Анна Ольховская

Снежная жаба

Глава 1

— Я не знаю! Не знаю! Я делаю все, что вы говорите, я подмешиваю Каю в пищу те препараты, которые вы мне даете, я тщательно слежу за своим здоровьем, доктор Краух гарантирует, что мой организм идеален для зачатия и вынашивания здорового ребенка! — Точеные черты лица, совершенством которых природа могла бы заслуженно гордиться (если бы только она, природа, была в данном случае главным скульптором), безобразно исказились, молочно‑белая кожа пошла пятнами, и владелица всей этой красоты мгновенно превратилась из надменной холодной красавицы в рыночную торговку. — Прежде чем предъявлять претензии мне, Грета, вам стоило бы поинтересоваться здоровьем вашего сына!

— Брунгильда, что за тон? — Статная женщина средних лет, осанкой и выражением лица напоминавшая приснопамятную «железную леди», надменно приподняла бровь. Левую. — Не забывайся, милочка! Ты разговариваешь не просто со свекровью, но с Президентом Восточного подразделения «Аненербе». И твоя неспособность зачать ребенка ставит под угрозу результат многолетнего труда нашей организации. Ты прекрасно осведомлена, каких трудов стоило нашим предшественникам сохранить ядро «Аненербе» после победы восточных варваров и их англосаксонских приспешников! И скольким пришлось пожертвовать ради иллюзии полного уничтожения исследовательского центра великой нордической расы! Смерть наших основателей, наших духовных отцов, Генриха Гиммлера и Вольфрама Зиверса, не должна была стать бессмысленной, мы обязаны были поднять упавшее знамя ариев и понести его дальше! — Поначалу холодные, блекло‑голубые глаза женщины постепенно разгорались, и к середине лопавшейся от пафоса речи они уже пылали фанатичным огнем. — И мы подняли! И понесли! И пошли ради этого на немыслимые жертвы, добровольно уйдя фактически под землю! Потому что пещеры в горах, пусть и максимально обустроенные для комфортного существования, все равно остаются норами, куда не попадает солнечный свет. Но зато и не мешает никто, и наши ученые могут спокойно трудиться над возрождением великой расы. В венах которой будет течь чистейшая, без малейших примесей, кровь сверхлюдей, гиперборейцев, ариев, владевших когда‑то всем северным континентом и обладавших невиданным могуществом! Но потом пришли человекозвери с юга, из Гондваны, и арии не удержались от скрещивания с ними. И постепенно утратили свою сущность, превратившись в обычных людей! И наш институт, «Аненербе», был создан много лет назад именно с целью возрождения былой мощи, воссоздания чистоты расы. И наши ученые были флагманами науки того времени, многие открытия в области медицины принадлежат им! А все потому, что они не были перегружены так называемыми моральными устоями и спокойно использовали для экспериментов всех этих недочеловеков, благо концлагеря бесперебойно поставляли подопытных животных. А после краха Третьего рейха «Аненербе» пришлось возрождаться из руин, и было потеряно несколько драгоценнейших лет на обустройство и подбор кадров. Центром возрождения стала твоя родина, Брунгильда, Альпы. Там был найден целый каскад сообщающихся пещер, причем можно было добираться до места, практически не привлекая к себе внимания. И снабжение наладить было гораздо проще, все‑таки цивилизованная Европа. Там родилась и я. Первое поколение, так сказать, генетически очищенных людей. Но степень принадлежности к нордической расе у нашего поколения была еще недостаточно высока, и ученые продолжили исследования. И я с детских лет гордилась тем, что принадлежу к числу избранных, тех, кому предстоит возродить величие ариев! Поэтому с радостью соглашалась на любые эксперименты, принимала все новые разработанные для очистки генов препараты, училась, развивала интеллект, получила два высших образования — в области биологии и в области психологии. Наши ученые параллельно с развитием генетики не оставили исследования и по части современных технологий, и теперь у нас есть оружие и приборы, которые тем, наверху, даже и не снились!

— А я вот не понимаю, почему тогда мы все до сих пор живем в этих норах! — топнула ногой Брунгильда. — Мы давно уже могли уничтожить большую часть населения планеты, очистив для себя жизненное пространство!

— Да ты, я вижу, принадлежишь к радикальному крылу нашей организации! — усмехнулась Грета. — В которой состоят, как ты заметила, только такие молодые и глупые арии, как ты.

— Не глупые, а смелые!

— Именно глупые. Потому что не способны просчитывать свои действия хотя бы на два шага вперед. Да, мы могли бы уничтожить большое количество людей, а остальных — зомбировать с помощью нашей аппаратуры, превратив в послушных рабов.

— Так что же нам мешает?

— В данный конкретный момент — ты.

— Я?!

— Да, ты. Ты уже два года замужем за моим сыном и никак не можешь родить ребенка! Первого чистокровнейшего ария! Обладающего ментальной силой своего отца! Основателя и надежду нашей расы! Ведь только для этого тебя привезли сюда, а вовсе не за твои красивые серебряные глаза. Хотя именно эти глаза и стали причиной выбора тебя в качестве жены моего сына. Потому что больше ни у кого таких нет, а именно такое серебро описано в древних рунах, рассказывающих об ариях.

— Я все еще не понимаю, какое отношение это имеет к невозможности перейти к радикальной зачистке планеты!

— Да потому что нас мало! — Женщина раздраженно прихлопнула ладонями по подлокотникам кресла, в котором сидела. — Катастрофически мало! Генетически очищенные арии рождались очень редко, много было бракованного материала, который сразу же уничтожался. Там, в Альпах, у вас совсем плохи дела, я знаю. Ведь именно по этой причине больше тридцати лет назад, когда мне было пятнадцать, мой отец, один из лучших генетиков «Аненербе», решил основать еще одно подразделение, но там, где имеется мощнейший источник природной энергии. В свое время экспедиции института исследовали много таких мест, и самое сильное находится на Тибете. Но оно практически недоступно, а о том, чтобы основать там научный центр и поселение, и речи быть не могло. Поэтому было выбрано это место, в горах Урала. Тоже не рай, скажем прямо. Особенно по сравнению с обжитыми Альпами! Ты не представляешь, с какими трудностями нам пришлось столкнуться, когда мы приехали сюда! И сколько средств ушло на обустройство! Но зато мы сразу, с первых дней, проведенных на каменном полу холодных пещер, ощутили на себе действие энергии Земли. И мой отец уже через год смог вернуться к продолжению исследований, а еще через два здесь начали появляться дети. И каждый из них выгодно отличался от рожденных в Альпах. Они были сильнее, выносливее, и самое главное — внешне все больше и больше приближались к идеалу. Да и процент брака значительно снизился, утилизировали лишь где‑то около трети младенцев. А потом мой отец заболел. Ему было всегда трудно жить под землей, его астма прогрессировала. И когда он почувствовал, что конец совсем близок, он решился на эксперимент, над которым без отдыха работал последние три года. И который во время проведения опытов давал максимальный процент брака, но в случае успеха сулил серьезный прорыв, можно сказать — революцию в исследованиях. Отец учел все прошлые ошибки, доработал методику и был готов к появлению на свет стопроцентного ария. Но доверить честь стать матерью этого ребенка он мог только своей дочери. Хотя определенный риск, причем весьма серьезный, оставался — методика была совсем новая. И имелась угроза для жизни беременной, поскольку воздействие на плод должно было проводиться на протяжении всего срока. Сегодня я могу признать, что согласие на эксперимент далось мне с огромным трудом, потому что я в тот момент была влюблена. И любима. — На мгновение в блекло‑голубых глазах мелькнула боль. — И надеялась родить ребенка естественным путем, от любимого человека, тем более что он тоже был из первого поколения генетически очищенных людей, и наш малыш вполне соответствовал бы целям и задачам «Аненербе». Но отец смог убедить меня, что личное в нашем деле — только помеха. И мое предназначение — служить великому делу возрождения ариев, ради которого моя мать отдала когда‑то жизнь, произведя на свет меня. В общем, я согласилась… И поверь мне, Брунгильда, это были самые трудные и ужасные девять месяцев моей жизни. Я думала, что не выдержу. Но я смогла! И на свет появился Кай. Когда мой отец увидел серебряные глаза внука, он понял — получилось! Он все‑таки сделал это! И спустя тысячи лет на свет появился настоящий, истинный, генетически чистый арий! Отец тогда еще не знал, что Кай наделен не только внешностью предков, но и их ментальной мощью, хотя пульсирующие зрачки ребенка несколько озадачили его. Но он прожил всего месяц после рождения внука, а потом очередной приступ астмы унес его в могилу. А вместе с ним туда ушел и секрет его методики, потому что, судя по всему, отец основные, ключевые моменты держал в голове. Во всяком случае, точное следование его записям больше не приводило к повторению результата, Кай остается единственным в своем роде. И мы снова, уже в стотысячный раз, пожалели о том, что один из лучших умов «Аненербе», гений медицины доктор Менгеле, так бездарно погиб где‑то в Латинской Америке! Утонул! Абсурд — спастись из лап варваров, чтобы банально утонуть в реке! И у нас осталась одна надежда — на детей Кая. Правда, мы надеялись, что Кай станет поставлять нам свой генетический материал, когда повзрослеет, но увы, — женщина криво усмехнулась, — мой сын категорически отказался участвовать в экспериментах. Он всегда довольно прохладно относился к моей работе в области генетики, а отбраковка неудачного материала его коробит. «Ты будешь усыплять моих детей как больных котят?!» Моих детей! — возмущенно воскликнула Грета. — Как можно считать результат экспериментов настоящим ребенком! Хотя мой сын всегда был и остается довольно странным, но это вполне объяснимо, если учесть его способности. Мысли он, конечно, не читает, но настроение, чувства, намерения, энергетику всего живого он ощущает и передавать свою волю, гипнотизировать, подчинять умеет. И обмануть его практически невозможно, хотя иногда получается.

— Это вы про ту славянскую девку, с которой ваш сын спутался накануне нашей свадьбы? — брезгливо поморщилась Брунгильда. — Хорошо, что мой отец ничего не знал об этом, иначе свадьбы не было бы!

— Я и мои люди сделали все возможное, чтобы свадьба состоялась, ты же знаешь! Я вынудила Кая забыть о девице, пообещав в случае ослушания ликвидировать эту самку недочеловека. А если он будет выполнять все, что должен, мы оставим девку в покое. И поскольку до сих пор я никогда не обманывала своего сына, Кай мне поверил. И был уверен, что мы отпустили его «даму сердца». Но этого мы сделать не могли — у нас имелись обязательства перед Фридрихом фон Клотцем, от которого и сбежала эта самка. Так что пришлось вернуть беглянку ему, в обмен на постоянное финансирование нашей организации. Правда, этот неудачник умудрился все запороть, но нашей вины в случившемся уже не было[1]. А ты стала женой моего сына. И вот уже два года спишь с ним в одной постели, а результат — нулевой! Я уже подумываю о том, чтобы найти ему другую жену, пусть и не такую совершенную, как ты, главное, чтобы их ребенок унаследовал ментальные способности отца, тогда через двадцать‑тридцать лет «Аненербе» выйдет из пещер и вернет власть над планетой нордической расе!

— Но я… Я же здорова!

— Я это уже слышала! В общем, так, Брунгильда, — я даю тебе еще полгода. Не забеременеешь — отправишься домой!

— Да послушайте же! Грета, ваш сын делает все возможное, чтобы ребенка не было, понимаете?

— Избавь меня от подробностей, — поморщилась женщина. — Если ты не можешь завести мужчину так, чтобы он потерял всякий контроль, — тем хуже для тебя.

Глава 2

— Я поняла. — Брунгильда покорно склонила голову и, приблизившись к свекрови, попыталась поцеловать той руку. — Я сделаю все, чтобы продолжить великое дело возрождения нордической расы! Вы можете не волноваться больше, Грета, в ближайшие два‑три месяца я сообщу вам о зачатии нашего с Каем ребенка.

— Прекрати! — недовольно поморщилась женщина, убирая руку от губ невестки. — Что за раболепство такое! Подобное поведение допустимо в отношении всех этих недочеловеков, они действительно должны знать, кто их господин. Но ты, Брунгильда! Ты же гордость своего отца, результат долгих лет исследований и экспериментов, проводимых учеными Западного подразделения «Аненербе»! Они шли параллельно с нами, мы специально не делились нашими наработками, чтобы расширить возможности. И, когда у Эрнста Вюрнсдорфа, тогда еще не Президента, а члена Президиума Западного подразделения, получилась ты, ребенок с такими же внешними данными, как и мой сын Кай, которому на тот момент исполнилось десять лет, — это был настоящий прорыв! Мы доказали, что все эти годы лишений не были напрасными, и теперь у нас есть реальное будущее. И тебя сразу должны были воспитывать соответствующим образом, как будущую мать нации! А ты как себя ведешь? Словно горничная из глухой тирольской деревушки! Ты все больше разочаровываешь меня, Брунгильда! И знаешь, — Грета поднялась с кресла и направилась к выходу, показывая, что разговор окончен, — я, пожалуй, не очень расстроюсь, если Кай заведет ребенка на стороне. Все наши девушки имеют очень высокий процент принадлежности к чистой арийской расе, так что любой ребенок Кая будет качественным. Раз мой сын не хочет участвовать в лабораторных экспериментах — пусть станет многодетным отцом. Главное — пообещать ему, что ни один из его детей не будет отбракован. Да, я думаю, это действительно не понадобится, у моего сына великолепная генетика. И самый удачный из его детей станет его официальным наследником. А разводить его с тобой я не буду, живи, если он тебе нравится…

— Я люблю его! — выкрикнула Брунгильда, сжав кулачки. — И не позволю ему тискаться по углам с местными шавками!

— Поосторожнее в выражениях, девочка. — Глаза свекрови недобро прищурились. — Шавок здесь нет, а есть прекрасные арийские девушки, одна лучше другой. Да, у них нет твоего цвета волос и твоих глаз, но и времени на то, чтобы терпеливо ждать, пока ты завоюешь расположение моего сына, у нас тоже нет. Я сегодня же поговорю с сыном, отпущу, так сказать, поводок, пусть мальчик развлечется. А то он что‑то совсем захандрил, отсиживается в своей лаборатории сутками, я его почти не вижу. Или по лесу гуляет вместе со своим псом, и ведь не только ночью — днем выходит, расходуя без серьезных на то причин защищающую от ультрафиолета мазь. Раньше он больше общался со своими людьми, принимал участие в заседаниях Президиума, соглашался на исследования нашими учеными предела его возможностей. А после того инцидента с девкой фон Клотца Кая словно подменили. Я очень надеялась, что тебе удастся заставить своего мужа забыть это временное помрачение рассудка, но увы — за прошедшие два года ты ничего не добилась. Он хоть принимает те препараты, что я даю тебе?

— Я же вам говорила — да, принимает! Я лично подмешиваю их в его питье!

— А он точно все выпивает?

— Когда как. Иногда все, иногда только чуть пригубит.

— Очень плохо! — поджала губы Грета. — Эти препараты надо принимать строго дозированными и постоянно, тогда вероятность рождения у Кая детей, полностью унаследовавших способности своего отца, может достигнуть восьмидесяти процентов! А из‑за твоей бестолковости эта цифра скорее всего существенно уменьшится! Все, Брунгильда, я ухожу! Я сказала тебе все, что хотела, а теперь мне надо поговорить с сыном. А ты делай выводы. И научись, наконец, вести себя достойно!

И женщина надавила кнопку на стене. Дверь бесшумно уехала в сторону, и Президент Восточного подразделения «Аненербе» Грета Ландберг стремительно вышла из комнаты.

Брунгильда на цыпочках подбежала к выходу и замерла, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем снова ткнула пальцем в придремавшую было кнопку.

Получив бесцеремонный тычок в… гм… спину, кнопка возмущенно пискнула и, бурча что‑то неразборчивое, послала сигнал сервоприводу, приводящему дверь в движение.

Не сказать, чтобы сервопривод особо обрадовался этому сигналу, но — работа у него такая: сиди в стене да эту стальную штуковину туда‑сюда двигай.

Он и двинул. Штуковина и закрылась.

— Старая сука! — прошипела Брунгильда, изо всех сил пнув стоявший возле стены стул. — Ты мне за все ответишь! И за высокомерие свое, и за тупые принципы, и за трусость, и за сегодняшнее унижение — за все! Как только я рожу ребенка от Кая, и ты, и все остальное старичье из Президиума отправитесь на свалку! А ваше место у руля «Аненербе» займем мы! Молодые и сильные! Истинные арийцы с незамутненным предрассудками и нелепой осторожностью разумом! И нашим единственным Президентом, главой обоих подразделений, станет твой сын Кай! Правда, он еще не знает об этом, но скоро узнает! Как только я смогу заставить его полюбить меня…

Похоже, это «как только» было более чем серьезной проблемой, настоящей подводной скалой, на которую несущийся на всех парусах корабль нацистской мечты в очередной раз напоролся со всей дури.

Во всяком случае, пылающие мстительной мечтой глаза девушки мгновенно погасли, пафос сменился тоскливым раздражением, и валявшемуся на полу стулу, искренне рассчитывавшему на правдивость поговорки «лежачего не бьют», пришлось испытать очередной крах жизненных устоев.

Его снова пнули! Причем не один раз! И пинали бы дальше, не подставь он удачно одну из ножек, соорудив весьма болезненный для человеческой ноги блок.

— …! — вскрикнула гордость Западного подразделения «Аненербе», генетически стерильная человеческая особь, по праву гордившаяся совершенством своего тела и идеальной внешностью. А еще ее образованием и воспитанием занимались лучшие истинно арийские умы, так что, по идее, на выходе должен был получиться великолепный образец, настоящая Ева будущей нордической расы. Вот только непонятно тогда, откуда в лексиконе этой квази‑Евы имел место весьма обширный словарный запас портовых грузчиков Гамбурга, коим она сейчас весьма щедро делилась с обстановкой своей комнаты. — …!.. мать!..!!!

А еще краса и гордость «Наследия предков» при этом забавно прыгала, тряся ногой, что отдаленно напоминало па ирландской джиги.

В целом все было очень мило.

Причем Брунгильда так увлеклась, что не услышала, как дверь снова уехала в стену — а все из‑за чересчур исполнительного сервопривода, даже мысли не допускавшего о возможном скрипе, — и в комнату вошел высокий, великолепно сложенный молодой мужчина.

Он производил весьма странное впечатление — смесь восторга и страха.

Его идеальными чертами лица, анатомически совершенным телом, гибкой грацией движений нельзя было не восторгаться. А молочно‑белая кожа, длинные, зачесанные назад волосы цвета платины и странная, насыщенно‑серебристая радужка глаз вовсе не казались чем‑то неправильным, наоборот — все вместе выглядело весьма гармонично.

Если бы не одно «но», и вызывавшее интуитивный, подсознательный страх.

Его зрачки.

Не привычно круглые, а похожие на постоянно меняющие форму пульсары. Причем необычного темно‑фиолетового оттенка.

Долго смотреть в эти глаза не стоило — голова начинала кружиться, а сознание превращалось в маленькую точку, уступая место чужому сознанию и чужой воле.

Именно это и делало Кая Ландберга практически неуязвимым.

И именно это его мать Грета и рассчитывала размножить в потомках Кая.

Чтобы получить расу неуязвимых господ, одним взглядом превращающих людей в покорных рабов.

Глава 3

Вот только сам Кай был вовсе не в восторге от столь глобального замысла. Он вообще оказался очень странным, с точки зрения всех членов не просто ушедшего в подполье, а зарывшегося под землю нацистского гнезда.

Они все, до единого, были фанатичными приверженцами идеи возрождения великой нордической расы, их так воспитывали с пеленок. Среди жителей пещер уже практически не осталось уцелевших после окончания Второй мировой войны первых членов «Аненербе», здесь, на Урале, таких было двое — дряхлых, впавших в маразм старцев, а в Альпах кряхтели целых четверо, причем один из них все еще принимал участие в научных экспериментах. Но в Альпах и условия для жизни получше, и проблем меньше.

А в целом в пещерах сейчас обитала популяция выведенных в колбах «истинных арийцев», прошедших жесткий отбор. И поскольку из древних рун был вычленен облик тех, изначальных, ариев, к которому генетики подгоняли внешность зародышей, все жители пещер, что на Западе, что на Востоке, были очень похожи друг на друга: светлоглазые и светловолосые, с правильными чертами лица.

Впрочем, у первого поколения, зачатого в колбах, лица получились не так чтобы и правильными. Нет, совсем уж некрасивых среди них не было, но лошадиная челюсть или слишком длинный нос встречались. И с телосложением тоже поначалу не все получалось — хватало и толстых, и коротконогих, и рост не у всех был высоким.

Но с каждым годом методика совершенствовалась, и к моменту появления на свет Кая Ландберга по тоннелям между пещерами уже бегали хорошенькие белоголовые детишки с прямыми аккуратными носиками, большими голубыми или серыми глазами и четким рисунком губ. А еще они все были тоненькие и анатомически правильно сложенные.

Правда, особым здоровьем похвастаться не могли, а еще из‑за постоянного обитания в подземелье практически у всех была молочно‑белая, слишком чувствительная к солнечному ультрафиолету кожа. И глаза не выносили яркого света, так что при выходе на поверхность приходилось надевать солнцезащитные очки и натирать открытые участки кожи специальной защитной мазью, рецептура которой была разработана учеными «Аненербе».

А еще с того момента, как ребенок мог произносить первые слова и делал первые шаги, он попадал в специальные ясли, где и начиналась психологическая обработка будущих «белокурых бестий». Подросший ребенок плавно переходил в детский сад, оттуда — в школу‑интернат, и на выходе получали нужный продукт: абсолютно преданного общему делу наци.

Сбоев такая система воспитания не давала, поскольку дети общались только с обитателями подземелья, все остальные жители Земли считались недочеловеками, чье предназначение в будущем мировом порядке — рабство. То есть тотальное подчинение расе господ.

Вот только раса была ну очень уж малочисленной, и даже разработки нового оружия и новых технологий, на десяток лет опередивших научные изыскания на поверхности, не могли гарантировать господства над миром. А на меньшее истинные арийцы не разменивались, к тому же печальный опыт Третьего рейха, обладавшего гораздо большими человеческими ресурсами, свидетельствовал о последствиях излишней самонадеянности и торопливости.

Ничего удивительного, между прочим, чернявый коротышка Адольф Шикльгрубер вряд ли мог быть истинным арийцем, в лучшем случае — десятая часть священной крови. Отсюда и позорная капитуляция.

В общем, система селекционного выращивания фанатиков сбоя не давала.

А потом на свет появился Кай. Тоже зачатый в пробирке, а потом подсаженный своей биологической матери Грете, чью яйцеклетку использовали при производстве идеального арийца.

Процесс вынашивания нового человека был очень трудным, методика отца Греты, гениального ученого Бруно Ландберга, отрабатывалась впервые, так что никто не знал, сможет ли Грета дожить до конца срока.

Особенно когда во время сеанса кратковременного облучения прибор дал сбой, и вместо малой дозы радиоактивности будущая мать получила почти смертельную. Но — длившуюся всего долю секунды.

Лаборант, управлявший прибором, перепугался до икоты и, опасаясь наказания, никому ничего не сказал.

Поэтому никто ничего и не узнал, а то, что Грете три дня после этого сеанса было чудовищно плохо, никаких подозрений не вызвало — ей почти всегда было плохо.

А потом все решили, что главный секрет своей методики Бруно Ландберг унес в могилу, поскольку все последующие мучения женщин, вынашивавших плод по его записям, были напрасными — появлявшиеся на свет дети в лучшем случае были самыми обычными, а в худшем — генетическими уродцами, мутантами.

По сути, Кай Ландберг тоже был мутант, но никто и не думал называть его так.

Может, потому, что описание изначальных ариев в древних рунах в точности соответствовало внешнему облику появившегося на свет ребенка: волосы цвета платины и серебряные глаза. Правда, там ничего не говорилось о меняющих форму пульсирующих зрачках, но это поначалу сочли временным дефектом.

А потом оказалось, что это не временно, это — навсегда. И Кай Ландберг не только внешне является символом надежды на возрождение древней расы, но и по сути своей — сверхчеловек.

Его интеллект на порядок превосходил умственные способности остальных жителей пещер, к десяти годам мальчик прошел не только школьный курс обучения, но и заочно изучил биологию, физику, химию, нанотехнологии на уровне университета. Благо с развитием глобальной компьютерной сети особых проблем с этим не было.

Кай умел одним лишь взглядом подчинять, внушать страх, управлять. А еще — противостоять чужому воздействию, которое, правда, исходило пока только от разработанных в лабораториях «Аненербе» приборов. Тех же парализаторов, к примеру.

В общем, это был настоящий прорыв. И мать первого истинного арийца, Грета, с нетерпением ждала момента, когда ее сын повзрослеет настолько, что сможет поставлять генетический материал для массированного возрождения древней расы.

И никаких препятствий для этого, кроме поначалу детского возраста своего сына, она не видела. Потому что была абсолютно убеждена, что Кай Ландберг, гордость «Аненербе», прошедший углубленный курс изучения всех результатов исследований и довоенных экспедиций основателей организации, не говоря уже о стандартной программе воспитания истинных арийцев, полностью разделяет убеждения своей матери и, как и она в свое время, пожертвует личным ради великой цели.

Тем более что биологический материал, требовавшийся от парня, и особо личным назвать было нельзя. Этого добра у каждого мужчины хватает, подумаешь, ценность!

Поэтому категоричное «нет!» стало для Греты шоком.

— Что значит — нет?!! Ты вообще соображаешь, что творишь? Ты — единственный в своем роде, повторить эксперимент твоего деда так и не удалось, и у нашей нации надежда только на тебя, на твой генетический потенциал!

— Я не хочу, чтобы мои дети стали подопытными кроликами, — спокойно произнес шестнадцатилетний Кай, не отрывая взгляда от монитора ноутбука.

— Какие еще дети?! Это — всего лишь зародыши!

— Мама, не продолжай. Мы друг друга все равно не поймем. Я сказал нет, значит — нет!

— Да кто тебя спрашивать станет, мальчишка! Я не посмотрю, что ты мой сын, я…

Кай резко обернулся и пристально посмотрел матери в глаза.

А через мгновение Грета оказалась уже в тоннеле, ведущем к ее комнате. Как она сюда попала, женщина не помнила.

В общем, ни о каком насилии и речи быть не могло. Хотя один раз попробовали нейтрализовать спящего Кая и смогли забрать у парня нужное количество материала. Причем Кай, после того как его отпустили, даже особо возмущаться не стал. Только посмотрел на каждого из участников насилия внимательно, словно запоминая.

А потом оказалось, что все, полученное обманным путем, не пригодно для экспериментов. Ни одного бодрого живчика, лишь вялые, снулые головастики.

А чуть позже те, кто принимал участие в насильственном заборе материала, стали тупеть. Они не болели физически, нет, но в их головах словно кто‑то стирал ластиком знания. И вскоре все они, до единого, были переведены из лаборатории на подсобные работы.

В общем, с тех пор никаких попыток применить в отношении Кая насилие не предпринималось, не так много было у жителей пещер талантливых ученых, чтобы терять их вот так. Да и обострять отношения с единственным представителем новой расы не хотели, его банально боялись.

Оставалось надеяться на наследников Кая, полученных естественным путем.

Но до сих пор Грета не могла понять — почему? Почему отлаженная система воспитания в случае с ее сыном дала сбой? Ведь каким бы ни был ребенок гениальным, программа закладывается в абсолютно чистое сознание, и только потом жизнь может внести какие‑то коррективы, но очень незначительные.

Вот только женщина не учла одного. То, что выгодно отличало Кая от остальных обитателей пещер, и стало камнем преткновения.

Потому что сознание этого ребенка не было кристально чистым, когда он попал в лапы штурмбаннфюреров из яслей. Малыш уже многое понимал и чувствовал, на ментальном, подсознательном уровне, но — ощущал.

В том числе и бездушие, холодность, безэмоциональность окружающих его людей. И в первую очередь — собственной матери, у которой его младенческая душа искала нежности и тепла.

Но вокруг не было ни одного искреннего, доброго, любящего человека. Лишь биороботы, запрограммированные на одну цель.

Ни у кого в пещерах не было домашних любимцев, кошки и собаки использовались только в качестве подопытных животных.

И эмпат Кай, попадая в дальний блок пещер, где располагался исследовательский центр, ощущал ужас и боль несчастных существ. А еще — мучения «отбракованного» человеческого материала.

Это было страшно. И Кай старался как можно меньше бывать в той стороне.

А о том, чтобы обречь на муки собственных детей, и речи быть не могло!

В общем, его оставили в покое, разрешив принять выбранный лично Каем путь — естественный. Тем более что в Западном подразделении «Аненербе» имелась подходящая невеста.

Кай не возражал против их свадьбы, потому что Брунгильда действительно была очень красива. И у нее были такие же серебряные глаза, в которых мужчина надеялся увидеть тепло и нежность.

Но увидел их в других — шоколадно‑карих.

И пропал. И все остальные женщины перестали для него существовать.

Глава 4

И в первую очередь — вот эта, что так нелепо скачет сейчас по комнате и отправляет в нравственный нокаут изящную итальянскую мебель. Впрочем, вполне возможно, что изделия жителей Апеннин не знакомы с лексиконом портовых шлюх, так что нервный тремор стола и стульев связан с попыткой Брунгильды изобразить самку кузнечика.

Или богомола? Ту, что после оплодотворения просто и незатейливо откусывает голову отошедшему покурить самцу?

Хотя нет, его постылая супруга действительно любит его, Кай это чувствовал. Но любовь Брунгильды была похожа на ледяную глыбу, в которой нет ни капли тепла, только давящее желание обладать. Заполучить мужа в пожизненное пользование, превратить его с помощью виртуозной техники секса в послушную игрушку. И что самое неприятное, его собственная мать, Грета, всячески способствовала замыслу невестки, передавая ей разработанные в лаборатории снадобья для усиления сексуального влечения. Если верить рассказам тех мужчин, что принимали эти порошочки, через полчаса‑час после употребления зелья внутрь становилось безразлично, кто перед тобой, главное — чтобы оно было живое…

Правда, Грета не ограничивалась афродизиаками, она все еще пыталась усовершенствовать методику воспроизводства нордической расы, повышая с помощью химии вероятность передачи детям Кая всех качеств отца.

В общем, по замыслу матери, та фигня, что Брунгильда ежедневно подмешивала мужу в питье, должна была превратить Кая в идеальную машину для производства истинных арийцев. Чтобы он имел все, что движется, а уж движение возле него нужных особей женского пола Грета обеспечит! Она сама только что разрешила ему внебрачные связи с любыми понравившимися ему девушками их пещер. Раз уж его жена не в состоянии забеременеть — пусть это сделает другая.

В конце концов, препараты разрабатывались лучшими умами «Аненербе», и они должны, наконец, подействовать!

Так искренне считала мать.

Кай не возражал. И не показывал, что знает о заговоре женщин. Правда, никак не мог понять — они что, всерьез считают, что его можно обмануть? Да, когда‑то он верил матери, потому что после того случая с насильственным забором биоматериала она больше никогда не пыталась хитрить и врать сыну, зная, что это бессмысленно.

И опасно.

И когда она разлучила его с Викторией, пообещав отпустить девушку на свободу, Кай поверил матери. И даже согласился жениться на Брунгильде, ведь иначе его самой любимой, его единственной в мире женщине обещали причинить боль. А в случае его намеренного противодействия программе воспроизводства — убить Вику.

Убить ту, с которой он впервые за тридцать лет жизни испытал невозможное, ослепительное наслаждение, многократно усиливавшееся ее ответным восторгом. Только эмпат может понять, ЧТО это такое!

У них была всего одна лишь ночь, но какая! Он снова и снова умирал, чтобы возродиться, он тонул в отражении нежности, страсти, наслаждения, он никогда еще не был так счастлив!

Они уснули тогда только под утро, оставшись единым целым, двумя слившимися навсегда половинками…

А утром эти половинки жестко, нет — жестоко оторвали друг от друга.

Кай никогда не забудет того унижения, той ярости, которые накрыли его с головой тем утром. Он и проснулся‑то тогда от вползающей в омытую счастьем душу липкой ментальной грязи. Кто‑то смотрел на него с презрением и осуждением, а еще ощущались похотливые мысли насчет Вики.

Они все собрались тогда в его личных апартаментах, удаленных на максимально возможное от центрального поселения расстояние. Кай давно уже обустроил в свободных пещерах свое собственное пространство, куда категорически запрещено было соваться.

Но они сунулись, посчитав, что в форс‑мажорной ситуации запрет не действует, тем более для Президиума «Аненербе» в полном составе: Президента Греты Ландберг и членов Президиума Вальтера, Бруно и Генриха.

Потому что форс‑мажорней было некуда — их сверхчеловек, их гордость, их надежда, обладатель драгоценнейшей генетики ариев, осквернил себя связью с самкой недочеловека! И это — накануне свадьбы с прекрасной Брунгильдой!

И ладно бы выбрал девку из местных, так он в придачу ко всему еще и решил сорвать тщательно распланированную «Аненербе» операцию по возвращению Фридриху фон Клотцу аннексированного у него наследства. Огромное состояние досталось каким‑то славянам! Этого допустить было нельзя, тем более что герр фон Клотц обещал в случае успеха операции постоянное финансирование «Аненербе».

И вот, когда все уже почти удалось, когда девку заманили сюда, на Урал, и Фрицци запер ее в лесной тюрьме, Кай вмешался и помог Виктории Демидовой бежать! Да еще и вступил с ней в противоестественную для любого уважающего себя арийца связь!

Они предусмотрительно прихватили тогда с собой парализатор, прекрасно осознавая, что иначе всем придется очень и очень плохо.

Мать сразу включила прибор на максимально допустимую мощность, но разъяренный Кай смог противостоять воздействию и уже почти встал…

И запаниковавший Президиум во главе с его собственной матерью врубили прибор на полную…

Он тогда чуть не умер.

А когда очнулся в той же комнате на той же кровати, Вики рядом уже не было. А вот мать — была. И больше никого, только они вдвоем.

— Ты не боишься? — сипло проклекотал Кай, недобро глядя на мать.

— Боюсь, — устало кивнула та, старательно избегая смотреть в глаза сына. — Но рассчитываю на твой разум и сыновнее чувство. И еще кое на что.

— Где Вика?

— На пути домой.

— И вы отпустили ее, несмотря на договоренность с фон Клотцем?! — Кай тщательно прислушивался к эмоциям матери, чтобы не пропустить возможную ложь.

— Пришлось. Ведь иначе с тобой не удалось бы договориться.

— Договориться о чем?

— Ты, как и было определено изначально, женишься на Брунгильде, причем срочно, свадьба через две недели…

— Нет!

— Что значит — нет? Мы и так ждали непозволительно долго, больше десяти лет!

— Я тут ни при чем, вы ждали, пока Брунгильда достигнет полноценного детородного возраста.

— Допустим. Но сейчас ей почти двадцать, и тянуть больше нельзя. Тем более что ты и сам был не против, ведь она очень красивая девушка.

— Ключевое слово — был. А сейчас — против. Мне нужна только одна женщина — Виктория Демидова.

— Кай, — Грета брезгливо дернула верхней губой, — прошу тебя, не напоминай мне о том позоре, что пришлось пережить два часа назад. Хорошо, что об этом не знает никто, кроме членов Президиума, иначе скандала было бы не избежать! И цель великого…

— Да плевать мне на вашу цель! — довольно бесцеремонно прервал пафосные завывания матери Кай, пытаясь приподняться. Не получилось — к горлу моментально подкатил скользкий комок тошноты. — Мне эти ваши рассуждения о возрождении былого величия уже печень проели! И мне осточертело, что на меня смотрят исключительно как на племенного жеребца! И мысли ваши осточертели, и бездушие, и жестокость! Я давно уже хотел уйти, но цели особой не было, да и оборудование для исследований здесь хорошее, но теперь — все! Я ухожу! И не пробуйте меня удержать!

— И куда же ты пойдешь? — криво усмехнулась Грета. — К этой своей девке?

— Да! Я от нее хочу детей!

— И результат стольких лет лишений нашего народа выкинешь на помойку? Снова растворив в поганой крови выходцев с Гондваны с таким трудом очищенную свою?

— Довольно! — процедил Кай, сосредоточенно глядя на Грету. — Не заставляй меня делать то, что я не хочу, ты все же моя мать. Пусть даже только биологическая.

— Не старайся, сынок. — В глазах женщины мелькнуло торжество. Она подняла правую руку, и Кай увидел на запястье широкий металлический браслет довольно странного вида. — Это новейшая разработка наших ученых, она блокирует ментальное воздействие. Главное, не смотреть тебе в глаза. Правда, пока действует он недолго, но мне этого времени хватит, чтобы сказать все, что требуется.

— А что бы ты ни сказала…

— Ты сначала дослушай. Так вот, именно по этой причине мы и отпустили твою девку домой, а не вернули ее фон Клотцу. Только так можно заставить тебя быть послушным, ведь в противном случае…

— Понятно, — Кай откинулся на подушку и в бессильной ярости сжал кулаки, — в противном случае вы всегда сможете добраться до Виктории. Но если я буду рядом с ней…

— Все двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю? Постоянно? Не получится. — Грета снисходительно похлопала сына по руке. — Обязательно случится так, что Вика останется одна. И тогда…

— Можешь не продолжать. Я понял. — Голос мужчины мгновенно замерз. — Но дай слово, что вы оставите Вику в покое раз и навсегда.

— Обещаю — мы забудем о ее существовании!

Кай закрыл глаза и просканировал эмоции матери. Она говорила правду.

А на формулировку клятвы он тогда внимания не обратил…

Глава 5

Как же его ломало первые дни! Кай и сам не ожидал, что настолько прикипел душой и сердцем к этой невысокой кареглазой девушке, черты лица которой не были такими идеальными, как у его невесты Брунгильды, но они… они были живыми! И кажущееся несовершенство в целом выглядело намного женственнее и притягательнее, чем человеческий конструктор под названием Брунгильда Вюрнсдорф. Да и другие конструкторы женского пола, обитавшие в пещерах.

Все жители подземелья были слишком похожи друг на друга, словно братья и сестры, что вполне объяснимо — ведь производство шло по определенному лекалу.

И Кая уже подташнивало от окружающего его однообразия. Поэтому когда возникала необходимость командировок в Западное подразделение, он с удовольствием брал эту неприятную для большинства обязанность на себя.

Неприятную — потому что будущих властелинов мира этот самый мир пугал. Они все родились и выросли под землей, на поверхность выбирались редко — и глазам больно, и кожу надо постоянно обрабатывать, чтобы не обгореть, — а то, что они видели с помощью Интернета, земляных червей пугало. Эти недочеловеки вели себя безобразнейше! Никакого порядка, никаких моральных принципов и устоев, сплошная грязь и чудовищное количество пороков!

Нет, они выйдут на поверхность только тогда, когда основная часть человеческого мусора будет утилизована!

В общем, толпы претендентов на поездку в Европу никогда не было.

И постепенно все привыкли, что туда ездит только Кай.

А ему как раз очень нравились шум городов, ухоженные парки, веселый смех детишек на аттракционах, толчея в магазинах, ласковое поглаживание ветерка, и даже моросящий дождик ему нравился! Но главное — океан эмоций! То, чего ему так недоставало в пещерах, среди вымуштрованных биороботов.

В самый первый раз, когда он подростком поехал в Европу вместе с матерью — ученым Западного подразделения «Аненербе» не терпелось изучить способности мальчика, — Кай поначалу едва не сошел с ума от обрушившегося на него ментального шквала. Ему даже стало плохо в аэропорту Екатеринбурга, сердобольные пассажиры предложили вызвать врача — а это автоматически привлекло бы внимание к глазам мальчика, пока скрытым под темными стеклами очков. И Грета уже решила возвращаться обратно, но Кай смог адаптироваться, и ему… понравилось!

Особенно когда он научился разделять шквал на отдельные ветерки, уклоняясь от неприятных и подставляя истосковавшуюся по человечности душу под согревающие.

Вот женщина следит, как неподалеку играет ее малыш, ее глаза светятся нежностью — и у мальчика словно мягким перышком по сердцу провели. А потом он почувствовал, как с ресниц сорвалась слеза, за ней — другая…

Кай тут же вытер предательскую влагу, но Грета уже заметила и напряглась еще больше — ее сын последний раз плакал в трехлетнем возрасте, от боли, когда сломал руку.

— Что с тобой? — Женщина взяла мальчика за запястье, проверяя ему пульс. Он был учащенным. — Так, и с сердцем проблема. Да, рановато я тебя на поверхность вывела, надо было еще пару лет подождать. Остальные раньше двадцати даже носа солнцу не показывают. Все, поехали‑ка домой.

— Нет, не надо, — спокойно произнес Кай. — Со мной уже все в порядке. Я просто не сразу смог блокировать эмоции этих людей.

— Понимаю, мой мальчик, — посуровела мать. — Я даже предположить боюсь, сколько низменных чувств на тебя обрушилось, сколько грязи!

— Да, мама, ты не можешь этого понять.

— Ничего, Кай, ничего, скоро все изменится. Как только ты подрастешь и мы сможем получить еще много‑много таких же, как ты, мы вылечим эту планету!

«Это вряд ли. Я очень надеюсь, что планета вылечит нас».

Но вслух Кай ничего не сказал.

Может, еще и потому, что как раз в этот момент возле них остановились двое — мужчина и женщина средних лет. Не сказать чтобы очень красивые или стройные — самые обычные внешне. Кажется, мужчина куда‑то улетал, а женщина его провожала.

И Кай окунулся в другой поток, в котором смешались боль расставания, беспокойство, тепло нежности, томление страсти, чувственное влечение, преданность, самозабвение, единение душ… Наверное, то, что вот уже тысячи лет люди называют любовью.

И это было… это было…

Это было больно. Так же больно, как и осознание своего сиротства при живой матери.

А может, и еще больнее. Потому что в его жизни никогда не будет ничего подобного, он — урод. Искусственно выведенный в колбе мутант, от которого хотят получить толпу таких же.

Именно тогда Кай и принял решение отказаться от участия в экспериментах. Он понимал, что от него все равно не отстанут, но рожденные естественным путем дети вряд ли смогут существенно изменить баланс сил в сторону «новых арийцев».

А ему придется довольствоваться отражениями чужих чувств, навсегда забыв о возможности испытать что‑то подобное самому.

Конечно, в ментальном эфире человеческих эмоций хватало и грязи, причем иногда омерзительно гадкой, чего тоже не было в стерильном обществе пещер.

Потому что там вообще не было никаких крайностей, только серенькая серединка.

Но грязь Кай очень быстро научился блокировать и направлять мимо. А еще — когда намерения сочившегося ментальной гнилью человека были совсем уж гнусными или опасными для чьей‑либо жизни — он вмешивался.

Он давно уже научился очень легко и быстро превращать любого в послушную марионетку, причем со временем ему уже не надо было смотреть для этого в глаза человека.

Надо было просто снять свои собственные очки и сконцентрировать взгляд на отрицательной особи.

Впрочем, проделывал Кай такое довольно редко, потому что на его пути чаще всего попадались самые обычные люди с самыми обычными чувствами и эмоциями.

А потом он встретил Вику. Викторию Демидову…

Он знал о существовании этой девушки. Знал и о тщательно сплетенной «Аненербе» паутине, в центре которой находился Фридрих фон Клотц, внешние данные которого свидетельствовали о его избранности — настоящая белокурая бестия, причем полученная путем естественного отбора.

Насколько Каю было известно, душка Фрицци уже пытался самостоятельно вернуть коварно отобранное (по его версии) гадкими славянами наследство, но угодил за решетку на долгие восемь лет[2].

Сидя там, он каким‑то образом вышел на членов Западного подразделения «Аненербе» и обратился к ним за помощью, пообещав в случае успеха постоянное финансирование организации.

И к моменту выхода герра фон Клотца на свободу паутина уже была сплетена. Куплен заброшенный лесной хутор неподалеку от места дислокации Восточного подразделения, на месте полусгнившей развалюхи построили современный, оборудованный всеми удобствами дом, обнесли территорию участка высоченным забором, поселили там несколько псов, причем только трое из них были ротвейлерами, а двое отзывались не на клички, а на имена — Прохор и Василий, это были отморозки из местных, считавшие, что на непыльную работенку, причем хорошо оплачиваемую, их заочно нанял какой‑то дойч. Хозяин вот‑вот должен был приехать из Германии.

Сначала хотели устроить западню для Вики в Альпах — все было бы гораздо проще и дешевле, — но там ее могли быстро найти, связи и возможности Винсента Морено не стоило приуменьшать.

В общем, Виктория Демидова полетела на Урал.

Кай не одобрял всего этого, но и не вмешивался. Он вообще максимально дистанцировался от происходящего в пещерах, обустроив свое личное пространство. И наслаждался покоем, который вскоре должен был закончиться — свадьба с Брунгильдой Вюрнсдорф неумолимо приближалась.

Нет, Кай вовсе не был женоненавистником, он был нормальным мужчиной с нормальной ориентацией. И когда ему нужна была женщина, он ее получал — любая представительница слабого пола из живущих в пещерах с удовольствием разделяла со сверхчеловеком постель. Тем более что любовником Кай был умелым и его партнерши получали максимум удовольствия.

Но — все было технично, полезно для здоровья, приятно. Не более.

А переспать с кем‑то там, на поверхности, Каю и в голову не приходило. И вовсе не потому, что он считал людей недочеловеками, просто… Услугами проституток он пользоваться не хотел, а банальный перепих после пары стаканов текилы ему был неинтересен.

