Наталья Александрова

Утром деньги, вечером пуля

– Бонни! – закричала я что есть мочи. – Сейчас же прекрати! Что я тебе сказала!

Как и следовало ожидать, он сделал вид, что совершенно ничего не слышит.

Вообще говоря, я его очень люблю, и это вполне объяснимо: он удивительно красивый – чудесного песочного цвета, с рельефной мускулатурой и очень выразительным взглядом. Правда, мое пристрастие разделяют далеко не все люди. Особенно те, кто встречает его под вечер на плохо освещенных улицах Васильевского острова, где мы живем с некоторых пор. Некоторые наиболее впечатлительные прохожие едва не падают в обморок. Другие, порезвее, – бросаются наутек. Тогда Бонни поворачивается ко мне и спрашивает взглядом: «Можно, ну можно я немножко побегаю? Ведь это будет так весело!»

Хотя он прекрасно знает, что я ему ни в коем случае не разрешу.

Дело в том, что Бонни (если кто еще не знает) – бордоский дог, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мало того что эта порода собак сама по себе очень крупная, а Бонни даже для своей породы уродился настоящим великаном. На выставки его не пускают, потому что он больше стандарта породы. И взгляд его далеко не всем кажется приятным и выразительным.

Например, мой приятель капитан Творогов из милиции серьезно утверждает, что знаменитая собака Баскервилей, описанная сэром Артуром Конан Дойлем, по сравнению с Бонни – просто мальтийская болонка или карликовый пудель.

Но я немного отвлеклась.

Итак, Бонни сделал вид, что не слышит моих возмущенных криков, и продолжал разрывать огромную кучу желтых осенних листьев.

– Бонни, прекрати немедленно! – воскликнула я еще раз без большой надежды на успех и подбежала, чтобы за ошейник оттащить его от этой кучи.

Дело в том, что вкусы у Бонни довольно оригинальные, и если он заинтересовался этими листьями – наверняка под ними зарыта какая-нибудь гадость, например дохлая крыса. А я крыс не переношу ни в каком виде – ни в живом, ни в мертвом. Кроме того, Бонни обожает забираться в мою постель, и после контакта с этой гадостью… ну, вы сами понимаете, как это приятно!

– Прекрати сейчас же! – повторила я еще раз и ухватила его за ошейник… но тут же поняла, что опоздала, опоздала самую малость: негодяй уже до чего-то дорылся и вытащил это что-то на свет божий, радостно скаля жуткую морду.

– Брось сейчас же эту гадость! – проговорила я по инерции и только тогда разглядела, что же он, собственно, вытащил.

К счастью, это была не дохлая крыса и не что-нибудь еще похуже (хотя не знаю, что может быть хуже дохлой крысы).

Это была дамская сумка. Очень приличная и очень дорогая, насколько можно было судить после того, как она побывала в зубах моего любимого Бонни. Кажется, я видела похожую сумку в галерее Высокой моды на Невском. Не факт, что эта сумка действительно крутой фирмы, может быть, просто приличная имитация.

– Бонни, отдай! Отдай сейчас же! – крикнула я и попыталась отнять сумку у пса.

Но он решил, что я с ним просто хочу поиграть. А среди его любимых игр игра «попробуй отними» занимает одно из первых мест.

Обычно мы с ним играем в эту игру с помощью старого резинового мячика, до того изгрызенного, что его первоначальную форму уже невозможно определить. А тут появилась новая игрушка, так что радости Бонни просто не было границ. Он подпрыгнул сразу на всех четырех лапах, как игривый щенок, и припустил от меня на хорошей скорости.

Мне ничего не оставалось, как броситься за ним вдогонку, пытаясь на ходу взывать к его совести.

Наконец Бонни немножко сбавил темп: видимо, он понял, что я за ним не поспеваю, а играть в «попробуй отними» без партнера совершенно не интересно.

Я догнала его, схватила сумку и рванула на себя. Бонни, кажется, наконец понял, что я с ним вовсе не играю, и выпустил свою находку из пасти.

Я огляделась, думая, что с ней делать.

До этого момента я об этом просто не задумывалась – гоняясь за Бонни, было не до размышлений. А теперь я поняла совершенно очевидную вещь: эта сумка краденая. Вор срезал ее у хозяйки в трамвае или автобусе или просто сорвал с плеча, вытащил все ценное, а саму сумку выкинул, как возможную улику. Точнее, не просто выкинул, а зарыл в кучу листьев, где ее и нашел мой оболтус Бонни.

Первой моей мыслью было выкинуть эту сумку от греха в первую попавшуюся мусорку. И я даже шагнула к ближайшему магазину, возле дверей которого стояла урна.

Но тут же я поняла, что, как это чаще всего бывает, первая мысль – далеко не самая умная.

В пылу погони мы с Бонни выбежали из тихого безлюдного двора и сейчас находились на Среднем проспекте. А Средний проспект Васильевского острова, если кто не знает, – одна из самых людных улиц Санкт-Петербурга. Здесь полно народу в любое время дня и ночи, и вся эта толпа обтекала нас, держась на некотором расстоянии. Что было вполне объяснимо, учитывая колоритную внешность Бонни и его более чем внушительные размеры. При этом, разумеется, мы привлекали к себе всеобщее внимание, и если я сейчас, на глазах заинтересованной публики, выброшу в мусорную урну сумку – с виду довольно дорогую и почти новую, – это заметят десятки людей, и, по крайней мере, половина из них заподозрит неладное. То есть все они, как и я только что, совершенно справедливо подумают, что сумка краденая, только они-то в отличие от меня будут уверены, что именно я ее украла, а сейчас отделываюсь от улики… А что – вид у меня после погони за моим четвероногим сокровищем не самый лучший – волосы растрепаны, на рукаве куртки грязь, к ботинкам прилипли листочки. Да и сама одежда и обувь поношенная и не слишком чистая, – а кто же с собакой в дорогом да хорошем гуляет? То есть у прохожих такой вид, несомненно, вызовет подозрение.

Нет, выкидывать сумку на глазах у публики никак нельзя!

Но и идти с ней дальше тоже небезопасно: у меня на плече висела своя собственная сумка, в руках – вторая, а это, согласитесь, довольно подозрительно. Девушка с двумя сумками выглядит примерно так же, как известный памятник вождю мирового пролетариата, где незадачливый скульптор изобразил его с двумя кепками: одна – на голове, а другая – в руке…

Кроме того, существует вероятность (пусть и небольшая) встретить хозяйку краденой сумки. Тогда мне будет очень трудно перед ней оправдаться.

Короче, я вытащила из своей сумки фирменный пластиковый пакет, запихнула в него злополучную находку и пошла себе дальше с самым независимым видом, решив выкинуть эту чертову сумку при первой возможности.

Правда, по ходу дела мне пришла в голову еще одна мысль: прежде чем выбрасывать сумку, надо бы проверить ее содержимое. Вдруг в ней остались какие-то документы или еще что-то важное – тогда нужно найти ее хозяйку и вернуть ей потерю. Тем более что я вспомнила, как совсем недавно мы с дядей Васей по заданию одной девушки искали ее сумку, точно так же украденную у нее случайным вором[1]. Тогда поиски этой сумки стоили нам огромных усилий, а уж что мы узнали в итоге, и вспоминать не хочется… Впрочем, это совсем другая история.

Кстати, раз уж я упомянула дядю Васю – надо сказать, кто это такой и что меня с ним связывает. Василий Макарович Куликов – отставной милиционер, не так давно вышел на пенсию и, чтобы не скучать и не маяться от безделья, открыл частное сыскное агентство. И меня он пригласил в это свое агентство на должность то ли секретаря, то ли бухгалтера, то ли девочки на побегушках, хотя на самом деле мне очень часто приходится исполнять роль оперативника и детектива. Кроме совместной работы, нас связывает дружба, а еще – одинаковые имена: он – Василий, я – Василиса… Да, вот таким оригинальным именем наградили меня безответственные родители!

За этими мыслями я осознала, что нахожусь на углу Среднего проспекта и Третьей линии, перед входом в свою любимую кофейню. В этом подвальчике работала моя знакомая, Мила, которая обладала двумя несомненными достоинствами: у нее был замечательный характер и она прекрасно варила кофе. Кроме того, она была связана узами дружбы с моими друзьями из милиции – капитанами Твороговым и Бахчиняном. И этих двух капитанов с большой вероятностью можно было застать у нее в подвальчике.

Тут я решила, что после беготни и подвижных игр с Бонни мой организм нуждается в порции кофеина, и спустилась по крутым ступенькам в Милкин подвальчик.

Кроме уже названных достоинств, эта кофейня обладала еще одним, и очень важным: ни в одно заведение, кроме этого, меня не впустили бы с Бонни, а Мила хорошо знала моего пса и разрешала ему заходить в кофейню, взяв с него (и с меня тоже) слово, что он будет себя прилично вести. И даже угощала его горячими бутербродами с ветчиной, до которых Бонни был большой охотник.

Итак, мы с Бонни спустились в подвальчик и, разумеется, увидели за угловым столиком обоих неразлучных капитанов. Правильно, сейчас утро, и они в это время всегда пьют кофе у Милы, чтобы, как выражается капитан Бахчинян, день расцвел всеми красками жизни от такого дивного напитка.

Капитан обаятелен и по-восточному речист.

Творогов и Бахчинян сидели, пригорюнившись, над полупустыми чашками кофе и обменивались глубокомысленными репликами:

– М-да… глухое дело… – говорил Леша Творогов с тяжелым, грустным вздохом.

– И не говори… натуральный висяк! – вторил ему Ашот Бахчинян, потупив взор своих выразительных восточных глаз.

– Мальчики, хотите тирамису? – подала голос из-за стойки Мила, стремясь хоть чем-то утешить друзей.

– До того ли! – вздохнул Бахчинян. – Вот еще одну чашечку кофе можно…

Тут все трое увидели меня, точнее – нас с Бонни.

– Привет, Вася! – проговорил вежливый Бахчинян. – Присядь с нами, раздели, так сказать, нашу печаль!

Леша Творогов посмотрел на меня жалобно и отвел глаза. Все ясно, у него опять начался романтический период.

Дело в том, что у нас с Лешей очень сложные отношения. Познакомились мы, когда два бравых капитана задержали меня по подозрению в убийстве[2]. Убийства я, разумеется, не совершала, но обстоятельства оказались против меня, и мне пришлось бы туго, но сильно помог дядя Вася, за что по гроб жизни буду я ему благодарна.

С тех пор Леша проникся ко мне нежной симпатией – то ли виноватым себя чувствовал за несправедливое обвинение, то ли я произвела на него впечатление. Иногда, примерно раз в три месяца, Творогов пытается перейти к решительным действиям, но я всегда начеку и успеваю прервать его косноязычные объяснения в любви и увернуться от ухаживаний.

Леша – хороший парень, но после моего развода прошло не так много времени, мне совершенно не хочется начинать все заново. И к тому же Бонни не сильно жалует Лешу – не то чтобы ревнует, просто у Творогова дома живет кот.

– Чем же вы так опечалены, мальчики? – осведомилась я, усаживаясь за их столик.

Бонни разлегся у моих ног и из-под стола выразительно поглядывал на Милку, намекая ей на вкусный бутерброд.

– Да вот, представляешь, Вася-джан, – ответил Ашот, – только мы с Лешей смену оттрубили, хотели кофейку выпить и по домам отправиться – тут как раз убийство на нашей территории. Мы хотели его сменщикам скинуть – а они говорят, что наше дежурство еще не кончилось! Представляешь – без пяти минут было! Еще бы пять минут – и все, на них спихнули бы! Ну, надо же, какая невезуха!

– Главное дело, – перебил приятеля Творогов, – убийство-то совершенно дохлое, чистый висяк!

– Глухарь! – поддержал его Бахчинян. – Полная безнадега! Дохлый номер!

– А что, – спросила я из вежливости, – личность потерпевшего не удалось установить?

– Да наоборот! – отмахнулся Творогов. – Мы этого, так сказать, потерпевшего знаем как облупленного! Да не только мы – вся василеостровская милиция! Он у нас постоянный клиент, можно карту дисконтную оформлять…

– Это как?

– Да вор он, – ответил за напарника Бахчинян, – сумки срезает в трамваях и автобусах.

– Сумки? – переспросила я. – А мы тут с Бонни как раз сумку нашли. Думаем, она краденая… Вот что нам с ней делать?

– Не до тебя, Вася! – отозвался невежливый Творогов. – У нас тут убийство нераскрытое на шее висит, а ты – сумка! Этот Брелок несчастный…

– Какой еще брелок?

– Да у этого воришки, потерпевшего сегодняшнего, кличка такая – Брелок! Мы его уж сколько раз по горячим следам задерживали и ни разу не смогли дело оформить – он все улики сразу скидывает, и попробуй что-нибудь докажи… так вот, если бы сидел сейчас – глядишь, жив бы остался…

Тем временем к нашему столу подошла Мила. Она принесла Ашоту кофе, а Бонни – большой калорийный бутерброд с ветчиной и сыром. Причем, по знакомству, ветчины в него запихнула двойную порцию, если не тройную.

– Держи, Бонечка! – с этими словами Мила протянула Бонни бутерброд. Мой прожорливый красавец чуть-чуть приоткрыл свою безразмерную пасть… и бутерброд бесследно исчез. В глазах Бонни появилось выражение безмерного удивления и разочарования – как, мне же вроде предлагали какой-то вкусный бутерброд, и где же он? Что-то я не понял!

– Ну, ты даешь, Бонечка! – восхитилась Мила. – Ты прямо как наш пожарный инспектор Сапожков! Ему тоже не успеваешь положить что-нибудь на тарелку – как он уже схомячил и добавки требует!

Бонни очень жалостно посмотрел на Милу и облизнулся своим огромным розовым языком. Это выражение морды можно было перевести так: «Я не прошу, но жду…»

– Ну ладно, Бонечка, сейчас я тебе еще сделаю! – смягчилась мягкосердечная Мила.

– Милка, не давай ему больше! – вмешалась я в их интимные взаимоотношения. – Он и так растолстел за последний месяц, а нам скоро к ветеринару идти…

– Хорошего человека должно быть много, даже если он собака! – вздохнула Мила и посмотрела на Бахчиняна. – Вот погляди, Ашот, какой у Бонечки аппетит! А ты только и знаешь, что на кофе налегаешь! Скоро в замочную скважину будешь пролезать!

– А что? – оживился Ашот. – Это очень удобно… при нашей работе! – И он выразительно подмигнул Милке.

– И кому этот Брелок понадобился? – вздыхал о своем Творогов. – Главное дело, что шеф наш уже икру мечет – ему на днях перед городским начальством отчитываться, а тут – нераскрытое убийство!

– Не переживай, Никитич! – поддержал коллегу Бахчинян. – Разберемся с этим убийством!

– Ну да, как же, разберемся! Никаких следов… самый настоящий висяк!..

– А из-за чего убили-то? – поинтересовалась я, опять же из вежливости. – Не поделили что-нибудь?

– Вот ты будешь смеяться, Вася-джан, – ответил за друга Бахчинян, – только, судя по всему, убили его с целью ограбления!

– Это как?

– Да обыкновенно! Вот у тебя в карманах всегда что-нибудь есть – деньги там, мелочи разные…

– У меня не в карманах, – машинально поправила я его. – У меня в сумке! Кстати о сумке…

– Ну да, правильно – у женщины в сумке, а у мужика в карманах всегда что-нибудь найдется, а у этого мазурика мы все карманы вывернули – и ничего, кроме ботинка!

– Ботинка? – переспросила я удивленно. – Он что, в карманах обувь носил?

– Да нет, не настоящий ботинок, вот такой, – и Ашот выложил на стол маленький игрушечный ботиночек из бежевой замши, с коричневыми шнурками, завязанными на бантик. Такие ботинки девушки иногда носят привязанными к сумке или к поясу.

– Правда, ботинок!.. – проговорила я и машинально потрогала игрушку – И это все?

– В том-то и дело! – Ашот развел руками. – Этот ботинок у него в кармане завалялся, а больше – ничего! Ни денег, ни документов, ни ключей, ни бумажек каких-нибудь! Если бы мы его в лицо не знали, так и опознать бы не смогли! Так что выходит, что этого воришку убили с целью ограбления. Как это – поговорка такая есть?

– Вор у вора дубинку украл! – грустно ответил Творогов.

– Вот-вот! – обрадовался Ашот. – Вор у вора!

– Если бы все было так просто! – Творогов снова тяжело вздохнул, как вздыхает мой Бонни, когда понимает, что прогулка закончена и пора возвращаться домой. – Если бы все было так просто! В карманах-то у него чисто, как в операционной, да вот метод убийства наводит на нехорошие мысли…

– А какой такой метод? – на этот раз я действительно заинтересовалась. Все же я тоже детектив, и интерес к таким вещам у меня профессиональный…

– Шилом его закололи! – сообщил Бахчинян, невольно понизив голос. – Один удар в область сердца! Сразу насмерть…

– Профессиональная работа! – пожаловался Творогов. – Серьезный убийца действовал, а серьезный убийца никогда следов не оставляет… Только вот зачем серьезному убийце понадобилась такая мелюзга, как Брелок?

– Да ладно, Никитич, не переживай! Найдем мы этого убийцу, будь он хоть профессионал, хоть любитель!

– Да, найдем, как снег прошлогодний! – вздохнул Творогов. – Никаких улик, никаких следов, никаких зацепок, а полковник требует, чтобы быстро расследовали…

– Да, мальчики, так все же посоветуйте – что мне с сумкой делать?

– С какой сумкой? – Творогов посмотрел на меня, как верблюд, который подошел к оазису и понял, что это мираж.

– Да я же говорила – Бонни нашел чью-то сумку, скорее всего краденую…

– У нас убийство висит, а ты с какой-то сумкой… – завел Леша прежнюю песню, так что я даже слегка забеспокоилась. Уж очень он мрачен и хмур. И не ошиблась ли я, когда приняла его жалобный взгляд за выражение чувств… Может, человек просто расстроен, неприятности у него служебные…

Однако что-то давно не признавался мне Творогов в любви. Вернее, не пытался. И не значит ли это, что он завел себе какую-нибудь обоже с квартирой?

Не помню, говорила я или нет, но у Леши после развода с женой очень тяжелые жилищные условия – он вернулся к матери, а там сестра очень своевременно вышла замуж, кажется, они не ладят с зятем… В общем, я знаю только, что капитану нужна любимая женщина обязательно с жилплощадью. Неужели он действительно переметнулся от меня к какой-нибудь швабре? Это надо непременно выяснить у Милы, она определенно в курсе.

– Да ну тебя, Алексей!.. – Я сделала вид, что обиделась. – Друг называется! Я к тебе за советом, а ты…

– Ты на него не обижайся, Вася-джан! – Бахчинян накрыл мою руку своей ладонью, но перехватил суровый взгляд Милы и отстранился. – Он в отпуск хотел, а теперь шеф его не отпустит. Но он правильно говорит – сумка твоя наверняка краденая, и тебе, значит, нужно идти к Гоше Стеценко, он у нас занимается уличными кражами и прочей мелочовкой. Только я тебе точно скажу – Гоша мужик нудный, он тебя допросами замаринует: где нашла, да при каких обстоятельствах, да не взяла ли чего из этой сумки, а сумку в итоге сдаст на склад вещдоков и навсегда про нее забудет. Так что если тебе своего времени и нервов не жалко, тогда, конечно, флаг в руки и барабан на шею, а если жалко…

– Жалко! – честно призналась я.

– А если жалко, выкинь ты ее где-нибудь в безлюдном месте, желательно без свидетелей, и забудь про нее как про страшный сон! И лучше выпей с нами чашечку кофе, ты же знаешь, как Мила его варит… Мила-джан, сделай Васеньке кофе, как только ты умеешь, и мне заодно еще чашечку… – Тут Бахчинян неожиданно рявкнул: – И хватит уже про эту сумку несчастную, у нас и так сегодня день не задался! А ты со всякой ерундой пристаешь!

Мила уже несла к нашему столу поднос с двумя аппетитно дымящимися чашками, при этом она как-то подозрительно переглядывалась с Бонни.

– Смотрите у меня! – прикрикнула я на них. – Думаете, я не замечаю ваши тайные знаки?

Что ж, пожалуй, капитан Бахчинян прав, он дал мне дельный совет, пусть и в недопустимо грубой форме. Хотя я на него нисколько не сержусь, потому что мы старые знакомые, можно даже сказать друзья, и еще ребята сегодня и правда на взводе после так несвоевременно случившегося в их дежурство убийства.

Итак, сумку нужно выбросить и поскорее забыть о ней. Так я и сделаю.

– Бонни, домой! – Мы распрощались с Милой и вышли на улицу.

Отойдя пару кварталов, я сунула пакет с сумкой в первую встречную урну и потянула Бонни за собой. На секунду отвлеклась на витрину соседнего магазина – там была выставлена очень симпатичная коротенькая шубка с капюшоном, а у меня как раз нету зимнего. И тут же меня боднули в бок.

Это Бонни протягивал мне пакет, вытащенный из урны. Да еще морду такую сделал – вот, мол, вечно ты все теряешь и забываешь, глаз да глаз за тобой нужен…

Я схватила пакет и побежала к следующей урне. Но там это бессовестное чудовище уперлось всеми четырьмя лапами и не пожелало уходить без пакета.

– Бонни, – сказала я как можно строже, – немедленно прекрати хулиганить! Мне некогда, и вообще, ты должен слушаться. Оставь пакет и пойдем!

Ага, сейчас он послушается, как же…

Я пыталась запихнуть пакет в урну, Бонни мне этого не давал, причем довольно успешно.

– А что это вы тут делаете? – раздался у меня за спиной подозрительный голос.

Подошла бдительная старушенция. Глаза под очками воинственно блестят, уши торчком, волосы под беретиком дыбом стоят.

– Это что это вы, девушка, в урну кладете? – вцепилась в меня старушенция.

– А вам какое дело? – огрызнулась я и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

Старуха набрала в рот воздуха и заорала:

– А вот я счас милицию вызову, и они проверят, что ты там кладешь! Караул, террористы дом взрывают!

И ведь совершенно не боится Бонни! Да что там, она и саблезубого тигра не испугается. Лох-Несское чудовище так обругает, что оно со страху ко дну пойдет! Кинг-Конга по стойке «смирно» поставит!

И вместо того чтобы защитить хозяйку и рыкнуть как следует на старуху, этот трус и провокатор поджал хвост и попятился. Я выхватила пакет из урны, другой рукой дернула негодяя за ошейник, и мы покинули поле боя со всей возможной скоростью, а вслед нам неслись победные вопли старухи.

Мусорные баки возле нашего дома были полнехоньки, и наверху восседали три кошки, что делало подходы к ним для меня совершенно неприемлемыми.

Бонни обожает гоняться за кошками. При виде любой самой невзрачной кошки он необычайно оживляется, вырывает из моих рук поводок и несется за представителями семейства кошачьих со всех четырех лап. Вид у него при этом самый грозный, так что кошкам не поздоровилось бы в случае встречи.

Но дело в том, что приличные домашние кисы, чистюли и сибаритки, по улицам не гуляют. И на помойке не сидят толстые ленивые персы, изнеженные томные ангорки и изысканные сфинксы. По улицам гуляют хвостатые и полосатые прохиндеи, которые повидали на своем веку всякого и закалились в боях за место под скудным петербургским солнцем. А потому уличные кошки всегда успевают от Бонни удрать. Было, правда, несколько случаев, когда Бонни удавалось с ними близко пообщаться, но заканчивались эти случаи всегда грустно для моего глупого пса. Один раз пришлось даже к ветеринару его везти.

Но Бонни, к моему большому сожалению, никогда не учится на собственных ошибках и преследует кошек с упорством, достойным лучшего применения.

Так что помойку мы обошли стороной. И явились домой.

В квартире Бонни сразу же потерял интерес к пакету и устремился на кухню, я ведь говорила, что он жуткий обжора. И ведь ел же бутерброды у Милы! Я сделала вид, что не понимаю его намеков, и вытащила сумку из пакета.

Что ж, вещь хорошая. Совершенно не попорченная, почти новая, нигде ни царапины, хоть и побывала в зубах у Бонни. И дорогая, теперь я поняла это без сомнения.

Сумка была расстегнута – ясное дело, воришка тщательно пошарил в ней перед тем, как выбросить. Я вытащила кленовый лист, случайно попавший внутрь, и вытряхнула содержимое на газету. Было очень неприятно шарить в чужой сумке, как будто это я ее утащила. Но раз уж не получилось выбросить, то, возможно, я кое-что выясню о ее владелице…

– Все из-за тебя, – прошипела я лобастой рыжей головище, высунувшейся из кухни, – вечно выискиваешь всякую гадость. Теперь еще забота с этой сумкой…

Из моих слов Бонни понял только, что я недовольна и что никакой внеплановой еды он сегодня не получит до самого ужина. Дог тяжко вздохнул и разлегся в дверях, так что одна его половина была на кухне, а другая – в прихожей. Я же внимательно рассмотрела то, что вывалилось на расстеленную газету.

Во-первых, там обнаружился конверт. Самый обычный, почтовый, с художественной надписью «С Новым годом», а на картинке нарисованы Снегурочка и веселый заяц с морковкой. Причем заяц наверняка подвыпивший. Больше на конверте ничего не было – ни адреса, ни подписи, ни почтового индекса. Я ожидала вытащить из конверта письмо, но там лежали только глянцевые фотографии. На всех трех снимках был изображен мужчина очень приличного вида – импозантный, с благородными седыми висками, хорошо одетый, лет сорока пяти. Но может, и больше, уж очень ухоженный, лицо гладкое, холеное, покрытое ровным загаром. Такой ровный загар приобретают не на мостике корабля и не в кишащих змеями джунглях, а на дорогих приморских курортах. И никаких подписей на фотографиях не было, например «Дорогой Танечке от Александра». Но все равно ясно, что на этих фотографиях запечатлен близкий мужчина хозяйки сумки. Потому что сумка принадлежала явно молодой женщине – большая, яркая и очень дорогая. А мужчина на фотографиях – это просто мечта невесты – интересный внешне и обеспеченный, сразу видно. Но мне это ничего не дает, так что пойдем дальше.

На газете еще лежали: почти использованный тюбик губной помады, расческа, начатая упаковка бумажных носовых платков, полупустая пачка сигарет, сломанная заколка для волос и использованная карточка для таксофона.

Ясно, что все мало-мальски ценные вещи вор из сумки вытащил, остались мелочи, которые постепенно накапливаются в сумке любой женщины. Кстати, если заглянуть в мою сумку, то там такого барахла гораздо больше.

Я потрясла сумку сильнее, и на пол спикировал небольшой прямоугольник из белого глянцевого картона. И только я протянула руку, как желто-песочное тело мелькнуло перед глазами, и картонка исчезла в огромной пасти.

Нет, вы подумайте, а? Только что валялся на полу, как боров в луже, а тут откуда столько прыти взялось?

Я не стала тратить время на бесполезные уговоры и пререкания, а просто со всех сил шлепнула это чудовище по морде многострадальной чужой сумкой.

Бонни прекрасно изучил мои воспитательные методы. Если я ору благим матом и обзываю его разными нехорошими словами, можно не обращать внимания и совершенно спокойно хулиганить дальше. Если я делаю строгое внушение негромким холодным голосом, то следует прислушаться, сделать выводы и малость притормозить. Если же я, ни слова не говоря, луплю его как сидорову козу чем придется, то это и правда серьезно. Нужно немедленно успокоиться и попросить прощения, потому что взбешенная хозяйка может очень разозлиться и уйти из дома надолго.

Больше всего на свете мой слонопотам боится остаться один. Он начинает выть и биться головой о стену, сами понимаете, как к этому относятся соседи.

Бонни посмотрел виновато – ну что ты, шуток, что ли, совсем не понимаешь, потом наклонил голову и выплюнул картонку на коврик в прихожей.

Это оказался талон на прием к стоматологу. Клиника называлась «Мультидент» и находилась поблизости, на Девятой линии нашего Васильевского острова.

Не помню, говорила я или нет, но у нас на Васильевском все есть, от родильного дома до кладбища, и некоторые старожилы годами в Большой город не выезжают.

На талоне стояла фамилии врача – Воронов, а также дата приема – сегодня, двадцать пятого сентября, в 16. 30.

Это уже что-то. Конечно, гораздо лучше было бы, если бы неизвестная пострадавшая женщина хранила в сумке квитанцию о квартплате – там и адрес есть, и фамилия указана. Или завалились бы за подкладку водительские права… Хотя права-то уж воришка мигом бы отыскал, их можно продать той же владелице.

Итак, я взялась за трубку телефона, чтобы позвонить в клинику, но помедлила.

Дядя Вася, а полностью – Василий Макарович Куликов, с которым мы заняты совместной трудовой деятельностью, изредка проводит со мной воспитательные беседы, а попросту учит меня жить и работать. Относительно жизни я к нему не слишком прислушиваюсь, потому что он не больно-то в современной жизни разбирается, ему самому есть чему поучиться.

И то сказать: капиталов особенных он не нажил, честно протрубил больше двадцати лет в одном отделении милиции. За что и получил благодарность при выходе на пенсию на словах, а также в виде нового телевизора. И все, больше никаких ценных вещей у него в квартире нету. Я понимаю, конечно, что не следует оценивать человека по его благосостоянию, но все же русская народная пословица «Не в деньгах счастье!» в наше время как-то утратила свое значение. Без них, как говорится теперь, тоже не сахар!

Кстати, дядя Вася это хорошо понимает и учит жить меня только по привычке, и то не слишком настойчиво. Но что касается его опыта в работе детектива – то тут я слушаю его очень внимательно и мотаю все услышанное на ус.

«Василиса, – говорит дядя Вася, – прежде чем что-то предпринять, хорошенько подумай. Чаще всего в работе детектива требуется получить информацию. Теперь вопрос – от кого? Если от разговорчивых бабушек на лавочке – то это одно, к ним надо идти одетой поскромнее и без всякой косметики, они расфуфыренную девицу сразу осудят и ничего полезного ей не скажут, да еще обзовут по-всякому. Если от обычного законопослушного гражданина, то можно представиться сотрудницей государственных органов, только не старухам: они-то всех таких сотрудников у себя в районе в лицо и по именам знают – от паспортистки до участкового врача и работника собеса».

Вспомнив наставления старого милиционера, я положила трубку и задумалась. Чего я хочу в данный момент? Избавиться от проклятой сумки. И раз уже так получилось, что я ее не выбросила, то хорошо бы вернуть ее владелице. Потому что мне вдруг стало жалко эту незнакомую женщину. Мало того что обокрали и документы замучаешься теперь восстанавливать, так еще небось и по голове ударили или еще какие повреждения нанесли. И теперь еще и сумки дорогой лишиться. Не стану я ее выбрасывать!

Надо идти туда, в стоматологическую клинику, поняла я, и разбираться на месте. Потому что если я начну объяснять ситуацию по телефону, то реакция будет только одна, совершенно очевидная: меня пошлют подальше. Вежливо, поскольку клиника частная и довольно дорогая.

– Все из-за тебя! – сказала я Бонни, который робко заглядывал в прихожую.

Он понял, что я больше не сержусь, и выпустил на пол изрядную порцию слюны.

Я потянула на себя красивую тяжелую дверь, табличка на ней гласила, что клиника «Мультидент» работает ежедневно с 9.00 до 22.00, без выходных и праздников.

Холл был маленький, но уютный, светлый и чистый. Сразу видно, что здесь денег на ветер не бросают и не стараются поразить клиентов шиком и блеском. В конце концов, главное ведь лечение.

В углу за стойкой сидела девушка, за ее спиной стояло три металлических шкафа с карточками, перед ней – два телефонных аппарата, ксерокс и компьютер. Кроме меня, в холле не было ни одного посетителя – ясное дело, клиника дорогая, это тебе не в участковой поликлинике маяться в очереди, слыша из-за двери душераздирающие стоны страдальцев и шум бормашины.

– Добрый день! – поздоровалась я как можно приветливее и облокотилась на стойку.

Девушка оторвалась от компьютера и улыбнулась мне с профессиональной вежливостью.

– Вы хотели бы попасть к врачу? Дело в том, что у нас принимают только по предварительной записи…

– Да нет, я по другому вопросу, – сказала я, – вот…

И я положила на стойку талон на прием.

– В шестнадцать тридцать? Но вы пришли раньше… – немного растерянно проговорила девушка. – Вам придется подождать… хотя я, конечно, уточню…

– Да я вовсе не собираюсь на прием к доктору! – перебила я ее нетерпеливо. – Дело совершенно в другом. Понимаете, у меня есть собака…

И я как можно короче и убедительнее изложила историю с сумкой. Как только девица поняла, что я не являюсь потенциальным клиентом клиники, профессиональная улыбка сползла с ее лица, губы плотно сжались, а глаза подозрительно прищурились.

– Что вы хотите? – сухо спросила она.

– Я хочу вернуть сумку, – честно ответила я, – вещь дорогая, ничуть не поврежденная, человеку сейчас и так несладко, пускай хоть сумка назад вернется…

– И что? – процедила она сквозь зубы. – Вы хотите, чтобы я вам вот просто так, выслушав вашу невероятную историю, выболтала координаты нашей клиентки? Мы справок и вообще-то не даем, а в вашем конкретном случае – тем более, почем я знаю, откуда у вас эта сумка взялась. У нас приличная клиника, мы не хотим быть замешаны в сомнительных делах!

– Это правильно, – я держалась как могла спокойно, – но, боюсь, вы меня не совсем поняли. Я вовсе не прошу у вас координаты вашей клиентки, я просто хочу вернуть ей ее вещь. Я оставлю сумку у вас, а она придет на прием к шестнадцати тридцати и заберет ее, и все. Мне не нужно никакой благодарности, ни в устном, ни в денежном эквиваленте, если вы это имеете в виду!

И я положила на стойку сумку. И можете мне не поверить, но в глазах девицы блеснуло узнавание. Видела она эту сумочку, смотрела завистливыми глазами на нее и на ее хозяйку, уж настолько-то я в людях разбираюсь, дядя Вася научил! Однако реакция девушки снова меня удивила.

– Уберите! – взвизгнула она – Уберите немедленно!

– Да что вы так кричите? – растерялась я.

– Откуда я знаю, может, там бомба!

Ой, дурочка! Я раскрыла сумку и потрясла перед ней.

– Ну, какая бомба, что ты несешь-то…

– Я не могу ее взять, здесь не бюро находок! – ответила девица более твердо. – Обратитесь в милицию!

– Да кто там хозяйку сумки искать будет! – в сердцах сказала я. – Что у них, других дел нет?

В общем, злиться можно было только на Бонни и на собственную глупость. Ну, с чего я завелась с этой злополучной сумкой? Бросить ее и уйти!

Но теперь нельзя, эта девчонка еще охрану вызовет! А вот, кстати, отчего она этого до сих пор не сделала?

– Слушайте, так мы ни к чему не придем, – мирным тоном заговорила я, – мне вы телефон давать не хотите, но можете же сами клиентке позвонить. И спросить, украли у нее сумку или нет! И если она ответит утвердительно, то…

– Ладно, – неожиданно согласилась девушка, наверное, я очень ей надоела. Она перебрала стопку карточек, лежащих в большой пластиковой папке, на которой была написана фамилия Воронов, вытащила одну и набрала номер телефона, указанный сверху. Я незаметно скосила глаза на карточку. Было видно только фамилию – Щукина Алена не то Гавриловна, не то Георгиевна.

– Не отвечает, – сказала девица.

– А вы по мобильному звоните? – осенило меня. – Ну так как же она ответит, если у нее телефон украли!

– А другого тут нету! – девица машинально придвинула ко мне карточку.

Она тут же опомнилась, но я успела разглядеть, что Щукина Алена не Гавриловна, а Геннадьевна, да еще и возраст – двадцать девять лет. Так я и думала, что она молодая.

– Ничем не могу вам помочь! – администратор убрала карту.

– Что ж, по крайней мере, вы можете ей передать, что я приходила, – вздохнула я.

– А вы телефончик оставьте! – Теперь в голосе девицы звучало несомненное ехидство.

– Нет уж! – настал мой черед грубить. – Как вы со мной, так и я с вами! Не собираюсь свои координаты давать, мало ли какие у вас клиенты, впутаете в такую историю, потом не оправдаешься!

И поскорее выкатилась из холла, да еще и дверью хлопнула напоследок.

Если бы у меня были срочные дела, я засунула бы злосчастную сумку куда-нибудь подальше и выбросила этот случай из головы. Но дел на этот момент у меня никаких неотложных не нашлось. Мы с дядей Васей находились на мели – заказов на расследование не поступало, да и раньше-то случались они нечасто, так что я даже подумывала, не заняться ли поисками работы, поскольку прокормить Бонни – это, доложу я вам, задача не из легких. Но жалко было дядю Васю – он хоть и петушится, но на самом деле без меня, конечно, не справится. Да и нравится мне эта работа, все лучше, чем в офисе сидеть, слушать сплетни, полировать ногти и обсуждать наряды жены начальника.

А у нас с дядей Васей работа интересная, творческая, только бы заказов побольше.

Так что сегодня времени у меня было навалом, и я решила отправиться по магазинам, а Бонни пускай посидит дома один и подумает о своем поведении.

Однако закон сохранения энергии в моем изложении звучит так: ничто в мире не пропадает бесследно, все находится в равновесии. А если понятнее, то тот человек, у которого есть деньги, чтобы тратить их в магазинах, обычно испытывает острый дефицит времени, которое нужно, чтобы по этим магазинам ходить. А если имеется время в неограниченном количестве, то здорово не хватает денег на то, чтобы удовлетворить свои запросы.

Исключение составляют неработающие жены олигархов или просто богатых людей, к коему числу я не принадлежу и, как ни грустно это признавать, принадлежать не буду. Потому что где их взять, олигархов-то, на всех не напасешься…

Итак, проболтавшись по магазинам, я только устала и расстроилась. То, что нравилось, было мне совершенно не по карману, а что подходило по цене, то не то что мерить – смотреть невозможно.

И вот когда я, злая и замученная, тащилась домой, на пути снова попалась клиника «Мультидент». Я вспомнила про злополучную сумку, собственно, я про нее и не забывала, потому что таскала с собой пакет, и он мне порядком надоел. Часы показывали четверть шестого, стало быть, хозяйка сумки уже давно сидит у стоматолога, как там его, доктор Воронов. Мне эта история уже порядочно надоела, так что сейчас брошу сумку в холле и убегу, пускай они там сами разбираются.

Я потянула на себя тяжелую дверь. В холле по-прежнему никого не было, так что я с некоторым злорадством поняла, что дела-то у клиники идут далеко не блестяще, потому что на дворе финансовый кризис, люди стали денежки считать. Конечно, на своем здоровье экономить грех, и зубы у народа болят, несмотря на кризис, но можно ведь найти что-нибудь подешевле…

За стойкой сидела прежняя девица, но, подойдя ближе, я заметила, что она сильно изменилась. Несколько часов назад это была вполне себе симпатичная девушка, волосы причесаны аккуратно, макияж опять же в порядке, блузочка беленькая с кружевами. Теперь нос у нее был красный, тушь размазалась, волосы уныло висели вокруг лица, а само лицо напоминало вареную картошку. Увидев меня, девица ничего не сказала, только шмыгнула носом и отвернулась.

– Чтой-то с тобой? – по-свойски спросила я. – Чего ревела-то? Кто обидел?

Она глянула исподлобья и снова засопела. Потом высморкалась в салфетку и подперла щеку рукой.

– Ты хоть меня помнишь? – начала я издалека. – Я насчет сумки приходила.

– Она не пришла, – перебила меня девица, – она не пришла и не позвонила. И этот козел… – она мотнула головой в сторону коридорчика, откуда слышался звук бормашины, – наехал на меня. У него, видите ли, простой, его время, видите ли, дорого стоит! И по моей милости он теряет деньги!

– А ты-то при чем? – удивилась я.

– Вот именно, если у нее телефон не отвечает!

– Слушай, если она не пришла, стало быть, заболела или, не дай бог, сильно ее поранили при ограблении и она в больнице! – прозрела я. – Так что не реви и успокойся, этой самой Алене Щукиной сейчас гораздо хуже, чем тебе…

– Да-а, а еще он сказал, что будет ставить вопрос перед руководством о моей полной профессиональной непригодности и последующем увольнении!

– Так и сказал? – протянула я сочувственно. – А он, Воронов этот, что – большая величина? Крупный специалист? И правда к нему больные в очередь стоят?

– Да какое там! – Администраторша махнула рукой. – Он просто начальницы нашей то ли двоюродный, то ли троюродный брат. Выписала она его откуда-то из Тмутаракани, он и загордился, нос задрал. Ноль без палочки!

– Да плюнь ты на него, что работы не найдешь, что ли?

– Ага, тут платят хорошо, а что я умею? Только за стойкой сидеть да улыбаться. Таких, он сказал, на рынке десять рублей ведро!

– Хам какой! – возмутилась я.

– Да еще эта Щукина в прошлый раз пятьсот рублей задолжала. Не смогли мы с ней разойтись, она и говорит, что в следующий раз занесет, я и поверила. Теперь вычтут…

– Не реви, – строго сказала я, – лучше причешись, а то и вправду уволят.

Она взглянула на себя в зеркало, ахнула и нырнула под стойку, чтобы привести себя в порядок. Я быстренько придвинула к себе карточку Алены Щукиной, которая сиротливо валялась на стойке, – все остальные, надо думать, забрал с собой скандальный доктор Воронов. Кроме фамилии и возраста, там был еще адрес – Малый проспект, дом 13, квартира 52. Малый проспект – это тоже близко, на Васильевском, у нас все есть – и Большой проспект, и Средний, и Малый. Ничего странного нет в том, что человек выбирает клинику поближе к дому.

Больше в карточке не было никаких для меня полезных сведений, только записи насчет зубов. Насколько я могла понять, зубы у неизвестной Алены были не очень хорошие, она их часто лечила.

Администраторша вынырнула из-под стойки причесанная и подкрашенная.

– Ну, пойду я, – вздохнула я, – удачи тебе! Черт, и угораздило же меня с этой сумкой!

– Меня Надей зовут! – невпопад сообщила девица и продолжала доверительно. – Знаешь, сумка и правда ее, Щукиной этой, я помню, она с ней приходила. И я про нее обязательно узнаю у Татьяны Ивановны, завтра ее смена.

Как выяснилось из дальнейшего разговора, клиника принимает больных только по предварительной записи. Так удобнее для врачей – чтобы зря время в кабинете не проводить. И она, Надя, всегда ведет учет, откуда клиент узнал про клинику. Из рекламной газеты, или знакомые подсказали, или же просто случайно на улице вывеску увидел. Начальство так велело.

Так вот, эту Алену Щукину привела к ним в клинику доктор Татьяна Ивановна, не то они подруги, не то соседи, Надя еще и скидку ей сделала по распоряжению начальницы. Так что свои кровные пятьсот рублей она платить не собирается, через Татьяну их раздобудет.

– Ну и ладно, – сказала я, – я завтра позвоню.

Простились мы с Надей по-хорошему.

Мы с Бонни живем теперь в небольшом двухэтажном особнячке, в котором всего четыре квартиры. Одну половину дома занимает большое семейство – мама, папа, теща и дети, во второй половине на первом этаже помещаемся мы с Бонни, а квартира над нами пока стоит пустая после ремонта. Хозяин не то живет у жены, не то все время куда-то уезжает, мы видели его считаные разы.

К дому примыкает небольшой участок земли, огороженный сеткой. За лето я здорово над ним потрудилась – беспощадно выполола сорняки, разбила газон и две клумбы. Газон Бонни тут же вытоптал, цветы сами завяли, потому что этот негодяй подрывал корни – ему, видите ли, казалось, что там, под землей, живет крот и его просто необходимо поймать. Вдоль соседского забора я высадила колючий шиповник, за что Бонни очень на меня обиделся. Но иначе нельзя, был случай, когда Бонни прорыл туннель под забором, ворвался на соседский участок и до смерти перепугал хозяйскую тещу.

За время моего сегодняшнего отсутствия дог вел себя почти прилично, если не считать разорванного в клочья мячика, залетевшего к нам во двор с соседней волейбольной площадки. Я только вздохнула – придут жаловаться, тогда заплачу, а сама искать потерпевших ни за что не стану, сил нету.

Василий Макарович Куликов посмотрел на потолок, как будто там хотел найти ответ на стоявший перед ним серьезный вопрос. Но единственное, что пришло ему в голову при виде потолка, – это то, что давно пора сделать в квартире ремонт. Тем более что это теперь не только его квартира, но и офис созданного им частного детективного агентства. Правда, агентство это совсем маленькое, в нем всего двое сотрудников – сам Василий Макарович и славная девушка Василиса, но тем не менее офис должен выглядеть прилично, чтобы не отпугивать потенциальных клиентов.

Василий Макарович снова опустил глаза на развернутую газету, и его внезапно осенило: негативное состояние экономики из шести букв – это кризис.

Куликов разгадывал кроссворд. Себя он утешал тем, что подобное занятие тренирует память и оттачивает его ум, столь необходимый в трудной работе частного детектива. Однако утешение было слабое: в его личной экономике давно уже наступил самый настоящий кризис, ни один клиент не приходил в его офис, несмотря на то, что рекламная газета постоянно печатала его объявление.

Василий Макарович перевернул страницу с кроссвордом и открыл ту самую страницу, где располагалось его рекламное объявление. Оно было на прежнем месте: «Частный детектив с большим опытом работы по специальности поможет вам в разрешении любых проблем. Ваши проблемы – моя работа».

Специалист по рекламе, с которым Куликов обсуждал это объявление, уверял Василия Макаровича, что клиенты после его публикации повалят косяком. Он утверждал, что текст составлен по всем законам психологии, что он, несомненно, вызовет у потенциальных клиентов доверие к Василию Макаровичу и создаст уверенность в его высоком профессиональном мастерстве.

Однако клиентов отчего-то не было. А деньги таяли с угрожающей скоростью – та же публикация в рекламной газете обходилась ужасно дорого… Может быть, прекратить эту публикацию, тем более что никакой пользы она не приносит?

Василий Макарович вздохнул и покосился на старомодный телефонный аппарат. Тот и не думал звонить. За весь сегодняшний день раздался один-единственный звонок, да и то оказалось, что ошиблись номером.

Пора прекратить пустую трату времени и денег, пора заняться каким-нибудь настоящим, реальным делом!

Но Василий Макарович понимал, что единственное дело, которым он хочет и может заниматься, – это работа детектива. То есть поиск неопровержимых улик и доказательств, опрос свидетелей, многочасовые засады, преследование подозреваемых… В общем, то, чем он занимался до ухода на пенсию.

Василий Макарович снова вздохнул, поднялся из-за стола, потирая поясницу, и подошел к окну.

За окном был славный солнечный сентябрьский денек, настоящее бабье лето.

Вот перед самым подъездом остановилась машина, из нее выскочила полная, ярко одетая женщина. Что-то недовольно буркнув шоферу, она громко хлопнула дверью машины и подошла к подъезду.

Женщина была незнакомая, в своем доме Василий Макарович ее не встречал. Он отошел от окна, и тут в прихожей раздался мелодичный сигнал домофона.

«Наверное, квартиру перепутала», – подумал Куликов, однако вышел в прихожую и снял трубку домофона.

– Слушаю! – проговорил он солидно.

– Я к частному детективу! – проквакал в трубке искаженный домофоном голос.

– Заходите! – Василий Макарович нажал кнопку и заметался по квартире.

Первым делом он оглядел свой кабинет.

Конечно, эту комнату только с натяжкой можно было назвать кабинетом. По-хорошему, вообще не годится устраивать офис на дому, следовало бы снять помещение в каком-нибудь бизнес-центре, но такой расход Василий Макарович не мог себе позволить.

Открыв частное агентство, он убрал из комнаты все лишнее и тщательно прибрал ее, чтобы она производила на клиентов серьезное и основательное впечатление. Кроме того, он повесил на стене почетную грамоту, которой его наградили незадолго до выхода на пенсию за задержание особо опасного преступника, вора-рецидивиста по кличке Валидол, а на других стенах – свои фотографии в милицейской форме, среди коллег и сослуживцев.

Однако клиенты все не шли, и комната постепенно превращалась из кабинета в обычную жилую комнату. На столе стоял стакан с недопитым чаем, рядом валялся огрызок яблока. В кресле для посетителей откуда-то взялась открытая книга, на полу – диванная подушка…

Василий Макарович поспешно убрал все лишнее и бросился к двери – открывать на звонок.

Он понимал, что уважающий себя частный детектив не должен бегать на звонки. Он должен встречать клиентов в кабинете, сидя за внушительным письменным столом, а открывать дверь должна приветливая исполнительная секретарша… Но секретаршу, даже очень недорогую, его бюджет не выдержал бы, поэтому приходилось все делать самому и только в случае крайней необходимости привлекать Василису.

Итак, частный детектив Куликов лично открыл дверь и увидел на пороге ту самую полную женщину, которая только что перед подъездом ругалась с водителем такси.

Женщина была раздражена. На ее лице пылали пятна нервного румянца, она тяжело дышала и утирала пот ярким носовым платком.

– Вы детектив? – проговорила она, отдышавшись, и заглянула через плечо Куликова в его скромно обставленную прихожую, как будто рассчитывала увидеть там еще кого-то, больше похожего на частного детектива.

– Да, я детектив! – признался тот с некоторым сомнением в голосе, как будто и сам не был в этом уверен. – Пройдемте в мой кабинет, там нам будет удобнее разговаривать.

Женщина запыхтела, как рассерженный еж, и проследовала за Василием Макаровичем.

Войдя в свой кабинет, Куликов сначала сел за стол, потом приподнялся навстречу посетительнице, как будто только сейчас ее увидел, и указал ей на гостевое кресло.

Та уселась в кресло, поморщилась и вытащила из-под себя безнадежно испорченную модель немецкой самоходной установки времен войны.

Василий Макарович мастерил такие модели в свободное время, а поскольку свободного времени у него было много, моделей скопилось изрядное количество.

С болью в сердце проследив за раздавленной моделью, Куликов взял себя в руки и проговорил:

– Слушаю вас!

Только теперь он как следует разглядел свою посетительницу.

Это была женщина лет сорока с небольшим, очень ярко накрашенная, с короткими обесцвеченными волосами, одетая в короткую не по возрасту юбку и ярко-розовый свитер с огромным вырезом на пышной груди. Правда, поверх выреза был повязан черный шелковый платочек, совершенно не сочетавшийся с остальным нарядом. В общем, она напоминала барменшу или официантку из заведения, основную клиентуру которого составляют водители-дальнобойщики.

– Он думает, что если женщина, так можно хамить! – проговорила женщина и снова промокнула потное лицо носовым платком. – Если женщина, так можно любые деньги брать!

– Вы это о таксисте? – догадался Василий Макарович.

– А о ком же еще? – недоуменно переспросила гостья. – Если здесь всегда стоило сто рублей, а он вдруг заломил двести! Ну, я ему показала, что не из таких! Что об меня нельзя ноги вытирать! – И она шумно высморкалась.

Иногда Василия Макаровича озаряли предвидения. Точнее, иногда срабатывала его профессиональная интуиция. Так произошло и на этот раз. «С этой женщиной у меня будет масса неприятностей! – подумал он тоскливо. – Однако, к сожалению, я не в том положении, чтобы выбирать клиентов…»

– Итак, чем я могу вам помочь? – проговорил он твердо.

