Э. Сафарли

Легенды Босфора

Сладкая соль Босфора

Часть I

Дух города души

…Лаванда, амбра, запах пудры…

Чадра, и феска, и чалма…

Страна, где подданные мудры,

Где сводят женщины с ума…[1]

1

…Мечтать интереснее о чем-либо недосягаемом…

За два года до описываемых событий…

…Желание отыскать счастье в магически-молчаливых переулках Стамбула многие называют «легкой мечтой». «Уж больно реальна. Мечтать интереснее о чем-либо недосягаемом». Отмалчиваюсь. Не объясняю, что свое стамбульское счастье я не называю мечтой. Мой Стамбул — реальность. Дотянуться до нее осталось совсем чуть-чуть… Когда в городе души моросит дождь, чайки, вальсирующие над синеющим Босфором, громче кричат. В их глазах появляется смятение. Нет, они не боятся, что их привычную умиротворенность омрачат капли небесной воды. Все дело в преданности. Не хотят отлетать от Босфора, на время затаиться в соломенных убежищах. Чайки Стамбула сопровождают тебя на протяжении всей дороги жизни. Сопровождают, независимо от того, гладкая дорога или ухабистая… В стамбульское будущее мало заберу из настоящего. Большинство назовут эгоистом. Уверен. Наплевать. Я построю замок собственного счастья. С каких пор это запрещено?..

* * *

…Он и Она отказываются помочь в поиске педагога по турецкому. «Боимся потерять тебя». Твержу им, что без того владею языком — надо лишь подкрепить. Твержу им, что все равно уеду, увезу нашу медово-яблочную дружбу с собою… Ем батлыджан эзмеси — холодный турецкий салат из баклажанов, приготовленных на углях. В каждом нарубленном нежно-зеленом кусочке просматриваются чарующие стамбульские картинки. Аромат углей смешался с бризом Босфора. Его волшебная песня доносится до моих уст, хотя сейчас я не ТАМ. Изменяю Босфору. Изменяю с Каспием… Купил декоративное лимонное деревце. Посажено в симпатичном глиняном горшочке. На его шершавой поверхности два рисунка — мечеть Святой Софии в Стамбуле и Девичья башня в Баку. Баку и Стамбул — две частички судьбы, объединенные одним словом — Восток…

2

…Босфор любит осень.

Хоть она и приходит раз в году…

…Седовласая пожилая толстушка Нилюфер с нетерпением ждет моего приезда. Ежегодно. С наступлением первых дней сентября прислушивается к звукам из окна. Надеется услышать шум мотора подъехавшего к зданию желтого такси. В нем должен быть я — одухотворенный, с мокрыми от счастья глазами, немного уставший… Люблю эту двухкомнатную квартирку в районе Ортакёй. Маленькая, с бело-желтыми стенами, по-матерински уютная, с многочисленными ночниками в комнатах. На Нилюфер-ханым[2], которая сдает мне свое жилье, некогда родные стены теперь навеивают грусть. После смерти мужа Махсуна. Его забрал к себе Аллах ночью с четверга на пятницу. «Значит, Махсун в раю. Я спокойна…» — причитает толстушка со слезами на небесно-голубых глазах. У нее родинка над верхней губой. Как у мамы… Меня стены этой квартиры успокаивают, вдохновляют. Как не может быть вдохновения, когда из окна спальни виден Босфор? Могучий, сентиментальный, сказочный. Именно его приветствую первым долгом, направляясь из аэропорта в Ортакёй. Усатый таксист с толстыми черными бровями удивленно оглядывается, когда здороваюсь с Другом. «Ты снова рядом…» — произношу я, смотря на бегущую живописную полосу за окном такси. Босфор в ответ кивает. В качестве приветствия сонное утреннее море посылает в ответ волну — пенистую, шипучую. Улыбаюсь, плачу, закрывая глаза под легкими порывами ветра. Таксист смущается. Сопереживает. «Течмиттт олсун»[3]. Затем включает радио. Поет Сезен Аксу[4]…

Каждый год возвращаюсь в ортакёйскую квартиру переполненный надеждами, с осколками обиды в душе. С белоснежной кожей. Через пару месяцев станет бронзовой… Я возвращаюсь, а Нилюфер-ханым уезжает. К сестре, за пределы Стамбула. Там, на природе, ей спокойнее. Уезжает не одна. С двумя своими кошками — Гюльшен, Эбру Подобрала их у подъезда дома. Из жалких худышек превратила в толстопузых богинь… Нилюфер-ханым покидает Стамбул на следующий день после дневного намаза, оставляя массу вкусностей в холодильнике. Долма из виноградных листьев, салджалы кёфте… Научился готовить турецкие блюда. Кулинарные «курсы» тетушки Нилюфер лучшие. Она 12 лет проработала поваром у президента Сулеймана Демиреля[5]. Поэтому в рестораны Стамбула хожу редко — чаще стряпаю сам. Готовлю салджалы кёфте. Любимое блюдо. Маленькие пирожки с рубленой телятиной поджариваются на масле, после чего тушатся в томатном соусе. Гарнир — рис со специями. Для желудка столь тяжелая еда — стресс. Спасает айран со щепоткой соли и сушеной мятой…

За время пребывания в Стамбуле больше сплю. Отсыпаюсь. Гуляю по древним улицам. В руках томик Памука с автографом. Подкрепляю прочитанное увиденным. С переездом в город души до книг руки реже доходят. Ведь красота Босфора прекраснее любой книги, любого слога… Чистой воды волшебство.

* * *

…Стамбульская осень особенная. В ней меньше оранжево-желтых оттенков. Бежево-серых — больше. Она не багряная, как в Праге. Она не дождливо-плачущая, как в Москве. Стамбульская осенняя меланхолия другая. Мятно-свежая, нежно-прохладная, без шальных ветров, с засохшими бледно-коричневыми листьями на отсыревшей земле. Она похожа на пышногрудую брюнетку, влюбленную в свободолюбивого моряка, которого преданно ждет. Ждет, вопреки окружающим соблазнам. Ее сердце греется в его грубых, теплых руках с потрескавшейся кожей. Кожей, обветренной зимним Босфором. Любила целовать эти руки…

Осень Стамбула не жестокая — привыкла считаться с мнением улыбчивых жителей. При этом она за справедливость. Когда обижают — молчит. Терпит. Выжидает. Как только обидчики забывают о сказанных словах, она, снимая маску безразличия, нападает. Как правило, нападает шквальным ветром. Может и снегом, в редких случаях.

Осень Стамбула заодно с Босфором. Он — верный, чувственный, постоянный — всегда готов прийти на помощь. Только позови. Если осень обижают, Босфор рвет и мечет. Разъяренные волны топят корабли, подводные течения разгоняют рыбешку. Он знает — осень виноватой быть не может. У нее характер мягкий, покладистый. Поэтому нанесенные ей обиды Босфор не прощает. Он любит осень. Хоть она и приходит раз в году…

Осень Стамбула пропитана ароматом фисташек. Еще в воздушных потоках можно уловить запах свежезаваренного турецкого кофе, крепких сигарет, вкуснейшего гёзлеме с душистой мясной начинкой.

Запах этого кулинарного чуда приносит ветром из небольшого переулка в районе мечети Ортакёй…

Однако при всех отличиях стамбульская осень остается осенью. Лишь внешне может быть отлична от других видов осени. Внутри — все схоже. Грустная радость, комок в горле от переполняющей тебя любви, мурашки по белой коже. Так не только в Стамбуле. Такая осень во всех странах мира…

3

…В снежную метель боишься потерять веру в вечное спасение…

…Ноябрьский Стамбул меня пугает. Как маленького мальчика с наивными глазами, который, испугавшись ночных бликов, прячется под одеяло.

В месяц Скорпиона город души становится таким же устрашающе-непредсказуемым, как этот знак зодиака. Привычно теплая оболочка Стамбула покрывается кристальным инеем. Переменчивый ветер бросается им в замерзшее лицо. Приезжих такой Стамбул пугает. Наводит панику, безмолвно угрожает, гонит подальше от себя. Видя ошарашенные лица гостей города, коренные стамбульцы не могут сдержать улыбок. «Их пугает всего лишь маска…» — говорят они, грея руки кружкой яблочного чая. Для них зимний Стамбул — человек настроения с хронической депрессией. Сегодня — настроение отличное, через час — беспричинно отвратительное. Вместо легкой улыбки горько-соленые слезы, дрожащие руки…

Зимний Стамбул совсем не похож на летний. Это как два брата-близнеца — внешность одинаковая, характеры разные… Зимой Стамбул становится недовольным, ворчливым, осерчавшим. Когда он зол, но при этом молчит — погода спокойно-холодная. Когда он зол, но при этом выражает злость — погода агрессивно-штормовая. Выпадает снег, меркнут яркие краски, продрогшие чайки над Босфором растерянно кричат. Поэтому жители Стамбула, зная о «зимнем кризисе», принимают город таким, какой он есть. Не стараются поменять что-либо. Лишь улицы подметают, дороги от снега расчищают и чорбу[6] чечевичную варят…

Тетушка Нилюфер не раз рассказывала о характере Стамбула. Летом на денек приезжала в Ортакёй. За готовкой пахлавы делилась историями о восточном городе. Голос с хрипотцой поглощал целиком. Я выпадал из реальности, попадая в Стамбул 40-50-х годов. Она рассказывала о тяжелом детстве в интернате, о первом свидании с Махсуном, о дружбе с Решадом Нури Гюнтекином, подарившим миру «Королька — птичку певчую»…

Я узнавал Стамбул в настоящих, порой жестоких оттенках. Так что сейчас для меня его зимний настрой был знаком. Да и не раз приходилось бывать зимой в Стамбуле. Нельзя сказать, что он наводил на меня такой же страх, как на многочисленных приезжих. Просто-напросто было непривычно находиться в измерении холодного Константинополя. Я люблю этот город, когда он облачен в лимонно-солнечные ткани лета, в бледно-коричневые шелка осени. В эти сезоны волшебство Стамбула обостряется — он пахнет фруктовыми цукатами, ванильным бисквитом, рыбным шашлыком… Нет, моя любовь не корыстно-эгоистична. Воспринимаю Стамбул в любом одеянии. Просто так же, как в детстве, в снежную метель боишься потерять веру в вечное спасение…

* * *

…Беседовать с ветром карамельно-приятно.

Вопреки природной непостоянности он умеет слушать — нащупывает невидимыми руками эмоции, вникает в слова, внимательно отслеживает интонацию. И еще. Ветер умеет молчать. Когда необходимо, становится неслышным — кружит рядом, давая понять, мол, я здесь, рядышком. Если нужно — позови. В отличие от московских ветров, стамбульские порывы воздуха более учтиво-нежные. С долей игривости в прозрачной начинке. Со стамбульским ветром говорить не только приятно, но и сладко. Вне зависимости от сезона он наполнен ароматом рахат-лукума. А внешняя оболочка посыпана сахарной пудрой, особенно заметной в зимнюю пору. Пору, когда с Босфора на Стамбул несется пойраз — сильный северо-восточный ветер. Пойраз боевой — во времена существования Османской империи полководцы на него молились. Он наполнял силой, замораживал эмоции. Ведь эмоции в бою — большая вероятность поражения… Несмотря на внешнюю агрессивность, внутри пойраз нежнозаботливый. С ним интересно говорить — он щедро делится харизмой. Пойраз — как умный, успешный мужчина с нерасполагающей внешностью, но с тонкой душой. Найдешь подход — значит, отыщешь путь к сердцу.

Когда в Стамбул прилетает пойраз, облачаюсь в коричневую дутую куртку, наматываю на больное горло черешневый шарф. Надеваю черную шерстяную шапку со значком Nike и покидаю Ортакёй. Направляюсь к берегу Босфора. Располагаюсь в укромном местечке, где еще летом шумело кафе с пестрой вывеской. Закрываю глаза. Придаюсь беседе с долгожданным пойразом. Сначала он шипит, угрожает нависающими волнами, присматривается. Что поделаешь, недоверчив по природе… Но как только пойраз узнает в тепло одетом человеке-«капусте» родного гостя, он успокаивается. Протягивает руку, крепко обнимает, вдыхает твой запах, как любопытный щенок-лабрадорчик. Из моих глаз текут слезы счастья. «Я соскучился… В Баку и в Москве сейчас дожди. А здесь, в Стамбуле, только ты, шумный пойраз…» — шепчу ему в уху воспаленным голосом. После собственноручно приготовленного прохладного айрана, выпитого по глупости накануне перед сном, мое горло воспалилось. Пойраз улыбается, говорит, что теплых слов не слышал давно. «Люди думают, я злой… Поэтому отвечают мне злобно… Все, кроме тебя». Пытаюсь разубедить его. Он делает вид, что верит…

Пойраз слушает меня. Я слушаю его. С ним я другой. Совсем не такой, как с лодозом — теплым южным ветром. У лодоза свои преимущества — сравнивать его бессмысленно с пойразом. Да и последний не обижается, когда сравнивают. «Я холодный — он теплый… Как нас можно сравнивать?» — ухмыляется пойраз. Люблю их одинаково. Каждого по-своему. Люблю их ощущать, прогуливаясь по набережной, где ветры разгульны, свободны, отважны. Когда дует теплый лодоз, в Босфор заплывают дельфины. Жизнерадостные, игривые, немного настороженные. Настороженные из-за того, что зона пролива для них опасна. Нет, они не в обиде на Босфор. Они в обиде на людей, загрязняющих Босфор. Поэтому редко посещают пролив…

…Когда в Стамбул приходит мельтем — сухой летний ветер, я покидаю город души. Признаюсь, из-за боязни перед мельтемом. Он жесток, беспощаден. Во всяком случае, для меня. Мельтем любит прошлое. Не зря в переводе с турецкого он «регулярно возвращающийся»… Я боюсь прошлого… Соответственно и мельтема тоже.

4

…Искренность чаще встречаешь у животных, чем в среде людей…

…Есть города, поглощающие тебя целиком. На их территории чувствуешь себя собранным — тоска по родине рассеивается, тупая боль в мышцах исчезает, грусть кремового цвета сменяется оранжевой верой в будущее. Верой, которой переполняешься, когда снимаешь с головы теплую шапку, развязываешь шарф, подставляя лицо под порывы морского ветра… Стамбул именно такой город. Привык доминировать — нейтральная позиция не для него.

Если решил переехать в Стамбул, то надолго. Если Стамбул принял тебя в свои объятия, то навсегда.

К нему быстро привязываешься. У него глубокие синие очи с живописным дном, где живут манерные медузы, рыбки с блуждающими серо-зелеными глазами. У него бархатистый голос — приторно-свежий, как морозный бриз зимнего Босфора, мужественно-крепкий, как турецкий кофе, манящий, как свежеиспеченная пахлава в медовом сиропе.

Одним словом, Стамбул не отпускает тебя, ты не отпускаешь Стамбул. Может, просто люди быстро привыкают к хорошему?..

Часто ранним утром прогуливаюсь по набережной. Встаю в пять утра, направляюсь к очагу умиротворенности. Там каждый день меня встречают призыв к сабах-намазу[7], доносящийся со стороны царственной Айя-Софии[8], шум прибоя и игривая дворняга с длинными ушами. Назвал ее Айдынлыг[9]. Назвал за чистый взгляд — глаза ясно-прозрачные, как вода ручейка у подножия гор на юге Турции… Она подбегает ко мне, виляет хвостом. Трется мордочкой об мои шершавые вельветовые брюки. Грустно. Грустно оттого, что такую искренность сегодня чаще встречаешь у животных, чем в среде людей…

Вытаскиваю из кармана куртки коричневый бумажный пакет с собачьим печеньем. С начинкой из телячьей печенки. Нет, это не остатки еды моего пса. Его у меня нет. Собираюсь завести. А пока специально для Айдынлыг покупаю сие лакомство… Длинноухая богиня уплетает печенье, а я все больше осознаю масштабы собственного одиночества. Бросаю бледно-голубые камни в Босфор, тем самым избавляясь от осколков душевной боли. Боли, которую привез с собою в Турцию. Боли, от которой исцелит Босфор. Он обещал. «Эй, Босфор, ты сдерживаешь обещания?..» В компании Босфора одиночество не гнетуще-разъедающее. Оно теряет темные очертания, становится сизым, как весеннее облако. Со временем природная магия великого пролива творит чудеса — волны смывают слой одиночества. В этом меня убеждала тетушка Нилюфер. «Аллах привел меня к Босфору, чтобы он излечил меня от тоски по Махсуну… Со временем боль утраты исчезла. Теперь моя тоска легкая, наполненная желанием жить. Поверь мне, оглум[10]», — говорит седовласая турчанка, поднимая руки к небу…

…Сегодня тридцать четвертый день моих утренних встреч с Босфором. Сегодня тридцать четвертый день моих встреч с Айдынлыг. И после того как Босфор излечит меня, снова буду приходить к нему в гости. Буду приходить вместе с Айдынлыг. «А зачем покупать собаку, если она у меня уже есть?» А что? Великолепная идея!

…Беру на руки растолстевшую за последний месяц Айдынлыг, прижимаю к себе теплое, мохнатое тело, возвращаюсь домой. Она рада. Облизывает мое ухо, счастливо скулит. Еще никто не носил Айдынлыг на руках… Лишь спустя четыре дня осознал, что полностью излечился от одиночества. Босфор послал ко мне Айдынлыг. Она оказалась моим лекарем…

…С тех пор по-прежнему прихожу к заветному берегу. Заодно госпожу Ясность выгулить, да и с Босфором повстречаться. И еще. Я решил. Окончательно переезжаю в Стамбул. На днях еду в Баку.

Соберу вещи и обратно сюда. К Босфору, к Айдынлыг. К своему счастью…

…Говорят, в Стамбуле все слаженно, гармонично, как в природе. Хаотичный ритм в душе меланхоличного мегаполиса, убаюкивающий гул Босфора, забавная болтовня любопытных чаек над Золотым Рогом… Одним словом, атмосфера сказочная — без доли мистики. Однако это только на первый взгляд. Мистика Стамбула существует, открываясь лишь избранным. Мистика Стамбула напоминает колоритную кубинку с длинными рубиновыми сережками на растянутых мочках ушей. С крепкой сигарой в темно-фиолетовых губах. Одаренная ясновидением кубинка грешит гаданием на потрепанных картах. Однако в своей пропахшей табаком комнатушке гадает только «людям с чертиками в глазах». «Гадаю тем, кто верит. Баловством не занимаюсь», — категорично заявляет она хриплым басом… Так и Стамбул. Его магический флер огненно-оранжевого оттенка обволакивает только тех, кто верит, чувствует, осязает. Таковых не много. Один из них я…

Моя прабабушка Пярзад, дивная азербайджанка турецких корней с насурьмленными бровями, гадала часто. Тогда мне, девятилетнему мальчишке, такие «процедуры» казались очередной игрой. Впрочем, волшебство этой игры пленило, захватывало.

Пярзад-нене[11] морщинистыми руками выжимала в потрескавшуюся, древнюю пиалу сок позднего ноябрьского граната, а потом, поджигая кусочки ваты, бросала их в темно-красную жидкость. «Сейчас увижу картинку… Ты не смотри, балам[12]… Все равно не увидишь…» — щебетала она, вглядываясь в пиалу. Я, облаченный в оранжевые шортики, завороженно сидел на бамбуковом стуле, наблюдая за бабулей. А она тем временем начинала предсказывать. Предсказывать мою болезнь, впоследствии оказавшуюся свинкой, мой отъезд с мамой «в соседние края», то бишь в Турцию, мое поступление там в Анкаринский университет… С тех пор искренне верю в магию. Особенно в магию Стамбула. Она пахнет душистой рутой[13]. Многие мусульмане, высушив эту траву под лимонными лучами солнца, именуют ее «узярликом». Поджигают в металлическом горшочке. Исходящим вонючим дымом обдают младенцев, молодых, взрослых. Как объясняют, «от сглаза — лучшее средство»…

…Магия Стамбула обволокла меня в один из дождливых дней осени. Город души буквально утопал в небесной воде — дождевые ручьи потоком неслись по каменистым дорогам, стекая в царство Босфора. Несмотря на то что моя симпатия к дождю огромна, в такую погоду предпочитаю затаиться в квартире, наблюдая из окна за промокшим Стамбулом. Однако в тот день все же пришлось покинуть теплый уют, хоть и совсем ненадолго. Дело в том, что к свежезаваренному кофе до боли в желудке захотелось турецкой пахлавы. К тому времени сладкие «запасы» тетушки Нилюфер иссякли. Поэтому пришлось одеваться, доставать из шкафа синий зонт и двигаться в направлении кондитерской «Gamsoz Hayat»[14], находящейся в соседнем переулке. Такси отыскать не удалось, поэтому потопал пешком. Пустая улица серого цвета, горбатый старичок по имени Давуд, закрывающий фруктовую лавку, мокрые здания потемневших оттенков… До «Gamsoz Hayat» недолго, осталось завернуть за угол… Она появилась передо мной неожиданно, как стена. Покрытая черной косынкой голова, коричневый плащ из непонятного резинового материала, в белых руках серый зонт. На ногах… красные туфли на каблуках. Их почему-то сразу заметил — на фоне общей серости туфли походили на красный свет светофора. Я замер. Оцепенел. Рука машинально уронила зонт. В ушах возник непонятный гул. На ресницах замерли толстые капли дождя. В мокасины проникла холодная вода. Она молчит. И я молчу. Слышен лишь дождь. Издалека доносится недовольное пыхтение Босфора. Он ненавидит осадки, так как в такую погоду люди его не посещают. Ведь, по сути, Босфор одинок с тех пор, как дельфины покинули пролив, появляясь лишь с приходом южного ветра. Чайки же — создания ветреные. На них не понадеешься…

«Ты долго искал свой путь. Наконец нашел его. Приведет тебя к счастью… Скоро встретишь это счастье в одном большом магазине, после акшам-намазы[15]… Запомни». Тихо, почти шепотом, будто заклинание, женщина в красных туфлях произносит странные слова. Запомнил движение ее тонких, розовых губ. Как только они замерли, услышал громкий шум. В миг женщина рассеялась в воздухе, гул в ушах исчез, оцепенение прошло. Взглянул в сторону проезжей дороги. Старичок Давуд собирал с земли оранжевые апельсины. Рядом валялся перевернутый ящик из светлой древесины. Значит, тот грохот — от упавшего ящика с фруктами? Куда же делась женщина в красных туфлях? Опустил голову, посмотрел на то место, где пару секунд назад стояла странная дама. На этом месте валялись ее красные лодочки с широкими каблуками. И все. Больше ничего. Тем временем предсказание женщины крутилось в мыслях, наполняя нутро тревогой… Подобрал зонт, побежал домой… Спустя несколько месяцев предсказание сбылось. Об этом чуть позже…

* * *

По словам тетушки Нилюфер женщина в красных туфлях появляется в Ортакёе приблизительно с 1952 года. В дождливую погоду. Она предсказывает судьбу избранным, оставляя напоследок пару красных туфель… «Поговаривают, женщину звали Арзу. Была супругой знаменитого сапожника Ибрагима Гюллюоглу. Когда он в возрасте сорока двух лет погиб в автокатастрофе, Арзу от тоски по мужу убила себя. Аллах покарал ее за грешный поступок. С того времени душа Арзу блуждает на земле, не познав рая. Быть покойному не на небе — значит быть в аду». Такую историю поведала Нилюфер. Историю об Арзу, предсказывающей счастье избранным…

5

…Это ее традиция — провожать близких инжировым вареньем…

…Кожаные чемоданы в туманно-утренней прихожей. Тесно прижаты друг к другу. За окном четвертый день хмурого ноября — свинцовое небо, сырой асфальт, сосновый запах после дождя. В Баку одиннадцатый месяц года называют раем пессимистов. «Göyæ baxirsan, üræin sixilir»[16], — заявляла моя прабабушка Пярзад, закрывая тяжелые гардины. Она не любила ноябрь, прячась от сырой прохлады завывающе-пыльного хазри[17]. В ноябре Пярзад-нене практически не выходила на улицу. Днем готовила для нас аришту[18], по вечерам читала Омара Хайяма. «Его строки наполняют душу теплом», — отмечала она, вспоминая, как двенадцать лет назад посетила могилу великого поэта в Иране. «Я стояла, плакала, а в уме бесконечно повторяла его строки: „Меня похоронят в таком месте, где всегда в дни весеннего равноденствия свежий ветер будет осыпать цветы плодовых ветвей“. Он угадал…» Ее хриплый, тихий голос дрожал. Озерки слез в моих глазах также дрожали. Вот-вот сорвутся с век, потекут по щекам…

…Дожидаясь в прихожей желтого такси, которое отвезет меня в аэропорт, я вновь окунулся в сочносиний океан прошлого. Вспоминал беззаботность школьных лет, одухотворенность во время учебы в университете, первый день на первой работе, родной фиалковый запах Пярзад-нене, бархатный голос матери. Сейчас она — угрюмая, грустная, встревоженная — затаилась на кухне. Упаковывала для меня посуду с тремя килограммами золотистого, слегка засахарившегося инжирового варенья. Это ее традиция — провожать близких инжировым вареньем. Без него не отпустит из дому. Без него не подставит пухлую щеку для прощального поцелуя… Она говорит, что «я бегу от самого себя». Она объясняет, что «счастливым можно быть везде, не только в Стамбуле». Она вторит, что «многое зависит от человека». Она целует со словами о том, что «с моим отъездом лишится спокойного сна». «Я буду скучать», — шепчет мама в ухо. Сдерживает слезы. Она женщина-Скорпион. А женщины-Скорпионы редко плачут. На моих глазах мама заплакала всего один раз. Когда хоронили бабушку… Я уезжаю.

…В миг посадки лайнера «Азала»[19] в аэропорту Ататюрка решил, что в Стамбуле непременно должен стать счастливым. Счастливым пуще прежнего. Несчастливым себя никогда не ощущал — судьба часто улыбалась мне. Я знаю, что такое жить в царстве торта, где крыша кремово-фруктовая, стены ванильно-бисквитные, а под ногами хрустит отменное безе… Я убегал в Стамбул, словно раненый медвежонок в берлогу. Там рана, истекающая гранатовым соком, обязательно заживет… В Стамбуле меня ждали любвеобильный Босфор, тетушка Нилюфер и тот человек, слова которого ранили мою душу. У нас должна была состояться последняя встреча. Прощальная встреча в Турции. Так получилось — стечение обстоятельств. Прощальные встречи особенные. Нет, они совершенно не болезненные. Они похожи на грустное мгновение, когда ты отпускаешь голубя из рук. Он улетает, твое сердце продолжает биться вопреки всем переживаниям. Ты смотришь на голубя в небе, в глубине разума понимая, что надо жить дальше. Хотя душа плачет, что без голубя ты как без рук…

…Встретились у Босфора. В миг, когда мы встречались для прощания, тетушка Нилюфер пила турецкий кофе с азербайджанским инжировым вареньем. В миг, когда мы встречались для прощания, в Стамбуле улучшилась погода, засветило слабое солнышко. Когда мы встречались для прощания, в Баку шли дожди, в Москве же выпал первый снег… Мы находились на скалистом островке в середине Босфора. В ресторанчике на втором этаже Кыз Кюлеси[20]. Вокруг спокойное море, летают чайки, а рядом она. Она сегодня собрала волосы. Не надела очки. Отважно. Значит, открыта передо мной. Ей нечего скрывать… Мы расстаемся из-за нее. Все банально просто — полюбила другого. Я не стал уговаривать. Выслушал. Сердце бунтовало. Однако разум не подпускал к себе этого бунта. Я сказал: «Решать тебе. Но знай, что я тебя люблю». Может быть, нужно было красноречивее?..

После окончательного объяснения мы молчали. Она, опустив голову, ковыряла вилкой живописное блюдо из аскер-балыкы[21]. Я смотрел на нее. Мраморная кожа, нежные руки пианистки, кристально-чистые глаза. Не могу на нее злиться. Могу только сказать, что люблю ее… Неожиданно подул пойраз… Сели на катер, вернулись в город. Она завела машину, поехала в аэропорт. Я пошел пешком домой. Плевать на расстояния, хочу, чтобы порывы пойраза высушили невидимые слезы на моих карих глазах…

С тех пор, как говорится, утекло много воды. Я выдержал, пережил. Обновился. Опять-таки заслуга Босфора. Он излечил… Знаю, она вернулась в Баку. Мама там ее однажды встретила в районе Бешмертебе, тем самым узнав о нашем расставании. Расстроилась. Потом звонила, высказывала недовольство. «Опять я узнала обо всем последней…»

…Я часто заглядываю в ортакёевские магазинчики. Шумные, наполненные звуками музыки из радиоприемников, ароматом фруктов. От сего колорита душа расцветает, словно орхидеи в середине весны. А нашел ли я здесь счастье? Отвечаю: «Да». Женщина в красных туфлях оказалась права. Об этом как-нибудь в другой раз…

6

…Нас от Бога разделяет лишь бело-голубая небесная прослойка…

…Есть места, где ты близок к Богу. Слышишь его могучее дыхание, чувствуешь на себе требовательно-гуманный взгляд, на мгновение слепнешь от сверкания изумрудных крылышек золотоволосых ангелочков. От них пахнет ванилью, как от любимой бабушки, гордо вытаскивающей из духовки маковые булочки с изюмом… Каждый понедельник стараюсь посещать вершину холма Чамлыджа. Далековато от дома. Оно того стоит. Только там — на самой высокой точке Стамбула — удается почувствовать присутствие Бога. Нас разделяет лишь бело-голубая небесная прослойка. Но она — мягкая, пушистая, легкая — не преграда. Бог протягивает мягкую ладонь, кладет мне на плечо и… молчит. Молчит, безмолвно выкатывая наружу десятки клубков мыслей. Мыслей, среди которых нахожу ответы на многие вопросы…

Бог любит Стамбул. Хотя часто пожилое поколение турков думает обратное. «Аллах карает нас за деяния этой развязной молодежи, посылая на нашу страну страшные землетрясения. Посмотрите, в чем ходят девушки?! Оголили животы, головы не покрывают. Они же мусульманки! Allaha bu xoş gitmez!»[22] — сердится голубоглазая старушка, торгующая семечками на площади перед Египетским базаром. К ней с трудом подберешься. Стая голубей окружила торговку, словно телохранители всеми любимого Сердара Ортаджа[23]. Подкармливая птиц зерном, старушка жалуется на подрастающее поколение, она объясняет, что голуби прилетают на грешную землю из райских садов Аллаха. «Чтобы люди не забывали о могуществе Всевышнего»…

С высоты Чамлыджа Стамбул в корне иной. Великие минареты великих мечетей, сверкающий на солнце Золотой Рог, верхушки небоскребов, синее полотно Босфора. Чайки синхронно двигаются в воздушном пространстве, будто ими управляет кукольник…

…Почему-то на Чамлыдже в поток моего сознания вливается карамельно-малиновый соус прошлого. Непроизвольно от меня. Если раньше соус горчил, то сейчас он приятен на вкус. С прошлым стараюсь находиться в ладах. Научился жить с ним — не перечеркивая, не забывая, не отпуская. В умных книжках написано, что прошлое надо уметь перелистывать, как страницы увлекательной книги. Пробовал. Не получается. Во всяком случае, у меня. Встречаю прошлое в каждой вспышке настоящего. В пробегающей по стволу могучего дерева резвой белке, в кружевном дыме «Мальборо», в каплях дождя на окнах машины… Самые яркие главы из книги моего прошлого всегда рядом, даже на вершине Чамлыджа.

…Смотрю на Босфор, вспоминая, как впервые, вместе с родителями, съездил на почти необитаемый остров в азербайджанской части Каспия, где, кроме прозрачного моря, змей-скромняг и одинокого маяка с не менее одиноким седобородым стариком-смотрителем, никого не было… Смотрю на кладезь историй старого Стамбула — Дворец Бейлербеи, вспоминая, как с одноклассниками и нашей классной руководительницей Розой Харитоновной впервые попал в Эрмитаж. Важно передвигался по музею, представляя себя почетным гостем во владениях сказочного царя….

…Вновь встречаю на Чамлыдже свою юную рыжеволосую соратницу Гюльбен. Смотрю на нее, жалея, что у меня не было сестры. Маме, мечтающей о дочери, Аллах даровал двух сыновей…

Заморосил дождик. На фоне заката у него бледно-коричневый окрас. Дождик почти незаметный, с холодными каплями-искрами, принесший с собою запах мокрой осенней листвы. Гюльбен молча прилегла на сырой траве — в лиловом пальто, с красным шарфом на худенькой шее, в шапке бананового цвета. У Гюльбен фиалковые глаза, наполненные жизнерадостностью. Я ее называю «Istanbulun gβnegi»[24]. Она смеется, хлопает глазами, как толстощекая девочка-кокетка, красующаяся перед зеркалом с маминой помадой в руках. Гюльбен лишена дара речи с рождения. Уже восемнадцатый год жизни она живет в молчании, в тишине, совершенно самостоятельно передвигаясь по городу. За Гюльбен говорят глаза. В них все эмоции. В них вся любовь к окружающему миру…

…Она пишет на страницах желтого блокнота. Он висит у нее на шее вместе с чернильной ручкой. «Мир напоминает мне тыквенный пирог, который часто пекла мама. Он такой же оранжево-белый. Оранжевая тыквенная начинка — это грусть, за которой обязательно следует счастливый слой белоснежного теста…» Гюльбен записывает эти слова в блокнотике. Скромно улыбаясь, показывает мне, мол, согласен? Киваю в ответ. С улыбкой на лице. Хотя с трудом сдерживаю слезы от восхищения. Откуда в таком юном создании столько жизнелюбия? Ее грусть оранжевого цвета, а я, говорящий и слышащий, привык видеть грусть темных оттенков…

Гюльбен любит яркие краски. Мечтает стать художницей. Даже в самую серую погоду на ней одежда горящих оттенков. Своеобразный протест против жизненной несправедливости?! Она об этом не писала. Так думаю я… Мы познакомились с Гюльбен здесь, на Чамлыдже. «Ты видишь жар-птицу? Она только что расположилась на твоем правом плече». Такая была ее первая запись для меня. «Ее часто вижу… С жар-птицей дружим с детства».

Я написал ответ ее же красной ручкой под ее же размашистым почерком…

Гюльбен живет в Кадыкёе. Пятый год каждый понедельник посещает холм Чамлыджа, чтобы поговорить с мамой. «Она на небесах. А здесь я совсем близка к ним. Мама меня слышит…» Теперь она признается, что приезжает сюда, чтобы повидаться с мамой и… со мной. Гюльбен не требует ничего взамен. Даже дружбы. Она просто каждый понедельник оказывается рядом со мной — переписываемся, смеемся, чаще молчим, наблюдая за Босфором… Теперь она частичка моего стамбульского счастья, как и Айдынлыг. Кстати, она всегда с нами. Верная псина любит засыпать в теплых объятиях юной художницы…

…Я спрашиваю у Бога. Почему он послал «стамбульскому солнышку» вечное молчание? Бог отвечает: «Людям кажется, что она молчит. В действительности она говорит. Говорит посредством души. Этот голос даровано услышать не каждому». Таков ответ Божий. Ему можно верить…

7

…Все равно объяснения — это правдивая ложь. Она рождается не в душе, а в разуме…

«…Знаешь, жар-птица теперь часто грустит. Позолота на красно-желтых перышках поблекла, в синих глазах море тоски. Она перестала петь песни. Те самые песни, слушая которые цвет Босфора становится насыщенно-фиалковым, а чайки послушно замирают на канатах Великого моста. Ведь поет их королева… В последние дни жар-птица подлетает ближе ко мне, садится на ветку засохшего каштана, заговаривает со мной. Хотя, помнишь, она долгое время ревновала меня к тебе. Я смеялась, она злилась, ты успокаивал. Помнишь, как ты ей признавался в любви? Какой глупышкой она была. Неужели она не понимала, что ты к ней всегда будешь ближе?! Ведь она прилетела из твоего детства… Она твоя спасительница… Сейчас жар-птица, опустив голову с бордовым хохолком, говорит: „Не верю, что он забыл меня. И тебя тоже. Для меня нет преград — могу найти его где угодно, когда угодно. Не хочу навязываться. Он уже не маленький мальчик. Может, я ему больше не нужна?“ С ее глаз капают фиолетовые слезы. Звонко, словно льдинки, спадают на зеленую траву, через мгновение превращаясь в прозрачную росу…

Ты не появляешься четвертую неделю. Почему? Что случилось? Заболел или вернулся на родину? Я не умею гадать. Лишь однажды вычитала в книжке о гадании по ромашке. Но отыскать ромашку в холодный сезон в Стамбуле сложно… Да и в принципе не ищу я. Не верю в гадания. Зато верю в солнечные мосты между душами людей. По ним всегда можно отыскать друг друга. На это нужно мало времени.

Иногда много. Очень много… Вижу мост между нашими сердцами. Пока не иду по направлению к тебе, так как верю в твое скорейшее возвращение. Я говорю это жар-птице. Она верит. Но боюсь, чаша ее веры скоро высохнет. Поэтому возвращайся. Возвращайся и скажи, вернешься ли ты вновь. Объясни. Обычно никогда не требую от людей объяснений. Все равно объяснения — это правдивая ложь. Она рождается не в душе, а в разуме. Значит, в ее искренности можно сомневаться. Но сейчас мне, то есть нам, нужны эти объяснения. Это лучше, чем молчание…

…С минувшей среды рисую твой портрет. Пока карандашом. Пока на обычной белой бумаге. У тебя красивое лицо, чок нурлудур[25]. Его приятно рисовать — карандаш буквально скользит по листу, ластик легко стирает лишние штрихи. Одним словом, происходит какое-то волшебство. Я рисую тебя на фоне Босфора и Святой Софии. Я знаю, ты любишь эти изюминки Стамбула. Они — отражение твоей души… Возвращайся скорее. Скучаю по твоей улыбке. Скучаю по глазам Айдынлыг. И жар-птица скучает. Не обижай ее. Возвращайся быстрей, иначе скоро не застанешь меня здесь. Не застанешь в Стамбуле. Я уезжаю в Анкару, поступать в художественную академию. По твоему совету… Мама утверждает, что ты непременно вернешься. Ей верю. Она на небе, оттуда все видно…

Обнимаю тебя, мой добрый друг! Пусть Аллах осветит твой путь. Путь к нам с жар-птицей. И не только… Прощай! Обожающая тебя Гюльбен с не менее обожающей тебя жар-птицей на плече.

P.S. Отыскала по твоей рекомендации „Игру в классики“ Кортасара. Нравится. Слишком много безысходности между строк. Восхищена Магой…»

* * *

«…За окном снег, а в душе осень. Желтая, пропитанная запахом жареных каштанов, наполненная звуками громко бьющихся влюбленных сердец и скрежетом трамваев. Не люблю зиму, когда внутренне живу в осени. В таком состоянии зима для меня — ошибка природы. По меньшей мере… А осень я не люблю, когда нахожусь в ожидании. В ожидании человека, без которого моя осень блекнет. Я нахожусь в ожидании тебя. Все еще жду, надеюсь, оглядываюсь. Седьмая неделя без тебя. Седьмой понедельник без тебя. Я даже не знаю, где ты живешь. Где тебя искать. Стамбул огромен — в нем затеряться проще простого. Поэтому Стамбул не любят одинокие люди — они бегут из этого города или излечиваются от одиночества. Ты излечился… Грущу в своей осени. Вчера отыскала на окраине Кадыкёя небольшое деревце, не тронутое холодами. Пара листьев на нем все еще зеленые. Сорвала их, отнесла домой, подсушила. Купила желтую краску и весь день занималась тем, что аккуратно перекрашивала эти листья в цвет осени. Из сочно-зеленых они стали темно-желтые. Как в пору ранней осени. Потом вся измазанная, долго сидела за столом, рассматривая листья на столе. Удалось сделать осенним свой окружающий мир. Теперь он гармоничен с моим внутренним… Жар-птица с прошлого понедельника не появляется. Два дня ее искала. Тщетно. Лишь бледно-красное перышко лежало на мокрой скамейке. На скамейке, где мы сидели втроем. Ты, я, жар-птица… Надеюсь, она отыскала тебя в гуще Стамбула. Я хочу верить в то, что она не разочаровалась. Я хочу верить в то, что она сейчас преданно сидит на твоем плече, шепча в ухо колыбельную из утраченного детства… Завтра очередной понедельник. Вновь приду на нашу вершину. Если даже снег усилится… Я не могу не прийти. Ведь это мой последний понедельник в Стамбуле. Моя последняя возможность пообщаться с другом — получить твое благословение, уехать в Анкару… Обнимаю тебя, мой добрый друг. До встречи!

P.S. Сегодня ночью, иншаллах[26], дочитаю „Игру в классики“. Осталось 74 страницы. Мага чем-то похожа на меня. Но я боюсь той любви, которая захватила ее… Она беспощадна.

P.S.S. Твой портрет рисовать закончила…»

* * *

«…Думал, научился уживаться с собственным прошлым. Оно бурным потоком влилось в пространство моей тени, не нарушая ее четкие границы. В составе тени прошлое следовало за мной рядышком. К нему привык. С трудом, но привык. Даже пару раз обращался к прошлому за советом, когда настоящее пересекалось с эпизодами из „архивов“ минувшего времени. Но ровно семь недель назад настоящее в ухмыляющихся масках прошлого снова нанесло удар. Неожиданно. Болезненно. Не хочу загружать твою светлую голову грустными эмоциями. Пересказывать произошедшее не имеет смысла… Главное другое. Я покидаю Стамбул. На время. Мое родное стамбульское солнышко, прочел твои письма, оставленные в пустом стволе засохшего дерева. Читал, не сдерживая слез. Читал, понимая, насколько большой частью моего настоящего ты являешься! Мой добрый друг, за время моего отсутствия на нашей вершине много размышлял, болел. Болел душевно. Болел, думая о тебе с жар-птицей. Она, к сожалению, так и не отыскала меня. Подумала, наверное, я отказался от нее. Как можно отказаться от детства?!. Сейчас, покидая Стамбул, даю тебе слово отыскать жар-птицу. Вместе с ней вернусь сюда. Если тебя не будет, приеду в Анкару. Молодец, последовала моему совету. Ты станешь великой художницей Турции… Сейчас, покидая Стамбул, боюсь признавать, что опять убегаю. Убегаю от самого себя. В принципе признавать что-либо пока бессмысленно. Время покажет… Когда ты будешь читать это письмо, солнышко, меня уже не будет в городе моей души. Улетаю в Баку через час. Там ждут… Целую твои глаза. Обнимаю крепко-крепко. Счастья тебе. Не забывай. До встречи!

P.S. Ты лучше „кортасаровской“ Маги…

P.S.S. Портрет непременно оценю. Иншаллах, уже в Анкаре… Айдынлыг на время оставляю тетушке Нилюфер. Присмотрит за ней…»

8

…Собачья душа горела от тоски.

Моя душа горела еще сильнее…

Прощаться со Стамбулом тяжело. Даже на время. Город души открыт для прибывающих людей. Быстро привыкает к новым героям. Полюбит, поможет. Поэтому расставаться Стамбул ненавидит. По-детски хмурится, в зрачках кипит обида, на лице бледная маска недовольства. Стамбул — город любвеобильный, преданный. Привык видеть в собственном царстве всех своих жителей. Наблюдает за ними. Каждого любит за определенные черты характера. Когда какой-либо из гостей прощается, Стамбул плохо переносит утрату…

…Еще немножко — и снежная метель подняла бы с замерзшей земли такси. Седовласый шофер со шрамом на правой щеке внимательно вглядывался в дорогу, подбирая степень освещения автомобильных фар. Жутко волновался перед дорогой — от напряжения отключил радио. В городе души давно не было такой буйной погоды. Хлесткий ветер. Колючий снег, сменяющийся моросящим дождем. Босфор бесится от злости — за утро громадные волны потопили два судна в бухте. Когда Стамбул разгневан, Босфор пребывает в аналогичном состоянии. Стамбул — брат старший, Босфор — младший. Почти близнецы — одно самочувствие на двоих.

Не хотел предавать отъезду напыщенность. Надеялся, атмосфера Стамбула разбушевалась не из-за моего отъезда. Но факт остается фактом: как сел в такси, погода со спокойной сменилась на агрессивную. «Огулум, Стамбул гневается, не уезжай. Останься…» — тетушка Нилюфер вытирала слезы клетчатым платком. Она стояла у подъезда, провожала меня. Рядом жалобно поскуливала Айдынлыг. Пора ехать… Когда послышался шум мотора такси, частичка моего стамбульского счастья сорвалась с места. Лая, побежала за машиной. Мое сердце готово было разорваться на мелкие кусочки… «Арабаи дурдур!»[27] — крикнул таксисту. Резкий тормоз.

Открываю дверь. Обнимаю Айдынлыг, прижимаю к себе мохнатую шею. Шерсть пахнет лавандой — вчера искупал новым шампунем. Плачу. Айдынлыг тоже. Собаки могут плакать… Тетушка Нилюфер, увидев собачью тоску, заплакала еще громче. Не хотел увозить Айдынлыг в другой город. Стамбул — ее ангел-хранитель. Без него никак нельзя… Обхватил ладонями мордочку Айдынлыг, слегка потискал, посмотрел в полные боли глаза. «Родная, вернусь. Обещаю. Очень скоро. Слышишь, обещаю!» Как только выговорил последнее слово, Айдынлыг, облизнув мой нос, развернулась и медленными шагами направилась к тетушке Нилюфер. Снежинки таяли на коричневой шерсти. Собачья душа горела от тоски. Моя душа горела еще сильнее… Сел обратно в теплый салон такси. Шофер, увидев меня, смутился. В черных глазах стояли слезы…

…Авиалайнер взмыл в воздух. Аэропорт Ататюрка с каждой секундой уменьшался в размерах. Грузовые машины на полосе видоизменялись в движущиеся черные точки. Снежная метель не прекращалась. Худощавая стюардесса предложила кофе. «Нет, спасибо». Комок в горле разбухал. Вот-вот перекроет дыхание… Одолевали сотни мыслей. Никаких эмоций. Исключительно мысли. Мысли о Стамбуле, Босфоре, тетушке Нилюфер, рыжеволосой Гюльбен, преданной Айдынлыг… Я вернусь. Обещаю.

9

…Возвращение всегда дарит счастье.

Независимо от того, с каким грузом в душе возвращаешься…

…Весну в Стамбул приносят журавли. Они — чуток усталые, с поблекшими перьями, глазами кофейного цвета — громким криком влетают в город души. Молодые журавлики шумят от радости. Пожилые журавли — сохраняют молчание. Когда сквозь бежевый туман они замечают Великий мост, то просто плачут. С глаз, наполненных темно-золотой водицей мудрости, стекают слезы. Слезы счастья. Весь долгий путь из Африки они мечтали добраться до Стамбула, чтобы принести в его волшебное пространство первый весенний ветерок. Нежно-голубой ветерок, наполненный ароматом расцветающих тюльпанов, теплотой африканских долин, заливистым смехом толстощекой девочки, раскачивающейся на качелях… Возвращение в Стамбул всегда дарит счастье. Независимо от того, с каким грузом в душе возвращаешься…

В Стамбуле тюльпаны сажают ближе к концу осени. Пока почва не промерзла. Когда я покидал Стамбул, сажать тюльпаны только начинали. Смуглые мужчины разрыхляли маслянистую почву окрестных парков, где совсем скоро поселятся луковицы будущих красавиц… В последний раз в Стамбуле тюльпаны сажали, когда желтое такси увозило меня в аэропорт Ататюрка. В последний раз в Стамбуле сажали тюльпаны, когда я прощался с плачущей тетушкой Нилюфер…

Я уезжал, не веря в возможность скорейшего возвращения. Не верил, что вернусь к приходу теплой поры. Весенней поры, когда расцветают тюльпаны, с ними вместе и мое сердце… Люблю весну Стамбула, потому что следом за ней приходит лето. А следом за летом — любимая осень. «…Осталось ждать недолго. Скоро, родная осень, совсем скоро, всего лишь через один сезон мы встретимся снова…» Эти слова каждый раз произносил, когда замечал первых журавлей — предвестников весны — на крышах городских домов. Они отдыхали, беседовали с Босфором, рассматривали многочисленных голубей с легкой завистью во взгляде. Ведь им не надо куда-то улетать. «А у нас впереди еще перелет в Восточную Европу…» — сетовали журавли в беседе с друзьями-цаплями. Они жаловались, но в душе все равно оставались самыми счастливыми созданиями на свете. Ведь их свобода безгранична…

…Каждый год с приходом весны отправляюсь на рыбалку к низким восточным берегам Мраморного моря. Раньше — один, с недавних пор — вместе с Айдынлыг. Там находится любимое озеро. На его берегах встречаю пеликанов. Они узнают меня. Правда, до сих пор опасаются взбалмошной Айдынлыг. Как только собака подбегает к ним с приглашением поиграть, грациозные пеликаны моментально ретируются, недовольно фыркая. Мол, нас, аристократов, такие игры не забавляют… С мечтой поймать побольше серой кефали располагаюсь на раскладном диванчике. Читаю «Бог мелочей» Арундати Рой, уплетаю булочки с кунжутом, пью айран, прислушиваюсь к еле слышному светскому трепу пеликанов с чайками. Последние жалуются на темперамент Мраморного моря. Он им непонятен. «…Наше море отличается от Босфора. Оно может год быть совершенно спокойным. И вдруг без причины начинает бушевать. Нейтрального состояния у Мраморного нет. Поэтому нам, чайкам, с ним сложно. Не знаем, чего ждать. Вот, к примеру, босфорским чайкам здорово повезло… Босфор добрый, щедрый, красивый и ну очень романтичный… Одним словом, мечта!..»

Айдынлыг тоже ждет, любит весну. Как только в Стамбуле расцветают тюльпаны, мы ежедневно в обеденное время, когда я свободен от работы, выходим на прогулку. Айдынлыг останавливается перед разноцветными полями тюльпанов, восхищенно лает. Затем поднимает голову, смотрит на меня полными счастья глазами. Мол, посмотри, какая красота! В этот момент я понимаю, какое чудо подарила мне судьба. Подарил мне Босфор. Айдынлыг — половинка моего сердца. Половинка искренняя, добрая, верящая в чудеса… Покупаю тюльпаны, возвращаюсь домой, ставлю их в вазу.

В квартире моментально поселяется оптимистичный дух пришедшей весны, разгоняющий морозный воздух ушедшей зимы…

…Словоохотливый «бомбист» едет по направлению к аэропорту. До отлета остается два с половиной часа. Через несколько часов наконец-то встречусь со Стамбулом… С весенним Стамбулом… Я возвращаюсь!

* * *

«…Если бы ты была сейчас в Стамбуле, я подарил бы тебе тюльпаны. Они расцвели на прошлой неделе. Город моей души пропитался их дурманящим ароматом. Вдыхаешь, и кажется, что мечты обязательно сбудутся. Мечты принимают реальные очертания. Прежняя размытость исчезает… Я избегаю желтых тюльпанов. Они потрясающие, но в их аромате живет грусть. Грусть, похожая на тоску по любимому человеку… Я подарю тебе красные тюльпаны. Наверное, ты знаешь, что во времена Османской империи ими оживляли усопших. Еще бабушка Пярзад рассказывала, что стоит во время восхода солнца понюхать красный тюльпан и самая заветная мечта станет реальностью. Если бы ты была сейчас в Стамбуле, мы бы вместе встречали рассвет, наслаждаясь тюльпанами. Тогда наши мечты сбылись бы…

…Гюльбен, джаным[28], отчасти мне удалось вернуться благодаря тебе. Как приехал, первым долгом пошел поздороваться с Босфором. Он сначала дулся, сказал: „Боялся больше не увидеть тебя“. Рассказал ему обо всем произошедшем. Он понял. Помолчал минуту, потом прижал к себе крепкокрепко. „Скучал, аби[29]!“ Так он сказал. Я с трудом сдержал слезы… Посетил нашу вершину. Да-да, Чамлыджу. Надеюсь, не забыла? Будучи там, протянул руку к небу, пощупал мягкие облака. Встретил твою маму. Она излучала спокойствие. Улыбнулась, пошутила: „Из-за тебя немало переживала моя дочурка. Куда ты исчезал, сынок?“ „Вам не надо всего рассказывать. Вы ведь на небе. А оттуда все видно…“ Мой ответ был таков. Она поцеловала меня, как мама, прошептала: „Обернись, тебя уже ждет кое-кто“. Я обернулся. На цветущем каштановом дереве сидела моя дорогая жар-птица. Такая же красивая, с пушистым хохолком, золотым клювом. От радости она светилась, словно бриллиант при вечернем свете. Попросил у нее прощения. Попытался объяснить, зачем покинул город души. „Не надо слов… Я все знаю… Малыш, я всегда рядом с тобой… Ты можешь меня не видеть… Иногда становлюсь невидимой, чтобы не мешать тебе… У меня одна просьба… Не исчезай больше… Научись быть счастливым!“ Честно сказать, мне стало стыдно. Я опустил голову. Жар-птица, взмахнув крыльями, слетела с ветки каштана, села на мое плечо. Прижал ее ладонью к себе. Как хорошо снова быть в Стамбуле…

…За прошедшие месяцы не писал писем. Совру, если скажу, что времени не было. Боялся. Вот в чем причина. Боялся сделать больно. Потому что на тот момент мне больше всего хотелось написать тебе всего четыре слова. „Не жди меня, прошу, забудь“. Тогда думал, больше никогда не вернусь сюда. За прошедшие месяцы часто покупал билет до Турции, возвращался домой и… сжигал его в камине. Смелости вернуться в Стамбул не хватало. Да и слишком многое держало меня вне Стамбула. Люди, обстоятельства, события… И наконец, вне Стамбула меня держала ОНА. В реальности она прогоняла, вторила — живи своей жизнью, ты не обязан быть со мной. Я молчал. Хотел уехать. Ноги не шли. Любил ее. До сих пор люблю. Хотя она покинула этот мир… Когда ее не стало, я днями напролет лежал в когда-то нашей с ней спальне. Задавался вопросом. Неужели прошлое никогда не отпустит меня обратно в Стамбул? Оно вцепилось мертвой хваткой… В итоге смог оторваться, так как жить без вас невыносимо. Без тебя, Гюльбен, Нилюфер, Босфора. Наконец, без самого Стамбула… Меня подтолкнула мама. В один дождливый день собрала мои вещи, посадила в такси, всучила в руки билет: „Езжай. Обрети себя заново, балам!“ Произнесла важные слова, поцеловала, заплакала. Дверь такси захлопнулась… И вот я снова с вами… Мама-Скорпион всегда одолевала мою нерешительность. И в этот раз она опять помогла… Я в Стамбуле. В этом ее заслуга. В этом твоя заслуга. В этом заслуга многих. Ваша любовь перетянула меня обратно сюда… Теперь жизнь совсем другая. Стал сильнее. Еще сильнее…

…Соскучился. Хочу увидеть твои глаза, мое стамбульское солнышко. Напиши ответ, приезжай в Стамбул. Красные тюльпаны ждут тебя… Говорят, в Анкаре они пахнут иначе… Целую. Обнимаю. Твой возвратившийся друг».

10

…Когда двое смотрят на луну с разных концов земли, они непременно встречаются взглядами…

…Ночной Стамбул расшит кружевами. Кружевами страсти, волшебства, шумного молчания. С наступлением ночи для своих жителей Стамбул делится на две, совершенно отличные друг от друга дольки. Для кого-то превращается в эпицентр барабанного ритма, мерцающего неонового света, загорелых тел, движущихся в желто-бордовом тумане дискотек. Для кого-то становится теплым убежищем. Убежищем, похожим на укромное местечко в одной из больших скал Мраморного моря. На ночном небе бриллиантовые звезды, оранжевый свет полыхающего костра, треск поленьев смешался с шумом прибоя. Рядышком, совсем близко — частичка тебя. Смотришь в любимое лицо, понимаешь, что сейчас тебе наплевать на все происходящее за пределами вашего мирка. Мирка для двоих…

В ночном Стамбуле витают тысячи терпких запахов, разных степеней насыщенности. Замираю на центральной площади города души. Вдыхаю витающие в воздухе многоцветные ленточки запахов. Согревающий душу аромат, прилетевший с апельсиновых плантаций на окраине Антальи. Отмеченный специями запах горячего чечевичного супа в темно-красной кастрюльке на кухне одной из уютных квартир Кадыкёя. Дым сигарет — тайком от строгих домочадцев ее раскуривает старенькая зеленоглазая бабушка Сезен в инвалидной коляске. Дурманящий флер золотого «Жадора». Им обрызгивается поп-дива Хулия Авшар перед очередным эфиром на канале «D». Цитрусовый запах упругой кожи двадцатидвухлетней турчанки, засыпающей в горячих объятиях любимого… Запахов тысяча. По ночам они наслаждаются свободой. Вылетают из окон сотни домов, устремляются в центр города, смешиваются в единый пушистый клубок…

…Царица ночного Стамбула — луна. Она везде разная. В Москве немного зловещая, в Тбилиси маленькая, беленькая, как будто улыбающаяся, в Баку отдаленно-очаровательная, в Таиланде — чересчур беспокойная. Стамбульская луна умиротворенная. На ее поверхности не кипят вулканы страха. Если над ней пролетают длиннохвостые кометы, то они мгновенно разлетаются на оранжево-бордовые крупицы, окутывая стамбульскую луну изумрудной пыльцой…

Грубые космические булыжники облетают царицу ночи стороной. Она защищена. Защищена сотнями любящих сердец. Их тепло заставляет луну забыть о собственном небесном одиночестве. Тетушка Нилюфер искренне любит царицу ночи. Ждет, любуется, восхищается. Она называет ее «отражением глаз». «Когда двое смотрят на нее с разных концов земли, они непременно встречаются взглядами», — объясняет моя турецкая богиня, наслаждаясь турецким кофе с яичным желтком. Она готовит его исключительно в полнолуние. «В это время такой кофе превращается в эликсир силы. Выпьешь кружку, душевные раны моментально заживают, сотни капель невыплаканных слез прорвутся наружу соленым потом», — рассказывает Нилюфер, растирая яичный желток старинной серебряной ложкой. Тем временем Айдынлыг завороженно следит за процессом, потихоньку засыпая в бежевом тоннеле лунного света. Он проник в квартиру из большого окна гостиной, создавая магическую ауру…

Как только тетушка Нилюфер засыпает в кресле-качалке, я, укрыв ее синим пледом из козьей шерсти, отправляюсь по темным улицам на встречу с Босфором. В полнолуние мой романтичный друг с нетерпением ждет гостей. Он боится оставаться наедине с луной. Потому что она могущественна. Она царица — недосягаемая, властная, сильная. Стамбульская луна легким движением руки правит босфорской водой. Вызывает приливы, отливы. «Я слишком самодостаточен, чтобы повиноваться ей. Чертовка пользуется властью… Ненавижу отливы. Ведь таким образом я отдаляюсь от берега. Берега, где ты, Айдынлыг, и еще много моих друзей», — дуется Босфор, хмурясь, как обиженный ребенок. Меня смешит ругань Босфора. Напеваю ему слова из известной песни: «…боль тем и полезна, что заставляет двигаться дальше». Босфор возмущается пуще прежнего: «Ты издеваешься?! Лучше бы подсказал, как загнать злюку за толстые облака. Мне не больно. Просто не терплю, когда мною помыкают!» Опускаю голову, чтобы друг не заметил улыбки. Когда Босфор злится, он становится еще более очаровательным. «Родной, луна вовсе не властная, как ты думаешь. Просто она выполняет возложенную на нее миссию. У нее она своя, у тебя — своя. К примеру, ты излечиваешь одинокие сердца. Она же вдыхает в слабых силу, в ущемленных — надежду. Лучше смирись. Луна пробудет в гостях недолго. Не забыл, что говорят турки? Гостей надо принимать как божьих посланников».

…Сижу на безлюдном берегу, успокаиваю Босфор. Сказанное оказывает действие. Волны постепенно исчезают, пена от них превращается в пузырьки. Недовольная гримаса сменяется прежним спокойствием. Подхожу к нему ближе, крепко обнимаю. Шепчу на ухо: «Ты не такой, как все. Ты удивителен. Ты всегда с нами. И мы всегда с тобой!..» Босфор засыпает. Возвращаюсь домой. Царица ночи медленно исчезает. Темные краски сменяются светлыми… Приходит рассвет…

11

…Родина прекрасна в картинках болтливого телевизора — всегда можно переключить канал…

…Добраться до мечты — значит пройти тест на выносливость. Почему-то заполучить мечту с легкостью нереально. Непременно преодолеешь непреодолимое. Только тогда шоколадные тучи рассеются, выглянет мандариновое солнце. Звучит сказочно. Так на самом деле… Дорога до Стамбула пролегает сквозь преграды, постижения. На эту дорогу вступают лишь те, кто решил привязать сердце к сердцу Стамбула. Привязать красно-бордовыми капиллярами, невидимыми венами. Они переполнены нектаром желания. Желания познать себя… Мой город, который правильнее именовать «родиной», отпускал меня тяжело. Баку — город верный. Такой же искренне-верный, как мусульманская женщина. Баку стерпит многое во имя верности. Даже простит предательство одного из своих. Лишь бы это был Свой…

Когда тонкий билет в другую страну ждет регистрации, а чемоданы лежат наготове, у Баку замирает сердце. Он и так пережил массовый отплыв лучшего с последующим наплывом худшего. С тех пор каждый отъезд остатков лучшего наносит кровавые удары. Баку плачет тайно. В себе. Баку чаще плачет от горя, чем от счастья. Просто слезы почти незаметны — высыхают под налетами каспийского ветра. Мое прощание — не предательство. Мой отъезд — побег к самому себе. Как жить без собственной тени?..

…Когда до отъезда в город души остаются два месяца зимы и один месяц весны, невидимые хранители Баку направляют на меня армию переубеждений. «Обалдел, в Стамбуле дорогая жизнь! Турки — хорошие актеры плохого театра. У них великолепная внешняя культура. Внутренняя — ноль». «У тебя здесь друзья, родня. Зачем там жить одному?! Хорошо, пусть не одному, но без нас, любимых родственничков, во всяком случае». «Там нет того постоянства, что есть в Баку. Там все слишком быстро». Снегопад наставлений заносит, дышать сложно, губы обморожены, в голове сумбур из разноцветных снежинок. Бегу от непогоды. Ноги в серых унтах утопают в снегу. Падаю, поднимаюсь. Все равно продолжаю путь. Достигаю цели. Снег сменяется солнцем. Теперь тепло…

…Родина прекрасна на расстоянии вытянутой руки. Родина прекрасна в картинках болтливого телевизора — всегда можно переключить канал. Родина прекрасна, когда в руках авиабилет в будущее, с обязательным возвращением в настоящее. За яркой надписью «родина» непременно фон из субъективных красок. У каждого родина своя. У кого-то она начинается с «картинок в букваре». У кого-то начинается с чего-то своего, индивидуального. Так на самом деле…

…В мониторе белоснежного «Apple» всплывают голубые окошки с фиолетовыми словами. Пересекая виртуальную галактику, они дотрагиваются до сокровенных участков души. Пишут любимые, плюшевые ребята. Они — Свои. Для дружбы расстояние — пустяк. Вчитываешься в каждое слово десяток раз, словно не можешь напиться эликсиром счастья. Тебя накрывает соленой волной, к глазам подступают прозрачные слезы. Щеки краснеют, словно под кожей лица разлился бурачный сок. До м-' приезда друзей остался один месяц осени и два месяца зимы. Совсем скоро будешь обнимать, целовать их в суетливом вестибюле аэропорта Ататюрка. Совсем скоро Новый год. Мой очередной Новый год в Стамбуле. Совсем скоро счастье преодолеет расстояние. Это не сказка. Так на самом деле…

12

…Убегать от самого себя — значит убегать в неизвестном направлении…

…Вне Стамбула закрывался на замки. Тысяча замков, замочков. Тысяча замочных скважин. Думал, убегаю от людей. В действительности убегал от самого себя. Без видимых причин. Просто так комфортнее. Безболезненно… Город, где я родился, похож на Стамбул. Город, из которого убежал, душевно совсем не похож на Стамбул. Он не хуже, не лучше. Он другой, не такой, как я. Стамбул ведь мой брат-близнец. С таким же количеством лабиринтов в душе, с таким же восточным гулом, с таким же запахом моря в порах имбирной кожи…

В Стамбуле осознал, что убегать от самого себя — значит убегать в неизвестном направлении. В Стамбуле понимаешь — жизнь подогнуть под себя невозможно. В Стамбуле воспринимаешь жизнь такой, какая она есть. Ее — жизнь — лишь можно немного подкорректировать. Направить в нужное направление. В Стамбуле открылись замки моей души. Но я не изменился. Изменилось восприятие. Появилась невыносимая легкость бытия. В общем же многое по-прежнему…

…Когда моросит дождь, привычная меланхоличность Айдынлыг исчезает. Она просится на прогулку, вставая передними лапами на деревянный подоконник. Высунув красный язык, рассматривает мелкие дождевые капли на стекле, с надеждой поскуливая. Знак учтен. Надеваю темно-коричневое пальто, беру поводок, идем на встречу с Босфором. Айдынлыг, как и я, Рыба по гороскопу. По примерным подсчетам. Она так же, как и все Рыбы, любит мокрую погоду…

Перебираясь сквозь узкие переулки города души, пахнущие чем угодно, только не болью, слышу туманную беседу чаек с духами османского прошлого Стамбула. Если верить историям тетушки Нилюфер, прозрачно-облачные тени с синевато-серыми глазами до сих пор витают над городом души, облачившись в яркие, разноцветные одеяния. «Когда Стамбулу больно, духи спасают его. Когда Стамбул оплакивает землетрясения Турции, они поддерживают, вселяют надежду. Слышу их. Ты тоже услышишь. Как только встретишь первое затмение в Стамбуле…» Теперь хранители города души — мои частые спутники. Различаю контуры тучных фигур, улавливаю запутанно-древний турецкий, заряжаюсь задорно-хриплым смехом после островосточных шуток. Хранители города души — пожилые, пузатые дядечки с завивающимися на концах усами. Добродушные, забавные развратники. Ценители женской красоты, не любящие курдов, уважающие отвагу. У них есть запах — слабый, не едкий. Пряный, с оттенками шафрана, кардамона, мяты…

Хранители уважительно называют меня «ходжам», хотя я младше по возрасту на целые века. Не похож на них. Ни духом, ни внешностью. У меня нет бороды, нет пропахшей нафталином мудрости, нет власти, нет… турецкого гражданства, наконец. Нас объединяют только две ветви происхождения — религия, менталитет. Может, они ценят меня за что-то другое? За преданность городу души?.. Айдынлыг тоже чует духов. Нередко злится на них. Облаивает с нескрываемой обидой. Они, невидимые создания видимого пространства, шутливо дергают Айдынлыг за хвост, называя ее «прекрасным четвероногим созданием с одним хвостом»…

…Пока мы добрались до Босфора, дождь прекратился. Теперь о нем напоминали сырая шерсть моей собаки, потемневшие каменистые дороги, оставшиеся позади. Мы обнялись с Босфором, завели милую беседу о своём. Тем временем Айдынлыг что-то раскапывала на берегу. Шайка духов внимательно наблюдала за ее раскопками, будто там, под большим слоем мокрого песка, затаилось их далекое, историческое прошлое…

Часть II Люди города души

…Где от зари и до полночи

Перед душистым наргиле,

На ткань ковра уставя очи,

Сидят «народы» — на земле…

1

…Женщины — одна, особая нация.

Сильная, выносливая в любых обстоятельствах…

…Слушая их, понимаешь, что турецкая женщина — такая же женщина, как и русская, американская, европейская. Вне зависимости от социального положения, вероисповедания. Женщины — одна, особая нация. Сильная, выносливая в любых обстоятельствах…

* * *

…Ей двадцать восемь. Не стесняется возраста. Гордится. У Айше светло-каштановые волосы, голубые глаза, белоснежная кожа. С веснушками. Неспроста, наверное, Айше, как и я, родилась весной — 9 марта… На левой щеке светло-коричневое родимое пятно. По форме напоминает тающую снежинку. Говорю ей об этом. Она задорно смеется, обнажая белые, ровные зубы. Предлагает называть ее «Кар кызы». Снегурочкой. Я против. Ведь, она совсем не холодна. Наоборот. Теплая, цветущая, с легким прикосновением духов к мягкой коже…

Мы знакомы два года, три с половиной месяца. Для дружбы — смешной срок. Для нас сроки — такая же чушь, как другие подобного рода условности. Если мы не видимся, то пишем друг другу бесшабашные эсэмэски. С необременительным текстом. В каждой букве — флюиды тепла. В каждой букве — сумбурные чувства из насыщенно-желтого шербета. Своеобразный обмен счастьем. Когда недостаток счастья ощущается в ком-то из нас, он моментально его получает. Не важно, каким путем, способом… Мы вместе смотрим «Love Actually», таем от переполняющих нас гармонии, любви, надежды. Мы вместе гуляем по улицам Таксима, фальшиво напевая песни Кянана Догулу. Нас вдохновляют наполненные теплом взгляды прохожих. Некоторые из них подпевают. Некоторые пританцовывают… Мы бесимся под неоновые дэнс-ритмы в туманном клубе до шести утра. Затем спешим полакомиться свежей рыбой в прибрежном ресторанчике. Вдыхаем свежее приветствие утреннего Босфора… Наша дружба разрисована гармоничным восприятием мира. У нас схожие вкусы. Наших мам зовут одинаково…

…Айше отказывается от золотистой пахлавы. Сетует на возрастающие килограммы. Выбирает мандариновый сок. Оранжевого цвета, с капельками ледяной прохлады на стакане. Я уплетаю пахлаву с густым турецким кофе. Разглядываю ее. Современный, солнечный комок счастья, большие глаза, нос с аккуратной горбинкой. Рассказываю Айше о том, что в мире многие считают турчанок не такими яркими, современными, как женщин в той же Европе. Существует стереотип, что турчанки до сих пор облачаются в чаршабы, не притрагиваются к бровям до замужества, молятся с утра до вечера, не признавая цивилизацию. Она кивает головой, улыбается, положив руку с короткими розовыми ногтями на шею. Айше внимательно слушает. Совсем не удивляется моим словам. Наконец отвечает: «…В курсе таких разговоров. Часто натыкаюсь в Интернете на подобные выводы о турчанках. Знаешь, не могу сказать, что эти домыслы беспочвенны. Турция, как и твоя родина, мусульманское государство. У нас менталитет совсем не такой, как в Европе. Не смотри на Стамбул, здесь многое европеизировано. В отдаленных регионах Турции ситуация иная. Там большинство женщин покрытые, их права нарушаются. Некоторые семьи строго исповедуют исламские традиции… Не стесняемся говорить об этом. Это наш народ, наши взгляды, наше вероисповедание, в конце концов. Но в целом, конечно, те домыслы о турчанках, распространенные сегодня в не мусульманских странах, преувеличены. Все не так запущено. С годами многое меняется к лучшему!»…

* * *

…Ей тридцать семь. Мы с ней на «вы». Хотя давно могли перейти на «ты». Она верит в Аллаха. Совершает пять раз в день намаз, соблюдает орудж[30], посещает мечеть. Мы не только друзья, но и коллеги. Шинай-ханым — мой редактор. Кареглазая толстушка с длинными темными волосами. Обожает серебряные изделия, божественный кулинар, имеет дальние азербайджанские корни. Одна воспитывает одну дочь — Синем. Ее личная жизнь не покрыта бархатной завесой тайны. Ее личная жизнь на ладони. Вышла замуж по любви, с годами муж стал не воспринимать ее приверженности к религии. Спустя десять лет развелись. Тихо, без скандалов. «По всему миру женщин с судьбой, подобной моей, — миллионы. Не комплексую. Можно сказать, горжусь. Выстояла, вернулась к работе, обеспечиваю себя, дочь… Вряд ли когда-нибудь выйду еще раз замуж».

В Шинай замечаю много схожестей с моей мамой. Она тоже Скорпион. У нее такой же встревоженный взгляд, такие же красивые руки с крепкими ногтями… Мы не смешиваем работу с дружбой. Вне работы иные — сплоченные, спокойные, сдержанные. Часто собираемся друг у друга. Болтаем, смеемся, готовим, курим кальян, умиляемся искренней дружбе Синем с Айдынлыг. Не затрагиваем тему религии. Я верю в Бога, не верю в религию. Она верит в Бога, верит в религию. Ее религия осовременена, если так вообще можно сказать о религии. Мы разные люди разных взглядов. Это нормально. Такое бывает…

…В доме поет наша любимая певица Нилюфер. Последний диск. Вместе с Синем очищаю от шкурок каштаны. Растолстевшая Айдынлыг расположилась у ног. Тем временем Шинай колдует у плиты. Поджаривает на курдючном жире лук, снимает пену с мясного бульона. В кипящих недрах бултыхаются бледно-зеленые шарики алычи. Сегодня готовим кузу чорпасы. Роскошное блюдо с уймой холестерина. Вредно, но вкусно…

При готовке моя турецкая подруга сдабривает пищу историями из собственной жизни. Вкусно, патриотично, капельку грустно. «…Становится смешно, когда слышу, что турчанки — для многих забитые женщины с тяжелой ношей ислама. Мы такие же женщины, как и все женщины. Со своими счастьем, любовью, страданиями, радостями. Да, я верующая. Горжусь этим. Верю в Аллаха всем сердцем. Он, кстати, многое мне прощает. Я не покрываю голову, курю кальян, не прочь выругаться. Ну, скажи, как, работая редактором, можно быть безгрешным? Главное — душою, совестью чиста перед Всевышним. Если я хожу в мечеть, это не говорит о моей отсталости. Это моя вера… Я — женщина Турции Ататюрка. Он был первым нашим президентом, в значительной степени изменил положение женщин. С 1923 года женщины стали избираться в парламент. Затем при нем вышел закон о единобрачии… Сегодня турчанки такие же полноправные граждане страны, как и мужчины. Хотя в других городах Турции проблема нарушения прав женщин, конечно, есть. Увидишь, со временем она сойдет на нет…»

…В бульон добавляются каштаны, мелко нарезанный укроп, душистый чабрец, ватные куски отварного мяса ягненка. Шинай готовит чобан-салаты, взбивает миксером айран. «Ребята, к столу!»

2

…Какая разница, о чем или о ком?

Неужели, чтобы выговориться, требуется повод?..

…Город души не окутан исключительно дымкой идиллии. Стамбул, как и все бурлящие мегаполисы, предоставляет шанс стать счастливым немногим. Десятерым из сотни. Стамбул — как лотерея. Или совсем не везет, а если везет, то крупно. Узнаешь о выигрыше не сразу. Чтобы заветный штрих-код стерся, нужно время. Первый день, неделя, месяц в Стамбуле обманчиво безоблачны. Колорит Востока, шум прибоя под аккомпанемент чаек, звучание азана, свобода порывов, могущественная Голубая мечеть… За умелой декорацией сказочного Стамбула затаилось жестокое закулисье большого города. Та самая оборотная сторона медали. Она есть у всех. И у людей, и у городов…

…Бездомные кошки его лучшие друзья. Он кормит их остывшим мясом донера — на утренней прохладе коричневые кусочки покрываются мутно-белым налетом. На откусанном хлебе контуры его помады — жирно-фиолетовой, с блеском… Кошки на улицах Стамбула — толстозадые богини с сытыми глазищами. Настоящие аристократки. Один раз прогонишь — второй раз не подойдут. Развалятся на капоте припаркованной машины, будут сверлить взглядом, мол, жадина-говядина, мог бы угостить… Лохматые создания верны ему. Их не волнует, какой он сексуальной ориентации, какая боль затаилась в душе, какая болезнь обостряется в засыхающих венах. Для них он — друг-кормилец… Одна полысевшая рыжая кошка расположилась на плече, облокотившись толстым телом об его голову в зеленом парике. Менее полная серая бестия нагло уселась на колени, поигрывая со свисающими, бордовыми бусами. Он курит сигарету. Жадно затягивается. Шмыгает носом. Левой рукой кормит верных подруг. Они вяло разжевывают куски баранины — мяукают, чавкают, высунув кончики языков…

…Он — трансвестит. Их в Стамбуле тысячи. Его зовут Хасан. Называют — Эсмеральдой. Двадцать четыре года. Полноватый парнишка, совсем не женские черты лица. Сморщившийся шрам на подбородке. Накладные ресницы, тени дождевого оттенка. Много помады. Гладко выбритое лицо под слоем пудры. Белки глаз покрыты тоненькими красными паутинками… Мы познакомились девять дней назад. Во время утренней прогулки с Айдынлыг. Она, любопытная Варвара, подбежала к Хасану, виляя хвостом. Он замер. Спустя минуту протянул бритую руку. Погладил Айдынлыг, грустно посмотрел на меня. «Однажды тоже завел собаку. Дворняжку. Погибла от опухоли, когда мне было двенадцать. На следующий день после моего дня рождения. Ненавижу слово „была“…» — промолвил Хасан хриплым голосом на хорошем турецком.

Заглянул в его глаза. Смятение, усталость, пустота. Больше ничего. Обычно обхожу подобных персон стороной. Не из-за негативного отношения. Между мной и ними — огромная пропасть. Что может нас связывать?.. Совсем недалеко просыпается Босфор, медленно рассветает, солнце готовится к очередному дню. Чувствую, что человек хочет рассказать. Какая разница, о чем или о ком? Неужели, чтобы выговориться, требуется повод? Присел рядом на камень. Айдынлыг ревностно принюхивается к кошкам. Он предложил сигарету…

…Хасан родом из Тебриза. Два года назад сбежал в Турцию. В летний период работал официантом в Анталии. Пришлось бросить работу. В приличные заведения радикальных трансов не берут. Хасан кинулся на поиски счастья в Стамбул. Добрался. Уже год здесь. Снимает комнату на окраине. Скрывается от закона — виза давно просрочена. Хасан счастье в городе души не нашел. Зато нашел немало клиентов в дешевом баре «Generation». «Клиент на клиента не приходится. Кто-то заплатит хорошо, потом отлупит. Кто-то неплохо отблагодарит, но из-под него живым не вылезешь…» Эсмеральда делится без стеснения. «Это жизнь. У каждого она своя. Прав, аби?» Он снова затягивается сигаретой. Умиляется Айдынлыг. Добавляет «спасибо». За что, спрашиваю? «Еще бесплатно меня никто не слушал». Заливисто хохочет. Два крайних зуба золотые… Жестокая правда жизни. Такое бывает…

…Хасан говорит о тоске. По Ирану, «по этой чертовой, дикой стране». Его ностальгия кофейного цвета. На полотне ностальгии — фотографии пожилой мамы. Зовут — Хабиба. Она не смогла принять такого «проклятого» сына. Выгнала из дому, ругалась, кричала «вон», предварительно закрыв дверь, ставни. В Иране нетрадиционная ориентация — смертельный грех. Женщина один сплошной грех, если родила такого сына… Хабиба ругалась, а потом плакала, обнимая Хасана. Целовала, снова ругала… Мать есть мать.

…Стамбул не подарил Хасану счастья. Он так же, как и я, верил в этот город. Увы, лотерея оказалась пустышкой. Выигрыша нет. «Иногда плачу. Плачу наедине с Босфором. Он последняя надежда… Если решу покончить с собою, то утоплюсь в Босфоре. Только он не осуждает. Он, теперь и вы… Спасибо вам. У вас восхитительная псина»…

…Хасан исчез. Испарился в воздухе. Лишь на холодном камне лежал донер с отпечатком его помады. Рыжая кошка готовилась слопать угощение, хотя была сыта. Как-никак ее лотерейный билет сегодня оказался выигрышным…

3

…Пыльца с цветка ее улыбки проникает в меня через дыхательные пути, делая счастливее счастливого…

— Ты скучал?

— Конечно. Ты?

— Нет.

— Ничего для тебя не значу?

— Дело не в этом. Как можно скучать по своей частичке?! Ты часть меня. А частичкам все равно суждено воссоединиться. Что бы ни случилось.

— Спасибо, родная. Почему нам не повезло встретиться раньше?

— Я жила в Анкаре, ты в Баку. Словом, жили вне Стамбула. Именно он связывает сердца, которые должны быть связаны, но по ряду причин порхающие порознь.

— Сейчас мы тоже разлучены. Ты в Анкаре, я в Стамбуле…

— Ты прав. Но теперь, после первого воссоединения, расстояния не помеха. Сорок минут авиаперелета для нитей душ пустяк. Поверь, они могут тянуться бесконечно…

— Скажи, почему не пишешь?

— Так надо.

— Почему? Так дорожу нашей дружбой…

— Мы не должны зависеть друг от друга. Зависимость убивает дружбу.

Надо научиться жить друг без друга. Чтобы разлука не становилась болезненной…

— …хочу получать твои письма. Они другие, сказочные…

— Ты без того их получаешь. В иной форме. Мысленно. Ты проникаешь в мое сознание. Я — в твое. Невольно от нас самих…

— Точно-точно. Знакомые ощущения…

— Кстати, храню твой портрет на столе своей комнаты. Мною же нарисованный. Каждое утро его, то есть тебя, приветствуют лучи солнца. В Анкаре солнце необычное. Не приторное, душистое…

— Поэтому мне так солнечно…

— Так будет всегда. Люблю тебя.

— Люблю еще сильнее, сестричка.

* * *

…Говорит глазами. Живет в себе. На поверхности только вселенская любовь к миру. Она слышит, казалось бы, невозможное. Гул всех морей мира, пение всех птиц земли, движение сонных облаков, писк прожорливых пингвинят. Гюльбен — бескрайний океан звуков. В него сливаются реки жизненных нот. Если бы она стала писателем, то ее слог превзошел бы все слоги мира. Она рисует большие полотна. Каждый мазок — тончайшая деталь мира. Станет ли великим художником? Покажет время.

…Воскресный день с Гюльбен провожу в Эски-хисаре. В удивительном городке на юго-востоке Стамбула. Он отмечен сотней достоинств. Вкуснейшая рыба, завораживающая пристань для яхт, музей Османа Хамди Бея. Работы последнего Гюльбен готова рассматривать сутками. Хожу следом за ней по музею великого турецкого художника XIX века, напоминаю о себе, времени, местонахождении. Она не отрывает взгляда от произведений Хамди Бея. Изредка вытирает слезы с бледных щек.

Эти слезы — слезы восхищения. «Когда смотрю на творения Хамди Бея, осознаю всю ничтожность моих каракуль. До творческого масштаба Хамди Бея не добраться. Но, знаешь, хочется сделать попытку…» Рыжеволосая Гюльбен отныне обещает посылать мне лучшие работы. «Когда стану знаменитой, продашь мои полотна, станешь миллионером…» — расцветает она неповторимой улыбкой. Пыльца с цветка ее улыбки проникает в меня через дыхательные пути, делая счастливее счастливого. Неповторимое чувство…

…Последний день перед возвращением в Анкару. Проводим у меня. К нам присоединяется Шинай. Грозится очередным кулинарным шедевром. «Все беру на себя. Продукты купила, батлыджан-эзмеси сделаю заранее, осталось сготовить мусакку. Ты займись гостьей. Приготовление пищи беру на себя». В итоге готовим мусакку всей командой. Гюльбен нарезает продольными ломтиками баклажаны, посыпает их солью на полчаса, чтобы горечь вытекла. Я нарезаю лук, обжариваю его вместе с говяжьим фаршем. Остальными процессами — обжаркой помидоров, баклажанов — руководит сама Шинай…

Это была наша последняя встреча с Гюльбен в том году. Спустя семь часов провожаем ее в аэропорту. Долго прощались. Она обнимала нас с Шинай, целовала Айдынлыг в холодный нос. Она уезжала, оставляя в Стамбуле частичку собственной души. Она уезжала, чтобы обязательно вернуться… Звучит сказочно. Но и сказки ведь придумывает жизнь…

4

…Мысли сплетались в единый венок гармонии…

…Дни рождения вне Стамбула утопали в горьком соусе пересоленных обид, подгоревших желаний, засахарившихся порывов жить иначе. Более двух десятков именин, отмеченных до созерцания Босфора, — кино другого формата. Кадры из той жизни — незнакомые изображения чужого человека. Человека с моей внешностью. Не с моей душой. Воспринимаю как пройденный этап. Другая обстановка, цели, побуждения. Теперь жизнь в настоящем с прицелом в будущее…

…Эпизод из той жизни. Шумный джаз-клуб наполнен родными людьми. Задуваешь свечи на трехъярусном шоколадно-персиковом чуде. Задуваешь под фальшивое исполнение «Happy birthday». Каждый год неизменно загадываешь одно желание — Стамбул. Когда загадываешь желание, с недоверием веришь в его реализацию. Сбывается, действует, получается. Таков результат многолетних испытаний. Верьте в желания — таков мой итог на сегодняшний день. Итог, подведенный в обретенном Стамбуле. Каждая секунда с мыслей о вере — еще один шажок в сторону ее постижения…

…Мои дни рождения в городе души — фонтан искрящегося счастья. День, когда хочется растянуть минуты. День, когда по дому кружит аромат восточных вкусностей. День, когда вокруг люди, прошедшие с тобою сложный путь. День, когда вокруг люди, которых обрел на пути к счастью… Подготовка к знаменательному дню стартует за два дня заранее. Первым делом поездка за покупками. Без Шинай — дивы турецкой кухни — не обойтись. Сбегаем вместе из офиса, предварительно отослав секретаршу Мелек на разведку. «Глянь, заперта ли дверь комнаты шефа». Получаем зеленый свет в виде подмигивания. Через мгновение несемся по мраморным лестницам вниз. К выходу. Сдерживаем хохот. Наши руки скользят по холодным перилам, полы пальто разлетаются на легком ветру, в пальцах звенят ключи от машины. Через еще одно мгновение — едем в «Пежо» по направлению к большому базару Стамбула. За окном свежесть утреннего дня. Подростки в разноцветных касках катаются на роликах, пухленькая старушка с лиловыми волосами выгуливает таксу, усатый торговец газетами выкрикивает сенсационные заголовки «Хуриета»…

Второй этап начинается вечером, после работы. Собираемся в маленькой квартирке Шинай, где создаются будущие изыски. Айше отваривает рис для пудинга. Афет моет пузатые помидоры для пастушьего салата. Гюльбен, тайком подкармливая Айдынлыг, нарезает инжир для десерта ашурэ. Чернобровый корректор Мустафа обливается слезами за чисткой лука. Золотистые шкурки разлетаются под вздохами вентилятора. Все работают, за исключением самой Шинай. Она, словно рабовладелец, прогуливается между столами. Пристально наблюдает за процессом. «Гюльбен, доченька, нарезай инжир маленькими кусками. Ашурэ должен обладать девственной нежностью…» «Не держи рис долго в воде, Айше. Он набухнет, потеряет природную изысканность. Не зря бабушка твердила, „кто передержит рис в воде, у того набухнет совесть“.» «Эй, будущий именинник, а ну-ка бросай халтурить. Разделывай баранину быстро, с любовью. Когда нож долго контачит с мясом, оно дряхлеет…» Молча повинуемся. Повинуемся, жалея Шинай. Ведь завтра ей потом обливаться у плиты…

До начала праздника три часа. Блюда приготовлены. Шинай поехала в школу за дочерью, Мустафа с Альпером расставляют мебель. Афет отправилась встречать тетушку Нилюфер. Мы с Айше направляемся в аэропорт Ататюрка. Через час приземляется самолет из бакинского аэропорта Бина. Спустя полтора часа — из Шереметьево. Из холодной столицы приезжают друзья — Ольга с Сашей, Владик, Евгения с сынишкой. А дух Каспия ко мне везет мама с компанией из шести человек… Счастливый день. Поистине счастливый.

…Шинай превзошла себя. Стол ломился от яств. Мысли сплетались в единый венок гармонии. Вино дурманило головы. Мама улыбалась со слезами на глазах. «Мой сын нашел счастье…» — тихо сказала она, подняв бокал с напитком гранатового оттенка. За окном дремал вечерний Босфор, дельфинята затеяли чехарду недалеко от берега, чайки пели колыбельную большому городу…

…Под конец вечера всей компанией вываливаемся на балкон, взглянуть на подмигивающие нам звезды. Одна из них, сделав кувырок в ночном небе, устремляется вниз. За считаные секунды во многих точках необъятного Стамбула загадываются желания. Разные желания разных людей с одной целью — стать еще счастливее…

5

…Аллах выслушивает, разделяет, успокаивает.

Он Друг, а не Всевышний…

…Коренная турчанка с израненной душой. На лице постоянная сосредоточенность. Тонкие губы. Контуры обведены розовым карандашом. Лучистые глаза. Длинная челка, укрывающая лоб. Зовут Сена. Ей двадцать шесть. На вид не более двадцать. Лишь услышав хрипло-меланхоличный тембр голоса, понимаешь — человек старше. Голосовые связки Сены обвила лоза тоски, прорастающая из души хрупкой девушки большого города. Много курит. Зажигает сигарету. Максимум три затяжки, бросает. Спустя десять минут снова закуривает. По аналогичному сценарию. Через пару часов под ногами поле окурков. Рассматривает «бычки», улыбается. «…они похожи на десятки человеческих жизней, потухающие внезапно. На самом расцвете. А я, как Бог, над ними…»

Сена одевается исключительно в зеленую одежду. Зеленая куртка с молочно-фиолетовой подкладкой, зеленые брюки с бархатистыми мокасинами. Тени глаз — темно-зеленые. «…цвет ислама. Пророк Мухаммед любил этот оттенок…» Она пришла в религию пять лет назад. До этого не молилась, называла «старомодными замашками». Теперь объясняет иначе: «Тогда просто не понимала». «Моя вера отлична от веры масс. Мой Аллах выслушивает, разделяет, успокаивает. Он Друг, не Всевышний… Курю, не покрываюсь. Грехом не считаю. Думаю, на небесах со мной солидарны». Ее ислам немного детский. Возможно, с долькой несерьезности. Для нее Аллах мудрый старец с седой бородой, восседающий на троне из сгустков облаков… Между словами Сена выдерживает длинные паузы. Массирует правый висок. Ковыряет длинным ногтем мизинца подбородок. Попеременно заглядывает на дно моих глаз. «…там вижу необычайное спокойствие. Будто ты долго шел по пустыне в поисках воды. Наконец после мучений отыскал родник… В первый раз взглянув в твои глаза, заинтересовалась тобою, подошла в том парке, помнишь? Мне интересно, как ты думаешь, размышляешь…»

…Несколько раз в неделю встречаемся в бежевой кафешке в районе Таксим. Подолгу болтаем. Бывает, не здороваемся при встрече. Сразу присаживаемся за круглый столик, приступаем к обсуждению чего-либо, словно спешим познать друг друга… В прошлом году Сене удалили одну из почек, в позапрошлом прооперировали нос. Сейчас воспалился лицевой нерв. «К врачу хожу чаще, чем в мечеть. Причиной моих заболеваний называет нервы. Настаивает усиленно лечиться, рано ложиться спать, бросить курить, питаться заячьей едой, то есть зеленью, овощами… Ненавижу врачей. Но бабушка заставляет. Каждый раз умоляет одеться, берет за руку, и мы не спеша направляемся в клинику… Бабушка говорит, я ее последняя надежда. Она — моя тоже». Сена признает сложность собственного характера. Оправдывает сие знаком зодиака. «Близнецы немного ненормальные. Два лица, четыре глаза, две пары ушей. Ну скажи, как создания с подобными параметрами могут обладать нормальным характером?..»

…Она первый человек за мою стамбульскую жизнь, ненавидящий современную Турцию. Она злится, когда называю Стамбул «городом души». Она называет Босфор «засорившимся болотом». Она недовольна современными турками. «Теперешние турки потеряли лицо, пропитавшись веяниями Европы. Появилась навязчивая продвинутость, причем беспочвенная». Удивлен, где-то возмущен, совсем не разочарован. У каждого своя позиция. Субъективная… Интересуюсь, почему она не уезжает из Турции? «Поверь, уеду. Скоро. Здесь как-никак Родина. Как пять пальцев знаю каждую улочку. Поэтому уезжать в никуда глупо. В ноябре по работе отправляют в Лондон. Глубже изучаю английский, тамошнюю культуру. Не собираюсь терять своего лица. Я турчанка! Горжусь этим. Люблю Турцию, ненавидя современную атмосферу Турции…» Смотрю на Сену. Смотрю, убеждаясь, что Турцию можно дико любить либо дико ненавидеть. Нейтрально относиться невозможно… На сегодня мы прощаемся. В пятницу Сена приглашает в гости. Соглашаюсь. Ведь нам есть о чем поговорить…

6

…Никогда не отпускай надежду.

Держи рядышком, верь в ее силу…

…Каждый год во второй половине декабря она исчезает. Как только календарь приступает к отсчету последних пятнадцати дней уходящего года. Четырнадцатого числа ее еще встретишь в подъезде или в ближайшем супермаркете. Пятнадцатого Нюргюн внезапно испаряется. Становится невидимкой с плачущими глазами… С того дня с лестничной площадки доносится женский плач. Как правило, глубокими ночами. Это Нюргюн, хотя все знают о ее отсутствии в Стамбуле. Сама исчезает, душа остается. В этом доме. Здесь она вырастила покойных сыновей. Их забрал к себе Аллах. Остались лишь фотографии на стенах гостиной, затаившаяся внутри тоска, погрустневшая болонка Бейби. Верная псина до сих пор ждет у порога. Ждет шестой год возвращения молодых хозяев… Среди мусульман есть поверье: «Хороших людей Всевышний забирает рано». Проверенные веками слова успокаивают расколотую душу Нюргюн. «Они в раю. Там хорошо, правда?..»

…Ей пятьдесят два. Коротконогая толстушка с пушистыми ресницами. Сладкие ямочки на щеках. Вечно над губой капельки пота. Носит косынки ярких цветов. Чаще небесного оттенка. Она моя соседка по лестничной площадке. Она, муж Огуз, две дочери. Семья Кутлуэр удочерила сирот два года назад. Тогда брошенные в приют девочки-близняшки были годовалые. Нюргюн с Огузом отыскали в себе силы, начали с начала. Перевернули сырую от соленых слез страницу… О трагедии упоминают редко. Все и так знают. Двое молодых сыновей семьи Кутлуэр — Гокхан и Гурхан — погибли в середине декабря 2000-го. Во время землетрясения в турецкой провинции Конья. Шесть ударных баллов. Много слез, запах смерти, моросящий дождь. Гокхана и Гурхана завалило обломками рухнувшего минарета. Они были близнецами. Родились с разницей в две минуты…

…Сыновья отправились в Конья десятого декабря. По работе. Ехать не хотели. Мать тоже противилась. Из-за странного сна. Видела саму себя. Плачущую. С глаз стекали слезы. Кровавого оттенка. Она плакала, восседая на обломках разрушенного колодца… Шеф текстильной фирмы, где работали Гокхан с Гурханом, настаивал на командировке. Пришлось ехать…

Тяжелая история, рассказанная мне всего один раз. Она делилась болью без слез, без истерик. «Смирилась. Ради Огуза, себя. После смерти мальчишек чуть с ума не сошла. Дважды пыталась покончить с собою. Спасли соседи. После похорон поседела. Потом полысела. Поэтому ношу косынку…» Нюргюн вернул к жизни снова сон. Под утро к ней явились сыновья. Красивые, здоровые. «…Они обнимают меня. Рыдаю, целую, нюхаю их. Тем временем они тихо шепчут, мол, мама каждая слезинка для нас невыносимая боль. Не переживай, отпусти нас… Проснулась с криком. С тех пор не пролила ни одной слезинки. В тот день дала слово начать жить заново. Мне пятьдесят два. В душе тридцать…»

…В день смерти сыновей Нюргюн уезжает в Конья. Одна. Минарет восстановили. На месте трагедии она не плачет. «…там я с ними общаюсь. Слышу их. Они слышат меня…»

…Называю ее великой женщиной. Нюргюн победила боль. Не каждый так смог бы. Не каждая женщина смогла бы заново стать женщиной. Стать матерью… Каждое утро провожает дочерей в школу. Пересекаемся недалеко от нашего дома, где выгуливаю Айдынлыг. Нюргюн, приветливо кивая, кричит мне: «Пусть Бог благословит твой день!» Улыбаюсь ей — сильной, счастливой женщине. Рядом шагают близняшки в розовых куртках. Они так похожи на маму. Они настоящая семья. Семья Кутлуэр, возродившаяся заново…

«…Сынок, никогда не отпускай надежду. Держи рядышком, верь в ее силу, лелей ее. Она в нужный момент обязательно ответит взаимностью». Правдивая философия великой женщины. Настоящая философия, написанная жизнью…

7

…Затаившиеся противоречия — отголоски тяжелого прошлого. Прошлого, когда нельзя было давать слабину…

…Обижалась, когда ей дарили цветы. Не имеет значения, какие. Даже если тюльпаны. Не имеет значения, по какому поводу. Даже если на день рождения. «Цветы — дорогое удовольствие зимой. Не стоило тратиться. Лучше бы мне сладостей купили…» Она говорила не так, как думала. Она была не такой, как думали многие. К примеру, сладости любила готовить, но не есть. К примеру, цветы обожала больше всего на свете. Особенно тюльпаны. «Больно получать столь прекрасные создания мертвыми. Когда дарят сорванные тюльпаны, будто удар в спину наносят. Значит, ради моего дня рождения их лишили жизни?..»

…Сентиментальность прятала на самом дне колодца души. Старалась не показывать. Плакала наедине с собою. В одиночестве могла обливаться слезами за просмотром мелодрам, хотя на людях отдавала предпочтение комедиям. Эти затаившиеся противоречия — отголоски тяжелого прошлого. Прошлого, когда нельзя было давать слабину. Прошлого, когда забываешь, что ты женщина. Мужчиной на войне быть легче. «Если покажешь себя слабой — проиграть битву ничего не стоит. Жизнь не любит слабых. Тяжело такое говорить. Но это так». Хотя тяжелые камни судьбы давно утонули в океане бытия, она продолжала бороться. Неизвестно с кем. Скорее с собственным прошлым…

…Ее звали Лале. В переводе с турецкого «тюльпан». Моя бабушка, мамина мама. Теплые руки, карие глаза. Длинные волосы, закрашенные хной, заплетала в косу. Смуглая кожа, приятно пахнущая имбирем. Сильная женщина-Скорпион с турецкими корнями, прожившая больше половины жизни на окраине Баку. В трехкомнатном доме с зелеными дверями. В Шуваланах — небольшом живописном поселке под самим солнцем, на берегу Каспия…

…До последнего вздоха скучала по Стамбулу. Ей снились Дворец Долмабахче, босфорские дельфины, мост Ататюрка. Ей слышался голос муэдзина с минарета, балаган Египетского базара Стамбула, где пахнет специями. Там под ногами трещат зернышки кунжута, струйкой высыпавшиеся из мешка торговца. Бабушка Лале называла Стамбул «городом снов», Баку — «городом реальности». Два города одной религии смешались в разуме, как две национальности в ее бурлящей крови. Мать Пярзад, моя прабабушка, родилась в Анкаре, в восемнадцать лет выскочив замуж за коренного бакинца. «Если бы Баку не был бы так схож со Стамбулом, наверное, с ума сошла бы от тоски…» Вырастив в нищете двух дочерей, она пожертвовала многим. Переступала через собственные чувства. Убегала из любимого города, в котором лишилась единственной опоры — мужа Ахмета. Лале ненавидела жаловаться, сетовать на потери прошлого, незажившие раны настоящего. «Зачем ныть перед людьми? Все что случилось, случилось со мной. Других касаться не должно». Настоящая категоричность Скорпионов…

…Последние годы жизни бабушка жила одна. «В своей скорлупе». Лишь по воскресеньям — день открытых дверей. Для родственников — поклонников ее непревзойденной стряпни. Много готовила турецких блюд. Долма из фарша скумбрии, имамбайылды, сырный пирог «Тепси». Плюс домашнее абрикосовое вино, бродившее в прохладном подвале…

…В бабушке Лале мусульманские устои прекрасно уживались с современностью. Уживались вопреки возрасту, менталитету, сплетням. Она выкуривала в день пачку «Мальборо», по поселку передвигалась на красном «Тофаше». Наряду с мугамом слушала попсу, восхищенно называя Мадонну «еще той развратницей». Она понимала меня, делилась мудростью, поддерживала наперекор родителям. Двери бабушкиного дома оставались открыты для меня в любой день. С наступлением весны частенько заезжал к ней на шор-гогалы. Готовили эту праздничную, круглую выпечку под открытым небом. В саду, где росли грушевые, ореховые деревья. Бабушка тонко раскатывала тесто на слои, щедро смазывала их темно-желтым растопленным маслом, укладывая друг на друга. Тем временем за сладкой беседой я смешивал в медной чаше нежнозеленую начинку из аниса, тмина, корицы, черного перца, куркумы. В пепельнице дымились две сигареты, забытые нами за громким спором о жизни…

…Ее уже нет больше десяти лет. Бабушка умерла во сне в семьдесят два года. Без мучений. Редко хожу к ней на могилу. Больно. А если иду, то обязательно с тюльпанами.

8

…Она просто большая. Аккуратно полный человек с сердцем из вишневого желе…

…Чем меньше остается дней до Шекер-Байрам, тем сильнее обостряется ее депрессия. Когда город души отмечает ежегодный праздник сладостей, не выходит из дому. Обнимает белыми ручками таксу Барта, проливая слезы над очередным номером кулинарного журнала «Софра». Ненависть к Шекер-Байраму обостряется по мере увеличения массы ее тела. В эти дни над Стамбулом витают облака с ванильно-миндальной отдушкой. В скромных кондитерских образуются очереди: занятая часть жителей, не успев испечь угощенья, покупает лукум, миндаль в сахаре, воздушные печенья, пахлаву. Взбудораженные детишки караулят двери домов: вот-вот придут родители со сладкими подарками. Как говорят турецкие педиатры, в дни Шекер-Байрама в организмах шестидесяти процентов детей Турции просыпается диатез. Пока у малышни краснеют щеки, у некоторых взрослых, заплывших в ожирении, обостряется булимия…

…Ей двадцать восемь. Турчанка со сказочно-кукольным личиком. Маленькая голова на большом теле. Крашеные золотистые кудри, спадающие на округлившиеся плечи. Ее зовут Ширин, в переводе с турецкого значит «сладкая». Пышную фигуру подруги не назову уродливой. Без выпирающих прослоек жира. Она просто большая. Аккуратно полный человек с сердцем из вишневого желе. Элегантно одевается. Широкие накидки, полудрагоценные бусы. Ногти сливового оттенка. Непременно ободок на голове.

…Шекер родилась в Измире. В семье известного кондитера Чичек Шеньюз, прославившейся изысканной пахлавой из восемнадцати почти прозрачных слоев теста. Вместо фисташек посыпала слои грецкими орехами, небольшим количеством миндаля, щепоткой размельченного мускатного ореха. Поговаривают, сам Ататюрк был пленен кондитерским даром Чичек…

…Тридцатидвухлетняя Шеньюз произвела на свет первую дочь раньше срока. Во время кондитерского колдовства. Прямо в небольшом цеху, на застеленном ковром полу. Принимала роды одноглазая помощница Долунай, впоследствии получив статус «второй мамы» малютки. Пока Ширин покидала материнскую утробу, на плите булькал жидкий шоколад, а жирная Айя, запрыгнув на рабочий стол, пудрилась в ванильных сугробах. Черная шерсть кошки мигом побелела… С детства Ширин предрасположена к полноте. К четырем годам девочка напоминала восхитительного поросенка. Укачивая ее на руках, бездетная Долунай заработала остеохондроз…

…Познакомился с Ширин в клубе «Мах» курортного Бодрума. На зажигательном шоу Сердара Ортача, когда от накала публика танцевала на стульях, столах. Причем сам мелкий Ортач не прятался за кордоном охраны. Наоборот, тянулся к публике, лихо отплясывая под свои же миксы… С тех пор прошло два года. Два года дружбы с Ширин-Водолеем. При всей непостоянности она верный друг. Встречаемся не часто. Созваниваемся чаще. Как минимум раз в день. В качестве приветствия Ширин напевает в трубку какой-нибудь хит, которым на тот момент пропитана с головы до ног. «Эй, слышал новую вещь Джандан? Офигенные слова. Написал поэт Умит Аксу. Вот послушай. Agkomoz leke-siz olmaloydo, gβphesiz olmaloydo… affedemem ben büyleyim…»[31]

…Полноту Ширин обсуждаем часто. Наедине. Во время совместных посиделок. Готовим хавуч кёфтеси. На русском блюдо называю «морковными котлетами». Взбивая сметану с чесноком, лимонным соком для соуса, Ширин делится «диетическими» планами. «Обещаю с завтрашнего дня сесть на диету. Никаких жареных котлет. Все парное. Откажусь от кофе, перехожу на жасминовый чай. Вот, запомни, с завтрашнего дня — новая жизнь. Клянусь собою!» Как правило, «завтрашний день» растягивается на неопределенный срок. Срок, пропитанный запахами высококалорийных блюд. Совесть Ширин просыпается лишь в начале года, ближе к Шекер-Байраму. Осознавая, что от праздничных угощений разнесет еще больше, подруга запирается дома, опустошает холодильник. Целыми днями уплетает листья салата с лимоном…

Вот и сегодня, заметив отсутствие подруги, еду к ней. Еду с поводом. Он нас обоих воодушевит на «подвиг». За последний месяц мой вес поднялся до отметки 92 при росте 184. Пора ограничивать себя в еде. Вместе с Ширин. Конечно, с турецкой кухней осуществить план сложно — почти в каждом блюде присутствуют «запрещенные» продукты. Например, в тот же хавуч кёфтеси добавляют муку с хлебными крошками, в бегенди-тавук помимо курятины с баклажанами входит сливочное масло. Однако Стамбул — город овощей, фруктов. Самое главное — баклажаны есть круглый год. С ними легко можно импровизировать. Справимся…

9

…Время от времени ходит «налево».

У него буйный темперамент Овна…

…На загорело-волосатой руке крупные часы знаменитой марки. Синие стрелки на фоне оранжевого циферблата. У него грустный вырез глаз, губы вишневого оттенка, трехдневная щетина. Одной рукой держит бокал с пивом. Пенка янтарного напитка успела рассеяться, пока он рассматривал свежий номер мужского «Эскуаира». Турецкое издание с фотографиями нетурецких девушек. На голубой обложке обнаженная блондинка, зажавшая длинными пальчиками сосок пышной груди. «Uzun zamandōr iyi bir Úpβcβk yakalayamadōm… Aranōzda gÚnllβ olacak biri varsa ben hazōrōm»[32]. Манящий заголовок жирно-желтым шрифтом. Аппетитную богиню зовут Уитни. Именно Уитни, не Акгюль или Гёксель. Турецкие издания не публикуют ню-фотографии местных девушек — один из мусульманских устоев. Перечитывает заголовок. Улыбается сквозь дым моей сигареты. Заблестели глаза. «Не отказался бы стать одним из добровольцев…» — протягивает он. Ухмыляюсь в ответ. «Я бы тоже…»

Ему двадцать шесть. Зовут — Махсун. По-дружески называю Максом. Не обижается — турки всегда уважали Европу. Махсун работает спортивным обозревателем в газете. Плюс небольшой частный бизнес. Зарабатывает около трех с половиной тысяч долларов в месяц. По стамбульским меркам неплохо. Без шика. Женат на милой девушке из турецкой провинции. За него сделала выбор мама. За ним оставалось дать согласие. Девушка отличная хозяйка — готовит отменно, каждый вечер преданно встречает мужа с работы. Махсун садится за стол. Она присаживается рядом с ребенком на коленях. Пока муж ужинает, Бирсен рассказывает о прошедшем дне. О том, что водила сынишку к педиатру, которая посоветовала подкармливать его смесью помимо грудного молока. О том, что с грядущего месяца поднимут цены на бензин одновременно с общим повышением зарплат. Одним словом, бытовые прелести из жизни домохозяйки. Бирсен считает себя счастливой женщиной. Покинула провинцию, переехав с красивым мужем в Стамбул. У нее растет смысл жизни — ребенок. Если Аллах позволит, родит дочь — помощницу, надежду. Собирается получать высшее образование — через пару лет подаст документы на филфак…

Махсуна с Бирсен их совместная жизнь устраивает. «Грех жаловаться, брат. Она хоть и деревенская, но очень чуткая девушка. Знает, когда молчать, когда говорить. Золотые руки, доброе сердце. Уважает меня. Уважаю ее. Она прежде всего мать моего ребенка, потом — жена. Уверен — проживу с ней до конца дней. Свое семейное счастье я нашел. Не зря доверился матери…» Слушаю его, пытаюсь понять психологию рядового турецкого мужчины. В какой-то мере она мне близка — оба мусульмане. Одно не могу понять. Неужели Махсун, видный парень с отличным образованием, юмором, не мог жениться по любви? «Как-то не получилось. Честно говоря, особо не стремился. В студенчестве встречался с одной узбечкой, работающей здесь по контракту в переводческом центре. Она была божественна. Чего только стоили ее миндальные глаза. С ума сходил. Летал от любви… Наши отношения длились два с половиной года. Она должна была возвращаться на родину. Я хотел на ней жениться, но она противилась переезжать в Турцию. К тому же тогда связывать себя узами брака было рановато. Я учился, впереди жизнь, нужно карьеру делать плюс разные нации… Расстались тяжело. До сих пор, целуя жену, представляю перед собою ее. Грех так думать. С правдой надо уметь мириться…»

…Познакомился с Максом в первых числах сентября прошлого года. На церемонии обрезания — сюннете — семилетнего сына нашего общего друга. Посещать такие мероприятия неприятно. Воспоминания из собственного детства захлестывают, когда так же пришлось терпеть боль этого обязательного для каждого мусульманина таинства. Но если пригласили, идти нужно обязательно, захватив с собою подарки, полагающиеся «виновнику торжества». Хотя ребенку в эти мгновения точно не до подарков. Его одевают в шикарный костюм с лентой через плечо. На ленте — арабское изречение «машалла»[33]. В подобном одеянии мальчугана везут к сюннетчи — специалисту, совершающему болезненно-мимолетную процедуру обрезания… Всегда возмущался тем, что у мусульман обрезание обычно делается не при рождении, а в сознательном возрасте. Мой дед объяснял сие следующим образом: «Сынок, такое испытание призвано вооружить будущего мужчину необходимой стойкостью. Уже тогда мальчик должен быть мужественным, не бояться боли…»

…По натуре Махсун личность скрытая. О себе говорит мало, обходит острые углы стороной. Улыбаясь, переводит тему разговора. «Тебе почему-то доверяю. Всегда мечтал о брате, в результате получив сестру. С ней никогда не ладили. Поэтому рано зажил вне дома. Пошел учиться, свободное время работал официантом, занимался атлетикой… Сейчас у меня много товарищей. Настоящих друзей могу пересчитать по пальцам. Первый из них ты…»

…Не отрицает, что время от времени ходит «налево». У него буйный темперамент Овна. Влюбчивый, помешан на сексе. Не такой однолюб, как я. В позапрошлом году Махсун во время недельного отдыха в Анталии закрутил роман с русской девушкой. Двадцатитрехлетняя Галина. Студентка МГУ, старшая дочь состоятельной семьи. Приехала позагорать в Турцию вместе с беременной подругой. «Русские девушки восхитительны. У них такая нежная белая кожа, с ними забываешь обо всем. Признаюсь, к Гале испытывал чувства. Она отлично владела турецким, умела слушать, прекрасно целовалась. Когда расставались впервые, она сказала мне: „Требовать от тебя ничего не буду. Ты женат. Соответственно на мне не женишься. Да и не особенно хочу этого. Лучше сохраню нашу сказку в памяти…“ После сказанного, брат, еще больше полюбил Галю. Она не убивалась, не закатывала истерик, не писала из Москвы слезливых писем… Поступили как взрослые люди. В жизни все так просто. Зачем лишний раз все усложнять?! Кстати, Галя по сей день часто приезжает в Стамбул. В следующем году поеду к ней в Россию…» В последних двух фразах — ядро психологии турецкого мужчины. Психология, ключ к познанию которой теперь открыт…

…Допиваем пиво. Просим счет. Через час начинается футбольный матч. Сегодня вдоволь поболеем за «Галатсарай»…

10

…Предпочитает бросать перчатку вызова в лицо, если задевают…

…Носит исключительно джинсы. Набедренные, с выглядывающей резинкой трусов. На широком белом поясе надпись «Tommy Hilfiger». Поверх однотонных маек надевает пиджаки современного кроя. На ногах — кеды с бежевыми шнурками. Густым каштановым волосам придает небрежный вид. Смуглый. Крепкие пальцы рук. Грубое скуластое лицо с изюминкой. Таких людей называют притягательными…

Гордится собственной индивидуальностью. Говорит завораживающе, немного резко. Четко разбирается в людях — не любит закулисные игры.