В общем, его мать вместе с остальной верхушкой «Аненербе» плела свои сети, заманивая в ловушку какую‑то Викторию Демидову, а Кай готовился к свадьбе.

И как раз летел обратно с церемонии официального обручения с Брунгильдой Вюрнсдорф, когда и произошла его встреча с судьбой…

Глава 6

Кай во время своих поездок старался общаться с попутчиками по минимуму, отгородившись от мира непроницаемыми стеклами черных очков. Но его внешность все равно привлекала внимание окружающих — слишком уж он выделялся из толпы. И в первую очередь — холеной гривой цвета платины и гладкой белоснежной кожей. Настолько гладкой, что мужчина казался ожившей мраморной статуей, одетой в элитные вещи.

В общем, пялились на него постоянно, и с этим ничего поделать было нельзя. Главное, вести себя абсолютно спокойно, не обращая внимания на откровенное разглядывание, и постепенно интерес окружающих выгорал — ну интересный типчик, и что?

Правда, иногда представительницы слабого пола, начитавшиеся, похоже, женских журналов, настоятельно рекомендующих всем барышням не ждать, пока принц соизволит обратить на них внимание, а самим идти в атаку на вожделенную цель, нарушали его уединение.

Рекомендуемой атакой нарушали. Кто‑то пер нагло, кто‑то пытался кокетничать, некоторые разыгрывали нелепые сценки типа «ой, простите, что я вам на колени упала, я такая неловкая!».

Эти последние особенно раздражали Кая, поскольку их выходки могли притащить на холеной холке большие проблемы. Связанные с лишением мужчины главного средства маскировки — темных очков.

Потому что глаза показывать было нельзя.

В этом Кай уже имел однажды сомнительное удовольствие убедиться. Он спокойно ждал вылета в накопителе, лениво листая какой‑то журнал, когда сиденье рядом с ним придушенно взвизгнуло. А обонятельные рецепторы мужчины атаковала волна жутчайшего смрада, который получается, когда запах пота стараются забить, вернее — залить большим количеством духов.

И тут уже было абсолютно все равно, какими духами пользуется грязнуля — дешевыми или эксклюзивными, — результат всегда был один: биологическое оружие массового поражения.

К тому же едва не раздавившая худосочное пластиковое креслице особь воняла еще и ментально. Кай не уловил в ее эмоциях ничего светлого, лишь густое варево из похоти, наглости и привычки получать все, что мадам заблагорассудится.

Первым желанием, о котором ему истерически сигнализировало обоняние, было немедленно встать и уйти. Но в накопитель продолжали втекать новые пассажиры, и свободных мест для сидения уже не осталось. А до вылета еще полчаса, подпирать стену любителю комфорта Каю не хотелось.

И он остался сидеть, о чем очень скоро пожалел.

Совсем скоро, буквально через тридцать секунд.

Потому что испортившая воздух и настроение дама не привыкла ждать. Концентрация похоти в ее мыслях достигла максимально возможных размеров, вытеснив из и без того мелкой душонки все остальное.

На предплечье Кая легла горячая тяжесть. Он скосил глаза и еле удержался от испуганного вопля — на его руке лежала лапа. Именно лапа, не ладошка, пусть и ухоженная, уж больно здоровенная была эта ладошка, больше похожая на длань молотобойца. На коротких сарделькообразных пальцах, украшенных ярко‑алыми наклеенными кинжалами, были нанизаны здоровенные уродливые перстни, само собой, золотые.

Да и сама обладательница всей этой «роскоши» изысканной красотой не блистала. А вот чем она блистала, так это ртом — почти все зубы прелестницы были закрыты золотыми коронками. А еще бабища — по‑другому эти два центнера литого сала назвать было нельзя — обладала внешностью, заставившей Кая мгновенно поверить в то, что снежный человек (он же бигфут) все же существует. Во всяком случае, самка этой особи сейчас с вожделением таращилась на него маленькими, затерявшимися под надбровными дугами глазками.

Правда, самка где‑то сделала эпиляцию, потому что короткая рыжеватая шерстка осталась у нее только на верхушке черепа, но в целом образ был тот, что рисуют на картинках, изображающих снежного человека. И ножка у трепетной лани была соответствующая американскому варианту названия реликтового гоминоида — нижние конечности были буквально вбиты в опорки размера эдак сорок пятого. Причем где‑то нашелся женский вариант обуви такого размера, во всяком случае, там имелся копытообразный каблук и кокетливый бантик.

В общем, практически тот самый гений чистой красоты. Ну, мимолетное виденье который. Во всяком случае, Кай очень надеялся, что это будет именно мимолетное видение и на самом деле его просто глючит.

Но видение сжало лапищу и, склонившись к уху мужчины, просипело:

— Красавчик, я тебя хочу!

— Простите? — приподнял брови Кай, безуспешно пытаясь отодвинуться — у фемины еще и изо рта смердело!

— Не, ничего, ты меня не обидел, так что прощать нечего! — вероятно, мадам сейчас блеснула остроумием, потому что она какое‑то время похрюкала, а потом попыталась перенести лапу с запястья на бедро мужчины. — Ох, какой же ты тверденький весь, мускулистенький! Конфетка просто, сосательная!

И снова последовал приступ захлебывающегося хрюканья, от которого внимание сидевших вокруг пассажиров мгновенно сконцентрировалось на странной парочке.

Что вовсе не входило в планы Кая, и он процедил, снизив температуру голоса до точки замерзания:

— Что вы себе позволяете? Если вы пьяны, вам вообще нельзя на борт самолета!

И брезгливым движением сбросил потную лапу особи со своего бедра.

Вернее, попытался, потому что лапа впилась в его ногу стальной хваткой, а нежная барышня страстно зашептала ему в ухо:

— Ну не дури, не надо! Нам ведь лететь три часа, скучно будет, а я тебя развлеку! Ты даже не представляешь, что я умею! Мы с тобой займем один из туалетов, и я…

— И ты сейчас уберешь свою лапу с моей ноги, а потом — свою тушу с этого кресла, — еле сдерживая клокочущую ярость, проскрипел Кай, — и унесешь всю эту мерзость подальше от меня. Поняла?

— Что‑о‑о‑о?! — И без того маленькие глазки окончательно исчезли под нахмурившимися бровями, страстная улыбка превратилась в злобный оскал, а лапа на бедре сжалась с такой силой, что Кай понял — без синяка не обойтись. — Ты что сейчас сказал, скотина б…я? Это у кого туша? Это у меня туша?!

— Еще какая! — заржал сидевший неподалеку парень. — Слышь, мужик, ну ты попал! Может, помощь нужна? А то эта кабаниха сейчас тебя раздавит!

— Спасибо, я справлюсь сам, — усмехнулся Кай, чем мгновенно довел бигфутшу до состояния амока.

— Ах ты…! — заблажила она, вскакивая с кресла. — Я к тебе со всей душой…

— Ты к нему со всей м…ой! — снова вмешался весельчак с соседнего ряда.

— Молодой человек, как вам не стыдно так выражаться! — поджала сухие губы пожилая дама, похожая на учительницу на пенсии. — Здесь ведь дети есть и женщины!

— Ага, а одна из этих женщин сейчас матерится так, что мой сосед Толяныч, грузчик из винно‑водочного, нервно курил бы в углу!

— Это прискорбно, но тем не менее…

Что там было не менее, никто так и не узнал, потому что забрызгавшая Кая слюной носорожиха от слов перешла к делу и замахнулась на отказавшегося от ее сексуальных услуг негодяя дрожащей от оскорбления ладошкой.

Кай никогда до этого не подвергался нападению со стороны женщин, поэтому отреагировал с некоторым опозданием. Апперкота в челюсть ему избежать удалось, а вот до черных очков душечка добралась.

Его маскировка слетела с носа и тут же была мстительно затоптана продолжавшей материться тушей.

А потом туша почувствовала что‑то неладное.

Вокруг больше не кричали, не возмущались, не матерились. В накопителе стало невероятно тихо.

Вдоль позвоночника нежной фемины с нестройным топотом пробежала толпа здоровенных мурашек, и она медленно подняла голову.

А потом попыталась заорать. От ужаса. Но вопль застрял где‑то на уровне миндалин, когда она встретилась взглядом с фиолетовыми пульсирующими зрачками серебряных глаз.

Которые не могли принадлежать человеку…

Глава 7

Вы когда‑нибудь слышали звук корабельного гудка? Рев еще тот, скажу я вам. Так вот этот рев по сравнению с воем, вырвавшимся из ротика златозубки, — жалкий свист, выдавленный рахитичным мальчиком.

Причем тональность воя постепенно менялась, переходя от басовых нот к верхнему «ля».

И это почти колоратурное сопрано вывело из ступора остальных пассажиров, общее состояние которых кратко и весьма эмоционально выразил все тот же парень с соседней скамьи:

— …твою мать! Ты кто, мужик?

— Нелюдь! — ахнула благовоспитанная дама в букольках. — Они среди нас, спасайтесь!

И напряжение, нараставшее в накопителе с угрожающей скоростью, превысило, наконец, предельно допустимое значение, взорвав тишину воплями и детским плачем.

Ситуация стремительно уходила… нет — убегала из‑под контроля, к накопителю со всех сторон направлялись представители службы охраны аэропорта, а некоторые из мужчин, находившихся рядом с «нелюдью», решили по‑свойски разобраться с гадом. С помощью увесистых бутылок, приобретенных в дьюти‑фри.

Кай до этих пор толком не знал предела своих возможностей, к тому же экспериментировал он в состоянии покоя, в комфортных, так сказать, условиях, но никак не в окружении враждебно настроенной толпы.

Адреналин буквально взорвался плохо открытой бутылкой шампанского, мгновенно наполнив кровь бурлящей энергией. Зрение вдруг стало невероятно резким, а краски — слишком яркими. В голове зазвенела скрипичная струна, и Кай практически увидел, как вокруг него концентрируется энергетический кокон невероятной силы.

Он почувствовал, что сейчас, в эту минуту, может все. Двигать на расстоянии предметы, расшвыривать бегущих сюда секьюрити одним взглядом, заткнуть рот бабищи ее же языком, заставить этих жалких людишек корчиться на полу от боли, разрушать, разрушать, разрушать…

Они хорошо знали свое дело, генетики из «Аненербе»… И его родной дед, конструировавший «сверхчеловека», тоже.

Оказалось, что на самом дне подсознания, в дальнем, покрытом паутиной и пылью углу, были припрятаны эмоции и чувства «истинного арийца», считавшего обычных людей генетическим мусором.

И эти мысли, эти чувства вырвались, наконец, из подвала на верхние этажи сознания, радостно приветствуя своего властелина:

«Ну, давай! Покажи этим отбросам, кто их хозяин! Раздави пару клопов, и в первую очередь вот эту безобразную самку, предков которой надо было стерилизовать, чтобы не портили потомством настроение господ! Ты же можешь, ты чувствуешь силу!»

Да, он мог. И почти наслаждался своей властью, упиваясь волнами ужаса на грани безумия, заполнившими пространство.

Но внезапно…

Внезапно сквозь пузырящееся болото ментальной грязи пробился тонкий лучик любопытства. Детского, искреннего, чистого.

А потом его кто‑то подергал за мизинец правой руки.

Кай с гневным недоумением посмотрел вниз. И буквально утонул в восторге узнавания, хлынувшем из широко распахнутых светло‑коричневых глазенок:

— Ты… ты ведь тот самый, да? Маленький принц, да? Только выросший маленький принц! А где твоя роза?

— Что?

— Ну, роза! — Девчушка лет семи, худенькая, конопатая рыжуля с двумя туго заплетенными косичками, аж подпрыгнула от нетерпения. — Ты к нам в гости? Ты соскучился на своей планете? Ты такой красивый, я тебя таким и представляла, когда мне мама сказку про тебя читала! Фу, как воняет эта гадкая тетка!

Покрытый веснушками носик смешно сморщился, и девочка взяла Кая за руку:

— Пойдем отсюда. А то они орут, сейчас папу моего разбудят, а мне тебя надо увести.

— Куда? — невольно улыбнулся Кай, ощущая, как от маленькой теплой ладошки по всему телу распространяется очищающая эмоции и мысли волна света.

— Спрятаться тебе надо, — деловито объяснила барышня. — Ты один, а дядек злых много. И наши тут с бутылками вон топчутся, и вон те с пистолетами бегут!

— Ничего, я справлюсь. Спасибо тебе, солнышко!

— А откуда ты знаешь, что меня мама и папа Солнышком зовут? — восхищенно прошептала девочка.

— Потому что ты похожа на солнышко, и…

— Слышь, ты, нелюдь, отойди от малышки! — хрипло рявкнул один из пассажиров.

— Ты зачем так плохо про него говоришь? — сердито топнула ногой рыжулька. — Он людь, он самый лучший людь! А ты злой!

— Все, маленький, дальше я сам, — Кай благодарно сжал маленькую ладошку. — Ты сейчас сделай, пожалуйста, что я скажу. Залезь вот под эту скамейку, закрой ушки ладонями и крепко‑крепко зажмурься. И сиди так, пока тебя не попросят вылезти.

— А зачем? — Тонкие рыжие бровки сосредоточенно нахмурились.

— Некогда объяснять, малыш, просто сделай.

— Ну хорошо. Только пообещай, что папу не обидишь!

— Я никого не обижу, не бойся, я просто хочу, чтобы ты запомнила меня.

— Но я…

— Солнышко, поторопись!

— Ла‑а‑адно, — проворчала девочка, залезая под ближайшую скамейку.

Весь этот разговор занял не больше двух минут, и в целом ситуация не особо изменилась — бабища все так же голосила, зажмурившись от ужаса и тряся головой, народ привычно истерил, секьюрити уже почти взяли странного мужика с нечеловеческими глазами в кольцо, за их спинами отважно размахивали бутылками с виски и текилой бравые пассажиры — глобальная зад… проблема, в общем.

Но это уже не особо волновало Кая. Он знал, чувствовал — справится. Сила все так же бурлила в крови, но она была светлой. Давить и разрушать больше не хотелось.

Кай выпрямился, сжал ладонями виски и прикрыл глаза, концентрируясь.

А в следующее мгновение все, находившиеся в тот момент в здании аэропорта, на какое‑то время потеряли сознание.

Нет, они не упали в обморок, они словно застыли, увязли во времени и пространстве, выключившись из реальности.

Ненадолго, буквально на пару минут.

А потом включились.

И озадаченно загомонили — что произошло? Почему практически все секьюрити оказались возле одного из накопителей? Почему несколько пассажиров с бутылками наперевес столпились возле толстой некрасивой женщины? Решили вот прямо тут выяснить, сколько спиртного надо, чтобы эта страхолюдина стала желанной?

А диспетчер, сидевший возле камер видеонаблюдения, с недоумением рассматривал рябившие «снегом» мониторы. Судя по всему, все камеры одновременно вышли из строя, причем не только сами камеры, но и компьютеры, ведущие запись.

Все сегодняшние записи исчезли! И что он начальству скажет?

Громко храпевший на одной из скамеек полный рыжий мужчина всхрапнул последний раз, почмокал губами и сонно приоткрыл один глаз. Глаз выдал неправильную картину реальности. Мужчина задействовал второй глаз — та же фигня!

Он вскочил с места, заполошно оглянулся и заорал:

— Дуся! Дуся, ты где? Дусенька! Товарищи, где моя дочка? И почему здесь столько охраны? Что‑то случилось с моей девочкой?!

— С вашей девочкой? — озадаченно переспросил один из секьюрити, а потом его глаза просияли: — Так вот зачем мы сюда прибежали! Оказывается, девочка пропала!

— Точно! — хлопнул себя по коленке парень с соседнего ряда. — А вот этот бабец, наверное, девчонку и сп…л! Хватайте ее, мужики, пусть скажет, зачем ребенка похитила!

— Ты че, о…л?! — взревела фемина. — На… мне чья‑то пацанка, я детей терпеть не могу!

— Так вот же она! — улыбнулась дама в букольках, указывая на одну из скамеек. — Маленькая, рыженькая — ваша?

— Моя! — Побледневший мужчина вытер выступившие на лбу бисеринки пота и облегченно вздохнул, присев на корточки возле скамейки: — Господи, Солнышко, ты папу до инфаркта своими играми доведешь! А… а зачем ты зажмурилась и ушки закрыла? Ну‑ка, иди ко мне? Что случилось? Ты кого‑то испугалась?

Он прижал к себе дочку и ласково провел ладонью по слегка замурзанной щечке. Девочка открыла глаза и осмотрелась:

— А где он?

— Кто?

— Маленький принц.

— Какой еще маленький принц?

— Ну, он сейчас не маленький, он уже вырос, но такой же красивый! И у него серебряные глаза с фиолетовыми огнями внутри!

— Фантазерка ты моя! — улыбнулся мужчина, выпрямляясь с дочкой на руках. — Это ей мама сказку Сент‑Экзюпери недавно читала, вот Дусик и придумала.

— Ничего я не придумала, — упрямо прошептала девочка, с тоской оглядываясь по сторонам. — Просто он заставил вас забыть.

Глава 8

Кай еще смог купить в одном из магазинчиков аэропорта новые черные очки — ну как купить, взять с прилавка и положить возле замершей продавщицы деньги — и, шатаясь, направиться к выходу из здания.

А там сияло солнце, бежали по своим делам люди, ожидали прилетевших пассажиров таксисты. Правда, вот уже минут пять никто почему‑то не мог войти в здание аэропорта, человек десять топтались у входа, с нарастающим раздражением облаивая тех, кто стоял у самых дверей:

— Ну, че застыли‑то! Че пялитесь на двери, как тот баран на новые ворота? Никогда фотоэлементов не видели?

— Ой, самые умные выискались! — привычно огрызнулась сухощавая дама в кокетливой соломенной шляпке. — Прямо такие все продвинутые, куда нам, деревне, до вас! Мы и от телевизора‑то шарахаемся, а тут — волшебные двери, батюшки!

— Ты не умничай, ты лучше дорогу освободи, — прогудел здоровенный мужик, отодвигая мощным плечом похожее на камышину недоразумение в шляпке. — У меня регистрация на рейс заканчивается через десять минут, а ты тут мешаешься!

— Ну‑ну, — насмешливо поджала губы камышина, — удачи! Может, вас фотоэлементы испугаются и заработают! А то на нас они не реагируют!

— Не реагируют — заставим. — Здоровяк потряс сомкнутые стеклянные створки. — Эй, там, наверху! — заорал он, глядя в равнодушный окуляр видеокамеры. — Кончайте квасить на рабочем месте, у вас тут с дверями засада! Че за фигня? — Мужик приблизил лицо к стеклу и озадаченно почесал затылок. — Внутри все замерли, стоят и в воздух таращатся! Че происходит‑то!

— Может, бомба? — взвизгнул кто‑то из дам. — Террористы?!

— Тьфу, дура! Типун тебе на язык! — Здоровяк поежился, словно от холода. — Никакие не террористы, все нормально, вон, зашевелились там уже! Наверное, что‑то объявляли по громкой связи, вот и слухал народ!

— А что там насчет дверей? — нетерпеливо переспросил кто‑то из арьергарда скопившейся у входа толпы. — Заработали?

— Вы же видите! — недовольно пробухтел мужик. — Все по‑преж…

И в этот момент двери медленно, словно нехотя, начали раздвигать створки.

— О, очнулись, козлы! — торжествующе заорал здоровяк. — Набить бы им морды, дак времени нема! Опаздываю!

И он сосредоточенным кабаном ломанулся сквозь образовавшуюся щель, не дожидаясь, пока двери откроются на всю ширину.

И едва не сбил с ног бредущего на автопилоте Кая:

— Извини, блондин! Опаздываю!

— Хам! — вякнула ему вслед камышина и сочувствующе обратилась к Каю: — Вам плохо, молодой человек? Вы ужасно бледный!

— Да, что‑то дурно стало, — еле слышно прошептал тот, из последних сил цепляясь за край сознания — не хватало еще сейчас в обморок шлепнуться, тогда все усилия были бы напрасны. — Наверное, от духоты.

— У вас, похоже, с сосудами беда. — Тетка деловито подхватила шатающегося незнакомца под локоть и повела к выходу. — У меня та же проблема, могу лекарством поделиться.

— Нет, благодарю вас, — слабо улыбнулся Кай, не делая попыток освободить руку — помощь ему была нужна, как никогда. — Я стараюсь не злоупотреблять лекарствами.

— Тоже правильно. — Камышина, оказавшаяся на удивление крепкой, заботливо довела его до скамейки, довольно уединенно расположившейся в тени высокого тополя, и помогла сесть. — Вот, посидите в прохладе, подышите, здесь вас не побеспокоят. Может, воды принести?

— Нет, не надо. — Шевелить губами становилось все труднее, Кай физически ощущал, как остатки энергии испаряются из его тела. — Вы и так мне очень помогли, спасибо вам огромное!

— Да не за что! — махнула рукой женщина, потом взглянула на часы и охнула: — Господи, я же опаздываю! Я ведь дочку приехала встречать, она на обследование в Москву летала. Ее рейс уже должен был совершить посадку! Все, я побежала! До свидания!

И она помчалась обратно, смешно придерживая свою шляпку рукой.

А на скамейке осталась лежать кучка бесполезной ветоши.

Ну хорошо, не лежать, а сидеть, и ветошь была не совсем чтобы ветошь — новенький костюм от Бриони (Кай предпочитал этот бренд всем остальным), и внутри ветоши тоже вполне ничего такой образчик находился, вот только пользы от этого образчика сейчас не было никакой.

Он даже не мог отогнать осмелевшего воробышка, боком подпрыгавшего к его ноге и попытавшегося выклевать на тонкой коже итальянских туфель свои инициалы. И даже то, что Кай по пути к скамейке наступил на остаток хот‑дога, и вкусные кусочки сейчас весьма креативно расположились на подошве и чуть выше, поведение наглой птицы не оправдывало.

Но Каю сейчас было не до спасения эксклюзивной обуви, он сосредоточил ошметки сил на одной цели — остаться в реальности.

Сознание вело себя совсем не по‑товарищески, оно все время норовило соскользнуть в небытие и оставить хозяина на произвол судьбы. А произвол этот мог оказаться весьма проблематичным, на то он и произвол.

Таким опустошенным, вымотанным до потери сознания, унизительно беспомощным Кай не ощущал себя никогда.

Но и того, что он устроил в аэропорту, он тоже до сих пор ни разу не проделывал. И даже не думал, что он это может.

Подчинить себе волю и сознание огромного количества людей, стереть из их памяти события последних десяти минут, вывести из строя всю электронику — да, и диспетчерской досталось скорее всего, но за пару минут ничего катастрофического произойти не могло — Кай до сих пор не мог понять, КАК он все это проделал.

Но и организм его тоже не мог этого понять, похоже. Мощнейший выброс энергии превратил сильного здорового мужчину в беспомощного младенца, хорошо хоть памперсы не понадобились. И Кай был бесконечно благодарен незнакомке в смешной шляпке, решившей помочь совершенно постороннему ей человеку. Причем помочь бескорыстно, просто потому, что этому человеку было явно плохо.

Вряд ли Кай смог бы добраться до этой уединенной прохлады самостоятельно, в лучшем случае он шлепнулся бы прямо на тротуар и опять привлек к себе внимание окружающих.

И стряхнуть с себя это внимание он уже не смог бы…

Он просидел тогда под деревом не меньше часа, прежде чем смог снова управлять своим телом достаточно уверенно.

Во всяком случае, вытащить мобильный телефон и позвонить матери он смог. Она немедленно выслала за ним машину, и через два часа Кай уже лежал в палате их подземного госпиталя.

Он никому не сказал, почему сорвалась его очередная командировка, вернее, не сказал правды, объяснив свое внезапное недомогание нервным истощением — он слишком много сидел в последнее время у себя в лаборатории, занимаясь полезными для воссоздания нордической расы исследованиями.

Так думали его мать и члены Президиума. Да и все остальные жители подземелья, а как иначе, ведь Кай — символ и надежда! Самый что ни на есть взаправдашний истинный ариец!

На самом деле Кай меньше всего думал о Великой Цели, у себя в лаборатории он увлеченно работал над новыми разработками в области нанотехнологий. И вовсе не перегружался при этом.

Но все остальные должны думать именно так, потому что если они узнают правду о том, на ЧТО их символ и надежда способен в стрессовом состоянии…

Да они просто испугаются и шлепнут его по‑тихому.

Нет, не мать, конечно, и не члены Президиума, те, другие, из молодых.

Внутри «Аненербе» давно уже сформировалось молодежное экстремистское крыло, не желавшее ждать, пока «старичье» выведет в колбах кучу сверхчеловеков типа Кая. А они что, ни на что не годный мусор?! Внешне они давно уже полностью соответствуют облику ариев, только что глаза не отливают серебром, да и мозги у всех на месте — тупых отбраковывали в возрасте двух‑трех лет. Так что с научными исследованиями справляются отлично. И современнейшее оружие массового поражения давно разработали, причем очень массового!

С помощью которого можно уничтожить население целой области, оставив нетронутым все материальное.

Так что никакие сверхлюди им не нужны, к тому же такие, что способны и их, истинных ариев, превратить в послушных зомби!

Кай знал, чувствовал неприязнь к себе этих радикалов и всегда был настороже. Правда, в открытую против него никто никогда еще не выступал, новые нацики надеялись со временем заполучить Кая себе, заразив его своими бредовыми идеями.

Но если они узнают реальные возможности «сверхчеловека», это мальчикам и девочкам вряд ли понравится.

В общем, меньше знают — лучше спят.

Глава 9

На полное восстановление сил Каю понадобилось тогда около недели, причем не простого отдыха, а интенсивного восстановительного лечения — один за другим начали барахлить все органы. Слишком сильным оказался выброс энергии, жизнь вытекла из тела почти полностью.

Да и сознание тоже не баловало хозяина полноценным мышлением, его хватало лишь на поддержание легенды о причинах такого тотального сбоя совершенной до этого времени системы по имени Кай.

Мать тогда испугалась всерьез, вот только даже жалких обрывков былых способностей Каю хватило, чтобы понять — Грета волнуется не о сыне, успокоительное она глотает при мысли о том, что столь близкая, уже почти достигнутая цель может похе… гм, исчезнуть вместе с испорченным опытным образцом.

Он так и не стал для женщины настоящим сыном. Родной кровиночкой, частичкой себя, смыслом и радостью ее жизни…

Всем тем, кем становятся для большинства мам их дети.

И это он мог ощущать почти каждый раз, когда выбирался из осточертевшей норы на волю, к солнцу и небу.

И хотя Кай давно уже не был маленьким мальчиком, он в глубине души все же таил надежду, что мать его любит.

Но тайник оказался из песка, он рассыпался, и надежде больше негде было таиться. И она ушла.

Кай и до этого был одинок — среди обитателей подземелья не нашлось ни одного, хоть немного близкого ему по духу, — теперь же одиночество стало пронзительно‑острым.

А над душой захлопнулись защитные створки безразличия.

И поэтому он абсолютно не возражал, когда Грета решила ускорить его женитьбу на подросшей Брунгильде. Решено было не ждать, пока девушка достигнет двадцати одного года, двадцать тоже нормальный репродуктивный возраст.

Очное знакомство с будущей женой было назначено на середину лета — жениху следовало окончательно восстановить силы перед поездкой в Альпы. А до тех пор Каю велено было отдыхать. Прогулки по лесу не возбранялись, но лучше ночью — не стоит подвергать ослабленный организм воздействию солнечной радиации. Главное — никакой работы!

Собственно, он и не настаивал.

Но через неделю безделья Кай едва не осатанел от скуки. И тоски…

Его буквально выжигало изнутри одиночество.

В город, к людям, он пока выбираться не решался, хотя причина для поездки туда у него была.

Та женщина в смешной шляпке, похожая на высохшую камышину. Краем ускользающего сознания Кай успел почувствовать ее многолетнюю душевную боль, когда она упомянула о своей дочери, возвращавшейся после обследования в Москве.

Что, как, почему — он понять не смог. Да и не до того было тогда, если честно, он даже не зафиксировал в памяти след этой боли.

Он проявился гораздо позже, когда Кай окончательно пришел в себя. Можно было, конечно, подчистить память, выкинув ненужное, но не так уж и много там хранилось воспоминаний о доброте и бескорыстии по отношению к нему. Из последних — та славная маленькая рыжулька, что не испугалась его глаз, и незнакомка в смешной шляпке, не позволившая себе пройти мимо нуждающегося в помощи человека.

Хотя сама явно нуждалась в еще большей помощи.

И теперь настал черед Кая отдать ей долг.

Но это чуть позже, времени у него больше чем достаточно — сейчас только середина мая, до обручения с Брунгильдой еще целых два месяца. Мать вместе с подельниками из Западного подразделения «Аненербе» полностью погружены в заключительный этап операции «Виктория Демидова», ему велено отдыхать, вот он и отдыхает до тошноты.

Пойти погулять, что ли? Да, еще не окончательно стемнело, но в сумерках, да еще в лесу, его кожа вполне обходится без всяких кремов, которые он, кстати, терпеть не мог — словно в прозрачную пленку завернули.

В апартаментах Кая было два входа — из подземного тоннеля, ведущего в центр поселения, и из тщательно замаскированной пещеры снаружи. Так что куда и когда он выходил, отследить было сложно.

Да, собственно, и не задавался никто такой целью — куда он денется надолго!

Решено — на воздух! В лесу сейчас здорово — майское разнотравье, цветы, молодой хвоей пахнет. И звери как раз на ночные тусовки выбираются, можно будет поразвлечься.

Если на людях Кай старался применять свои способности как можно меньше, то на окрестном зверье тренировался вовсю. И немало бестолковых мелких созданий спас от гибели в клыкастой пасти.

Оказалось, что животные поддаются его влиянию гораздо сильнее по сравнению с людьми, и управлять ими гораздо проще. И внушить любое чувство — от эйфории до смертельного ужаса — можно, совершенно не напрягаясь.

А также предупредить зазевавшуюся белку о притаившейся неподалеку кунице. Или зайца — о лисе. Ну а лису — во‑о‑он о тех охотниках.

Посмотрим, чем порадует лес сегодня.

Ох ты!

Кай аж пошатнулся от ударившей в сознание волны отчаяния и ярости. А еще — боли. Физической боли, разрывающей тело в клочья.

Причем боль не была постоянной, она шла приступами. Словно действительно кто‑то где‑то кого‑то рвал. Клыками и когтями. В клочья…

Но погибающий зверь — именно зверь, не человек — не сдавался. Он сражался отчаянно и яростно. До последнего вздоха.

И Кай ощутил невольное уважение к животному. А еще — желание помочь, спасти мужественного зверя, кем бы он ни был, тем более что грызня происходила где‑то совсем близко.

Мужчина прикрыл глаза, сосредотачиваясь, установил точное направление поиска и побежал туда, ловко огибая камни и торчащие из земли корни.

Буквально через пять минут он услышал рычание, хрип и жуткий клацающий звук, который издают сшибающиеся в драке клыки хищников.

Кай прибавил скорости и буквально вылетел на небольшую полянку, заставив сплетенный из нескольких мускулистых тел клубок развалиться на отдельные составляющие.

Которых оказалось четыре штуки. Три сильных матерых волка и один зверь помоложе. Причем этот, молодой, не был чистокровным волком, в его появлении на свет явно поучаствовал какой‑то крупный пес, то ли кавказская овчарка, то ли среднеазиатская.

Он тоже оказался изгоем в своей стае, как и сам Кай. Наверное, волчице когда‑то захотелось разнообразия, и она самцу из своей стаи предпочла залетного кавалера. Ну и залетела, соответственно.

Что и как там происходило потом, можно было только догадываться. Но здесь сейчас происходило подлое и жестокое убийство молодого мощного зверя. Может, именно потому волки и решили покончить с метисом, что он вырос таким здоровяком и со временем мог стать вожаком стаи, но это все равно было нечестно — трое на одного.

О чем Кай им и сообщил прямо в слегка обалдевшие от столь экстравагантного появления человека морды:

— А ну, собрали лапы в кучу и унесли себя отсюда! Ишь, храбрые какие, втроем решили одного парня завалить! Брысь!

Сам парень, если честно, уже ни на что не реагировал, лежа на земле грудой окровавленных лохмотьев. Только по тяжело вздымавшейся грудной клетке можно было понять, что зверь еще жив. Пока жив.

И волки явно собирались довести дело до конца, о чем недвусмысленно сообщили глупому человечишке, посмевшему влезть в чужие разборки даже без воняющей смертью железной палки! Вот так и приперся, с голыми слабыми ручками и смешными зубками! Дебил!

Хищники начали медленно обходить Кая, сжимая его в кольцо. Уши прижались к голове, мускулы под клочковатой шерстью упруго перекатывались, из горла рвался угрожающий рык, а в желтых глазах все больше разгоралось торжество победителей.

В следующую секунду сменившееся безумным страхом, нет — ужасом. Волки утробно взвыли, потом завизжали и, поджав хвосты, ломанулись сквозь ближайшие кусты. Причем один из них, судя по специфическим звукам и запаху, страдал тем же недугом, что и перепуганные медведи.

Кай подошел к лежавшему неподвижно зверю и присел перед ним на корточки:

— Ох ты, бедняга, как же они тебя отделали! Кажется, я опоздал. Жаль.

Он уже хотел встать и пойти за лопатой, чтобы похоронить сражавшегося до конца пса (волки ведь не приняли его в свою стаю, значит, он не волк, а пес), как вдруг плотно зажмуренные веки зверя затрепетали, а потом медленно открылись.

И из янтарно‑коричневых глаз на Кая хлынули благодарность, тоска, надежда, преданность — все то, что накопилось в одиноком сердце изгоя.

И чего так не хватало Каю…

Глава 10

До этого момента ему и в голову не приходило использовать свои ментальные способности для исцеления. Да, собственно, и лечить особо некого было — после жесткой отбраковки в ряды новых ариев вливались самые здоровые и жизнеспособные особи. Лазарет в подземелье, разумеется, имелся, простуды и травмы никто не отменял, но случаев тяжелых заболеваний — онкологии, к примеру, или туберкулеза — среди членов «Аненербе» отмечено не было.

Правда, Кай подозревал, что случаи‑то как раз были, вот только лечить заболевшего никто не собирался, несчастный сразу утрачивал свою ценность для будущей нордической расы, становясь слабым звеном. И его попросту «утилизировали» по‑тихому.

В общем, с насморком и сломанной ногой в лазарете справлялись, смогли и Каю помочь, тем более что ничего особо сложного в его лечении не было — бесконечные капельницы с восстанавливающими препаратами, барокамера, физиопроцедуры, массаж — обычный санаторный режим. Кстати, и сауна, и бассейн в подземелье наличествовали, как и превосходный тренажерный зал. А как иначе — истинные арийцы не имеют права быть хиляками. Бестии ведь, белокурые.

Так что ни одного повода поэкспериментировать со своими способностями еще и в этом направлении у Кая не было. Да и, если честно, ему подобное и в голову прийти не могло — как, чем он может лечить? Он научился ментально управлять людьми и животными, но воздействовать на физиологию, на жизнь тела? Для этого надо как минимум досконально знать эту самую физиологию, изучить анатомию, понимать процессы, происходящие внутри живого организма. Кай, конечно, имел представление обо всем этом, но достаточно поверхностное, хотя Грета настаивала в свое время, чтобы ее сын занялся исследованиями именно в данной области. Кому, как не первому сверхчеловеку, заняться скрупулезным изучением себя, единственного?

Но Кай в весьма категоричной форме отказался, намеренно дистанцировавшись от выращивания гомункулусов.

И никогда не жалел о своем решении.

А сейчас, гладя окровавленную лобастую голову умирающего пса, впервые искренне пожалел об этом. Никто никогда не смотрел еще на него с такой надеждой, ни от кого Кай не ощущал столько благодарности, а еще… еще та боль, которую испытывал сейчас изувеченный зверь, была очень похожа на бесконечные волны муки и страдания, кругами расходящиеся от лабораторий «Аненербе»…

Он больше не мог сидеть вот так, бесполезным камнем, даже не пытаясь помочь угасающему животному! Да, пес потерял слишком много крови, у него страшная рана на горле, перекушена передняя лапа, в клочья изорваны бока и грудь, кровавое месиво вместо брюха, да, он не жилец, но попробовать ведь можно? Хуже все равно уже не будет.

— Ты держись, парень, — прошептал он, заглянув в переполненные болью глаза, — я постараюсь тебе помочь.

«Бесполезно».

— Посмотрим.

Кай положил одну ладонь на разорванное горло пса, а вторую — на окровавленное брюхо, закрыл глаза, сосредоточился и попробовал сконцентрировать пульсирующую внутри силу в единое целое. Получилось — он почти увидел, как по рукам к ладоням устремился поток света.

И начал втекать в уже почти мертвое тело пса, изгоняя оттуда разрушающую энергию смерти…

Похоже, смерть не ожидала такого свинства, она ведь уже практически завладела добычей, и вдруг — ее вышвыривают вон! Нет уж, я еще поборюсь, я без боя не сдамся!

Пес вздрогнул всем телом, а потом его начало корежить. Судороги буквально выворачивали и без того измученное тело бедняги, Кай едва мог удерживать на месте ладони, от напряжения на лбу выступила испарина, по телу пошла дрожь, но поток света не уменьшался.

Он неплохо восстановил силы, как оказалось.

— Терпи, мой хороший, терпи, — сквозь зубы приговаривал Кай, в любую секунду ожидая почувствовать на своих ладонях мощные клыки обезумевшего от боли зверя.

Но так и не дождался. Потому что пес терпел. Зверь знал, чувствовал — этот странный двуногий причиняет ему дикую боль вовсе не от жестокости, не от желания насладиться страданием беспомощного существа, он помогает.

Вытягивает из той страшной темноты, в которую пес уже почти погрузился…

В какой‑то момент Кай почувствовал — все, хватит, достаточно. Он справился. Пес будет жить. Что он сделал, как, почему — Кай не знал. Внешне все выглядело все так же жутко — раны никуда не делись, кровь не высохла, лапа не срослась.

Но смерть ушла.

Судороги больше не сотрясали тело зверя, он обессиленно лежал на окровавленной траве, со свистом втягивая в себя воздух. Мутная предсмертная пленка исчезла из его глаз, парень даже смог вяло шевельнуть хвостом и еле слышно проскулить.

— Ну вот, — Кай устало прислонился спиной к стволу ближайшей сосны, — а ты говорил — «бесполезно»! Запомни, дружище, в жизни никогда не надо сдаваться, надо сражаться до конца. Хотя кому я это говорю — ты и так держался, сколько мог. Молодчина! Теперь я тебя подлечу, поставлю, так сказать, на лапы, ты вернешься в свою стаю и покажешь, кто там вожак!

«Нет».

— Что значит — нет? — автоматически переспросил Кай, а потом озадаченно нахмурился. — Эй, послушай! Ты что, и в самом деле мне отвечаешь? Ты умеешь разговаривать? Фу‑ты, глупости какие! Я совсем ослабел, похоже, снова мозги набекрень.

«Стая плохо. Вожак ты. Быть рядом. Всегда».

— Я понял! Я слышу твои мыслеформы, и речь тут совсем ни при чем! Любопытно, а я и не думал, что могу ТАК общаться со зверьем. Господи, — Кая аж передернуло, — как хорошо, что я не подходил близко к виварию! Я ведь мог уловить не только боль подопытных животных, но и их мысли! Ладно, приятель, нам пора домой.

«Быть рядом!» — В янтарно‑коричневых глазах мелькнуло беспокойство.

— Да, да, не волнуйся, я не брошу тебя. Вот только как же перенести тебя в мою пещеру? Ты вон какой здоровый вымахал, да еще и непонятно, что у тебя там внутри повреждено! За подмогой сбегать, что ли? Так не факт, что в мое отсутствие до тебя не доберутся твои милые друзья… Да и стемнело уже совсем, и без того хватает любителей легкой добычи. Ладно, попробую соорудить волокушу. Никогда не делал ничего подобного, но не думаю, что это сложно. Главная проблема — отсутствие ножа, так что ветки придется руками ломать.

Что оказалось не так уж и просто — ели и сосны возмущенно отбивались колючими лапами, когда у них отламывали нижние, самые широкие и плоские ветки. В итоге руки и лицо Кая выглядели так, словно он с батальоном диких кошек дрался.

Но зато волокуша получилась хорошая — широкая и удобная, а главное — прочная. Ну а то, что на ее сооружение пришлось пустить в расход собственные рубашку и свитер, по достоинству смогли оценить комары.

В общем, когда Кай, устроив пса в той самой замаскированной пещере, скрывавшей вход в его апартаменты, пришел в лазарет за помощью, видок у него был еще тот — лицо и руки пылали свежими царапинами и волдырями от комариных укусов.

— О боги, что с тобой? — переполошился Ганс Краух, главный врач их околотка. — Рецидив болезни? Аллергия на солнце?

— Не угадал. Еловые ветки и комары.

— А зачем ты лазил по таким зарослям?

— Я не лазил, я волокушу мастерил.

— Прости, что?

— Волокушу. Такая штука из веток, на которой можно с минимальным неудобством дотащить раненого куда надо.

— Какого еще раненого?! У нас кого‑то ранили? Кто? Как?

— Прекрати кудахтать, Ганс, и пойдем со мной. Сам все увидишь. Только не забудь прихватить свой саквояж с бинтами и лекарствами.

— Но почему ты не привел раненого сюда? Ах да, понимаю, одно дело — волочь беднягу по лесу, и совсем другое — по каменным переходам. Так давай позовем кого‑нибудь на помощь, — доктор снял трубку внутренней связи, собираясь набрать номер, — возьмем носилки и…

— Ганс, — Кай нажал на рычажок телефонного аппарата и пристально посмотрел в глаза эскулапа, — никого звать не надо, раненый останется в пещере.

— Это еще с какой стати?! Или, — блекло‑голубые глаза Крауха недобро прищурились, — ты кого‑то из недочеловеков посмел к нам притащить?

— Нет, это раненый пес. Его погрызли волки, а я спас.

— Пес? — Злобные морщинки вокруг глаз разгладились, и доктор облегченно усмехнулся: — Ты не перестаешь меня удивлять, Кай. На кой черт тебе понадобилось влезать в лесные разборки? Пса жалко стало? Ну спас, и оставил бы там! Но ты мало того, что сюда его притащил, так еще и хочешь, чтобы я, Я, поперся вместе с тобой лечить какого‑то блохастого!

— Не забывайтесь, герр Краух, с кем разговариваете! — Голос Кая мгновенно заледенел, а в серебряных глазах начал разгораться фиолетовый огонь. — Я не обязан отчитываться перед всякими недоделками, я поступаю так, как считаю нужным! И вы прекрасно знаете, что сделаете то, о чем я пока всего лишь прошу, в любом случае! Вас заставить? Или сами пойдете?

— Ладно, ладно. — Краух как‑то сразу вылинял, голова вжалась в плечи, взгляд заметался по кабинету, прячась от фиолетового огня. — Чего сразу на «вы»? Мы же друзья, разве нет?

— Нет, — хрустнул льдом Кай. — У меня нет друзей среди людей, я вам не доверяю. Собаки гораздо честнее и преданнее. Так что учти и передай остальным — тот пес, которого ты сейчас пойдешь осматривать и лечить, мой друг. И если кто‑то посмеет обидеть его, будет наказан. Причем довольно жестко.

— Понял, понял, — засуетился доктор, собирая в саквояж необходимое, — идем. Показывай своего нового друга.

Глава 11

— Ну и зачем ты его тащил? — Краух остановился в шаге от окровавленной груды плоти. — Это же труп, если не готовый, то вопрос нескольких минут.

— Ты осмотри его, прежде чем вердикт выносить.

— Я и отсюда вижу — у зверя раны, несовместимые с жизнью. Странно, что он вообще еще дышит.

— Ганс! — Голос Кая снова замерз. — Делай то, ради чего тебя сюда привели, и не рассуждай! Ты теряешь время, которого у Лока и так почти не осталось.

— У кого?

— Я назвал его Лок, — медленно, почти по слогам произнес Кай, с трудом сдерживая рвущийся на свободу гнев. — И если он умрет до того, как ты его осмотришь, виновным в смерти моего друга я буду считать тебя, Ганс.

— Да пожалуйста! — буркнул эскулап, опускаясь перед раненым зверем на корточки. — Осмотрю, если настаиваешь, хотя результат все равно будет тот же — псина подохнет.

— За речью следи, герр Краух, — процедил Кай. — И не забывай — я сразу пойму, если ты будешь халтурить.

— А меня, между прочим, учили людей врачевать, а не зверье! Я не ветеринар, а терапевт!

— Ганс, не отвлекайся!

Эскулап проворчал себе под нос что‑то невразумительное и, вытащив из саквояжа хирургические перчатки, приступил к осмотру раненого. Он не особо церемонился с четвероногим пациентом, причиняя животному дополнительную боль, но пес стойко переносил жесткие манипуляции пахнувшего злобой и неприязнью двуногого, потому что рядом был ОН.

ДРУГ. ХОЗЯИН. СЕМЬЯ.

Зверь даже ни разу не рыкнул, лишь поскуливал иногда, безотрывно глядя в глаза Кая. Он словно черпал там силы, уверенность, надежду.

Хотя почему словно — так и было. Человек действительно делился с измученным животным всем, чем мог.

А мог он многое.

— Потрясающе! — Доктор удивленно покачал головой, вытаскивая из саквояжа лекарства, вату, бинт. — Похоже, этот зверюга обладает уникальным по выносливости организмом! Любое другое живое существо, получив такие травмы, уже давно остывало бы, а он держится! И мало того — явно не собирается подыхать!

— Ганс!

