Шолом-Алейхем

Республика тринадцати

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На пароходе нас целая колония знакомых, полузнакомых и совершенно незнакомых. Есть настоящие евреи, но есть и такие, что могут сойти за немцев. Один из них банкир. Про него говорят, что он миллионер. Он едет в первом классе, но часто приходит к нам, во второй, поболтать, провести час-другой. Он не заносчив — и этим он подкупил нас, очаровал. Вдобавок, он очень веселый человек, красиво говорит и любит анекдоты. Глядя на его лысую голову и приподнятые плечи, вы не верите, что это миллионер. На нем простой черный галстук, никаких украшений, камней, кроме обыкновенных плоских часов. Но как только он вступает в разговор и заливается дробным смехом, закрывая глаза и сверкая зубами, вы догадываетесь, что это один из тех людей, кому счастье всегда улыбается и от кого убегают заботы и огорчения. Таким людям одного не достает — славы.

Капиталист

Среди пассажиров — наших незнакомых знакомцев — был один обитатель подпалубного помещения, здоровый парень, по виду мясник, сапожник или столяр, но, во всяком случае, рабочий. Когда он говорит, то кажется, что он рубит топором. При этом он всегда сопровождает свои слова взмахом руки, будто вколачивает молотом. Он часто взбирался к нам на палубу второго класса и терся около нашей еврейской колонии. Он чувствовал себя счастливым, когда кто-нибудь из нас заговаривал с ним и, отвечая, был на седьмом небе.

В нашей колонии была также одна молодая женщина лет тридцати, высокая, стройная, как англичанка, болтливая, как француженка, и красивая, как еврейка. Одевается почти как мужчина, держится, как мужчина, и любит быть среди мужчин. Она сама говорит, что ненавидит женщин и что нет ничего противнее женщин. В этом я с ней не согласен…

Рабочий

Кто эта женщина и куда она едет — никто не знает, точно так же, как мы не знаем, кто все остальные, похожие на немцев в такой же степени, как и на евреев. То есть они скорее евреи. Я готов держать с вами пари на что угодно. Я, видите ли, узнаю еврея по глазам. Еврейские глаза спрашивают, что-то хотят узнать… быть может, они вас спрашивают: «Неужели, упаси Б-же, вы нас узнали?»…

Во всяком случае, не в этом суть моего рассказа. Я хотел только сказать, что и на море, как и на суше, всякого тянет к своему. Все пассажиры группировались по национальностям. Были различные группы, начиная от английской и кончая негритянской. И мы тоже не сговаривались. Никто из нас не выступал с проектом объединения. Но это произошло. Я даже не знаю как. Тихо, без слов, мы образовали свою еврейскую колонию, уселись на носу парохода и завели разговор. Сначала о пустяках, о том, о сем, а потом, не помню уж как, перешли к самой больной и существенной теме. Мы заговорили о евреях, о нашем прошлом, о положении еврейского народа в разных странах и о будущем еврейской нации. Сперва говорили настоящие евреи, а потом уж приняли участие и полунемцы-полуевреи. Дальше — больше и в конце концов, обнаружилось, что мы все евреи различных стран, различных занятий и различных убеждений. Нас было тринадцать человек. Тринадцать евреев из тринадцати различных мест. Разговор велся спокойно и холодно, но чем дальше, тем все теплее и теплее, пока не стал настолько горячим, что даже заинтересовал остальных пассажиров. Они подходили к бортам, делая вид, что любуются морем, а на самом деле прислушивались.

Женщина

Постепенно наша дискуссия превратилась в диспут или, говоря просто по-еврейски, в базар. Каждый из нас хотел другого переубедить и доказать серьезность и правильность своего мнения. А чтобы доказать — приходится говорить все громче и горячее. То есть надо перекричать другого. Ведь старая истина: кто умеет громче кричать — тот может скорее убедить. И вот так мы все кричали, жестикулировали и не заметили, как море разыгралось. Появились неизвестно откуда небольшие, но густые облака. Они стали шириться, расти — и проглотили солнце. Море затянуло печальную песню. Загудели волны… Пароход стал покачиваться, бросаться в разные стороны, то поднимаясь, то опускаясь. Зазвенели звонки, раздался сигнал, забегали матросы. Машины затрещали, послышались удары бросаемых канатов. Загудели колеса… И, не успев оглянуться, мы услышали оглушительный гром, ужасающий гул, точно под нами разверзлась бездна — и в один миг все изменилось. Все мы, пассажиры, очутились на полу в различных позах. Упав, мы сразу почувствовали на себе холодные потоки воды — и вода схватила нас, смяла и унесла с собой. Все это произошло с непонятной быстротой. Мы даже не успели дать себе отчет во всем происходящем и не знали, куда нам бежать, где спрятаться. Мы все сбились в одну кучу, словно овечки в бурю, — и вот мы в воде, хватаемся за разбитые доски и выбиваемся из сил. Еще минута — и мы теряем представление о времени, забываем собственные имена, не понимаем, что творится вокруг нас. Мы знаем только одно: нас бросает вверх и вниз. И мы чувствуем, как кровь застывает в наших жилах, как немеют наши руки и ноги. И мы — уже не мы…

Понятно, что все это относится к моим товарищам. О себе я могу сказать (надеюсь, вы не сочтете это хвастовством), что я держался довольно стойко на одном месте, имел даже возможность наблюдать, как остальные боролись с волнами, напрягая все свои силы. Конечно, про миллионера и говорить нечего. Какому миллионеру хочется умереть?! Разве такому, кому миллионы и слава опротивели, кому хочется узнать, что такое представляет собой загробный мир…

Писатель

Вы должны были бы поглядеть на того атеиста, который на палубе отрицал существование Б-га, смеялся над всем миром, над всеми законами. Как он задвигал руками! Как он вздыхал и охал, призывая Б-га на помощь! А женщина, та самая, что на пароходе держалась, как мужчина, — тут, увы, совсем потерялась. Она ежеминутно падала в обморок и так же быстро приходила в себя под холодными потоками воды, которые обливали ее с ног до головы. Женщина остается женщиной… Зато любо было глядеть на пассажира подпалубного помещения. Он постоянно оборачивался ко мне, кивал мне головой, советуя держаться обеими руками за железный крюк. Он сам держался за него одной рукой, ибо в другой у него была женщина. Женщина находилась в обморочном состоянии и могла, упаси Б-же, скатиться с доски и найти преждевременную смерть в глубинах моря…

…………………

Как долго это продолжалось — я не могу сказать. Никому из нас не пришло в голову поглядеть на часы. Я только помню, что было темно, потом стало еще темнее. Долго, очень долго тянулось время, возможно, что целые сутки, а, быть может, и двое суток. Я не могу с точностью определить, ибо есть такие читатели, которые, когда им рассказывают что-нибудь необычайное, переглядываются друг с другом и посмеиваются. Я знаю, чем пахнет такой смешок! — «врет напропалую, верь ему, как календарю». Да, я могу себе представить, какие гримасы состроили бы эти умники, если бы я хотел рассказать им, на какие чудеса я насмотрелся, когда на доске разбитого парохода несся по волнам необозримого моря, глядя на чудовищных рыб, на морских зверей — помеси человека с рыбой. Они бы заявили, что я рассказываю сказки. Но я предпочитаю об этом промолчать и рассказывать дальше.

Дальше, слава Б-гу, все было очень хорошо, лучше, чем мы могли ожидать. Нас выбросило на какой-то песок с камнями. Светлый путь блеснул в наши полузакрытые глаза, и живительное тепло разлилось по всем нашим членам. И понемногу мы стали приходить в себя, раскрывая глаза, перебрасываясь словами.

— Где мы? — говорит один.

— Где мы? — вторит ему другой.

Мы еще не знаем, где мы, но чувствуем и видим, что мы на берегу, на суше. И постепенно мы приподымаемся, пытаемся встать на ноги. Отряхиваем воду, оглядываемся по сторонам, поднимаем глаза к небу, потом вновь опускаем к земле. Над нами чудесное синее небо с ослепительным солнцем, а внизу — зеленая земля. Над нашими головами летают и поют птицы, вокруг нас рассыпаны мириады цветов. Мы чувствуем, как в душу каждого из нас вкрадывается какая-то странная щемящая боль… У нас дрожат руки и ноги. Мы, видимо, голодны. И снова мы спрашиваем друг друга:

— Где мы? Где мы?

Наш рассудок возвращается к нам, и мы уже понимаем, что это море выбросило нас на берег, на неизвестный нам остров. Я начинаю всех пересчитывать и вижу, что нас, представьте себе, ровно тринадцать, тринадцать человек как раз. Тут и миллионер, тут и атеист, та же женщина, рабочий… Вся наша еврейская колония целиком. И ни одного чужого!

И невольно из груди вырывается вздох.

Мы все поднимаем руки к небу (кроме одного — атеиста, отвернувшегося в эту минуту в сторону) и молча славим Б-га, и каждый из нас в душе произносит:

— Ты велик, о Г-споди, и велики чудеса, Тобою творимые…

Ортодокс

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наверное каждый из вас в детстве читал чудесный рассказ про Робинзона Крузо и знает, как море выбросило его на остров, как он жил в одиночестве несколько лет.

То же самое было и с нами — тринадцатью несчастными пассажирами, попавшими Б-г знает куда. Разница лишь в том, что он был один, а нас — тринадцать. Тринадцать братьев (двенадцать братьев и одна сестра), дети одного и того же народа. Тринадцать Робинзонов на одном острове! Конечно, наше положение лучше, чем положение одинокого Робинзона. Но если даже нас тринадцать человек? Все равно мы не знаем, где мы находимся. Материк ли это или пустынный остров. Судя по богатой растительности, мы не в пустыне. Возможно даже, что остров обитаем. Но вопрос в том, кто его обитатели. А вдруг, избави Б-же, людоеды?

И мне вспоминается книга, которую я читал на пароходе до катастрофы. Книга как раз была еврейская — роман, но издана в Америке. У меня был экземпляр седьмого издания (так сказано на обложке). Заглавие этого романа очень длинное: «Капитан Гарибаба, или Они идут за бриллиантами и попадают к людоедам на остров „Кукуруза“, где живут дикие люди из племени „Таратута“».

Книга произвела такую сенсацию во всем мире (так сказано на обложке), что на фабриках не хватило бумаги, а в типографиях — букв для набора, и наборщиков пришлось привезти из Европы на специальных пароходах.

Жаль, что я романа не дочитал. Буря помешала мне, а я как раз остановился на самом интересном месте, где было описано, как пароход блуждал по волнам океана, как на пароходе кончился провиант и как бросали жребий, кого из матросов употребить в пищу. Жребий бросали до тех пор, пока в живых остался только один капитан. И этот капитан поплыл к острову «Кукуруза».

А что, если и мы попали на этот остров, и дикарям из племени «Таратута» захочется полакомиться котлетами из человеческого мяса?

Если так — то лучше было погибнуть в море!

Атеист

Эта мысль заставила нас всех содрогнуться: никто из нас не хотел попасть на зубы дикарям, а предпочел бы скорее зажарить кого-нибудь из них. Мы отчаянно проголодались, свершив немаленькую прогулку по морю на обломках разбитого парохода.

Ребром встал вопрос о еде. Мы поглядели друг на друга такими глазами, точно говорили: «Давайте-ка бросим жребий, кого раньше съесть».

— Если мы будем стоять, ничего не выйдет. Надо начать поиски, достать пищу.

Так сказал один из нас. Кажется, миллионер. Он больше всех страдал от голода.

— Достать пищу? — сказал другой сердито. — Это легко сказать! А где достать? Разве вы не видите, что мы находимся в пустыне?

— Вы так решили? — спрашивает третий, рассердившись на второго.

— Милосердный Б-г, избавивший нас от воды, наверное, и накормит нас.

Так произнес единственный набожный еврей среди нас — ортодокс, но за это атеист наградил его злобным взглядом.

И таким образом начались дебаты. Они продолжались до тех пор, пока один из нас (я не хочу сказать, что это был я, дабы вы не сочли меня хвастуном) не напал на блестящую мысль: мы все должны разойтись в разные стороны и начать поиски в лесу, на горах, в полях. Это предложение было почти уже принято, но нашелся один и запротестовал:

— А вдруг мы заблудимся?

Это было очень дельное замечание, и все согласились с тем, что тринадцать — это не один. Но все-таки остался вопрос: куда нам всем двинуться? В какую сторону? Влево или вправо? В лес или в поля? И снова закипел спор, и, как на пароходе, мнения разделились. Сколько людей — столько мнений. Тринадцать человек — тринадцать мнений. Один утверждал, что в лесу должны быть плоды, какие — неизвестно, но, во всяком случае, — плоды. Его перебил другой:

— Я впервые слышу о том, что в лесу растут плоды.

Вмешался третий и сказал, что бывают различные леса. Если нет яблок и груш, то зато, наверное, есть орехи. За орехи он ручается.

— За орехи вы ручаетесь? Чем вы, например, ручаетесь?

— Чем хотите!

— И за диких зверей вы тоже ручаетесь?

— Для чего вы тут приплели зверей? Дикие люди опаснее.

— Гораздо хуже!

Спор тянулся бы до бесконечности, но вмешался рабочий:

— Господа! Если вы не обидитесь, я вам кое-что скажу. Я себе человек простой, рабочий, всяких там штук не знаю, но для чего ссориться по поводу того, чего не знаешь? Возможно, в лесу много плодов, но, может быть, и наоборот. Если вы мне позволите, я на минутку забегу в лес. Если там растут плоды, я вам скажу или сорву и принесу. И мы поедим.

Это было так просто и ясно, что никто не запротестовал. Мы расселись по камням, греясь на солнце, и каждый из нас погрузился в свои думы. Все мы молчали и не потому, что боялись нарушить святую тишину и не из-за отсутствия тем для разговора, но по очень простой причине: мы были, как я уже вам говорил, адски голодны, а голодный человек не любит разговаривать.

Сионист

Если все чувствовали то, что я чувствовал, — мне придется сказать, что в ту минуту каждый из нас с вожделением поглядывал на другого не хуже людей племени «Таратута».

Да, голодный человек — зверь. Я мог убедиться в этом, когда рабочий вернулся из леса, с ног до головы нагруженный плодами. Вся колония набросилась на него. Б-г знает, что могло бы произойти, приди он с пустыми руками. Джентльмен-банкир первый бы задушил его. Но, к счастью, наш ходок принес сладкие свежие бананы и жирные орехи. И мы, словно дети племени «Таратута», набросились на них, вырывая друг у друга из рук.

Эти бананы и орехи были изумительно вкусны. Мы не могли ими нахвалиться. Каждый из нас находил в них различный вкус и высказывал по этому поводу свое мнение.

Чем больше мы ели, тем все разговорчивее становились. Засияли лица, улыбки показались на губах. Мы стали совершенно другими людьми. Один заметил, что банан — самый лучший плод.

Другой заявил, что бананами он готов питаться всю жизнь.

Третий доказал, при помощи Дарвина, что первобытные люди питались исключительно бананами. Но вмешался еще один и при помощи того же Дарвина стал отрицать это.

Его поддержал пятый, приведя в доказательство зубы:

— Если первобытные люди питались бананами, почему же у них были такие крепкие зубы?

Но вступил ортодокс, сотворил молитву над плодами и заявил:

— О чем вы тут спорите? Разве вы забыли, что сказано в Писании? Б-г ведь так наказал Адаму: «со всех деревьев в саду ешьте, кроме этих двух деревьев».

Само собой понятно, что против такого объяснения запротестовал атеист, и они оба немного повздорили, но очень добродушно. После еды у каждого человека хорошее настроение, особенно после такого продолжительного голода. На душе стало легче, в глазах посветлело. Захотелось немного отдохнуть, растянуться на мягкой траве во весь рост, глядя на синее небо.

И все растянулись, задрав головы. Но долго глядеть на небо нельзя — подкрадывается сон и, видимо, на долгое время, ибо, когда мы проснулись, солнце уже стояло довольно низко.

И наша первая мысль была:

— Воды! Где достать глоток воды?

И, как водится, взялись за долгое обсуждение. Кто-то заметил, что вода должна быть поблизости: где горы — там и вода.

Материалист

Другие ополчились:

— Это вовсе не доказано. Могут быть горы, но без воды.

Все мы высказали свое мнение. Тринадцать человек — тринадцать мнений. Тринадцатым был рабочий, который любил постоянно быть последним. Он сперва извинился, что осмеливается в таком почтенном обществе выступать со своими мнениями, но если ему будет позволено, он хочет сказать, что спорить не надо, а лучше всего пусть разрешат ему добежать до ближайшей горы и убедиться, есть ли там вода.

Нечего говорить, что это предложение было принято почти единогласно, — и через очень короткое время рабочий прибежал с известием, что тут недалеко под горой протекает ручей с чудесной холодной водой. Жаль только, у него нет под рукой ведра, а то бы он принес. Он боится, что нам всем придется потрудиться и сходить самим. Конечно, мы «потрудились», направились туда и увидели ручей кристальной чистоты. Ручей падал с горы и пропадал где-то в лесу. Мы опустились на колени, припав губами к воде, как делали некогда наши предки. И снова мы ожили, снова посветлело в глазах. Мы уселись на берегу ручья.

Сидим и глядим, как заходит солнце и прячется за густым, темным лесом. Теплый день готовится уступить свое место прохладному вечеру. И вечер реет над нами и наводит нас на новое размышление:

— А где нам поспать?

Конечно, мнения разделяются. Один говорит, что лучше всего переночевать в лесу. Другой против этого, опасаясь диких зверей. Третий предлагает подняться на гору:

— Авось, там мы найдем что-нибудь.

Его перебивает кто-то, утверждая, что кроме камней там ничего не найдем. Следующий оратор заявляет, что это и хорошо: из камней можно построить что-нибудь для защиты от дождя.

Идеалист

Разговаривая так, мы удаляемся от ручья и незаметно доходим до какой-то огромной пещеры. Возможно, эта пещера сделана человеческими руками.

И об этом различные мнения. Но все согласны, что здесь мы должны проводить наши ночи. Разве есть что-нибудь другое? И, если уж вы хотите знать, это не так скверно. Правда, одеял и подушек у нас не было, зато каждый постелил себе свежей травы. Для женщины мы отвели отдельный уголок и из листьев сделали нечто вроде ширмы. Всю эту работу исполнил рабочий. Не думайте, что мы его заставили работать. Он сам за это взялся, дав нам понять, что это его дело, ибо он прирожденный рабочий, привыкший к постоянному труду. Он не может не работать. Сказать, что мы особенно упорствовали, — я не могу. Но мы тоже не сидели сложа руки. Мы были заняты весьма серьезным вопросом: «где мы находимся?» Нет ничего хуже, как не знать, где находишься. Удивительное дело!

Среди нас было много интеллигентных людей. Были люди даже ученые, философы, но ни одного, кто бы знал географию и мог назвать все острова. Один кое-что помнил и стал сыпать названия ни к селу, ни к городу:

— Сицилия, Сардиния, Куба, Ямайка, Урагвай, Индостан, Гиндукуш, Гималаи, Анды, Тибет, Арарат…

— Те-те, — отозвался другой, — смотрите-ка, куда он заехал! С островов взобрался на горы.

— Знаете что, — сказал третий. — Придумаем название для этого острова. Как назовем, так и будет называться.

Это предложение понравилось всем, и мы принялись подыскивать название. Конечно, каждый предлагает свое. Тринадцать человек — тринадцать названий. Миллионеру хотелось, чтобы остров был назван «Парижем». В Париже он провел свои лучшие годы. Ортодокс, только что помолившийся Б-гу, предложил назвать «Б-жьею помощью». Но атеист высмеял его и заявил, что ему все равно, пусть хоть назовут «чертовым островом».

Женщина тоже предложила другое, советуя назвать «Евой» в честь прародительницы Евы. Но так как она была единственной женщиной, ее никто не поддержал.

Кто-то предложил назвать «Сионом», но другой спросил:

— С какой стати Сионом? Почему не Аргентиной, Угандой или Бразилией?

— Если бы вы меня послушались, я бы предложил назвать этот остров «Карлом Марксом», — так отозвался некто, по-видимому, социалист.

— Почему это «Карлом Марксом»? — спрашивает кто-то. — Почему не Моисеем-законодателем, Магометом, Спинозой, Байроном, Гейне, Спенсером?

Из всех этих дебатов мы узнали, что среди нас, тринадцати, существует ровно тринадцать элементов. Даю здесь подробный список:

1 сионист, 1 территориалист, 1 капиталист, 1 ортодокс, 1 атеист, 1 социалист, 1 националист, 1 ассимилятор, 1 идеалист, 1 материалист, 1 рабочий, 1 женщина, 1 писатель (это я, автор этого рассказа). Итого 13 человек, 13 элементов.

Ассимилятор

Внезапно меня осенила идея (величайшие идеи приходят внезапно), и я встал на камень и попросил слова:

— Милостивая государыня и милостивые государи! Позвольте и мне высказать свое мнение по поводу названия острова. Так как каждый из нас твердо держится за свое название и не намерен уступить другому и, возможно, прав в своем упорстве, я бы предложил вам, принимая во внимание, что нас тринадцать человек, назвать этот остров Островом тринадцати.

Тут я должен сделать небольшое примечание и сказать вам откровенно, что ни один оратор Европы и Америки не слыхал таких аплодисментов, каких удостоился я в этот прекрасный вечер на не менее прекрасном острове.

Я это, упаси Б-же, говорю не для хвастовства, но с исключительной целью доказать читателю, что успех всякого оратора заключается в одном: надо говорить как можно короче. Чем меньше говоришь, тем меньше глупостей. Поэтому я и заканчиваю вторую главу своих описаний.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда я был маленьким и с учителем читал рассказ об удивительных приключениях Робинзона, я ежеминутно останавливался и спрашивал учителя:

— А что было бы, если бы Робинзон не нашел орехов? — Или: — А если бы попугай не прилетел к нему? А если бы Робинзону не удалось бы извлечь огня из камня?

Такими вопросами я так надоел учителю, что он вышел из себя и схватился за голову.

— Как это мальчик может быть таким глупым и не понимать, что, не будь всего этого, не было бы и книги о Робинзоне!

Я хочу надеяться, что никто из читателей не станет сомневаться в правдивости моего описания. Меня нельзя сравнивать с Робинзоном. Робинзон был один-одинешенек и мог выдумывать Б-г весть что: поди-ка, доказывай, что он врал. Но я, если бы даже хотел, не могу приврать: я не один. Нас, слава Б-гу, тринадцать. Тринадцать Робинзонов на одном острове, тринадцать потерпевших крушение, тринадцать представителей различных течений, тринадцать человек, выброшенных на неизвестный нам остров, и поэтому названный нами Островом тринадцати.

Я могу вас уверить, что еще никогда мы не спали так чудесно, как в эту первую ночь на Острове тринадцати.

Националист

После обеда из бананов и орехов мы утолили жажду свежей ключевой водой, легли на свои постели из молодой зеленой травы и заснули блаженным сном, каким могут только спать люди, чудом избавившиеся от разъяренных волн, после долгих мук и голодовки.

Такой сон не нарушается печальными сновидениями. Такой сон тянется долго и кончается только тогда, когда наступает яркое утро, когда первые нежные лучи солнца приветливо ласкают ваше лицо. Вы тогда медленно открываете глаза, расправляете свои члены. Перед вашими глазами проходит ряд картин вчерашнего дня, и вы спрашиваете себя:

— Где я?

Каждый из нас тихо поднялся со своего места, натянул на себя не совсем еще высохшую одежду, и по одному мы выбрались из своего убежища, подошли к ручью, освежили руки и лица холодной кристальной водой и залюбовались окружающей нас природой, восхищаясь синей лентой лесов, легкими контурами гор и ярким сиянием солнца. Потом мы все повернулись лицом к лесу, чтобы дать возможность нашей единственной даме умыться и привести себя в порядок, как полагается даме.

После этого мы поздоровались друг с другом, расспрашивая, кто как поспал. И невольно у каждого вырвался один и тот же вопрос:

— Ну, а что дальше делать?

От главной заботы — насчет еды и питья — мы, слава Б-гу, избавлены. Вокруг нас, на деревьях — бананы и орехи, в горном ручье журчит вода. По-видимому, на этом острове мы с голоду не умрем. Есть, конечно, известные привычки и потребности, от которых трудно отказаться, например: стакан чаю по утрам или чашка кофе с молоком, сигара и любимая газета. А ведь всегда жаждешь того, чего нет… Я не помню, кто первый из нас заговорил про чай и молоко, но как только эта тема была затронута, тотчас же начался продолжительный разговор. Один захотел чая с молоком, второй — кофе с молоком, а третий заметил:

— Не надо молока, лишь бы чая.

Но его перебил четвертый:

— Коль скоро чай без молока — так уж лучше молоко без чая.

Вмешался еще один и поддержал его, доказав как дважды два четыре, что предпочтительнее молоко, ибо для чая необходим сахар.

Конечно, на одном месте мы не стояли и медленно поднимались в гору. Подвигаясь таким образом, разговаривая и размахивая руками, мы заметили, как в дали шевелились какие-то странные белые существа. Мы остановились в раздумье:

— Что это такое? Быть может, это люди? Дети? Или карлики?

Территориалист

И я вспомнил недочитанный мною роман. Насколько я помнил, люди из племени «Таратута», во-первых, не такие маленькие, а во-вторых — черные.

Само собой понятно, что по этому поводу каждый из нас высказал свое мнение. Тринадцать человек — тринадцать мнений. Но так как мы подвигались к этим белым созданиям, а они, в свою очередь, к нам, то мы вскоре увидели перед собой огромное стадо белых коз. Обыкновенные белые козы, обыкновенные бородатые козлы…

Мы вскоре убедились, что это не дикие козы: они не только не убегали от нас, но, наоборот, вплотную подошли к нам, обнюхивая нас, протягивая свои глупые мордочки, словно о чем-то прося, чего-то ожидая. Глупые козы!

— Как вы думаете, они дойные? — спросил кто-то из нас.

— Где ваши глаза? — ответил другой.

— Если бы достать хоть какую-нибудь посудину! — мечтательно заметил третий.

— Если вы позволите, — отозвался рабочий, — я подою парочку коз. Почему вы так удивлены? У меня дома была коза, и я сам ее доил.

— А во что вы будете доить?

— Каждому в его шапку.

Предложение это было встречено громким смехом, словно рабочий предложил нам одной ногой вскочить на небо. Но потом смех прекратился. Желание отведать молока было велико, и перед ним стушевались все возражения. Мы протянули рабочему или, как мы его называли, пролетарию свои шапки. Первый пример показал миллионер. Он снял свою шляпу и поднес ее с такой миной, с какой король или, по крайней мере, министр подносит свой стакан у минерального источника в каком-нибудь Мариенбаде или Карлсбаде и просит налить ему целебной влаги, которая отвратительна на вкус. Но что поделаешь: доктор велит пить натощак.

После него мы все потянулись, а также и дама со своей шляпой.

Небольшая заминка произошла с ортодоксом. Сперва он упрямился, сомневался: пить ли ему. А потом, когда он, наконец, убедил себя подходящим изречением, встало другое препятствие: как пить без шапки. Но ученый еврей всегда найдет выход. Полой своего сюртука он покрыл голову, а шапку протянул пролетарию. Конечно, атеист высмеял его, назвав ханжой. Но ортодокс и бровью не повел: прочитал молитву и с набожным видом выпил молоко. Словом, все было, как говорят в Америке, ол-райт.

Когда все общество вдоволь налакомилось молоком, пролетарий сел наземь под одну из коз и стал сосать весьма простым образом. Это уж нас поразило, и мы отвернулись, сели на душистую мягкую траву, и снова начался разговор. Конечно, тема была все та же — «где мы находимся?».

Один из нас захотел нам доказать, что на острове должны быть люди и в доказательство привел коз, которые не только не убежали, но даже позволили подоить себя.

Тотчас же запротестовал другой:

— Наоборот, это доказывает, что на острове нет людей, иначе козы не позволили бы доить себя.

Социалист

Во всяком случае, мы были в хорошем расположении духа и более счастливы, чем одинокий Робинзон. Еда у нас есть, вода тоже и даже свежее козье молоко. Работать нам не приходится, как Робинзону. У нас налицо свой рабочий, который работает на нас всех, никому не позволяет даже пальцем пошевелить и, работая, предварительно извиняется.

Приходит утро — он доит коз (со временем козы привыкли к нам и уже не ждали, пока их подоят, а сами молчаливо просили об этом), потом он идет в лес и приносит нам плоды на целый день. Наступает ночь — он рвет для нас свежей травы и приготовляет нам постели.

Одним словом, он был нашей правой рукой. Он нам всем оказывал различные услуги и был счастлив, когда к нему обращались.

Да, всё — только привычка. Например, мы привыкли, выходя из пещеры, находить уже приготовленные бананы, орехи и молоко. Все это делал рабочий. Не хватает чего-либо, мы ему говорим — и в одну минуту все готово. В противном случае мы злимся, читаем ему нотации, предупреждаем, что в следующий раз… Он все это выслушивает и молчит. Удивительно! Простой человек, а понимает, что мы — это не он, мы не созданы для черной работы. Наша работа более тонкая — мозговая работа. Мы каждый день разгуливаем по острову, изучаем местность, следим, не видать ли людей, стараемся определить, где мы находимся, на каком море, вблизи каких мест. Внимательно всматриваемся в даль, не видать ли парохода.

И так идут дни, недели, месяцы. И нет помощи, нет спасения! Мы не встречаем людей! Пароходов не видать! Мы теряем все надежды и решаем, что надо засесть здесь основательно, надолго, надо заняться устройством жизни.

Надо поднять культуру страны, издать законы, распределять работу, выработать правила разделения имущества, дабы каждый знал, что принадлежит ему. Словом, надо образовать государство — учредить королевство, конституционную монархию или даже республику.

Мы горячо принялись за работу и заложили первый камень для основания республики — единственной еврейской республики на всем земном шаре.

Понятно, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, поэтому я прошу читателя запастись терпением.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Умные люди, изучающие мир животных, уже давным давно пришли к убеждению, что самым неблагодарным существом является человек. Возьмите, например, нас — тринадцать Робинзонов. Чего нам недостает?

Для кого сияет это чудесное солнце? На кого глядит безоблачное небо? Для кого зеленеет трава? Цветут цветы? Журчит ручей? Поют птицы? Шумит море? Для кого собраны здесь козы? И для кого Б-г создал пещеры? Разве не для нас? И все же мы неблагодарны и еще как! Я вам опишу утро на Острове тринадцати.

Все встали, вышли из пещеры, умылись, а уже навстречу идет пролетарий с сияющим лицом и приглашает к столу.

«Стол» — это огромный камень, где-то найденный пролетарием. Внизу он круглый, а сверху гладкий и ровный, словно кто-нибудь обстругал его. Наш пролетарий здорово вспотел, пока ему удалось докатить этот камень до нужного места. Покончив с этим камнем, он стал подыскивать другие и соорудил тринадцать стульев. Помочь себе он никому не позволил, заявляя, что это исключительно его обязанность.

— Работать должен каждый. Каждый человек обязан на себя работать.

Так сказал социалист и при этом счел своим долгом прочесть длинную лекцию о развитии общества. Но пролетарий раз навсегда заявил, что это его дело, и твердо стоял на своем.

Со своей улыбочкой простого человека он сказал:

— Если вы не обидитесь, то позвольте мне сказать, что бывает всякая работа. Работа работе рознь. Есть работа и есть работа. Один работает руками, другой — ногами, а третий — головой.

Упрямый человек! — что с ним поделаешь? Когда он успевает все сделать — мы не знаем. Кипит у него работа.

Когда мы просыпаемся, мы уже находим на столе молоко, воду, бананы, орехи, а также черные ягоды (он где-то нашел их); эти ягоды очень вкусны, похожи на виноград. Любопытно поглядеть, как мы шествуем к столу. Впереди всех мадам — единственная женщина на нашем острове. Рядом с ней капиталист, который считается в нашей колонии элегантнейшим джентльменом.

За ними идут по порядку: атеист, ортодокс, сионист, территориалист, социалист, националист, ассимилятор, идеалист, материалист, а уж за ними я — писатель. Последним идет пролетарий. Мы все усаживаемся, едим, пьем и разговариваем. Мы говорим о религии, о политике. Разбираем социальные и этические вопросы. И у каждого из нас свое мнение и, конечно, оно идет вразрез с мнением другого.

Часто из-за этого вспыхивают небольшие ссоры и бывают различные неприятности: дуемся друг на друга, перебрасываемся колкостями, иногда едкими насмешками или просто грубостями. Порой мы чувствуем, что успели уже надоесть друг другу хуже горькой редьки. Мы перестаем разговаривать — и постепенно рождается мысль, что нам надо разойтись — раскинуться по всему острову. Надо каждому найти свой уголок. Тринадцать человек — тринадцать уголков.

Эта мысль нравится всем. В начале, конечно, об этом говорится намеками. Потом, чем дальше — тем все откровеннее.

— Если бы я знал, что вы не обидитесь, я бы предложил следующее, — так заявляет пролетарий, начиная по обыкновению с извинений. — Гора, на которой мы живем, велика и обильна. Пещер здесь достаточно. Здесь могут жить не только тринадцать человек, но даже тринадцать семейств. Если вы мне позволите, я возле каждой пещеры положу по камню, чтобы знать, какая кому принадлежит…

После коротких дебатов, занявших несколько часов, предложение пролетария было принято, и все остались довольны, даже сам пролетарий. Как видно, и мы ему здорово надоели. Неудивительно: у каждого из нас свой вкус, свои привычки, свои капризы. Например: один любит много солнца, другой, наоборот, любит прятаться в тени. Один любит, чтобы молоко было теплое, только что от козы, а другой — холодное. Один предпочитает бананы очищенными, а другой как раз любит их в натуральном виде. Поспать тоже всякий по-своему любит. О даме уже и говорить нечего. Женщине сам Б-г велел быть капризной. Наша дама требовала по утрам свежий букет цветов. Когда он отсутствовал, наша дама ни с кем не разговаривала. А когда хмурилась дама — хмурилось небо. А когда дулась дама — дулась земля, дулся лес, и все мы ходили надутыми. Вполне понятно, как легко стало на душе, когда мы разбрелись по своим пещерам, когда каждый занял свою собственную «территорию». Тринадцать человек — тринадцать территорий. Самая большая территория досталась, конечно, капиталисту. Он привык, по его словам, жить широко и свободно. Он не виноват: его с детства приучили жить в светлых, больших комнатах. Крошечная территория выпала на долю рабочего. По правде говоря, когда он находится в пещере? Ведь все равно он с утра до позднего вечера занят работой, а поспать пару часов не все ли равно где?

— Я, — говорит он, — спал дома не лучше.

Работы ему тоже не прибавилось, кроме чистки и уборки. Раньше он убирал одну пещеру, а теперь их тринадцать. Хорошо хоть, что не нужны отдельные столы. Чуть-чуть мы не обзавелись ими. После ряда долгих и горячих дебатов было решено, что столовая должна быть общей — под открытым небом. Самое удобное место, где мы можем два раза в день видеть друг друга.

Удивительно! Живя на одной территории, мы не выносили друг друга, а разойдясь — стали скучать. Но как только собирались вместе — ссорились. Спорили, потом прибегали к колкостям, вплоть до ссор.

После этого извинялись друг перед другом. И все это продолжалось до тех пор, пока не решили (конечно, после продолжительных дебатов) образовать отдельные колонии.

Первый заговорил о колонизации и о разделении имущества капиталист. Он доказал, оперируя своим опытом, что мы только тогда заживем хорошо, когда у каждого из нас будет свой уголок, свой собственный кусок земли, свой лес и свой скот (он имел в виду наших коз).

— Одним словом, — закончил капиталист, — собственность — это вечный двигатель, приводящий в движение весь мир. Без собственности нет прогресса.

— Они правы! — подхватывает ортодокс, еврей-литвак из толстых бородатых литваков. — Еще наши ученые талмудисты говорили, что каждый человек обязан заботиться о себе. Каждый еврей должен строить дом, разводить огороды и устраивать хозяйство. Еще наш праотец Ной…

И ортодокс обрушился на нас градом изречений, цитат, притч и примеров, но его перебил атеист, уничтожив его в один миг и заявив, что он поддерживает капиталиста исключительно с точки зрения удобства.

— Человек создан из земли и должен на земле устроиться.

— Как сказано в Писании, — подхватывает ортодокс. — Из праха ты взят…

Тут же произошел небольшой инцидент между материалистом и идеалистом. Идеалист сказал, что он поддерживает капиталиста с идеалистической точки зрения, а материалист сказал, что только с материалистической. После них слово за сионистом и территориалистом. Оба они интеллигентные горячие головы.

— Позвольте мне хоть слово сказать! — говорит сионист. — Если я не ошибаюсь, речь идет о колонизации. Я не понимаю, как евреи могут говорить о какой-либо другой стране, кроме Палестины. Как это евреи могут говорить о другом убежище? Разве могут евреи заняться колонизацией на чужой земле, в то время как земля наших предков уже более двух тысяч лет стоит брошенной и одинокой, словно вдова, и ждет нас — своих детей, которые, увы, находятся в изгнании и разбросаны по всему миру?

— Как сказано в Писании, — подхватывает ортодокс, — мать Рахиль плачет над своими детьми…

— Э, это лирика, сентиментализм! — говорит территориалист. — Вашим оплакиванием сироты-Израиля и вашими дифирамбами по адресу святой земли наших предков вы ничего не сделаете. Земля израильская — она только на бумаге, в старых книгах, а принадлежать — она принадлежит другим. Вы будете петь ваши красивые песенки, а Израиль будет по-прежнему скитаться среди чужих народов, которые и знать его не хотят. Посмотрите-ка, что творится на Б-жьем свете — в России, в Румынии, в Марокко и в других цивилизованных государствах! Нет, Израиль не в силах больше ждать, он просит земли. Дайте ему земли! Кусочек земли! Маленький уголок, но уголок! Где бы его не били, не гнали, не издевались над ним. И там будет наша Палестина!

— Как в Талмуде сказано, — вставляет ортодокс, — велика земля Израиля и распространится она на все страны.