Предпочитает бросать перчатку вызова в лицо, если задевают. Когда необходимо — корректный смельчак. Когда требуют обстоятельства — уличный драчун. Типичный мужчина-Скорпион. Сложный характер, восхитительная уверенность в себе. В меру амбициозный с долькой скромности…

Ему тридцать один. Зовут — Хакан. Если обратиться к турецкой социальной лестнице, то успешный мужчина. Комфортная квартира в Левенте, владелец трех кафе в этом же районе Стамбула, черный джип с блестящими боками. Хакан принадлежит к категории европейских турков с западных берегов Босфора. Раз в год ездит отдыхать в Кёльн. Для него национальные традиции — примеси прошлого. Не религиозен, верит больше в себя, чем в Аллаха. Уважает точку зрения окружающих. С интересом выслушает. Посчитает необходимым — прокомментирует…

Хакан больше четырех лет женат на русской. Двадцатипятилетняя Светлана родом из Хабаровска. Русоволосая красавица похожа на Ренату Литвинову. У нее внешность не современной девушки. Света словно сошла с черно-белых фильмов прошлых веков. Короткие ногти без лака, костлявое декольте с миниатюрной грудью. Светская надменность во взгляде. Полюбила Турцию в шестнадцать лет, когда впервые приехала сюда с матерью. Путешествуя на судне по Босфору, поклялась вернуться в Стамбул. Вернуться навсегда, забыв о холодном Хабаровске. За два года выучила турецкий, сбежала в город души. Устроилась официанткой в один из кафетериев Хакана. Так произошло знакомство…

Сейчас Светлана общается с родителями. Они смирились с желанием дочери жить иначе. Отец, твердивший, что «такой дочери-шлюшки у меня нет», теперь частый гость Светы. «Безмерно счастлива. Переехав сюда, поняла, что родилась под счастливой звездой. Стамбул принял меня. Другие русские девушки, сбегающие в Турцию за счастьем, зачастую оказываются на панели. Я же сразу устроилась на работу, встретила настоящую любовь». Светлана любит откровенничать. Она не из тех, кто думает, потом говорит. Ее речь строится на цементе из эмоций. «Честно скажу, Хакану был важен тот факт, девственница я или нет. Он мужчина-собственник. Хакан не считает жену вещью. Просто ни с кем не хочет меня делить… Хакан стал моим первым мужчиной. Горжусь этим. Я подарила себя человеку, которого люблю всем сердцем». Света в 2001 году приняла мусульманство. Для себя. Мужа религия не интересует…

…В семье все решает Хакан. Мой друг не привык к тому, что дома что-либо глобальное решается без его окончательного слова. «Друг, думаю, ты поймешь меня как мужчина мужчину. Света — моя половинка. В полном понимании слова. Не изменяю ей, стараюсь быть внимательным. Уважаю ее нацию, семью, родственников. Требую к себе ответного уважения. Когда Света куда-то уходит, то непременно звонит. Не отчитывается. Предупреждает. Это не значит, что слежу за ней. Всегда обеспокоен. Должен знать, где она, с кем. По-моему, это нормально. Женщина должна чувствовать заботу».

…Дружу с ними больше года. Впервые разговорился с Хаканом на дне рождения Шинай. В ресторане Девичьей башни. Быстро нашли общий язык. Как-никак, принадлежим одной водной стихии. Как выяснилось позже, Света тоже водный знак — Рак. Что удивительно, Хакан не ревнует меня к супруге. Доверяет. Для турка важно, как произошло знакомство с его родными. Если глава семьи сам ввел человека в личный круг, значит, вопрос о доверии исчерпан. Не удивлен. Обычный мусульманский подход…

…Вчера Хакан пригласил нас с Шинай в гости. Знаменательный повод — Аллах наконец послал им ребенка. Светлана долго не могла забеременеть. Лечилась, мечтала, молилась. Чудо свершилось. Через шесть месяцев друзья станут родителями…

11

…Они верят в собственную победу. Они верят, что скоро в Турции зарегистрируют первый однополый брак…

…Отварную морковь измельчаю в блендере. Осторожно добавляю в оранжевую массу сок одного апельсина. Цвет становится насыщеннее. Ослепляет глаза. Будоражащий аромат знойного лета обволакивает, вгоняет в сон. Однако шум блендера возвращает в реальность. Необычайно теплую реальность, когда друзья в светлой кухне готовят морковный пирог… Пока добавляю к моркови с соком яйца, сахар, жирные сливки, Гюлер, включив духовку на разогрев, занялась тестом. Порубив ножом полпачки масла с мукой, добавляет три столовые ложки холодной воды. Тщательно «массажирует» тесто маленькими руками…

Лентяйка Дамла, спрятавшись за огромными листами «Хуриета», жадно читает заметку. Урывчато цитирует фразы, отчаянно матерясь. Злюсь: «Эй, Дам, может, перестанешь? Если халявничаешь, то хотя бы халявничай молча. Тесто пирога чувствительное. Любой негатив, как сквозняк, отражается на выпечке». Сложив газету, подруга замолкает. Внимательно смотрит, переводит взгляд с Гюлер на меня: «В отличие от вас не могу спокойно реагировать на беспредел. Вот, пишут, что семьдесят девять процентов турков против однополых браков. Какими идиотами надо быть?! Еще в ЕС вступать решили. Нет чтобы пример с Нидерландов брать, где уже шесть лет легализовали однополые союзы». Смеемся, подходим к разбушевавшейся подруге, целуем ее в широкий лоб. «Не нервничай, революционерка! Тебе плохо живется?! Лучше нам помоги, мелко натри цедру апельсина». Дамла, тяжело вздохнув, присоединяется к кулинарному процессу, напевая под нос «Kargonda superstar— sev beni, kargonda superstar — hisset beni»[34].

…Живут в Кадыкёе. Двухкомнатная квартира с желтыми стенами, оранжевыми дверями. Мягкая мебель солнечного оттенка. Пол уложен светлым паркетом. На стенах в коричневых рамках эротические работы Танера Чейлана[35]. Интерьер выбран с подтекстом. «Желтый цвет дарит уют. Когда моему гуру Гёте в пасмурную зиму не хватало вдохновения, он смотрел на природу через желтое стекло. Сама так делаю. Эффект обалденный! Начинает петь душа, будто на меня повеяло настоящим теплом», — делится Гюлер, показывая нарядную бордовую коробку с желтыми стеклышками. Она трясет ее, прислушиваясь к незатейливой песне стеклянных «медуз»…

Дамлу с Гюлер объединяет пять лет любви, верности, веры. Полюбили друг друга на последнем курсе университета в Анкаре. Хоть и город достаточно продвинутый, им пришлось сложно. Первое время приходилось стыдливо скрывать, чуть позже гордо защищаться, со временем — бросать вызов общественности. Дамла с Гюлер не принадлежат к категории сексуальных меньшинств, которые, заточившись в тайном замке счастья, увлечены собою. Эти две двадцатипятилетние девушки — активистки свободных отношений. Они строчат антигомофобные письма в госучереждения, бунтуют за равенство вместе с членами «Lambda Istanbul»[36], с чувством победы посещают церемонии «Hormone Tomato Homophobe Awards»[37]. «Не занимаемся пропагандой, как думают многие. Всего лишь защищаем наши права, пытаемся искоренить дискриминацию по признаку сексуальности. Докажем: ислам и демократия могут гармонично сосуществовать!» Они верят в собственную победу. Они верят, что скоро в Турции зарегистрируют первый однополый брак. В глубине души не разделяю оптимизма подруг. Ведь Турция, какой бы демократичной страной ни была, исповедует религию, считающую однополые отношения смертным грехом… Единожды высказав мнение, больше о нем не вспоминаю. Зачем омрачать веру близких?.. В окружении Дамлы с Гюлер немало гетеросексуалов. Что удивительно, никаких стычек на этой почве не случалось. По-моему, сие исходит от образованности обеих сторон. Каждый уважает мнение друг друга, не стремясь в чем-то переубедить.

Несмотря на войну с определенной частью общественности, они ведут комфортный образ жизни. Несколько лет назад Дамла с Гюлер перебрались в Стамбул, купили квартиру в кредит. Работают. Дамла — корреспондент рубрики «Magazin»[38] в ведущей газете страны. Часто пишет сценарии для сериалов, как правило, на основе знаменитых произведений турецких писателей. Гюлер же сотрудничает с ведущим стамбульским издательством. Переводит с английского на турецкий книги зарубежных писателей. Сейчас Гюлер доканчивает перевод «Между актами» — сложного, предсмертного романа Вирджинии Вулф…

…Как только выдается свободное время, балуем себя всякими вкусностями. Сегодня моя очередь печь. Выбор остановил на морковном пироге. В детстве мне его пекла бабушка Анна — мать папы. Помню, перед сном запивал румяно-оранжевый кусок горячим молоком. С недавних пор чаще готовлю морковный пирог, неофициально названный мною «Солнцем ностальгии»…

12

…Надо уметь взглянуть на свое отражение в зеркале, принять себя таким, какой ты есть…

…Ностальгия — частый посетитель моего настоящего. У нее волнистые волосы баклажанового цвета, большие черешневые глаза с ежевичными ресницами. На пухлых мочках ушей серебряные сережки из бирюзы. Она облачена в голубое шифоновое платье, расшитое миниатюрными топазными звездами. Босые ноги. На ногтях перламутровый лак. Ностальгия — гостья из прошлого. После переезда в Стамбул эта дама с кружащим голову мускусным шлейфом раз в полгода стучится в двери сердца. Облокачивается спиной на один из клапанов, хлопает глазами, собирает челку за ухо. Спустя мгновение госпожа Ностальгия берет за руку. Взлетаем высоко-высоко, потом ныряем в белоснежный океан из облаков прошлого…

Воспоминания в Стамбуле не отзываются болью. Здесь смело оглядываешься назад. Бесстрашно возвращаешься в грустные эпизоды минувших лет. Ностальгия шепчет, что смотреть в зеркальный мир прошлого необходимо. «Надо уметь отпустить то, что теперь позади. Надо уметь взглянуть на свое отражение в зеркале, принять себя таким, какой ты есть…»

Когда Ностальгия располагается в моей стамбульской квартире с деревянными полами, исчезаю на время из поля зрения. Домашний телефон беззвучно звонит на стеклянном столике в прихожей. Мобильный безмолвно вибрирует. Регистрирует звонящих, сохраняя в своей 128-мегабайтовой памяти номера родных людей. Зеленая ромашка аськи превращается в невидимку. Лживо оповещает о нахождении в «офф-лайне». Не прячусь. Не закрываю шторы. Наоборот, по утрам пускаю в спальню больше света, окончательно просыпаясь под шипение кофеварки. Вокруг говорящее молчание, охватившее нас троих — меня, Айдынлыг, госпожу Ностальгию…

Перед взором всплывают картинки из прошлого. Перелистываю фотоальбом с обложкой из треугольных кусочков разноцветного шелка. Вот я с Ланой на черно-белой фотографии с мутным эффектом. В кофейне в Питере. Перед нами длинноногие пиалы с тирамису. Лана обнимает меня, зажмурив глаза. У родного создания забавные ямочки на щеках и длиннющая челка, постоянно лезущая в глаза… Вот следующий снимок. Цветной. С Гюльбен. Валяемся в сугробах прошлогоднего январского снега в Стамбуле. Одной рукой она придерживает красную шапку на голове, другой — стряхивает снег с моего сморщенного лица… Вот, наконец, самая любимая фотография. Март двухлетней давности. День моего рождения. Я и мои турецкие друзья на диване из коричневого бархата. Нас шестеро. На фоне настенный плакат с «шестеркой» актеров любимого сериала — «Friends». Рейчел, Моника, Фиби, Джоуи, Чендлер и Росс. Правда, великолепное сравнение? Своего рода магическая реальность… Шесть частичек меня самого. Частички, существующие только вместе…

…Дни в компании Ностальгии проходят в режиме «slow». Смотрю на часы, наслаждаюсь отстающим ходом стрелок. Значит, драгоценные минуты счастья можно растянуть, часы — удвоить. Доказано… Побыть одному порою полезно. Чтобы сильнее начать ценить окружающую красоту. Чтобы не забывать о прошлом с верой в настоящее…

Последний вечер с госпожой Ностальгией. Утопаем в темноте ортакёйского кинозала «Galleria Prestige». На экране восхитительная история о свободе порывов. Седовласый Гир, завораживающая Лопез, чарующая Сарандон, затеявшие головокружительный танец счастья. Когда-то смотрел эту картину как «Давайте потанцуем». Теперь название звучит иначе. Слаще на турецком. «Dans edecek miyiz». И это так чертовски греет душу…

Часть III Счастье в городе души

…И славят мудрого Аллаха

Иль, совершив святой намаз,

O бранной славе падишаха

Ведут медлительный рассказ.

Где любят нежно и жестоко

И непременно в нишах бань…

1

…Рецепт один: надо верить. Верить, проживая дни без слез над утраченным прошлым…

…Ожидание личного счастья — как ожидание электрички на перроне провинциального вокзала.

Вопреки точному расписанию электричка обязательно приедет. Неизвестно когда точно. Может, с опозданием на полчаса. Может, с аварийной задержкой в связи с чрезвычайными обстоятельствами. Так и любовь. Врывается в судьбу человека вопреки жизненному расписанию. Одного посещает рано. Другого — чуть позже. Кого-то — поздно. Любовь обязательно доберется до каждого из нас. Неоспоримый факт, оспариваемый людьми без веры в себя…

«Купидоны застряли в небесной пробке». Мой ответ на вопросы о моей любви. Где-то цинично. Главное, с юмором. Ожидание любви не должно сопровождаться самоедством. Мол, вот не везет, жду ее, а она обходит стороной. Рецепт один: надо верить. Верить, проживая дни без слез над утраченным прошлым… Любовь обволокла меня в Стамбуле. Не в живописном месте, например где-нибудь на берегу Босфора. Все гораздо проще. Купидоны, вырвавшись из пробок, выстрелили в меня у овощной лавки в вечно прохладном помещении «Мигроса»[39]. Последний пучок салата, на светло-зеленых веерах которого одновременно соприкоснулись две руки. Моя, ее. Всегда получаешь то, чего меньше ждешь. Неоспоримый факт, оспариваемый людьми без веры в чудеса…

…Чуть смуглая кожа, глаза цвета зеленого кофе. Губы с прозрачным блеском. Длинные каштановые волосы, собранные в пучок на затылке. Небольшой рост, маленькие пальцы со слабыми ногтями. Чарующая улыбка с ямочками на щеках. Запах кожи сводит с ума. Он словно ветерок, наполненный ароматом тюльпанов с почти не осязаемой мандариновой горчинкой. Она прикасается к руке, и мне кажется, что в мире нет более гладкой, упругой кожи. Она надевает светлые водолазки под пиджаки с деревянными пуговицами. Она предпочитает джинсы, удобную обувь без шнурков. «Когда завязываю шнурки, такое ощущение, будто связываю свою свободу. Лучше обойтись без них». Телец по гороскопу, хотя всегда искал спутницу-Скорпиона…

Ей двадцать три. На год ее старше. Коренная турчанка по имени Зейнеп. Неплохо владеет русским. Говорит со смешным акцентом. В произношении «а» заменяет мягким «я». Называет меня «мишкой». В первый раз рассердился, сморщив лицо. «Ну, куда я и медведи, родная?!» Она улыбнулась, потерлась носом об мою небритую щеку. «Мне так хочется». Простил, поцеловал, забыл. Теперь привык… Зейнеп любит готовить. Более сложные, мясные блюда не ее конёк. Она собирает новые рецепты холодных закусок. Дегустируем вместе. Зейнеп, как и я, обожает зеленые яблоки, листья салата, оранжевые лимоны с двумя косточками. Вкус в еде объединил нас. Тяга к марулу[40] стала для нас знаменательной. «Никогда нельзя нарезать марул ножом. За исключением ресторанов, турки крошат листья руками, поливая их лимонным соком. Сталь убивает салат, уничтожая природную энергию…» В отличие от меня не предрасположена к полноте. Когда вечерами в кофейне она наслаждается карамельным пудингом, меня охватывает чувство обреченности. Грусть любимого Зейнеп погашает ложечкой сладкого. Отказываюсь, верчу головой. «Прошу, ради меня…» Соглашаюсь. «Не волнуйся, не дам тебе располнеть. Все ешь в меру. Когда поженимся, буду готовить низкокалорийные блюда. Клятвенно обещаю!» — подытоживает она. Целую. На губах сохранился карамельный привкус счастья…

Зейнеп не ворошит прошлое. Она знает о человеке из прошлого. Она знает, что не люблю посещать Кыз Кюлеси. Для меня это прежде всего башня воспоминаний. Именно здесь расставались с Аидой. Она умерла спустя полгода. Трагично. Никто не виноват. Сейчас на ее могильном камне фотография, сделанная мною когда-то в Баку, в Старом городе… История, лишь раз рассказанная Зейнеп. Я рассказывал, она молчала. Слушала, наблюдая за играющей Айдынлыг. Дул пронизывающий ветер. Только на руку. Под порывами ветра быстро засыхали капельки слез на ресницах. Когда истории подошел конец, завибрировал мобильный в кармане куртки. Пока отвечал на звонок, Зейнеп прижалась ко мне, шепча в ухо: «Все равно люблю тебя…» Телефон упал с рук на скамейку. «Я люблю еще сильнее…»

…На протяжении рабочих будней переписываемся чаще, чем созваниваемся. В дневное время спутник нашей любви — рядовая компьютерная программа. IOQ. Зейнеп пишет лаконичные послания. Рядом с каждым словом желтоголовый смайлик с сердечками вместо глаз. «Знаешь, сначала влюбилась в твой нос, потом в тебя… Он у тебя такой сладкий, аж хочется откусить». — «Разрешаю. Сегодня вечером откусишь. Кстати, куда сходим? Посмотрим „Ледниковой период“?» — «Не-е-е-ет… Лучше возьмем Айдынлыг, прогуляемся по Стамбулу. Хочу дышать с тобою воздухом одного пространства… Да и на ужин ты обещал свой носик»… Переписываюсь, смотрю на часы в правом углу монитора. Потерпи, еще два с половиной часа. Ну что такое два часа по сравнению с двадцатью четырьмя годами, прожитыми без нее?..

2

…Нас разделяет максимум десять шагов, а мне уже нестерпимо хочется бежать к ней…

…Наши сердца переплетены ванильно-имбирными нитями, покрытыми румяной корочкой. Наши поцелуи отдают освежающим вкусом тмина, делая чувства жаркими. Наши прикосновения нежны, словно бордовые волокна шафрана. Не допускаем резких движений — все с восточным изяществом…

Встречаемся в укромном парке. Недалеко от центра. В небольшом зеленом мирке распускаются бутоны ароматов. Южные оттенки жасмина, нарцисса смешались с запахом портовой воды. Если внимательно прислушаться, можно различить шипение набегающих волн, едва слышный «вокал» юного чистильщика обуви, напевающего песенку об обманутом султане. Еще до слуха доносится дребезжание пустых бардаков[41], подпрыгивающих на железных подносах суетливых официантов чайханы. Каждый день, дожидаясь Зейнеп в парке, кажется, будто все происходит в первый раз. Такие же глухие удары сердца. Такое же предательское волнение в области живота. Сжимаю в руках букет желтых тюльпанов. Цветы вянут под жаром ладоней…

Вот она идет своей летящей походкой. Шея обмотана сиреневым шелковым шарфиком. Романтично колышется на ласковом ветру. Зейнеп посылает воздушный поцелуй, прикасаясь пухлыми губами к ватным подушечкам пальцев. Нас разделяет максимум десять шагов, а мне уже нестерпимо хочется бежать к ней. Сейчас десять шагов — целая вечность. Вечность, которую с легкостью преодолеваю… Обнимаю, немного приподнимая от земли, будто не желаю разделять свою половинку даже с маленьким кусочком огромной планеты… Она заливисто смеется, как Айдан Шенер в экранизации «Птички певчей»… Прижимается, вдыхает запах моих коротких волос, пропитанных цветением жасмина. Он накануне распустился на набережной Босфора… Кружимся в вальсе любви, наплевав на домыслы окружающих… Упиваемся собственными чувствами. Они так же горячи, как жареные каштаны, продающиеся на каждом углу Стамбула…

Сидим на старой скамейке. Болтаем о чем-то глупом. Зейнеп, замерзший щеночек, зарылась в теплоте моей коричневой куртки. Временами щекочет меня, посмеиваясь над нулевой реакцией любимого. «Неужели не боишься щекотки?! Не зря прозвала мишкой. Толстокожий! Тебя ничем не возьмешь…» — шутливо возмущается Зейнеп. Пошлепывает меня ладошками по груди. «Зато ты — такая худышка. По тебе анатомию изучать!» — отвечаю я, начиная щипать за талию. Зейнеп заливается смехом, визжит. Выбирается из объятий. Обратно прижимаю к себе. Ненасытно целую в губы…

Она утверждает, что наша любовь присыпана имбирем. «Вчера вычислила, что приправа наших чувств — имбирь. У каждой любви есть своя пряность. Ты не знал?! Еще в Индии старые женщины так вычисляли судьбу супружеских союзов. Брали ту или иную пряность, разводили в маленьком количестве настоя фиалки. Натирали пятки спутницы. Если кожа покраснеет, значит, любовь на века.

Если никакого действия, значит, крах союзу. Кстати, проверяла, мои пятки покраснели».

Смеюсь над девичьей наивностью Зейнеп. Ласкаю пальцами мочку ее уха. Не носит сережки, потому что от этого мочки ушей забавно оттопыриваются. «Ты красива. Красивее луны, ночной спутницы Босфора». Зейнеп опускает глаза. Смущается. Переводит тему. Достает из сумки маленький, плотно закрытый контейнер. Открывает. Имбирное печенье в форме сердечек. Непередаваемый аромат выстреливает, как из хлопушки. «Обычно девушки угощают любимых выпечкой, которую не сами готовят. Завлекают таким образом. Родной, я пекла собственноручно. Поэтому печенья получились такие косые, местами обгорели». Пробую. Зейнеп настороженно следит за процессом. За время пребывания в Стамбуле не часто приходилось есть домашние сладости. Временами заходил в кондитерские, или тетушка Нилюфер посылала пахлаву из деревни. Таких вкусных печений не пробовал давно. Может, просто соскучился по домашней еде?..

Выражаю восхищение скромно, чтобы не приняла за лесть. Зейнеп берет из рук остаток печенья. Подводит кусочек к моим губам. Затем медленно съедает его. «Не знаю, как печенье, но твои губы вкуснее». Тянется ко мне. Светло-коричневые сердечки высыпаются из контейнера на скамейку. Не замечаем. Усилившийся аромат имбиря захватывает нас. Щеки краснеют. Правы индусы. Пряность нашей любви действительно имбирь…

3

…Ревность в маленьких дозах укрепляет любовь.

В больших — разрушает…

…Не ревнива, верит сказанному, лишена наивности. Может ложно создать наивный вид. Спрятать за ним трезвость взгляда. Турецкая девушка утирает сопли за просмотром мелодрамы по «TRT», а уже через пару минут рассуждает на тему вступления Турции в Евросоюз. В турчанке, словно в кисло-сладком грейпфруте, гармонично уживаются два схожих цитруса. Когда есть причина, с надрывом плачет. Когда есть повод, ликует от радости. Это не две стороны одной медали. Это реалии современного мира — белая полоса рядом с черной…

Зейнеп другая. Отличается от сверстниц. Меньше секретничает. Раскрепощенная. Не переваривает «мыльные оперы» турецкого производства. «Они перестали соответствовать реалиям страны. Шик заслонил правду. К тому же в главных ролях чаще звезды эстрады. Настоящие актеры отошли на второй план. В кино востребованы певцы, гарантирующие рейтинг. Возьми хотя бы Кырмызгюля. Он, кажется, забыл о пении…»

Почему в Зейнеп так много отличий? Казалось бы, училась в обычном лицее. Скоро завершает Босфорский государственный университет, где получают образование тысяча девушек со всей Турции. Недоумевал, пока Зейнеп не поведала о бабушке-немке. По папиной линии. «С младенчества приучала к книгам. Мама рассказывала, как бабуля мне, годовалой, читала вслух Достоевского. Казалось бы, ничего не должна запомнить. Не поверишь, но сейчас, перечитывая „Преступление и наказание“, все слова так знакомы…» В литературе — вкусы разные. Сторонится Памука, зачитывается Борхесом. В летний период возвращается к обожаемой Линдгрен. Я в своем амплуа. Кортасар, Золя, Цвейг, Толстая. Джоан Харрис, конечно же. Зейнеп наслаждается ею в оригинале. Благо английский изучает с семи лет. По моему настоянию выбрано «Five quarters of the orange». Лучшая из лучших. «Читая роман, безумно тянет на кухню. Хочется готовить. Для тебя…»

…Распутываем клубок наших чувств. Прогуливаемся по Нишанташи. «Жадно глотаем улыбки людей», как пишет Земфира. Стараемся передвигаться по малолюдным дорогам. Хотя Нишанташи и малолюдность — понятия несовместимые. Зейнеп объясняет, что чувство ревности для нее чуждо. «Если не ревную — не значит, что не люблю. Если не ревную — значит, доверяю. Понимаю, доверие сейчас не в моде. Надо обязательно проверять карманы, тайком читать месседжи в телефоне парня. Не понимаю таких. Тогда для чего быть вместе?!» Удивленно смотрю на нее. Явно не шутит. Закуриваю. «Ты серьезно?» — «Вполне». — «Нет, ты серьезно?» — «Издеваешься?!» — «Тебе не кажется, ты слишком правильная?» — «Я такая, какая есть. Вот и все». Отрубает. Поворачивает голову в сторону проезжей части…

Живущая во мне ревность кажется бессмысленной. Безответной. Неужели ревность должна быть взаимной?! Не понимаю. Ненавистный сумбур в чувствах. Одно знаю точно. Ревную Зейнеп. Ревную к прохожим, звонкам, песням, мужчинам. Иногда к женщинам. Самому смешно. Собственник? Скорее всего. Просто сильно люблю. Скорее всего. Нет, точно!..

Зейнеп не знает о бурях ревности во мне. Люблю откровенно, ревную безмолвно. «Ревность в маленьких дозах укрепляет любовь. В больших — разрушает. Запомни, сынок! Не поступай, как твой отец». Философия мудрой матери-Скорпиона. Понимаю, сдерживаюсь… Когда ревность наступает, крепче прижимаю к себе. Вдыхаю ее запах — лучшее успокоительное из существующих. Иногда Зейнеп все же замечает тревогу. «Не веришь мне, мишка?» Молчу. «Думаешь, ничего не понимаю? Ревнуешь. Знаю». Молчу. «Ты бы взглянул на себя со стороны, когда я болтаю с коллегой по мобильному…» Хохочет. Напрягаюсь. «Малыш, ты лучший. Ты для меня один… Все равно не доверяешь, да?» — «Доверяю». — «Неуверенно сказано». Улыбаюсь. «Доверяю и… до ужаса боюсь потерять. Это мой страшный сон». Ничего не отвечает. Целует. Объятие отражается в стеклянной витрине кафешки. Спустя минуту нам аплодируют обедающие посетители. Смущенно улыбаемся в ответ, скрываясь в гуще разноцветной толпы…

4

…От прошлого отказаться невозможно, каким бы тяжелым оно ни было. Его следует забрать с собою в будущее…

…Прячется от сквозняков, ненавидит ветра. Любит плотно закрытые окна. Свободно дышит только под кондиционером и в компании Босфора. Комфортно живет в замкнутом пространстве, где свой мир. Без потоков извне. Представлена самой себе. Любит мучное — донер, лахмаджун, пиде. Приучила к такому питанию Ли. Кастрированный кот разбрасывает по маленькой квартирке мясные сухари, недовольно мурлычет. Требует турецкий фаст-фуд. Возраст Ли небольшой. Излишняя полнота превратила кота в поношенную плюшевую игрушку с голодными глазищами…

Ей тридцать восемь. Софико из Грузии. В 2004 году поселилась в стамбульском Зейтинбуруну. Недорогой район с галдящими стайками русских челноков на улицах. Съезжаются за кожей — не всегда качественной, всегда дешевой… Круглый овал лица, темные волосы. Яркие черты лица, меланхолично-грустные глаза. Софико — мой педагог по английскому языку. Преподавала в Тбилиси. В средней школе № 29. Гордится профессией. На сырых стенах стамбульской «однушки» фотографии с учениками. В темно-зеленых рамках снимки Софико в окружении белокожих детишек с лучезарными глазами. Они — часть ее жизни. Жизни до Стамбула. «…называли мамой. Часто приглашала учеников к себе. Пока мальчики смотрели телевизор, с девочками раскатывали тесто для хачапури… Три подноса рассыпчатой выпечки мигом съедались. Не представляешь, какое счастье дарили мгновения, когда они обнимали меня в прихожей со словами благодарности: „Спасибо, мамочка Софико“. Рыдала от радости. Целовала горящие детские щеки. „На здоровье!“ До восьмого класса была их классным руководителем, пока судьба не нанесла удар в спину…»

Несколько лет назад покинула Тбилиси. Незаметно, никому не сказав. Улетела ранним утром. Рейс Тбилиси — Стамбул. «Турецкие авиалинии». В кармане кредитная карточка с суммой за проданную квартиру. Багаж — две сумки с вещами, чемодан с фотографиями. Цветными, черно-белыми. Картины кисти художника по имени Прошлое. Поднимаясь по трапу, Софико осознала, что от прошлого отказаться невозможно, каким бы тяжелым оно ни было. Его следует принять, забрать с собою в будущее. «Забыть прошлое означает убить себя. Сейчас оно живет только в памяти, туда не возвращаюсь». Выдыхает сигаретный дым, запивает порцию никотина зеленым чаем. Я пью кофе. Растворимый, с привкусом химикатов. Вынужденная экономия грузинки. Денег с трудом хватает на оплату съемной квартиры. В Стамбуле находится нелегально — виза просрочена. Старается быть незаметной — боится депортации. Зарабатывает на хлеб преподаванием английского. Желающих мало. В основном эмигранты. «Живу как в странном, туманном сне. Окружающую обстановку вижу четко, людей — расплывчато. Такое состояние называю „сон во сне“.»

Софико редко прикасается к семейным фотоальбомам. Они валяются на дне синего чемодана с коричневыми кожаными ручками. «Вижу фото малышки — рана снова кровоточит. Устала от боли… Сбежала в Стамбул от самой себя. Хочу спокойно прожить остаток дней в этом сказочном городе. Рассказывать Босфору о прошлом, кормить голубей крошками сладкой булки, есть жареные каштаны, сидеть часами с Ли на балконе, разглядывая ритмичный поток людей». Даю волю эмоциям. «Софа, ты молодая женщина, превращаешь себя в старуху. У тебя все впереди. Целая жизнь. Не сдавайся! Попробуй вернуться в Грузию, приведи документы в порядок, поживи там немного. Потом возвращайся… Так не может продолжаться. Сколько можно жить незаконно?! Не призываю отказаться от Стамбула. Призываю жить в Стамбуле полноценно». Грызет ноготь. Закуривает еще одну сигарету. Предлагает мне. Соглашаюсь. «…ты мой лучший ученик, малыш. Когда работаю с тобой, забываю обо всем. Получаю удовольствие от профессии. Благодаря тебе. При всем уважении ты все равно для меня младший братик. Я — старшая сестра. Соответственно жизненного опыта больше. Не говорю, что ты не прав. Скорее, до конца не понимаешь. Сложно передать, какую нестерпимую боль испытываю на родине…» Плачет. Спрятала лицо за морщинистыми руками…

…Там, в Грузии, находится источник ее боли — маленькая могилка, по краям заросшая мхом. Дочь Софико скончалась от лейкемии. Три с половиной года назад. Без мучений. Растаяла, как свеча. Умер единственный ребенок, вместе с ним рухнули семья, надежда, вера. Муж Нодар, убитый горем, ушел. Оставил жену наедине с горем. Развелись. Пожилой отец никогда не был близок с Софико. После кончины матери отношения окончательно разладились. Единственная сестра, столкнувшись с трагедией сестры, начала прятать от нее дочерей, мол, не дай бог, сглазит моих от горя…

«Осталась одна в опустевшем доме. Плакала под шум шныряющих по дому сквозняков. Сквозняков печали. Мне являлась дочка… Вдруг слышу родной голос. Заглядываю в темную детскую. Вижу Нико, сидящую за уроками. Оборачивается ко мне. „Мам, поможешь с задачей?“ Подбегаю, бросаюсь на стол, дочь исчезает… Нико, как я в школе, была гуманитарием. Испытывала трудности с математикой…» Резко прекращает говорить, вытирает слезы. Снова закуривает. «Не жалей! Жалость разрушает светлую память о Нико. Чуток поплачу — успокоюсь… Хочешь кофе, малыш?» Киваю. Уходит на кухню. Пытаюсь проглотить комок в горле. Тщетно. Хочется обнять Софико. Сдерживаю порыв. Просто буду рядом. Это ведь не жалость…

…Вчера получил электронное письмо от Софико. Самое лаконичное в моем «ящике». Обрадовала. Тяжело терять эту частичку моего города души. Придется. Она смогла перебороть себя…

«Малыш, возвращаюсь в Тбилиси. Жаль, не дождалась тебя. Помнишь тот вечер, когда ты посоветовал вернуться? Те слова вспоминала каждый день. Решилась. Попробую все сначала. Получится, надеюсь. Верю в себя. Уверена, тоже веришь в меня. Целую. Может, увидимся в Тбилиси? Софико.

P.S. Надеюсь, не забросил английский? Повторяй грамматику…»

5

…Кто нюхает розу, тот терпит боль от ее шипов…

…Верит в силу заговора, смышленых фавнов, розовый эликсир бессмертия. Ждет встречи с Белым Кроликом в цилиндре. Дружит с взбалмошной Венди. В ближайшее время планирует отправиться с ней на поиски убежавшей тени Питера Пэна. Мечтает оказаться в подземном царстве, встретить крошечных эльфов с глазами без ресниц, упитанных гномов с камнем терпения в пухленьких руках. Разыскивает корень мандрагоры. Цель — излечить болеющих мам, пап, детишек, бабушек, дедушек. Зачитывается историями Кэрролла, Льюиса, Линдгрен, Янсон. Игнорирует книги о Поттере, Шреке, миннипутах. «В них нет души. Они пишут о том, во что сами не верят…»

Гюльбен сохранила веру в чудеса. Делится верой в маленьких рассказиках. Каждая буква покрыта весенней росой. Между буквами пролегает сверкающий лабиринт, ведущий к вечной любви. Если бы не природная немота Гюльбен, от каждого сказанного ею слова исходила бы оранжевая пыльца оптимизма. Впрочем, эту пыльцу и сейчас возможно увидеть. Стоит внимательно заглянуть в подтекст рассказов… «Пишу для себя. Пишу для лучшего читателя. Ты особо чувствуешь, вникаешь в суть… Когда-нибудь выпущу альбом со своими акварелями. Своего рода комментариями к рисункам станут рассказы. Хорошая идея?»

Она великолепный друг. Вдыхает в меня положительный жизненный тонус. Вдыхает, вопреки расстоянию между нами. Чаще общаемся в IOQ, ЖЖ. Компьютерное измерение не преграда для потока энергии подруги. Когда радуюсь, радуется со мной. Когда грущу, грустит со мной. Каждое написанное Гюльбен слово сопровождается поучительной пословицей из турецкого фольклора. Сетую на мимолетность счастливых мгновений, получаю ответ: «Кто нюхает розу, тот терпит боль от ее шипов». Жалуюсь на собственное транжирство, получаю ответ: «Кто не держит кошку, тот кормит мышей». Возмущаюсь наглостью конкурентов на работе, получаю ответ: «Лучше идти посредине, чем впереди». Вспоминаю детскую беззаботность, следует подтверждение: «Счастливее всех тот, кто еще в колыбели». Шутливо называю Гюльбен «шпаргалкой пословиц», опять получаю ответ: «Кто держит мед, тот облизывает пальцы»…

…Обожает восточные сказки. Я люблю сказки, хотя давно не верю в них. Она интересуется моей настольной книгой. «Любая из „поисков“ Пруста». Спрашиваю: «У тебя?» «Книжка сказок под названием „Billur kosk ile elmas gemi“[42].» Такой ответ следовало ожидать… Гюльбен верит в действенность волшебной палочки. Она сделана из ветви оливкового дерева. В полнолуние «заряжает» палочку в магической субстанции. Грейпфрутовый сок смешивает с пятнадцатью каплями росы, затем добавляет измельченную скорлупу перепелиного яйца. «Дедушка Февзи поделился со мной рецептом этого живительного эликсира. Кстати, им ежедневно омывал лицо османский султан Баязид I. Благодаря эликсиру Баязиду с войском удалось захватить Сербию, Болгарию, Македонию, Фессалию. Лишь однажды, перед сражением с Тимуром при Анкаре, он забыл умыться, за что дорого поплатился…»

…Всего один раз Гюльбен разочаровалась в волшебной палочке. В день, когда потеряла маму. «…не хочу вспоминать. Не хочу верить в бессилие Помощницы. Тяжело. Помню, размахивала над мамой палочкой, а она говорила: „Доченька, чудес не существует. В жизни все иначе…“ Не отчаивалась, плакала, продолжая вертеть веткой над мамой. Безрезультатно…» Боль осталась позади, вера вернулась. По-прежнему живет в ней. Гюльбен снова верит в чудеса, разглядывая небо. «Там вижу маму. Улыбается мне сквозь облака. Знаю, она там счастлива…»

6

…Если человека тянет к дому, значит, он умеет быть счастливым…

…Собственный угол разыскиваешь с детства. Как неуклюжий щенок, тычешься мокрым носом в преграды, пока не отыщешь махровых объятий. Вопреки поискам многие с годами угол не находят. Причина — невыносимая теснота бытия. Однако абсолютно все мечтают его найти. Когда-нибудь, где-нибудь. Там можно защититься, забыться, окрепнуть. Там можно постичь невыносимую легкость бытия…

К счастью, мои поиски увенчались успехом. С опозданием. Тусклая мечта о двухкомнатной квартирке с деревянными полами приобрела реальные очертания. В стамбульском Ортакёе, где сначала пришлось так нелегко. Почему именно «двушка» с дубовыми полами — не знаю. Наверное, корни мечты зарыты глубоко в детстве. Первые шаги по деревянным полам дачного домика в Кратово…

…Никаких глянцевых каталогов, специализированных журналов по интерьеру. Создание уюта стамбульской квартиры — частички из мозаики моей фантазии. Повезло, прораб встретился земляк. Улавливал желания с полуслова. Как клиент требовал ничего удивительного — проще, свободнее, светлее. Как только между тетушкой Нилюфер и мной было подписано кредитное соглашение на покупку ее квартиры, приступил к ремонту. Первым долгом избавился от банального паркета. Заказал отлично просохшие доски из дуба. Лесной запах, бело-коричневые природные орнаменты, душевная аура. На доски нанесли лак. Все, мечта готова! Теперь состою в прямом контакте с природой — хожу исключительно босиком…

В интерьере аналогичная простота. Мебель в стиле минимализма. Не дань моде. Так практичнее. Баклажановые диваны с бархатным покрытием, кресло-качалка из липового дерева. Парочка напольных широких подушек. Под тобой меняют форму, как пластилин в руках ребенка. Белые книжные полки в виде ромба. Много книг, художественных альбомов. Гоген, Кало, Дали. На камине упитанные хотэи, фарфоровые ханы, хрустальные рыбки «Сваровски». Десятки ваз. Разные стекла, экстравагантные формы. На подоконнике из орехового дерева желтеют журналы. Турецкие «Geo», «Esquire», «Vogue». На стеклянном столике миниатюрный аквариум. Наполнен засохшими апельсиновыми спиралями. От них исходит терпкий аромат, усиливающийся в дневное время. Под лучами солнечного света из окна. Греет зимой душу… У рабочего стола расположилась Айдынлыг. На пледе из козьей шерсти. Когда открываю окно для проветривания, под порывами морского ветра на великую лентяйку со стола слетают листы бумаги. Исписанные, пахнущие чернилами. Айдынлыг недовольно отряхивается. Смотрю на эту картину. С ностальгией вспоминаю осеннюю пору, когда оранжевые листья клена спадают с могучих деревьев…

…Из гостиной в маленькую кухню ведет узкая прихожая. На стенах репродукции работ Энди Уорхолла. Богиня Монро с розовыми волосами провожает ухмыляющимся взглядом в очаг вкусностей. «Если человека тянет к дому, значит, он умеет быть счастливым». Такое заявляют на Востоке. Сегодня моя стамбульская квартира поистине крепость, притягивающая меня. Прислушиваюсь к ее звукам. К чавканью прожорливого домового в камине гостиной, приглушенному дыханию спальни, бульканью закипающей воды для спагетти на кухне. Когда приходится покидать стамбульскую крепость, скучаю по родным стенам. Пока отсутствую, они дарят уют прежней жительнице, тетушке Нилюфер. Звонит мне в Баку, рассказывает о тоске кирпичного камина, мягкотелых диванов, рабочего стола. Неживые предметы скучают по живому человеку. Кто вообще сказал, что они неживые?!

Прошу приложить трубку к одной из стен стамбульской квартиры. Нилюфер перестала удивляться чудачествам. «Ты необычный мужчина. Чувствуешь все не как все». Вслушиваюсь в дыхание стен на время покинутой крепости. Про себя прошу: «Дождитесь». Обещаю скоро вернуться, как только закончится командировка в Баку. Стены дрожат от переполняющих эмоций. Пугают тетушку Нилюфер ложным эффектом землетрясения. Ощущаю вибрации преданности, в очередной раз убеждаясь: собственный угол я нашел… Вы тоже его всенепременно найдете, если еще не нашли…

7

…Складно песню напевает, да негромкая она, только Босфору и слышна…

…Разлука с людьми не так разъедает, как разлука с животными. Ответственность за преданное создание пробуждается даже во сне. Лишь под сопение мохнатого существа в ногах удается заснуть спокойно. С улыбкой. Засыпание с радостью дает окрыляющий эффект. Тогда утро с перспективой давки в метро не кажется угнетающим…

Айдынлыг — лучший подарок города души. Необычайная искренность, цветущая в ритмично бьющемся собачьем сердце, творит чудеса. Окрашивает небо над головой в радужные треугольники, зимние деревья — в сочно-зеленый оттенок. Айдынлыг — вера в лучшее. Прижимаюсь к ней, вдыхаю кофейный запах шампуня. Во мне рождается чудодейственная гамма чувств. Гамма из весеннего цветения, летнего оптимизма, осенней меланхолии, зимнего уюта. В ответ трется мордочкой о шею, зарывается в объятиях, словно хочет сказать: «Не отпускай…» Разлеглись с ней на оливковом ковре гостиной. Признаюсь Зейнеп в любви по телефону, откусывая зеленое яблоко. Айдынлыг лежит рядом. Навострила уши, виляет хвостом. Ликует. Понимает: на линии — половинка сердца хозяина. Та самая симпатичная брюнеточка, щедрая на голландский сыр, кусочки куриной котлеты со стола…

… В унисон называем Айдынлыг ребеночком. Пока чищу уши, Зейнеп расчесывает светло-коричневую шерсть фиолетовой щеткой. Поет колыбельную. «…складно песню напевает, да негромкая она, только Босфору и слышна…» Глаза Айдынлыг медленно закрываются, урчание утихает. Через минуту переходит в храп. Зейнеп умиляется, наклоняется к сонной мордочке. Нежно целует в мокрочерный пятачок. «Интересно, твоего вдохновения хватит на колыбельные для наших детей?» Улыбается уголками губ. «Понадобится — к тому времени напишу целую книгу…»

Будучи в Баку, вижу Айдынлыг во сне. В отражении зеркал царства Морфея Айдынлыг убегает от меня. Трусит в сторону набережной, запрыгивает на пыхтящий кораблик, отплывающий от берега. Замираю на пристани, кричу «Ко мне!», молю Босфор вернуть надежду… Просыпаюсь в замешательстве. Часы тикают на тумбочке. 6:34. Ага, через полчаса по турецкому времени Нилюфер пойдет выгуливать красавицу. Значит, успею позвонить. Набираю номер. Хрипение, позывные гудки. Тетушка поднимает трубку бодрым голосом. На фоне шумит овощерезка «Мулинекс». Видимо, для Айдынлыг крошит сельдерей с огурцом, яблоком, капустой. «Сынок, как раз готовила для Айды овощной салат. Добавлю его в говяжий фарш… Не волнуйся, все хорошо. Она послушная девочка. Передать трубку? Айда ко мне, папа звонит». Слышу лай, трубку жадно обнюхивают. «Малышка, привет, это я… Не скучай… скоро… вер… р-р-нусь…» С трудом произношу слова — комок в горле. Глаза намокли. На том конце провода скулеж. «Не плачь, сладкая». Айдынлыг успокаивается. Спустя десяток секунд оптимистично лает. «Сынок, не переживай за Айду. Зейнеп каждый вечер приходит, вместе гуляем… Погода хорошая, весна… В Баку, слышала, пока холодно?..»

…Айдынлыг — фанатка зимы. Стамбул в снегу — настоящий праздник для нее. Носится по набережной, рассматривает темные отпечатки лап на белоснежном «ковре». Заигрывает с малышней, играющей в снежки. Если Зейнеп рядом, то Айдынлыг тянет любимую за пальто в сторону девственных сугробов, мол, давай поваляемся на снегу. Уверена — отказа не будет. Зейнеп с детским азартом бегает наперегонки с Айдынлыг, умывает «снежную королеву» пушистым снегом. Предпочитаю держаться в стороне. Не люблю снег. Осень — моя пора. Отдыхаю на скамейке, наблюдая за продрогшими чайками. Они в панике. В южный город пришла зима…

8

…Почему все люди не рождаются и не умирают счастливыми? Абсолютно все…

…Утренний Стамбул вдохновляет на подвиги. Переполняешься энергией прибоя. Кругом умиротворенность, непоколебимость. Утром в городе души воздух с привкусом морской соли. Поры страстно впитывают флюиды рассвета… Окунаюсь в теплоту редакции раньше всех. За час до прибытия коллег. Привожу себя в порядок в уборной. Умываюсь прохладной водой. Пропитываю одноразовыми салфетками капли на лице. Куски бумаги смягчаются, разрываются под тяжестью мокрых пальцев…

…Встречаю их каждое утро. Две хранительницы утреннего покоя редакции. Они подстраиваются под настроение этого архитектурного здания в центре Стамбула. Сметают пыль голубой пушистой щеткой, пылесосят напольные ковры. Протирают мебель, собирают со столов конфетные фантики. Самые оригинальные девочка складывает в отвисший карман зеленого передника. Предварительно тщательно разглаживает. Тонкие пальчики становятся бордовыми от краски. Быстро вытирает об себя. Упаси аллах мама заметит. Мало того — побьет, так еще фантики сожжет. Она прячет обертки в коробке под кроватью. Перед сном, пока горит свет, изучает их. Фантики для нее — сказочные страницы. С феями, русалками, принцессами. До сих пор верит в сказки, хотя ей давно двенадцать. Как слышит приближающиеся шаги матери, напоследок внюхивается в кофейно-карамельный аромат оберток. После чего быстро запихивает бумажки обратно в коробку…

…Сана и ее дочь Ане. Темнокожая женщина с густыми бровями. Крупные черты лица. Восхитительные руки — тонкая кисть, шелковистая кожа. Физический труд не испортил природной красоты. Такое ощущение, будто Сана все дни проводит у маникюрщицы. Выдают отросшие, местами потрескавшиеся кутикулы — косметического увлажнения в помине не видели. У Ане мамины черты. Правда, грубости в контурах лица нет. Губы обветренные. На подбородке черная родинка. Не посещает школу. Читать, писать научила мать. Ане любознательна. Замечает на столе нашего редактора рубрики «Книжные истории» издания с блестящими обложками. Пытается прочесть. По слогам. Запинаясь. Если замечает мое внимание, отбегает, прячется за матерью. Прижимает к груди лысую куклу без одежды…

Они курдянки. Категория людей, живущая в Турции, но мечтающая о Курдистане. О Курдистане на территории Турции. Курды — маги прошлого. «Великого прошлого и грядущего великого будущего». Верят в возрождение Курдистана, где им не придется быть на «вторых ролях»… Как бы в Турции ни отрицали присутствие проблемы национальных меньшинств, она есть. Проблема затаилась за умелыми декорациями турецкого народа — вежливостью, улыбчивостью, человеколюбием. За красиво оформленной сценой пылится реквизит негативного отношения к некоторым нациям.

К грекам, курдам, например. Однако ни один турок не продемонстрирует неприятия. В худшем случае выберет нейтральную позицию. Такое спокойствие будет длиться, пока не заденут гордость турка. Стоит сему произойти, он шагнет на тропу войны… Сегодня коренные турки относятся к курдам, как русские к чеченцам. Безусловно, есть исключения. Молодое поколение спокойнее реагирует на национальные различия. Турки дружат с курдами, иногда вступают в браки.

…Сана молчаливая. Пока готовлюсь к новому дню, опустив глаза, выполняет работу. В первое время решил — женщина немая. Убедился в обратном в холодный зимний день прошлого года. Помню, как, забежав в редакцию, включил диспенсер, дожидаясь, пока согреется вода. Собирался заварить апельсиновый чай. Спустя пятнадцать минут, почитывая свежий интернет-номер «Sun», наслаждался напитком с овсяными печеньями. Тем временем Сана с Ане прибирались в комнате шефа. Слышал, как Ане стучит пальчиком по стеклу аквариума, разгоняя сонных рыб с оранжевой чешуей. Вдруг девочка вбежала в зал, направилась в сторону моего стола. Около него лежал пылесос. Ане явно спешила выполнить задание матери, чтобы поскорее вернуться к плавающим подружкам. В спешке схватив пылесос, неожиданно задевает металлической трубой край моего стола. Встряска. Через мгновение кружка оказывается на ковре. Ане охнула, застыла, прижав кулачки к щекам. На звук выбежала Сана. Увидев картину, не на шутку перепугалась. Громко извиняясь, шлепнула дочь по плечу. Из глаз Ане брызнули слезы. Плача, убежала в сторону выхода…

Успокаиваю женщину, призывая не трогать дочь. «Моя вина, неосторожно взмахнул рукой…» Сана падает на колени, оттирает тряпкой пятно. Извиняется, просит не говорить о случившемся руководству. Разозлился. Хватаю Сану за плечи, поднимаю на ноги. Прошу вернуться в комнату редактора, продолжить уборку: «Не волнуйтесь, приберу…» От нее пахнет чистящими средствами. Опускает глаза, убегает в кабинет шефа. Стало жутко неудобно. Чай так и не выпил. Хватаю куртку, иду к Босфору. По дороге задаю себе вопрос: «Почему люди живут по-разному?..» С того дня стена безмолвия между мной и Саной стала рушиться…

…После каждого произнесенного слова сжимает зубами нижнюю губу. Не смотрит в глаза. Куда-то вниз, в темень неизвестного колодца. Не связано с желанием спрятать лживость в глазах. Податливость перед мужчиной — мусульманская ментальность. Признается, что дочь — последняя надежда в жизни. Не желает Ане своей судьбы. Обыденной, замкнутой. «Мечтаю, чтобы получила образование. Стала врачом, ветеринаром. Жаль, нет возможности завести собаку. Муж совершает намаз, брезгает животными. Однажды Ане приютила щенка. Он, подонок, отравил его… Больно». Ругательное «подонок» выговаривает с неистовой ненавистью. Белки глаз краснеют. «Ане стремится к учебе. Покупаю ей книги. День не обедаю, чтобы позволить себе сборник сказок. Читаем в транспорте. Дома нет возможности. Муж бьет, если дома зажигаю свет после девяти вечера…»

Муж против того, чтобы Сана работала. Долго умоляла. В конце концов согласился. С одним условием — покрывать голову при выходе на улицу. «Когда въезжаем в Стамбул, переодеваюсь в туалете автовокзала. Нуждаюсь в этой работе. Единственный шанс убежать. На время стать свободной. Ничего поделать не могу. Он — муж. Должна терпеть». У курдов женщины редко выходят за пределы дома. Курдские мужчины относятся к женам как к должному «предмету». Любовь, чувства, преданность — эпизоды из другой оперы. У молодого поколения курдов взгляды изменились. В лучшую сторону, стоит признать…

Сана рассматривает мое лицо. Плачет. Слезы невысказанной материнской боли. «До Ане родила сына. На третьем месяце малыш умер от пневмонии. Была юной, глупенькой, не разбиралась в симптомах. Поздно обратились к врачу. После случившегося муж проклял меня…» Стараюсь не перебивать. Пусть выскажется. С внутренней болью впервые делится с посторонним человеком. Предлагаю присесть, выпить чаю. Испуганно озирается. «Вы что? Нельзя. Я никто. А вы здесь уважаемый человек…» Не настаиваю. Продолжу настаивать — уйдет. Сана не мечтает о Курдистане. Сана не мечтает о целостности восставшей нации. Сана мечтает о счастливом будущем дочери. И все. Больше ни о чем. Все банально — без политики, войн, переговоров. «Мое счастье потеряно. Не верю в него. Ну скажите, как могу стать счастливой, живя в такой среде?! Хотя нет. Буду счастлива, если будет счастлива дочь…» История маленькой женщины большой нации подходит к концу. Шум в подъезде. До редакции добралась болтливая Нуркан из соцотдела…

На следующий день прихожу в офис поздно. Задержался в книжном. Выбрал десяток красочных книг для Ане. Среди них «Убить пересмешника» Харпер Ли. Великая книга, со смыслом. С надеждой. Пусть Ане верит в надежду… Подарки не посчастливилось вручить. Сана на работу больше не вышла. Позвонила нашему пожилому охраннику, сообщила об уходе. «Когда прощалась, попросила передать тебе: „Я стану свободной и, если повезет, счастливой!“ Сказала это, бросив трубку. Сынок, такое ощущение, будто ее застали врасплох». Выговорил «спасибо», бросил книги в урну, пошел в сторону лифта. Почему все люди не рождаются и не умирают счастливыми? Абсолютно все…

9

…Живем разными жизнями, которые умудрились пересечься в городе души…

…Крошечные эпизоды длинной ленты жизни. Запоминаются навсегда. Все до мелочей. Цвета, улыбки, движения. Тополиный пух в воздухе, капли росы на листьях подорожника, лай лабрадора у пруда в парке. Крошечные эпизоды — как рассыпчатое печенье. Откусываешь — крошки липнут к губам, тают в ванильной истоме… Шесть дней из первой осени в Стамбуле стали яркими эпизодами моей жизненной ленты. Шесть дней, запомнившиеся порхающей мимолетностью, свободой порывов, искрометностью чувств. Шесть дней, разрисованные красно-желтыми акварелями признаний, объятий, прикосновений. Шесть дней, исчезнувшие навечно без права на возвращение…

Госпожа Коппола[43] будто чувствовала с нами в унисон. Создала сценарий фильма «Bir konuga-bilse…»[44], непроизвольно списав его из пыльной книги нашей истории. Плагиат исключается. Проделки Судьбы. Она может сотни раз повторять одни и те же истории в разных точках земного шара. История любви, произошедшая в Таиланде, может перенестись в Страсбург. У нас аналогичный случай. История любви, написанная Копполой в Манхэттене, повторилась в Стамбуле. Повторилась с незначительными изменениями…

…Слушала музыку в больших наушниках. Серого цвета, с логотипом «Sony». «Не терплю ныне модные затычки в ушах. Звучание фальшивое. В больших — шикарный звук плюс ушам тепло». Нервничал. Как можно прятать такие красивые ушки? Немного оттопыривающие, с пухлыми мочками. «Они придают тебе шарм. Обрати внимание, такие у Натали Портман». Подарил миниатюрные наушники. Сначала не принимала. В конце концов уговорил. «О’кей, сменю наушники. Так и быть, пойду ради тебя на такую жертву… „Марунчики“[45] не простят мне этого». Сказочная улыбка. Смеется аккуратно, обнажая ровные зубы. Полные розовые губы — одна из изюминок. Когда в Стамбуле дул ветерок, она смазывала их жасминовым маслом…

Комплексовала из-за чуток полных бедер. «Ты не полная, мась. У тебя комплекция такая… видная!» Щипала меня за щеку. Небритую. Любила видеть меня с щетиной. «Так сексуальнее, поверь». Моя загорелая кожа на фоне ее молочной напоминала кусок пирога «Зебра» с кофейно-сахарной от-,душкой. Она — сластена, как я. Сходила с ума от сливок с манго, куда добавляла щепотку корицы…

Восхищалась пальцами моих ног. Особенно ногтем большого пальца. «Скажу честно! Мужчины с крепкими ногами моя слабость. Так что влюбилась в твои ноги. Потом в глаза»…

Регина, двадцатитрехлетняя красавица из Санкт-Петербурга. У нее не было внешности Белуччи, Джоли, Андерсон. Совсем другая. Естественная, такая… своя. Никакой вычурности, помпезности, эгоизма. Нет, не простушка. Просто великолепный человек с силой в глазах, светлой душой, фиалковыми глазами. Мы понимали — нам не суждено быть вместе. Мы понимали, у нас времени в обрез — всего шесть дней ее пребывания в Стамбуле. Мы понимали — живем разными жизнями, которые умудрились пересечься в городе души… Между нами зияла пропасть обстоятельств. Встретившись, плевали на все. Не говорили о будущем. Темы о настоящем. Изредка о прошлом. Целуясь, вдыхали в себя возбуждающие запахи слившихся тел. Закрепляли запахами в себе счастливые мгновения. Мгновения без возможности повтора…

Регина приехала в Стамбул с мужем. Формально считался мужем. В жизни — чужой человек, которого на людях представляешь как «мой супруг». Не жаловалась. Один раз заговорила о нем. Два-три предложения. «Сын близкого друга моего папы. Женили насильно. Он был не против — неплохой способ объединить капиталы. Почти не общаемся, хотя живем вместе, спим на одной кровати. Леня на одной стороне, я — на другой. Между нами пропасть или… наш мопсик Феня». Есть сын. Регина называла его исключительно «моим сыном». «Ради ребенка и родителей продолжаем этот семейный фарс. В принципе так комфортнее. Живу для себя, он для себя. По вечерам живем для сынишки…» Часто приезжала в Стамбул. Сопровождала мужа в командировке. «До встречи с тобой не любила этот город. Он какой-то бурлящий. Привыкла к спокойствию Питера. Там чувствую себя комфортно. Рядом с тобой Стамбул вижу другим — мягким, чертовски родным. Около тебя счастлива…»

Услышав ее мнение о Стамбуле, чаще стал приглашать выйти в город. Обошли достопримечательности, вершины, мосты. Завтракали в кафешках на Истикляль Джаддеси[46], после чего в обнимку шатались по древним улочкам. Завидев старомодные красные трамвайчики, махали бровастому шоферу. Останавливал, мы запрыгивали в вагончик, прижимаясь друг к другу. Целовались под звон трамвая, движущегося в атмосфере легкой ностальгии. Вместе кормили голубей крошками булки с кунжутом. Часами просиживали на скамейке, вслушиваясь в песню Босфора. Часто взбирались на Галатскую башню, с легкостью преодолевая сто сорок три древние ступеньки. Встречали закат, наблюдая за засыпающим Золотым Рогом. Бухта утопала в бледно-оранжевой дымке вечера. Потом возвращались в отель, где кормили друг друга оливками, кувыркались в сугробах собственной любви…

…Время пролетело быстро. В субботу Регине предстояло возвращаться в Санкт-Петербург. Не хотели думать об этом. Хотелось забыть. Реальность жестока… Конец такой, как в кино о трудностях перевода человеческих чувств. Прощались в фойе отеля. Крепко-крепко прижал к себе. Регина закрыла глаза, словно пыталась запомнить мгновение. Поцеловала в губы, забежала в кабину лифта. Надела серые наушники, нажала кнопку. Двери с зеркальным покрытием закрылись. Не обменялись номерами, адресами. Так правильнее…

Спустя час сидел в баре недалеко от дома. Запивал боль утраты мартини с оливками. Нашими любимыми черными оливками. Запищал мобильный. Пришло эсэмэс. «Почему сказки быстро заканчиваются? А может, это был сон? Люблю. Р.» Перезваниваю. «Набранный номер вне зоны доступа сети. Позвоните позже». Сказки быстро заканчиваются. Сказки никогда не забываются…

10

…Щекочущий ноздри аромат долетает до нас, манит к себе…

…Жить на Востоке без веры в суеверия — значит жить в Париже без флакончика французских духов.

Пробегающая черная кошка, женщина с пустым ведром в руках, зеркало на одном из подоконников дома, трижды сказанное «бисмиллах»[47] перед сном. Хоть энциклопедию составляй… Жертвой суеверий стал с первых мгновений жизни. На утро после выписки из роддома. Прабабушка Пярзад, склонившись над моей кроваткой, пробормотала молитву. Затем с гордостью прицепила булавкой на матрас амулет от сглаза. Назар-бонджук. Он не покупается. Передается по наследству. Причем в большом количестве. Если синий амулет треснул — сглазу дан отпор. Поэтому следует сразу заменить на новый. Мой назар-бонджук, к счастью, цел. Храню вместе с миниатюрным Кораном в шелковом чехле. Для сына или дочери…

В Стамбуле пропитался не только суевериями, но и традициями. Последние влились в быт. Придали повседневности схематичность. Дискотечный драйв по субботам, хамам[48] по воскресеньям, солярий по четвергам после работы. Жизнь не расписана. Расписаны необходимые «процедуры». При свойственной сумбурности здорово помогает. До переезда в город души тонул в хаосе. Сбившийся ритм приводил к депрессиям…

В отношении к традициям с Зейнеп сходимся. В ее красной большущей сумке, где возможно отыскать все, кроме конкретно нужной вещи, ежечасно попискивает органайзер. Напоминает о предстоящей лекции, приеме витаминов, встрече с учителем русского языка. В темы органайзера не вносится время встреч со мной. Об этом любимая помнит с точностью до минуты. Как я. Порой, кажется, мы даже дышим «в дуэте»…

…Претворение в реальность одной из традиций намечено на каждую пятницу. Ближе к десяти утра пятого дня недели встречаемся в районе Эминё-ню. Оттуда отправляемся на Мисир Чаршысы[49]. Лучший базар мира, с 1660 года расположившийся под сводами Новой мечети. В его лабиринтах разгуливает иной воздух. Не чувствуется веяний Босфора. Отдельное королевство. Отдельные законы, порядки, вкусы. Воздух Египетского базара — клубок из тысячи знакомых, незнакомых запахов. Испарения от специй, сыров, овощей, сухофруктов, эссенций, масел смешались под древними куполами, откуда острыми стрелами вонзаются в посетителей. Если верить слухам, здесь сам Зюскинд вдохновился на написание «Парфюмера», когда нечаянно раздавил ногой завалявшийся помидор. Кисловатый сок прогнившего овоща фонтаном брызнул на стекла очков знаменитого прозаика. Сюжет будущего бестселлера окончательно сформировался…

Отказываемся от безжизненного полиэтилена. Только торбы из коричневой бумаги, плетеные корзины. Перед походом на базар Зейнеп заплетает волосы в тугую косу. Среди турчанок — желательная процедура. Ведь волос сыпется. Некрасиво, если попадет в продаваемую пищу… Она надевает светлую блузку, длинную свободную юбку, мокасины. Вытаскивает из шкафа корзины. Составляет список необходимых продуктов. В полной готовности как минимум на два часа ныряем в океан вкусностей…

Продавца каждого из дукканов[50] знаем в лицо. «Эфендим[51], у вас очень красивая супруга. Берегите ее, как Аллах бережет своих ангелов», — говорит горбатый старичок-продавец молочных продуктов. У него в руке трость из кизилового дерева. На голове шапочка из тонкой овчины. Зейнеп краснеет. Меня переполняет гордость. Не объясняю старичку, что пока не связаны узами брака. Так приятнее…

Сегодня Египетский базар вмещает в себя около сотни дукканов. Наиболее востребованы лотки со специями, парфюмерией. Зейнеп отказывается от гелей для душа, смягчающих лосьонов для тела. Покупает натуральное мыло. Изготавливается в турецких деревнях из жирного оливкового масла, цветочных эссенций. Плохо пенится, эффект потрясающий. «Моя бабушка варила такое мыло. Купалась им. Прожила сто пять лет. Кожа была как у младенца». Покупаю два килограмма «секрета красоты» — пошлю матери, подругам в Москву…

…Пока выбираем баклажаны с апельсинами, наши мысли приютились около одного из дальних дукканов рынка. Уголок восточных специй. Щекочущий ноздри аромат долетает до нас, манит к себе… Беззубый старичок Оздемир. Коричневая кожа, седая борода, сине-бордовый тюрбан на лысой голове. Говорит так, будто поет. Трудно разобрать слова. Зато цену выговаривает четко. Шутливый хитрец с лупоглазой мартышкой на правом плече. Она вечно грызет миндаль в сахаре. Удивительно, как еще не растолстела. Называем Оздемира «королем специй». Несмотря на широкий выбор пряностей, ему нет конкурентов. Товар на вид такой же, как у других. На вкус иной — магический…

Оздемир — легенда Египетского базара. Местожительство старичка неизвестно. Все приходят — он уже раскладывает товар. Как проникает в закрытый по утрам склад, никто не знает… Большинство называют Оздемира шайтаном. Некоторые — божьим посланником. Ведь помимо специй он торгует лекарствами от любых недугов. Зеленоватую траву с розовыми лепестками местный люд называет лучшим средством от подагры. Добавляешь в мокрую глину, перед сном обмазываешь ноги. На пятнадцать минут. Смываешь виноградным уксусом, разведенным в воде. Спустя неделю подагра растворяется… Золистый порошок с кристаллами соли — панацея от ревматизма. Растворяешь в кипятке, принимаешь двадцатиминутные ножные ванны. Эффект гарантирован…

У Оздемира мы постоянные клиенты. Не расхваливает товар. Приветствует безмолвно, раскрывая руки, мол, выбирайте. Над его головой соблазнительно свешиваются «букеты» сушеной окры, красного перца, инжира. Они шумят на ветерке, аккомпанируют заливистому говору хозяина. Половину денег оставляем у Оздемира. Шафран, кунжут, кардамон, зеленый тмин, молотый перец, карри, куркума. Специи яркими горками заполнили деревянную витрину колдуна. Берем всего понемногу. Побольше куркумы. Добавляем этот желтый порошок чаще в спагетти. Столовая ложка в кипящую воду, еще средняя — кора корицы, четыре чайные ложки оливкового масла, часто помешиваем. Вашему спагетти позавидует любая итальянка…

Перед уходом навещаем дуккан Ханифе. Вокруг толстушки галдят семеро детишек. Разного роста. Все с родинками на носах. Ханифе продает лучшие в Стамбуле плетенные вручную мочалки — кесе. Они в основном используются в хамамах для отшелушивания омертвевших клеток кожи. Никакой скраб не сравнится. После кесе станвишься красным, как рак. Прилив крови колоссальный…

…Покидаем Египетский базар в полумертвом состоянии. С трудом разъезжаемся по домам. Усталость приятная. Как-никак, увиделись с друзьями. Колдун Оздемир, пампушка Ханифе, болтливый Орхан и другие. Герои нашего стамбульского счастья. Герои наших стамбульских традиций…

11

…То, что другим достается с легкостью, мне достается через трудности. Мама связывает это с моим рождением в понедельник…

…Ненависть с первого взгляда. Игла с ядом пронзила обе души одновременно. Между двумя женщинами набухает серая туча непонимания.

Молния пронзила третьего персонажа первой встречи. Вспотел, запаниковал. Достаточно колкий разговор для долгожданного знакомства. Будущей жены с будущей свекровью. Столкнулись два совершенно разных менталитета. Ни один из них не намерен сдавать позиции. Вспыхнула «холодная война»…

Она из Волгограда. Восточная культура притягивала давно. Цитировала Низами Гянджеви[52], готовила долму из виноградных листьев, изучала законы ислама. Никакого корыстного интереса. Обычный интерес. Зародился в тринадцать лет. В день, когда дочитала роман о «птичке певчей». Поступив в университет на факультет журналистики, занялась изучением турецкого языка. Хотелось прочесть Гюнтекина[53] в оригинале. Знание третьего языка не помешает. Турецкий дался на удивление легко. Будто, зная его, немного позабыла. Знак свыше…

Учитель порекомендовал русскую ученицу директору сети магазинов одежды. Требовалась местная работница со знанием турецкого. На тот момент в Волгограде пользовалась популярностью турецкая одежда. Доступно в цене, качество терпимое. Оформили сразу — менеджером по закупкам. После лекций приходилось бежать в офис. Созваниваться с поставщиками, формировать на компьютере заказы. Работа нравилась. Чувствуешь связь с Востоком. Связь со Стамбулом, где никогда не бывала… Сама не заметила, как влюбилась в директора. Обаятельный парень с ямочками на щеках. Понимающий, деловой, собранный. Ну чем не опора в жизни? Намерение серьезное. Первым долгом познакомился с родителями девушки, потом полез целоваться. На скамейке. В рыжем осеннем парке. Знакомый дебют турецко-русских романов с малоприятным продолжением…

Кристина, двадцать шесть лет. Худенькая блондинка с миндалевидными глазами. Небольшая грудь, веснушчатая кожа. Родинка на контуре верхней губы. С акцентом говорит на турецком. Грамотно, с объемным запасом слов. Сотрудница нашей редакции. Переводит новости российских информгентств для отдела политики. Средняя зарплата, условия приемлемые, удобное рабочее место. На экран компьютера прилепила российский флажок. На рабочем столе монитора — фото ночного Стамбула. С коллегами ладит. Турки уважают грамотных специалистов из России. Важно, как себя поставишь. Кристина замужем за турком. Факт, возвышающий ее в глазах работодателей…

…Обеденный перерыв. Забежали в ближайшую кафешку. Заказали блюдо из баклажанов с рисовым гарниром. Пьем айран. Кристина рассказывает об отношениях со свекровью… Муж-турок — единственный сын семьи. Будучи в Волгограде, Кристина читала, что в Турции на таких мальчиков возлагают надежды рода. Так и оказалось. Пришлось нелегко…

«Все постигаю через сложности. То, что другим достается с легкостью, мне достается через трудности. Мама связывает это с моим рождением в понедельник…» Когда отношения только разгорались, Кристину не страшил брак с человеком другой национальности. В другой стране. Безмерная любовь к Тахиру вселяла уверенность в завтрашнем дне. К тому же сам Тахир предупреждал:

«Первое время будет непривычно. Я рядом. Вместе преодолеем сложности».

Передав управление бизнесом младшему брату, покинули Волгоград. Переехали в Стамбул. Там отцовский бизнес, всегда тепло, созданы условия для семейной жизни. Свадьбу планировали сыграть в марте, спустя три месяца после переезда. Родители Кристины не противились. Радовались за дочь: как-никак попала в надежные руки. Уж больно им понравилась серьезность заморского красавца. Торжество планировалось организовать в европейском стиле. Без мусульманских обычаев…

До отъезда в Стамбул Кристине снились восточные базары, дворцы шейхов, как в «Тысяче и одной ночи». Реальность оказалась приятной, город — изумительным. Но все-таки это была реальность, а не сказка с яркими иллюстрациями…

Не на шутку волновалась перед знакомством с будущей свекровью. На фотографиях белокожая женщина с покрытой головой казалась милой. Чем-то походила на маму Кристины. Разрезом глаз, формой бровей. Приземляясь в аэропорту Ататюрка, надеялась, что «вторая мама» встретит с распростертыми объятиями. Ожидания не оправдались. В жизни свекровь по имени Фиген обладала холодной внешностью. Восточной теплоты — ноль. Морозный взгляд, бледные щеки. В карих глазах презрительность…

В вестибюле аэропорта Фиген ревностно оглядела спутницу сына. Задержала взгляд на короткой малиновой юбке, розовом лаке на ногтях, приоткрытом декольте. Вместо поцелуев в обе щеки сухо поздоровалась. Процедила «добро пожаловать», после чего переключилась на сына. Обнимала его со словами «Анненин кузусу»[54], осыпала поцелуями, сетовала на худобу. Для турецких женщин дети — единственный смысл жизни. Живут, дышат ими, с трудом отпускают от себя. Особенно если единственный ребенок в семье. В свою очередь, для турков мать — основа. Создание, сошедшее с ладони к Аллаху. Редко когда сыновья пренебрегают словом матери…

…Кристина настаивала на отеле. Тахир упросил некоторое время пожить с матерью. «Познакомитесь поближе». Согласилась… Фиген — вдова. В 2000 году муж скончался от инсульта. Жила с родной сестрой, так и не вышедшей замуж… В просторной, безвкусно обставленной квартире Тахиру с Кристиной выделили большую комнату. Пока располагались, Фиген шепталась с сыном. Кристину не замечала. Лишь голубоглазая сестра ухаживала за гостьей, интересуясь развитием ислама в России…

Кристина знала: при свекрови одеваться следует скоромнее, сына целовать нежелательно. Лучше помогать на кухне, интересоваться процессом приготовления пищи. Когда Кристина попыталась помыть посуду после обеда, Фиген возмутилась, мол, не притрагивайся, сама сделаю. «Свекровь не берегла мои руки. Скорее брезговала „порочной женщиной“, коей меня считала… Она хотела женить сына на девятнадцатилетней дочери двоюродной сестры. Одним словом, на турчанке. И представь, из России возвращается сын с русской девушкой. Заявляет о желании жениться. Планы рушатся, в матери вскипает злоба. Она осознает — сын настроен серьезно… К тому же, дура я, поехала на знакомство с осветленными волосами. В среде взрослого поколения турков обесцвеченные блондинки имеют плохую репутацию». Тахир замечал напряженность ситуации. «Обнимал меня со словами: „Я тебя люблю. Это самое главное, правда? Мать смирится… Надеюсь“. Пока находились в родительском гнезде Тахира, свекровь воинственно вмешивалась в жизнь молодых. Устраивала разборки сыну, когда тот заговаривал о предстоящей свадьбе. Свадьбе вне мусульманских обычаев…

Через три месяца поженились. Переехали в трехкомнатную квартирку в новом жилищном комплексе. Живописный район Стамбула, с балкона — вид на бухту. На торжестве Фиген не присутствовала. Закатила истерику за день до свадьбы, обозвала сына „грешником“…»

…Кристина закуривает. Выжимает на рис лимонный сок. «В глубине души не верила, что Тахирчик выстоит. Как-никак, мать осталась одна — без мужа, сына… Сейчас часто навещает ее. Пытается помириться, снабжает деньгами. Она молчит, смотрит на сына с тоской. Иногда расспрашивает о внучке. Тахир приглашает в гости. Отказывается. Мною не интересуется. Наплевать… Мы любим друг друга. Мы отстояли свою любовь. Врут те, кто говорит, что поругаться с турецкой свекровью значит положить цветы на собственную могилу семейной жизни».

…В прошлом году у Тахира с Кристиной родилась чудесная дочь. Назвали Фиген. В честь матери мужа. В Турции — это негласная традиция… Каждый день, забирая дочку из детского садика, Кристина замечает припаркованную у ворот фиолетовую иномарку с приспущенным стеклом. Чувствует прим-' стальный взгляд на себе и дочери. Знакомый холодный взгляд. Присматривается к машине, подходит ближе. Окно моментально закрывается, автомобиль на скорости отъезжает. Кристина знает, кто за ней следит. Одинокая «снежная королева» с растаявшим сердцем, но с непоколебимой гордостью…

12

…Быть свободным — значит никогда не жалеть. Быть свободным — значит желать, добиваясь желаемого…

…Жизнь без свободы порывов — словно прозябание со связанными руками. Вокруг решетка быта.

Под ногами лужи предрассудков. На ресницах слезинки замороженных желаний. Отсутствие свободы порывов оседает на дне души горечью сожалений. Возникает желание сделать рискованный шаг, но эссенция из гордости, страха, ответственности растворяет порыв. Обрезаешь сам себе крылья…

Не всегда хватало смелости поступить так, как хотелось. Наплевать на советы, прислушаться к сердцу. Задвинуть шторы перед окном разума. Впрочем, стремление обрести свободу порывов с годами продолжало нарастать. Укреплялось. Расцвет произошел в городе души, где, наконец, ощутил моральную свободу. Босфор наградил. Наблюдая за синими волнами, боролся с комплексом внутренней сжатости — хроническая «болезнь» жителей мегаполиса. Стамбул такой же большой, ритмичный, гудящий. Однако в тамошнем воздухе витает некое тепло, не оставляющее без внимания ни одного жителя…

Босфор по-юношески отважен. Уверенно называет себя свободным. «Быть свободным — значит верить в собственные желания. Многие из них кажутся неосуществимыми. Так кажется. Просто надо сделать первый шаг. Дальше — легче… Быть свободным — значит никогда не жалеть. Быть свободным — значить желать, добиваясь желаемого». Теория мудрого Босфора. Дни, месяцы, года, века научили морского друга вере. Он верит, даже когда вьюга нагоняет пенистые волны…

В Стамбуле сделаны первые шаги к свободе порывов. Без «задних» мыслей о деньгах, условиях, возможностях. В Стамбуле отважился сделать то, что при обдумывании могло показаться неоправданным. Если требовала душа, требования немедленно выполнялись. «Лучше сделай, чтобы не жалеть. Обернется ошибкой — ничего страшного. Опыт не помешает. Обернется удачей — не забудь поделиться с ближним». На этот раз мамина философия. По-восточному щедрая.

…В первые годы проживания в городе души ностальгия обуревала. Проявлялась во всем. В мебельно-коричневых дверцах кухонного шкафа, будто перенесенного в Стамбул из нашего дачного домика. В слое пыли на экране телевизора — в детстве на нем «рисовал» пальчиком смешные каракули. В розовых прищепках — ими мама закалывала мокрые рубашки. На бельевой веревке они свисали рукавами вниз. Плакали. Капли, будто слезы, стекали на холодный пол. Темнели, расширяясь. Некоторые прищепки, не выдержав нагрузки, раскалывались на две части. Отлетали в разные стороны балкона. Здорово веселило. «Бусы» из прищепок мама надевала на шею. Они забавно трещали, бледнели на солнце…

Особенно тоскливо становилось, когда из окна офиса замечал жизнерадостных школьников, переходящих дорогу. Беззаботных, энергичных, по-настоящему свободных. Наблюдая за ними, скучал по утраченному времени. Возникало желание оказаться во дворе своей школы. Под кронами поседевших сосен, в окружении поющих воробьев. Помню, они слетались на подоконник нашей классной комнаты. На переменах открывал окно, кормил птиц крошками булки со сливовым джемом. Две булки, положенные бабушкой в портфель, доставались голодным птицам. Оставаясь без обеда, я худел на глазах. Бабуля волновалась, причитая, «как при таком кормлении ребенок остается прозрачным?!» На следующее утро взволнованная родительница заставляла садиться на унитаз. Кал для анализа на выявление глистов должен быть свежим…

…К концу недели тоска по школе вогнала в депрессию. Желание, промелькнувшее в душе, рвалось наружу. На карточке последняя тысяча долларов. Нужно дотянуть до следующей зарплаты. «Не будь глупцом! Ну, полетишь на родину, ну увидишь школьный двор. Потом весь месяц палец сосать?! Успокойся. Вот на Новый год поедешь, тогда и заглянешь в школу». Разум противоречил наставлениям сердца. В свою очередь, сердце настаивало на обратном. «Все равно деньги уйдут. Лучше потрать для своего удовольствия. Отпросись на работе, собирай вещи. Вперед! Вернись в школу, вдохни воздух беззаботного прошлого. Вас разделяет два с половиной часа лету…» Не долго думаю. Пишу имейл шефу, прошу дать разрешение на внеурочный отпуск. Не дожидаюсь «ок». Бегу домой, собираю вещи. Пристраиваю Айдынлыг к Шинай. Такси везет в аэропорт. Куплен билет «туда-обратно». К полудню прилетаю, поздно ночью улетаю…

…Вечером школьный двор какой-то изможденный. Опустевший, утопающий в тумане безмолвия. Не многое изменилось за восемь лет. Облицовку здания обновили, стволы сосен побелили. В остальном все так же. Время не коснулось школьного здания. По-прежнему стойкое, чуть темное, с холодными стенами. Трава на стадионе местами полысела, любовные признания некого Леши из 9 «б» по-прежнему «украшают» железную дверь подвала. Трещина на оконном стекле переодевалки все еще заклеена синей изолентой… Душат слезы обретенного счастья. Присаживаюсь на каменные ступеньки перед входом в школу. Вокруг тишина. Такое ощущение, будто дворик оторван от реальности. Не слышно проезжающих машин, гудения трансформатора, весеннего ветра. Облокачиваюсь спиной о стену. Рассматриваю школу, вытираю слезы с красных щек. Перед взором возникают видения…

Вижу себя. Худого мальчугана в синей форме. Оттопыренные уши. Темные вьющиеся кудри выглядят небрежно. Брюки, как всегда, измазаны чем-то белым. Шнурки туфель развязаны. Из портфеля высыпаются ручки, карандаши — в очередной раз сломалась крышка пенала. Углядываю обиду в глазах школьника. Видимо, свиноподобный спортсмен из старшего класса опять подставил подножку. Обозвал «лупоглазым кузнечиком». Обида мгновенно исчезает с появлением Даши из параллельного класса. Русоволосая девочка с веснушками на лице. Глаза небесного оттенка. Худенькая. Первая любовь. Затаившаяся, скромная, окрыляющая… В седьмом классе Дашу забрали из школы. Родители уезжали в Иерусалим. Любовь закончилась, угли невысказанной любви долго тлели. Тлели болезненно…

…Одна сигарета сменяется другой. Никотин не способен сдвинуть с места противный комок в горле. Он душит, вызывает слезы. Прошлое отпустил… До возвращения в Стамбул считаные часы. В 22.30 вылет. На часах 20.03. Еще надо успеть заглянуть к родителям. Покидаю школьный двор. Душа ликует, разум бранится. Как прекрасно обладать свободой порывов! Она добавляет в жизнь больше смысла. Теперь в сердце нет неисполненного желания. 1:0. В мою пользу… Верить в свободу важнее, чем быть свободным… Веру ничем не восполнишь…

13

…Между нами часы, которые уходят без права на возвращение. Зато их можно компенсировать…

…Когда между нами расстелены расстояния, тянемся друг к другу душами. Вырываются из нас в ритмичном биении, обливаются алым соком. Спешат стать единым целым. Болезненные порывы. Расстояние закаляет организм любви, здорово подрывая иммунитет к изменам. Проверка на прочность…

Зейнеп сажает подсолнухи в глиняные горшочки. Семена оседают в черной земле в день моего отъезда. Раскладывает горшочки в зимнем саду. Поливает водой из лиловой лейки. Удобряет специальным составом. Сушеные лепестки лотоса, перемешанные с пятью нитями шафрана. В Турции подсолнухи — символ светлой надежды. Выращивая их, выращиваешь надежду. Если семена не дали ростков, значит, надежда сгниет в почве реальности. Никакой магии. Скорее, традиции…

«Есть большой минус. Не умею ждать. Терпение отсутствует. Я даже родилась шестимесячной. Положенного срока не дождалась. К кому спешила? Угадай… Ждать тебя сложнее. Больнее… Лелея подрастающие подсолнухи, наполняюсь надеждой. Единственная отдушина… Между нами часы, которые уходят без права на возвращение. Зато их можно компенсировать». Не плачет при проводах. Сжимает в кулачке голубой платок. Вытирает красный нос, сдувает челку с глаза. Не отпускает руку. Держится так, будто боится потерять навсегда. Глаза сухие. В них вулканы, извергающиеся тоской. Сдерживается. «Слезы засоливают надежду. Уверена, скоро снова поцелую тебя… Ты правильно как-то подметил. Мы, люди, не свободны. Обречены обстоятельствами, ответственностью. Так хотела поехать с тобой…» Никаких наставлений. Не обязываем друг друга лишними словами. Минимальное количество клятв, обещаний. Бессловесное доверие душ… Скучаю по запаху Зейнеп. Воздушно-подслащенному. Оттенки сирени, лилии, цветов абрикоса. Редко душится. Чаще чистый, естественный запах…

С другими Зейнеп категорична, открыта, требовательна. Со мной — как котенок. Белый, пушистый, словно сахарная вата. Тесно прижимается. Белоснежные простыни под ней завораживающе шуршат. Из-под одеяла выглядывают маленькие ножки с персиковым лаком. Зейнеп любит прятаться под одеялом. Дышать с жарким эхом, теребить меня за нос, перебирать пальцами волосы. «Почему так люблю тебя?» В наше темное пространство заплывает аромат свежезаваренного кофе. «…потому что мы оба обожаем подсолнухи!» Прикасаюсь ладонью к ее затылку, притягиваю к себе. Утро возможностей…

Разлука разъедает, если не принять ее временным фактором. Будучи на расстоянии, созваниваемся не чаще трех раз за день. Не регламент. Если будем беседовать чаще, то наслаждение перерастет в зависимость. Она посылает красноречивые эсэмэски. Отвечаю короткими, односложными. Главное, чтобы в меседже присутствовали пять волшебных букв. «Л», «Ю», «Б», «Л», «Ю»…

Зейнеп пишет, что подсолнухи покрывают скучающее сердце пыльцой спокойствия. «Часто прихожу в твою квартиру. Прибираюсь, заполняю холодильник „Эфесом“, яблочным соком. Вдруг неожиданно приедешь… Хожу босиком по квартире. Ловлю твой запах. Нюхаю подушку. На ней аромат родного одеколона. Не меняю твою постель. Пропитана тобою. Иногда раздеваюсь, залезаю под твое одеяло. Тогда ты рядом». Тяжело отвечать на такие письма. Глаза наполняются слезами, на дно желудка с грохотом падает камень тоски. Нельзя скисать. Нельзя поддаваться сентиментальности. Отвечаю твердо. Поддержка между слов. «Малыш, через считаные месяцы будем вместе… Seni seviyo-rum[55]». Уверенность передается сквозь тысячи километров…

…Ночью тоска по частичке обостряется, как язва после острой пищи. Темная комната, в которой тщетно пытаешься заснуть, заполняется зимним воздухом одиночества. Мерзнешь, прячешься под одеялом. Сжимаешь голову подушкой, чтобы не слышать треска льда на стенах. Включаешь ночник на тумбочке. Лампочка лопается. Закрываешь глаза. Страшно. Спасают эпизоды совместных мгновений в Стамбуле. Полные света, страсти…

Спокойно засыпаешь после беседы с ней. Чуть больше разговариваем около полуночи. Перед сном. Мобильный звонит инструментальной версией песни Ханде Йенер[56]. Эксклюзивный звонок для Зейнеп. Поднимаю трубку. Меня засасывает в искрящийся электричеством тоннель. Кружится голова. Вокруг фиолетовые вспышки, розовые лучи. Здесь час как полсекунды. Через мгновение оказываюсь в городе души. Сам не понимаю как. Рядом Зейнеп. Сидим на побережье, считаем звезды. Неожиданно с неба падает одна из них. Самая крошечная. Успеваем загадать желание. Одинаковое желание в один голос. «Быть всегда с тобой». Произносим слова-близнецы так, будто заучили заранее. Дышим, любим, чувствуем одинаково. Редкий случай… Прижимаюсь губами к ее губам. Необычайно теплые, чуть сухие. Снова вспышка. Снова тоннель. Покидаю Стамбул. Снова в кровати. Сон, чудо или реальность?.. Засыпаю.

…Мама смотрит на фото Зейнеп. Скорпионы недоверчивы. Не делают преждевременных выводов. Задает всего два вопроса «Хорошо готовит?» «С высшим образованием?» Смеюсь. «Не для того тебя растила, чтобы питался ресторанной пищей. С твоим-то гастритом…» Продолжаю смеяться. Мама с годами больше становится похожа на Катрин Денев. Носит такое же синее платье с шелковым поясом. Мажет помаду кирпичного колера. Ну, чем не одна из «Восьми женщин»[57]?! «Сынок, мне важно твое счастье. Приближается момент, когда я передам тебя из своих рук в другие руки… Не забывай о благословении матушки». Отмечает симпатичность Зейнеп. «Немного полноватая. Хотя ты у меня тоже не тростиночка. Правда, после родов она располнеет. Ничего, доверься маме. Настойка из алычи, эликсир куркумы после обеда… Станет куколкой!» Не делает категоричных выводов. Ждет встречи с будущей невесткой…

…Зейнеп позвонила вчера рано утром. С опозданием взял трубку. Принимал душ. «Милый, не представляешь себе, какая красота. Сегодня утром расцвел первый подсолнух. У него сочно-желтые лепестки. Классно, да?.. И еще. Хочу кое-что добавить. Знаешь, безумно люблю тебя. Очень жду. Возвращайся скорее»…

14

…Строим жизнь по собственному сценарию. Такова действительность. Действительность с годами признавать сложнее сложного…

…Оглянуться назад, признать допущенные ошибки, оценить яркость счастливых моментов. Оглянуться со словами: «Жизнь прожил так, как хотел. Жизнь прожил не по стечению обстоятельств». Смелости хватает двум из десяти. Оставшаяся «восьмерка» промолчит. Предварительно посетует на то, что «многое в жизни не зависело от нас». Строим жизнь по собственному сценарию. Такова действительность. Действительность с годами признавать сложнее сложного…

…Никогда не жаловался. На людей, судьбу, окружение. Если больно — улыбался. Если терял надежду — возносил руки к небу. Если не понимал решений Аллаха, опускал голову. Не жил для себя. Карма. В девятнадцать лет потерял родителей — с промежутком в год оба высохли от рака. На поминках не плакал. Молча слушал муллу. В голове вертелись мысли из очевидной реальности. Теперь на нем остались восьмилетние сестры-близняшки. Плакать нельзя, думать надо об их будущем. Выживает сильнейший…

С одной работы бежал на другую. До шести вечера служил кассиром в продуктовом. Остальное время разгружал, солил, замораживал рыбью икру. Домой возвращался к полуночи. Без сил на ужин. Сверял счета, проверял уроки сестер. Засыпал прямо за столом. Подушкой служили мозолистые ладони. «Переживать, плакать времени не было. Сынок, в мою пору мужчины не плакали. Это сейчас кругом сентиментальность. Отращивают волосы, сережки надевают, в женщин превращаются. Не осуждаю. У каждого времени свои законы. Аллах всемогущ»…

Раджаб-эфенди[58], семьдесят два года. Седые усы, на щеках паутина морщин. Хромает на одну ногу. Правой рукой придерживает поясницу. Одевается блекло. Серый костюм, ботинки из черной потрескавшейся кожи, рубашка с потертым воротником. Носить костюмы — привычка с молодости. Вопреки сложностям быть всегда в форме. Правило трудоголика… Раджаб-эфенди отец моего товарища. Десять лет назад, предав тело жены земле, покинул Стамбул. Оставил собственный магазин на сестру. Собрал чемодан вещей, положив в сложенный свитер рамку с фотографией супруги. Вместе с имеющимся капиталом взял курс в Эрзурум. Восточная часть Турции. Горная деревня городского типа. Население около полтысячи человек. Убаюкивающая тишина, сладкий воздух, много зелени…

…Довелось встретить Раджаба-эфенди, когда он приезжал на праздник Рамазан к сыну. Дружим с Мустафой около полугода. Познакомились на конференции журналистов в Анкаре. Давно приглашал в гости. Вот выдался повод… С папой Мустафы сразу разговорились. Старик с доброжелательностью в глазах. Курит трубку. Время от времени откашливается. Жалуется на боль в горле. «Пап, вот бросишь травиться никотином, все пройдет», — переживает Мустафа. Предлагает чай с пахлавой. На столе скатерть из золотистых нитей, на диване сопит рыжий кот с длинными усами… Интересуюсь жизнью в Эрзуруме. По социальному уровню провинция уступает стамбульским реалиям. Тамошнее население часто бастует в связи с бытовыми проблемами. Телевидение редко освещает провинциальную жестокость. Выгоднее показать очередной дизи[59]…

«Сынок, зачем гневить Всевышнего?! Доволен. Живу для себя, развожу овец, пью великолепную деревенскую воду. Воздух горный, легкие отдыхают. Сколько можно потреблять столичный смог?!» Раджаб-эфенди полюбил одиночество. Он всегда жил для окружающих — сестер, жены, сыновей. Жил, забыв о себе. «Не отпускало чувство ответственности. Вырастил сестер, выдал замуж. Потом вспомнил о себе. Поздно женился… Не жалуюсь. Все делал с душой. Всем халял олсун[60]. Впрочем, так много хотелось сделать. Многое не успел. Не все ведь потеряно?»…

Корни у Раджаб-эфенди эрзурумские. Мать родилась в этом городе. После замужества переехала в Измир. Оттуда в Стамбул. «Мечтала вернуться в Эрзурум. Отец противился. Человек, выросший в центре, в провинции не уживется. Мама часто вспоминала родную деревушку. Дом с зеленой дверью, овец, которым давала имена.

Помню, по вечерам плакала слезами ностальгии. Успокаивал. Обещал, что, когда вырасту, обязательно выкуплю дом маминого детства. Верну в утраченную пору».

После смерти матери Раджаб жил этой мечтой — выкупить дом в Эрзуруме, поселиться там, разводить овец. Претворить в реальность мечту долго не удавалось. Приходилось содержать семью, посвящать детям всего себя. «По утрам просыпался с мыслью о мечте. По ночам засыпал с мыслью о мечте. Часто видел во сне маму, сидящую на пороге разрушенного дома в Эрзуруме. Подбегал к ней. Она с укором говорила: „Верни меня домой. Умоляю…“ Если не осуществил бы ее мечту, никогда не простил бы себе… Много лет прошло. Разменял седьмой десяток. Сейчас уверенно могу сказать, что мечта исполнена!»

…Уже как три года живет в Эрзуруме. Выкупил материнский дом, отреставрировал. Ухаживает за садом. Выращивает персики, разводит овец. «Теперь ложусь спать со спокойным сердцем. Мечту мамы выполнил, сыновей вырастил, деревья посадил. Вечерами завариваю кофе, сижу в дворике, наслаждаюсь величием Паландокена[61]». Он необычайно счастлив зимой, когда вокруг него собираются горнолыжники. Раджаб-эфенди допивает чай.

Отодвигает в сторону бардак, предлагает сыграть в нарды. С удовольствием соглашаюсь.

15

…Один милосердный поступок смывает два греха…

…Протянуть руку помощи ближнему, вытянуть из трясины замешательств, вернуть на бугристый путь жизни. Добро вознаграждается добром. Эффект бумеранга. «Один милосердный поступок смывает два греха». Восточное высказывание. Аллах раскрывает райские ворота перед теми, кто верит, терпит, помогает… Впрочем, во всем есть исключения. В Святых Писаниях тоже. Есть люди, которым помочь хочешь, но не можешь. Завуалированное личное пространство. Они сделали свой выбор. Не имеешь права осуждать, критиковать. Всевышний рассудит. Тебе остается выслушать, подержать в теплой ладони холодную руку, красноречиво помолчать. Поддержка или милосердие? Кто знает. Делаешь от души, не думая, как назвать…

«Когда будем прощаться, сделай услугу. Захвати солнце с собою. Оно больше не нужно. Оно ненавидит. Оно осуждает. Жизнь в темноте. Становишься невидимым. В темноте слезы не видны». Сдавливает остаток сигареты в фиолетовой пепельнице. На ногтях потрескавшийся лак. Черный цвет сильно выделяется на белоснежной коже рук. На запястье татуировка. Полумесяц, проколотый иглой. Вокруг — плачущие звезды. Со смыслом. «Когда-то была счастливой, как полумесяц. Сейчас он медленно разрушается. Игла делает свое дело. А звезды? Надеюсь, меня кто-то жалеет. Надеюсь, меня кто-то оплакивает». Безумно очаровательна. Мутно-голубые глаза с зеленым осадком, припухлые контуры розовых губ. Родинка на скуле правой щеки. Лицо абрикосового оттенка. Русые волосы, собранные в пучок на затылке. Прилизаны гелем. Гладкие, блестящие, потемневшие. В ушах серьги из расшитой сетки. В форме бабочек. Глаза прячет за тонированными стеклами очков — «авиаторов». Постоянно кашляет в бордовый шелковый шарф, намотанный на шею. Жмет кулаки. Разговаривает, опустив голову. Будто стесняется. Не передо мной. Может, перед собственным настоящим?..

…Женя, двадцать четыре года. Более трех лет в Стамбуле. Незаконно. Виза просрочена. Успела пожелтеть на дне красной лакированной сумки. В 2002 году приехала из Киева. После смерти матери. После кончины последней надежды. Убежала от отца. Убила бы, если не уехала. С детства приставал. Пытался изнасиловать. Похотливо гладил груди дочери, угрожал убить. Ради матери молчала. Стоило терпеть? Поздно искать ответ…

…Турецкую главу жизни начала с работы официантки в Анталии. Оттуда переехала в Стамбул. Здесь русские девушки более востребованы. «Когда обслуживала клиентов в отеле, боялась встретить среди отдыхающих знакомых из Киева. Стыдилась. Поэтому смылась в Стамбул. Тут легче затеряться… Сейчас наплевать. Пусть хоть самого крестника встречу. Не обязана отчитываться». Агрессия в хриплом голосе. Не подходит под ее внешность. Потрескавшийся голос — черта приобретенная. Много курила, часто кричала, злоупотребляла кофе. Турецким. Густым, темно-коричневым. Не запивала водой…

Женя — проститутка. Не самого низкого класса. Среднего. Достичь столь элитного уровня при нынешней конкуренции Стамбула сложно. Ей удалось. Хотя таких целей не ставила. «Наверное, трахаюсь с душой. Турчанки по сути зажатые в постели. Их самцы ищут настоящего удовольствия… Придерживаюсь двух принципов. Не разрешаю целовать в губы. Не разрешаю называть себя Наташей. Мерзко звучит. В остальном нет проблем». У Жени снежная кожа. Синяки на плече. Замечает интерес по глазам. «Излишки профессии… Однажды один курд, скотина, мочку уха перекусил. В порыве экстаза. Пришлось самой останавливать кровь. В больницу не пойдешь, нелегалка же… Привыкла. Ничего не пугает, кроме СПИДа. Представляешь, некоторые турки считают обрезание защитой от этой заразы. Редко приносят с собой „резинки“. Приходится самой покупать»…

Перестала переживать, стыдиться, комплексовать. «Туркам от женщины кроме классного секса ничего не нужно. Никаких прелюдий, петтинга. Наваливаются на тебя, жадно расцеловывают, одновременно снимая трусы. Спешат кончить. Быстрее получить удовольствие. О партнере не думают. Так что оргазм мне снится только во сне… В целом турки великолепны в постели. С ними секс легок, незаметен. Платят щедро. Жмоты не попадались. Благо сутенер заранее берет деньги. Делим 50 на 50»…

Презирает Коэльо. Называет писателя «слюнявым врунишкой». «Прочитала „Одиннадцать минут“. Редкостная чушь. Так „мыльно“ описывает чувства проститутки. Вранье! После десятого клиента мы вообще перестаем чувствовать. Эффект конвейера. Слышал о таком? Сунул, вынул, поцеловал в щечку Разбежались. Не шокирую. Реальность». Женя живет в трехзвездочном отеле недалеко от Лалели. На последнем этаже. Небольшая комната. Когда-то служила складом. По договоренности с администратором гостиницы переделали под жилье. Большая кровать, душевая, холодильник, трюмо с треснутым зеркалом. Условия неплохие. «Знакома с русскими девочками-проститутками. Большинство из них живут в клоповниках. Страшная вонь, кровать в лобковых волосах, воняет спермой. Видя подобное, пишу Богу эсэмэску с респектом. Все-таки меня не обижает. Сама себе хозяйка. Сутенер заранее расписывает график. Дает два выходных в неделю. Решает вопросы с полицией, усмиряет шумных клиентов, водит к гинекологу, если нужно. Единственное требование: не разрешает общаться с русскими девочками. Многие из них занимаются наркотиками. Боится облавы… В турецких тюрьмах и так полно русских девчонок».

…Женя заказывает апельсиновый сок. Свежевыжатый. Размешивает в нем порошок аскорбиновой кислоты. Стучит чайной ложкой по стеклу бокала. Ударная доза витамина С. «Боюсь подцепить заразу. Безысходность. Я ведь одна. Нет друзей, родственников. Если заболею надолго, сутенер быстренько найдет замену. Возиться с больной „бабочкой“ невыгодно. Время — деньги. Поэтому подкрепляю иммунитет». Смотрит мне в лицо. Пристально, с невысказанной тоской. «У тебя глаза как у Романа. Карие, сильные, мокрые. Был единственной любовью. Подонок, разбил мое сердце. До сих пор осколки внутри. Роман твердил, что любит. Спустя два месяца исчез. Через друзей узнала, он женился на другой, богачке. Уехал в Москву… Никакой философии. Банальная история наивной девушки. Не верю в любовь. Не верю в солнце. Кстати, ты обещал забрать его… Я хотела бы переспать с тобой. Честно. Я хотела бы любить тебя с мыслями о Романе. С мыслями о прошлом. Не могу. Во второй раз боли не переживу…»

Не затрагивает тему будущего. Без того ожогов на сердце хватает. «Не знаю, чего ждать. Жизнь в одном дне. Впереди настоящий лондонский туман. Знаешь, я мечтаю съездить в Лондон. Купить дом в районе Челси, переспать с Романом Абрамовичем, жить припеваючи. Я сумасшедшая. Знаю». Смеется, откидывая назад голову. Непроизвольно тоже смеюсь. На нас удивленно смотрит коротконогая официантка. Что-то записывает в маленький блокнотик. Может, она будущая писательница? Может, она записывает очередной заказ? Не надо искать философии там, где ее нет.

…Женя исчезла так же неожиданно, как появилась. Вернулся из туалета, а след девушки простыл. На столике никаких признаков присутствия второго человека. Лишь на моем ежедневнике лежит незнакомый брелок. В форме солнца. Позолоченный металл, пахнущий цветочными духами. Застываю в изумлении. «Захвати солнце с собою. Оно мне больше не нужно». Слова всплывают в памяти. Подходит официантка. Приносит счет. В расписке указана сумма за две чашки кофе и клубничное пирожное. «Девушка, вы забыли внести апельсиновый сок». «Извиняюсь, но в вашем заказе кроме кофе с десертом ничего не было. Вы ошиблись…» Разжимаю ладонь. Брелок-солнце по-прежнему на месте. Заберу его с собою…

16

…Чем прочнее дерево любви, тем чаще оно подвергается порывам ураганов…

…Любовь нуждается в испытаниях. Арматура отношений заливается бетоном сложностей. Проверка на прочность. Испытания сшивают потрескавшиеся сердца. Судьба накладывает швы, рана заживает, нити отсыхают. Со временем выпадают… Кому-то достается больше испытаний, кому-то меньше. Конкретной «дозы» нет. Турецкая мудрость гласит: «Чем прочнее дерево любви, тем чаще оно подвергается порывам ураганов»…

…Удушающая тошнота. В желудке закипает лава горечи. Вены дрожат, словно в них пустили ток. Мысли путаются, своей тяжестью давят на веки. Осознаю, понимаю. В себе. Боль в затылке. Пугающее тепло разливается по спине. Поднимаю руку. Прикасаюсь к затылку. Пальцы в крови. Холодно. Сырой после утреннего дождя асфальт. Откуда-то доносится песня с цыганскими мотивами. Нужно спасать себя. Медленно засовываю руку в карман пиджака. Достаю мобильный. Последние набранные номера. Нахожу имя Sevgilim[62]. Набор. Гудки. Голос-надежда. «На меня напали. Приезжай. Я недалеко от Сулукуле». Силы иссякают. Телефон выпадает из руки. Туман. С детства не любил туманы…

…Восхищаюсь талантом Зейнеп быстро взять себя в руки. В ситуации, когда не до слез, воплей, поисков виновного. Главное — близкий человек. В движениях спокойствие, в глазах плескается волнение. Тельцы умеют сдерживаться. С трудом. Как-никак один из эмоциональных знаков гороскопа…

О прошлогоднем случае напоминает шрам на затылке. Сам инцидент заставил во многое поверить. Уверенность в поддержке половинки ничем не купишь. Неделю Зейнеп, забросив институт, ухаживала за мной. Выжимала бурачный сок, готовила блюда из баклажанов, пекла имбирные печенья. Ближе к вечеру ложились на диване. Она гладила мою голову, перебирала волосы. Я слушал забавные урчания в ее животе, вдыхал фиалковый запах упругой кожи. В такие мгновения боль в голове отступала, сон обволакивал. Животик Зейнеп казался лучшей подушкой на свете…

…Настаивала на вмешательстве полиции. «Родной, твой случай не первый, не последний. Надо остановить это. Беспредел в Сулукуле осточертел всем». Противлюсь. Знаю, бесполезно. Самый криминальный квартал города души, называемый многими местным «Бронксом», много лет сотрясает умиротворенный ритм портового города. Цыгане слишком свободолюбивый народ, чтобы соблюдать порядки. Горожане привыкли обходить стороной Сулукуле. Поговаривают, полицейские поступают аналогично. Поэтому в бесполезности обращения в какой-то мере уверен… Жалею только об украденном портмоне. Подарок Зейнеп на день рождения. Крокодиловая кожа, серебряные уголки. Ее снимок в прозрачном кармашке фотораздела. Благо, наличных денег не имелось. Кредитную карточку восстановили…

Пол, внешность грабителя не запомнил. Удар по затылку чем-то твердым нанесли неожиданно. Пока лежал без сознания, обшарили карманы, вытащили ключи, портмоне, визитницу. Мобильный, видимо, не заметили. «Честно говоря, удивлена. Во-первых, в светлое время суток воришки Сулуку-ле не стали бы рисковать. Во-вторых, как я поняла, ты не проходил по центру квартала… Милый, вообще прекращай пешие прогулки. Дальними кварталами города можно любоваться через окно такси». Для Зейнеп колорит Стамбула привычен. Знает все закоулки, лучшие кафешки, бутики, расположение культурных памятников. Все-таки для нас, приезжих, Стамбул другой. Более ясный, приближенный. Возникает желание покорить великий город…

…После осмотра врача за раной ухаживала собственноручно. Противница химикатов. Исключительно народная медицина. Зейнеп позвонила бабушке в Мардин[63], откуда в оперативном порядке прислали нужные травы. «Удивительная женщина. Настоящий ангел-хранитель нашей семьи. Помню, будучи подростком, часто отдыхала у нее летом. Бабуля, вручив мне толстенный блокнот, диктовала свои рецепты. Рассказывала о свойствах трав, специй, цветов. В качестве примера наполняла какой-либо травой маленький тряпочный мешочек, приклеивала его на страницы блокнота. Чтобы в будущем не напутала…» Сейчас блокнот долголетия заметно потрепался. Зейнеп периодически подшивает «книгу», проветривает страницы на весеннем воздухе. Недавно сшила дополнительную бархатную обложку…

Пока страдал от затылочной боли, Зейнеп колдовала на кухне. До слуха доносилось шипение, бульканье, звон кастрюль. Любимая готовит чудодейственные отвары. В квартире крутятся запахи разноцветных трав, специй. Дурманят обжору Айдынлыг. Собака встревоженно заглядывает на кухню. Мол, хозяйка, может, вкусненьким угостишь?!. Периодически появляется в спальне. С пиалами в руках. Нарезает бинт, замачивает в остывшем отваре, накладывает на рану. Чихаю без остановки. «Милый, потерпи. Зато болячка быстро заживет». — «Можно узнать, из чего отвар? Я аллергичный». — «Не ворчи. Вот послушай…» Зейнеп информирует о свойствах определенных специй, применяемых в медицине. «Например, по утрам даю тебе попить отвар фенхеля. Лучшее болеутоляющее средство. Добавляешь в отвар щепотку измельченной гвоздики. Пьешь после еды медленными глотками. Полстакана… Еще бабушка посоветовала кумин. Заправляю им куриный бульон. Очищает кровь. Отличное противовоспалительное средство… На рану лучше накладывать примочки из куркумы. На десять минут два раза в день. Натуральный антибиотик».

…По дороге в ванную заглядываю в пищеблок. Настоящая сценка из «Практической магии». Пиалы с разноцветными жидкостями, кастрюльки с кипящими отварами. На столе скрючившиеся корни незнакомых растений. В центре магического хаоса Зейнеп с растрепанными волосами. В синем комбинезоне с потертыми штанинами. Слышит шаги за спиной. Оборачивается. Медленно подхожу сзади. Целую в шею. «Не знал, что влюбился в ведьмочку…» — «Мишуня, все женщины по-своему ведьмы. Просто иногда многие об этом не догадываются»…

17

…Она была другой. Жар-птицей на зимнем небе…

…Истинная любовь отыскивает человека чаще в миг отчаяния. Когда солнце кажется обычным светящимся диском, душистый тополиный пух — банальной весенней пылью, голубое небо — протекающей крышей над головой. Отчаяние — это грязная обувь по утрам. Нет желания чистить. Машинально надеваешь поблекшие туфли, с кислой миной плетешься на работу. В голове один вопрос: «Для кого прихорашиваться?..»

…Научила верить в любовь. Научила противостоять отчаянию. Не стеснялись учить друг друга. Она писала эсэмэски с секретами выживания. Я вдыхал в нее силу стремления. Вдыхал через поцелуи… Любили мечтать, расположившись на зеленой траве.

Рассматривали небо. Планировали покрасить стены будущего дома в небесный цвет… Много фотографировала. Меня. Уплетающим ежевичный пирог, выдыхающим сигаретный дым, целующим сонного лабрадорчика Джонни. Прикрепляла фотографии магнитками на бордовую дверцу холодильника. «Смотрю на фотографии, когда тебя нет рядом. Прокладываю между нами мост из черно-белых снимков». Не любила цветы. Обожала получать в подарок фарфоровые кружки. Объемные. С забавными рисунками. Совмещал приятное с полезным. Дарил кружки, наполненные бутончиками полевых цветов. По-другому нельзя. Женщине надо дарить цветы…

…С Аидой познакомились в институте. Один поток, разные группы. Разболтались на перемене. Дальше пошло-поехало. Дружба переросла в любовь… Аида редко улыбалась. Носилась по коридорам института угрюмая. С фотоаппаратом «Никон» на шее. Декан ругался, запрещал приходить с техникой. Грозило исключение. В результате декан смирился. Аида так и носила фотоаппарат. Она отлично училась — никаких претензий по успеваемости не было. «Не могу без него. Должна замораживать мгновения. Без вспышки. Боюсь пропустить важное». Одевала исключительно яркую одежду. В основном короткие брючки со светлыми кедами. Цветовая гамма шокирующая. Салатовый, розовый, оранжевый. Плевала на дресс-код. «Не буду серой массой. Пусть окружающие считают, что бросаю вызов». Восхищала ее природная принципиальность. Нет, Аида не разрушала стереотипы. Она сохраняла собственную индивидуальность. Жизненная позиция…

Несмотря на лидерство в характере, не подавляла людей. Со мной иная. Болтливая, взрывная, огненная. Любила танцевать на подоконниках, курить на унитазе, зажигать лавандовые свечи. Слушала Шаде, вела дневник с иллюстрациями, обклеивала комнату фотографиями великой Дитрих. Целовалась, кусая губы. Обнимала, крепко обхватывая ногами. Называл «мартышкой», накручивал на палец ее рыжие кудри. Подсчитывал крупинки веснушек на лице. В ней не было приземленности Зейнеп. Она была другой. Жар-птицей на зимнем небе…

…Вдвоем выбрали Стамбул. На глобусе. В дождливый осенний день. Прокрутили глобус, наугад ткнули пальцем в размытую точку. Шар остановился. Оба пальца на одной точке. Istanbul. Выбор сделан… Незабываемая первая поездка. Знакомство с Босфором, поцелуи на катере, кормление чаек, необременительные беседы с прохожими. Сотня фотографий. Моих больше. Совместных — меньше. Аида почти не фотографировалась. «Жар-птицы появляются редко в поле зрения. Я такая же. Упархиваю, потом прилетаю. Однажды упорхну и не вернусь…» — «Не пори чушь, мартышка. Как зоопарк без тебя обойдется? Как-никак, любимица публики». Хохочем. Одна сигарета на двоих. Первой затягивается она. Потом я.

…Аида мечтала написать книгу. Сказку для детей. Название придумала. «Медузы в малиновых очках». Черновики прятала. «Для писателя плохая примета показывать сырую рукопись. Вот выйдет книжка, тогда почитаешь». Писала книгу фломастером на… салфетках. Качественных, из плотной бежевой бумаги. Как появлялась мысль, вытаскивала салфетку из рюкзака, расправляла ее на томике Бенаквисты. Записывала десяток предложений, складывала исписанную салфетку в полиэтилен. Дома перепечатывала текст на пишущей машинке. Работала по ночам. Привык засыпать под шум клавиш…

…Зареклась рожать детей. «Зачем, если детские дома переполнены? Мы усыновим двух мальчиков. Они наверняка мечтают о папе с мамой. Потом двух девочек. Создадим большую семью». Не признавала религию, устоев ислама. Хотя являлась мусульманкой. Рано распрощалась с густотой бровей, с десятого класса легкий макияж, пирсинг на пупке. Родня, поголовно совершающая намаз, билась в истерике. В конце концов успокоились. Решили — дочерью-подростком на время овладел бес. Пять раз в день молились об очищении души ребенка…

…Неожиданный обрыв. Кинжал пронзает сердце насквозь. Тысяча вопросов. Ответов — ноль. Аида бросает меня. Никаких объяснений. «Полюбила другого». Два слова перечеркивают два года отношений. Неужели ошибался? Неужели врала? Умоляю приехать в Стамбул. Соглашается. Сложная встреча с другой Аидой. Без огонька в глазах, с аккуратно причесанными волосами, в строгом деловом костюме. В юбке. За время разговора мучительных пауз больше, чем слов. «Все кончено. Полюбила другого человека. Приехала сюда, чтобы тебя не мучить. Давай разойдемся как взрослые люди». Оглох. Ничего не слышу. Чайки вокруг Кыз Кюлеси замерли… Все кончено.