Женщина открыла сумку, достала оттуда сложенную вчетверо газету – ту самую, рекламную – и ткнула в объявление:

– Вот тут написано, что у вас большой опыт работы и вы поможете в разрешении проблем?

– Да, это так! – Василий Макарович солидно кивнул. – А у вас, надо полагать, проблемы?

– У меня не проблемы… – женщина шумно задышала, ее пышная грудь заходила ходуном, а ярко накрашенные губы сложились в скорбную гримасу. – У меня не проблемы, у меня горе!

Прикоснувшись к черному платочку, как будто он должен был все объяснить Василию Макаровичу, клиентка еще раз шумно вздохнула и проговорила доверительно:

– Я потеряла близкого человека!

– Близкого человека? – машинально повторил Куликов. – Насколько близкого?

– Ближе некуда! – Женщина поднесла к лицу многострадальный носовой платок, как будто собралась разрыдаться, но передумала и сообщила:

– Я потеряла мужа, Николая Захаровича!

Только теперь Куликов понял, что черный платочек, повязанный на шею клиентки, обозначает траур. Впрочем, остальной ее наряд явно не соответствовал случаю. Но и то сказать – у какой женщины окажется наготове полный траурный гардероб?

– Итак, вы потеряли мужа, – подбодрил Куликов женщину. – А чем лично я могу вам помочь?

– Вы должны восстановить справедливость! – Женщина перегнулась через стол, ее лицо выражало теперь не скорбь, а гнев и желание мести. – Она должна понести заслуженное наказание!

– Она? – переспросил Куликов. – Кто она?

– Как – кто? – брови женщины поползли наверх. – Эльвира, разумеется! Первая жена Николая Захаровича!

– Так, – Куликов придвинул к себе блокнот, взял в руку аккуратно очиненный карандаш и постучал им по столу, – теперь расскажите мне все с самого начала. За что должна быть наказана Эльвира, что случилось с вашим мужем и чего конкретно вы хотите от меня и от моего детективного агентства?

Клиентка побагровела, раскрыла рот, как выкинутая на берег рыба, однако в следующее мгновение справилась с эмоциями и довольно связно рассказала Василию Макаровичу, что ее муж, господин Ангорский, был убит на днях в собственном зоологическом магазине под названием «Собачья жизнь».

Труп Николая Захаровича нашла уборщица, явившаяся к закрытию магазина. Хозяин лежал за кассой с проломленной головой, рядом валялось орудие убийства – обыкновенный молоток. Магазинная касса оказалась взломана, денег в ней не было.

– Так вот милиция сразу сказала – мол, зашел в магазин какой-то случайный человек и убил хозяина с целью ограбления. Сейчас, конечно, много развелось наркоманов, они и за копейку убьют. Только я вам точно скажу, – женщина снова перегнулась через стол и доверительно понизила голос, – я вам точно скажу – его убила Эльвира!

– Эльвира… – записал Василий Макарович в своем блокноте и поднял взгляд на клиентку. – Кто такая Эльвира, и какие у вас основания подозревать ее в убийстве мужа?

– Так я вам уже сказала: она – первая жена Николая Захаровича! – Клиентка смотрела на частного детектива как на нерадивого ученика. – А основания ее подозревать у меня самые серьезные. Во-первых, она меня терпеть не может…

– Ну, я так понимаю, это чувство взаимное, – вставил Куликов, но клиентка его реплику не расслышала.

– А во-вторых, она его могла из-за магазина убить…

– Не понял, – Куликов снова постучал карандашом по столу. – Из-за какого магазина?

– Ну вы что – совсем меня не слушаете? – оскорбилась клиентка. – Из-за зоомагазина «Собачья жизнь»!

– А при чем здесь Эльвира? – переспросил Василий Макарович, совсем запутавшийся в показаниях экспансивной женщины.

– Так они этот магазин вместе открыли, – пояснила та, – на общие деньги. То есть Николай Захарович с Эльвирой – компаньоны. И у них в уставе записано, что если один компаньон умрет или там погибнет, то его часть достается другому. Так что это наверняка Эльвира его убила, чтобы мне напакостить и заодно магазин к рукам прибрать!..

– Ясно, – Василий Макарович нахмурился и опять что-то записал в своем блокноте. – А эта Эльвира… тоже работала в магазине?

– Ну да, станет она работать! – Женщина делано засмеялась. – Да она пальцем о палец не ударит! Николай Захарович, муж мой покойный, каждый месяц к ней ездил и деньги привозил. Я уж как была недовольна, а он только повторял, что они – компаньоны, и он с ней обязан прибылью делиться… Она, видно, решила, что лучше не делиться и все себе заграбастать, и убила моего Николая Захаровича! – Проговорив последнюю фразу, женщина откинулась в кресле и, победно воззрившись на детектива, закончила: – Так что вы должны восстановить справедливость и доказать, что это Эльвира его убила. Тогда ей по закону ничего не положено, и магазин достанется мне…

– Понятно! – Василий Макарович еще что-то записал в блокноте. – А что говорят в милиции? Вы им изложили свою точку зрения?

– Да они меня и слушать не хотят! – возмущенно воскликнула клиентка. – Они как решили, что его случайный наркоман убил, так и повторяют одно и то же. А когда я им про Эльвиру говорю – так отвечают, что у нее якобы алиби, она во время убийства в парикмахерской часа три просидела. А только она все врет…

– Так, одну минуточку! – остановил ее Куликов. – Я вашу позицию приблизительно понял и, чего вы от меня хотите, догадываюсь. Вы хотите, чтобы я по вашему заданию расследовал все обстоятельства гибели вашего мужа, господина Ангорского…

– Мне не расследовать его нужно! – перебила клиентка Василия Макаровича. – Мне нужно, чтобы вы Эльвиру в тюрьму засадили, раз уж сейчас смертной казни нету, и чтобы ей магазин не достался!

– Одну минуточку! А если в ходе расследования выяснится, что эта самая Эльвира непричастна к смерти вашего мужа?

– Этого не может быть! – отрезала клиентка.

– Как бы то ни было, мы с вами должны заключить договор, и при заключении этого договора вы внесете аванс…

– Какой еще аванс? – возмутилась клиентка. – Вы еще ничего не сделали, а я сразу аванс?

– Это обязательно, – твердо произнес Василий Макарович, – ведь я прямо с сегодняшнего дня начну следственные действия, наружное наблюдение и прочие мероприятия, а все это стоит денег. Кроме того, мне нужны средства для оплаты услуг информаторов…

– Ничего не знаю! – надулась клиентка. – Не собираюсь платить за кота в мешке! Если вы не хотите – найду другого детектива…

– И ни один из них не согласится работать без аванса! – заверил ее Куликов.

Клиентка засопела, задумалась, но все же полезла в свою сумку и неохотно выдала Василию Макаровичу скудную сумму.

– И ваш паспорт попрошу!

– А это еще зачем?

– По закону я обязан удостовериться в личности своего заказчика, – пояснил Куликов. – А вдруг вы совсем не то лицо, за которое себя выдаете? Вдруг вы вовсе не жена покойного Ангорского?

– Да как вы смеете! – возмутилась женщина, однако все же предъявила Василию Макаровичу паспорт, из которого он узнал, что его новую клиентку зовут Анна Степановна и что пять лет назад действительно был зарегистрирован ее брак с Николаем Захаровичем Ангорским. Еще он узнал самую страшную тайну Анны Степановны, из-за которой она и не хотела давать ему паспорт, – год ее рождения.

Записав все необходимые данные, Куликов пообещал клиентке держать ее в курсе расследования и проводил до дверей.

Напоследок она заверила его, что если она женщина, да к тому же одинокая, – это вовсе не значит, что за нее некому заступиться.

На следующий день мы с Бонни проспали. За окном лил дождь, поэтому я малодушно выпустила Бонни в наш крошечный дворик и посчитала это прогулкой. Сама же преспокойно легла досыпать, выложив подстилку на лестницу, чтобы мокрое и грязное чудовище не вздумало пачкать квартиру. С него-то станется еще и в кровать залезть!

Проснулась я, когда в окно светило неяркое осеннее солнце и чирикали беззаботные воробьи. Дверь сотрясали ритмичные удары – Бонни напоминал, что давно уже пора завтракать. Тут он был в своем праве, что-то я сегодня разоспалась.

Я осторожно приоткрыла дверь и высунула голову из квартиры. Бонни порядочно натоптал на лестнице, но успел обсохнуть. Он отпихнул меня от двери, как пушинку, и с налету проскочил на кухню. Увидел, что там пусто, ничего не стоит на столе и не пахнет кофе, он разочарованно взвыл.

Я насыпала в ведерную миску сухого корма.

– Кушать подано, Бонечка! Не стесняйся!

Бонни для вида потоптался на месте, но сменил гнев на милость, и через некоторое время содержимое миски исчезло в его ненасытной утробе. Я сама хотела позавтракать, но тут наткнулась в прихожей на пакет с сумкой и вспомнила, что с утра собиралась позвонить Наде в стоматологическую клинику. Надо разобраться с этим как можно скорее, а то нехорошо, что у меня краденая вещь валяется на самом виду. Как-то это все неприятно…

Я взяла телефон в кухню и закрыла дверь, чтобы Бонни не включился в разговор в самое неподходящее время. Люди реагируют на его вой неадекватно.

В клинике было занято, потом долго не брали трубку. Вот интересно, потихоньку накалялась я, клиенты им не нужны, что ли? Где Надька бегает?

Наконец, когда я уже решила бросить трубку, на том конце откликнулся тихий сдавленный голос:

– Клиника «Мультидент».

– Надя, это ты? – неуверенно спросила я. – Это Василиса, я приходила вчера…

– Да помню я, помню! У нас такой ужас… Татьяна Ивановна умерла! Наша доктор!

– Так-так… – тихонько сказала я, – это та самая, у которой ты хотела узнать насчет клиентки Щукиной?

– Да, ты понимаешь, я же вечером с ней говорила! Изложила всю историю, что ты приходила, она говорит – свяжется сама с этой Аленой, узнает, что у нее случилось. С утра она не пришла, а у нее больные записаны. Ну, звоню я домой, а там чужой мужской голос. Милиция уже.

– А с чего это милиция так быстро? Она что – не своей смертью умерла?

– Ножом зарезали в собственном подъезде! – выпалила Надя.

Тут в трубке послышался строгий женский голос – очевидно, Надежду ругали за то, что разбалтывает по телефону ужасную новость… Этак всех клиентов распугать можно!

Я поскорее повесила трубку.

Не помню, говорила я или нет, что учусь работе детектива у дяди Васи. То есть мотаю на ус информацию, которую он по доброте душевной изредка мне выдает. Так, Василий Макарович говорил мне, что очень не любит совпадений. Бывает, конечно, в жизни всякое, иной раз такой сюжет закрутится, никакому писателю не придумать, будь он хоть семи пядей во лбу. Но в расследовании совпадения всегда настораживают, нужно относиться к ним очень внимательно и обязательно проверять.

Итак, как только появилась возможность выяснить местонахождение хозяйки сумки и что зовут ее Алена Геннадьевна Щукина, то сразу же та докторша, подруга ее или соседка, умирает. Причем не просто так – ее убивают в собственном подъезде. Ножом в сердце. Или куда там еще, чтобы со смертельным исходом.

Я представила себе воочию эту картину – идешь спокойно себе домой, а тут набрасывается бандит с ножом… Это ужасно! Хоть из дому не выходи!

И тут же вспомнила, что у меня-то ведь есть Бонни, он всегда меня защитит. На душе стало гораздо легче, тут как раз и кофе подоспел. Я налила себе большую чашку, щедро добавила сливок и сахару. А потом сделала себе, любимой, большой калорийный бутерброд с ветчиной, сыром, помидорами и зеленым салатом. Я живу одна, приходится самой о себе заботиться.

На это тут же отреагировала моя любимая зверюга из прихожей – дверь сотряслась от удара лобастой головой. Скорее всего, Бонни учуял запах кофе и услышал чмоканье дверцы холодильника.

– Обойдешься, – сказала я, – ты уже завтракал, теперь моя очередь.

Н-н-да-а, размышляла я за едой, хоть у меня никакое не расследование, а чистые Боннино хулиганство и моя глупость, однако ниточка оборвалась. Во всяком случае, идти по адресу Алены Щукиной, выясненному мной тайком в клинике, я не собираюсь, мне это просто надоело.

Тут я услышала возню и топот в прихожей. Пришлось срочно убрать со стола ветчину и открыть дверь. Представившаяся глазу картина заставила меня заорать от возмущения.

Весь пол в прихожей был усеян обрывками кожи и блестящей фурнитурой, а посредине этого разгрома лежало мое чудовище и плотоядно облизывалось.

– Бонни, волчья сыть! – заорала я. – Ты сожрал чужую сумку?

«И правильно сделал, – хмыкнул он, – нет сумки – нет проблемы! И ты наконец перестанешь маяться дурью!»

Вот именно, получается, что я дергалась совершенно зря. Бонни эту историю начал, и Бонни же ее закончил.

От подобной мысли я повеселела. Однако тут же нахмурилась. А что, если объявится хозяйка сумки? Что я ей скажу?

«Да ничего она не объявится, – мигнул выразительно Бонни, – откуда она про тебя узнает-то? Сама только не звони в клинику и не ходи туда больше…»

– И то верно! – согласилась я. – Ладно, Бонни, я не сержусь.

Он протиснулся мимо меня на кухню и распахнул слюнявую пасть – открыт, мол, для всевозможных предложений.

Я предложила солидный шмат ветчины, а сама пошла заметать кожаные огрызки.

Как ни странно, конверт с фотографиями остался даже ненадкусанным, очевидно, Бонни не понравилась жесткая глянцевая бумага. Сама не знаю почему, я отложила его в сторону. И тут в куче ошметков, бывших не так давно дорогой фирменной сумкой, я заметила нечто очень знакомое.

Маленький ботиночек бежевой замши с коричневыми шнурками, завязанными кокетливым бантиком. Такой малюсенький, на куклу.

Так-так, и где это я видела недавно точно такой же ботиночек? А я помню где, мне показывал его Леша Творогов – два бравых капитана нашли его в кармане убитого воришки по кличке Брелок. Все правильно, некоторые женщины, особенно помоложе, вешают на сумку такие вещички. И, разумеется, ботиночка было два. Очевидно, один оторвался, и Алена Щукина спрятала его в сумку. А второй забрал Брелок, когда обыскивал сумку. Забрал, надо думать, на счастье. Только счастья ему эта кража не принесла, вот что.

И что мне теперь делать? Срочно бежать к двум капитанам с ботинком? И сообщить им, что Брелок украл сумку у Алены Геннадьевны Щукиной, адрес прилагаю. Ну и что они мне скажут? Во-первых, предложат показать сумку. А когда я разведу руками, то обругают растяпой и безответственной личностью – не уберегла, мол, вещественное доказательство. А потом тяжко вздохнут, потому что им-то важно узнать, кто убил воришку. А кого он обокрал – дружным капитанам совершенно без разницы. Все равно теперь Брелок мертв, и обвинений ему не предъявишь.

Так что Бонни прав – нужно забыть наконец о треклятой сумке и заняться своими делами.

Тут я осознала, что уже очень давно не видела дядю Васю. А это значило только одно: он получил заказ и теперь занят делом. А меня опять обошел, считая, что справится без меня. Так и есть, телефон занят. Ну хорошо хоть пока он дома, а то детектива ноги кормят, так что нужно поймать его, пока не ушел.

– Бонни, идем к дяде Васе? – позвала я.

Пес уже стоял у дверей, держа в зубах поводок.

Проводив Анну Степановну Ангорскую, Куликов набрал номер своего родного отделения милиции, в котором он верой и правдой отслужил больше двадцати лет.

Ответила ему дежурная по отделению старший лейтенант Колпакова.

– Леночка, – доверительно обратился к ней Василий Макарович. – Не в службу, а в дружбу, скажи, кто у нас занимается убийством директора зоомагазина?

– Василий Макарович, вы же знаете – нам не положено такую информацию посторонним сообщать!

– Я посторонний? – возмутился Куликов. – Я, между прочим, в отделении больше двадцати лет отслужил! Когда я свое первое дело успешно закрыл, тебя еще на свете не было! Когда мне благодарность в приказе объявили за арест Валидола, ты еще в детском саду в кубики играла!

– Не обижайтесь, Василий Макарович, – Колпакова понизила голос. – Тут полковник мимо проходил, так что вы понимаете… а делом директора капитан Зубчик занимается.

– Да ты что – серьезно? – изумился Василий Макарович. – Как же это так получилось?

– Да вот так уж вышло, – вздохнула Лена. – Остальные все, как назло, заняты были, вот полковник ему и поручил… Дело вроде простое, может, справится…

Капитан Анатолий Зубчик славился в отделении тем, что за все время своей службы не раскрыл ни одного дела. Даже элементарную кражу в школьном буфете умудрился благополучно завалить. Он терял важные вещественные доказательства, путал улики, не умел грамотно провести допрос свидетеля, и в итоге любое самое простое дело, порученное ему, вскоре переходило в разряд «глухарей» или «висяков». Правда, он замечательно умел оформлять всевозможные отчеты и протоколы, за что начальство его любило и постоянно ставило в пример остальным сотрудникам.

Впрочем, капитан Анатолий Зубчик был человеком покладистым и невредным, и отношения с остальными сотрудниками отделения у него сложились хорошие.

Василий Макарович тут же перезвонил Зубчику, честно признался, что клиент поручил ему расследовать убийство в зоомагазине, и попросил бывшего коллегу поделиться информацией.

– Может, Толя, и тебе какая польза обломится, – добавил Василий Макарович. – Если что разузнаю – с тобой поделюсь. Как говорится, ты – мне, я – тебе, и что интересно, оба в выигрыше…

Зубчик тяжело вздохнул и вкратце изложил Василию Макаровичу все, что успел выяснить.

Как уже знал Куликов, директора магазина Ангорского нашла приходящая уборщица. Николай Захарович лежал на полу с разбитой головой, рядом валялся молоток, который, судя по следам крови на нем и характеру раны, и послужил орудием убийства. Касса магазина была взломана, вся наличность из нее похищена.

Капитан Зубчик допросил уборщицу и продавщицу. Уборщица повторяла только, как она ужасно перепугалась, увидев мертвого хозяина, и добиться от нее чего-нибудь полезного Анатолий не сумел. Продавщица, неразговорчивая унылая тетка предпенсионного возраста, сообщила, что хозяин отпустил ее за полчаса до закрытия, сказал, что покупателей мало и он сам управится.

– Значит, время убийства установлено точно – между половиной седьмого и семью вечера! – заключил Зубчик, гордый тем, что смог сделать такой важный вывод.

– А что насчет подозреваемых? – поинтересовался Василий Макарович.

– С подозреваемыми хуже! – грустно вздохнул Анатолий. – Думаю, случайно зашел какой-нибудь гастролер, увидел, что директор один в магазине, шарахнул его молотком, кассу вскрыл, забрал наличность и был таков…

– Гастролер? Почему непременно гастролер? – уточнил Василий Макарович.

– Ну, свой вряд ли из-за такой ерунды пошел бы на мокрое дело…

– Из-за ерунды? А почему ты думаешь из-за ерунды?

– Так продавщица сказала, что за весь день у них появилось всего несколько покупателей, так что денег в кассе было всего ничего.

– А больше из магазина ничего не пропало?

– Вроде ничего… – Зубчик замялся. – Попугай еще пропал. Да видно, сам улетел – клетку случайно открыли, вот он и воспользовался ситуацией.

– Так сказать, УДО… – задумчиво проговорил Василий Макарович.

– Да не удод, а попугай! – поправил его Зубчик.

– Да нет, я говорю – попугай освободился по УДО, то есть условно-досрочному освобождению! А что с орудием убийства?

– Ничего, – вздохнул Зубчик, – никаких отпечатков пальцев на молотке не обнаружено.

– Никаких? – удивленно переспросил Василий Макарович. – Значит, убийца либо действовал в перчатках, либо тщательно протер ручку после дела… А сам-то молоток опознали?

– Нет, продавщица сказала, что у них в магазине такого вроде бы не было.

Василий Макарович поблагодарил коллегу и решил, что нужно самому осмотреть место происшествия.

Зоологический магазин «Собачья жизнь» располагался тут же, на Васильевском острове – на углу Малого проспекта и Двенадцатой линии.

Дверь магазина была опечатана.

Дядя Вася прошелся по тротуару, поглядел на витрину.

Здесь были выставлены птичьи клетки, сумки-переноски для кошек и маленьких собачек, кормушки, когтеточки и прочие товары для домашних любимцев. Вдруг он заметил в глубине помещения какое-то движение. Дядя Вася прижался лицом к витрине, но больше ничего не увидел. Тогда он вошел под арку и вскоре нашел заднюю дверь магазина. На эту дверь тоже наклеили бумажку с фиолетовой печатью, но она оказалась отклеена с одной стороны, а сама дверь не заперта. Василий Макарович осторожно, стараясь не скрипеть петлями, приоткрыл дверь и проскользнул внутрь магазина.

Привыкнув к полутьме, он двинулся вперед и вскоре заметил сутулую женскую фигуру.

– Эй, кто здесь хозяйничает?! – сурово окликнул Куликов таинственную незнакомку.

Та испуганно вскрикнула, бросилась наутек, но тут же споткнулась о мешок с кошачьим кормом и упала.

Василий Макарович подскочил к ней и помог подняться.

Перед ним стояла бледная, перепуганная особа лет пятидесяти, в выцветшем сатиновом халате некогда синего цвета. Руки у нее тряслись от страха, а зубы выбивали дробь, как барабан перед исполнением смертельного номера.

– Не убивайте меня! – взмолилась она, в ужасе глядя на Куликова. – Берите все что угодно, только не убивайте!

– Да что вы, женщина, вообразили? – удивленно проговорил Василий Макарович. – За кого вы меня приняли? Я вообще-то бывший сотрудник милиции, а сейчас частный детектив! – И он предъявил ей свое удостоверение.

Увидев удостоверение и разглядев добродушное дяди-Васино лицо, женщина успокоилась, даже перестала стучать зубами.

Убедившись, что опасность миновала, дядя Вася посуровел и спросил незнакомку:

– А вот вы кто такая и по какому праву находитесь в помещении, опечатанном милицией?

На этот раз, кажется, женщина собралась плакать.

– Отставить! – строго прикрикнул на нее Василий Макарович, который, как большинство мужчин, совершенно не переносил женских слез.

Строгость подействовала: женщина передумала плакать и сообщила, что зовут ее Надежда Михайловна Варенцова и что она работает продавцом в этом самом магазине.

– Точнее, работала! – вздохнула Надежда Михайловна. – А уж как теперь сложится при новой хозяйке, я и не знаю…

– А почему же вы в опечатанное помещение проникли? – повторил Куликов вопрос. – Вы же грамотная женщина, знаете, что это нарушение закона!

– Знаю, – вздохнула Надежда Михайловна. – Только как же я их всех без питания оставлю? – Она обвела жестом клетки с кроликами и хомяками, морскими свинками и куницами, аквариумы с экзотическими рыбками, террариумы с ящерицами и змеями и прочую живность. – Они же погибнут без ухода!

– Верно, – согласился Василий Макарович, задумчиво почесав затылок. – Это вы правильно говорите… нельзя их без присмотра оставлять… Ладно, я со своими коллегами договорюсь как-нибудь. Думаю, этот вопрос мы урегулируем. А вы мне за это расскажите все, что знаете по поводу убийства хозяина.

– Да я уже товарищу вашему все рассказывала… то есть и рассказывать-то нечего! Я ведь как ушла за полчаса до закрытия, так больше ничего и не видела!..

– А почему вы раньше хозяина ушли? – поинтересовался дядя Вася. – Торопились куда-нибудь?

– Да нет, никуда особенно не торопилась, – Женщина вздохнула. – Николай Захарович сам мне велел уйти. Он и раньше иногда меня отпускал за полчаса до закрытия…

Женщина замолчала, но Василий Макарович почувствовал, что она чего-то не договорила.

– А как вы думаете, почему он вас отпускал?

– Ну… – Надежда Михайловна замялась, – мне кажется, он кого-то ждал и не хотел, чтобы я этого человека видела…

– Женщину?

– Ну, я не знаю… – Надежда Михайловна потупилась. – Я в его дела никогда не вмешиваюсь… то есть не вмешивалась… – И она снова тяжело вздохнула.

– Спасибо… – Василий Макарович внимательно огляделся. – А вот еще что я хотел спросить… Мне сказали, что у вас, кроме денег, еще попугай пропал.

– И вовсе не попугай! – возразила Надежда Михайловна.

– Как – не попугай? – Василий Макарович заглянул в свои записи. – Вот же, с ваших же слов написано, что попугай!

– Да мало ли что написано! Ваш товарищ, что меня расспрашивал, бестолковый какой-то, человеческих слов не понимает… Я ему ясно сказала, что попугаиха, а он записал – попугай… да ему, верно, что попугай, что попугаиха – никакой разницы.

«Вообще-то я и сам вряд ли отличу попугая от попугаихи, – подумал дядя Вася. – Черт их знает, чем они отличаются… Однако, что интересно, эта Надежда Михайловна не только в попугаях, но и в людях неплохо разбирается. С первого раза поняла, что Толя Зубчик – человек редкостно бестолковый».

А Надежда Михайловна продолжала:

– Люка ее звали. Такая хорошая девочка была! Порода редкая и очень красивая – зеленый желтолобый амазон. И говорила, и пела… И ведь вот что значит – дама: другие попугаи только и знают – попка дурак! Да еще и выражения нецензурные употребляют. А Люка наша очень деликатная была: выражалась исключительно литературным языком, даже падежи не путала. А как пела – заслушаешься! И классические романсы исполняла, и даже арии из опер!

– Как же так случилось, что она улетела? Видимо, кто-то забыл клетку запереть?

– Да что вы такое говорите! – возмутилась Надежда Михайловна. – Как можно клетку не закрыть! Это у нас самое главное дело, чтобы все клетки непременно заперты были. Вы только подумайте – ну, если попугай улетит, это еще полбеды, а если хищник какой-нибудь сбежит? Хоть та же куница, – Надежда показала на крупного рыжеватого зверька, затаившегося в углу просторной клетки. – Она хоть и не очень большая, а кошку загрызет запросто. Или другое домашнее животное. И это тоже не самое страшное. А если змея удерет ядовитая? Это ж вообще подсудное дело! Человеческие жертвы могут быть! Так что насчет клетки вы зря, клетку открытую у нас оставить не могли! Технику безопасности всегда соблюдали!

– Так что же это значит, – задумчиво проговорил Василий Макарович. – Выходит, что вашу попугаиху преступник унес? Тот самый, кто директора убил?

– Очень даже может быть! – согласилась Надежда Михайловна. – Одно только вам скажу – когда я уходила, Люка сидела на месте. Она мне еще вслед пропела: «Прощай, любимый город…» Знаете, песня такая была советская…

– Уходим завтра в море… – машинально продолжил Куликов.

– Вот-вот. А потом, когда меня ваш товарищ сюда для допроса вызвал, Люки уже не было и клетка открыта…

– Странно… – протянул Василий Макарович. – После убийства он еще и попугая прихватил?

Он еще раз оглядел зоомагазин, попрощался с Надеждой Михайловной и вышел на улицу.

Ему нужно было обдумать полученную информацию. Что-то в ней не увязывалось.

Неподалеку от зоомагазина располагалось популярное заведение общепита, известное среди местных жителей под названием «Застой». Официально оно называлось «Котлетная полянка», но всякого, кто заходил в гостеприимные двери этого заведения, охватывало ни с чем не сравнимое чувство ностальгии, он словно перемещался на тридцать лет назад, во времена развитого застоя.

Об этих временах напоминало все – от шатких пластиковых столов, кое-как вытертых грязной тряпкой, до немудреных закусок, выставленных возле стойки на всеобщее обозрение: рыжая бочковая сельдь с репчатым луком и отварной картошкой, та же сельдь под шубой, винегрет, опять же с сельдью, и, само собой, котлеты. Котлеты были двух видов – «домашние» и «аппетитные». Причем если «домашние» котлеты явно не имели ничего общего с настоящей домашней кухней, то «аппетитные» ни у кого не вызывали аппетита.

Впрочем, многочисленные посетители «Застоя» приходили сюда вовсе не ради еды: они приходили выпить водки в компании себе подобных и поговорить о давно минувших временах.

Дядя Вася прошел через просторное помещение котлетной, лавируя между столиками и невольно слыша обрывки задушевных нетрезвых разговоров:

– …вот ты думаешь, кем я был в восемьдесят шестом году?.. Ты даже не представляешь…

– …а эта зараза, жена моя бывшая, и говорит – чтоб я твою пьяную морду больше не видела…

– …я ему прямо так в лицо и сказал: как хотите, а я на это не согласный!.. Я токарь седьмого разряда, и на такое не подписываюсь!..

– … в комнату вхожу, а она с этим козлом в кровати…

– … я ведь доцентом был, и диссертация у меня была вот такая толстая… не помню, правда, на какую тему…

Откуда-то из глубины помещения доносился хрипловатый проникновенный женский голос, который выводил:

– Как же нам не веселиться и грустить от разных бед, в нашем доме поселился замечательный сосед…

За стойкой возвышалась королева котлетной, знаменитая Нюра – рослая плечистая женщина неопределенного возраста, с мелко завитыми неестественно светлыми волосами и губами кроваво-красного цвета, нарисованными несколько не на своем месте. В общем, классическая блондинка общественного питания.

Нюра оглядывала подведомственную котлетную и ее многочисленных клиентов, как капитан пиратского корабля оглядывает свой бриг и его разношерстную команду в предвкушении надвигающегося шторма. Нюра была не только буфетчицей, но в то же время финансовым директором «Полянки» и службой безопасности и со всеми этими обязанностями справлялась блестяще.

– А ну, мотай отсюда! – беззлобно рявкнула Нюра, когда к прилавку подошел плюгавый мужичонка в изжеванной кепке неопределенного цвета, которую в народе называют «плевок алкаша». – Ты мне еще с позапрошлого вторника сорок два рубля должен.

– Ну, Нюрочка, – мужичонка заглядывал ей в глаза преданным собачьим взглядом, – ну, Нюрочка, ты же меня знаешь – я всегда!.. Если у меня временные трудности, так это ничего… это пройдет, и непременно настанет светлое будущее!

– Именно, что я тебя знаю как облупленного! И если у тебя что и есть постоянное – так это временные трудности. Так что не надейся – в долг я тебе и двадцати грамм не налью!

Тут Нюра краем глаза заметила назревающий за одним из столиков скандал и проговорила вроде бы не очень громко, но чрезвычайно доходчиво:

– Эй, Клешня! Если не сбавишь обороты, я тебя лично выкину за пределы заведения, вместе со всеми твоими дружками! Ты меня знаешь, у меня рука тяжелая!

Клешня, мрачный сутулый мужик с искусственной рукой, повернулся к стойке и миролюбиво проговорил:

– Нюрочка, мы ничего! Это мы просто за отечественный футбол переживаем!

– Сбавьте обороты или будете на улице переживать! – строго предупредила его Нюра и повернулась к дяде Васе:

– Кого я вижу! Никак Василий Макарович! Вам грамм сто пятьдесят для начала и селедочки?

– Нет, Нюра, ты же знаешь, я не употребляю, – посуровел Куликов. – При моей работе это никак нельзя!

– Так вы же вроде как теперь свободный человек, на пенсию вышли?

– Эх, Нюра! – вздохнул дядя Вася. – Если бы на ту пенсию можно было прожить… Я к тебе вообще-то по делу…

– По какому такому делу? – Нюра насторожилась. – Вы же знаете, Василий Макарович, при моей работе…

– Ты, Нюра, слышала, что директора зоомагазина на Двенадцатой линии убили?

– Ну, уши есть, чего не услышишь! – ответила Нюра уклончиво.

– А что, никто из твоих соколиков об этом не трепался? – Куликов выразительно оглядел контингент котлетной.

– Да этих соколиков слушать – себе дороже! – отмахнулась Нюра. – Я как считаю: меньше разговоров – больше выручка!

Вдруг тот женский голос, который доносился из подсобного помещения, жизнерадостно грянул:

– Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!..

– О, чего это? – прислушался дядя Вася с интересом. – Это радио у тебя? Так вроде же эту песню ансамбль пел вокально-инструментальный, а тут одна женщина старается…

– Да это не радио! – развеселилась Нюра. – Это я себе подругу завела голосистую! Эй, подруга, швартуйся к нам!

Тут же пение прервалось, и из подсобки вылетел большой зеленый попугай с ярко-желтым пятном на лбу. Сделав круг почета над стойкой, попугай приземлился к Нюре на плечо.

– Вот, Василий Макарович, моя подруга, – представила Нюра. – Очень у нее репертуар для нашей котлетной подходящий!

– Желтолобый амазон! – задумчиво проговорил дядя Вася. – Подруга, говоришь? А зовут ее как? Не Люка, случайно?

– Я ее Эдитой Станиславовной зову, – сообщила Нюра. – А что? Никак вы с ней знакомы?

– Лично не знакомы, не встречались. Только расскажи мне, Нюра, откуда у тебя такая подруга завелась? Дело в том, что она, вполне возможно, свидетельницей проходит по серьезному делу.

– По серьезному? – переспросила Нюра, поскучнев.

– Серьезнее не бывает, – кивнул дядя Вася. – По тому самому убийству, про которое я тебя спрашивал. Зоомагазин на Двенадцатой, где директора замочили…

– Ах он, скотина! – Нюра насупилась. – Так и знала, что втянет меня в неприятности! Но уж больно мне подруга эта понравилась! – Буфетчица почесала попугаиху под крылом.

– Так, теперь, пожалуйста, медленно и подробно, – попросил Василий Макарович. – Кто конкретно скотина, о чем вы с ним говорили и как к тебе попала эта вокалистка.

И Нюра рассказала Василию Макаровичу, что буквально на днях к ней в котлетную зашел Гена Прыщ.

– Никчемный мужичонка, – добавила буфетчица, – одно слово – Прыщ! Дрянь-человек…

Прыщ вошел в «Застой», прижимая к груди нечто, завернутое в клетчатый шерстяной платок, подошел к стойке и потребовал двести грамм и два бутерброда с полукопченой колбасой.

– Никак разбогател? – осведомилась Нюра подозрительно.

Понять ее подозрения было несложно – Гена платил ей неаккуратно и норовил выпить на халяву. Но на этот раз он гордо продемонстрировал буфетчице туго набитый кошелек, заплатил за свой заказ и даже угостил кое-кого из завсегдатаев котлетной.

Нюра выдала ему заказ, и в это время из его клетчатого свертка донесся жалобный голос:

– Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу!

– Что там у тебя – радио? – удивилась Нюра.

– Да вот, попугай в форточку залетел! – Прыщ развернул платок и показал буфетчице яркую птицу. – Хочешь – продам? Недорого возьму!

– Какой же это попугай? – проговорила наблюдательная Нюра. – Это же попугаиха! Я женщину завсегда отличу!

– А мне один черт – что попугай, что попугаиха… давай пятьсот рублей, и делай с ней что хочешь – хоть сациви, хоть попугая-табака!..

– Вот я ее и купила! – закончила Нюра свой рассказ.

– В форточку залетел, говоришь? – недоверчиво протянул Василий Макарович.

– Это не я говорю, – открестилась Нюра, – это Гена Прыщ сказал, а он соврет – недорого возьмет!

– А где Прыща можно найти?

– Он когда не у меня в «Полянке», так непременно возле гаражей ошивается, которые возле Смоленки. Он там у мужиков на подхвате – чего-нибудь принести, чего-нибудь подать, в магазин сбегать…

– Ты же говоришь, Нюра, что у него денег много было? Зачем же ему шестерить?

– А то, Василий Макарович, вы таких людей не знаете! – Нюра махнула рукой. – У Гены Прыща деньги дольше одного дня не держатся! Ему хоть миллион сегодня дай – завтра уже придет просить, чтобы в долг налили!

Василий Макарович поблагодарил буфетчицу и отправился на берег реки Смоленки.

Там, в дальнем конце Васильевского острова, с давних времен размещались гаражи, вокруг которых образовалось нечто вроде мужского клуба. Здесь в любое время года, в любое время суток толклись владельцы недорогих отечественных машин и побитых иномарок, занимаясь мелким ремонтом или просто проводя время подальше от семьи. Здесь же крутились всевозможные темные личности, промышлявшие крадеными деталями, и просто мелкая василеостровская шантрапа.

Едва дядя Вася приблизился к гаражам, навстречу ему попался толстый небритый тип с маленькими бегающими глазками.

– О, какие люди! – приветствовал он Василия Макаровича. – Сам капитан Куликов!

– Здравствуй, Пузырь! – отозвался дядя Вася. – А ты разве уже на свободе?

– Досрочно освободили, за примерное поведение! А ты, Макарыч, разве еще служишь? Тут слухи ходили, что тебя проводили на пенсию. Или народ ошибается?

– Да нет, все правильно, на пенсии я! – подтвердил Василий Макарович. – Народ у вас правильно информирован. А сюда я по личному делу пришел. Мне бы свечи новые для моей «ласточки» купить, а то у нее искра пропадает. Только что была – и вдруг пропадает!

– Это непорядок, – солидно согласился Пузырь.

– Только подешевле бы мне, – добавил дядя Вася. – А то, сам понимаешь, на пенсии не очень разгуляешься.

– Свечи, говоришь? – переспросил Пузырь. – Свечи – это можно. Тем более старому знакомому… Только, Макарыч, сам понимаешь – если подешевле, то не из магазина. Так что смотри – чтобы ко мне никаких претензий!

– Само собой, Пузырь! Мне один черт – лишь бы искра была!

Пузырь поманил Василия Макаровича за собой и нырнул в проход между гаражами. Они шли некоторое время по узкой извилистой тропинке и вскоре оказались на вытоптанном пятачке, где было что-то вроде маленького авторынка.

На ящиках, на мешках и просто на земле были разложены подержанные детали от «Жигулей», «Запорожцев», «Москвичей» и прочих шедевров отечественного автопрома, а около них прохаживались юркие мужички с перемазанными маслом руками.

– Вот, знакомому моему свечи нужны для «Жигулей»! – сообщил Пузырь, показав на скромно потупившегося Василия Макаровича. – Посодействуйте хорошему человеку!

– Посодействовать можно, – солидно проговорил коренастый мужчина в кожаной куртке. – А какова цена вопроса?

– Мне бы подешевле, – вздохнул дядя Вася. – На пенсии я!

– Понятно, – кивнул продавец. – Можно и подешевле! Соответственно цене и качество! – Он махнул рукой плюгавому типу с бегающими глазками: – Прыщ, ну-ка, сбегай к Андрюхе, у него были свечи! Только смотри, одна нога здесь, другая там!

Прыщ мигнул по очереди обоими глазами и юркнул в проход между гаражами. Дядя Вася последовал за ним, занял удобную позицию и подобрался, как спортсмен перед выстрелом стартового пистолета.

Через несколько минут Прыщ снова появился с тяжелым свертком в руках.

Дядя Вася шагнул ему навстречу и проговорил:

– Никак Гена Прыщ собственной персоной?

– А тебе, дядя, чего надо? – насторожился Прыщ. – Я тебе свечи принес, плати и забирай!..

– Свечи – это хорошо, – кивнул Василий Макарович. – Со свечами мы позднее разберемся. А сейчас, Гена, расскажи мне по-хорошему, как ты господина Ангорского убил с целью ограбления.

Гена выронил сверток со свечами и развернулся на сто восемьдесят градусов, намереваясь дать стрекача. Однако дядя Вася этого ждал. Несмотря на свой солидный возраст, он не утратил профессиональных навыков. Схватив Гену за локоть, он заломил его руку за спину и проговорил, тяжело дыша от напряжения:

– Вот бегать не надо! Этого я не люблю, и не в том я возрасте, чтобы бегать, даже на короткие дистанции! Лучше сразу признавайся, что сделал с господином Ангорским!

– Не знаю я никакого Ангорского! – заныл Прыщ. – Что еще за Ангорский такой? И вообще, дядя, чего тебе от меня надо? Ты же вроде на пенсии?

– На пенсии – это не значит, что не при делах, – туманно ответил дядя Вася. – Так что лучше отвечай насчет Ангорского, а то передам тебя Толе Зубчику, а он – настоящий зверь!

– Да что за Ангорский такой? – хныкал Прыщ. – Первый раз про него слышу!

– Первый раз, говоришь? – сурово проговорил Василий Макарович. – И в зоомагазине на Двенадцатой линии не был?

На этот раз Прыщ ощутимо затрясся от страха и ответил дрожащим голосом:

– Н-не был… что мне там делать, с хомяками этими? А крыс я вообще на дух не переношу!

– Ага, знаешь, что там хомяки и крысы! Значит, точно был!

– Да что ты меня ловишь, дядя? – От возмущения Прыщ перестал трястись. – В каждом зоомагазине хомяки и крысы имеются, так что не лови меня на слове! И не шей мне мокрое дело! Кого хочешь спроси – Гена Прыщ по мелочи работает, а на мокрые дела никогда не ходил!

– Все когда-то первый раз случается! – перебил его Василий Макарович. – У меня свидетель имеется!

– Какой еще свидетель? – забормотал Прыщ. – Не может быть, чтобы свидетель! Там никого не было!

– Ага! Значит, сам-то ты там был!

– Ничего не знаю, нигде не был! – заверещал Прыщ. – Отстань от меня, дядя, по-хорошему!..

– Так вот, Прыщ, все равно тебе придется сознаваться! Мне Нюра из «Застоя» все рассказала!

– Нюрка-то? – удивился Гена. – Да что вы ее слушаете? Как она могла рассказать, если сама там не была?

– Не была-то не была, а попугая кто ей принес? Точнее, попугаиху?

– Ничего не знаю! – уперся Прыщ. – Мой собственный попугай, что хочу, то с ним и делаю!

– Врешь! – Дядя Вася сурово нахмурился. – Попугай этот непростой, редкой бразильской желтолобой породы. Такой всего один и есть в городе. Так что не проходит твоя отмазка!

– Ну, не мой! – пошел Прыщ на попятную. – Это я так сбрехнул, для солидности. А попугай этот ко мне в окно залетел…

– Ну, вот что, Прыщ! – Дядя Вася тяжело вздохнул. – Надоел ты мне хуже горькой редьки. Вертишься и юлишь, как угорь на сковородке. То твой попугай, то в окно залетел… Сдам тебя Зубчику, как главного подозреваемого, пускай он сам с тобой разбирается! А он – настоящий клещ: вцепится – не оторвешь! Все из тебя выжмет!

– Ну, не убивал я этого мужика! – взмолился Прыщ. – Не убивал! Когда я вошел, он уже мертвый был!

Он тут же испуганно захлопнул рот, но было поздно: слово – не воробей, вылетело – не поймаешь.

– Ну, выкладывай срочно, как дело было! – подтолкнул его Василий Макарович.

– Да как было-то… – Гена пригорюнился, опустил голову. – Я в том дворе и оказался-то случайно – одному фраеру велели посылочку отнести. Я посылку отдал, вышел – смотрю, задняя дверь магазина открыта. Ну, думаю, непорядок – мало ли людей вокруг ходит, еще сопрут чего-нибудь… Люди же сейчас сами знаете какие…

– Ага, честный ты наш! – насмешливо проговорил Василий Макарович.

Гена его сарказма не заметил или сделал вид, что не заметил, и продолжил свой рассказ:

– Значит, подошел я к двери и окликнул: «Есть кто-нибудь?»

Правда, если говорить честно, Гена сказал это совсем негромко, а когда ему никто не отозвался, он тихонько проскользнул в магазин и прикрыл за собой дверь.

Он решил воспользоваться легкомыслием магазинных служащих и прихватить из подсобки что-нибудь ценное.

Однако за дверью ничего ценного не оказалось: там лежали сложенные штабелями пакеты с наполнителем для кошачьего туалета. Хотя пакеты были импортные, красивые, однако практичный Прыщ подумал, что продать их будет не очень легко. Наполнитель для туалетов пока не является предметом первой необходимости.

Тогда предприимчивый мошенник прокрался через подсобку и выглянул в торговый зал.

Как ни странно, там тоже не оказалось ни души. В помещении магазина царил полумрак, но не тишина: со всех сторон доносились шорох и скрип, шуршание и вздохи, тревожный писк и негромкое поскуливание. Это пищали, скулили, шуршали и издавали прочие звуки встревоженные обитатели магазина.

– Что ж это – никого нету? – проговорил вполголоса Прыщ, все еще не веря в свою удачу.

Ему никто не ответил, даже потревоженные звери затихли.

Тогда мошенник подкрался к кассе и, еще раз пугливо оглядевшись, вскрыл ее лезвием складного ножа. К его радости, в кассе оказалось довольно много денег, по его представлениям. Видимо, дела в зоомагазине шли неплохо.

Прыщ выгреб из ящика наличность, распихал ее по своим карманам и хотел уже поскорее убраться из магазина, как вдруг в тишине раздался женский голос:

– Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…

– А я ничего! Я случайно зашел! – забормотал Прыщ, вертя головой. – А касса уже была открыта…

– Значит, снова нам идти в незримый бой… – пропел тот же голос, – так назначено судьбой для нас с тобой…

И тут Прыщ увидел, что голос доносится из большой клетки, в которой сидит попугай.

В первый момент Гена хотел тут же убежать, но потом подумал, что громкое пение попугая раньше времени привлечет чье-нибудь внимание. Тогда он схватил первую попавшуюся тряпку, открыл клетку попугая и накинул тряпку на голосистую птицу.

Попугай тут же замолк.

И тут Гена вспомнил, что его соседка по коммунальной квартире Марья Ивановна Сидорова говорила на кухне, что попугаи нынче в цене, особенно говорящие.

Гена обхватил молча выдирающегося попугая, прижал его к себе и устремился к выходу из магазина… но тут споткнулся о какой-то валяющийся на полу громоздкий предмет.

Как уже было сказано, в магазине царил полумрак, и Гена не сразу разглядел препятствие, о которое споткнулся. Выругавшись и чуть не выронив от неожиданности беззвучно выдирающегося попугая, он наклонился над темной грудой, валяющейся на полу… и в ужасе вскрикнул:

– Мать честная!

Перед ним валялся человек.

Голова у этого человека была разбита, вокруг нее расплывалась лужа крови, а сам неизвестный не подавал никаких признаков жизни.

– Ох ты, господи! – вскрикнул Гена и, с неожиданной прытью перескочив через труп, бросился прочь из магазина.

Опомнился он только в соседнем дворе – перепуганный, дрожащий, с попугаем под мышкой…

– Мать честная! – повторил Гена, перед глазами которого все еще стояла жуткая картина в магазине – труп на полу и расплывающаяся вокруг лужа крови…

Впрочем, его больше испугала не сама картина смерти, а то, что он оказался, как говорится, не в том месте и не в то время, и теперь у него есть все шансы загреметь за убийство, которого он не совершал. Он наверняка наследил в чертовом магазине, особенно когда взламывал кассу. При нем находятся деньги из этой кассы, а самое главное – попугай…

В итоге ему реально светила статья «убийство с целью ограбления» и соответственно большой срок колонии строгого режима.

Гена Прыщ был человек малообразованный. Он не знал известного выражения «деньги не пахнут». Но недостаток образования компенсировался его природной сметкой, поэтому Гена понимал, что деньги из кассы зоомагазина ничем особенным не отличаются от любых других денег. Вряд ли они помечены какими-то невидимыми чернилами, вряд ли переписаны их номера, так что эти деньги не представляют для него опасности. Другое дело – попугай. Попугай – птица заметная, может послужить уликой, доказательством того, что Гена побывал в проклятом магазине, и поэтому надо как можно скорее от него отделаться.

Гена вышел на улицу и тут увидел прямо перед собой вывеску котлетной «Полянка». Он понял, что это – знак свыше: чтобы прийти в себя, обдумать свое скорбное положение и справиться со стрессом, нужно немедленно выпить.

Гена вошел в котлетную, заказал Нюре выпивку и закуску. В это время попугай подал голос, Нюра заинтересовалась голосистой птицей, и Гена подумал о прекрасной возможности отделаться от опасной улики…

Он продал попугая буфетчице, выпил водки и повеселел.

Жизнь уже не рисовалась ему в таких мрачных красках, как час назад. В конце концов, его в магазине никто не видел, и теперь, когда он избавился от попугая, его ничто не связывало с убийством.

– И вот теперь появился ты, – тоскливо проговорил Гена, покосившись на Василия Макаровича. – А ты – мент, хоть и бывший, тебе главное – найти козла отпущения… пришьешь мне убийство, и придется мне мотать срок вместо той бабы…

– Какой бабы? – машинально переспросил дядя Вася.

– Ну, той, которая мужика в магазине оприходовала… – протянул Гена.

– Постой! – насторожился Василий Макарович. – А с чего ты взял, что его убила баба… тьфу, женщина?

– Как с чего? – Гена повел носом. – Так духами там пахло бабскими… дорогими, французскими…

– Постой! – повторил дядя Вася. – Ты чего-то не то несешь. Заливаешь, конкретно. Я в том магазине был, там такое амбре стоит – с непривычки голова кружится, хочется противогаз надеть. Все зверье, извиняюсь, воняет, корма всякие… От одних хомяков такой запах, как от целого зоопарка… Где уж тут французские духи унюхать!

– Это тебе не унюхать! – отмахнулся Гена. – А у меня нос наследственный, я по запахам, можно сказать, спец. У меня папаша родной на табачной фабрике нюхачом работал…

– Кем? – переспросил Василий Макарович.

– Нюхачом! А по-научному – дегустатором запахов. Все новые сигареты ему давали нюхать, прежде чем в производство пустить, табак трубочный тоже. Хорошие деньги, между прочим, зарабатывал! И мне от него по наследству редкое обоняние досталось. Папаша меня хотел на свое место устроить, когда на пенсию вышел, да только я выпивал, а при такой профессии выпивать нипочем нельзя.

– Заливаешь! – недоверчиво проговорил дядя Вася.

– Заливаю, да? – Гена повел длинным носом, принюхиваясь, и проговорил: – Значит, сегодня ты ел яичницу с помидорами, колбасу останкинскую, котлеты готовые из пачки, пельмени «Съедобные»… плохо ты питаешься, дядя… еще пахнет мылом «Хвойное», зубной пастой «Лесная»… и почему-то клеем «Момент»…

– Ну, ты даешь! – Василий Макарович посмотрел на Гену с уважением. – Точно, все как есть!

Особенно его удивили слова про клей.

Как уже было сказано, дядя Вася в свободное время мастерил модели танков и самоходных установок времен войны. При этом он действительно пользовался клеем «Момент». Но в последние дни он занялся расследованием, свободного времени у него не стало, так что запах клея должен был уже выветриться.

– А ты говоришь – заливаю! – гордо проговорил Гена Прыщ. – Нет, дядя, я тебе точно говорю – пахло в том магазине французскими духами! Не сказать, чтобы очень сильно, но только я тебе скажу – эта баба ушла оттуда буквально за несколько минут до меня, так что наверняка она мужика и оприходовала…

– Интересно… – протянул дядя Вася. – Французские духи, говоришь… А какие конкретно, не можешь сказать?