— Ах да — умирать, конечно же. — Краух ловко обработал раны перекисью и вытащил шовный материал. — Так, сейчас я займусь самыми серьезными ранами, а перелом и раны поменьше обработаю потом.

— Когда это потом?!

— Не нервничай, потом — это после того, как подготовлю все для наложения гипса. Доволен?

— Доволен я буду тогда, когда Лок встанет на лапы.

— Встанет, не волнуйся, хотя это и невероятно! Герцих из лаборатории душу отдал бы за возможность исследовать это животное! Кай, а может, ты все‑таки позволишь это сделать? Представляешь, сколько пользы нашему делу может принести изучение данного феномена! Повышение порога выживаемости нашей расы — это же глобальная задача! Ну что тебе этот зверюга, Кай? Ты же его не знал, не растил, ты его только пару часов назад увидел! Отдай его в лабораторию, а? Ох!

Краух вздрогнул и замер, не выпуская из рук тонкую шовную леску. В глазах его заплескался ужас, он пытался что‑то сказать, но не мог — все мышцы словно окаменели, тело больше не подчинялось ему.

И единственное, что эскулап видел сейчас, — разгорающееся посреди серебряного льда фиолетовое пламя.

Оно слепило, оно лишало рассудка, оно выжигало волю, оставляя лишь стремление подчиняться ГОСПОДИНУ…

И Гансу Крауху, солидному доктору, истовому наци, почти идеальной белокурой бестии, впервые в жизни стало страшно до ус… до расслабления сфинктера, в общем. Еще чуть‑чуть, и он, сфинктер, действительно расслабился бы, но в последнее мгновение парализующая волна исчезла, и злосчастный эскулап едва не рухнул на лохматого пациента.

Краух знал — а кто в «Аненербе» не знал о способностях первого искусственно созданного сверхчеловека, — что собой представляет Кай Ландберг, но одно дело знать, и совсем другое — испытать эти самые способности на себе.

Оказалось, что приятного в этом мало. Если честно — совсем нет. Приятного.

— Продолжай, — ледяной сосулькой ввинтился в уши голос Ландберга. — И поаккуратнее там, не шубу шьешь, а моего друга. Именно друга, ТЫ ВСЕ ПОНЯЛ?

— Д‑да.

— И больше предложений отдать Лока этому живодеру Герциху я не услышу?

— Н‑нет, никогда.

— Усвой это сам и передай остальным. И то, что случится с причинившим вред моему псу, тоже можешь описать. Хотя я продемонстрировал тебе лишь начало наказания.

То ли с перепугу, а может, герр Краух просто был хорошим специалистом, но на лапы он поднял раненого пса за рекордный срок — уже через три недели Лок, прихрамывая, сопровождал своего любимого хозяина во всех прогулках по окрестностям.

Внутрь подземелья Кай своего друга не водил, собаке там делать было нечего. Да, эскулап в красках живописал свои ощущения от гнева Самого Главного Ария, основательно добавив в палитру черного, но это вовсе не гарантировало псу безопасности — никто никогда не учится на чужих ошибках, и вообще, мало ли что трусливому докторишке показалось!

Но даже если бы все‑все жители подземелья прониклись к собаке Кая Ландберга почтением, желания лезть в крысиную нору, пусть и огромную, у Лока не было. Оттуда пахло смертью. А еще — злобой, страхом и болью.

То ли дело — лес! Тем более сейчас, когда он больше не изгой в стае, у него появился ДРУГ. Сильный, добрый, ласковый, но главное — все‑все понимающий. С ним можно общаться. Там, в голове, беззвучно. Это поначалу даже немного пугало пса, но он быстро привык. И уже не мог обходиться без постоянного обмена эмоциями и мыслями с самым главным, самым любимым, самым нужным существом, пусть даже и выглядело это существо странно — ходит на задних лапах и совсем лишено шерсти, только на голове грива.

А обмен действительно был практически постоянным, пес и его хозяин научились общаться даже на расстоянии. Пусть и не на очень большом — километра два‑три максимум, но этого Локу вполне хватало, дальше он на охоту не уходил.

А еще оказалось, что теперь можно не бояться нападения из‑за угла бывших соплеменников, жаждавших во что бы то ни стало уничтожить этого выродка, чуть было не ставшего вожаком волчьей — ВОЛЧЬЕЙ, а не песьей! — стаи.

Где‑то через месяц Лок достаточно поправился для того, чтобы предпринять самостоятельную вылазку в лес и поохотиться всласть, а то сухие хрустящие комочки — Кай лично смотался в город и привез несколько мешков самого лучшего собачьего корма — конечно, очень даже ничего, но сравниться со вкусом свежего мяса не могли.

Кай давно уже замечал, с какой тоской его песик поглядывает по сторонам во время их прогулок, но до поры до времени отпускать друга одного в лес опасался. Нет, не из‑за других хищников — это не проблема, — просто слишком уж серьезные раны были у зверя, рано ему на охоту.

Но наступил, наконец, день, когда утром в пещере Кая встретил сильный, здоровый, холеный зверь, о недавних ранах которого напоминали лишь шрамы да легкая хромота.

— Ну что, дружище, — мужчина потрепал уши упиравшегося ему передними лапами в грудь пса, — хочешь на свободу?

«Гулять! Охота! Дичь!»

— Ладно, беги. Только не очень далеко, чтобы я тебя слышал. И ты меня. Как только почувствуешь, что теряешь меня, — немедленно возвращайся! Ты понял?

«Лок рядом».

— Ну вот и молодчина. Беги.

В первый же день и было экспериментальным путем установлено максимально возможное для ментального общения расстояние, и Лок старался не забегать дальше.

Потому что очень скоро, буквально через пару дней после обретения свободы, столкнулся с одним из волков его бывшей стаи. Вернее, волчицей, старой и вредной, она с самого Локова щенячества постоянно третировала малыша.

Теперь, конечно, она обидеть неожиданно выскочившего из кустов гиганта не рискнула, к тому же слегка ошалела — он ведь давно подох, с ним расправились самцы! И вдруг — нате вам, вылетает из кустов, как ни в чем не бывало! И еще больше стал, вон какая махина зубастая! Такого только всей стаей завалить можно.

Волчица поджала хвост и, подобострастно глядя в глаза Лока, боком‑боком скрылась в ближайшем овражке.

А на следующий день на этом же месте его ждали. Из‑за деревьев внезапно появились серые тени и молча начали окружать пса.

Лок совсем не испугался, он разозлился. Все былые обиды, все унижения, все пакости со стороны соплеменников мгновенно собрались у ворот памяти и возмущенно загомонили. А главным воспоминанием, заставлявшим закипать кровь, был растерзанный труп матери, найденный неподалеку от ее норы. И осиротевшие волчата из нового выводка, такие же полукровки. Судя по всему, второго побега к неведомому псу матери не простили. Наверное, те же отвергнутые волки из стаи.

А потом передушили волчат, одного за другим.

И настал черед Лока, единственного уцелевшего из первого выводка полукровок. Тогда у них почти получилось, но вмешался ДРУГ.

А теперь друг далеко. Но ничего, Лок сам справится.

«Еще чего! Ишь, герой какой нашелся! Я что, выхаживал тебя ради очередной драки? Лучше постарайся вырваться из кольца и стань так, чтобы эта банда оказалась по одну сторону от тебя».

«Я не бегать. Я не бояться! Я драться!»

«А я драть твоя пушистая задница! Делай, что велено!»

Лок угрюмо рыкнул и рванулся в сторону, легко, словно пушинку, отбросив попавшегося на пути волка. И через пару секунд оказался с той стороны оцепления.

Стая победно взвыла — он бежит, бежит, он не принял бой! — и устремилась следом. И только те звери, что месяц назад дрались с этим полукровкой, благоразумно придержали шаг, оказавшись в арьергарде погони.

Поэтому им досталось меньше, чем остальным. Но не настолько, чтобы страдающий медвежьей болезнью волк избежал очередного приступа.

В общем, Лока оставили в покое раз и навсегда.

Глава 12

Благодаря появлению в его жизни первого настоящего друга Кай постепенно начал оттаивать. Давно замерзшая льдинка размером с человеческое сердце, болезненно ворочавшаяся в груди, кололась все меньше. А муторная пелена на душе становилась все тоньше.

Кай теперь даже с некоторым нетерпением ждал поездки в Альпы, на обручение с Брунгильдой. Да, его уже знакомили с самой достойной кандидаткой на роль жены Истинного Арийца, но, во‑первых, тогда личность этой самой кандидатки была Каю абсолютно однофигственна, а во‑вторых, самой Брунгильде едва исполнилось на тот момент пятнадцать лет, и она очень походила на гадкого утенка из сказки Андерсена: длинноногая, мосластая, несуразная дылда с белесыми тонкими волосами. Но глаза девчушки Кай запомнил — огромные, с почти такой же, как у него, серебристой радужкой.

И тогда ему этого было вполне достаточно, ведь больше никого с такими глазами в подземельях не было. А так хотелось, чтобы утром его разбудили маленькие теплые ручки, теребящие за нос, и первое, что мужчина увидел бы, проснувшись, — смеющуюся рожицу с необычными глазенками цвета яркого серебра…

И колокольчиком звенящее: «Папка! Ну сколько можно спать!»

А еще — чтобы его семья жила почти так, как остальные люди, там, наверху. Свой дом, лужайка перед ним с детскими качелями, баскетбольное кольцо на столбе, беседка с барбекюшницей, цветник, бассейн…

И радостно визжащие дети, пытающиеся поймать большого лохматого пса, и кошки — не меньше трех, — благоразумно уединившиеся на верхних ветках яблонь. И смеющееся лицо любимой женщины в окне. И запах свежей выпечки…

Ну да, да, они с будущей женой не могут долго находиться на солнце, даже с защитной мазью, но ведь есть сумерки, есть ночь, в конце концов! И кто знает — если детишек с самого рождения постепенно приучать к солнышку, может, они и станут нормальными людьми.

Хотя… дети мутантов вряд ли родятся нормальными…

Собственно, именно этого и добиваются селекционеры из «Аненербе». Но ведь и они прекрасно понимают, что рано или поздно жителям подземелья придется выйти на поверхность, иначе зачем тогда ее, эту самую поверхность, очищать от нынешних обитателей?

Так что если разумно все обосновать, да еще и будущую жену убедить в полезности выхода на поверхность, то, может, и получится обрести настоящий дом. Уединенно стоящий в лесу, подальше от людей.

Тем более что и искать такой дом не надо, он уже есть. Тот самый модернизированный лесной хутор, в котором сейчас заканчиваются последние приготовления к прибытию пленницы, Виктории Демидовой. Фон Клотц ведь не собирается торчать вдали от цивилизации долго, как только наследница миллионов родит ему ребенка, душка Фрицци сразу же отбудет к месту дислокации этих миллионов, то есть в Германию. С Викторией или без — это уж как получится. Удастся ему приручить пленницу, а может, и заставить полюбить себя — тогда уедут вместе. А если девушка так и не сможет привязаться к насильнику, что ж… Останется здесь навсегда, закопают где‑нибудь подальше в лесу.

Вся эта дурно пахнущая операция категорически не нравилась Каю, но он не вмешивался. Ему много чего еще не нравилось, но и лично заниматься вариантами финансирования «Аненербе» он не собирался. А большие деньги очень редко пахнут розами.

Да и вообще, эта, как ее, а — Вика, так вот, она скорее всего останется в живых и будет даже счастлива. Потому что Фридрих фон Клотц — интересный мужчина, по‑своему порядочный (ну да, очень по‑своему, но какие‑то принципы у него имеются), с женщинами обращаться умеет, не портовый грузчик все‑таки, аристократ. Так что сумеет приручить девчонку.

А у него, Кая, впереди приручение своей девчонки. Судя по фотографиям и видео, гадкий утенок к двадцати годам превратился‑таки в прекрасного лебедя. Брунгильда выглядела великолепно: точеные черты лица, огромные серебряные глаза, таинственно мерцавшие из‑под длинных густых ресниц, тонкие брови, великолепные волосы цвета платины, безупречная фигура. Правда, губы чуть тонковаты, и нижняя челюсть тяжеловата, но это по мнению Кая, все остальные, в том числе и Грета, искренне считали Брунгильду Вюрнсдорф образцом совершенства. И единственной достойной звания будущей Матери Нации.

Кая всегда коробило пристрастие членов «Аненербе» к пафосным названиям и дурацким ритуалам, но — пусть играются, лишь бы его не трогали.

А Брунгильда… Ох, как бы хотелось, чтобы у них все сложилось! Правда, Каю никак не удавалось совместить в своих мечтах ту самую теплую картинку со смеющейся женщиной и собственно женщину. Брунгильду.

Уж больно холодной была эта красавица! А еще — надменной. Властной. Себялюбивой. Все это очень четко читалось в серебре глаз. Да и само серебро было холодного, снежного оттенка.

В общем, настоящая Снежная королева. И была в этом какая‑то ирония судьбы: мать в свое время дала сыну сказочное имя, так и не объяснив толком даже самой себе — почему? Откуда в ее памяти вдруг мелькнули воспоминания о давным‑давно прочитанной в детстве сказке? Или это была тоска по несбывшемуся? Ей ведь пришлось отказаться от своей любви ради Великой Цели. Так пусть в жизни ее сына появится девушка, которая не откажется от него и будет рядом с ним всегда…

Впрочем, все это бредовые домыслы, сколько Кай помнил свою мать — Грета никогда не проявляла склонности к романтике. Она и обычных материнских чувств не проявляла…

Но, как бы там ни было, сына она назвала Каем. Вот только в этой сказке ему предстояло жениться на Снежной королеве. Потому что Герды рядом не было…

Ну и ладно, ну и пусть, может, удастся отогреть королеву.

До поездки в Альпы осталось всего две недели, а Кай все никак не мог выполнить обещание, данное самому себе.

Найти ту самую женщину‑камышину в смешной шляпке и понять — что за беда у нее, сможет ли он помочь?

Для того чтобы в большом городе найти человека, о котором не знаешь вообще ничего, кроме внешнего облика, требовались либо возможности «Аненербе», либо его собственные. Конечно, подключить организацию было бы гораздо проще — тратить свои силы не хотелось, только‑только восстановился — но лишь на первый взгляд. Будь у него хоть один верный надежный друг в подотделе информационных технологий, можно было бы рискнуть. А так — верные наци сразу же донесут куда надо, что Кай Ландберг зачем‑то ищет женщину из этих, неполноценных. Начнутся ненужные расспросы, или еще хуже — к самой камышине проявят интерес и решат — так, на всякий случай — «зачистить территорию».

Нет уж, он сам. В конце концов — не весь аэропорт ведь держать придется, а отдельных его работников.

И в один из вечеров Кай, велев Локу охотиться рядом с пещерой и ни в коем случае не приближаться ни к кому из других двуногих, взял в гараже один из дежурных джипов и выехал в город. Матери он объяснил свой вояж желанием выбрать невесте достойный подарок.

Возражать Грета не стала, а даже если бы и стала — что с того? Кай не спрашивал у нее разрешения, он ставил в известность. И приходилось стоять в этой известности ровно до тех пор, пока своенравный сыночек не вернется.

А наличие во всех автомобилях, принадлежащих «Аненербе», специальных маячков для Кая роли не играло, поскольку он прекрасно был осведомлен об этом.

В аэропорт Кай добрался лишь часам к двум ночи. Вытащил из большой сумки, стоявшей на переднем сиденье, парик с безупречной мужской стрижкой светло‑русого оттенка, аккуратно спрятал свою запоминающуюся платину под этот парик, затем нацепил на нос очки с дымчатыми стеклами, скрывающими цвет глаз, критически осмотрел себя в зеркало заднего вида и остался доволен. Вполне обычный мужчина, в джинсах и тонком пуловере. Ну да, не совсем обычный, безупречно‑скульптурное лицо можно спрятать разве что под паранджой, но сей наряд сложно будет назвать маскировочным.

Вряд ли высокий стройный мужчина в парандже сможет остаться незамеченным.

А так — один из пассажиров. Или встречающих.

Первый визит Кай нанес в службу видеонаблюдения аэропорта, где и без того сонный парень мгновенно погрузился в гипнотический транс и быстро нашел нужный файл — запись того злосчастного дня. Кай с легкой гордостью убедился в тотальном пятиминутном сбое системы — на экране в течение пяти минут шла сплошная рябь, — а потом нашел себя, едва бредущего к выходу. И ту женщину в смешной шляпке.

Вот она вывела его из здания, а через несколько минут снова появилась и торопливо побежала в зал прилета.

Где встретила худенькую, болезненного вида девушку, нет — девочку лет пятнадцати, прибывшую рейсом из Москвы.

Кай запомнил номер рейса. Теперь оставалось лишь найти список пассажиров этого рейса, что и было проделано вообще без затраты ментальной силы — дама постбальзаковского возраста, обильно накрашенная пергидрольная блондинка с внушительным бюстом, была рада помочь красавчику, хотевшему убедиться, что его девушка действительно прилетела из Москвы на день раньше, чем сказала красавчику. А сама, получается, где‑то шлялась целый день! Вернее, с кем‑то!

Вот шалава! Да разве можно изменять такому интересному мужчине! Вот она бы ни за что себе такого не позволила! И вообще, у нее смена через час заканчивается, может, вы меня подождете?

А то! За список пассажиров я вам все что угодно пообещаю, знойная вы моя!

И ничего и не стыдно. Все равно она убеждена, что все мужики — козлы, вот и не станем разрушать ее систему нравственных ценностей.

В общем и целом, уже через час у Кая в руках были два адреса, где проживали девушки подходящего возраста, прилетевшие тем рейсом. Правда, самой молодой оказалось семнадцать, а не пятнадцать лет, но болезнь никого не красит.

Главное, чтобы он не ошибся.

Глава 13

Сонная одурь все сильнее давила на веки, дорога в свете фар почему‑то раскачивалась из стороны в сторону, а голова норовила боднуть руль.

Да, да, понятно, надо остановиться на какой‑нибудь парковке и поспать хотя бы пару часиков, но скоро рассвет, июньские ночи самые короткие. А под ярким солнцем он не сможет находиться долго. Но и помочь незнакомке в смешной шляпке, находясь в состоянии зомби, он тоже не сможет.

Впрочем…

Кай притормозил и внимательно вгляделся в светлеющий горизонт. Там не было ничего розового и красного, предвещавшего безоблачный ясный день. А вот застиранно‑серенького имелось в неограниченном количестве. Кажется, сегодня будет пасмурно.

И не только. По ветровому стеклу плямкнула одна капелька, потом вторая, третья… И вот уже дробно и часто затанцевали сотни водяных бусинок, мгновенно превратив гладкое стекло в дрожащее марево.

Отлично! Просто супер! Теперь можно и отдохнуть — в пасмурную дождливую погоду Кай вполне мог обходиться без защитной мази. Да, кожа потом слегка побаливала, но совсем слегка.

Мужчина огляделся по сторонам, подыскивая место для парковки. Не торчать же одиноким металлическим сугробом посреди шоссе, привлекая к дорогому джипу пристальное внимание.

До первого адреса, по которому жила семнадцатилетняя пассажирка того рейса, еще было довольно далеко. Да, сейчас, когда город спит и дороги пустые, он домчался бы минут за двадцать, но в нынешнем состоянии гораздо вероятнее было домчаться до ближайшего столба.

А вот до той симпатичной дворовой парковки, на которой имелись свободные места — июнь ведь, кто на даче, кто в отпуск умотал на своем авто, — он дотянет без происшествий.

Уже практически на автопилоте Кай устроил своего железного коня в ближайшее стойло, заблокировал двери, разложил переднее сиденье и…

И какая‑то зараза забарабанила в стекло задней дверцы:

— Эй, ты че разлегся тута? Тут те че, гостиница? Ишь, раскорячился! Ты сначала рулить научись правильно, а потом садись за ентот самый руль! А то купють права и тачку навороченную и думають, шо им все можно!

— Что вы орете? — Кай страдальчески поморщился, разглядывая опухшую мордень, давно забывшую прелесть свидания с бритвой. — И прекратите барабанить по стеклу, вы год не расплатитесь, если разобьете.

— Че? — заверещала мордень, отступив, правда, на шаг от джипа. — Ты еще мне и угрожать будешь?

— Буду, — кивнул Кай, мельком глянув на часы — ого, да он, оказывается, поспал, причем неплохо — почти четыре часа. — Вы едва не испортили дорогостоящее имущество, а это — в лучшем случае штраф. Сейчас вот позвоню в полицию, пусть приедут и разберутся.

— А пусть! — подбоченился неопрятный мужик в робе дворника. — Пусть приедут и поинтересуются твоими документами! Ты че, живешь рази в ентом доме?

— Нет, — спокойно пожал плечами Кай, возвращая сиденье в прежнее положение.

— Так че стал тута? А?

— Понадобилось — и встал. Знака, запрещающего стоянку, здесь нет, места свободные есть, так что решил вот отдохнуть.

— А у нас тута места для чужаков платные. Так шо плати давай, понял? Сто рублев!

— Да пошел ты!

— Че‑е‑е?!! А я щас мужиков кликну, вона сидят. — Дворник кивнул в сторону груды бомжеватых особей, оккупировавших детскую площадку. — И… ты со двора выберешься!

Поскольку стекла у джипа были тонированными, толком рассмотреть сидевшего в салоне человека хмырь не мог и потому продолжал блажить все громче.

Куча особей, над которыми кружили мухи, заинтересовалась воплями братана и начала подниматься с насиженных и загаженных мест. Братан почувствовал себя минимум если не командармом, то уж комдивом точно и храбро замахнулся метлой, собираясь, похоже, врезать ею по отвратительно холеным бокам джипяры.

И застыл в совершенно нелепой позе, добавив образу креативности за счет выпученных глаз и отвисшей челюсти.

А потом по подбородку потекла струйка слюны. Еще одна струйка, помощнее и вовсе не слюны, зажурчала из левой брючины отважного комдива.

Его бойцы, почувствовав неладное, притормозили и озадаченно разглядывали Коляныча, с которым творились какие‑то непонятки. Причем самые настоящие непонятки — мужик из джипа, которого Коляныч должен был развести на бабки, даже не вышел из машины, видно было, что он всего лишь опустил боковое стекло. И все! И даже не сказал вроде ничего, если только шепотом.

А потом движок навороченной тачки мягко заурчал, и лошара, так беспечно дрыхнувший в их дворе, преспокойненько вырулил со двора!

— Ты че, о…ел?! — заорал один из корешей, подбегая к все еще игравшему в «Замри» дворнику. — Ты че его отпустил? За какие шиши мы теперь опохмеляться будем? Эй, Коляныч! — Мужик явно только что заметил растекавшуюся под друганом лужу. — Ты че, обос…? Ну дела! Эт че же за хрен такой в машине был? Черт с рогами, че ли?

— А‑вав‑ва…

— Че?

— Грм‑мням…

Внятно говорить бедолага смог только минут через сорок, да и то после принятия внутрь целебного коктейля под названием «Осенний дар». Но нес такую чушь, что друганы еще долго смеялись над Колянычем, повстречавшим ранним утром у себя во дворе нелюдь. Вампира, или зомби, или вообще самого Сатану.

Девушка, жившая по первому адресу, оказалась совсем не той, которую видел тогда в аэропорту Кай. Да и мама ее, весьма объемная тетенька, вряд ли могла так раскормиться за столь короткий срок.

Следующей в списке, состоявшем из двух имен, была девятнадцатилетняя Александра Цветкова. А той девушке, что была на видео, от силы можно было дать лет пятнадцать. Но — больше никто не летел в тот день один, все остальные девушки были с кем‑то из родственников. Или гораздо старше.

Неужели он ошибся? И опять придется возвращаться в аэропорт?

Саша Цветкова жила в частном секторе, и Каю пришлось немало покружить по окрестным улочкам, прежде чем он нашел нужный дом.

Где его ждал сюрприз в виде собравшихся возле дома людей. А еще — двух машин с надписью «Служба судебных приставов». И одного грузовика, в который пара крепких мужиков небрежно швыряла кое‑как связанные в узлы вещи.

А возле грузовика раненой птицей металась та самая женщина‑камышина, высохшая за это время еще больше. По худенькому изможденному лицу текли слезы, женщина цеплялась за каждую вещь и надсадно кричала:

— Ну что ж вы делаете, люди?! У меня же дочь смертельно больна, а вы нас на улицу вышвыриваете!

— Во‑первых, не на улицу, — раздраженно процедил один из приставов, — вам предоставили жилье, и то только из‑за вашей дочери, вошли в ваше положение. А во‑вторых — вы что же думали, можно набрать кредиты в банке и забыть о них?

— Но я ведь не себе брала! Я на обследование доченьки деньги брала! А потом на операцию понадобились!

— И что? Надо было в благотворительные фонды обращаться, а не в банк!

— Так ведь в фондах таких, как мы с Сашенькой, много, и всем деньги нужны! Нам обещали помочь, но не сразу, а деньги нужны были срочно!

— Я все понимаю, женщина, но закон есть закон! Вы брали последний кредит под залог этого дома, внесли только один платеж, и на этом все.

— Но все деньги уходили на Сашеньку! Ей после операции еще лечиться сколько надо было! И все равно не хватило денег‑то, пришлось досрочно уехать! А теперь обнаружилось, что появились метастазы! Сашенька месяц назад только из Москвы вернулась, с обследования, я даже не смогла с ней поехать! И рядом меня не было, когда девочке моей эту страшную новость сообщили! А теперь Сашеньке все хуже и хуже, она уже ходить не может, а вы… вы нас из дома вышвыриваете!

— Вам предоставлено другое жилье, — угрюмо произнес пристав, стараясь не смотреть на появившуюся в дверях дома мертвенно‑бледную девушку в инвалидной коляске.

— Да какое же это жилье! — взвыла женщина, бессильно опускаясь прямо на землю. — Почти выселенный барак без воды, отопления и туалета!

— Вода в колонке, туалет во дворе. А топить дровами можно.

— Будьте вы прокляты!

— Мама, не надо, — еле слышно прошелестела девушка. — Не унижайся перед ними.

— Но как же, Сашенька…

— Все, хватит тут цирк устраивать! — Пристав наклонился и поднял женщину с земли. — Садитесь в машину и поехали.

И они поехали.

А на движущийся следом джип внимания никто не обратил.

Глава 14

Руины, к которым подъехал грузовик с вынужденными переселенцами, назвать жильем мог только страдающий психическими отклонениями оптимист. Или особь, у которой совесть была схожа с хвостом ящерицы — в случае необходимости легко отваливалась.

В стенах покосившегося двухэтажного барака, построенного, похоже, в год отмены крепостного права, зияли здоровенные, не меньше десяти сантиметров толщиной, трещины. Половина окон скалилась острыми стеклянными клыками, двери в подъезд не было — вход свободный для всех желающих. Ни палисадника, ни лавочек возле дома не наблюдалось, а вот скопление маргинальных личностей, чью половую принадлежность с ходу и не определишь, очень даже наблюдалось.

При виде подъехавшей кавалькады машин опухшие, фантазийно разукрашенные синяками разной степени давности лица аборигенов, явно маявшихся похмельем, просияли. В щелочках подбитых глаз мутно заплескалось предвкушение праздника — а че, новые соседи приехали, рази не нальют по случаю знакомства!

Кай припарковал свой джип за полосой густого, разросшегося на свободе кустарника (да ну, откуда здесь Зеленстрой!), заглушил мотор и осмотрелся.

И понял, что план А отменяется.

Следуя за грузовиком, Кай решил дождаться, пока приставы разгрузят вещи, занесут их в дом, помогут обустроиться и уедут. И настанет его очередь.

Но сейчас, увидев, КУДА собираются поселить немолодую измученную женщину со смертельно больной дочерью на руках, он понял — этого допустить нельзя.

А поскольку план Б он продумать не успел, придется импровизировать. Главное, не растратить силы по пустякам, работы предстоит много, и расходовать запас энергии надо с максимальным эффектом.

Для начала — определить, кто в этой камарилье главный засланец. В смысле — присланный руководящий работник.

Вон тот крепыш в форме, у которого в руках папка с документами? Он вроде отдает распоряжения, и он же отмахивался от отчаявшейся женщины там, возле ее разоренного гнезда.

Ну что же, сейчас проверим.

Кай откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, сосредотачиваясь.

А обстановка возле «подъезда» барака тем временем накалялась. Женщина, увидев подтянувшуюся к машине стаю смердевших физически и душевно туземцев, побледнела и схватилась за сердце:

— Господи! Это кто?!

— Соседи мы ваши, женщинка, — приветливо обнажило оставшиеся три черных зуба грязное, всклокоченное, одетое в рваные портки и драный свитер существо. — Я — Маша. В третьей квартире живу. Это вот — муж мой нынешний, Митяй. А вон тот…

— Господин пристав! — Женщина выскочила из кабины грузовика и метнулась к разминавшему ноги крепышу с бумагами. — Умоляю! Пожалуйста, увезите нас отсюда! Вы что, не видите?!!

— А что я должен видеть? — равнодушно пожал плечами пристав. — Тут ничего вроде не изменилось. Вот дом, ваша квартира на первом этаже, причем целых две комнаты, — он кивнул в сторону оскалившихся пробоинами стекол. — И кухня есть. А окна пока можете фанеркой закрыть, на днях мы вам стекольщика пришлем…

— Да при чем тут окна?! Как, по‑вашему, мы с дочерью сможем спокойно жить среди НИХ?!!

— Этта че? — нахмурился «нынешний муж» Митяй, на засаленных брючатах которого темнели непросохшие пятна, не понять происхождения которых мог только страдающий насморком человек. — Машк, мне показалось, или эта с… тощая рядом с нами жить брезговает?!

— Точно… так и есть…! Ах ты……! Мы к ей со всем нашим уважением, а она?…!

— Погодь, Машк, не блажи, — прогудел самец помоложе, на опухшей физиономии которого синяков почти не было — судя по размерам кулаков, фингалами товарищей по партии награждал обычно он. — Глянь, там в кабине девуля сидит, испуганными глазенками хлопает. А ничего такая, чистенькая, только бледненькая че‑то. Ну ничего, у меня зарумянится!

— Да на кой она тебе, Серега? — сплюнул Митяй. — Тощая какая, глянь! И синяя аж, небось больная!

— Ниче, зато из энтих, из студенточек, видать! Я…

— Ради всего святого! — вскрикнула женщина, падая перед приставом на колени. — Увезите нас отсюда!

— Ну куда я вас увезу? — буркнул тот, отступая от рыдающей женщины. — Ордер выдан на этот дом, ничего другого у города для вас нет.

— Да хоть на вокзал, хоть в лес! Мы шалаш построим!

— Не имею права, мне отчитываться перед руководством. Выгружайте вещи! — гаркнул он курившим в кузове грузчикам.

— Слышь, Игорь Иваныч, — хмуро произнес самый старший из них, — а может, не надо? Ты же видишь…

— Разговорчики! У меня приказ, а вы на работе. Выпол…

Не договорив фразу, пристав вдруг странно булькнул, словно остаток слова застрял у него в горле, и застыл на месте, будто к чему‑то прислушивался.

Или к кому‑то.

Затем медленно повернулся к озадаченно смотревшим на него грузчиками и каким‑то неестественным, словно механическим, голосом отчеканил:

— Вещи не выгружать! Все по машинам! Едем на Лесную, дом семь!

— Игорь Иванович! — Из машины приставов выскочила худенькая девушка в форме. — Вы что, с ума сошли? На Лесной ведь квартира из спецфонда мэра!

— Но она официально числится в подменном фонде, — проскрипел пристав. — А значит, туда можно переселять нуждающихся.

— Но у нас нет ордера на нее! И не будет никогда, вы же знаете! Да, мне тоже не нравится вся эта ситуация, но не мы ведь решаем!

— Здесь решаю я! Гражданка Цветкова, — он как‑то дергано, словно марионетка, склонился к все еще сидевшей на земле женщине, — поднимайтесь. Мы едем в другое место.

— Правда? — В потухших заплаканных глазах несчастной зажегся огонек надежды. — Вы… вы не обманываете меня?

— Правда. Здесь вам с дочерью действительно оставаться нельзя.

— Ай молодца, Игорь Иваныч! — прихлопнул ладонью по колену старший из грузчиков. — Вот не ожидал! Мужик! Уважаю!

— Сашенька, ты слышала? — вытирая на бегу слезы, бросилась обратно к грузовику женщина. — Мы уезжаем отсюда! Есть ведь хорошие люди на свете!

— Да, мама, — слабо улыбнулась девушка. — Есть. Только он себя как‑то странно ведет, ты не находишь? Словно через силу, словно заставляет его кто‑то.

— А и заставляет, — кивнула мать. — Совесть его заставляет.

Под разочарованный мат аборигенов грузовик пару раз фуркнул выхлопной трубой, развернулся и вырулил на ведущую к дому разбитую дорогу.

Потрескавшийся асфальт вскоре сменился нормальным дорожным покрытием, и через полчаса кавалькада подъехала к чистенькой кирпичной девятиэтажке, возле которой имелись и палисадник, и детская площадка, и уютный зеленый скверик, и ровные ухоженные дорожки.

А вот чего там не было, так это человеческого отребья. На лавочках сидели бабули, на детской площадке гомонили нарядные детишки, их мамы оживленно беседовали неподалеку, шоркал метлой дворник, на обустроенной собачьей площадке весело носились друг за другом несколько псов.

— Господи, Сашенька, — всплеснула руками женщина, — ты посмотри! Это же прямо рай какой‑то!

— Это нормальная жизнь, мамочка, просто она кажется раем после того кошмара.

— Да, конечно. Только бы Игорь Иванович не передумал!

— Мамочка, ты заранее не радуйся, документов на здешнюю квартиру, как я поняла, у пристава нет. И не факт, что его решение одобрят. К тому же мы не видели еще, что именно здесь будет. Может, комната в коммуналке.

— И пусть! Пусть! Главное — здесь, а не там!

Но это была не комната в коммуналке, а уютная, пусть и малогабаритная двухкомнатная квартира с семиметровой кухней и раздельным санузлом. И вполне пригодная для проживания — обои и полы в ремонте не нуждались, краны не рычали, унитаз и ванна не подтекали.

И эта квартира была их. По‑настоящему.

Потому что на следующий день тот же приторможенный Игорь Иванович привез все документы на квартиру, оформленные на имя Цветковой Надежды Семеновны.

Глава 15

Кай не предполагал, что у него все получится. Нет, не так. Он знал, что получится, но ожидал серьезного напряжения, концентрации всех имеющихся у него в запасе ментальных способностей.

Но после того, пусть и вызванного стрессом, прорыва предполагаемых границ его возможностей, когда он смог подчинить себе ВСЕХ находившихся в аэропорту людей и вывести из строя технику, превращать в марионетки отдельных представителей человеческого рода оказалось проще простого.

Там, возле барака, настроившись на главного пристава, Кай сразу понял — чиновник врет. Что именно скрывает законопослушный Игорь Иванович, разобраться там же, на месте, не было времени. А вот вбить в чугунину, которую носил на плечах пристав, одну‑единственную мысль, вытеснившую все остальные (числом ровно пять плюс половинка похабной мыслишки), оказалось легче легкого.

И Игорь Иванович, собравшийся поторопить грузчиков — возятся тут с этой теткой уже полдня, а ему еще подарочек надо купить своей кисуне, — вдруг ясно понял: этой несчастной женщине с умирающей дочерью на руках здесь оставаться нельзя.

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!!!!

И он должен, нет — обязан предпринять максимум усилий, дабы облегчить участь и без того настрадавшихся бедняжек.

Как? А очень просто. Он ведь прекрасно знает, что эта вот жуткая развалюха — вовсе не единственное подменное жилье в фонде их службы. Есть и другие, более приспособленные для нормальной жизни квартиры. Просто у этой женщины, Надежды Цветковой, не было никаких влиятельных родственников или знакомых, заступиться за нее некому, вот и решили подсунуть ей бомжатник. А если бы общественность возмутилась столь вопиющим равнодушием к судьбе больной раком девушки — показать документы: никто Цветковых на улицу не выгонял, город чем смог, тем и помог. Вот, двухкомнатную квартиру (между прочим, очень неплохого метража) предоставили на двоих. Ну а то, что жилье ветхое — так другого нет.

Есть. И самое подходящее для бедняжек — благоустроенная двушка на Лесной. Правда, это был НЗ, для возможных нужд мэрии. Но по бумагам квартира числилась за подменным фондом, и будет абсолютно справедливо поселить Цветковых именно сюда. Тут и поликлиника совсем рядом, и вообще.

Пристава пришлось «держать» больше суток, с перерывом на сон (пристава, но и сам Кай отдохнул несколько часов).

Надо ведь было официально оформить все необходимые документы, чтобы потом, когда контроль над сознанием чиновников исчезнет, они не «восстановили справедливость».

И Кай «вел» пристава из кабинета в кабинет, захватывая в ареал воздействия тех кабинетных тружеников, от кого зависело максимально быстрое решение вопроса.

Они и подписывали все бумаги максимально быстро. И тут же забывали об этом. А потом, когда Кай «отпустил» пристава и злосчастному Игорю Ивановичу пришлось держать ответ перед разгневанным руководством, никто не мог понять — КАК такое могло произойти?!!

Ну допустим, пристав проникся сочувствием к Цветковым (хотя сопереживания у этого господина было не больше, чем у придорожного столба) и занялся самоуправством. Так ведь и все, к кому он приходил оформлять документы на квартиру, дружно поддержали его! О чем свидетельствовали камеры внутреннего видеонаблюдения — никто даже слова против не сказал. Выслушивали суть дела, кивали и молча подписывали. Правда, лица у всех были какие‑то сонные, но и только.

В общем, все было оформлено по закону. А потом кто‑то из ушлых журналистов пронюхал о гражданском подвиге пристава, и Игорь Иванович неожиданно для себя превратился в народного героя. Так что взгреть его за дикую выходку не получилось. И тихой сапой переиграть ситуацию — тоже.

Потому что о драме семьи Цветковых все узнали, развернулась массовая кампания в их поддержку, в темпе были собраны деньги на курс лечения в израильской клинике, и где‑то через месяц Саша вместе с мамой вылетели в Тель‑Авив.

Откуда девушка вернулась абсолютно здоровой.

Что, если честно, стало сюрпризом и для самих израильских специалистов. Да, их клиника считалась одной из лучших в мире по методикам лечения онкологии, но случай Цветковой был уникален.

По всем результатам предыдущих обследований, высланных в клинику мамой Александры, шансов у девушки было очень мало. Метастазы проникли почти во все ближайшие к удаленной опухоли органы, операбельно проблема не решалась, и оставалось надеяться только на новые методики консервативного лечения, разработанные в клинике.

Когда пациентка прилетела в Израиль, картина была практически та же, хорошо хоть, что за прошедшее после обследования в Москве время количество метастаз не увеличилось. Оно даже как будто уменьшилось, но поначалу это списали на неточность российского обследования.

Но потом… потом начались настоящие чудеса. Да, новая методика лечения помогала пациентам, но в той стадии рака, какая была у Александры Цветковой, она лишь облегчала состояние, отдаляя уход.

А тут — метастазы буквально таяли, с каждым днем становясь все меньше! Пока не исчезли совсем. По‑настоящему совсем. Ни одной раковой клетки в организме девушки не осталось.

И не появилось ни через месяц, ни через два, ни через год. Никогда больше.

Это была сенсация в медицине, Сашу с мамой приглашали на разные конференции, показывая уникальную пациентку, победившую рак за счет каких‑то неизученных способностей организма. Потому что больше никто, ни до, ни после, — никто пока не мог стать абсолютно здоровым человеком после четвертой стадии рака.

Надежда буквально расцвела от радости и каждый день ходила на службу в церковь, благодаря Бога за чудесное исцеление ее дочери.

Саша тоже ходила вместе с матерью и искренне молилась. Вот только…

Девушка почти знала, КТО именно помог ей выздороветь. Но никому об этом не рассказывала — все равно не поверят. И Бога благодарила совершенно искренне, ведь тот, кто исцелил ее, не очень походил на человека. А вот на ангела — очень.

Особенно глаза. Серебряные, с фиолетовым пульсирующим зрачком.

Это произошло дней через десять после их переселения в новую квартиру. Мама убежала собирать документы для поездки в Израиль, а Саша сидела в коляске возле окна, с тоской наблюдая за игравшими внизу детишками.

Девушка не разделяла оптимизма матери, она знала, чувствовала — там, в Израиле, ее не смогут вылечить. Поддержать — да, облегчить страдания — да, оттянуть конец — да. Но не вылечить. И ей никогда не сидеть там, внизу, возле песочницы, наблюдая, как возится с ведерком ее малыш…

Резкий звонок болезненно рванул барабанные перепонки, Саша вздрогнула и оглянулась. Звонок повторился.

Кто это там? Снова журналисты? Или эти, из мэрии, все еще не оставившие надежды уговорить их с матерью добровольно переселиться в другую квартиру, тоже неплохую, но на самой окраине, в чистом поле, среди необжитых новостроек.

Ай, не станет открывать, кто бы там ни был! Во‑первых, сделать это, сидя в инвалидном кресле, довольно трудно, а во‑вторых, нет ни сил, ни желания общаться даже с представителями того фонда, что собирает для нее деньги на лечение.

— Саша, откройте, прошу вас!

Мягкий мужской голос, бархатный, располагающий. И очень убедительный.

Девушка уже направилась к входной двери, но потом нахмурилась и остановилась:

— А почему я должна вам открывать? Я вас не знаю. Если вам что‑то нужно от нас — дождитесь мою маму, она придет где‑то через час.

— Мне ничего не нужно от вас, а вот тебе от меня — нужно.

— Что? Деньги? Так это только через фонд, так мы с мамой не берем.

— Нет, не деньги. Жизнь.

— Что?!!

— Мы так и будем через дверь перекрикиваться?

Он сказал — жизнь? Он…

Саша больше не раздумывала ни секунды, будь что будет! Она торопливо покатила коляску к двери, отперла нижний замок, с трудом дотянулась до верхнего, щелкнула им, толкнула дверь и…

Ахнула, прикрыв рот ладошками.

На пороге стоял… ангел?

Высокий, стройный, с безупречными чертами лица, с молочно‑белой кожей, с длинными волосами цвета платины и огромными серебряными глазами.

Но самым удивительным, самым завораживающим были зрачки гостя — пульсирующее фиолетовое пламя.

— К‑кто вы? — прошептала девушка.

— Я пришел помочь тебе. — Мужчина захлопнул за собой входную дверь и присел перед Сашей на корточки. — У нас очень мало времени, скоро вернется твоя мама, а она не должна меня видеть. Никто не должен меня видеть.

— Но почему? Вы… ты… ангел?

— Так меня еще никто не называл, — усмехнулся мужчина. — Так, давай‑ка пройдем в комнату и начнем.

— Что начнем?

— Лечиться.

— Но…

— Саша, я прошу тебя сейчас мне не мешать. Не спрашивай, не говори, просто закрой глаза и полностью расслабься.

— Хорошо.

Она поверила незнакомцу сразу и безоговорочно. Хотя вполне могло оказаться, что она впустила в дом маньяка. Но Саша просто знала, чувствовала — это не маньяк. Этот человек… или не человек? В общем, он поможет.

А потом началось ЭТО.

Незнакомец уложил девушку на диван, склонился над ней, закрыл глаза и соединил руки в полуметре над солнечным сплетением Саши. И снова повторил:

— Закрой глаза и расслабься.

Она послушно выполнила его просьбу. И в следующее мгновение ощутила, как через солнечное сплетение в нее полилась энергия. Мощный, неудержимый поток, добирающийся до каждой клеточки ее тела, в том числе и до тех, чужих, убивающих ее. И если ее собственные клетки этот поток словно заряжал силой и светом, то чужие клетки корчились и съеживались, ослабляя смертельный захват…

Нельзя сказать, что это было не больно. Больно, и даже очень. Так больно, что в какое‑то мгновение Саша потеряла сознание.

А когда очнулась — рядом никого не было. А в теле ощущалась давно уже забытая легкость. И…

Девушка вдруг поняла, почувствовала — раковые клетки умерли. Сдохли. Они еще есть, но это уже мусор. Который надо всего лишь вымести из организма.

Она выполнила просьбу незнакомца и никому не рассказала о его визите. И только в церкви каждый раз благодарила Всевышнего за присланную помощь…

Глава 16

Уши немного заложило — самолет пошел на снижение. Сидевшая рядом дама постпостпостбальзаковского возраста, на протяжении всего полета пытавшаяся увлечь загадочного красавчика если не беседой, то щедро открытым для всех желающих силиконовым бюстом, предприняла последнюю попытку сближения:

— А вам куда потом? Если хотите, я могу вас подвезти, у меня в аэропорту машина на стоянке. А то наши московские таксисты совсем обнаглели, увидят иностранца и заламывают тройной ценник!

— Спасибо за предложение, но я лечу дальше, — растянул губы в холодной улыбке Кай. — У меня в Москве пересадка.

— Жаль, — шлепнула лицевым силиконом дама. — Но если вам в Москве когда‑нибудь понадобится гид…

— Не понадобится, — резко оборвал прилипчивую тетку Кай, еле удерживаясь от приказа встать и громко проорать на весь салон песню о рюмке водки на столе из репертуара Григория Лепса.

— Как хотите, — поджала губы дама. — Была бы честь предложена!

Да уж, предложенная честь никак не могла добавить позитива в и без того депрессивное состояние мужчины. Казалось бы, он летит домой после знакомства с будущей женой, прошедшего очень даже гладко — Брунгильда явно была неравнодушна к жениху и до нынешней встречи, а теперь и вовсе сомлела. Нет, девушка не вешалась на шею Каю и в обморок при виде мужчины не падала, наоборот — она держалась подчеркнуто дистанцированно и обращалась к жениху исключительно на «вы».