…Созвонился с общими друзьями. Они отметили, что после моего отъезда в Стамбул Аида стала странной. Замкнутой. Приезжала-уезжала в институт на иномарке. Перестала общаться с кем-либо…

…Страшный период. Морозные сквозняки в квартире. Головная боль. Бессилие. Практически не ел. Литры вина, боли, осуждений. Не хотелось с кем-либо делиться. Чем делиться, когда не понимаешь сути произошедшего? Человек, которым живешь, исчезает. Как же фотографии с магнитками? Как же большая семья? Как?.. Бессмысленно. Конец. Точка.

…Ее больше нет. Аида погибла в автокатастрофе. В Баку. В машине по дороге на дачу. Погибла спустя полгода после нашего расставания. Второй удар следом за первым. Сам хоронил ее. Хоронил прошлое… Трудно писать. Не хочу… Сегодня третья годовщина смерти.

…Зейнеп в курсе. Поначалу сложно приняла прошлое любимого. Два дня молчала. Смирилась. Страница перевернута. Я воскрес. Воскрес благодаря Босфору и Зейнеп…

…Аида часто приходит в мои сны. Вижу: сидит на скамейке. Что-то пишет на салфетке. Подхожу ближе. Поднимает голову. Смотрит на меня. Замечаю слово на сморщенной салфетке. На турецком. «Beni affet»[64]. Плачу.

18

…Когда завтра станет поздно, впустую разочаровываться…

…Волны счастья не знают границ. Путешествуют по миру. Влетают в открытые окна незнакомых домов, взъерошивают золотистые кудри пухленькой девчушки, играют с ресницами тоскующей по арене циркачки. Волшебные прикосновения волн уносят грусть. Напускают в душу туман счастья. Внутри расцветают орхидеи радости, в глазах зажигаются огоньки приятного волнения, на плечи слетаются бабочки с оранжевыми крылышками. Поднимаешь голову к небу. Облака посыпают мир ванильным сахаром…

…Исполняет жизнеутверждающие песни. Грудной голос. В диапазоне грусть соседствует с радостью. Может петь о расставании, измене, трагедии. В конце любой гаммы обязательная нотка надежды. Не слепой оптимизм. В ее песнях все как в жизни. За черной полосой следует белая. От композиций исходят волны счастья. Она — эпицентр светлых чувств…

…Плевала на рейтинги. Относится к деньгам как к бумажкам. На них купишь многое, но не все. Фиксированный гонорар отсутствует. Оплата расходов за переезд, хороший звук, достойная сцена. Остальное — маловажно. Злословящая критика относит к турецкой попсе. Хотя кто слушает Таркана, не слушает ее музыку. Иной уровень. Интеллектуальный, слишком реалистичный, не ритмичный. Ее слушатели — поклонники Джонни Митчелл, Питера Гейбриэла, Шаде, Тори Амос. Привыкла к пристальному вниманию. Вспышки папарацци воспринимает без ярости. «У них своя работа. У меня — своя. Пусть фотографируют. Жалко, что ли?» «Певицей народа». Так турки называют. Не прячется в роскошных замках. Женщину с красными волосами реально встретить в центре Стамбула…

…Джандан Эрчетин, сорок четыре года. Имя переводится как «Из души». Для всех звезда Турции. Для себя самой — певица. Белокожая турчанка с лисьими глазами. Родилась в сонном городе Кыркларели. В одиннадцать лет, попрощавшись с провинцией, отправилась покорять Стамбул. Получилось. О жертвах во имя сцены не вспоминает. «Такова цена успеха». Грубоватые черты лица. Бесконечное обаяние. Курит ментоловые сигареты. Не заядлый курильщик. «Балуюсь. Под настроение… Голосу ведь вредит». Смущается, когда отзываются о ней как об «уникальном явлении в турецкой музыке». «Нельзя обойтись без высокопарностей? Пусть слушают мою музыку, приходят на концерты, любят в сердцах. Этого достаточно. Честно». Искренняя скромность. В ней нет шаблонов. Она то шумная, то тихая. Частая смена настроения. Свойственно Водолеям…

Разругалась с продюсерами-акулами. Слишком самодостаточна, чтобы работать по схеме назойливых ассистентов. «Хотели вылепить из меня зазнавшуюся звезду. Недосягаемую, высокомерную, гламурную курочку. Коммерческую певицу. Отказала. Зачем отталкивать людей? Если просят автограф, непременно даю. Даже под дождем». Отыграв концерты, на неделю выпадает в осадок. Набирается сил. «После выступлений опустошаюсь. Отдаю публике себя, сохраняя оболочку. Поэтому выделяю время на отдых. Предупредив семью, уезжаю в Кыркларели. За покоем. Общаюсь с природой, пью травяные чаи, пеку лепешки с сыром. Читаю Кун-деру. Собираю разбитый паззл из самой себя».

…Познакомился с Джандан в маленьком ресторанчике на Истикляль Джаддеси. Сбылась мечта. Богиня, которой заслушивался до переезда в Стамбул, сидела в двух шагах от меня. Без макияжа. В больших коричневых очках. Белая блузка, голубые льняные брюки, светлые мокасины. Кольцо с аметистом на пальце правой руки. Курит тонкую сигарету, погрузившись в толстую книгу в мягкой обложке. Посетители не узнают. Кто ожидает увидеть в утреннее время знаменитость? Певицы, как известно, высыпаются до обеда… Узнал по красным волосам. Небрежно собраны на макушке головы. Подхожу в волнении. Извиняюсь за беспокойство. Снимает очки. Точно, моя Джандан! Тихо высказываю восхищение. Улыбается. «Присаживайтесь. Никого не жду». Соглашаюсь. Заказываем легкий салатик, грейпфрутовый сок. Погружаемся в сладкую беседу. Будто знаем друг друга десять лет. Не говорим о музыке. Затрагиваем жизненные темы. Для меня она прекрасный человек Джандан, а не звезда по имени Джандан Эрчетин…

…Обходит стороной тему личной жизни. «Любима, люблю». Коротко, ясно. Переживания вкладывает в песни. Разгадать легко. К примеру, в «Neden»[65] призывает спешить любить. «Почему не понимает человек, как дорог тот, кто рядом? Почему не говорит человек любимому о том, что любит?

Когда завтра станет поздно, впустую разочаровываться…» В «Bensiz»[66] клянется дождаться уплывающего корабля любви. «Вытри слезы с глаз и поверь… Буду обязательно ждать… Поверь, буду ждать только тебя». Постоянно меняет имидж. Подстраивается под погоду души. Второй год окрашивает волосы в красный цвет. «Журналисты гадают, с чем связана перемена. В „Хуриете“ умудрились написать, что я сменила сексуальную ориентацию. На деле все просто. Красный цвет — протест. Внутренний протест. Против чего? Не скажу».

…Конец 2004 года выдался нервным. Эрчетин захлебнулась в депрессии. На некоторое время отошла от творчества. «Когда музыку смешивают с политикой, сложно реагировать адекватно. Музыка — самое возвышенное из творческих жанров. Зачем такая красота должна утопать в крови невинных людей?» Рассказывает, не сдерживая слезы. Надевает очки. Слишком горда, чтобы плакать на людях. На концерте Джандан в южном Мерсине сработало взрывное устройство. Заложено неизвестным под полицейскую машину. Около двадцати тысяч человек, наслаждающихся исполнением любимой певицы, впали в панику. На глазах Эрчетин пострадали десятки людей. Пресса выступила с обвинениями в адрес курдских сепаратистов, исламистов из «Аль-Каиды». Джандан смешали с политикой, которой интересуется меньше всего… «Сильно переживала. В тот период записала „Korkarom“[67]. Нашла силы перевернуть страницу. Когда пою, у меня одна цель — подарить слушателю счастье. Счастье. Не страх…»

…Проболтали больше часа. Смотрю на часы. Опаздываю в редакцию. Не смею говорить об этом. «Тебе, наверное, пора бежать. Мне ехать на студию. Приятно поболтали. Кстати, у меня с собой сигнальный вариант нового диска. Подарю тебе». Достает диск «Aman Doktor»[68]. Расписывается на вкладыше желтым фломастером. «Оцени. Там песни на греческом языке… Новый стиль. Жду отзыва». Целует в щеку. Быстрым шагом покидает ресторан, оставляя после себя цитрусовый запах духов. Все-таки мечты сбываются. Доказано в который раз…

19

…Свежий овощ улыбается тебе, а не умоляет купить его…

…Быт разъедает. Миллионы хозяек подтверждают. Быт не оставляет времени на себя. Часы жизни забирают грязная посуда, разгромленная детьми квартира, отсутствующий обед и прочие «прелести» повседневности. У большинства восточных женщин доля тяжелее. Смирились. «Быт переходит в удовольствие, если воспринимать его проще. Лучше разделить обязанности с мужем. Такое у вас, в России, реально. На Востоке за это предложение поколотят». Позиция тетушки Нилюфер. Мой стамбульский быт, отчасти поделенный с Зейнеп, с первого дня приносит удовольствие. Особенно походы на рынок…

…Прикасаешься к овощам. Пропитаны лучами южного солнца. Кожура — как натянутая кожа. Аромат естественный. Без парниковой бездыханности. От одного контакта погружаешься в позитивную отдушку лета. Горячий песок, кричащие чайки в небе, воркование берега с морем… Зейнеп лучше разбирается в продуктах. Чисто женский взгляд. Практично-дальновидный. Не купит кабачков бледно-салатового цвета. «Значит, дозревали в темном помещении. Многие сельхозники специально срывают овощи раньше срока, чтобы вид дольше сохранял свежесть». Проходит мимо капусты с вялыми листьями. «Однозначно залежавшаяся. Капуста должна быть упругой, пальцем не продавливаемая». Возмущается при виде цветной капусты желтого оттенка. «Милый, запомни! Перед покупкой понюхай карныбахар[69] как дыню. Чистый аромат, белый цвет — лучшее доказательство свежести». «Тренинги» по выбору овощей, фруктов Зейнеп проводила бабушка. «Вместе гуляли по базару. Бабуля тщательно отбирала, спорила с продавцами, следила за весами. Каждая лавка — отдельный урок. Делюсь опытом, учись… Не надо многого знать. Запомни одно. Свежий овощ улыбается тебе, а не умоляет купить его»…

…До Стамбула рацион питания состоял из вкусно-бесполезных продуктов. Негативно отражалось на желудке. Прогрессировал гастрит. Теперь в холодильнике меньше продуктов из животных жиров. Мясо в городе души считается роскошью. Дешевле купить овощи, фрукты, крупы, бобовые. Для обладателей гастрита — настоящий рай. Проснулась детская любовь к фруктам. Цвет лица посветлел, вес снизился, настроение взлетело…

Ближе к августу открываем арбузный сезон. Вокруг холодильника перекатываются черно-зеленые «мячи». Ежедневно съедается один из них. Желательно до девяти вечера. Иначе ночь прокукуешь в туалете. Айдынлыг с приходом лета превращается в фанатку арбузов. С аппетитом уплетает очищенные от косточек кусочки. Не утруждается разжевыванием. Предварительно обнюхивает красный ломтик, словно проверяет на наличие нитратов. Может отказаться, сморщить мордочку. Тогда весь арбуз выбрасывается. Доверяем нюху любимицы, именуемой нами «таможенником нитратов»…

Отравиться в Стамбуле от арбузов так же реально, как в Ашхабаде. Шарлатанов везде хватает. Важно знать, у кого покупаешь. В темном углу Египетского базара есть знаменитая лавка дядюшки Абдулы. Наполовину курд. Маленький старичок с трясущимися, сильными руками. На мизинце ханский перстень из агата. Помогает деду в алыш-верише[70] хмурый внук с широкими плечами. По желанию клиента взвешивает арбуз. Абдул оглашает цену. Чем крупнее фрукт, тем крупнее скидка…

Товар Абдулы один из лучших в Стамбуле. Торгует в центре три месяца из двенадцати. Остальное время живет на юго-востоке Турции. В Диярбакыре. Гордость городка — сочно-сахарные арбузы. Растут под опекой палящего солнца, орошаются водой реки Тигр. Называют «медовыми». Из-за чрезмерной приторности. От естественной глюкозы жжет в горле. Из уголков рта стекает розовый сок. К белкам глаз приливает июльская светлость. Кусочки тают на языке, согревают сердце после морозной зимы. Абдул приглашает посетить Диярбакыр. Ежегодный фестиваль арбузов, проводящийся в двадцатых числах сентября. «Для вас двери дома всегда открыты. Приезжайте, выделю комнату. Попробуете домашние сливки. Густые, желтые. Истинное масло. Жена приготовит отменный плов с фасолью. Пальчики оближете». Соглашаемся. Обещаем приехать к следующему урожаю. Попробуем арбузы на «месте события»…

…Не успеваю поднести нож к арбузу, как он раскалывается на две части. Сок стекает на поднос, потопляя черные косточки. Нарезаю кусочки. Мимолетный хруст, бархатная мякоть, толстая бело-зеленая корка. Едим арбуз на голодный желудок. Вместо обеда. Полезно, легко, вкусно. Не выбрасываем корки. Будем варить варенье. Нарезаем, после чего замачиваем в содовом растворе. Тогда останутся тверденькими, похожими на цукаты. В конце готовки добавляем три щепотки лимонной кислоты. Тем самым варенье приобретает изумрудный цвет…

…Обожаем августовский салат из арбуза. Авторство рецепта принадлежит Айше. Нарезаем мякоть кубиками, немного помидоров, брынзы, базилика. Сбрызгиваем ромом. Непередаваемо вкусно. Обязательно охладить перед подачей на стол… С прошлого года узнала о новом преимуществе арбузов. Зейнеп вычитала в «Космо», что для равномерного коричневого загара и против солнечных ожогов отлично помогает арбуз. Турецкие медики советуют кушать фрукт за час до солнечных ванн. Так что отправляемся понежиться на солнышке с полными желудками…

…С наступлением зимы нехватка арбузного счастья ощущается сильнее, чем в осенний период. Замерзающая душа требует теплоты прошедшего лета. За окном метель. Айдынлыг закуталась в плед — выглядывает лишь черный «пятачок». Жители города души разбежалась по норкам, боясь выйти на улицу. Босфор погрузился в себя. Спрятался под ледяной пленкой, которой покрылось море. Завариваю зеленый чай с цветками лотоса. Зейнеп возится в кладовке, напевая под нос новый хит Каяхана. «Ура! Нашла! Последняя банка…» Удивлен. «Чего там выкопала?» Зейнеп вбегает в гостиную. В розовой байковой пижаме. На два размера больше. Босые ноги на деревянном полу. Волосы собраны в два забавных пучка. Светится от счастья. «Мишуня, лето вернулось… Нашла маленькую баночку арбузного варенья…» Айдынлыг вскакивает. Подбегает к хозяйке. В глазах вопрос: «Неужели арбузы растут в такой холод?..»

20

…Вся жизнь один сплошной танец. Сложный, латиноамериканский…

…Журналистское любопытство носит меня по городу души. Тянет в закоулки приключений, заставляет присматриваться к окружающим. Подступиться к будущему герою материала не легко. Выручают восточные корни. По сути, в глубине души турки к иностранцам относятся с предостережением. Особенно если чужак принадлежит к чужой религии. Внешняя общительность турков — наглядный пример того, как быть искренним и одновременно закрытым. Своего рода талант. Повезло. Допущен во внутренний мир многих. Нет секретов обольщения. Искреннее сопереживание. Душевное…

…Должна стать героиней очередной статьи. После второй минуты общения понимаю — материал провален. Выключаю диктофон. Вовлекать в бездушное газетное расследование не стану. Говорят, если журналист прислушивается к эмоциям, он перестает быть журналистом. Во всем есть исключения. Не жалость. Внутренний порыв… Обладает сильной энергетикой. В зеленых глазах плескается вера в лучшее. Часто смеется. Гладит ладонями упругий живот. На ней трикотажный топик, джинсовые куртка, брюки. Волосы баклажанового цвета распущены. Секутся на кончиках. Заказывает морковный сок — помогает в рассасывании синяков. По национальности русская с казачьими корнями. Крепкое тело. С шести лет увлекается танцами. «Вся жизнь один сплошной танец. Сложный, латиноамериканский. Судьба — мой партнер. Вертит, бросает из одной стороны в другую. Удачных па больше». Слишком душевная. Таких людей не так много. Отсутствует отчужденность, сухость, высокомерие. Доверчивая. Беседует искренне, вкладывая душу. Не избегает вопросов. «Спрашивайте. Не играю в игры. Правда, ни разу не болтала с журналистом. Слышала, газетчики многое преувеличивают». Сообщаю, что передумал писать о ней. «В статье о вас не будет. Вы слишком хорошая, чтобы вмешивать вас в это расследование. Так что звездой вам не суждено стать». Смеемся. «Популярности хватает. Софиты, музыка, публика осточертели. Куда еще звезднее?!.»

…Оксана, двадцать пять лет. Полюбила Стамбул с первого взгляда. Наткнулась на фотографию Золотого Рога в «Elle». Щелчок в голове. Выбрала Стамбул. Выбрал ли Стамбул ее? Покажет время. Вопреки трудностям называет себя счастливой. «Часть подружек повыскакивали замуж. Завели детей. Рядовые домохозяйки. Каждый день похож на предыдущий. У меня веселее. Живу для себя, раз в месяц посылаю деньги родителям в Самару. Конечно, сложностей уйма. Зато мое измерение намного ярче. Без банальностей. Умру, если почувствую привкус тривиальности». С юности стремилась привнести в повседневность остроту. Пугало однообразие. «Не говорю, что все дни проходят насыщенно, разнообразно. Я стараюсь придать им яркость. Моя жизнь. Горжусь ею!..»

…Больше двух лет в Стамбуле. Сбежала сюда от провинциальной размеренности. Получила рабочую визу. Если верить документу, оформлена в ресепшине отеля. Фиктивно. На самом деле танцует стриптиз в одном из стамбульских клубов… Попала в стамбульский стриптиз-клуб через Москву. Прочитала объявление в Сети. Созвонилась, договорилась. Начальная зарплата — шестьсот долларов. Плюс «опека» на первое время. «Наши девочки востребованы в стриптизе. Раскрепощенные, привлекательные. При всей массовости считаемся экзотикой. Белые медведи, приезжающие в цирк южного города». В аэропорту Ататюрка Оксану встретил симпатичный русский мужчина с отменным турецким. Посадил в такси. Поехали в клуб. Подвальное помещение с «липовой» вывеской. «Lilly. Disco-club». Темное пространство, красные обои. Розовые диванчики со столиками вокруг «барабанов» с шестами. Прохладно. Воняет сигаретами. Познакомили с некой Лали. Рыжеволосая женщина с силиконовыми губами. Хозяйка клуба. Отняла паспорт. На первый месяц, чтобы не сбежала. Потом проводили в съемную комнатку на окраине западной части Стамбула. Дали аванс — триста долларов. На следующий вечер вышла на работу…

…Сценическое имя Аня. Перекрасила русые волосы в более светлый тон. Лали настояла. Блондинки в почете у клиентов. Первые сложности. Хотелось уехать. Синяки на внутренних частях голеней, покраснения на руках, кожа пропахла никотином. Страх перед мужской публикой с горящими глазами. Понимала — выход завален булыжниками обстоятельств. Танцевала. «Молодец, неплохо». Лали оценила. Навыки профессиональной танцовщицы пригодились. «Пребывала в прострации. Выполняла указания Лали, не общалась с девочками. Наблюдая за мной, посмеивались. Все прошли через такое! Наливали водочки, провожали на сцену. Оттанцовывала свое, медленно сбрасывая одежду. Завершалась музыка. Конец. В голове одна мысль. „Хочу к маме“. Как ребенок, честное слово. Дурочка неопытная…»

В «Lilly» работают пять русских девушек. Турчанок нет. Есть из Украины, Казахстана, Дербента. Из Самары — первая Оксана. Тогда как в мире стриптиз перерос в искусство, в Стамбуле пока кустарщина. Никакой особенной техники, подачи себя, разработанных образов, специальных костюмов. Гости имеют возможность откупить девочку у клуба. На несколько часов. Консумация процветает… Определенное время новеньким оплачиваемые «поездки» не предлагают. Боятся отпугнуть. Как только происходит надлом в сознании, большинство танцовщиц «Lilly» соглашаются на консумацию. Кому помешают дополнительные деньги? Клиенты готовы заплатить не хилые суммы за пару часиков с понравившейся дивой. Особенно после предварительного разогрева в клубе. «Турки ужасно темпераментны. Без тормозов. Сколько раз набрасывались на девочек во время номера. Благо охрана рядом. С этим строго. Хочешь дополнительных бонусов — плати».

Оксана против консумации. Не принцип. Самоуважение. «Может, успокаиваю себя… Я танцовщица, а не шлюха. Да, танцую обнаженной. Здесь важен момент того, как воспринимаешь совершаемое. Для меня это искусство. Выкладываюсь по полной, учитывая желания публики… Люблю свою работу. У каждого она своя. У меня такая». Скрывает от родни. Домашние думают, что дочь — танцовщица в труппе известного турецкого певца. Посылает фотки в обнимку со звездами, часто посещающими «Lilly». Родители гордятся. Сестренка Катя умоляет сфотографироваться с Тарканом…

В неделю полагается один выходной. Проводит свободный день в кровати, читает книги. Редко выходит в город. Ноги после каблуков гудят. «В Стамбуле хорошо. Не знаю, сколько пробуду здесь. Стриптизерши кончают двумя способами. Если повезет, вовремя отстраняются от шеста. Зачастую спиваются. У меня так не будет. Скоро уйду из „Lilly“. На днях предупредила Лали. Верите, расплакалась. Огромные бабки ей приношу. На меня клиенты толпами ходят. Не из-за красоты. Я же недосягаема для них. Запретный плод сладок. Согласилась бы лечь с одним — сейчас пошла бы по рукам. Аллах уберег». Накопила денег. Изучает грамматику турецкого языка. Собирается поступать в один из стамбульских университетов. Мечтает стать дизайнером по интерьеру. Устроиться на работу, завести семью. «Сейчас встречаюсь с одним турком. Познакомились в клубе. Воспринимает такой, какая есть. Обещает жениться. Не зацикливаюсь на нем. Строю будущее из расчета на себя и, может быть, ребенка. Повезет — выйду замуж. В мужчинах успела разочароваться до Турции…»

…Расстаемся с Оксаной. Спешит на выступление. Медленно шагаю по набережной. Вокруг необъятный, могучий город. Ежеминутно в Стамбуле пересекаются миллионы разных людей с разными судьбами. Каждый человек несет свою ношу. Каждый человек живет ради своего счастья. Уверен, Оксана станет счастливой. Даже если ее фото не появится в завтрашнем номере газеты. Пусть люди будут такими же искренними, как девушка с танцующей душой…

21

…Босфор — свидетель нашего окончательного прощания…

«…Я посылаю к тебе осколки разбитого сердца.

Они тлеют на дне моей души. Собери в одно целое.

Разожги в теплоте ладоней. Сохрани. Последнее, что нас связывало… Аида, ты не любила Босфор.

Пряталась от него в воротнике вельветового пальто, надвигая вязаную шапку на лоб. Ты говорила, что Босфор охлаждает горящие сердца. Может быть. Не знаю. Тебя сейчас нет. Он — рядом. Босфор — свидетель нашего окончательного прощания. У меня в руках твой шифоновый шарф. На нем до сих пор расцветают бутоны твоих цветочных духов. Держу шарф в нагрудном кармане куртки.

Близко к сердцу. Верну тебе. Он больше не нужен.

Мне. Он делает больно. Мне. Он не разрешает снова построить счастье. Мне. Я сам не могу выбросить этот шарф. Тогда выброшу свою память. Просто надо вернуть. Тебе, милая… Наступил этот день. Когда готов выпотрошить из сердца осколки померкшего прошлого. Сегодня в Стамбуле ветер. Жестокий. Мучает миролюбивого Босфора. Заставляет накрывать волнами бухту… Подхожу к набережной. Холодно. Мурашки по коже лица. Вокруг ни единой души. Только Босфор и я. Только Босфор и я, задыхающийся от боли прошлого. Сжимаю сиреневый шарф в ладони. Крепко. Кожа пропитывается родными духами. Я разожму ладонь над Босфором. Шарф унесет ветром к тебе. Поймай его, вдохни запах моей кожи. Любил тебя. Люблю тебя. Любовью разрушающей. Надо отпустить. Тебя. Отпусти тоже… Не хватает смелости. Не подумай, что предаю тебя. Ты часть моей жизни. Навсегда. Навечно. Но в моей жизни родилась новая частичка. Зейнеп. Мы не должны затеряться в лабиринте моего прошлого. Пойми… Отпустил. Шарф улетает. Кружит в воздухе, прикасается к волнам. Уносится прочь. Кричу в след. Не эмоции. Боль испаряется из меня. Не слышу собственного голоса. Шум волн заглушает. Волны не хотят, чтобы ты услышала меня. Ведь обоим будет больнее… Шарф исчез где-то на горизонте. Всё. Мои слезы вытирает Босфор. „Нужно было сделать. Нельзя было держать в себе“. Прав. Прости и… отпусти».

22

…Бардак чувств рождает ностальгия по прошлому…

…Обрести гармонию с самим собою быстро невозможно. Сотни минут, часов, дней, месяцев уйдет на построение внутренней конструкции жизни. С мощным фундаментом, качественным бетоном из камушков смелости. После воздвижения собственного мира былая сумбурность исчезает. Воцаряется покой. Детали разложены по полочкам, эмоции обретают должные гаммы…

Стамбул избавил от сумбурности мыслей. От сумбурности в чувствах по-прежнему лечусь. Хроническое заболевание с периодическими обострениями. Нужно время. Бардак чувств рождает ностальгия по прошлому. Жить ими отучился. К счастью. Однако метель воспоминаний иногда врывается в бухту души. Ворошит былое, рождает сомнения в верности поступков… Когда чувствую, что собрать рассыпавшиеся бусинки чувств не удается, ныряю в мутный океан одиночества. Полезного одиночества. Отпрашиваюсь на работе по причине ложной болезни. Погружаюсь в тихую атмосферу своей квартирки. В такие дни не подхожу к телефонам, окнам. К входной двери. Объявляю три дня затишья. Зейнеп не беспокоит. Приняла таким, какой я есть. Пишет чуткие эсэмэски без надежды на ответ. Поддержка. Ультрафиолет любимой согревает…

Практически не вылезаю из постели. Хожу в пижаме, не готовлю еду. Верчусь в коконе махрового постельного белья, согревая пятки в теплой шерсти Айдынлыг. Зажигаю аромалампу с оптимистичным лимонным маслом. Закрываю шторы. Тишина приводит в спокойствие бурлящие чувства. Вокруг плитки черного шоколада в мятой фольге, непрочитанные номера «Esquire» с матовыми страницами, диски Сезен Аксу. В руках томик Мураками. Как правило, раннее творчество. Из нового лишь «Kafka Sahilde»[71]. Книга с грандиозной энергетикой при внешней простоте. Буковки, слетая со страниц, впитываются в душу. Пристраиваются к длинной цепи умиротворенности. Харуки поистине колдун. Обманывая простотой слога, завлекает в потайной мир иного измерения…

Камни сумбурности чувств измельчает зеленый чай. Крепкого настоя. Завариваю в китайском глиняном горшочке, переливая в привычную большущую кружку. Если ем, то что-нибудь легкое. Блюдо из цветной капусты. Свежие соцветия укладываю в стеклянный противень, заливаю низкокалорийной сметаной. Посыпаю тертым голландским сыром. Сверху — две щепотки корицы для аромата. В холодную духовку на полчаса. Без возни, вкусно. На тумбочке желтая ваза с персиками, пиала с козьим сыром, пепельница, пачка сигарет…

Выхожу из дома два раза в день. На прогулку с Айдынлыг. Надеваю темные очки, шапку, куртку на размер больше. Не хочу встречать кого-либо… Несколько дней в таком режиме. Помогает. Молчание очищает. Воспринимаешь внутренние всплески спокойнее. Осознаешь самого себя, принимаешь воздействия извне с поднятой головой. Вновь появляется иммунитет преодоления. Не убегаю от себя. Смотрю в отражение в зеркале с чувством юмора. Взъерошиваю волосы на голове, шмыгаю носом. «Все прошло. Все хорошо». Пора на службу…

…Зейнеп получает нежданный ответ на очередное эсэмэс. Значит, я пришел в себя. «Наконец-то! Соскучилась… Никак не привыкну к твоим погружениям… Может, будем уединяться вместе? Отпуск для двоих устроим». Смеюсь, перевожу тему. Одиночество надо проводить одному. Как бы ни любил, как бы ни любили… Важно соблюдать меру.

23

…Замазывать потрескавшуюся стену отношений цементом доброжелательности…

…В восточных семьях последнее слово за главой семьи. Десяток размышлений, сотня сомнений, тысяча предположений. Всё развеивается после итога, подведенного отцом. Не подлежит апелляции. Жирная точка без права на обжалование. Для турков слово отца весомое. Входит в комнату — следует сесть правильно. Садится ужинать — лучшие кусочки достаются ему. Придирчиво взглянул на облегающие джинсы — о них забудь. В худшем случае сожги… Обращаться к отцу с просьбами нежелательно. Есть персона, приближенная к императору. Мама. Что-то вроде продюсера высокобюджетной звезды. Знает, как и когда сказать отцу, чтобы получить желаемое… Многолетняя сноровка.

…Отец выбирает сыну профессию, мать — жену. У мусульман так принято. Воспротивишься — сгоришь в каре Аллаха. Отец отвернется навсегда. Матери, разъедая себя, придется потакать мужниному решению. Лучше согласиться или предложить альтернативный вариант. Шансы, что примут, минимальны… Вопреки мировому прогрессу столь замкнутый уклад в мусульманских семьях сохраняется. Внешняя демократичность обманчива. Внутри семьи разговоры, действия иные. Мир, закрытый от постороннего влияния. Сказывается религиозный оттенок. Коран гласит, что решение, принятое родителями в отношении ребенка, может быть только во благо…

…Родственники отзываются обо мне как о «бунтаре на корабле». Любят, целуют, хлопают по щечке, недовольно отмечая «излишнюю современность нашего мальчика». Моментально вспоминают тетю или дядю из нашего рода. «Помнишь, Петек-абла[72], они были такими же ветреными…» Осуждают их. Ведь пошли наперекор устоям «клана». Тетя осмелилась выйти замуж по любви за пожилого вдовца. Дядя, бросив жену-турчанку, женился на «христианке с короткой юбкой». В истории жизни данных персонажей непременно отыщут какую-либо трагедию. Спишут на наказание Божье. Хотя случившееся — рядовое стечение обстоятельств…

…Между мной и отцом зияет пропасть непонимания. Разные взгляды на жизнь. Получив отрицательный ответ, не опускаю голову. Поднимаю «революцию». Храбрость? Нет. Борьба за целостность «я». Прислушиваясь к совету, поступаю по-своему. Отец пытается вылепить второго себя. Пусть доброго, умного, успешного, но себя. Отталкиваю влияние. Сам создаю внутренний мир, обустраиваю быт. Свободное плавание. Не вступаю с отцом в полемику. Высказав мнение, отхожу в сторону. Ограждаюсь от родных? Наверное. Жалко маму. Замазывает трещины. Шикарный политик. Решает то, что решить трудно. Построение верной стратегии, поиск консенсуса. Результат незамедлителен. «А что остается делать? Наверное, в следующем году выдвинусь в президенты. Хвала Ататюрку. Мы, женщины, сейчас на одной ноге с мужчинами…»

…Не верю в проблему отцов и детей. Слово «проблема» звучит напыщенно. Обычное недопонимание двух сторон. Легко решаемо. Отец должен вовремя суметь отпустить, ребенок — вовремя уйти. Уйти, не сжигая мосты. Конечно, девушкам сложнее. Здесь важна поддержка, храбрость матери. Моя мама из таких. Отстаивает себя, детей и, если необходимо, мужа…

…Противился переезду в город души. Как человек, объездивший мир, уважает Европу. «Стамбул слишком переполнен, запутан. Тебе там нечего делать. Учи английский. Живи, работай здесь». Назревал скандал. Мама переживала: «Пойми папу. Потерял двух братьев. Боится за тебя, поэтому удерживает. Может, передумаешь? Останешься с нами. Слава Аллаху, работаешь, зарабатываешь, квартира есть…» С папой тему переезда обсуждать невозможно. «Нет. Точка». Он вообще немного говорит. Молчалив, серьезен. Чем больше узнает людей, тем больше любит собак. Обаятелен, коллекционирует бумажники, живет профессией. Он летчик. Уважает «Боинги», ненавидит пасмурную погоду. В окружении облаков ему комфортнее, чем на земле. Перечитывает Хемингуэя, избегает стоматологов, дорожит мамой. Они познакомились в детском лагере в курортном местечке южного города. О чем-то поспорили, разругались, потом… влюбились друг в друга. Закончили одну школу, пережили расставание в институте, обручились в Санкт-Петербурге. Поженились в Измире. Преодолели все возможные испытания. Медные трубы — самое легкое из них. До Стамбула отец не верил в сына. Раздражался моей сентиментальностью, верой в чудеса, подростковой болтливостью. «Мужчина не должен быть таким». Я отвечал резко: «А кто задает стандарты? Думаю, точно не ты…» Он злился. Ударил лишь раз. Звонкая пощечина, краснеющий отпечаток на белой щеке. Долго не мог простить… Часть характера унаследовал от мамы. Правда, с годами замечаю в себе отцовские черты. Некую категоричность, тягу к кулинарии. Папа отменно готовит. Помимо кебабов великолепно получаются мясные блюда. Может придумать, приготовить еду из того, что есть. Самый главный талант кулинара…

…Не интересовался моей жизнью в Стамбуле. Во всяком случае, напрямую. Честно говоря, ждал звонка. Отец сохранял принципиальность. Мать продолжала замазывать потрескавшуюся стену отношений цементом доброжелательности. В многочисленных беседах отмечала, что «папа волнуется за тебя, сынок. Спрашивает, интересуется. Почему сам не позвонит? Дома не бывает. Рейсы один за другим… Вот вчера ночью улетел в Урумчи». Умалчивал о первых трудностях самостоятельной жизни. Зачем отцу знать о неудачах? Его безверие в мое счастье вдохновляло на преодоление сложностей… Когда покидал родину, вместо пожеланий удачи получил порцию нареканий. «Уверен, через пару месяцев вернешься к порогу…» «Благословение» отца, которое удалось изменить…

…12 марта. Первый звонок после двух лет затишья. Сразу не узнал. Звучала музыка, шумели гости, да и… не ожидал. «Селам[73], сынок. Как дела? Это папа». Молчание. Шок. «Спасибо, отец. Все хорошо. Рад тебя слышать…» Звонок папы — лучший подарок на прошлогодний день рождения…

24

…С домашней едой не сравнятся блюда любого фешенебельного ресторана. Ведь в мамины обеды вложена душа…

…Нарезает ломтиками айву с бархатистой желтой мякотью. Зеленое яблоко очищает от кожуры.

Делит на половинки. Вырезает сердцевину. Крошит. От ощущения кислого вкуса сводит скулы. Перемешивает фрукты деревянной лопаточкой, поливает чайной ложкой гранатового соуса. Обязательно сушеного барбариса. Отдельно обжаривает репчатый лук на оливковом масле. Слегка, чтобы не подгорел. Добавляет приготовленный лук к фруктовому миксу. Затем тушит все вместе на маленьком огне в течение двадцати минут. Периодически подливает воду. Гарнир готов. Остается запечь в духовке мясо. Обмазывает куски баранины солью, перцем, куркумой, растительным маслом. Можно втереть вытяжку из алычи, если есть. Кусочки укладывает в «лодочки» из фольги, подливает воды на дно. В духовку на два часа. Мейвели кузу готово. Пальчики оближешь…

…Приезжая в Стамбул, мама устраивает настоящий пир. Пропадает на кухне. Нарезает, тушит, месит, варит. За делом напевает песни Барыша Манчо[74], Зейнеб Ханларовой[75]. Проникновенный, грудной голос. В юности мечтала о сцене. Не получилось — менталитет помеха… Айдынлыг носится за мамой, подпевает, периодически получая лакомства в виде вознаграждения. Быстро привязалась к новой гостье. Спит вместе с мамой, во время прогулок радостно лает, приглашая посмотреть на чаек побережья. Айдынлыг ко всем относится положительно. Однако столь фанатичное отношение замечаю впервые…

Первую половину дня мать посвящает приготовлению вкусностей. Настоящая Неделя высококалорийной пищи. Плотный завтрак, легкий полдник, насыщенный обед, роскошный ужин с десертом. Обижается, если отказываешься поесть. В принципе сказать «нет» сложно. Приготовлено потрясающе. С домашней едой не сравнятся блюда любого фешенебельного ресторана. Ведь в мамины обеды вложена душа…

«Сынок, пока я здесь, откормлю тебя. Ну посмотри на себя. Похудел, щеки впали, ребра видны. Ведь неплохо готовишь. Следи за питанием… Переехать в Стамбул не могу. Тебе нужно жениться или нанять кухарку. Мне нужен здоровый сын, а не мешок с костями». Переубеждаю маму. Объясняю, что перестал налегать на еду. «Мам, ты с детства откармливаешь меня. Удивляюсь, как я сохранил нормальный вес… Полнота плохо влияет на здоровье. Или ты не знаешь?» Продолжает настаивать: «Завтра на обед приготовлю дюшбару. От мучного поправишься…» Восточный вариант русских пельменей. Раскатывается тесто на тонкие листы, нарезается квадратиками. В них кладется фарш из баранины с луком. Слепил углы, два конца полученного треугольника также скрепляешь друг с другом. Получаются симпатичные ракушки. Отвариваешь в мясном бульоне. Подается как суп… На вечер грозится фаршированными баклажанами, перцем, помидорами. Овощи очищаются от внутренностей. Заполняются специальным фаршем. Обжаренная баранина с мелко нарезанным луком, базиликом. Для сочности можно подмешать мякоть помидоров…

…До приезда мама разузнала, продаются ли на стамбульских рынках приправа, соусы, маринады, нужные ей для готовки. Так что к исхудавшему сыну приехала в полной боевой готовности. Темно-зеленые мешочки с ахта зогалом[76], альбухарой[77], бутылочки с наршарабом[78], абгорой[79], гюлабом[80]… Поезжай мама в Европу, на таможне ее однозначно арестовали бы по подозрению в перевозке наркотиков. Обошлось. Сотрудники аэропорта Ататюрка лишь восхитились материнской любовью моей красавицы…

…Удерживал норму веса за счет наших вечерних прогулок. Мама поражалась изменениям. Стамбул стал современным, модным. Где-то больше европейским. «Это не Стамбул моего детства. Потеряна та грациозность, колорит. Мои сверстники меня поймут. Стамбул не стал хуже. Он стал другим. А душа его сохранилась. Чувствую, приветствует меня…» Мама вспоминает, как любила гулять босиком по летнему городу. «Теплота древних камней закаляла. Долго болела, иммунитет слабел. Сыпались волосы, слоились ногти от нехватки йода. Стамбул вылечил… В летний период с отцом ездили на море. Закапывалась в горячем пляжном песке. Укреплялась, смелела». Замечаю чрезмерную сентиментальность в маме. Возрастное? Куда делась стойкость ноябрьского Скорпиона? Мамины глаза наполняются слезами. Слезами тоски по утраченному времени. В нашем роду — наследственное. «Kuzum benim[81], это не слезы грусти. Слезы счастья. Мой сын нашел место в жизни. Если ты счастлив, счастлива и я… Осталось набрать в весе и жениться. Внуков понянчить хочу…»

…Знакомство с Зейнеп. Одна из целей стамбульского вояжа мамы. Настало время встречи двух хранительниц моего очага счастья. Любимая волновалась, переживала. Мы никогда не обманываем друг друга. Мы никогда не строим иллюзии между собой. Много рассказывал о своей семье. О матери. Непростой характер. Резка в беседе, педантична в быту, ревнива к возлюбленным сына. К тому же Скорпион несовместим с Тельцом. Одним словом, причин для паники Зейнеп находилось достаточно. Тем более мама никогда не восхищалась моей половинкой. Ждала реальной встречи…

…За месяц заранее принялась подбирать одежду для встреч с будущей свекровью. Что-нибудь скромное, не вычурное, светлых тонов. Обходилась без моих советов. Как-никак Зейнеп мусульманка. Прекрасно знает обычаи, нрав, менталитет. Честно говоря, сам не меньше волновался. Мама прямолинейна. Если что-то не нравится, сразу дает об этом знать. «Родная, отнесись спокойнее. Мама знает — люблю тебя. Тех, кого я люблю, она автоматически любит. В конце концов, у нее самой турецкие корни…» Успокаивается. Обнимает меня. «Я тебя люблю. Не забывай об этом».

…Реакция мамы на Зейнеп была неожиданной. На мгновение не поверили глазам. Шок… Когда Зейнеп, элегантно одетая, появилась в прихожей, мама на секунду замерла. В тот момент она раскатывала тесто для дюшбары. Руки, желтый фартук в белоснежных снежинках муки. Внимательно посмотрев на Зейнеп, лицо мамы стало серьезным. Спустя секунду расцвело в улыбке. Ближе подошла к невестке, поцеловала в обе щеки. Обняла, наградив комплиментом. «Сок gβzelsin, kozom… Hog geldin»[82]. Напряженная атмосфера спала. Зейнеп расслабилась, подмигнула мне. Быстренько разулась со словами: «Вам помощница на кухне не нужна?» Спустя полчаса мама с любимой мило щебетали у плиты. Громко шутили, смеялись…

…Перед возвращением в Баку мама дарит Зейнеп золотое кольцо с россыпью сапфиров. Обещала вернуться в Стамбул. На этот раз с папой. «Будем сватать тебя, дочка»…

25

…Дружба между дамами может существовать, если они сестры…

…Белоснежная сметана окрашивается в оранжево-красный цвет. Утрачивает молочный вкус. Приобретает остроту с базиликовым оттенком. Помимо красного жгучего перца в соус добавляет имбирь, сушеные паприку, кориандр. Тщательно взбивает.

Далее надо охладить. Пока сметанная подлива густеет в холодильнике, Зейнеп нарезает баранью вырезку на кусочки. Замачивает их в охлажденном соусе. Оставляет мариноваться на два часа в комнатной температуре. Тем временем Гюльбен занята — рисом. «Волшебные зернышки, не любящие спешки». За шесть часов до готовки замачивает «басмати» в холодной подслащенной воде. Если рис подержать в сладкой воде, то при варке сохранит упругость. Старинный турецкий рецепт. Готовит в медной кастрюльке. Непременно кардамон для аромата. Пока рис настаивается на маленьком огне, Зейнеп принимается обжаривать маринованное мясо. В глубокой сковороде. После легкой обжарки заливает кусочки оставшимся сметанным соусом.

Плюс двумя стаканами мясного бульона. Тушит около часа. Перед снятием с огня добавляет кокосовую стружку, две столовые ложки оливкового масла… Шикарный ужин под названием «кремалы кузу» готов. Рис — отличный гарнир к нему.

Зейнеп обожает острые блюда. В отличие от меня, страдающего гастритом. Она буквально дышит специями. Сушит мяту, мелет корицу, коллекционирует десятки видов перца. Забавно чихает, шмыгает носом, преданно продолжая возиться с приправами. Как оказалось, мое стамбульское солнышко Гюльбен — также фанат острой пищи. Часто готовили вместе. В основном нейтральные блюда, так как подруга в курсе моих проблем с желудком. Поэтому в моей компании тягу к пряностям подавляла. Не хотела дразнить. Блюда с восточными специями притягательны…

…Не верил в прочность женской дружбы. Дружба между дамами может существовать, если они сестры. Как героини Баллок и Кидман в «Практической магии». Заблуждался. С первого дня знакомства Зейнеп с Гюльбен притерлись друг к другу. Во многом похожи. Любовь к животным, интерес к гаданиям, страсть к разноцветным пуговицам, восхищение живописью. Если приглядеться, почти сестры. Разные лишь цвета волос. Зейнеп — шоколадно-темная. Гюльбен — апельсиново-рыжая…

Опасался ревностного отношения со стороны невесты. Не всегда женщина может принять друзей-женщин своего мужчины. Зейнеп вновь продемонстрировала превосходство над подобными мелочами. «Зачем нужны лишние разговоры? Доверяю тебе. Тема закрыта». Гюльбен тоже опасалась девушки лучшего друга. С волнением строчила в желтом блокнотике фразы, наполненные страхом потерять что-то драгоценное. «Если твоя половинка воспротивится нашей дружбе, отойду в сторону. Не переживай. Мы взрослые люди. Должны понимать, что при мусульманском менталитете мужчина с женщиной редко дружат…» Возмущаюсь. «Ерунда! Зейнеп не такой человек! Она сама захотела с тобой познакомиться. Тем более вы обе помешаны на кулинарии». Спустя неделю Гюльбен с Зейнеп встретились. Скрепили дружбу не кровью, а обычным гранатовым соком, которым собирались полить луковый салат… Кремалы кузу до этого не пробовал. Девочки, посовещавшись, решили приготовить незнакомое мне блюдо в ближайшее воскресенье. Заодно на ужин пригласили Шинай с дочкой, Мустафу с младшей сестрой…

…В первые часы знакомства в глазах Зейнеп читалась жалость. «Обидно. Такая светлая девушка, как Гюльбен, лишена возможности говорить…» Глаза наполнялись слезами, когда смотрела на желтый блокнотик, висящий на груди подруги. Выбегала на балкон. Нервно курила, жадно затягиваясь. Умолял взять себя в руки. «Мишуня, не волнуйся. Гюльбен ничего не заметит. Но, веришь, у меня сердце разрывается от злости. Как Аллах может быть так несправедлив? Сотни гнилых, обозленных девушек могут говорить, а такая добрая девушка лишена голоса. Дай немного времени. Свыкнусь». Весь вечер Зейнеп шутила, смеялась, пародируя наших знакомых. Прятала жалость под маской беззаботности. Гюльбен светилась от счастья. Заметил, как на протяжении тусовки она что-то чертила в блокноте. Как выяснилось позже, рисовала портрет Зейнеп… «Я счастлива за тебя. Рядом с тобою такая сказочная девушка. Счастлива, что нашла такую подругу, как Зейнеп. Не поверишь, влюбилась в нее сразу. Такая положительная аура… Не волнуйся, на Зейнеп не претендую». Смеемся, смакуя вино с бутербродами из голландского сыра. Гюльбен разглядывает звезды над Золотым Рогом, вдыхает согревающий душу ночной воздух. Пишет несколько строк. С грустью в глазах. «Не хочу возвращаться в Анкару. Мое сердце здесь. Рядом с вами». На балконе необычайно тихо. Такое впечатление, будто он оторван от квартиры, где Шинай фальшиво поет караоке-версию песни Нилюфер…

…Сейчас Зейнеп чаще меня созванивается с Гюльбен. Даже съездила на уик-энд в Анкару. Навестила подругу. В весеннюю погоду они с Гюльбен наслаждались свежеприготовленной рыбой в ресторанчике у Эймир-гёлю[83]. Также Зейнеп посетила мавзолей Ататюрка. Из ближайшего интернет-кафе сбрасывали на мой электронный адрес десятки совместных фотографий. Мне оставалось завидовать, сидя в душной редакции с мечтами о грядущем отпуске. «Ничего, скоро вашим свободным гуляньям придет конец. Летний отпуск будете под моим наблюдением». Пишу ответ, присоединяю к письму свою фотографию с кислой рожицей на фоне суетливого офиса. Через пару минут получаю эсэмэс: «Не злись, мишуня. Привезу тебе шекер-паре[84]. Она намного вкуснее стамбульской… Целую в глаза».

…На летний период планируем вновь посетить Анкару. Задержимся там — на август запланировано открытие дебютной выставки картин Гюльбен. Похоже, наша подруга скоро станет Гогеном в юбке. Во всяком случае, педагоги художественного училища отзываются о ней как об ученице с «космическим даром»…

26

…Жизнь — это вечный поиск веры с непременным ее постижением где-то на середине…

…Книгу собственной судьбы можно захлопнуть. Бросить на полку пылиться. От отчаяния. В таком случае стеклышки жизненного калейдоскопа выцветают, солнце потухает, земля покрывается трещинами… Впрочем, всегда за густыми тучами прячутся облака надежды. Стоит захотеть — и они осветят померкшее царство. Грозы иссякнут, засохшая почва зарастет травой, по морщинистому стволу чинара[85] вновь забегают резвые букашки. Мы многого лишаем себя, если не верим. Мы лишаем себя продолжения, если перестаем верить. Мы многого не получим, если будем просыпаться без веры… Жизнь — это вечный поиск веры с непременным ее постижением где-то на середине.

…Не пытался переделать. Воспринимал меня таким, каким я и был. Шаловливым, мягкосердечным, язвительным. Обходился без замечаний. Одного взгляда достаточно. Моментально усмирялся. Превращался в послушного зайчонка. Он был слишком мудрым, чтобы тратить время на шлепки, замечания. Когда я поступал опрометчиво, он усаживал меня на колени, заводил очередную историю-сказку. С поучительным подтекстом. Я внимательно слушал, краснея. «Деда, больше не буду так». Незамедлительный результат. И действительно, отныне «так» поступать не хотелось. Он гладил по макушке, показывал пальцем на порхающего в небе голубя со словами: «Постарайся быть таким же свободным…»

…Джалал-деде[86], мой дедушка по папиной линии. Седая бородка, печальные глаза, ямочка на подбородке. Татуировка на плече — русалка с длинной косой. Шалости армейской поры. Восхищался Деми-релем[87]. Уважал политические принципы. «Один из лучших президентов. Больше думал о народе, чем о себе. Вижу в нем силу великого Ататюрка». Ежегодно 29 октября собирал нас на праздничный ужин. День провозглашения Турции Республикой. «Этот день 1923 года в турецкой истории самый знаменательный…» Жил вдали от Турции, не забывая о корнях. «Судьба — как ветер. Заносит то в одну степь, то в другую. Скучаю по родине… Сынок, тоску реально побороть, если помнить о ней. Человек ко всему привыкает». Джалал-деде не читал Достоевского, Бальзака, Твена. Не был интеллектуальным, начитанным. В нем бурлила житейская мудрость, которую не вычитаешь откуда-либо. Бесценные знания. Многое передал мне. Многое передать не успел. Многое я не успел впитать в силу возраста…

…Сторонился религии. Чтил Аллаха, уважал мнение окружающих. Оберегал личное пространство. Обустроив сыновей, погрузились с женой в отдельный ото всех мир. «Теперь настало время нам пожить для себя». На девятом году обретенной свободы бабушка скончалась. Не проснулась утром. Инфаркт. «Успокаивает мысль, что умерла без мучений. Спокойно… Без нее тяжело. Не могу смириться. Она ушла, забрав с собою мою жизнь». В глазах дедушки потухло пламя надежды. Не отвечал на телефонные звонки. Почти не спал. Основную часть времени посвящал деревьям в саду. Лучшие собеседники. Выслушивали, кивали листьями, ничего не требуя взамен. Целыми днями ухаживал за садом. Очищал от сорняков, удобрял, прививал деревья, укутывал с приходом зимы. Покой дедушки сторожила приблудная рыжая кошка. Точила когти на стволах деревьев, бегала за бабочками, лежала на запылившемся гамаке. Увлеченно разгоняла мух пушистым хвостом. Оставалось неизвестным, откуда появилась во дворе рыжая красавица. Однажды дедушка обмолвился, что кошка поцарапалась в калитку на сороковой день после бабушкиной кончины…

…Не влезал в личное пространство Джалала-де-де. Находились на одной территории, одновременно существуя в разных измерениях. Я не спрашивал, пока он сам не скажет. Два раза в день чаевничали на веранде. Семейная традиция. Дымящийся самовар, ореховое варенье, кунжутовая халва, поношенная красно-белая скатерть. Перед тем как сделать первый глоток, вдыхал пар свежезаварен-ного чая. С заваркой смешивал сушеный чабрец. Аромат необыкновенный. «Сынок, человеческая жизнь — как кардиограмма. То спад, то подъем. Важно с достоинством принять падения… С твоей бабушкой прожили вместе десятки лет. Работали не покладая рук, чтобы поставить мальчиков на ноги. Мы оба были без высшего образования. Хотели, чтобы сыновья стали дипломированными специалистами… Без нее нет желания жить дальше. Для кого? Для чего? Мечтали умереть вместе… Стараюсь взять себя в руки. Пережить падение. Не знаю, ради чего. Какой-то отголосок надежды…»

…Готовил варенье из собранного урожая. Я складывал банки в прохладном погребе. Чаще варенье варилось из плодов черной шелковицы. Часть заготовок дедуля отдавал в детский дом. Часть раздавал родственникам. На Востоке варенье из шелковицы «драгоценный дар». Лучшее средство при малокровии. «Раньше чертовой химией не лечились. Отец с детства страдал от малокровия. Лечился тутом[88]. Прожил до восьмидесяти шести лет».

…Никого не подпускал к себе близко. Из внуков — исключительно меня. Не объяснял причину. Сам догадывался. Доверял. Он мог часами просиживать под кронами хурмового дерева, чистить табачную трубку, слушая шелест листьев. Гордился своими деревьями. Некогда жалкие саженцы на глазах взрослели, приобретали могучие стволы. «Когда умру, попрошу сыновей срубить деревья в саду. Не могу на кого-либо положиться. Никто за ними не будет ухаживать, как я. Замучают засухой, оборвут ветви. Вы, дети столицы, не будете возиться с обычными для вас деревьями… Лучше пусть умрут со мной». Когда Джалал-деде произносил эти слова, слышал плачь деревьев. Боялись потерять покровителя. Боялись потерять жизнь.

…Три года назад звонил к нему из города души. Приглашал в Стамбул. Город, который ждал его. Пояснял в трубку, что приеду за ним. Оплачу расходы, обеспечу жильем. Отказался. Одно слово «yok»[89]. Больше ничего. В конце беседы добавил: «Как оставить их без присмотра?..»

…Умер два года назад. Нашли мертвым под тем самым хурмовым деревом. Такое впечатление, будто крепко заснул. По словам врачей, у старца замерло сердце. Кошка исчезла. Ничего о ней не напоминало. Синяя миска для корма у кухонной плиты пропала…

…Деревья срубили. Дом с землей продали. Желание дедушки. Новые хозяева снесли жилье… Иногда по ночам просыпаюсь в слезах. Плачь дедушкиных деревьев не оставляет в покое. Почему так? Смотрю на календарь. Сегодня день смерти Джалала…

27

…Лучезарный день счастья. Такие дни в календаре обведены оранжевыми кругами…

…По центральным стамбульским улицам разливается цитрусовый сироп восторга. Пузырится. Стены окрестных домов зарастают марципановой коркой. На стеклах окон замирают крошечные леденцы в форме снежинок. С ясного неба сыпется подслащенная кокосовая стружка. Оседает на волнистых темных кудрях прохожих. Бродячие кошки превращаются в благоухающих див. Дворняги излечиваются от болячек, получая по мясной вырезке. Одинокие обретают любовь, плачущие смеются, болеющие выздоравливают… Лучезарный день счастья. Такие дни в календаре города души обведены оранжевыми кругами…

Двадцать третий день апреля для турков сказочный. Он значим для тех, кто верит в сказки. Верит в силу добра, преодолевающего зло. По религиозному разряду 23 апреля — безгрешный день. Ведь это День детей в Турции. «Что может быть чище сердца ребенка? На нем нет пятен греха, налета злости, трещин зависти. Дети — как родниковая вода. Живительная, кристальная, благословенная Аллахом…» В Турции День детей отмечают больше восьмидесяти лет. Наследие «отца империи» Ататюрка. «Будущее нации закладывается в детстве». Великие слова, вписанные в историю великой страны. По завещанию Ататюрка, на чочук байрамы[90] взрослые должны на время поступиться своим авторитетом. Угождать детям, делая их счастливее. Ататюрк говорил, что нет плохих детей, есть плохие родители. «Her bir Iocugumuz Tβrkiyemizin gelecegidir!»[91]… В Турции в День детей никто не работает. Родители посвящены детям. Дети посвящены беззаботному миру собственного счастья. 23 апреля в Стамбуле плачущий ребенок — нонсенс. Детские улыбки наполняют дыхание людей молекулами счастья. Настроение праздничного города пропитывает с ног до головы. Непроизвольно вливает в многомиллионный поток счастья…

…Для нас с Зейнеп День детей прежде всего наш праздник. Многие из нас в глубине души еще маленькие детки с ванильным привкусом на липких губах. На календаре в моей прихожей дата «23 апреля» взята в красное сердце. Так же, как «14 февраля»… Приготовления ко Дню детей стартуют за неделю загодя. Нам следует приготовить вкусности для «именинников». Закупаем в «Мигросе» продукты. Муку, масло, желатин, сухое молоко, дрожжи, ванильный сахар, цукаты, сливовый джем. Одним словом, все для выпечки. Затем располагаемся в кафешке, заказываем кебаб с соком. Погружаемся в десятки кулинарных книг. Нас практически не видно за аппетитными глянцевыми изданиями. Рядом блокнотики, куда переписываем приглянувшиеся рецепты. Желательно что-нибудь легкое. Без крема. Рисковать не беремся, так как на улице жарко. Помимо традиционных рецептов ищем новинки… На поиски уходят сутки. Долгие часы не отрываем взгляда от кулинарных книг. Советуемся, обсуждаем, спорим. Выбираем то, что обоим по душе… День детей для нас традиция, которую передадим своим детям. Зейнеп мечтает о двух девочках. Я — о мальчике с двумя девочками, чтобы был защитник и продолжатель рода. Если серьезно, пол ребенка мало волнует. Кого Аллах пошлет…

…Наряду с обожаемыми имбирными печеньями в праздничный план вносим четыре вида сладостей. Шоколадные звездочки с имбирем, марокканский пирог с кедровыми орешками, сливочно-сливовый кекс и творожные треугольники. Максимально быстро готовится — провалы исключены. Отказываемся от турецких сладостей. Их без того будут горы. Надо порадовать чем-то необычным… Два дня без сна. Зейнеп пропускает лекции. Отпрашиваюсь на работе. К нам подключается Мустафа. У него отец владелец кондитерского магазинчика. Опыт пригодится. К тому же с ним веселей. Мустафа шутит больше, чем помогает. Не соскучишься… Кондиционер работает на износ. Подключены одновременно три электрические духовки. Жар растекается по дому, запах выпечки проникает в подъезд. У нас красные щеки, мука на ресницах. Айдынлыг, осознавая собственную бесполезность, разваливается под кухонным столом. Смачно храпит, аплодируя во сне поющим шоколадным звездочкам с карамельными микрофонами в руках…

…Для «акции» за два месяца заранее формируем бюджет. Готовим минимум на пять десятков детей. Соответственно тратимся щедро. О деньгах думаем в последнюю очередь. Складываемся автоматически. Я отдаю часть зарплаты, Зейнеп докладывает половину стипендии. Будто собираем сумму на рождественские подарки для родных… Важно подарить детям счастье. Кусочки души, испеченные из теста теплоты наших душ. Конечно, хотелось бы сделать больше. Выше головы не прыгнешь… Складываем выпечку в широкие корзины, устеленные красными салфетками. Посыпаем сверху сахарной пудрой. Обвязываем ручки корзин серебряными лентами. Готово. Два ночи. Засыпаем прямо за кухонным столом в предвкушении завтрашнего дня…

…Просыпаемся от детских голосов за окном. Вздрагиваем. Выглядываем с балкона. По улицам стройными колоннами проходят учащиеся в школьной униформе. Звучит музыка, аплодируют родители, собравшиеся на тротуарах. Детишек с трудом замечаешь за сотней разноцветных шариков. На них написаны имена ребят… Суетимся. По очереди забегаем в душ. Надо спешить! Айдынлыг, схватив поводок, ждет у порога. Пока будем раздавать вкусности, с ней прогуляется Мустафа… Через десять минут одеваемся, хватаем корзины. Спешим покинуть дом. Праздник в разгаре…

…Старается побеседовать с каждым из малышей. Переспрашивает имя, узнает номер школы или детского дома. Заворачивает в салфетку сладости, с удовольствием угощает. Целует в щечку. «Будь счастлив». Наблюдаю со стороны. Восхищаюсь. Как Зейнеп умудряется в суматохе найти общий язык с такими разнохарактерными детьми? Материнский инстинкт? Мужчинам сложно понять. В одном уверен. Люблю ее больше всех на свете. Люблю наших будущих детей…

…Приползаем домой ближе к девяти вечера. Изможденные. Айдынлыг устала не меньше нас. Пока разогреваем пиццу, включаем телевизор. Телеканал TRT. По новостям показывают репортаж о гала-концерте детских коллективов в Анталии. В честь Дня детей. Специально для участия в Турцию прибыли дети из России, Украины, Азербайджана, Боснии… Дети действительно наше будущее. И спасибо Ататюрку за наш любимый турецкий праздник…

28

…Изменения должны носить глобальный характер.

Начиная с социальной области и заканчивая политической…

…Несмотря на яркую европеизированность, турки остаются турками. Восточным народом с религиозным менталитетом, умеренной долей национализма. Таков корень турецкого народа. Внешняя демократичность — наносный эффект. Эффект с фоном стремлений. Одно из них — членство в ЕС… Пожилое поколение турков возмущено раскрепощенностью подрастающего поколения. «Из-за вступления в эту чертову организацию нация теряет лицо. Жаль, молодежь поддается влиянию. Вот моя внучка. Вместо совершения намаза слушает какого-то Эминема. Хочет сделать татуировку… Трагедия». В молодых семьях Стамбула придерживаются другого мнения. Родители, воспитывая детей по мусульманским канонам, стремятся приблизить их к Европе. В основном по части образования…

…В семье Четин царят западные распорядки. Уютная квартира в модерн-стиле в центральном районе. В доме из религиозных символов лишь Коран в дорогом переплете. Верующие. Женская половина семьи голову не покрывает. Держат двух собак — лабрадора и йоркширского терьера. Мамины любимчики. Родители не ограничивают свободу детей. Контролируют со стороны. Без присмотра не оставляют. Оба работают в банковской системе, задерживаются допоздна. За детьми приглядывает симпатичная пожилая толстушка Мерьем. Служит у Четинов около десяти лет. Стала родной. Следит за хозяйством, кушает за одним столом с хозяевами, вправе отругать детей…

Отец не вмешивается в домашние дела. Эмрах-бей — добытчик. Обеспечивает семье достойную жизнь. Насущные вопросы семьи решает жена. Гёзде-ханым — голубоглазая турчанка, родом из Германии. Мусульманка. В возрасте семи лет с родителями переехала в Стамбул. Отучилась на политолога, устроилась на работу, вышла замуж. Она любит страну Турцию, считая местный менталитет устаревшим. «Мы, турки, слишком уверены в своей исключительности. Следует стать более открытыми для западной культуры. Если переводим Кундеру с Мураками или участвуем в Каннском фестивале с фильмом о любви геев, это не доказывает, грубо говоря, нашу продвинутость. Изменения должны носить глобальный характер. Начиная с социальной области и заканчивая политической…»

Особое внимание уделяла воспитанию дочери. Воспитанию моей Зейнеп. Если та хотела сделать пирсинг, мать не возражала. Если та задерживалась на студенческом соберуне, никаких возражений. «Главное — предупреди, где ты, с кем. Я волнуюсь, солнце». Когда Зейнеп поступала в Босфорский университет, ей предоставили свободу в выборе профессии. «Ребенок — это отдельное „я“. Ему положена такая же свобода, как и взрослым. Однако течение свободы нужно контролировать…»

…Удивляюсь, когда Зейнеп рассказывает об отсутствии споров между ней и матерью. «Научила решать проблемы, отодвинув эмоции в сторонку. Просила не врать ей, принимала правду. Не осуждала. Выслушивала, высказывала мнение, советовала. Окончательный выбор был за мной. Важно дать понять ребенку, что его свободу не ограничивают…» Гёзде-ханым, Весы по гороскопу, привила дочери соблюдение политкорректности в общении с людьми. «Чем меньше эмоций, тем лучше. Золотое правило матери. Правда, пока сдерживаться трудно. Думаю, с возрастом справлюсь». Правилам жизни любимую обучила мать, условиям жизни — Мерьем. Она привила любовь к кулинарии, научила разбираться в продуктах, вязать, шить. «Если в семье одна девочка, то на нее накладывается ответственность. Нужно соответствовать семейному статусу. Невольно становишься отражением всей женской линии рода».

…Как правило, в мусульманских семьях девушка не может встречаться с парнем до замужества. Любить друг друга вне брака — грех. Сегодня во многих домах Стамбула, в частности у Четинов, услышать такое предубеждение редкость. Прогресс налицо. Увы, в отдаленных городах Турции ситуация прежняя…

«В школе я дружила с мальчиками. Они не завидуют, с ними интереснее. Сбегали с занятий, ездили на море, часами висели на телефоне. Чистой воды дружба. Конечно, из-за моего свободолюбия нажила врагов среди учителей. Наплевать было…» Гёзде-ханым спокойно относилась к тому, что к дочери чаще звонили парни, нежели девушки. «Нормально… Парни должны интересоваться девушками, девушки — парнями. Все должно быть в меру… Я сама крутилась чаще с мальчишками. Дралась на разборках, спорила, защищала слабых. Зейнеп пошла в меня».

Об отношениях со мной сообщила родителям на третий месяц романа. Волновалась. Доселе у Зейнеп серьезных отношений не было. Как отреагирует мама? Гёзде-ханым, взглянув на мою фотографию в мобильном телефоне, пару минут молчала. «Симпатичный. Белокожий. Значит, не курд… Он из какой части Турции?» «Приезжий, мам». Подозрительно ухмыльнулась. «Не югослав?» Узнав о моих турецких корнях, с облегчением вздыхает. Следующий вопрос: «Любишь или сиюминутное увлечение?» «Люблю. Сильно». Интересуется, с высшим ли образованием я. Получает небольшую автобиографическую информацию. Зеленый свет. «Хорошо. Встречайтесь… Будь осторожна».

…Зейнеп периодически остается у меня. В любое время, кроме ночи. Старается приходить ранним утром, до университета. Вместе завтракаем. «Kozom[92], не ставлю запретов. Единственное условие — ночуй у себя». Каждый вечер провожаю до дома. Уважаю тещино решение. Своеобразный консенсус…

…Пока официального знакомства с Гёзде-ханым не было. Пару раз встречал будущую тещу у подъезда, дожидаясь Зейнеп. Поздоровался. Она кивнула, после чего улыбнулась. «Не стойте под солнцем. Поднимайтесь, айраном угощу… Зейнеп медлительная. Долго собирается…» Отказываюсь. Правильно поступаю. Если бы согласился, Гёзде-ханым сочла за наглость. В турецких семьях ненавидят назойливость с претензией на культуру. Тем более по восточным традициям парень не должен появляться в доме девушки, пока их родители не познакомятся… Ничего, ждать совсем недолго.

29

…Если все же уезжают, то в западные страны.

Восток на Восток не меняют…

Восточные люди мечтают о Западе. Западные люди стремятся на Восток. Вечная взаимосвязь. Была и будет. Каждый сам делает выбор. Выбор с целью обретения внутреннего счастья. Игра стоит свеч… Из Стамбула редко уезжают. Турки пресекают утечку умов. Если все же уезжают, то в западные страны. Восток на Восток не меняют. Основной поток эмигрирует в Германию. Страна в корне другая по менталитету. Чем отличнее, тем интереснее…

После обоснования в Стамбуле поступали предложения переехать в европейские страны. По работе. Представлять какую-либо турецкую компанию за рубежом. Впечатляющая зарплата. Отказываюсь. Оставлять Стамбул не собираюсь. Слишком дорого достался. Слишком долго к нему шел. Не патриотизм. Желание уберечь нечто драгоценное…

Айше покидает город души. Берет курс на Прагу. Грусть смешана с радостью. Айше уезжает навсегда. Уезжает счастливой. Вместе с любимым человеком. Питер, 31 год. Более трех лет проработал в Стамбуле. Познакомились в одном из диско-клубов. Влюбился сразу, отважно добивался. У Айше на тот момент была половинка. Светлокожий турок, один из продюсеров Таркана… Питер отвоевал восточную красавицу. Пел серенады под балконом, шокируя религиозных соседей, преследовал целыми днями, писал чувственные эсэмэски, принялся изучать турецкий язык. Заказал надпись на рекламном стенде, напротив дома Айше. На белом фоне банальные, но такие нужные слова. «Seni seviyorum, Ayge!»[93] Сердце подруги оттаяло. В нем расцвела любовь к этому целеустремленному рыжеволосому чеху с маленькими руками…

…Я, Зейнеп, Айше. Сидим в кафе аэропорта Ататюрка. Пьем холодный зеленый чай со вкусом манго. От кондиционированного воздуха поры кожи сжимаются, сохнут, требуя влаги. Айше молчит. На лице грусть, в глазах сверкают искорки счастья. Периодически посматривает на часы. Вот-вот должен подъехать Питер. Познакомились с ним на прошлой неделе. Человек доброй души с еврейскими корнями… «Ребят, тяжело уезжать от вас. Со Стамбулом расстаюсь с легкостью. Мило терпели друг друга. Я тянулась к Европе. Привлекал их свободный образ жизни. Нет нашего менталитета, устоев, заскоков. Не знала, куда убежать от чертовой религиозности вокруг… Буду скучать по некоторым людям Стамбула, а не по самому городу». Позиция Айше. Уважаю, выслушиваю. Обхожусь без комментариев. Неважно, где человек находит счастье. Важно найти его. Зейнеп молча злится. В курсе позиции невесты. «Как язык поворачивается ругать страну, где выросла, встала на ноги?! Лучше сохранять нейтралитет, разыскивая возможность уехать».

Айше — исключение из правил. Редкий случай, когда восточный человек комфортно живет вне Востока. Европа вопреки раскрепощенности нравов бледна по сравнению с восточными странами. Нет той привлекающей магии, будоражащих ароматов, волнующих кровь страстей. На Западе жизнь кажется расписанной на много лет вперед. На Востоке нет конкретного сценария. Не знаешь, что ждет за углом. Зейнеп аналогичного мнения. «Некоторые наши родственники переехали жить во Флориду. По своему желанию. Веришь, до сих пор плачут, жалеют. Скучают по восточной теплоте. К примеру, в человеческих отношениях. Вот, у американцев не принято ходить друг к другу в гости каждый день или через день. Надо позвонить заранее, договориться о встрече. Безусловно, сохранять личное пространство нужно. В меру. Мы же люди! Не роботы, в конце концов!» Она права. Вспоминаю турецкие поминки. На них съезжается почти весь родовой клан. Плачут вместе, не отходят от близких покойного, собирают деньги на церемонию похорон. Бескорыстная поддержка…

…Проводили Айше с Питером. Возвращаемся из аэропорта на такси. Зейнеп облокотилась на меня, заснула. Подъезжаем к центру Стамбула. За окном картинки города души. Мечети, старинные здания. Древние камни стен, отсыревшие от морского воздуха. Меня наполняет счастье, путь к которому был так сложен. Порою невыносимо сложен. Зато сегодня с уверенностью заявляю: «Оно того стоило!..» Такси тормозит у подъезда. Накрапывает дождь. Достаю деньги из бумажника. «Сладкая, просыпайся…»

30

…Пингвин не сможет стать счастливым в пустыне.

Твой случай аналогичный…

…Магический ветерок города души преследует по пятам. Будто спешит о чем-то поведать. Крутится вокруг меня, шепчет непонятные заклинания, обдает ароматом розмарина. Он, как хвастливый ребенок, желающий продемонстрировать, чему научился. Чувствую его присутствие по мерцанию молекул в воздухе, устрашающему дыханию за спиной… Магия Стамбула не враждебна по отношению ко мне. В какой-то мере помогает. Помогает постичь самого себя. Помогает найти ответы на безответные вопросы.

…Больше года живет в маленьком парке. Недалеко от нашего дома. В дневное время прячется в кустах. По утрам и ночью разгуливает по окрестностям. Дружит с мышами, остерегается крыс. Узнает жителей по лицам, трется гибким телом об их ноги. Мяукает — мол, накормите чем-нибудь. Умеет расположить к себе. Почти весь дом подкармливает Мястан. О вкусовых предпочтениях осведомлены. Курятину любит меньше, чем рыбу. Йогурт лакает с недовольством. Неравнодушна к каймаку[94]. Мястан не остается в долгу. По утрам садится у подъезда, встречает выходящих. Приветливо виляет хвостом, напутственно мяукает. Желает удачи. «Утром ищу глазами Мястан. Настоящий талисман. Пройдешь мимо — день пройдет отлично», — утверждает лысый бизнесмен Генчай с четвертого этажа. Проверил чудодейственность энергетики Мястан на себе. Действует.

…Обычная дворовая кошка. Серо-черного окраса, с облысевшим хвостом. Спит в коричневой коробке с надписью «^lker»[95]. Хромает на одну лапу — травма от рождения. Несмотря на уличный образ жизни, отлично выглядит. Шерсть переливается под лучами солнца, зеленые глазки чистые. Клыки белые, язык нежно-розового цвета. В прошлом месяце жители сложились деньгами, купили любимице антиблошиный ошейник. За внешним видом Мястан следит блондинка Асена. Переехала в наш дом в 2003 году, работает ветеринаром. Своевременно прививает, вскармливает глистогонные препараты. Два раза кошку пытались отравить. Асена успела спасти…

Мястан — дама востребованная. С приходом весны коты окрестных дворов оккупируют нашу звезду. Выстраиваются в ряд, возбужденно голосят. Ревностно наблюдают друг за другом. Кого подпустит красотка? Мястан делает выбор до мартовского «конкурса». Преданная глупышка. Сердце сентиментальной кошечки отдано рыжему коту с глазами разных цветов. Тандем голубого с зеленым. Мужчина мечты…

…Сумбурный сон. Просыпаюсь посреди ночи. На часах 3:07. Айдынлыг храпит рядом. Часы мерно тикают на тумбочке. Мозги кипят, в глазах недоношенные остатки сна. Во рту засуха. Весь помятый, иду в ванну. Холодный душ. Безрезультатно. Пью лимонную воду. Ужасно хочется сигареты и свежего воздуха. Беру пачку «Мальборо», надеваю джинсы. Поверх майки накидываю куртку. Запираю дверь, спускаюсь на улицу…

Отпускает. Медленно. В голове затихает ураган. Располагаюсь на ступеньках перед подъездом. Зажигаю сигарету. Во дворе темно. На небе звезды. Издалека доносится собачий лай. Слышу Босфор… Шевеление рядом. В темноте два горящих глаза. Мястан? Почему не спит? Освещаю темень светом монитора мобильного. Изящной походкой кошка подходит ко мне. Запрыгивает на колени и… заговаривает. Магический ветерок преподносит очередной сюрприз.

— Доброй ночи. Не спится?

— Доброй… Да…

— Мне тоже не спалось в день вашего переезда сюда. Обычно днем дрыхну. Тогда сон как рукой сняло. Помню, катаюсь себе в кустах, вдруг вижу желтое такси у подъезда. Вы выгружали из него чемоданы…

— …Ого, разве кошки умеют говорить? Или я свихнулся?

— Дорогой, в Стамбуле все возможно. Здесь стены не только умеют слушать, но и говорить.

— Нельзя конкретнее?

— Куда еще конкретнее! В этом городе магии больше, чем реальности.

— Заметил. Надеюсь, завтра Айдынлыг не заговорит. Иначе сойду с ума…

— Давайте договоримся. Никаких вопросов обо мне. Можем просто поболтать, как старые добрые друзья? Понимаю, вам сложно… Перейдем на «ты»?

— Д-д-д-давайте. Всегда подозревал, Мастян, то есть ты, особенная. Но не настолько. Почему так долго молчала?

— Когда нечего сказать, лучше молчать. Кстати, тоже отметила твою особенность…

— Во мне ничего такого. Слушай, у тебя память отличная. Еще один дар…

— Правда. Память на контрасты у меня хорошая. Ты таким потухшим приехал. Сейчас сияешь… О многом хочу узнать… Хоть и знакомы больше года, все равно мало знаю о тебе. Скажи, ты счастлив?

— …случаем, не куришь? Не удивлюсь, если кошки сигаретами балуются…

— Не все так плохо. Тебе пора бросать. Травишь себя… Не ответил на вопрос.

— …Раньше боялся называть себя счастливым. Считал счастье мимолетным чувством. Насладиться им не успеешь, как оно испарится…

— Такое бывает. В одном случае. Наверное, на тот момент ты не постиг себя. Заглядывал внутрь, копался, разъедал себя. Устранял симптомы вместо первопричины.

— Логично рассуждаешь. Совсем не по-кошачьи.

— Просила же не заострять на этом внимание. Ты журналистом работаешь?

— Да…

— Понятно. Излишки профессии… Сейчас так отличаешься от того понурого парня, переехавшего в квартиру Нилюфер…

— Чем же?

— Огонек в глазах зажегся. Самое заметное. Наконец устранил первопричину хандры.

— Какой она была, по-твоему?

— Отпустил прошлое. Все банально просто. Ничего заумного.

— Что ты знаешь о моем прошлом? С чего взяла, что оно отпущено?

— Заболевание прошлым нынче так же распространено, как СПИД. От СПИДа не излечиваются. От прошлого лечение есть.

— Верно. Я спасся.

— Излечила тебя вера в настоящее. Вера в себя сегодняшнего. Пока не примешь настоящее, выпустить из рук птицу прошлого сложно.

— Почему же я не смог обрести себя на родине? Почему для этого нужен был Стамбул? Интересно твое мнение.

— Потому, что сюда звала душа. Звали корни. Например, пингвин не сможет стать счастливым в пустыне. Твой случай аналогичный. Здесь ты построил то, что хотел построить. Каждый из нас мечтает построить что-либо свое. Неважно где. В Москве, в Брюсселе, в Зимбабве или в… Стамбуле. Главное — построить. Эта постройка становится той самой целью, к которой стремишься всю жизнь.

— Читаешь мои мысли. Действительно, здесь строю свою жизнь…

— Я в тебя верю. Важно, что здесь ты счастлив всегда. Здесь твое счастье — не мгновения. Здесь возродил в себе любовь…

— Слушай, откуда так хорошо меня знаешь? Могла наблюдать за мной со стороны, но не могла видеть происходящее в душе.

— Ошибаешься. Могла. Обещал не спрашивать обо мне…

— К чему такая скрытность?

— Необходимость. Такой, какой видишь меня сейчас, по сути, не существует. Завтра расскажешь об этом или напишешь — не поверят. Решат, фантазия разбушевалась или тронулся умом.

— Вот-вот.

— Поэтому держи рот на замке. В каждом камушке этого города живет колдовство. Поверь. Я коренная турчанка. Мои предки жили при дворе султана. Так что перед тобой не просто Мястан. Аристократка Мястан-ханым…

— Браво! Мястан-ханым, не являетесь ли вы служительницей главного мага Стамбула?

— Молчи. Больше ни слова… Хочешь совет?

— Хочу.

— Наблюдай магию этого города, но не ройся в ней. Если роешься, значит, смеешь сомневаться в ее силе. В таком случае магия отвернется от тебя… Ты наделен даром видеть оборотную сторону Стамбула.

— Поэтому называла меня особенным?

— Да. Город выбрал тебя. Выбирает не многих… Все, все, все, закрываем тему. Помни об одном: Стамбул любит тех, кто верит в себя.

— Минутку… Ты слышала о женщине в красных туфлях?

— Она была моей хозяйкой. Когда-то. Пока не перестала верить.

— Расскажи о ней…

— Нет. Не могу. Прошлое. Я его отпустила.

— Мы во многом похожи…

— По-твоему, с чего доверилась именно тебе?

— Спасибо… Спать не собираешься?

— Нет. Люблю жить ночью. Ночью иная степень свободы… Кстати, почему у тебя собачка такая злая?

— Скорее ты недоверчивая. Она к тебе подходит — шипишь.

— У нее нос мокрый. Фи, противно…

— Ладно, не брезгуй, аристократка. Айдынлыг чистюля.

— Кто сомневался бы?! Не люблю собак. Вот причина.

— Тебе надо поближе познакомиться с Айдынлыг…

— Нет уж. Лучше с Зейнеп. Мечтаю о такой хозяйке. Постоянно угощает печенкой, когда приходит сюда.

— Секунду, тебе нравится моя девушка или печенка, которую она приносит?

— И то и другое. Может, приютит? Всегда мечтала спать на коленях именно такой девушки. Сказочно милой.

— Поговорю с ней. Обещаю.

— О’кей, тогда мне пора. Пойду все же посплю. Завтра свидание с моим Рыжиком. Совсем забыла. Боюсь, из-за недосыпа будет плохой цвет лица.

— Я тоже побежал. Задубел. Сладких снов! И спасибо за общение.

— Тебе спасибо. Верь в себя. Только так можно стать счастливым. Помни.

— Верю, аристократка. Прощай…

— Чау!

…Смотрю вокруг. Тишина, никого. Беседа — иллюзия?.. Слова Мястан до сих пор в ушах. «Верь в себя. Только так можно стать счастливым»…

31

…Наша любовь — длинные караваны, груженные самоцветами…

…Руки скользят по крепкой спине. Молочная кожа, светло-коричневая родинка под лопаткой, выпирающие бугорки позвоночника. Придерживает копну длинных волос рукой на затылке. Опустив голову, закрыв глаза. Тепло моих ладоней притягивает ручьи крови к согретой спине. Кожа розовеет, мышцы становятся пластилиновыми. Она шепчет: «Сводишь с ума…» Прикасаюсь губами к уху. Нежно отвечаю: «Твоя спина ужасно возбуждает». Участившийся ритм любимого сердца. Горячее дыхание, вырывающееся из хрупкого тела. Мякнет в объятиях, непроизвольно отпускает руку. Волосы покрывают спину русой занавесью. Поворачивается ко мне лицом. Вспыхнувший огонь, отсутствие слов, жадный поцелуй. Перемещаемся на другую планету. Планету без запретов, обид, недосказанности. Там звезды, цветы, голуби…

…Наша любовь пропитана сказками Шехерезады. Наша любовь — как пещера Сим-Сим. Затаившись в таинственных стенах, обязательно отыщешь сокровища собственных чувств. Наша любовь — длинные караваны, груженные самоцветами, шелками и снадобьями алхимиков. Наша любовь — завораживающее восточное сказание с пламенной страстью… Зейнеп мечтает написать нашу историю. Поведать миру о том, что настоящая любовь может существовать в мире, где в нее многие перестали верить. «До твоего появления отчаялась. Заводила отношения, они оказывались непрочными. Разрушались на второй неделе знакомства. Мужчины, встречавшиеся мне, не были плохими. Скорее, другими. У каждого из нас есть половинка, которую надо суметь дождаться… Ты подарил мне сказку». Вношу поправку: «Сами создали эту сказку. Подарили ее друг другу. Без тебя сказка не была бы сказкой». Просит перенести на бумагу нашу любовь: «Чтобы одинокие или разочаровавшиеся, прочитав ее, снова поверили. Чтобы люди, отыскавшие любовь, берегли ее как зеницу ока. Относились трепетнее друг к другу». Отнекиваюсь: «Родная, я журналист. Не писатель. Книга — это ответственность перед собой. Перед будущим читателем, наконец. Почему бы тебе не взяться за написание?» — «Не чувствую окружающий мир так, как ты его чувствуешь… Напишешь о нас. Дай слово. Тебе помогут чувства. Вот увидишь, они сами лягут в строки». Выхода нет. Обещаю написать все с самого начала — от приезда в город души вплоть до грядущей свадьбы с Зейнеп…

…Лето сильнее согревает сердца жителей Стамбула. Безжалостные в дневное время лучи июньского солнца смягчаются к вечеру. Пляжный сезон на носу. Покупаем панамки бирюзового цвета. Отдельно для нее — тряпочные балетки, хлопковый козырек, сумку из соломки, лайкровый купальник. В полной боевой готовности. Собираемся в Бодрум. Путевки достались с весомой скидкой. Директор турагентства — подруга Зейнеп. Предлагаем Гюльбен съездить с нами. Отказывается. «Нахлынуло вдохновение. Сдала экзамены, заперлась в общежитии, пишу серию летних картин. В августе приеду в Стамбул. Одну из новых картин привезу в подарок…» До нашего отправления на курорт три недели. За сие время должно произойти важное событие. Через шесть дней приезжают папа с мамой и двумя моими тетями. Для сватания Зейнеп. Как получат добро, сразу обручимся. Без столь приоритетных восточных «процедур» любимую поехать со мной на отдых не отпустят. По мусульманским законам, пока молодые не обручатся, парень не имеет права отлучать девушку от дома. Какими бы современными ни были наши родители, традиции есть традиции…

Рассказывает о свадебных обычаях Турции. С годами изменились. К примеру, свадебные пиры, длящиеся сорок дней и ночей, в далеком прошлом. Теперешняя молодежь проще смотрит на подобные детали. Сегодня в Стамбуле свадьба укладывается в один уик-энд. Экономичнее, быстрее… Предсвадебные традиции также упростились. Сохранилась основа. Первым долгом мать жениха вместе с близкими семье женщинами идут на смотрины в дом девушки. С целью обычного знакомства. После этого мать с отцом вновь отправляются к будущим родственникам. На «дюнюрлюк»[96]. В этот день стороны, закрепив взаимное согласие шербетом, договариваются о датах обручения, свадьбы. На церемонии обручения в основном участвуют женщины. Сторона жениха одаривает невесту драгоценностями. В свою очередь представители невесты тоже преподносят презенты. Менее помпезные… Кстати, очень интересны обряды перед свадебным торжеством. Самый колоритный из них «кына геджеси»[97], в ходе которого в один из вечеров собираются женщины обеих сторон, и руки, пятки и волосы невесты, а также присутствующих незамужних девиц смазываются хной. По поверью, хна окрашивает судьбу девушки в цвет счастья…

Против такой суматохи вокруг нас. Попытаемся упростить обряды. Придать восточным традициям немного западный оттенок. Впрочем, главные детали сохранят первозданный вид. «Представь меня с ног до головы в хне. Похожей на хиппи. Увидишь раскрашенной — сразу разлюбишь». Она хохочет, строя смешные рожицы. «Хочется плюнуть на традиции, уехать с тобой далеко-далеко. Зачем нам обряды, штампы в паспортах, драгоценности, приданое и прочая ерунда?! Разве не самое главное — наша любовь? Эххх…» — «Милая, нам так сложно доставить удовольствие родителям? Понимаешь, в их время традиции были на первом месте. Пару дней поиграем спектакль. Потом одни уедем в путешествие, насладимся свободой. А в хне, по-моему, будешь еще сексуальнее. Осталось научиться танцевать ориенталь и превратишься в подобие Шехерезады…» Шлепает меня по груди, обзывает «развратником». Грозится измазать хной и отправить на работу… Целуемся. За окном жара. На столе тает ежевичное мороженое в пиалах.

…Второй день задерживаюсь на работе. Попивая кофе, стучу пальцами по клавиатуре. Букв на мониторе становится больше и больше. Пишу книгу нашей любви. Пишу с легкостью. Любовь — мой вдохновитель…

32

…Сложно что-то сказать. За нас говорит музыка…

…Не слышала русских песен. Однозначно полюбила бы «День рождения — грустный праздник». Знаменитая песня с текстом о ней. После смерти матери дни рождения встречает в одиночестве. В паутине тоски. Убегает ото всех на Чамлыджу[98]. Взбирается на вершину Стамбула. Место, где когда-то познакомились. Приближается к небесному царству мамы. Садится на некрашеную скамейку. В мыслях напевает колыбельную про белого ягненка, затерявшегося в темному лесу. В детстве засыпала под нее. Звучала чарующе-сказочно в мамином исполнении. Закрывала веки счастливой. Ягненка отыщет пастух. Мама всегда рядом…

Гюльбен отнекивалась. Без того должна была приехать в Стамбул. День варенья приходился на воскресенье. В университете разрешили задержаться еще на пару деньков. Обещала наведаться к нам с Зейнеп в понедельник. Свой день хотела провести в полном одиночестве. Вновь на Чамлыдже. В окружении мамы, облаков, встревоженных весною птиц. «Маленькая традиция. Если нарушу, то предам маму. Ведь это ее день тоже. В минуты моего рождения воссоединяемся как прежде. Единственный день в году с такой возможностью». Переписываемся по ^Q. Продолжаю уговоры. «Джаным, мама с тобою не только в этот день. Оберегает тебя вне зависимости от времени суток, сезона года. Уверен, она была бы против того, чтобы день рождения ты отмечала одна… Давай отпразднуем вместе. Пусть будет подарком на наше предстоящее обручение». Молчание. В окошке появляется смайлик с плачущими глазами. «Сложно отказать… Хорошо». Договорились. 19 марта устраиваем подруге настоящий праздник. «Есть одно условие, братик… Можно, празднество будет домашним, негромким? Только я и вы. Зачем лишний шум?» Отвечаю: «Ok». Тут же кликаю мышкой на ник Зейнеп в аське. «Милая, уломал. Гюльбен согласилась». Моментально в верхнем окошке появляется смайлик, вопящий от радости. «Пора готовиться, любимая. У нас три дня».

Честно говоря, хотелось бы организовать яркий вечер с десятком гостей, искрящимися фейверками, зажигающей музыкой. Желание именинницы — закон. Ограничимся спокойным мероприятием. В принципе я, Зейнеп, Айдынлыг — не самая скучная компания… Праздник без вкусной еды на Востоке не праздник. Как всегда, заранее обдумываем праздничное меню. От высококалорийных блюд бесполезно бежать. Жаль, предлетняя диета сорвется. Хотя ничего страшного. Отработаем калории одного дня в бассейне. Вспоминаем обожаемые продукты Гюльбен. Если не изменяет память, подруга без ума от дыни, курятины, баклажанов, грецких орехов, капусты, сливок, семги, всяких фруктовых десертов. Набор продуктов не самый легкий. Что приготовить вкусненького из перечисленного? Листаем наши кулинарные альбомы, рыскаем в Интернете, просматриваем прошлогодние выпуски «Софры»… Вроде с горячим, холодными закусками определились. Осталось выбрать салатик. Оригинального в периодике не находим. Последняя надежда на Шинай. Настоящая палочка-выручалочка. Богиня вкусностей советует пикантный дынный салат. Торт заказываем в кондитерской. Приступаем к святому действу. Нам с Зейнеп только дай повод повозиться на кухне…

Обращаемся к азербайджанской кухне. Капустно-ореховая долма. В качестве горячего. Блюдо готовится без мяса. Получается насыщенным. Зейнеп занялась начинкой. Очищенные грецкие орехи, стакан вареных очищенных каштанов и пару головок репчатого лука пропускает через мясорубку. В смесь добавляет четыре столовые ложки риса, нашинкованный базилик, подсолнечное масло, куркуму. Соль с перцем по вкусу. Тщательно перемешивает. Затем я по одной столовой ложке приготовленного фарша заворачиваю в капустные листья. Выкладываю в кастрюле слоями. «Закупориваю» многослойку дольками айвы, черносливом без косточек. Заливаю двумя стаканами воды. Тушится на среднем огне до выкипания жидкости…

Пока готовится долма, приступаем к готовке холодных закусок. Одна из них — хявтя-бяджяр из баклажанов. С приходом лета его часто готовила моя прабабушка Пярзад. Помню, как чернели ее руки, пока отчищала от кожуры толстые фиолетовые овощи. В виду приобретенного опыта занимаюсь хявтя-бяджяром собственноручно. Мою овощи — баклажаны, помидоры, лук репчатый, сладкий перец. Нарубаю маленькими кубиками. Залив водой, тушу в глубокой сковороде. Пока вода не выпарится. Затем вливаю масло и немного поджариваю овощи, посыпая массу четырьмя измельченными зубчиками чеснока. Хяфтя-бяджяр можно хранить в холодильнике до трех дней…

Салат приятно удивил. Не удержались, чтобы попробовать. Солнечный вкус лета. Благодаря дыне, винограду, ананасу. По словам Шинай, рецепт из Италии… Мякоть дыни нарезаем кубиками, зеленые виноградины разрезаем пополам. К ним подмешиваем накрошенный ананас, нарезанную куриную грудку, предварительно поджаренную. Все ингредиенты заливаем соусом, приготовленным из взбитых сливок. К ним добавляем майонез, щепотку порошка карри, пол столовой ложки сахарного песка. Салат получается особенно вкусным после двухчасовой пропитки в холодильнике.

…Увидев накрытый стол с горящими свечами, Гюльбен заплакала. Переполняющие эмоции. Обняла нас. Утерев слезы, быстро начиркала в своем желтом блокнотике несколько фраз. Навсегда запечатлелись в памяти. «Сегодня самый счастливый день… Спасибо вам… Как думаете, сейчас мама с нами?» Беру ручку из дрожащих пальцев, пишу на следующей страничке: «Она с тобой, именинница!» Сентиментальная Зейнеп не сдерживает слез. Включаю любимую песню Гюльбен. «Bag harfi ben» Кенана Догулу. Сложно что-то сказать. За нас говорит музыка.

…Праздновали до поздней ночи. Сытые, развалились на ковре в гостиной. Вино дурманило, Зейнеп рассказывала о первом поцелуе. Мы с Гюльбен безмолвно вспоминали Чамлыджу. Великий холм, некогда соединивший два затерявшихся дружеских сердца.

33

…Жизнь — как пух из распоротой подушки. Тысяча возможностей поймать. 999 из них — пустые…

…Преодоление определенного этапа жизни приближает к постижению смысла бытия. Возникает уверенность в завтрашнем дне. Приобретаешь то, что, казалось бы, приобрести невозможно. Спокойствие. Бесценно. Исходит из нутра сердца. Вознаграждение за выстоянные трудности…

После Стамбула перестал бояться самолетов. Теперь для меня они — средство передвижения, а не путеводители в угнетающую реальность. Когда-то боялся покидать Стамбул. Опасался вероятности не вернуться. Сейчас страх исчез. В море города души брошены якоря горячо любимых людей. Крепко держат за руку, сжимают ладонь. Не отпустят. Теперь Стамбул — неотъемлемые главы восточной реальности. Главы, составляющие целый сюжет толстенной книги…

За прожитые годы в городе души многое простил, отпустил. Во многое поверил заново. Фотографии с эпизодами нынешней жизни яркие. Серых тонов нет. Поверхности холодильника не видно под мультяшными магнитками. Ими закреплены десятки снимков — живые комиксы моей повседневности… В Стамбуле перевернул страницу, поменяв образ жизни. Завел собаку, отыскал половинку. Почти оплатил кредит за квартиру, полную солнечного света. На моей тумбочке лежат симпатичные томики Памука в мягкой обложке. В кухонном шкафу со стеклянными дверями сложены в ряд кофейные кружки. Каждая из них — частичка домашнего уюта. Накупил десятки комплектов постельного белья. Мягкий, хрустящий хлопок радужных цветов. Ложишься спать в понуром настроении, просыпаешься — в бодром… Зейнеп подарила раритетный дубовый стол. Когда-то принадлежал одному турецкому поэту. Три месяца находился на реставрации. Получил «второе дыхание». Теперь пробуждает во мне желание творить. Вечно завален исписанными листами бумаги, фантиками шоколадных конфет, засохшими шкурками апельсинов. Запах цитрусов впитался в мертвую пластмассовую оболочку лэптопа, на котором пишу статьи для турецких газет…

В Стамбуле научился жить так, как хотел. Вне преград, осуждений, опасений допустить ошибку. Совершаю шаги, не взвешивая сутками напролет «за», «против». Экспромт приносит удачу, если он осознанный. Перед прыжком долго не думаю. Доверяюсь внутреннему порыву. Пока не подводил… Недавно захотелось перекрасить стены прихожей в бирюзовый цвет. Отказался от консультаций с дизайнерами. Поступаю по велению души. Срочно вызываю знакомого маляра, плачу за оперативность. Наутро прихожая становится весенней.

…До переезда в город души сомневался в силе возможностей. Услышал бы историю о себе сегодняшнем — принял бы за небылицу. Направить русло жизни в желаемом направлении?! Сказки, подобное не реально. Москва с Баку казались засасывающим болотом, выбраться из которого сложнее сложного. Верил в мимолетность Стамбула в жизни. Не верил, что город души может приютить в себе очередного приезжего. Слишком недоступно-огромным казался Константинополь… После кратковременных поездок впечатление в корне изменилось. Почувствовал теплоту объятий великого города. Вдохнул силу притягивающего Босфора. Стамбул звал к себе. Убежал к нему от самого себя…

Забылось незабываемое. Корочки на ранах отсохли, боль медленно вытекла из вен, слезы грусти сменились слезами счастья. Прошлое есть. Теперь оно задвинуто тяжелой велюровой занавесью.

О прошедшем спектакле напоминает пыльная афиша среди заросших паутиной реквизитов…

…Зейнеп говорит, что я счастлив. «Человек, сумевший сделать счастливым ближнего, сам является счастливым». Познакомила с творчеством Туве Янссон. Читает великую писательницу вслух. Для меня. Новеллу «White lady» на русском языке. Бархатный голос, смешной акцент, растянутое произношение «я». «Не смейся… Вот выучу русский на идеальном уровне, начну тебя исправлять». «Это улыбка восхищения. Когда ты читаешь Янссон, ее проза выглядят более выпуклой… Ты тот самый муми-тролльчик, долго разыскиваемый мною». Смущенно опускает голову, переводит тему. «Познакомилась с творчеством Туве в 1998 году. На английском. После первой же книги влюбилась в эту женщину. Решила съездить в Хельсинки, хотя бы одним глазком увидеть Туве. Родители удержали… Когда узнала о ее кончине, моя мечта разбилась вдребезги. Неужели, добрые волшебницы умирают?» — «К сожалению, малыш. Суровая реальность… Давай в следующем году съездим на могилу Туве. Поднакопим денег, купим билеты… Что нам мешает? Хочу подарить тебе кусочек мечты». Решено. Зейнеп продолжает читать «White lady». Любимый голос убаюкивает. Спустя пять минут засыпаю. Вижу во сне Финляндию, заснеженные улицы, замерзшую восточную пару…

…Жизнь поддается корректировке. Внести изменения проще простого. Стоит захотеть. Безусловно, без жертв не обойтись. Придется. Жертвы — это осадок на дне кружки с шикарным кофе… Конечно, проще отказаться от мечты. Жить в бессмысленном потоке. Ждать зеленого цвета светофора, стоя на тротуаре. Сколько пройдет времени в ожидании? Неизвестно… Жизнь — как пух из распоротой подушки. Тысяча возможностей поймать. 999 из них — пустые.

Москва — Баку — Стамбул, 2006 г.

Туда без обратно

Роман

ТЕБЕ посвящаю

До тех пор, пока человек зависит от мнения других и от событий внешнего мира, он крайне уязвим и непременно несчастлив.

Андре Моруа

…Лишь пожив внизу, узнаешь, как опасно карабкаться наверх. Лишь побыв в темноте, узнаешь, как ярок солнечный свет…

Хун Цзычен

1

…Все мужчины слились в один образ. Туманный, густой. Смугловатый. Не различаю их по лицам, улыбкам, движениям. По размеру члена или таймингу эякуляции. Мужчины для меня — одна-единственная маска. Ее по очереди надевают десятки разных персон. Меняются запахи тела. А в остальном — недолгий процесс в режиме repeat. Я перестала чувствовать. Мой оргазм стал жутко эгоистичным. Одиночкой. Не посещает в присутствии постороннего, только наедине с собой… Не чувствую влагалища, когда работаю с очередным клиентом. Будто эту часть тела парализует, стоит расставить ноги. Это удивляет, но не беспокоит. Я научилась жить без чувств. В пустом доме без теплоты, уюта. Одна паутина прошлого… и бесконечный поток гостей. Приходят, уходят. Никто не задерживается, многие даже не здороваются. Нападают с жадностью — раздеться не успеваю. Поэтому редко одеваюсь дома. Да и кого беспокоит, что на мне? Их интересует то, что под одеждой. Лучше раздеться заранее. Аккуратно сложить вещи в стопочку. Пригладить руками, смахнуть соринки. Сохранить в целости. Никто не оторвет пуговицы. Никто не помнет. Жаль, что совесть, как одежду, невозможно разгладить…

…Я проститутка. Шлюха. Блядь. Называйте как хотите. Все равно не услышу. Люди в действительности чаще осуждают про себя, а про себя, значит, не считается. Своего рода самоуспокоение… Сама называю себя проституткой. К чему тешиться «бабочками», «мотыльками» и прочими образными названиями? Я — проститутка. Мужчины — клиенты. Секс — работа. Банально и заурядно. Зачем искать философию там, где ее нет?.. В этом году сменила «ранг»: теперь я элитная проститутка. Если проститутка переезжает с улицы в дом, автоматически удостаивается другого статуса. Теперь клиенты сами находят. Теперь не заглядываешь в подъехавшую машину с натянутой улыбкой и единственным вопросом в голове: «Пронесет или не пронесет?» Если после выезда возвращаешься живой, значит, пронесло. Если после выезда задерживаешься навсегда, значит, день не удался. Если после выезда возвращаешься живой, да еще с достойным количеством лир под стелькой туфли, значит, сегодня Аллах в хорошем настроении. Кстати, выручку прячем исключительно «под ногами». Так надежнее. В кино красавицы запихивают «денежный тампакс» меж грудей. Жизнь заставила применять иные меры конспирации…

…Я живу и работаю в Турции. В городе контрастов Стамбуле. Русская проститутка на Востоке — это как белый медведь в Африке: все приходят на тебя поглазеть. Как это холодолюбивый медведь оказался в жаркой стране? Воспринимают с интересом. Пытаются пощупать загорелыми руками. Очередная игрушка… Русская проститутка в Стамбуле давно не экзотика. Даже в Африке к белым медведям привыкли бы рано или поздно. Женщины славянской внешности на ночных улицах Константинополя уже не диковинка: к красоте привыкают быстро. А с привыканием снижается цена на красоту. Настоящая биржа женских тел…

…Я давно не «особенная». Я — одна из. К сожалению. Соотечественниц в Стамбуле — пруд пруди. Многие приехали сюда из провинциальной России. С наивными расчетами. С надеждами. С мечтами о шикарном гареме, где роскошные женщины танцуют ориенталь для красавца-султана. Многие, как и я, впоследствии разучились мечтать. Тем, кому удалось выжить, крупно повезло. Мне удалось. Потеряла многое, но сохранила душу…

…Есть такое понятие — «восточная мечта». Она действительно существует для многих русских девушек. Есть те, кто ее постиг. Восточная мечта — многогранный драгоценный камень. Если повезет, одна из граней заветного алмаза ослепит чарующим блеском. Если не повезет, заветный алмаз так и останется заветным. На расстоянии вытянутой руки. За витриной с подключенной сигнализацией…

…Я не умею мечтать. Живу настоящим. Прошлое с будущим окутано дымкой неизвестности. Для меня не существует «было» и «будет». Для меня существует «здесь» и «сейчас». Живу одним днем. Что будет дальше, покажет время. Не верю гадалкам, потому что не верю в будущее…

2

…Я брезгую спермой: ее едкий запах преследует повсюду. Пропитал матрас, постельное белье, обивку мебели. Принюхиваюсь к себе. Боюсь, что запах проник в поры кожи. Перестала покупать фруктовые гели для душа — моюсь антибактериальным жидким мылом. Без отдушки. Мне нужно чувствовать, чем пахнет моя кожа. Иначе лишусь рассудка. Купила раскладную кровать. Установила на кухне. Теперь сплю там. Кажется, что с наступлением ночи в моей спальне обостряется запах спермы. Лишает сна. Сбежала оттуда… Еще я отказалась от молочных продуктов. Все напоминает об одном. Не доверяю прачечным. Стираю белье в своем автомате. Обязательно добавляю средство с содержанием хлора. Схожу с ума?..

…Если проститутка уверяет, что не подпускает к себе клиентов без презервативов, она лжет. Для мужчин презервативы — как для женщин лишние волосы на теле. Избавляешься от них и понимаешь, что это только отсрочка. Постоянная надоедливая проблема. Проституткам сложнее. Большинство клиентов при виде «резинки» недовольно морщатся. «Дышать на свежем воздухе в скафандре? Нет, милочка, я не за это плачу». Спешат быстрее войти в тебя. Без прелюдий, заводящих фраз, привычных похлопываний по попе. В это мгновение не думают, что проститутка может быть заражена. Мысли о риске испаряются по мере набухания члена. С восточными мужчинами вдвойне сложнее. Многие из них считают обрезание лучшим предохранением от венерической гадости. К тому же восточным мужчинам трудно контролировать себя. Обрезание дает особую степень чувствительности. На пути к наслаждению турки игнорируют препятствия и здравый смысл, забывают обо всем. В частности, о презервативе… От гормональных препаратов у меня испортилась кожа. Рискую внешностью. Жизнью рискую. Не думаю о СПИДе. Спать с клиентом с мыслями о СПИДе — все равно что есть с аппетитом просроченный йогурт…

…Турки безупречны в сексе. У них это в генах. Отличаются от русских мужчин. Не хуже ни те, ни другие. Совершенно разные. Коллега Алинка как-то заметила: «Если трахнулась с турком и осталась без оргазма, ищи проблему в себе». В сексе с турком не надо думать, как себя вести, какую позу принять. За тебя все решат. В сексе с турком чувствуешь себя настоящей богиней. Так искренне, как турки, не стонет ни один мужчина другой нации… Есть и неприятное: турки изнуряют. Готовы кончать бесконечно. Ненасытны. Отовариваются на заплаченную сумму сполна, игнорируя время договора. Тут важно вовремя сомкнуть ноги. Решительно сказать: «Git ba m-dan»[99]. Одна скотина пыталась удушить меня, когда я остановила его. Он пихал мне в рот своей неугомонный член, сдавливая руками шею. Полоснула лезвием по бедру. Отстал. Всегда прячу лезвие в кармашке на краю матраса. Иначе невозможно…

…«Крышует» меня сутенер. Работает с двумя русскими девушками в нашем квартале. Одна я, другая менее востребованная. Аня, двадцать пять лет, приехала в Стамбул из Пятигорска. У нее расширение вагины, дряблая кожа. Она рожала, я — нет. Она не отказывается от анального секса, я — против. Аню конкуренткой не считаю. Если проститутка рожала, ее товарный вид блекнет. Ничего не поможет… Джемаль ни разу не притронулся ко мне. У него есть семья в Измире: красивая жена-турчанка, двое дочерей. Покрытые. Совершают намаз. У него на шее двое безгрешных дочерей и двое грешных проституток. Забавно. Дочерей надо поставить на ноги. Проституток — удержать на ногах. Плюс выручить с этого деньги. Джемаль — седовласый мужик с черной родинкой на переносице. Носит вычурные перстни, отращивает ноготь на правом мизинце. Не пьет спиртное. Целыми днями отслеживает по телевизору криминальные новости. Всегда в костюме — элегантный сутенер вызывает доверие. Он администратор двух дешевых отелей в Стамбуле, где останавливаются челноки, бедные студенты. Но отели — это только прикрытие для настоящего бизнеса. Мне Джемаль выделил комнату на последнем этаже. Из окна виден Босфор — единственное существо мужского рода, которое не хочет завалить меня. Дружим… Когда в отель наведывается полиция, прячусь на чердаке. Я нелегалка: есть чего бояться. Смотрю в небо. Пытаюсь разглядеть Аллаха. Как увижу, выклянчу себе классного мужа-импотента. Или хотя бы колье «Шопар»…

…Я неплохо зарабатываю: на рынке стамбульских проституток лидирую по месячному доходу. С Джемалем договор: пятьдесят на пятьдесят. Раньше он отдавал мне тридцать процентов, но сменился мой ранг, сменилась и система дележки. Сейчас я плачу покровителю часть от общей суммы. Он решает проблемы с полицией, обеспечивает клиентами, жильем — остальным занимаюсь сама. Раньше было сложно. Теперь все схвачено. Есть врач, к которому по мере необходимости хожу на осмотр. Есть знакомые в нужных магазинах, которые дадут продукты, вещи в рассрочку. За шесть лет в Стамбуле научилась выживать. Все это время у меня нет друзей. Только Босфор и этот дневник. Я не жалуюсь… Привыкла. Все приносят жертвы во имя чего-либо. Без жертв нет жизни…

3

…Мужчина-клиент и мужчина-развлечение. Для меня существует два вида эркеков[100]. На мужчину, купившего меня, смотрю по-особому. Как на человека, которому сейчас подчиняюсь. Меня не волнуют его внешность, культура, манеры. Пахнет ли от него потом? Засаленные ли у него лобковые волосы? Не важно. Лежу под ним, как мумия. Ничего не говорю, не вижу, не испытываю. Отключаюсь. Вслушиваюсь в стоны, рассматриваю потолок. На нем оживают картинки из детства. Вижу себя маленькой у бабушки в Марфино. Моя Ася готовит клюквенный пирог, а я прикладываю красные ягодки к мочкам ушей. Кокетливо заглядываю в зеркало, примеряя новые сережки. Когда рассматриваю живой фотоальбом прошлого, время пролетает незаметно. С тебя уже сползло вспотевшее тело, толчки прекратились, совсем скоро послышится привычный шелест купюр. Раньше жадно считала лиры, взволнованно переводила в рубли, потом — в доллары. Сейчас не так. Бросаю деньги в ящик тумбочки, быстро бегу в душ. Предварительно, провожаю клиента с ублаженной миной. Целую в щечку со словами: «Muhte em oldu»[101]. В Турции отличный сервис во всех областях. Проституция не исключение…

Мужчины мне не разонравились: время от времени позволяю их себе как развлечение. В этой категории я выбираю сама. На улице, в кафешках, клубах. Благо в Стамбуле исключительный выбор самцов. Стоит переглянуться, улыбнуться, разговориться — и прекрасный вечер с отменным сексом обеспечен. Мужчины для меня — это мужчины, выбранные мною. Со смуглой кожей, волосатой грудью, крепкими ягодицами, чувственными губами. С ними я — женщина. Умеющая чувствовать, любить. Без фальшивых стонов и грязных денег…

…Полицейские каждого района Стамбула в курсе, сколько проституток работает на их территории.

С нами polisler[102] входят в контакт раз в месяц. Все настоящие вопросы решают сутенеры: каждого из них полисмены знают в лицо. Каждого знают как и где найти. Ежемесячно сутенер отстегивает процент от общего дохода. Rvet[103]. Что касается периодических облав, то эти рейды мы с девочками прозвали «tan tma turu»[104] — просто пускают пыль в глаза правительству… Многие начальники полицейских отделений нас хорошо знают. Эти патроны раз в месяц навещают избранных девочек. Эту ночь мы зовем «zalim ak am»[105]. «Если проститутка выдерживает пять zalim ak am, значит, ее имя пора заносить в Красную книгу проституции». Так шутим между собой. Действительно, редко приходится спать с человечным полисменом. Чаще это обнаглевшие твари. Пользуясь своим статусом, они заставляют девочек терпеть то, что не вытерпит ни одна женщина. Вводят дуло пистолета во влагалище, бьют во время секса, засовывают члены глубоко в горло. Если не сдержишься, вырвет, это карцер. В лучшем случае. Если от тебя полицейский не требует ничего, кроме траха в миссионерской позе и легкого минета, считай, родилась под счастливой звездой. Честно? Мне везет. Но я не говорю об этом девочкам. Все должны страдать в одинаковой мере… В один из первых zalim ak am одна скотина с погонами принудила меня к анальному сексу. Повредил кишку. Помню, как истекала кровью, молила Аллаха о помощи в ожидании «проверенного» врача. А Алька, обнимая меня, шептала в ухо: «Девочка моя, все прошло. Ты выстояла». Мы обе плакали. Две русские рабыни восточного царства, которым чуточку не повезло…

…Скучаю по Москве. Часто снится наш двор, продуктовый магазин через дорогу, где продавщицей работала грузинка тетя Манана. Резкая на язык, добрая в душе. Всегда клала мне в ладонь ириску — угощала от души. До сих пор помню душистый запах любимой конфеты… Нет обратной дороги. В Москве никто не ждет. Отец, с которым вечно не ладила, после смерти мамы женился на какой-то твари и выжил из дома. Бабушки давно нет. Брат Женя, продав ее подмосковный дом, вычеркнул меня из своей жизни. Четыре года назад от отчаяния хотела вернуться. Позвонила Женьке. Он, услышав мой голос, обматерил. Повесил трубку. «У меня нет сестры, которая сосет хуй у черно-жопых». Разбила зеркало собственного прошлого. Его нет. Больше не буду об этом говорить… Мы сплелись со Стамбулом в одно целое. Здесь перестала чувствовать себя чужой. Мне нравится климат Стамбула, восхищает дружелюбие Босфора. В Стамбуле легко затеряться. Чтобы никто тебя не видел. Чтобы ты никого не видела.

…Потихоньку учусь готовить. Сколько можно питаться полуфабрикатами? Сейчас, кроме яичницы, смогу сварганить имамбайылды[106]… Задаюсь вопросом что такое счастье? Ну, счастье для нас, проституток, это молчаливый клиент, оставивший хорошие чаевые. Это член нормальной длины, после которого не будет болеть между ног. Это удачно прошедший zalim ak am. Но уверена, что для кого-то счастье — это другое. Я хочу почувствовать другое счастье. Возможно ли?

4

…Проституция научила меня не осуждать. Уже не смотрю на окружающих оценивающе. Молча наблюдаю. Чаще восхищаюсь. Иногда — злюсь. Но все мысли держу в себе; без надобности высказывать. Если и злюсь, то воздерживаюсь от обвинения. Раньше думала: «Кретин! И как земля таких на себе носит…» Теперь думаю: «Кретин! Однако без таких скучно…» Потихоньку учусь сдерживать ураган внутренних эмоций. Сложно дается. При моей-то работе. Вот пример: вчера принимала клиента. Темнокожий курд с губами, надутыми силиконом. Назвался Селимом. Худощавое тело, пирсинг в пупке, идеально выбритый лобок. Заплатил 300 долларов. Отлично. Признался, что до вчерашнего дня был геем-пассивом. «Решил переключиться на женщин. Хочу стать гетеросексуалом. Сейчас дефицит гетеросексуалов…» Стало смешно, я с трудом сдержалась. Переспросила, уверен ли он? «На все сто». Окей. Я-то ничего не теряю. С геями-пассивами интересно. Спишь с женщиной в мужском обличии. Договорились. Пошли ко мне. Селим от природы жутко манерный. Сдерживаться с каждой минутой становилось сложнее. Сделав голос грубее, Селим принялся рвать на мне одежду, по-бычьи расширив ноздри. Легла. Спустил трусы-стринги. Бросился сверху, тыкая в рот своим спящим членом. Наша прелюдия напоминала игру студенческого театра. Я впала в азарт. Решила подыгрывать… Обхватив руками миниатюрное тело Селима, принялась рычать, визжать, пряча смех в громких стонах. Мой нежный партнер безуспешно пытался войти в меня. Снова и снова. Эрекция отказывалась посещать Селима. Его это явно не смущало. Парень бешено дергался на мне. Пыхтел, называл seksi bombam[107], грозясь «взорвать» меня. Со временем накал страстей начал утихать. Пора брать инициативу в руки. Уложила на живот под предлогом эротического массажа. Легкими движениями пальцев принялась массировать анальное отверстие «мужественного» клиента, которое через минуту «расцвело» на глазах. Селим возбудился. Сам не понимая, как и для чего. Процесс закончился тем, что переквалифицировавшийся гей кончил на простынь, не успев даже перелечь на спину… Все происходящее было репетицией по сравнению с последующим развитием событий. Покидая меня, Селим смачно поцеловал в губы, прошептав: «Наконец-то ты познала всю мощь настоящего мачо. Обязательно вернусь…» Смутилась, кивнув головой. Собрав челку за ухо, Селим исчез в дверях, распространяя цветочный аромат «Ноа»… Проститутки мужчинам дарят веру. Проститутки могут помочь отыскать волшебство в реальности. Гею Селиму это удалось. Его хотелось осудить, но сдержалась. Интересно, это я меняюсь или три сотни меня изменили?..

Канат

Высокий, широкоплечий, носит костюмы серых оттенков. Легкая щетина. Отлично выглаженные брюки. Угрюмый вид, но светящиеся доверчивостью глаза. Темные волосы с ранней сединой. Тело, потерявшее упругость, но безумно сексуальное. Он большой, под ним хочется затеряться. Канату двадцать шесть лет. Турок из религиозной семьи. Мама с детства приучила к намазу, отец в тридцать лет совершил хадж, сестра покрыта с подросткового возраста. Год назад Канат впервые пришел ко мне. С целью стать мужчиной. Стать мужчиной, пройдя сквозь паутину греха. По исламу спать с падшей женщиной, да еще без брака, — высшая степень греха. Ну, скажите, как удовлетворяться мужчине, если он не женился, предположим, в двадцать лет? По мусульманским законам, надо терпеть. Терпеть, занимаясь онанизмом под одеялом, чтобы Аллах не заметил?! Канат окончил медицинский, работает в фармацевтической компании. Последние три года принимал специальные таблетки с содержанием брома. Для ослабления функции простаты. «Чтобы не хотелось». В первые годы зрелости Канат даже боялся подрочить, как это делали большинство одноклассников. Когда видел мужские журналы на прилавках магазинов, быстро опускал голову. Начинал молиться, чтобы отогнать от себя шайтана…

Лишился девственности со мной. Как только переступил порог моей комнаты, обо всем рассказал с детской наивностью. Не стала лезть в душу. Сняла лифчик, приложила трясущуюся руку Каната к груди. Он из-за своей неуклюжести в постели ужасно смущался. Я научила его сексу. Я научила его доставлять удовольствие женщине… После первой эякуляции заплакал. Мы, вспотевшие, лежали на смятых простынях. Обняла Каната. Он долго не мог успокоиться. Говорил, что стал грешником, пошел против слова Аллаха. Объяснял, что от бромных таблеток у него начались сильные головные боли, бросил их принимать. Уверял, что больше терпеть не мог — одолевала природная тяга к женщине. Однако сам избегал женитьбы: «Не хочу жениться на родственнице. Мама сватает девятнадцатилетнюю дочку двоюродной сестры…» «Милый, Аллах умеет прощать. Слышала, в Коране такое написано. Так вот, думаю, ему не будет сложно прощать тебя хотя бы раз в неделю…» Канат улыбнулся: «Esta furullah!»[108] Поинтересовался, где ванная комната, встал с кровати. И пошел готовиться к намазу. Я смотрела на этого красавца с ужасно возбуждающим животиком, и мною владели противоречивые чувства. Если помогла Канату лишиться девственности, значит, я в заговоре с дьяволом? Если научила Каната куннилингусу, значит, утопаю в грехе? Пока он мылся, я успела впасть в апатию. Обняла подушку, пропитанную древесным ароматом одеколона фармацевта, и погрузилась в мутное озеро размышлений. Я слышала, как Канат уже читает молитву. Я чувствовала, как растворяется его теплая сперма во мне. Мысли, как иголки, втыкались в меня, иногда заставляя смеяться. Поняла, что степень грешности определяют люди. Никак не Аллах. В очередной раз убедилась, что религия — это не святые книжицы наставлений, присланные Богом. Религия — это предубеждения людей, горящих желанием постичь некую вершину идеала… Если в меня вселился дьявол, не беда. Правда, хотелось бы, чтобы этот господин Тьма сначала предстал передо мной во всей красе. Если он имеет «Хаммер» и похож на Джорджа Клуни, то с удовольствием сходила бы с ним под венец. Эй, дьявол, ты слышишь?.. Я шучу, а в душе — плачу. Проститутки иначе жить не могут…

5

…Ненавижу понедельники. Понедельник для проститутки — как воскресенье для банковского клерка. Только для нас этот день далеко не долгожданный. В понедельник проститутка осознает масштабность собственного одиночества. В понедельник парики, косметика, лубриканты, гипюровое белье отдыхают. В понедельник проститутки убегают от самих себя… В первый день недели я посвящаю себя Босфору. Не остаюсь наедине с собой. Нельзя — начинаю думать о жизни. «Мы не должны думать. Если начнем думать, придется повеситься». Золотые слова Эсмы, в прошлом году умершей от СПИДа… Утром в понедельник выключаю мобильный. Вынимаю из него батарейку, закидываю на дно вазы. Конечно, легче просто отключить телефон, убрать куда-нибудь. Я так не могу. Боюсь, что выключенный сотовый, воспользовавшись зарядом батарейки, все равно зазвонит. А на том конце голос очередного клиента…

Облачаюсь во что-нибудь неприметное, надеваю большие темные очки, собираю волосы в хвостик и покидаю отель. Джемаля предупреждать не надо. Сам отменяет свидания. Он знает, какая я в понедельник. Исчезаю… Убегаю к Босфору от самой себя. Ныряю в море, погружаюсь глубоко-глубоко, скрываюсь там, на дне, вместе с затонувшими кораблями. В понедельник самой себя боюсь. Когда из-за отсутствия клиентов остаешься одна, воспоминания и мечты моментально оживают. Рвутся наружу. И я превращаюсь в депрессивную актрису-трудоголика, которую неожиданно отлучили от театра. Сегодня не нужно играть. Сегодня тобою не будут восхищаться. Сегодня тебя не будут любить. Один день как целая жизнь…

Прихожу к Босфору молчаливая. Сажусь на скамейку у побережья. Укутываюсь в черный жакет из тонкой шерсти. Рассматриваю прохожих. Кормлю чаек. Взглядом добираюсь до горизонта, периодически взлетаю в голубое небо, чтобы успокоиться на пушистых облаках. Не каюсь перед Босфором. Делюсь с ним болью, проснувшейся вместе со мной в понедельник. Он — великолепный друг: выслушивает, не требует ничего взамен. Ему не нужны минет с проглотом, жесткий секс non-stop. Он не бросит на тумбочку скомканные деньги — резко, безразлично… Он другой. С ним и я другая. Без грима, без нарочитой страсти, вульгарного хриплого смеха за бокалом недорого виски. С Босфором я та самая Александра, которая зачитывалась сказками Линдгрен, коллекционировала разноцветные пуговицы, сдувала пенку с горячего молока…

Я перестала доверять людям. Со дня переезда в Стамбул мой наилучший собеседник — Босфор. Он не осудит. Для него я не «тварь, порочащая всех русских девушек». Ему-то не важно, почему я не прожила жизнь так, как ее должна прожить приличная девушка. С успешным окончанием института, первым поцелуем в парадной, шумной свадебной прогулкой на Воробьевых горах, двумя толстощекими малышами, ежедневной стряпней и монотонным сексом по средам с любимым мужем… Почему?!

Наедине с Босфором мечтаю о настоящей любви, об овчарке с умными глазами, о маленьком загородном домике с деревянной верандой. Мне даже роскошная вилла в Кадыкёе[109] не подошла бы… Мечтаю о двух детях, пахнущих присыпкой… В компании Босфора пишу этот Дневник. Размашистым взлетающим почерком. На обложке толстого блокнота рисунок Галатской башни[110]. Босфор рядом — молчит, иногда вздыхает, посылая к берегу ощетиненные волны. Будто шепчет: «Снова поверь в себя». Без пошлых советов, вроде того чтобы стать «нормальной», зарабатывать деньги «честным трудом». Босфор просит верить. «Родной, я верю, пока иду отсюда домой. А когда вернусь в отель и получу от Джемаля список встреч на завтра, вера сразу испарится. Знаешь, жить моей жизнью и верить — сложно. Можно жить ради веры. Но жить с верой удается не каждому». Босфор не согласен. «Просто поверь в веру!»

Появляюсь в отеле за полночь. В комнате Джемаля шумит телевизор. Смотрит футбольный матч. Сутенер болеет за «Фенербахче», я — за «Галатасарай»[111]. У нас разные вкусы. Да и статусы разные. Захожу в комнату, зажигаю свет. Все чужое. Никто не встречает. Машинально раздеваюсь, залезаю под душ, потом протираю тело смягчающим лосьоном. Причесать парик. Погладить мини-юбку, зашить порвавшуюся бретельку золотистого корсета. Принять очередную противозачаточную пилюлю. На голодный желудок — есть не хочется. Удалить волосы на лобке. Побрить ноги. Смазать кожу после эпиляции оливковым маслом холодного отжима: нет раздражения, долой «рабочие» синяки. Сделать маникюр с педикюром. Покрасить вишневым лаком с блеском. Уфф. Готова. Вынимаю из коробки новые босоножки на платформе, украшенные бисером. Завтра новый день. Завтра очередной спектакль. А ну-ка мечты и желания — вон отсюда… Я не Александра. Теперь я снова Алекса.

6

…В Стамбуле нас не так много, как кажется. «Активно действующих» осталось около двухсот. Около четырехсот пристроились, найдя богатых мужей. Более ста за решеткой. Свыше пятисот мертвы. Это неточная статистика: на прошлой неделе собирались с девочками в одном из клубов недалеко от Истикляль Джаддеси — запить русской водочкой трагичность бытия. Там и произвели грубые подсчеты. Кто-то проливал слезы над цифрами, кто-то безысходно молчал, кто-то ликовал, что не оказался в числе отошедших в мир иной. «Девки, забыли о стойком иммунитете русских баб?! Хорош лить слезы, прорвемся! Еще устроим сексуальную революцию в этом чертовом Эмирате!» Оглядываю этих женщин разной степени потрепанности. Красива каждая по-своему. Загублена каждая по-своему. Несчастна каждая по-своему. И я — одна из них…

Самая молодая из нас — восемнадцатилетняя Оля из Краснодарского края. Рыжеволосая девчушка с врожденным пороком сердца. Нежные черты лица, большая грудь. Круги под глазами. Сбежала в Турцию из интерната. В Стамбуле — третий месяц.

Живет с другом-трансвеститом в клоповнике на западной окраине. Арендную плату платят пополам. Воду в доме дают с пяти до семи вечера, когда ни Оли, ни ее друга не бывает: приходится мыться в отелях, куда ходят с клиентами… Оля радуется, что завтра утром искупается дома — воду с вечера наберет в ведра друг. Он второй день не выходит на «объекты». У него странные выделения из анального отверстия. На врача пока денег нет. Прошлой ночью температура держалась 39,7. Оля просит: «Алекса, можешь дать номерок твоего врача? Я сегодня ночью обслужу сразу четверых курдов, обещали круто заплатить, так что деньги будут!» Приходится врать: «Веришь, милая, контакты доктора потеряла». Если моего эскулапа поймают на лечении нелегальных эмигрантов, его уволят из клиники. Кому нужны проблемы? Выживает хитрейший…

Каждую неделю собираемся в клубе поболтать. Вычислить, кто из наших в этом месяце находится в какой категории. «Действующая», «пристроившаяся», «попавшаяся» или «умершая»? Как правило, плохие новости настигают быстро. Вот в конце прошлой недели в котловане заброшенной стройки нашли изуродованное тело Настасьи, двадцатисемилетнего воробушка из Волгограда. Она больше двух лет оставалась в Стамбуле, верила в светлое будущее, хотела заработать кучу денег, чтобы вернуться к сынишке. Тот ждал маму в детском доме. Не дождался… Нас давно не трогают подобные истории: слезы выплаканы, запасы сострадания иссякли. В Стамбуле мы верим в сегодняшний день. В себя. В Аллаха. Христос здесь авторитета Бога не имеет — он остался там, в другом мире. Куда многие из нас мечтают вернуться. Но не я.

Грустных историй с лихвой, но можно отыскать и парочку радостных. Наша знаменитая Макси из Донецка, вылитая Кейт Мосс, на следующей неделе выходит замуж. Умудрилась заклеить Агопа, турка из Германии. Тот приехал в Стамбул по делам на три дня и познакомился с Макси в баре «Black Room». «Макси очаровала 40-летнего простака виртуозным минетом с кубиками льда», — девочки так шутят. Агоп предложил ей руку и сердце. Совсем недавно Макси переехала в шикарный отель. А в субботу улетает с мужем в Новую Жизнь. Недавно девочки видели экс-коллегу в торговом центре: прошла мимо, будто не заметила. «Сучка белобрысая! Забыла, как я ей уколы делала, когда она застудила яичники. Ночами не спала… Хотя бы десяток сотен подкинула на прощанье». «Хорош, Свет! Если бы ты была чуточку умней, давно бы себе такого хахаля зацепила. Не завидуй, лучше выпей со мной. Выпьем зааа любоооооввь…» Любка в своем амплуа: язва с претензией на жизненную мудрость…

На еженедельных междусобойчиках меня охватывает ностальгия. Лупоглазый ди-джей Вадо, сбежавший в Стамбул из Тбилиси, включает для нас русскую попсу. Достал же откуда-то сборник. Ставит «Сердце — магнит». Танцуем до упада, со слезами на глазах. Родина есть Родина… В этом восточном городе нас объединяет наша работа, наши горести, наши ставки за ночь. Нас объединяет место действия. Но все-таки мы ненавидим друг друга. Конкурентки ведь. Наша ненависть питается желанием больше заработать. Проституция — конкурентный мир с элементами шоу-бизнеса. Несмотря на взаимную ненависть, при встрече обязательно нужно поцеловаться в щечки. И лицемерно спросить: «Куда же ты пропала?!»

…Иногда избегаю этих встреч, впадаю в депрессию. Лицемерие угнетает. Хочется послать соотечественниц куда следует и ни с кем не общаться. Не появлюсь разок в клубе, а на следующий день Джемаль сообщает: «Девочки тебя в список „пристроившихся“ внесли!» Это радует. Радует, что на этот раз не оказалась среди «умерших». А что будет на следующей неделе, один Аллах знает…

7

…Мужские спины — моя слабость. Люблю рассматривать их. Считать родинки, нащупывать бугорки позвоночника. Как и скользить ладонью по затылку, нежно проникать пальцами в густые темные волосы. Целовать впадинку на пояснице. Массировать копчик, жадно захватывая рукой мякоть ягодицы… Укладываю на живот клиентов под предлогом массажа. Как правило, после основной «процедуры». Ложусь обнаженной рядом. На бок. Выключаю общий свет, только ночник. Завороженно осматриваю спину. Крепкую или мягкую. Сутулую или ровную. Родинки на коже — как звезды на небе. Со значением. Если родинка под правой лопаткой, значит, мужчина верен идеалу семьи, при всей природной влюбчивости. Если родинка на левом плече, ближе к шее, значит, легко возбуждается. Постигает любовь через секс. Если родинка на левом боку, над почкой, этот быстро вскипает. Живет эмоциями, не любит, когда ему перечат… Мой многолетний опыт доказывает правоту этих «знаков». Например, клиенты с родинкой на левом плече великолепны в сексе. Не надо «разжигать» — берут инициативу в свои руки…

Запах кожи на спине возбуждает. Он отличается от общего запаха тела. На спине поры шире, потовые железы ближе. В этом запахе — все чувства. Когда улавливаю аромат гвоздики, понимаю, что внизу живота партнера нарастает новая волна страсти. Отчетливый оттенок яблока — клиент опустошен, желание вытекло из него, продолжения не будет. Сдержанные нотки кардамона в запахе — хочет ласки. Прикасаюсь отвердевшими сосками грудей к поверхности кожи спины. Поры мгновенно разбухают, выпуская наружу кристальный эликсир. Капля пота течет от затылка вниз…

За годы работы я научилась понимать мужчин без слов. Читаю страсть по глазам. Распознаю приближающийся момент эякуляции по капелькам пота над губой. Угадываю желание войти глубже по судороге ягодиц. Коллега Мила предложила написать пособие по «восточному сексу»: «Ты ведь у нас проститутка образованная, много читала… Хотя лучше не нужно! А то турчанки за наш счет станут секс-богинями, в итоге на нас спрос спадет. Лучше храни свои тайны. Вообще до меня не доходит, как ты улавливаешь эти гребаные запахи? Я кроме прыщиков и чрезмерной волосатости на мужских спинах ничего не замечаю». Улыбаюсь в ответ. «Мил, столько лет на Востоке, а еще ничему не научилась?! Научись замечать то, что кажется незаметным». Коллега недоумевает, затягивается сигаретой. Поправляет наклеенные ресницы. «Ой, пошла ты, Алекса… Лучше чаще трахайся, деньги зарабатывай, а не Восток познавай. Востоком сыта не будешь».

Проституткам не важно место пребывания. Проститутки меняют качество на количество…

…Если бы у меня был муж, бегающий к проституткам, не знаю, как поступила бы. Моя бабушка, смирившаяся с частыми походами дедули «налево», всегда повторяла: «Муж не мыло, не сотрется». Помню, тогда, будучи ребенком, я недоумевала, как можно выйти замуж за кусок пенящегося вещества. Пусть и приятно пахнущий… Ася даже не переживала, что дедушка два раза в неделю являлся домой далеко за полночь. Спокойно отпирала дверь. Целовала в щечку, заботливо спрашивая: «Небось, дорогой, работы много было? Бедненький мой… Вот пельменей накрутила. Накрывать?» Без скандалов, криков, выяснений отношений. Дедушка ни разу не повысил голоса на бабушку…

На Востоке проститутки востребованы не из-за полигамности мужчин: скорее, из-за отсутствия раскрепощенности у местных женщин. Убеждалась в этом неоднократно. Иногда мне попадаются интеллигентные клиенты — приятные турки, неплохо зарабатывающие. Чистоплотные. После секса курим, и я завожу беседу. Спрашиваю: «Ты любишь жену?» — «Да. Очень». Искренность в глазах. В первые пятнадцать минут после секса мужчин тянет на откровенность. «За что?» — «Ну, она красивая, добрая. Вместе учились в школе, начали встречаться. Потом поженились. В конце концов, она мать моих детей». — «Скажи честно, жена тебя устраивает в физическом плане?» — «Да. Хорошо выглядит. Правда, немного располнела после родов. Так даже сексуальнее…» — «Тогда почему ты ходишь к проституткам?» Молчание. Закуривает очередную сигарету. «Тебя могу попросить сделать то, о чем не стану просить жену…» Вспоминаю наш оральный секс, сношение в необычных позах, совместное мастурбирование. Нельзя сказать, что восточные женщины не знают о подобных видах секса. Просто-напросто на Востоке между мужем и женой существует дистанция воздержания. Если восточному мужчине захотелось классного минета, а не обычного секса, он зачастую не осмелится попросить об этом жену. Лучше дождется, пока она заснет, после чего «разрядится» с помощью рук. А на следующий день обязательно снимет проститутку. Конечно, есть и исключения, но их не так много… Восточные мужчины не привыкли сдерживать сексуальные порывы. Если им захотелось, они не станут целыми днями носиться с неосуществленными мечтами в голове. Восточный мужчина на последние деньги купит тело. Да и сделает с ним то, что хочет сделать…

Среди русских проституток Турции популярен анекдот. Проститутка, работающая на Востоке, приходит к врачу на обследование: «На что жалуетесь?» — «На хронические мозоли на языке». Девяносто процентов клиентов обращаются за отменным минетом. Так было и будет. Так, за эти годы я поняла, что с мужьями в семейной жизни надо уметь разговаривать, интересоваться желаниями друг друга. Это касается не только секса. Молчание медленно ведет к краху…

8

…Заполнившая рот кровь на вкус напоминала прокисший томатный сок с мятой. Зудело под кожей. Ужасно хотелось почесаться. Шевельнуться не могла. По телу растекалась лава уничтожающей боли. Ощущение, будто почки сморщились, как комок туалетной бумаги. Из меня вытекала моча. С паникой осознавала, что остановить процесс не могу. Зажмурив глаза, вспоминала о маме. Без слез. Тосковала по ее мягкой ладони на лбу. Тосковала по ее запаху, похожему на аромат цветов абрикоса. Тосковала по голосу, которым она, развешивая белье на балконе, напевала песни Герман… С каждой минутой переставала чувствовать тело, боль, зуд. Физические симптомы растворялись в тумане. Теряла сознание. Откуда-то издалека доносился хриплый голос Джемаля…

Никогда не забуду тот день. 26 октября 2005 года. Моросил дождь. Легкий, романтичный. Настоящий день возможностей. Я вышла днем из отеля купить продуктов в ближайшем «Мигросе»[112]. Оделась, как всегда в светлое время суток, неприметно. Только покинула отель, как дождь усилился. За зонтом возвращаться бессмысленно; решила сократить путь. Завернула на безлюдный переулок. Преодолев его, через две минуты оказываешься прямо у магазина. Здесь в основном ночные клубы, поэтому днем в переулке безлюдно. Я шла быстрым шагом, в голове составляя список необходимых продуктов. Овощи с зеленью, «пынаровский»[113] сыр, «улькеровских»[114] сладостей к кофе, пару бутылок «Эфеса»[115], две пачки смешанного «Димеса» [116]…Вдруг два резких удара по пояснице… От боли перехватило дыхание. Из последних сил оборачиваюсь: двое парнишек четырнадцати-пятнадцати лет с бейсбольными битами, завернутыми в газету. Рядом покрытая женщина с полными гнева глазами. Знакомое лицо… Ожесточенно бьет по лицу, хватает за волосы, шипит в ухо: «Seni rus kahpesi, seni… E er benim Oktay m bir daha yan na ca rmaya kalk rsan, seni mahv ederim. Seni takib edecem. Sak n dediklerimi unutma»[117]. Удар по спине. В желудке вспыхнул огонь. Падаю. Снова слышу голос женщины. «ocuklar, uaalk kahpeye gnng sterin. abuk olun. Zaten cehennemde yanacak. Allah onu kahretsin!»[118]. Тихо-тихо зову Джемаля. Теряю сознание. «Дождь пришелся кстати. Как же хочется пить…» — последняя мысль.

Три недели пролежала не вставая. Спина в гематомах. За мной ухаживала дочка Джемаля, четырнадцатилетняя толстушка Чичек. Пять раз в день во время намаза молила Аллаха «послать здоровье Алексе-абле[119]». Джемаль вызвал ее из Измира… Он обнаружил меня в переулке все еще в сознании. Через черный ход втащил в отель. Без свидетелей. Джемаль побоялся, что о моем избиении узнают «не свои» полицейские — это был бы конец его «конторе». Вызвал «своего» врача. Тот заверил, что я выкарабкаюсь. Выписал уколы. Установил капельницу. Проверял мочу три дня подряд. Крови нет. Значит, почки не сильно повреждены…

Я пришла в себя на второй день. Открыла глаза. Дышать было сложно. Все вспомнила и рассказала Джемалю. На меня напала жена Октая, одного из постоянных клиентов. Дружелюбный дядечка с пушистыми седыми усами. Щедрый, темпераментный, любитель блондинок. Держит овощные лавки на Египетском базаре, живет с семьей в азиатской части… До этого я видела его жену только на фотографии в портмоне, когда Октай расплачивался со мной. Парни наверняка были сыновьями. Видимо, она узнала, что муж часто бегает ко мне, тратит немало денег. Проследила за ним, вычислила меня. Отомстила…

Большинство турецких женщин недолюбливают русских представительниц слабого пола. Для них русская девушка — угроза семейному очагу. А уж нас, проституток, турчанки яростно ненавидят. Когда вечерами передвигаемся по городу, многие из них посылают нам вслед проклятия. Они считают, что нас можно выжить из Турции только кулаками. Кроме меня еще пара девчонок были зверски избиты. Что удивительно, турчанки непременно сами участвуют в избиении, чтобы мы убедились в их отношении к нам. Пару месяцев назад Светке разодрали лицо две женщины, поймавшие ее при выходе из клуба. А недавно турчанки устроили пикет перед одним из муниципалитетов Стамбула. Требовали «m sl man ehrimizi bu rus kahpelerinden temizler-mek»[120]. Муниципалитет, правда, ничего не предпринял: Турция метит в ЕС, столь радикальную агрессию им демонстрировать не выгодно.

Суматоха эта не отражается на потоке клиентов. Мужчины как бегали к нам, так и бегают. Турецкие жены исходят ненавистью, призывая прекратить «воцарившийся разврат»… На днях откровенно поболтала с одной турчанкой, работающей на ресепшене в отеле Джемаля. Она мне заявила: «Наши мужья погуляют с вами, но вернутся все равно к нам. Ведь мы — турчанки, а вы иностранки, пригодные только для развлечения. Наши мужья могут обещать вам золотые горы, но своих жен и детей они не бросят». Молчала. Прокручивала десятки раз в голове слова собеседницы. Она, безусловно, права. Но и я в долгу не осталась, ответила правдиво: «Русские женщины были и будут оставаться лучшими любовницами. Мы дарим вашим мужьям сказку. Ту сказку, которую вы элементарно рассказать не сможете…»

9

…Трачу меньше, чем зарабатываю. Сменила «ранг» — доход увеличился. Проститутке, не подлавливающей клиентуру на улице, платят больше. Сутенер удваивает цену. За готовое место для встречи. За анонимность… Снять проститутку на улице хоть и дешевле, но имеет ряд неудобств. Во-первых, сто процентов засветишься. Проститутки кантуются в людных местах Стамбула, поэтому, с кем пошла девочка, легко проследить. Мужчинам со статусом это не нужно. Во-вторых, надо еще найти место для секса или как минимум до него доехать, это отнимает оплаченное время… В моем случае все упрощается: в готовом месте клиента дожидается готовая проститутка. Спокойно приходишь, делаешь свое дело. Платишь, так же спокойно уходишь. Правда, и денег выкладываешь больше, чем за уличную девочку…

Работать на дому — мечта любой проститутки Стамбула. Своего рода повышение по службе. Уйти с улиц удается трем из двадцати. Сутенеры «повышают» девочек, приносящих колоссальную прибыль, самых востребованных. Степень востребованности покажут реальные цифры: анализируется ежедневная выручка в течение двух месяцев. У меня бывали такие дни, когда за ночь приносила Джемалю около двух «кусков». Не гнушалась ничем. Соглашалась на все виды работы. Спала одновременно с четырьмя парнями, не отказывалась от трэш-секса, обслуживала лесбиянок. У меня была цель быстрее стать «домашней». Надоело мерзнуть на морском ветру в короткой юбке, зарабатывая цистит и прочие болячки. Надоело торговаться с капризным клиентом, обещая в качестве праздничного бонуса «аналку». Надоело ждать, искать, верить. Плоха та проститутка, которая не мечтает стать «домашней»… Если одна из нас становится «домашней», то девочки называют ее kra-li e[121]. Относятся с большим уважением, просят поделиться опытом, выведывают секреты обольщения клиентов.

Одновременно с восхищением возникает зависть. Некоторые пытались завести отношения с Джемалем, чтобы без сложностей «одомашниться». Сутенеры редко спят с «подчиненными». Посмеиваются над «новенькими», пытающимися лечь под них. «Это мы давно проходили… Неужели они не понимают, что доход нам важнее, чем вагины?» — смеется Джемаль, подсчитывая выручку за месяц. Чисто для разового секса сутенеры привыкли обмениваться между собой девочками… Не раз «новенькие», не дождавшись статуса «kral-li e» у Джемаля, убегали к другим «агентам». В Стамбуле русские девочки из «джемалевского сада» считаются лучшими. По красоте, сноровке, уму. Конкуренты Джемаля, получив в руки одну из его обиженных девочек, моментально «одомашнивают» ее. В наших кругах говорят, что «проститутки, прошедшие хотя бы недельную „школу“ Джемаля, на вес золота». Сегодня мой сутенер специализируется на русских девушках, редко берет украинок…

Меня не однажды пробовали переманить конкуренты Джемаля. Например, одноглазый Зия, курирующий пять кварталов азиатской части Стамбула. Однажды подловил меня у побережья, сделал деловое предложение. Достаточно заманчивое. Пригласил работать у него по системе восемьдесят на двадцать процентов. То есть от выручки отдаю Зия пятую часть, тогда как с Джемалем делаюсь половиной. Кроме этого, «азиат» предложил жилье получше, выходные по праздникам, ежеквартальную премию в размере полутора тысяч долларов.

Отказалась по многим причинам. Привыкла к Джемалю. Все-таки шесть лет вместе — не шутка. Потом, работать в азиатской части рискованно — там публика другого уровня. На европеизированном «западе» чувствуешь себя увереннее. Здесь и русских девочек больше, есть с кем пообщаться.

Кроме этого, у этого Зия гадкая репутация. Десять лет просидел за решеткой, торгует коксом, связан с мафией. А проституция — это настоящий рынок труда. Здесь своя кадровая политика, свои работодатели и не менее масштабный круговорот денег… От Джемаля уходить не собираюсь. Конечно, сообщаю ему о том, что его «коллеги» звали к себе. Сразу отстегивает премию за лояльность. Мы с Джемалем отлично пользуемся друг другом, никакой дружбы: он зарабатывает на мне, я зарабатываю с его помощью. Бизнес.

…Деньги коплю. Не на кого их тратить, хотя и на себе не экономлю. Складываю заработанное в коробку из-под обуви. Прячу на чердаке. Там надежно, я уверена. А для кого или чего я собираю деньги? Не знаю. Купить что-либо масштабное не смогу, нелегалка. Пока в голове идей — ноль. Время покажет. Я доверяю времени, оно обязательно подведет к главной, решающей черте в жизни. Что будет за этой чертой? Тоже не знаю.

10

Всю ночь перечитывала Дневник. Освободилась от назойливого клиента, лежала в ванне с блокнотом в правой руке. Курила. Страницы отяжелели от сырости, раньше горячая вода теперь уже как теплый компот. Табачный пепел осыпался серыми крупицами на белоснежную пену… Я перечитывала Дневник от начала до конца. Местами удивлялась. Местами отчаянно материлась. Чаще — жалела себя. Волна возбуждения накатила, когда добралась до записи о Канате. Сжимала ногами влагалище, ласкала соски пальцами, закрывала глаза от будоражащего электричества, бегущего по телу… Каждый раз на пятой странице ловила себя на странной мысли: я пишу так, будто меня читают. Досконально разъясняя детали, описывая внешность людей, придавая тексту форму. На мгновение стало жутко. Может, Дневник действительно кто-то читает? И кто-то наверняка осуждает! Но большей части, наверное, все равно…

Я рассматриваю свою руку. Длинные пальцы. Ногти с потрескавшимся сливовым лаком. Пытаюсь понять, как эта рука пишет такое? Такое ощущение, будто руке захотелось всеобщего внимания. Вот она и пишет так бурно. Чтобы тайные читатели сопереживали… А может, это я захотела внимания? Может, это я построила на страницах Дневника мир, на который смотрят из зрительного зала десятки невидимых зрителей?..

Смыла с себя пену. Вытерлась. Шагнула из ванны. Долго смотрела на свое отражение в зеркале. Одинокая проститутка, затерявшаяся в Восточном царстве, ведет никчемный Дневник с глупыми описаниями, как сопливая девчонка… Резко вскочила, схватила блокнот, чтобы утопить его в мыльной воде, которую пока не спустила. Ну и пусть чернильные записи в нем размоются навсегда! Я так и стояла над ванной с вытянутой рукой, собиралась с духом…

Не смогла. Не хватило смелости. Не захотелось лишать себя мира, управлять которым могу я одна. И читателей, пусть воображаемых. Это мой мир. В его стенах прячусь от собственного одиночества. Именно одиночество заставляет так пространно излагать мысли. Я все еще мечтаю о друзьях, как прыщавая девчонка с кучей комплексов, с тоскою наблюдающая из окна за ребятами во дворе…

В детстве я брала альбом для рисования с красочной обложкой, пачку разноцветных карандашей. Пока мама строчила платье для очередной клиентки, я, расположившись рядом за столом, перекладывала на бумагу свои мечты. Рисовала старинный замок на берегу моря, золотоволосую принцессу в свадебном платье, украшенном белыми жемчугами. Мир без зла, обид, противных математичек… В детстве всегда и обо всем рассказывала маме. О мечтах, радости, грусти. О проблемах в школе. О голубоглазом однокласснике Саше. О любви с первого взгляда. Мама внимательно слушала, иногда ругала, временами наставляла, но всегда слушала. Была моим лучшим другом… А теперь никого нет. В Стамбул я приехала с пятьюстами долларами в кармане, рюкзаком вещей, пустотой внутри. В скромный багаж не поместились мечты прошлого — мечты привыкли прокладывать мост в будущее. А что делать, если будущего нет?..

Дневник заменяет мне чуткую маму. Так же терпеливо выслушивает. Я в свою очередь, как маленькая девочка, откровенно рассказываю всё… Каждый день заканчиваю описывать прожитую страницу жизни и чувствую умиротворение, будто от души выговорилась близкому другу. Уже и грусть не кажется угнетающей, и безысходность — пугающе вечной. Я каждый день переворачиваю одну страницу одной жизни. Вместе с Дневником…

В основном пишу у Босфора, на той самой скамейке у побережья. Время течет незаметно. Пишу и грызу зеленые яблоки. Так увлекаюсь, что уже и Босфор ревностно шумит, посылает на меня крикливых чаек. Привлекает внимание. «Потерпи еще чуток. Вот допишу пару строчек и поболтаем». Послушно кивает, переключается на компашку бездомных кошек. Они развалились на прибрежных камнях, греются на солнышке. Мечтают, должно быть, стать морскими кошками, чтобы вдоволь наесться свежей рыбешки. Босфор шутливо припугивает кошек, подбирается волной. Те разбегаются, недовольно фыркая. Смешно. «Эй, чудак, давай ко мне! Потрепемся!» Дневник уже в сумке, в нем на одну запись больше…

11

Мама мечтала видеть меня модельером, а я стала проституткой. Боюсь встречаться с ней в сновидениях — как смотреть в глаза… Во мне нет маминых природных талантов. Во мне — сперма десятков мужчин и жалкая душа. Под слоем тонального крема бледная кожа с близко подступающими венами… Всю жизнь мама зарабатывала на хлеб своими золотыми руками. Ее дочь зарабатывает деньги продажей тела. Мама учила меня шить, но сейчас не могу даже вдеть нитку в иголку. Руки трясутся. Наплевать…

С моим вступлением в осознанный возраст мама ежедневно обучала меня шитью: «Сашуль, запоминай… Лучшей профессии для женщины не придумаешь. Главное — уметь шить скоро, не завышая цены. Деньги надо зарабатывать с совестью».

Я с шитьем сдружилась сразу: хорошо получалось. Она смотрела, как я аккуратно строчу подол сарафана, не скрывая восхищения. «Все женщины нашего рода рукодельничали. Талант от одной к другой передавался. Я была уверена, что в тебе он тоже проявится». Я отлично чувствовала ткань. Часами листала «Работницу», редкие привозные номера «Бурды». Изучала типы материалов, выкроек, пока мои сверстницы после школы играли в классики. Как заканчивала с уроками, подсаживалась к маме: наблюдала, как стремительно пронизывает ткань игла, как мама наносит отметины обмылком, разрезает материал грубыми ножницами. Процесс протекал с такой легкостью, мы и не замечали, как день за окном сменялся ночью…

К маме обращались жены партработников, артисты. Помню молодую Пугачеву. Она приходила на примерки по ночам, чтобы не привлекать внимания. Пока мама закалывала на ней вытачки, я просила тетю Аллу спеть «Арлекино». И знаменитая певица не отказывала… Жили мы в среднем достатке: денег хватало на еду, одежду, коммунальные услуги. Плюс отец подрабатывал… Но деньги доставались маме с трудом. Так становилось жаль ее, измотанную к вечеру кропотливой работой. Перед сном она просила, чтобы я потоптала ее затекшую спину. Аккуратно переставляя ноги на мягкой спине, я слушала хруст позвонков, продавливала пяткой болевые точки на уставших мышцах. Часто мама засыпала прямо на ковре, не успев предупредить…

В Стамбуле редко вспоминаю детство. Обычно не оглядываюсь назад, не достаю из пыльного шкафа скелеты прошлого. Мой Дневник первый, кому об этом поведала на Востоке. Поведала об утраченных мгновениях истинного счастья. Тогда они казались обычным ходом дней… Скучаю по маме где-то там, глубоко внутри. Не позволяю себе много вспоминать: слишком больно. Слишком стыдно. Я не себя нынешней стыжусь, а того, что не смогла оправдать надежд родного человека. Пути назад нет…

Мама умерла через два дня после моего выпускного бала. От инфаркта. Исполнила последний долг и ушла. Оставила мне воспоминания и роскошное голубое платье, сшитое накануне.

Фасон этого платья придумывался около полугода: мама бегала к подругам портнихам, советовалась по поводу ткани. Искала подходящие аксессуары. «Доченька, выпускной бал случается раз в жизни — все должно быть идеально. Тем более в школе знают, чья ты дочь, будут обращать внимание на наряд». Трое суток перед балом мама не смыкала глаз. Я засыпала под шум швейной машинки в гостиной, а папа с братом бранились, мол, хорош шуметь, дай поспать. Чтобы никого не беспокоить, мама отключала свет в комнате, сидела с маленькой настольной лампой. Через каждый час выходила на балкон, где подолгу курила. Результат превзошел ожидания. Такого платья, как у меня, наверное, не было ни у кого в Москве. Я была настоящей сказочной принцессой. Тетя Римма с пятого этажа вспомнила элегантную Хепберн в «Римских каникулах»… Мама на выпускной не поехала. Осталась дома — выспаться: «Доченька, ты будешь звездой бала. Я договорилась с дядей Колей, он тебя отвезет и привезет. Чтобы платье не измялось…»

Отчего-то я не помню похорон. Ни себя, ни папу с братом, ни родственников, ни соседей. Только холод, сырую землю под ногами, запах лекарств. Всё… Не буду дальше писать. Да и писать больше нечего. Только одно добавлю: «Мама! Ты не приходи в мои сны, умоляю! Мне стыдно…»

12

Боюсь слова «ненавижу». Оно слишком весомое, разрушительное. «Ненавижу» с легкостью разбивает вдребезги тысячи человеческих сердец. Навечно. Я почти отказалась от этого слова…

И все-таки в моей жизни есть один человек, даже имя которого ненавижу: мой отец. Отец, не папа. В последний раз назвала его «папой» за день до смерти мамы. После — исключительно по имени-отчеству. Я ненавижу отца! Всем моим сердцем, всем телом. Когда вспоминаю его улыбку-ухмылку, начинают дрожать конечности. Чувствую едкий аромат его одеколона, и возникают рвотные позывы. А его фальшивые поцелуи в макушку! Передергивает от злости. Обычно с годами ненависть утихает, а во мне наоборот — с каждым годом она увеличивается в масштабах. От невысказанности?..

Он выжил меня из дому, женился снова на второй месяц после маминой кончины. Но причина даже не в этом: моя ненависть к отцу — результат увиденного, услышанного задолго до отъезда… Как я переживала из-за его поступков, кричала в подушку! Десятки раз писала письмо маме… По дороге в гостиную рвала бумагу, смывала клочки в унитаз. Не хватало смелости, жалела маму, берегла покой уставшей женщины. Любой ценой избежать скандалов, переживаний… И не жалею. Мама так ничего и не узнала — умерла спокойно. Для нее на протяжении многих лет мы с отцом разыгрывали пьесу «Папочка с доченькой». Если бы учредили «Оскар» за кино без кинокамер, приз за «лучшую женскую роль» был бы мой. Отец получил бы за «лучшую мужскую»…

Он изменял маме с собственной сестрой. Трахал Олесю буквально у мамы под боком. Заводил на кухню под предлогом заварить кофе и отдирал прямо на столе, не снимая одежду. Она зажимала отцовский рот ладонью: вдруг похотливые вздохи самца услышит невестка… Этот кошмар повторялся несколько раз в неделю. Олеся приходила к нам, «чтобы помочь замотавшейся золовке». Убрать квартиру, приготовить кулебяку с мясом, прокипятить постельное белье. Мама гордилась мужниной сестрой: «Олесь, без тебя бы окончательно загнулась. Дай бог здоровья! А как твои детки, Сашка в школу пошел?» Пока мама работала над заказом в гостиной, я следила за Олесей. Пряталась в кладовке, подслушивала телефонные разговоры, подсматривала через щель в кухонной двери. Я видела, как отец рвал на Олесе трусики, входил в нее резко и грубо, как у нее закатывались глаза во время оргазма. Мне происходящее казалось какой-то игрой с неизвестными правилами. Но в этой игре чувствовалась угроза материнскому покою…

Часто спасала отца с тетей. Однажды, пока они курили на балконе, мама решила налить себе чаю и пошла на кухню. Я знала, что минут десять назад там сношались чертовы любовники, и забежала туда первой. Заметила на краю стола лужицы мутной белой жидкости. Если бы мама вошла на полминуты раньше, что она бы подумала? Я вытерла рукавом свитера вязкие капли со стола. Кого я спасала — маму или отца-подонка?.. Может, и нужно было бросить обвинения в ненавистное лицо отца. Или проткнуть ножом сердце Олеси. Но я, маленькая запуганная девочка, молчала, чтобы не навредить матери. Никому не рассказывала, что знала, — даже брату, который вырос копией отца. Да ведь и во мне течет его кровь, к несчастью…

Зачем он спал с сестрой на протяжении стольких лет? Что за чертова привязанность или это болезнь? Неужели не мог завести другую женщину? Внешне Олеся не была привлекательной. Толстая, белокожая, пухлогубая. Маленькие глазки, короткие ножки, нос с горбинкой. Гуляя по Москве, я часто примечала дамочек такой же внешности — машинально «примеряла» их к паршивому родителю, хотелось подойти, попросить телефонный номер. Для отца. Только бы перестал спать с тетей, которую я когда-то очень любила. Олеся готовила восхитительные вареники с курагой, делилась смешными историями, интересовалась отцом. Ладят ли они с мамой? Спят ли в одной комнате? Работает ли мама по ночам? Я, глупышка, уплетая очередной вареник, выкладывала все. Думала, тетя волнуется за семью брата, за мамино здоровье…

…Иногда хочется вернуться в Москву — на пару часов. Пробраться в родной двор, подняться в нашу «двушку», найти отца и поговорить. Вот в присутствии его новой жены! Наверняка же продолжает изменять ей с сестрой. Проорать, что все знала. Проорать, что он скотина. Плюнуть в лицо… да нет, если бы и представилась такая возможность, я все равно на родину не поехала бы. В прошлое возвращаться не хочу. Пусть лучше обиды жгут в настоящем…

13

Прошел мимо. С какой-то девушкой, невысокой большеглазой брюнеткой. Взглянул на меня мимоходом и не узнал. И я сделала вид, что не узнала. Внешне он почти тот же, хотя и потерял былую форму, отрастил живот. Он, конечно, и подумать не мог, что я в Стамбуле. На расстоянии двух шагов от него. Он-то думал, сестричка в Дубае… Прошел мимо, вытирая бело-синим платком пот со лба. Глупец, какого ж ты прикатил в Стамбул в конце июля, в самое пекло? Лучше бы в Бодрум съездил… Я и сама задыхалась от жары: таких душных вечеров давно не было. Рабочий макияж медленно растекался, голова в парике взмокла… Он уже почти исчез из поля зрения, а мне вдруг захотелось побежать следом. Встать перед ним. Спросить, гордится ли он сестрой-проституткой, обслуживающей «черножопых»? Опозорить перед спутницей… Тушь потекла — от жары или от слез? Черт, плачу.

Вообще-то мы с детства грызлись. Разлад начинался с игрушек, продолжался дракой за телефон, скандалами из-за того, как он обращался с матерью. С подросткового возраста брат относился к маме пренебрежительно. Для него существовал авторитет одного отца — его идеализировал, ему поклонялся, им восхищался… Женя старше меня на два года. По словам бабушки, брат жутко взревновал, когда я родилась. Как младшую меня всячески баловали, позволяли то, что запрещалось Жене. Он сердился, срывал обиду на мне. Однажды столкнул меня, пятилетнюю, с дивана во время игры, и я сломала правую руку. Женю наказали и скоро на год отправили к бабушке на юго-запад. В школе мы тоже не общались. Даже друзья брата не знали, что Александра из «б» на две параллели младше — его сестра. Стыдился…

Выросли в одной семье врагами. Я заходила на кухню, когда Жени там не было. Женя смотрел телевизор, пока я гуляла с подружками во дворе. Жили на одной территории, но по разные стороны от стены непонимания. Если в подростковом возрасте мы чуть ли не ежечасно ругались, то, повзрослев, стали друг для друга ничем… Папа стоял на стороне сына в любой ситуации: «Он мужчина, ты — девушка. Ему лучше знать, как себя вести. У Жени более трезвый взгляд на жизнь. А ты летаешь в облаках, читаешь глупые романы, забиваешь голову чепухой. Лучше иди посуду вымой! Олеся устала за тобой прибирать!» Я с отцом не спорила и все больше отдалялась от них. Мама замечала натянутость в наших отношениях, волновалась, пыталась вызвать на откровенный разговор. Брат отмалчивался, опустив голову. Если отец был дома, моментально становился на защиту Жени: «Ладочка, ты мужика воспитываешь, а не девку. Что ты хочешь? Чтобы они вместе играли в куклы?! Или вязали перед телевизором?! Пойми, он — муж-чи-на»…

После смерти мамы отношения с отцом ухудшились. Доходило до рукопашной. Он вечно меня упрекал: слишком вызывающе одеваюсь, слишком поздно возвращаюсь… Когда отец сообщил о своем намерении снова жениться, я решила уйти из дому.

Собиралась временно пожить в доме покойной бабули. Но отец ключей не дал: «Проваливай, куда хочешь…» Брат стоял рядом, ничего не говоря. Они были заодно. Одним целым. Через неделю я уехала из России…

На вопросы о родных отвечаю: «Погибли в автокатастрофе». Вычеркнула из памяти нашу московскую квартиру, ненавистных отца с братом, лицемерных родственников. Теперь я одна, сама за себя в ответе. Стамбул принимает такой, какая я есть.

Задаюсь вопросом: повезло ли мне в жизни? Следом за этим вопросом рождаются еще и еще десятки вопросов. Закуриваю четвертую сигарету, вновь возвращаясь к мыслям о настоящем. В настоящем не вижу никого кроме себя, Босфора, Дневника. Клиенты не в счет, как и толпы на улицах. Я опасаюсь приближаться к людям.

…Появление брата в Стамбуле похоже на сон. Было или не было? Спешу в отель. Звонил Джемаль: ждут двое клиентов. Состоятельные арабы, отлично заплатили, за целую ночь. Мужчины и деньги — вот приметы моей реальности. В ней проще жить и легче дышать. О везении мы побеседуем с Аллахом на том свете. Если верить Священному Писанию, Аллах отвечает на самые безответные вопросы. Надеюсь, безвозмездно..

14

Для нас, проституток в чужой стране, самый страшный сон — оказаться за решеткой. В холодной турецкой hapishane[122], где кормят баландой, не отапливают камеры, и от сырости разбухают вены. Вчера вычитала в «Хуррийете»[123], что в «Кадын ве чоджук»[124] отбывают наказание около пятидесяти русских женщин. Часть из них сидит за распространение наркоты, проституцию. И все они — за подделку виз. Закончится срок, будут депортированы из страны. Турция не встретила их с распростертыми объятиями, напрасно тешили себя «восточной сказкой». Восток не всегда гостеприимен…

Проблемы сутенера зачастую становятся нашими проблемами. К примеру, замечаю, что у упрямца Джемаля возникли «денежные» препирательства с полисменами, и моментально подключаюсь к разговору. Отзываю сутенера в сторонку, предлагаю десять сотен: «Возьми, заткни им рты. Нам головная боль не нужна». Вынуждена отдавать из «копилки». Если Джемаль откажется платить полиции, ему, а значит, и мне несдобровать. А я не хочу коротать свои деньки в турецкой тюрьме. Хочу быть свободной: видеть Босфор, слушать чаек, покупать любимые жареные каштаны у уличного торговца… Полицейские в Стамбуле специально от сезона к сезону повышают сумму взятки. Своего рода «чистка»: отказывающихся платить арестуют и покажут по телевидению с анонсом: «Бдительные правоохранительные органы Стамбула обнаружили очередной очаг разврата». А тех, кто быковать не станет, оставят в покое на время.

…В июле 2003 года четырех русских проституток Зия арестовали за распространение наркотиков. Они периодически ширялись — подсели на кокаин «от сложной жизни». Однако продажей кокса девочки, уверена, не занимались: я знала двоих из них. Нату с Катей. Когда-то работали вместе в «русском Стамбуле» — Лалели[125]. Девочки стали козлами отпущения: Зия, спасая свою шкуру, просто-напросто сдал их. Когда Светка сообщила об этом, я долго не могла прийти в себя. Два дня пила, впала в депрессию. Натка до сих пор находится в «Кадын ве чоджук», Катя умерла от туберкулеза на третьем месяце заключения. В Брянске осталась ее одинокая мать, диабетик в «инсулиновой» стадии. Она жила на деньги, посылаемые единственной дочерью.

Натка иногда звонит с «тюремного» мобильного, за соответствующую плату выдаваемого надзирателями. Минута разговора — двадцать долларов. Эсэмэс — пять долларов. Натка тараторит хриплым голосом: какая в Стамбуле погода? Правда ли, что в Босфор вернулись дельфины? Она, как и я, любит Стамбул. За две минуты разговора не спрашивает ни обо мне, ни о девочках, ни о чем еще. Натка мечтает снова увидеть Босфор. Просит меня выйти на балкон, чтобы она услышала крик чаек. Раз в три месяца позволяет себе послушать свободу. Две минуты свободы за сорок долларов. На прошлой неделе от Натки пришла эсэмэс: «Денег нет, позвонить не могу. У меня нашли туберкулез. Как у Кати. Я не умру. Я хочу жить. Сходи в церковь, помолись!»

После этих страшных историй с девочками у меня нет никакой уверенности в завтрашнем дне. Если когда-нибудь надо мной нависнет угроза «решетки», покончу с собой. Прячу под шелковой подкладкой в сумочке пузырек с уксусной эссенцией — в критической ситуации выпью и сгорю изнутри… Боюсь даже думать об этом. Не хочу умирать. За свободу я отдам все деньги — я не смогу жить без дыхания Босфора. Не смогу заснуть без колыбельной прибоя. Абсолютно за все надо платить, даже за засохший сыр в мышеловке.

…Джемаль учит Дашу читать Коран. Она четвертый год в Стамбуле. Семь месяцев проработала стриптизершей, в этом году приняла ислам: «Моя надежда теперь на Аллаха». Я подтруниваю над Дашей: «Неужели ты, проститутка, собираешься совершать намаз?» Обижается: «Чистота души важнее, чем чистота тела. Тело — временная физическая оболочка. В Судный день Аллах будет судить нас по намерениям». Джемаль уже привык к тому, что многие русские проститутки в Стамбуле приходят в ислам. Он сам когда-то совершал намаз. Второй год, как перестал: «Стыдно перед Всевышним…» Я тоже верю в Аллаха, но не верю, что ему нужен мой фальшивый намаз. Если Даше намаз чем-то помогает, то пусть молится: религия все-таки лучше, чем наркотики. Слава Аллаху, Дашка не пристрастилась к наркоте. Устояла, выбрав другое. Кстати, проституция — тоже своего рода религия. Только верить надо в себя и в сегодняшний день. Что будет завтра, все равно неизвестно…

15

… Я разливаю по кружкам кофе, добавляю для запаха коньяка, ложку ванильного сахара. Светка протягивает мне потрепанную пачку «Мальборо». Глаза блестят, кончик носа покраснел, ухмылка на сонном лице. «Не хочу». Она настаивает. «Свет, я на пустой желудок не курю». — «Кончай выпендриваться, я тебе курево не предлагаю, а кое-что покрепче». Открывает крышку сигаретной пачки. Высыпает на стол мелкие оранжеватые таблеточки с мультяшной рожицей Микки-Мауса в центре. Экстази. Света снова подсела на наркотик. Я злюсь: «Слушай, кончай глотать дрянь! Хочешь сдохнуть или в облаву попасть?» — «Эээээ… Хуже-то не будет». Берет одну таблетку, глотает. Пытается запить кофе. «Сдурела?! Кофеин с экстази мешать нельзя, сердце посадишь!»

Спустя полчаса Светка подрывается с дивана, несется в туалет. Ее тошнит. Явная передозировка: видимо, вчера ночью приняла много таблеток, еще сегодня повторила. Бегу на кухню, смешиваю с двумя литрами воды чайную ложку перца, полпачки йогурта, молотую гвоздику. Отличное средство от интоксикации. Света пить «настойку» отказывается — матерится, требует оставить в покое. Заставляю все-таки. Спустя час она засыпает…

Я плохо переношу наркотики, даже самые легкие. Полностью теряю самообладание. Могу кричать, плакать или громко хохотать. Однажды пыталась покончить жизнь самоубийством — девчонки удержали. Джемаль, узнав о произошедшем, чуть не выбросил меня на улицу. Законченная наркоманка никому не нужна. Потом все-таки пожалел… Почти всю зиму 2002-го «просидела» на коксе. Хотелось забыться, заглушить депрессию. Я отказывалась от еды, мало спала, вечерами обслуживала клиентов. Ложилась подо всех подряд. Без разбору. Приняв кокаин, становилась батарейкой «Энерджайзер». За ночь «обрабатывала» не меньше десяти мужиков…

Конечно, Джемалю такая активность была выгодна. Но он понимал, что в таком режиме долго не протяну. Я была и остаюсь востребованной девушкой в его «батальоне» — терять золотую жилу не хотел. На две недели отправил меня, измученную, к своей бабушке на азиатскую окраину Стамбула. Представил, как очередную жену брата-ловеласа. Запретил выпускать на волю. Наказал насильно кормить два раза в день, заталкивать в душ по утрам, поить через каждые шесть часов какой-то гадостью со вкусом грецких орехов. Я не брыкалась. Когда действие кокаина ослабевало, сама понимала, так дальше продолжаться не может. Хотела жить и смогла найти в себе силы… За четырнадцать дней в изоляции смирилась с отчаянием, внутренней болью. Решила жить дальше… Вернулась к Джемалю посвежевшей и с тех пор ни-ни. Иногда чувствую на языке холодно-металлический налет кокаина. Джемаль успокаивает: «Скоро пройдет. Ты покупала самый сильный кокс — нужно время, чтобы вся дрянь вышла…» Когда девочки предлагают покайфовать, еле сдерживаюсь. Однако стоит произнести «нет», и искушение моментально исчезает…

…В Стамбуле многие русские проститутки подсаживаются на наркотики. В основном глотают экстази, из-за доступности. Меньшая часть нюхает кокаин. Он дороже. Удержаться удается, может быть, десятерым из ста, остальные девочки буквально живут на наркотиках. Кто-то умирает от передоза, кто-то попадает в тюрьму за хранение и распространение… Здесь сегодня достать наркоту проще простого, как полиция ни старается. По вечерам подозрительных лиц могут остановить прямо на улице: проверить сумку, одежду, обувь… Торговля расцветает после девяти вечера. В любом клубе на Бейоглу[126] без проблем можно купить экстази — все остальное нужно заказать заранее. Кокс, как правило, попадается отвратительного качества. Слабого действия, с примесями. Нужно иметь надежного продавца. Я «отоваривалась» у толстого армянина Симона, тот продавал кристально чистый кокс, давал в рассрочку, по желанию с доставкой на дом. В прошлом месяце Симона арестовали во время крупной сделки в одном из неофициальных гей-клубов Таксима[127].

…Никто из моих клиентов не использует «Виагру». Турки с проблемой слабого разогрева, как правило, за полчаса до секса принимают экстази. Запивают таблетки подсоленной водой для усиления эффекта. Мне плевать, как «разогревается» клиент. От себя могу предложить для возбуждения минет, станцевать стриптиз, исполнить массаж. Дальше дело за партнером… Экстази реально спасает при слабой эрекции. Но Джемаль говорит, разрушает печень, почки, сосуды: достаточно пару месяцев ежедневно принимать пилюли, чтобы слечь с отказом органов. Однако экстази остается «черным символом» клубной жизни Стамбула. Особо проворные пытаются вывезти наркотик в другие страны, из-за этого на границе ужесточились проверки. Недавно поймали турка, везшего мешочек экстази в Питер…

16

Садык

Полные губы темно-вишневого отлива, карие глаза с короткими ресницами, мужественный подбородок. Очки в квадратной оправе. Шрам на левой щеке. В юности он подрался с дворовым мальчишкой-«авторитетом»: он дрался кулаками, а «авторитет» вытащил нож. Полоснул по щеке безоружного противника, но тут же и поплатился, через считаные минуты перестав быть «авторитетом» двора… Рельефная грудь с легкой волосатостью. Крупные коричневые соски, накачанный пресс. Он не метросексуал, как сейчас модно. Не делает маникюр, не удаляет волоски в носу, не бреет подмышки. У него сильные руки, грубоватая кожа, обволакивающий голос, крепкие ягодицы, страстный взгляд. Он чист, опрятен. Его мужественность — природная. Родился настоящим мужчиной. Рядом с ним и чувствую себя защищенной. Как за каменной стеной. Я уверена, что он никогда не унизит женщину. Мужчина, уважающий даже проститутку, уважает женское в женщинах. Для него жена — это навсегда. Жена — «мать моих детей». А проститутка — просто отличный, ни к чему не обязывающий секс. Во всяком случае, так рассуждают на Востоке…

…Клиент может понравиться, но ему нельзя говорить об этом. Клиент остается клиентом, что бы там ни было. При любой внешности. При любых обстоятельствах. С ним ты должна быть такой же, как со всеми. Ты — проститутка, он — клиент. Он — платит, ты — выполняешь… С Садыком мне не сложно перешагнуть черту дозволенного. Когда на мне бьется в конвульсиях его тяжелое тело, когда жесткая шерсть на его ногах колет гладкую кожу моих бедер и чувствую внутри горячие волны неостановимой страсти, я становлюсь другой. Маленькой женщиной в объятиях большого мужчины. Он ведет за собой, я беспрекословно подчиняюсь. Когда Садык во мне, я ощущаю себя любимой. Женщиной. Оказывается, еще могу чувствовать… Садык не оригинален в постели. Он не знает разных поз, не разбирается в ласках, предпочитает миссионерскую позицию. Нежно раздвигает мои ноги, целует грудь, ложится сверху, мгновенно проникая в самую глубину. Ничего сверхъестественного. Но этого достаточно, чтобы уже через мгновение меня накрыло волной удовольствия. Рождает страсть больше энергетика Садыка, чем тело. С ним хочется растянуть минуты в часы, продлить ночь, не впускать в окна утро…

Ему тридцать один год. Араб по происхождению. Родился в Измире, вырос в Марокко, учился в Азербайджане, затем в Кельне. Теперь уже больше полугода в Стамбуле. Пригласили работать по контракту в Центральную клиническую больницу. Садык — выдающийся хирург-онколог. Работу свою любит. Выбрал по настоянию матери: «Аллах благословляет тех, кто помогает людям», и не пожалел. Садык проводит в клинике по двадцать часов в сутки, проводит минимум три операции в день. К нему приезжают больные со всего Востока. Он пьет много кофе, отказался от сигарет, меня навещает два раза в месяц. Говорит: разрядиться, забыть обо всем. Платит щедро, в долларах.

Супруга Садыка Фатима живет со свекровью в Марокко, воспитывает двоих пацанов. «Жаль, редко удается ездить к ним. Скучаю. Жена воспротивилась переезжать сюда: не любит Стамбул. Только на Рамадан[128] привозит сыновей. Вместе проводим праздничные дни»…

На самом деле я практически не общаюсь с клиентами. Садык — исключение. После секса мы лежим на кровати и часами болтаем. Смотрим в потолок. Прижимаюсь к его влажному телу, он гладит мои волосы. Нам хорошо. В закоулках подсознания понимаю: так нельзя. Проститутке вредна любая связь с клиентом, кроме физической. Проститутке нельзя влюбляться. Восточные мужчины шлюх в жены не берут… Садык признается, что я — единственный его друг в городе контрастов. Со мной он такой, какой есть: «Спокойно мне около тебя. С тобой я могу расслабиться, смягчиться, дать волю эмоциям. С Фатимой такого себе не позволяю. Мы с ней почти не занимаемся сексом: раз в год, чтобы зачать ребенка. Когда пытаюсь любить ее, она плачет, что ей больно, и я спешу быстрее кончить. Заложить в нее семя. В нашей семье принято иметь пятерых детей, у нас пока двое. Мама ждет еще троих…» Он рассказывает сонным голосом, пьет мартини. Я смотрю на этого уставшего мужчину с грустными глазами. Сильного внешне, мягкого внутри. Настоящего мужчину. Таких ведь совсем мало. Думаю о Фатиме, не осмеливаясь высказаться в слух. «Чужая семья — темный лес». Может, Садык дома другой? Нет, ерунда! Человек с такой душой плохим быть не может.

Он уходит, и я забираюсь в душ. Включаю горячую воду. Кипяток. Обжигаюсь и плачу. Не по Садыку, я не влюбилась. Мне просто мучительно покидать сказку, возвращаться в жестокую реальность. Там, точнее здесь, ждут Джемаль с парой прилипчивых клиентов и очередной zalim ak am… Иногда мне хочется попросить Садыка больше не приходить. Порекомендовать ему Дашу, что ли? После арабского хирурга тяжело осознавать реальность, в которой я — обычная проститутка без будущего… Очень прошу тебя, не надо больше!

17

Тамара

Во время разговора часто повторяет «ладно уж». Задумчивая, эмоциональная. Одевается в серое, обожает серебряные изделия, игнорирует косметику. От природы имеет густые брови — и давно перестала их выщипывать. Безумно красивая грудь. Небольшая, четко очерченная, с оттопыренными абрикосовыми сосками. Много читает. Предпочитает Саган, с ее книгами не расстается ни на минуту: считает что «волшебная Франсуаза» приносит ей удачу. Тамара — белокожая, по-кавказски волосатая, привлекательная худощавая брюнетка. Морщинок у нее почти нет, а вот вены ног опухли от постоянной ходьбы, кожа на пятках трескается от плоской обуви. Подагра активно прогрессирует. Жалуется на хроническую усталость: «В принципе нагрузка не такая, как раньше. Наверное, я сейчас переживаю взрыв усталости, накопившейся за десятки лет. Ладно уж… Судьбу не перепишешь…»

Всю молодость она пропахала на трех работах. Одна содержала семью: двух дочерей, пожилую мать. С девяти до пяти трудилась на ткацкой фабрике, с шести до девяти вечера подрабатывала в кондитерском цеху. До полуночи мыла полы в районной трехэтажной школе. Муж к тому времени уже спился и покончил с жизнью. Он был прозаик, член Союза писателей Грузии. Восхищался Нодаром Думбадзе. Сам выпустил одну повесть на грузинском, на русский переведена не была. «Такого мужа мне выбрала мама, она дружила с матерью Резо. Насильно выдала замуж в восемнадцать. Через полгода я забеременела, родила двойняшек… Честно говоря, Резо не любила, он был занудлив, страдал депрессиями, клянчил деньги у родителей. Отказывался работать, мол, „быт уничтожает вдохновение“. Когда свекровь умерла, мы стали голодать. Пришлось идти работать мне…» Резо умер через четыре года после рождения двойни, перерезал вены в кульминационный период черт знает какого по счету творческого застоя. Тамара о нем не сокрушалась: «Понимаешь, гогона[129], меня раздражают люди, не осознающие, что жизнь — это вечная борьба. Борьба без конца. Конец — это смерть. Как можно жить, летая в облаках?! Элементарно ведь надо себя, близких кормить, стремиться чего-то достичь. Каждый день потеть во имя этих целей. Ладно уж… Каждый сам выбирает свой путь»…

Сейчас Тамаре пятьдесят семь лет. Она лихо матерится, курит крепкие сигареты. Искренняя женщина, простодушная, верит в справедливость. Турки таких называют kemiksiz bal k[130]. «Я грубой никогда не родилась, это жизнь такой сделала. Да и с кем мне любезничать? С торгашами?! С ними надо быть жесткой: сдала товар, подсчитала общую сумму, скидку сделала и получила свои деньги — всё! А уж они наваривают: впаривают народу дешевую турецкую одежду по тройной цене. Ладно уж, бог судья…»

Тамара — профессиональная челночница, с пятнадцатилетним стажем. Два раза в год добирается автобусом до Стамбула, закупает здесь шмотки среднего качества. Поставляет в Тбилиси и Москву, сдает товар владельцам тамошних «точек»: «Это выгодный бизнес, если знаешь, где закупать барахло. Я договорилась с двумя стамбульскими мелкими фабриками, за приемлемую сумму скупаю у них летнюю, осеннюю одежду. Если джинсы стоят четыре-пять долларов, отдаю перекупщикам за десять. Так и дорожные затраты покрываются, и еще прилично остается…» Тамара занимается челночным бизнесом уже для себя. Раньше на вырученные деньги кормила семью. «А вот теперь на себя трачу. Маму похоронила, дочерей выдала замуж. Спокойно живу в двухкомнатной квартирке. Отремонтировала ее, купила новую мебель, на каникулах внуки у меня гостят… Мне два раза в год приезжать сюда достаточно. Я здесь душой отдыхаю, плюс дела делаю, к тому же с тобой повидаться могу…»

Мы знакомы с Тамарой около трех лет. Познакомились в кафешке недалеко от Лалели, разговорились… Я познакомила Тамару с Джемалем, и теперь, приезжая в Стамбул, она останавливается в нашем отеле. По утрам вместе завтракаем, потом ходим по рынкам. Тамара откровенничает, делится историями из жизни, призывает меня «держать хвост пистолетом». И не осуждает, даже поддерживает: «Ты красивая девка, на тебя и спрос большой. Хотя турки-то не очень привередливы, им лишь бы „дырка“ была. Кстати, твой Джемаль стал ко мне липнуть! Я, конечно, сразу остудила, крепко приложила… А ладно уж, я не злюсь. Он неплохой мужик, правда, хитрый кобель».

Молодость она вспоминает как-то удивленно: «Я же тоже была молодой, тоже испытывала трудности. Но веришь ли, ни разу не приходило в голову пойти на панель. Может, мы, грузинки, воспитаны иначе? А может, время другое теперь? Ладно уж, я тебе не мать, чтобы ругать или советовать. Одно точно знаю: тебе в этом гадюшнике не место. Будь сильной. Не опускай руки, даже если эти руки отрубят… Тогда все и изменится».

Тамара выпивает вторую чашечку турецкого кофе и пристально смотрит мне в глаза. Я молча киваю, тереблю прядь… Насчет гадюшника она очень права, но есть ли выход? Все равно после общения с ней появляется какая-то надежда на другое будущее.

…Надежда появляется в моей жизни на неделю. Пока Тамара рядом. Как только она возвращается домой, опять погружаюсь в уныние. Иногда так хочется уехать с ней, жить себе тихо в Тбилиси, познакомиться с дочерьми Тамары, может, сидеть с их детишками. Пустые надежды для проститутки — это как сказки для детей перед сном.

«Не опускай руки, даже если эти руки отрубят…» Не опущу.

18

Я купила черепашку. Карликовую, рыже-коричневую, с выпученными глазками, змееподобной головой. Медлительную и грациозную. Она обошлась дешево, около пятнадцати долларов… Всегда мечтала завести живность, но у мамы была аллергия на собачью шерсть, грызуна запретил отец: «Еще крыс дома не хватало», а кошки у нас не приживались — заболевали и дохли. Аквариум, по словам бабушки Аси, заводить было рискованно: «Кому-то рыбки приносят счастье, а кого-то обрекают на несчастья. Лучше не играть с огнем, внученька». В детстве, несмотря на присутствие брата, я страдала от одиночества. Хотелось привести домой щенка с улицы, кормить его вкусностями, выгуливать до школы и после, засыпать с ним в обнимку. Но маму огорчать не хотелось… Возвращаясь с занятий, я кормила бродячих собак. Завтрак, который мама по утрам клала в портфель, доставался длинноухой дворняге, хромающей на одну лапу. Я называла ее Белоснежкой. За белую шерсть, всю, правда, в уличной пыли.

Белоснежка была жутко пугливой. Я-то наивно связывала это с тем, что собачке страшно спать по ночам во дворе. Как выяснилось позже, Белоснежка страдала от побоев нашего районного электрика Данилы. Ранним утром он избивал несчастную дворнягу, вымещал на ней накопившуюся злость.

От Данилы сбежала жена, взяв с собой единственного сына. И мужик сходил с ума… Когда я пошла в восьмой класс, Данилу нашли мертвым в подъезде № 7. Бессердечного электрика убило током. Я безмолвно радовалась за Белоснежку: с тех пор собака перестала бояться прохожих. Спустя год родила пятерых щенят. Теперь моя любимица стала Белоснежкой с пятью гномами…

О карликовых сухопутных черепахах я прочла в «Pakonun sayfas»'. На следующее утро побежала в зоомагазин за миниатюрной подружкой. Продавец назвал этот вид черепах «русским», отметив, что их привозят из Южного Казахстана или Ирана. Какая, интересно, связь с Россией?.. Также выбрала для черепашки небольшой аквариум и мешочек специального грунта с песком, чтобы засыпать дно, поилку и лампочку. Заплатив за все около сорока долларов, я, осчастливленная, поспешила в отель. По дороге размышляла над именем. Выбрала Хаяль[131], с ударением на «я». Красиво звучит и со смыслом. Хаяль действительно стала осуществившейся мечтой: наконец-то рядом со мной доброе, молчаливое существо. Не осуждает и не предает. Мы будем вместе и в добрые, и в горькие дни…

Если верить консультанту зоомагазина, Хаяль всего два месяца. Он объяснил мне, чем кормить черепашку, в каких условиях содержать. «Аквариум — оптимальный вариант для сухопутной kaplumba a[132]». По дороге из магазина зашла в «For you»[133]: свежие листья салата, по полкило помидоров, огурцов, маложирный творог, несколько видов зелени, все тоненько нарезать — и еда для Хаяль готова. Никаких сухих кормов — пусть ест натуральное.

Сейчас Хаяль помещается в мою ладошку. Сразу начинает принюхиваться к пальцам, расширяя ноздри. В основном ест, спит в светлое время суток. Такая же «сова», как ее хозяйка… Дрыхнет со мной — я перекладываю ее из аквариума в маленькую коробку из-под шоколадных конфет, наполненную сорванной на улице травой. Хаял зарывается под свое зеленое «одеяло», затихает. Иногда во сне тихонько сопит, ерзает в «кроватке». А я иногда среди ночи вынимаю «мечту» из коробки, укладываю подле себя в луночку в пышном одеяле. Она моментально засыпает, даже не пряча голову в панцирь…

Если светит солнышко, выходим на прогулку. В парке выпускаю Хаяль на волю, и под моим присмотром она ползает в траве. Замирает у одуванчиков. Видимо, отыскала деликатес себе по вкусу… Джемаль пока не в курсе о пополнении в своем отеле, благо карликовую черепашку трудно заметить. Ни сутенер, ни клиенты присматриваться к пустому, на первый взгляд, аквариуму не станут. Подумают, один из элементов декора комнаты. Сам Джемаль не любитель животных, однажды не позволил мне завести котенка из-за возможности «мерзкого запаха в отеле». Надеюсь, о Хаяль он и не узнает. Честно говоря, мне наплевать на его мнение, Черепашка уже стала частичкой моего стамбульского настоящего. Буду бороться. Я и без того отказалась от будущего, не позволю отнимать у меня настоящее.

19

Месуде

Гадалка — полная бледнокожая женщина с коричневой родинкой над губой. Голубые глаза, лучезарная улыбка. Шеи почти не видно, волосы собраны под бежевой косынкой, одета в мышиного цвета балахон с длинными рукавами. Принимает посетителей в маленькой комнате старинного дома. Дворик перед входом переполнен худыми кошками. Комната у нее простая: стены побелены, у двери продавленный диван, у окна журнальный столик с подкосившимися ножками. В центре на полу истоптанный ковер с широкой золотистой подушкой, похожей на лепешку. Гадалка сидит на ней, по-турецки скрестив ноги….

Она и встречает, и провожает с улыбкой. Я и не знала, что ясновидящие могут быть такими дружелюбными. И кажется, на деньгах не помешана: кто даст, тому спасибо; кто не даст — скатертью дорога. Мы сидим с Дашкой на диване, как испуганные котята. Прижались друг к другу. Даша нервно моргает. Я пристально наблюдаю за прорицательницей: «Ho geldiniz!»[134] — и она с головы до ног укрывается огромным куском зеленой ткани. Открывает Коран, бубнит под нос какую-то молитву. Спрашивает мое имя. «Александра». Потом имя матери. «Лидия». Ясновидящая повторяет за мной имена со смешным акцентом. «Bismillahir-rahmanir-rahim… Lidyan n kz Alesandra…»[135] Затем продолжительная пауза. Я жду предсказаний. Даша по-прежнему дергается: увидит, мол, что мы проститутки, нашлет проклятие… «Даш, уймись, а? — шиплю ей: — К ней все шлюхи Стамбула бегают. Мы не первые и не последние. Внимательно слушай, запоминай. Вдруг я что-то пропущу…»

Из окна на сидящую гадалку падает луч солнца, будто привносит благословение с небес. Она заговаривает неожиданно. На турецком, с непонятными мне арабскими словами. Видно, из Корана. «Вижу слезы. Плачет дерево твоей жизни. Слезы капают в черное озеро. В нем плаваешь ты. Голая. Рядом двое мужчин. Один из них дьявол. Сероглазый. У него в руках твой стыд. Он покажет его всему миру. Посмеётся над тобой…» Становится жутко. Я начинаю поспешно задавать вопросы. «Бесполезно пересаживать дерево. Оно уже пустило корни. После вечернего намаза завтра познаешь неизвестное. Смирись». Что за абракадабра? «Хорошо, предположим, судьба опять даст мне пинок под зад. Ну а что-нибудь положительное в моей жизни ты видишь?» — «Ты любишь телом. Скоро полюбишь душой. Как полюбишь, на твое плечо сядет ворон смерти. Захочет украсть душу. Сражайся, не отдавай… Выиграешь сражение — получишь награду». Я в недоумении. Почему она говорит так загадочно? Только собиралась озвучить последний вопрос, как гадалка скинула покрывало, захлопнула Коран, встала на ноги: «Доченька, ты расплачиваешься несчастьями за будущее счастье. Больше тут нечего добавить. Аллах в помощь». Она покидает комнату, и трусиха Даша тут же выбегает за ней. Я оставляю десять долларов на подушке и выхожу следом…

Я узнала о Месуде от Джемаля, тот частенько ходит к гадалкам. «При такой рискованной работе без их помощи нельзя. Они указывают на врага, пока он не нанес первый удар. Месуде раз десять меня спасала. Вот Али из соседнего квартала однажды попросил нехилую сумму в долг. Я отказал, и он взбесился. Решил обчистить мой кабинет, потом поджечь отель. Месуде предупредила меня. Я пошел к Али, открыто заявил, что в курсе его паршивых намерений. Пригрозил убить его двух дочерей, если посмеет поджечь отель. Али обалдел и угомонился». Джемаль и мне не однажды предлагал сходить к ясновидящей, но я отказывалась. Сразу в памяти всплывали слова бабушки — она была верующей, ходила в церковь, в сложных ситуациях советовалась с батюшкой. И вот бабушка говорила, что гадалки быстро умирают, не доживают и до пятидесяти, потому что каждое гадание сокращает жизнь. «Нельзя заглядывать в будущее, иначе лишишься настоящего…» Страх перед гаданиями засел во мне навсегда. Даже в старших классах, когда девчонки по воскресеньям собирались на даче у Леры погадать, я избегала поездок под самими хитроумными причинами…

А недавно сидела в компании с Босфором и задумалась о своей жизни. В голове ожили вопросы… И в этот момент позвонил Джемаль: «Я отъеду на часок поболтать с Месуде, а ты возвращайся быстрее, к семи у тебя будут гости…» Я слушала Джемаля, произносила после каждого его слова «о,кей», про себя выбирая день для похода к гадалке. Я решилась. Интересно, что она скажет? Уж мое-то будущее — сплошной туман…

…Месуде проникает в судьбу обратившегося к ней человека через Коран. Между строк Писания она видит загадочные фразы на арабском, с тайным подтекстом. Нужно уловить суть предсказания, связать его с событиями настоящего. Джемаль говорит, что только шарлатаны выкладывают все прямым текстом, а настоящие ясновидящие редко называют имена — максимум первые буквы. Зато четко описывают внешность. И часто ошибаются в датах — событие предсказывают, но не время его исполнения. Джемалю виднее — он обошел почти всех прорицательниц Стамбула. Интерес к гадалкам в Турции повышенный, хотя в глазах верующих турков гадалки — дьявольские посланники… Рекламу в газетах, как в России, здесь прорицатели не размещают: о даре или шарлатанстве какой-либо ясновидящей можно узнать из уст в уста. Одни знакомые спрашивают у своих знакомых, эти знакомые спрашивают у родственников своих знакомых. Целая цепочка. Мне повезло, у Джемаля без проблем узнала адрес и, прихватив Дашу за компанию, поехала на западную окраину…

Все-таки после слов Месуде я разволновалась. Сначала не поверила, но, вспомнив истории Джемаля о даре этой женщины, задумалась. «…Плачет дерево твоей жизни. Слезы капают в черное озеро. В нем плаваешь ты. Голая. Рядом двое мужчин. Один из них дьявол…» Что за несчастье впереди? Как отличить мне дьявола в потоке клиентов? Сероглазых в Турции пруд пруди. «…Выиграешь сражение — получишь награду…» Какое сражение? С кем? Вот сейчас записываю эти фразы в Дневник, стараюсь осмыслить их. Тщетно. Ничего не понимаю. Остается ждать сражения, черного озера, мужчину-дьявола. Вот ведь мне везет! Лучше бы Месуде предсказала мужа-олигарха и «Феррари», или дом в Ницце, или хотя бы смерть. Я устала сражаться. И награды не хочу…

20

…Алька перебрасывает через блютуз видеофайл на мой «Нокиа». Называется Trax_v_Stambule.3gp.

Наверное, какая-нибудь парочка сняла пикантное видео в Турции. Продолжительность две минуты двенадцать секунд. Объем 2.3 МБ… «Алекса, третий день прячем от тебя это. Боялись показывать. Все же будь в курсе… Ты не переживай, подруга! От скотов-мужиков лучшего ждать не приходится». Закачалось… Я смотрю первые пятнадцать секунд и останавливаю в шоке. Мурашки по телу. Желудок сжимается. В горле пересохло: «Это откуда?!» — «Девочки из Интернета скачали». Мое тело вдруг стало тяжелым и неуправляемым…

…Эпизод № 1. Первые пятьдесят две секунды. Я. Крупным планом. Кувыркаюсь в постели с загорелым брюнетом. Он раздет. Его лица не видно, только широкая спина и ягодицы в черных волосах. Звук слабый. Слышен мой смех. Я пьяная. Мужчина пытается раздвинуть мои ноги, чтобы войти в меня. Отказываюсь, требую натянуть презерватив. У него отвердевший член. Обрезанный. Темно-бордовая головка, густая растительность на лобке. Он настаивает. Я хохочу, вульгарно растягивая «yooookkk!»[136]. Нас снимают со стороны. Качество картинки размывается при приближении. Видимо, у мобильника слабая видеокамера. Снимающий подходит ближе. Я закатываю глаза, смеюсь, закрывая объектив ладонью: «ekmmmeeeee»[137]. «Оператор» заговаривает на русском: «Не парься, снимаю для нас… А ну-ка покажи, что еще умеешь…» Брюнет — кажется, курд по национальности — наваливается на меня всей тяжестью. Напрягшись, засовывает член в мое влагалище. Я продолжаю заливисто хохотать. Снимающий в восторге: «Уффф, молодчина! Давай-давай, не подведи»…

…Эпизод № 2. Следующие пятьдесят девять секунд. Я лежу сверху на том самом курде. Целую его тело. Он стонет, закрыв глаза. «Оператор» снимает лицо товарища: толстые брови, нос с горбинкой, губы красивой формы. Выбритый. На его лице написано блаженство. Он слизывает языком капли пота над губой. Положив руки на мой затылок, просит: «Yala, can m, yala…»[138]. — «Seve-seve…!»[139]. Я облизываю член, обхватив его правой рукой. «Оператор» приближает камеру, затем становится позади меня. Вытаскивает из брюк свой белый член, обтирает о мои ягодицы. Через десяток секунд курд кончает. Я вытираю простыней сперму с подбородка. Брезгую…

…Эпизод № 3. Заключительные двадцать одна секунда. Мобильный в руках курда. Он снимает, как я делаю минет его русскому другу. Тот в порыве экстаза произносит: «Соскучился по нашим девкам…» Конец ролика.

Мне не стыдно. Чего стыдиться? Я — проститутка. В ролике выполняю свою работу… Но как обидно! Воспользовавшись моим опьянением, клиенты сняли все на камеру, выложили ролик в Сети. С какой целью? У меня нет права обижаться. Нас, оплаченных «дырок», не уважают. Чего мне ждать от людей? Точно не восхищения и аплодисментов… Но ведь снимал не турок, немец или араб. Русский. Такой же русский, как я. Соотечественник. Если бы это сделали местные мужики, смирилась бы. А этот зачем?! Откуда он знает, какая жизнь заставляет меня спать со всеми подряд?.. Алекса, перестань качать права. Ты проститутка. Ты не имеешь права голоса…

…Когда Алька ушла, я заперлась в ванной и рыдала, как малый ребенок. Захотелось обнять маму, выплакать слезы в ее платье с родным запахом… Снова посмотрела запись. Разозлилась и разбила телефон о стену. Экран треснул, батарейка отлетела. Даже Хаяль вздрогнула в аквариуме. Кажется, я разочаровалась в людях окончательно. И в себе. Увидела Алексу со стороны, возненавидела навсегда…

Прошло несколько дней. Я продолжаю работать. Девочки политкорректно отмалчиваются — все, кроме завистливой Вали. Встретив меня в клубе, она с подковыркой заметила: «Лапочка, ты очень телегеничная. Может, из Стамбула в Голливуд переберешься, а?» Я смолчала, отхлебнув водки… Обижаться, переживать — роскошь непозволительная. Каждый день в Стамбуле — это деньги. Если я перестану приносить деньги, восточная книга моей жизни закроется…

У памяти тоже есть иммунитет — стирает то, что приносит боль. Случай с роликом скоро окончательно исчезнет из моей памяти. Вот только закончу описывать этот случай в Дневнике, и все…. Иначе невозможно. Если память будет архивировать такие эпизоды, придется повеситься. Правда, каким бы сильным ни был иммунитет памяти, я уверена, что все остается в душе. Боль отпечатывается на ее поверхности темными несмываемыми пятнами… Как сказала ясновидящая? «Один из них дьявол… У него в руках твой стыд… Он покажет его всему миру…» Права оказалась Месуде! В таком случае впереди еще ждет «ворон смерти», который «захочет украсть мою душу». Судьба в очередной раз затеяла со мной игру на выживание.

21

Озан

Я стала у него первой. Он у меня — черт знает какой по счету. Я отнеслась к нашему сексу как к незатейливому рабочему процессу, а он — с душой. Думал прежде всего обо мне. Из него вырастет отличный любовник. Отличный любовник — это мужчина, во время соития смотрящий на партнершу сверху вниз, а не снизу вверх. Он смотрел мне в глаза. Прямо делалось неудобно от такой искренности. Он дрожал на мне, двигаясь медленно и осторожно. Перед тем как кончить, ласково предупредил. Если мужчина предупреждает о семяизвержении, он — стопроцентный романтик.

Озану семнадцать лет. Смуглый парнишка с крупными стопами. Брюнет. Набриолиненная голова с «мокрым эффектом». Тонкие губы, красивый нос, добрые глазки шаловливого лисенка. Брови эстетично срослись. Сильные руки, широкие плечи, худощавое тело. Кривоватые ноги, небольшая попа в две ладони. Занимается футболом. Лицо, уже приняв черты мужественности, еще хранит детскую миловидность. Молчаливый, серьезный. Он забавно курит, откашливаясь после каждой затяжки. Никотиновый «чайник». Подхожу к нему, подсаживаюсь рядом на подоконнике, вынимаю сигарету из пальцев. Подмигиваю, мол, учись, пока жива. Смачно затягиваюсь, сексуально выпуская дым — не весь сразу, миниатюрными облачками. Озан восхищенно хлопает в ладоши. Прижимается ко мне, утыкает нос в шею. Я запускаю руку под его белые трусы, глажу ягодицы, подбираюсь указательным пальцем к анальному отверстию. Оно волосатое, влажное, сжатое. Пытаюсь ввести палец. Он напрягается, отстраняется назад: «Niye bu?»[140]. Мне нравится, когда он злится. Нравится его восточное упрямство. Восточное или, скорее, юношеское? «Affet, yavrum… aka yapt m»[141]. Он хмурится, подтягивая выше пояс кристально чистых «боксерок» с красно-синим лейблом LCW[142]. Наверное, домработница еще тщательно отутюжила, чтобы убить микробы. Чудесный домашний мальчик…

Он сбегает ко мне два раза в неделю с последних двух уроков. Два часа свободы. Два часа блаженства. Точнее, один час сорок пять минут. Пятнадцать минут требуется, чтобы одеться и добежать обратно до школьных ворот, где его дожидается шофер Левент. Он не только водитель семьи, но и верный информатор Бенал — матери Озана. Она контролирует все шаги единственного сына. Решение матери не подлежит повторному рассмотрению. По словам Озана, мать выбирает, с кем ему общаться: «Среди моих друзей нет ребят из простых семей. Как минимум это дети профессоров. Мама считает, что состоятельные должны общаться с состоятельными. Средние со средними… Чтобы не было зависти». Бенал не против того, чтобы сын контактировал с девушками. «Мои подруги — дочери маминых подруг, иначе быть не может. Это девушки, которые напоказ совершают намаз и одновременно не отказывают себе ни в чем. И травку курят, и в Интернете небезгрешно развлекаются». Отец Озана — главный продюсер одного из ведущих телеканалов. Ему не важен сын, ему важны рейтинги. После работы до ночи засиживается в кабинете, изучая итоги очередного социального опроса. Если рейтинг канала падает, рядом с бумагами непременно стоит бутылка водки для успокоения. Если рейтинг растет, появляется бутылка виски — отметить успех…

У Озана есть сестра Гюльшен. Бенал с ней не разговаривает. Сестра пошла против воли семьи, влившись в шоу-бизнес: запела, выпустила два диска, снялась полуголой для FHM[143], около полугода жила с Мустафой Сандалом[144]… Отец, тайком от Бенал, помогает дочери. Раскручивает на других каналах, снабжает деньгами, всячески покровительствует. Мать запретила Озану даже вспоминать о сестре. «В школе часто спрашивают о Гюльшен, а мать не разрешает признаваться, что мы родственники, на людях. Приходится глупо врать. Одноклассники смеются…» Спрашиваю Озана: «Ты боишься матери?» — «Не боюсь, а уважаю. У нее больное сердце, ей нервничать нельзя».

Озан вышел на меня через товарища из старшего класса: «Он самый продвинутый в нашей школе! И дружит со мной. Нет, скорее, с моими деньгами. Я попросил его найти мне женщину для секса. Он договорился с Джемалем». Мой домашний мальчик говорит, что последнее время буквально с ума сходил от возбуждения: «Осточертело самоудовлетворяться, хотелось попробовать по-настоящему». — «Неужели к такому завидному жениху, как ты, не липнут девки?» — «Алекса, почти все турчанки выходят замуж девственницами. Поэтому бессмысленно заводить отношения без серьезных намерений. Невинные ласки, поцелуи мне не нужны. Я искал опытную женщину…»

Большинство ребят из окружения Озана лишаются девственности с проститутками. Некоторые набираются опыта друг с другом. В любой мальчишеской компании найдется «слабое звено» с гомосексуальной предрасположенностью, кто с удовольствием станет раком в раздевалке. Парни же, поимевшие изнеженного одноклассника, геями не считаются. Они просто удовлетворились, так сказать, неординарным способом… «Противно. Пару раз друзья предлагали так поразвлечься. Но я лучше заплачу деньги и лишусь девственности с женщиной. С такой красивой, как ты». Озан целует меня в шею, скользит губами до грудей. Я впадаю в экстаз. Мальчишку долго учить не надо: сразу усек, где мои эрогенные зоны…

22

Целовал страстно и стеснялся страсти. Обнимал смущенно и стыдился смущения. Торопился и усмирял поспешность… В первый раз всегда так. Я помогла Озану добиться желаемого. Женскими руками направила его мужскую силу. В первый раз важно не надломить. Немного подкорректировать, направить в правильное русло. В первый раз получается естественно, с долей животного инстинкта.

Во второй раз иначе, более гладко. А потом уже процесс отдает наигранностью…

Меня восхищает открытость Озана: в нем нет притворства, заносчивости, высокомерия. Перед нашим первым сексом он признался, что новичок и не умеет «все сделать правильно». Увиденное в порнушке часто невоплотимо в реальности. Движения, позы, прикосновения — одни, а чувства и эмоции — совсем другие… Я попросила раздеть меня. Затем раздела его, прикасаясь губами к встревоженному телу. Легла на кровать, пригласив его лечь сверху. Немного приподнялась, раздвинув ноги. Сама задала ритм действия. Проституткам иногда хочется быть эгоистками: ведь по сути проституция — это изживание эгоизма из себя. Но даже трезвеннику иногда хочется вкусить отличного вина. С Озаном мой эгоизм возродился…

Кончил он быстро, но не преждевременно. Сам испугался. Я прижала к себе. Совсем скоро отправились на «второй круг»: теперь Озан кричал от удовольствия. Я и сама испытала оргазм, а оргазм с девственником — это как бутылка прохладного «Перье» в жаркой пустыне…

Со дня знакомства с Озаном я возненавидела Анну Курникову. Мой мальчик твердит, что знаменитая теннисистка — эталон красоты русских девушек: «Бесподобное тело, блондинка… В России все такие красавицы?» Злюсь, с сарказмом отвечаю: «В России есть покрасивее. Одна из них я». Озан краснеет. Целует в пупок. «Не сомневаюсь в твоей красоте. Ты особенная. Между прочим, у тебя потрясающие пятки…» — «Обычные пятки. Деформировались от каблуков» — «Нет… Они как подушечки, мягкие, белые». Я смущенно вскакиваю с кровати, наливаю себе минералки.

Озан берет мобильный, посмотреть на часы. «Кстати, скачал в сотовый фотки голой Анны. Хочешь взглянуть?» — «Нееет, Озан!!! Насладишься ею дома в одиночестве… Отстань». Я ревную? Нет, конечно… Обнимаю Озана, глажу его нежную спину, горячо облизываю его мальчишеские красные уши. «Родная, я спешу! Левент подъедет через считаные минуты». — «А может, задержишься? Курникову обсудим…» Он смеется. Встает, натягивает рубашку на голое тело…

Я изучила тело Озана, как свои пять пальцев. После секса он засыпает на пятнадцать — двадцать минут. Обнаженный закутывается в простынь, подложив под затылок правую руку. У него волосатые подмышки. Мне это нравится. Признак мужественности. Сильные руки с заметными бицепсами. Маленькие шоколадные соски, на груди волос мало. Выпуклый пупок, от которого вниз прорастает ниточка темных волос. Смотрится сексуально. Я обожаю целовать его шрам от аппендицита. Кожа у Озана пахнет мускатом и цитрусом. Три родинки на его животе составляют треугольник — это говорит о том, что мужчина целеустремленный, с легкостью преодолевает препятствия.

А вот на лице Озана мужественность пока не обозначена. Когда я смотрю на него спящего, во мне просыпается материнский инстинкт. Хочется взять мальчишку на руки, прижать к груди… Одно огорчает: в этой дружбе с моим мальчиком я переступила черту дозволенного.

Я с удовольствием с ним болтаю. В Озане нет юношеского максимализма. Умеет слушать, дать совет. Впрочем, есть в нем и детское озорство… Значительная разница в возрасте между нами не чувствуется. Он, как я, любит чай с лимоном. Как я, ненавидит есть из мокрой тарелки. Как я, трясется от черного шоколада, презирая молочный. И с таким же нетерпением ждет осень, хотя родился летом… По гороскопу мы несовместимы. Он — Рак. Я — Стрелец. Он — Вода. Я — Огонь. Но нам плевать на астрологическую несовместимость — уж если сгорать, то сгорим вместе…

Озан мечтал стать поваром, но после всемирного успеха Бэкхема передумал. Карьера футболиста стала его многолетней мечтой: «Во сне я вижу себя, играющего на одном поле с Дэвидом. Он пасует мне. Удар! Мяч несется… И в этот момент я всегда просыпаюсь! Интересно, забил бы я гол?» Я улыбаюсь, тереблю Озана за уши: «Конечно, забил бы! Верь в себя…»

23

Когда он вынимает деньги из портмоне, я прячу смущение за маской безразличия. Принимаюсь подтачивать ногти пилкой, копошиться в тумбочке в поисках противозачаточных таблеток, искать затерявшуюся под кроватью вьетнамку. Он кладет лиры на красный пуфик и запихивает бумажник в задний карман школьного рюкзака. Платит всегда больше положенного. Отказаться от денег — непозволительная роскошь, вне зависимости от статуса посетителя. Для Алексы он может быть больше, чем клиент, — для Джемаля он остается клиентом при любом раскладе. Успокаиваю себя мыслью, что Озан платит за услугу, а не за человеческое отношение. Но вчера все-таки не выдержала, вернула деньги: «Знаешь, почему я не допускаю сердечности в отношениях с клиентами? Чтобы потом не было так тяжело, как сейчас. Мне приятно быть с тобой и ужасно неприятна мысль, что мое отношение к тебе оплачивается!»

Озан подошел близко, поцеловал в лоб: «Beynini b yle sa mal klarla doldurma. Bunlar ka t par as ndan ba ka bir ey de ildir. Ailemiz i in birka kuru yapar, o kadar. Annem Akmerkez’de bunun on kat n rahat har-c yor»[145].

Деньги Озана я отдаю Джемалю целиком. Отказываюсь от доли. Сутенер подозрительно щурится, интересуется причиной. «Мальчишка, бедняга, даже кончить не может… Еще молоко на губах не обсохло. Спиши на мою благотворительность». Сутенер складывает купюры в карман мятых льняных брюк. Теперь моя совесть чиста, я у Озана денег не беру. У Озана деньги берут обстоятельства.

Он раскрашивает мое одиночество многоцветием искренних чувств. Запылившийся с годами холст оживил семнадцатилетний мальчик! Озан полон надежд. Я тоже хочу иметь надежду, пусть лживую… Он появляется, обнимает, берет в свои руки мою голову. Так не страшно. Я бережно раздеваю его: сначала тенниску, потом майку-безрукавку. Прижимаюсь к горячему телу, вдыхаю привычный аромат, трусь щекой о крепкую грудь. Слушаю биение молодого сердца. Почему я не сумела стать обычной женщиной? Почему у меня не так, как у всех? Я хочу плюнуть на все, убежать с моим мальчиком на край света и зажить простой жизнью там, где нас никто не знает.

Реальность набрасывается на меня как голодный лев на безвольную жертву. Я отмахиваюсь наяву, потом спохватываюсь и делаю вид, что хотела только погладить Озана по волосам. Насторожился. Он не понимает, что со мной происходит. Думает, наверное, что пьяна. Я расстегиваю его ширинку, приспускаю трусы, укладываю. Обхватываю рукой отвердевший член. Аккуратно сажусь на него. Озан ласкает мою шею, облизывает подбородок. Приподнимает за ягодицы — настраивает нужный ритм. Он жаждет действия. «Нет. Стоп». Заглядываю в возбужденные глаза мальчишки: «Умоляю, Озан, замри. Я хочу, чтобы ты просто был во мне». Послушно кивает. Обхватываю ногами спину, сильнее прижимаюсь. Дыхание замирает. Закрываю глаза. Считаю секунды: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Распахиваю глаза и смотрю в потолок. На белом бетонном полотне оживает картинка из прошлого: я маленькая в бабушкином саду. Пытаюсь сорвать алую розу. Стебель упругий, шипы ранят пальцы, вот уже струйки крови побежали по рукам. Сорвать бутон так и не получается. Безнадежно…

…С приходом лета я глубже познаю одиночество. Чаще выхожу в центр, наблюдаю за людьми. Смотрю на парочки, гуляющие по набережной, подслушиваю их. Каждому хочется стать героем любовной пьесы или только мне? Вспоминаю про Озана. Может, я цепляюсь за моего мальчика как за последнюю надежду? Леплю из нашей дружбы более высокие отношения? Зачем? Кого мне обманывать? Себя? Что мне нужно больше, любить или быть любимой? Какая чепуха… Я сама во всем виновата. Нельзя было этого допускать…

… Я стала есть больше острого, хоть и страдаю язвой. Турецкий кофе питает мою гипертонию. Сама же рою себе могилу. Но другого выхода не ищу. Я от многого отказалась, чтобы еще отказаться и от Озана. Пусть будет рядом, и все. На большее я не надеюсь. Я как животное в зоопарке, мечтающее о свободе, — никогда, никогда ее не будет…

24

На желтом настенном календаре обвожу голубым фломастером дни, проведенные в объятиях Озана. Голубой стал для меня цветом счастья, готова купить целый завод по выпуску голубых фломастеров и раздарить на улицах. Пусть каждый получит немного счастья…

Я медленно заболеваю. Им. Погружаюсь на дно океана слез. Мучаюсь от ноющей боли в желудке. Если сводит желудок, значит, влюбилась. До недавнего время я не помнила этого симптома, переживания последних дней напомнили. Страшно… Мои мысли следуют за ним. Где он, что он делает, когда придет… Я спрятала постельное белье, пропитанное запахом его тела, в ящик комода. Не понесу в прачечную. Часто достаю заветные простыню и наволочку. Хлопок кремового цвета с белыми аппликациями. Нюхаю и погружаюсь в соблазнительную истому минувших дней. Мой милый мальчик… Я хочу существовать с ним в унисон, стать его тенью — или воздухом, который он вдыхает. С легкостью проникать внутрь, наслаждаться теплотой юношеского тела. Я хочу держать руку Озана в своей руке. Я хочу курить вместе с ним по ночам, разглядывая звездное небо над уснувшим Босфором. И еще я хочу посылать к нему голубей с романтичными весточками. «Жду тебя, мой мальчик..»

Легче работается. Теперь в клиентах ищу черты Озана. Нащупываю ту же душевную мягкость. Улавливаю в стонах тембр голоса Озана… Он забрасывает эсэмэсками — я обожаю их, одновременно презирая. Чертовы послания будят во мне то, что нельзя будить. Я теперь постоянно жду двойного sms-сигнала «Нокии», которая отобразит новые кружева его страсти. «Neden hep seni d n yorum? Neden sana doyam yorum? Aleksa, cismim hep evde oturuyor, ama g nl m hep senin yan nda. Seni d nmekten kendimi alikoyam yorum. Ya sen?»[146]. Читаю и плачу, как последняя дура. Читаю, держа палец на клавише «удалить сообщение», и не удаляю. «G zlerim seni ar yor. Teninin kokusunu havadan almak istiyorum. G zlerim g zlerini aryor… Neden g nlerim sensiz s n k ge iyor? Acaba a k m oluyorum?»[147]. Не отвечаю на эсэмэски, боюсь утонуть в чувствах. «u anda kiminlesin? Kendini kime arma an ediyorsun? Kimi p yorsun? Kiskan yorum. Ger ekten. K skand m saklamak zorunday m. Benim seni istemeye hakk m yok. Sen benim de ilsin. Sen — herkese aitsin. Kusura bakma»[148]. Схожу с ума…

О нем тяжело писать в Дневнике. Перекладывая чувства на бумагу, я будто усиливаю их значимость. Эмоции… Все страницы, посвященные ему, изодраны и измяты — несколько раз пыталась уничтожить записи, и что-то останавливало. Подклеивала, даже разглаживала утюгом! Что я творю?

Если проститутка влюбляется, она обрекает себя на крах. Тем более проститутка в чужой стране. Надо мыслить трезво. Озан — ребенок. Озан не прислушивается к разуму. Алекса, а ты уже не ребенок. Ты уже забыла вообще, что такое проявлять эмоции. И ты сама должна остановить развитие этих отношений. Слышишь, сама!

…Прибегаю к Босфору. Сажусь на скамейку. Плачу без слез, молча кричу. Рассказываю беззвучно. Босфор, спаси, разучи любить, вырви из меня сердце, чтобы навсегда перестала чувствовать! Я не могу не думать об Озане. Я не должна думать… Босфор отворачивается. Скажи что-нибудь, не молчи! Если я свяжусь с Озаном, то могу лишиться всего. Стамбула, Хаяль, тебя, твоих птиц. Босфор хмурится: «Алекса, невозможно разучиться любить. Ты пойми». Но из каждой ситуации есть выход! — «Любовь — это не ситуация. Любовь — это награда. От нее не откажешься. Прими, гордись и верь». Босфор, а я же проститутка, ты не забыл? Я — никому не нужная русская девушка в мусульманской стране. Нелегалка, беглянка, продажная. Что мне даст эта любовь, кроме страданий? Если семья Озана узнает, то с легкостью уничтожит меня… Босфор утихает. Помощи нет.

«Любовь — это не ситуация. Любовь — это награда». Что это все означает?..

25

По утрам просыпаюсь одухотворенной. На веках больше не висят свинцовые гири, мешки под глазами исчезли, ушли вялость и сонливость. Радуюсь наступившему дню, каким бы сложным ни был вчерашний. Сердце омывается светом любви. Чтобы сохранить первозданную красоту этого чувства, я запрятала его в себе. Пусть живет внутри, под защитой… Если выпущу, все разрушу.

Принимаю клиентов в обычном режиме — они ведь покупают только тело. Я смирилась с судьбой и разрешила себе полюбить Озана. Он мучается в ожидании ответного чувства, но я держусь. Озан не услышит из моих уст «я тебя люблю». Так будет лучше нам обоим… А сумеет ли он разглядеть «люблю» в моих глазах?

Пью натощак чудо-чай, купленный у арабки на Египетском базаре, — волшебная смесь из цветков карликовой хризантемы, листьев лайма, лаванды, чабреца и стручков ванили. Торговка советует пить два раза в день: «Лечит хандру, наполняет смелостью, дарит веру, исцеляет от черной силы. В арабских странах его пьют невесты наутро после брачной ночи: прогоняют девичий страх перед началом семейной жизни». Напиток на вкус потрясающий, и действительно ощущаю прилив новых сил…

Вчера до вечера ходила по магазинам. Вынула десять сотен из тайника, твердо решив побаловать себя. Сначала зашла в магазинчик косметики: два новых цвета помады, лак для ногтей — перламутровый, серебряный, карамельный, ежевичный, айвовый, малиновый… Оттуда забежала в недорогой бутик. Симпатичная одежда турецких швейных фабрик. В Стамбуле глупо покупать шмотки зарубежных марок, сами турки шьют качественную, недорогую, стильную одежду. Выбрала самые симпатичные вещички: бордовый топ, две пары замшевых туфель, сиреневую юбку из эластичного хлопка, крепдешиновое темно-фиолетовое платье. На осень смугло-оранжевый берет из ангоры. Приметила ботинки — денег не хватило…

По дороге в отель заскочила в кофейню. Разложила бумажные пакеты вокруг маленького столика. Заказала кружку имбирно-жасминового чая, пудинг, абрикосовое варенье с грецкими орехами. Красота! Пока ждала заказ, через стекло наблюдала за суетливым потоком: разные выражения лиц, разные судьбы, разный достаток, разные взгляды. Почему все люди сразу не могут стать счастливыми? Почему все люди сразу не могут найти любовь? Официант приносит заказ, Размещает на столике: «Afiyet olsun!»[149]. Я улыбаюсь, достаю мобильный и набираю свою первую эсэмэс Озану: «G zlerime daha s k bak. Benden almak istedi ini onlardan alabilirsin… Kendine iyi bak. Grrz. Senin A.. Okuduktan sonra, mesaj silmeyi unutma»[150]. «Сообщение отправлено». Чай горячий, ароматный. Попробовала варенье в глиняной пиале — обалдеть! Ура, проститутки тоже испытывают невыносимую легкость бытия! Шикарный денек выдался.

* * *

Я вступлю с ним рука об руку в совершеннолетие. Разделю с ним свободу первого дня первого года взрослой жизни. 12 июля Озану исполняется восемнадцать. День рождения моего мальчика, заставившего вновь поверить в любовь. Я подарю этот день целиком ему — куплю на сутки саму себя у Джемаля. Это солидная сумма. То-то сутенер обрадуется. В такие дни он начинает верить в гороскопы, предвещающие только удачу: не нужно следить за клиентами Алексы, торговаться с ними, выклянчивать чаевые «за свежие простыни»… Я пока не знаю, где мы проведем столь знаменательный день. Впереди еще пять дней на раздумье. Одно знаю точно: мы будем вместе. 12 июля отец с матерью Озана уезжают на свадьбу племянницы в Анкару, поэтому семейное торжество перенесено на 11-е, воскресенье. Так что 12 июля, в понедельник, мы устроим с Озаном свой маленький праздник. Правда, на 11-е число у меня очередной zalim ak am, буду удовлетворять замначальника полицейского отделения. Но об этом думать не хочется — ведь на следующий день я буду с моим мальчиком…

…Подарок уже выбрала: в одном спортивном магазине обнаружила футбольный мяч с настоящим автографом Бэкхема. По словам продавца, мяч выставил на продажу повзрослевший фанат Дэвида. Ему удалось получить автограф экс-кумира в Лондоне. Просит за мяч две тысячи долларов. Удалось сбить до полутора. Продавец оказался моим клиентом… Установила на мобильном напоминание: в ночь на 12 июля телефон запиликает. Как будто я могу забыть! Дата рождения Озана вписана в моем сердце…

26

Вчера Озан пришел с цветочным горшком в руках. Небольшим, керамическим, с восточными орнаментами. Пристроил на подоконнике. Солнечные лучи из окна тут же обласкали незнакомца — слабенький зелено-фиолетовый росток. Комната моментально наполнилась магическим ароматом — где-то резковатым, чертовски знакомым. «Озан, — говорю я, — только растений в моей крошечной комнате не хватало. Легче купить цветы, чем вырастить». Мой мальчик смахнул с рук песок, уселся в кресло и тяжело вздохнул. Протянул руку. Я протянула в ответ. Рывком притянул к себе, усадил на колени, провел пальцами по губам: «Милая, ты ошибаешься. Это не растение. Это настоящий любовный талисман». — «Озан, не пугай меня, объясни по-человечески…» Смеется: «А с каких пор боишься обычного базилика?»

Так вот почему запах показался мне таким знакомым! Обожаю базилик. Правда, в Стамбуле найти его затруднительно, продается все больше в сушеном виде… А для чего выращивать в комнате эту вкусную траву? Для салатов? Озан будто прочел мои мысли: «Во-первых, отличный аромат тебе обеспечен. Фиолетовый базилик пахнет нежнее, чем зеленый. Во-вторых, благодаря этому растению ты полюбишь меня, я надеюсь», и повесил нос. «Каким образом?» — «На Востоке существует поверье, что женщина полюбит мужчину, если он подарит ей горшочек с базиликом». Я даже смутилась. Стало жаль моего мальчика. Но я не могу сказать ему «я люблю тебя», так нужно. «Малыш, неужели ты веришь в такую ерунду?.. Я тобою дорожу, я с тобой счастлива, разве этого мало?» — «Алекса, я хочу, чтобы ты любила, а не просто хорошо относилась… К тому же ты напрасно недооцениваешь базилик. Про его волшебные свойства мне рассказывала бабушка Айнур — она жила в Каппадокии[151], отменно готовила и потрясающе колдовала. Я почти каждое лето проводил у нее. Помню, как мы с бабушкой выращивали базилик для гаданий: срезали побеги в начале цветения, когда они особенно душисты, собирали семена в шелковые мешочки…»

Озан вспоминал о колдовском таланте бабушки Айнур, а я запоминала методы ее «базиликовых» гаданий — на всякий случай. «Местные молодые парочки забегали к бабуле на проверку, мягко говоря, перспективности их отношений. Айнур клала два свежих листика базилика на горящий уголь в камине. Если они оставались на том месте, куда она их клала, быстро превращаясь в пепел, отношения двух влюбленных считались благословенными. Если листья с сильным треском разлетались, значит, отношения ожидал крах». Благодаря магической силе базилика бабушка Озана также помогала юным невестам избавиться от лишнего веса: «Давала матерям толстушек листья базилика, опрысканные настойкой фенхеля. Придя домой, те прятали один листик под посуду с едой дочерей. По старинному поверью, человек не сможет съесть ни кусочка с тарелки, если под нее тайно подложить базилик. Кстати, бабушка повторяла, что базилик приносит богатство тем, кто носит его листья в карманах…» Я завороженно слушала Озана, уточняла детали, интересовалась, как часто нужно поливать растение. Как оказалось, раз в день, по вечерам. По моим подсчетам, к концу сентября подарок любимого значительно вырастет. Так что обязательно погадаю на нас с Озаном. Может, заодно и пару килограммов сброшу…

* * *

Когда он уходит, всегда смотрю ему вслед. Как преданная собака, провожающая любимого хозяина. Смеюсь сама над собой: мне ли влюбиться по уши в семнадцатилетнего мальчика! Перевидала столько мужчин и выбрала наивного школьника. Испытала столько разных оргазмов, а ласки этого юнца стали для меня воистину открытием. Озан рядом со мной даже тогда, когда находится на расстоянии десятков километров. Я чувствую тепло его дыхания на затылке. Он, в свою очередь, говорит, что в дни разлуки слышит биение моего сердца. Мы связаны — надолго ли? «Алекса, я с каждым днем сильнее ощущаю тебя. Вчера на уроке математики от возбуждения чуть не умер: явственно чувствовал на коже твои мягкие губы, хотя и сидел за партой один. Это какое-то волшебство…» Я смеюсь: «А может, вместо очередного уравнения ты подумал кое о чем другом?» Целует в кончик носа: «Я тебя люблю больше жизни. А ты?» — «Ты сам все знаешь, милый». Озан настаивает: «Нет!!! „Я тебя тоже люблю“ — скажи так». Но я говорю о любви не словами, а действиями: снимаю майку, расстегиваю лифчик, ложусь на него. Жадно раздеваю. Шепчу в ухо: «Ты сводишь меня с ума». Он перебрасывает меня на спину, стаскивает футболку, забывая об ответе на важный вопрос…

27

Я прогуливаюсь по паромной пристани Эминё-ню[152], рассматриваю облака, словно баллончиком сливок распыленные по небесно-голубой глазури. На часах 13:07. В обеденное время центр Стамбула напоминает пчелиный рой — шумный, суетливый. Люди спешат, забегают в переполненные кафешки, песня Босфора сливается со звоном посуды. Обожаю ритм Стамбула: при всей своей строгости он наделен мягкостью и сентиментальностью. В нем нет жестокой динамики Москвы…

Проголодалась. Но обедать в забитых посетителями заведениях малоприятно, лучше перекушу на улице. Взгляд останавливается на красно-желтом павильончике, где готовят потрясающую рыбу: ее прямо на глазах прохожих ловят в Босфоре, очищают, бросают на решетку, под которой дымятся угли. После пяти минут копчения рыбу вкладывают в мягкую булочку, украшают по бокам листьями салата, кусочками помидора, сладким луком, посыпают сумаком[153] или сдабривают лимонным соком — уммммм!