— Панове, в этом наша миссия, — поддерживает ассимилятор, еврей из глубины Польши, поляк моисеева вероисповедания с бородкой a la Мерзжвинский. — Мы, израелиты, должны быть всюду, мы должны потонуть среди народов, чтобы вести их к источнику настоящего прогресса…

— Потонуть? — переспрашивает националист, русский еврей. — Значит вы проповедуете ассимиляцию? Стоило в течение многих веков гореть на всех кострах инквизиции, блуждать по всему миру, быть козлом отпущения чужих грехов — и все это для того, чтобы в начале двадцатого века исчезнуть, раствориться среди других народов, вычеркнуть слово «еврей»? Это значит, попросту говоря, на старости лет покончить самоубийством? Зачем же вы говорите намеками? К чему все эти аллегории? Говорите откровенно, как миссионеры делают, и скажите: окропите себя водицей и вы избавитесь от всех бед. Или еще проще: евреи, креститесь, чтобы вам пусто было, — и кончено!

— Избави Б-же, — вставляет ортодокс, глубоко вздыхая.

Тогда встает социалист — студент русского университета, худощавый молодой человек с горящими глазами, в черной косоворотке, говорящий на смешанном диалекте из русских и еврейских слов. Он заявляет, что здесь идет речь не о религии и национальности, а разбирается социальный вопрос о колонизации острова или, говоря проще, об образовании государства старого порядка, который основан на принципе собственности. Так начал социалист и в горячей речи напал на капиталиста. Закончил он свою речь следующими словами:

— Хотя я только социалист, а не анархист, но все же могу доказать при помощи авторитетных мнений, что собственность — это кража. Прогресс, основанный на грабеже, не прогресс. Слово «собственность» должно быть вычеркнуто из человеческого лексикона. Нет собственности! Да здравствует социализм! Ура!

Когда все вдоволь наговорились, я встал и сказал, что вопрос о колонизации разработан и рассмотрен уже всесторонне и что поэтому надо приступить к баллотировке, как водится во всяком порядочном обществе…

— Кто за колонизацию — пусть поднимет руку.

Но тут мы наткнулись на препятствие: впервые нам пришлось столкнуться с женским вопросом, который снова вызвал продолжительные дебаты.

Некоторые утверждали, что в баллотировке должны участвовать только мужчины. Кое-кто выступил в роли горячего защитника женского равноправия. В особенности атеист. Он — свободный американский гражданин и за женскую эмансипацию стоит горой.

— Мистер черман[1], леди и джентльмены! — так начал атеист свою речь — широко, на американский манер. — Нигде женщины не пользуются в такой мере равноправием, как у нас в Соединенных Штатах. В некоторых штатах они занимают даже высшие должности. Почитать женщин — это у нас первое правило. Я вам могу привести один факт из нашей американской жизни. Это не ложь, а достоверный случай из истории Северо-Американских Соединенных Штатов. Произошло это еще в 1851 году. Кто не хочет слушать — тот может уйти. Рассказать?

— Рассказывайте! Рассказывайте!

— В июле 1851 года в самую сильную жару в Вашингтоне происходило собрание свыше ста тысяч женщин, сторонниц женского равноправия. Они разрабатывали проекты новой одежды, которая бы не особенно отличалась от мужской. Проекты представили лучшие дамские портные Америки, но все они были отклонены. Только один костюм был принят. Этот костюм как раз был выдуман не женщиной, даже не портным, а обыкновенным «бутчером»[2]. Костюм этот, леди и джентльмены, состоял из простого жакета и пары, извините за выражение, штанов. Этот костюм усиленно поддерживала известная миссис Амалия Блюмер, редактор газеты «Лили», горячо агитируя за него. В знак благодарности эти, извините за выражение, штаны были названы «блюмерс». Правда, эти «блюмерс» не долго жили: запротестовали мужчины, особенно так называемые моралисты, и подняли бурю протеста против этих дамских штанов. Дошло до того, что линчевали тех женщин, которые осмеливались показываться в таких костюмах. Конечно, президенту Соединенных Штатов пришлось издать указ, чтобы все эмансипированные женщины сбросили штаны…

— Я должен заметить вам, мистер, что в присутствии женщины вы могли бы изъясняться более корректно.

Так сказал капиталист, который сам взял на себя роль постоянного председателя на всех наших собраниях.

Американский атеист покраснел до корней волос и рассердился, что его перебили на самом интересном месте. Он вытер красное бритое лицо и продолжал:

— Ол-райт! Леди и джентльмены! Я мог бы привести вам еще много фактов из истории Соединенных Штатов, чтобы доказать, как высоко стоит у нас женщина, но так как мистер черман перебил меня и я не могу злоупотреблять вашим вниманием, то откладываю это до следующего раза и кончаю свою речь. Я надеюсь, что мы откажемся от того нелепого предрассудка, который является позором культурных народов. Леди и джентльмены! Позор, если мы на этой свободной территории не захотим признать нашу даму полноправным гражданином во всех отношениях. Что скажет пресса? Что скажет весь мир? Европа поднимет нас на смех. Леди и джентльмены! Не поддавайтесь влиянию моралистов, которые веруют в Библию и не хотят знать, что говорит Библия о первой женщине. Разве там не сказано, что она кость от нашей кости, плоть от нашей плоти?

Колония наградила оратора продолжительными криками «браво».

И мы поставили вопрос о колонизации на баллотировку — то есть образовать ли тринадцать отдельных колоний. Результат оказался блестящим: громадное большинство высказалось за. Двенадцать рук поднялись одним взмахом. Только одна осталась неподвижной. Но этим еще устройство нашего общества не окончилось. Впереди еще много-много работы!

Единственный, кто голосовал против, был сионист.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тот, кто знаком с историей культуры и знает, как развивалось человеческое общество, не будет удивляться нам, тринадцати Робинзонам.

Наши прапрадеды точно так же поступали. Будучи номадами[3], они свободно разгуливали со своими стадами. Потом, когда они осели на земле, они занялись земледелием — и тут-то начались войны и ссоры.

Кровь лилась ручьями, каждый хотел захватить побольше земли. Кто был посильнее — тот побеждал. И мы тоже были сперва номадами — пасли своих коз, питались бананами и орехами и чувствовали себя счастливыми. Но потом мы надоели друг другу и стали подумывать о разделе имущества. Разница лишь в том, что в таких случаях наши предки прибегали к оружию, воевали, но мы, слава Б-гу, сделали все это мирно, без кровопролития. И немудрено: работать нам приходилось мало, а имущества, всякого добра было много. Каждый из нас взял себе кусок горы, отобрал часть деревьев. Мы распределили коз, бананы, цветы и все прочее.

И таким образом каждый из нас сделался хозяином сам по себе, обладателем своего уголка.

И каждый полюбил свой уголок. Каждому был люб свой лес, свои бананы.

Знаете, что я вам скажу? В собственности есть что-то приятное. Пусть наш социалист мечет гром и молнии! У меня было много свободного времени, и я успел изучить характер каждого из тринадцати Робинзонов, узнать все их недостатки и все добродетели. Я сделал удивительное открытие. Наш социалист, — тот самый, который прибегал к помощи всех авторитетов, доказывая, что собственность это кража, — так вот, этот самый социалист, заметив, как один из коллег нечаянно попал в его часть леса и присоседился к его бананам, с криком налетел на него, забыл в один миг все свои коммунистические идеи и выгнал его, протестуя против скверных привычек залезать в чужой огород. Да, мои милые друзья, можете говорить что угодно, но теория и практика взаимно исключают друг друга. Лучшим доказательством служу я сам. Например, в теории я горячий сторонник вегетарианства. Действительно, что может быть противнее той процедуры, когда берут, например, невинное создание — курицу, беззащитное существо, убивают ее, а потом режут на части, держат на огне — и все это для того, чтобы, в конце концов, съесть ее? Если так, то какая разница между мной и дикими животными или диким человеком? Потому что я ем не в сыром виде? Этим я выше их?!

Мы, тринадцать Робинзонов, настолько далеко зашли в своих вегетарианских убеждениях, что даже дали слово и впредь не употреблять мяса и рыбы. Ни одного кусочка! Даже если нам удастся выбраться с острова. Но… как мы тосковали! Хоть бы кусочек фаршированной рыбы! О, если бы хоть полтарелочки супу!

Должен сказать, что бананы и орехи опротивели нам до тошноты. Мы бы все эти богатства отдали за кусочек селедки или за ломтик хлеба с головкой чесноку!

Да, на нашем острове я кое-чему научился и думаю, мои коллеги согласятся со мной, если я скажу, что очень хорошо быть вегетарианцем, но с тем, чтобы хоть один раз в день съедать по кусочку мяса.

Но это все только грезы! Мы, тринадцать Робинзонов, отрезаны от всего живого мира огромным и бурным морем. Мы должны довольствоваться тем, что нам дано. Мы должны питаться бананами, орехами и козьим молоком. Только этим! До тех пор, пока не придет избавление.

А для того чтобы забыть о своем одиночестве, мы углубляемся в мелочи нашей жизни, входим в заботы о своем уголке… каждому хочется хоть чем-нибудь заняться. Каждый день мы сходимся в условленное время на установленном месте. Для этого мы выбрали красивый уголок — небольшое возвышение под развесистым деревом.

Ежедневно происходили наши собрания. Этот уголок мы прозвали «политическим клубом». Мы собирались для бесед, а иногда просто сидели, не разговаривая, прислушиваясь к рокоту волн.

Мы рассказывали друг другу свои биографии, называли имена родных, знакомых, делились мельчайшими подробностями нашего прошлого. И все это продолжалось до тех пор, пока мы своими рассказами не набили оскомину, узнав друг друга и все семейные дела каждого из нас.

В этом же клубе мы однажды собрались обсудить наше положение. Мы должны были решить вопрос о внутреннем устройстве нашей жизни, рассматривая его со всех сторон: с политической, социальной и экономической. Каждый из нас должен быть хозяином своего уголка, а все вместе — единой политической силой в случае нападения диких людей или зверей.

Само собой понятно, что этот вопрос горячо и долго дебатируется. Каждый вносит свое предложение. Тринадцать человек — тринадцать предложений. Прежде всех вносит свое предложение капиталист. Удивительное дело! Даже на нашем острове капитализм оказал известное влияние. Всегда и всюду, как только мы начинаем о чем-нибудь разговаривать, кто лезет вперед? — капиталист.

Он, видимо, с детства привык повсюду быть первым и не понимает, что такое поведение не всем колонистам по вкусу. Наш социалист выступил однажды с протестом весьма открыто и задал капиталисту старый, неумирающий вопрос:

— Скажите, пожалуйста, кто вас поставил начальником?

На этот раз он уже просто-напросто остановил его:

— С какой стати вы берете на себя роль председателя?

Но капиталист человек сдержанный. Он выслушал социалиста, слегка улыбнулся и, уступив ему место, вежливо произнес:

— Будьте вы председателем.

Это произвело на нас очень хорошее впечатление, и мы все (кроме социалиста) упросили его остаться на своем посту.

Капиталист согласился. Его предложение оказалось очень простым, чем-то вроде «буржуазной конституции», как назвал его социалист.

Согласно этому предложению мы все тринадцать Робинзонов должны образовать государство из тринадцати провинций под управлением выборного президента. Президент, как представитель народа, должен заботиться о его благе, выслушивать заявления и жалобы и судить согласно своим убеждениям и совести…

Тут уж социалист не смог спокойно усидеть. Он вскочил как ошпаренный и оглушил нас словами и криками: «Абсолютизм! Самодержавие! Автократия!».

— Так что ж? — вскакивает литвак-ортодокс. — Коль скоро говорят о государстве, то, конечно, надо и о царе подумать, как сказано в Писании: «поставь над собой царя».

— Для того чтобы справлять Субботу или праздник? — шутит один из двух интеллигентов, кажется, материалист, и ортодокс отвечает ему:

— Конечно! Как наши мудрецы нас учили: «чти царя, ибо, если не будет страха перед царем, то люди съедят друг друга живьем»…

Надо заметить, что эти последние слова вызвали только смех, хотя рабочий посмотрел на него такими глазами, какими глядят на своего злейшего врага. Нет сомнения, что все мы были свободолюбиво настроены и никто из нас, кроме ортодокса, не хотел монархии. Возможно, что даже и ортодокс не особенно жаждал абсолютизма. Но как быть с изречением?

Потом поднялся атеист из Америки и предложил другое — образовать соединенные штаты. Каждый колонист остается автономным, но все объединяются вместе. «Вот так, как у нас в Америке». А президентом надо выбрать одного из нас, на 4 года. «Вот так, как у нас в Америке, и пусть он именуется так: Президент Соединенных Штатов Первой Еврейской Республики на острове тринадцати».

— Ах! Это было бы очень хорошо! Я уже давно мечтаю об еврейской республике.

— Непрактично! — перебивает материалист. — Много времени уйдет и много бумаги, чтобы воспроизвести такое длинное название. Представьте себе: президент соединенных штатов и т. д…

— Позвольте, — вставляет также дама свое слово. — Зачем нам подражать Америке? Насколько я знаю, Америка не модная страна. Все моды идут из Парижа. Чем плоха французская республика? Или швейцарская? Еще в прошлом году я была в Швейцарии. С моим покойным мужем я была. Мы всюду побывали. В Цюрихе, в Монтрэ, в Интерлакене… Видели Монблан… Мне кажется, что во всем мире нет такой страны, как Швейцария. Ницца тоже городок ничего себе… В Монте-Карло можно тоже кое-что увидать… Но, если хотят жить хорошо и дешево, надо поехать в Швейцарию. Во-первых, молоко…

— Pardon, madame! — извиняется капиталист. — Мы не говорим о том, какая страна лучше и где удобнее жить. Речь идет об устройстве государства на нашем острове.

Дама краснеет, как кумач; она чувствует, что разболталась не в меру и против своего желания: язык развязался. Увы! женщина, будучи женщиной эмансипированной, все равно остается женщиной…

— Извините, господа. Когда я начинаю говорить о Швейцарии, я невольно вспоминаю своего покойного мужа… Я, собственно говоря хотела сказать, что мне нравится больше федеративная республика, как, например, Швейцария.

— А мне — ни ваши Соединенные Штаты, ни федеративная республика, — говорит националист. — И знаете, почему? Это не националистично и не по-еврейски. Надо придумать такое название, где бы чувствовался национальный дух, где были бы признаки еврейства.

— Коль скоро с еврейским оттенком, — отзывается сионист, — то я бы предложил воспользоваться именем Герцля.

— Почему Герцля? — вскакивает территориалист. — Почему не назвать Зангвилем?

— Потому что так! Надо назвать «республикой Герцля». Что за смысл в названии «республика Зангвиля»?

— А какой смысл в «республике Герцля»?

— Тоже доказательство! Герцль умер, а Зангвиль еще жив.

— А что же вы хотите? Хотите, чтобы Зангвиль умер? Что он вам сделал плохого?

— Кто говорит об его смерти? Пусть живет сто двадцать лет!

— Так что же вам угодно?

— Если вы не обидитесь, — так начинает рабочий, который пока успел приготовить для всех бананы, — я бы высказал свое мнение. Я ничего не знаю, я простой рабочий, мне кажется, что никаких названий не надо. Достаточно вполне, если будет сказано: первая еврейская республика, или же первая еврейская республика тринадцати соединенных штатов, или просто «республика тринадцати».

Это предложение понравилось, и вся республика, как один человек, воскликнула «браво». Социалист пришел в восторг и обратился к нам на своем русско-еврейском диалекте:

— Братья! Да здравствует свобода! Да здравствует республика! Да здравствует пролетариат! Кричите, евреи, ура!

— Ура! — подхватываем мы все и усаживаемся за стол и с аппетитом беремся за бананы и орехи, а потом ведем долгую беседу о будущем первой еврейской республики, «республики тринадцати». Между прочим, затрагиваем вопрос о законах, которые должны быть разработаны, и о выборе президента. Кого выбрать?

Глаза всех невольно взглянули на капиталиста, а капиталист, почувствовав всеобщий взгляд, выпрямился, хотел было что-то сказать, но вскочил социалист, вечно стоящий в оппозиции капиталу, и сказал на своем русско-еврейском диалекте:

— Я не понимаю, для чего это переглядывание. Мы сделаем так, как поступают во всех цивилизованных государствах. Мы назначим выборы, и кого народ выберет большинством голосов, тот и будет президентом.

— Итак, мы выбираем президента?

Выборы президента первой еврейской республики заслуживают, по нашему мнению, отдельного описания.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кто разъезжал по белу свету столько же, сколько и я, наверное, согласится со мной, что человечеству еще далеко до совершенства. Крупнейшие парламенты в свободнейших странах не могут похвалиться тем, что они являются выразителями политического идеала. Посмотрите-ка, что творится в республиканской Франции накануне выборов президента! Или возьмите, например, свободную Америку с ее демократическим строением. Б-же мой, что творится, когда наступают выборы! Интриги, сплетни, подкупы. Заваривается каша, в которой чужестранец ничего не поймет. Политическая борьба доходит до того, что люди забывают свое звание человека. Брат встает на брата, отец на сына — небеса разверзаются!

И неудивительно, что у нас на Острове тринадцати страсти разгорелись, когда зашла речь о выборах президента первой еврейской республики. Прежде всего надо было назвать имена кандидатов. Конечно, среди нас были представители различных партий, и каждая партия имела своих сторонников и своих противников. Капиталист, например, был лидером своей капиталистической партии. Сторонниками его были: литвак-ортодокс, дама (единственная женщина на нашем острове), националист, идеалист и материалист. Все они усиленно агитировали в пользу капиталиста. Они уже почти привлекли на свою сторону поляка моисеева вероисповедания. А если они еще одного перетащат к себе, то выборы капиталиста обеспечены большинством восьми голосов. В крайнем случае, они надеялись на пролетария, а для того, чтобы привлечь его, капиталистическая партия выпустила прокламацию, где было обещано, что их кандидат — капиталист — дает слово: 1) защищать собственность; 2) бороться за религию; 3) оберегать интересы рабочих.

Эта прокламация, вывешенная во всех тринадцати колониях, вызвала резкую отповедь со стороны оппозиции, то есть русско-еврейского студента в черной косоворотке. Он раскритиковал каждый пункт в отдельности.

— Я обращаю ваше внимание на нахальство капиталиста! Он будет защищать религию? Оберегать интересы рабочих? Ведь это возмутительно до глубины души!

И социалист не поленился и отправился к пролетарию. Он его застал за работой: рабочий доил коз, получая молоко для всех колонистов. И социалист завел с ним беседу о капиталистическом строе, который главным образом угнетает рабочих, приведя в пример его самого:

— Вы единственный рабочий, работаете с утра до поздней ночи на всех тринадцать колонистов, и хоть бы кто-нибудь помог вам!

На это рабочий ответил ему, что для того Б-г и создал рабочих.

— На себя, но не на другого! — твердил социалист и прочел рабочему лекцию о разделении труда, об уничтожении капитала и т. д. В конце концов он уговорил рабочего не голосовать за капиталиста.

— За кого же мне голосовать? — спрашивает наивно рабочий.

— За себя самого! — отвечает ему социалист.

Рабочий недоумевая глядит на него.

— То есть как это за себя самого?

— Очень просто. Я могу добиться, чтобы у нас президентом был рабочий. Я первый подам за вас свой голос. Да здравствует народ! Да здравствует пролетариат!

Так закончил социалист, тепло и дружески пожимая грубую руку рабочего, и отправился дальше агитировать за своего кандидата.

Легко понять, какое впечатление произвели эти слова на рабочего. Он поставил на землю горшок с молоком и так громко расхохотался, что даже козы взглянули на него с недоумением. Потом, вдоволь нахохотавшись, он присел на камень, сжал голову руками и задумался.

О чем он думал — неизвестно. Быть может, он уже видел себя президентом тринадцати соединенных штатов? Кто же тогда будет доить коз, рвать бананы?

Второй могущественной партией была американская, или атеистическая. Американец обнародовал прокламацию, где огромными буквами, на американский манер, было сказано следующее:

«Леди и джентльмены! Первая еврейская республика в опасности! Спасайте честь тринадцати соединенных штатов Израиля!!»

На его стороне были: социалист, территориалист, идеалист и материалист. Ассимилятор обещал ему свой голос, но с одним условием: если в числе кандидатов будет фигурировать член польской партии «коло», то атеист обязан поддержать эту кандидатуру.

В польское «коло» входили: ассимилятор, идеалист, материалист и дама. Ассимилятор приобрел голос дамы непрестанными комплиментами, утверждая, что она похожа на настоящую варшавянку, а ведь это аксиома, что варшавянки — самые красивые женщины. Прокламация польского «коло» начиналась словами «ясновельможные панове» и заканчивалась возгласом «еще польска не сгинела». Польская прокламация вызвала бурю протеста трех сильнейших партий и заставила их объединиться. Объединились националисты, сионисты и территориалисты.

Эти три партии перетянули на свою сторону ортодокса (вполне понятно!), идеалиста и рабочего и вели переговоры с дамой, чтобы приобрести большинство голосов. Надо заметить, что, объединившись для выступления против польской партии, они все-таки в отдельности агитировали за себя: объединение ничуть не мешало сионисту быть на ножах с территориалистом и надо признаться, что в борьбе они не щадили друг друга.

Официально сионист выступил с прокламацией, девизом которой был: «Да отсохнет рука моя, о Иерусалим, если я забуду тебя». На прокламации был нарисован щит Давида и в тексте были перечислены имена всех деятелей сионизма, начиная с прародителя Авраама. Там же были упомянуты национальный фонд, банк и вино Кармель. И все это заканчивалось национальным гимном.

Вслед за этим появилась прокламация территориалиста под девизом: «Мир — наша родина». И начиналась она так:

«Старый мечтатель! Тысячелетний фантазер! Когда же ты, наконец, проснешься и оставишь радужные грезы, которыми вечные мечтатели, сионисты, убаюкивают тебя». Заканчивалась же словами: «Ищите и обрящете».

Сионист мог рассчитывать на националиста, на ортодокса (само собой понятно!), на идеалиста и на пролетария. Кое-какие надежды были и на женщину по той причине, что сионистские конгрессы происходят в Швейцарии: это обстоятельство невольно напоминает ей покойного мужа.

Очень мало шансов было и у территориалиста. Хотя территориалист и вертелся вокруг дамы, но без успеха. Она уже симпатизировала сионизму по той причине, о которой было сказано выше.

Территориалист, увидав, что дела идут туго, бросился к ортодоксу и заявил ему, что территориалисты соблюдают день субботний не хуже сионистов и если возможна еврейская автономия, то достичь этого смогут только территориалисты, ибо им принадлежат симпатии богатейших евреев и известных христиан.

Сионист, видя, что территориалист слишком долго шушукается с ортодоксом, подошел к ним и сказал как бы мимоходом:

— А что слышно насчет смешанных браков?

Я думаю, никто не удивится, если я скажу, что и ортодокс сам питал кое-какие надежды на счет президентского кресла. Собственно говоря, почему ему не надеяться? Что он? Лыком шит? И представьте себе, что у него была своя партия. Немного сочувствовал националист, но крепче всех держалась за него женщина! Ортодокс купил ее тем, что точно и ясно высчитал, когда у нее день поминовения покойного мужа. И пролетария он привлек на свою сторону. Его он взял Б-гом, загробным миром, адом и раем. Он уже почти покончил с ним, но пронюхал социалист, объединился с атеистом и с ассимилятором, и они втроем открыто вступили в борьбу с темными силами клерикализма.

— Долой черносотенцев! — воскликнул социалист, и его поддержали все прогрессивные элементы.

Тут я должен сказать несколько слов о себе самом. Вы удивляетесь, почему я не выставил своей кандидатуры. Во-первых, я как писатель хотел держаться в стороне и не принимать участия во всей этой избирательной борьбе, а во-вторых, должен признаться откровенно, я сразу заметил, что у меня очень мало шансов, меньше, чем у кого-либо.

Я не глупый человек и знаю, что все мои братья по несчастью ненавидят меня. (Писателей не любят, а особенно писателя-юмориста, который кусается, смеется и делает людей смешными. Правда, в глаза они льстят мне, восхищаются моими писаниями, даже теми, которых они и в глаза не видали, но я знаю, что все это фальшиво. Они льстят, ибо боятся меня, опасаются, как бы я их не описал. Это для них хуже всего; они любят, когда описывают другого.) Словом, я снял свою кандидатуру.

В результате, когда стали выбирать, оказалось, что кандидатами намечены все тринадцать представителей тринадцати штатов. Тогда поднялся один из нас (я не говорю, что это был я, но я думаю, читатель сам поймет, кто это мог быть) и заявил им всем:

— Милостивые государыни и государи! Уже около двух тысяч лет, как мы потеряли нашу родину, как мы перестали существовать в виде государства. Но за это время перестали мы быть народом? Нет! Какими силами мы держались до сих пор? Я не знаю! Чем мы будем держаться впредь? Я не знаю! Где до сих пор была наша территория? Где до сих пор была наша родина? Я вам скажу: наша территория — это мы сами! Наша родина — это наша история. Наше убежище — это великий социальный идеал, провозглашенный нашими прежними пророками и распространяемый последующими, тот великий идеал, который сбудется с приходом Мессии… Из того, что каждому из нас хочется быть президентом, я заключаю следующее: никто не хочет уступить другому. Братья! Нас здесь тринадцать человек. Тринадцать нас было на пароходе, тринадцать на волнах бушующего моря, тринадцать колонистов на Острове тринадцати. И образовали мы тринадцать штатов. Спрашивается, почему не быть каждому из нас президентом в своем штате? Да здравствуют тринадцать президентов тринадцати соединенных штатов первой еврейской республики! Ура!

— Ура! Виват! Hoch! Да здравствует равенство! Heidod! — раздались крики на различных языках (недоставало только слова «банзай»), и этим закончилось собрание. Мы покинули «политический клуб» до следующего дня. Теперь нам только предстоит выработать конституцию тринадцати штатов, поэтому читатель может надеяться, что в скором времени мы с Б-жьей помощью закончим описание первой еврейской республики.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Человек, занимающийся политикой, — это пьяница», — так сказал некогда Наполеон, Бисмарк или какой-то другой великий человек.

«Пускаешься в политику — забудь все свои дела», — так сказал какой-то деловой человек, погрузившийся с ног до головы в политику.

Я обеими руками подписываюсь под этими заявлениями. Давайте-ка, прошу вас, еще раз хорошенько обсудим наше положение.

Тринадцать человек, тринадцать путешественников различных званий и положений пустились в дорогу. Едут в разные места, но на одном пароходе. Внезапно поднимается буря, разбивает пароход и выбрасывает их на остров, где они находят много хорошего.

Во-первых, пещеры, где можно прятаться от жары и от холода. Во-вторых, деревья, на которых бесконечное количество бананов и орехов. В-третьих, великолепный ручей с холодной хрустальной водой и, в конце концов, в придачу стадо коз. С первого взгляда кажется: чего им недостает?

Работать мы не должны. Воздух чудесный — любой курорт должен спасовать. Перед самым носом — море для купания. Сбоку густой лес для прогулки. Днем согревает нас великолепнейшее солнце, а по ночам луна обливает нас серебряным сиянием. Податей нам платить не приходится. В деньгах мы не нуждаемся. О полиции, о войсках, о войнах мы ничего не знаем. Нет гула и шума больших городов. Торопиться нам некуда. Чего же нам не хватает?

Другие Робинзоны пустились бы исследовать остров вдоль и поперек, занялись бы делами. Нет! Захотелось нам колонизировать остров, то есть разделить остров на тринадцать отдельных колоний. Захотелось нам избрать тринадцать президентов и заняться разработкой конституции. Одним словом, нам вздумалось заняться политикой! Что же делать, так уж Б-г устроил, что люди вечно недовольны и постоянно стремятся к чему-нибудь новому!

Ученые люди называют это прогрессом и говорят, что без него мир погибнет. Мы не хотим оспаривать этих мнений и тем более не желаем спорить с учеными людьми. Мы передаем тут факты, факты и только факты!

Итак, решено было, что в назначенный день мы, все тринадцать президентов соберемся в «политическом клубе» и примемся за разработку основных законов первой еврейской республики.

Конечно, каждый из нас явился со своим проектом конституции. Тринадцать человек — тринадцать конституций.

Первым выступил капиталист. Он выработал проект удивительных «вольностей». Мы передаем их здесь по пунктам, как он сам прочел их в «политическом клубе».

1. Все тринадцать жителей Острова тринадцати объявляются свободными гражданами.

2. Свободные граждане тринадцати соединенных штатов подразделяются на три свободных класса: граждане первого класса, граждане второго класса и граждане третьего класса.

3. Граждане первого класса имеют право свободно есть, пить и спать.

4. Граждане второго класса имеют право в любой момент развлекать граждан первого класса разговорами, короткими рассказами, а иногда и анекдотами, острым словечком — если кто может, — словом, граждане второго класса должны заботиться о хорошем расположении духа граждан первого класса.

5. Граждане третьего класса обязаны работать на граждан первого и второго классов.

6. Они, граждане третьего класса, могут свободно высказывать свои мнения, когда их об этом спрашивают.

7. Когда им чего-либо недостает, они свободно могут обращаться к гражданам первого и второго классов.

8. Если им что-то не нравится, они могут вполне свободно думать об этом, как им угодно и т. д.

Понятно, что этот «буржуазный» проект оппозиция осмеяла. Оппозиция — это русско-еврейский студент в черной косоворотке. Он раскритиковал также ханжеский проект ортодокса, где первым пунктом была «святая суббота». Он вообще отбросил все проекты, находя недостатки в каждом из них. Этот слишком «националистичен», тот слишком «материалистичен». Проекты сиониста и территориалиста он поднял на смех и предложил свой собственный «социалистический» проект, взятый из свободнейших конституций Европы и Америки.

К сожалению, и этот проект провалился. Нельзя сказать, чтобы он был плох, но… каждому из граждан хотелось видеть осуществленным свой проект.

Затем очередь дошла до писателя — автора этого рассказа.

Читатель мог уже давно убедиться, что мы далеки от самохвальства. Но там, где говоришь только правду, ничего нельзя скрывать.

Я должен сказать, что мой проект был принят с редким энтузиазмом и по очень простой причине. Я, видите ли, пришел к убеждению, что приобрести популярность не трудно — надо только никого не затрагивать.

После долгих размышлений и рассуждений я пришел к такому выводу: чем больше вы хотите провести свои идеи, тем скорее вы должны принять чужие, а если вы намерены «бороться», то можете быть уверены, что вам поломают руки и ноги, и все станут вашими врагами.

Итак, в чем, собственно говоря, состоял мой проект? Мой проект заключался во мнении, что все тринадцать проектов хороши и поэтому мы должны все их принять. Но так как принять сразу все проекты невозможно, то я предложил взять из каждого по пункту, и таким образом составить винегрет из конституций.

Мой оригинальный проект приняли с восхищением, и каждый гражданин счел своим долгом пожать мне руку в благодарность за труд на благо первой еврейской республики.

Один из них (мне кажется, что это был идеалист) кинулся мне на шею и чуть было не задушил меня. Мне даже показалось, что он слегка всплакнул…

И дама подошла ко мне, спросила, долго ли я думаю над своими идеями или они приходят ко мне экспромтом. Я, конечно, ответил ей двусмысленно. То есть я сказал ей:

— Сперва я их обдумываю, рассматриваю со всех сторон, а уж только потом я высказываю их сразу, экспромтом.

Моим ответом дама, по-видимому, осталась довольна. Она наградила меня милой улыбкой, на какие способны только женщины, и мимоходом показала мне свои белые красивые зубы от лучшего дантиста в Париже (Boulevard des Italies, 165).

Еще одно было решено: винегрет из конституций перенести на бумагу и обнародовать его в виде манифеста, как водится повсюду. Кто же должен быть автором этого манифеста? Понятно — я, единственный писатель в тринадцати соединенных штатах. Времени на это дали мне три дня. Мои коллеги обошлись со мной по-человечески. Они сказали, что на меня нельзя взваливать слишком много работы. Перед расставанием мы закусили бананами и запили свежим козьим молоком. Понятно, произнесены были спичи.

Первым выступил капиталист. После него — атеист. Он заложил пальцы за свой клетчатый жилет и провел параллель между нашей конституцией и конституцией Северо-Американских Соединенных Штатов. Он закончил свой тост следующими словами:

— Леди и джентльмены! Я поднимаю свой бокал за конституцию соединенных штатов первой еврейской республики Израиля!

После него говорили еще некоторые президенты. Конечно, каждый со своей точки зрения. Каждый находил то, что ему нужно. Например, поляк моисеева вероисповедания сказал «ясновельможным президентам», что, глядя на нас, он вспоминает старый великий польский сейм с его чудесными статуями… Это не помешало националисту пить за глубокую национальную идею, которой насквозь проникнута наша конституция. Последним оратором был, конечно, пролетарий.

После него мы все поднялись, намереваясь разойтись по домам, как вдруг мне вздумалось спросить:

— На каком языке должен быть написан наш манифест?

Мой вопрос сыграл роль камня, брошенного в воду: разбежались круги, вода замутилась… И опять вспыхнули дебаты, снова поднялась буря, снова закипели споры.

Что говорилось по поводу языка, — я вам расскажу в следующей главе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Библия рассказывает нам историю о том, как однажды люди вздумали строить башню до самого неба и как Б-г на них прогневался и в наказание смешал языки.

То же самое было и с нами. Кажется, все мы дети одного народа и могли бы иметь свой язык. Представьте себе, что тринадцать человек детей от одного отца покидают надолго отчий дом, а потом вновь съезжаются. На каком языке они должны говорить между собой? Конечно, на материнском, — конечно, на языке своей родины. Ведь не придет же им в голову нелепая мысль говорить на тринадцати языках? Ведь немыслимо же, чтобы каждый из них знал все эти языки!

Вот такая печальная мысль одолевала меня, когда я слушал дебаты по поводу манифеста.

Прежде всех выступил капиталист, один из так называемых немецких евреев. Сперва он выразил свое удивление. Как это могут люди спорить насчет языка, когда всем известно, что нашим языком был и будет чистый, старый и богатый немецкий язык. Конечно, мы должны говорить по-немецки!

Вслед за ним поднялся социалист и сказал:

— Во-первых, я сомневаюсь, знают ли все немецкий язык, а во-вторых, я убежден, что большинство нашего собрания на стороне русского языка: это как дважды два четыре.

— Пшепрашем! — Вскакивает ассимилятор. — Я протестую против языка москалей. О, если бы ясновельможные коллеги-президенты послушались меня и выбрали польский язык, язык, на котором великий Мицкевич написал своего «Пана Тадеуша»!..

— Merci beaucoup, — восклицает дама. — Кто поймет язык вашего Мицкевича? Нашим языком, по моему мнению, должен быть французский, дипломатический всемирный язык. Что может быть красивее французского языка? Всюду, во всяком обществе, французский язык в ходу. Monsieur, parlez francais, s’il vous plait! Господа! Говорите по-французски!

— Леди и джентльмены! — так начал атеист, заложив пальцы за жилет и выставив вперед одну ногу. — Я прошу у вас извинения — я займу ваше внимание статистикой. У нас в Америке мы говорим: время — деньги. Леди и джентльмены! Какой язык больше всего в ходу во всем мире? Английский! Известно, что три четверти всего человечества говорят по-английски. Среди них шестьсот миллионов в Соединенных Штатах…

— Где это вы взяли такую цифру? Как мне известно из географии, в Соединенных Штатах насчитывают…

Так отозвался один из нас (мне кажется, что это был я). Я предполагал, что американец сгорит со стыда, а он, наоборот, меня пристыдил. Он взглянул на меня сверху вниз и, не вынимая пальцев из жилета, обратился ко мне с усмешкой:

— Мистер! Извините, но я должен вам кое-что сказать. Возьмите вашу географию и бросьте ее в море. Ваша география знает столько, сколько вы, а вы — столько же, сколько ваша география. Откуда ваша география? Из Европы? Ол-райт!..

С тех пор, как Б-г сотворил мир, такого нахала еще не было. Я чуть было сквозь землю не провалился. На меня взглянули все мои коллеги, насмешливо улыбаясь. И мне осталось одно: прикусить язык и промолчать.

А американец, между тем, продолжал свою статистику, сыпал миллионами, даже не поморщившись. По его статистическим данным выходило, что на земном шаре миллиард и двести миллионов человек; среди них шестьсот говорящих по-английски в Америке, четыреста миллионов в Англии, восемьсот миллионов в Индии, в Австралии триста миллионов, а в остальной Европе двести миллионов. А в общем, говорящих по-английски вдвое больше, чем жителей земли.

Покончив со статистикой, он заложил за жилет другой палец и патетически воскликнул:

— Назовите мне какой-нибудь другой язык, на котором говорили бы такие люди, как Шекспир, Мильтон и Байрон! Леди и джентльмены! Мы, тринадцать президентов, должны признать английский язык нашим государственным и национальным языком!

— Национальным языком! — вскакивает националист, отчаянно размахивая руками. — Стыд, позор! Как это не стыдно еврею предлагать на своей территории чужой язык, когда в нашем распоряжении наш собственный святой древнееврейский? Стыдно и смешно, когда евреи восхищаются чужими Мицкевичами, Байронами, Шекспирами и забывают своих великих писателей! Где Иеремия? Где Исайя? Где Иезекииль? Я вас спрашиваю, долго ли еще мы будем рабами, восхищаясь чужим только потому, что оно чужое? Стыдно! Мы дети одного народа — почему нам не укрыться под одним флагом? Почему нам не ввести общий язык — древнееврейский? У нас должен быть один Б-г, должна быть одна религия! Одна история, одна страна!

— Heidod! — подхватил сионист, и его поддержали идеалист и ортодокс. Они втроем (с ними и дама) затянули еврейский национальный гимн:

Ойд лой овдо тиквосейну —

Еще не утеряна наша надежда.

Надежда наша старая…

Удивительное дело! Этот гимн произвел на территориалиста ужасающее впечатление. Он вскочил, потом снова уселся и еще раз вскочил, словно ужаленный, — и в конце концов, заговорил:

— Уважаемые коллеги! Совершенно правильно, что вопрос о языке является столь же серьезным, как вопрос о территории. А он у нас разрешен следующим образом: все равно какую, — лишь бы территорию. Поэтому вопрос о языке должен быть поставлен точно так же: все равно какой язык — лишь бы язык. А для того, чтобы прекратить бесконечный спор о языке, я предлагаю выработать новый язык, всемирный, на манер эсперанто или воляпюка.

— Браво! Браво!

Судя по аплодисментам, предложение территориалиста о новом эсперанто было принято с удовольствием.

Возможно, что мы в тот же день уселись бы за работу и занялись бы подыскиванием новых слов для нового языка, но мне тоже вздумалось поговорить.

Собственно говоря, в споре относительно языка мне как писателю следовало бы занять первое место. Но я вообще такой человек, что всюду и всегда люблю быть последним.

Я убежден, что и в спорах и при еде в выигрыше тот, кто последний.

— Евреи! — на этот раз я обратился к ним на идише. — Я должен сознаться, что я солидарен с последним оратором. То есть, собственно говоря, я солидарен со всеми, но с ним больше всего. Для нас нет лучшего и более подходящего языка, как эсперанто. Я хочу только сделать маленькое замечание: над нашим эсперанто или воляпюком нам не придется долго работать. Оно у нас уже имеется готовым. Это наш еврейский язык, наш народный язык — идиш.

— Жаргон?.. Грязный уличный язык? Диалект гетто? Воровской язык?

Такие замечания полетели со всех сторон. Но я принял их спокойно и продолжал:

— Я знал, что вы так скажете, я к этому приготовился, но это меня не трогает. Знаете, почему? Я убежден, что, выслушав меня, вы со мной согласитесь. Прежде всего давайте обсудим, что такое представляет собой воляпюк. Воляпюк — это язык, состоящий из коротких слов, не имеющий грамматики и легко усваиваемый. А в идише мало коротких слов? Одним «ну» вы можете выразить столько, сколько вы не выразите сотнями слов другого языка. А насчет грамматики… Скажите, много ли грамматических правил в идише? Найдите мне подобные вольности в другом языке! А насчет изучения его и говорить нечего! Разве его надо изучать? Это ведь смешно! Кто из нас, тринадцати, не знает идиша! И разве на всем земном шаре, попадая к евреям, вы не можете объясняться на идише? Я сам могу похвастаться… Я разъезжал немало по белу свету со своим идишем, был даже в Америке, и, слава Б-гу, всюду смеялись — значит, меня понимали. Итак, евреи, нашим языком будет воляпюк и нашим воляпюком — наш идиш, наш народный язык! Да здравствует народ! Да здравствует народный язык! Ура!

— Ура! — поддержали три четверти всего собрания.

Промолчали только капиталист и ассимилятор, а американский нахал не ограничился только молчанием: он сунул два пальца в рот и отчаянно засвистел. Но я не обратил на это внимания. Мое предложение о «еврейском воляпюке» было принято с восхищением.

Пролетарий подошел ко мне, пожал мою руку и долго-долго благодарил меня. Тотчас же началось другое препирательство: какой диалект ввести в употребление? И тут-то заварилась настоящая каша.

Прежде всех, конечно, выступил капиталист, предлагая брать как можно больше немецких слов. Понятно, тот-час же вскочил социалист, он предложил:

— Пусть каждый говорит по-своему.

Тогда поднялся ортодокс и предложил воспользоваться тем диалектом, который в ходу у них в Литве.

Эти слова не понравились ассимилятору: он вскочил как ошпаренный. Вся кровь бросилась ему в лицо. Он подбежал к ортодоксу и наградил его лестными прозвищами:

— Литвак! Лобус! Дубина! Ослиный рог!

Понятно, что все эти предложения имели своих сторонников и противников. Кое-кто защищал ортодокса, считая вполне правильными его слова о литовском идише. Другие же утверждали, что польский идиш самый красивый.

Вмешался, конечно, атеист, нахал из Америки, и сказал, что и польский идиш, и литовский никуда негодны, настоящий идиш у них — в Соединенных Штатах. Он встал в свою любимую позу и обрушился на нас:

— Что это за идиш у вас в Европе, когда в нем все шиворот-навыворот! «Леди» у вас называется женщиной, «мони» — деньгами, «китчен» — кухней, «паппер» — газетой. И это язык? Или взять, например, имена. «Джек» у вас Янкель, «Чарли» — Хаим.

Речь американца очень не понравилась собранию: не так речь сама по себе, как весь ее тон — поучительно-заносчивый. Собрание зашумело, загудело. Все заволновались, разговорились и Б-г весть, что могло бы быть в результате, но как раз произошло удивительное, почти невероятное событие, которое положило конец всем нашим дебатам и нашим тринадцати штатам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Если бы я был на всем острове один, я бы тоже мог рассказать вам невероятные истории, как это сделал Робинзон. Но я не один и поэтому должен точно и строго держаться правды. Я убеждаюсь, что все мои двенадцать коллег читают мои описания, и попробуй я только уклониться в сторону, как они учинят мне скандал невероятный…

От имени своих вышеупомянутых коллег и от имени самого себя я должен сказать, что мы сделали огромную ошибку и за это поплатились. Нам надо было, прежде всего, исследовать остров, а мы этого не сделали; надо было пройти весь остров вдоль и поперек, а не застрять на бананах, орехах и политике.

Коль скоро нас тринадцать человек, то мы представляем собой более или менее заметную силу… А что вышло из всех наших философствований? Да, пословица недаром говорит: человек задним умом крепок…

Все эту пословицу знают и все же… Мы, тринадцать Робинзонов, чувствовали себя на острове полными хозяевами, а когда мы занялись переливанием из пустого в порожнее, то есть я хотел сказать, политикой, мы погрузились в нее по уши, забыв обо всем остальном, занявшись организацией штатов. Выработать конституцию — вот что было главным вопросом нашего существования. А погрузившись в политику, мы, как всякие политики, махнули на все рукой. Нам казалось, что весь остров принадлежит нам, что мы единственные владыки.

Впрочем, все люди таковы. Каждому человеку кажется, что только для него одного Б-г сотворил мир, что только исключительно для него земля покрывается зеленью, дрожат и переливаются звезды. И мы, тринадцать Робинзонов, замкнулись в своем маленьком мирке и не пожелали узнать, что делается за нашими плечами.

Кто из нас мог подумать, что по ту сторону горы живет огромное количество людей? Кто из нас мог подумать, что там находятся дома, великолепные дворцы и убогие хижины, роскошные сады и угрюмые тюрьмы?

Кто мог знать, что по ту сторону горы кипит и бурлит жизнь, что там живут, работают, веселятся и торгуют? Что там любят, ненавидят, целуются и воюют, рождаются и умирают, как повсюду на земном шаре.

Только один человек постоянно твердил о том, что поблизости должны быть люди. Это был пролетарий. Он не раз говорил, что из-за горы доносятся выстрелы. Конечно, мы смеялись над ним. Мало ли что может почудиться простому человеку?

Однажды он пришел к нам и заявил, что пропали несколько коз. Но… мы это выслушали и пропустили мимо ушей. Через несколько дней он пришел с другой новостью. «Что нового?» — «Козы нашлись» — «Поздравляем!» — «Не в этом дело» — «В чем же дело?»

— В том, — говорит он, — что они вернулись с красными ленточками на рогах.

— Так что же?

— Это значит, что козы были дома и что хозяева украсили их лентами.

Не знаю, что смешного было в этом, но мы покатились со смеху. Простой человек не понимает шуток!..

Однажды он пришел с новой небылицей: кто-то по ночам выпивает молоко.

— Домовой! — говорит один из нас шутя.

— Дело нечистое! — произносит другой.

И мы переглядываемся с усмешкой.

— Народ все еще суеверен… Простой человек верит во всякую чушь…

Не знаю почему, но пролетарий питал ко мне более добрые чувства, чем к другим. Он мне рассказал по секрету, что по ночам слышит шаги. Он клялся, что по утрам он находит свежие следы, что каждую ночь что-нибудь да случается: то молоко выпито, то исчезают бананы. Уже давно, говорит он, вокруг нас копошится вор, но он не может поймать его…

Сказать по правде, я тоже не доверял рассказам пролетария, а остальные даже и не прислушивались: некогда было.

Вдруг…

Мы не знаем откуда, но перед нами вырос какой-то человек, за ним еще один и еще один, и еще один… Какие-то странные люди, высокие, здоровые, с длинными бичами в руках — по-видимому, пастухи. У всех суровые лица, длинные бороды. Появились они точно из-под земли, похожие на башибузуков с лубочной картинки.

Читатель может легко себе представить наше состояние, когда мы увидали этих людей. Мы все инстинктивно обернулись и взглянули на нашего единственного защитника — на пролетария, который был вооружен всего-навсего длинной палкой и несколькими камнями. Этими камнями можно пробить голову любому разбойнику, но тогда, когда он один и не сопротивляется. Но что мы могли сделать против целой банды башибузуков, которые даже не предупредили нас о своем приходе…

Мы сделали то, что сделал Наполеон в 1812 году, увидав, в какую страну он попал… Разница лишь в том, что Наполеон не захотел этого сделать и тогда, когда его поколотили, а мы тотчас же сложили оружие и отдали в распоряжение врагов…

Первым выступил, конечно, капиталист. Он обратился к башибузукам и вежливо спросил их по-немецки, откуда они пришли и что им надо…

Если речь идет о деньгах — он может им выдать чек в любой банк Парижа, Берлина, Лондона, С.-Петербурга.

Но слова капиталиста о контрибуции были напрасны: башибузуки, видимо, ничего не смыслили в немецком языке.

Тогда на сцену появился социалист; он коротко и ясно спросил их по-русски:

— Что надо?

— Зачем вы обращаетесь к ним на таком варварском языке? — воскликнул американец-атеист и, встав в позу, обратился к башибузукам с продолжительной речью, в которой я смог уловить только два слова: «джентльмены» и «доллары».

А башибузуки стояли с открытыми ртами, переглядывались и, по-видимому, в эту минуту думали: «человек плюется, а воображает, что это он разговаривает».

Тогда наша дама заговорила по-французски. Башибузуки взглянули на нее и усмехнулись. Что означала эта усмешка — я не знаю, но что они не поняли ее французского языка — это было ясно, как Б-жий день. Они перебили ее и, указывая на коз, забормотали:

— Банга зиа ратай галпа.

Подите-ка разберитесь в этих словах!

— Знаете что, — воскликнул националист, — ведь вполне возможно, что и они из наших. Я когда-то читал про таких же евреев, живущих где-то на Кавказе. Они одеваются, как башибузуки, но достоверно известно, что они признают обряд обрезания и говорят по-древнееврейски. Что ж, поговорить с ними по-древнееврейски?

— Конечно! Конечно! — подхватили сионист и ортодокс и заговорили с ними по-древнееврейски.

Но, видимо, кавказские башибузуки смыслили в древнееврейском столько же, сколько понимают в нем английский «реверенд»[4] или казенный раввин маленького местечка… Они выслушали националиста — и снова указали на коз и снова забормотали:

— Банга зиа ратай галпа.

После этого они щелкнули бичами и крикнули:

— Айда!

Мы поняли, что нам приказывают идти.

При других обстоятельствах мы, конечно, сперва дебатировали бы вопрос о том, кому идти первым, но на этот раз мы, тринадцать представителей тринадцати штатов, обошлись без дебатов, опасаясь, кстати сказать, вторичного и более энергичного приглашения, — и мы пошли с башибузуками и со стадом коз на гору.

Шли мы вразброд. Каждый из нас был погружен в свои думы. О чем думали остальные — я не знаю. Я лично думал о прочитанном романе, где говорилось о капитане Гарибабе и людоедах из племени «Таратута».

Существует поговорка: «раскаиваться никогда не поздно». Вспоминаю ее по поводу романа о капитане Гарибабе. Этот в высшей степени интересный роман, как я уже вам говорил, написан и издан там, где издаются все захватывающие романы, то есть в Америке. Есть люди, которые не питают доверия к таким произведениям. Должен сознаться, что к числу этих людей принадлежал и я. Но теперь, когда то же самое происходит со мной, когда я в положении капитана Гарибабы — я бью себя в грудь и прошу прощения, я раскаиваюсь. С сегодняшнего дня и впредь я верю таким романам!..

Правда, кавказские башибузуки нас не связали, не положили на огонь, не зажарили нас, но ведь все это могло быть! Кто мог им помешать нанизать нас, тринадцать президентов на вертел и закружиться вокруг нас в бешеной пляске?

Конечно, каждый из нас трепетал молчаливо… И мы шли тихо, опустив головы, не разговаривая. Куда мы идем — мы не знали.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Глас народа — глас Б-жий. Если народ говорит, что тринадцать — роковое число, значит, это правда. Я, например, знаю таких людей, которые ни за что не поселятся в дом номер тринадцатый, хоть озолоти их. В тринадцатое число они никогда не поедут. Если у них тринадцать дочерей — они считают это величайшим несчастьем. Я того же мнения. Мне это доказали наши злоключения. Правда, неизвестно было ли бы лучше, будь нас двенадцать или четырнадцать. Возможно, что тогда произошло бы нечто еще худшее. Я бы мог привести вам много примеров, но это отнимет много времени, а я должен покончить с тринадцатью.

Итак, мы, тринадцать президентов, обратились в жертвы. Дикие, бородатые башибузуки с длинными бичами напали на наши мирные колонии, заговорив с нами на каком-то непонятном языке, и погнали нас вместе с козами, которые так долго и так верно нам служили.

И мы не сопротивлялись, мы пошли туда, куда нас повели — тихо и молчаливо, как послушные овечки, даже не разговаривая между собой…

С кем нас можно было сравнить? С несчастными принцами, которых выгнали из насиженных мест, лишили короны и ведут в темницу.

Наше печальное прошлое было за нами; наше будущее было прикрыто темным покрывалом. Мы не знали, что произойдет с нами. Поэтому мы так грустили. Тихо и печально было все вокруг. Раздавался только звук наших собственных шагов, блеяние коз и удары бичей. Как долго мы шли — я не могу вам сказать. Во всяком случае, не больше пяти миль или еще меньше, и все время в гору, все время лесом. И как только мы вышли из леса, мы увидели перед собой новый мир. Перед нами расстилались улицы, неслись поезда, дымились фабричные трубы и беспрерывно двигался живой людской поток. Как ни печальна была наша участь, все же мы чрезвычайно обрадовались и готовы были кинуться друг другу на шею. То было, другое было, а все же каждый из нас мечтал в конце концов выбраться отсюда, добраться до родных мест, увидеть своих близких.

На острове мы привыкли к тишине, и гул города, шум паровозов, крики толпы оглушили нас. Когда мы увидели детей, возвращающихся из школы с ранцами на плечах, мы прослезились. Нет сомнения, что это были хорошие слезы — слезы радости, благодарности. Шутка ли! Дети! Наше будущее поколение! Наша молодежь!

И наша молодежь, увидав нас, тринадцать пленников, идущих вместе с козами в сопровождении башибузуков, остановилась и устроила нам овацию. Они не только встретили нас криками «ура» на своем диком языке, но даже пошли за нами и все время, не переставая, гудели, свистали, пели и ежеминутно вскрикивали:

— Банга зиа ратай галпа! Банга зиа ратай галпа!

Повсюду молодежь обладает, слава Б-гу, такой силой, что притягивает к себе и взрослых. Можете себе легко представить, какая толпа окружила нас! И мы чрезвычайно обрадовались, когда наконец нас и коз завели в какой-то двор и заперли ворота, избавив от надоедливых зевак.

Во дворе нас раздели и очень вежливо обыскали, ища оружие.

Увидав, что с нами обращаются не так, как с капитаном Гарибабой, мы осмелели и попробовали протестовать.

Первым запротестовал наш социалист:

— Это большое свинство! Они позволяют себе обыскивать мирных граждан.

И американский джентльмен, который все время был тише воды, ниже травы, разозлился. Он заговорил на своем американском диалекте, угрожая пожаловаться представителю Северо-Американских Соединенных Штатов. С ним, со свободным гражданином, обходятся, как с последним воришкой! Но все эти протесты помогли нам, как мертвому — банки. Нас ощупали по всем правилам и ввели в какой-то дом, по-видимому, в судилище, ибо подле нас очутились какие-то странные жандармы в невероятно высоких шапках. Эти жандармы вместо сабель держали в руках длинные трубки. Эти трубки не столько причиняют боли, сколько производят звону. Я знаю это по собственному опыту, я это испытал на своих плечах. Я как-то зазевался, глядя по сторонам, и один из жандармов угостил меня…

Нам приказывали идти быстрее. Ясно было, что нас хотят как можно скорее допросить, обвинить и осудить по законам этой дикой страны.

Нас ввели в пышную, разукрашенную залу и усадили на великолепные мягкие стулья, на каких мы давно уже не сидели.

Встретил нас почтенный господин благообразной наружности с цветком в петличке. Это был президент или губернатор острова. Он обратился к нам на своем диком языке, но, увидев наше недоумение, позвонил, сказал что-то одному из жандармов — и минут через десять появился переводчик, маленький лысый человек в очках, черненький с тоненькими усиками, по всем манерам — настоящий европеец.

Он представился нам как ученый-лингвист, знающий тринадцать языков. По всей вероятности, это был еврей, ибо кто же, кроме еврея, может знать тринадцать языков и ни одного более или менее сносно?

Много времени прошло, пока мы смогли понять лингвиста, а он — нас. В результате оказалось, что из тринадцати языков он лучше всего знает идиш, потому что (так объяснил нам лингвист) в нем имеются элементы всех других языков.

— Возьмем, — сказал он, — наш язык, который чужд всем европейским языкам, а все же в нем есть общие с идишем слова. Например: печь, лопата, сковорода; или вот у вас человека недалекого называют «типеш» — у нас тоже «типеш».

Не знаю почему, но нашему националисту вздумалось вступиться за святой язык. Он вскочил и не своим голосом крикнул:

— Неправда! Это не жаргонное слово, а древнееврейское!

Националиста поддержали сионист и ортодокс. Увидев, что дело плохо, лингвист стал оправдываться: он и сам знает, что это слово древнееврейское, но ведь это все равно: дурак остается дураком на всех языках… Только тогда мои коллеги успокоились — и начался допрос.

Я считаю излишним передавать читателю все заданные нам вопросы и все наши ответы. Достаточно, если я передам их вкратце. Мы узнали, что по законам этой страны мы объявлены уголовными преступниками и что нас обвиняют по трем пунктам: 1) мы шпионы, пришедшие с намерением изучить страну; 2) мы захватили чужую территорию; 3) мы захватили чужое стадо коз и пользовались чужим молоком.

Какое наказание следует нам за это, мы, конечно, не знали, но все же поняли, что это пахнет чем-то очень скверным. Хуже всего то, что нас приняли за шпионов. Даже у нас в цивилизованных странах со шпионами обращаются не особенно нежно, а тем более в этой дикой стране, где вместо тюрем и казематов — широкий, чистый двор, а вместо сонма прокуроров, следователей и судей — всего-навсего один человек. Я часто читал, что дикие народы круто расправляются со шпионами. Раз-два — и им рубят пальцы, вырывают языки и говорят: «теперь вы свободны».

К счастью, нам дали возможность оправдываться. Мы через переводчика рассказали про все наши приключения.

Губернатор выслушал наше повествование с большим вниманием, ни разу не перебивая, а уж потом задал ряд вопросов, на которые мы должны были ясно и чистосердечно ответить. Эти вопросы и ответы я передаю читателю с точностью.

Губернатор: Почему вы все время жили на одной стороне горы? Почему вы не пожелали сделать экскурсию по стране?

Мы: Мы разделились на отдельные колонии.

Губернатор: Чем же вы занимались?

Мы: Организацией нашего общества.

Губернатор: В чем состояла ваша организация?

Мы: Мы основали тринадцать колоний, образовали тринадцать соединенных штатов, выбрали тринадцать президентов, выработали тринадцать конституций на тринадцати различных языках.

Губернатор: Вы принадлежите к тринадцати различным нациям? Различных вероисповеданий?

Мы: Ничего подобного! Мы все дети одного народа. У нас одна религия.

Губернатор: Почему же вы говорите на различных языках?

Мы: В этом виновата наша история. Мы разбросаны по всему миру, мы находимся в разных странах, говорим на разных языках.

Губернатор: Кто же вы? К какой нации вы принадлежите?

Мы: Мы евреи.

Губернатор: Израелиты?

Мы: Израелиты.

Губернатор: Это вы потомки Авраама, Исаака и Иакова? Это вы создали книгу, которая зовется Библией? Это вам принадлежала страна, которая называлась Сионом? Вашего короля звали Соломоном? У вас был пророк Исайя? Храм, разрушенный римлянами? О, я много-много читал о вас в нашей библиотеке! Мы все читали. Ваша Библия для нас свята. Поклянитесь Библией, что все рассказанное вами — правда, и я вас освобожу…

Само собой понятно, что мы дали клятву. Даже американский атеист и даже социалист поклялись вместе с нами.

Выслушав нас, губернатор что-то написал, а потом поднялся с бумагой и прочел нам приговор. Переводчик перевел его слово в слово:

«Сегодня привели ко мне тринадцать чужестранцев, пойманных по ту сторону горы. К ним были предъявлены обвинения в шпионстве, в захвате чужой территории и в краже стада коз. Выслушав их объяснения при помощи переводчика и —

принимая по внимание, что они происходят от библейского народа, который за свои грехи должен блуждать по всему миру, не находя убежища;

принимая во внимание, что несчастные путешественники были выброшены морем на нашу территорию, которую они сочли необитаемой и потому основали на ней тринадцать колоний, устроили маленькую республику из тринадцати штатов, надеясь когда-нибудь найти избавление при помощи случайно проходящего парохода или какого-нибудь другого чуда;

принимая во внимание, что наши глупые козы сами заблудились и сами подошли к чужестранцам, которые волей-неволей должны были питаться бананами и молоком наших коз, –

я нахожу, что обвиняемые: 1) не шпионы; 2) не захватывали территории; 3) коз не крали.

Я приказываю поэтому обвиняемых освободить».

Прочитав приговор, губернатор велел перевести нас в другую комнату и накормить.

Комната оказалась большой и светлой. В ней стояли длинные столы. Нас усадили и сказали, что мы можем потребовать любое кушанье. Конечно, каждый из нас потребовал блюдо по своему вкусу. Например, капиталист велел подать себе бифштекс. Ортодокс попросил сварить яйца. Националист попросил рубленой печенки с гусиным салом. Ассимилятор потребовал кое-что из польской кухни: «рыбу по-жидовски» и «фляки по-польски». Сионист заказал бутылку вина марки «Кармель». Наш социалист что-то заказал переводчику, и я уловил знакомое аппетитное словечко: «водочки»! Американец попросил стаканчик «бренди», пару «сандвичей», «плум-пудинг», «стайк», бутылку «дзинжет бир» и гаванскую сигару «Куба», и рюмочку «зжамайка» — и больше ничего. Дама потребовала бисквитов, мороженого.

После обеда нас повели опять к губернатору. Он нас познакомил со своей супругой. Это была весьма импозантная женщина с высоким блестящим лбом. Он ей сказал, что мы потомки Авраама, Исаака и Иакова. Нас угостили орехами и бананами, которые, между нами говоря, давным-давно надоели нам — но этикет!

Каждый из нас счел своим долгом преподнести кое-какие комплименты губернатору и его супруге. Некоторые произносили речи. Например, американский атеист попросил переводчика передать губернатору, что он считает его первым джентльменом после президента С.-А. Соединенных Штатов, а жену губернатора — первой «леди» во всем мире. Он убежден, что губернатору, если он только приедет в Америку, окажут блестящий прием. Он обещал губернатору написать о нем во всех газетах и журналах.

После американца поднялся ортодокс и сказал, что он и его коллеги будут всю жизнь молиться Б-гу за губернатора, за его жену и деток, внуков и правнуков.

Тут на губах губернатора мелькнула легкая усмешка.

Переводчик сказал нам, что губернатор очень благодарен за себя и за жену, но не за потомство, ибо у него нет детей.

— Ну так мы попросим Б-га, чтобы Он дал им детей.

Так сказал ортодокс. После этого встал территориалист и попросил передать губернатору свою глубокую благодарность за прием.

— Я обязательно буду на конгрессе территориалистов и передам все то, что я здесь слышал и видел. Я им скажу, что лучшей территории для известной части нашего бедного народа не найти. Я надеюсь, что мои товарищи, с Зангвилем во главе примут это во внимание и вышлют сюда экспедицию из знающих людей для изучения нашей стороны, чтобы поселить здесь хоть часть наших бедных братьев, которых притесняют в так называемых цивилизованных странах…

Каждого оратора губернатор благодарил отдельно. Когда очередь дошла до территориалиста, губернатор попросил передать, что, с одной стороны, он ничего не имеет против эмиграции. По их законам всякий человек без различия национальности и вероисповедания может приехать к ним и жить, сколько ему угодно. С другой же стороны, он, губернатор, сомневается, сможем ли мы, евреи, найти здесь подходящую территорию. Он против евреев, упаси Б-же, ничего не имеет. Наоборот, он так восхищается нашей Библией, нашими пророками!

— Но так как земля израильская перешла к чужим, так как евреи уже столько лет находятся в изгнании, то он, губернатор, видит в этом перст Б-жий. По-видимому, евреи прогневали Б-га, и Сам Б-г не хочет, чтобы евреи жили на своей земле. А дать им территорию — это значило бы пойти против Б-га. Кто же захочет пойти против Б-га!

Так закончил добрый губернатор, двусмысленно улыбаясь, и приказал своим слугам завязать нам всем глаза, посадить нас на пароход и отвезти до ближайшего иностранного порта…

И — нам завязали глаза, посадили нас на пароход и повезли.

На пароходе, сидя в уголку, я подумал о великом Б-ге, который создал мир — и ни кусочка земли, ни одного уголка для своего старого избранного народа Израиля!..

Примечания

1

Председатель (англ. chairman).

2

Мясник (англ. butcher).

3

Кочевники (лат. nomades).

4

Проповедник.

Content

Шолом-Алейхем
Республика тринадцати

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Примечания