Но эмпата не обманешь! Кай в первые же секунды встречи ощутил мощную волну физического вожделения, накатывающую на него со стороны ледяной принцессы.

Вернее, Снежной королевы, если уж он Кай.

И этот диссонанс между замороженным внешним обликом и пылающим внутри девушки пламенем не мог не возбуждать. Вот только…

Ни о каких пирогах и играющих с собакой детях и речи быть не могло. Как и о душевном тепле, об утренней нежности, об искренней заботе, о постоянной настроенности друг на друга, в конце концов!

Потому что Брунгильда Вюрнсдорф была истинной арийкой, именно такой, какой и должна быть будущая Мать Нации. Выдержанная, трезвомыслящая, фанатично преданная делу возрождения расы, без каких‑либо моральных заморочек в отношении недочеловеков, и абсолютно, тотально, безнадежно лишенная души.

Человеческой души, с ее сомнениями, метаниями, жаждой любви и тепла.

По сути, Брунгильда Вюрнсдорф была молодым клоном Греты Ландберг, матери Кая. Причем усовершенствованным клоном, поскольку никаких дурацких влюбленностей, как у Греты, у среброглазой красавицы в анамнезе не имелось.

Секс был, на этот счет члены «Аненербе» не заморачивались — всего лишь физиологическая потребность организма, не более. Захотелось расслабиться — пошел и нашел подходящего партнера.

Но Кая его невеста хотела совсем иначе — полностью и целиком. Чтобы этот необычный мужчина был только ее и ничей больше! Ведь секс с ним должен быть ошеломляющим!

Только секс. Только неудержимое физическое влечение. И ничего больше…

Навсегда. На всю оставшуюся жизнь. Без вариантов.

Было отчего впасть в депрессию. А тут еще эта мартышка с натянутой за уши физиономией! На мумию ведь похожа из‑за чрезмерного увлечения пластикой и ботоксом, а туда же!

Может, все‑таки заставить ее спеть? Все веселее будет.

Ладно, пусть живет спокойно, все равно уже приземлились. Хорошо хоть, что следующего рейса ждать совсем недолго, уже через полчаса начинается регистрация билетов. Надо будет устроиться в ВИП‑зале, дабы избежать возможных эксцессов, нейтрализовывать которые у Кая не было ни сил, ни желания.

Душевных сил. Эмоциональное выгорание — премерзкая штука.

Из ВИП‑зала Кай вышел за десять минут до окончания регистрации, когда практически все пассажиры уже ждали вылета в накопителе и никакой очереди у стойки регистрации не должно было быть.

Там вообще никого уже не было, что не могло не радовать.

Не могло, но не радовало. Так, отметил машинально, да и все.

Кай сдал в багаж чемодан, получил посадочный талон и направился к паспортному контролю, краем глаза заметив торопливо бегущую к стойке регистрации тоненькую девушку в изящном дорожном костюме, за которой раздраженно катился, скрипя и подпрыгивая, не менее изящный дорожный чемодан.

Ничего особенного, девушка как девушка, темноволосая и темноглазая, безупречной красавицей назвать нельзя — черты лица немного неправильные, но весь облик незнакомки был очень гармоничен. И — волнующе притягателен, аж в груди защемило от нежности.

Несмотря на свой о‑о‑очень деловой внешний вид — гладко причесанные волосы, строгий костюм, минимум косметики на лице, сосредоточенно поджатые губки, — девушка напоминала Каю олененка. Длинноногого, хрупкого, с огромными влажными шоколадно‑карими глазами. Которого надо оберегать, защищать, холить и лелеять…

Заледеневшее сердце таяло с катастрофической скоростью, еще немного — и Кай помчался бы оберегать, защищать и лелеять.

Как последний дебил.

Вот что депрессия творит даже со сверхчеловеками! На первую попавшуюся хорошенькую мордашку запал, слюни распустил! А ну, бегом на паспортный контроль и моли Бога, чтобы эта кареглазка не оказалась с тобой рядом!

Впрочем, это вряд ли. Он летит бизнес‑классом, а там, как правило, пассажиров совсем мало.

Мало. Но незнакомка среди них была. Хорошо хоть, что не рядом, а в соседнем ряду. На этот раз Каю вообще повезло — соседние кресла пустовали.

А вот кареглазке не повезло. Слева от нее расположился гнусный уродливый типчик, похожий на утконоса, который начал подбивать клинья к симпатичной девушке еще перед посадкой, в накопителе. Клинья не вбивались, девушка с брезгливой гримаской на лице очень доходчиво, используя при этом только литературный язык, объясняла мерзкому типу, что тесное общение с данной особью в ближайшие планы незнакомки не входит.

Особь заводилась все сильнее, девушка попросила стюардессу пересадить ее на другое место, уродец вообще пошел в разнос и попытался ударить несговорчивую телку.

Этого Кай вынести уже не мог.

Он не смог бы остаться в стороне, если бы даже на месте незнакомки была любая другая девушка. А этот олененок больше не был для него любой другой.

Дико, невозможно, глупо, наивно — назвать происходящее можно было как угодно, — но Кай понял: именно эта кареглазка и есть ЕГО ЖЕНЩИНА.

Его половинка. Из мифа об андрогинах.

Он ничего не мог объяснить себе, своему разуму, происходящее было на уровне ощущений, эмоций, реакции души. И тела.

Когда незнакомка проходила мимо него по проходу, Кай не удержался и, будто бы случайно, ухватил ее маленькую ладошку в свою — желание прикоснуться было неудержимым.

Ненадолго, буквально на мгновение, но именно это мгновение и обрушило ему на голову неоспоримый факт — это ОНА.

Потому что только в то мгновение, когда он прикоснулся к незнакомке, все его существо, его сознание, его душа, его тело ощутили целостность. И безудержный, ослепительный восторг обретения.

Но, что самое удивительное — девушка тоже что‑то почувствовала! Она вздрогнула, словно от удара током, шоколадные глаза распахнулись еще больше, и в них мелькнуло… узнавание?

Каю захотелось снять темные очки и глаза в глаза, в упор, посмотреть на незнакомку, увидеть ее душу, передать ей свою…

Но он отпустил. И ладошку, и девушку. Потому что нельзя. Потому что он — мутант. И живет среди таких же, к тому же безумных. Которые никогда не примут «самку недочеловека» в свои ряды.

Так что пусть кареглазка живет своей, отдельной от него, жизнью. И встретит нормального человека, и родит ему кареглазых детишек, и будет сладко сопеть у него на плече, щекоча теплым дыханием…

А у него будет Брунгильда. И секс. Ради воспроизводства расы. И…

И вот тогда‑то урод размахнулся, собираясь ударить олененка.

И Кай обрушил на него всю скопившуюся горечь, всю злость, все отчаяние.

Нет, он не убил зас…ца, еще чего не хватало!

Он просто сделал его настоящим зас…цем.

И до конца полета тот просидел в мокрых обгаженных портках в помещении стюардесс, потому что пассажиры не хотели находиться рядом с этим вонючкой.

После посадки Кай постарался выйти из самолета одним из первых и умчаться из аэропорта как можно быстрее.

Потому что чувствовал, еще немного — и он не сможет расстаться с этой девушкой. Никогда. И плевать на «нельзя»!

Глава 17

Добравшись до осточертевших пещер, Кай сразу направился к себе, видеть никого не хотелось. А уж тем более — отвечать на расспросы матери и остальных членов Президиума, с нетерпением ожидавших начала воспроизводства генетически безупречной расы.

Не свадьбы, не внуков — Грету волновал только результат. Ожидать от нее растроганных слез — вырос сынок‑то, женится вот уже — можно было только в горячечном бреду.

Нет, свадьба, конечно же, будет, у жителей подземелья не так много поводов для праздника. Сначала там, в Альпах, а потом родители Брунгильды и члены Западного Президиума прибудут сюда, и торжества продолжатся. Все члены «Аненербе» имеют право достойно отметить начало новой жизни и воплощение мечты.

Им дай волю — они и в спальню постарались бы пролезть, камеры видеонаблюдения понатыкать. Это ведь не шуточки вам, надо следить, чтобы два наичистейших арийца не дрыхли там самым бессовестным образом, а делом занимались! И раз пять‑шесть за ночь, чтобы наверняка! И чтобы быстрее все случилось!

Они бы и установили, но с Каем этот вариант умер, едва родившись. Вернее, едва озвучившись. Добровольно он ни за что не согласится — хотя что тут такого особенного, интерес ведь исключительно научный. Почти. А скрытые камеры уже через секунду перестанут быть скрытыми, чужое присутствие, пусть и виртуальное, Кай почувствует мгновенно.

Господи, где он живет, с кем?! Как они все могут так жить? Нет — существовать, жизнью эти крысиные бега назвать нельзя.

И поделать с этим ничего нельзя… Жить среди обычных людей он не сможет. Нет, он‑то сможет, а вот люди — нет. Только одна Саша Цветкова решила, что он ангел, а маленькая рыжулька назвала принцем. Все остальные видели в нем нелюдь. И реагировали соответственно.

И кареглазка бы так же среагировала, сними он очки.

Хотя… Кажется, там, в самолете, когда он буквально на минуту снял очки, чтобы разобраться с уродцем, Каю показалось, что незнакомка смотрела прямо на него. Не на замершего в ступоре утконоса, а на него. И видела его глаза. И не заорала, не завизжала, не забилась в истерике.

Так, может…

Нет, не может. Он — мутант.

Кай отшвырнул в сторону дорожную сумку и плашмя рухнул на кровать. Широкую, двуспальную, семейную…

Подушка, в которую вцепился мужчина, сдавленно охнула. Эй, мужлан, поосторожнее там! Тут тебе не убогое изделие с торчащими сквозь сатин перьями лежит, а настоящее произведение постельного искусства с наволочкой из тонко выделанного льна и нежнейшим пухом внутри! Не смей меня тискать, как портовую — фи, какая гадость — шлюху! Ай! Ну это уже просто безобразие! Он еще и дерется! Ай! Ой!..! Ох, простите, оконфузилась. Ой!

Задыхаясь от отчаяния и безысходности, Кай продолжал избивать несчастную подушку, а заодно и все, что попадалось под руку. Хорошо, что на постели не было ни кувалды, ни наковальни — вот ведь странно, правда, обычное дело в кровати — иначе он точно размозжил бы руки.

Горечь выжигала из души все светлое и доброе, их место занимала злость. И ярость. И желание делать другим больно. Если ему плохо, то пусть и остальным будет не менее погано. Если не более. Пусть они…

Нетерпеливое поскуливание, сопровождаемое интенсивным когтевым шкрябом в дверь, ведущую к прямому выходу в лес, заставило черную трясину, все больше и больше распространявшуюся в душе Кая, булькнуть и остановиться. А когда из‑за двери послышался совершенно несолидный, щенячий какой‑то, лай, трясина с недовольным хлюпаньем стала куда‑то втягиваться, закручиваясь в черную воронку.

Пока не исчезла совсем. Вот только исчезла она в душе Кая, где‑то на самом дне. А значит, осталась с ним.

И в любой момент может снова выплеснуться…

И если эти, одноплеменники, получат то, что заслужили, то люди там, наверху, могут пострадать. Так что сиди в своей норе и забудь о домике в лесу и запахе сдобного теста, слюнтяй!

В радостном лае появились нотки обиды — эй, хозяин, ты же здесь, я слышу! И чувствую! И я так долго тебя ждал! Соскучился! Я почуял тебя издалека, я так бежал, так торопился, что чуть лапу не сломал, а ты! Ты меня не пускаешь! Ау‑вау‑вау‑ваф!

— Ладно, ладно, не бузи, — улыбнулся Кай, поднимаясь с избитой постели. — Сейчас открою. Ох! Лок, а поосторожнее нельзя? Вот ведь конь вымахал! Да перестань! Пусти!

Но обезумевший от счастья пес слышать ничего не хотел. Он снова и снова атаковал любимого хозяина, своего ДРУГА, старательно зализывая все, до чего дотянется. А поскольку ему удалось повалить расслабившегося хозяина на пол, объектов для зализывания оказалось гораздо больше, чем обычно. Даже по длиннющей белой шерсти на голове человека удалось пару раз пройтись языком, прежде чем обожаемый двуногий смог подняться.

— Ну спасибо тебе, дружище, — проворчал Кай, с трудом сдерживая улыбку, — теперь придется идти в душ. Хотя я и так собирался освежиться с дороги, но чуть попозже.

«Так не надо освежаться, я тебя хорошо вымыл! Почти так тщательно, как мою…»

— Вот продолжать не надо! Это сравнение меня как‑то не вдохновляет.

«Почему? Это же самое нужное и полезное место, оно…»

— Лок!

«Ладно, ладно. Печеньку дашь?»

— Шантажист и вымогатель!

Шантажист нетерпеливо переступил передними лапами и, склонив голову набок, пустил обильную слюну.

— Лок, прекрати заливать мне пол! Веди себя достойно, ты же хищник!

«Печеньку дай!»

— Вот зануда! Ладно, на, держи. — Кай вытащил из коробки с курабье жменю печенюшек и высыпал их в собачью миску. — Я теперь в душ, а ты тут сиди, дом охраняй. Всех впускать, никого не выпускать, понял?

— Умрфгх.

Исполнения приказа Кай не ожидал, поскольку на сторожевую службу пса никто не тренировал. Как, собственно, ни на какую другую — Лок продолжал вести полудикую жизнь. Они просто дружили. Знали, что они есть друг у друга.

К тому же никто никогда и не заявлялся к Каю без предупреждения, даже мать.

Поэтому он и слегка офонарел, выйдя из ванной комнаты.

Хорошо хоть халат надел, обычно мужчина какое‑то время после душа предпочитал ходить обнаженным — давал телу «подышать». И пришлось бы ему сейчас истерично визжать, прикрывая одной рукой грудь, а другой — нижний срам.

Потому что в гостиной на диване, поджав под себя ноги, сидела мать. И, судя по искаженному и пылающему от ярости лицу, была чем‑то очень недовольна.

Вернее, кем‑то. И гадать, кем именно, не было необходимости. Причина сидела возле дивана с совершенно индифферентным видом, изучая потолок.

Но стоило Грете шевельнуться при виде сына, как причина оскалила внушительные клыки и грозно рыкнула.

— Это черт знает что такое! — завизжала женщина, забившись еще дальше в угол дивана. — Мало того, что это блохастое грязное животное находится у тебя дома, а не в лесу, где ему и положено быть, так оно еще меня едва не загрызло!

— Это вряд ли, — усмехнулся Кай, направляясь в спальню. — Лок людей не грызет, только зверей.

— Ты куда пошел?! Не оставляй меня с ним!

— Мама, ну ты ведь уже просидела рядом с Локом какое‑то время, и ничего не случилось. Посиди еще пару минут, мне надо одеться.

— Кай!!!

Да, да, понятно, мать надо уважать и все такое, но ничего плохого с Гретой не случится, а в другой раз она трижды подумает, прежде чем врываться к нему без предупреждения.

Кай неторопливо оделся, причесался и только потом вернулся в гостиную, где все осталось по‑прежнему: взвинченная, готовая лопнуть от злости Грета и явно скучающий пес.

— Молодец, Лок, можешь идти. — Кай открыл дверь, ведущую в лес. — Вечером мы с тобой погуляем.

Собакевич расплылся в радостной улыбке, пару раз стукнул хвостом и неспешно, забавно цокая когтями по полу, направился к выходу.

— Кай, я не желаю больше подвергаться нападениям твоего зверя! — Грета вытащила из‑за спинки дивана дезертировавшее туда достоинство и щедро украсила голос властными интонациями. — Я изначально была против твоей странной прихоти — животные нужны только для опытов, — но ты болел, и возражать я не стала…

— А если бы и стала, можно подумать, это что‑то изменило бы, — усмехнулся Кай, садясь в кресло напротив матери.

— Кай, прекрати столь явно демонстрировать свое неуважение, я все‑таки твоя мать и Председатель Президиума!

— Грета, прекрати орать и бряцать металлом в голосе, у меня и так после перелета голова болит!

— Так вот по поводу пса…

— Эта тема не обсуждается. И впредь, во избежание повторения сегодняшней ситуации, никогда не приходи ко мне без приглашения. Ты ведь знала о моем требовании, но все равно пришла, так что не обессудь — Лок всего лишь выполнял мой приказ.

— Я пришла, потому что у нас форс‑мажор. И срочно нужна твоя помощь.

— Форс‑мажор? И куда вы вляпались, пока меня не было?

— Это не мы вляпались, это та девка вляпалась.

— Какая еще девка?

— Ну эта, Виктория Демидова, цель нашей операции с Фридрихом фон Клотцем.

— А‑а‑а, ну да. И что с ней?

— Представляешь, эта дура, еще не успев прилететь, умудрилась разозлить местного криминального авторитета, Виталия Портнова. Не знаю, что уж там произошло между ними в самолете, но тот рассвирепел до потери рассудка и устроил за девкой настоящую охоту. И, кажется, нашел ее.

— В самолете? — Кай почувствовал, как сердце в груди болезненно дернулось. — И когда это произошло?

— Да сегодня утром, представляешь?

— Что?!!

Глава 18

Так это… его кареглазка, его олененок, его половинка… это и есть Виктория Демидова?!! Против которой единым фронтом выступили «Аненербе» и Фридрих фон Клотц?!

И кому было уготовано по замыслу его родни и того белобрысого клопа стать всего лишь инкубатором для вынашивания насильно зачатого ребенка…

В левом виске тоненько и пронзительно зазвенела металлическая ниточка, стянув нервы в узел. Зрение на долю секунды утратило резкость, а потом изображение, транслируемое глазами в мозг, стало болезненно четким и ясным. Как тогда, в аэропорту.

И так же, как тогда, из глубины души, с только что угомонившегося дна, снова стала подниматься, закручиваясь все сильнее, воронка тьмы.

Они хотели обидеть ЕГО женщину?!! Позволить милашке Фрицци глумиться над олененком, насилуя ее снова и снова?!! Причинять ей боль, душевную и физическую?!! Мрази, твари, сволочи…

— Кай! — как странно звучит голос матери, словно сквозь вату. — Кай, что с тобой? Кай! Ты слышишь меня? Да что происходит, в конце концов?! Тебя ведь никогда не интересовала вся эта история с фон Клотцем и его наследством, что же теперь тебя так проняло? Кай, да очнись же!

Я очнусь. Я уже очнулся. И теперь вам не поздоровится…

Вы у меня все до единого марионетками станете, а лучше — разума вас лишу. И брошу здесь подыхать. Я…

Черт, что это жжет внутри? Почему поддерживающая гнев воронка из бездны как‑то странно корчится и ослабевает? И откуда нежный запах гиацинта?

И… и недоумевающий взгляд шоколадно‑карих глаз, в которых все больше и больше брезгливого ужаса?

Кай застонал и, сжав ладонями виски, закачался из стороны в сторону, содрогнувшись от омерзения и боли. Омерзения к себе самому. И боли от осознания своей «истинной арийности». По сути, по глубинной сути, он — достойный продукт генетической программы «Аненербе». И эта суть все чаще и чаще вырывается на свободу.

И когда‑нибудь завладеет им окончательно…

Кто‑то цепко ухватил его за плечи и пару раз встряхнул. Причем довольно сильно, аж зубы клацнули, подло прихватив при этом кончик языка. Откусить не откусили, но боль причинили.

Резкую, очищающую, возвращающую разум и чувства на покинутые ими места.

Кай поднял голову и прямо перед собой увидел встревоженные глаза матери — Грета стояла перед ним на коленях, все еще не отпуская плеч сына:

— Господи, сынок, что с тобой?

Сынок? Она назвала его «сынок»?..

Да она даже в сопливом детстве не называла его так. И губы не тряслись так. И в глазах не было слез…

— Мама… — Кай наклонился к стоявшей на коленях женщине и помог ей подняться, ладонью стирая слезы с ее щек. — Ну что ты, что ты! Испугалась за меня, да? Не волнуйся, я в порядке, просто спазм сильнейший случился, голова чуть от боли не раскололась. Я же говорил — устал очень от перелета.

— Ты правду говоришь? — Женщина пытливо всматривалась в серебряные глаза сына. — Действительно уже все в порядке? Может, доктор пусть посмотрит?

— Не надо. Я действительно в порядке. Пока.

А как только почувствую, что тьма берет верх, я просто исчезну. И в данном случае самоубийство не грех, а спасение. Спасение многих других жизней. И зачатия ребенка я не допущу, ты уж прости, мама. Такие, как я, не должны существовать.

— Что значит — пока?

— Да это я так, неправильно выразился. Так что там с этой девушкой, с Викторией?

Так, следи за голосом и выражением лица, они должны оставаться холодными и равнодушными.

— Понимаешь, Фридрих и его помощники, два олуха из местных недочеловеков, должны были перехватить Вику по дороге на открытие того экономического форума, на который, собственно, она и прилетела. Но нам буквально полчаса назад сообщили, что Портнов нагло выкрал Вику прямо из гостиничного номера, устранив приставленную к девушке охрану.

— Охрану? У нее что, собственные телохранители имеются?

— Нет, собственных, разумеется, нет, секьюрити из службы безопасности Кульгировича…

— Того самого? Владельца СибАла?

— Да.

— А он‑то здесь при чем?

— Так ведь фрау Демидова — его личная гостья, у Кульгировича свой интерес к бизнесу Демидовых. Ты что, думаешь, мы бы стали ввязываться в эту сомнительную авантюру, не будь у наследства фон Клотца восьмизначных цифр на счетах? Там очень серьезный, хорошо отлаженный бизнес, поверь. Как говорят русские — козлинка стоит выделки.

— Овчинка, — автоматически поправил Кай, стараясь угомонить бешено рванувшееся на выручку олененку сердце.

— Что, прости?

— В поговорке овчинка стоит выделки, а не козлинка. Но это неважно. Если я правильно тебя понимаю, от меня требуется найти девушку, верно?

— Да. У нас нет времени на то, чтобы в срочном порядке собирать информацию на Портнова, судя по отзывам, этот тип не прощает даже косого взгляда в свою сторону, а тут — всемирное унижение!

— Что значит — всемирное?

— Кто‑то снял происходившее в самолете на мобильный телефон и выложил запись в Интернет. Вот Портнов и взбесился. Представляешь, ЧТО он может сотворить с девчонкой? И вся наша операция, все вложенные средства — а они немалые, поверь, — все пойдет прахом!

— Да, этого допустить нельзя! — сквозь стиснутые зубы хрипло произнес Кай. — Ни в коем случае!

— Я так рада, что ты это понимаешь! Что тебе не все равно и на самом деле тебя тоже волнуют наши дела!

Еще как волнуют! Только не возможная потеря финансовой выгоды, а та чудовищная западня, в которую угодила его кареглазка! Причем по его вине…

— Ладно, мама, меньше слов! Надо срочно отправляться в город, искать девушку! Мне нужен кто‑то из людей этого утконоса…

— Кого?

— Ну Портнова, Портнова. Я его так вижу.

— А, понятно. Что касается его подручных — Фридрих уже прихватил одного, вы с фон Клотцем мыслите в одном направлении. — Вот уж нет, Каю и в голову не пришло бы насиловать девушку. — Он направляется сюда и скоро будет…

Бульканье мобильного телефона довольно бесцеремонно влезло в их разговор. Грета вытащила из кармана джинсов смартфон и поднесла к уху:

— Да, слушаю. Уже здесь? Замечательно. Мы с Каем сейчас будем. — Она повернулась к сыну. — Фридрих привез языка.

— О, военные термины вспомнила! Память предков, да?

— Не ерничай, а сосредоточься. От тебя многое зависит.

— Не волнуйся, мама, мы скоро узнаем все, что нужно.

— Надеюсь.

Раньше Кай не раз уже встречался с фон Клотцем, вернее, кивал ему при встрече, не более — этот холодный, жесткий, жаждущий добиться своего любыми средствами блондинчик был Каю изначально неприятен. Но Фрицци мало чем отличался от окружавших Кая людей, так что особо негативных эмоций герр фон Клотц до сегодняшнего дня не вызывал.

Но теперь мужчина едва удержался от желания тут же, на месте, превратить фон Клотца в пускающий слюни овощ. Нельзя, увы. Какими бы способностями он ни обладал, он был один. А членов «Аненербе» — много. И держать под контролем всех без исключения — и местных, и тех, в Альпах, — он не может. Лишить их рассудка — да, и то только местных. Но это неприемлемо, потому что в пещерах живут и женщины, и дети, о чем он готов был забыть совсем недавно…

В общем, выступать против фон Клотца в открытую не стоит. Потом разберемся. А сейчас главное — найти Вику и вытащить ее из поганых лап того ублюдка, пока не произошло непоправимое…

Фон Клотц привел «языка» в одно из складских помещений, в настоящий момент пустовавшее. Здоровенный пузатый тип, эдакий классический бычара, сейчас мешком валялся на каменном полу, матерясь и выкрикивая угрозы. На голове у бандюгана весело посверкивала стразиками розовая женская шапочка, натянутая до подбородка, руки и ноги были туго стянуты веревками.

— А это что за креатив? — усмехнулся Кай, кивнув на шапку. — Неужели из твоего гардероба, Фридрих? Мило.

— Очень смешно, — процедил тот, почувствовав, видимо, исходящую от Кая волну негатива. А может, инстинкт самца указал ему на появившегося соперника. — Это у него в машине валялось, вот и воспользовались подручным материалом.

— Эй вы……ные! — заорал бычара. — Хорош базарить, лучше отпустите меня, если жить хотите! Вы, суки, еще не знаете, с кем связались! Да я вас… в… на…

— Любопытные у вас эротические фантазии, сударь, — покачал головой Кай, приблизившись к громиле вплотную. — Но нам недосуг, знаете ли, погружаться в ваш убогий сексуальный мирок, так что вы нам в темпе рассказываете, куда ваш босс увез девушку, и мы вас отвезем обратно.

— Да пошел ты на…!

— Не хочешь сотрудничать, значит, — покачал головой Кай. — Ну ничего, ты хороший мальчик, ты сейчас передумаешь.

— Особенно если яйца начнем отрезать по одному, — прошипел фон Клотц, изо всех сил пнув лежавшего у его ног бандита в живот.

— Да я сам тебе их отрежу и в глотку запихну, уе…! — заорал тот, корчась от боли.

— Фридрих, не мешайте мне, — перешел на немецкий Кай. — И отойдите в сторону.

— Зачем?

— Чтобы вас не задело.

— Эй, вы чего там лопочете? — насторожился громила. — Вы че, немцы, че ли? Фашисты?

— Ты смотри, какой проницательный! — хмыкнул фон Клотц, отходя в сторону. — Прямо экстрасенс!

— Да пошел ты…! — задергался бандит, пытаясь освободиться от пут. — Вы все у меня… — Он вдруг замер, словно прислушиваясь к чему‑то, а потом монотонным голосом продолжил: — Да, я знаю, куда Портнов увез девчонку. В загородный дом.

— В свой? — уточнил Кай.

— Нет, у него стали бы искать в первую очередь. Дом одного из наших, куплен недавно. Виталя собрался трахнуть девку сам, потом пустить ее по кругу, заснять все это на видео и выложить в Интернет. Я тоже хотел с ними, девка ничего так, но…

— Адрес!!!

Фон Клотц успел. Буквально в последний момент. И сразу же уволок Викторию в свое паучье гнездо, небезосновательно рассчитывая на то, что нимб спасителя затмит собой все его предыдущие грехи и девушка сама придет к нему в постель.

Но это с его точки зрения небезосновательно, у пленницы была совершенно иная. Точка. Увесистая такая, в виде бутылки с вином, которую она и обрушила на белокурую голову Фрицци, никак не ожидавшего столь свинского поведения спасенной бедняжки.

А потом Кай «вел» беглянку по лесу в нужном направлении, надеясь, что девушка сама выйдет к людям. Но не получилось, и ему пришлось лично отправиться на помощь заблудившейся‑таки Вике.

И все его благие намерения — всего лишь вывести несчастную к ближайшей деревне, где есть связь, исчезли, испарились, растаяли от одного лишь нежного прикосновения маленькой ладошки…

А утром пришли Грета с подельниками…

Глава 19

— Кай!

Громкий, настойчивый стук в дверь.

— Кай, поторопись! Все уже собрались, Брунгильда нервничает, ее отец начинает что‑то подозревать!

— Так расскажи им все, может, сами уберутся.

— Кай! — Голос матери хрустнул льдом. — Виктория Демидова едва оправилась после случившегося, ты же не хочешь, чтобы с ней произошла очередная неприятность?

— Я все время думаю, мама, — тихо произнес Кай, открывая дверь, — неужели ты всерьез можешь причинить вред девушке, которую я люблю? И без которой мне плохо, мне физически плохо, понимаешь?!

— Не понимаю, — жестко припечатала Грета. — И никогда не пойму. Сексуальное влечение к этим недочеловекам еще как‑то объяснить можно, среди них попадаются весьма достойные образчики. Но это уже привело когда‑то к исчезновению нордической расы, и…

— Грета, хватит! Меня тошнит от всей этой бредятины!

— Бредятины, значит, — теперь замерзло и лицо женщины, превратившись в ледяную бесчувственную маску. — Ты сам виноват, Кай, что нам пришлось пойти на шантаж, ты вынудил нас. Своим легкомысленным, нет — предательским поступком ты свел на нет все наши усилия по делу фон Клотца, выброшены на ветер немалые средства, не говоря уже об упущенной выгоде — наследство Фридриха осталось у этих славянских выскочек, а сам Фридрих больше и слышать о нас не хочет! И если он все‑таки добьется когда‑нибудь своего, то нам его денег не видать.

— Ничего он не добьется, пусть только попробует причинить вред Вике! — процедил Кай. — Раздавлю, как таракана. И это относится ко всем. Надеюсь, мы понимаем друг друга.

— Разумеется. — Показалось или в глазах Греты мелькнул… испуг? Да нет, показалось, мать никогда не обманывала его, знает, что бесполезно. И опасно. — Мы свое слово держим — Виктория давно уже дома, в Германии, мать отправила ее на виллу в Варнемюнде, девица там загорает, купается и, между прочим, не одна, а в компании весьма интересного молодого человека. Похоже, ты для нее был всего лишь забавным эпизодом.

— Неважно, кем я был для нее, важно, кем стала для меня она.

— Не понимаю…

— Грета, не пытайся понять, просто радуйся.

— Чему же это, позволь полюбопытствовать? Тому, что мой сын, гордость «Аненербе», сошел с ума из‑за убогой самки недо…

— Хватит! — заорал Кай, срывая с шеи галстук‑бабочку. — Не смей ее так называть! А радоваться ты и твои приспешники должны тому, что получили беспроигрышный рычаг воздействия на меня и можете манипулировать мной по своему усмотрению. В разумных пределах, конечно, злоупотреблять этим не стоит. И еще, мама, — Кай вплотную приблизился к женщине и, склонившись, пристально всмотрелся в ее глаза, — наш уговор основан на доверии. Я по твоему настоянию не пытаюсь связаться с Викой, найти ее, узнать, как у нее дела, а вы заботитесь о том, чтобы с ней все было хорошо. И чтобы душка Фрицци не пытался снова протянуть к ней свои похотливые лапы. Таков был уговор?

— Да. — Грета спокойно выдержала взгляд сына, если только зрачки расширились, словно у насторожившейся кошки. Но ничего необычного в этом не было — воздействие фиолетового пламени в серебре не может не вызвать совсем никакой реакции. — И мы его соблюдаем. А вот ты — нет.

— Что значит — нет? Я с того дня, вернее, утра, когда вы всем Президиумом ворвались в мои апартаменты и подвергли меня унижению и физическому насилию…

— Не физическому, к тебе никто не прикасался.

— Ну да, ты всего лишь врубила парализатор на полную мощность! — горько усмехнулся Кай. — И едва не отправила меня на тот свет!

— Ну не отправила же. А что нам было делать? Мы прекрасно осознавали, что ты будешь, мягко говоря, недоволен нашим вторжением, а превращаться в кабачок или тыкву никому из нас не хотелось. Вот и пришлось принять превентивные меры.

— Вы даже не позволили мне попрощаться с Викой!

— Зачем?

— Чтобы я мог объяснить как‑то наше расставание.

— А разве я тебе не говорила?

— Что? — насторожился Кай.

— Ты же знаешь, наши ученые занимаются разработками по массовому зомбированию людей, чтобы с помощью аппаратуры делать с ними то, что ты можешь самостоятельно. И нам многое удалось.

— Уж не хочешь ли ты сказать… — Мужчина со свистом втянул в себя воздух и недобро прищурился.

— Не волнуйся, никто ее в овощ не превращал, мы просто стерли ей все воспоминания последних дней. Все, начиная с ее вылета из Москвы. Так что и Портнов, и Фридрих, и ты, мой дорогой сын, — все это исчезло из памяти Виктории Демидовой.

— Но зачем?

— А затем, чтобы ее семейка, и в первую очередь выкормыш ЦРУ Винсент Морено, не пошли по следу и не вышли на нас. Так что ты для нее никогда не существовал, поэтому забудь об этой девице и пойдем. У тебя свадьба сегодня, не забыл?

— Значит, меня нет в ее жизни… — задумчиво произнес мужчина, поднимая с пола отброшенную черную бабочку. — А знаешь, так даже лучше, ты права.

— Я всегда права.

— Но вы уверены, что не переборщили с ментальным воздействием на мозг Вики? Насколько мне известно, методика еще в стадии разработки и долгосрочных экспериментов пока не проводилось.

— Это ты так думаешь. Ты просто последние годы совсем не интересуешься делами нашей организации, только своими. А у нас много интересного появилось, и кое‑что со временем может стать сюрпризом для тебя.

— Сюрпризом? — насмешливо приподнял бровь Кай. — Для меня? А подробнее?

— Нет уж, погоди, а то сюрприза не получится. И вообще, нам давно уже пора в зал собраний, невеста заждалась.

— Невеста… — Мужчина непроизвольно содрогнулся, словно от прикосновения к чему‑то холодному. — Господи, да меня от одной мысли о брачной ночи тошнит!

— Не говори глупостей! Я бы смогла тебя понять, будь Брунгильда косой и горбатой уродиной, но она ведь — само совершенство!

— Ледяное совершенство.

— И что? Растает, не волнуйся. — Грета многозначительно улыбнулась и подмигнула сыну. — Я ведь вижу, как она на тебя смотрит! У вас все сегодня получится, поверь. И не один раз!

— Грета!

— Ладно, извини. Ну все, — женщина поправила вновь повязанный галстук и стряхнула с плеча сына невидимые пылинки, — пошли.

— Пошлю, — проворчал тот. — Причем с удовольствием.

— Как оригинально! — усмехнулась мать и, подхватив Кая под локоть, направилась с ним к выходу. — И учти, дорогой, шутки кончились. И капризы — тоже. Никаких «не хочу, не буду», супружеский долг ты обязан выполнять ежедневно. Вернее, еженочно. До тех пор, пока Брунгильда не забеременеет. А тогда сможешь и отдохнуть. Если захочешь, конечно.

— Захочу. Тоже мне, свадьба! Торжественные проводы племенных жеребца и кобылы на случку!

— Можешь и так назвать, если угодно. По сути — да, а все эти ритуалы и церемонии нужны лишь для внесения хоть какого‑то разнообразия в нашу жизнь. Даже великой расе необходимы праздники. И не вздумай нам его испортить, помни о Виктории!

— Я не забываю о ней никогда, — с тоской прошептал Кай, входя в зал собраний, где гомонила нарядно одетая толпа.

В центре которой стояла его будущая жена.

Безупречно красивая, само совершенство.

Совершенство льда…

Глава 20

От птичьего гомона звенело в ушах, буйство разнообразнейших оттенков зеленого заставляло глаза предусмотрительно щуриться, чтобы не ослепнуть от восторга. А это солнце… оно такое ласковое, нежное и совсем не жжет кожу, как раньше!

А еще на нем нет темных очков! И он спокойно стоит посреди лужайки с идеально ровным газоном, с томительной нежностью наблюдая за тем, как маленький мальчик, лет трех‑четырех, не старше, пытается удержать в загорелых ручках нить воздушного змея.

Малыш тонкий, но видно, что сильный и тренированный, загорелый, и у него… у него платиновый оттенок волос! Лица пока не видно, мальчик стоит спиной, но вот сильный порыв ветра вырывает нитку из маленьких ладошек, ребенок поворачивается и бежит к нему, расстроенно крича:

— Папа! Он опять убежал!

— Не убежал, а улетел. Ничего, Михаэль, мы его поймаем, не в первый раз!

— Но почему у меня не получается? Почему он все время убегает?

— Потому что…

Это я говорю? Я подхватываю малыша на руки и иду в сторону густо разросшегося парка? Или это лес?

Да какая разница, что это! Я держу на руках свою маленькую копию! У мальчика те же черты лица, что и у меня, а главное — те же глаза! Серебряные, с фиолетовой пульсирующей радужкой!

А если всмотреться в его мордашку внимательнее, то проступают до боли знакомые, такие родные, казалось бы, навсегда исчезнувшие черты другого лица…

Рисунок губ, забавная складочка, появляющаяся между бровей, когда мальчик хмурится, ямочка на щеке, улыбка — это все она, Вика!

— Ура, нашли! — радостно кричит малыш и, ловко вывернувшись из отцовских рук, спрыгивает на землю и мчится к застрявшему в ветках сосны змею. — Папа, давай сюда, скорее! А то ветер опять его заберет!

Вот он подбегает к дереву, приподнимается на цыпочки и тянется к игрушке. И в этот момент одна из веток вдруг оживает…

Она изгибается, она шипит, она приподнимает треугольную голову, готовясь сделать смертельный бросок…

Это зеленая мамба! Но откуда она здесь, в Германии?

Да какая, к черту, разница — откуда! Надо успеть, надо спасти сына, ведь укус этой змеи — верная смерть. В течение получаса, и это для взрослого, а ребенок умрет почти сразу!

— Михаэль, стой! Уходи оттуда! Быстрее! Михаэль!!!!

— Ты чего разорался? Разбудил вот, в такую рань!

Сонный голос Брунгильды был очень похож на шипение зеленой мамбы. Ледяной мамбы.

Так это был сон?..

А что же еще, кретин! Яркое солнце, лес и этот малыш с улыбкой любимой женщины и его глазами — всего этого нет и никогда не будет в его мире.

В мире подземелья, бледных зомби, свихнувшихся на идее возрождения великой расы, и циничной бездушной женщины рядом. Совсем рядом. Возле обнаженного плеча. Сейчас опять потребует выполнения супружеского долга.

Полноценного, законченного, чтобы все в дело пошло.

Как был, так и остался жеребцом‑осеменителем, не больше. Душа мужа, его чувства, его мечты и надежды Брунгильду не волновали никогда. Только его тело и то, что может дать это тело.

А вот фиг тебе, красотуля! И всем остальным, в том числе и Грете, с нарастающим нетерпением ожидающим долгожданной вести о беременности его жены.

Не дождетесь. И придраться вам не к чему — свои порядком осточертевшие супружеские обязанности я выполняю, как и договаривались. Ради нее, ради Вики.

А ребенка не будет. Никогда. Я еще в первую брачную ночь решил попробовать самостерилизацию. И оказалось, что большой затраты энергии на это не надо, клетки обездвиживались легко и быстро. И участвовать в зачатии уже не могли.

Так прошел месяц, затем второй, третий…

Уже почти год прошел со дня их свадьбы, вернее, через два месяца будет год. И Грета все чаще и чаще посматривает на невестку с сомнением. И почти каждый месяц гоняет ее на полное медицинское обследование. Но их доктор Краух никаких отклонений не находит, Брунгильда абсолютно здорова. И вот недавно было решено отправить женушку домой, в Альпы, к местным эскулапам. А заодно и Кая там решили изучить с головы до ног.

Впрочем, его ноги в данном конкретном случае медицину «Аненербе» не интересуют.

Отказываться от поездки Кай не стал, наоборот, с радостью согласился — все эти долгие месяцы после свадьбы он ни разу никуда не выбирался. Без жены его отпускать не хотели, а сама Брунгильда терпеть не могла выходить на поверхность. Нет, домой, в приглаженные цивилизацией Альпы, она бы с удовольствием съездила, но если бы можно было вылететь прямо отсюда, из пещер, минуя эти ужасные славянские поселения!

А так — нет, ни за что!

Уехать же, не спрашивая разрешения и не отчитываясь, как он это делал раньше, Кай больше не мог.

Он много чего больше не мог делать самостоятельно, став послушной марионеткой в руках матери и ее банды. Хотя следовало отдать Грете должное — полученной над сыном властью она не злоупотребляла, слишком велик был риск перетянуть поводок.

И в пределах пещеры Кай мог делать все, что угодно. А вот прогулок его лишили. Вроде бы тот дом, в котором фон Клотц держал Вику, купил какой‑то местный предприниматель и устроил там что‑то типа охотничьего ранчо, куда постоянно съезжались любители пострелять в зверей.

Так что теперь в лесу стало слишком людно, и шляться там без причины не стоило даже обладателю сверхспособностей — от шальной пули они не защитят.

Кай и своему псу запретил охотиться в той стороне, направив Лока в противоположном от бывшей тюрьмы направлении.

Нет, он не сидел все дни напролет в подземелье, иначе давно свихнулся бы. Каждый вечер он выходил наружу, поднимался на уступ скалы и садился в обнимку с прибегавшим собакевичем, глядя на раскинувшийся внизу лес. На горы. На небо, на проплывавшие иногда красные огоньки самолетов.

На одном из которых улетела домой забывшая его Вика…

Но какой же реальный был сон! И этот малыш, Михаэль. И ощущение переполнявшего, бескрайнего счастья. И… и он точно знал, что где‑то рядом их ждет мама. Мама Вика. Она не пошла со своими мужчинами потому, что надо было кормить дочку. Маленькую Анхен, родившуюся всего месяц назад…

Да что же это такое! Откуда такие реальные видения?! Имена, образы, ощущения. И место, где все это происходило. Вернее, страна. Он же подумал тогда, что в Германии мамбы не водятся. В Германии!!!

Ничего подобного раньше не было. Никогда. И ведь тоской по Вике не объяснишь, расстались они достаточно давно, и в первые дни никаких таких снов не было. Были другие, в которых он снова и снова переживал ту их единственную ночь. И после которых просыпаться рядом с женой было особенно тошно…

Так почему они появились именно сейчас?!!

— Тебе плохо, милый? — мурлыкающее шипение рядом, затем тонкая женская рука скользнула по груди вниз. — Сначала кричал, теперь стонешь. Плохой сон приснился, да? Ничего, сейчас я тебя отвлеку, тебе понравится. Тебе ведь всегда это нравится, я знаю.

Ну да, я же мужчина. И физиологические потребности еще никто не отменял.

Но сегодня, уже после всего, захотелось сдохнуть…

Вика, девочка моя родная, кареглазое мое солнышко, как же я соскучился по тебе! И ничего страшного не произойдет, если во время поездки в Альпы я попытаюсь разузнать о тебе — как ты, что ты. Все ли у тебя в порядке, может, и замуж вышла…

Нет, я не стану искать личной встречи, не стоит. Вдруг ты меня вспомнишь, и станет только хуже. И тебе, и мне.

Потому что нам не позволят быть вместе. Никогда.

Но надежда хоть что‑то узнать о Вике, в первый день прилета в Альпы такая яркая и солнечная, с каждым днем пребывания в Западном подразделении «Аненербе» тускнела все больше. Грета, прилетевшая вместе с сыном и невесткой, установила тотальный контроль над Каем. Везде и всюду, кроме разве что туалета, он находился в компании либо жены, либо матери, либо кого‑то из местных. Никаких экскурсий на поверхность, вы сюда по делу приехали, вот им, делом, и занимайтесь. Медицинским обследованием.

Кай решил через Интернет разузнать хоть что‑то о Виктории Демидовой — должны ведь у нее быть страницы в социальных сетях.

Но когда он спросил у кого‑то из местных, где тут у них беспроводной Интернет, чтобы можно было воспользоваться привезенным из дома нетбуком, буквально через минуту прибежала Грета:

— Зачем тебе Интернет?

— Что значит — зачем? — искренне удивился Кай. — Для работы нужно. Да и узнать, что там, в мире, происходит, тоже не мешало бы. А то мне уже кажется, что мы не в Европу приехали, а на остров Пасхи, полюбоваться на каменных истуканов. И, кстати, пообщаться с ними — папенька Брунгильды по глубине и насыщенности эмоций смело может конкурировать с изваяниями острова.

— И когда это тебя интересовало, что происходит в мире? — Мать попыталась изобразить ироничную улыбку, но из‑за напряженного вглядывания в монитор нетбука улыбка больше походила на оскал. — И зачем ты заходишь на Гугль, если есть Яндекс?

— А почему я должен заходить на российский поисковик, находясь в Европе? — Удивление постепенно сменялось ощущением ментального дискомфорта — Грета вела себя, мягко говоря, странно. — И вообще, почему вдруг тебя стало интересовать, куда я захожу и что хочу найти? Или ты боишься, что я попытаюсь связаться с Викторией?

— Боюсь, — кивнула Грета, присаживаясь на краешек стула. — Очень боюсь. У вас с Брунгильдой и так не все ладится, ты — я же вижу — так и не смог привязаться к жене, хотя бы попытаться полюбить ее. А сейчас мы находимся гораздо ближе к городу, в котором живет твоя сам… ох, прости — твоя девушка, и я боюсь, что ты дрогнешь. И нарушишь наш уговор.