Сажусь на скамейку, наслаждаюсь турецким фаст-фудом, подкармливая одноглазую рыжую кошку. Она громко мяукает, отказывается от булочки, требуя кусочек рыбки с дымком. Делюсь. Уличные кошки такие же ласковые, брошенные, по нужде корыстные, как и русские проститутки здесь… В заднем кармане джинсов завибрировал мобильный — пришла эсэмэс. Я облизываю кончики пальцев, вытираю салфеткой сок помидора с ладони. Аккуратно достаю телефон. От Озана. «Bana kasten mi azap veriyorsun? Benim ac lar m seni mutlu mu ediyor? Senin de bulundu un o rezalet videoyu seyrettim. Bununla gurur mu duyuyorsun? Aleksa, sen kendini rezil duruma d r yorsun. Senden nefret ediyorum»[154]. Иной реакции я и не ожидала. А как должен реагировать мужчина, обнаруживший грязное порно с участием любимой?..

Вчера, пока Озан мылся в душе, я перебросила на его мобильный видеофайл Trax_v_Stambule.3gp. Сама раскрыла карты, какими бы тяжелыми ни являлись последствия. Пусть лучше я покажу это Озану, чем ему это покажет кто-то чужой. Скрывать бесполезно. Темное всплывает наружу быстрее светлого. Я хочу быть открытой перед моим мальчиком. Пусть он не думает, что телом принадлежу только ему, что только он меня целует. Однажды он сам писал: «Ты — не моя, ты — всех», теперь Озан на все сто процентов убедился в этом. Я сохраняю спокойствие, но в глубине души испытываю боль. Босфор — единственный свидетель моей боли.

Я не отвечаю на сообщение. А что можно ответить? Извиниться? Начиркать «я тебя люблю»? Смешно. Иногда отвечать на некоторые вопросы излишне. Ответы на некоторые вопросы известны до их появления… Закидываю мобильный в сумку. Кошка по-прежнему рядом. А у меня пропал аппетит, и я скармливаю оставшуюся рыбу обжоре: «Правильно, красотка. Запихивай в себя пищу, если даже желудок переполнен, ты же тоже не живешь одним днем. Понимаешь, что надо наесться вдоволь, завтра еды может и не быть. Знаешь, я тебе завидую: ты свободная, без документов, трахаешься по собственному желанию, любить тебе не воспрещено, добыванием денег не обременена. Здешний народ относится к вам, кошкам, с уважением, потому что много веков назад одна из вас спасла пророка. Эх, везет вам. Как там пелось в песне? Наверное, в следующей жизни я точно стану кошкой…» Собеседница моя запрыгивает ко мне на колени, облизывает подбородок, мол, не грусти, старушка, и на твоей улице будет праздник. А почему праздники нужно ждать?..

Снова вибрация. Еще одна эсэмэс от Озана: «Neden cevap vermiyorsun? Neden b yle yapt n, s yle-sene? Neden bunu g rmeme sebep oldun? Ben senden hi bir zaman utanmad m. Ben seni nce kalben, sonra ise cismen seviyordum… Kusuruma bakma, senden bir ey talep etmem de do ru de il. Mesajlar ma cevap vermeni bile. Sen — benim de ilsin. Bu g n bunu anlad m»[155]. Снова не отвечаю. Нужно дать мальчику время: пусть переосмыслит реальность, сделает выбор. Этим поступком я не отказываюсь от Озана, а утверждаюсь в желании быть с ним. Не прятаться в пещере лжи, а быть вместе под открытым небом правды…

Я закуриваю сигарету, прощаюсь с кошкой. Расставшись со мной, она моментально находит утешение в объятиях маленькой девчушки, отщипывающей сладкую вату. Рыжая тоже не прочь полакомиться десертом… Автобусом доезжаю до отеля. На часах 15:12. Нужно принять душ и отдохнуть до 6 вечера, жду в половине седьмого клиента. А вот и третья эсэмэс от Озана: «Neden senden vazge emiyorum? Neden seni unutam yorum?»[156]. Решила ответить: «Biz hep unut-mak istediklerimizi zor unuturuz… Anla beni… sevgilim»[157].

28

В дни депрессии я погружаюсь в мир разноцветной посуды. Прячусь от вязких переживаний за плоскими тарелками, пузатыми кружками, низенькими кофейными чашками, тяжелыми салатницами. Если просыпаюсь с депрессивными симптомами, моментально собираюсь в поход. Протираю лицо ромашковым кубиком льда, небрежно закалываю спутанные волосы, надеваю топ с потертыми джинсами, вьетнамки и буквально выбегаю из отеля. В подобные моменты наплевать мне на внешность. Важнее важного сбежать от депрессии. Не дать ей развиться. Уберечь себя, сохранив рабочий ритм… Я постоянно хожу в один центральный магазинчик, где продают неординарную посуду по скромным ценам. Продавщицей там служит коротко остриженная татарка Роза. Летом она работает в Турции, а с наступлением холодов возвращается в Баку, где ее ждут две дочери-школьницы и пожилая мать. Я восхищаюсь Розой — она с таким достоинством проживает свою нелегкую жизнь… А я? Впрочем, у каждого свой крест.

Я провожу среди фарфора и керамики более трех часов. Рассматриваю кружки с желтыми физиономиями семейки Симпсонов, пепельницы из неонового стекла, глажу шершавые бока симпатичных мисок из грубой глины. Роза демонстрирует новинки: кофейный сервиз в японском стиле, весь в цветах сакуры, и керамическую солонку в виде мальчика с футбольным мячом в руках. При виде последней мои глаза наполняются слезами. Озан!

Чистый взгляд, сильные руки, выпуклый пупок, мягкий голос, сладкое дыхание, юношеская искренность — о, как я скучаю… Опустив голову, отступаю в отдел фаянса. Роза в недоумении возвращается к кассе. Я проверяю календарь в мобильном — трое суток до дня рождения моего мальчика. Неужели мы встретим его совершеннолетие в разлуке?..

Со вчерашнего дня Озан не прислал ни одного сообщения. Не могу поверить. Позвонила в службу поддержки Turkcell[158], чтобы проверить настройки мобильного. А может, технические проблемы? Болтливая операторша убедила меня в отсутствии сбоев в настройках телефона и в сети. Значит, мой мальчик сделал выбор. Отказался от Алексы. Ая-то, дурочка, поверила в другой финал… Роза упаковывает мне кружку и ту самую солонку. Плачу около девяти долларов и покидаю магазин в прежнем состоянии. Глупые проститутки верят в любовь. Мудрые проститутки верят в любовь лишь во время просмотра мелодрам… На обратном пути покупаю шампанское: поражение тоже можно отпраздновать.

Стираю из мобильного папку с эсэмэсками Озана, удаляю контакт Оzan, отключаю напоминание о дне рождения. Я хочу забыть. Не в первый раз приходится… На упаковке соли для ванны написано: «Натуральная соль с минералами бережно ухаживает за вашей кожей, избавляет от усталости, наполняет энергией Мертвого моря». А где взять соль, избавляющую от душевной тоски? Я погружаюсь в воду с головой. Пузырьки изо рта устремляются вверх. Распущенные волосы, точно водоросли, колышутся в бело-голубом пространстве. Я изо всех сил кричу под водой. Тошнота подкатывает к горлу, воздух иссякает в легких. Выныриваю и принимаюсь плакать…

Шампанское охладилось. Возвращаюсь в ванную с потной зеленой бутылкой и бокалом: откупориваю, наливаю золотистый напиток. Излишек пены течет по руке и стекает на кафель. «Поздравляю, Алекса! Новый провал в старой жизни…» Сначала пью из бокала, а потом и из горлышка. Взять себя в руки не могу: тяжелая потеря, и сама виновата, дура проклятая! Воспоминания нестерпимы: наши клубничные поцелуи. Первое признание из его уст. Горячий аромат верткого тела. Истории о бабушке Айнур. Базилик на подоконнике. А теперь следует забыть нашу мимолетную a k hikayesi[159], нашу короткую dolce vita. Одно мучает: как поступить с купленным в подарок футбольным мячом?..

Смесь воспоминаний с алкоголем рождает возбуждение. Соски отвердели. Дыхание участилось. Я снова чувствую ласки моего мальчика, его прикосновения. Я бы хотела еще один раз с ним, на прощанье. Чтобы сохранить в себе белоснежные сгустки его любви. Рука скользит по влагалищу… Мое тело дрожит и выгибается, а в голове всплывает фраза одного известного режиссера: «Мастурбация — это секс с человеком, которого любишь». Теперь так… Прощай, Озан. Прощай, моя dolce vita.

29

…Тридцать четыре часа без Озана. Целая вечность. Внутри у меня морозно и ветрено. Я замерзаю, кутаюсь в одеяло, прячусь от колючей вьюги. Слушала погоду: сообщили, что на улице +32. А я умираю от холода… Хаяль спала ночью на соседней подушке — отказывалась наблюдать за моими переживаниями из аквариума, когтями передних лапок царапала стекло, рвалась на волю. Все часы без Озана черепашка была со мной рядом. От еды отказывалась. Пару раз я прятала Хаяль в приоткрытом ящике тумбочки — зачем малышке видеть хозяйку с голыми мужчинами?..

…Тридцать четыре часа без Озана. Яркая летняя пора поблекла на глазах. Открываю гардероб, ищу любимые майки радужных цветов — для поднятия настроения. Вещи на месте, но как будто лишились красок. Поливала базилик, он тоже изменился в цвете, стал из фиолетового черным. Смотрела на солнце из окна — оно определенно побелело… Моя жизнь стала похожа на толстый фотоальбом с черно-белыми фотографиями. Все одинаковое, скучное и безразличное…

…Тридцать четыре часа без Озана. Страшный сон, от которого сложно очнуться. Некогда чудесное царство Морфея превратилось в темный подземный мир. Грязный, заболоченный, с гигантскими крысами. Засыпая, я перемещаюсь в это ужасающее подземелье, брожу по сырым лабиринтам испуганная, потная, почему-то босоногая. К ногам липнут прожорливые пиявки, по спине бегают мохнатые жучки, к горлу подступает что-то мерзкое, горькое. Во сне я шла в поисках дороги в Стамбул, где меня ждали Озан, Хаяль и Босфор… Странно: меня не покидала уверенность, что путь в реальность есть. И я отыщу его…

…Тридцать четыре часа без Озана. Без слез. Скрываю боль — Джемаль ничего не должен заподозрить, иначе я лишусь Стамбула. Следом за Озаном потерять еще и любимый город… Упаси Господи! Перечитывала последние десять страниц. Записи наполнены такой любовью к Озану — читаю и становится легче. Я прощаюсь с моим мальчиком. Хотелось бы написать ему письмо. Короткое. Может, даже эсэмэс. Поблагодарить за подаренную любовь и признаться, наконец, в любви. Но это бессмысленный поступок. Как-то слюняво это. Буду хранить это признание в душе…

…Тридцать четыре часа без Озана завершились совершенно внезапно. Конец моим мучениям положила эсэмэс. Когда я услышала двойной сигнал, не поверила ушам. Подумала, очередная рассылка рекламной службы Turkcell. Ошиблась! Он вернулся! Меня накрыло волной счастья — и все цвета сразу вернулись на свои места…

Я возвращалась в отель подавленная и неожиданно услышала знакомый сигнал сотового в сумке. Удивилась. Замерла. «Ba n kald r. n ne bak-sana… Ben burdaym»[160]. Эсэмэс пришла с номера Озана. Но впереди, кроме незнакомых прохожих, никого нет. Может, кто-то из друзей Озана решил подшутить? Иду дальше — опять сообщение: «Seni dunyada herkesden daha ok seviyorum. Senin kime ait oldu un umrumda bile de il. Seni istenilen ki iden geri kazanabilirim… pt m»[161]. Еще раз проверила номер — да, точно Озана. И стиль похож — частые многоточия. Мой мальчик возвращается? Так повезти не может. Телефон снова запищал, еще сообщение: «Sen benim g ne imsin… G ne olmadan hi bir insan hayatta kalamaz… zellikle e er bu insan bu g ne e a ksa… Sen ok yak ndas n»[162]. Я в шоке оглядываюсь вокруг. Озан, где ты? Набираю ему — как назло, закончились деньги на сим-карте. Что делать? Надо кричать. Громко звать Озана, он где-то рядом. Не важно, что Джемаль может услышать. Уже собираюсь крикнуть, как получаю четвертое сообщение: «Arkana bak. Ben g ne i g rmek istiyo-rum…»[163]. Медленно оборачиваюсь — передо мной стоит он. В десяти шагах. Между нами проходят люди. Между нами пролетают ветра. Но они нам не помеха. Мы будем вместе. Бегу к нему. Он бежит навстречу. Обнимаемся. Прыгаю на него, целую в губы: «Seni seviyorum, Ozan!»[164]. Готова повторять эти слова всю жизнь…

30

…Тушит в сковороде мелкие перченые кусочки куриного филе, периодически подливая по столовой ложке воды. Мясо под затуманенной крышкой шипит, набухает, выпускает сок. Протыкает курятину кончиком ножа. Готово. Выпаривает воду из сковороды, добавляет четыре столовые ложки оливкового масла и стакан молотого миндаля. Тщательно мешает, прожаривает. Ближе к готовности посыпает курятину с миндалем мелко нарезанным персиком и поливает лимонным соком. Отключает плиту, плотно закрыв крышку. Устало вздыхает и, промокая салфеткой капли пота над губой, просит меня разложить приборы. Знаменитое на Востоке блюдо — куриный фисинджан — выглядит аппетитно…

Мужчина на кухне — это не только лестно, но и жутко сексуально. Пока Озан готовил ужин в честь примирения, я, нарезая салат, наблюдала за его действиями. Он стоял у плиты в одних трусах — подтянутый, смуглый, быстрый. Белые «боксерки» растягивались на аппетитной попе, немного сползали вниз, обнажая копчик. Я смотрела на моего мальчика и мысленно целовала каждую частичку его тела. Время от времени награждала Озана комплиментами. «Твоя попа — как булочка. Хочется откусить…» «Любимый, чертовски сексуально смотришься со сковородой в руках. Курица, наверное, в экстазе от твоих прикосновений…» «Эй, осторожно, не обожги своего дружка. Нам он еще понадобится…» Он смущался, корчил рожи, умоляя не отвлекать от кулинарного процесса: «Алекса, еда может обидеться. Любой продукт требует к себе пристального внимания: например, курятину нельзя солить перед готовкой, только за пять минут до снятия с огня. Иначе мясо сморщивается, становится жестким». Я в восхищении: «Откуда ты этому научился? Лучше бы пошел в повара, чем в футболисты». — «Школа бабушки Айнур. Она отлично готовила. Кстати, бабуля ела исключительно рыбу. От всех видов мяса отказывалась — в них дух измученного смертью животного. Например, коровы чувствуют смерть за несколько часов до ее наступления и страхом отравляют свое мясо. Так она говорила. Я тоже одно время питался рыбой — долго не продержался, сил ходить на тренировки не было…» Озан часто готовит дома. «Для души. Получаю колоссальное удовольствие, будто заново рождаюсь… Для тебя, любимая, готовить особенно приятно. Вкладываю не только душу, но и всю любовь к тебе». Я подхожу к Озану, целую в губы. Ласкаю рукой «мешочек» под трусами. Уснувшая на время страсть моментально просыпается. Он срывает с меня стринги, задирает платье, укладывает на кухонный столик. Слизывает с моих пальцев капли лимонного сока. Фисинджан остывает…

Мы стали заговаривать о будущем. Как-то непроизвольно. Отныне не вспоминаем о прошлом, смотрим только вперед. Я рисую с помощью Озана картину собственного будущего. Пока не могу сказать, кто в нем будет, какой в нем буду я. Рановато. Радует, что оно хотя бы появилось… Познакомила Озана с Босфором: они столько лет прожили практически бок о бок, но до сих пор не общались. Озан, встречая Босфор, молчал. Босфор, наталкиваясь на Озана, тоже молчал. «Друзья Алексы — мои друзья», — улыбнулся Босфор моему мальчику ободряюще: «Помню я тебя, Озан. Ты, любопытным мальчишкой, часто приходил на набережную с какой-то девочкой. Помню, как вы наблюдали за рыбаками, заглядывали в их ведра, жалея мучающихся в неволе рыбешек…» Озан закуривает. «Да, было дело. Теперь нет той беззаботности. Гюльшен отдалилась от дома. Эхх…» Босфор теперь обращается ко мне: «Помнишь, как на прошлой неделе приходила, просила разучить любить? Даже обиделась, когда отказал в помощи. Сейчас-то ты понимаешь, как прекрасно любить?! Береги в себе чувство». Я краснею. «Извини. Паниковала…» Босфор прикасается к нам освежающим морским бризом. Настоящий друг…

…Обнявшись, мы с Озаном сидим в кресле. Листаем кулинарную книгу: ищем легкое в приготовлении, вкусное мясное блюдо. Готовимся ко дню рождения. Я предлагаю ограничиться салатиками. «Без мяса не могу, любимая. Тренер советует есть побольше белковой пищи. В сентябре нам предстоит игра с молодежной командой из Грузии — надо сохранять форму». Я прижимаюсь к нему: «А знаешь, меня всегда дико возбуждали футболисты. Такие дерзкие, сексуально-худощавые, с такими мужественными ногами… Судьба не зря послала мне тебя». Он спрашивает, кто из современных игроков мне нравится. «Я матчи не смотрю, но часто встречаю в журналах статьи о Матерацци. Страстный итальянец. Красивый негодяй — так я называю подобный тип мужчин…» — «А ты бы переспала с ним?» — спрашивает Озан и отворачивается. «Не переспала бы. Но сделала бы классный минет!» — смеюсь я. Он злится. «Шучу, милый, прости… У нас, Стрельцов, язык без костей…» Хмурится: «Я заметил». Я трусь носом об его небритую щеку: «Ты — самый сексуальный футболист на свете. Запомни, Озан. И вообще про Матерацци пишут, что он скрытый гей, хоть и отец троих детей…» Мой мальчик обнимает меня. «Не пори чушь! Марко настоящий мужик, великолепный игрок». Мужская солидарность…

31

Шопинг расслабляет кого угодно, кроме меня. Мотаться из одного магазина в другой, примерять одежду в душных кабинках, терпеть заискивающий щебет продавщиц — худшее из времяпрепровождений. Поэтому, когда нужно купить какую-либо одежду, я направляюсь в конкретный магазин, где это точно продается. Мне наплевать, что в соседнем бутике цены могут быть ниже. Зачем тратить время на копошение в тряпках, если могу посвятить его Озану или Босфору? Разумные предпочтения…

Сегодня четыре с лишним часа выбирала платье для Дня рождения моего мальчика. Носилась по «Джавахирие»[165], презрев свое отношение к шоппингу. Если любишь, забываешь обо всем, о плохом в первую очередь… Я должна выглядеть шикарно — с такой мыслью исходила все магазины центра. Не важно, какова цена у платья, лишь бы я смотрелась в нем сногсшибательно… Обходив три этажа «Джавахирие», в конце концов остановила выбор на миленьком облегающем платьице из новой коллекции Zara: черный тонкий шелк, глубокое декольте отделано алыми кружевами, спинка — нежным шифоном. Примерила, покрутилась перед зеркалом, сняла и направилась к кассе. Я уверена, Озану понравится. Выходила из магазина с темно-синим бумажным пакетом, предвкушая приближающийся праздник: всего через сорок восемь часов моему мальчику исполнится восемнадцать… И только спустившись на этаж ниже, я поняла, насколько устала, к тому же жутко проголодалась — с утра в желудке побывала кружка яблочного чая с кусочком кадаифа[166]. Решив передохнуть, завернула в «Кентаки»[167], соскучилась по перченым куриным крылышкам. Подкреплюсь, покурю, а потом уж в отель: сегодня вечером намечается клиент. Странно, обычно в пятницу мужчин больше, чем в воскресенье… Ничего, все равно впереди zalim ak am, он высасывает все соки…

…За соседним столиком две блондинки, рядом с ними мальчуган лет семи-восьми пьет колу. Русские. Курят тонкие «Вог». В Турции практически не курят тонкие сигареты — в основном крепкие «Мальборо»… Непроизвольно подслушала их разговор: одна рассказывает другой о том, что покупать кожаные изделия в центре Стамбула нежелательно. «Сашка говорит, здесь есть специальный район, там лучшую кожу продают. Зейтинбурну[168] вроде называется. Туда надо съездить — купим сумки, дубленочки, я еще хочу Гришке куртку присмотреть. Надо завтра утром в этот Бурну попасть. У нас вылет в воскресенье? Так, давай-ка гляну точно, в котором часу…» Мальчик, задумавшись, откидывается на спинку стула. Надувает желтый пузырь из жвачки, глазеет по сторонам. Неожиданно обращается к той, что рассказывала про Зейтинбурну: «Мам, мы скоро в Москву вернемся?» Женщина быстро отвечает, на секунду оторвавшись от обсуждения верхней одежды: «Через два дня, Влад». — «Мам, мне здесь не нравится. Я домой хочу. Здесь говорят на каком-то смешном языке». Женщина не обращает внимания. «Мам, а в Москве никак нельзя купить эту кожу?» Блондинка прерывается, вздохнув украдкой. Берет салфетку, вытирает рот сыну. «Лучше ешь, поменьше говори. Тебе еще колы купить?» Мальчуган кивает, жвачный пузырь лопается…

Я отрываю взгляд от соотечественников, тушу сигарету. Иду к выходу. Никогда не вернусь в Москву. Я чужая и там, и здесь. Тогда каким континентам принадлежу?.. Не вижу жизни вне Стамбула. Иногда, проезжая по мосту над Босфором, закрываю глаза. Стараюсь представить себя в другом городе в другое время. Например, снова в Москве. В стенах квартиры детства, в родных переулках. Безрезультатно. Сплошная темень. Открываю глаза: вокруг Стамбул. По-другому быть не может. По-другому я не хочу, чтобы было. Твоя страна там, где живет твое сердце. Мое сердце здесь навсегда. Я не ищу пути обратно: Москва — прошлое, Стамбул — настоящее. Каким будет будущее, время покажет…

…В отеле, где я живу, среди турецких телеканалов настроен один российский, «РТР Планета». Иногда включаю телевизор, натыкаюсь на родной язык, знакомые лица. Чаще попадаю на «Субботний вечер»: Басков, Киркоров, Ротару, Варум с Агутиным. Смотрю на экран, и мне кажется, что из него появляются руки, которые хотят затащить меня в прошлое. Начинаю задыхаться. Быстро нажимаю на кнопку пульта, переключаю канал. Появляется картинка с логотипом Show TV: переключаюсь с прошлого на настоящее. Надо узнать у Джемаля, как заблокировать на телевизоре отдельный канал. Боюсь возвращаться туда, откуда пришла. Туда, откуда нет дороги обратно…

32

Заразившись СПИДом, автоматически оказываешься в списке «бракованных». Этот безжалостный список пополняется, к счастью, не так часто. За последний год три русские проститутки в Стамбуле стали «бракованными». От них моментально отворачиваются коллеги: с «бракованными» запрещено общаться, их нельзя узнавать на улицах. Попадание в список «бракованных» — дело везения. Осторожность, презервативы — все это сказки из серии уличных плакатов типа «Скажи „нет“ СПИДу». Проституток учат выживать не книги, журналы и листовки. Лучшее учебное пособие — жизнь в самых разных проявлениях…

У Лары обнаружили СПИД. Сегодня утром ее сутенер получил результаты анализа, а вечером избавился от нее. Выгнал на улицу. Кому нужна отработавшая свое симпатичная кукла? Лара просила у девочек помощи, разыскивала меня. Повезло мне задержаться в «Джавахирие». Вот дуреха. Кому нужна лишняя головная боль? Каждая за себя. Если я завтра стану «бракованной», от меня так же отвернутся, и сама Лара поступила бы аналогично…

Честно говоря, мне ее жаль. Лара — хорошая девчонка, глуповатая, но с чутким сердцем. Хорошим девчонкам не везет чаще, чем плохим. Она приехала в Стамбул из Саратова: миловидная брюнетка с ясными глазами, стройная, широкоплечая, некогда подающая надежды пловчиха. Она верила, что когда-нибудь выйдет замуж за богатого турка, откроет бассейн для детей, станет тренером. Что останется Ларе теперь? «Бракованные» проститутки лишены права мечтать. Им остается жалкий осадок на дне жизни… Каждая из нас рискует оказаться в списке «бракованных». Каждая из нас раз в месяц с сутенером ездит в анонимный центр в азиатской части города сдавать кровь на ВИЧ. Мы уже перестали дергаться в ожидании результатов анализов. Если вирус не выявлен, значит, месяц удачный. Если вирус обнаружен, жизнь не удалась. Простая философия…

Сутенеры безжалостны к «бракованным» девочкам: никаких разбирательств, обвинений, избиений. В лучшем случае разрешают собрать вещи. Сутенеры зараженных «бабочек» держать не станут — слишком дорого поплатишься, если об этом узнают представители госструктур. Никакая взятка не поможет… Часть «бракованных» девочек вынуждена сниматься в турецкой «клубничке». Она круглосуточно демонстрируется по кабельным каналам Стамбула. За сорок — пятьдесят лир они имитируют перед камерами бурный лесби-секс, в подвальных помещениях, на провонявших сыростью матрасах. Это для них единственная возможность заработать на лекарства… Лара грозилась покончить с жизнью, плакала, кричала, умоляла сутенера оставить ее хотя бы уборщицей… А мы обсуждаем с девочками эту историю как обычную светскую сплетню. Стали бесчувственными…

На самом деле эта история поднимает во мне целый ураган чувств. Страшно. Ведь в следующем месяце в «черном списке» могу быть я… С появлением Озана меня пугает ежемесячная сдача анализов. Каждый раз, получая распечатку с результатами, я, как будто благонравная мусульманка, молю о помощи Аллаха. Страх увидеть «+» пробирает до костей. Я не думаю о себе — думаю о нас с Озаном. Слишком дорого мне досталась любовь…

…Со вчерашнего дня настаиваю на презервативах. «Резинки» с ментоловой отдушкой единственная возможность уберечь нашу любовь. Для моих постоянных клиентов это непривычно. Многие из них стали платить больше, решив, что я настаиваю на сексе в «скафандре» из-за отсутствия дополнительных «чаевых». Я ничего не объясняю, что тут скажешь? Что любовь возродила во мне симпатию к безопасному сексу? Ей-богу, смешно. Если клиент начинает возмущаться, отвлекаю его качественным минетом. Моментально успокаивается, забыв о ненавистных «резинках»…

…Какое у нас с Озаном будущее? Сколько будет так продолжаться? Как долго я буду спать с другими мужчинами, одновременно признаваясь в любви моему мальчику? Думать об этом глупо. Все равно ничего путного на ум не приходит. Несмотря на нашу любовь, мы с Озаном живем в разных измерениях. Он — под ласковым солнышком. Я — под грозовыми тучами. В его жизни есть будущее, в моей горизонты размыты. Он здесь свой, я чужая… Прогоняю грустные мысли. Не буду портить себе настроение перед днем рождения Озана. Через двадцать четыре часа окажусь в его объятиях. Через двадцать четыре часа начнем готовить всякие вкусности, чтобы в этот вечер же их съесть…

Пора собираться на zalim ak am. Вот только согласится ли полисмен на презервативы? Вряд ли…

33

…В дыхании поселился хриплый свист. Легкие отяжелели, будто заполненные горячим гравием. Не могу разомкнуть глаза. Веки склеены густыми солеными слезами. Холодно, темно, сыро. Я — на дне засыхающего колодца. Где он находится? Смогут ли меня отыскать? Кто будет искать?.. Сжимаю пальцы в кулаки: длинные ногти сломаны. Жаль. Я с трудом отрастила их, накануне сделала маникюр, покрасила грейпфрутовым лаком. Теперь придется покупать накладные ногти. О чем я думаю? Алекса, лучше разберись, где ты. Голова трещит. Не могу сориентироваться. Вокруг вода. Холодная. Течет откуда-то сверху. Струя ровная, сильная. Значит, надо мной кран. Шевелю ногами — резкая боль в области поясницы. Что-то острое протыкает насквозь. Царапает позвоночник. Задерживаю дыхание. Хоть бы боль прекратилась…

Зову маму. Мы всегда ищем матерей, когда нам тяжко. Вне зависимости от того, в каком возрасте находимся… Я застряла в кошмарном сне. Сейчас появится мама, включит свет в комнате, обнимет, и все ужасы исчезнут. Секунды, минуты. Она не появляется. Как же так? Мамы всегда приходят на помощь. Даже когда их нет рядом. Может, я слишком далеко? Может, ей сложно добраться до Стамбула? Кусаю от разочарования нижнюю губу. Рот наполняется кровью. Она теплая. Пресная. Легчает. Ужасно хотелось пить. Вспоминаю лицо мамы: сосредоточенный взгляд, голубые глаза, светло-коричневые веснушки, прядь русых волос на лбу. Она улыбается. Протягивает руку. Зовет к себе. Спешу очутиться в ее объятиях, бегу к маме. И в двух шагах от нее проваливаюсь в черную яму. Лечу вниз. Мама смотрит сверху. Плачет…

Когда я вернусь туда, где была еще вчера (а точно ли вчера?), куплю много светильников. Разных форм. Обставлю ими комнату отеля, включу все одновременно, окунусь в желтое пространство электрического света. Больше никогда не буду спать в темных комнатах. Больше никогда не буду заниматься сексом при выключенном свете. Больше никогда не буду закрывать шторы, прячась от навязчивого летнего солнца. Навсегда избавлюсь от темноты, в вязкой трясине которой сейчас медленно лишаюсь жизни. Я готова отдать все чердачные сбережения, лишь бы сейчас зажегся свет… Когда вернусь туда, где была (а точно ли была?) еще вчера, каждое утро буду принимать солнечные ванны на чердаке. Пропитав кожу тела увлажняющим кремом, буду часами нежиться под лучами ласкового утреннего солнца. Кожа приобретет бронзовый оттенок, плечи покроются пигментными пятнами, а я не буду переживать. Наоборот. Буду радоваться тому, что расцветаю, а не гибну, как сейчас, во влажной темноте заброшенного колодца… Мама, где ты?..

…Потеряла счет времени. Отключаюсь, просыпаюсь, плачу. Сколько минут прошло? Сколько часов я здесь? Мои руки не скованы наручниками. Меня не бьют, не пытают, не насилуют. Меня забыли. На дне колодца или?.. Не знаю. Искалеченную куклу выбросили на свалку. Долго так не протяну.

Из вен вытекает кровь, смешивается с водой, утекает в трап. Неужели умру так глупо? Нет, я никогда не мечтала о смерти в теплой постели. Хотелось умереть неожиданно. Или заснуть и не проснуться. Реальность, как всегда, в корне другая: я в неизвестном месте истекаю кровью, не имея возможности попрощаться с Босфором. Худшая из смертей… Из последних сил двигаю рукой, нащупываю окружающие предметы. Мокрый кафель, раковина, рядом что-то стеклянное, похоже на мыльницу. Надо дотянуться до крана. Переключить воду. С холодной на теплую, чтобы не замерзнуть окончательно. Нащупываю кран. Удерживаюсь за него, приподнимаюсь. Получается. Я на коленях. Еще чуть-чуть и выберусь на свободу…

…Выползаю из ванной комнаты. Подо мной уже не холодный кафель. Мягкий ковер. Запах чистящего средства. Я по-прежнему не могу открыть глаза, передвигаюсь на ощупь. Я в какой-то комнате. Воняет никотином, алкоголем и… спермой. Передергивает. Ложусь на ковер. Силы иссякли. Где я? Стараюсь вспомнить. Туман. Внезапно комнату наполняет телефонная трель. Кто-то кому-то звонит. Замираю. Не дышу. Трубку не поднимают. В комнате никого нет? Надо доползти до телефона. Снять трубку. Молить о помощи. Ползу дальше. Трель становится ближе. Значит, телефон рядышком. Осталось совсем мало. Резкий удар по спине. Меня все же ударили или боль снова проснулась? Рот опять наполняется кровью. «Интересно, будет ли скучать Босфор по Алексе?» Последняя мысль. Темнота сгущается. Телефонная трель оборвалась. Жизнь не проносится кинолентой перед глазами, чушь. Так бывает в кино или в дешевых романах. В очередной раз убеждаюсь, что реальность другая…

34

Мне больно говорить. Разбитые губы еще не зажили. Опухли и покрылись темно-бордовой корочкой. Периодически смазываю их гелем из прополиса. Ничего не ем, пью через трубочку куриный бульон, свежевыжатый portakal suyu[169] для поддержания иммунитета. Я смогла восстановить хронику событий. На страницах Дневника расписала произошедшее. Выговорилась. Если бы не эти записи, выжила бы из ума. Во-первых, чисто физически рассказывать сложно. Во-вторых, не хочу никого загружать проблемами. Сейчас моя единственная цель — быстрее встать на ноги. Перестать быть обузой. Рядом со мной только Он. Коллеги моментально разбежались, чего в принципе стоило ожидать. Джемаль ждет моего скорейшего выздоровления. Когда золотая рыбка снова начнет приносить para[170]?

Озан большую часть времени молчит. Сидит рядом, поправляет подушку, готовит бульон, нежно массирует руки, ноги. Он не плачет, плачу я. Он сосредоточен. Понимает, что если позволит себе размякнуть, то мы пойдем на дно. Вместе… Озан много думает. О чем-то одном. Я хочу пробраться туда, в мысли любимого — подслушать, узнать, понять… Придя в себя, написала ему записку: «Я испортила тебе день рождения. Извини». Прочитал. Взял фломастер, начиркал слова, излечивающие любые раны: «Я тебя люблю… Это самое главное». Я заплакала. Он встал, пошел к кухонному столику — выжимать апельсиновый сок. Сок оказался соленым от тайных слез моего мальчика…

…Буду жить, заверил врач. «Легко отделалась, Алекса. Поблагодари Аллаха. Раны заживут, гематомы рассосутся. Нужно время и тщательное лечение». Меня бесчеловечно избили, судя по ранам, резиновой дубинкой. Открытых ран меньше, гематом больше. Разрывов внутренних органов нет, обошлось. Самая травмированная область тела — поясница, там глубокая рана. Видимо, ударили чем-то твердым. Два раза в день Озан промывает рану антисептическим раствором, накладывает повязку с жидким антибиотиком. Озан платит моему врачу в двойном размере: за незаконное лечение на дому и за молчание. Никто, кроме меня, Озана и Джемаля не должен ничего знать…

…Меня нашли в низкопробном отеле в одном из темных переулков Шишли. Это место выбрал для zalim ak am’a начальник полицейского отделения. Именно он, пьяная скотина, распустил руки, когда я посмела отказать в анальном сексе… К счастью, администратор шишлинской гостиницы оказался товарищем Джемаля. Обнаружив под утро меня в номере, в крови и без сознания, он созвонился с моим сутенером. Попросил срочно приехать за мной. Джемаль привез меня в отель, вызвал врача. Озан приехал к полудню понедельника — с продуктами, сладостями для празднования дня рождения. Подарком моему мальчику стала изуродованная русская проститутка, которую он полюбил на свою голову…

…Мучает температура с бессонницей. Градусник показывает то 36,3, то 39,4. Сбиваем жар таблетками, открываю Дневник, начинаю писать. Дневник — лучшее спасение от бессонницы… Время от времени я впадаю в сонную истому. Вижу себя в объятиях Босфора. Я в малиновом купальнике резвлюсь в водном царстве восточного друга. Рядом проплывают рыбки с оранжево-золотистой чешуей, над головой веселятся чайки, приносящие в июльский Стамбул долгожданную прохладу с дальних берегов Мраморного моря. Откуда-то доносится песня Ялина «Cumhuriyet»[171], наполняющая мое сердце необычайной любовью. Слушаю мягкий убаюкивающий голос любимого певца, провожаю взглядом проплывающие по светло-голубому небу ватные облака, затем шумно ныряю в освежающее сердце Босфора… Просыпаюсь от боли. Видимо, высохла повязка на пояснице. Открываю глаза. Вижу сонного Озана. Он рассматривает мое лицо, гладит рукой мои волосы. Часы показывают 3:37. Скоро утро. Попрошу Озана принести в ведерке босфорской воды — пусть волшебные капли прикоснутся к моей коже. Босфор оживляет. Не зря же он явился в мой сон. Босфор, я скучаю…

35

…Сегодня Озан принес пять пиал ашурэ, присыпанного кокосовой стружкой. Поставил в холодильник: «В Турции ашурэ считается десертом, а в нашем роду — натуральным лекарством. Если кто-то в семье захворал, наша кухарка быстро готовит ашурэ. С ночи замачивает в теплой воде пшеницу, горох, фасоль. Утром приступает к варке, добавляя побольше измельчённых апельсиновых корочек, сушеного инжира, черного изюма, гранатовых зерен… Стоит больному съесть десять ложек этой сладости, температура снижается, появляются силы. Так что давай-ка приподнимись, я покормлю тебя». Подложив под больную спину подушку, сажусь на кровати. Перекладываю Хаяль с одеяла на маленькую подушку. Озан располагается рядышком, накрывает мою грудь зеленой салфеткой, по чайной ложечке кормит калорийной смесью в сладко-молочном соусе. Слава Аллаху, опухоль на губах спала. Уже ем твердую пищу. Ашурэ действительно получилось отменным. Однажды я пробовала этот десерт в одной кафешке, однако, узнав, сколько в нем калорий, решила держаться от таких вкусностей подальше. «Рад, что тебе понравилось. Мы вчера вместе с кухаркой Назлы готовили специально для тебя. Повезло, родители пока не вернулись из Анкары. Избежал лишних вопросов. Ты ешь, долго можешь не жевать. Все хорошенько проварено…» Я наслаждаюсь ашурэ, которое кажется самым вкусным десертом на свете. Ведь оно приготовлено с любовью. Для меня. Руками любимого. У меня текут слезы. Озан занервничал: «Спина разболелась, милая?» Верчу головой. «Тогда почему плачешь?» — «Я люблю тебя, Озан… За мной никто так не ухаживал». Ставит пиалу на тумбочку. Целует в губы, слизнув каплю молочного соуса с моего подбородка. Ашурэ — еще один символ нашей любви…

Он заплатил Джемалю пятьсот лир за разрешение приходить ко мне ежедневно и ухаживать за мной беспрепятственно. Джемаль готов выжимать деньги даже из любовных яблонь. Он будет поливать дерево любви при одном условии — вместо листьев на ветках должны расти лиры… Я возненавидела Джемаля. Скотина! Взял деньги у Озана, зная, что мальчик собирается ухаживать за мной. Неужели у человека нет ничего святого? Не устоял перед деньгами… Теперь избегает меня, посылает фрукты через нашу уборщицу. Интересуется моим здоровьем у врача. Я хочу плюнуть Джемалю в лицо. Я позвоню ему, назову последней тварью. Сдерживаюсь. Пока живу в его отеле. Пока он мой покровитель… Ругаю Джемаля при Озане. Мой мальчик переживает, умоляет не нервничать: «Потерпи немного. Все изменится». Озан что-то замышляет. «Родной, надеюсь, ты не решил укокошить Джемаля?» Смеется: «Нет. Зачем марать руки? Аллах все видит. Он сам накажет мерзавца». — «Тогда о чем речь?» — «Пока рано обсуждать это. Ты должна встать на ноги. Кстати, пора промывать рану…» Но я продолжаю возмущаться: «Перестань платить Джемалю. Слышишь? Я с ним поговорю. Когда будешь уходить, скажи ему, пусть зайдет к Алексе». Озан хохочет, снимая старую повязку с засохшей кровью. Хаяль, учуяв запах лекарств, юркает в панцирь. «Слушай, а твое имя случаем не Никита? Неужто решила собственноручно убить отца семейства?» — «Не убью, но член отрежу однозначно… Ай-ааай!.. Озан, пластырь полегче отрывать можно?!» — «Извините, госпожа Никита. Поцелуй оправдает меня?» Озан наклоняется ближе…

* * *

Часто просыпаюсь в панике посередине ночи. Включаю ночник. Осматриваю комнату. Слава Аллаху, это только сны… Со вчерашнего дня следует по пятам, стоит только задремать. Полицейский из zalim ak am поселился на моей территории в царстве Морфея. Во сне он не распускает руки — пристально наблюдает, прожигая взглядом. Ухмыляется, обнажая желтоватые зубы. Кричит вслед: «Nata a, seni istiyorum!»[172]. Страшно. Убегаю, прячусь. Затыкаю уши. Он не отстает. Противное жирное лицо стоит перед глазами. Я запомню эту тварь на всю жизнь. Толстые брови, мясистый нос в черных угрях, липкие губы, темно-синие круги под вытаращенными глазами. Я хочу его забыть. Я хочу убить его во сне. Тщетно. Стоит притронуться к нему, как он исчезает… Я знала, на что иду. Проститутки не выбирают клиентов — клиенты выбирают проституток… Врач выписал мне успокоительный сироп, но я не принимаю лекарства. Боюсь задержаться в царстве сна в компании ненавистной твари. Куплю лезвие. Искромсаю его паршивую улыбку. Почему Аллах посылает на землю таких отвратительных существ?..

36

…Скоро конец. Интуиция подсказывает. Она, преодолев бурлящие волны эмоций, стучится в хлипкие двери моего разума. Предупреждает, чертовка. Зажмуриваю глаза. Ощущение, будто стою на краю глубокой расщелины. Или осилю прыжок через нее, или провалюсь в кромешную темень. Ветер касается ресниц. Открываю глаза. Всматриваюсь в конец пыльной дороги, начинающейся сразу за расщелиной. Куда она ведет? К чему-то неизведанному. В одном я уверена: эта дорога приведет к свету… Во мне поселилась слабенькая надежда на удачный прыжок. Я этого хочу. Я не хочу умирать. Для меня умереть — это значит лишиться Босфора. Это значит свариться в булькающем котле адского шеф-повара. Проститутки — первые кандидатки в ад. Там нас дожидаются длиннохвостые портье с рожками на голове. И номера уже приготовлены, пятизвездочные. Нет, избавьте! Лучше самая суровая реальность, чем пятизвездочный ад… Скоро конец. Не всему — нынешнему отрезку жизни. Нынешнему сумбуру действий, чувств, обстоятельств. Я потихоньку передвигаюсь по комнате. Часами сижу перед окном, дышу дыханием Босфора. Пишу Дневник, ставший почему-то чрезмерно художественным. Ох, Алекса, ты не только профессиональная шлюха, но и не менее профессиональная графоманка. Это твоя грязная реальность или изысканный роман Остин?! Вряд ли великую англичанку избивал пьяный полицейский… По многу раз перечитываю страницы. Поражаюсь какой-то наивности, проскальзывающей между строк. Как я умудрилась ее сохранить в таких обстоятельствах? Она спряталась под грубой оболочкой, обложилась мешками с песком, прячась от бомбардировок с берегов суровой реальности…

Я впервые не знаю, что ждет меня даже в ближайшее время. Никогда не знала распорядка будущего, но по меньшей мере о погоде в ближайшем времени догадывалась. Теперь и этого лишилась… Оглядываю комнату, наполненную призраками сотни мужчин. Вдыхаю аромат подрастающего базилика, символа моей восточной любви. Смахиваю хлебные крошки с кухонного стола, на котором не так давно занималась сексом с Озаном. Разглаживаю руками оранжевый топик с двусмысленной надписью «Bu k z saf, k t l k yok i inde»[173], подаренный грузинкой Тамарой. Передвигаю магнитку с изображением мечети Султанахмет[174] на дверце холодильника. На подсознательном уровне прощаюсь с родной мозаикой повседневности — будто меня скоро лишат всего, перебросят на безлюдный материк… В голове всплывают слова гадалки: «Как полюбишь, на твое плечо сядет ворон смерти. Захочет украсть твою душу. Сражайся, не отдавай… Выиграешь сражение — получишь награду…»

…Эмоции отодвинула в сторонку. Подавила в себе возмущение, встретив Джемаля с натянутой улыбкой: устраивать разборки пока не выгодно. Я в уязвимой категории. Для Джемаля прогнать меня — раз плюнуть. Конечно, ему сложно будет найти прибыльную замену. Впрочем, я уверена, «вакансия» долго пустовать не будет: пристроит к станку какую-нибудь девчушку из российской глубинки, и та со временем, набив сотни шишек, превратится в «золотую рыбку». Может быть…

Удерживаю язык за зубами: во-первых, мне некуда идти. Во-вторых, как-никак Джемаль спас мне жизнь, забрал из того гадюшника, вызвал врача. Однако это не оправдывает его. Клянчить «пара» у моего мальчика, и без того покрывающего все затраты… Джемаль подходит. Целует в щеку. По-братски. Обалдеваю. «С чего такие нежности?» Усаживается в кресло, берет апельсин из вазы, медленно чистит. Смуглые пальцы покрываются цитрусовой росой. «Ладно тебе… Я по-дружески». Меня вдруг охватывает ярость: «Джемаль, напомни, с каких пор мы друзья?!» Ухмыляется. Отрывает дольку апельсина. Отправляет в рот. Смачно жует. «А Озан тебя балует… Даже апельсины не местные — марокканские… Хватит яд лить, Алекса. Столько лет работаем вместе, почти породнились». Я захлопываю томик «stanbullu k z»[175], который с утра читала. «Говоришь, друзья все-таки, породнились… И какие нынче расценки на этом рынке? Случаем не пятьсот лир за неделю дружбы?» Сутенер молча глотает вторую дольку цитруса. Закуривает. «Ах вот, почему злишься… Красотка, я же деньги у твоего Ромео не для себя брал». — «А для кого же? Для африканских детей? И с каких пор Джемаль-бей занимается благотворительностью?» Глаза сутенера наливаются кровью — он вскакивает, вцепляется мне в горло влажными руками: «Думай, когда говоришь! Предупреждаю…» — злобно выдыхает Джемаль. Он отходит, и я запиваю одышку водой. «Если нужны были деньги, обратился бы ко мне. Зачем на мальчишку наезжать? Он ни при чем». Джемаль уже преспокойно доедает фрукт: «Какие с тебя деньги возьмешь, когда ты еле дышала? Или нужно было перепотрошить комнату в поисках твоего тайника?» В какой-то мере он прав. Мне действительно было не до денег. «Тогда объясни, зачем ты взял бабки?» — «Чтобы выгородить тебя перед полицией, дура неблагодарная! Думаешь, начальник остался доволен? На следующий день после вашей встречи он подослал ко мне своих ребят — арестовать тебя. Еле-еле пятьюстами лирами откупился. Повезло». Я впадаю в панику. Может, Джемаль врет? «Да эта скотина хоть помнит, что он со мной сделал?» — расплакалась я. «Алекса, напомнить, кто ты, где ты? Перестань пороть чушь. Да забей начальник тебя до смерти, никто бы шума не поднял. Ты здесь yabanc [176], не забывай. Если на тебя обратил внимание папенькин сыночек с кучей денег, это не значит, что ты теперь крутая. Натрахается, пресытится, в один день забудет».

Я открываю окно. Смотрю на Босфор. Закуриваю. «Алекса, я тебе не враг. Поверь. Но я должен возвращать тебя в реальность, как бы ты от нее ни убегала». Киваю, затягиваюсь: «Я знаю, Джемаль, знаю. Прости». — «Все о,кей. Ладно, я пойду вниз — там клиенты подвалить должны. Если что — звони». Он открывает дверь, переступает порог. Снова возвращается: «Кстати, чуть не забыл. Вчера вечером какой-то парень приходил, интересовался тобою. Спрашивал, здесь ли ты живешь». — «Джемаль, я пока не в силах принимать клиентов». — «Дело в том, что на клиента он похож не был. Странный такой, что-то вынюхивал…» — «Забудь. Наверное, какой-нибудь из идиотов-клиентов, которого ты забыл в лицо… Иди уже. Я посплю». Джемаль прикрывает дверь. Как же я устала…

37

…Суетливый дождь в летнем Стамбуле. Вчера миллионы теплых капель сорвались с неба в самый разгар обеденного перерыва, когда сотни горожан, покинув удушливые офисы, спешили в любимые ресторанчики. Дождь безжалостно вымочил образцы монотонного дресс-кода, аккуратно зачесанные волосы. Кто-то отчаянно матерился, кто-то счастливо подставлял лица под капли небесной воды. Кто-то плакал вместе с дождем. Я была одна из последних… Смотрела в окно, считала капли на мокром стекле. Наблюдала за тем, как Босфор меняется в цвете: дождь взбивал воды пролива, добавляя серо-зеленого. Босфор привык. Сдружился с небесными посланниками…

Дождь говорит о грядущих переменах. Пропитывает силой: «Она тебе понадобится». В компании дождя я становлюсь жутко сентиментальной. Слезы непроизвольно текут по щекам. Слезы страха перед началом чего-то нового — неизвестно, хорошего или плохого. «Не прячь слезы, Алекса. Слезы для того, чтобы их выплакивать, а не держать в себе. Жители Неба тоже позволяют себе поплакать. Их слезы — это я, дождь. Но сегодня они плачут слезами счастья. Переполняющей радости…» И я невольно начинаю улыбаться. «Неужели Бог отменил налоги, установив безвизовый режим между небом и землей?» — «Нет. Все гораздо проще. Сегодня в мире родился миллион детишек, смертельные случаи отсутствуют. Разве не повод для радости?» Задумываюсь. «Почему же, повод. Дети — это хорошо».

Сквозь дождь мне слышно радио. По stanbul FM Ханде Йенер[177] поет лирическую «Sorma»[178]. Любимая вещь. Дождь пританцовывает на месте до самого конца. Внезапно задает вопрос: «Алекса, ты бы хотела стать матерью?» — «Конечно. Каждая женщина этого хочет». — «Ты ведь зрелая женщина. Не пора ли?..» Я зажигаю сигарету. Прохожу мимо окна, машу рукой Босфору. Он машет в ответ. «Куда мне сейчас младенца? Я в ужасном состоянии. К тому же заводить ребенка, будучи проституткой — как ты себе такое представляешь? Понимаешь, я могу о многом мечтать, но ведь реальность другая. Расстояние между жизнью, какой ты ее воображаешь, и жизнью, какая она есть». Дождь усмехается: «Не знаю… Не знаю… По-моему, ты ищешь причину… Списываешь все на существующую реальность… Может, попробуешь изменить ее?» — «Тебе легко судить. Живешь на небе, время от времени спускаешься на грешную землю, проблемами не загружен… Но я подумаю над твоим предложением». — «Подумай… Береги себя, набирайся сил. Ладненько, мне пора». Дождь обнимает меня напоследок. «Еще ведь увидимся?» Он отвечает из открытого окна: «Конечно. Дожди питают землю надеждой».

Я ложусь на кровать. Дотрагиваюсь до живота… Когда-то я тоже была ребенком — задолго до того, как стала проституткой…

…Озан принес чемодан на роликах голубого цвета. С магазинным ценником. Пустой. Спрятал под кровать. «Куда ты собрался уезжать? К родителям, в Анкару?» Просит сигарету. Затягивается. «Я не уезжаю». Наливаю Озану холодный айвовый сок, разбавляю с водой — он не любит нектары с густой мякотью. «Кто же тогда?» Смотрит на меня задумчиво. Наверное, я ужасно выгляжу. «Молодец, ты уже ходишь. Врач сказал, хромота пройдет со временем…» — «Озан, перестань меня мучить. Объясни, зачем чемодан понадобился?» Усаживает меня на колени: «Ты переезжаешь отсюда».

Я встаю и тут же сгибаюсь — от резкого движения заныла поясница. Черт. Он берет меня на руки, укладывает на кровать. «Врача вызвать? Давай-ка посмотрю рану. Повязку не снимала?» Боль отпускает. «Пустяки, Озан. Ничего страшного… Что ты надумал? Куда я переезжаю?» Ложится рядом. Какое-то время мы оба рассматриваем потолок. Он расписан бликами от торшера.

«Звонила мама. Послезавтра они возвращаются в Стамбул. Больше я не смогу приходить сюда часто. Я столько дней школу прогуливал, надо придумать липовую причину…» — «Надеюсь, твоя мать ничего не заподозрит». — «Ты плохо ее знаешь! Она знакома с директрисой. Я уверен, первым делом, как всегда, позвонит ей… Алекса, мои родители все равно узнают о нас. Скрывать нет смысла. Мы любим друг друга. Выстоим…» Меня захлестывают эмоции: «Озан, ты понимаешь, что говоришь?! Я не приличная девушка-турчанка из богатой семьи. Я обычная русская проститутка, которых пруд пруди в Турции. Твои предки не примут меня. Депортируют в лучшем случае…» — «Примут. Я пойду на все, чтобы быть с тобою. Пригрожу им самоубийством, если посмеют притронуться к тебе». — «Ох, Озан, прекрати… Мы можем встречаться и дальше… Время от времени… А так, какое будущее ждет нашу любовь?»

Плачу. Отхожу к окну. Озан следует за мной, обнимает сзади. «Я вчера всю ночь думал… Причин для нашего расставания сотни. Нет, тысячи. Если мы будем думать о них, то легче повеситься. Я не откажусь от тебя. Я не позволю, чтобы нас разлучили. Слышишь? Не позволю!» Оборачиваюсь к нему: «Озан, мне бы твой энтузиазм…» — «Скажи, ты любишь меня?» — «Люблю». — «Я люблю тебя еще сильнее! Доверься мне. У нас впереди нелегкие дни. Мы должны быть сильными…» — «А если меня депортируют?» — «Поговорю с отцом, у него есть связи. Он нас с Гюльшен всегда поддерживал. Когда сестра уходила из дому, я думал, что она потеряется в жизни: как видишь, выстояла — сейчас живет нормально…» — «Озан, да ты не сравнивай. Все знают, чьей дочерью является Гюльшен. Все знают, из какой она семьи. А я — кто я? Никому не нужная русская…» Перебивает: «Ты мне нужна! Этого разве не достаточно? Алекса, умоляю, не отказывайся от нашей любви. Давай объединимся, преодолеем трудности… Умоляю».

Я хорошо понимаю, на что иду. Я люблю этого мальчика. Я живу им. Надо попробовать. Что я теряю? Лучше умереть во имя любви, чем от рук потного полицейского. «Хорошо, Озан. Я готова к борьбе». Он целует меня в губы. Обнимает.

Через два дня я переезжаю в квартиру, в которой некогда жила Гюльшен. Она сейчас переселилась к своему возлюбленному. «Сестра в курсе всего, Алекса. И согласилась помочь нам. Я вас на днях познакомлю… Ты больше не будешь проституткой, забудь обо всем как о страшном сне». — «Но как тебе удалось уговорить сестру? Ты рассказал ей, кто я?» — «Да. Она все знает. Гюльшен поможет…» В голове моей полная каша. Не зря прощалась с этой комнатой. Предчувствовала. Впереди новая война. Готова ли я?..

38

…Доела последнюю пиалу ашурэ. Перед переездом размораживаю холодильник, выбрасываю продукты в мусорное ведро. Оставляю фрукты: апельсины, нектарины, сливы, бананы. Пачку яблочного сока, три «литровки» питьевой воды. Сажусь на диету — профилактическую, так сказать. Очищение от шлаков, выведение токсинов, нормализация обмена веществ и прочая чушь. Все равно от волнения аппетита нет. Правильно ли я поступаю? Стоит ли так кардинально менять настоящее? Продержимся ли с моим мальчиком на тропе войны? Под атаку мыслей продолжаю собираться.

Тряпки сложила в чемодан, отложив топ, юбку, босоножки. Оказывается, у меня не так много вещей. Кое-что из одежды, обуви, фен, эпилятор, магнитола, кружки и разная мелочевка. Многое принадлежит Джемалю, от посуды до маленького телевизора… Отказалась от услуг отельной уборщицы — верного информатора сутенера. Наврала, что прямо умираю от сильных головных спазмов. Мол, врач прописал мне полный покой. Доносчица клюнула…

Выбираю дату побега. По-моему, «побег» звучит слишком напыщенно. Просто ухожу. С чистой совестью. Я ничего не должна Джемалю. Я заработала денег, выжила в чужом краю. Он, в свою очередь, заработал намного больше. Все. Срок контракта истек. Расходимся каждый своей дорогой, как настоящие бизнесмены. А кто сказал, что проституция — это не бизнес?.. Ухожу тайком, просто чтобы избавить себя от нравоучений со стороны Джемаля: «Мальчишка обманет тебя», «Ты никому не нужна, восемнадцатилетнему молокососу тем более», «Алекса, еще пожалеешь. Kendine gel![179]»

Я и так жутко переживаю. Лучше не прощаться с сутенером. Оставлю письмо, попрошу не искать меня. Напишу, что решила добровольно сдаться властям: получу депортацию, вернусь на родину, устроюсь уборщицей в районную школу, выйду замуж, заведу детишек. После этих слов Джемаль не будет меня искать. Столько лет прятал от властей русскую эмигрантку — соучастник… Вторую пятницу каждого месяца он уезжает на сутки в Измир навестить семью. Чем не идеальный день для моего переезда? Вызову Озана, возьму чемодан, спрячу Хаяль в сумку, захвачу горшочек с базиликом и спокойно покину отель… Через несколько дней начинаю новую жизнь. Как все сложится? Никаких надежд, предположений, задумок. Прошу о помощи Аллаха. Прошу Босфор быть рядом. Поддерживать. Я уверена в одном: люблю Озана, а он любит меня. Выкрутимся…

Не готовлю себя к плохому или к хорошему. Если повезет, будем счастливыми. Если не повезет, то… Пусть случится то, что должно случиться.

…Ортакёй! Всегда мечтала жить там. Как выяснилось, двухкомнатная квартирка Гюльшен находится в самом сердце этого прелестного босфорского поселка. Мечта сбылась, хоть и на время. Я раньше часто бывала в Ортакёе: люблю посидеть под тамошними раскидистыми каштанами, полакомиться рыбным салатом за соломенным столиком уличной кафешки, проводить взглядом отплывающие паромы, переполненные галдящими туристами. Обожаю прогуливаться по Искеле мейданы[180] в холодные месяцы. В самый разгар осени. Одеваюсь потеплее, сажусь на автобус до Ортакёя. Я могу часами гулять по опустевшей пристани, дышать свежестью моросящего дождя, завидовать засохшим платановым листьям, улетающим под порывами ветерка в объятия Босфора. В Ортакеё осознаю, как тесно привязана к Стамбулу. Я и Стамбул — как двое близнецов, воссоединившиеся после долгой разлуки…

Гюльшен явно не испытывает финансовых сложностей: жить в Ортакёе для многих стамбульцев — роскошь непозволительная. По словам Озана, квартира досталась Гюльшен от первого мужа Танера, совладельца крупного медиахолдинга. Он умер три года назад — разбился в автокатастрофе. Озан рассказывал, что потеря мужа сильно отразилась на Гюльшен. Полгода лечилась в элитном реабилитационном центре Анкары, затем год прожила в полном одиночестве в Германии. Вернулась другой. Записала второй диск, посвятив его покойному мужу. «Сестра будто заново родилась».

В ортакёевской квартире Гюльшен не живет. Сложно возвращаться туда, где когда-то была счастлива с Танером. Продавать недвижимость тоже не стала. Через считаные дни я начинаю новую жизнь в гнездышке некогда счастливых влюбленных… Волнение нарастает во мне изо дня в день. Хватит ли сил пережить нападки семьи моего мальчика? Хватит ли Озану смелости отстоять нашу любовь? Вспоминаю слова Джемаля: «…натрахается, пресытится, в один день забудет…» Ложь! Я верю в чувства Озана. Только насколько они крепки? Ему восемнадцать, он пока не сталкивался со сложностями. Носит розовые очки. Или я ошибаюсь? Любимый, не подведешь ли ты меня? Хотя какая разница… Я привыкла терять…

39

…Температура воздуха в Стамбуле понижается. В августовском солнце нет страсти. Оно знает меру, в отличие от июльского. Во всем чувствуется приближение осени: скоро оранжевая карета подкатит к входу полуразрушенного летнего замка. Я жду осени. Бархатного сезона, наполненного шорохом багряных листьев под ногами. Нежности первых дождей, придающих горячему Востоку унылую романтику. Влажноватого воздуха, наполненного ароматом корицы… Лето износило мой организм.

В последние дни состояние ухудшилось. Не что-то конкретное — к счастью, раны зажили, гематомы поблекли. Но какая-то изнуряющая слабость поселилась в моем теле. Буквально валит с ног. Все время тянет ко сну, кроме фруктов ничего не ем, странная апатия, ноющие головные боли. Плюс ко всему одышка. Не хватает воздуха. Кондиционер работает круглосуточно, хотя и на улице прохладно.

Я будто превратилась в дряхлую плюшевую игрушку. Озан связывает мои нынешние недомогания с переизбытком переживаний — конечно, он прав. Слишком много всего произошло за минувший месяц… Лечусь Босфором, по три — четыре часа провожу на набережной. Дышу морским воздухом. Сижу на той самой скамейке, грызу вареную кукурузу, купленную в красном павильончике. Делаю записи в Дневнике. Вчера пробыла в компании Босфора больше обычного, читая «Saatler» Каннингема[181]. Книжку посоветовал красноволосый гей Мурат, работающий в книжном магазинчике на Истикляль Джаддеси. Не прогадала — потрясающий роман о чувствах трех разных женщин…

Когда дочитывала предпоследнюю главу, кто-то присел рядом. Мужчина. Поняла по древесно-пряному одеколону. Чихнул. Я обернулась. Белокожий брюнет, идеально выбритый. Короткая шея. Глаза цвета мускатного ореха. Одет в дорогой темно-синий костюм. Типичный турок, лет тридцати. Я снова уткнулась в книжку, когда он вдруг заговорил тихим голосом: «Незабываемый вид. Будто в раю очутился… Скажите, вы боитесь смерти?» Отрываюсь от романа. Конечно, болтать с незнакомцами нежелательно. Однако в Стамбуле такой разговор считается привычным делом. «Зачем же бояться того, чего избежать невозможно?» — отвечаю вопросом на вопрос. Незнакомец продолжает, прикуривая: «Самое страшное — умереть насильственной смертью. К примеру, вляпался в скверную историю и тебя безжалостно убрали. В вашей жизни такого еще не было?» Улыбается. «Нет. Как видите, жива, здорова… Я не вляпываюсь в подобные истории». Он вдруг бросает сигарету: «Врете». Заглядывает в мои глаза. С угрозой. Мурашки по коже. «С чего это вы взяли? И вообще кто вы такой?» — «Тебя ведь Алексой зовут?» Я киваю раньше, чем успеваю понять. «Так вот слушай, Алекса. Если хочешь умереть собственной смертью, лучше оставь Озана в покое. Поняла?» Я откладываю книгу. Зачем-то берусь за ручки сумки. Мужчина неспешно достает из кармана ключи от автомобиля, затем кошелек. Вытаскивает двести лир…

Все понятно. Это Левент, шофер семьи Озана. «Держи, это за твои услуги. Не заставляй нас разговаривать с тобой по-другому. Усекла?» Беру деньги. Комкаю их и бросаю ему в лицо: «Подавись своими грязными бумажками! Что себе позволяешь?! Жалкий шоферишка…» Я говорю с ненавистью, а внутренности дрожат от ужаса. Левент хватает меня за руку, крепко сжимает: «Сука, отстань от мальчишки, или я тебе глотку перережу!» Я поднимаюсь со скамейки: «Озан сам решит, с кем ему быть и когда. Он уже взрослый человек. Так и передай своей хозяйке…» Надеваю очки. Спешу в отель. Не оглядываться, не терять достоинства… Продавец кукурузы зазывает прохожих, информируя о послеобеденной скидке… Боже, помоги…

…Желудок выворачивает наизнанку. Тело трясет, конечности похолодели, голова раскалывается от боли. Страх изводит. Я же вроде не из пугливых. Но сейчас, в преддверии переезда, не знаю, чего ждать, от кого. Одна мысль о потере Стамбула сводит с ума… Позвонила врачу — сможет подъехать завтра. Наказал принять две таблетки парацетамола, пить больше воды: «Нельзя допустить обезвоживания организма». Интересуюсь, в чем может быть причина, говорит, нервы. «Приеду рано утром, возьму кровь, мочу для анализов. Мы причину выясним, не волнуйся. А пока отдыхай».

Принимаю контрастный душ. Два раза чищу зубы — привкус рвоты не проходит. Достаю из чемодана хлопчатобумажные майку с шортами. Надеваю, ложусь в постель. Отключаю кондиционер — боюсь застудить мокрую голову. Надо прийти в себя, срочно. Завтра после обеда — переезд…

Вещи на тумбочке сменили места. Значит, пока меня не было, уборщица что-то вынюхивала. Наверняка обнаружила и чемодан. Интересно, Джемаль уже проинформирован?.. Перед мысленным взором оживает лицо Левента. Алекса, он грозился тебя убить! Он хочет лишить тебя всего! И это только первые выстрелы надвигающейся войны. Соберись. Ты должна быть сильной… Звонит мобильный: «Оzаn aryor…»[182]. Взволнованным голосом Озан сообщает о приезде родителей. «Вечером обязательно поговорю с ними. Тянуть дальше нельзя». Я рассказываю о Левенте. Нервничает. «Подлец… Не переживай, я разберусь с ним… Наверняка и мать уже в курсе…» Он просит меня верить в наше счастье: «Любимая, возьми себя в руки. Я понимаю, сложно. Но, поверь, и мне не легче. Люблю. Целую».

Я прячусь под одеялом. В темноте представляю моего мальчика рядом с собой. Так легче.

40

…Я ищу знаки. Под давлением внутренней неуверенности силюсь разглядеть в безжизненных предметах ответы на вопросы. Стоит ли бросать тяжелую, но привычную повседневность? Стоит ли любить, зная, что наши чувства ни к чему хорошему не приведут? Переключаю каналы телевизора. Картинки сменяют друг друга. Как назло, романтичных фильмов о силе любви нет. Жаль. Я бы с легкостью разглядела в надуманных мелодрамах знаки, так нужные мне с сегодняшнего утра. «Haydi, Aleksa, ileri. Korkma»[183]. Вместо долгожданных слов из телеизмерения несутся вести о землетрясении в Таиланде, о массовых суицидах заключенных в тюрьмах Сирии, о распространении неизвестного вируса в Дели. Смотрю на часы. 12:06. А я что надеялась услышать? Время выпусков новостей. Лучше поищи знаки вечерком, когда эфир забит сериальными страстями…

Спазмы желудка прошли, головная боль отпустила. Правда, ночью я не сомкнула глаз. Лишь ближе к рассвету задремала, погрузившись в кровавый сон: снилось, как некто убивает Озана у меня на глазах.

Какое-то медведеобразное существо вонзает острый нож в грудь моего мальчика. Кровь ручейком стекает по белой рубашке на коричневую землю. Не впитывается, а образует алые лужи. И я истошно кричу, хочу спасти Озана. Бесполезно… Вырвала меня из кошмара мелодия мобильного. Звонил врач: «G nayd п![184] Я через пятнадцать минут к тебе забегу…» Как я обрадовалась! Слава Аллаху, сон не был явью…

Доктор взял анализы и уехал в клинику: «Посмотрим на результаты. Завтра позвоню тебе уже на новый номер. Повтори-ка его еще разок…»

Пока я ждала приезда Озана, продолжая поиск знаков в телевизоре, зазвонил мобильный. Наверное, мой мальчик. Вот-вот должен подъехать. Незнакомый номер. Отвечаю с опаской. Бодрым голосом меня приветствует болтливая коллега Даша. Не спрашивает ни о моем здоровье, ни о минувшем zalim ak am'e. Проститутки проблемами друг друга не интересуются. Даша спешит сообщить «такууу-ююю нооовость»: Лару убили. Ту самую девочку из Саратова, оказавшуюся в списке «бракованных». «Представляешь, она поселилась в дешевеньком притоне в каком-то ужасном районе города. Ну, понимаешь, какие там могут быть клиенты. Работяги из деревень, всякие воры, наркоши. Шушера, одним словом. Так вот, говорят, Лару выбросили с третьего этажа притона. Трое мужиков. Затрахали, поиздевались и по пьяни вытолкнули в окно. Вот такие страсти-мордасти… Короче, зарядка заканчивается. Заходи вечерком в бар, потрепемся, ок?! Целую!»

Я выронила трубку в шоке. Бедная девочка. А я ей когда-то отказалась помочь… Но что я могла сделать для нее? Джемаль бы «бракованную» к себе не взял… Пишу эсэмэс Озану: «Любимый, приезжай быстрей. Вещи собрала, жду тебя». Я больше не смогу заниматься проституцией. Дороги назад нет. Знак получен, Алекса…

…Ортакёевское убежище встретило меня ароматом ванили. Если бы я не знала о певческой карьере Гюльшен, решила бы, что оказалась в квартире кондитера. Пока Озан разбирался с вещами, минут пять стояла на пороге, вдыхала божественный аромат, усмиряя взбешенный ритм сердца. Ваниль — повсюду. Такое впечатление, будто бежевые стены покрашены ванильной краской… Я влюбилась в квартиру с первого взгляда. Полюбила не оболочку, а душу моего убежища. Буду ли я здесь счастливой? Точного ответа нет. Во всяком случае, я постараюсь.

«Алекса, заходи. Уловила аромат? Это идея Гюльшен, она у нас фанатка ванили. Стручки разбросаны по всей квартире — при уборке будь осторожна, не выбрось…» Разуваюсь. Первые шаги по квартире. Она выдержана в белых тонах. Стены коридора увешаны афишами старых фильмов. В черных тонких рамках. «Gone with the Wind», «Gentlemen Prefer Blondes», «Funny Girl», «Roman Holiday», «The Owl and the Pussycat»[185]. Первая комната со стороны коридора — гостиная. Коротконогий стеклянный стол с розовой вазой в центре. В ней лакированные сосновые шишки, темно-коричневые стручки ванили. Вокруг столика два кремовых кожаных дивана. Чернобелые подушки округлой формы украшают однотонную мебель. Рядом с телевизором огромная магнитола. Подхожу к полке с СD, взгляд останавливается на первых четырех дисках. Sezen Aksu, Whitney Houston, Nil fer, Z lfiyya Xanbabayeva[186]… Обязательно надо послушать…

Подхожу к окну. Дыхание замирает — столь восхитительного вида я не ожидала. На фоне мечети Меджидие плещется Босфор, над которым нависает Богазичи Кёпрюсю[187]. Ко мне подходит Озан. Прижимает к себе. «Потрясающий вид, согласись…» Киваю. «Настоящая сказка».

Заглядываем на кухню: несмотря на скромный размер, она очень удобная. Все под рукой. Стиральная машина, полка с забавными кружками, разноцветные тарелки в дубовом шкафу. На дверной раме висят «бусы» из сушеных баклажанов, красного перца. Озан открывает дверь холодильника: набит продуктами. «На первое время, любимая. Если что-нибудь понадобится дополнительно, здесь недалеко есть маркет». Я сильно-сильно зажмуриваюсь. Открываю глаза. Неужели все происходящее не сон? Неужели такое бывает в жизни? Бывает, Алекса, бывает! Обнимаю моего мальчика. Он поднимает меня на руки, несет в спальню. Ложимся на большую кровать с желтым покрывалом. Абрикосовые гардины задвинуты. Два ночника обволакивают комнату мягким светом. Озан шепчет мне в ухо: «У нас появилось свое гнездышко. Сегодня я наконец поговорю с родителями и совсем скоро перееду к тебе. Мы будем счастливы…» Медленно раздевает, покрывает поцелуями. Нежно сжимает руками груди, теплым влажным языком облизывает соски. Нежно покусывает… Я таю в его горячих объятиях.

41

Емкие, сжатые фразы. Мягкий голос с притягательной хрипотцой. Крашеная блондинка с самоуверенным взглядом. Упругая загорелая кожа, острый носик. Отличная фигура при небольшом росте. Мы с ней очень разные — по статусу, взглядам, мышлению. Нам трудно общаться. Она не смотрит в мои глаза. Стараюсь быть вежливой — отвечает взаимностью. Интеллигентное общение президентов враждующих стран…

Сестра Озана появилась неожиданно, в одиннадцать часов утра. Я удивилась: кажется, творческие люди спят в такое время… Заварила кофе. Расположились в гостиной, на том самом кремовом диване. Беседуя, она рассматривала свои апартаменты. С грустью в глазах. Вспоминала об утраченном времени?.. «Алекса, я пришла сюда не для того, чтобы угрожать… Я сама предложила брату свою квартиру, чтобы отгородить вас от членов моей семьи. Они, видимо, пока не знают, где вы. Поверьте, как узнают, не оставят в покое ни вас, ни Озана…»

Помешиваю ложечкой горячий кофе. Похоже, это честная игра. «Я знаю, Гюльшен. Спасибо за помощь. Если бы не эта квартира, не знаю, как бы все сложилось. Ваши родители, наверное, натравили бы на меня полицию». Буду говорить, что думаю. Терять нечего… Гюльшен делает первый глоток: «Полицию — в лучшем случае». Я усмехаюсь: «А в худшем прикончили бы?»

Гюльшен ставит чашку на столик. Садится ближе. «Алекса, я не пугаю вас, поймите. Я могла бы вообще не приходить сюда. Я предоставила вам это убежище ради брата, говорю откровенно. Не хочу, чтобы он страдал так же, как я…» Все еще помешиваю кофе, стучу ложечкой по чашке. Все, довольно: «Гюльшен, я люблю Озана. Честно. Он тоже любит меня. Хоть у нас и разница в возрасте, в образе жизни… У русских есть поговорка: „Сердцу не прикажешь“. Я пыталась убежать от этой любви. Но куда бы я не сбегала, любовь Озана притягивала к себе, как магнит…» — «Я верю вам. Думаете, я бесчувственный мешок с деньгами? Я тоже любила. И сейчас люблю… Но я слишком хорошо знаю свою семью: она растопчет вас и вашу любовь. Пострадаете вы, а не Озан…» Отмалчиваюсь. «Алекса, я не желаю вам зла. Пока не поздно, расстаньтесь. Он еще слишком молод. Вы — зрелая женщина. Неужели вы не понимаете — вас разлучат. У Озана вся жизнь впереди, он скоро поступит в институт. Отец хочет отправить его на учебу в Лондон. Озан, хоть и умен не по годам, но он все равно восемнадцатилетний мальчишка». — «Гюльшен, я сейчас ничего не могу ответить. Не знаю…»

Она встает с дивана. Берет сумку. «Решать вам, Алекса. Но я не ручаюсь за свою мать. Вы — взрослый человек. Подумайте. Кстати, Озан поговорил с нашими?» — «Не знаю… Его телефон отключен…» Она открывает дверь и медлит. Поправляет волосы. «Мой совет: постройте свою жизнь без Озана. Так будет лучше и вам, и ему. Всего хорошего»…

«Arad n z ki iye u anda ula lam yor, l tfen daha sonra tekrar deneyiniz»[188]. Беспощадные слова, разрывающие миллионы горячих сердец. Ежеминутно. По всему миру. Разным может быть язык телефонного отказа, но жестокость — одна… Как бы успокаивающе ни звучал голос девушки-робота из Turkcell, а я жутко переживаю. Мобильный Озана отключен со вчерашней ночи, это настораживает. Мой мальчик держит включенным телефон даже во время занятий, пользуясь беззвучным режимом. Если его нет на связи так долго, значит, что-то произошло. Украли мобильный? Попал в передрягу? Родители отняли телефон? Десятки вопросов. Как всегда, без ответов.

Вчера вечером или сегодня Озан собирался побеседовать с матерью. При любом исходе разговора обещал скинуть эсэмэску. И ни звонка, ни сообщения. Что случилось, любимый?.. Тревожные мысли одолевают, заражают вирусом неуверенности. Хватит ли Озану смелости пойти наперекор матери? Заглянет ли он ко мне сегодня после школы? На часах почти четыре вечера. Обычно мой мальчик приходит ближе к пяти. Жду… Утром сожгла прежнюю сим-карту над пламенем зажигалки. Номер прошлого. Пластмассовые капли стекали в пустую сигаретную пачку — вонючие сгустки минувшей боли.

Обзавелась новым номером. Теперь в телефонной книжке «Нокии» два контакта — Ozan и Doctor. Чувство невероятной свободы. Свобода — это когда в книжке мобильного максимум пять контактов, свобода функции delete… Я завариваю яблочный чай, добавляю две чайные ложки золотисто-коричневого сахара. Читаю на упаковке: «…произведен из сахарных тростников острова Маврикий…» Где Турция, а где Маврикий? И где мой мальчик? Набираю снова: «Arad n z ki iye u anda ula lam yor, l tfen daha sonra tekrar deneyiniz». Что с тобой? Не бросай меня! Любовь делает женщину слабой. Мудрые женщины — это те, кто выдает слабость за верность…

42

…Белоснежное тельце освещает матовым сиянием синеву Босфора. Пухленький малыш неуклюже барахтается в прогретой солнцем воде. Улыбается изнеженным медузам, застывшим косякам рыб. У него карамельные глаза, наполненные неподдельной искренностью. Он, словно подрастающий Ихтиандр, ныряет на глубину Босфора. Хочет изучить морское царство, подружиться с жителями-молчунами. Он не знает зла, обид, предательств, подлостей. Наивно смотрит на окружающий мир. Дышит добром. Запах злости для него чужд — он знаком лишь с ароматом присыпки с морскими водорослями… Пока малыш любопытничает, я не отплываю далеко. Оберегаю кровинку. Босфор помогает мне в уходе, он любит детей. Мечтает найти принца для своего царства… Этот малыш с оттопыренными ушами и темным пушком на голове — мой сын. Я не понимаю, откуда он взялся. Когда я успела выносить его? Знаю одно: он плод нашей любви с Озаном… Поселились с моим ребеночком у Босфора. Мой друг защитит нас. От кого?..

Малыш плывет ко мне. Раскрываю объятия. Я без одежды. Прикасаюсь ладонями к грудям — они увеличились в размере. Налились молоком. Сыночек, преодолев ласковое подводное течение, прижимается к груди. Ищет маленьким ротиком сосок. Голодный. Малыш ест, а вокруг нас собираются дельфины. Неужели они вернулись в пролив? Чудо. Дельфины исполнят колыбельную для малыша — после обеда он будет спать два часа. «…Баю-баю, надо спать… Все придут тебя качать… Приди сом, успокой… Приди щука, убаюкай…» Удивляюсь: отчего турецкие дельфины поют русскую народную колыбельную… Жить в морском мире — настоящее наслаждение. Жить вне страха, разочарований, предательства. Вне земных проблем. Мы погружаемся с сыном на глубину, располагаемся в каюте затонувшего корабля. Перед сном всплываем на поверхность. Считать звезды на темно-шоколадном небе. Общаемся с чайками-сплетницами. Слушаем уставшее дыхание города контрастов. Наше счастье кристально-чистое, необычайно легкое, с солоноватым привкусом. Мы живем в самом центре стамбульского рая — во владениях Босфора…

Я просыпаюсь от гудков паромов. 9:37. Лежу неподвижно, свыкаюсь с реальностью. Я — в квартире Гюльшен. Куда исчезло подводное царство, поющие дельфины, затонувшие судна? Где сыночек? Ах, это был сон. Прекрасный сон… Звонит мобильный. Меня здесь нет. Телефон продолжает надрываться. Тянусь рукой к тумбочке, отвечаю нарочито сонно: «Слушаю, доктор…» — «Доброе утро, Алекса! Извини за ранний звонок. Спешу сообщить тебе, получил результаты анализов…» Я выслушиваю врача и впадаю в оцепенение. Волшебный сон продолжается?..

…Я беременна… Я жду ребенка… Я стану мамой… Не помню, как попрощалась с доктором. Он заверил, что в моей крови вирусов не обнаружено. «Ты здорова. Нужно сходить на УЗИ, к гинекологу. Провериться по-женски. Посмотреть, как развивается плод. Определить сроки. Думаю, две недели максимум…» Сон оказался пророческим. Вспоминаю недавнюю беседу с Дождем. Не зря он спрашивал о материнстве… Беременна от Озана, я уверена. Ношу под сердцем нашего сына. Или дочь? С того дня, как влюбилась в моего мальчика, я не принимала клиентов без презервативов. С того дня, как влюбилась в моего мальчика, не принимала противозачаточных. С Озаном мы любили друг друга без преград. Как же я умудрилась залететь после стольких абортов?.. Какой будет реакция моего мальчика? Уйдет навсегда? Отправит на аборт? В любом случае я должна сохранять присутствие духа. Беременность — очередная проверка нашей любви на прочность…

Так, надо закурить — достаю сигарету, чиркаю зажигалкой. Нет. Нельзя же. Алекса, отныне ты отвечаешь за двоих… Набираю Озану: «Arad nz ki iye u anda ula lam yor, l tfen daha sonra tekrar deneyiniz». Черт, куда он запропастился?! Озан, ты мне нужен. Умоляю, появись! Эй, Аллах, ты решил меня одну испытывать на прочность?! Лучше не нужно. Я не в том положении, чтобы преодолеть стометровку… Задумываюсь об аборте. Еще совсем не поздно избавиться от обузы. Вспоминаю сегодняшний сон — малыша с карамельными глазками. Как поступить? Озан, Озан!.. Включаю радио, загадав: подсказка в словах песни, которую первой услышу. Опять натыкаюсь на Ханде Йенер: «Tutulmuyor, giden gider… A la ne fayda… z lme hi… K t niyet yok bu olayda»[189]. Я в замешательстве. У моего ребенка будет мать-шлюха?..

43

…Считаю деньги. Лира к лире, куруш[190] к курушу. Каждая мелочь на счету, заработка-то нет. Надо экономить. В запасе еще достаточно «пара». Если не платить за жилье, то на эту сумму я проживу шесть-семь месяцев. А потом? Питание в Стамбуле дорогое: там, где дешево стоит одежда, дорогая еда. Теперь буду проходить мимо «Мигросов» — цены в этой сети выше, чем в обычных продуктовых… Со шмотками проблем не возникнет: впереди холода, верхняя одежда и зимняя обувь у меня есть. Надо купить только зонтик и теплые перчатки. Завтра съезжу в Капалычаршы[191]…

С прошлым покончено, нужно строить жизнь заново. Думаю о том, куда пойти работать: с просроченной визой в нормальную контору не устроишься. Серьезные работодатели не рискнут брать молодую женщину, незаконно проживающую в Стамбуле. В няни без рекомендаций не возьмут. Продавщицы в магазин требуются с минимальным опытом работы. Более реально устроиться в какую-нибудь кафешку. В ближайшие дни пройдусь по центральным харчевням — вдруг повезет… Мне будет легко работать в многолюдных заведениях: я умею находить общий язык с самыми сложными людьми. Я разбираюсь в психологии не только турок, но и арабов, иранцев, азербайджанцев, итальянцев. Проституция научила выживанию. Меня не испугать проявлениями злости и ненависти.

Сейчас, попав в непривычную атмосферу роскоши, я каждое утро оглядываюсь назад. Вспоминаю проделки жадного Джемаля, комнатку на последнем этаже отеля, злачный клуб, где мы с девчонками отплясывали под «Сердце — магнит», многочисленных клиентов разной степени потрепанности. Прошлое кажется таким чужим, но одновременно чертовски родным. В самом же деле скучаю — какой смысл врать самой себе?!. Все-таки человек — удивительное создание. Прожив несколько лет в омерзительной яме и наконец очутившись на вершине, он все равно тоскует по своей родной яме. Как будто эта яма стала частичкой его самого…

От Озана по-прежнему ни слуху ни духу. Телефон отключен. Других контактов у меня нет. Жаль, посеяла номер Гюльшен. Попробую узнать через консьержа… Судя по воцарившейся паузе, мать Озана пока не в курсе наших отношений. А может, готовится нанести удар? Как она поступила бы, узнав о моей беременности?… Без сигарет ужасно трудно. Мечтаю глубоко затянуться. Выкурить подряд хотя бы три сигареты. И ведь все равно пойду на аборт! Или не пойду? Не знаю. Ох, что-то я не знаю слишком многого…

…Проходила мимо журнально-газетного киоска и вспомнила дату: сегодня шестнадцатое. Новый номер «Elle» должен быть в продаже. Я всегда покупаю этот журнал, из турецкого глянца он наиболее качественный. Просматриваю на витрине новинки месяца: ага, вот, с Джей Ло на передовице. Изучаю заголовки: «ок s cak olacak. Rengarenk bikiniler, s per seksi kaftanlar…»[192], «Jennifer Lopez. A k onu evcille tirdi…»[193] Внизу анонс: «ocuklar bizim gelecegimiz…»[194] Худощавый продавец, заметив мой пристальный взгляд, предложил другой журнал — «AnneyizBiz»[195]. На обложке — толстощекий карапуз на барабане. Заголовки наподобие «ocuklarda beslenme problemleri hakk nda bilinmeyenler…»[196] Издание для молодых матерей. Решил, должно быть, что я — многодетная хранительница семейного очага!

Я как-то непроизвольно вытащила из кошелька двадцать лир. Отошла от киоска с журналами и сдачей — шестью однолировыми монетами. Зачем мне «AnneyizBiz»? Вроде собиралась экономить. Вроде не собираюсь становиться матерью.

…Сижу на скамейке в парке. Листаю «Elle». Солнечная погода, влажноватый ветерок. Недалеко резвятся на траве дети — визжат и хохочут. Вокруг них нарезает круги щенок с закрученным хвостиком, похожий на шарпея. Три мамы расположились на соседней скамейке — приглядывают за детьми и обсуждают последнюю серию «Bir stanbul masal»[197]… Я хочу вникнуть в статью о вреде ботокса, но буквы сливаются в черно-голубую кашу. Мне кажется, я чувствую биение крошечного сердечка. Или еще странное чувство — как будто во мне распускается бутончик самого прекрасного цветка. Никогда раньше я не относилась к неожиданной беременности так сентиментально. Когда же я успела полюбить это маленькое сердечко в себе? Каким он (или она?) будет? На кого похожим? На меня? Или Озана? Будет русоволосым, как я? Или жгучим брюнетом, как он?.. Мимо проходит покрытая молодая женщина с симпатичным мальчуганом в мандариновой панаме. Ему, пожалуй, лет пять или шесть. Шагает гордой походкой, не отстает от матери. Будущий защитник. Будущая надежда для родителей. Будущая опора для возлюбленной. Мне вдруг хочется подбежать, крепко обнять мальчишку. Рассказать его маме о своем будущем ребеночке, посоветоваться как женщина с женщиной… Я провожаю их взглядом до конца аллеи, вытаскиваю из сумки «AnneyizBiz». Я должна быть хорошей матерью. А будет ли Озан хорошим отцом? Ответ прежний: «Arad n z ki iye u anda ula lam yor, l t-fen daha sonra tekrar deneyiniz».

44

Вот оно, потрескавшееся зеркало моей свободы. Вижу собственное отражение, все в трещинах. Зеркало — моя жизнь в бегах. Трещины — мои проблемы с законом. Я принята душой Стамбула, но бумаги говорят другое: я здесь незваная гостья. Нелегалка. Беременность заставляет меня переосмыслить многое: нужны изменения. Теперь мне следует трезво оценивать факты, действия, события. Я отвечаю за двоих, за себя и за ребенка. Точнее, сына — я уверена, будет мальчик. И он не виноват в том, что его мама — русская нелегалка. Для сына я хочу другой жизни — светлой, комфортной… Вот ведь — во мне зарождается материнский инстинкт. Воинственный, отважный.

С каждым днем я все больше люблю это беззащитное создание в себе. Перегрызу глотку любому, кто посмеет посягнуть на счастье моего малыша. Я полагаюсь исключительно на себя. Конечно, хочется видеть рядом мужчину-опору, но, как говорит опыт, большинство мужчин, почуяв приближение ответственности, попросту сбегают. Оправдывая трусость разочарованием в некогда любимой женщине. Неужели Озан входит в это большинство?.. Как бы то ни было, сейчас я обороняюсь своими силами. Сигналить SOS бесполезно. Никто не хочет принимать на себя проблемы ближнего…

Я сейчас — как подросток с нехваткой уверенности в себе. Подросток жалуется, ноет, обвиняя всех вокруг. Но я хочу стать сильнее. Окрепнуть в одночасье. Смогу ли я сама поставить на ноги ребенка? Прошу сил у Босфора. Ничего не обещает, кроме одного: «Всегда буду рядом, Алекса…» Как долго можно скрывать ребенка? Он ведь должен быть где-то зарегистрирован — в поликлинике хотя бы, чтобы делать прививки. Если малыша возьмут на учет, в мои двери моментально постучится полиция. Ребенка отправят в детский дом, Алексу в тюрьму, потом депортируют… Нет, из-за ребенка мне придется пожертвовать свободой — самой отказаться от Стамбула… Девять месяцев медленного прощания с привычным миром. Но я положу конец восточной сказке во имя ребенка — это достойная жертва.

…Подумать только: я готовлю. Темно-фиолетовые баклажаны перекатываются в кипящей воде. Разбухают, синеют. Некогда эластичная кожица сморщивается, из продольных надрезов вытекает невидимая горечь. Я слежу за стрелкой часов: баклажаны нельзя бланшировать больше двух минут… Тем временем в керамической миске остывает телячий фарш, поджаренный с мелко нарезанным луком. Я добавила в него сушеный базилик, мякоть трех помидоров, слегка посолила, поперчила. Через некоторое время заполню фаршем бланшированные баклажаны и свежий сладкий перец. Предварительно пальцами обмажу внутренности овощей смесью куркумы, корицы, сумака. Остается слоями выложить фаршированные овощи в глубокую кастрюлю, залить тремя бардаками воды. Варить до выкипания жидкости — хотя нет, на дне лучше оставить немного овощного сока. Мне нравится макать в него свежий хлеб — пышная мякоть экмека[198] пропитывается истинным вкусом батлыджан-бибер долмасы…

Вот так, сегодня вечером я решила устроить праздничный ужин. Искала повод и не нашла. Потом придумала: отпраздную приближающееся наступление осени. Уплетая самые прекрасные овощи уходящего лета… Утром сбегала в магазин за продуктами. Очень захотелось красного вина. Вспомнила о сыночке и перевела взгляд на полку с натуральными соками…

Приготовления закончились ближе к вечеру. Уже стемнело, когда я накрыла на стол. В кухонном шкафу Гюльшен обнаружились ароматические свечи, лаванда. В самый раз. Включила диск Сезен Аксу. У нее меланхоличный вокал, и в каждой композиции живут свою прекрасную короткую и вечную жизнь саксофон, скрипка, фортепиано… Я распахнула окно: вечерний город таинственно красив. Знаменитый мост светится на фоне темно-синего неба, шумит прибой, снизу доносится лай собак. Минувшее и грядущее сливаются в единое, вечное…

Готовить батлыджан-бибер долмасы меня научил Озан. Когда он готовил в моей комнатке в первый раз, аромат витал по всему этажу. Тогда так же, как и сегодня, пела Сезен Аксу. И меня точно так же переполняла любовь к моему мальчику. Новый акт в пьесе — новые декорации… Праздничный ужин проходит без Озана. Зато теперь со мной мой сын. Он похож на меня. Мы вместе радуемся приближающейся осени…

Остаток ночи слушала Аксу. В руках бокал томатного сока. Я думаю, в жизни не может быть всегда плохо — даже у самого темного тоннеля есть конец. Что это со мной — слепой оптимизм? Ожившая надежда?

45

…Пониженный гемоглобин. Ослабленный иммунитет. Гинеколог прописала препарат с содержанием железа, специальный витаминный комплекс для беременных. Посоветовала налегать на фрукты, овощи, молочные продукты. Минимум два раза в неделю есть отварное мясо. В течение двух месяцев натощак пить свежевыжатые свекольный и морковный соки. Исключить из рациона сладкое, жареное, острое. На Востоке отказаться от вредной «тройки» — геройский подвиг. Но ради малыша я и не на такое готова…

В целом врач осталась довольна моим состоянием здоровья: «При нашей экологии и нервном ритме почти у всех будущих мам вялый иммунитет. Это не страшно. Будем укрепляться». УЗИ тоже прошла: никаких патологий, слава Аллаху. Плод развивается нормально. Пол определить не смогли из-за маленького срока. Но это мальчик. Точно знаю. Доверяю снам… Да-а, будучи беременной, сложно экономить. Поход по врачам влетел мне в копеечку. Около четырехсот лир заплатила за осмотр, УЗИ. Зато — частная клиника, приняли без оформления. К тому же подкинула еще деньжат своему врачу — так сказать, за организаторскую работу…

После клиники зашла в эджзане[199] за прописанными лекарствами. Недалеко от остановки встретила худую серую кошку. Грязная шерсть, измученный вид, впалый живот. Увидев пакет у меня в руках, она отчаянно замяукала. Я присела на корточки и заметила возле кошки съежившийся комок. Слабенький котенок. Сонные глазки. Он прижимался к матери, жалобно пищал, тыкался мордой в ее живот. Бездомная кошка большого города. Потерянная, встревоженная. Отражение моей жизни. Просто-напросто Алексе повезло немного больше…

К счастью, рядом оказался магазин. Я купила консервированное питание для кошек, две банки — кусочки телятины и печенка. Выложила угощение на большой камень, «сервированный» аптечным пакетом. Лекарства спрятала в сумочку. И мать, и детеныш набросились на еду, тут же забыв о моем существовании. У них сегодня праздник. Сегодня Судьба им улыбается, а завтра, вероятно, нанесет новый удар. Пессимизм ли с моей стороны думать так?.. Еще несколько минут понаблюдала за кошками и почувствовала пронзительный страх. Я не хочу себе и своему ребенку такой жизни. Я не хочу, чтобы мы чувствовали себя чужими среди двадцати трех миллионов жителей. Я не хочу ждать милости от случайных прохожих…

Должен, должен быть свет в конце тоннеля! Если у них там не перегорят лампочки… Интересно, это я трусиха или все беременные такие чувствительные?..

…Болтливый консьерж окрикнул меня, пока я ждала лифт. «Утром помощник Гюльшен-ханым принес письмо, просил передать вам. Завтра утром он заедет за ответом». Открытый белый конверт, не подписанный. Зачем сестре Озана писать мне письма? Я сажусь в лифт, поднимаюсь на свой этаж. Захлопываю дверь в квартиру ногой и начинаю читать письмо. Сумка падает на пол. Знакомый почерк. О Господи, это весточка от моего мальчика! У меня сосет под ложечкой — плохое предчувствие. Читаю, а руки трясутся…

«Любимая, здравствуй! Я не знаю, с чего начать, как объяснить. Сказать легче, чем написать. Ведь письма — это иная степень веры. Когда веришь словам, а не глазам… Боюсь твоих мыслей. Наверное, ты думаешь, что я отказался от нашей любви. Сбежал, как последний трус. Оставил тебя в одиночестве, как грязный предатель. Если ты так и решила, я не вправе в чем-либо упрекнуть тебя. Я неожиданно исчез. Я не с тобой вот уже столько дней. Я ничего не объяснил… Любимая, я с трудом передал это письмо тебе. Благодаря Гюльшен. Она — моя единственная связь с тобой.

Родители заперли меня дома. Мать буквально ни на шаг не отходит. Охранники следят, чтобы я не сбежал. К тебе. Я целыми днями просиживаю в комнате, у меня нет ни мобильного, ни компьютера. Домашние телефоны отключены. Мать прячет меня от любви. От тебя… Родители разбушевались, когда узнали о нашей любви. Я предполагал это, но не думал, что мать будет так жестока. Они пытаются выведать, куда ты переехала. Я молчу, Гюльшен тоже. Мать и не подозревает, что ее родная дочь пошла против нее… Сегодня Гюльшен в первый раз пришла ко мне. Хотел позвонить тебе с ее мобильного — мать была рядом. Если она оставит нас хоть на минуту, я передам Гюльшен это письмо. Сестра рассказала о встрече с тобой. У тебя все нормально, да?.. Тяжело писать эти строки. Я плачу, как ребенок. От обиды. Почему мы не можем быть вместе? Почему не можем любить друг друга?.. Любимая, не волнуйся, мы с Гюльшен что-нибудь придумаем… Так продолжаться не может… Я люблю тебя. Очень сильно. Я так никого не любил. Поверь… До встречи. Береги себя. Твой О.»

46

…Вчитываюсь в строчки и не верю своим глазам. Как можно так поступать с взрослым человеком?! Запирать в четырех стенах, как провинившегося щенка. Неужели в восточных семьях нет уважения к человеческому достоинству? Закипаю. Если бы я знала телефон этой чертовой Бенал, позвонила бы сейчас же. Высказалась бы, не забыв употребить парочку «ласковых» словечек. Эта гарпия является бабушкой моего ребенка? Кошмар. Клянусь, мой сын не увидит ее…

Прижимаю письмо к лицу. Хочу уловить запах Озана. Я так тоскую по моему мальчику… К счастью, Озан приписал в конце письма номер мобильного Гюльшен. Слава Аллаху, теперь есть хоть какая-то связь. Обязательно созвонюсь с ней, встречусь — я должна увидеть любимого. Но каким образом?.. Не знаю, какой написать ответ. Не знаю, как написать. Предельно откровенно? Сейчас не время недоговаривать. Мы должны быть открыты друг перед другом… Я пишу письмо, перечитываю, рву… Пишу во второй раз, но выходит слишком грустно. Опять — в мусорное ведро… Напишу прямо, лаконично. Без увиливаний. Он должен узнать о моей беременности: будет во имя чего бороться. Или из-за чего бросить меня…

«…Я волновалась, любимый. Беспокоилась. В голову лезли всякие мысли. Главное, ты жив, здоров. Остальное преодолеем. Согласен?.. Озан, я была у врача. Я беременна. Ношу под сердцем твоего ребенка. Ношу под сердцем наше счастье… Не знаю, как отреагируешь, особенно после действий твоей матери. В любом случае знай, этот ребенок — продолжение той надежды, которую ты возродил во мне… Тебе восемнадцать. Это ранний возраст для отцовства. Я пойму, если ты меня оставишь, — скорее, заставлю себя понять. Я — нет, уже мы — любим тебя. Ждем… О беременности пока никто не знает. Скорее всего, на днях сообщу Гюльшен. Твои родители об этом не должны узнать — иначе ситуация усугубится… Жду письма. С нетерпением. Тоскую, люблю. Будь сильным ради меня. Пардон, ради нас. Троих…»

Он и Она

…Они будто одно целое. Хозяин и собака. У обоих — задумчивые карие глаза, подернутые влажной печалью. Передвигаются на расстоянии друг от друга: она опережает, он догоняет. Длинноухая псина носится по набережной, беспрестанно принюхиваясь. Хозяин поминутно выкрикивает: «Фу, Айдынлыг!» — по-русски, хотя сам похож на турка. Белокожий брюнет с темной щетиной, лет двадцать пять. Крупный, высокий. Айдынлыг не слушается — украдкой лижет мертвую чайку, пробует прихватить с собой… Подбежавший хозяин осторожно шлепает собаку свернутым «Сабахом»[200] по заду — та бросает чайку, спешит, виляя хвостом, навстречу новым приключениям.

У парня звонит мобильный, разговаривает на турецком. Произносит имя «Зейнеп» — сестра или невеста?..

Сегодня я пришла к Босфору рано утром. Оставила письмо на столе у консьержа, спрятала волосы под кепку и шагнула в свежий утренний воздух. Осень наступает: дует прохладный ветерок, в воздухе пахнет особенно — увядающим летом, и листья утрачивают сочно-зеленый цвет. Озан, как и я, обожает осень. Однако я встречаю ее на воле, а он — в золотой клетке. Несправедливость и страдание всегда идут рука об руку…

Босфор улыбается, увидев меня. По-дружески обнимает: «Не вешай нос. Лучше запасись терпением». — «Легко сказать, родной. Откуда же его взять?» Босфор поворачивается к тому самому парню с собакой: «Он когда-то говорил так же. Но все проходит. Даже то, что кажется вечным…» Теперь собака стоит рядом с хозяином, держит в зубах мячик и настойчиво заглядывает в глаза. Парень отказывается играть. Что-то строчит в блокноте. Щурится правым глазом. Курит — затягивается редко, но жадно.

Эту парочку я часто вижу здесь утром. Они словно отрезаны от внешнего мира — как будто и набережная, и Босфор, и мосты с минаретами служат им только декорацией в какой-то персональной драме. Или мне это только кажется?.. Я сажусь на свободную скамейку. На набережной мало людей: я, парень с псом, две толстушки европейской наружности, совершающие утреннюю пробежку… Открываю Дневник. Листаю исписанные страницы: как интересно, оказывается, почти все записи одного размера. Словно пишу в строгих рамках самостоятельного формата… Ко мне подбегает Айдынлыг, обнюхивает колени. Такие серьезные, искренние глаза… Всегда хотела собаку. Айдынлыг кладет морду мне на колени, оставляет на льняных брюках пятна слюней. Я осторожно поглаживаю ее лоб, прикасаюсь ладонью к холодному носу. Ее хозяин, увлеченный своей писаниной, вдруг замечает отсутствие собаки и спешит к нам. Наверное, думает, я вот-вот завизжу от страха. Подбегает, запыхавшись, с порозовевшими щеками: «Не бойтесь, она не кусается. Ну-ка ко мне! Простите…» Я поднимаю голову: «Я не боюсь собак. Она у вас такая смешная… Вы присаживайтесь, не стойте — лучше скажите, у вас часы есть? Я телефон дома забыла». — «Конечно. Сейчас ровно восемь». Разговорились…

47

…Труп в тростниковых зарослях. Лицо размыто. Пытаюсь рассмотреть его: голова будто в шлеме из мутного облака. Солнце вгрызается в поры кожи. Запах горячей земли под ногами. Агрессивно жужжат неизвестные насекомые. Страшно. Убитый явно совсем юный. Он лежит в крови, обнаженный. Коричневые соски, волосатый лобок, мускулистое тело. В груди зияют три отверстия, из них еще течет густая кровь. Кому понадобилось убивать мальчишку? Почему он голый? И как я здесь оказалась? Вокруг меня бескрайнее тростниковое поле. Кричу: «Эй! Здесь кто-нибудь есть?!» В тишине на щеку садится какой-то жук. Брр… Поднимаю голову — на небе нет облаков, одна голубая бездна и прожигающее насквозь солнце, от которого горячее марево в воздухе. Ужасно хочется пить. Воды в этом забытом Богом месте нет совсем. Выход у меня один — выпить кровь мертвого юноши. Кружится голова. Биение сердце замедлилось. Я сажусь на землю и тянусь к бездыханному телу. Выбора нет. Надо, надо… Взгляд застывает на правом колене. Боже мой, у Озана такой же шрам! Неужели это мой мальчик?! Почему я не могу разглядеть лицо? Кричу. От напряжения в голове лопаются вены. Глаза застилает кровью…

Просыпаюсь в слезах. Хаяль, спящая на соседней подушке, вздрагивает. Это всего лишь сон, Алекса! Успокойся. На дисплее мобильного 00:40. «1 непрочитанное сообщение». Открываю: «О. получил твое письмо. Нам надо поговорить срочно. Г.»

* * *

…У хозяина Айдынлыг красивые пальцы с крепкими, коротко остриженными ногтями. Большие чувственные губы. Глаза лишены заряжающего оптимизма — в них романтическая печаль… Он большой, и в его присутствии мне становится спокойнее.

С ним хочется откровенничать. Он притягивает меня не как мужчина — как большое удобное кресло у зажженного камина. Покой и созерцательность… Я не допускаю возможности даже мимолетного романа между нами. Я люблю Озана. Да и с чего мне смотреть на хозяина Айдынлыг как на сексуальный объект? Мы, женщины, такие. Если мужчина заинтересовал нас как личность, далее он привлекает нас как партнер… Он присаживается рядышком. Взгляд устремлен куда-то вперед, к шпилю Галатской башни. Я тоже молчу. Айдынлыг прилегла у скамейки, наблюдая за гонимым ветром листом.

«Мегаполисы с годами грубеют и расширяются, обездушиваются прогрессом. А в Стамбуле такого нет: его облик меняется, но атмосфера прежняя, вы заметили?» — и он трогает ладонью щеку, будто проверяет, не пора ли побриться. «Заметила. Ритм времени не меняет этот город, а прежние контрасты сохраняются…» — я отвечаю на русском и радуюсь своему невинному розыгрышу. Удивляется: «А вы из России?» — «Да. Ане похоже?» — «Я бы скорее подумал, что из Чехии или Израиля…». Он курит необычно, левым уголком губ. С мужественной изящностью выпускает ровную струйку дыма. «Я с первого дня здесь не называю этот город Стамбулом». — «Да?.. Интересно. Я называю Стамбул городом контрастов». — «А я называю kalbin ehri[201]». Поэтично!

«Стамбул так запал вам в душу?» — «Он не запал. Он — частичка моей души…» Набережная заполняется людьми: три девчушки катаются на велосипедах, молодящаяся старушка с нарисованным лицом выгуливает пекинеса. Очень смуглый мальчишка с синим пластмассовым ведром проходит рядом, выкрикивая: «Su! Su!»[202] Продает холодную воду в пол-литровых бутылках. Разные люди большого города… Что так интересует меня в этом парне? Что заставило заговорить с ним? В одном я уверена: мы еще подружимся. Может быть, наша дружба не выйдет за пределы набережной, это не важно. Главное — с ним уютно.

…Мы знакомы несколько часов, а мне уже хочется поведать ему обо всем. Наверное, таковы последствия долгого одиночества. Нужно разделить боль с кем-нибудь… Я не стану утаивать прошлого и настоящего. Мне кажется, он поймет. Не зря же нас свел Босфор… «Скажите, о чем вы писали в блокноте?» Улыбается: «Разве это важно?» Я смущаюсь собственной бестактности. «Нет, конечно. Просто у меня тоже привычка писать в компании Босфора… Но я веду дневник… А давайте на „ты“?» Представляется. «Очень приятно. Алекса. Сокращенное от Александры». Протягиваю руку. Пожимает. «Видишь ли, я журналист. Постоянно что-то пишу. Вот сегодня делал наброски для очередной зарисовки, выкладываю их потом в своем виртуальном дневнике». — «О! Интересно было бы почитать. Ты дашь мне адрес? Я нарочно загляну в интернет-кафе…» Чешет затылок. «Обязательно. Но, думаю, тебе не понравится — слишком сопливо получается». Смеюсь: «Я не верю. Человек с такими глазами, как у тебя, может писать только душевно — никак не сопливо». Тут наш разговор прерывается: Айдынлыг, заметив кошку, срывается с места. Мы вскакиваем и бросаемся в погоню за шаловливой псиной…

48

…Спокойное счастье входит в мое сердце, когда мы вместе: я, мой ребеночек, он и Айдынлыг. С ними я будто обретаю семью, где меня любят и я люблю. Непривычное, уютное, ароматное счастье. Не хватает только Озана… Как бы ни жил человек, ему все равно требуется семья — осознаю с годами. Семью не заменишь ни деньгами, ни карьерой, ни друзьями. Семья — как элемент пазла: найдешь недостающий кусочек, и картинка жизни сложится…

Третий день просыпаюсь рано утром. Быстро собираюсь, закидываю в сумку что-нибудь вкусненькое и спешу туда. Лечу к набережной, окрыленная. Оказывается, во мне еще живет та Александра — девушка из необъятной Москвы, различающая очертания зверюшек в пушистых облаках… Три дня для дружбы — пустяковый срок. Говорят, дружба, как и любовь, должна пройти испытание временем. Но мы болтаем так, будто знаем друг друга сто лет. Я знаю его вкусы чуть не лучше, чем свои. Я угадываю желания Айдынлыг так, будто воспитала ее с щенячьего возраста. Он любит черный шоколад с миндалем, верит в силу мысли, предпочитает брюнеток, обожает спагетти с баклажановым соусом, восхищается Джандан Эрчетин[203], с ума сходит по фильму «Времена года», ненавидит ментоловые сигареты. Она любит многочасовые прогулки у моря, не жалует сухой корм, высоко ценит ошейники из мягкой красной кожи, предпочитает охотиться за кошками, игнорирует беспардонных ротвейлеров и питает слабость к элегантным лабрадорам…

Он называет меня «бронированной леди». «Ты молодец! Выжила, не опустила руки. Вытерпела столько сложностей здесь, сохранив любовь к городу…» — «Да ладно… Тебя послушаешь, я прямо героиня… Пойми, у меня просто не было другого выхода. Я вынуждена была выжить здесь — в любом другом месте, уверена, загнулась бы». Он аккуратно снимает ресничку с моей щеки, просит загадать желание. «Никогда не потерять веру в счастье!» — произношу вслух. «Саш, загадывать желание нужно про себя». — «А я хочу вслух! Рядом с тобой все мечты кажутся исполнимыми…»

Он не называет меня, как все, Алексой. Для него я Саша. В первый же день нашего знакомства на обложке блокнота, в котором я делаю ежедневные записи, написала жирным фломастером «Дневник С.» — самой понравилось… Он знает о моей любви к Озану. Узнав о последних событиях, искренне заволновался: «Может, попытаемся освободить твоего любимого?» Я отказалась от помощи, не хочу вмешивать никого. Он — хороший друг, предложил помощь человеку, которого знает каких-то семьдесят два часа. Я бы не стала… Между нами необычная дружба. С эпицентром на набережной. С минимумом слов. С условными границами… Я очень благодарна Аллаху, он снова научил меня любви и дружбе.

…Обходит стороной тему прошлого. Для него не существует той Алексы, рядовой русской проститутки Стамбула. Не стыдится: просто-напросто не хочет знать того, что принесло мне много боли. «Я знаю нынешнюю Сашу. Не важно, чем занималась Алекса в прошлом. Среди нас нет святых». Еще он готов говорить обо мне часами — и о моем малыше, о том, каким именем его назову, турецким или русским… Я спросила про его отношение к проституткам и с облегчением выслушала спокойный ответ: «Каждый имеет право выбора. Каждый делает свой выбор. У каждого, в конце концов, своя жизнь». Он признался, что у него был секс с проституткой — в юности, когда всего хотелось попробовать. Смеется: «Это даже сексом назвать трудно, я был настолько неопытен… Да и проститутка попалась не из инициативных. Но у нее, к слову говоря, было восхитительное тело…» С ним легко говорить на любую тему.

«У тебя хороший турецкий, говоришь без акцента. В компьютере вроде немного разбираешься. Ты бы могла наборщицей работать — в издательстве или в редакции газеты. Жаль, с документами проблема. Но можно на дому печатать. У меня есть знакомый писатель, он принципиально не пользуется компьютером. Пишет от руки, а потом отдает рукопись на набор… Я поговорю с ним о тебе». Достаю из сумки два персика, протягиваю ему один. «А компьютер где взять?» — «У меня есть один, старенький. Для набора текстов сгодится. А я избавлюсь от раритета». Откусывает персик, сок течет по его подбородку. Айдынлыг тут же подбегает к нам, виляет хвостом, просит угостить. Но вместо персика прожорливая красотка получает собачье печенье с колбасной отдушкой. «Я без печенья на прогулку с Айдой не выхожу. Она — жутко меркантильная дама. Бесплатно ни одну команду не выполнит. Мячик поиграть принесет и то требует вознаграждения», — смеется он.

Я закрываю глаза. Вдыхаю свежий морской воздух. Еще каких-то пару дней назад сомневалась, что смогу построить нормальную жизнь. А теперь так хорошо и спокойно. Неужели сказки случаются в реальности?..

49

Он показал мне фотографии в мобильном: телефонная память заполнена изображениями милой брюнетки со сладкими ямочками на щеках. Зейнеп. Гордится. Любит. Восхищается. Мне понравился их совместный снимок в какой-то кафешке: сидят за маленьким круглым столиком. Один пузатый бокал клубничного коктейля с горкой взбитых сливок, две полосатые трубочки и два солнечных лица, прижатых друг к другу. В глазах безумная любовь. Улыбки излучают очарование обоюдного чувства. Они даже внешне похожи, как брат с сестрой…

Он искал свою половинку долго. Неоднократно обжигаясь, болезненно спотыкаясь, наступая на всевозможные грабли. Искал сердцем, доверяя силе притяжения. Какая-то гадалка предсказала, что встретит ее в одном из ортакёевских магазинов, и спустя несколько месяцев они столкнулись в «Мигросе». Он смеется: «Люди встречают любовь в каких-нибудь романтических местах: в тенистых парках, на берегу моря, в уютных ресторанчиках. А я нашел любовь в овощном отделе супермаркета. И талисманом нашей любви стал обычный пучок салата. Романтично, правда?..»

Я слушаю их невероятную историю знакомства, уясняя для себя формулу обретения любви: «Если хочешь найти половинку, то просто верь». В моем случае любовь нашла меня сама — значит, за меня верил Озан… Он признается, что их любовь до сих пор подвергается испытаниям: «Я не могу постоянно находиться в Турции — слишком многое связывает с родным Баку. У меня там работа и здесь работа. У меня там друзья и здесь друзья. Разрываюсь между двумя странами, и каждый мой отъезд для нас испытание. Думаешь, легко не видеться неделями, месяцами? В Баку я часто впадаю в депрессию, сердце разрывается от тоски. Но мы, конечно, справимся. Надеюсь, скоро перееду сюда окончательно…»

Он убежден, что ему повезло с будущей женой: Зейнеп самодостаточна, не заражена ревностью, доверяет любимому. «Казалось бы, Зейнеп должна ревновать — у меня столько друзей, подруг, контактов… Все наоборот: я умираю от ревности, тогда как она совершенно спокойна. Созваниваемся как минимум три раза в день, плюс встречаемся по вечерам, если я нахожусь в Стамбуле. Она никогда не спросит, где был и с кем. Я же требую отчета. Это не отсутствие доверия — скорее, боюсь потерять человека, которого искал всю жизнь. Впрочем, я стараюсь сдерживаться, чтобы не донимать Зейнеп своей ревностью…»

Я слушаю моего Друга, мысленно листая нашу с Озаном историю любви. Мой мальчик ревнив. Наверное, именно поэтому он вырвал меня из прошлой жизни. И спас. Во мне же чувство ревности никогда не возникало — может, сказывается разница в возрасте? Одно знаю точно: я до боли скучаю по Озану…

Друг верит в силу любви, преодолевающую любые препятствия: «Саш, разница в возрасте, конечно, тоже препятствие. Ну, это как теория на практике. Основа одна, действия разные. Вы будете вместе, если сможете уберечь свою любовь. Это как подкидывать дрова в костер — огонь готов потухнуть, но ты снова и снова разжигаешь его». Внимательно слушаю. Он моложе, зато мудрее меня. «Ты такой рассудительный. Не планируешь ли книги писать?» Улыбается: «Спасибо, родная. Я стараюсь мыслить трезво, вот и все… А книгу пишу. Правда, она на книгу не похожа. Описываю утраченное время: свой приезд в Стамбул, дружбу с Босфором, обретение Айдынлыг, встречу с Зейнеп…» Меня посещает идея: «Думаю, когда-нибудь я подарю тебе свой Дневник, который веду уже достаточно долго. Я описываю все, что испытываю, в подробностях. Может, ты напишешь по нему книгу? Хотя кому будет интересно нытье русской проститутки?!» — «Не говори ерунды… Дневник свой никому не отдавай. Даже мне. Продолжай писать. Когда-нибудь в старости ты прочтешь написанное как увлекательный роман. Вспомнишь и переосмыслишь». — «Вряд ли захочется вспоминать…» Он сжимает мою руку в своей ладони. Смотрит в глаза. «Почему же? Вспомнишь Озана, меня, Айдынлыг… Соглашайся!» Он смеется и настроен оптимистично: «Уверен, у тебя с твоим мальчиком еще может все получиться. Конечно, если он этого тоже захочет. Но в любом случае и без него ты сможешь жить дальше — ты же „бронированная леди“. Ты сильная. Просто опасайся родни Озана, они могут тебе подпортить жизнь. Скрывайся, пока страсти не улягутся».

Я все еще держу Друга за руку. Когда он говорит, все так упрощается. А может, все и на самом деле совсем не сложно?

50

Скоро он уезжает на две недели — свадьба у двоюродной сестры, юбилей отца, нужно присутствовать… В Стамбул он всегда возвращается радостным, уезжает грустным. Тяжело ему мотаться из одной страны в другую, менять часовые пояса, переводить стрелки «Сейко» на два часа вперед или назад[204]. Устало рассказывает: «Многих работников стамбульского и бакинского аэропортов я знаю по именам. Здороваемся, поздравляем друг друга с праздниками. Раньше многие думали, я занимаюсь челночным бизнесом: всегда покидаю Стамбул с кучей подарков… Веришь, Саша, я устал от билетов, регистраций, взлетов, посадок. Хочется поселиться в одном месте. Уезжать раз в году, летом, в отпуск».

Я наблюдаю за чайками над Босфором. «Завидую. По-белому… У тебя есть возможность выбирать. Когда в Стамбуле холодно, можешь уехать в Египет. Когда в Баку жарко, можешь на денек сорваться в Питер — мой любимый город после Стамбула… Ты, как птица, свободен оказаться там, где хочешь». Он гладит меня по голове как старший брат: «Мы ценим что-то лишь после того, как его теряем. Наверное, все люди, по сути, неблагодарные… Саш, не поддавайся пессимизму. Ты тоже свободна. Твоя свобода немного иная, чем-то похожа на свободу стамбульских чаек. Они не покидают Босфор, потому что преданы проливу. Да и зачем им улетать, если они понимают, что их счастье здесь. И ты его почти нашла. Поверь мне, так везет не многим…»

Я достаю из сумки небольшой зеленый термос с чаем, пластмассовые стаканчики. Открываю коробку свежего пишмание[205]. «Давай-ка лучше чайку попьем, с чабрецом. Ты пьешь такой?» — «А почему нет? Я как раз сегодня не успел выпить кофе. Наливай. Тем более тут и десерт напрашивается…» Бежевые сахарно-пряные нити тают во рту. От чрезмерной сладости спасает горячий чай… Я буду скучать по Другу и Айдынлыг — так привыкла каждое утро встречать с ними. Обучать непослушную Айду командам, расчесывать ее специальной щеткой, целовать в холодный нос. Беседовать с Другом о будущем, слушать забавные истории из его журналистской жизни, дышать с ним вместе вечной свежестью Босфора. Привыкла прощаться с ними, зная, что завтра опять встречу их… Он пишет мне на последней страничке Дневника свой стамбульский и бакинский адреса, диктует городской номер в Баку. «Саш, ты звони в любое время. Или скинь эсэмэску, и я перезвоню сам… Честно говоря, уезжаю не со спокойной душой. Будь осторожна здесь. Дождись, пока страсти улягутся… Десять дней пролетят быстро; а если получится, я приеду раньше». Целую Друга в щеку: «Ты не волнуйся. Теперь мне есть ради кого беречь себя — ради Озана, моего ребеночка, тебя и Айдынлыг… Езжай с Богом и возвращайся скорее». Обнимаемся. Я тереблю Айдынлыг за мордочку и не смотрю в глаза ни ей, ни ему. Это почему-то стало так трудно…

* * *

«Алекса, извини за поздний ответ. Вина во мне, признаюсь честно. Я не знал, что написать… Все минувшие дни старался осмыслить то, что ты мне сообщила… Не знаю, получилось ли… В любом случае решил не тянуть и написать ответ… Я люблю тебя, Алекса. Больше жизни. Хочу быть с тобой больше всего на свете. Мечтаю просыпаться и видеть тебя рядом. По-твоему, как я могу отреагировать на новость о твоей беременности? Я счастлив. Ведь этот ребенок — плод нашей любви, он станет частичкой нас… Если родится мальчик, я научу его играть в футбол. И он станет известнее Бэкхема. Если родится девочка, я научу ее готовить самый лучший имамбайылды в Турции… Сложно писать. Извелся. Я хочу побыть с тобой с глазу на глаз, в тишине… Сегодня говорил с отцом. Планирует отправить меня в Англию — насильно. Учиться в каком-то из тамошних университетов. Разгорелся скандал. Я сказал, что ненавижу их с матерью. В первый раз в жизни он избил меня… Сестра узнала о ребенке. Она говорит, что ты должна пойти на аборт, мол, моя семья не даст нам спокойно жить. Поругался и с ней. Не волнуйся, любимая, из квартиры она не выгонит, я не допущу… Сбегу отсюда на днях. Есть план. Через считаные дни мы будем вместе, потерпи… К тебе просьба: не слушай Гюльшен, если она посоветует аборт. Ни в коем случае. Мы вырастим ребенка общими силами… Я люблю тебя, Алекса. Тебя и нашего ребенка. Береги себя. Целую. Твой Озан».

51

Звонки повторяются с периодичностью в два часа. «Gizli numara»[206]. Мое «efendim»[207] остается без ответа. На том конце провода пустое молчание — без устрашающего дыхания, любых звуков, проникающего напряжения. Прислушиваюсь. Гробовая тишина. Такого не бывает, когда звонят с мобильного: всегда слышны помехи, пусть и незначительные. Злюсь. Нажимаю отбой.

Через сто двадцать минут очередной звонок. Опять молчание. Кто-то издевается надо мной? Выключить мобильный я не могу, вдруг позвонит Озан или Друг из Баку… Набираю 500 — службу поддержки AVEA[208]. Прошу девушку-оператора проследить звонки и определить номер. «Вы сначала обратитесь в полицию с соответствующей жалобой. Они, в свою очередь, обратятся к нам. Тогда мы официально предоставим им распечатку поступающих звонков. Номера, дату, время…»

В ярости бросаю трубку на диван. Через секунду раздается звонок. «Gizli numara». Отвечаю: «Подонок, перестань звонить ко мне! Смелости не хватает заговорить?» Резкий отбой. Вот это да. До этого отсоединялась исключительно я… Звонки не прекращаются вторые сутки. Наверняка поступают из Интернета. Чьих это рук дело? С какой целью? Кто-то из семейки моего мальчика? Вряд ли звонят родители Озана, они не станут играть в такие игрушки. Сразу перейдут к действиям… Но мне все равно страшно подходить к сотовому. Трель мобильного наводит страх. Переключила на режим вибрации. Схожу с ума…

Осень вступает в свои права. Стена из густо-серых туч заслонила озябшее солнце. В Стамбуле второй день льют дожди. То-то радость для правительства, удрученного проблемой нехватки воды. Аллах услышал молитвы турок — наградил осадками. Я не выхожу из дома. По утрам сижу на балконе, вспоминаю прогулки минувших дней. На соседнем стуле — подросший базилик. Оба принимаем воздушные ванны. Очень хочется пойти на набережную, где Айдынлыг временно выгуливает Зейнеп. Нет, лучше воздержусь. Опасаюсь реакции невесты Друга… В вечернее время я прячусь дома. Вплотную задвигаю шторы, запираю крепко дверь. Завариваю кофе, смотрю телевизор. Нужно отвлечься. Время от времени выглядываю в дверной глазок.

Страшно. Кажется, будто на лестничной площадке затаился убийца с мобильным в руках. Алекса, успокойся!!! Поменьше триллеров и забудь о звонках. Может, это какой-нибудь озабоченный подросток страдает… Сейчас вот закончу писать, пойду почищу аквариум Хаяль. Совсем я забросила бедную малышку… Черт, вибрирует телефон… «Gizli numara»… Опять… О Боже…

* * *

…Я не принюхиваюсь к запахам в салоне автомобиля. Не приглядываюсь к ее внешнему виду или к застывшей спине ее шофера. Не вникаю в суть сказанных ею слов. Оглохла. Взгляд примерз к каплям дождя, стекающим по затемненному окну машины. Одна только мысль: я буду защищать ребенка, сердечко которого бьется рядом с моим сердцем. Я отгорожу сына от наступающих тварей. Они мечтают о смерти моего малыша. Они подталкивают меня убить ребенка. Собственно для этого Гюльшен вызвала меня на разговор…

Черная машина притормозила рядом, когда я шла к маркету. Дверь открылась. Гюльшен. Отодвинулась на левую сторону заднего сиденья: «Садись». Зачем я села? Она завела разговор издалека — на тему возрастов, любви, разлуки. Начала романтично, закончила жестко: «Я договорилась со знакомым врачом. Завтра он ждет тебя. Все оплачено».

Я прикинулась дурочкой: «Гюльшен, какая же ты нетерпеливая тетя! Пол еще рано определять…» И тут она взбесилась. «Алекса, ты ищешь проблемы?! Избавься от ребенка, пока не поздно. Живи спокойно. Мой брат — тебе не пара. У него молоко на губах не обсохло, а ты…» Я молчу, стараюсь изобразить на лице безразличие. Внутри — ураган. С удовольствием плюнула бы в лицо сестре Озана, хлопнула бы дверью, выскочив наружу и навсегда забыв их всех. Но я не могу так поступить. Зависима от Гюльшен. Мне нужно жилье. «Гюльшен, я готова воевать с твоей родней ради моего малыша. Он мне дороже всех. Дороже твоего брата. Дороже себя самой. Забудьте все об аборте… В любом случае спасибо за беспокойство. Я могу идти?» Она вытаскивает сигарету — шофер мгновенно подсовывает зажигалку. Гюльшен некрасиво выпускает дым через нос: «Пусть будет так… Ты скоро пожалеешь. Не говори, что я тебя не предупреждала…» — «Гюльшен, я не могу понять — ты угрожаешь от своего имени или от имени своей семьи?» Она нажимает на кнопку, приспускает окно. Дождь не утихает. Щелчком выбрасывает в окно недокуренную сигарету. Извлекает из сумки бордовый флакон «Эскада» и неспешно обрызгивает себя. «Милочка, если бы я решила тебе угрожать, то для начала прогнала бы из квартиры… Честно скажу — ты мне симпатична. Кроме того, я очень люблю брата. Не хочу, чтобы он страдал». Я киваю. Открываю дверь. Выхожу… В магазин идти расхотелось. Раскрываю зонтик. Дождь — не просто небесная вода. Я думаю, дождь — это всегда какой-то знак…

52

… В толпе прохожих мне мерещатся знакомые лица. Джемаль, Зия, Левент… Те, кого меньше всего хочу встретить. На днях по дороге домой прошла мимо полноватого мужчины с разросшейся бородкой. Он угрюмо посмотрел на меня. Я отвернулась. На мгновение показалось, что передо мной Джемаль. Украдкой взглянула снова: нет, на моего бывшего сутенера не похож… Почему прошлое меня не отпускает? Хожу по малолюдным улицам — из-за страха встретить кого-то из той жизни. Кажется, за мной следуют тени прошлого. Хихикают над Алексой, шепчутся, обсуждают мои поступки.

Я не стесняюсь прошлого, я просто боюсь. Беременность одарила меня не только сентиментальностью, но и разъедающей тревогой. Беспокоюсь не за себя — за малыша. Что бы я ни делала, все равно парусник оптимизма разбивается о скалы реальности. Я одна в многомиллионном городе. Рядом нет ни Озана, ни Друга. Хорошо хоть Босфор есть… Будто сижу на бомбе замедленного действия. Еще чуть-чуть и произойдет взрыв. Паникую, хотя конкретной причины для переживаний нет. Есть только десятки малоприятных обстоятельств, объединившихся в одну большую причину. В некогда умиротворяющем Ортакёе я вижу теперь вражеское логово. Вижу угрозу во всем — в скрипе двери, в шуме на лестничной площадке, в бегающих глазах продавца в местном магазине. Я убегаю ото всех. Прячусь дома. Спокойствие нахожу в закрытом пространстве.

Что со мной творится? Расшатались нервы? Бунтует интуиция? Глупые предчувствия? Надо созвониться с врачом, пусть назначит успокоительное. С завтрашнего дня перехожу на мятный чай. Вычитала в «Elle», что он здорово помогает при нервных расстройствах… Жду возращения Озана. Уверена, он скоро постучится в дверь. И мы забудем этот кошмар, снова будем любить друг друга, готовить восточные вкусности. Снова будем жить общей надеждой. Двоим легче, чем одному. Озан появится — и мои страхи рассеются. Ортакёй вновь станет нашим райским островком… Сейчас как никогда нуждаюсь в любви моего мальчика, сейчас как никогда наплевать на наши различия. С нетерпением ждем нашего малыша — самый главный символ нашей любви. Он важнее всех возрастов, статусов, происхождений.

…Теперь, когда на Стамбул опускается ночь, я мечусь, как напуганная ящерица. Я ненавижу ночь. В светлое время суток комфортнее: ясно видишь окружающих, легче заметить врагов, вычислить их в общем потоке. Я яростно защищаюсь от безжалостного мира… Звонки по-прежнему не прекращаются. Правда, изменилась периодичность. Реже беспокоит днем. Чаще звонит ночью. Сволочь, унюхал мой страх перед темнотой. Продолжается безжизненное молчание. Номер, как всегда, скрытый… Нападающий не должен уловить панику жертвы, иначе его азарт разыграется. Напоминала себе об этом, когда вслушивалась в молчание на линии. Но вчера не сдержалась: закричала, обматерила, прокляла. На том конце провода нажали отбой. Испугался он или не переносит женские слезы?..

Страх усиливается, когда держишь его в себе. С кем мне поделиться, кроме Босфора? Он-то, бедняга, слушает, вникает, поддерживает… Сегодня набрала Другу. Подсчитала время, позвонив в пять вечера по бакинскому времени. Он поднял трубку. Теплые нотки в голосе Друга мгновенно согрели мое истомленное переживаниями сердце. Я начала неоригинально: «Привет! Как дела?» Узнал сразу и обрадовался: «Саш! Ну ты так чувствуешь… Вот сейчас одевался на свадьбу и подумал — как вернусь с гулянки, сразу наберу „бронированной леди“. Знаю ведь, что ты поздно ложишься… Рад слышать. Скучаю…» — «…по Стамбулу?» — «…да по тебе, зараза!» Я не выдержала, зарыдала. Выплакивала накопившуюся боль. Он слушал, время от времени произносил: «Будь сильной, Саш. Ради ребенка». Слезы опустошили меня. Мне показалось, что мы снова на набережной. Рядом резвится Айдынлыг. Перед нами раскинулся Босфор в компании любопытных подружек-чаек…

После этого разговора я успокоилась. Воодушевилась. Он приедет на три дня раньше — отец отказался праздновать юбилей на широкую ногу. Будет широкая вечеринка в ресторане и все. «Честно говоря, обрадовался — вернусь в Стамбул пораньше. Соскучился по Зейнеп, тебе, Айдынлыг. По Босфору. Передавай ему большой привет и не вешай нос, слышишь?» Я не рассказала Другу о пугающих звонках. Зачем портить настроение перед свадьбой сестры? Приедет, расскажу…

53

Консьерж постучался рано утром, я только проснулась. Сидела в пижаме на кровати. Кормила Хаяль листиком салата. Услышав стук, ринулась в прихожую — чуть не поскользнулась на бегу. Вовремя уцепилась за дверную раму. Заглянула в глазок. Надеялась увидеть Озана… Вместо него передо дверью стоял лопоухий и лупоглазый консьерж. Жутко раздражает. Он всегда пристально наблюдает за мной, но почти не разговаривает. Молчит, глазеет, ехидно улыбается, обнажая кривые зубы. Интересно, какой у него голос? Он ведь произносил несколько фраз, передавая письмо от Озана. Кажется, скрипуче-писклявый…

Разочарованная, открываю дверь. Он заглядывает в квартиру. Интересуется жизнью новой жительницы дома. А вот фиг ты увидишь что-то! Я стремительно шагаю на лестничную площадку, захлопываю за собой дверь: «Слушаю вас». Говорю жестко, хотя сама трясусь от страха. Вдруг консьерж — маньяк?! «Доброе утро… Вот… На ваше имя в восемь утра… письмо… принесли», — протягивает мне белый конверт. На нем ручкой написано: «Sen tercihini yapt n, orospu»[209]. Меня прошибает пот, в глазах темнеет. «Кто принес?!» — «Один высокий парень, красивый…» — «Какого возраста?» — «Не знаю… Не знаю… Т-тридцать. Может б-быть…» Консьерж заикается, его большой лоб покрывается капельками пота. Нервничает или врет?.. Я запихиваю конверт в карман пижамы, захожу в квартиру. Сползаю по двери на пол. Страшно.

Что там внутри? Письмо? От кого оно может быть, с такой-то надписью? Бенал? Джемаль? Левент? Гюльшен?… или Озан?!. Разрываю конверт. Исписанный лист бумаги. Знакомый почерк. Читаю. Текст на турецком. «…Я волновалась, любимый. Беспокоилась. В голову лезли всякие мысли. Главное, ты жив, здоров. Остальное преодолеем. Согласен?.. Озан, я была у врача. Я беременна. Ношу под сердцем твоего…» — черт, это же мое письмо. Посылала его через Гюльшен больше двух недель назад. Кто отправил его обратно? Письмо выкрали у моего мальчика? Наверняка уже вся чертова семейка в курсе моей беременности… Выхожу на балкон. Не хватает воздуха. Падаю на стул. Подозрений сотни. Интуиция подсказывает, что к этому причастна Гюльшен. Неужели это ее рук дело? Она же на днях признавалась в симпатии ко мне, советовала беречься… Эх, Алекса, наивная душа… Хватить верить людям… А может, это проделки Бенал? Может быть, Озан сбежал, вот она и взбесилась… Позвоню Гюльшен. Выясню все. Надоело теряться в догадках…

* * *

…Маленький парк напротив дома. Через дорогу. Она слегка раскачивается на качелях и смотрит на мой балкон остекленевшим взглядом. На ней легкое пальтишко цвета вареной сгущенки. Взъерошенные волосы. На ногах светло-коричневые колготки, черные босоножки. Странная женщина лет сорока. Третий день появляется в парке в дневное время. Когда я выхожу на балкон, наши взгляды встречаются. Мне становится не по себе. Что-то пугает в ее глазах. Они словно высохшие… В первый день я не обратила на нее внимания — подумала, какая-нибудь сумасшедшая. Однако позавчера на улице увидела эту женщину мирно болтающей по сотовому. Внятная речь. Вкрадчивый голос. Отличный турецкий. Я как раз проходила рядом, когда она оживленно объяснялась по телефону, спрятавшись в переулке. И подслушала. Она что-то кому-то обещала, умоляя немного потерпеть. Не рискнула подойти к ней — а что сказать? «Зачем вы пялитесь на мой балкон?» Или «Почему вы ходите в дождливую погоду в босоножках?» Сейчас жалею, что тогда не подошла. Вот она опять смотрит на меня. Машет рукой… Да что происходит?!

* * *

…Вместо нее отвечает кто-то манерный. Вроде парень. Представляется менеджером. Прошу позвать Гюльшен. «А кто беспокоит?» Беспокоит! Решила сдерзить: «Звонит мама ее будущего племянника… Алекса». Минутное молчание. Слышу хриплый женский голос, кажется, Гюльшен. Снова заговаривает менеджер: «Гюльшен-ханым не может с вами поговорить. Находится на студии, записывается. Я все ей передам. Она вам перезвонит, если сочтет нужным. Всего хорошего!» Сестра Озана явно не захотела со мной говорить. Почему? Из-за того, что я отказалась от аборта, или из-за присланного письма? Честно говоря, я особенно не переживаю — сейчас важнее возвращение Озана. Когда он появится, нам нужно бежать отсюда. Оставаться в Ортакёе слишком рискованно.

Думаю, Гюльшен сообщит (если уже не сообщила) родителям о моем местонахождении. Нагрянут, заберут Озана, сдадут меня полиции… Так. Нельзя терять время. Пора собирать вещи. Попытаюсь вместить все необходимое в одну спортивную сумку, больше взять не смогу. Придется оставить базилик, жаль. Нет. Так поступать с символом нашей любви нельзя. Унесу растение без горшка, потом пересажу… Но куда мы пойдем с моим мальчиком? Где найдем квартиру? Надеюсь, у Озана найдутся знакомые. Надеюсь, помогут… Изводит один вопрос: что делать, если Озан не появится? Тогда мне придется бежать одной? Выхода нет… Дневник продолжаю вести. Иначе задохнусь от переживаний…

54

…Она стояла недалеко от входа в подъезд. Ждала, пока я выйду на улицу. Почему не попросила консьержа вызвать меня? Сегодня она выглядела жалкой. Цвет плаща потемнел, мокрые волосы слиплись, по лицу текут капли воды — со вчерашней ночи моросит дождь. В такую плачущую погоду я не вышла бы из дому, если бы не лекарства, прописанные гинекологом. Ведь мне предстоит переезд. Кто знает, смогу ли я в ближайшее время найти необходимые таблетки…

Только я вышла из подъезда, как женщина из парка резко сдвинулась с места. Не поздоровалась. Взяла за руку, зашагала рядом, прячась под зонтиком. Я спокойно продолжала идти, не обращая внимания на странную попутчицу. Сейчас она что-то мне сообщит. В конце концов я должна узнать, зачем она меня преследует. До аптеки семь-восемь минут ходьбы. Она бормочет: «Тебе угрожает опасность… Беги… Беги, слышишь?» Крепче сжимает руку. Напряжение передается и мне. Молчу — пусть выскажется до конца. Улицы пустые. Мокрые машины спешат в разных направлениях. «…Время пошло… Оно истекает… Спаси себя, разбей часы… Пожертвуй сердцем… Пожертвуй сердцем!» Ее голос изменился, стал более властным, глубоким. «Не жди… Не верь… Отпусти… Ворон улетел туда, где жар-птицам не место… Не лети за ним…» Что за чушь она несет? Куда бежать? Какой ворон улетел? Я останавливаюсь около того самого парка. Поворачиваю голову. Смотрю на нее. Отхожу на шаг. Она смотрит куда-то вперед, бубнит себе под нос. Прислушиваюсь. «…Время проходит… Мало времени… Пора бежать… Сердце не спасти… Все решено… Александра, спасайся…» Дрожь пробегает по телу. Откуда она узнала мое имя? От кого нужно спасаться? Я хватаю женщину за плечи, слегка встряхиваю. Зонтик падает из рук. Сейчас она мне все расскажет. Я ору: «Кто ты? Кто тебя подослал?» Шум усилившегося дождя заглушает мой голос. Она продолжает бубнить. «Слышишь меня?! Эй, слышишь?!» Внезапно она успокаивается. Глаза оживают. Голос смягчается. И заговаривает на русском языке: «Лида прислала. Твоя мать».

Я обмираю. Кружится голова. Тошнит. Ее послала мама? Не может быть. В шоке сажусь на скамейку. И вдруг замечаю на ногах у женщины старые туфли красного цвета. В голове оживает история Друга об ортакёевской ясновидящей из потустороннего мира. Поднимаю голову. Женщина испарилась. Ее нигде нет! Лишь на мокрой земле валяется пара красных туфель…

55

…Послезавтра покидаю Ортакёй. Утром, как проснусь, вызову такси, сдам консьержу ключи.

Попрощаюсь с незабываемым видом из окна, со старыми киноафишами на стенах, с ванильной атмосферой полюбившейся квартиры. Дальше здесь опасно находиться. Конец одному из волшебных периодов жизни… Планировала съехать уже завтра, но передумала. Во мне живет надежда, что Озан вот-вот появится. Целыми днями прислушиваюсь к шуму на лестничной площадке.

Жду моего мальчика. Может, я все еще смотрю на мир сквозь розовые очки? Может быть. Верю в нашу любовь…

Подожду его последние двадцать четыре часа, а потом уеду. Иначе поступить не могу, забочусь о безопасности малыша. Мобильный будет включен. Надеюсь, он позвонит, как только окажется на свободе… Первые пару недель поживу в каком-нибудь недорогом отеле, подальше отсюда. В азиатской части Стамбула. Выбрала Кадыкёй, там спокойно. Завтра съезжу в этот район на пароме или на автобусе, поищу гостиницу подешевле… После переезда в Кадыкёй отправлюсь на поиски работы. Иначе скоро останусь без куруша… Не знаю, как дальше сложится жизнь…

Меньше чем через неделю приедет Друг. Наверное, он поможет мне устроиться. Начну работать, сниму квартирку. Пусть Хаяль тоже переедет в новый аквариум. Еще наполню кухонный шкафчик специями, куплю керамические кружки необычных расцветок, выберу для сыночка желто-зеленую коляску-трансформер. Я буду счастливой. Я верю в это… Вещи уже собрала. Базилик решила не бросать — увезу растение в горшочке. Пусть наполняет мои будни своим ароматом: вычитала на днях, что беременным полезен базилик — уменьшает вероятность преждевременных родов.

Звонить Другу сейчас не стану. Перееду в Кадыкёй, оттуда и позвоню. Что касается Гюльшен, то ей, как и Джемалю, я напишу небольшое письмецо. Поблагодарю, пожелаю успехов в творчестве… Ладно, пойду спать. Завтра тяжелый день. Буду искать гостиницу, а потом прогуляюсь по Искеле мейданы. Послушаю вечерний азан, доносящийся из двухминаретной ортакёевской мечети. Обязательно поужинаю в маленьком рыбном ресторанчике. Тяжело прощаться…

56

…Я плаваю в красном море. На поверхности оно алое. Будто нырнула в коктейль из молодой крови, соленой воды и пресных водорослей. На мне черное шифоновое платье, у меня стрижка «под мальчика», а в животе зияет черная дыра. Не понимаю, как она появилась. Боли нет. Прикасаюсь рукой к обнажившимся внутренностям — все органы словно высохли. Странно. Смотрю на пальцы. Они такие же белые. Не запачканы кровью… Такое чувство, будто в животе что-то было и вышло из меня через развязавшийся пупок. Вспоминаю. Может, я была беременной? Нет, не была. Может, я похудела, избавившись от килограммов лишнего жира? Нет, не то. Я никогда не была толстой… Забываю о животе, когда замечаю проплывающих дельфинов. Обожаю! Самые искренние, душевные создания. Хочу подплыть к ним ближе, но что-то отталкивает. Приглядываюсь. Становится страшно — дельфины иссиня-черные. Они совсем не добродушные, а злобные и агрессивные. Боюсь приблизиться…

В панике оглядываюсь вокруг. Все окружающее сливается в один черно-синий туман. Я не хочу здесь находиться. Как я вообще оказалась в этом красном море? Где синева Босфора? Почему дельфины так обозлены? Где их чарующе голубой цвет? Всплываю на поверхность с надеждой увидеть родной Стамбул, но там все изменилось. Исчезли подвесной мост над Босфором, десятки мечетей с устремленными ввысь минаретами, живописные набережные, переполненные любопытными туристами… Куда делся мой Стамбул? Вместо него сейчас одинокие руины, заросшие потемневшим мхом. Я зову на помощь. Никто не откликается. Вокруг — ни единой живой души. Плыву к берегу. Ищу глазами Долма-бахче[210]. Величественный дворец тоже исчез, как и магнолии, украшающие его сады. Слезы застилают глаза. По мере приближения к берегу я замечаю наполовину затонувшие паромы, некогда служившие жителям города контрастов. Сил видеть этот кошмар больше нет. Я погружаюсь на глубину и кричу изо всех сил от тоски по Стамбулу. Рот, пищевод, желудок, легкие наполняются морской водой. Не задыхаюсь. Неужели я так же мертва, как тот город наверху? Бью себя до крови, щипаю до синяков, засовываю руку в черную дыру живота. Надо нащупать сердце — проверить, бьется ли оно. Рука не дотягивается. Я хочу умереть, чтобы не жить так. Но как убить себя, если я уже мертва?..

…Комната без окон. Стены покрашены красной масляной краской. Под ногами ковер алого цвета. Я — одна. Голая. С той же дырой в животе. Как здесь очутилась, не знаю. Комната почти пустая, только в центре стоит голубая колыбель, накрытая бежевым платком. Слышу сопение ребенка. Он (или она?) спит. Я стараюсь не шуметь — тихо сажусь на корточки, обхватываю колени руками. Ужасно холодно. Дыханием согреваю руки, массирую заледеневшие ноги. Как ребенок спит в таком холоде? Спокойно дышит, не капризничает. Как будто отсыпается на всю грядущую жизнь. Мне хочется подойти, вытащить малыша из колыбели. Прижать к себе. Согреться теплом друг друга. Но я не хочу тревожить его. Так сладко спит… Стараюсь заснуть и от холода не могу сомкнуть глаза. Мозг вовсю работает, придумывает варианты исхода. Инстинкт самосохранения. Я должна покинуть комнату… Ненавижу красный цвет — такой тревожный, резкий, бунтующий. Я предпочитаю спокойные — бежевый, голубой, кремовый… Хочу вспомнить прошлое. Кто я такая? Где жила, с кем? Помню, что последние годы находилась в Стамбуле. А до этого? Как очутилась в красной комнате? Чей ребенок спит в колыбели? Перелистываю страницы книги прошлого. Чистые, белые. Ни одного слова. Зато на обложке надпись жирным фломастером. «Дневник С.» Что такое эта С.? Светлана, Селим, Сергей, Седа? Не знаю…

Встаю на ноги. Стучу кулаками об стены. Безрезультатно. Вдруг ребенок начинает хныкать. Я разбудила или он проснулся от холода? Спустя минуту уже истошно кричит. Я теряюсь. Кажется, нужно покачать малыша на руках, но стена непонятного страха вырастает между мной и колыбелью. Никогда не держала грудного ребенка. А вдруг уроню? Наконец нахожу в себе силы подойти к колыбельке. Из-за волнения забываю о холоде. Поднимаю платок. Шок. Ребенка нет. Кроватка пустая. Кто же тогда плакал? Я кутаюсь в платок. Прижимаюсь к колыбели телом, чтобы согреться. Внезапно в области живота теплеет. Но что это? Я смотрю вниз, из моего влагалища течет кровь. По ногам. Две тоненькие струйки. Появляется боль в пояснице. Я падаю. Умираю?.. Зову Аллаха. Молю о помощи. Открываю глаза. Хочу увидеть коридор солнечного света. Он должен появиться откуда-то сверху. Но не появляется. Какая же я дура! Такое бывает в фильмах, но не в реальности. Мне нужна помощь. Ради Бога…

57

…Сижу перед телевизором. Блеклые краски. Кто-то чересчур убавил цвет. Наблюдаю за действием на экране: небрежная съемка, кажется, любительской камерой. В центре кадра симпатичный смуглый мальчишка лет восемнадцать-двадцать. Горящие карие глаза, добрая улыбка, почти незаметная черная родинка на правой щеке. Улыбается в камеру, посылает воздушный поцелуй. Я не могу отвести взгляд: очень знакомое лицо, которое, кажется, запечатлено на многих фотографиях моей памяти. Очень родные губы, которые, кажется, не раз блуждали по моему телу. Смотрю на его пальцы. Длинные, чувственные. Во мне пробуждается дурманящее желание. Медленно кладу руку на грудь, чтобы никто не заметил. Сжимаю между двумя пальцами выпуклый сосок. Свожу ноги. Хочется громко дышать. Хочется выгнуться. Нельзя. За мной наблюдают. Кто и откуда? Я не знаю…

Перевожу взгляд на тумбочку под телевизором, чтобы отвлечься. Через пару минут приятное оцепенение проходит. Мальчишка по-прежнему в кадре. У него мягкий волнующий голос. Отменный турецкий. Камера отдаляется от него, теперь он виден в полный рост. Свободная льняная майка навыпуск. Широкие плечи. Спущенные на бедра джинсы. Сейчас в руках он держит что-то завернутое в розовое одеяло. На уголке вышито «My lovely baby»[211]. Младенец. Вот из одеяла выглядывают беленькая головка в чепчике, маленькие ручки, чуть кривоватые ножки в малиновых пинетках с завязочками. Внутри меня оживает боль. Мальчишка подносит малыша к камере. Крупный план. Это же мой ребеночек! Я его так долго искала. Я его так долго ждала. Встаю с железного стула, падаю на колени перед телевизором. Прикасаюсь рукой к экрану. Глажу щечки малыша. Хочу взять на руки. Между нами толстое стекло. Бью кулаками по экрану телевизора. Я должна вернуть своего ребенка. Ребенок не должен оставаться у того мальчишки. Он еще слишком юн, он не сможет правильно ухаживать за младенцем. Он не будет просыпаться по ночам, когда у сынишки будут резаться зубки. «Отдай мне его! Отдай…» — шепчу я. Мальчишка не слышит. Отходит от камеры, счастливо улыбаясь. Направляется к двери. Черт, он уходит! О боже, кто-нибудь, задержите его! Сильнее бью по экрану. Рыдаю. Мальчишка тем временем скрывается за дверью. Все. Комната пуста. Наконец-то экран покрывается трещинами. Вспышка. Искры. Телевизор отключается. Я задыхаюсь. Из меня все еще течет кровь. Почему Аллах наказывает меня такой мучительно-долгой смертью?..

* * *

…Воняет лекарствами. С трудом раскрываю глаза. Белый потолок без люстры. Ноющая боль внизу живота. Силы иссякли. Где я нахожусь? Осторожно двигаю головой. Стараюсь рассмотреть окружающую обстановку. Большое закрытое окно. Сквозь жалюзи пробивается солнечный свет. В комнате все белое. Других цветов нет. Даже ручка двери светлая. Рядом с моей кроватью стоит табурет, на нем сидит ухоженная девушка. Блондинка в сиреневом платье. Она читает книгу. «Орландо» Вирджинии Вулф. Сосредоточена на романе и не заметила моего пробуждения. Внезапно тишину в комнате разрезает заливистая мелодия. Звонит чей-то мобильник. Уж точно не мой. А вообще есть ли он у меня? Блондинка откладывает книгу. Я закрываю глаза. Она отвечает на звонок на турецком. Значит, я нахожусь в Турции. Надеюсь, любимому городу вернули прежний облик. Или, может, руины мне приснились? Пусть реальность окажется сном… «Нет, мама… Перестань во всем винить меня… Нет, я ее не прятала… И ключи не давала… Мам, прекрати… Надоели твои упреки… Кроме себя никого не любишь… Я тебе всем обязана? Нет уж. Вот здесь поосторожнее… Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не можешь жить своей жизнью… И хватит все решать за Озана…» В ярости захлопывает крышку сотового. Книга падает на пол. Несколько минут молчит. Потом, судя по звукам, достает пачку сигарет. Чиркает зажигалкой. Резко встает и выходит из комнаты. Видимо, здесь запрещено курить. Значит, я в больнице. По какой причине? Кто эта девушка? Кто-то стер мою память. Кто-то нажал на кнопку erase all[212], чтобы я забыла обо всем. Голова совершенно пуста. Открываю глаза. Напрягаюсь. Я должна вспомнить хоть что-нибудь из своей жизни. Уверена в одном: я приехала в Стамбул из какой-то дальней страны. И еще помню забавные пинетки на ногах кого-то ребенка. Всё. В настоящем сохранились два кусочка от ткани прошлого…

Блондинка возвращается не одна. Слышу мужской голос: «В принципе состояние удовлетворительное. Здесь больше психологические травмы, нежели физические. Сейчас она выходит из комы. Не знаю, в каком состоянии она проснется. Будем ждать…» Девушка просит врача соблюдать анонимность. «Не волнуйтесь. Вы же знаете, как руководство нашей клиники относится к вам и к вашей семье». Врач выходит. Спустя несколько минут уходит блондинка. Я остаюсь одна. Не могу уснуть. Я все обязательно вспомню…

58

…Я жива. Мой ребенок умер во мне. От ударов чужих рук, ног. Крошечное сердечко остановилось там же, где забилось впервые. Я хотела умереть вместе с ним. Передумала на краю пропасти, осознала бессмысленность поступка. Ведь мой сыночек попал в рай. Туда, куда меня не пустят. Я-то когда-нибудь окажусь в аду…

…Я жива. Чтобы осознать смысл жизни, нужно столкнуться со смертью лицом к лицу. Столкнуться и воротиться обратно. Я узнала смерть, вернулась к жизни и поняла, что жизнь не обладает смыслом. Жизнь — как длинное бесконечное шоссе. Цели придумывают люди. Нужно же им чем-то объяснить свое существование. Хотя тут и объяснять нечего: нужно просто жить. Идти по тому самому шоссе мимо целей, смыслов, постижений. Все банально. Люди привыкли усложнять…

…Я жива. У меня нет желания мстить, надежды и веры. Нет желания искать справедливости. Так комфортнее. Без веры. Без боли. Без радости, грусти. Я не верю в людей. Разочаровалась без побочного эффекта — ненависти… Меня спасло от смерти порождение того же человека, который заказал нашу смерть — мою и сына. Гюльшен примчалась сразу после звонка консьержа, обнаружившего меня недалеко от ортакёевского дома. Она подобрала меня — избитую, окровавленную, с мертвым ребенком внутри — и отвезла в больницу. Все оплатила, выходила, поставила на ноги. Разрешила пожить в своем маленьком домике в Диярбакыре[213]. О нем не знает никто, кроме Гюльшен. Здесь она изредка отдыхает от ритма мегаполиса… Когда мы беседовали в последний раз, я сказала ей «спасибо», а она промолчала. Попрощалась, повесив трубку. Как-то в больнице Гюльшен призналась, что ей стыдно за мать, брата, отца: «Я всегда была гадким утенком в семье. А сейчас, поверь мне, горжусь этим»…

…Я жива. Об Озане не вспоминаю. Любовь умерла вместе с моим ребенком. Гюльшен тоже о брате не заговаривает, лишь однажды обмолвилась, что он уехал на учебу в Европу. Как выяснилось, никто его не заставлял. Он улетел в тот вечер, когда Алексу избивали три парня, подосланные Бенал. Им не нужна была моя смерть. Им нужна была смерть моего ребенка…

…Я жива. Нет планов, замыслов, стремлений. Живу в уютном каменном домике без телефона. У меня маленький огород: выращиваю баклажаны, виноград, помидоры, арбузы. Завела кошку. Точнее, она сама пришла — развалилась у порога, заснула. Я назвала ее Мястан. Кстати, она прекрасно поладила с Хаяль. Теперь нас трое… Повезло мне и с соседкой — пожилая вдова Сузан-абла, живущая в соседнем домике, научила меня жить в деревне. Сажать, выращивать, консервировать. Вечера мы проводим вместе. Завариваем чай, открываем баночку арбузного варенья, курим крепкий табак. Я о себе ничего не рассказываю. Она ничего не спрашивает. Разговоры исключительно о настоящем…

…Я жива. Полтора месяца назад устроилась на работу в местное почтовое отделение. Благодаря Сузан-абле. Она договорилась со знакомой-начальницей, чтобы та взяла меня без оформления документов. У меня легкая работа — разношу письма. Платят мало, но на оплату коммунальных услуг и немного на еду хватает. Каждый день, исключая выходные, в восемь утра я иду за корреспонденцией. Приношу людям хорошие или плохие вести. До обеда завершаю раздачу. Сама никаких вестей не жду…

… Я жива. Не скучаю по Стамбулу, хотя по-прежнему его люблю. Больше всего тоскую по Босфору. Иногда слышу крики босфорских чаек, это никак не объяснить. Наверное, между мной и Босфором сохранилась волшебная связь… Я не вернусь в город контрастов. Слишком много воспоминаний. А если вдруг и вернусь, то просто-напросто не смогу сориентироваться. Хотя прошло всего пять месяцев после моего отъезда, я уже не помню ни улиц, ни районов Стамбула. Может, заставила себя забыть?..

…Я жива. Отпустила прошлое и не заметила как. Защитная реакция психики? Если бы не отпустила, то погибла бы под его обломками. Теперь во мне пустота. Чувства высохли, эмоции раскрошились, обиды потрескались. Ничего не чувствую. Из-за внутренней пустоты мне постоянно холодно, руки мерзнут даже в теплую погоду…

…Я жива. Но перестала видеть сны. Они ушли вместе с прошлым. Мои сны сейчас — это реальность. Чтобы увидеть сон, не нужно засыпать, стоит оглядеться вокруг… Скучаю по снам, хочу увидеть в них сыночка, услышать биение маленького сердечка. Аллах бережет. Знает, что если во сне увижу своего малыша, то не захочу просыпаться…

…Я жива. Дописываю последнюю страницу Дневника. Вернулась к нему два дня назад. Решила поставить окончательную точку. Предыдущие две записи сделала со слезами на глазах. Хотела вспомнить пережитое в больнице. Вспомнить, чтобы отпустить. Отпускаю… Завтра утром отправлю Дневник Другу, в Стамбул. Подарю ему все, я же обещала. Может, когда-нибудь из моих записей он сделает книгу. Только к Другу у меня одна просьба. Если эта книга будет, то пусть она закончится следующими словами:

«Все вышеизложенное является вымыслом. Любые совпадения случайны».

От автора

Этот роман стал для меня сродни затяжной болезни. Сложно было проживать его строки как реальные события. С каждой главой я все больше уважал Сашу, восхищался ее волей, силой… Мне посчастливилось знать ее в жизни. Ближе к концу своего дневника она рассказывает обо мне. Надо признаться, я планировал сократить эти эпизоды: слишком уж положительным выгляжу в ее описаниях. Детское смущение овладевало мной всякий раз при чтении «наших» глав. И все-таки решил оставить их: пусть все будет так, как было на самом деле… Мы много общались с Сашей, меня иногда поражали ее мысли. Я старался больше запомнить и часто, по возвращении домой, записывал сказанное. Этими записками взял на себя смелость дополнить текст: мне кажется, это делает Сашу еще искреннее и естественнее…

Что касается самой работы над романом, то она, как я уже говорил, протекала тяжело. Одно дело выдумать героиню и по своей воле решить ее судьбу. Другое дело писать о реальном человеке — друге, судьбу которого считаешь несправедливой. И изменить что-либо ты не в силах… Часть Сашиного дневника была написана на турецком языке — многие записи перевел или переписал заново. Некоторые фразы сохранил на турецком. К примеру, эсэмэски Озана…

Сегодня, когда роман завершен, хочу выразить благодарность, прежде всего, моей маме Сарие. Она поддерживала меня, не позволяла падать духом и выслушивала мои бесконечные сомнения. И еще я признателен моим издателям: благодаря им смог сделать немного больше того, на что был способен.

…До сих пор ищу Сашу. Пару раз ездил в Диярбакыр, без успеха. Скорее всего, она поменяла имя. Я пытался связаться с Гюльшен, но она отказывается со мной говорить. Надеюсь, что эта книга когда-нибудь попадет в руки Саши и она снова появится, как раньше, на ортакёевской набережной. И мы будем гулять с Айдой, лакомиться пишмание, пить чай из термоса… А пока, Саш, выполняю твою просьбу:

«Все вышеизложенное является вымыслом.

Любые совпадения случайны».

Любовь со дна Босфора

Роман

Тому, кто не влюблен, жизнь — не жизнь.

Назым Хикмет

Если вы чувствуете себя счастливым, не анализируйте вашего счастья. Это было бы все равно что раздробить красивую бабочку для того, чтобы лучше видеть ее красоту.

Паоло Мантегацца

Давайте не будем принимать на веру, что жизнь полнее проявляется в том, что принято считать большим, чем в том, что принято считать малым.

Вирджиния Вулф

Я люблю тебя тоже…

Всем отчаявшимся посвящаю.

С благодарностью отцу, маме и брату

Пролог

За три месяца до описываемых событий

…Провожает в аэропорту. Надела темные очки. «Глаза чешутся от солнца. Аллергия…» На самом деле — скрывает слезы. Какой бы сильной ни была женщина, она имеет право на слабости… Прячу эмоции. Говорю звонче, беспрерывно курю. Сигареты отвлекают. Хорошая мина при плохой игре. Тем временем нутро обжигает боль расставания. Не хочу уезжать. Не хочу покидать Стамбул. Выбора нет: я — гражданин другой страны. Скоро все изменится…

Время прощания. «Милая, подожди чуть-чуть и будешь встречать меня здесь. Каких-то несколько недель… Но что значит время? Преодолеем все. Вместе навсегда… Не забывай». Опускает голову. «Я знаю. Я помню. Я буду ждать. Все-все, не буду плакать. Удачи и… будь осторожен с баклавой, чтобы сироп не вытек». Не смотрит в глаза. «Иди, я прошу, иди…» Ухожу. Неуверенным шагом. Надо идти. Если остановлюсь, сорвусь. До недоступной для провожающих зоны два шага. Еще пару секунд… Стук каблучков за спиной. Оборачиваюсь. Зейнеп подбегает ко мне, прижимается изо всех сил: «Прошу, возвращайся скорее…» Целую любимую. Из-под ее очков бегут слезы…

* * *

Натянутая пружина верности может ослабеть в любой миг. Какой бы крепкой ни была. Тогда мостик любви через реку времени разрушится, отколовшиеся камни былой веры унесет потоком. Туда, где любовь сменяется отчаянием… Любящие сердца выдержат разлуку только с помощью веры. Вера — это яркая картинка в мыслях. Каждую минуту ее надо представлять перед глазами. И верить душой. Лишь так можно дождаться, увидеть тот самый парусник на горизонте…

Когда она радуется от души, плачет слезами счастья: дрожат в уголках глаз, не стекают по щекам. Промокает их салфеткой. «Боюсь сглазить слезами наше счастье». Всего пару раз я видел Зейнеп плачущей. Один раз, когда ее маме поставили страшный диагноз — злокачественная опухоль. Зейнеп, призывая Гёзде-ханым обследоваться в других клиниках, на мгновение опустила руки… Обошлось. Диагноз оказался ложным. Врача, проводившего первое обследование, уволили. Гёзде-ханым, слава Аллаху, жива-здорова…

Уткнувшись лицом в подушку, заплаканным голосом говорит, что устала быть сильной. «Пойми, я не железная. Не хочу делить тебя с городами. Оставайся! Плевать на документы, воинскую обязанность… Я устала быть терпеливой. Надоело. Буду кричать, требовать. Добиваться тебя. Добиваться нашей любви. Убью тех, кто станет между нами. Устала. Устала. Уст…» Ресницы слиплись от слез, глаза покраснели, нижняя губа распухла от нервных покусываний. Кричит в подушку. Подушки преданно разделяют с нами грусть, ничего не требуя взамен. Я молчу. Что сказать? Любовь не может существовать вне быта. Стою на коленях. Трусь лицом о ее спину, вдыхаю запах, прикасаюсь губами к бархатной коже. «Милая, ты же знаешь, я вынужден. Пока не можем всегда быть вместе. Думаешь, мне легко? Разрываться между двумя городами, писать книгу нашей любви без твоих губ, без чая с гвоздикой, заваренного твоими руками? Испытания…»

Встает, откидывает волосы с мокрого лица. Обнимает. Тыльной стороной ладони вытираю ее слезы, нашептываю на ушко нашу клятву: «Вместе навсегда… Родная, ты не забыла? Повторяй вместе со мной». Плачет. Чувствую теплое, прерывистое дыхание на шее. Руки Зейнеп проникают под рубашку, скользят по моей спине. «Навсегда… Навсегда… Вместе… Помню…»

Созваниваемся ежедневно. Для нас не помеха гнетущее расстояние, разные часовые пояса, счета за телефонные переговоры, разряженные трубки мобильных. Живем мгновением. Иногда болтаем ни о чем или молчим. Главное — слышать дыхание друг друга. Разве слова могут быть важнее?..

Каждый день благодарю создателей Всемирной паутины. На моем лэптопе установлены практически все существующие программы-«болталки»: ICQ, Skype, MSN, Yahoo Messenger. Самый важный человек в контакт-листах — Она. Распечатываю стенограммы бесед, читаю в метро, на улице, дома. Лучшая книга из существующих. «A kim[214] (14:53:22 25/02/2007): Мишуня, сегодня купила в „Мигросе“[215] зеленый виноград… Твой любимый… Сочный, с кислинкой… Приготовила салат. В Баку, кажется, виноград тоже круглый год в продаже?! Так вот, сегодня же купи, приготовь по моему рецепту. Вкусно и без возни. Запоминай… Нарежь листья салата, ягоды винограда. Сверху посыпь натертым белым сыром. Полей оливковым маслом, яблочного уксуса капельку, пол чайной ложки лукового сока. Поперчить не забудь!!! Как приготовишь, скинь эсэмэску. Я поскакала обедать. Вечером идем с Айдынлыг к ветеринару, будем делать ей маникюр… Целую…»

Временами она исчезает из поля зрения. Горячо любимый ник погружается в режим «не в Сети», мобильный «вне зоны доступа», городские номера постоянно заняты. Перестал волноваться. Раньше сходил с ума. Однажды даже чуть не сорвался в Стамбул. После объяснения Зейнеп успокоился: «Иногда силы бороться дальше иссякают. Тебя не хватает. Впадаю в депрессию. Ухожу в себя, пытаясь собраться духом. Слушаю наши песни, хожу в наши кафешки, готовлю наши вкусности. Представляю себе, что ты рядом. Что я не одна… Помогает». Как только я замечаю исчезновение любимой, закидываю ее эсэмэсками. Всегда с одним текстом: «Вместе навсегда… Повторяй за мной».

Часть I Любовь во времени

Ведь стан ее — что кипарис, пред ним робеет райский страж.

Я раб ее, она султан, владыка вездесущий мой.

(Строки из газели Низами Гянджеви. Перевод Вс. Рождественского)

1

…Любовь, пережившая расставание, вознаграждается вечностью…

Раньше старалась не провожать, не встречать в аэропорту. Наш уговор. Создаем ложную видимость для самих же себя. Видимость того, что провожать или встречать нет необходимости, так как я покидаю Стамбул ненадолго. Самоуспокоение, оправданное нежеланием смотреть правде в глаза. Правда нашей любви омрачена бесконечными перелетами. В действительности я уезжаю не на недели — на месяцы… В этот раз заявила, что будет и провожать, и встречать меня. Вопреки боли. «Дорожу каждой секундой рядом с тобой…» Соглашаюсь, в душе сильно волнуясь — встречаться все-таки легче. Сможем ли мы вынести очередное прощание? Не хочу думать о грустном. Сегодня возвращаюсь в Стамбул…

«Уважаемые пассажиры, наш самолет через несколько минут совершит посадку в аэропорту Ататюрка… Температура воздуха в Стамбуле +32…» От волнения сводит желудок. Будто в первый раз прилетаю сюда. Через считаные минуты увижу ее. Приземляемся. Смотрю в иллюминатор. Сонное августовское небо, суматошный аэропорт, отдыхающие на стоянке лайнеры. Где ты, Зейнеп? Пытаюсь разглядеть хрупкую фигуру моей половинки, хотя понимаю, здесь ее быть не может. Она — на том самом месте. Нашем месте. У главного выхода из аэропорта, левая сторона, крайний синий столб. На нем три года назад красным фломастером нарисовали две маленькие буковки, E + Z. Инициалы до сих пор там, не закрасили. Удивительно. Какая-то магия или их просто не заметили?..

Кажется, старею. Иначе чем объяснить излишнюю сентиментальность? Побочная реакция разлуки? Результат долгой тоски? Выхожу с чемоданами. Тяжелыми. В них — подарки. Пробираюсь сквозь толпу туристов, приехавших в город души провести заслуженный отпуск. Ищу глазами место встречи. Приближаюсь. Вот они. Слава Аллаху. Трое. Зейнеп, Айдынлыг на поводке, Шинай. Замираю. Хочу разглядеть их на расстоянии. Не получается. Картинка размылась. Плачу…

Жадно целуемся. Вокруг полно народу. Наплевать. Поцелуй с соленым привкусом. Губы влажные от стекающих слез. Вдыхаем запахи друг друга. Она по-прежнему пахнет весной: поры нежной кожи источают аромат тюльпанов. Говорит, мой запах тоже прежний. Крепкие сигареты, одеколон с морским дыханием, какой-то предрассветный холодок — невидимый глазу налет на моей коже. «Готова стоять с тобой в обнимку все дни, месяцы, годы!» Отшучиваюсь: «А нельзя сменить положение на горизонтальное?» Она улыбается: «Слушай, Баку тебя портит! Ничего, займусь твоим перевоспитанием… Скучала. Очень-очень». Шинай умиленно смотрит на нас. Плачет. Обнимаю мою славную редакторшу: «Хватит лить слезы, дорогая. Лучше скажи, что ты приготовила в честь моего возвращения?..» Приподнимает очки в роговой оправе. Вытирает слезы. «Уже не плачу. Все-все… Вот смотрю на вас… злюсь… Почему Аллах испытывает вас разлуками?» — «Наверное, так надо…» Айдынлыг радостно виляет хвостом в предвкушении наших прогулок по набережной…

«Пежо» Шинай плывет по трассе. Расположились с Зейнеп позади. Айдынлыг — на переднем сиденье. Высунув голову из приоткрытого окна, наблюдает за проезжающими машинами. Едем домой, в родной Ортакёй. За окном Босфор. Машет мне. Я посылаю воздушный поцелуй кланяющимся волнам. Тихо играет радио. Сердар Ортадж[216] поет грустную «Mesafe»[217]. Одна из наших с Зейнеп песен. Как хорошо, что сейчас я слушаю эту песню рядом с ней, а не в компании разъедающего одиночества… Любовь, пережившая расставание, вознаграждается вечностью.

Она сообщает, что завтра приедет тетушка Нилюфер. Повидать меня. «Тетушка беспокоится за твой вес. Вчера по телефону обсуждала со мной список самых жирных блюд турецкой кухни — грозилась, что быстренько приведет тебя в форму… Кстати, мишуня, ты действительно похудел. Почему? Как моя вторая мама допустила такое?» Шинай поддерживает любимую: «Не волнуйся, Зейнеп, — мы объединимся с Нилюфер. Устроим, так сказать, двойной обстрел…» Обе хохочут. Наслаждаюсь солнечной улыбкой Зейнеп. Не хочу говорить, что похудел от тоски…

«Видела вчерашний пост в твоем блоге, ты в нем прощаешься с друзьями перед отъездом. Кстати, тебя читают красивые русские девушки — я полазила по журналам тех, кто оставил комментарии. Интересно, как они относятся ко мне?» — «Ну разумеется, они тебя любят! Столько ведь писал о тебе… А ты ревнуешь?» Обиженно отворачивается, но через несколько секунд взрывается смехом: «Конечно нет! Они ведь твои друзья…» Она ждала меня с самого первого дня лета. Признается, что сердилась, так как я смог вырваться в Стамбул только в августе. «Теперь уже не злюсь… Ты ведь рядом…»

Шинай прибавляет громкости Сердару Ортаджу, приглашая спеть вместе. Поем, жутко фальшивя: «Y re inden yaral bizim hikayemiz… Kaderimden kalan silsem de gitmiyor… ki sohbet aral b t n mesafemiz… Geldim, anlam yor»[218]…

2

…В любви становишься чуточку эгоистом.

В любви трудно соотнести душу с разумом…

Нам не нужны слова, предложения. Точки или запятые. Эсэмэски или имейлы. Признания или откровения. Во всяком случае пока. Мы счастливы в настоящем, здесь и сейчас. Не смотрим в прошлое, не заглядываем в будущее. Держим друг друга за руки. Ее рука в моей руке. Холодная ладошка, влажно-скользящая. Моя рука в ее руке. Кожа моих рук немного сухая. Нет необходимости в увлажняющих кремах: достаточно погладить ее бархатно-персиковые щеки, и кожа смягчается, и сердце тает, как фруктовое мороженое. От жара любви…

Не можем уединиться — квартира полна гостей. Празднуем мое возвращение в Стамбул. Тетушка Нилюфер тайком подкармливает прожорливую Айдынлыг, которая разлеглась под столом. Красноречивая Шинай делится со мной последними светскими сплетнями Стамбула, при проскальзывающих матерных выражениях зажимая ладонями уши дочери. Гюльбен забилась в темный угол гостиной, внимательно наблюдая за мной и Зейнеп. Рисует нас отточенным карандашом на плотной белой бумаге. Мустафа с Альпером, как всегда, зависли перед телевизором, забыв обо всем на свете. Болеют за «Фенербахче»[219], поругивая комментатора за чрезмерную болтливость… Я стараюсь уделить внимание каждому: они — частички моей стамбульской мозаики счастья. Соскучился по ним. Еще больше соскучился по ней.

В любви становишься чуточку эгоистом. Трудно соотнести душу с разумом — они могут существовать в одном мире, но отдельно друг от друга. Моя любовь к ней не может быть сплетена с чем-либо другим, кроме ее любви…

Пока гости увлеченно что-то обсуждают в гостиной, на пару минут сбегаем на кухню. Незаметно ото всех. Прижимаю любимую к стене, впиваюсь в родные губы. Взбесившиеся ритмы сердец заглушают звуки из гостиной: не слышим, не видим ничего, кроме самих себя. Она ласкает языком мои горящие уши. Не могу остановиться. Шепчет: «Мишуня, пора возвращаться к ребятам…» Реальность, умоляю, исчезни! Спрячь нас на время. Хотя бы на десять минут… Приближающиеся шаги. Звон посуды. Голос Шинай. Она убирает со стола — готовится ко второй части вечера: кофе, десерт, фрукты. Вот-вот появится на кухне. Зейнеп целует меня в губы, отбегает к плите, застегивает рубашку. Приглаживает волосы. Как я хочу ее! Прямо здесь. В маленькой душной кухне, пропитанной запахами еды, заставленной горами посуды…

Каждый раз, возвращаясь в город души, понимаю, что не могу жить без нее. Вне Зейнеп существую, доживаю, превращаюсь в тень. Когда-то говорил, что смирился с нашими периодическими расставаниями… Вранье. Самоуспокоение. Я не могу жить без нее. Это не зависимость, другое. Мы словно сиамские близнецы, которым суждено быть всегда вместе. Нашу любовь невозможно разделить хирургическим путем. Правда, пока Судьба испытывает нас разлуками. Ничего, выстоим…

Без нее я — комок депрессий, грусти, неудач. «Без тебя, мишуня, я не я. Оболочка, привычная для окружающих, но с выпотрошенным нутром». Зейнеп — мой эликсир жизни. Когда между нами тысячи километров, она подпитывает меня эсэмэсками — глюкозой надежды. Эсэмэски эти — всего лишь крошки огромного аппетитного пирога. Вынуждены довольствоваться крошками, веря, что скоро нам достанется и большой кусок на двоих…

Завтра останемся одни. Гости разойдутся уже за полночь. Гюльбен в одиннадцать утра возвращается в Анкару, где учится в Художественной академии. А тетушка Нилюфер едет навестить сестру… Отключим телефоны. Замуруем окна, двери. Подарим себя друг другу. Окунемся в нашу общую сказку — сказку, в которой побеждает любовь, во что бы то ни стало… Сольемся в одно целое. В океане любви будем купаться всю ночь и, утомленные, уснем на рассвете…

3

…Слишком часто просыпаемся в одиночестве, чтобы не ценить пробуждения вместе…

Готов заслонить собою полнолуние, чтобы оно не тревожило ее сон. Готов задержать наступление рассвета, чтобы он не разбудил ее. Готов просеять пляжный песок, освобождая от осколков ракушек, чтобы они не поцарапали ее ступни…

Зейнеп думает, мы засыпаем вместе, в один миг. Заблуждается. Как только она погружается в сон, я открываю глаза. Осторожно приподнимаюсь. Медленно снимаю с нее шуршащую кремовую простыню. Рассматриваю обожаемое тело. Изгибы, впадинки, выпуклости. Сексуальные шрамики на ногах… До одиннадцати лет Зейнеп буквально не слезала с велосипеда. Обожала крутить педали. Ездила на велосипеде в школу, хотя отец мог подвозить на машине. Отказывалась. Родители ругались с ней, запрещали кататься на велосипеде вдали от дома. Зейнеп демонстрировала упрямство Тельца. Однако за день до своего дня рождения любимая не справилась с управлением. Растерялась, выехала прямо на трассу. Благо машин оказалось мало. Перелом правой ноги, масса ушибов. С того дня «велосипедная» жизнь Зейнеп закончилась…

Знаю каждый шрамик: длину, форму, расположение. Целую их. Не просыпается, лишь бубнит что-то несвязное, ищет рукой меня. Мне нравится наблюдать за моей спящей красавицей. Гладить каштановые волосы, рассыпавшиеся по кофейной подушке. Осторожно снимать со щеки упавшую ресничку, про себя загадывая желания. За нее. Какая разница, я загадываю или она? У нас одно сердце на двоих…

Во сне крепко прижимается ко мне, будто боится потерять. «Прошу, держи меня крепче…» Не упускаю мига пробуждения любимой: проснувшись, она непременно должна увидеть меня. Также и я. Маленькая традиция. Слишком часто просыпаемся в одиночестве, чтобы не ценить пробуждения вместе…

Научились распознавать сигналы, желания, порывы друг друга. Нет необходимости произносить что-либо, нигде — на улицах, в ресторанах, в гостях. В постели, наконец. Достаточно взгляда. Она знает, чего хочу я. Я знаю, чего хочет она. Когда мы наедине, я направляю ее своей рукой. Доверяет. Наверное, так и должно быть. Мужчина прежде всего должен думать о женщине. Думать, не забывая о себе. А женщина должна доверять мужчине, тоже не забывая о себе…

Знаю «горячие точки» Зейнеп. Знаю, что достаточно рукой провести по ее затылку, и она обмякнет. Она знает, что стоит ей пробежать пальцами по моей спине, как я теряю точку опоры. Вычислили слабости друга друга, перекрыли достоинствами недостатки… Мы торопливы в сексе — не хватает терпения на долгие поцелуи, прелюдии. Спешим слиться в одно целое. Почувствовать, нащупать, вдохнуть друг друга. Забываем обо всем. Все мировые проблемы сжимаются в единую пульсирующую точку, баклажанный соус подгорает на плите… В кульминационные моменты любви не принадлежим никому, кроме самих себя. Превращаемся в одну большую планету, гармонизируемся с космическим пространством…

Хотим ребенка. Впрочем, пока рано думать о детях, еще предстоит свадьба. В глубине души нам наплевать на условности, общественное мнение, заскоки аксакалов на почве менталитета — но это в глубине души. В жизни все иначе: уважение, дань традициям. Зачем огорчать наших родителей, особенно если они не против наших отношений?.. У нас будет девочка. Уверен. Видел во сне. Зейнеп же убеждена, что будет мальчик. Мы не гадаем: в сущности, пол не важен. Важнее то, что наша планета любви через три-четыре года пополнится маленькими спутниками. Будут расти, укрепляться под нашей опекой. Иншаллах[220]… Нам есть о чем рассказать детям. Хотя нам не так много лет. Говорят, перед тем как завести детей, следует созреть внутренне — возможно, мы уже чуть перезрели? Лучшее — впереди…

4

…Любовь должна начинаться с фундамента настоящего. Со счастья в режиме реального времени…

Любовь с годами меняется. Не портится, а именно меняется. Ну, как кизиловое варенье, пролежавшее в дачной кладовке три с половиной года. Открываешь баночку. На поверхности застыл сахарный лед, легко пробиваемый десертной ложкой. Подозрительно принюхиваешься, пробуешь на вкус. Аромат стал спокойнее, слегка утратив прежнюю «фруктовость». Цвет сгустился. Зато суть вкуса прежняя — сладкая кислинка, нежная горечь восточной ягоды, вяжущая свежесть, сохранившая прикосновения шаловливого южного ветерка. Любовь — как капризное кизиловое варенье. Или оно забродит на третий день после варки из-за недостатка искренности, или же точно засахарится от переизбытка чувств. В последнем — ничего страшного…

Оболочка нашей любви с годами покрывается тем самым сахарным льдом — защищающим от внешних посягательств. Внутри же — прежние, с годами укрепившиеся чувства…

Верим в будущее. Ждем его с нетерпением. Ждем, редко заговаривая о нем. В нашей любви присутствует прелесть настоящего — наверное, в этом залог успешных отношений. Тьфу, как глупо звучит. Хотя… Любовь ведь тоже своего рода успех? Только более значимый и продолжительный… Можно ли построить его на фундаменте будущего? Это уже не уютный домик из прогретых кирпичей в одном из солнечных городов Турции. Это скорее безжизненно-фактурная новостройка, где пыль любви осела где-то на уровне двадцать пятого этажа. Любовь должна начинаться и базироваться в настоящем. Со счастья в режиме реального времени… Плаваем с Зейнеп в летнем океане любви, не думая о том, что скоро наступит зима и нужно успеть вдоволь погреться на солнышке. Солнце можно отыскать и в самую морозную погоду: посмотреть в серое небо, раздвинуть взглядом облака, поприветствовать тускло светящийся диск…

Валяемся в постели. Лучи дневного солнца проникают в спальню через щели между шторами. Белоснежные простыни меняют цвет на кремовый. Темно-желтая мебель, наоборот, светлеет, наполняя наш маленький мирок лимонным сиянием. На кровати поднос с едой. Деревянный, на ножках, зовут Dormann. Готовили завтрак вместе: кофе в оранжевых кружках, два апельсина, тосты с мандариновым джемом, один шоколадный круассан, поджаренный арахис в маленькой глиняной пиале. Зейнеп в голубых коротеньких шортиках, в белой майке с ликующей физиономией Лизы Симпсон на груди. Волосы собрала на макушке в небрежный пучок. Лежит на животе, игриво болтая ножками. Безумно сексуальна. Нахмурила брови, прикусила нижнюю губу. Сосредоточена. Обрабатывает щипчиками мои пальцы: решила сделать мне маникюр — подстричь кутикулы, подровнять пилкой форму ногтей. «Ты совсем забросил себя. Почему за руками не ухаживаешь?! По-твоему, это по-женски? Очнись, мишуня! Сейчас мужчины чаще женщин бегают на маникюр. А с твоими красивыми ногтями вообще грех не приводить их в порядок…» Покусываю ее мягкую попу, целую в шею. «Мечтаешь о муже-метросексуале?» Злится: «Родной, не дергайся, или порежу до крови… При чем здесь метросексуалы? Просто ты должен быть ухоженным. Слышал, что аккуратность жены определяют, первым делом, по мужу?» Мне смешно. Закуриваю, удерживая сигарету в покрасневших пальцах. Представляю нашу старость. Как ухаживаем друг за другом, измеряем давление трясущимися руками, капаем друг другу глазные капли. А что, в этом есть своя прелесть. Как в болезненном маникюре, который, я уверен, так и не приучусь делать…

Только вечером выходим из любовного заточения, подышать воздухом. По инициативе Айдынлыг. Нетерпеливая красотка ближе к шести начинает кружиться по квартире с поводком в зубах. «Эй, хватит нежиться. Пора со мной погулять, слышите?!» Лениво одеваемся, отправляемся на набережную. Пока Айдынлыг резвится в траве, беседуем с Босфором. Обмен новостями, обсуждение планов. Вечерний воздух наполняет чертовски приятной легкостью. В поисках сигаретной пачки запускаю руку в карман льняных брюк. Кошмар, я совсем забыл о мобильном — вторые сутки в беззвучном режиме. «Шестнадцать непринятых вызовов». Звонили Шинай, Айше, Альпер. Черт, как неудобно, надо перезвонить. Однако думаю, нам — простительно. Когда любишь, автоматически учишься прощать. А если прощаешь сам, и тебя будут прощать…

5

…Человеку мечты нужны не меньше, чем воздух. Однако мечтами не нужно дышать — их нужно претворять в реальность…

Мои и Зейнеп мечты слились в лиловую шарообразную луну. Она повисла над нашей планетой любви. Освещает путь, время от времени тяжелый от булыжников разлук. Оба без устали расчищаем дорогу, хоть руки порой и кровоточат от мозолей отчаяния. Находим силы. Благодаря вере в самих себя. Благодаря поддержке лиловой луны, наполненной нашими мечтами…

Мечтаем о доме. Небольшом, кирпичном. Ставни у него будут голубого цвета. Прогуливаясь по Стамбулу, заходим в мебельные магазины: присматриваем для будущего гнездышка столы, стулья, диваны, кухонный гарнитур. Хотя денег ни на дом, ни на мебель сейчас нет. Конечно, за то время, пока накопим нужную сумму для покупки дома, мода и стили десятки раз поменяются. Но так приятно прикасаться к мечте… Ощупывать, заботливо поглаживать. Человеку мечты нужны не меньше, чем воздух. Однако мечтами не нужно дышать — их нужно претворять в реальность. Маленькими шажками, большими усилиями, преодолевая сотни сложностей. Главное, не останавливаться. Мечта — подружка Надежды… Мечтаем купить дом на окраине Кемера[221]. На исторической земле, помнящей уверенные шаги великого Македонского. Магической земле, где отважный Беллерофонт победил чудовищную Химеру. Плодородной земле, где вдоль побережья раскинулись малахитовые сосновые леса, жизнерадостные апельсиновые плантации…

Мечтаем десять месяцев жить в Кемере, а оставшиеся шестьдесят дней года в ритме города души. В Стамбуле нас всегда ждут близкие, меланхоличный Босфор. Я и она — частички Стамбула. Не Стамбулу сложно без нас, нам тяжко без него. Этот город объединил два одиноких сердца, научил переворачивать страницы жизни, отпуская прошлое…

Мечтаем о доме с большим участком земли. Посадим десятки оливковых деревьев. Только оливковых — никаких фруктовых или хвойных. Оливковые деревья — сердце нашей большой мечты. Оба с детства влюблены в них. Оба в детстве с ними разговаривали. Особенно в ветреную погоду, когда вечнозеленые, удлиненно-овальные листья становятся особенно красноречивы. Оба обожаем маслины — сочащиеся маслом, с такой твердой косточкой внутри. Оба получаем силу от оливковых деревьев, наделенных жизнью в семьсот лет…

Мечтаем теплыми вечерами пить чай под оливковыми кронами, наблюдая за играми наших детишек с Айдынлыг. Ради них мы преодолеваем преграды на пути к мечте… Мечтаем принимать в нашем домике родных людей, раскиданных по всему миру. Моих друзей из Баку, Москвы и других городов. Ее друзей из Лондона, где она заканчивала школу. Мы все вместе будем сидеть за дубовым столом под сенью оливковой рощи, забыв на время об эсэмэсках, имейлах, общении в ICQ, МSN… Мы будем болтать ночи напролет, укутавшись в ласково-колючие пледы из козьей шерсти. И видеть реакции друг друга по-настоящему, без всяких слащавых желтых смайликов. Мы будем вспоминать, планировать, шептаться на берегу моря, греться под приветливыми лучами утреннего солнца. Мы будем дышать в унисон, вопреки разным национальностям, местам проживания, вероисповеданиям. Мы станем новыми героями новых серий картины «Друзья», который на этот раз будет сниматься не в Нью-Йорке, а в Турции…

Обедаем с ней на кухне. Я сижу, облокотившись о стену, вытянув ноги. Докуриваю сигарету. Она сидит напротив. По-турецки сложила ноги. Задорно смеется. На столе остывают спагетти в баклажанно-чесночном соусе. В бокалах потеплело раньше прохладное красное вино. Забыли о еде — как всегда, когда начинаем обсуждать мечты. Живописуем детали будущих празднеств. Распределяем комнаты между гостями, приехавшими к нам в Кемер. Продумываем меню будущих завтраков-обедов-ужинов, учитывая известные нам предпочтения друзей. Оли и Гали из Украины, Насти и Оли из Беларуси, Рашада, Севды, Рауфа из Баку, Сэма и Наоми из Лондона, Кати, Танюши из России… Искренне хотим всем угодить. Как-то по-детски, с забавным рвением. Наши друзья — частички нашего счастья…

6

…Когда слушаю ее смех, мне кажется, что все голуби Стамбула взмывают в ясно-голубое небо…

Приближается ноябрь, и мы чаще вспоминаем о плодах гранатового дерева. Густо-красных, по-настоящему южных, брызжущих рубиновым соком. С появлением в продаже заветных кисло-сладких плодов, мы с Зейнеп уже игнорируем другие фрукты. Обожаем гранатовый сок: кровавый, изысканный и приторный, с проскочившими осколками зерен. В холодные месяцы укрепляем им иммунитет. Пьем по большому бокалу ежедневно, добавляя чуть сахарного песка. Еще маринуем гранатовым соком баранину — жирность становится умеренной, появляется кисленький привкус…

Гранаты покупаем у старичка Сулеймана. Он много говорит, заглатывая окончания. Насыщает разговор незнакомыми стихами. До сих пор не можем понять — он их предварительно заучивает или сочиняет на ходу? Голубоглазый Сулейман снабжает гранатами три центральных стамбульских базара. Тетушка Нилюфер помогла отыскать домашний телефон талантливого торговца, проживающего в деревушке близ Измира[222]. Теперь Сулейман, привозя с сыном очередной урожай в Стамбул, обязательно заглядывает к нам. Оставляет три мешка отборных гранатов. Мы так сдружились, что каждый раз, помимо долгожданных плодов, Сулейман привозит нам гостинцы: чай из высушенных цветов гранатового дерева или мешочек анардана. Знаменитую индийскую приправу Сулейман умудряется готовить, не выезжая за пределы Турции. Семь лет назад посадил специальный сорт дикого граната. Зерна его недоспелых плодов в течение шестидесяти четырех дней сушит под солнцем, потом ссыпает их по темным шелковым мешочкам. «Не забудьте обжарить анардану на сухой сковороде перед использованием. Иначе не почувствуете магии приправы, а она, кстати, укрепляет любовь…» — предупреждает старичок, заговорщицки подмигнув глазом…

Когда я лечу в Стамбул из Баку, всегда привожу старичку Сулейману литровую бутылку домашнего наршараба — знаменитого азербайджанского соуса к мясным блюдам, который готовится из уваренного гранатового сока. Тот радуется. «Признаюсь, пару раз пытался состряпать наршараб в Измире — и не получалось. Сворачивался. Совсем другой вкус, густота не та. Наверное, наршараб можно приготовить только из плодов, пропитанных дыханием гилавара[223]. Так?» Киваю в ответ, протягивая сыну Сулеймана деньги за свежие гранаты…

Зейнеп пьет гранатовый сок на протяжении всего года. В жаркие месяцы покупает в пачках, в холодные наслаждается свежевыжатым. У любимой часто понижается гемоглобин. Обращались к врачам — те разводят руками: «Пациентка Четин здорова, патологий не обнаружено». Говорят, периодическое снижение гемоглобина — наследственный фактор. Действительно, моя будущая теща с детства страдала легкой формой анемии. Лечилась гранатовым, бурачным соками, грецкими орехами, зелеными яблоками. Отказывалась от лекарств. После рождения Зейнеп у Гёзде-ханым недомогания прошли так же неожиданно, как появились…

Ежедневно выжимаю ей пол-литра гранатового сока. Наливаю в бутылку, ставлю в холодильник. Вернувшись из института, Зейнеп выпивает приготовленный сок. «Веришь, он не надоедает. И с желудком нет проблем: такое ощущение, будто пью не сок, а недостающую кровь. Может, я скрытый вампир? У-у-у-у, берегись, я ужас, летящий на крыльях ночи!..» Хохочет в трубку, забавно рычит. Выбегаю в редакционную курилку, сдерживая смех: «Так уж и быть, родная. Сегодня же вечером стану твоей жертвой. Добровольно…» — «Отлично, мишуня. Пойду поглажу свой черный шелковый плащ. Вампиры, кажется, в плащах появляются, да?» — «Не знаю, я пока из вампиров только тебя встречал…»

Она смеется, интересуясь, что приготовить на ужин… А я готов отдать ей всю свою кровь, до последней капли — лишь бы оставалась рядом. Лишь бы всегда звонила мне на работу, заливисто смеясь. Когда слушаю ее смех, мне кажется, что все голуби Стамбула взмывают в ясно-голубое небо. Когда слушаю ее смех, у меня уходит земля из-под ног.

Погружаюсь в пучину настоящего счастья, которое, как известно, не купишь ни за какие деньги… Хочу записать ее смех. Загрузить в айпод, слушать в минуты вынужденных разлук. Нет, это лишнее — зачем нужна запись, когда могу послушать живую Зейнеп? Стоит набрать заветные цифры, и на том конце провода отзовется самый прекрасный голос на свете. Разве это не счастье?..

7

…Каждая встреча с родителями любимой для меня как первая…

Пока Зейнеп занята чечевичной чорбой[224], я взялся за приготовление горячего. Сегодня удивим гостей блюдом из кухни, далекой от восточной. Венгерской. Правда, ее в Турции не очень жалуют, так как большинство блюд готовится из свинины — запретного мяса для мусульман. Поэтому выбрали самое нейтральное венгерское горячее: говяжий пёркёльт. Специально для него съездили в магазин специй за дорогущей сладкой паприкой с солнечных равнин венгерского Сегеда. Кстати, когда-то этим древним городом владели турки. Если верить легендам, именно турецкий султан, большой любитель приправ, приказал посадить на окраине Сегеда редкие сорта перца. Так у венгерской кухни появилась своя королева — паприка…

Мелко нарубленный лук подрумяниваю на подсолнечном масле. Посыпаю сверху тремя столовыми ложками паприки, сорт которой венгры называют «сладкой благородной». Как только лучок потемнел под чарами приправы, добавляю нарезанную кубиками говядину. В течение пяти минут обжариваю на сильном огне, после чего заливаю мясо полустаканом воды с десятью каплями лимонного сока. Следом кладу мелко нарезанный помидор без шкурки, чуть-чуть чесночка, тмина, майорана. Солю и тушу сорок минут под закрытой крышкой на маленьком огне. Периодически подливаю воды, чтобы пёркёльт не высох. Ближе к готовности, когда говядина смягчилась, добавляю нарезанный полосками стручок перца, лучше не острого. Подливаю немного воды, тушу еще пятнадцать минут. Пёркёльт готов! Осталось придумать гарнир: рис с кардамоном или вареный картофель. Хм, какой выбрать?..

В дни священного месяца Рамазан часто приглашаем близких на ифтар[225]. Весело проводим вечера в шумной компании. Приятно видеть, как любимые тобою люди с аппетитом уплетают приготовленное. Вдохновляет… Нас тоже почти ежедневно зовут на ифтар. Желудки уже бунтуют от вечерних перегрузок. Стараемся есть мало, ограничиваем мясо, налегаем на овощи. У турок считается неприличным на ифтаре отказаться хотя бы попробовать блюда, приготовленные хозяевами дома. Для любого соблюдающего пост накормить как можно больше родных и бедных — благое дело. Тем самым он заслуживает саваб — награду от Аллаха. Поэтому многие турецкие семьи в период Рамазана часто собирают гостей к вечернему столу, а в дневное время раздают продукты бедным соседям или знакомым…

Мы с Зейнеп пока не соблюдаем орудж[226]. Для нас это не дань моде или желание быть как все. Каждый должен добровольно влиться в религию, внять наставлениям Аллаха. В исламе принуждение — грех…

В месяц Рамазан Стамбул, как и вся Турция, преображается. Люди становятся еще душевнее, милосерднее. Объединяются, протягивают нуждающимся руку помощи. Ближе к началу ифтара прямо на улицах устанавливают палатки Рамазана, куда могут зайти поесть все желающие, соблюдают они пост или нет. Помимо палаток на корабле, стоящем на стамбульском причале Ускюдар, бесплатным ифтаром ежедневно кормят двадцать тысяч человек. Выстраивается длинная очередь из нищих, сирот, инвалидов…

Многие, не успев доехать домой, открывают ифтар прямо в общественном транспорте. Выслушав вечерний азан[227], достают из сумок имеющуюся еду. Булочку или яблоко. Сок или мясной пирожок. Делятся с соседями… Рамазан творит чудеса. Не раз наблюдал, как обозленные люди с наступлением священного месяца меняются. Становятся мягче, добрее, терпимее…

Провожая гостей, мы уже валимся с ног. Приятная усталость. Айдынлыг посапывает на диване, свернувшись калачиком. Зейнеп моет посуду. Я вытираю, убираю в шкаф. Она говорит, что завтра у нее тяжелый день — после института должна бежать домой. Помочь матери приготовить салаты, долму, пудинг. Гёзде-ханым пригласила на ифтар подруг, коллег по работе. «Кстати, ты не забыл, что мама и тебя ждет? Завтра к семи будь у нас. Хотя нет… Приходи пораньше. Поможешь. Заодно и с отцом поближе познакомишься…» Я смущенно улыбаюсь, осознавая важность ужина в компании тестя. Это не первая встреча. Но каждая встреча с родителями любимой для меня как первая. Волнуюсь…

8

…Женщина должна помнить о правилах игры, когда мужчина о них забывает…

Моя эмоциональность — мой порок. Угольки эмоций постоянно тлеют. Стоит дунуть ветру какого-либо события, они разгораются и могут обжечь окружающих. К сожалению, провоцирует меня часто что-то неприятное, поэтому и всплески жутко болезненны. И для меня, и для близких людей. Когда плохо, кричу, когда хорошо, молчу. Почему не наоборот? Почему многое происходит не так, как мы этого хотим? Не обязательно хуже или лучше, а именно по-другому…

Моя мама увлечена астрологией. Сама она Скорпионша, к эмоциональности младшего сына привыкла. «Знаешь, как астрологи характеризуют мужчин, рожденных в год Крысы? Одним словом: агрессия… Тебя не переделать. Молодость здесь ни при чем, ты такой по природе. Эмоциональный, но быстро остывающий. В принципе это нормально — мы же восточных кровей… Когда ты начинаешь рвать и метать, я соглашаюсь, молчу, заметил? Знаю ведь, что через полчасика ты остынешь… Женщина должна помнить о правилах игры, когда мужчина о них забывает. И Зейнеп передай…»

Когда поднимают голову черные эмоции, не жалею о сказанном. Осуждаю, упрекаю, нападаю, не видя в себе ни малейшей вины. Всячески защищаюсь, отталкиваю от себя обвинения. Главная цель — защититься… Жалуюсь тете Мялахат на излишнюю эмоциональность. Она, надкусывая темно-синюю матовую сливу, скептически качает головой: «Да уж… Конечно, агрессия — не лучшее проявление эмоций. Но поверь, у тебя в характере так много положительных качеств, что они с лихвой покрывают отрицательные. Не переживай, kuzum benim[228], все не так плохо… В мужчине должен быть характер. Харизма — это не только мягкая притягательность. Куда же без резких красок?!»

С годами научился если не сдерживать эмоциональные всплески, то контролировать. Если чувствую, что закипаю, быстро покидаю «место происшествия», захватив айпод с пачкой сигарет. Спешу к Босфору. Рвусь через дорогу на красный свет, задеваю прохожих, отделываясь беглым «пардон». В такие мгновения мне не нужны любопытные собеседники с задатками бытовых психологов. В такие мгновения я хочу… глубоко дышать. Чтобы морской воздух захватывал, проникал внутрь, топил. Очищал. Босфор исцеляет…

Слушаю великий пролив, время от времени обращаясь к наушникам айпода. Одна песня навсегда стала для меня лекарством от душевных ран. «Crepuscular Solidao» Цезарии Эворы. Богини полных сердец. Великой женщины с открытой душой. Она дарит надежду и тогда, когда надежда скрывается за тучами реальности. Ее морны[229] не смывают горечь пережитого. Эвора учит принимать себя в разных ситуациях жизни. Хочется плакать — плачь. Хочется кричать — кричи. Хочется смеяться — смейся. Только люби, и в первую очередь люби в себе душу. Тогда она обязательно притянет к себе родственную душу. Ту самую половинку, в поисках которой мы все проводим многие годы…

Цезария достает из глубоких внутренних колодцев те заледеневшие камешки, которые я сам когда-то туда бросал, перегнувшись через заросший мхом барьер. Если сумел достать, значит, сумел принять себя. У меня с недавних пор получается… Цезария объединяет сердца, бьющиеся в одинаковом ритме. Когда слушаю ее «Tchintchirote», пишу эсэмэску Тане, хотя между Турцией и Пермской областью тысячи километров. Она отвечает со светлой грустью: «Цезария — это именно та детская тоска по морям и кораллам, которой не суждено утолиться, но от этого она не утихает…» Когда слушаю «Besame Mucho», пишу эсэмэску Зейнеп. Она отвечает с одухотворяющей любовью. Строками из той же «Besame Mucho»: «…Хочу, чтобы ты был очень близко… Хочу смотреть в твои глаза… Хочу видеть тебя рядом… Целуй меня, целуй сильнее, потому что я боюсь быть с тобой и боюсь потерять…»

…Португало-турецкий коктейль исцеляет. Буря внутри стихла. Я прощаюсь с Босфором, отключаю айпод. Тишина. Возвращаюсь домой. Почему разозлился? Почему не смог отнестись проще к сложному? «Когда хочется плакать — плачь. Когда хочется кричать — кричи». Ответ ли это или самовнушение? Какая разница. Всё проходит…

9

…Радость — это вера в лучшее тогда, когда лучшее видится худшим…

«Не познав одиночества, не оценишь любовь». Слова моей бабушки Лале — любительницы крепких сигарет, ненавистницы золотых украшений, заядлой автомобилистки, почитательницы абрикосового вина. «Волчонок, запомни, каждый может найти любовь. Это не так сложно. Знаешь, что действительно сложнее сложного? Разглядеть любовь в запутанном клубке чувств, уберечь ее от штормов разочарований…»

Лале не читала книг великих писателей. Отучилась девять классов, рано вышла замуж, целиком посвятила себя семье. «Мудрости научила жизнь. Била, изводила, закаляла, но учила. Я зло рано узнала, а в добро поверила поздно. Думаешь, я не хотела другой жизни? Хотела. Судьбу не перепишешь. Не жалуюсь. Горжусь. Я отыскала настоящую любовь — твоего деда. Ради нашего счастья готова была биться до последнего вздоха…» Жаль, Зейнеп не посчастливилось познакомиться с Лале. Любимая многому смогла бы научиться у нее. Ну, как минимум делать волшебное абрикосовое вино с добавлением мускатного ореха… К сожалению, я сам в полной мере не «напитался» мудростью, знаниями бабушки. Зато получил от нее самое важное: научила верить в любовь всегда. Даже когда земля под ногами раскалывается на части и одиночество кажется беспросветным. «Повод для грусти всегда найдется. Нужно уметь радоваться. Однако радость — это не просто улыбка на лице. Радость — это вера в лучшее тогда, когда лучшее видится худшим… Я запутано говорю, с годами поймешь…»

До сих пор вижу перед глазами Лале, хотя понимаю, что ее больше нет. Она там, на небе. С наслаждением курит очередную сигарету, сидя на пушистом облаке. Там ей спокойно, просторно, светло. А я по-прежнему прихожу на ее могилу с букетом тюльпанов, которые она каждый год сажала в саду. Говорят, ушедшие слышат слова, читают мысли, чувствуют запахи. Бабушка, я уверен, что ты вместе со мной вдыхаешь аромат твоих любимых цветов…

* * *

«Привет, бабуль. Это я, твой сентиментальный волчонок. Ты меня всегда так называла, помнишь?.. Я знаю, ты рядом со мной. Я знаю, ты читаешь мои мысли, потягивая любимые „Мальборо“. Веришь ли, я часто чувствую запах твоих сигарет. Веришь ли, и курю, как ты — с каким-то забавным аристократическим изяществом. Не зря ты постоянно говорила, что мы одной крови… Сегодня захотелось написать тебе письмо. В день твоего рождения. Мог бы и мысленно сформулировать, но почему-то захотелось изложить все на бумаге. А ведь я никогда не писал тебе писем. Чаще болтали по телефону. Часами. Ты спрашивала о Босфоре, а я просил тебя спеть. Грустные баллады о потерянной любви хрипло-меланхоличным голосом. Помню, я пообещал, как только разбогатею, непременно арендую студию для записи твоих песен. Планировали выпустить диск на твое семидесятипятилетие. Я получил деньги, но потерял тебя. Песни остались в воспоминаниях. Жалею…

Но знаешь, бабуль, я счастлив! Люблю и любим. Нашел половинку. Она так же, как и ты, обожает серебро, завороженно слушает море. Если у нас родится дочь, назовем ее Лале. Обещаю… Бабуль, знаешь, чего мне не хватает? Теплоты твоих рук. А помнишь, как я рыдал, уткнувшись головой в твои колени? Ты перебирала пальцами мои волосы, шептала на ухо: „Все проходит… Запомни, реки не высыхают. Они просто уходят под землю, вновь оживая где-нибудь в другом месте. И ты вытерпишь. Снова оживешь, как река…“ Порою хочется обнять тебя, по-детски выплакаться. С тобой не нужно быть сильным, выносливым. С тобой я был, буду другим. Ты умеешь разгадывать души… Бабуль, я сейчас в том городе, где ты так хотела оказаться. Стамбул помнит юную Лале. Он запоминает всех, кто прикасался к нему искренней любовью. Я и ты — частички города души. Мы здесь вместе. Навсегда… Через несколько дней приеду в Баку, отнесу письмо на твою могилу. Положу на видном месте. Придавлю камнем, чтобы ветром не унесло. Внутрь вложу еще лепестки тюльпанов. Прочти и ответь — хотя бы мысленно… Скучаю. Люблю. С днем рождения, моя цветочная Богиня! Целую, твой сентиментальный волчонок».

10

…Любовь грозит разрушением тому, кто, любя ближнего, забывает о любви к самому себе…

…Признаюсь Зейнеп в любви. Ежедневно. Если есть возможность, ежечасно. Объясняю, шепчу, доказываю, повторяю. Неизменным «люблю» дополняются повседневные «доброе утро», «удачного дня», «сладких снов». Обращаюсь к ней и по имени, но в основном «любимая». Хочу, чтобы она постоянно помнила о том, как дорожу ею. Любящие люди должны подпитываться своей же любовью. Вдыхать друг в друга душевный кислород, которого нам, жителям безжалостно ритмичных мегаполисов, катастрофически недостает. Говорят, любовь порою разрушает — ошибочное обобщение. Настоящая любовь только возрождает. Оживляет, поднимает на ноги, заставляет улыбаться, изучать облака на ясном весеннем небе. Любовь грозит разрушением тому, кто, любя ближнего, напрочь забывает о любви к самому себе… Временами страх оттеняет мою любовь — страх потерять с трудом найденное. До сих пор боюсь сказать ей, что она стала моим воздухом. Кислородом. Вдруг эти слова напугают ее? Вдруг превратят искренность между нами во что-то хрупкое?..

Да. Зейнеп — мой воздух. Убеждаюсь в этом, когда смотрю в родные глаза, прислушиваюсь к теплому дыханию. Она перестала быть для меня загадкой. Разгадана. Но интерес к ней не остыл: теперь хочется наблюдать за ней, видеть рядом, мазать ее губы душистым медом, когда она, застудив горло, сильно кашляет. Согревать ее холодную ладошку в своей руке, вдыхать жасминовой аромат ее волос… Нет необходимости высказывать всю любовь — кое-что можно попридержать в себе, бережно хранить, выражать не словами. Лучше — поступками, прикосновениями, ласками, поцелуями. Один страстный поцелуй может сказать больше любых слов. Одно нежное прикосновение порою доказывает недоказуемое. Одна горячая ласка иногда объясняет необъяснимое. Любовь — многогранна. Она у каждого своя. Чужая может показаться странной, но для ее обладателя она остается самой очаровательной. В любви нет теорем, уравнений, задач, любви не нужно учить.

Просто чувствовать, внутри. Где-то в области сердца…

* * *

Продолжаю писать книгу нашей любви. Глава за главой. Иногда на турецком, чаще — на русском.

Благо Анна Павловна, моя русская бабушка по папиной линии, с детства учила меня «великому и могучему». Помню, как советовала читать Чехова ежедневно. Сегодня «Смерть чиновника», завтра «Хамелеон», послезавтра «Толстый и тонкий». До сих пор так делаю, чтобы сохранить свой русский.

Сложно приходится, когда все окружение общается на турецком, азербайджанском языках. Пополняю имеющуюся базу чтением русских писателей, общением с русскими друзьями по телефону, в Интернете… Зейнеп с любопытством читает главы изо дня в день толстеющей книги, которую, наверное, поделю на две части. Главы на русском читаем вместе. Ложимся на диван, включаем диск Цезарии Эворы, запасаемся чипсами, пачками томатного сока. Читаю на русском. Перевожу на турецкий слова, которые она пока не выучила. Внимательно слушает. Иногда плачет, смеется, обнимает. «Как ты умудряешься так волшебно описывать привычную для нас реальность? Ты талантище, мишуня!» Зейнеп признается, что два дня назад показала одну из глав университетскому педагогу по технике журналистики. «Он обалдел, любимый! Посоветовал издаваться. Не только для того, чтобы люди узнали о твоем таланте, — ходжам[230] сказал, что такая книга может по-настоящему изменить чью-то жизнь к лучшему. Заставить поверить в любовь того, кто в нее не верит…»

Я слушаю, и мне приятно. В глубине души не верю в себя как писателя: я — журналист. Мне ближе лаконичные репортажи, заметки. Но Зейнеп настаивает, чтобы в ближайшее время я отправил пару глав в издательства. «Пока еще рано, любимая. Кого, кроме меня, тебя и моих друзей в Интернете, могут заинтересовать такие тексты?» Встает с дивана налить сока, говорит отвернувшись: «Все же попробуй. Ты ведь ничего не теряешь. И в Москву ехать не придется, отправим электронной почтой». Я притягиваю ее к себе. Целую в шею. «О’кей, обещаю подумать. Но не сейчас. Сейчас у нас есть дело поважнее, не так ли?»

11

…Будущие цели, якобы во имя которых ежедневно плетешься на работу, так и останутся будущими, если не начать осуществлять их в настоящем…

Однажды проснулся и сказал себе: «С сегодняшнего дня все будет иначе». Было самое заурядное утро в Баку. Блики солнца на простынях, гомон суетливого проспекта из открытого окна, истерика занудного будильника, прохладные тапочки, как всегда отползшие под кровать… В то утро магического озарения не произошло: просто решил, что в будничном потоке больше жить нельзя. Осточертело провожать дни, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Будущие цели, якобы во имя которых ежедневно плетешься на работу, так и останутся будущими, если не начать осуществлять их в настоящем. Надеюсь, я все вовремя осознал. К тому моменту на моем банковском счете было четыре с половиной тысячи долларов — копил на автомобиль. Ну что ж, неплохой капитал для старта новой жизни. Надеюсь, хватит на первое время… Решил плюнуть на работу, автомобиль и прочие тривиальные цели заезженного офисного работника, променявшего низкооплачиваемое призвание журналиста на высокооплачиваемую работу пиар-менеджера. Сегодня же поеду в офис, напишу заявление об уходе — «в связи с желанием начать жизнь заново». Жизнь заново. Звучит легко и звонко. На самом деле все, конечно, сложнее. Зато игра стоит свеч… Отыскал тапочки, ласково пожурил их и — в душ. Оделся в хороший костюм от Зенья, купленный на распродаже. Классические туфли «Кларкс», приобретенные с предновогодней тридцатипроцентной скидкой. К чему только так «намылился»? Кому пускаю пыль в глаза?..

Я ехал в такси, вспоминая Стамбул. Перед глазами оживали картинки города моих предков. Города, куда и раньше планировал переехать навсегда, — после покупки авто, погашения кредита, приобретения последней модели стиральной машинки со всеми необходимыми навыками и приятным голосом, возвращения долга в размере двух с половиной тысяч долларов. Наверное, так и не добрался бы до Стамбула, если бы не нашел силы (слюни?) плюнуть на рутину «высокотехнологичным» плевком… Так вот. Спустя час написал заявление, получил расчет, попрощался с шефом, поблагодарил за лицемерные «желаем удачи». Вдохнул воздух свободы на пороге офиса. Ощущение свободы! Даю себе слово в ближайшее время дышать исключительно Босфором. Даю слово и в итоге сдерживаю его… Изменить можно все. Главное — суметь плюнуть на рутину нескончаемых проблем, пообещать себе мечту. Обещания самому себе, как правило, наиболее категоричные — потому что врать себе не хочется. Особенно когда тебе частенько врут окружающие…

Заглянул в любимую кофейню «In Fashion», недалеко от набережной. Покурил, съел шоколадно-малиновое пирожное. Позвонил другу, которому вдруг захотелось вернуть долг срочно. Купил газету с объявлениями, в разделе «Образование» нашел преподавателя турецкого. Всегда было желание усовершенствовать родной, немного подзабытый язык, но работа не оставляла времени. Теперь все будет иначе. Стамбул, скоро встретимся, слышишь?..

Долгожданная встреча произошла спустя три месяца. Данное себе обещание выполнено. Моя жизнь началась заново — со шлейфом побед и разочарований, с эйфорией, ударами в спину и поисками близости. Жизнь заново рука об руку с верой. С нуля, с нулем на счету, но зато с открытым доступом ко всем ресурсам надежды… Изменить устоявшееся мало-помалу не получится. Единственный способ — отрубить. Поверить в возможность невозможного. Да, и банальные истины помогают. «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть»…

* * *

У нас с Босфором юбилей — пять лет со дня знакомства. Пять лет со дня, когда я убедился, что счастье может быть длиннее одной вспышки. Зейнеп объясняет нашу возвышенную дружбу с Босфором астрологическим «благословением»: «У вас одинаковые стихии, водные знаки…» Улыбаюсь. «Может быть… Но по-моему, не это главное. Наша с Босфором дружба — это такое особое общение, когда молчание красноречивее любой беседы». Она понимает суть моих слов, ведь Босфор — родник и наших чувств… Турки уверяют, что великий пролив может вдохновить даже самого отчаявшегося художника. Это очень справедливо. Дыхание Босфора пропитано свежестью веры в себя. Рядом с ним самые туманные мечты обретают реальные черты… Босфор — целитель. Помогает отпустить прошлое, принять настоящее, избавиться от боли… Сегодня, в юбилей нашей дружбы я напишу ему письмо с поздравлениями. Подарю миниатюрный парусник, пусть он причалит прямо у сердца… Находиться близко к сердцу Босфора — честь. Поверь мне, Друг, и перестань скромничать…

12

…Встретить на Востоке человека, не признающего свой род, так же сложно, как обнаружить жизнь на Марсе…

Восток — это не только дурманящие специи, золотисто-шелковые парчи, зажигательные танцы живота на узорчатых коврах-самолетах, драгоценные камни из расписных сундуков со сказками. Восток — это еще и бесконечная череда родственников со сложными именами, открытыми сердцами, поразительной прямолинейностью, колоритной внешностью. Встретить на Востоке человека, не признающего свой род, так же сложно, как обнаружить жизнь на Марсе…

Родственники для восточного человека — близкие люди, готовые искренне радоваться и плакать вместе. Не зря говорят: «Выходишь замуж за мусульманина и в подарок получаешь всю его родню». Мои родственники — длинный караван самых разных личностей. И каждый из них внес лепту в мое становление. Двоюродная тетя Амина кормила грудью, когда у матери пропадало молоко. Дядя Каракурт учил аккуратно бриться, когда первые усики трогательно пробивались на моем взрослеющем лице. Тетушка Чаглайан подарила миниатюрный Коран в зеленом чехольчике, заботливо пришив его к краю моей подушки со словами: «Пусть Аллах оберегает сон нашего малыша». Кузен Булут впервые пошел со мной подсматривать за красавицей-соседкой, которая не до конца задергивала занавески в спальне…

Каждый родственник — маленькая или большая частичка меня. С ними не нужно быть прилежным, сдержанным в эмоциях, непременно галантным, цитировать Низами[231] во время чаепития или исполнять Гаджибекова[232] на фортепиано. С родственниками я такой, какой есть. Смешно рисоваться перед людьми, помнящими тебя с младенчества… Восточные родственники — это люди, которые постоянно находятся рядом, как минимум душевно. Участвуют во всех актах твоей жизни, не удаляясь даже во время антрактов. Однако участвовать не значит вмешиваться…

Восточные родственники стремятся быть полезными. Если подхватил простуду, то тетя Абия специально приедет напоить травяным чаем от температуры, сладким дошабом[233] от кашля. Если полицейские отняли права за нарушение, то двоюродный брат Орхан, следователь в городской прокуратуре, начнет хлопотать, чтобы забрать «корочку» без затрат. Если дома сгорела проводка, то дядя Девран примчится на помощь хоть поздней ночью… Чтобы тебя любили родственники, нужно любить их. Это единственное условие. «Будь верен семье, и все будут верны тебе» — слова прабабушки Пярзад, всплывшие в памяти…

Кажется, восемьдесят процентов моих родственников — женщины. В основном тетушки по маминой линии. Шумные толстушки с белоснежно-ватными телами, беспокойными глазами, густыми волосами, окрашенными хной. Они одинаково хорошо умеют плакать и смеяться. Оптимистки, хотя и склонны к меланхолии. Верят в Аллаха, совершают намаз, но и не покрываются, любят посплетничать, пострелять у меня сигареты, чтобы подымить тайком от мужей. Мои любимые женщины… Гордые, сильные, практичные. Знаю их запахи: тетушка Дильбер пахнет лепестками белых роз, тетушка Джавахир — цветами апельсинового дерева, а сентиментальная Мялахат источает аромат розовой магнолии…

Большинство моих тетушек — ноябрьские Скорпионы. Поэтому для меня предпоследний месяц года самый затратный: покупаю подарки, чтобы обрадовать, удивить, восхитить. Когда они целуют меня шесть раз вместо принятых двух, будто заново рождаюсь — становлюсь более сильным, стойким, жизнерадостным. Мои тетушки — мои ключи к могущественной силе… И я рос в окружении этих обычных женщин, переживших множество побед, потерь. По темпераменту они похожи на итальянок. Мои тетушки — ракеты дальнего действия, единственные в своем роде женщины-мужчины. Разборчивы. Прежде чем сделать один шаг вперед — делают десять шагов назад. Моя мама — такая же. Для сыновей-дочерей своих сестер она та же женщина-богиня — лучший советчик, внимательный слушатель… И конечно, все они ждут мою свадьбу. Ждут моих детей. «Ты даже не переживай, мы поможем Зейнеп. Воспитаем. Из девочки вырастим настоящую женщину, из мальчика настоящего мужчину. Не волнуйся, дяди тоже будут рядом». Смотрю я на них, затем заглядываю в себя и убеждаюсь, что сильным меня сделали именно они…

13

…Отсутствие наивности — понимание того, что в современной реальности покупается и продается многое…

Скоро четверть века исполнится, а наивность все еще живет во мне. Ютится же где-то, наблюдает, закатывает, должно быть, глазки, обмахиваясь веером. По временам прорывается наружу, в отношении к некоторым жизненным явлениям. Хочу избавиться от этой занозы — мешает. Современный ритм требует умения вовремя взять ситуацию под контроль. А наивность заставляет мягче, сердечнее воспринимать жесткое и сложное. Наивность ублажает душу, да и разум изменяет. Думаю, верить в то, что один человек в силах изменить мир, это наивно. Отсутствие же наивности — понимание того, что в современной реальности покупается и продается многое…

В сущности, всю эту наивность из меня давно должна была выколотить жизнь. Когда получал удары в спину от верных друзей. Когда оставался без гроша в чужом мегаполисе, не имея возможности получить работу даже официанта. Когда давал в долг последние деньги и не получал их обратно. Но оказываясь в таких ситуациях, я никого не винил, кроме себя. Этот «ответ наивностью на жестокость» должен как-нибудь называться в психологии… Со временем многое изменилось: я стал жестче, теперь мы с миром чаще на равных. А впрочем, продолжаю верить в то, что на одного плохого человека приходится двое хороших, и что все меняется в лучшую сторону, и все сложности носят временный характер…

Сейчас самая лучшая поддержка для меня — она. Зейнеп — мой двигатель. Твердо стоит на ногах. Она всегда рядом, нежно подталкивает меня в нужную сторону. «Ты слишком мягкий! Слава Аллаху, под чужое влияние не попадаешь. Мишуня, учись отказывать людям, говорить „нет“… В принципе, я и не удивляюсь: твой знак зодиака говорит за тебя. Рыбка моя…» Я осознаю ее правоту. Не обижаюсь, наоборот — доверяюсь. Полагаюсь на нее со спокойной душой…

* * *

По вечерам выходим на Истикляль Джаддеси — почувствовать вечерний ритм центрального Стамбула, послушать уличных музыкантов, посидеть в шумных клубах без дверей, непременно зайти в книжные магазинчики. Редко возвращаемся домой без какого-нибудь нового романа. Мы с Зейнеп настоящие запойные читатели: читаем везде, всегда. В транспорте, в парках, во время перерывов, дома. Книжки в мягких переплетах — наши верные спутники. Она любит классику, я — современную прозу. Она — поклонница Остен, Вулф. Я — поклонник Гари, Мураками, Мердок. Помимо «любимчиков», покупаем и других авторов, для знакомства. Харрис, Хёга, Гавальду, Леви. Она может плакать над книгой, я прослезился один раз в жизни: над «Обещанием на рассвете» — гениальной книгой душевного Ромена Гари… Она читает исключительно в сидячем положении. Дома — в кресле. Поджав под себя ноги, накрывшись пледом, с дымящейся кружкой яблочного чая рядом. Я же погружаюсь в книжный мир, устроившись на кровати, обложившись подушками, зашторив окно, включив лампу на тумбочке. Компанию мне составляет Айдынлыг. Развалится рядом и клянчит с жалобной мордой сырные чипсы…

Дарим друг другу закладки. В прошлом году Зейнеп подарила мне матерчатую, с вышитым рисунком чаек над Босфором. А я ей — картонную, с плюшевой головой Мардж Симпсон на верхушке. Каждая книга — это частичка нашей истории. Когда читал «Ради Бога, не двигайся», я звонил к ней из Тбилиси, умолял вытерпеть разлуку, признавался в любви. Когда она дочитывала «Невыносимую легкость бытия», написала мне эсэмэс: «Мишуня, готова стать твоей женой, хотя официального предложения пока не поступало». Когда Зейнеп зачитывалась второй книгой о Гарри Поттере, то позвонила мне со словами: «Ты самый лучший волшебник на свете. Смог меня сделать счастливой…» А я ответил, что наша дочь будет похожа на замечательную Гермиону… Вчера, купив «Стамбул» Памука, она прислала мне эсэмэску: «Надеюсь, очень скоро куплю твою книгу о нас. Не забудь отправить рукопись в издательство. Твоя З.» Я написал в ответ:

«Уже отправил, любимая. Держи кулачки. Кстати, название тоже придумал. „“… Красиво, да?»

14

…Твои мечты — мои мечты…

Выходили из супермаркета, когда полил летний дождь. Неожиданно, мощно, безжалостно. Разогнал дневную жару, наполнил воздух прохладной тяжестью. Захотелось дышать. Жадно, ненасытно, с аппетитом. Притянул Зейнеп к себе: «Вон такси — побежали!» Сорвались с места. Перескакиваем через теплые лужи. Я зажмуриваюсь, она отважно поднимает лицо к небу. Приобняв Зейнеп за талию, направляю ее к такси. До желтой машины осталось пять-шесть шагов, а она вдруг резко остановилась, тоскливо взглянула в бежево-серое небо, потом повернулась ко мне. На ресницах любимой дрожит дождевая пыль. Белая кожа приняла матовый оттенок. Волосы прилипли к лицу. Салатовая майка намокла, потемнев…

«Знаешь, милый, в детстве у меня была мечта — станцевать под летним дождем на берегу моря… Пока мои сверстницы грезили о куклах, я мечтала о танце под дождем. Именно летним, он в Стамбуле льет редко… Ладно, побежали! Не обращай внимания». Но я не могу сдвинуться с места. Я должен здесь и сейчас исполнить мечту Зейнеп!

«Родная, подожди здесь… Секундочку…» Беру из ее рук коробку с баклавой, запихиваю в один из своих пакетов. Спешу обратно в магазин, обращаюсь к девушке за стойкой: «Пардон… Вам не сложно будет последить за нашими продуктами? Минут десять… Это срочно… Прошу вас!» Удивленная продавщица в вишневой униформе услужливо кивает. Выбегаю из супермаркета, хватаю любимую за руку, увлекаю ее в сторону набережной. Благо находимся в центре Стамбула: переходишь трассу и оказываешься у Босфора. «Куда это мы? Поехали домой, потом не найдем свободного такси… Эй, да ты слышишь?» — «Потерпи! До мечты — несколько шагов».

Переходим дорогу. Вот он, Босфор. Наш Друг обожает летний дождь. От восторга пролив меняет нежно-синий цвет на голубовато-зеленый. Останавливаемся. Торопливо целую Зейнеп в губы и отхожу на шаг назад. Кланяюсь как можно галантнее: «Мадемуазель, разрешите пригласить вас на танец». Она смеется: «Твоя мадемуазель похожа на мокрую курицу. Но шанса потанцевать с таким кавалером не упустит…» Протягивает в ответ руку. Танцуем на безлюдной набережной. Рядом только Босфор. Над нами — летний дождь. Звучит классическая мелодия, но услышать ее могут только влюбленные. Кружимся в танце, наслаждаемся музыкой. Нам аплодирует Босфор. Я нашептываю Зейнеп: «Твои мечты — мои мечты… Люблю тебя». Она улыбается лучами настоящего счастья. Закрывает глаза. По щекам стекают капли. Слезы радости или дождь? Неважно. Мечты реальны…

* * *

По всей спальне разбросаны шнуры, объективы, чехлы, адаптеры, батарейки. На рабочем столе беспорядок не менее творческий: книги по фотомастерству, свежие номера «Вог», десятки CD-болванок, учебники Скотта Келби по фотошопу, распечатанные снимки. Целыми днями просиживает в Интернете. На фотосайтах, форумах об искусстве фотографии, страничках знаменитых мастеров кадра. Зейнеп увлеклась фотографией. Она всегда любила снимать. Получалось неплохо. А на днях я подарил ей Canon 30D, хорошую цифровую камеру для начинающих. Теперь она еще серьезнее относится к своему увлечению… Часто ходим на фотовыставки. Недавно посетили стамбульский вернисаж «Turkey Cinemascope» Нури Бильге Джейлана. Вот талантливый турок, прославившийся на весь мир! Я возвращался домой восхищенным, Зейнеп — вдохновленной. «Нури так по-особенному видит мир… В простых деталях разглядывает философию… Как же мне близки его работы…»

Я говорю, что она снимает не хуже. «Родная, хочешь правду? Я льстить не собираюсь. Тебе, конечно, еще надо набираться опыта… Но, поверь, ты не менее талантлива. Возьми хотя бы свои последние снимки — так Босфор еще никто не снимал. Я, во всяком случае, не видел…» Она опускает голову. Смотрит на новый Canon, болтающийся у нее на груди. «Твоя вера для меня очень важна… Спасибо, милый… Кстати, давай сегодня вечером тебя поснимаю? Как идея?» Я киваю: «Для меня это будет честью, госпожа Четин!» Взъерошивает холодной рукой мои волосы. «Хватит издеваться… Лучше подумаем о месте для съемок… В Эминёню[234] съездим?» На мне и на Босфоре набивает руку. Конечно, ее снимки с чисто профессиональной точки зрения могут быть небезупречны. Зато в каждой фотографии живет душа. По-моему, без этого в фотоискусстве никуда…

Часть II Письма из времени

Мне ночь не в ночь, мне в ночь невмочь,

когда тебя нету со мной.

Сон мчится прочь, сон мчится прочь,

беда в мой вступает покой.

(Строки из газели Низами Гянджеви. Перевод К. Липскерова)

1

…Разлука замедляет время…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 05 Марта 2007 12:57:34

Тема: Seni seviyorum…[235]

Я тебя люблю. Письма в месяцы разлук буду начинать с этих десяти букв. Как бесстрастно писать «привет», когда сердце переполнено чувствами, связано обстоятельствами?.. Очень скучаю. Скучаю по твоему голосу, по ласковому «мишуня», по мочкам ушей, которые безумно люблю целовать… Вчера видел во сне твои губы. Попытался прикоснуться к ним. Не получилось. Нас разделило прозрачно-холодное стекло. Стекло разлуки… Тяжело работать. Вчитываюсь в документы и не могу вникнуть в суть. Мысли заняты тобою. Десятки раз за день проверяю имейл, постоянно прислушиваюсь к мобильному. Жду от тебя письма или эсэмэски. Хотя только сегодня утром целый час болтали по телефону — пока я ехал на работу по центральным улицам Баку, пока ты ехала в университет по центральным улицам Стамбула. Мы движемся в одном направлении — навстречу друг другу…

Каждую минуту думаю, где ты сейчас, чем занимаешься. На часах 12:40. Ты выходишь из университета, а я тебя встречаю у главных ворот. Вместе отправляемся обедать. На часах 17:50. Ты звонишь мне на мобильный. Интересуешься, вышел ли я из редакции и разогревать ли ужин. Я ненавижу есть без тебя. Это как есть, не имея желудка… На часах 21:10. Вместе выходим на вечернюю прогулку с Айдынлыг. Идем по набережной, общаемся с Босфором. Потом провожаю тебя до дома, где Гёзде-ханым ждет влюбленную дочь. На часах 01:05. Я отправляю тебе эсэмэску: «Сладких снов. Люблю». Спать отправляюсь только после твоего ответа: «Я тоже. Люблю, люблю, люблю… Спокойной ночи». Скучаю…

Часы наших разлук тягуче-резиновые, заметила, Зейнеп?! Разлука замедляет время. Часто проверяю батареи часов. Может, стрелка из-за них так сонно движется? Оказывается, не в батарейках дело. Как привыкнуть к разлукам? Мне не хватает тебя, любимая. Тысячи поцелуев… твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 05 Марта 2007 17:24:15

Тема: Re:(1)Seni seviyorum…

Люблю еще сильнее. Письма в месяцы разлук буду начинать с этих пятнадцати букв. Буду добавлять «еще сильнее» всегда. Ведь тебе сложнее, чем мне. Ты находишься там, где наше настоящее не пересекается с будущим. Там нет Босфора, Айдынлыг, Ортакёя… и меня… Без тебя опустошаюсь. Пропадает все, кроме эликсира любви и желания ускорить ход времени. Но мы — выстоим. Хочу своими письмами вдохнуть в тебя веру, силу. Хотя… Помнишь песню Ажды Пеккан[236]? Ben aslnda o g rd n cool kadn de ildim[237]…Это обо мне. Я тоже совсем не такая крутая и оптимистичная, как хочу выглядеть в письмах тебе. Мне в действительности ужасно тяжело. Зачем я это говорю? Ты же знаешь меня лучше всех…

Продолжаю учить русский язык. Сложно. Прилагаю все усилия. Мечтаю прочесть книгу о нас в оригинале, без твоего перевода. Хочу владеть русским самостоятельно. Хочу, чтобы мишуня гордился мною…

Айдынлыг сильно скучает. Вытянула из шкафа твой свитер. Теперь спит на нем, вдыхая твой запах. Наша с ней тоска одинаковая. Я сплю в твоей рубашке. В той желтой, купленной нами в прошлом году в Koton[238], помнишь? Она такая мягкая, нежная, пропитана твоим теплом. Готова носить ее постоянно. Мысли, желания, даже одежда — all about you[239]… Позавчера папа уехал в Германию по делам, на неделю. Ездили с мамой в аэропорт провожать его. Для меня это стало настоящим испытанием: не могу встречать-провожать кого-либо, кроме тебя… Не помню, как попрощалась с отцом. Возвращались домой, я плакала. Мама сказала: «Повторяешь мою судьбу… Нас с Эмрахом Судьба тоже испытывала разлуками…»

Возвращайся скорее, мишуня. От Босфора, Айдынлыг, Шинай тебе приветы. Тысячи прикосновений… твоя З.

2

…Если ты физически не рядом, то мысленно всегда со мной. Наши мысли — наше спасение…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 07 Марта 2007 11:38:54

Тема: Re:(5)Seni seviyorum…

Я тебя люблю. Выдерживаю разлуку благодаря мыслям о тебе. О нас. Когда атакует отчаяние, защищаюсь обычным ежедневником. Расписываю в нем наши планы на будущее. По пунктам. Дописать вторую часть книги, сыграть свадьбу, купить домик в Кемере, завести вторую собаку (английского мопса), съездить в Прагу, отпраздновать там твой день рождения, отправить наших родителей на отдых в Рим, вырастить детей (двух дочерей)… Вчера на директорском собрании набросал сорок пунктов с планами. Сосредоточенно кивал директору, делая вид, будто записываю его занудные замечания. На самом же деле думал о нас. Если ты физически не рядом, то мысленно всегда со мной. Наши мысли — наше спасение…

В субботу ездил с Рашадом в Ленкорань[240]. Там у него, если помнишь, двухэтажный дом, оставшийся от покойного деда. Потрясающее место, Зейнеп! Приедешь в Баку, обязательно туда съездим. Сладкий воздух, трава по колено, низкое небо с ватными облаками, такая громкая тишина и уютная веранда, обвитая плющом. Описывать сложно. Надо видеть… У дедушки Рашада была апельсиновая плантация за домом. Целых два часа я гулял по цитрусовому царству, дышал ароматом цветущих деревьев. Нежно-кремовые цветы на фоне сочно-зеленых листьев. Волшебство. К письму прикрепляю несколько фотографий. Снять больше не смог, у фотоаппарата села батарея. Так злился, что забыл взять с собою зарядку! Неудивительно — ведь за всем этим всегда следила ты, любимая.

Скучаю… Как приеду в Стамбул, подарю тебе апельсиновое деревце. Смотритель дачи заверил, что оно прекрасно будет расти и в домашних условиях. Надо только не забывать с наступлением зимы держать дерево в холодной светлой комнате, желательно у восточного окна, и сокращать полив с приходом октября. Покопайся в Сети, поищи дополнительные материалы по уходу. Будь готова. Скоро станешь «цитрусовой королевой»… Вечером заходи в MSN.

Кстати, ты сдала ли экзамен по философии? Тысячи поцелуев… твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 07 Марта 2007 15:24:15

Тема: Re:(6)Seni seviyorum…

Люблю еще сильнее. Читала письмо, плакала. Перечитывала строки про планы, закурила. От тоски. Не волнуйся, я, как и прежде, курю редко — только когда эмоции затопляют разум. Ты вроде не был против «иногда», да?..

Экзамены успешно сдала. Преподаватель по философии, ну тот истеричный курд, измучил меня. Выдержала. Получила хорошую оценку. Еще бы — целую неделю страдала над нудными учебниками… Набрала четыре килограмма. С одной стороны — твой отъезд, с другой — чертовы экзамены. Подавляла грусть пирожными. Теперь не помещаюсь в твой любимый вельветовый комбинезон бананового цвета, кошмар… Но зачем мне садиться на диету? Ограничивать себя в еде? Я и так ограничена в тебе. Лучше бы оставалась голодной, но рядом с тобой. Надеюсь, мишуня, ты не против пампушки Зейнеп?

Знаю, напишешь, что любишь меня в любом виде. Все вы мужики такие. Говорите, что предпочитаете девушек в теле, а сами поглядываете на худощавых манекенщиц. Нет уж, с завтрашнего дня займусь собой. Думаю, к твоему возвращению буду снова носить комбинезон… Прочитала твое письмо и побежала в магазин Кыванча. Купила три килограмма апельсинов. Вот сейчас одной рукой стучу по клавиатуре, в другой держу дольку цитруса. Черт, забрызгала монитор…

Хочу приехать в Баку на Новый год. Попрошу тетушку Нилюфер присмотреть за Айдынлыг, а сама вырвусь к тебе. На недельку. Больше не получится, занятия… Как тебе идея? Будем готовить с любимой свекровью всякие вкусности. Будем кушать шашлык из осетра под наршарабом. А еще съездим в Ленкорань, хотя там, наверное, холодно в декабре… Береги себя. Передавай приветы родителям и Рашаду. Кстати, он все еще встречается с Дениз или?.. Все-таки я должна ценить тебя больше. Ты у меня постоянный, не поддаешься соблазнам. Да? До встречи в MSN. Тысячи прикосновений… твоя З.

3

…Те, кто говорят, что с одиночеством можно сдружиться, нагло врут…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 09 Марта 2007 09:46:24

Тема: Re:(9)Seni seviyorum…

Я тебя люблю. Утопаю в одиночестве. Вдали от вас. Выхожу из офиса после работы — осматриваюсь, принимаю реальность. Я нахожусь не там, где должен находиться. К сожалению, одиночество невозможно побороть позитивными мыслями, от одиночества излечивают только «живые» прикосновения близких людей… Не хватает тебя. Вас. Отвлечься не могу. Как отвлечься от такого близкого и недостижимого счастья? Я должен держаться, знаю, но, кажется, требую от себя невозможного. Я слабак?..

Хочешь честно, Зейнеп? Одиночество — мой самый большой страх в жизни. Опасаюсь вновь оказаться в его коварных объятиях. Готов привыкнуть к чему угодно, кроме одиночества. Те, кто говорит, что с одиночеством можно сдружиться, нагло врут. Они, наверное, никогда не знали всех масштабов одиночества. Такого одиночества, когда на телефон звонят исключительно по ошибке. Такого одиночества, когда за день сотни раз проверяешь электронную почту в надежде получить «1 непрочитанное сообщение». Такого одиночества, когда в итоге полученное «1 непрочитанное сообщение» оказывается пустым спамом… Кажется, окончательно расклеился. Это письмо не нужно было писать. Но исправить, стереть, забыть — не получается.

Ни с кем не хочу делиться наболевшим, кроме тебя. Кто поймет лучше? Кто подберет верные слова? Кто сумеет успокоить одним искренним «люблю»? Ты расстроишься, прочитав написанное. Я не должен быть таким эгоистом. Тебе ведь не легче, чем мне… 12 марта на носу. Мой день рождения. И я буду в Баку — не один, конечно, зато без тебя. Это как веселый праздник без ожидаемого всеми торта. Да и нет желания праздновать. Друзья, коллеги настаивают. А я в этот день хочу быть с тобой. Наплевать на вкусные блюда, красивую музыку, душевные тосты, многочисленные подарки. Все к черту. Мне нужна ты. Извини за отчаяние, любимая. Забудь об этом письме поскорее, удали сразу же. Тысячи поцелуев… твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 09 Марта 2007 14:57:23

Тема: Re:(10)Seni seviyorum…

Люблю еще сильнее. Мишуня, сколько же я писала тебе таких отчаянных писем, тут же стирая все… Не хотела огорчать. Знаю, какой ты чувствительный, хоть и переживаешь все внутри себя… Но ты ошибаешься, мне все же легче, чем тебе. Ты отрезан от желаемого настоящего. Это похоже на жизнь без воздуха. А со мной хотя бы Айдынлыг — частичка души любимого…

Мишуня, не забывай никогда — я рядом. Вспомни слова из песни Айтен Алпман[241]: Ben birtek sevgiye ba ladm kalbimi… a rsan gelirim ok uzaklardan… Eskiden korkard m yaln zl ktan… Korkmam art k — sen vars n…[242] Зейнеп не нужно звать. Зейнеп готова быть с тобою вечно. Посылаю эту песню: загрузи в айпод, слушай, когда отчаяние сгущается. Слушай ее, звони, пиши мне. Победим разлуку вместе, а не в одиночку. Вместе, слышишь?..

12 марта испеку торт. Миндально-шоколадный. Со сливками. Непременно приглашу тетушку Нилюфер, Гюльбен, Шинай с Синем. Веселой компанией отпразднуем твой день рождения. Свечи пусть задует морским дыханием Босфор, твой верный Друг… Лучший кусочек торта достанется Айдынлыг. Хотя, знаешь, она сильно растолстела. Ветеринар прописал обжоре строжайшую диету. Но день твоего рождения — исключение… Подарки отправили еще три дня назад, чтобы к 12 марту они были у тебя. Тетушка Нилюфер связала потрясающий коричнево-оранжевый свитер. Шинай тоже подготовила сюрприз. От меня тебе красная подушечка в форме сердца — будешь спать на ней и слушать биение моего сердца. Кстати, сердечко сшила сама, под маминым руководством…

Есть хорошие новости, мишуня: звонила Гюльбен. В двадцатых числах октября в Анкаре у нее открывается персональная выставка. Представляешь, там будут только ее полотна и ничьи больше. Обещала включить в экспозицию твой портрет. Умоляю, постарайся хотя бы на уик-энд вырваться в Турцию. Съездим поддержать Гюльбен. А пока береги себя. Не смей вешать нос. Тысячи прикосновений… твоя З.

4

…Без тебя лечу вниз по наклонной. Будь со мной…

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com >

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 12 Марта 2007 00:01:03

Тема: Do um g n n kutlu olsun!!![243]

…Ты появился в моей жизни тогда, когда отчаяние казалось привычной средой обитания. Ты появился в моей жизни тогда, когда солнечный июль казался морозной зимой. Ты появился в моей жизни тогда, когда душа переживала распад, а тело иссыхало под колючими ветрами одиночества. Ты вдохнул в меня жизнь. Будь со мной…

…Без тебя не слышу криков босфорских чаек. Без тебя мои дороги заканчиваются тупиками, а все пройденные километры мгновенно обнуляются. Без тебя не могу чувствовать настоящее, взлетать на небо наивысшего счастья. Без тебя нет ничего. Будь со мной…

…Я хочу быть рядом с тобой. Слушать, слышать, оберегать. Я хочу лежать под твоей рукой, не смея шевельнуться, чтобы не разбудить тебя. Я хочу засыпать в твоих больших футболках, кутаясь в тепле родного тела. Я хочу кормить тебя с рук дольками мандарина, слизывая бледно-желтый сок с колючего подбородка. Я хочу сидеть, поджав под себя ноги, наблюдая за тем, как ты искусно готовишь. Будь со мной…

…Наша любовь воскресила два одиноких сердца, потерянно блуждавших в мегаполисах. Наша любовь научила нас верить, ждать, надеяться. Наша любовь расписала мир вокруг яркими красками страсти. Наша любовь научила верить, первым делом, в настоящее, а потом в лучшее будущее. Будь со мной. Всегда…

С днем рождения, a k m!

5

…Желание затеряться — не побег от самого себя. Желание затеряться — это тяга к переосмыслению настоящего…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 03 Июня 2007 13:09:57

Тема: Re:(56)Seni seviyorum…

Я тебя люблю. Просматриваю письма минувших месяцев. Твои имейлы перечитываю по два-три раза. Впитываю каждую фразу, плескаюсь в эмоциях между строками. Легчает. В эти мгновения ты появляешься рядом, хотя между нами тысячи километров. Нашептываешь написанное на ухо, теснее прижимаешься ко мне. Я скучаю… В наших письмах много грусти. Однако в твоих весточках еще дышит надежда. В моих, кажется, уже ничего не осталось, кроме постоянно повторяющегося «скучаю»…

Заболел отчаянием разлуки. Пятый день не в себе. Температура 37,8, странное состояние. Симптомов в виде насморка, кашля нет. Внешне совершенно незаметная болезнь. Внутри — жуткая. Мышцы вибрируют, нет аппетита, бессонница. Задыхаюсь дома. Хожу на работу и пью «Колдрекс» через каждые четыре часа. Повседневный ритм заставляет забыть о боли. Забываю о боли, но помню о тебе. Всегда.

Хочется послать все куда подальше, купить билет в город души, оказаться рядом с вами. Только вы — частички моего стамбульского счастья — способны излечить… Сходил к врачу, тот выписал витаминный комплекс, успокоительное, иммуностимулятор. «Скорее всего, недомогания связаны с нервным истощением…» Недомогания естественны, когда любовь болеет разлукой. Скучаю… Не хочу никого видеть, слышать. Хочу затеряться в этом городе. Тщетно. Невозможно затеряться в городе, где родился, вырос, осознал себя. Каким бы большим, густонаселенным этот город ни был, невозможно затеряться там, где каждая улица выходит на проспект Воспоминаний. Невозможно затеряться в городе, где жизнь не кажется хотя бы чуточку чужой. Я в отчаянии, Зейнеп… Пойми, мое желание затеряться — не побег от самого себя. Желание затеряться — это тяга к переосмыслению настоящего. Похоже на состояние, когда завершил читать какой-то увлекательный роман: захлопнул книжку, положил на тумбочку, вынув красочную закладку.

И задумался. Понимаешь, что пока не можешь взяться за следующую книгу другого писателя, как бы ни жаждал быстрее окунуться в нее. Необходимо время. Передышка. Нужно переварить то, что закончено, чтобы приступить к чему-то следующему…

Обещаю взять себя в руки, любимая. Нужно время, чтобы переосмыслить себя. Неужели сдаюсь? Тысячи поцелуев… твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 03 Июня 2007 17:13:45

Тема: Re:(57)Seni seviyorum…

Люблю еще сильнее. Готова повторять «люблю» тысячи раз. Знаешь, чем отличается любовь от других чувств? Она способна исцелять. Я буду рядом. Любить и писать о своей любви. Лишь этим могу помочь. Остальное зависит от тебя, мишуня…

Иногда думаю, надолго ли нас хватит? Смогут ли наши чувства привыкнуть к столь продолжительным разлукам? Хочу написать, мол, любимый, плюнь на работу, деньги, обстоятельства, возвращайся сюда. Думаешь, не выкрутимся? Выкрутимся. Вдвоем всегда легче… Продолжать не буду. Как бы мне тяжело ни было, посягать на твою свободу, право выбора я не могу. Понимаю, ты стараешься для нас. Ведь впереди свадьба, дети, переезд. Целая жизнь. Деньги, безусловно, нужны. Но неужели какие-то бумажки так много значат в жизни? В любви трудно быть реалистом…

Мишуня, отпросись на пару дней с работы, отлежись дома, приведи мысли в порядок. Не смей сдаваться, слышишь? Держись. Если сдашься, оба пойдем ко дну. Без тебя и я лишусь кислорода. Без тебя мне не нужны солнце, океаны, улыбки, ожидания, мечты. Без тебя небо над головой померкнет. Нет, я не умру. И ты не умрешь. Потеряем друг друга. Именно потеряем, а не лишимся… Вынуждена писать тебе такие слова, чтобы пробудить от отчаяния. Вытяни себя из трясины безверия. Продолжай работать над книгой о нас. Поможет. Грусть вдохновляет…

Наступит время, когда будем вместе перечитывать наши письма. Будем смеяться над нелепым отчаянием прошлого и гордиться силой наших чувств, выдержавших испытание временем. Все наши письма сохраним. Может, включим их в книгу нашей любви? Пусть прочитают те, кто окончательно отчаялся. Слова любви тоже могут исцелять, согласен?.. Позвоню сегодня вечером. Сейчас пойду куплю карту для разговора. Тысячи прикосновений… твоя З.

6

…Рейс из Разлуки в Любовь…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 30 Июля 2007 21:44:42

Тема: Re:(61)Seni seviyorum…

Пообещал таксисту двадцать долларов дополнительно, если он, минуя вечерние пробки, довезет за десять минут до улицы 28 Мая. Мотивация оказала действие: успел. До закрытия центральной авиакассы оставалось четырнадцать минут. Слава Аллаху, смог купить билет. Рейс Баку-Стамбул, «Azerbaijan Airlines», оставалось одно место в бизнес-классе. Вылет завтра в десять утра из аэропорта Гейдара Алиева. Посадка в аэропорту Ататюрка в 12:20. Наконец увижу тебя… Так дальше продолжаться не могло. Плюнул на все. Сегодня, выйдя из офиса, поехал за билетом. Рейс из Разлуки в Любовь. Не хочу думать, что будет завтра, когда не появлюсь в офисе. Не хочу представлять себе завтрашнюю реакцию разъяренного шефа. Телефоны отключаю. О моем отъезде знает мама, говорит: «Не жалей… Езжай к ней. Только позвони, как долетишь. Волнуюсь». Она, как и прежде, кладет в мой чемодан инжировое варенье в небьющейся посуде. «Не ворчи. Не для тебя. Для Зейнеп…» Ты же знаешь, это ее традиция — провожать близких инжировым вареньем. Без него не подставит пухлую щеку для прощального поцелуя… Завтра встречай меня. Люблю. Тысячи поцелуев… твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 30 Июля 2007 23:32:22

Тема: Re:(62)Seni seviyorum…

Плачу от счастья.

Завтра в 11:00 буду в аэропорту.

Люблю еще сильнее.

Тысячи прикосновений… твоя З.

Часть III Любовь вне времени

И так до самого утра я, как счастливейший должник,

То возвращал ей поцелуй, то кубок осушал до дна.

(Строки из газели Низами Гянджеви. Перевод Н. Хатунцева)

1

…Живем своими жизнями…

Обитаем в реальности. Без розовых очков и заоблачных грез. Нет, не разучились мечтать, но планируем, осуществляем наши мечты в настоящем, не оставляя их на будущее. Спешим? Может быть… Живем своими жизнями. Ни я, ни она не ставим себя на место экранных героев или книжных персонажей. Можем сопереживать, волноваться — не больше… В отличие от большинства турок, мы спокойно относимся к «мыльным операм». Когда натыкаемся в телевизоре на очередной дизи[244], как правило, переключаем канал. Наигранные страсти, растянутые эпизоды, надуманные переживания не для нас. Однако во всем есть исключения — смотрели с Зейнеп один-единственный дизи. Каждый вечер спешили приготовить еду, усесться на диван, нажать пятую кнопку на пульте, настроившись на ATV[245]: начиналась новая серия «Aliye», самого душевного и чувственного сериала Турции. История жизни турчанки по имени Алие, которая, бросив состоятельного мужа-изменника Синана, начинает жизнь с нуля. Она убегает от надменного мещанства вместе с двумя маленькими детьми — Ардой и Айше… Казалось бы, банальная история. Подобных во всем мире случалось и случается тысячи. Но на Востоке, где права женщин до сих пор ущемляются, столь правдиво показанная тема вызвала бурю эмоций…

Мы оба влюблены в Санем Челик — исполнительницу главной роли. Шатенка с сексуальной хрипотцой в голосе, грустными глазами, неимоверным шармом. У нее настолько многослойная красота, что мы с Зейнеп готовы разбирать ее в деталях, говорить о ней часами… Она не ревнует к Санем: «Мы же такие разные с ней… К тому же она не живет в Турции — вычитала в „Sabah“[246], что Челик переехала в Штаты. Так что мне не о чем волноваться…» Смеемся. Сдерживаюсь сказать, что любимая очень похожа на Санем Челик. Неспроста же я так полюбил Алие. У Зейнеп такой же разрез глаз, такие же чувственные губы, такой же обволакивающий взгляд. Но Зейнеп — мое настоящее, а Санем — лишь чудесная женщина с «голубого экрана»… Сейчас, когда уже «Алие» давно завершился, часто вспоминаем полюбившихся телегероев. Дениза, Мерич, Зелиш, Мехвибу, Рефию, Хасибе… Кто бы мог подумать, что турецкий сериал станет одним из кусочков пазла нашего счастливого настоящего?..

2

…Отчаяние в счастье — это страх потерять с трудом найденное…

Отчаяние в счастье. Слышали о таком? Одна из побочных реакций воздушно-порхающего состояния. Проявляется, наверное, не у всех, но у многих. У меня, в частности. Отчаяние в счастье — это страх потерять с трудом найденное. Боязнь новой волны одиночества. Отчаяние в счастье — это не постоянно омрачающее его чувство страха. Отнюдь. Больше похоже на ощущение, когда в подушечку пальца вонзается мелкая заноза: сильно не беспокоит, но напоминает о себе неожиданными вспышками. Мое отчаяние в счастье — тревога потерять ее в толпах сумасшедших мегаполисов, среди растянутых разлук, ноябрьских туманов. Хочу постоянно держать ее за руку. Может, это мания? Нет. Гораздо проще. Когда слишком дорого платишь за что-либо, опасение потерять обретенное естественно. Оба заплатили за любовь годами разъедающего одиночества. Не слишком ли дорогая плата?..

Молчание — другой язык нашей любви. Она чаще проявляется в прикосновениях, нежели в словах. Наша любовь — беседы чувств. Обожаю слушать ее дыхание. Когда Зейнеп спит, я пристраиваюсь рядышком, подставляю ухо. Слушаю с закрытыми глазами. Оказывается, мы дышим в одинаковом ритме. Любовь — это дыхание в унисон. Если потоки дыхания расходятся, означает ли это, что чувства ослабели?..

* * *

Карманы ее курток, ветровок, пальто наполнены леденцами в красочных обертках. Когда мы идем быстрым шагом, слышно шуршание карманных запасов сластены. Предпочитает барбарисовые леденцы, в форме звездочек. «Если нападает грусть, съедаю два барбарисовых леденца. Жонглирую ими языком во рту, они весело стучат о зубы… Грусть сразу проходит. Попробуй и ты». Она полюбила барбарисовые леденцы после «Лолиты» Набокова. «Волосы у нее темно-русые, а губы красные, как облизанный барбарисовый леденец, причем нижняя очаровательно припухлая…» Зейнеп рассказывает, что у Набокова с детства была сильнейшая аллергия на барбарис. А сам он эти леденцы безумно любил, поэтому многим своим героям привил любовь к барбарискам…

У нее в гардеробе нет одежды темных тонов. Зейнеп, любительница летней поры, обожает вещи ярко-фруктовых оттенков: майки апельсиново-дынные, шорты кизиловые, юбки мандариновые, носочки брусничные. «Мишуня, откуда только у тебя тяга к темному? Неужели может быть комфортно в такой одежде? Да я бы скончалась от тоски! Вот, бери пример с меня. Привыкай. Стены в нашем будущем доме будут выкрашены в самые сумасшедшие цвета: прихожая будет малиновая, гостиная — оранжевая. С остальными комнатами пока не определилась, но ничего, время есть…» Начало следующей недели собираемся посвятить шопингу — она грозится совершить кардинальные изменения в моем облике. «Будем как два сумасшедших оптимиста. Нужно заряжать окружающих позитивом. Согласен, мишуня? Вот и готовься…» Развожу руками, киваю. Отказать ей совершенно невозможно…

* * *

Стодвадцатиминутное погружение в волшебный мир, расцвеченный красками любви, искренности, надежды. Зачарованно наблюдали за прошлым великой Остен, восхищаясь ее женской силой, явленной вопреки диктату времени, чарующей улыбкой с потаенной в уголках губ грустью, пронизывающим взглядом, неподдельно чистым. Про себя молили создателей фильма подарить нам хеппи-энд, хотя знали, что ленту настоящего не перемотаешь в прошлое. Проникались переживаниями Джейн в безупречном исполнении Энн Хэттауэй, которая стала нам родной после «Дневника принцессы» и «Дьявол носит Прада». Нам не важно, что стамбульские кинокритики успели «пройтись» по «Becoming Jane», вышедшему в турецкий прокат под названием «A k n kitab»'. Мы были просто счастливы заглянуть в глубину души нашей любимой англичанки и в очередной раз убедиться, что любовь неподвластна времени. Не важно, в какой стране, в каком веке живешь и на каком языке говоришь. Главное — ты любишь…

3

…Мужчина, по-настоящему любящий женщину, не станет копаться в ее прошлом…

С прошлым любимого легче свыкнуться, чем с прошлым любимой. Так уже заведено, что мужчинам почему-то прощается многое, а женщинам — нет. Мужчина, по-настоящему любящий женщину, не станет копаться в ее прошлом. Нет, он не будет обходить щепетильные темы стороной, подбирать правильные слова, надевать маску спокойствия, когда любимая будет неожиданно встречать героев своего прошлого. Мужчины просто забывают о том, что у их женщин до них кто-то был. Это не особенность, талант или умение. Скорее, такова наша природа. Мужчины вообще очень тяжело переносят болезни. Так зачем заражать себя самого?..

Не листаю книгу прошлого Зейнеп. Один раз прочитана, после чего отложена на дальнюю полку. Прочитал, принял и забыл. Зачем вспоминать о том, что приносит морозно-колючий ветер в теплое настоящее? Люди копаются в прошлом, когда не могут принять то, что имеют. Придираются к прошлому друг друга, когда не могут простить теперешние ошибки. Любовь не проживет и трех лет, если любящие не примут прошлого друг друга. Не нужно выяснений, допросов, разбирательств. Нужно знать о лете и зиме прошлых жизней. О карамельно-вафельных и горько-жгучих периодах из прошлых жизней. Всего лишь знать, не больше. Когда знаешь, не возникает вопросов.

Любви вредят вопросительные знаки. Пусть лучше будут запятые или точки… Зейнеп в курсе моего прошлого. Знает о женщинах, с которыми у меня был исключительно хороший секс. Знает о женщинах, которых любил, но которые отвергали меня. Знает и об Аиде, которую любил «любовью на всю жизнь» и на могилу которой до сих пор езжу раз в год. Когда-то, в самом начале наших отношений, мы дали самим себе слово, что не будем заговаривать о наших прошлых жизнях. Будем помнить о них, но не вспоминать. И вот научились уживаться с прошлым — это важно. Многие люди живут прошлыми победами и поражениями. Именно таких людей Вулф называла несчастными… Когда я целую ее тело, не думаю, что когда-то оно принадлежало другому. Когда слушаю ее сердце, не думаю, что когда-то его слушал другой. Люблю Зейнеп настоящей любовью — сейчас. Она такая же… Долги перед прошлым непременно должны быть погашены в настоящем…

* * *

В день первой годовщины нашего знакомства она подарила мне сердце своей любви — перламутровую ракушку со дна Босфора на витом кожаном шнурке. Небольшого размера, причудливой формы, с въевшимися крупицами песка на шероховатой поверхности. Обычно ракушки прохладны на ощупь, а подарок Зейнеп наполняет ладонь необычайным теплом, будто внутри него разожгли маленькое пламя. «Я наполнила ракушку любовью. Отыскал ее для нас Босфор. Когда загрустишь, сожми талисман в ладони — произойдет волшебство…» Прошло уже больше двух лет, а ракушка Зейнеп по-прежнему спасает меня от отчаяния, безверия. Висит на шее, близко к сердцу. Всегда со мной: на работе, в командировках, на конференциях или вечеринках. Даже во сне. Ее тепло — подпитка надеждой. Ведь любовь прежде всего дарит надежду…

Вдали от города души мою тоску успокаивает заветный талисман, в котором слышно дыхание Зейнеп и Босфора. Благодаря ему смог преодолеть, казалось бы, непреодолимое — нашел в себе силы сбежать от рутины туда, где меня ждут. В Турцию. К Зейнеп, Босфору, Айдынлыг. И не жалею. Кстати, шеф написал имейл, в котором назвал мой внезапный отъезд «внеплановым отпуском»: «Ждем тебя, возвращайся. Ты забыл получить отпускные…» Пока я не думаю о возвращении. Но знаю, что скоро придется. С Баку еще многое связывает: нужно заработать деньги на наш будущий дом, на наше гнездышко. В восточной традиции новую семью жильем обеспечивает муж. А уж обустраивать семейный очаг, создавать уют будет жена… Уверен, что справлюсь. Перламутровая ракушка со мной…

4

…Весь наш облик показывает то, как мы хотим, чтобы о нас думали…

Обложилась книгами, заказанными из интернет-магазина «Амазон», — в основном фотоальбомами. Черно-белые изображения ущербно-тоскливых чудаков, более похожих на сатирические шаржи, чем на людей из реальной жизни. Грушевидно-вытянутые головы, безрукие мужики с металлическими зубами, одноногий паренек в черном лифчике, две старушки-карлицы с косыми глазами. Жутко, но не противно. Смотришь на снимки как на скрытую сторону реальности — задевает. Моя любимая увлеклась творчеством американки Арбус, одного из величайших фотохудожников ХХ века. Коротко остриженная брюнетка с выпуклыми глазами, наполненными безнадежной тревогой. Я вообще заметил, что у гениальных людей другие глаза: без эгоистичной тревоги за себя любимого. В глазах гениев — глобальная тревога за весь окружающий мир. У Дианы Арбус именно такие глаза, и переживала она за кого угодно, кроме себя. Талантливые эгоисты не кончают жизнь самоубийством в преддверии своей самой крупной выставки…

Зейнеп сидит на черно-белом акриловом пуфике с большущей книгой в руках. «Diane Arbus Revelations»[247]. Рядом красная коробка с салфетками, вазочка с барбарисовыми леденцами, полупустая пачка моего «Кента». Она курит. Если закурила, значит, переживает. Двумя пальцами правой руки, между которыми зажата сигарета, массирует висок, вчитываясь в текст на английском языке. Иногда заглядывает в словарь, уточняет значение незнакомых слов. Некоторые цитирует мне. «Весь наш облик показывает то, как мы хотим, чтобы о нас думали. При этом всегда существует разрыв между желанием и реальностью. В этом заключена горькая ирония — то, чего ты внутренне горячо желаешь, никогда не проявляется в полной мере…» Закрывает глаза, обдумывает каждое слово. «Я немного не согласен. Ведь то, чего мы внутренне желаем, может остаться всего лишь желанием, а то, как мы выглядим, чаще всего продиктовано необходимостью. К сожалению, все мы, ну или почти все, соблюдаем общественные условности…» Зейнеп ничего не отвечает. Продолжает рассматривать снимок под названием «Молодая семья из Бруклина отправляется на воскресную прогулку, 1966 год».

«Знаешь, мишуня, когда я смотрю на работы Арбус, мне больше не хочется притрагиваться к фотоаппарату. Стыдно. Все мои снимки кажутся жутко надуманными, пустыми. Без идеи, понимаешь? В творчестве обязательно должна быть идея, надрыв. Идея Дианы — показать реальность реальной. Без предварительного создания образа. Такое впечатление, будто Арбус подходила на улице к интересующим ее людям со словами: „Можно я вас сфотографирую здесь и сейчас?“ А в моих фотографиях словно все заранее подстроено. Фальшиво…»

Я отрываюсь от лэптопа, подхожу и ложусь на ковер. Целую ее в запястье левой руки. «Перестань нести чушь. Вы с Арбус совершенно разные. Во-первых, ты ищешь в мире настоящую красоту, а она искала — парадоксальную. Диана работала с оболочками, ты работаешь с душами. Да и в конце концов у вас взгляды разные. Ты турчанка, она американка. Среда обитания многое формирует в человеке, кто бы там что ни говорил… Не переживай. Лучше приготовь фотоаппарат. Завтра поснимаем Босфор с Галатской башни. Идет?» Кивает головой, прижимается к моим губам персиковой щекой. «О’кей, только давай закажем еще пару альбомов со снимками Дианы. Пошуруем на „Амазоне“, посмотрим, какие издания у них остались…» Поднимаю ее на руки, сажаю на кресло у рабочего стола. Открываю нужный сайт. Я хочу, чтобы Зейнеп стала профессионалом своего дела. Надеюсь, мою фотографию для первой книги сделает любимый фотограф — Зейнеп Четин. Кстати, прекрасно звучит…

* * *

От кого: Shinay Mansur <mansurnay@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 27 Августа 2007 13:12:42

Тема: Can m benim…[248]

Здравствуй, солнышко! Извини, что не звоню, не захожу. Никудышная из меня подруга. Вместо того чтобы больше времени проводить с тобой, пока ты в Стамбуле, я мотаюсь по командировкам. Вот сейчас вкалываю в Измире — шеф поручил написать репортаж о местной женской колонии. Отказывалась ехать, но он так просил… Ему же совсем некому больше доверить эту тему! Кроме того, обещал гонорар в двукратном размере.

Целыми днями бегаю туда-сюда, жутко устаю. Времени нет тебе позвонить. Поэтому решила набросать письмо… Очень соскучилась. Как вернусь, клятвенно обещаю, каждый вечер буду проводить с вами. Побалую моих любимчиков всякими вкусностями.

Кстати, Зейнеп вчера прислала мои фотографии. Помнишь, она меня снимала на набережной? Потрясающие снимки. Я себя с трудом узнала — чтобы такая корова, как я, на фото выглядела тростиночкой!

Вот подумываю теперь разместить эти снимки на сайте знакомств. Может, кто-то и клюнет. Шучу… Показала работы Зейнеп шефу, он заинтересовался. Хочет предложить твоей красавице работу фотографа в нашей газете. Зарплата средненькая, зато график свободный. Поговори с ней. Как вернусь, непременно встретимся. Люблю, целую. Твоя Шинай (кстати, потерявшая два килограмма за три недели).

5

…Любовь помогает человеку понимать и принимать людей такими, какие они есть…

Пышногрудая Айлин называет нас «молодыми старичками». «Такие энергичные, красивые, а вечера дома просиживаете. Сколько можно любоваться друг другом? Надо тусоваться, зажигать, балдеть.

Не понимаю я вас, ребята! Вот мы с Кахраманом отрываемся в клубах, ходим на всякие вечерники, ведем светскую жизнь. Понежиться успеем и в старости…» Смеемся, наслаждаясь мартини с ментоловым льдом. «Называй как угодно, но наш жизненный ритм нас устраивает. Свое уже отплясали…» Айлин закатывает глаза, морщит прооперированный носик: «Вы, может, уже и пенсию получаете?» Наша подруга, Овен по гороскопу, обладательница буйного темперамента, острого языка, ласковая и стервозная. Принимаем Айлин такой, какая она есть. Прав француз Леви: «Любовь помогает человеку понимать и принимать людей такими, какие они есть»…

Когда нас с Зейнеп приглашают куда-либо, долго раздумываем, идти или нет. Решение зависит от того, насколько пригласивший человек нам близок. Чаще зовут в рестораны — и это, честно говоря, расстраивает. В большинстве случаев сценарий у подобных вечеров один: легкий светский треп, трое пьяных на одного трезвенника, громкая музыка, еда, восхищающая больше эстетически, нежели вкусовыми качествами. Нам больше подходят маленькие компании в домашней обстановке. Еда с душой, эмоциональный разговор в сигаретном облаке, звон бокалов с вином, тихий музыкальный фон. Мы с Зейнеп обожаем приглашать друзей к нам на вечер: готовим что-нибудь вкусненькое, накрываем маленький столик в гостиной, игнорируя стулья, кресла, диваны. Намного уютнее сидеть на полу, на мягком ковре, обложившись подушками, закутавшись в пледы. Официозы, тесные вечерние наряды, натянутые улыбки, бессмысленные беседы о последней выходке какой-либо знаменитости или о рейтинге самых избалованных наследниц в Стамбуле — это все совершенно не для нас…

Некоторые знакомые за глаза называют нас «выпавшими из жизни простаками». Наплевать. На Востоке сплетни — привычное дело. Живем так, как хотим жить. Долго шли к этому — и, слава Аллаху, дошли… Не навязываем окружающим наш образ жизни, но дорожим тем небольшим количеством друзей, что всегда с нами. Мы и одежду покупаем удобную, а не брендовую. И целуем собак в их мокрые носы, игнорируя «фи» брезгливого меньшинства. И перед сном пьем карамельный чай из громоздких кружек, а не дорогую талую водицу каких-то многовековых ледников из не менее дорогих стаканов. Пусть другие как хотят, а нам комфортно в таком собственном мире, внутри которого нет лести, сплетен и интриг. Когда нам хочется потанцевать, не спешим в модные клубы, а включаем магнитолу, приглушаем свет в комнате и кружимся в обнимку под «Wonderful world» Армстронга. И вот такие мгновения — это и есть вершина радуги счастья. Обычного человеческого счастья, которое, в сущности, самое простое…

* * *

Завтра едем в детский дом одного из отдаленных районов Стамбула. Собирались съездить на праздник Рамазан. Не получилось… Последние два дня ходили с Мустафой по магазинам. На собранные деньги купили продукты, одежду, игрушки, канцелярские принадлежности. Завтра, надеюсь, устроим детишкам праздник. К сожалению, в городе моей души немало детских домов. Многие из них переполнены. Всегда, когда езжу в приюты, в голове вертится один вопрос: «Как можно бросать детей?» Я стараюсь никогда никого не осуждать, но, когда смотрю в чистые, добрые глаза брошенных малышей, возмущение переполняет. Как же удается матерям, отказавшимся от своих кровинок, жить со спокойной душой? Не понимаю… Навещая маленьких сирот, улыбаюсь, но готов плакать.

…Читаю пятилетней Сабихе сказку о заблудившемся цыпленке. Она слушает, пристально наблюдая за мимикой моего лица. У детей самый искренний взгляд. Искренность Сабихи рождает во мне грусть. Ком в горле. Останавливаюсь, дальше читать не могу. «Малышка, можно я на секунду отойду? И быстро вернусь. Сказку дочитаем, книгу не закрывай…» Выбегаю из комнаты на воздух. Отхожу к беседке и плачу, как ребенок…

6

…Женщина все прощает, но никогда ничего не забывает…

«Женщина должна просыпаться под вдохновляющий комплимент, а засыпать под страстное признание. Не важно, какие этот комплимент или признание по счету, важно другое — они должно быть произнесены с любовью. Женщина — как комнатное растение. Если о ней не заботиться с любовью, начнет увядать». Такова восточная мудрость бабушки Лале. Она с детского возраста учила меня достойному обращению с женщинами. Часами болтали с ней под согнувшимися ветвями пожилого айвового дерева. Бабушка Лале много курила, громко откашливалась, освежала горло чаем с кусочком айвы, постоянно поправляла серебряное кольцо с бирюзой на среднем пальце. «Сердце мое, запомни: если мужчина ударил женщину, он больше не имеет права называть себя мужчиной. Все эркеки[249] нашего рода с достоинством носили свои фески. Конечно, они ходили налево. Но… изменять тоже надо уметь. Это для мужчин своего рода искусство выживания. Ну и глупа же женщина, уверенная в том, что ее муж спит только с ней. Твой дед бегал к одной вдовушке — я была в курсе, молчала. Могу простить физическую измену, но не духовную. Впрочем, знай, женщина все прощает, но никогда ничего не забывает…»

Я слушал бабушку, вывернув уши наизнанку. Тогда мне, девятилетнему мальчишке, слова Лале казались какой-то взрослой сказкой. Сейчас, вкусив прелести взрослой жизни, бабушкины правила жизни вспоминаю чуть ли не ежедневно. «Знаешь, женщина может все простить мужчине в обмен на искренность. Вы, мужики, думаете, нам легко скормить ложь. Нет уж. Женщина — лучший из существующих детекторов лжи». Я запоминал фразы Лале намного лучше, чем уравнения из алгебры. Помню, как-то вернулся в город после каникул, проведенных у бабушки. Вхожу в дом, обнимаю маму со словами: «Мамуль, ты — мой самый лучший детектор лжи…» Моя Скорпионша потом долго выпытывала, у кого я «набрался такой чуши». Но я так и не раскололся. Всегда был предан Лале. А мама до сих пор вспоминает о сравнении с детектором: «Что, так и не вспомнил, кому принадлежал тот афоризм?» — «Нет…»

Бабуль, о нашем с тобой секрете никто не узнает. Теперь он живет между небом и землей…

* * *

Включает воду. Распускает волосы. Наклоняется над умывальником смыть вечерний макияж. Капли воды стекают по нежной коже усталого лица. Поднимает голову, чертыхается. Забыла надеть ободок — челка промокла. Она смотрит в свое отражение в зеркале. Ощупывает пальцами лицо. На шаг отходит назад, проводит руками по декольте. Шмыгает носом, отчаянно завязывает пояс махрового халата. Я стою сзади, прислонившись к косяку двери ванной. Наблюдаю. Поворачивается ко мне. «Я некрасивая, да?» Молчу. «У меня ужасная грудь, да?» Молчу. «И как тебя угораздило в меня влюбиться, а?» Молчу. «Да уж, твоя Зейнеп — вылитая Бриджит Джонс. Не хожу на фитнес, подсела на углеводы, плюс вечные темные круги под глазами. И слуха у меня нет, и сиськи обвисшие». Ухмыляюсь. Подхожу ближе. Становлюсь за ней. Наши взгляды встречаются в зеркале. «Мне не важно, какой у тебя слух, какого цвета круги под глазами и что висит. Я люблю тебя настоящей. Взбалмошной, искренней, чертовски красивой. Хватит самокритики, слышишь?! Лучше пойдем с Айдынлыг прогуляемся…» Я закрываю кран и выхожу из ванной. Она окликает меня: «Эй, мишуня…» Оборачиваюсь. «Я люблю тебя». Грустные глаза, размазанная помада, мокрые волосы, облепившие лицо. Обнимаю ее. «Я тоже, моя очаровательная Зейнеп Джонс». Айдынлыг от радости предстоящей прогулки забежала в ванную. Трется мордочкой об нас, теребит поводок в зубах…

…Заходим в «Мегавизион»[250]. Покупаем коллекционный DVD сразу с двумя историями про Бриджит Джонс — «Дневник Бриджит Джонс» и «Бриджит Джонс: грани разумного». Это наши фильмы первой необходимости — не раз смотрели и готовы пересматривать бесконечно. «Я все же на нее не очень похожа, — признается Зейнеп. — Во всяком случае, я готовлю неплохо, и супы получаются у меня естественных цветов. Хотя… По-моему, в каждой женщине живет Бриджит Джонс. С комплексами, душевными поражениями, наивными мечтами, и зачастую такая же самокритичная. Я тоже где-то такая. Но ведь рядом со мной есть ты — Дарси тебе в подметки не годится…» Вышли из магазина. Зейнеп повисла у меня на шее, обхватив ногами. Прохожие пристально смотрят на нас, Айдынлыг игриво лает, Босфор дружески подмигивает. Любовь — это свобода порывов…

7

…Человек не должен любить что-либо неодушевленное, иначе ему не хватит любви на живое…

Глупые ссоры — привычное явление между влюбленными. Без них невозможны ни одни искренние отношения. Главное — суметь отнестись к ссоре с юмором. Преграды на пути любви следует преодолевать с улыбкой на лице, с добрым настроем в душе… Зейнеп собирается стать вегетарианкой. Отказаться от животной пищи, одежды из натуральной кожи, меха. На днях записалась в Общество по защите животных Турции.

«Это не дань моде, мишуня. Хочу что-нибудь сделать для этих беззащитных созданий. А о вегетарианстве давно задумываюсь, просто родители были против — да и сейчас возмущаются. Боятся, помру с голоду. Честно говоря, мне уже не важна их поддержка. Решение принято. Я его никому не навязываю…» Продолжаю отговаривать Зейнеп: «Ты знаешь, как я люблю животных. Готов помогать вашему Обществу. Будем вместе участвовать в акциях, благотворительных мероприятиях. Но зачем еще становиться вегетарианкой? Тем более в этой стране, где большинство блюд готовятся если не из мяса, то на животном жиру. Я против, — говорю прямо, — Зейнеп. Мы хотим детей — как ты собираешься их вынашивать, питаясь капустой и бобами? Одумайся…» Обижается. В слезах убегает в прихожую. Хлопает дверью, уходит из дома.

Ненавижу ссоры. Злюсь. Тельцов невозможно переубедить: вот ведь упрямица! Хватаю ветровку, бегу за ней следом. Догоняю. Зейнеп сидит на скамейке. Перед нами раскинулся Босфор. Переживает за нас: пролив замер, чаек не слышно. Она дуется. Сажусь рядом. «Ну хорошо, любимая. Ты взрослый человек, решай сама. Но пойми, волнуюсь за тебя! Ты мне не безразлична…» Исподлобья смотрит на меня. «А знаешь, когда я окончательно решила стать вегетарианкой? Когда ты в воскресенье довольный пришел домой с ботинками „Кларкс“ из кожи пони. На них даже мех сохранили! Ты так хвалился, мол, глянь, писк осеннего сезона — „волосатые“ ботинки… А я еле сдержалась, чтобы не выбросить их на помойку». Удивляюсь. «Родная, да у тебя самой полно обуви из натуральной кожи…» — «Да, знаю… Но кожа это одно… А когда на ней еще и шерстка бедного пони… Может, я сентиментальная дура… капризная эгоистка… Но я прошу тебя, избавься от этих ботинок». Обнимаю ее. «Хорошо. Обещаю. Завтра же утром обменяю их на что-нибудь более скромное. Ты только пока не начинай свое вегетарианство. Вот так резко, на эмоциях. Обдумаем все вместе, договорились? Кстати, давай завтра навестим собачий приют. Купим корма, теплых подстилок, миски для еды. Хорошая идея?» Она кивает, вытирая слезы. Почему иногда женщин так трудно понять?..

* * *

Страшно зависеть от материальных благ. В таких случаях внутри рождается опасение в любой момент потерять нажитое. Если подобный страх появился, значит, рано или поздно он приведет к пропасти потерь. «Человек не должен любить что-либо неодушевленное, иначе ему не хватит любви на живое». Истина из дневниковых записей Вулф. Ничего не коллекционирую, не привязываюсь к предметам. Тянусь ко всему живому. Только там есть душа…

Переезжал в город души всего с одним чемоданом вещей. Немного шмоток, две пары обуви, три фотоальбома, видеокассета с записью моего десятого в жизни дня рождения, банка инжирового варенья и старинный Коран, доставшийся от прадедушки. В качестве ручной клади захватил документы, карточку Visa с небольшой суммой денег и книгу «Миссис Дэллоуэй». К неодушевленному багажу прилагался один достаточно большой одушевленный — воспоминания. Вот с таким «грузом» я ехал покорять Царьград. С минимальным количеством вещей из прошлого, но со множеством целей. На тот период не страшно было потерять что-либо, кроме себя. Садился в самолет до Стамбула абсолютно свободным. «…В этот миг яркая вспышка внутреннего света вдруг высветила ту часть моей жизни, которая была окутана пеленою забвения… наверное, такие видения связаны с пробуждением к новой жизни». Все как в книге Льюиса Кэрролла…

Люблю деньги. Точнее, я люблю их тратить. Однако стараюсь избежать той зависимости, которую они накладывают на человека. По мере взросления учусь откладывать четвертую часть заработанного. Не с установкой на «черный день». Просто так. «На осуществление дорогостоящих идей», как говорим мы с Зейнеп. Держим отложенные деньги в одном из банков, так к ним рука не потянется. Так о них забываешь. Учимся жить так, чтобы в случае потери нажитого никогда не жалеть. Всегда нужно быть готовым начать с нуля. «Главнее то, что в душе, а не в кармане». Азербайджанская народная мудрость…

8

…Любовь — это один мир на двоих, в который реальность не может войти без предварительного стука…

Любовь награждает стабильностью. Не той общепринятой стабильностью с устоявшимся жизненным распорядком — здесь есть необычайное спокойствие и уверенность в том, что та самая половинка, в поисках которой прошел огонь, воду, сотни медных труб, найдена. Настоящая любовь, в отличие от влюбленности, не может быть шумной и импульсивной. Настоящая любовь, словно новорожденный ручей, прокладывает свое собственное течение. Спокойно бежит в выбранном направлении, своевременно вливаясь в озера, моря, океаны…

До встречи с Зейнеп я был другим: сумбурным, переменчивым, резким. Верил в любовь, но не верил в то, что она в силах изменить человека. Разыскивал половинку, но особо не полагался на то, что ее можно найти. Думал, половинок лепят из того, что имеют. Настоящая любовь заставила меня поверить в адажио облаков, проплывающих над головой, в карамель чувств с имбирным оттенком легкого сумасшествия, в головокружение от поцелуев рекордной длительности. До встречи с ней искал ответы на массу вопросов. Любовь отмела в сторону все волнующие «Для чего?», «Зачем?», «Когда?». Когда любишь, забываешь обо всем, что исходит извне. Любовь — это один мир на двоих, в который реальность не может войти без предварительного стука в запертую дверь…

Окружающие связывают кардинальные изменения во мне с возрастом. «Наш капризный принц вырос». Лишь чуткая мама понимает, что сына изменила любовь. «Ты похож на меня. Помню, влюбившись в твоего отца, я настолько изменилась, что сама себе удивлялась. Хотя, по словам астрологов, ноябрьских Скорпионов невозможно „перешить“. Оказалось, для любви не существует невозможного…» Мама кричит в трубку, что любит меня прежним и новым. «Малыш, цени то, чем наградил тебя Аллах…» — добавляет она, между словом сообщая о том, что научилась набирать-отсылать-получать-читать эсэмэски. Теперь моя прогрессивная мама сможет еще больше меня поддерживать…

* * *

Все дни любви не могут быть цветуще-душистыми. В любви случаются и спады, и подъемы. Иначе быть не может — ведь любовь живет в повседневности, которая отражается на настроениях, желаниях, поступках любящих… Когда на меня или на Зейнеп нападает хандра, собственными усилиями вытягиваем друг друга из трясины грусти. Без советов, нравоучений, психоанализа. Просто-напросто протягиваем руку поддержки. За нее всегда можно ухватиться, чтобы обрести прежнее спокойствие…

Заметив мою подавленность, она не пристает с расспросами. Наоборот. Садится рядом, разливает по кружкам чай из карликовых хризантем, обхватывает мою руку холодными ладошками, дышит со мною в унисон. Зейнеп знает, что разговаривать с любимым в такие периоды излишне, как и с большинством Рыб. Нужно помолчать какое-то время — действенный метод исцеления…

В отличие от меня Зейнеп предпочитает делиться наболевшим. Возмущение ее красноречиво проявляется в эмоциях, как и у большинства Тельцов. В такие мгновения с ней нужно говорить. В такие мгновения вместе с ней нужно материться, кричать, бить тарелки, если понадобится. Тельцы редко выходят из себя. Но если они рассержены, то лучше всего поддержать их. Зейнеп не возмущается как стервозная истеричка — в гневе она напоминает ребенка, который искренен в выражении чувств…

Мы не похожи в проявлении эмоций — совсем. Я стараюсь прятать внутренний ураган, считая, что эмоциональность приносит больше вреда, чем пользы. А она никогда не умалчивает о том, что ее беспокоит. «Вчера прочла в „Elle“, что эмоциональные люди болеют реже, чем сдержанные. Лучше кричать, бить посуду, чем прятать эмоции в себе. Поэтому, мишуня, у тебя так часто болит желудок. Все! Отныне будем вместе кричать, когда меня или тебя будет что-либо возмущать…» — «Любимая, если мы оба будем громко выражать эмоции, то нас выселят из дома. Давай лучше ты кричи, а я буду по-прежнему молчать…» Она хохочет, целуя меня в нос. «Ничего, если нас выселят, то переедем в Италию. Там народ шумный. Хотя нет… Без Стамбула не сможем…» Выходим на балкон с дымящимися кружками ароматного кофе. Босфор, доброе утро!..

9

…Осень — это сезон проверки на наличие долгов перед прошлым…

Осень в Стамбуле у меня, в первую очередь, ассоциируется с мокрыми желтыми такси. Они в какой-то испуганной спешке передвигаются по городу души, разбрызгивая лужи облысевшими за лето шинами, отчаянно сигналя в пробках хаотичного центра. Осень задает Стамбулу особенный ритм. Не меланхоличный — скорее, нервный. Горожане, вооружившись громоздкими зонтами, бегут в теплые укрытия. Дворники машин щелкают безостановочно, отбрасывая небесную воду в стороны. Наземный транспорт тяжко переносит часы пик, а подземный, гордясь сухостью и защищенностью, встречает пассажиров с распростертыми объятиями…

Обожаю осенний ветерок Стамбула. Он мило подгоняет жителей города души, сбрасывает с ветвей остатки золота, наполняет воздух освежающими морскими нотами. Стамбульская осень насыщена дождями. В первые пятнадцать дней октября они вежливо-моросящие, ближе к середине ноября ужесточаются, будто демонстрируют всю свою мощь перед приходом зимы… Наши друзья знают: если Зейнеп начала печь пироги с корицей, значит, пришла осень. Буквально через день любимая балует нас отменной выпечкой с непременным содержанием корицы. «Настоящий символ осени. Корица дарит внутренний уют, согласен? Мама всегда повторяет, что из дома надо выходить с запасом тепла, чтобы делиться им с окружающими…»

Провожая в редакцию, протягивает мне шуршащий бумажный пакет с выпечкой: «Как попробуешь мою стряпню, скинь эсэмэску. Надеюсь, понравится. Правда, в этот раз я переборщила со сливочным маслом — тесто получилось тяжеловатым…» Помогает надеть пальто. Чувствую прохладу ее рук на плечах. «Зонтик взял? Все, беги, опаздываешь…» Целуемся. «Родная, разве появилась помада со вкусом корицы? Или ты с утра пораньше наелась своего же пирога?» Улыбается, отрицательно мотнув головой. «Это не помада и не пирог. Это осень, мишуня!» Я выхожу из подъезда, вдыхая октябрьский воздух. Не замерзаю — ведь из дома вышел с запасом тепла…

* * *

В качестве бесплатного приложения к осени в мою жизнь входит Бессонница. Верная подруга из прошлого. Посещает раз в год, на время поселяется рядом, беспардонно вносит коррективы в мой график сна. Эгоистичная особа: засыпает на рассвете и пробуждается в полночь. У нее тяжелые волосы цвета лунной ночи. Носит легкие платья с длинными шлейфами. Вечно курит сигареты с мундштуком. Турки утверждают, что Бессонница приходит из прошлого с целью свести счеты с беглецами, скрывающимися в настоящем от долгов. У меня с прошлым отношения налажены — меня Бессонница навещает просто так, без претензий. «Повидать старого друга, поболтать о минувшем…» Привирает, конечно. Наверняка думает, что я все еще боюсь прошлого.

Болтаем с похитительницей снов на кухне. Расположилась на подоконнике, выдыхая сигаретный дым в приоткрытое окно. Я сижу на табуретке, механически помешиваю ложкой остывший уже кофе. Беседа с Бессонницей заставила вспомнить о том, что осталось позади. Грустные, веселые, одухотворяющие, болезненные эпизоды… Неожиданно Бессонница спрыгивает с подоконника на пол. Я возвращаюсь из прошлого в реальность. «Эй, мучительница, не пора ли тебе восвояси? Или хочешь меня довести, как бедного Пруста? Стоило ему дописать последнюю книгу об утраченном времени, как ты моментально разделалась с ним. Придушила гения холодной ноябрьской ночью, а все подумали, он задохнулся от астмы. Нет уж, красотка, со мной подобные номера не пройдут…» Заливается смехом, откинув голову: «Браво! Браво! Отличная фантазия! Не пробовал писать детективы?!. Ладно, хватит ворчать. В конце концов, не так часто бываю у тебя. Всего раз в год. И почему ты нервничаешь? Неужели мучают долги перед прошлым? Может, я что-то не учла, забыла… Хм… Надо перепроверить».

Я подталкиваю Бессонницу к выходу — балконной двери. Всовываю ей в руку желтый дырявый зонт, с помощью которого она умудряется перемещаться в воздушном пространстве. Мэри Поппинс отдыхает. «Не волнуйся. Долгов нет. Могу показать все квитанции… А сейчас тебе пора… Завтра рано утром мне ехать с Зейнеп в Измир. Так что давай-давай… Иди помучай кого-нибудь другого…» Бессонница отдергивает руку, недовольно хмыкает. «Ах, с Зейнеп… Ну ладно, я пошла… Жаль, у твоей красотки нет долгов перед прошлым. Иначе с удовольствием бы развеяла и ее сладкий сон…» Раскрывает зонт, взлетает. «Ладно, пупсик, прощай. Точнее, до встречи-и-и…» Не отвечаю, запираю дверь, задвигаю шторы. Наконец-то могу поспать… И почему она всегда появляется осенью? «Осень — это сезон проверки на наличие долгов перед прошлым». Так говорила моя тетушка Чаглайан…

10

…Мы не думали о том, что вредно.

В молодости вредное кажется полезным…

Мы сдружились, когда нам исполнилось по шестнадцать. Мы дружили, не веря, что кто-то из нас двоих смертен. Безрассудно верили в вечную жизнь, считая себя реалистами. В молодости думаешь, что безносую с косой легко можно послать на три буквы. Заблуждались… Помню, как он жаловался на редкие боли в сердце. Я смеялся. «Karde im bo ver![251] Мы с тобой — живучие волки. А сердце, наверное, болит от крепкого кофе…» Выкуривали по пачке сигарет в день, не отказывались от выпивки после рабочего дня, вели беспробудную половую жизнь. Не думали о том, что вредно. В молодости вредное кажется необходимым…

Мы сдружились в первый же день первого курса университета. Он сел рядом. Я спросил, есть ли у него сигареты. Он, тогда такой домашненький, жутко возмутился, мол, как можно думать о куреве на занятиях?! Я съязвил: «Не будь лопухом…» Пересел за другую парту. Через минуту он поддал носком ботинка пачку «Веста»: «Пойдет? Курю только крепкие…» Я прошептал в ответ: «Пойдет, брат». В это мгновение поняли, что отныне повязаны дружбой. Настоящей мужской дружбой…

Мы умудрялись совмещать прожигание жизни с поступательными движениями к цели. В середине первого курса отправились покорять самую тиражную газету города. Зашли в редакцию, представились студентами третьего курса журналистского факультета, попросили о встрече с редактором. Переступили порог его кабинета со словами: «Здравствуйте. Мы талантливые журналисты. Мечтаем у вас работать». Бородатый редактор оказался в хорошем расположении духа. Усмехнулся нашей амбициозности: «Что, прямо оба?» Закивали. «Угу». Редактор закурил. «Хорошо… Даю вам каждому по заданию. Провалите — с глаз долой. Выполните — возьму стажерами. Всё, убирайтесь, срок три дня…» Задания выполнили. Меня взяли стажером в отдел культуры, его — в социальный. До часу дня грызли гранит науки в университете, после спешили в редакцию. Носились по «объектам», питались хот-догами и супами быстрого приготовления, ночевали на продавленных диванах редакции. Родители беспокоились за нас, а мы беспокоились за рейтинг нашей газеты. «Должны быть первыми». Через два года переросли в ведущих корреспондентов…

Мы не называли наши отношения дружбой. Это было нечто большее. Братство. В нас текла одна кровь. Не было необходимости в словах — достаточно взгляда. Если били его, значит, били и меня. Если бил он, значит, бил и я. Если он грустил, я грустил вместе с ним. Если грустил я, он грустил вместе со мной. Всё вместе. У нас были разные вкусы. Он любил блондинок, я с ума сходил по брюнеткам. Он встречался с женщинами старше по возрасту, я предпочитал ровесниц. Он читал Достоевского, я Паланика. Он слушал Барыша Манчо[252], я знал наизусть все песни Айтен Алпман. Разница во вкусах еще больше объединяла нас… Нам не важны были деньги: будучи стажерами, получали копейки, но отказывались брать у родителей. Жалкие бумажки не влияли на наше настроение. Верили в торжество жизни наперекор всему…

Мы не говорили друг другу «прощай», всегда «до встречи». Везде были вместе. Раз и навсегда я сказал ему «прощай» на седьмом году дружбы. Он уезжал в Германию. Вместе с родителями. Там его ждали перспективы, любимая девушка. Предложил поехать с ним. «Давай, собирайся… Покажем там, на что мы способны…» Я опустил голову: «Нет, брат. Не смогу без Стамбула… Ты езжай. Будешь отдыхать у меня летом, я у тебя осенью. Говорят, в Кёльне потрясающая осень…» Он не стал уговаривать. Просто добавил: «Брат, кажется, мы выросли…» Отвернулся, закурил. Это был… конец?..

Через год, два месяца и три дня он умер. Остановка сердца. Неожиданная. За рулем. Вместе с ним умерла частичка меня. Говорят, покойных нужно отпускать. Я до сих пор не могу этого сделать. У нас было одно сердце на двоих. Тогда как же он умер? Ведь я жив… Значит, он тоже?..

С Днем рождения, Брат. Люблю, разыскиваю, не отпускаю… Прости…

…твой Брат.

25.11.2007

11

…Грусть, как вирус гриппа, пока не проявится в полной мере, не покинет организм…

Осень приносит с собою грусть. Переменчивую. В дневное время она может быть светлой, а ближе к вечеру померкнет за тучами неожиданных событий, раздражающих бытовых ситуаций. От осенней грусти не избавишься, пока она сама не пройдет. Ею полнятся капли дождей, укрывающих землю. Ею пропитан октябрьский воздух… Осенью я много курю. Перехожу на «Кент 4». Вечерами курим вместе. После девятичасового «Ана хабер»[253] отправляемся с Зейнеп на набережную. Молча общаемся с Босфором, наблюдаем за сонными чайками, угадываем живописные миниатюры в сигаретном дыму. Как правило, разглядеть конкретные черты не успеваем — кружева дыма рассеиваются в моросящем дожде. У нас с ней нет табачной зависимости — можем не курить неделями, месяцами. Но осенью без сигарет как-то неуютно, будто лишаешься какой-то защитной оболочки. Осень — это пора, когда одинокие люди согревают замерзшие сердца дымом сигарет. Слава Аллаху, мы с Зейнеп пережили одиночество. Обрели друг друга после долгого путешествия навстречу друг другу…

Я курю и вспоминаю осени минувших лет, когда еще не был знаком с ней. Как-то в бесцельной прогулке по промокшему городу забрел в книжный. В центре магазина наткнулся на стенд с рекламой «Одиночества в Сети» Вишневского. Новинка сезона. Для меня тогда слово «одиночество», само это чувство были безумно актуальны. Двинулся в сторону полок. Отыскал роман польского прозаика. Пролистал. Подумал, что одиночество начинается далеко за пределами Сети и… не стал покупать. Не из-за того, что книга мне не понравилась. Просто в тот миг мой ленивый ангел-хранитель неожиданно взмахнул крылышками, подлетел к моему уху, прошептал: «Это твоя последняя осень в одиночестве… Скоро — любовь». Книга моего одиночества близилась к завершению. Не важно, что медленно. Главное, тяжелому периоду был обещан конец…

С тех пор утекли кубометры воды, разбросаны сотни камней, похоронены тысячи переживаний. Я отыскал половинку своей души — чувственную девушку с волнистыми волосами. Отыскал ее в стране чудес, где порывы перерастают в поступки, а «трехлетняя» теория Бегбедера разбивается вдребезги. С тех пор так и не прочел Вишневского. Часто вижу «Одиночество в Сети» в книжных Стамбула. Прохожу мимо с мыслью: «Как-нибудь в другое время или в другой жизни…» Дело не в Вишневском. Дело, во мне. Точнее, в обретенном мною счастье…

* * *

Обращаюсь к Богу тогда, когда мне хорошо, а не плохо. Когда душу поглощает грусть, стараюсь своими силами преодолеть сложности. Не зову на помощь, как раньше, не срываюсь на окружающих. Отважно жду отступления боли. Грусть не может быть бесконечна. В молодости она похожа на легкую простуду, с возрастом больше напоминает мигрень. Грусть, как вирус гриппа, пока не проявится в полной мере, не покинет организм… Когда плескаюсь в счастье, всегда вспоминаю о Боге. Не загружаю Его высокопарными речами, мол, спасибо за кров, мир, хлеб насущный. По-детски поднимаю голову к небу, подмигиваю Ему правым глазом. Он понимает. Подмигивает в ответ. Мой Бог — не тот, кто царствует в небесных просторах, восседая на мягком троне из пушистых облаков. Мой Бог — тот, кто живет во мне. А на небе всего лишь место Его работы. «Лучший офис и не придумаешь. Вокруг облака, под ногами ковер из голубой мякоти, хрустальный воздух. Игривые ангелы — верные помощники — окружают меня. Вот в такой обстановке работаю. Правда, не успеваю рассматривать обращения людей в желаемые ими сроки. Но в обязательном порядке знакомлюсь со всем поступающими заявками. Девяносто девять процентов из них претворяю в реальность. Рано или поздно…» Всевышний сетует на отсутствие терпения у основной части человечества. «Неужели не понимают того, что Бог не успевает быстро осуществлять все мечты?! Вас много, я — один. У каждого наступит свой звездный час. Передай всем, кому сможешь…»

Беседуем с Богом в маленькой кофейне. Он заказывает крепкий турецкий кофе, я — папатия чайы[254]. Он курит сигары, я — сигареты. Говорим о чем угодно. Между нами есть одна договоренность — не имею права о чем-либо просить Его во время приватных встреч. «Обращайся ко мне так же, как и все. Посредством души…» Иногда я все же беру на себя смелость и озвучиваю просьбы. «Избавь людей от боли, преврати темную грусть в светлую, исцели больных от болезней и… сделай так, чтобы на земле не было бездомных собак, кошек. Пусть для каждого найдется любящая семья. Неужели это трудно? Я ведь даже не прошу о вечной жизни…» Бог хмурится. «Злоупотребляешь нашей дружбой… Однако мне нравится, что ты просишь для всех, а не для себя… Ничего не могу обещать… Запомни, многое зависит от самих людей». Он внезапно вспоминает о каком-то неотложном деле. Встает из-за стола, спешит к выходу. Иду за ним. Бог останавливается на пороге кафешки. Обнимаемся. Он благоухает весной, а Его густая седая борода пахнет табаком и цветами абрикосового дерева.

«Ладно, мой милый друг… До встречи… Не забывай обо мне… И главное — не забывай верить…»

Киваю в ответ. Провожаю, и в голове вертится забавная мысль: оказывается, Бог похож на Санта-Клауса…

Зажмуриваюсь. Через пару секунд открываю глаза, оглядываюсь вокруг. Надо же, я не в кафешке, а на диване у себя в гостиной. Странно. Это было сном или реальностью? Распахиваю балконную дверь. Смотрю в небо. Сквозь облака вижу Его, подмигивающего. Как всегда, подмигиваю в ответ.

Надо верить…

12

…Якамоз подсказывает одиноким людям верный путь любви. Направляет, стоит его лишь раз увидеть…

Осенью воспоминания поднимаются на поверхность разума. Мысленным кинопроектором просматриваешь кадры из прошлого. Далеко не приятный фильм, а зачастую и болезненный. Есть в этом и хорошее: окинув взглядом прошлое, иначе смотришь в будущее. Рассеиваются напрасные иллюзии, укрепляется душевный иммунитет. Некая переоценка ценностей… Осень — единственное время года, которое учит. Излечиваться от прошлого, не складывать горестно руки, искать любовь и ждать. Осень наделена даром исцеления…

Полупустая кафешка на берегу Босфора. На часах 21:40. Сидим под открытым небом, усыпанным бриллиантовыми звездами. Между ними величественно расположилась луна. Царица ночного Стамбула мерцает в зеркальной глади Босфора, прокладывает фосфоресцирующую дорожку в темных водах пролива. Турки назвали отражение луны на водной глади потрясающим словом. В 2007 году оно победило на международном конкурсе на самое красивое слово в мире. Yakamoz. «Якамоз подсказывает одиноким людям верный путь любви. Направляет, стоит его лишь раз увидеть». Прабабушка Пярзад права, я испытал на себе…

Температура воздуха +14. Прохладный ветерок с пока еще ласковыми нотками пойраза обдувает лицо, разогревает щеки. Закутались с Зейнеп в наши апельсиновые пуховые куртки. Пьем горячий чай в бардаках, наслаждаемся дивным якамозом. Вспоминаем осень двухлетней давности. Тогда только узнавали друг друга. Помню, как прогуливались по набережной, рассказывали друг другу о пережитом до нашей встречи. На некоторых эпизодах собственных повествований я с трудом сдерживал слезы. Мужчина не имеет права плакать. Зейнеп убедила меня в обратном. «Эй, почему ты прячешь слезы? Мужчина не должен показывать слез своих поражений, но если он плачет от любви к людям, потерянным во времени, в этом нет ничего страшного. С такими слезами вытекает тоска. Их нельзя сдерживать, иначе с прошлым не смиришься…» После этих слов разрыдался с каким-то детским отчаянием. Позволил себе выплакать боль минувшего времени. Она шла рядом, держала за руку. И я ощущал тепло обретенной половинки. В это мгновение дал себе слово: «Отныне я больше никогда не буду плакать». Мужчины порою дают себе и такие обещания…

* * *

Доверяю даже ее ошибкам. Доверяю сквозь проливной дождь ревности. Глупые любвипатологи утверждают, что доверие не может быть синонимом ревности, какими бы искренними ни являлись отношения влюбленных. Посмеиваюсь над беспочвенной категоричностью «специалистов». Они ошибочно выдают свои измышления за реальную жизнь. По сути, ревность умещается в доверие. Ревность в букете настоящей любви — это не подозрения мужчины-собственника. Ревность, к примеру, в моем случае — это страх потерять обретенное. Плюс недоверие к восточным мужчинам-ловеласам, способным соблазнить понравившуюся женщину вопреки ее стойкости…

Оберегаю любимую так, чтобы она не испугалась моей опеки. Если женщине становится тесно в ауре мужчины, она начинает искать свободу там, где поиски заканчиваются изменой… Я не контролирую поступки, передвижения, планы Зейнеп. Полная свобода. Во всяком случае, создаю для нее такую иллюзию. На Востоке говорят, что мужчина должен контролировать ситуацию так, чтобы окружающие считали его слепцом. Я не слежу за любимой, маниакально названивая десятки раз за день с вопросами «Где ты?», «С кем?», «Куда идешь?». Просто чаще говорю ей «люблю»…

Порою мне кажется, мы мыслим одинаково. Будто один человек в двух разных обличиях. Знаю, как она поступит в той или иной ситуации. Знаю, куда она хочет, чтобы я ее целовал. Знаю, чего она ждет, чего опасается. Знаю, в каком направлении она пойдет, куда завернет. Хотя, может, мне так кажется?! Ни один мужчина не знает, о чем думает женщина… Обожаю гулять с ней по вечерам. Ходить в уютные ресторанчики, откуда по вечерам видны огни, что зажигаются по берегам Золотого Рога. Обожаю наблюдать за ней. Смотреть, как краснеет ее точеный носик на холоде или как она трет замерзшие ладони одну о другую. Слышать, как она забавно чихает, словно котенок. Обожаю возвращаться домой на такси, сидя с ней на заднем сиденье, положив голову ей на плечо. Вдыхаю родной запах, читаю сквозь стекло слова, сложенные из ярких лампочек на спящих зданиях… «Жизнь дарит человеку в лучшем случае одно-единственное неповторимое мгновение, и секрет счастья в том, чтобы это мгновение повторялось как можно чаще». Уайльд, как всегда, прямо в точку…

13

…Дети способны простить абсолютно все.

Обиды укореняются по мере взросления…

Русоволосая девчушка с россыпью оранжевых веснушек на носу. Пунцовые губы бантиком, недоверчивый взгляд упрямицы, пушистые ресницы обрамляют миндалевидные глаза. Диагональная черточка-шрам на подбородке придает кукольному лицу живую естественность. Не разбрасывается улыбками — дарит их избранным. Исключительно в искреннем порыве. Никакой фальши… Чаще всего у нее озабоченное выражение лица. Несмотря на это, она лучится обаянием. От созерцания трудно оторваться. Отдаленно смахивает на Дакоту Фаннинг: такие же оттопыренные уши, форма бровей. Она, как и Дакота, родилась 23 февраля, под созвездием Рыб. Как и Дакота, мечтает о своей конюшне…

Гюльсюм, девять лет. Закрыта для большинства, сразу близко к себе не подпускает. Первым делом видит в людях угрозу. Неудивительно: Гюльсюм обидел самый первый и близкий человек в жизни. Мама отказалась от нее, оставив семимесячную малышку на пороге детского дома. Тонкая маечка, желтый костюмчик, пинетки на ногах, байковый чепчик, шерстяное одеяло, клочок бумаги с именем, датой рождения девочки, коробка из-под каких-то овощных консервов. Вот и все прошлое Гюльсюм. Точнее, не прошлое, а оборвавшееся начало. Прошлое, настоящее, будущее — пока здесь, в стенах государственного детского дома далеко от центра Стамбула. Двухэтажное голубое здание с максимальным количеством окон. Внутри — чистота, порядок. Дети ухоженные. По словам воспитателей, они часто произносят слово „мама“. Дети способны простить абсолютно всё. Обиды укореняются по мере взросления…

Гюльсюм не верит в существование на карте грез Изумрудного города. Не играет с Барби. „В ней нет души“. Не собирает конфетные фантики, пестрые заколки для волос, стеклянные шарики, всякие побрякушки. Разговаривает не по-детски лаконично, не воспринимает всерьез сверстников, легко общается со взрослыми, называет книги своими лучшими друзьями. Обожает рыжеволосую Пеппи Длинныйчулок, энциклопедии о животном мире, непородистых собак, сладкую вату с „карамельным ветерком“. Засматривается кинотрилогией „Назад в будущее“. Мечтает прокатиться на машине времени, подружиться с отважным Марти МакФлаем, поболтать с полубезумцем-полугением Доком. Мечтает оказаться на Диком Западе, где нужно успеть увернуться от огненной стрелы апачей…

Она — настоящая искательница приключений. Наслаждается ими во снах. „Почему реальность такая скучная? Почему все интересное происходит в книгах, в фильмах? Когда вырасту, стану писательницей, режиссером, путешественницей или ковбоем. Все девочки в моей комнате мечтают стать докторами. Фи, как скучно. Они будут ходить в белых халатах, а я в джинсах и в ковбойской шляпе буду скакать верхом…“ Днями напролет читает книги. Сложную для ее возраста литературу — „Убить пересмешника“ Ли, „Вино из одуванчиков“ Брэдбери. Сентиментальная и любящая поэзию воспитательница Нусрет называет ее „бабочкой из книжного кокона“. „Такое впечатление, будто спешит начитаться. Проглатывает одну книгу за другой. В нашей библиотеке уже не осталось книг, не прочитанных ею. Благо у меня дочь работает в букинистическом — приносит для нашей красавицы произведения классиков…“ Отныне в каждый наш визит приносим ей книги. На прошлой неделе подарили седьмого „Поттера“. Говорит, нравится, хотя в книгах Роулинг и разочаровалась после „Принца-полукровки“. „Дамблдор не должен был умереть…“ — категорично заявляет она, отворачивая лицо. Прячет слезы…

Наши души прикипели к этой не по годам мудрой девчушке. В Гюльсюм отражаются наши мечты о будущем — от одного ее прикосновения приобретают невероятную отчетливость. Краски насыщаются, образы принимают кинематографическую живописность, грядущие события снимают костюмы будущего, переодеваясь в одежду настоящего. Ощущаем себя сумасшедшими папой и мамой с обостренными родительскими инстинктами. Хотя мы еще не женаты и в ближайшее время не планируем обзаводиться потомством. Пока хотим пожить в свою сладость. Встать на ноги, окрепнуть материально, чтобы обеспечить безоблачную жизнь детям… Встреча с Гюльсюм, произошедшая два с половиной месяца назад, изменила наши внутренние миры. Теперь мы на подсознательном уровне считаем себя родителями веснушчатого чуда, которому в феврале следующего года исполнится десять лет. Теперь в нас много суетливой ответственности. Теперь, заходя в кондитерскую, покупаем три пирожных вместо двух. Теперь ежеквартальный шопинг начинаем с посещения магазина детской одежды. Теперь ждем, когда Гюльсюм наконец-то станет частичкой нашего домашнего уюта. Нет, мы не устали ездить в приют.

Просто „рядом“ — это нечто другое. Когда разлуки измеряются минутами, часами, а не неделями, месяцами… Каждый раз, покидая детский дом, впадаем в состояние обреченности. Сколько можно обнимать нашу девочку с обещанием „вернуться завтра“? Сколько можно видеть ее прощальный взгляд, наполненный необратимой тревогой? Сколько можно с тоскою смотреть на фотографии Гюльсюм, закрепленные магнитками на двери холодильника?

Возвращаемся домой из приюта. Зейнеп, как и я, грустит. Смотрит из окна автомобиля на осень, оголившую некогда зеленые деревья. На подъезде к дому любимая в волнении заговаривает: „Мишуня, давай удочерим Гюльсюм, а?“ У меня в глазах десятки вопросов. Зейнеп продолжает: „…поговорим с моими родителями, познакомим их с Гюльсюм. Уверена, она им понравится. Чисто документально оформят удочерение на себя. Будем растить Гюльсюм вместе…“ Размышляю. Не знаю хорошо законов Турции. Но думаю, все получится. Родители Зейнеп интеллигентные, состоятельные люди. Скорее всего проблем не возникнет. Значит, я стану папой? Ошеломлен. „Родная, я конечно „за““. На днях съездим в детский дом, поговорим с директором… Все будет хорошо. Согласна со мной, будущая мамочка?» — «Согласна…» Улыбается со слезами на глазах…

14

…Жить — это свободно дышать на свободе…

Жестоко отталкивает человека, если чувствует жалость по отношению к себе. Она — отважный боец в обличье хрупкой девочки. Есть люди, суть которых — война, в хорошем смысле этого слова. Гюльсюм — одна из таких воинственных личностей. Ее война началась в крошечном возрасте, когда Судьба нанесла удар поступком безалаберной матери. Нет, Гюльсюм не воюет с жизнью. Скорее, воюет с окружающим миром, сквозь тесные лабиринты которого хочет выбраться, не задохнувшись, наружу. В жизнь. Жить — это свободно дышать на свободе…

Не ждет мать. Болезненные времена, когда Гюльсюм засыпала на подоконнике в ожидании чуда, быльем поросли. Воспитательница Нусрет рассказывает, что каждую ночь переносила на руках спящую девочку с холодного окна в кроватку. Долгое время Гюльсюм отказывалась спать, как все, в комнате сна. Часами просиживала на подоконнике, устремив взгляд на калитку детского дома. Однажды я спросила у Гюльсюм, мол, как же ты узнаешь маму, ведь никогда ее не видела? Она обиженно посмотрела на меня и по-взрослому ответила: «А для чего сердце?! Оно подскажет». Я и не нашлась что ответить…

Нусрет сидит с нами в столовой приюта за чашечкой чая. Рассказывает. «За последний год две бездетные пары хотели удочерить нашу бабочку. Не позволили под разными предлогами. Не подумайте, что мы не желаем Гюльсюм счастья… Ее семьей должны стать особенные люди: терпеливые, образованные. Понимаете, она очень-очень чуткий ребенок. Ранимый при всей внешней неприступности. Вы и родители Зейнеп, сможете ли вы сделать Гюльсюм по-настоящему счастливой?!» Испытываем секундное замешательство. Воспитательница продолжает: «Вы оба мне симпатичны. Вижу, как Гюльсюм привязалась к вам. Хотите совета? Не спешите с удочерением. Побудьте рядом с ней еще какое-то время, крепче сдружитесь. Думаю, директор позволит вам забирать Гюльсюм на выходные… Поймите, в таком деле нельзя спешить». Соглашаемся с Нусрет. Уже планируем, куда сходим с Гюльсюм в грядущий уик-энд. В любом случае, начнем мы с самого крупного в Стамбуле книжного магазина…

* * *

Открывает нам свой хрустально-перламутровый ларец с мечтами. Хранит его в тайнике души. Доселе никому не показывала. «Мечты может украсть реальность…» — объяснила однажды, не вдаваясь в подробности. Не хочет показаться сентиментальной девчушкой? Пока не до конца нам доверяет? Мы с Зейнеп не торопим ее. Нужно время. Наша бабочка делится с нами мечтами — это уже значительный шаг на пути к полному доверию. Гюльсюм мечтает научиться летать: «Хочу, как чайки, парить над Золотым Рогом. Смотреть на город сверху, засыпать на мягких облаках, просыпаться с первыми лучами солнца. А еще хочу быть рядом с Босфором. Он такой потрясающий…» Мы пообещали познакомить ее с Босфором в ближайшую субботу, на прогулке. «Дружим с ним много лет. Он расскажет тебе кучу интересных историй, которых ему довелось увидеть, услышать…» Удивляется. «Босфор что, умеет говорить?» — «Конечно. Только с ним надо говорить душой…» — «Вы волшебники?» Умиляемся. «Каждый из нас способен на волшебство. И ты тоже, малышка».

Гюльсюм мечтает о доме с видом на великий пролив. «Так грустно просыпаться по утрам и видеть из окна мертвые здания. Почему наш приют находится так далеко от пролива?» Я склоняюсь к ней, шепчу на ухо: «А ты в такие мгновения закрой глаза и представь, что перед тобою Босфор. У тебя получится. Ты же, как и мы, волшебница…» Гюльсюм мечтает, чтобы все детишки приюта нашли свое счастье. «Честно говоря, я их не особенно люблю. Шумные, болтливые, совсем книг не читают. Но они все ждут своих родителей… Найдите мне такой телефон, чтобы позвонить всем родителям, оставившим нас здесь. Хочу им сказать: „Приезжайте…“» Я отхожу к окну с комом в горле. «А еще я мечтаю поговорить с мамой. Не буду ее ругать. Просто скажу, что люблю ее. Может не возвращаться за мной. Главное — пусть знает, я люблю ее. Просто люблю… не жду…»

15

…Дети всегда остаются настоящими — в отличие от нас, взрослых, любящих примерять маски…

Встревоженно озирается вокруг. Взгляд замирает на окружающих предметах. Ерзает на стуле, будто ей неудобно сидится. Почти не ест. Теребит пальцами румяную корочку пышного экмека[255], прихватывает из трубочки апельсиновый сок, ковыряется вилкой в остывающей мусаке[256].

На десерт заказываю клубнично-молочный коктейль с шоколадно-фисташковой присыпкой — выбор сладкого Гюльсюм доверила мне. «Я ничего не пробовала из того, что здесь написано…» — она протягивает мне кожаную папку меню и возвращается к красочным страницам «Большой детской энциклопедии тайн и загадок». Не отрывает глаз от нашего подарка. Зейнеп наклоняется к ней: «Солнце, ты почему не ешь? Хочешь, сходим в „Макдональдс“?..» Гюльсюм смущается. Захлопывает книгу, опускает глаза. Мы не напираем. Нельзя давить на малышку.

Неожиданно она выпрямляется, скрестив руки на груди, смотрит на нас. «Мне очень хорошо с вами, честно. Спасибо за то, что вы делаете для меня. Но я же никогда не была в кафе, ресторанах… Извините… Лучше давайте пойдем в парк, а?..» Прижимаюсь к Гюльсюм, целую ее в макушку. «Солнце, а перед нами не нужно извиняться. Если тебе что-то не нравится, сразу говори нам. О’кей? И знаешь, нам с Зейнеп тоже не нравятся все эти рестораны. Шум-гам, еда безвкусная…» — я изо всех сил недовольно морщусь. Гюльсюм какое-то время смотрит на меня удивленно, а потом начинает хохотать. Любимая присоединяется к нам. Поливает практически не тронутую мусаку персиковым соком, бросает сверху комочки салфеток. «Да-да, совершенно отвратительная мусака. Кебаб тоже не понравился. Мясо как жвачка. Все, ребята, собираемся и уходим…» Оплатив счет, выбегаем из одного из лучших ресторанов Стамбула, где, к слову говоря, готовят превосходно.

В глазах Гюльсюм загораются искорки. Смеется, держит нас за руки, подпрыгивает на ходу. Дети всегда остаются настоящими — в отличие от нас, взрослых, любящих примерять маски… Через час, развалившись на скамейке в осенне-багряном парке, расправляемся со свежевыпеченными симитами[257]. Наша бабочка надевает душистые кольца на руку, кокетливо вертится, демонстрирует их Зейнеп. «Классные браслеты, а, Зейнеп? Примеришь?» Любимая просит Гюльсюм помочь засучить рукав свитера, с энтузиазмом набрасывает выпечку на тонкую кисть правой руки. Они о чем-то шепчутся между собой, как мать с дочкой. Наблюдаю за ними и еле сдерживаюсь от желания кричать. От счастья…

* * *

После прогулки на пароме по Босфору она заявила, что, как только окончит школу, напишет «толстенную книгу». О великом проливе. Зейнеп улыбается, подмигивает мне: «Вся в папу…» Я гордо поднимаю подбородок, приосаниваюсь. Любимая пока не знает, что Гюльсюм уже посвящены несколько глав моей книги… «С Босфором так хорошо беседовать, он мне столько рассказал о подводном мире. Оказывается, сюда вернулись дельфины — правда, пока не показываются людям. Боятся быть пойманными и оказаться в дельфинарии…» Под натиском впечатлений Гюльсюм увлеченно тараторит, грызя печеный початок мысыра[258]. Мы с Зейнеп взволнованы и переполнены впечатлениями. Детский лепет — новый лексикон в нашем любовном мире. Отныне нашей любви не страшны поражения, ведь Аллах наградил нас таким талисманом…

Гуляем по набережной. На мокрой земле, рядом с одной из скамеек, Гюльсюм обнаруживает кричащую в отчаянии чайку. Подбегает. Берет в руки. Подносит к нам: похоже, у птицы сломано левое крыло. Совсем слабая. Гюльсюм взволнованно дышит, с глаз срываются слезы: «Нужно ей помочь… Отвезти к врачу…» Зейнеп тут же набирает ветеринару Айдынлыг, тем временем я спешу к проезжей части, ловлю такси. Если минуем пробки, через двадцать минут будем в клинике. Тороплю таксиста. В дороге Гюльсюм дает имя чайке. Инанч[259]. «Она выживет… Я верю…» Меня снова переполняет какое-то совсем новое чувство. Я еще никогда не спасал чаек…

Инанч выжила. Идет на поправку, пока живет с Гюльсюм. Ветеринар заверил, что через неделю чайка Вера сможет вернуться в царство пролива… А Гюльсюм выдержала испытание Босфора — теперь он и ей Друг…

16

…Улыбка ребенка может разогнать самые угрюмые тучи, остановить проливные дожди, прогнать тоску — если не навсегда, то надолго…

Один день из календаря счастья. День, раскрашенный красками доверия, непредсказуемости, улыбок. Этот день навсегда сохранится на пленке наших воспоминаний. Еще останется стопка черно-белых фотографий. В основном снимала Зейнеп, редко я, охотно — Гюльсюм. Она быстро приручила капризный Canon, и тот поддался с удивительной легкостью, воплощая в кадре ее эмоции. Гюльсюм фотографировала себя на фоне нас, словно хотела убедиться в том, что наше общее настоящее происходит и в ее настоящем. «Сны можно запомнить, но невозможно сфотографировать. Нас всех смогла щелкнуть. Значит, это не сон? Значит, вы — реальность?! Супер…»

Почти весь день провели дома. «Вау, квартира с видом на Босфор. Мечта…» И мне, и Зейнеп так хотелось сказать Гюльсюм, что теперь эта квартира и ее тоже… Но на следующее утро бабочке предстояло возвращение в приют. Нельзя же подарить ребенку мечту и отнять ее с обещанием вернуть позже. Возвращение — это перемещение из прошлого в настоящее или из настоящего в прошлое. Назад или вперед. Другого пути нет…

Айдынлыг с первого взгляда полюбила Гюльсюм — радостно залаяла, подпрыгнула, смачно поцеловав гостью в нос. Бабочка не смутилась. Присела на корточки, ответно чмокнула собаку в мокрый «пятачок». Контакт налажен… Б льшую часть времени Гюльсюм провела в моей комнате: сразу устроилась на пуфике рядом со стеной книжных полок. Периодически поднималась на стремянку, набирая с верхних полок очередную порцию литературы. Айдынлыг разлеглась рядом с новой подругой, положив мордочку на увесистый том «Улисса». Гармоничную атмосферу в комнате дополняла тихая музыка из магнитолы. Гюльсюм почему-то остановила свой выбор на Нино Катамадзе[260]. В режиме повтора звучала чудесная «Olei»… Тем временем я готовил для моих девочек русский салат «Оливье». Пока крошил овощи, вспоминал бабушку Анну Павловну. Белокожую красавицу с грустными глазами, поклонницу Цветаевой, великолепную хозяйку, мою первую и единственную учительницу русского языка. Я, как и она, родился 12 марта. Я, как и она, верю в бесконечность жизни…

Зейнеп, Гюльсюм и Айдынлыг заснули сразу после ужина. Перед телевизором. Я досматривал первый сезон «Друзей» в одиночестве. За окном лил дождь, наполняя комнату убаюкивающим шелестом. Меня тоже тянуло в царство Морфея. Клевал носом, не отрывая взгляда от моих спящих красавиц. Настоящее счастье так близко. Стоит только распахнуть шире глаза, внимательнее приглядеться, протянуть руку… Гюльсюм забыла выключить магнитолу. Катамадзе, в отличие от нас, и не думала засыпать, продолжая напевать «Olei, olei, olei…»

* * *

Ощущение счастья в детских объятиях бесконечное, обволакивающее. Начинаешь видеть красоту в самом простом. Хочется быть на земле, не отходить от своего чуда, вдыхать аромат детской чистоты, восхищаться шаловливой непосредственностью. Улыбка ребенка может разогнать самые угрюмые тучи, остановить проливные дожди, прогнать тоску — если не навсегда, то надолго. Если взглянуть на мир глазами ребенка, убедишься, что светлых красок в нем больше, чем темных. Мы, взрослые, к сожалению, часто считаем наоборот…

Когда беседую с Гюльсюм, возвращаюсь туда, где с недавних пор бываю лишь во сне. Окунаюсь в утраченную пору детства. Узнаю в бабочке себя тогдашнего — вечно обложенного книгами, витающего в облаках, скрывающего неуверенность под молчаливостью. Правда, у меня, в отличие от Гюльсюм, была семья. Мама, прежде всего. Именно это отличие позволяет понять, что ищет, чего ждет Гюльсюм. Если я, как и она, был бы обделен материнской лаской, то не смог проложить между нами мостик понимания. Различия, как и противоречия, порою сближают…

Превращаюсь с ней в ребенка. Общение без границ. Хотя обычно найти общий язык с детьми мне сложно. Может, дело в том, что Гюльсюм — маленький взрослый? Она делится впечатлениями от прочитанного Поттера, и мне это кажется самой интересной темой на свете. Хотя я знать не знаю, что такое Хогвартс и почему некто Волан-де-Морт так взъелся на очкастого Гарри… С ней я забываю о том, о чем давно хотелось забыть, но не получалось. Она вселяет веру в сказки. Мне снова захотелось перечитать Кэрролла, Линдгрен…

Теперь мы с Зейнеп часто заглядываем в магазины детской одежды. Сегодня целый час провели в «Бенеттоне», в отделе для юных модниц. Выбирали зимние вещи крупной вязки: полосатые шерстяные платья свободного кроя, гетры, шарфы, шапочки. «Смотришь на них, и такое впечатление, будто бабушка связала… Думаю, Гюльсюм понравится». Зейнеп советуется со мной по поводу цветовой гаммы: она за желтый цвет, я бы предпочел сливовый… Предлагаю купить для бабочки кеды из вишневой ткани. Любимая против. «Мишуня, это непрактично. Лучше возьмем ботиночки или сапожки. Да и кеды — это немного по-мальчишески». Последнее слово за Зейнеп, все-таки она женщина… Разделили между собой наши обязанности в отношении Гюльсюм. Впрочем, все они сводятся к одной цели — подарить бабочке семью. Настоящую семью, где родители временами спорят, где ужинают за одним большим столом, где пахнет домашним уютом, а зима за окном не пугает. И в доме горит камин…

17

…На каждого приходится одна настоящая любовь.

В обязательном порядке…

Сложила из кусочков воображения пазл собственного мира. В нем живут ее маленькое сердечко и большая душа. Именно живут, а не прячутся.

Она создала жизнь там, где все цветет. В реальности присутствует лишь оболочка Гюльсюм. «В своем мире я не плачу, не грущу. И он совсем близко: закрываю глаза, оказываюсь там…» В мире бабочки нет ночи, холода, грома, молний. Нет брошенных, отверженных, обделенных. Нет слез, боли, злости. На каждого приходится одна настоящая любовь. В обязательном порядке… Там у нее есть домик в заповедном лесу — с карамельными стенами, окнами из фруктовых леденцов, крышей из лепестков фиолетовых тюльпанов. Живет бабочка в окружении болтливых троллей, неуклюжих великанов, карликовых мишек-толстопузов. «А деревья в моем лесу не простые — вечно зеленые, без корней. Они ходят большими шагами, сотрясая шоколадную землю»…

Гюльсюм злится, если кто-то отказывается верить в существование волшебных миров. Поэтому и перестала рассказывать кому-либо о чудесах. «Нусрет говорит, что надо жить настоящим, а сказки — удел книжек. Что значит жить в настоящем? Почему взрослые сажают себя в клетки? Зачем взрослые смотрят пустые сны?» Задумываюсь. Мне не пришлось искать свою сказку в другом мире — я разыскал ее в реальности. Гюльсюм — тоже героиня этой сказки. Конечно, случаются дни, когда вера в сказку меркнет. В такие дни мое состояние отражает коротенький диалог из «Амели», где очаровашка Одри на вопрос соседки: «Вы верите в чудеса?» — отвечает: «Не сегодня…»

Гюльсюм боится вырасти: «Когда дети становятся взрослыми, сказки заканчиваются». Я стараюсь переубедить бабочку. «Не всегда, малышка. Есть взрослые, которые не покидают своих детских сказок. Вот хотя бы я, Зейнеп… И ты не потеряешь свою сказку, раз она родилась в твоей душе. И не важно, в каком ты будешь мире — в своем или реальном. Для сказок не существует преград».

Мы проходим мимо стенда с киноафишами — бабочка пристально рассматривает рекламный плакат «Золотого компаса». Только вчера на него ходили. Украдкой вздыхает: «Знаешь, мне так хочется найти боевого медведя Йорека Бирнинсона, вместе мы бы победили зло… Отыскали бы мам брошенных детей… Ты не знаешь, из Стамбула на Северный полюс летят самолеты?»

* * *

Очищаю бархатисто-душистые плоды от кожуры. По столу разбросаны желтые спирали, наполняющие кухню тонким осенним ароматом. Прабабушка Пярзад называла айву «золотым яблоком». «В мои времена беременные женщины спали на подушках из сушеной айвовой кожуры. И дети рождались здоровые, без патологий. А вот греки в античные времена считали айву символом любви. Перед свадьбой невеста обязательно съедала айвовую дольку, чтобы брак был долговечным… Это сейчас молодежь воротит нос от айвы, мол, она крепкая, безвкусная. Едят экзотическую ерунду — всякие бананы, киви…» В дымке воспоминаний разрезаю очищенные плоды на четыре части. Вырезаю сердцевину. Нарезаю кубиками. Достаю из шкафа пакет с сахарным песком, мешочек с молотой корицей, баночку с лимонной кислотой. Пора готовить сироп. В течение двух часов в нем нужно варить нежно-желтые кубики…

Сегодня проснулся рано, поспешил на базар: айву нужно покупать с восьми до десяти утра. В этот период у нее обостряется аромат — так легко определить свежесть. Если аромат вялый, плод легко протыкается ногтем, значит, айва лежалая. Если аромат яркий — фрукты свежие. Купил десять килограммов «золотых яблок». Сварю айвового варенья, его обожает Гюльсюм. Готовлю много, чтобы досталось и остальным ребятам приюта…

Зейнеп к варенью равнодушна, да и айву не любит ни в каком виде. Пярзад говорила: «У айвы сложный характер. Нужно ею восхищаться. Только тогда не утратит вкус при готовке, сохранит душистость…» Поэтому, зная отношение любимой к айве, я решил лично заняться сладким…

Полупустая столовая приюта. Здесь еще пахнет чечевичным супом, которым кормили в обед. Откуда-то доносится стеклянный стук. Видимо, моют посуду. Гюльсюм сидит напротив меня. Рядом с ней, как всегда, книжка — на этот раз «Приключения Эмиля из Леннеберги» Линдгрен. С наслаждением облизывает пиалу с остатками варенья. Запивает чаем. Наблюдаю за ней. «Тебе еще положить?» Вертит головой. «Нет, завтра поем. Надо экономить, чтобы надолго хватило…» Мне смешно от ее серьезности. «Еще сварю, не волнуйся…» Она отставляет пиалу. Несколько минут смотрит на меня, затем задает вопрос: «Мне тебя как называть — братом или… папой? Как-то неуважительно обращаться к тебе по имени…» Смущаюсь. Не знаю, что ответить. «М-м-м… Тебе еще чаю принести? Заодно и я с тобой попью…»

18

…Надеждами живут не только взрослые, но и дети…

В ее сны приходит белокожая женщина с увядшей розой в густых русых волосах. Незнакомка прикрывает ладонями глаза, словно боится быть узнанной. Молча приближается к Гюльсюм, садится рядышком. Стыдливо опускает голову. Время от времени вздыхает, что-то бормочет. «Кажется, ругает себя, за какой-то проступок. Переживает, ищет прощения. Вчера во сне я положила руку ей на плечо и сказала: „Прощаю“. Не знаю, за что простила. Просто хочу, чтобы она больше не грустила…»

Я внимательно слушаю бабочку. Уверен, что женщина с розой в волосах — мать Гюльсюм. Видимо, ее мучают угрызения совести. Боится взглянуть дочери в глаза. Не открываю бабочке своих предположений: наверное, в глубине души и она знает, кто эта женщина из снов. Скорее всего в силу возраста не осознает всю жестокость поступка родительницы. Ей легче простить. Так свободно. По-детски…

Редко заговаривает о матери. Во время прогулок по городу души бабочка останавливает взгляд на ухоженных женщинах. Подолгу наблюдает за ними, затем спрашивает: «Как думаешь, моя мама красивая?» — «По-другому быть не может, солнце. Ведь ты такая красотка…» Иногда у Гюльсюм вырываются откровения. «Знаю, мама привезла меня в приют. Но не бросала — просто на время оставила здесь. И… забыла. Во сне зову маму, напоминаю о себе. Повторяю адрес нашего детского дома. Вдруг она найти не может…» При всей своей врожденной мудрости Гюльсюм остается ребенком. Я не разрушаю иллюзий бабочки. Пусть верит. Надеждами живут не только взрослые, но и дети…

Любит рисовать. Никому не показывает рисунков, кроме меня. На них изображены женщины с детьми. Она не рисует звезд, деревьев, птиц, животных. Только себя и маму. Она назвала ее чудесным именем. Melek[261]. Значит, бабочка все еще ждет. Не просиживая ночи на подоконнике — ждет в более укромном месте. В душе…

* * *

В мусульманской стране с категоричными семейными традициями детские дома должны пустовать. Это по логике. На практике ситуация далеко не оптимистичная: детские дома в Турции переполнены. Большинство из воспитанников подброшены. Жестоко, удивительно. Как женщина, воспитанная в строгих правилах ислама, способна отказаться от дара Аллаха? Думаю, именно строгие правила ломают ослабленных обстоятельствами людей. Если человек сломлен, он не способен отвечать за содеянное. Сломленный — не душевнобольной. Это значительно глубже…

Юная мать из провинции, решившая избавиться от нежеланного ребенка, подбрасывает его в любой из детских домов Стамбула. Не станет же оставлять его в местном приюте какого-нибудь захолустного городка. Во-первых, есть вероятность огласки. Во-вторых, стамбульские интернаты благодаря крупным компаниям-спонсорам обустроены лучше, чем провинциальные. В-третьих, в городе души процент усыновления сирот достаточно высокий. К счастью. Как правило, матери заглушают голос совести именно такими соображениями. Оставляют малышей на холодных порогах приютов с надеждой на то, что Аллах направит дитя в состоятельную семью Стамбула. Однако лишь двадцать из ста ребят, покинувших приют с наступлением восемнадцатилетия, определяются в жизни. Остальные теряются, будучи изначально потерянными. Жестокая статистика. К сожалению…

Тем временем турецкие газеты периодически публикуют шокирующие репортажи о ситуации в провинциальных приютах Турции. До сих пор у всех на устах скандал в детском доме Малатьи, городке на юго-востоке страны. Около двух десятков малышей в возрасте от года до шести лет подвергались регулярным побоям со стороны персонала заведения. Одна из новеньких воспитательниц засняла избиения скрытой камерой, передав пленку полиции. Многим сиротам, подвергшимся побоям в Малатье, все еще оказывается психологическая помощь в государственном психоневрологическом диспансере Стамбула…

19

…Именно из маленьких деталей состоит большой праздник…

Предновогоднее настроение просыпается во мне по мере сказочного преображения магазинных витрин, появления декабрьского глянца на прилавках. Вместе с настроением приходит суета сует, наполненная мохнатыми снежинками, запахом хвои, снежным скрипом, сверканием бенгальских огней и золотой мишуры. Предпраздничную пору любим больше, чем сам праздник, который так мимолетен. Выбор подарков для близких, обдумывание праздничного меню за кружками глинтвейна с засахаренным имбирем. Шумные новогодние ярмарки, где скупаешь рулоны шуршащей оберточной бумаги, забавные варежки с меховыми оторочками, расписные елочные игрушки в блестящем инее. Волшебная атмосфера. Погружаемся в нее с первых дней декабря. По вечерам гуляем по Стамбулу, скользим по улицам города души, прикрываемся зонтом от летящего наискось снега, согреваем теплотой наших сердец замерзший Босфор, подкармливаем кунжутовыми булочками прожорливых чаек…

Возвращаемся домой с покупками, с кипой модных журналов, которые после двадцатого ноября своими новогодними обложками расцвечивают все лотки города. Пока я освобождаю пакеты, любимая варит кофе с ромом. Разливает по чашкам, украшает сахарной пудрой. Валяемся на ковре, укутавшись в клетчатые пледы, читаем друг другу гороскопы на год грядущий. Она просматривает декабрьский «Elle», предлагает рецепты для большого новогоднего ужина. Рассматриваются варианты: индейка с орехово-лимонной начинкой, инжир в пряном сиропе, говядина в медовой глазури. О десерте пока рано думать. Сначала нужно определиться с горячим…

Остаток вечера записываю в блокнот все самое необходимое для празднества. Зейнеп сидит в кресле-качалке с задумчивым видом. «Мишуня, ты тоже подумай. Как бы чего не забыть…» Нужно купить нейлоновые ленточки — ими дополним однотонные елочные шары. Нужно купить декоративные варежки — подвесим над камином, наполним конфетами, разноцветными леденцами. Нужно купить два рождественских венка: один положим на камин, установим внутри свечи с запахом корицы; другой повесим на входную дверь, украсив электрическими гирляндами, красно-шелковыми лентами… Продумываем все до мелочей. Ведь именно из маленьких деталей состоит большой праздник. Надо спешить. До Нового года считаные недели… Счастье повсюду.

* * *

Домашнее сахарное печенье. Один из атрибутов нашего Нового года. Нарядное, как елочная игрушка. Разнообразных форм, в разноцветной глазури. Наша маленькая традиция. «Заходишь к вам за пару дней до Нового года, попадаешь в такое ароматное тепло… Это настоящий праздник. Слушайте, в этом году и я буду печь с вами, решено! Только печенюшки прячьте от меня, иначе слопаю еще до праздника…» — пампушка Шинай громко смеется, интересуется датой старта кондитерского марафона. Как правило, начинаем за пять дней до смены календаря. Домашнее печенье может долго храниться — в герметичном контейнере больше двух недель…

За два дня закупаем необходимые продукты: побольше сливочного масла, муки, сахара, яиц, ванили. Не забываем и о моркови, свекле. Сок овощей используем в качестве натуральных красителей. В этом году еще прикупили забавные формочки — звезда, снежинка, елочка, купидоны… Распределили между собой обязанности. Зейнеп занимается тестом. Я беру на себя его раскатывание. Зейнеп следит за процессом выпекания. Если сахарное печенье пролежит в духовке больше двенадцати минут, моментально высохнет и потрескается. Поэтому любимая сидит у духовки с часами в руках… Глазурь для украшения готовлю я: смешиваю сахарную пудру с морковным соком, добавив немного лимонного. Смазываю поверхность выпечки, по краям выкладываю серебряное драже, оставляю на два часа в теплой комнате. Настоящее волшебство… К новогодним подаркам непременно прилагается наше печенье, упакованное в золотистую фольгу…

Мечтаем открыть свою кондитерскую. Небольшую, в центре города души, с интерьером небесного цвета, с нашими фотографиями в симпатичных рамках на стенах. Создадим домашнюю атмосферу, наймем добродушных продавцов, сошьем для них фартуки с изображением цветков ванили. Сладости будут упаковываться в бордовые коробочки в форме сердца… Мы с Зейнеп обязательно вспомним об этой мечте, когда стрелки встретятся на цифре двенадцать. Мечты — реальность. Главное сильно захотеть и — сделать шаг вперед…

20

…Пусть одна минута жизни приравнивается к двум минутам любви…

В снежную погоду больше всего хочется заниматься любовью. Уединиться дома, разжечь камин, забыть обо всех проблемах, не вылезать из постели. Наслаждаться долгими поцелуями. Растворяться в нежности прикосновений, от которых сердце вырывается наружу. Умерять собственную торопливость, когда уже не можешь терпеть. Когда движения становятся неуклюжими. Когда разум затоплен эмоциями, а внизу живота огненная страсть получает монументальное выражение. Вот-вот сорвусь…

Она учит меня не спешить, как неопытного девственника. Хохочем. Прячется подо мной, целует в шею. «К чему такая спешка?» Резко притягиваю ее к себе, придерживая рукой за затылок. «Поздно перевоспитывать…» Спешу чувствовать любимую, ощущать горячие выдохи на щеке, видеть капельки пота над губой. Любовью невозможно напиться. Хочется еще и еще…

Признается, что обожает слушать мое дыхание во время секса. Тяжелое, прерывистое, окутывающее. «Будто получаю от тебя силу…» Признаюсь, что меня безумно возбуждают ее пятки. Пухленькие, гладкие, розоватые. «Готов целовать их вечно…» Признается, что обожает мои трусы-шорти-ки. Обтягивающие, эластичные, «подчеркивающие достоинства». «В них твоя попа выглядит еще более аппетитной…» Признаюсь, что люблю ее раздевать. Аккуратно, ласково, разукрашивая прикосновения поцелуями. «Лучшая из возможных прелюдий…»

Целует в бок, встает с постели. Накидывает халат. На кухню. Заварить кофе. «Мишуня, что мы, как два идиота из того анекдота, нахваливаем друг друга… Тебе крепкий?» — «Чем крепче, тем лучше… Почему идиоты? Идеальное время для признаний наступает после хорошего секса. Прочитал где-то…» Зейнеп останавливается в дверях, оборачивается. «Надеюсь, ты не собираешься признаваться в своих изменах?..» Я строю деловую мину. «Еще не вечер…» Запускает в меня подушкой. Смеясь, выходит из комнаты…

Я подхожу к окну, раздвигаю шторы. Стемнело. Как быстро пролетело время. Почему день невозможно настроить на замедленный режим? Пусть одна минута жизни приравнивается к двум минутам любви. Разве это слишком много?..