– Ну, дядя, ты даешь! – Прыщ делано засмеялся. – Я в этих духах не разбираюсь! Их же теперь тысячи… вот если ты мне дашь понюхать – я тебе точно скажу, те или не те.

– Интересно! – повторил Василий Макарович.

Если Прыщ прав и в магазине во время убийства находилась неизвестная женщина – это отлично вписывалось в ту версию, которую изложила дяде Васе заказчица. А именно – неизвестной женщиной вполне могла быть Эльвира Ангорская, первая жена покойного директора зоомагазина…

Дядю Васю мы с Бонни перехватили на улице перед его домом. Он был настолько озабочен, что даже не сразу нас заметил. Пришлось Бонни легонько толкнуть его в бок. Дядя Вася на ногах удержался и, что удивительно, обрадовался мне больше, чем бордоскому догу. И это притом, что у них с Бонни сильнейшая обоюдная симпатия, они обожают проводить время друг с другом, Бонни помогает дяде Васе клеить модели, а дядя Вася в свободное время читает ему детские приключенческие книжки и учит играть в шахматы.

– Ой, дядя Васечка, а Бонни такое устроил… – начала я.

– Да погоди ты! – перебил он меня с досадой. – Потом это все, потом. Дело у нас в работе, заказчица такая заполошная попалась.

Пока мы поднимались в его квартиру, дядя Вася коротенько рассказал мне про убийство директора зоомагазина и про жадную и скандальную заказчицу. А также про музыкальную попугаиху Люку и про Гену Прыща.

– И получается, что там была женщина, – резюмировал он, – и очень похоже, что именно первая жена убитого директора. Так что ты, Василиса, очень мне нужна.

– Ага, – не преминула я вставить шпильку, – то так и знаться не желаете, а то сразу я вам срочно нужна!

На такую провокацию дядя Вася ничего не ответил. Мы оставили Бонни у него дома и отправились на дело.

– Давай, Василиса, разведай все про Эльвиру! – напутствовал меня дядя Вася, высаживая возле салона «Далила». – Слушай, ну нипочем бы в этом салоне стричься не стал!

– А чем вам не нравится? – удивилась я. – С виду все красиво, окна чистые. Дороговато, наверное, а так ничего…

– Ага, а название? Далила, по-твоему, кто?

– Что-то из мифологии… – неуверенно пробормотала я… – не припоминаю…

– Эх, Василиса, – вздохнул Василий Макарович, – жил в древности такой богатырь – Самсон.

– Который в Петродворце, в фонтане, льву пасть разрывает? – оживилась я.

– Точно, только не он, а его статуя бронзовая. Вот он множество подвигов разных совершил, всех врагов победил, а потом встретилась ему эта самая Далила. И вызнала у него хитростью, в чем его сила. А сила-то была в волосах. Он заснул, а Далила его и обкорнала.

– Налысо? – восхитилась я.

– Ну, под польку там или под полубокс, я тебе конкретно не скажу, – признался дядя Вася, – однако Самсон совершенно ослабел, и враги взяли его тепленьким. Так что в этом салоне я стричься не стал бы…

– Да что вы, дядя Васечка, вы ведь не силой берете, а умом! – польстила я своему старшему партнеру. – И еще уменьем, а мастерство, сами говорите, не пропьешь, не прогуляешь, лысые, говорят, еще и умнее…

Ситуация складывалась следующим образом.

Толя Зубчик прежде всего поинтересовался, где во время убийства находились люди из ближайшего окружения убитого. Потому что хоть следствие и склонялось к версии ограбления, однако близких проверить все равно не мешает. С уборщицей и продавщицей разобрались, оставались две жены, настоящая и бывшая.

Нынешняя жена Анна Степановна Ангорская в момент убийства сидела дома и ожидала мужа с работы в компании телевизора и соседки по площадке, забежавшей за солью и оставшейся поболтать и выпить чашечку чаю.

Бывшая жена Эльвира Ангорская заявила Толе, что весь вечер просидела в салоне красоты под названием «Далила».

Зубчик не поленился зайти в этот самый салон. Нетрудно предположить, что недотепа не прошел дальше стойки дежурного администратора. Салон дорогой, мастеров много, процедур тоже, дамы ходят в неглиже, кому понравится, если милиционер будет болтаться под ногами?

Администратор проверила свои записи и дала Толе однозначный ответ, что да, Эльвира Эдуардовна в интересующее следствие время находилась в салоне.

Зубчик поставил в своем блокноте галочку и полностью удовлетворился таким ответом.

Василий Макарович же, руководствуясь житейским опытом и многолетней милицейской практикой, в таком дежурном алиби слегка усомнился. И тут на первый план выступаю я, поскольку дядю Васю в салон дальше порога не пустят, а если пустят, то постригут и быстренько спровадят.

От Толи Зубчика стало известно, что мастера, обслуживающего Эльвиру, звали Татьяной Плотициной. И на том спасибо!

В салоне, надо сказать, мне сразу понравилось. Зал выдержан в благородных сине-серых тонах, хромированные стойки, встроенные галогеновые светильники, прямоугольные подвижные зеркала. Чтобы не было мрачновато, кое-где расставлены ярко-желтые кожаные пуфики, что создавало оживляющий цветовой эффект. Народу было мало – будний день, да еще позднее утро, опять же салон довольно дорогой. Мастера сидели возле стойки, кто-то рассматривал журнал, кто-то разговаривал по телефону.

– Добрый день! – произнесла я как можно увереннее. – Мне бы к Тане Плотициной.

– Ох, у меня клиентка скоро подойдет, – оторвалась от журнала полненькая девушка с заколотой косой на затылке, – но если вам только постричься… – она профессионально оглядела мои волосы.

Голова у меня, что греха таить, довольно запущенна. В том смысле, что волосы отросли и давно уже просятся под ножницы опытного парикмахера. Что делать, сейчас в делах застой…

Так что стрижка будет весьма кстати, а плату я включу в счет Анне Степановне Ангорской по статье «Накладные расходы».

Кресло оказалось удобным и располагалось уединенно, впрочем, в зале сидела всего одна клиентка, и за шумом фена нашего с Таней разговора никому не было слышно.

– А мне вас Эльвира Эдуардовна рекомендовала… – начала я, внутренне собравшись.

– Ой, что же вы сразу не сказали, что от Эльвиры! – всполошилась Татьяна. – Я ведь могла и не взять вас, времени-то и правда маловато, клиентка такая суровая, деловая женщина, сама никогда не опаздывает и ждать не любит. Как будем стричь?

Я подавила мысль сказать Танечке, чтобы стригла покороче, тогда с волосами не придется возиться. Это уж последнее дело так к себе относиться!

– У вас волосы хорошие, – тараторила мастер, и я поняла, что она не врет, – только нужно за ними ухаживать, подстригать почаще, маски разные делать. Волосы сразу реагируют на настроение и на образ жизни, вы разве не замечали?

Да уж, после развода с мужем мои волосы долго висели безжизненными прядями, тут уж никакой парикмахер не спас бы. Сейчас, конечно, многое позабылось, я спокойна, крепко сплю по ночам и много гуляю с Бонни на свежем воздухе, однако Танечка права, волосами нужно заниматься.

Мастер отвела меня к раковине и намылила голову. Под теплыми струями и ласковыми руками я расслабилась и позабыла на минутку, зачем я вообще сюда пришла. Но вовремя опомнилась.

– Как думаете, красить не надо? – спросила я, придирчиво глядя на себя в зеркало.

– Ну, сегодня мы не успеем, а вообще я бы советовала подождать, пока волосы не окрепнут, – ответила Танечка, – седых волос, слава богу, у вас пока нету, так к чему спешка?

– Да, а то Эльвира мне какую-то краску очень хвалила, я только забыла какую… – бросила я второй пробный камень.

– Да что вы, та краска, которой Эльвира пользуется, вам не подходит! – Танечка так взволновалась, что бросила ножницы. – Та седые волосы очень хорошо закрашивает, а вам-то она зачем? Вам нужно цвет посочнее, оттенок мы потом подберем.

– Ну, надо же, у Эльвиры такой цвет хороший, ни одного седого волоска. Вы просто волшебница!

– Это она еще давно красилась, – Танечка в зеркале довольно зарделась, – а если сразу смотреть… Она ко мне послезавтра придет.

Я навострила уши: Эльвира Ангорская заявила милиции, что вечер убийства ее бывшего мужа, три дня назад, она провела в салоне красоты. А точнее, с пяти вечера до восьми. И если время убийства варьируется от половины седьмого, когда ушла продавщица, до семи вечера, когда пришла уборщица, то посещение Эльвирой салона полностью это время перекрывает.

Трех часов как раз хватит на все – выбрать цвет, посидеть сорок пять минут с краской на голове, все смыть, сделать стрижку, уложить волосы и, конечно, поболтать с парикмахершей о жизни. Но если Эльвира придет к Танечке красить волосы послезавтра, то что тогда она делала в салоне три дня назад?

– Я на этой неделе ее не видела… – сказала я как можно беззаботнее, – вроде бы она уже была у вас недавно.

– Ой! – Танечка засмеялась. – Прилетела вся с вылупленными глазами – Таня, кричит, времени совершенно нету, быстро меня уложи и макияж сделай. Я – как да что, да когда же краситься будешь. Потом, говорит, все потом. А сейчас у меня неожиданный форс-мажор образовался, нужно к полседьмому успеть в одно место. И побежала. Но причесала я ее хорошо и брови подкрасила. Ой, зачем же вы дергаетесь, так я поцарапать ножницами могу!

Я подпрыгнула от свежей мысли: а не на встречу ли со своим бывшим мужем Ангорским так спешила Эльвира Эдуардовна? И встреча эта закончилась для него очень печально…

Танечка ловко орудовала ножницами, и через некоторое время в зеркале проявилась весьма симпатичная личность, а уж после укладки я и вовсе показалась себе красавицей.

Сердечно распрощавшись с умелым мастером, я предстала пред светлые очи дяди Васи.

– Ну, тезка, да ты прямо расцвела! – поразился он. – То есть и так была ничего себе, а уж теперь-то…

– Да ладно, дядя Вася, давайте про дело говорить, – отмахнулась я вроде бы равнодушно, хотя комплимент был приятен. – Значит, наврала все Эльвира, нет у нее никакого алиби, как раз к полседьмому она куда-то сильно торопилась, даже волосы красить не стала! Брать ее надо за жабры сразу же!

– Ну, это ты молодец, тезка, что все выяснила… – заговорил дядя Вася после того, как я подробно передала ему весь разговор с парикмахершей. – Однако что-то меня сомнения гложут насчет убийства. Говоришь, причепурилась она и куда-то торопилась? Так с чего бы ей красоту наводить перед тем, как бывшего мужа молотком по голове жахнуть?

– А зачем она тогда милиции наврала?

– А затем, что Толе Зубчику наврать сам бог велит, – вздохнул дядя Вася, – ему что ни скажешь, он всему верит. И ничего не проверяет, такой уж человек. Так что сдавать эту Эльвиру Толику мы не будем. Он на нее зол из-за вранья, сразу оформлять начнет за убийство.

– Так вас вроде для этого и наняли! – брякнула я.

– Так-то оно так, а все же хотелось бы правду выяснить… – Дядя Вася отвернулся.

– За правду, может, и денег не заплатят! – не унималась я.

– Пусть! – решительно сказал дядя Вася. – А невинного человека под убийство подводить я ни за какие деньги не стану!

– Ладно, мне и самой интересно, в чем там дело, – согласилась я, – с чего это Эльвира так подхватилась? Что у нее за форс-мажор в тот день случился?

Эльвира Эдуардовна Ангорская была женщиной одинокой и поэтому трудящейся. Работала она в небольшом техническом издательстве, расположенном в полуподвальном этаже старинного дома на Пятой линии. Работу эту, я так полагаю, выбрала она исключительно из удобства, поскольку денег платили ей мало – откуда большим деньгам в маленьком издательстве взяться? Но Эльвира жила по соседству, на той же Пятой линии, через два квартала, так что на работу ходила пешком. Не помню, говорила я или нет, но если кто поселится на Васильевском острове, то в другую часть города нипочем не переедет. Если квартиру меняет, то тут же, на Васильевском.

Вход в издательство был свободный, я подгадала к обеденному перерыву в половине второго и спросила у девушки, сидевшей за маленьким столиком у двери, как мне найти Эльвиру Эдуардовну.

– А вон она пошла на обед! – показала девушка на окно, в котором шагали довольно-таки стройные ноги в дорогих туфлях. – Вы ее еще догоните!

Догонять не пришлось, потому что сотрудники гурьбой отправились на Средний в недорогую кафешку, а Эльвира Эдуардовна свернула в проход между домами, где располагался небольшой такой ресторанчик под незамысловатым названием «Лоза».

Я вошла в зал почти следом и увидела, как Эльвира, приветствуемая официанткой как старая знакомая, усаживается за столик в углу, перед зеркалом. Выглядела Эльвира Эдуардовна для своего почти полтинника весьма неплохо даже на мой пристальный женский взгляд. Не худая, но и не полная, никаких отвислых щек и тройных подбородков не намечается, одета не вычурно, но с большим вкусом, лицо ухоженное, волосы тщательно уложенные, тут уж Танечка постаралась. Макияж незаметный, то есть косметика дорогая.

Да уж, откровенно говоря, хотелось бы мне в ее годы выглядеть так же. Впрочем, мне до нее еще очень далеко…

– Вы позволите? – спросила я, взявшись за спинку стула.

– Что вам угодно? – холодно удивилась она, потому что столиков свободных в небольшом зале было довольно.

– Мне угодно с вами побеседовать. Приватно, – я мило улыбнулась и села. – Насчет убийства вашего бывшего мужа.

– Вы не из милиции, – тотчас констатировала она.

– Верно, а вы наблюдательная женщина, – ответила я.

На мою лесть Эльвира не поддалась, да я не сильно на это рассчитывала. Первое впечатление говорило, что эту женщину разговорить непросто.

– Меня наняла нынешняя жена, то есть вдова вашего бывшего мужа для того, чтобы найти его убийцу, – сказала я чистую правду, – не скрою: ей бы очень хотелось, чтобы убийцей оказались вы…

– Дура какая Анька! – Эльвира расхохоталась. – И жадная очень. Все ей покоя не давало, что Николай половину прибыли от магазина мне отдавал. Так ведь все по закону, мы на паях магазином владели.

– Да-да, про это она говорила…

– Вот что, детка, – Эльвира оборвала смех, – я уже менту придурочному все про свое алиби рассказала. Так что вали-ка ты отсюда, пока я охрану не крикнула.

– Вот что, тетя, – я немедленно приняла ее тон, – насчет твоего алиби я уже разобралась. В салоне «Далила» побывала. Там Танечка хоть и большой мастер и к тебе хорошо относится, но перед милицией покрывать тебя нипочем не станет, ни к чему ей такие заморочки. Так что если я сейчас отсюда уйду, то буквально к вечеру тот мент придурочный явится по твою душу с ордером на арест. Я его еще лично попрошу, чтобы на трех машинах приехали менты, с мигалкой и звуковыми сигналами, и тебя в наручниках через весь двор провели.

Надо отдать должное Эльвире Эдуардовне, она нисколько не испугалась. Или, может быть, испугалась, но не подала виду. Она неторопливо достала из сумочки пачку сигарет и закурила, не предложив мне. Ну и ладно, здоровее буду!

Подошла официантка и спросила приветливо:

– Эльвира Эдуардовна, как обычно? А девушка с вами?

– Со мной, – помедлив, сказала Эльвира. – Ты рыбу будешь?

– Буду, – также помедлив, сказала я, – и салат какой-нибудь…

– Это не дочка ваша? – не уходила официантка. – Похожи вы с ней очень…

– Племянница, – криво усмехнулась Эльвира, – двоюродного брата дочка.

Девушка отошла, а мы с Эльвирой одновременно уставились в зеркало. И правда, девчонка не соврала, в зеркале отражались две похожие друг на друга женщины. Мать и дочь. Или, что реже, тетка и племянница. Обе светловолосые, слегка скуластые, глаза одного цвета, и руки, и длина пальцев, и форма ногтей, и жесты…

– Ну надо же… – протянула я, – и вправду похожи, как будто родственницы.

– Ладно, давай-ка ближе к делу, – Эльвира посмотрела мне в глаза, – значит, Анька – полная дура.

– Это вы уже говорили, – вставила я.

– И еще сто раз повторю! Это же надо такое придумать – я убила Николая, чтобы самой бизнесом завладеть, ни с кем не делиться! Да если хочешь знать, мне теперь магазин этот как бельмо на глазу. Потому что раньше-то как раз все складывалось очень удобно – Николай в магазине работает, зарплату директора получает, а прибыль пополам делим. Да и прибыль, откровенно говоря, выходила небольшая. Но мне хватало, я ведь еще зарабатываю хоть что-то, много ли надо одной-то? А теперь, когда Николая не стало, мне одной надо с магазином управляться. А как? Самой директором сесть, так у меня аллергия на все – и на корма, и на запах животных. Оттого и в магазин к Николаю не ходила, он на дом деньги привозил. А Анька, дура, ревновала. А если нанять постороннего человека, так он же воровать станет, и я вообще никакой прибыли не получу! Без хозяйского-то глаза все быстро развалится! Вот теперь и думаю, как быть, что с магазином делать, а тут еще Анька со своими подозрениями. Надо же, детектива наняла, денег не пожалела!

– Денег как раз пожалела, – невольно сказала я, – у нее легче снега прошлогоднего выпросить…

– Это точно! – Эльвира рассмеялась. – Говорила я Коле – не женись на ней, так он разве слушал…

Тут я сообразила, что она своей болтовней уводит меня в сторону от важного вопроса по поводу алиби. Все же где она находилась во время убийства? Пока что ничего не прояснилось.

Очевидно, эти мысли отразились у меня на лице, потому что Эльвира замолчала и налила себе минеральной воды из бутылки, принесенной официанткой.

Принесли зеленый салат и запеченную с пряностями форель. Мы молча стали есть, посматривая друг на друга.

– Ладно! – Эльвира отодвинула тарелку. – Скажу тебе все как есть, может, поймешь.

Она заказала нам двоим кофе и заговорила, глядя мне в глаза:

– Вижу, что не замужем ты и никого у тебя нету…

– Откуда вы знаете? – невольно спросила я.

– А видно, – усмехнулась она, – когда у женщины муж есть, ей некогда по ресторанам расхаживать. У нее вид целеустремленный да озабоченный, и на лице две мысли отражаются – как бы мужа удержать и как бы успеть его обиходить.

– Наверное, я не так жила, – вздохнула я, – потому что шесть лет, что была я замужем, у меня в голове только одна мысль вертелась – как сделать так, чтобы мужу было удобно, комфортно и хорошо. Чтобы он чувствовал себя счастливым. Думала я по глупости, что если мужчине хорошо, то он на сторону смотреть не станет. Верила ему…

– Это ты зря, – серьезно сказала Эльвира, – то есть не то что верила зря, а то, что сейчас так переживаешь.

– Да я уж вроде успокоилась, больше полугода прошло после развода.

– Самое время о личной жизни подумать, одной-то плохо…

Сказала это Эльвира без всякого ехидства и без нравоучений, просто по-дружески. И вдруг мне стало с ней легко, как будто мы давно знакомы. И очень хорошо друг к другу относимся, потому что близкие люди. Понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда. И сейчас мы встретились не по делу, а так просто – поболтать, обменяться новостями, поделиться некоторыми мыслями, посоветоваться…

Я вдруг осознала, как мне не хватает такого человека, именно женщины – мудрой, любящей… Мамы…

Мои родители развелись, когда мне было пять месяцев. А до этого жили несколько лет без детей, как мне рассказывала бабушка. И все было хорошо, а вот испытания маленьким ребенком их брак не выдержал. Помню, я долго удивлялась – у всех людей бывают дети, но не все же от этого разводятся. Родители же до того опротивели друг другу, что разъехались по разным городам, оставив меня бабушке. Деньги, правда, на ее счет в Сбербанке приходили исправно, так что мы с бабушкой не нуждались. Но в конце концов, разве в этом дело?

Бабушка меня очень любила и старалась, чтобы отсутствие родителей не повлияло на мой характер. Но что она могла сделать? У меня и в школе было мало подруг, я не любила шумные компании, грохочущие дискотеки, танцы до упаду. Прошло детство, и я сказала себе, что раз в нежном возрасте не было у меня мамы, то теперь я уж точно без нее проживу. И жила как умела.

Но вот теперь вдруг осознала, как не хватает мне матери. Мама утешила бы меня и поддержала в процессе развода. Мама научила бы меня, как укрепить мой брак, мама заметила бы, что у нас с мужем что-то не так раньше меня, и постаралась бы помочь. И наконец, мама, возможно, разглядела бы моего бывшего муженька заранее и отговорила бы меня выходить за него замуж. Правда, не знаю – смогла бы она меня отговорить или я поступила бы по-своему.

– Что приуныла? – участливо осведомилась Эльвира. – Ну-ка, я тебе пирожное лимонное закажу. У них эти пирожные очень вкусные. Ешь, не стесняйся, тебе можно.

– Так что там насчет вашего алиби? – спросила я, попробовав дивно вкусное лимонное пирожное.

– Да, так вот, – спохватилась Эльвира, – значит, поженились мы с Николаем молодыми. Была уж там настоящая любовь или просто по молодости гормоны играли, я и не помню. Детей у нас не случилось, была у меня беременность, очень тяжело все проходило, потом выкидыш случился, врачи что-то там говорили про антитела какие-то… В общем, сначала я в себя приходила, потом училась, а потом… потом встретила я одного человека. И такое у нас с ним получилось взаимное чувство, что я сама не своя сделалась. Он тоже женатый, детей двое маленьких. Встречались мы с ним раз в неделю, чаще никак нельзя было вырваться. Так я первое время только этим днем и жила. Вот в среду я – живой человек, а в остальные дни просто сплю, ничего не помню, ничего не замечаю: куда хожу, что ем, как одеваюсь… как автомат или кукла заводная. И у него то же самое было, я точно знаю.

Я во все глаза глядела на Эльвиру Эдуардовну. И ясно было, что не врет она, ничего не придумывает и не преувеличивает. Вот верила я этой женщине, сама не знаю отчего. Наверное, бывает такая любовь, когда себя забываешь…

Эльвира закурила легкую сигарету и продолжала:

– Говорили мы с ним о дальнейшей жизни. Но как детей маленьких отца лишать? У него жена не работала, специальности у нее никакой, младшая девочка все время болела. Потом стал он карьеру делать, тоже развод помешал бы. Ну и тянулись годы, я ничего не требовала, говорила же, жила как во сне.

– А муж ваш как к этому относился? – не утерпела я.

– Да как… – Эльвира пожала плечами, – к тому времени любви особой между нами не осталось, он и сам погулять любил, Николай-то. Я его ловила, конечно, на вранье не раз, только молчала – зачем скандалы лишние? Потом он в бизнес ударился, все хотел магазин собственный открыть, животных очень любил, а я из-за своей аллергии ни кошку, ни собаку дома держать не могла.

Прошло несколько лет, как моя любовная история тянулась. И тут вдруг умирает у меня тетка. Тут она и жила, неподалеку, на Пятой линии. Муж у нее давно умер, а был он человеком творческим, то ли скульптор, то ли архитектор, много вещей в доме старинных осталось – картины, иконы, мебель антикварная… И оставила тетка все это мне, вместе с квартирой. Ну, думаю, выходит, судьба так распорядилась, чтобы мне с Николаем разводиться.

Объявила ему о своем решении, он не очень и удивился. Ссориться ему со мной ни к чему было, потому что все ему я оставила, ушла в теткину квартиру. Да еще кое-какие вещи из этого наследства продала и дала ему денег на бизнес. Открыли мы с ним магазин этот на паях и мирно разъехались. А любимому своему я никаких условий ставить не стала, пусть, думаю, будет как будет. Только он сам разговор завел, чтобы нам вместе жить. Не могу, говорит, от тебя уходить, каждый раз как нож острый в сердце втыкают.

Дети у него к тому времени подросли, денег он стал зарабатывать прилично, мог семье хорошее содержание положить, так что мы решили воссоединиться.

Официантка принесла счет. Эльвира решительно отмахнулась от моих попыток заплатить за себя и вложила в кожаную папочку крупную купюру.

– Не дури, откуда у тебя на ресторан деньги? Ты слушай, а то обеденный перерыв у меня кончается. Значит, пришел ко мне любимый и остался, как мы думали, навсегда. Первое время – такое счастье! Не надо прятаться, не надо на часы смотреть, не надо никаких причин придумывать, почему задержался так надолго. Кстати, жена его довольно легко отпустила, сказала, что давно догадывалась о его двойной жизни, только подозрениями ни себя, ни его унижать не хотела.

Проходит так несколько месяцев, и поняла я, что сделали мы огромную ошибку. У него вся жизнь там – дети, друзья. Все у них с женой было общее, а меня-то он от всех скрывал. Но не в этом дело. Потому что чувства наши не изменились, это я точно знала, но одной страстью-то не проживешь. Мы же все-таки с ним не Ромео и Джульетта, возраст не тот и вообще…

Стал он похаживать вроде бы к детям, он и сам так думал. А я-то понимаю, что тянет его к прошлой жизни, а он себе в этом признаться боится, мучается, похудел весь, с лица спал, спать стал плохо. Меня ведь тоже любит…

Эльвира тряхнула головой и загасила сигарету. Лицо ее потемнело, и на нем проступили все прожитые годы.

– В общем, сама я разговор этот тяжелый завела. Все ему объяснила – так, мол, и так, вижу, что тебе плохо. И отослала его обратно к семье. Кстати, жена его без слов обратно приняла, видно знала, что вернется. Умная женщина. Все это время у него была семья, и, как выяснилось, без нее он жить не может.

– Как же вы все это перенесли? – Голос мой дрогнул, мне до слез стало жалко эту незнакомую женщину.

– Да как… – она усмехнулась, – пережила уж, руки на себя не наложила, и к Николаю обратно не вернулась, хоть он и звал… А как я отказалась, он на Аньке-дуре женился. Я прожила год тихо-спокойно, а потом встретилась как-то случайно со своим любимым человеком. Поглядели мы друг на друга и поняли, что никуда наша любовь не делась, это нам навсегда дано. Так и живем, он карьеру большую сделал, теперь весь на виду, а как выдастся часок свободный – так он ко мне. Минутами счастье свое отмеряем.

Эльвира закашлялась до слез и достала из сумочки кружевной платочек. Я оживилась – дядя Вася велел прихватить у нее кое-что, чтобы предъявить Генке Прыщу на предмет запаха. Что бы она мне тут ни говорила, Генкин чувствительный нос сразу определит, была ли в тот вечер в зоомагазине Эльвира или кто-то другой. Хотя я лично этой женщине верила.

– Вот и в тот вечер, когда Николая убили, – продолжала Эльвира, – я в салон собиралась. Да только позвонил мне любимый – окно, говорит, образовалось, к полседьмому буду у тебя. Я и полетела к нему. Но милиции его имя ни за что не назову – он человек в городе слишком заметный, ему такое никак нельзя.

– Понимаете… – я поколебалась, – все на том сходится, что вечером у господина Ангорского в магазине была женщина. Продавщицу он на полчаса раньше отправил… он вообще как по этому делу?

– Ходок всегда был, – усмехнулась Эльвира, – знаешь, сейчас я прикинула – была у него баба в последнее время. Глазки блестят, сам весь такой оживленный. Анька-дура тоже, видно, заметила, только думала, что он ко мне ходит. А мне ей глаза открывать незачем, мы с ней не подруги, пускай сами разбираются.

– Это правильно, – одобрила я, – но все же, кто бы это мог быть, как вы думаете?..

– Да у него вообще-то времени на это дело почти не было… – подумав, сказала Эльвира, – работал много, по ресторанам не ходил. Анька его контролировала постоянно, по шесть раз позвонит в день, делать-то ей нечего. Мог интрижку завести только на работе. Но там Анька подстраховалась – молодую продавщицу велела уволить, взять тетю прилично за пятьдесят. Уборщица тоже на пенсии… Слушай, а ведь была у него одна поставщица… Я раз как-то видела ее со спины – молодая, стройная, надо думать, и на лицо привлекательная.

– А как бы про нее поподробнее узнать? – загорелась я.

Только сейчас в нашей беседе наметился какой-то прогресс, как говорится, появился свет в конце туннеля, а то весь разговорчик получался в пользу бедных.

– Раз она ему что-то поставляла, документы должны быть. За отчетностью он следил. Я буду с делами разбираться, найду накладные, а там фамилия есть. И название фирмы. Ну, все, – Эльвира стремительно поднялась со стула, – всего тебе хорошего, мне бежать надо, а то с работы уволят.

– Спасибо вам! – Я перегнулась через стол и вцепилась Эльвире в руку: – Большое спасибо за обед и за все!

– Не за что! – удивленно сказала она. – Телефон свой скажи, я звякну, если что-то про ту поставщицу найду.

«Приятная женщина, – сказала я себе, запихивая в сумку скомканный носовой платок, который мне удалось стащить незаметно со стола, – однако проверить все же не мешает. Гена платочек понюхает и даст однозначный ответ…»

Генку Прыща удалось найти только к вечеру. Как сообщила нам буфетчица Нюра из котлетной «Полянка», накануне Генка жутко у нее напился, устроил дебош, опрокинул два стола, плакал и бил посуду.

– Милицию вызывали? – спросил дядя Вася.

– Еще чего! – Нюра повела широкими плечами. – Стану я по таким пустякам милицию беспокоить. Понаедут, корми их всех… сама справилась!..

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним!.. – тут же завела попугаиха Люка, сидевшая на стойке.

– Умница моя! – громко умилилась Нюра, а я решила ни за что не говорить Эльвире, где находится украденный из ее магазина попугай. Пускай они с Нюрой останутся вместе, раз так хорошо друг друга понимают.

У гаражей на Смоленке Прыща тоже не оказалось, и мы по наводке Пузыря отправились к нему домой.

Открыла дверь соседка и сообщила, что Генка как со вчерашнего приполз домой на бровях, так и не высовывался. Она сначала порадовалась, с утра стирку завела, полы вымыла, а после что-то забеспокоилась. Хотела зайти к Генке да поглядеть, может, ему плохо. Так этот дурак вчера по пьяни дверь запер изнутри. И молчит, так что она боится, как бы не окочурился он там от водки-то…

В доказательство она жахнула кулаком по хлипкой Генкиной двери. Никто не отозвался, внутри как вымерло.

– Ой! – всхлипнула соседка и вытерла глаза уголком передника. – Никак помер сердешный! А я еще вчера с ним поругалась…

– Гена, открой! – Василий Макарович постучал, потом приник ухом к двери.

Соседка закрыла лицо руками.

– Ладно, женщины, вы ничего не видели! – решительно обратился к нам дядя Вася и достал из кармана отмычку.

– Только бы он ключ с той стороны не оставил… – бормотал он, ковыряясь в замке. – Вот, готово!

Дверь с ревматическим скрипом отворилась, и мы все трое ввалились в комнату.

Было темновато, а когда я отдернула пыльную занавеску, на кровати обнаружилось что-то бесформенное. Дядя Вася осторожно пошевелил это, и оно оказалось Генкой, который с трудом сел на кровати, держась за голову.

– Ну ты, Гена, и здоров спать! – сказал дядя Вася. – Да ты узнаешь ли меня, Прыщ?

Гена попытался помотать головой, но тут же взвыл от боли.

– Может, ему водички? – обратилась я к соседке.

– Сейчас я! – Она сорвалась с места и вернулась, держа в руках аптечный стаканчик, пахнущий водкой.

– Специально для него держу, сил нет смотреть, как он по утрам мучается.

Гена трясущейся рукой принял емкость и выпил, не пролив ни капли. Понемногу лицо его приобрело осмысленное выражение, он потянулся и воззрился на нас в изумлении.

– А вы чегой-то?

– Да вот пришли к тебе по делу, – с досадой начал дядя Вася, – да видно зря только время потратили. Ты в таком состоянии, что никакого запаха не отличишь…

– Обижаешь, Макарыч, – насупился Генка, – говорил же я, что мастерство не пропьешь…

– То-то тебя с табачной фабрики выгнали… – не утерпела я.

– Ты погоди, – дядя Вася оттеснил меня в сторону, – давай, Гена, покажи, на что способен!

Гена поднес платок к носу и потянул воздух. Потом помахал платком перед лицом и снова вдохнул.

– Не то! – безапелляционно сказал он. – Не те духи!

– Точно? – не выдержала я. – Откуда такая уверенность?

– Макарыч! – возмутился Генка. – А что она все время влезает? Сама на обед собачий корм ест, а издевается!

– Да при чем тут собачий корм? – вскипела я. – Это вовсе не я, а Бонни его ест!

– Угу, а ты рыбу ела, пирог лимонный и капучино с шоколадом! – отрапортовал Гена. – А еще морепродукты…

Салат из морепродуктов тоже ел Бонни, он обожает морепродукты, хотя я его редко балую, но все же покупаю изредка в супермаркете замороженный коктейль.

– И что морепродукты? – встрепенулась я, увидев, что Генка смотрит с несомненным злорадством.

– Мидии несвежие! – насмешливо бросил он. – С желудком проблемы будут!

– Ну что, Василиса, – сказал дядя Вася, когда мы вышли на улицу, – одно знаю точно, что Эльвира не была в тот вечер в магазине, а, стало быть, мужа своего бывшего не убивала.

– Это я и так знала, – пробурчала я, – от самой Эльвиры. А вот что вы заказчице скажете? Она ведь на слово не поверит, подумает, что Эльвира вас подкупила.

– Она может, – расстроился дядя Вася, – скандальная такая баба! И дура. Так я вот что думаю. Надо нам настоящего убийцу искать, тогда эта Анна Степановна поверит. Денег, может, и не заплатит, но хоть Толе Зубчику помогу, а то так и повиснет убийство это на отделении, показатели испортит…

Поздно вечером позвонила Эльвира.

– Не спишь? Я тут сижу, с бумагами разбираюсь. Слушай, нашла я эту поставщицу. Щукина ее фамилия! ИЧП А. Г. Щукина.

– Как вы сказали? – севшим голосом переспросила я.

– Щукина Алена Геннадьевна, – ответила Эльвира.

– Вы уверены?

– Кроме нее, больше некому, остальных я всех знаю! Если и был у Николая роман, то только с ней!

Наверное, Эльвира на меня обиделась, потому что говорила я с ней не слишком вежливо, отвечала невпопад, уж очень удивилась. Как не прийти в изумление – та же самая Алена Геннадьевна Щукина, чью сумку сначала нашел, а потом разгрыз Бонни, оказалась замешана в убийстве директора зоомагазина!

Первой мыслью было позвонить дяде Васе и все ему рассказать. Но тут в прихожей отчаянно взвыл Бонни. Я достаточно хорошо разбираюсь в оттенках его воя, чтобы понять: ему срочно нужно на улицу. Все ясно: мидии и вправду оказались несвежими. И выходит, прав Гена Прыщ: мастерство не пропьешь!

Ночь мы провели беспокойно, а точнее, выходили раз пять, и заснуть мне удалось лишь под утро. Разбудило меня яркое солнце, на часах была половина одиннадцатого. Дядя Вася на звонок не ответил – ушел уже по делам или от заказчицы прячется. Я подумала немного и решила разведать обстановку. Ведь я знаю, где живет Алена Щукина, во всяком случае, она назвала этот адрес в стоматологической клинике: Малый проспект, дом 13, квартира 52.

К самой Щукиной я, конечно, ни за что не сунусь, раз она проходит по делу об убийстве, но вдруг наткнусь на что-то интересное. И поднесу потом дяде Васе эту самую Щукину на тарелочке с голубой каемочкой. А то он считает, что я способна только бумажки перебирать да бухгалтерию вести. Какая там бухгалтерия, когда дел никаких нету, впору агентство закрывать!

Я оделась поаккуратнее, накрасилась посильнее и отправилась. Бонни, утомленно дремавший на своей подстилке, даже не поднял головы мне вслед.

Дом, в котором жила таинственная Алена Щукина, был новый, но хорошо вписывался в окружающую старую застройку. Архитектор постарался и придал ему узнаваемые черты стиля модерн. Перед домом был разбит нарядный ухоженный газон, на котором вольготно цвели бравые темно-красные георгины, поздние увядающие мальвы и жеманные изысканные хризантемы. Рядом с газоном копошилась коренастая загорелая дворничиха, к ногам которой боязливо жалась скромная серая кошечка на последней стадии беременности.

Дворничиха хозяйским взглядом окидывала цветник, между делом отчитывая кошку:

– Ну, никакого у тебя, Нюська, соображения! Разве ж можно так себя вести? Не успела я прежних твоих котят пристроить, а ты снова с пузом! Где твоя женская гордость? Где твоя, извини за выражение, девичья честь? Главное дело, ты об своих детях думаешь? Куда их девать? Чем кормить? Нет, у тебя на этот счет никаких мыслей не имеется, у тебя мысль одна на все случаи жизни!

Беременная Нюська преданно заглядывала в глаза хозяйки и терлась о ее ноги. Она не сомневалась, что та позаботится о будущем потомстве.

– Опять, значит, придется жильцов уговаривать! – вздыхала дворничиха. – Ох ты, горе мое!

Поравнявшись с Нюськой и ее хозяйкой, я остановилась в нерешительности. Решив для начала разговора воспользоваться примитивной лестью, проговорила:

– Какая у вас кошечка симпатичная!

– Симпатичная-то симпатичная, – вздохнула тетка. – Только шалава аморальная, пробы ставить некуда. Вот, опять в положении. Тебе котеночек не нужен? У нее котята красивые! Если я насчет папаши не ошибаюсь, будут полуперсидские.

– К сожалению, котенка взять не смогу, – ответила я. – У меня жилья своего нету, снимать приходится, а какие хозяева с кошкой пустят? Вот, кстати, у вас тут в доме вроде квартира сдается… Вы ничего про эту квартиру не знаете? Мне удобно было бы, до работы близко…

– Сдается, – дворничиха вытерла руки о передник, подошла ко мне. Аморальная Нюська следовала за ней как приклеенная, задрав хвост трубой.

– Сдается квартирка на третьем этаже, – повторила тетка. – Прежняя жиличка на днях съехала, никого не предупредив, и мне Виолетта Ильинична, хозяйка, велела новую подыскать. Я и объявления всюду расклеила… Ты по этому объявлению и пришла, наверное?

– По объявлению, – поспешно подтвердила я.

– А мне Виолетта Ильинична сказала, чтобы найти непременно женщину одинокую или девушку, навроде прежней. Потому как семья с детьми много беспорядка устроит, а если мужчина одинокий – так либо пьет, либо гулянки у него постоянные. А та жиличка хорошая была, тихая, никого к себе не водила и музыку не крутила, так что никакого от нее беспокойства.

Она оглядела меня внимательным оценивающим взглядом и осведомилась:

– А ты, девонька, как – местная или приезжая?

– Местная, – поспешила я ее успокоить. – С мужем развелась, да еще квартиру разменять не успели, вот и снимаю…

– Известное дело – мужики все сволочи, – пригорюнилась дворничиха, – эта вот, что до тебя тут жила, Алена, тоже с мужем разводилась. Хозяйка-то, Виолетта Ильинична, женщина аккуратная и осторожная. Да еще дом у нас такой, что жильцы разных сомнительных личностей не потерпят. Виолетта уж паспорт этой Алены проверяла, как рентгеном просвечивала. А потом и говорит: ты в Ленинграде родилась, так неужели площади своей нету? Ну та и призналась, что в процессе развода, и муж обещал квартиру ей после купить. А пока жить вместе они не в состоянии. Интересная такая была девка, все при ней, ты тоже ничего – и чего этим мужикам надо, хотела бы я знать?

Я скроила жалостливую физиономию и развела руками. Дворничиха покачала головой.

– Так что – хочешь квартирку посмотреть? Мне Виолетта Ильинична и ключи дала.

– Да, конечно! – обрадовалась я. – Как же не посмотреть? Нельзя ведь кота в мешке покупать!

– Кота нельзя! – вздохнула дворничиха и укоризненно покосилась на Нюську. – А ты, морда аморальная, с нами в дом не ходи, здесь дожидайся да о своем поведении думай!

Нюська послушно уселась посреди дорожки и принялась умывать мордочку. А мы с дворничихой вошли в подъезд.

– Меня Люба зовут, – представилась дворничиха, придерживая передо мной дверь.

После этого мне тоже следовало представиться.

– А меня Ва… – начала я, но тут что-то меня удержало, и вместо того, чтобы назвать свое настоящее имя, я закончила: – А меня Варвара… можно просто Варя…

Как и весь дом, подъезд был чистый и ухоженный, пол выложен плиткой, стены выкрашены в приятный светло-бежевый цвет. Только на одной стене, рядом с почтовыми ящиками, выделялось большое пятно более темного цвета.

– Что это, ремонт у вас начинают делать? – спросила я машинально, вслед за дворничихой подходя к лифту. – Вроде и так все чисто…

– Нет, – та понизила голос, глаза ее заблестели, как у человека, которому хочется рассказать ошеломляющую новость, но он пытается удержать ее при себе. – Нет, не ремонт… Это кровь мне закрасить пришлось, а то не отмывалась никак!

– Кровь? – переспросила я удивленно. – Какую кровь?

– Женщину тут убили! – Дворничиха перешла почти на шепот. – До чего страшное дело – я после него спать не могу! И в подъезд этот заходить боюсь! Как глаза закрою – так и вижу: лежит она, бедная, на полу, а по стенке полоса кровавая! Уж я мыла-мыла стенку, а кровь снова выступает! Ужас! Тогда мне управляющий, Иван Константинович, закрасить велел, да краска не совсем та оказалась!..

Тетка замолчала, испуганно оглядевшись, и снова зашептала:

– Зря я тебе это наболтала… ты теперь, наверное, не захочешь тут квартиру снимать…

– Ну, такое ведь два раза не случается! – неуверенно проговорила я, невольно почувствовав озноб. – А из-за чего ее убили, неизвестно? Из-за денег, что ли?

– А почем же я знаю… – вздохнула дворничиха, нажимая кнопку лифта. – Должно, из-за денег. Она же, убитая-то, зубным врачом была, а зубные все богатые… хотя теперь эти наркоманы за копейку убьют, лишь бы на дозу хватило…

– Зубной врач? – переспросила я взволнованно.

Я вспомнила слова Нади, девушки из стоматологической клиники «Мультидент», о том, что доктора Татьяну Ивановну, которая привела к ним Алену Щукину, зарезали в собственном подъезде… Но только теперь я поняла, что они с Аленой жили в одном доме!

И потом, одно дело услышать об убийстве, и совсем другое – увидеть своими глазами место, где это убийство произошло…

Как раз тут перед нами раскрылась кабина лифта. Мы вошли в нее, поднялись на третий этаж. Люба порылась в кармане своего фартука, нашла связку ключей и открыла дверь пятьдесят второй квартиры.

– Прибраться-то я не успела… – проговорила она, включив свет в прихожей. – Ну да ничего, она девушка аккуратная, большого беспорядка не оставила…

На мой взгляд, в квартире не было не то что большого беспорядка – в ней царил просто идеальный, образцовый порядок, как в операционной или в лаборатории. Все вещи стояли на своих местах, нигде не валялось ни клочка бумаги, ни яблочного огрызка. Мне не удалось бы добиться такой умопомрачительной чистоты, даже если бы я потратила целый день на уборку. Впрочем, у меня есть Бонни, который умудряется за считаные минуты любое жилище превратить в помесь помойки с лавкой старьевщика.

Квартира была небольшая – кухня, ванная, просторная комната и прихожая. Я обошла ее всю за несколько минут и, кроме образцовой чистоты и порядка, не нашла в ней ничего интересного.

То есть это интриговало само по себе – в этой квартире не нашлось ничего, что хоть как-то охарактеризовало бы личность только что съехавшей жилички.

Дядя Вася, обучая меня основам детективного дела, говорил, что любое жилище несет на себе отпечаток живущего в нем человека. Когда человек живет какое-то время в квартире, он оставляет в ней отпечаток своей личности, нечто вроде отпечатков пальцев: книги, которые он читал, журналы или газеты, календари – настенные или маленькие карманные, какие-то квитанции, магазинные чеки, мелкие сувениры… Все это характеризует его привычки, манеры, образ жизни. В этой же квартире совершенно отсутствовали все подобные мелочи. Казалось, здесь жил человек без свойств, человек-невидимка…

Обойдя квартиру, я зашла на кухню. Здесь тоже царил образцовый порядок – на полке стояли в ряд чистые кастрюльки и ковшики, баночки с солью и специями.

Да, Алена Щукина была просто маниакальной чистюлей.

Или перед тем, как освободить квартиру, самым тщательным образом ее вылизала.

Правда, Люба, заглянув в шкафчик под мойкой, обнаружила наполненное мусорное ведро.

– Видно, спешила очень жиличка, – проговорила дворничиха, вытаскивая пакет с мусором. – Ну, ничего, я сейчас прихвачу…

При виде мусора у меня загорелись глаза: дядя Вася неоднократно говорил мне, что мусор – это еще один способ узнать человека, и часто в мусорном ведре находились важные улики и вещественные доказательства. Может быть, если в самой квартире не осталось ничего важного, что-то обнаружится среди отходов? Но не могла же я вырывать мусорный пакет у дворничихи!

– Ну, как – осмотрела квартирку? – спросила Люба, возвращаясь в прихожую. – Подходит тебе?

– Да вроде неплохая, – признала я. – Главное, место подходящее. Подумаю до завтра и снова зайду…

– Думай, да только не очень тяни, – Люба вышла на лестничную площадку, выпустила меня и заперла дверь. – Квартира хорошая, уйдет быстро!

Спорить с ней я не стала, хотя в наше время съемные квартиры не в дефиците, все столбы и стены в окрестностях обклеены объявлениями о сдаче жилья.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Навстречу нам спешил коренастый мужчина лет сорока в кожаной куртке.

– Люба! – окликнул он дворничиху. – Ты где пропадаешь? Во втором подъезде грязь! Кто-то пакет с кефиром разлил и не признается! Я тебя ищу-ищу…

– Сейчас, Иван Константинович! – всполошилась дворничиха. – Я тут на лестнице прибиралась…

Она мигнула мне, чтобы я не выдала ее маленький бизнес.

– Смотри у меня! – кипятился управляющий. – Я на твое место быстро желающих найду!

В руке у Любы был пакет с мусором, и я поняла, что она разрывается – то ли бежать за начальником, то ли свернуть к помойке и выбросить этот пакет…

– Люба, давай я выброшу! – пришла я ей на помощь. – Мне все равно в ту сторону идти…

– Вот спасибо! – Люба отдала мне пакет и, благодарно улыбнувшись, припустила вслед за управляющим ко второму подъезду. Из кустов тут же выскочила кошка Нюська и понеслась за хозяйкой.

А я направилась к площадке сбоку от дома, где располагались мусорные контейнеры.

Однако, убедившись, что дворничиха скрылась из виду и больше никто меня не видит, я резко изменила направление и отправилась домой со своим сомнительным трофеем – мешком мусора из квартиры Алены Щукиной.

Дома меня встретил Бонни.

Он с ходу попытался встать мне лапами на плечи, а когда я ловко увернулась, дал мне понять, что очень соскучился и что ему совершенно необходимо немедленно отправиться на прогулку. Ведь утром-то не ходили… А пройтись хочется, погода такая хорошая, и наверняка на набережной Смоленки собралось самое изысканное собачье общество…

– Перебьешься! – ответила я строго и выпустила его в наш собственный маленький садик.

Мне самой требовалось хоть на какое-то время выпроводить его из дому, потому что разбирать при нем мусор было нереально: он принял бы в этом процессе самое живое участие, растащил бы весь мусор по квартире, после чего понадобилась бы генеральная уборка, а со всеми ценными находками, на которые я рассчитывала, пришлось бы распрощаться.

Бонни дал мне понять, что обижен до глубины души. Я, однако, была неумолима, закрыла за ним входную дверь и приступила к «следственным действиям», как называет дядя Вася любую работу с уликами.

Прежде чем начать, я натянула на руки тонкие резиновые перчатки, расстелила на полу газету (это была рекламная газета, в которой дядя Вася публикует свои объявления) и высыпала на нее содержимое мусорного мешка.

Первым делом я отделила и выкинула пищевой мусор – коробочку из-под сметаны (низкой жирности), упаковку от творога (вовсе обезжиренного) и обертку от диетических зерновых хлебцев. Этот мусор ничего не говорил об Алене Щукиной, кроме того, что она следила за фигурой и вела здоровый образ жизни.

Затем в пакет с отходами отправилась пустая баночка из-под тонального крема, упаковка от бумажных салфеток, пластиковая коробочка от ватных палочек для ушей, флакончик от жидкости для снятия лака, картонная коробка от одноразовых чайных пакетиков (английский чай для завтрака с ароматом бергамота). Одну использованную салфетку я отложила, чтобы предъявить Гене Прыщу на предмет запаха духов, после сегодняшнего пятиразового ночного моциона я Гену очень зауважала.

В итоге на газете осталась груда бумажных обрывков размером с почтовую марку или еще меньше. Это была изорванная на мелкие клочки газета.

Я тупо уставилась на обрывки.

Может быть, это было что-то важное, что-то, что прольет свет на все мое расследование, но для того, чтобы соединить эти клочки воедино, требовалось время, а еще – совершенно фантастическое терпение, которым я не обладала.

Кроме того, дверь квартиры уже несколько минут сотрясалась от тяжелых ударов. Это Бонни, которому надоело находиться в садике, просился домой в свойственной ему грубой и примитивной манере.

Я поняла, что еще несколько ударов – и дверь просто слетит с петель, а установка новой мне обойдется очень дорого. Поэтому я поспешно ссыпала бумажные обрывки в приготовленный пакетик, а все остальное затолкала в мусорное ведро.

Ведро было и так переполнено, его давно уже следовало вынести, но первым делом я должна была впустить Бонни. Иначе придется делать в квартире ремонт.

Я открыла дверь, он ворвался внутрь и едва не свалил меня с ног.

За ним протиснулся в дверь дядя Вася, у которого имелись собственные ключи от калитки.

– Вот хорошо, что вы пришли! – обрадовалась я. – Надо срочно поговорить…

И я повела дядю Васю прямиком на кухню. Потому что питается он по-холостяцки: пельменями и сардельками, и я чувствую за него ответственность и стараюсь при каждом удобном случае старика подкормить. Покойная жена дяди Васи была женщина домовитая, готовила очень хорошо, мне за ней не угнаться, однако стремиться к этому надо. Сегодня на обед были борщ и рыба. Бонни, разумеется, тоже увязался за нами, но я сделала страшные глаза.

– Ты забыл, как провели мы сегодняшнюю ночь?

Бонни потупил очи – так он показывает, что смущен.

Однако когда я отвернулась к плите, у меня за спиной негромко хлопнула дверца холодильника, и тут же раздался ни с чем не сравнимый звук, который издает, захлопываясь, огромная пасть Бонни. Я развернулась, но оба – и Бонни, и дядя Вася – смотрели на меня совершенно невинными глазами.

– Дядя Вася! – сказала я сурово. – Не надо портить мою собаку! Он и так недисциплинированный, непослушный и прожорливый пес, а вы его еще больше распускаете!

– Да ладно, – миролюбиво протянул Василий Макарович. – Всего-то маленький кусочек ветчинки… Собачка же кушать хочет! У него же молодой, растущий, развивающийся организм!

– Вы что – хотите сказать, что он еще больше вырастет? – ужаснулась я. – Да нет, такого не может быть! Иначе мне придется снова менять квартиру, в этой он и так с трудом помещается! И вообще, этой, как вы говорите, собачке нужно строгий режим соблюдать! – Я погрозила обоим пальцем.

Бонни понял, что больше ему ничего не перепадет, и обиженно удалился в гостиную, цокая когтями по кафелю.

Я поставила разогреваться еду и сходила в гостиную, чтобы включить Бонни телевизор. Не помню, говорила ли я, что у этого обормота есть очень необычное пристрастие: он обожает смотреть телевизор, причем не какие-нибудь передачи из жизни животных, и даже не фильмы про дикую природу, а программы новостей. Так что я нашла ему канал, по которому в это время передавали городские новости, и отправилась на кухню кормить Василия Макаровича.

На второе я приготовила очень вкусное блюдо – рыбу, запеченную с морковкой и яблоками. Сейчас я только разогрела ее в духовке и подала на стол с салатом из помидоров и брынзы, сбрызнутым оливковым маслом.

Дядя Вася осторожно попробовал блюдо, и на его лице появилось сначала недоумение, а потом – восторг.

– Ну, тезка! – проговорил он через несколько минут с полным ртом. – Не ожидал!

– Что значит – не ожидал? – спросила я настороженно.

– Не думал, что ты так вкусно умеешь готовить! – И он подложил себе еще немного салата. – Это же просто пальчики оближешь! Вот что я скажу, – он положил вилку и посерьезнел: – Тебе, тезка, замуж надо! Готовишь замечательно, жилплощадь есть, красивая… Да тебя кто угодно замуж возьмет!

– Вот уж спасибо! – проворчала я. – Мне кто угодно не нужен! И вообще, я замужем уже побывала, еле живая выбралась. Чуть в тюрьму не загремела![3]. Нет, нам с Бонни и так хорошо, а свои кулинарные таланты я могу время от времени на вас отрабатывать.

– Это хорошо, – согласился дядя Вася. – Кстати, там еще рыбки не осталось?

Я щедрой рукой положила ему добавки и включила электрический чайник.

– Ну, что ты на меня так хитро смотришь? – спросил дядя Вася, отодвигая пустую тарелку. – Говори уж, что у тебя на уме.

– Сказать кое-что хотела, только сперва дайте слово, что ругаться не станете…

– Ну, ладно… – после сытной еды дядя Вася был добрый и покладистый.

Я набрала побольше воздуха и одним духом выложила дяде Васе все про сумку, про мои изыскания в зубной клинике, про адрес и про поздний звонок Эльвиры, которым она сообщила мне имя предполагаемой любовницы убитого директора зоомагазина.

– Ну, ты даешь! – выдохнул дядя Вася и вылупил на меня глаза.

– А что я-то? – отбивалась я. – Если все так получилось… Вы что – Бонни не знаете?

– Хулиган известный… – согласился дядя Вася.

– Вот видите! – обрадовалась я. – Стало быть, все к лучшему! Теперь мы знаем имя…

– И адрес… – протянул дядя Вася.

– Да, только ее там нету…

И только было я собралась пересказать ему свой утренний поход в квартиру Алены Щукиной, как из гостиной донеслось жуткое завывание. Это были примерно такие же звуки, которые наводили ужас на окрестных жителей в романе «Собака Баскервилей». Правда, думаю, среди осенних английских болот такое завывание производило более сильное впечатление, чем в современном жилом доме, но наши с Бонни соседи почему-то тоже были недовольны его вокальными упражнениями и грозили пожаловаться в милицию или в общество защиты животных.

Вообще, мне не совсем понятно, почему есть общество защиты животных, но нет общества защиты людей от тех же животных. Потому что не всякий может сладить даже с обычным котом, я уж не говорю про семидесятикилограммового дога.

Короче, я бросилась в гостиную, чтобы призвать Бонни к порядку.

Этот обормот лежал на ковре перед телевизором, запрокинув свою огромную лобастую голову, и выл на люстру, как его отдаленные дикие предки выли на луну.

– Сейчас же замолчи! – крикнула я с порога. – Ты же знаешь, что соседи не понимают и не любят твои песнопения!

Бонни не обратил на меня внимания и издал особенно выразительную, леденящую душу руладу.

– Замолчи, или я выключу телевизор! – пригрозила я.

Бонни скосил на меня взгляд. Я увидела, что он прижимает лапой пульт от телевизора. То есть дает мне понять, что мои угрозы его совершенно не пугают.

– Ах, вот как! – возмутилась я. – Думаешь, ты самый хитрый? Так я и без пульта обойдусь! – И я повернулась к телевизору, чтобы нажать кнопку на его панели.

И невольно обратила внимание на экран.

На нем было изображение какой-то жуткой воронки, по краям которой были разбросаны бесформенные ошметки. Дальше суетились люди в милицейской форме, люди в штатском и люди в белых халатах. Впрочем, последние не суетились, они стояли спокойно, потому что делать что-то было поздно.

– Вячеслав Рыбников был известен в деловых кругах города как жесткий и решительный бизнесмен, – говорил голос за кадром. – В последнее время у него наметился конфликт с некоторыми влиятельными группировками. Не так давно на его жизнь было организовано покушение, Рыбников чудом избежал смерти и стал придавать особенно большое значение личной безопасности. Тем не менее сегодня во время прогулки с собакой он был убит большим зарядом взрывчатого вещества. Тип взрывного устройства пока не установлен, но от самого Рыбникова и от его собаки практически ничего не осталось…

– Ах, вот почему ты так переживаешь! – догадалась я. – Ты жалеешь погибшую собаку… Ну, здесь ты прав: люди могут враждовать друг с другом, устраивать настоящие войны, но собака-то при чем? Убивать собак – это отвратительно!

Бонни снова завыл, но уже не так громко.

А на экране появилось новое изображение.

Теперь это было снятое крупным планом мужское лицо. Гладкое, холеное лицо, покрытое ровным золотистым загаром. Его обладатель очень приличный мужчина – импозантный, представительный, с седыми висками, хорошо одетый.

– Вячеслав Рыбников претендовал на большое пятно застройки в одном из центральных районов города, – продолжал голос за кадром. – Но на это же пятно, кроме него…

– Дядя Вася! – закричала я что есть силы. – Дядя Вася, идите сюда скорее!

– Да что тут такое, – проворчал Василий Макарович, появляясь на пороге гостиной с чашкой чая в руке. – Один воет как по покойнику, другая кричит как ненормальная…

– Это он! – выкрикнула я, показывая пальцем на экран. – Это тот мужчина, чьи фотографии были в сумке!..

– Какой мужчина? Какие фотографии? – недовольно проворчал дядя Вася, поставив чашку на журнальный столик.

Вообще-то я ему это не позволяю, но сейчас было не до таких мелочей. Имелись более серьезные причины для волнения.

– Да вот… да сейчас… – я бросилась к книжной полке, куда машинально сунула конверт с фотографиями после того, как Бонни изжевал сумку.

– Да где же он… – бормотала я, одну за другой выбрасывая на ковер книжки. Бонни следил за мной с одобрением и явным интересом: он очень любил всякие проявления беспорядка, хотя и не понимал, почему мне это можно, а ему – нет.

– Ну вот, вот оно! – Я наконец нашла злополучный конверт, который завалился между новым детективом и книгой о комнатных растениях. Вытряхнув из него снимки, я бросила их дяде Васе: – Вот! Вы видите – это тот самый человек!

Василий Макарович с раздражающей меня медлительностью подобрал снимки, недоуменно уставился на них и потом поднял взгляд на экран.

Там в это время снова показывали воронку, образовавшуюся на месте взрыва. Потом камера поймала тоскливое лицо человека в милицейской форме.

– Наш собеседник – майор милиции Степан Степанович Кружкин, – говорил голос за кадром. – Он одним из первых прибыл на место преступления. Степан Степанович, что вы думаете об этом ужасном событии?

– А что тут думать-то? – проговорил милиционер уныло. – Дело ясное, заказное убийство. Работал, само собой, профессионал… любителю такое не под силу…

– Вам будет трудно найти преступника?

– Да нас к такому делу и не подпустят! – вздохнул майор. – Вон, уже подъехали люди из спецслужб… – он показал на черную машину, остановившуюся неподалеку от воронки. – Они наверняка возьмут это дело в работу…

– Не понял, – проворчал дядя Вася. – А при чем тут…

И в это время картинка на экране опять сменилась, появилось лицо с седыми висками, и ведущий за кадром снова начал рассказывать про погибшего бизнесмена.

– Ну, теперь вы видите? – воскликнула я, тыча пальцем в фотографии. – Вы видите, что это один и тот же человек?

– А ведь и правда! – Дядя Вася сосредоточенно почесал в затылке. – Откуда, говоришь, у тебя эти фотографии? Ах, из той сумки, которую Бонни изжевал?

– Ну да! – воскликнула я, поражаясь его медлительности и недоверчивости.

– А почему ты мне сразу про них не сказала?

– Ну, забыла, – отмахнулась я, – сунула конверт на полку, совсем из головы выскочило!

– Из головы выскочило… – заворчал дядя Вася, – вечно у вас все выскакивает… Ты гляди, как бы вовсе головы не лишиться… Дело-то серьезное!

Здрасте-пожалуйста, я еще и виновата оказалась! Ну, у сильного всегда бессильный виноват!

– Знаешь, тезка, что я тебе скажу? – проговорил дядя Вася после секундного раздумья, покосившись на мое обиженное лицо. – Бонни-то очень правильно поступил!

– То есть? – растерялась я.

– То и есть! Разжевал эту сумку до полной неузнаваемости, чтобы тебя с ней ничего не связывало!

– Да я-то при чем? Случайно ведь с сумкой получилось…

– Василиса, ты что, притворяешься или и вправду полная… Совсем ничего не понимаешь? – Дядя Вася вскочил, с грохотом опрокинув стул.

Я так удивилась, увидев его почти в бешенстве, что даже не обратила внимания на невольную оговорку. Он-то в сердцах хотел назвать меня полной дурой. Но побоялся, что разозлюсь и выгоню из дома. А тогда он больше не увидит Бонни, которого нежно любит. Пес, конечно, тоже дяде Васе симпатизирует, судя по всему, ему не хватает суровой мужской дружбы.

Василий Макарович походил по комнате, чтобы успокоиться, и заговорил, все еще тяжело дыша:

– Ты думаешь, отчего у той девицы в сумке фотографии убитого оказались? Кто она такая?

– Ну… темная личность, везде она мелькает – и тут, и там… – забормотала я.

– Киллер она, вот что! Самый настоящий киллер! – Дядя Вася оглянулся по сторонам и понизил голос.

– Да что вы? – растерялась я. – Вроде непохоже…

– А ты много киллеров на своем веку видела? – прищурился Василий Макарович. – Думаешь, киллер – это обязательно мужик в вязаной шапочке со снайперской винтовкой?

– Ага, как в кино показывают, – призналась я.

– Ох, Василиса, до чего же ты все-таки наивная! – вздохнул дядя Вася. – Теперь народ до такого дошел – кто угодно киллером может стать! Спортсмены бывшие, девушки в том числе, особенно, конечно, которые спецы по стрельбе и многоборью. Но это еще понятно, а вот лет семь назад ходила у нас ориентировка – муж с женой, в возрасте уже, работали на пару. Она ему помогала – скромная такая с виду тетечка, кто на нее подумает? Народу прилично угрохали, потом его подстрелила охрана крупного бизнесмена, так жена в одиночку работала.

– Поймали ее? – поинтересовалась я.

– Да вроде нет, я уж не помню… Так я к чему веду-то? Вот смотри: поступает некоей киллерше заказ на этого самого Вячеслава Рыбникова, – дядя Вася махнул рукой в сторону телевизора.

Бонни тут же подгреб под себя пульт и улегся в классической позе каменного льва.

– Заказчик ставит перед ней задачу и дает несколько фотографий объекта. Допустим, шла она со встречи с заказчиком или по какой другой причине носила в сумочке эти фотки. С виду эта киллерша – женщина не то чтобы скромная, но обыкновенная, ничем от других не отличается. Одета хорошо, раз ты говоришь, что сумка дорогая, так сейчас многие женщины приличные деньги зарабатывают и хорошо одеваются. В общем, ездит она не на своей машине, а на общественном транспорте. С машиной могут быть сложности – гаишник документы проверит, в аварию попадет… Таксисты тоже люди наблюдательные, тем более – девица интересная, а ей лишнее внимание ни к чему.

– Короче, в автобусе утащил у нее сумку воришка по кличке Брелок, – подхватила я, – взял все ценное – кошелек, документы, мобильник, а саму сумку выбросил, зарыл в кучу листьев в сквере. Но как он на шило напоролся?

– Могу предположить, – солидно начал дядя Вася, – что Брелок решил вернуть ей документы. За вознаграждение, разумеется, так многие делают. Люди-то обокраденные на все соглашаются, потому как замучаешься документы восстанавливать. А она же не знала, что он сумку с фотками выбросил, она-то к серьезной операции готовилась, ей свидетели ни к чему. Вот она пришла к Брелку на встречу, да с ходу и сунула ему шило в сердце. Потом обыскала тело, взяла все, что у него нашлось, да и ушла поскорее. И все было бы прекрасно, если бы Бонни ту сумку из кучи листьев не вытащил!

Бонни, услышав свое имя, застучал хвостом по полу.

– Дальше ты, вместо того чтобы сумку выбросить, начинаешь бегать с ней по району и кричать, «что делать».

– И вовсе я не кричала, – окончательно обиделась я, – я же не знала, что все так серьезно. Хотела доброе дело сделать, вернуть человеку ценную пропажу.

– И поперлась в стоматологическую клинику! – припечатал дядя Вася. – Все рассказала администратору, а та, балаболка, тут же позвонила докторше Татьяне Ивановне. Докторша – к соседке своей, а той надо все связи, все концы обрубить, вот она и ударила ножом несчастную докторшу. Нарочно подгадала, чтобы в подъезде все обстряпать. Потому как если бы в квартире, то милиция сразу из близкого окружения искать стала бы, а так – мало ли, зашел случайный наркоман в подъезд да женщину ножом и пырнул.

– Выходит, если бы не я, то Татьяна Ивановна жива бы осталась? – мне стало так нехорошо, что в глазах потемнело.

– Да тихо ты! – Дядя Вася поддержал меня и усадил на стул. – Что сделано – то сделано, ты же не со зла. А только я тебе, тезка, вот что скажу: надо теперь затаиться. Дело это, убийство бизнесмена Рыбникова, темное, опасное. Сама слышала, что майор милицейский, умный человек, сказал: его, то есть милицию, к этому делу и близко не подпустят. Заниматься им будут люди из спецслужбы, поскольку тут замешаны большие деньги и серьезные интересы. А раз милицию не подпустят – так тебе тем более нужно от этого дела держаться подальше!

И вот ведь что интересно: дядя Вася так и сказал – «тебе», а не «нам»! То есть он заранее от меня полностью отмежевался, не хочет ничего общего со мной иметь на тот случай, если я все же где-то наследила и теперь киллерша выйдет на мой след. Вот ведь как! А я его таким вкусным обедом накормила!

Видно, он по моему лицу что-то понял и решил смягчить впечатление от своих слов:

– Пойми, тезка, нам никто не поможет, никто с нами информацией не поделится! Ни у тебя, ни у меня в спецслужбах знакомых нет, а если бы и были – у них к информации совсем другой подход, у них на все секретность…

Ну, слава богу, хоть он от меня не отступается…

Тут как раз передача криминальных новостей закончилась. Я выключила телевизор и вернулась на кухню – решила на нервной почве хоть чаю напиться. С печеньем. Ну, и дядя Вася тоже не отказался, хотя вроде бы уже чай пил.

Печенья оказалось совсем мало, так что пришлось доставать из холодильника сыр, масло и паштет. Просто удивительно, как стресс влияет на аппетит!

За едой мы мрачно молчали, переваривая полученную информацию. Бонни, как обычно, развалился на полу между столом и холодильником, надеясь, что какой-нибудь аппетитный кусок совершенно случайно упадет ему в пасть.

И дядя Вася его не подвел: «совершенно случайно» уронил кусок сыра. Бонни, конечно, не упустил такую благоприятную возможность, и кусок исчез, не долетев до пола.

– Дядя Вася! – сказала я возмущенно. – Ну, просила же я не кормить его со стола! Он и так скоро ни в одну дверь не пройдет! Его даже на выставку не берут, говорят, слишком крупный!

– А я что? – Дядя Вася сделал невинное лицо. – А я ничего… ну, уронил кусочек, с кем не бывает…

Только я прибрала со стола и собралась помыть посуду, как зазвонил телефон. Не мобильный, а обычный, городской. Мне по нему звонят очень редко.

Я схватила трубку мокрой рукой, прижала плечом и, вытирая руки кухонным полотенцем, спросила, кому я понадобилась.

Как выяснилось, понадобилась я оператору телефонной компании, который заявил, что за мной числится долг шестнадцать рублей сорок восемь копеек, и если я не оплачу его в течение трех дней, то телефон мне выключат.

– Постойте! – крикнула я раздраженно. – Да оплатила я этот несчастный счет! Еще на прошлой неделе оплатила!

– Тогда назовите мне номер квитанции и дату! – строго потребовал оператор.

Я положила трубку на стол и, чертыхаясь, полезла в шкафчик, где хранила всякие счета и квитанции. Вывалив содержимое этого шкафчика на стол, принялась рыться во всем этом бумажном хламе. Среди платежек и квитанций мне попался прозрачный пакет, наполненный бумажными обрывками. Машинально отложив его в сторону, я наконец нашла нужную квитанцию и снова схватила трубку.

Оттуда неслись короткие гудки. Оказалось, что оператор отключился, не дождавшись меня.

– Ну вот, теперь придется туда ехать или дозваниваться, – пожаловалась я Бонни и дяде Васе. – А дозвониться туда нереально, так что придется ехать…

Бонни не проявил ко мне никакого сочувствия, а дядя Вася, как всякий мужчина, вместо сочувствия стал учить меня жить:

– Все счета и платежки должны быть сложены аккуратно и подобраны по датам! Тогда ты легко найдешь любую и не потеряешь зря время. А у тебя тут вообще черт знает что творится! Вот это, например, что такое? – И он показал на пакет с бумажными клочками.

– Рвакля, – ответила я мрачно.

– Что? Какая рвакля? – переспросил Василий Макарович.

– Вы в детстве читали книжку про Незнайку? Или у вас вообще детства не было, вы родились сразу в милицейской форме, с погонами и табельным оружием вместо погремушки?

– Было у меня детство! – надулся дядя Вася. – Все у меня было что положено! Только не знаю, при чем тут мое детство…

– Так вот, когда Незнайка решил стать поэтом, ему пришлось искать рифму к слову «пакля». И он сказал – рвакля, это то, что получается, когда рвут бумагу.

– И что это у тебя за рвакля такая? И почему ты ее держишь вместе с важными бумагами?

– А вот как раз хотела вам показать. Я когда была в квартире Алены Щукиной…

– Господи, да зачем же ты туда вообще поперлась? – простонал дядя Вася. – Ведь это все равно что тигру в пасть!

– Да я откуда знала, что все так серьезно? – огрызнулась я в ответ, потому что слушать его ругань мне надоело. – И потом, ее же там все равно нету. Съехала киллерша, и адреса, сами понимаете, не оставила. А я пришла вроде как квартиру снимать, с дворником поговорила, никто меня не заподозрил… Вы лучше скажите, как теперь поступите, как со своей заказчицей разберетесь?

– Придется от дела отказаться и аванс ей отдать, – грустно ответил Василий Макарович.

– Угу, а она тогда раззвонит по всему городу, что вы ни на что не способны. Тетка вредная, такую антирекламу вам сделает, больше ни один клиент не придет!

– Она может… – дядя Вася совсем раскис и съел последнее печеньице.

Я поняла, что настал удобный момент.

– Дядя Васечка, – я погладила его лысеющую макушку, – мы в то заказное убийство соваться, конечно, не станем, но если мы потихонечку так, ненавязчиво поразведаем насчет убийства директора зоомагазина, то кому от этого плохо будет? Может, то дело с нашим совсем и не связано, может, вовсе и не она директора-то убила… Салфеточку с запахом Генке покажем, что с того? Пускай понюхает, потренируется! По крайней мере, какая-то ясность будет…

– Да ведь она дорогу трупами устилает! Ведь она помимо заказанного человека еще троих угрохала за здорово живешь! – взвыл дядя Вася не хуже Бонни.

– Вот именно! – Я была начеку. – И если вы все так хорошо объяснили про воришку и доктора Татьяну Ивановну, то за каким чертом она убила Ангорского? Не знаете? А надо бы знать! Потому что если вы Толе Зубчику никакого следа не дадите, то на Эльвиру подумают! А я этого не допущу! Человек ко мне со всей душой…

– Ну… – дядя Вася отвел глаза. – Прямо и не знаю… Ведь не за себя боюсь, тезка, я свое пожил… Ты женщина молодая, у тебя вся жизнь впереди…

– Да ладно! – Я решила ковать железо, пока он не передумал: – Вот, смотрите. Я эти бумажки нашла в помойном ведре у Алены Щукиной, не стала выбрасывать. Думала, может, вы с ними разберетесь! Вы же профессионал!

Невольно в моем голосе прозвучало злорадство: пусть-ка попытается разобраться с бумажной мешаниной! Это тебе не бедную девушку воспитывать…

– У Щукиной, говоришь? – Глаза дяди Васи загорелись подозрительным блеском, как у игрушечного медведя.

Раз уж я вспомнила свое детство и книжку про Незнайку, придется вспомнить и медведя, которого подарила мне бабушка на шесть лет. Тогда деньги от моих родителей поступали регулярно, их нам хватало на все необходимое и даже на маленькие житейские радости, вот бабушка и купила мне этого медведя. Медведь был плюшевый, внутри у него была батарейка, а в лапах – бочонок с медом. Так вот, когда я нажимала на потайную кнопочку, медведь подносил к морде бочонок, и в глазах у него загорались два красных огонька.

И вот такие же огоньки загорелись сейчас в глазах дяди Васи.

Он расчистил кухонный стол (не прибрал его, не подумайте, а просто сдвинул все локтем на край), застелил освободившееся место листом бумаги и высыпал на него все обрывки из пакета.

Тут я вспомнила о его увлечении.

Дядя Вася проводит все свободное время за двумя излюбленными занятиями: либо валяется под своей машиной, которой, на мой взгляд, давно пора на свалку, либо клеит модели бронетанковой техники времен Второй мировой войны. У него на всех шкафах и тумбочках стоят «тигры» и «пантеры», «Т-34» и «КВ», «Шерманы» и «Абрамсы»… В общем, я, конечно, плохо знаю названия всех танков и самоходок, просто от него наслушалась.

Так вот, он собирает свои модельки из таких же маленьких кусочков, так что для него это занятие вполне привычное.

И вот он, сосредоточенно пыхтя, принялся раскладывать на столе бумажные клочки, подбирая их друг к другу, как детали пазла. А Бонни устроился возле него, положил свою лобастую голову на край стола и внимательно следил за работой.

Вот ведь что интересно: если я занимаюсь каким-нибудь важным, требующим внимания делом, он непременно будет мне мешать всеми силами, путаться под ногами, дышать мне в ухо, совать нос в самые неподходящие места и, в конце концов, добьется, что я брошу свое занятие и пойду с ним гулять. А дяде Васе он совершенно не мешает, даже пытается как-то помогать! Действительно, дядя Вася не глядя протянул тюбик клея, сказал непонятно кому: «Держи!» – и Бонни осторожно прихватил этот тюбик огромными зубищами!

– Дядя Вася, – проговорила я недовольно, – мало того что вы перекармливаете Бонни, вы из него еще и токсикомана сделаете! Собаке нельзя нюхать клей!

– Кальций полезен для костей, – ответил дядя Вася, по-моему, совершенно невпопад.

Скоро сосредоточенное пыхтение сменилось негромким фальшивым пением. Дядя Вася вполголоса затянул песню из старого советского фильма про «огней так много золотых на улицах Саратова». Я его уже успела изучить и знала, что он начинает петь песни из старых кинофильмов, когда у него дело идет на лад и очередная модель постепенно приобретает законченный товарный вид.

Поэтому и сейчас я очень удивилась и заглянула через его плечо – неужели он умудрился навести порядок среди крошечных бумажных клочков?

И что вы думаете? На белом листе постепенно складывался кусок газетной статьи! Во всяком случае, уже получалось прочесть несколько связных слов и даже фраз – я прочитала слова «победитель конкурса» и «оригинальная трактовка».

– Погоди, погоди, тезка! – проговорил дядя Вася, прекратив пение. – Еще рано смотреть, еще не все сложилось… Вот этот кусочек никуда не подходит… Ну-ка, дай клей…

Он взял из пасти Бонни тюбик, мазнул очередной бумажный обрывок и приложил его к остальным.

– Ну вот, так-то лучше! – проговорил он удовлетворенно и снова затянул: – Парней так много холостых, а я люблю женатого…

Очень трогательная песня, особенно в исполнении старого мента!

Но тут, как будто этого было недостаточно, Бонни принялся ему подпевать. Видимо, когда дядя Вася забрал у него клей и пасть Бонни освободилась, мой четвероногий друг решил, что просто обязан подпевать отставному милиционеру. Точнее, подвывать. Он у меня вообще очень музыкальный, только соседи почему-то очень негативно относятся к его вокальной манере. Да и на мою нервную систему его пение действует разрушительно.

– Прекратите, – взмолилась я, – а то, боюсь, кто-нибудь вызовет психиатрическую перевозку…

– А мы что? – невинным голосом отозвался дядя Вася. – Мы уже все, мы, можно считать, уже закончили! Правда, Бонечка?

Бонни громко захлопнул пасть, сглотнул слюну, и в доме наступила долгожданная тишина.

Дядя Вася мазнул клеем последний кусочек бумажного пазла, прилепил его на свободное место и отстранился, чтобы полюбоваться своей работой.

– Ну вот, смотри, как хорошо получилось! – проговорил он с законной гордостью, – все кусочки легли. А ты еще сомневалась!

Я снова перегнулась через его плечо и посмотрела на результаты титанического труда.

Они действительно впечатляли.

Перед нами на белом листе находился полностью восстановленный кусок газетной статьи. Правда, без начала и без конца, без заголовка и без подписи.

– Теперь бы понять, какой во всем этом смысл, – проговорила я задумчиво.

– Для начала почитаем, – отозвался дядя Вася и начал читать с выражением:

– …оригинальный подход режиссера к тексту постановки. Если в случае удачной прошлогодней премьеры маэстро из двухтомного романа Льва Николаевича Толстого сделал короткий одноактный спектакль, в котором роль Анны Карениной отошла на второй план, а в центре действия оказалась трагическая судьба лошади Фру-Фру, то представленная в этом году полномасштабная трехактная драма создана на основе короткой записки того же Льва Толстого жене, где классик просит Софью Андреевну приготовить на обед его любимую капустную запеканку с грецкими орехами. Из этой маленькой записки, которой до сих пор не придавали значения специалисты по творчеству Толстого, режиссер сумел сделать мощное драматическое полотно, в котором отразил семейный конфликт великого писателя, вечную борьбу светлого мужского начала «ян» и темного женского «инь», а также нелегкую судьбу убежденного вегетарианца в условиях дореволюционной России, культура которой была ориентирована на традиционные ценности мясной кухни.

Особенно яркий образ создал молодой актер Семиухов, блистательно исполнивший роль грецкого ореха (на фотографии он стоит слева от режиссера). Эта роль выдвинута на соискание премии «Золотой респиратор» в номинации «Лучшая роль среднего рода». Также выдвинута роль второй десертной ложки (актриса Анфиса Ведерникова) в номинации «Женская роль второго плана». Сам маэстро не сомневается в победе спектакля на ежегодном конкурсе театрального мастерства, он считает, что премия уже у него в кармане…

Дальше текст отсутствовал.

– Вот и все, – дядя Вася развел руками. – Все кусочки, какие были, я подклеил.

– И что все это значит? – Я подняла глаза от статьи и встретила проникновенный взгляд Бонни. – И почему ей понадобилось изрезать эту статью на мелкие кусочки?

– Главное дело, ни начала нет, ни конца, ни фотографии… – проговорил дядя Вася, изучая края составленной статьи. – Она все это отрезала аккуратно, ножницами, видишь, какие края ровные… Ох, тезка, не случайно все это.

– Да уж, насколько я могу представить, Щукина ничего просто так не делает… – согласилась я, – для чего-то ей эта газетная вырезка понадобилась… Вернее, та часть, которую она отрезала, фотография, что ли…

В этом месте моих размышлений мы с дядей Васей испуганно уставились друг на друга. Сначала были у Щукиной в сумочке снимки Вячеслава Рыбникова, его и убили. А потом другая фотка ей вдруг понадобилась…

– Дядя Вася, надо же что-то делать! – забеспокоилась я. – Может, человеку опасность грозит!

– Да что мы можем-то… – вздохнул он, – когда неизвестно даже, как его зовут и где его искать…

– Это точно… – вроде бы согласилась я, однако мелькнула в голове одна мысль, которой я предпочла с дядей Васей пока не делиться.

– Вот что я сделаю… – Василий Макарович рассеянно погладил Бонни по лобастой головище, – поразведаю насчет этой Щукиной в паспортном столе. Значит, лет ей, ты сказала, двадцать девять, стало быть, восьмидесятого года рождения, а место…

– Место рождения – город Ленинград! – выпалила я, вспомнив свой разговор с дворничихой Любой. – Только, дядя Вася, неужели вы думаете, что она свой собственный паспорт и в доме предъявила, и в зубной клинике?

– Нет, конечно, однако паспорт был настоящий, только чужой. И прописка, судя по всему, у нее наша была. Так, знаешь, удобнее – мало ли документы проверят, а у нее все в ажуре.

Я уже не раз повторяла, что у нас на Васильевском острове есть все, как в Греции. Конечно, есть у нас и театр, причем даже не один. Если я не ошибаюсь, театров у нас то ли три, то ли четыре. Один так и называется – «Остров», другой, расположенный на Десятой линии неподалеку от Большого проспекта, – «Большой театр малой формы», а третий, который находится на Среднем проспекте, благодаря этому расположению так и называется – «Средний театр». Коротко и со вкусом.

И вот, отправившись с Бонни на обычную утреннюю прогулку, я решила пройти к собачьей площадке не постоянным нашим маршрутом – задворками и переулками, а через Средний проспект, мимо этого самого театра.

Средний проспект – самая оживленная улица нашего острова, народу здесь всегда много, почему я с Бонни обычно стараюсь обходить его стороной. Ведь Бонни своими размерами и внешним видом вызывает у прохожих самую неожиданную реакцию. Кто бледнеет, кто краснеет, большинство шарахается от него как черт от ладана, один пожилой дядечка до того перепугался, что стал глотать валидол. В общем, наше с Бонни появление в общественных местах способно нанести ощутимый вред уличному движению.

Но на этот раз я пошла на риск, чтобы взглянуть на афиши Среднего театра.

И убедилась, что сделала это не напрасно, что мысль, посетившая меня вчера во время разговора с дядей Васей, оказалась весьма плодотворной.

Возле входа в театр была установлена афишная тумба, на которой я прочла, что на этой неделе в театре идут два спектакля – «Анна Каренина» и «Капустная запеканка».

Таким образом, одна загадка была решена: изорванная статья посвящалась именно этому театру и его главному режиссеру, имя которого я прочла на афише, – Антонию Неспящему.

Открытие вдохновило меня на новые подвиги. Я решила, что просто обязана проникнуть в театр и своими глазами взглянуть на режиссера.

Не знаю, что на меня внезапно нашло. Смысла в таком поступке не было ни на грош, и дядя Вася, наверное, отговорил бы меня. Возможно, мною двигала просто любовь к театру, которая до сих пор благополучно спала где-то в потаенном уголке моей души, как болезнетворный микроб, а сейчас вдруг проснулась.

Короче, я привязала поводок Бонни к той самой афишной тумбе, велела ему сидеть спокойно и направилась к дверям театра.

Конечно, меня ждал облом: время было раннее, и вход в театр закрыт.

Правда, оглядевшись по сторонам, я увидела долговязого парня, который поспешно нырнул в соседний подъезд. Судя по всему, это был служебный вход театра.

Я воровато огляделась и последовала за парнем.

К счастью, дверь оказалась открыта. За ней виднелся полутемный холл, в котором сидела полная тетенька средних лет, которая быстро и уверенно вязала что-то на спицах. Не поднимая на меня глаз, вахтерша вполголоса проговорила:

– Что ж ты опаздываешь? Знаешь ведь, что Антоний Зигфридович будет сердиться! Одна лицевая, две изнаночные, одна лицевая…

Я покосилась на нее испуганно и проскочила к приоткрытой двери, за которой оказался другой длинный коридор. Пройдя по нему, я оказалась перед развилкой, как известный витязь на распутье: передо мной было три двери, на первый взгляд ничем не отличавшиеся друг от друга.

Тут я замедлила шаг и завертела головой в поисках какой-нибудь подсказки.

Позади послышалась торопливая поступь, и со мной поравнялась красная от волнения девушка, повторявшая как заклинание:

– Ой, что будет, что будет! Он меня разорвет на части… мы, маленькие собачки, должны поддерживать друг друга… должны поддерживать друг друга…

Я хотела спросить ее, куда ведут три двери, но девушка ничего не видела и не слышала. Она пролетела мимо меня, как комета, и скрылась за средней дверью. Я решила последовать за ней и не ошиблась: за этой дверью оказался короткий коридор, который привел меня в репетиционный зал.

Посреди сцены на высоченных ходулях стоял мужчина в ватнике и говорил звучным, хорошо поставленным голосом:

– Если она здесь без мужа и без друзей, то было бы нелишне познакомиться с ней…

Тут же из-за кулисы выползла на коленях маленькая хрупкая брюнетка, которая тащила за собой на толстой веревке рослого краснолицего парня в зимней шапке и валенках. Парень в валенках очень художественно залаял.

– Можно дать ему кость? – воскликнул мужчина на ходулях, вынимая откуда-то из-за спины огромную кость, судя по размерам – берцовую кость динозавра.

– Он не кусается! – воскликнула брюнетка, не поднимаясь с колен.

Парень в валенках, приседая на ходу, подошел к персонажу на ходулях и задрал ногу на его ходули.

– Стоп, стоп! – раздался из зала резкий, недовольный голос, и на сцену поднялся крупный вальяжный мужчина лет пятидесяти в коричневой бархатной куртке и галстуке-бабочке. Под мышкой он держал крошечного песика породы чихуа-хуа.

– Стоп, стоп! – повторил он и повернулся к парню в валенках:

– Семиухов, я же не раз объяснял тебе сверхзадачу и главный смысл твоей роли! Ведь ты играешь не кого-нибудь, а несчастного, одинокого, раздавленного жизнью шпица! Все предыдущие постановки «Дамы с собачкой» проходили мимо этого глубокого, трагического образа, а ведь именно в нем Чехов сосредоточил главный смысл своего произведения! Недаром оно называется «Дама с собачкой»! Казалось бы, дама поставлена на первое место, но это – только для вида, для отвода глаз! Для поверхностного, недалекого читателя и зрителя образ дамы является главным, а сам Чехов, несомненно, считал главным именно образ собачки, маленького шпица! Этот образ является логичным развитием традиционного для русской литературы образа маленького человека, который пошел от гоголевского Акакия Акакиевича. Все мы, как известно, вышли из «Шинели» Гоголя, но не надо на ней останавливаться. Это – следующий, необходимый шаг! Сначала – маленький человек, потом – маленькая собачка! Ведь она еще меньше самого маленького человека, а значит – ее проблемы еще масштабнее! Ты понимаешь, Семиухов?

– Понимаю, Антоний Зигфридович! – робко проговорил актер.

Чихуа-хуа под мышкой режиссера истерично залаял.

– Вот видишь, Семиухов, – произнес режиссер, дождавшись, когда песик успокоится, – Мейерхольд поддерживает мою трактовку. Ему тоже близок образ маленькой собачки. А что делаешь ты, Семиухов? Какой образ ты создаешь?

Семиухов молчал, не сводя с режиссера преданного взгляда. Тому, впрочем, и не требовался ответ.

– Разве ты играешь маленькую собачку? Разве ты играешь крошечного шпица, подавленного размерами жестокого мира? Нет, ты играешь крупного, самоуверенного пса! Ты поднимаешь ногу как овчарка! Больше того – как ньюфаундленд или как бордоский дог!

Во время этого монолога я потихоньку подбиралась к сцене, чтобы получше разглядеть режиссера. Услышав же название своей любимой породы, я споткнулась и едва не упала. Рядом со мной тут же появилась худая, коротко стриженная женщина в кожаной куртке. Для полноты образа ей не хватало только маузера на боку.

– Вы кто такая? Вы что здесь делаете? – прошипела женщина в кожанке. – Кто вас пропустил? Вы мешаете творческому процессу! Мешаете великому человеку! Немедленно покиньте театр, и если я вас еще здесь увижу…

«Расстреляю на месте», – хотела я закончить за нее. Однако не успела.

– Стоп, стоп, стоп! – воскликнул режиссер, повернувшись в нашу сторону. – Роза, не прогоняй эту девушку! Она мне нравится. Я вижу в ней мальтийскую болонку!

Да, как только меня не называли, с кем только не сравнивали – но с мальтийской болонкой сравнили первый раз в жизни! Я хотела обидеться, но вовремя удержалась: кажется, у меня появился шанс поближе познакомиться с этим режиссером и выяснить, почему он заинтересовал Алену Щукину…

– Ваше счастье! – прошипела Роза, неприязненно поджав узкие губы. – Вы что, не слышали? Мастер вами заинтересовался! Немедленно идите на сцену!

«Вот еще, – хотела я фыркнуть в ответ. – Что это я должна бежать по его первому зову, как… как мальтийская болонка?»

Однако ноги уже сами несли меня к сцене. Видимо, у них в театре такая атмосфера, что каждое слово режиссера имеет силу магического заклинания и мгновенно выполняется всеми присутствующими…

Короче, я не успела досчитать до трех, как уже поднялась на сцену и предстала перед лицом господина Неспящего.

Все остальные актеры стояли в тех же позах, в которых остановил их режиссер, только человек на ходулях тихонько вытащил пачку сигарет и закурил, отвернувшись от Розы, которая пыталась испепелить его взглядом без всяких спичек.

Режиссер обошел вокруг меня, как вокруг мраморной статуи, осматривая с ног до головы. Затем он почесал своего песика за ухом и проговорил, обращаясь к нему с чрезвычайным почтением:

– Как тебе кажется, Мейерхольд? По-моему, в ней что-то есть. Эти глаза… ведь в них, несомненно, скрыто что-то глубоко мальтийское! Такая скрытая, неосознанная тайна…

Песик выразительно тявкнул. Я выкатила глаза, как солдат на плацу.

– Вот видите? – оживился режиссер. – Мейерхольду она тоже понравилась!

Песик снова тявкнул. Режиссер взглянул на часы и проговорил:

– Сейчас, мой дорогой, я все помню! Сейчас я дам тебе твою витаминку…

Он достал свободной рукой из внутреннего кармана стеклянный флакончик, вытряхнул из него розовую таблетку и протянул песику на ладони. Тот слизнул таблетку и удовлетворенно заворчал.

Я невольно вспомнила, как Бонни лопает морепродукты, и подумала, что все собаки одинаковы – что маленькие, что большие. Хозяева, кстати, тоже.

– Да, так на чем мы остановились? – Режиссер повернулся ко мне. – Вы понравились нам с Мейерхольдом. Вы будете играть в моем спектакле мальтийскую болонку. Это очень важная роль! У нее настолько значимая сверхзадача…

– Но я вообще-то не актриса… – начала я нерешительно.

– Что значит – не актриса? – удивленно переспросил режиссер. – Все женщины актрисы! И вообще, любите ли вы театр? Любите ли вы театр так, как люблю его я?

– Ну, вообще-то люблю… – ответила я неуверенно. – Ну, может быть, не так сильно, как вы…

– Любите? Ну, значит, все решено! Вы с завтрашнего же дня приступаете к репетициям!

В ту же секунду он забыл обо мне и снова повернулся к актеру Семиухову:

– Ты понял наконец, в чем твоя сверхзадача? Понял, чего я от тебя хочу?

– Понял, Антоний Зигфридович! – ответил тот.

– А если понял, попробуй еще раз!

Семиухов вернулся на край сцены и, еще раз подбежав к человеку на ходулях, поднял ногу.

– Лучше, немного лучше! – проговорил режиссер. – Лучше, но все же не вполне соответствует чеховскому замыслу и моей трактовке. На этот раз у тебя получился фокстерьер, в лучшем случае – пудель, причем не карликовый, а средний. А ты должен сыграть маленького шпица… маленького, очень маленького! – И он двумя пальцами показал необходимые размеры. – Ну, попробуй еще раз!..

Семиухов снова вернулся на исходную позицию, а ко мне подобралась женщина в кожанке, которую звали Розой.

– Вы все поняли? Мастер одарил вас своим вниманием. Завтра вы должны явиться на репетицию. Начало у нас в десять ноль-ноль, никакие опоздания не допускаются.

– Но я… – я хотела сказать, что в мои планы не входило играть собачек – ни больших, ни маленьких, что у меня есть собственные дела, и собственная жизнь, и собственная собака наконец… Но Роза пригвоздила меня таким ледяным взором, что все доводы застряли в глотке.

– А сейчас покиньте помещение! – продолжила она холодно. – В сегодняшней репетиции вы не участвуете, а присутствие посторонних категорически запрещено. И еще раз напоминаю – никакие опоздания не допускаются! Есть только одна уважительная причина…

– Какая же? – спросила я робко, хотя и догадывалась, каким будет ответ.

– Смерть! – отчеканила Роза замогильным голосом. – Причем исключительно ваша собственная. Никакие родственники, даже ближайшие, в расчет не принимаются!

«Какие, однако, у них в театре гестаповские порядки! – думала я, выходя из театра. – Видите ли, только личную смерть актера они считают уважительной причиной для опоздания! Ну, положим, меня-то это не касается, я не собираюсь сюда больше приходить. На режиссера я посмотрела, его фамилию узнала, расскажу дяде Васе – и все на этом. Никакого интереса для нас этот надутый индюк не представляет. Наверняка заметка о нем совершенно случайно оказалась в мусорном ведре у Алены Щукиной, а точнее – интересовал Алену вовсе не он, а другой человек, который был рядом с ним на фотографии. Именно поэтому Алена вырезала только снимок, а саму статью выбросила. Ее, как и меня, совершенно не интересовали изыскания Антония Неспящего в области психологии маленьких собачек».

Выйдя из театра, я направилась к афишной тумбе, около которой оставила Бонни.

Однако подойти к ней мне не удалось, потому что вокруг этой тумбы собралась огромная возбужденная толпа. Толпа галдела, что-то горячо обсуждая. Раздавался смех и сочувственные выкрики. Почувствовав неладное, я стала протискиваться сквозь толпу, расталкивая зевак локтями. Дело пошло лучше после того, как я выкрикнула озабоченным голосом:

– Осторожно, граждане, я бациллоноситель! Новая разновидность – кроличий грипп! Невероятно заразное заболевание! Попрошу соблюдать дистанцию!

От меня все шарахнулись, и я оказалась на свободном пятачке перед афишной тумбой.

Под самой тумбой с невинным видом стоял Бонни. Напротив него суетилась хрупкая старушка в клетчатом подростковом пальто, с аккуратно завитыми голубоватыми волосами. Старушка испуганно вскрикивала, размахивала руками, показывая куда-то наверх, однако подойти ближе не решалась.

Задрав голову, я увидела на самом верху афишной тумбы огромного черного кота с белой манишкой. Кот стоял, выгнув спину верблюдом, и обреченно мяукал.

– Васенька! – кричала старушка своему любимцу. – Потерпи еще немножко!

Кот, однако, терпеть не желал и вопил дурным голосом, призывая хозяйку на помощь.

Кто-то из восхищенных зрителей тут же коротко изложил мне хронологию трагических событий, происшедших за время моего недолгого отсутствия.

Трагические события начались несколько часов назад.

Старушка, та самая, что теперь суетилась возле тумбы, решила приготовить на обед жареную рыбу. Не подозревая, к каким ужасным последствиям это приведет, она достала замороженное филе минтая из холодильника, положила его в раковину оттаивать, но в это время в прихожей зазвонил телефон.

Звонила ее старинная подруга, которой срочно понадобилось уточнить рецепт маринада. Заодно, конечно, приятельницы решили обсудить любимый сериал и моральный облик старушкиной соседки. Разговор затянулся, и старушка спохватилась только тогда, когда услышала доносящиеся из кухни подозрительные звуки.

Вбежав на кухню, она увидела свисающий из раковины хвост (кошачий, а не рыбий) и застала своего любимца на месте преступления – он как раз доедал последний кусочек минтая.

– Васенька, что же ты делаешь! – воскликнула старушка, всплеснув руками. – Тебе же нельзя холодного! Ты же горлышко застудишь!

Она попыталась отобрать у кота остатки филе, но тот зашипел, оскалился и торопливо проглотил последний кусок.

После этого он хотел торжествующе мяукнуть, чтобы тем самым отметить свою редкостную творческую удачу… но только беззвучно открыл пасть.

Васенька потерял голос.

Хозяйка всполошилась. Она обожала своего Васеньку, причем в особенности любила его приветливое мяуканье и нежное, музыкальное урчание, которое он издавал по вечерам, сидя у нее на коленях перед телевизором. Теперь же он только открывал пасть, издавал едва слышное сипение и смотрел на хозяйку страдальческим взором, беззвучно моля ее о помощи.

Бедная старушка не знала, что делать. Для начала она решила испробовать домашние средства – налила своему любимцу полное блюдце теплого молока, заварила настой ромашки.

Молоко Васенька выпил с большим аппетитом (после рыбы он почувствовал жажду), ромашку возмущенно расплескал, но голос к нему так и не вернулся.

Хозяйка серьезно испугалась за Васенькино здоровье и решила немедленно нести его к ветеринару.

Сумку-переноску Вася не признавал, загнать его в нее было столь же нереально, как загнать футбольных болельщиков в филармонию, и хозяйка понесла его на руках, завернув для тепла и безопасности в шерстяной платок.

Сначала все шло хорошо, Вася смирно сидел на руках у хозяйки, и они уже приближались к ветеринарной клинике, когда на их пути оказалась афишная тумба, под которой меня дожидался Бонни.

Эта встреча была роковой.

Увидев кота, Бонни возбудился, вскочил и попытался вырваться.

Однако после нескольких неприятных инцидентов я освоила под руководством дяди Васи морские узлы и научилась привязывать его намертво. Так что Бонни натянул поводок до предела, покачнул афишную тумбу, но не сумел сорваться. Тумба тоже оказалась закреплена на совесть, она раскачивалась, но переворачиваться не собиралась.

Зато кот при виде такого огромного пса пришел в ужас и спрыгнул с рук хозяйки, не чувствуя себя там в безопасности.

И тут его подвел кошачий инстинкт.

Известно, что все кошки при виде опасности стремятся забраться куда-нибудь наверх – на дерево, на приставную лестницу, на телеграфный столб, на крышу дома…

Поэтому и перепуганный Вася, вместо того чтобы спастись бегством в ближайшую подворотню или юркнуть в подвальное окно, вскарабкался на афишную тумбу.

Ситуация сложилась патовая: хозяйка не могла прийти ему на помощь, поскольку между ней и котом находился Бонни, а сам кот сидел на верхотуре и завывал диким голосом…

Что и было единственным плюсом положения: под воздействием стресса или каких-то неизвестных медицинской науке причин к Васе вернулся голос. Больше того – никогда прежде хозяйка не слышала от него таких громких и звучных воплей!

Услышав трагический рассказ, я бросилась вперед, чтобы увести Бонни и тем самым освободить несчастного кота. Однако меня схватил за плечо какой-то решительный мужчина.

– Девушка, куда вы? – воскликнул он. – Там же бешеная собака!

– Да какая бешеная… – пробормотала я, пытаясь вырваться. – Это же Бонни…

Мужчина, однако, не слышал моих объяснений и продолжал удерживать меня, как он считал, от неминуемой гибели. Бывают такие спасители человечества, которые спешат на помощь, когда их никто об этом не просит!

– Девушка! – продолжал он. – Не волнуйтесь, подъемный кран на подходе!

– Какой еще кран? – удивленно переспросила я.

И тут я увидела, что к месту действия подъехал автомобильный кран. Остановившись рядом с афишной тумбой, крановщик развернул стрелу крана, так что она оказалась прямо над котом.

– Прыгай, Васенька! – закричала хозяйка.

Однако кот перепугался еще больше, завыл диким голосом, прижал уши и распластался по кровле тумбы.

Бонни, которого все происходящее очень веселило, запрыгал на месте, разинув от восторга огромную пасть и радостно взлаивая. Его открытая пасть – зрелище не для слабонервных, и толпа любопытных, дружно ахнув, подалась назад.

– Ну, что делать будем? – проговорил крановщик, выглянув из кабины. – Меня вообще-то на стройке ждут!

– Одну минуточку! – Хозяйка кота замахала руками и показала крановщику пакет с рыбой, которую купила по дороге взамен съеденного Васей минтая.

Крановщик все понял без слов, развернул стрелу, и старушка подцепила свой пакет к крюку. После этого стрела снова зависла над афишной тумбой.

На этот раз Вася почувствовал заманчивый запах и поднялся. Правда, он не так давно съел целую упаковку минтая, но от волнений и беготни аппетит у него снова проснулся. Он принюхался, встал на задние лапы и вцепился передними в пакет с рыбой. Ловкий крановщик тут же поднял стрелу и развернул ее к тротуару. Кот, дико вопя, болтался в воздухе, вцепившись когтями в вожделенный пакет, а хозяйка взволнованно причитала:

– Не уроните! Не уроните Васеньку!

Крановщик плавно опустил стрелу, и исстрадавшийся кот оказался наконец в объятиях хозяйки.

Все свидетели событий дружно зааплодировали ловкому крановщику.

Я наконец вырвалась из рук своего «защитника», добежала до Бонни и отцепила поводок от афишной тумбы.

Все присутствующие так увлеклись обсуждением благополучно завершившихся событий и поздравлениями в адрес спасенного кота, что наше бегство прошло незамеченным.

Крановщик, благосклонно приняв порцию аплодисментов, опомнился и проговорил:

– Эй, а платить-то кто будет? Мне обещали три тысячи за работу, да еще за нервы мои потрепанные доплатить бы надо…

После этих слов толпа моментально растаяла. Самое же удивительное – бесследно исчезла старушка с котом.

По дороге домой я отчитывала Бонни, но он совершенно не понимал, за что я его ругаю: он ведь не сделал ничего плохого, даже не отвязался, спокойно ждал меня в том самом месте, где я его оставила.

Самое интересное, что я понимала его правоту и ругалась, только чтобы выпустить пар.

Василий Макарович Куликов проснулся в дурном настроении. Это было необычно, поскольку характер Василий Макарович имел спокойный, ровный и невозмутимый, он давно уже привык не обращать внимания на мелкие неприятности, как то: отсутствие денег, порвавшийся в самое неподходящее время ботинок, заглохший на перекрестке мотор, одышка при подъеме на четвертый этаж и необходимость каждый день убирать за собой постель.

Вот к чему это делать, если вечером снова нужно ее разбирать?

Когда была жива жена, никакие мелкие неприятности не омрачали его горизонт. Однако жены нет уже несколько лет, и Василий Макарович смирился с утратой и привык бороться с житейскими трудностями в одиночку.

Бреясь, он поглядел на свое лицо в мутном, давно не протираемом зеркале и расстроился. Вид поникший, взгляд потухший, нос уныло смотрит вниз. Надо взбодриться, а как это сделать, когда предстоит такое трудное мероприятие, как поход в паспортный стол его родного бывшего отделения милиции? Ведь там в начальницах Нинель Владимировна Красноперова, а это такая женщина, что идти к ней с просьбой Василию Макаровичу нож острый.

И вовсе не потому, что Нинель неприступна, как гранитная скала, и агрессивна, как некормленая кавказская овчарка. Все эти качества, конечно, у нее имеются в наличии – а где вы найдете начальницу паспортного стола с приветливым мягким характером? Но все дело в том, что именно к Василию Макаровичу Нинель всегда благоволила. Уж неизвестно, чем привлек ее скромный капитан милиции, однако сослуживцы даже посмеивались: свезло тебе, Макарыч, такая женщина на тебя глаз положила! А случилось знакомство их еще в молодости, когда Куликов, тогда еще просто Василий, без отчества, явился как-то на Ленинский субботник, вооруженный лопатой и граблями.

Ох, молодые уже не помнят, а был ведь субботник этот аккурат в конце апреля, когда буйствует весна, светит солнце и голуби воркуют оглушительно. И сколько же на тех субботниках завязывалось романтических отношений! А то еще демонстрации… Ну, конечно, если в ноябре, то там не до любви, там до того намерзнешься, пока весь Невский пройдешь, что мысль только одна остается: как бы до дома добраться да водки выпить, чтобы не околеть от холода. А вот на Первое мая… Ух, хорошо гуляли!

Вот в тот апрельский субботник лет тридцать назад и увидел Василий Макарович двух подружек – Таню и Нину. Подошел да и проговорил шутливо: хороши девочки, так кого бы мне из вас выбрать? Меня, Нина говорит, а та, вторая, молчит, только глазищами синими смотрит. Глянул Василий в те глаза да и пропал. Три ночи подряд они ему снились.

Так с тех пор и потерял покой. Да все робел сказать Тане, что жить без нее не может. Смех сказать, первое время так втроем они и ходили. Нинка активная такая, громкая, все у нее шутки да прибаутки. Не разговаривает, а кричит, руку не пожмет, а вцепится, дверь не откроет, а ногой распахнет. И все Василия задирает, вроде бы не всерьез – то пихнет, то толкнет, то на ногу наступит. Долго он терпел, потом решился наконец, улучил минутку, позвал Татьяну одну на свидание. Там и объяснились, да с тех пор почти и не расставались. Шутка ли сказать: без малого тридцать лет прожили душа в душу.

В этом месте воспоминаний Василий Макарович смахнул со щеки набежавшую слезу. Жена-покойница умная была женщина, видно, заметила, что муж ее молодой закадычной подружке нравится. И сделала так, чтобы подружка в доме ее не появлялась. Василий только доволен был, да честно сказать, и выбросил Нинку из головы. А как пришел в это отделение работать, так и наткнулся на нее в паспортном столе. И не Нина уже, а Нинель Владимировна. Раздобрела, заматерела, голос по-прежнему громкий, только строгие начальственные нотки в нем иногда проскальзывают. Куликова, однако, встретила как старого приятеля, на чай да на кофе все зазывала. Спасался от нее Василий как мог, все про жену рассказывал, как живут да куда в отпуск ездили. Намек Нинель не то чтобы поняла, но звать в гости перестала, а после кто-то сказал, что замуж она вышла. Тут Василий свободно вздохнул, а после жена болеть начала, вообще ни до чего стало.

А уж как похоронил жену, то Нинель тут как тут. Положенного времени ждать не стала, сразу ему бухнула: я, говорит, мужа своего выгнала, ты теперь тоже свободен, давай вместе жить! Василий Макарович прямо обалдел тогда – ты, говорит, соображаешь, чего хочешь? Месяца не прошло, как жену похоронил, а ты меня жить приглашаешь? Ты что ж, меня за полную скотину держишь или как? Очень расстроен был после смерти жены, себя не помнил, грубо ответил. Потом попивать от тоски начал, а потом уж пенсия подошла. Его с работы и выперли. С почетом и цветным телевизором. Панель плазменная, чтоб ее совсем разорвало…

С Ниной с тех пор так и не виделся, ни к чему ему было.

А сейчас достал Василий Макарович из шкафа костюм, еще женой купленный, и рубашку новую, что Василиса подарила на прошлый день рождения. И галстук сам завязал. И хоть Василий Макарович к удавке этой не привык, а все же пришлось надеть. Ботинки начистил, повздыхал немного – крути не крути, а надо к Нинели топать… Потому как посмотреть адрес Алены Геннадьевны Щукиной Василиса и в компьютерной базе данных могла бы, а вот полную справку на всех подходящих Щукиных ему только Нинель выдаст.

Проходя мимо магазина, хотел было Василий Макарович конфет коробку купить, чтобы не с пустыми руками идти, все же дело-то у него личное, да передумал. Все же место официальное, паспортный стол, а он тут с конфетами да с букетами. Это ж не театр, а милиция!

В паспортном столе, как всегда в приемные часы, было столпотворение. Хотел было Василий Макарович без очереди проскочить, да его чуть не разорвали две старухи, которые украденные паспорта восстанавливали, да парень с наколками. Этот, правда, потише себя вел – из зоны вышел, пока паспорт новый не получит, шуметь ему не с руки.

Делать нечего, пришлось очередь занять. Измаялся Василий Макарович за полтора часа ужас до чего, однако раз решил – надо держаться. И дождался.

Как вошел в кабинет – так и обомлел. Вроде бы Нинель сидит за столом, а вроде бы не она. Раньше-то она на работе костюм носила пуленепробиваемый темно-синий, зимой и летом одним цветом. Блузочку опять же белую, официальную, с отложным воротничком, волосы коротко стриженные, волосок к волоску зачесанные. Войдет к ней человек за справкой какой или подпись получить, да и встанет у двери, ноги к полу прирастут. А она сидит, брови нахмурит, лоб складками соберет и в папки какие-то смотрит – вот, мол, какая я занятая, а вы тут со своими пустяками претесь.

Ну, стоит посетитель у двери, с ноги на ногу переминается, а слово сказать боится. Помаринует его Нинель сколько-то, потом голову поднимет, плечи железные расправит и взгляд пронизывающий бросит: «Что у вас?»

А человек после такого взгляда не то что сказать толком – пикнуть не смеет, язык к гортани прирастет намертво. Редкие люди от Нинели Владимировны желаемого добивались, для этого особую закалку иметь надо.

Ну, конечно, Василию Макаровичу от нее был полный респект – до поры до времени. У дверей его не держала, чайком угощала… А все равно он ее побаивался.

Теперь же вместо железобетонной конструкции сидела за столом райская птица. Платье яркое, в разводах, волосы завитые, в ушах серьги с камнями крупными, на руке браслет, на шее цепочек несколько. Сама загорелая, видно, только с курорта. А пахнет в кабинете… Василий Макарович в женских духах не разбирается, но и то сразу понял, что французские. Стоит он у дверей, а сам про себя радуется, что конфет не купил. Хорош он был бы с грошовой коробкой против Нинели, золотом обвешанной, как елка новогодняя!

Нинель голову от бумаг подняла, хотела спросить: «Что у вас?» – а как узнала, кто к ней зашел, то очень удивилась. Смотрят они друг на друга, Василий Макарович и хочет хоть здрасте сказать, а не может, онемел совсем. Видно, в кабинете у начальницы паспортного стола такая атмосфера, что все люди речи лишаются.

Нинель первая опомнилась, кивнула на стул напротив.

– Ну что, Вася, зачем пожаловал? Дело у тебя ко мне или так, поболтать?

С усмешкой так спрашивает, а глаза серьезные.

– Да какие же у меня теперь дела? – пригорюнился Василий Макарович. – От дел-то я давно отошел. Ты будто не знаешь, что я на пенсии. Вот, пришел на прием к тебе, как обычный гражданин, очередь отсидел, между прочим.

– Ничего, у тебя время есть. А все же, для чего я тебе понадобилась? Паспорт, что ли, потерял? Так подавай официальное заявление.

– Да нет, паспорт у меня в кармане, – протянул дядя Вася, – а пришел я к тебе, Нина, вот по какому вопросу.

Он опустил глаза и наткнулся взглядом на Нинин бюст, выглядывающий из декольте. «Чем больше лет, тем глубже вырез!» – вспомнилась поговорка. Уж очень она к Нинели подходила, однако нельзя не признать, что вид был не противный.

– Что это ты, Василий, так разулыбался? – с подозрением спросила Нинель. – У меня ведь прием, люди ждут…

– Да все никак решиться не могу, – честно признался Василий Макарович.

– Ах вот оно что… – протянула она и поглядела на него очень внимательно.

Взгляд у Нинели был профессиональный, от нее не укрылся и слегка поношенный, но все же костюм, и тщательно начищенные ботинки, и даже узел на галстуке она исследовала очень тщательно.

– Стало быть, дело у тебя, Вася, ко мне сугубо личного плана, – уточнила Нинель.

– Ну да, – согласился Василий Макарович, – я же теперь не работаю, так что могу просить только о любезности с твоей стороны.

– Ну вот, дождалась я! – Нинель улыбнулась вполне по-человечески и помолодела лет на десять.

– Хорошо выглядишь! – искренне отметил Василий Макарович. – Отдохнула, загорела, и платье это тебе очень идет!

– Ишь ты как заговорил! – удивилась Нинель. – Не поздно ли, Васенька, спохватился?

– В самый раз! – по привычке ответил Василий Макарович и похолодел: не иначе Нинель думает, что он явился к ней предложение делать! При костюме, при галстуке и мнется-жмется, не знает, как начать! Что еще женщина в такой ситуации может подумать?

– Ох, Василий, зря ты это затеял! – Нинель покачала головой. – Разные у нас с тобой дороги!

– Это точно, – обрадовался Василий Макарович.

Раз Нинель выбросила из головы все глупые мысли насчет совместной жизни, то, может, по старой дружбе выполнит его просьбу?

– Значит, ты меня выслушай, а там уже будешь решать…

И Василий Макарович, торопясь и проглатывая слова, изложил коротко свою просьбу. Рассказ занял немного времени, поскольку Куликов, разумеется, не посвящал Нинель Владимировну во все тонкости расследования.

Рассказывая, Василий Макарович не смотрел на свою собеседницу и не заметил всей гаммы чувств, отражавшихся на ее лице, – от приятного ожидания до глубокого разочарования. Однако вместо того, чтобы по окончании рассказа выгнать Куликова из кабинета, Нинель вдруг рассмеялась. Хохотала она долго и со вкусом, а потом сказала, вытирая слезы:

– Ладно, Василий, все для тебя сделаю, что просишь. Так уж вышло, что хорошо к тебе всю жизнь относилась… Ой, хороший ты мужик, Василий, но не орел!

Василий Макарович прижал руки к сердцу и поскорее удалился, крикнув из коридора, что заскочит завтра. Насчет орла он решил не уточнять.

А Нинель Владимировна припудрила щеки, подкрасила смазавшиеся губы и, машинально подписывая заявления радостным обокраденным гражданам и накладывая положительные резолюции на все бумаги, думала, что жизнь все-таки проходит, а у нее теперь хоть и есть многое, а простого женского счастья как не было, так и нету. Муж попался козел козлом, откровенно говоря, да, с другой стороны, и выбирала-то его Нинель не глядя, просто чтобы замужем побывать, как положено. А вот как понравился с юности этот Васька несуразный, так с тех пор ни один мужик и не глянется. Правду сказать, не много их и было, претендентов-то. Не любят мужики самостоятельности, шума не любят, крика да гвалта. Любят, чтобы жена дома больше сидела да тишком угождала. Вот как Танька, подружка закадычная. Тихоня тихоней, а ей, Нине, сказала сразу же после свадьбы твердо – чтобы, говорит, духу твоего у меня в доме не было! Нечего на Василия глядеть, теперь он мой! А ведь столько лет дружили, с первого класса школы…

Ну да что теперь об этом вспоминать, когда все давно забыто и подружки на свете нету. Может, и права тогда была Татьяна, за любовь надо бороться…

Ночью мне снились пыльные декорации, сваленные за сценой, бархатный занавес, падающий сверху с грохотом снежной лавины, прожектора, светившие в лицо и чихуа-хуа Мейерхольд, с утробным рычанием пожирающий седьмой том из собрания сочинений Антона Павловича Чехова.

Проснувшись рано утром в холодном поту, я долго не могла прийти в себя и растолковать свой сон. Потом решила, что это мне знак свыше. Придется пойти еще раз в театр и попробовать разузнать побольше о режиссере Антонии Неспящем. Вдруг мне повезет и я наткнусь на что-то стоящее?

Я подошла к служебному входу в театр, нерешительно взялась за ручку и вошла внутрь.

– Скорее, скорее! – воскликнула, оторвавшись от вязания, давешняя вахтерша. – Осталось пять минут! Антоний Зигфридович будет сердиться! Он сегодня на взводе!

Я припустила по знакомому коридору и скоро влетела, запыхавшись, в репетиционный зал.

Возле входа я едва не сбила с ног Розу.

Запахнув свою кожанку и смерив меня ледяным взглядом, помощница режиссера прошипела:

– Чуть не опоздала! Хорошо же ты начинаешь свою жизнь в театре! Кажется, я вчера тебя предупреждала! Ладно, иди на сцену, Антоний Зигфридович тебя уже искал!

Я взлетела на сцену и смешалась с большой группой молодых артисток. Режиссер прохаживался перед ними с песиком под мышкой и вещал хорошо поставленным голосом:

– Эта сцена станет ключевой в нашем спектакле, хотя ее и не было у Чехова. Она передаст основную мысль нашей постановки, и донесете ее до зрителя именно вы. Да, я не оговорился! Вы – маленькие собачки – должны передать затхлую, мрачную атмосферу российской провинции. Эта атмосфера в первую очередь выражается в ваших взаимоотношениях. Вы визгливо лаете друг на друга, кусаетесь, боретесь за место под солнцем, за лишнюю косточку… Ага, вот наконец появилась мальтийская болонка! – Режиссер повернулся ко мне. – Вы слышали, какая перед вами поставлена сверхзадача?

– Слышала… – ответила я неуверенно.

– Ну, так попробуйте полаять так, чтобы выразить то, о чем я говорил.

Я несколько раз громко тявкнула.

– Что это такое! – Режиссер поморщился. – По-моему, вы меня совсем не слушаете! Ваш лай выражает простые, низменные эмоции, такие как голод, страх, примитивные инстинкты. А вы должны передать глубокую гамму чувств…

Он так разошелся, что нечаянно прижал локтем своего песика. Чихуа-хуа сердито затявкал и попытался его укусить.

– Вот! – воскликнул режиссер радостно. – Учитесь у Мейерхольда! Он сейчас показал вам, каким должен быть ваш лай! Умница, Мейерхольд, ты понимаешь меня как никто другой!

Антоний Зигфридович взглянул на часы и улыбнулся:

– Как раз пришло время дать тебе витаминку! Сейчас папочка даст Мейерхольдику витаминку!..

Песик оживился.

Режиссер достал из внутреннего кармана стеклянный флакончик, встряхнул его. Флакон был пуст.

– Роза! – Антоний Зигфридович завертел головой в поисках своей помощницы. – Роза, витамины Мейерхольда кончились!

– Не волнуйтесь, Антоний Зигфридович, – Роза возникла на сцене, – я приготовила следующую упаковку…

Она достала из кармана кожанки новый флакончик, хотела его открыть, но режиссер остановил ее нетерпеливым жестом:

– Я сам, сам! Вы же знаете, что это я делаю сам…

Взяв флакон из рук ассистентки, он одной рукой открутил колпачок и вдруг поморщился, как от внезапной боли. Однако, вытряхнув розовую таблетку, протянул ее песику.

Мейерхольд мгновенно проглотил витамин и благодарно лизнул хозяина.

– Умница, хороший мальчик! – проговорил Антоний Зигфридович и вдруг покачнулся.

– Что с вами? – Роза подскочила к нему, подхватила за локоть, но не смогла удержать. Лицо режиссера посерело, глаза остекленели, ноги подломились, и он с грохотом рухнул на сцену.

Песик, истерично визжа, выбрался из-под тела хозяина и отбежал в сторону.

– Врача! Врача! – раздались вокруг испуганные голоса.

Роза склонилась над телом режиссера, попыталась сделать ему искусственное дыхание.

В дальнем конце зала появился озабоченный человек в белом халате, поспешно взобрался на сцену, отодвинул Розу, опустился на колени перед режиссером и стал прослушивать пульс. Не нащупав его, прижался ухом к груди Антония Зигфридовича, затем поднял его веки, внимательно заглянул в глаза.

После этого он повернулся к присутствующим и безнадежно развел руками:

– Увы, ничего сделать нельзя! Он мертв. Инфаркт, насколько я могу судить.

– Как – инфаркт? – подскочила к нему Роза. – У него было здоровое сердце! Сделайте же что-нибудь!

– Что я могу сделать? – Врач поднялся, отряхивая колени. – Я не Иисус Христос, мертвых воскрешать не умею! Он умер, и с этим уже ничего не поделаешь.

И тут эта Роза, железная женщина в кожанке, упала на труп Антония Зигфридовича и зарыдала!

Вот уж от кого я не ожидала ничего подобного!

Выходит, под пуленепробиваемой кожанкой билось горячее женское сердце…

Вот почему она так сурово обращалась с актерами – не по вредности собственного характера, как я сперва подумала, а из преданности своему обожаемому режиссеру!..

Ну, конечно, и остальные расстроились – «маленькие собачки» расплакались, вытирая друг другу глаза, актер Семиухов побежал звонить родственникам покойного. Песик Мейерхольд громко тявкал, требуя к себе внимания. Наконец одна из актрис постарше подобрала его, погладила, и он затих.

Вдруг откуда-то из-за кулис появилась еще одна женщина, лет тридцати, довольно симпатичная. Она молча отпихнула от тела Розу и сама пристроилась было рыдать на покойнике. Роза, конечно, не сдалась, и между ними началась тихая ожесточенная драка – видно, из уважения к покойному они соблюдали тишину.

Я, конечно, тоже расстроилась: смерть – это всегда неприятно, хотя я почти и не знала этого режиссера. Однако меня это касалось меньше, чем остальных, и я посматривала по сторонам и мотала все на ус – вдруг замечу что-нибудь интересное.

Впрочем, все вели себя более-менее предсказуемо. Кроме драки двух женщин, я не заметила никаких эксцессов.

Я снова взглянула на труп и заметила рядом с ним какой-то блестящий предмет.

На меня никто не смотрел, всем хватало своих переживаний, особенно Розе с подругой. Поэтому я, никем не замеченная, приблизилась к покойному, наклонилась.

Это был флакончик с собачьими витаминами, тот самый, который Антоний Зигфридович открыл перед самой смертью. На краю флакончика было едва заметное красное пятно.

Я невольно перевела взгляд на правую руку мертвого режиссера. На большом пальце виднелась свежая ссадина, из которой выступила капелька крови.

Вот откуда это пятно на флаконе!

Я вспомнила, как Неспящий, открывая этот флакончик, вскрикнул и поморщился. Теперь мне стала ясна причина: он порезался о скол на краю флакона.

И почти сразу умер…

Правда, врач сказал, что умер он от инфаркта, но он же не господь бог, как сам он только что признал, и вскрытия еще не было, так что эта причина смерти под большим вопросом. А флакончик – вот он, и порез на пальце имеется.

Конечно, от такого пореза люди не умирают, а все же очень подозрительно…

Я огляделась по сторонам, убедилась, что на меня никто не смотрит, и прихватила подозрительный флакончик носовым платком. Чтобы не стереть с него отпечатки пальцев, если они имеются. А также – чтобы не порезаться, как покойный Антоний Зигфридович. Со всеми, так сказать, вытекающими последствиями.

Я понимала, что поступаю нехорошо, забирая с места происшествия важную улику, больше того – нарушаю закон. Но почему-то я не сомневалась, что смерть режиссера никто не будет расследовать, запишут причиной смерти – инфаркт и на этом успокоятся.

Спрятав флакончик подальше, я тихонько отправилась прочь: как выяснилось, репетиция на сегодня закончилась, и моя собственная театральная карьера прервалась, не начавшись.

Дома я хотела спокойно обдумать все последние события. Какая-то смутная мысль не давала мне покоя, но я никак не могла поймать эту мысль, она ускользала от меня, как хитрая мышь от толстого ленивого кота. Казалось, нужно только немного сосредоточиться, и я пойму что-то важное…

Но как раз сосредоточиться не удалось.

Бонни сидел перед дверью и смотрел мне прямо в душу своими выразительными глазами. Казалось, он говорит: «Я не прошу, но жду, когда у тебя наконец проснется совесть!»

Все ясно: из-за всей этой суматохи с сумкой и убийствами я уже несколько дней лишаю Бонни полноценной прогулки. То бегаю с ним по делам, то выгоняю его в наш маленький садик, а он-то мечтает порезвиться в приличном собачьем обществе, поиграть в шумные подвижные игры, обменяться последними новостями… Все-таки я преступно мало занимаюсь собакой. И дядя Вася норовит увильнуть от прогулки…

– Ладно, Бонечка, – я вздохнула и натянула старую удобную курточку, в которой ходила на собачью площадку. – Отложим все остальные дела и погуляем, пока стоит хорошая погода!

А погода действительно стояла удивительно хорошая, что в нашем городе и летом случается редко, а уж для сентября это просто немыслимая удача.

Бонни радостно завилял хвостом, сбросив с тумбочки телефон и чуть не свалив на пол вешалку, и сорвал с крючка свой поводок. Я поймала на лету телефон, поставила его на место, пристегнула поводок к ошейнику, и мы отправились на прогулку.

На этот раз мы проскользнули переулками и тихими безлюдными улочками и вскоре вышли на заросший травой пустырь, где в любое время года собирались все уважающие себя собаки Васильевского острова. Само собой, со своими хозяевами.

Весь этот пустырь был по умолчанию разделен на две зоны. Меньшую часть, поближе к улице, облюбовали владельцы маленьких собачек – всяких болонок, пуделей, такс, скотчтерьеров, левреток и прочей собачьей мелюзги. Большую же часть пустыря, примыкающую непосредственно к реке Смоленке, занимали крупные собаки – ротвейлеры, доги, ньюфаундленды, разные овчарки и прочие солидные и внушительные представители собачьего общества.

Здесь же гуляли небольшие, но серьезные бойцовые собаки – бультерьеры, стаффордширы и прочая отмороженная «братва». Так сказать, новые русские собаки.

Некоторые собаки не могли как следует определиться со своей классовой принадлежностью и перебегали то к крупным собакам, то к мелким – например, шустрый фокстерьер Денис, который считал себя крутым и приставал к собакам гораздо крупнее себя, но как только ему грозила серьезная драка, он просил считать себя маленькой собачкой и улепетывал на безопасную территорию.

Также и медлительный английский бульдог Черчилль, переваливаясь на кривых коротких лапах, перебегал то к одному обществу, то к другому, везде чувствуя себя не в своей тарелке. Впрочем, остальные собаки тоже относились к нему с подозрением – морда плоская, носа нет, вообще непонятно, что за зверь.

Правда, сегодня на площадке не было ни Дениса, ни Черчилля. Зато носилась огромными кругами истеричная ризеншнауцерша Ядвига, которую мы с Бонни не любим за ее вздорный характер и противный, визгливый голос.

Как это часто бывает, хозяйка Ядвиги была очень похожа на свою собаку – такая же черная, кудлатая, суетливая, с таким же неприятным визгливым голосом, напоминающим дисковую пилу. Кроме того, она ужасно болтливая особа.

Увидев нас с Бонни, хозяйка Ядвиги заспешила в нашу сторону.

– Жаль, что вас не было сегодня утром! – проговорила она вместо приветствия. – Сюда приходила хозяйка девочки вашей породы, у нее скоро подходит детородный возраст, и она спрашивала, нет ли где симпатичного бордоского мальчика…

Женщины-собачницы называют своих любимцев «девочками» и «мальчиками». Мужчины в этом плане грубее, но конкретнее – используют простые, ясные слова «сука» и «кобель». Я в этом смысле одобряю мужской подход, по крайней мере в отношении крупных собак. Еще можно понять, когда называют мальчиком крошечного йоркширского терьера или девочкой – мальтийскую болонку, но когда мальчиком называют огромного клыкастого ротвейлера или датского дога, а девочкой – девяностокилограммовую мастино наполетано, согласитесь, в этом есть что-то фальшивое.

– Вот я и подумала, что вам была бы хорошая пара, – продолжала хозяйка Ядвиги. – Вам бы следовало познакомиться… Язенька, сейчас же брось эту гадость!

Последние слова, конечно, были обращены к Ядвиге, которая откопала крупную потемневшую от времени кость и теперь безуспешно пыталась ее разгрызть.

– Я, конечно, не дала ей ваши координаты, – хозяйка Ядвиги опять обращалась ко мне. – Но сказала, что здесь иногда гуляет очень красивый бордоский дог, так что, если она хочет с вами познакомиться, пусть почаще сюда заглядывает… Язенька, я кому сказала – выбрось кость немедленно!..

Как вам это понравится? Она, видите ли, не дала какой-то неизвестной собачнице наши с Бонни координаты и ставит это себе в заслугу! Да она при всем желании ничего не могла сообщить, потому что ей самой неизвестны ни наш телефон, ни адрес. Я такими вещами не разбрасываюсь и уж в любом случае не сообщила бы ей – ведь при ее болтливости эти координаты тут же стали бы известны всему Васильевскому острову, а то и всем собаководам города…

– А вы что-то давно не появлялись, – продолжала Ядвигина хозяйка. – Я уж думала, не заболел ли ваш Бонни…

– Тьфу-тьфу, не сглазьте! – Я постучала себя по лбу, за неимением поблизости другой деревяшки. – А эта бордоская девочка симпатичная?

– Откуда я знаю? – Моя собеседница пожала плечами. – Я ее не видела. Хозяйка приходила без нее…

Вот те на! Это уж вообще ни на что не похоже! Собаковладельцы никогда не приходят на площадку без своих четвероногих любимцев, это совершенно не принято в нашем кругу. А уж тем более прийти без собаки на чужую площадку… Это совсем не вписывается в кодекс поведения собаковода!

Я хотела было высказать это своей собеседнице, но вовремя удержалась – она бы меня все равно не поняла. Тем более что она меня и не слушала, увлеченно пересказывая последние новости собачьей площадки. Есть такие люди, которые умеют слушать только себя и разговор с которыми превращается в театральный монолог.

– Арчибальд подрался с Рамзесом, – выкладывала она увлеченно, – ужас, что творилось! Хозяева их еле растащили! У Рамзеса порвано левое ухо, а у Арчи прокушена лапа, пришлось везти его к ветеринару… а еще Альма – ну, вы знаете, эта пожилая колли – съела какую-то дрянь и проболела целую неделю…

– Кстати, посмотрите, ваша Ядвига пытается разгрызть ту кость. Как бы чего не вышло!

На этот раз она меня услышала и бросилась к своей собаке, чтобы отнять у нее сомнительную находку. Пусть займется делом, а то мне совсем неинтересно слушать ее болтовню!

Бонни побегал кругами, потом Ядвига, у которой хозяйка отняла кость, принялась с ним заигрывать. Она ему не очень нравится, как и мне, но он из вежливости немножко с ней поиграл. Потом пришла лайка Маруся, и мы решили, что пора возвращаться домой.

Маруся – это особая статья, настоящая легенда нашей площадки. Она небольшая поджарая лайка, удивительно молчаливая и сдержанная. Хозяин у нее такой же – тихий, немногословный, небольшого роста, с обветренным лицом. Когда они появились на нашей площадке первый раз, случилась такая история.

Незадолго до этого на нашей площадке появился наглый мордатый парень явно криминального вида с чрезвычайно злобным, очень крупным питбулем. Его питбуль стал задираться с остальными собаками, а хозяин его только подзуживал. Питбуль здорово порвал одного ротвейлера, прокусил ухо крупному датскому догу, ранил добермана.

Когда хозяину питбуля сказали, чтобы он приструнил своего монстра, тот покрыл всех отборным матом и заявил, что каждая собака должна уметь за себя постоять.

Скоро все собачники стали приходить на площадку только в его отсутствие, а завидев питбуля на горизонте, тут же уходили. В общем, обстановка сложилась очень напряженная.

И вот в этот тяжелый момент как раз и появилась в наших краях Маруся с хозяином.

Когда они пришли первый раз, кто-то поспешил предупредить Марусиного хозяина, чтобы не выпускал свою девочку на площадку, где как раз в это время гулял отмороженный питбуль.

– Он ее порвет! – предупредил доброхот, с жалостью взглянув на миниатюрную лайку. – Жалко собачку.

– Да нет, – спокойно отмахнулся Марусин хозяин, – она шустрая, увернется!

– Ну, мое дело предупредить, – вздохнул доброхот и потащил прочь своего ротвейлера.

А Маруся ровной неспешной походкой выбежала на середину площадки и поравнялась с питбулем. Тот, в своей обычной бандитской манере, без всякого предупреждения бросился на лайку, явно собираясь загрызть ее насмерть.

Собаки сцепились, поднялась пыль, из-за которой ничего не было видно, только доносилось злобное рычание, перемежающееся хрипом и визгом.

Все не успевшие уйти собачники стояли по периметру площадки, ожидая конца схватки. Впрочем, в ее исходе никто не сомневался, многие были уверены, что Маруся погибнет, и советовали ее хозяину растащить собак, пока не поздно.

Но тот держался невозмутимо. Так же, как и хозяин питбуля, который только посмеивался, одобрительно поглядывая на клубок собачьих тел посреди площадки.

Наконец драка завершилась, пыль улеглась… И все увидели валяющегося на земле окровавленного питбуля и невозмутимо оглядывающуюся по сторонам Марусю.

– Ты, козел, зачем со своей шавкой сюда притащился? – заорал хозяин питбуля, опомнившись. – Ее пристрелить надо! Она, наверное, бешеная! Ты мне ответишь за мою собаку!

Он уже угрожающе замахал пудовыми кулаками и стал надвигаться на противника.

Но Марусин хозяин тихо свистнул, Маруся тут же подбежала к нему и встала рядом, невозмутимо помахивая хвостом. Отморозок мигом затих и бросился к своему псу, чтобы отвезти его к ветеринару, пока еще не поздно.

А владелец ротвейлера уважительно спросил:

– Что это у вас за собака?

– Обыкновенная охотничья лайка, – отозвался Марусин хозяин. – Мы с ней в Сибири на медведя ходили…

После этого случая Марусю все очень зауважали, однако старались с ней на прогулке не сталкиваться. Она, конечно, собака сдержанная, но кто знает, что ей взбредет в голову!

Вот и мы с Бонни срочно засобирались домой. Причем, что удивительно, Бонни тоже не возражал. Видимо, и на него сдержанный Марусин оскал производил впечатление.

Обратно мы шли по тем же улицам, однако на углу Малого проспекта и Девятой линии велись какие-то работы, асфальт был взломан, вокруг ямы копошились смуглые гастарбайтеры под руководством энергичного дядьки в аккуратной синей спецовке.

Когда мы шли на площадку, здесь еще все оставалось целым, а теперь пройти было нельзя, и нам пришлось отправиться в обход.

Там, куда мы свернули, стоял очень красивый дом конца позапрошлого, девятнадцатого, века. Розовый фасад покрывали лепные украшения и колонны, пухлые кариатиды поддерживали нарядные балконы. Я невольно замедлила шаг, любуясь архитектурным шедевром. Вдруг Бонни изо всех сил рванул меня вперед. Я пролетела несколько шагов, не удержалась на ногах и шлепнулась на тротуар, причем угодила в лужу.

Ну что за невезение! Ведь уже давно стоит сухая погода, всюду вокруг чистый тротуар – и только тут, где я приземлилась, оказалась единственная лужа в окрестностях!

– Бонни, скотина! – закричала я, с трудом поднимаясь на ноги. – Ты что, сдурел?

Бонни меня не слышал, он несся по улице за улепетывающим котом, волоча за собой поводок.

И в эту самую секунду у меня за спиной раздался оглушительный грохот.

Я повернулась и увидела в том месте, которое я только что миновала, расколовшийся на куски огромный каменный вазон. Запрокинув голову, я поняла, что он был частью архитектурного убранства дома, точнее – украшал один из балконов четвертого этажа, и только что сорвался, рухнув на тротуар…

Так что, если бы Бонни не дернул меня, этот вазон упал бы прямо мне на голову… Нетрудно представить, что случилось бы с моей головой после такого удара! Во всяком случае, живой бы я не осталась!..

Я снова повернулась и поглядела вслед Бонни.

Он нырнул в подворотню, преследуя кота.

Конечно, мне придется гоняться за ним по василеостровским дворам, но теперь я чувствовала не злость и раздражение, а благодарность. Ведь если бы не он, я сейчас лежала бы на асфальте с разбитой головой!

Кое-как отряхнув одежду, я похромала вслед за Бонни.

Навстречу мне попалась старушка очень приличного вида. Взглянув на меня, она прибавила шагу.

Я взглянула на себя ее глазами и невольно улыбнулась.

Конечно, я выглядела просто ужасно – перемазанная, в грязной куртке, да еще и колени расшибла, но я была жива!

Свернув в ту подворотню, куда перед тем скрылся Бонни, я оказалась в чистеньком, ухоженном дворе. Часть этого двора была заасфальтирована, посредине разбит небольшой сквер. В этом сквере имелись цветники, детская песочница, горка и даже нарядная карусель. Однако молодые мамы и бодрые бабушки с колясками теснились в стороне от этих благ цивилизации, поскольку в самой середине сквера происходила весьма драматическая сцена.

Мой красавец Бонни в полной растерянности стоял между песочницей и каруселью, а перед ним, прижавшись к веселенькому оранжевому детскому домику, который прикрывал ему тылы, сидел тот самый кот, за которым Бонни только что гнался.

Кот с самым независимым видом намывал морду, но краем глаза поглядывал на Бонни. Бонни, со своей стороны, тоже разыгрывал равнодушие и отсутствие интереса к коту. Немного подумав, он сделал вид, что у него зачесалась правая лапа, и сел на землю, растопырив лапы, как щенок.

Только теперь я как следует разглядела кота.

Это был тощий и жилистый котяра редкого коричневато-серого цвета, явно прошедший огонь, воду и медные трубы. Морду его украшал боевой шрам, одного уха не хватало. В общем, это был настоящий боец, не чета тому избалованному и изнеженному котику, которого Бонни накануне загнал на афишную тумбу.

Судя по всему, Бонни тоже оценил боевые достоинства кота, поэтому и вел себя так неуверенно.

Как я поняла, он находился сейчас в совершенно безвыходном положении: нападать на кота опасался, а отступить перед ним не мог, не потеряв лица.

Кот же, напротив, был совершенно спокоен: он находился у себя дома, никуда не спешил и мог постоять за себя.

В этой ситуации я решила помочь Бонни выйти из тупика, сохранив достоинство.

Я подскочила к нему с самым решительным видом, схватила за поводок и потащила прочь, сердито отчитывая:

– Как ты себя ведешь? Как не стыдно! Взрослый пес, а несешься сломя голову за каждой драной кошкой, как глупый щенок! Разве можно убегать от хозяйки?

Бонни сыграл свою роль блестяще: он рвался с поводка, бешено рычал, капал слюной и вообще делал вид, что готов разорвать этого кота на мелкие клочки, просто сожрать его, и только я его удерживаю от немедленной расправы с наглым котярой… В общем, он сумел сохранить лицо по полной программе, чего я и добивалась. При этом он не переигрывал и дергал поводок не так сильно, чтобы я не смогла его удержать.

А наглый кот, конечно, отлично понимал ситуацию и провожал нас презрительным, высокомерным взглядом…

На подходе к дому силы оставили меня окончательно, хорошо, что подоспел дядя Вася. Был он чисто выбрит, в костюме и начищенных ботинках. И даже – можете себе представить! – пахло от него каким-то доисторическим мужским одеколоном. Бонни принюхался и чихнул, я едва удержалась.

– Что ты чихаешь, что чихаешь… – обиделся дядя Вася, – вот в прошлое время был одеколон! Лет пятнадцать уже у меня стоит – и не выветривается!

– Да уж… – мы переглянулись с Бонни, – а как же этот шедевр отечественного парфюма называется?

– Забыл… – смущенно признался дядя Вася, – там на картинке парень такой длинноволосый нарисован, а название стерлось… Не то «Саша», не то «Паша», а может, вообще «Николаша»…

– Ну, раз вы одеколоном пользуетесь, я вам ко дню рождения целый набор подарю! – обрадовалась я.

«Ну-ну!» – хмыкнул Бонни и просочился в калитку.

– Что такая расстроенная? – проницательно спросил дядя Вася, взгляд у него наметанный, ничего не упустит.

– Антония Неспящего убили!

– Это еще кто такой? – удивился дядя Вася, и я сообразила, что он про театр ничегошеньки не знает! Нет, ну как можно так работать? Если ты начальник детективного агентства, то должен каждый день собирать сотрудников на летучку, ставить перед ними задачи и выслушивать отчет об их выполнении. И совершенно неважно, что сотрудников в нашем агентстве всего двое – он да я, ну еще Бонни. Во всяком деле должен быть порядок, как говорила моя бабушка.

С другой стороны, я представила, что должна буду докладывать дяде Васе о каждом своем шаге, а у него в расследовании только одна мысль – как бы меня к оперативной работе не подпустить.

– Василиса, – недовольно проскрипел Василий Макарович и посмотрел на меня милицейским взглядом, – что ты еще выкинула? Выкладывай немедленно!

– Тон сбавьте, не преступника у себя в кабинете допрашиваете! – огрызнулась я.

– Да у меня и кабинета-то никогда не было, – улыбнулся дядя Вася, и я тут же оттаяла.

– Ну и дурдом! – высказался дядя Вася, когда я поведала ему про концепцию Неспящего насчет маленьких собачек. – Хорошо, что я в театр не хожу! Дурят людей!

– Дурили, – поправила я, – больше не будут. Помер Антоний Неспящий. Вас его смерть на какие мысли наводит?

– На те же, что и у тебя, – буркнул дядя Вася, наверное, ему стало обидно, что я самостоятельно раскопала все про театр. – Эта Щукина, будем ее так называть для удобства, так вот, она зря ничего не делает. Говоришь, диагноз – инфаркт?

– Предположительно, – вздохнула я, – но вообще-то разбираться никто не станет, признают смерть естественной. Но у меня есть вот что… – я осторожно протянула дяде Васе пакетик с флакончиком. – Допустим, там какой-то яд, который, попадая в кровь, вызывает мгновенную остановку сердца. Можете вы это выяснить?

– Есть у меня эксперт знакомый… – протянул дядя Вася, – раньше у нас работала, теперь перешла в одну фирму фармацевтическую, в лаборатории там тесты какие-то проводит…

– Тогда вперед! – Я сунула пакетик ему в нагрудный карман. – Пока рабочий день у нее не кончился! А я в магазин, Бонни все продукты съел…

Проходя в толпе по Среднему проспекту, я нос к носу столкнулась с Милкой, той, что работает в кофейне на Третьей линии. Милка шла с довольным видом, обвешанная фирменными пакетами.

– Привет, Василиса! – окликнула она меня. – Ты куда так торопишься, что друзей не замечаешь?

– Да так, дела… – ответила я уклончиво.

– Бросай все дела, беги в магазин «Снежная принцесса» на Шестой линии! Там такие скидки – обалдеть! И вещи отличные! Я себе купила юбку, брючки, пару кофточек…

Она окинула меня пристальным взглядом и добавила:

– А тебе бы не мешало прикупить чего-нибудь новенького, и поярче! А то выглядишь как моль бледная. Кстати, Леша ко мне сегодня заходил, спрашивал про тебя…

Милка уже исчезла, а я все еще стояла посреди улицы, обдумывая ее слова. Прохожие обтекали меня, недовольно ворча, но я их не замечала.

У Милки определенно пунктик насчет меня и Леши Творогова. Почему-то она задалась целью нас свести. Не знаю насчет Леши, а у меня и мыслей подобных не возникало. Но сейчас меня больше озаботили не Милкины планы, а ее слова по поводу моей внешности. Неужели я и правда так плохо выгляжу?

– Что, не всех еще ворон сосчитала? – раздраженно проговорила женщина средних лет, обходя меня.

Я очнулась, прошла вперед и оказалась напротив зеркальной витрины обувного магазина. Остановившись перед витриной, я оглядела себя с ног до головы.

Нет, Милка определенно права! Я себя ужасно запустила! Хожу по улицам в старых джинсах и в той же курточке, в которой выгуливаю Бонни. Нет, так жить нельзя! Нужно срочно заняться своей внешностью и гардеробом. Тем более что Милка говорила про большие скидки…

В зеркале за моей спиной промелькнула женская фигура в коротком светлом плаще. Кажется, я сегодня уже несколько раз замечала эту девицу…

Отбросив эту мысль, я решительно свернула на Шестую линию и через несколько минут оказалась в магазине «Снежная принцесса».

Здесь и правда сделали большие скидки, и по этому поводу магазин был полон покупателей. Долговязая девица с неестественно белыми волосами рылась в груде кофточек, две дамы средних лет молча боролись за твидовый пиджак, к примерочным кабинкам стояла очередь женщин, нагруженных охапками одежды.

Я прошлась по магазину и выбрала очень симпатичный свитер дивного бирюзового цвета. Прихватив еще короткую юбку, встала в очередь к кабинке.

Очередь двигалась медленно, и я уже пожалела, что послушалась Милку и пришла в этот магазин. Но в это время у женщины, которая стояла передо мной, зазвонил мобильник, она послушала, переменилась в лице и бросилась прочь, швырнув на руки подвернувшейся продавщице всю отобранную одежду.

Я неожиданно оказалась первой в очереди и скоро вошла в кабинку.

Боковым зрением я заметила возле соседней кабинки ту же девицу в коротком плаще, которая сегодня мне уже несколько раз попадалась на глаза. Впрочем, Васильевский остров маленький, волей-неволей сталкиваешься с одними и теми же людьми, да и вообще, может быть, я обозналась…

Войдя в кабинку, я первым делом натянула бирюзовый свитер.

Он действительно мне очень подошел, лицо сразу посвежело, глаза засияли. В общем, моя вещь, надо брать!

Я стянула его через голову и при этом зацепилась свитером за сережку. Замок у сережки был слабый, она выскочила из уха и упала на коврик под ногами.

Я нагнулась и принялась шарить по коврику – маленькая сережка затерялась в ворсе коврика. Пока я ее искала, прошло, наверное, полминуты. И вдруг где-то совсем рядом раздался негромкий хлопок, что-то звонко ударило…

Не поднимаясь, я взглянула вверх…

В первую секунду я почувствовала только удивление: в зеркале на боковой стенке кабины появилась аккуратная круглая дырочка, вокруг которой разбежалась сетка трещинок, как морщинки вокруг глаз стареющей женщины.

Не успела я осознать, что же произошло, как раздался еще один хлопок, еще один звонкий удар, и в зеркале рядом с первой дырочкой появилась вторая, точно такая же.

И тут до меня дошло.

Я скосила глаза в другую сторону, на противоположную стенку кабинки, и увидела два входных отверстия. Прямо против дырочек в зеркале две такие же дырки зияли в пластиковой стенке.

Кто-то только что дважды выстрелил из соседней кабинки. Оба выстрела были сделаны на той высоте, где находилась бы моя голова, если бы я не нагнулась за сережкой.

Судя по звуку, стреляли из пистолета с глушителем. А это значит, что стрелял профессионал, киллер.

Я сидела на полу кабинки, трясясь от ужаса, и не знала, что делать.

Вдруг снаружи раздался недовольный женский голос:

– Ну сколько можно? Здесь же все-таки очередь!

В следующую секунду дверца соседней кабинки громко хлопнула.

Я вскочила, поспешно натянула свою курточку и выскочила из кабинки, едва не сбив с ног раздражительную особу, которая ждала своей очереди.

Оглядев зал, я не увидела ту девицу в коротком плаще. Видимо, она уже успела исчезнуть из магазина.

– Ну что, подошло что-нибудь? – профессионально улыбаясь, ко мне шагнула продавщица.

Я кинула ей в руки одежду и бросилась к выходу, пробормотав напоследок:

– Поменяйте зеркала, в ваших я выгляжу как покойник!

– Ну что, Нин, нашла что-нибудь? – спросил Василий Макарович, опасливо поглядывая на Нинель.

Сегодня на его старинной знакомой были надеты ярко-малиновый джемпер, вырез сердечком, короткие черные брюки и замшевые сапоги на каблуках. Сам он, собираясь на встречу, решил, что хватит ему красоваться в костюме, и галстук этот, удавку невозможную, засунул подальше. Надел обычные свои брюки да свитер, так удобнее, ботинки, правда, начистил до блеска.

В кабинет к Нинели Владимировне зашел без очереди – мне только справку, я на минуточку… Очередь ворчала, но пропустила.

А как поглядел на то, что в вырезе джемпера обозначилось, так и оробел – кто их знает, баб этих, что у них на уме…

– Да ладно тебе, Вася, я не кусаюсь! – Нинель взглянула на него насмешливо. – Хороший ты мужик, но не орел!

– Чего? – удивленно переспросил Куликов.

– Да ничего, это я из фильма старого вспомнила… ладно, не бери в голову! Нашла я твоих Щукиных…

– Щукиных? – переспросил Василий Макарович. – Так их что – много?

– А ты как думал? Ты бы еще про Ивановых спросил или про Кузнецовых! Щукины – фамилия распространенная, так что придется тебе поискать! – И она протянула дяде Васе компьютерную распечатку.

– Ох ты! – Василий Макарович тоскливо воззрился на длинный список. – И все Алены Геннадьевны?

– Как видишь! А чему ты удивляешься? Мы ведь с тобой, Вася, не в райцентре живем, а в многомиллионном городе. Так что людей с любой фамилией очень много. Кроме того, Алена – имя специфическое…

– Чем это оно такое специфическое?

– Тут ведь в чем дело: Алена – это такое имя, что у него могут быть варианты. Может быть именно Алена, но может быть Елена или даже Ольга – эти тоже иногда себя Аленами называют. Хорошо хоть, отчество более-менее редкое, вот если бы тебе понадобилась Алена Сергеевна или Алена Николаевна – ты бы вообще до пенсии ее искал… Впрочем, извини, ты ведь уже и так на пенсии!..

– Вот обязательно тебе нужно по самому больному ударить! – обиженно проговорил дядя Вася. – Ну да, на пенсии! И ничуть этого не стесняюсь!

– А чего тебе стесняться-то? – вздохнула Нинель Владимировна. – Мужика возраст ничуть не портит! Вот мне каково… – протянула она, рассчитывая на комплимент – мол, что ты, выглядишь отлично, молодая, красивая…

Но надежды ее не оправдались, несносный Васька обо всем позабыл, как бумажки увидел.

– Постой! – перебил ее дядя Вася, который тем временем просматривал список. – Кстати, о возрасте. Я же тебе указал возраст этой самой Алены Щукиной, а ты мне дала людей с разными датами рождения… Так, конечно, очень много получится!

– А ты не шуми, а думай! – наставительно проговорила Нинель. – Ты же мне сам сказал, что паспорт может быть фальшивый, а это что значит?..

– Что?

– Это значит, что твоя Щукина, скорее всего, вклеила в него свою фотографию, а заодно уж и дату рождения подделала. Чтобы больше подходило. А то будет фотография молодой женщины, а год рождения девяностолетней старушки.

– А что – логично! – согласился Василий Макарович.

– Еще бы! – усмехнулась Нинель. – В чем, в чем, а уж в паспортах я разбираюсь!

– Спасибо! – Василий Макарович сложил список и спрятал его в карман. – Прямо не знаю, как тебя благодарить!

– Ну, не знаешь так не знаешь… – вздохнула Нинель. – Я же и говорю – хороший ты мужик, но не орел!..

Куликов опустил глаза в пол и попятился к двери.

– Заходи уж, – бросила ему вслед Нинель, – не забывай! Если нужно чего, помогу…

Василий Макарович даже не ответил, бодрым козликом поскакал прочь. А Нинель Владимировна пожала плечами. Неужели и правда приходил к ней старинный знакомый только по делу? Да какие у него, пенсионера, дела-то могут быть? Тоже еще выдумал – сыскное агентство! Баловство все это, в игрушки на старости лет поиграть захотелось…

– Можно? – всунулась в дверь лохматая голова.

– Ждите! – бросила Нинель, как очередью из автомата выстрелила. Голова тотчас скрылась, а Нинель встала из-за стола и, заметно прихрамывая, направилась в угол комнаты, где были вешалка и зеркало. Морщась от боли и покраснев от усилий, Нинель стянула с ног парадные замшевые сапоги и с облегчением сунула ноги в удобные разношенные туфли. Поглядела на себя в зеркало и рассмеялась – вырядилась с утра, дура старая, захотелось впечатление на Василия произвести. Ох, глупость наша бабья, с нами родилась, с нами и умрет…

Дядя Вася разложил на столе список «подозреваемых» и придавил его телефонным аппаратом. Я сварила кофе, налила нам по чашке и села за стол напротив своего наставника. Бонни занял свою излюбленную позицию на полу между столом и холодильником.

– Ну, тезка, – проговорил дядя Вася, – давай по-честному, пополам. У меня в списке двенадцать человек, получается по шесть фамилий на брата. Бери себе первые шесть, а я – остальные. Тем более в первой части списка все молодые, ты с ними лучше договоришься, а я себе беру тех Щукиных, кто постарше.

Кто бы спорил!

Я придвинула телефон к себе, набрала первый номер из списка и дождалась ответа.

В трубке раздался детский голос:

– Але! Кто это говорит?

– Маму попроси, пожалуйста!

– Мама, это тебя! – в трубке звякнуло, брякнуло, и прозвучал приятный женский голос:

– Мика, это ты? Я же говорила, не звони мне домой! Хорошо, что Валерий не подошел!

– Это не Мика, – ответила я официальным тоном. – Это старший менеджер магазина «Эль-Радио».

– Что? – Моя собеседница опешила. – Какой менеджер? Какое радио? Светка, это ты, что ли, прикалываешься?

– Я на работе, девушка! – отрезала я. – Мне прикалываться некогда, мне не за это деньги платят! Вы – гражданка Щукина?

– Ну, Щукина я! – растерянно подтвердила собеседница.

– Алена Геннадьевна Щукина?

– Ну да…

– Тогда скажите, Алена Геннадьевна, когда вы погасите задолженность по кредиту?

– Какую задолженность? По какому кредиту? Вообще, это кто говорит?

– Я же вам ясно сказала – старший менеджер магазина «Эль-Радио»! Моя фамилия Сыромятникова!

– Ничего не понимаю! Чего вам от меня надо?

– Вы что, гражданка Щукина, по-русски не понимаете? Мне надо, чтобы вы погасили задолженность!

Я услышала в трубке приближающиеся шаги и подозрительный мужской голос:

– Ты с кем это разговариваешь?

– Да какая-то сумасшедшая звонит! – проговорила Щукина в сторону. – Насчет какого-то кредита! Я ничего не понимаю. Поговори ты, может быть, ты поймешь!

Трубку опять передали. На этот раз я услышала раздраженный мужской голос:

– Кто это?

– Старший менеджер Сыромятникова! – повторила я.

– И что вам, старший менеджер, нужно от моей жены?

– Мне нужно, чтобы ваша жена немедленно погасила задолженность по кредиту!

– По какому еще кредиту?

– По обыкновенному, потребительскому. Ваша жена приобрела у нас в магазине двухкамерный холодильник фирмы «Индезит», внесла первый взнос в размере десяти процентов стоимости и больше ничего не перечислила… Уже все сроки прошли!

– Бред какой-то! – раздраженно оборвал меня мужчина. – Ничего мы у вас не покупали! У нас вообще «Электролюкс», шведский! И вообще, мы в кредит ничего не покупаем!

– Но ваша жена – Алена Геннадьевна Щукина?

– Ну да…

– Скажите, – мой голос стал вкрадчивым, – а она случайно паспорт не теряла? Знаете, бывает, люди теряют паспорта, и по этим утерянным паспортам кто-то другой оформляет кредит…

– Да ничего она не теряла! – Похоже, что муж Щукиной потерял терпение. – Алена! Алена! Ты не теряла паспорт?

– Ничего я не теряла! – недовольно отозвалась его жена. – Чего им от нас надо?

– Вы бы все-таки проверили паспорт, – посоветовала я, – а то ведь мы будем взыскивать деньги в судебном порядке…

– Алена, проверь свой паспорт! – крикнул муж. – Сейчас же проверь!

Какое-то время в трубке стояла тишина, затем раздался резкий, обиженный голос женщины:

– Ну вот, вот мой паспорт! Видишь? Теперь ты доволен? Тебе лишь бы на меня наорать!

– Ее паспорт на месте! – ледяным тоном сообщил мужчина. – Так что не знаю, кто у вас покупал холодильник, но в любом случае это были не мы!

– Ну ладно, – отозвалась я миролюбиво. – Я еще раз проверю в кредитном отделе, может быть, в документы закралась какая-то ошибка…

Повесив трубку, я вычеркнула из списка первую фамилию и пододвинула телефон дяде Васе:

– Ну вот, первый выстрел – мимо. Теперь ваша очередь!

– Отрицательный результат – тоже результат! – невозмутимо проговорил дядя Вася, набирая номер из своей части списка. – Главное в нашем деле – терпение!

В трубке послышались гудки, затем щелчок, и прозвучал сухой женский голос:

– Щукина у телефона!

– Щукина Елена Геннадьевна? – переспросил дядя Вася официальным тоном.

– Да, это я! – ответили ему столь же официально.

– Одна тысяча девятьсот сорок шестого года рождения?

– А вы кто такой, и почему вас интересует такая конфиденциальная информация?

– Из двенадцатого отделения милиции вам звонят! – ответил Василий Макарович.

– Адрес? – недоверчиво осведомилась женщина.

– Одиннадцатая линия, дом двадцать! – назвал дядя Вася адрес родного отделения.

– Верно! – признала Щукина. – И по какому поводу?

– Вот по какому, Елена Геннадьевна… К нам поступил утерянный паспорт на вашу фамилию, так вот мы хотели уточнить…

– Я паспорт не теряла! – отрезала женщина без всякого раздумья.

– Дело в том, Елена Геннадьевна, что бывают случаи, когда по утерянным паспортам оформляют кредиты… – дядя Вася бросил взгляд на Василису, – или используют их в других преступных целях…

– Это я понимаю! – раздраженно перебила его собеседница. – Только я вам еще раз ответственно заявляю – паспорт не теряла! Я вообще ничего никогда не теряю!

– А вы все-таки проверьте, – не сдавался Василий Макарович. – Почему вы так уверены?..

– Я потому уверена, что у меня документы всегда в полном порядке! – отчеканила Щукина. – Я сорок лет в отделе кадров работала и ни разу не ошиблась! Мне генеральный директор, Супрун Николай Иванович, неоднократно благодарность объявлял. Но раз уж вы настаиваете, я проверю…

Она положила трубку, удалилась, но почти тут же вернулась и сообщила:

– Как я и сказала, мой паспорт на месте! – Она пошелестела страницами и добавила: – Серия тридцать один ноль восемь, номер двести пятьдесят три шестьсот сорок четыре… А тот паспорт, который вы нашли, – у него какой номер?

– Не совпадает… – ответил Василий Макарович после короткой паузы. – Извините за беспокойство, Елена Геннадьевна, видимо, это ваша однофамилица потеряла… Щукиных много, фамилия распространенная… – он повесил трубку и вычеркнул вторую фамилию из списка.

Я снова придвинула к себе телефон и набрала следующий номер.

В принципе, если какой-то способ хорошо срабатывает, можно использовать его неоднократно. Как говорится, от добра добра не ищут. Но мне не хотелось снова повторять байку про невыплаченный кредит, на этот раз я решила попробовать что-нибудь другое.

Услышав в трубке молодой женский голос, я жизнерадостно проговорила:

– Это Алена Щукина?

– Да, – отозвалась девушка. – А это кто?

– Вас беспокоят с радиостанции «Золотой гвоздь»!

– Круто! – восхитилась моя собеседница. – Это мое любимое радио!

– Очень приятно это слышать. А теперь, Алена, я хочу тебя порадовать – ты вышла в финал нашего конкурса и можешь выиграть романтическое путешествие в Реюньон на двоих!

– Круто! – повторила Алена. Должно быть, «круто» – это ее любимое слово.

– Только прежде тебе придется ответить на один вопрос. Кто такой Менделеев – химик, физик или директор магнитогорского ликеро-водочного завода?

– Менделеев? – Алена глубоко задумалась. – Очень знакомая фамилия… где-то я ее слышала… а, точно! Такая водка есть! Значит, директор завода! Ну что – правильно? Я угадала?

– Почти правильно… – ответила я в растерянности. – Теперь осталась одна маленькая формальность. Сообщи мне серию и номер своего паспорта.

– Чего? – переспросила она удивленно. – А это еще зачем?

– Ну, такой порядок! Понимаешь, ведь ты вышла в финал конкурса по заочному голосованию, компьютер выбрал тебя по базе данных, поэтому теперь я должна убедиться, что победительница – именно ты, а не твоя однофамилица. Так что найди быстренько свой паспорт и продиктуй мне его номер.

– Ну, надо же… – протянула Алена. – Так его ж еще найти надо… думаешь, это так просто?

– А путевку в Реюньон хочешь? – спросила я тоном змея-искусителя.

Она положила трубку и надолго исчезла.

Прошло, наверное, минут десять, когда я наконец снова услышала ее голос:

– А без паспорта никак нельзя? Куда-то я его засунула…

– Без паспорта нельзя! – отрезала я сурово. – Если не найдешь – буду обзванивать других претенденток!

– Ой, погоди… – и она снова исчезла.

Я уже хотела повесить трубку, когда снова услышала радостный голос Алены:

– Нашла, нашла! Оказывается, он был в галошнице! Ну, в шкафчике для обуви! Не представляю, как он мог туда завалиться… Наверное, когда уборку делала…

– Ну, и какой же номер?

Алена продиктовала мне серию и номер своего паспорта. Впрочем, меня эти цифры не интересовали – главное, что ее паспорт нашелся, значит, фальшивая Щукина воспользовалась другим документом.

– Ну что – совпадает? – спросила она взволнованно.

– Нет, к сожалению, вынуждена тебя огорчить! – ответила я. – У той Щукиной, которая выиграла путевку, другая серия паспорта!

– Ну вот… – вздохнула Алена разочарованно. – Только зря на вопрос отвечала, напрягала мозги… А вообще, – спохватилась она, – где этот самый Реюньон находится? Хорошее хоть место?

– А черт его знает, – ответила я совершенно честно.

Повесив трубку, я вычеркнула из списка следующую фамилию и передвинула телефон к дяде Васе:

– Опять ваш ход!

– Мне это напоминает игру в шахматы с часами, – проговорил он, набирая следующий номер.

На этот раз к телефону не подходили очень долго. Василий Макарович уже собрался повесить трубку и перейти к следующему номеру списка, когда гудки прекратились и раздался громкий старческий голос:

– Але, Липа, это ты?

– Это не Липа! – отрезал дядя Вася тем же, что прежде, официальным тоном. – Это из милиции вас беспокоят!

– А ты чего звонишь-то, Липочка? – перебила его собеседница. – Мы же только утром разговаривали?

– Это из отделения милиции вам звонят! – Василий Макарович повысил голос.

– Какого? – переспросила его старушка.

– Из двенадцатого отделения! Двенадцатого! – повторил дядя Вася еще громче.

– Нет, Липочка, двенадцатого я приехать никак не могу! – ответила старушка. – Двенадцатого числа мне надо дома сидеть, мне пенсию принесут!

Василий Макарович набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, чтобы успокоиться. Затем проговорил как можно громче и отчетливее:

– Это Алена Геннадьевна Щукина?

– Да… – удивленно отозвалась его собеседница. – А это кто? Это не Липа?

– Нет, не Липа! – гаркнул дядя Вася. – Это дуб! Шучу!

– Подожди, Липочка, что-то я плохо слышу… сейчас я слуховой аппарат подкручу…

– Это не Липа! Это из милиции вас беспокоят!

– Из милиции? – В голосе старушки прозвучал испуг. – А чего вы так кричите?

– Я не кричу, – Василий Макарович понизил голос, – Алена Геннадьевна, вы паспорт не теряли?

– Не теряла, – уверенно ответила престарелая Щукина.

– Вы точно уверены? – переспросил дядя Вася недоверчиво. – Вы все-таки проверьте. У нас здесь нашелся паспорт на имя Алены Геннадьевны Щукиной…

– Сейчас проверю, – засуетилась старушка. – В субботу-то он был на месте, в субботу я в сберкассу ходила, за квартиру заплатить…

Василий Макарович поскучнел: если в субботу паспорт Щукиной был на месте, значит, это – тоже пустой номер. Однако он все же подождал несколько минут, чтобы не расстраивать старушку. Вскоре она снова взяла трубку и удовлетворенно проговорила:

– Все в порядке, на месте мой паспорт!

– Ну, значит, другая Щукина его потеряла! Буду остальных обзванивать!

Дядя Вася повесил трубку и вычеркнул из списка еще одну фамилию.

Прежде чем набрать следующий номер, я налила нам еще по чашке кофе – так сказать, для вдохновения.

Услышав звон чашек, Бонни оживился и стал намекать, что тоже хочет чего-нибудь вкусненького, и дядя Вася сунул ему в пасть печенье. Я сделала вид, что ничего не замечаю – у меня не было настроения заниматься воспитательной работой.

Отпив кофе, я набрала следующий номер.

На этот раз мне ответил автоответчик. Он проговорил приятным женским голосом:

– Вы позвонили по такому-то номеру. К сожалению, меня сейчас нет дома. Оставьте ваше сообщение после сигнала, и я свяжусь с вами при первой возможности.

– Снова ваша очередь! – Я передвинула телефон дяде Васе.

– Нечестно! – отозвался он недовольно. – Это не считается, ты же ничего не узнала…

– Ничего не знаю, договорились звонить по очереди!

Он вздохнул и набрал следующий номер из своей части списка.

Ответил ему мужской голос. Этот голос был хриплый, тусклый и недовольный.

– Чего надо? – проговорил он с явной неприязнью. Казалось, что его оторвали от какого-то очень важного дела.

– Щукину Алену Геннадьевну, – ответил Василий Макарович строгим официальным голосом.

– Ленка! – крикнул мужчина куда-то в пространство. – Ленка, зараза, тебя просят! Сама к телефону подходи! Звонят тут всякие в неподходящее время…

Выждав некоторое время, он прохрипел в трубку:

– Нет ее! Уползла куда-то, кошелка старая!

Судя по звукам, он уже собрался повесить трубку, но дядя Вася быстро проговорил:

– Не вздумай трубку вешать! Из милиции звонят! Повесишь трубку – я к тебе наряд пришлю!

– Из милиции? – переспросил мужчина с испугом и неприязнью. – Вам Ленка нужна, вот ей и звоните! А я-то при чем?

– А ты ей кто?

– Ну, супруг я ейный… – ответил он неохотно.

– А если супруг, так должен за свою жену отвечать!

– Сама за себя пускай отвечает! – проворчал муж очередной Щукиной. – Небось совершеннолетняя… старая даже… у нас нет такого закона, чтобы муж за жену отвечал!

– Допустим, такого закона нету, – согласился дядя Вася. – Но ты хоть можешь сказать, куда твоя законная супруга ушла?

– Что я ей – сторож, что ли? – тоскливо проговорил мужчина. – Да куда она могла уйти? Известно куда – за водкой! Мы, это, с вечера маленько приняли, так с утра здоровье поправить надо? На это пока запрета нету, кого хочешь спроси. Вот она и ушла… Видать, зараза, денег на такой случай припрятала! А с мужем законным поделиться – это ее нет!.. А чего она натворила-то? – спохватился он. – Чего ее ментовка разыскивает? Украла, что ли, чего-нибудь?

– Насчет этого ничего неизвестно, – отозвался Василий Макарович. – Я пока ее по другому поводу ищу. Она паспорт случайно не теряла?

– Паспорт? – Мужчина насторожился. – Да с нее станется! Может, она его и загнала кому-нибудь! Вот ведь пьянь хроническая! А я-то думаю – откуда у нее деньги взялись! Вот зараза! Выходит, продала свой паспорт, а с законным мужем не поделилась.

– Эй! – попытался прервать его дядя Вася. – Я насчет того, что она паспорт продала, ничего пока не говорил! Я только спрашивал, где ее паспорт находится…

Но собеседник его уже не слушал. Из трубки доносились короткие сигналы отбоя.

Повернувшись ко мне, дядя Вася проговорил:

– Точно это она! Интуиция мне подсказывает, что эта пьянчужка продала свой паспорт киллерше!

– Так что – по остальным номерам звонить не надо? – обрадовалась я.

– Нет, надо всякое дело до конца доводить. Прозвоним по всему списку, удостоверимся, а потом уж будем действовать в соответствии с результатами.

Я вздохнула и снова потянулась к телефону.

На этот раз трубку сняли довольно быстро.

– Кто говорит? – осведомился бодрый женский голос.

– А это Алена Геннадьевна? – ответила я вопросом на вопрос.

– Нет, Леночка уехала! Ее не будет еще какое-то время, а я у нее цветы поливаю…

– Вот как? – Я слегка растерялась. – А куда она уехала, не подскажете?

– В Германию, она там работу нашла в симфоническом оркестре… А кто ее спрашивает?

– Это старая знакомая ее, Таня… – ляпнула я наобум.

– Ой, так это, наверное, Танечка Василькова, из музыкальной школы? – оживилась моя собеседница. – А это Маргарита Львовна, ты меня, наверное, не помнишь… А ты, значит, из Америки приехала?

– Ага, приехала… – ответила я неуверенно. – Вот, хотела Алену увидеть, да, выходит, разминулись… Я сюда, а она, значит, в Германию…

– Да, Танечка, ее в очень хороший оркестр пригласили! Ты ведь знаешь, Леночка такая хорошая пианистка… ей и дорогу оплатили, и жилье… а ты сюда надолго вернулась?

– Пока не знаю, – ответила я уклончиво.

– Если ты надолго, так, может, застанешь Леночку. Она в конце ноября должна приехать.

– Насовсем?

– Нет, что ты! На две недели, у нее там отпуск намечается. Так что если ты еще здесь будешь, увидишься с ней… А еще, знаешь, вот я вспомнила, у нее тут концерт будет благотворительный, так она на три дня прилетит. Только еще точная дата неизвестна. Ты позвони через три дня, я как раз тут целый день буду находиться, настройщик должен прийти. Уже был, да что-то не заладилось у него, сказал, второй раз прийти нужно… Так я тебе точно скажу, когда Лена приедет…

– Спасибо, Маргарита Львовна! – поспешила я свернуть разговор, пока меня не поймали на вранье.

Наконец мы закончили обзвон.

Дядя Вася проглядел список с пометками, почесал карандашом в затылке и подвел итоги:

– Значит, тезка, что мы имеем… Семейство алкашей, один номер на автоответчике, одна девушка в отъезде. Все остальные подозреваемые вычеркнуты, поскольку их паспорта на месте.

Я слушала очень внимательно, а Бонни вообще не сводил с дяди Васи глаз. Он очень любит слушать, когда кто-то говорит громко и с выражением. Наверное, поэтому и обожает телевизионные передачи новостей.

– И вот что я тебе скажу! – Дядя Вася, чтобы подчеркнуть важность своих слов, взмахнул карандашом, не удержал его, и карандаш полетел на пол. Бонни, который, как всегда, был настороже, машинально щелкнул пастью, и из одного карандаша получилось два.

– И вот что я тебе скажу, тезка! – повторил дядя Вася. – Ставлю свою «ласточку» против строгого ошейника Бонни, что наша киллерша купила паспорт у той алкашки.

«Ласточкой» дядя Вася называет свои ржавые «Жигули». Ну, его понять можно – он на них так долго ездит, а главное – так много времени проводит под ними, пытаясь поддерживать эту рухлядь в рабочем состоянии, что уже сроднился.

– Может, не сама купила, а у какого-нибудь барыги, даже наверняка не сама – не стала бы она с такой шантрапой общаться… Но в любом случае это – реальная ниточка, которая может нас к ней привести. Так что я пойду домой к алкашам и постараюсь выбить из них всю доступную информацию.

Я посмотрела на него с сомнением: на мой взгляд, информации, полученной от спившихся Щукиных, грош цена. Но, в конце концов, он у нас – глава агентства, он – «частный детектив с огромным опытом», так что ему принимать решения!

Тут, правда, Бонни очень оживился, он решил, что мы тоже отправимся на прогулку, и я подумала, что вреда от этого не будет – проводим дядю Васю на дело, заодно собака немножко прогуляется. Ему надо двигаться, а то набирает лишний вес.

На наше счастье, дружная семья алкашей Щукиных жила тоже на Васильевском острове, только в дальнем его конце – на Железноводской улице, неподалеку от Смоленского лютеранского кладбища.

По дороге Бонни пришел в прекрасное настроение: ведь мы шли по направлению к реке Смоленке, так что он подумал – мы направляемся на его любимую собачью площадку. Когда мы миновали нужный поворот, вышли на Шестнадцатую линию и перешли речку по Смоленскому мосту, он посмотрел на нас в недоумении – вы что, ребята, забыли дорогу? Он даже попробовал повернуть обратно, но дядя Вася строго на него посмотрел, Бонни понурился и послушно побежал вперед. Вот что значит твердая мужская рука! Нет, все-таки без мужчины полноценного воспитания не добьешься!

Мы прошли мимо ограды кладбища и оказались в районе, застроенном старыми заводскими корпусами, складами и сараями. До этих мест еще не дотянулась рука лихих строительных компаний, благодаря которым по всему нашему городу выросли как грибы новые многоэтажные дома, и здесь по-прежнему ощущалась атмосфера шестидесятых годов минувшего двадцатого века.

Эта атмосфера проявлялась даже не столько в характере застройки, сколько в физиономиях и внешнем виде попадавшихся нам навстречу местных жителей.

Надо признать, что мой любимый Васильевский остров и вообще-то отличается очень высоким процентом маргинального населения – «синяков», алкашей и подобной малоприятной публики. Эти личности составляют неприятный контраст с историческим обликом острова, поневоле напоминающим девятнадцатый и даже восемнадцатый век, когда именно здесь располагалась самая населенная и богатая часть Петербурга. Но в оживленных кварталах вокруг Среднего проспекта они все же встречаются реже, чем на окраинах острова. Здесь же, по берегам Смоленки, по сторонам трех кладбищ – православного, лютеранского и армянского, – опустившаяся публика чувствует себя вольготно.

На нашем пути то и дело возникали подозрительные типы, опухшие от длительного похмелья, небритые, украшенные огромными синяками и кровоподтеками. Они издали окидывали нас заинтересованными взглядами в надежде чем-нибудь поживиться. Правда, увидев Бонни, тут же скрывались в неизвестном направлении – все же он выглядит очень внушительно, и с ним можно без опаски гулять в самых криминальных районах города.

– Ох, тезка! – вздыхал дядя Вася, опасливо оглядываясь по сторонам. – Сейчас-то здесь спокойно, не шалят, а раньше-то, лет двадцать назад, в одиночку здесь и не ходили! Тут самая малина была! Все ворье василеостровское здесь обитало. Карманники, бандиты, скупщики краденого – все тут гужевались!

Он пригляделся к окрестностям и свернул в проход между двумя одноэтажными зданиями из красного кирпича:

– Кажись, здесь должен быть этот дом…

Мы оказались перед унылым четырехэтажным строением из того же красного кирпича. Неподалеку от подъезда четверо мужиков в одинаковых серых кепках «забивали козла», чуть в сторонке рослая тетка в куртке с надписью «Адидас» выколачивала ковер, развешенный на футбольных воротах.

Мы приблизились к подъезду. Дядя Вася ознакомился со списком квартир и задумался: нужный ему семнадцатый номер отсутствовал.

Тут из подъезда, покачиваясь, как лодка на волнах, вышел плюгавый мужичонка с подбитым глазом.

– Друг! – проговорил он, проникновенно взглянув на Василия Макаровича и обдав его застарелым перегаром. – Как ты считаешь, отчего люди не летают?

– Ты поосторожнее, – отозвался дядя Вася, невольно отстранившись и задержав дыхание. – Сейчас навернешься и полетишь прямиком в лужу.

– Нет, друг! – не унимался алкаш. – А я думаю, все дело в низком качестве водки! Вот в прежние времена такая водка была хорошая – выпьешь грамм триста, и улетел! Потому как гнали ее из натурального зернового сырья, а не из химии всякой. А вот как ты относишься к такой мысли, что все люди братья?

– Положительно отношусь, – осторожно ответил Василий Макарович. – Только не все родные, некоторые – двоюродные.

– А если все люди братья, так не дашь ли ты своему брату десять рублей на опохмел?

– Десять рублей мне не жалко, а вот тебе пора бы завязать…

– Завяжу! Непременно завяжу! – заверил его алкаш, пряча деньги. – Вот только решу все насущные вопросы, стоящие перед человечеством, – и непременно завяжу!

– А где тут у вас семнадцатая квартира? – осведомился дядя Вася, воспользовавшись налаженным контактом.

– Это тебе Сенька Щукин, что ли, нужен? – насторожился алкаш. – Не ходи к Сеньке, он, сволочь, завсегда норовит за чужой счет выпить!

– Так все же – где эта семнадцатая квартира? – настаивал Василий Макарович.

– А это вот ты дом обогнешь, зайдешь под арку – там и будет еще одна лестница…

Тут алкаш наконец заметил Бонни и попятился:

– Нет, точно надо завязывать! Такое померещится…

Дядя Вася отправился в указанном направлении, а мы с Бонни остались дожидаться его на осеннем солнышке.

Василий Макарович подошел к двери семнадцатой квартиры и позвонил. Звонок продребезжал за обшарпанной дверью уныло и безнадежно, как одинокий паровозный гудок на бескрайних просторах Нечерноземья, и из квартиры донесся хриплый раздраженный голос:

– Ленка, зараза, открывай! Не иначе, к тебе кто-то из твоих хахалей притащился!

– Сам открывай! – ответил второй голос – резкий и визгливый. – Ко мне давно уже никто не ходит, это, видно, кто-то из твоих дружков-алкашей заявился!

Супруги еще какое-то время препирались.

Дядя Вася позвонил еще раз, и наконец за дверью послышались шаркающие шаги, брякнула цепочка, звякнул засов, дверь отворилась, и перед дядей Васей возник небритый тип в галошах на босу ногу, растянутых тренировочных штанах и трикотажной майке, пожелтевшей от длительного бессменного употребления.

За спиной его виднелась прихожая, имевшая такой вид, как будто в ней только что закончились съемки фильма из жизни обитателей негритянского гетто сорокалетней давности или наркопритона в Колумбии. Оборванные обои, потолок в грязных пятнах, раздолбанный паркет составляли художественное единство со своим колоритным хозяином.

– Кто такой? Чего надо? – осведомился Щукин, оглядев Василия Макаровича с ног до головы и с головы до ног. – Мы сантехника не вызывали…

– А я и не сантехник, – ответил дядя Вася строго. – Из милиции я! – И он сунул под нос Щукину свое милицейское удостоверение.

Удостоверение было просроченное, поскольку Василий Макарович давно уже вышел на пенсию, но Щукин вряд ли был способен на глаз определить такой незначительный дефект.

– А чего милиция? – забормотал он испуганно. – Мы ведь ничего такого! А если Шурка из шестой квартиры вам нажаловалась, так она все врет! Она эти сапоги сама мне отдала…

– Шурка тут совершенно ни при чем! – оборвал его дядя Вася. – Гражданин Щукин?

– Он… то есть я… – забормотал Щукин растерянно.

– Щукина Алена Геннадьевна вам кем приходится?

– Жена… то есть супружница моя… – Сенька облегченно вздохнул и заорал в глубину квартиры: – Ленка, дрянь подзаборная! Иди сюда сей же момент! За тобой милиция пришла! Доигралась, профурсетка! Щас тебя загребут на зону, а я тут заживу как человек…

Не успел он закончить свою речь, как в прихожей возникла особа, предположительно, женского пола в застиранном, неплотно запахнутом ситцевом халате, с опухшей физиономией и щекой, повязанной грязным платком.

– Ты, козел полорогий! – завопила она на супруга. – Это мы еще посмотрим, кто из нас заживет! Если что, я тебя покрывать не буду, я все как есть выложу…

Тут она заметила дядю Васю, запахнула халат и кокетливым жестом поправила пегие растрепанные волосы:

– Здрасте, гражданин начальник! Вы меня извините, непричесана я… не успела, с хозяйством закрутилась… и зуб чегой-то прихватило… А вы к нам по какому вопросу?

– Гражданка Щукина? – проговорил Василий Макарович строго. – Алена Геннадьевна?

– Да, это я! – Щукина потупилась. – Щукина – это я в замужестве… за этим, извиняюсь, оборванцем… Пока я за него замуж не вышла, как я жила! Какие за мной люди ухаживали! Один даже мясник из магазина на Среднем проспекте…

– Меня ваши семейные отношения не интересуют! – оборвал ее дядя Вася. – Предъявите мне ваш паспорт!

– Паспорт? – переспросила Щукина. – А зачем вам мой паспорт? Вас билет профсоюзный не устроит или, к примеру, трудовая книжка? Или членский билет добровольного пожарного общества?

– Нет, не устроит! – отрезал Василий Макарович. – Мне нужен именно паспорт!

– Правильно, гражданин начальник! – поддержал его Аленин муж. – У нее этих трудовых книжек столько – считать устанете! Она как на работу устроится, так непременно новую книжку заводит, а ни на одном месте работы ее дольше двух месяцев не держат…

– Что ты врешь? – наскочила на него жена. – Что ты врешь, паскудник беспринципный? Не слушайте его, гражданин начальник! Как – не держат? В «Улыбке» я целых полгода непрерывно отработала! Шесть месяцев совершенно непрерывного стажа!

– Цыц! – рявкнул дядя Вася. – Угомонитесь, Щукины, или я вас обоих сейчас оформлю! Будете сегодня в «обезьяннике» ночевать!

Супруги Щукины замерли, испуганно переглядываясь.

– Еще раз повторяю! – проговорил Василий Макарович. – Меня ваши дела не интересуют. Предъявите паспорт Алены Геннадьевны – и развлекайтесь дальше как хотите!

– Паспорт? – протянула Щукина, опустив глаза, как стеснительная старшеклассница на танцах в суворовском училище. – А зачем вам мой паспорт запонадобился?

– Вопросы здесь задаю я! – прикрикнул на нее дядя Вася. – А вообще, могу вам сказать в порядке добровольного обмена информацией, что ваш паспорт, предположительно, засветился в одном очень серьезном деле. Так что в ваших же интересах мне его предъявить, чтобы избежать обвинения по серьезной статье…

– Доигралась?! – заорал дурным голосом Щукин. – То-то я вижу – к тебе Карась то и дело таскается! Теперь-то я понял, какие вы с ним делишки обделываете! Главное дело – нет, чтобы с законным супругом нетрудовыми доходами поделиться! Нет, все себе, все себе! Ну, погоди – прикрою я вашу предпринимательскую деятельность!

– Да что ты несешь, что ты несешь! – испуганно заверещала Алена. – Карась тут вообще ни при чем, он ко мне просто по дружбе заходит! – Она снова кокетливо поправила волосы.

– По дружбе?! – Сенька захохотал. – Да кому ты нужна, кошелка старая? Да на тебя отворотясь не наглядеться!

– Вот ты как заговорил?! – Щукина подскочила к мужу и хотела было вцепится ему в редкие волосы.

– Стоять! – рявкнул Василий Макарович и по старой памяти потянулся к кобуре. Вспомнив, что он на пенсии и давно уже сдал табельное оружие, он оборвал жест и крикнул еще громче: – Стоять, дьяволы, или арестую за хулиганство! Сейчас же доложить – кто такой Карась, какие у вас с ним дела и, самое главное, где паспорт Алены Геннадьевны?

И Сенька Щукин, несмотря на ожесточенное сопротивление жены, пытавшейся всеми силами ему воспрепятствовать, злорадно выложил Василию Макаровичу, что Карась – это мелкий жулик и прохиндей, обитающий в этом же доме, который последнее время часто захаживал к Алене и приносил ей спиртное, и что явно у них никакая не симпатия, а обделывает Карась какие-то свои темные делишки, причем он, Щукин, своими собственными глазами видел, как Алена отдавала Карасю свой паспорт…

– Врешь, козел! – взвизгнула Щукина. – Врешь, глаза твои наглые! Врешь! Никакой Карась не прохиндей, а очень даже приличный мужчина, тебе, если хочешь знать, сто очков вперед даст! Или, может быть, даже сто пятьдесят! Тебе просто покоя не дает, что у него ко мне симпатия! Это он у меня попросил на память фотографию, а поскольку у меня другой карточки не нашлось, я дала ему с паспорта…

– Ага, вместе с паспортом!

– А что же – отклеивать, что ли? – Щукина вылупила на мужа круглые бесцветные глаза. – С паспорта фотографию отклеивать по закону не положено, это ты хоть кого, хоть гражданина начальника спроси… Это уже злостное нарушение паспортного режима получается, а за это по головке не погладят!

– Как же, симпатия! – Щукин захохотал. – Ты, подруга, давно в зеркало гляделась?

– А сам-то! – заверещала Щукина. – Подумаешь, Брэд Питт недорезанный!

– Короче, – на корню оборвал Василий Макарович вновь зарождающуюся семейную сцену, – короче, гражданка Щукина, вы признаете, что отдали свой общегражданский паспорт этому самому гражданину Карасю?

– Не признаю! – выпалила Щукина, при этом глаза ее разбежались в разные стороны. – Я вообще никогда ничего не признаю, меня этому мама-покойница научила! Самое, говорит, главное, Аленка, никогда ничего сама не признавай!..

– Не слушайте ее, гражданин начальник! – вмешался в разговор муж Алены Геннадьевны. – Однозначно у Карася ее паспорт! Под этой, как ее… под присягой могу подтвердить!

– Я понял, – проговорил дядя Вася, у которого от семейных отношений Щукиных уже началась головная боль. – Теперь скажите, где Карася найти, и развлекайтесь дальше самостоятельно, без моего участия!

– А вот тут неподалеку, на Железноводской, центр торговый имеется, так Карась всегда возле этого центра непрерывно вертится, как динамо-машина, ждет, что ему какая-нито халтура перепадет! – радостно сообщил Щукин.

Дядя Вася поспешно покинул веселую квартиру и, прежде чем отправиться дальше, несколько минут стоял на лестничной площадке, чтобы отдышаться и привести себя в норму. Только когда мимо него прошла сгорбленная старуха с мешком картошки и недовольно проговорила: «Шел бы ты прочь, алкаш несчастный, а то сейчас милицию вызову!» – только тогда он вздохнул и вышел из дома.

Пока мы дожидались дядю Васю на пустыре за кирпичным домом, местная жизнь текла своим чередом. Хозяйственная тетка выколотила свой ковер и удалилась, мужики, забивавшие козла, перессорились, не сойдясь в оценке качества игры любимой футбольной команды, собрались было подраться, но передумали и отправились в ближний магазин за водкой. Откуда-то из-за сараев появилась небольшая стая бродячих собак. Бонни напрягся и зарычал, я было забеспокоилась, но собаки, оценив его размеры и боевой настрой, решили не связываться и удалились в прежнем направлении.

Тут наконец из подъезда появился дядя Вася.

Вид у него был утомленный, но жизнерадостный.

– Точно, тезка! – сообщил он, подходя к нам. – Наверняка именно этот паспорт попал в руки нашей киллерши. Так что нам осталось еще немного, и мы на нее выйдем. Но сейчас нам нужен торговый центр на Железноводской…

Словосочетание «торговый центр» совершенно не вязалось с этим запущенным и унылым городским районом, однако, как ни странно, едва мы обогнули дом Щукиных и прошли метров сто по кривому пыльному переулку, мы словно перенеслись не в другой район, а в другое время.

Большое здание из стекла и бетона, выстроенное лет тридцать назад, в эпоху архитектурного минимализма, переживало вторую молодость. Оно все было увешано рекламными объявлениями крупных фирм, производящих строительные материалы и сантехнику. К этому зданию то и дело подъезжали грузовики, пикапы и микроавтобусы, нагруженные трубами и унитазами, душевыми кабинками и светильниками, фильтрами для воды и прочим жизненно необходимым оборудованием современного домашнего очага.

Кроме грузовичков и пикапов, вокруг торгового центра были припаркованы разнообразные машины покупателей – от скромных «Жигулей» до пафосных «Мерседесов» и «Лексусов».

Помимо официальных сотрудников центра возле него крутились всевозможные темные личности из тех, которые всегда норовят присосаться к чужому бизнесу.

Едва мы с дядей Васей приблизились к торговому центру, один из таких жучков подошел к нам и, опасливо покосившись на Бонни, забормотал:

– Отец, смесители немецкие не нужны? Обои итальянские, фильтры швейцарские, плитка кафельная испанская… Все за полцены, поскольку таможенный конфискат!

– Спасибо, ничего этого не надо, – отмахнулся дядя Вася. – А вот как бы мне Карася найти? Он мне по важному делу нужен.

– Карася? – Жучок оглядел дядю Васю с ног до головы и еще больше понизил голос. – Какого такого карася? Мы рыбой не торгуем, мы по другой части… Фильтры там, или смесители, обои к примеру, краска или для ремонта что нужно…

– Ты, братец, не умничай! – прикрикнул на него дядя Вася. – Ты хорошо знаешь, какой Карась мне нужен! Я, между прочим, не с улицы, а от Кости Кривого!

– Так бы сразу и сказал, что от Кости! – Жучок оживился. – Ежели от Кости, так это совсем другое дело! Тут он был, Карась, поблизости… я счас…

Он исчез, воровато оглядываясь.

– А кто такой Костя Кривой? – поинтересовалась я. – И откуда вы его знаете? В процессе работы в милиции обросли криминальными знакомствами?

– Да не знаю я никакого Кости! – отмахнулся дядя Вася. – И ничем я не оброс! Назвал первое попавшееся имя…

Через пять минут к нам подошел другой тип, чрезвычайно похожий на первого. Прилизанные волосы, бегающие глазки и вороватые замашки говорили о нем весьма красноречиво.

– Кому тут Карась требовался? – осведомился этот тип, подойдя к нам и с уважением взглянув на Бонни. – Хорошая собачка! Кушает, наверное, много…

– Достаточно, – подтвердил дядя Вася. – Ты, что ли, Карась?

– Ну, допустим, я Карась… А ты кто такой? Мы вроде раньше не встречались, и фотография твоя мне незнакома! – И он подозрительно оглядел Василия Макаровича.

– Кто я такой, это тебе без интереса, а только мне верные люди говорили, что у тебя можно чистым паспортом разжиться… – проговорил дядя Вася вполголоса.

– Что за люди? – насторожился Карась. – Мало ли, кто что болтает? Я не паспортный стол…

– А Костя Кривой говорил, что у тебя можно любой документ достать, если за хорошие деньги…

– Ну, если за хорошие, тогда можно подумать… А тебе какой паспорт нужен – мужской или женский, заграничный или общегражданский?

– А ты что – любой можешь? – удивился дядя Вася. – А говоришь – не паспортный стол!

– Ну, любой или не любой – это вопрос цены, – уклончиво отозвался Карась. – Но кое-что, конечно, можем.

– Кое-что мне не нужно. И заграничный паспорт меня не интересует, мне и здесь хорошо. Мне конкретно нужен общегражданский женский паспорт для моей симпатичной племянницы, – дядя Вася указал глазами на меня, – но только чтобы настоящий, подделка нам не нужна!

На лице Карася проступила разнообразная гамма чувств, соответствующая интенсивной работе мысли.

Общегражданский паспорт с женской фамилией на первой странице у него имелся, но Карась использовал этот паспорт как средство для постоянного, хоть и небольшого заработка.

Этот паспорт он сдавал в краткосрочную аренду малознакомым людям, которым нужно было, к примеру, оформить на чужую фамилию мобильный телефон, предназначенный для мелкого мошенничества или для других криминальных целей.

Правда, заработок был редким и ненадежным, а тут с этого старика можно разом сорвать приличный куш… С другой стороны, хозяйка паспорта рано или поздно могла потребовать свой документ назад. Но ее, в крайнем случае, пришлось бы просто послать в известном всем направлении… В общем, все упиралось в размеры суммы, которую согласится заплатить настырный старик.

– Это вопрос цены! – подвел Карась итог своим размышлениям. – В общем, дядя, выкладывай тыщу «зеленых» – и паспорт твой!

– Побойся бога, племянничек! – ужаснулся Василий Макарович. – Возьми себя в руки и назови реальную цену!

– Ты скажи спасибо, дядя, что ты сейчас не в паспортном столе! Там с тобой меньше чем за пять тысяч и разговаривать бы не стали! Это же все-таки паспорт, а не аттестат собачий!

– Ну, парень, может, ты мне все же сделаешь скидку? Я человек пожилой, небогатый…

– Дядя, мы не в пригородной электричке! Это там тебе скидку сделают на твой преклонный возраст! Ну ладно, племянница у тебя симпатичная, так и быть, я сделаю ей скидку за ее красивые глаза. Хорошую скидку, двадцать процентов!

– Это выходит восемьсот? – прикинул Василий Макарович. – Но ты хоть сперва покажи тот паспорт, не покупать же за такие деньги кота в мешке!

– Ладно, – согласился Карась. – Показать – это можно, хотя я тебе, дядя, и так скажу – паспорт первый класс, лучше не бывает! Сам бы по нему жил, да только я на бабу не похож! – Карась хохотнул над собственной шуткой, которая показалась ему чрезвычайно удачной, и извлек из внутреннего кармана своей кургузой курточки документ в потертой красной обложке.

Дядя Вася брезгливо взял паспорт в руки.

Паспорт оказался не только потертым, но и засаленным, мятые страницы топорщились, как капустные листья.

– Ты что, кастрюли с супом на него ставил? – проговорил Василий Макарович, двумя пальцами придерживая паспорт и пытаясь открыть первую страницу. – Или в компот ронял?

– Всякое бывало, – ответил Карась меланхолично. – Жизнь, она долгая… а тебе, дядя, не все ли равно, как он выглядит? Тебе какой нужен – красивый или настоящий?

– Настоящий, – проговорил дядя Вася, с трудом расклеив первые страницы и заглядывая в паспорт. – Взгляни-ка, племянница…

Я подошла к нему и заглянула в документ.

На первой странице находилась фотография особы с пустыми недовольными глазами. Рядом была напечатана фамилия и прочие данные. Паспорт принадлежал гражданке Щукиной Алене Геннадьевне.

– Не вышел номер! – проговорил дядя Вася, закрывая паспорт.

– Ну что ж, как вы говорили, отрицательный результат – тоже результат, – утешила я его, как могла. – У нас остается еще вариант с автоответчиком… Ну, и тот, где девушка за границу уехала.

– Не понял, – вмешался Карась в нашу беседу. – Что вы там про заграницу излагаете? Ведь речь шла про общегражданский паспорт, то есть внутренний… короче – платите деньги согласно договору и забирайте документ!

– Извини, Карась, договор отменяется! – проговорил дядя Вася. – Качество товара нас не устраивает!

– Чего? – рассердился Карась. – Нормальное качество! Вам за такие деньги в другом месте только читательский билет для районной библиотеки сделают! Так дела не делаются! Мы договорились, я вам даже навстречу пошел, скидку сделал…

Он хотел еще что-то добавить, но тут к деловым переговорам подключился Бонни. Он сделал шаг вперед, чуть приоткрыл свою огромную пасть и издал низкое, басистое рычание, слегка напоминающее звук отдаленной грозы или рев моторов заходящего на посадку сверхзвукового самолета.

Обычно такой маневр действовал на малознакомых людей безотказно.

Так случилось и на этот раз: Карась побледнел, попятился и исчез с удивительной для такого неспортивного человека скоростью.

Бонни что-то стал часто почесывать левое ухо, и я забеспокоилась, не подхватил ли он клеща или еще какую инфекцию. К ветеринару пока решила его не водить – уж очень это хлопотное мероприятие. Там, в клинике, ребята хорошие и Бонни совершенно не боятся. И он, надо сказать, врачей слушается, но вот пока мы сидим в очереди, Бонни умудряется пообщаться со всеми. И после этого общения иногда больные животные со страху выздоравливают, говорят же, что небольшой стресс для организма даже полезен! Но вот их хозяева спокойно могут заработать сердечный приступ, нервную трясучку или стрессовое высыпание на коже. А клиника-то ветеринарная, так что первую помощь им там не окажут… В общем, все сложно.

Короче, я решила забежать в магазин «Собачья жизнь», у них ведь есть лекарственный отдел. А если магазин все еще закрыт, то хоть Эльвиру Эдуардовну повидаю. Я ведь тогда ее не поблагодарила за сведения о Щукиной.

Магазин работал, это дядя Вася посодействовал, убедил своих старых знакомых в милиции, что опечатывать зоомагазин никак нельзя – зверье без ухода погибнет.

– Эльвира Эдуардовна у себя! – приветливо сказала мне немолодая продавщица. – Только вы подождите немножко, у нее посетитель! Она скоро освободится…

Судя по крикам, доносившимся из кабинета, у Эльвиры была посетительница. Голос визгливый и очень громкий. Вряд ли они договаривались о поставках или проверяли бухгалтерские документы. Так что когда дверь рывком распахнулась, я примерно представляла, кого увижу.

В маленький коридорчик перед кабинетом директора вывалилась полная и чрезвычайно взбудораженная тетя. Лет тете было прилично за сорок. Но она пыталась доказать всем и себе в том числе, что ей нет еще и тридцати пяти. С этой целью она надела очень короткую черную юбку бочонком и ботинки на высоченном каблуке. Сверху было ворсистое пальтецо в черно-белых ромбах – очевидно, так тетя понимала траурное одеяние. Потому что видно было сразу, что в кабинете была вторая жена покойного директора и она же наша заказчица, та, что наняла дядю Васю, чтобы он доказал, что господина Ангорского убила его бывшая жена Эльвира.

– Я с этим делом непременно разберусь! – сама себе говорила новоиспеченная вдова. – Это у них так не пройдет! Думают, если одинокая женщина, то заступиться некому!

Отчего-то я уверилась, что сейчас вдовица направит свои стопы прямиком к дяде Васе, и подло порадовалась, что меня в это время там не будет. Потому что мало дяде Васе не покажется. Вот если бы у него в квартире находился Бонни…

– Эльвира Эдуардовна, можно к вам? – Я несмело постучалась в кабинет.

Она подняла голову от бумаг и неподдельно обрадовалась:

– Василиса, девочка, заходи, дорогая!

Отчего-то мне стало приятно. В кабинете был беспорядок: на столе и на стульях навалены какие-то папки и бумаги россыпью, шкаф открыт. Сама Эльвира выглядела не блестяще – бледная, под глазами круги, нос распух, а сами глаза красные.

– Вы не больны? – испугалась я.

– Да аллергия проклятая замучила, – пожаловалась она, – не могу я здесь… Вот, надумала магазин продавать. Покупателя уже нашла, как только с делами разберусь, счета в порядок приведу и милиция добро даст, так сразу и спихну эту обузу с плеч. Аньке-дуре долю выделю, – она кивнула на дверь.

– Достает она вас?

– Не то слово, – Эльвира махнула рукой, – каждый день скандалить приходит, как на работу! Совсем с катушек сошла, обзывается неприличными словами, перед покупателями стыдно! Говорит, что от горя голову потеряла, а я так думаю, что от жадности… Ох, говорила я Николаю, чтобы не женился на ней, да он разве слушал… Ну, что мы про нее… Ты скажи, какие новости?

– Ищем мы эту Щукину, – сказала я, – очень упорно ищем. Похоже, что паспорт у нее чужой, краденый. Так вот сейчас мой напарник всех подходящих Щукиных проверяет, чтобы через них на нее выйти… Но точно знаю, что это она в тот вечер в магазине была.

Я рассказала Эльвире про Гену Прыща и про его необычайный дар.

На этот раз мы отыскали Генку у Нюры в «Полянке». Народу у нее в обеденное время собралось немного – утренние опохмельщики уже ушли, а вечерние клиенты пытались подзаработать где-нибудь деньжат на порцию дешевой водки. В долг Нюра никому не наливала, это пьющая публика знала твердо.

Гена ссутулился за неприбранным столиком, грустно глядя на пустую рюмку, и фальшиво подпевал попугаихе Люке, сидевшей рядом с тарелкой:

– На тебе сошелся клином белый све-ет…

Голос у Гены был тоненький и дребезжащий.

– Здоров, Гена! – сказал дядя Вася, усаживаясь напротив. – А мы снова к тебе по делу. Давай, тезка, предъявляй ему вещественные доказательства!

Я молча выложила на стол салфетку, взятую мной из мусорного ведра в квартире киллерши Алены Щукиной.

Гена взял салфетку двумя пальцами и поднес к носу. Потом положил ее снова на стол и помахал перед лицом растопыренной ладонью. Потом отвернулся и подышал в сторону.

– Может, хватит дурака-то валять? – не выдержала я. – Говори уж быстрее, а то нам некогда.

– Макарыч, – огорчился Гена, – ну что за беспокойная у тебя девушка! Ну не усидит на месте, так и мелькает! И все норовит наперед забежать… Кофе варить не умеет…

– Как это – не умею? – тут же поддалась я на провокацию. – Очень даже умею!

– А сегодня – сбежал твой кофе, – злорадно сообщил Гена, – всю плиту залил, всю квартиру горелым провоняло…

Это точно, меня отвлек несвоевременный телефонный звонок, и кофе сбежал.

– Гена, не морочь мне голову! – сказал дядя Вася. – Я ведь и правда на работе, времени мало…

– Ну что могу сказать… – Генка стал серьезным, – она это, та баба, что в магазине была. Ее духи, стопудово.

– Что и требовалось доказать… – мы с дядей Васей переглянулись. – Ладно, прощай, Гена, спасибо тебе!

– Из «спасибо» шубы не сошьешь… – поскучнел Генка.

– И то верно. Нюра! – крикнул дядя Вася. – Налей ему за мой счет стаканчик!

– И птичке орешков! – взбодрился Генка. – Люка, девочка, давай вот какую песню споем.

Он затянул дребезжащим тенорком:

Люблю я летом с удочкой

На бережку сидеть.

Бутылку водки с рюмочкой

Всегда с собой иметь…

Люка молчала, очевидно, она признавала только классическую советскую эстраду.

– Ну надо же… – усмехнулась Эльвира, выслушав мой рассказ, – чего только люди не умеют… Ты садись…

Я сдвинула многочисленные папки и присела на стул. Внезапно бумаги на соседнем стуле зашевелились и с грохотом рухнули вниз. Показалась любопытная мордочка, яркие глазки оглядели кабинет, и вот уже крошечный песик спрыгнул со стула и подошел ко мне, приветливо тявкнув.

– Мейерхольд! – оторопела я. – Ты что тут делаешь?

– А ты откуда его знаешь? – удивилась, в свою очередь, Эльвира.

– Это же чихуашка режиссера Неспящего? Антония Зигфридовича? Как он здесь оказался?

– Да как… – погрустнела Эльвира, – Антон же нашим постоянным клиентом был. Корма ему поставляли, витамины разные, игрушки. Он для своего песика ничего не жалел, все самое лучшее покупал. Ну, и вот инфаркт. Я как узнала, очень расстроилась. Они ведь с Николаем давние приятели были.

Я молчала, пораженная. Мы-то искали какую-то связь между убийствами. И выходит, что связь есть – двое мужчин, которых убила Алена Щукина, были приятелями, один покупал у другого собачий корм и витамины.

Стало быть, и тот флакончик, от которого погиб режиссер Неспящий, тоже купили здесь. Тогда выходит, Ангорский продал своему приятелю бомбу замедленного действия? Потому что сегодня дядя Вася получил ответ от своего знакомого эксперта: в пузырьке оказались безвредные собачьи витамины, а вот край его был намазан таким ядом, который, попадая в кровь, вызывает мгновенный паралич сердца. Да еще и сделан острый скол, так что человек, открывающий флакончик, неминуемо поцарапался бы.

Что и случилось с хозяином Мейерхольда.

Я щелкнула пальцами и поманила песика к себе. Он посмотрел хитро, потом подошел ближе вроде бы неохотно. Я поискала в сумке и нашла там кусок собачьей галеты, ношу на всякий случай, чтобы выманить Бонни с собачьей площадки или еще откуда.

Мейерхольд оживился и резво прыгнул ко мне. Но на пути почувствовал запах большой собаки, затормозил в воздухе, попытался развернуться, смешно перебирая лапами, и шлепнулся на пол. Быстро перевернулся на бок, закатил глаза и замер бездыханным.

– Артист! – восхищенно сказала я. – Не зря столько лет в театре провел, у режиссера под мышкой…

Песик открыл глаза, и я с изумлением увидела в них самые настоящие слезы.

– Скучает он очень, – заметила Эльвира со вздохом, – родственников у хозяина не было. Пытались его в театре оставить – воет все время, лает. Ни к кому на руки не идет, кусается. У Розы дома большая собака, немецкая овчарка…

Я подумала, что Розе с ее эсэсовскими замашками такая порода очень подходит.

– Вот Роза мне его и принесла, – продолжала Эльвира, – чтобы я кому-нибудь пристроила. А пока, говорит, пускай здесь поживет. Да только как его на ночь в магазине оставить? Вот и таскаю с собой.

– У вас же аллергия…

– А на него, кажется, нету, – улыбнулась Эльвира, – может, и вообще себе возьму. Если хулиганить не будешь, – сказала она песику.

Тот мигом сгруппировался, весело тявкнул и бросился в атаку на залежи бумаг в углу. На пол с грохотом повалились папки, скоросшиватели и старые амбарные книги.

– Мейерхольдик! – Эльвира подбежала к песику. – Осторожно, ты же поранишься!

Мейерхольд не ответил, он в упоении раздирал какой-то большой желтый конверт.

– Отдай, это же документы! – Эльвира со смехом вырвала у него конверт, оставив в крошечной пасти солидный кусок желтой бумаги.

В конверте оказались фотографии.

– Смотри-ка, – Эльвира выглядела растроганной, – это Коля архив свой здесь, в магазине, хранил. Анька-дура его ревновала и могла все снимки сжечь.

На пол выпало несколько любительских снимков.

– Вот, смотри, это мы с Николаем сразу же после знакомства.

– Красивая вы… – протянула я.

– Да, ничего себе была в молодости… – улыбнулась Эльвира, – вот Коля и влюбился с первого взгляда. Слушай, а ведь любовь эта ему, почитай, жизнь спасла! Ну здоровье-то уж точно…

Я не ответила, рассматривая пожелтевшую фотографию.

На берегу моря стояли четверо парней. Молоденькие, совсем мальчишки.

– Вот Коля… – указала Эльвира, – узнать можно.

Ну, ей виднее. Сама я с большим трудом разглядела в худущем парне с цыплячьей шейкой, выглядывающей из воротника рубашки, режиссера Антония Неспящего.

– Да какой он Антоний! – фыркнула Эльвира. – Антошка он был, а фамилия его Нытиков. Можешь себе представить – режиссер Антон Нытиков!

– С трудом, – призналась я.

– Вот он и взял себе псевдоним!

Я не ответила, я смотрела на других. И в парне, стоящем справа, чуть в стороне от остальных, разглядела черты убитого бизнесмена Вячеслава Рыбникова, того самого, чьим убийством вплотную занимаются разные серьезные конторы, а милицию туда и близко не допускают. Раньше, когда не просматривалось никакой связи между убийствами, мы с дядей Васей думали, что директора зоомагазина Ангорского, как и мелкого воришку Брелка, как и несчастную докторшу Татьяну Ивановну, киллер убила как ненужных свидетелей, устранила, так сказать, по ходу дела. То, что называется «попутный урон». Теперь же, смотря на фотографию четверых парней, я поняла, что киллерше наверняка заказали не только бизнесмена, но и режиссера, и директора магазина, и, скорее всего, того, четвертого. Троих людей, изображенных на снимке, она уже укокошила, остался четвертый парень. То есть сейчас ему уже под пятьдесят. Если жив, конечно.

Стало быть, эти четверо были как-то связаны, была у них какая-то общая тайна, и если я ее отгадаю, то выйду на заказчика всех убийств.

– А что вы знаете про этих четверых? – спросила я, осторожно подбирая слова и наклонив голову, чтобы Эльвира не видела моих горящих глаз.

– Немного, – вздохнула Эльвира, – скажу только, что с Колей и Антоном познакомились мы в поезде. Ехали они все четверо в одном купе, познакомились на отдыхе, комнату вместе снимали.

Эльвира кивнула мне, чтобы открыла форточку, и вытащила сигареты. Я тоже закурила за компанию. Мейерхольд поглядел на нас укоризненно и отошел в дальний угол кабинета.

– Было это в восьмидесятом году, – заговорила Эльвира, невидяще глядя перед собой, – как сейчас все помню… Такое, знаешь ли, не забывается… – Значит, конец августа, все с юга возвращаются, народищу в Симферополе – страшное дело! Билетов, как тогда часто бывало, на всех не хватает, люди с ночи стоят, чтобы хоть как-то уехать – хоть в общем вагоне, хоть стоя, хоть сидя… Ну, мы с подружкой тоже на вокзале едва ли не сутки провели, достали билеты в плацкартный вагон на боковые полки, в самом конце, возле туалета. Так и тому обрадовались, потому что занятия в институте начинаются, опаздывать нельзя, тогда с этим строго было. Пока стояли, со всеми перезнакомились, тогда Коля в меня и влюбился. С первого взгляда… – Эльвира поглядела на меня с легкой улыбкой.

Сигарета у нее погасла, чихуа-хуа Мейерхольд мелкими шажками приблизился к столу и вспрыгнул Эльвире на колени. Она погладила его машинально и продолжала:

– А ребятам достался купейный вагон.

– Повезло… – не удержалась я.

– Это теперь так кажется, что повезло, а тогда они не очень обрадовались. Купейный-то дороже, а у них денег было впритык. Сама посуди, люди из отпуска возвращаются, все деньги кончились. Короче, выгребли они последние гроши, в карманах пусто, а ведь ехать больше суток. У нас тоже денег осталось – кот наплакал, но хозяйка квартирная, добрая душа, дала нам с собой помидоров и груш, а хлеба мы на вокзале сами купили. Ну, думаем, доедем уж как-нибудь, а дома мама откормит.

Мейерхольд исхитрился и лизнул Эльвиру в подбородок.

– Ну что ты, маленький… – растрогалась она, – не волнуйся, я тебя не брошу…

Надо же, а в театре мне песик показался злобным, капризным и истеричным. Наверное, все зависит от хозяина…

– Погрузились в поезд вечером, пока все утряслось, – продолжала Эльвира, – только угомонились, решили ложиться, как вдруг приходят к нам Коля с приятелем. А время-то уже позднее, двенадцатый час, в вагоне темно, все спят. Что еще в поезде делать? Есть да спать. Тем более ночью…

Мне потом Николай рассказывал, что это Антошка его подбил. Пойдем, говорит, да пойдем к девчонкам, а то гляди, уведут твою Элечку, познакомится в вагоне с кем-нибудь – и поминай как звали! На самом-то деле он есть хотел, надеялся, что мы ему хоть помидоров с хлебом дадим. Он вообще в юности ужасно прожорливым был, даром, что худой такой.

Ну, пошли они у проводницы чаю просить, а та ругается, неохота ей заводиться. А напротив нас тетка ехала с ребенком маленьким. Как начала она орать! Обозвала нас по-всякому, тогда взяли мы свои помидоры и пошли в тамбур. Там окошко открыто, ветерок свежий, а то в вагоне не продохнуть.

Ну, сидим, болтаем, Антошка всю еду нашу съел до корочки, мы с Колей друг на друга глядим, подружка моя, Лида, над Антоновым аппетитом посмеивается, тут поезд притормаживать начал на повороте. Глянула Лидка случайно в окно да как заорет:

– Пожар, глядите, ребята, пожар в нашем поезде!

И верно, поезд изогнулся, так прямо видно, что из окон дым валит, и внутри огонь полыхает!

– Елки-палки! – Антон аж взвыл. – Это же наш вагон, четвертый купейный!

Побежали они туда по вагонам, а мы к проводнице давай стучать! Пока добудились, пока она спросонья соображала, что делать…

Эльвира дрожащими руками достала новую сигарету. Мейерхольд на этот раз не ушел, а только наморщил нос.

– До сих пор, как вспомню, так внутри все прямо переворачивается, – призналась она, – ужас, какой пожар был, про это в газетах писали. И даже фильм художественный потом сняли. Только я смотреть не пошла, сил душевных не было. Там ведь людей много погибло, больше десяти человек. И ожоги многие получили, инвалидами на всю жизнь остались.

– А с чего загорелось-то? – спросила я.

– Кто его знает… Следствие было, Николая с Антоном допрашивали, как выживших. Дескать, когда они уходили ночью, может, что видели… Кто-то из пассажиров курил в тамбуре, выбросил горящий окурок, а он в окно залетел… Это железнодорожное начальство так пыталось дело представить. А на самом деле вагоны старые были, спокойно могла проводка перемкнуться… А там кругом пластик, вспыхнул мгновенно. Да еще дым ядовитый, многие просто в дыму задохнулись. Паника опять же, люди мечутся, поезд мчится, еще какая-то сволочь дверь в соседний вагон закрыла. Коля с Антошкой сунулись, да и уперлись. Может, это им жизнь спасло, а другие люди погибли. Ох, Василиса, как же все было страшно! Встал поезд в степи, к станции боялись подъехать, пожар вроде своими силами потушили. Мы все из вагонов высыпали, запах стоит жуткий: пластик этот горелый и человеческая плоть… Как вспомню, так тошнит… Раненые кричат, трупы выносят и прямо на землю складывают. Ты представляешь, как выглядит человек, сгоревший на пожаре?

– Н-не очень, – призналась я.

– И не дай тебе бог такое увидеть!

– Как же те двое, что в купе оставались, Слава… второго как звали?

– Кажется, Вениамин, – подумав, сообщила Эльвира, – фамилий их я не знала… В общем, там такая история. Они все вроде спать легли, а потом Антон с Колей тайком ушли. Так Антошка рассудил – куда еще всем четверым тащиться? Девчонок всего двое, я Коле понравилась, так зачем лишние люди? Как бы не поперли такую толпу девочки…

Славка вроде сквозь сон слышал, что дверь щелкнула, проснулся – нет ребят. Полежал немного, а потом у него живот прихватило, он и выскочил в туалет. Да так до самого пожара там и просидел. А как услышал шум и крики, выскочил – а там уже полный коридор огня и дыма. Он еще помог женщине с детьми из ближайшего купе выбраться и в соседний вагон перебежать, с той стороны дверь открыта была.

– А четвертый парень, этот самый Вениамин? Неужели погиб?

– Да нет. Он проснулся – никого нет, дымом пахнет, гарью. Дверь открыл – а там огонь стеной. Он тогда решил через окно выбираться. Разбил стекло да и выпрыгнул, хорошо, что поезд уже тормозить начал.

– Выжил?

– Выжить-то он выжил, только сильно руки порезал, долго болел. А учился в консерватории, собирался пианистом стать, так что пришлось про это забыть. Николай первое время с ним перезванивался, потом как-то расстались они и со Славкой, и с Веником этим, они его так называли в шутку. Коля с Антоном близко дружил, а с теми двумя только в Крыму познакомился. У нас тогда как раз любовь закрутилась, о свадьбе Коля заговаривать начал. Историю ту мы позабыть старались как могли – зачем такое в памяти держать, ведь так и свихнуться можно. Помню, бабушка меня тогда уговорила в церковь сходить да свечку поставить за спасение… Вот и вся история…

– И больше с теми двумя вы не встречались? Ничего про них не знаете?

– Говорил Николай как-то, что Рыбников большим человеком стал, а Вениамин как-то быстро пропал с их горизонта, вроде настройщиком работал… Но это давно было…

Мы помолчали. Мейерхольду надоело наше похоронное настроение, и он легонько цапнул меня за палец.

– Ну вот, устроила я тебе вечер воспоминаний, – грустно улыбнулась Эльвира, – тебе работать надо, а я…

– Вы даже не представляете, как мне помогли! – с излишней горячностью сказала я. – Если бы не вы…

– Ну, заходи еще, я всегда рада…

Отчего-то я поверила, что это не пустые слова.

– Василиса, ну где ты ходишь! – такими словами встретил меня дядя Вася, когда я забежала к нему забрать Бонни.

Вчера паршивец снова сделал подкоп под сеткой и выскочил на улицу. А там как раз шли старушка с пуделем, няня с коляской, ехал велосипедист и дворничиха катила мусорный бак.

И конечно, все смешалось, когда перед этими людьми предстало мое сокровище во всей красе.

Бонни всего лишь встал у них на пути и раскрыл слюнявую пасть. Я уверена, что он не имел в виду ничего плохого, просто хотел познакомиться. Но велосипедист, заглядевшись, въехал в стену дома и свалился рядом со старушкой, пудель сорвался с поводка и бросился под ноги дворничихе, та от неожиданности толкнула тележку с мусорным баком, и он наехал на няню. Няня выпустила из рук коляску с ребенком, которая устремилась на проезжую часть, почти как в фильме «Броненосец «Потемкин». И быть беде, если бы героический Бонни с риском для собственной жизни не вытащил коляску буквально из-под колес здоровенного джипа. Джип резко затормозил, и в него с размаху врезался грузовик. Посыпались стекла и матюги.

Бонни спокойно откатил коляску подальше, а на улице началось форменное столпотворение. Останавливались машины, трамвай не мог проехать и дико сигналил, какая-то женщина рассыпала на мостовой апельсины.

В результате от волнения и стресса все участники этого спектакля перепутали свои роли.

Велосипедист поднялся и, потирая бок, который разъяренная старушка как следует огрела своей палкой, схватился отчего-то за мусорную тележку. Дворничиха, увидев, что ее орудие труда уезжает в туманную даль, заорала и бросилась вслед. Но по дороге споткнулась о няню, которая кралась на корточках, пытаясь пробраться к коляске. Дворничиха шлепнулась рядом с ней, и между ними завязалась легкая потасовка. Старушка вертела головой, стараясь отыскать своего пуделя, но на глаза ей все время попадался Бонни. В сильнейшем волнении старушка уверила себя, что это чудовище успело сожрать ее ненаглядного пуделя, и ринулась к коляске. Бонни отпрянул в сторону, он понял, что старушка – опасный противник.

В итоге – велосипедист исчез с тележкой, старуха отчего-то катила коляску, няня с дворничихой вошли во вкус и мутузили друг друга, сидя на асфальте, а пудель, кажется, уехал на велосипеде. Но я не уверена.

Потому что Бонни решил, что с него хватит, и юркнул обратно в прорытую дыру. Но поскольку лез он в нее задом, то застрял, зацепившись за проволоку. Хорошо, что ограда нашего крошечного садика выходит не прямо на улицу, а в большой двор. Бонни притаился в яме и даже, кажется, в целях маскировки сумел забросать свою головищу опавшими кленовыми листьями. Впрочем, вряд ли его могли заметить в том дурдоме, который он устроил на улице.

Самое примечательное в этой истории то, что ребенок в коляске даже не проснулся.

Вернувшись домой, я увидела во дворе филейную часть моего сокровища, торчавшую из-под сетки, отогнула прутья и втянула Бонни в садик. Он держался твердо и ни в чем не признавался. Всю картину описал мне в ярких красках мальчишка-сосед. Его оставили дома из-за больного уха, и он маялся от скуки у окна, так что был очень благодарен Бонни за бесплатное развлечение.

Сами понимаете, что на следующий день я не рискнула оставить Бонни одного дома и отвела к дяде Васе, велев ему как следует проработать собачье поведение.

Уж не знаю, чем они там занимались, но оба выглядели очень довольными.

– С алкашами номер не вышел, – проговорил дядя Вася, проглядев список Щукиных. – Ну что ж, отрицательный результат – тоже результат. Значит, у нас осталось всего два варианта: тот, где автоответчик, и последний – где девушка в Германию уехала в оркестре работать… Она уехала, но паспорт-то ее мог остаться… это же внутренний паспорт, он за границей не нужен…

– В оркестре? – повторила я машинально. – Ну да… она же музыкант, пианистка… тот человек из поезда, про которого Эльвира рассказывала, тоже был пианист…

Дядя Вася отложил список и приготовился слушать, он понял по моему голосу, что я не просто так болталась по улице, а собирала информацию.

– Молодец! – сказал он под конец рассказа. – Ты, тезка, молодец, толковая личность. Вижу, что мои уроки пошли тебе на пользу, и со временем из тебя получится настоящий оперативник!

Ну, вот вечно эти мужчины норовят присвоить себе чужие достижения! Хотя дядя Вася – человек справедливый.

– Ладно, оставим лирику, – сурово сказала я, – дело нужно делать! К вам заказчица не приходила? Ангорская Анна Степановна?

– Приходила, только я, стыдно сказать, двери ей не открыл, – признался дядя Вася, – нечего мне ей предъявить!

– Вот, а когда у нас появился реальный след, вы артачитесь! – возмутилась я. – Хоть какая-то связь – тут пианистка и там пианист!

– Мало ли на свете пианистов? – протянул дядя Вася. – Вот у меня сосед по квартире, где я когда-то жил, был укротитель змей! Вот это действительно редкая профессия…

– При чем здесь ваш сосед-укротитель?

– Действительно, ни при чем… – вздохнул дядя Вася. – Теща у него тоже была настоящая змея, но ее укротить он так и не смог. Ну, давай позвони еще раз по тому номеру, где автоответчик. Может, сейчас тебе больше повезет…

Но повезло мне ничуть не больше. Я снова услышала приятный женский голос, который произнес, как нетрудно догадаться, те же самые слова: «…К сожалению, сейчас меня нет дома. Оставьте ваше сообщение после сигнала, и я свяжусь с вами при первой возможности».

Не кладя трубку, я набрала последний номер – тот, где жила пианистка Леночка.

И мне снова ответила та женщина, которая поливала у нее цветы. То ли эти цветы нуждаются в очень частом поливе, то ли этой тетеньке у Лены уютнее, чем у себя дома. Может, дома у нее полно народу, и она ездит к Лене, чтобы отдохнуть в тишине.

Во всяком случае, на этот раз я приветствовала ее, как старую знакомую:

– Здравствуйте, Маргарита Львовна! А это Таня, Таня Василькова, ну, которая из музыкальной школы!

– А, Танечка, конечно, я тебя узнала! Вот хорошо, что ты меня застала! Вот удачно! Как раз недавно звонила Лена, сказала, что приедет ненадолго, уже на следующей неделе. Ее профессор бывший концерт дает благотворительный в Капелле. И все его ученики собираются со всех городов, и даже из Европы…Так что вы с Леночкой сможете повидаться, она тебе расскажет все… У нее концерты были в Мюнхене, и в Баден-Бадене, и еще где-то…

Я слушала ее вполуха, пытаясь придумать, как бы ненавязчиво спросить про Ленин паспорт.

– А я завтра тоже здесь буду, так что звони, если что. Мне придется настройщика ждать…

– Настройщика? – переспросила я. – Вы же говорили, что он уже приходил…

– Ну да, приходил, но что-то у него с первого раза не получилось. Какую-то деталь он забрал, чтобы дома починить…

Дядя Вася по параллельному телефону слушал наш разговор. И тут я ему замигала сразу обоими глазами.

– Что такое?! – спросил он громким шепотом.

– Настройщик! – ответила я одними губами, тем не менее на всякий случай закрыв трубку ладонью.

Действительно, Эльвира ведь говорила, что тот четвертый парень из поезда после аварии стал настройщиком. И тут вдруг мелькает какой-то подозрительный настройщик, который приходит к последней в нашем списке Алене Щукиной в ее отсутствие… да еще два раза!

В далеком детстве бабушка пыталась учить меня музыке, в доме было пианино, и к нам изредка приходил настройщик, интеллигентный старичок Алоиз Альбертович. Так вот, я прекрасно помню, что он всегда управлялся за один раз и даже говорил, что только так и можно настраивать инструмент – за одно посещение. Кроме того, какую деталь настройщик мог извлечь из рояля? Это же все-таки рояль, а не автомобиль, и настройщик – это не автомеханик!

А вот если он во время первого посещения стащил у Алены Щукиной ее паспорт, то теперь придет снова, чтобы положить его на место! Положит, и никто никогда не узнает, что этим документом воспользовалась киллерша. И вообще, вариант идеальный: если кто-нибудь станет, как мы с дядей Васей, перебирать всех Щукиных с соответствующим именем, то как раз у этой Елены абсолютное алиби – во время всех убийств она была за границей…

– Попроси телефон! – прошептал дядя Вася, округляя губы.

А то я сама не догадалась!

– Маргарита Львовна, – проговорила я заискивающим голосом, – а вы не дадите мне телефон этого настройщика? Лена говорила, он очень хороший мастер…

– Прямо даже не знаю… – протянула женщина. – Он просил никому не давать его телефон…

– Понимаете, – вдохновенно врала я, – у меня в инструменте вдруг стало фальшивить ре второй октавы, а мне очень срочно нужно проработать одну пьесу…

– Ну ладно, – смягчилась она, – ты же не посторонний человек… записывай… – и она продиктовала мне номер мобильника.

Я поблагодарила ее и повесила трубку.

Мы с дядей Васей обсудили план операции, и я набрала номер настройщика.

Мне ответил приятный мужской голос.

– Вениамин Борисович, выручите меня! – взмолилась я, едва дождавшись ответа. – Мне очень, очень нужно настроить фортепьяно! У меня послезавтра важный концерт…

– Кто вам дал мой номер? – спросил он чуть суховато.

– Коля, – назвала я первое попавшееся имя, – Коля Свиридов, а ему ваш номер дали какие-то знакомые. Но разве это важно, в конце концов? Выручите меня, я заплачу вам вдвое против обычной цены!..

Надежнее было бы, конечно, назвать имя Маргариты Львовны, но вдруг он что-то заподозрит? Или он может знать настоящую Таню Василькову и твердо уверен, что она именно сейчас находится в Штатах… Если у этого настройщика рыльце в пушку, он должен быть очень осторожен. И я тоже.

Шел когда-то такой старый фильм «Без права на ошибку», так это про меня…

– Вениамин Борисович, дорогой, – в голосе моем зазвучали самые настоящие слезы, – кроме вас, мне просто не к кому обратиться! Так получилось, что мой настройщик уехал в отпуск… и вот, что-то случилось…

– Ну ладно, – проговорил Вениамин, немного смягчившись. – У меня как раз сегодня есть свободное время. Назовите ваш адрес, я приеду.

– Вы не представляете, как я вам благодарна! – воскликнула я с придыханием. – Вы просто спасли меня!

– Ну-ну, отчего же не помочь девушке в трудную минуту! – В голосе настройщика послышались игривые нотки.

– Приезжайте, буду вас ждать с нетерпением! – Я рассмеялась низким воркующим смехом и назвала адрес дяди-Васиной квартиры.

– Ну, тезка, ты даешь! – в полном восхищении высказался дядя Вася. – Ты прямо артистка!

– В любой женщине пропадает актриса, – кокетливо ответила я, – кажется, он подумал, что я готова отблагодарить его не только деньгами. Ишь, старый козел, раскатал губу! Песок небось сыплется, а все туда же…

Дядя Вася нахмурился, и я тут же прикусила язык. Судя по всему, этому настройщику слегка за пятьдесят, а дяде Васе-то больше. И он обиделся на «старого козла».

– Вот тебе кажется, что мы уж и не люди, – заговорил он, – ох, тезка, оглянуться не успеешь, как доживешь до моих лет.

– Да я не доживу! – привычно отговорилась я. – У меня работа вредная, а молоко не дают…

Дядя Вася обиженно засопел, совсем как Бонни, когда ему не дают добавки морепродуктов.

Часом позже перед подъездом, где проживал Василий Макарович Куликов, остановилась неприметная темно-синяя машина. Из нее вышел худощавый мужчина средних лет в черном пальто и черных кожаных перчатках, явно лишних в такой теплый день. В руке у него был небольшой черный чемоданчик.

Мужчина поднялся на третий этаж, остановился перед дверью и нажал на кнопку звонка.

Звонок раскатился заливистой трелью, но никто не спешил открывать. Мужчина в черном подождал пару минут и позвонил еще раз – резко, требовательно, настойчиво. Однако и на этот раз ему никто не открыл.

– Черт знает что! – проговорил он недовольно и взглянул на часы. – Сама торопила, упрашивала, а теперь не открывает… До чего же бывают безответственные люди!

На лестнице раздались шаги. С верхнего этажа неторопливо спускалась румяная девушка в синем сатиновом халате и с такой же синей косынкой на волосах. В одной руке у нее болталось мусорное ведро, в другой – большой пластиковый пакет, из которого торчал угол порванной подушки. Поравнявшись с мужчиной в черном, девушка остановилась, утомленно вздохнула, вытерла лоб тыльной стороной ладони и проговорила дробной скороговоркой:

– А вы, значит, к Степановым пришли, да? А они только уехали! И Иван Степанович, и Ирина Ивановна! Уехали и не говорили, когда вернутся! А вы, значит, к ним в гости… А я тут выше этажом прибираюсь, в пятнадцатой квартире, вот сейчас как раз на помойку иду, смотрю – мужчина такой интересный к Степановым, а их как раз дома нету… А я, значит, на помойку… – с этими словами девица ткнула пальцем в пакет с подушкой, и оттуда, как по мановению волшебной палочки, вылетело целое облако пуха и перьев. На лестничной площадке началась самая настоящая метель.

– Ой, вот незадача-то! – всполошилась уборщица. – Вам на пальто немножко попало!

Это было мягко сказано: черное пальто настройщика покрылось пухом, как будто он попал под сильный снегопад.

– Ой, да я сейчас все отчищу! – Девица придвинулась к мужчине и принялась оттирать его пальто от пушинок, при этом слой пуха на пальто становился еще толще.

– Да оставьте вы меня в покое! – раздраженно воскликнул настройщик, отступив от настырной девицы. Он нервным движением сдернул перчатки и сам стал отряхивать пальто от пуха.

Руки его были покрыты уродливыми шрамами.

– Вы меня извините, – бормотала уборщица, – я хотела как лучше…

– А получилось как всегда! – Настройщик отмахнулся от нее, сбежал по лестнице и вышел из подъезда.

Однако когда дверь подъезда захлопнулась за ним, суетливая уборщица, вместо того чтобы продолжить спуск по лестнице, подошла к той же двери, в которую только что безуспешно звонил настройщик, и постучала в нее условным стуком – два сильных удара, один слабый и снова два сильных.

Дверь тут же приоткрылась, и на площадку выглянул ветеран органов внутренних дел Василий Макарович Куликов.

– Заходи, тезка! – прошептал он, втягивая «уборщицу» в прихожую.

– Ну, как все прошло? – спросил дядя Вася, захлопнув за мной дверь квартиры.

– Отлично! «Жучок» я закрепила под воротником пальто, он его не заметит. И еще – это точно он, тот самый человек, про которого рассказывала Эльвира! Я видела его руки – они сильно изуродованы во время пожара на железной дороге! Имя опять же совпадает – тот Веник и этот Вениамин Борисович.

– Связь между этими четырьмя людьми, конечно, просматривается, – солидно начал дядя Вася, – однако что это нам дает? Ты хочешь сказать, что раз он утащил из той квартиры, где поливает цветочки Маргарита Львовна, паспорт Леночки Щукиной, то, стало быть, он связан с киллершей, так?

– А раз он связан с киллершей, то он – заказчик всех трех убийств! – кивнула я. – У меня такая уверенность, а доказательства мы соберем!

– Ну, так, посмотрим… – Василий Макарович достал из шкафчика портативный прибор в ярком пластиковом корпусе, с маленьким экранчиком и динамиками, включил его. По экрану побежал голубой огонек, показывая нам место, где находится окольцованный настройщик, и направление его движения.

– Подумать только, какая техника! – проговорил дядя Вася с уважением. – И не скажешь, что китайская! Ну, тезка, переходим к наружному наблюдению!

Я сбросила халат, под которым были джинсы и курточка, дядя Вася всунул ноги в ботинки, и мы покинули квартиру.

– Ну, ласточка, не подведи! – Дядя Вася ласково погладил свои «Жигули» по капоту и открыл дверцу.

Он сел за руль, я устроилась рядом, прибор с экраном пристроила на приборной панели, и мы поехали следом за настройщиком.

Прибор, изготовленный трудолюбивыми китайскими мастеровыми, давал нам возможность не только отслеживать его маршрут, но и слышать его разговоры.

Правда, первый час наружного наблюдения не дал нам ничего интересного. Настройщик доехал до музыкального магазина на Петроградской стороне, там долго выбирал диски с записями выдающихся пианистов (нам пришлось убавить звук), потом зашел в книжный магазин, где купил альбом по искусству.

Затем он поехал в северную часть города.

Мы держались на приличном расстоянии от его машины, чтобы не засветиться.

И вот когда мы немного расслабились, зазвонил его мобильный телефон.

– Это вы? – проговорил настройщик, немного послушав. – Да, конечно… вы свое дело сделали…

Дядя Вася взглянул на меня и увеличил громкость до предела, чтобы не пропустить ни слова из этого разговора. Теперь мы могли слышать даже голос того, с кем разговаривал настройщик.

Это была женщина.

– … оставшиеся деньги вы передадите мне сегодня! – расслышали мы ее слова. – И больше никаких отговорок! Или с вами будет то же самое, что с теми тремя!..

– Не волнуйтесь, – прервал ее настройщик. – Вы получите все сполна. Только хочу вам напомнить – в обмен на деньги вы принесете мне тот паспорт. Это в ваших же интересах. Я верну его на прежнее место, и последняя ниточка, которая может привести к нам с вами, будет оборвана. Повторяю – это в ваших же интересах!

При этих словах я чувствительно ткнула дядю Васю в бок – мое предположение оказалось верным, настройщик беседует сейчас с киллершей, он – заказчик!

– Можете не повторять! – раздраженно ответила женщина. – Не забывайте, что я – профессионал, а вы – всего лишь любитель. Итак, встретимся через час на станции метро «Технологический институт». Вы подойдете со стороны…

– Все будет не так! – оборвал ее настройщик. – Время меня устраивает, мы встречаемся через час, только в другом месте. Знаете аттракцион «Городские кошмары» в торгово-развлекательном центре на Сенной площади?

– Я такой ерундой не интересуюсь! – оборвала его женщина. – И нечего диктовать мне свои условия! Я сказала, что встреча будет в метро, на станции «Технологический институт»…

– Вы хотите получить свои деньги? – Голос настройщика прозвучал нетерпеливо и насмешливо. – Так вот, если хотите, приедете на Сенную! Деньги спрятаны там, и чтобы их получить, вам придется играть по моим правилам!

Какое-то время женщина молчала, видимо, переваривая слова настройщика. Наконец она проговорила довольно спокойно:

– Хорошо, на Сенной через час.

Разговор прекратился, мы с дядей Васей переглянулись.

– У меня такое чувство, что с этой встречи не все вернутся, – проговорила я вполголоса.

– А у меня, тезка, такое чувство, что их нужно брать тепленькими! – ответил дядя Вася оживленно. – Только вот что меня беспокоит. Киллерша эта – женщина серьезная, а у меня даже табельного оружия нет. Нам, тезка, подкрепление требуется!

При мысли о подкреплении мне в голову пришли только два дружных капитана – Творогов и Бахчинян.

– Звони сама, – дядя Вася отвел глаза, – Алексей тебе не откажет.

Ну конечно, как всегда, все прячутся за хрупкую женскую спину! Если нас постигнет неудача, то дядя Вася свалит все на меня – дескать, она, Василиса, все придумала, сама тебе позвонила, а мне откуда знать, какие там у вас с ней шуры-муры, может, она просто по тебе, Леша, соскучилась. Отношения-то у вас сложные, это все знают…

А вот если все пойдет как надо и капитаны помогут нам задержать двух преступников, то дядя Вася без зазрения совести присвоит все лавры себе: дескать, он вовремя подсуетился, велел Василисе вызвать подкрепление – и вот вам результат…

Ладно, дело не ждет.

Я набрала номер Леши Творогова. И, как обычно, нарвалась на мелкое хамство. Ну вот скажите мне на милость, если Лешка ко мне неравнодушен, как утверждает Милка и еще многие, то отчего он разговаривает со мной всегда в таком тоне? Ворчит, брюзжит, вечно всем недоволен… И в этот раз все получилось как обычно.

– Василиса, ну что ты звонишь! – проговорил Алексей недовольно. – Я сейчас не могу разговаривать. Занят я, понятно?

После такого сердечного приветствия я хотела сразу отключиться, но тут в трубке раздался приветливый голос Ашота Бахчиняна:

– Вася-джан, не обижайся, Никитич не в духе! Он тебя обидеть не хотел! Мы тут одного субчика караулим, у которого информация имеется по делу о том убийстве…

– О котором – того воришки, Брелка? – уточнила я.

– Ну да, – подтвердил Ашот. – Вот мы его прихватим, потрясем как следует, и Леша тебе перезвонит…

– Бросайте сейчас же вашего субчика! – перебила я его. – Не надо никого трясти. Приезжайте на Сенную площадь, и я вам покажу убийцу Брелка…

– Василиса, опять ты со своей художественной самодеятельностью? – снова в трубке зазвучал голос Творогова. – Тебе Ашот ясно сказал: мы работаем. Вот закончим здесь, и я перезвоню…

– Лешенька, – я вложила в свой голос малую толику нежности, – ну мне очень, просто очень нужно, чтобы ты приехал! Дорогой мой!

И что вы думаете? Когда я только слегка пококетничала с тем самым злодеем-настройщиком, он тут же поддался моим чарам и сорвался с места. А сейчас, когда я умоляла Лешку приехать, он и попытки не сделал мне помочь!

– Василиса, не морочь мне голову! – заявил бесчувственный человек. – Сказал – заняты мы, вечером поговорим!

Тогда я решила использовать запретный, но сильнодействующий прием.

– Может оказаться поздно! – проговорила я трагическим голосом. – Некому будет перезвонить!

Творогов от неожиданности закашлялся, а потом проговорил сдавленным голосом:

– Ладно, едем…

Дядя Вася показал мне два поднятых больших пальца и тронул машину с места.

Через сорок пять минут дядя Вася припарковал свою верную «ласточку» перед входом в стеклянное здание торгово-развлекательного центра. Мы сидели на переднем сиденье «Жигулей», склонившись над экраном замечательного китайского приборчика. Судя по местоположению огонька на экране, настройщик в данный момент ехал сюда же.

Действительно, вскоре к входу в центр подъехала знакомая нам темно-синяя машина. Из нее выбрался мужчина в черном пальто. С необъяснимым злорадством я отметила, что он так и не сумел полностью отчистить его от пуха и перьев.

Выйдя из машины, настройщик огляделся по сторонам и вошел в стеклянную дверь, над которой переливалась всеми цветами радуги реклама аттракциона «Городские кошмары». Мы продолжали следить за входом, но больше не видели никого подозрительного.

И вдруг ожил динамик на китайском приборе.

– А, вот и вы! – раздался голос настройщика. – Что ж, вы правильно поступили…

– Хватит болтать! – перебил его знакомый нам женский голос. – Где деньги?

Выходит, киллерша проскользнула мимо нас незамеченной. Просто человек-невидимка!

– Где деньги? – повторила она раздраженно.

– Здесь, внутри аттракциона! – насмешливо ответил настройщик. – Ведь деньги – это зло, не правда ли? Так что им самое место среди городских кошмаров…

– Вы мне уже надоели!.. – перебила его женщина.

– Придется еще немножко потерпеть! Проходите внутрь, вот ваш билет!

Мы с дядей Васей переглянулись и устремились следом за настройщиком и его неуловимой спутницей.

За стеклянной дверью стояла небольшая очередь любителей острых ощущений. Интересующих нас особ уже не было – они прошли внутрь. Скоро подошла наша очередь, мы купили билеты, толкнули черную дверь и шагнули в полутемную комнату. Там служитель усадил нас в маленькую двухместную вагонетку, и она покатилась по рельсам в глубину узкого темного туннеля.

Скоро вокруг стало совсем темно. По обеим сторонам от нас вспыхивали бледные болотные огни, и в этом призрачном освещении поднимались оживающие мертвецы в истлевших саванах и бренчавшие костями скелеты.

Правда, мы с дядей Васей не столько смотрели на эти порождения тьмы, сколько прислушивались к динамикам нашего прибора.

Где-то впереди нас ехала такая же вагонетка, а в ней вполголоса переговаривались настройщик и киллерша.

– Долго еще мы будем любоваться этой дешевкой? – раздраженно осведомилась женщина.

– Потерпите еще совсем немного! – отозвался настройщик. – А пока верните мне паспорт, он вам все равно больше не нужен.

– Держите! – Мы услышали в динамиках негромкое шуршание. – Ну, чего еще мы ждем?

– Знаете что, моя дорогая… – начал мужчина. – Я ведь имею право так вас называть, поскольку вы мне очень дорого стоите!..

– Нечего бить на жалость! Я беру с вас по обычной таксе, как с любого другого!..

– А могли бы и скидку сделать, как оптовому заказчику. Ведь я заказал вам целых три объекта! Шучу, шучу!

– Мне уже надоели ваши пошлые шутки! Когда вы наконец рассчитаетесь?

– Постойте, дорогая моя, всему свое время. Я хочу обратиться к вам с одной просьбой. Раз уж вы не хотите сделать мне скидку, могу я попросить вас о бонусе?

– Каком еще бонусе? – Голос женщины прозвучал настороженно.

– Расскажите, как вы их всех убили. Как вы убили моих старинных друзей?

– Я не люблю это слово, постарайтесь его не употреблять, – проговорила киллерша с плохо скрытым раздражением.

– Какое слово?

– Ну, вот это… убили… брр! Оно звучит как-то… непрофессионально. Я предпочитаю говорить «исполнила».

– Исполнила? Это немного странно. Все же человек – это не соната для скрипки и фортепьяно и не концерт для виолончели с оркестром. Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. Расскажите, как вы «исполнили» моих приятелей.

– Странный вы человек! Зачем вам это нужно? Обычно мои заказчики не хотят знать никаких подробностей. Меньше знаешь – крепче спишь, и кошмары не мучают!

– Ну, считайте это капризом, проявлением моего чрезмерного любопытства.

– Пусть так… – женщина ненадолго замолчала. – Ладно, так и быть, я расскажу вам, хоть это и не в моих правилах. Все равно это останется между нами, не правда ли?

– Разумеется, – подтвердил настройщик.

– Поймите, я ведь тоже в каком-то смысле творческий человек. Перед исполнением очередного заказа я представляю себе личность… объекта и разрабатываю план, наиболее соответствующий этой личности. А поскольку в вашем случае мне нужно было исполнить не один, а целых три заказа, я долго думала над тем, что их объединяет. И поняла, что это – домашние животные.

– Вот как! – с интересом воскликнул мужчина.

– И постарайтесь не перебивать меня! Так вот, Ангорский владел зоомагазином, у Рыбникова была любимая собака, а третий, Антоний Неспящий, как он себя называл, держал чихуа-хуа. Причем и Рыбников, и режиссер покупали все необходимое для своих любимцев в магазине Ангорского – видимо, по старой дружбе поддерживали его бизнес. Поэтому я решила действовать через зоомагазин.

По тому паспорту, который вы мне достали, я организовала частное предприятие, навроде «рогов и копыт», и от этого предприятия предложила Ангорскому поставки кормов и лекарств для животных по таким привлекательным ценам, что он не смог отказаться. Кроме того, он не устоял перед моими женскими чарами…

– Да, Николай всегда был большим любителем женщин! – подтвердил настройщик. – Очень влюбчивый, чрезвычайно увлекающаяся натура!

– Я просила вас не перебивать… Итак, получив доступ в зоомагазин, я подложила в пакет, предназначенный режиссеру, флакончик с собачьими витаминами, край которого обработала сильнодействующим ядом. Я знала, что Антон обожает своего чихуа-хуа и всегда сам дает ему витамины. Так что нужно было только подождать, когда кончится предыдущий флакон и он откроет новый…

Гораздо сложнее получилось с Рыбниковым. Его охрана оказалась очень хорошо организована, подобраться к нему незамеченной было трудно. То есть подобраться-то можно, я все-таки профессионал, гораздо труднее потом уйти! И вот тогда, исходя из той же первоначальной идеи, я разработала блестящий план…

– Да, от скромности вы не умрете! – усмехнулся настройщик.

– Мне при моей профессии и без того хватает возможных причин смерти… И все же – не перебивайте меня! Я долго следила за Рыбниковым и поняла, что самое удобное время для «исполнения» – это его прогулки с собакой. Охрана тоже присутствует, но она находится чуть в стороне и следит только за тем, чтобы к хозяину никто не приблизился. А для чего приближаться?

Я заранее прошла по маршруту их прогулки и заменила бетонный столбик, возле которого всегда останавливался лабрадор Рыбникова, чтобы поднять лапу, другим – с виду таким же, но изготовленным из мощного взрывчатого материала. Теперь требовалось только своевременно привести эту мину в действие.

Мы с дядей Васей слушали монолог киллерши разинув рот. Это же надо такое придумать – использовать животных для достижения своей преступной цели! И верно, если человек любит свою собаку, то предпочитает гулять с ней сам, никому не доверяя. Ну, нравится ему проводить время со своим псом, этим и отличаются любители животных!

Человек сам вычесывает своего любимого кота, кормит своих любимых рыбок, разговаривает со своим попугаем… За это животные платят хозяину любовью и преданностью.

– Способная женщина, – процедила я, – далеко пойдет, если милиция не остановит…

Вот, кстати, где эта самая милиция, что-то она задерживается. В динамике между тем слышалось продолжение разговора. Киллерша подробно излагала способ убийства.

– Существует много способов подрыва заряда. Это может быть таймер или, например, радиоуправляемый детонатор… Но в случае с таймером есть накладки: Рыбников может подойти к мине чуть раньше или чуть позже, достаточно ошибки в полминуты – и он отделается легким испугом или ушибами. Радиовзрыватель, конечно, надежнее, но чтобы привести его в исполнение, нужно находиться поблизости, а это опасно. Кроме того, у всех технически сложных взрывателей есть один недостаток – их легко обнаружить. Гораздо надежнее взрыватели химические – то есть такие, которые взрываются при соединении двух веществ.

– Технически грамотная киллерша попалась, – прошептал мне на ухо дядя Вася, – редкое качество среди женщин.

Обязательно надо ткнуть в больное место! Это он намекает на мои сложные отношения со всякими машинами. Нет, что касается бытовой техники, то все в порядке, я умею с ней управляться. Но вот колесный транспорт… Машину я не вожу, откровенно говоря, и подойти к ней боюсь. Да что там машина, я и на велосипеде-то ездить не умею!

– Тут я опять решила действовать через зоомагазин, – продолжал женский голос. – В собачий корм, который поставляли Рыбникову, я подмешала химическую добавку без вкуса и запаха. Это было именно то вещество, которое вызывает взрыв, соединяясь с взрывчаткой, которую я заложила в столбик.

Лабрадор Рыбникова с аппетитом поедал этот корм, и химический состав не задерживался в его организме и выводился через почки. Но как только хозяин вывел пса на прогулку и тот поднял лапу на заминированный столбик – два химических вещества соединились, и прогремел мощный взрыв… Заказ был исполнен! Главное, что никому и в голову не пришло, каким образом получился взрыв.

– Браво! – Настройщик громко зааплодировал. – Вы совершенно правы – это действительно блестящий план! Я восхищен! Вы просто мастер своего дела!

– Потому я и беру такие солидные гонорары! И кстати – когда наконец вы заплатите мне оставшуюся часть?

– Все, вот мы и прибыли на место! Вот они, ваши деньги! Можете их взять!

– У вас странное чувство юмора и удивительная любовь к дешевым эффектам! – проговорила женщина.

Вдруг из динамиков донеслись какие-то странные звуки, и свет в туннеле погас.

Здесь и без того было практически темно, а теперь нас окружал глухой, непроницаемый мрак, в котором светился только экранчик нашего замечательного прибора.

– Что за черт? – донесся из динамика приглушенный женский голос. – Ты, старый идиот, с кем вздумал шутить?

Вслед за этими словами я услышала громкий, отчетливый хлопок, а следом за ним – еще один. Подобные звуки мне знакомы: точно такие же я слышала, когда сидела, скорчившись и трясясь от страха, на полу в примерочной кабинке магазина «Снежная принцесса», а над моей головой пролетали пули.

Это были звуки выстрелов пистолета с глушителем. А это значит, что тогда, в кабинке, убить хотели именно меня. И именно эта киллерша. Она устраняла свидетелей – докторшу Татьяну Ивановну, несчастливого воришку Брелка. Дуреха Надька, администраторша из стоматологической клиники, разболтала всю историю – про собаку породы бордоский дог, которая нашла в куче листьев ее сумку, про хозяйку собаки, которой больше всех надо и которая носится по району, стремясь отдать сумку владелице. И я еще называю администраторшу дурой. А сама-то…

Вычислить меня по собаке было нетрудно. Вот кто приходил на собачью площадку и расспрашивал обо мне хозяйку Ядвиги!

Я решила, что ни за что, ни при каких обстоятельствах не расскажу никому про то, что так легкомысленно подставилась киллерше. Ни дяде Васе, ни Бахчиняну с Твороговым, даже Бонни не расскажу! Иначе они меня будут пилить и позорить всю оставшуюся жизнь!

Вслед за выстрелами из динамика донесся глухой звук удара и затем – мучительный стон. Почему-то мне показалась, что стонала женщина… Впрочем, конечно, я могла и ошибиться.

– Дядя Вася! – вскрикнула я, пытаясь выбраться из вагонетки. – Скорее! К ним! Она его убила! Она убила настройщика и сейчас убегает! Скорее! Надо ее перехватить!

Почему-то я никак не могла выбраться, меня словно кто-то удерживал за талию. Я вообразила, что это дядя Вася пытается удержать меня от легкомысленного поступка, и раздраженно пропыхтела:

– Да отцепитесь же! Мы ее упустим…

Только через несколько бесконечно долгих секунд я сообразила, что пристегнута к сиденью вагонетки ремнем безопасности, отщелкнула его застежку и выскочила на пути. Позади меня, кряхтя и охая, выкарабкивался дядя Вася.

Вокруг по-прежнему было совершенно темно, и только доносились испуганные голоса остальных посетителей аттракциона:

– Что происходит? Включите свет! Безобразие! Да что здесь, в конце концов, творится?!

Наконец в темноте замелькали огни фонарей, в туннеле появились служители, которые пытались успокоить клиентов. Один из них подбежал к нам и выкрикнул:

– Вернитесь в вагонетки! Соблюдайте спокойствие! Сейчас все будет восстановлено!

Я выхватила у него фонарь и припустила по путям вперед – туда, где, судя по огоньку на экране, находился настройщик…

За несколько минут до этого вагонетка, в которой сидели молодая женщина в короткой кожаной курточке и мужчина средних лет в длинном черном пальто, сделала очередной поворот в темном туннеле и въехала в мрачное помещение с низким сводчатым потолком и сырыми, покрытыми плесенью стенами.

В глубине комнаты, возле дальней стены, стояла кровать, накрытая лоскутным одеялом. Судя по всему, эта комната изображала жилище старухи-процентщицы из романа «Преступление и наказание». И сама старуха, бледная от страха, стояла посреди комнаты перед человеком в поношенном нищенском пальто. Видимо, это был студент Родион Раскольников, который явился к старухе, чтобы убить ее и ограбить. В поднятой руке Раскольникова виднелся огромный топор с зазубренным, красным от крови лезвием, и этот топор студент собирался опустить на голову несчастной старухи.

Разумеется, и Раскольников, и старуха представляли собой восковые фигуры, выполненные настолько реалистично, что от всей сцены впечатлительных зрителей охватывал озноб, особенно когда топор с хрустом опускался на голову старухи…

Впрочем, мужчина и женщина в вагонетке не относились к числу впечатлительных зрителей. У них хватало собственных проблем, и в их жизни имелось достаточно острых ощущений, чтобы не искать их в дешевом аттракционе. Женщина как раз закончила свой рассказ и без интереса взглянула на восковые фигуры.

– Я восхищен! – проговорил мужчина, повернувшись к своей спутнице. – Вы просто мастер своего дела!

– Потому я и беру такие солидные гонорары! И кстати – когда наконец вы заплатите мне оставшуюся часть?

– Все, вот мы и прибыли на место! Вот они, ваши деньги! Можете их взять! – И с этими словами он показал ей на кованую шкатулку, стоявшую у ног старухи-процентщицы.

– У вас странное чувство юмора и удивительная любовь к дешевым эффектам! – проговорила женщина.

Одной рукой она потянулась за шкатулкой, а другой неожиданно выдернула из-за пояса джинсов пистолет с накрученным на ствол глушителем. При этом она следила за каждым движением своего спутника, как кошка следит за притаившейся под метлой мышью.

Однако едва она схватила шкатулку и потянула к себе, сработал скрытый под шкатулкой выключатель, и свет в туннеле погас.

– Что за черт? – прошипела женщина, бросив шкатулку. – Ты, старый идиот, с кем вздумал шутить?

Она дважды выстрелила в то место, где только что находился настройщик. Затем свободной рукой нашарила компактный фонарик (мысленно похвалив себя за то, что прихватила его, собираясь на эту встречу), включила его и направила луч в ту же сторону, куда стреляла за секунду до этого.

Увиденное ее удивило. Она перевела луч правее и успела разглядеть высокую фигуру в потрепанном пальто и поднятое над головой зазубренное лезвие топора…

В следующую секунду топор Раскольникова опустился, и для киллерши наступила последняя, окончательная тьма.

Я бежала по рельсам, светя перед собой фонариком и время от времени огибая застрявшие вагонетки. При этом я бросала взгляд на пассажиров, чтобы убедиться – это не те, кого я ищу.

Следом за мной, тяжело топая, бежал дядя Вася.

Луч света выхватывал лица посетителей аттракциона – недовольные, испуганные, раздраженные.

Какая-то девица со смазанным макияжем приняла меня за местную сотрудницу и раздраженно выпалила:

– Ты, лахудра, хоть воды принеси, пока мы тут в темноте сидим! И смотри, чтобы без газа!

– Перебьешься! – отмахнулась я и побежала дальше.

В темноте по сторонам от путей можно было разглядеть восставших из могил полуистлевших мертвецов, оборотней с жуткими, вымазанными светящейся краской лицами, сгорбленные скелеты и прочие ужастики, неподвижно застывшие после отключения электричества и совершенно нестрашные.

Пути сделали очередной плавный поворот, и я оказалась в помещении с низким сводчатым потолком и сырыми стенами. Посреди комнаты стояла очередная вагонетка. Подбежав к ней, я направила луч фонаря на пассажиров.

Сначала я разглядела неподвижного мужчину в длинном черном пальто. Пальто было дважды прострелено на груди, лицо человека неподвижно и мертвенно бледно.

– Опоздали! – выкрикнула я. – Она его убила!

Но тут я поняла, что лицо мужчины в черном пальто совершенно не похоже на лицо настройщика. Он гораздо моложе, и…

Я перевела свет фонаря на его соседку.

– Ох ты, мать честная! – выдохнул подоспевший дядя Вася.

Действительно, зрелище впечатляло гораздо сильнее, чем все механические ужасы этого аттракциона.

Рядом с мужчиной в черном пальто полулежала молодая женщина в джинсах и короткой кожаной курточке. Вся ее одежда была залита темной кровью, тускло блестевшей в свете фонаря, а лицо…

Лица у нее просто не было.

Оно было начисто снесено огромным топором с зазубренным лезвием, который валялся тут же, в ногах мертвой женщины.

Хотя вокруг нас по-прежнему было совершенно темно, страшная картина того, что произошло несколько минут назад в этом мрачном помещении, отчетливо встала перед моими глазами, словно освещенная ярким светом.

Киллерша наверняка хотела убить заказчика, как только получит деньги, но он перехитрил ее. Женщина держала его на мушке, он не мог пошевелиться без риска получить пулю, но ему и не требовалось ничего делать, он сделал все заранее. Шкатулка старухи-процентщицы стояла на замаскированном выключателе, и когда киллерша схватила эту шкатулку, тем самым она выключила электричество в туннеле. Пользуясь темнотой и внезапностью, настройщик беззвучно выбрался из вагонетки и толкнул на свое место воскового Раскольникова, накинув на него свое пальто.

Киллерша дважды выстрелила в то место, где перед тем находился ее вероломный заказчик, но обе пули пробили только восковую фигуру кровожадного студента.

А сам настройщик тем временем успел вооружиться топором Раскольникова, и как только киллерша включила фонарь и убедилась в своей ошибке, он нанес ей страшный удар…

Я вкратце изложила свою версию событий дяде Васе. Он крякнул, почесал в затылке и проговорил:

– Ну и ну! Топором женщину зарубил… Дикость какая-то! А еще настройщик, можно сказать человек искусства…

Внезапно вспыхнул свет.

Несколько секунд мне пришлось жмуриться, чтобы привыкнуть к нему после полной темноты, потом я огляделась.

В двух шагах от нас стояла бледная восковая старуха. Впрочем, теперь ей вроде бы некого было бояться – ее убийца Раскольников полулежал в вагонетке, простреленный двумя пулями, рядом с окровавленной, почти обезглавленной женщиной.

Неподалеку от старухи-процентщицы валялась злополучная шкатулка – та самая, из-за которой в романе Достоевского погибла старуха-процентщица, а в реальной жизни – женщина-киллер.

Я шагнула к шкатулке, откинула ее крышку.

Шкатулка была доверху наполнена аккуратно нарезанной газетной бумагой.

– Выходит, он и не собирался с ней расплачиваться! – воскликнула я.

– Выходит, – со вздохом согласился дядя Вася.

В туннеле послышались торопливые приближающиеся шаги, и в комнату вбежали, красные и запыхавшиеся, два капитана – Творогов и Бахчинян. И только я собралась броситься Леше на шею и со слезами на глазах благодарить за спасение наших с дядей Васей жизней (никогда не вредно малость преувеличить заслуги близкого мужчины), как все мои благие намерения были втоптаны в вековую грязь на полу комнаты старухи-процентщицы.

– Опять развела самодеятельность! – закричал Леша Творогов, едва увидев меня. – Ну, слава богу, хоть живая! А это что – никак еще два трупа? Ну на минуту тебя нельзя без присмотра оставить, непременно что-нибудь начудишь…

– Ты не обижайся, Вася-джан! – вполголоса проговорил Ашот Бахчинян, погладив меня по руке. – Он о тебе очень беспокоился, вот и шумит теперь… Ты же его знаешь!

– Да уж, знаю! – вздохнула я.

– Извини, что мы немножко опоздали, начальство задержало… А что тут произошло?

– Разрешите представить вам убийцу, которого вы безуспешно ищете, – проговорила я, картинным жестом указав на мертвую женщину. – Убийцу карманного вора по кличке Брелок. Кстати, она же устранила и директора зоомагазина Ангорского, и врача-стоматолога, и еще несколько человек… Между прочим, среди них еще и бизнесмен Рыбников, но его убийство расследуете не вы, там спецслужбы работают. Правда, киллерша немножко попорчена, но это уже не моя вина.

– Ничего себе! – недоверчиво проговорил Творогов. – Может, на нее вообще все нераскрытые убийства повесить? А президента Кеннеди случайно не она пришила?

– Насчет Кеннеди не могу сказать, а все перечисленные убийства – точно ее работа. Если у вас есть отпечатки пальцев – проверьте, наверняка совпадут!

– Точно, ребятки, – вступил дядя Вася, – баба эта – личность серьезная, наверняка за ней крови – море. Так что вы ориентировки посмотрите, может, чего еще за ней числится, так по пути и раскроете. Вам от начальства премия будет!

– Хорошо бы! – расцвел Бахчинян.

– Это мы непременно проверим, – заверил нас Творогов. – А ты мне, Макарыч, лучше скажи, кто ее-то замочил? Случайно не твоя работа? И вообще, что здесь случилось? Кто тот товарищ рядом с ней?

– Товарищ рядом с ней – Родион Романович Раскольников, прошу любить и жаловать! – представила я труп в черном пальто.

– Откуда ты его паспортные данные знаешь? – удивился Творогов. – Твой знакомый, что ли?

– Не то чтобы знакомый… – хихикнула я. – Классику читать надо, Лешенька! Роман «Преступление и наказание» читал?

– Я детективы не читаю! – отмахнулся он. – Ты мне лучше скажи – откуда тебе известна личность потерпевшего?

– Да это вовсе не личность! – Я ткнула пальцем в восковую щеку Раскольникова. – Леша, это же восковая фигура!

На этот раз он, кажется, смутился.

– Ну, понимаешь, работа нервная, утомительная, внимание притупляется, бывает, иногда дашь маху… А все-таки, ты нам так и не рассказала, что здесь случилось.

Дальше тянуть было невозможно, и я подробно рассказала двум капитанам о ходе нашего расследования, о том, что нам удалось выяснить в процессе, а также о том, каким трагическим получился финал.

Два капитана слушали меня затаив дыхание и еще долго потом молчали, переваривая удивительную историю. Дядя Вася держался на удивление скромно, только кивал головой, подтверждая сказанное. Наконец капитаны пришли в себя. Первым, как обычно, заговорил Творогов:

– Ну, Василиса, ну ты даешь! Всегда в такое вляпаешься… Вечно тебе больше всех надо! Ну, взять хоть эту сумку треклятую…

– Обожди, Никитич! – перебил его Бахчинян. – Воспитательной работой потом займешься, в свободное от борьбы с преступностью время. Нас сейчас другое должно беспокоить. Как нам настройщика поймать? Получается, что у нас особо опасный преступник на свободе разгуливает! Он же еще чего-нибудь набедокурит, а нам потом начальство открутит головы…

– Я вам скажу, где его можно поймать! – заявила я уверенно. – Он завтра обязательно придет на квартиру Елены Щукиной, чтобы положить на место ее паспорт, которым пользовалась киллерша! Вот там вы его и накроете!

– А ведь точно! – обрадовался Бахчинян. – Молодец, Вася-джан, здорово придумала!

Даже Творогов вынужден был согласиться с моим предложением. Правда, мы с ним совершенно по-разному видели реализацию этого плана.

– Говоришь, там какая-то тетка цветы поливает? – уточнил Творогов. – Значит, ее мы отправим домой, а сами устроим в квартире засаду и возьмем настройщика тепленьким…

– Что ты, Леша! – возразила я. – Как же вы его возьмете?

– Очень просто! Он позвонит в дверь, мы ему откроем, табельное оружие в живот, руки за голову, наручники защелкнем, отвезем в отделение и возьмем в разработку…

– Постой! Во-первых, он может не войти, если услышит в квартире мужские голоса. Там внизу домофон, он позвонит, поймет, что что-то не так, и смоется… А во-вторых, что вы ему предъявите? Человек пришел настраивать фортепьяно, против него никаких улик… Он же не знает, что мы с дядей Васей за ним наблюдали и подслушивали… Вот если поймать его с поличным!

– Это как? – мрачно осведомился Творогов.

– Допустим, вы прячетесь в квартире и ждете настройщика. Он позвонит в домофон, услышит женский голос, успокоится, поднимется в квартиру, начнет настраивать инструмент. Но ему-то надо положить на место паспорт Щукиной! А вот когда он будет его класть, тогда вы выскакиваете из засады и действуете по твоей схеме: руки за голову, табельное оружие в живот – и в разработку!

– Ты права, Вася-джан, – согласился Бахчинян. – Только как нам это организовать? Ты сказала, что он услышит женский голос. Но та женщина, которая в квартире Щукиной цветы поливает, вряд ли согласится участвовать в операции.

– И не надо! – воскликнула я. – Леша совершенно правильно говорит, Маргариту Львовну надо отправить домой, ни к чему рисковать жизнью постороннего человека… Ведь настройщик – особо опасный преступник!

– А тогда как же он услышит женский голос? – язвительно проговорил Творогов.

Он думал, что поймал меня! Но не тут-то было! Меня так просто не возьмешь, у меня все продумано!

– Голос будет мой! Я встречу настройщика в квартире!

– Ни в коем случае! – выпалил Творогов. – Ты же сама только что сказала, что ни к чему рисковать жизнью постороннего человека!

– Это кто здесь посторонний? – возмутилась я. – Я, между прочим, почти профессионал, сотрудник частного детективного агентства! И Василий Макарович вам подтвердит, что я много раз с успехом занималась оперативной работой!

Тут я выразительно взглянула на дядю Васю: мол, только попробуй не подтвердить!

Он хорошо понял мой взгляд и проворчал себе под нос что-то невразумительное.

– Так, но ведь твой-то голос настройщик никогда не слышал, и лицо твое ему незнакомо! – сообразил Творогов. – Так почему, спрашивается, он попадется в ловушку?

– А я сыграю роль, – ответила я не очень уверенно. – Скажу ему, что Маргарита Львовна заболела, а я – ее племянница из Череповца, и тетя попросила меня прибрать в квартире и встретить этого самого настройщика…

– Из Череповца? – переспросил Творогов. – Почему именно из Череповца?

– Ну, если тебе не нравится Череповец – пусть будет Челябинск. Или Чебоксары. Я не настаиваю.

Известный прием в споре с мужчиной: уступить ему в чем-нибудь второстепенном, чтобы выиграть в главном. И теперь этот прием, кажется, сработал.

– Ну, не знаю… – протянул Творогов и переглянулся со своим напарником. – Ты как считаешь, Тиграныч?

– Я считаю, что план хороший, – оживился Бахчинян. – А мы с тобой будем настороже, и если Васе что-то будет угрожать – тут же выскочим и вмешаемся. По твоей схеме – руки за голову, наручники защелкнем и в разработку…

Я поняла, что мой план принят.

Правда, настырный Творогов еще несколько раз уточнил детали, заставил меня повторить на разные голоса, как я стану разговаривать с настройщиком по домофону и потом, когда он поднимется в квартиру, но в итоге все было согласовано.

Не учли мы только один момент.

Когда на следующий день мы приехали в квартиру Елены Щукиной, Маргарита Львовна наотрез отказалась уехать.

– Как же я могу оставить чужих людей в Леночкиной квартире? – проговорила она возмущенно. – Леночка мне доверила, оставила ключи, а я пущу чужих людей и уеду!

– Но мы же из милиции! – в десятый раз повторил Творогов. – Вы видели наши документы. Мы в этой квартире собираемся устроить засаду на особо опасного преступника!

– Нет, нет и нет! – повторила Маргарита Львовна. – Я на это не пойду! Леночка оказала мне доверие, и я не могу ее подвести! Так что не уговаривайте! И вообще, я не верю, что Вениамин Борисович – преступник! Он такой приличный человек…

– Гражданка! – перебил ее Бахчинян. – Ваш долг – оказывать помощь органам охраны правопорядка, а не препятствовать им!

– А я и не препятствую, – спокойно ответила она. – Пожалуйста, занимайтесь своим делом, но только я никуда отсюда не уйду. Буду сидеть в соседней комнате…

В итоге нам пришлось согласиться на ее условия.

Творогов с Бахчиняном спрятались в кладовке, посреди всякого хлама и хозяйственных мелочей, Маргарита Львовна устроилась в Лениной спальне с дамским романом, а я сидела в гостиной напротив рояля и посматривала на часы.

Мы договорились, что отвечать на звонки буду я и я же впущу настройщика в квартиру – Маргарита Львовна сама признала, что может выдать себя неосторожным словом или просто интонацией и тем самым провалить нашу операцию.

Прошел час, но настройщик не появлялся и не звонил.

Я заглянула в кладовку.

Два капитана сидели там на табуреточках с унылыми и недовольными лицами. Бахчинян обнимал пылесосную трубу, Творогов подпирал плечом старый торшер.

– Ребята, кофейку не хотите? – спросила я сочувственно.

Бахчинян оживился, он не мог долго существовать без чашки кофе. Творогов, правда, начал возражать – а вдруг настройщик придет, пока мы тут кофейничаем?

Но я его успокоила, уверила, что, пока тот поднимается по лестнице, мы успеем все привести в порядок…

В общем, мы спокойно выпили кофе, я даже успела вымыть чашки, чтобы не оставлять улик, а настройщик все не появлялся.

Капитаны на глазах мрачнели, я тоже начала беспокоиться.

Одна Маргарита Львовна спокойно читала свой роман и мурлыкала под нос мелодию старинного романса. Весь ее вид, казалось, говорил – ничего у вас не выйдет, зря только время тратите!

И в этот момент зазвенел гонг домофона!

Я бросилась в прихожую.

К счастью, домофон в квартире оказался с видеокамерой, так что можно было не только слышать голос, но и видеть на маленьком черно-белом экранчике лицо посетителя.

Я торопливо схватила трубку, экран домофона засветился… Но вместо интеллигентного лица настройщика я увидела круглую физиономию здоровенного работяги.

– Мебель принимайте! – гаркнул он мощным басом.

– Какую еще мебель? – переспросила я в недоумении. – Мы ничего не ждем!

– Как – не ждете? – Парень сверился с накладной. – Это девяносто шестая квартира?

– Ну да, девяносто шестая! Только мы мебель никакую не ждем! Вам, наверное, шестьдесят девятая нужна! Бумажку переверните, вы ее вверх ногами держите!

– Ой, и правда! – Грузчик виновато улыбнулся.

Я повесила трубку домофона, подошла к двери кладовки и сообщила капитанам:

– Ложная тревога!

После этого я вернулась в гостиную и решила от нечего делать почитать какую-нибудь книгу, как и Маргарита Львовна.

Правда, на полке возле рояля стояли только всевозможные музыкальные издания – толстенный том по истории музыки, книга «Пятьдесят оперных либретто», какие-то переплетенные партитуры и нотные сборники.

В другом углу комнаты стоял секретер с застекленными полками.

Я заглянула за стекло и увидела там несколько романов в ярких обложках. Отодвинув стекло, протянула руку за романом… и отдернула ее, как будто увидела змею.

На свободном месте полки, между двумя яркими томиками, лежала книжечка в темно-красном переплете, с вытисненным на обложке двуглавым орлом.

Паспорт!

Не веря своим глазам, я схватила этот паспорт, открыла его…

На меня смотрело приятное лицо молодой привлекательной женщины. И рядом с фотографией было напечатано ее имя – Елена Геннадьевна Щукина.

Я двумя пальцами взяла паспорт и медленно-медленно вышла из гостиной. Подойдя к двери кладовки, тихонько постучала в нее одним пальцем.

– Занято! – проговорил изнутри грубый Творогов. – Ну, чего тебе?

Я открыла дверь и опустила глаза. Смотреть в глаза Творогову с Бахчиняном я просто не могла после того, как я их подставила.

– Ну, что ты переживаешь, Вася-джан? – проговорил Бахчинян, по-своему поняв мое смущение. – Ну, подождем еще! Он, наверное, придет! Подумаешь, всего часик подождали…

– Полтора! – вредным голосом уточнил Творогов.

– Нет, он не придет! – упавшим голосом ответила я и протянула им злополучный паспорт.

– Ой, что это? – удивился Бахчинян.

– Паспорт… – протянула я едва слышно, – паспорт Щукиной…

– Что же это значит? – На лице Бахчиняна появилось недоумение, переходящее в растерянность.

– Это значит, что мы здесь совершенно зря торчим! – окрысился Творогов, который на этот раз моментально все понял. – Это значит, что мы здесь валяем дурака, пока особо опасный преступник разгуливает по улицам!

– Ребята, извините, я не знала… – бормотала я. – Выходит, он воспользовался другим паспортом… Надо подумать, может быть, еще не все потеряно…

– Каждый должен заниматься своим собственным делом! – отчеканил Творогов, выбираясь из кладовки и растирая поясницу. – Черт, все себе отсидел! И столько времени зря потеряли! А все потому, что мы опять поддались на уговоры этой безответственной личности!

При этом он взглянул на Бахчиняна, подразумевая, что именно он поддался на уговоры. А безответственная личность, разумеется, я.

– Ну, Никитич, у всех бывают проколы! – пытался успокоить его напарник.

– Ага, только у некоторых ничего нет, кроме сплошных проколов! – отмахнулся Творогов, опять-таки имея в виду меня.

И это абсолютная клевета, потому что во многих случаях я была права и смогла ему это доказать! Но разве можно переубедить мужчину, если он что-то вобьет себе в голову? И все-таки киллершу-то мы с дядей Васей им предоставили! Кстати, Бахчинян успел рассказать мне, что начальство попервости выслушало их доклад с недоверием, а потом, после соответствующих запросов и переговоров с вышестоящим начальством и разными серьезными организациями, в киллерше опознали печально знаменитую Марию Селиванову по кличке Мура, за которой гоняются уже полиции нескольких стран Европы. Убедившись, что так оно и есть, люди из серьезной конторы накинулись на это дело коршунами. Поэтому вполне вероятно, что премию двум капитанам все-таки дадут.

Но Творогову все мало. Нет бы поблагодарить меня сердечно за помощь в раскрытии тухлого убийства карманного воришки, так он становится в третью позицию и принимает оскорбленный вид!

Короче, через минуту Творогов покинул квартиру, Бахчинян устремился следом за ним, и с лестницы еще какое-то время доносились их голоса.

Я же немного задержалась, чтобы извиниться перед Маргаритой Львовной за наше вторжение и за поспешный уход моих друзей.

– А я так и думала, что у вас ничего не выйдет, – сказала она, выслушав мои сбивчивые объяснения, – потому что Вениамин Борисович – очень приличный человек, он не может быть преступником! Одно только непонятно – почему не пришел, ведь он же непременно обещал сегодня зайти…

– А как Лена с ним познакомилась? – спросила я, в общем-то, без всякой задней мысли.

– Леночке его телефон дала Оля, – охотно ответила Маргарита Львовна, – кажется, он родственник Олега… ну, ее жениха… Или бывшего жениха… я уж не помню…

– Оля? – переспросила я машинально. – Какая Оля?

– Как – какая? – удивилась Маргарита Львовна. – Оля, Леночкина сестра…

– Сестра? – переспросила я, насторожившись. – У Лены есть сестра?

– Ну, конечно! – Маргарита Львовна посмотрела на меня в недоумении. – Ах, ну да, вы же не Таня Василькова, вы же из милиции… Ну да, у Леночки есть сестра.

– Ольга Геннадьевна Щукина?

– Ну, разумеется, Ольга Геннадьевна! Ведь они – родные сестры!

– Значит, еще одна Алена Щукина! – пробормотала я.

– А откуда вы знаете, что ее называют Аленой? Она с детства свое имя не любила, так всем и говорила, чтобы звали Аленой, а не Ольгой.

– Это неважно… – отмахнулась я. – А где сейчас Ольга?

– Не знаю… кажется, она где-то на Севере… Она вообще-то работает переводчиком и часто сопровождает группы иностранных геологов и нефтяников.

– А у вас случайно нет ее адреса и телефона? – взмолилась я.

– У меня нет, но у Леночки, конечно, должен быть, ведь они родные сестры…

Маргарита Львовна нашла на полочке возле телефона потрепанную телефонную книжку и вскоре показала мне записанные на страничке координаты очередной Алены Щукиной.

И тут у меня от волнения буквально подкосились ноги.

Потому что телефон был тот самый, из дяди-Васиного списка, который я набирала по нескольку раз в день, чтобы выслушать приятный голос автоответчика.

Я переписала адрес Лениной сестры, сбивчиво поблагодарила Маргариту Львовну и помчалась прочь из квартиры, умоляя судьбу только об одном – чтобы мы не опоздали.

У подъезда я едва не сбила с ног дядю Васю. Ему Творогов, конечно, уже успел рассказать о нашем (то есть о моем) проколе, причем явно расписал все самыми мрачными красками.

Надо отдать должное дяде Васе – он не ругал меня и не вышучивал, а попытался утешить и поддержать:

– Не горюй, тезка, все образуется! В конце концов, это не наша работа, это работа милиции… Киллершу мы выследили, а это главное… Пускай они теперь сами того типа ищут!

– Да подождите, дядя Вася! – замахала я на него руками. – Я знаю, куда он сегодня придет! Теперь я точно знаю!

– Тезка, да хватит тебе!.. – Теперь он помрачнел. – Забудь, выкинь из головы! Я же говорю – это не наше дело! Знаешь, иногда самое главное – уметь вовремя признать ошибку и успокоиться… В сторонку отойти… Знаешь, даже песня такая есть: «Уйду с дороги, таков закон – третий должен уйти…»

– Да я признаю, признаю! – выкрикнула я. – Помните тот телефон, где автоответчик?

– Ну, конечно, – дядя Вася не понимал, к чему я клоню, но, по крайней мере, стал меня внимательно слушать.

– Так вот, это телефон родной сестры Лены Щукиной, Ольги! И именно Ольга познакомила сестру с настройщиком Вениамином Борисовичем! А сейчас она в длительной командировке на Севере…

Дядя Вася смотрел на меня с недоверием, но, кажется, в его глазах появился интерес к моим словам.

– То есть он взял паспорт у той, другой сестры! – выдала я свою догадку. – И теперь он должен положить его на место, чтобы отсечь от себя всякие подозрения!

Дядя Вася молчал, на глазах мрачнея, как небо перед грозой.

– Поедем туда, к Ольге Щукиной, может, мы еще не опоздали и застанем его на месте…

– Ну уж нет, тезка! Я тебя долго слушал, я поддавался на твои уговоры, но теперь все, хватит! Больше мы никуда не поедем! Достаточно с меня этого раза. Всполошил ребят, вызвал их на эту квартиру, и оказался полный облом. Тебе-то хорошо, от тебя никто ничего и не ждал, а я – профессионал с большим стажем – и так облажался! Мне теперь вовек перед ребятами не отмыться!

Ах, вот как! От меня, стало быть, никто ничего хорошего не ждет, не верят, что я могу совершить умный поступок. Ну да, что с меня взять, с убогой… Муж бросил, работы приличной нету, себя запустила…

Захотелось все бросить, гордо уйти и зализывать душевные раны в обществе Бонни. И пускай они все тут сами, без меня. А Бонни будет только доволен, я расскажу ему про то, как хамски относится ко мне Лешка Творогов, и он при встрече разорвет его на тысячу маленьких капитанов милиции. Нет, это, пожалуй, чересчур. Ну, хотя бы качественно Лешку покусает. И Бахчиняна куснет легонечко, для профилактики, Ашот ко мне неплохо относится. И дядю Васю… Нет, дядю Васю жалко, и Бонни его любит.

– Ну, дядя Васечка, с этой квартирой была моя ошибка, а теперь все точно, я уверена… Он обязательно придет, чтобы положить паспорт на место, чтобы владелица паспорта не хватилась и в милицию не заявила!

– Все, хватит! – отрезал он. – Я тебе сказал – это не наше дело, пускай его ищет милиция. А я отчитаюсь перед заказчицей, доложу, что Николая Ангорского убила профессиональная киллерша, которую, в свою очередь, тоже убили… Денег, конечно, за такой результат с нее не получу ни копейки, да видно уж такая судьба…

– Ну да, – проговорила я погасшим голосом, – а убийца останется на свободе… А вы ведь знаете – тот, кто убил один раз, может убить снова… но вам это неинтересно… Ну, сами посудите, как милиция может его найти? Даже если найдут они его по адресу, то как докажут? Мы его подслушивали? Так это к делу не подошьешь, на суде не выступишь! Он сам лично только киллершу убил и насчет алиби небось заранее озаботился…

– Не надо давить мне на психику! – прикрикнул на меня дядя Вася. – Я за свою жизнь столько преступников переловил, сколько ты в кино не видела!

– Ага, скажите еще, что вы первого своего убийцу взяли, когда я под стол пешком ходила! – разозлилась я.

– Точно, так оно и есть! – согласился он, не заметив в моих словах сарказма.

– В общем, вы как хотите, а я поеду в квартиру к Ольге Щукиной и посмотрю, что там происходит!

– Ну, тезка, ты даешь! – Дядя Вася побагровел. – Откуда в тебе столько упрямства?

– Это не упрямство! Это упорство, а упрямство и упорство – это две большие разницы, как говорят в Одессе! В общем, передайте Бонни привет и можете клеить свои модели, а я поехала, пока!

– Ну уж нет! – проворчал он мрачно. – Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя одну?

В общем, через полчаса мы сидели в дяди-Васиной машине перед домом Ольги Щукиной.

– Я подойду к подъезду, попробую позвонить по домофону, – проговорила я неуверенно.

Если раньше я была полна оптимизма и не сомневалась, что стоит нагрянуть на квартиру последней Щукиной – и все тайны раскроются как по мановению волшебной палочки, то теперь уверенность сошла на нет, и я смотрела в будущее без прежнего оптимизма. Да и действительно, с чего я взяла, что мы застанем здесь сумасшедшего настройщика? Он мог уже десять раз сюда наведаться, пока мы сидели на квартире Ольгиной сестры, пока выясняли отношения, он мог вообще плюнуть на паспорт и удариться в бега…

Поэтому сейчас я хотела сделать хоть что-то, прежде чем окончательно признать свое поражение.

– Да делай ты что хочешь! – отмахнулся от меня дядя Вася. – Все равно тебя не переупрямить!

Однако когда я выбралась из машины, он последовал за мной, сказав:

– Ладно, ты посмотри с улицы, а я обойду дом, зайду со двора, узнаю, нет ли там второго входа.

Мы разошлись. Я подошла к подъезду и нажала на домофоне номер Ольгиной квартиры.

Разумеется, никто не отозвался.

– Что, не открывают? – послышался у меня за спиной приятный мужской голос. – Ничего, заходите, я открою…

Я скосила глаза и увидела мужчину средних лет с аккуратной бородкой, в очках с тонкой золоченой оправой. Он достал связку ключей, поднес к домофону таблетку электронного ключа и распахнул передо мной дверь:

– Заходите, девушка!

Мне ничего не осталось, как воспользоваться этим предложением – иначе мое поведение выглядело бы более чем странно. Сейчас все люди бдительные – еще заподозрят меня в желании ограбить кого-то из жильцов или, паче чаяния, в терроризме.

Я поблагодарила мужчину, вошла в подъезд и направилась к лифту.

Он вошел следом за мной в кабину. Я нажала кнопку четвертого этажа, вежливо спросила его, какой этаж нужен ему.

– Тот же самый, – он улыбнулся, улыбка у него была приятная.

И очень знакомая.

Я внимательно пригляделась к своему спутнику.

Определенно я с ним уже встречалась…

Кабина остановилась на четвертом этаже, мне пришлось выйти первой. Мужчина слегка замешкался, и я волей-неволей шагнула к Ольгиной квартире.

– Ну, что же вы? Заходите! – проговорил он за моей спиной.

– Куда? – спросила я растерянно и повернулась к нему.

Он по-прежнему улыбался, но теперь я не назвала бы его улыбку приятной. Скорее она была зловещей. И теперь… теперь я его узнала.

Аккуратная бородка, очки – это была маскировка, и на голове у него был парик, иначе бы я узнала его в самую первую секунду.

– Что же вы медлите? – проговорил настройщик Вениамин Борисович, подходя ко мне вплотную. – А, я вижу, вы меня узнали? А я вас узнал в самую первую секунду!

Он мягко взял меня за руку, и я почувствовала легкий укол. В запястье вонзилась тонкая игла шприца, и мне стало одновременно жарко и холодно, а потом в глазах потемнело, и сознание покинуло мою бедную глупую голову.

Очнулась я от боли в руках.

Я открыла глаза – и тут же закрыла их, зажмурилась от резкого, слепящего света.

– Уберите лампу! – проговорила я, едва разлепив пересохшие губы.

Я сидела в глубоком кресле, руки мои были связаны (отсюда и резкая боль в запястьях), а в лицо мне была направлена настольная лампа.

– Уберите лампу, – повторила я, – что за гестаповские методы!

– Может быть, я ее уберу, – отозвался мягкий, интеллигентный голос, – но только сперва вы расскажете мне, кто вы такая и что здесь делаете.

И тут я вспомнила все – мужчину в лифте, в котором я узнала свихнувшегося настройщика… Это его голос звучал сейчас в комнате, это он направлял мне в лицо яркий свет лампы, это он вколол мне в руку какую-то дрянь…

– Кто вы такая и что здесь делаете? – повторил он вопрос.

– Вот интересно! – прошелестела я едва слышно. – Вы меня сами затащили в квартиру, связали, накачали какой-то дрянью, а теперь спрашиваете, что я здесь делаю? Лучше вы скажите, кто вы такой и что вам от меня нужно! Вы – маньяк-убийца? Или обычный грабитель? Если грабитель – вам не повезло: у меня нет при себе денег и вообще ничего ценного… Впрочем, вы это уже наверняка знаете, ведь вы уже обшарили мои карманы!

– Послушайте, девушка, не болтайте ерунды и не пытайтесь меня разозлить! – проговорил он неприязненно. – Я вас узнал. Это вы обсыпали меня пухом и перьями в том доме, куда я приехал по ложному вызову… Кстати, объясните, зачем вам это понадобилось? У вас такое странное чувство юмора?

– Не понимаю, о чем вы! Вы меня с кем-то путаете!

– Ни с кем я вас не путаю! – процедил он, низко нависнув надо мной и сверля меня глазами. – У меня отличная память на лица!

Теперь его голос не казался ни мягким, ни интеллигентным. В нем звучала холодная, расчетливая жестокость. И я поняла, что вряд ли он выпустит меня из этой квартиры живой.

– Итак, я жду ответа! – повторил он ледяным голосом. – Кто вы такая и зачем пришли сюда? И что вам нужно от меня? Ведь вы не из милиции, я это вижу…

Да, в его планы явно не входит оставить меня в живых. И единственное, что я могу сейчас сделать, – потянуть время…

– Кто вы такая и что вам от меня нужно? – повторил он.

– Давайте так, – проговорила я, взяв себя в руки и стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Я расскажу вам то, что вы хотите, но только в обмен на информацию. Вы – мне, я – вам…

– Вы не в том положении, чтобы диктовать мне условия! – процедил он неприязненно. – Вы и так скоро все мне выложите…

– Не думаю! – ответила я, как могла спокойно. – Вряд ли вы станете меня пытать. Вы, конечно, уже много всего натворили, но все же… вам не удастся преодолеть свою природу. Убить человека в запале, в состоянии аффекта – это одно дело, а сознательно, обдуманно мучить его – совсем другое… Вы такого не сможете! Ведь по сути вы не бандит, не преступник, вы – приличный, интеллигентный человек, настройщик, почти музыкант… Кстати, зачем вы все это затеяли?

– Почти музыкант? – проговорил он тихо. – Вот именно – почти! А ведь когда-то я был настоящим музыкантом… Передо мной маячило блестящее будущее! Концерты, гастроли, аплодисменты…

Он замолчал, и на какое-то время в комнате воцарилась гнетущая тишина, тяжелая, как могильная плита.

– Вам этого не понять! – продолжил он, когда я уже и не ждала. – Вам этого ни за что не понять!

– Отчего же, Вениамин Борисович? Почему вы обо мне такого низкого мнения?

– Потому что вы не проводили бесконечные часы за инструментом! – процедил он неприязненно. – Потому что вы не были лишены детства… Все дети гуляли во дворе, катались на коньках, играли в снежки, бегали взапуски – а я сидел за фортепьяно… Сначала – простенькие пьески для одной руки, потом – адажио Бартока, потом – этюд Лемуана, сонатина Клементи… Мальчишки купались, ловили рыбу, а я играл менуэт Боккерини, пьесу «На память Элизе»… «Венечка, ты должен заниматься!» – передразнил он чей-то визгливый, пронзительный голос. – И я занимался, занимался, занимался! И верил, что буду вознагражден за утраченное детство! Я уже видел впереди яркие афиши, заграничные гастроли… и эти мечты уже начали сбываться! Я выиграл один конкурс, другой… Обо мне уже начали говорить как о восходящей звезде…

Он снова замолчал, но на этот раз ненадолго.

– А потом настала та ночь… – произнес он слабым, сломленным голосом. – И на моем будущем был поставлен жирный крест…

Он перевел дыхание и продолжил:

– Я считал их друзьями, а они… они думали только о том, как бы от меня отделаться. И очень обрадовались, когда я заснул. И даже не подумали разбудить меня, когда в вагоне начался пожар… Я выжил, но с моей карьерой пианиста было покончено!

Он снова приблизился ко мне и медленно, рисуясь, снял тонкие кожаные перчатки.

Я уже видела его руки – там, на лестнице дяди-Васиного дома, – но все равно невольно вздрогнула.

Уродливые, страшные кисти, покрытые безобразными белесыми шрамами… изуродованные, как вся его жизнь, за одну несчастную августовскую ночь…

– После той ночи я стал другим человеком, – проговорил он тихо. – Моя жизнь была разбита, сломана, как старое пианино. Да у меня, собственно, и не было жизни. Я даже не завел семью. От меня прежнего осталась одна тень, и кто-то должен был за это заплатить!

– Но они… те трое… они ни в чем не были перед вами виноваты! – воскликнула я. – Антон и Николай задолго до пожара ушли в другой вагон, к девушкам, и когда пожар начался, они уже не могли вернуться…

– Вот-вот! – оживился он. – Они дождались, пока я засну, чтобы я не увязался за ними! Я им всегда мешал! А потом они обо мне даже не вспомнили…

– А Слава Рыбников? За что заплатил он? Ведь в ту ночь у него просто прихватило живот, он ушел в туалет, а потом, когда все заполыхало, он не смог вернуться в купе, но зато он помог выбраться из горящего вагона женщине с маленькими детьми… И за это вы с ним расправились?..

– Не знаю и не хочу знать! – оборвал меня настройщик. – Я заплатил им за свою загубленную жизнь! У них было все – семьи, деньги, успех… Антон, болтун и бездельник, стал известным режиссером, Рыбников – крупным бизнесменом… А ведь я был гораздо умнее, талантливее их! И за одну ночь потерял все, потерял свое будущее…

– Жизнь – не магазин, где каждому раздают счастье и успех в точном соответствии с его умом и талантом! – изрекла я, сама себе удивляясь.

Скажите, какие умные мысли приходят в голову накануне смерти! И ведь никто не узнает…

И этот горе-настройщик меня не слушал. Видимо, он слышал и понимал только самого себя, свои обиды, свои комплексы. Кажется, это и называется шизофренией.

– Отчего же вы именно сейчас решили мстить? – спросила я, надеясь хоть как-то до него достучаться. – Именно сейчас, по прошествии стольких лет? У всех ваших недругов была своя жизнь, вы давно с ними не встречались…

И на этот раз он услышал меня – и ответил.

– Я болен, – проговорил он усталым, измученным голосом. – Мне поставили страшный, роковой диагноз. Врачи дали мне несколько месяцев жизни. И я решил не цепляться за мизерный шанс, не пытаться выгадать лишний месяц мучений, а потратить оставшееся время на то, чтобы расплатиться по старым долгам. Восстановить попранную справедливость…

– Проще говоря, вы решили утащить за собой на тот свет как можно больше жизней! – возразила я. – Некоторые люди, узнав, что им осталось жить совсем немного, пытаются стать лучше, пытаются делать добро, хоть напоследок, чтобы оставить о себе добрую память, а вы решили под конец жизни совершить как можно больше зла…

– Это не зло – это справедливость! – выдал он. – А что обо мне подумают после моей смерти, ничуть меня не волнует. Меня уже все равно не будет…

– Справедливость? – воскликнула я. – И моя смерть, которая у вас явно запланирована, – тоже справедливость?

– Нечего было лезть в чужие дела! – отрезал он холодно. – И вообще, пора закругляться. Вы не хотите мне ничего рассказывать? И плевать! Я не так уж любопытен, а времени у меня осталось совсем мало, его нужно беречь!

Он отступил к столу, открыл маленький черный чемоданчик. Я думала, что в этом чемоданчике он носит инструменты настройщика, камертон и запасные струны, однако Вениамин Борисович достал оттуда шприц и ампулу с какой-то белесой жидкостью.

– Не беспокойтесь, – проговорил он, скалывая кончик ампулы и наполняя шприц. – Вам не будет больно. Вы просто уснете, тихо и спокойно…

Я смотрела на этот шприц, как кролик смотрит на приближающегося удава. Неужели здесь и сейчас, в этой чужой квартире, закончится моя, в общем-то, не очень счастливая жизнь?

Говорят, в последние минуты перед внутренним взором человека проносится вся его жизнь, сжатая до размеров короткого киноролика. Но меня в тот миг беспокоила только одна мысль – что после моей смерти станется с Бонни?

Конечно, дядя Вася его не бросит, не выгонит на улицу, но он его ужасно разбалует… И Бонни будет скучать обо мне…

Настройщик подошел ко мне, закатал рукав на левой руке и поднес шприц к запястью…

И в это мгновение раздался резкий, требовательный звонок.

– Черт! – прошипел он, обернувшись к двери. – Кого еще черт принес?

Я напряглась, облизала губы. Закричать? Позвать на помощь? Это хоть какой-то шанс…

Но настройщик почувствовал мое намерение. Он схватил со стола моток широкого скотча и быстро заклеил мне рот. Теперь я могла только нечленораздельно мычать.

В дверь снова позвонили, потом постучали.

Настройщик покосился на меня и прокрался в прихожую.

Там он замер перед дверью, прислушиваясь.

– Открывайте, паразиты! – раздался за дверью хриплый и явно нетрезвый мужской голос. – Открывайте сей же час, сволочи, а то я милицию вызову!

– Чего надо? – проговорил Вениамин Борисович с явным облегчением. – Чего вы в чужую дверь колотите?

– Чего надо?! – заорал голос за дверью. – Я тебе скажу, козел, чего мне надо! Мне надо тебе рыло набить! Ты, козел, мою квартиру на хрен заливаешь!

– Пошел вон! – отозвался настройщик. – Ничего я не заливаю! Это ты сам с утра глаза залил…

Он хотел добавить еще что-то, но не успел. Входная дверь квартиры с жутким грохотом распахнулась, сбив настройщика с ног, и в прихожую ввалились мои старые знакомые – два капитана, Творогов и Бахчинян. Следом за ними едва поспевал бледный от волнения дядя Вася. Два капитана первым делом осуществили свой давнишний план (табельное оружие в живот, наручники на запястье). Дядя Вася же вбежал в комнату и бросился ко мне.

– Жива?! – закричал он с порога. – Жива!

И тут же на мою голову посыпался целый град упреков и обвинений.

Дядя Вася сообщил мне, что я легкомысленная, упрямая, непослушная, недисциплинированная, безалаберная, безмозглая, безответственная, недальновидная…

А я ему не могла даже ответить – только мычала сквозь скотч.

Наконец до дяди Васи дошло, что у меня заклеен рот, и он отодрал скотч. Это было очень больно, но я все же нашла в себе силы улыбнуться и проговорить:

– Дядя Вася, я вас тоже очень люблю!

Тут в комнату вошел Леша Творогов и повторил часть только что выслушанных мной обвинений.

– Это же надо уродиться такой бестолковой! – причитал он. – Нет, ну я ничего не хочу сказать, но где Василиса – там обязательно что-нибудь случается! Ну, за каким чертом ты потащилась в эту квартиру? Что ты здесь потеряла? Это же наказание господне, а не женщина, ужас до чего беспокойная!

– Ну, все? – проговорила я, дождавшись паузы. – Высказался? Может, теперь наконец развяжешь меня?

Он остановился на полуслове, покраснел и кинулся меня развязывать.

Через несколько минут я наконец поднялась из этого проклятого кресла, в котором едва не отдала богу душу, и принялась растирать онемевшие руки.

А Творогов с Бахчиняном начали меня расспрашивать о том, что здесь происходило в последние полчаса.

Правда, сначала они вкратце рассказали, как здесь очутились.

Оказывается, дядя Вася, увидев, как я вошла в подъезд с незнакомым мужчиной, забеспокоился и позвонил Творогову на мобильник. И Леша, к его чести, не стал рассусоливать и разбираться, кто прав и кто виноват, а просто кинулся вместе с Бахчиняном ко мне на помощь.

Тут они разыграли сцену с пьяным соседом (его роль сыграл Бахчинян), чтобы отвлечь преступника от моей персоны. Ну а дальше я все видела или, по крайней мере, слышала.

Узнав эту часть истории, я рассказала, как попала в руки свихнувшегося настройщика, а также пересказала все то, что узнала от него. Фактически он признался мне в том, что организовал убийства своих старых знакомых, чтобы отомстить им за давнюю обиду и за свою жизнь, загубленную, как он считает, по их вине.

– Ты, это, Василиса… – начал Творогов виноватым тоном. – Ты не того… не сердись, что мы…

«Ну надо же! – подумала я. – Никак он хочет извиниться передо мной за свое хамское поведение, за то, что не поверил мне, когда я рассказала про свою догадку насчет последней Щукиной! Ну, это просто невероятное событие! Это надо записать крупными золотыми буквами на страницах истории!»

Однако чуду так и не суждено было произойти.

Не успел Творогов внятно и членораздельно произнести свои извинения, как в прихожей раздались торопливые шаги и удивленный женский голос:

– А что это здесь происходит? Кто вы все такие? Я сейчас милицию вызову!

И с этими словами на пороге комнаты появилась симпатичная молодая женщина в бежевом пальто.

– Можете не вызывать! – бросился к ней Бахчинян. – Мы уже здесь! Мы как раз из милиции!

В общем, он заюлил перед ней в своей несколько слащавой восточной манере и предъявил свое служебное удостоверение с таким видом, как будто преподнес ей букет роз.

Но я смотрела не на него и не на неожиданно появившуюся хозяйку квартиры. Я смотрела на Лешу Творогова.

И тут было на что посмотреть!

Леша уставился на Алену Щукину с таким видом, с каким сумасшедшие японские туристы глазеют на Джоконду в Лувре. Он выпучил глаза, поочередно то краснел, то бледнел и, кажется, даже разинул рот от восхищения.

Судя по всему, очередная Алена Щукина произвела на него неизгладимое впечатление!

– Леша, закрой рот – муха залетит! – проговорила я с сарказмом.

Но он не слышал и не видел меня, он не сводил глаз с Алены.

А потом он шагнул вперед, решительно отодвинул в сторону суетящегося Бахчиняна и севшим от волнения голосом проговорил:

– Вы, должно быть, Ольга Геннадьевна Щукина? Разрешите представиться – Алексей… то есть Алексей Никитич… то есть капитан Творогов…

Он хотел, как Бахчинян, показать ей свое удостоверение, но уронил его на пол и даже не заметил этого.

В общем, совершенно утратил человеческий облик! Нет, ну что такое творится?

Ольга поглядела на него с удивлением и протянула:

– Так, может быть, Алексей Никитич, капитан Творогов, вы мне объясните, что вы все делаете в моей квартире? И как вообще сюда попали?

Творогов потрясенно молчал, и тогда за него ответил посуровевший Бахчинян:

– Нам пришлось проникнуть в вашу квартиру, чтобы задержать особо опасного преступника!

Тут Ольга увидела связанного настройщика, побледнела и бросилась к нему:

– Вениамин Борисович, что они с вами сделали?

Тут же она развернулась к двум капитанам и возмущенно воскликнула:

– Сейчас же развяжите его! Я хорошо его знаю, это никакой не преступник, а очень приличный человек, настройщик…

Тут Творогов опомнился, закрыл рот и проговорил строгим милицейским голосом:

– Зря вы, Ольга Геннадьевна, о нем беспокоитесь! На самом деле вы его совсем не знаете! Он вовсе не тот, кем вы его считаете! На его совести несколько убийств, а когда мы ворвались в вашу квартиру – он собирался совершить еще одно. Он хотел убить вот эту девушку… – и тут Леша указал на меня.

Ну, слава богу, он хоть вспомнил о моем существовании!

– Не может быть! – воскликнула Ольга. – Я вам не верю! Я хорошо знаю Вениамина Борисовича…

– И зря не верите! – проговорила я и показала ей свои руки со следами веревок. – Видите эти кровоподтеки? Он связал меня и хотел сделать смертельный укол… – Я подняла с пола шприц и протянула его Бахчиняну, как более вменяемому. – Ашот, приобщи-ка этот шприц к вещественным доказательствам!

– Вениамин Борисович, – Ольга повернулась к настройщику, – скажите, что это не так!

Он промолчал, и это ее, кажется, убедило в нашей правоте. Она попятилась, сжала руки и опустила глаза. А этот дурак Творогов тут же подскочил к ней, усадил в кресло и принялся утешать, заглядывая в глаза и гладя по руке!

Ну, скажите, что он в ней нашел? Разве что у нее собственная квартира, а у Леши жилищный вопрос стоит очень остро…

Я уже хотела вмешаться, чтобы прекратить этот неуместный интим, но меня опередил Бахчинян.

– Ольга Геннадьевна! – проговорил он строго. – Скажите, кем вам приходится подозреваемый?

– Кто? – переспросила она. – Ах, Вениамин Борисович? Да, в общем-то, никем… Он просто мой знакомый…

– А как вы с ним познакомились?

– Нас познакомил Олег…

– Олег?! – вскинулся Творогов. – Кто такой Олег?

По лицу его разлилась смертельная бледность, как будто он увидел привидение или узнал о гибели любимой тещи.

– Это мой жених… – ответила Ольга. – Бывший… мы с ним поссорились…

– Ах, бывший! – Творогов облегченно вздохнул, и лицо его снова порозовело. – Ах, поссорились! Ну, если бывший, тогда хорошо… Если поссорились, это просто замечательно… Вообще, Ольга Геннадьевна, я хотел записать ваш телефон и адрес…

Совсем разум потерял! У него телефон этой квартиры есть в деле, а адрес… Он же сейчас по этому адресу находится!

Теперь даже Ольга посмотрела на него с удивлением. Но он ее удивление истолковал по-своему и еще больше засмущался:

– То есть, извините, вы не подумайте ничего такого, просто у нас могут появиться вопросы…

Теперь он стал малиновый, как вареный рак, и смущенно забормотал:

– Хотя, если вам неудобно, я сам могу к вам приехать и задать все вопросы на дому…

– Никитич! – окликнул его Бахчинян. – Ты… это… возьми себя в руки. Мы же как-никак не на танцах находимся, а при исполнении… и удостоверение свое подними, не дай бог, потеряешь…

Наутро я спала долго и проснулась совершенно разбитая. Руки, куда врезались вчера тугие веревки, ломило, запястья распухли, спину свело, а когда, стеная и охая, я добралась до ванной, то в зеркале отразилась совершенно жуткая физиономия – глаза заплыли, нос покраснел, а кожа вокруг рта, там, где был прилеплен скотч, воспалилась и покрылась ссадинами. Поглядев на такую красоту, я расплакалась, так стало себя жалко, и Бонни, свет моих очей, тут же расстроился. А когда Бонни расстроен, он воет. Художественно, с переливами.

Я очень люблю свою собаку, но могу выдержать самое большее минут пять такого ужасающего воя. А сегодня еще нервы были на пределе.

– Замолчи немедленно! – Я замахнулась на Бонни левой кроссовкой. – Надоел до чертиков!

Пес обиделся и отступил к двери. Я выгнала его в наш садик, крикнув вслед, что если он хочет, пускай убегает на улицу, мне все равно. Сама же я улеглась в кровать и стала себя жалеть.

Как несправедлива жизнь! И какие отвратительные и неблагодарные люди меня окружают! Взять хотя бы Лешку Творогова. Сколько я сделала ему добра, сколько раз я помогала им с Бахчиняном в расследованиях, убийцу, можно сказать, на блюдечке приносила, и снова каждый раз, как только я допускаю хоть малюсенькую ошибку, на мою голову сыплется град упреков. И это бы еще ладно, я ведь понимаю, что Леша поступает так не со зла, а просто очень беспокоится за меня и боится, что со мной что-то случится.

Точнее, так я думала до вчерашнего дня, до тех пор, пока не увидела своими глазами, как этот предатель пялится на Ольгу Щукину. Любовь у него, видите ли, возникла с первого взгляда! Уму непостижимо!

Конечно, для Лешки это вариант беспроигрышный – симпатичная женщина, зарабатывает хорошо, да еще и квартира отдельная имеется. То есть осуществятся наконец Лешкины мечты.

Но я-то, я-то хороша. Вчера, вместо того чтобы орать на него и огрызаться, нужно было сделать вид, что мне очень плохо, что я испугалась и мне срочно нужно сильное мужское плечо, чтобы склонить на него свою бедную голову и поплакать всласть. Лешка принялся бы меня утешать и даже не взглянул бы на эту Ольгу Щукину.

Но поезд, как говорится, ушел, теперь у меня нет шансов – с такой-то рожей.

Снова захотелось плакать, и я уткнулась в подушку.

Звонка в дверь я не слышала, потому что во дворе разлаялся Бонни.

– Ну что еще случилось? – Я распахнула дверь.

На пороге стояла Эльвира.

– Звоню тебе, звоню, телефон молчит, – сказала она, внимательно на меня глядя.

– Отключился, наверное… – голос мой дрогнул.

– Ну-ну, девочка, что с тобой такое… – Эльвира погладила меня по плечу и вошла в квартиру, – сейчас разберемся.

Она принесла с собой массу полезных вещей – банку вишневого варенья (как догадалась, что вишневое – мое самое любимое), длинный батон, мягкий французский сыр, а для Бонни – целый контейнер салата из морепродуктов. И когда я только успела ей выболтать о его кулинарных пристрастиях?

Вы не поверите, но мне стало легче еще до того, как мы сели пить кофе. Эльвира сама умыла меня, обработала ссадины на лице и припудрила зудящую кожу. И я, тяжко вздыхая, рассказала ей обо всем, что случилось за последнее время.

– Ничего, – утешала меня Эльвира, – все образуется, все пройдет… Все у тебя наладится, надо только подождать. А пока держать себя в форме, чтобы встретить свою любовь во всеоружии. Будем вместе с тобой всюду ходить – в сауну, на шейпинг, по магазинам…

Было так здорово рассказывать ей обо всем, не думая, как я выгляжу. Я знала, что от этой женщины никогда не получу удара в спину, что все мои горести, пускай даже мелкие, никогда не станут достоянием общественности, никому ничего Эльвира не расскажет.

А уж когда она научила меня заваривать кофе по своему рецепту – жизнь и вправду показалась мне не такой уж плохой.

Бонни просочился в квартиру и заглядывал на кухню, косясь на Эльвиру с опаской – что еще за тетка явилась к нам, с которой его любимая хозяйка обнимается и вообще ведет себя как с родной.

– Бонни, давай дружить! – Эльвира выложила в его миску салат из морепродуктов.

Бонни мигом умял солидную порцию и приветливо ткнулся мордой Эльвире в бок. Я знаю свою собаку и уверена, что он полюбил Эльвиру вовсе не из-за креветок. И не из-за мидий с кальмарами.

– Слушай, я же принесла деньги, – спохватилась Эльвира, – тебе за работу.

– Я у вас деньги не возьму, и не предлагайте! – нахмурилась я.

– Да я понимаю… Но ты работала, нашла убийцу, меня от подозрений освободила… Как же нам быть?

– А знаете… – я даже подпрыгнула на стуле, – вы скажите, чтобы Анна Степановна отдала деньги дяде Васе… ну, Куликову. Вроде бы за работу. Она же его нанимала? Ну вот, пускай расплатится. Сумеете ее уговорить?

– Сделаем! – усмехнулась Эльвира. – Она хоть и дура полная, но выгоду свою понимает, ей со мной ссориться не с руки. Ну, будь умницей, звони, пообедаем как-нибудь вместе, сходим куда-нибудь…

– Бонечка, дорогой, – Эльвира потрепала его за уши, – я тебя с Мейерхольдом познакомлю.

– Пожалуй, с Мейерхольдом лучше не стоит… – опасливо пробормотала я, глядя на слюнявую пасть размером с дорожный саквояж.

Примечания

1

См. роман Н. Александровой «Лямур, тужур и абажур»

2

См. роман Н. Александровой «Кодекс поведения блондинки»

3

См. роман Н. Александровой «Кодекс поведения блондинки»

Content

Наталья Александрова
Утром деньги, вечером пуля

Примечания