— Не нарушу, не волнуйся, — процедил Кай, выключая нетбук. — Главное, чтобы вы его соблюдали. Иначе…

— Не надо меня пугать, сын, — надменно поджала губы Грета. — Ты, конечно, многое можешь, но ты один. И других пока не предвидится, увы. И кстати, — она приподняла рукав, показывая браслет, — не забывай об этом. За последние месяцы наши ученые усовершенствовали этот прибор, и теперь он гораздо надежнее и дольше может защитить от твоего ментального удара.

— Но ты ведь не держишь его постоянно включенным, — усмехнулся Кай, старательно пряча разгоравшийся все сильнее огонек подозрения. — И точно предсказать время и место моего, как ты говоришь, удара ты тоже не можешь.

— Кай, мы не о том говорим, — поморщилась мать. — Главное в наших отношениях — доверие. Обоюдное доверие. Верно?

Глава 21

Верно. Раньше было верно. Но сейчас, именно сейчас, в голове Кая словно бы щелкнул невидимый тумблер, окончательно отключая чувства и эмоции. И оставляя лишь чистый, не обремененный этой завесой разум.

И все странности, несуразности, нелепости последних месяцев, в том числе и сегодняшняя эскапада Греты, все эти корявые кусочки пазла вдруг засуетились, шурша и потрескивая, сгрудились сначала в дурно пахнущую кучу, а потом рррраз — и сложились в целостную, законченную картину.

И картина эта Каю не понравилась.

Нет, слишком мягко сказано. Он ощутил вновь поднимающуюся внутри волну ослепляющей, карающей ярости, готовую обрушиться на всех, кто попадется у нее на пути, если картина окажется реальной…

Реальной историей обмана.

Нет, такого просто не может быть! Грета и ее приспешники прекрасно понимают, ЧТО с ними произойдет, если Кай узнает о такой циничной, такой подлой гнусности!

Хотя… вполне возможно, что до конца‑то как раз не понимают. Они ведь не видели, что он творил тогда в аэропорту. И не знают реального уровня его возможностей.

К тому же явно пребывают в эйфории насчет этих своих защитных браслетов‑приборов. Правда, он и сам толком не знает, насколько эти побрякушки эффективны. Действие парализатора Кай уже имел сомнительное удовольствие испытать на себе, а с работой браслетов ознакомиться пока случая не представилось.

И все равно — вряд ли Грета рискнет так откровенно глумиться над сыном. Превратить его, Кая, в послушную марионетку, всего лишь обещанием не причинять вреда Вике! А в это время Фридрих…

НЕТ!!!

— Кай! — откуда‑то издалека, словно сквозь вату, протиснулся встревоженный голос матери. — Что с тобой? Тебе опять плохо? Ты слышишь меня, Кай?

На этот раз он не стал подавлять бушующую в душе ярость, незачем. В комнате они с Гретой одни, Брунгильда сейчас у врача на очередном обследовании, так что им никто не помешает.

Что? Перед ним все‑таки мать? И что? Эта женщина стала инкубатором для вынашивания мутанта, и больше ничего. Она относится к своему ребенку лишь как к удачному результату эксперимента, к вместилищу чистейших, по ее мнению, генов. Ради правильного использования которых Грета могла сделать то, что лучше бы не делала…

Ничего, сейчас узнаем.

— Мама, — еле слышно, с трудом произнося слова, прошептал Кай. — Мне действительно плохо, подай, пожалуйста, воды.

— Да‑да, конечно, — засуетилась женщина, — сейчас. И врача надо вызвать, срочно.

— Хорошо, вызови. Но сначала — вода. Скорее!

Судорожно вздохнув, он начал сползать по спинке дивана, заваливаясь набок.

— Да что же это! — испуганно вскрикнула Грета, заметавшись по комнате в поисках питья. — Где тут у вас вода или минералка?

— Должна быть на нижней полке, вон там.

— Где? — Женщина присела на корточки, высматривая бутылку с водой.

И вдруг… в предплечья словно стальные клещи впились, так сильно, что Грета вскрикнула от боли и на какое‑то время утратила связь с реальностью.

Потому что реальность была слишком неправдоподобной, невозможной, неправильной!

Кай, ее сын, который, несмотря ни на что, всегда относился к ней с должным пиететом, для которого слово «мать» не было пустым звуком, обращался сейчас с ней, словно с преступницей! Он довольно грубо поднял ее, доволок до дивана и буквально швырнул туда, где только что «терял сознание», затем левой рукой прижал женщину к спинке дивана, обездвижив на время, а правой сорвал с руки защитный браслет!

А лицо… его лицо…

Оно превратилось в маску. Ледяную маску беспощадности.

— Ну что, Грета? — И голос стал чужим, металлическим. — Об этом вы не подумали? Браслеты у них защитные от моего ментального воздействия! А как насчет физического? А?!

— Ты… — В горле пересохло, и каждое слово царапало связки. — Ты что, с ума сошел? Кай! Что случилось, сынок?

— Не называй меня так, — скрипнул чужой голос. — Я никогда не был тебе по‑настоящему родным.

— Но…

— Замолчи! У нас мало времени.

— На что?

Сердце стучало все сильнее, бешено пытаясь проломить грудную клетку. Неужели он узнал?! Но как?! Откуда?! Кто мог сказать ему?!

— На то, чтобы узнать правду.

— Какую еще правду?! — завизжала Грета, надеясь привлечь внимание к происходящему в комнате.

Но больше ей не удалось издать ни звука — к губам с силой прижалась ладонь сына:

— Не надо. Иначе пострадают ни в чем не повинные люди.

Увидев мгновенно расширившиеся от ужаса зрачки матери, Кай усмехнулся:

— Не бойся, я не причиню тебе боли. Ты ведь прекрасно знаешь, что я все могу узнать абсолютно безболезненно. Ты сейчас сама мне все расскажешь. И кричать не будешь, правда?

Пульсирующее фиолетовое пламя приблизилось почти вплотную. Грета изо всех сил пыталась избежать прямого взгляда в глаза сына, но бежать ей было некуда…

И через мгновение Кай почувствовал, как напряженные мышцы женщины расслабились, а из глаз исчезли страх и отчаяние. Там, в бледно‑голубых озерах, вообще ничего не осталось, лишь ровная гладь равнодушной пустоты.

— А теперь поговорим. — Он убрал ладонь от лица Греты и, придвинув стул, сел напротив матери. — Коротко и по существу. Где Вика?

— Там, где и должна быть, — монотонно произнесла женщина. — У Фридриха.

— То есть вы меня обманули?

— Да. Неужели ты всерьез мог подумать, что мы согласимся лишиться такого мощного источника финансирования, как состояние фон Клотца?

— А о последствиях своего обмана вы подумали?

— Да перестань, какие еще последствия! Что ты можешь один против всех, особенно если у нас есть защитные браслеты. Со всех сразу ты ведь их сорвать не сможешь. И вообще, мы были уверены, что со временем ты успокоишься и забудешь о своем помешательстве и об этой девке. Разве можно сравнивать ее и Брунгильду! Мы думали, что рядом с таким совершенством ты поймешь, почувствуешь разницу, и тебе самому будет стыдно вспоминать, ради кого ты едва не разрушил наши планы.

— Тут вы правы, я почувствовал разницу.

— Ну вот, видишь.

— Только сравнение не в пользу вашей леди совершенство! Но я терпел общество нелюбимой женщины ради любимой. Думал, что у Вики все хорошо, что она дома!

— А у нее и так все хорошо. Фридрих, в отличие от тебя, с задачей справился превосходно, эта девка понесла буквально сразу, и у них уже родился сын.

— Что?!!

— Да, ребенку уже месяц исполнился. Скоро Фридрих приступит к выполнению второй части нашего плана — к устранению матери и брата Виктории Демидовой. Они погибнут в автокатастрофе, Западное подразделение «Аненербе» уже все подготовило на самом высшем уровне — полиция ничего не заподозрит.

— Я вам верил, — процедил Кай, с трудом балансируя на грани гневного безумия, за которой пульсировала бездна. — Я подчинялся. Я выполнял все условия договора! Я трахал осточертевшую мне женщину!! А в это время белобрысая тварь насиловала мою женщину!!! МОЮ!!!!

— Не драматизируй, — поморщилась Грета. — Может, этой твоей Вике даже понравилось. Фридрих нам говорил, что после рождения ребенка девка резко изменилась. Если до этого она даже пыталась покончить жизнь самоубийством…

— Она…

— Не волнуйся, Фридрих успел вовремя, все обошлось. Так вот, после рождения сына Виктория угомонилась и стала хорошей матерью. Фридрих даже подумывает о том, чтобы не убивать ее, а взять с собой в Германию. Потому что мальчишка признает только мать, а отца терпеть не может. Фридрих жаловался, что ребенок орет до посинения, стоит только отцу приблизиться или, не дай Бог, взять малыша на руки. Что поделаешь, славянская кровь! Упрямство у ребенка в генах. Представляешь, Фридрих дал сыну такое красивое имя — Вильгельм! Вильгельм фон Клотц! Звучит! А эта девка уперлась и назвала мальчишку Михаэлем!

— Как?..

— Михаэлем! Тоже ничего, конечно, но Вильгельм — имя короля! А эта…

Мать зудела и зудела, но Кай больше не вслушивался в ее бубнеж. В голове, в душе, в сердце вспыхнула и начала разгораться маленькая искорка, становясь постепенно все сильнее и сильнее, пока не превратилась в пламя. Но не обжигающее пламя ярости, а ровное, сильное, вечное пламя счастья. Радости. Надежды.

Тот сон не был сном. Это была картинка из его жизни. Будущей жизни. В которой будут и солнце, и лес, и возня с сыном. И ждущая их где‑то вместе с маленькой дочерью Вика…

Сын у него уже есть! Михаэль. Малыш с его глазами и улыбкой матери.

И он, Кай, должен сделать все возможное и невозможное, чтобы повторить свой сон в реальности.

Глава 22

Для начала — ликвидировать следы преступления. Фу‑ты, не в том смысле! Какой бы холодной и циничной ни была Грета, она, во‑первых, остается его матерью, а во‑вторых, не очень молодой женщиной. Так что причинять ей реальный вред Кай не хотел.

Больше не хотел. Хотя только что, буквально пять минут назад, готов был сделать это.

Уничтожить их всех, до единого, даже женщин и детей. Потому что это не люди, это — мутанты. И внешне, и внутренне. Мутанты, ненавидящие обычных людей и собирающиеся уничтожить большую часть населения Земли, а остальных сделать своими рабами.

«Аненербе», по сути, раковая опухоль на теле человечества. А что делают со злокачественной гадостью? Правильно, удаляют. Кардинально, жестко, сразу.

Наверное — да нет, совершенно точно — тотальная санация была бы самым оптимальным решением проблемы «Аненербе». А потом Кай ликвидировал бы и себя, как самую серьезную угрозу человечеству. Потому что ему незачем было жить. И не для кого… И заложенная в генах программа ненависти ко всем и вся давала о себе знать все чаще. И уходила на дно души все неохотнее…

Но теперь, когда он знает о сыне…

Радость и надежда за несколько мгновений высушили булькающую черную бездну, и удушающая ненависть ослабила хватку, позволяя дышать полной грудью. И вернув способность мыслить логически и обдумывать свои действия.

Хотя обида, гнев, ярость и ненависть полностью не исчезли. Грета, Грета, что же ты наделала?..

Ну что ж, теперь не обессудь.

Фридрих фон Клотц. При одной мысли об этой твари, на протяжении долгих месяцев глумившейся над беременной не от него женщиной, над его, Кая, родной половинкой…

Нет, нельзя. Остановись. Разберешься с ним, но позже. Месть — то блюдо, которое подается холодным.

А сейчас надо вернуть все на свои места. Стереть из памяти Греты события последних двадцати минут, надеть ей на руку ее браслет и снова залечь на диван, «умирая».

Грета вздрогнула и озадаченно осмотрелась — где она?

Да в комнате сына, где же еще! Ему стало плохо, он попросил воды, она пошла выполнять его просьбу…

А вот и не пошла. Стоит столбом посреди комнаты, а Каю уже совсем худо, вон, лежит на диване без движения, глаза закатил, губа до крови прокушена!

Что‑то тут не так у них в Альпах! Стоило им с сыном пробыть здесь больше недели, как и у него, и у нее начались проблемы со здоровьем!

И водой сейчас Каю вряд ли поможешь, нужен врач.

Женщина развернулась и выбежала из комнаты, трубя во всю мочь:

— Врача! Каю нужен врач, срочно!

Через три минуты она вернулась с одним из местных эскулапов, тот осмотрел важного пациента, обнаружил у него пониженное давление, слишком частый пульс, собрался было вкатить какой‑то препарат, причем внутривенно, но пациент оказался недисциплинированным и послал доктора в очень грубой, очень некорректной форме в дурно пахнущее место.

Нет, все‑таки Россия — ужасная страна! Там даже лучшие представители арийской расы имеют проблемы с дисциплиной и воспитанием.

Грета, к которой присоединилась вернувшаяся Брунгильда, попыталась убедить Кая не сопротивляться лечению, но очень быстро поняла, что лучше не вмешиваться и просто оставить приболевшего мужчину в покое.

Ну и ладно, а мы пока пойдем, обсудим результаты обследования Брунгильды, сегодня ведь была последняя консультация, и завтра можно отправляться домой.

Когда дверь за женщинами захлопнулась, Кай минуты три полежал на диване, изображая недомогание — вдруг вернутся? — а потом сел и осмотрелся в поисках своего нетбука.

Да, он сам после возвращения домой постарается освободить Вику и разобраться с белобрысой скотиной, но продублировать ситуацию не помешает. Надо срочно сообщить семье Демидовых, что их дочь и сестра жива и находится в плену у Фридриха фон Клотца. А заодно и координаты паучьего гнезда дать, хотя бы приблизительные. Насколько он помнил, отчим Вики вроде бы служит в ЦРУ, причем не бумажки перебирает, Винсент Морено полевой агент. Он в два счета отыщет Вику.

Если у него, Кая, не получится отыскать ее в один счет.

Та‑а‑ак, нетбука на столе нет. Маменька предусмотрительно прихватила его с собой. Ну да, она ведь по‑прежнему уверена, что обман не раскрыт и Кай на том же коротком поводке.

Что ж, пусть думает. Он своим безупречным послушанием ослабил их бдительность и теперь сможет действовать относительно свободно.

Итак — задача максимум: навсегда распроститься с осточертевшими подземельями, уйти из «Аненербе» и жить спокойно и счастливо рядом с любимой женщиной.

Всего лишь, ага.

Уйти — не проблема, но ведь они не оставят его в покое, будут преследовать везде и всюду — он ведь не человек для них, а сосуд с драгоценнейшими генами! А если они еще и узнают о том, что как минимум внешность свою он передает по наследству — достаточно увидеть Михаэля, чтобы понять это, — крысы подземелья сделают все возможное, чтобы вернуть беглеца!

Кстати, а почему Фридрих еще ничего не заподозрил? Странные глаза ребенка не могли не привлечь его внимания! Неужели он не вспомнил, у кого еще имеется такое серебро с фиолетовым пламенем?

Не вспомнил. Потому что не мог вспомнить — Кай никогда не общался с Фридрихом достаточно близко. И всегда при нем был в очках — фон Клотц ведь обычный человек, пусть и «правильной» крови, и ему не положено знать о существовании сверхчеловека.

И малышу пока всего лишь чуть больше месяца, радужка глаз еще меняется.

Кай почувствовал, как снова потеплело в груди — у него есть сын! Сын от любимой женщины! Который знает, чувствует, кто его настоящий отец! Фрицци ведь жаловался, что ребенок его терпеть не может и заходится в крике от прикосновения чужих рук.

А это значит… это значит, что Михаэль унаследовал не только внешность отца, но и его способности. Он тоже эмпат. А все остальное — если есть — проявится со временем, по мере взросления мальчика.

Так, ладно, хватит мечтать, надо действовать. И если программу‑максимум он пока не знает, как осуществить, то уж программу‑минимум освоить обязан.

Освободить Вику с ребенком и отправить их домой, к матери и брату. И сделать все возможное и невозможное, чтобы крысы подземелья считали сына Виктории Демидовой ребенком фон Клотца.

А он, Кай, потом подтянется, когда обдумает максимум.

Так, нетбук Грета уволокла, но у него еще смартфон в запасе имеется. Если бы аппарат лежал на столе, мать и его прихватила бы, но мобильник притаился в нагрудном кармане рубашки, и о нем забыли.

Вот только одна проблема — сеть тут есть не везде.

Ничего, завтра они возвращаются домой, и в аэропорту он сможет выйти в Интернет, найти координаты Демидовых и отправить им сообщение.

Что? Грета и Брунгильда всегда рядом?

Предположим, не всегда, в мужской туалет им хода нет.

Кай криво усмехнулся — дожил, приходится прятаться в сортире от матери и жены!

Но ничего не поделаешь, в его ситуации либо разгромить «Аненербе» глобально, уничтожив всех до единого, либо тщательно просчитывать каждый шаг в поисках пути на волю.

А поскольку первый вариант теперь, после появления в его жизни надежды, неосуществим, придется прятаться, в том числе и по туалетам.

Он смог довольно быстро найти координаты Демидовых — не самые последние люди в европейским бизнесе — и отправил сообщения по двум электронным адресам: Александре, матери, и Вячеславу, брату.

Хоть одному да дойдет.

— Ты что там так долго? — подозрительно нахмурилась Грета, увидев возвращающегося сына. — Мы уже волноваться начали! Посадка давно уже идет, а тебя все нет и нет!

— Мама, а тебе не кажется, что задавать подобные вопросы не очень тактично? — усмехнулся Кай. — Тебе в подробностях описать весь алгоритм моих действий в уборной?

— Нет уж, уволь, — поморщилась женщина.

— Ну хватит болтать! — раздраженно прошипела Брунгильда. — Пойдемте скорее! Я устала! Хочу хоть немного отдохнуть в нормальном самолете, пока мы не пересели на этот ужасный внутрироссийский рейс! Ну зачем нам возвращаться, Кай? Давай останемся здесь, в Альпах! У нас так хорошо!

— Тебе хорошо, а нам с Каем плохо, — холодно поджала губы Грета. — И у него были ужасные головные боли, и я себя неважно чувствовала. Нам необходима та мощная энергетическая подпитка, которая имеется лишь там, на Урале. И без которой тебе, деточка, не обойтись, если хочешь зачать правильного ребенка. Так что хватит капризничать!

«Правильного» ребенка! У меня уже есть, неправильный. И еще будет, тоже неправильная. А вы как‑нибудь без меня, ладно?

Глава 23

Самым трудным теперь было делить одну постель с ледяной мамбой. Иначе свою безупречно красивую супругу Кай теперь воспринимать не мог. Ему все время вспоминался недавний сон, где его малышу угрожала смертельно ядовитая змея. И, видимо, голос разбудившей его Брунгильды наложился на образ мерзкой гадины — но Кай видел теперь в сексуально озабоченной красотке реальную угрозу Михаэлю.

Идеальным вариантом было бы отселить жену из своих апартаментов, но увы — сделать этого Кай не мог. Во всяком случае, до тех пор, пока не освободит Вику и сына. И приходилось терпеть похотливые приставания Брунгильды.

А поскольку у красотки теперь вообще ничего не получалось — даже физиология Кая перешла на сторону разума и чувств, — то атаки становились все чаще и чаще. И спать получалось все меньше и меньше.

Что не могло не сказаться на общем состоянии организма в целом и ментальных способностей в частности.

За два дня, прошедших после их возвращения из Альп, мужчина вымотался так, словно все эти дни ворочал камни, расчищая очередной тоннель.

Но на открытый конфликт с женой он пока не шел. И даже не бежал. Хотя очень хотелось, очень.

Потому что неудовлетворенная Брунгильда превратилась в настоящую ведьму. Она истерила по любому поводу, набрасывалась на всех, кто попадался на пути, закатывала скандалы свекрови, требуя от нее повлиять на сына.

Но Грета ничего не могла сделать — Кай ссылался на последствия альпийского приступа и просил дать ему всего лишь несколько дней нормального, полноценного отдыха. «Мама, пусть моя жена поживет пока в гостевой комнате?» — просил он.

Но Брунгильда и слышать ничего об этом не хотела.

В общем, та еще обстановочка. А тут еще Лок куда‑то запропастился. В первый день после возвращения обожаемого хозяина собакевич не отходил от него ни на шаг, чем немало раздражал Брунгильду. Вечером Кай очень долго сидел с хвостатым другом на выступе скалы, глядя в сторону спрятавшегося в густом лесу паучьего гнезда.

— Потерпите, родные мои, папа скоро придет за вами, — шептал Кай. — Мне надо дня два‑три, не больше.

Что? Он мог бы вырубить всех обитателей пещер, помчаться к паучатнику, засандалить ментальный удар всем, кто там находится, взвалить Вику на плечо, Михаэля подхватить под мышку и с молодецким гиканьем ломить сквозь лес к ближайшему жилью?

Ну да, ну да. Главное, не забыть нацепить при этом костюм супергероя. Красные труселя поверх трико или плащ какой, но обтягивающее трико обязательно должно быть, без этого супергерой — не супергерой!

Нет, он, конечно, может отключить на какое‑то время всех своих соплеменников, но, во‑первых, от силы минут на десять, а во‑вторых, после этого домчаться сможет разве что до выхода из пещеры, где благополучно и свалится безвольной амебой.

Он и без тотального контроля над разумом соплеменников сможет уйти незамеченным, главное — не привлекать к себе внимания и подготовить место, где он спрячет свою семью. Настоящую семью…

Спрячет до тех пор, пока сюда не приедут родные Вики.

Зачем прятать, когда можно просто отвезти маму с сыном в город и поселить их в съемной квартире до приезда Демидовых?

Слишком опасно. За долгие годы обитания в местных пещерах члены «Аненербе» обросли многочисленными связями и контактами, в том числе и в полиции, и в других сферах жизнеобеспечения города. И велика, очень велика вероятность наткнуться на кого‑то из пособников истинных арийцев.

Поэтому место должно быть не менее уединенным, чем тюрьма фон Клотца. И, похоже, такое место есть.

Во время посиделок на горе Кай не раз видел одинокий дымок, поднимающийся километрах в пяти‑шести с противоположной паучьему гнезду стороны горы. Ближайшее село находилось километрах в двадцати западнее, а там, откуда шел дым, шумело на ветру «бескрайнее море тайги».

И в ближайшие дни — лучше всего завтра — надо будет отправиться в том направлении на разведку.

— Лок, — Кай притянул к себе лобастую голову пса и указал в сторону тоненькой струйки дыма, — нам с тобой надо будет сходить туда. Мне кажется, там нам помогут. Я чувствую.

Зверь вдруг подпрыгнул на месте, радостно гавкнул и нетерпеливо переступил передними лапами.

— Погоди‑ка. — Кай сжал ладонями улыбающуюся мордень и внимательно всмотрелся в золотисто‑карие глаза пса. — Ты что, знаешь, кто там живет?

«Друг».

— Еще один друг? Как и я?

«Здесь дом. Там друг. Отец».

— Чей отец? — озадаченно приподнял брови Кай.

«Отец я».

— Твой?!

«Да».

— Так во‑о‑от оно что! — улыбнулся Кай. — Вот к кому бегала волчица! Ну что же, отлично. Завтра навестим твоего папашку, а заодно и с его хозяевами познакомлюсь.

Но завтра Лок не пришел. Кай прождал его до позднего вечера, досадливо отмахиваясь от осточертевших приставаний жены, но пес так и не появился.

И на следующее утро — тоже.

Кай и так не находил себе места, думая о страданиях Вики, а тут еще и это! Он не слышал пса, а это могло быть только в двух случаях: либо зверь ушел слишком далеко, либо…

Нет, он просто убежал, охотясь за добычей! И с собакевичем все в порядке. Потому что не может быть по‑другому. Но искать потеряшку Кай сейчас не может, главное сейчас — судьба его женщины и его сына, а мохнатый парень найдется сам.

А пока придется отправляться на поиски лесного отшельника одному.

Рядом снова зудела о чем‑то Брунгильда, но мужчина ее не слушал. Он переоделся в джинсы и ветровку, натянул на ноги удобные кроссовки и направился к выходу.

— Ты куда? — истерически взвизгнула жена. — Ты что, не понял, что я тебе сказала только что?!

— Почему не понял? Я вообще тебя не слушал.

— То есть?!

— То и есть. Неужели ты еще не поняла, — Кай остановился у двери и холодно осмотрел красотку с головы до ног, — мне абсолютно безразличны и твое мнение, и твои мысли, и твои слова. Как, впрочем, и тебе. Вас с Гретой волнует лишь продолжение рода, вот на этом и остановимся.

— Так именно это ты и отказываешься делать! — топнула ногой Брунгильда. — Я…

— Отстань. Тебе же сказали — мне надо отдохнуть. Тогда все наладится. А рядом с тобой полноценный отдых невозможен. Поэтому я иду гулять.

— Но сейчас еще день, ты обгоришь!

— Не обгорю. Во‑первых, сегодня пасмурно, а во‑вторых, в лесу сплошная тень.

— Ты хотя бы не суйся туда, где могут быть охотники, — проворчала жена.

— О майн готт, какая забота! — саркастически усмехнулся Кай. — Не волнуйся, дорогая, я сам заинтересован в неприкосновенности хранилища столь драгоценных генов, поэтому гулять иду в совершенно ином направлении — на противоположную сторону горного склона. Можешь потом просмотреть камеры видеозаписи.

— Очень надо! — фыркнула Брунгильда.

А все равно ведь проверит. Ну и на здоровье. Сейчас он уйдет совершенно открыто, не таясь. Таиться будет потом. Скорее всего, завтра.

Кай отправился на прогулку не просто открыто — демонстративно. Обычно он пользовался своим личным выходом, но сегодня пошел через тоннель в сторону главного входа в подземелье.

Потому что лучше не переть через гору, а пройти ее насквозь. Ведь главный вход‑выход находился как раз с нужной сегодня стороны.

Встречавшиеся по пути соплеменники с удивлением рассматривали одетого по‑походному Кая — куда это их сверхчеловек собрался посреди белого дня? Они ведь не знали о его ежедневных прогулках, а сами по доброй воле на поверхность не выползали.

Но если большая часть встречных всего лишь удивлялась, то поведение трех из них привлекло внимание Кая.

Если бы так себя повел только один человек, внимание ушло бы вместе с хозяином. Но потом и второй, и третий при виде направлявшегося к выходу Кая вздрагивали, бледнели (один, правда, покраснел) и ускоряли шаг, стараясь как можно быстрее миновать самого истинного из арийцев.

Чем и вынудили его сначала насторожиться, а потом повнимательнее «прислушаться».

И Кай буквально содрогнулся от волн липкого, трусливого страха, исходивших от всех троих. И страх этот бы связан с…

Лок?!! Они все‑таки посмели?!

Кай развернулся и ринулся вдогонку за последним из троицы. Как его там, а, Гюнтер, кажется.

— Гюнтер, постой!

Но тот лишь ускорил шаг, сделав вид, что не слышит.

— Тебе лучше остановиться самому! — понизил температуру голоса до минусовой Кай. — Иначе…

— А? Что? — включил дурачка Гюнтер (Кай вспомнил, где работал и этот, и те двое типчиков — в лаборатории, занимающейся новейшими технологическими исследованиями. Именно там изобрели и парализатор, и те браслеты). — Ты мне?

— Тебе, конечно. Ты видишь здесь других Гюнтеров?

— Ох, прости, задумался, не услышал. Ты что‑то хотел?

Блондин — а других тут не водилось — изо всех сил пытался сохранить лицо, но оно, лицо, все время ерзало и морщилось, не поспевая за бегающими глазами.

— Хотел. Где мой пес?

— Что? Кто? Какой пес? — заюлил Гюнтер.

Кай молча снял очки.

— Ладно, ладно, я скажу! — вспотел от ужаса технарь. — Он на скале, с Дитрихом.

— Зачем? — Сохранять спокойствие было все труднее. — Зачем вам понадобился мой пес? Я ведь предупреждал…

— Это все Дитрих! — заголосил Гюнтер. — Мы говорили ему — не надо! Но все наши подопытные слишком мелкие, а нам нужен вес человека. Мы собирались отловить в лесу кого‑то из людишек и испытать прибор на нем, но Дитрих вспомнил про твоего пса. Мы не хотели, а он сказал — ты все равно ничего не узнаешь. И вчера, как по заказу, твой зверь выбежал из леса с этой стороны горы. Ну, Дитрих и выстрелил в него стрелкой со снотворным. А потом мы подождали до утра — узнаешь ты или нет. Все было тихо, и Дитрих потащил пса на скалу.

— Зачем?!

— Сбрасывать.

Глава 24

— Прости, что? — тихо переспросил Кай, чувствуя, как темная пелена ярости снова накрывает рассудок.

— Да ты не волнуйся, — от одного вида распространившегося на всю радужку фиолетового пламени у злосчастного изобретателя произошла полнейшая разбалансировка организма, и самым неприятным были не трясущиеся, как желе, губы, а приближающееся цунами глобальной диареи. — С собакой все будет нормально, вот увидишь! Мы новый прибор изобрели, это настоящий прорыв! Нам бы за него Нобелевскую премию дали, если бы узнали! Мы теперь можем уменьшать гравитацию! Опыты на маленьких собаках были на семьдесят процентов положительными — прибор замедляет падение, и подопытный плавно опускается на землю! Мы сбрасывали и большие камни — почти всегда получалось! Но прибор необходимо откалибровать на живой организм, вот мы и… Не надо!!! Пожалуйста, не надо так на меня смотреть!!! Они на Карандаше, на Карандаше!!!

Характерный звук, подтвержденный не менее характерным запахом, констатировал печальный факт — цунами накрыло бедолагу.

Кай с отвращением оттолкнул от себя обгадившегося соплеменника и помчался к выходу из подземелья. Главное — успеть! Карандаш — цилиндрообразный выступ скальных пород в полукилометре от входа в подземелье — был излюбленным местом каждого подрастающего поколения «истинных арийцев». Там проходило своеобразное «посвящение», испытание на храбрость и ловкость. Надо было сначала вскарабкаться на почти отвесную стену, а потом спрыгнуть с нее точно на натянутый внизу тент.

Каждое такое «посвящение» заканчивалось в лучшем случае несколькими переломами — но традиция сохранялась. Хоть какой‑то выброс адреналина — это раз, будущие властелины мира должны уметь не бояться риска, опасности и боли — это два.

Кай, разумеется, в этом кретинизме не участвовал, но не один раз видел во время своих прогулок карабкающихся вверх парней и девушек. И срывающихся вниз с немалой высоты — тоже.

Да и сам он любил иногда постоять на вершине этого выступа — вид оттуда открывался великолепный.

Потому что высота Карандаша — не меньше ста метров. А площадь — от силы метра три в диаметре. И там, на вершине, казалось, что ты паришь в воздухе.

Попасть на этот выступ можно было вполне комфортно — с горой он соединялся пологой широкой перемычкой. И оказалось, что Карандаш облюбовали не только придурочный молодняк, но и повернутые на науке изобретатели. Экспериментаторы хреновы! Если Земля когда‑нибудь и погибнет, то только благодаря «научной любознательности» высоколобых психов. Один их адронный коллайдер чего стоит! Подложили под Европу мину замедленного действия и усиленно раздувают фитиль под ней! «Частицу Бога», видите ли, отыскать хотят! Или еще круче — механизм образования черных дыр! И успокаивают — так мы же ма‑а‑аленькую дырочку создадим. Ага. А вы знаете, как потом остановить рост этой дырочки? Чтобы она не всосала в себя сначала Землю, а потом и всю Солнечную систему? Хорошо хоть, что этот их коллайдер не работает. Хоть какая‑то польза от ученых Западного подразделения «Аненербе», в непосредственной близости от пещер которого проходила часть этого гигантского бублика.

Задыхаясь больше от ярости, чем от быстрого бега, Кай помчался к Карандашу. Если эта ученая тварь причинит вред Локу…

Хотя он уже причинил, вырубив пса почти на сутки. Поэтому Кай и не слышал собакевича. А теперь — слышит. Там всего понамешано — и страха, и злости, и боли, и неудержимого желания перегрызть стягивающие лапы веревки, и отчаянной надежды на появление хозяина…

Но вот Лок, кажется, почувствовал приближение ДРУГА. И взвыл так громко, так радостно, что Кай невольно улыбнулся:

— Да‑да, парень, это я. Теперь все будет хорошо, я уже близко.

Он действительно уже почти добежал до подножия Карандаша, где едва не налетел на смотревшего вверх еще одного технаря‑подельника, имени которого он не помнил.

Увлекшийся экспериментом тип не замечал никого и ничего вокруг — из‑за плотной плащ‑палатки и темных очков на пол‑лица экспериментатор имел сейчас так называемое тоннельное зрение, направленное вверх, где возле судорожно извивающегося на самом краю связанного пса стоял главный изобретатель, Дитрих. Он держал в руках небольшой плоский прибор, формой и размерами напоминавший нетбук, и что‑то регулировал на панели прибора.

— Ну что, ты скоро там? — прокричал снизу его помощник. — У меня уже глаза слезятся от солнца, даже очки не помогают!

— Погоди ты! — отмахнулся Дитрих. — Если я снова ошибусь, животное подохнет! Он и так уже переломал все лапы и, похоже, ребра. Тяжелый, зараза, я неправильно вес определил. Надо было не на глаз, а точно взвесить!

— Ага, и на чем? Наши лабораторные весы рассчитаны на десять килограммов, и…

Договорить он не успел — клацнув зубами, начал медленно заваливаться набок. И вовсе не от ментального удара, а от самого обычного, наотмашь по челюсти. А потом ему добавили ногой по ребрам. И заполировали тычком в висок, чтобы отрубился надолго.

Да, можно было ударить ментально. Но Кай, услышав о травмах пса, озверел. Он даже зарычал, нанося удары. А когда безымянный (для него) тип потерял сознание, Кай медленно поднял пылающий фиолетовым взгляд вверх.

И встретился с взволнованным — но и только — взглядом Дитриха. Никакого страха, лишь раздражение и недоумение:

— Кай, что ты творишь? Ты ведешь себя, как дикарь с Гондваны! Зачем ты изувечил Вольфа?

О, это был Вольф. Ну и фиг с ним.

— Медленно, не делая лишних движений, отойди от моего пса и спускайся вниз, — хрипло произнес Кай, концентрируя всю ментальную мощь для удара. — И тогда я накажу тебя не очень сильно. Хотя все будет зависеть от тяжести травм Лока.

— А я все пытался вспомнить — как зовут этого зверя? — пробурчал Дитрих, снова сосредоточившись на дисплее прибора. — Слушай, а ты знаешь его точный вес? Тогда я гарантирую, что на этот раз все пройдет нормально, и дополнительных переломов у животного не будет.

— Ты что, не слышишь меня? — брякнул металлом приказа Кай. — Ты хочешь стать овощем?

— Ой, да ладно тебе! — Дитрих, не отвлекаясь от прибора, поднял левую руку, на которой был надет точно такой же браслет, как у Греты. — Можешь сколько угодно сверлить меня глазами — мне все равно. От ментального воздействия я защищен, а для физического тебе надо подняться сюда. Но ты не успеешь, — торжествующе объявил он. — Я откалибровал настройку, и теперь можно продолжить эксперимент.

И он ногой столкнул затихшего было пса со скалы.

Страдальческий, захлебывающийся визг, и тяжелое тело стремительно понеслось вниз.

Кай рванулся к подножию Карандаша, надеясь поймать друга, и в следующую секунду застыл от изумления.

Несущееся вниз тело вдруг словно упало на невидимую подушку и начало плавно, как парящая пушинка, спускаться.

Где и легло прямо у ног Кая…

— Получилось! — возбужденно заорал Дитрих. — Ну, что ты теперь скажешь? Разве это не стоило жизни какой‑то собаки? Теперь я и сам попробую спрыгнуть, с моим антигравом мне ничего не страшно! Я буду летать! Летать!!!

И он лихорадочно начал перенастраивать прибор, совершенно забыв о Кае.

А тот опустился на колени перед жалобно поскуливающим псом и начал осторожно распутывать веревки:

— Ничего, парень, потерпи. И не такие раны лечили, верно? Но придется, конечно, полежать, пока кости не срастутся.

«Больно».

— Я знаю, потерпи.

«Злой. Плохой. Делать боль».

— Он больше не будет.

— Буду! — раздалось сверху. — Очень даже буду! Я — гений! Теперь можно рассказать об антиграве Президиуму! Эге‑ге‑гей!

И впавший в полный неадекват Дитрих шагнул со скалы, прижав к груди прибор.

Кай очень надеялся, что псих разобьется, но нет — тот парил в воздухе точно так же, как за несколько минут до него — Лок. И орал от восторга маршевую песню Третьего рейха.

Не забывая при этом глумливо показывать Каю защитный браслет. А когда до земли осталось не больше трех метров, Дитрих вытащил из кармана куртки еще и парализатор:

— Это так, на всякий случай, чтобы ты глупостей не наделал сейчас. А потом ты успокоишься, тем более что псина твоя почти не пострадала, и поймешь, ради какой великой цели смог быть полезным этот никчемный зверь! Так что не дергайся и дай мне уйти. Кстати, надо охрану вызвать, пусть беднягу Вольфа к врачу отнесут. Неслабо ты его отделал!

— Скоро ты ему позавидуешь, — холодно произнес Кай, чувствуя покалывание в висках от скопившейся там колоссальной мощи.

— Ой‑ой‑ой, — продолжал кривляться Дитрих, став, наконец, на землю. — Брасле‑е‑ет. Не забыл? Ладно, ты, я вижу, совсем не хочешь ничего понимать. Придется тебя нейтрализовать, а Грете я все потом объясню. Очухался же ты один раз, очухаешься и снова.

И он направил парализатор на Кая.

Вернее, собрался направить. Потому что вдруг почувствовал, как браслет на руке мгновенно раскалился, причем так сильно, что кожа под ним пошла волдырями.

А потом…

Потом на разум обрушился чудовищный удар, превращая его, разум, в булькающее месиво, в котором утонули накопленные знания, интеллект, способность мыслить…

— Амням, — обиженно произнес Дитрих, переведя опустевший, стеклянный взгляд на руку. — Вава! А‑а‑а‑а!

И, прижав покрытое волдырями запястье к груди, горько расплакался, икая и пуская сопли.

— Сам виноват, — дернул щекой Кай, подбирая с земли антиграв. — Не надо было красть Лока. И провоцировать меня. Так, теперь подчистим память Вольфа, потом на очереди Гюнтер и… кто там еще знает об испытаниях антиграва? Этого прибора нет. Нет и не было никогда. А нам с Викой он пригодится. Я чувствую это.

Глава 25

Он так устал, что, наверное, забыл запереть за собой дверь. Сил хватило лишь на то, чтобы доволочь ставшее неподъемно каменным тело до кровати и свалиться, не раздеваясь. Но заснуть он не успел — дверь вдруг словно взрывом отбросило к стене, бедняга грохнулась спиной о камень и страдальчески вскрикнула.

— Ты что, окончательно свихнулся?! — заорала влетевшая в комнату Грета.

Вид у Председателя Президиума Восточного подразделения «Аненербе» оставлял желать лучшего. Ну хоть чуть‑чуть лучшего — такой взъерошенной и неопрятной Кай мать еще не видел.

Наспех наброшенный на длинную фланелевую ночную сорочку халат был кое‑как перехвачен поясом от другого платья, обычно туго стянутые в гулю светлые волосы свисали длинными лохматыми прядями, на лице виднелись остатки наспех стертой косметической маски — Грета явно собиралась ложиться спать. Она никогда раньше не позволяла себе появляться перед кем бы то ни было в подобном виде.

— Знаешь, твой вид, — устало проговорил Кай, с трудом садясь на кровати, — провоцирует меня на точно такой же вопрос. Что за полуночный психоз, Грета?

— Наглец! — перешла на ультразвук мать, подлетая к мужчине вплотную. — Ты что себе позволяешь, мальчишка?!

Она размахнулась, собираясь, видимо, вкатить сыну пощечину, но Кай ловко перехватил занесенную руку и оттолкнул от себя похожую на фурию женщину:

— Грета, осторожнее! Твое биологическое родство со мной не дает тебе права…

— А ты решил, как я посмотрю, что все права сейчас сконцентрированы у тебя? — прошипела Грета, усаживаясь на ближайший стул. — Раз ты у нас такой сверхчеловек, то и законы наши для тебя — тьфу, так, безделица. И все остальные члены организации, твои друзья, коллеги, знакомые — они всего лишь мусор, с которыми можно поступать как с мусором! И мать, и жена — тоже мусор?!

— А‑а‑а, вот оно что, — криво усмехнулся Кай, потирая пульсирующие болью виски. — Ты со скандалом ворвалась ко мне в неурочное время только из‑за того, что я заставил Брунгильду ночевать в другом месте? Так это вынужденная мера, она меня достала после возвращения из Альп! Четко ведь было сказано — мне необходим отдых для восстановления сил, но твоя обожаемая невестка словно не слышала! За прошедшие дни я спал от силы часов десять!! В целом!!! А она все липла и липла, как… как слизень какой‑то! — Его аж передернуло от гадливости.

— Мой неурочный визит…

— Ах, вот как это называется?

— Не ерничай. Так вот, мой неурочный визит вызван не твоим хамским поведением в отношении жены — об этом я собиралась поговорить с тобой утром, — а чудовищным уроном, который ты нанес сегодня нашему общему делу!

К концу фразы, начатой вполне спокойным, пусть и ледяным тоном, Грета снова перешла на ультразвук, вскочила со стула и заметалась по комнате, пиная все, что попадалось на ее пути:

— Вся, ВСЯ лаборатория современных технологий в полном составе выведена из строя! Умница Дитрих, наша гордость, наша надежда, гениальный изобретатель, — пускает слюни и играет с машинками! Его ассистенты, Гюнтер, Вольф, Клаус и Тео, мычат что‑то невразумительное и ни черта не помнят о своей последней разработке! А ведь они готовили какую‑то сенсацию, Дитрих намекал, что изобрел что‑то совершенно фантастическое и вот‑вот покажет нам! И вдруг — такое! При этом вся лаборатория разгромлена, жесткие диски уничтожены, информация из компьютеров стерта.

— Так, я не понял, — медленно, цедя каждое слово сквозь зубы, произнес Кай, — а при чем тут я?!

— Ты дурачка‑то из себя не изображай! Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как ты довольно жестко о чем‑то поговорил с Гюнтером, да так, что бедняга опрометью кинулся в свою комнату менять брюки и белье. А ты побежал в направлении Карандаша, откуда вскоре вернулся, неся на руках пса. И сказал охранникам на входе, чтобы кто‑нибудь сходил к скале и привел оттуда Дитриха и Вольфа. Один превратился в младенца, а другой избит до полусмерти! Вольф ничего толком рассказать не смог, он не помнит события последних не то что часов — месяцев! Тебя пока решили не трогать — ты был слишком разъярен. Стали выяснять, чем же занимался Дитрих, нашли остальных его ассистентов, в том числе и переодевшегося Гюнтера — никто ничего не помнил! Вообще!!! Гюнтер даже разговора с тобой не помнил! Пошли в лабораторию — а там разгром! И что, ты по‑прежнему будешь утверждать, что ты тут ни при чем?!!

— Нет, не буду. Дитриха покалечил я, но это сгоряча, не надо было ему трогать моего пса. Этому придурку стало не хватать лабораторных животных, и он решил задействовать для опытов моего Лока! А я ведь предупреждал! Но этот яйцеголовый решил, что защищен этим вашим дурацким браслетишком, и посмел глумиться надо мной! А потом сбросил со скалы Лока! Ну, я и психанул… Первым под руку попался Вольф, я его отметелил. А потом сверху спустился Дитрих и вытащил из кармана парализатор. А мне, ты знаешь, еще в прошлый раз не очень понравилось действие этого приборчика, ну, я и ударил. Ментально. Не надо меня злить! Потом поднял переломанного пса и поспешил к доктору. И все то время, пока Краух возился с Локом, я был рядом. Можешь спросить самого Крауха, да и камеры ваши следящие просмотреть. Так что насчет Дитриха — каюсь, было, но он должен со временем восстановиться. Надеюсь. А что касается всего остального — полный бред. С какого перепугу мне громить лабораторию?! И стирать память этим яйцеголовым? Мне они все — до голубой звезды. Хотя нет, в свете последних тенденций — до желтой. Звезды.

— Он еще и шутит! — дернула щекой Грета, но по глазам женщины было видно, что недавняя убежденность в причастности сына к уничтожению лаборатории дала трещину. Причем весьма серьезную такую трещину. — Изуродовал одного из лучших ученых — и хохмит!

— Другим урок будет. И сто раз подумают, прежде чем соваться к тем, кто под моей защитой, — холодно произнес Кай.

— Кстати, на руке Дитриха, под браслетом, кожа пошла волдырями, словно от ожога.

— Ну, наверное, ваш хваленый браслет раскалился, прежде чем крякнуть, — усмехнулся мужчина, снова укладываясь на кровать. — Грета, давай утром поговорим, когда ты просмотришь все камеры и убедишься, что я весь вечер просидел у Крауха, а потом сразу пошел сюда. Под горячую руку попалась женушка со своими похотливыми приставаниями, ну, я и поступил с ней довольно жестко.

— Да уж, — покачала головой Грета, — жестче некуда. Повел себя, как дикарь, честное слово! У бедняжки теперь жуткие синяки на предплечьях!

— А не надо было сопротивляться и пытаться выцарапать мне глаза. Вот и пришлось применить к ней грубую физическую силу, отволочь в гостевую комнату и запереть ее там. Причем заметь — я не стал воздействовать на нее ментально!

И неважно, что просто не мог — исчерпал себя за вечер до самого донышка. Шутка ли — сидя под дверью лазарета, где Краух возился с переломами собаки, отыскивать всех ассистентов Дитриха одного за другим и стирать им память последних месяцев. А того, кто был в этот момент в лаборатории — Тео, кажется, — заставить громить лабораторию и стирать информацию.

Зачем он все это делает — Кай не знал. Разумом не понимал. А вот его интуиция буквально заходилась в истерике, не отключая сигнал тревоги до тех пор, пока он не закончил.

Теперь никто ничего не узнает о существовании антиграва, прибор остался в единственном экземпляре, и Кай абсолютно точно знал — в ближайшее время эта штука сыграет жизненно важную роль. Какую, когда, что это будет — неизвестно. Но будет. Совсем скоро.

Сам антиграв Кай спрятал там, возле скалы. Метрах в двадцати от Карандаша начинались густые заросли дикого малинника, колючего и непроходимого. И вот там, под слоем сухого мха, он и оставил прибор. За ночь с ним вряд ли что случится, дождя не намечается, а зверью эта штука ни к чему.

А утром, когда все окончательно уляжется, он отправится за Викой. Но прежде заберет из временного схрона антиграв. Обязательно. Без него завтра — никак.

Была еще одна странность, все сильнее напрягавшая мужчину. С первых же секунд возвращения домой он пытался выйти на связь с Викой, хотя бы услышать ее, почувствовать. Но у него ничего не получалось.

А вдруг их с малышом нет в том доме? Вдруг было решено переселить фон Клотца от греха — то есть от него, Кая, — подальше?

И тогда семья Вики ее не найдет…

А он — найдет!

Но сначала надо покончить с допросом Греты, смотревшей на него сейчас с очень странным выражением лица. То ли с уважением, то ли с подозрением, то ли со страхом.

— Получается, — медленно протянула она, — что ты можешь преодолеть действие защитных браслетов?

— Получается, что могу. Только для этого меня надо очень сильно разозлить. Очень‑очень. Обмануть, предать, подставить. Спровоцировать, в общем. — Кай снова помассировал виски. — Грета, я дико устал. Давай продолжим наш разговор завтра. А что касается разгрома лаборатории — ты не подумала о том, что коллективная амнезия всех участников эксперимента могла быть вызвана именно их изобретением? И уничтожение информации — следствием того же? Мы ведь не знаем, с чем именно заигрался наш Дитрих.

— И теперь, похоже, не узнаем никогда, — поджала губы Грета. — Я вот одного не пойму — зачем ему понадобился твой пес? Для чего он поволок его на гору, столкнул оттуда? Надо было спросить, а потом уже…

— Ты сейчас это всерьез? — саркастически приподнял бровь Кай.

— Ладно, в одном ты прав, — женщина тяжело вздохнула и направилась к двери, — нам всем надо отдохнуть. Завтра утром продолжим.

— Обязательно.

На этот раз Грета поступила с дверью цивилизованно — аккуратно закрыла ее за собой.

Из последних сил Кай заставил себя подняться, повернуть ключ в замке и буквально на автопилоте добрести до кровати.

Отключился он, похоже, на лету к подушке.

Глава 26

Кай проснулся резко, да нет — его буквально вытолкнуло невидимой пружиной из кровати. Тугой такой пружиной, вызванивающей одно‑единственное слово: «Опасность!!!»

Гулко стучало сердце, лоб покрылся испариной, до висков, судя по ощущениям, добрался какой‑то великан и со всей дури сдавливает их, виски, ладонями. А еще мутило так, что Кай едва успел добежать до санузла.

— Был бы я женщиной, купил бы тест на беременность, — проворчал он, включив воду похолоднее. — Еще и слабость какая‑то странная, и кости ломит… Спасибо, хоть на солененькое не тянет.

Ледяной душ, превративший поначалу кожу в пупырчатый целлофан, постепенно оказал ожидаемое действие — в голове прояснилось, великан глумиться перестал. Но слабость и ломота не исчезли, по ходу, стало еще хуже.

Во всяком случае, из ванной комнаты Кай буквально выполз, держась за стеночку. На то, чтобы сменить махровый халат на джинсы и майку, пришлось потратить не меньше пяти минут. А потом еще столько же отсиживаться в кресле, с отвращением прислушиваясь к бьющемуся в судорогах сердцу.

Да что за ерунда происходит, в самом‑то деле! Такого с ним еще не было ни разу! Даже после того, спонтанного и самого мощного ментального выброса энергии в аэропорту. Тогда ему стало худо сразу, стоило «отпустить» людей. А потом состояние постепенно улучшалось.

А теперь? Силы тратились вчера, ну да, устал, но вчерашняя усталость даже близко не стояла рядом с тогдашней. Вернее, она, усталость, вчера хотя бы стояла, а в тот раз, в аэропорту, — лежала невразумительной кучкой вместе с хозяином.

Сегодня же, после — так, посмотрим на часы — ого, после почти двенадцати часов беспробудной отключки он, по идее, должен бодрячком помчаться на выручку Вике и Михаэлю.

Но вместо этого растекся по креслу, словно желе, в которое положили мало желатина.

В дверь тихонько, словно боясь разбудить, постучали.

— Кто там еще? — с трудом выдавил из себя Кай.

— Я, — голос Греты звучал вполне естественно, но даже в таком разобранном состоянии мужчина смог уловить дичайшее напряжение, облаком пульсировавшее вокруг матери. — Мы вчера ведь договорились продолжить разговор утром. Но ты все спишь и спишь, уже почти полдень, а ты все не выходишь из комнаты. Ты нормально себя чувствуешь?

Опаньки! А вот мы и прокололись! Последняя фраза добавила к напряжению еще и чувство вины, и тревогу.

Все ясно. Опять их штучки. Опять какое‑то изобретение бывшего гения Дитриха решили использовать против своего «истинного арийца». Не успокоились, значит, на достигнутом, поганцы! Браслета и парализатора им показалось мало, решили подстраховаться. И мать явно не просто в курсе, а является одним из инициаторов подобных исследований.

Ничего неожиданного, между прочим. Они ведь прекрасно понимают, что рано или поздно Кай все равно узнал бы об обмане и предательстве, о подлости и низости членов доблестного Президиума с маменькой во главе. И что реакция «сверхчеловека» может быть, мягко говоря, неадекватной.

Но почему они решили воздействовать на него именно сейчас? Из‑за вчерашнего, что ли?

А что, вполне может быть! Он ведь более чем наглядно доказал, что защитный браслет в определенных ситуациях не срабатывает.

Но это в определенных ситуациях, а сегодня зачем? Тестирование, что ли?

Не самая приятная догадка оказала неожиданно стимулирующее действие. Кай почувствовал, как желатин внутри начал затвердевать, постепенно превращаясь в тугой каучук. Сердце прекратило истерить, а спавший до сих пор инстинкт самосохранения протрубил общий сбор.

Войну решили без предупреждения начать, как ваш любимец Гитлер? Ну‑ну.

— Кай! Почему ты молчишь? Что с тобой?

Ой, а сколько волнения в голосе! На секунду можно даже предположить, что Грета действительно беспокоится за сына. Но только на секунду.

— Да ничего особенного, — прошелестел Кай, на этот раз изображая слабость. — Устал вчера, наверное, слишком сильно. Голова буквально раскалывается от боли, еле‑еле смог встать и до туалета добраться. Теперь вот лежу, в себя пытаюсь прийти. Похоже, вчерашний удар по Дитриху не прошел бесследно. Так что можешь не придумывать мне наказания, я сам себя наказал. Не знаю теперь, когда смогу принять вертикальное положение больше чем на пять минут. Так что ты уж извини, Грета, но беседу нам с тобой придется отложить на неопределенный срок. Как и возвращение в супружескую спальню твоей обожаемой невестки.

— Может, позвать доктора Крауха?

Показалось или в голосе Греты засквозило явное облегчение? Нет, не показалось. Облегчение не просто сквозит, оно со свистом носится вдоль голоса.

Милая, добрая, заботливая мамочка!

— Нет, не стоит. Мне надо отлежаться, и все придет в норму.

— Но поесть все равно надо, я сейчас распоряжусь, чтобы тебе принесли.

— Только не это! — совершенно искренне испугался Кай — от одного упоминания о еде вновь активизировалась обратная перистальтика. — Мне даже думать об этом муторно!

— Ну хорошо‑хорошо, отдыхай! Я распоряжусь, чтобы тебя никто не беспокоил. Но если что‑то понадобится — звони. Я загляну часика через два.

— Не надо.

— Почему? Я ведь беспокоюсь!

Охотно верю. Потому что слышу. Вот только мое самочувствие тут совершенно ни при чем, ты, мамуля, взволнована чем‑то другим, причем озабочена всерьез. И именно по этой причине и было решено нейтрализовать меня.

И не надо быть гением логического мышления, чтобы сложить два и два. Любой ценой исключить меня из игры могло понадобиться только в одном случае — у милашки Фрицци проблемы. Наверное, сюда вылетели Демидовы, о чем крысы в их окружении не преминули доложить своим боссам. То есть матушке с подельниками.

Возможны и другие варианты обострения ситуации, но все они, Кай был абсолютно уверен, связаны с его женщиной и его ребенком.

Хорошо, что никто из членов «Аненербе» не видел Михаэля — их, к счастью, не интересуют дети «недочеловеков», ребенок Виктории Демидовой для них всего лишь ключ от сейфа семьи.

Иначе они, в отличие от кретина фон Клотца, сразу поняли бы, ЧЕЙ это сын.

Кай до сих пор не смог бы даже самому себе внятно объяснить, почему он так уверен, что ребенок Вики от него.

Сон? И что с того? Кто же в здравом уме станет верить снам?

Совпадение имени среброглазого малыша из сна с именем ребенка его женщины?

Именно совпадение, не более того.

Но если даже и так — он все равно обязан сделать все возможное и невозможное для того, чтобы малыш рос рядом с матерью в окружении любящей семьи — мамы, бабушки, дяди. Как минимум. А в идеале — и папа Кай должен присутствовать на семейном фото.

А значит — шоу должно продолжаться.

— Грета, мне ничего не надо, кроме покоя. — Так, добавим максимум страдания и изнеможения в голос. — Я собираюсь спать до тех пор, пока не почувствую улучшение. Поэтому одна‑единственная просьба — не беспокоить меня до тех пор, пока я сам не выйду из своих апартаментов.

— Хорошо, сынок, как скажешь.

Хм, сынок. Это та‑а‑ак мило.

— И Брунгильду предупреди. Иначе она меня окончательно угробит.

— Обязательно. Я сама за ней прослежу.

— И еще одно. Пожалуй, самое важное.

— Что?

О, опять напряглась.

— Лок.

— Кто?

— Мой пес.

— А‑а‑а… — напряжение со звоном лопнуло, оставив лишь слегка раздраженное недоумение. — Грязное животное, из‑за которого мы лишились одного из лучших наших ученых?

— Вот именно из‑за такого отношения к моему псу моя просьба является даже не просьбой — предупреждением. Рано или поздно, но я приду в себя. И если узнаю, что за время моей болезни с Локом произошел «несчастный» случай, к примеру, или врачебная ошибка, или «его состояние оказалось тяжелее, чем мы думали, и он умер» — так вот, не стоит. Даже не пытайтесь. И всех остальных предупреди. Пусть почаще смотрят на Дитриха.

— Да никто и не собирался больше трогать твоего зверя! — пренебрежительно фыркнула Грета. — Очень надо! Он под присмотром доктора Крауха, с животным все в порядке.

— И пусть так и остается.

— Да пожалуйста.

— Вот и отлично. Все, у меня нет больше сил. Иди, Грета.

— Поправляйся, сын!

М‑да, здоровый, незамутненный пленкой морали цинизм — одна из основных составляющих личности истинного арийца.

Глава 27

Все‑таки поганец Дитрих действительно был гением. И даже хорошо, что он привлек к себе внимание Кая своей выходкой. Наверное, после изобретения этой вот неведомой машинки, созданной для превращения сверхчеловека даже не в обычного человека — в слякоть, — Дитрих почувствовал себя неуязвимым и решил задействовать в своем эксперименте Лока.

В принципе Кай давно уже хотел поближе познакомиться с тем, кто представлял собой реальную угрозу его беспроблемному существованию. Сначала парализатор, потом эти вот браслеты — понятно было, чего хотят добиться матушка и ее подручные. Превращения непокорного вместилища ценнейших генов в послушную марионетку. Ведь рычаг по имени Виктория Демидова не мог быть вечным, срок годности его истекал, и надо было срочно искать более надежное средство.

Нашли, похоже. Хотя, судя по ощущениям, прибор еще не совершенен. Эта технологическая гнусь выворачивает его наизнанку, превращает в дряхлого старца, почти полностью нейтрализовала его ментальные силы, но ключевое слово здесь — «почти».

Пусть жалкие крохи его реальных возможностей, но они есть. И инстинкт самосохранения весьма оперативно соскреб их в общую кучку и даже успел слепить какое‑то подобие если не карающего меча, то уж карающей дубинки возмездия — точно.

Да, руки и ноги дрожат так, что удерживать вертикальное положение удается с огромным трудом, но ведь, в конце‑то концов, можно и на четвереньках передвигаться. Главное, выбраться отсюда, из его апартаментов, на которые направлен луч (или что там у него — поле?) нейтрализатора. А потом — и вообще из подземелья.

Что? Сейчас там, наверху, полдень? Причем летний полдень?

Ничего, запасной выход из его апартаментов расположен в густых зарослях, надежно скрывающих расщелину в горе. Так что прямые солнечные лучи до него не доберутся. К тому же защитная плащ‑палатка у него тоже имеется, эту амуницию выдают всем жителям подземелья. Ну и очки солнцезащитные всегда под рукой.

Главное сейчас — собрать весь этот разрозненный хлам запчастей, именуемый Кай Ландберг, в более‑менее управляемое целое и, позванивая на ходу, потянуть сие сомнительное сокровище в сторону запасного, лесного выхода.

Кай попробовал встать резко, как он привык, но пространство вокруг него моментально превратилось во все туже закручивающуюся воронку, и невидимый великан, что лапал его за виски после пробуждения, мстительно врезал точнехонько в солнечное сплетение.

Да так сильно, что мужчина едва не приземлился мимо стула.

Ах, какая же ты скотина, яйцеголовый Дитрих! Да тебе повезло, дружочек, что я разобрался с тобой до первого «испытания» твоего очередного изобретения! Иначе ты превратился бы у меня не в младенца, у которого есть шанс снова повзрослеть, а в безмятежный патиссон.

Кай пошарил в пространстве своей остаточной ментальной дубинкой, пытаясь дотянуться до того, кто управляет сейчас нейтрализатором, но оказалось, что дубинка ну совсем коротенькая. И радиус ее действия — два‑три метра, не больше. То есть только на того, кто подойдет почти вплотную.

Ну что же, придется ее, дубиночку, припрятать до более подходящего случая и не расходовать остатки сил понапрасну. Сосредоточив их на главной цели — выходе из радиуса действия прибора.

Хотя выход — не совсем верный термин в данном конкретном случае. Выполз — так будет вернее. И плевать на то, как это выглядит со стороны. Следящих камер возле его запасного выхода нет, он постоянно проверяет это. Скрытых — тоже, потому что скрыть что‑либо от него невозможно, чужое присутствие, пусть и удаленное, Кай ощутит мгновенно.

Так что никто не увидит, как их «сверхчеловек» ползает на карачках, словно укушавшийся до состояния нестояния алкаш.

Кай посидел еще какое‑то время, собираясь с силами. И вспоминая заодно, куда он засунул свою плащ‑палатку. Пользовался он этой громоздкой и неудобной штукой довольно редко, чаще скрываясь под ней от дождя, а не от солнца. К солнцу его кожа была уже не так чувствительна, как у остальных жителей подземелья, потому что Кай почти каждый день выходил на прогулку. Пусть чаще вечером или в сумерках, но в пасмурные дни — и раньше.

Ага, вспомнил! Он засунул эту брезентовую хламиду в шкаф для зимней одежды, находящийся как раз возле нужного выхода, так что кружить по квартире на четвереньках не придется.

Так, хватит сидеть! Ему надо спешить, он чувствует, знает — Вика в беде! Им с малышом нужна его помощь, иначе может случиться непоправимое!

Глубокий вдох‑выдох, пошел!

Кай осторожно, стараясь не делать больше резких движений, стек со стула и уперся ладонями в пол. Постоял, прислушиваясь к ощущениям. Голова не кружится, не мутит — уже хорошо. Теперь попробуем двинуться вперед.

Ох ты! Словно не сквозь обычный воздух продвигается, а прорывается сквозь невидимые сети какого‑то гигантского паука.

Рывками, периодически падая и снова поднимаясь, Кай дополз до шкафа, отдышался и перевел себя в полувертикальное положение. Колени возмущенно взвыли — мы вообще не привыкли быть опорой, мы от ползания в шоке, а ты еще и постоять на нас решил!

Давай полежим чуток, а?

Кай встряхнул головой и открыл шкаф. Хорошо, что плащ не висел на плечиках, а лежал аккуратно сложенным на дне.

Каких‑то семь минут сопения, ударов об пол и сдавленного мата — и вот уже к выходу ползет странное существо, отдаленно напоминающее прикрытый брезентом сундук, который внезапно ожил и решил отправиться в путешествие.

От двери его апартаментов до выхода из подземелья было не больше ста метров, но Каю они показались километрами. Особенно тяжело дались первые метры, когда воздействие нейтрализатора было таким же сильным, как и в его комнате.

Эти метры Кай полз даже не на четвереньках. Он просто полз. Обливаясь потом, загоняя на место беснующееся в глотке сердце, цепляясь за неровности каменного пола сбитыми в кровь пальцами…

И периодически теряя сознание. Ненадолго, обычно на две‑три минуты, а потом снова возвращался и полз, полз, полз…

Но с каждым метром удерживающая сеть становилась все тоньше, а выворачивающая наизнанку слабость — все меньше.

И вот он смог подняться на четвереньки, а у самого выхода — встать на ноги. Еще основательно штормило, но это были уже отголоски уходящего ненастья.

Кай поморщился, рассматривая свои содранные ладони. Колени пострадали меньше, отделавшись лишь разорванными джинсами да легкими ссадинами, а вот руки… Сплошное кровавое месиво.

Да уж, не спасатель — песня! Встречным ветром сносит, ментальные силы пока в анабиозе (они почему‑то, в отличие от физических, возвращаться не спешили), в наличии — все та же дубинка ближнего радиуса действия.

Он даже по морде никому толком дать не может — израненные ладони устроили забастовку.

Эх, ему бы отдохнуть хоть полчасика, руки подорожником обработать да заняться самолечением. Если он смог вылечить Сашу Цветкову от рака, то уж себя наспех подлатать — дело плевое.

Ну да, конечно! Сашей ты занимался, полностью владея всем своим мощным арсеналом, а сейчас у тебя в наличии все та же коротюсенькая дубинка! Которая может понадобиться для более важного дела, чем лечение собственной вавы.

Так что достаточно будет пришлепнуть подорожник да перевязать разорванной на полоски майкой.

Ну вот, а теперь он вообще копия киношного героя постапокалиптического времени — рваные в лохмотья джинсы, черные очки, плащ‑палатка на голое тело и окровавленные тряпки на ладонях. Не хватает только какого‑нибудь устрашающего тесака за поясом или обреза, у которого надо эффектно передергивать затвор.

Ладно, обойдется без тесака и обреза, он этого урода фон Клотца и голыми руками придушит. Да и ментальная дубинка работает, главное, подобраться к гнусу поближе.

Кай решительно шагнул в направлении паучьего гнезда, в котором томились его самые родные люди — Вика и Михаэль.

Но больше не смог сделать ни одного шага — сначала еле слышный, очень быстро тоненький колокольчик превратился в оглушающий набат:

«Ты должен взять антиграв!!!»

Ну зачем, зачем? Он же спрятан на той стороне горы, придется потратить не меньше полутора часов на то, чтобы добраться туда, к тому же есть риск наткнуться на соплеменников.

Хотя это вряд ли. День сегодня солнечный, яркий, слепящий, так что крысы подземелья носа наружу не высунут.

Но — время, время! Зачем тратить драгоценное время на антиграв, необходимый в горах, если тюрьма фон Клотца расположена в лесу? С крыши кого‑нибудь ловить, что ли? Так это он и так сможет сделать, физические силы восстанавливаются достаточно быстро.

«Ты должен взять антиграв, кретин!!!»

Кай понял — придется идти. Не пытаясь найти аргументы в пользу такого неправильного, да что там — безумного на первый взгляд решения.

Он просто ЗНАЛ — этот прибор станет сегодня ключевым.

Глава 28

Как назло, день выдался невероятно жарким, солнце палило с дурным энтузиазмом, пронзая лучами даже самую густую тень. Так что снять плащ‑палатку не было никакой возможности.

Но и находиться внутри этого душного брезентового сооружения постепенно становилось все труднее. Пот заливал глаза, джинсы противно прилипали к телу, повязки на изорванных ладонях стали мокрыми не только от крови, и от этого раны зудели все сильнее.

А надо было еще и в гору подниматься, до перевала, за которым начинался спуск к главной норе Восточного подразделения «Аненербе». Причем подниматься с максимально возможной скоростью, потому что осознание смертельной опасности, снежной лавиной несущейся к его самым родным на свете людям, выматывало Кая гораздо больше, чем физический дискомфорт.

И гнало, гнало, гнало вперед, напролом, — он несся, не выбирая дороги, царапая лицо о ветки, периодически теряя капюшон плащ‑палатки и получая хлесткие удары от солнца.

Меньше всего сейчас Кая заботило, как он будет позже объясняться с матерью по поводу своего внешнего вида. Ну поймет она, что сын куда‑то уходил, и что? Это будет означать для Греты лишь одно: изобретение Дитриха оказалось таким же ненадежным, как и браслеты. А значит, держать «сверхчеловека» под контролем пока не получится. И поэтому лучше его не злить.

Но даже будь у его соплеменников действительно серьезный аргумент против способностей Кая, сейчас это его не волновало. Он вообще ни о чем таком не думал, сосредоточившись на продвижении вперед.

Максимально быстром.

Что и помогло Каю справиться за час, а не за полтора. Правда, к подножию Карандаша мужчина буквально скатился с последнего выступа, зацепившись чугунной ногой за торчавший из земли корень, но скатился очень даже удачно, всего лишь пару раз шмякнувшись спиной и бедром о попавшиеся на пути каменюки. Шмяки оказались несерьезными, никаких переломов и трещин, все закончится всего лишь здоровенными синяками.

Да разорванной вдоль спины плащ‑палаткой.

А вот это было гораздо серьезнее. Потому что солнце теперь с маниакальным упорством старалось влезть в прореху и ожечь спину Кая очередным ударом своего бича. Если учесть, что кожа спины как раз осталась такой же нежной и чувствительной, как и у его не выносивших солнца соплеменников — гулял‑то Кай всегда в одежде, — то и ожоги будут серьезными.

Но не смертельными же?! А Вика с Михаэлем сейчас вплотную подошли к грани, за которой начиналось небытие, Кай ощущал это всем своим измученным существом.

Они в западне! И западня эта, как ни странно, совсем рядом! Не там, где гнойником торчала тюрьма фон Клотца, нет — страшное происходило где‑то здесь, на горе!

На горе!

Так вот почему его подсознание погнало его за антигравом!

Мгновенно забыв и о ранах, и об ушибах, и о заставляющих кожу вздуваться и лопаться ожогах, Кай трясущимися руками вытащил из тайника прибор, прижал его к груди и помчался туда, где все сильнее и сильнее заходилась в ментальном ужасе его женщина.

Теперь он слышал Вику. Слышал четко и ясно. А это означало — учитывая жалкие остатки ментальных сил, — что она рядом. Уже совсем рядом.

Вике было плохо. Нет, не так — она находилась на грани безумия, с размаху ухнув в трясину тотального отчаяния и ужаса.

Оказывается, его сильная, стойкая и в то же время хрупкая и нежная девочка умудрилась снова сбежать от своего мучителя! Причем сбежать вместе с ребенком! Но, на свою беду, она направилась прямехонько к подземельям «Аненербе», и его соплеменники поспешили прийти на помощь неудачнику Фрицци.

И именно поэтому попытались нейтрализовать главную угрозу их планам — его, Кая.

Вика уже почти добралась до главного перевала, откуда начиналась тропинка, ведущая в сторону ближайшей деревни. Но потом, судя по всему, ее начали водить по кругу, чтобы дать возможность фон Клотцу догнать беглянку.

Что он и сделал.

Кай уже видел их. Вот только…

Вика, к груди которой крест‑накрест был привязан полотенцами ребенок, загнанным зверьком вжалась в уходящую почти вертикально вверх каменную спину горы. Над ней навис фон Клотц, цедивший что‑то сквозь зубы. А всего в какой‑то паре метров от них начинался крутой обрыв.

На дне которого и находился сейчас Кай…

И подняться вверх, туда, к Вике и сыну, он не мог. Быстро не мог.

Кай едва не взвыл от отчаяния, а потом попытался дотянуться ментально до ненавистной белесой твари, чтобы заставить его сделать всего несколько шажочков в нужную сторону, к обрыву. И все. И всего‑то.

Но он не смог!!! НЕ СМОГ!!!

Сил хватило лишь на короткий мысленный контакт с Викой. Он попытался поддержать, успокоить ее, но реакция девушки оказалась совершенно неожиданной.

Кай почувствовал всплеск такой обиды, такого отвращения, что едва не задохнулся от ударивших наотмашь эмоций.

Ну да, все правильно. Для Вики он — предатель, сволочь, пресыщенная скотина, моральный урод, попользовавший девушку ради собственного развлечения и затем вернувший игрушку владельцу. Фридриху фон Клотцу.

«Вика, нет, нет, все не так! Я люблю тебя, слышишь?!»

Но она уже ничего не слышала. Зловонно хихикающее безумие подошло к измученной девушке и ласково погладило ее по голове.

И Вика зашлась от хохота, медленно сползая по стене вниз.

Кай почувствовал, как в левом виске запульсировала какая‑то тонкая металлическая нить. А со дна души снова начал подниматься безобразный черный монстр, монстр тотальной, всепоглощающей ярости на грани того же безумия, в которое погружалась сейчас его женщина.

Только он, этот монстр, не отягощенный нормами морали, мог сейчас мобилизовать, выдернуть из анабиоза ментальную мощь «сверхчеловека». И раздавить этой мощью всех, кто попадет под руку.

Но с разницей в доли секунды произошли два события, заставившие обоюдное безумие разорванного андрогина сдать завоеванные было позиции.

Монстр Кая наткнулся на тоненький лучик радости, радости узнавания, восторга обретения. Причем не очень осознанного, на уровне ощущений и эмоций.

Это присутствие папы ощутил маленький эмпат. Его сын. Его Михаэль.

Черная образина завизжала от злости и попыталась уничтожить, растворить в щелочи мрака такие неправильные, такие неконструктивные эмоции, но у нее ничего не получилось, и через мгновение душевная гниль лопнула и исчезла.

А там, наверху, ситуация тоже резко изменилась. На скальном выступе появились новые действующие лица. Причем действующие очень даже правильно.

Фон Клотц ошарашенно смотрел прямо в направленное на него дуло пистолета. А рукоятка пистолета удобно устроилась в руке высокого загорелого брюнета лет сорока пяти, обветренное лицо и тренированное тело которого намекали на то, что мужчина большую часть своего времени проводит вовсе не в душном офисе.

Судя по всему, это и был Винсент Морено, полевой агент ЦРУ и отчим Вики.

За его спиной с трудом удерживал себя на месте невысокий стройный парень, сероглазый и светловолосый. Наверное, Слава, брат.

Еще дальше подтягивались к месту действия крепкие мужчины в камуфляже, в руках которых извивались и подвывали от страха две не самые симпатичные особи мужского пола, скорее всего, те самые помощники фон Клотца из местных.

Кай облегченно выдохнул — успели! Они успели! Теперь все будет хорошо…

И в этот момент фон Клотц помойной крысой метнулся к прекратившей заходиться от безумного хохота Вике и выхватил у нее ребенка.

Это произошло так быстро, что никто не успел среагировать, даже Морено. А потом стрелять уже было поздно.

Фон Клотц отскочил на самый краешек обрыва и, держа мальчика над бездной, потребовал, чтобы все убрались, иначе он сбросит выродка вниз. Ему не жалко, потому что это не его сын. Маленькая шлюха умудрилась прижить ребенка на стороне, и теперь ему, Фридриху фон Клотцу, нечего терять.

Так что всем лишним лучше исчезнуть, и поскорее. А девка пусть останется! Она должна быть наказана! Не подходите, слышите?!!

Он бесновался на краю обрыва, не замечая, как крошится под ногами земля…

А потом откололся целый кусок почвы. Фон Клотц покачнулся и, выпустив из рук ребенка, попытался ухватиться за ближайший валун.

Но в следующее мгновение полетел вниз, удивленно таращась в небо третьим окровавленным глазом, продырявленным пулей из пистолета Морено.

Кажется, там, наверху, кричали. И громче, отчаяннее всех — Вика.

Но Кай почти ничего не слышал и не видел, кроме летящего на острые камни маленького тельца…

Не осознавая, что надо делать и как, интуитивно, он схватил антиграв и включил его, направив на сына.

Кажется, Дитрих говорил что‑то про расчеты, про вес, но думать об этом было некогда, Кай врубил прибор на максимум.

И малыш буквально завис в воздухе, не долетев до дна обрыва каких‑то полметра! Наверное, ему там стало очень уютно и комфортно, словно на пуховой перинке, и мальчик мгновенно перестал плакать.

Но мало этого — сверху грузным альбатросом медленно планировало тело фон Клотца.

Кай подхватил сынишку на руки и, отключил антиграв, едва успев спрятаться с ребенком за нависавший козырьком выступ скалы.

О который и грохнулся с противным хрустом душка Фрицци.

Ну вот, теперь его тело будет достаточно изуродовано падением, и никто не узнает, что тут произошло на самом деле.

А ему надо придумать, как вернуть Вике малыша, не светясь перед ее родней. Ему, Каю, рано пока возвращаться к любимой женщине, прежде следует разобраться с «Аненербе».

Кай откинул край пеленки, закрывший лицо мальчика, и ахнул. Да, он уже видел ребенка во сне, но то ведь был сон, а здесь, сейчас…

Он словно смотрел в зеркало. В маленькое зеркало. И немножко кривое — рисунок губ был иным. Но в остальном — ему улыбался (да‑да, улыбался!) он сам. Серебряные глаза, фиолетовые пульсирующие зрачки, волосы платинового оттенка…

Правда, волосы малыша завивались смешными кудряшками. И от этого ребенок очень походил на ангелочка, какими их изображают художники.

— Привет, — плавясь от нежности, на русском языке прошептал Кай. — Я папа. А…

Но договорить он не успел. Метрах в двухстах послышался треск ломающихся сучьев и возгласы на немецком. Кажется, пожаловали его соплеменники…

Глава 29

— Ты полежи здесь тихонечко, — прошептал Кай малышу на ушко, — пока папа разберется с плохими дядями. А потом мы пойдем к маме.

Михаэль выдул замечательный, переливающийся всеми цветами радуги пузырь и улыбнулся. Согласился, похоже.

Мужчина осторожно положил драгоценный сверток на мягкий мох, пушистым зеленовато‑серым ковром устеливший подножие горы, рядом пристроил антиграв и, стараясь ступать неслышно, двинулся навстречу «истинным арийцам».

Их было трое. Три длинные, до земли, плащ‑палатки с надвинутыми до носа капюшонами ломились сейчас сквозь лес, совершенно не таясь. Идти им было так же некомфортно, как и Каю, но мотивация похода была совершенно иной, и потому деревья вокруг страдальчески морщились, слушая занудный гундеж:

— И зачем Грета нас погнала в такой солнцепек? Неужели Фридрих не справится с девкой своими силами? У него ведь два лба из местных обезьян в услужении, трое на одну самку, к тому же с детенышем на руках! Или эта русская базукой вооружена?

— Да ничем она, кроме упрямства, не вооружена! Вот ведь настырная сучка! Снова сбежала! Олух фон Клотц, похоже, расслабился после рождения мальчишки, решил, что с младенцем на руках его пленница никуда не денется, а она бац — и в бега! А нам теперь ползай по солнцепеку, лови ее!

— Ганс, Клаус, хватит бурчать, — гаркнул плащ повыше. — Приказы Председателя Президиума не обсуждаются! Фрау Ландберг ради общего дела даже собственным сыном готова пожертвовать, вон, задействовала еще ни разу не проверенное новое изобретение Дитриха, чтобы не позволить Каю натворить глупостей! И если ты не понял основной нашей цели, то я разъясню. Нас послали в первую очередь за ребенком этой девки. С поимкой беглянки Фридрих действительно справился бы и сам, но у фрау Ландберг возникли кое‑какие сомнения насчет мальчишки.

— Какие еще сомнения? Что он — девчонка?

Из‑под двух капюшонов захрюкали, чем вызвали новый приступ раздражения третьего:

— Солдафон ты все‑таки, Ганс, и шутки у тебя соответствующие.

— Ну да, не всем же быть такими идеальными, как ты!

— Вот потому я и назначен вашим командиром. Что же касается сомнений фрау Ландберг — ребенок той девки, если судить по срокам, вполне может быть сыном Кая.

— Что? Да нет, ерунда! Он вон уже сколько с Брунгильдой живет и никак наследника заделать не может, а с той дикаркой он всего‑то одну ночь провел.

— Вот поэтому фрау Ландберг поначалу не усомнилась в отцовстве фон Клотца. Но потом, когда Фридрих стал жаловаться на странное поведение мальчишки, постоянно устраивавшего истерики при виде папаши, фрау Грета задумалась. И собиралась, насколько мне известно, взять у ребенка кровь для анализа на отцовство. Но эта неугомонная дрянь опять нарушила все планы, и нас отправили для подстраховки. В первую очередь — для подстраховки ребенка, мало ли что может случиться!

— Неужели Грета готова принять выродка?! Она же везде и всюду трубит о чистоте крови, а сама?!

— Во‑первых, она для тебя не Грета, а фрау Ландберг, а во‑вторых, если отцовство Кая подтвердится, Председатель хочет отправить мальчишку в исследовательскую лабораторию, к нашим генетикам. Для опытов.

Кай почувствовал, как сердце в груди сначала замерло, потом болезненно сжалось несколько раз, словно из него уходило что‑то очень важное, а потом снова забилось ровно и сильно. Вот только в нем не осталось больше ни капли тепла в отношении женщины, давшей Каю жизнь.

Потому что это была не женщина. И не мать. Это была фанатичка, бездушная и жестокая. Готовая отправить на жуткие мучения и смерть собственного внука с «нечистой» кровью…

— Курт, посмотри туда! — сдавленно вскрикнул вдруг один из плащей, указывая вверх. — Там эта девка, пытается броситься с обрыва вниз, ее держат двое чужаков! Да там целая толпа дикарей в камуфляже! Откуда они взялись? И где фон Клотц?

— Вон, на камнях, — мрачно проговорил другой плащ, направившись было к изуродованному телу «белокурой бестии».

— Клаус, стой! Не выходи на открытое место! Тебя могут заметить те, наверху! Дьявол, мы опоздали! — Главный плащ раздраженно врезал кулаком по стволу ближайшей сосны.

Такого безобразного поведения по отношению к даме весьма почтенного возраста сосна снести не могла и мстительно закидала главный плащ шишками, прицельно угодив самой большой аккурат по темечку.

Что, конечно же, не могло прибавить командиру позитивного взгляда на мир.

— И что теперь? — растерянно произнес кто‑то из подчиненных. — Как же деньги фон Клотца, мы же два года работали, рассчитывали на них!

— А вон они, деньги, лежат с дыркой во лбу и таращатся в небо! Вот ведь дебил, а? Прос… все на свете! Девка, похоже, не только сбежала, но и успела сообщить о себе родственникам! Как же мы ребенка теперь заберем?

— Да ну его, зачем? Раз фон Клотца нет, то и мальчишка его нам не нужен.

— Ганс, ты все‑таки кретин.

— Это еще почему?!

— Не знаю. Видимо, в лаборатории что‑то напутали, когда тебя делали. А потом не заметили умственной отсталости и не отправили в отбраковку. Вот и приходится мне объяснять очевидные вещи.

— Какие еще вещи, умник?

— А такие. Если все‑таки ребенок этой девки от Кая? Да еще окажется, что он унаследовал способности отца? И потом сможет передавать их своим детям? Получится, что вся интеллектуальная мощь «Аненербе» работала на улучшение расы недочеловеков! А представь, если у мальчишки окажутся и глаза отца? Дикари сразу заинтересуются, девка расскажет, кто заделал ей ребенка, и сюда нагрянет батальон таких вот ребятишек в камуфляже, как те, наверху. Вот только вооружены они буду не пистолетами, а кое‑чем посерьезнее.

— Ну, у нас тоже оружия хватает, причем такого, что этим обезьянам даже и не снилось!

— Это да, мы смогли бы истребить первый батальон, но за ним придет другой, третий…

— И их зачистим!

— Тогда на нашу гору просто и незатейливо сбросят небольшую такую бомбочку. Ядерную. И мы все, до единого, разлетимся на атомы.

— Да ну, брось! Какая еще бомбочка, тут же их город рядом, причем большой город! И деревень хватает! Неужели они пожертвуют своими? А как объясняться будут?

— Нет, все же, как ни прискорбно мне это констатировать, ты, Ганс, однозначно кретин. Причем наивный кретин. Когда это власть имущие во всем мире что‑то объясняли согражданам? Правдиво объясняли, я имею в виду? Навешают лапшу на уши, скажут, что метеорит упал или НЛО какой разбился, вот и все. Еще и героями станут, спасая уцелевших жителей!

— Сам ты кретин, Курт. Прямо конец света нарисовал из‑за какого‑то мальчишки!

— А все так и может случиться, если фрау Грета права. Так что нам надо придумать, как выкрасть ребенка. Их там вон какая банда, а нас всего трое!

— Вот именно! Надо вернуться и сообщить о случившемся фрау Ландберг. Пусть задействует прикормленных местных в городе, и те помогут умыкнуть пацана.

— Там что‑то не так, — тихо произнес третий из плащей, кажется, Клаус.

— В смысле? Там все не так. Там пленница больше не пленница, а ее тюремщик вон, на камнях валяется.

— Я не это имел в виду. Посмотри, женщина словно обезумела, она продолжает рваться вниз, вон, уже не кричит, а воет. И я не думаю, что она убивается по фон Клотцу.

— А знаешь, ты прав, — задумчиво протянул главный плащ. — Похоже, Фридрих унес с собой и мальчишку. Вот только что‑то я его не вижу.

— И что? Он же маленький совсем, а тут вон сколько валунов и осколков камней. Завалился где‑то в расщелину.

— Думаешь?

— Уверен! Так что никаких проблем! Кроме провалившегося плана фон Клотца. От кого бы ни был этот ребенок, он все равно мертв. Если, конечно, он не от дракона и не умеет летать.

— И плеваться огнем, — поддакнул Ганс.

— Остряки, что один, что второй. Ладно, возвращаемся, доложим обо всем фрау Ландберг. Если она не поверит в гибель ребенка, достаточно будет понаблюдать за девкой там, в городе. Окажется, что мы ошиблись — по‑любому есть план Б. Выкрасть парня в городе. Все, уходим! Кажется, сюда собрались спускаться. И вряд ли из‑за фон Клотца.

Глава 30

Троица слаженно развернулась и, теперь уже не ломясь сквозь лес непугаными кабанами, а стараясь создавать как можно меньше шума, скрылась за стволами деревьев.

А Кай продолжал изображать каменного истукана, отстраненно следя за несколькими веревками, лианами спустившимися с края обрыва. Одна, вторая, третья…

Вот веревки начали раскачиваться и подергиваться — на дно, стравливая постепенно спасательные шнуры и отталкиваясь ногами от каменной стены, спускались профи в униформе.

Кай механически перевел взгляд вверх — Вика больше не кричала. Она лежала на руках брата, а отчим, бледный до синевы, пытался привести девушку в чувство.

— Ничего, родная, ничего, — еле слышно прошептал Кай. — Все будет хорошо. Когда ты очнешься, наш сын уже будет рядом, живой и невредимый. Вы уедете домой, в Германию, и ты скоро забудешь тот кошмар, в котором жила все это время. И меня забудешь. Но я…

Стоп! Разум, свитый эмоциональным шоком в тугой узел, смог, наконец, снять путы ступора и, распрямившись, врезать хозяину под дых. Да так сильно, что Кай на мгновение задохнулся, а потом едва не врезал себе еще раз. Только на этот раз не под дых, а по той тыкве, что каким‑то непонятным образом заняла место его головы.

Михаэля НЕЛЬЗЯ возвращать! Во всяком случае, не сейчас! Иначе милая бабуля жилы порвет, стараясь выкрасть ребенка «дикарки». И выкрадет, не здесь, так в Германии, и он, Кай, при всем желании не сможет помешать этому. Потому что он один.

Если бы таких, как он, рядом было хоть несколько человек! Пусть не сто, но десять — вполне хватило бы… Но только друзей, а не фашистов‑фанатиков. Тогда, объединившись, они смогли бы противостоять «Аненербе».

Да, он слышал о появлении у людей качественно иного поколения, названного детьми индиго, но это пока на уровне слухов и медиабаек. Во всяком случае, ни одного такого ребенка еще не показали не то что на телевидении — вездесущий Интернет тоже был пуст.

Поэтому априори он один. И рассчитывать пока может только на себя. И спасти своего сына сможет только в том случае, если Михаэль будет рядом. А у него появится временная фора на разработку и подготовку реального плана действий.

Чтобы не бояться каждую секунду, что Грета найдет ребенка, надо сделать так, чтобы она его не искала. А это возможно только в одном случае.

Если мальчика все будут считать погибшим. В том числе и Вика…

Прости, хорошая моя. Прости за ту боль, на которую я тебя обрекаю. Но я постараюсь сделать все для того, чтобы прекратить твои страдания как можно раньше.

А пока — надо поторопиться. Трое парней в камуфляже уже спустились на дно обрыва и начали методичный обход. К счастью, начали с противоположной от того места, где лежал Михаэль, стороны.

Кай закрыл глаза и сконцентрировался, отчаянно надеясь, что высосанные нейтрализатором силы уже вернулись.

Увы… В наличии были все те же крохи, все та же небольшая дубинка вместо реактивной установки «Шторм».

Ну что ж, парни достаточно близко, хватит и дубинки. Для начала — отведем им глаза, чтобы странный тип с окровавленными тряпками на руках и в изорванной плащ‑палатке для них просто не существовал. У него нет времени на то, чтобы идти к Михаэлю крадущимся шагом индейца, прячась за деревья и кусты. Главное — чтобы сверху не видели, а эти, внизу, уже не видят.

Профи в пятнистых комбинезонах действительно абсолютно не реагировали на появление Кая из‑за деревьев. Они продолжали методично, квадрат за квадратом, обследовать дно, тихо переговариваясь между собой.

А основной темой их разговоров был ушедший от наказания фон Клотц. Судя по настроению парней, быстрая и легкая смерть стала для «белокурой бестии» максимально благоприятным завершением его эпопеи. При ином раскладе «…ному фашистику», больше года измывавшемуся над «бедной девчонкой», пришлось бы подвергнуться довольно креативному изменению внешности, после которого некоторые весьма важные для мужчин органы сменили бы местоположение.

Невольно усмехнувшись, представив конечный результат работы парнишек, Кай в темпе пересек дно обрыва, прячась под выступами и козырьками, добрался до мирно сопевшего малыша — уснул, намаявшись, — и осторожно, стараясь не разбудить сынишку, вытащил его из одеяльца, в которое Михаэль был завернут.

Затем, набрав полную грудь воздуха, резко сорвал с левой ладони присохшую к ране повязку. И выдохнул захлебнувшийся в кислороде крик боли.

Ладонь, только‑только утомленно придремавшая после ранения, мгновенно разрыдалась кровавыми слезами, причем так горько, что слезы слились в ручейки.

Что, собственно, Каю и требовалось. Он долго и тщательно стирал кровь одеяльцем сына, пока оно не превратилось в окровавленную тряпку совершенно жуткого вида — заодно и ладонь перестала рыдать и лишь обиженно шмыгала, выдавливая последние капли.

Так, теперь подбросим одеяльце вон туда, поближе к кромке леса и подальше от их с сыном убежища.

И — заключительный этап.

Кай поудобнее уселся под козырьком скалы и сфокусировал взгляд на приближавшихся парнях.

— Да где же он? — озадаченно произнес один из них, короткостриженый конопатый крепыш. — Мы уже почти все здесь осмотрели, но, кроме той гнилой падали, — брезгливый кивок в сторону трупа фон Клотца, — никого не нашли.

— Он же маленький совсем, может, когда о вон тот козырек ударился, его и отбросило в сторону леса, например, — хмуро ответил высокий гибкий брюнет.

Кай еле заметно улыбнулся — все правильно говоришь, послушный мальчик. Да и остальные довольно легко подвергались ментальному воздействию. Видимо, потому, что ничего подобного не ожидали.

— Так давай посмотрим там, возле леса! — предложил рыжий. — Чего по этим камням прыгать.

— Того, что нам приказано осмотреть каждый сантиметр, — сухо хрустнул голосом самый старший из них, и скорее всего не только по возрасту, но и по званию. — Мы с Ашотом продолжим обход здесь, а ты, Санек, глянь там, у леса. Бедный пацанчик! Всего месяц и пожил!

— Да он и не понял ничего толком, а вот мать его… — Брюнет, названный Ашотом, болезненно поморщился. — Такая молодая, такая красивая, и столько перенести пришлось! Все‑таки фашист — он фашист и есть! Я бы его…

— Старшина! — встревоженный голос Санька прервал описание очередного варианта участи Фридриха фон Клотца. — Скорее сюда!

— Ты нашел его?

— Нет. Вернее, нашел, но не мальчика… — тихо произнес Санек, протягивая окровавленное одеяльце. — Вот. Это его, я запомнил.

— А даже если бы и не запомнил, — глухо проговорил Ашот. — Можно подумать, здесь дети постоянно с обрывов падают…

— Но сам малыш? — Старшина забрал у рыжего одеяло и внимательно осмотрел. — Кровь совсем свежая. И много как! От падения на камни столько не могло натечь, он ведь завернут все же был. Ребенок должен быть где‑то рядом.

— Ну нет его, я смотрел!

— Все правильно, — с трудом выдавил Ашот, сжимая и разжимая кулаки. — Его там нет. Мы опоздали.

— Что значит — опоздали? — озадаченно нахмурился Санек. — Куда опоздали?

— Забрать тело ребенка опоздали. Тут побывали раньше нас и унесли его.

— Кто? — все еще не въезжал рыжий.

— Санек, не тупи. — Старшина скривился, как от зубной боли. — Звери его утащили, понял? Отсюда и кровь на одеяле. Они уже начали жрать, а тут мы появились. Вот они и утащили добычу в лес.

— Что значит — жрать? — Рыжий побледнел так, что веснушки стали черными. — Как это — жрать? Ребенка что, съели?!

— Да, да, да! — заорал старшина, стиснув в руке одеяльце так, что костяшки пальцев побелели. — И нам придется теперь сказать об этом матери!!!

Придется. Прости, Вика.

Глава 31

Кай не хотел дожидаться финала трагедии, не мог. Он все равно не в состоянии помочь своей женщине, по сути, именно он и стал причиной невыносимой душевной боли, которая накроет Вику совсем скоро. Как только она очнется.

Потому что бедняжке скажут, что она даже не сможет похоронить своего ребенка. Потому что его утащили хищники. И съели…

Лишь на мгновение представив чувства матери, услышавшей ТАКОЕ, Кай содрогнулся. И едва не заорал вслед начавшим подъем парням: «Стойте! Мальчик жив! Вот он!»

Но титаническим усилием воли сдержался. Даже если он объяснит ситуацию Вике и ее семье, это не поможет. Они не смогут достоверно изображать горе, соглядатаи «Аненербе» обязательно заподозрят неладное. И усилят слежку.

И рано или поздно найдут Михаэля…

Рассказать тому же Морено о собственно существовании не почившего в бозе «Аненербе»? Пусть организацией займутся ЦРУ и российское ФСБ?

Ну уж нет. В данном случае Курт был прав — никто не станет церемониться с засевшими внутри гор наци, особенно если наци начнут сопротивляться — а они начнут — и покажут, что представляют собой реальную угрозу. Их просто и незатейливо уничтожат. Всех. В том числе и женщин с детишками.

Разумеется, не сразу, попробуют вступить в переговоры, но Кай четко осознавал — окружавшие его фанатики на переговоры с «недочеловеками» не пойдут. И пустят в ход все то оружие, что понапридумывали за прошедшие после Второй мировой войны десятилетия.

А смертельно опасной для половины человечества гадости на складах обоих подразделений «Аненербе» накоплено более чем достаточно.

Нет у меня выбора, родная моя девочка, нет!

Пока нет. Но я что‑нибудь придумаю, надо только немного подождать. Прости.

Кай аккуратно поднял разоспавшегося на свежем воздухе сынишку, прижал его правой рукой к груди, а левой попытался взять антиграв. Вот только обиженная жестоким обращением — еще бы, взять и так садистски потревожить рану! — левая рука решила отомстить. И надежно фиксировать прибор в пульсирующей болью ладони отказалась категорически.

А тут еще и Михаэль, прижатый, наверное, слишком сильно, недовольно заворочался и пару раз хныкнул. Хорошо, что совсем тихонько, сквозь сон, но вполне мог в любую секунду выдать полноценный ор, если дискомфорт будет продолжаться.

Пришлось в темпе положить антиграв на землю и заняться малышом.

При чем тут ментальная связь? Просто уютно устроить сынишку в колыбели папиных рук и покачать немного, нашептывая на ушко ласковые слова.

Похоже, такая ноша обиженной левой руке нравилась гораздо больше — скандалить и устраивать забастовки она не стала, а ласково и нежно обвила ребенка надежной защитой. И даже болеть вроде меньше стала.

Чего нельзя было сказать о спине. Хождение под открытым солнцем, вне тени деревьев, не прошло даром. Оно пришло гаром.

Вернее, обгаром. Причем такой степени, когда лопаются пузыри и кожа. И теперь каждое движение, вслед за которым начинал елозить по ранам брезент плаща, вызывало дикую боль.

Идти с которой он вряд ли сможет.

Это Кай понял сразу, как только наклонился, собираясь засунуть антиграв в расщелину. Вполне подходящую такую расщелину, достаточно широкую и глубокую для того, чтобы спрятать там прибор.

Надо только присесть на корточки, пристроив попку и ножки спящего сына на колени, и аккуратно засунуть спасшую жизнь ребенка штуковину в природный сейф. Там до антиграва не доберутся ни дождь, ни солнце, ни любопытное зверье, не говоря уже о людях — для того чтобы искать, надо знать о существовании прибора.

Троица в камуфляже как раз заканчивала свой подъем, и теперь не было особого смысла таиться. И «держать» их — так, на всякий случай — тоже не надо было.

А вот торопиться — надо было. Солнце уже давно перевалило зенит и пусть и неспешно, но целеустремленно направилось к закату.

И бродить по лесу ночью Каю не хотелось. Да, ночью гораздо комфортнее физически, но и гораздо опаснее, когда ты измотан почти до предела, да еще и с грудным младенцем на руках.

Вот и поторопился. Присел резко на корточки и едва не выронил из рук сынишку, получив нокаут от боли.

Слабак, неженка, размазня! Холеный хлыщ! Спинка у него, видите ли, нежная очень! А ну вставай! Нет, сначала аккуратно пристрой в расщелину прибор, вот так. Не смей! Не смей терять сознание!!! Тогда ты точно выронишь Михаэля, он расплачется и привлечет внимание! Держись, мутант хренов!

Удержался. От такого манящего, такого спасительного ухода от реальности удержался, и держало его на грани бытия тихое посапывание сына.

Он даже смог прибор спрятать, да.

А вот подняться и уйти отсюда, пока не поздно, не смог. Не пустила боль, злобно караулившая каждое движение. И грозившая — в случае ослушания — на этот раз наверняка выбросить из сознания.

И что делать? Есть два варианта — немного отдохнуть здесь, дождаться, пока боль чуть‑чуть успокоится, и, двигаясь с максимальной осторожностью, отправиться, наконец, в путь. Это первый вариант.

И второй — израсходовать на самоисцеление остатки ментальных сил. И двинуться в лес сильным физически, но абсолютно беспомощным ментально. Без оружия. С ребенком на руках. Будучи не в состоянии почувствовать приближение опасности, хоть двуногой, хоть четвероногой…

Нет, лучше первый вариант, с отдыхом. Да, двигаясь с максимальной осторожностью, он будет идти медленно и до темноты не успеет дойти. Но не факт, что он доберется до темноты после самоисцеления, и тогда вероятность того, что они с Михаэлем вообще куда‑то придут живыми, начнет стремительно терять позиции.

Куда доберется? Тут без вариантов. Туда, куда они собирались на экскурсию с Локом. И где живут, если верить ощущениям пса, хорошие люди.

И живут, что самое главное в их с Михаэлем ситуации, весьма уединенно.

Хорошо, что они с сыном сейчас находятся с «правильной» стороны горы, потому что еще раз преодолеть перевал Кай не сможет. Тем более ночью.

Ну что же, посидим, отдохнем.

Но едва Кай собрался сменить неудобную корточковую позу на удобную сидящую, как сверху послышался жуткий, переполненный безумным ужасом крик:

— Не‑е‑е‑ет!!! Это неправда! Вы просто плохо искали моего мальчика! Пустите меня! Пустите, я сама посмотрю! Пошли вон! Не держите меня! Я вас ненавижу!!!

Мужские голоса невнятно бубнят что‑то, судя по тону, успокаивающее, но Вика явно никого не слышит:

— Михаэ‑эль! Помпошечка!! Солнышко мое родное!!! Отзовись, ты где?!!

Сладко спавший мальчик вздрогнул и недоуменно открыл глазки. Потом тонкие серебристые брови слились в одну полоску, носик наморщился, и Кай понял — на выходе жалобный плач. Маме ведь плохо, мама плачет, а Михаэль не любит, когда маме плохо.

В общем, выбора не было. Форс‑мажор, понимаете. Расходуем НЗ.

В первую очередь Кай настроился на эмоции сына и обволок его пушистым облаком радости — на самом деле у мамочки все хорошо, она в порядке, она спит и очень хочет, чтобы и Помпончик (какое забавное прозвище!) тоже спал. Крепко‑крепко. И ничего не боялся, потому что рядом — папа.

Это было легко. Гораздо легче, чем с обычными людьми. Потому что его малыш — эмпат.

И через минуту Михаэль уже снова уютно сопел у папы на руках. А еще через пару минут прекратились и отчаянные крики его мамы — похоже, ей ввели какое‑то мощное успокоительное. Но вполне возможно, что поиски тела погибшего ребенка будут продолжены, а значит, надо срочно уходить.

На качественное самоисцеление не было ни времени, ни сил. Поэтому Кай всего лишь отключил болевые рецепторы — раньше он никогда такого не проделывал, но все когда‑то бывает впервые, — выпрямился во весь рост, прислушиваясь к ощущениям, и уверенно зашагал в ту сторону, где накануне они с Локом видели поднимавшийся вверх дым из трубы.

Глава 32

Если бы с ними был Лок! Эта скотина Дитрих лишил их с сыном и надежной защиты, и проводника.

Тогда, с горы, Кай зафиксировал лишь общее направление движения, не присматриваясь к возможным ориентирам. Он ведь рассчитывал на помощь своего пса.

Идти до убежища лесного отшельника, по приблизительным прикидкам, было не больше двух часов. Но то ли прикидки прикинулись слишком приблизительными и оптически уменьшили расстояние, то ли он сбился с пути…

И последнее «то ли» плохо. Очень плохо. Потому что сил все меньше, причем если физические пока держатся стоически, то ментальные ослабевшими руками цепляются лишь за упорство.

Он должен спасти сына, должен! Иначе… все зря? Он, Вика, Михаэль — зачем тогда все это? Шутки высшего разума?

Нет, испытание.

Или наказание?

Ты захотел нормальных человеческих отношений, тепла, любви, счастья? Совершенно забыв при этом, кто ты. Вернее, ЧТО ты. И среди КОГО ты живешь.

Не смог удержаться тогда? Ты ведь хотел — так ты сам себя убедил — всего лишь вырвать девушку из липких похотливых лап «белокурой бестии» и отвести ее к ближайшему поселку, где имеется связь. Но стоило Вике просто прикоснуться…

Вот и иди теперь, шагай на автопилоте, со свистом втягивая потрескавшимися губами колючий воздух. Колючий потому, что во рту пересохло до боли, казалось, что и туда добралось солнце и обожгло все внутри. Хотя солнца‑то как раз уже почти не было, оно подкатилось к вершине горы и кокетливо выглядывало теперь оттуда, приглашая в опочивальню.

А значит, он идет уже не меньше четырех часов. И никаких признаков человеческого жилья вокруг. Вообще.

Будь он в норме, легко смог бы настроиться на «прослушивание» окрестностей и отыскать людей. И даже тех жалких остатков ментальных сил, что у него были сегодня днем, вполне хватило бы…

Но жалкие остатки сейчас соскальзывали с монолита упорства, не в состоянии больше держаться. И низкий старт приняла копившаяся все это время боль — рецепторы вот‑вот перейдут в положение «вкл»! Спина ведь продолжала травмироваться, причем все сильнее, трещины сочились то ли кровью, то ли еще какой гадостью. Мокрые были, в общем.

Кай в изнеможении присел на поваленное дерево и с тоской осмотрелся по сторонам. Затем положил сына на мягкий мох и принялся разминать затекшие руки. Затекшие во всех смыслах — и мышцы окаменели, и повязки на ладонях заскорузли.

— Ничего, малыш, ничего, — прошептал мужчина, болезненно морщась, — мы не потерялись, не волнуйся. Мы просто немного сбили направление, но в целом идем в нужную сторону. Вон, видишь, там, где тот лохматый красный шарик, весь день уродовавший твоему папе спину, садится за горы, там запад. И он с правильной стороны от нас. Так что рано или поздно мы дойдем, вот только надо придумать, где переночевать. Идти по ночному лесу в том состоянии, в котором сейчас находится твой папа, не самое разумное решение. Надо отдохнуть. Папе. Ты и так целый день почти проспал… О, привет! — невольно улыбнулся он, увидев распахнувшиеся глазенки сына. — Выспался? Ну вот и хорошо, сейчас мы…

Что там придумал папа, Михаэль узнать не пожелал. Потому что понял, что ему мокро. И еще он ужасно, просто кошмарно проголодался! Так с ребенком обращаться нельзя!! Он уже давно толком не ел, мамочка все время плакала, а молока было очень мало!!! А в последний раз вообще ничего не было‑о‑о‑о‑о!!!!

Я ПРОГОЛОДА‑А‑А‑АЛСЯ!!!!!

— Да ты, парень, просто профессионал по части ора! — озадаченно проговорил Кай, подхватывая заходящегося в плаче сынишку. — Что случилось‑то? Чего скандалишь? Болит что‑то? Ну давай, скажи папе. Дай мне почувствовать, понять. Пусть я вымотан, но ты вроде — если судить по плачу — полон сил и энтузиазма, так что давай, подсказывай.

Мужчина прикрыл глаза и попытался настроиться на мальчика. Передавать он ничего не мог, но принимать‑то мог! Наверное. Ведь до сих пор с другими эмпатами общаться не приходилось.

И через пару мгновений Кай почувствовал, что у него свело желудок от голода и мокрая попка. И если первое ощущение порой приходилось испытывать, особенно когда, заработавшись, забывал перекусить, то второе в последний раз приходило около тридцати лет назад.

И нельзя сказать, что он сильно тосковал от разлуки.

— Я все понял, Михаэль, — тяжело вздохнул Кай, укачивая покрасневшего от плача сына. — Вот только что с этим знанием теперь делать? Чем тебя накормить, во что переодеть? Я рассчитывал, что мы доберемся до жилья гораздо раньше, а теперь, когда придется ночевать в лесу…

— АААААААААААААААА!!!!!

— Не аргумент. Ну нет у меня ничего, понимаешь? Нет! Потерпи, маленький, пожалуйста! Не кричи так! А то тебя могут услышать те, чей визит нам совсем не нужен. Особенно это касается клыкастых соплеменников Лока. Или мордастых моих. Соплеменников. Хотя мои сюда не заходят, они вообще из крысиной норы вылезают только по необходимости. Впрочем… — нахмурился Кай, тревожно оглянувшись по сторонам, — сегодня могут и вылезти. Меня ведь явно уже хватились или вот‑вот хватятся, и Грета отправит людей на поиски. Так что я тебя очень прошу, Помпончик, не плачь! Ты ведь хочешь увидеть маму?

Наверное, он хотел. Или просто почувствовал настроение отца, его эмоции. А может, тому была и иная причина, но мальчик прекратил плакать, причем резко. Только что выгибался дугой, заходясь возмущенным ором, и вдруг затих. И замер, судорожно всхлипывая и глядя прямо в глаза отцу.

Теперь Кай понял, отчего люди боялись смотреть в его глаза. Вернее, почувствовал. Фиолетовая пульсация завораживала, притягивала, гипнотизировала.

Остальных. Он же буквально слился с разумом мальчика в единое целое. Вернее, сейчас, когда разум ребенка был пока не развит, Кай просто слышал, видел и ощущал то же, что и его сын.

А ощущал он затаившуюся за стволами деревьев опасность. Причем эта опасность, переполненная жестокостью хищника, разделилась на пять частей, окружив небольшую полянку, на которой находились они с Михаэлем. Пять сгустков мрака со всполохами охотничьего азарта.

— Так вот почему ты перестал плакать, — еле слышно произнес Кай, лихорадочно соображая, что теперь делать. — Только поздновато, тебе не кажется? Но ничего, не бойся, с тобой все будет хорошо. Вон, видишь то дерево? А в нем — довольно большое дупло, ты должен туда поместиться. Там тебя никакой хищник не достанет. Нет, о рыси мы даже думать с тобой не будем, договорились? Сейчас главное — спрятать тебя, освободив этим папе руки. А потом…

Что он собирался сделать потом, Кай придумать не успел. Прятавшиеся за деревьями хищники решили, видимо, что реальной опасности этот человек для них не представляет. Железной палкой, плюющейся огнем, от него не пахнет, а вот сладким нежным мясом человеческого детеныша — пахнет. Да и сам человек тоже должен быть довольно вкусным, потому что не старый еще, и мяса на костях много.

Так что хватит прятаться за деревьями, охота будет легкой, а пиршество — долгим.

И пять серых силуэтов, рыча и капая слюной, вышли из‑за деревьев и начали медленно зажимать добычу в кольцо. Добежать до спасительного дерева Кай уже не успевал…

Безвыходность, дикая нелепость, абсурдность ситуации — на самом деле позволить хищникам сожрать не только сына, но и себя! — сдвинули что‑то внутри вычерпанного, казалось, до донышка Кая. Словно каменную плиту, скрывавшую неведомый раньше запас сил. Неприкосновенный запас, на случай крайней необходимости.

И фонтан силы выплеснулся наружу, заставив воздух вокруг мужчины и ребенка буквально завибрировать.

— Ну давайте, — Кай поднялся во весь рост, крепко прижимая к груди сына, — подходите, красавцы! Ближе!! Ближе!!!

Хищники на мгновение приостановились, озадаченные странным поведением добычи, принюхались — огнем все еще не пахнет. Правда, непонятно откуда появилось и стало нарастать ощущение опасности, инстинкты буквально взвыли: «Бежать! Спасаться!»

Но голод оказался сильнее. И вообще — что такого опасного в окровавленном, едва стоящем на ногах человеке и его детеныше? Атакуем!

И они рванули. Все вместе. Захлебываясь рыком и слюной. Вот она, добыча, стоит, не убегает! Рвать! Грызть! Убивать!

Рвали. Грызли. Убивали. На полянке повис густой, тошнотный запах свежей крови, клацали челюсти, с хрустом ломались кости, затихали предсмертные хрипы…

Через несколько минут все было кончено.

Посреди поляны каменным монументом замер высокий стройный мужчина с ребенком на руках. А вокруг него подергивались в предсмертных конвульсиях пять загрызших друг друга волков.

Монумент вдруг зашевелился, странными, рваными движениями переступил тело ближайшего к нему хищника и направился в лес.

Но смог пройти всего несколько шагов.

А потом ноги монумента словно подломились, и он рухнул на землю, последним усилием прикрыв собой ребенка.

Глава 33

Странное какое пробуждение! Это что же такое он вчера делал, что уснул на животе? И как это некоторые постоянно спят в такой жутко неудобной позе? Дышать трудно, грудная клетка толком подняться не может, повернутая вправо шея затекла, руки в плечевых суставах — тоже. Потому что лежат (руки) над головой, словно у собравшегося нырнуть пловца.

И в целом мироощущение препоганейшее — тошнит, слабость дикая, даже пошевельнуться толком не может, в голове пусто до легкого эха, во рту пересохло…

Он что, умудрился надраться до потери пульса? Бред! Он вообще не пьет, спиртное плохо сочетается с его способностями. Да и той эйфории, в которую погружаются его соплеменники после стаканчика старого доброго шнапса, он никогда не ощущал.

И пахнет в его комнате как‑то странно — травами, что ли? Горьковато‑пряный запах, к которому примешивается аромат… аромат… Чего‑то очень вкусного, но незнакомого.

Неужели Брунгильда решила добраться через желудок мужа если не до его сердца, то хотя бы до нужного ей органа?

Кай со стоном приоткрыл глаза и тут же снова захлопнул ставни век. Картинка, выданная на‑гора зрением, была неправильной. Наверное, он еще спит. Надо проверить. Что там обычно делают в таком случае? Щиплют себя? Минуточку…

Проверка со вскриком провалилась в небытие. С его вскриком — стоило попробовать шевельнуть пальцами, как ладонь выстрелила болью.

Собственно, щипаться уже и не имеет смысла — ноющая боль в ладонях доказала, что он не спит.

Кай снова открыл глаза — картинка не изменилась. Та же комната, стены которой меньше всего похожи на каменные своды подземелья, а больше — на бревенчатую избу. Самую настоящую, как в исторических фильмах показывают, добротную такую избу, сложенную из потемневших от времени бревен. А щели между бревнами были заделаны мхом.

Сам он лежал на странном твердом сооружении, похожем на широкую деревянную лавку. Нет, слишком широкая для лавки, но и на кровать не очень похоже — изголовья нет. Вместо матраса ложе было застелено толстым слоем пахучего сена, сверху — полотняный кусок ткани, отдаленно напоминавший простыню в привычном понимании, а на самом верху — он, Кай. Пузом вниз. С ладонями, замотанными чистыми льняными бинтами.

Бред продолжался и никуда исчезать не хотел.

Так, надо принять более привычную позу, а еще лучше — встать.

На израненные — где, как? — ладони Кай опираться не стал, решив задействовать в качестве упора локти.

Задействовал. И едва сдержал крик боли. То, что выдали ему только что ладони, ни в какое сравнение не шло с рванувшей спиной. Именно рванувшей, словно какой‑то зверь полоснул по спине когтистой лапой, оставляя пульсирующую рану.

Зверь? Звери! Там были звери, волки, они хотели сожрать Михаэля…

Боль оказалась тем молотом, что вышиб затычку, удерживавшую память в тайнике. И воспоминания мощным потоком стали наполнять пустую голову, заставляя мужчину буквально захлебываться в них.

Дитрих, Лок, антиграв, Вика, фон Клотц, Михаэль, волки, непонятно откуда взявшийся всплеск ментальных сил и последовавший за этим провал…

И вот — возвращение в чужую, непонятную реальность. В которой он один…

Михаэль?! Где он?!! Где его сын?!!!

Прикусив до крови губу, Кай начал медленно подниматься — быстро он просто не мог. Он в принципе еще не мог, тело буквально вопило об этом, убеждая хозяина болью и слабостью, но валяться беспомощным поленом, потеряв своего сына, мужчина тем более не мог.

Кай уже почти сидел, когда дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился высокий худой старик. А может, и не старик, но волосы и борода вошедшего были абсолютно седыми. Выдубленная постоянным пребыванием на свежем воздухе кожа, глубокие морщины на лбу и вдоль носа, вздувшиеся венами заскорузлые руки, и в то же время — удивительно яркие голубые глаза под нависшими косматыми бровями. И одет вошедший был не в посконную рубаху, портки и лапти (как можно было ожидать от обитателя такой избы), а в старые джинсы, застиранную тельняшку и пластиковые шлепанцы на босу ногу.

В руках у него была тарелка с исходящей ароматным паром стопкой блинов. Настоящих, такие Кай видел лишь в кино: тоненькие, кружевные, с тающим кусочком сливочного маслица на макушке стопки.

Увидев пытавшегося подняться Кая, старик охнул, торопливо поставил тарелку на стоявший возле окна стол и бросился к лежанке:

— Ты что ж такое творишь, а? Я для того тебя через лес волок на своем горбу, а потом лечил и раны твои перевязывал, чтобы ты теперь все это на… послал?! Ты посмотри, уе…, что ты наделал! Вся спина снова кровью залилась, придется повязку менять! У, так бы и врезал по белесой сопатке!

Он легко, словно ребенка, снова развернул Кая лицом вниз и уложил обратно. Худоба старика была обманчивой, это была не тощая дряхлость, а жилистая сила. Все попытки мужчины сбросить с плеч ладони незнакомца по эффективности можно было сравнить с трепыханием пойманного за шкирку котенка.

— Да не дергайся ты так, чудь белоглазая! А то щас как врежу по кумполу, чтобы лечить тебя не мешал!

— Где мой сын?! — прохрипел Кай, с ненавистью глядя на старика. — Куда ты его дел?! Если ты причинил ему вред, я убью тебя!

— Ох ты, батюшки, уже прям трясусь от страха, — проворчал тот, — щас обделаюсь! Убьет он! Да ты щас и комара прихлопнуть не можешь! Хотя силен, колдун хренов, не спорю! Вона как волчар лбами сшиб, мы с Казбеком пока добежали вам подмогнуть, так ты ужо и сам с ими разобрался! А потом хлобысь — и с копыт! И пацаненка свово чуть не придавил.

— Что с ним? — перестал сопротивляться Кай. — Где Михаэль? Он в порядке?

— А, так парня Михаилом кличут? — удивленно приподнял брови старик. — Ты смотри, тезка! Я ведь тоже Михаил, хотя таперича меня все Степанычем кличут. Хотя кто эти все — так, продавщица в сельмаге да бабы на почте, где я пензию получаю. А так я с людями редко встречаюсь, я тут уже годков пять один живу, как бабка моя померла, так и ушел я в лес. Всегда хотел уйти, не люблю я…

— Где мой сын?!!

— Да не шебурши ты, от ить неугомонный колдун какой! Все в порядке с твоим колдуненком, во дворе он, спит.

— Один?!

— Да ты че, сдурел? Как же я такого кроху одного в лесу оставлю? Нет, ну лес, конечно, не прям возле избы начинается, подворье у меня есть, и забор хороший, крепкий, ни один зверь не пролезет. Так ить мальца твово и ворона сейчас обидеть может, глаз выклевать. Его Казбек караулит. Он прямо с ума сходит по пацаненку, все время рядом толчется, следит, чтобы я не обидел мальца. Представляешь, — неспешно рассказывая, Степаныч одновременно занимался спиной Кая — аккуратно снял намокшую от крови повязку, промыл рану каким‑то травяным настоем, затем обработал желтой пахучей мазью и снова перебинтовал, — пока я кормил, купал и пеленал парнишку, Казбек ни на шаг не отходил, следил, паразит такой, порыкивал — мол, поосторожнее тута, а то грызану, старый, мало не покажется! Это мне, хозяину! Кто его щенком мокрозадым подобрал, от смерти спас! Это ить он, Казбек, меня к вам на выручку позвал. Мы с ним с охоты как раз возвращались, когда пес вдруг уши‑то натопырил, прислушался, гавкнул пару раз и ломанул скрозь кусты, что твой кабан! Я ему: «Казбек! Казбек, мать твою так‑разэтак, ты куда побег?! А ну, вертайся щас же!» Ага, вернулся он! Три раза! Ну, я зайца подстреленного бросил, ружжо с плеча сдернул и за ним. Вскорости и сам услышал — дите где‑то плачет, аж заходится. Причем маленькое дите совсем, грудное. Ну, я шагу‑то прибавил, поспешаю, и вдруг — тишина. Ну, думаю, опоздал. Но и Казбек мой молчит, а ежели что — голос подал бы. А потом я свово пса увидел — тот на задние лапы присел, шерсть на загривке вздыбил, уши прижал, к прыжку готовится. И вдруг — словно по лбу получил, аж на задние лапы присел, и морда странная такая, то ли боится чего, то ли охренел от увиденного. Ну, я побег ишшо быстрее, подбегаю, гляжу — а на поляне ты стоишь, белый‑белый, чисто статуй — только у статуев кровь не течет — на руках у тебя дите махонькое, а лицо… Ох и жуткое у тебя было лицо, а особливо глаза. Я никогда раньше таких глаз не видел, прям огонь фиолетовый посреди серебряного льда. Полыхат, так жутко полыхат, у меня ажник мурашки вдоль спины табуном прогарцевали. А вокруг вас волчары друг дружку грызут, с хрипом, кровь брызжет, рвут насмерть. И на вас с мальцом — ноль внимания. Ясен пень — колдовство. Не зря в наших краях про чудь белоглазую сказки бабы детишкам сказывают — живет, мол, в горах племя подземных жителей, колдуны они, от людей в пещерах прячутся, и глаза у них оттого, что солнца не видят, белые‑белые. Правда, в наших сказках чудь та низкорослая да уродливая, а вы с пацаненком — как с картинки. Я таких красивых людей ишшо не видал. Не, вру, видал похожих, пару раз возле вон той горы, — он махнул рукой куда‑то в сторону. — Тоже беловолосые, но обычные, как все. И глаза у них тоже человеческие. А вы с парнишкой — другие. Откуда вы взялись?

В этот момент снаружи послышался басовитый лай, словно в набат кто‑то бамкнул.

— О, Казбек знак подает — мальчонка проснулся, видать. Сейчас его принесу, а ты лежи, баламут, не дергайся!

И старик, собрав окровавленные тряпки, вышел из комнаты.

Кай устало прикрыл глаза и улыбнулся. Кажется, они с сыном все‑таки попали туда, куда шли. Теперь все будет хорошо.

Глава 34

Только сейчас Кай обратил внимание на царящий в комнате полумрак — единственное окошко было завешено таким же неподшитым куском полотна, как и тот, на котором лежал сейчас он сам. Интересно, хозяин дома всегда так делает или каким‑то образом догадался, что яркий свет вреден для глаз его неожиданных гостей?

Так, минуточку! А с чего ты взял, что там, за окном, яркий свет?

А с того, что его самые упрямые лучики, совсем тоненькие, похожие на иглы, все же умудрились найти путь в закрытое для них пространство и сейчас победно пронзали его искристыми паутинками. Света они этим не прибавляли, но главное ведь не победа, а участие, верно?

Значит, там, за бревенчатыми стенами, сейчас ясное солнечное утро. Или день.

Солнечное?!! А старик сказал, что Михаэль спит на свежем воздухе. Под палящим солнцем! И если даже его уложили в тенек, кожа малыша вряд ли выдержит…

Страшные картинки грядущих осложнений со здоровьем сына уже нетерпеливо прихорашивались в гримерках, готовясь выйти на сцену, но их триумфальная премьера была прервана самым беспардонным образом.

Шумным сопением, цоканьем когтей по деревянному полу, счастливым поскуливанием и добродушным ворчанием Степаныча:

— Да угомонись ты ужо, Казбекушка! Ты сыну своему так не радовалси, как энтому дитенку! Мы ж с тобой када в деревню ходим, ты там на мелких ноль внимания, фунт презрения, а тут — прям нянька настоящая, а не грозная псина!

Первой в комнату вошла пушистая собачья задница, украшенная бешено молотящим воздух хвостом, следом появилось все тело пятящегося пса, здоровенной кавказской овчарки. Пес приплясывал на ходу, периодически поднимаясь на задние лапы и тыкая носом лежавшего на руках старика ребенка.

За кулисами сцены, где столпились картины кошмарных последствий, раздался дружный разочарованный вздох, а потом сцена была сметена волной очищающей радости, нежности, счастья.

Его мальчик, его сын, его Помпошка безмятежно пускал пузыри и был абсолютно, совершенно счастлив — Кай ощутил это сразу. Малыш был сыт, выспался, попка сухая, к папе вот принесли, а еще кто‑то такой добрый все время рядом. И этот кто‑то очень сильный, очень надежный и очень преданный, его присутствие дарит покой.

Впрочем, счастье ребенка все же не было таким абсолютным, как показалось Каю вначале. Среди переливавшегося всеми цветами радуги океана безмятежности черным утесом торчал остров. Остров тоски по маме, недоумения — почему она до сих пор не пришла, где она? Ее тепло, ее нежность, стук ее сердца, ласковый голос, родные руки — где все это?

Но в целом малыш был доволен миром.

— Ну, вот он, твой пацанчик, — ласково улыбнулся Степаныч, укладывая малыша рядом с отцом. — Вишь, ничего с ним не случилось, вона, гулит как — папке, видать, обрадовался. Хотя он ишшо вряд ли кого узнает, ежели мамку тока. Ему ведь месяца два, не боле?

— Вроде того, — тихо произнес Кай, снова, теперь более внимательно, знакомясь с сыном.

Глазки, носик, черты лица — это он запомнил, а вот то, что кожа ребенка не такая нежная и чувствительная, как у него, там, в лесу, он не заметил. Да и как было заметить, если малыш был одет?

А сейчас…

— Почему он голенький? Он же замерзнет!

— Да ты че, сдурел? С утра сення солнце шпарит, как оглашенное, ребятенок упрел бы в одежке‑то! Я его в тенечек пристроил, под навесом, в корыто сенца душистого постелил, вот как тебе, и пеленочку льняную сверху, чтоб не кололось, значицца, малец и уснул так сладко, что тока счас проснулся. Почитай, часа три продрых, потом проснулси, пеленку опрундил, я его краем обтер — и парнишке снова сухо! А то ить, ежели одевать его, так он быстро все запачкает, а кто стирать будет? Энтих, как их, шмаперсов у меня ить нету! Так что голяком — самое то. К тому же он у тебя и так вона какой загорелый, видать, с рождения с солнышком знаком, не то что батька его.

Это и было то, что Кай не заметил там, в лесу, — кожа сынишки не была такой нежной и молочно‑белой, как у отца, Михаэль казался золотистым от покрывавшего его легкого загара. И от этого сочетания серебра глаз и волос с золотом кожи казался каким‑то неземным.

О чем, наверное, подумал и старик:

— Так кто ж вы такие, а? Откудова взялись в нашем лесу? С летающей тарелки, што ли? И за вами скоро прилетят ваши?

— А почему вы мне полумрак создали, а Михаэля спокойно на улицу вынесли?

— А ты от вопроса не уходи, отвечай, ежели спрашивают! Что касаемо света — так наши бабки, когда про чудь белоглазую сказывают, завсегда про то, что чудь ента света солнечного жуть как боится, поминают. Потому как глаза их белые к яркому свету не привычные, слепнут они с ходу. Ну, я и решил на всякий случай свет лишний убрать. А когда я пацаненка купал в другой горнице, Казбек своим хвостярой занавесь‑то и сбил. Я перепугалси, думал — ослепнет малец‑то, а он ниче, улыбается, ручонки к свету тянет, гулькает че‑то. И кожа у него гладкая, загорелая, не чета твоей: солнцем так спалил, что не спина счас — рана сплошная. Ну, я и скумекал — вы хоть и на одно лицо, да разные. И ты мне сейчас все обстоятельно доложишь: что, как и почему. Откудова вы такие и чего мне ждать. Может, сразу вас вывезти куды подальше и оставить дожидаться, када за вами ваши прилетят. А то потом спалят из каких лазеров мою избу, чтоб мы с Казбеком никому ниче не рассказали.

— Степаныч, — Кай усмехнулся и кивком головы указал на растрепанную книжку, с затертой обложки которой пялился монстроподобный пришелец, — ты, похоже, фантастики перечитал. Никакие мы с сыном не инопланетяне, мы тут родились, на планете Земля. И мы с тобой, между прочим, где‑то даже родня.

— Это с какого коленкору? — Старик, поливавший сметаной несколько отложенных на другую тарелку блинов, едва не сел мимо табуретки от неожиданности. — Мои два сына живут далеко отсюдова, на Север за длинным рублем погнались, да так и остались в Уренгое, женились, внуки у меня числом пять штук, но никого на тебя с мальцом похожих отродясь не было. Даже по молодости, када я на флоте служил и в портах во время увольнения гулеванил, ни одной красотки, на тебя похожей, в постель заташшыть не случилось. Так, девки портовые чаще всего.

— Да мы не по крови родня, — улыбнулся Кай, нежно приглаживая пальцами кудряшки сына, — мы по собакам родня. Похоже, в появлении на свет моего пса, Лока, поучаствовали неизвестная мне волчица и твой Казбек.

— Так эта… — удивленно вздернул косматые брови Степаныч. — Эта што ж получается — тот хвостатый парень, что иногда забегает к нам в гости, — твой, што ли?

— Да. Я его от волков отбил, израненного.

— Ага, отбил, значит, — многозначительно покивал старик. — Как вчерась, на поляне? Када от волчар тока ошметки кровавые остались?

— Нет, не так. В тот раз я их просто напугал до… гм…

— До усеру?

— Ну, как‑то так. Лок почти не жилец был, но я смог его выходить. Не без медицинской помощи, конечно.

— Да, шрамов на ем — жуть, я ишшо думал, в какую ж такую передрягу угодил сынок Казбеков? Я помню ту волчицу, што прибегала к ему на свиданку. Твой зверь, кажись, из первого помета, ему года два должно быть. Так?

— Наверное. Я его около года назад подобрал, он тогда подростком был.

— А волчица два раза прибегала, значит, ишшо должны быть полукровки, но мы с Казбеком больше никого не встретили. Тока твово, ишшо зимой, на охоте. Они с Казбеком сначала чуть не сшиблись, а потом обнюхались, хвостами замахали, заулыбались и ну танцевать. Прыгали, чисто щенки. Я поначалу ошалел слегонца — отродясь Казбек с волками так не прыгал, тока с волчицей той. Думаю, никак и до зверей голубая зараза дошла, тьфу, мерзость содомская! А потом пригляделся — морда‑то у волка точь‑в‑точь как у моего пса, да и сам слишком здоровый и лохматый для волка. Ну и дотумкал — полукровка он, от той волчицы. Как и твой сын, да? — Взгляд старика вдруг стал острым и внимательным.

— Да, — усмехнулся Кай. — Можно и так сказать. Только не от волчицы, хотя… Его мама — очень сильная, очень самоотверженная, очень преданная и очень нежная. Нежная волчица.

— Померла, видать?

— Нет, к счастью, жива.

— Так почему ты один с мальцом на руках по лесу бегаешь? Мать где?

— Мы с Михаэлем шли к вам.

— Как это?

— Мне Лок сказал, что здесь живут хорошие люди. И его отец.

— Сказал?!!

— Ну, не совсем сказал, я потом объясню. И мы искали вас, но заблудились. А потом пришли волки. Дальше ты знаешь.

— Не, погодь, погодь, — Степаныч потряс головой, словно пытаясь собрать разлетевшиеся мысли воедино. — Ты мне все по порядку обскажи: кто ты, откуда такой взялся, почему забрал ребенка у мамки, зачем к нам с Казбеком шли? Тока сначала давай поедим, а то блины ужо остыли почти.

И они поели. И накормили простоквашей ребенка.

А потом Кай рассказал старику все.

Глава 35

— Никто не должен пока знать, что мальчик жив, — еле слышно произнес Кай — связки, не привыкшие к нагрузкам спикера, возмущенно шипели и категорически отказывались выдавать звук. — Даже Виктория. Иначе эти фанатики, возглавляемые моей матерью, доберутся до него. Поэтому я и принес его сюда. Больше идти нам некуда…

— Охохонюшки, — старик машинально вытащил из кармана растянутых джинсов смятую пачку папирос и зажигалку, но потом посмотрел на снова засопевшего малыша и отложил курево на стол. — Ежели кто другой рассказал бы мне такую историю, тока одно подумал бы — во брешет! Ему бы книжки писать, брехуну, озолотился бы. Но я сам, вот энтими вот зенками, видел, што ты сотворил с волками. Да обличье ваше с мальцом очень уж нелюдское. К тому же не однова раза встречал я белобрысых чужаков возле той горы, што ты мне указал. Я ишшо думал — братья, што ли, тутотка шляются? Похожи друг на дружку, што твои матрешки. И чего повадились в энти места на охоту ездить, есть ить и другие, зверьем побогаче. А тут вона какая хрень — фашисты, самые што ни на есть настоящие, в наших местах, оказывается, стока лет живут, а мы ни сном ни духом! Хотя откедова нам про вас узнать, ежели вы под землю, как кроты, закопались. И што, бракованных… тьфу ты, нечисть фашистская, как так можно про ребятенков! — Степаныч вскочил с лавки, на которой сидел, и принялся мерить шагами комнату, свирепо гоняя косматые брови вверх‑вниз. — Ежели ребятенок получится, скажем, чернявенький или с болячкой какой, он, значицца, неправильный, и его топить, как котенка слепого?!!

— Не топить, — глухо произнес Кай. — В последние десять‑пятнадцать лет «утилизация биологических отходов» проводится путем инъекций, а раньше…

Он закрыл глаза и отвернулся — даже просто говорить об этом было мучительно стыдно. Да, он не имел и не имеет никакого отношения к творившемуся в лабораториях «Аненербе» кошмару — он сам, по сути, был производным этого кошмара, но он жил среди них, это его мир! Уродливый, искаженный, болезненный, но его…

— Што раньше? — Степаныч пнул ногой ни в чем не повинную лавку. Пес, давно сообразивший, что сейчас лучше не попадаться хозяину под ноги, благоразумно ретировался в соседнюю комнату и озадаченно наблюдал оттуда за разбушевавшимся стариком. — Энта ж надо, слова какие придумали! Утилизация биологических отходов! Убийство невинных младенцев, вот што это! Ироды, самые што ни на есть настоящие! Счас, значицца, уколы детишкам делают смертельные, а раньше? Расстреливали? Душили?

— Ну зачем тебе это знать, дед? — прохрипел Кай. — Зачем? Ты пойми — я рос среди этого, я сам зачат неестественным путем, моя собственная мать видит во мне лишь банку с «правильным» генетическим материалом, очищенным от примесей! И сейчас я должен любой ценой спасти своего «бракованного» сына! А ты заладил — как убивали, как убивали! Сжигали! В специальной печи! Ты доволен?! Сейчас тоже сжигают, но уже мертвых.

— А тада што?.. — Степаныч побледнел и схватился за сердце. — Живьем… в топку?!

— Да! Да!! Да!!! И моего сына туда отправят, если доберутся! Но сначала будут мучить его опытами! Пока не замучают до смерти!!!

Бастовавшие связки не выдержали всплеска эмоций и все‑таки врубили звук на полную катушку, и к концу фразы сдавленный хрип превратился в крик. Крик боли, отчаяния, ярости.

Михаэль вздрогнул, распахнул серебряные глазенки, увидел искаженное лицо папы, и личико малыша моментально превратилось в гримаску страха. Серебро переполнилось влагой, всхлип, другой, третий и — полноценный ор.

Эхом отозвался угрожающий рык, и из соседней комнаты примчался возмущенный пес — вы что тут делаете с моим подопечным? Почему он плачет?!

— Тихо, Казбек, не бузи. — Старик поспешно взял на руки заходившегося от крика малыша и начал ласково укачивать его: — Ну‑ну, Мишаня, не плачь! Ты прости меня, дурня старого, и папка твой пусть меня простит! Вам обоим ох и несладко счас, особливо папке, а я привязался — што да как. Я помогу вам, не переживай. Будете у меня жить стока, скока понадобится, а потом твой папка што‑нить придумает, и басурманов фашистских из подземелья погоним поганой метлой! Пусть катятся с нашей земли куда подальше! А еще лучше — пересажать всех тех гадов, што над детишками измываются, а остальных, баб с ребятенками, в санатории какие отправим, подлечим, мозги вправим — и будут они жить‑поживать, как все нормальные люди. Папка твой справится, он вон какой, самый што ни на есть настоящий… энтот… как ево… экстрасекс, во!

— Во‑первых, — невольно улыбнулся Кай, — не экстрасекс, а экстрасенс. А во‑вторых, мне здесь оставаться нельзя. Меня будут искать и обязательно найдут. Поэтому мне надо сегодня же вернуться, они и так уже скорее всего обнаружили, что я исчез. И вполне возможно, уже организовали поиски…

— Это навряд ли, — покачал головой Степаныч, продолжая укачивать затихшего малыша. — Я ж говорил тебе — солнце жарит со всей дури, даже мне, привычному, голову в момент напекло. А твои‑то червяки мучные и подавно в такое пекло не сунутся, хотя бы до вечера, да подождут.

— Возможно. А могут и не подождать, я ведь для них — бесценное имущество, единственная надежда. И мое исчезновение сводит к нулю результаты всех их исследований, потому что получить еще одного такого они так и не смогли. А я смог, — криво усмехнулся Кай. — Всего за одну лишь ночь…

— Это ты про Мишаньку счас?

— Да.

— Ну да, он, конешно, твоя копия, но с чего ты взял, што он тоже экста… экстра… колдун, в общем?

— Он как минимум такой же эмпат, как и я.

— Кто?!

— Ну, он, как и я, чувствует эмоции и настроение других людей и может передавать свои. И «слушать» пространство вокруг тоже может. А все остальное я смогу узнать по мере его взросления.

— Ну што ж, — старик ласково подул на вспотевший лобик судорожно всхлипывавшего во сне ребенка, — значицца, потом и узнаем, што ты еще могешь, Мишанька!

— Так ты… — комок в горле мешал говорить, но Кай справился. — Ты поможешь нам?

— Само собой! — удивленно вздернул брови Степаныч. — Нешто я могу отправить дите на муки мученические?! Тебе надо думать, как племя свое иродово угомонить, а мы с Казбеком будем парнишку ростить. Ниче, ему у нас будет хорошо, я по такому случаю даже хозяйством обзаведусь: козу куплю, курочек, огород обустрою. Мне‑то одному много не надо было, охота да рыбалка, да в магазин пару раз в месяц за припасами ходил в деревню, а мальчонке все свежее надоть! Молочко, сметанку, яички, зеленушку, картошечку надо бы посадить, да в этом году уже не успею. Ниче, по осени в деревне несколько мешков куплю. Вот только с одежонкой не знаю, как быть, — нахмурился старик. — Ежели я начну в нашем сельмаге детские вещички покупать, бабы в момент любопытничать начнут — што да как, да зачем Степанычу вдруг ползунки с распашонками понадобились? И припрутся ведь разузнать, сороки любопытные!

— Ты об этом меньше всего переживай, — облегченно улыбнулся Кай, наблюдая за стариком, с ходу включившим в свою жизнь Михаэля. — Продукты, одежду, лекарства, игрушки — в общем, все, что понадобится, я буду вам приносить. Ты только списки мне составляй. Ближайшие пару дней как‑то продержитесь, пока я со своими «родственничками» управлюсь, чтобы они за мной не следили и в покое оставили, а потом принесу для малыша кроватку, одежду, памперсы, пеленки — все, что понадобится.

— Вот ишшо, кроватку! — фыркнул Степаныч, снова укладывая сладко сопевшего мальчика рядом с отцом. — Нешто я сам не смастерю? Да я такую люльку парню из лозы сплету — прынцу аглицкому не снилась! Энто для начала, а потом и кроватку выстругаю, из самого нежного и мягкого дерева. И матрасы нам ваши химические не нужны, Мишаня будет на душистом сене спать да на пуху нежном, я в деревне у баб прикуплю, скажу — мне, старому, под бока понадобилось. И матрасик ему сгоношу, и одеяльце пуховое, и подушечку. А вот одежонку с прочей амуницией — привози.

— Спасибо тебе, Степаныч, — тихо проговорил Кай, пытаясь спрятать предательские слезинки.

— Че ж спасибо‑то, — смущенно кашлянул старик, собирая грязные тарелки. — Это тебе спасибо, теперь мы с Казбекушкой не одни, теперь у нас внучок появился. Тех‑то, родных, что в Уренгое живут, я ить не ростил, я их всего‑то один раз и видал, када сыны с семьями приезжали мать хоронить. С тех пор вот и жил бобылем, думал, так и помру один, а тутока — радость такая! Да еще и тезка мой, тоже Михаил! Мишутка…

Теперь уже и Степаныч шумно засопел и отвернулся, затем вытащил большущий носовой платок и вытер глаза.

Собрал тарелки в стопку, сверху положил вилки с ложками и направился с этим грузом к выходу. На пороге приостановился и позвал пса:

— Казбек, хватит пялиться на мальца, пусть спит. И отцу его отдохнуть надоть, так што поднимай свою чугунную задницу и марш дом сторожить от зверья четрыхлапого да двуногого. А ты, Кай, тоже поспи. Если сегодня в дорогу собрался, тебе отдохнуть надо. Я сейчас тебе травок специальных заварю, силу возвращающих. К вечеру ежели и не резвым козликом поскачешь, то на ногах точно стоять сможешь вполне уверенно.

— А мне этого вполне достаточно.

— Ну, вот и договорились. Я скоро вернусь.

Глава 36

Старика не было минут двадцать, и все это время Кай с горькой нежностью рассматривал своего спящего сына. И находил в нем все больше от мамы: и рисунок бровей, и ямочка на левой щеке, и улыбался мальчик во сне точь‑в‑точь как Вика…

А еще — у Михаэля начинали темнеть ресницы. Длинные, пушистые, они изначально были того же цвета, что и волосы — платиновые, но сейчас у самых корней появился оттенок молочного шоколада. То же происходило и с бровями. Но кудряшки ребенка пока оставались неизменными, отцовскими.

— Природа сама решила, как будет лучше, Грета, — прошептал мужчина. — Все твои попытки поставить производство «истинных ариев» на поток изначально были обречены на неудачу. И я больше чем уверен, что мое появление на свет — результат какой‑то случайности, а вовсе не «гениальных» исследований моего фанатичного деда. И результатом ваших бесчеловечных экспериментов станет полное вырождение «генетически очищенной» расы, но этого ждать слишком долго. А я хочу жить нормальной жизнью, рядом с женой и с сыном, а нам еще и дочку родить надо, Анхен, — он невольно улыбнулся. — Имя такое пуховое, нежное. И девочка будет такой же, я чувствую. Такой же красивой, как и ее братишка, даже лучше. Потому что будет больше похожа на маму. Если бы ты смогла увидеть своего внука, Грета, ты поняла бы — только в смешении генов, крови, наследственности есть будущее. Посмотри, какое чудо лежит сейчас рядом со мной! Он унаследовал все мои способности, я уверен в этом, но и оказался гораздо более приспособленным к жизни наверху, то есть в обычном мире. Его глаза, такие же серебряные, как мои, абсолютно спокойно реагируют на яркий солнечный свет, а кожа не лопается, как у меня, а покрывается загаром. А если у него потемнеют брови и ресницы, этот парень станет настоящей угрозой для трепетных женских сердец…

— Да и папанька его тоже ниче себе, — усмехнулся вернувшийся Степаныч, в руках которого задумчиво пускала пар большая керамическая кружка. — Не зря ведь эта девушка, Вика, влюбилась в него с ходу. На вот, горемыка, попей травок. Тутока девясил, еще кой‑чего — силушку твою возвернут, вот увидишь. Тока поспать надоть. На, пей. Горьковато, конешно, но я медку чуток добавил, чтоб заснул поскорее да покрепче.

— Спасибо. — Кай осторожно приподнялся, стараясь не разбудить сына, и взял кружку.

Напиток действительно оказался не самым приятным на вкус, хотя нет — скорее непривычным, ведь травяные отвары и настои он до сих пор никогда не пил. Терпко‑горький, с легким оттенком сладости от меда, мгновенно выгнавший пот изо всех пор и камнем навалившийся на веки.

Кай едва не выронил ставшую вдруг чугунной кружку и изнеможенно лег обратно.

— Ну вот и славно. — Старик отставил пустую кружку на стол и аккуратно взял на руки ребенка. — Вот и поспи. А я пока мальчонку снова под присмотр Казбека отнесу. И парнишке польза — свежий воздух, и тебе просторнее на энтом топчане будет. Спи, отдыхай.

Последние слова Степаныча пробивались к Каю словно сквозь слой ваты, а потом этот слой обволок мужчину целиком, укутав в мягкий уютный кокон. Вернее, в исцеляющую капсулу.

Потому что следующее возвращение в реальность весьма существенно отличалось от предыдущего. Причем существенность эта была исключительно положительной.

Настолько положительной, что Кай первые несколько мгновений недоверчиво прислушивался к своему организму, ожидая подлянки. Ну, тошноты там, слабости, хлестких ударов боли при каждом движении — всего того, что «украшало» его реальность еще утром.

Ни‑че‑го. Так, лишь легкая усталость. Ладони больше не саднили, и спина, когда мужчина перешел из горизонтального положения в полувертикальное, вовсе не выстрелила болью.

Но самое главное — к нему вернулись его способности, его сила, вся, целиком! Кай снова «слышал» пространство, он знал, кто где сейчас находится и чем занимается. Михаэль был совсем рядом, с той стороны окна, он не спал, ему было комфортно и весело — рядом с малышом радовался жизни пес. Степаныч что‑то мастерил неподалеку, кажется, ту самую люльку, что обещал.

В общем, здесь все было замечательно. А вот у подножия горы, на самом краю «слышимости», замечательное заканчивалось и начиналось уродливое. Там выстраивались цепью его соплеменники, готовясь к тотальному прочесыванию окрестностей.

Судя по приглушенной яркости солнечных лучиков, день уже готовился смениться вечером. И крысы подземелья могли выползти наружу, не опасаясь ожогов.

А значит, надо спешить. Надо встретить эту свору возле норы, загнать их внутрь и устроить сеанс массового гипноза, как тогда, в аэропорту. Сейчас он сможет это сделать, Кай был абсолютно уверен. Чай Степаныча оказался поистине чудодейственным, ментальная мощь буквально переполняла сейчас мужчину, стремясь выплеснуться на волю.

Она же, судя по всему, и подлатала израненное тело хозяина во время сна, потому что раны на ладонях, как оказалось после снятия повязок, почти затянулись, да и сгоревшая спина вела себя гораздо лояльнее.

— Ну што ты будешь с им делать! — досадливо нахмурился вернувшийся старик. — Опять вскочил! Вот ить торопыга! Так ты не то што до пещер своих — до сортира не дойдешь! Надо потихоньку, полегоньку, опираясь на костылик, — он показал сколоченную из палок подпорку, — растоптаться, по горнице походить, потом — по двору, а потом уже, помолясь, и в путь.

— Некогда, Степаныч, — улыбнулся Кай, упруго поднимаясь с лежанки. — Некогда. Меня уже ищут.

— Эт‑та ты как? — Дед ошарашенно наблюдал за бодро передвигавшимся гостем. — Эта што, мои травки так на тя подействовали? Нет, ну сил они прибавляют, конешно, но раны‑то не лечат! А ты, я смотрю, ужо и повязки скинул! Ну‑ка, дай гляну. Ох, и ни… ж себе! Утром ишшо места живого на руках не было, а счас — кожа розовая, новая. Так, а со спиной што?

— Не знаю, но по моим ощущениям — тоже получше, — пожал плечами Кай.

Степаныч аккуратно размотал самодельные бинты, охнул и выстрелил в пространство заковыристую фразу, подтверждающую его службу во флоте. А потом поднял на Кая испуганные глаза:

— Ты все ж таки нелюдь…

— Да людь я, людь, — усмехнулся Кай, — просто не совсем обычный.

— Никакой человек не смогет за три часа сна раны себе исцелить! На спине ведь просто жуть кромешная творилась, кожа вся полопалась, мясо торчало живое, а теперь, как и на ладошках — все кожицей новой затянулось. Правда, на спине кое‑где ишшо небольшие ранки остались, но они уже поджившие, сухие. Даже повязка не нужна. Человек так не может!

— Может, Степаныч, может, поверь. В нашем организме спят такие силы, что тебе и не снилось! Мы в состоянии ремонтировать себя сами, но для этого надо разбудить спящих. Мне удалось, и Михаэль, думаю, тоже со временем научится.

— А других лечить ты можешь?

— Могу. Но сил на это требуется гораздо больше.

— А, скажем, радикулит застарелый?

— Степаныч, и радикулит, и все, что пожелаешь, но потом, хорошо? Мне надо спешить, мои соплеменники уже вышли из пещер и готовятся к прочесыванию леса.

— А ты откуда знаешь?

— Степа‑а‑аныч!

— А, ну да, ты ж колдун.

— Да никакой я…

— Слушай, мне так легче, — отмахнулся старик, — чем энта ваша эктра… Ну, ты понял. Так, раз надо спешить, я сейчас тебе што‑нить из одежды своей принесу. Не голым же тебе иттить.

— Ну почему голым, а плащ мой? И джинсы вроде целы. Ты лучше мне чайку своего чудодейственного с собой дай, хорошо? Он мне очень понравился.

— Ага, целы, — проворчал Степаныч. — Там прореха на прорехе! Я их ишшо вчерась простирнул, а сення, када просохли, зашил, где смог. А майку все ж надень, надень, кожа на спине совсем тонкая, энтот твой плащ ее вмиг сдерет! Дерюга дерюгой ить! Я его едва смог сапожной иглой зашить! А насчет травок — дам, само собой. Тока их надоть свежими пить, не больше однова дня они целебность сохраняют, а потом надоть свежий отвар готовить. Я для тебя побольше их, травок‑то, заготовлю.

— Ох, Степаныч, родной ты мой человек, — Кай приобнял старика за жилистое плечо, — что бы мы с сынишкой без тебя делали! Как он там, кстати?

— А лучше всех! — Дед украдкой вытер повлажневшие глаза и улыбнулся. — Я ему уже одежонку временную соорудил из своих запасов, он счас во дворе с Казбеком.

— Сейчас попрощаюсь с ним и пойду.

— Не попрощаюсь, а подосвиданькаюсь! — поправил Степаныч. — А то накаркаешь! Ты ж не навсегда уходишь, правильно?

— Правильно. Я вернусь. Очень скоро.

— Ну вот и ладненько. Идем.

Глава 37

Кай вытащил из широкого кармана плаща флягу с чаем, отпил почти половину содержимого и прикрыл глаза, проверяя реакцию организма. Может, травки Степаныча вовсе даже и не при делах, а его бодрое самочувствие и вихрящиеся внутри силы — исключительно собственные ресурсы?

При делах, очень даже при делах оказался этот природный эликсир. Словно сама земля отдавала через травы ту самую энергию, о которой постоянно твердила Грета. Кай почти видел, как эта энергия распространяется сейчас по телу, заставляя и так кипящую от нетерпения силу буквально выплескиваться наружу.

А значит, самой Природе, да и Высшему Разуму тоже, надоела возня сумасшедших фанатиков подземелья, и они выбрали его, Кая, для прекращения этой возни. Для начала создав собственно его. И послав ему на помощь этого чудесного старика, Степаныча, вместе с его травками, его добротой, его мгновенной, необъяснимой, но такой надежной привязанностью к странному малышу. Отныне можно было не волноваться о судьбе сына и все свои силы, все возможности сосредоточить на решении главной проблемы — «Аненербе».

Тем более теперь, когда у него появился постоянный источник восстановления этих самых сил. Или, как в данную минуту — расширения границ его возможностей.

У него снова улучшились зрение и слух, снова зазвенела внутри тонкая нить, и снова начал закручиваться вокруг тела торнадо ментальной силы. Все как тогда, в аэропорту, только без приближения амока, без балансирования на грани черной бездны, оставляя разум и чувства кристально чистыми.

И готовыми к бою. Бою за будущее не только его личное, но и всех людей, даже не подозревавших о том, что нацистская зараза вовсе не была уничтожена полностью. И вот уже на протяжении нескольких десятилетий в Альпах и на Урале вызревают два чудовищных нарыва, грозящих затопить мир гнилью и болью…

Так, ладно, хватит погружаться в облако пафоса, пора действовать. Причем оперативно, потому что солнце уже практически дезертировало за верхушки гор, и лес начал натягивать на себя одеяло сумрака.

И его соплеменники прочесали марширующей гребенкой не меньше полукилометра. Цепь двигалась как по эту сторону горы, так и там, где он вчера оставил Вику…

Разумеется, семья уже увезла бедняжку в город, и скорее всего вообще из страны, домой, в Германию, на усиленную реабилитацию. Здесь им делать больше нечего, фон Клотц мертв, его помощнички понятия не имеют о том, кто в действительности их нанял, так что крысиный хвост «Аненербе», торчащий из этого дела, надежно спрятан. И весь гнев, вся ненависть семьи Демидовых сосредоточены на мертвом фон Клотце. А мертвее от этого он уже не станет.

Так что в том направлении можно было бы и отпустить человеческую гребенку, пусть чешет до посинения, но ему необходимо собрать всех своих «родственничков» в одном месте, так проще будет с ними управиться.

Ну что ж, поехали!

Кай машинально усмехнулся — прямо Юрий Гагарин, елки‑палки!

А потом сел на землю, поудобнее уперся спиной в шершавый ствол старой сосны, закрыл глаза и сосредоточился.

Так, где вы там, соколы мои белобрысые? Ага, вижу, вижу — неровные цепочки грязновато‑серых точек медленно движутся в разные стороны от горы. Похоже, Президиум во главе с маменькой пребывает на грани истерики, поскольку наружу выгнали всех особей мужского пола, даже тех, кто сутками торчит в исследовательских лабораториях и за всю жизнь от силы пару раз выползал на поверхность. В пещерах остались только женщины и дети.

Интересно, а где любящая матушка? И о чем она больше переживает — о судьбе исчезнувшего сына или о потере колбы с драгоценным генетическим материалом?

А вот и она, топчется у главного входа в подземелье, рядом, само собой, остальные члены Президиума. Им по рангу не положено брести сейчас по лесу, кто же будет тогда общее руководство осуществлять?

Кай «прислушался» к матери. Увы… То недавнее «сынок!» явно было случайным. Сейчас Грету меньше всего волновала судьба сына, она буквально плавилась от злости на беглеца, от раздражения его тупой упертостью и от страха перед ним.

Да‑да, именно от страха — их сверхчеловек оказался очень уж «сверх»! Он сумел не только обезвредить защитные браслеты, но и справиться с воздействием нейтрализатора, который должен был, по заверениям Дитриха, на время полностью лишить Кая его ментальных сил. И с Дитриха теперь не спросишь — он пускает пузыри и лепит из пластилина собачек. Только собачек, и больше ничего. Причем собачки эти похожи на мерзкого пса Кая…

Кай с удивлением обнаружил, что теперь он может не только ощущать посторонние эмоции и чувства, но и видеть — именно видеть, не читать — их мысли. Вернее, картинки, возникающие в мозгу человека. Рвано, фрагментами, не постоянно, но — может! Пусть даже это и требует большего расхода сил. Ничего, у него сейчас этих самых сил в избытке.

Ну что же, товарищи по партии, пора возвращаться на партсобрание, нечего по лесу на ночь глядя шляться!

Кай дотянулся до каждой грязно‑серой точки и коротко, ничего не объясняя, приказал им возвращаться. Просто воткнул им в мозг зудящий штырь, вынуждающий чуть ли не бегом мчаться в родные пенаты.

Точки развернулись и дружно, порой сталкиваясь от избытка дурного энтузиазма, ломанулись в направлении главного входа в подземелье.

Ну что же, а пока они бегут, надо и самому приблизиться на максимально возможное расстояние — чем ближе, тем лучше. Меньше усилий тратится. Но подойти надо так, чтобы его до поры до времени не заметили.

«Держать» сейчас никого пока не надо было, зудящие штыри в головах соплеменников засели прочно, так что можно на время расслабиться и сосредоточиться на обратной дороге, чтобы не влететь в стремительно сгущающихся сумерках в какую‑нибудь яму или не свернуть шею, зацепившись о корягу.

К подножию горы, где находился главный вход в их подземелье, Кай добрался всего минут на пять позже арьергарда соплеменников, хотя находился гораздо дальше. Но он хорошо изучил окрестности горы во время своих прогулок, поэтому продвигался по лесу легко и свободно, а остальные «истинные арийцы», боясь заблудиться, освещали мощными фонарями каждый кустик и корешок, опасливо шарахаясь от теней. И «бегом» в их исполнении иногда походило на «ползком».

Так что когда Кай бесшумной тенью скользнул за огромный валун, угрюмо торчавший метрах в двадцати от главного входа, разбор полетов там был в самом разгаре.

— Вы в своем уме?! — ультразвуком верещала Грета, изумленно наблюдая за все новыми и новыми пятнами света, выныривающими из темноты. — Зачем вы вернулись? Вроде бы сообщений по рации об обнаружении Кая не поступало!

— Но поступил приказ на возвращение! — вразнобой загомонили мужчины.

— От кого?! Я ни слова не передавала с момента начала поисков, чтобы не засорять эфир!

— Разве? — Один из вернувшихся, кажется, тот самый Клаус, которого Кай видел вчера у обрыва, вытащил из кармана свою рацию и, нахмурившись, покрутил ее в руках. — Хотя… рация все время была у меня в кармане, а приказ прозвучал прямо в голове…

— В голове‑е‑е? — недобро прищурилась Грета. — Кажется, наша пропажа объявилась! Она обернулась к членам Президиума. — Браслеты у всех на месте?

— Да, но он ведь умеет… — начал было один из них, Вальтер, но в следующее мгновение взвыл от боли и судорожно задергал застежку раскалившегося защитного устройства.

— Нет! Не снимайте! Терпите! — заорала Грета. — Он не сможет справиться с несколькими одновременно! Он где‑то здесь, рядом! Кай! Опомнись! Что ты делаешь! Кай!!! Ну что же вы стоите, найдите его! Отключите его!!!

Женщина с нарастающим ужасом оглядывалась по сторонам — происходящее напоминало игру «Замри!». Около сотни мужчин каменными изваяниями застыли вокруг нее, глядя пустыми глазами в одну точку. Возле ног членов Президиума валялись сброшенные браслеты, и только у нее оказавшееся не таким уж и защитным устройство осталось на руке.

Вот только защищенной она себя совсем не чувствовала. И, словно бандерлог за Каа, наблюдала за появившимся из‑за валуна Каем.

Что бы там ни происходило раньше — это всегда был ее сын, искренне привязанный к матери. И Грета уверенно пользовалась этой привязанностью, считая ее вечной. Он ведь такой странный, ее сын, не от мира сего. Не от мира «Аненербе», а больше от мира недочеловеков с их мешающими достижению Великой Цели рефлексиями, нравственными заморочками, чувствами и прочей дребеденью.

Однако именно эта дребедень всегда была гораздо лучшей защитой, нежели технические устройства типа злосчастных браслетов.

Но в ледяном серебре приблизившегося вплотную мужчины больше ничего не дребезжало. Там лишь скрипел схваченным морозом снег…

— Т‑ты что задумал? — пролепетала Грета, пятясь от незнакомца, укравшего внешность ее сына.

— А ты не догадываешься? После всего, что вы сотворили со мной и с Викторией?

— Ты… ты… как ты узнал? Ах, ну да… Но… Так это ты убил несчастного Фридриха?!

— К сожалению, не я. Я не успел. И эта крыса утащила с собой ни в чем не повинного ребенка!

— Тебе‑то что? Это ведь его сын!

— Это прежде всего ребенок! Хотя с кем я говорю об этом!

— Но ведь в подземелье тоже живут дети, неужели ты всех уничтожишь?!

— Нет. Вы будете жить, как прежде. Пока.

— Что ты имеешь в виду?

— Это тебя не касается. Все, Грета, мне пора.

— К‑куда?

— Устал очень, отдохнуть хочу. Прощай. Ты была плохой матерью. Да что там — никакой. Больше мы с тобой откровенно разговаривать не будем.

Женщина хотела еще что‑то сказать, но не успела. Реальность исчезла, накрыв разум непроглядной тьмой.

Глава 38

Голова гудела так, словно внутри по какой‑то дикой прихоти разместился рой пчел. Да что ж такое‑то? С тех пор, как она вместе с остальными членами Президиума решила испытать на вконец распоясавшемся Кае нейтрализатор злосчастного Дитриха, плохо почему‑то не только ее сыну, но и, похоже, всем жителям подземелья. Во всяком случае, сегодня с самого утра в лазарет начали поступать звонки с жалобами на тошноту, слабость, головокружение, ломоту в суставах.

Но и сам доктор Краух, как и все его ассистенты, тоже чувствовал себя вымотавшимся до донышка рабом каменоломен. И плохо помнил, что делал весь день накануне. Вроде все как обычно, но подробностей — никаких.

Давно надо было выключить эту недоделку Дитриха, но ситуация с Викторией Демидовой обострилась, кретин Фридрих искал беглянку больше суток, и выпускать Кая из‑под контроля было смертельно опасно. Грета даже подумать боялась, ЧТО мог учинить ее ненормальный сынок, узнай он об обмане…

Вот и пришлось держать нейтрализатор включенным двое суток. И эта штука, похоже, нейтрализовала заодно и всех жителей подземелья. Меньше всего, правда, досталось детишкам, они просто уснули и проспали все два дня.

Минуточку! А чем же закончилась история с побегом этой неугомонной девки?

Грета села за письменный стол и страдальчески поморщилась, массируя виски. Затем сняла трубку с аппарата внутренней связи и набрала номер своего заместителя, Вальтера. Один гудок, второй, третий и, наконец, хриплое:

— Слушаю вас, фрау Ландберг.

— Вальтер, ты что, тоже плохо себя чувствуешь? Голос какой‑то не такой.

— Плохо — не то слово! Меня буквально наизнанку выворачивает, как и всех, впрочем. Вы не знаете, что происходит? Может, это Кай все с нами делает?

— Ну конечно! Я заходила к сыну на протяжении всех этих двух дней — он еле живой! На него ведь направлено максимальное воздействие, если ты не забыл. Кай почти ничего не ест, только пьет воду. И лежит целыми днями.

— Тогда я вообще ничего не понимаю! Ох!

— Что такое?

— Да голова закружилась так, что чуть не упал.

— Так вот, я уверена, что всеобщее недомогание напрямую связано с действием нейтрализатора Дитриха.

— Но как? Дитрих ведь уверял нас, что его изобретение действует в строго определенном направлении, заданном оператором.

— Мало ли что он говорил! Он ведь испытывал этот прибор только на животных, хотел на грибниках и охотниках в лесу попробовать, но не успел. А теперь у него и спрашивать бесполезно. Так что гарантии, что нейтрализатор не излучает волны во всех направлениях, нет.

— Похоже, вы правы, — простонал Вальтер. — Тогда надо поскорее выключить эту ерунду, тем более что мне сообщили и о тотальном сбое компьютерных систем, стертой оказалась вся информация за последние двое суток.

— То есть как раз за время работы нейтрализатора?

— Получается, что так.

— Ну Дитрих, ну мерзавец! Удружил, ничего не скажешь! А хвастался‑то как! «Кай теперь станет послушным, мы сможем управлять им, не боясь мести!» Кстати, по поводу отключения прибора. Вальтер, а ты уверен, что его уже можно отключить? Что там с этой девкой, с Викторией Демидовой? Фон Клотц нашел ее?

— Фрау Ландберг, — страдальческие нотки в голосе заместителя сменились сочувствующими, — вы что, ничего не помните?

— Представь себе, нет!

— Получается, на женщин нейтрализатор подействовал гораздо сильнее, чем на мужчин. Ваша невестка, фрау Брунгильда, вообще не встает, ее все время тошнит.

— Тошнит? А может, наконец‑то…

— Судя по настроению фрау Брунгильды — вряд ли. Она злее, чем обычно.

— Тогда нечего заострять на ней внимание, что там с беглянкой и ее отпрыском?

— Вчера вечером все было кончено.

— Что? Что кончено?! Что ты блеешь, как тупой баран!

— Хорошо, — сухо отозвался Вальтер, — буду по существу. Фон Клотц погиб, его ребенок — тоже, сама Виктория сейчас на пути в Германию.

— То есть как — погиб? Что значит — в Германию? — Грета потрясла головой, пытаясь по порядку разложить там полученную информацию. Но тряска оказалась более эффективной, чем женщина ожидала, вытряхнув из закоулков гудящей от напряжения и усталости памяти искомое воспоминание: — Хотя… Погоди, погоди, я, кажется, начинаю вспоминать! Ну да, точно! Этот кретин Фридрих окончательно запорол нам все дело! Расслабился, идиот, после рождения сына, решил, что все, добился своего и теперь девка станет шелковой и послушной ради ребенка. А эта славянская дрянь не только побег умудрилась организовать, но и смогла сообщить о себе своей семье! А ведь Фридрих заверял меня, что доступ в его кабинет, где находится компьютер с выходом в Интернет, закрыт для всех, и ключи он якобы всегда носил при себе! Тварь! Столько сил, средств, времени потрачено, я чудовищно рисковала, обманывая Кая, и что в итоге?! Пшик! Этот мерзавец гниет где‑то под обрывом вместе со своим выродком, а девка вернулась домой! Увезя с собой все наши надежды на ее состояние!

— Но мы всегда сможем до нее добраться.

— А смысл? Выживи ее ребенок, еще можно было бы что‑то придумать, хотя я даже не представляю что, но шанс был. А так — без вариантов. К тому же живая и здоровая Виктория Демидова нам сейчас гораздо выгоднее, чем мертвая.

— Почему?

— Вальтер, тебе, как я посмотрю, тоже по мозгам хорошо ударило нейтрализатором. Кай!

— Что — Кай?

— Возвращение девки домой снимает с нас головную боль всего последнего года. Теперь можно не опасаться, что мой сын узнает правду, и полностью сосредоточиться на решении главной проблемы.

— Зачатие ребенка Кая и Брунгильды?

— Нет. Я больше не могу ждать, пока все произойдет естественным путем. Это слишком долго и ненадежно. Все силы надо бросить на два направления: разработку препаратов, увеличивающих вероятность передачи правильных генов по наследству, и дальнейшие исследования в области защиты от воздействия Кая и его потомков. И возможности управлять ими.

— То есть?

— То и есть. Представь себе — мы добились своего, и появилось несколько таких, как мой сын. Сверхлюдей, способных превращать любого, в том числе и из нас, в марионеток. Мы и с Каем‑то еле справляемся, а что уж говорить о десятке таких Каев? В общем, как всегда бывает: изобретаешь яд — одновременно разрабатывай и противоядие.

— Да, Грета, не зря вас избрали в свое время Председателем Президиума «Аненербе», — восхищенно произнес Вальтер. — Вы не только искренне преданы нашему делу, но и мудры!

— Хватит петь мне дифирамбы, лучше распорядись выключить, наконец, этот чертов прибор! А я пойду к сыну, посмотрю, как он там. Если всем нам спустя два дня так худо, то представь, что творится с ним! Надеюсь, мы не перестарались.

— Не волнуйтесь, фрау Ландберг, Кай ведь гораздо совершеннее нас.

— И это все больше из достижения превращается в проблему, — проворчала Грета, нажав кнопку отбоя.

Конечно, лучше всего было бы самой проконтролировать отключение нейтрализатора, но слишком уж паршиво она себя чувствует. И сил хватит только на то, чтобы навестить Кая. Да и, в конце‑то концов, почему она должна заниматься абсолютно всем? Для чего тогда существует Президиум? Для собраний и совещаний?

Что? К Каю тоже можно отправить кого‑то из помощников, а самой отлежаться и прийти в себя? Это вряд ли. Ее сына банально боятся, тем более все знают, как он относится к непрошеным визитерам. А после случая с Дитрихом стали бояться еще больше. Вон доктор Краух трясется над переломанным псом Кая, словно над ВИП‑пациентом.

К тому же где‑то внутри, в самом дальнем углу подсознания, противно зудело беспокойство, настойчивым сверлом прорываясь сквозь гул пчелиного роя. И это вовсе не было беспокойством о здоровье сына — как он там, бедняжка, переносит такое долгое воздействие нейтрализатора? Нет, болезненно ныло и саднило совсем другое чувство. Такое же, как и у остальных жителей подземелья.

Страх.

Грета досадливо поморщилась — глупости какие! Был бы этот чертов изобретатель сейчас нормальным, получил бы несколько суток штрафного изолятора, а потом его заперли бы в лаборатории и не выпускали до тех пор, пока не доведет нейтрализатор до идеала.

Чтобы никаких побочных воздействий на окружающих, только на Кая. А то всякий бред в голову лезет, галлюцинации выдает ослабленный разум.

Даже не галлюцинации, так, на уровне ощущений. Ощущения абсолютной беспомощности перед властью собственного сына. И его глаза — покрытое инеем серебро, в котором застыло равнодушие и презрение.

К ней, к его матери… К Председателю Президиума, если кто не забыл!

Так, все, хватит! Ты что, рефлексирующая самка недочеловека? От Кая нахваталась? Вместо того чтобы сына настойчиво выводить на правильную дорогу, сама едва не свернула на кривые тропинки непродуктивных эмоций и чувств.

Грета тяжело, опираясь на ручки кресла, в котором сидела, поднялась и медленно направилась в сторону апартаментов Кая.

Которые еще и располагались безобразно далеко! И все из‑за непонятной любви Кая к уединению. Брунгильда вот тоже терпеть не может это место (в основном, правда, из‑за того, что именно здесь ее будущий муж провел ночь с той девкой) и со дня свадьбы пытается убедить Кая переехать поближе к остальным, в глубь подземелья, но тот просто игнорирует просьбы жены.

И каждый раз приходится пилить по бесконечно длинным и порой довольно узким тоннелям не меньше получаса, прежде чем доберешься до задворков «идеального ария».

Сегодня этот путь показался Грете особенно утомительным. И к тому моменту, когда женщина подошла к двери апартаментов, в ее душе не осталось ни капли беспокойства, а тем более — страха. Лишь тотальное, всепоглощающее раздражение, кое‑где криво украшенное розочками злости.

Она даже стучать не стала, наплевав на требование Кая — тем более что последние два дня в связи с плохим самочувствием сын не блокировал вход изнутри, — просто бахнула кулаком по кнопке открытия двери и, не дожидаясь, пока медлительная штука полностью отъедет в сторону, протиснулась в образовавшуюся щель.

И моментально забыла о раздражении и злости, увидев лежащего на полу Кая. Лицо мужчины было синевато‑бледным, голова странно запрокинута, и… и он… не дышал?!!

— Кай?.. — Грета подбежала к распростертому телу, упала перед ним на колени и дрожащей рукой попыталась нащупать ниточку пульса на шее.

Глава 39

Кай с возрастающим отвращением смотрел на плюющуюся ядом и отборным матом жену. Мать Нации, ага. Холодная, подлая, двуличная, жестокая женщина, взявшая на вооружение лозунг главы иезуитов Игнация Лойолы: «Цель оправдывает средства».

И с этой особью он вот уже на протяжении двух с половиной лет вынужден хоть изредка, но делить постель! Впрочем, изредка — только последние полтора года, после того как он нашел сына и потерял Викторию. Да и то исключительно ради того, чтобы отвязались, чтобы не приставали снова и снова, и самое главное — чтобы не следили за ним.

Тогда, полтора года назад, он думал, что сможет решить проблему «Аненербе» довольно быстро, тем более что вновь обретенная сила казалась Каю безграничной. И травки Степаныча живительным эликсиром бурлили в венах.

Он довольно легко управился тогда с массовым гипнозом своих соплеменников, стерев из их памяти события последних двух дней — его исчезновение, поиски и все остальное, с этим связанное, — и нарисовав на образовавшемся чистом листке новую картинку. В которой довольно схематично, но в целом четко были прорисованы побег Виктории Демидовой, гибель фон Клотца и ребенка фон Клотца и, самое главное, — постоянное нахождение его, Кая, в своей спальне. Он был слаб, еле передвигался из‑за действия нейтрализатора и понятия не имеет, что происходило с остальными и на поверхности.

Потом Кай отправил всех спать, вывел из строя компьютерные системы, стер все записи камер видеонаблюдения, вернулся к себе, переоделся в целую одежду, спрятав изорванные в лохмотья джинсы и майку Степаныча, и еще часа полтора «слушал» подземелье, выискивая тех, до кого он мог не дотянуться.

Таких не оказалось.

Теперь оставалось проделать самое сложное, без чего обойтись было ну никак нельзя. Потому что завтра скорее всего обитатели пещер проснутся в ужасном состоянии — слишком уж мощным было воздействие на их разум. И это состояние надо будет как‑то объяснить.

Ничего другого, кроме тотального поражающего воздействия нейтрализатора, Кай придумать не смог. И добавил это объяснение в заложенную соплеменникам программу.

Но вся сложность состояла в том, что нейтрализатор‑то был выключен! Скорее всего, как только обнаружили исчезновение Кая, так и вырубили оказавшуюся бесполезной (по их мнению) штуковину.

И теперь ее надо было включить. И получить выстрел в упор…

Кай помнил, что сотворило с ним бесчеловечное изобретение Дитриха на расстоянии, и даже предположить боялся, ЧТО произойдет, когда он будет рядом с прибором.

Оставалось только надеяться на чудодейственный эликсир Степаныча да собственные внутренние ресурсы, которые, казалось, возросли многократно. Ну действительно — никакого «отходняка», как после случая в аэропорту, так, только легкая усталость, самочувствие прекрасное, сил — навалом, ну что он, не сможет врубить эту гадость и успеть добежать до своей квартиры? А там уже можно будет и отключиться, все равно через час‑полтора Грета с проверкой явится и займется реанимацией ценнейшего экземпляра.

К тому же нейтрализатор был размещен в ближайшем от апартаментов Кая подходящем помещении — небольшом складе, где хранились хозяйственные мелочи. Так что бежать будет не очень далеко.

Уже совсем рассвело (наверное, ведь судить он мог только по часам), когда Кай открыл дверь подсобки, за которой дремал его враг. Серьезный враг, требующий срочной ликвидации сразу после того, как все закончится. А другой такой пока изобретут…

Кай включил свет и осмотрелся. Ага, вот он, паршивец.

Одна из полок стеллажа была освобождена от коробок с чистящими средствами, и на ней в гордом одиночестве торчало довольно уродливое — ну да, мнение субъективное, довольно сложно видеть красоту в том, что тебя убивает, — сооружение, похожее на результат противоестественной связи гиперболоида инженера Гарина и бытовой электромясорубки. И раструб этого безобразия был очень четко направлен в сторону его квартиры…

— Ну, спасибо тебе, маменька, — криво усмехнулся Кай, рассматривая кнопки и тумблеры на теле гибрида, — за заботу обо мне. Я очень благодарный сын, как ты заметила, и отвечаю тем же, ты уж не обессудь.

Он мельком глянул на часы и охнул — скоро подземелье начнет просыпаться, а он еще тут торчит депрессивным столбом.

Хотя других столбов, наверное, и не бывает — трудно быть оптимистом, когда на тебя справляют нужду все самцы, что на двух ногах, что на четырех лапах.

Кай вытащил из кармана наполовину опустошенную флягу с травяным настоем и залпом выпил. Постоял пару минут, дожидаясь прилива энергии, потом развернул раструб прибора в другую сторону — проверять на себе реальный выстрел в упор все же не хотелось, к тому же развернутый нейтрализатор подтвердит версию о его негативном воздействии на соплеменников — и нажал красную кнопку. Вряд ли она была бесполезной дизайнерской штучкой, обычно такие…

Додумать Кай не успел. Его буквально швырнуло на пол невидимым нокаутом. И все его силы, вся мощь, только что бурлившие в крови, сначала перестали кипеть, а затем поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее потекли в сторону нейтрализатора.

Кай почти видел, как поток его энергии, закручиваясь, всасывается в раструб. И страшно было даже представить, что произошло бы, не разверни он эту чертову штуковину в противоположную от себя сторону.

К тому же сил на то, чтобы еще и что‑то представлять, все равно не было. Еще немного, всего пять минут нахождения рядом с прибором, и он вообще не сможет выбраться отсюда…

Кай стиснул зубы и попытался встать. Ползти опять на коленях он не мог — едва зажившая кожа на ладонях лопнет мгновенно. И потом как‑то надо будет объяснять, почему и где он получил такие раны. Что? Просто внушить? Нет уж, тратить силы на такие мелочи было бы глупо.

Тем более что ментальных сил уже практически нет. Держалась пока сила воли. А еще — жажда жизни.

И только благодаря этой упертой парочке Кай и смог тогда добраться до своей квартиры. А там, едва переступив через порог, ухнул прямо в черную бездну, сыто чавкнувшую у него над головой.

Откуда его еле‑еле вытянули где‑то на третьи сутки. Оказалось, что в лазарет доктора Крауха Кая доставили в состоянии клинической смерти, и сердце пришлось запускать электрическим разрядом.

В срочном порядке была вызвана из Западного подразделения «Аненербе» реанимационная бригада со всем оборудованием, поскольку здесь, на Урале, никого еще не приходилось возвращать с того света. Заболевших всерьез здесь просто не лечили, а немощных не было.

А там, в Альпах, еще были. Те самые старцы, пережившие войну. Почетные члены организации, никак не желавшие присоединиться к своим товарищам в аду.

В общем, гордость и надежду «Аненербе» спасли. А потом еще больше недели держали под присмотром в лазарете, восстанавливая чудовищно разладившийся организм сверхчеловека. Представители Западного подразделения, узнав причину такого состояния первого «истинного ария», осуждающе качали головами и требовали отдать Кая вместе с Брунгильдой. Пусть живут в Альпах, где им окажут истинное уважение и не посмеют так безобразно обращаться с будущим Отцом Нации!

Разумеется, Брунгильда была сто раз «за!». А Грету, попавшую в немилость, вообще никто не спрашивал. Оставалось только убедить самого Кая, и все были уверены, что он согласится. Разве можно прощать такое!

Но Кай совершенно неожиданно для всех, и в первую очередь — для самой Греты, встал на ее сторону. Да, она действовала жестко, но для этого имелись весомые причины, иначе мать никогда не стала бы подвергать здоровье и саму жизнь сына такой опасности. Какие причины? А разве то, что он, Кай, сотворил с Дитрихом, не является более чем весомой причиной?

В общем, он остался. Чем вызвал непрекращающиеся на протяжении нескольких месяцев истерики жены. И был очень благодарен Брунгильде за эти истерики, давшие ему повод отселить от себя опостылевшую супругу. Естественно, дав обещание посещать ее спальню так часто, как только сможет.

Понятно, что в первый раз смог он о‑о‑очень не скоро. Если честно, Кай надеялся, что вообще не придется больше заниматься сексом с опротивевшей женщиной, но увы — пришлось. Спустя где‑то с полгода после всех событий, когда он понял, что быстро справиться с проблемой «Аненербе» не сможет, решение займет годы.

Потому что для надежной ликвидации (не физической, конечно, общей) этой заразы необходимо для начала собрать всех членов «Аненербе» в одном месте. Пока существуют два далеко удаленных друг от друга подразделения, ни о какой ликвидации и речи быть не может. Ведь он, Кай, в состоянии управлять только теми, кто сконцентрирован в относительно небольшом пространстве, дотянуться до засевших в Альпах «истинных арийцев» он не сумеет.

И собрать толпу недобитых наци надо там, в Альпах. Потому что там вероятность ядерного удара по засевшей в норе опасности уверенно стремится к нулю — слишком уж кучно живет Европа, это вам не российские просторы.

А значит, если он не справится сам, можно будет попросить помощи. У того же Винсента Морено, к примеру, скромного клерка конторы под названием ЦРУ.

Но для того, чтобы Восточное подразделение решилось на переезд в Альпы, надо создать невыносимые условия для жизни здесь. Пусть барахлит и ломается аппаратура, пусть у фанатичных изобретателей типа Дитриха ничего не получается, перестанут зачинаться в колбах генетически «очищенные» дети, в общем — концентрированная энергия Земли, ради которой сюда и переселилась когда‑то часть фанатиков во главе с его дедом, отцом Греты, должна доставлять все больше проблем. И именно эту причину будут видеть в происходящем члены руководящей макушки, увенчанной фрау Гретой Ландберг.

В общем, работы — непочатый край, и быстро ему никак не управиться. Надо действовать исподволь, постепенно увеличивая количество проблем и поломок.

И при этом как можно чаще выбираться к сыну. Тогда, полтора года назад, Кай едва с ума не сошел, пока торчал в лазарете под присмотром озабоченных его здоровьем медиков. Он ведь обещал Степынчу вернуться через пару дней, захватив с собой все необходимое для малыша, а сумел вырваться лишь спустя две недели.

Кай ожидал увидеть голодного, худенького, орущего от недоедания заморыша и издерганного деда рядом, а его встретил подросший загорелый бутуз, выдавший радостное гулькание при виде отца. В загоне уже мемекала белая козочка, по двору гуляли куры, победно кукарекал петух, и гордо улыбался хозяин всего этого великолепия, Степаныч.

В общем, за сына можно было не переживать и полностью погрузиться в решение проблемы. Но Кай не хотел никуда погружаться полностью, он очень скучал по Помпошке и старался при любом удобном случае вырваться к своим в гости. Именно к своим, потому что и ребенок, и старик, и его пес, и все чаще пропадавший там Лок — это и была его семья. Настоящая, а не те биороботы, что окружали его в подземелье.

И особенно — вот эта истеричка, крушившая сейчас мебель в своей комнате. Кай зашел к ней всего лишь на минуту, сказать, что запланированный на сегодня ночной визит не состоится. Но, судя по настроению дражайшей супруги, эту новость лучше сообщить ей позже. А еще лучше — по телефону.

Кай повернулся, собираясь так же тихо, как вошел, выйти, но в этот момент Брунгильда заметила мужа и буквально захлебнулась последней, весьма затейливой, фразой:

— … старого козла! Ой! Милый, а ты… ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы насладиться музыкой твоих слов, особенно впечатлили пожелания в адрес твоей свекрови, то есть моей матери, — криво усмехнулся Кай.

— Я… — Безобразные красные пятна на мраморно‑белом лице жены стали еще ярче, еще безобразнее, серебристые глаза, которыми Брунгильда так гордилась, пару раз метнулись туда‑сюда, а потом надменно замерли. — И что с того? Меня достало отношение Греты ко мне, ее необоснованные претензии! Ты ведь прекрасно знаешь, кто виноват в том, что я не беременею!

— Знаю, — хмыкнул Кай. — И что самое интересное, так будет продолжаться и дальше.

— Но почему?! Или ты считаешь меня недостойной для рождения твоего ребенка?

— Считаю. Ты ругаешься нехорошими словами и дурно отзываешься о моей мамочке, — надул губы Кай, кривляясь.

— Прекрати издеваться! Иначе тебе придется держать ответ перед Президиумом! Причем перед обоими, и Западным тоже! А там глава — мой отец!

— И что? Он снимет ремень и отхлещет меня по заднице? Брунгильда, — поморщился Кай, снова поворачиваясь к выходу, — хватит мне угрожать. Скажи спасибо, что я вообще прихожу к тебе в спальню. Сегодня, кстати, не приду.

— Почему?! Ты же обещал! И сегодня благоприятный день…

— А вот твоя физиология меня совершенно не интересует. — Кай невольно передернулся от отвращения.

Он не хотел, это произошло спонтанно.

И вызвало такую же спонтанную реакцию, предвидеть и нейтрализовать которую он не смог…

Затылок вдруг словно взорвался изнутри, ослепив Кая страшной болью. И последнее, что он увидел перед тем, как исчезнуть, было злорадное лицо жены. И зажатый в ее руке тяжеленный бронзовый подсвечник…

Примечания

1

См. роман Анны Ольховской «Тайны, деньги, два осла».

2

См. роман Анны Ольховской «Первый раз».

Content

Анна Ольховская
Снежная жаба

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания