Алексей Моторов

Юные годы медбрата Паровозова

Моей жене Лене

Одаренный пламенной душой, Жюльен обладал еще изумительной памятью, которая нередко бывает и у дураков.

Стендаль

Красное и черное[1]

Очень глубоко. Настолько, что сюда не проникают солнечные лучи. Надо мной километр вязкой, густой, черной воды. С такой глубины невозможно вынырнуть, и я даже не пытаюсь. Вокруг меня абсолютная, непроницаемая тишина. Так не бывает, ведь на любой глубине можно что-нибудь услышать. Просто кто-то невидимый выключил звук.

Я знаю, чтобы не спугнуть это черное безмолвие, нельзя даже думать. И сразу, словно в ответ, где-то там, высоко, светлеет. Мягким, бархатным прикосновением начинается мой подъем к далекому мерцающему своду.

Вода уже не черная, сейчас она как свинцовое грозовое облако. Но и облако быстро меняется, покрывается сединой. И вот уже могучая сила выталкивает меня, с каждой секундой ускоряя движение в зеленеющей воде, стремительно приближая к чему-то невероятно яркому, ослепительно-белому, такому, что невозможно выдержать. А тишина еще со мной, хотя я уверен – ненадолго.

Сейчас больше всего мне хочется туда, навстречу свету, к первому резкому вздоху, к тому чувству высвобождения, которое почему-то давно знакомо.

За несколько мгновений до того, как я прорываюсь к слепящему солнцу, что-то заслоняет его. Передо мной возникает картинка. Даже не картинка, а фотография. Сначала маленькая. Но она быстро увеличивается. Вот уже совсем большая. Очень знакомая. Трое на фоне моря. Девушка, парень и ребенок. Кажется, я видел их когда-то, но теперь не узнаю. Еще немного – и я вспомню. Сейчас. Лица всё ближе. Свет вокруг меня медленно гаснет. Лишь фотография остается горящим экраном.

На снимке отчетливо проступают белые буквы, они выписаны очень причудливо. Разобрать трудно, но я уверен, что читал эту надпись раньше. “СУХУМИ-86”. Она должна означать что-то важное для меня. Конечно, мне уже почти удалось узнать, это же…

И я выныриваю. Удивительно, тут нет криков чаек, шума волн, шелеста откатывающейся гальки, детского смеха.

Вместо этого какой-то огромный и спокойный голос произносит:

– КОТОРЫЙ ЧАС?

Невероятно трудно понять смысл сказанного, хотя, наверное, тут нет никакого смысла. И когда я уже схватил убегающее эхо, другой голос, тоже уверенный и сильный, мягко разжимает мою руку с обрывками слов:

– СЕМНАДЦАТЬ ПЯТНАДЦАТЬ!

Как же приятны, оказывается, могут быть голоса. Необязательно понимать, что они говорят, сам звук их прекрасен, он мягко качает, переполняя меня неизведанным раньше восторгом.

Такое хочется слушать и слушать, и, видимо, понимая это, первый голос снова приходит из своего ниоткуда:

– ПОРА ЗАКРУГЛЯТЬСЯ. ШЬЕМ!

Мне необходимо увидеть тех, кто говорит. Кто произносит эти удивительные и красивые слова.

И вдруг отчетливо понимаю, что мои глаза закрыты. Не просто закрыты – на них давит тяжелый груз. И кроме этих голосов, никто на свете не сможет сдвинуть его.

– Помогите открыть глаза! – прошу я, но получается только протяжный и громкий стон.

И тогда возникает третий голос, самый главный, заполняющий все вокруг, не оставляя ни сантиметра пустого пространства:

– ОН ПРОСЫПАЕТСЯ. ЕЩЕ ФЕНТАНИЛ!

Запасной выход

На столе надрывались оба телефона, городской и местный. Городской был красного цвета, местный – серого. Местный звонил в тональности ля, а городской – в ля-диез. Интересно, какой из них замолчит первый? Да наверняка местный.

Первым заткнулся городской. Местный выдал еще две мажорные трели и тоже утомился.

Мы с Лидией Васильевной синхронно вздохнули.

Я работаю в отделении пятый год, а в кабинете у Суходольской всего второй раз. Визит в кабинет заведующей означает серьезный разговор. Первый такой случился года три назад. Тогда она снимала с меня и Вани Рюрикова стружку, причем с Вани заочно. Абсолютно не по делу. Я сел с язвой на больничный, но жирная Танька Лаптинова, наша сестра-хозяйка, пустила слух, что мы с Ваней гуляли на чьей-то свадьбе. Ни много ни мало – неделю. За Суходольской водилось подобное – она иногда верила в самые невероятные вещи. Когда долго работаешь в реанимации, поневоле становишься мистиком.

Не успел я выйти на работу, как был вызван на ковер для дачи показаний. Ивану повезло, он успел в отпуск свалить.

– Леша, есть сведения, что ты специально взял больничный, чтобы пойти на свадьбу с Рюриковым! – скрестив на столе руки и уставившись в бумаги перед собой, начала Лидия Васильевна. – Что скажешь?

– Что скажу? Скажу, что вы не первая, кто из самых лучших побуждений пытается связать нас брачными узами, но… – Я выдержал трагическую паузу и продолжил: – Но увы! Я несвободен, да и Ваня женат. Что же нам делать, Лидия Васильевна? Может быть, местком подключить?

– Моторов! – с деланым возмущением воскликнула Суходольская, хотя я видел, что она еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Скажи, ты можешь быть хоть минуту серьезным?

– Могу! – поклялся я. – Могу, Лидия Васильевна, но только за большие деньги!

– Уйди, Лешка! – взмолилась Суходольская. – Уйди с глаз долой и только попробуй попадись с сигаретой, язвенник!

Но это было давно, а сегодня инициатива встречи принадлежала мне. Начальство всегда боится разговоров, которые происходят по просьбе подчиненных. От таких бесед ничего хорошего, только головная боль.

Обычно у Суходольской в кабинете обсуждались два вопроса, и оба малоприятные. Ей либо признавались в тайной беременности с целью поклянчить легкую работу и перевестись с суточного графика на дневной, либо сообщали об увольнении по собственному желанию.

– Не вздумай, Лешка, сказать, что уходишь! – нахмурившись, первая нарушила молчание начальница, одним махом вдвое сузив круг потенциальных проблем. – Сам видишь, какая у нас сейчас ситуация!

Ситуация у нас всегда была будь здоров, но мы оба понимали, что если я подам заявление, никто насильно меня не удержит.

– Лидия Васильевна, – горько вздохнув, приступил я. – Так уж сложились обстоятельства, что вынужден просить вас о переводе на дневной режим работы! – И, к своему большому удовольствию, видя, как вытягивается у нее лицо, успокоил: – Шучу!

Суходольская перевела дух. Она была классным врачом и неплохой теткой. Мне нравилось с ней дежурить, особенно поначалу. Хотя иной раз как отмочит что-нибудь, так хоть стой хоть падай.

На прошлой неделе, например, прочитала судебный очерк в “Литературке” и головой покачала:

– Похоже, порядочные люди только в КГБ остались!

Неужто Юлиан Семенов своими опусами про чекистов умудрился хорошим людям так голову запудрить, что даже Лидия Васильевна про их порядочность заговорила? Ладно, блажен, кто верует. Не будем на мелочи отвлекаться.

Я устроился поудобнее на стуле, сделал серьезное лицо и спросил:

– Вы знаете, который раз я проваливаюсь в институт? – И, не дожидаясь ответа, с отчаянной гордостью мазохиста сообщил: – В этом году уже пятый! И нет гарантии, что поступлю на шестой! В последнее время сам чувствую, что отупел до невозможности! Да и вы наверняка это замечаете!

– Леша, когда я называла тебя тупым, я другое имела в виду! – виновато стала успокаивать меня Суходольская.

Как-то в прошлом году, под настроение, я сказал ей, что хочу немного передохнуть и хоть одно лето провести не за учебниками и конспектами, а на берегу речки с семьей.

Вот тогда Лидия Васильевна, видимо решив меня подстегнуть, возмутилась:

– Только попробуй расслабиться, Лешка, всем буду говорить, что ты тупой. И первым делом твоей жене расскажу!

И потом недели две, стоило нам столкнуться, подмигивала мне и заявляла что-то вроде:

– Да, Моторов, у тебя даже взгляд какой-то отупевший, куда тебе в институт, давай в парикмахеры!

Парикмахеры в представлении нашей заведующей были самым маргинальным элементом.

После традиционных утренних выволочек она всегда добавляла:

– Не нравится в больнице работать? Идите в парикмахеры!

Меня часто подмывало ей возразить, что парикмахеры – они хоть человеческой жизнью живут, ночами не работают, дома спят, да еще на чай получают. Но никогда этого не говорил, во-первых, по малодушию, а во-вторых – сознавая весь героизм нашей профессии.

А вот сегодняшний мой разговор – он такой немного дезертирский.

– Лидия Васильевна, вы же догадываетесь, что всю жизнь здесь работать я не смогу, а из медицины уходить пока не собираюсь! Вот на досуге подумал и решил себе запасной аэродром завести, – торжественно объявил я, но тут опять зазвонили телефоны, сначала местный, а через секунду городской.

Мы снова вздохнули и взяли паузу.

Я – медбрат. Ходячее недоразумение. Мне уже двадцать два. В этом возрасте все приличные люди институты заканчивают, планы на жизнь строят. А я прячусь от старых знакомых. Ведь разговор обязательно скатится – кем и где работаю. А так не хочется говорить, что в больничной иерархии я нахожусь на самой низкой ступени. Санитаркам и буфетчицам и то легче. Они могут прогуливать, воровать, в запой уходить. С ними заигрывают, на многое глаза закрывают. А медсестры и медбратья – самый бесправный класс. Пушечное мясо. Может быть, это такая расплата за тот мой пионерский инфантилизм?

Врачом я задумал стать давно, практически в детстве, а точнее – в пионерском лагере. Лагерь был от Первого медицинского института, назывался очень просто – “Дружба”, и попал я туда абсолютно случайно, получив грандиозное предложение играть в лагерном ансамбле на гитаре. Вожатыми там были молодые ребята-студенты, которые своими ежедневными медицинскими байками добились того, что я сам не заметил, как растворился во всей этой атмосфере приукрашенной романтики и более ни о чем, кроме как о врачебном поприще, не помышлял. И с тех пор пошло-поехало.

Пролетев первый раз в институт и поддавшись на уговоры друзей-приятелей, я решил годик перекантоваться в медицинском училище. Чем зря тратить время на работу санитаром, лучше пойду один курс поучусь, на гитарке в местном ансамбле побренчу, а там и поступлю. Но ни через год, ни через два никакого поступления не случилось.

И пришлось, согласно диплому, идти работать медбратом в реанимацию Седьмой городской. Причем попал я туда мало того что добровольно, а можно сказать, пролез всеми правдами и неправдами. Настолько сильное впечатление произвело на меня во время зимней практики это отделение и его заведующая Лидия Васильевна Суходольская.

И хотя реальность оказалась много суровее, работать там, особенно в первое время, очень нравилось. В конце концов это и сослужило мне недобрую службу. Я безропотно принимал все просьбы выйти сверхурочно, остаться после суток поработать в день или после суток выйти в ночь, а иногда отбарабанить два суточных дежурства подряд. Постепенно выяснилось, что при таком графике ни о какой более-менее пристойной подготовке в институт и речи быть не может.

И в самом деле, какие репетиторы, какое корпение над книгами и конспектами, когда забежал домой, поел, поспал – и опять на суточное дежурство. А коррупция в медицинских институтах и тогда была неслабая, про существование списков знали все, и мои ежегодные попытки поступить с наскока смахивали на авантюру.

Тем не менее я каждый раз брал отпуск в июне-июле, месяц сидел над учебниками, судорожно пытаясь реанимировать школьные знания. В финале получал двойку по физике, последнему институтскому экзамену, и с чистой совестью, хотя и не без затаенной ненависти ко всем этим Ньютонам и Гей-Люссакам, выходил на работу.

Вот так, вместо короткого и необременительного этапа, я получил тяжелую работу за гроши с отчетливой перспективой деградации. Ловушка захлопнулась. Но мне и правда очень нравилась медицина, я и думать не хотел не то что о смене профессии, но даже о том, чтобы поменять реанимацию на более спокойное место.

Работа в любом другом отделении давала возможность прекрасно спать по ночам, не быть по локоть в дерьме, не драить как проклятый полы и мебель, не ворочать и не перестилать больных. Но представить себя в роли постовой сестры, раздающей таблетки, я не мог, посему продолжал тянуть свою лямку и даже из-за нищенской зарплаты поначалу не дергался. Потому что очень быстро реанимация стала родным домом, да и кличка моя здешняя – Паровозов – мне почему-то нравилась.

Но мысли о дальнейшей судьбе, как ни гнал я их от себя, все более настойчиво сверлили слабый разум. Понятно: хочешь не хочешь, а что-то менять придется.

У меня была парочка закадычных друзей, тоже медбратьев, но которые и не думали впрягаться в сестринскую работу, а устроились по блату массажистами. Их рассказы о каторжном труде всегда вызывали умиление и звучали примерно так:

– Что за жизнь, второй год тачку поменять не могу, сплошные расходы. Ирке своей в прошлом месяце канадскую дубленку купил, а то ей зимой на улицу выйти не в чем, неделю назад достал с переплатой ковер на пол в детскую, чтобы ребята не простужались, а то бегают босиком по паркету, в августе в Гагры двинем всем семейством, забыли уже, как море выглядит. А тут еще только за последнее время троих постоянных клиентов потерял. Одного посадили, другой помер, а третий и вовсе в Израиль свалил. Теперь еле шесть сотен в месяц наскребаю. Нет, конечно, и в клинике перепадает кое-чего, но это так, по мелочи…

Подумал я, подумал и тоже решил в массажисты идти. А что, куплю Лене дубленку, сынку Роме ковер, и махнем мы тогда на радостях в Гагры. А тачку и брать не буду, чтобы потом не менять.

В то время в Москве только одно учебное заведение готовило массажистов и выдавало официальные дипломы. Находилось оно у черта на куличках, в Конькове, от метро “Беляево” несколько остановок пилить на троллейбусе. Но не в расстоянии дело, а в том, что попасть туда “с улицы” было невозможно. Студентами становились лишь те счастливчики, которым присылали путевки из Главного управления здравоохранения по запросу администрации с места работы. Путевок было мало, а желающих хватало.

Не все знают, но большинство сотрудников массажных кабинетов по факту являлись обычными медбратьями и медсестрами. Они, естественно, прилагали невероятные усилия, чтобы получить пожизненно высокий статус массажиста с дипломом.

Терять было нечего, и я решил рискнуть. Задача предстояла непростая, поэтому пришлось разбить ее на два этапа.

Этап первый проходил сейчас в кабинете Лидии Васильевны под неумолкаемый телефонный звон.

Из конъюнктурных соображений я подловил Суходольскую в минуты максимально хорошего настроения, оно у нее случалось, когда на больших консилиумах ей удавалось виртуозно показать, какие все вокруг дурни.

– Ладно, Лешка, делай как знаешь, ступай поговори с Коростелевой! – наконец произнесла заведующая. – Но учти! Если закончишь эти свои курсы, будешь всем нашим больным массаж делать!

И, уже стоя в дверях, я утвердительно кивнул:

– Массаж? Нашим больным? Непременно буду делать. Прямой и непрямой!

Главная сестра больницы Маргарита Николаевна Коростелева была женщиной душевной. И хотя она периодически забывала мое настоящее имя, упорно называя Сашей, я всегда легко откликался, тем более что Александр, пожалуй, звучит мужественнее, чем Алексей.

Вот и сейчас Маргарита приняла меня подчеркнуто приветливо. Правда, по мере того как я выкладывал свой план, на ее лицо набегала тень.

– Сашенька, ты пойми, нашей больнице третий год из ГУЗМА ни одной путевки на массаж не дают. А ведь у нас почти все массажисты не обучены. А ты к массажу никаким боком, Сашенька, при всем моем к тебе отношении! Да и зачем тебе это нужно, ты же профессионал, каких поискать!

Говоря о моем профессионализме, Маргарита конечно же мне польстила. Она имела в виду даже не мою работу в реанимации, а один конкретный случай. Муж ее подруги перед весьма важной заграничной поездкой, а тогда все заграничные поездки были важными, видимо, вообразив себя этаким Винни-Пухом, наелся меда и получил сильнейшую аллергическую реакцию. Ни в поликлинику, ни в “скорую” он обращаться не стал, справедливо опасаясь, что его могут надолго заточить в больницу хотя бы из зависти.

Тогда меня и прислали к ним домой частным образом. Ситуация там была более чем серьезная, настоящая анафилаксия. Я сразу предложил госпитализацию самотеком, но получил хоть и слабый, но категорический отказ. Он готов был умереть, но увидеть свой Париж. Делать нечего, я вздохнул и принялся за работу. Через пару часов, когда стало ясно, что в домашних условиях удалось сделать практически невозможное, меня вернули в отделение. Супруга спасенного позвонила Маргарите и, заходясь от восторга, поведала о моем истовом служении Гиппократу.

А мне магнитофон у них в квартире запомнился. Такого я не то что у друзей-массажистов не видел, но даже у Кольки Рюрикова, служителя Московской патриархии.

– Хорошо, Сашенька, постараюсь тебе помочь, но ничего, сам понимаешь, обещать не могу! – произнесла Маргарита, и я понял: никакого рвения она проявлять не будет.

Эх, пролетел я, похоже!

Человек предполагает, а бог располагает. Несколько мощнейших взрывов в толще солнечной магмы изменили положение гигантских субгалактических электромагнитных полей. Спутники Сатурна ускорили вращение по своим орбитам, на Венеру обрушился метеоритный дождь, а метаново-аммиачный океан на Уране разразился внеочередным штормом.

На планете Земля в то субботнее утро большая ржавая гайка, скрепляющая муфту водопроводной магистрали, проходящей по второму этажу Московской городской больницы номер семь, вдруг треснула и разломилась. Из разомкнувшихся частей огромной трубы забил фонтан. Спустя мгновение остальные гайки, не справившись с дополнительной нагрузкой, последовали заразительному примеру и коварно соскочили с болтов, с которыми многие годы состояли в интимных отношениях.

Из трубы диаметром тридцать сантиметров под могучим давлением вырвался столб холодной воды. Первое встреченное им препятствие – стулья в малом конференц-зале – этот поток разметал, как шарики для пинг-понга.

* * *

Субботнее дежурство всегда самое спокойное. Начальства, как правило, нет, за исключением дежурных администраторов. Конференций и пятиминуток тоже нет, персонал, работающий всю неделю по дневному графику, по субботам также сидит дома. И главная прелесть этого дежурства заключается в том, что заканчивается оно утром в воскресенье.

Это значит, что или поспать можно подольше, или, наоборот, пораньше домой свинтить. Если обстоятельства позволят. По субботам всегда выходят заслуженные люди. У медсестер в такую категорию обычно попадают беременные девушки, матери-одиночки и фавориты руководства.

В тот раз, как и во многие другие субботы, я не просто стоял в графике, но вдобавок был элитой из элит, “шоковым” медбратом или, как еще называли, бригадиром. Причина такого необыкновенного карьерного роста заключалась в том, что больше чем за десять лет до описываемых событий одна африканская страна освободилась от оков колониального гнета.

Многократно воспетое в советское время движение за свободу и независимость до сих пор окружено романтическим ореолом. В реальности романтики там меньше, чем на живодерне, а вот крови и грязи на порядок больше. В любой бывшей колонии, особенно африканской, все события были до тошноты схожими. Сначала что-то случалось с метрополией, где менялась политическая ситуация в результате революций или выборов. Затем новое демократическое правительство предоставляло независимость своим колониям, которые в конце двадцатого века, чего уж греха таить, выглядели полным анахронизмом. И тут начиналось самое интересное. В получившем свободу и независимость молодом демократическом государстве разворачивалась борьба за власть. Обычно это выражалось в масштабной резне, приводившей к полному исчезновению одного из населяющих страну народов. Но часто это было лишь увертюрой.

Уцелевшие в сражении за трон царьки, прекрасно понимая, что в скором времени последуют за теми, кого сами они замучили, убили или даже съели, судорожно начинали искать возможности этой участи избежать. И помощь им приходила почти всегда одна и та же, эффективная и долговременная. В виде единственно всесильного и верного учения – марксизма.

Только марксизм надежно гарантировал пожизненное правление, отмену выборов, отсутствие какой бы то ни было критики, попрание всех законов, исчезновение оппозиции, а самому диктатору – своевременную техническую, экономическую, а главное – военную помощь. Заваленная старым советским оружием, полудикая, раздираемая гражданской войной страна бросалась с упоением воевать не только со своим народом, но и с ближайшими соседями, по большей части такими же новоявленными марксистами-ленинцами. И через несколько лет бывшая процветающая колония начинала напоминать марсианский ландшафт, если, конечно, марсианский ландшафт похож на выжженную напалмом пустыню.

Наши престарелые вожди искренне любили своих младших черных братьев, осыпали их высшими государственными наградами, устраивали торжественные кремлевские приемы в их честь, называя их при этом партийным словом “товарищ”. Одного такого президента, Бокассу, известного садиста-каннибала, даже пригласили в детский лагерь Артек, где на торжественной линейке его немедленно зачислили в почетные пионеры. Говорят, товарищ Бокасса был растроган и выразил бурное восхищение упитанностью советских детей.

Страна Ангола, освободившаяся от португальских колонизаторов, оригинальностью не отличалась. Все по полной программе. Сначала марксистская группировка захватила крупнейшие города и посадила президентом своего вожака, потом, стремясь убрать возможных конкурентов, новая народная власть начала этнические и прочие чистки, залив страну кровью по колено.

В ответ с севера и юга в Анголу вторглись коварные интервенты, наймиты мирового империализма. Почти сразу же начался голод, к границам потянулись потоки беженцев, вспыхнули эпидемии. А после того как для защиты завоеваний социализма в Анголу стали прибывать советские и кубинские войска под видом военных советников и переводчиков, пошла настоящая карусель. Оружия за короткий период противоборствующим сторонам было поставлено столько, что можно было воевать аж до второго пришествия.

Десять лет подобной благодати превратили красивую и богатую ресурсами страну в дикое поле. А в такой ситуации самые востребованные гражданские специалисты – это врачи и медсестры.

Наша старшая сестра Надька завербовалась в один из военных госпиталей Луанды. Пару месяцев она ходила на курсы португальского, хотя я ей настоятельно советовал параллельно освоить испанский, справедливо предполагая, что многочисленные кубинцы будут интересовать Надежду Сергеевну куда больше, чем местное население.

В начале 1985 года мы проводили нашу, уже бывшую, старшую в путь-дорогу. В ординаторской накрыли стол, сказали много всяких хороших слов. Когда пришла пора прощаться, у себя в кабинете Надька по очереди расцеловала меня и Ваню и даже всплакнула. При всех ее особенностях она не была подлой и злой. Я растрогался и, погладив Надьку по спине, проникновенно зачитал ей на ушко стихи Корнея Чуковского:

Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!

Начались судорожные попытки среди остатков старой гвардии найти достойного кандидата на пост старшей сестры. Почти сразу выяснилось, что быть хорошим исполнителем – это одно, а стать эффективным управленцем – совсем другое.

И вот после череды проб и ошибок на эту должность была предложена самая яркая и оригинальная медсестра отделения Тамара Царькова.

Кавказская пленница

Тамара была родом из абхазского городка Гудаута, находящегося на морском побережье севернее Сухуми. Та часть Тамариной жизни, которая пришлась на Абхазию, была окутана тайной, но, по отрывочным сведениям, ее русская мама работала официанткой в ресторане на озере Рица, а мингрел папа носил фамилию Гватуа.

Когда Тамаре исполнилось семнадцать, ее, студентку медицинского училища, с соблюдением всех горских обычаев похитил местный абхаз, спустившийся для этой цели с заснеженной вершины. Но тоскливая жизнь в маленьком горном селе, разумеется, не могла устроить такую незаурядную личность – Тамару всегда манил большой город. Через пару месяцев, в одну из безлунных ночей сбежав от знойного супруга-похитителя, она убедила маму не мешкая ехать с ней в Москву, что они и сделали. В том же семьдесят четвертом году она быстро вышла замуж за Петьку Царькова, сына священника, у которого в ту пору был самый большой дом в селе Коломенском, на месте которого сейчас стоит кинотеатр “Орбита”.

Столичная жизнь и вправду оказалась яркой и динамичной, что полностью соответствовало ожиданиям темпераментной южной красавицы. Все отлично устроилось, да и мама получила хлебное место буфетчицы в кинотеатре “Ашхабад”. Спустя год у Томы Царьковой родился мальчик Денис.

Она попала в Семерку в семьдесят восьмом, как сама многократно всем рассказывала, договорившись там сделать аборт по блату. Нарядная и современная больница пришлась ей по душе, да и медицинское образование требовало реализации. Через неделю Тамара вышла на работу в реанимационное отделение.

С первых же дней стало видно, насколько новая медсестра Царькова отличается от остальных. Она была веселая, стремительная, схватывающая все на лету и острая на язык.

– Привет, лимита! – так обычно с порога здоровалась Тамара. – Какие дела у нас, какие сплетни?

Сестры из числа деревенских дергались, подобное обращение их обижало, а главное, они знали о немосковском происхождении новенькой. Но назвать лимитой саму Тамару ни у кого не поворачивался язык. Во-первых, все уже поняли, что она отбреет так, что будешь месяц заикаться, а во-вторых, Царькова, особенно на их фоне, выглядела просто королевой. Тамара ходила в дубленке, носила серьги с бирюзой, а на работу, когда было настроение, приезжала на новеньких маминых “жигулях”. А ее недавно приобретенный трехкомнатный кооператив в Чертанове – это было совсем за гранью понимания который год живущих в общаге лимитчиц.

Пару раз пробовали жаловаться начальству. Но, как я подозреваю, само начальство тоже немного побаивалось Тамару, что, в принципе, было разумно. Поэтому та никогда не тушевалась, а вела себя раскованно и непринужденно.

– Ну что, колхоз, все женихов ждем? – с нескрываемой насмешкой произносила она, когда, по своему обыкновению, девушки из общежитий заводили свою бесконечную тоску о том, кто женился, кто развелся, кого поматросили и бросили, кто и на такой вариант согласен, а кто и всякую надежду потерял.

С этим у Тамары всегда был полный порядок. Вот уж кто не страдал от недостатка мужского внимания! Не успела она развестись с сыном коломенского попа Петькой, как тут же на шашлыках в одной развеселой компании познакомилась с красавцем ювелиром и закрутила с ним умопомрачительный роман, закончившийся скорой свадьбой. Молодая жена называла ювелира Анатолий Дмитриевич, а ювелир мало того что обожал Тамару, взяв ее с ребенком, так еще осыпал с головы до ног собственноручно изготовленными драгоценностями и каждую ночь клал к изголовью полные нежности записки. Дело в том, что она просыпалась в четыре утра, а в шестом уже была на работе.

Записки эти Тамара зачитывала вслух при всех, а незамужние ее коллеги с помертвевшими лицами внимали чужой любви. Страстные ночные депеши ювелира начинались примерно так: “Доброе утро, моя сладкая дынечка…”

А вдобавок в Москву прибыл тот самый абхаз, который в свое время умыкнул Тамару и которого она столь коварно бросила ради большой и красивой Москвы.

К слову сказать, меня всегда поражала ее способность легко и быстро расставаться с людьми, особенно с мужиками.

Так вот, видимо, этому абхазу настолько запала в душу юная и строптивая лань, что, измучившись от одиночества на своей поросшей кизилом скале, он собрался и поехал за ветреной Бэлой в Москву – в тайной надежде повторить подвиг многолетней давности. Но, прибыв в столицу, незадачливый абрек устроил грандиозную драку с какими-то мужиками, косо на него посмотревшими, после чего отправился на несколько лет валить лес.

Впоследствии, пройдя такие испытания, как страсть, похищение, коварное бегство, одиночество, следствие, суд и лагерь, бедняга стал истинным христианином, закончил семинарию и теперь – известный в своих краях праведник-священник с большим приходом.

Притихшие девицы обреченно слушали рассказы Тамары, понимая, что ничего подобного, даже сотой доли такого великолепия, в их жизни не будет.

Работала она всегда здорово – быстро и легко. Когда случалось что-нибудь экстренное, Тома превращалась в настоящий вихрь. Недаром из всех сестер отделения только ее и Ленку Щеглову сделали операционными сестрами, послав на специальные курсы. Во время Олимпиады было решено развернуть операционную прямо в нашем отделении, напротив противошокового зала.

К тому моменту, когда я стал работать в реанимации, Тамаркиному Денису исполнилось семь лет и он пошел в школу. Царькова тотчас объявила, что она мать-одиночка и теперь имеет право работать на полставки. В нашем отделении, где все пахали как проклятые, ей поставили только четыре субботы. Из начальства никто не пикнул.

Из этих четырех суточных дежурств два она продавала, причем за большие деньги, на одно брала больничный и только раз в месяц выходила сама. По собственному же признанию – чтобы быть в курсе всех сплетен и новостей. Зарплата ее интересовала мало. Больница превратилась для Томы Царьковой в место, где лежала трудовая книжка, капал стаж. А что? Очень удобно. И для будущей пенсии хорошо, и за тунеядство не привлекут.

Работал я с Тамарой редко, зато дежурства у нее покупал часто. Отказать ей было практически невозможно. Она умела убедить любого, и происходило это по стандартной схеме.

Царькова являлась на работу ни свет ни заря, чуть раньше шести. Мощным пинком распахивала дверь в комнатку, где спала отдыхающая смена, и радостно заявляла:

– Ага, спите, бляди! Кто мои сутки купит? Леха Моторов, купи ты! Один хрен, ничего не делаешь! И хватит дрыхнуть, наглая рожа, пошли покурим!

Это при том, что в лучшем случае я засыпал в половине пятого.

Если мое следующее по графику дежурство наступало уже завтра, Царькова благородно переключалась на новую жертву.

– Так, девочка, тебя как зовут? – спрашивала она, к примеру, Олю Караеву, маленькую, невзрачную девушку, которая к тому моменту работала в отделении больше года.

– Оля… – отвечала та слабым голосом, опустив глаза в пол, понимая, что ничего хорошего такой вопрос не сулит.

Народ сразу же вставал в кружок, чтобы насладиться предстоящим зрелищем.

– Слушай, Оля, купи у меня сутки! – без разведки начинала Тамара.

– Но, Тамар, я сама вот только сутки отработала, – шепотом произносила Караева.

– Ой, поглядите на нее, сутки она отработала! Ну и что ты сейчас собираешься делать? – с усмешкой приступала Царькова. – Домой пойдешь?

– Да… – еле слышно соглашалась Оля.

– Поспишь? – И, заметив утвердительный Олин кивок, с удовлетворением продолжала: – Встанешь, пожрешь?

Оля опять кивала, не поднимая глаз.

– А потом… потом ты наверняка телевизор усядешься смотреть! С папой, с мамой! – Тамара брала паузу, чтобы увидеть очередной кивок, подтверждающий ее слова.

И, не скрывая торжества, зная, что сейчас на нее смотрит куча сотрудников, заканчивала:

– А родители твои будут сидеть и думать: что же за дочь такая у нас, только спит, жрет да телевизор с нами смотрит! И никого-то у нее нет! Ни жениха, ни ебаря, ни мужичонки какого разового! А я тебе, между прочим, за свое дежурство двадцать пять рублей дам!

Не дожидаясь согласия, она вынимала всегда набитый деньгами кошелек и, достав четвертак, засовывала в карман пунцовой, едва не плачущей Оле.

– Так! Кто со мной? Пошли быстро покурим, а то мне домой нужно бежать! – закончив трудовую вахту, ставила точку Тамара.

До сих пор не знаю, почему такая, как она, моментально выделила меня изо всей толпы пришедших в том году новеньких. Может, из-за первого совместного дежурства?

Мы познакомились в октябре восемьдесят второго. Я к тому времени два месяца как пришел в отделение, но Тамару видел лишь мельком, при ее графике это было неудивительно. Тем более что Царькова работала только по субботам, а меня по субботам почти не ставили.

Заступив на сутки, как положено, в начале девятого, я, к своему удивлению, выяснил, что Тамара находится на работе уже больше двух часов. И как только я появился в блоке, она скептически посмотрела в мою сторону, усмехнулась и, обратившись к дежурному врачу, произнесла:

– Виолетта Алексеевна! Мы пойдем с новым мальчиком покурим, вы пока все равно в блоке сидите, а нам всего десять минут нужно!

Мы пришли в гараж, Тамара села напротив, закурила и принялась с большим интересом меня разглядывать. По завершении осмотра она глубоко затянулась, выпустила дым и полюбопытствовала:

– Так, мальчик, как тебя зовут?

Я представился. Тамара прищурилась и задала еще вопрос:

– А ты, Леша, в Москве живешь?

Узнав, что я живу в Москве с рождения, тяжко вздохнула и осведомилась:

– Вот что, Леша, скажи честно, ты дебил или наркоман?

Я как-то сразу растерялся, но Тома охотно пояснила:

– Если ты москвич и прописка тебе не нужна, значит, ты полный придурок, раз добровольно пошел сюда работать, горшки выносить. Тут же все по уши в дерьме, ни пожрать, ни поспать, да и платят копейки! А может, ты наркотики собираешься тырить? Мне ведь с тобой сутки работать, нужно же знать, чего от тебя ожидать!

Я стал сбивчиво объяснять про желание поступить в институт, про то, как мне здесь понравилось во время практики, про то, чему я собираюсь здесь научиться.

Тамара, не дослушав, перебила, облегченно переведя дух:

– Понятно, значит, все-таки дебил! – и, потушив сигарету, стремительно встала. – Ладно, Леша, пошли работать, но смотри у меня!

Уже в блоке Царькова заявила, что пришла сюда в шесть утра и все давно без меня сделала, повесила капельницы, измерила всем давление, пульс, температуру, осталось только сделать кое-какие назначения, и она меня отпускает до обеда.

Я ушам своим не поверил, надо было знать наше отделение – здесь перекурить бывает невозможно отпроситься, позвонить отойти, а тут отпускают, причем не просто, а до обеда!

– Но учти, Леша, когда я тебе скажу, ты меня тоже отпустишь. Все, иди гуляй, время пошло!

Гулять надоело через двадцать минут. Спать, как назло, не хотелось, курить тоже, я слонялся взад и вперед по коридору. Пытался сунуться в блок, но Тамара меня прогнала. Пошел в лабораторию – там все занимались делом. Заглянул в первый блок, где сказали, чтобы я их не отвлекал. Четыре часа показались мне бесконечными.

Наконец время мучений закончилось, и Тамара разрешила вернуться на рабочее место. Мы по очереди отбежали пообедать, потом сделали назначения, потом перекурили, потом перестелили, потом опять назначения.

После ужина Царькова закурила и объявила:

– Все, Лешечка, теперь моя очередь! Я тебя отпустила, правильно? Вот и ты меня отпускаешь на то же время. Я обычно с двенадцати до четырех сплю. Плюс сегодня четыре часа дополнительных. Сейчас без десяти восемь, как раз успею зубы почистить и спать пойду. С восьми до четырех!

Так и сделала. Постелила себе в сестринской на софе и спать легла.

А на прощание добавила:

– Попробуй только хоть на шаг из блока выйти, попробуй икебану не навести и только попробуй хоть на секунду меня раньше разбудить, аферист!

Даже в свое единственное дежурство в месяц Тамара Царькова умудрялась спать полноценных восемь часов.

Вот такую Тамару сделали старшей сестрой отделения. Прошла неделя, и всем уже казалось, что она с рождения только и делала, что работала начальником. У нее это, похоже, было в крови. На какой-то момент ей даже удалось затмить нашу Суходольскую. А в моей жизни перемены начались практически сразу.

Первым делом Царькова вызвала меня в кабинет и сказала строго:

– Моторов, аферист, вот ты здесь уже три года, а мыть полы по-человечески так и не научился! Развезешь грязь, вечно перемывай за тобой, наглая рожа! С этого месяца будешь работать только по “шоку”!

Надо понимать, что это означало.

Пациенты в реанимацию попадали двумя путями. С улицы, по “скорой”, или из других отделений и операционных самой больницы. Те, которые поступали с улицы, находились в критическом состоянии, нередко в агональном. И дабы не тратить драгоценное время, “скорая” въезжала по специальной эстакаде на второй этаж прямо в гараж нашего отделения. Принять такого больного называлось у нас “принять эстакаду”.

Из гаража больной попадал в противошоковый зал, или сокращенно “шок”. И хотя работа по “шоку” была, безусловно, ответственная и невероятно напряженная, требующая высокой квалификации, быстроты реакции и особого склада характера, именно она считалась самой блатной синекурой в нашем отделении. Потому что тут после выброса адреналина можно было передохнуть до следующего поступления. А ночью – и это самое главное – спать, пока не привезут очередного больного. Настоящая лотерея. Иногда не везли всю ночь, а иногда в течение часа приезжали по четыре “скорых”. И тогда хоть вешайся.

На “шок” всегда ставили стареньких, очень редко новеньких и почти никогда – медбратьев. Только в неполных бригадах.

Новации Царьковой сразу вызвали протест в сестринской среде. Тут Тамара показала, что значит административный ресурс в ее исполнении.

– Так, Сорокина, ты сколько тут работаешь? Девять лет? Сколько ты за девять лет заинтубировала? В сердце уколола? Не знаешь? А я тебе скажу. Ни разу! А Моторов каждый день по сто раз это делает! Боровкова, пока ты одну капельницу заряжаешь, пять раз кончить можно. А посмотри, когда остановка, как Лешка работает, даже я сейчас хрена с два за ним угонюсь! А ты, Мартынова, когда вызов в роддом будет, со своей толстой жопой за сколько туда добежишь? Часа за два? А он знаешь как носится? Все, не отвлекайте меня больше, мне аптеку выписать нужно, и хватит тут в моем кабинете торчать, марш работать!

А еще через неделю состоялось собрание, на котором обсуждался вопрос увеличения оплаты санитарской работы. Раньше всем сестрам доплачивали двадцать процентов от санитарской ставки, что было чистым издевательством. Распределение этих двадцати процентов было абсолютно несправедливым, их давали и тем, кто работал на полставки, и тем, кто пахал как вол. Санитарок в нашем отделении отродясь не держали, и все, что было связано с уходом за беспомощными больными и надраиванием помещений, приходилось на сестер. Это была львиная доля их труда, причем за сущие копейки.

Но тут на реанимационное отделение дали дополнительные санитарские ставки, которые было решено распределить по-новому. Собрание я прогулял, мне потом рассказали во всех подробностях, что там происходило.

Всех сестер разбили на три категории. Первую составили редкие полставочники, в основном студенты. Им постановили платить двадцать процентов. Во вторую попали почти все остальные сестры, которым решили дать тридцать процентов.

А третья, самая немногочисленная, группа должна была получать сорок процентов от санитарской ставки. Неслыханное богатство, между прочим! Двадцать восемь рублей. За двадцать пять рублей, к примеру, можно было купить флакон французских духов. Если, конечно, найдешь.

В число таких счастливчиков, естественно, вошла сама Царькова, Оля Никишина как мать-одиночка, и Люся Сорокина как самая заслуженная сестра, работающая с момента открытия больницы и хоть и не одиночка, но мать двоих детей. Никто не возражал.

Тут Царькова посмотрела на всех внимательно и сказала с нажимом:

– И еще Леша Моторов!

Народ сразу загудел. Я, честно говоря, не очень уж надраивал стены и тумбочки, у многих махать тряпкой получалось куда лучше.

Тамара еще раз обвела всех взглядом и спросила, кто конкретно против. Поднялись две-три руки. – Вот что, с Лешкой работать легко и просто! За это и приплатить можно, а вы… – Царькова посмотрела на тех, кто продолжал тянуть руки, – вы можете хоть завтра сваливать в другое отделение, без вас обойдемся! Я здесь начальник, и как решила, так и будет. А теперь марш отсюда и окна откройте, а то надышали!

С этого времени я стал ощущать себя человеком, состоящим при серьезном и важном деле, а не мальчиком-поломойкой с медицинским уклоном. Я принимал пациентов, которых привозили по “скорой”, – от жертв авиакатастроф до бедолаг, перебравших тормозной жидкости.

Чего я только не насмотрелся и в чем только не поучаствовал.

Кроме того, наши врачи, начиная буквально с первого моего дежурства, ежедневно и бескорыстно делились со мной секретами мастерства. И очень скоро незаметно для себя я насобачился производить кучу разнообразных специфических манипуляций, о которых далеко не каждый доктор слышал. В результате эти навыки у меня быстро вытеснили сестринские, и, например, пунктировать перикард у меня получалось много лучше, чем подкладывать грелку.

К тому же я бегал с врачами на вызовы по всем этажам и корпусам больницы. Там тоже было весело. То кровотечение, то эпилептический припадок, то кома. А однажды меня и дежурного доктора Андрюшу Орликова на директорской черной “Волге” с красными бархатными сиденьями отвезли на сверхсекретный нагатинский ракетный завод. Рабочий, шлифуя какую-то деталь, необходимую для функционирования оружия массового уничтожения, выдал остановку сердца прямо у токарного станка.

Я получал неимоверное удовольствие ото всей этой сумасшедшей свистопляски, после которой работа в реанимационной палате, которая у нас называлась блоком, представлялась вытягивающей жилы тягомотиной.

Это заметили многие, но первой высказалась конечно же наша Суходольская.

Как-то раз мы с ней возвращались после удачной реанимации в терапии, куда нас вызвали на остановку сердца. Домчались на шестой этаж пулей и увидели традиционную картину. Врачи и сестры отделения, вместо того чтобы хоть сделать вид, будто отчаянно борются за жизнь пациента, в полном составе с укоризненными и скорбными лицами поджидают нас даже не в палате, а в коридоре. Как будто они не реанимационную бригаду вызвали, а попа для отпевания. Мы, разумеется, наорали на них, параллельно вкололи мужику адреналин и атропин в сердце, заинтубировали и начали качать.

Уже в лифте, затолкав туда каталку с пациентом, которому все-таки удалость запустить сердце, Суходольская, наблюдая, как я между шестым и вторым этажом ухитрился вставить подключичный катетер, признала:

– Да, Лешка, конечно, в экстренной ситуации ты в нашем отделении лучший!

Потом поняла, что перехвалила, нахмурилась и добавила:

– Но все говорят, если Леша Моторов соизволил зайти в блок, то, для того чтобы там его удержать хоть на минуту, нужно бежать и обе двери чем-нибудь тяжелым подпереть! Не любишь ты рутину!

Вот уж кто на самом деле ненавидел рутину, так это сама Лидия Васильевна. Она просто притягивала к себе разнообразные приключения, поэтому работа с ней была сплошным водоворотом событий. Да что там работа!

Я всегда не любил гладить. Не то чтобы не умел. Именно не любил. Я мог гладить вещи с ровной поверхностью, например пионерский галстук. Или носовой платок. Или детскую пеленку. Тогда я воображал, что шипящий утюг – знаменитый ледокол “Красин”, с хрустом проламывающий арктические торосы, идущий на помощь экспедиции под руководством итальянского генерала Умберто Нобиле.

А гладить вещи сложные я терпеть не мог. На первом месте по противности стояли медицинские халаты. На втором – рубахи с длинным рукавом. На третьем – брюки.

Нагладишь манжеты и рукава у халата, переходишь на спину, а эти дурацкие рукава уже мнутся, начинаешь гладить спереди – мнется спина, да еще пуговица обязательно расплавится. Одно мучение. Рубахи отличались от халатов лишь отсутствием хлястика и были короче, но у них сложнее воротник. Брюки как будто ровные, но там эти вечные стрелки, которых всегда получалось не меньше трех.

Так как припахать в тот день было некого, я начал гладить сам. Сначала, матерясь, погладил рубашку, светлую, с длинными рукавами. Немного успокоившись, приступил к голубым брюкам из легкой фланели.

Эти приготовления были обусловлены не предстоящим свиданием, как могли бы подумать некоторые из числа особо наивных. Просто я уходил из дому на ночное дежурство, после которого мне предстоял очередной, бог знает какой по счету, вступительный экзамен.

Пару часов спустя я, весь такой сумасшедшей красоты и наглаженности, вывалился в подземный переход метро “Коломенская” и около дверей наткнулся на толпу, окружавшую нечто наверняка интересное, но пока невидимое.

Люди, вытягивая шеи, смотрели куда-то вниз. Обычная картина, когда происходит что-то нехорошее и экстраординарное. Подозрения усилились, когда я заметил, как идущая навстречу врач-эндоскопист Инна Головнина, поравнявшись с толпой, заглянула туда с высоты своего роста и, поморщившись, прибавила шаг.

Я заработал локтями и стал пробираться к центру событий. На асфальте лежал пожилой человек в старом синем костюме, с запрокинутым белым лицом. Рядом на корточках примостилась молоденькая девушка в медицинском халате, как я понял, фельдшер пункта неотложной помощи метрополитена. Она безуспешно пыталась набрать в шприц содержимое ампулы, но у нее ничего не получалось, так сильно тряслись руки.

Напротив, вполоборота ко мне, расположилась женщина, которая, без сомнения, являла собой архитектурную доминанту всей композиции. На ней было цветастое платье, но не это главное. Она подозрительно хорошо и грамотно массировала сердце, что не так просто, как кажется.

Наверняка тетка журнал “Здоровье” прочитала, но все равно, пока они в него не начнут дышать, толку будет мало.

Тут эта правильно качающая тетка на секунду подняла лицо, чтобы сдуть челку, упавшую на глаза. Через мгновение я плюхнулся на колени рядом с ней.

– Лидия Васильевна, вам квалифицированная помощь не требуется? – Говоря это, я успел отобрать у девочки шприц, ампулу, набрать адреналин, выхватить из раскрытого чемоданчика ампулу с хлористым кальцием, сбить кончик носиком шприца и, насадив иглу, ввести смесь в левый желудочек сердца.

– Ого, Лешка, ты еще откуда взялся? – радостно воскликнула Суходольская и даже пожала мне от неожиданности свободную руку.

– Просто мимо проходил, сегодня в ночь выступаю! – набирая очередной коктейль, пояснил я. – А вам, я гляжу, на работе не хватает!

– И не говори! – усмехнулась она и, продолжая качать, мельком взглянула на часы: – Между прочим, до начала дежурства всего семь минут!

Она уже было нахмурилась, но передумала и, вырвав у меня из рук шприц, всучила мне обрывок бинта:

– Давай-ка лучше подыши, корифей! – И сама воткнула иглу в сердце.

У меня к этому времени уже был один опыт реанимации в уличных условиях, вернее в парковых, на берегу канала, но там был утопленник, почти безнадежное дело, а тут свежий труп с “сухими” легкими. Так что дышать “рот в рот” у меня получалось не хуже, чем у аппарата искусственной вентиляции легких. Экскурсия грудной клетки была сумасшедшая.

Сердце пошло спустя полминуты, а тут и “скорая” подоспела. Пришли два одинаковых амбала и тупо стали смотреть на наши героические усилия. Потом они долго чесали в башке, потом не спеша сходили к машине за носилками и чемоданчиком.

Лидия Васильевна практически вырвала у одного из них чемоданчик и быстро заинтубировала заведенного нами пенсионера. Мы помогли его переложить, и эти двое из ларца все так же неспешно потащили носилки к машине. Суходольская шагала рядом и с помощью мешка-респиратора делала искусственное дыхание.

Уже на улице, когда “скорая”, взвыв сиреной, рванула с места, я с ужасом понял, что моя сумка, в которой лежал экзаменационный лист с паспортом и которую я беспечно бросил в переходе, сейчас не висит привычным грузом у меня на плече.

“Вот и все, сходил на экзамен!” – пронеслось в голове, но не успел я затосковать по этому поводу, как за моей спиной раздался робкий голос:

– Молодой человек, а сумочку-то вашу я держу! – И какая-то добрая пожилая женщина протянула мне мое сокровище.

Я очень жарко и, самое главное, искренне ее поблагодарил, выслушал восторги по поводу нашей самоотверженности, попрощался и повернулся к Суходольской. Та даже не обратила на весь этот эпизод никакого внимания, продолжая смотреть вслед “скорой помощи”. Я знал, о чем она сейчас думает. Довезут эти паразиты его живым или нет.

– Лидия Васильевна, ну я пойду! – Мой голос вывел заведующую из оцепенения.

– Так, Лешка, паразит, ты почему до сих пор здесь? – нахмурилась та. – Марш на работу!

Я перешел дорогу и встал в очередь на маршрутку. Мои наглаженные накануне брюки выглядели так, будто ими неделю терли бетонную стену. К тому же я своими коленями собрал все окурки, плевки и даже дефицитную в то время жевательную резинку. Рубаха выглядела лучше, но ненамного. А от поцелуев с реанимированным пенсионером стояла противная кислятина во рту.

Разумеется, я опоздал на полчаса. У дверей меня уже поджидала Тома Царькова. С выражением лица, которое, видимо, должно было означать: “У всех сотрудники как сотрудники, а у меня либо аферисты, либо дебилы, либо проститутки!”

– Так, Лешечка, ты, я вижу, совсем охамел! Думаешь, я вечно покрывать тебя буду? Сколько времени? А ты когда должен на работе быть? Ну все, сволочуга, ты у меня дождешься! Вот всю жизнь теперь в блоке работать будешь!

– Тамарка! – начал я виновато оправдываться. – Просто еду в метро, а там Суходольская мужика реанимирует, вижу – одна не справляется, ну я, понятное дело, ей помог, то-сё, вот и задержался!

Обычно находчивая, Тамара, выслушав все это, несколько раз подряд глубоко вдохнула, прижала ладонь к груди и дважды поперхнулась. Так обычно описываются начальные симптомы тромбоэмболии легочной артерии. Я забеспокоился.

Но тут, слава богу, Тамару прорвало. На ее крик высыпали все, включая сотрудников лаборатории.

– Наглая рожа, реанимировал он, нет, ну всяких я видела, сама врать умею, но чтобы так!!! Все, Моторов, не вздумай теперь ко мне подходить! И по “шоку” больше работать не будешь! Вот скотина, поглядите на него, стоит улыбается!!! Да еще Лидию Васильевну приплел, завтра же все ей расскажу, бесстыжий!!! Бегом переодевайся и чтобы генеральную уборку сегодня сделал! Лично проверю!!!

Даже не предложив традиционный перекур, Царькова стремительно прошла к себе в кабинет и так бабахнула дверью, что лампа в коридоре испуганно замигала и погасла.

Через мгновение Тамарка высунула голову и уже в спину мне проорала:

– Реанимирует он! В метро! А в автобусе ты еще оперировать не пробовал, аферист?!!

Утром, когда я удрал на экзамен, отпросившись на полчаса пораньше, Суходольская вошла в ординаторскую и, не сказав свое обычное “начнем”, обвела присутствующих веселым взглядом и сообщила:

– Ох и здорово же мы вчера с Лешкой в метро мужика реанимировали, не поверите, даже завели, а где Моторов-то сам? Небось уже всем растрепал?

Тамара Царькова опять прижала руку к груди, поперхнулась, но на этот раз ничего не сказала.

* * *

Наша больница потихоньку разрасталась, почти год, как открыли новый терапевтический корпус, который в народе сразу окрестили “голубым”. Нет, пациенты там были с традиционными взглядами на жизнь, персонал в большинстве своем тоже, просто во внешней отделке выделялся синий цвет.

Через неделю после того, как туда стали прибывать первые больные, нас с дежурным врачом Витей Волоховым срочно вызвали на предагональное состояние. Когда мы примчались, то застали лежащую на полу процедурного кабинета женщину серого цвета, а над ней рыдающую и заламывающую руки молоденькую девочку-ординатора, которая выглядела немногим лучше.

Оказалось, женщина находилась здесь на обследовании и после ужина у нее разболелась голова. Во время вечернего обхода она пожаловалась дежурному ординатору, внимательной и серьезной девушке. Любой бы на месте дежурного врача всучил формальную таблетку анальгина, но эта, только что окончившая институт и поступившая в клиническую ординатуру, решила показать себя настоящим врачом и клиницистом. У постели больной она провела не меньше часа. Собрала анамнез, послушала, пропальпировала, проперкутировала, наконец измерила давление и пульс. Действительно, имелась незначительная гипертензия около ста пятидесяти и тахикардия девяносто шесть ударов в минуту.

Юность любит динамизм и бескомпромиссность. Молодому доктору очень захотелось помочь максимально быстро и эффективно. Она вооружилась фармацевтическим справочником Машковского и через полчаса пришла к выводу, что лучшее средство для снижения давления и заодно частоты сердечных сокращений – вещество под названием “новокаинамид”.

Несмотря на то что у нас в реанимации подобные препараты лились ведрами, именно к назначению новокаинамида всегда относились с опаской. Уж больно он был дубовый, что ли. Эффект от него, конечно, потрясающий, но при этом непредсказуемо резкий и такой… как бы понятнее выразиться? В общем, как от совковой лопаты, если ею от души врезать по затылку. Вот почему его вводили максимально осторожно. Брали ампулу, разводили на пол-литра физраствора и медленно капали под контролем монитора. Обычно через пару минут давление с двухсот пятидесяти заваливалось до ста двадцати.

Девочка-ординатор таких тонкостей не знала. Завела больную в процедурный кабинет и распорядилась ввести новокаинамид внутривенно шприцом. А чтобы подействовало наверняка, приказала ввести две ампулы, чего мелочиться.

Хорошо, что “шоковым” врачом в тот день был Волохов. Если бы дежурил, например, Виталий Кимович, по кличке Кимыч, который никогда и никуда не торопился, уверен, в нашей патанатомии стало бы одним вскрытием больше. Но недаром Витя Волохов в прошлом легкоатлет, кандидат в мастера по прыжкам в длину. И мы успели с ним вовремя. Сознание отсутствовало, давление не определялось, был слабый и редкий пульс на бедренных артериях.

Через некоторое время после сумасшедших усилий нам удалось стабилизировать состояние, больная выровняла давление и пульс, и мы с Витей переложили ее с пола на кушетку. Воспользовавшись паузой, я практически насильно влил в доктора-ординатора, у которой продолжался тихий истерический припадок, разведенную ампулу реланиума из реанимационной укладки.

Еще минут через десять, когда они обе пришли в себя, мы стали свидетелями сильного зрелища.

Женщина открыла глаза, увидела зареванного доктора и с большим чувством и достаточно твердым голосом произнесла:

– Светлана Львовна, вы мне жизнь спасли, огромное вам спасибо, никогда этого не забуду! Дай вам бог самой здоровья и счастья!!!

Ни я, ни Витя против таких пожеланий, естественно, возражать не стали, сказали только постовой сестре, чтобы та, если что, звонила. А я еще попросил справочник Машковского, от греха подальше, спрятать до утра.

И пошли к себе в отделение. Пока ждали лифт, из процедурного кабинета доносились слова искренней и восторженной благодарности.

Мы возвращались по подвалу, который соединял “голубой” корпус с основным рукавом. Разговаривали. О том, какая непростая штука жизнь. На этом отрезке пути было потрясающее эхо, и наши слова разносились по всему подземелью.

Сколько ни говори на вечные темы, никогда не надоест. У меня, к примеру, всегда есть в запасе парочка историй про жизнь и смерть. Про смерть сегодня не хочу, давайте поговорим про жизнь. Про Таню Богданкину и пельмени.

История про Таню Богданкину, пельмени и архангельского мужика

Медсестра Таня Богданкина пришла в отделение спустя год после меня. Ровно через неделю у нее случилась первая неприятность.

Мы тогда стояли курили в гараже, беседовали. Как вдруг распахнулась дверь и влетела чокнутая Степанида Андреевна, старшая операционная сестра, в сопровождении главной сестры больницы Маргариты Николаевны.

– Ага!!! Вот, оказывается, где прячется эта мерзавка!!! – завопила Степанида, тыча в Таню подагрическим пальцем. – Все, я узнала тебя, теперь не отвертишься!!!

“Ничего себе, – думаю, – ну просто Гоголь какой-то, “Вий”, не иначе!”

Таня, отвернувшись, что-то пробормотала непарламентское, сплюнула и в сердцах бросила окурок в ведро. Степанида, пытаясь унять одышку, плюхнулась на лавочку. Одной рукой она держалась за сердце, а пальцем второй продолжала указывать на Таню Богданкину, испепеляя ее взглядом.

Пока Степанида свистела, вцепившись в лавку, Маргарита Николаевна подошла к раздосадованной Тане и произнесла, как всегда она умела, мягко и доверительно:

– Деточка, ты все же прислушивайся к замечаниям старших товарищей, особенно если они такие… – тут Маргарита показала взглядом на Степаниду Андреевну, – такие заслуженные люди! А курить лучше бросай, ты же девочка и к тому же в больнице работаешь!

Подхватила Степаниду и пошла на выход. Та успела обернуться и на прощание погрозить Тане кулаком.

– Леш, давай еще покурим, – сказала удрученно Богданкина, – сам видишь, весь кайф обломали!

Оказалось, что рано утром Таня забежала в гости к подружке, которая работала на седьмом этаже в “травме”. Они решили по-быстрому поболтать и, как водится, курнуть. Встали на лестнице и не успели прикурить, как сразу напоролись на Степаниду Андреевну. Та произнесла, как и полагается мудрому наставнику, речь в весьма дружелюбной форме, типа: “Что вы стоите тут с цибарками в зубах, профурсетки, еще халат напялили, форму медицинскую позорите, надавать бы сейчас вам по губам, бесстыдницы, да я в ваши годы на целине, в мороз, одна на триста километров, на сто больных, а ну быстро говорите, из какого вы отделения, нахалки!!!”

Таня огрызнулась, мол, что хочу, то и делаю, а где я работаю – не ваше дело, и вообще, ступайте, женщина, куда шли, не доводите до греха.

Но надо было знать Степаниду Андреевну. Она не поленилась и, прихватив Маргариту Николаевну, прочесала все пятнадцать этажей главного корпуса. Так как Богданкина обнаружилась после обеда, нетрудно подсчитать, что на поиски ушло две трети рабочего дня Степаниды. Ну, для такого важного дела, как воспитание подрастающей смены, времени не жалко. Вот такой был дебют у нашей Тани.

А теперь о главном. О жизни. Понятно, что жизнь человека весьма хрупка. О том, что человек смертен и смерть может быть внезапной, знают многие, не только те, кто читал “Мастера и Маргариту”. Но внезапная, быстрая смерть подчас бывает настоящим подарком судьбы. И наоборот, жизнь постоянно на грани смерти, без радости, во всем ограниченная, сопряженная с тяжелым хроническим и прогрессирующим заболеванием, может рассматриваться как сущее наказание.

На одиннадцатом этаже правого крыла больницы располагалось сосудистое отделение, часть которого была отдана автономному отделу кардиохирургии. Там проводились сложные операции на открытом сердце, а контингент составляли больные с тяжелыми пороками. Почему-то почти все они были жителями Архангельской области, видимо, существовала какая-то разнарядка.

Среди пациентов, которых направили в кардио-хирургическое отделение, был больной с тетрадой Фалло. Тетрада Фалло – один из самых тяжелых пороков сердца, уже из названия видно, что там четыре сложнейших патологии. Часть детей, родившихся с этим пороком, умирает в первый год жизни. Но и из выживших лишь немногие дотягивают до совершеннолетия. Обычно детей с тетрадой Фалло стараются оперировать в раннем возрасте, но случается, что такой больной попадает на стол зрелым человеком. Если, конечно, кто-нибудь берется за такого.

Жизнь ребенка с этим заболеванием лишена большинства детских радостей, такие дети не бегают, не прыгают, не скачут. Большинство даже не ходит в школу – они не в состоянии подниматься по лестнице. У них, как правило, нет друзей среди сверстников, взрослые смотрят на них, и особенно на их родителей, с неподдельной жалостью и скрытым удовлетворением от сознания здоровья собственных чад. Потому что дети с тетрадой Фалло отличаются от остальных, кроме всего прочего, и внешне. Они синие, почти черные, настолько мало в их крови кислорода.

Маленькие черные человечки, сидящие на корточках, – типичная их манера отдыхать после нескольких шагов.

Вот такого больного решили прооперировать наши кардиохирурги. Точнее сказать – решили, но не сразу. Они недели две думали, советовались, перебирали анализы, делали дополнительные снимки, кардиограммы. Очень боялись, что не снимут его живым со стола. Наконец вздохнули, перекрестились и назначили день операции.

Обычно кардиохирурги заканчивали операции к обеду или чуть позже. Крайне редко больных привозили в шесть вечера. Однажды, помню, операция закончилась в девять.

Этого доставили к нам в первый блок ближе к полуночи.

Все, что можно было получить по части осложнений в момент операции, получили, причем в самой тяжелой форме. Кровило там, где не должно было кровить, не сшивалось, где должно было сшиваться, не разрезалось, где должно было разрезаться. Даже машина искусственного кровообращения выкинула фортель. Отсоединилась одна из пластиковых магистралей, и, пока это заметили, около литра крови вылилось на пол.

У анестезиологов тоже было не лучше. Уже на этапе вводного наркоза начались чудеса – сначала с интубацией, затем с подключичкой, потом возникла крапивница на один из компонентов наркозной смеси, потом вдруг давление упало по нулям… В общем, тихий ужас, врагу не пожелаешь.

При этом вся огромная хирургическая бригада думала об одном. Как и почему до сих пор он жив, этот уже изначально практически безнадежный пациент.

И вот, когда все было сделано, он выдал остановку. Хотя в момент кардиохирургических операций сердце останавливается по самой процедуре вмешательства, но тут, как говорится, больной встал наглухо. Сердце стали массировать и дефибриллировать, но оно не запускалось. Дефибрилляция открытого сердца выглядит так, будто сердце накрывают сверху и снизу двумя здоровыми ложками. Это два электрода, по которым идет ток высокого напряжения.

В какой-то момент один из двух хирургов, производящих процедуру, заметил, что нижняя ложка выехала из-под задней стенки сердца. Он решил поправить электрод, но забыл сказать об этом коллеге, который стоял практически спиной к нему. Тот занимался тем, что набирал заряд на приборе, нажимая на кнопку “набор”, а после набора напряжения нажимал на кнопку “разряд”, а после разряда нажимал на кнопку “сброс”. Потом он повторял все заново, и так много раз подряд. Вот какая техника была у нас в то время.

Операция шла больше двенадцати часов, поэтому у этих двоих синхронные действия дошли до сомнамбулического автоматизма. В общем, как только Сергей Петрович Иванцов взялся обеими руками, в мокрых от крови перчатках, за оба электрода, стоящий к нему спиной новичок Ваня Акулишин машинально нажал на кнопку “разряд”.

Эффект получился грандиозным. Тот случай потом вспоминали много лет. Иванцов подпрыгнул метра на два, а затем, приземлившись на пол, переколотив все стоящие рядом со столом дренажные банки, принял почти горизонтальное положение и, набрав скорость, выбил головой дверь в предоперационную. Пролетев ее на бреющем полете, он протаранил еще одну дверь – в коридор, где и рухнул без сознания. Самое удивительное, что сердце у больного запустилось. Часть хирургов побежала оказывать помощь Иванцову, а другие начали зашивать грудную клетку пациента.

Сергей Петрович потом больше года подволакивал правую ногу и не чувствовал правую руку. Вот они, эти опыты с электричеством.

Больного прикатили к нам в реанимацию и положили на третью койку в первом блоке. Дела были – хуже некуда. Главное – он не держал давление. Ни в первые сутки после операции, ни в последующие. Это был скверный прогностический признак. Давление поддерживалось только бешеными дозами прессорных аминов, которые постоянно вливали внутривенно. Дыхания не было, сознание вроде было, но как тут поймешь!

В принципе, все знали, что ловить здесь уже нечего. Но прошло несколько дней, и доза препаратов для поддержания давления стала заметно снижаться, а еще через сутки и вовсе свелась к одной-единственной ампуле дофамина. Это было очень здорово, значит, включились таинственные резервы организма.

Но вскоре появилось ослабление дыхания справа, и на контрольном снимке грудной клетки обнаружилось скопление жидкости в плевральной полости.

Дежурный кардиохирург спунктировал плевру, откачал жидкость, и расправившееся легкое снова задышало.

Тут бы всем радоваться и готовить больного к переводу в отделение, как вдруг в анализах наметилась четкая тенденция к падению гемоглобина. Еще через пару дней сомнений не осталось. Возникло внутреннее кровотечение, и оно прогрессировало. Стал понятен и источник. В момент плевральной пункции игла прошла через увеличенную от венозного полнокровия печень. А ткань печени – она как отварная свекла, мягкая, ранимая и подкравливать будет постоянно. Вот уж действительно, твою мать!

В таких случаях есть два варианта. Или смотреть, как пациент медленно умирает от кровотечения, или срочно брать на операцию, что в его состоянии равносильно смертному приговору. Всегда не завидовал людям, которые решают подобные дилеммы, но считаю, что любое действие лучше, чем бездействие.

Оказалось, что многие разделяют деятельный подход к лечебному процессу, и беднягу все-таки подняли в операционную, где его поджидала бригада, на этот раз печеночных хирургов, которые, на счастье, тоже имелись в нашей больнице в отделении печеночной хирургии на восьмом этаже.

Надежда умирает последней. Хотя шансов не было. Одно то, что больной с таким диагнозом, как тетрада Фалло, дожил до тридцати лет, уже считалось огромным достижением. Перенести такую операцию с кучей осложнений в момент ее проведения, с длительной остановкой сердца в финале, выраженной сердечной недостаточностью послеоперационного периода и заработать через десять дней ранение печени… Это было уж как-то слишком. Даже для нашего отделения.

Поэтому мы немало подивились, когда его живого сняли со стола. Хотя жизнью это назвать можно было с огромным преувеличением. Ни дыхания, ни сознания, ни давления. Наверное, состояние мумий, которых находили в египетских пирамидах, вселило бы больше оптимизма в реанимационную бригаду. Но глаза боятся, а руки делают.

Час за часом, день за днем, сантиметр за сантиметром он переходил на сторону жизни. Снова держал давление, хлопал глазами и уже начал сопротивляться аппарату, пробуя самостоятельно дышать.

И вот в первом блоке собрался консилиум. Были все наши и целая куча кардиохирургов под руководством профессора Соловьева. Больного отключили от аппарата. Час смотрели. Дважды проверили кровь на газовый состав. И наконец выдернули трубу из трахеи. Трахеостому не стали делать, подозреваю, из суеверия. Осталось проверить очень важное. Уровень сознания. После сумасшедшей гипоксии, остановки сердца, длительной гипотонии, кровопотери можно было запросто получить так называемую социальную смерть. Другими словами, пациент с полным правом мог превратиться в мычащего идиота.

– Тебя как зовут? – строго и громко спросил Юрий Яковлевич Романчук, старший ординатор.

– Сергей… – просипел тот.

Уже неплохо.

– А лет тебе сколько? – не отставал Юрий Яковлевич.

– Тридцать один будет… – раздался хрип.

– Живешь где, адрес твой?

Вопрос был нелишним. Потому что свое имя и возраст помнят даже полные кретины. Не верите – поспрашивайте!

– Архангельская область, город Шенкурск, улица Ломоносова, пять!

Ну слава богу! Все обменялись многозначительными и одновременно радостными взглядами. Энцефалопатии нет, можно идти и со спокойной совестью расписывать дальнейшую терапию. Так и сделали. Минут через десять, убедившись, что и давление, и пульс, и дыхание в норме, всей толпой двинули в ординаторскую.

Из всего персонала в блоке осталась только одна дежурная сестра из новеньких. Таня Богданкина.

Ужин в нашем отделении был самым приятным моментом дежурства. Во время ужина мы всегда собирались вместе, всей нашей сестринской бригадой в полном составе, и, кроме того, иногда приглашали дежурную лаборантку. Именно за ужином можно было потрепаться, посплетничать, а то и впервые за день увидеть друг друга. Так как особого времени на гастрономические изыски не было, мы ограничивались пищей быстрой в приготовлении и калорийной.

Обычно это были сосиски традиционного серого цвета, или жареная картошка, или омлет, как правило, из ворованных яиц, ну и конечно пельмени. В тот день на ужин Таня Богданкина взяла из дома пачку пельменей, которую еще с утра засунула в морозильник.

Таня была девушкой отзывчивой, как и многие новенькие, пока их не засасывала и не перемалывала рутина. Она искренне сочувствовала больным, и это сострадание компенсировало временное отсутствие реанимационных навыков.

То, что происходило с этим несчастным, которого только и успевали, что оперировать да откачивать, не могло оставить ее равнодушной.

Поэтому, когда все начальники с умным видом отчалили в ординаторскую, Таня робко подошла к постели больного, обтерла ему мокрой пеленкой лицо и спросила:

– Ты чего-нибудь хочешь?

Тот, не задумываясь, просипел:

– Хочу, очень хочу, мне бы… пожрать!

Елки-палки, и правда мужик уже третью неделю, бедный, без еды доходит, всякая глюкозка в вену не в счет, в чем только душа держится, кожа да кости.

– Сейчас, подожди, я быстро! – пообещала Таня и пулей понеслась в буфет.

Обед уже закончился, буфетчица успела даже вымыть кастрюли. Таня вздохнула и открыла морозильник.

Когда она вошла в блок с дымящейся тарелкой в руке, там по-прежнему никого из персонала не было, ее напарница Маринка Ляпичева все еще торчала на вызове, а врачи сидели в ординаторской.

Таня поставила тарелку на тумбочку, пододвинула стул к кровати, села и начала кормить.

Остановка сердца произошла на третьей ложке. Это был многократно описанный в специальной литературе послевоенного времени “синдром возобновленного кормления”. Так внезапно умирали узники концлагерей и блокадники. Их нужно кормить буквально из пипетки, но Таня про синдром не слышала, зато вой тревоги монитора над третьей койкой услышали все.

Картина была еще та. Остановившийся больной, ложка с пельменем около плеча, полная пельменей тарелка на тумбочке и забившаяся в угол, абсолютно растерянная и подавленная новенькая медсестра.

Когда раздается пять коротких приказов в секунду, когда нужно в протянутую руку моментально дать или ларингоскоп, или трубку, или шприц с сердечной иглой, или шприц вовсе без иглы, молниеносно набрать нужный препарат в нужной дозе, зарядить и повесить капельницу, прикатить дефибриллятор, снова набрать шприц, надо быть собранным и четким до автоматизма. От Тани в ее состоянии толку было немного.

Поэтому наши врачи в тот раз начали оказывать реанимационное пособие без участия медсестры. И пока сбегали в соседний блок за подмогой, свинство развели такое, как будто в блоке взорвали парочку противопехотных мин, кстати, запрещенных к применению всеми гуманитарными организациями планеты.

Можете не верить, но он завелся. Да и на аппарате-то провел потом не больше суток. В каком-то смысле бегать туда-сюда стало для него привычным делом.

Через неделю его перевели долечиваться в кардиохирургию. Я приходил туда смотреть, как он осторожно, на еще плохо слушающихся ногах ковылял по коридору.

Пару лет спустя кто-то из наших кардиохирургов, вернувшись из командировки в Архангельск, рассказал, что этот Серега из Шенкурска жив, здоров и не синего цвета, а нормального, розового, работает диспетчером на местном деревообрабатывающем комбинате. Женился на молодой веселой девушке, которая должна вот-вот родить. И сам ходит веселый и довольный жизнью.

Таню, конечно, здорово ругали, чуть не прибили, думаю, ей до сих пор не хочется вспоминать тот случай. Потом прошло время, она всему научилась, стала опытной и грамотной сестрой. Такие всё делают правильно и, уж конечно, не отдают больному свой ужин.

Минотавр

А в нашем подвале поселился Минотавр. Это я его туда поместил, скуки ради. Когда среди ночи один брел из родильного дома по подвалу, возвращаясь в отделение. Только прилег, как меня вызвали на срочное донорство. В то время в экстренных случаях иногда практиковалось прямое переливание. Теплая кровь намного эффективнее консервированной. Тем более когда речь идет о массивной кровопотере.

В роддоме возникло профузное кровотечение у роженицы, которая на девятом месяце зачем-то потащилась в Центральный детский мир, где ее придавили в перманентной гигантской очереди. Ребенка спасли, а с ней дела обстояли намного хуже.

В предоперационной у меня по-быстрому выпустили пол-литра крови и отправили восвояси.

Вот когда я шел обратно, тогда и придумал себе Минотавра. Путь был неблизкий, слегка подташнивало и от хронического недосыпа, и от язвы, и от недавнего донорства. Голова кружилась. Но это скорее от сигареты. Я всегда в подвале любил курить, особенно вот как сейчас – идешь, а конца ему не видно.

Еще подумал, когда буду проходить ответвление в “голубой” корпус, пощелкаю пальцами, чтобы услышать необыкновенно сильное и долгое эхо. С этим новым рукавом наш подвал стал походить на Критский лабиринт. Ну а какой же Критский лабиринт без Минотавра? Значит, он здесь и живет, в подземелье, охотится на припозднившихся безмятежных дурачков вроде меня.

Наверняка огромный, подлый, противный. Притаился за углом, об стену рога точит. Даже показалось, что в самом дальнем конце, там, где морг, мелькнула какая-то тень. Сразу чаще забилось сердце. А, ерунда, просто такая запоздалая реакция на кровопотерю. Но шагу я все-таки прибавил.

Ну и кто же я тогда? Уж конечно не герой Тезей, тем более что мне никаких клубков и не надо, чтобы из этого лабиринта выбраться. Как говорится, мне тут каждый камень знаком. Я здесь практически в ежедневном режиме ношусь. Вернее, в ежесуточном. Скорее всего, я этот, как его, Мальчик-с-пальчик!

И попробуй догони, Минотавр дурацкий! Сил не хватит! Весело придав себе ускорение – а носился я в то время и в самом деле быстро, – уже буквально через минуту запрыгнул в буфетный лифт. Вот черт, надо же, эхо проверить забыл!

Но когда закрывались двери, я услышал это.

Далекий и устрашающий вой.

Столб воды толщиной с телеграфный столб разметал в стороны стулья и скамьи, стоящие в малом конференц-зале, моментально затопив его. Достигнув дверей, первая волна секунду постояла в размышлении, будто витязь на распутье, а затем, разделившись на три основных рукава, с гиканьем и свистом, заходясь от собственной безнаказанности, устремилась на простор.

Самый мощный поток завернул на лестницу и Ниагарой обрушился на первый этаж. Два других, образовав бешено раскручивающийся водоворот в холле у лифтов и затопив попутно отделение эндоскопии, ворвались в основной коридор.

Тому, который свернул направо, не повезло: дверь в отделение гемодиализа была плотно закрыта, и ему только и оставалось, что в бессильной злобе биться об нее, как потревоженный сторожевой пес кидается на забор.

Зато левому удалось поглумиться на славу! Превратив за секунды оба кабинета ЭКГ в Атлантиду, он вальяжно, без суеты, солидно – так катит по улице тройка с бубенцами – взял курс на реанимацию.

* * *

Несмотря на неоднократные заверения моего деда Якова о том, что род наш ведется от самого царя Соломона, я очень любил работать по субботам. Подозреваю, что и царь Соломон, окажись он на моем месте, с удовольствием выходил бы на вахту в этот святой день, к тому же “шоковым”, да еще когда бригада нормальная.

Жаль только, что вот уже год, как мой друг Ваня Рюриков уволился, ну тут никто не удивился, для медбрата три года – практически предельный срок. Медбратья или в институт поступают, или вовсе из медицины сваливают. Третий вариант бывает только в виде исключения, тем более в таком отделении, как наше.

Да если бы не Тамарка Царькова, я бы и сам отвалил отсюда, но она своими новациями мне здорово здесь жизнь скрасила. У меня даже свободное время появилось, которое еще называют “досуг”.

Это означало, что после работы я не тащился, по обыкновению, на пределе сознания домой отсыпаться, а мог несколько часов заниматься всякими-разными вещами. Например, в кино пойти. Слава богу, андроповское лихолетье кончилось, и мирных граждан перестали отлавливать с милицией по магазинам и кинотеатрам.

Причина, по которой я обзавелся этим своим досугом, очень проста. Я получил возможность спать на дежурстве.

Если не было поступлений и вызовов в другие отделения, можно было дрыхнуть почти шесть часов. И хотя сон этот был весьма специфический – уж больно он всегда поверхностный и неспокойный, – результат проявился сразу. Наутро я практически был человеком. Справедливости ради нужно сказать, что спокойная ночь в реанимации выдавалась далеко не каждый раз, но мне странным образом везло.

Везение это заключалось в том, что, когда я дежурил, все утро, весь день и весь вечер больных везли, везли, везли… На вызовы в отделения я бегал, бегал, бегал… Но ночи проходили, как правило, всегда спокойно. У нас существовало поверье, которое всегда проповедовал Кимыч, что чем больше человек нагрешил, тем больше у него поступлений по “скорой”. У меня выходило так, что грешил я много, разнообразно и со вкусом. Но почему-то днем.

Все начали дико завидовать. Старенькие стали говорить всякие гадости, типа “А что же тебе, Моторов, теща все никак машину не купит, ты ведь уже три года, как женат!”. Видимо, у них в деревнях срок три года считался достаточным для поощрения верности зятя автомобилем. Я им на это ничего не отвечал, лишь загадочно улыбался.

Тут и новеньким захотелось дрыхнуть по ночам.

Таня Богданкина подошла как-то ко мне и говорит:

– Моторов, сволочь, не надоело тебе одному по “шоку” работать, не обнаглел ли ты, часом? Давай в следующем месяце я сама Тамарку попрошу, пусть меня разок в “шок” поставит. А ты в блок иди, поперестилай малость, тебе полезно, а то, наверное, забыл уже, как это выглядит!

На том и порешили.

Таня ходила весь день довольная, как будто пылесос в лотерею выиграла. Ни одного вызова, ни одного поступления. А после ужина, как только она перемыла всю посуду и надраила пол в сестринской, тут и понеслась душа в рай! Таня приняла шесть “эстакад” и четыре раза сгоняла на вызов. Ладно, если бы просто не прилегла, так даже ни разу не перекурила. Последнее поступление случилось перед самой пересменкой, в пять минут девятого.

А у меня в блоке было всего трое больных, которые сами крутились, вертелись, какие-то астматики, один до того обнаглел, что даже газету стал читать. Поэтому я полноценные четыре часа сна получил, да еще в блоке потом часа полтора за столом кемарил.

– Нет уж, Лешенька, работай ты сам по “шоку”! – сказала мне после пятиминутки зеленая Танька. – У меня жизнь одна!

Я с ней часто организовывал бартер. То есть отпускал на пару часов поспать, а она мне крутила из марли шарики, салфетки, рисовала все сводки и температурные листы. И заодно надраивала “шок”. Делала Танька это с дикой скоростью и всегда со своими фирменными шутками и прибаутками.

Не успевал я ее отпустить, как сразу начинались у меня чаепития и перекуры с Волоховым и Орликовым в “харчевне”. Мы вели разговоры, травили байки, ржали. Иногда я так увлекался, что поднимал Таньку не через два условленных часа, а через три с лишним.

И хотя Танька была этим весьма довольна, притворно меня ругала:

– Моторов, опять в блоке не сидел, сволочь! Ну конечно, давление не измерял, капельницы все убежали, моча уже скоро в приемный покой польется! Правильно, ты же у нас умные разговоры ведешь со своими друзьями! А ну сознавайся, в “харчевне” сидел? С Виктором Ивановичем и с Андреем Вячеславовичем чай пил? Да что ты врешь, я же от вашей ржачки три часа ворочалась, так и не заснула!

А марлевые шарики и салфетки я делать так и не научился.

Вот и в тот день я пришел еще до завтрака во второй блок, где работала Никиша, и мы стали с ней горячо обсуждать, на какое время я должен ее отпустить к знакомому травматологу за полкило накрученной марли. Никиша – так звали в нашем коллективе Олю Никишину – вела переговоры как одесская торговка рыбой, делано возмущалась, закатывала глаза, хамила, но цены не сбавляла.

Оля была девушкой, испорченной повышенным мужским вниманием. Под конец дежурства она обычно обводила глазами сестринскую, притворно вздыхала и произносила:

– Надеюсь, я ничего здесь не забыла? Кроме своей чести, разумеется…

По Олиному мнению, в обмен на шарики и салфетки я должен был отпустить ее предаваться греху аж до ужина, причем, помимо всех капельниц и остальных назначений, мне также вменялось в обязанность вымыть полы и перестелить двух здоровенных битюгов на аппарате. От сменщицы, новенькой сестры, помощи ждать не стоило. Я уже собрался было плюнуть и пойти охмурять девок из первого блока, как тут со стороны послеоперационной палаты раздался дикий визг, причем коллективный.

Примерно такие же вопли я слышал, когда однажды изловил мышь и выпустил ее вечером в сестринской.

Мы выскочили в коридор, и причина визга сразу стала понятна. Да что там понятна, я и Никиша моментально промокли, потому что прибывающая вода растекалась по нашему мраморному полу и уже была сантиметров пять высотой. Потоки накатывали откуда-то со стороны эндоскопии, и по всему видно было, что размер катастрофы там – будь здоров.

* * *

Маргарита Николаевна Коростелева очень любила свою работу. Больница была даже больше чем ее вторым домом. Это было собственноручно свитое гнездо, которое она любила, лелеяла и оберегала. В эту субботу, как и во многие другие, наша главная сестра приехала на работу, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке.

Она шла по первому этажу, когда увидела лужу около бухгалтерии. Что за бардак? Кран забыли закрыть в туалете, что ли? Маргарита посмотрела направо, потом посмотрела еще, только внимательнее, а потом уже побежала в направлении лестницы.

Когда мы с Никишей увидели это весеннее половодье, то, поначалу не поняв масштабов бедствия, с любопытством принялись разглядывать, как по послеоперационной палате плывут коробки от лекарств, листы историй болезни и чья-то левая тапочка.

– Ого! – восхитился я. – Прямо как в Венеции! Никиша, тебя когда-нибудь на гондоле катали?

Никишина принялась в ответ хохотать особым смехом женщины, лично знакомой не с одним гондольером.

Но через минуту воды стало по щиколотку, и шутки кончились.

– Так, Ольга, быстро беги и скажи Климкиной, чтобы больных на аппаратах в первый блок перевозили! – забеспокоился я.

Та на хорошей скорости, рассекая волны словно глиссер, умчалась по направлению к ординаторской. Действительно, не хватало еще, чтобы аппараты замкнуло.

А я стал пробираться вперед. Надо бы разуться и подвернуть штаны, да уже поздно. В коридоре у эндоскопии вода доходила почти до сидений привинченных к полу кресел. Когда я свернул в холл, передо мной открылась потрясающая панорама. Таким количеством воды можно оросить все засушливые, пустынные и целинные земли разом. Из распахнутых дверей конференц-зала навстречу ко мне неслись стулья, лавки, столы. Воды здесь было уже по колено. С трудом преодолевая течение, я начал двигаться вперед, но тут боковым зрением отметил какое-то шевеление на лестничном пролете.

Я даже не сразу узнал Маргариту Николаевну, которая, вцепившись в перила, пыталась подняться на второй этаж, а обрушивающиеся сверху потоки воды сбивали ее с ног. Помощь в моем лице пришлась весьма кстати.

– Леша! – видимо, от стресса назвав меня правильно, чуть не плача воскликнула Маргарита. – Что происходит, где же это прорвало?

– Не знаю, но думаю, что где-то рядом! – прокричал я. – Слышите, как шумит?!

Лавируя между проплывающей мебелью и стараясь не отпускать друг друга, мы добрались до дверей конференц-зала. И точно, у дальней стены красиво бил в потолок здоровенный фонтан, придавая всей картине некоторое сходство с Женевским озером.

Тут сзади раздались взволнованные голоса, шум, всплески – это к нам стали прибывать люди, вернее подплывать. Диализная сестра Наташка, обе сестры из послеоперационной палаты, а от нашего отделения – Лариса Анатольевна Климкина и почему-то Никиша. Я был уверен на все сто, что она уже со своим травматологом и тот вдохновенно помогает ей расстаться с честью в очередной раз. Нет, гляди-ка, вернулась. Вот плохо мы знаем друг друга.

– Ничего себе! – произнесла Лариса Анатольевна, держась за косяк, чтобы не унесло течением. – Сейчас же лифты замкнет!

– Сейчас все замкнет! – с апокалиптическим восторгом пообещал я. – И пол обрушится!

Словно в подтверждение моих слов, откуда-то снизу, со стороны лестницы, раздался вопль:

– Да что же это такое, сделайте что-нибудь! У меня больных в диагностике заливает! Воды по колено! Ливень с потолка!

Вопли означали, что вода прорвалась в приемный покой.

Мы быстро распределили роли. Лариса Анатольевна вызвалась звонить дежурному администратору, чтобы тот связался с городом для закрытия больницы. Одна из послеоперационных сестер понеслась успокаивать своих больных, которые уже входили в роль Ихтиандров. А Маргарита Николаевна сказала, что сама побежит во второй цех, где находились все наши технические службы.

– А ты, Лешенька, очень тебя прошу, не уходи, посторожи здесь пока!

И что же я, интересно, буду здесь сторожить? И от кого? Чтобы оставшиеся стулья мародеры не украли?

Со мной за компанию решила остаться Никиша и две медсестры – диализная и послеоперационная.

Прекрасно, вот так и будем тут стоять, пока и правда пол под нами не провалится. Сторож ручья Леша Моторов со своими тремя наядами.

– Девчонки, чешите-ка вы лучше в отделение и залейте, куда только можно воды! – приказал я, входя в роль старшего. – А то когда перекроют, ни умыться нельзя будет, ни в туалет сходить!

И остался один. Только сейчас я почувствовал, как же холодно! Даже ноги перестали двигаться – так их свело. Я взгромоздился на подоконник, разулся и стал ждать. По моим подсчетам, воду должны были перекрыть минут за десять. Пять минут бежать до второго цеха и еще пять минут для решительных действий.

Но время шло, фонтан не ослабевал, а вопли снизу, справа и слева не утихали. Вместо слесарей появилась Никиша, прекрасная, как Биче Сениэль. Она мужественно, по пояс в воде, добралась до меня и уселась рядом. Мы с ней сидели, дрожали, курили и стряхивали пепел в воду. Сегодня наш конференц-зал вполне сгодился бы для сдачи норм ГТО по плаванию.

– А ты знаешь, Никиша, что из всех возможных катастроф самое большое количество жертв всегда при наводнениях? – решив блеснуть эрудицией, поведал я. – Когда разливается Янцзы, бывает, что гибнет по нескольку миллионов китайцев!

Никиша уважительно хмыкнула. Мы бросили свои окурки, проследив, как они меньше чем за секунду наперегонки умчались в сторону лестницы.

Тут в холле опять возникла взволнованная Маргарита Николаевна.

– Ребятки, молодцы, что сидите! – похвалила она нас.

Как будто от нашего сидения была хоть какая-то польза. Я давно заметил, что одно только чье-то присутствие подбадривает сильнее, чем эффективные и грамотные действия.

– Представляете? – поделилась Маргарита со мной и Никишей. – Прибегаю я во второй цех, а там все наши слесаря и электрики пьяные! Совсем!

Чего же не представлять, очень даже хорошо представляю. В нашей стране освобожденного пролетариата гегемон только и делает, что празднует это свое освобождение вот уже почти семьдесят лет.

– Пришлось городскую аварийную службу вызывать, обещали срочно прибыть, все-таки мы больница!

И точно, не успела Маргарита договорить, как фонтан стал на глазах слабеть, чахнуть, пока и вовсе не захирел.

Сразу стало тише.

За считаные минуты уровень воды спал на три четверти. Остальную мы несколько часов вычерпывали ведрами. Маргарита Николаевна, Лариса Анатольевна, обе послеоперационных сестры, я и Никиша. А на первом этаже с шумом и чавканьем работала помпа.

Посреди конференц-зала на мокром стуле сидел больничный слесарь Юра и с любопытством наблюдал за нашей работой. Он был пьян в дугу, курил и периодически заводил долгие разговоры сам с собой.

Когда мы закончили и я пошлепал в отделение отпаиваться горячим чаем, Маргарита Николаевна окликнула меня.

– Леша, ты тогда про свои курсы массажа говорил, – улыбнулась она. – Как будешь дежурить, загляни ко мне в кабинет!

Спустя некоторое время в моей трудовой книжке появилась запись, датированная восемьдесят шестым годом:

За проявленную выдержку, оперативность

и самоотверженность при ликвидации

последствий аварии объявлена

благодарность.

Пару раз кадровики, обнаруживая сей текст, начинали проявлять интерес: что же за авария такая? На это я всегда с укоризной качал головой: “Неужели забыли, какая авария произошла в восемьдесят шестом?” Они сразу виновато потупляли взор, а потом смотрели на меня украдкой с выражением уважения и жалости. Хотя Чернобыльская катастрофа разразилась тремя месяцами позже.

Я не фаталист.

Однако уверен, что любое событие или действие, даже совершенно случайное и ничтожное, может привести к непредсказуемым и грандиозным событиям. О таком полно всего написано, неохота даже повторяться.

Также не считаю себя невезучим. Видел я настоящих неудачников, за ними не угнаться.

Но все же общая тенденция была.

Вот мне шесть лет. Идет в лагере игра “Зарница”. Обе наши пионервожатые вырезают из красной бумаги погоны, а из желтой – звезды, приклеивают звезды к погонам и пришивают во время тихого часа нам на рубахи. В палате я один не сплю, подглядываю – уж очень хочется получить самую большую звезду. Почему-то именно на мне желтая бумага заканчивается, и во всем лагере я – единственный рядовой среди майоров, лейтенантов и капитанов.

Приезжает из Италии отец одноклассника Сашки Кузнецова, тот на радостях выносит во двор мешочек с красивой разноцветной жвачкой. Все чинно выстраиваются в очередь, Сашка, шурша пакетиком, с важным видом раздает. И когда остается последний шарик, самый красивый, в виде футбольного мячика, а я единственный, кому еще ничего не досталось от Сашкиных щедрот, он вдруг засовывает этот чудесный мячик себе в рот, смотрит на мою протянутую руку и в недоумении пожимает плечами. Мол, он и сам не знает, как так получилось, и быстренько скрывается в подъезде.

Во втором классе ужас как захотелось гэдээровский автомат, миниатюрную копию “калашникова”, который продавался за четыре рубля на первом этаже нашего дома, в магазине “Тимур”. Три месяца копил деньги, клянчил по двадцать копеек. Накопил, пришел, уже чувствовал тяжесть автомата в руке, а мне говорят: “Последний продали сегодня, мальчик, где же ты раньше был, мы ими целый квартал торговали!” Я не сдался, засунул деньги в варежку, сжал их покрепче в кулаке, сел на метро, добрался до большого “Детского мира”, долго искал, нашел! Радостный, побежал платить. А путь мой пролегал мимо центрального входа.

Там всегда давка была. Одна толпа входила, другая выходила, перемешивая ногами бурую грязь таявшего снега. И только я разглядел впереди кассу и сорвал варежку в счастливом предвкушении, меня кто-то толкнул, я оступился, варежка перевернулась, и все двугривенные высыпались в это болото, которое с довольным чавканьем проглотило мои четыре рубля. Я долго ползал у людей под ногами, шаря окоченевшими руками в холодной густой жиже, пытаясь спасти утонувшие монетки. Меня толкали, ругали, отдавили все пальцы. Я ковырялся там с час, если не больше, но собрал только рубль с мелочью.

Ну и потом – в том же духе. Взять хоть работу в больнице. То на народную дружину от отделения заставят выходить, хулиганов ловить, как самого крайнего, то в дни экзаменов суточных дежурств налепят, то лопатой снег с эстакады поручают зимой сбрасывать, будто я дворник.

Поэтому я нисколько не удивился, когда узнал, что в политике поступления на массажные курсы произошли очень серьезные изменения.

Маргарита Николаевна при мне из своего кабинета позвонила по секретному телефону и вежливо, но с особым нажимом произнесла, что ей для одного мальчика надо получить в этом году путевку. Дальше, по мере разговора, по отрывочным словам и выражению лица главной сестры я понял, что путевка будет, но случилась какая-то лажа.

Действительно, чиновница заверила, что путевку даст, коли сама Маргарита Николаевна хлопочет.

Но добавила:

– Мальчику вашему нужно держать экзамен, который будет проходить через неделю. И почему вы так поздно, уже три месяца как все готовятся!

Оказалось, что больницы и поликлиники стали заваливать все инстанции жалобами на блат при распределении мест на курсах. Было решено количество путевок не ограничивать, давать всем желающим, чтобы те подавились.

Зато ввели жесткий письменный экзамен по анатомии и сократили на треть число мест для студентов. Постановили принимать раз в полгода группу из двадцати человек. И первая двадцатка московских массажистов должна быть сформирована через неделю.

Чиновница уверяла, что рада бы помочь, но результаты экзамена будет проверять специальная комиссия, к которой она лично не имеет никакого отношения.

– Ну что, Сашенька? – с сомнением посмотрела на меня Маргарита. – Успеешь за неделю подготовиться?

– Успею, Маргарита Николаевна! Неделя – большой срок! – бодро ответил я.

Зачем ее расстраивать, что у меня на этой неделе три суточных дежурства.

Я стал штудировать анатомию с рвением чернокожего легкоатлета, переборщившего с допингом. Дошло до того, что практически перестал спать, в том числе и после дежурств. Учил в транспорте, в очередях и даже в лифте. В момент любой паузы на работе, включая перерывы на обед и ужин. Приставал с вопросами к нашим уже подзабывшим институтский курс анатомии врачам, которые, завидев меня, начинали шарахаться в сторону, как от заразного.

Дома я забывал про еду и перекуры. Ночью, когда засыпали домашние, мы с Леной садились на кухне, и она проверяла по учебнику мои познания.

Как бы там ни было, но на пятый день я чувствовал себя полностью готовым.

В воскресенье я приполз с суточного дежурства, наповторялся пройденного так, что у меня разболелась голова. И даже пораньше лег, чтобы завтра со свежими силами сдавать экзамен.

Я проснулся утром в понедельник с температурой тридцать девять, с разламывающейся головой и ватными ногами. Вокруг меня колыхался горячий воздух. Первый и самый хреновый день гриппа. В прихожей мне еле удалось одеться, руки не слушались.

Не пойти на экзамен нельзя, другого шанса не будет, это точно. Хватит быть мальчиком, у которого высыпались деньги из варежки.

Не помню, как доехал из Тушина до Беляева, как потом ехал на троллейбусе, как шел пешком.

Помню лишь, когда я вошел в училище и свернул к аудитории, то поразился, какая здесь толпа. И впрямь дали путевки всем желающим. Они стояли и заламывали в волнении руки. Права Томка Царькова – аферисты, наглые рожи! Три месяца зубрят, приезжают здоровенькие и еще переживают. А мне хуже, чем Павке Корчагину в тифозном бараке!

С час нас мариновали, потом объявили, что абитуриентов очень много, поэтому экзамен будет проходить в несколько этапов, согласно спискам и расписанию. А результаты будут вывешены здесь же в следующий вторник.

С трудом – все двоилось перед глазами – я нашел себя в списках. Моя группа приступала к экзамену в шесть вечера. Это означало, что надо где-то перекантоваться часов этак восемь.

Смутно помню, чем я тогда занимался, кажется, сначала спал, сидя на подоконнике, потом вроде выполз на улицу, несколько раз пил воду из крана в туалете. В холле продолжала шуметь толпа абитуриентов, обсуждая текущий экзамен и вопросы, что достались выходившим. Я и не пытался вслушиваться, так плохо соображал. Вдобавок с голодухи стала ныть язва, но у меня не было ни сил, ни денег пойти куда-то поесть. О том, чтобы ехать домой, даже думать не хотелось. Я бы не вернулся.

Наконец нас запустили, раздали вопросники. С превеликим трудом я силился вникнуть в написанное и с еще большим трудом вписывал ответ в тестовое окошко. Помню только, что сдал листочек и вышел первым. Казалось, еще три минуты – и я прямо за столом окочурюсь. В коридоре еще толкались абитуриенты, кто-то из них о чем-то стал спрашивать, но быстро отстал.

Только получив свое пальтишко в гардеробе, я обратил внимание, что списки кончались цифрой триста шестьдесят. Нехило. Восемнадцать человек на место. Почти как в МГИМО.

Шесть дней я болел от души. На седьмой выздоровел и пошел на сутки.

Был понедельник, значит, завтра будет вынесен вердикт. Честно говоря, я слабо верил в счастливый исход.

Видя, как я маюсь, наш врач-лаборант Фингер предложила:

– Лешка, у меня в этом училище работает хорошая знакомая. Ну хочешь, я ей позвоню после обеда? Наверняка твоя оценка уже известна.

– Конечно хочу, Людмила Геннадьевна, сделайте доброе дело! – воскликнул я.

Кому охота тащиться после суток в Коньково, да еще заранее представляя негативный результат…

Было около пяти, я проносился по коридору, когда на тумбочке около пультовой зазвонил телефон.

– Реанимация слушает! – засевшим в кровь паролем выпалил я.

– Будьте добры Людмилу Геннадьевну! – отозвался телефон приятным женским голосом.

Я почувствовал, как у меня началась бешеная тахикардия. И, с трудом переведя дыхание, максимально спокойным голосом наврал:

– Людмила Геннадьевна отошла в другой корпус, могу ли я ей что-нибудь передать?

– Да, передайте, пожалуйста, что все в порядке. Ее мальчик поступил!

– Огромное вам спасибо! – завопил я.

Теперь вдобавок и в голове застучало.

– Да пожалуйста! – удивленно ответил голос. – Вы только передать не забудьте!

– Передам, обязательно передам! – Мои заверения звучали искренне. – Еще раз спасибо!

Я издал победный клич, лихо прищелкнул пальцами и, опустившись на колено, послал воздушный поцелуй Тане Богданкиной, которая вышла на шум.

Та, выразительно покрутив пальцем у виска, снова скрылась в блоке.

Когда на первом занятии нам раздали экзаменационные работы, у меня на пятьдесят ответов оказалась одна ошибка. Абсолютно дурацкая.

Моя жизнь в кино, “еврейская рожа” и магия числа 7

Многие только тем и занимаются, что всю жизнь ноют. И детство, видите ли, у них было обделенное лишь потому, что бумажные погоны не те пришили, да игрушечный автомат купить не удалось, и юность полна лишений по той причине, что институт не сразу свои двери распахнул. И зрелость убогая, без общественного признания – из-за того, что всего-то пару раз, причем по-человечески, попросили побросать лопатой снежок с эстакады. Ходят, стонут, на всех разобиженные, можно подумать – самые бедные-несчастные.

Слава богу, я не такой. Нет, конечно, и у меня не все гладко, но покажите человека, у которого жизненный путь ровный и блестящий, как серебряное блюдо. Не найдете.

А мне грех жаловаться.

Пойдем с раннего детства. Пока все мои сверстники сидели за заборами в своих коклюшечных детских садах и там над ними измывались полуграмотные няньки и воспитательницы, я жил как у Христа за пазухой на нашей фамильной даче – с бабушкой, в компании своих двоюродных сестры и брата. Нас там не шпыняли, не гоняли, не докучали воспитанием. Да можно сказать, вообще не воспитывали.

Только обучали самым необходимым вещам. Молиться Богу, чистить зубы, читать, играть в шахматы, жевать жвачку, держать правильно ложку, лепить снежную бабу, говорить слово “сволочь” с миллионом интонаций, ловить блох у кошки, играть на гитаре, поливать огород из лейки, петь хором, зажигать спички, слушать Вертинского и опять молиться, только уже на ночь.

А когда я все это постиг, уже было не страшно вытолкать меня в самостоятельную жизнь. И конечно, я там не пропал.

Первый раз на сцену с гитарой я вышел в пять лет. А в шесть, в пионерлагере, мое выступление произвело настоящий фурор, что позволило мне сразу стать знаменитостью даже среди старших отрядов.

В третьем классе я получил свою первую, но, правда, предпоследнюю почетную грамоту, в четвертом победил в школьном конкурсе политического рисунка, разоблачавшем хунту генерала Пиночета. В пятом классе выиграл районную историческую олимпиаду, в шестом – географическую. В седьмом занял первое место в общешкольной викторине “Знаешь ли ты биографию В. И. Ленина?”, и в том же году одна девочка в пионерлагере “Березка” пригласила меня на белый танец.

А с восьмого класса, когда я начал ездить в другой лагерь – под названием “Дружба”, так там вообще началась сплошная полоса счастья.

И после школы – пусть некоторые говорят, что в институт не поступил, да к тому же слишком рано женился, зато жена красавица и сынок Рома хороший и смешной, белая голова. А что работа тяжелая – так я это сам выбрал, зато при деле состою и человек в нашем отделении не самый последний. Не случайно изо всей кучи народа меня практически одного отобрали, чтобы в кино снимать.

Самое интересное, что я здесь не дебютант зеленый, у которого поджилки трясутся, а человек искушенный, познавший, так сказать, тернистый путь в мир киногрез.

Впервые я попал на экран, когда переходил в третий класс. Тогда в пионерский лагерь “Орленок” прикатил целый автобус с киношниками. Два дня они отбирали по всем отрядам детей, а потом приступили к съемкам.

По их замыслу я, вооружившись духовушкой, должен был бежать по футбольному полю наперегонки с другим мальчиком из нашего отряда, Вовкой Булеевым. Нам объяснили задачу: во весь опор нестись с ружьями наперевес до поворота, который заботливо обозначили красным флажком. Там повернуть, не сбавляя темпа, вернуться к исходной точке и только тут остановиться.

Я сразу смекнул, что могу попасть в историю. И опозориться просто не имею права. Поэтому когда киношники наладили камеру, свет и кто-то заорал в мегафон: “Мотор!”, а наш вожатый Слава Сердечкин завопил: “Побежали!”, я рванул с места так, что только пятки сверкали. Не хватало еще, чтобы все увидели, как меня обгонит Вовка!

Напрасно я беспокоился. Булеев отстал сразу, а на повороте он поскользнулся и шлепнулся на землю, как дурак, вдобавок ко всему выронив ружье. Правда, я этого не видел, мне потом ребята рассказали. Я, пока бежал, только перед собой смотрел.

Режиссер нас похвалил, а Вовка Булеев до конца смены со мной не разговаривал. Как будто я виноват, что он бегать не умеет.

На следующий год, когда меня снова отправили в “Орленок”, в клубе нам всем показали снятый фильм. Оказалось, это такое документальное кино о том, как хорошо детям живется в разных пионерских лагерях Подмосковья. Наш “Орленок” показывали минуты две. А сцену с моим участием – так вообще прокрутили за пять секунд.

Я бегу с винтовкой, подбегаю к столу, кладу винтовку и снимаю противогаз. Забыл сказать, что я там почти весь эпизод в противогазе. Не потому, что отличаюсь каким-нибудь необычайным уродством, нет, у меня все как у всех. Просто мы изображали игру “Зарницу”, которая, кстати, тогда была неделей раньше. Так что мое лицо показывали и вовсе полторы секунды.

Но мой друг Миша Кукушкин меня узнал. И еще одна девочка из отряда. И Вова Булеев тоже узнал. И опять со мной разговаривать перестал. Его даже не показали, вырезали, как потом объяснили знающие люди.

Прошло семь лет, и советский кинематограф проявил ко мне интерес во второй раз. Как ни странно, тогда я тоже был в пионерском лагере. Нашей “Дружбе” исполнялось двадцать лет, и под это дело завхоз Лев Маркович Генкин предложил снять фильм к юбилею и договорился с кинофотоотделом института, откуда приехал мужик с камерой – оператор и режиссер в одном лице.

Киноотдел медицинского института в основном только тем и занимался, что снимал разные учебные фильмы для студентов. Например, как правильно производить вскрытие, ампутацию или кесарево сечение. Вот почему этот мастер жесткого реализма поначалу растерялся, не зная, что ему делать с полутора сотнями живых и здоровых пионеров. Но за пару дней, проведенных на природе, он освоился и начал потихоньку снимать. Именно потихоньку, так как его практически не было видно. И уж тем более он не орал такие слова, как “Камера!” или “Мотор!”.

День примерно на пятый, после того как были отсняты футбол и танцы в столовой, он зашел к нам, музыкантам ансамбля, на репетицию в клуб и, смущаясь, поведал свою горестную историю, которая мне чем-то напомнила сказку Аксакова “Аленький цветочек”.

Оказалось, что у него две дочери. Старшая – вполне обычная, в институте учится, все с ней нормально, ни забот ни хлопот. А младшая всю дорогу что-нибудь придумывает, фантазирует, и желания-то у нее какие-то необыкновенные. Вот, к примеру, в сентябре ей исполнится шестнадцать, тут бы попросить в подарок что-нибудь реальное, что хотят все нормальные девушки. Наряд какой-нибудь, джинсы там, сапоги, пальто. Так нет, придумала, чтобы ей нашли песню, и не просто нашли, а записали. Потому как ни на одной пластинке ее нет, уже проверено. А песню она услышала в прошлом году, когда они всем семейством ехали на юг и кто-то невидимый в соседнем купе пел ее под гитару. И кроме той песни ничего не хочет. А где ее взять, бедный работник учебной киностудии понятия не имеет. Да и слов-то толком, включая саму младшую дочь, никто не знает. Кроме двух строчек:

Я хочу целовать песок,

По которому ты ходила.

Тут мы все заржали, как по команде. И, отсмеявшись, объяснили причину смеха удивленному режиссеру-оператору. Это был прошлогодний лагерный хит, от которого всех уже тошнило. В нынешнем сезоне его, слава богу, не исполняли за отсутствием подходящих солистов.

Посовещавшись, мы практически насильно затащили в клуб первую попавшуюся пионерку старшего отряда Светку Антипову, попутно пообещав ей славу Розы Рымбаевой.

– Светка, – сказали мы ей, – ты всю дорогу себе под нос что-то напеваешь, сделай то же самое, только в микрофон!

По окончании короткой репетиции счастливый отец снял данный шедевр на камеру. Предупредил, правда, что на экран песня не попадет, не пионерского она формата, начальство не пропустит.

– Дочке вот только покажу, – говорит, – порадую, а то целый год как неприкаянная!

Никто, разумеется, возражать не стал.

А через два дня, когда мы шли курить на наше секретное место, он подошел, посмотрел на всех внимательно и почему-то обратился ко мне:

– Хочешь, парень, в эпизоде тебя сниму? У меня по сюжету пацан маленький в лесу заблудился, вот ты его как будто и найдешь! Соглашайся, роль геройская!

Я, конечно, согласился, дураков нет отказываться, тем более когда роль геройскую предлагают.

Оператор тогда попросил нас сделать факелы и раздобыть для них бензина, потому что по сценарию в этом эпизоде должна быть ночь. Факелы мы быстренько соорудили из палок и старых консервных банок. А солярку слили у трактора, который уже неделю стоял у главных ворот, его, видимо, колхозники по пьянке потеряли.

Съемки заняли две минуты, и мы пошли по своим делам, куда собирались ранее, то есть на перекур.

Премьера состоялась через несколько месяцев, во время профсоюзной конференции Первого медицинского института. Весь наш ансамбль к началу опоздал, ждали, как всегда, басиста Вову, пока он час прихорашивался. Когда наконец удалось пробраться в зал, оказалось, что фильм начался, уже показывали эпизод с футболом, где сборной пионеров противостояла парткомовская комиссия во главе с ректором. И когда я плюхнулся на свободное сиденье, на экране ректор института Владимир Иванович Петров как раз лихо пнул по мячу лакированным ботинком.

Мы, конечно, ржали, шумели всякий раз, когда видели знакомые лица, сказать по правде, они все были знакомы. На нас стали оборачиваться и шикать профсоюзные делегаты, видимо, смех сбивал их с делового настроя. Как вдруг…

Как вдруг показали сцену в клубе, нас на этой сцене и то наше выступление по просьбе оператора.

Режет ливень наискосок,

Рыжий берег с полоской ила.

Я хочу целовать песок,

По которому ты ходила…

Исполнение было ужасным, Светка совсем не умела петь в микрофон, неимоверно фальшивила, а мы, все скопом, были похожи на полных дурачков! Почему эта песня попала в фильм, непонятно. Видимо, благодарный, выполнивший дочкин наказ оператор отстоял ее перед начальством.

Фильм шел еще минут десять, я подивился, как в том эпизоде, где нахожу паренька, получилась такая темная ночь и густой лес, хотя снимали перед полдником около нового корпуса. Искусство творит чудеса.

И вот снова минуло семь лет, и я в третий раз понадобился нашей киноиндустрии. Только завершилось мое феерическое поступление на массажные курсы, до начала занятий оставалось около двух недель. Был февральский вечер, уже давно стемнело, когда я добрался до квартиры в Тушине.

Дверь открыла Лена и с порога сообщила, что несколько часов назад меня дважды разыскивала Тамара Автандиловна с работы, которая потребовала, чтобы я с утра был в отделении.

Я очень удивился, завтра был выходной, хотя, сказать по правде, у нас предполагалась процедура оповещения на случай катаклизмов, войны и прочего. Но, как пояснила Лена, дело тут совсем не в войне, а в том, что я снимаюсь в главной роли в фильме про любовь. И первые съемки – завтра. По всему было видно, что она до сих пор под впечатлением от разговора с Томой Царьковой. Ну еще бы!

– Здрасьте, мне Лешу Моторова! Как нет дома, а где, интересно, он шатается? Понятненько, значит, спать после дежурства он не хочет, аферист! Так, девочка, ты кто, Лешкина жена? Как тебя зовут? Лена? А меня Тамара Автандиловна, я у твоего Лешки начальник. В общем, передай ему, чтобы он завтра к девяти, постиранный, наглаженный, был на работе! Я договорилась, он будет сниматься в главной роли в фильме про любовь! Пусть мне деньги за это платит, наглая рожа! Ну все, пока!

Минут через двадцать она перезвонила:

– Что, не пришел до сих пор? Вот придет, спроси его, скотину, где шлялся! Интересно, что он тебе наплетет? Да, чуть не забыла, пусть побреется, а то вечно ходит как чучело!

Я попытался дозвониться до Царьковой, но это был дохлый номер. Все знали, что, если ей звонить после восьми, в лучшем случае не подойдет, в худшем – облает.

– Кто мне вечером позвонит, тот мой враг номер один! – так обычно заявляла Тамарка. Она очень рано ложилась спать, чтобы явиться на работу к шести.

Без четверти девять я был в отделении. На полу “шокового” зала стояла здоровая камера, горели прожектора, а в гараже перекуривала съемочная бригада. Они-то все и объяснили, попутно одобрив мою кандидатуру.

Фильм назывался “Мгновения вечности” и был не про любовь, а про жизнь и смерть. И не художественный, а документальный. В нашем отделении они собирались отснять моменты, когда человек оказывается между этих двух основных систем координат.

Им очень нужно было показать момент реанимации или, на худой конец, как больного в критическом состоянии доставляют с улицы.

– У нас командировка на две недели. Нам сказали, что у вас веселее, чем в Склифосовского. За две недели отснимем?

– У вас к ужину пленка кончится! – заверил я киношников и пошел ловить Царькову.

Пятиминутка, судя по шуму голосов, закончилась.

– Слушай, аферист, откуда я знала, что фильм не про любовь? Сам же говоришь, какое там у них название? “Мгновения вечности”? Вот! Конечно, я сразу подумала, что так только про любовь назвать могут. Да сам ты дубина! Еврейская рожа!

Надо сказать, чем теснее становились мои отношения с Тамаркой, тем больше мы с ней ругались, причем оба от этой ругани получали большое удовольствие.

В такие минуты Царькова, давно распознавшая наметанным глазом генный материал, оставленный дедом Яковом, называла меня уже не “наглая”, а “еврейская рожа”, подчеркивая мою индивидуальность. А я, чтобы не отставать, говорил ей, что она абхазская дубина. Тамарке ее новое прозвище даже нравилось.

Как-то она шла по коридору и вопила, по обыкновению:

– Где ты, Моторов? Ну только попадись мне, дубина!

Потом остановилась и задумчиво сказала обступившим ее сотрудникам:

– Что-то я запуталась, это же я дубина, а он – рожа!

Однажды она с этой “рожей” чуть не допрыгалась.

Заместителем главного врача по хирургии у нас работал невероятно важный мужик по фамилии Френкель. Раньше он занимал большой врачебный пост в обществе “Спартак” и к нам был переведен, видимо, с понижением. Он не любил подолгу говорить с нашими врачами, те его подавляли своей эрудицией.

Вот, к примеру, подходит он к Татьяне Александровне Жуковской и задает невинный вопрос о том, что обнаружилось на вскрытии у недавно умершего больного с панкреонекрозом. Почему бы не сказать бывшему спортивному врачу, что на вскрытии диагноз некроза железы подтвердился, а причина смерти обусловлена сердечно-сосудистой недостаточностью, и дело с концом.

Ну уж дудки! Татьяна Александровна начинает употреблять всякие слова, типа: полный аутолиз, колликвационный некроз, энзимная агрессия, ателектаз, баллонная дистрофия, секвестрация, дистресс-синдром. И так полчаса.

Вот почему Френкель стал совершать обход в нашем отделении рано, в начале восьмого. Тогда заканчивающие суточное дежурство врачи не столь красноречивы.

В тот раз во втором блоке находился только я, доктор Мазурок еще спал, пришлось самому коротко, по-солдатски, отрапортовать без лишнего выпендрежа, сколько за сутки поступило больных хирургического профиля, какие оперативные вмешательства проведены и каково послеоперационное течение.

Френкель, весьма довольный моим докладом, пошел к первому блоку, а я тем временем решил сбегать одолжить там же простыней.

И только я неслышно пристроился за могучей френкелевской спиной, как тут из своего кабинета нарисовалась Тамарка. Она встала посреди коридора, уперев руки в боки, поза ее не предвещала ничего хорошего.

Завидев ее, Френкель кивнул. Та небрежно кивнула в ответ и, заметив мою голову из-за его плеча, истошно заголосила:

– Вот только в коридоре тебя и вижу, аферист! Чем просто так здесь мотыляться, еврейская рожа, занялся бы в кои-то веки делом!!!

И, стремительно повернувшись, скрылась в кабинете, мощно саданув дверью.

Френкель остановился. Вернее, остолбенел. Я уже говорил, что он был очень важный. Но тут он растерялся.

Я бесшумно юркнул во вторую дверь блока, а сам украдкой, в щелочку, стал подсматривать. Френкель медленно обернулся. И естественно, никого не увидел. Тогда он застыл в глубокой задумчивости. Сделал несколько шагов вперед. Потом опять остановился. Я понял, что он размышляет, идти ли ему разбираться или нет.

Постояв так с минуту, Френкель решительными шагами направился в холл, откуда был выход на лестницу и на первый этаж.

Вскоре он уволился из больницы и, как рассказывали, уехал в Израиль. Не исключаю, что последней каплей, которая довела его до эмиграции, были слова Тамары Царьковой.

Тогда, кстати, я сразу поведал Томке о комедии положений, в очередной раз обозвав ее дубиной, но Царькова лишь отмахнулась.

– Ты уж совсем его за дурака принимаешь, скотина! А то он не знает, кому я так могу сказать. Пошли лучше покурим!

Киностудия “Киевнаучфильм”, приехавшая на съемки, была мной горячо любима и уважаема. Помимо захватывающих неигровых фильмов, эти киевляне снимали потрясающие мультфильмы про Алису, капитана Врунгеля и доктора Айболита.

Нас попросили, когда наступит подходящий момент, вести себя естественно, не тушеваться, не замирать, забыть про камеру, просто делать свое дело.

Вот чего у меня не было, так это скованности. Наоборот, я чувствовал в себе полную свободу и непринужденность, которая и отличает настоящую кинозвезду от простого смертного.

– Томка, а почему я снимаюсь, что у нас, народу мало? – спросил я Царькову, когда она налепила мне чудовищное количество суточных дежурств на эти две недели съемок.

– Ты чего, Леха! Я что, по-твоему, Караеву должна была поставить? Ее же за каталкой не видно! Или, может, Мартынову? Да она своей жопой полэкрана загородит! Ты же знаешь, у нас кто умеет работать, у того ни кожи ни рожи! Без слез не взглянешь! А те, кто еще ничего, совсем безрукие, они и так не умеют ни черта, а перед камерой и подавно!

Интересно, а я в какую категорию у Томки вхожу? Видимо, в промежуточную.

– Ну а ты сама, Тамарка, – все не унимался я, – ты-то почему не хочешь стать звездой, этот фильм потом миллионы увидят!

– Нет уж, Лешечка, – серьезно сказала Тамара, – если меня снимать начнут, я прямо там же со страху обделаюсь!

Но в следующий раз я заметил, что она пришла по-особому нарядная и накрашенная.

А я ходил в идеально отглаженном халате, ни морщинки, ни складочки. Мне даже садиться не разрешали. Это чтобы на экран попасть человеком и не опозорить родное отделение. В сестринской в те дни наготове стоял утюг, и если где-нибудь мой халат заминался, его срочно переглаживали. А через пару дней кто-то додумался в “шок” повесить на плечики еще один – запасной.

Роли мы распределили так. Когда поступит больной, в предбаннике нужно быстро срезать ему одежду и моментально перетащить на койку в “шок”. А там – по ситуации. Если пойдет настоящая реанимация, я начну качать, а кто-то из докторов при необходимости дефибриллировать. Подключичку доверили мне как большому специалисту, а интубировать – доктору, но так как на всю страну показывать, что медбрат катетеризирует центральную вену, нельзя, решено было допустить до съемок еще одну сестру, а меня выдать непонятно за кого. За какого-то боевого фельдшера. Сестра в этот момент подойдет и вставит кончик уже заряженной капельницы в канюлю катетера, попутно закрепив его.

Вот на эту роль назначили Тамару Царькову. Заодно ей доверялась процедура измерения давления. А мне надлежало присоединить больного к монитору и закрепить интубационную трубку. Потом врач приступит к аускультации. В общем, на экране все должно было получиться максимально натуралистично и вместе с тем впечатляюще.

Осталось дождаться подходящего пациента.

Те, кто работал в настоящей реанимации, знают главную прелесть этого отделения. Никогда не известно, что случится в следующую минуту.

Понятно, что и в реальной жизни тоже никто не представляет, что ожидает нас в ближайшем будущем. Но когда ты работаешь в таком месте, где сходятся несчастья, произошедшие в огромном секторе гигантского города, уж точно ничего нельзя ни спланировать, ни предугадать, а готовиться всегда нужно к худшему.

Таких двух недель, как те, что провели у нас киношники, не было никогда, ни до, ни после, ни одного поступления с улицы. Ни одного вызова на этаж. И это в открытой для поступлений больнице “скорой помощи”, да еще зимой!

Киношники маялись, снимать рутинные поступления больных из операционной им было не с руки, а других вариантов не имелось. Они стали жить в больнице, в помещении операционной напротив “шока”, куда им принесли матрасы, чтобы они могли снять поступление ночью или рано утром. Но и ночи были – сплошная тоска.

Дошло до того, что Суходольская позвонила на центральный диспетчерский пульт “скорой” и попросила больных в критическом состоянии везти только в реанимацию Семерки. “Передайте вашим бригадам, что примем всех, даже трупы!” – заверила Лидия Васильевна.

Никакого эффекта.

Я одурел от безделья, целые сутки напролет играл с киевлянами в кости, травил байки, а они научили меня петь нескладухи.

Из-за леса выезжала

Паровозная труба.

Здравствуйте, товарищ Сталин!

Я щекотки не боюсь.

Или:

В Ленинграде дождь идет,

А в Одессе сухо.

Здравствуй, милая моя,

Бабах с пистолета.

А вот еще:

Шел по лесу колобок,

Красной армии боец.

Ну и пусть себе идет,

Может, там его гнездо!

А поступлений так и не было, и камера в “шоковом” зале ржавела без дела. Все только и делали, что обсуждали невиданную паузу в работе, а Кимыч, лежа на диване, с важным видом рассказывал, что похожее было в Олимпиаду, но это и без него знали.

Только я догадывался о причине такого странного затишья, но никому не говорил. Просто в нашем подвале заснул Минотавр.

Ну а жизнь шла своим чередом. Необъяснимая ситуация с отсутствием поступлений продолжалась. Конечно, это привело к полному срыву графика съемок. Киношники в последний съемочный день, отчаявшись запечатлеть что-либо путное при участии людей, засняли кучу реанимационной аппаратуры и записали ее звуки. Вечером они ткнули мне под нос ведомость, по которой я получал ни много ни мало девятнадцать рублей сорок копеек. Видимо, это такой тариф для несостоявшихся исполнителей главных ролей.

– Ничего, – утешали они меня, выдавая деньги, – в следующий раз повезет, снимешься!

– Ничего, – утешал я съемочную группу, закрывая за ними ворота гаража и провожая их в ночь, – приезжайте еще, в следующий раз обязательно кто-нибудь поступит!

Поезд на Киев отходил в начале пятого.

Закрыв ворота, я направился в буфет вскипятить чайник. И пока брел по коридору притихшего отделения, принялся неторопливо рассуждать о том, что если учитывать странную семилетнюю цикличность моего участия в кино, можно предположить, что следующим выходом под софиты будет девяносто третий год.

Мне нравилось подчиняться магии числа семь.

Забегая вперед, скажу, что именно так и случилось. В девяносто третьем я попал в документальный фильм “Дом с рыцарями”, снятый признанным мастером неигрового кино Мариной Голдовской. Он даже получил приз как лучший документальный фильм Европы. А я и не знаю, показали меня там или нет. Но это было уже в совсем другой моей жизни.

А сейчас не успел я дойти до буфета, как раздался резкий и требовательный звонок с эстакады.

“Наверное, киношники вернулись, забыли что-то”, – подумал я и побежал открывать.

Это были не киношники. Это прилетела “скорая”. До пересменки мы приняли еще три поступления с улицы.

Минотавр вышел из спячки и стал лютовать. За несколько дней к нам привезли какое-то несметное количество больных. Никто не отдыхал, не болтал, не перекуривал. А в блоках в одну из этих ночей умерли двое наших пациентов. Собственно, в любой реанимации всегда умирают люди, но эти смерти были из разряда тех, что запоминаются надолго.

Первым был пожилой мужчина с сепсисом, у которого после ампутации голени началась пневмония, а дальше пошло-поехало. Он находился у нас не меньше месяца, и у всех остался в памяти даже не он, а его жена. Кажется, весь тот месяц, пока он у нас лежал, эта женщина провела в холле у дверей отделения. Такое впечатление, что она не ела, не спала и жила от передачи до передачи.

За месяц он то улучшался, то снова тяжелел. Иногда нам казалось, что все, мы его вытащили. Но на следующий день он уходил у нас на глазах. Ему устраивали всякие новомодные процедуры, такие как гемосорбция и плазмаферез. Он стал одним из тех, кому я сдавал свою кровь по дежурству.

Той ночью он устал бороться. Получасовая реанимация к успеху не привела.

А под утро встала та девочка, из третьего блока.

Чернильный штамп

С этой девочкой случилась поразительная по своей нелепости история. Настолько абсурдная и несправедливая, что если б кто рассказал, я б не поверил.

Ей было всего девятнадцать, и жила она в маленьком украинском городке. У нее был врожденный порок сердца, кажется, стеноз аорты, вполне компенсированный, с таким можно было жить, лишь немного ограничивая нагрузки. Но она приняла решение и сама настояла на операции, приехав в Москву вместе с матерью. Ей хотелось стать как все, безо всяких ограничений.

Операцию назначили на пятницу. Там все прошло по плану, сделали чистенько, да и первые сутки в реанимации протекали весьма гладко, но Суходольская, которая обычно при каждой возможности переводила больных в профильные отделения, почему-то решила подержать девочку до понедельника у нас.

– Слабенькая она какая-то, – объяснила в субботу утром свое странное решение заведующая, – да и моча темновата…

– Гемолиз, похоже! – пошутил Орликов. – Небось кардиохирурги иногруппное переливание устроили!

– Типун тебе на язык, Андрюшка! – замахала на него Лидия Васильевна. – Скажешь тоже!

И начала докладывать следующего больного. Она сдавала смену во втором блоке и уходила домой. А Орликова слушать не стала, ну и правильно. Все к тому времени привыкли к его циничному юмору.

Девочка была очень красивая, наверное, самая красивая из всех, кто прошел через отделение за то время, что я здесь работаю. Честно говоря, я и не смотрел никогда на наших больных под этим углом – красивые, некрасивые… Да и какая может быть красота, когда в реанимации люди в таком состоянии, что неподготовленному лучше не показывать. Но эту можно было снимать хоть на обложку журнала “Советский экран”.

Она и правда была немного вялая, но в полном сознании, разговаривала, про себя рассказывала. Согласитесь, после такой операции быть бодрой и готовой к труду и обороне как-то странно. Некоторые от банальной простуды две недели в себя приходят, ноют. Так что перемудрила наша начальница, не иначе. Но уж лучше пусть такая красавица полежит на этой койке пару дней, чем очередной алкаш из-под очередной электрички.

В понедельник с утра ее перевели в отделение кардиохирургии, а там решили перелить немного крови, гемоглобин был низковат. Лечащий врач заказал пол-литра третьей группы, той же, что переливали во время операции, тогда, правда, прокапали в три раза больше. Во время операций на сердце это обычная практика.

Но на тарелке обе банки показали плохую индивидуальную совместимость. Тогда доктор не поленился и побежал ругаться в отделение переливания крови, которое располагалось в отдельном корпусе.

Он явился туда с двумя банками, историей болезни и начал с порога качать права:

– Что вы нам кровь какую-то отправляете непонятную! Одну банку совместили – не совмещается, вторую начали совмещать – та же история! Дайте нормальной крови, у меня больная после серьезной операции, а гемоглобин низкий!

Сотрудники отделения переливания, все как на подбор немолодые и спокойные женщины, обступили его и весьма подивились ситуации, когда кровь от двух доноров не совмещается с кровью пациента.

– Подождите, доктор, не шумите. Как фамилия больной, какое отделение? – спросили они хирурга.

– Фамилия ее Синицына, восемнадцатое отделение, кровь третья плюс! – ответил доктор.

Тогда они зашуршали журналами и через пару минут радостно объявили:

– Ну все понятно, доктор! У вашей Синицыной не третья, а вторая группа! Берите ей вторую, отдавайте нашу третью, и дело с концом!

– Да что вы мне такое говорите! – возмутился тот. – Какая вторая, вот же у меня история болезни в руках, вот ваш анализ приклеен, там ясно написано – третья группа, резус положительный! Мы и во время операции пять банок третьей плюс ей перелили!!!

И в подтверждение своих слов он раскрыл историю болезни, где среди вороха других анализов был подклеен желтый бланк группы крови и резус-фактора. Третья группа, резус положительный – значилось на штампе. И пять этикеток третьей группы от пяти банок, наклеенных на протокол гемотрансфузии.

Заведующая отделением переливания крови медленно и мягко приняла у него из рук историю болезни, присела за стол и раздвинула кипу бумажек, наклеенных поверх анализа группы крови. Она внимательно прочитала заключение, вырвала бланк из карточки и протянула кардиохирургу.

На бланке с большим фиолетовым штампом, удостоверяющим, что кровь третьей группы, положительного резуса, в графе Ф.И.О. значилось совсем другое имя и другая фамилия. Ей приклеили чужой анализ.

– Сколько лет вашей пациентке? – спросила заведующая у побелевшего хирурга.

– Девятнадцать! – прошептал тот.

Кто-то, не стесняясь, заплакал в голос.

У нее просто не было шанса выжить. Ни единого. И все это хорошо понимали. Иногруппное переливание я уже видел. Помню, тремя годами раньше, во время операции один лапоть-анестезиолог перелил женщине вместо первой группы вторую. Как банка второй группы попала в операционную, никто так и не понял, включая анестезиолога. Но там, едва успела откапать четверть банки, больная выдала реакцию прямо “на игле”. Давление упало по нулям, она вся посинела, начался страшный озноб. Женщину отправили к нам, две недели мы ее “размывали”, то есть выводили из кровеносного русла мельчайшие сгустки склеенных между собой разрушенных эритроцитов. Она выжила и выписалась.

Но здесь был не тот случай. Почти полтора литра, что перелили этой девочке, вполне способны отправить на тот свет два десятка человек.

Почему реакция произошла не сразу, в момент переливания, толком объяснить никто не мог, видимо, была какая-то частичная совместимость. Ухудшение началось резко, часа через два после того, как обнаружилась ошибка с анализом. К тому времени ее уже спустили в реанимацию, где спешно развернули законсервированный третий блок. К вечеру она перестала дышать сама и загремела на аппарат. На следующий день стали отказывать почки.

При переливании крови другой группы происходит массовое разрушение эритроцитов, такая кровь перестает переносить кислород к тканям, кроме того, происходит слипание форменных элементов, и эти сгустки забивают мельчайшие капилляры организма, а самое главное – капиллярную сеть почек и легких, которые перестают работать первыми.

Она уходила с каждым днем. К ее койке была прикреплена индивидуальная бригада, лучшие сотрудники, самая современная аппаратура. И это только оттягивало неизбежный финал. А еще все понимали, что два человека запросто могут пойти в тюрьму: лечащий врач, который заказал кровь в операционную, и анестезиолог, кровь переливший. Их подписи стояли под протоколом гемотрансфузии. На них страшно было смотреть, так они осунулись и постарели.

Врачи идут под суд за три вещи. Наркотики, криминальный аборт и переливание крови другой группы. А здесь в истории болезни имелись все доказательства. Достаточно было, чтобы родители девочки написали заявление в прокуратуру.

Ничего не понимающая мать ходила по больнице, спрашивала, почему ее дочку опять отправили на второй этаж. Совсем простой женщине отвечали что-то односложное и отводили глаза.

А я во время перекуров говорил о том, что всякий раз, когда мне нужно было узнать группу крови пациента, смотрел на штамп, который ставился большой фиолетовой кляксой внизу заключения. Не на фамилию и имя, а на штамп. И почти все со мной соглашались.

Когда она остановилась, реанимация продолжалась больше часа. Такую реанимацию не помнили даже старожилы. Нами двигала не надежда, а отчаяние. Когда отказывает большинство органов, реанимация не имеет смысла. Но смириться с тем, что такая молодая и красивая девочка умирает из-за глупой ошибки с бумажкой, мы не могли.

Хорошо, третий блок после генеральной уборки снова закрыли. Смотреть на эту пустую койку было непросто.

Обращаться в прокуратуру родственники не стали, в самой больнице постарались спустить все на тормозах, но этих двоих, анестезиолога и хирурга, та ситуация сломала. Хирург, молодой еще мужик, стал безудержно спиваться. Анестезиолог, очень веселый человек, быстро уволился из больницы и до самого увольнения больше ни с кем не шутил.

* * *

Любой массаж должен начинаться с поглаживаний и ими же заканчиваться. Говорю для тех, кто не знает. А я уже не только про поглаживания, но и про многое другое имею понятие. Хотя после наших больных в реанимации научиться понимать, что кто-то может страдать от такой ерунды, как невралгия или мигрень, невероятно трудно.

Занятия вел молодой спокойный мужик по фамилии Пугачев, от которого все девицы на курсе приходили в состояние сильного волнения. Из нашей двадцатки две трети студентов уже работали массажистами, а остальные так же, как и я, только делали первые шаги в этой науке мануального воздействия на организм человека.

Народ подобрался необычайно душевный, а я сразу обзавелся парочкой приятелей, с которыми коротал время перекуров. Первый оказался моим старым знакомым, его звали Дима, и мы с ним посещали одну секцию карате под руководством знаменитого тренера Николая Немчинова. А вторым моим корешем стал совсем взрослый мужик по имени Чингис, который работал в реанимации Боткинской. Чингис разглядел во мне родственную душу, и мы в общих разговорах вовсю употребляли специальные термины – реанимационный жаргон, понятный только нам двоим. Остальные курсанты смотрели на нас с неподдельным уважением. Никто и никогда уже не оспаривал нашу роль интеллектуального ядра группы.

Да и вообще мне там нравилось. Настолько, что я даже не проигнорировал объявленный в середине апреля традиционный ленинский субботник. Всех организовали прочесывать граблями газон и жечь мусор, а меня отправили на склад наводить красоту.

Пусти козла в огород. На складе я разжился шикарной аптечной банкой с притертой пробкой, на которой по-латыни было написано: Spiritus aethylicus. Отлично! Буду туда спирт сливать, который таскаю домой из больницы. А вдобавок я стащил из коробки со скелетом череп. Нижняя челюсть у него была на пружине и здорово щелкала. Всю жизнь, с раннего детства, мечтал о таком.

Интересно, как Рома отреагирует? Ему же только три года. Вдруг перепугается и, не дай бог, заикаться начнет? Хотя что тут гадать, нужно проверить. В прихожей я расстегнул молнию на сумке и, вытащив завернутый в газету череп, торжественно объявил:

– Смотри, сынок, что я принес!

Пока я шуршал бумагой, сынок стоял не шелохнувшись. И, увидев извлеченное на свет божий, весь подался вперед и засветился от счастья. А когда, демонстрируя все свои достоинства, бедный Йорик громко щелкнул челюстью, Рома не выдержал. Выхватив череп у меня из рук, он принялся его гладить и целовать:

– Это мой любимый дядя Робот!!!

Гены, что вы хотите.

Хотя наши пятимесячные массажные курсы считались “с полным отрывом от производства”, мой график мог быть с отрывом от чего угодно, только вот не от этого самого производства. Вместо суточных дежурств мне натыкали ночных, и так часто, что казалось, будто я смотрю не в график, а в школьный журнал. В таких журналах ставили буковку “Н” напротив фамилии ученика, если тот отсутствовал – как правило, по болезни. Вот и у меня случилось такое заболевание под названием “гуманное отношение начальства к персоналу”. Напротив моей фамилии красовался целый забор из буковок: Н Н Н Н Н Н Н Н Н Н Н Н Н Н.

Четырнадцать ночных дежурств. Два раза по магическому числу семь. После смены я отправлялся не домой отсыпаться, а в Коньково постигать тайны массажного мастерства. А к вечеру плелся в Тушино отдыхать перед очередной трудовой вахтой.

Наверное, из-за того, что я постоянно находился в состоянии полутранса, у меня в голове начали происходить странные вещи. Например, я стал почти безошибочно угадывать масть игральной карты, повернутой ко мне рубашкой, причем не только масть, а даже ранг. Приходя на дежурство, я с порога объявлял, сколько сегодня ожидается поступлений, и ни разу не ошибся. Перед зачетными занятиями на подходе к училищу ясно видел вопросы в билете. Подобная необъяснимая интуиция была у моей бабушки Люды. Она всегда спала после обеда, и за мгновение до погружения в сон у нее частенько случались озарения.

Однажды моя тетка, тоже Люда, зимой на даче потеряла обручальное кольцо. Не помню точно, но, кажется, кольцо было с историей, и тетке было его очень жаль. Обшарили весь дом, тропинки, даже растопили снег около сарая, где тетка вроде бы неосторожно взмахнула рукой. Все без толку. Огорченная тетя Люда уехала в Москву.

Через пару дней бабушке перед сном привиделось, что кольцо находится не дома и даже не на участке. А будто бы оно лежит на улице около водопроводной колонки, и не просто лежит, а под одним из кирпичей, на которых эта самая колонка стоит. Она накинула пальто, платок, вышла на улицу, каблуком проломила лед в луже, долго шарила окоченевшей рукой под кирпичами, пока не вытащила колечко.

Я, конечно, никаких золотых культовых предметов не находил. Мои озарения, или как это все назвать, начисто были лишены практического смысла.

Как-то дежурили мы неполной бригадой, я стоял в любимом втором блоке. Было около часа ночи, тишь да гладь. Подходит ко мне Галька, медсестра из молодых, и спрашивает, что, по моему мнению, можно уколоть бабушке из первого блока после грыжесечения, а то она жалуется на боли в области послеоперационного шва.

Тут, конечно, я начал умничать, рассказывать, как у стариков мощные анальгетики вызывают депрессию дыхания, что очень опасно. Отвлечешься, например, на мытье полов, а они уже и дышать перестали.

– Введи-ка ты ей лучше в вену анальгин с димедролом! – сказал я. – Должно помочь, заодно поспит бабушка. Хотя от анальгина видел раз такое…

* * *

Это было мое второе дежурство в отделении. Я тогда находился в статусе “принеси-подай”, и этим от души пользовались все желающие. Кстати, именно в те сутки меня научил интубировать Юрий Владимирович Мазурок, серьезный молодой доктор, бывший тогда комсоргом нашего отделения. Впоследствии он стал лауреатом Государственной премии, указ о которой был подписан самим президентом страны.

Так вот. На этом же дежурстве, вечером, нам привезли больную, которая буквально помирала от инъекции анальгина.

Она была симпатичной блондинкой двадцати трех лет и совсем недавно вышла замуж. Все молодожены развлекаются по-разному. Эти напивались, закатывали поочередно сцены ревности, а потом били друг друга смертным боем. В один из таких романтических вечеров медового месяца муженек перестарался и устроил своей молодой супруге сотрясение мозга.

Приехавшая вслед за милицией “скорая” решила девушку госпитализировать. Честно говоря, урон ее здоровью был нанесен незначительный, скорее всего, бригада “скорой” действовала из альтруистических соображений. Ну и в самом деле девушке необходимо было сменить обстановку, а то каждый день пьянство да мордобой. Взять небольшую паузу, чтобы, как говорится, не приедалось.

А по дороге, уже в машине, закатили ей ампулу анальгина. Тоже из альтруизма, видимо, они добрые были ребята. Это хорошо, что они укололи ее в машине, а не в квартире, иначе могли бы и не довезти. У нее случился анафилактический шок, про который почти все слышали, но точно, что не все видели. И не дай вам бог увидеть его, настоящий анафилактический шок. Бессмысленный и беспощадный. Ну а когда увидите, то навсегда запомните, я вам обещаю.

Нам Суходольская, которая принимала эту несчастную жертву брачных игр в “шоковом” зале, так и объявила:

– Смотрите, дети мои, смотрите и запоминайте, что такое анафилактический шок! Единственное абсолютное показание для внутривенного введения адреналина!

Это она правильно сказала – не про то, что мы ее дети, Суходольская любила выражаться подобным образом в минуты сильного волнения или душевного подъема, а насчет анафилактического шока и адреналина. Только при этом виде шока развивается такая выраженная относительная гиповолемия, и тогда нужно резко сузить объем кровеносного русла.

И, несмотря на то что пациентка эта при поступлении была в крайне тяжелом состоянии и сразу загремела на аппарат, она стремительно шла на поправку, и день на третий ее перевели в нейрохирургическое отделение лечить сотрясенный мозг. Перед отправкой мы огромными красными буквами написали на ее истории, что больная не переносит анальгин, а фамилия у нее была немного похожа на мою. Морозова…

Я уже заканчивал свой рассказ, когда раздался звонок с эстакады. Значит, привезли кого-то. Прежде чем отпустить Гальку колоть старушке анальгин, я напоследок поведал ей, что встретил тогда ту блондинку в нейрохирургии всего через несколько дней после ее перевода.

Она сидела на корточках в холле у телевизора и рисовала на огромном куске ватмана. Рисовала, как я понял, какую-то дурацкую стенгазету, очередной бред социалистических обязательств отделения нейрохирургии. Обязательства эти заключались в несметном количестве черепов, которые взялся просверлить этот дружный коллектив за следующий отчетный год, о чем торжественно уведомлял родную коммунистическую партию.

Так классно и с такой выдумкой рисовал только пионер нашего лагеря “Дружба” Шурик Беляев. Я встал сзади и открыл рот.

– Морозова! – спросил я. – Морозова, скажи честно, у тебя после удара по башке такие замечательные способности открылись?

– Ой, Леша, напугал! – засмеялась она. – Нет, не от удара, я же художник, этим летом художественное училище закончила! Мы, художники, – веселые люди!

Тут все побежали смотреть, кого привезли по “скорой”, а я принялся намывать блок. По часовой стрелке, начиная с крайней тумбочки. Странно, такой интересный случай, а я про него ни разу за четыре года не вспоминал. Это потому, что других случаев было полно.

Часа через полтора в блок заглянул дежурный врач Андрей Кочетков, я у него поинтересовался, что за пациент лежит сейчас в “шоковом” зале.

– Да бабу привезли, выловили из какой-то канавы, морда вся разбита, мокрая до нитки, головастики в волосах, алкогольная кома! – сообщил анамнез Кочетков. – Сейчас к тебе ее переведем, готовь койку!

Я кивнул, понятное дело, поздняя весна, вот и головастики.

– Вы только вычешите их из волос этой вашей Горгоны, а то мне здесь с ними возиться некогда будет!

Кочетков поправил очки, согласился и вышел. А через полчаса ее прикатили. Женщина как женщина. Только мертвецки пьяная, свежий синяк под глазом и губа разбита. Выпила, подралась, поскользнулась и в канаву с водой упала. Хорошо – нашли. Сегодня проспится, завтра переведем, через пару дней из больницы выпишут. Как говорится, до новых встреч. Такие часто повторно попадают. Идут на рецидив.

Я очень люблю алкогольные комы. Нет, не впадать в них, боже упаси, а пациентов, в них находящихся. С ними чертовски приятно работать. Вставил один катетер в вену, а второй в мочевой пузырь, покапал разных освежающих растворов, и через два-три часа все – готово дело. Клиент трезвый как огурчик, некоторые, правда, буянить начинают. Но тут главное привязать заранее, чтобы никто в окно не выпрыгнул.

Вот и дама эта через часок заворочалась, замычала протяжно, глазами захлопала. Я подошел поближе, встал у кровати. Интересно, сколько ей лет? В истории болезни написали: “Неизвестная, приблизительно тридцать пять”. Хотя тут может оказаться и двадцать пять. Такой образ жизни, когда валяешься по канавам с головастиками, хоть и закаляет характер, но преждевременно старит.

Она окончательно очнулась, затем немного поблуждала взглядом и наконец уставилась на меня.

– Ты кто? – последовал традиционный вопрос.

Я был воспитанным и никогда не отвечал в рифму типа: “Конь в пальто!”

Вместо этого я спросил:

– А как ты думаешь?

Неизвестная глубоко вздохнула, внимательно пригляделась ко мне и произнесла:

– Ты из вытрезвиловки!

Да, нелегкая жизнь у нашей неизвестной. Я понял, что бесчинствовать в ее планы не входит, и отвязал ей руки. Медленно, морщась, та стала ощупывать свое лицо.

– Здорово мне вывеску попортили? – спросила она, подмигнув здоровым глазом. – Небось смотреть страшно!

Я пожал плечами, включил верхний свет, снял у рукомойника зеркало со стены и дал ей в руки.

– Да, нормально разукрасили, неделю на улицу не покажешься! – определила пострадавшая. – Только вы не думайте обо мне плохо, молодой человек. Мы, художники, – веселые люди!

Я в этот момент пошел снять капельницу на другую половину блока, но замер и медленно повернулся.

– Голова-то болит у тебя? – начал я, чувствуя нарастающее волнение.

– Бобо, бобо головка! – жалобно простонала неизвестная женщина-художник. – И ведь не похмелишься!

– Так зачем же похмеляться! – подошел я ближе. – У нас же не вытрезвиловка, а больница, давай тебе укольчик сделаем – и дело с концом!

Говорю, а сам думаю: “Не может быть! Неужели я ее за несколько километров почуял?”

– Какой такой укольчик? – подобралась вся жительница канавы. – Как называется?

– Называется очень просто – анальгин!!! – торжественно произнес я, уже не сомневаясь, с кем говорю.

И точно. Ее подбросило на метр, чуть из кровати не выпрыгнула.

– Ну уж нет!!! Мне раз сделали укольчик!!! Несколько лет назад! Вот спасибо хорошим людям, откачали! Ты даже не вздумай анальгин колоть! Лучше сразу пристрели!

– А где же эти люди твои хорошие работали, что тебя откачали? – уже не скрывая улыбки, поинтересовался я.

– Да на Каширке больница есть, вот я там в реанимации лежала! – с некоторой важностью ответила она. – Говорю же, еле спасли!

Я подошел совсем близко, зачем-то взял из ее рук зеркало.

– Морозова! Здорово же ты наквасилась, если старых друзей не узнаешь! – И громко рассмеялся. – Всего-то четыре года прошло!!!

– Андрюша! – завопила Морозова и кинулась мне в объятия. – Моторин!

Ну, имечко и фамилию она немножко переврала, но я не обиделся. Ведь прошло четыре года, приняла девушка не менее двух бутылок водки да еще часок-другой провалялась в холодной воде. На ее месте любой другой даже свое собственное имя забыл бы. Тут главное не детали, а суть.

И мы с ней радостно, как добрые знакомые после долгой разлуки, проболтали впритык до пересменки. А на обложке истории болезни я написал ее настоящие имя и фамилию и большими буквами красным карандашом вывел: анальгин!

* * *

Как нельзя кстати подоспел месяц май. Самый выгодный с коммерческой точки зрения. Дежурства в праздник подлежали двойной оплате. Царькова по блату поставила мне сутки и первого и девятого. Молодец, дает возможность подзаработать бедному студенту.

В отделении осталось всего трое пациентов. Перед праздниками всегда устраивался массовый перевод. Те из нас, кто побойчее, отправились на кухню. Первомайское застолье – дело святое. Те, кому нельзя было доверить готовку, остались с больными. А меня ближе к одиннадцати погнали в магазин. Как самого шустрого.

Нужно было купить несколько бутылок сухого. Буквально в пересменку поступил мужик, у которого в чемодане лежали четыре здоровые индюшачьи тушки. Он летел через Москву транзитом, возвращаясь от своих украинских родственников. Вез этих индюшек домой. Вез, но не довез. Такси, не успев отъехать от Домодедова, влетело в какой-то самосвал.

Дичь мы разделили по-братски. Парочку решили потушить, а двух оставшихся торжественно передать завтрашней смене. Поработать поваром вызвался Кимыч. Он знал, как обращаться с живностью. У себя на участке Кимыч разводил кроликов. Холил, лелеял пушистые комочки. Кормил, поил. Потом делал из них шапки, которые впаривал нашим медсестрам.

И хоть я и успел минут за десять до открытия, перед входом уже гудела основательная толпа страждущих. Хорошо бы до обеденного перерыва обернуться. А что вы хотите? Самые большие очереди в винные отделы, они всегда по выходным. Особенно сейчас, после провозглашенного курса на борьбу с зеленым змием. А тут к тому же и праздник. День солидарности трудящихся.

Трудящиеся облепили магазин, словно муравьи леденец. Народ стоял разношерстный, как всегда преобладали уголовные рожи. Да сюда хоть академика Лихачева поставь, он тоже в такой компании будет на урку смахивать. Пьянчуги курили, негромко и нервозно матерились, задние напирали на передних, а у дверей, судя по звукам, началась традиционная рукопашная.

Кто в винный не стоял, тот жизни не знает. В подобную очередь я впервые попал четырнадцатилетним. Тогда был тоже выходной день. И отправил меня туда не кто-нибудь, а мой родной дядя. При этом он не то что не был алкоголиком, а, можно сказать, вообще не пил.

Дядя Вова был большим ученым.

Лирическое отступление № 1.

Про моего дядю, заграничную жизнь, туркменских хлопкоробов и автомобили “Волга”

Мой дядя считался вундеркиндом практически с самого рождения. Впрочем, в нашей семье вундеркиндов хватало. Но если из таких, как верно подмечено, в дальнейшем ничего путного не получается, то дядя Вова уже в молодости стал большим ученым. Правда, дебют его научной карьеры был весьма оригинальным. После окончания биофака МГУ он по распределению попал к каким-то шарлатанам, которые занимались тем, что в специально оборудованных теплицах заводили овощам симфоническую музыку.

В то время считали, что если картошка с морковкой будут всю жизнь, буквально с младых семечек, слушать Генделя и Баха, то, попав на стол интеллигентными и эрудированными, станут выгодно отличаться от простонародных собратьев.

Нет, конечно, еврей, посещающий московскую филармонию, действительно отличается от чабана-киргиза. Хоть ты тресни. И не только по вкусовым качествам. А из прослушавшего все шедевры мировой классики баклажана икра получается ничуть не лучше, чем из овоща темного и необразованного, который и терцию от октавы отличить не в состоянии.

Короче говоря, дядя Вова сбежал оттуда и начал заниматься другими вещами. Витаминами. И невероятно быстро преуспел. Настолько, что его, молодого кандидата наук, пригласили работать в Японию.

В Японии дядя Вова провел целый год. Он очень скучал по дому. Дошло до того, что он решил на Пасху зайти в православную церковь.

Смешной узкоглазый японский батюшка весело восклицал с амвона:

– Клистос восклесе!

А смешные узкоглазые японские прихожане осеняли себя крестным знамением, мелко кланялись и радостно отвечали:

– Воистину восклесе!

Из Японии дядя Вова привез мне майку с Микки-Маусом и робота на батарейках.

В дальнейшем ездить по заграничным странам он стал часто. Его постоянно приглашали западные университеты, институты и прочие научные учреждения. Дядя Вова приезжал, читал лекцию, а потом сразу бежал на рынок. Рынки он любил.

По возвращении на родную землю он обзванивал друзей и родственников, которые тотчас съезжались за подарками и рассказами о заграничной жизни.

Веселый, возбужденный дядя Вова стоял у раскрытого чемодана и, шурша пакетами, хрустящими особым заморским хрустом, одаривал каждого гостя. Получившие благодарили с разной степенью искренности, отходили неохотно, ревниво поглядывая в чемодановы недра.

По завершении раздачи дядя Вова приступал к повествовательной части.

– Ой, как же я удачно в этот раз поселился! – начинал он историю о месячной поездке в неведомый город Ульм. – Прямо у соборной площади! Между прочим, Ульмский собор – самый высокий в мире!

Дядя Вова улыбался, прикрыв глаза, видимо вспоминая что-то необычайно приятное. Наверное, самый высокий в мире собор. Но, оказывается, нет, не его.

– А рынок вокруг собора какой! И сколько же там всего! Кафе и рестораны через каждые пять метров стоят! И все, что на рынке продается, тут же тебе приготовить могут! – Он опять зажмуривался и продолжал: – Я по нескольку часов в день там проводил! Чего я только не попробовал!

Дядя Вова с полчаса перечислял, что он продегустировал за месяц в Ульме. Перед слушателями калейдоскопом мелькала не только германская, но и вся мировая гастрономия. Описывались неведомые блюда, способы их приготовления и невероятные вкусовые ощущения.

– Я не то что некоторые. Чтоб неделями голодать, лишь бы валюту сэкономить! – весьма довольный собой, сообщал дядя. – Чтоб из-за каких-то дурацких шмоток язву себе наживать!

У гостей начинались мощные голодные спазмы. Нервно терзая свои пакеты с дурацкими шмотками, они, сглатывая слюну, посылали дяде Вове отчаянные флюиды, чтобы тот наконец замолчал.

– Вовка, – строго начинал какой-нибудь особо впечатлительный, прерывая увлекательный рассказ про шипящую телячью корейку, зажаренную на углях, и запотевшую кружку темного пива, – да ладно тебе про жратву, ты скажи лучше, в музее был?

– Был! – обреченно кивал дядя Вова. – Водили меня… – Он тяжко вздыхал. – Хожу я по музею… – Тут лицо его прояснялось, и он заканчивал со смехом: – А самого так и тянет, так и тянет на рынок!

И тогда уже приглашал всех к столу.

Я всегда любил приезжать к нему в гости. Во-первых, мне очень нравилось с ним общаться. Выражалось это в том, что дядя Вова говорил невероятное количество глупостей, от чего я ржал так, что у меня всякий раз случались колики.

Во-вторых, я постоянно клянчил у него всякие заграничные штуки. Ритуал был особый и неизменный.

– Дядя Вова! – начинал я скулить, заметив на столе какой-нибудь притягательный объект, вроде необычайно толстого фломастера. – Дядя Вов, ну подари!

– Нет, Алеша, ни за что! – махал он в священном ужасе руками. – Ты хоть знаешь, что это такое?

Он хватал фломастер со стола и прятал за спину.

– Это очень редкая вещь, называется маркер, я его купил в Лондоне, целых полфунта отвалил.

– Всю жизнь именно о маркере мечтал! – продолжал я ныть. – Мне весь класс завидовать будет!

– Точно? – заглядывая в глаза, недоверчиво вопрошал дядя Вова. – Точно, что весь класс?

– Конечно! – жарко заверял я. – Еще бы! Все будут завидовать и клянчить!

– А училка твоя? – продолжал допытываться дядя. – Как думаешь, небось тоже такой чудесный маркер захочет?

– Да она первая! – подхватывая брошенную кость, начинал я разоблачать поползновения училки. – Как только увидит, так сразу сбрендит!

– Видать, у нее губа не дура! – соглашался дядя Вова. – Наглая какая, у ребенка последнее хочет заграбастать!

Он доставал из-за спины свое сокровище, долго любовался им, громко читая английские буквы на корпусе.

– Ой, нет, не могу! – начинались вдруг страдания. – Давай, Алеша, в следующий раз! Мне нужно привыкнуть к мысли, что я расстанусь с такой хорошей вещью!

Я искренне начинал убеждать дядю Вову, что именно этот раз очень даже подходящий и что с мыслью о потере пора смириться.

Он уже было протягивал маркер, но вдруг рука его повисала в воздухе на полпути.

– А помнишь, я тебе в прошлый раз ручку подарил, что из Швейцарии привез? – начинал меня пытать дядя Вова. – Ты ее в школу приносил?

– Приносил, конечно! – интенсивно кивал я. – До сих пор каждый день с ней хожу!

– А ребята что сказали? Спросили, откуда у тебя такая ручка?

– Спросили, разумеется!

– Как спросили?

– Да сразу грабли стали тянуть и приговаривать: “Ох, и ни фига себе, какая ручка! Откуда?”

– А ты что?

– Я им: “Отвалите, это мой дядя из Швейцарии привез!”

– Молодец, а они чего?

– А они мне: “Да хорош тебе, из Швейцарии!”

– И ты тогда?

– А я им тогда говорю: “Мой дядя – большой ученый, в Швейцарию лекции ездил читать, в город Берн!”

– Правильно, только еще в Цюрих и Базель!

– Точно. Еще в Цюрих и Базель!

– Они тебе поверили?

– Сначала не верили, потом поверили, куда денутся!

– Еще бы, все такого дядю хотят! А ты сказал им, что я доктор наук? И почетный член Британской академии?

– Первым делом!

– А что я заместитель директора института по науке, сказал?

– Сказал!

– А про то, что я заслуженный изобретатель СССР?

– И это не забыл!

– Что я лауреат многих престижных научных премий?

– Да!

– А то, что я автор нескольких больших научных монографий?

– Угу!

– И про мою золотую медаль ВДНХ?

– И про нее!

– Ну и как они? Стали тебя уважать?

– Разумеется! А один мальчик даже заплакал от зависти!

– И правильно! – Удовлетворенный дядя Вова протягивал мне маркер. – Держи! Только в следующий раз еще обязательно скажи, что я председатель ученого совета.

Потом он сразу расстраивался и начинал подталкивать меня к дверям:

– Все, ладно, иди быстрее домой, пока я не передумал!

А когда я одевался, на прощание грозил пальцем:

– Только, Алеша, смотри, я очень боюсь, как бы твоя училка маркер не сп…ла!

Ранним сентябрьским утром семьдесят седьмого года в его квартире раздался звонок. Дядя Вова в одних трусах выбежал в коридор. На лестнице около лифта стояли три восточных человека. Двое мужчин и подросток. Солидная поклажа лежала у ног. Для полноты картины не хватало только верблюда. Старший поклонился и произнес:

– Салам алейкум, Владимир-ага! Ваш адрес нам дал уважаемый Гурбан, вы в доме его брата Ханджара в Теджене три года назад были гостем. Меня зовут Каракельды, со мной мой друг Баймырат и племянник Керим.

Тут уже все трое отвесили поклон.

Еще надеясь, что ему это снится, дядя Вова потряс головой, но видение не исчезло.

Старший восточный человек, закончив кланяться, продолжил:

– Владимир-ага, мы на хлопке работаем. Деньги мало-мало есть. Приехали в Москву машины покупать. Поживем у вас.

Он кивнул остальным, и те подняли с пола баулы и мешки.

Пока они обустраивались, озадаченный дядя Вова сидел в кухне на табуретке и лихорадочно вспоминал, что и в самом деле три года назад ездил в Туркмению в командировку. Налаживать промышленный синтез витамина В_12. И пару дней провел в городке Теджен, у иранской границы, где его принимал местный бай, директор хлопкоочистительного комбината.

И, растроганный приемом, дядя оставил ему свой московский адрес. Так, на всякий случай. Вот случай и представился.

Туркмены сначала никак не могли поверить, что такой уважаемый человек, профессор из Москвы, живет в крохотной однокомнатной квартирке. Это просто не укладывалось у них в головах. Видимо, они представляли себе, что по огромному профессорскому дому расхаживают павлины, несметные слуги снуют с золочеными блюдами, а в бассейне резвятся гурии.

Первым сориентировался старший. Осознав наконец, что другого жилища у моего дяди нет и, скорее всего, не будет, внимательно оглядев убранство, он что-то шепнул остальным, и они, некоторое время побегав по магазинам, приволокли большой ковер и расстелили его в комнате.

– Мы здесь спать будем, Владимир-ага, – сказал старший, – не волнуйтесь, одеяла нам не нужны.

Потом хлопкоробы степенно пили чай и рассказывали, что приехали за машинами. Хотят взять каждому по “Волге”. Покупать будут у замминистров с большой переплатой. Так все делают.

А пока суд да дело, они у дяди Вовы поживут, Москву посмотрят.

Старшие заработали деньги на каких-то махинациях с хлопком, а семнадцатилетнему Кериму, который всю дорогу сидел молча и не поднимал глаз, дедушка подарил двадцать тысяч в честь окончания школы. Хороший какой дедушка. Трехкомнатная квартира в Москве стоила не больше десяти.

В то время у любого министра было несметное количество заместителей, и каждому из них полагалась “Волга”, вроде бы раз в три года. Тогда “Волга” стоила чуть больше девяти тысяч. Купить такую машину официально было невероятно трудно, а желающих с большими деньгами хватало с лихвой. Чиновники продавали ее за пятнадцать кавказцам и жителям Средней Азии, а потом без очереди покупали себе “жигули” за семь.

В субботу дядя Вова позвал меня в гости. Туркменов показать. Когда я приехал, он еще в прихожей, приложив палец к губам, негромко сказал “Тс-с-с!”. Я осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Туркмены в комнате смотрели мультфильмы. В темноте стрекотал японский кинопроектор, по стенам гуляли причудливые тени. Три человека сидели на ковре, с непроницаемыми лицами уставившись на служившую экраном натянутую простыню, где волк пытался догнать зайца.

– Чего это они такие серьезные? – искренне удивился я. – Как будто “Международную панораму” смотрят.

– Алеша, люди приехали издалека, устали. Русский язык плохо знают. Что ты к ним пристал?

Действительно, что пристал? Тем более что мультфильмы были без звука. Вскоре пришел Дима, сын дяди Вовы, мой двоюродный брат. Как раз сеанс закончился, мы зашли в комнату и познакомились. Все по старшинству пожали нам руки. Кериму исполнилось семнадцать, хотя ему можно было дать от силы тринадцать, уж больно он был щупленький, как Дима, и тоже на полголовы меня ниже.

Тут и обед подоспел. Мы едва расселись на крохотной кухне.

Дядя Вова беспрерывно что-то говорил, смеялся, шутил, правда, было видно, что гости не всегда понимали его юмор.

Потом старший туркмен по дядиной просьбе стал рассказывать про то, какая у них в городе Теджене интересная жизнь. Например, какой калым платят за невесту. Вот когда женился его брат, тот заплатил сорок тысяч.

Способный к математике Дима сразу подсчитал, что при зарплате сто семьдесят рублей такую сумму можно скопить только лет за двадцать, да и то если откладывать все без остатка.

– Ты-то чего беспокоишься? – засмеялся дядя Вова. – За таких, как вы с Алешкой, самых страшных и старых баб отдадут, да еще вам приплатят!

Туркмены вежливо рассмеялись.

Средний завел разговор о национальных блюдах. Про пирожки с луком, говурму, плов. Про то, что самая вкусная вещь – это чал, прохладительный напиток из верблюжьего молока. И начал объяснять, как его правильно нужно заквашивать.

– Какая гадость! – произнес Дима.

Тут дядя Вова вывел его в прихожую и начал истошно орать, что никогда людям нельзя говорить “гадость” про то, что они привыкли есть и пить с детства, что это нехорошо. И про то, что есть богачи, которые каждый день обжираются севрюгой и черной икрой, а есть те, кому только на кровяную колбасу за сорок копеек и хватает. Но сказать им про эту колбасу “гадость” никто не имеет права.

Потом, когда дядя Вова немного успокоился, Керим, приободрившийся оттого, что он в этой компании уже не самый младший, поведал о приграничной торговле. Теджен располагался в непосредственной близости от двух границ – иранской и афганской.

Оказывается, жители Ирана и Афганистана прямо на границе устраивают что-то вроде базара. И пограничники странным образом этому не препятствуют. Еще мы узнали, что иранцы продают очень хороший товар, например красивые солнечные очки. А вот афганцы – всякую ерунду. Например, гашиш. Но иранцев обмануть нельзя. Они хитрые. А афганцев – запросто. Они дикие.

– Считать совсем не умеют, – улыбался Керим. – Он тебе показывает на пальцах, что десять рублей хочет, а ты ему начинаешь давать по рублю, дашь три и спрашиваешь: “Хуб, хорошо?” Он кивает: “Хуб, хуб!”

Потом мы стали спрашивать, как им Москва. Они отвечали, что большая. Магазины большие. Народу много, машин. По Москве на машине хорошо ездить. На метро плохо. Темно, страшно. Мы вместе смеялись.

Еще в Москве все их обмануть хотят. Старшему часы продали, красивые. Вместо стрелок – цифры. За триста рублей, сказали – швейцарские. Он их купил, принес, а Владимир-ага посмотрел, надпись увидел “Электроника”. Оказалось – советские часы, в магазине семьдесят рублей стоят.

Средний решил чеки приобрести, на которые в “Березке” заграничные товары продают. У магазина нашел человека, зашел с ним в подворотню, дал ему четыреста рублей за двести чеков, а когда человек ушел, пересчитал, а чеков-то всего двадцать. Нехороший человек успел пачку подменить.

Керима одна цыганка около универмага “Лейпциг” попросила деньги разменять. Шумела, несколько раз пересчитывала, потом быстро смылась, а в результате на сто рублей наколола.

Так что кругом есть “афганцы”. Все относительно.

Дядя Вова немедленно сбегал в комнату и торжественно вручил Кериму все свои магнитофонные записи французской эстрады, чтобы тот не расстраивался из-за ста рублей. Пусть в Теджене музыку слушает и думает о хорошем. О Монмартре и Люксембургском саде.

Ближе к вечеру пришел старинный друг дяди Вовы с сыном. Наверное, тоже решили, пользуясь случаем, побольше разузнать о неведомой жизни на юге нашей большой страны.

Видя такое дело, старший туркмен, подойдя к дяде Вове на кухне, негромко сказал:

– У вас гости, Владимир-ага, нужно идти коньяк покупать. Покажите Кериму, где тут магазин.

Дядя Вова кивнул в знак согласия и крикнул в комнату, замахав авоськой:

– Алеша, сходи с Керимом в магазин! Только я тебя прошу, не тяни, а сбегай прямо сейчас!

Старший отозвал Керима, произнес напутствие на своем языке и что-то сунул ему в карман. Я понял только одно слово: “ Коньяк”.

Винный был недалеко, минут пять неспешным шагом. Правда, я до этого никогда ничего не покупал в подобных заведениях. Но когда-то ведь нужно начинать. Уже стемнело. Очередь начиналась от крыльца. Внутри был липкий пол, стоял дикий гомон, а продавщица орала дурным голосом:

– Кому говорю, тары нет, больше посуду не принимаю!

Мужики в очереди были то что надо: с фингалами, фиксами, татуировками. Стоящий рядом сухощавый алкоголик в драной шляпе посмотрел на нас с юмором и, обдав винными парами, подмигнул:

– Ребятки, вы чего одни? За пивом небось? И без папы? Не рано?

Керим смотрел вокруг с явным восхищением, воображая себя этаким туркменским Миклухо-Маклаем. До прилавка оставалось еще человек двадцать, когда продавщица рявкнула:

– Через пятнадцать минут закрываю, и не стойте там – магазин до семи!

Задние сразу навалились, меня стиснули так, что потемнело в глазах и стало нечем дышать. Передние стали материться на задних. Несколько самых наглых попытались пролезть без очереди. Кому-то у прилавка со смачным звуком дали по рылу. Что-то вдребезги разбилось. Продавщица завизжала. Чье-то большое рычащее тело поволокли мимо нас к выходу. Я подмигивал Кериму, всем видом показывая ему, что происходящее – дело привычное. За пять минут до закрытия перед нами оставалось только три человека.

– Что брать будем, Керим? – с любопытством оглядывая полки, тоном бывалого покупателя заорал я ему в ухо.

– Дядя сказал – коньяк!

Керим потупил глаза от почтения к своему дяде.

– Какой коньяк? – почти сразу найдя искомое, продолжал надрываться я.

Коньяк был по восемь, по десять и по двенадцать рублей.

– Дядя сказал – самый дорогой! – не скрывая гордости, важно улыбнулся Керим.

– А сколько? – решил я уточнить совсем уж на всякий случай. – Сколько бутылок?

– Дядя сказал – на все! – Керим вытащил из кармана пачку денег.

Это была банковская упаковка. Сто бумажек по пять рублей. Похожие я видел по телевизору, когда показывали фильмы про жуликов.

Я хоть и не был таким способным к математике, как Дима, но все же подсчитал в уме, что если на все – это сорок бутылок.

– Не унести! – прокричал я Кериму. – Давай двадцать возьмем!

– Дядя сказал на все! – упрямо повторил тот.

– Так, ребята, говорите быстро, вам чего? – Громкий голос продавщицы вывел меня из оцепенения.

– Нам двадцать бутылок коньяка по двенадцать рублей! – пытаясь перекричать очередь, пронзительно завопил я.

И вдруг стало тихо. Настолько, что было слышно, как за открытой дверью ветер шуршит сухими листьями.

– Сколько?!

– Двадцать бутылок по двенадцать! – упавшим голосом повторил я, чувствуя за собой нарастающий ропот.

– Ну а деньги-то у вас есть, молодежь? – совсем растерялась продавщица.

Я толкнул плечом Керима, и тот лихо припечатал пачку к прилавку. По очереди пошел тяжелый вздох.

– Ну вы даете! Банкет у вас, что ли? – пытаясь придумать себе подходящую версию, спросила продавщица и, не дожидаясь ответа, стала попарно выставлять коньяк из ящика.

Я вытащил из кармана большую авоську, которую всучил мне дядя Вова. Взявшись каждый за ручку, мы с Керимом резво начали опускать в нее бутылки. Влезло только четырнадцать. По две мы засунули за пазуху, а по одной взяли в свободную руку.

Отсчитав положенные, Кериму вернули изрядно похудевшую пачку.

Мы покидали магазин в полном молчании. Два худеньких пацана, уносящие в темноту ящик коньяка и две с половиной сотни сдачи. У нас подгибались от тяжести ноги, звенящая авоська провисала до земли, из ячеек торчали горлышки, а те бутылки, что за пазухой, так и норовили выпасть и грохнуться об асфальт. Я до самого подъезда спиной ожидал топот погони, но, на удивление, все обошлось.

Через неделю у дядиного подъезда стояли три новенькие “Волги”. Черная – старшего, белая – среднего и голубая – Керима.

За несколько дней до отъезда туркмены узнали, что у Димы день рождения. Желая сделать дяде Вове приятное, они целый день возили его сына по большим магазинам. Предлагали всякие достойные вещи. Начали с мопеда.

Мопед был Диме не нужен. Попробовали купить красивую венгерскую палатку. В поход Дима не ходил. Байдарку? Байдарка тоже ни к чему. Велосипед? Велосипед имелся. Большой бильярд? Некуда ставить. Польские горные лыжи? С гор Дима скатываться не пожелал. Магнитофон. Музыкой Дима не увлекался. Транзисторный приемник. Тоже мимо.

За три минуты до закрытия Дима заявил, что так и быть, если хотят, пусть купят чешки для физкультуры за два рубля. С отчаяния ему приобрели набор для игры в бадминтон, который как попал на антресоли, так больше оттуда и не доставался.

Узнав о таком святотатстве, я справедливо возмутился и целый час уламывал дядю Вову, пытаясь склонить его к сотрудничеству. Ему всего-то требовалось сказать своим гостям, что день рождения у любимого племянника по счастливому совпадению тоже на этой неделе.

У дяди Вовы вдруг случился пароксизм честности. Ну и зря. Мне бы в голову не пришло ломаться. Я даже подарок придумал. Электрогитару “Аэлита” и стереопроигрыватель “Вега”.

Так и уехали они в свой Теджен на трех красивых машинах, оставив после себя ковер, здоровенный мешок фисташек и девятнадцать с половиной бутылок коньяка.

* * *

В начале мая все заговорили об аварии на Чернобыльской атомной станции. В нашей стране об этом узнали, как водится, из передач западных радиостанций. С огромной неохотой, не сразу, полунамеками, но власть все же признала очевидное. Хотя первую неделю слуги народа как в рот воды набрали и первомайские демонстрации не отменяли в Киеве и близлежащих городах. Да и зачем? Нечего панику сеять! Народ выходит на улицы веселый, целыми семьями, с детишками, шарики несут, портреты вождей, знамена. На транспарантах благодарность родной коммунистической партии за заботу.

А то, что радиационный фон раз в сто завышен, так мы же не японцы – со счетчиками Гейгера всюду разгуливать. А сколько потом прожили эти участники Праздника весны и труда, не нам знать. Бог дал – Бог взял.

Первые, самые страшные два дня даже жителей Припяти не предупреждали об опасности и не рассказывали, как себя вести, чтобы уменьшить риск лучевой болезни. Зато потом взяли и махом эвакуировали всех. А тех, кто сам побежал, стали с милицией хватать на вокзалах и по санаториям да по больницам распихивать.

Часть таких стихийных чернобыльских беженцев, которых встречали наряды милиции и “скорой помощи” на Киевском вокзале в Москве, устраивали в спешно освобожденный “голубой” корпус нашей Семерки.

В основном это были семьи с детьми. У них изъяли все вещи, включая нижнее белье. Какой от них был фон и сколько схватил персонал, с ними работавший, никто никогда не узнал.

“Чернобыльцы” были полностью изолированы от внешнего мира, корпус находился на казарменном положении, мы видели только их лица в окнах. Вскоре выяснилось, что государство не спешит оказывать помощь конкретным пострадавшим, все усилия тратились на то, чтобы успокоить мировую общественность и обеспечить непрерывные работы около четвертого энергоблока станции.

Из всего имущества, которым располагали “чернобыльцы”, у них было: казенная ложка с кружкой, больничная пижама или халат. Тапочек на всех не хватило. Детских пижам и халатов не было вовсе. На детей наматывали простыни. Тогда кто-то из нас бросил клич, и все с первой зарплаты скинулись по трешке. В реанимации ответственной стала Люся Сорокина. Она важно расхаживала с разлинованной тетрадкой и составляла список покупок.

Приобрели зубную пасту, зубные щетки, трусы, носки, немного детских вещей. Мужикам – домино, а детям – альбомы и краски. В стране, где клепали танки и ракеты в умопомрачительных количествах, не нашлось смешных денег для обустройства жизни эвакуированных из зоны отчуждения.

Когда эта сволочная, людоедская власть через пять лет рассыпалась в прах, многие удивились – с чего бы это? Да вот с тех сотен раздетых и брошенных людей, что смотрели из окон “голубого” корпуса.

* * *

Тем временем на массажных курсах начались практические занятия. Каждый пятый курсант приходил в купальном костюме, и остальные на них отрабатывали приемы мастерства. Я стал популярной моделью, на мне легко было находить костные ориентиры. По этой причине около меня, когда я лежал на столе, всегда терлась куча народа.

Но если девушка по имени Наташа, похожая на актрису Любовь Полищук, появлялась в откровенном купальнике, вся мужская половина студентов моментально перемещалась к ее столу. Там было на что посмотреть помимо костей.

А еще я обзавелся настоящими японскими часами. О которых мечтал всю сознательную жизнь. Мой приятель Дима снял их с руки и продал всего за сто шестьдесят рублей. Ему на что-то срочно понадобились деньги, а у меня, на счастье, оказалась заначка. Часы были шикарные, Orient новой модели, таких не то что в нашем отделении – во всей больнице никто не имел. У них был темно-зеленый переливающийся циферблат, светящиеся стрелки, а в крохотном окошке показывалось число и день недели.

Спекулянт Орликов под это дело впарил мне красивые заграничные ботинки из мягкой белой кожи, которые были ему малы, подгадав сделку ко дню зарплаты. Короче говоря, жизнь налаживалась.

К тому времени я полностью смирился с тем, что никогда не поступлю в институт, никогда не стану врачом, как мечталось еще со времен моей пионерской юности. Было немного обидно и еще как-то отчетливо некомфортно, будто я предал сам себя. Но, в конце концов, я честно пытался поступить целых пять раз и этой мыслью себя утешал.

Заключительная месячная практика у нас проходила в Клинике нервных болезней Первого медицинского института. Тамошнее отделение массажа и лечебной физкультуры по праву считалось лучшим в Москве. Кроме того, в нем работала легендарная Тамара Михайловна Турова, ученица самого Саркизова-Серазини.

К тому же в этом отделении массажистами трудились двое моих приятелей, пример которых оказался столь заразительным для меня. Так что мне скучно не будет: и научат как себя вести, и посоветуют, и помогут если что.

Начался июнь, погода стояла классная, в реанимацию стали толпами поступать ныряльщики и утопленники.

Вообще лето – самый спокойный период работы. Народ выезжает на природу, расслабляется, отдыхает, становится не такой злой, как в холодное время года. Тут тоже, конечно, все бывает, но так, по мелочи. Или ножами друг друга порежут, или шампурами попыряют, или водкой потравятся, или в бане угорят, или в речке утонут. Да и происходят все эти “драмы на охоте” обычно в выходные дни. Так что летом и поступлений меньше, и даже свободные койки в блоках случаются.

По этой причине мне удавалось высыпаться на дежурстве, и на массажную практику я приходил в полном сознании.

В первый день, сразу же после собрания, где нас представили коллективу отделения и раздали больных, я вышел перекурить в садик, сопровождаемый моими закадычными друзьями.

– Полный облом! – пожаловался Вовка. – Прошлым летом и то было лучше, за всю ту неделю только червонец левыми заработал!

– Теперь до осени такая тишина будет! В клинике до сентября ловить нечего! – продолжил Андрюха. – Да и частные клиенты по дачам все разъехались!

Да, бедные мужики, хорошо Вовка успел тачку поменять, а Андрюха видео купить, а так бы до осени мучились.

Я поднялся на третий этаж и подошел к двери палаты. Там, за дверью, ждал мой первый больной. Нет, конечно, через меня прошла целая дивизия пациентов, но этот должен был стать первым, которого я получил в новом для себя качестве. Я немного волновался.

Действительно, что это за больной, которого не нужно подключать к аппарату ИВЛ[2], к монитору, заталкивать в него зонд, интубационную трубку, не надо переливать ему литрами кровь и другие растворы, дренировать плевру, а самое главное – не надо его мыть и перестилать.

Он же еще, наверное, и говорить может. Тяжело перестраиваться. Хотя курс на перестройку вот уже больше года как взяла вся страна. Вот и моя очередь пришла. Я подошел к двери палаты безо всяких инструментов, с голыми руками, и толкнул дверь.

– Здравствуйте! – как можно более беззаботно произнес я. – Мне нужен больной Ичмелян!

Первая халтура

Поговорим о деньгах. Не о том, что, согласно теории Маркса, деньги – это всеобщий эквивалент любого другого товара, – нет, мы поговорим о деньгах по-простому.

Денег всегда мало. Да можно сказать, их всегда нет. А если работать, как я, в реанимации, их и не будет. А безденежье, особенно хроническое, – состояние в общем-то малоприятное и, можно сказать, унизительное.

Тут, конечно, надо сделать скидку на описываемые мной времена. Тогда не было сегодняшнего разнообразия и разница в доходах граждан не исчислялась миллионами. Время было в этом плане наивное, даже какое-то инфантильное. Средний заработок в стране был около ста пятидесяти – ста семидесяти рублей в месяц. Многие получали еще меньше, пенсии – те вообще доходили до сорока рублей. Таким несчастным едва хватало на еду, транспорт и нехитрую одежду.

Как правило, никто из них не роптал, а люди пожилые говорили неизменное: “Одеты, обуты, чего еще надо, главное, чтобы войны не было”. Войны вроде не было, но одеты и обуты все они были так, словно кто-то обрядил их в выкинутый на помойку по причине ветхости реквизит пьесы Горького “На дне”. Те, кто помоложе, часто придерживались еще более простой философии: “На выпить-покурить хватает, а закуска у меня прямо на огороде растет”. Это если, конечно, огород был. Ну а если нет, так и хлопот меньше.

Многие всю жизнь на что-то откладывали. Такое требовало целеустремленности и самопожертвования. Одна моя знакомая еще в первом классе решила скопить на дубленку. И все десять школьных лет прятала в укромное место те двадцать копеек, которые папа с мамой ежедневно выдавали ей на мороженое. После выпускного вечера она с немалым трудом вытащила заначку и пересчитала ведро двугривенных. Получилось около семисот рублей.

Три с половиной тысячи пломбиров, украденных у своего детства. На дубленку в самый раз.

Я и сам не чурался складывать по рублику, лелея мечту о японских часах, но все-таки копить – занятие тоскливое и безнадежное. Два года на джинсы, три года на телевизор, четыре – на холодильник, пять – на мебельный гарнитур, пятнадцать – на машину. Еще не успел накопить на последнее, а тут звонок с того света: “Пожалуйте в гробик!”

Хотя чаще приходилось откладывать даже не на что-то конкретное, а так, на всякий случай. Накопишь, поедешь по городу, а там вдруг повезет, наткнешься на дефицит! На дефицит натыкались следующим образом: нужно было ездить по большим центральным магазинам и смотреть, не стоит ли где здоровенная, часов на пять, очередь.

Конечно, и тогда были богачи, но это отдельная тема. Богачи таскали кошельки, полные денег, у них везде были связи, и дефицитные вещи доставались им легко, без давки в очередях. Богачами легко становились те, кому посчастливилось работать в западных странах.

К сожалению, заграничные поездки, а уж тем более длительная работа за рубежом – удел избранных. Обычные граждане тоже искали разнообразные пути заработать. Некриминальных способов было не так уж много. Например, завербоваться на Север или поехать на летнюю шабашку.

А к чему я это все завел? Ну, во-первых, мне хотелось хорошо одеваться, хотелось хоть иногда ездить на такси. Еще очень хотелось стереосистему. Да пусть и не стереосистему, сойдет и средненький магнитофон. И я отлично понимал, что у медбрата никакой перспективы материального благополучия нет и не будет. Покупка любой значимой вещи, например пальто, превращалась в настоящую финансовую катастрофу. Да какое там пальто! У меня и карманных-то денег, в принципе, не водилось. А деньги, как ни крути, давали ощущение свободы. Свободы и независимости.

Ситуация с оплатой в медицине сложилась любопытная. Таких мизерных окладов не было даже у несчастных учителей. Ставка медсестры – восемьдесят рублей, врача – сто десять. А вожделенный видеомагнитофон стоил две с половиной тысячи. Но так уж вышло, что людей в белых халатах давным-давно отправили на вольные хлеба.

Существует такой исторический анекдот. Первый нарком здравоохранения Семашко во время обсуждения заработной платы медикам заявил что-то вроде: “Хорошего врача народ прокормит, а плохие нам не нужны!” Действительно, только отгремела Гражданская, денег не было, а врачи всю жизнь занимались частной практикой. Государство и при царском режиме платило врачам немного, не надо строить иллюзий по этому поводу. Но вскоре любая частная практика сошла на нет, а потом стала и вовсе запретным делом. Гинекологи и стоматологи ушли в глубокое подполье, а остальные врачи, и хорошие и плохие, довольствовались нищими окладами в тоскливом ожидании, когда их начнет кормить нищий народ, и дружно проклинали наркома Семашко.

Деньги, конечно, брали. Рисковали, но брали. На чем иногда попадались, и тогда устраивались показательные процессы. Но брали далеко не все и далеко не повсеместно. Существовали традиции, как в каждом лечебном учреждении, так и в каждой отдельной местности. Самое страшное, говорят, было заболеть в Средней Азии и попасть к местным эскулапам. И хотя деньги там, по слухам, платили все, причем огромные, толку от этого было немного.

На втором месте шли республики Закавказья. Там за мзду начинали шевелиться, но весьма вяло и куда-то не в ту сторону. Да и сами местные жители не очень-то доверяли своим темпераментным врачам. Все стремились попасть в Москву, в крайнем случае – в Ленинград. Делалось это очень просто. Покупался билет на самолет, запихивался больной со всеми выписками, справками и снимками, часто с сопровождающим, и уже сразу по приземлении из московского аэропорта по телефону-автомату вызывалась “скорая”. Безотказный вариант, к тому же недорогой.

Среди врачебных специальностей есть традиционные, представителям которых давали всегда. Это урологи и гинекологи. Не поблагодарить их почему-то считалось неприличным. Достаточно было посмотреть на стоянку машин у нашей больницы. Время от времени получали хирурги, делясь с анестезиологами. Терапевты, как и невропатологи, в среднем прозябали. Травматологи довольствовались традиционными бутылками. Мне кажется, что хуже всех приходилось реаниматологам. Во-первых, с такой специальностью особо не подхалтуришь. Не станешь же в свободное от работы время реанимировать граждан за деньги. А что касается работы в больнице, то здесь существовал своеобразный парадокс.

Казалось бы, по логике вещей, когда жизнь больного висит на волоске и этот волосок того и гляди может в любой момент оборваться, нужно расшибиться в лепешку, но заинтересовать персонал, в руках которого находится абсолютно беспомощный пациент, но что-то в моей теории не срабатывало. Скорее всего, потому, что человек, попавший в реанимацию, пребывает там, как правило, либо без сознания, либо в сознании весьма спутанном. Да и родственники в отделение не пропускались. Только беседа с врачом в холле у лифта и передача, которую забирали сестры.

Видимо, по этим причинам нам редко приходилось слышать слова благодарности от выписавшихся больных. Тех, кто приходил сказать спасибо, я помню по именам. Происходило такое не чаще чем раз в год. Под благодарностью я имею в виду именно слова признательности, а не денежные знаки. Про деньги мы и подумать не могли. Нас так воспитывали.

Но однажды мне пришлось взять. Я почти закончил дежурство, когда, пробегая мимо холла, заметил жену больного, который лежал у нас с сепсисом. Я про него уже рассказывал. И про его жену, которая постоянно находилась рядом, насколько было возможно. И вот когда я проносился мимо, она негромко окликнула меня. Сначала показалось, что нужно принять очередную передачу, но оказалось, что дело не в этом.

– Леша! – негромким голосом начала женщина. – Спасибо вам за все! Я знаю, вы за ним ухаживаете, даже бреете. А позавчера кровь свою отдали, мне Виталий Кимович говорил. Вот возьмите, пожалуйста, и спасибо вам большое!

И она опустила руку в карман моего халата. Я опешил. Ничего подобного со мной не случалось. За пару лет до этого приходили цыгане, сильно шумели и размахивали мятым рублем, который я гневно отверг. Но чтоб, как сейчас, клали прямо в карман, такого не бывало. Я начал энергично протестовать громким шепотом. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел этот позор. Но женщина, тоже шепотом, сказала, чтобы я не выдумывал, и, отступив на боковую лестницу, стремглав покинула место события.

Я настолько растерялся, что пошел и заперся в туалете. Как в шпионском фильме. Когда заглянул в карман, то стало совсем худо. Она дала мне четвертак. Двадцать пять рублей. С трудом помню, как сдавал смену, как прошла утренняя конференция. Только когда ехал в метро, решил, что деньги эти домой не понесу. Я вышел на полдороге, зашел в Краснопресненский универмаг, увидел там на первом этаже большую очередь и купил страшно дефицитную в то время бритву Schick и пару запасных блоков к ней.

Сразу стало легче. Настолько, что вечером наврал Лене, как родственница нашего больного подарила мне бритву.

– И ты взял? – спросила Лена.

Эх, черт, не надо было деньги брать, не надо было ничего на них покупать, вот и собственная жена осуждает.

– Наверное, не надо было брать! – сокрушенно сказал я. – Но уж больно бритва хорошая!

Лазейку я себе все-таки оставил.

– Да нет, почему? – удивилась Лена. – Ты же всегда такую бритву хотел. Просто принято монетку давать, если тебе нож дарят или, вот как сейчас, бритву. Ты дал монетку?

Так что я смутно представлял себе, как буду работать массажистом. Ведь все благополучие массажистов целиком и полностью зависит от так называемых “левых” денег. А это означает, что в карман теперь пихать будут постоянно, а самое главное – с моего согласия. И отпрыгивать и переживать просто глупо. Ладно, тоже мне проблема. Надо просто научиться называть цену твердым голосом и брать купюру уверенно и не краснея.

Ведь оклад был настолько мизерный, что буквально обрекал на нищенство. Восемьдесят рублей безо всяких надбавок. Притом что работа была физически достаточно тяжелой, хотя после реанимационных будней я воспринимал ее как приятную передышку.

В Москве хорошие массажисты были нарасхват, а я решил стать именно хорошим. В этой профессии на первое место выступали руки, даже не руки, а кисти. Нужно было иметь чувствительную, сильную и одновременно мягкую кисть, и казалось, что все это у меня в наличии.

Хотя, с другой стороны, я никогда не был мастеровитым человеком. Нет, конечно, в школе мне доводилось ходить на уроки труда, даже пару лет пришлось работать на токарном станке, но вот просить меня починить что-нибудь было себе дороже. Однажды в реанимации сломался утюг, как назло после очередной затеянной мной стирки, а это означало, что могла сорваться глажка халатов, к которой я припахивал молодых медсестер.

– Леша, починишь утюг – погладим твои халаты, если нет, тащи всю эту кучу домой!

Утюг и впрямь сломался, не грелся, и даже лампочка красненькая сбоку не горела. Я решительно взял ножницы, открутил винтики. И, заглянув в его внутренности, увидел, что один из двух проводов соскочил с клеммы и болтается рядом с ней. Что может быть проще? Я насадил на клемму провод, подкрутил посильнее и собрал утюг заново.

– Пользуйтесь, девочки! – объявил я нашим сестрам с деланым равнодушием, так, по моему мнению, должен вести себя настоящий мужик-хозяин, который может все – и утюг починить, и телевизор, и табуретку сколотить, и пельмени налепить.

Девочки не знали, с кем связались, и воткнули вилку в розетку. Результат оказался впечатляющим. Раздался оглушительный хлопок, из утюга выскочила очень красивая голубая молния, и сразу погас свет. Хорошо еще, что аппараты искусственной вентиляции легких работали от автономного щитка, а то неизвестно, чем бы все это закончилось. Я с ужасом вглядывался в то место, где стояла медсестра, включившая утюг, ожидая увидеть там кучку пепла. Но, слава богу, все обошлось. В потемках на фоне окна был отчетливо виден силуэт, и он шевелился.

– Ох и ни фига себе! – произнес силуэт человеческим голосом. – Что это было?

– Замкнуло, кажется! – обтекаемо сообщил я и побежал в щитовую вставить на место выбитый автомат. Уже при свете мы рассмотрели утюг. Вместо основания традиционной клиновидной формы была затвердевшая к тому времени лужица расплавленного металла. Даже имеющий техническое образование Юрий Владимирович Мазурок подивился подобному зрелищу. Что я такое натворил, до сих пор остается загадкой.

В конце концов, утешал я себя, человеческий организм – это не утюг, там все просто и предсказуемо.

Я вошел в палату и беззаботным тоном, словно сейчас не в первый, а в тысячный раз буду делать массаж, произнес:

– Здравствуйте, мне нужен больной Ичмелян!

В дальнем конце большой палаты, в правом углу у окна, приподнялась голова, и голос с небольшим акцентом произнес:

– Это я Ичмелян, здравствуйте!

Пока я пробирался к его кровати, то успел подумать, что сейчас многое станет понятным, получится из меня массажист или нет.

И, присев на стул рядом с койкой, решил немного побеседовать перед процедурой. Никто, впрочем, меня к этому не принуждал, но я от природы был любопытен, да и новый этап в жизни требовал пристального внимания и изучения.

Больному на вид было чуть больше тридцати, худощавый, лысоватый, а на лице очень умные и веселые глаза. Он представился, вернее, назвался вымышленным именем, так как для Москвы настоящее – Сетрак – оказалось сложным и плохо запоминаемым. Поэтому он и сказал, что его зовут Сережа. Но я, почувствовав подвох, выпытал подлинные данные и горячо заверил Сетрака, что запомню не только имя, но и даже отчество, если тот мне его скажет. Он весело, хотя и недоверчиво рассмеялся и еще раз представился:

– Сетрак Айказович.

– Хорошо, Сетрак Айказович, а теперь расскажите про себя и про свою болезнь! – устроившись поудобнее на стуле, попросил я и начал слушать.

Сетрак родился в Абхазии, а точнее – в Гумисте, пригородном районе Сухуми. Когда ему было четырнадцать, он, разгоряченный после того, как они с приятелями устроили бешеные скачки на конях из совхозного табуна, искупался в обжигающе-холодной воде стремительной реки Гумисты.

Он долго болел, у него началось воспаление спинного мозга – миелит, исходом которого стал паралич обеих ног. С тех пор передвигался он только с помощью кресла-каталки, потом, на двадцатилетие, родители купили ему машину с ручным управлением. Лечился Сетрак много и без особого успеха, в основном ездил на грязелечение в крымский город Саки, а в Москву приехал впервые в смутной надежде на чудо. Но в клинике заверили, что чуда не произойдет, порекомендовав общую в этих случаях терапию и назначив массаж.

Массаж я ему сделал на совесть, хотя на низкой кровати получалось неудобно, хорошо бы массировать на столе в отделении, двумя этажами ниже, но передвигаться сам он не мог, а лишних санитаров, как и кресел-каталок, не наблюдалось.

Я уже заканчивал, когда пришла его мама. Он сам так и сказал, когда в палату вошла пожилая женщина: “Вот и мама моя пришла!” И, обратившись к ней, произнес фразу, которая заняла полминуты. Сетрак говорил на армянском, и я понял только одно слово – “массажист”. После чего сзади послышались шаги, и я почувствовал, как что-то зашуршало у меня в кармане.

– Что вы, не надо! – встрепенулся было я, но Сетрак приложил палец к губам, глазами показывая на соседей.

– Это обязательно! – негромким, но твердым голосом произнес он. Тут и процедура подошла к концу, я пробормотал что-то насчет того, что завтра в то же время, и бочком выкатился в коридор.

Что за черт! Я совсем не хотел брать с него деньги, а тем более в клинике. Но, видимо, здесь свои правила, давно и не мной установленные. И хватит лицемерить! Я ведь именно из-за денег в массажисты подался, а тут строю из себя.

Так, надо перекурить это дело и собраться с мыслями. Я вышел в садик и присел на лавочку. Через минуту ко мне присоединились Вовка с Андрюхой, мои друзья-приятели.

– Мужики! – растерянно сказал я им. – Мне только что больной в карман что-то сунул! Что делать?

То, что сунула его мама, я уточнять не стал.

– Что делать? Радоваться! И обязательно с первой халтуры в пельменной за нас заплатить! – засмеялся Андрюха. – Сколько хоть дали?

– Не знаю, еще не смотрел! – честно ответил я и пожал плечами, но почему-то в глубине души совсем не хотелось, чтобы это был рубль.

– Треха! – уверенно подмигнул Вовка.

– Пятерка! – поднял ставку Андрюха. – Новичкам везет, мне семь лет назад за первый массаж в конце цикла так вообще червонец отстегнули!

– Скажешь тоже, червонец! – усмехнулся Вовка. – Да кто тебе сейчас червонец даст! Ну если только за цикл! Треха, к гадалке не ходи!

И они вдвоем заорали нетерпеливо:

– Давай не томи, Леха, показывай!

Я выплюнул окурок, нашарил бумажку и уже по ее размерам понял, что не рубль. На свет божий появилась новенькая, зеленая, хрустящая пятидесятирублевая купюра.

– Полтинник!!! – одновременно выдохнули Вовка с Андрюхой и так же одновременно закашлялись.

Легенда Большой Пироговки

В Клинике нервных болезней еще несколько лет назад работала легендарная Люба Мазутина, пока ее оттуда не турнули. Люба была абсолютно чокнутая, но почему-то ее сумасшествие приводило меня в дикий восторг. С Любой я учился в медицинском училище, причем в одной группе. Сначала я ничего такого за ней не замечал, даже в первых числах сентября попросил взаймы рубль на обед. Правда, когда отдавал, пришлось помучиться, впихивать почти насильно – она не хотела слышать ни про долг, ни про обед, называя все это пошлостью и ерундой.

Но чем дальше шло время, тем больше стали проявляться ее странности. Например, сидим мы, слушаем преподавателя по общему уходу, та рассказывает нам про типы лихорадок, как больные на пике высокой температуры часто становятся неадекватны, и вдруг Люба со смешком заявляет:

– Да они сами бандиты неадекватные, эти люди в белых халатах, уж я-то на них нагляделась!

Все, включая преподавателя, вздрагивают, а Люба с рассеянной улыбкой уже смотрит куда-то в стену перед собой, думая о чем-то своем. Взгляд у нее был очень тяжелый и глаза пугающие, темные, практически черные, на пол-лица.

Через месяц выяснилось, что Люба забросала все инстанции от Минздрава до прокуратуры заявлениями, что в родильном доме, где ей довелось поработать санитаркой и откуда ее спешно уволили, акушерки по ночам подмывают новорожденных холодной водой. Была создана комиссия для расследования этой диверсии, но подтверждающих фактов не обнаружили. Оказалось все проще. Такова была месть за увольнение.

Потом в училище обратилась девушка, у которой Мазутина попросила пяток медицинских библиотечных книжек на неделю. Прошел месяц, затем второй, но никаких книг назад она не получила. Более того, Люба, с которой та неоднократно связывалась по телефону, наотрез отказалась книги отдавать. Тогда отчаявшаяся девушка, которую в свою очередь осаждала библиотека, угрожая пятикратным штрафом, пришла в училище на прием в дирекцию. Наш завуч Анна Аркадьевна выслушала эту несчастную, пообещала содействие и действительно через пару часов вызвала Любу к себе в кабинет.

– Люба, приходила твоя знакомая, у которой ты брала учебники! – начала строгим голосом Анна Аркадьевна. – Будь любезна, верни их!

– Даже не подумаю! – заявила та, переминаясь с ноги на ногу. Она, как всегда, куда-то торопилась.

– Но это же библиотечные книги, за них человек расписывался! – немного растерявшись, продолжала завуч. – Ты понимаешь, что у нее будут неприятности?

– И прекрасно, если у нее будут неприятности! – радостно потерев руки, воскликнула Люба. – Так ей и надо. И пусть вся эта история послужит для нее хорошим уроком!

– Каким уроком? – совсем опешила Анна Аркадьевна. – Что ты такое говоришь?

– А таким! Она меня знает всего без году неделя, а уже дает ценные книги, без расписки, да еще не свои, а библиотечные! – торжественно произнесла Люба. – Ничего, впредь будет осмотрительнее! Да вы не переживайте так, Анна Аркадьевна, эта растяпа мне еще потом сама спасибо скажет!

Анна Аркадьевна отправилась к директору, серьезному человеку с черной бородой, похожему на Карабаса-Барабаса.

– Александр Иванович! – начала она. – Давайте сделаем как в институте! Они уже третий год, прежде чем документы принимать у абитуриентов, справку из психдиспансера требуют!

– Ань, – даже не взглянув на нее, углубившись в чтение бумаг на столе, ответил директор, – ты понимаешь, если такое правило ввести, тогда, кроме нас двоих, здесь никого не останется!

Потом Люба принялась скандалить с нашим фармакологом Георгием Эдуардовичем. Тот имел привычку курить на уроке в открытое окно и пить кофе из большой кружки. Любе это сразу не понравилось.

И она на удивление быстро его выжила, меньше чем за семестр. Устраивая дурдом на каждом занятии, а в финале настрочив, как у нее водилось, кучу доносов.

Все-таки ее выгнали. Придрались к пропущенной недельной практике и выгнали. Хотя практику в училище прогуливали все. Люба сдалась не сразу, привычно забросав все многочисленные министерства, ведомства и карательные организации заявлениями, но ничего не помогло.

Тогда Люба устроилась санитаркой в реанимационное отделение Клиники нервных болезней. Мыла полы и выдавала белье. Поначалу ее хвалили и даже ставили в пример, она приступала к работе очень рано, в половине седьмого утра, а уходила на час позже, чем полагалось.

Но тут в приемном покое стало плохо пациенту. Надо понимать, что клиника отличается от больницы. В обычной больнице человеку может быть как угодно плохо, для этого больницы и существуют. А вот в клинике, куда все поступают по плану, такая ситуация приравнивается к чрезвычайному происшествию.

Не знаю, что там случилось, скорее всего банальный приступ стенокардии, только из приемного покоя моментально позвонили в реанимацию, что была на четвертом этаже. Трубку сняла Люба Мазутина.

– Алло, реанимация слушает! – спокойно сказала она.

– Реанимация!!! – завопили на том конце. – Срочно с сумкой в приемный покой, здесь экстренная ситуация!

– Сейчас все бросим и побежим! – с издевкой ответила Люба. – Тут своей работы полно, и за нас никто ее не сделает, да и больные уж точно не легче ваших!

– Да вы что там, с ума все посходили? – надрывалась трубка. – Здесь человек умирает! Кто это говорит? Дайте заведующего срочно!

– Подбирайте выражения! – оскорбилась Люба. – Кто еще тут с ума сошел, если вы не можете больному квалифицированную помощь оказать? Между прочим, дипломы у нас у всех одинаковые, да и клятву Гиппократа мы одну и ту же давали! Постыдились бы! А Михаил Михайлович в данный момент подойти не может, он занят!

И трубку повесила.

Поняв всю бесполезность телефонных переговоров, из приемного покоя, запыхавшись, прибежали люди, покричали, захватили реаниматолога с чемоданчиком и медсестрой и убежали.

Слава богу, все обошлось. Больному купировали приступ и отправили в палату. А с Любой решили провести беседу, и сделать это выразил желание сам заведующий отделением Михаил Михайлович.

– Люба, что ты себе позволяешь! – нахмурившись, начал он воспитательную работу. – Твое дело – сообщать кому следует, если нас зовут на консультацию или вызов, а не бардак устраивать! Ты хоть понимаешь, что твоя дурость чуть не привела к трагедии?

– Ты что на меня орешь?! – возмутилась Люба. – Ты мне что, папа родной? И нечего тут мораль читать! Лучше на себя внимание обратить, чем спирт казенный воровать да коллективные пьянки устраивать! Вот это скорее к трагедии приведет!

Михаил Михайлович внимательно посмотрел на Любу и все понял. Он был хорошим врачом и наверняка имел положительную оценку за институтский курс психиатрии. Поэтому он не стал горячиться и устраивать диспут. А просто на следующий день Люба была переведена из реанимации и стала мыть все лестницы в клинике и холл первого этажа. Но не на ту напали.

Примерно через месяц, в один из понедельников, главная сестра клиники вышла на работу после выходных. Зоя Алексеевна приезжала рано, в начале восьмого, как и многие, занимающие подобные должности. В вестибюле первого этажа она встретила санитарку Любу, которая к тому времени уже надраила полы и смотрела сейчас в глубокой задумчивости, опершись на швабру, на то место, где на стене была развешана всякая информация и наглядная агитация.

– Доброе утро, Люба! – поздоровалась с ней Зоя Алексеевна. – О чем размышляешь?

– Да вот думаю, странно как-то! – кивнув ей в ответ, произнесла та. – Уж третий день пошел, а некролога до сих пор нет!

– Какого некролога, Любаша? – с очень нехорошим предчувствием вскинулась главная сестра. – У нас что, кто-то умер?

– Так разве вы не знаете? – укоризненно сказала Люба. – Мне еще вчера позвонили, сообщили! Михаил Михайлович, он уже в пятницу после обеда плохо себя почувствовал, а вечером совсем худо стало! “Скорую” вызвали, но та не успела, сердце…

– Ах ты боже мой! – сокрушенно начала причитать Зоя Алексеевна. – Ведь молодой был еще совсем! Чуть больше сорока! Да как же так! Надо ведь что-то делать!

– Вот я и говорю, нужно же некролог повесить, а то нехорошо как-то! – сочувственно глядя на главную сестру, подсказала Люба. – Вы уж сами распорядитесь!

– Да-да, конечно, Любаша, все сделаем! – заверила ее та и пошла к себе в кабинет, потрясенно качая головой.

К началу утренней конференции все сотрудники клиники уже знали о несчастье. Сразу вспомнилось, что покойник в последнее время неважно выглядел, круги под глазами, осунулся. Да эта работа любого доконает, ни сна ни отдыха, один стресс. Интересно, кого-нибудь нового теперь пришлют отделением заведовать, или в самой реанимации кадры найдутся подходящие?

Заведующий отделением реанимации редко позволял себе опаздывать на работу, тем более на утреннюю конференцию в понедельник. Но сегодня, так случилось, ехал с дачи, а электричка застряла на полчаса. Когда он вошел в конференц-зал, дежурная смена уже отчитывалась по поводу событий выходных дней, но при его появлении докладчик осекся и замолчал. Все, как по команде, стали поворачивать головы к Михаилу Михайловичу, у многих от удивления открывались рты, некоторые даже вставали со своих мест. Подобного внимания к собственной персоне тот не видел, пожалуй, никогда.

– Извините, – в большом смущении развел он руками, – транспорт!

Хорошо, что в клинике не нашлось подходящей фотографии. Текст некролога уже был написан черной тушью на обратной стороне старой стенгазеты, но вывесить его не успели.

Уроки Абхазии

Моя месячная практика в клинике подходила к концу. Это была настоящая практика, без дураков. С нами занимались опытные врачи отделения, они смотрели на нашу работу, подсказывали, поправляли. Тех больных, которые передвигались сами, я массировал в отделении, к другим бегал на этажи. И хотя меня не покидало чувство некоторой несерьезности этого занятия, делать массаж мне нравилось. Причина моего скепсиса заключалась в том, что после работы в клинике я отправлялся к своему основному пристанищу, в реанимацию, и там погружался в совсем другую атмосферу.

“Чернобыльцев” из “голубого” корпуса тем временем стали увозить, размещая их по подмосковным санаториям и пионерским лагерям. О самой аварии стали говорить гораздо меньше, тем более как нельзя кстати случился чемпионат мира по футболу в Мексике. Советская сборная начала с того, что забила шесть безответных мячей венграм. Все ревели от восторга и заключали пари, медали какого достоинства привезут домой наши футболисты. Но, сыграв вничью с Францией и выиграв у Канады, те вдруг продули середнячкам-бельгийцам со счетом 3:4 и покинули турнир.

Вся огромная страна, прильнувшая к телевизорам, дружно выматерилась и так же дружно стала болеть за Аргентину. Марадона буквально творил чудеса, и даже когда он забил рукой гол англичанам, то никто его не осудил, все понимали, что это компенсация за Фолклендские острова.

В первых числах июля нам всем устроили экзамен по практическим навыкам, который у меня принимала сама Тамара Михайловна Турова в компании с заведующим отделением Борисом Львовичем.

– Молодец! – сказала она. – Руки у тебя хорошие, техника немного сырая, но это наживное. Только не торопись, работай чуть медленнее, и все будет хорошо!

Предложение работать медленнее очень позабавило, слышали бы его в реанимации, где всегда только и требовали, что увеличить скорость. Но похвала моим рукам от знаменитой Туровой – это был настоящий повод для гордости. Старожилы отделения утверждали, что Тамара Михайловна весьма скупа на оценки такого рода.

– Работаешь массажистом? Нет? А к нам пойти не хочешь? – продолжала она, окончательно меня смутив. – Смотри, если что, обращайся, местечко найдем! Правильно я говорю, Боренька?

Последнюю фразу Тамара Михайловна уже произнесла для заведующего, который утвердительно кивнул. Затем они оба покинули мою кабинку и перешли к следующему экзаменуемому.

– Вот и все, Орешкин, мы закончили! – похлопал я по спине больного. – Да и всему циклу конец, сегодня последняя процедура!

– Как это конец? – изумился Орешкин, рыжий парень, работающий в ГАИ в чине капитана. – Почему заранее не предупредил? Ты когда освободишься? В три? Все, заметано, в три я как штык на крыльце ждать тебя буду!

А я пошел попрощаться с моим первым пациентом в этой клинике Сетраком Ичмеляном. Мне всегда нравилось болтать с ним, пока я его массировал. Да и человеком он оказался очень приятным, располагающим к себе. Он часто рассказывал всякие случаи из приморской жизни, о своих приятелях-бандитах, о своем доме в Гумисте и о доме младшей сестры в Эшерах. А особенно охотно – про то, сколько и чего растет у него в саду-огороде.

– Мандарин – сто пятьдесят корней имею, апельсин – тридцать, персик – двадцать пять, лысый персик десять, – с удовольствием перечислял он. – Яблок – восемь сортов! Инжир, хурма, мушмула тоже есть!

Я произносил восторженные междометия, не прерывая процедуры, а Сетрак продолжал:

– Лимон – двадцать корней, орех грецкий, виноград, помидор тридцать сортов имею, лук, огурцы, баклажаны, фейхоа есть, зелень-мелень всякая, табак в том году для себя посадил!

– Кончай заливать! – начинал ржать кто-нибудь из соседей по палате. – Ой, не могу, персики, лимоны… Ты еще скажи – пальма у тебя на огороде растет с бананами!

Сетрак приподнимал от подушки голову и говорил, чуть растерянно и смущенно:

– Есть пальма, но не у нас, а у сестры в Эшерах! – начинал он, а эти дурни вовсю покатывались. – Честью клянусь, пальма есть!

Сетрак почти сразу стал зазывать меня в гости. Особенно после того, как понял, что никто в палате не верит такой щедрости богини Флоры по отношению к Автономной Республике Абхазия.

– Моторов, слушай, приезжай, бери жену, бери сына, гостем будешь, сам все увидишь! – серьезно начинал Сетрак. – На море загорать будешь, на Рицу поедем, в Афоне пещеру покажу, с друзьями познакомлю!

Ему сразу очень понравилась моя фамилия, и он стал называть меня исключительно Моторов.

– Раскатал губы, – снисходительно сказал Вовка и прикурил, – пока они здесь и ты с ними пашешь, тебя куда хочешь позовут, хоть в Ереван на свадьбу, а как до дела доходит – дохлый номер! При выписке ни телефона, ни адреса никто не оставляет!

– Это точно! – пуская кольца, задумчиво произнес Андрюха. – Тут в позапрошлом году с одним латышом месяц валандался. И массаж ему делал, и физкультуру, и вытяжение. Тот меня тоже в Юрмалу все звал, даже свой телефон нацарапал! А когда позвонил ему, представился, то услышал: “Исфинитте, русский языкк не пониматть!”

И они с Вовкой дружно заржали. Над коварным латышом и над моей наивностью. Я тоже было засмеялся, но, вспомнив те пятьдесят рублей, а заодно бумажку с адресом и телефоном, которые получил от Сетрака, устыдился. А может, преувеличивают Вовка с Андрюшкой, все же люди разные, вот хоть меня возьми, я тоже в пионерском лагере не всегда правильный номер давал. Просто как-то раз был один год, так я с утра до вечера только и делал, что на звонки наших пионерок отвечал, учебу полностью забросил.

Я подошел к койке, на которой спал Сетрак. Постоял в нерешительности, но затем все-таки потряс его за плечо. Тот быстро проснулся, потер глаза и, узнав меня, весело поприветствовал:

– А, Моторов, барев дзес! Как дела у тебя?

Сетрак все время интересовался моими делами.

Причем мне казалось, что интерес у него этот неподдельный.

– Да все нормально, Сетрак, вот зашел попрощаться, сегодня у меня был последний день!

– Нет, Моторов, зачем прощаться! – строго ответил тот. – Ты еще этим летом в гости ко мне приедешь! Когда, ты говоришь, у тебя отпуск? Через неделю? Это хорошо, Моторов, через три дня у меня самолет домой, как приеду, твоего звонка ждать буду! А потом в гости тебя ждать буду! До встречи, дорогой!

– До встречи, Сетрак Айказович! – в тон ему ответил я, пожимая протянутую руку. – Обязательно позвоню!

Хотя совсем в этом не был уверен.

Ну а в три часа на крыльце меня уже ждал гаишник Орешкин. И мы с ним хорошенько напились прямо у него в машине. Он оказался славным малым, успел сгонять к себе на квартиру и взять две бутылки коньяка и закуску.

Это был самый паршивый июль на моей памяти. Низкие тучи, ветер и непрекращающийся дождь. А еще было очень холодно, как будто не июль, а март. Но даже не в погоде дело. Этим летом я впервые за многие годы не поступал в институт. Все, хватит с меня, достаточно. Это для особо одаренных, а не для такой посредственности, который физику осилить не в состоянии. Хотя именно сейчас экзамен по физике взяли и отменили. Но я вовремя раскусил ловушку, понял, что коварная судьба придумала очередное издевательство, искушает меня, наивного, а потом возьмет и кинет в очередной раз. Уже без помощи физической науки.

А на самом деле я малодушно дезертировал. Попросту перестав в себя верить. Зато у меня появилась красная книжечка, свидетельствующая о присвоении мне квалификации массажиста. И я уговаривал себя, что это компенсирует крушение детской мечты.

В отпуск мы собирались в один подмосковный академгородок, который находился в необыкновенно красивом месте на крутом берегу Оки с видом на заповедник. Этот город облюбовали разные режиссеры, которые на натуре снимали фильмы, спортсмены, которые интенсивно тренировались на лоне природы, а также бедная московская интеллигенция, которой не хватало денег на Сочи или Крым. А уж виды там были и в самом деле – среднерусская пастораль. Грех не снять.

Но в последний момент оказалось, что и мест в гостинице нет, и квартиру снять не получится. Да и по такой погоде непонятно, что там делать. Можно с тем же успехом в Москве торчать. И вдруг меня осенило.

– Лена! – сказал я жене с большим воодушевлением. – А хочешь, поедем на море, в Абхазию? Там хорошо, тепло, помидоры растут, персики!

Это был подлый прием. Говорить про помидоры и персики Лене. Если бы существовал змей-искуситель, он должен был подкатывать к ней именно с этими заветными плодами, а не с тривиальным яблоком.

Лена, которая в нашем дуэте всегда была эталоном осторожного благоразумия, дрогнула и вдруг согласилась.

– Моторов, барев! Ты где? Когда приедешь? – кричал в трубку Сетрак. – Билеты купил? Как не купил? Мы же договорились, давай сегодня за билетами и мне позвони, я тебя встречать буду!

И я поехал в аэрофлотовские кассы. Вот, ей-богу, везет дуракам и новичкам. Подойдя к окошку и сообщив, что нужно два взрослых и один детский до Сухуми на ближайшее время, я через минуту получил предложение вылететь послезавтра и обратно – через месяц. И хотя ровно через месяц уже нужно было выходить на первое после отпуска дежурство, я согласился. В конце концов, с Царьковой договориться для меня не проблема.

В дальнейшем я выяснил, что бронировать такие билеты нужно за сорок пять дней и при этом неделю провести в ночных очередях.

Как объяснили потом знающие люди, в последний момент была снята чья-то бронь. А я в своем невежестве сохранил кучу нервных клеток.

– Молодец, Моторов, в понедельник тебя встречу! – радостно отозвался на весть о билетах Сетрак. – Какая машина у меня? “Шестерка”, бежевая, с третьим движком! А-а-а, номер, номер не помню, Моторов, сейчас у мамы спрошу!

Меня тогда поразило больше всего, как это можно – не помнить номер машины, мне казалось, что все владельцы транспортных средств тогда знали номера своих колымаг лучше, чем собственное имя и фамилию.

Тамара Царькова, родившаяся в Абхазии, четко меня проинструктировала по телефону:

– Значит, так, Леха! У этих чурок в магазинах нету ни хрена, масло, сыр, колбасу – все везите с собой. Или тогда с тройной переплатой и только по большому блату! Конфеты берите с собой тоже. Местный чай – паршивый, но пить можно. Кофе на каждом углу варят на песке, хоть попробуешь настоящий! На рынке все вдвое дороже, чем в Москве. Сигареты можешь с собой везти, можешь местные курить. Ленку свою никуда одну, тем более на пляж, не отпускай, хотя она у тебя какая? Страшная небось? Ну тогда тем более не отпускай, если красивая, аферист!

В день отлета случился мой день рождения, был холод, двенадцать градусов, дождь. Мы уезжали одетые как в ноябре. В куртках и свитерах. В такси, которое везло нас до Внукова, из магнитофона надрывался модный Вилли Токарев, и к концу пути у меня голова была забита эмигрантской пошлятиной под завязку.

Самолет оказался огромный и пузатый, а у нас троих это был первый полет в жизни. Еще до взлета Рома нажал какую-то кнопку, пришла стюардесса. Поняв, что это ложный вызов, она мягко, но твердо попросила Рому никаких кнопочек больше не нажимать. Девушка не знала, с кем связалась. Рома в свои три с половиной года сам мог кого хочешь призвать к порядку, и замечания ему делать не рекомендовалось.

– Все, не хочу больше лететь на самолете, хочу на поезде! – заявил он. – И апче (так он произносил слово “вообще”, верный признак у него сильнейшего негодования), не хочу я в вашу дурацкую Сухумию, а хочу к бабе Любе!!!

Тут пассажиры бросились его успокаивать, даже дали ему набор для игры в шашки. Рома еще повозмущался для порядка минут десять, а потом снисходительно успокоился. Тут и взлет объявили. Я приготовился смотреть в иллюминатор – сколько себя помню, всегда обожал высоту и вид сверху, излазил крыши всех районов, где мне довелось жить. Но не успел самолет оторваться от земли, как он вошел в слой низких, тяжелых дождевых туч. Прояснилось только около Ростова-на-Дону.

В Сухуми было тридцать восемь градусов. Когда мы вышли на взлетное поле в своих свитерах, в лицо ударила плотная и влажная волна. Не успели мы содрать с себя теплые вещи, как почти сразу к нам подошел высокий белобрысый парень и поинтересовался, не Алексей ли я из Москвы. Получив утвердительный ответ, он ловко подхватил наши пожитки и пошел с ними к стоянке машин.

Действительно у Сетрака была бежевая “шестерка”. Наверняка с третьим движком. Сетрак искренне был нам рад, он представился Лене и подмигнул Роме. И, заметив у меня торчащую пачку “Мальборо”, которую я купил пошиковать, выразительно поцокал языком. Я все понял и протянул ему сигареты.

Сетрак с наслаждением закурил и обратился к Роме:

– Тебя как зовут?

– Меня зовут Рома Моторов! – перекатывая букву “р”, заявил наш сынок. – А при детях не курят!

И, состроив, по своему обыкновению, хитрющую рожицу, сразу показал, кто здесь главный, погрозив пальчиком.

Абхазия. Именно сюда приплыли аргонавты за золотой овечьей шкуркой. Именно здесь, на свое несчастье, прославленный воспитанник кентавра Хирона, предводитель аргонавтов Ясон, встретил Медею. Тут и сейчас полно греков, только не тех, древних, а местных, сухумских. А имя Медея и по сей день достаточно популярно.

У абхазов же есть легенда, по которой Бог, одаривая все народы землей, абхаза обделил. Тот опоздал по какой-то причине к раздаче, и Бог, видя, что уже ничего не осталось, отрезал ему кусок своей, Божьей земли.

Это похоже на правду. В Абхазии есть все, что нужно для счастливой жизни. Мягкий климат, щедрая земля, море, озера, леса и горы. Запах мандариновых листьев, кофе и эвкалиптов. И огромное количество народностей, мирно проживающих рядом.

Гумиста, где жил со своими родителями Сетрак, оказалась пригородом Сухуми, название которому пошло от горной реки, впадающей в Черное море. Место компактного проживания сухумских армян. Армяне появились здесь после Русско-турецкой войны и со временем стали говорить на особом наречии, которое в том же Ереване понятно далеко не всем. Да и какая разница, понимают ли их в Ереване, главное, что им тут хорошо.

Дом Сетрака выглядел не хуже и не лучше прочих. Большой, двухэтажный, с огромным, во всю длину дома, балконом, и конечно, за домом тянулся сад размером с полгектара, где самое почетное место было отдано цитрусовым. Сетрак не обманул, такого многообразия фруктов и овощей, что росли у него в огороде, я не видел до этого нигде.

А на второй день Сетрак специально отвез нас в Эшеры, соседнее село, где был дом его младшей сестры Асмик. Он ткнул пальцем в угол у забора и закричал радостно:

– Смотри, Моторов, мне никто в вашей больнице не верил, а я правду говорил! Видишь пальму? Всем расскажи, что пальму видел!!!

И вправду пальма, хотя не очень большая и без бананов, но вполне реальная.

Нам поначалу было странно наблюдать, как Сетрак, инвалид, парализованный с детства, лихо гоняет на своей машине. И вообще, у него был очень насыщенный и вполне полноценный образ жизни. Он в своей комнате шустро перелезал с кровати на кресло-каталку, выезжал на нем на балкон, где была сооружена лебедка типа лифта, опускался на первый этаж и уже минуту спустя сидел за рулем своих “жигулей”. А через час мог оказаться где угодно, хоть в Пицунде.

Наверное, ни в каком другом месте ему не было бы так хорошо. В этом смысле приморский город стал для Сетрака идеальным местом. К тому же он имел кучу друзей и знакомых, которые частенько с наступлением темноты съезжались на машинах к нему во двор. Они смеялись, играли в нарды, пили кофе и курили, иногда, судя по дыму, даже запрещенное. В общем, шла настоящая развеселая жизнь.

Наш Рома сразу стал местной знаменитостью. И не только из-за своего характера, но и из-за экзотической для этих краев внешности. Он был абсолютным блондином, белым, как дверца холодильника. Его немедленно стали все тискать, хотя Рома такого рода вольности не уважал.

– Ромик-джан, – частенько спрашивали взрослые, усаживаясь в кружок, – нравится тебе у нас?

– Нет, не нравится! – спокойно и твердо отвечал Рома, фирменно произнося букву “р”, как будто заводил маленький моторчик.

– Вай, вай! – сокрушенно начинали качать головами гумистинцы. – Почему, Ромик-джан?

– Да надоели эти дурацкие грузины! – объяснял им Рома. – Пристают каждый день!

Сразу же следовал взрыв смеха, ох уж эти извечные подколки между армянами и грузинами, но хозяевам нашим было невдомек, что имелись в виду никакие не грузины, а именно армяне, просто Рома еще не понимал таких тонкостей. Хотя наш сынок был далеко не прост.

– Ромик-джан! – спросила у него однажды Майрам, мать Сетрака, та самая, что сунула мне в Москве пятидесятирублевую купюру в карман. – Какую бабушку больше любишь?

– Тебя! – не задумываясь, выдал Рома со своим традиционным лукавым выражением и рассмеялся.

– Вай, какой хитрый! – с восхищением произнесла Майрам. – Как еврей!

Майрам вела большое хозяйство, уже в пять утра она поливала огород, потом собирала урожай, а к восьми Сетрак отвозил ее на рынок, забирая под вечер.

– Плохой базар сегодня был! – возвращаясь, частенько сокрушалась Майрам. – Пришлось два раза цену сбавлять!

В тот период в Сухуми шла бойкая торговля помидорами.

– В этом году базар совсем плохой! – пояснял нам Сетрак. – Еле семь тыщ на этих памидор-мамидор заработали!

Нас это весьма забавляло. Такой плохой базар и слово “памидор-мамидор”. Местные жители обожали рифмовать русские слова. Кстати, как будет “помидор” по-армянски, они не знали. Я научил. Помню, спросил у них, как будет помидор на армянском. Они долго думали, совещались и сказали, что помидор на армянском языке будет – па́мидор. Пришлось им сообщить, что армяне в Ереване называют этот овощ “лолик”. Это я у Битова прочитал, в “Уроках Армении”. Они меня сразу сильно зауважали.

Кроме того, я выучил десятка два армянских слов и начал разговаривать с шутливым акцентом: “Лена-джан, иди сюда, слушай, что я тебе покажу, да?”

Майрам тогда кивала на полном серьезе: “Твой Алеша по-нашему говорить умеет!”

На третий день мы пошли на море. Первые два дня солнце закрывала небольшая дымка. Я и решил, что на пляже в такую погоду делать, только время зря тратить. Зато потом небо прояснилось, солнце уже в девять утра жарило вовсю, и я понял, что пора.

Сетрак отвез нас на пляж на машине, а обратно я сказал, что сами дойдем, не развалимся.

Черное море. Как же давно я его не видел. Последний раз мне пять лет было. Но детские воспоминания – они самые живучие. Я стоял на берегу, слушал, как волны перекатывают гальку, как кричат чайки, вдыхал запах соли и водорослей, будто снова попал туда, куда никому нет возврата…

Вот мой мячик сдувает ветром в море, он, набирая скорость, уплывает от берега, а отец все стоит и ждет, не торопится. “Я ему дам фору!” И когда мяч уже становится неразличим у линии горизонта, пускается за ним в погоню. Возвращается почти через час и смущенно говорит: “Не переживай, Алешка, твой мячик в Турцию уплыл!”

Вот я в местном парке отдыха, где на асфальтовом пятачке для детей устроили прокат педальных машинок. Десять копеек – десять минут. Машинок свободных нет, и мне достается лошадка. Я не хочу на лошадке, но стесняюсь сказать маме. Просто сижу верхом и никуда не еду. “Женщина, таки же если вы думаете, что мы вернем деньги, вы крупно ошибаетесь. Скажите вашему мальчику, чтобы он уже перестал портить всем нервы и начал кататься!”

Вот я с отцом в тире. Впервые в жизни. Отец заряжает ружье, показывает, как нужно целиться, как стрелять. Я долго целюсь в самолет. Наконец стреляю. Самолет остается на месте, зато ракета, с грохотом описав дугу, падает за бортик. “Ай молодец, бичо, снайпер, мамой клянусь!” – кричит усатый тирщик. А другой человек, сильно подвыпивший, долго говорит что-то. Отец улыбается и кивает головой. “Советовал тебя в Суворовское отдать!” – объясняет он на улице.

А еще бутылочные стеклышки, гладкие, совсем не острые, отшлифованные морем. Я очень любил их собирать…

Мы взяли напрокат тент и засунули туда Рому. Лена благоразумно присоединилась к нему минут через двадцать. Стало совсем жарко, настолько, что если смотреть вдоль берега, очертания деревьев причудливо извивались в потоках раскаленного воздуха. А мне захотелось загореть сразу, за один день. Чтобы в Москву приехать в состоянии неземной красоты. Я плавал, нырял, пускал блинчики, курил, собирал стеклышки, ловил крабиков. Но в тень, невзирая на призывы Лены, не залезал. Часа через три-четыре стало здорово пощипывать. “То, что надо!” – подумал я и разрешил всем вернуться домой.

По дороге кожу стало драть еще сильнее. А когда мы вошли в дом, Майрам, увидев, какого я цвета, вплеснула руками, заголосила что-то траурное на армянском и сразу же стала натирать меня мацони. Но было поздно.

Ближе к вечеру поднялась температура, всего трясло, не хотелось ни есть, ни курить. Казалось, что и кости тоже сгорели. Я болел три дня сильно и еще три дня умеренно. Вся спина превратилась в огромный волдырь. Меня показывали друзьям, соседям и даже дальним родственникам, приехавшим из Очамчиры. Все причитали, цокали языком, в общем – жалели, но подозреваю, что в глубине души считали дураком. В общем-то правильно. Только ближе к ночи я выползал на балкон и принимал воздушные ванны. Тогда ко мне присоединялся Сетрак, мы пили кофе и говорили с ним о разном. Про царство Урарту, про резню в Турции, про болезни, про машины, про то, как он ездит продавать мандарины в Россию, которая начиналась за рекой Псоу, в сотне километров от Гумисты.

Продажа мандаринов являлась в то время основной статьей доходов для жителей Абхазии. Причем место имела контрабанда в огромных, практически государственных масштабах. Дело заключалось в следующем. Мандарины со своих участков можно было продавать только местным закупочным кооперативам. Те платили копейки, и дураков сдавать им мандарины не было.

Все загружали свои автомобили мандаринами под завязку и выезжали на большую дорогу. Кругом висели плакаты: “Цитрусовые в любом количестве за пределы республики вывозить запрещено!” Гаишники за сезон, говорят, делали себе состояние. Брали и давали все. Потому что в России мандарины стоили уже в несколько раз дороже.

Те, кто имели большие участки, могли заработать тысяч двадцать – тридцать. У семьи Сетрака было два сада. В Гумисте и в Эшерах.

Вообще понятие денег здесь было совсем другим, нежели в Москве. Мне казалось, что тут их воспринимают иначе, практически на вес. Я помню, когда жил в селе Махновка, на самой границе с Украиной, что значили там три-четыре сотни, которые местные жители получали с продажи урожая со своего огорода за год. Да какой там урожай, лук да картошка. Убогие домишки, редкие мопеды. Мотоцикл считался за несусветное богатство.

А здесь у всех были огромные дома, большие участки, почти все мужское население имело машины, причем дорогие, красивые, хотя малость аляповато отделанные. Попадались даже иномарки. Правда, почти на все цены были намного выше, чем в Москве, качество оставляло желать лучшего, а сдачу в магазинах никто никогда не спрашивал.

Я слышал еще в детстве от своей тетки Юли, что в Тбилиси никто не дает сдачу. Требовать сдачу считалось оскорбительным. Вскоре мне пришлось убедиться, что в Абхазии те же традиции.

На второй день, высадив запас своих московских сигарет, я пошел в местный магазинчик, перед этим выяснив у Сетрака, какой самый популярный местный сорт. Оказалось, что “Апсны”, так абхазы называли саму Абхазию.

В магазине стояла небольшая очередь, исключительно из мужчин. Все они, подходя к продавцу, делали одно и то же. Протягивали ему рубль и говорили: “Две пачки “Апсны”!” Брали протянутые сигареты и уходили. И все бы ничего, да только пачка стоила сорок копеек. Значит, с каждого рубля продавец пятую часть клал себе в карман. Нормально. Кормить этого достойного сына Колхиды совсем не входило в мои планы.

Когда настала моя очередь, я протянул ему четыре рубля и сказал: “Десять пачек “Апсны”, пожалуйста!” Продавец внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на трешку и рубль, нагнулся под прилавок и вытащил сигареты, которые я сгреб в сумку, и отправился домой в приподнятом состоянии духа.

– Сетрак! – произнес я гордо. – Мне вашего продавца удалось наколоть! Не дал поживиться этому жулику!

И поведал Сетраку о своем поступке, достойном хитроумного Одиссея.

– Ашота обманул? Молодец! – улыбнулся Сетрак. – Покажи-ка, Моторов, что он тебе продал!

Я протянул ему сумку. Сетрак вытряхнул на стол сигаретные пачки, посмотрел на них и еще шире улыбнулся.

– Считай, Моторов, – засмеялся он, – еще не родился такой человек, который нашего Ашота обманет!

Пачек было девять. Но оказалось, и это еще не все.

– Смотри, Моторов! – продолжал забавляться Сетрак. – Видишь мои сигареты? Здесь какая картинка на пачке? Синяя! А у тебя зеленая! Видишь полосочки на сигарете? А у твоих нет! Теперь понюхай! Чувствуешь, как мои пахнут? Табаком пахнут! А у тебя? Что говоришь? Рыбой и плесенью? Наверное, ты прав. Теперь мои закури! Нравятся? Вот и кури! А те, которые тебе Ашот продал, курить нельзя. Эти сигареты у него года три лежат. Тогда на фабрике крыша обвалилась, дождь сильный был. Табак намок, гнить начал. Бумага намокла, пачки намокли. Но план делать надо! Ашот не знал, что ты мой гость. Теперь узнает. Скажу ребятам, завтра сигареты твои поменяют!

А сами они всегда считали, что по-настоящему богатые люди живут в Москве. Ну еще в Ереване. В этом заключалось их какое-то детское простодушие.

– Чтобы в Москве прожить, два мешка денег надо! – утверждала Майрам. – Все москвичи – миллионеры!

Говоря это, она прищуривалась и с явным подозрением смотрела в мою сторону, видимо проверяла, куда я дел свои два мешка. Те деньги, которые мы с Леной зарабатывали вдвоем за месяц, здесь шутя тратились за полдня.

Большинство жителей абхазских пригородов числились в местных цитрусовых совхозах, но работали они там весьма формально, предпочитая заниматься какими-то своими частными делами, ходить друг к другу в гости, разъезжать по побережью, сидеть в кофейнях.

Другими словами, жизнь местных работников сельского хозяйства поразительно отличалась от той, что вели их коллеги в средней полосе России. Практически по всем параметрам. Огромные каменные двухэтажные особняки, большие ухоженные сады, гаражи с машинами, современная дорогая мебель в домах. Японская аппаратура, яркая модная одежда.

И наверное, самое главное – никаких признаков пьянства. Здесь даже намека не было на то российское, вечное, непросыхающее с утра до вечера состояние людских масс, особенно заметное в деревнях. Непохмеленная, с тяжелым запахом перманентная дурнота, направление всех мыслей и практически единственная цель – это стакан. Водка как путь к полной и обреченной деградации, когда сорокалетний мужик скорее напоминает больное животное с прокисшим мозгом, нежели человека. Постоянные унылые разговоры о том, где бы найти сейчас выпить, и обрывочные воспоминания, где и как нажрались накануне.

При этом у всех жителей Абхазии в подвалах были в большом количестве запасы чачи и вина, но никто не относился к этому как к смыслу существования. Так, приятное дополнение ко всей остальной жизни, только и всего.

По этой причине народу около бочки с чешским пивом в самом Сухуми, возле центрального кинотеатра, было один-два человека, не более. Местные жители предпочитали пить кофе. Кофе в Абхазии – отдельная тема. Его варили по-турецки, в джезве, на песке. Он получался удивительно крепким, ароматным и вкусным. Чашечка была маленькая, на пару глотков, таким кофе принято было наслаждаться под разговор и сигарету.

Когда я смог выходить днем из дома, мы начали колесить по окрестностям. Сетрак здорово водил машину, переключая какие-то рычажки в кустарно сделанном ручном управлении. Рычажки соединялись с проволочками, а проволочки – с тормозом, газом и сцеплением. Я предпочитал не думать, когда мы неслись по серпантину, что же будет, если проволочка, ведущая к тормозу, слетит с рычажка.

Сетрак от быстрой езды приходил в приподнятое настроение, чего не скажешь о Лене. Та откровенно боялась ездить по горным дорогам, кроме того, ее немного укачивало. Сетрак таких тонкостей не знал и развлекал нас по пути соответствующими историями.

– Моторов, вот на этом повороте “Волга” с “пятеркой” столкнулись и обе в пропасть свалились! – радостно объявлял он. – А тут видишь? Камнепад был, машина с дороги прямо в скалу врезалась, все сгорели!

Я украдкой смотрел на Лену, она сидела бледная, но держалась мужественно.

– А в прошлом году мой сосед Карапет ночью на буйвола налетел! Буйвол дальше пошел, а Карапет два месяца в больнице лежал, еле выжил! – продолжал веселить нас Сетрак. – А тут, смотри, ущелье впереди, машина военная упала, триста метров летела! Все умерли!

При этом нам навстречу из-за каждого поворота практически лоб в лоб вылетали легковушки, автобусы, грузовики. У меня что-то сжималось в районе солнечного сплетения, и я малодушно прикрывал глаза.

– А тут совсем смешной случай был! – бросив руль на повороте и показывая пальцем на длиннющий склон, который под углом сорок пять градусов шел к морю, захохотал Сетрак. – Одна фура с ереванскими номерами в поворот не вписалась, машина с трассы соскочила и вниз понеслась! Водитель из кабины высунулся и кричит: “Помогите, помогите!” Кто же ему поможет?!

И правда, какой смешной случай. Это просто моя работа в реанимации начисто чувство юмора отбила. Слишком живо себе все представляю. Нездоровый больничный реализм.

– Тамарка! Тут на твоей исторической родине с обратными билетами труба! – нагло врал я с переговорного пункта. – Переставь мои первые сутки с четырнадцатого на семнадцатое! А я тебе за это календарь с Кикабидзе куплю, на стенку повесишь!

– Пошел ты на хер со своим Кикабидзе! – справедливо возмущалась Тамарка. – Скотина, календариком отделаться решил! Чтобы тапочки мне резиновые привез! Розовые или красные, тридцать восьмой размер!

Потом я узнал, как она во время перекуров сообщала всем:

– Лешка, достал уже! Каждый день по межгороду звонит!

Со временем мы снова стали выползать на море, но уже без экстремизма. Начали уважать силу южного солнца и принимать его лучи как полагается – дробно и не форсируя.

На пляже, кроме нас, почти никого не было. Каждый день к нам подходил местный фотограф, загоревший дочерна молодой мужик. Но мы традиционно отказывались от группового портрета на фоне моря, считая это лишним и пошлым.

А вечерами у нас была культурная программа, Сетрак раздобыл у друзей видеомагнитофон, поставил под навес у гаража и устраивал киносеансы, которые заканчивались, как правило, под утро.

На следующий день мы жарко спорили, кто кому накостыляет, Брюс Ли Сильвестру Сталлоне или же наоборот. А иногда, отдыхая от фильмов, я играл с Сетраком и его друзьями в карты, в “буру” или “козла”.

Раз в неделю мы предпринимали дальние вылазки, например, Сетрак отвез нас на знаменитое озеро Рица и по блату устроил экскурсию в новоафонские пещеры, где Роме больше самих пещер понравился маленький поезд, который ходил по тоннелю, настоящее мини-метро.

Мы действительно были у него в гостях, с нас никто не брал деньги ни за жилье, ни за еду. Но, чтобы не быть совсем уж нахлебниками, я каждый день старался делать Сетраку массаж, а Лена помогала Майрам по хозяйству.

Мне невольно доводилось подслушивать, пока я курил на балконе, как Майрам, разбирая с Леной многочисленные вещи, говорила:

– Лена-джан, скажи Сетраку: “Сетрак, почему не одеваешь что тебе мама купила? Почему брюки не носишь, которые шестьдесят рублей стоят?”

Отпуск подходил к концу, практически все деньги, которые были с собой, остались при нас. В последний день мы все-таки плюнули на условности, взяли и сфотографировались на пляже. Радуясь, что наконец заполучил таких лопухов, фотограф заставлял нашу троицу принимать различные позы, менял композицию и зафотографировал до исступления, аж на целых сорок восемь рублей.

Мы начисто забыли про этот эпизод, но где-то в конце октября, когда уже выпал снег, по почте в Москву пришел туго набитый конверт.

Там было два десятка фотографий, где мы стоим на фоне моря, и на каждой в правом углу сложной вязью написано “Сухуми-86”.

У Сетрака в гостях мы провели ровно месяц. Это был наш первый полноценный летний отпуск, не омраченный очередным провалом в институт. Да и вообще настолько далеко в моем сознании отодвинулись героические медицинские будни, будто мне все это когда-то приснилось. В последний вечер, когда я курил на балконе и любовался звездами под пение цикад, то с неподдельным удивлением понял вдруг, что меня опять ждет тяжелая суточная работа, снова будет кровь, грязь и каталки с мертвецами.

Спасибо тебе, Сетрак Айказович, что ты хоть на время дал мне это забыть.

Осень

Андрюша Орликов решил завязать с хлопотной жизнью реаниматолога, поступив в клиническую ординатуру при Кардиоцентре. В конце августа он накатал заявление об увольнении и был таков, а мне сразу стало одиноко. В принципе, Андрюша все сделал правильно. Кардиолог – специальность востребованная, не скучная, да и работа не на износ.

В реанимацию мы пришли с ним в один год и в один месяц. В первый раз я увидел его во время пятиминутки в ординаторской, где он сидел на диване, румяный, длинноволосый, похожий больше на рок-музыканта, чем на врача, и с очень серьезным видом пытался незаметно для окружающих жевать резинку. Наряжен он был в какой-то явно импортный халат, из нагрудного кармана которого торчала ручка “паркер”. Его почти сразу поставили дневным доктором в первый блок, поэтому мы виделись с ним достаточно часто.

Мое пристальное внимание Андрюша привлек тем, что после одной совместно произведенной трахеотомии он в протокол операции в качестве ассистента вписал меня. Обычно никто этого не делал, потому что медбрат никак не может числиться ассистентом на операции. Так я впервые попал в историю.

Мы стали частенько болтать о разных вещах во время перекуров на эстакаде. Летом – что хорошо бы осенью сходить за грибами. Осенью – что нужно зимой покататься на лыжах. Зимой – что неплохо бы взять короткий отпуск да и махнуть весной в Таллин. Весной сокрушались о том, что из-за плотного графика нам ничего не удалось совершить. И с легким сердцем переносили задуманное на следующий год. Ведь у нас вся жизнь впереди.

К тесному общению мы приступили сразу после памятного празднования Нового, 1983 года, когда мы четверо – Витя Волохов, Ваня Рюриков, Андрей Орликов и я, – завершив первого января праздничную вахту, вылезли на свет божий из подвала, словно четыре танкиста, с бодуна потерявшие своего Шарика. В подвал после дежурства нас заманил Витя Волохов и, убеждая в необходимости опохмелки, заставил распить из горла бутылку теплой водки, от которой всех сразу стало тошнить. А выбирались мы на улицу через морг, все почему-то в побелке, в скособоченных шапках и болтающихся по земле шарфах.

В морге посреди траурного зала стояла наряженная елка, вокруг которой водили нестройный хоровод похабно накрашенные девицы. Увидев нас, они хриплыми голосами стали спрашивать санитаров, что это еще за алкаши привалили с утра пораньше.

Получив ответ, что мы дежурная реанимационная бригада, барышни чрезвычайно заинтересовались нашей компанией и стали наперебой приглашать на белый танец. Танцевать с этими снегурочками нам не хотелось совсем, и мы попросту сбежали. Минут десять еще стояли на улице около морга, обнимались, целовались, никак не могли расстаться.

Андрюше нравилось обсуждать книги, причем, как правило, американских авторов. Самыми любимыми у него были те произведения, где главный герой неделю квасит, а потом неделю дебоширит. Особняком стоял Сэлинджер. Хоть герои и ведут там себя сравнительно пристойно, но этот автор почитался им выше прочих.

Еще он рассказывал о фильмах, про которые мало кто слышал и совсем мало кто видел. Ему доводилось ходить на закрытые просмотры, а летом посещать Московский кинофестиваль. Судя по всему, фильмы там демонстрировались хорошие, во всяком случае, такие имена, как Феллини, Шаброль и Бергман, мелькали постоянно. А некоторые, не такие серьезные, Андрюша часто пересказывал во всех деталях. До сих пор помню его интерпретацию фильма “Око за око” с Чаком Норрисом. Оригинал, который я посмотрел двумя годами позже, показался мне куда менее динамичным.

Еще мы вспоминали наши детство-отрочество-юность, то есть драки, пьянки-гулянки и прочие приключения. При этом Андрюша вставлял в свои рассказы какое-то невероятное количество простонародных прибауток, будто его растила деревенская няня.

Жил он рядом с метро “Университет” в так называемом “преподавательском” доме. У него была потрясающая библиотека, и ни разу не было такого, чтобы, зайдя к нему в гости, я возвращался домой без книжки.

Иногда после легких дежурств мы устраивали настоящую культурную программу. Особенно было здорово, когда стояло теплое время года. Тогда мы садились на метро, доезжали до станции “Площадь Свердлова” и вдоль ГУМа по Красной площади спускались к Москве-реке.

Там мы покупали билеты в кинотеатре “Зарядье”, если, конечно, показывали стоящий фильм, и приобщались к искусству. Если фильм шел барахляный, что случалось часто, мы сразу приступали ко второму действию. Перебегали дорогу и шли на пристань. Туда причаливали речные трамвайчики, которые ходили каждые двадцать минут.

Мы грузились на кораблик, брали в буфете по бутылке пива, усаживались на корму и отправлялись в плавание.

Я очень любил эти круизы. Сидишь с другом, пьешь пиво, болтаешь, а мимо справа и слева проплывает город, солнце светит, ветерок обдувает – красота!

Выходили всегда у Парка культуры и, не тратя времени, шли в “Пльзень”, здоровенную пивнуху. Наливали в автомате по полной кружке, заказывали большую тарелку креветок и вели бесконечные умные разговоры, прерываясь лишь на то, чтобы сбегать налить еще.

В пивной мы торчали часа два, после чего не спеша проходили через весь парк с аттракционами, лишь иногда останавливаясь, чтобы пострелять в тире.

Затем долго брели Нескучным садом, болтали, курили, приближаясь к заветной цели – живому уголку недалеко от Окружной железной дороги. Там в загончике жил пони, настоящий, маленький, с теплыми губами. Его сторожила какая-то ведьма, которая время от времени выбегала из своего сарая и с воплями била пони по крупу дубьем.

Ну, тут у каждого свое проявление любви к нашим меньшим братьям. Мы же с Андрюшей, чтобы не разбудить эту кикимору, тихим чмоканьем подзывали пони к ограде, гладили по холке, кормили леденцами и сигаретами.

Далее наш путь лежал через железнодорожный мост, тот самый, на котором в новом, модном кинофильме “ТАСС уполномочен заявить” наши отважные рыцари плаща и кинжала скрутили подлого американского шпиона.

Заканчивалось путешествие обычно у вестибюля станции метро “Спортивная”. Если оставались деньги, мы покупали в палатке по бутылке пепси-колы, если нет, то просто стояли и курили, разглядывая толпу. Народ тоже пил пепси, курил и общался. Как правило, публика была вызывающе нарядная, и мы глазели на модную в этом году одежду, обсуждая детали.

Потом каждый ехал к себе домой. Я – через весь город в Тушино, а Андрюша – до следующей остановки. Ну тут он всегда был хитрецом. Не помню, чтобы хоть одна прогулка завершилась вдали от его жилища.

Мне кажется, что если с ним посидеть в мюнхенском “Августинере”, то потом, выбираясь переулками, незаметно, за разговорами, через какое-то время все равно попадешь на Ломоносовский проспект.

* * *

В октябре я решил, что пора уходить. Пошел пятый год моей работы в реанимации. Всему, чему я хотел здесь научиться, я давно научился. Не существовало такой манипуляции врача-реаниматолога, которая не была бы мной освоена до автоматизма. От тоски я даже овладел люмбальной пункцией и скоро стал делать ее не хуже больничных неврологов. Несколько раз мне удавалось уговорить наших хирургов, и они подпольно брали меня ассистентом на большие операции.

Но без обучения в институте во всем этом не было особого смысла. Так, мелкий, ничего не меняющий штрих, доказательство самому себе. Когда-то, только поступив в училище, я опасался – а вдруг не выдержу вида крови? Вдруг не смогу сделать руками элементарные вещи? Поэтому, чтобы себя проверить, напросился на первой же практике, уже в середине сентября, работать санитаром в операционную.

Помню, как первый раз стоял у стола, где лежал молодой мужик, которому готовились произвести аппендэктомию, и страшно боялся, что, когда его начнут резать, я грохнусь в обморок. Не грохнулся. Даже потом потрогал пальцем ампутированный отросток. Ничего особенного. И тогда же остался с хирургической бригадой в ночь, они гнали меня домой, но я их все-таки уломал. А уже под утро упросил сестру в торакальном отделении, и она позволила сделать мой первый укол. Руки сразу стали чужие и ватные, ноги подкосились, во рту пересохло, а игла никак не хотела протыкать кожу. Но кое-как я уколол, и сразу стало легче. А когда после операций мне, как санитару, доверяли мыть кучу окровавленных инструментов, от счастья петь хотелось.

Сейчас я уже счет потерял самостоятельно сделанным трахеостомам, интубациям, не говоря о прочих мелочах. Но так получалось, что на этом моя большая медицинская мечта завершилась. Оставаться в реанимации дальше уже не было никакого смысла.

Как прелюдия перед поступлением в институт пятилетняя работа медбратом – это слишком, а как дело на всю жизнь – точно не для меня.

В последнее время даже традиционные беседы во время перекуров стали меня изводить. Особенно когда приходилось слушать старую сестринскую гвардию. Десять лет назад, когда открывали больницу, медсестер набирали из глухой провинции, заселяя их в общежития. Работали они не за страх, а за совесть, правда с какой-то унылой обреченностью, а разговаривали всегда про неустроенность личной жизни, про уборку картошки в родной деревне, про хорошее кино “Вечный зов” и про цыгана по имени Будулай. Раньше мне было как-то все равно, а теперь я сразу чесаться начинал.

В общем, пора было сваливать.

А вот для меня ли карьера массажиста, честно говоря, я не знал. Массажист в любом случае – что-то типа парикмахера, к которым с большим предубеждением относилась наша заведующая Лидия Васильевна.

Но может быть, именно на этом поприще я совершу то самое важное, что предначертано мне свыше? Хотя вряд ли. Что за предназначение – тереть чужие спины? Ладно, жизнь покажет.

Мой приятель Вовка решил уйти из клиники и вообще из медицины. Хороший знакомый его отца занимал в ту пору должность ни много ни мало директора Ваганьковского кладбища. Подивившись, как это молодой парень может жить на смешную сумму, которая в месяц со всеми “левыми” не дотягивала даже до тысячи, румяный и довольный жизнью директор столичного погоста, вдоволь отсмеявшись, предложил Вовке бросать к чертям такой альтруизм и пообещал устроить в бетонный цех при кладбище, который изготавливал цветники на могилы. Оклад был мизерный, но “левые” были совсем другие и сулили большие жизненные перспективы.

Прагматичный Вовка с восторгом согласился. Я было выразил легкое недоумение: уходить из клиники и становиться кладбищенским ханыгой, пусть и за большие деньги, казалось уж больно радикальным. Да и общение с коллегами по знаменитому ритуальному учреждению представлялось мне делом весьма специфическим.

При первой же возможности я поделился своими сомнениями с Вовкой, будучи у него в гостях.

– Леша, мужик прежде всего должен зарабатывать бабки! – раздраженно и назидательно бросила Вовкина жена, колдуя у плиты. – А нравится работа или не нравится – вообще не разговор!

И посмотрела на меня с нескрываемой жалостью. Дискуссия на этом сразу и завершилась.

В общем, в Клинике нервных болезней освободилась ставка массажиста. Меня там запомнили и, когда я пришел интересоваться местом, с радостью мне его предоставили. В принципе, уже можно было с октября выходить туда на работу, но я оттягивал, как говорится, до последнего.

Только сейчас я со всей очевидностью понял, как же будет тяжело уходить из реанимации. Там было все такое знакомое, родное, понятное. И как я, интересно, теперь буду жить? По ночам дома спать, все субботы и воскресенья опять же дома проводить. Работать только на ставку, с больными, которые в сознании, из которых не будут торчать дренажи и трубки…

Да мне к такому сто лет привыкать придется, если вообще привыкну. Я даже дома к телефону подхожу: “Реанимация слушает!”

По этой причине я оставил себе еще пару месяцев реанимационных дежурств для моральной адаптации к новым для себя условиям жизни.

А оформление в клинику мне посоветовали провести через систему перевода. В то время такое практиковалось. Если работник переходил в профильное учреждение, ему туда устраивали перевод. Тогда и статистика не портилась, и отпуск сохранялся. Любо-дорого. Договорились, что я выйду на новую работу в понедельник первого декабря.

Подходящий срок

Конечно, известие о моем скором уходе никакой особой радости в отделении не вызвало. Людей у нас всегда не хватало, но этой осенью две медсестры ушли в декрет, а еще две, причем обе Тани, уволились. Одна из этих Тань была Таня Богданкина, она вышла замуж за парня из Зеленограда, и ездить на работу ей стало далековато. А вот вторая Таня – это был особый экземпляр. Ее увольнению, вернее переводу в отделение стерилизации, радовались все, как малые дети.

Дебилы бывают разные, хотя и обладают некоторыми общими чертами. У всех дебилов, если кто не в курсе, слабо выражена способность к абстрактному мышлению. Вот почему они могут заниматься только чем-то конкретным, например клеить коробочки для мармелада, а поставить, скажем, кукольный спектакль они не в состоянии.

Наша Таня принадлежала к разряду дебилов злобно-упрямых, самых агрессивных, мстительных и необучаемых. Как она окончила медицинское училище, не совсем понятно, видимо, там просто поленились ее выпереть. А в больнице кадровики никогда не занимались такими глупостями, как собеседование. Здесь же не райком комсомола, не редакция газеты, не “почтовый ящик”, а простая больница. Где персоналу доверены жизнь и здоровье пациентов. Сущие пустяки, одним словом.

Все, кто отработал хоть сутки с Таней, начинали вопить, что такого они еще не видели. Даже знаменитую Валю Баранкину и ту вспоминали с теплотой.

Давно уволенная к тому времени Валя Баранкина была крупной девушкой из деревенских. Она являлась ярким представителем дебилов апатично-заторможенных, хотя у нее и случались приступы вялой активности.

Периодически Валя начинала переживать за дело, ей хотелось как лучше, о чем она лениво размышляла – как правило, вслух.

Идет, к примеру, утренняя конференция. Суходольская, по своему обыкновению, спрашивает под занавес, есть ли у кого вопросы. Тут Валя тяжело поднимается с места, вздыхает и говорит, что нужно поменять все иглы для подключичной пункции в “шоковом” зале.

– Зачем, Валя? – удивлялась Лидия Васильевна. – Зачем менять все иглы, они новые, вполне пригодные!

– Затем, Лидия Васильевна, – густым басом отвечала Баранкина, – что доктор Мазурок по часу ковыряется, никак вену найти не может, никуда эти иглы не годятся!

Все, конечно, радостно начинали ржать, а бедный Мазурок краснел и опускал голову.

Подходит как-то Валентина к нашему врачу-лаборанту Елене Гаркалиной и спрашивает:

– Елена Николаевна, а как так получилось, что Андрей Владимирович, такой красивый мужчина, взял да на вас женился?

Андрей Владимирович работал в нашей больнице травматологом и правда был красавцем-брюнетом, вдобавок с бородой.

– Ты не поверишь, Валюша, – посмотрев на Баранкину поверх очков, ответила Гаркалина, – я к тому же на пять лет его старше!

– На пять? – схватившись за сердце, выдохнула Валя. – Быть того не может!

– Я тебе больше скажу, – улыбнувшись, продолжала Елена Николаевна, – он меня еще и с ребенком взял!

Валя окаменела, постояла с минуту, потом заплакала навзрыд и бросилась прочь.

Оказалось, что вопросы семьи и брака занимали Валентину не на шутку. Прошло какое-то время, и она опять пришла в лабораторию. Полагая, видимо, что чистая лабораторная работа делает чистыми людей и их помыслы. На этот раз Валя решила проконсультироваться у Элеоноры Александровны, самой эрудированной сотрудницы нашего отделения, ярой к тому же антисоветчицы.

На дежурствах Элеонора то и дело пыталась апеллировать к общечеловеческим ценностям, но почти всегда безрезультатно.

– Ребята, ну как же вы можете так говорить! – в отчаянии взывала она к нашим докторам. – Ведь только изверги могут пассажирские самолеты сбивать. Там же люди, ни в чем не повинные!

Доктора пожимали плечами, одна часть искренне не понимала, чего уж так кипятиться, а другая полностью одобряла геройскую атаку нашего перехватчика на южнокорейский “боинг”.

– Нет, Алеша, эта страна скоро развалится! – убеждала меня Элеонора, когда я заходил к ней в кабинет отвести душу. – Смотри, следующий год уже оруэлловский – восемьдесят четвертый! Что они теперь задумали? С Америкой повоевать? Так ведь просрут за три дня!

Мне-то казалось, что советская власть будет над всеми глумиться по крайней мере еще лет сто. В стремлении переубедить меня Элеонора уже на следующее дежурство приносила статью Амальрика “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?”.

– Алеша, еще лет семь, не больше. Попомни мои слова!

Элеонора Александровна была замужем за выдающимся математиком Владимиром Арнольдом. Тогда же, в начале восьмидесятых, ему присудили шведскую премию Крафорда, такой аналог Нобелевской для обделенных Нобелем математиков.

Нужно ли говорить, что это возмутило всю прогрессивную общественность СССР. Премии от лицемерных капиталистов должны получать люди надежные, проверенные, с четкой партийной позицией, типа Шолохова, а не какой-то там Арнольд. Мало ему Ленинской премии, что ли? А потом, кто его знает, вдруг поедет в Швецию да и не вернется? В конце концов было принято взвешенное решение: хочет – пусть получает свою премию, но за кордон его не выпустим. Посему вручение состоялось в Москве, в посольстве Швеции. По окончании торжественной процедуры чрезвычайный и полномочный посол поинтересовался по протоколу, не желает ли госпожа Арнольд что-либо передать ее величеству шведской королеве.

Элеонора Александровна всплеснула руками:

– Да почему же меня никто не предупредил? Ведь у нас на даче в этом году такая вишня уродилась! Знать бы заранее, я бы баночку варенья передала!

Вот к ней-то и заявилась Валя Баранкина с целью найти ответы на мучающие ее вопросы.

– Элеонора Александровна! – торжественно начала Валя. – У меня к вам серьезный личный разговор!

Элеонора Александровна, как и многие интеллигенты высшей пробы, пришла в неописуемые волнение и восторг, свойственные утонченным натурам, когда к ним обращаются люди простые, вот такие, как Валя.

– Конечно, Валечка! – воскликнула Элеонора, усаживая упирающуюся медсестру на диван. – Говори, я вся внимание!

– Элеонора Александровна, как вы считаете, – зардевшись, начала Валя, – может ли незамужняя девушка жить половой жизнью?

Элеонора придвинулась к ней поближе и доверительно взяла Валю за руки.

– Валечка! – проникновенно сказала она. – Самое главное между мужчиной и женщиной – это чувства! И если имеет место, не побоимся этого слова, любовь, то, безусловно, половая жизнь будет гармоничным и естественным дополнением!

Валя Баранкина вскочила как ошпаренная, своим большим телом задев бедную Элеонору, которая отлетела к стенке.

– Я… я вас считала порядочной женщиной!!! – заорала она перепуганной насмерть Элеоноре. – А вы такая же блядь, как и все!!!

И, вылетев стремглав из кабинета, со всей мочи жахнула дверью, обрушив полку с реактивами.

Короче говоря, Валя Баранкина была хоть и олигофренкой, но милой и забавной. Таких в каждом большом коллективе – воз и маленькая тележка.

Над новенькой медсестрой Таней никто не смеялся. Всем было страшно и за себя, и особенно – за больных. Парадокс ситуации заключался в том, что уволить за слабоумие в то время не представлялось возможным. Да и сейчас наверняка нет такой статьи. Считается, вероятно, что если у человека есть диплом, то и мозги к нему прилагаются автоматически. Какая наивность!

Внешне она походила на неандертальца, ту промежуточную ступень эволюции, что находится между питекантропом и кроманьонцем. Вернее, раньше так считали, а теперь появились неопровержимые доказательства самостоятельности этого вида.

Вот такая была и Таня. Приземистая, коренастая, с короткими кривыми ногами, с длинными, ниже колен, руками, узким лбом, маленькими злыми глазками и тяжелой челюстью. Другими словами – красавица. И нрав у нее был кроткий, под стать внешности, сама доброта.

– Сестренка, дорогая, сделай укольчик, сил нет терпеть! – стонет в блоке больной. – Болит очень!

– Какой еще тебе укольчик! – рявкала сестренка, раскачиваясь на стуле и ковыряя в носу. – Да на тебе пахать можно, ишь, разнылся!

– Во, понаписали, охренели совсем! – изучая листы назначений, шумно скребла в затылке Танюша. – Охота была лекарства переводить, все равно половина окочурится!

– Дочка, знобит меня, крови много потерял! – просит Таню очередной бедняга. – Накрой одеялом, видишь, как трясет!

– А ты не трясись! – остроумно отвечала дочка. – На вас на всех одеял не напасешься, не в гостинице!

Наверное, Танин предок-неандерталец был более гуманным существом.

Она по складам читала назначения, не могла запомнить ни одного из названий лекарств, напрочь не понимала разницы между миллилитром и миллиграммом и никогда не слышала о группах крови.

За ней следили вовсю, старались ни на минуту не упускать ее из поля зрения. Не дай бог что случится – всех посадят!

Ходили к главной сестре больницы Маргарите Николаевне, валялись у нее в ногах, та приходила, беседовала с нашей девочкой, вздыхала, с сочувствием разводила руками и повторяла в который раз: “Молодого специалиста уволить не имеем права!” Вот так причудливо выглядит подчас основной принцип великого Гиппократа: “Не навреди!”

Но в сентябре все узнали, что Таня беременна. Это было известие почище, чем очередное сообщение о подорожании продуктов первой необходимости.

Всех занимал один вопрос: кто же он, отважный добрый молодец, что покусился на нашу нимфу?

Сразу же все начали приставать к Кочеткову – тот действительно старался не обходить вниманием никого из новеньких сестер, – но в ответ на скабрезные вопросы по поводу Тани Андрей Андреевич изображал на лице такой неподдельный ужас, что от него скоро все отстали.

А тут и мама Танина заявилась поговорить о судьбе дочки с Лидией Васильевной. Одного взгляда на эту скромную женщину было достаточно, чтобы убедить самых отъявленных скептиков в том, что генетика – это все-таки наука. Та же Таня, только лет на двадцать старше и, как ни странно, добрее. Видимо, злобный характер достался нашей красавице от неизвестного папаши.

Танина мама решила склонить Суходольскую к содействию по поводу аборта, но Лидия Васильевна поняла, что беременность – единственная возможность сплавить Таню из отделения, и поэтому стояла насмерть на страже интересов материнства.

У себя в кабинете она засыпала маму с дочкой медицинскими терминами, и те вскоре сдались.

– Будем рожать, доча! – с просветленным лицом произнесла мама. – Ничо, справимся, воспитаем! В советской ж стране живем!

– Ага! – ответила Таня, она сидела в уголке, раскачиваясь, по обыкновению, на стуле и устремив мрачный взор в потолок. – Справимся, делов-то!

Тут Лидия Васильевна дала волю своему женскому любопытству. Кроме того, она еще и администратор, а вдруг в нашем отделении грех случился, а вдруг, чем черт не шутит, все тот же Кочетков? Или другой какой, тайный чувственный диверсант? Нужно же к такому индивидууму вовремя меры принять, изолировать, в конце концов!

– Скажите, – осторожно начала заведующая, обращаясь к маме, – а вы знаете, кто отец?

– Знаем, конечно! – охотно поддержав светскую беседу, кивнула та. – Это Олежка, сосед напротив. Хороший мальчик, в училище сейчас учится военном, в другом городе, вот летом в отпуск приходил, тут у них с Танюхой и сладилось! Он сам-то и не знает, чё учудил!

Да… совсем оголодал курсантик на казенных харчах, ну да бог ему судья!

– Так вот вы ему напишите, обрадуйте! – радостно, оттого что тень не ляжет на вверенное отделение, начала развивать мысль Суходольская. – Может, он не откажется от ребенка. Может… – тут Лидия Васильевна зажмурилась, стараясь не смотреть на Таню, – может, он даже женится!!!

Тут Таня, которая продолжала раскачиваться, замерла на мгновение и, бросив ковырять в носу, произнесла своим низким и грубым голосом:

– Да и не он отец вовсе!!! – и снова закачалась.

– А кто, Таня? – совершенно обалдев от эдакого поворота, изумилась Суходольская. – Ты прости меня, пожалуйста, у тебя что, еще с кем было?

Тут Лидии Васильевне стало немного страшно, а вдруг сейчас Таня возьмет и скажет: “А чё такого, было, с Юрием Яковлевичем пару раз!”

– Я вам чё, Лидия Васильевна, шалава какая? – отозвалась Таня. – Я чё, по-вашему, со всеми без разбора? Просто тут мне это, как его, на УЗИ сказали, что срок десять недель, а я точно помню, у нас это самое девять недель назад было! Причем один раз только! Видите, по сроку не подходит!!!

Суходольская изо всех сил держалась, чтобы не заржать, схватившись за край стола.

И уже когда она выпроваживала их из кабинета, Таня обернулась и с сомнением покачала головой:

– А по сроку-то не подходит!!!

А вот мой срок неумолимо подходил.

В начале ноября я еще раз съездил в Клинику нервных болезней для завершения необходимых бюрократических процедур. Мне показали мой шкафчик в раздевалке, я подписал кой-какие бумажки, оставалось завизировать их в отделе кадров, который находился совсем в другом здании, рядом с Новодевичьим монастырем. Провожать меня туда вызвался сам заведующий отделением Борис Львович.

Погода стояла необычно солнечная для конца осени, поэтому, чем ждать троллейбуса, мы решили пройтись пешком. Лучше бы нам этого не делать. Потому что, не успев дойти до посольства Вьетнама, Борис Львович поскользнулся в какой-то дико грязной и подозрительно вонючей луже и упал в нее навзничь, как подстреленный. Я даже подхватить его не успел. Хорошо еще, что все обошлось без травм.

Борис Львович смущенно матерился, а я помогал оттирать ему пальто газетой “Социалистическая индустрия”, которую содрал со стенда. Посольский милиционер, несущий свою вахту, с большим интересом смотрел в нашу сторону.

Потом все-таки решено было вернуться в клинику, надеть вместо перемазанного пальто белый халат и заодно меня от дерьма отмыть. А то, чего доброго, за ассенизаторов примут.

Вот черт, плохая примета возвращаться, дороги не будет! Правда, вроде я не суеверный. Да и дерьмо, если ничего не путаю, к деньгам. Деньги – это хорошо. Их у меня скоро будет целая куча. Они всю мою унылую жизнь изменят. И я сам наконец изменюсь. Не исключено, что в лучшую сторону.

Ерунда это все, что деньги портят. Не портят, просто дают возможность раскрыться. Да у меня, если хотите знать, уже были большие деньги. Огромные. Я в буквальном смысле спал на мешке с деньгами. И окружающие никаких во мне негативных перемен не заметили. Они, честно говоря, вообще мало чего замечали.

Лирическое отступление № 2. Про то, что деньги лучше хранить в сберегательной кассе

Тетя Юля подкинула свою малолетнюю дочь старикам и отправилась работать в Африку. А вернувшись из своего сказочного Магриба, как и полагалось в то далекое время, с ворохом подарков и центнером жвачки, почему-то забыла взять Асю обратно. Впрочем, всех это устроило. Бабушка и дедушка навсегда заполучили драгоценную внучку, внучка получила детство, отрочество и юность, полные любви и свободы, а тетя Юля, во-первых, личную жизнь, не омраченную заботой о подрастающем поколении, а во-вторых, обожание этого самого поколения. То есть безмерную любовь собственной дочери Анастасии. Ведь давно известно: любовь от разлуки только крепнет.

Хотя какая уж здесь разлука. Это я приврал, разумеется. Тетя Юля часто забирала Асю на выходные и к тому же проводила с ней летние отпуска.

А мне так и вообще стало лучше всех. Я обзавелся постоянным спутником в своих детских играх, а кроме того, надежным и мудрым товарищем. Ася была старше меня на целых полтора года. И в то время казалась куда умнее большинства взрослых. Именно моя двоюродная сестра поведала мне основные тайны устройства бытия, а вовсе не старшее поколение.

Когда мне было пять лет, она сообщила, что детей рожают, а не покупают в магазинах. Я растерялся, но возражать не решился. Когда исполнилось шесть, заявила, что Ленин – плохой человек. Я принял к сведению и ни разу не усомнился. А восьмилетнему объяснила, что такое проститутка, произнеся серьезно и немного снисходительно:

– Проститутка – это женщина, которая торгует своим телом.

Я ровным счетом ничего не понял, но, как всегда, согласился и кивнул.

Первые годы жизни нас держали на даче. Поближе к народу. Потом, когда Ася поступила в музыкальную школу, пришлось возвращаться в Москву. Дедушка, бабушка и Ася стали жить в большой комнате, а я с мамой и отцом – в маленькой. А через год Ася пошла в первый класс.

Вот из-за того, что в ее отсутствие мне стало нечем заняться, я и принялся сам себя развлекать. Поначалу мой досуг был тихим и вполне пристойным. Я читал, причем все подряд. Начиная с “Книги о вкусной и здоровой пище” и кончая монографией, описывающей быт народов Полинезии. Взрослым это нравилось. Потом я увлекся кораблями. Такими, как крейсер “Варяг” и фрегат “Паллада”. И стал лепить их из пластилина в умопомрачительных количествах. Взрослым это нравилось куда меньше. Особенно бабушке.

В то время она учила нас с Асей играть на гитаре. Мои перемазанные пластилином руки намертво прилипали к грифу.

Затем я полюбил огонь. И тот сразу ответил взаимностью. Я бродил по дворам и поджигал все, что попадалось на глаза. От меня разило бедой и дымом пожарищ. Прожженная во всех местах куртка гремела спичечными коробками. Предчувствуя неотвратимое, меня сплавили в детский сад, от греха подальше, справедливо полагая, что скоро я запалю квартиру. Но оказалось, что размеренная коллективная жизнь противопоказана юному Прометею. Я немедленно начал болеть, причем делал это от души, видимо подсознательно не желая возвращаться к казенным творожным запеканкам.

Тогда меня оставили дома, предварительно попрятав все спички. Наивные люди! Спичек всегда было полно у деда Яши в письменном столе. Да и кроме них там было много всего интересного. Например, настоящая кобура от настоящего пистолета. Погоны с большой звездой. Коробка с орденами и медалями. Медицинский пинцет. Логарифмическая линейка. И прочее, по мелочи. Я сам не заметил, как променял свою увлекательную пироманию на созерцание этих сокровищ. Обычно я залезал в стол, когда бабушка после обеда ложилась спать. На эти два часа она не просто погружалась в сон, а как бы переносилась в совсем другое место за сто километров от дома. Разбудить ее днем было делом абсолютно нереальным. Поэтому мне удавалось преспокойно рыться в ящиках в паре шагов от ее кровати, нисколько не боясь быть застигнутым на месте преступления. Время от времени я подходил к шкафу и любовался собой в большое зеркало, по очереди прикладывая к груди дедушкины награды, полученные за ратный подвиг и мирный труд.

Видимо, дед Яша обнаружил кое-какие признаки моих визитов. Не говоря никому ни слова, он – неслыханное дело для нашей семьи – просто стал запирать стол на ключ. Не весь, а только центральный ящик. Самый большой и самый интересный. Выяснить, что он прячет ключ под стопкой белья в шкафу, было пустяковым делом.

И вот однажды во время очередной ревизии я заметил, что уголок пожелтевшей газеты, которой было выстелено дно ящика, немного отогнулся. И там лежит нечто интересное, розово-фиолетовое. Отвернув газету, я обнаружил, что это деньги. Точнее, пачка денег, правда, каких-то странных. Деньги, которые были в ходу, я знал хорошо. Самая большая была бумажка в сто рублей. Мне одну такую показывал дядя Вова, папин брат. А на тех, что из дедушкиного стола, на каждой значилось “Пятьсот рублей”. Трактора нарисованы, заводы. Ага, вот и цифры: 1948. Сорок восьмой год. Все понятно. Старые деньги. На них уже ничего не купишь. Даже пистоны в “Детском мире”. Старые деньги я один раз видел, мама откуда-то приносила. Только на тех было написано “Сто рублей” и нарисована царица Екатерина Вторая. Бесполезные картинки. Интересно, зачем они деду Яше?

А пачка-то какая толстая! Тяжелая, веревочкой перевязанная. Я аккуратно положил ее на зеленое сукно столешницы, снова приподнял газету и буквально залез туда с головой. Ничего себе! Все дно огромного ящика было выложено этими пачками. В три слоя. Как это я раньше не заметил? Вот ведь дедушка странный какой, зачем ему столько старых денег? Нужно Асе рассказать. Да чего уж там рассказать. Нужно Асе показать. Вместе посмеемся. А потом я все на место верну.

Не тратя времени даром, я быстро переложил все пачки в огромный бумажный мешок из многослойной коричневой бумаги, который взрослые называли почтовым. Он валялся сложенным в закутке коридора под старыми вещами. Мешок получился почти полным, едва ли не тяжелее меня. Мне составило немало труда волоком перетащить его в нашу комнату, потом я аккуратно расправил на дне ящика газету, запер стол, а ключ положил на место в шкаф, в стопку простыней и наволочек. Спящая бабушка даже не шелохнулась.

Тут и Ася из школы вернулась. Я с гордым видом показал ей стоящий посреди комнаты мешок. Ася, приподнявшись на цыпочки и рассмотрев содержимое, восхищенно покачала головой. К моей большой радости, она тоже от души повеселилась над сбрендившим дедушкой. Действительно как маленький, собрал такую кучу дурацких бумажек и доволен.

Ася, как обычно, сразу все здорово организовала.

– Будем играть в магазин! Чур, я продавец!

И только мы вывалили все пачки из мешка и приступили, как на пороге возникла бабушка. Проснулась. Мы сразу притихли. И хотя баба Люда никогда не применяла по отношению к нам экзекуций, я понял, что, возможно, именно сейчас нам достанется. Особенно мне.

– Так, почему вы роетесь в каком-то мусоре? – строго произнесла бабушка, глядя на гору денег. – Тебе, Ася, только цыпок на руках не хватало!

Она всегда переживала за ее руки. Еще бы, для гитариста – это главное.

– И что у вас за бумажки? – как всегда немного раздраженная после сна, брезгливо нахмурившись, спросила баба Люда. – Откуда они вообще взялись?

Ну все! Пропал! Правда, еще оставалась надежда, что бабушка тоже посмеется над чудаком дедушкой.

– Это же старые деньги, – вдруг весело и спокойно произнесла Ася, – их Алеше его другая бабушка отдала!

– С ума сойти, какая щедрость! – пробормотала баба Люда, выходя в коридор. – Не нашла ничего лучше, чем детям всякую дрянь подсовывать! Ася, быстро иди обедать, тебе уже заниматься пора!

Заниматься – значит на гитаре играть.

Пронесло! Вот не зря я Асю всегда мудрой считал, как быстро ей удалось сообразить, что нужно сказать. Теперь даже необязательно деньги обратно в стол запихивать. Бабушка их видела, не запретила – значит, разрешила. А дедушке они не нужны.

И мы стали играть в эти старые деньги почти каждый день. Придумывали себе разные истории, где по сюжету купюры должны были торчать изо всех карманов, а благородные герои сорили ими направо и налево. Нам вести такую разгульную жизнь очень нравилось. И когда Ася собралась на выходные к маме, я запихнул в ее старый клетчатый портфель этих пачек под завязку. Чтобы она там не скучала. Как же к маме совсем без денег идти?

Бабушка со временем привыкла к нашим играм и больше не ворчала. Только перед приходом родителей с работы я заталкивал ногами мешок к себе под кровать. А то еще выкинуть заставят, с них станется.

Однажды мы решили их пересчитать. Пачек было много, купюры все разные. На некоторых – они мне больше всего нравились – были рисунки. Танки, самолеты, поезда. На других только надписи. “Двадцать”, “Пятьдесят”, “Сто”, “Двести”, “Пятьсот” и даже “Тысяча рублей”. Начали с мелких. Все время сбивались и путались. Читали мы хорошо, а считали еще не очень. Дошли до пятидесяти шести тысяч и бросили. Да и какая разница.

Ближе к лету нам незаметно наскучили эти игры. А вскоре и мне пришла пора идти в первый класс. Какое-то время я таскал эти деньги в школу и щедро раздавал пачки одноклассникам. Пусть поиграют. Потом и им надоело.

И я совсем забыл про старые деньги.

Прошло много времени. Год, а может, и два. Была суббота. Я, вернувшись из школы, стоял в ванной и мыл руки перед обедом. И тут в квартире все пришло в движение. Домашние вдруг забегали, заговорили взволнованными голосами, запахло валокордином.

На меня при этом никто не обращал никакого внимания. Интересно, а что случилось? Немного погодя показалась мама с печальным лицом. Присев на краешек ванны, она сдавленным голосом сообщила:

– У дедушки пропали все облигации. Из запертого стола. Он собирал их всю жизнь.

“Облигации”? Да, точно, там же на всех бумажках было это слово. А еще другие. “Государственный заем, восстановление народного хозяйства…”

– Тоже мне, нашел что всю жизнь собирать! – радостно объявил я. – На них и купить ничего нельзя!

Мама вздрогнула, как от удара током, медленно подняла глаза и шепотом спросила:

– Где?

Оказалось, что на дедушкины “старые деньги” можно было купить много чего. Правда, не сию минуту, а немного погодя. Это и правда были облигации. Те деньги, которые государство брало взаймы у своих граждан, чтобы потом отдать с лихвой. Но почему-то не отдавало десятилетиями. И всегда находились причины. То из-за подготовки к войне, то по причине самой войны, потом из-за последствий войны, а уж в дальнейшем, видимо, по привычке.

Но тогда, в начале семидесятых, наши отцы-правители, видимо, посчитали, что неудобно всякий раз заявлять о построении развитого социализма и одновременно с этим быть по уши в долгах у собственного населения. И вот впервые в советской истории было решено в скором времени постепенно гасить тиражи облигаций. Причем сделать их подобием лотерейных билетов. Некоторые счастливчики могли выиграть до ста номиналов, если не больше.

И про это великое событие было напечатано в газете “Известия” в пятничном номере. Дед Яша наткнулся на эту заметку лишь в субботу. И сразу жутко разволновался. Он уж и не верил в такое счастье. Его, ведущего сотрудника “Мосэнерго”, практически всю жизнь, начиная с тридцатых годов, ровно на половину оклада заставляли приобретать облигации. И попробовал бы он отказаться.

Дедушка подошел к шкафу, вынул из-под стопки белья ключ, присел на кресло перед столом, поправил очки, повернул ключ в замке и выдвинул ящик. Он уже сто лет не смотрел на свои трудовые сбережения. Я почему-то представляю, что, прежде чем залезть под газету, он зажмурился в предвкушении прикосновения к приятно хрустящим стопкам. Неизвестно, было ли так на самом деле, но то, что вместо купюр дед Яша нашарил лишь дерево стола, это точно.

Как же меня ругали! Чего только мне не говорили! И когда я сразу сознался, и когда вытащили из-под моей кровати изрядно похудевший мешок, и когда пересчитали и выяснили, что осталось не больше половины, и особенно когда, объясняя недостачу, я рассказал, что в течение нескольких месяцев я, как сеятель, щедро разбрасывал пачки по классу в подставленные руки.

Самым употребляемым в те дни было слово “идиот”. В основном говорили: “Ну что с него взять, с идиота”. То есть с меня. Потом пришла тетя Юля и заявила с порога: “Какой же ты все-таки идиот!” Имея в виду, как ни странно, дедушку. Мне сразу полегчало. Настолько, что вспомнил за обедом про портфель, набитый облигациями, который Ася тогда унесла к маме.

– Какой портфель? – На лицо тети Юли стала набегать тень. – Такой красненький в клеточку? Да черт бы вас всех побрал!

Она даже со стула поднялась:

– Я же только на прошлой неделе посмотрела, там хлам какой-то, макулатура, взяла и в мусоропровод все выкинула!

А вечером я услышал, как отец негромко сказал маме:

– Как же можно быть такой идиоткой? Хоть бы посмотрела сначала, что выбрасывает.

Я понял, что наконец реабилитирован.

Папа и мама еще с неделю занимались тем, что обходили окрестные дома, пытаясь вернуть хоть малую часть. Родители моих одноклассников вели себя по-разному. Некоторые безропотно выносили в коридор пачки, извинялись, сообщали, что и сами собирались вернуть, но как-то не было времени. Другие отдавали, но весело предлагали не стесняться, приносить еще, не забывать золотишко и прочие ценности, мол, все примем. Ну а большинство, отводя глаза, гавкали: “Знать ничего не знаем ни про какие ваши облигации, ни про что другое”. И захлопывали дверь перед носом.

Вскоре большую комнату стали запирать. Дедушка врезал замок. Он был новый, блестящий, закрывался на два оборота и защелку.

Визит

– Так, Леха, собирайся! – Андрюша Орликов, раскрасневшийся с мороза, жарко подышал на руки, пытаясь согреться. – Только для начала давай чайку выпьем и пойдем!

Сегодня, во вторник утром, Андрюшкина жена Таня родила в нашем роддоме девочку. Вот он и решил не орать под окнами, а, пользуясь случаем, проникнуть туда изнутри. Хотя он уже и не сотрудник нашей больницы, а клинический ординатор Кардиоцентра. Но кто про это знает?! Да я и сам здесь последнюю неделю, не считая сегодняшнего дежурства, еще только в четверг на сутки нужно выйти, и все! Прощай, нищая медбратская юность!

Я пойду в роддом как друг семьи, мы с Таней знакомы давно, почти столько же времени, что и с самим Андрюшкой. Я даже с ней пару раз танцевал, когда на дни рождения приходил, а она смеялась и говорила: “Вот не знала, что в вашей больнице такие медбратья!” Теперь знает. Хотя в глубине души мне казалось, что я тут лишний, нужно бы Андрюше одному сходить, но углубляться не стал.

Мы по-быстрому выпили в “харчевне” чаю, а перекурить решили по дороге. До роддома подвалом идти минут десять. Шли знакомой дорогой и весело болтали. Наступил вечер, подвал был пустой, звуки наших шагов разносились далеко. А в том месте, где находился переход в новый корпус, мы остановились и по очереди посвистели. Троекратное эхо было нам наградой.

– А вы к кому и откуда? – строго спросила нас роддомовская медсестра, когда мы подошли к посту. Там режим соблюдался всегда очень строго, ну это и правильно. Не проходной двор.

– Мы из реанимации, пришли к Орликовой! – бойко отрапортовали мы. – Сначала девочку посмотрим, а потом с мамой поговорим!

– Быстро вы как, вас сегодня и не ждали! – кивнула медсестра, открывая перед нами дверь бокса. – А мне наши сказали, что из реанимации только завтра придут.

Мы с Андреем посмотрели друг на друга и пожали плечами, непонятно почему это они нас завтра ждут и вообще чего нас ждать, если никто никого не предупреждал.

Но что-то вдруг неприятно зашевелилось внутри, какое-то ощущение смутной тревоги.

Мы подошли к маленькой кроватке, на которой лежал сверточек. Нагнулись, посмотрели на крохотное личико.

– И как тут дела? – весело спросил Андрюшка, вопрос был так, больше для порядка.

– Да ничего хорошего! – последовал ответ, и у меня все рухнуло куда-то вниз. – Вам же по телефону должны были рассказать, что здесь совсем все плохо! Уже и педиатр был, после того как судороги начались, гипоксия нарастает, а что, почему – пока непонятно! Маме пока еще не говорили, но, наверное, завтра к вам переведут!

Так вот почему сестра сказала, что нас не сегодня ждали. Она нас за детскую реанимацию приняла. При нашей больнице еще и детский корпус есть, там и реанимация своя, значит, их на завтра для консультации пригласили!

Мы прошли в палату, где лежала Таня. Дежурные слова поздравлений прилипали к нёбу.

– Андрюша, дорогой, поздравляю тебя! – потянувшись поцеловать мужа, произнесла она, и на глазах у нее заблестели слезы. – Нужно обязательно акушерке подарок сделать, роды были совсем непростые, ты не забудь поблагодарить!

Я стоял рядом, смотрел на бледного, растерянного Андрея и безуспешно пытался изобразить подобие улыбки.

Не надо было мне идти сюда, вот что! Я совсем не умею прикидываться. Хотя тут рано говорить, может, все обойдется. Да конечно обойдется, кто по первому дню выводы делает!

Обратный путь по подвалу мы проделали молча. Только уже около лифта я посмотрел ему в глаза.

– Андрюш, сам же понимаешь! – Я пытался выглядеть убедительным. – Может, там ничего страшного, перерастет!

Андрюша медленно кивнул. Его дочери оставалось жить недолго. Где-то совсем близко завывал Минотавр.

28 ноября 1986 года

Вот и завершилось мое последнее дежурство в реанимации. Я уже отчитался на утренней пятиминутке, сидел в одиночестве в сестринской комнате, тупо курил и ждал половины десятого.

Сутки были – врагу не пожелаешь.

Прямо с самого утра все пошло наперекосяк. То, что вместо пяти сестер вышло четверо, – к этому давно все привыкли. Но после завтрака Люсе Сорокиной позвонили из дома и сообщили, что у нее заболел ребенок, и она быстренько собралась и убежала. Замены не предвиделось. Это была катастрофа. А в довершении всего только до обеда прикатило четыре “скорых” по эстакаде, да еще с такими больными, что даже мне на них смотреть было страшно. Я зашивался на прием с улицы, а в блоках работало по одной сестре, причем обе были Танями. Таня Власова и Таня Тимошкина. И дежурного врача тоже звали Татьяной. Просто какая-то бригада “Таня в кубе”. Можно было поставить их кружком и загадать тройное желание.

В прошедшие сутки ответственным реаниматологом дежурила Татьяна Александровна Жуковская, и это многое объясняло. Она была отзывчивым, милым человеком, знала живопись и театр, а еще имела хоть и оригинальную, но отчетливую гражданскую позицию. Например, она заявляла:

– Всех молодых людей, прошедших Афганистан, любой вуз обязан принимать без экзаменов!

Когда я спросил про Физтех, Строгановское и ГИТИС, Татьяна Александровна почему-то обиделась и сказала:

– Слава богу, это не вам решать!

Вообще-то с ней приятно было поговорить о разных вещах. Но работать реаниматологом – это был не ее сюжет.

Мне кажется, из нее получился бы хороший врач санатория, отделения физиотерапии, диспансерного кабинета. То есть где нужна именно душевность, где не случается ничего экстренного, не надо производить сложных манипуляций, да и при назначении лечения установлен некий лимит.

Но в нашем отделении даже спокойные дежурства Татьяна Александровна умудрялась перевести в такую плоскость, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Да и листы назначений у нее всегда были как поэма Лермонтова “Мцыри”. В том плане, что точно не меньше по размеру текста. Даже самая скрупулезная и честная сестра вряд ли могла выполнить половину из этих предписаний. И слава богу. Потому как теоретический объем лекарственных средств, который предполагался к введению за сутки, приближался к массе тела самого больного. Одной кокарбоксилазы Татьяна Александровна за неделю назначала столько, сколько вся Польская Народная Республика не производила и за полгода.

Сутки, отработанные под ее началом, выматывали неимоверно. И физически и морально. Но утешением, хотя и слабым, было то, что она всех сестер подчеркнуто звала на “вы” и в минуты передышки могла сама предложить чай. А утром говорила неизменное: “Спасибо за дежурство!”

Почему-то больных ей нравилось называть старорежимным словом “голубчик”. Меня почему-то это со временем стало здорово раздражать. Одно дело, когда ты стоматолог и в кресле перед тобой пациент, которому ты собираешься с хрустом влезть в пульпу. Вот тогда ему можно сказать: “Потерпите, голубчик!” А когда принимаешь воющего скота, подстреленного милицией и прикованного наручниками к койке по той причине, что он час назад зарубил топором всю свою семью, затем соседей, попавшихся ему в коридоре коммуналки, и под занавес – сержанта, который прибыл по вызову, то какой же он “голубчик”?

Однажды, будучи молодым и зеленым, я дежурил по первому блоку. На пятой койке лежала женщина, перенесшая тяжелейший и длительный приступ бронхиальной астмы, называемый астматическим статусом. Дошло то того, что она несколько дней провела на аппаратном дыхании. И когда аппарат отсоединили и больная заговорила, выяснилось, что в ответ на продолжительный недостаток кислорода у нее развилась постгипоксическая энцефалопатия. Проще говоря, она стала дура дурой.

За такими нужно следить в оба, пока они чего-нибудь не отчебучили. Больные в этом состоянии могут выпрыгнуть в окно, сбежать из отделения и голыми носиться по коридору, запустить тяжелым предметом в голову доктору и сотворить еще много чего занятного.

Наша пациентка всего-то достала из тумбочки зубную пасту и хорошенько натерла себе лицо, плечи и грудь.

– Зачем же вы это сделали! – с автоматическим легким укором начал я, отмывая ее пеленкой. – Придется вам руки привязать!

– Я прекрасно понимаю, что это не крем! – с явным высокомерием ответила та. – Но у меня зудит все тело! Если у вас есть что предложить мне более интересное, чем привязывать руки, не стесняйтесь!

– Вы считаете, – заканчивая водные процедуры, сказал я, – что от зубной пасты зудеть будет меньше? Вы как ребенок, честное слово!

– А у вас что, – с недоверием посмотрела она на меня, – может, и дети есть?

– Есть! – гордо сообщил я. – Сын, вчера ровно два месяца исполнилось! – Хотя, честно говоря, отцом я себя еще не ощущал.

– Ну а моему уже девятнадцать! – почему-то надменно произнесла она. – Вы думайте, когда сравниваете!

Вот в таком духе происходили все диалоги. Да я особо к ней и не цеплялся, других дел было полно.

Утром Татьяна Александровна заступила на дежурство и пришла в первый блок принимать смену у доктора Коротковой. И, подойдя к пятой койке, по своему обыкновению, не скрывая сострадания, спросила:

– Голубчик, миленький, как мы сегодня себя чувствуем, как у нас дела?

– Ужасно! – голосом Фаины Раневской произнесла та. – Ужасно у меня дела!

– Голубчик, что же случилось? – чуть не плача, воскликнула Татьяна Александровна и прижала кулачки к груди.

– Случилось то, – проинформировала больная, – что ваш медбрат Леша Паровозов – американский шпион!

Я, помню, сразу заржал, уж больно смешная производная от моей фамилии получилась. А та продолжала меня разоблачать:

– Его, видимо, давно завербовали, теперь он у них на крючке! Они только свистнут, так он сразу рад стараться, любой секрет продаст!

Она посмотрела на Татьяну Александровну, пытаясь понять, какой эффект произвели ее слова. И видимо, удовлетворившись, решила не останавливаться:

– А еще они надо мной издевались всю ночь! – И, победно оглядев присутствующих, пояснила: – Леша Паровозов и его мать, кувалда жирная!

И кивнула на мою напарницу Ленку Андронову, отчего та немедленно зарделась.

“Моей матери, жирной кувалде” Ленке только исполнилось восемнадцать, а называть ее жирной было явным перебором. Ленка находилась в той стадии аппетитности и румяности, от которой все хирурги-кавказцы приходили в неизменный восторг.

– А самое главное, он постоянно пытался руки мне связать, чтобы вдоволь поглумиться! – снова наябедничала она, и Татьяна Александровна вздрогнула. – А перед тем, как издевательства свои начать, всегда для храбрости спирт из стеклянной баночки выпивал! И пьет-то он не как все, по-русски, а только после того как взболтает!

И рукой показала на шкаф, где у нас действительно стояла священная склянка. Татьяна Александровна с явным подозрением посмотрела на меня. Потом снова повернулась к больной.

– Голубчик, не волнуйтесь! – Она принялась ее утешать. – Все будет хорошо!

“Голубчик”, поджав губы, снисходительно кивнула. “Ладно, если вы мне гарантируете, что будет хорошо, так и быть, еще полежу у вас!” – выражал весь ее облик.

– Да, вот еще что! – в заключение вспомнила она. – Он всю ночь какие-то телефонограммы отправлял, этот ваш Леша Паровозов! Хорошо бы выяснить, куда и зачем!

От греха подальше я поскорее удрал домой, от Татьяны Александровны и “голубчика”. Но с тех пор “Леша Паровозов” приклеилось надолго.

А таких суток, как прошедшие, давно не случалось. Поступления с улицы, вызовы на этажи, поступления из операционных, кровотечения, остановки, реанимации успешные и нет – все это было и раньше, но чтобы вот так, без просвета и перерыва, да еще с Татьяной Александровной, да еще при неукомплектованной бригаде, когда на все шесть коек в блоке совмещаешь кровь для переливания и стучат шесть аппаратов…

Все носились как угорелые, а я похудел, наверное, кило на пять, не меньше.

К ночи, когда все только усилилось и больные уже лежали даже в коридоре, отменился ужин, перекуры, – вот тогда я впервые с какой-то злостью подумал: ну и правильно, что ухожу! Выдерживать такое за сущие копейки, да к тому же безо всякой признательности со стороны начальства – это уже не для меня.

В шесть утра остановился кардиохирургический больной. И когда мы с Татьяной Александровной бросились качать, дефибриллировать, я успел заметить, что на соседней койке роддомовская больная, отвязав руку, медленно вырывает изо рта интубационную трубку. А я даже не то что подбежать к ней – и заорать-то толком не мог, все равно позвать некого. Так и наблюдал между разрядами дефибриллятора и массажем сердца, как она выдернула трубку, затем зонд с капельницей, а потом и сама соскользнула с койки, оставшись на полу с одной привязанной рукой.

Мы все-таки завели больного, подняли и уложили на место и привязали женщину из роддома, не знаю как, но я успел всех умыть и перестелить и даже пол надраить.

И около восьми, пользуясь неожиданной паузой, поехал с одной из Танек в морг. Этой ночью у нас умерло двое.

Обычно я ездил туда один, но тут почувствовал, что сил уже нет, вот и взял себе подмогу.

В том месте, где основной подвал переходил в корпус патанатомии, есть отчетливый спуск и небольшой поворот. Спуск видят все, а поворот маленький, незаметный. Нужно уметь управлять койкой в этом месте. Таня таких тонкостей не знала, более того, она взяла и выпустила койку из рук. Это была моя вина, забыл ее предупредить, потому что шел с ватной головой, мало чего соображая, непонятно о чем думая, и проснулся лишь в тот момент, когда тяжеленная хромированная финская кровать, нагруженная двумя покойниками, на скорости отвесила мне хорошего пинка под зад. Не ожидая подобного, я со всего маху впечатался в стальную, с колесом-запором на случай ядерной войны, дверь.

Как же здорово я приложился, даже половина тела онемела! Вернее, та половина, по которой ударила кровать, и еще половина, которая врезалась в дверь. Другими словами, болели обе половины, то есть весь мой хрупкий организм.

И пока я сидел, скрючившись, тихонько завывая от боли, понял, что просто больница не хочет меня отпускать. Поэтому и последнее дежурство такое, и сейчас вот под занавес получил.

– Поехали скорее, Танька, – простонал я не то Власовой, не то Тимошкиной, – ты только койку придерживай. А то как бы мне под конец инвалидом не стать!!!

Хорошо, что этого не слышал суеверный Андрей Орликов. Он всегда вопил, чтобы я не болтал лишнего. “Неужели ты не понимаешь, Леха, что все слова, которые мы произносим, имеют большое значение?! Ничего не говори просто так!!!”

А вот Минотавр радостно захрюкал, притаившись где-то за углом.

Я сидел на кушетке, курил, вливал в себя уже третью кружку чая и ждал половины десятого, когда должна закончиться общая утренняя конференция. Мне нужно было получить подпись главного врача на бумажке о переводе в Клинику нервных болезней, и с этого момента я уже перестану числиться сотрудником Седьмой больницы. Оставалось около двадцати минут. И тут я впервые критически себя оглядел, насколько это было возможно, в наше маленькое зеркало у рукомойника.

Как же я забыл, что наша больничная администрация не терпит, когда к ним вваливаются в затрапезном виде, в жеваных халатах, в форме со следами крови. Еще бы, ведь работа в администрации почетна и ответственна. Тех, кто занят на этом посту, видимо, очень раздражает, когда им напоминают, что есть еще и другие занятия, помимо марания бумаги. Другими словами, наверняка тут, помимо этики, присутствовал и такой мотив: нечего нести на себе следы того, от чего эти люди в больших креслах давно отвыкли и снова привыкать не желают ни за какие коврижки.

Но если говорить начистоту, то и у посетителей, шатающихся по первому этажу, вид моего гардероба вряд ли бы вызвал прилив положительных эмоций.

Моя хирургическая форма и халат были заляпаны всем, что можно собрать за сутки в реанимации. Кровь, гной, йод, фурацилин, марганцовка, зеленка – всего и не перечислить. Я поэтому и домой не таскал свои шмотки, а всегда стирал на работе.

Так, нужно быстро пойти погладить халат, у меня в шкафчике висел запасной, чистый, но не отутюженный. А потом переоденусь в гражданку, халат накину сверху, как раз время подойдет в канцелярию идти. Хорошо бы еще галстук повязать, как Юрий Яковлевич в таких случаях, да больно много чести! Я схватил утюг в лаборатории и уже направился в сестринскую, но тут за моей спиной загрохотало.

По коридору плелась Маринка Ксенофонтова и толкала впереди себя аптечную каталку с двумя здоровенными пустыми стеклянными банками, в которых у нас держали дистиллированную воду.

Понятно, значит, собралась ехать в стерилизационное отделение, где в подвале стоял дистиллятор. Как, интересно, она собирается это делать? Банки были здоровые, не то на двадцать, не то на двадцать пять литров. Для того чтобы их наполнить, нужно было поставить на пол каждую под кран дистиллятора, а потом, уже полную, погрузить на каталку. Тут и обычной девушке одной не справиться, а Маринка была не то на шестом, не то на седьмом месяце.

Она поэтому и работает на так называемом “легком труде” в качестве дневной сестры, именно в их обязанности входит воду привозить. Хорош, ничего не скажешь, легкий труд! На беременных, как на обиженных, воду возят!

Но начальству, впрочем, как и остальным, было на это плевать. А мне почему-то стало любопытно. И когда Маринка проезжала со своей каталкой мимо меня, я спросил:

– Марин, а ты собираешься одна эти банки с пола поднимать?

– Поднимать?

Похоже, она с трудом улавливала суть вопроса. Маринка и в обычном состоянии была тугодумом, а в данный момент у нее мыслительный процесс едва теплился.

– Ну да, поднимать! – уже нетерпеливо сказал я. – Или ты кого в помощь берешь?

Маринка медленно обернулась, никого не увидела, немного подумала и ответила:

– Не, я никого не беру!

– Марин, давай рассуждать! – с улыбкой, как в школах с трудными детьми, начал я. – Ты же за водой собралась?

Ксенофонтова кивнула.

– В стерилизацию?

Она кивнула опять.

– Марин, если ты едешь в стерилизацию за водой, значит, ты будешь банки водой наполнять?

Еще кивок.

– Отлично, значит, когда ты их наполнишь и каждая станет весом килограмм под двадцать, для того чтобы их привезти обратно в отделение, тебе надо будет их с пола на каталку поднять. Так или нет?

Марина с минуту похлопала глазами и согласилась.

– Вот в этом и вопрос! – подытожил я, не скрывая радости, что все-таки вышел на финишную прямую. – Как ты их собираешься поднимать?

Марина надолго задумалась, потом посмотрела на каталку, на бутыли, на свой уже большой живот и наконец на меня.

– Не знаю…

Что и требовалось доказать. Я взглянул на часы, на свой потрясающей красоты Orient. Минут пятнадцать в запасе еще было.

– Значит, так, Ксенофонтова! – заявил я, всучив ей утюг. – Дуй в сестринскую, там на столе мой халат валяется! Не успеешь погладить, как я приеду!

Маринка кивнула.

И, уже подхватив каталку, заворачивая к лифту, я крикнул:

– Не успеешь оглянуться, одна нога здесь, другая там!

Вот и подвал наш. Сколько же по нему я километров намотал! И не сосчитать! А времени здесь провел – прям как герой рассказа Короленко “Дети подземелья”. Неужели я в последний раз вот так, с каталочкой? И тут вдруг стало нестерпимо грустно, даже комок к горлу подступил. Я вспомнил, каким зеленым лопушком сюда пришел и какой восторг у меня вызывала моя работа, как гордился, что работаю не где-нибудь, а в реанимации…

Я вздохнул, вытащил сигарету, прикурил и толкнул вперед каталку, придерживая банки, чтобы те не стукались друг об друга.

Мое сентиментальное настроение, а вдобавок и усталость после такого сумасшедшего дежурства совсем меня расслабили.

Я не почувствовал, как стоящий сзади Минотавр неслышно отделился от стены и бесшумно пошел за мной. След в след.

Первая полная банка уже стояла на каталке, а вторая медленно, но верно наполнялась. Дистиллятор был старый, кран на нем не меняли сто лет. Поэтому вода текла или совсем тоненькой струйкой, или разбрызгивалась во все стороны, стоило сделать чуть посильнее. Но не в моем характере стоять и смотреть на струю толщиной со спичку. Чем тупо ждать два часа, лучше откручу кран на всю, пускай брызгает!

Ну вот и все, полна коробочка! Я завинтил крышку и поднял банку.

Она была тяжелая и мокрая и, когда мне уже почти удалось поставить ее на каталку, вдруг стала выскальзывать у меня из рук. Я с силой сжал стеклянные бока, отчего банка завизжала, как живая, немного притормозила, но все равно поползла вниз. Пытаясь задержать падение, я резко нагнулся и в последний момент успел подставить правую руку под дно, когда до пола оставалось несколько сантиметров.

Банка упруго спружинила на ладони, слегка накренилась и несильно коснулась свободным краем кафельной напольной плитки. И, как в замедленном кино, будто все происходило во сне, стала раскалываться с довольно мелодичным звуком. А я, завороженный происходящим, вместо того чтобы отдернуть руку, застыл в своей неловкой позе.

И тогда самым большим и длинным осколком, который шел от горлышка до самого дна, эта банка с хрустом вонзилась мне в запястье под тяжестью всей еще не выплеснувшейся воды.

Она постояла, воткнувшись, соскользнула куда-то глубоко к локтю и только тогда, все так же медленно и торжественно, обломилась и упала.

Никогда не представлял себе, что может быть такая боль. Потому что боль чувствуют, а тут просто что-то оранжевое взорвалось в голове и я моментально оглох. Как будто мозг мой разлетелся, как эта банка, на миллионы осколков. А потом я увидел кровь. Алая струя била плотным фонтаном из огромной квадратной дыры в запястье и смешивалась с лужей воды под дистиллятором, щедро поливая осколки стекла.

Вот черт, да как это меня угораздило!!! Мне же сейчас к главному врачу идти!

Задохнувшись от боли и ужаса, я прижал практически отрубленную правую кисть, которая болталась на каком-то клочке мяса, к животу, и тот моментально стал теплым и липким от крови.

Так, надо срочно искать жгут и того, кто помог бы его наложить. Но в стерилизации почему-то, кроме меня, никого не было, и, дабы не искушать судьбу, я, не тратя время на поиски, шатаясь, вывалился в коридор.

В правую половину тела как будто всадили лом, идти было неимоверно трудно и скользко. Кровь заливалась уже в носки, а остановить кровотечение я не мог, как ни пытался. Попробовал запихнуть большой палец здоровой руки в рану, но мешал край осколка, который хрустел и резался. Попытался согнуть руку в локте, но стекло оказалось длинным, и я сразу почувствовал, как оно разрывает мясо. Пришлось охнуть и присесть.

Я находился в узком безлюдном коридорчике, который шел параллельно основному рукаву подвала. Нужно выбираться отсюда, да поскорее, пока весь не выкровил! Мне наконец удалось перехватить пальцами левой руки правое плечо и пережать артерию, во всяком случае, кровь перестала стрелять во все стороны частыми упругими фонтанами, а стала выливаться темным ленивым ручьем. Вот теперь и идти можно.

Но и в основном подвале никого не оказалось. Обычно в это время здесь настоящее броуновское движение, люди снуют туда-сюда, переходят в другие корпуса, буфетчицы едут на пищеблок, сестры-хозяйки – за бельем, медсестры – в стерилизацию. Куда же они сейчас-то все исчезли? Мне позарез необходим хоть кто-нибудь, подошла бы медсестра с куском бинта в кармане или хлястиком халата, мужик с брючным ремнем или подтяжками, да на худой конец, любой, кто на помощь позовет!

А пальцы слабели, все вертелось перед глазами, язык был сухой, как щетка. Я по-прежнему ничего не слышал. Мокрые насквозь от крови штаны мешали идти. Вдобавок стало холодно, начался озноб. Чтобы не упасть, я брел, плечом касаясь стены. Меня разрывало от боли, периодически подкатывала тошнота, а рука болталась мертвая и чужая, и уже не было сил ее сжимать.

Я ковылял по подземному лабиринту и загибался от банального кровотечения. Надо мной были пятнадцать этажей огромной больницы. Где буквально на каждом – перевязочные, процедурные кабинеты, операционные. Жгуты, шприцы, капельницы. Врачи, медсестры.

Все-таки мне удалось добраться до буфетных лифтов. Обычно это расстояние я шутя преодолевал за минуту. Сейчас показалось, что прошло несколько часов. Было слышно, как наверху гремят каталками и ведрами буфетчицы. Значит, вернулся слух. Лифты стояли где-то наверху, я нажал плечом кнопку и присел. Подо мной сразу стала натекать лужа. “Ничего! – успокоил я себя. – Все, успел, сиди, дыши ровнее, через минуту будешь в родном отделении, там помогут!”

И хотя от боли и слабости я мало что соображал, но тут вдруг неожиданно ясно вспомнил, что буфетные лифты месяц назад отрегулировали так, что они не останавливаются в реанимации. Я же сам горячо одобрял эту меру, чтобы посторонние меньше шастали.

Нужно вставать и идти, хотя больше всего хотелось лечь и уснуть. Боль отступила, стало легче и даже теплее. Да и кровь перестала так хлестать. Может, уже ничего и не осталось. Стиснув зубы, я чуть приподнялся. Сразу все завертелось перед глазами, но я оттолкнулся от стены и, шаркая, осторожно, словно боясь расплескать последнее, буквально пополз к холлу грузовых лифтов. В подвале по-прежнему не было ни души.

Не дай бог грузовой лифт где-то наверху или, еще хуже, только уехал наверх, тогда все у меня этим подвалом и закончится. Сил, чтобы выбираться на первый этаж по лестнице, уже не было.

Я всегда точно определял, где находится грузовой лифт. У грузовых лифтов, которыми управляли у нас старички-лифтеры, в ответ на вызов в кабине раздавался звонок. Чем ближе был лифт, тем громче в шахте раздавался звук звонка.

Если сейчас звонка не будет слышно, то, значит…

Я облокотился на кнопку спиной. Зазвенело неожиданно совсем рядом. Ага, лифт стоит прямо надо мной, на первом этаже. Повезло мне. Точно, сегодня уж везет так везет!

Я стоял и из последних сил все звонил и звонил, вдавливая кнопку спиной, не переставая. Услышал, как надо мной закряхтел дед-лифтер, вставая со своего стула, как он, не торопясь, возмущенно ворча себе под нос, зашел в лифт. Его можно было понять. Лифтеры очень не любили таких настырных. Они всегда говорили нам: “Позвонил один раз, тихонько, и отпусти кнопку. Видишь, в кабине лампочка загорелась, это мне подсказка, на какой этаж ехать. А быстрее лифт оттого, что долго на кнопку жать, не поедет!” Но я чувствовал, что если перестану облокачиваться о стену, то упаду.

Дед медленно, без суеты, закрыл обе наружные металлические створки, так же не спеша задвинул внутреннюю дверь-гармошку.

Он, похоже, и кнопку нажимал, как в замедленной съемке, с большой долей ответственности, так обычно спичку подносят к единственной свечке на именинном пироге малыша.

Полоса моей крови, шириной в ладонь, матово блестела в тусклом свете неярких ламп. Кое-где размазанная следами, она петляла, сворачивая за угол, обозначая путь, по которому я шел.

Мне хватило сил вышагнуть из липкой кровавой лужи и приготовиться к тому, чтобы рухнуть в лифт. И в то мгновение, когда металлические двери распахнулись, сквозь скрежет я услышал торжествующий хохот.

Он догнал меня, мой Минотавр. Догнал и забодал.

Лучшее время

– А знаешь, Лешечка, может, это и к лучшему, зато ты теперь опять наш. Кто его знает, как у тебя там с этим массажем сложилось бы! А сейчас полежишь, отдохнешь, на процедуры походишь! Дрыхнуть зато можешь сколько влезет! А если рука и не заработает, я бы на твоем месте не расстраивалась. Это бабе без руки плохо, особенно незамужней, баба и с двумя руками никому не нужна, а мужику – нормально, так, если хочешь знать, даже привлекательнее! Главное, что башка цела, аферюга! Ленка твоя если до сих пор тебя не бросила, то тут и подавно! Ей уж точно так спокойнее, а то тискаешь своими граблями кого ни попадя!

Я сидел в кабинете у Томки Царьковой, она, конечно, мастер утешать.

– Ты хоть бы показал жену свою, наверняка страшная как черт! Страшная и за такого, как ты, держаться будет! Красивая? Врешь небось! Вот когда она навещать тебя придет, хоть взгляну на нее, нарочно домой не пойду, дождусь! Чего ржешь? Пойдем лучше покурим, тебе же, как калеке, нужно теперь прикурить давать! Вот устроился, наглая рожа! Сейчас тебя все любить будут, жалеть, а ты пользуйся давай! А это время еще и вспоминать будешь как самое лучшее, поверь на слово!

Сегодня мне успели рассказать, что, пока шла операция, которая к тому времени тянулась больше шести часов, стемнело, Тамарка не выдержала и поднялась на тринадцатый этаж в операционную, хотя уже с час как могла быть дома.

Вернувшись, она, против своего обыкновения, не сказала ни слова, прошла к себе и там, уронив голову на стол, вдруг разрыдалась. Растерянные сотрудники, не решаясь пересечь границу кабинета, робко жались у дверей в нехорошем предчувствии. Плачущую Тамару никто до этого не видел.

Через минуту Царькова, оглядев их всех, промокнула глаза марлевой салфеткой и выдавила:

– Я зашла, а Лешка лежит на столе, весь такой маленький! А ручка такая тоненькая! Ему все его жилочки на дощечку положили и там сшивают! – И снова зарыдала.

Я, когда услышал об этом, был весьма польщен и немного озадачен. Может, она что-то знает, чего мне не сказали? Царькова никогда не отличалась сентиментальностью, ее слезы дорогого стоили и в то же время вызывали некоторое подозрение.

– Томка, говорят, ты в операционную поднималась? – издалека начал я. – И что ты там интересного увидела?

– Интересного? Ты же там в наркозе лежал, не соображал ни черта! – радостно объявила та. – Вот я пришла и руку тебе в штаны засунула! А там меньше, чем у моего Денисика! – И, уже довольная собой, засмеялась, еще бы, ее сыну Денисику было всего одиннадцать.

Это хорошо, Тамарка в своем репертуаре, значит, все в порядке, зря беспокоился.

Сегодня, в понедельник, мне, по идее, надо было приступить к работе на новом месте. Но я уже туда позвонил, объяснил, как мог, ситуацию и сказал, чтобы на меня не рассчитывали. Да и вообще сейчас никто, включая и меня, не знал, что же мне делать. Одно было понятно, что ждать предстоит долго в любом случае. Самое главное, что со мной еще никто не говорил, в выходные вокруг крутились только дежурные смены. Но все, что нужно, я услышал во время наркоза…

– ОН ПРОСЫПАЕТСЯ. ЕЩЕ ФЕНТАНИЛ!

Могучий голос произнес загадочную фразу, которая медленно, ярким павлиньим хвостом проплыла в голове и так же медленно стала таять. Кто-то просыпается, так бывает, сначала люди спят, потом просыпаются. Будить не нужно, когда будят, все то, что было приятно и дорого, может исчезнуть, как это часто бывает в уютных детских снах, которых я не видел очень давно. Надо мной смыкается вода изумрудного оттенка. А может, я сплю и вижу такой густой зеленый сон? Ну а если это сон, то и не будите меня, просто оставьте здесь, где так хорошо и спокойно.

– ОСТАЛОСЬ СУХОЖИЛИЯ ПРОШИТЬ, ПРИГОТОВЬТЕ ГИПС!

Гипс – значит, кто-то сломал ногу. Или руку. Сейчас наложат гипс кому нужно, и все будет хорошо… Наверное, и мне заботливо глаза залили гипсом, да, вот поэтому я и не могу их открыть, не могу, не могу, не могу………… Только голоса слышу, но вот и они уходят, уходят, уходят, уходят, уходят………… Нет, это я ухожу от них в глубину. А вода надо мной все темнее, темнее, темнее, темн…

…Очень знакомый запах, такой бывает только в одном месте. В операционной. Запах кварцевой лампы, йода, сулемы и еще чего-то неуловимого. Приглушенные марлевыми повязками негромкие голоса, деликатный звон инструментов. Идет операция. Это же меня оперируют! Точно, это ведь я, на столе. Лежу с закрытыми глазами. Понятно, я спал, а теперь проснулся. Никому не скажу, пусть это будет моей маленькой тайной. Так, нужно сосредоточиться и все вспомнить. Я сейчас лежу в операционной, глаза не открываются, как ни стараюсь, зато все слышу и понимаю.

Если оперируют меня, значит, что-то случилось. Со мной случилось. Что-то плохое.

Немного дергает руку, ага, я чувствую, как ее шьют. Вкол-выкол, вкол-выкол, протянули ниточку, узелок… И снова вкол-выкол, вкол-выкол, узелок. Кто-то грамотный и неторопливый кожу шьет, я даже с закрытыми глазами могу это оценить. Ножницы характерно чирикнули, значит, обрезали хвостики. Теперь помазали чем-то. Щекотно и приятно. Наверняка йодом. Точно, потому как запах ни с чем не спутаешь, и почти сразу защипало. Защипало, а подуть никто не догадывается. От такой мысли мне почему-то стало необычайно весело. Ну а что же все-таки со мной произошло? Нужно напрячься, подумать, хотя именно это как раз крайне трудно сделать.

И тут я различил какой-то посторонний звук, причем загадочным образом понял, что его источник находится очень далеко. Это открылись двери пассажирского лифта, и почти сразу стали различимы шаги. Кто-то невидимый шел по коридору. Шел долго, но, сам не знаю почему, я понял, что целью невидимки была именно эта операционная. Интересно, как я могу его шаги слышать, это же невозможно. Вот бы узнать, какой мне наркоз проводили, если так слух обострился? С подобным чутьем я смогу на границе сторожевым псом служить вместо легендарного Джульбарса. Буду работать в паре со знаменитым пограничником Карацупой и шпионов с ним ловить! Хотя нет, у пограничника Карацупы овчарку звали Индус. А тогда Джульбарс, он у кого был? Впрочем, это не так важно.

Я много раз читал, что опиаты обостряют чувства. Зрение, слух, обоняние. Слух и обоняние и правда обострились до предела, а вот глаза разлепить сил не хватает.

А шаги все ближе и ближе, вот открылась дверь в предбанник, там, где к стене привинчены рукомойники. И почти сразу раздался голос невидимки, оказавшимся заведующим анестезиологией:

– Ну что тут у вас?

Владимир Сергеевич Милушкин. Когда-то он работал в реанимации. Из всех наших врачей он больше всех проводил времени в блоке. Не ржал в ординаторской, не гонял чаи, а всегда крутил-вертел больных. Сам работал и от других требовал того же.

– Да вот уже заканчиваем! – произнес еще один знакомый голос. Ну конечно, это Василий Андреевич Дозоров, нейрохирург. – Сделал все по максимуму, травма паршивая, место топографически уж больно сложное!

– А какие повреждения? – опять вступил Милушкин, а я весь превратился в и без того обостренный слух. Сейчас мне все расскажут, и я наконец вспомню. Видимо, здорово мне башку наркозом забили. Сколько ни стараюсь, никак понять не могу, как же я в операционной очутился и зачем.

– Ему этой банкой все перерезало, что только можно. Лучевую артерию, вены, оба сгибателя, и поверхностный и глубокий. Она, видимо, полная была и тяжелая, поэтому в придачу дистальный перелом лучевой и локтевой костей. Осколок, вот он лежит, кинжал настоящий. У локтевой ямки конец был. Все мышцы посек! Но самое главное – у него срединный нерв перерублен. Я, конечно, шов сделал, попотел, но тут такое дело… Пока только большой палец заработает. И то под вопросом. В общем, здесь лишь время покажет. Год, не меньше!

– Эх, жаль его, он же массажистом недавно стал, уходить собрался! – вздохнул Милушкин. – Все, видимо, не судьба!

– Да какой уж здесь массаж, тут инвалидность, хотя сосудистые хирурги заверили, что рука жить будет, но нерв! – тоже вздохнул Дозоров, накладывая мне на руку мокрый и теплый гипс. – Хорошо, если карандаш держать сможет!

И тут я все вспомнил. И про массаж, и про мое последнее дежурство, и про подвал. Вспомнил растерянное лицо Маринки Ксенофонтовой, когда меня увозили в операционную. Она стояла в коридоре, а в руках у нее, на “плечиках”, висел мой отглаженный халат.

Царькова оказалась права. Меня сразу все стали любить. Вместе и по отдельности. Мне это, конечно, нравилось. А еще я моментально стал знаменитостью, о которой говорили даже на больничной конференции, в том смысле, что вот как бывает, если нарушать технику безопасности. Что за техника безопасности такая, никто, конечно, не знал, но мне довелось стать первым в истории нашей больницы ее злостным нарушителем.

Я лежал на одиннадцатом этаже, в блатной трехместной палате, в самом конце коридора. Практически все пациенты здесь, в отделении нейрохирургии, имели черепно-мозговую травму, и только я, как белая ворона, гордо расхаживал с гипсом на руке. Помню, как очухался здесь в первую ночь после операции…

…Кубик. Он бешено крутится в разных плоскостях, неумолимо приближаясь. Чем он ближе, тем быстрее становится вращение. Но когда кубик уже рядом и я могу дотронуться до него рукой и вижу, что это даже не кубик, а большой ящик, он вдруг берет и останавливается. Значит, сейчас произойдет что-то очень важное.

И правда спустя мгновение ящик быстро разваливается на части, а оттуда начинают высыпаться разноцветные стеклянные шарики, их бесконечно много, они падают и падают куда-то вниз. И я смотрю туда, в пустоту, и вижу, что глубоко подо мной каменный пол. Шарики, подскакивая, со звоном и стуком ударяются об пол, а их с каждой секундой все больше и больше, их стук становится все громче, настоящий стеклянный водопад обрушивается сверху, и наконец он сливается в одну фразу: ты забыл позвонить домой!!!

…Я вздрогнул и открыл глаза. Сначала показалось, что вокруг меня полная темнота. Но через несколько секунд стал различим тусклый свет, который нарастал по мере того, как прояснялось в мозгу. Повернув голову, спустя еще некоторое время я рассмотрел горящую лампочку, ночник, который стоял на тумбочке у соседней кровати.

На койке лежал человек с перевязанной головой, таких мы в реанимации называли “черепками”. Но в этом “черепке” было что-то необычное. Через мгновение я понял, что именно. Он читал. Да, в одной руке он держал книгу, а другую небрежно забросил на спинку кровати.

“Если он может читать, – начал я складывать нехитрые мысли, – значит, он в сознании. А если он в сознании, не исключено, что он может говорить!” Читающий да к тому же говорящий “черепок”. Это было весьма смелое предположение, в нашем отделении такие больные в основном пребывали в коме, но я решил проверить, чем черт не шутит!

– Скажите, – чужим и хриплым голосом спросил я, – скажите, который час?

Мужик вздрогнул, взглянул на меня удивленно, как будто и для него тот факт, что я умею разговаривать, явился полным сюрпризом, затем он рассмотрел свои большие часы на запястье и сообщил:

– Да уже одиннадцать! Без пяти!

Одиннадцать! Лена там, наверное, с ума сходит! Хотя, конечно, ей давным-давно все сообщили. А если нет? Да что тут гадать, я должен сам взять и позвонить!

Так, нужно прояснить обстановку. Я лежу в нейрохирургии. В ординаторской есть городской телефон. Главное – туда добраться. Вот это самое сложное. Я начал осторожно, но вместе с тем с большим интересом ощупывать себя левой рукой. Ага, все ясно, правая рука в гипсе, бинтиком привязана за шею, кисть вроде на месте, пальцы тоже. До пояса я голый, а ниже, слава богу, в хирургических штанах. В реанимации мне вместо окровавленных чистые натянули, на дорожку, а в операционной я им не дался, когда они пытались с меня штаны стащить. Как чувствовал, что пригодятся.

Теперь обувь. Я с большим усилием посмотрел под кровать. Надо же! Мои кроссовки стоят рядышком, да еще кто-то заботливый из них шнурки вытащил. Вот за это спасибо! А на спинке стула к тому же больничная тужурка сложенная висит. Теперь осталось с койки слезть, тут очень важно обойтись без резких движений.

Но все прошло без лишних вегетативных реакций, даже голова не закружилась. Мне достаточно ловко удалось вдеть ноги в кроссовки, но с тужуркой дело пошло хуже, к этому гипсу нужно еще приноровиться.

– Парень, ты далеко собрался? – с интересом спросил “черепок”. – Если что, я и проводить могу!

Я замычал что-то благодарно-отрицательное, не хватало еще, чтобы меня “черепок” под руку водил. Тут он, правда, сам с постели слез и быстро помог набросить пижамную куртку. Ну я и двинулся в путь-дорогу.

В коридоре было темно и пусто. Только лампочка горела на сестринском посту. Моя палата оказалась в самом конце отделения, путь до ординаторской был неблизкий. В обычное-то время я бы дошел за минуту, но не сегодня. Я преодолел, шаркая и держась за стеночку, метров тридцать и тут почувствовал, что засыпаю. Не просто засыпаю, а проваливаюсь в глубокий сон. Я пытался было открыть глаза, но они не открывались. Хотел заставить себя изо всех сил, буквально зубами вырывая метры, двигаться вперед, но не слушались ноги. Тогда я присел у стеночки и немного поспал. Потом проснулся и еще с десяток шагов прополз. Затем меня опять сморило. Я снова посидел на полу, подремал, набираясь сил, словно Антей. Вот таким образом, с перерывами на тихий час, по безлюдному коридору я приближался к ординаторской.

Когда все-таки мне удалось добраться до цели и толкнуть заветную дверь, я понял, что никуда позвонить сейчас не смогу, потому что по-настоящему вырубаюсь. Меня настигла и накрыла запоздалая волна наркоза. Я успел упасть на стул и сразу отключился.

Не знаю, сколько прошло времени, два часа или две минуты, но очухался я оттого, что кто-то интенсивно тряс мое плечо. Медсестра нейрохирургическая увидела меня и стала приводить в чувства. Я посмотрел на нее, потом показал глазами на телефон и продиктовал номер.

Трубку сняла Лена. Не помню, что я говорил, не помню, что мне отвечали, и уж совсем не помню, как я оказался снова в палате. Но с сознанием выполненного долга я проспал сном праведника до завтрака.

Уже потом я узнал, что домой никто не позвонил и не сообщил. Не зря беспокоился. Хотя к тому моменту Лена уже полтора часа как была в курсе. Она начала волноваться еще днем. И обзвонила все места, куда я теоретически мог заехать после работы. Вечером к поискам подключилась мама. При этом в Семерку звонили уже раз двадцать, но там или никто не подходил, или было наглухо занято.

Было почти десять, когда все-таки в реанимации сняли трубку. К телефону подошла Виолетта Алексеевна, дежурный доктор.

– Как, вы ничего не знаете?! О господи! А вы кто, Лешина мама? Неужели вам еще никто не сказал?! Да нет, ради бога, все в порядке, операция закончилась еще в шесть, он сейчас лежит в палате, в нейрохирургии!!! Вы его завтра уже навестить сможете!

Почему никто не сообразил, что нужно сообщить родным, непонятно. Хотя вечером, как выяснилось позже, ко мне в палату поднимались наши из реанимации, причем не один раз. Правда, я этого не помню. Может быть, не сообщили потому, что я выпал из четкого алгоритма действий. Когда больной поступает в реанимацию, мы всегда оповещали родственников или сами, или через милицию.

А я поступил сразу в операционную, минуя все перевалочные пункты, типа приемного покоя. А историю болезни мне оформляли задним числом уже в отделении после операции, куда вклеивали разные листочки, написанные анестезиологом, нейрохирургом и сосудистым хирургом. Так что я не обычный больной, а Летучий Голландец.

Когда у человека две руки, он ими может делать практически все, на что хватит способностей и желания.

А если рука у человека остается одна, особенно когда она левая у правши, это отнюдь не означает, что его возможности уменьшаются вполовину. Нет. С одной рукой ты жалкое подобие себя двурукого. Хотя со временем какие-то движения снова начнут получаться, даже что-то новенькое появится в арсенале. Вот я, к примеру, прекрасно научился прикуривать от спичек и раздавать карты одной левой. Но большинство действий, над которыми я никогда раньше не задумывался, теперь не удавались вовсе.

Я сейчас совсем не мог или мог, но невероятно халтурно: собрать шприц, завязать шнурки, поменять капельницу, сыграть на гитаре, приклеить пластырь, отпилить носик у ампулы, отжать тряпку, очистить апельсин, пришить пуговицу, написать быстро пару слов на бумаге, сделать массаж и произвести бурные аплодисменты.

Зато я научился сносно держать вилку в левой руке и утешал себя мыслью, что если когда-нибудь я попаду в ресторан, то не ударю там в грязь лицом. Ложку, правда, я тоже держал в левой руке. И сигарету. Курить сразу же стало не так вкусно.

Спустя какое-то время я сделал интересный вывод. У однорукого человека значительно сужается созидательный потенциал, зато увеличивается разрушительный. Из всех медицинских манипуляций мне теперь под силу только градусник вставить.

А деструктивных действий могу предпринять сколько душе угодно. Перекрыть капельницу, повыдирать все катетеры и трубки, отключить приборы и аппараты. Недаром в литературе прошлого калеки почти всегда изображались злодеями.

Моим соседом по палате оказался здоровенный мужик из бывших боксеров и бывший, кстати, сотрудник парка Горького. В больницу он попал после того, как ему, сидящему в кресле перед телевизором на работе, его подчиненный от души врезал молотком по темени. Так он разрешил какой-то производственный спор. Вот пускай японцы на своих предприятиях лупят палкой чучело начальника, дикий они народ, эти жители Страны восходящего солнца.

Нас почти никто не беспокоил, лишь дважды в сутки заходили сестры, чтобы впороть утренние и вечерние инъекции. Мы курили прямо в палате, никого не стесняясь, даже днем, и разговаривали о жизни.

Сосед увлекательно рассказывал мне, как на его бывшей службе в Центральном парке культуры и отдыха предприимчивые люди зарабатывают огромные деньги на лопухах отдыхающих.

Сделать это несложно, потому как отдыхающие и впрямь поголовно лопухи, а сотрудники – находчивые и весьма изобретательные люди.

Деньги делали все. Отличались только доходы и способы их извлечения. Тирщики зарабатывали на левых пульках, сотрудники аттракционов – за счет сокращения времени катаний и на левых билетах. В ресторанах на бутылку с напитком “Салют” наклеивали этикетку “Советское шампанское”, а дежурные на колесе обозрения находили в конце очереди желающих прокатиться за полцены в обход кассы.

Время от времени кого-нибудь для острастки сажали лет на пять, но это никогда не сбивало с делового настроя остальных. Необходимый риск был тут как побочный продукт главного производства.

Вечерами я спускался в реанимацию, ужинал, болтал, а ближе к ночи опять поднимался в нейрохирургию. С большинством нейрохирургов я был хорошо знаком, с частью и вовсе поддерживал неформальные отношения. И когда у них не было ночных операций, они звали меня покурить, посмотреть телевизор или порезаться в шахматы. Из-за одного из них я еще в ранней юности слегка покалечился. Хотя сам тогда виноват был.

Кроссовки “адидас”

Лето семьдесят шестого, август, мы с мамой отдыхаем в Пущине, на Оке, мне тринадцать лет. Очень уютный, с хорошим снабжением современный академгородок, биологический научный центр Советского Союза. Семь научно-исследовательских институтов на двадцать тысяч жителей. Здесь всегда была особая атмосфера, цветы на клумбах, просмотры редких фильмов в Доме ученых, отсутствие очередей в винных отделах и матерной ругани на улицах. Атипичное Подмосковье во всей красе.

Кроме того, песчаные пляжи Оки, леса, полные грибов, и два часа пути до столицы на комфортабельном “Икарусе”.

Этот город полюбился многим. Например, молодому режиссеру Никите Михалкову. Он ходил по городу высокий, джинсовый, стильный. Темные очки, вислые усы. Весь подчеркнуто западный, просто ковбой из вестерна.

В тот год он снимал в старой пущинской усадьбе. Как говорили, что-то по Чехову. Про какое-то механическое пианино. Актеры его группы во время творческой встречи в местном кинотеатре наперебой рассказывали, какой Никита рубаха-парень. И как легко и классно у него сниматься. Не то что у Тарковского. Тот всю душу вытянет.

Киношники жили в гостинице. Там же проживала сборная страны по конькобежному спорту. По вечерам артисты на стадионе играли с ними в футбол.

Днем, когда артисты были заняты на съемках, спортсмены тренировались. Надев роликовые коньки, они рассекали длинными ногами пространство многочисленных асфальтовых дорожек, покрывающих город. Автомобильного транспорта там в те годы почти не было, поэтому им никто не мешал.

В тот день мы с мамой возвращались с пляжа, было жарко, но бедняги конькобежцы не прерывали тренировок. Отрабатывали приемы мастерства на дороге около музыкальной школы.

“Женька, ну сам видишь, – надрывался тренер, – левая у тебя не доходит!”

Что там у этого Женьки не доходит и куда? Я, продолжая идти вперед, повернул голову, чтобы внимательно разглядеть длинноволосого Женьку. Ага, помню его. Он пару дней назад актера Никоненко во время футбола своей левой так подковал, что тот десять минут на бровке лежал, в чувство приходил. Женька с низкого старта начал скольжение у меня за спиной, как вдруг…

…Как вдруг все перевернулось у меня перед глазами, а стремительно подлетевшая асфальтовая дорожка больно ударила по физиономии.

Оказалось, я не заметил обувь, которую спортсмены складывали у бортика, споткнулся, грохнулся об асфальт, ободрал скулу и здорово рассадил себе ладонь. Подъехавший Женя, высокий оттого еще, что стоял на роликах, был лет на шесть меня старше, он ловко помог мне подняться и внимательно стал рассматривать мои повреждения.

– Ну ты как? – строго и вместе с тем участливо поинтересовался он, заглядывая в глаза. – Живой? Голова не кружится? Не тошнит? Дома обязательно и лицо и руку перекисью обработай, а то тут микробы всякие!

Он поднял свои кроссовки, оказывается, это через них я так здорово навернулся, и бросил на газон, от греха подальше. А потом снова покатил, ритмично перебирая ногами. Я шел домой, дуя в ладонь, меня отчитывала мама, а самому все чудились замечательные кроссовки, которые так небрежно кинул на газон тот парень. Я раньше таких и не видел. Кожаные, белые, с черными полосками и нерусскими буквами. У меня даже похожего точно никогда не будет.

Три милиционера, весь экипаж ПМГ, лежали в нашем “шоковом” зале. Все знали, что по ночам эти подвижные милицейские группы гоняют как ненормальные, у них и аббревиатуру переводили как “пи…ец мирным гражданам”, вот и эти разогнались на гололеде, а на мосту, когда машину стало заносить, водитель ударил по тормозам, но было уже поздно. Патрульный автомобиль, проломив чугунные перила, пролетел пятнадцать метров вниз, перевернувшись в воздухе, и упал крышей на железнодорожные пути.

Больше всех досталось старшему лейтенанту, командиру экипажа, на него пришелся удар такой силы, что деформировалась голова. Как он был еще жив, непонятно. Водитель выглядел немногим лучше. Легче всех отделался сержант, который в машине находился на заднем сиденье. И хотя там тоже повреждения оказались будь здоров, как-то было понятно, что шансы у него есть.

– Салага, нейрохирурга вызвал? – спросил меня Витя Волохов. – Пора хоть кого-нибудь в операционную сплавить!

Основная работа здесь предстояла нейрохирургу. Хотя были и другие травмы, кроме черепно-мозговых, но это так, по мелочи. Переломы ребер, конечностей, да и у водителя, похоже, разрыв селезенки.

Мы с Витей зашивались по полной программе, обычно в такой ситуации помогали свободные сотрудники, работающие в блоках, но сегодня и у них было весело. Из отделений и операционных поступило рекордное количество больных, две койки уже стояли в коридоре. А три пациента, практически одновременно поступивших по эстакаде в “шоковый” зал, – это уж как-то слишком для нас двоих. Пришлось прикатить второй, резервный, аппарат и подключить к нему водителя ПМГ. Сержант, слава богу, дышал сам.

Пробираясь между тесно стоящими кроватями, мы понавешали капельниц, заинтубировали и все такое. Но четкой и грамотной работы в таком бардаке да с такими тяжелыми больными не получалось. А всё эти придурки со “скорой”! Вместо того чтобы развезти всех по разным больницам, прикатили к нам тремя машинами, тоже мне, санитарный поезд!

И если сейчас, как сказал Волохов, хоть кого-нибудь не сплавить в операционную, мы вообще всех троих потеряем. Но единственный дежурный по больнице нейрохирург сейчас оперирует и, как заверил дежурный на пульте, операцию уже заканчивает. Наивный, наверное, думает, что спустится к себе в отделение, ноги вытянет у телевизора, сладко закурит и чаю выпьет. Нет, для него первый чай, скорее всего, будет только утром.

Не прошло и десяти минут, как в “шок” стремительно, насколько позволяли сдвинутые койки, вбежал нейрохирург. Он был в больнице человеком новым, только пришел, как нам сказали, из ординатуры Склифа. Я к тому времени уже видел его во время утренних обходов, и он мне каждый раз кого-то смутно напоминал.

Сейчас он секунду проникался картиной, а потом начал по очереди колдовать с прибором, искать смещение сигнала, хотя это так, формальный момент. У всех троих анизокория, понятно, что хочешь не хочешь, а череп сверлить придется.

– И с кого же тут начинать? – практически сам себя спросил он, закончив обследование.

– Нужно как в военное время – с того, кто точно выживет! – подсказал Витя Волохов, показывая на сержанта, и был, конечно, прав.

– Доктор, начинайте со старшего по званию! – нарушая субординацию, влез я. – Вот он у них командир! – И я показал на старшего лейтенанта. По документам у него было двое детей.

Доктор внимательно посмотрел на меня, потом на Волохова, затем на больных. Да, ему не позавидуешь.

– Поднимайте этого! – вздохнув, распорядился он, показывая на старшего лейтенанта. – Я в операционную побежал!

И все-таки кого же он мне напоминает? Артиста, что ли?

Утром все три милиционера лежали на аппаратах в первом блоке. Я, только закончив надраивать “шок”, стоял и курил в гараже. В предбаннике лежали три скатанные окровавленные милицейские шинели, на которых стояли три зимние милицейские шапки. Витя подошел сзади, полюбовался этой дивной картиной и сказал:

– Да, Леха, неслабо мы сегодня поработали! В реанимации нужно год за два засчитывать!

Я кивком головы выразил одобрение подобным новациям. Вот в рентгене именно так и считают – год за два.

– А скажи мне, салага, – продолжал смотреть на шинели Витя, – тебя никогда в ментовке ногами не били?

– Еще нет! – честно признался я. – А тебя?

Витя пробормотал что-то неопределенное, сплюнул и отправился в “харчевню” пить чай.

За двадцать минут до конца смены забежал нейрохирург, весь какой-то измочаленный, бледный, с кругами под глазами, форма заляпана кровью. Ему еще предстояло дневники тех, кого он прооперировал, успеть написать. Мы сидели в первом блоке за одним столом, я пристроился сбоку и линовал сводки.

– Эх, жаль, накрылся сегодня каток у меня! Домой, спать! – покачал головой доктор, не отрываясь от записей. – Зачем только коньки брал!

– А разве уже катки заливают? – вписывая цифры в графы, удивился я. – Вроде еще рано!

– Так я на искусственном льду катаюсь! – ответил он. – Я конькобежным спортом в юности серьезно занимался, вот теперь иногда хожу, форму поддерживаю!

– Простите, доктор, – чувствуя, что начинаю расползаться в улыбке, сказал я, – а вы в Пущине летом тренировались?

– Еще бы, каждый год до пятого курса со сборной ездил! – Он оторвал взгляд от истории болезни и, посмотрев на меня, поинтересовался: – А ты что, бывал там?

– Скажите, – продолжая глупо улыбаться, спросил я, – а у вас в то время кроссовки были, белые такие, красивые?

– Кроссовки? – удивился доктор. – Да, мне “адидас” тогда привезли, а ты откуда…

– А может, вы припомните пацана, который однажды через эти кроссовки навернулся, всю морду себе разбил и руку поцарапал! – обрадованно воскликнул я. – То-то я все думаю, где это вас раньше видел!

Доктор прищурился, видимо напрягая память, но уже через секунду удовлетворенно произнес:

– Точно, было такое! Надо же! А ты, видимо, тогда хорошо головой об асфальт приложился, если теперь здесь работаешь!

И мы оба заржали.

– А в последний год в этом Пущине мы на танцы пошли и там с местными страшная драка приключилась! – рассказал, прежде чем уйти к себе в отделение, доктор. – И одному нашему парню, рекордсмену мира, местные сковородкой по башке врезали. И откуда же у этих уродов сковородка на танцах взялась?

Так я вторично познакомился с Женей Лапутиным.

Мы с ним практически сразу перешли на “ты”, хоть это и являлось серьезным нарушением субординации. И не упускали возможности потрепаться, когда он заходил к нам в отделение. Благо повод для его визитов всегда находился. Население обожало проламывать друг другу черепа.

Женька всегда рассказывал что-то очень интересное, даже про обычные вещи. И сам проявлял большое любопытство и к собеседнику, и к окружающей его жизни.

Для врача он был подозрительно эрудированным во многих областях, особенно в литературе. В нашем отделении, когда ушла Элеонора Александровна, говорить о книгах можно было разве что с Орликовым. А вот Женя Лапутин, помимо того что много читал, несомненно, обладал вкусом, причем весьма изысканным. Для него литературой настоящей являлась музыка слов, эквилибристика построения фраз, глубина метафор. А сюжет представлялся делом вторичным и часто даже ненужным.

Литература настоящая, по его мнению, должна быть полностью свободна от политики, иначе это никакая не литература, а прокламация.

Я в данном вопросе с ним часто не соглашался. Действительно, как можно в такой стране, как наша, не замечать, что происходит у тебя под носом? Мы же не в Лихтенштейне живем, чтобы чистой литературой наслаждаться. Но особенно никогда не горячился, боялся его спугнуть.

Идеалом писателя для Жени был Владимир Набоков. В то время Набокова, конечно, не издавали, приходилось тайно доставать, но за чтение вроде как срок не давали, и на том спасибо.

А еще он девушкам нравился, всем без исключения, и это тоже получалось у него легко и непринужденно. Ну а что тут удивляться, кто, интересно, устоит, если парень хорош собой, модно одет, умно говорит, да к тому же хирург.

Вот историю вспомнил. Которая, правда, абсолютно ничего в нем не раскрывает и никак его не показывает. Ну что уж тут поделаешь, у меня почти все истории такие.

Примерно за пару недель до того, как я так удачно сгонял по воду в подвал, к нам по “скорой” поступил весьма любопытный пациент. Общение с ним оказалось делом специфическим, несмотря на то что он был в сознании и к тому же трезвый. Само по себе уже одно это было большой редкостью для поступающих с улицы. Ну так вот, пациент был в сознании, трезвый, но практически ничего не слышал. И не потому, что был глухонемым, нет. Он был обычным человеком, то есть совсем. В смысле – инженером. Просто ему в голову въехал автомобиль. Нет, никакой жути не случилось, и череп ему в лепешку не смяло. Он шел себе по улице вечером, было темно, подмораживало. Перебегая дорогу, он поскользнулся и упал на пятую точку. Тут-то ему в голову и въехал “москвич”. Машина уже практически затормозила, но, как я сказал, подморозило, тормозной путь увеличился, вследствие чего наш инженер и получил несильный, но точный удар радиатором по башке.

В принципе, это был не наш пациент. Такого нужно было везти в приемный покой. Но “скорая”, видимо находясь под впечатлением от того, что инженер смял своей головой капот у “москвича”, доставила его в реанимацию, отдав тем самым дань уважения этому простому человеку.

Мы тоже не стали вставать в позу, дежурство было спокойное, Витя Волохов с утра находился в хорошем настроении, короче, больного мы приняли и стали лечить.

Хотя лечить, честно говоря, там было нечего. Ему даже подключичку не стали вставлять. У бедняги из всех повреждений была здоровая гематома под левой бровью, которая сползла на веко и полностью закрыла левый глаз. Ну и кожа прямо над веком лопнула, так бывает у боксеров-профессионалов. Именно сюда пришелся удар автомобиля.

А вдобавок имелась рана на затылке, он ее получил, когда от удара завалился на спину и тюкнулся головой об асфальт.

И хотя, как я говорил, он находился в сознании, но сознание это было относительным. Он был оглушен, как рыба, которую угостили динамитной шашкой. А ему самому, судя по всему, как ни странно, было хорошо. Он лежал в сладкой дреме, прикрыв глаза, и даже чему-то улыбался. Типичная эйфория контуженых.

Ну а мне нужно было сведения от него получить, вот я и стоял над ним и тормошил, не скажу что особо деликатно. И орал ему на ухо.

– Фамилия!!! Как фамилия твоя? – тряс я его за плечо. – Имя и отчество!!!

– А, фамилия… – выплывая из своих сладких грез, улыбаясь, мечтательно произносил инженер. – Фамилия моя Андреев!

– А имя, имя и отчество, – надрывался я, – и возраст, лет тебе сколько?!

– Имя… имя мое – Виталий! – не прерывая медитации, отвечал тот. – Виталий Николаевич!

– Виталий Николаевич, – я уже охрип, – ну а лет тебе сколько, и адрес, адрес свой назови!!!

Вот в таком ключе минут двадцать. Хотя было понятно, что нужно переводить его в нейрохирургию, пусть там лежит и грызет свой аминалон. Осталось только дождаться дежурного нейрохирурга, тот должен пациента осмотреть, зашить раны и перевод санкционировать.

В те сутки дежурил Женя Лапутин, которого я вызвал практически сразу, как только поступил больной. Целых полтора часа прошло, а его все не было. Обычно он являлся тут же, ну еще бы, конькобежец! Но сегодня явно не торопился. Я уже трижды звонил на пульт, там отвечали, что вызов передали, операции нет, ждите, нейрохирург пошел к вам. Пошел, но не дошел, странно. Может, спрятался в каком-то тайном месте и чаи гоняет.

Чтобы не терять время, я обрил инженеру затылок вокруг раны, обработал ее и быстренько заштопал. Красота!

Ну а веко я шить не стал, я вообще никогда за лицо не брался, этим пускай специалисты занимаются. Лицо – вещь такая, особая, им многие дорожат. А тут еще глаз рядом, не хватало мне еще к веку его присобачить.

Наконец, запыхавшись, прибежал Женя Лапутин. Он был как-то по-особому возбужден и немного помят. Нет, точно, что не чай пил.

Быстро прояснив обстановку, не обнаружив у больного признаков внутричерепной гематомы, Женя оставил запись в истории болезни и решил залатать веко.

– Моторов, ты за что деньги получаешь? – притворно заворчал он, приступая. – Давно бы уже сам зашил!

– Ага, конечно, сам зашил! Мне тут только полы мыть доверяют! – в тон ему ответил я. – А потом, ну его, Жень, еще глаз проткну!

Больной находился в прострации, то есть он, в принципе, понимал, что с ним делают, но особенно не углублялся и слабо реагировал. Так же, как и раньше, лежал и чему-то улыбался. Видно было, что наши слова доходили до него далеко не всегда.

– Жень, а что случилось? – дал я волю своему любопытству. – Где ты застрял?

– Да представляешь, – начал рассказывать Женя, делая первый стежок, подхватив веко пинцетом, – только я к вам собрался, прибегает гинеколог дежурный и как начала голосить! Оказывается, два алкаша из нашего отделения спустились в гинекологию баб снимать. И какую-то одну не поделили, взяли и подрались!

Ну дела! Хотя такое уже бывало. Нечего и удивляться, нейрохирургия на одиннадцатом, гинекология на десятом, а придуркам с проломленными черепами все кажется, что женщина, лежащая в гинекологии, как-то по-особому должна быть доступна.

– Я их больше часа растаскивал! Только растащу, как они опять друг на друга бросаются! Ну как собаки! – продолжал рассказывать Лапутин. – Они мне все пуговицы на халате оборвали!

Точно, почти все оборвали, только одну оставили. Чего только не бывает по дежурству.

– А мужики-то здоровые? – сочувственно спросил я. – Как ты один с двумя справился?

– Да не то что здоровые, нет. Просто один из них урка, весь в наколках. Он тому, другому, все время угрозы уголовные выкрикивал! Вот типа таких… – Тут Женя наклонился низко над больным, прошивая угол раны и натянутой нитью дергая веко, и практически в ухо тому проорал: – Я тебе глаз высосу, сука!!!

Тут молчавший во время всей процедуры инженер приоткрыл здоровое веко и с лучезарной улыбкой спросил:

– Что, доктор, весь???

Кстати, это не первый раз на моей памяти, когда машина въезжает прямо в голову нашему пациенту. Я еще года не отработал, когда нам привезли по “скорой” рыбака. Между прочим, капитана милиции. Ксива у него была при себе. Я вот сам и не охочусь, и рыбы не ловлю. Ну с охотой у меня более или менее все ясно. Вот вы сами попробуйте почитайте, как я в детстве, Сетон-Томпсона, поплачьте, а потом начните палить в этих зверушек из ружья. А рыбалка вроде бы не такое откровенно кровавое игрище, но уж больно занудное. Лучше тогда грибы собирать, тут хотя бы на месте не сидишь.

Так вот, привезли к нам по “скорой” рыбака. Я всегда подозревал, что в большинстве случаев рыбалка – это предлог, чтобы хорошенько надраться на лоне природы, вдалеке от опостылевшей семьи. И жизнь исправно подтверждала мой смелый тезис.

Поступивший капитан упился на рыбалке так, что даже не мог принять вертикальное положение – его буквально штормило. Он, подчиняясь древним рефлексам, опустился на четвереньки и, словно иберийский бык, рысью поскакал через лес к дороге. В болотных сапогах, плащ-палатке, с удочками и рюкзаком за спиной. Хочется верить, что по пути это новоявленное парнокопытное не встретило ни детей, ни женщин.

А когда он доскакал до шоссе и стал его форсировать с целью очутиться на той стороне, где находилась автобусная остановка, то как раз и повстречался с автомобилем марки “запорожец”. Сейчас “запорожец” – традиционный персонаж анекдотов про новых русских, где гордость украинской индустрии с завидным постоянством врезается в шестисотые “мерседесы”. Даже поднадоело, столько про это сочинили историй.

А тот случай мне представляется куда более занятным. Когда несчастный маленький “запорожец” вылетел из-за поворота и водитель увидел посреди дороги такое чудище, он, видимо от испуга, забыл про тормоза. А когда вспомнил, то было уже поздно.

Милиционер услышал шум машины и остатками сознания понял, что та не собирается тормозить. Тогда он, продолжая стоять на четвереньках, низко нагнул голову и развернулся фронтально к несущемуся на него автомобилю, чтобы, как и положено настоящему быку, достойно встретить противника.

Коррида завершилась мгновенно, причем полной и безоговорочной победой представителя животного мира. “Запорожец” левой частью бампера врезался рыбаку прямо в лоб. В результате столкновения машину подбросило в воздух, она встала на два правых колеса и на скорости съехала в кювет, где уже окончательно завалилась на бок и заглохла.

Вот какие крепкие головы у наших милиционеров! Бригада “скорой помощи” рассказала нам, что когда они приехали, то застали следующую картину. На лавочке у остановки автобуса с залитым кровью лицом сидел рыбак и, мерно раскачиваясь, мурлыкал что-то из репертуара Софии Ротару, а над смятым “запорожцем” рыдал в голос его владелец. Ремонта там было рублей на триста, а к тому же он пару ребер сломал и плечо вывихнул.

У доблестного капитана обнаружили крепитацию лобной кости, значит, все-таки она сломалась под бампером, и, учитывая оригинальность ситуации и сильное опьянение, доставили блюстителя порядка прямиком в реанимацию.

Я его помогал принимать. Меня нож, который у этого милиционера на поясе висел, впечатлил. Он был огромный, с зэковской наборной рукоятью из цветной пластмассы, с таким не на плотву, а на белую акулу ходить.

А когда я вышел на следующие сутки, он, лежа во втором блоке, не давал никому покоя. Без остановки требовал, чтобы мы ему или пассатижи дали, или отвертку. Тогда еще кто-то сказал мне: “Вот смотри, Леша, типичный случай так называемой “лобной симптоматики”. Это когда при травме лобной доли мозга человек становится полным дураком, да еще со склонностью к плоским и тупым шуткам.

Вот и мы, приняв постоянные требования пассатижей и отвертки за подобные изменения психики, привязали его покрепче к койке и седуксена не жалели. Правда, когда он очухивался, то всякий раз принимался за свое:

– Мужики, я вас как людей прошу, дайте мне отвертку! Ну или пассатижи! Поищите, не может быть, чтобы ни у кого не было!

И только под утро, когда его пришли перевязывать нейрохирурги, я понял, зачем ему понадобилась отвертка. Капитану размотали повязку на голове, и я в нескольких сантиметрах над правой бровью увидел головку винтика, которым ему сделали остеосинтез, скрепив сломанную лобную кость. А незадолго до моего выхода на дежурство врачи ему, оказывается, зеркало поднесли и дали полюбоваться на их работу. И тот еще мутной своей головой подумал совсем другое. Он спустя неделю признался:

– Я вроде помнил, как мне бампером по кумполу звездануло, ну и решил, когда в зеркало себя увидел, что у меня в башке болт от бампера застрял! Нужно ж, думаю, выкрутить, а то так и останется!

А мы его – седуксеном!

Да, совсем забыл сказать, рыбы-то он успел наловить. Целый мешок у него в рюкзаке был. По санитарным правилам, продукты у поступающих больных на хранение никогда не принимали. Для этого не было условий. Вся еда подлежала немедленной утилизации. Вот мы эту рыбу немедленно и утилизировали. Хорошо тогда посидели.

Сразу еще один интересный случай вспомнил. Про еду, охоту-рыбалку и капитана милиции.

Однажды, дело было зимой, капитан милиции, уже другой, решил поохотиться. Взял ружье, патроны и поехал на электричке в Домодедовский район. Я, кажется, уже говорил, что противник охоты, но есть профессии, в которых охотничий инстинкт должен только приветствоваться. Вот, например, милиционеры. Да уж лучше им по лесу бегать с ружьями, чем мирных граждан в отделениях ногами бить.

Так вот, вышел капитан милиции из электрички и давай охотиться. Бегал он себе по сугробам, бегал, надо сказать, весьма удачно, потому как взял и зайца подстрелил. Дедушки Мазая на него нет! Как вдруг нежданно-негаданно почувствовал капитан сильнейшую боль в животе.

Из последних сил, по целине, словно Мересьев, он дополз до трассы и там, поймав попутку, добрался до больницы.

В приемном покое его принимал хирург по имени Рашид, а по отчеству Рашидович. Рашид Рашидович осмотрел капитана, у которого к тому времени боль утихла, назначил ему анализ мочи и крови, а сам занялся другими делами, благо у хирурга их полно. Через часок он еще раз осмотрел пациента, которому уже окончательно полегчало, и заверил того, что ничего страшного нет, видимо, приключилась банальная колика.

– Вы подождите немного, я вам справочку напишу, – сказал Рашид Рашидович, – и пойдете домой с вашим зайцем!

Когда Рашид Рашидович вышел в коридор, чтобы на пульте дежурного взять бланк справки, его перехватила одна из медицинских сестер приемного покоя:

– Рашид, хватит тебе бегать, давай-ка поешь быстренько, пока горячее! А то, не дай бог, операция, опять до утра голодный будешь!

Вот есть такие хорошие сестры. Сам видел. Жалко, что не часто они попадаются.

– Какая курица необычная! – с чувством произнес Рашид Рашидович. – И размер и вкус!

– Ты чего, Рашид, какая курица! – удивившись наивности доктора, сказала сестра. – Это же заяц, который с твоим охотником поступил! Ты же знаешь, мы у больных харчи не принимаем, родственникам отдаем, а он один, без сопровождения!!!

– Ну и что мне сейчас делать? – чуть не плача говорил, сидя у нас в ординаторской, Рашид. – Был бы обычный человек, а то – капитан милиции! Еще дело о краже зайца заведет!

– С него станется! – авторитетно подтвердил Витя Волохов. – Менты – они любую пакость могут устроить!

– И что тогда будет? – совсем расстроился Рашид. – А я ведь кандидатскую писать начал!

– Что будет? – весьма воодушевился Волохов. – Будет то, что дадут тебе, Рашид, ватник и бензопилу “Дружба”. И пойдешь ты на лесоповал! – Но, видя, что бедняге совсем плохо, сжалился: – Да ладно, больница тебя на поруки возьмет, вместо пяти лет года три получишь, ведь это у тебя первая ходка будет? Тогда и под амнистию попасть сможешь! Года через два!

Рашид вскочил и с отчаянием осужденного на казнь воскликнул:

– Я ему деньги предложу! Двадцать пять рублей! Нет! Пятьдесят!!!

– Взятка! – весело покачал головой Витя. – Взятка – это, Рашид, еще более серьезная статья! До восьми лет!

Рашид опустился на стул и запричитал, кажется, на аварском.

– Надо ему сказать, что ты зайца к нам в реанимацию принес, – потрогав того за плечо, предложил я, – а мы его тут реанимировали, и он в лес убежал! Хочешь, можем и справку написать!

Рашид даже не отреагировал, хотя остальные заржали.

– Ладно, кончайте шутить! – произнес очень серьезно Волохов, как будто не он начал. – Рашид, у тебя только один выход! Ты должен мента этого прооперировать!

Рашид вскинул голову в немом вопросе.

– Да что тут думать? Вот аппендэктомию в Америке уже при рождении делают! А мы чем хуже? Давай, Рашид, время идет!

У Рашида Рашидовича в глазах зажглась искра понимания. Он медленно поднялся со стула.

– И правда, пойду скажу ему, что у него аппендицит! А то, что боль ушла, это совсем плохо! Скажу, что гной в брюшную полость прорвался, поэтому и не болит, как раньше! Скажу, что на повторных анализах лейкоцитоз высокий!

Он решительно зашагал прочь из ординаторской. В дверях обернулся и гордо обронил:

– Чем мы, в самом деле, хуже американцев?

Через неделю, когда капитану сняли швы, он даже не спросил о судьбе зайца.

А я что-то, как всегда, увлекся, нужно перестать отвлекаться и придерживаться основной линии, а то так никогда не закончу! Хотя, честно говоря, уже и сам не совсем понимаю, какая здесь основная линия и зачем вообще я все это начал. Ну да ладно, разберемся. Ага, я рассказывал про то, как лежал в нейрохирургии со своей перерезанной рукой.

В общем, я лежал в нейрохирургии и очень любил, когда дежурил Женя Лапутин. Нейрохирурги практически никогда не отдыхали в ординаторской. Для этих целей у них была приспособлена маленькая узкая комната, где стоял стол, пара стульев, книжный шкаф, кушетка и телевизор.

Вот в этой комнате я проводил почти каждый вечер. Большинство нейрохирургов были молодыми ребятами, поэтому тем для разговоров находилось предостаточно. Мы болтали, курили и пили чай. Так как меня постоянно навещали и приносили кучу вкусных вещей, к чаю всегда было полно всякой всячины.

Еще мы играли в шахматы. Лучше всех из нейрохирургов играл Дима Козлов, а самым слабым игроком был, как ни странно, Женя. Мы играли с ним практически на равных, вот и еще одна причина, по которой мне нравилось, когда на дежурство заступал именно он.

Говорили мы с ним обо всем понемногу. Например, Женька рассказывал, что актриса Татьяна Друбич, с которой он учился в институте, никогда не жмотилась на деньги и поэтому у нее вечно стреляли на пиво. Что раньше у них дома жил доберман, а теперь французский бульдог. Про то, как на юге его пятилетняя дочь Янка сломала руку и он выскочил ночью на дорогу ловить машину, а водитель-баба содрала за пустяковый путь до больницы четвертак. Еще мы рассуждали о музыке, например о группе “Аквариум”. Я считал, что в текстах Гребенщикова слишком много зауми и это такой у него вариант кокетства перед слушателями.

– Странно, что тебе не нравится, – задумчиво говорил Женя, – вот послушай, как звучит – “мандариновая трава”! Это же красиво!

Он везде искал эту свою красоту.

Ретроградная амнезия

А к нам в палату положили третьего – худощавого мужичка лет пятидесяти. Полез каких-то хануриков разнимать у магазина, так они его схватили за руки, разогнали и влепили головой в кирпичную стену гастронома. Чтобы не мешал. Мы беднягу тотчас захомутали в карты играть. В кинга. Это такой преферанс для не шибко умных. Как раз для нейрохирургического отделения.

Мне у них почти всегда удавалось выигрывать, тем более что я полулежал на кровати, а они сидели на стульях и, забыв про осторожность, так высоко задирали карты, что я часто видел не только всю раздачу, но и самое главное в этой игре – прикуп.

Мы начинали турниры сразу после завтрака, потом обедали, потом еще немного играли, потом у нас был тихий час, а после сна я принимал посетителей. Ко мне приходили каждый день, и поодиночке и группами. Чаще всех меня навещала Лена. Практически ежедневно.

И другие родственники тоже встрепенулись. Первой, не считая мамы и отца, приехала тетя Юля. Она строго посмотрела на гипс, покачала головой, вздохнула, потом внимательнейшим образом стала вглядываться в меня.

– Так, Алешик, скажи правду, у тебя нет депрессии? А то смотри! – И тетя Юля притворно нахмурилась.

Понятно, считает, что я чокнуться должен от того, что со мной стряслось. А у меня, сам не знаю почему, настроение все эти дни было просто прекрасное. Можно сказать, давно такого не было, да и в больнице лежать почему-то очень нравилось. В чем я горячо заверил тетю Юлю. Та сделала вид, что поверила, и, поговорив со мной обо всем, уехала, оставив кучу хороших книг и вкусной еды.

– Ого, “Лолита”! – восхитился Женя Лапутин, зайдя вечером ко мне в палату. – Помнишь, как там в самом начале: “Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу…” Никто так не умеет, как он!

Это он своего кумира имел в виду, Набокова.

А тетя Юля, на всякий случай, чтобы уж точно быть уверенной в том, что я не съеду с катушек, призвала на помощь тяжелую артиллерию. И через пару дней еще до обеда приехала Ася, моя двоюродная сестра. Вот кого я всегда рад видеть.

У нас с Асей часто так, то густо, то пусто. Мы с ней жили вместе все детство, то на одной даче, то в одной квартире, ходили в одну музыкальную, в одну обычную школу, не расставаясь годами, а то вдруг практически годами не встречались, особенно в последнее время. Я видел причину в том, что Асе, как настоящему артисту, нужно постоянно где-то черпать вдохновение, а какое может быть вдохновение от такого, как я? Она же все про меня знает!

А если серьезно, основная причина редких встреч, наверное, была в том, что вот уже три года, как умерла наша бабушка. И меня приводила в уныние пустота, оставшаяся после ее смерти в квартире на Фрунзенской набережной, где продолжала жить Ася. Но, конечно, все должно со временем пройти, главное, что Ася приехала сейчас.

– Да, Алешка, – покачав головой, произнесла она, – здесь одно утешение: какое счастье, что ты не музыкант!

Это точно, а еще счастье, что я не ювелир.

– Слушай, Алешка, каким же ты симпатичным стал! – с удовольствием оглядев меня, заключила Ася. – Ты мне честно скажи, девочкам нравишься? Ну как это не знаешь?

Подобные Асины вопросы меня неизменно веселили. Ей всегда было интересно знать, кто кому нравится, и уж особенно кто кого любит.

Мы поговорили об Асиной дочке Людочке, про Асины концерты, про общих знакомых.

– Ты как выпишешься, обязательно приезжай в гости! – целуя меня на прощание, сказала она. – Я буду очень рада!

И уехала.

– Иду я как-то вечером, – заводил очередной рассказ о своей лихости сосед по палате, тот, которого шибанули о стену, – а тут на меня человек семнадцать!

– Да как ты, интересно, понял, что именно семнадцать, а не пятнадцать? – начинал ржать второй, кому молотком проломили темя. – В потемках их в шеренгу построил и пересчитать успел?

– Да не помню я, почему решил, что семнадцать, – с досадой начинал морщиться первый, – да и какая разница?

– Разница в том, – не унимался второй, – что пятнадцать ты урыл бы одной левой, а с семнадцатью тебе наверняка пришлось повозиться! Ну а чем хоть закончилось это все, ты помнишь?

– Да отстань! – обижался первый. – Не хочешь слушать – не слушай, все, больше ничего не скажу, ничего не помню!

– Ничего не помнишь – значит, здорово тебя об стенку приложили! – довольный собой, произносил второй. – Вот нам Леша говорил, как это по-научному называется, когда не помнишь ни хрена, что было перед тем, как по башке получишь. Леш, как?

– Ретроградная амнезия! – уже раз в пятый просвещал их я. – Да она у вас у обоих есть, не ссорьтесь! Давайте лучше в картишки!

То, что ретроградная амнезия есть и у меня, я им не рассказывал. Вернее, не есть, а была.

Это случилось ровно год назад, в конце ноября. Перед ночным дежурством я зачем-то заехал на квартиру к маме, в ее отсутствие. Кажется, должен был захватить что-то. Ну а может быть, наоборот, должен был что-то оставить, не в этом суть.

Главное, что, когда я уходил, у меня упали на пол ключи. Хотя, если честно, я не помню, что у меня там упало на пол. Я уже потом сам дорисовал себе эту картину. Видимо, я нагнулся и поднял то, что уронил. Ну и потом, естественно, разогнулся. А на уровне плеча в комнате висела книжная полка. И не просто висела, а, в соответствии со своим названием, была нагружена книгами под завязку…

…Когда я очухался, то обнаружил себя сидящим на полу у стеночки. В голове моей свистело, будто там закипал чайник. Перед глазами все равномерно раскачивалось. Я посидел еще немного, пока не сфокусировался, и осторожно, держась за стену, поднялся на нетвердых ногах. Левая часть головы здорово болела, я потер это место ладонью, посмотрел. Крови вроде бы не было, и на том спасибо. Потом я потрогал полку. Ох уж эти книголюбы, разве можно такую кучу тяжеленных томов разом запихивать! Нет чтобы поставить туда, уж не знаю, рюмочки-стаканчики, блюдечки с чашечками! Тогда хоть полка не такая тяжелая будет.

В ушах по-прежнему свистело, правда, уже не так громко. Вот какая у моей головы своеобразная реакция на неожиданную встречу с источниками знаний. Я посмотрел на часы, циферблат которых растекался, прямо как на картинах Сальвадора Дали. До начала ночного дежурства оставалось полчаса. Пора ехать.

Мне стало по-настоящему хреново в пересменку, в четыре часа утра. Меня растолкали, я вывалился в коридор, и тут накатил страшный приступ тошноты. Сам не помню, как я оказался в блоке, только там все закачалось перед глазами, и, чтобы не упасть, я схватился за первое, что попалось под руку, – за тяжелый двухъярусный сейф.

Обычно врачи, если нет поступлений, в это время дрыхнут без задних ног. Не знаю, по какой причине не спалось Виолетте Алексеевне Коротковой, но она решила зайти в блок. Ее взору открылась шикарная картина. Медбрат Леша Паровозов, заключивший сейф с наркотой в жаркие объятия.

– Леша, – осторожно, на всякий случай пятясь к дверям, спросила Короткова, – ты чего?

Я окинул ее мутным взглядом и, не отпуская сейфа, пробормотал:

– Что-то плохо мне, Виолетта Алексеевна, наверное, за ужином отравился…

– Отравился? – произнесла Виолетта, с сочувственным подозрением вглядываясь в меня. – Ну так сядь посиди или чаю попей!

Да какое там сядь посиди, когда в блоке шестеро и четыре аппарата. Не помню как, но я еле дожил до прихода смены.

– Андрюха, – сказал я наутро Орликову, – тошнит меня что-то, слабость, ноги как чужие и руки смотри как дрожат! Что это все значит?

– Это значит, Леха, что ты совсем дошел! – нахмурившись, произнес Андрей Вячеславович. – Ты посмотри на себя, скелет настоящий, тебя что, теща совсем не кормит? Пожрать тебе надо хорошенько, и все пройдет!

Дома я попробовал хорошенько пожрать, как велел мне старший товарищ, но кусок не лез в глотку, вместо этого я проспал двенадцать часов. Тошнить стало меньше, но слабость и дрожь в конечностях не проходили.

– Я тут вот что еще подумал, – строго, как настоящий врач и клиницист, начал Орликов на следующем дежурстве, – похоже, глисты у тебя! Нужно у Царьковой декарис спереть, хорошее средство, говорят.

Сказано – сделано. Я послушно погрыз ворованный декарис, прислушался к себе, но эффекта, как ни старался, не ощутил.

Зато еще через пару дней обнаружил у себя на темени здоровенную шишку, она мешала лежать на левом боку, когда я устраивался передохнуть в сестринской во время очередной суточной вахты.

“Ух ты! Какая у меня шишка здоровая, почти с кулак. – Я стал удивленно ощупывать голову. – Когда же я получил-то ее, вроде не дрался ни с кем?”

И тут вспомнил.

– Да, батенька! – сообщил мне наутро доктор Винокур, водя у меня перед глазами молоточком. – Нистагм у тебя – будь здоров, да и сам ты на себя в зеркало смотрел? Ты же зеленого цвета!

Я сидел в кабинете эходиагностики, который по вечерам служил нейрохирургам комнатой отдыха. Меня сюда Орликов затащил, когда я ему поведал про шишку и про полку с книгами.

– Так я сразу и подумал, – обрадовался Андрюша, – что у тебя эта дистония центрального характера! Пошли скорее в нейрохирургию, береженого бог бережет!

– Береженого бог бережет! – заверил Винокур, делая мне “эхо”. – Нет, все в порядке, смещения нет, но я бы тебе советовал пару недель на больничном побыть. А хочешь, госпитализируем тебя?

Я решительно отказался, заявив, что крепкий сон и покой я и в домашних условиях получить смогу. Про дежурства свои я как-то сразу не подумал. Вероятнее всего, опять забыл. Коварная она, эта ретроградная амнезия.

Да все бы ничего, я и с работой своей наверняка бы разобрался. И не такое, как говорится, выдерживали, но тут…

…Но тут заболела Лена. У нее началась очень сильная ангина, с лихорадкой, интоксикацией, и хотя ей была предложена госпитализация, мы решили справиться сами. Да мы бы и справились, подумаешь, ситуация банальная, полоскание да антибиотики в инъекциях. Требовалось только колоть вовремя. А когда я дежурил, меня подменяла соседка, бывшая медсестра.

Я только Рому к маме увез, ему тогда два года было, он ни в сад, ни в ясли в ту пору еще не ходил. Мы по дороге заехали с ним в больницу за антибиотиками. Тогда Рома впервые побывал у меня на работе. Он потом в нашу больницу будет приезжать часто, она и ему станет практически родным домом. А тогда Роме очень понравилась Марина Ксенофонтова, которая нам дверь открывала. Он мне потом про это по секрету сказал.

Но когда мы с ним сели в сестринской и все наши прибежали на него смотреть, Рома не произнес ни слова, как ни упрашивали. Потом пройдет немного времени, и Рома Моторов будет много чего говорить. Его хохмы даже на цитаты разойдутся.

Когда мы подходили к маминому дому, пошел снег. Рома посмотрел на снежинки в свете уличного фонаря и произнес, как взрослый:

– Папа, ты мне завтра шубу привези!

Назавтра у него началась пневмония. Вот тогда-то пришлось побегать и забыть про свой травмированный мозг. Естественно, я ничего не стал говорить Лене, но она что-то чувствовала, хотя мы с мамой врали напропалую, а выяснять правду у нее не хватало сил.

Распорядок дня сразу стал невероятно плотным. Утром после дежурства я летел, борясь со слабостью и тошнотой, на всех парусах колоть Рому, который уже перестал ругать меня последними словами, потому как принял эти мучения как неизбежное. Потом я забывался рваным сном, затем вскакивал и ехал в Тушино заниматься Леной. А вечером опять бежал к маме. А потом опять на дежурство, отбегая на часок к Роме. В реанимации наши сестры кололи мне в вену ноотропил.

Самый тяжелый день был первый, когда позвонила мама и сообщила, что у Ромы температура за тридцать девять и уже была “скорая”. Я даже не стал переодеваться и вылетел, как был, в хирургической форме, только куртку накинул. На счастье, около больницы проезжало такси, и я был на месте через десять минут.

“Скорую” сменила “неотложка”. Малиновый Рома лежал на большой софе. Он был подозрительно серьезный и облизывал сухим языком сухие губы, а вокруг него стояли люди в белых халатах и собственный папаша в зеленой форме.

– Алеша, а у тебя есть знакомый педиатр? – спросила мама, когда немного все успокоилось. – Все-таки я хочу, чтобы Ромашку еще кто-то посмотрел, послушал!

И только я собрался сказать, что вот педиатров как раз у меня и нет, но тут вдруг вспомнил. Ретроградная амнезия сжалилась и временно отступила.

– Есть! – горячо подтвердил я. – Есть у меня знакомый педиатр, в доме напротив живет!

И стал набирать номер телефона.

В начале октября Витя Волохов, приехав в реанимацию на такси, простонал, что вот уже сутки, как у него страшные боли в животе, будто кто-то всадил ему раскаленный лом, да к тому же рвет без остановки. Никто тогда и не удивился.

Честно говоря, все ожидали чего-то подобного. Действительно, сколько же можно злоупотреблять! Вот и тогда на вопрос о нарушении диеты Волохов ответил сквозь стоны утвердительно.

Ну и конечно, диагноз затруднений ни у кого не вызвал. Налицо была клиника острого панкреатита, железа-то не железная. Витю положили одного в третий блок и начали лечить. Лечили три дня и три ночи. На четвертые сутки сняли ЭКГ. Вообще-то всем поступающим в реанимацию положено делать это в первые часы. Но тут то ли забыли, то ли решили, что больному с панкреатитом, да еще вдобавок молодому мужику, снимать кардиограмму нет никакой срочности. А так как у нас в отделении доктор Волохов являлся признанным авторитетом по расшифровке ЭКГ, ему сразу ленту и протянули, чтобы было нескучно лежать! Витя и без того был землистого цвета, а когда посмотрел на пленку, то и вовсе стал черным. То, что он нам поведал, уже через пять минут подтвердили прибежавшие кардиологи.

У Волохова оказался инфаркт миокарда, самый тяжелый, трансмуральный, да еще в абдоминальной форме. Клиника такого инфаркта очень напоминает катастрофу в брюшной полости. Так что мы не очень виноваты… ну, тут как посмотреть.

Самое главное, что, не считая антиаритмиков, лечение острого панкреатита, как ни странно, схоже с лечением инфаркта миокарда. То есть мы не сильно навредили, могло быть и хуже, со своими оно всегда так.

Волохова спешно отправили в блок интенсивной терапии при кардиологическом отделении. Он пролежал там месяц. Потом его отпустили долечиваться домой, на больничный.

Витя так обрадовался моему звонку, будто я не сына позвал его послушать, а сообщил, что он стал лауреатом премии имени Ленинского комсомола. Не успел я подойти к его подъезду, как он сам уже выбежал оттуда с фонендоскопом в руке. И рванул, только пятки засверкали, и это с таким инфарктом! Соскучился по работе, вот что! Я со своим головокружением еле за ним поспевал. Он действительно жил на той стороне дороги и являлся выпускником педиатрического факультета.

– Пап, – строго спросил меня Рома. Пока его прослушивал Волохов, он стоял ко мне лицом. – Когда они все уйдут?

Я приложил палец к губам и прикрыл глаза. Рома послушался. Действительно, за последние полтора часа уже третий раз врачи прибегают. Через минуту Витя, закончив аускультацию, прошел со мной на кухню. В общем, он не сказал ничего нового, пневмония справа, но оснований для тревоги нет, антибиотики и желательно рентген. Но все равно стало легче.

Мы тогда поправились разом, все трое. У Лены и Ромы точно обошлось без последствий, а вот что касается меня – тут непонятно. Треснуться головой – это вам не шутки. А может, со временем какие способности уникальные проявятся, как в романах Стивена Кинга?

Так что сколько веревочке ни виться… Вот отказался год назад лечь в нейрохирургию, а все равно здесь очутился. Теперь в нашей палате на троих три черепно-мозговые травмы и три ретроградные амнезии. А рука только у одного меня не работает. И я в нашей палате – самый больной и несчастный в мире. Как Карлсон. За мной мои соседи-“черепки” даже ухаживают иногда, например ужин приносят. Я несколько раз сам пытался, пока однажды кашу на себя не опрокинул. Еще не приноровился как следует к новому, лучшему времени моей жизни.

Анальгин с димедролом

Наверное, так случалось у многих. Просыпаешься и, еще не успев открыть глаза, понимаешь: произошло что-то очень плохое. Иногда ЭТО остатки еще не растаявшего сна, тогда уже к обеду от тяжелого настроения не останется ни следа. Часто – последствие неприятного разговора или конфликта, произошедшего накануне. Тут самое лучшее, если, конечно, возможно, быстренько нормализовать ситуацию. Например, покаяться, извиниться или просто спокойно поговорить. Ну а можно ходить весь день с испорченным настроением. Все зависит от вкуса и темперамента.

Я проснулся с ощущением непоправимого горя. Когда не хочешь ничего, не хочешь открывать глаза, не хочешь вставать. А самое главное – не хочешь жить.

Я пропустил завтрак, пропустил обед. Не находил в себе сил принимать участие в разговорах соседей и традиционных наших карточных баталиях. Даже в реанимацию идти не хотелось. Только лежал, уткнувшись в стену, и думал. Мысли, как тяжелые холодные кирпичи, ухали куда-то, заполняя унылую пустоту. К вечеру казалось, что и места во мне не осталось от этих ледяных мыслей-булыжников.

Попробовал было читать, но с трудом понимал написанное, пробовал поговорить с Леной, но не говорилось. Это был первый вечер, который я провел в палате безо всяких шахмат и болтовни.

Наутро стало только хуже. Мне уже вообще все расхотелось, даже курить. Я лежал на койке с закрытыми глазами и ненавидел себя и всю свою жизнь. Это было единственное отчетливое чувство, зато какое! От моей ненависти даже воздух вокруг изменился, сделался серым, вязким и густым, как кисель. А все окружающее меня многообразие стало скучным и бесцветным, как партийные передачи по черно-белому телевизору.

А дни шли, тусклые, липкие, как паутина, в которой я беспомощно болтался, боясь пошевелиться, чтобы не увязнуть сильнее, а ненависть к себе сменилась тоской такой силы и безысходности, что я перестал даже разговаривать, единственное исключение делая для Лены, которая меня продолжала навещать, но и с ней я был замкнут и односложен.

Почти все время я проводил лежа на койке и только иногда с большим трудом вставал и выползал в коридор, где подолгу стоял в холле, как бычок в загончике, уткнувшись лбом в холодное стекло.

А тут еще сняли гипс. И стало совсем невмоготу. Лучше бы я этого не видел. Тоненькая, страшная, желтая ручка, чужая и неподвижная.

Мало того что не двигаются и совсем не чувствуют пальцы, так еще и вид какой-то уродский. “Обезьянья лапа” – именно так назывались в медицинской литературе внешние признаки травмы срединного нерва. Очень похоже на то, что сейчас представляла собой моя рука.

Мой лечащий врач даже несколько удивился, что я не радуюсь такому важному событию. Василий Андреевич был педантичным, аккуратным, спокойным доктором и человеком. С атрофированным чувством юмора, кстати. Однажды при нем рассказали анекдот.

“Десятого ноября восемьдесят шестого года на заводе АЗЛК случилось чрезвычайное происшествие. По недосмотру дежурной смены с конвейера вместо автомобиля “москвич” сошел автомобиль “мерседес-бенц”.

Все, конечно, начали ржать. Все, кроме Василия Андреевича Дозорова.

Тот сидел за столом в ординаторской и писал историю болезни. Он прервал на секунду запись и посмотрел в окно.

– А как это, интересно, могло произойти? – практически самого себя спросил Василий Андреевич. – Они что, детали перепутали?

Все притихли, но Василий Андреевич уже снова писал. А через минуту поднял голову и радостно объявил:

– Ну точно, детали перепутали! – и вздохнул с облегчением.

Но то, что именно он меня оперировал, было очень здорово. Дозоров, как сказали, сделал все ювелирно. Да и, кроме него, никто бы и не взялся нерв шить.

– Здесь у нас специалисты по травмам центральной нервной системы, – поведал мне тогда Женя Лапутин, – а у тебя, Моторов, травма периферической! С тобой тут, кроме Васи, никто бы и возиться не стал!

Но сейчас как-то было не до того, чтобы рассуждать на тему моего везенья. Я даже дежурных слов благодарности не произнес, а только вышел из перевязочной и в палату по стеночке побрел. Идти было тяжело, голова кружилась, как в ту мою первую ночь после наркоза. Да и вообще, все у меня не слава богу, вот и сердце не бьется, как у нормальных людей, а дрожит мелкой дрожью.

Я лежал в палате и смотрел в потолок.

Да что же за жизнь такая, мне двадцать три года, почти все мои ровесники уже институты закончили, делом занимаются, у них хорошее настроение, ясная и понятная картина впереди. А что у меня? Ничего. Я и раньше-то, кроме как стать массажистом, ничего путного не придумал, права была Суходольская, и когда тупым называла, и когда в парикмахеры идти советовала. А теперь и для этого занятия нет перспективы. Я вообще ничего не могу.

Буду где-нибудь в инвалидной конторе за крошечное пособие кнопку левой рукой нажимать. До конца жизни. Зачем такое существование нужно, только мучить всех вокруг. Ладно, не можешь жить нормально, так хоть наберись мужества прекратить всю эту комедию.

Вот угораздило же зимой здесь оказаться. Зимой в больнице все окна заклеивают, и не бумажками, а гипсовыми бинтами. Не оторвешь. А ведь удобно, одиннадцатый этаж, без вариантов. Стоп. Я же всегда считал, что уж кому-кому, а мне известна куча верных способов. Да уж, за эти годы я вдоволь насмотрелся. Все прошедшие мимо меня неудачные и удачные попытки поквитаться с жизнью многому научили. Пора и на практике знания применить.

Это только истерики и дилетанты вскрывают вены. Да еще прилюдно. Толку от такого мало, тут, даже если уединиться, вариант ненадежный, время нужно, а потом еще возьмет и затромбируется все, к чертовой матери. А мне напоследок смешить никого не хотелось. Я и так после своего похода в подвал как герой анекдота. Ну правда, столько на эти несчастные массажные курсы и времени и сил потратил, и как же бездарно все это в секунду пошло прахом. По собственной моей дурости. Сдалась мне эта банка, что ее подхватывать? Ну падает, и черт бы с ней. Другой бы еще подальше ее отпихнул, а я…

Хотя сколько же можно эту ситуацию прокручивать, все, поезд ушел! Да и не могло завершиться иначе. У такого, как я, именно так все и должно было случиться! Главное – сейчас сработать без осечки. А я здесь точно не дилетант. Я знаю то, чего не знают многие. Про то, что чуть глубже и медиальнее вены проходит артерия.

Я сидел на полу в запертой душевой кабинке и вертел в левой руке бритвенное лезвие “Нева”. Такая вроде бы небольшая вещь, а какие у нее возможности! Явное противоречие между формой и содержанием. Хорошее у нас отделение, масса полезных закутков. И с бритвочкой можно уединиться, и к покойникам тут привыкли, знают, как с ними обращаться, и больных в сознании и посетителей, шастающих по коридору, нет. А в душевую днем никто и не заходит. У меня времени навалом.

Лезвие я стащил во втором блоке двадцать минут назад, как только спустился в реанимацию. Пока девочки отбегали курить, а меня посадили за капельницами следить. Я теперь могу разве что капельницу пережать. А когда новенькое лезвие в бумажке в карман сунул, про себя усмехнулся. Рядом же другие, без обертки, лежат, а мне новенькое и чистое подавай, как будто инфекции боюсь. Ну зато точно острое будет, придумал я себе оправдание.

Я сидел около приступочки, привалившись к стене. Покалеченную правую руку положил на стул и нащупал пульс. Какой-то он слабый и частый, странно, я же нисколько не волнуюсь. Наверное, просто дошел за неделю без еды. Ничего, и на низком давлении из артерии фонтан хлестанет будь здоров, как тогда в подвале. Тут главное – постараться пошире артерию вскрыть и вдоль. У меня это получится, я понимал, что боли почему-то совсем не боюсь. Горячая вода с большим напором хлестала из душа, жара была как в бане, но когда станет холодно, а станет уже через минуту, этот пар меня согреет.

Ну все, хватит время тянуть, пора и делом заняться. Я полюбовался уголком лезвия, посильнее разогнул руку в локте – а она слушалась с трудом, да еще после гипса – и устроился поудобнее. Двумя этажами ниже, в подвале, бесновался Минотавр. Еще бы, так подфартило, добыча сама в руки бежит. Вот и все. Сейчас я буду сидеть и с удовольствием слушать, как с каждым ударом сердца теплыми волнами будет уходить моя никчемная, никому не нужная жизнь…

И тут кто-то жахнул по двери кулаком, да так, что она едва не сорвалась с петель. Лезвие от неожиданности чуть не выпало. Неужели догадались? Но как?

– Леха! Моторов! Ты что там делаешь? Ширяешься? – раздался за дверью громкий голос Мазурка. – Как закончишь, возьми у меня ключ!

– Какой ключ, Юрий Владимирович?

Вот черт бы его побрал! Откуда же он взялся? Я старался, чтобы мой голос звучал естественно.

– Какой ключ, от чего?

– Да мне завтра уходить рано! Ты воду-то прикрой, я уже надорвался орать! И дверь отопри, что я там не видел?

Я бросил лезвие под стул, неловко поднялся и выключил воду, но дверь открывать не стал. Одетый человек, сидящий весь в пару на полу душевой, действительно может вызвать подозрения.

– Леха, значит, так, у меня в холодильнике плазма лежит. Завтра Орликов днем подойдет, это ему для дочки. Я Андрюхе позвоню и скажу, чтобы он тебя нашел, а то мне нужно пораньше смотаться! Короче, вылезай, я тебе все покажу.

Надо же быть таким невезучим! Сто лет сюда никто днем носа не кажет, ну почему именно сегодня и именно сейчас? Понятно, что на этот раз все сорвалось. Мне с трудом удалось подковырнуть прилипшее к полу лезвие, завернуть его в бумажку и опустить в карман. Ладно, еще успею. Я снова включил воду и помотал головой под душем. Совсем не обязательно всем знать, чем я тут занимался.

Завтра передам Андрюхе плазму, а там… У его дочки обнаружили неоперабельный порок сердца и тянули как могли. Я взял у Мазурка ключ от “храма науки”, где стоял холодильник, – так Мазурок называл комнату, в которой проводил эксперименты со своей аппаратурой. Юрий Владимирович был очень умным.

Я не чувствовал ничего, кроме досады, оттого что мне помешали. Но, в конце концов, это лишь вопрос времени. И вероятно, от этого моего раздражения, когда настала пора вечерних инъекций, я впервые спросил одну из сестер Огурцовых, которая подошла к моей кровати с лотком в руках:

– А что вы мне колете?

Есть неписаные законы, клановая этика, по которой медицинские работники сами не лезут в назначенное им лечение. Этим они, во-первых, показывают уровень доверия к коллегам, а во-вторых, не забивают себе голову лишней информацией. Справедливо считается, что так лучше идет процесс выздоровления.

Я сам горячо приветствовал это правило, много раз имея в качестве пациентов врачей, которые терроризировали меня вопросами по поводу каждого моего движения. Но сегодня из-за скверного настроения я позволил себе отступить от кодекса хороших манер.

– Что вы мне колете? – повторил я вопрос.

Сестра Огурцова, как обычно, когда я к ней обращался, зарделась и пролепетала:

– Вот здесь, в первом шприце, пенициллин!

Ну понятно, все хирурги, если у больного рана, швы, назначают антибиотики, на всякий пожарный.

– А это, – поднимая второй шприц, гордо произнесла Огурцова, – анальгин с аминазином!

Я приподнялся на кровати. Затем, держась за спинку, борясь с головокружением, встал. Потом, окончательно обессилев, повалился на койку и, все еще не веря своим ушам, переспросил:

– С чем анальгин?!

– С аминазином! – немного растерявшись, повторила та.

– А ну села, быстро! – тихо, но твердо сказал я. – Живо рассказывай, кто и зачем мне назначил аминазин!

И глазами показал Огурцовой на стул.

Хотя затуманенный мозг и противился, я стал внимать, слушая увлекательный рассказ о том, что же со мной случилось в эту последнюю неделю.

Сестры Огурцовы были девицами симпатичными, румяными, веселыми, хоть и малость чудными, но социально неопасными. Младшей было восемнадцать, а старшей около двадцати. Младшая была блондинка, а старшая брюнетка, младшая поскромнее, старшая побойчее. Работали они посменно, и практически каждую ночь выходила либо одна, либо другая. Я им, видимо, нравился. Когда они встречались со мной, то всегда опускали глаза и краснели. Особенно младшая.

– Запали на тебя наши сестрички Огурчиковы, – смеялся нейрохирург Дима Козлов. – Каждый раз меня про тебя пытают, я им объяснил, чтобы не лезли, ты же у нас семейный!

И вот именно оттого, что они ко мне относились с повышенным вниманием, это и случилось.

В отделении вдруг кончился димедрол в ампулах. И по всей больнице, как выяснилось, тоже. Ну кончился и кончился. Типичная ситуация. Но дело в том, что и мне был назначен димедрол. Вернее, анальгин с димедролом. Стандартное назначение в нейрохирургическом отделении. Там всем эту смесь вкалывают, особо не углубляясь. Вот и я по шаблону получал анальгин с димедролом, два раза в сутки.

А сестрам Огурцовым, к несчастью, хотелось сделать для меня что-то хорошее. Например, не нарушать ход лечения. Побегав по больнице и поняв, что димедрола нет нигде и непонятно, когда будет, они пришли в ординаторскую. Вернее, пришла одна из них, кажется старшая. И старшая Огурцова спросила у дежурного врача:

– Станислав Сергеевич, а чем можно заменить димедрол?

Если бы мне медсестра задала подобный вопрос, я для начала поинтересовался бы, для чего это ей нужно, а только потом показывал эрудицию.

Но Станислав Сергеевич Любомудров подобными глупостями заниматься не стал. Спрашивают – значит, нужно. Он был комсомольским секретарем всей нашей больницы, а у комсомольцев все четко. “Если партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!” И полез в справочник Машковского. Потому что у комсомольских вожаков в голове одни фальшивые лозунги да полный джентльменский набор всякого пошлого лицемерия, а вовсе не медицинские знания. Он резво зашелестел страницами и уже через три минуты радостно выдал ответ:

– Димедрол можно заменить пипольфеном!

Огурцова перерыла все коробочки с лекарствами в отделении, но искомого не нашла. Она была девушкой последовательной до автоматизма, что часто бывает среди умственно отсталых. Такие запоминают последнее сказанное им слово. Огурцова снова поскреблась в дверь и спросила:

– Станислав Сергеевич, а чем можно заменить пипольфен?

Станислав Сергеевич странным образом тоже обладал подобным автоматизмом. Он не стал возвращаться к началу разговора, собственно, об этом его и не просили. Тем более по телевизору началась какая-то увлекательная передача. Он вторично взял в руки первый том справочника и обнаружил, что пипольфен является производным фенотиазина. Теперь осталось выяснить, какие еще бывают фенотиазины. На это понадобилось вообще меньше минуты. Первым в списке производных фенотиазина стоял аминазин. Потому что на букву “А”. Вот и славно.

– Пипольфен можно заменить аминазином! – авторитетно заявил доктор Любомудров и опять углубился в телевизор.

Сестра Огурцова тоже успокоилась. Аминазина в отделении был целый ящик.

На самом деле аминазин по химической структуре похож на пипольфен. Всего-то на атом хлора в молекуле больше и боковой радикал немного отличается. Но заменять аминазином пипольфен, а уж тем более димедрол – это как если бы в тире поменяли духовые ружья с безобидными пульками на противотанковые гранатометы “Муха”.

Потому как аминазин – самый зверский, самый дубовый и, наверное, самый сильный нейролептик. У которого есть сфера применения, но вообще-то единственное оправданное его назначение – вкалывать буйным психам во время затянувшихся припадков. Но тут важно не переборщить. Уколол раз, другой, ну третий – и все, стоп! Потому как противопоказаний куча да и осложнений полно.

От аминазина заваливается давление, начинается бешеное сердцебиение, возникает желтуха, а самое главное, накатывают такие приступы депрессии, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Уж на что в нашей реанимации всегда полно беспокойных пациентов, но мы почти никогда аминазином не пользовались. Запросто можно больного потерять, да и смотреть на таких, у которых взгляд надолго ушел в точку, тяжело.

Не случайно наша карательная психиатрия так любила сей препарат. Дня через три-четыре под аминазином – и даже самый неугомонный диссидент превращался в безобидный овощ. Я получал этот чудодейственный эликсир в инъекциях неделю, два раза в день. Утром и вечером. Почему не загнулся, ума не приложу. Резервы молодого организма.

Я тогда пообещал Огурцовой, что если она или ее сестра еще когда-нибудь ко мне подойдут со шприцом, я их удушу на месте, причем единственной левой рукой.

Завтрашний день был еще тяжелым, следующий много легче, ну а потом все краски жизни вернулись и заиграли. И хорошее настроение, и разговоры, и шахматы по вечерам.

А сестры Огурцовы подошли потом во время пересменки и чуть не плача прощения просили: “Мы же хотели сделать вам как лучше!” Эти матрешки меня почему-то всю дорогу на “вы” называли. Вероятно, от полноты чувств. Я их простил, конечно, они же не со зла. Взял только с них клятву, что они ничего не будут больше спрашивать по дежурству у Станислава Сергеевича.

Станислав Сергеевич, говорят, в последний год существования комсомола утаил взносы со всей больницы за несколько месяцев. И на эти немалые деньги махнул в Португалию. Говорят, неплохо там оттянулся. Потом это дело почти сразу всплыло, был жуткий скандал, хотели даже устроить персональный комсомольский суд, но тут всем на радость комсомол распустили, а через непродолжительное время и сама советская власть приказала долго жить.

Вскоре доктор Любомудров незаметно уволился. Лично я его не осуждаю. Если на наши комсомольские взносы человек полюбовался океаном, значит, хоть какое-то оправдание существования этой организации есть.

А вот первыми, кто в больнице с диким хаем вышли из комсомола, были мои добрые знакомые сестры Огурцовы. Причем сделали они это просто так. Безо всяких идеологических и прочих несогласий. Надоело, сказали, и отстаньте от нас!

Еще говорили, что одна из них, кажется старшая, стала путанкой, при этом не бросая работу медсестры. Прямо как в нашумевшей повести “Интердевочка”. А какая-то вышла замуж за немца и уехала с ним в Германию насовсем. Бьюсь об заклад, наверняка та, что путанила, у нее просто возможностей для знакомства с иностранцем больше было.

Ну а я тогда дал честное слово, что не скажу никому про их стремление сделать как лучше. Я долго держал свое слово. Двадцать три года. Столько, сколько было мне в ту пору.

Коза на веревочке

Через пару дней нашу палату решили покрасить. Прервав сладкий послеобеденный сон, заявились гремящие ведрами горластые тетки-маляры. Они обозвали меня “касатиком”, мигом выволокли кровати и тумбочки со всеми пожитками в коридор и стали агрессивно наводить красоту.

Не успели мою койку выставить из палаты, к вечеру, как обычно, пришла Лена. Мы потолкались в нейрохирургии среди “черепков”, но мотаться взад-вперед по коридору быстро надоело. И тогда я предложил спуститься в реанимацию.

В само отделение было решено не заходить. А вдруг там трупы в коридоре? Еще не хватало, чтобы Лена увидела этот некрополь. Мы уселись в холле около лифтов и только начали болтать, как дверь распахнулась и вышли наши женщины. Гаркалина, Климкина и Короткова. Я им сдержанно кивнул, они мне ответили и, подходя к лестнице, разговорились, причем громко.

– Это что же за красотка такая с Лешкой сидит? – спросила Климкина.

– Да наверное, жена! – смело предположила Короткова.

– Не может быть, чтобы такому охламону такая девочка досталась! – засомневалась Гаркалина. И уже на лестнице они рассмеялись тройным эхом:

– Вот повезло дураку!!!

– Так, Лен, пойдем отсюда! – сказал я. – Здесь, сама видишь, не дадут нормально поговорить! Давай лучше в сестринской посидим, если там поужинали!

По правде говоря, я привык, что в те редкие моменты, когда Лена приезжала ко мне на работу, все начинали пытать, моя ли это жена или я всех разыгрываю. Наверное, считалось, что если такой, как я, женился в восемнадцать лет, то должен был обязательно взять в жены какую-нибудь кикимору.

Я открыл дверь первым и осмотрел пространство. Никого, ни мертвых, ни живых. И только мы собрались юркнуть в сестринскую, как в коридоре появилась Тамара Царькова.

– Так, Лешка, это кто, жена твоя? – с большим воодушевлением начала Тамарка. – Куда ты ее тащишь? Тебя ведь Лена зовут? А меня Тамара! Давай, Лена, покурим! Не куришь? Вот смотри, какой ты, Моторов, аферист! На самом уже пробу негде ставить, а жену порядочную взял!

Я не зря боялся, что Царькова может что-нибудь подобное ляпнуть, поэтому и Лену ей не показывал, кто же знал, что она сегодня осталась порядок у себя в кабинете наводить!

– Так, ну если не куришь, пойдем все равно в “харчевню”, поболтаем! – не собиралась сдаваться Тамара. – Мы с Лешкой покурим, а ты можешь чай пить! Тебе какой, покрепче? Да сиди ты, инвалид, я сама налью! Понятненько, Лешечка, а всем тут рассказывал, что у него жена страшная! Представляешь, Лен, какая скотина!

Я сидел, не пытаясь даже влезать в разговор. Где уж мне Царькову переговорить!

– Да, Лен, если там тебе чего нужно, вату там, но-шпу, баралгин, у меня в кабинете на столе целая куча навалена! Иди бери что хочешь, не стесняйся! Ты-то куда собрался, сиди, не тебе же предлагают, ворюга! Между прочим, он за эти годы тут вагон украл, не меньше! И куда только складывает? Говоришь, не домой? А куда тогда? Мне, например, это подозрительно!

Лене было весело, ну еще бы! Тамара – она всегда впечатление сильное производит. Тут Царькова затянулась, внимательно посмотрела на меня, как будто первый раз увидела, и произнесла:

– А вообще жалко, что Лешка твой руку перерезал! Ой как жалко! Уж лучше б ногу! Хоть какой-то прок от него был бы. Я б ему тогда костыль в аптеке выписала и заставила в конкурсе на лучшую медсестру от нашего отделения на гитаре сыграть.

Я заржал. Лена сглотнула. А Тамара задумалась на мгновение и снова чему-то своему улыбнулась:

– Правда, мы еще лучше придумали. Таньку Тимошкину решили в японку нарядить. Макияж ей сделаем, в кимоно оденем, из нее японка очень хорошенькая получится!

Лена кивнула. Тома, вдохновившись, продолжала:

– Ну а ты-то знаешь нашу Таньку Тимошкину? Как не знаешь? Да ты чего? Ну ты даешь! Нет, ну надо же! У них с твоим Лешкой такая любовь! Да поглядите на нее, вся больница знает, а она – нет!

Тут Царькова внимательно посмотрела на меня, на мой испепеляющий взгляд, пожала плечами и, вновь повернувшись к Лене, закончила:

– Ой, ты только ничего такого не думай! Там же все по-детски! Да мы все от них просто угораем!

С тех пор Тамара всегда мне говорила:

– Смотри у меня, скотина, я теперь с твоей Ленкой подружилась, если что, выведу тебя на чистую воду, рожа наглая!

А моих соседей выписали, обоих в один день. До Нового года оставалась неделя. Тому, которому проломили голову молотком, я на прощание подарил медицинскую шапочку, чтобы он не стеснялся своей вмятины на темени. Когда они ушли, вся палата оказалась в моем распоряжении. Красота! Сколько себя помню, всегда любил одиночество. Уж сам не знаю почему. Скорее всего, потому, что мне редко удавалось в жизни побыть наедине с собой. Вечно какие-то крики и мельтешение.

Ну а может, еще и по той причине, что как собеседник для самого себя я был не из последних. И поговорить с таким можно, и поразмышлять. И никто здесь эрудицией не подавляет, глупостями не раздражает, да и тембр голоса у того, кто внутри тебя, можно любой вообразить. Тут главное не увлечься, а то психиатры – они не дремлют!

Распорядок дня был плотный. Я просыпался, умывался, завтракал, курил. И никаких больше инъекций, достаточно! Дальше шел на процедуры в отделение физиотерапии. Там мою руку грели, мяли, заворачивали в парафин, придумывали всякие-разные упражнения. У меня немного заработал большой палец. И это было уже само по себе явным прогрессом. Остальные четыре пока не торопились составить компанию старшему брату.

Потом я приходил в отделение и читал до обеда. А после обеда устраивал себе тихий час. Прямо как в пионерском лагере. Перед тем как погрузиться в сон, мне нравилось предаваться размышлениям. Вероятно, от вынужденного безделья темы были весьма масштабными, как полотна Рубенса в мюнхенской Пинакотеке.

Я лежал и думал ни много ни мало над тем, зачем мы все живем. Действительно, зачем живут обыкновенные люди, вот такие, как я? Ну или даже необыкновенные, как, например, Рабиндранат Тагор или Никола Тесла? Только без пафоса.

С другой стороны, если без пафоса, то представлять себе смысл жизни человека как обычной биологической субстанции ужас как тоскливо. Ничего там интересного, все предназначение сводится к деятельному участию в пищевой цепочке, причем на разных ее этапах. Ну и в финале, как правило, удобрять своим прахом поверхностный слой земной коры.

Если же считать человека единицей социальной, тут, конечно, куда больше поводов для утешения. Можно сказать, что жизнь каждого – это сложнейшее и весьма тесное взаимодействие с окружающим миром, себе подобными единицами и прочими меньшими братьями. А некоторые, наиболее выдающиеся, и после смерти много чего оставят потомкам. Изобретения, искусство, философские работы и главное – науку. А наука, что ни говори, опять же нужна для того, чтобы человек как субстанция биологическая занимал главенствующее место в пищевой цепочке.

Интересно, а я тогда для чего живу? Слишком сложный вопрос. Тогда так: для чего я работаю? Я работаю в реанимации. Даже сейчас я продолжаю числиться в нашем отделении. Мне же тогда не удалось подписать перевод, поэтому я – сотрудник нашей больницы.

Я работаю в реанимации потому, что это наиболее подходящее место для моего характера. Здесь результат труда быстрый и наглядный, а лечебный процесс, слава богу, не зависит ни от самого больного, ни от его родни, все предписания и назначения выполняются в срок и в нужном объеме.

Но если взять суть самой работы, то, не будь реанимации, наши пациенты в большинстве своем могут прямиком оказаться в морге. А мы тут для того, чтобы не допустить подобного исхода или хотя бы оттянуть этот момент. И чем дольше я работаю, тем больше у меня сомнений. Да нет, не в том, нужно ли реанимационное отделение, а все ли я правильно делаю, не перегорел ли, не стал ли циником, не обленился?

Но я же ничуть не лучше остальных. И так же, как все, оборзел и расслабился. Да взять хотя бы мой лишний перекур или чаепитие, у них же особая цена здесь, где смерть человека – обыденное дело.

Минотавр не ведает жалости. Но между ним и его беспомощной жертвой есть заслон. И он проходит по нашему второму этажу. А я уже и не знаю, не надломится ли что-то у меня внутри, когда я встречусь с этим зверем лицом к лицу.

Смерть. Это только в книгах она романтична. Особенно на поле брани. Voilà une belle mort![3] А в больнице смерть лишена возвышенных эпитетов. Хотите увидеть прекрасную смерть – летите в Париж и отправляйтесь в Пантеон. Мрамор, гранит, высокие слова, отлитые в бронзе. Это вам не привязанные бирки из клеенки, казенный посмертный эпикриз, мясной развал секционного стола. Когда нет подвига, даже поступка, только констатация умирания.

Больничные будни – тяжелая школа изнанки жизни. Я видел, как муж, узнавший о смерти жены, интересовался только квитанцией на ее грошовые серьги. Как родители разбившегося в лепешку еще живого пятнадцатилетнего мотоциклиста, возбужденные, прибежали с бутылкой шампанского, как на праздник, хлопотать, чтобы мы не слишком усердствовали, уж больно непослушным он рос. Как дочь, получившая известие о кончине матери, принялась радостно щебетать о сегодняшнем своем дне рождения и о том, что впервые его никто не испортит.

В реанимации молодые обычно ведут счет своим победам, рассказывают, кого и как они вытащили с того света. Я тоже таким был. Потом поутих. Потом и вовсе замолчал. Когда мне Витя Волохов рассказал про того доктора из Южной Африки, пионера трансплантации сердца, Кристиана Барнарда и его козу.

Однажды доктора Кристиана Барнарда пригласили на ранчо к президенту США, которым в ту пору был Линдон Джонсон. Барнард тогда находился в зените мировой славы, ну еще бы, первый в мире врач, осуществивший пересадку сердца и сделавший потом таких операций великое множество.

Тогда, в процессе беседы, президент Джонсон поинтересовался, сколько же всего знаменитый хирург спас жизней. Доктор Барнард внимательно посмотрел на президента.

– Одну, – сказал он и немного погодя повторил: – Я спас одну жизнь!

И начал рассказывать недоумевающему Джонсону о том, как давным-давно, в начале своей врачебной карьеры, его срочно вызвали на ферму в сотне километров от Кейптауна.

– Меня пригласили к умирающему от пневмонии фермеру, он был без сознания, его трясло в лихорадке, ситуация была критическая. Я решил остаться с ним до утра, пытаясь имеющимися у меня средствами добиться положительного исхода. Но к середине ночи улучшение так и не наступило. Тогда супруга больного, видя, что лечение не возымело эффекта, спросила меня, не пора ли испытать проверенный способ, к которому в подобных ситуациях прибегают местные знахари. Способ заключался в том, что резали козу, а ее шкурой обматывали грудь больного. “Не пора ли, доктор, резать козу?” – поинтересовалась она. “Знаете, – сказал я, – давайте подождем еще немного!” Уж очень было обидно, потратив на учебу столько лет, пользоваться таким диким методом. Вместо этого я решил продолжать лечение.

Под утро температура у фермера спала, он пришел в себя, а еще через некоторое время, убедившись, что состояние стабилизировалось, я попрощался с хозяевами. На лужайке около дома привязанная веревкой к колышку паслась коза. “Коза, сегодня я спас тебе жизнь!” – обронил я, проходя мимо. То был редкий случай, господин президент, когда сказанное не являлось преувеличением!

Была такая “коза” и у меня. Звали ее Анатолий.

История про Толю Мерзавкина, общую тетрадку и стиральный порошок “Новость”

Надо сказать, что впоследствии, как и любая легенда, история эта обросла немыслимыми деталями, настолько фантастическими, что я, когда слышал пересказ, порой и сам не узнавал тех событий, которые в действительности произошли зимой восемьдесят пятого. И ни в одном из вариантов почему-то никто не упоминал Веру Донцову. Наверное, потому, что она проработала у нас всего ничего. Так, несколько месяцев.

А я сейчас соберусь с мыслями и попробую рассказать, что же там произошло на самом деле.

Наша новая медсестра Вера Донцова была трехнутая на электрокардиографии. А что тут особенного? У каждого свой бзик, такие люди мне даже более понятны, чем те, у которых нет явных увлечений. Кто-то крючком вяжет, кто-то кошек разводит, кто-то собирает спичечные коробки, кто-то болеет за команду “Ауди”. Вера Донцова приходила на каждое дежурство с толстой общей тетрадкой, куда вклеивала ленты ЭКГ и к каждой писала подробное пояснение. У кого эта кардиограмма снята, когда и с каким диагнозом лежал больной и какова судьба этого больного. Вера сначала пыталась показывать нам свою тетрадку, но она всем была по барабану.

Врачам хватало и так, а медсестры считали подобное поведение блажью и даже не скрывали своего отношения.

– Охота тебе всякой фигней заниматься! Ты че, самая умная? – говорили ей. – Если у тебя время лишнее есть, вот лучше пластырь на подключички нарежь!

А мне стало жалко Веру, я тогда подошел первым и попросил взглянуть на тетрадь. Вера просияла и раскрыла передо мной свое сокровище.

– Вот смотри, Леша, это бигеминия, а это атриовентрикулярная блокада, тут узловой ритм, а здесь мерцание предсердий…

Я перелистывал страницы, а Вера сидела рядом и, как завороженная, шептала названия нарушений проводимости, ритма и прочих состояний, возникающих в сердечной мышце.

– Вера, – спросил я, – а где жемчужина твоей коллекции, покажи!

По тому, как загорелись Верины глаза, я понял, что дал точное определение, это была именно коллекция. Но через минуту тень упала на ее лицо.

– Нет у меня жемчужины этой! Пока нет! Если б ты знал, Леша, – произнесла она с чувством, – о чем я мечтаю! Снять пленку в самый последний момент перед остановкой сердца. Потом еще одну на непрямом массаже, а уже после того как сердце запустят, третью!

Понятно все. Значит, ради этого она и пришла сюда работать. Коллекционеры – люди одержимые. А когда Вера вышла на первые сутки, мы разговорились и даже выяснили, что у нас есть общие знакомые. После седьмого класса я поехал в пионерлагерь “Березка”. В нашем отряде был дико заносчивый и задиристый парень Юрка Донцов. Никому не давал прохода, тиранил всех по кругу, маленький отрядный деспот. Когда очередь дошла до меня, я вывел его за территорию и хорошенько надавал по зубам.

Он сразу стал на удивление кротким, милым и покладистым. Так я нашел к этому сложному подростку подход.

Как выяснилось, Вера доводилась ему старшей сестрой. К тому же она закончила то же училище, что и я, только двумя годами раньше. И мы с ней частенько на дежурствах вспоминали наших преподавателей. Среди них один был вне конкуренции. Учитель фармакологии Георгий Эдуардович.

У меня, как и у Веры, тоже имелось свое медицинское увлечение. Только оно было таким – тихим, без внешних атрибутов типа тетрадки. Все умещалось в голове. Как ни странно, это была фармакология. Почему я так сказал – “как ни странно”? Да все дело в том, что в училище я фармакологию не знал вовсе. То есть абсолютно.

Тому было несколько причин. Первая и, несомненно, главная – личность человека, который этот предмет преподавал, а именно самого Георгия Эдуардовича.

Внешности он был выразительной. Рыжий, с бородой, в тяжелых роговых очках. Необычайно толстый, веса в нем было не менее ста пятидесяти. А еще он всегда таскал огромный портфель из рыжей кожи, в котором была всякая всячина. Диски, книги, банка кофе, початый блок “Мальборо”, лекарства на все случаи жизни и конечно же стерилизатор со шприцами. Георгий Эдуардович страдал сахарным диабетом и постоянно подкалывал себе инсулин.

У него был очень зычный, хрипловатый, густой голос. И он мог сказать что угодно и кому угодно. Причем, сколько я помню, никто и никогда не обижался, а сами просто напрашивались и страшно радовались таким своеобразным знакам внимания. Вот только с Любой Мазутиной у Георгия Эдуардовича не задалось, но тут уж такое дело, чего удивляться.

Надо сказать, что до поступления в училище я был воспитан в строгих школьных стереотипах отношений учителя и ученика. Георгий Эдуардович эту устоявшуюся систему поломал в момент.

Помню, как он явился на первый семинар. Большой, грузный человек с рыжей бородой вошел в аудиторию, толкнув дверь ногой, минут через пятнадцать после начала занятия. В одной руке у него был портфель, а в другой – дымящаяся чашка. Бросив портфель на стол, он не спеша подошел к окну, с треском распахнул створки, медленно распечатал пачку “Мальборо” и задумчиво стал курить, прихлебывая из кружки.

Докурив, он обернулся, оглядел нашу притихшую группу так, как будто был немало удивлен нашим присутствием. Потом поправил очки и еще раз внимательно нас осмотрел. Взгляд его при этом стал вдруг усталым и одновременно снисходительным. Так обычно смотрит профессор-психиатр на своих слабоумных пациентов.

– Запомните основное правило выписки рецепта! – произнес он своим неподражаемым хриплым басом. – Главное – не забыть поставить три точки после этих двух букв!

И, подойдя к доске, написал на ней:

RP.:

Когда он с усилием стал рисовать третью точку, мелок, не выдержав, разломился и упал на пол. Георгий Эдуардович посмотрел вниз и произнес отчетливое:

– Бля…

Короче, занятия проходили весьма неформально. Мы гораздо больше обсуждали фильмы, литературу, жизненные ситуации, чем сам предмет. И мои разговоры с Георгием Эдуардовичем начались именно с обсуждения литературы, где-то на третьем занятии.

– Вместо того чтобы постоянно заниматься хрен знает чем и читать полную фигню, – обвинив нас всех скопом в дурном вкусе, начал он, – достали бы лучше “Уже написан Вертер” Катаева в “Новом мире”. О зверствах эсеров в Одессе.

– Да уже прочитали! – реабилитируя разом всю группу, ответил я. – И далеко не в восторге!

– Не в восторге? – удивился Георгий Эдуардович. – Это еще почему? Такого раньше не публиковали!

– Да потому, что Катаев решил всю деятельность ЧК приписать эсерам, – ответил я, – вот и опубликовали! Старый конъюнктурщик. Неохота под конец жизни остаться в памяти автором “Сына полка”! Поэтому и пытается стать прогрессивным и честным. А на полную правду решиться – кишка тонка! Но слог хороший, спору нет!

После чего у нас с Георгием Эдуардовичем завязались отношения тесные, практически приятельские. Похоже, ему в мое отсутствие становилось скучно. Когда у него не было занятий, он частенько вызывал меня поболтать, делая это достаточно бесцеремонно.

Просто заходил в класс и говорил преподавателю: “Я с вашего разрешения Моторова заберу!” Никто никогда не возражал, мне казалось, что его немного побаивались.

Обычно мы шли с ним в учительскую, где лаборантка заваривала нам кофе. Поначалу я испытывал сильный дискомфорт, а потом ничего, привык. Ну еще бы, я же говорил, что был воспитан в школьных традициях. Там ученики не пьют в учительской кофе с преподавателями, не чешут языками на разные темы и уж точно при этом не курят учительское “Мальборо”.

Да тут еще завуч Анна Аркадьевна заходила, смотрела на эту идиллию, в недоумении пожимая плечами.

– Жора, ну что ты со студентом здесь сидишь, чаи гоняешь? – строго начинала она. – У него, между прочим, сейчас анатомия!

– Ань, – не менее строго отвечал Георгий Эдуардович, показывая мне кулак, чтобы я не вздумал убегать. – Запомни! Моторов одно, а анатомия – совсем другое!

Женат Георгий Эдуардович был на известной в то время молодой актрисе, которая обладала выраженной русской, но немного холодной красотой. Поэтому она всю дорогу играла Снегурочек и прочих ледяных внучек. Кроме того, ее в умопомрачительных количествах снимали на рекламные календари “Внешпосылторга”, и карманные, и большие. На них она фигурировала в разнообразных стилизованных русских нарядах, в кокошниках, сарафанчиках, юбочках, сапожках. Карманных календарей с ее изображением у Георгия Эдуардовича был полный портфель, и он часто во время занятий пускал их по рядам.

– Вот, посмотрите на мою благоверную! – с гордостью говорил он. – Только, чур, не тырить!

Самое интересное, никто не удивлялся, почему такая красавица стала его женой.

А Люба Мазутина нашего фармаколога сразу невзлюбила. Заявила для начала, что у нее бронхит, и каждый раз устраивала дикие вопли по поводу раскрытого окна, лишив Георгия Эдуардовича традиционного перекура во время занятий. Потом разоралась, что и кофе пить при студентах неэтично.

– Вы, – сказала Люба, – еще шашлык при нас есть начните, чего стесняться!

Георгий Эдуардович потихоньку начал звереть.

Ну а затем она написала, как всегда у нее водилось, во все инстанции, что вместо того, чтобы давать знания по такому, безусловно, важному предмету, как фармакология, преподаватель только тем и занимается, что рассказывает двусмысленные истории из своей личной жизни и хвастается молодой женой. И вдобавок распространяет среди студентов ее многочисленные фотографические портреты, которые являются, по сути, настоящей порнографией.

Поднялся жуткий хай, и в результате нашей группе фармакологию стал читать невероятно занудный Андрей Федорович по кличке Эфедрин. Мы все считали, что на этот раз Люба переборщила, и попытались устроить ей обструкцию, но ее это мало трогало. Она праздновала победу.

И когда Георгий Эдуардович заглядывал из коридора в приоткрытую дверь аудитории, вероятно пытаясь определить, где он сейчас должен вести семинар, Люба, легкомысленно покачивая ногой и вперив в него насмешливый взгляд, подмигивала:

– Георгий Эдуардович, зайчик, ну что же вы! Заходите, смелее!

Георгий Эдуардович скрипел зубами, наливался кровью и спрашивал с ненавистью:

– Мазутина, у тебя все с мозгами в порядке? Какой я тебе зайчик!

Люба с мягкой улыбкой, продолжая болтать ногой, отвечала радостно:

– Какой? Беленький такой, с ушками. А с мозгами у меня-то все в порядке, а вот насчет вас не поручусь!

Георгий Эдуардович, понимая, что ввязываться в дискуссию с Любой себе дороже, лишь бессильно рычал и сильно хлопал дверью.

Иногда мы с ним напивались. Происходило это так. Он вызывал меня, обычно с последней пары, заводил в укромное место, вручал объемистую сумку, раскрывал бумажник и, протягивая рубль, говорил:

– Значит, так, Моторов, вот тебе рубль, быстро беги в магазин и купи что надо. Бутылку водки, бутылку сухого, бутылку крепленого. На закуску сыра там, колбасы, венгерских огурцов-помидоров в банке. Обязательно пару бутылок боржоми. Пачку кофе, яблок, апельсинов. Если на Погодинке еще “Мальборо” осталось, возьми блок. Ага, чуть не забыл, себе и девкам – что-нибудь к чаю. Да, и самое главное – всю сдачу до копеечки принеси! Как это тебе мало? По миру пустить хочешь нищего педагога?

И, очень довольный собой, с хохотом, выждав паузу, протягивал уже из другого бумажника крупные купюры.

У него действительно было два бумажника. Один – для мелких купюр, другой – для крупных. Причем денег было в обоих кошельках стабильно много, что меня всегда удивляло. Зарплата у преподавателя в медицинском училище была небольшая.

Я часа два бегал по магазинам, затем возвращался и передавал нагруженную сумку секретарю директора Тане. Вечером, когда училище пустело, мы закрывали дверь на замок и приступали. В приемной директора Таня с подругой накрывали на стол и приглашали нас с Георгием Эдуардовичем. Начинались наши вечерние посиделки вчетвером.

Говорил почти всегда один Георгий Эдуардович. Ему здорово удавались миниатюры – причем такие, с которыми по понятным причинам он не мог выступить перед всеми студентами. А еще его коньком был жанр матерного анекдота. Во время перекуров он подкалывал себе инсулин.

– Жить нужно весело, Моторов! – подмигивая, говорил Георгий Эдуардович, доставая шприц из стерилизатора. – Вот мне осталось-то всего ничего, лет десять, не больше!

Он ошибся ровно вдвое. Его не стало через пять лет.

Ну понятно, что с таким весельем уж точно было не до того, чтобы учить фармакологию. А когда семинары начал вести Эфедрин, я и вовсе перестал посещать данный предмет. Видимо, в знак протеста.

И тут перед летней сессией выяснилось, что я по фармакологии не аттестован. Быть неаттестованным еще хуже, чем иметь двойку. Но, говоря начистоту, предмета я не знал. До экзамена оставалось всего несколько дней.

Георгий Эдуардович каким-то образом прознал о моих неприятностях и сам тогда поймал меня в коридоре.

– Знаешь, Моторов, чем хороший студент отличается от плохого? – спросил он. И продолжил: – Хороший студент подгонит тачку к дому преподавателя и отвезет его с ветерком на экзамен. И получит заслуженную пятерку в зачетку. А плохой будет над книгами чахнуть, зубрить, чтобы в лучшем случае жалкую тройку заработать!

Мне не надо было намекать дважды. Утром перед экзаменом я сидел в такси перед подъездом дома, где жил Георгий Эдуардович.

– Сегодня экзамен буду принимать у одного Моторова! – объявил он с порога в ответ на радостный визг нашей группы.

Затем подошел к столу, за которым сидел обалдевший от такого визита Андрей Федорович. Сгреб у того часть билетов и присел рядышком, насколько позволяли его полтора центнера.

– Ну что, двоечник, тяни! – расхохотался он, поглядев на часы. – Да, и вот что, тому, кто отвечает без подготовки, я всегда ставлю на балл выше!

Ну я и пошел без подготовки городить такую ересь, что у подслушивающего флегматичного Эфедрина очки запотели. Даже Георгий Эдуардович проникся.

– Так, все, достаточно! – махнул он рукой, прерывая мой поток красноречия. – Выпиши мне атропин в инъекциях.

Меня хватило лишь на то, чтобы поставить три точки после R P.

Георгий Эдуардович взял этот рецепт, внимательно прочитал, кивнул. Раскрыл мою зачетку, почесал голову, вздохнул, нарисовал оценку, расписался. Взял мой листочек, написал что-то и на нем. Протянул мне зачетку с листочком и показал пальцем на дверь.

– Сынок! – весело сказал он. – Поздравляю тебя с завершением курса фармакологии! Можешь идти! Я за тебя спокоен.

В коридоре я посмотрел. В зачетке стояло “отлично”, а на листочке большими буквами было написано: МУДАК!

Когда я начал работать в реанимации, то понял, насколько прав был Георгий Эдуардович, давший мне такую объективную характеристику. В нашем отделении без знаний фармакологии я чувствовал себя законченным болваном. Я ничего не понимал, что происходит вокруг. Почему, например, при остановке внутрисердечно вводят хлористый кальций? Зачем капают соду, что такое нейролептики и каков механизм действия миорелаксантов? И мне было очень стыдно.

Вот почему я в то время начал частенько наведываться в магазин “Медицинская книга”, что находился на Комсомольском проспекте, и форсированно латать бреши в образовании.

Учебники, справочники, пособия по фармакологии, анестезиологии и реанимации стали, как ни странно, моим любимым домашним чтением. Через пару лет я уже понимал многие вещи. Что, например, произойдет, если то или иное вещество попадает в организм, какие эффекты почему и когда наступят и на какой рецептор в клетке это вещество сядет. Я знал, что будет, когда выделится ацетилхолин и когда – адреналин. Как в ответ отреагирует частота сердечных сокращений, давление, величина зрачка и, самое главное, почему.

Помимо всего я мог заняться и всякой ерундой, лишенной практического применения. Взять и написать многие цепочки превращений, например как тирозин через дофамин переходит в норадреналин.

Видимо, по этой причине новая сестра Вера Донцова нашла во мне родственную душу.

Я даже записал и подарил ей несколько интересных, по моему мнению, пленок для коллекции.

И наконец настал тот день, вернее вечер. Было около восьми. Я работал во втором блоке с Таней Богданкиной. А на шестой койке доходил больной. По имени Анатолий, по фамилии Мерзавкин. Он служил грузчиком в “Трансагентстве” и где-то, может даже и на работе, получил разводным ключом по голове. Его прооперировали, удалили внутримозговую гематому, но Мерзавкин продолжал находиться в глубокой коме, а за него дышал аппарат.

Ухудшаться он начал еще утром. Стало падать давление, нарастать брадикардия. По всему было видно, что прогрессировал отек мозга. Мы, конечно, сразу засуетились, но все, что предпринималось, к успеху не приводило. К вечеру давление практически не определялось, а пульс был не чаще сорока. Я повесил очередную банку с допамином, подождал минут двадцать и позвонил в соседний блок Вере Донцовой:

– Вера, как только тебе свистну, беги в пультовую, я Мерзавкина на монитор вывел!

А сам отправился в ординаторскую за Кимычем. В ординаторской по телевизору шел хоккей. Играли наши с чехами. Кимыч в тот день дежурил по другому, первому блоку, но наш блоковый доктор Мазурок был на каком-то сложном вызове в роддоме. Кимыч нехотя поднялся с дивана и пошел смотреть Мерзавкина.

– Леша, ну ты же понимаешь, – сказал он, полистав историю болезни, – если у больного с ЧМТ[4] на фоне искусственной вентиляции такая картина, тут уже ничем не поможешь. Он же вклинивается!

“Вклинение” – это такой специальный термин, означающий, что отекающий продолговатый мозг сдавливается костными структурами черепа. Тут уж действительно без вариантов. Кимыч был прав на все сто.

Я успел позвонить Вере незадолго до остановки. Мы с Танькой Богданкиной еще пять минут честно реанимировали Мерзавкина, хотя в наших действиях и не было никакого смысла. Потом бросили. А Вера получила только две пленки из трех в свою коллекцию. Она сама все поняла по отсутствию массажных толчков на мониторе.

Я опять пошагал за Кимычем. Он бы нипочем не сдвинулся с места, но тут в матче объявили перерыв. Началась программа “Время”. Кимычу снова пришлось преодолеть те полсотни метров, что разделяли второй блок и ординаторскую.

– Ну что, здесь уже ловить нечего! – взглянув сначала на труп, а затем на монитор, констатировал Кимыч. – Отключайте аппарат!

Что мы и сделали.

Я перекурил, написал бирки на двух кусках клеенки и отзвонился Оле Языковой, “шоковой” медсестре. Она забежала в блок, уточнила дату смерти и вписала данные во все сводки и журналы. Таков порядок. Осталось только сообщить домой, родственникам.

– Ну уж нет, пусть Юрка им звонит! – имея в виду Мазурка, распорядился Кимыч, которому я попытался сунуть в руки историю болезни. – Как с вызова вернется!

Кряхтя, оторвался от своего ложа и ушел курить трубку.

Я сидел за одним столом с Верой Донцовой и рассеянно смотрел, как та вклеивает кардиограммы себе в тетрадку.

– Послушай, Вера, помнишь, ты говорила, что никогда в сердце не колола?

Вера охотно подтвердила.

– Попробовать не хочешь?

Действительно, у нас можно было научиться всему.

– Давай покажу! – поднялся я со стула. – Уж больно случай подходящий!

Я вытащил использованный шприц из “замочки”, так у нас называли большой белый пластмассовый лоток, собрал его, наполнил водой из того же лотка и подошел к койке, на которой лежал отключенный от аппарата труп Мерзавкина с уже написанными и подвязанными бирками. Учить колоть на трупе стерильным шприцом не стал бы даже слабоумный.

– Смотри, Вера, – сказал я, насаживая на шприц длинную сердечную иглу, – главное – правильно выбрать точку для вкола. Нужно колоть по левой парастернальной линии, между четвертым и пятым ребром.

И произвел вкол. Вера внимательно смотрела. Для нее мне приходилось делать все медленно.

– Иглу вводи не перпендикулярно, а немного под углом, – продолжал я, – для того чтобы потом из этого места не было кровотечения!

Вера кивнула, не сводя глаз с иглы. Слишком она напряжена, ясно, что с первого раза ничего не получится.

– Будет ощущение небольшого проваливания. Это значит, что игла в полости сердца, – я ввел иглу глубже, – и не забывай подтягивать поршень на себя. Как только кровь покажется, значит, ты попала куда надо!

Я показал, как нужно подтянуть поршень, и точно, в шприц сразу же поступила кровь. Вера кивнула.

– Здесь очень важно зафиксировать иглу, не дергать и спокойно вводить раствор в левый желудочек! – Тут я ввел немного, кубика два-три, и отсоединил шприц. – А потом, особенно когда нет монитора, не вынимай иглу сразу, а посмотри, если вдруг она забьется, значит, сердце пошло!

И вдруг игла забилась. На мониторе выросли единичные комплексы, и я сразу увидел пульсовую волну на сонных.

– Богданкина!!! – заорал я Таньке, которая копалась на другой половине блока. – Бегом сюда!!!

Одновременно с этим криком я выдернул иглу и, включив аппарат, моментально подсоединил к нему Мерзавкина.

Но как только я вытащил иглу, сердце сразу остановилось. Я качал, Танька с бешеной скоростью набирала шприцы, но все было без толку. Тогда я отсоединил иглу от шприца и просто вколол ее в сердце. Сердце опять пошло, учащая ритм, а затем секунд через десять, когда я вытащил иглу, вновь встало. И так несчетное число раз. Но в какой-то момент я уже не стал вынимать иглу сразу. А извлек ее очень медленно и осторожно, стараясь не дышать. Это сработало.

Мы с Богданкиной повесили Мерзавкину капельницу, набухали туда гидрокортизона, немного подождали, и я снова сбегал за Кимычем.

– Виталий Кимович, – произнес я максимально равнодушно, – а я его все-таки завел!

– Что ты там завел, Моторов? – злобно поморщился Кимыч. – Мотоцикл?

Я стоял между диваном, на котором он лежал, и телевизором.

– Какой еще мотоцикл? – оскорбился я. – Мерзавкина на шестой койке! Взглянуть не желаете?

Тут в телевизоре завыла финальная сирена. Наши выиграли у чехов. Кимыч тяжко вздохнул, сел и стал нашаривать тапочки.

– Слышите? – спросил я его. Сигнал монитора раздавался на весь коридор.

– Ну конечно, подсоединил к кому-нибудь и доволен! – плетясь за мной, с раздражением усмехнулся Кимыч. – Я тебя давно хочу спросить, Леша, не надоело ли тебе шутки шутить?

– Погоди, а ведь у него даже давление есть! – изумился Виталий Кимович, вдоволь наглядевшись на Мерзавкина. – Ты чего это с ним сотворил?

– Сеанс иглоукалывания, – туманно пояснил я, – патентованная методика!

Тут наконец вернулся доктор Мазурок. Какое счастье! Какое счастье, что не раньше. А то бы он успел сообщить родственникам.

К полуночи давление было уже сто тридцать, зрачок, будучи широким, заметно сузился, да и вообще Анатолий после остановки выглядел куда лучше, чем до нее.

Таня Богданкина порвала и выбросила написанные мной бирки, которые сама же повязала Мерзавкину к рукам и ногам. Мы их навешивали, чтобы в морге не перепутали трупы.

Мазурок оставил лаконичную запись в истории болезни об остановке и восстановлении сердечной деятельности, которая своей краткостью немного меня обидела. Но сам Юрий Владимирович ничего этого не видел, ему простительно.

А уж Вера Донцова выглядела просто именинницей. Еще бы. Как только она заметила первое биение иглы, тотчас понеслась в пультовую записывать свою долгожданную третью пленку.

Недовольной осталась только “шоковая” сестра Оля Языкова. Ей пришлось переписывать все сводки.

Ну и с утра мне досталось. От Андрея Кочеткова. Он был дневным врачом второго блока.

– Тебе бы все играться, Леш, – хмуро сказал он во время утреннего перекура. – И чем вы его так наширяли, что он двенадцать литров мочи выдал? Ну сам посуди, он же все равно не жилец. Сколько сердце стояло? Сорок минут? Не тебе объяснять, что это такое.

Бросил в ведро окурок и, расстроенный, пошел в блок.

Мне тоже было неспокойно, но по другой причине. Когда мы с Богданкиной вышли из больницы, я все-таки ее спросил:

– Танька, а ты вчера в воду для замочки порошок сыпала? Припомни хорошенько!

– Ага, набухала после обеда от души, аж полпачки! – радостно сообщила она. – А тебе что, порошка жалко?

Мы добавляли в воду для замочки шприцов стиральный порошок “Новость”. Мне было его не жалко. Только я точно помнил, как ввел пару кубиков этой мыльной воды в левый желудочек Анатолию, когда показывал Вере Донцовой, как нужно делать внутрисердечные инъекции на трупе.

Прошел почти год, и в октябре восемьдесят шестого, вернувшись с вызова в нейрохирургию, наш старший ординатор Юрий Яковлевич Романчук сообщил:

– Знаешь, кого только что встретил? Мерзавкина твоего. Мне сказали, он на пластику лег. Не хочешь сходить, посмотреть на свою работу?

Я и отправился. Подошел к посту на одиннадцатом этаже и спросил у дежурной сестры:

– Слушай, где у вас тут Мерзавкин лежит?

– Да почему это сразу лежит? – засмеялась та. – Он же как конь носится туда-сюда! Никогда в палате его не застанешь. Вот фитиля длинного видел, всего в зеленке, мимо тебя прошел? Вот он и есть. Толя Мерзавкин. Он что, знакомый твой?

Я поговорил с ним минут десять. Выяснил, что он ничего такого не помнит, не видел ничего такого, о чем пишут в книгах, – разные узкие тоннели, коридоры, голоса, зовущие к свету…

Зато Анатолий мне поведал, что надоело до чертиков валяться в больнице, сейчас вот пластику сделают, дырку в черепушке законопатят, а там и ноги его больше здесь не будет. Ну и правильно. Ничего рассказывать я ему не стал, пусть живет себе спокойно. Дал ему только полпачки “Пегаса”, все, что у меня было с собой. Больше я его не видел.

Вера Донцова тогда почти сразу уволилась. И только я понимал причину ее ухода. Она достойно завершила свою коллекцию. На самом почетном месте в толстой тетради с коричневой обложкой были вклеены три пленки ЭГК. И подписи к каждой:

20.50 – агональное состояние

21.00 – остановка сердца, непрямой массаж

21.40 – восстановление сердечной деятельности.

В телефонной базе Москвы за 2005 год Анатолий Мерзавкин, пятьдесят третьего года рождения, реанимированный тогда по чистой случайности, числился проживающим по своему старому адресу. Надеюсь, что в его кровяном русле не осталось никаких следов стирального порошка.

Мандариновая трава

– Леш, а ты читал Татьяну Толстую?

– Читал! Три дня назад у Кимыча “Новый мир” позаимствовал, там и прочитал!

– Ну и как? – прикуривая, спросил меня Женя Лапутин. – Что скажешь? Немного на Сашу Соколова похоже!

Я в то время еще не читал Сашу Соколова, но не обязательно было признаваться в этом Женьке. А подборка рассказов неизвестной мне ранее Татьяны Толстой понравилась очень. Мастерское владение пером, свой явный стиль, а главное – ее герои. Нелепые, трогательные, с трудом вписывающиеся в обыденную жизнь. И описание ощущений, таких, какие были только в детстве, там, за полупрозрачной шторой все еще близкого, но навсегда ушедшего времени.

Примерно это я и сказал Лапутину во время очередной вечерней посиделки.

Потом мы пару раз сыграли в шахматы, причем оба раза Женя продул. Да и вообще сидел какой-то рассеянный, думал всю дорогу о чем-то.

– Леш, а дать тебе кое-что почитать, – немного смущаясь, предложил он, – из неопубликованных рассказов Татьяны Толстой? Тут знакомый один из редакции “Нового мира” по секрету всего на день рукопись вынес. За ночь справишься? Там только два рассказа. А то мне после дежурства отдать их нужно!

– Давай, конечно! Утром принесу! – заверил я. – Два рассказа – это я быстро!

– Только знаешь что, – опять замялся Женя, – больше никому не показывай!

Да кому я, интересно, ночью неопубликованную Татьяну Толстую буду показывать, да еще в нейрохирургии? “Черепкам” в коридоре? Я так и ответил Женьке, но он даже не рассмеялся, как обычно. Залез в сумку, достал папку и в руки мне сунул.

– Ну все, иди читай, – он почти выталкивал меня в дверь, – только не забудь, утром отдашь!

– Все понятно, почему именно эти рассказы не опубликовали! – радостно сообщил я наутро. – Уж больно эстетские они, точно не для “Нового мира”! Написаны хорошо, но не для широкого читателя!

Женя рассеянно кивнул, забирая папку, мне показалось, немного расстроившись.

– Ладно, Леш! – хмуро пробормотал он и показал на стол, заваленный историями болезней. – Сам видишь, сколько писанины у меня!

Да, красиво я выступил, нечего сказать! А еще всегда гордился своей интуицией. Как же можно было не понять, что никакая это не Татьяна Толстая, а сам Женька написал? Написал и со мной поделился. Я у него одним из первых читателей стал. И вместо того, чтобы сказать ободряющие слова – а уж всем известно, что писатели ранимы до чрезвычайности, – я про слишком эстетское в его текстах начал разглагольствовать!

Ну не иначе как переширяли меня аминазином сестры Огурцовы.

Женька ушел из больницы через полгода. Решил и в медицине реализовать свое эстетическое начало. Устроился работать хирургом-пластиком в Институт красоты. Его почти сразу стали печатать. Первая повесть была в “Юности”. Очень похоже на то, что он ценил в литературе. Красивые слова, мастерская прорисовка фраз. А мне почему-то всегда хотелось, чтобы он написал о нашей больнице. О врачах, медсестрах, больных, обо всех тех событиях, забавных и трагических. Тут такой кладезь сюжетов, на сто лет хватит. Умел бы я, как он, обязательно писал бы только об этом.

Сентябрь две тысячи пятого года выдался необычно теплым. Как будто у нас не Москва, а, по крайней мере, Барселона. Наступил вечер, уже смеркалось, но на Остоженке и пешеходов и машин было все еще полно. Да и вообще, Москва давно не та, что была когда-то, и не спит, и даже не отдыхает. А в таком месте, как Остоженка, и подавно.

Мужчина, припарковавший новенькую машину, направился к своему подъезду. Красивая машина, хороший дом, престижное место. По тротуару, шурша колесиками, раскатывались роллеры. Наверное, он думал о чем-то, когда эти два парня катили ему навстречу. Может быть, о работе в клинике, может, о новой книге, а может, о новом телевизионном проекте, в котором он был на ведущих ролях.

А скорее всего, о том, что тридцать лет назад тоже скользил на роликовых коньках по плавящимся от зноя асфальтовым дорожкам подмосковного городка, а тренер орал ему, что у него не доходит левая.

Парни подкатили к нему в тот момент, когда он подошел к подъезду. Первый, несильно толкнув его, немного запнулся, но быстро выровнял скольжение. Второй, посмотрев на то, как споткнулся и зашатался этот человек в хорошем костюме, догнал первого, и они, быстро покатив в сторону Гоголевского бульвара, исчезли, будто их и не было.

– Вы осторожнее там, на улице, – предупредила консьержка женщину, выходившую из подъезда, – у нас на ступеньках сидит кто-то, пьяный, наверное!

Женя Лапутин был еще в сознании. У него пылало в животе, под ним растекалась лужа крови. Кто и почему решил свести с ним счеты? Никто так никогда и не узнал.

Уже вызвали “скорую”, сбегали за фармацевтом в аптеку по соседству, но что может фармацевт? А Женя все сидел на ступеньках, привалившись к стене. Он даже не заметил ножа у этого парня на роликах. Только толчок, укол и резкая слабость, лишившая возможности что-либо делать.

Прошло сорок минут, а “скорой” все не было. Наверное, ему, как хирургу, уже стало понятно по характеру раны, по кровопотере, что это все. А может быть, наступила спасительная эйфория, которая часто бывает в таких случаях.

Женя Лапутин умер там, где начинал свою работу хирургом. На операционном столе института Склифосовского.

Роликовые коньки привели его в мою жизнь, они же оборвали его собственную.

Траурный зал ЦКБ не вмещал всех тех, кто пришел с ним проститься. Я никогда раньше не видел такого количества рыдающих людей.

Женя лежал в гробу неожиданно большой и спокойный. Ему явно был тесен этот гроб.

– Как-то все это несправедливо! – сказал Женькин бывший коллега Винокур, когда мы подошли к нему с Орликовым. – Бог слишком много дал ему, чтобы так рано забирать к себе!

А когда мы шли к стоянке машин, Орликов прикурил и, не глядя на меня, произнес:

– А знаешь, он мне часто говорил, что хотел бы всех разыграть! Например, пригласить ораву народа к себе на день рождения, а самому не прийти!

Хорошо, что Андрюша сказал это тогда. Значит, Женька просто взял и разыграл всех, а сейчас смотрит на нас и радуется такой удачной шутке. А вокруг него шелестит мандариновая трава.

По телевизору, стоящему в маленькой врачебной комнате нейрохирургического отделения, заканчивалась передача “Веселые ребята”. Жаль, что они так редко выходят в эфир. Вот уж действительно веселые и раскованные. И всякий раз, о чем бы ни была передача, на следующий же день она сразу растаскивалась на цитаты. Ну а эта была о современной музыке. Чего только нам не показали. Даже “Битлз”.

Действительно, что-то в этой стране начинало меняться. Три дня назад я удрал из отделения, и мы с Женькой и Орликовым сбегали на выставку, которую в канун нового, восемьдесят седьмого года разрешили устроить на Каширке. Если такие полотна выставляют и не давят их бульдозерами, значит, все не так уж плохо. Да вот взять хоть художника Леню Пурыгина. За подобное еще недавно можно было несколько лет строгой изоляции схлопотать или психушку, а теперь висят картины, народ подходит, шепчется, смеется.

Тут на экране поплыли облака, заиграла музыка. При первых ее звуках Женя Лапутин подскочил к телевизору и прибавил громкость.

– Ого! Моя любимая песня! – воскликнул он вдруг серьезно. – Послушай!

Солистка вступила через пару тактов. Ага, это новая группа “Браво”, а девушку, певицу, я уже видел, когда она задорный рок-н-ролл исполняла. Ее Жанна зовут, кажется. Озорная, сразу видно, а голос очень звонкий и сильный. Далеко должна пойти с таким вокалом. А песня и правда хорошая, не зря Женьке понравилась.

Верю я: ночь пройдет, сгинет страх.

Верю я: день придет, весь в лучах.

Он пропоет мне

Новую песню о главном,

Он не пройдет, нет,

Лучистый, зовущий, славный,

Мой белый день!

Меня выписали за день до Нового года. Я вышел, держа в левой руке котомку с пожитками и книгами, на ступеньки крыльца главного корпуса. Немного кружилась голова и подкашивались ноги. Забыл уже за месяц, как по улице ходить.

И когда в автобусе, увозящем меня от больницы, с визгом закрылись двери, как будто занавес опустили за всей моей старой жизнью.

Большие перемены

Бытие определяет сознание. При всем моем неприятии теории Карла Маркса я полностью согласен с этим постулатом. Применительно к жизни человеческого общества подобное утверждение, по-моему, вполне справедливо. А что касается общества нечеловеческого, то какое нам дело, каким законам оно подчиняется.

Если человек не гений и не безумец, он всегда будет подстраиваться под те обстоятельства, в которые доведется ему попасть. Чаще всего это происходит бессознательно, тут и безо всякого Юнга понятно.

Но если меня бы спросили, по какой причине в Советском Союзе начался резкий крен, который был назван гласностью, я бы ответил:

– Это случилось для того, чтобы мне не скучно было торчать на больничном!

Таким образом, я искренне считаю, что мне, маленькому человеку, удалось изменить ход истории. Несогласные могут приводить разные доводы, спорить до хрипоты, но боюсь, меня им не переубедить. Я вообще давно понял, что не только личность подлаживается под общественную пружину, но часто бывает и наоборот.

Вот с чего бы это Горбачеву было затевать пресловутую перестройку? Абсолютно бессмысленный и даже вредный, с точки зрения партийно-номенклатурных понятий, акт. Продолжал бы себе вести страну проторенным курсом, плел бы традиционную гнусную демагогию, все делал бы как раньше, как те, кто управлял до этого, и горя бы не знал. Нет, он почувствовал, что медбрат Седьмой городской Леша Паровозов выписался из больницы и понятия не имеет, что делать с уймой неожиданно свалившегося на него свободного времени.

Говоря про уйму свободного времени, я немного преувеличил. Мне было чем заняться. Я ездил в поликлинику.

Многие сейчас же возразят, что всем доводилось бывать в поликлинике, подумаешь, занятие. Но я не случайно оговорился. Я не ходил, а именно ездил. Из Тушина, где я жил, на Коломенскую, где был прописан. Три раза в неделю.

Три раза в неделю я приезжал, стоял или, значительно реже, сидел в огромной гриппозной очереди. В ожидании приема я тратил от четырех до шести часов, а на дорогу в оба конца еще около двух с половиной. Кажется, нет ничего более унылого, чем очередь в поликлинике. Раз в год еще можно такое испытать для того, чтобы потом, выйдя на свежий воздух, со всей полнотой ощутить радость обыденной жизни. Но три раза в неделю – это было слишком.

Сам визит к врачу проходил весьма содержательно. Я заходил в кабинет и говорил: “Здравствуйте!” И не получал даже кивка в ответ. Продолжая стоять в дверях, так как мне никогда не предлагали сесть, протягивал сестре больничный лист. Та молча принимала его у меня из рук и передавала доктору.

Доктор по фамилии Валигузова, всегда в несвежем халате, брезгливо смотрела на эту синенькую бумажку, быстро делала там запись о продлении и передавала сестре. А сестра отдавала больничный мне, вместе с талончиком, всегда на послезавтра. Я говорил: “До свидания!” – и уходил. На всю процедуру моего поликлинического обслуживания доктор Валигузова тратила не более двадцати секунд.

Она даже не поднимала глаз. Наверное, боялась превратиться в соляной столп. Ей бы точно меня не признать ни на одном опознании, случись такое. А я лишь один раз отступил от своих протокольных “Здравствуйте!” и “До свидания!” – когда спросил эту росомаху, зачем устраивать наши встречи с подобной частотой. Та, естественно, не удостоив меня взглядом, с превеликим трудом впервые разлепила губы: “Так положено!”

Кем положено, куда положено? Ну почему они всегда так говорят? Да чему я тут вообще удивляюсь? Как будто не знаю, что из институтского выпуска терапевтами в поликлинику идут всегда самые серые, самые тупые, ничем не интересующиеся. Поставщик участковых терапевтов для поликлиник – это арьергард отстающих пофигистов, все шесть курсов пребывающих на грани вылета из института. А уже на рабочем месте они и вовсе стремительно деградируют, вот взять хоть мою Валигузову.

Самое интересное, что прикреплен я был к этой красавице по недоразумению. Вернее, со мной никто не знал, как поступить. У меня, по мнению врачей поликлиники, налицо был загадочный клинический случай. Долго судили, рядили и постановили отправить меня к невропатологу, потому что ведущей патологией была травма нервного ствола. А так как невропатолог болела, с легким сердцем отдали меня участковому терапевту. Спасибо, что не гинекологу. Хотя какая разница, кто закорючку в больничном листе ставить будет. У гинеколога, надо сказать, таких очередей не наблюдалось.

Но все-таки, когда мне закрывали первый больничный лист, я поинтересовался в кабинете заведующей, с какой целью мне надлежит так часто являться пред очи терапевта, которая не то что не смотрит на меня и мою руку, но даже со мной и не разговаривает. А может быть, рука эта уже давно отсохла или, наоборот, заработала? А может, я в процессе беседы скажу ей нечто, открою истину такой глубины, что сорвет она с себя свой нестираный халат, фонендоскоп, которым все равно никого не слушает, и пойдет тогда доктор Валигузова по дорогам в поисках высшей правды.

– Ирина Петровна – наш лучший врач! – строго сказала заведующая и, подумав секунду, с нажимом добавила: – И клиницист!

“Да, – думаю, – хватит здесь выделываться, задавать дурацкие вопросы, а то меня к худшему врачу и клиницисту определят живенько”.

Но заведующая вдруг увидела в больничном листе место моей работы и сразу потеплела. И хотя интенсивность моих посещений доктора Валигузовой не изменилась, со следующей недели мне начали делать лечебную физкультуру и массаж. Тут уж совсем стало хорошо, потому что оба массажиста – парень по имени Толик и девушка по имени Алла – были выпускниками нашего массажного курса. И пока Толик массировал руку, Алла вела со мной веселые разговоры.

А потом я, как и всякое создание, ставшее самим собой в результате эволюции, стремительно изменился, получив дополнительные полезные свойства как пациент поликлиники. И перестал приезжать ко времени, указанному в талончике. Я подходил к кабинету Валигузовой ровно за десять минут до конца приема. Передо мной не было никого.

Таким способом я экономил несколько часов в день. И на сэкономленные часы устраивал себе прогулки по центру города. Вот во время одной из них я и столкнулся с тем, что для себя буду считать первым и явным знаком тех изменений, которые впоследствии сломают всю эту коммунистическую систему к едрене фене.

Я просто взял и купил газету. Систематически читать прессу, чтобы коротать время в дороге, я начал с конца четвертого класса. Тогда я жил у бабушки с дедушкой на улице Грановского, а в школу ездил в Измайлово. Почему мне не нравилось читать в метро книги, до сих пор не могу внятно ответить. Вероятнее всего потому, что любил это делать ближе к ночи.

Ночью я тайно включал лампу под оранжевым старинным абажуром, она стояла на тумбочке в прихожей, где находилась моя кушетка. Очень хорошо помню щелчок той лампы, когда нажимаешь на кнопку. Вот там я читал книги. За неполный год моей жизни на Грановского мне удалось подпольно проглотить все книги, что были в шкафу. Я осилил даже роман Алексея Толстого “Хлеб”. Почему даже? Думаю, во всей стране сейчас найдется не более десятка человек, которые смогли до конца одолеть эту подхалимскую гнусность, выдающуюся по своему цинизму хотя бы и для такой литературной проститутки, как граф Алексей Толстой.

А газетам как чтению незанимательному самое место в метро. По правде говоря, меня жутко раздражало, что их нужно сворачивать-разворачивать. В метро и в то время была давка по утрам. А больше всего в покупке газет мне нравилось, что рядом с киоском “Союзпечать” стояли автоматы с газированной водой. За копейку вода была простая, а за три – с сиропом.

Однажды, когда я стоял и пил свою газировку, какой-то пожилой мужик подмигнул, наклонился и доверительно задышал в лицо перегаром:

– Эх, пацан, что за жизнь сейчас, никакой радости. Раньше тут в праздник везде лотки стояли, белую в розлив продавали, закусь! Возьмешь два раза по сотке, бутерброд с паюсной икоркой – и порядок! Большой портрет вождя висел, прожектора горели. У людей смысл существования был. А сейчас живем – ну как рабы!

Он в сердцах сплюнул, вытащил из автомата стакан, засунул его в карман, прикурил и ушел.

Итак, газеты. Самая ненавистная конечно же была “Правда”. В этом коллективном организаторе, агитаторе и пропагандисте писали таким языком, на котором, в принципе, не должны говорить люди. За употребление подобного языка нужно ссылать за сто первый километр. Я покупал “Правду” только в том случае, если не было других газет. Самая скучная была “Сельская жизнь”. Сплошные трактора-комбайны. Самая интересная конечно же “Литературная газета”, но она выходила только по средам. Еще я любил толстую “Неделю”. А уж самое-самое – это журнал “Крокодил”. Там было то, что мне нравилось в периодической печати более всего. Карикатуры, юмористические рассказы и рисунки.

Народ в метро, бывало, смотрел на меня странно. Действительно, стоит мальчик лет десяти-одиннадцати, с портфелем под мышкой, и внимательно читает “Правду”, страницами шелестит. Непонятно, чего ждать от такого?

И вот как-то раз, возвращаясь в Тушино после визита к выдающемуся клиницисту доктору Валигузовой, я вышел на станции “Площадь Свердлова”. Решил прошвырнуться по магазинам. Это у меня тоже вошедшая в кровь детская привычка, как и чтение газет, и, что самое интересное, оставшаяся от того же времени. В том доме на улице Грановского совсем не было моих сверстников, да и никаких других детей тоже не наблюдалось. Вот и приходилось самому себя развлекать.

Я стал ходить по магазинам. Ничего не покупал, а просто бродил от прилавка к прилавку и с интересом наблюдал. Смотрел, как люди стоят в очередях, сидят в очередях и даже спят в очередях. Да что там спят – люди жили в очередях. Например, как в ГУМе или особенно в “Детском мире”, где очереди были на несколько дней. Все многонациональное население Советского Союза стекалось в эти знаменитые московские магазины, где людские массы послушно выстраивались друг за другом.

Подобно огромным змеям, очереди ползли по всей длине гигантского универмага, сворачивали на лестницу, проходили по нескольким этажам и иногда вываливались на улицу. Эти змеи переваривали всех без разбора. И узбеков в халатах и тюбетейках, и кавказцев в папахах и кепках, и жителей Крайнего Севера в оленьих шкурах. Даже цыгане с цыганятами и те стояли в очереди. А счастливчики проталкивались к выходу с кучей свертков, перевязанных шпагатом, и брали небольшую передышку, чтобы побежать дальше, например в ЦУМ.

Сейчас столько завываний о том, как мы все хорошо жили, каким раем были эти сытые и мирные семидесятые. Ну насчет мира еще ладно. А что касается сытости, достаточно было зайти в любой провинциальный магазин и полюбоваться на тамошнее изобилие. Думаю, разговоры эти в основном идут от бывших партийных функционеров разного масштаба. Им, как и прочей номенклатурной нечисти, действительно было хорошо. Они пользовались знаменитым спецраспределителем на улице Грановского, и, главное, их в те годы перестали периодически отстреливать и гноить в лагерях, чем так любил заниматься кумир всей этой братии товарищ Сталин.

А я шлялся по магазинам, переходя из одного в другой, благо находились они неподалеку. Начинал с “Военторга” – собственно, бабушка и дедушка практически жили в его дворе. “Военторг” благодаря своему названию не пользовался столь бешеной популярностью, как другие центральные универмаги, а зря. Он был огромный, пятиэтажный, и когда там выбрасывали всякий дефицит, очереди выстраивались, но такие, небольшие, на пару часиков.

После осмотра “Военторга” я шел через Александровский сад к Красной площади. Несколько раз в неделю на этой главной площади страны с раннего утра накапливалась очередь. К обеду она достигала совсем уж неприличных размеров, заканчиваясь где-то за пределами Троицкого моста. Это была самая большая очередь страны. И вела она туда, где был выставлен на всеобщее обозрение забальзамированный труп человека по имени Ульянов-Ленин.

Я часто проходил мимо этих людей, многие из которых специально приезжали в Москву посмотреть на Ленина в Мавзолее. Люди как люди, преобладали простые лица. Народ стоял, переговаривался, многие смеялись чему-то своему, отбегали в туалет у входа на Красную площадь. Главная очередь страны шла достаточно быстро, тут в отличие от того же “Детского мира” ничего не продавали, и у конечной цели отсутствовал кассовый аппарат.

Когда мне было лет пять, дедушка Никита, искренне желая добра, тоже отвел меня в Мавзолей. Нам повезло, стояло раннее утро, народ пока не подъехал, до мумии вождя мы добрались еще до полудня. Желтый Ленин в полумраке возлежал на красном бархате, в черном траурном костюме. На улице было намного интереснее.

Подобную гнетущую атмосферу я потом ощутил, как ни странно, в Фигерасе, доме-музее Сальвадора Дали. Ходил по бесконечным темным анфиладам и не мог избавиться от ощущения, что сейчас за поворотом обязательно увижу гроб с Ильичом.

Итак, я проходил мимо очереди, мимо Вечного огня, выходил на Красную площадь и сворачивал налево к ГУМу. Он был большой, но малоинтересный. На ГУМ я тратил полчаса, не больше. Потом шел в “Детский мир”. В “Детском мире” на первом этаже всегда рыдали дети. Это из-за огромной секции игрушек. Тут я проводил около часа. А дальше выходил на улицу и брел к конечной цели своего пути. Но отнюдь не к ЦУМу, как могут предположить некоторые. Странно, но почему-то я игнорировал этот знаменитый торговый объект столицы.

Я шел на Кузнецкий Мост, где в одном из домов находился маленький магазин под названием “Атлас”, и торчал там до самого закрытия. В “Атласе” продавались географические карты. Они были тесно развешаны по стенам, физические, политические, исторические. Я купил бы их все, были бы деньги.

Вот таким образом мне удавалось организовывать себе досуг в семьдесят четвертом. В результате месяца через три я знал точную цену, до копейки, практически на любой товар, продаваемый в Москве. Специально ничего не запоминал, так получалось само собой. Однажды я вклинился в разговор, который вели четыре взрослые тетки, обсуждая цены почему-то на чертежные готовальни. Они немного путали цифры. Я их поправил. Они удивились. Начали наперебой спрашивать. Теток было много, а я один. Они пытали меня, сколько стоит пачка масла, холодильник “Бирюса”, школьная форма, бутылка нарзана, удочка-трехколенка, набор карандашей “Живопись”, килограмм морковки, лампочка на сто ватт, коробка скрепок, магнитофон “Комета”, кухонный стол, проездной на автобус, буханка “Бородинского”, кусок хозяйственного мыла, электрический чайник, порошок “Лотос”, логарифмическая линейка и зубная паста “Поморин”.

Потом они выдохлись. Посмотрели на меня с некоторым осуждением и жалостью, как на инвалида, который стал таковым по своей вине.

– Да… – сказала негромко одна тетка другой, – представляю, что из него вырастет! Женится – будет за каждую копейку отчет требовать!

А я, когда засыпал, подумал, слава богу, они меня не спросили, сколько стоит бутылка “Экстры” и пачка “Столичных”. Цены на эти виды товаров мне тоже были прекрасно известны.

Так вот, возвращаясь в очередной раз из поликлиники, немного уставший, но верный своим детским привычкам, я потолкался в ГУМе, в магазине “Подарки”, пора уж было двигать дальше. И тогда я решил купить газету, чтобы в пути не скучать. Перешел на другую сторону улицы Горького, где недалеко от Центрального телеграфа стоял киоск.

Как всегда, днем никаких стоящих газет уже не было. Поэтому я взял “Московские новости”. Это издание всегда было самым пустым и дурацким. Выпускалось для иностранцев на нескольких языках и являлось чистой пропагандой. Существовал и русскоязычный вариант, но его и вовсе никто не читал. Когда я подошел к киоску, выяснилось, что, кроме “Московских новостей” и журнала “Садоводство”, все разобрали.

“Садоводство” читать как-то совсем не хотелось, я бросил гривенник, подхватил газету и зашагал к метро. И когда в вагоне я ее развернул, то почти сразу наткнулся на эту статью. Она была написана каким-то историком Афанасьевым и посвящена фальсификации истории в нашей стране. Оказывается, освещение истории Октября, истории КПСС долгие годы было никуда не годным, пресловутому “Краткому курсу” и вовсе досталось на орехи, а тексты Ленина, как выяснилось, зачастую подавались предвзято.

Вот это да! Я поднял голову. Пассажиры, ничего не подозревая, ехали по своим делам, многие клевали носом, вагон раскачивался, была середина января.

На графских развалинах

В апреле мы переехали. У меня имелось наследство, однокомнатная квартира на Коломенской. У наследства была своя история.

Если выйти из Троицкой башни Кремля, пройти Троицким мостом вниз до Кутафьей башни и там, не останавливаясь, топать по Воздвиженке до первого переулка, на углу будет стоять старинный дом с ротондой. Вот в нем и жили бабушка Аня и дедушка Никита.

Дом этот был построен в конце восемнадцатого века для графа Алексея Разумовского, гетманского сына, но уже через несколько лет его купил сам Николай Петрович Шереметев.

Сейчас Николая Петровича вспоминают в основном в связи с тем, что он женился по любви, причем на своей крепостной. Хотя графа Шереметева можно было бы вспомнить и не только поэтому.

Николай Петрович Шереметев являлся, безусловно, весьма прогрессивным графом, щедрым меценатом и необычной личностью. Он был несметно богат – одних крепостных двести тысяч душ, – имел хорошее образование, слыл человеком со вкусом, к тому же прекрасно играл на виолончели. Им был основан знаменитый театр, где его крестьян, вместо того чтобы сечь на конюшне, учили актерскому мастерству, танцам, пению и иностранным языкам.

А что касается отношений графа и крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой, так это тоже тема интересная, наверное, самая романтическая история того времени. Тем более что счастье их было недолгим. Прасковья умерла через три недели после рождения наследника.

Граф пережил ее на шесть лет. Следуя своим представлениям и принципам, он построил в Москве, в память о любимой жене, странноприимный дом, а попросту богадельню. В советское время там разместился знаменитый институт Склифосовского.

Хоронили Николая Петровича Шереметева, самого богатого человека России, в простом сосновом гробу. В своем завещании он повелел деньги, сэкономленные на похоронах, раздать нищим. Не зря все считали его чудаком.

Бабушкин отец, мой прадед, служил камердинером у последнего графа Шереметева, причем был приставлен к тому с детства. И за то получил большую квартиру в доме, где помимо него жили управляющие графскими имениями, лесничие, казначеи и прочий персонал.

При советской власти дом стали нещадно уплотнять. От огромной квартиры остался угол коммуналки, после войны превратившийся опять хоть и в маленькую, но отдельную квартирку. Почему-то большевики не разграбили этот дом, наверное, просто руки не дошли, а может, скорее потому, что почти сразу облюбовали соседние графские хоромы, где стала проживать высшая номенклатура страны. Там и сейчас от мемориальных досок в глазах рябит.

Я в детстве кого только там не видел, а уж моя мама и подавно. Она в школу ходила с детьми Хрущева, Буденного, Кагановича и прочих славных деятелей.

Так что, как я сказал, дом, несмотря на уплотнение, не был разграблен, осталась кое-какая мебель, вазы, люстры. Не повезло только живописи. Ответственный квартиросъемщик, большевик-идиот, распорядился отнести в подвал почти все картины с библейскими и прочими неподходящими сюжетами, объяснив остальным, что не потерпит в доме пережитков буржуазной идеологии. Когда через много лет очухались, в подвале обнаружили только сгнившие рамы. Холсты не уцелели.

Зато уцелели воспоминания. У бабушки было полно братьев и сестер, она старшая, ну а остальные, соответственно, младшие. В апреле на бабушкин день рождения, когда съезжались гости, в комнате раздвигался огромный дубовый стол, расстилалась скатерть, ставились винегреты-пироги – и пошло-поехало!

Когда я был совсем маленький, мне на этих сборищах всегда было жарко и скучно. Особенно мне не нравилось, если вокруг курили. Но, взрослея, я стал прислушиваться к разговорам, находя в них много чего интересного. А уж когда перевалил за пятый класс, то и вовсе полюбил сидеть в компании взрослых людей. Не в последнюю очередь из-за того, что потом тайно дегустировал содержимое бутылок – на дне почти всегда немного оставалось.

А что гости курили – к этому я вполне приспособился. Подумаешь, я и сам к тому времени уже пробовал. Тем более что старались курить по очереди, а дым выдувать в открытую дверцу печки. Тяга была зверская. Забыл сказать, в комнате стояла настоящая голландская печь, облицованная белым кафелем, с двумя красивыми медными дверцами. Топить ее запретили еще давным-давно, а дымоход почему-то не заделали. Я всегда считал, что там спрятан клад.

И вот однажды разговор как раз зашел о кладе. Мне тогда было около двенадцати. Все уже выпили, закусили, поиграли двумя колодами в старинную игру под названием “девятый вал”, и, как всегда, перед чаем начались воспоминания. Слово взял дядя Вася, который по старшинству в семье шел после бабушки. Дядя Вася начал говорить о событиях октября семнадцатого.

Сейчас уже много пишут о том, что в Москве не нашлось боеспособных частей для защиты Белокаменной от грядущей чумы, да никто особенно и не просил защиты. Все ждали перемен. Война, миллионы жертв, голод. Авось большевики придут, и сразу всем станет хорошо. Поэтому в Москве уличные бои с рабочей гвардией вели мальчишки. Учащиеся юнкерских училищ.

Их было мало, у них почти не было боеприпасов, но, верные присяге, они держались сколько могли. Дядя Вася вспоминал то далекое время.

– А помнишь, Анечка, – спросил он бабушку, – как поперек нашей улицы баррикада стояла? Как юнкера там стреляли и днем и ночью?

– Да как мне не помнить, Вася! – отвечала бабушка. – Мы же на второй день со всеми пожитками в подвал спустились, как палить начали. А ты всегда неугомонный был, все вылезал, смотрел, тебе же тогда двенадцать было!

– Ну так еще бы, я юнкерам воду приносил, гильзы подбирал, – задумчиво говорил дядя Вася, – и с гильзами играл потом.

– А мы тряслись за тебя! – с укоризной качала головой бабушка. – А тебе бы все играть!

– А потом у них патроны кончились! – пропустив мимо ушей бабушкины слова, продолжал беседовать как бы сам с собой дядя Вася. – И офицер, он у них старший был, сдаваться пошел.

Все за столом перестали говорить, перешептываться. Только сидели, смотрели на дядю Васю и слушали.

– Он, офицер, намотал белый платок на шашку, – в полной тишине произнес дядя Вася, – и вперед зашагал. Шашку перед собой держал, а шел как на параде!

Стало тихо, так что было слышно, как по Калининскому проспекту едут машины. Дядя Вася снял очки и долго протирал их носовым платком.

– Потом в нашем дворе оружие стали складывать в кучи. А юнкеров на подводах и грузовиках к вечеру всех увезли куда-то.

– Да понятно куда! – сказал кто-то строгим голосом. – Откуда не возвращаются!

Кто-то на этот голос шикнул. И опять все замолчали.

– А перед тем как совсем стемнело, я во дворе за сараем – помнишь, Анечка, сарай? – опять начал разговор дядя Вася, – нашел маузер в деревянной кобуре, два нагана и шашку.

Наступила полная тишина, только ветер завывал в печной трубе.

– И куда же вы все это дели? – не выдержал я. – А, дядя Вась?

Надо было понимать, что, когда все нормальные дети играли в машинки или, на худой конец, в солдатиков, мне больше всего на свете хотелось пистолет. До обморока. Лучше настоящий, хотя подошел бы и игрушечный. Такой, как у моего одноклассника Сашки Кузнецова. Ему, когда мы ходили в первый класс, отец, вернувшись из очередной заграницы, привез пистолет. Металлический, вороненый, с длинным дулом, с выдвигающейся обоймой, с передергивающимся затвором. Сашка тогда подошел с улыбочкой, во дворе у клумбы и показал.

– Нравится? – произнес он снисходительно. – Дать подержать?

У меня пересохло во рту и перехватило дыхание. Я даже кивнуть забыл.

– На, только смотри не урони! – насмешливо сказал Сашка. – Знаешь, сколько стоит?

Пистолет был на удивление тяжелым, ребристая рукоять удобно легла в ладонь. Какой же он красивый! Самый красивый из всего на свете! Я погладил пистолет свободной рукой.

– А хочешь, я тебе его подарю? – улыбнувшись, вдруг спросил Сашка. – Не веришь?

Я медленно посмотрел ему в глаза. Говорить не было сил. Сашка выхватил у меня пистолет и ткнул мне его под нос.

– Если прочитаешь, что здесь написано, – сказал он, продолжая улыбаться, – пистолет твой!

Нерусские, незнакомые буквы расплывались перед глазами, сколько в них ни вглядывайся, не прочитаешь. Я отрицательно покачал головой, хотелось умереть от горя.

– Эх ты! Тютя! – засмеялся Сашка. – Здесь написано “парабеллум”!

И с радостным воплем через мгновение убежал.

А тут сейчас дядя Вася говорит про пистолеты и шашку. Да мне, если хотите знать, маузер не меньше нравился, чем парабеллум. Я после фильма “Белое солнце пустыни” очень маузером впечатлился.

– Дядя Вась! – повторил я вопрос. – Так где эти пистолеты и шашка?

Дядя Вася не спеша опять принялся протирать очки платком, будто они помогали ему посмотреть в семнадцатый год. Вымотав мне этой процедурой всю душу, он наконец водрузил очки на нос и начал степенно говорить:

– Я тогда там же, за сараем, все спрятал, еще и листьями присыпал. А уж на следующий день пистолеты разобрал, все хорошенько промаслил и в промасленную рогожу обернул. Сколотил из досок ящик и, как стемнело, закопал.

– Куда закопал-то? – чувствуя себя героем Стивенсона, прошептал я, прикидывая в уме, чем бы заменить отсутствующую в доме лопату.

– А шут его знает! – неожиданно легко произнес тот. – Я сейчас и не помню, да и где уж теперь искать! Тут же асфальт кругом положили!

Я еще потерзал его немного, но безо всякой пользы. Склероз растворил маузер, два нагана и шашку.

А теперь думаю, может, не забыл ничего старик, просто говорить не захотел. Пусть себе лежит, от греха подальше. Ну и правильно, что закопал, зато из этого оружия никто уже не мог влепить девять грамм в затылок соотечественникам. Ни на Лубянке, ни в Лефортовской тюрьме, ни в Бутове, ни в тысяче таких же мест, где народная власть утверждалась в своем победоносном шествии.

Во дворе на Грановского вечно толклись дембеля. Все из-за магазина “Военторг”. Многие из тех, кто ехал домой через Москву, заезжали в этот магазин. “Военторг” для них являлся переходным этапом от военной жизни к гражданской. Подход к началу гражданской жизни у всех был разный.

Прибалты – те первым делом приобретали себе брюки, свитер, рубашку, пальто, переодевались во все это, а военную форму выбрасывали к чертовой матери. Украинцы покупали новые аксессуары: лычки на погоны, фуражки, ремни, меняли старые прибамбасы на новые, а старые всегда забирали с собой.

Ребята из российских деревень поступали так же, но некоторые, завидев меня, отдавали мне старые ремни и пилотки. Самыми щедрыми, как правило, были кавказцы. Многие покупали себе все новое, чуть ли не шинели. Чтобы, как и положено воину, торжественно вернуться в родной аул во всем блестящем. Старое никто из них с собой не увозил.

В результате у меня скопилось неимоверное количество пилоток, ремней, пряжек, звездочек и еще всяких-разных военных вещей. При желании я мог бы обмундировать роту. За проявленную щедрость я показывал дембелям туалет в третьем подъезде. Зачем он там находился – непонятно, может быть, остатки бывшей дворницкой, но туалет был вполне в рабочем состоянии и к тому же относительно чистый.

Все жители графского дома прекрасно знали друг друга. И не только соседей, но их близкую и дальнюю родню. Даже про соседских друзей и знакомых было многое известно. А также про тех, кто пусть и эпизодически, но заходил в гости. Ничего удивительного. Дом был по московским меркам небольшой, многие семьи жили тут в пятом, а то и в шестом поколении.

Вот однажды, я еще в школу не ходил, в начале лета сижу за столом и играю сам с собой в домино. Мне в этой квартире нечем было заняться. Или в домино играть, или с бочонками от лото, или, когда бабушка не видит, ручку крутить швейной машинки, воображая себя водителем неизвестно чего, трамвая, наверное.

Ну так вот, я сижу, играю в осточертевшее домино, а бабушка поливает свои бесконечные фиалки, те самые, из-за которых мне не дозволялось залезать на два широченных подоконника и глазеть во двор.

– Ой, что же это за дядечка к нам в подъезд идет? – замерла с бутылкой в руке бабушка Аня. Она фиалки поливала из кефирной бутылки. – Такой здесь ни к кому не ходит!

Постояла немного в раздумье, бутылку отставила и вдруг быстро решилась:

– Пойду взгляну!

Бабушка загремела замками и открыла дверь на площадку. Я пристроился за ней. Чуть ниже, на середине лестничного пролета, стоял мужик в белой летней рубахе, приготовившись дуть водку из горла.

– Мужчина, ну что же вы делаете? – с укоризной начала выговаривать ему бабушка. – Зачем же вы водку из горлышка пьете? Проходите ко мне, я вам стакан дам, стол накрою!

Мужик поломался для вида секунды три, а потом пожал плечами и пошел в гости.

Бабушка провела его на кухню, поставила хлеб, винегрет, огурчики и стакан.

– Ну а вы? – поинтересовался гость. – Чего ж вы, со мной не выпьете даже?

– Нет, извините, – смутилась бабушка, – я непьющая!

– А муж-то у вас имеется? – спросил мужик. – Или сын? Может, они, как придут, водочки выпьют?

– И сын есть, и муж! – гордо ответила бабушка. – Только сын у себя живет, а муж позже будет!

– Вот давайте я ему оставлю! – обрадовался тот и плеснул немного в подставленный бабушкой второй стакан.

Я подумал: а почему бы ему просто не оставить водку в бутылке, зачем в стакан наливать?

Это я сейчас понимаю, что он таким образом с воображаемым собутыльником пил.

Мужик налил себе полный стакан, выпил, захрустел огурчиком и рассказывать начал. Как живет он на Урале, в городе Нижний Тагил. Три года все никак не мог в отпуск нормально с семьей съездить, но вот этим летом решили дочке море показать, а то ей в пятый класс идти, а она еще моря не видела.

Потом он повторил, закусил и засобирался. Объяснил, что жена с дочкой, поди, обыскались его, он их в “Военторге” оставил, а сам решил – тут он показал на стакан – отдохнуть немного.

И уже в дверях, раскрасневшись, повернулся к бабушке и с чувством пожал ей руку:

– Спасибо вам, гражданка! Обязательно всем расскажу, какие москвичи теплые и отзывчивые люди!

И ушел.

А я очень обрадовался и сказал:

– Наверное, бабушка, он теперь всем на Урале наш адрес скажет, вот здорово!

Но бабушка засмеялась и сказала, чтобы я отправлялся на улицу погулять. И только я вышел, как сразу на углу встретил нашего гостя. С ним рядом стояла женщина с хмурым лицом, за руку она держала такую же строгую девочку. На голове у девочки были большие белые банты. А когда я проходил мимо, то услышал, как женщина произнесла уставшим голосом:

– И когда же ты успел, паразит!

Память вызывает давно минувшие ощущения. Раннее утро, зима, в прихожей, где я сплю, совсем темно. Дедушка Никита будит меня, мягко, ласково. Нет, он даже не будит, а одевает спящего. Надевает носки, он их с вечера вешает на батарею, и они приятно теплые, никто больше не делал так. Мне ехать в Измайлово, в школу. Я сижу в теплых носках за столом, у меня не открываются глаза. Дедушка сокрушенно говорит бабушке о том, что нельзя задавать столько уроков десятилетнему ребенку, совсем измучили внука этой школой. Откуда ему знать, что я, как обычно, полночи читал книгу, припрятав ее еще с вечера в тумбочку у кушетки.

Дедушка Никита умер, когда я учился в седьмом классе. Из всей моей родни именно он любил меня больше всех. А я даже не пришел к нему в больницу, где он доживал последние дни. И только слабым утешением и оправданием мне служит то, что и сам я в это время лежал неделю в Филатовской, где решали, что делать с моим сломанным носом, захрустевшим под кулаком старшеклассника, с которым я бурно выяснил отношения во время большой перемены.

В своей палате я был самым взрослым, за окном бушевал май, лежать было скучно. Я перечитал все книги, которые обнаружил у соседей, и откровенно дурел с тоски. Именно там началась моя любовь к наручным часам. В Филатовской больнице у всех врачей были закатаны рукава халатов, а на запястьях сверкали входившие в моду японские часы с зелеными, синими, красными циферблатами.

На поминках опять раздвигали большой стол, как всегда курили в печку и вспоминали давние времена.

Только говорили тише обычного, зеркало шкафа завесили темной тканью, на блюдечке сиротливо стояла накрытая хлебом стопка водки, и давила невыносимая пустота дедушкиного кресла у радиоприемника, потому что он не во дворе сидел с доминошниками, а лежал теперь на Даниловском кладбище под кривым тополем.

Дом стали выселять после Олимпиады. Сначала говорили, что сюда собираются переместить музей Калинина. Вроде как трудящиеся негодуют, почему это город Калинин есть, город Калининград есть, центральный проспект столицы имеется, куча памятников, станция метро, да всего и не перечислить, а музей такого выдающегося деятеля, как всесоюзный староста, какой-то маленький, несолидный. И действительно было бы символично в начале проспекта Калинина целый дом отдать под его музей.

Только чем собирались заполнять экспозицию, непонятно. Михаил Иванович личностью был тусклой, впрочем, как и большинство членов сталинской шайки. Единственное, чем он выделялся, – так это козлиной бородкой и очками. Говорят, что сильно пил, особенно после того, как товарищ по политбюро Иосиф Сталин упек в лагерь его супругу Екатерину.

И хотя Михаил Иванович считался вроде за шута горохового и не имел никакой реальной силы, расстрельные списки подмахивал так, что чернильницы не успевали менять. Вот ведь парадокс: собственную жену из лагеря вызволить не смог, а одним росчерком пера отправлял на тот свет тысячами.

Однако смерть в сорок пятом, задолго до Двадцатого съезда, не сделала его имя табу для потомков. Даже ничего не переименовали, а лишь добавили – проспект вот назвали Калининским, целую линию метро не пожалели. Ну и правильно, а то перед людьми как-то неловко получается, что ни деятель – то кровавое чудовище. Вот почему Калинин оставался следующим после Ленина большевиком по упоминаемости.

Потом идея музея зачахла, решили отдать графский особняк “Военторгу” для административных помещений. И вот начиная с восемьдесят первого дом стали быстро расселять. Москвичей, живших в этом месте чуть ли не со времен Ивана Калиты, распихивали по таким местам, о существовании которых они и не подозревали. Бибирево, Лианозово, Коровино, Бескудниково, до ближайшего метро в лучшем случае часа полтора в набитом автобусе.

– Зато воздух свежий! – издевательски утешали стариков сотрудники исполкома. – Будете жить как на даче!

Это было правдой. В новостройках, точно так же как и на дачах, была непролазная грязь, никаких тебе телефонов, наблюдались перебои с водой, транспортом, а в радиусе пяти километров отсутствовали аптеки и магазины.

Стало понятно, что теперь навещать бабушку – это целая экспедиция, собираться нужно сильно загодя, а поездки будут редкими. Все же работают.

Но Бог – он правду видит. Когда ордер был получен, в нем вместо безнадежного Коровина стоял адрес “Коломенская набережная”.

Помимо того что слово “набережная” звучит благородно, самое главное заключалось в том, что новая бабушкина квартира располагалась в пяти минутах ходьбы от той, где жили мы с мамой.

Вот так нам повезло. Да и квартира была даже больше той, что на Грановского, третий этаж, а вид и вовсе один из лучших в Москве. Если смотреть прямо из окна, настоящая пастораль. Поле, речка, по реке кораблики плывут, лодочки, паром колхозников переправляет, а впереди на высоких холмах знаменитые церкви Коломенского. Правда, чуть правее церкви Казанской Богоматери виднелась крыша современной постройки.

Меня это нисколько не удручало. Это были верхние этажи Седьмой городской.

Бабушка Аня умерла летом восемьдесят шестого, когда у меня шла массажная практика. Умерла легко, просто проснулась утром, встала с кровати, и все. Она никогда и не болела, до последней минуты оставалась деятельной, даже чересчур. Не изменяя себе, до самого конца ездила за продуктами в “Военторг” и Смоленский гастроном.

У нее остались и другие привычки от жизни на Грановского. Например, бабушка никогда не спрашивала “кто?”, когда к ней приходили, а сразу широко распахивала дверь.

Однажды под видом телемастера пришел жулик и мало того что украл все лампы из телевизора, содрав при этом три рубля, так еще начал вопросы задавать о том, откуда красивая мебель, картина. А узнав, что все это графское, стал живо интересоваться, как часто старушку навещают родственники и когда.

Я, понятное дело, разорался и взял с нее страшную клятву, что впредь она будет спрашивать, кто к ней пришел, и незнакомым дверь не откроет.

Зашел через неделю, звоню, о чудо, бабушка кричит из-за двери: “Кто?” Я подумал, вот оно, воспитание, и радостно отвечаю, мол, это я, Алеша!

Бабушка открывает дверь, смеется:

– А ведь я тебя, Алеша, с балкона увидела! Дай, думаю, спрошу его, кто, а то ведь ругаться будет!

И вот бабушкина квартира осталась мне. Мы еще загодя сделали родственный обмен, я прописался в ее квартиру, а бабушка, наоборот, в мамину.

Осенью пару месяцев там жила сестра Сетрака, Асмик, с мужем, а ближе к зиме мы стали потихоньку делать ремонт. Но тут я со своей рукой попал в переплет, так что возобновили мы активные действия к концу января.

Квартира стояла абсолютно пустая, всю мебель забрал к себе бабушкин сын, мой дядя. Хотя у него и от старой мебели было не протолкнуться, но тут, как говорится, дело принципа.

Оказывается, это очень приятно – обустраивать свое жилище. Каждый предмет, купленный или сделанный собственноручно, имеет особую ценность. Ну насчет мастерить – с этим у меня, мягко скажем, напряженно. Как член ремонтной бригады, я и с двумя руками мало чем был полезен, а со своей покалеченной и вовсе, только под ногами путался.

Поэтому, дабы не мешать Лене с тестем, я взял на себя роль снабженца. Наконец принесла пользу моя любовь шататься по магазинам. Мне много что удалось достать. Я купил: кухонную мебель, линолеум на кухню, линолеум в коридор, холодильник, радиоприемник, обои, пеноплен для оклейки прихожей и даже очень модный и дефицитный в то время кухонный угловой диванчик. Спасибо родственникам – подкинули деньжат.

Конечно, почти везде приходилось стоять в очередях, колесить по всей Москве, но это ерунда по сравнению с тем, что довелось испытать год назад.

Хорошие родители отличаются от плохих тем, что заботятся о будущем своих чад. Кто-то начинает сразу копить приданое, кто-то с первых лет обучает ребенка иностранному языку, кто-то страхует от несчастного случая, а кто-то отдает в секцию фигурного катания. Некоторые умудряются делать все вышеперечисленное одновременно. Иногда это приносит плоды.

Я знал с самого Роминого рождения, что для его будущего необходим финский комбинезон за шестьдесят рублей. Говорить о том, что комбинезон этот являлся страшным дефицитом, явно лишнее.

И вот как-то раз в середине зимы я возвращался после суточного дежурства в Тушино. Степень моей усталости всегда можно было замерить по тому пути, которым я добирался с работы. Если я был более или менее в сознании, то ехал на метро до “Тушинской” и от метро шел пешком. А если я чувствовал, что могу проспать пересадку, или понимал, что у меня нет на нее сил, чесал по прямой до “Сокола”, а там садился на автобус.

В тот раз я поехал до “Сокола”. И когда уже выходил на улицу, в вестибюле мимо меня прошла девушка с большим прозрачным пакетом в руках.

И хотя в тот момент я мало чего соображал, но все-таки понял: то, что она несет в этом пакете, и есть тот самый финский комбинезон. Мне удалось догнать ее в три прыжка и выяснить, что комбинезоны продаются здесь же, в стоящем неподалеку детском магазине “Смена”. Цена, как и говорила Лена, действительно шестьдесят рублей.

Я нашарил монетку, позвонил Лене, которая, на счастье, была в отгуле, и, сообщив ей потрясающее известие, пошел отложить сей культовый предмет. Было полдесятого утра.

Но в огромном двухэтажном магазине никаких признаков ни комбинезона, ни очереди не обнаружилось. Продавщица любезно объяснила, что комбинезонами торгуют на улице. А то, как она сказала, здесь смертоубийство начнется. Видимо, я еще не до конца проснулся, потому что меня эта ремарка не насторожила.

Я прошел в арку и сразу понял, что имелось в виду. Весь огромный двор был запружен народом. Трудно сказать, сколько там стояло тысяч, но точно, что много. Примерно такое войско было у Темучина, когда уже под именем Чингисхана он покорил Хорезм.

Торговали из открытой двери подсобки в углу дома. Толпа была разбита на сотни, списки каждой сотни были у старших. Все это еще более роднило желающих получить детский комбинезон с боевыми порядками татаро-монгольских завоевателей.

Я записался в семнадцатую сотню. Тут во дворе появилась Лена. Непонятно, как ей удалось меня разыскать в такой плотной толпе. Наверное, интуитивно. Лена протиснулась ко мне и поделилась радостью – только что в самом магазине начали торговать шубками из овчины по двадцать восемь рублей, а в другой секции – итальянскими дутыми сапожками по пятнадцать. И она уже успела записаться в обе эти очереди. За шубками – в седьмую сотню, а за сапожками – в четвертую. И сейчас немедленно едет домой за остальными деньгами.

Из всего этого следовало, что домой я попаду не скоро. Но самое главное, толпу охотников за комбинезонами мучил один вопрос: хватит ли всем желающим. Потому что, когда стало смеркаться, поползли слухи, вскоре подтвердившиеся, что остались не все размеры. А Роме был нужен синий, для трехлетнего мальчика. Еще через пару часов я понял, что хорошо бы купить любой, только не являться домой с пустыми руками. Лена к тому времени уже уехала домой с честно добытыми шубкой и сапожками. До закрытия магазина оставалось минут сорок.

Все это время я не пил, не ел, только курил. Мне и спать почему-то расхотелось, может, из-за двадцатиградусного мороза. И когда уже остался последний рывок и пятнадцать минут до закрытия, подошло время моей сотни. Наше гвардейское подразделение изрядно поредело из-за малодушно не явившихся на переклички, которые устраивались в начале каждого часа.

И тут пропал список. И не просто пропал, а вместе со старшей сотни, разбитной молодой бабой. Начался невероятный хипеж. Те, кто стояли за нами и уже смирились с тем, что им в лучшем случае отпустят утром, если что останется, начали орать, требуя нас вытолкать, кто-то полез без очереди, то тут, то там возникали драки. И когда нас уже было лишили законного права покупки, прибежала эта дура со списком. Пошла, оказывается, сок попить в гастроном. Ну, ей много чего сказали, и про нее, и про сок, и вообще.

За три минуты до закрытия я, сунув деньги, выхватил комбинезон красного девчачьего цвета, большого размера, на пять лет. В очереди я провел примерно десять часов.

Было около одиннадцати, я сидел и ужинал, не чувствуя вкуса еды, когда в коридоре вдруг зазвонил телефон. Звонил мой друг Ваня.

– Алексей, привет! Извини, что так поздно! Тут такое дело, Олечке в магазин комбинезоны финские привезли. Любой размер. Цвет – или синий, или красный. Только там переплата червонец. Если будешь брать, я завтра на дежурство могу захватить!

– Вань, повтори, будь любезен, – попросил я, чувствуя подступающий истерический смех, – какая переплата?

Ваня любезно повторил. Было слышно, как на заднем фоне его жена Оля, продавщица из детского магазина “Тимур”, громко проворчала:

– Не хочет – и не надо! Другие с руками и ногами оторвут!

Я с ней был полностью согласен. Назавтра у нашего Ромы имелось уже два финских комбинезона, овчинная шубка и дутые итальянские сапоги. И плевать, что семейный бюджет накрылся медным тазом.

А к чему я все это? А к тому, что я знаю, каково стоять в очередях.

Переезд на новую квартиру состоялся двенадцатого апреля. В углу едва показывал старый черно-белый телевизор, мы накрыли нехитрый стол, а через час начался салют. Многие наверняка решили, что эта пальба в честь Дня космонавтики, ну а нам с Леной была понятна истинная причина фейерверка.

Так страна решила отметить наше новоселье.

Телевизор у нас был допотопный. Старенький, черно-белый. Он стоял на двух сдвинутых табуретках и еле работал. Спасибо, что хоть такой. Нам его родственники на бедность отдали. Он показывал первые полчаса, а потом сдыхал. Тогда его нужно было выключить, пошевелить лампу на задней панели, и это давало ему жизни еще на один мизерный срок.

Меня нервировали частые перебои, время наступило такое, что телевизор стало очень интересно смотреть. Я сначала не мог себе внятно объяснить причину, а потом вдруг понял. По ящику заговорили человеческим языком, а не на оруэлловском “новоязе”.

Даже одиозная программа “Время” и та нет-нет да и запустит сюжет о нормальном житье-бытье, а то раньше дикторы несли такое и таким доведенным до полнейшего абсурда казенным языком, что иногда уже непонятно становилось: а что сказать-то хотели?

Все плуги, сеялки, культиваторы, картофелесажалки и другие почвообрабатывающие и посевные агрегаты поставлены на линейку готовности в колхозе имени Ленина Клинцовского района. Аттестационная комиссия приняла их с высокой оценкой. Для хранения машин здесь возведены гаражи, бетонированные площадки с навесами. Ускоренными темпами ведут восстановление техники и другие хозяйства Брянской области, механизаторы которой – одни из инициаторов всесоюзного соревнования за высококачественную подготовку техники к весне. Они стремятся весь ремонт почвообрабатывающих и посевных агрегатов завершить к концу года, а тракторов и комбайнов – не позднее марта. Повсеместно ремонтные бригады укреплены квалифицированными кадрами, среди которых немало слесарей-наладчиков, присланных шефами…

И в таком духе полчаса. Ну действительно, роботы для роботов говорят. Я уж молчу о таком сакральном действе, как трансляция партийных съездов.

Несколько дней с утра до вечера – бесконечная монотонная бубниловка штампованных лозунгов по бумажке. Мне вообще кажется, что вреда коммунистам это зрелище принесло гораздо больше, чем пользы. Смотреть на высшее руководство страны с эстетической – да, впрочем, как и с любой другой – точки зрения было тяжело. Старики, выходящие к трибуне, кряхтели, шамкали, булькали, отхаркивались.

Все они мало того что обладали отвратительной дикцией, так еще и неимоверно коверкали русский язык. Так всегда говорило простонародье, чернь. Они даже любимые свои слова “коммунизм” и “социализм” не могли произнести правильно, а почему-то вставляли туда мягкий знак, видимо бессознательно смягчая то непоправимое, что несли эти понятия человечеству. Вдобавок у большинства наличествовало мягкое фрикативное “г”, южные распевы, оканье и диалекты на любой вкус.

Внешне они выглядели весьма впечатляюще. Особенно когда стояли и слушали свой партийный гимн. Именно слушали, потому как петь в таком возрасте из них никто был не в состоянии. Только вот на голодных и рабов, которых призывало встать это музыкально-поэтическое произведение, они не походили при всей фантазии. Щеки у большинства сползали по плечам, откормленные бока с трудом влезали в протокольные костюмы. А вот в то, что все они скопом заклеймены проклятьем, верилось охотно.

Они стояли, многие с явным трудом, слушали свой “Интернационал” с мелко трясущимися головами, смотрели перед собой слезящимися глазками, в которых едва теплилась мысль. Старость, даже дряхлость в стадии распада. А ведь они, эти старички, управляли половиной мира и постоянно угрожали уничтожением другой половине.

Мне эта сцена частенько представлялась торжественным завершающим актом в честь спуска на воду многопалубного корабля перед его отплытием в круиз к берегам Стикса.

Огромная трибуна с членами и кандидатами в члены Политбюро и правда чем-то напоминала круизный лайнер.

Да и другие передачи были хороши, одни названия чего стоили! “Коммунисты, вперед!”, “Ленинский университет миллионов”, “Коммунист и время”, “Люди трудовой славы”, “Братское содружество социалистических государств”.

А тут вдруг музыку стали заводить, какую мы раньше не слышали. Молодое поколение от этого приходило в трепет. Еще начали показывать сюжеты о западном мире. Там, оказывается, тоже люди живут, а не монстры, занятые только гонкой ядерных вооружений, как многие привыкли считать. Да и о нашей внутренней жизни старались говорить более правдиво, проблем не скрывая.

Но все, даже самые острые, репортажи того времени ни в коем случае не пытались оспорить правильность пути, по которому шло народонаселение. Коммунизм и социализм представлялись наивысшим благом для человечества, никто и не думал отрицать очевидные истины.

По телевидению, по радио, в печати начали выступать видные деятели, которые снисходительным тоном объясняли, что все наши беды происходят из-за того, что неверно, оказывается, мы прочитали Маркса и Ленина. Вот если бы четко следовать великолепной теории, то и великолепный результат не замедлил бы сказаться.

Все как-то вдруг забыли, что в мировой истории есть пример истового апологета марксизма-ленинизма. И на планете уже был однажды построен вожделенный коммунизм. Результат оказался впечатляющим. Причем сделали это не какие-то яркие ораторы-теоретики, не чудо-богатыри с маузерами, не комиссары в пыльных шлемах, а вполне заурядный, тихий, скромный, маленький человечек. Звали его Салот Сар.

Лирическое отступление № 3. Про то, как маленький Сар построил коммунизм в одной отдельно взятой стране

Королевство Камбоджа, сказочная страна буддистских монастырей, сапфиров, рубинов, черного янтаря и кхмеров – народа, что всегда славился кротким и добрым нравом. Спокойные, тихие люди, никогда не показывающие своего гнева, словно характером они сродни великой реке Меконг, неспешно протекающей с севера на юг.

Салот Сар родился через полтора года после смерти Ленина. Вспоминают, что рос он удивительно милым и послушным мальчиком. И хотя первые годы жизни будущего вождя прошли в деревне, он не считался простолюдином, его отец, говорят, был зажиточным крестьянином, торговавшим рисом. Сара отправили в столицу получать подобающее образование, когда ему еще не было и десяти. Для начала он некоторое время провел прислужником в одном из буддистских монастырей Пномпеня, проникаясь безграничной любовью и состраданием к любому живому существу.

Камбоджа тогда находилась под протекторатом Франции, поэтому через пару лет Сар поступил в католическую французскую школу. Буддистское смирение, помноженное на высочайший нравственный пример Христа, – что может быть лучше?

Годы шли своим чередом, Салот Сар окончил техническое училище и благодаря связям отправился за счет государства учиться на инженера-электронщика в Париж. Его двоюродная сестра была звездой местного балета и, кроме того, наложницей короля Сисовата Монивонга.

Париж. Мекка молодых бунтарей. Кофе и круассаны на завтрак, столики на бульварах, звуки аккордеона. Тут, под каштанами, с бокалом хорошего Côtes-du-Rhône сходились в жарких спорах о свободе, равенстве и братстве купленные Москвой с потрохами европейские леваки.

А маленькие, тихие, вежливые азиаты, приехавшие учиться в Париж, тогда, в сорок девятом, никак не могли остаться в стороне от входящего в моду во французской столице коммунизма и ажиотажного преклонения перед грандиозной личностью товарища Сталина. Если кто не знает, за малейшую критику вождя всех народов в то время от французов можно было запросто получить по физиономии. А в студенческой среде и подавно отсутствие левых взглядов делало человека изгоем.

Идеи построения справедливого общества нашли благодарных слушателей. Проникнувшись ими, Салот Сар со своими земляками, поощряемый старшими французскими товарищами, основал Союз кхмерских студентов. Начав активно печатать в левой прессе стандартную галиматью о борьбе за рабочее дело, он со своими единомышленниками вскоре вступил во французскую компартию. Видимо, уже тогда, штудируя великих теоретиков марксизма-ленинизма, раскусил, в чем ошибки тех, кто внедрял это на практике. Пора было самому заняться воплощением мечты о всеобщем счастье.

Через четыре года он вернулся на родину, так и не закончив обучения. И правда, зачем в Камбодже специалист по радиоэлектронике? В телемастерской работать? Какая уж тут электроника, когда его стране и его народу нужен освободитель.

К тому времени в Камбодже стремительно происходили перемены. Она обрела наконец независимость от Франции, и всю полноту власти получил король. Как всегда в таких случаях, началась чехарда, один правитель сменял другого, короли отрекались от престола, военные в отсутствие монарха совершали государственные перевороты, а марксистские державы плотоядно присматривались к раздираемой анархией и противоречиями Камбодже, выискивая момент для того, чтобы прибрать ее к рукам.

Салот Сар для отвода глаз устроился преподавателем французского языка и французской литературы в лицей, где днем читал студентам Гюго и Бальзака, а вечерами вел нелегальную партийную работу, став ни много ни мало председателем подпольного горкома.

Совмещать одно с другим было хлопотно, и Сар преподавание бросил, да и кому нужны эти писатели-гуманисты, когда зреет революция. Он ушел в лес, в партизаны, быстро стал генеральным секретарем Коммунистической партии Камбоджи и основал организацию “Красные кхмеры”. Костяк ее составили подростки от двенадцати до пятнадцати лет, они сотнями стекались в джунгли, где им выдавали черную форму и автомат.

Таких нельзя было подкупить – им достаточно было чашки риса в день. Таких нельзя было разжалобить – они не ведали жалости. Таких нельзя было сбить с толку – они подчинялись лишь приказам старших товарищей. Они жили в джунглях, спали на голой земле, жарили на кострах пойманных обезьян, слушали увлекательные рассказы про Мао и Ленина, накапливали силу и ненависть и ждали своего часа, когда старшие товарищи скажут им: “Пора!” Это были настоящие солдаты революции. Только с такими и можно построить настоящий коммунизм.

Красные кхмеры вошли в Пномпень в семьдесят пятом. Никто не думал, что их будет так много. Толпы детей-фанатиков в черной форме с автоматами Калашникова в руках, марширующие под красным флагом.

В стране к тому времени уже шла гражданская война, власть захватили военные, никто толком не представлял себе, что это за новая сила, вышедшая из джунглей.

В день штурма Пномпеня человек по имени Салот Сар вдруг перестал существовать. Вместо имени у него появился псевдоним, который его надолго переживет, состоящий из первых букв французского словосочетания politique potentielle – потенциальная политика.

Отныне его звали Пол Пот.

Он действительно не собирался повторять ошибок других лидеров. Тем не хватало решимости идти до конца. Вечно им что-то мешало. То оглядка на остальной мир, то личная корысть, то сознание собственного величия.

Как только армия Красных кхмеров захватила столицу, Камбоджа моментально отгородилась от остального мира. Были пресечены все виды связи, не работали ни телефоны, ни телеграф, ни почта.

Первое, что сделали новые власти, – это отменили деньги. Они просто взяли и взорвали все банки, а деньги развеяли по ветру.

Затем революционная армия стала спешно избавляться от тех, кто всегда мешает революции. От этих вшивых интеллигентов, неженок и белоручек, которые вечно ноют и путаются под ногами. Их убивали в домах, на рабочих местах и на улицах. Инженеров, учителей, артистов, журналистов и врачей. Даже воспитателей детских садов. Убили всех за несколько часов. Толпы визжащих от ненависти подростков с автоматами рыскали по улицам. А в первую очередь убивали тех, кто носил очки.

Наука, искусство, здравоохранение тоже были отменены. Отменялось все просто. Выстрелом из “калашникова” или ударом приклада по голове.

И больше никакой религии, никакого “опиума для народа”. Были вырезаны тысячи буддистских монахов, а монастыри повсеместно превращены в казармы или живодерни. Спешно убивали представителей национальных меньшинств, бывших военнослужащих, работников государственного аппарата, да и вообще всех, кто не нравился.

Любая техника подлежала уничтожению, включая велосипеды. Революционные солдаты кувалдами разбивали все, что попадалось под руку, начиная от автомобилей, кончая электробритвами. Таким образом, Пол Пот устранил мир капиталистического производства. Запретил все виды торговли и обмена, все праздники, даже свадьбы и дни рождения. Для коммунизма это лишнее.

А наутро отменили города. Ведь города – это скверна, разлагающая народ. Народ подлежал исправлению.

По громкоговорителям объявили, что все жители должны собраться на улице и строиться в колонны.

Горожане отправлялись в коммуны для исправления трудом. Уже на улицах стали разобщать семьи, отрывать детей от родителей, жен от мужей. Тех, кто сопротивлялся, пристреливали на месте. Инвалидов, которые не могли идти, обливали бензином и поджигали.

Построение коммунизма шло стремительно. Парижские учителя наверняка были довольны.

Колонны растянулись на многие километры, за ними остались пустые, похожие на призраки города, где собаки на улицах пожирали трупы.

Начиналась последняя четверть двадцатого столетия.

Исправление трудом шло полным ходом, заключенные из лагерей утром шли строем на работу осушать джунгли, а вечером те, кто выжил, строем шагали с работы. Миска баланды в день и занятия по марксизму на ночь. Люди умирали тысячами. И не только от дизентерии и малярии. Их массово забивали мотыгами на полях. Зачем тратить боеприпасы, когда можно просто раскроить череп. Всю страну покрывали “поля смерти”, бесконечные ямы с присыпанными известью трупами.

При этом – полная анонимность власти. Такого в истории никогда не было. Ни имен, ни портретов – ничего. Никто не знал, кто правит страной, кто отдает приказы. А ведь это были люди, жившие когда-то в Латинском квартале, из милого студенческого союза, сложившегося в Париже, многие из них имели дипломы Сорбонны. Настоящие аскеты, презирающие роскошь. Им не нужен был собственный культ, им не нужна была слава и преклонение.

Они и себя называли даже не по именам, а по номерам. Это, кроме всего прочего, было залогом их личной безопасности. “Старший брат один”, “Старший брат два”… А “Старший брат один” Пол Пот еще любил подписываться “Товарищ 87”.

Лишь однажды в бараках вывесили ксерокопии портрета Пол Пота. И только тогда его двоюродная сестра, стоя в очереди за баландой, та самая, с чьей помощью он получал образование в Париже, наконец поняла, кто отправил ее в лагерь.

Пол Пот с чистым сердцем объявил о том, что коммунизм в стране построен. Ему, первому и единственному в мире, удалось с успехом привести народ Кампучии в светлое будущее всего человечества, к чему едва приблизились те, кого он считал своими кумирами. И тут было чем гордиться. Ни тебе классового, ни национального расслоения, никакого инакомыслия, никакого оппортунизма, все недобитые работают в лагерях и благодарят старших братьев, которые освободили их от всего ненужного, им даже супругов подбирали в партийных ячейках. Сен-Симону такое и не снилось.

Красные кхмеры просчитались, когда решили повоевать с Вьетнамом. Закаленная в войне с американцами, прекрасно вооруженная вьетнамская армия моментально раздолбала батальоны подростков-садистов. Все-таки убивать беззащитных людей – это одно, а воевать – совсем другое.

Пол Пот с остатками своей армии ушел в непроходимые джунгли, а всем открылась истинная картина и масштабы зверств. За четыре года Пол Пот со своими соратниками при молчаливом попустительстве остального мира уничтожили три миллиона человек из десяти. Даже у товарища Сталина не было такой динамики.

Пол Пот сидел в лесу, как подобает партизану, периодически его армия устраивала боевые вылазки, хотя силы Красных кхмеров таяли из-за непрекращающегося дезертирства. Параллельно он проводил в джунглях что-то вроде семинаров по передаче своего ценнейшего опыта для высоких государственных деятелей разных стран, ведущих борьбу за мир во всем мире, которые охотно съезжались на огонек к этому истинному марксисту.

Потом у всего прогрессивного человечества появились другие нравственные ориентиры, тот же Ясир Арафат, и Пол Пот постепенно вышел из моды.

В конце концов он надоел даже своим сподвижникам. Его арестовали, обвинили в предательстве интересов революции и даже устроили бутафорский суд, который приговорил отставного вождя к пожизненному заключению. Содержали Пол Пота в двухкомнатном бараке, не мучили, даже оставили при нем жену. Время от времени к бывшему диктатору допускали журналистов, которые брали у него интервью. Пол Пот, успевший превратиться в разбитого болезнями маразматика, тихо говорил, что лично он ни о чем не жалеет. Вся его жизнь была посвящена делу революции.

Умер он своей смертью. Тело сожгли на костре из автомобильных покрышек. Также предали огню две ветхие гимнастерки, трость и соломенный веер, которым Пол Пот отгонял москитов. Такое наследство оставил после себя главный душегуб послевоенного времени, убивший каждого третьего жителя своей страны, “Товарищ 87”, беззаветный строитель коммунизма, маленький Сар.

Ожог

Что может быть лучше, чем жить в собственной квартире? Хорошо, полная свобода, до поликлиники два шага, да и наведываться туда я стал всего раз в неделю. Невропатолог в начале марта вышла на работу, и я наконец расстался со своей Валигузовой. В последнюю нашу встречу эта знойная женщина-терапевт сидела и, морща лоб и шевеля губами, работала, то есть напряженно строчила переводной эпикриз. В какой-то момент она прервала свое нелегкое занятие, нахмурилась и вдруг впервые за два с лишним месяца взглянула на меня.

– Я что-то не пойму, где у вас травма срединного нерва? – с капризным недовольством спросила Валигузова. – На руке или на ноге?

– На руке! – горько вздохнув про себя, ответил я и на всякий случай подсказал: – На правой!

Было немного обидно: ходишь к ней три раза в неделю начиная с Нового года, а она так и не удосужилась узнать, хромой я или косорукий. Ну а еще, согласитесь, досадно, когда лучший врач и клиницист не знает, что срединного нерва на ноге нет и в помине.

А невропатолог оказалась классной теткой, мы с ней даже чаи с карамельками гоняли. Через неделю ей удалось выбить мне направление в городскую физиотерапевтическую лечебницу, где я принимал радоновые ванны, мою руку били электрическим током и подключали к ней всякие другие хитрые приборы.

В конце марта меня послали на ВТЭК. Это такое освидетельствование для инвалидов, где целая комиссия решает, что с ними делать дальше, лечить или пристрелить.

К тому времени я находился на больничном уже четыре месяца. Нормативный срок, после которого или сразу дают инвалидность, или продолжают терапию. Дожидаясь вызова, я сидел в очереди и чувствовал себя отъявленным симулянтом. Вокруг меня были однорукие, одноногие, на костылях и в креслах-каталках.

Мне разрешили продолжать сачковать.

– Ты молодой, – сказали, – полечись еще четыре месяца, чем черт не шутит, а вдруг поможет!

Свободного времени теперь появился вагон. На поликлинику у меня уходило полчаса в неделю, к тому же после переезда я перестал мотаться по Москве в поисках мебели, нужно было срочно придумывать себе конструктивное занятие, например латать дыры в образовании.

Я, сколько себя помню, все время читал, но есть книги, которые не откроешь в метро, не возьмешь в библиотеке. Их тайно провозили из-за кордона, перепечатывали на машинке, фотографировали, даже переписывали вручную.

Каналы, по которым шла подобная литература, всегда старались надежно законспирировать. Владельцам грозили нешуточные неприятности, вплоть до тюрьмы. Так что заполучить вожделенную крамолу можно было только с превеликим трудом, а некоторые и вовсе не имели такой возможности.

А у меня была тетя Юля.

Сестра моего отца, тетя Юля, безо всякого сомнения, личность сильная и колоритная. У нее и дома все не так, как у других. Я с раннего детства именно к тете Юле больше всего любил в гости ходить. В квартире там африканские маски с картинами по стенам висят, крокодилы деревянные на полках стоят, необычные тарелочки, чашечки и куча прочих занимательных вещей, кокос например.

И ходит тетя Юля всегда в восточном халате и в тапках с загнутыми мысами. У нее даже еда необычная, вроде бы ничего такого, но она умела как-то особенно вкусно готовить. Но главное – это разговоры, пока сидишь, ешь, обязательно ее слушаешь, а тетя Юля гораздо интереснее остальных могла рассказать о чем угодно.

Но характер у тети Юли стальной. Вот, например, с отцом моим она с восьмого класса не разговаривает. Уже сама забыла причину. Вроде бы у них ссора произошла, но никто уже за давностью лет точно и не помнит, что там случилось и почему. Включая саму тетю Юлю. Но не в причине дело, главное – принципы.

Поэтому никто и никогда ей в нашей семье не перечит. Да и зачем, даже когда ты в глубине души не согласен, тетя Юля может так красиво и убедительно построить разговор, что только и остается, что восхищенно кивать головой.

Тетю Юлю я, безусловно, уважал и, конечно, немного побаивался. Надо сказать, она была единственной, при ком я ни разу в жизни не закурил.

К ней я начал ездить сразу, как только меня выписали из больницы. Поговорив о том, каков нынче мой круг чтения, с большим сомнением покачав головой, она ушла в комнату и вернулась с целой кучей туго набитых конвертов из плотной черной бумаги.

– Вот, почитай Васечку! – сказала тетя Юля, складывая конверты в мешок и подмигнув со значением. – Думаю, удовольствие ты получишь!

Дома я вытряхнул пакет на диван. К моему большому удивлению, это были фотографии. Переснятый роман. На титуле значилось: Василий Аксенов. “Ожог”.

Я прочитал Васечку. Три раза подряд. Четыре сотни фотографий романа, который, как мне кажется, я помню наизусть.

С тех пор я приезжал к тете Юле дважды в неделю, раз за разом опустошая ее диссидентскую библиотеку, читая запоем, иногда несколько книг одновременно. Теперь-то я начал понимать, что же именно в детстве обсуждали вокруг меня взрослые. Память у меня была хорошей, и все те слова, которые произносили в моем присутствии, я запоминал сразу и навсегда. Но расшифровать многое из услышанного в то время я смог только сейчас, двадцатитрехлетним. Постепенно передо мной открылось, что в такой-то вечер декламировали стихи Коржавина, а в другой – цитировали “Раковый корпус” Солженицына, а тогда – обсуждали “Крутой маршрут” Гинзбург.

О, эти разговоры моего детства! Бесконечные, часто за полночь, тут, как в грузинских тостах, эстафета переходит от одного к другому. Когда даже не обязательно понимать смысл, только по темпераменту, тембру голосов, интонациям, смеху понятно, как же это здорово – столько знать и уметь говорить так.

Можно просто сидеть рядом и слушать, как делали это мы, поколение внуков, Ася, Дима и я, если нас забывали загнать спать. Слушать – тоже очень приятное занятие. Лишь иногда, вдруг замечая наше присутствие, показывая на нас глазами, подмигивая друг другу, участники беседы понижали голос либо вовсе проглатывали слово. В такие моменты общий смех только усиливался.

Как же невыносимо потом было слушать других, особенно если темы поднимались схожие. Пресные фразы, бесцветные голоса, в лучшем случае косноязычно повторяющие услышанное накануне из телевизора, полное отсутствие своего мнения по какому бы то ни было поводу, а уж если оно, мнение это, появлялось, так уж лучше б его не было вовсе.

Самым замечательным временем конечно же считалось дачное, и особенно то, далекое, безвылазное, когда нас с двухлетнего возраста держали до школы в доме на Щербинке. Бабушка Люда, та самая, у которой случались вещие сны, решила, что детям лучше находиться на свежем воздухе в деревне, и поселилась на даче с тремя внуками. Насчет свежего воздуха и деревни все было немного условным, поселок на задворках фабричного подмосковного городка, разумеется, не отличался безупречной экологией, а местные, практически все поголовно – люмпены, не походили на рассудительных и степенных жителей русских деревень, какими их изображали столь любимые бабушкой писатели-гуманисты. Но это была лучшая пора моего детства.

Либеральная бабушкина политика никогда не ограничивала нашей свободы. Нужно было только вовремя появляться на ее зов к обеду и ужину. Неизменный чугунок с гречкой, суп в огромной кастрюле, который варился на неделю, укроп с огорода, эмалированные миски с нарисованным на дне грибочком.

Бабушка, безо всякого сомнения, считала себя толстовкой, видя свое предназначение в служении простым людям, искренне наслаждаясь созерцанием бестолковой и примитивной деревенской жизни. И видимо, как и все толстовцы, смутно чувствуя свою вину перед народными массами, она получала несказанное удовольствие, обучая грамоте местных старух, их внуков, ставила любительские спектакли с детворой, организовывала уличные концерты. В доме постоянно толклась разная публика. Чужие дети, их не совсем трезвые родители, но чаще других захаживали всякие немыслимые старушки, странницы-богомолки.

Придет, к примеру, такая, сядет за стол, нальет чай в блюдце, хлеб повидлом намажет и рассказывает. Как съездила за тридевять земель в город Кострому дочке подсобить да внучек проведать.

– Ой, Людмил Санна, дочь-то нонешней весной вторую девку родила, ну чистый ангел! Вся такая махонькая, хорошенькая, глазоньки лазоревые, рученьки-ноженьки сахарные! Как возьму ее – так сердце обмирает! А старшая – вот лошадь! Кобыла здоровая! На Ильин день уж три года будет. Все жрёть да жрёть! А пожрёть – так еще молока просит! А после – качай ее, качай! А морда у нее, Людмил Санна, – не поверишь – с твою!

Благодаря своему актерскому таланту баба Люда моментально перевоплощалась в своих собеседниц, то начинала им в тон “шутковать”, сыпать прибаутками, то сокрушалась, удрученно покачивая головой, то, вдруг замерев, внимала очередным откровениям, как правило – невероятной чуши. И, глядя на эту пожилую, бедно одетую женщину в повязанном платке, частенько вставляющую в разговор соленое словцо, коверкающую на деревенский манер язык, никто бы в жизни не догадался об ее истинных увлечениях, отменном литературном и музыкальном вкусе, писательском даре. И что дружит эта простая тетка с внучатой племянницей Чехова, дочкой Куприна, состоит в активной переписке с внуками Льва Толстого и знакома с Пришвиным.

Дом был настоящий, деревенский, сложенный из толстенных сосновых бревен, которые, по преданию, привезли с Урала. С печкой, просторной террасой, увитой хмелем и виноградом. Между бревнами торчала пакля, которую я постоянно выдирал. Все удобства находились на улице, а бани не было вовсе. Раз в несколько месяцев нас забирали в Москву отмывать.

Бабушкина самоотверженность удивительным образом сочеталась с каким-то особым ее легкомыслием. Она ежедневно занималась с нами, научила читать и считать, пересказала все евангельские истории, давала уроки гитары и пения, чешского, украинского и старославянского, но вместе с тем ежедневно заваливалась спать после обеда, и эти два-три часа можно было стоять на голове, разносить дом, бабушка спала как убитая и за нас нисколько не волновалась.

Ну, в общем, и правильно. Что нас сторожить, мы же не совсем идиоты. Хотя похулиганить любили, особенно я и Ася. То занавески на окошках ножницами порежем, то в “лунный свет” поиграем. Это когда мы весь сахар и соль на пол высыпали, чтобы под ногами красиво хрустело. Потом веником с пола сметали перемешанные продукты обратно в сахарницу, вернее то, что от них оставалось, вместе с грязью. Дедушка и бабушка пили чай с соленым сахаром, в стаканах у них плавал всякий мусор, но они, как истинно духовные люди, не обращали на подобную ерунду никакого внимания.

Самое веселье случалось летом, когда в выходные приезжали взрослые. Родители, тети, дяди добирались из Москвы, шли с набитыми сумками через поляну, на которой уже вовсю шелестели деревца, наши ровесники. Бабушка решила засадить бывшее картофельное поле, превратив его в рощу. И сама лично сотни три деревьев посадила, и других заставляла. Самое тяжелое было под саженцы ямы рыть, это взрослые делали, а мы с Асей и Димой ходили с лейками, поливали.

И вот родственники собирались, смеялись, шумели, из сумок доставали разную вкусную еду, накрывали большой стол на террасе, и уж тогда начиналось наше любимое. Разговоры обо всем и допоздна. А когда уставали от общения, то разбредались по углам, каждый со своей книгой. И только треск “Голоса Америки” из дедушкиного приемника нарушал тишину.

А потом наступал Новый год, вот уж где было счастье! Тогда нам официально разрешалось не спать, выключался электрический свет, трещали дрова в печке, на столе горели свечи, тускло блестела шарами наряженная елка, а мы втроем стояли и пели под бабушкину гитару.

Ах, попалась, птичка, стой!

Не уйдешь из сети.

Не расстанемся с тобой

Ни за что на свете!

А я стою, пою, а сам думаю, хорошо бы хоть одна хлопушка еще осталась, тогда можно выйти завтра на поляну, взорвать ее, на снег конфетти посыпятся, красиво будет…

Дачу продали после бабушкиной смерти. Когда я изредка приезжал в это место, на дачу родственников Лены, что находилась по соседству, через участок, то лишь через пятнадцать лет смог заставить себя посмотреть в сторону нашего бывшего дома. Там, за забором, еще очень долго было все как раньше, и от этого становилось только хуже. Потом я привык.

А на месте саженцев выросли сотни могучих деревьев, настоящий лес, и когда налетает ветер, я слышу далекий голос: “Ася, Алеша, Дима, обедать!”

Тяжелые ботинки

Так как свое увечье я получил на работе и это квалифицировалось как несчастный случай на производстве, мне по больничному листу капала стопроцентная оплата. Что составляло, между прочим, целых сто пятьдесят рублей в месяц. То есть платили ровно ту сумму, что я зарабатывал на полторы ставки со всеми надбавками.

Сначала меня, конечно, попытались обжулить, заставить подписать акт, что я шлепнулся где-то на улице по дороге с работы. Но я, чувствуя подвох, подпись свою не ставил, а по наущению Суходольской всем объявил, что имею в родственниках видных юристов и хочу дать им сей акт на ознакомление.

От меня тотчас отстали, написали все, как оно было на самом деле, а профсоюзный лидер больницы Уржумцева моментально выписала материальную помощь от месткома, целых сорок рублей. Типичнейший подкуп рабочих масс, описанный еще то ли Энгельсом, то ли Марксом. На эти деньги мы с Леной купили банки для крупы и люстру в коридор.

Да и вообще нам вполне хватало на ту жизнь, к которой мы привыкли. Хотя, конечно, хотелось большего, но, учитывая, чем закончился мой поход за большими деньгами, желание это представало весьма абстрактным. Главное у нас было. Собственное жилище, пусть нехитро, но обставленное, еда в холодильнике и мой запас сигарет на кухонной полке. Курить я любил.

Первая моя попытка курнуть случилась, когда мне было около шести. Я шел в компании приятелей у нашего дома на Фрунзенской, с той стороны, где был детский магазин “Тимур”. Идущий передо мной мужик бросил на асфальт окурок. Сам не знаю почему, вероятнее всего – из желания позабавить остальных, я нагнулся и вставил в рот картонный мундштук папиросы. И, радостно пыхтя, во главе своего отряда отправился дальше. Какая-то тетка с авоськами увидела это и зашлась в крике. Я бросил папироску, засмеялся и убежал.

Пару лет спустя мой одноклассник Игорь Туранкин подбил меня стащить у деда Яши пачку “Беломора”, чтобы овладеть мастерством курения на территории балетного училища. Мы с ним честно высадили все двадцать пять штук в течение часа, правда, не взатяжку, мужественно прикуривая на сильном ветру. После каждого прикуривания, выдув пару раз дым, переходили к следующей папиросе. Я смекнул, что домой идти сразу лучше не стоит – от нас чудовищно разило табаком, – и заставил Игоря потратить те семнадцать копеек, что выдала ему сестра Галька на чернила. В гастрономе продавщица строго пересчитала нашу медь и бросила на весы горсть леденцов “Барбарис”.

Курение как занятие систематическое началось у меня после переезда на новую квартиру у метро “Семеновская”. Я учился тогда в четвертом классе, то был единственный год, когда мне довелось стать круглым отличником, а маму спрашивали на всех собраниях, по какой методике нужно растить гениев.

Хотя объективно именно тогда я только и делал, что стремительно деградировал. Перестал ходить в музыкальную школу, научился всем матерным словам, с книгой проводил времени меньше, чем на улице, вот и курить начал.

В тот день ко мне зашли два моих одноклассника, Славка и Валерка. Пришли и сообщили с порога:

– Мы начали курить! Курим гаванские сигареты под названием “Монтекристо”. Стоят пятнадцать копеек. Только у нас деньги кончились. Будешь курить с нами?

Я с восторгом согласился. И деньги, как раз пятнадцать копеек, весьма удачно нашлись. Сигареты “Монтекристо” были невероятной крепости, уже взрослым я попробовал ими затянуться и чуть не помер. Но тогда мы не затягивались, и нам очень нравилось.

Перед тем как идти домой, Валерка или Славка заходили в булочную самообслуживания и тырили там что-нибудь заесть от запаха. Меня они не посылали, всегда говорили: “Ну тебя, еще спалишься”.

Я считался у них за маркетолога. Купить десятилетнему мальчику сигареты в то далекое время было непросто. Весь запас той чуши, которую Славка с Валеркой несли у киоска про папу, который сломал ногу и послал их за сигаретами, перестал срабатывать. Тогда, вспомнив неожиданно двор на Грановского и дембелей, я придумал выход.

Я просто останавливал первого же попавшегося солдата, протягивал ему деньги и говорил подчеркнуто серьезно:

– Товарищ ефрейтор, вот вам шестьдесят копеек. Купите, пожалуйста, четыре пачки сигарет “Монтекристо”! Три нам, а одну вам!

Действовало безотказно. Те несколько месяцев, что мы курили, не было ни одной осечки. Всегда подходил я. Во-первых, я разбирался в званиях, а во-вторых, мои приятели объявили, что тот, кто придумал, пусть и осуществляет это на практике. Ну что же, вполне справедливо. Немного огорчало только то, что почти все солдаты вместо чудесных “Монтекристо” постоянно покупали себе “Приму” за четырнадцать копеек, а на оставшуюся копейку коробок спичек. Почему-то никого из них не привлекало такое шикарное название, а может, они и не читали знаменитый роман Александра Дюма о том, какая увлекательная эта штука – месть. Да и аромат “Острова Свободы”, видимо, оставлял их равнодушными. Ну что тут поделаешь. Смолите свою “Приму”, бойцы.

Мы курили где-то полгода, три раза в неделю. В остальные дни я был занят обучению ремеслу токаря в Доме юного техника. Потом меня разоблачили. Мамина знакомая, как только я вошел в дверь, повела носом, брезгливо поморщилась и поинтересовалась, давно ли я курю. Я был подвергнут словесной экзекуции, грех свой мужественно признал, но товарищей не заложил.

Мама, будучи неуверенной, причем с полным на то основанием, что я завяжу, отправила меня в гости к тете Юле, на перевоспитание. Я с удовольствием поехал.

Тетя Юля, как я уже говорил, всю свою сознательную жизнь не разговаривала с моим отцом. Но на меня эта вендетта не распространялась, а обоюдная радость при встречах была неподдельная.

– Алеша, Танька сказала, оказывается, ты куришь? Это же так пошло и совсем не вяжется с тобой! Неужели тебе хочется походить на всех этих подонков с тупыми рожами, которые с прилепленной к губе сигаретой идут, харкают себе под ноги и клешами подметают тротуары? И ты, наверное, считаешь, что с папироской выглядишь взрослее! Какая глупость! Так, дай сейчас же честное слово, что бросишь курить!

Ну как тут не дать! Я совсем не мог сопротивляться напору своей тетки, курить решено было бросить тотчас. Тетя Юля получила мои жаркие заверения, а потом мы очень вкусно, как всегда, поели и очень интересно поговорили.

Развязать мне довелось лишь через два года, в шестом классе. Тогда я перешел в свою последнюю, уже четвертую по счету, школу. Моим товарищем стал Андрей Фишов, хулиган-переросток из приличной семьи. Он в свои двенадцать был долговяз, и такому фитилю продавали сигареты во всех ларьках района. Мы любили с ним ездить на каток, что заливали в парке Горького, и там в укромных аллеях курили, оглядываясь, нет ли милиции.

Однажды мы решили от греха перекурить в туалете – в тот день милицейских патрулей было необычно много. И только проковыляли в дальний угол, как тут, озираясь по сторонам, зашли трое ребят, лет по пятнадцать. Сразу стало понятно, что сейчас нас будут трясти. Из народа там больше никого не было, и они с ходу потребовали отдать им по двадцать копеек. Это совсем не означало, что нужна была именно такая сумма. Двадцать копеек – ритуал традиционного уличного рэкета моего детства. Проба на слабину.

Здесь ни в коем случае нельзя дать понять, что ты пасуешь. Есть разные способы показать, что ты не такой уж фраер. Но когда еле стоишь на шатких коньках, а против вас двоих три здоровых парня, шансов мало.

И только они схватили нас за грудки, чтобы показать, что и они не фраера и переговоров не будет, как тут дверь распахнулась мощным пинком. Слава богу, взрослые люди. Вот и помощь подоспела.

– Стоять всем, сявки! – заявили взрослые люди, пришедшие на помощь. – Живо бабки из карманов!

Те, кто ввалились, уж точно фраерами не были. Шапки на затылке, широкие плечи, стальные фиксы, тельняшки под ватниками, походка вразвалочку, глумливые ухмылки. Их было человек семь, всем лет под тридцать. Они медленно подходили к нам, сплевывая на пол, показывая татуированными пальцами “козу”. Двое остались у дверей “на атасе”.

С такими я точно никогда не сталкивался, наверное, их и имеют в виду, когда говорят “блатные”.

Первый, и, видимо, главный, с насмешкой оглядел всю нашу дружную компанию, подошел, не спеша вытащил пачку сигарет “Ту” из Андрюхиного кармана. Нас все еще продолжали держать за шкирку те парни. Видимо, их от неожиданности переклинило.

– А ну-ка вы, пионеры, – лениво кивнул на меня и Андрюху главный уркаган, закуривая наши сигареты, – сдернули отсюда по-быстрому!

Нам не нужно было повторять дважды. Мы в темпе поцокали к выходу, оставив страшных “блатных” мужиков наедине с незадачливыми малолетними коллегами. Мне даже тех ребят жалко стало, так они побледнели.

И только нам удалось вылезти на свет божий и отойти всего на несколько метров, как, откуда ни возьмись, налетел целый взвод патрульных милиционеров на коньках.

– Ага, это вы тут деньги сшибаете? – истошно заорали стражи порядка. – Нам прохожие сказали!

Наверное, там еще кто-то был, мы в потемках не увидели.

– Нет, это другие! – обрадованно заголосил Фишов. – Там мужики здоровые, все в наколках!

Услышав про наколки, милиционеры сделали охотничью стойку, дружно расстегнули кобуру и на хорошей скорости помчались на штурм туалета. Мы благоразумно укатили оттуда подальше. С того дня я опять завязал с курением. Уж больно хлопотное это занятие.

По-настоящему я стал курить из-за Аси.

– Алешка, давай собирайся и приезжай завтра часикам к двенадцати, – позвонила тогда Ася, – тем более что и Юрка будет. Очень хочется, чтобы ты на него взглянул и все, что увидишь, обязательно потом мне рассказал!

Я и поехал.

Ася продолжала жить на Фрунзенской набережной с бабушкой и дедушкой. Собственно, она всегда жила с бабушкой и дедушкой. Сначала и я жил вместе с ними, но, когда закончил третий класс, папа и мама получили отдельную квартиру на “Семеновской”. А пока переезжали, взяли и развелись. Так часто бывает, когда вроде жизнь меняется к лучшему, выясняется, что хорошо бы все оставалось как прежде.

Я это понял со всей отчетливостью во втором классе.

Я никогда не был азартным, меня не привлекала игра ни в трясучку, ни в фантики, ни в карты. Не занимали увлекательные пари в пионерском лагере на полдник или сражения в крестики-нолики на щелбаны. Почему-то все это казалось невероятно глупым. Но в один вид игры на деньги я был вовлечен с малолетства, играя с завидным постоянством и втайне от остальных.

Я говорю о книжной лотерее.

Этот пластиковый бочонок с билетиками внутри впервые мне бросился в глаза, когда я еще не ходил в школу. В тот год начались мои разведывательные прогулки по окрестностям, вот во время одной из них я и набрел на книжный магазин, что был от нас в двух кварталах.

В секции, где продавали авторучки, карандаши, альбомы, краски и чернила, на прилавке стоял прозрачный цилиндр, а рядом скучала продавщица. Мне не хотелось донимать ее вопросами, да, впрочем, я всегда стеснялся задавать их незнакомым, поэтому взял и просто прочитал поясняющий плакатик рядом.

Оказалось, что это книжная лотерея. Правила были понятными и простыми. Берешь покупаешь билетик за двадцать пять копеек, разрываешь его и сразу смотришь, есть ли выигрыш. И если есть, можешь в этом магазине купить все, что хочешь. А выиграть можно было или пятьдесят копеек, или рубль, или три. Еще там было написано, что каждый четвертый билет выигрышный.

Мне все очень понравилось. Особенно то, что выигрыш можно проверить сразу, а не так, как рассказывала мама про другие билеты: после того, как их купишь, только через месяц в газете печатают, какой выиграл, а какой нет.

Через несколько дней, накопив необходимую сумму, я вернулся в магазин, смело подошел к прилавку и, протянув двадцать пять копеек, попросил билетик.

Продавщица удивленно взглянула, но тем не менее деньги взяла и стала крутить бочонок. Потом отодвинула маленькую дверцу и предложила тянуть любой.

– Ты только пошебурши ими получше, мальчик! Пусть еще перемешаются!

Я понял, что она за меня болеет.

Как мне и было велено, я старательно пошебуршал, приподнявшись на мысочки, и вытянул из самой глубины билетик. Следуя указаниям этой славной женщины, я надорвал его с двух сторон и развернул. Мелкими буквами было написано: “Выигрыш пятьдесят копеек”.

– Вот видишь, выиграл! – с явным облегчением воскликнула продавщица. – Что брать-то будешь?

Я взял коробку карандашей и альбом для рисования.

И с той поры примерно два раза в месяц в течение двух лет я заходил туда, покупал билетик, всякий раз выигрывая свой полтинник. Я не проиграл ни разу! И никогда мой выигрыш не превышал традиционного. Я даже помню, что нисколько не сомневался в результате. Все было предельно просто: я давал свои двадцать пять копеек и получал вместо них билет на пятьдесят. Согласитесь, очень удобно. Пока вдруг не случилось это.

Наступил канун Нового года, суббота, оставались считанные дни до каникул. Я прибежал из школы, кинул портфель и помчался в книжный. Выигрывать свои законные.

Продавщица уже давно перестала удивляться моей везучести. Для нее это тоже стало вполне рутинным занятием. Крутить барабан, привычно удостоверяться в моем выигрыше и выдавать покупки. Обычно я брал карандаши, краски, альбомы, ластики, тетради и пластилин.

Я подошел к прилавку, поздоровался, протянул деньги. Дождался, когда бочка перестала вертеться, просунул руку в самый дальний угол. Разорвав билетик, я взглянул на него, и, видимо, у меня что-то изменилось в лице, потому что продавщица вдруг всплеснула руками и громко воскликнула:

– Неужто проиграл?

Я молча протянул ей билет. На нем значилось: “Выигрыш один рубль”. Она тоже смутилась. Еще бы, всегда некомфортно присутствовать при крушении традиций.

– Рубль… – изумленно сказала продавщица. – И что на этот раз возьмешь?

Тут я совершенно растерялся и стал блуждать глазами по прилавку. И наконец увидел, то самое. У нас в классе началась мода на автоматические карандаши. У меня тоже была парочка, купленных на выигрыши с лотереи. Но тот карандаш, что лежал под стеклом! Такого не было ни у кого. Чехословацкий, металлический, желтого цвета, с медной кнопочкой-точилкой, с буковками на боку. Он стоил рубль десять.

– А ты сбегай домой! – посоветовала мне эта добрая тетка. – Возьми десять копеек, доплати. Так можно!

Я и побежал. Зажал в кулаке билетик, бегу и думаю, как так поскладнее наврать, только бы не выдать мою книжную лотерею. Чтобы не случилось, как у другого Алеши в рассказе про черную курицу и конопляное семечко.

Но ничего не пришлось и выдумывать. Прямо у подъезда я столкнулся с дядей Володей. Приехал Асю проведать. Дядя Володя хоть и был ее папой, но вообще-то уже несколько лет как у тети Юли завелся другой муж по имени Алексеич. Этого я никак не мог взять в толк, как ни пытался. Так вот, Алексеич однажды потряс мое воображение. Приехал к нам на дачу, как объяснила бабушка Люда, свататься. Я еще в школу не ходил. И всем начал подарки раздавать. Протянул по свертку дедушке и бабушке, Асе куклу и, пока все охали и ахали, вдруг сунул мне в руки огромную коробку конфет.

Нет, шоколадки нам иногда дарили, шоколадку нужно было разломать на много кусочков, чтобы хватило всем, но коробки с конфетами у нас отродясь на даче не бывало. От такого царского подарка любой бы опешил.

– Это что, мне? – спросил я шепотом. – Вся коробка?

– Тебе, тебе! – добродушно кивнул Алексеич, сверкая очками.

– Я же говорила, – засмеялась тетя Юля, – что они все здесь абсолютно одичали!

Конфет в той коробке было очень много, и кругленьких, и квадратных, и длинненьких, и все они лежали на коричневых хрустящих бумажках.

А что касается дяди Володи, Асиного папы, то мне он никаких коробок с конфетами не дарил. Да и вообще никому ничего не дарил. Наверное, потому, что он подолгу жил в Антарктиде, о которой потом писал толстые книги. И, как сообщила однажды тетя Юля, он в этой Антарктиде все себе отморозил. А когда все себе отморозишь, уж точно не до подарков.

И вот когда я столкнулся с ним прямо у дверей подъезда, он, как обычно, с прохладным и немного отрешенным видом поинтересовался, зачем я так быстро бегу. Сам не знаю почему, но я, задыхаясь, вдруг рассказал ему все как есть, про мой выигранный рубль, про чудесный карандаш, про недостающие десять копеек.

Теперь-то я понимаю, что тогда просто не оставил ему выхода. Дядя Володя улыбнулся, не торопясь расстегнул пальто, достал из кармана пиджака бумажник, так же неспешно его раскрыл и начал, звеня монетами, долго перебирать содержимое.

Медленно и торжественно он извлек из недр своего кошелька двугривенный и протянул мне. Тут бы насторожиться, за день второй раз нарушается традиция, рубль выиграл, а тут еще Асин папа сам деньги предлагает, и даже не десять, а двадцать копеек.

Но куда там! Я искренне его поблагодарил и припустился в обратный путь. Хватило еще и на набор запасных грифелей, чтобы менять их по мере стирания.

Я вприпрыжку возвращался домой, уже решив рассказать правду, представляя реакцию остальных. Действительно, все удивятся, взял и рубль выиграл, да еще такой красивый карандаш купил.

И только в лифте я заметил, что держу в руке пустую коробочку. Вот простофиля, грифели засунул в карман куртки, а длинненькую коробочку с карандашом, как основную ценность, сжимал в кулаке от самого магазина. И не почувствовал, как она открылась и как мой карандаш выпал на снег.

Я искал его, пока совсем не стемнело. Ходил, смотрел себе под ноги, в который раз проходя путь от магазина и обратно. Потом вернулся домой, молча поужинал и очень рано лег спать.

Больше я никогда не выигрывал в книжную лотерею.

Вот и мои родители развелись, получив новую квартиру, которую они так ждали. Зачем она тогда им была нужна? Жили бы, как прежде, на Фрунзенской, неужели нам плохо там было? А я бы с Асей играл и музыкальную школу не бросил, да и вообще.

А теперь я еду в уже бывший мой дом, где каждый раз испытываю сильнейшее волнение сразу, как захожу в подъезд, почти такое же, как на подходе к нашей даче, но только там еще сильнее.

Сегодня Ася хочет Юрку мне показать, удостовериться, что с ним все в порядке. Я уже про него слышал. От бабушки по телефону. Ася с ним познакомилась прошлым летом на даче, когда сидела в саду на лавочке, наигрывала песенки, а мимо проходили местные ребята. И все мальчики, как сказала бабушка, оказались на удивление неплохие, а Юрка, значит, самый из них на удивление неплохой.

Юрка действительно производил впечатление. Одной рукой он почесывал широкую грудь, а другую, ухмыляясь, протягивал мне. Ребята с такими лицами обычно норовили отобрать у меня на улице деньги. Хорошо, что он при Асе, а не сам по себе. Я немного поговорил с бабушкой, поиграл с эрдельтерьером Дэном, а потом Ася предложила нам втроем прогуляться. Ну мы и пошли.

Решили сходить на Ленинские горы. Было уже совсем тепло, конец мая, обычно в такое время бабушка всегда на даче, но этот год особенный. Летом должен завершиться долгий и, может быть, самый важный этап в жизни бабушки Люды. Ася будет держать экзамены в Гнесинское, а это означало, что те десять лет, что бабушка ежедневно занималась с Асей гитарой, получат наконец-то достойное воплощение.

Для бабушки это были не просто занятия. Ее потаенное “я”, давно траченное временем актерское тщеславие, вдруг вышло и пробило себе дорогу талантом внучки.

А внучка находилась сейчас в том возрасте, когда ее едва ли не больше, чем перспектива Гнесинского училища, волновал шестнадцатилетний щербинский дуролом Юрка.

Мы шли к окружному мосту, чтобы по нему перейти на ту сторону реки. Подойдя к бульвару Третьей Фрунзенской, Ася вдруг прервала веселый разговор и заглянула в сумочку.

– Слушай, Юр, купи сигарет! – тоном, не терпящим возражений, приказала она.

Юрка радостно почапал к киоску. Ася, немного сбавив шаг, чтобы Юрка не сильно отстал, спросила:

– А ты, Алешка, куришь?

Я понял, что не могу опозориться перед Асей. Ася для меня всегда была необычайно взрослой, и все, что бы она ни делала, вызывало во мне стойкое уважение. Поэтому я произнес максимально небрежно:

– Ага, курю, конечно!

Ася удовлетворенно кивнула и крикнула вслед Юрке требовательно-капризно:

– Ю-ур! Две пачки!

Юрка дал понять, что услышал. Пока он стоял у киоска, Ася негромко поинтересовалась:

– И как он тебе?

Я ответил со всей прямотой:

– То, что надо!

Ася просияла. Через минуту Юрка подбежал к нам и вручил Асе сигареты. Одну пачку она протянула мне. Я начал было шарить по карманам, чтобы отдать Юрке деньги, но Ася посмотрела на меня таким взглядом, какой часто бывал у тети Юли, и произнесла:

– Алешка, ты что, совсем, что ли?

Я понял, что есть свои законы в ухаживании. Встречаешься с девушкой – будь любезен, покупай ее братцу покурить, а то быстро другие найдутся.

Мы перешли через мост, добрались до маленького прудика с купальней и уселись в траву неподалеку. Ася нам рассказала по секрету, что когда на прошлой неделе она пришла сюда с подругой, на том берегу расположился мужик, который, глядя на них, занимался онанизмом. Юрка радостно заржал, а я украдкой посмотрел на противоположный берег. Слава богу, никакого мужика в этот раз не было. Мы все втроем закурили. Я разглядывал сигаретную пачку. Красивая темно-синяя. Надпись золотом: “Вечерние”. Дорогие, сорок копеек стоят. Уважает Юрка мою сестру.

А тем временем Юрка решил поведать о своей жизни. Как они с другом Лехой Маяковским потрясающе интересно проводят время. В основном пьют портвейн и ходят через линию метелить городских, причем всегда побеждают. Мы с Асей уважительно слушали. Потом Юрка рассказал, как однажды, уже объединившись с городскими, они вместе дали шороху подольским. Вот какая содержательная жизнь у человека.

Потом Ася с Юркой показали, как они умеют курить по-цыгански. Я восхитился. Затем Асе настала пора идти шлифовать гитарное мастерство, а Юрке – на Курский вокзал на электричку. Когда мы встали, Ася подошла ко мне и немного приобняла.

– Какой ты худенький, Алешка, – засмеялась она, – сколько же ты весишь?

– Не знаю, – честно ответил я, – наверное, почти пятьдесят!

– А ты, Юрка? – с явной гордостью в голосе спросила его Ася. – Уж точно, что не пятьдесят!

– В прошлом месяце на весы встал, – сладко зевнув, ответил тот, – на восемьдесят четыре потянуло!

– Ничего себе! – восхитилась Ася. – Надо же, восемьдесят четыре! А почему так много, а, Юр?

– А это потому, – хохотнув, пояснил Юрка, – что у меня, Ась, как ты знаешь, одна вещь больно тяжелая!

– Ну, дурак! – с притворной обидой воскликнула Ася и даже шлепнула Юрку по спине. – Как не стыдно!

– Да ладно тебе! – снисходительно отмахнулся тот. – Я ботинки имею в виду!

Мы посадили Юрку на троллейбус, а потом я проводил Асю до подъезда. Домой ехать совсем не хотелось, но, как говорится, пора и честь знать. А с той пачки “Вечерних” я прокурил ровно двадцать лет.

Павловская собачка

Это оказалось совсем непросто – научиться спать по ночам. Да и вообще спать нужно днем. День – суетливый, бестолково мельтешащий, шумный, отвлекающий на всякую ерунду. А ночь – неспешная, солидная, без лишних звуков, отсекающая разом все, что не имеет значения, придающая происходящему привкус загадочности и романтики.

День неслучайно начинается утром, которое не зря считается временем разочарований. Отвратительное утреннее настроение куда естественнее, чем вечернее. Мне кажется даже, что нарочито бодрое пожелание доброго утра есть лицемерный способ скрыть вполне понятное раздражение. День, конечно, лучше, чем утро, но ненамного. Днем принимаются жесткие решения, рвутся старые связи, говорятся обидные слова.

Ночью же все по-другому. Обыденное кажется таинственным, масштабным, привлекательным и гораздо более интересным, чем оно есть на самом деле. Ночью ведутся задушевные разговоры и делаются важные признания.

Вот почему у многих именно к ночи ближе наступает пик работоспособности. Тут можно письма строчить, книги читать, к экзаменам готовиться.

Так что ночью спать глупо и расточительно. Особенно если работать по тому режиму, какой был у меня последние лет пять.

Но нужно возвращаться к нормальной жизни, тем более что она становилась с каждым днем все содержательнее. Во всем нужна тренировка. Я начал постепенно, шаг за шагом, отучать себя от ночных бдений. К маю мне удавалось, хотя и с переменным успехом, засыпать часа в два ночи. Теперь нужно было придумывать себе занятие на светлое время суток. Как нельзя кстати здорово потеплело, начался пляжный сезон.

Дом наш находился практически на берегу Москвы-реки. До ближайшего места, где можно расстелить тряпку, позагорать и покупаться, пешком было идти несколько минут.

Я просыпался, обходил окрестные газетные киоски и с кипой газет и журналов шел на речку. Проводил там время до обеда, потом отправлялся по магазинам, забирал Рому из детского сада и ждал прихода Лены с работы. А уже вечером я либо уезжал к тете Юле за очередной порцией литературы и разговоров, либо просто торчал дома, смотрел телевизор, благо было что посмотреть. А на ночь читал, пока не слипались глаза.

Но одно оставалось неизменным. Что бы там ни было, во сколько бы меня ни заставал сон, в четыре утра я просыпался от чувства голода. Я вставал, тащился на кухню, ставил табуретку перед холодильником, садился и начинал тупо пялиться в его недра. Дело в том, что именно в четыре часа в нашей реанимации всегда была пересменка с чаепитием. Я превратился в настоящую дрессированную собачку, над которой помудрил физиолог Павлов.

В начале пятого, после нехитрого завтрака, тихонько, чтобы никого не разбудить, я выходил на балкон. Небо светлело, близился рассвет, в роще около шлюза заливались соловьи. А я курил и смотрел туда, где над холмом с церквями виднелась крыша моей больницы. Можно даже было различить синий свет кварца на тринадцатом этаже, где располагались операционные.

Я стоял, прикуривал новую, чувствуя явное и мощное притяжение. Больница не забыла меня, она ждала. А еще ждал Минотавр. Этот уж точно никуда не делся, и терпения у него на десятерых.

Вода в Москве-реке прогрелась уже к концу мая. Я облюбовал себе место на деревянном кругу, бывшей сцене для демонстрации народных танцев. Наследие фольклорной программы, что проходила в Коломенском в рамках Фестиваля молодежи и студентов.

Я приходил сюда очень рано, мне нравилась та тишина, что была здесь сразу после рассвета. Часам к девяти народ начинал подгребать, а ближе к одиннадцати яблоку было некуда упасть. Такое впечатление, что никто не учился и не работал. Хотя что тут удивительного – на дворе лето, пора каникул и отпусков. Я валялся под солнцем, читал, курил, дремал, думал о всякой ерунде и глазел на девиц в купальниках. Попадалось много симпатичных.

Принято считать, что медики необычайно развратные, причем все поголовно. Как и в любом огульном утверждении, тут много преувеличений. В ответ я всегда предлагал взять и установить суточный режим работы в любом пристойном заведении, например в консерватории. Понаставить туда кроватей, склянок со спиртом, а вместо старых грымз билетерш и гардеробщиц нанять молоденьких девушек в халатиках. И понаблюдать, что там будет через месяц.

В выходные народу становилось уже неприлично много. Стоял такой гомон, что и читать было трудно. Больше всего шума, как обычно, производили маленькие дети и их мамаши. Дети, залезая в реку, визжали от страха и восторга, а мамаши истошно голосили, призывая своих чад к порядку.

Но меня бесили не они, а другие, которые, приходя на пляж с совсем еще малышами, самозабвенно загорали, нисколько не волнуясь за карапузов, возившихся у кромки воды. Видимо, пребывали в полной уверенности, что в такой чудесный солнечный день ничего плохого не может случиться – просто потому, что не может, и все! А скорее всего, вообще не думали ни о чем.

Сережа

Она выла на одной ноте, ползая на коленях по грязному полу гаража, хватая нас за полы халатов и обнимая поочередно за ноги. Опухшее от слез лицо, всклокоченные волосы, безумные глаза.

– Что рот раскрыли, а ну-ка поднимите ее! – прикрикнула на водителя “скорой” Суходольская, вырвав крохотное мертвое тельце у фельдшерицы. И, на ходу сдирая рубашечку, не оборачиваясь, бросила:

– Держать крепче, сюда не пускать!

Так, быстро, вот детский набор для интубации. Слава богу, на клинке лампочка горит. Суходольская протягивает, не глядя, руку, в которую я тут же вкладываю ларингоскоп. Следом даю маленькую трубку, которая через секунду уже в трахее. Теперь уменьшить до предела дыхательный объем на аппарате, подсоединить шланг к канюле трубки, вытряхнуть и собрать пятикубовый шприц, ампула адреналина сама в руку прыгает. Черт, какие здесь дозы, в год с небольшим?

– Леша, одну десятую кубика адреналина! – вовремя подсказала заведующая, закрепляя трубку. – И кубик хлористого на разведении!

Сбиваю носики ампул металлическим кончиком шприца. Спасибо Царьковой, показала в свое время.

Тогда, на первом совместном дежурстве, она посмотрела, как я неловко ковыряюсь с пилочкой, и усмехнулась:

– А когда реанимация будет идти, ты что, такой же суходрочкой займешься? Здесь тебе не процедурный кабинет. Тут каждая секунда значение имеет. Ладно, смотри, Леша, и учись!

Взяла в руку две ампулы, коротко шприцом чиркнула и оба носика ровненько в лоток сбила, как срезала. Во дает!

В течение часа я тщетно пытался повторить подобное. Весь до крови изрезался, забрызгал не только столик, но и шкаф с лекарствами, стекло битых ампул противно хрустело под ногами.

– Да, заставь дурака Богу молиться! – оглядев поле битвы, с явным удовольствием произнесла Царькова. – Смотри не вздумай никому сказать, у кого подсмотрел. Сам не позорься и меня не впутывай!

Но теперь сбивать носики получается у меня не хуже, чем у самой Тамарки. И драгоценные мгновения на спиливание я не транжирю.

Насаживаю на шприц не сердечную, а обычную внутримышечную иглу. Да и та мне кажется уж больно здоровой. Пока Суходольская колет, я подсоединяю его к монитору. Этого картиночного, щекастого карапуза с остановившимся сердцем.

На мониторе асистолия, сокращений нет. Хотя это и без приборов видно. Суходольская качает, а я набираю второй шприц. Не успеваю насадить иглу, как Лидия Васильевна выдыхает:

– Есть!

Пошло сердце. Бьется часто, как бы в фибрилляцию не сорвалось. На всякий случай подкатываю мыском ноги дефибриллятор. Но почти сразу ритм выравнивается до ста сорока ударов в минуту. Для такого возраста – практически норма. У меня самого сейчас точно не меньше.

Теперь в наборе для подключички нужно срочно поменять катетер на детский, он тоненький, непривычный. Иглу вытряхиваю тоже не стандартную, а самую маленькую “дюфошку”. Но и она выглядит огромной по сравнению с узенькими плечиками и тоненькой шейкой. Пока Суходольская пунктирует, я хоть и помогаю, но ловлю себя на том, что малодушно прикрываю глаза. Нельзя маленьких ребят такими страшными иголками колоть.

Заведующая смотрит на монитор, регулирует капельницу, а я начинаю мыть желудок. Суходольская сама завела зонд, мне не доверила. Я по красным пятнам на лице и другим признакам вижу, насколько она сейчас напряжена. Пока мы колдуем у койки, глазастая девушка – фельдшер “скорой”, – нервно ломая пальцы, докладывает.

Мальчика зовут Сережа. Ему год и четыре. Его мама сегодня приехала в Орехово, навестить свою сестру. Та немного приболела, вот они купили авоську апельсинов и отправились в гости. Сестра обрадовалась, потискала племянника, потетешкала, пощипала за пухлые розовые щечки, пощекотала, посмеялась вместе с ним.

Потом посадила малыша на тахту, дала в руки красивую книжку с картинками и отправилась с его мамой на кухню, попить чайку и поболтать. Сережку можно было спокойно оставлять одного, он рос покладистым мужичком.

И действительно, пока они чаевничали, болтали и ели привезенные апельсины, из комнаты не долетало ни звука.

– Какой же у тебя парень молодец! – похвалила сестра. – Других на секунду бросить нельзя, сразу в крик, а твой уже полчаса книжку изучает.

– Это точно! – согласившись, кивнула мама. – Ты помнишь, Сережка и совсем грудным плакал мало, а теперь и подавно, даже когда полные штаны надует.

Они посмеялись, еще выпили по чашечке, а потом отправились щупать Сережкины штаны.

Сережа лежал на тахте и спал, уткнувшись лицом в раскрытую книжку. Спал уж очень крепко. Да и ручка как-то странно вывернута. И щечка почему-то бледная. В кулачке он сжимал какую-то стеклянную трубочку.

– Сережа! – понимая, что случилось что-то совсем нехорошее, позвала мама, у которой моментально пересохло во рту. – Сережа, ты чего?

Она подхватила его, приподняла, встряхнула. Голова бессильно мотнулась. Черные, страшные, закатившиеся глаза на белом, как бумага, лице.

Трубочка выпала из ручки. Не трубочка, а стеклянный пенал от лекарства. Пустой. Надпись на желтой бумажке: “Гедеон Рихтер. Беллоид. Драже, 50 штук. Сделано в Венгрии”.

– Когда мать с ним на улицу выбежала и нас остановила, он еще дышал! – взволнованно продолжала девушка со “скорой”. – У меня ведь антидотов никаких, даже капельницы и то нет. Мы на подстанцию возвращались.

Молодая, наверное – моя ровесница. Обычно таких на линию одних не ставят, вот и ей доверяют только перевозить больных из одного стационара в другой.

– Он минут за пять до больницы остановился, – заморгала та, – я и качала и дышала! Все правильно старалась делать! Все как вы научили! Я же осенью у вас в отделении на курсах была! Но он никак не заводился!

Она вдруг заплакала.

– Молодец! – серьезно произнесла Суходольская, продолжая смотреть на монитор. – Молодец, не плачь. Без тебя у нас ничего бы не получилось. В любом случае только массировать – уже хорошо. А ты еще и дышала.

Никаких целых таблеток я так и не отмыл, растворились, подлюки. Все пятьдесят штук и двух грамм не весят. Драже беллоида крошечные, с булавочное ушко, глазурью покрыты, сладкие. Вот Сережа их все моментально и слопал, как конфеты. Смышленый какой парень, сумел пробочку открыть.

Маленькие “конфетки”, да удаленькие. Три яда вместе. Красавка, спорынья и барбитурат. Одной упаковкой запросто можно трех взрослых на тот свет спровадить. Не стоит оставлять такое в изголовье кровати, особенно когда ждешь в гости маленького племянника.

Пришла Светка-лаборантка кровь брать. Куда колоть – не знает. Такие пальчики крохотные, что любой растеряется. Да и вообще по сравнению с ним наша стандартная койка каким-то бескрайним полем кажется.

Сережа на глазах стабилизировался, порозовел, давление держит, жилка на шейке бьется, монитор синхронно пищит, ручки-ножки теплые. Правда, зрачки широченные, черные, но это конечно же действие красавки, хотя все равно страшно: а вдруг мозг полетел?

Мы уже вызвали детскую реанимацию из Филатовской, когда вспомнили про мать.

Обычно в такой ситуации всегда выходит врач, тем более что Суходольская умеет с родственниками говорить как никто другой. Но в этот раз она не захотела оставлять Сережу, а отправила меня.

Сережина мама сидела на лавке в гараже, обхватив себя руками, раскачивалась и смотрела под ноги. В гараже дула турбина, разгоняя горячий воздух по отделению. Было жарко, как в Сахаре, но ее колотило в ознобе. Лишь звук моих шагов заставил сжаться и замереть.

Кофта поверх ситцевого халата, на ногах одна тапочка. Значит, успела в гостях переодеться, а когда выскочила на улицу в чем была, вторую тапочку где-нибудь в сугробе потеряла.

Я присел рядом и тронул за плечо. Ее стало снова трясти. Страх еще не произнесенных слов.

– Он жив! – говорю я главное. – Жив, но пока без сознания, и сейчас к нему нельзя.

Замерев на мгновение, она медленно поднимает голову. Мне кажется, не совсем понимает, что я сказал. Повторяю.

И через секунду ее как прорывает, сползает с лавки и начинает рыдать. Сквозь слезы пытается что-то сказать, но разобрать трудно. Еще бы, он же у нее на глазах в машине остановился.

Пойду-ка ей чаю налью. Но, как назло, ни сахара, ни заварки нигде нет, буфетчица, по обыкновению, все домой утащила. Ну что же, тогда придется что-нибудь седативное придумать. Точно, в такой ситуации лучший чай – это реланиум. Тем более чего-чего, а реланиума, в отличие от заварки, у нас всегда навалом.

Я заставил ее выпить разведенную ампулу, отбежал посмотреть на Сережу, поменял капельницу и через десять минут все-таки сумел вытащить необходимые данные для истории болезни. А то мы, кроме имени, ничего не знаем. Но теперь на титульной обложке значится “Фролов Сережа”. А потом я принес бахилы. Хватит ей в одной тапочке сидеть.

Тут и детская реанимация прикатила. Вылезли две тетки, обе важные, с ума сойти. Ну еще бы, они же приглашенные специалисты, а мы – так, серость, случайные люди. Сумка у них, конечно, классная, удобная, когда раскладывается, получается крохотный столик с полочками. Нам бы такую.

Сережа к тому времени уже на раздражители стал реагировать, правда, зрачки пока не сузились, но и тетки согласились, что это атропиновые дела.

И через полчаса увезли его к себе. А перед тем как с койки на подкат переложить, я не удержался и на прощание Сережу за щечку ущипнул.

Машина у детской реанимации финская, нарядная, с высокой крышей. Такие в наш гараж не проходят. Поэтому Сережиной маме пришлось несколько шагов по снегу сделать. Хорошо, что я ей бахилы дал. Она теребила в руках тапочку, семенила за тетками, тревожно и недоверчиво заглядывала через их широкие спины, где на носилках лежал ее сынок. Еще не пришла в себя, тут, конечно, время нужно.

Реаниомобиль включил мигалку, красивая желтая машина запищала и задним ходом стала скатываться с эстакады. Все, я закрыл ворота и с наслаждением закурил. Некурящая Суходольская с завистью посмотрела на меня и вздохнула:

– Так, Лешка, пойду-ка я в кабинет и там валерьянки хлопну.

– Да толку от нее, Лидия Васильевна, давайте я вам лучше реланиум разведу, – радостно предложил я, – эффект с гарантией!

– Ага, а работать за меня кто тогда будет, – усмехнулась начальница, – после реланиума твоего?

– Я могу! Подумаешь, невелика хитрость!

– Кто бы в тебе сомневался, – засмеявшись, кивнула Суходольская, – корифей!

Махнула рукой и пошла в кабинет валерьянку глушить.

И тут в дверь отделения позвонили. Звонок был тревожный, настойчивый, кто-то часто-часто нажимал на кнопку и рвал за ручку. Нужно бежать открывать, пока нам дверь не высадили.

За дверью стояла она. Мать Сережи Фролова. Расхристанная, зареванная, заламывающая руки. Такая же, как и три часа назад.

У меня все скатилось куда-то вниз. Что же произошло? Не дай бог, Сережа в машине ухудшился!

– Что случилось?! – практически заорал я.

– Сережа… – рыдая, выдавила та, – Сережа Фролов… Мне сказали, его к вам привезли… маленького мальчика…

Так, ясно. Она окончательно сбрендила. Может, подумала, мы здесь ребенка подменили? Точно. Из машины на ходу выскочила и опять в больницу рванула. У нее по всем признакам психоз острый. Тут одним реланиумом не обойдешься. Нужно Суходольскую срочно позвать и еще кого-нибудь из наших.

– Стойте здесь! – приказал я, отступая в коридор. – Никуда не уходите!

И тут запнулся, увидев ее ноги. Вернее, сапоги на ногах. Не тряпочные зеленые бахилы, а зимние сапоги. Да и на самой не кофта надета, а зимняя куртка. Как же я сразу не сообразил? Они не просто сестры. Они близнецы.

– Никуда не уходите! – повторил я. – Ваш племянник жив, только его в детскую больницу перевели, сейчас точный адрес узнаю.

Нужно сбегать к Суходольской валерьянки одолжить. Для себя и для тети этого белобрысого Сережи.

Лидия Васильевна потом пару раз справлялась о нем в Филатовской. Все в порядке, говорили ей, хороший парень, веселый, неврологической симптоматики нет, скоро домой пойдет.

Вот и хорошо.

* * *

Раз в полчаса я плавал до красного бакена, что болтался посередине реки. А иногда просто сидел на берегу и кидал камушки в воду. Такая безмятежная пляжная жизнь мне очень пришлась по вкусу. И то, что тогда случилось в подвале, и мое пребывание в нейрохирургии, да и вообще больница, работа в реанимации стали казаться тогда далеким и нереальным. Вроде как все это было и не со мной вовсе. Я здорово отогрелся тем летом.

Раз в неделю заходил Витя Волохов. Он жил неподалеку и повадился наведываться за диссидентской литературой. Я давал ему книги под честное слово, точно под такое же, какое сам давал тете Юле. И в глубине души считал, что поглощать такое в одиночку не совсем порядочно. Просто распирало, так хотелось поделиться, тем более что Витя на глазах становился махровым антисоветчиком.

Волохов звонил в дверь, войдя, молча протягивал руку и проходил на кухню. Там он выпивал полстаканчика разведенного спирта для подъема настроения, благо у меня был запас, и начинал обстоятельно докладывать реанимационные новости. Например, о том, что вернулся, бросив ординатуру, Андрей Орликов. А еще про то, что толстая Ирка Мартынова до того оборзела, что сперла у поступившего по “скорой” магнитофон “Шарп”. Потом он сдавал старую книгу, получал новую и откланивался. Через пару месяцев, когда спирт кончился, Вите стало тяжело чесать языком насухую, и обмен происходил прямо в коридоре.

Мы все-таки с ним доигрались. Витя по пьянке потерял свой “дипломат”, скорее всего, просто забыл в пивной. Все бы ничего, да только в чемоданчике лежал последний том “Архипелага” Солженицына. Меня чуть кондрашка не хватила. Не только из-за того, что могли быть нешуточные неприятности с органами. Это полбеды. А вот как объяснить ситуацию тете Юле? Тут действительно была задачка не из легких.

Я не спал всю ночь, курил, мучился и ругал себя матом. Наутро стало только хуже, я отменил поход на речку, оделся в траурные цвета и поехал каяться. Витю я приплетать не стал, весь грех взял на себя и был прощен. Даже получил новую книгу. Сразу полегчало.

А уже наступил июль. Последний месяц моего пребывания на больничном. В поликлинику я теперь приходил вообще раз в десять дней, на месте невропатолога сидел молодой доктор-практикант, он понял, что смысла в моих посещениях этого заведения мало, и мы договорились, что три раза в месяц будет в самый раз. Так всем было лучше.

А рука вдруг взяла и заработала.

Нет, когда я сказал “вдруг”, то конечно же приврал. В процессе выздоровления никогда ничего “вдруг” не происходит. “Вдруг” может все резко ухудшиться, а вот наоборот – вряд ли. Это только в кино показывают, как исцеление наступает за считанные минуты. В фильмах такое часто. Получает герой, к примеру, кувалдой по башке, пулю в грудь и заточку в бок. Потом его еще в реку сталкивают с обрыва, через три дня вылавливают в сети рыбаки, сутки везут на телеге до ближайшей больницы, там оперируют, причем, как правило, пьяные ветеринары, а наутро приходят к нему в палату милиционеры, несчастный открывает глаза и слабым, но строгим голосом произносит: “Это сделали Петька-беспредельщик и Васька отмороженный!” И уже к вечеру сам помогает вязать супостатов.

А в реальной жизни процесс выздоровления долгий и нудный. У меня потихоньку возвращались движения, пальцы хоть и вразнобой, но стали сгибаться. Весной я начал держать ложку в правой руке, завязывать шнурки и производить другие несложные процедуры. А ближе к лету, когда научился уверенно пользоваться карандашом, то приноровился делать всякие глупые записи и бессмысленные рисунки, вязать хирургические узлы и даже пробовал тренькать на гитаре.

Я придумывал себе разные хитрые упражнения, мне плохо удавалась тонкая работа, например схватить что-то кончиками пальцев. Поэтому я высыпал на стол сушеный горох из трехлитровой банки и, меняя попеременно пальцы, по горошине перекладывал всю кучу обратно. На такое поначалу уходил весь день. Горошины вели себя подло, все время выскакивали и к тому же норовили закатиться в самые узкие щели под кухонной мебелью.

Но вода камень точит. Через месяц я шутя расправлялся с этой работой за пару часиков. Потом перешел на гречку. Гречка – это вам не горох. Но и ее я постепенно укротил. Труднее всего было привыкнуть к тому, что пальцы ничего не чувствуют. Потому что, когда нет чувствительности, невозможно понять, держишь ты в руке какой-нибудь мелкий предмет, или это только кажется.

Вот почему всякий раз мне необходимо было контролировать свои действия еще и зрительно. Например, я смотрел, не держу ли случайно двумя пальчиками за уголок сторублевую купюру. Нет, оказывается, не держу.

В начале июля пришла пора настоящего испытания. Я съездил днем в “Детский мир” и купил это. Ночью, дождавшись, когда Лена и Рома уснут, вытащил заветную коробку из укромного места и, сидя на кухне, приступил к работе. Уже рассвело, когда я закончил. На цыпочках, чтобы никого не разбудить, прокрался в комнату и поставил результат моего ночного творчества на пианино у Роминой кроватки.

Это была пластмассовая модель танка КВ-85, склеенная мной собственноручно. Можно было смело выходить на работу.

Нить Ариадны

Я вышел из раздевалки, подошел к блоку и робко заглянул внутрь. Полна коробочка, все шесть коек заняты пациентами, гудят аппараты. Сегодня у меня первый день, мне еще рано работать по “шоку”. Нужно потренироваться. В общем, это справедливо. Я ходил по кругу, от койки к койке, измеряя давление с пульсом. Через полчаса принесут назначения, начну колоть, вешать капельницы, потом перекур, опять давление, потом опять назначения, потом обед, после обеда кого-нибудь да перестелим, снова назначения, давление, перестилания, назначения…

А утром, когда поеду домой, уткнувшись в стекло автобуса, меня, как всегда, будет немного подташнивать, от рук будет исходить неистребимый запах йода, из-за выкуренного за сутки дикого количества сигарет во рту будет сухо, а приходящие мысли станут тяжелыми и тупыми. Почти сразу растает и жаркое лето с речкой, и яркая, полная событий весна, длинная, холодная зима, переезд, поликлиника…

Все сотрется первым же дежурством. Я вполне ясно себе это представляю потому, что точно так же и отпуск, который в реанимации немаленький, забывается за первые несколько рабочих часов.

Всех восхитил мой загар. Мне никогда в жизни не удавалось стать таким, ну еще бы, почти три месяца проваляться на пляже, я даже сам на себя в зеркало с удивлением смотрел. Белые глаза на черной, как у негра, физиономии. Многие тут же начали прикладывать свои бледные ладони, удивляясь контрасту.

Конечно же Суходольская не упустила возможности сказать колкость в мой адрес на утренней конференции, мол, пока мы тут все надрываемся, спасая человеческие жизни, некоторые, возвращаясь с курортов, мозолят нам глаза своей невозможной красотой. А я к тому же еще и поправился килограмма на три и вдобавок костюм себе новый справил, с таким модным пиджаком в большую красную и черную клетку.

Чужой отдохнувший вид всегда раздражает. Когда пашешь как проклятый без сна и отдыха и вдруг являются всякие, с больничного, веселые, довольные, нарядные, – глаза бы не смотрели. Поэтому я Суходольскую понимаю. У меня тоже такое чувство периодически возникало за время работы. Ничего, скоро все станет на свои места. Пройдет совсем немного времени, и у меня опять будет бледное, как у покойника, лицо с зеленоватым оттенком и круги под глазами.

Работа в реанимации, безусловно, относится к тому роду деятельности, который лучше не прерывать надолго. Не только потому, что теряется квалификация, нет, хотя это тоже немаловажный момент. Самое главное заключается в том, что после длительного перерыва, когда ты снова оказываешься в этом удивительном месте, то всегда поражаешься сам себе: “Как же я здесь раньше работал?”

Такие мысли приходят даже по возвращении из отпуска, а я тут не был восемь долгих месяцев.

Да, я действительно не был здесь давно. И как-то вдруг забыл, что опять придется хватать швабру, тряпку, драить полы, мебель, намывать больных, таскать судна. Вся прелесть неквалифицированного санитарского труда никуда не делась, я просто отвык. Но всем плевать, здесь такая работа, другой нет.

А в институт я больше не поступаю, достаточно. Во-первых, у меня уже нет никаких моральных сил для шестого поступления, и потом, в этом году с такой травмой, как у меня, точно, что не приняли бы документы. Завернули бы еще на этапе институтской медкомиссии. Я выполнил свою основную задачу, не стал инвалидом, но что мне делать дальше, даже не задумывался. Просто наслаждался тем отдыхом, который на меня свалился, в глубине души не желая ничем его омрачать.

После этого снова становиться рыцарем швабры очень непросто. Ну, тут я уже повторяюсь. Но никаких стройных идей по поводу своего будущего у меня не было. Я еще от прошлого прожекта не совсем отошел. Когда решил массажистом стать.

Так что впереди ждал полный туман. Вернее, та определенность, которая уже давно перестала устраивать.

Каким образом одна личность влияет на другую? Что нужно предпринять, чтобы заставить человека совершить то, чего он делать не собирается?

Да, в принципе, тут много различных способов, не раз описанных в художественной и специальной литературе.

Можно уговаривать, убеждать, взывать к чувству долга, к совести, жалости, подключать логику, приводить яркие примеры из своей или чужой жизни, действовать обманом, подкупом, грубой или тонкой лестью, насмехаться и подтрунивать. Также неплохо приказать, наорать, обозвать последними словами, угрожать всем, чем только можно, в конце концов, избить как собаку.

Все зависит от ситуации, привычек и чувства меры.

Что же касается меня, то, безусловно, я часто оказываюсь под влиянием людей, которых уважаю, ярких личностей, красиво говорящих и к тому же эмоционально убедительных.

Хотя, честно говоря, когда в ухо орут всякие придурки, это тоже дает свой эффект.

Люди, которых я уважаю, – прежде всего те, с которыми мне интересно. К сожалению, их не очень много. В нашем отделении к таковым относилась Лена Гаркалина.

Нет, конечно, я не нарушал субординации и называл ее Елена Николаевна. Она работала врачом-лаборантом, смотрела в микроскоп, считала форменные элементы, определяла газовый состав крови и делала много чего еще такого, чем обычно занимаются врачи ее профиля. Но лишь посвященные знали, что имеют дело с живой легендой.

Помню, как в восемьдесят третьем Гога, главный лицедей нашего пионерлагеря “Дружба”, узнав, что я работаю с ней в одном отделении, восхищенно позавидовал.

– Повезло тебе, – сказал тогда Гога, – с таким человеком рядом быть. Это же элита!

Говоря об элите, Гога имел в виду не какой-то необыкновенный экстерьер, каковым обладают скаковые лошади, а одно вполне конкретное качество.

Елена Николаевна была несомненным лидером студенческой самодеятельности Первого медицинского института, стояла у истоков знаменитого конкурса “Весна на Пироговской”, а кроме того, являлась одной из центральных фигур культового летнего студенческого лагеря “Сеченовец”, что располагался на Черноморском побережье.

С ней у меня был связан один случай, из тех, которые запоминаются надолго. Елена Николаевна тогда только вернулась с Тихого океана. На океане она была по делу, не совершала морской круиз, не бродила по улицам города Гонолулу, а вышла в море в качестве судового врача зарабатывать на квартиру. И сама поехала, и мужа, красавца травматолога, с собой потащила. Работали они на огромной плавучей базе, где люди занимались тем, что вылавливали рыбу и сразу там же из нее лепили консервы.

Таким образом, супруги Гаркалины провели там не то полтора, не то два года, пока не вернулись с кучей денег приобретать себе жилплощадь.

И вот дежурю, значит, я по “шоку” вместе с Суходольской. Забежал на минутку в первый блок и тут заметил, что “бобровская” банка промывной системы у кардиохирургической больной переполнена и, кроме того, переполнена вторая, “страховочная”, которая ведет к плевроаспиратору.

– Девчонки, – строгим голосом сказал я, – не забывайте банки вовремя выливать, наверняка аспиратор спалили!

– Так я только что выливала! – виновато произнесла медсестра Галька, студентка-полставочница. – Десять минут назад!

– Да как же ты выливала… – продолжил я и вдруг осекся, потому что, подойдя ближе, увидел цвет промывной жидкости в банках. Она была не розовой, как обычно, а интенсивно-красной, почти черной. Чистая кровь. И в тот же момент перед глазами возник протокол операции, который я читал часом ранее. Я всегда читал эти протоколы. Там была запись о ранении во время операции левого желудочка с последующим его ушиванием. А потом посмотрел на больную, которая на глазах становилась землисто-серой, и на монитор. Зайчик на дисплее выписывал брадикардию, которая почти сразу же сменилась единичными комплексами.

Через полсекунды я был около кровати и срезал швы с грудины ножницами, которые успел выхватить из стакана на столике. Хорошо еще, что Суходольская оказалась рядом. Ей хватило мгновения, чтобы понять ситуацию. Пока распаковывали набор для торакотомии, пришлось руками растаскивать грудную клетку. Так и есть! Литра два дымящейся крови в средостении, поди тут разберись откуда. Но я сразу полез к левому желудочку, и точно – дыра была там.

Сердце уже не билось, лишь мелко подрагивало. Некогда было раздумывать, я даже перчатки не успел надеть, да толку сейчас от них. Выдохнул и плотно вставил указательный палец через дыру левого желудочка в сердце. А другой рукой взялся за крючок. Напротив меня стояла Суходольская, качала сердце, а рядом во второй крючок вцепилась Елена Николаевна. А она-то здесь откуда? Оказывается, стояла у соседней койки, никого не трогала, набирала рядом кровь в кюветку для коагулограммы, а тут такие дела стали происходить. Вот пришлось принять участие.

Через пару минут прибежал хирург Гилин, тоже быстро сообразил что к чему, работать начал. Со стороны все выглядело, конечно, дико, неподготовленному смотреть – кондрашка хватит.

Лежит больная с распахнутой грудной клеткой, которую крючками в стороны растаскивают врач-лаборант Гаркалина и медсестра Галька. Кровищи море, Суходольская качает рукой сердце, а Гилин обшивает вокруг моего вставленного в левый желудочек пальца, который я вытаскиваю по мере ушивания.

Уже было далеко за полночь. Мы сидели на эстакаде, курили, и вот тогда Гаркалина посмотрела на меня, а у нее глаза в очках казались всегда огромными, и сказала:

– Леша, не вздумай из медицины уходить! Поступай! Нам тогда всем застрелиться нужно будет, если такие, как ты, в этой профессии не останутся. Ты же реаниматолог от бога!

Ничего себе! “От бога!” Мне так еще никто не говорил. И вроде как не шутила Елена Николаевна.

И вот как только я заступил на это свое первое дежурство после восьмимесячного перерыва, она поймала меня в коридоре, где я стоял и охмурял одну из наших медсестер, подошла, посмотрела своим неподражаемым взглядом поверх очков и говорит:

– Ого, Моторов, какой же ты черный! Смотри, с меланиновым обменом не шутят! И отстань от девочки, нужен ты ей больно, алиментщик! Скажи лучше, в институт поступаешь? Как не поступаешь?

Разве не знаешь, что в этом году льготы стажникам дают? Как не слышал, с луны, что ли, свалился? Может, ты еще про перестройку не слышал? Ты кончай дурочку-то валять, беги быстро документы подавай, если, конечно, еще не опоздал!

Вот оно что! Оказывается, пока я валялся на речке, перетряхнули всю приемную комиссию, потому что пришел новый министр образования по фамилии Ягодин, который приказал институтам взять курс на демократизацию обучения, а самое главное – внесли изменения в правила приема. Ну а в медицинских институтах в этом году в качестве эксперимента решено дать льготы стажникам. Причем такие, не на словах, а на деле.

– Да туфта это очередная, Елена Николаевна! – отмахнулся было я. – Все равно одних блатных наберут, вот увидите!

Как оказалось впоследствии, я был абсолютно прав: все, кто располагал информацией, уже загодя, а многие задним числом, спешно оформляли своих деток-школьников санитарами и санитарками еще с девятого класса. Потом все факультеты будут забиты этими липовыми ветеранами здравоохранения. Да и в нашем отделении парочка докторов подсуетилась и ненаглядных чад, не вылезающих от репетиторов, провела через отдел кадров. Зато для таких, как я, у них всегда наготове был набор пламенных речей о честности и справедливости.

Я совсем не готовился. Ни дня, ни часа. А экзамены уже через неделю начнутся. Вот черт, ведь действительно шанс был! А я восемь месяцев дурака валял, балдел, свободой и гласностью наслаждался. Нет чтобы учебники читать, когда еще такая возможность будет!

Вместо этого я сказал:

– Да ладно, Елена Николаевна! Я уже пять раз пролетал, пролечу и на шестой! Тем более и прием документов наверняка закончен!

Она прибежала в блок через четверть часа.

– Так, Леша, слушай меня внимательно! Я все узнала. Сегодня вторник, последний день приема документов – в пятницу! Успеешь как миленький! Характеристику прямо сейчас подпиши у всех, завтра бегом в поликлинику за справкой, по дороге сфотографируйся, а диплом училищный, надеюсь, ты не потерял! В четверг подашь документы, еще на всякий случай у тебя день в резерве есть!

Я с удивлением понял, что ей не все равно. Но не уступал. Когда мы встретились через полчаса на перекуре, я затянул свое традиционное:

– Елена Николаевна, ну зачем себя обманывать? Я же опять провалюсь! В этом году даже книг не открывал! Да и в шестой раз поступать – уже комедия!

– Комедия – с такими мозгами полы мыть! – отрезала Гаркалина. – Ты что, биологию и химию на тройку не сдашь? Вот! А тебе, как стажнику, главное двойку не получить. Так что будешь радоваться тройке, как пятерке! И прекрати ныть про свои пять поступлений! Вот Толя Магид, мы уже все со счета сбились, сколько раз он пролетал! Но когда все-таки поступил, то все сразу забыли про его сто раз мимо, зато какой человек, каждая собака знает! А ты знаешь Толю?

Знаю ли я Толю Магида? Я столько раз о нем слышал, что, можно сказать, и знаю. Магид был самым знаменитым старшим вожатым в “Дружбе”, том самом пионерском лагере, из-за которого я решил стать врачом. Так вот, Магид там работал долго, правда, при мне он уже не приезжал, состарился. Но что бы мы ни делали, какие хохмы, конкурсы, соревнования ни придумывали, всегда сын нашего завхоза Боря Генкин повторял одно и то же: “Толя Магид сделал бы лучше!” А оказывается, ему тоже пришлось помыкаться, не сразу студентом стал.

И далекий, неведомый Магид, сам того не желая, стал последним для меня доводом. Я сдался.

Это удивительно, но документы у меня приняли с первого раза. Был четверг, в крайнем случае, как сказала Гаркалина, в резерве оставалась пятница, но она и не понадобилась. Хотя раньше при подаче документов меня всегда норовили довести до ручки. То какая-то мымра заявляла, что, придя в джинсах, я оскорбляю в лице приемной комиссии весь славный и орденоносный институт, то вдруг объявляли поддельным мой школьный аттестат, то привязывались к подписи в характеристике.

А тут вдруг такой либерализм, даже, не побоюсь этого слова, расположенность. Особенно когда я дошел до собеседования.

Женщина в очках пролистала документы, поинтересовалась, какой раз я поступаю и кем хочу стать. Я честно ответил, что поступаю уже в шестой, а быть хочу анестезиологом-реаниматологом. Тогда она спросила:

– А каковы будут ваши действия при остановке сердца?

Ну я и начал говорить. Когда закончил, она посмотрела на меня удивительно теплым взглядом и улыбнулась:

– Умничка! Желаю тебе от всей души поступить!

Надо же, “умничка”! Эх, жалко, за собеседования не ставят оценки, только плюсики.

На подготовку к первому экзамену у меня оставалось два с половиной дня. Вернее, три, но не мог же я между дежурствами совсем не спать. Тем более я готовился тайно. Ну, по правде говоря, не готовился, а занимался самоуспокоением. Все-таки идти на экзамен, совсем не открывая книжек, неприлично. Но про свою шестую попытку решил никому не говорить – ни папе, ни маме, ни Лене. Не хотелось их в очередной раз смешить. Поэтому я раскладывал конспекты и учебники, пока Лена была на работе, а потом прятал, доставая их уже глубокой ночью. Знал только Рома.

В один из этих трех дней я забрал его пораньше из детского сада. “Дай, – думаю, – возьму Рому, дома ему всегда веселей”. Пока он в комнате играл, я начал на кухне окислительно-восстановительные реакции щелкать. Решаю, а сам думаю: “Ну даже если поступлю, как же я буду, такой старый, со школьниками учиться? Они же меня на смех подымут!”

И тут чуть выше стола показалась белобрысая макушка. Это Рома пришел проверить, чем я тут занимаюсь. Он всегда за мной наблюдал, как бы я чего не учудил. Даже Лену встречал словами:

– Щас я все про него расскажу! В комнате он не курил, курил на балконе, но вещи свои раскидал, я их подобрал и на стул повесил!

Вот и сейчас Рома приподнялся на мысочки и спросил строго:

– Пап, это ты что там делаешь, рисуешь?

Я улыбнулся. Рома говорил “это” как “ето”. А еще он смешно произносил букву “р”. Длинно и раскатисто.

– Сынок, я книжки читаю, задачки решаю!

– Это ты зачем задачки решаешь?

– Да вот думаю учиться пойти!

Рома внимательно на меня посмотрел:

– Ты что, пап, дурачок, апче?

– Почему? – растерялся я. – Почему дурачок?

Он пожал плечами и пошел в комнату:

– Ну ты же старый!

Такое впечатление, что самая необременительная, веселая и высокооплачиваемая работа – конечно же у врачей. Понять, почему в медицинские институты всегда стабильно высокие конкурсы, не может никто. Есть во всем этом что-то метафизическое. Ну а максимально престижный и недоступный, вне всякого сомнения, – Первый медицинский. Вот это-то как раз понятно. Он самый старый, самый известный, самый уважаемый. Огромное количество клиник, кафедр, разбросанных по всей Москве, не говоря уже о медицинском городке, занимающем изрядный кусок земли в районе Большой Пироговской улицы и прилегающих переулков.

А вдоль Пироговки памятники Пирогову, Сеченову, Филатову и другим светилам стоят как часовые, показывая, что не на пустом месте возникла слава института, все эти признанные гении работали и передавали секреты мастерства именно здесь, в этих стенах.

Год от года слава института только крепнет, абитуриенты съезжаются сюда со всей страны. Иметь диплом Первого меда – не только вопрос престижа, а еще и гарантия получения хорошего рабочего места, особенно на Кавказе и в Средней Азии. Такой выпускник, как правило, быстро становится в этих солнечных республиках большим начальником. Пяти лет не проходит, как тихий и скромный студент из числа туркмен или узбеков превращается у себя на родине в важного и неприступного бая.

Поэтому я уже перестал поражаться многонациональному разнолюдью, царящему тут во время вступительных экзаменов.

Официальный конкурс на лечебный факультет обычно был около шести-семи человек на место. Но цифра эта и приблизительно не отражала состояния дел. Большая часть мест распределялась еще до всяких экзаменов. Профессия врача принадлежала к так называемым “кастовым”, поэтому из года в год шло поступать несметное количество детей, внуков, племянников и племянниц академиков, профессоров, доцентов и прочих сотрудников института, да и не только сотрудников, а просто врачей, на разных уровнях имеющих возможность повлиять на экзаменационную оценку.

Сюда же, как правило, вклинивались дети и родственники влиятельных людей, не имеющих никакого отношения к медицине, но которым достаточно одного телефонного звонка для того, чтобы их протеже оказался в числе студентов. Еще каждый год принимали детей и внуков знаменитостей, тех, чьими именами назывались улицы и города. Такие, как мне рассказывали, даже не всегда на экзамен являлись, но может, это только слухи.

Абитуриент “с улицы” вступал в неравную схватку со всеми вышеперечисленными “блатными”. Иногда кому-то везло, но с каждым годом вариантов такой удачи оставалось все меньше и меньше.

Так, значит, в этом году новый министр пытается сломать устойчивую коррупционную систему, дав льготы стажникам. Посмотрим, что у него получится. Пока что результат виден на цифрах. Всех абитуриентов разбили на четыре условные категории с общими экзаменами, но с раздельным конкурсом. Самыми несчастными оказались иногородние школьники. У них конкурс был тридцать два человека на место. У школьников-москвичей – около пятнадцати, у иногородних стажников – восемь, а у стажников-москвичей, к которым, слава богу, относился я, – три с половиной человека на одну студенческую вакансию.

А первым, главным, или, как его еще называли, “профилирующим” экзаменом вдруг впервые сделали химию. Химия – это хорошо, химия – это здорово. Может, это знак свыше?

Красные плюсики

Я взглянул на часы над дверью “шокового” зала. Без десяти восемь. У меня на руке Orient, а я по привычке сверяю время с этими круглыми белыми электрическими часами. Точно такие же раньше висели у нас в сестринской. Когда я пытался забыться сном, они мне весь мозг выдалбливали своим тиканьем. Вернее, это было никакое не тиканье. Ровно каждую минуту раздавался громкий щелчок и вслед за ним – резонирующий лязг: “шшшчиккк!!! дэннннннн!!!”

Я лежал и думал: вот еще одна минута прошла, а я так и не заснул, вот вторая, вот пятнадцатая, вот сорок седьмая…

А сон считался у нас на вес золота, и каждое бездарно проведенное мгновение на диване было верхом расточительности. Я ненавидел эти часы и желал им смерти. Мне постоянно хотелось их раскурочить, и, мучаясь на диване, я всякий раз давал себе слово покончить с ними, но с утра дел сразу наваливалось столько, что было уже не до того. А ночью опять начиналась садистская долбежка по голове: “шшшчиккк!!! дэннннннн!!!”

Помог случай. Однажды Раиса, медсестра из “стареньких”, придя на работу как обычно рано, около половины восьмого, не нашла в шкафу своего колпака и полетела скандалить с теми, кто на него покусился. Выходя из сестринской, она с такой силой саданула дверью, что эти проклятые часы не выдержали и, вырвав изрядный кусок штукатурки, с грохотом свалились на пол. Только два провода остались торчать из голой стены.

Я тогда догнал Раису и похвалил ее за то, что она так здорово умеет закрывать двери, но та почему-то обиделась, даже назвала балаболом. Ну да бог ей судья. Зато с того дня лежать на диване, когда это удавалось, стало намного комфортнее без этого бездушного, поминутного механического клацанья.

Часы в “шоковом” издавали точно такие же звуки, но тут это никому не мешало. Здесь частенько творился такой бедлам, что даже если бы сюда притащили лондонский “Биг-Бен”, бой знаменитого колокола вряд ли бы кого смутил.

Я отжал тряпку и повесил ее на ведро. Пол сверкал чистотой, столики тоже, сегодня я убегаю раньше, нужно оставить все в безупречном виде. Хотя, когда в два часа ночи к нам привезли утопленника, я засомневался, что вообще когда-нибудь отмою “шок”. Бедняга был весь в песке, даже не в песке, а в прибрежной земле, которая ровным слоем покрывала его с головы до ног. Кстати, никаким утопленником он не был. Эти умники со “скорой” поставили ему такой диагноз. Они просто взяли человека без сознания с берега реки, в плавках, вот и решили, что утопление. А мужика на самом деле кто-то крепко избил, били на берегу лежачего, поэтому он и оказался в таком виде. И пока мы над ним колдовали, вся подсохшая земля осыпалась на пол “шокового” зала.

За пять минут я переоделся, в третий раз проверил паспорт, ручку. Все на месте. Заглянул в ординаторскую.

– Юрий Владимирович, ну я побежал! – Доктор Мазурок сосредоточенно писал истории болезни. – А то мне к девяти надо, боюсь опоздаю!

– Подожди, Леха. – Мазурок встал со стула и, подойдя к своему шкафчику, взял там что-то с полки. – Вот возьми, я не забыл! Ни пуха ни пера!

На его ладони лежал значок “Кандидат в мастера спорта”. Мы с ним насчет этого значка договорились на прошлом дежурстве. Вроде как он счастливый, с ним под видом спортсменов уже несколько человек поступало, и никому двойку не поставили.

“И сегодня эта славная традиция наверняка нарушится!” – мерзким голосом прокаркало подсознание.

Тьфу! Сволочь, типун тебе на язык!

Я вышел на эстакаду, остановился около ворот и глубоко вдохнул, как перед нырком.

Пошел третий час, как я вытащил билет, а меня все не вызывали. Обычно на подготовку дают минут сорок, максимум час, и будь любезен, иди показывай свои знания. Чего они тянут, другой на моем месте давно бы перегорел.

Но свой адреналин я сжег без остатка. Бессонное дежурство и домашние ночные бдения с химией в обнимку сделали свое дело. Удивительно, но я даже не трясся в привычном мандраже. Наоборот, в сон стало клонить. А потом, что зря волноваться? Только себя обманывать. Все равно не поступлю. Вот и буду сегодня вести себя как беспечный игрок-кутила, а то все приползаю сюда словно нищий за подаянием.

Ладно, пока за процессом понаблюдаю. В аудитории за тремя столами устроились экзаменаторы. Самым привлекательным из трех был тот, что располагался напротив. У сидящих за ним мужчины и женщины было хорошее настроение, и девицу, которая ничего путного не могла им сказать про свойства азотной кислоты, явно не топили. Можно сказать, подбадривали.

– Ну а какой газ выделится при взаимодействии разбавленной азотной кислоты с магнием? – весело спрашивали они. – Подумайте, не спешите!

Вот бы мне такой вопросик! Ох я бы им наговорил!

– Не знаю! – обреченно шептала красная как рак девица. – Ставьте двойку!

– Девушка, ну вы же не за двойкой сюда пришли! – воскликнули экзаменаторы. – Давайте, боритесь!

Эх, мне бы к ним попасть!

Девушка начала не бороться, а барахтаться. Последовали дополнительные вопросы. На первый она тоже не ответила, а со вторым – написать реакцию нейтрализации – вдруг справилась. Ну это вообще ерунда, школьная программа за седьмой класс.

Химия. Мой любимый предмет. Я даже думал, когда мне было четырнадцать, химиком стать. Да и предмет этот всегда удавалось сдавать пристойно, за исключением первого раза, но сейчас я вообще не готовился. Два дня на подготовку в такой институт – анекдот. Вот вчера как пришел на работу, только разложил на столе учебник Хомченко, тетрадки, листочки, так через десять минут “скорая” примчалась. Поездная травма.

Ничего, думаю, русские не сдаются! Часа через три, после того как с этой жутью разобрались, я опять попытался вникнуть в науку о свойствах, строении и превращении веществ. С тем же эффектом. Прикатили уже целых две “скорых”, с интервалом двадцать минут. Падение с высоты и эпилептический статус. Перед ужином, слава богу, окошко нашлось, достал из ящика книжки-тетрадки, но тут последовали подряд два вызова на этажи. Ближе к ночи решил все-таки позаниматься, но сразу повешенного привезли, а через полчаса – ножевое.

Тогда наш дружный коллектив мне заявил: если ты, собака страшная, вздумаешь еще хоть раз про свои пестики-тычинки читать, мы тебя сейчас самого реанимировать начнем. Суеверные, невежественные люди! Так что вот какая подготовка к поступлению в самый престижный медицинский институт страны.

Вялая девица наконец отстрелялась, и ей те добрые люди взяли и ни много ни мало троечку поставили. Все с удивлением и завистью вздохнули. Потому как сегодня стройными рядами шли сплошные двойки. В этой аудитории передо мной человек пятнадцать ответило, и эта тройка первая. Нынче сдает последний поток. То есть люди, которые, как и я, принесли свои документы за несколько дней до конца их приема. И видимо, мест больше нет, поэтому решено всех зарубить. Может, это какая-то особая девушка, вот ее на тройку и натянули? Но экзаменаторы действительно веселые, и видно, что не сволочи. Я у таких точно тройку получу. А может, даже и четверку…

– Моторов! – произнесла лаборантка, читая фамилию в экзаменационном листе, и я обрадованно вздрогнул. Отлично, сейчас меня именно к ним и посадят. За другими столами еще отвечали.

– Моторов, идите за мной! – строго сказала лаборантка. – И не забудьте листы ответа!

И, вместо того чтобы посадить к той чудесной веселой паре, вдруг повела меня куда-то по коридору, вела долго, как на расстрел, и впустила в огромную комнату, приспособленную скорее для гарнизонных балов, нежели для экзаменов.

Здесь уже стояло целых четыре стола с экзаменаторами, а еще человек тридцать сидели и готовились. Меня даже не посадили, а оставили стоять, как я понял, до первого освободившегося места. Я быстро провел рекогносцировку. За один из четырех столов прямо передо мной плюхнулся какой-то дембель. За двумя ведут опрос сидящие попарно мужики, и вид их не внушает ни малейшей надежды. Как же знакомы их скучающие, недовольные лица, когда любой твой ответ эти мастера заваливания обдают глубочайшим презрением, а на тебя самого смотрят с брезгливой жалостью.

За четвертым столом сидела смешанная пара, мужчина и женщина. И они, на удивление, как и в первом кабинете, были настроены позитивно и дружелюбно. Видимо, экзаменаторы, как и большинство живых существ, лучше себя чувствуют вне рамок одной половой группы.

Тут за столом этих смешанных девушка закончила отвечать. Они еще о чем-то весело переговаривались, как я понял, ей поставили тройку, но и она согласна, что на четверку не тянет, и те довольны, что истерику никто не закатил, а то бывает.

И только я об этом подумал, как за столом слева истерика и случилась. Девушка в узбекском наряде вскочила, чуть стул не опрокинула, зарыдала и бросилась к дверям.

Все понятно, я хочу направо, тем более что там раньше место освободилось!

– Моторов! – злым голосом произнес вдруг один из тех мужиков, что довели узбечку до нервного припадка. У него в руках был мой экзаменационный лист. – Что вы там стоите, проходите сюда!

Жалко, что не добавил: “Живее!” Да, попал я. Ну вот опять, что за черт!

– Так, задачу решили? – даже не взглянув, строго спросил другой, как только я опустился на стул.

– Решил, – спокойно ответил я, а действительно, чего уж теперь. – Вот на этом листе!

Тут они впервые, и к тому же с явным интересом, посмотрели на меня, затем оба уткнулись в лист с ответом, потом в билет с задачей, потом опять в мой листочек.

– Надо же, – через пару минут медленно и как-то неохотно признал первый, – и правда решил!

– А то мы уже и не надеялись, – подхватил второй. – Сегодня что-то никто с задачами не справляется!

– С почином тебя! – поздравил первый, перейдя на “ты”. – Мы даже думали, может, бросить задачи проверять, все равно смысла нет!

Ого, они вроде как со мной поделились ситуацией экзаменационного дня. Неформальным разговором оказали доверие. Но я не расслаблялся. Мне было доподлинно известно, что и с решенной задачей можно было получить пару за милую душу. Все на собственной шкуре испытал. Надо с этими двумя быть начеку. Они сейчас пытаются мою бдительность усыпить, чтобы двоечку поставить. Нет уж, если повезет, буду изо всех сил пытаться на тройку вытянуть. Из принципа.

– Значит, ты считаешь, что неизвестное вещество – это бутанол, верно? – вступил первый, тот, что сидел слева. – А к какому классу веществ относится бутанол?

– Бутанол относится к спиртам, – осторожно, ища подвох, ответил я, – к предельным одноатомным спиртам!

Мужики переглянулись, синхронно кивнули и поставили мне на листок с задачей жирный красный плюс. Значит, они принимают решение безо всяких оговорок. Уже неплохо. Я выдохнул.

– Тут у тебя на целую монографию! – перебирая кипу моих листов с ответами, сказал тот, что справа.

Я пожал плечами, еще бы, у меня больше двух часов было. А буквами я писал крупными, почерк после травмы изменился, даже стал более красивым и разборчивым.

– Ну что же, первый вопрос билета – свойства металлов! – торжественно произнес тот, что слева.

И они оба углубились в чтение моей охапки.

– Сможешь написать реакцию цинка с соляной кислотой? – спросил правый. – Не торопись!

Подумать только, не торопись! Какая доброта! Ладно, не буду, хотя реакция пустяковая.

– Хорошо, а теперь расскажи, как с соляной кислотой будет реагировать медь, – прищурился левый.

Ага, вот где она, скрытая подлянка! Вопросик вроде простой, но нас не проведешь!

– Медь не вступит в реакцию с соляной кислотой, она не восстанавливает водород из кислот, в отличие от цинка! – пояснил я. – В электрохимическом ряду напряжения металлов они занимают разные положения по своей активности.

– А ты что, его наизусть помнишь, что ли? – с нескрываемым подозрением спросили они оба. – Не заливай!

Наверное, думают, что у меня шпоры. Тогда я взял и накатал за минуту им этот ряд.

– Ого! Надо же! – сказал правый. – И правда помнишь!

– А ты что, – удивился левый, – специально запоминал?

– Нет, не специально, – честно ответил я, – так случайно получилось, еще в школе!

Они уважительно кивнули и опять зашелестели листами.

– А как та же медь будет реагировать с концентрированной серной кислотой? – спросил правый.

– И укажите условия ускорения этой реакции! – добавил левый.

Я написал, указав условия. Они посмотрели на листок, на меня, потом друг на друга.

– А если бы реакция шла с калием? – спросил левый. – Что бы выделилось вместо оксида серы?

– Сероводород, – быстро ответил я, изобразив реакцию на листке, – вот!

– Молодец! – похвалил правый, да и левый согласно кивнул. Ничего себе, “молодец!”. Значит, валить не будут. Может, и хотели, но передумали. Тройка, считай, в кармане, а стажники – они и с тройками могут пройти!

Так, ну-ка хватит мечтать, пройти он, видите ли, решил, почетный абитуриент. Мы же договорились, сегодня я весел, беззаботен, ни на что не рассчитываю. Такая игра.

Меня для порядка еще попытали свойствами металлов, потом наконец поставили мне на листе красивый красный плюс за ответ на первый вопрос и перешли ко второму.

Второй вопрос звучал так: “Окислительно-восстановительные реакции”. Он тоже был общий, а общие вопросы всегда самые поганые. Поэтому я взял и выдал этих реакций целую кучу, благо время позволяло. Мужики принялись изучать, перелистывая страницы.

– Да, чувствуется, опыт в этом вопросе у тебя есть! – с уважением признал правый. – Много как понаписал!

Я хотел было ответить одной из прибауток Андрюши Орликова: “Много не мало!”, но вовремя осекся.

Второй ничего говорить не стал, а предложил свою реакцию, которую я накатал за пару минут. Экзаменаторы переглянулись и вдруг как по команде улыбнулись.

“Четверка! – пронеслась отчаянная, подлая надежда. – Должны четверку поставить!” Тут меня стало немного потряхивать, но усилием воли я приказал себе расслабиться. Вроде отпустило.

– По какой книжке занимался? – спросил левый.

– По Кудрявцеву, – ответил я. И добавил: – Три года назад по блату достал!

– Да, хорошее пособие, – подтвердил правый, – жаль, давно не переиздавали!

И мне выписали очередной красный плюсик.

Они в который раз переглянулись, послав друг другу флюиды, видимо, у них был сыгранный дуэт, когда понимаешь партнера без слов.

– Ну что же, по билету вы ответили! – перейдя опять на “вы”, сообщил правый. – Теперь мы должны вам задать дополнительные вопросы!

Твою мать! Вот где таился подвох. Сейчас они меня и прикончат этими дополнительными вопросами. Да еще на “вы” стали называть, нехороший это признак. Сердце сразу начало колотиться чугунной гирькой.

– Напишите дипептид фенилаланина и цистеина, – начал левый, – и обозначьте пептидную связь.

Я написал, обозначил. Неслабый такой вопросик!

– Молодец, – опять перейдя на неформальное “ты”, обрадовался правый. – Правильно!

Уф! Пронесло! Я немного успокоился. Ну, может, хватит на сегодня? Но не тут-то было.

– А скажите, вот если к такому веществу, – спросил левый и нарисовал пропилен, – присоединится хлороводород, как пойдет реакция?

Я показал как. Они спросили почему. Пришлось рассказать про правило Марковникова. Они обрадовались. Настолько, что начали спрашивать снова и снова. Говорили: “А дай я его спрошу!.. А теперь я, моя очередь!” Целую кучу вопросов задали. Я отвечаю, а сам удивляюсь, откуда это помню, вроде давно уже забыл. Наверное, всему виной были бессонные ночи, я не спал почти трое суток, а в таком состоянии у меня случались просветления. Этим я в бабушку Люду пошел.

Мне был понятен азарт мужиков. Они уже две недели здесь торчат на экзаменах, им скучно. Все вокруг несут не пойми чего, вот им и приспичило поговорить с эрудированным человеком. А так не хочется взять и сорваться. Ответить мимо и испортить впечатление.

– А что, – борясь с волнением, робко спросил я, – оценку еще рано ставить?

Это их несколько отрезвило, они даже немного смутились. И правда, положено задать два, ну три дополнительных вопроса, а тут в общей сложности получилось около пятнадцати, не меньше.

– Да куда торопиться? – улыбнувшись, спросил правый. – Ты вот куда-нибудь спешишь?

– Нет! – честно признался я. – Никуда, у меня времени навалом. Просто я в шестой раз поступаю!

– в шестой??? – восхитились они. – Да когда же ты успел, мы-то думали, ты после школы!!!

Это уже давно не удивляет. Все думают, что мне семнадцать. Нет солидности в моем облике. Нужно что-то срочно менять. Или потолстеть, или полысеть.

К примеру, вот только недавно ездили с Ромой на “Юго-Западную” за автобусными билетами в Пущино. Туда, особенно летом, билеты всегда лучше заранее покупать. Рома потребовал пепси и мороженого одновременно. Я его сразу облил и перемазал. Потому что он еще мелкий и не умеет из горлышка пить. И какая-то строгая тетка, поглядев на то, как я ему заливаю из бутылки в открытый рот и впихиваю мороженое на палочке, а все попадает за шиворот, не выдержала и, подойдя ближе, высказалась:

– Вот шпана, видели бы родители, как ты над братом измываешься, они бы тебе точно всыпали!

Рома пришел тогда в неописуемый восторг.

Значит, и эти считают, что я из вчерашних школьников, у которых конкурс тридцать два человека на место.

– Нет, я школу давно закончил, – скромно потупив взор, поведал я, – в восьмидесятом!

Говорю, а сам чувствую, ведь точно четверка наклевывается, четверочка! С четверкой мы еще поборемся! С четверкой по профилирующему предмету, может, пожалеют двойку стажнику поставить по сочинению и биологии. Стоп, опять я за свои конфабуляции, кремлевский мечтатель.

– Значит, в шестой раз поступаешь? – переспросил левый. – Неужели так хочется врачом стать?

Я сдержанно кивнул. Они тоже кивнули в ответ. Опять переглянулись, и левый крикнул ассистентам, которые сидели за столом с билетами:

– Пожалуйста, пригласите к нам председателя комиссии!

Это еще зачем? Зачем он нужен, этот председатель, мы и без него прекрасно управляемся, сейчас придет и все испортит!

– В твоем случае мы должны председателя комиссии приглашать, – пояснил правый, – так положено!

В моем случае? Наверное, когда больше пяти раз человек поступает, под видом председателя комиссии психиатра вызывают!

Через пару минут к столу подошел важного вида человек с округлым лицом, одетый в легкий светлый костюм.

– Так, что тут случилось? – внимательно оглядев нашу компанию, спросил он. – Какие проблемы?

– Владимир Андреевич! Здесь у абитуриента явная пятерка! – громко, на всю аудиторию произнес левый. – Блестящий ответ! Может быть, у вас, как у председателя, к нему будут вопросы?

Я даже поперхнулся. Пятерка! Ушам своим не верю! Да конечно пятерка, почему бы нет? Именно то, что мне сейчас позарез необходимо! Не тройка, не четверка! Только бы этот круглолицый Владимир Андреевич своими дурацкими вопросами не пустил все под откос! Хоть бы пронесло! И сразу же из потаенных глубин мутной волной поднялся предательский мандраж.

Я медленно поднял голову. Все – и абитуриенты, и экзаменаторы, и ассистенты – напряженно сидели и ждали. Наступила полнейшая тишина. И в этой тишине раздался веселый голос председателя:

– Ну так это же прекрасно, если явная пятерка при блестящем ответе! Не часто приходиться слышать подобное. Остается только вас поздравить!

И он протянул мне руку. Я медленно выдохнул, поднялся со стула, мы обменялись рукопожатием. Потом я пожал руки моим экзаменаторам. Я видел, что и они довольны. А я к ним не хотел садиться, вот балбес!

И уже на выходе, после того, как мою оценку внесли в официальный протокол и в экзаменационный лист, я обернулся. Абитуриенты, отложив свои записи, смотрели на меня и улыбались. Многие показывали большой палец. Я подмигнул им и вышел.

На сочинение я пошел отдохнувшим. Суточное дежурство, которое по графику стояло накануне, слава богу, сняли. Пришлось орать дурным голосом, что когда их дети будут поступать, вот им пускай и лепят сутки через сутки, а с меня довольно, не снимете – на больничный сяду.

Когда всех запустили в аудиторию, я поразился, как сильно поредели наши ряды. Хотя вроде чему тут удивляться, я же видел, сколько отлетало с двойками на химии, а все равно наглядность селекции впечатляла.

Абитуриентов рассадили редко, чтобы те не подсказывали друг другу, раздали листы с печатями института и торжественно вскрыли конверт с темами. Этот момент для меня всегда был самым волнующим.

Сегодня я вырядился в свой новый костюм, в тот, где модный черно-красный клетчатый пиджак. Но сделано это было не для того, чтобы все отпали от моей загорелой морды в таком шикарном обрамлении. Каждый карман пиджака был набит шпаргалками. Я совсем не умел писать сочинения.

Сей прискорбный факт выяснился еще в начале восьмого класса, когда наш учитель по литературе Татьяна Ивановна сообщила, что за выходные к понедельнику мы все должны написать первые в жизни сочинения по великому памятнику древнерусской литературы, которым нас насиловали всю первую неделю сентября, – “Слову о полку Игореве”. Раздала на выбор темы. Я еще подумал, вот ерунда, за час накатаю на любую. Да хоть про “золотое слово” князя Святослава.

И вечером воскресенья действительно за полтора часа накатал. Честно говоря, вся эта история о бесславном походе новгород-северского князя Игоря Святославича на половцев никаких чувств у меня, кроме тоски, не вызывала. Хотя подобное творение должно каким-то образом инициировать припадок патриотизма, так что ладно. Вот европейские школьники тоже небось сидят зубрят “Песнь о Нибелунгах” – и ничего, поди не развалились.

Я перечитал свой текст, и мне жутко все понравилось. В моем опусе происходящее было куда более динамичным и остроумным и уж точно более понятным, чем в оригинале. Действительно, когда ты четырнадцатилетний школьник, попробуй тут врубись в занудный сон Святослава, над которым в тереме златоверхом что-то треснуло в крыше, да еще вороны, каркая, летят с моря к Оболони, да еще какое-то “синее вино, с горем смешанное”.

Я даже немного поржал, потому как у меня Святослав смахивал на старика-маразматика, Игорь вышел явным недотепой, а злодеи половцы и вовсе шпаной из подворотни.

Когда настал понедельник и Татьяна Ивановна предложила самому смелому из нас выйти и зачитать свое творение для коллективного разбора, я, нисколько не сомневаясь, прошел к доске. Почувствовал, что наступают мои пятнадцать минут славы.

Но увы! Смешки были жидкими, авангардные литературные изыски не нашли отклика у одноклассников, а что касается Татьяны Ивановны, то она меня просто четвертовала. Помимо того что я был обвинен в покушении на гордость отечественной словесности, обнаружилась тавтология, синтаксические ошибки и явно слабое раскрытие темы. И как итог – жирная тройка в журнал.

Больше сочинений я сам никогда не писал, даже не пытался, начав с энтузиазмом пользоваться шпаргалками. Это полностью отучило меня выражать свои мысли на бумаге, зато никто не обвинял в отсутствии литературных способностей. А те шпаргалки, которые я принес сегодня на экзамен, были с историей. Их написала тетя Юля, и, кажется, бабушка Люда тоже руку приложила.

Они включали около тридцати самых распространенных тем. Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Горький, Фадеев – в общем, настоящая палочка-выручалочка. Уникальность этих шпаргалок состояла в том, что написаны они все были по единому шаблону. Специально, чтобы даже такие неспособные, типа меня, поняли алгоритм правильного написания сочинения. Фразы простые, пунктуация понятная. А главное, ими уже воспользовалась куча народу, в том числе и я неоднократно, причем ни разу никто не получил двойку и на экзаменах всегда присутствовала хоть одна из тем.

Первой же обнародованной темой из конверта стала “Гражданственность лирики Пушкина”. Отлично, Пушкин – это хорошо, Пушкин – это здорово! Во-первых, цитаты даже дефективные наизусть помнят, а во-вторых, Пушкин у меня в левом кармане первым лежит.

Я осторожно вытащил крохотный листочек, положил его под черновик и начал сдувать. Одним глазом сдуваю, а вторым “секу поляну”, потому как человек пять надзирателей ходят по рядам, ловят момент, чтобы броситься на жертву. Мои предосторожности лишними не были, за первый час двоих взяли с поличным и с позором вытурили. Раньше обычно не выгоняли, а просто делали отметку на листе. Но в этом году все более чем строго.

Я уже почти все перекатал со шпоры на черновик, оставалось несколько предложений, и тут ко мне сзади неслышно подошла лаборантка. Шпаргалка по-прежнему лежала под черновиком. Лаборантка, симпатичная девушка лет двадцати пяти, склонилась надо мной и напомнила:

– Вы не забудьте и на черновике число проставить сегодняшнее, на титульной странице, вот здесь!

И вдруг потянула лист на себя, чтобы показать где! Катастрофа! Сейчас она увидит под ним крохотную бумажку с текстом, меня вытолкают взашей и все пойдет прахом! Какого черта не убрал шпаргалку раньше! Ведь финальные предложения я помнил наизусть! Но привитый с восьмого класса страх перед самостоятельным творчеством не позволял полагаться на память. Пронеси, Господи!

Я взялся за углы черновика обеими руками, отбросив ручку. Лаборантка тянула, я не уступал. Наконец мы встретились взглядом. Я прочитал в ее глазах удивление, а она в моих уж не знаю что, но вдруг взяла и отпустила. Вздохнула, чуть заметно покачала головой и пошла к другому абитуриенту. И конечно же все поняла.

Когда начали сдавать работы, я уходил где-то в серединке. Мой путь пролегал мимо длинного стола, за самым дальним концом которого сидела та симпатичная лаборантка. Не успел я поравнялся с ней, как она почти шепотом произнесла:

– Ну что, Моторов, великий химик, сверились с текстом?

Я благодарно ей улыбнулся и пошел на выход. Значит, ей удалось посмотреть в мой экзаменационный лист. Интересно, почему не заложила? Мою пятерку по химии она, судя по всему, увидела уже потом. Наверно, я в этом пиджаке эффектно выгляжу. Точно, я сейчас со своим загаром очень даже ничего.

Через два дня, как нам и было велено, я приехал выяснить, нет ли меня в списке двоечников. Скорбный перечень обычно вывешивали у входа в корпус. Хотя мне представлялось, что все возможные двойки уже поставлены на химии.

Накануне дежурство было зверское – ни присесть, ни покурить. А так как нам сообщили, что список будет вывешен после десяти, я решил утром забежать домой позавтракать, благо путь теперь был короткий, всего пятнадцать минут от двери до двери. Но, приехав, почувствовал, что меня сморило. Ладно, думаю, посплю часок-другой, а там поеду, вердикт узнаю.

Но часом-другим не обошлось. Я проснулся около пяти, и когда в начале седьмого подбежал к дверям Санитарно-гигиенического корпуса, никакого списка там не наблюдалось, а самое главное, и двери были наглухо закрыты. Тут я увидел, как по тропинке в сторону ректората уходят ребята, которые крутились на подхвате в приемной комиссии. Пришлось их догонять.

Они охотно пояснили, что список был, висел. Но ровно в шесть часов его сняли и вывесят завтра утром. Раньше оставляли на ночь, а теперь передумали. Потому как те, кто получил двойку, приезжают, пишут там обидные матерные слова и рисуют неприличные картинки. А посмотреть сейчас нет никакой возможности, потому что список заперт в корпусе, а ключи сданы на вахту ответственным преподавателем, который недавно уехал домой. И без него на вахте ключи никому не выдадут. “Так что, – сказали мне эти ребята, – приходи завтра, все и узнаешь”.

Надо же, опоздал! Ну что ты будешь делать! Ладно, придется потерпеть до завтра. И на дорожку спросил, больше для порядка:

– Ну а двойки-то есть?

– Да до фига! Человек двадцать с двойками! – радостно сообщил один из них. – Не меньше!

Ничего себе! Двадцать двоек – это значит, что почти каждого третьего отсеяли. Никогда такого на сочинении не было.

– Мужики! – взмолился я. – Вспомните, а фамилии Моторов там не было?

Мужики стали морщить лоб и вспоминать.

– Вроде был такой! – неуверенно произнесли они. – Но мы, если честно, наизусть не заучивали!

Я поехал домой в соответствующем настроении. Биология не лезла в голову, тем более Лена была дома. А я все еще строил из себя инкогнито из Петербурга, не раскрывая свою страшную абитуриентскую тайну. Но ближе к ночи все-таки не выдержал и позвонил отцу. У него была легкая рука. Все долгие годы моих поступлений он ездил и смотрел списки двоечников на сочинении. И никогда там меня не находил. Не потому что плохо видел, а потому что мне помогали шпаргалки. Короче говоря, я взял и раскололся. Отец заверил, что поедет и посмотрит.

Утром в начале десятого зазвонил телефон. Меня в этом списке не было. А двоек влепили двадцать семь штук.

Кабинет ректора Первого медицинского института находился на первом этаже нашей больницы. У него имелся еще один, в самом ректорате на Пироговке. Но помимо ректорской работы у Владимира Ивановича Петрова была должность заведующего кафедрой хирургии, так что он частенько наведывался к нам сюда, в больничные стены.

Елена Николаевна постучала в дверь и, не дождавшись приглашения, вошла. Она действительно была взволнована.

– А, Леночка, здравствуй! – приветливо кивнул ей немного смахивающий на бронзовый монумент Петров. – С чем пожаловала?

– Владимир Иванович! – чуть не плача, воскликнула та. – Помогите мальчику! У нас мальчик в реанимации медбратом работает. В этом году уже шестой раз поступает! У него только биология осталась, а химию он на пять сдал, представляете! Ему лишь бы не двойку! Помогите! У вас, может, никогда больше такого студента не будет!

– Леночка, успокойся! – ласково и твердо произнес Владимир Иванович. Он уже уходил с поста ректора, ему оставалось не больше двух месяцев. Можно было спокойно сделать доброе дело. – Скажи мне номер группы, фамилию и день экзамена!

– Спасибо, спасибо вам большое! – с чувством произнесла та. – Я сейчас все узнаю и прибегу!

– Хорошо-хорошо! – улыбнулся ректор. – Прибегай, я еще с час здесь буду.

– Томка, а ну давай быстро звони Моторову! – показав пальцем на телефон, облегченно выдохнула Гаркалина, прибежав в отделение. – Пусть скажет, когда он сдает и номер группы!

Царькова немедленно стала накручивать диск, но только длинные гудки были ей ответом.

Я решил пройти через эстакаду, еще из автобуса увидел, что ворота открыты. Хотя ехать сюда сегодня было необязательно. Незачем. Лучше бы сразу домой, а там спать до утра.

И только я показался в коридоре, как кто-то завопил:

– Елена Николаевна! Елена Николаевна! Моторов идет!!!

Откуда ни возьмись, она налетела, чуть не сбив с ног.

– Леша, где тебя носит, быстро говори номер своей группы и день, когда ты биологию сдавать будешь! А я к Петрову побежала, пока он не ушел!

Я взял ее за руку:

– Да поздно уже к Петрову бежать, Елена Николаевна! У меня сегодня экзамен был!

– Как сегодня, почему сегодня, а я думала, что завтра или послезавтра! И почему поздно? – почти закричала она. – Ничего не поздно! Петров мне обещал, он вмешается, может быть, еще все переиграем, на апелляцию подадим!

– Да потому поздно, что я сдал биологию! Час назад. На четверку! – улыбнулся я. – А вы еще будете рассказывать, что есть такой балбес, который на шестой раз поступил. И удалось ему только благодаря вашей настойчивости и вере в него. Спасибо, никогда этого не забуду!

И с чувством поцеловал ее в щеку.

Вот теперь можно и домой.

Но почему мне так горько и тоскливо? Это неправильно, должно быть совсем по-другому. Ведь казалось, что, когда я осуществлю свою мечту, мое поступление все изменит. Прежде всего меня самого. Я сломаю рога своему Минотавру, стану веселым, довольным, уверенным в себе. Верил, что-то сразу произойдет, ангел ко мне с небес спустится, какой-нибудь шестикрылый серафим. Горизонт озарится радужными огнями, душа будет петь. Но ничего подобного почему-то нет. Только смертельная усталость и обида.

И что им стоило принять меня семь лет назад!

Hic et nunc[5]

Если идти от угла Большой Никитской и Моховой в сторону Тверской, то, не доходя до гостиницы “Националь”, будет поворот налево во двор.

Пройдя здание геолого-разведочного института, нужно повернуть направо и продолжать движение, пока не упрешься в крыльцо здания из темно-красного кирпича. Это знаменитая анатомичка Первого медицинского. Раньше здесь принимали документы у абитуриентов, причем происходило все в большом секционном зале и в ряде случаев прямо за секционными столами. Тут же проводились вступительные экзамены. Я еще застал то время. Но в дальнейшем, после ремонта Санитарно-гигиенического корпуса на задворках ректората, все действо переместилось на Большую Пироговскую. А в анатомичке стали вывешивать только дубликат списка поступивших, но уже разбитый на вновь сформированные группы.

Свою фамилию я обнаружил почти сразу. В двадцать второй группе второго лечебного факультета. Мой порядковый номер в группе обозначался цифрой семь.

Пора было ехать на дежурство, я хоть и отпросился, но совесть тоже надо иметь.

Было весело и шумно, такое впечатление, что меня решила поздравить вся больница. Люди все подходили, пожимали руку, хлопали по плечу. Некоторые говорили:

– Ну наконец, а то ты уже всех достал, Леша Паровозов!

А мне только и оставалось, что смеяться и отвечать:

– А уж как я себя достал, вы даже представить не можете!

И это было чистой правдой.

Впереди ждал недельный отпуск, который я выклянчил, поедем в Пущино, где нас ждет Рома. Будем ходить, гулять, грибы собирать.

Потом нужно будет книжки в библиотеке получить, тетрадки купить. Халат приличный найти. Но все это приятные хлопоты. Ведь я теперь учиться буду. Хотя я так уже отвык от учебы, вдруг возьмут меня да и выпрут сразу, не дожидаясь первой сессии, за тупость.

Работу в реанимации я решил не бросать. Оставлю себе несколько дежурств. На полставочки. Ну или чуть больше. Во-первых, нужно семью кормить, а во-вторых, чтобы навык не растерять. А что полы опять придется мыть – подумаешь, ерунда. Может, у меня хобби такое? Буду, словно Гарун аль-Рашид, переодеваться в платье простого дервиша, хватать ведро, швабру, что уж тут особенного? Хотя учиться на дневном отделении и пахать сутками и ночами в реанимации будет непросто, но я и не такое выдерживал. Главное – не объективные трудности, а настроение.

Настроение было отличное.

Только в самом потаенном уголке души все еще ржавым гвоздем сидела досада. Так бывает, когда совершается что-то очень важное и большое, но происходит это как-то буднично, с опозданием, словно долгожданный яркий подарок, о котором мечтает ребенок, он получает случайно уже зрелым человеком.

Но все это ерунда, видимо, я просто пессимист. Нужно действительно съездить отдохнуть, поваляться на песочке, покупаться в Оке, походить по лесам. И побольше с Ромой говорить. Он ведь совсем взрослым становится.

А в ординаторской, где мы все сидели, я, по традиции, забавлял народ своими любимыми байками – историями из жизни Тамары Царьковой, все ржали, как ненормальные.

Веселье закончилось, когда мы услышали звук сирены, а потом увидели и саму машину через окно. Она мчалась, завывая, с включенной мигалкой к нам по эстакаде на второй этаж. Обычно мигалку, не говоря уж о сирене, бригады “скорых” вырубают еще на подъезде к больнице. Наверняка салаги какие-нибудь едут.

– Ну что, Леша, – на бегу кто-то бросил мне в спину, – не разучился еще работать?

Я пожал плечами. Вроде не должен. Если и забыл, то уже все вспомнил.

За запертыми воротами гаража продолжала заходиться сирена, но что-то особенное появилось в ее звуке, заставив вздрогнуть. Это в унисон вступил Минотавр. Интересно, когда я отопру дверь, то впущу его или выпущу?

“Скорая” ворвалась в гараж и с визгом затормозила. Водитель выскочил за подкатом. Похоже, что-то из ряда вон. Вместе с фельдшером они вытащили носилки. Следом показался врач, он, не прерываясь, качал. Эти ребята точно не были салагами, я их бригаду хорошо знал.

На носилках лежала девушка. Она не отвечала на массаж, и это было совсем плохо. Знакомый вой знакомого чудовища подбирался все ближе. Я действительно все вспомнил, зря сомневаются. Самое важное – то, что здесь и сейчас. Остальное не имеет значения.

Минотавр выпрямился во весь свой огромный рост, нетерпеливо перебирая копытами. Нужно посмотреть ему прямо в глаза и сделать шаг вперед.

Москва, 2009.

Слова благодарности

Я благодарю всех, кто поддерживал меня во время работы над этой книгой:

Анастасию Бардину, Сергея Трифонова, Ларису и Константина Ворониных, Светлану и Сергея Семичастновых, Инну и Володю Гуськовых, Риту и Ларису Эльбаум, Яну Шифрину, Анатолия Магида, Павла Анненкова, Татьяну Писанову, Дмитрия Баюка, Веру и Аркадия Красновых, Машу Одинокову, Алексея Колядина, Свету Нисман, Вадима Будагяна, Эллу Бикмурзину, Евгению Боровкову, Светлану Прусову, Григория Заславского, Елену Трогову, Екатерину Тарасову.

Особую признательность я хочу выразить Алле Долговой и Эле Аракеловой, без которых этой книги не было бы.

Спасибо вам всем за столь необходимые слова одобрения, за ваши замечания, за воспоминания, за помощь и за то, что вы были рядом.

И конечно же нельзя не вспомнить с благодарностью Городскую клиническую больницу № 7, которая была и остается источником вдохновения для автора.

Примечания

1

Перевод С. Боброва и М. Богословской.

2

Аппарат ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких.

3

Вот прекрасная смерть! (франц.). Наполеон произносит эти слова над раненым Андреем Болконским (Л. Толстой, “Война и мир”).

4

ЧМТ – черепно-мозговая травма.

5

Здесь и сейчас (лат.).

Content

Алексей Моторов
Юные годы медбрата Паровозова

Запасной выход

Кавказская пленница

История про Таню Богданкину, пельмени и архангельского мужика

Минотавр

Моя жизнь в кино, “еврейская рожа” и магия числа 7

Чернильный штамп

Лирическое отступление № 1. Про моего дядю, заграничную жизнь, туркменских хлопкоробов и автомобили “Волга”

Первая халтура

Легенда Большой Пироговки

Уроки Абхазии

Осень

Подходящий срок

Лирическое отступление № 2. Про то, что деньги лучше хранить в сберегательной кассе

Визит

28 ноября 1986 года

Лучшее время

Кроссовки “адидас”

Ретроградная амнезия

Анальгин с димедролом

Коза на веревочке

История про Толю Мерзавкина, общую тетрадку и стиральный порошок “Новость”

Мандариновая трава

Большие перемены

На графских развалинах

Лирическое отступление № 3. Про то, как маленький Сар построил коммунизм в одной отдельно взятой стране

Ожог

Тяжелые ботинки

Павловская собачка

Сережа

Нить Ариадны

Красные плюсики

Hic et nunc

Слова благодарности

Примечания