и грязные шутки — все это ты называешь стилем и умением произвести впечатление? Разве вообще все это имеет какое-нибудь значение? И важнее…

Гай ласково провел пальцем по ее щеке:

— Важнее чего, моя дорогая?

— Важнее обаяния, женственности, красоты?

Ее собственная мама была несомненно красивой, и сама она была красива — многие ей говорили об этом. Гай же твердил ей об этом ежедневно.

Она внимательно следила за лицом Гая, ожидая ответа. Она хотела, чтобы он подтвердил ее правоту, но, пожалуй, впервые не увидела на его чувственных губах улыбки, а в глазах блеска. Гай, казалось, даже был серьезнее, чем когда бы то ни было, на него нашла меланхолия.

— Быть обаятельной, конечно, важно, но не слишком важно для чего-то долговременного. Быть же красивой, конечно, очень важно, и ты очень красива. Но, — он грустно покачал головой, — это как родиться в богатстве, но с каждым годом становиться чуть беднее…

Андрианна была изумлена, не до конца понимая, о чем он говорит. Неужели внутренняя красота не имела вообще никакой цены, а красота внешняя обречена на смерть? Неужели важными были лишь умение кривляться и производить впечатление? Ей это казалось циничным и мелким.

— Ты говоришь, как моя тетушка Хелен, — возмутилась Андрианна. — Она ни во что не ставит чистосердечность и согласится с тобой на все сто, что главное — устроить представление и произвести впечатление.

— Пойдем скорее, — неожиданно сказал Гай, схватив Андрианну за руку, и потянул ее за собой по мраморной лестнице на второй этаж виллы. Он вел ее за собой, пока они не достигли самого дальнего помещения и не вошли в огромный зал с двадцатичетырехфутовым потолком, раскрашенным, как своды собора: было много голубого неба, белых облаков и золотых ангелов.

Андрианна оглянулась и замерла в изумлении. Стены были увешаны картинами так плотно, что не оставляли ни малейшего просвета. Здесь была немыслимая смесь итальянской живописи XVI–XVII веков, фламандских натюрмортов, раннего Пикассо, и, казалось, все французские импрессионисты тоже были здесь.

— Я даже и не знала, что у вас есть картинная галерея. Почему ты не показал мне ее сразу?

Гай не ответил и подвел ее к нише, в которой висели две большие картины. Одна принадлежала кисти Джона Сингера Сарджента. Это был портрет высокой властной женщины в длинном красном платье, живописной шляпе. Ее рука спокойно опиралась на зонтик. Сама женщина привлекала больше, чем ее красота. Но сравнение с соседней картиной придавало портрету еще более драматическое звучание. Рядом висел портрет белокурой голубоглазой женщины. Ее волосы были аккуратно уложены, она была чрезвычайно мила, на ней было платье в цвет ее глаз, на шее — нитка жемчуга, а на коленях — маленькая собачка.

Картина была превосходной, но что-то в ней тревожило Андрианну. Она поняла, что именно. Хотя картина и была портретом женщины в голубом платье, но создавалось впечатление, что она сама — лишь фон для нитки жемчуга, для позолоченного кресла в стиле эпохи Георгия III, для милой пушистой собачки, для шелковых блестящих занавесей, пилястр и орнамента на стене. Она служила фоном даже для маленькой картины — голландского пейзажа, отражавшегося в зеркале в стиле Людовика XVI и тоже изображенного на полотне. Вероятно, художник, некий Карлос Брунетти, опасался, что сама женщина не была достаточно ярким образом, и если не окружить ее всеми этими предметами, она просто растает, как легкая дымка…

Андрианна вновь взглянула на полный драматизма портрет Сарджента и на портрет Брунетти и увидела, что они были различны, как день и ночь. Женщина на портрете Сарджента была настолько яркой личностью, что никакого иного контрапункта, кроме черного изящного зонта, ей не требовалось. Блондинка же со всей своей тихой элегантностью растворялась среди окружавших ее предметов.

Андрианна поняла, почему Гай привел ее к этим двум портретам. Смотря на первый портрет, было невозможно говорить, слова застревали в горле. Наконец, она спросила:

— Кто это?

Гай не стал спрашивать, какую женщину она имеет в виду.

— Женщина в красном — герцогиня… Такая-то или какая-то — не имеет значения. Женщина в голубом — была моей матерью.

— Была?

— Была. — Гай заглянул Андрианне в глаза, и она заметила, что его взгляд увлажнился. Потом он отвернулся. — Она покончила жизнь самоубийством, когда ей было двадцать девять лет.

— Какой ужас! Как? Почему?

— Она перерезала себе горло.

— Боже мой! Но почему?

Он вновь повернулся к девушке. Слез в глазах Гая больше не было, а голос звучал безжизненно.

— Она находилась в санатории, в Швейцарии. Говорят, она была немного не в себе, — он постучал по голове, — поэтому ее отвезли лечиться. Но я подозреваю, что ей было плохо на сердце, а голова у нее была ясная. Понимаешь, о чем я говорю? Французы называют это «шагрэн д'амур» — сердечная печаль.

Андрианна ничего не сказала. Гаэтано грустно улыбнулся:

— Видишь ли, я думаю, что моя мама совсем не умела себя подать и не понимала, что такое производить впечатление.

— Бедный Гаэтано! — Андрианна обняла Гая и прижала его к себе. — Сколько тебе тогда было лет?

— Почти девять. Отец сказал, что я должен отнестись к ее смерти как мужчина, а когда я на самом деле стану взрослым мужчиной, то сам во всем разберусь. Но, наверное, и тогда мне все уже стало ясно.

Андрианна не совсем поняла его слова. Но она лишь знала, что Гаэтано, как и она, потерял мать в детстве. Что и его мать, и ее были истинные леди — но слишком слабы духом.

— Я понимаю, — прошептала она. — Моя мама умерла, когда мне было семь лет, и она тоже была…

— Отчего она умерла?

— Не знаю точно. Может быть, она тоже сама поставила точку в своей жизни? Может быть, ей тоже не хватало умения произвести впечатление и сердце ее было полно печали. Гай и Андрианна стояли перед картинами, обнявшись, соединенные в печали, как никогда не были соединены в радости.

Андрианна осталась в комнате одна и стала готовиться ко сну. Она решила рассмотреть свое обнаженное отражение в зеркале и убедиться, так ли она красива, как говорит Гаэтано. У нее были большие блестящие глаза загадочного янтарного цвета, привлекавшие так многих. У нее были высокие скулы, делавшие ее лицо удлиненным и изысканным. Этим скулам завидовали все девочки в «Ле Рози». Подбородок не слишком выдавался, но и не был втянут. Кожа ее была чистой и гладкой. И все были едины в том, что темная шапка волос — одна из самых привлекательных в ней деталей. Таким было лицо.

Она пробежала пальцами по нежным и твердым грудям, которые ее подружка Пенни называла «хорошими солдатами» — они стояли аккуратные и подобранные. Ее рука скользнула на талию — узкую, плавно переходящую в округлую линию бедер, ровно на десять дюймов шире талии.

Но что из того, если она и на самом деле красивая? Андрианна была уверена, что не умела себя преподнести и у нее не было стиля. Вероятно, не обладая этими качествами, женщина умирала молодой, а жизнь ее была печальна.

Она вспомнила, как убежала из-за стола, когда злобная ведьма Беатрис стала над ней насмехаться, и преисполнилась презрения к самой себе. Ей надо было остаться на месте, встать во весь рост с гордо поднятой головой, во всей красоте цветущей молодости, чтобы особенно уродливо выглядела эта актриса, значительно старше Андрианны. Ей надо было сказать что-нибудь эдакое и окончательно сразить вульгарную Беатрис.

Она могла бы процитировать кого-нибудь из великих поэтов. Все сразу поняли бы, что Беатрис была способна лишь сочинять грязные, омерзительные стишки, а Андрианна была умна и образованна. Она размышляла, какую именно цитату и с каким именно комментарием можно было бы продекламировать, выдав ее даже за свое собственное сочинение. В конце концов, вряд ли кто-нибудь из присутствующих сумел бы разгадать этот мелкий обман.

Что же, в следующий раз именно так она и поступит, решила Андрианна и легла в постель, ожидая Гая, который каждый вечер приходил к ней с тех пор, как они жили на вилле.

Но на этот раз Гай не пришел, и она мучила себя вопросами и сомнениями, что именно она сделала не так.

Наконец Андрианна заснула, решив, что отныне будет женщиной самого изысканного стиля и сумеет произвести на кого угодно сногсшибательное впечатление.

На следующий день Андрианна поднялась раньше всех на вилле, надела купальник и пошла в Ла-Скалера, на самый дальний от виллы пляж. Гаю придется немало ее поискать — это будет достойным наказанием за то, что он покинул ее прошлой ночью.

На пляже не было раздевалок, поэтому, искупавшись, Андрианна просто легла на песок, купаясь в теплом и ласковом солнце, подставив лицо его лучам. Она так мало спала ночью, что почти сразу задремала, думая сквозь сон, как скоро Гай найдет ее здесь.

Когда Гай проснулся, то подумал об Андрианне лишь в третью очередь. Сначала он подумал, что голоден, потом — что нужно принять душ. По пути в столовую он постучал в дверь к Андрианне. Она не ответила, он постучал еще несколько раз, а потом решил не тревожить ее больше.

На застекленной террасе уже был накрыт стол и собралось несколько человек: его отец, Беатрис, леди Патрисиа, промышленник Силвио Пуччи и его друг, маленький человек восточного типа, получивший прозвище «Марко Поло», а также принцесса Марита Кортина, наследница из Оклахома-Сити. Все живо обсуждали, чем именно заняться сегодня.

Вопрос быстро разрешился после того, как одна из сестер Черрути, владелица мавританского домика на побережье, пригласила всех желающих поехать к ним покупаться, потом пообедать, потом потанцевать, потом отведать несколько изысканных коктейлей. Она вот-вот ожидала почетную гостью — принцессу Грейс, поэтому решение необходимо было принять немедленно и ехать в том, в чем есть, не теряя времени на переодевание.

Джино решил, что поедет морем, на яхте, а все остальные пусть присоединятся к нему или добираются сами. Он пошел будить своих гостей.

Гай вновь постучал в дверь Андрианны, чтобы предупредить ее об отъезде. Он вновь не получил ответа и решил оставить все как есть, тем более что времени в запасе совсем не оставалось. Тем более, если ее не слишком-то развлекла итальянская актриса Беатрис, вряд ли она будет осчастливлена знакомством с бывшей американской актрисой, ставшей принцессой Монако.

Когда Андрианна очнулась от сна, голова ее раскалывалась, тело покраснело, а сама она чувствовала такую слабость, что еле встала на ноги. Ноги не слушались, она попросила помочь ей других купальщиков, которые пришли в ужас от того, как она обгорела на солнце.

— Боже мой, как долго вы лежали на солнце? — спросила ее женщина. Андрианна попыталась ответить, но не могла связать и двух слов.

Наконец она сумела объяснить, что живет на вилле Форенци. Двое мужчин взялись доставить ее туда. Гости, оставшиеся на вилле, ужаснулись тому, как она обгорела, и посоветовали слугам побыстрее уложить ее в постель. У Андрианны поднялась температура, ее била лихорадка, и она еле стояла на ногах.

Когда несколькими часами позже вернулись Форенци, Джино вызвал врача, а Гаэтано сидел рядом с ней на краю постели, держа ее за руку, утешая, как мог, и целуя кончики ее пальцев.

Доктор Ронселло заявил, что никогда в жизни не видел такого солнечного удара. Он прописал Андрианне постельный режим и целый набор масел и мазей.

— Но я не только обгорела, — запротестовала Андрианна, еле шевеля растрескавшимися губами. — Я еле могу говорить, а руки и ноги стали как каменные.

— Солнечный удар, моя девочка, — очень серьезная вещь. Вы сделали огромную глупость, что остались спать на открытом солнце, — сказал ей доктор с упреком. — Солнце в больших дозах очень вредно. Некоторым же людям оно просто противопоказано.

Но доктор все же был озадачен ее тяжелыми ожогами и аллергической реакцией. Хотя девушка и была англичанкой, но кожа ее не была слишком бледной, а темноволосые люди имеют повышенный иммунитет к солнечным ударам.

— Надеюсь, через несколько дней все прояснится. Оставайтесь в постели, смазывайте ожоги маслами и мазями, а в следующий раз не выходите на солнце без широкополой шляпы. Если же вдруг решите поспать на солнышке — прихватите с собой большой зонт. Хорошо?

Несколько следующих дней Андрианна не поднималась с постели и не выходила из комнаты. Она не хотела, чтобы кто-нибудь из гостей, особенно Беатрис, увидели ее с красной облупившейся кожей.

Гай был к ней очень нежен и внимателен, понимая, что часть вины за ее нынешнее состояние лежит на нем. Он часами находился у ее постели, вместе с ней завтракая и обедая. Они играли в настольные игры (Гаю особенно нравилась «монополия».) Гай постоянно поддразнивал Андрианну, говоря, что она не так уж плохо выглядит, она же чувствовала, однако, что он становится беспокойным.

В десять вечера, соскучившись по Гаю, которого не видела с обеда, Андрианна поднялась с постели. Она надела кимоно с изысканной вышивкой, подаренное ей Джино, чтобы немного отвлечь от болезни, и отправилась на поиски Гая. Она нашла его в комнате для игры в карты. Он стоял на коленях перед Беатрис де Аяла и занимался тем, о чем Андрианна читала в энциклопедии по сексу.

Андрианна оцепенела. Она читала об этом в соответствующих книгах вместе с Николь и Пенни, теперь же могла увидеть все своими глазами.

Андрианна в ужасе смотрела на актрису, которая, кажется, уже пребывала в экстазе и торжествующе в упор смотрела в глаза Андрианне. Гай продолжал ласкать ее, даже не заметив, что в комнату кто-то вошел. Андрианна не стала ожидать развития сцены и бесшумно вышла из комнаты.

Позже, когда к ней пришел Гай, она не смогла удержаться от злых упреков:

— Как ты мог? Эта ужасная женщина!

Гай был огорчен, но не происшедшим, а тем, что его застали на месте преступления. Андрианне это было совершенно ясно.

Он испытывал лишь некоторое раскаяние, объяснив Андрианне, что не стремился доставить удовольствие себе или актрисе, но хотел лишь сделать приятное своему отцу.

— Сделать приятное своему отцу?.. Я не понимаю…

— Я объясню тебе. Видишь ли, отец увлекся белокурой леди Патрисией.

Андрианна недоуменно подняла брови. Гай пожал плечами:

— Это правда. Ты ведь знаешь, что иметь дело с Беатрис — одно наказание. Не дай бог, она решит, что ее бросили… А так она вроде тоже при деле. Поэтому я выполнил просьбу отца и развлекал Беатрис, пока отец был занят с Патрисией. Здесь просто не о чем говорить!

— Ну уж нет! Как раз есть о чем поговорить! Значит, твой отец попросил тебя развлечь Беатрис, а ты встал перед ней на колени и уткнулся ей носом в ее… в ее…

Гай сокрушенно покачал головой:

— Давай не будем продолжать, а то все можно испортить. Я оказал своему отцу услугу. Теперь, может быть, забудем об этом прискорбном эпизоде и не будем тратить время зря? Лучше насладимся оставшимися двумя днями каникул.

Но Андрианна была не способна забыть о происшествии. Она считала, что обязана поговорить с Джино Форенци, какое бы уважение она к нему ни испытывала. Она решила дождаться удобного случая и поговорить с ним наедине.

Наконец такой случай представился. Андрианна нервничала и, запинаясь, все же спросила Джино, как он мог попросить своего сына развлекать такую женщину, как Беатрис? Сначала Форенци рассердился, потом тон его стал холодным, потом он загрустил…

— Простите моего сына, — попросил он извиняющимся тоном. Он еще молод, ему надо многому научиться, как молодому животному.

Значит, она должна была простить Гая за ложь, потому что отец не просил его развлекать Беатрис подобным образом? Или она должна простить измену? Относился ли сам Джино серьезно к верности и измене? Николь когда-то говорила ей, что французы и итальянцы едва ли знают значение слова «верность».

Очевидно, у Андрианны был очень растерянный вид, потому что Джино улыбнулся ей:

— Будь вы моей дочерью, малышка, я бы сумел вас убедить, что никогда не стоит воспринимать всерьез слова моего сына или какого-нибудь иного молодого животного. По крайней мере до той поры, пока мальчик не превратится в зрелого мужчину, а может быть, и после этого не стоит…

Судя по всему, совет, который Джино дал Андрианне, означал, что он все же сердится на своего сына. После обеда она подслушала их разговор, обрывки которого доносились через дверь в библиотеку.

— Как ты смеешь? В моем доме!

— Какая разница? Она же не твоя жена, а обычная шлюшка.

— Не в этом дело. Мальчишка не имеет права заниматься любовью с чужой женщиной, тем более если это любовница его отца.

— Значит, этот человек должен быть по-отцовски снисходительным.

— Может быть. Но лишь в случае, что сын ведет себя по-мужски, а не как проститутка.

— Тогда, видимо, отец должен показывать хороший пример.

— Ты только и делаешь, что доставляешь мне хлопоты, с тех пор как…

— С тех пор как — что? Как умерла моя мать? И кто виноват, что она умерла с перерезанным горлом, как свинья? Но она-то не была свиньей. Свиньями были все твои женщины после ее смерти…

— Я предупреждаю тебя, Гаэтано. Прежде всего, научись говорить вежливо, если ТЫ будешь зарываться, то не получишь от меня впредь ни лиры.

— Я найду где взять денег. Увидишь. Но вот меня ты не увидишь больше никогда.

— И чем же ты станешь заниматься? Продавать себя богатым американским путешественницам, которые отдыхают на Ривьере? Кажется, ты преуспел в этом занятии прошлым летом в Ницце.

— Они, по крайней мере, забавны, не то что твоя шлюха.

— Да неужели? Что же ты тогда к ней липнешь? Неужели чтобы отомстить мне?

Но вскоре голоса их стали мягче, и Андрианна вдруг поняла, что отец и сын плачут.

— Гаэтано, сынок, ты должен понять, что хорошо, а что плохо. И надо, наконец, научиться понимать, когда время веселиться, а когда время быть серьезным. Как иначе ты собираешься возглавить мою компанию?

— Я стану таким, папа. Дай мне только время.

— Но как много времени тебе понадобится?

Гаэтано что-то пробормотал, Андрианна не расслышала, что именно. Потом они оба рассмеялись, и стало тихо. Вероятно, и отец и сын решили выпить немного коньяку в знак примирения.

Конечно, ей было приятно услышать, что они помирились, но она была и разочарована. Ни разу во время разговора не прозвучало ее имя! Как будто измена Гаэтано не имела никакого к ней отношения.

Неожиданно Андрианна вспомнила разговор, который состоялся у них перед отъездом на каникулы. Ей пришло в голову, что уже тогда Гай знал, что обязательно ее разочарует.

Когда они вернулись в школу, Андрианна уже простила Гая. Гай, в свою очередь, простил ей то, что она нажаловалась отцу, — по его мнению, это было в высшей степени бесчестно.

Андрианна же вернулась назад в «Ле Рози» более умной женщиной, чем до знакомства с Бедламом. Она прониклась убежденностью, что на самом деле не стоит так уж полагаться на Гаэтано. К тому же их отношения уже никогда не станут прежними…

Она поняла и две другие вещи. Первое, что стиль и умение себя преподнести гораздо важнее в женщине, чем ее подлинные добродетели. Второе, что ей ни в коем случае нельзя лежать на солнце.

* * *

Андрианна вынула одну розу из вазы и понюхала. Ее аромат стал острее, чем накануне. Как странно, что цветы, умирая, источают более сильный и более сладкий аромат, хотя красота их постоянно блекнет…

12. Во вторник в полдень

Был уже полдень, когда, наконец, из лифта вышла Андрианна. Она была в шубе — Джонатан сразу заметил ее появление в холле. Он долго ждал, но ее появление застигло Джонатана врасплох — он даже не сразу успел закрыть лицо газетой. Как только она прошла мимо и не спеша вышла через центральный подъезд на Пятую авеню, Вест вскочил и бросился через боковую дверь на Пятьдесят девятую авеню, обежал угол здания, вскочил в лимузин, с размаху хлопнул дверцей и проревел Ренни:

— Она выйдет через секунду. Заводи машину и будь готов ехать за ее лимузином.

— Значит, вы ее все же поймали, — заметил Ренни.

Андрианна вышла на улицу, оглянулась по сторонам, как будто хотела сориентироваться, потом спросила о чем-то швейцара и пошла по улице.

— Она идет пешком! — воскликнул Джонатан взволнованно.

Как это происходит в детективных фильмах? Один полицейский передает другому по радиотелефону: «Объект движется пешком в южном направлении».

— Она движется на юг по Пятой авеню.

— Мне не отставать от нее?

— Да. Езжай очень медленно, так, чтобы держаться чуть позади.

— Нет проблем, — откликнулся Ренни, — если только ребята за мной не выпрут меня на тротуар.

Проблем, однако, не возникло, потому что на улице было много заторов, и машина продвигалась максимум на пару футов в несколько минут.

Они увидели, что Андрианна перешла на южную сторону Пятьдесят седьмой авеню и повернула направо. Джонатан буквально взорвался:

— Куда она идет? Она повернула на запад.

Ренни пожал плечами, повернув на очередном перекрестке направо.

— Может быть, она просто прогуливается? Глазеет на витрины. Многие приезжие любят поглазеть.

— Может быть… Я пойду за ней пешком. — Джонатан уже открыл дверцу и начал выходить из машины на ходу. — Ты следуешь за мной. Если будет необходимо, я снова сяду в машину.

Не обращая никакого внимания на движение, он перешел на южную сторону улицы, прекрасно сознавая, что ведет себя несколько необычно, как бы даже плохо контролирует свои действия. Ему бы и в голову не пришло так неосторожно переходить улицу у себя в Лос-Анджелесе!

Он видел, как Андрианна завернула в «Русскую чайную». В Лос-Анджелесе этот ресторан был известен как место встречи воротил от шоу-бизнеса, контролировавших Восточное побережье. Там они в компании звезд ели блины с черной икрой.

Очевидно, у Андрианны в ресторанчике была назначена встреча. Но с кем? Последовать за ней внутрь он не мог — она сразу бы заметила его.

Вест заметил Ренни, медленно ползущего вдоль противоположной стороны улицы. Джонатан помахал ему рукой и вновь врезался в поток автомобилей — какое-то такси резко затормозило прямо рядом с ним, и шофер забористо выругался.

Джонатан нетерпеливо спросил Ренни:

— Видишь этот ресторан через улицу?

— Вы имеете в виду «Чайную»? Конечно.

— Она вошла туда. Я хочу, чтобы ты тоже зашел внутрь, пообедал и выяснил, с кем она.

— Как же я определю, с кем она будет обедать? Я не знаю в лицо всех обитателей верхних этажей.

— По крайней мере, опишешь мне его.

— Хорошо. А как же машина? Я не могу оставить ее посреди Пятьдесят седьмой авеню.

— Я отгоню ее.

— Вы?

— Да, я.

— Вы просто большой ребенок, — сказал Ренни с сомнением. — Вы слышите хотя бы, что нам сигналят. Мы мешаем движению.

— Тебя это не касается. Выходи и иди в «Чайную». Не беспокойся обо мне. Я из Калифорнии, а там мальчики садятся за руль раньше, чем учатся ходить.

— Мистер Вест, закройте, пожалуйста, дверцу, пока ее не снесла какая-нибудь машина. Этот автомобиль принадлежит фирме, где я работаю, и у вас наверняка нет соответствующей водительской лицензии. Кроме того, сам я в форме, и метрдотель сразу выкинет меня из ресторана — я даже не успею взглянуть на вашу леди.

«Моя леди? О нет, Ренни. Она не моя, и я совсем не уверен, что она леди».

— Слушай Ренни, я предлагаю тебе переехать в Лос-Анджелес и работать в моей фирме. Ты будешь получать вдвое больше того, что имеешь сегодня.

— В качестве кого? — нахально спросил Ренни. — Вашего шофера или вашего личного сыщика?

Джонатан рассмеялся:

— Я предлагаю тебе совмещать должности.

Ренни давно мечтал переехать в Калифорнию, где было двадцать дождливых дней в году и постоянно действующие ипподромы.

— Я согласен, мистер Вест, но вы не спросили меня, какое жалованье у меня сейчас.

— Еще не спросил. Главное, что ты согласился. А теперь послушай, что надо делать. Ты войдешь в ресторан и скажешь, что тебя прислали за клиентом — назови любое имя. Пока они будут проверять, есть ли такой клиент в ресторане, у тебя будет время, по крайней мере, посмотреть, с кем она обедает. Можешь даже разыграть простака и сказать что-нибудь вроде: «Вот тот джентльмен за столиком с леди — как его зовут, у меня чувство, что именно он и есть мой клиент. Как знать? Может быть, тебе назовут его имя просто, чтобы доказать, что ты ошибаешься.

— Да, я смог бы так сделать, — Ренни вышел из машины. Джонатан сел за руль. — Кого мне спросить? Может быть, Рудольфа Пинкни?

Джонатан улыбнулся.

— Рудольф Пинкни? — Да, он не ошибся в Ренни. Он явно человек с воображением. — Хорошее имя, — одобрил он.

Минут через десять Ренни вернулся. Джонатан уже припарковал машину рядом с автобусной остановкой.

— Она обедает не с мужчиной, — доложил он. — С ней леди. Высокая, рыжая, яркая девка…

— Пенни, дорогая, ты выглядишь прекрасно, как никогда. — Андрианна была восхищена и не скрывала этого.

Пенни стала красивой, стройной женщиной, нашедшей, наконец, свой стиль. В шестнадцать лет она была привлекательной девчонкой, ищущей свой собственный образ, — единственное, что в ней было тогда выдающимся, так это бюст. Со времени их последней встречи в Лондоне бюст Пенни стал заметно больше. Тогда она присутствовала на премьере, где Андрианна играла одну из главных ролей. Рыжие волосы, заплетенные в косы, придавали ее облику особое обаяние. Однако в Пенни появилось и еще что-то, и Андрианна решила выяснить, что именно.

Она внимательно изучила свою подругу. На ней была кашемировая шаль, соединенная золотой цепочкой на талии, черное пальто небрежно накинуто на плечи, на запястьях позвякивали золотые браслеты — этой моды Пенни придерживалась еще в годы учебы в «Ле Рози». Наконец, Андрианна решила, что у Пенни изменилось выражение лица, иным стал облик. У нее был вид кошечки, которая только что обнаружила горшочек с жирной густой сметаной.

— Пенни, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть. Ты как солнышко после дождя!

— Ты говоришь так, потому что ты англичанка, — сказала Пенни, хихикая и успевая поддеть целый блин с зернистой икрой, сметаной, взбитым яйцом и луком. Она аппетитно откусила хороший кусочек, не потеряв ни одной икринки. — Англичане всегда все сравнивают с солнцем. Цыпленок говорил, что все англичане страдают солнечной недостаточностью.

Пенни сделала хороший глоток ледяной водки.

— Цыпленок?

— Хэролд Пул, мой первый любовник. Помнишь? — спросила Пенни сухо.

— Да, конечно, я хорошо помню Хэролда. Разве не с вами отмечали в Ритце ваш побег? Я не знала, что ты зовешь его Цыпленком.

Пенни засмеялась:

— Это мама так его назвала, и прозвище пристало к нему. Я привезла его домой в Техас, и мама сказала: «Пенни, я всегда мечтала, чтобы ты вышла замуж за английского аристократа, но для этого цыпленка ты — просто старая задница!»

Теперь засмеялась Андрианна:

— Неужели она так и сказала?

— Сказала! Конечно. Папа, правда, прореагировал по-другому. Он сказал, что я сама цыпленок, чтобы выходить замуж за старую задницу, у которой титулу недоставало долларов. Но знаешь, у него была масса достоинств. — Пенни допила водку, заказала официанту еще и грустно вздохнула. — Интересно, кто сейчас называет его Цыпленком…

Андрианна постаралась вложить в голос как можно больше сочувствия:

— Пенни, дорогая! Ты все еще грустишь о нем и жалеешь, что вы развелись?

Пенни широко открыла глаза:

— Грустить о нем? За кого ты меня принимаешь? Конечно, я не грущу о нем. Как тебе это пришло в голову. Я о нем и не вспоминала уже сто лет. — Она покачала головой. — Я смотрю, ты совершенно не изменилась и, как всегда, неисправимо сентиментальна, старушка Энни.

Андрианна рассмеялась и взяла немного шашлыка. Дело было в том, что сентиментальность в ней будили только Пенни, Николь и Гай.

— Но что бы ты ни говорила, Цыпленок был настоящим джентльменом по сравнению с Риком. Рик Таунсенд был грандиозным ублюдком, которого когда-нибудь видел Техас. Ты же знаешь, в Техасе все грандиозно — даже ублюдки.

— Но ты любила его, когда выходила за него замуж. Я помню, ты так говорила.

— Да, я думала, что любила его, но это же несколько иное, чем действительно любить. Конечно, после Цыпленка Рик Таунсенд — был просто золотом — в прямом смысле слова. Но после Цыпленка… Маму и папу, конечно, привлекали европейские аристократические титулы, но они очень хотели, чтобы я вышла замуж за настоящего техасского парня и…

Официант принес новый бокал с водкой, Пенни сразу отпила из него и заказала бутылку. Потом она поправила пальто, которое постоянно соскальзывало с плеч, и продолжила рассказ не переводя дыхания:

— Давай смотреть правде в глаза. Рик был высокий и очень красивый, у него были огромные ранчо и бесчисленное количество буровых вышек. Я же решила, что уже однажды испробовала импортный товар — теперь надо было проявить чуточку патриотизма. Знаешь этот лозунг: «Покупайте американское!» И что же я получила за свой патриотизм? Ты уже хорошо знаешь ответ на вопрос. Сломанную челюсть.

Андрианна несколько раз слышала эту историю, но не собиралась останавливать Пенни. Она видела ее не чаще раза в год, а разве хорошие друзья не для того существуют, чтобы дать выговориться близкому человеку, выслушать его, не прерывая?

— Более того, — продолжила Пенни. — Когда я лежала в больнице с подвязанной челюстью и могла лишь качать головой влево-вправо, чтобы сказать «нет», и вверх-вниз, чтобы сказать «да», залетает мой милый папочка и говорит, что, конечно, Рик был не прав, сломав мне челюсть, но женщина вполне может довести мужчину до такого состояния. Он сам не раз чуть-чуть не врезал моей мамочке, так она доставала его.

Верь не верь, но папа хотел, чтобы я простила Рика, — сам Рик был уже готов мириться, просить прощения и считать дело законченным. А я сидела, как дура, с перевязанной челюстью, не в состоянии даже накричать на них. Я могла только качать головой. Я ведь ничего не смогла бы поделать с этим извергом, даже если ему вздумалось бы стоять передо мной голым! Наконец, мама прислала записку: «Пенни, хочешь ли ты увидеть сукина сына?» Я сказала «нет». Мама тогда спросила меня: «Пенни, ты бы хотела помириться с ним когда-нибудь?» Я снова покачала головой отрицательно. Тогда мама предложила мне немедленно обратиться от моего имени в крупную адвокатскую контору. Ты даже не представляешь, как я кивала головой — вверх-вниз, вверх-вниз…

В тот день, когда я получила свидетельство о разводе и обеспечение на двенадцать миллионов долларов, моя мамочка сказала мне: «Отныне, Пенни Ли, ты свободная и обеспеченная женщина. Тебе незачем больше прислушиваться к нашим советам, да ты их никогда и не слушала. Поэтому я напоследок дам тебе лишь один небольшой совет. Когда ты соберешься выйти замуж в очередной раз, убедись для начала, что твой будущий муж богаче тебя и что он любит тебя, а не твои деньги».

Папа просто разбил мое сердце. Он плакал, давая свое напутствие, хотя я и не знала, плакал ли он из-за меня или из-за себя. Бедняга любил Рика, как сына. К счастью, они сохранили свои хорошие отношения и пару раз в месяц играют в гольф. Папа посоветовал мне в следующий раз выходить замуж за миролюбивого человека, которого не выведут из себя никакие бабские причуды. Папа был убежден, что мой характер все равно не изменишь, и я могу-таки довести до белого каления даже нормального человека. Итак, в результате сегодня я там, где я есть, — закончила Пенни и потянулась за сумочкой из крокодиловой кожи.

Андрианна откинулась назад:

— Там, где ты сегодня. А где именно ты сегодня находишься?

Вместо ответа Пенни прижала свою сумочку к груди и воскликнула:

— Ой, у нас с тобой одинаковые сумочки, только у тебя черная, а у меня коричневая.

Андрианну ото не удивило. Сумочка была дорогая, и ее владелица вполне справедливо могла полагать, что это единственная в своем роде вещь, достойная занять место в коллекции дорогих сумочек. Есть женщины, которые коллекционируют антикварные украшения, даже картины, или иные предметы искусства — «обже д'ар», — а есть женщины, которые вцепятся мертвой хваткой только в сумочку, если та стоит не меньше четырехсот фунтов.

«Мы с Пенни относимся именно к этому типу женщин, — подумала Андрианна. — Мы знаем цену дорогим вещам. Аксессуарам, которые иногда важнее и ценнее, чем платье или костюм от известного нью-йоркского, миланского или парижского модельера. О, да. Мы-то знаем, что отличная сумка и хорошие туфли — безошибочно выделят из толпы женщину со вкусом. Они даже важнее, чем пресловутые стиль и умение преподнести себя…»

— Ты купила свою сумку на Виа Венето?

Андрианна покачала головой:

— Нет, это был магазин в афинском аэропорту. Но хватит о сумочках. Я хочу знать, где именно ты сегодня находишься, как ты выразилась. Об этом мы с тобой говорили…

— Разве?

Пенни достала из крокодиловой сумочки пачку «Мальборо», выудила сигарету, закурила от зажигалки «Бик».

— Что это? — поддразнила ее Андрианна. — Моя подруга Пенни Ли Хопкинс Пул Таунсенд пользуется простой зажигалкой, а не зажигалкой «Данхилл» или «Картье»? Я не верю своим глазам!

Глубоко затянувшись и выпустив затейливое облачко дыма, Пенни сказала:

— Гай заставил меня отдать свою золотую зажигалку горничной в «Отель-де-Пари», в Монако…

— Гай заставил тебя? Гай Форенци? — Андрианна вовремя спохватилась. Она чуть не сказала «мой Гай».

— Да, конечно, Гай Форенци, — сказала Пенни нервно. — Разве среди наших общих знакомых так много Гаев? В общем, мы с Гаем вместе, — она выделила слово «вместе», — поклялись, что бросаем все — сигареты, пилюли, водку, травку, даже ликеры, исключением может быть лишь стакан вина, да и то время от времени. Ты понимаешь, мы вместе. Поэтому не говори ему, что я пила водку. Ты ведь не скажешь? Обещай мне.

— Конечно, — ответила Андрианна почти автоматически, стараясь не показывать, насколько ей неприятен этот разговор.

Она улыбнулась:

— Значит — сбылось? Ты и Гай… вместе? Значит, вот где ты сейчас. Об этом ты и хотела мне рассказать?

— Да. Когда Гай сказал мне, что ты приезжаешь в Нью-Йорк и поселишься в его номере в «Плаца»-отель, мы решили, что я приеду и поговорю с тобой. Расскажу тебе о нас, чтобы кто-нибудь другой тебе не рассказал первым. Вот почему я в Нью-Йорке. Я приехала сюда прямо из аэропорта встретиться с тобой… рассказать самой. Вечером я лечу в Даллас.

Андрианна допила шампанское, заказала официанту еще один бокал, мысленно подбирая слова, которые она скажет Пенни.

— Что же, Пенни, я, как всегда, была рада тебя увидеть, и вовсе не нужно было…

— Но я считала, что нужно. Гай тоже так считал. Что мы просто обязаны все тебе рассказать.

Андрианна через силу засмеялась:

— Обязаны? Но почему? Что бы там ни было между мной и Гаем — это давно ушло в прошлое… Двадцать лет назад. Целую жизнь назад. Боже мой, мне было всего шестнадцать… семнадцать. Целую жизнь назад…

Она взяла бокал с шампанским:

— Но не скрою — я поражена. Ты и Гай! Когда же это все произошло?

Пенни раздавила сигарету и закурила другую.

— В прошлом году, на скачках «Парижский приз». Гай привез Форенци, а я была с Алпертсом. Ты знаешь, Джорджа и Элайн? Они тоже приехали участвовать в скачках. Накануне вечером мы пошли к «Режине», и… ну ты знаешь, как это все бывает. Знаешь, мы друг друга хорошо понимаем, Гай и я. Каждый знает, что именно нужно другому. Отец Гая настаивает, чтобы он остепенился, если хочет возглавить компанию. Он просто жуткий, этот Джино, правда?

— Да нет, я никогда не находила, что Джино — жуткий. — Андрианна по-прежнему аккуратно выбирала слова. — Иногда он бывает утомителен, это верно. Но я всегда считала его прекрасным человеком. Очень сильный. Теплый, заботливый, очень добрый.

— Не будем о нем, пожалуйста. Джино хочет, чтобы Гай остепенился, моих родителей Гай тоже устраивает. Разве можно найти добродушнее, чем Гай? Иногда он может быть плаксивым, но грубым — никогда! Ну а что до маминого совета, то у него в сотни раз больше денег, чем у меня. Энни, мы такая хорошая пара, Гай и я. У нас есть все, что нужно для счастливого брака.

— Брака? Вы с Гаем женитесь?

— Да, конечно, брака. О чем же, по-твоему, я говорила? Еще об одном приключении? Главное же, Энни, я по-настоящему влюблена! По уши влюблена! И уверена, что Гай так же точно влюблен в меня. Кроме того, он меня сексуально очень притягивает. Почему бы мне и не влюбиться в Гая? Его глаза. В них можно утонуть — а какой он в любви! О, я просто умираю. Но я не буду тебе об этом рассказывать, пусть у тебя и было это с ним двадцать два года назад. Или рассказать? — спросила она скромно.

Она взглянула на Андрианну:

— Андрианна, ты что-то бледная. Ты на самом деле все спокойно восприняла?

— Конечно. Гай и я остаемся друзьями уже долгие годы. Когда бы мне ни понадобилась его помощь, он здесь, рядом. И у меня тоже для него всегда есть особый уголок в сердце. Он всегда будет мне дорог, как и ты, Пенни.

Она взяла свою подругу за руку и слегка пожала ее:

— Но мы с ним давно не любовники, все закончилось в Коста-дель-Сол.

— Ах, Коста-дель-Сол. Какое тогда было хорошее время. Я, правда, была там недолго. Помнишь? Я приехала навестить тебя на неделю, а осталась на два месяца. Никогда не забуду это время. Мы едва ложились в постель — я имею в виду, чтобы спать… Это было лучшее время моей жизни. Боже, как мы наслаждались жизнью! Мне кажется, тогда Гай мне понравился в первый раз. Он был как бог. Бронзовое мускулистое тело, копна курчавых волос. И такой обаятельный и противный одновременно. Да какая девушка устояла бы перед Гаем Форенци? — Пенни вспыхнула. — Ты не сердишься, что я тебе все рассказываю?

— Пенни, не будь дурочкой. Ты, я, Гай были всего лишь детьми, которые играли во взрослых. Развлекались всю ночь напролет и отсыпались на пляже днем. Пили, танцевали, развлекались на вечеринках, когда весь мир сходил с ума от Вьетнама. Когда происходила масса вещей, о которых мы даже не подозревали… — Голос ее дрогнул. — Все это было безумно давно, и мы были лишь детьми. Нет, Пенни, я ничуть не сержусь. Я очень счастлива, что два моих любимых человека собираются пожениться и будут счастливы всю оставшуюся жизнь. Я желаю вам с Гаем только счастья!

Она чувствовала, что говорит совершенно искренне, она желает им только добра, она желает им любви.

— И все же это было самое лучшее время, — настаивала на своем Пенни. — Марбелла. Коста-дель-Сол. Мы трое вместе.

— Да, конечно, это были лучшие времена.

Прошло двадцать лет, и она не любила Гая той пылкой любовью, которая возможна в семнадцать лет. Именно поэтому она никогда больше не вернется в Коста-дель-Сол. Когда кто-нибудь в ее присутствии упоминал Марбеллу, она морщилась: «О, это Коста-дель-Сол? Оно уже давно не то, как прежде. Я и не подумаю туда больше поехать…»

Ей на ум пришли первые строчки из «Сказки о двух городах»: «Это были лучшие времена, это были худшие времена…»

13. Лондон и Швейцария. Весна 1968 года

Самые лучшие и самые худшие времена начались вскоре после того, как Андрианна и Гай вернулись в школу после каникул в Порт Эрколе, а Хелен вызвала свою подопечную в Лондон. Вновь причиной визита стала смерть и необходимость войти в права наследства, оставленного Эндрю Уайтом.

Они сидели вдвоем в гостиной — это была любимая комната Хелен, где ее «тетка» могла заниматься сразу несколькими делами: разговаривать, наслаждаться своими сокровищами — картинами и гобеленами ручной работы, одновременно смотреть в окно на Гросвенор-сквер. Вид из окна постоянно напоминал ей о том, как далеко сумела она продвинуться в жизни, вопреки многочисленным недостаткам своего мужа.

— Мы никогда не говорили с тобой на эту тему, Энн, но ты уже взрослая девушка, и я считаю, что ты обязана знать: Эндрю Уайт был твоим подлинным благодетелем. И я надеюсь, что ты уже догадываешься, что именно он — твой отец. Он всегда думал, что может быть твоим отцом, и поэтому взял на себя попечительство над твоими финансовыми делами.

На мгновение Андрианна вспомнила Елену и подумала, что она просто обожала Эндрю Уайта и никто так часто не посещал их дом, как он.

— Да, конечно, он мой отец, — ответила она. — Можете в этом не сомневаться.

— Увы, Энн, был твоим отцом. Его больше нет.

Андрианна сидела на золотой китайской софе в стиле чиппендейл. Ей было не очень удобно сидеть на этом произведении искусства, но слова Хелен заставили ее распрямиться.

— Что вы хотите сказать: его больше нет?

— Я имею в виду именно то, что сказала, Энн. Он умер. Твой благодетель умер.

— Нет! — почти простонала Андрианна.

Хелен засмеялась:

— Неужели ты на самом деле что-то чувствуешь? Это уже слишком.

Андрианна взглянула на свои длинные ногти, покрашенные по настоянию Николь серебряным перламутром. Она утверждала, что именно такой цвет — последний писк моды в Париже. Да, она на самом деле почувствовала печаль и какое-то внутреннее опустошение. Самое интересное заключалось в том, что где-то глубоко в душе она лелеяла мечту. Она представляла, как она и ее отец будут вместе, как они будут любить друг друга и как они вместе будут любить Елену. И вот — настоящая любовь се отца и ее матери умерла. И ее мечты никогда больше не осуществятся. Ее мечта умерла…

Холодный голос Хелен вернул ее к реальности:

— Я вижу, ты опечалена смертью Эндрю. Но, возможно, ты будешь опечалена еще больше. Дело в том, что со смертью твоего благодетеля твое золотое времечко тоже закончилось, дорогая Энн. Средств, на которые ты могла бы жить так, как привыкла, больше нет. Не будет больше школы, не будет больше дорогой одежды, не будет больше денег на привычные расходы. Другими словами, ты отныне можешь рассчитывать лишь на себя.

Андрианна была потрясена. Рассчитывать на себя? А ей только шестнадцать лет!..

— И он не сделал никакого…

— …распоряжения на случай своей смерти? Нет, распоряжения, которое касалось бы тебя, он не сделал. Естественно, так как меня это все тоже касается, я поинтересовалась и выяснила, что ни имущества, ни денег он тебе не оставил. Все очень просто.

«Все очень просто, — подумала Андрианна. — Просто великолепно. Отец-миллионер, который при жизни никогда ее официально не признавал — не говорил ей о том, что именно он ее отец, а умирая, просто забыл о ней. Забыл так, как если бы ее и вовсе не существовало».

Она несколько минут сидела, оцепенев от боли. Потом очнулась и спросила:

— А деньги?

— Моя дорогая, ты, наверное, оглохла. Нет никаких денег. Но я тебя не оставлю, конечно. Эндрю открыл два счета — один на твое имя, другой — на мое. Я вручу тебе ту сумму, которая осталась на твоем счету. Имей в виду, делать это я вовсе не обязана. Будем считать, что честь налагает обязанности… — Я выписываю тебе чек прямо сейчас — и покончим с этим. Таким образом, нам ни к чему будет с тобой общаться — и к лучшему. Меня это устраивает. Как ты считаешь?

— Но что мне делать?

— За обучение в «Ле Рози» уплачено вплоть до июня. Так что пока ты можешь там оставаться и закончить учебный год.

— Но, значит, я не смогу закончить весь курс обучения, а я всегда полагала, что…

— Что ты полагала?

— Что, окончив «Ле Рози», я смогу продолжить образование.

Хелен рассмеялась, в ее смехе звучала издевка.

— Ты, вероятно, полагала, что будешь заниматься в своей жизни тем, чем захочешь. Но видишь ли, дорогая, не каждому выпадают такие хорошие карты, кому-то приходится и работать.

Андрианна по-настоящему испугалась и даже забыла, что говорит не с тем человеком, от которого можно ожидать сочувствия.

— Но где я буду жить? Что я буду делать? Что я могу делать? Ведь мое нынешнее образование не дало мне никаких практических навыков. А мне лишь шестнадцать лет…

Хелен усмехнулась:

— Да, шестнадцать. Но не унывай. Уже через год тебе исполнится семнадцать, а еще через год — восемнадцать. Ну а насчет занятия — что-нибудь придумаешь. По крайней мере, до июня ты сумеешь продумать, что именно тебе лучше всего подходит. У меня, кстати, уже есть одна идея. — Она окинула Андрианну взглядом и подмигнула ей.

Девушка была в шоке и не могла произнести ни слова. Хелен подошла к секретеру времен королевы Анны, села и выписала чек.

— У тебя на счету около четырехсот фунтов стерлингов. Но чтобы ты знала, что я не какая-то бессердечная ведьма, я округляю сумму до пятисот фунтов. Сумма кругленькая, и на твоем месте я положила бы ее в банк на черный день. Однако лучше всего тебе купить билет в Калифорнию. Твоих денег на это вполне хватит. Да, я думаю, именно этим ты и должна заняться, — решительно сказала Хелен. — Здесь у тебя никого не осталось, а там — там есть люди, которые знали твою мать и, вероятно, будут чувствовать себя обязанными что-то сделать для се дочери.

«Роза… Хелен говорит о Розе», — подумала Андрианна. Но она не общалась с Розой давным-давно. Когда-то она писала ей письма, отчаянные письма, в которых просила забрать ее домой. Но ответа на свои письма она не получила ни разу. Нет! В Калифорнии она будет совершенно чужой… Чужая в чужой стране. Здесь, в Англии, в Европе, она, по крайней мере, знала, что к чему. У нее были знакомые, близкие друзья — Николь, Пенни и Гай.

Хелен, однако, устроило бы, если она вернется в Америку.

Она хочет, чтобы я уехала. С глаз долой. Но почему? Что я ей, если она не собирается иметь со мной ничего общего? Понятно, что отец хотел, чтобы я покинула его страну и не мешала ему здесь. Или Хелен тоже боится, что я буду ей мешать?

Но она не та женщина, которой можно легко помешать. Здесь что-то другое. Что-то в связи с завещанием? Может быть, по закону она является моим опекуном и не имеет права бросить меня на произвол судьбы? Тем более что мне всего лишь шестнадцать лет. Разве официальный опекун не обязан заботиться о своем подопечном до восемнадцати лет?

Конечно, дело было еще и в ее подложном паспорте и свидетельстве о рождении. Хотя официально у нее было свидетельство о рождении и паспорт, выданные в Англии, но в действительности она — Энн Соммер. Если же это ложь, а это — ложь, то не имеет ли к ней отношение и Хелен? Андрианна решила проверить свою догадку, не замечая протянутого ей чека.

— Но тетушка Хелен, мне только шестнадцать лет, а разве опекун не обязан обеспечить ребенку одежду, еду и крышу над головой, пока он не достигнет совершеннолетия?

Хелен вспыхнула:

— Возможно. Но нигде не говорится о том, какой именно одеждой и едой и какого именно качества должна быть крыша над головой. Или ты хочешь знать в подробностях, что именно гласит закон? Думаю, тебе это может чертовски не понравиться!

— Возможно, и не понравится. Но мы сможем узнать, что именно гласит закон о брошенном ребенке, который вынужден жить под чужим именем с фальшивым паспортом и с фальшивым свидетельством о рождении. Что подумают о той женщине, которая виновна в этом?

Хелен рассмеялась:

— Не думаю, что несчастную, обманутую женщину сочтут виновной. В конце концов, ты носишь имя Александера и предполагается, что ты являешься ребенком его брата. Ну а я — всего-навсего обманутая жена. Ты же понимаешь, все это было сделано по указанию Эндрю от имени Александера. Он, а не я достал свидетельство о рождении, дающее тебе британское подданство, он же достал и паспорт. Да и кому можно задать подобные вопросы? Мертвые сраму не имут. Если же у тебя есть сомнения, нанимай адвоката, и — удачи! Адвокаты же, как и все прочие люди, предпочитают сначала убедиться в твоей платежеспособности перед тем, как шевельнуть хотя бы мизинцем.

Андрианна кусала губы и понимала, что в конце концов будет именно так, как сказала Хелен — жизнь, и от нее никуда не денешься: нет денег — нет власти.

Но тут девушка заметила, что Хелен о чем-то судорожно размышляет — веки ее даже подрагивали от напряжения.

Что именно она думает? Что хотя Энн всего лишь маленькая мушка на стене в ее комнате и укус ее безвреден, но она может доставить мелкие неприятности и нарушить плавное течение жизни.

Да, вероятно, об этом думает ее «тетка»! Сколько же может стоить эта малозначительная, но такая навязчивая мушка? Еще пятьсот фунтов стерлингов? Тысячу? Больше? Она может потребовать и больше!

— Да, тетушка Элен, вы, как всегда, правы, — вздохнула Андрианна. — Я на самом деле мало чего смогу добиться. И вы правы — мне нужно возвращаться в Калифорнию. Там мои корни, и я, в конце концов, не буду мешать вам. Конечно, это немного, но кое-что. Вопрос в том, как же я поеду в Калифорнию, имея фунт стерлингов на своем счету? Пятьсот фунтов — вы сами сказали — хватит лишь на то, чтобы купить билет до Америки.

Хелен оборвала ее:

— Сколько ты хочешь?

— Пять тысяч.

Хелен рассмеялась:

— Ты о себе высокого мнения. Ты не стоишь и половины даже со всеми теми хлопотами, которые можешь вызвать. Но так уж и быть. Три тысячи, включая ту сумму, которую я уже выписала. Бери — или убирайся вон.

— Я возьму.

— Хорошо.

Хелен разорвала старый чек и выписала новый.

— Напоследок небольшой тебе совет: когда ты на коне, не становись жадной. И запомни: больше ты от меня не получишь ни гроша!

Хелен протянула Андрианне чек, и та, выхватив его, радостно сообщила:

— Теперь я иду в банк. Вы не будете так любезны позвонить им, чтобы приготовили мои деньги?

Хелен ее слова позабавили:

— Ты мне не доверяешь? Думаешь, я тебя обману?

— Тетушка, разве не вы научили меня не доверять никому, кроме себя самой, и не надеяться ни на кого, кроме себя?

Перед уходом Андрианна решила задать еще один вопрос, который ее мучил:

— Я хотела бы узнать одну вещь…

— Задавай свой вопрос, чтобы, наконец, покончить со всем раз и навсегда.

— Когда я училась в Хаксли, со мной училась девочка из Сан-Франциско. Она рассказывала, что ее мама была с вами знакома, когда вы там жили. Она рассказывала, что у вас была интрига с моим отцом… еще до моей мамы… Это правда?

— Да, это правда. Это все, что ты хотела узнать?

— Вы любили его? Любили его, на самом деле, как и моя мама?

Хелен опять рассмеялась:

— Это забавное приключение. Только дураки смешивают забавные вещи с серьезными.

— Например, с деньгами?

— Да, с деньгами.

«Хелен, какой бы она ни была — дурой не была никогда, — подумала Андрианна. — А вот Елена была дурой — доверчивой, милой дурой».

Андрианна уже выходила из гостиной, когда Хелен бросила ей вдогонку:

— Кстати, как ты провела каникулы в Порт Эрколе? Это очень разумно, что ты позволила красавчику Форенци пригласить себя. И чем вы там занимались? Я слышала, что Джино очень привлекательный мужчина, очень мужественный. Ну, а между нами, девочками, я всегда предпочитаю мужчин постарше. Конечно, мальчишки полны энергии и силы, у них всегда готов встать, — но мужчины постарше обладают «савуар фэр» — умением и опытом. Ты понимаешь?

Смысл слов Хелен был понятен Андрианне, и щеки ее вспыхнули. «Нет, Хелен не была дурой, — подумала она вновь. — И уж конечно, знала о деньгах все, что необходимо знать. Она знала, как их доставать и как их тратить. Но были вещи, ей неведомые. Любовь, например…»

Поэтому в ответ на колкость Хелен Андрианна лишь с сожалением улыбнулась ей.

Как только Андрианна вернулась в школу, она сразу побежала к Гаю и обрушила на него все свои новости. Но узнала, что и у Гая были свои новости, не менее обескураживающие. В его комнате нашли несколько килограммов гашиша, его выгоняют из школы, хотя в июне он должен был заканчивать весь курс. Угрожают даже выдать его швейцарским властям.

— Гай, ты же обещал мне, что не будешь больше… И твой отец? Он не может тебе ничем помочь?

— Он мог бы, если бы захотел, но он не хочет. На этот раз, сказал он мне, я сам должен выбираться из дерьма. Он умывает руки.

— Но, может быть, он все же поможет тебе? Не позволит же он тебе оказаться в тюрьме?

Гай понимающе улыбнулся:

— Я тоже так думаю. Но я не собираюсь это выяснять.

— А что же с дипломом об окончании?

Гай рассмеялся:

— Ты-то сама куда поедешь и что будешь делать? — Гай вновь засмеялся. — Не беспокойся ни о чем, дорогая. Я буду жить там, где светит солнце и где жить — легко. На юге Испании. Коста-дель-Сол. В Марбелле, чтобы быть совсем точным. Уверяю, жизнь там значительно веселее, чем здесь. У меня там есть друзья. Один близкий друг. Англичанин. Марбелла любимое место преуспевающих англичан. Там великолепная погода. Знаешь, что говорят? Что англичане изобрели дождь, а испанцы — солнце. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, Энни.

«Это было бы как манна небесная», — подумала Андрианна. Даже не дав ей подробно рассказать о своих проблемах, Гай уже предложил ей их решение. Место, куда поехать, чем заняться, свою любовь, наконец. Обучение в «Ле Рози» было оплачено до конца учебного года, но в следующем году она все равно не вернется — так зачем ждать июня?

— Когда мы уезжаем? — спросила она.

Гай обнял ее:

— Ты моя сладкая. Мы поживем здесь еще пару дней до отъезда. Мне нужно время, чтобы раздобыть денег. Очень важно, чтобы мы поехали туда первым классом. Нужно обязательно произвести впечатление.

Андрианна не стала задавать вопросы. Раз Гай говорил, что это важно, значит, это важно. Он лучше ее разбирается в подобных вещах.

— У меня есть немного денег, — предложила она свою помощь. — Три тысячи фунтов.

— Фунты, лиры, франки — неважно. Но три тысячи фунтов? Откуда они у тебя? — спросил он изумленно.

Андрианна была горда собой:

— Я выцарапала их из тетушки Хелен.

Гай тоже был горд своей подругой.

— Брависсимо! Тогда мы уезжаем завтра. Собирай вещи. Можешь оставить свою школьную форму и какие-то старые вещи. А твой багаж? — Он припомнил, что два чемодана, с которыми она ездила в Порт Эрколе, были от Луи Вуиттона. — Все твои чемоданы от Вуиттона?

— Да, — озадаченно ответила Андрианна, не понимая, какое это имеет значение.

— Тогда обязательно забери все свои чемоданы с собой!

Она кивнула. Она делала все, что ей скажет Гай.

Пенни плакала, расставаясь с Андрианной. Хотя это и было безумно забавно уехать до конца учебного года, и не куда-нибудь, а в Марбеллу!

Николь тоже прослезилась, хотя в отличие от Пенни она считала, что Андрианна поступает неправильно. Ее первой реакцией на рассказ Андрианны был звонок мамочке, а та, конечно, сказала, что все это неразумно.

— Мама сказала, что, если бы речь шла о замужестве, выбор единственного сына Форенци был бы превосходным. Но речь идет лишь о безответственном мальчишке, на которого нельзя серьезно полагаться. Да и Джино Форенци вряд ли одобрит женитьбу сына на бесприданнице, не имеющей никаких связей в обществе. Поэтому твой поступок она считает крайне неразумным. Мама считает, что ты плохо кончишь, потому что сам Гай помчится к папочке, как только тот поманит его пальцем. Ты же останешься без обручального кольца и без денег.

— Боже мой! — воскликнула Пенни. — Но кто же говорит о замужестве? У Энни годы и годы впереди, и она еще успеет задуматься над такой скучной проблемой, как брак. Ей же нет и семнадцати, и мы говорим лишь о том, чтобы хорошо провести время!

— Ну и потом — Гай никогда не бросит меня. Я, конечно, понимаю, что твоя мама, Николь, желает мне добра. Но она совсем не знает Гая. Пойми, он на самом деле любит меня. Я могу рассчитывать на него. Да и какой у меня еще выбор?

Подруга предложила ей альтернативу:

— Моя мама — практичная женщина, она предлагает тебе ехать в Париж. Она сама позаботится о тебе. Ты будешь жить с ней… с нами. Она научит тебя необходимым вещам, ты станешь ее секретарем. Ты приобретешь профессию, которая выручит тебя, как бы ни повернулась жизнь.

— Секретарша! — с отвращением сказала Пенни. — Это так же смехотворно, как пойти в няни. Итак, вот что ожидает бедняжку Энн, пока мы учимся, хорошо проводим время, выходим замуж за богатых и снова продолжаем хорошо проводить время… Николь, как ты только можешь предлагать Энни нечто подобное?

— Наверное, потому, что я не знаю, что еще можно предложить.

— Ну и заткнись тогда.

— Пожалуйста, девочки, не спорьте. Николь, я очень благодарна твоей маме — она так добра. Но я все же поеду в Марбеллу с Гаем, и я уверена, что там будет превосходно.

Она была убеждена в своей правоте. Поэтому она не расслышала тихий внутренний голос, который повторил предупреждение Гая не слишком-то рассчитывать на него. Она проигнорировала этот голос. Гай был не просто ее рыцарем, защитником, ее другом. Он был ее единственной любовью!

14. Вторник. Час дня

— С тобой сегодня невозможно говорить, — сказала Пенни с обидой в голосе. — Ты меня не слышишь.

Андрианна тронула подругу за руку:

— Мне очень жаль, я думала о своем. Твой рассказ о вас с Гаем напомнил мне прошлое… ты понимаешь. О чем мы говорили?

— Я спросила тебя — будем ли мы с Гаем счастливы, по-твоему?

— Счастливы? Я думаю, что счастье будет постоянным фоном вашей совместной жизни!

— Хорошо! Теперь скажи мне, стоит ли мне на свадьбу шить белое платье девственницы? Кажется, так не делают, когда речь идет о повторном замужестве, но…

— Сшей белое платье! Сегодня никто не придерживается строгих правил. Какая разница, если кто и скажет что-то. Я не думала, что моей Пенни важно, что о ней говорят. Делай то, что делает тебя счастливой!

Пенни засияла:

— Как хорошо, что ты сказала именно так! У Валентино я видела эскизы белого платья, и мое старое сердце присохло к нему.

Пенни говорила и говорила, к счастью, ее монолог не требовал ответа, и поэтому Андрианна погрузилась в размышления и воспоминания о Коста-дель-Сол, где всем было хорошо жить.

В Марбелле отдыхали птицы высокого полета. Здесь же были и хиппи самых разных национальностей, которые кучковались там и там со своими огромными рюкзаками. Похоже, что у них вообще не было денег. Они слонялись по кафе, спали на пляже, ездили на пароме через Гибралтарский пролив в Танжер и обратно. В Коста-дель-Сол место под солнцем находили и те, у кого было мало денег, но много претензий, и те, у кого было темное прошлое, но кто был достаточно разумен, чтобы уметь жить своим умом.

Жизнь там была хороша и для Андрианны — поначалу. Правда, она не могла сразу решить, в какую именно категорию обитателей можно было отнести их с Гаем. Да и обязательно ли было это делать? Она знала то, что знать было важно — что Гай ее безумно любит (он повторял ей это по нескольку раз на дню), что необходимо уметь себя подать и иметь стиль, а также хороший гардероб и фирменные чемоданы. Всему этому научил ее Гай в Порт Эрколе и перед отъездом из «Ле Рози». Она знала также, что всегда было необходимо ездить первым классом.

Они летели первым классом до Мадрида, сделали пересадку и долетели до Малаги. Дорожные расходы беспокоили Андрианну. Конечно, три тысячи фунтов — большая сумма, но не бездонное состояние. Лететь на эти деньги первым классом казалось ей безумием. Они пили шампанское, которое подал им стюард, дипломатично не поинтересовавшись их возрастом. Андрианна спросила Гая:

— А не лучше ли нам было лететь туристическим классом и сэкономить деньги?

Гай только пожал плечами:

— Всегда нужно лететь только первым классом, потому что не знаешь, с кем именно столкнешься в самолете. Представь только, что Гари Грант, который сидит через два ряда за тобой, увидел бы тебя в туристическом классе. Что он о тебе подумает? Что ты обыкновенная туристка, хотя и красивая, а не стильная светская женщина.

— Гари Грант? Ты шутишь!

Она повернулась и действительно увидела Гари Гранта, который выглядел так же сногсшибательно, как и в своих фильмах.

— В самом деле — Гари Грант! Пенни и Николь умрут, когда узнают, с кем я летела! А с кем он разговаривает сейчас? Знаешь?

— С Одри Хепберн! Я ничуть не удивлен, — сказал Гай самодовольно, как будто он лично отвечал за присутствие Гранта и Хепберн в самолете. — У Одри и ее мужа Мела Феррера в этих местах дом.

— И Гари?

— Вероятно, он приглашен в гости Виндзорами. Или дочерью генералиссимуса Франко, которая замужем за маркизом Вилларверде.

— Ты с ними знаком? — спросила Андрианна очарованно.

— С Виндзорами — конечно, а вот что касается дочери Франко…

— Я не их имею в виду. Гари Грант и Одри Хепберн — ты их знаешь?

— Нет, — ответил Гай, неохотно признавая этот факт. — Но если ты хочешь с ними познакомиться, нет никаких проблем. — Он подмигнул и поднялся со своего места.

— Не может быть! — воскликнула Андрианна.

Она не представляла, что именно сказал Гай Гари и Одри, но уже через минуту все трое весело смеялись, а Гай позвал Андрианну, чтобы представить ее кинозвездам.

Когда они вновь уселись на свои места, Андрианна поинтересовалась, что именно он сказал и как сумел так быстро завязать с ними знакомство. В ответ Гай только фыркнул:

— Нет ничего проще. Достаточно иметь общих знакомых. Кстати, Кари приглашает нас к себе на вечеринку пятого числа.

Итак, Андрианна узнала еще одно правило, необходимое для хорошей жизни: иметь общие знакомства.

Однако это правило немало ее беспокоило. До сих пор Гай привык общаться со своими друзьями, быть с ними на равных. Он не был стеснен в средствах и отвечал приглашением на приглашение. Теперь дело совсем другое. Отныне он окажется в роли, которую всегда была вынуждена играть Андрианна. Он будет находиться в постоянной зависимости от настроения своих знакомых, их щедрости, их расположения. А это означает, что ему придется все время скакать на одной ноге, чтобы понравиться.

С какими-то тремя тысячами фунтов в кармане, которых стало значительно меньше после шикарного полета на самолете, Гай хочет попробовать себя в роли, до того ему неизвестной. Ему придется изучать совсем иные правила общения со своими знакомыми и друзьями. Ему придется учиться быть в их обществе, не располагая деньгами, которые делают возможными быстрые перелеты. Тем более что все вскоре узнают, что более чем терпеливый отец Гая, наконец, лишил его наследства.

Был ли Гай готов к подобному повороту событий? Вопрос мучил Андрианну. Сумеет ли он принять новый стиль жизни? Что он станет делать, когда деньги закончатся? Она подумала, что лучше бы они вовсе не поехали в Марбеллу. Для них это было слишком богатым местом и, следовательно, слишком опасным. Лучше бы они поехали в Париж, где спокойно бы жили на Левом берегу Сены, в студенческих кварталах, среди таких же молодых и безденежных людей, как они сами. Это было бы увлекательно и не навлекло бы больших расходов. Они могли бы поехать в Грецию или даже в Рим.

Менять сейчас что-нибудь было уже поздно. Ей оставалось лишь попытаться убедить Гая не тратить деньги так широко.

— Лететь первым классом просто замечательно, — начала она осторожно, чтобы не обидеть его. — Я была потрясена, когда мы встретили там же Гари и Одри. Но мне кажется, с деньгами надо быть поосторожнее, пока не изыщем способа их зарабатывать. Как ты думаешь? Нам лучше остановиться в каком-нибудь недорогом отеле и найти работу. Я слышала, если не быть слишком разборчивым, можно найти неплохую работу.

— Какую именно? — засмеялся Гай. — Подавать к столу? Мыть посуду? Знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что ты излишне беспокоишься о пустяках. — Говоря это, Гай запустил руку ей под юбку и медленно ласкал ее, подбираясь постепенно к самому заветному месту. Он склонился к ней, нежно целуя ее шею.

— Сладкая моя, оставь все хлопоты мне.

Свободной рукой он позвал стюардессу и попросил принести плед:

— Леди холодно.

Когда молодая женщина принесла плед, он попросил еще один:

— Мне тоже что-то холодно.

Когда принесли плед, он нежно укутал им Андрианну, закрыв ее до самой шеи, и прикрыл себе ноги. Они предавались нежности и ласкам, доведя друг друга до экстаза, в котором утонули все волнения Андрианны о том, как и на что они будут жить в Марбелле.

Когда самолет приземлился в Малаге, Гай немедленно пошел позвонить, Андрианна осталась ждать его в зале.

— Сиди здесь, как послушная английская девочка, жди меня и не разговаривай с незнакомцами. Я вызову машину. Главное, не разговаривай с цыганами — они, знаешь ли, очень любят английских розовощеких англичанок. Я не хочу, чтобы они похитили тебя. Будь осторожна, а то они украдут тебя и продадут по самой высокой цене.

Андрианна рассмеялась, но не над очередной шуткой Гая. А потому, что он посоветовал ей вести себя как «послушная английская девочка». Поле того как она рассказала о тайне своего происхождения, Андрианна почувствовала себя спокойно, на душе стало легко.

— Ты лжец. Я читала, что испанские цыгане обитают в Гранаде, а не в Малаге. Кроме того, у меня не розовые щеки.

— Ты прочла об этом в книжке, да? Не стоит верить всему, что читаешь в книге. Когда ты, наконец, поймешь, что верить нужно только мне? — Он ущипнул ее за щеку. — Ну вот, теперь щечка розовая.

Она смотрела, как он шел к выходу: широкоплечий, с узкой талией, и, как выразилась Пенни, «его маленькая аккуратная попка» обтянута белыми брюками. Что бы ни надевал Гай — выходной костюм, джинсы, лыжные брюки, — он всегда выглядел немного элегантнее окружающих. В нем была природная элегантность. Не оставалось и тени сомнения — Гай был сыном богатого человека и привык иметь все самое лучшее.

— Наш лимузин приедет через несколько минут, — объявил он Андрианне, вернувшись. Однако настроение его заметно ухудшилось. Может быть, человек, которому он позвонил, оказался не так гостеприимен, как ожидал Гай? Андрианна сдержалась и не стала задавать вопросов.

— Лимузин? А мы можем себе его позволить?

— Мы не можем себе его не позволить.

Значит, они ехали куда-то, где было необходимо произвести впечатление.

— Ты еще не сказал мне, куда именно мы едем.

— Мы остановимся в «Марбелла-Клубе». Там всегда останавливался мой отец. «Клуб» принадлежит семье Гогенлойе. А в Марбелле лучше наложить на себя руки, чем не знать Гогенлойе. Принцесса Гогенлойе очаровательная женщина… Она знакома буквально со всеми, — сказал Гай, делая короткие затяжки. — Отец ее был Итурбе. Это одна из старинных семей в Мексике.

— Это хорошо? — спросила Андрианна.

— Конечно, хорошо. — Гай запустил сигарету так, что она описала дугу перед тем, как упасть. — Разве плохо происходить из старинной хорошей семьи? Отец говорит: только в Америке на это не обращают никакого внимания. Там имеет значение только всемогущественный доллар.

Андрианна не часто вспоминала о том, что она американка. Однако ей было неприятно, что Гай так небрежно говорит о ее родине. Что за высокомерие! Что за лицемерие! Неужели он полагает, что Джино Форенци и другие супербогачи Европы так культурны и утонченны, что совсем не думают о своих миллионах?

Андрианна ничего не сказала Гаю, чтобы не давать повода для малейшей размолвки. Он был слишком напряжен, что было на него непохоже, нервно ходил взад-вперед, пока они ожидали машину, зажигал одну сигарету за другой, откидывал их после одной-двух затяжек. Андрианна тревожилась в неведении, кому именно позвонил Гай и почему после этого он потерял свое обыкновенное хладнокровие?

Он был утомлен долгим ожиданием, и когда наконец появился шофер, Гай молча указал ему на кучу чемоданов и баулов. Он взял маленький кейс и предложил Андрианне руку. Она взяла было свой самый большой баул, но он заставил поставить его на землю и протянул ей косметический кофр.

— Когда леди путешествует, она несет только свою сумочку и кофр с драгоценностями. Если она хочет, то может еще сама нести косметический несессер.

Андрианна щелкнула каблуками:

— Яволь, мой фюрер. — Она поняла: вот еще одно правило жизни в высшем обществе, и решила никогда его не забывать. Гай был превосходным учителем правил роскошной жизни.

Некоторое время они на самом деле жили роскошно.

Целую неделю они жили в «Марбелла-Клубе», возвращаясь в номер только далеко за полночь. Они завтракали, как европейцы, прекрасными валенсианскими апельсинами и огромным количеством чашек испанского кофе, заедая их восхитительными булочками. Потом они играли в теннис, плавали, катались на яхте и обедали не раньше трех-четырех часов дня. Они объезжали окрестности в белом «форенци» с откидным верхом, который взяли напрокат.

— Как бы там ни было, но больше всех машин я люблю «форенци», — сказал Гай.

На мгновение забывая, что она решила не задавать никаких вопросов, Андрианна поинтересовалась, куда делся красный «форенци» Гая.

— Я отвел его в Гштаадт и оставил на улице.

— Просто так оставил на улице?

— Да, потому что он зарегистрирован на имя моего отца. Наверное, машину обнаружат и доставят ему. Я хотел осложнить их задачу.

Конечно, ее разъедало беспокойство, как дорого обходится им прокат белого автомобиля, но поездки по окрестностям доставляли ей истинное наслаждение. Они катались по оливковым и апельсиновым рощам, заезжали в старинные городишки. Где бы они ни ехали — вблизи или вдали виднелись горы. Повсюду их окружали тропические, неестественно зеленые растения, а вдали под солнцем блестело неслыханно синее море.

— Все это напоминает Южную Калифорнию — и климат, и ландшафт, — сказал Гай Андрианне.

— Ты был там?

— В Калифорнии? Конечно. Мы с отцом ездили туда как минимум раз в год. У него масса друзей в Лос-Анджелесе. А ты?

Андрианна подумала, что сейчас самое время рассказать Гаю всю правду. Она вновь заколебалась и вновь передумала открывать ему то, что скрывала.

— Нет, я никогда не бывала в Калифорнии. Но я хотела бы побывать там — и в Калифорнии, и в Нью-Йорке.

— Ты увидишь и Калифорнию, и Нью-Йорк. Мы поедем туда вместе, — сказал Гай, снимая руку с руля и заставляя ее съежиться от страха.

— Гай! Смотри на дорогу!

— Ты права! Мне надо вести машину внимательнее. Но все по твоей вине.

— По моей вине?

— Конечно, ты меня отвлекаешь. Но мы можем это легко исправить. — С этими словами он расстегнул брюки, обнажив свой напряженный член. — Ну вот, теперь я буду смотреть на дорогу, держать обеими руками руль и наслаждаться твоим обществом.

Андрианна хихикнула. Он был неугомонный, как всегда. Все разговоры с Гаем завершались одним и тем же. Точно так же все дороги ведут в Рим. Может быть, потому, что Гай итальянец? Она начала ласкать его сначала медленно, потом более энергично, вдохновляемая его стонами, близкими к рыданиям. В экстазе он клялся ей, что всегда-всегда будет боготворить ее…

Неделю спустя они переехали из «Марбелла-Клуба» в Каса-де-Лас-Палмас, жилище шведской актрисы Инги Стролман и ее мужа герцога Молино.

На герцогиню они натолкнулись случайно, в ночном казино. К удовольствию Андрианны, Гай выиграл несколько сотен песет… правда, еще несколько минут спустя он их все проиграл, опечалив свою подругу.

Актриса, очень высокая и белокурая, попыталась утешить Андрианну:

— Не принимай это так близко к сердцу, малышка. Это не большая сумма. Здесь надо привыкнуть жить по принципу: легко пришло — легко ушло.

Андрианна была скорее раздражена, чем утешена. Она нашла, что Инга Стролман говорит с ней покровительственно, а так как она сама была высокого роста, то не любила, когда ее называли малышкой.

Потом актриса повернулась к Гаю и сказала ему:

— Почему бы вам с вашей очаровательной подругой не переехать пожить у нас? Вы можете переселиться прямо завтра.

Хотя Андрианна за спиной Инги энергично замотала головой, Гай принял приглашение с такой готовностью, как будто предвидел его.

— У Инги самые лучшие гости, самая лучшая еда, самые веселые вечеринки во всей Марбелле, — объяснил он Андрианне, когда та стала жаловаться, что не хочет быть гостьей в доме Стролман. — Все рвутся к ней на вечеринки. У тебя какие-то веские причины, почему ты не хочешь остановиться в ее доме?

— Не знаю. Просто она мне не нравится. У меня предчувствие. Я думаю, что она просто положила на тебя глаз.

Гай рассмеялся:

— Не будь глупышкой. И не веди себя как малое дитя. Мы отлично проведем время.

Каса-де-Лас-Палмас была построена на холмах, и с нее открывался прекрасный вид на Марбеллу. Вокруг росли пальмы, оливковые рощи, вниз сбегали террасы. Андрианна не могла не восхититься великолепием необычного строения. Публика со всех концов света, собравшаяся у актрисы, сравнивала ее дом с Калифорниа Пэлас, говоря, что это не средиземноморская вилла, а несбыточная мечта голливудской кинозвезды. Чего только там не было! И дворики с фонтанами, и ванны с золотыми кранами, и огромные холлы с мраморными полами и зеркальными стенами, и гардеробные величиной с жилую комнату, и потрясающая концертная установка, и бесчисленная обслуга.

Но какие бы неискренние замечания Андрианна ни слышала в этом доме-дворце, одно было истиной: все стремились любым способом оказаться на вечеринке Инги. Почти каждую ночь Лас-Палмас наполнялся изысканной публикой, которая хотя и была неискренна, но жаждала побывать в доме Инги, жаждала, чтобы ее увидели в этом доме, жаждала поужинать у Инги (она привезла с собой французского повара) и протанцевать всю ночь в этом великолепии. Обязательным номером было фламенко, танец, который Инга обожала. Музыканты играли, профессиональные танцоры танцевали и обучали начинающих: Инга настаивала на том, чтобы танцевали все.

В целом жизнь на вилле была изматывающей. Если у Инги не устраивался очередной прием, она ехала развлекаться и ужинать в ресторан или какой-нибудь другой дом. Потом они ехали попрыгать где-нибудь в баре или ночном клубе или даже в казино. Редкий день они ложились спать раньше шести утра. И не вставали раньше двух часов пополудни. Только тогда жизнь возобновлялась. Если же вечеринки были в доме Инги, то ужин подавали не раньше полуночи, а фламенко начиналось не раньше двух часов ночи.

Андрианна научилась танцевать фламенко так хорошо, что инструкторы говорили, они никогда в жизни не видели, чтобы англичанка так хорошо исполняла этот танец. Гай был доволен и гордился ее способностями. Он даже специально съездил в Севилью и купил ей платье для фламенко, безумно красивую кружевную мантилью и специальные туфли на высоком каблуке. Андрианна была так взволнована подарком, что разрыдалась, как будто Гай подарил ей огромный бриллиант или необыкновенный сапфир.

В ту ночь она особенно тщательно укладывала волосы и долго одевалась. Когда все приготовления были закончены, Андрианна решила, что сегодня ночью она сделает все, чтобы порадовать Гая, — это все, что она могла сделать для него в обмен на доброту и любовь. Она будет танцевать так хорошо, как никогда.

Когда Андрианна сошла вниз по мраморной лестнице, вечер был в разгаре. На ней было желтое платье, пышные кружева сбегали от бедер вниз, тугой корсаж подчеркивал талию, ее черные волосы были гладко зачесаны вверх, а с затылка спускалась длинная мантилья, закрепленная серебряным гребнем. В ушах были крупные серебряные серьги. Когда она появилась — в зале воцарилось восхищенное молчание. Было впечатление, что со старинного полотна испанского художника сошла испанская принцесса.

Она исполнила сольный танец перед уже выдохшейся толпой гостей, — когда она аккомпанировала себе серебряными кастаньетами, стояла такая торжественная тишина, которая была красноречивее хлопков и топота ног. В полной тишине она скинула желтые туфли на каблуках и продолжила танцевать босая. Пробежала волна одобрения и восхищения. Наконец, раздалось финальное — оле! — минуту стояла тишина, и зал взорвался аплодисментами. Громче всех хлопал Гай. Он подбежал к Андрианне, обнял ее и нашептал ей на ухо сотню нежных итальянских слов.

Инга была потрясена:

— Браво, малышка! Это было превосходное зрелище, хотя ты еще и новичок во фламенко. — Она повернулась к Гаю: — Вы уверены, что в этой несколько чопорной английской оболочке нет хотя бы немного горячей испанской крови?

— Меня уже ничего в Энни не удивит после того, как я видел ее сегодняшнее фламенко! Она может делать все!

— Это хорошо! — сказала Инга и улыбнулась. — Когда у вас закончатся деньги, Энни сумеет, может быть, заработать на жизнь вам обоим своими танцами. Не в Испании, конечно. Здесь профессиональных танцоров фламенко больше, чем требуется. Зато в таких странах, как Англия или Швеция, Энни сможет иметь успех. Публику можно будет убедить, что она — испанская принцесса или еще кто-нибудь. Я уверена: там, где появится Энни — она сумеет обмануть всех.

Андрианна не понимала, что именно имела в виду Инга. То ли она шутила над ней, то ли нет. Это особенно не нравилось ей в Инге — никогда нельзя было сказать, что именно актриса имеет в виду.

Зато она безошибочно знала, чего хочет Гай. Когда они наконец легли в постель, он, воспламененный ее танцем, занялся с ней любовью так, как когда-то с Беатрис. Андрианна не возражала. Она не возражала и когда они поменялись ролями. «Не имеет значения, как именно заниматься любовью, — думала Андрианна. — Любовь — восхитительная вещь, и главное в ней — человек, которого ты любишь».

На следующее утро все гости, включая и Гаэтано, спустились на пляж раньше обычного. Андрианна осталась в постели. Никогда в жизни она не была так утомлена. У нее болели руки, ноги, даже пальцы. Она чувствовала себя слабой, она хотела спать, и больше ничего. И еще прикосновение языка в самом своем чувствительном месте. О-о… Это был Гай. Она не хотела полностью просыпаться, но лишь наслаждалась необыкновенными ощущениями, слегка постанывая. Как она любила Гая!

Она вытянула руку, чтобы погладить курчавые волосы, но вдруг ощутила под рукой прямые жесткие пряди. Андрианна открыла глаза и вместо Гая увидела Ингу — склонившуюся над ней. Она была в черных чулках и в черном поясе!

— Я думала, ей был нужен ты! Боже, какая же я чертова дура! Меня надо арестовать за тупость! — рассказывала Андрианна Гаю о происшествии. Вернувшись с пляжа, он застал ее за складыванием чемоданов.

Она думала, что он будет взбешен так же, как и она. Но он сел на кровать, запустил пальцы в свою чёрную шевелюру и расхохотался.

Андрианна пришла в такую ярость от его смеха, что начала хлестать его замшевым пиджаком, который собиралась положить в чемодан.

— Значит, ты считаешь, что это забавно?

— Это не то чтобы забавно, но и не незабавно. — Он попытался подавить смех. — Ты не думаешь, что слишком чувствительна?

— Излишне чувствительна? После того, как эта… женщина…

— Эта проститутка, ты хотела сказать? — помог ей найти подходящее слово Гай. Он встал и обнял ее за талию.

— Ты считаешь, это всего-навсего большой розыгрыш?

— Ну, в конце концов, все не так ужасно. В конце концов, она тебя не изнасиловала и не избила. Она всего-навсего поцеловала твое милое гнездышко. Это не так уж и плохо. Многим девушкам это даже нравится.

— Неужели? Ты такой же извращенец, как Инга!

Гай опять расхохотался. Она опять начала хлестать его на этот раз ладонями, Гай пытался защититься… Они сцепились, но в конце концов Андрианна, измученная столькими усилиями, тоже начала смеяться, а ее гнев начал рассеиваться.

Гай начал распаковывать чемоданы.

Она стала серьезной.

— Что ты делаешь?

— Вынимаю одежду из чемоданов.

Андрианна села на диван:

— Нет, Гай, я не останусь здесь больше. — Она говорила совершенно спокойно. — Я это сделаю. Я не останусь здесь.

Гай не рассмеялся:

— Но мы еще не готовы уехать отсюда. Мне нужно еще решить кое-какие дела.

— Какие такие дела?

— Надо найти место, где мы будем жить. Я должен решить, где доставать деньги. Твои три тысячи фунтов уже закончились, ты знаешь.

— Мы можем найти работу. В одном из английских баров. И мы можем найти дешевую комнату в Торремолинос, я уверена.

— Нет, я не для этого приехал в Коста-дель-Сол.

— Зачем же ты приехал сюда?

Он грустно улыбнулся:

— За хорошей жизнью.

Она смотрела на Гая очень серьезно:

— Я думала, что у нас была с тобой хорошая жизнь, хорошая, потому что мы были вдвоем. В любом случае здесь я не останусь, ни под каким предлогом.

— Что же ты станешь делать, если я не поеду с тобой?

— Я поеду в Торремолинос сама, найду место, где смогу остановиться, поищу работу. Я уверена, что найду себе работу.

— Ты сможешь уехать без меня?

— Да, я смогу.

Секунду он размышлял, потом недоуменно покачал головой и сказал:

— Что ж, тогда… складывай вещи. — Он направился к двери.

— Чьи вещи? — спросила она испуганно. — Только мои?

— Нет, и твои, и мои. Когда ты закончишь, надень пояс целомудрия и жди меня. — Он улыбнулся. — Как сказал один генерал или кто-то еще: «Я вернусь».

— Куда ты идешь?

— Решить некоторые проблемы.

— Подожди минуточку… — Андрианна подбежала к нему, обняла и расцеловала. — Мой герой!

Он был доволен. Она это видела. Он опять покачал головой:

— Но эта… Инга. Она просто стопроцентная проститутка.

— Но разве ты не знал? Не подозревал?

— Что именно? Что она шлюха?

— Ну, что она… любит женщин. Что она попытается…

— Но она не любит женщин. То есть она не любит их точно так же, как и мужчин. Она из тех женщин, которые любят получать удовольствие там, где находят его. Это не так уж плохо, в конце концов…

— Да? Даже если она не выполняет некоторые небольшие формальности — спросить, например, для начала разрешения? Или об этой стороне хорошей жизни, Гай, ты забыл мне рассказать? Иди к своей цели любым путем и плевать на остальных?

Гай взглянул на Андрианну озадаченно, потом улыбнулся:

— Ты невозможна, моя дорогая.

«Нет, — подумала Андрианна. — На Коста-дель-Сол миллион красивых девушек. Почему Инга выбрала именно меня?»

— Я думаю, что Инга последняя шлюха потому, что она смешала все мои планы. Заставила меня сдвинуться, когда я еще не был готов…

Ближе к вечеру они уже переехали в роскошный особняк Гарри Мэнсфилда. Его белый дом стоял у самого моря и находился на полдороге из Малаги в Марбеллу.

Гарри был полной противоположностью Гая: зеленоглазый и розовощекий, с льняными волосами. В то же время они прекрасно дополняли друг друга, и Гарри был ничуть не менее обаятелен. Кроме того, он обожал удовольствия. Андрианна подумала, что, пожалуй, эта его черта ей не нравилась — как не понравилась ей эта черта у Инги.

Позднее она поняла, что именно ее отталкивало от Гарри. Когда он улыбался, то весь лучился теплом и расположением к собеседнику. Он как будто говорил: «Как забавно, не правда ли?» Но когда вы видели его глаза, то не могли понять, над вами ли он смеется или вы вместе смеетесь над одной и той же шуткой.

Это несовпадение, пожалуй, не слишком бросалось в глаза. Инга же говорила приятные слова, но таким голосом, что вы ни на секунду не сомневались, она просто насмехается над вами.

Дело было, конечно, не только в глазах Гарри и в голосе Инги, думала Андрианна. Дело было в том, что Гай предпочитал проводить с Гарри большую часть времени, ему было явно интереснее с ним. Она вспомнила, что еще перед отъездом в Испанию Гай предупредил ее, что в Марбелле у него были друзья и один — особенно близкий друг — англичанин, потрясающий парень, владелец клуба. В тот же вечер Гарри повез их к себе в «Рог». Не задавая вопросов, Андрианна поняла, что потрясающий англичанин и есть не кто иной, как Гарри.

Потом она пыталась себя убедить, что, должно быть, ошибалась в Гарри. Если Гай его любил, значит, он и на самом деле был потрясающим.

Ее волновало и то, как обстоят дела, которые Гай хотел устроить до отъезда к Гарри. Ведь он не хотел уезжать именно потому, что, по его словам, не был еще готов.

Не прошло и двух недель, как все встало на свои места…

— Сегодня мы едем в Танжер, — объявил Гай.

Андрианна была взволнована. Хотя экзотический Африканский континент и находился всего в двух часах плавания на пароме через пролив, они еще ни разу там не были, и Андрианна просто умирала от нетерпения поскорее побывать там.

— Что мне надеть?

— Не сафари, — пошутил Гай. — Это все же не самая черная Африка.

Она выразительно взглянула на Гая. Она знала, конечно, что Танжер был английским владением, что это был большой Город с настоящими магазинами, в которых торговали купцы, бегло говорившие по-английски. Они продают дорогие восточные ковры и изделия из кожи. Там же нищие обитатели в фесках и кафтанах торгуют всем, чем только придется, окружая толпой любого иностранца, встреченного на узкой улочке и в течение двадцати секунд снижая цену на свой товар с пяти долларов до доллара. В Танжере загадочная стихия Африки сталкивалась с рафинированностью европейской цивилизации, и ее дети — англичане, американцы, немцы — любовались достопримечательностями города и дышали дурманом, который вряд ли сумеют вдохнуть где-нибудь еще.

В представлении Андрианны Танжер был связан с «касбахом» в исполнении темноволосого красавца Чарльза Бойера, который стремился вырваться из темных узких улочек восточного города на яркий свет цивилизации. Танжер был связан и с великолепной Хейди Ламарр, красавицей из фильма «Алжир». Какие замечательные актеры!

— Как долго мы там останемся?

— Ночь. — Заметив ее разочарование, Гай добавил: — Не огорчайся, мы вернемся туда еще не раз…

Через час она вышла — в белом шелковом платье-шемизе с маленькими перламутровыми пуговками, с небольшой сумкой от Вуиттона с косметическим кофром в руках.

— Извини, пожалуйста, — сказал Гай, — мне надо было сразу предупредить тебя: надеть надо джинсы и старую куртку. На пароме может быть ветрено. Конечно, на вечер можно прихватить с собой какие-нибудь принадлежности, но положи их в рюкзак, а не в Вуиттон.

Наконец они уселись в автомобиль, чтобы ехать в Алжесирас, где и оставят машину перед тем, как сесть на паром. Совершенно неожиданно для Андрианны рядом с ней оказался и Гарри. Она не думала, что он будет их сопровождать.

— Я буду показывать вам достопримечательности, дорогая, — объяснил Гарри свое присутствие.

Однако на Гарри, в отличие от них с Гаем, были не джинсы. Одетый в белые брюки, синий блейзер с блестящими пуговицами, он походил на богатого туриста. В руках у него был дорогой кожаный чемодан. Он прихватил с собой две большие соломенные шляпы. Одну он надел сам, другую бережно водрузил на голову Андрианне.

— Если мы будем сидеть на палубе, то солнце в сочетании с водой просто убьет нас. Я сгорю через минуту. А вам тоже — на всякий случай — нужно надеть шляпу.

Какой Гарри предусмотрительный!

Когда они припарковали машину и собрались идти покупать билеты на паром, навстречу им бросилась высокая красивая немка и чуть не задушила Гарри в объятиях. На ней был костюм из шелка и льна — Андрианна подозревала, что от Диора, на шее, на золотой цепочке, висел фотоаппарат «Роллей», она несла две кожаные сумки — одну черную, другую коричневую.

— Гарри, дорогой, я думала, ты никогда больше не покажешься, — вздохнула она!

Гарри тоже расцеловал ее и сказал, что ради нее он готов приползти откуда угодно хоть на четвереньках.

Какой Гарри очаровательный!

На пароме Андрианна заметила, что все пассажиры делились на несколько групп. Одну группу составляли марокканцы. У них была масса багажа, дешевые чемоданы и баулы, перевязанные веревками. Вторая группа — хиппи и студенты. Они были одеты в джинсы, сандалии или тапочки на резиновой подошве. На некоторых были пиджаки и тяжелые ковбойские ботинки. Они знакомились и быстро завязывали дружеские отношения, независимо от национальности, бренчали на гитарах, пели битловские песни и рассказывали друг другу о своих похождениях: «Ты не слышал, что случилось со мной в Амстердаме?»

На пароме были люди среднего класса. Они сидели на палубе, невзирая на жару, или внизу, за столиками, ели свои собственные припасы и пили воду, которую тоже везли с собой. Совсем небольшую группу составляли испанские бизнесмены, одетые в черные костюмы. В руках у них были атташе-кейсы, они ехали в Танжер по делам буквально на день.

Ну и совсем маленькая группа состояла из туристов, но туристов богатых. Здесь были американцы, англичане, французы и немцы. Мужчины были одеты, как Гарри, в безукоризненно отутюженные брюки и синие блейзеры, на запястьях у них поблескивали часы «Ролекс» или «Картье», а солидные чемоданы ясно говорили о принадлежности к первому классу. Женщины тоже были одеты, скорее, как приятельница Гарри — Хейди: в шелк, лен и кашемир. Если у кого-то и был фотоаппарат, то никак не дешевле «Роллей». Они проводили время у игровых автоматов, бросая в щелки по двадцать пять песет.

Андрианна, Гай, Гарри и Хейди сидели под палубой, потягивали джин без тоника, запивая его минеральной водой. Хейди много смеялась, а Гарри развлекал их забавными историями, связанными с поездкой на пароме.

Когда паром пришвартовался, все пассажиры бросились к пропускному пункту, выстроившись в очередь, держа наготове паспорта и багаж для таможенного досмотра. Когда очередь дошла до их четверки, таможенник холодно направил Гая и Андрианну к группе, состоявшей из хиппи и студентов, одарив сияющей улыбкой Гарри и Хейди. Андрианна была искренне изумлена, когда увидела марокканца в феске, важно прошествовавшего навстречу Гарри и Хейди, он взял их багаж и проводил к столику, где проставляли штамп в паспорт.

— До встречи, ребята! Мы прихватим с собой бутылку! — Хейди улыбнулась Андрианне и Гаю с явным сожалением.

Андрианна пришла в ярость:

— Что происходит?

— Не огорчайся, — засмеялся Гай. — Ты просто можешь убедиться во всех преимуществах путешествия богатым туристом из Испании в Марокко и обратно. Как видишь, можно даже избежать таможенных строгостей. Это в принципе не важно, когда едешь из Испании в Марокко, но когда возвращаешься? О, на этом можно сколотить целое состояние!

«Сколотить целое состояние? Ну конечно! Боже, как же она была глупа!»

Для чего еще стал бы Гай, больше всего в жизни любивший комфорт, любивший удобства даже больше рискованных предприятий, разыгрывать из себя нищего хиппи? Неужели только для того, чтобы Андрианна воочию убедилась во всех преимуществах умения произвести впечатление? Нет, конечно. У него на уме было что-то значительно более важное.

Теперь ей стало ясно, почему за столь короткое время в постели Гарри побывало так много женщин. Ведь не так много девушек захочет предпринять подобное, достаточно рискованное путешествие, лишь бы пощекотать себе нервы. Гарри нужно было переспать со многими, чтобы выбрать для дела нескольких.

Кроме того, если одна и та же богатая пассажирка будет путешествовать слишком часто из Испании в Марокко и обратно, она неизбежно привлечет к себе внимание. Для человека, везущего драгоценное зелье, это опасно. К тому же известно, что богатые девушки быстро устают от подобных приключений. Им приедаются одни и те же ощущения, пусть и острые, они отправляются дальше, в поисках новых приключений, в поисках новых мужчин, новых неизвестных мест…

А вот она, Энни Соммер, бедная девушка, путешествующая как богатая и умеющая вести себя соответственно, к тому же безумно влюбленная, — она могла бы стать постоянной спутницей, на которую смогут рассчитывать и Гарри, и Гай.

Их очередь продвинулась еще на несколько дюймов. Андрианна сжала Гая за локоть:

— Значит, вот что ты припас для меня? Торговля наркотиками. Ты хочешь, чтобы я участвовала в торговле наркотиками и помогала Гарри?

— Помогала Гарри? — Гай обнял Андрианну. — Нет, конечно. Ты будешь помогать мне. Мы будем работать вместе, Энни, ты и я.

— Нет, Гай. Я не хочу. Для тебя это острое ощущение, а для меня нет. Мне ненавистна сама идея. Ты не понимаешь? У меня будет нервный срыв. Я просто заболею. Кроме того, ты же обещал мне!

Гай поцеловал ее в щеку, в подбородок, в волосы и успокаивающе прошептал:

— Что я тебе обещал?

— Что ты не будешь заниматься наркотиками. Представь, если нас поймают? Что скажет твой отец?

— Мой отец? Забудь о нем! — резко сказал Гай. — Речь идет только о тебе и обо мне. — Его тон смягчился. — Гашиш — это не столь уж серьезный наркотик. Нас никто не задержит. Схема отработана. Продажей занимается Гарри, мы не будем иметь к этому никакого отношения. Моя дорогая, неужели я заставлю тебя делать что-нибудь опасное? Никогда. Но ты не должна меня подвести.

Андрианна содрогнулась, зная, что совершенно неизбежно она сделает то, что ей говорит Гай. Она не могла, не сможет его подвести… Кроме того, Гай делал это не только для себя, но и для нее. Они ведь не сразу поехали к Гарри. Она вспомнила их первые часы в Испании. Вспомнила, как Гай куда-то позвонил, как он был огорчен телефонным разговором. Вероятно, он позвонил Гарри, и его не устроила та цена, которую они заплатят за пребывание в его доме. Сначала он решил, что она им не подходит… Что цена слишком высока… Да и позже, если бы Андрианна не потребовала от него немедленно уехать от Инги, он тоже не думал бы переезжать к Гарри. Он ведь сделал это с неохотой.

Безусловно, и на ней лежала часть ответственности за происходящее. По крайней мере, на этот раз не ей, а Хейди придется везти опасный груз. Андрианна утешала себя мыслью о том, что ее попросят совершить подобные путешествия лишь пару раз. Ну а потом, как богатым девушкам, которым быстро приедается одно и то же, Гаю тоже приестся это занятие, надоест Коста-дель-Сол, и они поедут в поисках новых впечатлений в другие места.

Ей отчаянно хотелось, чтобы ее надежды оправдались.

15. Во вторник, в два часа дня

Когда Джонатан вернулся с обедом для двоих от «Карнеги Дели», Ренни не смог сообщить ему ничего нового о двух леди, обедавших в «Чайной». Однако он высказал свое мнение о напитках, которые принес Джонатан:

— Холодное пиво было бы лучше.

— Я люблю молоко с шоколадом, — ответил Джонатан коротко и начал жевать свой сандвич, размышляя в молчании о том, впустую или нет потратил он еще два часа, преследуя свою таинственную женщину. То, чем он сейчас занимался, было ему совершенно чуждо, не похоже на него самого. Впервые в жизни он ставит на первое место что-то, что не является бизнесом.

— Энни, ты совсем меня не слушаешь, — снова сказала Пенни.

— Да нет, что ты.

— Хорошо, что я только что сказала?

Андрианна безучастно взглянула на Пенни.

— Ну вот видишь! — рассмеялась Пенни. — Ты не слушаешь. Я сказала, что Николь едет увидеться с нами из Палм-Бич. Может быть, она уже здесь. У них с Эдвардом забронирован номер в «Трамп Тауэр», и они пригласили нас сегодня вечером поужинать. Я не приму от тебя никаких отговорок. Даже если у тебя встреча с самим мэром. Поняла?

Андрианна засмеялась:

— Ты же сказала мне, что не примешь никаких отговорок.

«Почему бы и нет? Будет очень мило посидеть со своими старинными приятельницами, посплетничать и похихикать, как когда-то. Забыть о том, что она совсем недавно влюбилась в человека, с которым могла бы быть счастлива до конца своих дней, если бы все иные условия были равными, а они равными не были… Хорошо заодно будет забыть и о завтрашней встрече, которая во многом определит ее дальнейшую жизнь».

— Нет, на вечер, у меня нет никаких планов, и я с удовольствием поужинаю с тобой и с Николь. А какие у тебя планы, Пенни? Как долго ты будешь в Нью-Йорке и останешься ли на ночь в «Плаца»? — Андрианна ждала, что Пенни ответит: нет. Ей очень не хотелось бы отвечать на миллион вопросов завтра утром, когда она станет собираться на назначенную ей встречу.

— Я не остаюсь. Сегодня вечером я отправляюсь в Даллас. У меня там куча дел. А ты? Ты остаешься в Нью-Йорке? Ну конечно! Если у тебя нет каких-то важных планов, давай поедем в Даллас вдвоем. Мне так нужна помощь во всех этих свадебных хлопотах, и, главное, я не хочу, чтобы мама ходила за мной по пятам. А у тебя всегда был такой хороший вкус во всем!

— Нет, Пенни, мне жаль, но я не смогу с тобой поехать.

— Почему?

Андрианна покачала головой: Пенни совсем не изменилась, по-прежнему она считала, что все должны заниматься именно тем, что было нужно ей.

— У меня дела…

— Какие? — заинтересованно спросила Пенни.

— Дела.

— Понятно! Мужчина, да? — Она в волнении перегнулась через стол, ее глаза заблестели. — Ты приехала в Штаты из-за мужчины.

Андрианна расхохоталась. Пенни на самом деле ничуть не изменилась. Она всегда полагала, что мужчина стоял за каждым шагом женщины или лежал…

— Времена меняются, женщины вовсе не обязательно поступают так или иначе из-за мужчин. Не всегда, по крайней мере.

Пенни фыркнула:

— Черта с два! Если это и не любовь, то что-то близкое к ней: секс, роман… И не говори мне никаких нелепиц. Главное, что у тебя кто-то должен быть, иначе ты будешь вынуждена трахнуться с первым встречным, чего тебе вовсе не хочется. Конечно, можно быть совершенно свободной и душой и телом, и тогда придется развлекать себя самой. Но что это означает? Что в три часа утра рядом с тобой никого нет и никто не посидит у тебя на кровати, когда ты больна, тебе даже некого попилить.

— Слушайте все! Слушайте все! К вам обращается пророк из Техаса!.. Так вот зачем ты выходишь замуж за Гая — чтобы пилить его в три часа утра!

— Поверь мне, я вполне могу допустить, что могут быть и худшие причины для замужества. Взять, к примеру, Николь. Несмотря на свое имя и состояние, ей хотелось выйти замуж за американца — и вот она имеет вместо мужа старомодного чудака. Пусть у него красивый дом в Париже и поместье в Палм-Бич, пусть он снимает номер в «Трамп Тауэр». Он на тридцать лет старше ее, он уже сто лет, как не удел. Я думаю, что трахаться с ним или со статуей — одно и то же. Она вышла замуж не из-за денег и не из-за секса. Почему же она вышла за него замуж, а?

— У меня нет ни малейшего представления. Я никогда ее не спрашивала, она никогда не говорила. Может быть, она его полюбила, хотя он не такой уж и сексуальный. В любом случае я уверена, что она его любит. Или глубоко уважает.

Глаза Пенни сузились:

— А почему ты сама не вышла замуж, Энни?

«Бог мой!»

— Наверное, потому, что я не встретила того единственного человека, который был бы мне нужен. А может быть, потому, что на первое место я поставила свою карьеру.

Пенни взглянула на нее отстраненным взглядом, не веря своим ушам.

— Не может быть, ты чего-то недоговариваешь! — Она наклонилась к ней. — Но это не из-за Гая? Я имею в виду то, что не вышла замуж?

— Если ты думаешь, что я до сих пор влюблена в Гая и поэтому не вышла замуж — ты ошибаешься. Никакой любви нет и в помине.

— Я имею в виду другое. Мы с Гаем женимся, и я хочу быть уверена, что у вас двоих больше никогда ничего не будет. Тогда в Испании я была уверена, что вы навечно вместе, и очень ревновала!

— Ну как же мы смогли бы быть вместе навечно? Гай и я были тогда очень молоды.

— И что?

— Я думаю, мы стремились к разному. В конце концов наши пути разошлись.

— Никто никогда бы не подумал этого, увидев вас двоих вместе. Вы были так близки… Что за лето мы тогда провели! Целыми днями пролеживали на пляже под солнцем, в одних плавках! Корриды и казино. Взбирались на Скалу над Гибралтаром. До утра шатались по ночным клубам. Пили джин с тоником в «Рог». Знаешь, одно из блюд в ресторане Гарри до сих пор в моей памяти — как самое вкусное, какое я когда бы то ни было ела.

— Да?.. — протянула Андрианна. — Какое же?

— Стейк и пирог с почками. Я знаю, что «Рог» — не место для гурманов, но пирог был дивный! Это было одно из его фирменных блюд.

Андрианна едва сдержала насмешливую улыбку. Она вряд ли смогла бы вспомнить что-нибудь из меню в ресторане у Гарри. А если бы кто и спросил ее о каких-то фирменных блюдах Гарри, она ответила бы: гашиш, очарование гадюки и взгляд бледно-зеленых глаз, от которого у нее пробегала дрожь по спине…

— Знаешь, Энни, иногда я лежу просто так, ночью, и начинаю вспоминать, когда и с кем я танцевала, и где, и в чьей постели встречала рассвет, но никогда не могу вспомнить ничего лучше того лета в Коста-дель-Сол. Прекрасно отдыхать в каком-нибудь красивом месте в компании приятелей, но лучше всего быть вместе со своими лучшими друзьями. Самое лучшее время, которое я вспоминаю, — это лето, проведенное с тобой и Гаем. С моими самыми близкими людьми.

Андрианна была тронута таким неожиданным признанием, она пожала руку Пенни, а та дотронулась кончиком пальца до своих губ — а потом до губ Андрианны.

— Как говорил Хэмфи Богарт Ингрид Бергман в фильме «Касабланка»: «Я люблю тебя, малыш».

— Он вовсе не так говорил, — запротестовала Андрианна, чувствуя, как слезы наворачиваются на глазах. — Он говорил ей: «Я заглядываю в твою душу, малыш».

— Хорошо, «я заглядываю в твою душу, малыш», — повторила Пенни, подняв бокал с водкой. Убедилась, что он пуст, и поставила бокал на стол. — Ты уверена, что не сможешь поехать со мной в Даллас?

— Совершенно.

— Ладно. Но я хочу, чтобы ты была моей почетной подружкой на свадьбе, — произнесла Пенни, наливая в бокал водки из уже наполовину опустошенной бутылки.

— Посмотрим, — мягко сказала Андрианна, отодвигая бутылку из-под ее нетвердой руки и подозвав официанта, чтобы он отнес бутылку.

— Ну и могу я осведомиться, что же ты такое делаешь? — спросила Пенни жалко. — Я думаю, что ты всегда была тем, что я называю — убийца из радости.

— Когда же я кого-нибудь убила из радости?

— Когда я вспоминаю подробности нашей жизни в Испании, то думаю, что ты была не слишком весела.

— Ну вот, только что ты взахлеб говорила о счастливом времени в Коста-дель-Сол, когда ты делила время со мной и с Гаем. Или водка уже изменила твои мысли?

— Я умею вести себя, даже выпив водки. Она, наоборот, дает мне ясность видения и понимания. Поэтому именно я вспоминаю, как раздражительна и ворчлива была ты тогда. Как будто шлея под хвост попадала.

— Ну-ну, Пенни, — засмеялась Андрианна.

— Я совершенно серьезна. Поначалу я думала, что у тебя раздоры с Гаем.

Пенни была права, подумала Андрианна. Она вспомнила длинную вереницу девиц, которые чуть ли не на коленях умоляли Гая взять их в рай Танжер — Испания, в то время как она сама ездила на пароме раза два, не больше. Ее мучил вопрос: о чем они еще умоляли Гая во время путешествия? Она не говорила об этом вслух, зная, что Гай зацелует ее, заласкает, будет смеяться, но ничего не ответит. Но все незаданные вопросы мучили ее, как незаживающая рана…

— Потом я думала, что ты негодовала на то, что я зашла на твою территорию, съездив с Гаем в путешествие за гашишем, — продолжила Пенни задумчиво.

Андрианна усмехнулась:

— Моя территория? Пенни, больше всего в жизни мне был ненавистен этот танжерский бизнес! Я так нервничала, я всегда была в плохом настроении, когда Гай ездил в Танжер. Мне не нравилось, что ты тоже этим занимаешься, но лишь потому, что беспокоилась за тебя. Я беспокоилась, что нас схватят. Когда ехала какая-нибудь другая девушка, я бывала рада, что это не я, не думая о том, какими острыми ощущениями это будет сопровождаться.

— На самом деле я испытывала острые ощущения! Это нас всегда объединяло с Гаем — стремление испытать в жизни самые острые ощущения, которые возможно испытать. Мы всегда стремились подвергнуть себя как можно большему риску, бросить вызов судьбе. Ты же, дорогая Энни, не из тех, кто бросает вызов судьбе.

Андрианна внутренне поежилась, вспомнив, какому риску она подвергала себя, перевозя не гашиш, а другой наркотик, за который вполне можно было загреметь в тюрьму. Вот что значит любить! Она-то это знала!

«Неправда, Пенни, что чем ты выше, тем больнее падение, чем больше ты имеешь, тем больше рискуешь потерять. У вас с Гаем было все, и вы никогда ничем серьезно не рисковали, потому что ваше к вам потом и вернулось бы: семья, имя, деньги».

— Уже тогда я думала об этом, — продолжала Пенни. — Может быть, уже тогда я по нему сохла. Правда, ты не замечала моих переживаний, правда же? Поэтому я не могла быть причиной твоего плохого настроения? Тогда я даже думала, что ты беременна. Твое настроение было бы объяснимо — в семнадцать лет оказаться с ребенком на руках, а Гай тогда вряд ли был готов стать отцом. Но оказалось, что ты не была беременна.

Нет, она не была беременна в Марбелле, когда приехала Пенни. Но она ждала ребенка за месяц до того… Она не винила Гая за то, что он был огорчен ее сообщением. Ему едва исполнилось двадцать, трудно было представить себе, как бы ребенок вписался в их жизнь. Да она и сама испытывала двойственное чувство. Она хотела ребенка, но боялась, сомневалась в себе, в своем будущем, в том, смогут ли они с Гаем создать семью…

Первое, что сказал Гай, было: «Это не очень хорошо. Что скажет мой отец?» Становилось ясно его отношение к Джино Форенци. Она же подумала, что, если у них будет ребенок, мальчик, они назовут его Джино. Это понравится и Гаю, и его отцу. Если же будет девочка, она, конечно, назовет ее Еленой…

В конце концов решение приняла не она, не Гай, а Гарри. Он заявил: «Господи помилуй, парень, что ты будешь делать с сопливым дитем в обкаканных пеленках?» Выразительность фразы решила дело.

Гай проявил максимум заботы о ее здоровье и ее удобствах. Хотя они и находились в католической Испании. Она не знала, как все ему удалось, — наверное, сыграли роль его связи. Не было ни темной комнаты, ни старухи в окровавленном фартуке, как в историях, которые ей доводилось слышать. Все было по первому классу. Чистая клиника, операционная с белыми стенами, доктор, который сам проделал всю процедуру, как заверил ее Гай, имея на то соответствующее разрешение. «Дорогая моя, больно не будет, — пообещал ей Гай. — Я никому не позволю сделать тебе больно».

И на самом деле… больно не было… почти…

— Беременная или нет, но ты была не в духе! Неужели потому, что я ездила в Танжер с Гарри? В какой-то момент мне показалось, что ты ревнуешь меня к нему.

Андрианна пришла в бешенство:

— Ревновать тебя потому, что ты спала с Гарри? Да как тебе в голову могло прийти подобное? Да я презирала Гарри!

— Ты презирала? Я не знала! Но почему ты его ненавидела? Он был само очарование, сладкий, как пчелиный мед.

— Сладкий — Гарри?

— Он был добрым. Вспомни, как он обычно позволял тебе петь в своем клубе? Ты еще аккомпанировала себе и пела те две старинные песни? Помнишь? — Пенни попыталась напеть мотив.

— Да, конечно, я помню. Но это все потому, что Гай меня просил. — Андрианна слегка улыбнулась, вспоминая. — Он настаивал, чтобы я пела. Ему так нравилось, когда я пела или танцевала. Но почему ты говоришь, что Гарри был добр?

Пенни хихикнула:

— Просто «Рог» — его клуб, а ты, надо быть откровенной, пела тогда ужасно.

Андрианна рассмеялась:

— Да, верно. Я пела ужасно, да и не стала петь намного лучше с той поры. Просто я научилась подавать песню. Я развила стиль, умение держаться. Но и добротой это со стороны Гарри не было. Его клуб не был слишком изящным местом.

— Мне кажется, ты несправедлива к Гарри. Он на самом деле был очень щедрым. Вспомни, если кто-нибудь попадал в беду — англичане, австралийцы, американцы, они неизбежно оказывались у Гарри. Для него не важно было, что у них не было ни гроша. Он помогал им, кормил и поил, давал кров. Разве ты не помнишь?

Да, она помнила, но в отличие от Пенни она знала, почему Гарри был так щедр с теми, кто сбился с пути. Он любил, чтобы люди преисполнялись благодарности к нему, такой благодарности, что готовы были жизнь отдать за Гарри! Они готовы были стать рабами, лишь бы вернуть ему долг. Не дай Бог, он замечал в ком-нибудь слабость, он давил на эту слабость, пока не превращал человека в ничтожество.

Андрианна себя неважно чувствовала и не могла поехать с Гаем в Танжер. Тогда Гарри и Гай решили, что поедет официантка из «Рога», ни одной богатой девушки в пределах досягаемости не оказалось. Девушку звали Полли. Гай и Гарри получили массу удовольствия, надевая на нее один из элегантных дорожных костюмов Андрианны. Потом они уложили ей волосы. Сама Андрианна была так слаба, что наблюдала за всем молча, не в состоянии даже дать совет. Наконец Гай и Полли уехали. На прощание Гарри заметил: «Будь спокоен, я позабочусь о нашей маленькой большой Энни, пока тебя не будет…»

Она увидела Гарри только вечером, когда он принес ей ужин из «Рога» — какое-то подобие рыбного супа с картофелем. Запах рыбы, уксуса, который был явно в избытке положен в суп, само нахождение Гарри в комнате вызвали у Андрианны приступ тошноты. Она, однако, поблагодарила его за заботу и сказала, что он не обязан сидеть с ней.

— Я уже собираюсь спать, а тебе еще рано, ты, наверное, собираешься куда-нибудь пойти. Я тебя не задерживаю.

— Ты меня не задерживаешь, тем более уже поздно, — возразил Гарри, сев на край постели и глядя на нее своими бледно-зелеными глазами. — Надеюсь, Гай и Полли уже разложили вещи в своей комнате в Танжере.

— В комнате?

— Конечно, в комнате, а ты что думала — в комнатах? — Глаза его насмешливо на нее смотрели, он нежно погладил ее по щеке.

Она, однако, уже знала все штучки Гарри и поэтому сказала резко:

— Выйди вон, Гарри.

— Ну не будь дурочкой, Энни. Разве ты не догадываешься, чем сейчас занимаются Гай и Полли?

— Понятия не имею. И не собираюсь даже думать об этом.

Гарри в ответ только улыбнулся и лег рядом с ней в постель, не обращая внимания на ее протесты и попытки скинуть его на пол.

Он растянулся на постели, закинув руки за голову, и начал говорить, растягивая слова:

— Полли — одна из лучших шлюх в Коста-дель-Сол, я лично могу засвидетельствовать тебе это. У нее есть особая слава, и мужчины просто выстраиваются к ней в очередь, лишь бы испытать все возможные наслаждения, которые она может дать. Думаю, что Гай тоже воспользуется моментом, даже уже воспользовался, наверняка.

Гарри начал описывать в подробностях свой собственный опыт, и у Андрианны не было иного выхода, как слушать его. Когда же она попыталась заткнуть уши, он силой оторвал ей руки от головы и, раскинув их в стороны, навалился на нее всей своей тяжестью. Андрианна была так слаба, что не могла сопротивляться.

— Ну вот теперь слушай внимательно. — И Гарри продолжил свой рассказ в подробностях, от которых Андрианну тошнило.

— Ну что, тебе нравится? Может быть, тоже попробуешь?

— Он расстегнул «молнию» на джинсах, недвусмысленно демонстрируя свое намерение.

К своему собственному удивлению, Андрианна все же собрала все свои силы и рассмеялась ему в лицо:

— Ты думаешь, что я сейчас позеленею от ревности и брошусь под тебя, как твоя шлюха? Чтобы рассчитаться с Гаем? Или ты думаешь, что так раззадорил меня, что я сей момент попрошу тебя повторить опыт твоей Полли? Увы, милый Гарри, я нахожу тебя не более соблазнительным, чем склизкая жаба.

Гарри больше не улыбался, и глаза его стали холодными.

— Если ты только попытаешься приблизиться ко мне, я укушу тебя так, что ты станешь импотентом.

Гарри внимательно посмотрел на нее и понял, что Андрианна не шутила. Он поверил ей — вернее, ее злому тону. Он встал и вышел из комнаты, ничего не говоря. Еще через несколько секунд она услышала, как хлопнула входная дверь.

Андрианна правда никогда не рассказывала Гаю об этом случае. Она не была уверена, почему именно умолчала о происшествии, — скорее всего не потому, что боялась вспышки ревности. Скорее всего, она боялась прямо противоположного. А может быть, она чувствовала, что рассказывать Гаю было слишком поздно. Что он уже слишком глубоко был затянут…

— Гарри — жаба, отвратительная гадюка, — сказала Андрианна Пенни каменным тоном.

Конечно, двадцать лет спустя очень легко было определить место Гарри во всем происходящем. Но, возвращаясь к далеким уже событиям, она больше думала о Гае, о том, как он среагировал бы или не среагировал на происшедшее между ней и Гарри. Внутренний голос подсказывал ей, что весь инцидент лишь отражал ее истинное место в том мире. Как бы элегантна она ни была, как бы мастерски ни играла в их игры, как бы безошибочны ни были ее реплики, но Инга и Гарри знали, что Энни — из тех бедных девушек, которые не имеют права голоса в своей собственной судьбе. Они хотели получить от нее то, что хотели, не потому, что она была красива и молода, свежа и уязвима. Но потому, что она, в отличие от Пенни, не могла послать их куда подальше и поступать как ей вздумается.

День был жарким, Андрианна и Пенни уже несколько часов занимались покупками. Андрианна так вымоталась, что думала, она просто упадет, если не отдохнет хотя бы немного. Поэтому она решила не идти в «Рог» с Пенни, а вернуться к себе в комнату.

— Скажи Гаю, что мы увидимся позже, вечером…

Комната была прохладной, а через белые плотные занавеси не проникало палящее солнце. Перед тем как пойти прилечь в спальной, Андрианна зашла на кухню, чтобы выпить чего-нибудь холодненького из холодильника. Но вдруг она услышала какие-то глухие звуки из гостиной. Что это? Кто-то не выключил телевизор?

Она взяла кока-колу и заглянула в гостиную. Но телевизор был выключен. Она увидела двух обнаженных мужчин. Один сидел на белой софе, закинув руки за голову, а другой стоял перед ним на коленях…

Стакан с кока-колой выпал у нее из рук и разбился. Оба мужчины вздрогнули и обернулись — на софе сидел Гай, у его ног стоял Гарри.

Через несколько часов, когда она наконец отперла дверь, Гай сказал ей именно то, что она ожидала от него услышать.

— Почему ты всегда поднимаешь столько шума из-за ерунды? Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Клянусь тебе, это все чепуха.

Ее заплаканное лицо пошло красными пятнами.

— Ничего? Я не могу согласиться, что это ничего, найти своего любовника с мужчиной, который…

— Ну и что тут ужасного? Я понимаю, если бы ты застала меня с красивой девушкой. Но с мужчиной? Я просто оказывал добрую услугу своему приятелю. Это же Гарри. У него было столько женщин, что его просто тошнит от них. Если бы ты была мальчишкой и училась бы в школе, где нет девочек, уверяю тебя, ты бы так не разнервничалась. Это вовсе не значит, что все мужчины голубые. Просто некоторые вещи в равной степени может делать и мужчина, и женщина… Так просто!

Она, конечно, простила все Гаю, сделав вид, что происшедшее для нее ничего не значит. В конце концов Гай был Гай, в нем было так много хорошего, она любила его, восхищалась им. Кроме того, она чувствовала, что их времяпрепровождение на Коста-дель-Сол близится к концу. Даже на юге Испании, где дни почти всегда солнечные, солнце все равно садится, рано или поздно…

Пенни нахмурилась:

— Не знаю, что именно, но что-то тебя постоянно тревожило, по крайней мере все время, что находилась с вами. Казалось, любая мелочь расстраивает тебя.

— Неправда, — возразила Андрианна. — Это нечестно. Просто все вы хотели, чтобы я, как дурочка, ходила расплывшись в улыбке, что бы ни происходило. — «Невзирая на то, как болезненно я переживала то, что происходило между мной и Гаем», — подумала она.

— Ну вспомни хотя бы тот день, когда мы вместе пошли на пляж и ты обгорела, пошла волдырями, а на лице у тебя появилась сыпь. Мы все смеялись, а ты просто взбесилась.

— Конечно. Что смешного было? Что я страдаю? Или вы думали, что я расхохочусь в таком состоянии?

— Но мы смеялись не над тобой. Мы смеялись потому, что ты выглядела смешно — с этой сыпью на лице. Никто из нас не видел ничего подобного…

Честно говоря, Гай, посмеявшись немного, настоял на том, чтобы вызвать врача, как сделал когда-то его отец в Порт Эрколе, где она получила страшный солнечный удар. Андрианна сопротивлялась, чувствуя себя дурой, обгореть на солнце, когда ее уже предупреждали держаться в тени и не подставлять свою чувствительную кожу под горячие лучи солнца. Она ведь знала, чем именно все может закончиться — лихорадкой, слабостью в ногах и руках. Ну а то, что она постоянно чувствовала усталость, теряла в весе — это было естественно после прерванной беременности, после столь многих вещей, которые приводили ее в отчаяние, повергали в депрессию… Слишком много причин тому…

Доктор, очень похожий на доктора из Порт Эрколе, раскудахтался, как курица, и отругал ее:

— Что происходит с этими английскими девочками? Почему вы так долго торчите на солнце? Хоть бы соломенную шляпу надели или смазали себя защитным кремом!

Он внимательно осмотрел ее распухшие суставы, поохал, потом прописал ей аспирин, масла и постельный режим, пока все не придет в норму.

— Ешьте побольше. Вы слишком худы. Разве вы не знакомы с европейскими мужчинами и женщинами, которые кроме кожи и костей имеют хотя бы немного мяса? — пошутил доктор. — Ешьте побольше, обещаете?

Перед уходом он внимательно изучил сыпь на ее лице — необычной пестрой окраски — и покачал головой:

— Я никогда не видел ничего подобного раньше. Любопытно.

Глаза Андрианны наполнились слезами.

— О, Энни. Я заставила тебя вспомнить о грустном. Неужели тебя так расстраивает то, что давным-давно ты была в плохом настроении? Это же глупо. Пожалуйста, Энни, не плачь. Прости меня…

— Нет, не стоит. Я просто думала. Думала о действительно хороших временах. И знаешь, почувствовала ностальгию…

Пенни вздохнула с облегчением. Округлив глаза, она наклонилась к Андрианне:

— Знаешь, почему ты плачешь? Не из-за ностальгии по прежним временам. Ты плачешь по ушедшей юности…

Андрианна кивнула головой, позволив Пенни думать все, что ей вздумается. Пусть думает, что угадала мои чувства. На самом же деле Андрианна думала о том, что было бы, если… Что, если бы она рассказала доктору об остальных симптомах? Что, если бы она рассказала ему о том, что чувствует постоянную усталость, что у нее постоянно болят руки и ноги, что у нее бывают приступы лихорадки, о том, что время от времени все ее тело как будто наливается свинцом… Что, если бы на его замечание о ее худобе она рассказала бы ему, что не худеет специально, но что совсем потеряла аппетит, что иногда ей сложно глотать… Что, если бы? Понял бы он тогда, что сверхчувствительность к солнцу — это не аллергия, а лишь один из симптомов ее болезни? Серьезной болезни?

Но в то время ей даже не приходило в голову жаловаться кому-то на свой недуг. Правдой было то, что к тому времени она привыкла утаивать от окружающих свои переживания и не открывала своих секретов, если только ее не вынуждали к тому. Она уже привыкла к тому, что не надо распахивать свой внутренний мир кому бы то ни было, она постоянно сдерживала себя…

Сдерживать себя — стало своего рода девизом ее жизни.

16. Солнечный берег. Осень 1968 года

Оправившись от своего второго солнечного удара, Андрианна вернулась к прежней жизни, стремясь быть осторожнее с солнечными ваннами. Она надевала темные очки и носила их целыми днями, снимая лишь тогда, когда нечаянные облака плотно скрывали солнце… Она стремилась, чтобы ее глаза как можно реже видели другие люди… Ведь глаза — зеркало души. А она не хотела, чтобы кто-нибудь заглядывал к ней в душу…

Когда уехала Пенни, в ее жизни образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Она скучала по Пенни, по ее живости, жизнерадостности, способности продолжать «и тарахтеть и трахаться» — как она сама любила повторять, невзирая ни на что. Но была и положительная сторона в ее отъезде. Распадалась их четверка — она, Гай, Пенни и Гарри. Значит, она будет меньше видеть Гарри.

У Гарри сразу же появилась новая девочка — северная птичка из какой-то скандинавской страны. Потом последовала птичка из Лондона, и еще, и еще… Они сменяли друг друга, и отличались одна от другой лишь скоростью, с которой появлялись и исчезали. И каждый раз Гарри ожидал, просил… чтобы она и Гай, он и новая девушка образовали четверку. Когда Андрианна умоляла Гая оставить ее в покое, потому что она едва выносила один вид Гарри, его бледно-зеленые глаза, тот просто уходил один.

Неожиданно появился проблеск надежды, потому что сам Гай наконец устал и от Гарри, и от его развлечений… Он начал чаще общаться со своими прежними приятелями — автомеханиками. Как казалось Андрианне, среди них он чувствовал себя в своей тарелке. Но насколько ей самой было уютно среди этой публики? Она задумывалась о том, как чувствовал себя сам Гай, переходя из одного мира в другой. Или он просто чувствовал себя неспокойно и хотел бы вернуться домой, к отцу, зажить так, как прежде? Или он совершенно подсознательно бежал от Гарри, — может быть, и от нее, — разрываясь между собой-мальчиком и собой-мужчиной?

Когда она начинала чувствовать себя плохо, то думала: какая в конце концов разница, где именно Гай проводит время. Их жизнь все равно зависит от Гарри! Каждый серьезный вопрос Гай бежит решать к нему. Иногда она предлагала переехать от Гарри и снять комнату в другом месте, думая, что в этом ключ к спасению. Но все тщетно. Гай лишь улыбался, пожимал плечами и говорил: «Мы съедем отсюда, в свое время… Ты по-прежнему моя сладкая, невинная крошка Энни. Ты никак не можешь понять, что всему свое время и место…»

Ее физическое состояние, однако, ухудшалось, и она пыталась скрыть это от Гая. Труднее всего было скрыть боль. Но она не могла вынести даже мысли, что Гай побежит советоваться о ее болезни с Гарри, который скорее всего предпишет ей наркотик. Она была уверена: что уж он-то помог бы пристраститься к наркотикам. Но всем было известно, что следовало потом. Стоит появиться склонности к наркотикам, деньгам или извращенной форме секса, как рано или поздно ты становишься шлюхой — в том или ином смысле, а одним прекрасным утром оказываешься мертвой…

Однажды утром она проснулась, чувствуя себя хуже, чем когда бы то ни было. Из-за лихорадки ее охватила полная апатия, все части тела ее безумно болели. Она была совершенно не в состоянии встать, принять душ, накраситься, надеть свой белый костюм Шанель с маленькими золотыми пуговками и поехать в Танжер, хотя уже все было готово для очередного рейса, а новая партия наркотиков ожидала их на другом берегу пролива.

В самую последнюю минуту Гай сумел убедить Сисси и Сен-Клу поехать в Танжер вместе с ним.

Хотя Андрианна чувствовала себя отвратительно, но все же она поцеловала Гая на прощание и отметила про себя, как красив он в белоснежном костюме, как прекрасны его черные курчавые волосы. Она подумала, что он напоминал Гэтсби, хотя, насколько она помнила, Гэтсби был грубоват.

Лишь когда Гай уехал, она вспомнила, что, по книге, Гэтсби был обречен — с самого начала. Он был меченый. Она застонала от боли, которая превосходила физическую боль.

Задержана была только Сисси. Это случилось после того, как — в нарушение обычной процедуры — ей предложили открыть чемодан. Она попала под арест, а Гай вернулся домой цел и невредим. В его сумке не нашли ничего, кроме того, что обычно берут с собой мужчины, отправляясь в двухдневное путешествие.

Гай вернулся домой свободным, но расстроенным, как никогда. Андрианну потрясло, что она перед тем думала о нем, сравнивая с Гэтсби. Тем не менее меченым оказался не Гай, а Сисси, обреченная с той самой минуты, как ступила на паром. Таковы были правила игры у Гарри. Попасться, в крайнем случае, должен был лишь один член команды. Сисси не была заранее намеченной жертвой — арестовать должны были Андрианну, и лишь болезнь спасла ее. Гарри хотел, чтобы ее арестовали!

Конечно, Гай никогда не поверит этому — как же ждать подобной подлости от щедрого, удачливого, открытого Гарри!

Андрианна лежала в постели совершенно разбитая, а Гай сидел рядом в запятнанном грязном белом костюме и нервно курил одну сигарету за другой. Гарри небрежно развалился на белой софе, напротив него, и попыхивал сигарой.

— Сисси выберется, можешь не беспокоиться. Ее богатенькие папочка и мамочка уже на пути сюда, чтобы помочь выпутаться своей доченьке.

Андрианна потянула Гая за рукав, чтобы привлечь к себе внимание.

— А что, если они не знают о случившемся?

Гай повторил ее вопрос Гарри:

— А что, если они не знают о происшедшем. Что, если они не захотят помочь ей?

— Тогда пусть выпутывается сама.

— Нет, Гарри, — Гай в отчаянии покачал головой. — Нас это тоже касается. Мы не можем бросить ее на растерзание.

— Что же ты предлагаешь? Пойти всем вместе в полицию и сказать: «Слушайте, ребята, эта девушка невиновна. Она даже не представляла, что везет наркотики. Виноваты мы. Освободите ее и посадите в тюрьму нас». — Гарри засмеялся. — Поверь мне, Гаэтано, друг мой. Испанская тюрьма — это не шутки. Кроме того, если замешана одна девчонка, да еще из богатой семьи, с ней не будут слишком суровы. На то и рассчитан мой план. Попадается, в крайнем случае, кто-то один. Если бы попался ты, она в тот же день покинула бы страну. Она ведь знала ставку, не так ли?

— Знала, да. Но я заверил ее, что не будет никакого риска, что нас ни за что не задержат на таможне.

Гарри опять засмеялся:

— Ей следует посидеть в тюрьме несколько месяцев за то, что она поверила твоему трепу. — Гарри сделал непристойный жест.

Андрианна невольно закашлялась.

Гарри усмехнулся:

— Гай, приглядывай за Энни, пока я решу, как быть с нашими клиентами, которые ожидают конфискованную порцию гашиша.

— А что с Сисси?

Гарри устало вздохнул:

— Слушай, Гаэтано, это не мое дело, и я не собираюсь им заниматься. Если тебе хочется валять дурака, валяй на здоровье. Но сначала сделай мне одолжение и освободи эти комнаты от своего присутствия. Я не слишком-то строг, но у меня есть правила: никакого лишнего багажа. Я вернусь завтра утром. Надеюсь, вы двое к тому времени уедете.

Как только хлопнула дверь, Гай прижал руку Андрианны к своей щеке:

— Я позвоню отцу, он посоветует, что сделать и как помочь Сисси.

Андрианна согласилась.

Гай ушел в другую комнату. Андрианна слышала, как он что-то говорил по телефону, слова его прерывались плачем. Когда он вернулся в спальную, то лишь сказал: «Отец приезжает». Потом лег рядом с ней, они лежали просто так, крепко прижавшись друг к другу, понимая, что одна из глав их жизни близится к концу и никто не в силах помешать ей завершиться.

Только после того, как Сисси Сен-Клу вышла на свободу, Гай привел отца к Андрианне. Бледный, он стоял рядом с отцом. Джино сурово посмотрел на Андрианну. Она решила, что сейчас он начнет ее ругать, будет обвинять ее в том, что по ее милости Гай чуть не оказался на краю пропасти. Но Форенци спросил:

— Как давно вы больны?

— Я не знаю, — прошептала Андрианна. — Это приходит и уходит…

Джино повернулся к Гаю:

— А ты, крупный делец от наркобизнеса, конечно, слишком занят, чтобы позаботиться о своей девушке? Посмотри, как она похудела! Как она бледна! Как слаба! Посмотри, она опухла. Ты, наверное, очень важная шишка в мире наркобизнеса? Или так занят развлечениями, что некогда было позвать доктора?

— Нет, нет, — Гай вытянул руки, как будто защищаясь. — У нас был доктор. Всего пару месяцев назад. У Энни был тогда второй солнечный удар. Помнишь? Как тогда, в Порт Эрколе. Доктор сказал, что это — солнечный удар, — голос Гая замер. Он глубоко вздохнул и сказал: — Потом ей стало гораздо лучше, но вот совсем недавно… — Гай опустил голову.

— Гай здесь ни при чем, мистер Форенци, — прошептала Андрианна. — Когда я плохо себя чувствовала, я просто ему ничего не говорила. Он даже не знал…

Джино мрачно покачал головой:

— Да, вы правы. Гай не виноват. Я виноват. Я его плохо воспитал. Я был плохим отцом, и вот результат: мой сын — не мужчина.

Андрианна услышала, как Гай разрыдался, но не стала смотреть на него, чтобы не видеть, как он плачет. Как несчастный, маленький мальчик, которого наказали.

— Не надо, мистер Форенци, пожалуйста. Никто не виноват. Гай очень хорошо ко мне относился. А наркотики. Конечно, это плохо. Но Гай старался достать денег, чтобы нам было на что жить. Он больше ничего не умеет делать.

Джино вытер лицо белоснежно-белым льняным платком.

— Вот, значит, в чем дело. Он не умеет больше ничего делать. Но мне кажется, что вы-то умеете. Если бы вам самой пришлось решать, как раздобыть денег, маленькая Энн, вы избрали бы иной путь их заработать.

Конечно, подумала Андрианна. Она предлагала ему мыть посуду, подавать в ресторане или кафе, работать клерками в магазине — что угодно, но только не работать на Гарри Мэнсфилда. Но она никогда не настаивала на своем варианте. В этом была ее слабость.

Забавно. Она едва знакома с Джино Форенци, но в тот момент, когда он назвал ее ласково «маленькая Энн», приписывая ей больше добродетелей, чем у нее было на самом деле, Андрианна перестала чувствовать себя самозванкой. У нее возникло огромное желание повиниться перед Джино Форенци, рассказать ему, что «маленькой Энн» на самом деле не существовало. Что на самом деле существует Андрианна Дуарте, незаконнорожденная дочь красивой, но глупой женщины, не обладавшей никаким положением в обществе, и мужчины, который не счел даже возможным признать Андрианну своей дочерью. Но Джино Форенци приехал сюда не ради нее. Она здесь была ни при чем. Джино приехал к сыну. Ее пронзила острая боль, но она постаралась скрыть ее, вынудив себя улыбнуться.

— Гай — хороший человек, мистер Форенци. У него столько замечательных качеств. Он очень добрый и всегда может рассмешить меня.

Джино Форенци внимательно смотрел на нее:

— Вам очень больно?

— Не очень. Пожалуйста, мистер Форенци, простите Гая.

Гай плакал где-то в глубине комнаты. Джино наклонился к ней и поцеловал ее в лоб.

— Дело не в том, чтобы простить. Когда кого-то любишь, дело не в прощении. Если дело было бы только в прощении, я умолял бы вас простить Гая. И, кажется, я буду просить вас обоих простить меня… — Он обернулся к Гаю и раскрыл руки — Гай бросился к нему на шею, плача: «Папа!»

Да, конечно, подумала Андрианна, главные роли сейчас принадлежат Гаю и его отцу. Она — лишь часть декорации.

Уже стемнело, когда Джино Форенци ушел, предупредив, что появится завтра, как только решит некоторые вопросы.

Только лишь отец ушел, Гай обошел комнату, включив все огни. Андрианна наблюдала за ним с грустью. Будут ли они сейчас заниматься любовью? Как часто именно в этом он находил решение всех проблем. Как-то однажды, только однажды, она повторила ему слова своей матери. Та сказала ей, что любовь пополудни — золотая. Она сказала это лишь раз. Может быть, поэтому он зажег все огни, чтобы окрасить все кругом в золотой цвет? Или он, как маленький мальчик, боялся темноты?

— Все будет хорошо, — сказала она ему. — Нам не нужно столько света.

— Я знаю, папа обо всем позаботится. Но веселее, когда светло, правда?

— Да, — согласилась она.

Она всегда соглашалась с тем, что говорил Гай, а старые привычки уходят с трудом. Когда все огни были зажжены, Гай лег рядом с ней и стал медленно целовать ее всю: каждый сантиметр ее тела, как будто пытаясь запечатлеть ее всю на память. Он целовал ее волосы, ее веки, ее щеки и шею, ее руки и пальцы, ее груди и живот, ее бедра и ноги, и каждый пальчик ее ноги. Потом они любили друг друга так нежно, как никогда. Андрианна знала, что это было их прощание.

Их золотое время закончилось. Они уже больше никогда не будут любовниками. Но они останутся друзьями. И может быть, так было лучше? Может быть, дружба ценнее, чем любовь?

17. Вторник. Четыре часа

— Мы здесь уже несколько часов, — сказала Андрианна, делая знак официанту, чтобы он подошел со счетом. — Мне кажется, нас отсюда готовы вышвырнуть вон.

Пенни сверилась со своими наручными часиками, претенциозным изделием из нержавеющей стали с незначительными следами золота, но зато с бриллиантиками, и сказала:

— Но сейчас только десять минут пятого. Что нам делать до семи? Ставлю последний доллар на то, что Николь не предложит никакой еды, по крайней мере, до десяти. Все в этом мире, кто уважает себя, не обедают до девяти[12]. Николь обедает на час поздней. Она уважает себя больше, чем все. Достаточно вспомнить горшочки с комнатными растениями, которые она привезла из своего шато во Франции, сама упаковала в детские пеленки перед поездкой в Соединенные Штаты. Знаешь, она расставляет их на всех кухнях по всему миру, где она поручала своим медсестрам скрещивать лук с салатом или еще с чем-то подобным.

— Ну, Пенни, ты уж слишком! — засмеялась Андрианна.

— Нет, я серьезно. Я думаю, что это более подходящее занятие для медсестер, чем вышивать орнамент на шелковых трусиках для принцессы Ди или принцессы Каролины. Разве нет? Кроме того, будет прекрасно, если Николь даст мне свои травки в качестве свадебного подарка, но рассаженные в посуду из чистейшего серебра — вместо обычных глиняных горшочков. Это — оригинальная мысль. Что нужно невестам в первую очередь? Господь знает, что мне нужно. Может быть, серебряные подсвечники от Тиффани, или хрустальные вазы от Картье, или сервизы от Неймана. У мамы до сих пор хранится все, что надо, оставшееся от моего неудачного замужества с мистером Ричардом «Автобусом» Таунсендом. Она все завернула в мягкую бумагу и положила в пластмассовые коробки до лучших дней.

— Хорошо, буду это иметь в виду, когда пойду делать покупки для невесты, у которой есть все, что надо. По крайней мере, я знаю, что не надо дарить тебе. Но мне трудно придумать что-нибудь настолько оригинальное, как французская травка в серебряных горшочках.

— А почему бы тебе просто не прислать бутылочку шампанского на наш свадебный вечер? В хрустальной или какой-либо другой вазочке, в уютном гнездышке в виде большого букета цветов? В любом случае можешь быть уверена, что Николь будет стараться сделать более чем потрясающим этот вечер, хотя бы и для нас, простых смертных. Уверяю тебя, она не на шутку уже озадачила торговца цветами, чтобы он украсил ее квартиру гигантскими тюльпанами в горшочках из очаровательного сент-пошерского фаянса.

— Почему ты думаешь, что это будут тюльпаны?

— О, глупая девочка. Потому что тюльпаны сейчас самые шикарные, самые модные цветы, а цимбидии — уже вчерашний день. Разве ты не знаешь этого?

Андрианна пыталась подавить смущение:

— Стыдно признаться, но я не знала, что цимбидии уже отошли.

— О Господи, как же ты собираешься изображать из себя настоящую светскую хозяйку, если ты не следишь за модой? — спросила Пенни с деланным ужасом.

— Полагаю, что я не одна такая. Но, может быть, и ты тоже. Ты почти так же осведомлена о моде, как и Николь. Ты знаешь, что мода — на тюльпаны, а цимбидии отошли, и уже считаешь это достаточным.

— Нет, я не думаю, что готова изображать из себя настоящую светскую хозяйку. Я думаю, не имеет значения, обставлена ли квартира в Нью-Йорке по последней моде, когда Николь находится в Палм-Бич, или даже дом в Палм-Бич, если она в Париже. Ты понимаешь меня? Николь обладает такими талантами, что могла бы управлять государством или международной компанией, вместо того чтобы заниматься чепухой, практически ничем.

— Действительно, Пенни? Трудно назвать Эдварда ничем. Когда Николь вышла за него замуж, он был послом США!

— Ну и что? Ей не нужен ни он, ни его деньги.

— Не нужен? Кто может знать, что кому нужно, а что нет? Тебе нужен Буби? Или Рик Таунсенд? Хорошо, может быть, и да, но по причинам, которые ты сама пока не осознала.

— Это очень тяжелая тема. Поэтому скажи мне: почему ты думаешь, что мне нужно было выйти замуж за Гая? Он купается в деньгах. Но ведь я не нуждаюсь в деньгах. Или ты думаешь, что мне нужно до ужаса много секса? Сверхтраханье? Ладно, правда, что я предложила бы высшую премию за действительно хороший секс, но поскольку то, что нужно для него, на деревьях не растет, он не может быть главным в жизни. А не думаешь ли ты, что мне нужна дружба — добрый друг? Или ты думаешь, может быть, что мне нужна любовь? Потому что я по-настоящему люблю Гая, знаешь ли…

— О, Пенни, думаю, всем нужна любовь.

Пенни выпрямилась:

— А ты, Энни? Что нужно тебе? Неужели ты не такая, как все? Неужели тебе не нужна любовь?

«О, да, мне нужна любовь. Может быть, больше всего…»

Она определенно нуждалась в любви Гая, но он неспособен был дать ей такую любовь, как ей хотелось. Мужскую любовь. Она подумала о всех мужчинах, которых знала. Ни одного настоящего мужчины, ни одной настоящей любви…

«О, да, Пенни, я имела виды на всяких Буби и Риков. Но я никогда не шла на такой риск, как ты. Может быть, вначале это был Гай — все они бледнеют перед этим первым возлюбленным. Поначалу казалось, что я убежала от всего этого. Я не могла бы сказать правду. Потом, с годами я научилась вести игру, так хорошо парируя вопросы, что их перестали задавать. Я сумела стать в их глазах тем, чем хотела: вот женщина их мечты, женщина, которую они всегда хотели. Она, которая не существует, но с ней можно разговаривать. Так всегда, когда я ухожу. Но всегда грациозно, с великим чувством стиля».

Что же касается Джонатана Веста… Возможно, он и есть тот самый, что ни на есть, тип мужчины, полного настоящей любви… Но не для нее.

Любить — значит давать так же, как и получать, а что она должна давать?

«Ох, Джонни, Джонни, ты парень, который появился так поздно».

Пенни все ждала ответа на свой вопрос: не нуждается ли она в любви, как и все? Андрианна загадочно улыбалась. Загадочность — это была ее стихия, создавать загадку она умела лучше всего.

— А что заставляет тебя думать, будто я не любила… не имела столько любви, сколько любой другой хотелось бы?

Пенни долго смотрела на нее, прежде чем ответить:

— Если ты хочешь сказать, что ты это имеешь… у тебя это было… так много любви, сколько другие только мечтают иметь, мне трудно тебе поверить… Но, черт возьми, надеюсь, это правда?

Принесли счет, и они немного поспорили, кому его оплачивать.

— Позволь мне, — сказала Андрианна, — мне нужно оплатить этот чек.

Пенни взяла маленькую косметическую сумочку из крокодиловой кожи, достала номерок от пальто.

— Весь мой багаж, — объяснила она.

Они вышли на Пятьдесят седьмую авеню. День сворачивался, начинало темнеть.

— Ненавижу это время дня в Нью-Йорке зимой, а ты? — спросила Пенни, облачаясь в соболью шубку.

Андрианна надела шубку из норки:

— Не знаю, что сказать. Я никогда раньше не была в Нью-Йорке. Даже весной.

— Правда? Не была? Ну, понимаешь, меня очень нервирует такое время дня и года, когда холодно и сыро. Это между днем и вечером. Понимаешь, мне хочется убежать домой, где чувствую себя в безопасности.

Андрианна понимала. Вот только она не знала, где ее собственный дом или, по крайней мере, где она может чувствовать себя в безопасности, в покое.

— Эй, вот и они! — воскликнул Ренни, толкнув локтем Джонатана, который был рядом с ним на переднем сиденье лимузина, припаркованного прямо через дорогу от ресторана. — Ваша подруга и рыжая. Они вышли из ресторана. Идут пешком. Двигаются на восток!

Джонатан быстро взглянул и пригнулся, чтобы не быть замеченным. Его рассмешило, как быстро Ренни стал поворачивать зеркальце:

— Ну и чего мы ждем? Давай развернемся и посмотрим, куда же они направляются.

Пока они ждали выхода Андрианны, Джонатан использовал время, чтобы несколько раз приложиться к бутылке шотландского виски из бара в автомобиле и почитать со вниманием «Уолл-стрит джорнел», как бы облизывая четверть миллиона долларов на рынке ценных бумаг. Он был увлечен этим делом так же, как и преследованием ускользающей Андрианны.

В свое время он учился, поэтому, уезжая из Лондона, понимал, что наступил момент быстрого выхода из системы интернациональной собственности, но потом все это забыл. Сейчас было слишком поздно. Игра с ценными бумагами приносила неудачи. Но таков уж был его склад ума, что потери не слишком нервировали его. Какое все это имеет значение, если он не может заполучить красивую, загадочную Андрианну?

* * *

— Что случилось, Андрианна? У тебя такое лицо, как будто ты увидела призрак.

Андрианна подумала, что, возможно, это и так. На секунду она подумала, что увидела Джонатана Веста в лимузине, припаркованном через дорогу. Но когда взглянула снова, то увидела только шофера, сидевшего на переднем сиденье. Она слишком много думала о нем, и ее глаза сыграли с ней шутку. Действительно, неужели нет других проблем?..

— Ну и что нам делать? Возвращаться в «Плаца»?

— Мы можем побродить здесь, посмотреть на витрины?

— Не знаю, как ты, но у меня попка мерзнет, — Пенни дрожала в своей шубке. — Подожди минутку! Я знаю, что делать! В Шерри сейчас находится бар Гарри. Знаешь, это как в Венеции на Виа Венето. Его называют «Киприани». Пойдем туда, посидим, повспоминаем. Вспомним, когда мы подружились. Ты, я и Джино, отец Гая. Это когда я приехала к тебе в Рим. Самое забавное, что я боюсь его даже сейчас, перед тем как ему предстоит стать моим свекром. Он все еще большой человек, и имидж, который он создает, — могущественный! Воистину всеподавляющий!

Андрианна очень хорошо помнила то время в Риме. Но она не думала о Джино, как о чем-то запретном. Наоборот. Она нашла его очень добрым, милым, более того — любимым… Во всем.

Вскоре после того, как Джино отвез их обратно в Рим, он отправил Гая в «Ле Рози» для того, чтобы он мог начать свое высшее образование, а Андрианну — к врачам (первый в ее жизни визит к людям этой профессии), чтобы она могла решить проблемы со здоровьем.

Затем, до того как прошли многие месяцы и многие струны были затронуты, Гай оказался в Америке, в Гарварде. Половина отцов, посылавших своих сыновей в «Ле Рози», отправляют их потом в Гарвард, для завершения образования, где парни могут получить дипломы о высшем образовании в области управления бизнесом и становятся лучше подготовленными для командования финансовыми империями и воплощения в жизнь надежд и чаяний своих семей.

Перед отъездом мягкий и нежный Гай пришел попрощаться к ней в клинику в Милане, куда она была направлена из Рима, где так и не смогли определить, в чем заключается ее заболевание.

— Еду добиваться успеха в Гарварде, — сказал он, примостившись на краешке ее кровати и держа ее руку. — Постараюсь, чтобы отец гордился мной. Кто знает, может быть, я доучусь…

— О, ты сможешь! Я знаю, ты сможешь. Ты всего добьешься, если постараешься, Гай! Но твой отец уже гордится тобой. Он мне так и сказал.

— Наверно…

Он пожал плечами в том древнеримском стиле, который был ей хорошо знаком.

— В любом случае я готов заниматься так же старательно, как в старом колледже. Они это увидят в Америке, уверяю тебя. Настоящую усидчивость! И еще я постараюсь заниматься спортом, войду в футбольную команду и сделаю все, что сумею. Никогда не буду ездить со скоростью больше чем двадцать пять миль в час, — засмеялся он. — Обещаю. Не беспокойся обо мне.

— Не буду. Ты собираешься проводить время с этими девицами в Радклиффе? — Ее глаза вдруг наполнились слезами, с которыми она безуспешно боролась. — О, Гай…

Слезы сразу же показались и на его глазах. «Вот что было самое прекрасное в Гае, — подумала она. — Всегда вот этот отклик любви, отклик сочувствия».

— И я не намерен больше беспокоиться о тебе, дорогая Энни. Я знаю, что ты остаешься в хороших, самых лучших, руках. Руках Джино Форенци. Уверен, папа сумеет позаботиться о тебе гораздо лучше, чем я.

А потом он преподнес ей прощальный подарок, золотой браслет с тонким орнаментом из маленьких рисунков.

— Видишь — это наша маленькая школа, «Ле Рози», где мы познакомились. А это маленькое золотое небо. Это было время, когда ты сломала руку и…

— И мы стали любовниками.

— Да, любовниками. А это — сердце, поскольку, что бы ни случилось, ты всегда будешь частью меня самого.

— О, Гай. Ты тоже останешься частью меня. Навсегда.

Были и другие рисуночки на браслете, но Гаю нужно было идти, и она уже выказывала признаки усталости. Поэтому все, что оставалось ему сделать, это надеть браслет ей на руку и поцеловать ее. Сначала в обе щечки, а потом один раз в губы…

— Тебе незачем бояться Джино Форенци, Пенни. Возможно, это — самый лучший человек, которого я когда-либо знала, — благородный, сильный и, возможно, наиболее заботливый.

Пенни посмотрела на нее с любопытством, потом ее глаза расширились:

— Так вы были любовниками, да?

Андрианна только загадочно покачала головой. Любовники? Так много мужчин были ее любовниками. Джино Форенци для нее был гораздо больше, чем любовник…

18. Рим. 1971–1973 годы

Общий lupus erythematosus! В конце концов ее болезнь получила название. Общий люпус еритематозус, болезнь чаще называемая одним словом «люпус», по латыни означающим «волк», — единственная связь между болезнью и волком заключалась в том, что болезнь вызывала сначала симпатичные ямочки на лице, которые потом становились похожими на волчью пасть.

Она лишь однажды обратила внимание на эти ямочки. Это было в Марбелле, когда все казалось веселым и забавным. Теперь Андрианна знала, что пройдет много времени, прежде чем она перестанет видеть в зеркале отражение волчьей мордочки вместо своего собственного.

Доктора, объясняя природу болезни, обращались больше к Джино, чем к ней, видя в нем что-то вроде отца.

Бывает два типа «люпуса», которые вызывают нарушения в мышечных связках. У нее была такая форма, которая большей частью отражается на коже, — общая форма проявления недуга. Она более серьезная: страдают связки, прилегающие к коже. Возникают боли, похожие на боли от артрита. Болезнь прогрессирует, приводит к общей слабости. Возникают проблемы с сердцем, легкими, почками, мышцами. Иногда болезнь вызывает кому, даже смерть.

При слове «смерть» Андрианна затаила дыхание, но Джино тряхнул головой, отвергая эту возможность, и взял ее за руку, чтобы успокоить.

— Мы не допустим никогда, чтобы что-нибудь подобное произошло. Доверься мне, Энни!

И она верила ему больше, чем докторам. Джино был большим спасителем, чем любой доктор, большим рыцарем, чем любой мужчина, лучшим отцом, чем ей когда-либо приходилось видеть, и он никогда бы не допустил, чтобы с ней произошло что-то страшное.

Врачи объяснили, что болезнь эта для них во многом еще остается загадкой. Они знают, что чаще она поражает двадцатилетних женщин. Больше они практически ничего не знают: отчего возникает и как лечить. Свою роль они рассматривают, как установление контроля над пациенткой, которой будет позволено жить нормальной жизнью, замедление течения болезни с помощью лекарств, из которых одни годятся для одного пациента, другие для другого… Все это решается экспериментально.

— Мы будем держать это под контролем, будь уверена, Энни, — сказал Джино доверительно. И опять она поверила ему.

Пока подыскивали подходящие лекарства, которые бы зарекомендовали себя лучшим образом (замедляющие течение болезни или даже излечивающие ее), она должна была доверчиво принимать витамины и обезболивающие препараты, а также больше отдыхать и спать. В дополнение доктора рекомендовали ей две вещи: избегать солнца и молиться.

— Молиться о чем? — спрашивала Андрианна, отворачиваясь от Джино и глядя плачущими глазами на врачей. — О выздоровлении? Или только о том, чтобы не умереть?

— Поскольку, как мы знаем, еще ни у кого не было полного выздоровления, вы должны молиться, мисс Соммер, об избавлении от боли, о затухании болезни. Бывает, что у некоторых людей эта болезнь затухает на несколько десятилетий.

Затухание. Волшебное слово. Но молиться за это казалось также нелепо, какой нелепой была сама болезнь. Как люпус (волки), которые появляются незаметно и загадочно, как бы приглашенные по чьему-то капризу, приходят, насколько им нравится, и уходят, когда захотят, оставляя скорбящего хозяина наедине с его проблемами.

Но Джино, как бы заменивший больной отца, был еще и всемогущим магнатом, — он не удовольствовался слепой верой в чудесный добрый случай. Озабоченный возможностью лечения, он отказывался от всякого другого варианта, кроме полного затухания болезни.

— Мы добьемся такого затухания, Энни, которое продлится навсегда. Ты увидишь.

И опять Андрианна поверила ему. Но она никогда не прекращала молиться.

Поиски правильного лечения отняли меньше времени, чем обследования с целью установления диагноза, но осуществлялись с гораздо большим старанием. Андрианна знала теперь, против кого она сражается. Враг был обнаружен, она способна сопротивляться. А если она чувствовала какое-либо отчаяние, Джино умел поднять ее настроение своим неподдельным энтузиазмом и необыкновенным весельем. Он сделал так, что она ни на что не обращала внимания. Ну, приходят какие-то докторишки, ну, экспериментируют с различными лекарствами, чтобы контролировать ее состояние.

Первое, на чем он настоял — это чтобы она продолжила свое образование, если не формально — в школе, то хотя бы под руководством частных, приходящих преподавателей, и он нанял их, преподавателей всех предметов. Она довела до совершенства свой французский и выучила итальянский. Был прекрасный наставник, подготовивший ее в области истории искусств. Художник научил ее рисовать, скульптор показал ей, как обрабатывать камень и как лепить. Был даже такой наставник, который научил ее основным принципам архитектуры. Был и такой, который научил ее высшей математике. Был у нее учитель, поставивший ей голос, преподаватель танцев, сценического искусства, потому что она обожала театр. Она научилась играть на фортепьяно, не блестяще, но вполне прилично, а также на гитаре, просто для удовольствия.

Бывало, что Джино и сам превращался в учителя, причем так же легко, как умел быть близким другом и опекуном. В лучшее время суток превращались вечера, когда Джино рассказывал ей о мире и людях, его населяющих, об автомобильном бизнесе и мире финансов в целом, о вине и прекрасной пище, об искусстве хорошо пожить.

Затем, когда лекарства в конце концов были подобраны и она стала чувствовать себя почти как здоровый человек, доктор объявил, что ее состояние здоровья подконтрольно ему и что она могла бы жить нормальной жизнью здоровой женщины так долго, пока не переутомится или не выставит себя под открытые лучи солнца, но что ей следует помнить о витаминах и лекарствах, которые постоянно нужно будет принимать.

В тот вечер Джино забрал ее с собой, чтобы отметить это дело. Они пошли в «Остерию дель Орсо», ресторан, который Андрианна считала более романтическим, чем любой другой во всей Европе. Там, во дворце, построенном в шестнадцатом столетии, посетители ресторана вкушают пищу под золотым потолком при свечах, воткнутых в старинные серебряные подсвечники, а их уши наслаждаются превосходной игрой на струнных инструментах.

В длинном, обтягивающем платье из белого крепа, с ожерельем, хорошо лежащем на ее груди, Андрианна чувствовала себя сказочной принцессой, возбужденной, может быть, даже несколько опьяненной… Ей нравилось все, все, что происходило в тот день, все казалось прекрасным. Она чувствовала, что вполне вероятно появление ее Прекрасного Принца, который прилетит на крыльях и унесет ее, чтобы остаток вечера провести вместе.

А затем, после нескольких стаканов вина и превосходной телятины, запеченной с грибами, за которой последовал великолепный торт, пропитанный ромом, после чашки кофе-экспрессо и конфеты от Франжелико, произошло нечто. Из внутреннего кармана пиджака Джино извлек маленькую бархатную коробочку и преподнес ей. Дрожащими пальчиками она открыла ее, и то, что увидела, заставило ее затаить дыхание.

Когда она переживала худшие дни в своей жизни, Джино постоянно старался развлечь ее подарками: колечко с жемчугом, золотой браслетик, малюсенькое сердечко на цепочке, брошка в виде черепашки с глазками из сапфиров, бусы из розового жемчуга. Этими подарками он стремился поддержать в несчастной девушке бодрость духа. Но это кольцо действительно было настоящим ювелирным украшением: огромный изумруд в обрамлении бриллиантов. Такие кольца дарят любимым, женихи — невестам.

В смущении она посмотрела на Джино. Что значит это кольцо? Может быть, он собирается просить ее руки? Означает ли оно конец одного типа отношений и начало другого? Был ли Джино ее Сказочным Принцем, просто превратившимся в этого человека, как и положено в волшебной сказке?

— Ох, Джино, это восхитительно! Я даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить, кроме того, что оно тебе нравится и что ты будешь носить его как талисман, сохраняющий твое здоровье.

— Но это слишком много! Сегодня даже не мой день рождения.

— Сегодняшний день даже важнее дня твоего рождения. Это день, когда ты стала «защищенной медициной молодой женщиной». Он должен быть отмечен особым подарком.

— И все-таки подарок… чересчур… Очень дорогой. А вы и так продемонстрировали свое благородство… Более чем благородство. Нет, Джино, я не могу принять это.

Тогда он взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.

— Теперь слушай меня внимательно, Энни, и слушай старательно. Поскольку я отец Гая, я достаточно стар, чтобы быть твоим отцом, и я собираюсь дать тебе один отеческий совет. Ты достаточно взрослая, чтобы понять его. Когда кто-то предлагает тебе что-то дорогое, то ли совет, то ли некую материальную ценность, бери это! Хватай обеими ручками и наслаждайся или сбереги на случай дождливого дня. Жизнь — капризная вещь. В один день она за тебя, в другой — против. И чем больше ты будешь рассчитывать на лучшее будущее, тем дальше оно будет от тебя. А теперь позволь мне надеть это тебе на пальчик.

Она встала, выставив правую руку, а он надел кольцо на третий палец, причем оно пришлось совершенно впору. Потом он встал и расцеловал ее в обе щеки, и они пошли домой.

Когда она готовилась лечь в постель в ту ночь, она подумала, как прекрасно было то, что произошло с ней в этот вечер. Так или иначе она и Джино пересекли какую-то невидимую линию. С этого вечера она и он будут все меньше отцом и дочерью и все больше настоящими друзьями, как двое взрослых. Но потом, после того как она выключила свет, легла в кровать и укрылась одеялом, и лежала в темноте, она стала гадать, почему же, несмотря ни на что, что-то щемило ее сердце?..

В последующие месяцы она и Джино стали не только друзьями, на почти равном уровне, но и хорошими компаньонами во всех смыслах этого слова, хотя они и продолжали прежние отношения учителя и ученицы. Наиболее впечатлил ее тот случай, когда он взял ее в лучшие дома моды Парижа и Милана, учил ее великому искусству моды, искусству одеваться со вкусом. Он решил, как она должна выглядеть. Черный цвет больше всего подходит к ее черным волосам и лицу цвета слоновой кости. А когда они посетили наиболее фешенебельные выставки мод и присутствовали на показе мод, у нее ни разу не возник вопрос, правилен ли был его выбор, правильно ли он определил ее стиль.

— Хотя тебе только двадцать один год и ты еще очень молодая женщина, Энни, ты должна всегда помнить, что как бы там ни было, ты остаешься леди и должна одеваться, как подобает леди, это означает, что одежда должна быть элегантной вне зависимости от капризов моды. Это значит хорошую ткань, хороший покрой, хорошее впечатление от наряда. Но это не означает, что ты должна превратиться в незаметную коричневую мышку. Всякий и каждый твой наряд, даже для спортивных игр, должен быть определенным заявлением о себе.

В соответствии с этим он подбирал ей наряды от Диора, Халстона, Шанеля, Сен-Лорана. Ни один элемент ее гардероба не был оставлен без внимания. Это были шубы от Фенди и обувь от Балли и Ферригамо, сапоги для верховой езды, мягкие, как масло, вручную выделанные и вручную сшитые лучшим сапожником Рима.

Были сумочки от Гуччи и шарфики от Гермеса, и ювелирные украшения, каждое из которых она воспринимала как драматическое заявление. Настала очередь для чемоданов. Тот, с которым она впервые пересекла океан и побывала в Гибралтаре, не только казался теперь неудобным и неуклюжим, но на нем были даже неправильные инициалы: «Л. У.», то есть Луис Уиттон. Джино настоял на том, что багаж настоящей леди должен быть снабжен ее инициалами… и поставил золотые «Э. С.» — Энн Соммер.

Они стали вместе работать. Джино привлек ее к делу, а на случай, если кто-нибудь поинтересуется, он дал ей официальный титул. Она стала специальным ассистентом Джино Форенци, своего рода секретарем, посвященным в самые мелкие детали, когда Джино был в Риме, она тоже была в Риме. Когда он отправлялся на автомобильный завод в Милане, она ехала с ним. То же самое, когда он отправлялся в Лондон или Париж по делу. Она была с ним всегда, даже когда он собирался отдыхать в Порт Эрколе или Биаррице или на своей яхте «Гаэтано». Но единственное место по ее выбору, куда он ездил без нее, была Америка: Нью-Йорк, Калифорния, Кембридж, Массачусетс, куда Джино уезжал навестить Гая.

И став леди, безукоризненно прекрасно одетой, с великолепными манерами, превосходно осведомленной, Андрианна играла роль правой руки президента «Форенци моторс». Она вела книгу предстоящих деловых встреч, принимала решение, в какое время Джино мог встретиться с тем-то и тем-то, советовала ему, когда и с кем встречаться, проверяла планы работы автомобильных заводов и часто была официальной представительницей Форенци, выступавшей от его имени.

Она также играла роль хозяйки, будь то на вилле в Риме, в старинного стиля здании с позолоченными стульями и позолоченными потолками; в шале в Сент-Морице, меблированном чуть попроще, или на «ГАЭТАНО» — с красным бархатом и мрамором и золотыми вещами в ванных. Эта яхта особенно часто стояла на рейде в гавани Монако напротив «Отель-де-Пари». Все она делала хорошо, старательно, как ее учил ее наставник.

В день, когда доктора сказали ей, что у нее произошло затухание болезни — то ли помогли ее молитвы, то ли воля Джино, то ли загадочные капризы самой болезни? — она почувствовала дикое воодушевление! Это был день, которого они ждали. Она с трудом сдерживала себя от того, чтобы не звонить ему по телефону, чтобы не бежать к нему по улицам, чтобы не кричать ему со всех крыш города. Но она держала себя под контролем. Она хотела, чтобы был особый случай, особая встреча наедине, когда она сообщит ему прекрасные новости.

В эту ночь на вилле она организовала обед со свечами и с теми блюдами, которые Джино любил больше всего: insaiata di peperoni all'accingata, Iumache alla Borgognona, за чем последовало misto di pesce fritto, а потом необычайный шоколадный мусс. Потом, когда они наслаждались бы кофе и бренди, она сказала бы ему…

Несколько раз воцарялась тишина, когда она с замиранием ждала, что будет говорить Джино, объяснять, кричать, рычать от удовольствия, но он молчал. Потом он очень аккуратненько поставил чашечку на блюдечко и встал, высоко подняв свой стакан бренди, чтобы провозгласить тост за как можно более продолжительное затишье ее болезни. Потом он сказал:

— Подойди ко мне, Энни.

И она поступила, как он сказал. Встала со своего стула, обошла длинный обеденный стол. Встала перед ним, и он взял ее на руки.

Потом они поднялись наверх, где он медленно раздел ее, очень квалифицированно его пальцы расстегивали ее платье, руками очень опытного человека он касался ее то здесь, то там, точно зная, где самые подходящие места у женщины. Когда она была полностью голой, он отошел, чтобы осмотреть ее всю, и заявил торжественно, как будто стоял перед величайшим творением искусства:

— Ты очень красивая, моя Энни.

Он позволил ей раздеть себя — снять пиджак, рубашку, галстук, потом ремень, брюки, нижнее белье.

Когда он стал голым, он поднял ее и положил на кровать, все еще покрытую тяжелым сатиновым покрывалом, и начал тереть каждый дюйм ее тела своими полными, чувственными губами, останавливаясь, чтобы снова повторить в наиболее чувствительных местах. А потом, не говоря ни слова, он установил, что они должны поменяться ролями. Теперь она склонилась над ним, лаская его своим ртом, что она делала с удовольствием, и продолжала это делать, пока он не наметил следующее действие.

В соответствии с этим она взяла в свой рот то, к чему он направил мягко ее голову, и нежно засосала. Когда она почувствовала усиливавшееся напряжение его рук на своей голове, она взяла это глубже в свой рот, активней стала действовать языком и мускулами щек, пока он не застонал мягко, однако вынув это.

Снова он оказался сверху, введя свое твердейшее в нее, и правильно, со знанием дела повел их обоих к состоянию оргазма, после которого он снова целовал и ласкал ее, бормоча ласковые, теплые слова, создавая у нее превосходное настроение после акта.

И Андрианне было приятно, что они наконец стали любовниками, она была счастлива, что смогла доставить столько удовольствия своему партнеру.

В следующий вечер они снова занимались любовью. Но на этот раз они делали это более страстно и насильственно, в несколько иной форме секса, чем спокойная, неторопливая любовь, а когда они закончили, были слезы, пот, даже кровь от укусов и царапания.

В следующий раз их любовь снова отличалась. Теперь для своей роли она не разделась, а оделась, надев черный пояс с черными сетчатыми чулками и красные туфли на высоких каблуках, в которых она однажды танцевала во время одного приема.

Они были любовниками в течение нескольких недель, используя самые различные варианты секса, и Андрианну вдруг осенило: а не играют ли они в любовников? Обычно любовники являются равными партнерами. Они же были опять как учитель и его ученица: Джино обучал ее, старательную ученицу, как стать совершенной любовницей, знающей все способы, которыми можно доставить удовольствие мужчине.

Но она не возражала. Кроме всего прочего, Джино все это делал для нее, по ее желанию, удовлетворяя все ее нужды и желания. Она любила его! Да и как она могла иначе? И — определенно — он любил ее. Он демонстрировал ей свою любовь миллионом различных способов.

В день, когда Гай приехал домой из Кембриджа с дипломом в руках, готовый занять место в семейном бизнесе рядом с Джино, они закатили грандиозный праздник на вилле. Андрианна планировала его долго и тщательно готовилась. Все должно было быть выдержано в белом цвете: от пищи и скатертей и цветов до оформления террасы и зонтиков над маленькими круглыми столиками. Даже пригласительные билеты инструктировали гостей приходить только в белом.

Андрианна — в белом шифоне, ее черные волосы контрастировали с большой белой шляпой — подумала, что она никогда не ожидала увидеть Гая настолько привлекательным. Его белый костюм, подчеркивая взгляд черных глаз, смотрелся настолько совершенно, что она подумала: а ведь в Марбелле он часто надевал все белое, однако никогда не был так красив, как сейчас. Может быть, потому, что тогда он был еще юношей, а сейчас он мужчина, уверенный в себе.

Он обращался к ней постоянно, как будто лучшей частью вечера была она.

— Ты особенно красива сегодня, Энни.

— Это забавно, — она рассмеялась. — Это как раз то, что я подумала о тебе.

Он погрозил ей пальцем:

— Мужчина не должен быть красивым, а я должен быть мужчиной. Я уже не студент. Я могу быть интересным, но не красивым.

— Прости, — сказала она, — но твой отец — интересный, а его сын красив.

— Ах, мой папа. Я же все еще забавный мальчик, а он все еще интересный мужчина, единственный мужчина в нашей семье.

Гай сказал это с юмором, но она почувствовала кое-что еще.

— О, Гай, все не так. Я сказала это так… ну, понимаешь, потому, что я думала: ты всегда будешь красивым для меня. — Она взяла его за руку. — Не будешь придавать этому значения, а?

Он покачал головой:

— Я не могу обижаться на тебя, Энн, что бы ты ни говорила или ни делала. Ты всегда будешь занимать в моей душе особое место. И я не смогу обижаться на тебя.

Ей захотелось, чтобы это было правдой и чтобы он рассуждал так же, когда обнаружит, что она в любовной связи с его отцом. Она думала: когда же Джино расскажет ему это? Сегодня вечером? Или, может быть, Джино полагает, что следующий вечер подходит больше, когда все отдохнут и все будет спокойно.

— Твой отец так гордится тобой… Так счастлив, что ты будешь работать вместе с ним в «Форенци моторс».

— Можно тебе сказать кое-что? — Он наклонился и зашептал ей в ухо: — Я предпочел бы скорей управлять гоночными машинами, чем делать их.

Она засмеялась, тряхнув головой:

— О, Гай, ты все тот же, разве не так? Ты совсем не изменился. Ты все тот же отличный парень.

— А тебе ведь не хотелось бы, чтобы я сильно изменился, не так ли?

«Нет», — подумала она.

— А вот ты изменилась, знаешь, — сказал он задумчиво. — И очень.

— Может быть, потому, что мое здоровье улучшилось, — сказала она и подумала: «А может быть, потому, что я повзрослела».

— Да, уже год, как твоя болезнь затихла. Это хорошо, Энни. Так хорошо! — И он снова поцеловал ее.

А потом к ним подошел Джино, все смеялись. Приятно было смотреть на их дружбу.

Потом, когда Гай отошел, чтобы пообщаться со старыми друзьями, Джино сказал:

— Ты ничего не говорила ему… о нас?

— Нет. Я думала, что ты сам хотел бы это сделать.

— Да, конечно. Но я не думаю, что нам следует спешить с этим. Я думаю, что нам надо дать возможность Гаю акклиматизироваться, приспособиться к обстановке, Переориентировать себя.

До этого на эту тему они не разговаривали, хотя, как показалось Андрианне, следовало бы.

— Ну почему?.. Ты думаешь… он будет против нашей любви?

Джино пожал плечами, почти так же, как Гай.

— Кто может знать? Возможно… Я не хотел бы делать ошибочных шагов в общении с ним, поскольку он вернулся домой навсегда.

Затем, не отводя глаз от Гая, он вздрогнул:

— Смотри, с кем он разговаривает! С этой акулой, Лучианной Каприатто! Ты только посмотри, как она к нему трется! Да она цепляется зубами за любого привлекательного мужчину, у которого есть несколько лир за душой! Зачем ты пригласила ее?

Андрианна рассмеялась:

— Потому что Гай и Лучианна были друзьями детства. Ты же сам сказал мне пригласить всех старых друзей Гая. Да и Лучианну вряд ли можно назвать акулой. Она просто симпатичная девчонка, у которой, между прочим, достаточно и своих собственных денег.

— Она мне не нравится. Она слишком активна, слишком быстро действует. А ты ведь знаешь, как я отношусь к таким вещам, Энни. Можешь оказать мне любезность и прервать их разговор? Возьми Гая и познакомь со всеми людьми, которых он не знает.

Когда праздник кончился и Андрианна, возбужденная, предвкушала вечер отдыха в компании с Джино и Гаем, Джино вдруг пригласил всех остаться на вилле, чтобы потом всем вместе отправиться на поздний обед в ресторан «Галеасси» на пьяцца Санта-Мария-ди-Трастевере, прекрасное место. Она была изумлена. После общения с таким большим количеством людей в течение стольких часов Джино не хочет побыть наедине с ней и с Гаем?

Но и потом, после обеда, когда было уже за полночь, Джино пригласил всех в «Клуб 84», где все устроились за «хорошими» столами, предназначенными только для элиты римского общества и иностранных богатеев, посещающих город. Поскольку город посетили Эмилио Пуччис и испанская инфанта Беатрис, Джино пригласил их присоединиться к его празднеству, сказав им, что «84» — лучшее место, где играет отличный оркестр. Но вскоре он сказал, что не может танцевать с Андрианной, потому что устал и слишком постарел. Он настоял, чтобы она и Гай танцевали вместе, поскольку они оба первоклассные танцоры, и чтобы все остальные смотрели на них.

Они вернулись домой уже после четырех и, не мучимая никакими сомнениями, Андрианна отправилась спать к Джино. Когда же она проснулась утром, Джино уже ушел и оставил ей записку, где говорилось, что он по срочным делам уезжает в Милан и вернется, возможно, не раньше, чем через несколько дней. Но поскольку он ожидал вызова в Милан, он заранее позаботился, послав записку капитану «Гаэтано», чтобы он был готов к плаванию на несколько дней, поэтому предлагает ей и Гаю отправиться на яхте без него. Когда они вернутся, он уже будет дома.

Но когда она и Гай вернулись домой после четырехдневного прекрасного плавания на яхте, которое напомнило им о днях, проведенных вместе в «Ле Рози», они нашли Джино дома, с головой погруженного в дела. Он поприветствовал их и предложил им ехать в Японию для исследования возможности открытия там завода Форенци. Теперь Андрианна была достаточно искушена в делах, а Гаю было бы полезно поучиться. Джино все подготовил для их отъезда на следующий же день.

В этот вечер Джино уехал по каким-то делам, а когда он вернулся, Андрианна, отчаянно желавшая поговорить с ним наедине, нашла дверь его спальни запертой. На ее стук ответа не последовало.

Потом, отдыхая в своем номере в гостинице Токио, она подумала, что ее послали, чтобы немножко понадзирать за Гаем, чтобы он не направился в какой-нибудь чайный домик к гейше или в знаменитые бани (леопард не меняет своих пятен).

Да, она занималась сексом с Джино Форенци, но, будучи любовниками, они не стали любящими друг друга людьми. Это была связь мастера и ученицы, во время которой он готовил ее к тому, чтобы стать все умеющей и культурной женой, знающей, как доставить удовольствие супругу любым способом — от спальни до кабинета, от ресторана до гостиной и салона, и делать все это в совершенстве.

Гнева не было, только сожаление. Джино заботился о ней, заботился для того, чтобы выбрать ее из множества для роли супруги Гаэтано.

— Я не могу больше оставаться здесь вместе с тобой и Гаем. Ты должен понять, что ситуация стала невозможной.

— Не будь такой нетерпеливой, Энни, — сказал Джино. — Мы нужны тебе, а нам — Гаю и мне — нужна ты. Среди нас нет ни одного, который…

— Но разве ты не видишь? — перебила она его. — То, что ты задумал, было ошибкой с самого начала. Гай и я… наше время пришло и ушло. Вся привязанность, которую я имела к нему, а он ко мне — это совсем другое. Между нами была только дружба, а этого мало для того, чего ты хочешь…

— А мы? Ты и я?

Она понимала, что он старается выиграть время, чтобы придумать что-нибудь такое, что заставит ее остаться с ними.

— О, Джино, ты, возможно, спас мне жизнь, и за это я всегда буду благодарна тебе. Ты был прекрасен, ты был добр ко мне, я только боялась, что мы по ошибке можем стать парой. И трудно исправить то, что неправильно началось.

— Я действительно люблю тебя, Энни. Очень сильно. Я так люблю тебя, что хочу, чтобы ты… Ты должна остаться здесь и участвовать в нашем бизнесе, пока не будешь готова начать свой собственный.

— А я уже готова.

— Это не так! — сказал он резко.

— Но это должно быть так.

— Ну куда ты поедешь? Ну что ты будешь делать?

Она ответила ему пожатием плеч на древнеримский манер, его и Гая жестом.

— Поеду куда-нибудь. Буду делать что-нибудь.

В конце концов Джино понял, что он уже не может изменить ее планы.

— Я хочу заключить с тобой соглашение. Действительно, довольно держать тебя вне…

— Нет. Я знаю, что ты хочешь только лучшего для меня, Джино, но я хочу вести борьбу самостоятельно. Настало время. Я возвращаю тебе все украшения, что ты мне дал.

— Нет. Я не приму. Чего бы я ни хотел… ну нельзя же меня обвинять за то, что я хотел прекрасную, храбрую женщину для моего сына… Ювелирные украшения — это подарки, данные тебе по любви… самой большой любви, которую ты только можешь себе представить. — Он смотрел на нее, как бы убеждая понять его.

И тогда она поняла. Джино приносил самую большую жертву во имя любви. Любви к сыну. О, ее он тоже любил. Она никогда не сомневалась в этом. Он любил ее очень сильно, но не достаточно. Он любил ее и как любовник, и как отец. Но проблема заключалась в том, что, как отец, он любил ее больше, а отцом он был прежде всего для Гая, и он не мог, не хотел допустить такой возможности, чтобы Гай был потрясен известием о любовной связи с Андрианной и, возможно, о браке с ней.

— Я понимаю, — сказала она.

— Действительно? Тогда ты должна оставить себе украшения. Большое несчастье приносит возврат подарков любви, большое несчастье и для дарителя получать их обратно. И еще кое-что ты должна понимать, Энни. У твоей болезни только затишье и в будущем тебе понадобятся вещички, которые ты легко сможешь обратить в наличные. Береги эти украшения на будущее. Но не обращай их в наличные, пока это действительно не понадобится. У камней и металла есть одна особенность, о которой ты должна помнить всегда. Люди могут предать тебя. Твое собственное тело может стать твоим врагом, как это уже было, великие компании могут прийти к краху, целые страны могут впасть в пучину кризиса, и их бумажные деньги обесценятся. Но только одно было и останется ценностью — это драгоценные камни и золото. И те мужчины и женщины, которые владеют этой твердой международной валютой, выживут. Если бы даже я тебя ничему не учил, позволь считать вот это самым большим вкладом в твое образование. Всегда береги то, что может быть обращено в наличные независимо от обстоятельств. И всегда помни, что я твой друг, что я люблю тебя, и знай, что ты можешь рассчитывать на меня… всегда.

— О, Джино… Джино! — Она не могла сдержать слез. — Неужели ты думаешь, что после всего того, чему ты меня научил, я не понимаю этого?

Да, она знала, что все это правда. И что он ее друг. И что он любит ее. И что она могла бы рассчитывать на него до конца жизни. Но почему тогда она чувствовала себя такой обманутой?

19. Вторник. Начало вечера

— Поскольку мы у Киприани, тебе надо пить «Беллини», — с энтузиазмом объявила Пенни, сбрасывая шубку.

— Это почему?

— Потому что ты всегда пьешь шампанское, а «Беллини» — это шампанское с персиковым соком или с целым персиком, и все это началось у Гарри в Венеции. Это же любимый летний напиток Хемингуэя. Он пил его часами в длинные, прекрасные венецианские летние дни.

— Это прекрасно, но мне кажется, я закажу «Эвиан», поскольку я уже достаточно пила шампанского. А поскольку ты достаточно напилась водки, предлагаю тебе сделать то же самое.

— Согласна. Хватит пить водку. Поэтому я закажу «Марти», он напоминает о старом добром мартини, до того, как его стали портить водкой, вместо того чтобы пить с джином.

— Что, портили этим?

Пенни тряхнула своими рыжими волосами:

— Можешь смеяться. Ты никогда не относилась серьезно к важным вещам, Энни.

— О? А что есть важные вещи, Пенни, любовь моя?

— О, ты знаешь, даже если делаешь вид, что не знаешь: это — замужество за хорошим мужчиной, дом, дети, солидный банковский счет.

— И пить совершенный «Марти», конечно, — сухо добавила Андрианна, отметив про себя, что, если Пенни и была права, определяя важные вещи, сама-то она ничего важного из себя не представляла. Но это было не важно, и она решила не делать и не говорить ничего, что могло бы испортить этот день. После того как официант ушел, получив их заказ, она сказала:

— Так ты и Гай хотите иметь детей? Сколько вы планируете?

— Ну, нужно учитывать мой возраст, который… ну… — Голос Пенни дрогнул.

— Если честно, Пенни, то мы одного возраста, поэтому не нужно хитрить со мной. Так сколько? О, Пенни, надеюсь, Гаю ты не лгала о своем возрасте? Ведь он знает, сколько мне лет, а еще он знает, что мы с тобой ровесницы, поэтому…

— Он не тот человек, которому бы я лгала, — сказала Пенни виновато, зажигая сигарету нервными, с карминовым маникюром пальцами.

— А кому ты лгала?

— Его отцу, Джино. Но ты ведь не скажешь ему правду?

— Конечно, нет. Да я и не обращалась к Джино уже несколько лет и не планирую в будущем.

— Но ты могла бы…

— Почему ты говоришь это?

— Потому что мое бракосочетание в январе. Оно будет в Лос-Анджелесе. В «Бель-Эре», если быть точными, в отеле «Бель-Эр». И он приедет. И ты приедешь. Ты и Николь — мои лучшие подруги.

Андрианна задумалась. Как она может присутствовать на бракосочетании Гая, где к тому же будет Джино, в Лос-Анджелесе, родном городе Джонатана Веста? Даже если все ее доводы покажутся нелепыми, это все никуда не годится.

— Стоп, Пенни. Ты никогда мне не говорила, что мое присутствие на твоей свадьбе будет необходимым.

— Я не приму твоего отказа, поэтому, если ты задумала что-нибудь не то, давай немедленно передумывай.

— Но я даже еще не подумала, смогу ли я…

— А почему бы и нет? Куда ты собираешься поехать, если не ко мне? На Луну? Я могу напомнить тебе, что «Бель-Эр» — в Лос-Анджелесе, а Калифорния — в это время года — лучшее место в мире.

Андрианна поняла, что никакие доводы в споре с Пенни не помогут.

— Ладно. Сдаюсь. Приеду на твою свадьбу. А теперь скажи, какой свой возраст ты назвала Джино?

— Тридцать пять.

— О, так много? — удивилась Андрианна. — Но почему ты сбросила только пару лет? Почему не больше?

— Понимаешь, если бы я сказала «тридцать» или меньше, он мог бы подумать, что я выгляжу старше своих лет, а это хуже, чем правда. Кроме того, я не хотела так уж сильно лгать.

— Тогда вообще зачем было лгать?

— Вся проблема в детях. Понимаешь, я хотела понравиться Джино Форенци, чтобы он хотел видеть меня своей невесткой и чтобы с этим не было никаких проблем. А Джино хочет иметь внуков, целую дюжину. Для него внуки означают, что Гай думает о деле и готов к оседлой жизни. А если бы я сказала тридцать семь, Джино быстро подсчитал бы, что я способна только на парочку ребятишек, в то время как «тридцать пять» внушает больше оптимизма.

Когда официант поставил на стол напитки и ушел, Пенни воскликнула:

— О, Энни, я действительно хочу понравиться ему.

— Если ты так уж хочешь понравиться Джино, Пенни, все, что тебе нужно делать — это доказать ему, что ты крепко любишь Гая и что ты настоящая леди, каковой ты и являешься. И еще должна твердо знать, что тебе не следует играть коленками с ним под столом для упрочения своей популярности.

Пенни удивилась:

— Энни, ты что? С чего тебе пришла в голову мысль, что я способна на такое?

Андрианна только посмотрела на нее:

— Ладно. Я могла подумать такое. Но я не подумала. Я должна признать, что и в свои шестьдесят (или не знаю, сколько ему) Джино Форенци остается чертовски привлекательным мужчиной и, подобно Лили Мей Тернер, могла бы сказать: «Я не возражала бы, если бы эти маленькие старые тапочки оказались под моей кроватью в любое время».

Они захихикали, почти как в добрые старые дни, и Пенни сделала еще один глоток своего мартини.

— Ну и как это? Похоже на добрый старый мартини?

— Откуда я знаю? Меня тогда еще не было на свете. Когда-то я пила джин. Мне тогда было шестнадцать. Это было в Марбелле, в «Роге». Помнишь, как мы любили джин с тоником.

«Помнишь? О, да! Старые друзья, вроде Пенни, доставляют неудобство тем, что вы никогда не сможете забыть прошлое».

— Одно не могу понять. Почему ты устраиваешь свадьбу в Лос-Анджелесе? Мне всегда казалось, что большая свадьба должна устраиваться в городе невесты или, в крайнем случае, в городе жениха.

— Понимаешь, мой папочка обожает отель «Бель-Эр». Это — отель самой высокой марки. Играть свадьбу в нем считается особым шиком, поскольку дочка Рейгана, Патти, выходила замуж там. А папа сказал, что если отель оказался достаточно хорош для дочери Ненси, то он хорош и для нас. Кроме того, отель принадлежит уроженке нашего города Каролине Шелькопф. Она происходит из Хантов. А кто такие Ханты в Далласе, ты поймешь, если я скажу, что Эвинги по сравнению с ними — жалкие бедняки. Так вот Каролина и ее папаша остановились в этом отеле, и затем Каролина заявила, что хотела бы иметь этот отель в своей собственности. Тогда папаша купил его для нее. Так вот, теперь мой папаша вбил себе в голову, что он должен купить его в качестве свадебного подарка для своей дочери. Ты должна понять, что дух соревнования присущ всем нефтепромышленникам в Далласе, и папа подумал, что может сделать Хант, то может и он. Поэтому мы собираемся устроить свадьбу там и заодно осмотреть это место, и если оно нам понравится, папа купит его.

— Но разве отель продается? — спросила Андрианна. Она устала слушать длинный монолог Пенни.

— Не имеет значения. Папа сказал: все продается, все покупается. Все, что нужно — это предложить такую цену, чтобы отказа не было. Понятно?

— Думаю, да, — сказала Андрианна, хотя была не уверена, что это так. Она всегда знала, что по-настоящему богатые люди сильно отличаются от других людей, но теперь она видела, что американцы, особенно из Техаса или, может быть, Калифорнии, еще больше отличаются. Теперь она подумала: а не относится ли к этой категории и Джонатан Вест? Все, что она о нем знала — это то, что он отличается от всех мужчин, которых она когда-либо знала…

Когда она ушла из его каюты, он отреагировал не так, как другие мужчины в таких случаях. Определенно он был рассержен, но это не был гнев человека, потерявшего приз, который, как ему казалось, ему удалось купить… или украсть. Нет, это был гнев мужчины, которого предали.

— Ты знаешь, какая ужасная мысль беспокоит меня? — спросила Пенни, подкрашивая ресницы.

— О Господи! Я надеюсь, это не настолько ужасный ужас.

— Да. Это зависит от того, как посмотреть на это. Мы должны быть у Николь к семи, правда?

— Мне кажется, ты именно так говорила.

— Да, поскольку она не подаст свой экстраординарный обед до десяти, а мне в час нужно вылетать в Даллас, я не успею поесть. Поэтому знаешь что я предлагаю сделать?

— Что?

— Без всякого телефонного звонка нагрянуть к Николь прямо сейчас.

— Но сейчас немногим больше пяти. Я не думаю, что ей понравится наш приход на два часа раньше, чем она нас ждет.

— Действительно. Ты знаешь Николь. Она во всем настолько аккуратна и пунктуальна, что у меня голова болит. Еще до того, как ей взойти по трапу самолета сегодня, можешь быть уверена, ее старший слуга успел получить инструкции, какие серебряные вещи должны быть Отполированы, чтобы быть поданными к столу к нашему дружескому обеду сегодня вечером, а повар, возможно, получил полное меню, собственноручно написанное Николь по-французски. Возможно, она передавала его по факсу, а повар получил на ее домашнем факсе, который стоит рядом с теми маленькими горшочками комнатных цветов. Как бы там ни было, это единственный шанс захватить Николь неподготовленную в ее купальном халате, без косметики. Наверно, она будет себя чувствовать так, как будто ее застигли со спущенными штанами.

— Нет, Пенни. Это слишком.

— Да брось ты! Это будет как в добрые старые времена, когда мы развлекались, пока еще не выросли и не научились поступать по-взрослому, и только по-взрослому. Пожалуйста, Энни, ради меня, давай так же поступим с Николь! Честно, ей тоже будет полезна небольшая встряска. Это научит ее не быть таким сухарем и стать иногда чуть попроще. А то, понимаешь, когда происходит то, к чему она не подготовлена, она становится как каменная статуя. Ну, как соляной столб. И это будет твоя вина, если мы не спасем ее, потому что потом она может превратиться в каменную женщину и оказаться в музее, а ты будешь с грустью говорить: «Бедная Николь! Она теперь каменная. Если бы я тогда пришла в пять вместо семи, этого бы никогда не случилось. Как было бы хорошо увидеть мою Николь вместо этого большого холодного камня».

Андрианна так засмеялась, что даже сбила себе дыхание.

— Ну ладно, поехали дразнить Николь. Сделаем все, чтобы спасти ее от этой ужасной судьбы.

Фактически Андрианна чувствовала себя виноватой перед Николь, но была благодарна Пенни. Уже несколько лет она так не смеялась. Надеясь, что Пенни скажет еще что-нибудь забавное, она спросила:

— Как, по-твоему, может ли ресторанчик Гарри Киприани в Нью-Йорке сравниться с рестораном Гарри в Италии?

Но здесь голос Пенни зазвучал грустно:

— Как можно сравнивать? Это разные миры и разное время. В Риме мы были молоды и пили вино на Виа Венето, а ты знаешь, как говорят о Риме? «Если увидел Рим, то можешь спокойно умереть». А сейчас это — Нью-Йорк. И это наша сегодняшняя жизнь, с которой мы должны мириться. Правильно?

Андрианна кивнула:

— Правильно. Но говорят: «Если увидел Неаполь, то можешь спокойно умереть», — а вовсе не про Рим.

— О? Ну, может быть, у Гарри есть ресторанчик и в Неаполе. Так что какого черта? Правильно, Энни, старушка?

— Правильно, Пенни, моя дорогая старушечка.

Они вышли на Пятую авеню. Затем Андрианна подумала, что заметила все тот же лимузин, тот самый, в котором, как ей показалось, она заметила призрак Джонатана Веста. Она встряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения. Все лимузины на одно лицо, а реальный Джонатан Вест находится в Лос-Анджелесе, загорает на солнышке и богатеет.

— Ты забавно выглядишь, Энни. Ты так побледнела. Может быть, что-нибудь не так? Может быть, зря мы туда идем? Или не тем путем?

— Я так не думаю, но не уверена. Это место мне незнакомо.

— Ах, Энни, любовь моя, а разве мы всю жизнь не ступаем по незнакомым местам?!

— Они направляются в Башню Трампа, босс.

— Сделай одолжение, Ренни, не называй меня боссом, — сказал Джонатан раздраженно.

Он был боссом! Тратил целые часы, ожидая женщин, которых едва знал, возле лифтов, ресторанов, баров в то время, когда его финансовые дела приходят в запустение. Какого черта он это делает? Вся сумма знаний, которые он добыл, решая эту мучившую его проблему, заключалась в следующем: женщина, которую он знал как Андрианна де Арте, жила на квартире в номере миллиардера Гаэтано Форенци, в «Плаце», под именем Анна де ля Роза, и что у нее есть рыжеволосая подруга, которая любит рестораны русского стиля, а пьет у Киприани. Ужас!

— Называй меня Джонатаном, Ренни. Или мистер Вест! Называй меня ныряльщиком, поскольку я ныряю головой, чтобы меня не заметили. Только не называй меня боссом! О'кей?

— Конечно, мистер Вест. Как скажете. Но вы действительно хотите, чтобы мы ждали, пока они не выйдут из Башни Дона?

— Башня Дона?

— Ага. Разве вы не знаете? Это Ивана — старая леди, хозяйка дома Трампа — так называет своего мужа?

— Ах, вот как? Ладно, какого черт? Это лучше, чем когда называют боссом. Феминистки могли бы откусить ей попку, если бы узнали, что она назвала его боссом. Но я, Ренни, не хочу, чтобы мы дежурили там. Ждать буду я. А ты пойдешь в вестибюль узнать, куда они пойдут.

— Мистер Вест, уверены ли вы в том, что я умею следить за людьми? Или вы думаете, что охранники готовы рассказать мне, кто живет в той или иной квартире и кто к ним направляется? Видите ли, сам Дон и Ивана живут в большой тройной квартире. Я читал, что она занимает весь верхний этаж дома и что они разбили там парк и площадку для игр для своих детей со статуями и фонтанами. И живя в таком доме с женой и детьми, разве вы не будете чувствовать себя в безопасности больше, чем вообще где бы то ни было в мире? Дом охраняется лучше, чем само здание Службы безопасности!

«Конечно, Ренни прав насчет Службы безопасности. Дональд Трамп не дурак! А вот сам он был… самым большим дураком и жопой Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Удивительно ли, что Трамп имел удачу в зарабатывании миллиардов, в то время как он сам еще не заработал и половины миллиарда? Стал бы Дон тратить время, дежуря в автомобилях и вестибюлях, преследуя женщину, которая, возможно, забыла его имя еще в ту минуту, когда выходила из его двери? Нет, он, мать его, не стал бы. Он, Дон, стал владельцем отеля, мать его, дежуря у которого он, Вест, жопа, уже провел много часов, мать их… Ладно, сегодня последний вечер он так поступает. Завтра он направится домой. Миллиард долларов сделает мужчину куда счастливей, чем любая женщина. Ты можешь, наконец, стать Доном, у которого есть свой кусок и своя Ивана тоже».

20. Во вторник вечером

— О, слава Богу, вы обе здесь, целы и невредимы. Не могу сказать, как я волновалась за вас обеих! — воскликнула Николь, приветствуя их с поцелуями в европейском стиле, пока Пенни стояла разинув в удивлении рот.

Николь сама вышла их встречать, одетая не в купальный халат, а в короткое из черного шелка обеденное платье, превосходно скроенное и пошитое. Ее волосы серебряной блондинки красиво уложены. Она помогла им снять шубки, которые передала своему старшему слуге Шарлю, и проводила их в салон, где был разожжен камин и стоял столик с напитками и корзинкой со льдом от Картье.

Увидя, что все давным-давно готово, Пенни спросила:

— А почему ты так волновалась о нас, Николь? Почему, ради Бога, ты могла подумать, что мы не можем быть целы и невредимы?

— Я волновалась, потому что не могла вас разыскать. Когда я постаралась разыскать вас в «Плаце», мне сказали, что гости под такими именами у них не числятся.

— Это не так трудно объяснить. Я на этот раз не стала останавливаться в «Плаце», а Энни остановилась в номере Гая, зарегистрировавшись — по каким-то причинам — под именем Анна де ля Роза. Но зачем ты старалась найти нас? Ты думала, что мы потерялись? — Она ухмыльнулась, наслаждаясь своей шуточкой.

— Нет, несносная. Я не думала, что вы потерялись. Я поняла, что, поскольку ты собираешься в Даллас этой ночью, то было бы глупо для вас не прийти раньше, чем мы планировали. Поэтому я и хотела вас найти, чтобы идти ко мне немедленно. Но так или иначе вы пришли, и поэтому все в порядке. А теперь занимайте места, а я дам вам кое-что выпить. — И она направилась к столику напитков. Андрианна воспользовалась возможностью, чтобы пробормотать Пенни:

— Видела? Не такой уж она сухарь.

В ответ Пенни взмахнула своей головкой с яркими рыжими волосами и указала на множество цветочных композиций, стоявших на различных столиках повсюду в комнате. Только тюльпаны. Всевозможных цветов и оттенков, в фаянсовых кашпо, как она и предсказывала, а также в хрустальных вазах:

— Ну, я знаю, что говорю или нет?

Пенни устроилась рядом с Андрианной на диване, обтянутом бледно-голубым шелком. Николь спросила:

— Ну и что будете пить? Аперитив? Белое вино? Или вы предпочли бы шампанское?

Андрианна сказала, что выпила бы шампанского, но Пенни попросила мартини.

— Мартини? Крепкий напиток? Отказываюсь давать его тебе, — строго сказала Николь. — Если будешь настаивать, ступай к черту, делай его сама. Возможно, Шарль и приготовит его тебе. Но не могу гарантировать, что он не будет переживать еще больше. Ведь Шарль — француз, как и я, и уверена, он считает, что женщины должны пить только вино, как бы крепко они ни были сложены.

— А, иди ты на… Николь Остин, и твой французский слуга! Я сама приготовлю проклинаемый вами мартини.

Пенни встала и пошла к столику с напитками, в то время как Николь стояла над ней, объясняя, что будет очень сожалеть, если алкоголь сделает ее подруге мешки под глазами. На это Пенни ответила, что алкоголь для Николь могли бы прописать врачи, потому что он разогревает холодную кровь.

— Хватит вам, девчонки, — сказала Андрианна. — Хватит. Мы собираемся вместе не чаще раза в год, а то и реже. Так неужели вы должны проводить время, нападая друг на дружку?

Она знала, конечно, что, да, они должны. Много времени прошло с тех пор, как они вместе дружили в «Ле Рози». Они теперь очень изменились, и если бы они обе не дружили с Андрианной, то, возможно, не дружили бы друг с другом. У каждой из них были свои достоинства. С точки зрения Пенни, Николь всегда будет слишком француженкой, с ее неизменным парижским стилем, который нигде не дает трещины. Нельзя было отрицать, что все, что делает Николь, и все, чем она обладает, совершенно. Может быть, в конце концов это привело к тому, что Николь заставляет каждого почувствовать себя несколько униженно. Как и к Николь, у нее было особое отношение к Пенни. Ведь та, выражаясь ее языком, «никогда ни на кого не срала и ни кому не врала». Ей нравилась ее теплота, ее заботливый, открытый характер.

Возможно, что Андрианна признала это с грустью: она завидовала им обеим. Николь точно знала, что она принадлежит этому миру, а Пенни была уверена в том, что он принадлежит ей. Но больше всего она завидовала их сердитой, скандальной, но тем не менее, без сомнения, крепкой дружбе. Это правда, что Николь и Пенни чаще встречались друг с другом, чем с ней, и хотя школьная дружба связывала их всех троих, она чувствовала себя как-то на задворках этого трио, слушая их истории жизни, в то время как их не очень-то интересовала ее собственная судьба. Все больше она начинала ощущать себя собственной фотографией, которую друзья показывают друг другу как память о добрых старых временах. Как бы то ни было, убедившись, что она не может остановить их пререкания, она решила просто отдохнуть на диване, слушая их перепалку.

Когда Шарль появился с огромным серебряным подносом. Николь попросила его поставить поднос на кофейный столик и вернуться на кухню, поскольку там много работы.

— Что здесь происходит, Николь? — спросила требовательно Пенни, высасывая оливку из мартини. — Шарль принял шубки, Шарль принес поднос, а теперь Шарль отправлен на кухню проследить за обедом. Все Шарль. Где остальная прислуга?

Николь улыбнулась:

— Ты отстала от жизни, дорогая. Теперь не модно быть такой хвастливой и, я бы сказала, расточительной. В мире, в котором мы живем, так много голодных и бездомных, что не принято содержать целый штат прислуги.

«Один — ноль в пользу Николь».

— Я не могу с тобой согласиться, Николь, дорогая моя. А как же наши стандарты благосостояния? Я всегда говорила, что ничто так не революционизирует людей, как роскошь, которой пренебрегают. Вспомни пыль на столах у Людовика XVI и тараканов, бегавших на кухне.

— Ты всегда умеешь поразить, Пенни, сладенькая моя. Но разве тараканы не обходят мою кухню за многие мили и разве у меня пыль на шкафах или где-нибудь? Шарль прекрасно поддерживает чистоту с помощью уборщицы, которую мы приглашаем, когда нужно.

«Еще пол-очка в пользу Николь».

Но когда глаза Пенни сосредоточились на подносе — тосты с черной икрой, камбала в сметане, ярко-розовые креветки, соус цвета темно-красного вина, кусочки лосося на ломтиках черного хлеба, крабы и тому подобные деликатесы — она завизжала голосом, выражающим радость открытия:

— Ну а это разве нельзя назвать хвастовством и расточительством? Нас только трое, а деликатесов столько, что можно было бы накормить лошадь.

«Одно очко в пользу Пенни».

Но на этот раз Николь оскорбилась. Поправив светлые волосы, падавшие на щеку, — последняя французская мода, подумала Андрианна, — она заявила:

— Ты такая неблагодарная, Пенни. Я ведь только хотела доставить тебе удовольствие. Предположим, я подала бы только сердечки из артишоков, а ты не любишь артишоковые сердечки. Что тогда?

— Что тогда? — Испуганная Пенни, тронутая словами Николь «Я только хотела доставить тебе удовольствие», говорила ртом, набитым копченым лососем с черным хлебом. — Если бы даже были сердечки из артишоков, которые, правда, я не люблю, я бы все равно не нервничала. Я бы спокойно подождала обеда. И если бы однажды ты оказалась не самой совершенной хозяйкой, конец света все равно не наступил бы. Но говоря об обеде, который ты подашь, я приму его, даже если в твоей резиденции нет повара. — Пенни выбрала креветку и обмакнула в соус.

Теперь Николь рассмеялась, продемонстрировав прекрасные белые зубы, и подлила себе шампанского.

— Конечно, я подам обед. Зная, что моя подруга — такая маленькая хрюшка, как я могу не накормить её обедом, Пенни, дорогая?

— Что ж, Николь. Лучше быть маленькой хрюшкой, чем туго стянутой попкой, мать твою… — Однако ответной колкости не последовало.

— Ну, Николь, кто же готовил обед? Все та же твоя французская хаусфрау — Шарль?

— О, Шарль следит, чтобы на кухне было все в порядке. Но обед готовил не он, а я. — Она рассмеялась, видя удивленное лицо Пенни.

— Ты? Не верю!

— О, это не такая уж большая заслуга, — сказала Николь скромно. — Я же француженка, ты знаешь.

— О, Боженька, ну как мы можем это забыть?

Обед, как объявила Николь, был прост, всего из трех блюд, каждое из которых Николь назвала по-французски. Там был салат с шампиньонами, артишоки в томате и шарлотт. Ко всему этому полагались определенные вина, о чем Николь напоминала подругам, а Андрианна была почему-то уверена, что Пенни от этих комментариев полезет на стену.

— Знаешь, Николь, — сказала Пенни в свою очередь, — ты уже засрала мне мозги этим французским говном. Если ты так обожаешь все французское, какого черта ты вышла замуж за американца? Ты что, сходила с ума от любви к нему?

И тут, правда только на несколько секунд, Николь выглядела так, как будто готова была выкрикнуть нечто подобное. Но потом она быстро взяла себя в руки и выпрямилась на стуле:

— Я вышла замуж за Эдварда, потому что он больше всего подходил мне, и я никогда не жалею об этом.

— Неужели? — спросила Пенни. — Ты в этом уверена?

Сейчас Пенни уже не дурачилась, но Андрианна поняла, что она не старалась уязвить их подругу. Она просто желала знать. Однако, посмотрев в лицо Николь, она поняла, что та отнюдь не рада этому допросу.

— Простите меня, что перебиваю вас, — сказала быстро Андрианна, — но, пока я не забыла, Пенни, я предлагаю нам всем: тебе, Николь и мне обсудить, в каких платьях нам надо присутствовать на твоем бракосочетании. Если ты скажешь, Николь и я можем скоординировать наши планы.

Но и Пенни, и Николь проигнорировали ее вопрос.

— Я уверена, что сделала правильный выбор, — твердо сказала Николь. — Эдвард оправдал все мои ожидания и выполнил свою часть контракта. Ибо этот брак был контрактом, соглашением. У меня были свои обязательства. О, я понимаю, что ты думаешь. Что он стар и неинтересен. И что с ним я многое теряю. Что? Много оргазмов? Но я вышла замуж не ради секса. Женщина, вышедшая замуж ради секса — еще большая дура, чем та, что вышла по любви. Маман сказала, что, если замужество правильное, потом обязательно придет любовь. И она была права.

— То есть ты любишь Эдварда? — Пенни была неумолима.

Николь оставалась холодна:

— Если понимать под любовью заботу и уважение, то да. Эдвард добр, заботлив, предан мне. Эго — одна из причин, почему я вышла за него… за американца… Старого американца. Французы имеют склонность к любовным приключениям на стороне, что, конечно, дает право и их женщинам заниматься на стороне любовными делами. — Она поморщила нос, запахло чем-то дурным. — Я не хотела бы терпеть это в моем муже. Ты понимаешь? Я получила, что хотела, и я не разочаровалась. — Она посмотрела в свою рюмку. — Я никогда не была разочарована в Эдварде.

Глаза Пенни сузились.

— А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты вышла за Эдварда просто потому, что боялась… Боялась разочарования? Боялась?..

— Пенни, ты зашла слишком далеко, — запротестовала Андрианна.

— Нет, Энни, пусть. Какое имеет значение то, что она говорит? Посмотри, что у нее в прошлом. Два неудачных замужества и два развода. Сейчас она готова выйти замуж в третий раз. И за кого? За Гаэтано Форенци. Он не беден, но деньги для нее значения не имеют. Но он в отличие от Эдварда молод, обаятелен, романтичен и сексуален. О да, очень, очень сексуален. Но постоянен ли? Уважителен? Искренен? И можно ли ему доверять?

Ее рот скривился в тонкую, горькую усмешку.

— Прежде всего будет то, что называется страстью, и очень большой секс. Сначала он будет срывать одежду с ее тела, но спустя несколько месяцев он будет сдирать одежду с кого-нибудь другого — может быть, восемнадцатилетней девчонки, у которой и кожа посвежей, и тело покрепче. Она использует это как оправдание для заведения собственных любовников. Молодых, старых, красивых, некрасивых… какая разница. Она будет пользоваться теми, кто подвернется. А потом? Потом еще один отвратительный брак и, возможно, отвратительный развод.

— Ах ты! Ты твердожопая сучья писька! Так знай же, что Гай и я любим друг друга! Романтической, сексуальной любовью! Ты этого никогда не имела. А если и имела, то боишься. Вот что тяготит тебя, ведь правда?

Андрианна не могла вынести таких ужасных слов. Если бы знать, как прекратить это, думала она. Но не находила слов. Да и кто она такая, чтобы прерывать разговор? Что она знает? Жила ли она реальной жизнью? Вряд ли. Она жила в мире теней, делала вид, играла. Кто прав? Пенни, жившая полнокровной жизнью, все стремившаяся потрогать, пощупать руками, как ребенок? Прожигавшая жизнь в одно время и находившая холодную воду, чтобы загасить пожар — в другое. Но все время наслаждавшаяся смехом, экспериментом, различными острыми моментами…

Или Николь, всегда разыгрывавшая безопасность, покой, боявшаяся непредвиденных случайностей, в том числе катания на лыжах и даже питья, что называется «крепких напитков», или неповиновения маминым указаниям насчет «правильного» замужества? Даже сейчас, правильно выйдя замуж и ведя шикарную жизнь, Николь всегда носила черное. Черное — это безопасность. Кто носит черное, не делает ошибок. Даже эта квартира в Нью-Йорке, где она могла бы попробовать пожить несколько по-другому, напоминает ее квартиру во Франции. Те же цвета, тот же стиль Людовика XVI. И если она знает, что это имело успех, почему бы не попробовать что-нибудь новенькое?

Когда буря в комнате стала стихать и атмосфера снова становилась спокойной, Андрианна услышала, как Пенни спросила мягким, но настойчивым голосом:

— Если у вас такой замечательный брак и ты живешь полной жизнью, ни в чем не нуждаясь, то как насчет детишек? Даже мужчина возраста Эдварда, а ты вышла замуж пятнадцать лет назад, может еще быть отцом. Почему у вас нет детей?

На какое-то мгновение воцарилась мертвая тишина. Но ответила Николь с достоинством:

— Ты хорошая подруга, дорогая Пенни, но есть вещи, которые обсуждаются только между мужем и женой.

Андрианна видела, как краска бросилась в лицо Пенни, поскольку затронута такая деликатная тема, как приличность ее поведения. В то же время Андрианна поняла, что Николь не намерена отвечать на этот вопрос.

Где дети? Иметь детей — это было как купить неизвестную вещь — вслепую, на аукционе. Рискованный бизнес! Вы никогда не знаете, что получится, но хотите попробовать.

И снова Андрианна спросила себя, кто же прав. Пенни, искавшая всех жизненных удовольствий, не боявшаяся ни прыжков, ни боли, или Николь, настолько окружившая себя факторами безопасности, что они держали ее за горло? Что-то где-то сзади в ее голове повторяло: «ноу пейн, ноу гейн» — не будет боли, не будет и достижений.

Подруги снова начали пикироваться, и временами казалось, что они перешли уже все барьеры. Но потом Андрианна напомнила Пенни, что если она сейчас не уйдет, то опоздает на самолет, и с удивлением услышала, как та с горечью ответила:

— На х… самолет! Есть же еще и утренний рейс, не так ли? Неужели ты не видишь, что у меня очень важный разговор с подругой?

И Андрианна была не менее удивлена тем, что Николь улыбалась, ее зеленые глаза лучились удовольствием. Потом та сказала:

— Поскольку моя подруга Пенни настолько безответственна, что пренебрегает самолетом, а также монополизировала разговор на весь вечер, не давая возможности поговорить с тобой, дорогая Энни, я настаиваю на том, чтобы вы обе остались ночевать у меня, вместо того чтобы ехать в отель. Тогда у нас будет прекрасная возможность поговорить хоть всю ночь, как в добрые старые времена.

Андрианна, довольная, пожала плечами и, рассмеявшись, сбросила туфли.

— Нам нужно поговорить об очень многих вещах, — сказала Николь радостно, также сбросив туфли. Они обе положили ногу на ногу.

— Нам надо обсудить твою свадьбу, Пенни Ли Хопкинс Пул Таунсенд, и решить, что Энн Соммер — известная так же, как Андрианна де Арте, Анна де ля Роза и еще Бог знает под какими именами, — и я должны будем надеть как подруги невесты в соответствии с нашим собственным имиджем и имиджем друг друга. Конечно, нам нужно поговорить о меню и списке вин, потому что я настаиваю на этой привилегии, учитывая мои знания в этой области.

— О, конечно! — согласилась Пенни. — Но тебе придется помнить, что у нас не должно быть только французских кушаний и только французских вин. Я должна учитывать вкусы и моего будущего свекра, итальянца, моего папочки, техасца… И обычаи калифорнийского отеля. Я не знаю, как все почувствуют себя при эклектичном меню.

— Не беспокойся, Пенни Ли. Ты забыла о моем богатом — опыте жены посла, который содержит в себе умение угождать людям всех типов и индивидуальностей, даже самым странным вкусам. Что касается отеля, предоставь это мне. Я полечу туда и возьму все в свои руки.

— Это было бы прекрасно, — пробормотала Пенни, уже не желавшая чем-либо досаждать своей подруге.

— Но после того как мы начнем обсуждать меню — или перед этим, — я должна узнать у Энни, почему она вдруг оказалась в этой части света. Это часть игры, дорогая, или здесь замешан мужчина?

— Хорошо бы, — сказала Пенни, тоже сбросив обувь. — Может быть, тебе удастся выведать у нее правду. Я весь день задавала ей этот вопрос — и ничего не добилась. Я скажу, что это мужчина…

Андрианна откинулась на диване, уже глядя на подруг с загадочной и в то же время вызывающей улыбкой, готовая к игре, заключающейся в парировании вопросов дурашливыми, но забавными, веселыми ответами, обычной чепухой, которая заставит в конце концов всех троих беспомощно рассмеяться, — и на время будут забыты грустные, тягостные думы и все проблемы…

Если бы только она могла забыть совсем хоть ненадолго, что вся ее жизнь построена на песке. Связанное, трудное прошлое и неопределенное будущее… А еще раздражающе действует образ мужчины, которому она могла бы посвятить свою судьбу… Если бы у нее была судьба, будущее. О, она устала от пустой жизни! И как она устала жить без надежды и любви…

— Я только знаю, что это мужчина, — сказала Пенни. — Почему не желаешь признаться, Энни? Я знаю! Давайте сыграем в двадцать вопросов. А ты должна будешь отвечать «да» или «нет» и поклясться говорить правду. Клянешься?

— Клянусь.

— О'кей. Я начинаю. Он — крупный мужчина? Если да, то ты счастливая девочка?

21. Среда

Джонатан брезгливо посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Новый день еще мрачен и сер, но Пятая авеню уже ожила. Он посмотрел на Ренни, спящего на переднем сиденье, и решил дать ему поспать еще: будить его было незачем. Тем более что Ренни не спал, по крайней мере, до часу ночи. Он знал это, потому что сам не смыкал глаз до второго часу ночи, глядя вперед и высматривая, не вышла ли Андрианна. Зачем? Может быть, потому, что хотел какого-то финала, хотя бы печального, но завершения бессмысленных занятий. Черт возьми, там, должно быть, вечеринка, подумал он. Это ничего не значит. Сегодня он поспит несколько часов и отправится домой, а Андрианна де Арте, мать ее… пусть отправляется к черту или вообще куда хочет. Но сначала надо дать Ренни поспать подольше. Бедный парень уже два дня занят этим бессмысленным занятием.

В десять минут десятого на тротуар выглянула рыжеволосая, и Джонатан с грустью подумал, что для утра после ночной пьянки она выглядит очень даже свежо. Появился лимузин, и рыжеволосая уехала.

Потом, когда холодное солнце несколько рассеяло уже серость утра, появилась она, и Джонатан, вопреки своему решению поскорей забыть о ней, выпрямился. Он почувствовал, что все его тело реагирует, как у сумасшедшего, когда он видит ее. А потом он заметил, как она смотрит прямо на него, и затаил дыхание, пока не понял, что единственно, кого она может рассмотреть в лимузине, — это просыпающийся Ренни, и ничего больше, поскольку боковые темные стекла надежно скрывают его.

Он состроил гримасу разочарования. Хотя он и был почти уверен, что от общения с глазу на глаз не получит ничего, кроме унижения, в то же время ему хотелось… встретиться с ней взглядом… Он проследил, как она завернула за угол. Как ее рыжеволосая подружка, она прекрасно выглядела, и он ощутил горечь сожаления.

— Эй! Вот и она! — завопил Ренни, полностью проснувшись и видя, как Андрианна пересекает улицу. — Почему вы молчите? Я бы завел мотор, и мы бы поехали…

— Не нужно.

— Вы уверены?

— Ага, я уверен.

Они оба не отводили глаз от ее красивой стройной фигуры. Они видели, как она направилась к «Плаце», видели, как она прошла через двери вестибюля.

Джонатан вздохнул и сказал:

— Не мог бы ты подъехать поближе?

— Вы хотите, чтобы я остановился возле отеля, чтобы быть готовым поехать, когда понадобится, как обычно?

— Нет. Выйдешь из машины и пойдешь со мной. Мы позавтракаем.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Я никогда здесь не бывал, — сказал Ренни. — Здесь красиво. Бьюсь об заклад, что эти турки сейчас мучительно гадают, почему это вам вздумалось завтракать с парнем, одетым в этот обезьяний шоферский костюм.

Джонатан подавил смешок:

— Нет, я думаю, они гадают, как получилось, что этот аккуратно подстриженный, с ясными глазами, прилично выглядящий шофер оказался здесь с красноглазым бродягой, который наверняка проводил ночь на скамейке в парке.

Ренни рассмеялся:

— Простите меня за это, шеф. Вы должны были разбудить меня.

— Слушай, Ренни, если ты хочешь поехать со мной в Лос-Анджелес и работать у меня, перестань называть меня боссом, шефом или еще как-нибудь в этом роде. О'кей?

— Извините за это, мистер Вест. Кроме того, я тщательно обдумал ваше предложение и, хотя вам искренне благодарен, не думаю, что смогу принять его.

— Деньги? Если предложенная зарплата тебя не устраивает, мы можем обсудить этот вопрос. И если…

— Нет. Дело не в деньгах. Дело в моей подруге…

— Да? — Джонатан отложил меню в сторону, чтобы с полным вниманием слушать Ренни. — У вас что-то серьезное?

— Понимаете… Я не знаю ее мнения на этот счет, но у меня намерения самые серьезные. Ее зовут Джуди Брайант, она школьная учительница. Она преподает в Южном Бронксе, но поскольку вы из Калифорнии, вы, возможно, не представляете себе, что такое Южный Бронкс.

— Я слышал.

— Ну тогда знаете, что это очень опасное место. А Джуди живет на Двадцать третьей улице в Вест-Сайде и каждый день ездит в Южный Бронкс и обратно, понимаете? Поэтому каждое утро или вечер, если я не занят на работе, я отвожу ее в школу и забираю обратно. Может быть, вам покажется глупым, но если я буду в Лос-Анджелесе наслаждаться прекрасной погодой, то буду обязательно волноваться о Джуди, которой придется ездить на метро и идти по этим ужасным улицам. И буду чувствовать себя плохо, понимаете?

Джонатан кивнул:

— Очень сожалею, что ты не хочешь поехать со мной, но я тебя понимаю. Действительно. И полагаю, что Джуди Брайант стоит такого внимания.

Он стал завидовать Ренни в том, что у того есть Джуди.

— Ну конечно, она не выглядит, как мисс де Арте, но все равно в ней что-то есть. Она такая особенная. Она ирландка, очень умная и остроумная.

Джонатан взял меню.

— Ничто не может сравниться с умной женщиной, знающей себе цену, — может быть, эта фраза звучала с легким оттенком иронии. — И я надеюсь, что ради тебя она настроит свой ум на то, чтобы ты тоже очень пришелся ей по вкусу. — Он снова положил меню. — Но у меня есть идея. Почему бы тебе не взять с собой мисс Брайант в Калифорнию? Тогда тебе не придется беспокоиться о ее поездках в метро и вы оба будете жить счастливо, ходить на пляж и…

Ренни, улыбнувшись, покачал головой:

— Вы не знаете Джуди. Она не из тех, кого можно просто так взять и увезти куда-либо. Она предпочитает решать сама. И любит Нью-Йорк. Любит оперу, театры, музеи. Каждое воскресенье, когда я не работаю, мы ходим в какой-нибудь музей…

Джонатан усмехнулся:

— Лос-Анджелес тоже не является культурной пустыней, даже если нью-йоркцы так считают. У нас тоже есть музеи. Но обговори этот вопрос с Джуди, и если решишь, позвони мне. Я приберегу место для тебя.

— Вы спортсмен, шеф… Я хотел сказать, мистер Вест. И вы всегда добиваетесь своего.

— Иногда, но не всегда. С мисс де Арте у меня ничего не получилось. Я сматываю удочки. После завтрака пойду наверх — упаковывать вещи, потом попытаюсь отправиться самолетом в Лос-Анджелес. А ты свободен на сегодня. Можешь даже заехать за Джуди вечером. Все, что нужно, это попозже заехать за мной и отвезти меня в аэропорт. О'кей?

— О'кей, если вы уверены в том, что действительно этого хотите. Но, не зная точно, что происходит между вами и этой мисс де Арте, мне будет неприятно, если вы… — Он замялся.

— Сдамся? — Джонатан улыбнулся, видя деликатность Ренни. — Думаю, это — единственное, что мне остается. Попытаюсь это объяснить тебе… В Беверли-Хиллз продается отель. Знаменитый отель, в котором время от времени останавливаются все голливудские знаменитости. И я хотел приобрести его. Не с целью заработать. Меня привлекают здесь не деньги. Отель мне нужен для престижа. Отель — как обаятельная женщина. Парень, которому она принадлежит, получает удовольствие от всех ее прелестей. Рядом с ней за столиком он чувствует себя как король. Так и отель. Принимая великих мира сего на правах хозяина, можно тоже чувствовать себя королем. Но здесь есть препятствие. Большое. Гостиница убыточна. Кроме того, много народу желает приобрести ее из тех же соображений, что и я. Мужики, у которых куда больше денег, чем у меня. Тем не менее я неделями, пока шли переговоры, все обдумывал, как бы все уладить получше. Но ничего придумать не мог, а в это время хорошие солидные предложения проплывали мимо, потому что я был занят отелем и хотел сберечь деньги для него. Потом понял, что должен сдаться. Гостиница оказалась сумасшедшей фантазией, от этой идеи нужно было отказаться с самого начала. Для меня это недостижимая мечта. Так вот, такая же недостижимая мечта — Андрианна де Арте. Я мог бы следовать за ней неделями… месяцами… и бросить все ради нее. Но это ни к чему не привело бы. Я ей не нужен. И из ситуации есть только один выход, заключающийся в слове «уехать». Я потерял голову за эти несколько дней. Но в конце концов признал факт, что она, как и отель, является принадлежностью крупной монополии, а ходить хвостом за ней повсюду бесполезно.

— Господи, мистер Вест, мне очень жаль.

— Эх, иногда бывают вещи, мечтать об обладании которыми просто сумасшествие.

— Ага. Но почему-то мне кажется, что она чокнутая. Вы, по-моему, отличный парень, будь я девушкой, обязательно влюбился бы. — Потом, сообразив, как глупо прозвучала его фраза, он смутился.

Джонатан откинулся в кресле и громко потребовал, чтобы официант подошел к их столику и взял заказ.

— Итак, как только зарезервирую место на самолете, дам тебе знать, в какое время заехать за мной, а ты сможешь передать мне счет за пользование лимузином этим вечером, и я оплачу его. Но думаю, чаевые для тебя мог бы дать сейчас. — Он достал чековую книжку и ручку из внутреннего кармана пиджака и начал писать.

— Не хотел бы брать это сейчас, мистер Вест. Вы можете добавить чаевые к счету, когда будете оплачивать его.

— А я сделал бы это сейчас, — он кончил писать, вырвал чек из книжки и вручил Ренни.

Ренни посмотрел с недоверием:

— Черт! Мистер Вест! Это же тысяча долларов. Я не могу взять это. Я это не заработал.

— Не будь засранцем, Ренни. Когда дают деньги за работу, бери и не раздумывай. Только радуйся.

— Дело не в этом.

— Послушай, Ренни, ты прекрасно выполнил свою работу. Только подумай о многих часах, которые ты работал, как ты не ел, не спал. Ты вел себя как настоящий друг. И я благодарен тебе за это. Вот и все.

— Но вы же не платите другу за то, что он друг…

— Нет. Обычно нет. Но ведь я легко зарабатываю деньги. Вот в чем дело. Ладно, не бери их для себя. Купи подарок для Джуди Брайант. Оригинальные ручные часики или, может быть, даже обручальное кольцо. Да все что хочешь. Сделай это ради меня, о'кей?

— О'кей, босс. — Он ухмыльнулся. — Теперь, поскольку я больше не работаю на вас, я могу вас называть как хочу.

— О, так? Тогда ты все еще работаешь на меня, пока не высадишь меня в аэропорту.

— Да, мистер Вест.

— Высади меня здесь, Ренни, и не надо беспокоиться о парковке. Со мной все в порядке.

— Эге, неужели я не могу проводить моего друга до ворот и попрощаться с ним? В конце концов я могу оставить машину прямо здесь. Разве вы не заметили, что за все это время с машиной никаких неприятностей не происходило? К лимузинам такого рода относятся с уважением.

Джонатан засмеялся:

— Как скажешь. Теперь ты — босс.

— А ты теперь болтаешь не то.

У них было несколько минут на разговор до отлета самолета.

— Так, Ренни, ты не сказал мне, ходил ли ты в магазин. Купил ли что-нибудь симпатичное для Джуди?

— Времени не было. Я хотел бы поговорить с тобой.

— О'кей, поговорим. У нас пять минут, и я весь внимание.

— После завтрака этим утром, когда ты пошел к лифту, я прошел через вестибюль и кого увидел? Мисс де Арте. Она выходила. Я пошел за ней, и она села в лимузин со всем багажом…

Джонатан тонко усмехнулся:

— Я же говорил тебе…

— Ага. Но это касалось меня. Ты же сдался.

— Но я объяснил тебе почему. Я не сдаюсь, я избегаю заранее проигрышных ситуаций.

— Ага, знаю, но все-таки… Черт возьми, Джонни. Все, что я хотел, это сделать тебе подарок, как ты подарил мне тысячу.

— Это не нужно, — пробормотал Джонатан. И все-таки он уже не мог с собой совладать. — Ну и дальше? Ты выследил ее?

— Ага. Лимузин отвез ее в медицинский центр.

— Она хотела кого-то навестить там или что?

— Не знаю, но лимузин ждал со всем ее багажом. Поэтому я знал, что она выйдет. У меня была возможность побеседовать с шофером. Я знаком с этим парнем. Мы поболтали о том о сем, как бы чтобы убить время, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Джонатан, сгорая от нетерпения. — И что он тебе сказал?

— Что бабенка… прости, мисс де Арте… сказала, что пробудет там, по крайней мере, четыре часа, а после того на самолете улетит в Калифорнию. Рейс «Пан-Америкэн»… Она купила билет на пять десять. Вот и все.

Джонатан автоматически посмотрел на часы, хотя он знал, что уже двадцать минут шестого и что он летит на ТВА, а не на «Пан-Америкэн», и болезненная волна сожаления прошла по нему. Они могли бы лететь в одном самолете…

«Ну а если бы? Мы же были вместе на одном корабле в течение пяти дней. Мы были вместе в Нью-Йорке три дня, мы останавливались в одном отеле и все время были в нескольких ярдах друг от друга. И все равно это не имело никакого значения».

Тут он вспомнил, что Ренни стоит рядом и ждет его ответа, может быть, благодарности за доведение до завершающего этапа их дела, может быть, он ждет, что Джонатан обрадуется, поскольку Андрианна летит туда же, куда и он. Ведь должно же это что-то означать, не так ли?

Он не хотел разочаровывать Ренни. Он улыбнулся ему радостно:

— Спасибо, друг!

Ренни, широко улыбнувшись, крепко пожал руку Джонатана:

— Не нужно благодарности, Джонни. Эй, да для чего существуют друзья? Я просто не могу смотреть, как парни вроде тебя сдаются. И полагаю, что раз она тоже будет в Лос-Анджелесе, как и ты, тебе нетрудно будет разыскать ее. На этот раз все будет в порядке! Ты понимаешь?

— Думаю, да.

Настало время садиться в самолет.

— Сообщишь мне, как дела? Вот моя карточка, шеф. Это служба лимузинов, но там всегда знают, где меня разыскать.

— И ты знаешь, где меня разыскать, если надумаешь выбраться в Лос-Анджелес. Мой дом на авеню Звезд в Сенчури-Сити. Там большой знак, на котором написано «Вест пропертиз». Понял? Подожди-ка. Позволь дать тебе мою карточку, это личный номер, по которому всегда можно до меня добраться. Но никому не давай его. Эта линия только для друзей.

— Понял, друг, — Ренни махнул ему рукой.

И только через час полета, после того как он достаточно попил шотландского виски и насмотрелся в окно в темноту, он сообразил, что Ренни сообщил ему только то, что Андрианна летит в Калифорнию на самолете «Пан-Америкэн». Но куда в Калифорнию?

Они оба подразумевали под Калифорнией Лос-Анджелес. Но в Калифорнии сотни городов. Из них пять-шесть больших, куда она тоже могла бы отправиться.

Он мучил себя предположениями о том, в каком бы городе она могла остановиться, хотя вероятно, что целью поездки Андрианны был все-таки Лос-Анджелес. Она могла навестить знакомую киноактрису. В Голливуде полно европейцев. А англичане составляют целый контингент. Все время вместе. У них даже свой частный клуб. Только несколько недель назад он видел целую группу их за столиком у Дадли Мора на Маркит-стрит: Джеки Коллинз, Кейн и Коннери…

Но раз Андрианна направляется в Лос-Анджелес, рано или поздно он ее найдет. Где-нибудь… В каком-нибудь ресторане или на какой-нибудь вечеринке в большой комнате, где будет много народу. Эта мысль звучала, как песня.

Потом опять он стал предполагать, что она могла направиться и на север Калифорнии.

Джонатан нажал кнопку над головой. Через несколько секунд возле него оказался стюард.

— Я хотел бы знать, куда направляется самолет «Пан-Америкэн», который вылетел в пять десять. Все, что мне известно, он летит в Калифорнию.

— Попробую узнать это, сэр. Не беспокойтесь.

Потом Джонатан стал думать о другой вещи, которую сказал ему Ренни, — о медицинском центре. Неужели она потратила на посещение больного друга так много времени: четыре-пять часов? Но кто знает? Она остается такой же загадкой для него, как в первый день их встречи.

О Господи, да он заболел и устал, потому что постоянно думает о ней! Он уже решил заставить себя забыть ее. Так чем он, черт возьми, занимается? Какое для него может иметь значение, куда она направляется?

Стюард вернулся:

— Я получил информацию для вас, сэр. «Пан-Америкэн», вылетевший в пять десять, прибывает…

— Меня это уже не интересует!

— Да, сэр. — Стюард сверкнул глазами и отошел.

Но Джонатан вглядывался в темноту, как будто старался увидеть ее самолет, летевший в том же направлении, что и его…

Глядя в окно самолета, летевшего в Сан-Франциско, Андрианна вспоминала впечатления прошедшего дня. Казалось, что это был самый длинный день в ее жизни, даже хотя она выигрывала на разнице в три часа во времени между восточным и западным побережьями США.

Она, Пенни и Николь до четырех утра не ложились спать, не желая прекращать удовольствие от общения друг с другом. Они говорили о добрых старых днях учебы в «Ле Рози», смеялись (если что-то по прошествии столь долгого времени казалось теперь смешным), сплетничали о старых знакомых: кто на ком женат, кто за кем замужем, кто сделал сложную пластическую операцию еще до того, как им исполнилось сорок, сколько детей у одной знакомой и разводов у другой. Пенни была настолько любезна, что перемыла косточки всем знакомым. Но потом Николь неожиданно и решительно напомнила, что, будучи, как она полагает, ответственной за все трио и учитывая очень позднее время, она приказывает всем лечь в постель. Выдав им тяжелые сатиновые ночные рубашки с халатами и сказав: «Все необходимое найдете в ванных комнатах», она просто вытолкнула Андрианну и Пенни в комнату гостей, где стояли две кровати и спросила:

— Поскольку от ночи осталось так мало, а вы обе уезжаете утром, думаю, нет смысла селить вас в отдельных комнатах?

Потом быстро исчезла в собственной спальне, оставив Андрианну и Пенни наедине сплетничать уже друг с другом.

— Что ты о ней думаешь? — спросила Пенни у Андрианны. — Так хорошо отдыхали, вспоминали, и вдруг, как будто какая-то муха укусила ее в жопу. Ведь все, что я сделала, это рассказала, как мы с Гаем навестили Урсулу Ван Хубер в Венеции и как старушка Урсула проводила свой медовый месяц с верзилой, который был без ума от нее настолько, что не мог от нее рук оторвать, и как Урсула стонала от удовольствия, как корова, которую трахает бык, и как они не могли дождаться нашего ухода, чтобы вернуться в отель и трахаться. Не думаешь ли ты, что я оскорбила сверхчувствительную душу Николь?

После пары минут размышления Андрианна пришла к выводу, что не Николь, а она сама не хотела… не могла выносить… слышать о страсти, о любви у других людей. Она могла это понять.

Но она сказала:

— Так действительно уже четыре часа утра. Может быть, Николь не могла больше бодрствовать ни минуты.

Потом, несмотря на позднее время, она и Пенни смеялись и шептались, поскольку Николь не могла слышать их, и прошел еще, по крайней мере, час, прежде чем они уснули.

Казалось, что они проспали всего несколько минут, когда Николь постучалась в дверь и потребовала, чтобы они встали, если желают успеть туда, куда собирались, поскольку уже семь утра. Она также объявила, что завтрак будет в двадцать минут восьмого во второй столовой.

— О, иди ты на… со своей второй столовой! — пробормотала Пенни и, проспав еще пятнадцать минут, проснулась и потопала в одну из трех ванных комнат в гостевом отсеке, затем вышла накрашенная, свежая, возбужденная. Однако единственное, что она успела перехватить — это пару глотков кофе.

Пенни покрыла лица Андрианны и Николь поцелуями. Потом облачилась в свою соболью шубку и выскочила за дверь.

Через секунду после ухода Пенни Николь, сделав несколько глотков своего чернильно-черного кофе, пожаловалась, что Пенни — эгоистка.

— Она говорит о большой любви и действительно думает, что брак с Гаем спасет ее. Но правда в том, что он такой же эгоист, как и она, и не способен спасти никого.

Когда Андрианна попробовала протестовать, Николь пожала плечами и рассказала, что специально выбрала несколько розовых оттенков, чтобы украсить вторую столовую, чтобы они напоминали о холодном свете утра.

— Ужасное время дня для женщины, которой больше тридцати пяти, — сказала она безнадежно.

«Но эта розовость комнаты на этот раз не сработала для Николь», — подумала Андрианна. Возможно, Николь вообще не спала. Под ее зелеными глазами виднелись черные круги, а у уголков рта появились скорбные морщины, которых не было вчера вечером.

Она терялась в догадках, какие проблемы мучили Николь. Может быть, предстоящая свадьба Пенни и Гая, брак, обещавший любовь и страсть? Может быть, вопросы Пенни о неравном браке самой Николь? А может быть, нарисованная Пенни картина того, как Урсула Ван Хубер и ее верзила-муж спешили поскорей потрахаться? Не эти ли мысли заставили Николь ворочаться всю ночь с боку на бок?

Бедная Николь… Она всегда верила в свою силу и правильность своего жизненного пути, в его удобство и практичность. Может быть, она ворочалась всю ночь, мучимая сомнениями, задавая себе вопросы, что создание жизненного спокойствия слишком дорого ей обошлось.

И потом вдруг Андрианна увидела, что она и Николь не так уж сильно отличаются друг от дружки, как она полагала. Она жила в разных местах, занималась разными вещами, у нее было много мужчин, но она тоже не воспользовалась возможностями, которые ей предоставляла жизнь или любовь. По-своему, но она тоже боялась и тоже играла в покой и безопасность, больше полагаясь на свою шкатулку с драгоценностями, чем на людей — в смысле мужчин. Люди, даже те, что любили ее как-то неправильно, недостаточно. Вот драгоценности, пусть холодные, твердые и безразличные, сохраняют свою красоту вечно, так же, как и свою ценность. А мужчины — временные любовники, не выполняют своих обещаний, обманывают, их можно отвергать без боязни.

И еще она поняла, беседуя с Николь, на которой был превосходный черный костюм Адольфо с претенциозными золотыми пуговицами и великолепные золотые украшения, что она не хочет доживать свои дни так, как Николь, в покое и безопасности, но тем не менее в страхе и одиночестве. Подобно Пенни, она хотела играть в игры с жизнью, с любовью, и даже если ее сердцу суждено разбиться, пусть разобьется! Больше всего она поняла одно: ей нужен Джонатан Вест!

После нескольких часов изучения состояния ее здоровья, врачи подтвердили то, что ей говорили в Лондоне. У нее пока затухание болезни, и в настоящее время ее физическое состояние такое же, как у любой «нормальной» женщины ее возраста со стабильно хорошим здоровьем… Вот только они ничего не могут предсказать хорошего: кончится ли затухание болезни и когда это может произойти… И хотя она спрашивала о таких же вещах много раз до этого у многих других докторов, каждый раз она спрашивала на всякий случай, чтобы еще раз услышать подтверждение.

Ответ был тот же. Они могли лишь констатировать факт. Ее состояние прекрасно, кроме того, оно постоянно улучшается. Все «под контролем». А поскольку она хотела бы никогда не выходить из затухания, это давало ей возможность чувствовать себя, как все. Она все время надеялась, что за прошедшее время ученые узнают больше об этой болезни. Может быть, они узнают, когда и почему начинается период затишья и когда и почему он кончается. И поэтому она снова задавала эти вопросы…

Дети! Она должна была думать о детях, даже приближаясь к возрасту, когда уже невозможно иметь детей. Могла ли она себе это позволить? Какие у нее шансы на рождение здорового ребеночка? И какие шансы у ребенка не получить ту же болезнь?

Ей сказали, что она могла бы родить здорового ребенка, если в ее беременности и родах все будет правильно. Опять большое «если», риск слишком большой для человека больного ее болезнью. Ей объяснили, что риску подвергается мать, а не ребенок. Есть опасность трудной беременности из-за повышенного давления в почках, поэтому ей придется долго пробыть в больнице. С другой стороны, роды могут укрепить затишье болезни.

— Но есть ли возможность пройти через беременность и родить здорового ребенка? — спрашивала она снова, просто для уверенности. И ей снова говорили, что да, возможно, но что это зависит от женщины, «желает ли она подвергнуть себя риску».

Риск. Это как раз то, чего она избегала в течение последних двадцати лет. Но вся жизнь — это риск. Но худший риск — это не жить. И худшая вещь — это жить без любви.

Доктора записали со слов Андрианны, что она не знает, отчего умерли ее отец и мать, и просили ее дать побольше информации о матери, поскольку эта болезнь чаще всего гнездится в женщинах.

— Помимо вас самих, эта информация может помочь нам, помочь другим людям, поскольку поможет раскрыть генетическую природу болезни. Может быть, вы назовете терапевта, которого посещала ваша мать и он сможет дать больше информации о состоянии ее здоровья.

У ее матери был доктор Фернандез. Она вспомнила это и поэтому направилась в Северную Калифорнию…

Этим же днем она вылетела в Сан-Франциско, чтобы оттуда направиться в тот маленький городок Напа-Вэлли, где все начиналось. Перед новыми начинаниями должны быть правильными завершения, а она и так все это слишком долго откладывала…

Часть третья СЕВЕРНАЯ КАЛИФОРНИЯ И ЛОС-АНДЖЕЛЕС 17–21 ноября 1988 года

22. Четверг

Насколько Андрианна помнила, долина Напа была очень красивой. Зеленой и буйно цветущей даже в ноябре. Она была одним из чудес Калифорнии, подумала она, и недаром Джонатан Вест жил здесь.

Ее шофер без труда нашел Ла-Паз, но им понадобилось больше часа, прежде чем они разыскали дом, в котором она когда-то жила. Все, что Андрианне удалось вспомнить, было то, что где-то рядом с очаровательным домиком и садом, полным роз, находилась былая церковь, кладбище и небольшая школа. А чуть подальше было скопище жалких лачуг.

Дом, в котором Андрианна жила когда-то со своей матерью и Розой, почти не изменился, за исключением сада, в котором теперь выращивали в основном не цветы, а овощи. Это казалось удобным. Овощи были морозостойкими и основными продуктами пищи, а без цветов, хотя и красивых, и ласкающих душу, можно было обойтись. Цветы, как и Елена, были изящны и невосполнимы.

Андрианна медленно вылезла из машины, нерешительно подошла к дорожке, которая вела к дому, с сильно колотившимся сердцем прошла по ней к парадным ступенькам и дрожащими пальцами нажала кнопку звонка.

«Если вы верите в привидения, встаньте и хлопните в ладоши…»

Она не хлопала, но вполне возможно — хорошо, если бы это было так, — что Роза по-прежнему жила в этом симпатичном домике и откроет дверь. «О Господи, пусть это будет Роза!»

Но женщина, открывшая дверь на ее звонок, смотрела сейчас на нее с любопытством. Она была примерно ее возраста. У нее была стройная фигура, на голове — копна темных, тщательно взъерошенных кудрей. На ней были черные брюки, черный шерстяной свитер очень большого размера и вокруг шеи — золотая цепочка, на которой висели золотой крестик и маленькое золотое сердечко, обложенное крошечными бриллиантами.

Посмотрев на длинное норковое манто Андрианны и ее туфли из змеиной кожи, а потом бросив взгляд на припаркованный у дороги лимузин, она засмеялась.

— Вы не манекенщица из «Авона», нет? Я таких видела только в рекламах по телевизору, но могу поспорить, что они не ездят на машинах, как ваша.

— Нет, думаю, что нет, — Андрианна улыбнулась. — Я не из «Авона». Просто… я когда-то жила здесь вместе с моей матерью и старой подругой по имени Роза. Меня зовут… — она остановилась на полуслове. Многие годы она не произносила это имя вслух. — Я — Андрианна Дуарте.

В глазах женщины мелькнуло выражение узнавания.

— А я ведь помню вас! Я училась в школе на три класса старше вас, но я вас помню. У вас всегда были более красивые наряды, чем у других, и эти симпатичные куклы. Моя мать говорила, что это было потому, что у вашей мамы был поклонник — миллионер. А моя мама была не из тех, кто сплетничал о вашей маме. Все, что она говорила, насколько я помню, было то, что любая женщина, столь же красивая, как Елена Дуарте, не должна соглашаться на что-то меньшее, чем свадебное кольцо. — Еще раз взглянув на меховое манто Андрианны, она протянула руку, чтобы жадно дотронуться до меха. — Но вы выглядите так, что у вас все о'кей. Меня зовут Глэдис Гарсиа. Не хотите войти в дом?

Андрианна осмотрела гостиную, пытаясь найти в ней что-то знакомое, но ничего не обнаружила. Когда она жила здесь, в доме была уютная и комфортабельная мебель, не относившаяся к какому-то определенному стилю, а сейчас в этой комнате ощущалась полная цветовая гармония, все было абсолютно совершенным и блестело, будто сойдя с глянцевых страниц иллюстрированного журнала.

Рисунок обоев состоял из желтых, красных, оранжевых и фиолетово-синих маков на белом фоне, а белая мягкая мебель стояла на фиолетово-синем ковре и была усыпана подушками желтого, красного и оранжевого цветов. Главным предметом в комнате был огромный телевизор — самый большой, какой Андрианна когда-либо видела, а на нем стоял видик с невероятным количеством кнопок на передней панели.

Женщина следила за реакцией на лице Андрианны, очевидно гордая тем, чем она обладала.

— Очень мило, — сказала Андрианна. — Пожалуй, это самая веселая комната из всех, что я видела.

— Мы только недавно купили видеомагнитофон. Я ведь ничего в них не понимаю. Тони… то есть мой муж Антонио… просто сказал мне, чтобы я выбрала лучший из тех, что был в магазине. Но мой сын, Тони-младший, — ему сейчас девятнадцать — пошел со мной в магазин, и вы же знаете, какие сегодня дети. Если это электроника, они знают ее как свои пять пальцев. Поэтому я и позволила ему выбрать.

— Вашему сыну девятнадцать? — В голосе Андрианны ощущались нотки сомнения.

— Конечно, — улыбнулась Глэдис, демонстрируя идеально белые зубы и наслаждаясь эффектом, произведенным на свою гостью. — И Тони — не самый старший. Есть еще Эл. Ему двадцать один. А Ричи — восемнадцать и Веронике — шестнадцать. Всего четверо. Я вышла замуж, когда мне было семнадцать. Но потом, когда родилась Вероника, я сказала себе: это — последний. Я не собиралась рожать каждый год. Поэтому без чьих-либо советов я решилась на операцию, и мне перевязали фаллопиевы трубы. Я считала, что это дело касалось только меня и даже не Антонио или отца Джильберто. Вы не хотите чашечку кофе?

— Благодарю вас, с удовольствием, — Андрианна проследовала за Глэдис на кухню, которая, как и гостиная, была очень светлой. Тут была и чудо-техника — посудомоечная машина из черного стекла под цвет двух встроенных микроволновых печей, которые гармонировали с огромным холодильником-морозильником с двумя одинаковыми раздаточными устройствами, встроенными в дверь. Облицованные кафелем стойки были заставлены внушительной батареей любых мыслимых небольших электроприборов, тут же стоял маленький телевизор из тех, что чем меньше по размерам, тем дороже.

Пока Глэдис разливала кофе по украшенным маргаритками чашечкам — те были в тон кафельным плиткам с маргаритками, которыми были выложены стены, — она сказала:

— У этого холодильника есть мороженица. Я купила его лишь в прошлом году. Всегда мечтала о такой мороженице.

— Чудесная у вас кухня, — сказала Андрианна. — Вам, должно быть, нравится готовить здесь. А сколько времени вы здесь живете?

Это был вопрос, который ей не терпелось задать… Этот самый вопрос означал: когда отсюда уехала Роза?

— С тех пор, как вышла замуж. Почти уже двадцать три года прошло. Почти на столько же мой муж Тони старше меня. Ему сейчас уже шестьдесят пять, и он собирается на пенсию. Вы удивлены? Кто не знаком с ним, все удивляются. Но я расскажу вам, как это случилось.

Когда мне было семнадцать, у меня на уме были мальчики, тряпки, мальчики, дансинги и опять мальчики. Самые разные парни, но в основном крутые — те, что со злыми глазами, шаловливыми руками и горячими телами, те, которые знали, что надо говорить, ездили на самых скоростных мотоциклах и могли устроить девушке действительно классное время. — Глэдис засмеялась. — Но моя мама, храни ее Господь, родилась здесь, а не в Мексике, и она всегда предупреждала меня, что девушки, которые гуляют с такими парнями или с нелегалами, с трудом говорящими по-английски, в конце концов оказываются с кучей детей на руках, никогда в своей жизни ничего не добиваются и ничего не имеют, кроме печали. Выходи замуж с умом, говорила мама, а любовь придет потом. И вы знаете что? Мать оказалась права!

Она познакомила меня с Тони, который не был сборщиком грейпфрутов, а работал мастером на винодельне в Монтичелло. Как она и предсказывала, я сразу переехала в этот дом и ни одного дня нигде не гнула спину. Никогда не собирала грейпфруты или что-то подобное. И всегда имела все, что хотела, и мои дети тоже живут в достатке.

Самый старший, Эл, работает в страховой компании, а Тони-младший учится в начальном колледже, изучает компьютеры. Ричи из всех самый умный, мы рассчитываем, что после школы и колледжа он станет адвокатом. И вот что я говорю своей Веронике: выходи замуж за человека, который позаботится о тебе и даст тебе обеспеченность во всем, а не разбитое сердце. — Она посмотрела в глаза Андрианны в упор, как бы ожидая реплики согласия или даже возражения, но Андрианна не знала, что на это можно было ответить. Поэтому она просто сделала то, что, по ее мнению, могло сойти за подобающие звуки сочувствия. По-видимому, эти звуки удовлетворили Глэдис. — А как у вас дела, Андрианна? Вы замужем? Есть ли дети?

— Нет. Ни брака, ни детей.

Глэдис усмехнулась и вновь погладила норковое манто:

— Как ваша мама, да? Вы не верите в замужество?

Андрианна решила, что Глэдис не вкладывала особенного смысла в свое замечание, и не ответила на него.

Она спросила у Глэдис, не знала ли она о том, что стало с Розой.

— Когда я уехала в Калифорнию, она жила в этом доме, и я до сих пор не знаю, что с ней случилось. Конечно, это было тридцать лет назад, а вы въехали сюда двадцать три года назад. Вы не знаете, у кого ваш муж купил этот дом?

— Но только не у человека по имени Роза. Это был банк. Мне хотелось бы помочь вам, поскольку я вижу, что для вас очень важно найти эту Розу, но откровенно говоря, я помню вас и помню вашу мать, но совершенно не помню эту Розу. Но я уверена, что кто-то из соседей сможет вспомнить и сообщить вам, что с ней случилось. Вам просто нужно поспрашивать в округе…

— Да, конечно. — Андрианна встала. — Я так и сделаю. И благодарю вас за все.

— За что? Я ничего не сделала.

Андрианна улыбнулась:

— Ну почему же? Вы были… добры. Я — незнакомка, а вы пригласили меня в свой дом, угостили кофе и дружеским разговором.

— Послушайте. Сядьте и выпейте еще чашечку кофе. А я пока позвоню своей сестре Лили. Она на семь лет старше меня и, возможно, помнит эту Розу и что с ней случилось. О'кей? Лили живет в Сан-Франциско. Она сама отлично устроилась. Вышла замуж за итальянца, у него было свое дело — мастерская по ремонту кузовов автомобилей, и вы же знаете, как эти парни работают. Иногда я мечтаю, что хорошо было бы выйти замуж за кого-то, кто жил во Фриско. Конечно, я не придаю этому особого значения, но иногда здесь становится ужасно тоскливо, а в городе жить, должно быть, весело.

Лили помнила Розу. Она также помнила, что Роза умерла всего лишь через шесть месяцев после Елены Дуарте. Андрианна почти пожалела о том, что спросила.

«О, Роза! Роза! Мне так нужно было увидеть тебя!»

— Ее похоронили не в Ла-Пазе. Лили говорит, что какой-то мужчина — она думает, что брат, — приехал из Мехико и договорился о том, чтобы ее тело перевезли туда для захоронения. Лили говорит, что Роза умерла от сердечного приступа.

Но Андрианна подумала, что знает лучше. Роза умерла от несчастной любви.

— Есть еще кое-кто, с кем бы я хотела поговорить. Доктор Фернандез. Я думаю, что его звали Джеральдо, но я не уверена. Он был доктором моей матери, — объяснила Андрианна. — Есть пара вопросов, которые я хотела бы у него спросить. Вы знаете его? Или о нем? Где я могу найти его?

— Конечно, я знаю… Я имею в виду… Он — мой доктор. Доктор Джерри Херн… Доктор Фернандез, его отец, умер около десяти лет назад, и Джерри получил ею практику. Джерри учился со мной в одном классе, когда я выскочила замуж за Тони. Его офис находится на Виста-Уэй, в новом комплексе, который они построили там. Я думаю, что Ла-Паз сейчас расширяется. И вам нужно обязательно посмотреть дом, который Джерри и его жена построили в пригороде — огромный белый дом прямо на трассе для гольфа «Кантри-клуба» Ла-Паза! Джерри — это настоящая куколка, но его жена Мелисса — она настоящая бесстрастная бледная блондинка, ее никто вокруг не интересует. Я толком ее не знаю, но думаю, что она — высокомерная американская сучка класса А. — Глэдис засмеялась, но в ее смехе ощущался привкус горечи. Люди в округе поговаривают, что именно она заставила его сменить имя и фамилию с Джеральдо Фернандез на Джерри Херн. Я не знаю, правда ли это, но не удивилась бы, если бы она была одной из тех девочек, которые считали южные глаза Джеральдо сексуальными, но не хотели остального, что «прилагалось» к ним… Вы понимаете, что я имею в виду. Но кто знает? Может быть, это была ее семья, которой не нравилась его фамилия, и она просто хотела, чтобы они отнеслись к этому ее замужеству более терпимо.

Она снова засмеялась, но сейчас Андрианна подумала, что этот смех прозвучал скорее грустным, чем веселым.

— Во всяком случае, Джерри сладок, как сахар, и чудесный доктор, и, может быть, он в чем-то поможет вам. Я уверена, что он попытается.

Да, она поедет увидеть Джерри Херна. Даже если его отец умер и он сам ничего не знает о Елене Дуарте, он все же унаследовал практику своего отца и, вполне возможно, архивы, которые могли бы выявить, насколько сильной в ее генах была предрасположенность к этой болезни.

Она села в ожидавший ее лимузин и помахала Глэдис. Войдя в ее дом незнакомкой, сейчас она покидала его почти подругой. И чувствовала, что знает Глэдис Гарсиа очень хорошо. Она была Николь Партир Остин, но в другой коже, Николь в черных обтянутых штанах вместо дорогого маленького черного платья, но все той же Николь — только не со связями в обществе и шикарными вечеринками в Палм-Бич, а с видеомагнитофоном и мороженицей.

Она наклонилась вперед и сообщила шоферу, как найти кладбище, где была похоронена Елена Дуарте, и подумала о том, не мечтала ли Глэдис, лежа в постели рядом со своим Антонио, о всех тех парнях со злыми глазами и хваткими руками, которые, как сумасшедшие, носились на своих мощных мотоциклах… Или это был тот парень с сексуальными южными глазами, «сладкий, как сахар», о которых она мечтала?

Джонатан находился в своем офисе уже час, он приехал незадолго до семи, надеясь наверстать упущенное время, когда появилась его секретарша:

— Мистер Вест, кофе?

— Нет, спасибо. Я вскипятил чайник, когда приехал, и уже… накофеинился. Будьте добры, соедините меня с Полем Бэнксом и сообщите Бобу Халперну, что я хочу его увидеть через десять минут.

— Хорошо, — Петти взглянула на свои часы. — Но вы же знаете, что здесь через пятнадцать минут будет человек из «Тайма».

— Нет, черт побери, я не знал. Но это же ваша работа — убедиться, что я знаю.

На лице Петти появилось натянутое выражение.

— Да, сэр, это так, и вчера я оставила расписание ваших встреч на вашем столе на случай, если бы вы пришли вчера вечером, и, кроме того, сообщила вашей экономке и записала на вашем автоответчике.

— О, — Джонатан был раздосадован. Приехав в среду вечером домой, он был истощен, несмотря на то что обычно перелеты редко его утомляли. Поэтому он не обратил внимания на аккуратно написанные записки от Сары и мигающую лампочку своего автоответчика. — Извините. Тогда соедините меня сразу же с Бэнксом, а Халперн пусть зайдет попозже, после того как человек из «Тайма» уедет.

— Хорошо, мистер Вест. А кстати, как ваш круиз на «Королеве Елизавете»?

— Все было великолепно. Просто отлично.

— Зачем вы делаете это, мистер Вест? — спросил Энтони Паркс из «Таймса». — У вас уже есть полмиллиарда долларов — больше, чем многие смогли бы потратить за всю свою жизнь, даже если бы они очень старались это сделать. Некоторые делают это для своих потомков, чувство династии, но у вас же даже нет семьи.

— Это не значит, что у меня не будет семьи. Мне еще нет сорока.

— Ну так скажите: зачем вы это делаете? Потому что у вас есть все-таки чувство династии? Вы хотите построить состояние, которое будет жить после вас, например, как Рокфеллеры?

Джонатан пожал плечами:

— Даже состояние Рокфеллера оказалось не таким большим. У него же большая семья, и его состояние было поделено между несколькими поколениями наследников. Да и не забывайте про налоги на недвижимость. Откровенно говоря, мистер Паркс, я как-то не задумывался об этом.

— Тогда зачем вы делаете это, мистер Вест?

— Я делаю это для того, чтобы делать. Делать ради удовольствия. Если у вас есть миллион, вы хотите два миллиона… ради удовольствия иметь и потратить их. В этом есть смысл. Если у вас есть миллион, то потратить два миллиона — это в два раза веселее. Но потом вы делаете это просто для того, чтобы делать. Чтобы увидеть, сколько вы сможете заработать. В некотором смысле это мера оценки человека, его успеха в мире, который ценит деньги превыше всего.

— А в мире, который не ценит деньги превыше всего?

Джонатан улыбнулся:

— Придется подождать, пока это не случится. — Он механически отвечал, пока интервьюер продолжал задавать оставшиеся вопросы — кто? что? когда и где? — но немного задумался, когда Парке наконец добрался до вопроса «Как?». Он начал свой обычный треп про «тщательную экономию», а затем добавил что-то новое: — Никаких отвлечений. По крайней мере, начиная с этого момента. — Затем, взглянув на часы, он неожиданно объявил, что интервью окончено, и позвонил Петти, чтобы она проводила немного обидевшегося мистера Паркса.

Андрианна положила руку на холодное мраморное надгробье и закрыла глаза, стараясь остановить поток слез. «Мама, скажи мне: стоило ли все это? Непосредственно перед тем, как ты умерла, ты по-прежнему думала, что это был золотой секс днем? Была ли ты счастлива со своим другом, который так и не женился на тебе? Или, может быть, ты была бы счастливее, если бы прожила более долгую, более плодотворную жизнь с каким-нибудь Антонио Гарсиа, который заботился бы о тебе лучше и ты родила бы кучу детей с настоящими именами? Или, может быть, с Джерри Херном, который любил бы тебя так сильно, что ради тебя сменил бы свою фамилию? Тогда ты могла бы прожить вечно, по крайней мере до конца своих дней…

Ох, мама, думала ли ты когда-нибудь о том, какой бы стала твоя жизнь, если бы ты полюбила другого мужчину? Мужчину, который любил бы тебя больше? Если бы у тебя была возможность найти его? Может быть, даже такого мужчину, как Джонатан Вест?..»

Никто ей не ответил и не успокоил. Хотя Андрианна считала, что ответ она знает. Елена играла в азартную игру, и у нее был шанс на жизнь и на любовь. Единственная проблема заключалась в том, что она выбрала не того мужчину. А в такой игре — всегда риск.

«А отчего ты умерла, мама? Я должна это знать. Была ли это волчанка? Или это была несчастная любовь?» Но и на этот раз ответа не было: надгробье было не Еленой, а всего лишь мрамором. И все же Андрианна поцеловала этот прямоугольник на северной калифорнийской земле. Все эти годы он был единственным правом на землю, где она родилась и где все мечты должны были сбыться. Может быть, сейчас наступила ее очередь на мечту?..

Завтра она переговорит с доктором Джерри Херном и, может быть, больше узнает о своих шансах и правах на Джонатана Веста.

— Как оно прошло? — спросила Петти, закрывая в кабинете Джонатана шторы от полуденного солнца. — Хорошее было интервью?

— Надеюсь, что да, хотя ничего нового он не спрашивал — то же, что десятки других репортеров раньше… И я не уверен, сообщил ли я что-то новое.

— О, я уверена, что интервью будет отличным. Помните то, которое появилось в «Лос-Анджелесе» несколько месяцев назад? Вы выглядели в нем настоящим убийцей.

Он засмеялся:

— В самом деле? Думаю, это то, что любят читать…

— Конечно. Это вызывает у людей зависть или уважение к вам — или и то и другое. Это то, что важно, не так ли?

— Не знаю, Петти. Я не уверен, знаю ли то, что действительно важно.

— О, мистер Вест. Если вы можете говорить такое, тогда вы в самом деле еще не оправились от перелета. Но держу пари, что завтра с вами все будет в порядке. А сейчас мне соединить вас с Бобом Халперном? Или вы хотите сначала взглянуть на список тех, кто вам звонил? Хаг Лансинг сказал, что ему срочно нужно переговорить с вами о районировании в Океанском проекте, а Джейн Паркинс из бухгалтерии сказала, что…

— Сколько сейчас времени?

— Почти час.

— Послушайте, мне нужно многое успеть сделать и я хочу, чтобы какое-то время меня не беспокоили, пока я не просмотрю эту кипу бумаг, которую вы оставили на моем столе. Все остальное мы отложим на после обеда.

— Хорошо. Но я все же хочу напомнить вам о том юбилейном матче по поло, который состоится сегодня вечером в Экидоме. Вы принимаете в нем участие. Помните?

— Боже мой, неужели сегодня?

Петти вздохнула:

— Боюсь, что да. Вы готовы к нему?

— Разумеется, готов. Почему вы спрашиваете?

— Прошу извинить меня за мои слова, мистер Вест, но вы сейчас выглядите не очень хорошо. Может быть, вы сможете договориться, чтобы кто-то заменил вас? В конце концов, у вас не было возможности потренироваться…

— Все будет отлично. Что самое худшее может произойти? Я сломаю ногу, или несколько ребер, или нос.

— Мистер Вест, нельзя так шутить.

— А кто шутит? По крайней мере, есть одно, что нельзя сломать, играя в поло.

— И что это такое?

— Свое сердце. И сейчас это — не шутка.

23. Пятница

— Доброе утро, мистер Вест, — радостно прощебетала Петти, когда Джонатан прибыл в свой офис чуть позже обычного. — Как прошла игра вчера вечером?

— Мы проиграли, если вы это имеете в виду.

— Стыдно. Но, по крайней мере, я не вижу ничего сломанного, — весело заметила она.

— Не все видно…

— Ну, хорошо, — сказала она со вздохом, взяла пачку бумаг и пошла за ним в его кабинет. — В приемной вас ожидает Джейсон Уотс, а вот почта…

— Что ему нужно?

— Мистеру Уотсу? У него назначена встреча на девять часов, а сейчас — десять минут десятого. — И с чуть возмущенным взглядом добавила: — Все отмечено на вашем календаре. Вы всегда просматриваете его перед тем, как вечером уходите из офиса.

— Но почему вы не напомнили мне об этом вчера? — упрекнул он ее.

— Раньше в этом не было необходимости, мистер Вест, — сказала Петти, обидевшись. — В будущем я буду обязательно это делать, или вы желаете…

— А, черт… Извините. Мне кажется, что я еще не отошел от этого перелета… Больше у вас нет сюрпризов на сегодня?

— Сегодня вечером в Хилтоне благотворительный вечер для бездомных…

— Я купил билеты?

— Да, сэр.

— Отлично. Тогда я выполнил свою часть. Мне же не обязательно там лично присутствовать?

— Боюсь, что вы должны. Я полагаю, что вы сказали Мерву Гриффину, который является одним из хозяев, что вы будете там. И вы заказали столик на десять человек и пригласили людей в качестве своих гостей. И если вы забыли, что очевидно, то вы берете с собой Стэйси Уитли.

Он взглянул на нее недоуменно:

— Стэйси Уитли. Кто такая?

— Ну, мистер Вест. Она же играет в комедии «Это действительно мои дети?». Там у нее роль дочери, у которой всегда приятелями были эти умники нерды. Во всяком случае, вы обещали своему другу Питеру Дарвину, который является ее рекламным агентом, что возьмете ее с собой. — Она начала терять терпение. — Вы не хотите, чтобы я связалась с мистером Дарвином и вы могли бы ему объяснить, что не сможете или не возьмете ее?

— Нет, — Джонатан вздохнул и смирился. — Обещание есть обещание. Договоритесь, пожалуйста, чтобы заехали за мисс Уитли. Я встречу ее здесь. Во сколько там начинается?

— Приглашение на вашем столе, мистер Вест, со всей необходимой информацией. Я пойду свяжусь с мистером Уотсом. Вы знаете, говорят, что последствия перелета могут сохраняться несколько дней.

— В самом деле?

* * *

Андрианна позвонила день назад, чтобы быть уверенной, что у доктора Херна найдется время принять ее и что ее появление в его офисе не будет неожиданностью.

Но сюрпризом оказался он. Джерри Херн вполне мог бы сниматься в роли доктора в фильмах тридцатых годов, а его симпатичный образ на киноэкране наверняка заставил бы молодых женщин переживать и страстно желать его. Настолько романтичными были черты лица доктора Херна и настолько классическим был его профиль, что он мог быть Тайроном Пауэром, Лоуренсом Оливье или даже Валентино. Он был не только привлекателен, но и сексуален — с высокими скулами, сильным волевым подбородком, точеным носом, полными чувственными губами.

А потом были глаза Джерри Херна — горящие, полные страсти глаза, о которых говорила Глэдис Гарсиа. Кто мог устоять против них? Не удивительно, что его жена, бесстрастная блондинка Мелисса, влюбилась в него, хотела его так сильно, что отбросила всякую осторожность, может быть, даже не обращая внимания на возражения своей семьи.

И если бы у Глэдис было хотя бы полшанса, смогла бы она устоять? С учетом реального выбора, при условии, что Джерри Херн хотел ее, отклонила ли она его ради безопасности, которую давал ей Гарсиа? Это было слишком невероятным, чтобы этому можно было поверить.

Джерри Херн встал из-за стола, радушно приветствуя ее с распростертыми руками.

— Андрианна Дуарте! Я же помню вас! Вы были маленькой девочкой с очаровательными желтыми кошачьими глазками. Ну конечно, тогда вы были всего лишь котенком. Сейчас-то вы выросли, и я думаю, что вы и ваши глаза такие же очаровательные, как всегда, хотя я думаю, что они сейчас скорее оранжевые, чем желтые. Мне придется изучить их более внимательно, прежде чем я приму окончательное решение.

«Привлекательный и обаятельный…»

По-видимому, доктор Херн умел и говорить, подумала Андрианна, но раньше, встречая подобных мужчин, она была осторожна.

Он предложил ей стул. Она села.

— Я могла бы сказать, что помню вас, но честно говоря, я не помню. Я подозреваю, что была очень эгоистичной девочкой, которая не обращала внимания ни на кого, кроме себя…

— Я бы сказал, что быть эгоцентричным — это достаточно нормальное состояние для ребенка. А почему бы и нет? Может быть, это единственное время в его жизни, когда у него есть такая возможность.

— А вот вы-то не были таким эгоистичным: хоть и учились в пятом классе, но все-таки заметили маленькую девчонку из второго класса.

— Но это не означает, что я не был поглощен самим собой, как любой другой ребенок. Это лишь показывает, что даже тогда у меня был глаз на хорошеньких девочек.

Они оба рассмеялись, и она спросила себя: не так ли Джерри Херн всегда обращался со своими женщинами — пациентками, обезоруживая их ослепительными чарами и красивыми словами. Как бы читая ее мысли, он успокоил ее улыбкой и сказал:

— Не волнуйтесь, вы можете доверять мне.

И хотя эта улыбка была не менее обворожительной, чем все остальное в нем, было тут что-то еще, и она пыталась определить это нечто. И потом она заметила, как его улыбка перешла на горящие, пристальные глаза и, казалось, что излучалась из их глубин. Да, Джерри Херн был что надо!

— Итак, насколько я понимаю, — сказал он, — вы вернулись в Ла-Паз спустя тридцать лет.

— Да. Большой срок.

— Тогда — или вам очень нравилось жить за границей, или вы сильно не любили долину Напа, — он засмеялся.

— Не совсем так. Это было больше дело обстоятельств. Мне немного неловко, что я трачу ваше ценное время.

— Не волнуйтесь. Сегодня тот день, когда обычно у меня нет приема, и поэтому я могу почитать литературу, чтобы быть в курсе того, что появилось нового в медицине. А сейчас, чем я могу быть вам полезен?

— Могу понять ваше желание узнать точно, от чего умерла ваша мать, поскольку действительно предрасположенность к этой болезни передается через гены, но я не совсем уверен, что ваше решение выйти замуж или иметь детей должно основываться на этой возможности. Сейчас болезнь еще мало изучена, и я уверен, что вам это говорили врачи, гораздо более опытные в этой области, чем я. Но в конце концов медицина найдет ответы, и если болезнь все-таки проявится в ребенке, которого вы вынашиваете, то к этому времени, вполне возможно, появится средство для ее лечения. Даже сейчас, хотя это заболевание еще недостаточно изучено, оно легче диагностируется, чем раньше, и может обычно контролироваться, если доктор и пациент кропотливо занимаются этим. Они вполне смогут контролировать периоды ремиссии и продлить их до… ну, до конца жизни.

— Господи, надеюсь на это. И надеюсь, что врачи будут такими же энтузиастами и оптимистами, как вы. Но сейчас у меня есть неотложная проблема, доктор: история болезни моей матери. Я должна знать, отчего умерла моя мать. Есть она у вас?

Она так боялась того, что он скажет «нет», что затаила дыхание.

— Есть небольшая сложность, — начал он, и сердце Андрианны екнуло. — Места всегда не хватает, и старые архивы моего отца сейчас находятся в хранилище, поэтому, чтобы найти их, придется покопаться.

Андрианна так обрадовалась, что громко рассмеялась.

— Благодарю тебя, Господи. Я думала, вы скажете, что они утеряны.

Он тоже рассмеялся:

— Вряд ли. Старые медицинские архивы — это медицинская история, а исследование всегда было моей страстью. Какое может быть исследование без истории? Я хочу прямо сейчас послать своего помощника в хранилище, чтобы она начала копаться, а тем временем позвольте мне угостить вас обедом и я смогу рассказать вам все о себе… Что я делаю здесь, в Ла-Пазе, и почему. Это справедливо?

— Более чем. На мой взгляд, это очень выгодная для меня сделка.

Они разговаривали за сочными устрицами и бутылкой местного вина, и поначалу она в основном слушала.

— Я выбрал себе педиатрию и планировал продолжить исследования. Моей мечтой было найти лечение от всех болезней детей, у которых нет еще настоящей системы защиты. Думаю, что я хотел стать большим героем, который спасет их. И поэтому, когда мой отец попросил меня взять его практику, говоря, что в Ла-Пазе было много бедных, действительно обездоленных детей, которые нуждались в докторе-педиатре, я сказал «нет». Я был слишком горд, чтобы заниматься рутиной, черновой работой практикующего врача. Мне хотелось поймать крупную рыбу. Помните, я говорил вам, что все дети эгоцентричны? Так вот, таким был и я, хотя к этому времени мне уже было больше двадцати.

— Но у вас же была благородная цель, — возразила Андрианна.

Его улыбка была горьковато-сладкой.

— Разве? Действительно ли я так хотел заняться наукой, или это было самоудовлетворением? А как насчет моего отца и того, чем я ему обязан? Он был просто один из бедных мексиканских ребят, который стал доктором, несмотря на все ужасные трудности, практически голодая, когда учился в медицинской школе, а потом сделал меня доктором — вручил мне это звание на серебряном блюде, без всяких стараний с моей стороны. Он послал меня учиться в Стэнфорд, и все, чего он хотел в ответ, чтобы я приехал сюда и работал вместе с ним в его практике, и он не просто осуществлял свою собственную мечту, а знал: я был нужен здесь! А я отказался, вероятно, разбив его сердце, не говоря уже о том, что я даже не унаследовал от него имя, имевшее такую высокую репутацию. Вот видите, к тому времени Джеральдо Фернандез-младший стал Джерри Херном.

Андрианна подумала о его жене, женщине, ради которой, по словам Глэдис Гарсиа, он сменил свою фамилию. Ее счастье было его долгом. Он обязан был попытаться дать ей то, в чем она нуждалась. Это было то, что и составляло брак, не так ли? Каждый из партнеров дает другому то, в чем он или она нуждаются, — кроме любви и секса.

— Я уверена, что у вас были серьезные основания так поступить, — скороговоркой проговорила она.

— Я думаю, что это так. Я сменил фамилию, когда еще учился в медицинской школе. Я сказал себе, что делаю так из-за всеобщей предубежденности против чиканос, что, как Джеральдо Фернандез, я никогда не смогу попасть в какой-нибудь действительно отличный исследовательский центр. А как я смог бы делать все то хорошее, что планировал, если бы я не получил хорошее распределение?

Значит, он все-таки сменил свою фамилию не ради своей жены, подумала Андрианна.

— Но это разумно — сменить фамилию ради этого.

— Вы так считаете? Я собирался стать аспирантом Стэнфордской медицинской школы. Кто-то думает, что достаточно попасть в какую-либо хорошую исследовательскую группу, нет, этого недостаточно. Может быть, все, чего я действительно хотел — избавиться от того, что я считал клеймом позора.

— Я не верю этому. Это нелепо.

— Именно это говорила моя жена Мелисса. Но она говорила в первую очередь о смене моей фамилии. Она говорила, что было нелепо мне менять фамилию, потому что та была… — он опустил голову, не решаясь продолжать.

— Ну? Скажите мне, пожалуйста.

— Она сказала, что моя фамилия была частью красоты быть самим собой и что чего бы я ни достиг, было бы еще более красивым, если бы все во мне оставалось таким, каким было при рождении… Своего рода сложение составляющих меня. Вот что говорит Мелисса, — сказал он. Его темные глаза светились, и Андрианна подумала, что, несмотря на то, кем был доктор Херн, он гордился своей женой больше, чем самим собой, и само по себе это было замечательно. И она поняла, что Глэдис Гарсиа была не права в отношении Мелиссы Херн.

Ошеломленная услышанным, Андрианна опустила глаза.

— Мне кажется, ваша жена — поэт.

— Да, но я не послушался ее и все-таки сменил свою фамилию. И в конце концов я никого не обманул. Все по-прежнему знали, кем я был и что я делал. Как это может исчезнуть? «Человек знаменит не именем, а делами своими». Я думаю, что именно это Мелисса пыталась мне сказать. Но к тому времени, когда я действительно понял все это, я был уже Джерри Херном слишком долго, чтобы менять все назад — я уже утратил часть себя.

— Нет, нет! — воскликнула она. — Вы по-прежнему тот, кто вы есть — независимо от того, как вы себя называете! — Она остановилась, удивленная осознанием того, что возражает и от своего, и от его имени. — Но вы еще не рассказали мне, как от научной работы вы вернулись сюда, в Ла-Паз.

— Я не возвращался до тех пор, пока мой отец не умер. Я работал в большом госпитале в Сан-Франциско и занимался своими исследованиями, и когда умер мой отец, его похороны заставили меня переменить свое решение. Именно тогда это поразило меня — я увидел, что сотни людей пришли на его похороны, и как они плакали и скорбели о нем. Здесь были не только из Ла-Паза, но и со всей этой долины. И все, о чем я мог подумать, насколько же тяжела для них его утрата! Это были люди, которые не могли себе позволить пойти к модным врачам или ездить в Сан-Франциско и обратно в надежде, что их примут в клинике какого-либо большого госпиталя бесплатно или без медицинской страховки. И как они оплакивали! Они просто потеряли одного из своих лучших друзей — моего отца, который начал свою жизнь как один из них и целиком посвятил себя их нуждам. И я понял, что здесь была та работа, которую надо было делать. Возможно, не более важная, чем научная работа, но, по крайней мере, необходимая людям. И можно было сказать, что это тоже своего рода научное исследование. Настоящие исследования в реальных, условиях, а не в стенах изолированной лаборатории. Поэтому в тот день я принял решение и никогда больше не оглядывался назад и не сожалел о нем. — Он засмеялся. — Даже когда я слышу, сколько денег зарабатывают сейчас все мои старые приятели по медицинской школе…

Она улыбнулась его шутке, но на самом деле чувствовала, будто плачет. «Я никогда больше не оглядывался назад и никогда не сожалел о своем решении», — какие это были удивительные слова!

— Так вот, я думаю, что все ваши пациенты должны быть самыми счастливыми, что у них есть такой доктор, и Мелисса — очень счастливая женщина.

И она подумала, что ей выпала честь встретиться с Джерри Херном и что независимо от того, что случилось, даже если она не увидит его снова, она никогда не забудет его. Даже хотя жюри еще не вернулось и приговор еще не объявлен, Джерри Херн дал ей нечто бесконечно ценное — он подарил ей дружбу.

Он сам раскрылся перед ней, не стыдясь и даже с покорностью рассказал о себе. И даже если бы он ничего больше не сделал для нее, он уже показал ей, что есть надежда и что есть дорога, по которой можно идти, дорога возвращения домой, даже если ты изменил когда-то свое имя.

И она обнаружила, что рассказывает ему о себе гораздо больше, чем намеревалась, больше, чем она вообще кому-либо рассказывала. Это было так, будто однажды она начала говорить и не может остановиться, начиная с человека, который был ее отцом, и со дня, когда умерла ее мать…

— Но что вы делали, когда уехали из дома Джино Форенци?

— Я не хотела оставаться в Риме, где были Гай и Джино, поэтому отправилась в Париж.

— И что вы там делали?

— Я знала там несколько человек, одного настоящего друга и несколько знакомых. Они приглашали меня на вечеринки и приемы, и я встречалась с новыми людьми, которые становились моими знакомыми, а те приглашали меня на свои вечеринки и так далее, и вскоре у меня оказалось много дружеских знакомств. А потом, поскольку я знала многих людей, немного разбиралась в искусстве и испытывала нужду в наличных деньгах, следуя совету Джино, я копила драгоценности на черный день, то стала работать в художественной галерее. Моя основная обязанность состояла в том, чтобы приводить в галерею своих богатых приятелей с тем, чтобы те что-нибудь покупали. Это была не самая удачная карьера, но какое-то время меня она вполне устраивала.

— Но ведь вы же были помощником администратора у Джино. Наверняка вы могли бы найти хорошую должность, например, должность менеджера в какой-нибудь фирме. Вы могли бы сделать настоящую карьеру.

— Может быть, но я не могла бы получить там место, не упомянув про свою работу в «Форенци моторс», и если бы я сделала это, то вряд ли могла бы рассчитывать на получение работы, поскольку у Джино было много связей. Но прежде всего: делать карьеру означало думать о будущем, планировать на большой срок, а я просто не могла выдержать этого. Если бы я строила сколько-нибудь реальные планы на свою жизнь, мне пришлось бы учесть вполне реальную возможность того, что ремиссия может закончиться. Поэтому я отказалась думать больше чем на пару дней вперед. Всех и все я рассматривала как временное.

У меня был роман с одним мужчиной в Париже, довольно приятным мужчиной, но когда наши отношения обострились и он стал требовать обещания, которые я была не в состоянии дать ему, я испугалась и решила: пора уезжать. Кроме того, я уставала от работы в галерее. Неприятно было подставлять людей, особенно после того, как я осознала, что Джино, несмотря на все то, что он сделал для меня, в сущности лишь использовал меня. Поэтому, попрощавшись со своим другом и сказав ему, чтобы он забыл меня, но взяв с собой драгоценности, которые он подарил мне, я собрала чемоданы и поехала в Лондон.

Видите ли, я по-прежнему считала, что Джино был умнейшим человеком, и я никогда не забывала совета, который он мне дал. — Она сделала паузу, потом сухо добавила: — Разумеется, лишь спустя годы до меня дошло, что, поступая подобным образом, я и сама использовала людей…

А потом, находясь в Лондоне, я не хотела, чтобы тот мужчина из Парижа выследил меня, поэтому и прикрывалась другим именем Анна де ля Роза. Кроме того, в Лондоне привлекательнее быть Анной де ля Роза, чем Энн Соммер, — аналогично тому, как в Париже выгоднее быть Энн Соммер, — экзотика всегда привлекает… И не желая больше связываться с галереями, я стала работать танцовщицей, поскольку когда-то брала несколько уроков танца и очень хорошо танцевала фламенко. Но успеха особенного не получилось — как любитель, я была вполне хороша, но как профессионал… ну, в общем, многое оставляло желать лучшего.

Но это не имело особенного значения: всегда было много людей, страстно желавших водить дружбу со мной, особенно среди мужчин. И после этого я поехала… Ну, честно говоря, я уж и не помню, в какой очередности сменялись страны — одна за другой. Какое-то время я пробовала петь, потом занялась театром, а потом… Новое имя, новая профессия, новые знакомства, новые мужчины… Перед тем как я решила вернуться в Штаты, я побывала в Лондоне под именем Андрианны де Арти… И вот я здесь.

— И вот вы здесь, — сказал Джерри, улыбнувшись, — лишь пары букв не хватает, чтобы снова стать очаровательной маленькой Андрианной Дуарте.

— Нет, я так не думаю. Во всяком случае, пока еще. В конце концов, именно вы, Джерри Херн, некоторое время назад сказали мне, что после какого-то времени уже слишком поздно вернуться по-настоящему — когда ты уже утратил часть себя.

— Ну что же, может быть, имя не так уж и важно. Может быть, мы сможем исправиться, живя не во лжи, стараясь быть теми, кем мы действительно являемся. Делая лучше, делая больше…

Возможно, подумала она, что Джино Форенци был не самым мудрым из тех, кого она знала. Может быть, это был Джеральдо Фернандез-младший. Как и в отношении Джонатана Веста, она не имела представления о том, насколько он был умен или что он думал насчет того, чтобы жить по правде; истина состояла в том, что она едва знала его и не представляла, как он среагирует на то, кем она была в действительности и как прожила свою жизнь. Просто подумав об этом, она почувствовала нервозность и страх. Все, что она уверенно знала об этом человеке, было то, что она любила его и верила, что он тоже любил ее.

Потом, поскольку она уже рассказала Джерри Херну о себе практически все, она рассказала ему и о Джонатане Весте…

Джерри припарковал машину на площадке, которая находилась рядом со зданием, в котором размещался его офис, и показал жестом на припаркованные машины, блестевшие на полуденном солнце.

— Взгляните на них. Они получили самые лучшие места — они здесь на солнце и свежем воздухе — и они всего лишь машины. Когда-нибудь я надеюсь увидеть, что на этом цементном раю вырастет клиника для детей. Но я боюсь, что пока это всего лишь мечта.

— Почему? Что мешает реализоваться этой мечте?

— Что обычно мешает мечте? Деньги или их нехватка. И конечно, время. Если бы у меня было время, я, может быть, нашел бы нескольких спонсоров.

— Может быть, я смогу помочь?

— Вы? Вы даже не планируете жить в Северной Калифорнии.

— Нет, но я сказала вам, что у меня есть очень богатые друзья.

— Да, но быть богатым не всегда означает быть готовым пожертвовать, не так ли?

Нет, не всегда. Это был спорный вопрос. Кто лучше ее знал, что богатые были и там, и здесь и в лучшем случае они были непредсказуемы?

Рикки, помощница Джерри Херна, ожидала их с историей болезни Елены в руках.

— Это оказалось проще простого, — радостно сообщила она им. — Все архивы по-прежнему были в алфавитном порядке.

— Отлично, — сказал Джерри, взял у нее записи и, обняв ободряюще рукой плечи Андрианны, провел ее в свой кабинет.

Андрианна сидела и ждала, как ребенок, сложив руки на коленях, пока Джерри просматривал историю болезни. То и дело он нетерпеливо перелистывал страницы, зная, какое невыносимое напряжение она сейчас испытывает. Время от времени он отрывался от записей и ободряюще улыбался ей. Наконец он сказал с облегчением:

— Ваша мать умерла не от этого заболевания. У нее было больное сердце.

Ее собственное сердце бешено заколотилось.

— Вы уверены? Вы не обманываете меня для того, чтобы сказать мне то, что я хочу услышать?

— Андрианна! — упрекнул он ее. — Я никогда вам не солгу.

Она вдруг вспомнила, что всего лишь несколько дней назад слышала те же самые слова от Джонатана: «Я не лгал тебе, Андрианна. Я никогда тебе не солгу».

А потом она подумала, что во многом Джерри и Джонатан были похожи, несмотря на очевидные различия в цвете кожи и происхождении. Тот же пристальный взгляд. Своего рода честность, искренность, которую оба носили, как мантию. И у них обоих было качество открытости, которое свидетельствует об уверенности в себе и о смелости. Об уверенности, что он будет принят, и смелости отвечать за собственные поступки, собственные убеждения. Оба явно были титанами среди мужчин — по-прежнему моложавый Джонатан, уже заработавший состояние, о котором некоторые даже не осмеливались мечтать, и Джерри, занимавшийся той медициной, которую другие врачи считали неприемлемой для себя. Оба они, каждый по-своему, были героическими фигурами. Самое большое различие между ними заключалось в том, о чем они мечтали. Джонатан мечтал о том, чтобы сделать еще большее состояние просто ради самого этого процесса, — вызов и победа! А Джерри мечтал о том, чтобы найти деньги на строительство новой клиники. И возможно, именно характер этой мечты, как тонкая линия, отделял любую из этих героических фигур от настоящего героя.

Но вы же не переставали любить чудесного человека сколько-нибудь меньше только потому, что ему чуть-чуть не хватало до того, чтобы быть настоящим героем. Скорее всего, вы любили его таким, каким он уже был, и рассчитывали, что в конечном счете он смог бы стать…

«Ох, Джонатан».

Она была на шаг ближе.

Но почти сразу же подумала о чем-то еще, о чем-то, что трансформировало всю картину, и от этой мысли у нее похолодело внутри. Ее мать умерла от больного сердца, но не таким ли образом все-таки проявилось именно это заболевания, которое и убило ее? Поражая жизненно важные органы, такие, как почки и сердце?

Наблюдая за ее лицом, Джерри, видимо, понял, о чем она думала: он встал и, обойдя вокруг стола, присел на корточки у ее стула.

— Ее сердце болело не от этого. Ваша мать была пациенткой моего отца с того времени, когда была очень молодой — он был старше ее на двадцать лет. Когда ее привели к нему на осмотр, у нее уже было больное сердце.

— Ох, мама! Моя несчастная Елена. Но почему? Она родилась с больным сердцем?

— Я не могу сказать это с уверенностью. Но, судя по этим записям, заключениям моего отца, я бы сказал, что у нее была ревматическая лихорадка. В те дни ревматическая лихорадка часто не выявлялась, и у маленькой девочки мог остаться порок сердца.

— Как выдумаете, что-нибудь могло бы помочь ей? Хирургическая операция? — Она подумала о том, насколько сильно ее любил Эндрю Уайт. Елена так любила его. — Может быть, лучший уход? Что еще?

— Не переносите это на себя, Андрианна. Не изводите себя… Ваша мать умерла тридцать лет назад. Тогда столько мы не знали! Может быть, сегодня ей помогла бы пересадка сердца. Кто может сказать это с уверенностью?

— Я думала о любви.

Он печально улыбнулся ей и покачал головой.

— Любви? — Затем снова повторил. — Кто может сказать это с уверенностью?

Несколько минут они оба молчали, он снова сосредоточился на истории болезни. Она попыталась сделать для себя какие-то выводы из всего увиденного, услышанного и вспомнившегося. В конце она поняла, что действительно не имело значения, насколько сильно Эндрю Уайт любил Елену. Но что на самом деле было важно, так это то, что она любила его и хоть на какое-то время, но она вырвала у вечности свои золотые мгновения жизни. Для нее это было счастьем до самого конца.

Наконец Джерри положил документы на стол:

— По крайней мере, сейчас вы знаете, что нет подтверждения того, что ваша мать была больна именно этой болезнью. Вы ведь это хотели узнать, не так ли?

— Да. Но, — сейчас она улыбнулась, — я с вами не прощаюсь.

— Да? — Он улыбнулся. — Что я могу сейчас сделать для вас? Скажите, и я в вашем распоряжении.

— Я кое-что планирую сделать… И если все получится… Ну, по-моему, я буду жить в Лос-Анджелесе, который вовсе не далеко отсюда, и я хочу, чтобы вы были моим доктором. У меня сейчас период ремиссии, поэтому вам не придется часто видеть меня, просто периодические осмотры. А я смогу прилетать сюда, когда… И если вы… Пожалуйста, Джерри, вы не можете отказать мне!

— Но ведь я не специалист в этой области! И почему вы хотите, чтобы у вас был доктор, к которому вам придется летать самолетом? Кроме того, там, где вы будете жить, вероятно, больше докторов на каждом квадратном дюйме, чем… — Он прервался на полуслове и серьезно посмотрел на нее. Наконец он сказал: — Андрианна, не делайте этого!

— Не делать чего? Просить вас быть моим доктором? Как вам не стыдно, доктор Херн. А как же клятва Гиппократа? Разве вы не поклялись помогать всем, кому можете?

— Вы же знаете, что я имею в виду не это. Я говорю о том, что вы не хотите рассказать этому мужчине всей правды о себе. Если он любит вас, он примет факты такими, как они есть. А если вы его любите, то должны верить, что он поступит именно так. Если вы не можете, то какой тогда смысл во всем?

Смысл был в том, что впервые в своей жизни она делала ставку на любовь и на жизнь, но поскольку не была по натуре настоящим игроком, то нуждалась во всех дополнительных шансах, которые могла получить.

— Когда мы сидели за обедом и разговаривали о том, что вы сменили свою фамилию, вы сказали, что когда поняли, что совершили ошибку, то было уже слишком поздно и не было пути назад. Что вы уже утратили часть себя. Ну, я подумала, что вы не правы, по крайней мере в отношении самого себя. Но это несомненно справедливо для меня. Назад пути нет. Все, что я могу сделать — только двигаться вперед. Я думала, что Джонатан любит меня достаточно, чтобы принять меня на веру. А я докажу свою преданность тем, что буду лучшей женой, насколько это возможно. В этом не может быть ничего плохого — быть лучшей, насколько я смогу.

— Нет, не в этом дело. Но есть что-то ужасно неправильное в том, чтобы жить во лжи.

— Но на самом деле это не ложь, если вы говорите неправду ради любви…

— А будет ли он так думать, если узнает правду?

Ей не хотелось думать об этом, поэтому она сказала:

— Ну, это обсуждение чисто теоретическое, поскольку я еще окончательно не решила, что собираюсь делать. Я просто хочу знать, могу ли я рассчитывать на вас в случае необходимости.

— Дело не в том, что я не хочу вам помочь, Андрианна, и даже не в том, что думаю, будто вы поступаете неправильно. Я просто не специалист в этом. Вам нужен специалист.

— Для меня вы достаточно квалифицированны. У меня сейчас ремиссия, и никто из нас не знает, сколь долго она продлится. И я чувствую, что к тому времени мне, возможно, понадобится доктор, достаточно знающий, чтобы лечить меня. Вы — достаточно опытный ученый и практик и сможете выполнять эту работу. Все, что мне нужно сейчас — проходить периодические осмотры. Нет ничего такого, с чем бы вы не смогли справиться. Я очень верю вам, доктор Херн. И если я все же забеременею… ну, я уверена, что вы знаете, что делать с беременной женщиной, не так ли?

Он покачал головой, почти в отчаянии.

— Беременность? Слишком рискованно для вас.

— Хорошо, доктор. Я обещаю. Я забеременею, если только он попросит. Если Джонатан скажет, что хочет ребенка.

Джерри Херн вздохнул, и Андрианна спросила его, что означает этот вздох.

— Он означает, что, если я собираюсь стать вашим доктором я должен вам настоятельно рекомендовать тщательно подумать, прежде чем вы решите забеременеть, несмотря на то что для ребенка риска не будет, если вы сможете доносить его до срока. Как ваш доктор, я бы не хотел, чтобы вы подвергали себя риску ввиду того, что беременность вызовет внезапное обострение болезни…

— Означает ли это, что вы согласны стать моим доктором?

— Я думаю, что вы не дали мне возможности сделать выбор, — сухо сказал он.

— О, спасибо, Джерри, за то, что вы даете мне шанс.

«О, Джонатан, мы становимся ближе».

Она протянула руки вокруг Джерри, чтобы поцеловать его в знак благодарности и уважения, а он наклонил свою голову так, чтобы поцеловать ее в губы. Его поцелуй показался ей сладким, но не таким сладким, как у Джонатана, и за это она тоже была благодарна.

— Я сообщу вам, когда приму окончательное решение. Если этот мужчина по-прежнему захочет меня после того, как я себя вела…

— Он обязательно захочет вас, Андрианна. Лишь самый глупый из мужчин не захочет вас.

На какой-то момент она подумала о том, что было бы, если бы Андрианна Дуарте не уехала когда-то из долины Напа и не было бы ни Энн Соммер, ни Гая, ни Джино, ни длинной череды мужчин с безымянными лицами. И если бы у Джеральдо Фернандеза-младшего не было бы ни Джерри Херна и ни Мелиссы. Нашли бы тогда этот большой пятиклассник и эта маленькая второклашка с большими желтыми глазами утешение, поддержку и любовь в объятиях друг друга?

Они смотрели в глаза друг другу, и Андрианна чувствовала, что, возможно, он задавал себе тот же вопрос. А затем она увидела, как его щеки вспыхнули румянцем и он опустил глаза. Это был вопрос, на который не было ответа, и случилось лишь то, что должно было случиться.

В ее глазах все еще стояли слезы. Она почувствовала, что Джерри Херн близок ей, как никто другой.

Она потянулась за своей сумкой из змеиной кожи, чтобы достать чековую книжку.

— Что вы собираетесь делать?

— Выписать чек. У вас есть ручка? Но я должна выписать чек на английский банк и в фунтах. У меня не было возможности перевести деньги в американский банк.

Он покачал головой:

— Вы не должны платить мне за то, что я делаю по дружбе для однокашницы.

— Вы опять пытаетесь быть эгоцентричным, — передразнила она его. — Я не намеревалась платить вам лично. Что я сейчас делаю — вношу первый взнос в вашу детскую клинику, которая однажды будет построена на месте этой автомобильной стоянки! Видите ли, это будет не только первое пожертвование в вашу клинику, это — первый раз в моей жизни, когда я буду благотворителем. Сейчас вы — мой официальный доктор, и поэтому вы должны понять, что этот поступок очень важен для моего психического здоровья.

Потом она оставила шутливый тон:

— Джерри, ну пожалуйста. Разреши мне сделать это. Все, что я когда-либо делала — брала, хватала все, что можно, чтобы скопить на черный день. Для меня это — поступок веры. Веры в то, что дождь когда-нибудь закончится и что наконец я смогу получить немного солнечного света. Будьте великодушны. Позвольте мне сделать это. Кроме того, я не выписываю чек на состояние. Этот чек — всего лишь частичка в той сумме, которая вам нужна. И я могу себе позволить это.

— С деньгами Джонатана Веста или без?

Она подумала, что этот вопрос ударял ниже пояса, но вместе с тем это был честный вопрос, и она не обиделась, а только пожала плечами.

— Это не имеет значения. Это — то, что мне нужно сделать.

— Тогда от имени детей долины Напа я принимаю ваше пожертвование и… благодарю вас.

— Благодарю вас.

Он проводил ее до места, где ее ожидал лимузин.

— Я вижу, вы готовы для Лос-Анджелеса… — Он улыбнулся и кивнул на заказанный лимузин с шофером.

— Ну, видите ли, я сейчас остановилась в отеле «Стэнфорд Корт» в Сан-Франциско. Как я могла добраться сюда без машины и шофера?

Он засмеялся:

— Многие взяли бы напрокат какую-нибудь машину, сели и поехали. Это — по-калифорнийски. Я бы сказал, по-американски.

Она вздохнула:

— Ну, тогда я не похожа на обычную американку. Честно говоря, я ни разу не сидела за рулем. — Потом она тоже улыбнулась. — А знаете что? Я смогу так! Я сделаю все, чтобы быть настоящей калифорнийкой. И если это означает прыгнуть в машину и сорваться с места ракетой, я и это сделаю.

Он снова поцеловал ее, крепко и быстро.

— Браво, Андрианна Дуарте. Я уверен в вас, — прошептал он. — Значит, вы уезжаете в Лос-Анджелес завтра утром?

— Нет. Пока еще нет. У меня еще остались кое-какие дела, а потом я приму решение.

— Да?

— Да. — Это было все, что она сказала. Доктор Джерри Херн уже знал слишком много о ней, почти все, что мог знать, и она не привыкла к столь большому саморазоблачению.

Она посмотрела на автомобильную стоянку:

— А что вы сделаете со всеми этими машинами, когда построят клинику?

— Сунем их под землю. Сохраним солнечный свет для живых. Это относится и к вам, Андрианна. Мне бы хотелось увидеть, что вы полностью вышли из темноты. Попытаетесь? Кто знает, может быть, вам это даже понравится.

Его слова были веселыми, его голос был сильным, а пальцы крепко сжали ее плечи.

Она смотрела на него долгие несколько секунд, как бы взвешивая его слова. Затем засмеялась:

— Доктор, вам бы следовало знать, что солнце может быть очень опасным. Во всяком случае, немного солнца — это максимум, что я могу себе позволить прямо сейчас. Может быть, позже удастся больше.

Он закрыл за ней дверь автомобиля.

— Пожелайте мне удачи, — сказала она через окно.

— Могу пожелать вам больше. Я желаю вам любви…

Стэйси Уитли была привлекательной, стройной блондинкой с копной волос, зачесанных на одну сторону и стянутых веселым бантом, который гармонировал с очень коротким вечерним платьем в блестках, но когда Мэдисон Шорт отвел Джонатана в сторону, тот особенно не возражал против того, чтобы оставить ее.

— Вернусь через несколько минут, — сказал он.

— Мы вчетвером покупаем сейчас кусок земли в Марине. Нам нужен пятый. Нет желания? — хотел узнать у него Мэдисон.

— Что вы планируете? — Джонатан поправил черный галстук-«бабочку» Мэдисона. — Инвестиции или строительство?

— Строительство. Миниатюрный Сенчури-Сити. Могу выслать тебе наши наметки.

— Зачем вам это нужно?

— Ты должен ответить мне быстро.

— Как кролик, — сказал Джонатан и вернулся к Стэйси Уитли за их столик. Он вдруг почувствовал, что ее ручка оказалась у него на бедре и начала подниматься все ближе к его промежности. Сейчас она массажировала его под столом.

— К тебе или ко мне? — прошептала она.

— Ну, скажем, ко мне… Но только есть одна проблема. Сразу после того, как я подброшу тебя до дома, мне нужно будет уехать из города.

— Очень жаль, — надулась она. — Ты обещаешь мне позвонить, как только вернешься?

Он постарался, чтобы его обещания не прозвучали слишком легковесно.

— Я обещаю попытаться… как только смогу.

Андрианна залезла в постель вместе со своим обедом, доставленным ей в номер, и местным телефонным справочником, но она искала сейчас не номер телефона, а адрес. Одно дело было позвонить в кабинет доктора, чтобы записаться на прием, и совсем другое — позвонить члену семьи Уайта, который, возможно, даже не знал, что она существует. Кроме того, что она могла сказать по телефону? С чего начать разговор? Единственно возможный способ сделать это — личная встреча.

Поскольку она не знала имен, то открыла раздел «Компании» и нашла «Уайт ассошиэйтс инкорпорейтед» с полным реестром финансовых организаций, перечисленных под одним адресом. Она решила, что это то, что ей нужно. Завтра она расскажет свою историю…

Тем не менее, после того как она закончила обед и включила телевизор в надежде найти что-нибудь интересное, что могло бы отвлечь ее от завтрашней миссии, или же достаточно скучное, чтобы уснуть и не ворочаться всю ночь, она взяла телефонный справочник и еще раз прочитала список людей с фамилией «Уайт». Там была Доротея Уайт, которая жила на улице Бродвей. Может быть, это и была миссис Уайт?

Она нашла также Бернарда и Мортимера Уайтов. Были ли они сыновьями Доротеи или ее собственными единокровными братьями? Возможно ли, что они все-таки знали о ней и долго-долго хотели встретиться с ней, радушно раскрыть свои объятия для своей давно потерявшейся сестры?

После этого она рассмеялась над собой. Она сочинила детскую сказочку и была бы счастлива, если бы Уайты просто были бы вежливы.

Несмотря на это, она уснула с полуулыбкой на губах, телевизор проработал всю ночь. Когда она проснулась, то поняла, что уже субботнее утро и ей придется ждать до понедельника, чтобы отправиться в берлогу Уайтов.

Еще два дня ожидания. Еще два дня, прежде чем она обнаружит, кем в действительности был ее отец. Еще два дня, прежде чем она сможет, как птица, полететь на юг, к солнцу. Может быть, как сказал этот доктор, настало время выйти ей из тьмы на дневной свет, чтобы насладиться золотыми солнечными днями…

Было очень поздно и очень темно, когда Джонатан подъехал к своему пляжному дому. Но тем не менее, прежде чем войти внутрь, он взбежал вверх по задней лестнице, которая вела от песка до площадки, чтобы взглянуть на море. Оно было спокойным и безмятежным. А затем он взглянул на небо и увидел звезды. Это была редкая ночь для Малибу. Чаще всего по ночам звезд не было видно — из-за тумана, смога или дымки…

24. Понедельник

Андрианна поднялась на последний этаж, где располагались кабинеты руководителей компании. Отделанный мрамором и латунью лифт поднялся быстро, как молния, но сиял даже больше, чем это явление природы.

Уайты были не просто миллионерами, подумала она, вспоминая, что Джонатан Вест рассказывал ей о миллионерах, которых за последние несколько лет стало довольно много. Это здание Уайтов с мраморным холлом, заполненным хрустальными канделябрами, картинами, скульптурами и тысячами ярдов великолепной ковровой ткани, очевидно, принадлежало семье, по меньшей мере, миллиардеров.

— Могу ли я видеть мистера Уайта? — И самый радушный тон, самая очаровательная улыбка.

— С кем из мистеров Уайтов у вас назначена встреча? — Решительный, торопливый, в основном скучный голос. — Эндрю, Уильямом или Синклером? У вас назначена встреча?

Андрианна почувствовала холод и укуталась плотнее в свое рысье манто.

— Скажите Эндрю Уайту, что его хочет видеть Андрианна Дуарте, — произнесла она властным голосом, просто догадавшись, что Эндрю был здесь главным — старшим сыном, названным в честь своего отца, как и она сама.

Однако секретаршу не смутили эти манеры светской леди.

— Значит, у вас встреча не назначена, — сказала она категорическим тоном. — Я сообщу секретарше мистера Уайта, что вы здесь, но могу вам сказать, что без предварительной договоренности вы не сможете увидеть его. — Это, последнее, было произнесено с заметным удовлетворением.

Андрианна позволила себе холодную улыбку, плотно сжав губы. Она не выжила бы все эти годы, если бы позволяла молодым, нахальным женщинам запугивать себя.

— Он примет меня, — ледяным тоном произнесла она. — Только правильно произносите мою фамилию. — Она медленно произнесла ее, потом повторила еще раз, подчеркивая легкий испанский акцент.

Высокомерно подняв брови, молодая женщина сняла трубку телефона, сильно ударила по клавише и сказала:

— Здесь женщина хочет видеть мистера Уайта. У нее не назначена встреча, но она настаивает, что он ее примет. — Она повернулась на кресле, так что к Андрианне оказалась спиной и что-то тихо произнесла, а потом, не глядя на Андрианну: — Вы можете сесть.

— Мистер Уайт примет меня сейчас?

— Мне сказали предложить вам подождать. Кто-то скоро появится. — Затем неохотно, будто вспомнив про обычную вежливость и просто на случай, если Андрианна Дуарте вдруг окажется кем-то, с кем придется считаться. — Не хотите ли кофе?

— Нет, — ответила Андрианна, обращая внимание на то, чтобы не добавить «благодарю».

Она не опустилась на один из низких диванов с обивкой из серого бархата, а села, выбрав немного неудобный стул, держа спину абсолютно прямо и умышленно скрестив ноги под нужным углом.

Примерно через час в приемную комнату вошел розовощекий молодой человек, и секретарша жестом показала на Андрианну. Он подошел к ней:

— Миссис Ду-Арти?

Ее пульс забился. Был ли это Эндрю? Нет, вряд ли. Этот мужчина в темно-сером строгом костюме из камвольной ткани выглядел слишком молодым.

— Да.

— Пройдите, пожалуйста, за мной.

Он вывел ее из приемной комнаты, вниз по коридору и наконец ввел в другую приемную комнату, где за огромным столом сидела седоволосая женщина.

Перед тем как уйти, он объявил:

— Миссис Ду-Арти.

— Миссис Ду-Арти, присядьте, пожалуйста. Мистер Уайт вас сейчас примет, — сказала эта женщина, едва взглянув на нее.

— Моя фамилия не Ду-Арти, а Дуарте, — отчетливо произнесла она.

Ровно через шестьдесят минут после того, как Андрианна вошла в эту комнату, и без всякого телефонного звонка или зуммера внутренней связи эта женщина встала и, подойдя к одной из нескольких закрытых дверей, постучала, прежде чем открыть ее, и сказала:

— Вы можете войти.

В обшитой панелями комнате, украшенной в стиле библиотеки английского замка, сидели четверо мужчин. Сейчас все они смотрели на нее как на какую-то букашку под микроскопом. Мужчина за столом в очках жемчужно-серого цвета — Андрианна догадалась, что это был Эндрю, — встал и приветствовал ее словами:

— Мисс Дуарте, — слова были произнесены плотно сжатыми губами, но все-таки ее фамилию произнесли правильно. — Я Эндрю Уайт, а это мой брат Уильям, — он показал на лысеющего мужчину во фланелевом костюме серого цвета. Уильям быстро встал, потом так же быстро сел, даже не подав руки. — А это мой брат Синклер. — Синклер в сером костюме в тонкую полоску был самым молодым из них и был похож на Эндрю Уайта, насколько его помнила Андрианна. Он привстал со своего стула, как бы желая быть наполовину вежливым, но не более. — А это — Портер Джеймсон, муж нашей сестры Хиллари, — продолжал Эндрю тем же голосом. — Портер наш главный юрист, а также один из руководителей нашей компании. — Тот не встал и даже не кивнул, он просто мигнул ей, как толстая жаба, одетая в слегка мятый габардиновый костюм бледно-серого цвета.

Не дожидаясь разрешения, Андрианна села на стул напротив них. Если они не намеревались быть вежливыми, то и она не будет соблюдать формальностей, стоя перед ними, как провинившийся ребенок.

Сев, она сняла с плеч свою рысь, скрестила ноги и сказала:

— Господа!

Очевидно было, что они точно знали, кто она. В конце концов они собрались здесь в кабинете Эндрю, чтобы встретиться с ней, заставив ее прождать не менее двух часов. Сейчас она получит маленькое удовлетворение, заставив одного из них говорить первым.

Портер принял вызов:

— Вы пришли без адвоката?

Она ослепительно улыбнулась:

— А что, это обязательно?

Портер лишь вновь мигнул, и Андрианна подумала, что у глупой Хиллари, ее единокровной сестры, было немного ума, раз она вышла замуж за какого-то толстого слизняка.

— Так с какой именно целью, мисс Дуарте, вы хотели меня увидеть? — спросил Эндрю чуть нетерпеливо.

— Пожалуйста, называйте меня Андрианной, — сказала она, вновь демонстрируя свою ослепительную улыбку. Затем вдруг она поспешила перейти к делу: — В конце концов, мы все-таки с вами брат и сестра, или нет, Энди? — Взгляд ее желтых глаз перешел с Эндрю на Уильяма и Синклера. — Не так ли, дорогой Билли и родной Слер? Или все называют тебя просто Син?

Синклер нервно хихикнул, а Уильям беспокойно заерзал, в то время как Портер постучал своим ботинком. Именно Эндрю спросил монотонным голосом:

— Что вы хотите? Или, может быть, мне спросить: сколько вы хотите?

— Сколько? — вслед за ним повторила Андрианна, а затем рассмеялась. Ну конечно же, они подумали, что она пришла за деньгами. Им никогда бы не пришло в голову, что она пришла, чтобы найти лишь подтверждение… что их и ее отец любил ее мать, любил ее…

Портер откусил заусенец:

— Вы правы, мисс Дуарте, что не отвечаете на этот вопрос слишком быстро. Перед тем как вы это сделаете, имейте в виду, что вы стоите столько, сколько стоят хлопоты, которые вы нам доставите. Хотя любые ваши возможные претензии в суде ничего не стоят. Хотя для нас это повлечет некоторые расходы, связанные с тем, что нам придется прийти в суд. Поэтому разумнее обойтись без суда. Мы заплатим вам некоторую сумму и избавимся от вас.

Его слова обожгли ее. Купить ее, будто она была мешком тряпья.

— Я — ваша сестра! — крикнула она со злостью, глядя не на Портера, а на Эндрю.

Эндрю выглядел огорченным, но она поняла, что это было не потому, что ее стенания тронули его, а потому, что она вела себя плохо, как ребенок, который забыл правила хорошего поведения.

Уильям скрестил и развел свои ноги и впервые заговорил голосом, которому каким-то образом удавалось быть одновременно и шепчущим, и громко зловещим.

— Вы должны понять, мисс Дуарте, что до вас были десятки таких, как вы, якобы наследников, выползших кто откуда с тех пор, как умер отец.

— И наша мать подтвердит под присягой, что еще до того, как умер отец, десятки таких приходили к ней, утверждая, что они — незаконнорожденные дети отца, — презрительно добавил Синклер. — Любая богатая семья подвергается подобному шантажу.

Портер бросил на Синклера испепеляющий взгляд:

— Это не важно. Вопрос в том, мисс Дуарте, можете ли вы доказать, что вы — дочь Эндрю Уайта, рожденная вне брака?

— Доказать? Меня назвали в его честь! — закричала Андрианна, слишком взволнованная, чтобы сохранять спокойствие и следить за своими словами. Когда моя мать умерла, мне было восемь лет и ваш отец по-прежнему приезжал на своем «роллс-ройсе». Их любовная история длилась не меньше девяти лет. А потом, когда мать умерла, он взял меня под свою опеку. Именно он устроил так, что меня приняли в английскую семью… и тратил деньги на мое воспитание все эти годы, пока не умер. Как, по-вашему: признавал ли он меня своей дочерью? А вы — лживые лицемеры! Вы собрались здесь, чтобы договориться со мной, не так ли, даже хотя я явилась сюда сегодня утром без объявления, даже хотя вы не ожидали меня? Это означает, что вы все знали обо мне до этого… Очень хорошо знали о моем существовании! Иначе никто бы из вас и не подумал о том, чтобы вообще принять женщину по имени Андрианна Дуарте.

— Конечно, мы знали о вашем существовании, мисс Дуарте, — устало согласился Эндрю Уайт, смахивая с лацкана своего пиджака воображаемую соринку. — Когда отец умер, его адвокат, который вел ваш… ну, скажем, счет, пришел к нам и сообщил нам детали договоренности между отцом и этой женщиной Соммер. Он передал нам все документы, включая чеки, которые поддерживали вас и вашу мать на протяжении предыдущих лет. Суть в том, мисс Дуарте, что вы — не единственный претендент на сомнительное наследство. Есть еще, по крайней мере, трое других, помимо вас, которым отец помогал, вплоть до своей смерти. Признание отцовства? Виновности? Возможно. Но, зная отца, я бы сказал, что это — наиболее простой способ справиться с трудной и потенциально пикантной ситуацией.

Услышанное повергло Андрианну в отчаяние. Ее худшее опасение, что единственное, чего хотел ее отец, так это избавиться от нее, подтвердилось одной простой фразой.

Портер сверился со своими записями:

— Есть некая Андреа Ходжес в Сономе и Энди Каттер, проживающая в Эврике, и…

— Вряд ли нужны все подробности, Портер, — сухо прервал его Эндрю. — Если это сколько-нибудь утешит вас, мисс Дуарте, то связь между вашей матерью и нашим отцом была самой продолжительной из всех его договоренностей.

Договоренностей! Елена и ее золотой полуденный секс свелись к какому-то соглашению.

— Я — его дочь, — упрямо сказала Андрианна. — Возможно, что у вашего отца были и другие, но у моей матери никого другого не было.

Уильям Уайт развел и вновь скрестил свои ноги и презрительно фыркнул:

— Вы ведь были лишь маленьким ребенком, мисс Дуарте, что вы могли знать? И как вы можете говорить о том периоде времени, когда вы родились? — Он прыснул от смеха. — У вашей матери могла быть в это время дюжина любовников…

— Вы не знали мою мать, иначе вы не сказали бы, что…

Портер потер свой нос:

— Конечно, мы не ожидаем, что вы согласитесь с этим, но профессия вашей матери была такова, что…

Его намек был однозначен, и, потеряв над собой контроль, Андрианна вскочила со стула:

— Ну ты, мерзкий слизняк! Ты…

Открылась какая-то дверь, и сквозь дверной проем на инвалидной коляске въехала женщина, затем, умело маневрируя, она расположилась в центре комнаты. Она была все еще привлекательной женщиной около семидесяти лет, на ней были темно-синее шелковое платье, бриллианты и жемчуга, волосы были плотно собраны сзади в большой пучок, заколотый широким темно-синим вельветовым бантом.

Андрианна рухнула на стул. Она никогда не представляла, что встретится с миссис Эндрю Уайт во плоти.

— Мама Бабс! — запротестовал Портер, а Эндрю воскликнул:

— Мама, вы же сказали, что не будете… что вы разрешите нам уладить это…

— Но вы не уладили это, — упрекнула его Бабс Уайт. — То, что нужно было провести быстро и с достоинством, превратилось в перебранку! — Она бросила на Портера особенно презрительный взгляд. — Омерзительно и неэффективно!

Гнев Бабс Уайт был очевиден, но Андрианна подумала, что для этой пожилой женщины он, вполне возможно, был защитой от того унижения и той боли, которые она испытывала, подслушав разговор. Она подумала, что сыновья миссис Уайт и зять сделали все возможное, чтобы оградить ее от какой-либо информации об этой встрече… Что они попытались пощадить ее, особенно потому, что она явно была инвалидом. Андрианна тихо сказала:

— Мне жаль, что вы подслушали…

— Разумеется, я подслушала! — прервала ее миссис Уайт. — Я была в соседнем кабинете и слушала все по внутренней связи. Честно говоря, после всех этих лет мне было любопытно узнать, что дочь Елены Дуарте скажет в свою защиту.

Портер и Эндрю стали делать протестующие звуки, опасаясь, что она сделает какое-то признание, которое окажется компрометирующим, но она отмахнулась от них рукой.

— Те другие, которые приходили, заявляя, что они — дети Энди, меня по-настоящему не интересовали, — продолжила она. — Мы просто платили им, чтобы избавиться от них. Но вы и ваша мать восхищали меня. Да, я признаю это. Это было единственное увлечение Энди, которое длилось… и длилось. И вы были единственной из его возможных наследниц, которую он обеспечивал так щедро. И это действительно так! Вы учились в лучших школах Европы. Он в самом деле питал к вам особую слабость. Но я думаю, что поняла это уже тогда, когда вы родились и он купил этот дом для вашей матери и этой женщины Розы.

Андрианне казалось невероятным то, что она сейчас слышала от этой женщины, и судя по выражениям лиц ее сыновей и зятя, то же самое чувствовали и они.

— Вы хотите сказать, что знали обо мне… о моей матери и обо мне… с самого начала?

— Именно так.

— Но почему же вы не…

Бабс Уайт натянуто улыбнулась:

— Почему я ничего не сделала с этим? Потому что к тому времени, когда у Эндрю появилась ваша мать, он и я давно пришли к взаимному пониманию. Я думаю, что сегодня это назвали бы открытым браком. Единственное, что я требовала от Эндрю — осторожности. Ваша мать вряд ли была первой из женщин Эндрю и не единственной в то время. И она не была той женщиной, из-за которой мы с Эндрю сцепились, после чего я вынуждена остаток своей жизни проводить в этой коляске.

Она стукнула по подлокотнику своей каталки, и они все смотрели на нее в шоке.

— Мама! — протестующе воскликнул Эндрю.

— Слушай, прекрати вопить «мама» каждые пять секунд. То, что я сейчас говорю, не может быть для вас таким уж шокирующим известием. Слава Богу, среди вас нет шестилетних.

— Мама, но эта… новость, — произнес Уильям своим шепотом. — Вы никогда не говорили нам, что отец виноват в том, что вы стали калекой. Мы всегда считали, что это был несчастный случай.

— Я же не говорю, что ваш отец умышленно столкнул меня с той лестницы, но он несет ответственность… Да, мы с ним сцепились тогда из-за той, которую я посчитала его самой первой из женщин; я прыгнула на него, но потеряла равновесие. Думаю, что в этом есть и его вина.

— Но вы никогда не говорили нам об этом? Почему?

— Ну, это же не то, о чем нужно кричать на каждом углу, верно? Мы же не будем сообщать всем, что Уильям принимает кокаин или что Синклер слишком много пьет. Что жена Эндрю не спит с ним. И что Портер любит смотреть порно.

— Мама Бабс, вы что, лишились рассудка? — взорвался Портер.

Но матриарх не обратила на него внимания:

— А вы, дочь Елены Дуарте, почему вы так смотрите на меня? Почему вы считаете, что я говорю такие ужасные слова? Вы-то не зеленая девушка.

— Извините. Мне все это кажется невероятным… что вы остались с ним. Он был моим отцом, но в этом у меня не было выбора. Он был любовником моей матери, но она была наивной, простой женщиной, которая безумно обожала его и тянулась к тому малому, что она получала от него вплоть до самой смерти. Но вы, солидная женщина, при деньгах, власти и способности делать все, что нужно, вы остались с ним, живя в этой огромной лжи, проживая эту бесполезную жизнь. Да, для меня это шок!

Лицо миссис Уайт неожиданно осунулось: годы дали себя знать, и уголки рта опустились от горечи.

— Много ли вы знаете? Вы думали только о себе, и у вас никогда не было ничего такого, что надо было сохранить. Ни славной старой фамилии, ни репутации, ни семьи, которые нужно было защищать от скандала. Я обязана была думать о репутации своих родителей и о своих детях. Да и о состоянии, принадлежащем семье. Большое состояние и знаменитая фамилия — это ответственность и обязательство, которые такая женщина, как вы, не способна понять. Для меня тоже не было выбора, поскольку развод привел бы к исчезновению состояния, а слухи подорвали бы доверие публики к корпорации «Уайт ассошиэйтс». Ведь наша корпорация — финансовая, и ее руководители должны быть безукоризненны с точки зрения морали. Как вы, дочь Елены Дуарте, сказали, я — солидная женщина и поэтому всегда ставлю обязательства и ответственности перед личным счастьем. Именно это я сделала и никогда об этом не жалела!

Произнеся все это, миссис Уайт тяжело откинулась на кресле и, казалось, была на грани нервного срыва.

— Но стоило ли все это? — спросила Андрианна. — Моя тетя Хелен говорила то же самое и вряд ли была счастлива.

— Счастье Хелен Соммер меня не интересовало, — возразила миссис Уайт, — но ей пришлось иметь дело с еще худшим случаем — с омерзительными привычками своего мужа. — Заметив недоуменное выражение на лице Андрианны, она продолжила: — Вы не знали? Половые извращения Алекса Соммера — с кнутами, цепями, мужчинами, детьми и еще одному Богу известно с кем или с чем — вряд ли были тайной, несмотря на все попытки его жены.

Андрианна почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Она была полностью истощена, но все равно была рада, что пришла. Несмотря ни на что, она была благодарна Бабс Уайт за то, что она рассказала ей про ужасные тайны жизни и дала ответы на некоторые из вопросов, которые беспокоили ее так долго. Но, придя сюда, она не стала счастливее, но тем не менее бремя неопределенности спало с ее плеч.

Потом она заметила, что, собрав всю силу воли, эта старая женщина поборола в себе слабость и сейчас сидела прямо, как шомпол. Андрианна почувствовала восхищение перед ней. Бабс Уайт была стреляной птичкой с мозгами, которых не хватало ее сыновьям. Не удивительно, что она смогла выдержать столько физической и моральной боли — и свое падение с лестницы, и измены мужа, и жизнь в инвалидной коляске, и брак без любви, даже слабости своих сыновей и по-прежнему старалась держать управление своей империей в своих тонких жилистых руках.

Потом Андрианна услышала, как эта женщина сказала раздраженным тоном, что пора заканчивать это неприятное дело.

— Портер, ради Бога, дай дочери Елены Дуарте ее чек и выведи ее отсюда.

Чек? А ей-то показалось, что в отличие от сидевших здесь четверых мужчин вдова Эндрю Уайта поняла, зачем она сюда пришла!

Она встала, чтобы возразить, чтобы сказать им, что ей не нужны их грязные деньги… пока не увидела сумму чека, которую Портер совал ей под нос вместе с заявлением, которое она должна подписать. После этого слова застыли на ее губах.

Она мельком взглянула на документ, который гласил, что в обмен на пятьдесят тысяч долларов она отказывается от всех претензий на фамилию Уайт или на состояние, принадлежавшее этой семье. Теперь она поняла, почему они заставили ее ждать так долго: им нужно было составить этот документ.

Она порвала чек пополам, подошла к миссис Уайт, и эти два кусочка упали той на колени.

— Если я вообще чего-нибудь стою, то стою значительно дороже. Я могу продаться, но я не продаюсь дешево.

Миссис Бабс Уайт взяла две половинки чека, взглянула на них и с отвращением покачала головой:

— Ты всегда был дурак, Портер, и скряга. Разумеется, этого мало, и я не виню вас, Андрианна Дуарте, за нанесенное мне оскорбление. Вы стоите больше этого. В конце концов, дорогой Эндрю все-таки трахался с вашей матерью в течение почти десяти лет.

Андрианне удалось сохранить молчание, несмотря на то шокирующее слово, которое она услышала. Она ждала, когда вдова продолжит.

— Андрианна, какая сумма будет, по-вашему, справедливой?

Андрианна подумала:

— Миллион долларов.

Вообще-то она думала о полмиллионе, пока не услышала слово «трахаться». Но миллион долларов был приятной кругленькой суммой, и если бы она получила его и добавила к стоимости своей коллекции драгоценностей, то стала бы двух- или трехкратной миллионершей. Неплохо для девочки, которая начала жизнь беспризорным бездомным ребенком.

— Конечно, — согласилась вдова. — Миллион долларов. Вы получите его. Эндрю, выпиши чек.

Эндрю поправил очки:

— Как ты пожелаешь, мама.

— Будьте добры, выпишите чек на клинику детей Ла-Паза, — попросила Андрианна, когда он снял трубку телефона. Затем она повернулась к Портеру, который сидел с красным лицом и раздраженно тер свой подбородок. — Это неофициальное название клиники, — признала она. — Названия еще, как такового, нет, но я думаю, что оно появится.

Андрианна написала в документе сумму: миллион долларов. Все остальные сидели и наблюдали за ней в неловком молчании. Улыбаясь, она подписалась Андрианной Дуарте.

Сумма, на которую она выписала собственный чек, была ничтожна в сравнении с этой. Теперь детская клиника Джерри Херна, на месте которой были пока лишь автомобили и цемент, стала гораздо ближе к тому, чтобы стать реальностью. И вот так, из пепла несбывшихся мечтаний, вырастает новая лучшая мечта, очаровывая своей красотой, торжественно размышляла Андрианна, чувствуя необыкновенную радость.

— Вы тоже могли бы стать богатой, если бы решили оставить деньги себе. Интересно, почему вы этого не сделали? — Вдова в течение нескольких секунд задумчиво смотрела на Андрианну, потом добавила: — Знаете, вам нужно было выйти замуж за Джино Форенци. Учитывая ваше происхождение, для вас это был бы прекрасный брак.

А потом до Андрианны дошло, что все эти годы миссис Уайт следила за ней, даже после того, как умер Эндрю Уайт, и она задалась вопросом: почему? Почему она продолжала следить за дочерью Елены?

Потому что та взаимная договоренность, которую выработали она и ее муж, давила на ее грудную клетку… Потому что, когда все было сказано и сделано, она ревновала к Елене, ревновала к существованию Андрианны. Возможно, что в конце концов все ее усилия сохранить состояние и репутацию Уайтов не стоили этого.

Лишь позднее, когда она уже находилась на борту самолета, летевшего в Лос-Анджелес, все еще мечась в нерешительности, все еще не совсем уверенная в том, что то, что подсказывало делать сердце, было правильным, Андрианна поняла, что вдова ее отца, как и Глэдис Гарсиа, была еще одной Николь, которая выбрала обеспеченность и безопасность вместо романтической жизни, вместо шанса на любовь. У Глэдис был свой видеомагнитофон, у Николь — свои идеальные званые обеды, а Бабс Уайт имела свою репутацию и свое состояние.

Сейчас она была даже меньше уверена в том, что ее мать была не права. Может быть, она и не была такой уж дурой. Хотя ее обманывали, все равно хоть короткое время, но она прожила свои золотые дни…

И Андрианна окончательно решила: если Джонатан согласится, то она готова использовать свой шанс на золотые дни, на все эти украденные у вечности мгновения, которые будут длиться до самого конца…

Часть четвертая ЛОС-АНДЖЕЛЕС 1989–1990 годы

25. Воскресенье

Был январь, но строчка из старой песни — «тоже может быть весна» — постоянно крутилась в ее голове.

Перед тем как она выключила радиоприемник, диктор программы «Сегодня в Лос-Анджелесе» любезно сообщил, что наступило великолепное утро с температурой около семидесяти двух градусов в городе (шестьдесят девять на пляжах, на несколько градусов больше на окраинах и на несколько градусов прохладнее в горах, с почти нулевой влажностью и при отсутствии какой бы то ни было туманной дымки.

— О, да! — Она глубоко вздохнула. Это был редкий и прекрасный день. Сегодня из огромных, от пола до потолка, французских окон ее чудесной новой спальни (почти лишенной мебели, если не считать широкую роскошную кровать с балдахином, изящное зеркало и мягкий ковер цвета прекрасного розового персика в ее чудесном новом доме, построенном, словно гнездышко, на вершине горы, ясно виднелась линия горизонта, где небо встречалось с морем — необычное явление, встречающееся редко, несмотря на страстные обещания агентов, продающих похожую на драгоценности мультимиллионную собственность в Бель-Эйре.

Это был великолепный день для свадьбы, и она не сомневалась, что он являлся доброй приметой, что Пенни и Гай будут очень счастливы… Настолько, насколько способны на это люди. Как она и Джонатан. Еще день означал, что церемония пройдет точно по плану Пенни.

Вдруг, несмотря на теплую погоду, Андрианна поежилась.

Гай! И Джино! Она увидит их обоих сегодня впервые за много лет, хотя и часто разговаривала с первым по телефону. В общем-то она беседовала с ним совсем недавно, когда позвонила ему сообщить, как ей радостно на душе оттого, что он и Пенни решили пожениться. Возможно, это не было необходимым, но ей очень хотелось пожелать Гаю счастья, пожелать ему любить Пенни так же, как она любила его. Повесив трубку, Андрианна почувствовала удовлетворение. Так произошло своеобразное прощание с тем временем, когда они в детстве играли в любовь. Правда, оба немного всплакнули, но то были добрые слезы.

Что касается Джино, то здесь никто никому по телефону не звонил. Существовали лишь многочисленные письма: ее к нему, чтобы ощутить опору, и его к ней, чтобы дать ей понять, что в случае необходимости он всегда готов помочь. И еще шел обмен поздравительными открытками к дню рождения и Рождеству. Часто они были довольно личными по содержанию.

Но сегодня они увидят не только друг друга. Все: Гай и Джино, Пенни и Николь — встретятся с мужем, о существовании которого даже и не знали. Она не собиралась так поступать, не хотела держать свое замужество в секрете, но старые привычки отмирают тяжело. Когда она говорила с Пенни и Николь по телефону о предстоящей свадьбе, то всегда клала трубку, не проронив ни одного лишнего слова. Кроме того, на этот раз ее секрет был таким волнительным, что ей хотелось бы не раскрывать его еще какое-то время. Не раскрывать и посмаковать…

Она даже не дала ни одной своей подруге номер телефона, Но которому с ней можно было бы соединиться. Случай типа «Не звони мне, я тебе сама позвоню». Такое часто случалось и раньше.

Как всегда, она ловко выстроила вокруг всего дела непроницаемый барьер и знала, что не дала ни Пенни, ни Николь ни одной нити. Но не догадаются ли они о больших переменах в первую минуту, когда увидят ее?

Хотя она немного волновалась из-за предстоящей встречи с Гаем и Джино, из-за того, как пройдет их знакомство с Джонатаном, у нее не было сомнений, что они не предадут ее. Все это время оба хранили в секрете ее болезнь, а это являлось единственной тайной, о которой она не хотела говорить Джонатану.

Но так ли?

Джонатан никогда не задавал вопросов о ее прошлом. И она была ему очень благодарна за это, поскольку ничем не хотела омрачать блаженства жизни с ним. Однако иногда, когда они не занимались любовью, не хохотали вместе и не восхищались своим прекрасным новым домом, она вдруг чувствовала, что хочет, чтобы Джонатан наконец спросил, так как ей не удавалось найти подходящего момента и рассказать о себе самой.

И все же она радовалась, что все предсвадебные встречи происходили в Далласе, а не в Лос-Анджелесе, и у нее имелась убедительная причина не присутствовать… Нечто вроде отсрочки, отделявшей казнь до сегодняшнего дня. Дня, когда ее настоящее встретилось с прошлым.

Ей даже удалось избежать вчерашнего обеда для приглашенных на свадьбу, прибывших на день раньше, — невеста и ее подруги, родители невесты, жених, шаферы, отец жениха и его лучший друг — Джино.

Сегодня будет лучше… легче… во время первой встречи, когда она представит Джонатана. Сегодня слишком важное событие, чтобы кто-либо обратил на нее внимание — сегодня все станут интересоваться царствующей королевой Пенни Ли Хопкинс Форенци. Так должно быть. И хорошо бы этот день прошел как один час.

Она стояла у окна, когда вошел Джонатан. Он обнял ее, зарылся лицом в ее волосы, слегка укусил и поцеловал. В глазах Андрианны появились слезы. Увидев их, Джонатан встревожился:

— Что такое?

— Ничего, — она засмеялась. — Правда. Я сейчас думала о свадьбе Пенни и Гая и расчувствовалась. Знаешь, они оба мои такие старые, такие дорогие друзья. И Гай, и Пенни. Сегодня чудесный день, получится прекрасная свадьба, и можно будет провести церемонию на улице, как и хотела Пенни, под ярким солнцем, с цветами и плавающими в пруду лебедями. Думаю, сады в Бель-Эйре просто созданы для свадеб.

— Ты жалеешь, что у нас не было большой свадьбы? Что мы поехали в Вегас? Наверное, это выглядело не очень романтично. Но когда я увидел тебя входящей в мой кабинет в тот день и в моих ушах зазвенели колокольчики, я уже знал, что слышу свадебные колокольчики и что нет другого выхода, кроме как немедленно вписать твое имя в брачный контракт. Первое правило настоящего бизнесмена ты знаешь. Когда видишь хорошую вещь, вписывай имя над пунктирной линией, пока человек не отдал свое сердце другому.

— О, Джонатан! Я никогда бы не отдала сердце другому. Но мне понравилось скрываться… улететь в Лас-Вегас и пожениться. Это была самая романтическая история, какую я могла только представить! Самая романтическая свадьба, о которой можно только мечтать! Только посмотри на время, в течение которого мы скрывались! На все чудесные дни нашей совместной жизни. Я ни за что не стала бы тратить их попусту. Особенно на такие глупости, как свадьба.

— А торжественно украшенный неоном автомобиль и церковь? А регистрация, судья и его жена во фланелевом халате, играющая на органе?

— Но она так хорошо играла. «Я искренне люблю тебя» и «До конца света» — мои любимые мелодии.

— Десять долларов сверху за каждую.

— Но ты был таким славным. Без раздумий заплатил вдвое больше.

— И не забудь двадцать, которые я переплатил за букет.

— Не моргнув глазом, — она была восхищена. — Розовые гвоздики.

— Они не относятся к твоим любимым цветам.

— Зато мой любимый цвет.

— И кольцо. Та змея за обручальное кольцо запросила с меня двадцать пять долларов, а это была даже не настоящая бронза.

— Но ты купил мне обручальное кольцо на следующий день, — она посмотрела на алмазы и топазы на ее пальце. — Великолепное колечко.

Он рассмеялся:

— Никто не поверил бы мне, что я купил своей жене обручальное кольцо под аркадой магазинов в Цезарь-Палас вместо Картье-Родео. И к тому же, что мы провели двухдневный медовый месяц у Цезаря. Теперь для тебя медовый месяц. Два дня у Цезаря. Вот это да!

— Это были их лучшие апартаменты! И это были два самых лучших дня моей жизни… И потом тоже. А сейчас каждый новый день лучше предыдущего.

— Но мне нужно было выбрать время и устроить тебе настоящий медовый месяц. Мне нужно было увезти тебя в Париж.

— Париж? Почему ты решил, что я хочу в Париж?

О Боже, если бы она ему все рассказала, он бы понял, что ей не нужны ни Париж, ни Лондон, ни Рим.

— Разве ты не знаешь, что я не отдам два дня с тобой в Лас-Вегасе взамен на миллион дней с кем-нибудь другим в любой части света? Кроме того, мы ведь почти не выходили из своего номера. А если бы мы знали, что за окнами Париж…

Она не пробыла в его кабинете и пяти минут, когда — без малейшего предисловия — он вскрикнул:

— Лас-Вегас!

— Что? Что Лас-Вегас?

— Мы можем пожениться там вечером! Никакого срока ожидания, ничего.

Она собралась было возразить, что не готова… что им надо сначала серьезно подумать… что она одета не для свадьбы и что на ней все черное, но Джонатан не слушал никаких протестов.

Приказав испуганному Патти подогнать его машину, он вытащил Андрианну из кабинета и потащил за руку по коридорам. Она едва успевала за ним.

Даже в лифте Джонатан не дал ей возможности возразить или даже заговорить, прижав к стене так сильно и закрыв ее рот своими губами так плотно, что она едва могла вздохнуть. Даже в машине… в самолете не оказалось времени, чтобы сказать ему то, что ей хотелось сказать. Там было время лишь для голодных губ, пьянящих, как шампанское, поцелуев, томящихся тел, мягкого шепота любви.

Когда они приземлились, уже стемнело. Вместо того чтобы поймать такси, на что ушло бы слишком много времени, Джонатан с Андрианной забрались в первую попавшуюся машину, стоявшую возле тротуара. Джонатан попросил шофера отвезти их в ближайшую к Цезарь-Палас церковь.

Наконец ей представился хоть какой-то выбор. Выбор мелодий, сопровождающих церемонию, и цветов — венок из орхидей или букет гвоздик.

Она никак не могла сообразить сама:

— Как ты думаешь, Джонатан?

Она приложила венок из орхидей к своему черному костюму.

— Гм… Попробуй гвоздики.

Она положила венок и взяла двумя руками букет гвоздик.

Джонатан склонил голову в одну сторону, затем в другую.

— Вот. Трудная штука. Будь я проклят, если что-нибудь понимаю. А если и го и другое? Я бы взял оба…

— Ты уверен?

Она положила гвоздики, приколола орхидеи к плечу и снова взяла в руки букет.

— Тебе не кажется, что это немного слишком…

— Черт, не знаю. Что вы скажете?

Джонатан повернулся к судье и его жене, которые торжественно наблюдали за происходящим, воспринимая пару совершенно всерьез.

— Очень мило, — произнесла жена, и ее супруг согласился.

— Правда, очень мило.

— Гм… Все равно не знаю. Может быть, и то и другое — перебор. Выбери что-нибудь одно, дорогая.

— Хорошо.

Она опять положила букет и отколола орхидеи.

— Возьму гвоздики. Розовый цвет больше подходит для свадьбы, как, по-твоему?

— Абсолютно точно, — воскликнул Джонатан.

Она на мгновение заколебалась, расписываясь как Энн Соммер. Наблюдая за ней, Джонатан, казалось, смутился.

— Что? — спросила она. — Что? Я же говорила тебе. Андрианна де Арте — мое сценическое имя.

— Но ты никогда не говорила, что твое настоящее имя Энн Соммер.

— Оно тебе не нравится?

— Оно чудесное. Прекрасное имя, но…

— Но что? — Она отвела в сторону глаза, вдруг посиневшие от ужаса, боясь того, что он собирался сказать, боясь, что его ответ разрушит оболочку неописуемого очарования, покрывающую воздух.

— Просто ты не похожа на Энн Соммер.

— О? А на кого же я похожа?

— На Андрианну де Арте Вест. Боюсь, для меня ты всегда будешь Андрианной. Это тебя не беспокоит?

Было ли это подходящим моментом сказать ему, что на самом деле Энн Соммер не существует, а есть только Андрианна? Но она раздумывала лишь секунду, перед тем как ответить:

— Андрианна де Арте Вест мне нравится.

— Отлично, — сказал он. — Прекрасно. И если бы это не выглядело сейчас некорректным, я бы тебя поцеловал. Но думаю, стоит подождать юридического разрешения.

— Это необходимо?

— О да. Мы же не хотим нарушать законы литературы, правда?

— Совершенная правда. Точно, как в книгах.

Потом она глубоко вздохнула, взяла свои благоухающие гвоздики, зазвучал орган, заговорил судья, Джонатан надел ей на палец кольцо из фальшивого золота, и их объявили мужем и женой.

— Можете поцеловать свою невесту.

И Джонатан последовал совету. Во время поцелуя судья успел несколько раз откашляться.

Затем она прижала к себе букет, и они рука об руку побежали в отель.

— Они дадут нам номер? У нас нет никакого багажа?

— У тебя есть гвоздики.

— Да, но мы не зарезервировали…

— Может, вы перестанете беспокоиться и предоставите все остальные хлопоты мне, леди? Вы не понимаете, за кого вышли замуж?

— За кого?

— За человека, который… В общем, «Который»…

О да, человек, который…

И Джонатан все устроил. Им показали безусловно самый роскошный номер отеля. Здесь были две ванные, отделанные мрамором и позолотой, гостиная в стиле рококо и спальня в шелке, сатине и бархате с огромной кроватью.

Андрианна села на кровать и, глядя на Джонатана, покачалась на пружинах.

— Прелесть, — сказала она. — Отличная вещь.

Он сел рядом с ней и тоже покачался:

— Очень здорово. Упругая.

— Что мы будем теперь делать? — спросила она невинным голосом. — Спустимся в казино и поиграем? Люблю автоматы.

— Не думаю. Не хочется. Можно поискать настоящее обручальное кольцо, — Джонатан поцеловал ее палец. — Не нужно даже выходить из отеля. Внизу есть хорошие магазинчики.

— С этим можно подождать. Мне понравилось это кольцо. Знаешь, с ним я вышла замуж. Но мне нужно купить новую сорочку. Я с собой ничего не взяла.

Джонатан обнял ее за плечи:

— Это важно? Наверное, да. Но тебе не нужна ночная сорочка. Можешь провести ночь без нее, правда?

— Думаю, да. Мы можем принять ванну. Здесь две, и такие красивые. Даже страшно ими пользоваться. Все эти золотые штучки…

Джонатан поцеловал ее в шею:

— Но у нас нет пены, а я отказываюсь принимать ванну без пены.

— Здесь все должно быть. Я видела флаконы в ванной на полочке.

— Правда? Ты очень наблюдательна, — он начал расстегивать ее жакет. — Но я не чувствую себя грязным. А ты?

— Грязной? Нет, не грязной, но…

Джонатан снял жакет с ее плеч, оставив их обнаженными.

— Здесь должно быть какое-то развлечение, — пробормотала она, когда его губы прижались к ее груди. — Я знаю. Мы можем посмотреть телевизор…

— Нет, не стоит, — он осторожно отпустил ее плечи, и она легла на спину. — Я смотрел программу. Там нет ничего интересного.

— Но я слышала, что в таких отелях есть кабельное телевидение… Сексуальное кино, — сказала Андрианна, тяжело дыша, когда Джонатан снимал с нее юбку, а затем осталась в одних чулках и туфлях, и его губы стали двигаться вдоль ее тела, начиная от шеи и дальше вниз. — Говорят, очень, очень сексуальное…

— Скучное…

Он снял ее туфли и начал медленно и осторожно стягивать с ее ног чулки.

— Что скучное?

— То грязное кино. Вот это секс.

Его губы вновь стали двигаться вдоль тела Андрианны, но теперь начиная от ступней и вверх.

— Что это?

— То, что мы сейчас делаем… Ты и я.

Джонатан стал очень серьезным, и она поняла, что игра кончилась.

— Твой дневной секс… Солнечный, золотой сюрприз…

Он встал, чтобы сбросить свою одежду, и она наблюдала за его движениями. Затем обнаженное тело Джонатана прильнуло к ней, голова склонилась к ее голове, их губы встретились. Сквозь поцелуй он прошептал:

— Я люблю тебя.

А потом Андрианна почувствовала, что не в силах больше ждать.

— Пожалуйста, Джонатан, займись со мною любовью… сейчас.

Но он вдруг встал с кровати.

— Нет, — запротестовала она, удерживая его за руки. — Не надо больше ждать, пожалуйста.

— Не надо ждать, но сначала…

Джонатан подошел к окну, раздвинул шторы, и комната внезапно заполнилась неоновым светом от уличной рекламной вывески. Затем он стал кружить, щелкая выключателями и зажигая свет.

— Нет, Джонатан, не нужно. Не нужно света. И солнечного тоже. Не важно, день сейчас или вечер. То, чем мы занимаемся — уже дневной секс… такой же золотой, как всегда.

— И все-таки нам нужно было устроить более продолжительный медовый месяц. Я все испортил.

— О, глупый, я с большим удовольствием занимаюсь покупками для этого дома. Это гораздо лучше, чем потягивать бренди на Елисейских полях. А раз я здесь, ничто не сдвинет меня с места, пока я не закончу обустройство комнат. И еще я хочу научиться готовить. Настоящая домашняя хозяйка.

Джонатан засмеялся почти спокойно:

— Держу пари, твой приятель Гай Форенци повезет свою супругу в Париж…

— Поверь мне, Пенни тоже равнодушна к Европе. Несмотря на проведенное ею за рубежом время и кричащую внешность, она остается обычной техасской девушкой.

Андрианна захихикала:

— В медовый месяц, как я слышала, Пенни планирует поехать с Гаем в самое сердце Техаса. Думаю, она намеревается соблазнить его перспективой хороших покупок. Ты же знаешь, коровы, лошади, даже, может быть, нефтяные вышки. Кто знает? Они могут даже некоторое время пожить в Лос-Анджелесе. Пенни говорила, что ее отец собирается приобрести отель «Бель-Эйр» и подарить его им в качестве свадебного подарка. Я забыла, кому он принадлежит сейчас. Какой-то женщине из Далласа. Кэрол…

— Каролина Хант Ноелкопф.

— Правильно. Ее так зовут. А откуда ты знаешь?

— Ничего секретного. Я ведь занимался этими делами, даже имел пару отелей. Помнишь? Но «Бель-Эйр» особого класса. Один из пяти лучших отелей мира. Если бы его выставили на продажу, соперничество получилось бы очень жарким, включая и иностранных покупателей. Отель «Беверли-Хиллз» приобрел султан Брунея, а Уилшир получили люди из Гонконга. Причем интересовались не только представители гостиничного бизнеса. Теперь игра носит название «приобретение» и «вложение» капитала. Очень интересно. Я имею в виду то, что отец твоей подруги Пенни собирается купить «Бель-Эйр». Наверное, он знает что-то, чего не знаем мы тут, в Лос-Анджелесе — эта Ноелкопф готова подождать. Получится великолепный свадебный подарок. А ты? Тебе хотелось бы получить свадебный подарок?

— Мне? У меня уже есть два.

Джонатан поцеловал Андрианну, крепко прижав свои губы к ее.

— Два? Об одном я не знаю?

— Да, два. Этот дом и ты.

— Я? — Он усмехнулся. — Я не в счет.

— О, ты в счет. Больше, чем ты думаешь…

— Кое-что я знаю, — голос Джонатана стал глуше, когда он прижался лицом к ее груди.

— Да?

— Я знаю, что если мы поторопимся, то у нас будет достаточно времени…

Она прижала палец к его губам:

— Ты тратишь это время.

— Пора одеваться, — сказала Андрианна, неохотно вставая с кровати. — Церемония назначена на двенадцать, а гости приглашены к одиннадцати. Поскольку я принимаю участие в торжественном вечере и должна еще быть репетиция, хочу пойти туда к десяти часам. Вставай, лентяй.

— Ты уверена, что у тебя правильное расписание? Мне кажется, церемония назначена на час. Где приглашение? Я проверю, — ответил Джонатан и взял свой халат.

— У нас его нет, — пробормотала она.

— Нет? Как же тогда идти? Такая представительная свадьба, и нет отпечатанных приглашений?

— Ну, я уверена, приглашения были, просто у нас его нет. Оно не нужно. Я разговаривала с Пенни по телефону, по меньшей мере, три раза в неделю.

— Тебе нужно было получить его хотя бы написанным от руки, — пошутил Джонатан. — Вдруг мы приедем, а твоя подруга передумала приглашать нас.

— Она не может этого сделать. Я подружка невесты, хотя из-за замужества должна играть роль матроны.

— И все-таки странно, что у нас нет приглашения.

— Совсем нет. Пенни… Ну, у нее нет моего адреса.

— Нет твоего адреса? Почему?

— Потому что… Потому что я ей его не давала.

— Но почему? Ты же говорила, она твоя лучшая подруга. Ты же не стесняешься этого адреса, правда? Помнишь, мы же вместе радовались месторасположению нашего дома? И дома ты тоже не стесняешься? Прекрасная двадцатидвухкомнатная вилла с семью спальнями и девятью ваннами, не считая крыла для слуг и домика для гостей. А бассейн и теннисный корт?

Конечно, он дразнил ее, но почему так долго?

— Джонатан Вест, вы настоящий глупец! Я восхищена этим домом, и вы прекрасно это знаете! Почему я должна стесняться его?

— Ну, я знаю, как любят соперничать женщины. Думаю, поскольку у твоей подруги дом больше и лучше, чем у тебя, ты могла…

— Они не собираются поселиться в доме лучше нашего! Во всяком случае, почему ты считаешь, что у Пенни дом будет больше и лучше?

— Во-первых, она собирается обосноваться в Италии, правильно? А разве в тамошних дворцах не роскошная жизнь? Кроме того, твоя подруга выходит замуж за более богатого, чем я. И у нее более богатый отец.

Теперь Андрианна была уверена, что Джонатан уже не дразнит ее, и хотела побыстрее закончить этот разговор.

— Правда! Ты невозможный человек! Богатство есть богатство, и какая разница, чье состояние чуть больше? У тебя есть женщина, которая любит соперничать. Вы, мужчины, вечно заботитесь о деньгах.

— Думаю, на самом деле соперничать любят и мужчины, и женщины, только по поводу разных вещей. Мужчины в бизнесе, а женщины в смысле домов, драгоценностей и престижных мужей.

— Джонатан! — прервала его Андрианна. — Это описание может подойти Пенни или Николь, но не мне.

— Я уверен…

Андрианне в голосе Джонатана послышались тоскливые нотки, но, обернувшись, она увидела, что его лицо снова приняло насмешливое выражение.

— И конечно, есть мужчины, соперничающие в отношении побежденных ими женщин.

— О? Вот как?

Она пыталась не улыбаться.

— Да. Но ко мне это не относится.

— Ну, хорошо. Рада слышать.

— Не хочешь узнать — почему?

— Ты же собираешься сказать мне, не так ли?

— Потому что я знаю, что победил самую лучшую.

— О! Чудесно! — Она уткнулась носом в его плечо. — Очень здорово. Мне хотелось бы, чтобы я могла сказать то же самое. Андрианна побежала в ванную, а Джонатан бросился за ней следом.

Джонатан брился в ванной, пока Андрианна заканчивала макияж.

— Ты так и не сказала мне, почему у твоих подруг нет нашего адреса.

Она тяжело вздохнула. Ей казалось, что он уже забыл про это. Что можно тут ответить?

Перевести все в шутку и сказать: «Но, дорогой, это ведь часть моей таинственности. Если я все расскажу, то уже не буду Андрианной де Арте Вест, а стану такой, как все…».

— Я не давала адрес подругам и не рассказывала им о новом доме, потому что в противном случае мы оба пожалели бы. Ты не знаешь этих людей. Они все нагрянули бы сюда. Для некоторых людей в Европе быть гостем практически профессия, — Андрианна вздохнула. — В общем, если уж ты должен знать всю правду, они не знают даже, что я вышла замуж…

— О! Вот как! Ты и меня стесняешься?

Джонатан опять дразнил ее? Или нет?

— О, Джонни, я просто хотела сохранить тайну до того, как ты с ними встретишься. Я хотела сделать тебе сюрприз… золотой сюрприз.

— О чем ты думаешь?

Андрианна стояла перед Джонатаном в шелестящем платье довоенного покроя, выбранном Пенни у Ньюмена в Далласе, которое она потом купила в филиале в Беверли-Хиллз. Платье с очень низким декольте и гофрированной юбкой, к счастью, не требовало замены. Туфли хорошо гармонировали с ним. Впрочем, так же, как и завитые в мелкие кудряшки волосы.

— Будь я проклят, мисс Скарлетт, если вы не выглядите непорочной!

— Джонатан, ты не смеешь дразнить меня! Что я могу сделать, если это платье выбрала Пенни! — Она захихикала. — Николь надевает такое же, только другого цвета. Если бы ты знал ее, то понял бы, насколько это смешно. Николь всегда одевается строго по моде. Представляю, какую она сделала себе прическу. Обычно это последние модели парижских стрижек.

— Насчет прически не знаю. А что она должна сказать про платье? Чего добивалась твоя подруга Пенни?

— Идея заключалась в следующем: мы должны выглядеть, как старомодные цветы в южном саду любви Пенни. Вот почему я одета в желтое, Николь в фиолетовое, а остальные подружки невесты — в зеленое. Последние, как ты понял, изображают листву. Еще две девушки надевают платья различных оттенков розового цвета — герань и пион. Мать Пенни, видимо, изображает орхидею.

— Чудесно. А теперь скажи, в качестве кого войду в общую картину я?

Фигура Джонатана отличалась мощностью, несмотря на то что он был одет в новый двубортный серый костюм, который выбрала для него Андрианна. Она подумала, как хорошо он выглядит, особенно с зачесанными назад, словно после душа, волосами.

— Гм… Ну, могу сказать, обычно ты выглядишь чем-то средним между Робертом Редфордом и Джоном Кеннеди, но…

— Черт, а я думал, ты хочешь сказать Шварценеггером.

— Как я говорила до того, как ты бесцеремонно перебил меня, поскольку ты сравнил меня со Скарлетт из «Унесенных ветром», и свадьба, похоже, получится старомодной, мне нужно сравнить тебя с Эшли Уилкинсом…

— Эшли Уилкинс? Мне нравится! Всего за несколько секунд я превратился из Боба Редфорда, Джона Кеннеди или Арнольда в этого слабака! Чем же я такое заслужил?

— Посмотри на себя, Джонатан. Тебя трудно назвать Ретом Батлером…

Андрианна сидела перед туалетным столиком, делая последние штрихи макияжа и размышляя, какие надеть украшения. Проблема заключалась не в выборе, а в том, что ее драгоценности лежали во встроенном в стену сейфе в их спальне. Андрианна убрала туда шкатулку в тот день, когда они переехали в новый дом, и с тех пор не прикасалась к ней, а Джонатан не задавал вопросов по поводу ее содержимого или, по крайней мере, делал вид, что это его не касается. Андрианна так и не решила, что является правдой — первое или второе. И если ей сейчас требовались украшения, нужно было достать шкатулку из сейфа на глазах у Джонатана.

Но удобный ли сейчас момент открывать ящик Пандоры перед супругом? Не лучше ли оставить пока все так, как есть? Не рисковать…

Андрианна решила, что ее платье достаточно нарядно, но тут откуда-то сзади появился Джонатан, не говоря ни слова, взял ее руку и надел на палец кольцо. Это был самый большой камень из всех, какие ей приходилось видеть в жизни, даже больше, чем изумруд, подаренный ей много лет назад Джино.

— Джонни! Что это? — почти вскрикнула она.

Он рассмеялся, довольный реакцией жены.

— По-моему, вполне очевидная вещь. Кольцо с бриллиантом.

— Да, полагаю, я могу узнать бриллиант, но…

— То, что я не предусмотрел с самого начала. Твое обручальное кольцо.

— Но мы уже женаты. Я не нуждаюсь…

— «Нуждаюсь»? Что это за слово? На самом деле никто не нуждается ни в чем, кроме корки хлеба, стакана воды и чего-нибудь, пригодного в качестве крыши над головой.

— И любви?

— Конечно, любви! Господи, ну как ты себе все представляешь? Мог я пойти на свадьбу твоей подруги, где все эти техасские дамы будут в обручальных кольцах размерами с Тадж-Махал, и позволить тебе выглядеть, как маленькая сирота? Андрианна де Арте Вест… Подумай о своем имидже, девочка!

Она смущенно улыбнулась. Что он подразумевал под своей шуткой? Любовь или имидж? И если имидж, то чей? Его или ее?

Потом, чтобы успокоить смешавшуюся супругу, Джонатан сказал:

— И все-таки ты еще выглядишь нагой.

Он достал обшитую бархатом коробочку от Ван Клифа и Арнелса на Родео-драйв, открыл ее и достал ожерелье с топазами и бриллиантами, сверкнувшее так ярко, словно оно загорелось по-настоящему.

Пока Джонатан надевал на нее украшение и возился с застежкой, Андрианна потеряла дар речи.

— Топазы гармонируют с камнями в твоем обручальном кольце и почти гармонируют с твоими глазами, — произнес он и поцеловал жену.

— О, Джонатан, оно прелестно! Но почему два подарка в один день?

— Кольцо к свадьбе, на которую у нас не оказалось времени, а ожерелье — свадебный подарок.

— Но я же говорила, дом — мой свадебный подарок. А машину, которую ты купил мне совсем недавно?

— Дом не в счет, потому что он для нас обоих. А машина — это всего лишь машина… Транспортное средство, а не подарок. Кроме того, как я уже сказал, топазы почти гармонируют с твоими глазами.

И Джонатан снова поцеловал жену.

Джонатан велел Фредди подогнать лимузин, но Андрианна уговорила мужа поехать на свадьбу в ее новой машине.

— Но «роллс» уже выведен из гаража. Предупреждаю тебя: практически все приедут на лимузинах. В «Бель-Эйре» так принято. После стоянки возле отеля они покрываются царапинами. Ты на самом деле хочешь показаться друзьям за рулем обыкновенной старомодной машины?

— Мне наплевать, кто на чем приезжает. Я хочу показать Пенни, Николь и всем, кого пригласила Пенни, что жена Джонатана Веста — настоящая калифорнийская девчонка, способная лихачить на поворотах и оставлять соперников с носом.

— Хорошо, калифорнийская девчонка, как пожелаешь!

Джонатан велел Фредди увезти обратно «роллс» и выкатить из гаража «линкольн».

Перед тем как купить ей автомобиль, он предложил на выбор «роллс», «мерседес», «ягуар», «ламборджини», даже «форенци», но Андрианна остановилась на чисто американской марке.

— Где ты делаешь деньги, Джонни? Здесь или там?

— Здесь.

— Тогда разве не имеет финансового смысла тратить их на американские изделия?

Сначала Джонатан покачал головой, а потом поцеловал жену.

— Моя супруга — финансовый гений. Скажи, есть что-нибудь еще, что я должен знать о тебе, но пока не знаю?

Но это была лишь шутка, несерьезный вопрос.

Андрианна пристегнула ремень безопасности и заставила сделать то же самое мужа.

— Мы окажемся там раньше, чем ты досчитаешь до десяти.

— Прекрасно. Поехали.

— Одну минуту. Мы еще не готовы.

Волна внутренней дрожи прошла по телу Андрианны.

— Нет?

— Гм… Думаю, перед тем как поехать, есть вещи, которые должны быть сказаны.

«О Боже, нет! Не теперь!»

— Сейчас? Мы опаздываем. Это не может подождать?

— Нет, не может. Я откладывал, но больше не могу. Если между двумя людьми нет честности, значит, нет ничего. Согласна?

Она была не согласна, но и возразить не могла.

— Хорошо. Если ты считаешь, что не можешь больше это откладывать, лучше тогда сказать, — сдалась Андрианна.

И потом она стала слушать, как Джонатан облегчал свою душу. Он решил разобраться в ее прошлом до того… как открыл нечто большее, чем ее имя, и что она выступала на лондонской сцене. Потом он следил за ней в Нью-Йорке, чтобы узнать… Что? Что Андрианна зарегистрировалась в «Плаце» как Анна де ля Роза, остановилась в номере Гея Форенци и обедала со своей подругой Пенни в «Русской чайной», после чего они посетили Трамп-Тауэр.

— Николь, — тихо произнесла Андрианна. — Мы пошли повидаться с Николь и остались на ночь.

— И я знаю, что на следующий день ты отправилась повидаться с подругой в городской медицинский центр, а потом полетела на самолете в Калифорнию…

— И все? — с трепетом спросила Андрианна. — Это все, что ты хотел мне сказать?

— Да, но я должен был прояснить ситуацию. То, что я сделал — даже мысль о расследовании, о преследовании тебя, — это неправильно. И я… Я не хотел, чтобы между нами что-то стояло. Надеюсь, ты простишь меня. Простишь?

Андрианна кивнула, не в силах посмотреть ему в глаза, не желая, чтобы он видел ее слезы — слезы облегчения и раскаяния…

Был прекрасный момент рассказать Джонатану все. Он ни о чем не спросил, но безусловно предоставил ей удобный момент. Лучше не будет… и все же Андрианна постепенно упускала его. Это был расчет времени, а он никогда не являлся ее сильной стороной. Даже когда она работала на сцене. Поэтому, видимо, ей и не удалось стать настоящей актрисой. Андрианна прекрасно выглядела, ее голос был великолепен, так же как и способность играть разные по характеру роли… Но расчет времени все ей как-то не удавался.

Кроме того, было уже поздно. Они опаздывали. Андрианна только надеялась, что не слишком поздно.

— Ты простила меня? — опять спросил Джонатан.

В ответ она одарила его ослепительной улыбкой, одной из своих самых, самых лучших, и включила двигатель.

26. В воскресенье пополудни

Как только Андрианна и Джонатан вышли из машины перед входом в отель, Элоиза Хопкинс, мать невесты, спустилась по ступенькам к ним.

Андрианна и Элоиза были добрыми подругами. Мать часто навещала Пенни в «Ле Рози», прилетая на три или четыре суматошных дня, нагруженная подарками. Однажды она даже привезла целую кастрюлю техасского чили. Потом Элоиза брала с собой Пенни, Николь и Андрианну на экстравагантные обеды или увозила в Лозанну на уик-энд, где они останавливались в лучшем отеле города. И после «Ле Рози» Андрианна тоже виделась с Элоизой, поскольку, когда бы Пенни ни отправлялась в Европу, ее мать не уставала от перелетов.

Андрианна всегда считала Элоизу самой прекрасной из матерей, полностью отдающей себя дочери, однако Пенни, менее привязанная к Элоизе, чем та к ней, думала по-другому.

— Контроль, — вздыхала она. — Я очень люблю маму, но она, как никто другой, обожает все контролировать.

— Энн Соммер, ты плохая девочка, потому что опаздываешь!

Элоиза, казавшаяся слегка полноватой в своем наряде орхидеи, погрозила Андрианне пальцем.

— Они уже все переволновались. А я стою здесь уже несколько часов и жду. Мне приказано доставить тебя через секунду после твоего приезда.

Она поцеловала воздух с каждой стороны лица Андрианны.

— О, я так рада тебя видеть, Элоиза. Какой чудесный выдался день для свадьбы Пенни, правда? Я боялась, что будет не очень тепло…

Но Элоиза уже не слушала. Она смотрела поверх плеча Андрианны на Джонатана.

— Боже мой, кто к нам приехал? Судя по внешности, я назвала бы его настоящим калифорнийским блондином. Вы не осветляете свои волосы, не так ли, красавец?

— Он потрясающий, правда? — засмеялась Андрианна, взяв Джонатана за руку.

— Неплохой.

— Элоиза Хопкинс, могу я представить вам моего супруга Джонатана Веста?

— Добрый день, миссис Хопкинс. И волосы я не осветляю.

Джонатан любезно улыбнулся, но теперь Элоиза уже не обращала внимания на него.

— Твой супруг? Так ты наконец приземлилась, Энн? Я всегда говорила Пенни, что эта девочка не испытывает трудностей в ловле на крючок, просто ей не удается вытянуть добычу из воды. Но потом я все вычислила. Дело не в том, что ты не смогла смотать леску… Просто ты выбрасывала мелкую рыбешку. Она казалась тебе недостаточно крупной.

— Элоиза! — запротестовала Андрианна, покраснев, но потом украдкой проследила за реакцией Джонатана и широко улыбнулась. — Лучше я присоединюсь к остальным, пока окончательно не опоздала на репетицию. Где все?

— На террасе, — ответила Элоиза, — где пройдет церемония. Но подожди минутку и скажи, где вы поженились. Пенни до сих пор не сказала мне про это ни слова.

— Около шести недель назад, и Пенни еще ничего не знает. Никто не знает. Я хотела представить Джонатана как сюрприз.

— О, он будет настоящим сюрпризом. Но разве тебе никто никогда не говорил, Энн, что, когда идешь на свадьбу, нужно привозить не сюрприз, а подарок? — Элоиза ехидно улыбнулась. — Это все равно что надеть платье из того же материала, что и у невесты. Ты, знаешь ли, крадешь у нее часть внимания окружающих.

Намек был настолько прозрачным, что Андрианна смешалась.

— Поверьте мне, я ничего такого делать не намеревалась! Я и не собиралась отвлекать от Пенни внимание на себя. Почему вам это пришло в голову? Я люблю Пенни.

Элоиза задумчиво взглянула на Джонатана, когда он обнял жену, защищая ее от очевидных нападок пожилой дамы, затем снова стала приветливой и сказала:

— Конечно, дорогая! Я просто наступила тебе на ногу.

Она широко улыбнулась Джонатану:

— Эта ваша молоденькая женушка никогда не понимает шуток. Как я всегда говорила, она чересчур впечатлительная. У моей Пенни кожа словно шкура носорога. Ничем не прошибешь. Я все удивляюсь, почему ей наплевать, что она подбирает за Энн остатки.

О! Вот в чем дело! Вот что ее бесит! Сначала были Гай и я, а уже потом — Гай и Пенни. Но какое подобрано слово! Остатки! И Джонатан! Что он должен подумать? И о чем я думала, перед тем как привести его сюда? Почему я решила, будто все пройдет гладко? День, похоже, закончится катастрофой!

Андрианна снова посмотрела на мужа, но он просто стоял и любезно улыбался Элоизе.

— Прошу прощения, я не понял, о чем вы говорили.

— Я сказала, Пенни наплевать, что она подбирает за Энн остатки. О, надеюсь, я не наступила из-за своей неуклюжести на мозоль. Не говорите мне, будто вы не знали, что Энн и Гай Форенци были… Ну, я вижу, не знали. Ты на самом деле полна сюрпризов, не правда ли, дорогая?

— Думаю, за это я больше всего люблю свою жену, — ответил Джонатан, подмигнув Андрианне. — Такая ее способность не дает возможности соскучиться.

Он взял супругу под руку:

— Теперь, наверное, нужно отвести Андрианну на репетицию, пока та не закончилась.

— Да, я думаю, вы правы.

Элоиза взяла Джонатана под свободную руку, и они пошли по направлению к лебединому озеру перед террасой.

— Скажите, Джонатан, если вас не коробят мои вопросы, я не верю в действие собственной энергии в моем возрасте: сколько вам лет? Это не важно, но мне кажется, вы на несколько лет моложе нашей Энн. Так?

Андрианна ждала только одного — развернуться и уйти. Джонатан откинул назад голову и рассмеялся:

— Возраст, как и красота, миссис Хопкинс, по моему мнению, важны лишь для окружающих. А для меня моя жена с каждой минутой становится все красивее и моложе.

Андрианна благодарно взглянула на него, и он ответил ей полной солнечного света улыбкой. Может, она ошиблась насчет сегодняшнего дня? Может, с помощью Джонатана все пройдет гладко?

Андрианна смотрела на свадебную церемонию, словно сквозь мягкий золотой туман.

Гости сидели рядами на маленьких белых стульях… Украшенные лентами и цветами колонны — аллеи роз, дельфиниумов и лилий, — обозначающие дорожку для свадебной процессии к террасе, заставленной вазами с розовыми, белыми цветами и зеленью… Одинокая флейта, звучащая сквозь солнечный свет… Гай и Джино, стоящие рядом. Гай в своем любимом белом… Стайка подружек невесты в зеленых платьях… Они с Николь, смущенно улыбающиеся друг другу перед тем, как спуститься на дорожку сада… Две изображающие цветы девушки, действительно миленькие, как цветочки, как нераскрывшиеся бутончики розы, обе в белых с розовым нарядах… И потом — «Идет невеста». Сияющая Пенни в своем прелестном белом свадебном платье — длинные рукава, узкий лиф, оранжевая отделка, юбка с пышными оборками, шлейф в восемнадцать футов длиной… свадьба, о которой можно только мечтать.

А потом все отправились на прием в Саус-Гарден. Танцевальную площадку окружала вереница маленьких столиков, накрытых розовыми скатертями. На каждом были настоящие цветочные фонтаны, искусно изображавшие участие в торжестве самой природы… Два длинных бара (серебряные корзины и сверкающий хрусталь)… Три буфета с роскошным выбором блюд, массой цветов и олицетворяющими любовь голубками, сделанными изо льда…

Когда все тосты были провозглашены и сама невеста выпила шампанского за Андрианну и за счастливого парня, завоевавшего ее, — «Разве он не самый красивый на свете?» — та, тронутая вниманием Пенни, начала удивляться, почему она так разволновалась. Кроме первой перепалки с Элоизой, все шло прекрасно.

Старые друзья еще со школьных времен… Раздаваемые направо и налево комплименты… Великодушное оханье и аханье по поводу камня в ее обручальном кольце — «Дорогая, тебе может позавидовать сама Лиз Тейлор», — зависть из-за ее ошеломительного мужа… Воспоминания почти забытых эскапад…

Самой значительной в эмоциональном смысле оказалась встреча с Гаем, с ее дорогим другом, таким же, как всегда. Его темные кудри по-прежнему блестели. Правда теперь он отрастил усы. Гай обнял и поцеловал Андрианну, когда они стояли в стороне, а все остальные закусывали и танцевали.

— Энн, как ты думаешь, — спросил он, — у нас с Пенни есть шанс?

— О, Гай, конечно, есть. Все, что вы должны делать, это сильно любить друг друга и не позволять другим людям, другим вещам — неважным, ничтожным — вмешиваться.

— А ты? Этот американец, за которого ты вышла замуж. Ты очень любишь его?

— Да.

— А он? Он любит тебя именно так, как ты заслуживаешь?

Андрианна начала говорить, что надеется на это, но вдруг сильно захотела дать Гаю правдивый ответ, и слегка склонила голову.

— Думаю, он уже любит меня гораздо сильнее, чем я заслуживаю, и я еще долго должна…

— Забавно. Я считаю, ты самая лучшая женщина, которую я когда-либо знал.

Она рассмеялась:

— Вот это забавно. По-моему, правда в том, что ты не очень хорошо знаешь меня. Или, возможно, помнишь ту девочку, которой я была раньше, и память устраивает фокусы. Она всех делает приятно туманными.

— О, я знаю тебя, милая Энни. И иногда, даже теперь я думаю о тебе, не могу спать, вспоминая…

Влажные карие бархатные глаза смотрели на нее, и она вдруг поддалась минутной меланхолической слабости, дотронулась до черных кудрей, ставших вдруг снова такими знакомыми, перед тем как поцеловать Гая в щеку.

Джонатан танцевал, ведя счастливую невесту, не глядя на объятия своей жены и ее бывшего любовника. Перед тем как унестись в танце, Пенни помахала Андрианне и Гаю рукой.

Андрианна опять повернулась к Гаю.

— Знаешь что? — сказала она. — Думаю, нам с тобой нужно бежать. И потом нас, возможно, поймают.

— Как скажешь, Энни. Я всегда говорил, что ты самая мудрая.

Когда Джонатан вернулся за своей женой, он похлопал Гая по спине, поздравил с тем, что тот женился на такой очаровательной девушке, стал танцевать с Андрианной и улыбнулся.

— Теперь я знаю, почему я Эшли Уилкинс. Потому что он Рет Батлер.

Но потом, когда она начала протестовать, что он, а не Гай был лучшим мужчиной в ее жизни, Джонатан пошел на попятный.

— Я имел в виду только внешнее сходство — темные волосы, усы, белый костюм. И присущая южным итальянцам худоба, если я когда-нибудь видел хоть одного.

Андрианна подумала, что Гай был не прав. Самая мудрая не она, а ее супруг.

Ее глазам предстала картина отплясывающих Николь и Гая. Невероятно! Она была уверена, что Николь никогда так не танцевала.

Но та сегодня, кажется, не очень контролировала себя. Возможно, из-за шампанского, возможно, из-за витавших в воздухе чудесных флюидов. Или это просто ее Эдвард, с застывшей на губах улыбкой неподвижно сидевший за одним из круглых столиков, подстрекал ее к подобного рода развлечениям?

Николь, такая потерянная сегодня, что говорила о Джонатане как двадцать лет назад:

— О, Энн! Он очень ох-ох, ля-ля… И я так рада за тебя.

Андрианна была по-настоящему тронута словами Николь. И когда та потом с энтузиазмом выразилась о браке Гая с Пенни: «Это грандиозно», она поняла, что Николь по-настоящему потерянная. Всего неделю назад грядущая свадьба была всего-навсего «рядовой» вечеринкой.

Фотографии…

Она танцует с Джино. Джино, все еще симпатичный, несмотря на годы. Его черные волосы поседели, но были невероятно привлекательны, как у пожилого Марчелло Мастрояни.

— Как твои дела, малютка Энни? Как здоровье? Ремиссия?

— Все прекрасно, Джино. Ремиссия еще держится… очень крепко!!

— Отлично! Прекрасно!

Танцуя, он крепко прижимал Андрианну к себе. Слишком крепко. И посылал ей сигналы, вызывающие волнующие ощущения, пока она не поняла, что это всего лишь старые ощущения… Туманные воспоминания устраивают фокусы…

Вдруг Джино раздраженно сказал:

— Сегодняшняя свадьба… ужасная ошибка.

— Почему ты так говоришь?

— Твоя подруга… эта Пенни. Она не для Гая.

— Она очень любит его, а он ее. Оставь их в покое, Джино.

Насколько она помнила, он поднимал брови все так же грозно.

— Думаешь, я вмешаюсь?

Но теперь она была старше и не испугалась:

— Да, я считаю, что ты можешь.

— Я просто желаю Гаэтано счастья и хочу, чтобы он был настоящим мужчиной.

— Тогда оставь его. Оставь их обоих, Джино, и, может быть, они удивят тебя.

— Нет, — он убежденно покачал головой. — Эта женитьба — ошибка. Отец… мать. Техасцы! Все они заботятся только о грандиозности! Нет. Вместе должны быть вы с Гаем, малютка Энни…

Теперь она знала, о чем думает, что чувствует и помнит Джино. Гаэтано и только Гаэтано. Джино постарел, но не изменился. Он по-прежнему был сначала отцом, а уж потом любовником, и на этот раз Андрианна обрадовалась этому.

— А ты, — сердито пробормотал Джино, — почему ты вышла замуж за этого… за этого американца, за этого Джонатана Веста? Разве ты не знаешь, что американцы и европейцы — все равно что восток и запад? Они не смешиваются. Все американцы возятся со своим долларом. Они не заботятся о семье… о чувствах. Они даже не понимают настоящего значения любви!

Джино должен знать, подумала Андрианна, как он ошибается на ее счет. Но даже если бы ему было известно о ее американских корнях, стал бы он говорить по-другому? Вероятно, нет. И как он не прав по отношению к Джонатану. Джонатан может ему преподать урок любви к женщине…

— Я вышла за Джонатана, потому что люблю его, а он любит меня. Потому что с ним я первая!

Поскольку Джино Форенци был умным человеком, он сразу понял, к чему клонит Андрианна, и почти холодно произнес:

— Надеюсь, у тебя никогда не появится причина думать по-другому, Энн, и мистер Вест не станет устанавливать, кто или что занимает первое место… Особенно если ты выйдешь из ремиссии. Я не хотел бы, чтобы ты его расстраивала.

«Нет, я не позволю Джино сделать это со мной сегодня! Не буду думать, что сделает Джонатан, если я выйду из ремиссии. Из ремиссии, о существовании которой он даже не подозревает! Не позволю!»

— О, Джино! Как ты можешь? Говорить со мной о выходе из ремиссии, когда я так счастлива. Ты меня огорчаешь.

Джино не был грубым, бесцеремонным, потому он попросил у Андрианны прощения. И еще Джино не был бессердечным, поэтому его глаза наполнились слезами.

— О, Энни, Энни, я люблю тебя! Ты должна знать, я люблю тебя. Я желаю тебе только хорошего. Я постоянно думаю о тебе и волнуюсь… о твоем счастье, о твоем здоровье!

Андрианна тоже едва не расплакалась, но взяла себя в руки и улыбнулась. Любовь такого рода была недостаточной, однако сейчас Андрианна простила Джино за это.

— О, дорогой, я знаю, что ты меня любишь. Вот почему я хочу, чтобы ты знал, какого прекрасного человека люблю я и как он сильно любит меня. Он любит меня так сильно, что полностью мне доверяет… даже не задает вопросов. Ему достаточно того, что я есть. Пожелай мне счастья и удачи без каких-либо сомнений. Ты можешь сделать это, Джино?

— О, Энни, Энни, малютка Энни, конечно, могу!

Он замер в центре танцевальной площадки, обняв Андрианну, и прижал ее к себе так крепко, что никакая сила в мире не могла их разделить.

Джонатан танцевал с Николь и, пока его партнерша с тревогой наблюдала за возникшей перед ней картиной, с улыбкой пробормотал:

— Похоже, мы сорвем вечер…

Андрианна стала искать место, чтобы побыть несколько минут наедине с Джонатаном, объяснить ему, почему Джино Форенци так крепко обнимал ее, — старые друзья, итальянская эмоциональность, простое выражение теплого отношения, но как только они присели за один из накрытых розовыми скатертями столиков, их рассмешил Коул Хопкинс, появившийся с целой тарелкой ребрышек.

— Пенни сказала, что все должны отдохнуть от иностранной пищи, что люди ждали этого, но в мире нет ничего вкуснее техасских ребрышек. Я прав или нет, мистер Вест?

— Думаю, правы, мистер Хопкинс.

Джонатан ел креветки, поэтому находился в более менее нейтральном положении. А на тарелке Андрианны лежала как раз «иностранная пища» — тефтели из телятины. Значит, она уже пошла на компромисс и сейчас смогла только пробормотать:

— Попробуйте тефтели, мистер Хопкинс. Настоящий деликатес.

— Только для вас. А вообще — хотел бы воздержаться. Не жалую все эти зарубежные блюда. Если хотите знать, я и иностранцев не очень-то жалую. Даже тех прелестных итальянцев…

«О Господи, опять», — подумала Андрианна, обеспокоенная тем, как много выпил сегодня Коул Хопкинс.

— Между нами говоря, Вест, никак не могу понять, какого черта моя дочь захотела выйти замуж за итальянца. И нельзя сказать, будто вокруг нее крутилось мало американцев нормального качества, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Я уверен, Гай Форенци тоже нормального качества, — торопливо и дипломатично ответил Джонатан, а Андрианна поспешила добавить:

— О да, мистер Хопкинс. Гай прекрасный человек.

— Если так, милашка, почему же ты не вышла за него?

— Я? — Андрианна замерла почти в шоковом состоянии.

— Ага, ты, Энни. Вы с Форенци крепко дружили, верно? Но ты оказалась мудрой и не стала долго держать парня на крючке. Я вижу, за кого ты вышла замуж, и твой супруг мне очень нравится. Возьми ребрышко, сынок, и зови меня Коул.

— Спасибо, Коул, не беспокойтесь обо мне.

Джонатан положил себе на тарелку одно ребрышко, начал его обгладывать и затем с полным ртом пробормотал Андрианне:

— М-м-м… Очень вкусно. Ты должна попробовать, дорогая.

«Он действительно чересчур сговорчивый», — подумала она.

— Кто знает? Может, еще попробую.

— Видишь? — указал на нее ребрышком Коул. — Я же говорил, что она мудрая женщина. Достаточно умная, чтобы распознать по-настоящему хорошие вещи. И не думай, будто я не слышал о тебе, сынок. У тебя репутация парня, имеющего голову на плечах. Один мой приятель из Далласа — он сегодня здесь — считает тебя очень умным малым. Говорят, твое фото поместили на обложку «Таймс» и ты, как никто другой, знаешь обстановку в Калифорнии.

Джонатан скромно пожал плечами:

— Я стараюсь…

— Послушай, сынок, у тебя есть репутация, и я не верю парням, скрывающим свои достижения. Если ты не будешь дуть в свой горн, то кто тогда?

— Вы правы, Коул. Но как я слышал, вы отлично знакомы с обстановкой в Калифорнии сами. В городе говорят, будто вы собираетесь купить этот отель. Правда? — Джонатан пытался говорить почтительно и остроумно.

Коул Хопкинс рассмеялся:

— Вижу, разговоры о тебе имеют под собою почву, парень. Ты умен. Новость о продаже отеля вызвала у тебя обильное слюноотделение, верно? Не говори мне «нет». Ты хитрая молодая лисица, а я — старая, и это дает нам возможность понять друг друга. Никому не позволю намылить себя. Я уже поговорил с этой Каролиной, сделал ей черт знает какие предложения, но они не прошли. Она не заинтересована в продаже, мой мальчик.

Андрианна заметила, как быстро и легко Коул стал звать Джонатана сначала «сынком», а теперь уже «мальчиком». Но ее муж уже приспособился к такому обращению.

— Это правда, мистер Хопкинс? Очень плохо. Но вы ошиблись насчет моих намерений в отношении отеля «Бель-Эйр». Даже если бы я намеревался совершить покупку, то не стал бы вставать у друга на дороге. Именно так я теперь отношусь к вам, поскольку являюсь гостем на свадьбе вашей дочери, а моя жена — ее подружка.

— Конечно, тебе не стоило бы вмешиваться, даже если тебе очень понравился бы отель и ты решил бы, будто у тебя есть шанс его получить, — недоверчиво засмеялся Коул. — Ну, ты вышла замуж за настоящего американского победителя, Энни, поэтому отныне я тебя буду считать такой же.

После того как Коул Хопкинс ушел к другим гостям, Джонатан покачал головой:

— Знаешь, мне совсем не нравится, как Хопкинс постоянно называет тебя Энни, когда имя Андрианна подходит тебе гораздо больше.

Она благодарно пожала руку мужа, потому что это была рука… ее Джонатана.

Когда Николь с тарелкой в руке и с Эдвардом на буксире села за их столик, Джонатан встал, чтобы пойти выпить еще шампанского, и почти силой утащил за собой Эдварда.

— Мне хотелось бы услышать от вас новости насчет дефицита в торговле, Эд. Вы же знаете этих ребят из Вашингтона. Что они на самом деле думают…

Андрианна заметила, что на тарелке Николь лежит совсем немного салата, главным ингредиентом которого являлся мусс из авокадо.

— Ты не голодна, Николь?

— Вкус салата показался мне довольно… странным.

— Да?

— Да. Когда я поинтересовалась меню, мне предложили мусс из авокадо. Я подумала, что это звучит красиво, элегантно, но с калифорнийским душком. Не понимаю, зачем надо было портить мусс такой экзотической смесью. Похоже, томаты без сердцевины и кусочки… Если честно, понятия не имею, что там еще намешано.

— Наверное, ты просто еще незнакома с каким-то видом калифорнийской кухни, — улыбнулась Андрианна. — Мексиканское влияние.

— Думаю, нет, — голос Николь звучал устало, словно она утомилась от дневного возбуждения и сейчас расслабилась. — А вообще неважно, правда?

— Правда, — согласилась Андрианна, невольно заражаясь депрессией подруги.

Затем Николь провела пальцем по новому ожерелью Андрианны из бриллиантов и топазов.

— Очень впечатляющая вещь. Это и молодой сексуальный Джонатан — тоже. Итак, Энн, ты наконец добилась цели, не правда ли? Добилась всего?

Андрианна заглянула в грустные глаза Николь, пытаясь понять, что кроется за этим вопросом. Не с подленькими ли интонациями он прозвучал?

Она облизнула губы:

— Да, думаю, я добилась всего, Николь. Надеюсь, что так. Бог знает, как я молюсь за это. И еще я знаю, что ты моя дорогая подруга, что ты меня любишь и тоже молишься за меня… Разве не так?

Несколько секунд Николь молчала, затем обняла ее, поцеловала в обе щеки и взволнованно прошептала:

— О, Энни, какая ты глупая! Конечно, я молюсь за тебя! Я не дура и понимаю, как тебе нелегко. Почему так, не знаю, но… Конечно, я молюсь и теперь очень счастлива за тебя. У меня даже нет слов, чтобы выразить свои чувства.

Андрианне не требовались слова. Ее щеки стали мокрыми от слез Николь.

Вернувшись с Эдвардом и бутылкой шампанского, Джонатан взглянул сначала на одну женщину, потом на другую и спросил:

— Николь, не хотите ли вы с Эдвардом присоединиться к нашему с Андрианной тосту?

— Конечно. За что мы пьем?

— За всех близких друзей и подруг моей жены. Сегодня чудесный день и во многом благодаря вам.

Веки Николь возбужденно дрогнули. Она обманчиво смутилась:

— Почему же?

— Не каждый день я встречаю прекрасную француженку, на которой бальное платье сидит так, как на вас, — глаза Джонатана лукаво подтверждали его слова, — и которая так умеет смущаться.

Николь засмеялась и повернулась к Андрианне:

— Да, Энн, он очень ох-ох и ля-ля.

Андрианна не могла не согласиться, и если сухая улыбка Эдварда имела какое-то значение, то он тоже подтверждал мнение Николь.

Когда Джонатан пригласил Андрианну потанцевать, Эдвард сказал:

— Было очень приятно поговорить с вами, Джонатан. Энни, дорогая, я так рад, что ты вышла замуж за столь приятного и внимательного джентльмена. Мы оба рады, правда, Николь? Не могу сказать, как много бессонных ночей Николь ворочалась, думая о тебе, беспокоясь о… Ну, она боялась, что ты так и не найдешь себе достойного мужа. Особенно в тот период, когда ты жила с Джино Форенци. Николь по-настоящему расстраивалась из-за этого. Она считала, что из этого ничего хорошего не выйдет. Но все хорошо, что хорошо кончается, верно?

Он снова засмеялся сухим смешком, перешедшим в кашель, и Николь с виноватым видом отвела его в сторону.

Андрианне хотелось сказать ей, чтобы она хорошенько отлупила Эдварда, своего идиота. «Господи! И такой человек был дипломатом!»

А потом, оказавшись в руках Джонатана, когда оркестр заиграл «Как чудесно влюбляться», она удивилась, почему вежливо не поправила Эдварда, не сказала чего-нибудь о том, как они с Джино работали у него дома, в его кабинете… а не жили с ним. И все с этим было бы покончено. Ладно, она скажет Джонатану позже. Не здесь, не во время танца. Андрианна хотела узнать, о чем сейчас думает муж, и решила рискнуть.

Она подняла голову и взглянула на него:

— О чем ты думаешь?

— О твоих друзьях, о Николь и Эде. Они мне понравились. Она мила, а он прекрасный парень. Только мне хотелось бы, чтобы они не звали тебя Энн. Я все время ловлю себя на мысли, будто они говорят о ком-то другом, и для меня не важно, что это твое настоящее имя. Я считаю, Андрианна — самое лучшее в мире имя для самой чудесной в мире женщины.

— Должна признаться, я восхищена вашим образом мыслей, мистер Вест.

Пенни и Гай разрезали свадебный торт. Наконец-то у невесты появилась возможность несколько минут поболтать с Андрианной. Она ущипнула подругу за руку.

— Ой! Больно! Ты сошла с ума от счастья?

— Хорошо, я сошла с ума. Но это за то, что ты несколько недель держала в тайне свои новости и скрывала мужа. А ведь я всегда отдавала тебе всю душу, неблагодарная негодница! Где и когда ты нашла его?

— Когда летела из Саутгемптона в Нью-Йорк.

— Ты хочешь сказать, что вышла замуж, едва зная своего избранника?

— О, не совсем так. Я очень хорошо знаю его.

— Не сомневаюсь! Помню, когда мы были в Нью-Йорке, я спросила тебя, не из-за мужчины ли ты там находилась, и ты голосом невинной мышки ответила: «Ах нет, Пенни. Я уже не в том возрасте, чтобы отправляться в Нью-Йорк из-за мужчины. Я приехала по поводу работы». В общем, в твоем рту едва не таяло масло.

Андрианна засмеялась:

— Знаешь, ты, как всегда, все смешиваешь в одно. Я говорила тебе правду. Я не могла тогда находиться в Нью-Йорке из-за Джонатана. Но с другой стороны, сейчас я в Калифорнии из-за него, так как он мой муж. И дом Джонатана здесь.

— Да. Кстати, о домах. Я когда-нибудь увижу ваше жилище?

— О, Пенни, конечно.

— Клянусь, если мы с Гаем не уедем сегодня ночью в Техас, я поймаю тебя на слове. Мы поедем и проведем свой медовый месяц вместе с тобой и с твоим Джонатаном. Вот будет смешно! Как в старые, добрые времена!

— Нет, Пенни, старые, добрые времена никогда не вернутся. Да мы на самом деле и не захотели бы их возвращения. Пенни, разве ты не знаешь? Лучшие дни еще впереди!

— Господи! Как здорово, Энни, — в горле Пенни застрял комок, а на глаза навернулись слезы. Она достала из рукава своего роскошного свадебного платья носовой платок и вытерла их. — О, Энни, ты обещаешь? Лучшее еще впереди?

— Да, да, да. Я обещаю.

Андрианна тоже едва не расплакалась. Пенни протянула ей носовой платок, но через секунду воскликнула:

— Я совсем забыла! Боже, только не загрязнить бы! Это что-то очень старое. Я его позаимствовала. У Николь. Уникальный носовой платок из Франции. Она убьет меня, если я верну ей эту драгоценность не в первоначальном состоянии.

— Не волнуйся. Я возьму его домой, постираю и пошлю ей по почте. Хорошо?

— Зарегистрированной посылкой?

— Безусловно. Все что хочешь. Клянусь жизнью твоей мамы.

— О, Энни, ты спасительница. Я люблю тебя и прощаю за то, что ты не сказала мне про Джонатана Веста. Он настоящий сюрприз. Еще раз спасибо тебе за все!

— За что ты благодаришь меня?.. За то, что я постираю, выглажу и отправлю Николь ее старый носовой платок?

— Нет. За то, что ты не вышла замуж за Гая и оставила его свободным для моей любви. И за обещание грядущих лучших времен. Не думай, будто я позволю тебе не сдержать его.

— Какое обещание? — спросила подошедшая сзади с куском торта Николь.

Андрианна быстро спрятала в рукав своего платья носовой платок и начала рассказывать, как пообещала Пенни, что их лучшие дни еще впереди.

— А меня ты не хочешь включить в это обещание? — осведомилась Николь. — Получится трио.

— Конечно, Николь, конечно.

— Тогда давайте выпьем, — предложила Николь. — За нас троих и за лучшие времена.

— И я выпью за это же. — Пенни взяла подруг за руки и повела к одному из баров, где профессиональный фотограф снял их для альбома невесты: виновница торжества и две ее подружки, три привлекательные женщины в бальных платьях…

Но на мгновение Андрианна увидела их через объектив другой камеры и увидела иную картину — трех молоденьких, полных надежд школьниц, невинно мечтающих о прекрасном будущем… мира, который собирается относиться к ним, как к принцессам…

А потом объектив ее камеры стал записывать картины настоящего.

Пенни, приподнявшая свою юбку с оборками, чтобы показать голубую подвязку, как делают восемнадцатилетние невесты… Николь, отцепившая шлейф се платья, связавшая их вместе, строящая из себя клоунессу. Пенни, снявшая с головы вуаль с венком и водрузившая их на темные волосы своей подружки Энни… А затем Андрианна, пытающаяся надеть свадебный головной убор на светловолосую голову Николь…

Наконец, легкомысленно забыв, что она уже не молоденькая девушка, Андрианна приподняла юбку и начала танцевать — как много лет назад — фламенко, стуча каблуками, щелкая пальцами над головой под восхищенные крики Пенни и Николь.

Через секунду оркестр подхватил в такт ее танцу испанскую мелодию. Еще несколько картин промелькнуло перед глазами Андрианны. Гай, все помнящий, аплодирующий… Джино, вытирающий глаза красным носовым платком… Джонатан, смеющийся, целующий, обнимающий ее, шепчущий ей на ухо: «Я и не думал, что ты умеешь так танцевать! Как ты могла держать это в секрете? Тебе не стыдно?»

Наступило время поднять бокалы и выпить за грядущие хорошие времена. Николь захотела выпить еще за их дружбу, и Пенни с энтузиазмом поддержала ее.

— Да, мы должны выпить и за нашу дружбу тоже. Твой тост, Пенни.

— Итак, — Андрианна подняла свой бокал — Мы пьем, друзья мои, за новую удивительную эру… за нас троих… за счастливые минуты… за те лучшие времена, которые еще придут… и за нашу дружбу, которая будет согревать и поддерживать нас всегда… до самого конца…

— Красиво сказано. Не правда ли, красиво, Пенни?

— Дурачок! Это же Энни! Такая сучка! — вскричала Пенни, — Она каждый раз проделывает со мной штуки, от которых я рыдаю. И из-за этих чертовых слез у меня сползает макияж!

В тот момент Андрианна наконец поняла, что вино в ее кубке на самом деле переливается через край…

Гости стали собираться по домам, и Андрианна стала искать глазами Джонатана. И она увидела его… разговаривающего с Гаем и Джино. Холодок пробежал вверх и вниз по ее спине, и только тогда она осознала, что солнце заходит и что дневное тепло улетучилось.

Что они говорили друг другу? Кто кого спрашивал? И что будет с этими ее счастливыми минутами, с этими лучшими временами, которые еще придут? Неужели они будут оторваны от нее прежде, чем она успеет сделать глоток из своей льющейся через край чаши?

27. Воскресный вечер и следующая неделя

Андрианна и Джонатан находились в своей спальне и готовились лечь, несмотря на то что было еще рано. Он не замечал ее печального настроения. Был занят тем, что сначала вешал свой костюм, потом отстегивал манжетные запонки и притом насвистывал под нос отрывки из песен — своего рода винегрет из всех мелодий, под которые они танцевали днем. Вскользь упомянул о том, что ему очень понравилось то, что на церемонии звучала флейта. Потом он заметил, что им обоим есть что сказать практически по всем деталям свадьбы: и о том, что исполнявший роль священника Коул Хопкинс прибыл к ним из Далласа, и о еде, и об оркестре, и о подходящих гостях, даже о женщинах, которые были с ней в школе в «Ле Рози».

Молча слушая, Андрианна думала о том, что кто-то будет рассматривать их как самую среднюю супружескую пару, у которых нет никаких секретов между мужем и женой, которая просуществовала уже много лет, в которой всякий раз муж и жена добродушно обсуждают каждое событие, где они только что присутствовали.

И все же она чувствовала, что проблема ее интимных отношений с Форенцами висит в воздухе, как стена, разделяющая их, и что ей необходимо снести ее. Но с чего ей следует начать? И где она остановится после того, как зайдет в своем разглашении слишком далеко? Она полагала, что свои отношения с Гаем можно объяснить относительно легко. А вот отношения с Джино, гораздо более сложные, — чрезвычайно трудно. Теперь даже ей самой вся история с Джино кажется слегка странной…

Она мотнула головой, как бы стараясь избавиться от этих мыслей. Временами она думала, что она сама как раз и является странной и что это рождается снова и снова в одном и том же месте в ее голове.

— Клянусь, ты так устала, что готова с ног свалиться, — сказал Джонатан, нежно массируя ее плечи. Она сидела за туалетным столиком в тончайшей ночной рубашке и расчесывала волосы.

— Устала, — призналась она. — Кстати, ты знаешь о той истории со мной и Гаем… Ты знаешь… Элоиза говорила, что Гай был моим…

Джонатан рассмеялся:

— Пережитки прошлого? Вообще смешное выражение. Но, между прочим, она большая шутница. И с характером. И сам факт того, что ее волнует то, что, когда вы все трое были детьми, Гай предпочел тебя Пенни, забавен. Лично я ни в чем его не упрекаю. Если бы передо мной стояла проблема выбора между тобой и Пенни, даже в юных летах, то эта проблема разрешилась бы также без долгих раздумий. Гай должен был быть полоумным, чтобы подхватить ее вместо тебя. Даже с учетом ее огромных титек… Кстати, сомневаюсь, что они тогда у нее уже были. Я прав?

Она вынуждена была рассмеяться и признать, что он прав, что в те времена Пенни была плоской, как доска.

— Хотя я и не могу сказать, что Пенни уродина. Например, ребята, которых неудержимо тянет на рыжих, могут ее назвать даже красоткой. Но у меня с такими ребятами разные вкусы. Мне подавай девочку, у которой волосы всегда цвета полуночи.

— Я действительно рада, что ты так думаешь обо всем этом. Это как раз и доказывает, что ты умен. Коул Хопкинс именно так о тебе отозвался. Но он какой-то неприятный, как ты считаешь? Лично меня раздражало каждое сказанное им слово. Кстати, он имел нахальство клеветать на твою честность.

— А, ладно, забудь, — миролюбиво сказал Джонатан. Он откинул ее волосы с шеи и поцеловал ее нежную кожу. — Он вряд ли достоин того, чтобы ты из-за него раздражалась. Наплюй.

Она обернулась и коснулась кончиками пальцев его губ.

— Знаешь, если честно, то больше всего меня задел Эдвард Остин, когда он сказал… что они с Николь беспокоились за меня, когда я осталась с Джино в его доме. Я… В то время я работала на Джино, и это был самый легкий способ… самый удобный… для того, чтобы мне остаться жить в том огромном доме. А Эдвард это так сказал, как будто… Я ведь была специальным административным ассистентом у Джино и…

— В его бизнесе? Ты никогда не говорила мне об этом.

— Да. И поверь мне, я там не могла позволить себе прохлаждаться, работа отнимала все время.

— Это ужасно, — проговорил Джонатан, опускаясь на кровать. — Значит, ты сечешь в автомобильном бизнесе. Я буду это держать в голове… На тот случай, если захочу перебраться в «Дженерал моторс».

«Шутка! Неужели Джонатан ни о чем не может говорить серьезно? Неужели он не понимает, что она пытается как-то объясниться?» Впрочем, это неточное выражение. На самом деле она хотела не выговориться, а отговориться. С помощью полуправды и увиливания от самых опасных мест темы. Она всегда так делала. Но Джонатану и не нужны были ее объяснения. Не задал ни одного вопроса, не попросил ничего прояснить… Как угодно…

— Ложись, мой красивый административный ассистент. Ладно, ладно, беру свои слова обратно. Ложись, моя красивая танцовщица фламенко! О! Это было что-то! Теперь, когда мне известен этот твой порок, я куплю тебе платье для фламенко и буду просить танцевать для меня дни и ночи напролет! А впрочем, зачем нам платье? Без него может получиться еще лучше, — он немного подумал, потирая подбородок. — Ладно, там посмотрим. Может, попробуем и так и так. С платьем и без. — Он показал ей руками на себя и на кровать. — Ты еще не готова?

— Подожди минуту. Дай отстегнуть ожерелье. Я положу его в ларец, так спокойней.

— А кольцо ты не снимешь? Всегда будешь его носить?

— Разумеется, буду. Это ведь обручальное кольцо. Так у всех делается.

— Иди ко мне, — позвал он еще раз.

— Сейчас.

Она выдвинула несгораемый ящик, достала оттуда свой ларец для драгоценностей и положила его на зеркальную поверхность туалетного столика. Прежде чем положить в ларец шейное ожерелье, она на несколько секунд задержала его в руке, внимательно изучая, затем закусила губу и, положив ожерелье в ларец, осторожно спросила:

— Кстати, о чем ты так долго говорил с Джино и Гаем? У тебя же очень мало общего с ними.

— А почему бы нам и не поболтать? — Он улыбнулся. — Ты считаешь, что они слишком богаты для нашего брата? Слишком большой для меня размах?

— О, слушай, хватит меня дразнить! Ты сейчас говоришь прямо как этот грубиян Коул Хопкинс! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Просто у тебя очень мало общего с ними, и учитывая, что…

— Что? Что учитывать? Что они миллиардеры, а я только жалкий миллионеришка?

«Снова дразнит? Почему он сейчас заговорил о деньгах?»

— Ты прекратишь наконец? Я просто хотела обратить внимание на то, что они — типичные европейцы, а ты — типичный американец и…

— Знаешь, я бы мог и обидеться на это твое «типичный». Я считаю, что я просто необыкновенный! Отныне знай это.

— Ну будь посерьезнее.

— О'кей, — согласился он разумно. — Но как быть с нами? Смотри: ты англичанка при матери-испанке, я же — согласен — типичный американец. Однако же у нас с тобой много общего! По крайней мере будет, если мы когда-нибудь наконец ляжем в постель.

— Джонни, я предупредила тебя! Если ты не прекратишь паясничать…

— О'кей. Давай я объясню тебе все популярно. Слушай. Японцы оказали мощное влияние на американскую и итальянскую экономику, сконцентрировавшись с «итальянской резкостью контуров» на автомобильном бизнесе. Ну что ж, вполне нормально. А я, американский бизнесмен, в это самое время поглядывал за тем, сколько недвижимого имущества им удалось отхватить для себя в Калифорнии. Казалось бы, ну что между этими вещами общего? Японцы и тревога о них! Не считая тебя, конечно!

— К чему ты это? Ты хочешь сказать, что я являюсь той вещью, которая суть то общее, что есть между вами троими, — Форенци и ты, — так, что ли? Или что вы все тревожитесь обо мне?

— М-м-м, нет… Я бы сказал, что это не совсем точно. Лучше употребить слово «заботиться», чем слово «тревожиться». Это понятно. Я забочусь о тебе. Ты моя жена, и я люблю тебя, и мне интересен каждый квадратный дюйм тебя, и я забочусь о том, чтобы сделать тебя счастливой. А они… Ты им обоим очень нравишься, потому что ты со всех сторон такая хорошая. Вы близкие друзья, и они тоже заботятся… о том, чтобы я сделал тебя счастливой. Им очень важно знать, что ты в хороших, надежных руках.

— А… — начала она, но он перебил ее, продолжая:

— Я действительно был очень тронут их заботой и тем, как высоко они тебя ставят. Гай рассказывал о том, каким хорошим другом ты была ему, каким теплым и заботливым человеком ты себя показала с ним, как ты пыталась сделать его лучше, невзирая на все его сопротивление… Он говорил, что ты олицетворяешь для него идеал женщины. Такой, какой женщина должна быть. Между прочим, он даже заставил меня устыдиться немного…

— Устыдиться? Господи, почему?

— Ну, понимаешь, он так возвышенно говорил о тебе, а ведь мои чувства вовсе не такие м-м-м… высокодуховные, понимаешь. То есть и такие тоже, но также очень… ну, физические, что ли… чувственные… Э, да что там! Сексуальные!

— О! Благодари за это Бога!

— А я благодарю и тебя, и Гая за его добрые слова, правильные слова.

— А Джино Форенци? О, ну что ты! Он был так строг со мной!

— Что значит «строг»? В каком смысле?

— Во время нашего разговора у меня создалось такое впечатление, что он относится к тебе чуть ли не как отец. Нет, разумеется, он не такой папаша, как Коул Хопкинс! Джино… Он задавал мне такие нелегкие вопросы! Какое у меня финансовое положение, какие у меня перспективы, готов ли я вообще к тому, чтобы заботиться о тебе, как этого заслуживает такая женщина, как ты? И он все время экзаменовал меня, как будто пытался четко выяснить для себя, действительно ли я тебя люблю сильно-сильно… Как будто он хотел убедиться в том, что мое отношение к тебе — это такое отношение, которое и должно быть в идеале. Как будто мне доверено чрезвычайно ценное сокровище, и он хотел удостовериться: а заслуживаю ли я такого доверия?

Он даже потер руки от удовольствия.

— Знаешь, — продолжал он, — Джино произвел на меня глубокое впечатление этим разговором. Нет, действительно, он так себя вел, как будто и впрямь является твоим родным отцом! Если честно, то я почувствовал даже какую-то гордость.

— Гордость? — автоматически переспросила она, думая о Джино, который также запал ей в сердце и который на самом деле обращался с ней как любящий отец.

— Да, гордость. За то, что я женился на такой замечательной женщине, которой удалось пробудить в сердцах ее друзей столь глубокие чувства. А теперь, когда мы разобрались с твоими друзьями, позволь отодвинуть их в сторону и подумать о нас с тобой. Со всей прямотой я должен сказать тебе, что в данную минуту мною владеют все мыслимые чувства, кроме высокодуховного. И пожалуйста, не пытайся опять доставать своих друзей из пыльного прошлого. Меня в данную минуту интересует исключительно настоящее!

«Но он знает. Он чувствует. Ощущает. У него должны быть сомнения. И мне придется объяснить, как это было…»

— Но есть нечто, что я вынуждена сказать тебе. Я должна.

— Что же это за нечто?

— Даже если тебе на это наплевать, милый Джонатан, я обязана сказать тебе, обязана сделать этот шаг… О Гае. О Джино. О другом…

— Нет и нет! Ты ничего не должна мне рассказывать! Неужели ты держишь меня за дурачка, который возомнил, что такая женщина, как ты, вдруг возникла из пустоты прямо перед свадьбой! У которой нет прошлого, а есть только пустота!

Он энергично провел рукой по волосам и, на миг отведя глаза в сторону, вновь посмотрел на жену и сказал:

— Черт возьми, Андрианна, мне не нужна пустота! Мне не нужна женщина без чувств, женщина, не жившая жизнью полноценной женщины, давая, принимая, разделяя. Я принимаю тебя такой, какая ты есть, так как точно знаю, кто ты есть. И ценю тебя. О'кей? — Помолчав, он вдруг прибавил: — Но есть одна вещь, о которой я хочу тебя попросить… Для того, чтобы в наших отношениях все стало ясно, хорошо?

Ее сердце дрогнуло. Что он хочет попросить? Насколько серьезна будет его просьба?

— Слушаю тебя.

— В следующий раз, когда ты увидишь Гая и Джино, не могла бы ты попросить их называть тебя каким-нибудь одним именем. Не Энн и Энни, как это они сейчас делают, а либо Энн, либо Энни. Впервые встречаю женщину, которую всяк обзывает по-своему. Это как-то смущает, если не сказать — раздражает.

Итак, он закончил разговор шуткой. Но остальное его содержание было настолько серьезным и искренним… До этого с ней никто так не говорил. Он давал ей понять, что настолько сильно ее любит, настолько всецело ей верит, что даже закрывает дверь обычному мужскому любопытству (и естественному) относительно женщины, на которой женился… Это акт доверия. Дар любви.

А она? Что она дает ему в ответ? Ложь. Секреты. И ни одного конкретного слова о прошлых ее мужчинах. Она стерла их с большого плана своей жизни, изъяла. Она должна дать ему что-то, что показало бы ее веру в него, веру в их совместное будущее. Ее взгляд остановился на ларце с драгоценностями, который так и остался на столике. Этот ларец — гарантия спокойной жизни. Козырь, которым можно будет спасти игру, когда подступит крайность, вернее, на тот случай, если она подступит. Если она решится отдать все это ему в качестве подарка, дара любви, это будет выглядеть свидетельством ее веры в свое будущее… в их будущее… веры в то, что крайность не подступит до тех пор, пока они будут вместе.

Она открыла ларец, опустила внутрь руку, перебрала пальцами некоторые безделушки… Браслет, который Джонатан подарил ей на корабле. Драгоценности матери. Браслет, болтавшийся в люльке, когда она была малюткой. Очаровательный браслет, однажды подаренный Гаем. Маленькое золотое сердечко — один из первых подарков Джино. Серебряное кольцо — знак дружбы с Пенни. Еще одно — от Николь. Серебряные сережки, в которых она танцевала фламенко в Марбелле.

У прошлого был свой уголок в ее сердце. Не важно какой, но он был.

Она отперла все бархатные коробочки, опустошила их, а безделушки завернула в замшу и положила в пустой ларец.

— Что это ты делаешь? — спросил Джонатан.

— Готовлю тебе приданое.

— Я и не знал, что получу его.

— Но ты такой милый мужчина. Ты его заслуживаешь.

— В самом деле?

— Да, именно заслуживаешь. Вот оно.

С этими словами она взяла раскрытый ларец со столика, отнесла его к кровати и, опрокинув вверх дном, высыпала перед ним яркий дождь колец и браслетов, ожерелий и брошей. Да что там дождь! Это был настоящий ливень из желтого, белого, розового золота, платины, бриллиантов, цитринов, аметистов, голубых топазов, изумрудов, рубинов, сапфиров, желтых и пурпурных драгоценных камней, жадеитов, жемчуга белого, кремового и черного. Они хлестали его по ладоням крупными градинами… Королевский куш!

Джонатан произвольно выбрал из кучи браслет, рассмотрел его вблизи, выпустил из рук обратно на постель. Опасливо притронулся к античному коралловому шейному ожерелью с включениями полированного золота, затем убрал руку. Он взвесил на ладони кольцо с огромным изумрудом, подаренное ей в свое время Джино, и бесстрастным голосом сказал:

— Это должно само по себе потянуть на пару сотен тысяч долларов. — С этими словами он пропустил меж пальцев и кольцо. — Что все это значит, Андрианна?

— Это значит, что я делаю тебе подарок. Я же говорю: это мое приданое. Дар любви.

— Ты знаешь, что не должна мне никакого приданого. Все это… Это не смущает меня. Всего лишь… груда металла и камней, даже если она и называется сокровищем. Просто тебе совсем не обязательно было делать это.

— Нет, обязательно надо было. Уж поверь моему слову — просто необходимо.

— Ну, хорошо. Я всегда буду верить твоему слову и твоим подаркам. А вот сейчас… Как ты думаешь, что мне следует сделать с этим даром любви?

Он подхватил на ладонь пригоршню безделушек и тут же пропустил их обратно сквозь пальцы.

— Не знаю. Разве не хочешь оставить себе?

— Нет, у меня есть другой вариант. Я бы мог взять их на хранение и вернуть в том случае, если ты когда-нибудь изменишь свое мнение об этом поступке.

— Я не имею привычки изменять свои мнения. Кроме того, принятие подарка с такой целью разрушает само понятие подарка.

— Да, видимо, это так, как ты говоришь.

Она резким движением отодвинула в сторону груду драгоценностей, причем некоторые из безделушек соскользнули на пол, и сама села на кровать.

— Мы можем избавиться от них. Скажем, продать, а деньги раздарить.

— Денег будет очень много. Хотел бы я посмотреть на счастливчика, которого мы так облагодетельствуем. Или это может быть и не частное лицо?

— У меня есть одна идея.

Он промолчал, ожидая ее пояснений.

— Я имею в виду тех друзей, которые живут под Сан-Франциско. На виноградниках в долине Напа. Они как раз и есть те люди, к которым я приезжала еще до моего появления в Лос-Анджелесе. Мелисса и Джерри Херн. Он врач, а она… да она просто… Вся их жизненная энергия тратится на людей, на помощь людям. В последнее время они крутятся как белки в колесе, пытаясь собрать деньги на постройку больницы для местных детей. А сейчас… Конечно, они не дадут никогда от ворот поворот ребенку, который нуждается в помощи, но их главная забота — дети из бедных семей. Ты представляешь себе, о чем я говорю? Дети тех, кто вкалывает на виноградниках.

— В основном это мексиканцы, не так ли?

— Кажется, да. Короче, я хотела сказать, что кто-то нуждается и, я думаю, было бы просто замечательно, если бы с помощью всего этого… хлама… можно было бы покрыть эту нужду. Как ты на это смотришь?

— Так, ну прежде всего — было бы очень мило с твоей стороны не называть мой подарок хламом. Это что же такое в самом деле? Минуту назад эта куча была даром любви, а теперь она уже — хлам? Так, это первое… И второе. Я… Мне, наверное, следовало бы посмотреть, в чем смысл этих драгоценностей как дара любви? Способны ли они увеличить или подчеркнуть эту любовь…

— О, Джонатан! Но мы будем…

— При условии, что ты сию же минуту уберешь всю эту ерунду с постели и наденешь ее. Как идея?

— Ерунду?! О, как чудесно! Почему же тебе не понравилось слово «хлам»? Если хочешь знать, я думаю, что Николь пришла бы в возмущение от твоего лексикона! Знаешь, как бы она его обозвала? Tres gauche[13]!

— А знаешь, что бы я на это ответил?

— Что?

— Выжать Николь как губку!

— О, лишняя трата сил. Лучше бы я сама тебя выжала как губку! О, Джонатан, лучше бы я тебя выжала!..

Проснувшись, она обнаружила, что Джонатан уже одет. Правда, не в свое будничное платье. На нем были белые джинсы и морской бумажный свитер синего цвета.

— Ты что, прежде чем отправишься в офис, решил пробежаться или постучать в теннис?

— Нет. Я собираюсь на пляж. Хочешь со мной?

— Что за вопрос! Естественно, хочу! Но с чего это вдруг? Разве сегодня какой-то особенный случай? Ведь понедельник же, ведь так? И не праздник… По крайней Мере, мне кажется, что не праздник. Да? А по понедельникам все обычно ходят на работу… А ты как же?

— Боже, да с тобой, оказывается, нелегко!

— Со мной?..

— Я о другом. И ты это прекрасно знаешь! Я задаю тебе один простой вопрос: хочешь ли ты пойти со мной на пляж? А что происходит? Ты отвечаешь мне, по крайней мере, пятью своими вопросами! В лоб! Нет, я не собираюсь играть в теннис. Правильно, сегодня не праздник! И правильно, по понедельникам я обычно отправляюсь на работу. Но сегодня утром этого не произойдет. Сегодня утром я отправлюсь на пляж.

— Зачем?

— Кстати, и ты туда же идешь. Зачем? Затем, что сегодня мне не хочется на работу. Сегодняшнее утро я объявляю праздником!

— Так, значит, все-таки праздник! Значит, есть особенный случай! Значит, я была не так уж и вздорна, когда полезла со своими вопросами! Ну? Разве не так?

Внезапно он сделал резкий выпад и одним движением сорвал с кровати светло-персикового цвета простыню и розовато-персиковое ватное одеяло, бросил их на пол и воззрился на нее, которую он оставил обнаженной и ничем не прикрытой лежать на кровати.

— И если ты сейчас же не встанешь и не поторопишься, я не буду ждать и уйду один. Или, вернее… — он окинул ее обнаженное тело распутным взглядом, — я сначала изнасилую тебя, а затем уйду, оставив тебя у себя за спиной. Не доводи до греха!

— Сначала изнасилуй, а потом еще посмотрим, кто кого оставит у себя за спиной.

По ее настоянию он уступил ей место за рулем, и она вела машину, без труда справляясь со всевозможными изгибами и поворотами Сансета.

— Ну а теперь, когда я сижу за баранкой и ты находишься в полной моей власти, советую не вилять и дать наконец четкий ответ на вопрос: почему мы устроили себе праздник и мчимся на пляж в обычный рабочий понедельник?

— Потому что…

— Что «потому что»?

— Потому что, проснувшись два часа назад, я сказал себе: «Вест, ты чертов дурак! Ты имеешь рядом с собой вот эту ослепительную, восхитительную жену и небось задумал бесцельно потратить время на свою паршивую работу. И это, когда ты мог бы наслаждаться ею, а она могла бы наслаждаться тобой!» И, как видишь, после этого я принял решение — мы едем на пляж.

Это был замечательный день. Андрианна полагала, что ей всегда легко будет его вспомнить, хотя ничего особенного в тот день не случилось. Они провели его спокойно, в прогулках утром — рука об руку — по пляжу. Андрианна была в шляпе и очках от солнца. Временами они останавливались для того, чтобы поднять с земли ракушку или полюбоваться куском сплавного леса, отполированным временем и песком до зеркального блеска.

Они позавтракали гамбургерами и мелкой копченой рыбешкой, купленной в одной из местных забегаловок. Сидели прямо на песке, жадно жевали и обсуждали, что предпримут после завтрака. В самом деле, что делать? Вернуться домой и перекинуться в картишки? Провести день в седлах, гоняя лошадей по холмам? А может, немного постучать в теннис на корте, которым Джонатан владел сообща с некоторыми из своих соседей по Малибу?

— Я знаю, Джонни. Я сама хотела отнести все эти горшки во внутренний дворик. Что им там стоять пустыми? Почему бы нам не сходить куда надо и не купить какие-нибудь растения, которые мы могли бы пересадить в эти пустые цветочные горшки?

— Я ни черта не смыслю в цветах. Почему бы нам не нанять для этого дела знающего человека? А мы просто будем сидеть рядом и ничего не делать, а?

— А тебе вовсе и не надо много знать о цветах! Только то, что какие-то из них нужно держать на солнце, а другие — в тени, какому нужно много воды, а какому — мало. Короче, я тебе сама все покажу.

— Ты?! Не верю ушам своим! Ухаживать за цветами — да, это я пойму. Но такая утонченная женщина, как ты, может знать о сажании и разведении цветов?!

— Не волнуйся, знаю. Прежде чем стать той самой утонченной женщиной, которую ты видишь перед собой, в давние-давние времена мне приходилось быть маленькой девочкой, — с этими словами она натянула на себя свой бумажный свитер и тряхнула прической «конский хвост». — И когда я была умной маленькой девочкой, я помогала маме заботиться о самом прекрасном в мире саде…

— Расскажи мне об этом! — Он живо придвинулся к ней. У него даже глаза загорелись. — Ты никогда об этом не вспоминала.

Она покачала головой:

— Я вообще не люблю рассказывать о том времени. Моя мама… она умерла такой молодой… А я… Я была совсем маленькой девочкой, когда это стряслось. Мне даже думать об этом иной раз больно. А с другой стороны, поверь мне, это удивительное чувство, когда погружаешься в себя, в свою душу, память. Действительно, это редкое чувство, редкое переживание!

— Убедила. Пойдем. — Он поднялся с песка, отряхнулся и, протянув жене руки, одним движением поставил ее на ноги. — Пойдем посмотрим, что за цветы нам смогут предложить в питомнике.

— Ну что, будем есть? — раздался голос Джонатана из необъятных глубин низко подвешенного гамака. Он тянул коктейль, который ему приготовила Андрианна после того, как они закончили сажать цветы.

Сейчас она только блаженно простонала из своего шезлонга и лениво проговорила:

— М-м… Мне так удобно здесь, что я даже и не думаю вставать и двигаться… Но подожди немного. Я скоро поднимусь и приготовлю обед. Как насчет обеда через некоторое время? Нам совсем ведь не нужно идти в ресторан, а? Мы и так редко сюда выбираемся, а в этом твоем пляжном домике так мило! А смотри, какой открывается вид! Разве у нас будет такой вид в ресторане?

Джонатан взглянул на волны, накатывавшиеся на берег, и рассмеялся.

— Что смешного я сказала?

— Ты сама смешная. Все эти вопросы. Все, — продолжая смеяться, он встал из гамака и с пафосом произнес: — А теперь, мадам, мы будем с вами пить вино, потому что в ассортименте имеется прекрасный набор марок и Сортов! И будем обедать, потому что я умею делать чудные спагетти а-ля Вест! А что вы скажете по поводу нежного шоколада с молоком, а? Совершенно случайно обладаю рецептом приготовления!

Андрианна с подозрением покосилась на него.

После того как они поели, Джонатан улыбнулся и сказал:

— Ну-с? Получила ли очаровательная мадам удовлетворение?

— Это было… интересно. Можно полюбопытствовать относительно рецепта соуса для этих спагетти?

Его улыбка стала еще шире.

— Кетчуп и топленое масло.

— О, что ты сказал?! Мальчик, у тебя неприятности! Подожди вот, я расскажу об этом Николь! Кетчуп и масло?! Она посоветует мне единственный ответ на это — развод!

— А знаешь, что я скажу тебе о твоей подружке Николь? — спросил он. — Пусть она француженка, пусть ей доводилось обедать в Белом доме, но уверяю тебя: ей еще многому и многому нужно учиться…

Последующие дни были примерно такими же. Эта неделя принадлежала Андрианне.

Во вторник утром Джонатан выдернул ее из постели, чтобы свозить в аэропорт Санта-Моника.

— Мы куда-то собираемся?

— А что, могли бы! Мы могли бы отправиться в любое место, куда бы ты только не захотела. Любое место во всем огромном мире. Назови! Что Андрианна хочет — то и получит.

Но из аэропорта Санта-Моника они прямиком отправились снова домой, в Бель-Эйр, а оттуда прямо в постель, где Андрианна делилась своими впечатлениями от увиденного ею реактивного самолета, недавно приобретенного Джонатаном у одного нефтяного магната араба, который срочно нуждался в наличных деньгах. Кстати, на фюзеляже самолета огромными желтыми буквами было выведено: АНДРИАННА. Она спросила:

— Зачем?

Все, что мог или, вернее, пожелал ответить Джонатан, было стереотипно, вроде того, что это была очень удачная сделка, что он всегда хотел иметь личный самолет и что, в конце концов, почему бы и нет?

И все-таки она чувствовала, что дело не только и не столько в его желании иметь свой самолет. И сам самолет, и особенно ее имя, выведенное на фюзеляже… Здесь было что-то от его любви к ней… Что-то от любовного дара…

В среду Джонатан также не пожелал идти на работу, а взял ее в «Дизайн Центр», где они сделали покупки для дома, позавтракал с ней во внутреннем дворике «Бистро Гарденс» в Беверли-Хиллз, где, оглядев придирчиво завтракающую публику, объявил, что она является самой красивой там женщиной и настоящим подарком для кафе. После этого он повел ее в «Тиффани», где купил ожерелье с рубинами и античным золотом.

— Джонатан, а ты уверен, что у тебя слишком много времени, чтобы тратить его подобным образом?

— Я скажу по-другому: у меня нет и не может быть времени ни на что другое. И никаким иным образом я тратить свое время не буду.

«Дар любви».

В четверг позвонила Пенни. Она сделала это через посредство офиса Джонатана, так как до сих пор не знала их домашнего номера.

— Мы в Аспене, — говорила она. — Гай устал кататься по Техасу и сказал, что истосковался по лыжам. У нас тут такая хибара — на десятерых. Как насчет того, чтобы присоединиться к нам?

— На ваш медовый месяц? — недоверчиво спросила Андрианна. — Так или иначе, я думаю, ничего не получится. Джонатану надо думать о делах. Ему надо идти на работу.

Но сам Джонатан возразил ей. Он сказал, что он должен решить только одну задачу — сделать свою жену счастливой. Кроме того, было бы забавно познакомиться с ее друзьями поближе и немного покататься на лыжах.

И поэтому они отправились в Аспен. На их новом самолете. Это было удивительно. Больше того — это было здорово! А когда они встретились все четверо, им было легко. Создавалось такое впечатление, что Гай и Джонатан были закадычными приятелями с детства.

Но она знала, что этим впечатлением она обязана только Джонатану, только его усилиям.

«Дар любви…»

28. Весна 1989 года

Андрианна полулежала в шезлонге в своей спальне и предпринимала попытки расслабиться, проглядывая «Архитектурный дайджест» до тех пор, пока на обед не пришел домой Джонатан. Это был еще один возбужденно-лихорадочный день в серии других возбужденно-лихорадочных дней в течение нескольких изнурительных месяцев. Никогда, даже в самых своих дерзких грезах, она не могла себе представить, что женщина, которая не имеет интересной работы, — можно назвать и по-другому, но смысл не изменится, — которая не имеет детей, зато имеет штат слуг в количестве пяти человек, может быть всегда такой занятой и так сильно уставать.

Но она не хотела, чтобы Джонатан заметил, как она устает. Первым делом она очень не хотела, чтобы у Джонатана появились подозрения о том, что она, может быть, выполняет слишком много дел. А она обставляла их дом без помощи профессионального дизайнера, следила за домом, брала уроки кулинарии, посещала лекции по кинодраматургии. Одного этого, казалось, было достаточно для того, чтобы уставать до последней степени. Но она еще и летала туда-обратно к Хернам в Северную Калифорнию, помогать им приобрести землю, на которой планировалось строить детскую клинику.

Он мог даже сказать ей однажды, что они уже достаточно сделали для Хернов и их будущей больницы, что ей следует уже переключить свою благотворительную энергию на лос-анджелесские организации. Разумеется, и там было кому помогать, и она отлично знала, что ему будет очень приятно встречать ее имя в лос-анджелесских газетах, в социальных колонках, где ее будут называть спонсором благотворительных вечеров или сопредседателем каких-нибудь благотворительных фондов. Но он не говорил ей этого, а всячески поощрял ее заботу о детской клинике, даже предлагал лично слетать туда и оказать помощь во всех мероприятиях, связанных с приобретением земли — в этих вопросах он был экспертом. Он даже шутил:

— В конце концов, я ведь заинтересованное лицо! Ведь это они мое приданое тратят!

Разумеется, она говорила ему, что его участие в деле не обязательно. Она просто не могла позволить ему ввязываться в проект Ла-Паза, хотя и сам Джерри Херн приветствовал бы это, и его Мелисса, которую в процессе своих частых посещений в последнее время Ла-Паза она узнала очень хорошо.

Мелисса Херн была самым жертвенным человеком из всех, кого Андрианне приходилось встречать. Не считая, разумеется, Джерри Херна и, конечно, Джонатана, который, казалось, весь мир готов был подарить Андрианне, если бы это было возможно. Но Мелисса, понятно, была жертвенной в другом смысле.

Андрианна была уверена в том, что Джерри Херн, даже если бы у него были необходимые деньги, никогда и в голову не пришло бы дарить своей жене кольцо с огромным изумрудом, какое Джонатан недавно подарил ей, Андрианне. Но Джонатан подарил ей это кольцо вовсе не просто так: он стремился тем самым «побить» изумруд, подаренный ей в свое время Джино Форенци. Этот изумруд, когда продавали коллекцию, потянул на самую высокую цену. Он был своего рода «жемчужиной» всей коллекции драгоценностей Андрианны.

Когда вскоре Джонатан принес домой купленный им самим изумруд и надел кольцо с ним ей на палец, она почувствовала, что, даже не задав ей ни одного вопроса по поводу проданной коллекции, Джонатан прекрасно догадывался о том, что тот изумруд был подарен ей именно Джино. Каким образом он мог об этом догадаться? Этому она не находила объяснения, хотя подозревала, что это — одно из ярких проявлений его экстраординарного мужского инстинкта.

Он надел ей это кольцо с изумрудом на третий палец правой руки, так как на левой она уже носила великолепный бриллиант. Она спросила его, следует ли ей носить это кольцо постоянно, как обручальное. В душе же этот ее вопрос звучал несколько иначе: хотел ли он, чтобы она носила это кольцо постоянно?

Его ответ был краток и по существу:

— Черт возьми, по-моему, его лучше носить всегда! К чему упрятывать такую красоту в ящик? Пусть он сверкает на свету.

Джонатан считал, что, если у человека есть чем щеголять, он вполне имеет право делать это. А критики пусть идут к черту. Но в истории со своим кольцом он просил у нее одолжения и для ясности обратил все в шутку.

— Прошу тебя об одном на коленях: не консультируйся по этому вопросу с Николь! Потому что я должен заявить тебе со всей серьезностью: у меня совершенно отсутствует желание выслушивать ее авторитетные советы по поводу того, когда следует и когда не следует носить сверкающие безделушки.

Ей пришлось пообещать, что она даже не скажет Николь о том, что вообще обладает такой вещью, как изумруд в двадцать каратов. Кстати, он, по крайней мере, на три карата превосходил тот, что был подарен ей Джино.

Джонатан стремительно появился в ее спальне:

— Вот где ты! Когда я не обнаружил тебя внизу, я уж испугался, что ты еще не вернулась из Ла-Паза. Вообще терпеть не могу поездки, когда уезжаешь и приезжаешь в один и тот же день! Ругаться хочется! Проклятье!

— Ну не будь дурачком. Ведь это не больше… Точнее, ненамного больше часа на самолете.

Для того чтобы отвлечь его от темы своих поездок в Ла-Паз, она показала ему номер журнала, в котором были помещены фотографии дома, недавно построенного его же другом в Аспене.

— Красивая работа, не правда ли?

— Неплохо, но, по-моему, чересчур скромно, ты не находишь?

— А я как раз хотела спросить тебя о том, как тебе нравится его обстановка.

— О'кей. Не скажу, что потрясает. Посмотри лучше на наш дом в Малибу — твоя работа. По сравнению с ним этот домик в Аспене выглядит больничной палатой. Вообще я думаю, что нам неплохо было бы устроить ребятам из «Архитектурного дайджеста» возможность поглазеть на наш пляжный домик, и после окончания отделки пусть поснимают и здесь.

— Ты действительно хочешь?

— Ну, разумеется, я приветствовал бы это! Кроме всего прочего, это отличная реклама.

— Но твой род бизнеса не нуждается в рекламировании.

— Любой деловой человек нуждается в рекламе, Андрианна. Создание имиджа, упоминания в колонках, хвалебные статейки в «Таймс» и «Архитектурном дайджесте»… Кто станет отказываться? Наконец, мне это просто понравится, — признался он. — Разве в этом есть что-нибудь ужасное?

— Конечно, нет.

«Ну конечно же, нет в этом ничего такого, — подумала она. — Джонатан имеет на это право. Кто скажет, что он обязан быть альтруистичнее и держаться скромнее?»

— Знаешь, а ведь ты выглядишь страшно усталой, Андрианна.

— Что, милый, заметно, как старею?

— Не напрашивайся на комплимент, прошу тебя. Просто я подумал: а чего это нам вдруг надо тащиться вечером на эту встречу? Останемся дома, поужинаем в постели, расслабимся. В последнее время у нас что-то не находилось на это времени. Как тебе моя мысль? Спокойный, тихий вечерок, проведенный дома. Только мы вдвоем, а?

Эта мысль была божественной, но она знала, что на той встрече будут присутствовать нужные люди — банкиры, с которыми Джонатан хотел бы установить контакт и поговорить о делах в неофициальной обстановке, за хрустальной рюмочкой.

— Да нет, я в отличной форме. Пойдем.

— Не пойдем. В конце концов, кто тут глава семьи?

— О, разумеется, вы, сэр! Абсолютно бесспорно, вы! Но разве там не будет тех, кого ты хотел бы встретить? Я имею в виду людей из лос-анджелесского «Ферст траст»?

— Ты с ума сошла? Неужели ты думаешь, что я предпочту сегодня вечером смотреть на банкиров, когда есть возможность смотреть на тебя?

— Ну хорошо. Только не передумай.

Джонатан пожелал послушать вечерние новости. На экране появился Дональд Трамп, на втором плане был самолет, носящий его имя. Комментатор, болтавший с репортером, подготовившим этот материал, уделил особое внимание тому факту, что, едва Трамп провернул свою сделку с компанией «Истерн эрлайнз шаттл», как распорядился перекрасить все купленные самолеты с той целью, чтобы на каждом огромными буквами вывести свое имя.

— Видишь, Дональду не кажется, что самореклама — бесполезная штука. Он ставит свое имя на каждом тарантасе, и поверь мне, это очень даже увеличивает его известность. Пока из всех вещей, владельцем которых он является, он не расписался только на сцене «Плаца»-отель, но, вероятно, сделает это все-таки в ближайшее время.

В голосе Джонатана слышалось явное одобрение. Все же Андрианна заподозрила, что он еще и… завидует. Это огорчало ее. Она подумала, что зависть как-то уменьшает в ее глазах Джонатана, а в его глазах — его собственные свершения и достижения.

— Деньги не единственный критерий оценки человека, не так ли?

— Уверен, что Ивана Трамп считает своего Дональда образцом мужчины, хотя он вывел на самолетах свое, а не ее имя. Не то, что у нас, — со значением в голосе заметил он. — Знаешь, как она зовет его на людях? Дон. Одно это показывает ясно, как высоко она его ставит.

Андрианна посчитала, что в этом прозвище больше смешного, чем уважительного.

— А ты думаешь, что это комплимент?

— Естественно.

— А ты хотел бы, чтобы я обращалась к тебе так же?

— Конечно, хотел бы. Если бы, правда, мое имя было Дональд.

— Но у тебя другое имя. У тебя имя — Джонатан. Но не беда, я тоже придумала оригинальную штуку. Я могу звать тебя Джон.

Джонатан расхохотался, а потом сказал:

— Кстати, о приобретениях… Знаешь, какой отель сейчас выставляется на продажу?

Она подумала с минуту.

— Отель «Бель-Эйр»?

— Правильно. И вероятнее всего, Коул Хопкинс тогда еще знал об этом, хоть и заверял нас на свадьбе, что владелец и не думает продавать отель.

— Но зачем он нам так говорил? Просто ложь ради лжи?

— Может быть, и так. Ведь он сам о себе отзывается как о старой хитрой лисе. С другой стороны, может, он вовсе и не лиса, а обыкновенный сукин сын. Я предполагаю, что он сам положил глаз на этот отель и не хотел, чтобы в день торгов набежали лишние конкуренты.

— А ты? Ты хотел купить отель?

— Раньше хотел.

— Но теперь — нет? Разве уже поздно сделать заявку на участие в торгах?

— Нет, еще не поздно, но я не собираюсь покупать отель.

— Но почему же? Если ты заинтересован…

— Потому что в эти игры я не играю. Я сказал, что я никогда не буду переходить ему дорогу и пытаться перебить его цену. Никогда. И в случае с отелем тоже.

— Но если он тебе солгал, какие же у тебя могут быть перед ним обязательства?

У меня обязательства перед самим собой: не быть таким сукиным сыном, как он!

— Знаешь ты кто, Джонатан? Настоящий мужчина!

Он улыбнулся ей:

— Признайся, ведь ты всегда это за мной подозревала?

— Всегда. Просто не хотела говорить тебе о своих подозрениях. Не хотела, чтобы у тебя закружилась голова.

Джонатан взял с собой в постель «Архитектурный дайджест», чтобы еще раз перелистать те страницы, где был помещен фоторепортаж о шале его приятеля в Аспене. Андрианна запаслась блокнотом и ручкой.

Джонатан спросил ее, что она собирается делать.

— Составлю список того, что должно быть сделано. Ты же меня знаешь: если я сразу не запишу, то потом половину забуду.

— Да, только смотри, как бы не переборщить, и соблюдать очередность: главное должно быть на первом месте.

— А что главное?

— Услаждение своего мужа.

— А как мне это сделать?

— В этом, я полагаю, тебе как раз и не надо давать никаких инструкций, — с этими словами он коснулся своей ногой ее ног под одеялом.

— Тут ты, пожалуй, прав.

Она отложила в сторону блокнот, а он — журнал.

Той же ночью, будучи не в силах заснуть, она осторожно — чтобы не потревожить Джонатана — выскользнула из постели и направилась в кабинет, прилегавший к спальне. Там она села за письменный стол, намереваясь все-таки поработать над списком.

Несмотря на то что Джонатан рассмеялся в ответ на ее маленькую шутку насчет того, чтобы звать его Джон, она полагала, что ему это понравилось бы, во всяком случае он восхищался симпатичной Иваной почти так же, как восхищался ее мужем. Она чувствовала, что он считает Ивану идеальной женой для человека столь живой энергии, каким был Дон.

Она также вынуждена была признаться самой себе, что у миссис Трамп весьма нелегко было отыскать какие-либо недостатки. Она была не только идеальной женой, идеальной хозяйкой, идеальной управительницей над имениями мужа и идеальной матерью для своих троих детей, она была еще менеджером в одном из казино Дона и менеджером с недавних пор в «Плаце». Сверх всего этого, она еще устраивала всякие благотворительные мероприятия, которые служили также весьма неплохой рекламой ее мужу и прославляли его гордое имя.

Разве Джонатан не был достоин такой жены, какой была для Дона Ивана?

Она начала писать. В самой верхней части листка она вывела:

«Услаждать Джонатана всеми способами».

А остальное составляла по пунктам:

1. Больше заниматься местной благотворительностью с четкими контурами и очертаниями;

2. Больше проявлять интереса к бизнесу Джонатана. Предлагать свои услуги, где только будет доступно. Может, в одном из его отелей;

3. Как только завершится обстановка дома — чаще устраивать приемы гостей;

4. Разузнать о возможности «Архитектурного дайджеста» сделать фото вышеупомянутого дома или дома в Малибу;

5. Уйти с курсов кулинарии и драматургии: нет времени;

6. Принимать больше витаминов. Не забыть — это важно;

7. Больше отдыхать.

В нижней части листа, в качестве особого пункта было приписано:

«Подумать о возможности иметь ребенка».

Она не забыла о своем обещании Джерри. Она будет ждать, пока об этом не заговорит сам Джонатан. Все же втайне от него она должна принять это решение первой.

Спустя неделю ей пришлось подновить свой список. Джонатан удивил ее покупкой шале в Аспене, который стал носить ее имя согласно документам на дом и на особой дощечке, укрепленной на фасаде.

Вот тебе, Ивана! Разве у тебя есть шале, носящий твое имя?

Она прибавила к своему списку: «Как можно быстрее обставить шале в Аспене и доставить туда кого-нибудь из «Архитектурного дайджеста», даже если придется для этого применить силу».

Подумав немного, она жирной чертой подчеркнула пункт о ребенке.

Она никогда не загадывала о своем будущем и не могла быть в нем уверенной, но одну вещь она знала наверняка: Джонатан, который столь доверчиво и открыто подарил ей свою любовь, заслуживал всего, что она могла ему дать, всего самого-самого лучшего. Он заслуживал настоящий, живой дар любви…

29. Осень 1989 года

— Я буду с тобой откровенен, Андрианна, — сказал Джерри, глядя на нее из-за стола. — Тесты прошли нормально, и я пришел к выводу, что ремиссия у тебя все еще продолжается. Но, знаешь… Мне не нравится, как ты выглядишь.

— О, как мы сегодня не галантны, доктор! Между прочим, мой муж говорит, что я красивее обычного. Он сказал мне это сегодня утром.

— Значит, у него плохое зрение. А может быть, он настолько занят работой, что не успевает внимательно в тебя всмотреться. Если бы он это сделал, он бы увидел, что ты выглядишь крайне усталой, безжизненной и, наконец, бледной. Со своими запросами он совсем тебя замотает.

— Уж не начал ли ты всерьез критиковать Джонатана? Я обойдусь без этой критики. Если хочешь знать, у Джонатана вообще нет никаких запросов по отношению ко мне. Он не такой, как ты думаешь. Он идет навстречу малейшим моим желаниям. Да он только и делает, что балует меня! И я решила, только я сама, что он не должен быть обманут тем, что женился на женщине, которая…

Джерри хотел вставить какую-то реплику, но она не дала ему этого сделать и продолжала:

— Впрочем, ладно, тебе не надо рассказывать, ты и так знаешь… Но вот поверь мне: стоит тебе познакомиться с Джонатаном, как ты сразу увидишь, какой это замечательный человек, практически всегда добродушен, невзирая на то, какое у него на самом деле настроение. И великодушен. Настолько великодушен! А его щедрость? Тебе известно, что он дарит мне подарки на каждый праздник! Даже на такие, на которые не принято дарить. Даже на День труда. А на Четвертое июля он подарил мне красно-бело-голубой браслет с рубинами, сапфирами и жемчугом!

— По-моему, слишком кричаще, а потому безвкусно.

— А по-моему, то, что ты сейчас сказал — отвратительно! И вообще, я теперь и сама не знаю, с какой стати я терплю тебя.

— Зато я знаю. С такой стати, что ты нуждаешься во мне, чтобы использовать меня в своих гадких целях.

— О, Джерри, давай не будем ссориться. Кстати, мне пора идти.

— Почему так скоро вдруг? Тебя ждет твой муж? — фальшиво поинтересовался он.

— Нет, не ждет. Он даже не знает, что сегодня я у тебя. А ты… ты действительно невыносим! И неблагодарен! Я уверена, что для клиники Джонатан сделал самый крупный взнос.

— Это всего лишь денежки. Кроме того, много оторвали на налоги.

— Я ухожу. Хватит с меня на сегодня твоего общества. Когда я тебя увидела впервые, мне казалось, что ты святой, нежный, обаятельный, понимающий и чертовски симпатичный.

— А теперь что кажется?

— А теперь я думаю, что в тебе есть только последнее качество. В самом деле, что с тобой произошло?

Он поиграл завитком ее волос.

— Кто знает? Может быть, вся проблема в том, что я немножко ревную, — сказал он, очевидно шутя.

— Ты ревнуешь? Не верю своим ушам. К чему это ты можешь ревновать?

— Не к чему, а скорее — к кому.

Больше она не задавала вопросов. Она не хотела слышать на них ответы.

— Через две недели у нас здесь состоится торжественное освещение полученной земли. Ты приедешь? Я думаю, что твое присутствие на церемонии было бы только полезным, ведь…

— Нет, Джерри, не думаю, что получится.

— А почему?

— Потому что я не нужна тебе там. Теперь, когда у тебя есть почти все деньги, которые нужны, и когда начало уже положено, я думаю, лучше всего мне на этом закончить. К тому же, если я поеду на эту церемонию, то Джонатан обязательно попросится со мной, а я просто не могу допустить этого.

— Ты все еще не можешь сказать ему всю правду о себе? Вот тут ты все уши мне прожужжала про то, какой он замечательный, а ведь выходит, что ты сама ему веришь не настолько, чтобы…

— Хоть ты и являешься единственным человеком, который знает обо мне все до конца, ты ничего не понимаешь. А теперь до свиданья, поздравляю с торжеством и привет Мелиссе.

— Хорошо. Я провожу тебя. — Затем он сказал то, что говорил каждый раз: — И запомни: ешь свои витамины и, ради всего святого, отдыхай побольше и ни в коем случае не допусти беременности.

Она показала ему язык.

Все же, сидя на следующее утро в своей любимой комнате и ожидая, пока к завтраку появится Джонатан, она думала, вернее, продолжала думать о том, что говорил ей накануне Джерри. Неужели она в самом деле выглядит так плохо? Да, в последнее время она и сама чувствовала себя все более изможденной, хотя и не признавалась в этом Джерри. Может, ей и впрямь следует немного расслабиться? Прекратить на время все свои суетливые занятия? Успокоиться? И пока не думать о возможности родить ребенка? Отложить это до лучших времен, пока она не почувствует себя увереннее в смысле здоровья? Но если ее ремиссия завершится, тогда ее «чертова монстра» можно будет унимать только медикаментозными средствами. Это будет началом конца… Конца всего… Всей ее удивительной жизни с Джонатаном.

Нет, теперь она не перенесет потери такого масштаба! Теперь, когда ей наконец-то довелось испытать всю полноту жизни… настоящей любви. Эта любовь создала все, что ее окружало, до чего она могла дотронуться, на что посмотреть, что почувствовать… И все это было так красиво и удивительно хорошо! Каждая крохотная деталька! Даже их своеобразный семейный ритуал — завтрак по утрам в ее любимой комнате.

Едва она закончила обстановку дома, как это решение само собой пришло ей в голову — всегда завтракать только в этой комнате и сделать из этого добрый обычай, ритуал. Смысл такого намерения заключался в том, что именно семейные обычаи, как проявление постоянства, дают ей надежду, уверенность в том, что ее узы с Джонатаном являются неразрывными, что эти узы не дано порвать никому и ничему.

Что касается Джонатана, то он с воодушевлением воспринял такой способ проведения утра: сидеть в окружении пальм, фикусов, орхидей — белых, желтых, пурпурных, в окружении всей яркой красоты и света, бьющего со всех сторон в восьмиугольной комнате, где все окна — от пола до потолка. Джонатан с удовольствием проводил здесь время и говорил, что эта комната суть порождение «золотого видения» жизни, которым якобы обладает его жена. Он говорил, что у нее есть способность даже обычное помещение превратить в волнующую и вдохновляющую сказку.

Прежде чем сесть за стол, Джонатан наклонился и поцеловал Андрианну. Его губы нежно скользнули по ее шее. В этом было не меньше чувственности, как и в их ночной любви. Она затаила дыхание, старалась полнее вкусить радость от этого поцелуя, смакуя его, как она смаковала каждую минуту, проведенную с мужем. И в который уже раз за последнее время она просила у судьбы волшебную палочку, которой бы она могла указать на Джонатана, на это утро, на их любовь — и поймать момент, как кинокамерой, и сохранить его нетронутым на все время, которое еще было впереди… Навечно…

Она позвонила. Звонок давал знак Сильвии, что она может войти и начать сервировать стол. Потом Андрианна окинула претенциозным взглядом одеяние Джонатана — то самое, в которое он облачался в рабочие дни: темный деловой костюм, белая рубашка, неяркий красный галстук (иногда менялся цвет галстука и рубашки) — и с подчеркнутой медлительностью произнесла следующее:

— Джонни, милый… Я не перестаю утверждать, что ты лучше всех мужчин, которых мне только приходилось видеть… Но сегодня такой редкий, великолепный день, что я подумала… что ты захочешь изменить некоторым своим привычкам в отношении гардероба… И скинуть эту униформу сию же секунду!.. В конце концов, милый, это Лос-Анджелес. Только гробовщики, адвокаты и театральные агенты надевают здесь деловые костюмы… Да и то…

Она часто говорила ему эти слова, и это тоже являлось частью их утреннего ритуала.

Он отвечал ей, как обычно.

— Хорошо, — торжественно кивнул он. — Через день-два я решусь и… не надену костюм… не надену вообще ничего. Но я должен предупредить тебя. Тебе будет неприятно, когда узнаешь, что я был на улице атакован ордами сексуально озабоченных, которые будут драться между собой за право обладания моим великолепным телом. А хочешь, я отправлюсь в офис с плакатом, на котором будет начертан девиз: «Все на спасение калифорнийского фруктового урожая!» Или еще лучше: «Я верю в секс, наркотики и рок-н-ролл».

Все это было нонсенсом, обычными между ними шутками и, разумеется, частью их семейного утреннего ритуала.

В первый раз она выразила свое упорное желание видеть мужа в более свободной одежде сразу после их свадьбы. И она имела в виду это совершенно серьезно, не совсем понимая, что строгий костюм Джонатана и этот темновато-красный галстук вовсе не прихоть и не следствие вкусов его в отношении одежды. Позднее она наконец осознала, что внешний вид Джонатана — вещь глубоко и всесторонне им продуманная. Примерно тогда же она поняла, что Джонатан никогда и ничего не делает без причины и без серьезных размышлений.

В городе, где каждый одевался как придется, Джонатан выгодно отличался от толпы своим официальным костюмом. Его галстук и белоснежная сорочка были просто эффектными пропагандистскими трюками, благодаря которым Джонатан везде был заметен и отличим от других людей. А Джонатан свято верил в преимущества такого положения дел. Это было частью создания общего имиджа, а в такие вещи, как имидж, Джонатан не просто верил, а верил безотчетно и… оправданно.

В то утро Джонатан был в прекраснейшем расположении духа главным образом потому, что накануне Джонни Карсон избрал его жертвой своей шутки. А именно: он прошелся по поводу привычек Джонатана Веста всегда выделяться среди людей чем-то индивидуальным. Сидя в телестудии перед камерами, Джонни Карсон делал испуганное лицо и говорил, что последнее время томится тревогой о том, что, проснувшись однажды в своем доме в Малибу, он увидит над океаном огромные буквы: «ТИХИЙ ОКЕАН ДЖОНАТАНА ВЕСТА», воздвигнутые в небе своим соседом Джонатаном.

Аудитория, бывшая в то время в студии, покатилась со смеху. Видно было, как люди переглядываются, с подозрением смотрят друг на друга, как бы спрашивая: «А кто же из нас этот самый Джонатан Вест?»

Сильвия внесла в комнату поднос с пухленькими стаканами, в которых исходил пузыриками ледяной апельсиновый сок (она за минуту до этого вытащила сок из цинкового ведерка со льдом — так любил Джонатан). Поставив стаканы на стол, Сильвия достала из кармашка небольшую белую табличку и укрепила ее на середине стола, повернув фасадом к Джонатану. На табличке было написано: «СТОЛ ДЛЯ ЗАВТРАКА ДЖОНАТАНА ВЕСТА».

Джонатан взорвался:

— Очень смешно, миссис Вест!

Андрианна благодарно улыбнулась, поклонилась, затем поднялась из-за стола, — явно нарочно — и, отойдя к огромному окну, стала смотреть на двор. Она повернулась к нему спиной, и он смог прочитать начертанное на табличке, приколотой сзади к платью: «ЖЕНА ДЖОНАТАНА ВЕСТА».

Джонатан в деланной ярости бросил салфетку на стол.

— Очень, очень смешно, миссис Вест!

Она повернулась к нему, еще раз поклонилась и молча жестом подозвала к окну. Он подошел, она указала пальцем куда смотреть, и заговорила:

— Нет, серьезно, Джонатан, в последнее время ты так занят созданием имиджа господину Весту, что даже не замечаешь, какая тебя окружает красота! Ты должен бы выбрать минутку для того, чтобы вдохнуть аромат роз.

Он был вынужден признаться, что в последнее время совсем не вспоминал о розах, не знал даже, что они расцвели. Вдруг его внимание привлек небольшой плакат, воткнутый в землю посреди клумбы. На нем было выведено: «САД РОЗ ДЖОНАТАНА ВЕСТА».

Он не выдержал и рассмеялся, умоляюще проговорил:

— Прошу тебя! Не надо больше! Я сдаюсь, дорогая! Обещаю — больше не буду задаваться. — Затем он покачал головой в деланной скорби. — Бедняга Дон! Клянусь, Ивана не догадалась до этого! Совсем ни во что не ставит мужа! О Боже, бедный, бедный Дон!

Затем Сильвия внесла утреннюю почту, и Андрианна тяжко вздохнула. Вообще она запретила всякие газеты за столом и всякие телефонные звонки во время еды. Она всегда хотела, чтобы это недолгое время они были предоставлены только себе, чтобы их окружал покой и отдых, чтобы внешний мир не смел затрагивать их в это время своими щупальцами. Она хотела, чтобы эти минуты они посвящали себе и своим разговорам. Типа: съездить в пляжный домик на выходные или остаться там на три дня, слетать в Тага или в Спрингс? Блаженство!

Но не в это утро, приказала она себе строго, увидев, как радостно заблестели глаза Джонатана, когда Сильвия внесла на подносе кипу почты, которая едва на нем умещалась.

— Что ты ожидаешь обнаружить в этой пачке хлама, кроме хозяйственных счетов? Миллиард долларов? — задиристо спросила она, едва он прикоснулся к бумагам. — Вся действительно важная корреспонденция приходит непосредственно в твой офис.

— Зато забавная приходит именно сюда. Разве не интересно, кто хочет пригласить к себе в качестве «самых подходящих гостей» пару Вестов? Или — собрать на вечеринку «узкого круга» не менее пятисот близких друзей? Или — узнать, какая галерея какими новинками располагает для продажи? Я уже не говорю о пикантных моделях нижнего белья в каталогах, которые ты неизменно получаешь. Разве не забавно полюбоваться обложками журналов, на прочтение которых — как я твердо знаю — у меня не окажется времени?

— Неправда! — возразила она. — Ты только тем и занят, что листаешь журналы.

— Да, согласен. Но речь идет о скучнейшей писанине: «Бизнес уик», «Экономикс тудэй». Что же касается тебя, то твой удел — одна «клубничка»: «Вэнити Фэе», «Пипл», «Лос-Анджелес». Я знаю, почему ты никогда не выражала пожелания, чтобы я их посмотрел. Ты хочешь быть в этом доме единственным человеком, посвященным в последние горяченькие сплетни. Кто сколько требует денег на содержание после развода у какого-то бедняги-рогоносца? За кого Лиз Тейлор подумывает выйти замуж? Или еще того лучше: кого в настоящий момент планирует долбить перед миллионами зрителей Слай Сталлоне? Вся эта жареная информация о том, кто с кем что вытворяет! Эгоистично!

— Смешно! — нанесла встречный удар Андрианна. — Секретная информация перестает быть секретной, будучи опубликованной в журнале.

— Может быть, так, — едва качнул он головой, распаковывая один за другим конверты. — Но моя проверка почты прежде тебя — это мой единственный шанс поймать тебя… узнать, кто из твоей армии любовников на сей раз шлет тебе тайное письмо с признанием в вечной любви.

Он откусил кусочек от тоста и стал энергично жевать, глядя ей прямо в глаза и стараясь сохранить строгое выражение, пока она заливалась смехом.

— Ты такой старомодный романтик, Джонни! И такой невежа! Разве тебе ни от кого не приходилось слышать, что любовные письма женщинам уже давно никто не шлет? Они звонят им по телефонам из самолетов или из автомобилей! Ну если уж так хочется написать, то отсылают свои признания по факсу!

— Допустим, это правда, — вздохнул он. — В таком случае отвечай: приходили ли к тебе в последнее время «интересные» факсы?

Не став ждать ответа, он снова углубился в распечатывание конвертов и работал с увлечением, пока не наткнулся на послание от Пенни.

— Ага! Что здесь мы имеем? Последние новости с итальянских берегов! А сколько страсти, чувств!

Он кинул письмо Андрианне по столу, а сам взял в руки журнал «Форбс». Ей было видно, судя по словам на обложке, что этот выпуск содержит ежегодно публикуемый список четырехсот самых богатых людей в стране. Ее сердце забилось сильнее.

«Сегодняшний день — большой день, — подумала она. — Сегодняшний день Джонатан ждал целый год…»

Вздохнув, она раскрыла письмо Пенни. Читать его было намного забавнее, чем следить за тем, как глаза Джонатана остекленело движутся вниз по списку до той самой строчки, где выведено его собственное имя.

Андрианна молилась только о том, чтобы эта строчка была не очень близко к концу списка. Конечно, он мог бы и скрыть от нее неприятность, но сам был безутешен.

Вдруг Андрианну ожидало приятное удивление.

Пенни писала:

«Я, как здесь говорят, прегго. Словом, беременна. Мы с Гаем просто невероятно счастливы. Думаю, что и папочка Джино тоже. Но знаешь, меня теперь постоянно тошнит. Им хорошо, а меня тошнит. Буду держать тебя в курсе всего. И развития тошноты, и наступающего события».

Но она не успела поделиться радостью с Джонатаном, так как, едва оторвавшись глазами от письма подруги, увидела, как тот в ярости запустил журнал через всю комнату в стену.

«О мой бедный милый Джонатан!»

— Под каким номером? — спросила она. — И во что они оценивают твой чистый доход?

— Неважно. Это всего лишь их список и их оценка моего чистого дохода. Мне плевать!

Ему было не плевать, и она это прекрасно знала, но не собиралась называть его сейчас лжецом.

— Кроме всего прочего, они не приняли в расчет самую главную часть моего состояния!

— О? Какую же?

— Тебя.

— О…

Она надеялась, что он действительно так считает, а вовсе не шутит, как всегда в таких ситуациях.

— А известно тебе, сокровище мое Андрианна, что мне сегодня действительно хотелось бы сделать? Что очень дорого моему сердцу?

— Что? — Ей вдруг стало страшно услышать его ответ.

— Мне хочется взять сегодня выходной, отправиться в наш домик на пляже и заниматься с тобой любовью до следующего дня без перерыва. О, у нас будет золотая любовь сегодня! Что скажешь? Ты отправишься со мной в пляжный домик, чтобы быть там моей любовью?

Это звучало очень странно и очень серьезно. Было такое впечатление, что он просит ее выйти за него замуж второй раз, что он просит ее еще раз поклясться ему в любви к нему.

— Разумеется, Джонни. Я всегда пойду с тобой. В любое время, какое ты скажешь, и в любое место, которое ты назовешь. Делать то, что ты скажешь мне делать…

Да, это была клятва.

— А известно тебе, что я на самом деле хочу сделать? Абсолютное желание моего сердца? То, что для меня важнее всего остального?

— Скажи мне, Джонни.

— Я хочу иметь своего ребенка. Я хочу, чтобы мы с тобой родили ребенка.

Наконец, это свершилось. Наконец, Джонни сам сказал это. Слова простые, но он выразил ими, как сам сказал, абсолютное желание своего сердца, то, что для него важнее всего остального… Даже важнее перспективы стать миллиардером?

Она должна была поверить ему. Он как-то сказал, что никогда не будет ей лгать. И до сих пор он никогда не лгал. В свою очередь она поклялась себе не отказывать ему ни в одном даре любви, который она только была в состоянии ему подарить…

Он наклонился вперед над столом и взял ее за руку.

— И что ты на это скажешь?

— О, да, Джонни, да!

Она побежала наверх, чтобы одеться, и всячески старалась не думать о том, о чем предупреждал ее Джерри Херн. И о чем он еще будет говорить. Просто она не могла позволить ему, — несмотря на то, что он был врачом и ее другом, — сделать это решение за нее. Это было такое решение… Решение сердца, которое должно было состояться только между ней и Джонатаном.

Кроме того, Джерри не все знал. Он не знал, например, что временами ребенок может значить больше, это акт веры, стоящей гораздо больше, чем любая мечта миллионера стать миллиардером. Эта вера стоила в миллиард раз больше.

Временами ребенок — это предельный дар любви.

30. Рождество 1989 года

Сочельник! Она делала все, что было в ее силах, чтобы подольше не говорить Джонатану о своей беременности. Он был бы так счастлив, так взволнован, что это был бы лучший подарок, какой она только была в состоянии ему сделать. Начиная с того дня, проведенного ими на пляже, он возлагал на это такие большие надежды! Но она знала, что над ее головой завис с первого дня беременности меч, который олицетворял собой очень большой риск неудачи, выкидыша. И она не осмеливалась объявить мужу о подарке, который в любую минуту мог исчезнуть.

Но наступит время, когда скрывать это будет уже невозможно — все будет видно невооруженным глазом. И Джонатан узнает. И риск неудачи станет гораздо меньше.

Что же касается Джерри, она решила просто не приезжать к нему какое-то время. В конце концов у нее была ремиссия, и на начальной стадии беременности можно было себе позволить не видеться с ним пару месяцев. От этого не было бы вреда ни ей, ни Джонатану, ни их ребенку.

Она бы не смогла выслушивать мрачные предсказания и похоронные предупреждения Джерри. Вся проблема с Джерри состояла в том, что Он недостаточно верил в нее, — не верил в чудо, что она может родить, — как она верила. Но он увидит! Она преподнесет урок даже такому хорошему врачу, каким был Джерри!

На Рождество Джонатан подарил ей удивительную брошь в форме… дома. Крыша была сделана из красных рубинов и очень была похожа на настоящую черепичную. Внешняя отделка — розовые рубины с бриллиантами в качестве окон с наличниками из изумрудов.

— Я сделал это по заказу, — с гордостью сообщил ей Джонатан. — Я сам разработал ее форму.

— Она очаровательна! Это же настоящий калифорнийский дом… Розовое с зеленым… Но ведь это необычный дом?

— Это вообще не дом. Это отель.

— О, — произнесла она в недоумении.

Он рассмеялся:

— Ага! Ты не знаешь, что это за отель?

— Вынуждена признаться…

— Это «Беверли-Хиллз Гарденс он Сансет»!

Это запутало ее еще больше.

— Но…

— Этот лос-анджелесский отельчик последним будет выставлен на аукцион. Это — земляничка, и на этот раз я ее не упущу! Не думаю, что кто-нибудь перебьет мою цену. А когда я заполучу его в свои руки, он вынесет меня на своей высокой волне из миллионеров в миллиардеры!

«Так, значит, он еще не бросил этой надежды. Значит, эта его застарелая мечта получила сейчас новое дыхание!»

— Но каким образом покупка «Беверли-Хиллз Гарденс» сделает тебя миллиардером? Каким образом образуется высокая волна? Когда отель «Бель-Эйр» был наконец-то продан японцам, ты говорил мне, что они заплатили гораздо больше, чем он стоил на самом деле, и больше, чем те доходы, которые он мог, по их расчетам, принести. Но они сами пожелали переплатить из-за престижа быть владельцами такого отеля.

Джонатан вызывающе посмотрел на жену, а она продолжила уверенней:

— Значит, если ты решился приобрести «Беверли-Хиллз Гарденс», тебе, очевидно, тоже придется переплачивать. Если тебе нужен отель для престижа и ощущения гордости владения — это одно. Но если ты переплачиваешь, каким образом эта покупка может увеличить твой доход? Я не права?

— Внешне права. Но у меня в распоряжении секретное оружие!

И тут она рассмеялась:

— У суперменов всегда есть какое-то секретное оружие.

— Оружие очень простое и безотказное. Оно заключается в продаже части имущества за сумму, которая превышает покупку всего в целом. «Беверли-Хиллз Гарденс» находится на севере Сансета, не так ли?

— Верно.

— А известно тебе, что земля, лежащая непосредственно к северу от центра Сансета — каждый ее акр, каждый фут, — вероятнее всего, стоит дороже, чем любой участок территории? А известно тебе, что «Беверли-Хиллз Гарденс» занимает больше акров, чем любой другой отель, чем это необходимо, и наконец, что это в финансовом отношении оправданно? Много больше! Это не клуб, а между тем он имеет площадку для гольфа, которая является лишь приятным удобством для гостей отеля и никакого дохода не приносит. А что говорить об акрах сада, которые служат для той же цели и с тем же финансовым успехом? А верховые тропы? Они сделаны по примеру других стран, но в других странах земля не ценится так дорого, как у нас. Теперь вестибюль. Наш отель в пять раз меньше «Уолдорфа», а вестибюль имеет намного вместительнее. Зачем? А к чему такой огромный холл, где с одного угла не докричишься до другого?

Джонатан на секунду умолк, как бы переваривая в голове свои же собственные слова и подготавливая резолюцию. Затем решительно заговорил:

— Итак, я превращу холл в вестибюль и таким образом освобожу часть земли на продажу. Я продам всю землю, кроме той, на которой стоит само здание отеля и бунгало за его задней стеной. Сам отель я отремонтирую и переделаю, и через короткое время он будет у меня эффективнейшим!.. Им будет проще управлять, и он будет приносить больше дохода за каждую свою комнату. И одновременно я почти ничем не пожертвую из его красоты. А в результате я получу — пока точно еще не занимался расчетами — триста — четыреста миллионов чистой прибыли!

Он был взволнован, так взбудоражен, что она даже испугалась прикасаться к нему — а вдруг ударит током?.. Она почти физически ощущала, как бурлит его кровь в венах. Она спрашивала себя, разве что-нибудь иное может теперь для него значить больше? Ребенок? Она сама?

— Когда все будет улажено?

— Ну, сейчас они пока еще принимают заявки на участие в торгах, но через пару недель — если точно, то четырнадцатого февраля, — они сведут лицом к лицу трех самых крупных заявителей.

— Понимаю…

— И это все, что ты можешь сказать?

Она робко улыбнулась:

— Я не знаю, что говорить. У меня нет слов.

— Ну скажи хоть что-нибудь! Любое!

— О'кей. Четырнадцатого февраля будет День святого Валентина.

— Отлично! Отель будет моим подарком тебе к Дню святого Валентина. Ну скажи еще что-нибудь… Ну, что ты любишь меня.

«Это его очередная шутка?..»

— Ты и так это знаешь. Но хорошо, я скажу. Я люблю тебя, Джонатан Вест, больше жизни. Я очень счастлива с тобой. Я счастлива, что наконец осуществится твоя мечта.

«Даже если эта мечта не является моей одновременно».

— Почему ты улыбаешься, Джонни? Ты не веришь мне?

— Разумеется, я тебе верю. Я не могу тебе не верить. Просто я задумался о том, как сильно я сам люблю тебя. Если с тобой когда-нибудь что-нибудь случится… О Боже, Андрианна, ты значишь для меня больше, чем весь мир! Гораздо больше! Неизмеримо больше!

— Больше, чем миллиард долларов? — Она решила его чуть-чуть подразнить.

— Естественно, больше, чем миллиард долларов. Миллиард долларов — это всего лишь деньги.

— Нет, иногда миллиард долларов — это больше, чем просто деньги. Иногда это мечта, самая дорогая изо всех прочих.

— А теперь ты усмехаешься, глядя на меня, Андрианна. Как будто не веришь…

— Конечно, я тебе верю. Однажды ты сказал, что никогда мне не солжешь, и я поверила.

В этом и заключалась сущность любви, разве нет? Вера и доверие… Акты веры и доверия, как и их ребенок, который рос в ней. И вдруг в ней поднялось сильнейшее желание сказать Джонатану о ребенке в ту же минуту, но она не смогла… Как до сих пор не могла сказать ему и то, кто она и что она на самом деле.

Той ночью она не могла заснуть. Поначалу это происходило оттого, что она была слишком взволнована, чтобы сомкнуть глаза. Она думала о ребенке и мечте Джонатана приобрести отель. Тревожилась: а все ли получится так, как он расписал? Она молилась об удаче.

Поначалу она почувствовала ревность к этой его мечте, потому что видно было, как много она значила для него. А она хотела… Ей было необходимо значить для него больше. Потом она поняла, что эта мечта была обычной мужской мечтой, и как же можно ее не поддерживать, даже если он не знает об этом, даже если этот протест против мечты лежит в самом укромном уголке ее сердца?

Затем она почувствовала, что слишком устала, чтобы заснуть. Ее тело беззвучно молило об укрепляющем сне, но мозг упорно противостоял этому.

Затем наступила стадия, когда темные и мрачные мысли, улетучивавшиеся всегда при свете дня, обязательно возвращались к человеку во тьме ночи, когда он без сна лежал на кровати.

Больше всего ее терзал страх за то, что Джонатан каким-нибудь образом узнает о ней всю правду. Это беспокоило ее больше, чем даже ребенок, росший у нее под сердцем. А если Джонатан узнает правду на этой стадии игры — о том, что она не только обманщица, но еще и тяжко больная обманщица, — будет ли он после этого продолжать желать ее, верить ей, любить ее? Простит ли он ей когда-нибудь то, что она не верила ему настолько всецело, чтобы рассказать о себе правду?

Она поняла, что лучше будет подняться с постели, чем вот так лежать и мучиться страхами о своей возможной отверженности. Она вышла в кабинет. Закрыла за собой дверь в спальню и включила телевизор. Может быть, фильм для полуночников заставит ее забыться или даже убаюкает? Она сидела в кресле с «дистанкой» и легкими нажатиями гоняла по программам, пока не наткнулась на старенький черно-белый фильм. Конечно, она была склонна предпочесть этой картине что-нибудь более красочное, яркое и веселое, но фильм только начинался. Она никогда прежде не смотрела его, но зато давным-давно читала книжку…

Джонатан нашел ее в кабинете, свернувшейся в клубочек в огромном кожаном кресле и всхлипывающей. На экране шли последние минуты фильма.

— Андрианна, милая, что с тобой?

— Смотри… Кэти умирает… Смотри, Хэтчиф держит ее на руках перед окном, чтобы она могла взглянуть на вереск в последний раз…

— Но, Андрианна, ведь это всего лишь фильм.

Она продолжала тихо рыдать, а он посмотрел на экран.

— Послушай, я видел этот фильм. Позже они снова будут вместе, — говорил он, пытаясь успокоить ее. — По крайней мере, их души. Смотри, Лоуренс Оливье говорит Мерль, что они вновь соединятся. Что он будет ждать ее у этого чертова вереска, пока она не придет, не вернется к нему… И тогда они будут прямо там заниматься любовью. В этом нет ничего такого уж страшного, ведь да? Пойдем, дорогая, пойдем спать.

— Джонатан, ты не понимаешь. Это изумительная любовная история, но одновременно это самая страшная любовная история! Кэти умирает, а Хэтчиф приходит к ее смертному ложу, но этим он только доставляет ей мучения! Этим… Он навеки проклинает ее душу!

— Значит, ты упрекаешь его? Они поклялись друг другу в любви, но затем, когда он вынужден покинуть ее на время для того, чтобы заработать себе состояние, ей скоро наскучило ждать его… Неверная девчонка… Она выскакивает замуж за богатого соседа и тем самым всем разрушает жизнь. Даже если Хэтчиф объективно является угрюмым и грубым негодяем, согласись, он имеет право мучить ее за это.

— Нет, ты не понимаешь. Он мучит ее вовсе не за ее неверность. Он мучит ее за то, что она умирает. Своей смертью она обманывает его.

— Нет, милая. Он слишком любил ее, чтобы мучить за то, что она умирает. За неверность! За неверность — да! За смерть — нет! А теперь пошли спать. Это всего лишь фильм. В конце которого, кстати, их души соединяются вновь. Для них это будет сексом в вереске среди бела дня. Что может быть лучше этого?

Он подошел к ней, взял «дистанку» и выключил телевизор.

Она поневоле позволила Джонатану отвести ее в спальню, но его слова не убедили ее. Она никогда не собиралась прощать Хэтчифу его ужасных слов. И самым страшным было то, что он мучил не только Кэти… В те минуты Андрианне казалось, что часть этой муки перешла и на него самого…

«Кэтрин Эрншоу, прошу тебя, умоляю тебя, живи столько же, сколько и я буду жить!.. Твоя душа со мной, не препятствуй этому… Будь со мной вечно!.. Прими любую форму, какую пожелаешь!.. Сделай меня сумасшедшим!.. Только не покидай меня! Не уходи туда, где мне не найти тебя!.. Ты моя жизнь, а я не могу жить без жизни!.. Ты моя душа, а я не могу жить без души!..»

Нет, не секс в вереске среди белого дня, а мука! Сама она стерпела бы, но не могла позволить, чтобы подобное обрушилось на Джонатана. Джонатан был для нее золотым человеком… Слишком хорошим, чтобы подвергнуться удару уничтожающей силы…

31. Седар-Синай. 15 февраля 1990 года

Когда Андрианна в первый раз открыла глаза, ей пришлось смутиться. Над ней стояли двое мужчин. Один — мрачно-красивый, другой — просто красивый. Они хмуро глядели на нее, и поэтому ей было трудно сосредоточиться на них. Мрачным красавцем был, несомненно, Хэтчиф из фильма, а вот второй… Это был, похоже, ее Джонатан. И Хэтчиф, и Джонатан, оба поклялись ей в вечной любви. Но в то же время она понимала, что Хэтчиф на самом деле не существует — он был всего лишь персонажем из книги. Поэтому его нельзя было всерьез принимать в расчет.

А слева Джонатан… Ее Джонатан… который любил ее… еще перед тем, как узнал, что ей нельзя вовсе верить. Так что если он до сих пор не уподобился Хэтчифу и не проклял ее, то он должен сделать это сейчас. Разве не поэтому он был возле ее кровати?

Вдруг ей показалось… Да нет, точно: мрачно-красивый был уже не Хэтчифом, а Джерри Херном. Но зачем он пришел к ней? Тот, который никогда не клялся ей в вечной любви, но который давал обещание не раскрывать людям ее тайну до самого конца?

Затем она оглядела лишенную окон комнату и вспомнила, где находится и как здесь оказалась.

— Наш ребенок! — вскрикнула она. — Я потеряла ребенка?!

Джонатан, будучи не в силах произнести ни слова, лишь качнул головой. Ответил ей Джерри. У него был какой-то осипший голос.

— Нет, ты не потеряла своего ребенка, а твое состояние теперь стабилизировалось. Конечно, твоей заслуги в этом нет ни капли, Андрианна. Как ты могла не сказать мне о том, что беременна?

И вдруг произошла забавная штука. Она дотянулась до руки Джерри и торжественно попросила у него прощения. И это, когда на самом деле она должна была просить прощения у Джонатана! Это его она должна была умолять… Джонатана, которого она так страшно обманула.

Она пыталась не смотреть в сторону мужа, стоявшего тут же, боясь увидеть выражение его лица. Поэтому она повернулась к доктору и спросила:

— Но как тебя отыскали, Джерри? Каким образом ты здесь оказался?

— Меня привез сюда твой муж на своем великолепном самолете, Андрианна.

Потом она заставила себя посмотреть на Джонатана:

— Но откуда ты узнал, что Джерри является моим врачом?

— Я ведь являюсь, как ты помнишь, чудо-парнем, — сказал он лишь с легким оттенком юмора. А может, и горечи. — Я сумел сложить один и один и получил два.

— Значит, ты ему все рассказал, Джерри? — спросила она, больше не глядя на Джонатана.

— Да, я рассказал и не собираюсь просить у тебя за это прощения. И если это тебе не нравится, Андрианна Дуарте, это плохо. Больше не обращайся ко мне как к своему врачу, о'кей? Теперь я уйду и оставлю вас наедине. Но я вернусь. Я покручусь здесь еще пару дней, погляжу за тобой, но после этого, леди, я превращусь для тебя в историю! И тебе придется позаботиться о новых врачах.

Но, несмотря на свой суровый гневный тон, он вдруг подхватил ее руку и поцеловал. А она стала рыдать и сквозь слезы кричала:

— Я люблю тебя, Джерри!

— Я знаю. И я тебя. Увидимся позже. Позже я приду к вам обоим.

И затем они остались одни: она и Джонатан. И она не знала, о чем он думает. И она не знала, что она может сказать для того, чтобы между ними все стало… правильно. Она даже не знала, с чего начать. Тем временем первым заговорил он:

— Ты знаешь, что пропустила День святого Валентина?

— Когда он был? — Она полностью потеряла ощущение времени.

— Вчера. Я обещал тебе подарок. Отель. Но ты его не получишь.

— О, я знаю… Я не заслужила подарка.

— Да, черт возьми, ты не заслужила, будь уверена, — печально подтвердил он. — Но дело не в этом…

— Ты знаешь, что Ивана также не получила подарка ко Дню святого Валентина? — прервала она его. — В этом году Дон не доставил ей этой радости.

— Что? — Он слегка улыбнулся. — Андрианна, к чему говорить о Трампах в такое время? Ты пытаешься переменить тему? Снова твои старые проделки и хитрости, да?

Он говорил это так, как будто шутливо дразнил ее, но она не была в этом уверена.

— О, нет! Просто мы говорим о подарках ко Дню святого Валентина, а вернее, об отсутствии подарков. Это печально. Вместо подарка Ивана получила… осколки.

— Осколки? — Джонатан рассмеялся. — Какие? Непонятно, к чему ты употребила здесь это слово. Что ты хотела сказать?

— Так было сказано в заголовке. Эту статью я читала как раз перед тем… — Она прервала сама себя и покачала головой: — Бедная Ивана! Я знала, что у нее неприятности. Я знала, что у нее с Доном на самом деле никогда не было хорошо.

— О? Откуда ты это знала?

— Оттуда… Он никогда не писал ее имени на своих покупках. Ни на их яхте, ни на их самолете. Он не делал того, что делал ты… — Ее голос иссяк.

«Джонатан, очевидно, захочет теперь стереть ее имя с фюзеляжа самолета, и ей не в чем будет его упрекнуть…»

— Ну вот, уже это ведь что-то значит, не так ли? — печальным голосом задала она риторический вопрос. — В их доме всегда все принадлежало Дональду. Эта вещь принадлежит Дональду, та — тоже Дональду… А ее имени, выходит, официально… легально… не было ни на чем, кроме, конечно, предсвадебного соглашения. Даже отель «Плаца» был Дональдов, хотя управляла им она. Он всегда был собственностью исключительно Дональда и теперь, похоже, ею и останется…

Внезапно она замолчала, смутившись: ее слова могли быть расценены Джонатаном превратно. И вообще, о чем это она говорит сейчас?! Кому будет принадлежать отель «Плаца» — Иване или Дональду?! Ей следовало подумать о ее собственном подарке ко Дню святого Валентина. О подарке, которого она не заслужила и которого, по словам мужа, не получит. Она должна была подумать об отеле Джонатана!.. О том отеле, о котором он мечтал… А теперь…

Ей вдруг сделалось дурно при мысли о том, о чем сейчас подумал Джонатан: что она манипулировала им из корыстных побуждений, пыталась заставить его добровольно отдать ей отель…

— Я… Я не имела в виду… — Она слабо улыбнулась ему, пожала плечами, показывая этим беспомощность своих попыток все правильно объяснить. Слезы катились у нее по щекам. — Осколки… — Она уронила голову.

— О, Андрианна, Андрианна! — горячо зашептал он. — Не плачь! Не плачь ни о ком! Кроме того, они еще могут помириться. У них еще может быть совместное будущее и в следующем году… кто знает? День святого Валентина наступает каждый год. Давай я вытру тебе слезы.

С этими словами он достал из кармана свой носовой платок и нежно коснулся им ее щек.

— Но, Джонатан, ты не понял, ведь я…

— Успокойся хотя бы на минуту. Ты не дала мне закончить. Я хотел сказать пять минут назад, что ты не получишь отель в качестве подарка к святому Валентину, собственно, не потому, что ты его не заслужила, а потому, что я сам его не получил во владение.

— О, Джонатан, ты не получил этот отель?! Из-за меня… Тебе пришлось покинуть торги до их окончания?! Ты лишился своей мечты из-за меня?! — Слезы опять полились у нее из глаз.

— Я бы очень хотел сказать, что это именно так и было и что ты можешь терзаться чувством вины. Ты заслуживаешь того, чтобы терзаться чувством вины вообще. Уж поверь мне. Но поскольку однажды я поклялся некой Андрианне де Арте — той женщине, на которой, как я наивно полагал, я женился, — никогда не лгать, я вынужден и сейчас признаться: нет, я потерял отель вовсе не из-за тебя. У меня уже было все на мази, когда поступило сообщение о том, что у тебя проблемы. Все, что мне нужно было сделать, прежде чем ехать к тебе, это назвать свою последнюю цену. Я знал, что остальные ребята пролетали после этого, и я мог спокойно забирать себе отель… Если бы я хотел этого…

«Если бы я хотел этого!»

— Но, Джонатан, разве ты этого не хотел?! Это был твой реальный шанс стать миллиардером! Это была твоя мечта!

После этих слов, вместо ругательств, она увидела, как он широко улыбнулся. О, ей ли было не знать эту открытую, золотую улыбку Джонатана Веста?!

— Нет. Я не могу это назвать своей мечтой. Умный парень может стать миллиардером в любой день, когда захочет. Все, что ему нужно — это точный математический расчет. Я же, между прочим, если тебе это неизвестно, был чемпионом по математике еще в школе.

Говоря, он продолжал, мягко касаясь уголком платка ее лица, вытирать ей слезы. При этом она чувствовала, что кровь пульсирует в венах так же быстро, как бывало тогда, когда он занимался с ней любовью.

— Джонатан, ты никогда мне не лгал. Вспомни! Прекрати играть со мной. Почему ты не назвал последнюю цену, прежде чем покинуть торги? Почему ты ее не назвал, если было время?

— Потому что тогда для меня было важнее уйти оттуда, чем оставаться там лишнюю минуту. Потому что я хотел себе, да и тебе, кое-что доказать.

— Что?

— То, что быть миллиардером — это ничего не значит. Это значит только то, что у тебя появляется лишние две-три сотни миллионов долларов, с которыми ты можешь обманывать людей… А если говорить тебе всю правду, то для меня лучше быть обманутым тобой, чем самому кого-то обманывать. Ты хоть и врунишка, но гораздо сексуальнее двух-трех лишних сотен миллионов.

— О, Джонатан… Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

— Думаю, что смогу. Да, ты не настолько доверяла мне, чтобы рассказать всю правду об Андрианне Дуарте, маленькой кошечке с большими желтыми глазами из винодельческих мест… Но я так на это смотрю: значит, я был недостоин твоего полного доверия. Значит, часть вины и на мне. Поэтому, если ты простишь меня, я прощу тебя. А затем родится наш ребенок — наш общий подарок ко Дню Валентина, — и мы будем счастливы тем, что он у нас есть. Единственный человек, который останется без счастья, это доктор Херн. Но мне почему-то его не жалко. Он слишком смазлив и слишком самодоволен, на мой взгляд.

— О, Джонатан, если ты вдруг думаешь… Джерри всегда был только хорошим другом для меня…

— О, Андрианна, и ты полагаешь, что обязана мне это говорить? Да, я даже благодарен ему!

— Тогда почему ты говоришь, что Джерри не суждено быть счастливым?

— Потому что его детская клиника не станет для него выгодным предприятием. Конечно, какие-то доходы будут, но немного.

— О, Джонатан, я не думаю, что Джерри так уж гонится за деньгами.

Он улыбнулся ей своей волшебной золотой улыбкой.

— И у меня то же чувство. А еще… Я даже рад, что не купил «Беверли-Хиллз Гарденс». Я считаю, что сейчас у нас с тобой других дел хватит. Ты ведь знаешь, когда я что-нибудь забрал в голову, так и будет! Запросто гак на обложке «Тайм» не появишься. Но что за штуку я задумал, пока не узнаешь. Тебе сейчас нужно думать о себе. Твое состояние знаешь как называется? «Контролируемое медикаментозными средствами». Так вот, в ближайшее время твоя задача — выйти из этого состояния и достичь состояния ремиссии. А затем и полного излечения! Это вторая твоя задача, выполнение которой — лишь вопрос времени. Мы вместе будем выбираться. Что молчишь? Ты ведь знаешь, что я жду твоего ответа. Будем выбираться вместе?

— О да, будем!

И тогда он наклонился к ней, обнял ее, его губы коснулись ее губ…

В комнате появилась медсестра.

— Прошу прощения, господин Вест, но вам пора уходить. Обычно посетителям разрешается проводить здесь не более пяти минут, а вы уже просрочили.

— О'кей, все нормально. Господин Вест сейчас уйдет. Когда ее собираются перевести на восьмой этаж? Эта женщина нуждается в комнате с хорошим видом на окрестности. Она любит смотреть в окно и встречать солнце улыбкой.

Медсестра тоже улыбнулась:

— Боюсь, вопрос не ко мне. Поговорите с врачами.

— Все хорошо, Джонатан. Я могу подождать.

— Но я не хочу, чтобы ты ждала! Мне-то, наверное, хорошо известно, как ты любишь солнечный свет!

— Все нормально, Джонатан, не беспокойся. Правда. Мне не нужно солнце, когда ты рядом.

Она вспомнила, как исполняла роль Джульетты в «Ле Рози». Тогда она была еще очень юна и неискушенна в тонкостях жизни… невинна. Она всегда ценила несколько строчек. Строчки, захватившие ее воображение, пленившие ее навсегда. Они были написаны о Ромео, но они вполне подходили к Джонатану. Он прошел свой путь по тонкой нити. Путь не от миллионера к миллиардеру, а от героического образа к настоящему герою.

«…Когда же он умрет, изрежь его на маленькие звезды,

И все так влюбятся в ночную твердь,

Что бросят без вниманья день и солнце…»

Но, разумеется, она не была Джульеттой, а он не был Ромео. И слава Богу, потому что, в конце концов, Ромео и Джульетта любили друг друга при звездах. Она и он не были, конечно, и Кэти и Хэтчифом, так как те тоже любили при звездах. И меньше всего их можно было уподобить Иване и Дональду.

Она и Джонатан… Они просто любили друг друга. Их ласкали звезды, но ласкало и солнце. И где бы они ни были и когда бы они ни были, для них всегда стоял ясный день… Вечность золотых дней. Она была так в этом уверена, что готова была поставить на кон всю свою жизнь!

Эпилог МАЛИБУ Август 1990 года

Она сидела с ребенком у груди, а няня суетилась около нее.

— Право, Мария, займитесь чем-нибудь другим. Как только я закончу кормить ребенка, я позову вас.

Мария не хотела уходить, но ей ничего другого не оставалось.

Сколько раз уже Андрианна говорила, что ей не нужна в помощь няня, но Джонатан и Джерри были непреклонны.

Малышка, наконец, оторвалась от груди. Андрианна нежно поцеловала ребенка в приятно пахнущую головку, глубоко вдохнула морской воздух и стала смотреть вниз, на воду и на полоску пляжа, по которой бродили люди. Как это замечательно, думала она, быть здесь, в Малибу, вместе с Джонатаном, который постоянно находился поблизости.

Едва она о нем подумала, как он сразу появился. На нем были одни только шорты, а в руках он держал только что пришедшую почту. Она посмотрела на него влюбленно и в миллионный, наверное, раз про себя восхитилась им. Он красив… Красив, как и его ребенок.

Он поцеловал жену и дочку Елену.

— Ну как наша малышка?

— Лучше и быть не может. Если б ты видел, с какой жадностью она сосала!

— Еще бы, голод — не тетка.

— О, Джонатан, как прекрасна жизнь, да?

— Прекрасна, — согласился он. — Только не забывай: ты не должна переутомляться. Джерри говорит, что ты…

— Да что знает этот Джерри? Он даже больше не врач мне!

— Он больше, чем твой врач, и тебе придется внимательно слушать все, что он советует.

— О'кей, босс. Но, согласись, если бы я всегда внимательно внимала советам Джерри, у нас никогда не было бы Елены.

— Ладно, Андрианна. Ты ведь знаешь, что он отговаривал тебя от беременности из чувства тревоги за твое здоровье.

— О, я знаю…

Джонатан стал быстро листать поступившую корреспонденцию.

— О, посмотри вот на это. Последний номер «Бизнес тудей».

— Джонатан! — вдруг пронзительно вскрикнула она, взглянув на журнал. — Твоя фотография на обложке! «Джонатан Вест выводит свой бизнес из состояния филантропии». О, Джонни! Замечательно.

Под заголовком была помещена фраза Джонатана. Андрианна прочитала ее вслух:

— «Не важно, в какую игру я играю. Но я играю для того, чтобы выиграть». О, красиво излагаете, господин Вест!..

— Мне тоже нравится. Что ты хочешь! Изучение фондов. Это ведь настоящая игра, к тому же не менее интересная и забавная, чем собственный бизнес. Искать ответы на вопросы о капиталах — увлекательнее, чем просто делать деньги. Наконец, ты только посмотри, что у меня теперь пойдет за жизнь… По утрам не надо вскакивать с постели, как в казарме, и мчаться сломя голову в офис… Сколько времени у меня высвобождается для того, чтобы проводить его вместе с тобой и нашей Еленой! Кстати, все же жаль, что ты не послушалась меня и не назвала ее, как я хотел, Андрианной.

— Для меня это было очень важно, Джонатан, чтобы я…

— Не объясняй, я знаю.

— Кроме того, раз Джонатан Вест сумел вылезти из состояния филантропии, кто знает, сколько еще детей ему придется нарекать разными именами?

— Нет, Андрианна, пока нам и так хорошо. Счастье нельзя подгонять.

Она лукаво улыбнулась:

— Как скажешь, Джонатан. Как скажешь…

В конце концов, это была Андрианна Дуарте Вест и от нее нельзя было требовать говорить правду. По крайней мере, полную правду.

Мария вновь появилась, и Андрианна отдала ей ребенка. Джонатан внимательно глядел на жену.

— О чем ты думаешь, Андрианна? Что это за улыбочки?

— Не спрашивай — и мне не придется врать.

— Андрианна!

Она бросилась к лестнице, которая вела из пляжного домика прямо на песок. Он побежал за ней.

— Спеши, Джонатан, спеши… — крикнула она через плечо. — Позагораем, пока солнце не зашло!

Примечания

1

Apropos (фр.) — к случаю.

2

Fini (фр.) — кончено.

3

Cafe au lait (фр.) — кофе с молоком.

4

Escargots (фр.) — улитки.

5

N'est се pas (фр.) — не так ли?

6

Numero uno (исп.) — номер первый.

7

Tres declassee (фр.) — весьма опустившейся.

8

Шафлборд — игра с передвижением деревянных кружков по размеченной доске.

9

Фадж — мягкие молочные конфеты типа «ирис».

10

Чиппендейл — стиль английской мебели XVIII века.

11

Георгианский — архитектурный стиль XVIII — нач. XIX века.

12

В Англии, США и некоторых других англоязычных странах «обедом» называется вечернее принятие пищи, а то, что у русских считается обедом, они называют «ленчем». (Примеч. пер.).

13

Tres gauche (фр.) — левацкий.

Content

Джун Зингер
Секс пополудни

Пролог ЛОС-АНДЖЕЛЕС 14 февраля 1990 года

Часть первая «КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА» 9-13 ноября 1988 года

1. В среду утром

2. Долина Напа. Май 1959 года

3. В среду вечером

4. Четверг

5. В пятницу утром

6. В пятницу пополудни

7. Ночь на субботу

8. Суббота

9. Воскресенье

Часть вторая НЬЮ-ЙОРК 14–16 ноября 1988 года

10. Понедельник

11. Вторник утром

12. Во вторник в полдень

13. Лондон и Швейцария. Весна 1968 года

14. Вторник. Час дня

15. Во вторник, в два часа дня

16. Солнечный берег. Осень 1968 года

17. Вторник. Четыре часа

18. Рим. 1971–1973 годы

19. Вторник. Начало вечера

20. Во вторник вечером

21. Среда

Часть третья СЕВЕРНАЯ КАЛИФОРНИЯ И ЛОС-АНДЖЕЛЕС 17–21 ноября 1988 года

22. Четверг

23. Пятница

24. Понедельник

Часть четвертая ЛОС-АНДЖЕЛЕС 1989–1990 годы

25. Воскресенье

26. В воскресенье пополудни

27. Воскресный вечер и следующая неделя

28. Весна 1989 года

29. Осень 1989 года

30. Рождество 1989 года

31. Седар-Синай. 15 февраля 1990 года

Эпилог МАЛИБУ Август 1990 года

Примечания