* * *

Будит меня поцелуями. Жадными, с соленым привкусом. Размыкаю глаза. Смотрю на часы. 04:02. Промычав что-то невнятное, прижимаю ее к себе, натягиваю на нас одеяло, спешу вернуться в царство Морфея. Обхватывает холодными руками, шепчет: «Я тебя люблю». Повторяет несколько раз, шмыгает носом. Рукав моей темно-зеленой майки становится влажным. Зейнеп плачет? Что произошло? Просыпаюсь. Сажусь в кровати. Протираю глаза, прогоняя остатки сна. Включаю ночник. Положив голову мне на ноги, смотрит виноватым взглядом. Мокрые карие глаза, красный кончик носа, густая челка, ниспадающая на растерянное лицо. «Я тебя разбудила…» Берет в руки мою ладошку, целует влажными губами. «Что случилось?» Молчит. «Любимая, ты плохо себя чувствуешь?» Прячет глаза. «Может, вызвать врача?» Вертит головой: «М-м…» — «А почему тогда ты плачешь?»

Она приподнимается, вытягивает правой рукой из-под себя книжку в мягком переплете. Читаю название. «Bir Aradayz…»[262] Автор некая Гавальда. Вспомнил: купили эту книгу вчера вечером. На обложке — тепло одетая девушка кормит голубей на снегу. Я вздыхаю с облегчением. «Грустная книжка?» Улыбка в уголках губ. «Нет, наоборот. Очень светлая… Как хорошо, что мы нашли друг друга, мишуня… Как хорошо, что мы вместе… Просто вместе». Остатки сна выветриваются из моего сознания, уступая место желанию. Желанию быть вместе. Сейчас и всегда…

Поиск самого себя в жизни мучительно долог. Ищешь настоящее счастье, пытаешься понять, в чем же оно заключается. В душевном спокойствии? В материальных благах? В секундной вспышке или в одном прикосновении? Зачастую люди усложняют простое. Ищут смысл там, где его искать не нужно. Думают над тем, что давно следовало бы решить. Добиваются из последних сил того, что пришло бы само… На самом деле в жизни все проще. И счастью можно дать точную формулировку. Быть вместе — вот настоящее счастье. Когда вместе, не страшны преграды, трудности. Вместе — значит двое. А вдвоем легче свернуть горы…

21

…Люди должны научиться взлетать, если даже крылья сломаны…

Заснеженный Стамбул обманчив. Кажется спящим. На фоне тусклого неба чернеют ветви деревьев, кусты в парках припорошены снегом, воздух наполнен спокойной морской свежестью. Город души будто замер на открытке. Заблуждение. Стамбул живет даже в период отсутствия полутонов. Чего только стоит один Босфор — не позволяет льду покрыть свое водное царство. Постоянно находится в движении, в компании верных спутниц — чаек. Крикливые кумушки в любую погоду порхают над великим проливом. Их не пугают серые кудлатые тучи, брызги волн, беснующихся в бухтах. Верные друзья…

С холодами на кухнях начинают стряпать мучные блюда. Из миниатюрных сундучков достаются мешочки со специями: они разогревают тело и душу. Сладковатый анис, кисленький барбарис, умиротворяющий кардамон, чувственный майоран, чарующая зира, солнечная куркума… Обожаю зимний Восток. Невероятно уютный. С ним связано большинство воспоминаний детства. Женщины собираются дружными компаниями, готовят блюда из теста, согревающие напитки с приправами. В ходе процесса не забывают посмеяться, посудачить, поплакать и, конечно, покурить табак тайком от мужчин. Бабушка Лале говорила: «Холода Аллах придумал для женских сплетен. Собираемся дома, завариваем кофе, затягиваемся сигаретами. Приступаем к многочасовому дедикоду[263]. А если муж спросит, где так долго пропадала, с невинным выражением лица отвечаешь, мол, помогала нарезать аришту[264] Лейле, второй жене муллы Фейаза»…

Традиции передаются из поколения в поколение. С наступлением ноября мы с Зейнеп частенько балуем себя мучными блюдами. Правда, периодически проводим разгрузочные дни — оба предрасположены к полноте… Зимние сплетни со времен наших бабушек трансформировались в шумные посиделки. Друзья — первые дегустаторы наших блюд. В снежные дни готовим разные виды пиде. «Лодочки» из нежнейшего теста с начинкой из бараньего фарша, шпината, малосольного пейнира[265]. Предпочитаем сырное пиде — оно нежнее на вкус, легче для желудка… Тестом занимаемся оба: простое в приготовлении, оно все-таки очень капризное — не любит резких движений, громких звуков, жарких помещений. Разделяем ингредиенты на точные пропорции. Мука, растительное масло, молоко высокой жирности, дрожжи, соль, желательно коричневый сахар. Тесто нужно месить без спешки на присыпанной мукой поверхности…

Для начинки разминаю руками сыр, добавляя в него яичный белок, мелко нарезанную петрушку, шепотку корицы вместо соли. Перед отправлением в духовку смазываю пиде смесью из яичного желтка, молока, куркумы… Гюльсюм безумно любит нашу выпечку. Подкармливает ею толстушку Айдынлыг. Наша псина, учуяв чрезмерную щедрость бабочки, ни на шаг не отходит от нее во время обедов. Теперь называем Айдынлыг «корыстной обжорой»…

* * *

…Прошлое не может испортить настоящее человека, научившегося быть свободным. Свободным от предрассудков, эмоций, болезней утраченного времени. На Востоке существует поверье, что птицы не умеют грустить, так как награждены вечной свободой. Когда они в чем-то разочаровываются, то надолго улетают в небо. Чем выше, тем лучше. Летят с уверенностью в том, что под порывами ветра высохнут слезы, а стремительный полет приблизит их к новому счастью. Люди могут многому научиться у птиц. Люди должны научиться взлетать, даже если крылья сломаны. Надо всего лишь захотеть — оторваться от земли, воспарить навстречу самому себе.

Я не верю в черную и белую полосы. Я верю в темные и светлые оттенки жизни. Самый насыщенный черный цвет можно осветлить — достаточно разбавить его светлыми красками из прошлого… Я иду по любимому городу. Мимо полупустых магазинов, домов с ярко светящимися окнами, скучных билбордов, автомобильных дорог, отдыхающих после вечерних пробок. Под ногами хрустит снег. Над головой байковое полотно сумеречного неба, с которого иногда срываются одинокие снежинки. До меня доносится храп Босфора: после прошедшей метели он здорово утомился. Рано заснул…

Направляюсь в сторону ближайшей станции метро. Без спешки. Внутри — волшебная праздничная умиротворенность. Выкуриваю вторую сигарету. Мои черные кожаные ботинки намокли и потемнели, щеки горят пламенем. Я иду, осознавая, что именно к такому внутреннему спокойствию, как сейчас, шел последние несколько лет. Больше нет разбросанных мыслей — разложены по местам. Ворох из прошлых сложностей собран в большую картонную коробку, перевязанную алой лентой. И бережно хранится в кладовке…

Горжусь тем, что провожаю год в умиротворении. Горжусь тем, что хватило сил встать на ноги, когда задыхался от горечи. Ни о чем не жалею. За каждое воспоминание надо суметь сказать «спасибо»… Впереди Новый год. Я устал от сумбурных празднеств и теперь хочу самого обычного домашнего торжества: чтобы был накрытый стол, нарядная елка, два бокала с шампанским, включенный телевизор, речь президента, бой курантов… Хочется того семейного уюта, родом из детства. Для кого-то банального. Для кого-то приевшегося. Для меня — самого настоящего человеческого счастья. Маленького, теплого и чертовски своего…

22

…Хочется снова прикоснуться к волшебству.

Снова стать героем детской сказки…

В снежные дни я просыпаюсь раньше обычного. Ближе к семи утра. Не одеваюсь. Прямо в трусах иду на кухню, включаю кофеварку, кормлю Айдынлыг лососевым кормом. Скоро нам на прогулку. Возвращаюсь в спальню, распахиваю окна — пусть войдет побольше воздуха: в снежные дни, смешанный с босфорским бризом, он необыкновенно сладок. Хочется дышать глубже, жадно вбирать воодушевляющую свежесть. Подолгу стою перед окном. Наблюдаю за редкими снежинками, нечаянно залетающими в теплую комнату. Совсем не холодно — горячее сердце согревает…

Прислушиваюсь к дыханию проснувшегося города. Чайки истошно вопят в борьбе за завтрак. Муэдзин с ближайшего минарета исполнил азан. Я отрываю очередной листок исхудавшего отрывного календаря на рабочем столе. 11 декабря — уже прошлое. 12 декабря — вот настоящее. До Нового года считаные дни. Уже второй день слышу звон колокольчиков: северный ветер из Лапландии с космической скоростью путешествует по миру, извещая о том, что оленья упряжка Санта-Клауса скоро двинется в путь. Бородач волшебник попрощается с любимой женой Муори, загрузит во вторые сани мешки с подарками, подготовленные трудолюбивыми гномами, и покинет свою избушку в окрестностях столицы финской Лапландии. Самые лучшие олени Севера всегда вовремя доставляют Санту к заждавшимся ребятишкам…

Я тоже жду Санту. Не из-за подарков — хочется снова прикоснуться к волшебству. Снова стать героем детской сказки, где много улыбчивых людей, бумажных снежинок, шоколадных медалек в золотой фольге, хлопушек с сюрпризами, долгожданных подарков под елкой. Еще там — в зимней сказке — звучало «Happy New Year» группы «АББА» и настойчиво пахло мандаринами. Хотя бы на мгновение вернуться туда! Эй, Санта, поможешь мне?..

В свадебное путешествие мы с Зейнеп решили съездить в Лапландию. Побывать на родине Деда Мороза, прокатиться на лыжах, насладиться красотой северного сияния из окон ледяного отеля. Вдоволь наесться лососем с соусом из лапландского сыра, запивая горячее знаменитым финским квасом. Но это мечта с пометкой «реальней реального» — надо лишь немного подождать…

* * *

По квартире соблазнительными потоками разливается молочно-фисташковый аромат. Смешивается с запахом ванильных свечей, зажженных в гостиной. Мы с Гюльсюм пишем письмо для Ноэль Баба[266], пока Зейнеп возится на кухне. Любимая решила побаловать нас турецкой халвой. «Если девушка научилась готовить халву, значит, ее можно смело выдавать замуж». Старинная турецкая поговорка. С кулинарией Зейнеп подружилась благодаря своей бабушке из Мардина[267] — и в прошлом году та научила внучку готовить изумительную халву. «Это знак, душа моя… Нам пора под венец…» Любимая смеется, хватает меня за нос, невинно спрашивает: «Будем заказывать свадебное платье у Лагерфельда?» Возмущенно таращу глаза, всплескиваю руками, с трудом подавляя смех: «Зачем мелочиться? Давай сразу у Армани. Ну-ка, куда ты его телефончик записала?» Зейнеп взрывается хохотом, и только через минуту ей удается состроить недовольную мину. Хмыкнув, выходит из комнаты, виляя попой: «Пойду поищу номер Джорджио… Чем только тебе лапочка Лагерфельд не угодил?!»

…Сегодня Зейнеп решила приготовить ирмик хелвасы — вид халвы из манной крупы. «По-настоящему зимняя сладость. Похожа на снег, правда?..» С ирмик хелвасы приятно пить чай холодными вечерами. Задерживать на языке кусочки нежно-питательной массы, от сладости которой щекочет в горле… Гюльсюм дописывает письмо в Лапландию.

По пунктам изложила желания. Не свои — общие.

«Ноэль Баба уже сделал мне подарок: подарил вас…

Так что буду просить для малышей из приюта… Лисёнок Озгюр попросил велосипед. Айла — ковер-самолет… Всех записала? Не забыть бы…» Зейнеп переводит письмо с турецкого на английский язык.

Осталось бабочке переписать переведенный текст своим почерком, вложить бумагу в конверт, надписать адрес Санты: Joulupukin kammari, 96930 Napapiiri, Rovaniemi, Finland. Нельзя переставать верить в чудо — чудо от реальности отделяет один шаг. Всего один…

23

…Пусть каждый вкладывает в «хорошо» свои представления о хорошей жизни…

Мы не стремимся к бесконечному карьерному росту. Не собираемся идти по головам ради записей в трудовой книжке. Отказываемся от окольных путей, подлых обгонов, грязных махинаций.

Мы не собираемся жить работой, чтобы носить обувь из крокодиловой кожи от Луи Вюиттона или ездить на габаритном «Хаммере». Ограничивать время личной жизни во имя материальных благ — это не для нас. Можно носить одежду популярной марки и быть счастливым в душе. Можно одеваться по высшему классу и быть несчастным. Можно жить хорошо и быть всецело удовлетворенным. У каждого свой выбор. Пусть каждый вкладывает в «хорошо» свои представления о хорошей жизни…

Живем легко — жизнью, не украшенной лейблами с громкими названиями. Для нас важно удобство, не марка. Можем купить на распродаже обычный вязаный свитер осеннего цвета, если к нему лежит душа. Это и есть самый важный момент при выборе вещи… У нас упрощенное отношение к работе: ее нужно выполнять профессионально, чтобы периодически двигаться по карьерной лестнице. Выполнил — получил. Без интриг, скандалов, подсиживаний. Настоящего профессионала не собьет с ног ни одна подлость. Ведь найдется такой же профессионал, который вовремя протянет руку помощи. И это не наивность — так и есть. Проверено на себе — за шесть лет работы в самой конкурентной сфере после политики, в журналистике…

Вдыхаем в наше пространство больше уюта. Степень уюта в доме не измеряется тем, в какой традиции исполнена ваша мебель — ар-деко или хай-тек. В окружающие вещи душу вдыхают люди. Прикосновениями. Душу можно вдохнуть даже в зажигалку за десять центов. «Роскошь должна быть, прежде всего, душевной», — говаривала мадам Шанель…

Обожаем покупать мелочи для кухни. Вчера после обеда в рыбном ресторанчике в Эминёню прошлись по магазинам: набрали кучу очень нужных, неочевидно нужных и совсем ненужных вещей. Разделочную доску из бамбука в форме дельфина, наборы салфеток с рисунком из разноцветных облаков, глупую машинку для нарезки лапши, кучу магнитов с головами героев сериала «Lost», две грелки кричаще-оранжевого цвета, забавные контейнеры для льда с формочками в виде фаллоса, подставку для половника из нержавеющей стали… Апофеозом шопинга стал эпизод, когда Зейнеп выбирала шкатулку с бархатной подушечкой внутри для хранения «первого выпавшего молочного зубика вашего малыша»: «Мишуня, как думаешь, лучше шкатулочку из металла или дерева? Не знаешь, в какой из них зуб лучше хранится?» — «Нет, солнце. Пока все зубы у меня с собою, точнее на мне, во мне… Тьфу… Слушай, может, мы сначала ребенка заведем, а потом подумаем о шкатулке для первого зуба?» Лицо любимой мгновенно грустнеет. Кладет «новинку сезона» обратно на полку, отходит в сторону. Почему так трудно отказывать женщинам? Беру шкатулку, кричу вслед Зейнеп, уже исчезнувшей в другом отделе: «Милая, я взял деревянную! По-моему, в ней зубику будет комфортнее…» Она выглядывает из-за полок с чистящими средствами, улыбается, посылает воздушный поцелуй… Я хочу дочку.

* * *

Размеренный снегопад сменился хлесткой метелью. Она разогнала предновогоднюю суету на улицах, нависла мертвенно-мрачными тучами над городом души, растормошила прежде аккуратно укрытую снегом землю. Стамбул опустел. Жители попрятались в своих домах, слушая прогнозы синоптиков. Слава Аллаху, в пятницу обещают ясное небо и значительное потепление. Плохой погоды век недолог…

Вот и мы затаились дома. Решили забыть обо всех делах, идеях, планах. Бывают дни, когда хочется просто валяться дома в теплой постели — без телевизора, радио, Интернета, телефона. Хочется думать в тишине, кутаться в толстое байковое одеяло, вытащенное по такому случаю из старинного дубового комода, попивать мятный чай с щепотью кардамона. Такие дни мы называем «просто так» — потому что они избавлены от распорядков, обязанностей…

Взглянув утром на разбушевавшуюся погоду, устраиваем очередной день из серии «просто так». Достаем из новогодних запасов жестяную банку с шоколадно-миндальными конфетами, открываем бутылку молодого итальянского вина, запрыгиваем в кровать. Накрываемся сразу несколькими пледами. Разных цветов. Так уютнее. Айдынлыг располагается в ногах, жалобно поглядывая на конфеты. Получив свою порцию сладостей, погружается в сон.

Я лежу на боку, смотрю на Зейнеп. Разглядываю ее родные черты. Прикасаюсь к щекам, порозовевшим от вина. Провожу пальцем по контуру чувственных губ. Мягкие, сухие, с матовым оттенком, всегда солоноватые от босфорского бриза. Моя рука проникает под ее ежевичную майку. Глажу спину по линии позвоночника. Выгибается кошкой, трется подбородком об мою щеку: «Не брейся вообще, хорошо?.. Возбуждает твоя щетина…» Я покусываю ее маленькое ушко. «Но борода старит…» Она мурлычет. «Наплевать… Ты мой… Для меня…» Зарывается под одеяло, задирает мою майку. Целует в пупок, щекочет его языком. Ее рука проникает под шорты. Я ничего не слышу, только удары сердца отражаются гулкими звуками в ушах. Это вино или страсть?..

К вечеру метель затихает. Все еще валяемся в кровати, раскидав пледы по сторонам. Жарко. «Я тебя так долго искал… И мне повезло, нашел…» Она лежит, подперев рукой голову. Отвечает хриплым после долгого молчания голосом. «Я боюсь тебя потерять… Нет-нет. Я не смогу тебя потерять, потому что никогда не отпущу от себя…» Айдынлыг поскуливает у двери. Напоминает о вечернем выгуле. Пора…

24

…Каждый продукт требует прикосновения рук, ведь через их теплоту еда обретает душевность.

Душевность — это и есть вкус…

Долму заворачивает не в резиновых перчатках — голыми руками достает из банки виноградные листья летнего засола, осторожно расправляет каждый из них, кладет в серединку пряно-мясной фарш, крутит конвертиком. Укладывает в кастрюлю, заливает говяжьим бульоном: «Ну и что? Пусть чернеют пальцы. Зато чувствую листочки. Их нежность, мягкость. Как можно заворачивать долму в перчатках, сынок? Испокон веков обходились без них…»

Мама стала бы лучшим поваром Востока, если бы не поступила в медицинский, по настоянию родителей… Называет кулинарию частью своей жизни. Умеет разговаривать с фруктами и овощами, с закрытыми глазами определит любую специю по запаху, обожает возиться с тестом, выращивает на кухонном подоконнике эстрагон, мечтает отыскать поваренную книгу жизни — с рецептами на любой случай. «В процессе готовки важно не фальшивить. Нельзя нарезать овощи в овощерезке, пропускать мясо через мясорубку. Только нарубать. В старину на Востоке так делали… Каждый продукт требует прикосновения рук, ведь через их теплоту еда обретает душевность. Душевность — это и есть вкус…»

Входит на кухню уверенной походкой. Предварительно затянув на талии пояс кремового фартука, покрыв бело-синим платком темные волосы, нанеся на губы алую помаду: «Кухня как сцена: вышел из-за кулис, сразу обо всем забыл…» От внутренних переживаний мама опять-таки исцеляется в стенах мутфака[268]. «Вот, к примеру, нарезаю лук для гарнира к плову и непроизвольно со слезами избавляюсь от грусти. Если хочется поднять настроение, то вдыхаю запах кардамона. Если сильно переживаю, то завариваю чай из стебельков дикой мяты. Люди недооценивают дары природы. Пьют таблетки во время мигрени, хотя от нее отлично помогает настойка из сушеного базилика с щепоткой корицы…» Дружит со специями. Раз в год ездит в отдаленные деревни, где скупает всевозможные приправы. «Говорят, три главных секрета французской кухни — это масло, масло и еще раз масло. А вот все секреты восточной кулинарии заключаются в специях. Кстати, они очень капризные. Куркума-обольстительница не любит рыбу, корицу-мечтательницу нежелательно смешивать с перцем в любом блюде, а вот фенхель-хитрец проявляет истинный аромат лишь в маринадах, супах…»

Мамина кладовка по мере приближения зимы пополняется припасами. Ежевичное, айвовое, гранатовое, виноградное, вишневое варенья. Маринованные алыча, капуста, терн, помидоры, баклажаны, стручковый перец. Сушеные инжир, чернослив, абрикос в полотняных мешках. Шербеты, дошабы, наршараб[269] в стеклянных бутылках с деревянными пробками. И еще многочисленные соусы, лечо, настойки. «Хорошая хозяйка вне зависимости от сезона или времени суток должна быть готова принять батальон гостей. Быстро состряпать холодные закуски, несколько видов горячего. Зейнеп тоже наловчится, с годами. Хотя к чему вам батальоны мисафиров[270]? Живите для себя. Это я убивалась, спешила, удивляла. Для чего? В жизни надо быть чуточку эгоистом…»

Мама умудрялась совмещать домашние дела с работой педиатра. Бегала по вызовам к больным, потом спешила домой, где с ее приходом расцветал уют. «Иногда вспоминаю… Вы маленькие, ваш отец вечно в разъездах, я одна… Слава Аллаху, рядом были бабушки… Помогли вас вырастить… Светлая им память… Правда, и я старалась справиться сама. Никого не беспокоить… Скорпионы-то энергичные, быт нас не сломит…»

Она часто звонит мне в Стамбул. В первую очередь интересуется, сыт ли я, уже после спрашивает о делах, Зейнеп, самочувствии. «За тебя я спокойна — в меня пошел. Стойкий, как скала, несмотря на чувствительность. И готовишь хорошо, моя школа… Я счастлива, что смогла передать тебе свой опыт. Осталось только пару уроков провести для Зейнеп: хочу, чтобы невестка научилась готовить шор гогал[271]. Как ты знаешь, тесто там не сложное. Главное начинка: тмина с анисом побольше, муку тоже добавить…» Она никогда не плачет, не жалуется. Однако в голосе чувствуется тоска. Скучает. «Мало теперь готовлю. Как правило, что-нибудь легкое. Стараюсь ограничивать себя в еде, перешла на овощные соки. У отца желчный пузырь шалит, на диете…» Я зову ее к себе, в город души. «Нет, сынок. Мое место здесь, в Баку — рядом с твоим отцом, твоим братом. Да и с кухней как расстанусь? Ведь в ее стенах живет вкус моей жизни…»

25

…Поражения — это тоже своего рода победы…

Бабочка взбивает подушку перед сном — любуется Лизой Симпсон с саксофоном в руках на желтой наволочке. Переводит взгляд на простыню, пододеяльник: на них тоже нарисованы члены знаменитого семейства из Спрингфилда. Я приглушаю свет в комнате, подхожу к ней. Сажусь рядом. Длинные волосы Гюльсюм пахнут клубничным шампунем. Кожа бархатистая, чуть бледная и кажется очень тонкой. «Сегодня был классный день. И ваш подарок… Теперь буду спать в окружении моих любимчиков… Спасибо, мишуня. Можно я тоже буду тебя так называть?» — «Конечно, можно… Завтра сходим еще за „симпсоновским“ рюкзаком. Продавщица из „Жирафа“ обещала принести его со склада…» Она ложится в постель, разложив длинные волосы веером по подушке. Поправляю одеяло, целую ее в носик. «Мишуня, а я не хочу рюкзак… У меня уже есть…» В глазах бабочки грусть. «Почему? У тебя ведь нет рюкзака с Симпсонами…» Молчит и не смотрит на меня. Теребит пальцами уголок одеяла. «Это слишком дорого…»

Накрываю рукой маленькую ладошку Гюльсюм: «О деньгах даже не думай, солнце. Тем более совсем и не дорого. Считай это одним из подарков к Новому году…» «Хорошо. Но как вырасту, устроюсь на работу, верну вам все до последнего куруша[272]». Я смущен. «Гюльсюм, откуда у тебя такие мысли? Смотри, обижусь… Мы же тебе не чужие…» Приподнимается, крепко обнимает меня: «А я ваша дочка?» Мое смущение растет. «Мы тебя безумно любим, это важнее всего». — «Я тоже вас люблю… Можете не покупать мне подарков… Ни рюкзаков, ни книжек… Только не бросайте меня, хорошо?» Сильнее прижимаю бабочку к себе: «Никогда не бросим. Никогда, слышишь? А сейчас спи, солнце. Завтра нам идти к врачу, пусть посмотрит твои глазки… Сладких снов!» — «И тебе, сладких-пресладких! И Зейнеп с Айдынлыг тоже…» У нее симпатичная голубая пижама с кроликами из облаков… Выхожу из салона[273], Айдынлыг не идет со мной — охраняет сон бабочки, развалившись на подстилке у камина…

* * *

Она — наша маленькая мисс Счастье. Ее красота не кукольно-шаблонная, прямолинейность очаровательна, упрямство категорично. Утверждает, что поражения — это тоже своего рода победы. Считает, что нет ничего невозможного в жизни. Надеется, что добро когда-нибудь окончательно добьет зло.

Не любит изысканные блюда, предпочитая «что-нибудь попроще». Не играет в куклы, любит общаться со взрослыми, интересуется землетрясениями, мечтает побеседовать с президентом Турции Гюлем. И не переносит конкурсы красоты: «Полненькие люди добрее…» Не слушает поп-музыку.

Не верит в жизнь на Марсе: «Там, наверное, кроме горького шоколада, ничего нет…»

Жизнь сделала ее самостоятельной. «Хочу быстрее начать работать. Заработать кучу денег, построить большущий дом на берегу моря, для детей из приютов. Целыми днями будут греться на солнышке, купаться с дельфинами, есть клубничные пирожные, персиковое мороженое. Сказки должны быть не только в книжках, я докажу…»

В школе Гюльсюм — негласный лидер. К ней прислушиваются, хулиганы обходят ее стороной, учителя по-взрослому уважают. Защищает слабых, колотит драчунов, легко находит общий язык с мальчишками. Впрочем, бабочка не любит пристального внимания к своей персоне. Поэтому и отказывается признавать лидерский статус…

Обожает своих плюшевых друзей. Засыпает в их компании, рассказывая кенгуру Фики, коале Сонай, пчелке Арылджым о прошедшем дне. «С ними не страшно по ночам, особенно в дождливые дни. Все вместе прячемся под одеялом от страшных теней. А по субботам я читаю им сказки, они любят „Кота в сапогах“ и „Мальчика с пальчика“. Смешные. Прямо как дети»… Офтальмолог выписывает Гюльсюм очки — зрение ослабло. «Ваша девочка слишком много читает. По возможности ограничьте чтение по вечерам, следите, чтобы не держала книгу перед носом. Очки обязательны. Пусть хотя бы два часа в день носит их. Думаю, через пару месяцев зрение восстановится. Не забывайте о витаминах…» Бабочка с легкостью соглашается носить очки. «Только два условия. Первое, не отнимайте у меня книг. Второе, не поите морковным соком. Я его терпеть не могу…»

Идем с Гюльсюм по коридору клиники. «Хорошо, думаю, мы придем к консенсусу…» Бабочка останавливается. Дергает за рукав куртки: «А что такое консе?.. Не могу выговорить…» — «Расскажу дома, солнце. А пока пошли выбирать оправу…» — «Но дома дашь мне прочитать что-нибудь об этом… как его… кон… консес?.. Ну, ты понял…» Безнадежно вздыхаю. «Понял, понял…»

26

…Замени слова поцелуями…

Шлейф хвойного аромата окутывает с ног до головы, наполняя предновогодним вдохновением. Оно оберегается десятками белых ангелочков с неба и пропитано воспоминаниями из детства, от которых щемит сердце. Еле-еле дотащили до дома живую елку, купленную в торговом центре Таксима. Установили в углу гостиной, недалеко от камина… Ковер под нашими ногами усыпан зелеными иголками, обрывками блестящей мишуры, клочками ваты, ставшей бутафорским снегом. Поверхности кресел, диванов, столов уставлены пыльными коробками с елочными игрушками. Шарики, сосульки, снеговички, шишки, фигурки животных. Этих героев новогодней сказки предстоит развесить по мохнатым веткам. К ним еще прилагаются лианы мишуры, гирлянд, серпантина, самодельные цепи из серебристой бумаги. Наша елка станет одной из самых красивых в заснеженном Стамбуле. Главное, нарядить ее со вкусом и как можно быстрее. Ведь еще нужно приготовить тесто для сахарного печенья, сбегать за продуктами, заскочить в офис компании по экспресс-доставке почты, чтобы разослать открытки, подарки многочисленным друзьям, родственникам. Предновогодняя суета приятна, но при этом чертовски изнуряет. Боишься не успеть…

Взглянув на часы, Зейнеп включает «The secret of Christmas» Эллы Фитцджеральд, и мы приступаем к священнодействию. Не слезая со стремянки, украшаю верхние ветви. Любимая периодически посматривает снизу, предлагая поменять место какой-либо игрушки или уменьшить количество мишуры. Айдынлыг радостно бегает по комнате, собирая с пола в общую коробку разбросанные кусочки ваты. Настоящая помощница. Скоро поедем за Гюльсюм. Она пожелала помочь в предстоящей готовке. Шинай тоже обещала присоединиться ближе к вечеру…

С нетерпением ждем миг загадывания желания при последнем, двенадцатом ударе часов. Момента, когда свершится настоящее волшебство, а подарки под елкой наконец-то будут распакованы. До Нового года остались считаные часы. Скоро стартует заветный отсчет. Девять, восемь, семь, шесть, пять… Сказка совсем близко.

* * *

Легко определяемся с новогодними подарками, без скитаний и беготни. Чем дольше выбираешь подарок, тем труднее сделать окончательный выбор. Нужно решать быстро, руководствуясь первой же подсказкой сердца. Увидел, понравилось, покупай. Намного важнее то, как преподнесен подарок. Искренне, с приятным волнением… Мы не дарим друг другу одеяла из гагачьего пуха, платиновые запонки в виде ежей, ботинки из страусовой кожи, титановые «Верту» с эксклюзивными рингтонами от композитора фильмов о Джеймс Бонде. Все гораздо проще. «Безумно дорогие подарки попахивают неискренностью». Согласен с великим Дали…

Для нас новогодний презент — символичное подношение. Статуэтка, книжка или симпатичный брелок. Зейнеп выбирает самые неординарные подарки. На прошлогодний день рождения подарила мне кружку с надписью: «Клятвенно обещаю каждое утро подавать вам в постель кофе в этой кружке. Навсегда ваша, Зейнеп Ч.». Теперь я всегда пью горячие напитки с улыбкой на лице…

А я терпеть не могу дарить подарки под прессом какого-либо календарного праздника — стараюсь радовать в дни, когда близкие меньше всего ждут приятного сюрприза. Например, в слякотную погоду. Зейнеп возвращается домой из университета, замерзшая, раздраженная. Стягивает грязные ботинки, сбрасывает мокрый плащ, убирает с лица прилипшие волосы. Подхожу к ней, протягиваю сухое полотенце, подогретое на камине. Следом кладу перед ней открытую шкатулочку с гранатовыми сережками. Это ее любимый камень…

Я принадлежу к тем людям, кто больше любит дарить подарки, чем получать. Когда мне что-то дарят, жутко смущаюсь, не знаю, как выразить нахлынувшие эмоции. Предательски краснею, глупо повторяя «Спасибо, спасибо…» или «Не стоило, ну зачем же…» Идиотская реакция, а поделать ничего с собой не могу. Впрочем, с Зейнеп такого не происходит — она преподносит презент с условием: «Замени слова поцелуями». Значительно приятнее…

Друзьям, близким стараюсь дарить то, с чем жаль расстаться самому. В основном это книги. К примеру, недавно преподнес Шинай «Летнюю книгу» Туве Янсон, «взрослый» сборник детской писательницы. Мой любимый. В нем вроде как не про муми-троллей, а про людей. Однако все персонажи — вылитые «мумики»… Мустафу, фаната «бондианы», мне удалось изумить собранием детективов Яна Флеминга. С трудом отыскал…

Еще важно не забывать об упаковке. Я занимаюсь этим лично, отказываясь от однотипных магазинных стилей. Пускаю в ход фантазию, подкрепленную идеями из журналов, Интернета. Симпатично смотрится, когда подарок упакован в несколько слоев прозрачной бумаги, пересыпанных старыми газетами, кусочками разноцветной кальки, лоскутами шелка. Не менее интересно выглядит презент в крафтовой бумаге, перевязанной обычной бечевкой… Не нужно бояться экспериментировать, главное — экспериментировать с душой…

27

…Прошлое не является к тем, кто живет настоящим…

Не подвожу итогов года. Даже мысленно. Подводить итоги — значит срезать нераспустившиеся бутоны цветов. Анализировать прожитый период без его переосмысления в будущем несколько преждевременно. Тогда события прожитого отрезка кажутся рядовыми явлениями, а не важными поворотами жизни. То, что когда-то казалось темным, спустя время может показаться светлым. И наоборот. Правда, озарение приходит не сразу. Снять повязку с глаз не всегда хватает смелости…

Продолжаю жить в настоящем, без оглядок в прошлое. Не расковыриваю корочки заживших ран. Не разматываю бобину киноленты пережитого. Не распечатываю фотографий с негативов прошлого на бумагу реальности. Прошлое отпущено, но не изгнано. Двери по-прежнему открыты. Однако прошлое не является к тем, кто живет настоящим. Факт… Неделю перед Новым годом плохо спится. Не из-за тяжелых дум. Обычная путаница мыслей. Я слишком нетерпеливый и впечатлительный. Думаю о событиях грядущих трехсот шестидесяти пяти дней. Ожидается много знаменательного, волнующего. Переполнен приятной тревогой. Смогу ли собрать все ниточки в один узел? Смогу ли осуществить задуманное? Смогу ли станцевать под музыку, доселе не звучавшую в зале моей души? Закрываю глаза. «Смогу. Уверен». Напишу за пять минут до боя курантов эсэмэску Всевышнему. Поздравлю с праздником и заодно попрошу побольше терпения…

Выкуриваю пятую сигарету, рассматриваю потолок. В облаке сигаретного дыма возникают картинки из будущего. Не вглядываюсь в них. Встаю с кровати. Открываю окно. Врывается морской воздух, наваждение рассеивается. Я не хочу заглядывать в будущее, не собираюсь избегать грядущих ошибок. Мы не в силах изменить судьбу. Но это не значит, что нужно опускать руки, плывя по течению. Нам дана возможность немного подкорректировать ход судьбы, и эту возможность надо обязательно использовать…

На часах 3:48. Вдруг захотелось мятного чая с сахарным печеньем. Благо оно готово. Думаю, Зейнеп не заметит исчезновения пары штучек. Да и, в конце концов, имею я право на внеурочный гонорар за разукрашивание новогодней выпечки?.. Электрические гирлянды горят круглосуточно, освещают елку радужными цветами. Ощущение приближающегося праздника усиливается…

* * *

Последний день уходящего года начинается с «Зимнего поцелуя». Легкий коктейль в постель. Бокал с тоненькой засахаренной кромкой, покрытой душистыми листиками мяты. Смесь гранатового, вишневого соков с игристым вином Просекко — отлично расслабляет после напряжения минувших дней. Итальянская идея радости. Очевидно — Джейми Оливер[274], любимчик Зейнеп, плохого не посоветует…

31 декабря — время пожинать плоды. Квартира украшена, стол установлен в центре гостиной, запаслись поленьями для камина, вкусности в холодильнике, подарки упакованы, открытки разосланы, друзья приглашены. Настал момент с головой нырнуть в океан праздника, отдаться ходу утекающего времени. Распахнуть окна, расписанные ажурными узорами мороза, пригласить рождественских фей на новогодний пунш с медово-имбирным сиропом. Его мы подадим к апельсинам в карамельном соусе… 31 декабря — день, расписанный по минутам. Предварительно нужно хорошенько выспаться, на ногах мы ближе к часу дня. Грядут бессонные ночи празднований, следует набраться сил… В главный день года, в первую очередь, навещаем родителей любимой, наших родственников. Дарим подарки, делимся новогодним теплом, не забывая попробовать яства и у них. Молча оцениваем, сравниваем, запоминаем. Громко расхваливаем, восхищаемся. На Востоке трудно встретить человека, обделенного кулинарным даром…

Обзваниваем друзей из других стран в дневное время. Пока в состоянии говорить спокойно, да и телефонные линии еще не перегружены. Минуты близости, родные голоса, импровизированные разговоры, смех вместо слов, одновременное осознание счастья, бесконечные «поздравляем-целуем-любим», и слезы сожаления, что они не рядом. Ничего, повод для очередного сбора не за горами.

Наша свадьба… Ближе к вечеру занимаемся столом: сервировка в золотой гамме. Кремовая шелковая скатерть, тарелки с золотистой каймой, высокие бокалы с позолотой, салфетки в кольцах из желтого стекла. В центре стола — квадратная плетеная корзина с широкими свечами, обложенными маленькими сосновыми шишками. Создаем уютную обстановку. Не забываем украсить спинки светло-коричневых стульев еловыми ветками, подвязав их солнечными бантами. Все готово. Пора прогуляться по сверкающим улицам Стамбула вместе с Айдынлыг…

Непременно посещаем традиционное празднование Нового года на центральной площади Таксим. Тысячи радостных лиц, заразительная эйфория, музыка, которая никогда не выходит из моды, вечернее небо во вспышках фейерверка. Правда, на Таксиме мы долго не задерживаемся: к девяти вечера придут гости, а еще Гюльсюм нужно забрать из приюта. Впереди у нас целая ночь. Чудеса начинаются…

28

…В любви не замечаю смену сезонов. Кусочек вселенского времени отделяется от бескрайности и становится нашим временем.

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 31 Декабря 2008 12:34:51

Тема: Happy New Year

«…Пережито много грусти, одиночества, много слез выплакано. Я знаю, что такое засыпать одному в холодной постели. Я знаю, что такое возвращаться в пустой дом, где тебя встречают безмолвные стены. Я знаю, что такое по утрам заглядывать в холодильник, где, кроме заплесневевшего сыра, ничего нет… Случалось, терял веру. Бывало, поглощало отчаяние. До тебя просто жил — заурядными днями, наполненными прожигающим желудок спиртным, пустотой в глазах, отношениями без чувств, равнодушным, пропитывающим все запахом сигарет. Дни, в точности похожие друг на друга. За это я их больше всего ненавидел. Незаметное время потока жизни…

Хотел начать это письмо иначе — не получилось. В последние дни года сравниваешь прошлое с настоящим, плохое с хорошим. Счастье познается в сравнении. Вот и я сравниваю дни, прожитые с тобой, и те, что без тебя. Не узнаю себя тогдашнего. Мне кажется, я всегда был таким, как сейчас. Счастливым. Правильно говорят, люди быстро привыкают к хорошему. Привык к счастью, не разучившись дорожить им… Признаюсь, где-то в подводных течениях подсознания я верил в твое появление. Верил, что появится человек, которого буду целовать в ладони. Верил, что появится человек, которому отдам ключи от своей души. Верил, что появится человек, с которым буду говорить о том, о чем ни с кем больше не говорится. Ты появилась тогда, когда я пытался прижиться в новой жизни в новом городе. Я смог. Мы смогли. С обретением тебя разучился говорить „я“. Теперь везде говорю, пишу „мы“. В моем „мы“ два имени. Твое и мое…

Мне нравится встречать тебя с улицы румяно-замерзшую и целовать в холодный нос. Мне нравится перебирать твои волосы, предвкушая скольжение руки по позвоночнику, поцелуи в ложбинку между грудей. Обожаю наши разговоры без слов с красноречивым обменом взглядами. У нас любовь с легким безумием, с грубыми нарушениями дурацких правил. Нам так нравится… Ты нашла меня? Я нашел тебя? Какая разница. Главное — нашли друг друга. Помню тот день в супермаркете, когда наши руки встретились на пучке салата. Обычный овощ стал талисманом любви. „Так странно и мило“. Помнишь, эти слова из „Ноттинг Хилла“? О нашей встрече можно сказать то же. А еще помнишь эпизод из „Ноттинга“, в котором Хью Грант задумчиво бредет по улице, а в это время, пока он идет, меняются времена года? Мне это очень знакомо. В любви не замечаю смены сезонов. Кусочек вселенского времени отделяется от бескрайности и становится нашим временем. В нем долгие ночи, сладкие поцелуи, молчания вдвоем, передвижения босиком по дубовому полу, условные границы, аромат карамельного чая, испытания разлукой… Второй Новый год с тобою. Ты подарила мне согревающий уют, самого себя, веру в лучшее. Не отпущу твою руку. Надеюсь, ты не отпустишь мою. Не зря же наше знакомство началось со слияния рук… Дыши со мною. Люблю. Очень. С Новым годом…

Твой мишуня».

29

…Мысленно сменить зиму на весну и влюбиться…

Новогодний гастрономический разврат сопровождается мыслями о запланированных разгрузочных днях. Деликатесы в холодильнике не заканчиваются, желудок работает в усиленном режиме, таблетки, улучшающие процесс пищеварения, востребованы как никогда, поток гостей со съедобными подарками продолжается. Отказаться сложно, легче — согласиться. Тем более когда все так аппетитно выглядит, потрясающе пахнет, безумно вкусно. Уплетаешь высококалорийные блюда, забыв о последствиях. Ведь это праздник, хочется себя побаловать. Хочется наплевать на диеты, забыть о вреде жирного, не думать о шлаках, не замечать тугоплавкий жирок там, где не нужно. В праздник не думаешь о том, что между приемами еды должно пройти как минимум часа полтора, а двигаться во время трапезы лучше от растительной пищи к белковой. Утруждая желудки, услаждаем души. Новогодняя аксиома…

Доедалки — одна из наших новогодних традиций. На следующий день после основного празднества салаты, мясо, закуски приобретают насыщенный вкус. «Оливье» становится еще вкуснее, индейка покрывается пряно-жирным желе, шоколадный бисквит до совершенства пропитывается вишневым кремом. Мы наслаждаемся доедалками не вдвоем: собираем близких, распределяем оставшееся, делимся впечатлениями о прошедшей новогодней ночи, раскуриваем яблочный кальян. Несмотря на легкую помятость, январские посиделки выдаются намного веселее декабрьских. В первые дни первого месяца года туман сомнений рассеивается, грядущие цели обретают четкие контуры. В начале января так же легко мечтается, как весной. Мечты кажутся близкими, досягаемыми. Вот протяни руку, притронься к ним, пощупай долгожданное облако задумок. Все осуществимо…

На десерт непременно разрезаем дыню. Благо она продается в стамбульских супермаркетах — турецкие фермеры сохраняют лучшие сорта до середины марта. Лакомимся солнечным чудом в зимнюю стужу, увеличиваем в организме количество серотонина, естественного «гормона счастья». Его особенно много в дыне, шоколаде и… в чувстве влюбленности. По-моему, последний «продукт» оказывает наилучшее действие. Правда, его не так легко получить, как шоколад или дыню. Но это стоит того, чтобы сильно захотеть, мысленно сменить зиму на весну и влюбиться…

* * *

Постпраздничное затишье наводит порядок в мыслях, освобождает чувства, вдохновляет ощущением свободы. Будто жизнь начинается с белого листа. Будто появляется возможность сбросить счетчики. От блаженной тишины вокруг закладывает уши. Здания спят, пробок нет, магазины опустели, людей на улицах мало, в вагонах метро полно свободных мест… В первые дни января мегаполис успокаивается после декабрьского хаоса. Наступает момент глубокого выдоха: теперь можно никуда не спешить, выбросить будильник к черту, забыть о физиономиях коллег по работе, стереть из памяти имя шефа. Дозволено непозволительное, но с пометкой «временно»… Новогодние каникулы — идеальное время для того, чтобы вдоволь полениться. Забываем о планах, заботах, обязанностях. Стопроцентное ничегонеделанье. Неспешно прогуливаемся по городу души, вдыхаем морозно-морской воздух, пьем капучино на Истикляле, играем с Айдынлыг в догонялки. По вечерам встречаемся с друзьями или валяемся на диване, пересматривая любимые фильмы: «Отпуск по обмену», «Реальная любовь», «Привет семье», «Интуиция». Не читаем газет, не слушаем новости, не включаем компьютер. Эгоистично наслаждаемся друг другом. Обогащаем внутренние ресурсы перед грядущими изнурительными буднями…

Завидуем жителям других стран, где новогодние каникулы длятся больше недели. В Турции максимум — три дня. Каникул всегда мало. Пусть у таких дней будет в сутках по сорок восемь часов… В мире любви постоянно ощущаешь нехватку времени. Хочется, чтобы стрелки часов замерли, волшебные события разворачивались в замедленном режиме, объятия длились дольше разлук. В любви хочется изменить настоящее, перестроить его в пользу влюбленных. Сократить расстояния, соединить разлученных обстоятельствами, свести вновь разведенных недоразумениями, подарить по половинке всем одиноким. Возможно ли это?..

Часть IV

Время вне любви

Ведь за пределами любви — что можно отыскать?

Там только глупость или желчь, там пусто и темно.

(Строки из газели Низами Гянджеви. Перевод Н. Хатунцева)

1

…Отпустить прошлое — значит суметь сказать вслух «все прошло»…

Сильный человек в настоящем — слабый человек в прошлом. Таков и я. Сильными не рождаются, мы приходим в мир слабыми, все без исключения. Крепчаем по мере взросления. Сильные люди редко признают в себе наличие силы. Им легче назваться слабыми, хотя бы про себя. Оправдать тем самым пороки — минутные слабости, на которые имеет право каждый. Если идем дальше, значит, в нас есть сила. Если стоим на месте, значит, нашли в себе силы устоять на ногах. Если упали и плачем, значит, набираемся сил, выплакивая слезы боли.

Быть слабым — значит оглянуться назад. Не важно, в каком положении, стоячем или сидячем. Нужно смотреть вперед. Туман не может заслонить света. Солнечные контуры теряют четкость очертания, но свет все равно пробивается сквозь густую пелену…

На пути к мечте не раз разочаровывался в своей силе. Отчаяние толкало на поступки, за которые впоследствии становилось стыдно. Отчаяние толкало на глупые безумства, о которых сейчас стараюсь не вспоминать. Горсть таблеток, разъедающая сухой желудок. Побег туда, где тьма поглощает свет. Поиск души, затерявшейся среди обид, боли, вопросов без ответов. Думал, что в отчаянии я разыщу себя. Заблуждался… Изменить пережитое невозможно, лучше принять его со словами: «Это было…» Отпустить прошлое — значит суметь сказать вслух «все прошло».

Именно эти слова я произнес в одно январское утро. В тот день небо крошило облака миллионами мелких снежинок, воздух наполнялся мятной свежестью, город оживал после трехдневного ливня. Снег принес ясность. Просветление. Былые проступки пронеслись перед моим мысленным взором. Стыдливо-горящие щеки. Замерзшие руки в карманах коричневой куртки. Губы, замерзающие даже под колючим шарфом. Не ждал прощения — сам простил себя. Взглянул в витрину — у отражения из глаз лились два ручейка слез. Слезы надежды. Слезы желания жить. И я решил — не начать все заново, а жить дальше. Продолжать жить. Я всего лишь двинулся дальше. Из прошлого в настоящее, из настоящего в будущее…

На следующий день уехал в Стамбул. В город контрастов, где легко стать несчастным и еще легче — счастливым. В город души, где солнце засыпает под колыбельную Босфора и просыпается за минаретами мечетей под звуки азана. Здесь получил силу. Здесь ежегодно праздную свой День возрождения. День возвращения к жизни. Получилось перевернуть страницу. Принять себя таким, какой есть. Сохранив умение грустить, полюбив душу, на которой до сих пор заметны рубцы прошлого… Сегодня мой День возрождения. Сегодня небо над Стамбулом так же крошит облака миллионами мохнатых снежинок. Лучшее — впереди. Надо верить…

* * *

…Опасаюсь февраля — болезненного перехода от пугающей зимы к окрыляющей весне. Стена сумбурных настроений между двумя временами года. «Кто преодолеет сумасшедший февраль, будет награжден волшебством весны» — восточная поговорка. Посленовогоднее настроение делает январь мимолетным. Дни незаметно сменяются неделями.

Стрелки часов стремительно приближаются к началу отсчета второго месяца нового года. Однажды открываешь глаза, смотришь на календарь. Листок с уже вчерашней датой. «31 января». Встаешь с кровати и уничтожаешь последнее напоминание о январе. Все, двери перед февралем открыты — теперь надо быть осторожнее. Следует запастись силами, чтобы сохранить послепраздничное тепло. Оно понадобится. 29 дней: суматошных, переменчивых, с частыми проявлениями зимней агрессии, с редкими вспышками подступающей весны…

Февраль для меня — испытание. Если выдержу, буду вознагражден первым поцелуем весны. Дождаться бы марта. Моего месяца: в двенадцатый день марта моя душа обрела оболочку… Знаю, февраль вдохнет в мою, точнее, в наши души грусть — впереди разлука. Снова. Трудно делать вид, что ничего особенного в ближайшее время не ожидается. Мне страшно. Страшно от очередного расставания, от слез на любимых щеках, от предстоящего «прощай» — самого ненавистного слова на свете. Хочу зарыться в снег, переждать февраль в белоснежном царстве. Заморозить сердце, чтобы перестало чувствовать. На время. Оттаю потом, с приходом весны. Весной даже страшное кажется пустяковым. Весной слезы высушивает в цветочно-завораживающий воздух. Весной расцветают сердца…

Но мне нужно возвращаться туда, куда зовут обстоятельства. Туда, где я зарабатываю деньги на достойную жизнь в городе души. Где должен находиться на основании глупых бумажек — документов. Где родилась моя оболочка, но где задыхается душа. Но здесь меня ждут Они: Зейнеп, Гюльсюм, Айдынлыг, Босфор… Ради них должен бороться.

Значит, опять будут электронные письма, килобайты отчаяния. Слезы вместо слов в телефонных разговорах. Боль одного сердца на двоих — опять…

Выстоим ли мы снова? Пока не хочу об этом думать. Пусть сказка продолжается… Я покину Стамбул с одной надеждой, на скорейшее возвращение.

Уже навсегда. Сёз[275].

2

…За штормом — штиль, за штилем — шторм.

Законы природы распространяются и на человеческие отношения…

Боль растекается по телу. Невидимая рука безжалостно скручивает желудок. Слез нет — глаза обожжены бессилием. Отчетливо видишь окружающий мир и ничего не понимаешь. Вроде бы знакомые предметы, люди, обстановка, но все кажется чужим. Протягиваешь руку к хрустальному купидону на тумбочке — и тот моментально разлетается на мелкие осколки, странно застывающие в воздухе…

Сырая скамейка в парке. Один. Вдалеке ото всех. Сигарета за сигаретой, вдох за выдохом, мысль за мыслью. Стайка голодных ворон рядом жалобно каркает; что-то выклевывают в снегу. «А мне нечем вас угостить…» Одна из ворон поворачивается на мой голос. Вертит головой. Наверное, что-то отвечает, но я не слышу ее. Как я могу кого-то услышать, если сейчас не слышу даже своего сердца?.. Мысленно складываю буквы в слова. Это занимает больше часа. И все равно получаются глупые, надуманные высокопарности. Исправляю, дополняю, в итоге сдаюсь. Как ей сказать, что мне пора уезжать? Не успели мы оправиться после недавней разлуки, не успели залечить свежие раны, не успели напиться друг другом… Задаюсь самым знаменитым из существующих вопросов: «Что будет дальше?» Нет ответа. Нужно сказать все как есть. Не мучить себя. Не мучить ее. Куплю билет с конкретной датой возвращения…

Поворачиваю назад. Иду медленными шагами. На ходу разматываю шарф с горла. Снимаю шапку, расстегиваю молнию куртки. Чувствую морозное дыхание Босфора. Игнорирую подъехавший к остановке автобус — иду пешком, в сторону центра. Подставляю лицо колючему ветру. Заглушаю боль болью. Когда болит, нельзя поддаваться… Зейнеп звонит, когда я пью кофе с кюнефе[276] в маленькой кафешке Султанахмета. Резко спрашивает: «Мишуня, что происходит? Я знаю, что-то случилось…» Я ухожу от ответа: «Уже вышла из университета?» — «…Сегодня вечером поговорим. Не задерживайся… и… я… Ладно, созвонимся». — «Нет уж, договори…» — «…Я тебя люблю. Что бы ни случилось… Не забывай. Пока». — «Не забуду… Пока». Можно за доли секунды сказать многое, если слова продиктованы любовью…

…Нас штормило — мы знакомы со свойствами бури. Однако и штиль надолго не задерживается в наших отношениях. В самый сладостный час легкости шторм может нагрянуть неожиданно. Ворваться в солнечную идиллию, перевернуть все вверх дном. Наверное, над нами не будет вечного ясного неба. За штормом — штиль, за штилем — шторм. Законы природы распространяются и на человеческие отношения? Отчего погода в доме не может быть постоянно безоблачной?

Больше не будет продолжительных расставаний. Это мое первое обещание себе в новом году. Устал. В этот раз покидаю Стамбул с целью вернуться уже навсегда. Больше не будет обратных билетов. Больше не будет предотъездных отчаяний. Больше не будет страданий, исчисляемых в часах, днях, неделях, месяцах разлук. Частые разлуки покрывают трещинами отношения. Съезжу в Баку, окончательно завершу там дела, уложу формальности и вернусь сюда, к очагу счастья…

С каждым годом все тяжелее покидать город души. Вырывать из земли прижившиеся корни. Расставаться, хоть и на время, с мечтой: уж слишком дорого она мне досталась. Не было тарелочки с голубой каемочкой, голливудской улыбки фортуны, щедрых даров Судьбы. Приходилось отвоевывать каждую крупицу будущего, биться до последнего. Прижигать кровоточащие раны раскаленным ножом стойкости. Это не героизм, которым гордятся на публике. Это победа над собой. Мы можем доказать самим себе, что мечты — это реальность, настоящее…

Вдали от любимой я превращаюсь в нытика. Тоска извергается. Не умею скучать тихо, плача под одеялом или выкуривая сигарету у окна. Я энергично ищу половинку в запутанном пространстве часовых поясов, бесконечных километров. Не могу без нее. Она — единственная. Она одна умеет переворачивать омлет в воздухе и так же ловко управляется с моим сердцем. Она научила меня любить сейчас, сегодня. У нас одно сердце на двоих. Разлуки, прощания, тоска ему противопоказаны. Эй, судьба, слышишь, подбери нам испытания полегче! Договорились?..

3

…Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка…

Избегаю воспоминаний во время разлуки: они не одухотворяют, наоборот. Каждая мысленная вспышка сжимает сердце, останавливает дыхание, затуманивает взгляд. Не хочется вспоминать. Хочется бросить все, бежать сломя голову навстречу той, кто воспоминания превращает в реальность. Приятно вспоминать вместе: вне вынужденных расставаний и невысказанных чувств. В разлуке я не вспоминаю, только считаю минуты. А те, как назло, тянутся утомительно монотонно…

Что в разлуке пугает, так это вероятность потери. Не знаешь, кого или чего именно, — но есть страх, что это неизвестное может быть связано с любовью, раскинувшейся между двумя городами. Пусть лучше потеря будет материальной: кожаные перчатки, серебряный перстень или раритетная пластинка Айтен Алпман. Такую утрату пережить легче. Что может быть болезненнее потери чувства?.. В разлуке боишься, что у кого-то из двоих иссякнут силы. Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка. С каждой разлукой слои оболочки раскалываются, медленно обнажая «сердцевину». А ее сломать ничего не стоит…

В разлуке главное — настрой. Мысли в настоящем, без перелистывания прошлого — каким бы сказочным оно ни было. Остается думать о лучшем: что сил хватит обоим, что вера вечна, что любовь побеждает отчаяние. В любви мысли особенно материальны. Поэтому надо заменять грустные мысли радостными. Выбираться из темного болота… В разлуке нужно быть отважными. Отвага, позитивный настрой, любовь — три залога победы над отчаянием.

…Зейнеп помогает сохранить веру керамический ангелочек в позолоте — мой подарок на прошлогодний День святого Валентина. «Помнишь твою надпись на оборотной стороне ангелочка? „Melekler kadar g zel Zeynepe. E.“[277] Я перечитываю эти слова по нескольку раз в день, они стали моей молитвой. О преодолении разлуки…» Неужели молитва не спасет нас в последний раз?..

* * *

Она готовит тыкву, когда злится. Покупает в «Мигросе» среднюю шаровидную тыквину, разрезает на четыре части, очищает от семечек, кожуры. Заливает водой. Посыпает сахаром, тушит на маленьком огне. Измельчает грецкие орехи, взбивает сливки, ошпаривает кипятком горсть изюма. Тщательно смешивает три ингредиента — соус готов. Тем временем вынимает уваренные кусочки, раскладывает их по пиалам и разминает мякоть вилкой. Добавляет соус, посыпает для украшения ниточками шафрана…

Кабак татлысы[278] здорово помогает во время депрессий. «Съем пару пиал и чувствую, как боль притупляется. Будто внутри распускается нежный цветок. И лепестки у него такие яркие, оптимистичные. Оранжевое чудо — мое спасение…» Зейнеп всегда отказывается от кофе, если злится, — пьет зеленый чай с листьями ежевики. Сама сушит их в летний сезон, собирает в бумажные пакеты. «Женщины нашего рода постоянно пили чай из ежевичных лепестков. Это омолаживает кожу, помогает при диабете, усмиряет тоску. Правда, такой чай в Турции разрешали пить только девочкам старше двенадцати лет».

Еще она читает Лорку, когда злится, — у великого испанца самая светлая печаль на свете. Тихо, почти неслышно цитирует строчки из «Песни уходящего дня», когда я заговариваю об отъезде: «Сколько труда мне стоит, день, отпустить тебя! Уйдешь ты, полный мною, придешь, меня не зная. Сколько труда мне стоит в груди твоей оставить возможные блаженства мгновений невозможных». Прячет глаза, когда злится. Отворачивает лицо, дуется, как обиженный малыш. «Мишуня, пойми, я устала. Больше нет сил. Эти бесконечные отъезды, уже третий год… Я устала быть сильной, понимающей, устала ждать, рыдать, считать дни. Только недавно приехал и опять улетаешь… Я тебе не запрещаю уезжать, мы взрослые люди… Но знай, что я… я… устала». Не плачет. Нервно грызет ноготь большого пальца. Курит. «В университете будет выставка моих фотографий… Я бы хотела, чтобы в этот день был со мной… А тебя даже не будет в Стамбуле… Ладно, я возьму Гюльсюм, родителей». Я спрашиваю, когда открывается экспозиция. «Да какая разница?! Какое имеет значение число?! Ты мне нужен всегда, а не в определенные дни. Хочешь, называй меня эгоисткой, занудой… Как я устала…»

Снег за окном прекратился. Приближается февраль.

4

…Сигарета — лучшее болеутоляющее.

Вместе с дымом выдыхаешь грусть…

У моей грусти голос Нины Симон. Сейчас я тоже хотел бы «хоть немного сахара в моей кружке, хоть немного сладости в моей душе». Привык к грусти — через нее постигаю радость. Для кого-то странно, для меня привычно. Не могу быть всегда жизнерадостным. С годами начинаю принимать грусть как данность. Если она поселяется в душе, я не пытаюсь изжить ее позитивным кино, светлыми книжками, заряжающей музыкой. Любое состояние нужно принять, пережить. Да и похандрить порою полезно… Начало чего-то нового может пугать: всегда есть страх первого шага. Точнее, страх того, что за ним последует. Сотни вопросов, сомнений, подозрений…

Гюльсюм дополнила наше счастье чудодейственными ощущениями. Поистине окрыляющими. Намереваемся ближе к лету удочерить ее — подарить бабочке частичку нас самих. Это очень серьезный поступок. Под нерушимой плитой уверенности пробиваются сорняки сомнений, особенно у меня как у главы будущей семьи. Смогу ли я вырастить ребенка? Нужно время, чтобы убедиться в беспочвенности этих тревог. У нас получится…

Грусть загоняет в пещеру одиночества. Остаюсь наедине со своей тенью. Нужно время, чтобы навести порядок в мыслях. По вечерам я хожу в маленькую пивную недалеко от дома — курю, думаю, слушаю Нину Симон. «Black is the color of my true» или «Wild is the wind», душевные баллады о победах и поражениях в жизни. От томного, хрипловатого голоса Симон мой постоянный внутренний диалог сменяется тишиной. Слушаю Нину, медленно прощаясь с грустью. Грусть уходит, когда понимает, что ее причина найдена. «Это мой новый рассвет. Новая жизнь, новое начало…» Да, Нина, так оно и есть…

* * *

…Боюсь задохнуться в грусти. Порой ее так много, что я теряю контроль над собой. В голове шум, в глазах темнеет, кровь закипает. Сигарета — лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть… Сильные люди — те, кто распахивает дверь перед грустью со словами «добро пожаловать». Ведь и радость, и грусть — частые гостьи повседневности, ни одну из них нельзя обделять вниманием…

С утра гулял по набережной, а потом зашел в маленькую кафешку, в обеденное время. В накуренном помещении в спешке перекусывают десятки клерков. Почему-то днем грусть хочется переживать в окружении людей; вот ночью наоборот — ищешь укромное место… Заказываю гранатовый чай, кусок орехового пирога в шоколадной глазури. Прошу услужливого официанта принести еще пачку «Кента», которая обходится мне втридорога. Вытаскиваю ноутбук из сумки, подключаюсь к Интернету: забронирую авиабилет в Баку на следующую неделю и напишу письмо Зейнеп. Конечно, я бы мог ей позвонить. Но пишу письмо. Несколько строк — и в них все бесконечное разнообразие моих чувств.

Люблю свою женщину. Мне нужно время, чтобы отпустить то, что отпустить так невыносимо трудно: страх потери, страх неизвестности. Эй, расслабься! Страх в начале нового — нормальное явление, так и должно быть. Я успокаиваю сам себя. Впрочем, самоуспокоение — не признание поражения. Это больше похоже на передышку перед следующим сражением… Письмо отправлено.

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin cetin.zeynepli@gmail.com

Дата: 17 Января 2008 13:44:55

Тема:…

«Гуляю по берегу. На мокром темно-коричневом песке черчу твое имя. Вкладываю душу в каждую из шести букв. Становится легче. Мысли о тебе дарят мне надежду, что очень скоро я обниму тебя снова… Это не кризис отношений. Это проделки зимы… Нуждаюсь в тебе. Целую».

5

…Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье…

Я боюсь звонков ранним утром. Боюсь растерять в предрассветном лесу частички моего счастья. Боюсь потерять контроль над ситуацией. Боюсь повторения вчерашнего дня. Тревожная трель мобильного заставила меня подпрыгнуть в кровати. На часах 05:34. Хватаю «Нокию», нажимаю зеленую кнопку. Сонное «эфендим»[279]. Это Нусрет: «Гюльсюм сильно болеет…» Дальнейшие свои действия помню как в тумане. Вроде бы позвонил Зейнеп, как-то оделся, выбежал из дому. Несся с одной мыслью: не потерять малышку!

…Не могу сохранять спокойствие. Не могу держать себя в руках. Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье. Я не позволю Судьбе так жестоко его отнять… Смотрю на некогда порхающую бабочку — она тает на глазах. Целую Гюльсюм во вспотевший лобик, пытаюсь уловить весенний запах кожи. Он исчез. Сейчас бабочка пахнет лекарствами. Надсадно кашляет, выдыхая остатки чудесного аромата. На ее бледных щеках соль моих слез… Зейнеп еще не подъехала. Бригада частной клиники будет через пять минут. Хорошо хоть пробок нет… Над головой белый потолок приюта, а мне так нужно увидеть небо. Я посмотрю в глаза Аллаху и спрошу: «За что?»…

…Внутри происходит непонятное. Я чувствую, как душа отделилась от тела. Если с Гюльсюм что-то случится, я навсегда лишусь души. Умру. Если не физически, то как-то по-другому, еще страшнее. С трудом поспеваю за носилками. Мы уже в клинике. Врачи везут мою бабочку, и я не знаю куда. По дороге у нее начались судороги. Высокую температуру с трудом сбили. На ней кислородная маска. Глазки закрыты. Сухощавая медсестра удерживает меня за плечи: «Вам дальше нельзя. Подождите здесь…» Хочу сказать ей, что у них в руках моя душа. Но сил больше нет. Не чувствую ног. Они ватные, неуправляемые. Меня усаживают на холодную банкетку в коридоре. Гюльсюм, я здесь!

…Закрываю глаза. Мне нужно попасть в сказочный мир моей девочки. Скорее всего она там. В домике с карамельными стенами. Мне нужно попасть туда, взять ее за руку и вернуть в настоящее. Не получается. Ледяная стена преграждает мне путь. Я пытаюсь сломать ее, колочу изо всех сил, разбиваю кулаки, но результата нет… В моих руках недочитанная книга Гюльсюм. «Приключения Эмиля из Леннеберги». Она лежала под подушкой бабочки в приюте. Гюльсюм, как и я, любит читать по ночам, под одеялом, с маленьким фонариком. Я захватил книжку, когда уезжали в больницу — малышка, наверное, захочет дочитать историю о вихрастом мальчугане. Скоро. Сейчас мои надежды поселились в этой небольшой книжке. Солнце, ты дочитаешь ее обязательно, слышишь?..

…Зейнеп сидит рядом, я слышу дыхание любимой. Ее голова на моем плече. К лицу прикасаются странные горячие сквозняки, разгуливающие по клинике в безветренную погоду. Вспоминаю молитвы, строки из Корана. Аллах должен услышать меня. Нас. Обычно он со мной, но сейчас, когда я нуждаюсь в нем как никогда, кажется, находится вне зоны досягаемости. Может, отчаяние ослепило, оглушило меня? Часто звонит Нусрет — отвечает Зейнеп. Говорит на непонятном языке.

Не похож на турецкий. Я перестал различать звуки… Зейнеп обнимает меня: «Мишуня, все будет хорошо. Она поправится. Ты мне веришь?» Молчу.

«Ты мне не веришь?» С трудом отвечаю. «Верю».

Рука в руке…

Мы в кабинете врача. «У девочки сложная форма пневмонии. К счастью, вы вовремя обратились к нам, теперь опасность миновала. Иншаллах, через пару недель малышка поправится. Пока побудет у нас…» Мои глаза открываются. Ледяная стена рушится, внутренняя тревога сменяется нечеловеческой усталостью. Аллах услышал меня…

Мы направляемся в палату Гюльсюм: она спокойно спит. Целую ее в макушку — ее кожа снова пахнет весной! На тумбочке оставляю книгу Линдгрен… Зейнеп плачет, прижимаясь ко мне. «Я же тебе говорила, нужно верить…» — «Вы и есть моя вера, любимая»…

6

…Неужели Бегбедер оказался прав?

Неужели любовь живет три года?..

Быть пьяным днем приятнее, чем вечером. Адреналин щекочет кровь, возникают будоражащие ощущения, будто исподтишка совершаешь что-то неположенное. Это похоже на земную свободу без желания воспарить в небо: не сносит крышу, всего лишь уменьшается напряжение в теле. Замерзшие внутренности согреваются, расслабляются…

Узкий стакан опустошен. Подзываю официанта. Прошу принести еще «львиного молока» и обновить блюдо с мезе[280]. Я впервые пью ракы днем. Не дождался вечера — голова раскалывалась от переизбытка мыслей. Порою нужно снимать напряжение примитивными способами. Выпить в одиночестве. Заставить себя расслабиться. Ракы под силу развеять самые тяжелые думы. Терпеть не могу, когда этот турецкий напиток банально называют анисовой водкой. Ракы — это нечто большее. Восточная философия с греческими корнями. «Этот божественный эликсир может превратить любого пьющего в поэта», — говаривал «отец нации» Ататюрк…

Разбавляю ракы водой — белеет, мутнеет, мягчает. Видом напоминает разбавленное молоко. Пью не залпом — смакую мелкими глотками, закусываю дольками дыни, айвы или жирной брынзой. В отличие от многих турок, я не могу совмещать ракы с джаджиком[281]. В желудке тяжелеет…

В мейхане[282] малолюдно. Дым сигарет смешался с ароматом имамбайылды с кухни. По моей просьбе включили диск Ибрагима Татлысеса[283]: проникновенным голосом поет о том, что мне больше всего хотелось бы забыть. Я украдкой смахиваю слезы, кричу официанту: «Эй, кардеш, повтори…» Обезболивающее… Решил напиться вдрызг. Вообще-то я и алкоголь — несовместимый дуэт. Но сегодня мне нужно забыться, потерять управление, заснуть беспробудным сном. Слишком больно находиться сейчас в настоящем.

Не получилось. Достиг точки легкого опьянения и остановился. Зачем пить до беспамятства? От боли? Она и так пройдет. Нужно время. Оказывается, я слишком правильный, даже напиться не могу. Эх…

На сегодня «львиного молока» достаточно. В расцвеченном алкоголем тумане возвращаюсь домой. Зейнеп второй день не звонит… Надо отоспаться после бессонных ночей рядом с выздоравливающей Гюльсюм. Через сорок восемь часов покидаю Стамбул. На время? Теперь сомневаюсь. Отчаяние это или усталость, да какая разница… Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..

* * *

Без скандалов, криков, битья посуды. Между нами поселилась тишина. Гнетущая. Не слышно ничего, кроме биения сердец. Уж лучше громкое выяснение отношений, чем такое молчание в тишине. Нам будто нечего сказать друг другу. Слова простыли, эмоции иссякли, голоса отключились. Смотрю ей в глаза и понимаю: мы не изменились. Мы те же. Но между нами словно уменьшилось притяжение. Будто появилось толстое затуманенное стекло. Протираем его. Без толку. Как увидеть друг друга?.. Гюльсюм выписали из больницы. Сейчас она находится в доме родителей Зейнеп, под постоянным присмотром. Я навещаю ее в дневное время, когда Зейнеп в университете. Нам пока не нужно встречаться — зачем? Чтобы осознать оглушающую тишину между нами?..

Бабочка спрашивает, почему я редко прихожу к ней. «Поживи здесь, с нами, ну пожалуйста!» — «Нет, малышка. Как же я оставлю Айдынлыг одну? Она привыкла к своему дому. Да и уезжать мне скоро… Ненадолго… в Баку…» По словам Гюльсюм, Зейнеп часто плачет. «Она говорит, что это слезы радости. Я ведь выздоравливаю… Но в ее слезах вижу одну грусть… Вы что, поругались?» Детей невозможно обмануть. Они легко распознают ложь, хотя и не всегда об этом говорят. «Birtanem[284], мы, взрослые, порой грустим. Это быстро проходит. Ведь у нас есть такие прекрасные создания, как вы. Благодаря детям взрослые продолжают верить в сказку»…

Мы устали. Вот главная причина тишины. Устали от давления обстоятельств. Не знаю, что нам поможет. Отдых? Разговор? Запутался. В одном уверен: мне нужно уехать. Необходимо время. Говорят, оно лечит, а иногда сближает… Звонил шеф. Директор компании, где я работал и, судя по всему, до сих пор работаю. «Возвращайся. Отдохнул, отвлекся, теперь приступай к работе. Я сохранил за тобой место, замену не искал. Приедешь — зарплату твою тоже обсудим». Согласился. Решаю ли я свои проблемы или прячу голову в песок?..

7

…Одиночество — это факт, которому боишься смотреть в лицо…

В Стамбуле опять метель. За окном возмущается рассерженная зима. Суматошно носится по опустевшему городу, сбрасывает с деревьев, крыш остатки вчерашнего снега. Я прячусь дома, не заперев входной двери. Жду ее. Жду поцелуя перед отъездом.

Прежняя тишина. Никто не стучится, не приходит, не звонит. Обстоятельства выгоняют меня из города души, грозят одиночеством, повторением прошлого в настоящем. Судьба давно нащупала мои болевые точки. В голове самопроизвольно включается счетчик нечаянных потерь, пепельница переполнена окурками, из недочитанных книг выпали закладки, и огонь в камине умирает от тщетности ожиданий. Одиночество — это факт, которому боишься смотреть в лицо… Распахнутые двери шкафов. Разбросанная по спальне одежда. Дюжина галстучных змеев, соскользнувших с опрокинутой вешалки. Пустые чемоданы на ковре. В одном из них свернулась калачиком Айдынлыг. Сладко похрапывает. Моя единственная отрада в опустевшем замке настоящего. Мне бы ее спокойный сон — не помню, когда в последний раз по-человечески засыпал. От бессилия проваливался в темную яму. В одежде. В майке, помятых штанах. С нечищеными зубами. С бесполезной надеждой на сказочные сны…

Разделяю тоску с ночью. Выхожу на улицу, не заперев входной двери. Вдруг она придет? Не хочу томить ее на пороге в такую холодную погоду… Раздвигаю руками вьюгу по дороге к набережной. Айдынлыг беспокойно трусит за мной. Спешу к Босфору, к нашей с Зейнеп любимой скамейке. Не отпускаю собаку с поводка. Не могу закурить — сигарета намокает, тухнет. Оглядываюсь вокруг. Былое мается в темноте. Все мысли о ней. О нас. Вот наше сгорбившееся сосновое дерево. В нем нет шаблонной красоты, привлекательно своей необычностью. Именно поэтому полюбили эту сосну — за внутреннюю красоту под внешним уродством… Вот занесенный снегом павильончик с продырявленной крышей. В нем с наступлением весны торгует жареными каштанами Муджаит, добродушный старичок с глубоким шрамом на левой щеке. Каждый год на четыре месяца он переезжает с окраины Эдирне[285] в Стамбул, чтобы приготовить и продать душистые каштаны. Выращивает их на собственном участке. Зейнеп почти ежедневно угощала старичка чем-нибудь вкусненьким. Перед выходом на прогулку с Айдынлыг забегала на кухню, упаковывала в фольгу часть ужина. Сейчас павильончик напоминает мне меня же: одинокий, разрушенный, замерзший…

До прошлой недели думал, что жизнь заботится обо мне и даже какие-то драматические события идут мне во благо. Мысленные отрады вчерашнего дня кажутся сегодня глупыми иллюзиями. Сегодня горечь воспоминаний растрескала мои обветренные губы до крови… Босфор отвернулся от меня. Не откликнулся на приветствия. Не ответил на вопросы. Только волны безмолвно накатывают друг на друга, оберегая пролив от разбушевавшейся природы… Возвращался в очаг одиночества после часа попыток докричаться до самого себя. На сером коврике у порога таяли два отпечатка не от моих ботинок. Значит, кто-то приходил. Вбегаю в квартиру. Никого. Тишина. Галстуки окончательно сползли с вешалки, выстроившись в разноцветную шеренгу рядом с голубым чемоданом. Неужели это была Зейнеп? Иллюзия…

Запихиваю вещи в шкаф. Оставляю небольшую спортивную сумку, портфель для лэптопа. Чем меньше вещей возьму с собой, тем меньше воспоминаний. Мохнатый шарф толстой вязки, подаренный ею «просто так». Кофейные трусы-боксеры с белой надписью «High dangerous vibration», преподнесенные на позапрошлогодний День святого Валентина. Забавную шапку-шлем молочного цвета из французского бутика Баленсиага. Помню, тогда злился на нее за такой дорогой подарок, а она по-детски оправдывалась, целуя меня в мочку правого уха. «Могу хоть раз подарить тебе брендовую вещь? Тем более такую жизненно необходимую — шапку-шлем…» Она хихикала, пряча лицо в воротник моей куртки. На Зейнеп невозможно злиться. Даже сейчас, когда между нами метель разлуки…

8

…Все говорят, что всё будет хорошо.

Но никто не говорит, когда именно…

Разыскиваю женщину в красных туфлях. Ту самую, что когда-то в одном из ортакёевских переулков указала путь к любви. Она спрятала меня на время в окопе веры, где пережидал атаку обстоятельств. Потом проводила до лабиринта воссоединения одиноких сердец. Там, в мире самых возвышенных чувств, я и нашел половинку. Девушку с глазами цвета зеленого кофе. Нашел свою жар-птицу, которая сейчас отдаляется от меня… Ищу ответ у окружающих, хотя знаю, что ответ надо искать в себе. Пока это невозможно. Чувства заморожены. Чтобы растопить лед, нужно время. «Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно». Риторика из прошлого, всплывающая в настоящем…

Обдумываю варианты выхода из кризиса. Понимаю, что выход только один: необходимо время. Время меняет лучшее на худшее, светлое на темное, дождливое на солнечное. И наоборот. Времени подвластно неподвластное. Признаю в нем лучшего лекаря. Нам с Зейнеп нужно исключительно время. Чтобы победить усталость от бесконечных разлук, восстановить ритм одного сердца на двоих… Аллах вовремя послал нам Гюльсюм. Бабочку, еще теснее связавшую меня с Зейнеп. Уезжаю успокоенный — Гюльсюм рядом с любимой. Будет напоминать обо мне. Соединять временно разведенные мосты. Бабочка стала ангелом-хранителем нашей любви. «Если на пути влюбленных появляется ребенок, значит, их любовь благословлена Всевышним» — моя прабабушка Пярзад приписывала эти слова Омару Хайяму…

Подмывает позвонить Зейнеп, хотя бы на секунду услышать родной голос. Рука тянется к телефонной трубке. Останавливаю себя сам. Дай ей время. Понять, принять, окрепнуть. Лучше напишу письмо. В аэропорту, перед вылетом… Скучаю.

* * *

За минуту счастья платишь двумя минутами одиночества. Расплачиваешься, как правило, предварительно. Впрочем, случается, судьба выбивает чеки и в настоящем, в разгар дольче виты. Удар в спину… Ничего не получаем бесплатно. За улыбку платим слезами. За радость — грустью. За сладость — горечью. За веру — отчаянием. За любовь — одиночеством. У жизни свои расценки. Остается только надеяться, что каждому из нас посчастливится почаще попадать на дни индиримов[286]. Скидки — это обычное везение. Оказаться в нужном месте в нужный час… Роюсь в жестяной коробке с чеками, квитанциями, счетами. За коммунальные услуги заплатил до конца года. С этим чисто. Копаюсь дальше. Ищу чеки за… счастье. Вроде долгов перед Судьбой нет. Тогда почему поток перекрыт? Почему снова мучаюсь в одиночестве? Может, настала пора оплаты за продолжение счастья? Готов заплатить…

Не верю в конец нашей сказки. Слишком много неосуществленных планов, задумок, идей. Обещал ей белый дом в Кемере. С голубыми ставнями и комнатами с видом на море. С большой верандой, где вечерами будем пить кофе, провожать закат, слушать шелест оливковых деревьев. Она обещала родить мне дочь — малышку со сверкающими глазами, пухлыми щечками, восприимчивой душой. Буду читать ей сказки перед сном, мастерить для нее вертушки из красно-желтой полимерной пленки, учить русскому языку, рассказывать о наших семейных традициях.

…Через два часа подъедет такси. Отвезет в аэропорт. Я покидаю Стамбул, не веря в то, что наша история любви завершилась. Дыхание Зейнеп благословляет меня жизнью. Без него я бы не жил. Надежда — приложение к отчаянию… Смотрю из окна: метель утихла, чайки носятся над городом, отдалившись от Босфора. Не держу зла на Друга. На подоконнике осталась пустая кружка с засохшими кофейными дугами внутри. Вот-вот должна приехать тетушка Нилюфер — присмотрит за квартирой и Айдынлыг, пока меня не будет. Входная дверь не заперта. Жду Зейнеп. Неужели так и уеду без прощального поцелуя?.. Во мне не грусть, а пустота. «Вместе навсегда». Повторяю постоянно…

9

…У любви нет золотой середины.

Она либо цветет, либо увядает…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 04 Февраля 2008 11:40:33

Тема:…

…Объявили посадку на Стамбул — Баку. Я не улечу, пока не допишу письмо. Оно не прощальное. Напишу тебе еще сотню писем. Обещаю. Будем перечитывать их в старости, сидя в плетеных креслах на веранде кемерского дома. К тому времени письма состарятся вместе с нами. Бумага пожелтеет, чернила выцветут, конверты пожухнут. Однако сердца писем, подобно нашим, будут вечно жить в пламени страстных волнений… Перечитывай это письмо, пока я буду вдали. Оно смягчит боль, возродит надежду. Всё, к чему прикоснулась любовь, волшебно…

…У любви нет золотой середины: она либо цветет, либо увядает. Когда любовь подвергается испытаниям, она не увядает. Продолжает цвести, но утрачивает аромат. Его можно вернуть. Со временем. Я верну аромат нашей любви, обещаю. От тебя требуется терпение. Дождись возвращения аромата… Настанет время, когда все будет по-нашему. Когда Судьба отойдет в сторонку и скажет: «Вам достаточно испытаний. Живите спокойно…» Знаешь, на кого похожа моя надежда? На весну. Скоро она взойдет на престол времени. Прогонит холода. Весной оживают прикосновения, чувства, поцелуи. Мы тоже оживем. Ждать недолго. Взгляни в окно. Весна приближается…

…Знаешь, чего мне сейчас хочется? Твоего кофе. Крепкого, полусладкого, такого привычного. В той сиреневой кружке, и чтобы над ней взвился пар с ароматом домашних философий. Только ты можешь заваривать такой кофе. Всё, к чему прикоснулась любовь, — волшебно… Не смог допить бурду, которую под видом turkish coffee подали в кафешке аэропорта. И аромат не тот, и чашечка не та, и философии никакой. Может, для кого-то такой напиток вкусный. Но не для меня. Слишком привык к твоей заботе во всем — начиная с утреннего кофе и заканчивая поцелуями перед сном. Слишком привык к теплоте твоих рук. Они, словно кисти гениального художника, покрывают серый холст яркими красками. Знаешь что, милая, я не собираюсь отвыкать от твоей заботы. Назовешь меня эгоистом. А я назову себя влюбленным по уши…

…Хочу перенестись к тебе невидимкой. Взглянуть в твое лицо, провести ладонью по щеке. Посидеть рядом, послушать дыхание. Наверное, сейчас пьешь кофе на пустой желудок. За кухонным столом, сидя на широком дубовом стуле, подперев коленями подбородок. По утрам ты задумчивая. Можешь на протяжении завтрака смотреть в одну точку. Хочешь честно? Я порой ревную тебя к утру. Оно уносит тебя далеко-далеко. Туда, куда невозможно пробраться. Мужчины больше всего ревнуют женщин к их мыслям. Ни один мужчина не может точно сказать, о чем думает женщина. Ход ваших мыслей никому недоступен, кроме вас самих. Странный механизм без стандартной сборки. Индивидуальный подход… Довольствуюсь тем, что для меня открыты двери твоего сердца. Это важнее любых мыслей…

…Через считаные минуты буду над облаками. Близко к Аллаху. Обязательно попрошу его подарить всем счастье, в том числе и нам. Счастья не может быть в избытке. Счастье — исчерпаемый ресурс. К сожалению… Дождись меня, Зейнеп. Выслушай тишину, проводи ее и вернись ко мне. Если вдруг чувствуешь, что твоя любовь ослабла, не переживай. Моей хватит на двоих… На время исчезну, чтобы снова вернуться. Хотя, будь уверена, как бы я ни исчезал, все равно буду рядом. Ведь у нас одно сердце на двоих… Я люблю тебя тоже.

P.S. Когда вернусь в Стамбул, напои меня своим отменным кофе. О'к?

10

…Надо занять у Аллаха терпение.

Как можно больше…

Брожу по февральскому Баку. Вечерами выхожу с работы, неизменно следую по одному маршруту. Проспект Нариманова. Десятки шагов от Технического университета до здания Милли Меджлиса[287]. Под ногами жижа размокшего снега, над головой вечерне-шоколадное небо, вокруг жилые дома в мерцании горящих окон. Закутываюсь в шарф, подаренный ею. Прячу руки в карманах куртки, купленной по ее настоянию в «Джавахирие»[288]. Каспийский ветер треплет волосы, в наушниках поет Нина Симон. С неба капает мелкий, как пудра, дождик. Ласково прикасается к голове. Мысли не здесь. Они там, где родилась моя душа. Полторы недели без Стамбула. Без нее. Без себя.

Вдали от счастья перестаю чувствовать себя. Полторы недели размером с вечность. Выжат как губка. Переживаю бесконечный День сурка, построенный на рефлексах. Веду ночные беседы с Бессонницей. Дозы никотина, литры кофе, засохшие бутерброды. Ненавистное разгребание завала на работе, довольная мина растолстевшего шефа, нудные вопросы коллег, родственников о дате моей свадьбы. Такое существование — не моя жизнь. Проблема не в городе, людях, обстановке.

Я хочу жить в измерении обретенной мечты. Своей мечты, берущей начало у Босфора… Ни с кем не общаюсь. Нет желания слушать, отвечать, рассказывать, поддакивать. Разговоры исключительно по необходимости. Презентация очередной маркетинговой кампании, бесконечные звонки журналистов, организация конференций, брифингов и прочих мероприятий. Вербальное напряжение спадает только дома… Засыпаю, просыпаюсь с мыслями о ней. Нахожусь в постоянном ожидании звонка, который высветит на экране мобильного заветные цифры. +9055534… Звонки из Турции поступают, но не от нее. Сам не звоню. Не хочу еще больше ее запутывать. Зейнеп нужно время. Понимаю. Однако существование без нее слишком болезненно. Мало того что лишен возможности быть с нею рядом, так теперь еще не могу услышать и голоса любимой… Надо занять у Аллаха терпение. Как можно больше.

* * *

Получаем желаемое тогда, когда не ждем его исполнения. Говорят, тогда больше ценим, бережнее относимся. Получаю награды по аналогичному сценарию. Чаще всего в темное царство врывается лучик света в разгар отчаяния. Так Аллах напоминает людям о вере в лучшее, считала бабушка Лале…

Как обычно в начале рабочего дня проверяю почту. С надеждой получить письмо от cetin. zeynepli@gmail.com. Письма нет. Зато ящик информирует о наличии еще пяти непрочитанных сообщений. Первое из них от… издательства. То самое издательство, в которое в первую очередь отправил историю нашей любви. Одно из самых крупных и лучших в России. Наверное, отказ с пожеланием творческих успехов. «Уважаемый автор! Ваша рукопись заинтересовала наше издательство. Если достигнем взаимовыгодной договоренности, то в ближайшее время „Сладкая соль Босфора“ будет издана. Со своей стороны, мы готовы подписать с Вами контракт со сроком…»

От радости строки на мониторе расплываются черно-белым туманом. Наша история станет книгой. Благодаря Зейнеп. Именно она настояла отправить рукопись на рассмотрение: «История о нас должна быть напечатана, чтобы отчаявшиеся снова обрели веру…» Честно говоря, я не надеялся получить положительный ответ. Думал, ну кому интересна жизнь обычных людей? Это не детектив, триллер или мистический роман. Обычная история любви… Хочется позвонить Зейнеп, поделиться успехом. Или переслать на ее имейл письмо из издательства. Набираюсь смелости. Отправляю. Она должна знать…

Незнакомые ощущения. Значит, скоро меня будут называть писателем? А нашу историю любви — книгой? Так странно. Ведь я не придумывал никакого сюжета. Всего лишь написал о своем стамбульском счастье серию небольших рассказов. Время от времени выкладывал их в виртуальном дневнике. Никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет Судьба… Хочу, чтобы моя с Зейнеп история вернула к любви разочарованных. Если меня когда-нибудь спросят об идее книги, я знаю, что отвечу: вера в любовь, вера в то, что счастье есть!.. Верну наше прежнее чувство. И продолжу писать — думаю, нам еще есть что рассказать.

11

…Любящие становятся отражением друг друга…

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 14 Февраля 2008 03:32:56

Тема: Sevgililer G n n kutlu olsun a k m[289]…

…Наш первый День святого Валентина в разлуке. Двойственные чувства. Несмотря на внутренние переживания, во мне уже нет горечи расставания. Взошла надежда. Исцеляюсь?.. Куда бы ни забросила нас Судьба, мы победим расстояния. Идем навстречу друг другу, преодолевая горы, равнины, океаны. До воссоединения осталось чуть-чуть. Один пропущенный День влюбленных — не трагедия. Впереди столько еще романтических вечеров, ночей… Предвкушаю.

Сегодняшний день я проведу в борьбе — за себя, тебя, наше счастье. Предстоит поход по ненавистным госконторам. Должен подолгу стоять в очередях, ждать своего часа, подавлять в себе вспышки брезгливой злости. Я злюсь, что человеческое счастье зависит от каких-то жалких бумажек. Но ничего не поделаешь. Терпения придает одна мысль: скоро весна… Совсем скоро.

Заполняю душевную пустоту картинками из минувшего времени. Вспоминаю нашу поездку в Анкару на выставку Гюльбен. Наши прогулки по новогоднему Стамбулу. Наши поцелуи, прикосновения, объятия. Сколько бы ни избегал воспоминаний, без них никак. Проживаю настоящее в ностальгии… Спасает.

Когда скучаешь по близкому человеку, любая мелочь напоминает о нем. Включаю телевизор, а там — наш любимый «Иклимлер»[290]. Листаю журнал, а в нем статья о характере девушек с зелеными глазами. Захожу в магазин, а там проходит рекламная акция нашего обожаемого липового чая «Доадан». Смотрю в зеркало, а в отражении вижу не себя, а тебя. Так и должно быть. Любящие становятся отражением друг друга. Я не могу без тебя и знаю, ты не можешь без меня. «Вместе навсегда». Повторяй за мной… Помогает.

Мама переживает. Подбадривает. Рвется поговорить с тобой. «Сынок, пойми, есть такие вещи, которые мужчинам не понять. Я — Скорпион, она — Телец. Понимаем друг друга с полуслова…» Пытается расшифровать причину тишины между мной и тобой. Периодически подбрасывает на мой стол любовные гороскопы на февраль. Выделяет маркером строчки, на которые должен обратить внимание. «…Поворотный момент в отношениях наступит в последней декаде февраля. Вы с вашим партнером наконец придете к осознанию сути вашей любви…» Я морщусь, откладываю журнал в сторону, гоню прочитанное из головы. Меня не интересует, что пророчат астрологи. Наши отношения зависят от нас. Ты согласна, Зейнеп? Нужно лишь немного терпения, отваги. Выстоим, родная. Обещаю… Сможем.

Я много думал и вот решил: осенью съездим в Париж. Поинтересовался путевками. Есть очень приемлемые варианты. Говорят, в Париже возрождаются самые забытые чувства, а любовь рождается заново. Там забудем обо всем. Будем меньше спать, чтобы больше увидеть. Будем завтракать на берегу Сены, обедать на Елисейских полях, прогуливаться по улочкам Монмартра, встречать вечера на самом верху Эйфелевой башни. Там, близко к небу, загадаем массу желаний. Ведь желания, загаданные на Эйфелевой башне, непременно сбываются. Так что зазубри виш-лист заранее… Готовься.

…Я люблю тебя тоже. Я люблю тебя больше себя. Говорят, так любить неправильно. Любовь должна начинаться с любви к себе самому. Наверное, это не про меня. Не про нас. Мы с тобой были, будем вне правил, устоев, традиций… С Днем Валентина, любимая. Целую тебя. Целую через расстояния… Напиши мне.

12

…Порывы должна перерастать в поступки.

Нереализованные порывы сложнее простить себе…

Спустя неделю…

…С самого утра мой слух преследует потрескивание стрекозьих крылышек. Оглядываюсь вокруг: вроде никаких насекомых. Да и стрекозы появляются с приходом лета. Когда я подхожу к настенному календарю, стрекот усиливается. Какой-то знак? Разглядываю календарь. 26 февраля. Вроде ничем не примечательная дата. Хм… Озарение приходит в тот миг, когда собираюсь отвернуться. Черт! Сегодня же открытие «Ger ek duygular»[291] — фотовыставки Зейнеп. Сердце сжимает боль. Неужели в такой знаменательный день я просижу в офисе, разбирая бесполезные бумажки? В день, так много значащий для нее… Так. До открытия выставки осталось чуть больше шести часов. Впервые с момента возвращения в Баку мне кажется, что стрелки часов ускорили ход. С каждой секундой боль внутри увеличивается. Ощущение, будто скоро что-то потеряю. Родное, драгоценное, лучшее. Пора собираться на работу. Не могу отойти от календаря, настенных часов. Хочется удержать время. Нажать на «паузу», заморозить реальность. Но через некоторое время звук, преследовавший меня с минуты пробуждения, исчезает… Тишина.

…Звоню знакомой, работающей в аэрокассе, та обещает быстро оформить билеты. Около получаса пребываю в раздумьях. Курю на заснеженном балконе, вглядываюсь в линию горизонта Каспия. Перед глазами оживают Стамбул, Босфор, Ортакёй. Я должен быть там. С ней. Сегодня. Но если опять неожиданно уеду, на нынешнюю работу больше не смогу вернуться. Плевать! Что может быть важнее нашего счастья?.. Набираю Шинай. Подруга спросонья обещает встретить в аэропорту Ататюрка. «Солнце, она же тебя ждет… Приезжай!» Быстро принимаю душ, натягиваю свитер с джинсами, выбегаю из дому. Надо успеть заехать в офис, где остался паспорт, купить билеты, заглянуть в ювелирный магазин и добраться до аэропорта в разгар утренних пробок. К черту препятствия! Главное — я на пути к ней. Порывы должна перерастать в поступки. Нереализованные порывы с годами сложнее простить себе…

«Легче дышать» — вот моя первая мысль на выходе из аэропорта. В феврале в Стамбуле теплее, чем в Баку. Опаздываю. До открытия вернисажа около ста десяти минут. В толпе ищу взглядом Шинай. Только бы она не задержалась в пробках. Прошу Аллаха остановить время. Страх опоздать клейкой лентой приклеился к сознанию, к горлу подкатывает ненавистный ком. Наконец-то замечаю толстушку Шинай — вот, машет с противоположной стороны дороги: «abuk ol!»[292] Расталкиваю людей, повторяя «пардон». Не дожидаясь зеленого цвета, огибаю сигналящие машины. Шинай тем временем уже садится в свой «Пежо», заводит мотор. Запрыгиваю в машину, целую подругу в пухлую щеку, прошу давить на газ изо всех сил: «Родная, у нас меньше двух часов, поторопись! И надо еще цветы купить…» Трогается с места. «Успеем, merak etme[293]». Я переполнен волнением. Успею ли?..

…Целуемся в фойе университета. На глазах преподавателей, студентов, гостей выставки. «Когда увидела тебя, подумала, у меня галлюцинации. Решила, что сошла с ума от разлуки». Я вдыхаю запах ее волос, ощупываю пальцами светящееся лицо. Не верю, что нахожусь в Стамбуле, рядом с ней. «А я и сейчас схожу с ума. От любви к тебе. И знаешь что? Бегбедер оказался жутким вруном. Любовь живет не три года — значительно дольше. Ты не забыла, какой сегодня день? Ровно четыре года со дня нашего знакомства…» Зейнеп поднимает на меня наполненные слезами глаза. «Не важно, кто и как врет… Важно, ты рядом… Вместе навсегда. Да?» — «Да… Слушай, а у меня есть кое-какое предложение. Пока не забыл…» Достаю из кармана куртки коробочку с кольцом. «Выходи за меня замуж… Как тебе такая идея?» Зейнеп только плачет. «Ну… Каково будет решение госпожи Четин, точнее, Сафарли?..» В зале воцаряется тишина, которую мы не сразу замечаем. Публика замерла в ожидании. «Я согласна!» Поцелуй происходит под аплодисменты нечаянных свидетелей нашего счастья. Утверждал и буду утверждать: счастье есть…

© Сафарли Э.

© ООО «Издательство Астрель»

Примечания

1

Дон-Аминадо — Аминад Петрович Шполянский (1888–1957) — знаменитый русский поэт и прозаик. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Уважительное обращение к женщине на Востоке.

3

Турки произносят это с целью успокоить горюющего человека.

4

Знаменитая турецкая певица.

5

Девятый президент Турции.

6

Суп (турец.).

7

Утренний намаз.

8

Древняя мечеть (музей) у берега Босфора.

9

Ясность (турец.).

10

Сынок (турец.).

11

Почтительное обращение к бабушкам в Азербайджане.

12

Малыш (азерб.).

13

Многолетнее травянистое растение.

14

«Жизнь без грусти» (турец.).

15

Вечерний намаз (турец.).

16

«Глянешь в небо — аж сердце сжимается» (азерб.).

17

Северный ветер в Баку.

18

Национальное азербайджанское блюдо.

19

Государственная авиакомпания Азербайджана.

20

«Девичья башня» (турец.). Построена около 2500 лет назад на отмели Босфора у азиатского побережья Стамбула.

21

Так в Турции называют меч-рыбу.

22

Будет не угодно Аллаху (турец.).

23

Поп-звезда Турции.

24

Солнышко Стамбула (турец.).

25

Очень лучезарное (турец.).

26

Даст Бог (араб.).

27

Останови машину (турец.).

28

Душа моя (турец.).

29

Брат (турец.).

30

Священный пост у мусульман. Он предусматривает воздержание от приема пищи в дневное время суток в месяц Рамазан как подчинение предписанию Аллаха.

31

«Наша любовь должна была быть безупречной, без сомнений… Я не могу простить… Ну вот я такая…» (турец.)

32

«Давно не ощущала настоящего поцелуя… Если среди вас есть добровольцы, я готова!» (турец.)

33

Да хранит Бог! (араб.)

34

«Перед тобою суперзвезда — люби меня, перед тобою суперзвезда — почувствуй меня» (турец.). Отрывок из припева песни Сибель Тюзун.

35

Известный гей-художник Турции.

36

Сообщество сексуальных меньшинств.

37

Премия, которая вручается знаменитостям, негативно настроенным по отношению к сексуальным меньшинствам, в рамках ежегодной недели гей-лесби-культуры.

38

Рубрика, освещающая мир шоу-бизнеса.

39

Крупная сеть маркетов Стамбула.

40

Листья салата.

41

Турецкий стакан для чая.

42

«Хрустальный замок и алмазный корабль» (турец.).

43

Режиссер, сценарист. Дочь режиссера Фрэнсиса Форда Копполы.

44

«Трудности перевода».

45

Имеется в виду группа «Maroon 5».

46

Улица в центре Стамбула.

47

«Во имя Аллаха» (араб.).

48

Баня (турец.).

49

Египетский базар (турец.).

50

Лавка (араб.).

51

Господин (турец.).

52

Великий азербайджанский поэт.

53

Решад Нури Гюнтекин, турецкий писатель.

54

Мамин ягненок (турец.).

55

«Люблю тебя» (турец.).

56

Поп-звезда Турции.

57

«Восемь женщин» — фильм французского режиссера Франсуа Озона.

58

Уважительное обращение в Турции.

59

Телесериал (турец.).

60

На здоровье (турец.).

61

Горы на юге от Эрзурума, достигающие 3185-метровой высоты.

62

Любимая (турец.).

63

Древний город Турции на скальном уступе, с которого открывается вид на Месопотамскую равнину.

64

Прости меня (турец.).

65

«Почему» (турец.).

66

«Без меня» (турец.).

67

«Боюсь» (турец.).

68

«Пощади, доктор» (турец.).

69

Цветная капуста (турец.).

70

Торговля (турец.).

71

«Кафка на пляже» (турец.) — роман японского писателя Харуки Мураками.

72

Уважительное обращение к женщине.

73

Приветствую (турец.).

74

Турецкий певец 1970—1980-х гг.

75

Народная артистка Азербайджана.

76

Сушеный кизил без косточек.

77

Сушеная слива кислого сорта.

78

Кисло-сладкий соус из гранатового сока.

79

Соус из зеленого неспелого винограда.

80

Настойка из лепестков розы.

81

«Ягненок мой» (турец.).

82

«Ты очень красива, доченька… Добро пожаловать» (турец.).

83

Озеро недалеко от Анкары, в районе Гельбаши.

84

Турецкое кондитерское изделие.

85

Восточный платан.

86

Турецкое обращение к дедушкам.

87

Сулейман Демирель — 9-й президент Турции.

88

Плод шелковицы называют «тут».

89

Нет (турец.).

90

Праздник детей.

91

«Каждый ребенок — будущее нашей Турции» (турец.).

92

Доченька (турец.).

93

«Люблю тебя, Айше!» (турец.)

94

Сливки (турец.).

95

Кондитерско-молочная фабрика Турции.

96

Сватание (турец.).

97

Ночь хны (турец.).

98

Одна из высоких точек Стамбула, 263 м над уровнем моря.

99

Отвяжись (турец.).

100

Мужчин (турец.).

101

Потрясающе было (турец.).

102

Полицейские (турец.).

103

Взятка (турец.).

104

Рекламный тур (турец.).

105

Мучительный вечер (турец.).

106

Турецкое блюдо из баклажанов.

107

Секс-бомбой (турец.).

108

От арабского «Господи, прости!», здесь — «Боже упаси!» (турец.)

109

Район Стамбула.

110

Один из символов Стамбула, историческая башня в европейской части в районе Галата.

111

«Фенербахче» и «Галатасарай» — ведущие футбольные клубы Турции.

112

Сеть магазинов Стамбула.

113

Турецкая марка молочных продуктов.

114

Известная продуктовая марка Турции.

115

Турецкое пиво.

116

Марка турецких натуральных соков.

117

«Ах ты, шлюха русская… Еще раз посмеешь позвать к себе моего Октая, уничтожу тебя. Буду следить за тобой. Не забывай сказанного мною» (турец.).

118

«Мальчики, проучите как следует эту падшую женщину. Поспешите. Все равно ей гореть в аду. Да проклянет ее Аллах!» (турец.)

119

«Сестрица», «тетушка» при обращении (турец.).

120

Очистить наш мусульманский город от русских грешниц (турец.).

121

Королевой (турец.).

122

Тюрьме (турец.).

123

H rriyet — турецкая ежедневная газета.

124

Kad n ve ocuk — колония для женщин и детей в стамбульском районе Бакыркёй.

125

Laleli — центральный район Стамбула, где чаще можно встретить русских.

126

Старый квартал на северном берегу Золотого Рога.

127

Центральный район Стамбула.

128

Священный месяц мусульман.

129

Девушка (грузин.).

130

Рыба без костей (турец.).

131

Hayal — мечта (турец.).

132

Черепахи (турец.).

133

Сеть продуктовых магазинов в Стамбуле.

134

Добро пожаловать! (тур.)

135

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного… Дочь Лидии Александра…» (араб./тур.)

136

«Нееееет!» (турец.).

137

«Не сниммааай» (турец.).

138

«Лижи, милая, лижи…» (турец.).

139

«С удовольствием!» (турец.).

140

«Это зачем?» (турец.).

141

«Прости, детка… Пошутила» (турец.).

142

Марка недорогой молодежной одежды.

143

Знаменитый мужской журнал.

144

Турецкая поп-звезда.

145

«Не загружай голову такими глупостями. Это всего лишь бумажки. Для нашей семьи — сущие гроши. Мама в „Акмер-кезе“ тратит в десятки раз больше» (турец.). «Акмеркез» — крупнейший торговый центр.

146

«Почему всегда думаю о тебе? Почему не могу насытиться тобою? Алекса, тело мое сидит дома, но душа рядом с тобой. Не могу не думать о тебе. А ты?» (тур.)

147

«Я ищу тебя глазами. Я хочу уловить в воздухе аромат твоего тела. Я ищу глазами твои глаза… Почему дни без тебя кажутся потухшими? Неужели я влюбился?» (тур.)

148

«С кем ты сейчас? Кому даришь себя? Кого целуешь? Ревную. В самом деле. Вынужден держать ревность в себе. Я не имею прав на тебя. Ты не моя. Ты — всех. Извини» (турец.).

149

Приятного аппетита! (турец.).

150

«Чаще смотри в мои глаза. В них ты сможешь найти то, что хочешь получить от меня… Береги себя. Увидимся. Твоя А. Кстати, не забудь стереть это сообщение» (турец.).

151

Турецкое название Малой Азии, области в Центральной Анатолии.

152

Центральный квартал Стамбула.

153

Сумак — красновато-бордовая приправа с кисловатым вкусом, изготовляемая из плодов дикорастущего кустарника.

154

«Ты специально мучаешь меня? Мои страдания тебе приятны? Видел это позорное видео с твоим участием… Ты этим гордишься? Алекса, ты сама же позоришь себя. Ты мне противна» (турец.).

155

«Почему ты не отвечаешь? Объясни мне, почему ты так поступила? Почему заставила увидеть это? Я никогда не стеснялся тебя. Я любил тебя душой, а только потом телом… Извини, не имею права от тебя чего-то требовать. Даже ответов на мои сообщения. Ты — не моя. Сегодня это понял» (турец.).

156

«Почему не могу отказаться от тебя? Почему не могу забыть?» (турец.).

157

«Нам всегда трудно забыть то, что мы хотим забыть… Пойми меня… любимый» (турец.).

158

Ведущий сотовый оператор Турции.

159

Историю любви (турец.).

160

«Подними голову. Посмотри вперед… Я здесь» (турец.).

161

«Люблю тебя больше всех на свете. Мне не важно, кому ты принадлежишь. Я готов отвоевать тебя у любого… Целую» (турец.).

162

«Ты — мое солнце… Ни один человек не выживет без солнца… Особенно если человек влюблен в это солнце… Ты совсем рядом» (турец.).

163

«Обернись. Я хочу увидеть солнце…» (турец.).

164

«Я люблю тебя, Озан!» (турец.).

165

Торгово-развлекательный комплекс в Стамбуле.

166

Турецкий десерт из тончайшей вермишели.

167

Сеть популярных закусочных.

168

Район в европейской части Стамбула.

169

Апельсиновый сок (турец.).

170

Деньги (турец.).

171

«Республика» (турец.).

172

«Наташа, я хочу тебя!» (турец.).

173

«Эта девушка чиста, в ней нет ничего плохого» (турец.).

174

Знаменитая Голубая мечеть, единственная мечеть в Турции с шестью минаретами. Построена в 1617 году.

175

«Стамбульская девушка», книга классика азербайджанской литературы Курбана Саида.

176

Чужая (турец.).

177

Поп-звезда турецкой эстрады.

178

«Не спрашивай» (турец.).

179

«Опомнись!» (турец.).

180

Маленькая площадь в центре Ортакёя.

181

«Часы» Майкла Каннингема, американского писателя.

182

«Звонит Озан…» (турец.).

183

«Ну же, Алекса, вперед. Не бойся» (турец.).

184

Доброе утро! (турец.).

185

«Унесенные ветром», «Джентльмены предпочитают блондинок», «Смешная девчонка», «Римские каникулы», «Филин и Кошечка» (англ.).

186

Сезен Аксу (легендарная турецкая певица), Уитни Хьюстон, Нилюфер (турецкая звезда), Зульфия Ханбабаева (заслуженная артистка Азербайджана).

187

Bo azi i K pr s — Босфорский подвесной мост (турец.).

188

«Вызываемый абонент не может ответить на ваш звонок. Пожалуйста, перезвоните позже» (турец.).

189

«Не удержишь то, что должно уйти. Оно все равно уйдет… Сколько б ты ни плакал… Не переживай… В этом нет ничего плохого…» (турец.).

190

Турецкая разменная монета.

191

«Крытый рынок» — центральный рынок Стамбула.

192

«Будет горячо. Разноцветные бикини, суперсекси-туники…» (турец.).

193

«Дженнифер Лопез. Любовь ее одомашнила…» (турец.).

194

«Дети — наше будущее…» (турец.).

195

«Мы матери» (турец.).

196

«Все неизвестное о проблемах грудного вскармливания…» (турец.).

197

Одна стамбульская сказка (турец.).

198

Хлеба (турец.).

199

Аптеку (турец.).

200

Ежедневная газета.

201

«Город души» (турец.).

202

«Вода! Вода!» (турец.).

203

Популярная турецкая певица.

204

Временная разница между Турцией и Азербайджаном два часа.

205

Турецкий десерт наподобие сладкой ваты.

206

«Скрытый номер» (турец.).

207

Я слушаю (турец.).

208

Мобильный оператор.

209

«Ты сделала свой выбор, шлюха» (турец.).

210

Дворец, построенный в середине XIX века на берегу Босфора.

211

«Мой прелестный малыш» (англ.).

212

Стереть все (англ.).

213

Городок на юго-востоке Турции.

214

Любимая (турец.).

215

Сеть турецких супермаркетов.

216

Турецкий поп-певец.

217

«Расстояние» (турец.).

218

«Наша с тобой история ранена в самое сердце… Но если бы я и попытался избавиться от того, что осталось от моей судьбы, ничего не получилось бы… Все расстояние между нами заключается в двух беседах с перерывом… Я вернулся, но она не понимает…» (турец.)

219

Турецкая футбольная команда.

220

Дай Бог (араб.).

221

Курортный город в юго-западной части Турции.

222

Один из древнейших городов Турции.

223

Теплый южный ветер в Азербайджане.

224

Суп (турец.).

225

Ежевечерняя трапеза, завершающая дневной период поста в месяц Рамазан.

226

Пост во время месяца Рамазан.

227

Призыв к молитве у мусульман.

228

Ягненок мой (турец.).

229

Грустный песенный жанр с элементами западноафриканских, бразильских ритмов.

230

Учитель (турец.).

231

Низами Гянджеви — классик персидской поэзии, азербайджанский лирик XII века.

232

Узеир Гаджибеков — азербайджанский композитор (1885–1948), создатель первой оперы на Востоке.

233

Густой сироп темно-вишневого цвета из вареных тутовых ягод. Помогает при простуде и других инфекционных заболеваниях, широко используется в Азербайджане.

234

Центральный район Стамбула.

235

Люблю тебя… (турец.)

236

Популярная турецкая певица.

237

Я никогда не была той суперженщиной, которую ты видел… (турец.)

238

Турецкая марка одежды.

239

Все связано с тобой (англ.).

240

Древний город на юго-востоке Азербайджана, на берегу Каспийского моря.

241

Турецкая звезда 70-80-х гг.

242

Я привязала сердце к одной любви… Если позовешь, примчусь издалека… Раньше боялась одиночества… Сейчас уже нет — ведь есть ты… (турец.)

243

C днем рождения!!! (турец.)

244

Турецкий драматический жанр телесериалов.

245

Один из рейтинговых телеканалов Турции.

246

«Sabah» — ежедневная газета в Турции.

247

«Разоблачение Дианы Арбус» (англ.).

248

Душа моя… (турец.)

249

Мужчины (турец.).

250

Сеть стамбульских магазинов аудио- и видеопродукции.

251

Братишка, не обращай внимания! (турец.)

252

Певец и композитор, основатель турецкой рок-музыки.

253

Главный выпуск новостей.

254

Ромашковый чай (турец.).

255

Хлеб (турец.).

256

Турецкое горячее блюдо из баклажанов и говядины.

257

Турецкие бублики, усыпанные семечками кунжута.

258

Кукуруза (турец.).

259

Вера (турец.).

260

Грузинская джазовая певица.

261

Ангел (турец.).

262

«Просто вместе» (турец.).

263

Сплетни (турец.).

264

Азербайджанское мучное блюдо, похожее на лапшу.

265

Свежий сыр, брынза (турец.).

266

Дед Мороз (турец.).

267

Древний город в Турции.

268

Кухня (турец.).

269

Кисло-сладкий соус из гранатов.

270

Гостей (турец.).

271

Традиционная азербайджанская выпечка.

272

Куруш — мелкая турецкая монета.

273

Гостиной (турец.).

274

Известный шеф-повар Великобритании, автор кулинарных книг.

275

Даю слово (турец.).

276

Сладкий сырный пирог, который едят горячим.

277

«Зейнеп, красивой, как ангелы. Э.» (турец.)

278

Тыквенный десерт (турец.).

279

Слушаю (турец.).

280

Закуска (турец.).

281

Турецкий вариант окрошки.

282

На Востоке — питейное заведение, типа таверны.

283

Популярный турецкий певец.

284

Одна-единственная моя (турец.).

285

Город на северо-западе Турции.

286

Скидок (турец.).

287

Парламента (азерб.).

288

Торгово-развлекательный комплекс в Стамбуле.

289

C Днем влюбленных, любимая… (турец.)

290

«Времена года», фильм Нури Бильге Джейлана.

291

«Настоящие чувства» (турец.).

292

Живее! (турец.)

293

Не беспокойся (турец.).

Content

Э. Сафарли
Легенды Босфора

Сладкая соль Босфора

Часть I Дух города души

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть II Люди города души

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть III Счастье в городе души

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Туда без обратно Роман

Любовь со дна Босфора Роман

Пролог

Часть I Любовь во времени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть II Письма из времени

1

2

3

4

5

6

Часть III Любовь вне времени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть IV Время вне любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания